Обложка Горечь дара. Медленная смерть

Горечь дара. Медленная смерть

Анна Алмазная

0% прочитано
Стандартный
Анна Алмазная

Горечь дара. Медленная смерть

Пролог

Ночь манила острыми запахами и долгожданной прохладой. Переливалось белым сиянием озеро, покачивались ветви ивы, подмигивала из-за тучи луна. Небо раскинулось темным бархатом, украшенным серебристой вышивкой, ветерок путался в шуршащих ветвях рогоза. Горько пахло тиной, а от земли тянуло теплом, оставшимся после жаркого дня.

Хорошо все же тут, спокойно. Ни суеты, ни вечной тревоги. Ни угрызений совести…

Совесть. Она не давала спать ночами. Тревожила, шептала на ухо, грызла и грызла и без того истерзанную душу. Высекала на камне памяти каждый вздох, каждый стон очередной жертвы. Жгла огнем и убивала холодом, когда думалось — а что будет там, за гранью? И как сильно заставит Айдэ заплатить за сотворенное при жизни?

— Но разве я виноват? — прошептал он, глядя в немое небо.

Жертва за спиной дернулась в осоке, ответила глубоким стоном. Протяжно, будто жалуясь, скрипнула сосна, плеснула где-то рядом рыба. Тварь вновь заурчала, довольно зачавкала, забирая из жертвы остатки жизни.

Хорошо… значит, скоро закончится.

И плохо… потому что закончится так же и его свобода.

А был ли он когда-то свободен? Честно говоря, он и не помнил.

— Ну и зачем?

Вопрос застал врасплох, но и вызвал на губах усмешку. Брат появился бесшумно, дозорные — они такие, умеют появляться не вовремя. Ненавистный, живший до сих пор слишком хорошо. Слишком удобно. И без жертв. Завидно-то как… до боли.

— Потому что мне захотелось, — ответил он.

— А я и думал, откуда? Кого ты на этот раз поймал?

На озере было так мирно, так спокойно. Но пришлось обернуться, чтобы встретиться с братом взглядом. Что было в том взгляде? Понимание? Боль? Сожаление? Много чего. И лучше от этого не становилось. Какая чистая прозрачная ночь… когда выходит наружу самое сокровенное и никуда от этого не скрыться.

Он ненавидел ночи.

Он уже давно не мог спать.

Но сегодня было иначе…

Брат опустился перед жертвой на корточки, провел пальцами по искаженному болью, уже начинавшему иссыхать лицу, откинул со лба золотистую, наверное, прядь. Ну и зачем? Зачем их жалеть? Чтобы стало еще больнее?

— Эли. Почему рожанка?

— Жалеешь, дурак. А ведь она нечисть, не заметил? Тогда какой же из тебя дозорный?

Хороший дозорный. До сих пор отлично прятался, не найти. И какое облегчение сказать, что это скоро закончится.

— Ты ведь знаешь, — и вновь обернулся к озеру, не в силах больше смотреть на жертву. И на брата. — Ты должен вернуться.

И всей кожей почувствовал, как дозорный дернулся за спиной. Но легче не стало. Оказывается, даже от этого не легче.

— Почему ты меня позвал?

— Потому что ты мне нужен. Ему нужен.

— Зачем?

Он пожал плечами:

— Ничего нового. Чтобы убивать. Чтобы помочь мне убить…

— Кого?

Он улыбнулся широко, обернулся, посмотрел брату в глаза и выплюнул ненавистное имя. Думал, что брат испугается, и удивился, увидев на его лице облегчение:

— С удовольствием тебе помогу.

Даже так?

И сразу стало легче. Будто огромную ношу разделил… с другом?

Чавканье прекратилось. Ударило по ушам тишиной. Мелькнуло в темноте гибкое тело, и свобода, такая желанная, такая далекая, разбилась о жесткое тело летящей к нему твари.

— Мы сами это выбрали, — сказал чуть позднее брат, помогая встать с усыпанной росой травы.

Горькая правда.

И все же хорошо здесь.

Спокойно.

Но нужно возвращаться… вдвоем.

А так вдруг захотелось остаться. И спросить, как брат спасался от этого безумия. И попробовать самому… спастись. Но слова застыли на губах. А что, если не поможет? Новое разочарование? И разбившаяся о камни правды надежда? Он этого больше не выдержит, а разум — единственное, что ему осталось.

У него нет спасения. У них нет спасения.

1. Рэми. Незнакомец

Застывшими волнами серой породы уходили вверх, пенились снегом горные вершины. Где-то за спиной тонуло в облаках огромное солнце, а впереди раскинул крылья, манил первыми огнями человеческий город.

Аши удобнее устроился на вершине горы, подставив ледяному ветру разгоряченное лицо.

— Всему время… время засыпать… время просыпаться…

Мягкий шепот не давал покоя уже пару дней. Предупреждал. Подготавливал. И измученный долгим полетом Аши вновь взмахнул крыльями и взлетел в стремительно синеющее небо.

Он не хотел просыпаться.

Не хотел ни ритуальной башни, ни своих цепей.

Но время стремительно, и носитель повзрослел. Уже или наконец-то, Аши, сказать по правде, не знал.

Он просто летел, наслаждаясь волнами ветра.

Потому что завтра… завтра свобода может закончиться.

***

Эли почему-то всегда любила эти болота — с гниющим заживо лесом, приторным запахом багульника и трясиной. В ответ на недоуменный взгляд Рэми она смеялась, что гиблые болота такие же, как и ее душа… вроде как неказистые, полные грязи, а все равно в них тянет с неведомой силой. И только мудрый и опытный найдет в них тропинку к спрятанному за топями острову. А на острове…

…тихая переступь ветра в ветвях молодых берез, вездесущие синицы, и вязкий покой летними вечерами. Эли теперь нет, а остров остался. И их когда-то любимое место у упавшей березы осталось. И следы костра, и сваленный в кучу, чтобы сидеть было удобнее, ельник, и забытый на стволе березы платок…

Как давно Рэми тут не был? С прошлого лета? Ну да… Прошлым летом ему минуло двадцать. А Эли, судя по всему, продолжала сюда бегать… и, может, даже не одна.

Рэми взял платок, повертел его в пальцах и задумчиво сунул в карман. Наверное, не стоило сюда приходить — слишком больно, излишне свежо, — да только матери живокость понадобилась. И как назло, в лесу траву эту повстречаешь редко, а вот на островке синие цветы уродились богато, рассыпались по поляне пушистыми звездами.

Тени все более удлинялись, расчерчивали пожелтевшую от засухи траву четкой сеткой. Хрустела в пальцах живокость, пачкала руки липким соком. От болота несло гнилой влагой, вздрагивали под ветерком молодые березки. И плыла над лесом, давила на плечи плотная тревога.

Тяжелым выдалось лето: то грозящая неурожаем и пожарами засуха, то обнаглевшая нечисть, то встревоженное зверье, успокаивать которое приходилось Рэми — заклинателю. А как тут успокоишь, коль самого тоска и боль душат, да так, что и дома не усидишь?..

Лес все же ближе. Роднее, желаннее. Еще бы родные не тревожились так сильно, не умоляли бы возвращаться домой ночами… Понимали бы, как тяжело теперь усидеть в четырех стенах…

Где-то за кустами бузины тревожно крякнула утка, предупреждая выводок, хрустнула неподалеку ветка. Вылетела из орешника и уселась на плече суетливая синица, прокалывая рубаху острыми коготками.

«Чужак, чужак, — била она короткими крыльями. — Совсем близко — чужак».

Рэми успокоил птицу, задумчиво погладил желтое брюшко. Бережно опустил на землю собранные цветки, потянулся плавно за луком. Зверей бояться нечего: заклинателя зверье не тронет. А вот оборотни — те живут своей жизнью и своим непонятным разумом.

«Оборотни — порождение Ларии, потому-то мы от них пределом и оградились, — вспомнился вдруг спокойный голос Жерла. — Сюда они не проходят, их бьет магия».

Да, границу, или предел, они не проходили… до недавнего времени.

***

Тот день двулетней давности запомнился на редкость ярко. Стояла ранняя весна, накрапывал мелкий дождик, окунал сосновый лес в вязкий туман, и Рэми страшно устал, разбирая завалы на дорогах. Ступать по бегущей в гору скользкой тропинке приходилось очень осторожно. В голове звенела пустота, ноги укутало тяжестью, и каждый шаг давался с огромным трудом.

Тут-то Рэми и услышал истошный крик. Хоть и далеко был. Но узнав голос, сам не зная как, оказался во дворе собственного дома, отшвырнул сестру к дровне и встал между ней и рычащим настороженным зверем.

То, что зверь непростой, понятно было сразу: вроде и волк, но странный какой-то, облезлый и больной, с ярым безумием во взгляде. И не чувствовалось волка. Любого зверя в округе чувствовалось, а этого…

Верхняя губа волка дернулась, обнажив клыки, капнула в грязь слюна, и Рэми невольно задрожал. Уже не пробуя достучаться до зверя — бесполезно — Рэми выхватил из-за пояса кинжал. Вовремя: волк распластался в прыжке, мелькнули у лица желтые зубы, и лезвие по самую рукоять вошло в жесткую плоть.

Миг спустя, когда зверь перестал дрожать в агонии, Лия, плача и причитая, помогала Рэми встать. А шкура зверя плавилась, сходила клоками, и не успел Рэми подняться, как волк исчез, а в грязи остался мертвый обнаженный человек.

— В дом, быстро! — приказала прибежавшая мать.

И Рэми впервые за много лет послушался. Он — глава рода, он уже давно не мальчик, но в тот миг захотелось вдруг вновь оказаться ребенком… боги, он убил!

За окном шумел дождь, бились на полу тревожные тени. Рэми сидел в своей комнате, обхватив голову руками, и терпеливо ждал деревенского дознавателя. А вместе с ним и смерти. Чего же еще? Кто поверит, что человек зверем был? Что не тяжелобольного юношу Рэми убил, а чудовище? Да он и сам себе не верил. Вспоминал стекленеющие глаза оборотня, его искривленное болью лицо, струйку крови из-под кинжала, и не верил!

Всего лишь оборотень — что его убить, что дикого зверя.

— Я мог бы иначе…

Ты не просто парня убил, а оборотня, если бы не убил, кто знает, кого бы он задрал…

Опять этот голос? Как давно его не было? Пять лет, десять?

Снова это безумие? А Рэми надеялся, что с этим справился, перерос…

Он прикусил губу и встал с ложа, не в силах усидеть на месте. Услышав стук в дверь, остановился, готовясь к аресту. Но вместо дознавателя с вечерней прохладой шагнул в маленькую комнатушку Жерл, и на душе сразу стало легче.

Никого не хотел сейчас видеть Рэми, а вот похожего на грозного медведя старшого будто давно и мучительно ждал. Мокрый и неожиданно тихий, Жерл заполнил собой небольшую каморку, сбросил с широких плеч тяжелый от дождя плащ, сел на узкую кровать и замер, будто не зная, что сказать и что сделать. Пахнуло свежестью и влагой, упали с переброшенного через сундук плаща тяжелые капли. И Жерл, задумчиво запустив пятерню в седеющие кудри, тихо приказал:

— Говори.

А потом дождь все лил и лил за окном, будто плакал. И не находивший себе места Рэми то подходил к окну, то останавливался у двери и выдавливал из себя слово за словом, холодея от страха. И закончив, замер… ожидая ответа.

Ответ пришел не сразу. Жерл долго молчал, потом похлопал широкой ладонью по узкой кровати, приглашая сесть рядом, и вдруг сказал:

— Я тебе верю. А вот судьи поверят вряд ли. Оборотни гости у нас редкие, разбираться никто не станет. Им легче подумать, что ты пришлого прибил, они ведь человека видят, пусть голого и безумного. Мы — зверя. Так что слушай, Рэми. Я скажу — я убил. Мне все поверят. Я! Понял?

Рэми поднял лихорадочный взгляд и кивнул. Потом посмотрел в пол и прошептал отчаянно:

— Значит, я убил человека?

— Не всегда убить — это плохо, — после долгого молчания ответил Жерл. — Временами, убивая, помогаешь.

— Я убил человека… — повторил Рэми, чувствуя, как давит на плечи, рвет душу тяжесть вины. — Я не спас… убил…

— Ты убил зверя, — поправил его Жерл. — Тварь. Так зачем себя мучаешь?

И в самом деле — зачем?

— За них даже боги не карают, — продолжил старшой, как-то странно улыбаясь. Криво. И слегка безумно. — Не понимаешь? За каждого бродяжку карают, а за этих…

И Рэми не осмелился возразить. Очень хотел бы, даже спекшиеся губы разлепил, чтобы выдавить «ты не прав», но замер вдруг, понимая, что Жерл все равно не поверит. Но и жаловаться больше не стал. Лишь приглушил клубившуюся где-то в груди боль и сказал то, что должен был сказать уже давно:

— Спасибо. Ты вновь спасаешь…

В который раз. С самого детства оберегает и защищает, даже стыдно — ведь Рэми давно не мальчик.

А Жерл вдруг посмотрел как-то грустно и сказал слова, которые запали глубоко в душу:

— Когда же ты успел вырасти, заклинатель?

И вышел. Оставив Рэми вместе с его болью.

***

На следующий день пронесся по округе слух, что в деревню прибыл маг. Зверя изучать. Люди шептались, будто повезло Жерлу: маг попался молодой, но дотошный, старые книги поднял, виссавийцев спросил, выяснил, что вовсе не человека старшой убил, а нечисть, которую маг назвал «звериным оборотнем».

Как оборотень может быть «звериным», Рэми не понимал, да и не спрашивал — главное, что старшому поверили, и что ради Рэми никто бы разбираться не стал. Убили бы на месте, тело оборотня предали огню, мать и сестру оставили на милость старейшины. И урок тот Рэми запомнил хорошо…

***

Воспоминания накатили волной и отхлынули, пробудилась в груди мерзкая горечь. Вновь убивать не хотелось, как и в очередной раз просить Жерла о помощи. Но умирать хотелось еще меньше. И Рэми ждал. Дышать забыл. О времени, что растягивалось и туманило разум, забыл. О солнце, что коснулось округлым боком верхушек деревьев. О цветках живокости, рассыпавшихся у ног. О матери, о сестре, о лесе, о себе забыл. Все исчезло, растворилось, застыло, а Рэми слушал. И слышал не шелест ветерка в ветвях молодых берез, не жужжание шмеля, а шаги вдалеке, шумное, прерывистое дыхание, испуганный стрекот потревоженной сороки.

Плохо идет. Неосторожно. По лесу, тем более по болоту так не ходят. Но идет уверенно, прямиком к поляне, будто чует. Крови хочет? Не получит. Пусть сначала стрелу опробует, да не простую — мать каждую заговорила и в травяной отвар окунула — такая, и поцарапав, нечисть добьет.

А зверь все ближе. И его уже не только слышно, но и видно — неясную тень среди ветвей берез. И мягким одеялом ложится на плечи облегчение, а мир вновь обретает краски и звуки.

Бьется мягче, ровнее сердце, успокаивается дыхание. Не зверь идет по лесу — человек. С человеком можно справиться, тем более с таким: хоть незнакомец на голову выше и шире в плечах раза в два, но не опасен. Молод еще, чуть Рэми старше. Неопытен. Стрелка на расстоянии десяти шагов не видит, в землю смотрит, будто ищет чего-то, да еще и заметно прихрамывает на левую ногу.

— Стой! — прошипел Рэми, когда незнакомец подошел слишком близко.

Тот вздрогнул, посмотрел испуганно и застыл, наверное, боясь даже пошевелиться.

Одет смешно: штаны короткие, курточка куцая, на голове — блин какой-то, украшенный птичьим перышком. Сам толстый, как колобок — вот-вот покатится — щеки румяные, а волосы рыжие, во все стороны лезут, будто солома с худой крыши. Какой там оборотень, даже среди оборотней таких недотеп не водится.

Рэми постарался унять рвущийся наружу смех, да вот только получалось плоховато. У матери бы, наверное, получилось. Травница, целительница, она со всеми держалась ровно и спокойно. Рэми же, рожденный для леса и одиночества, притворяться не умел.

Да толстяк ничего от страха и не видел. Ему и стрелы хватило — смотреть на Рэми он не осмеливался.

— Не стреляйте, прошу вас, — прошептал он, делая неожиданный шаг навстречу.

Хрустнула ветка, Рэми вздрогнул. Рука дрогнула, и стрела пронзила ствол березы, пропев слишком близко от уха незнакомца.

— Стой! — крикнул Рэми, сам испугавшись выстрела и благодаря всех богов, что промазал.

Но новую стрелу выхватил, натянув тетиву до предела.

— Так вы и попасть можете, — прохрипел толстяк, стягивая с золотистых волос блин.

— Могу, — съязвил Рэми, и тут же добавил: — Захотел, попал бы. Еще шаг — и ты мертвец!

— Ладно, ладно! — примирительно замахал пухлыми ладошками незнакомец.

Рэми изо всех сил не поддавался шальному желанию выпустить стрелу еще раз — специально. Больно уж забавно пугался чужак. Да вот нельзя играть с человеческой жизнью, даже если это жизнь какого-то недотепы.

— Вы, главное, не серчайте! — с мягким певучим акцентом сказал толстяк. — Опять стрелу упустите. А у меня жизнь одна. Жалко…

— Да не серчаю я, — ответил Рэми, опуская лук. Этот идиот только сам для себя опасен. — Как зовут-то тебя, добрый молодец? Как ты в наши болота такой умный забрел-то?

— Забрел и забрел, дурное дело нехитрое. — Толстяк с облегчением выдохнул, прижимая блин к округлому животу. — Не смейтесь, я ведь леса никогда и не видел. Городской я. Бранше меня зовут. Заблудился.

— Я что, дурак? — грозно спросил Рэми, и Бранше подпрыгнул, вновь с ужасом покосившись на лук. — Заблудился он! В приграничье? Сюда чужих не пускают. Да тебя дозор бы уже давно пристрелил, или ты не знал?

— Что?

— Я спрашиваю: что ты ищешь в лесах моего архана? — начал терять терпение Рэми. — Сразу видно, не кассиец ты. Не разговаривают так кассийцы и не одеваются. Из Ларии ты, точно! Из-за предела! Сдать бы тебя дозорным, да сам не знаю, к чему с тобой вожусь.

— Выгнали меня из Ларии, — чуть не плача, ответил Бранше. — Я в столицу вашу шел. Родня там у меня. Предел близок, если я вернусь…

— Еще один оборотень? — насторожился Рэми, и руки сами подняли лук.

— Да не оборотень я! — вскричал Бранше. — Был бы оборотнем, в вашу Кассию и не сунулся! Дурак я, что ли?

— Не понимаю, — нахмурился Рэми. — Если не оборотень, радоваться должен. Разве нет?

— Нет, — пояснил Бранше. — Предел между нами давно поставили, вот вы и забыли. Забыли, кто мы на самом деле, как мы живем, чем дышим. А наши, кто сюда через предел продирался, вам рассказывать-то и не спешили.

— А ты хороший мальчик, — протянул Рэми. — Ты мне все расскажешь, правда?

— А и расскажу, — явно начинал злиться толстяк. — И нечего в меня целиться, и так все расскажу. И ешьте вы свою правду, на хлеб намазывайте, с вином мешайте — мне все равно. Все у нас оборотни, слышите! Все! Такие как вы — сытые, красивые, ухоженные — оборотни! А такие как я, кто до срока в зверя не превратился — те изгои. «Недомерками» нас величают. В лесах мы живем. От людей прячемся.

— От людей ли? — прошипел Рэми.

— От людей ли, от оборотней — то дело неважное, — сник вдруг Бранше. — Я как до посвящения в зверя не превратился, меня и выкинули. Как недомерка. Сказали, вернусь — убьют. У нас таких, как я, зверьем считают, на них даже охотятся. Если бы я остался… — Бранше сглотнул, — вот родители и вспомнили, что у нас в роду подобное случалось, давно, правда. Клан тогда недомерка пожалел, через предел переправил, а тот у вас в столице и пристроился. Хорошо зажил, весточку нам прислал, говорил, что детишки у него пошли. Может, и у меня пойдут…

Рэми усмехнулся, а толстяк продолжил:

— Поверьте мне, прошу! С ворами шел, те шкуры на ваш рынок тащили… недомерков.

— Дальше рассказывай, — оборвал его Рэми.

На людей они охотятся? На тех, кто не может обернуться? Одежду из их кожи шьют… Вдоль хребта пробежал неприятный холодок, но насмехаться над Бранше расхотелось. Сложно, наверное, необоротню в Ларии, как здесь — оборотню…

— Что рассказывать-то? — пожал плечами Бранше, сминая толстыми пальцами блин. — Как к магической стене, пределу, значит, подошли, так они шептать начали, ну и пропустил нас предел. Да я ногу подвернул, совсем плохо шел. Теперь отошла нога… почти, да поздно — бросили меня.

Бросили? С цеха воров станется. Стал обузой, вот и бросили.

Вдруг Рэми стало жаль толстяка, глупца, которому в приграничье делать нечего. Не место тут таким тихоньким.

Только что с ним делать теперь? К дозорным не поведешь, в деревню тоже: убьют сразу и разбираться не станут. И в лесу ведь не оставишь. В лесу такой долго не проживет.

— А что им? — затравленно глядя на Рэми, продолжал Бранше. — Матушке теперь не пожалуюсь. Ну, я бродил, бродил да и набрел на это проклятое болото. А тут вы со стрелами! Смилуйтесь, что я вам сделал? Не оборотень я, не видно?

— Видно, — прошептал Рэми, опуская лук.

Незнакомец не врал, Рэми это чувствовал. А если не врал, значит, в помощи нуждался. А бросить кого-то в беде…

Эли вот бросили…

— Идем, — поспешно сказал Рэми, стараясь не смотреть на Бранше. Было стыдно и горько — зачем было запугивать? — Спешить надо. Темнеет уже. Нехорошее ты место плутать выбрал.

— Зато тебя нашел, — прошептал Бранше и вдруг спохватился, — простите, вас.

— Я не архан, чтобы мне выкать, — спокойно ответил Рэми, собирая живокость в полотняный мешочек. — Котомку принеси!

— Архан — это кто?

— Господин, глава, как там у вас величают? Особый, высокорожденный.

— А ты?

— Простой я. Рожанин. Крестьянин, низкорожденный — называй как хочешь. Не понимаешь?

— Ты уж прости, друг, но на низкорожденного ты не тянешь, — задумчиво сказал Бранше. — Больно уж в тебе порода чувствуется.

Рэми застыл, не зная, что ответить, а Бранше, чуть поколебавшись, схватил котомку, да так неловко, что оттуда выкатился кусок хлеба, завернутый в капустные листья. Совсем небольшой, Рэми ведь в лес уходил ненадолго.

Но Бранше при виде еды сглотнул, осторожно взял приятно пахнущий ломоть и затравленно протянул Рэми, всем видом извиняясь за неуклюжесть. Заклинатель, чуть поморщившись, быстро бросил:

— Ешь. Вижу же, что голодный. Ешь же!

Бранше с жадностью набросился на хлеб, а Рэми продолжил собирать в котомку испачканные в липком соке цветки. Лишь прожевав несколько кусков, лариец спохватился. Покраснел густо, переломил хлеб на две половинки и одну протянул Рэми.

— Прости меня, оглодал я больно, только о себе думаю.

— У нас того — с кем хлебом делятся, другом называют, — отрезал Рэми, завязывая мешок с травой. — Осторожнее с дружбой-то. Друга уже не обманешь, не предашь, против него не пойдешь, боги этого не любят. Не знаю, как ваши, а наши даже карают. Оттого люди дружбой и не разбрасываются.

— Так ты и есть друг, — открыто и наивно улыбнулся Бранше. — Не убил, не бросил, кормишь вот…

Больно уж быстро лариец другом быть захотел, подумал Рэми. Но улыбнулся слабо и подобрал упавший капустный лист. Осторожно, чтобы сок живокости не попал на хлеб, через лист капусты отломил маленький кусочек, вернув остальное Бранше.

— Ешь, я не голоден, — Рэми быстро засунул кусок хлеба в рот, пережевал, почти не ощущая вкуса. Потом перекинул мешок с травой через плечо, а котомку оставил нести Бранше и повел недооборотня к кромке болота. — Долго плутаешь?

— Второй день уж, — с полным ртом ответил Бранше, с трудом поспевая за Рэми.

Хромает. Но не жалится. Не просит идти медленнее, не ноет.

И Рэми, вздохнув украдкой, пошел медленнее. Уже сгущались в тенях леса сумерки, мягко опускалась на лес тишина. Домой до темноты точно не успеют, тем более, что Бранше хромал все сильнее, а дорога была неблизкой.

Когда они вышли на болото, лариец уже расправился с хлебом и слегка покряхтывал, неловко прыгая по кочкам.

А Рэми, которому больше не приходилось отвечать Бранше, мог думать только об одном — об Эли…

***

Несколько дней назад закат озарял все вокруг кровавым маревом. И Рэми тогда тоже возвращался поздно, уже почти до озера дошел, когда заметил что-то в высокой, до пояса, крапиве. Чуть позднее стоял он в этой крапиве и не мог поверить, что лежавшее перед ним тело действительно когда-то принадлежало Эли. Что золотистые волосы, слипшиеся от грязи и крови, еще седмицу назад гладил ветерок, когда она сидела неподалеку на мостике и болтала ногами в по-вечернему теплой воде. А Рэми украдкой любовался ею с берега и не осмеливался подойти. Поссорились… они так глупо поссорились…

Безумие танца на чужой свадьбе: ее горящие глаза, манящие губы, ее пламенные слова и будто случайные прикосновения теплых бедер. Лия тогда еще смеялась, мол, женится вскорости братишка, а Рэми все более мрачнел, мечтая поскорее убраться с праздника. Он любил Эли… как еще одну сестренку. А ей этого было мало…

Почему она? Почему так?

Он выудил с крапивы затейливо вышитую влажную от росы ленту и задохнулся от новых воспоминаний. Вспомнил, как переливалась эта лента в золотых волосах, как взлетали расшитые бусинками концы, когда она танцевала. И понял, что тоскует. Уже сейчас. Больно и безнадежно хочет увидеть ее улыбку, сжать в объятиях и сказать, что подарит ей все — и обручальный браслет, и свою жизнь… только бы она жила! Только что теперь-то в слезах?

Лента, перепачканная кровью и чем-то зеленым, выпала из ослабевших пальцев, а ноги сами понесли к дозорным. И плыла за окнами ночь, а друг-конюший, Брэн — молчаливый, серьезный — долго отпаивал Рэми крепким вином, пока не помутилось в голове и не забылось искаженное до неузнаваемости лицо…

— Никому не рассказывай, что видел, — прошептал Жерл, вернувшийся лишь к вечеру следующего дня.

— Они все… так? — спросил Рэми, вспоминая ходившие уже с зимы слухи о пропадавших в деревне людях.

— Не думай об этом, забудь, — повторил старшой. — А теперь иди домой и никому не говори о том, что увидел, слышишь?!

И Брэн сразу же вмешался, посмотрел на Жерла внимательно, будто с недоверием:

— Это не опасно?

— Опасно, но чаще, чем раз в седмицу, оно не убивает. И… — Жерл положил руку на плечо Рэми. — Помни, мальчик. Эта нечисть… она не чужая, она живет среди нас, в нашей деревне. Потому и прошу я тебя сохранять тайну. Обещай мне.

Рэми кивнул. Подхватил плащ и с трудом побрел к выгребной яме, где его, наконец-то, и вывернуло наизнанку.

Не забыть ему того искалеченного тела…

И взгляда Эли не забыть.

И ленты той проклятой. Не забыть.

***

Рэми нашел в кармане платок и вновь поднес его к лицу, вспоминая запах вербены, всегда ветерком бегущий за шустрой Эли. Но ткань пахла лишь росой и немного… болотом. Видно, не сыскать Рэми больше дорожки к былой подруге… поздно. И не время ходить в потемках. Не время приводить в дом чужака. Не время кому-то доверять. Но и бросить этого недотепу Рэми не мог. Жалко. Хоть и глупо.

Лес шумел, перешептывался, жил. Заснула в ветвях орешника белка, бесшумно пролетела над ними объевшаяся мышей сова и тенью мелькнула в ракитнике лиса, только вышедшая на охоту. Спокойно. Никто не обижен, никто не встревожен, никто не зовет заклинателя.

В полном молчании спустились они к убегавшему в густой тальник ручью. Вдоль журчащей ленты добрались до шаткого мостика — нескольких бревен, крепко связанных веревкой.

В мгновение ока Рэми оказался на другом берегу, а вот Бранше заколебался. Поняв, что выросший в городе толстяк боится, Рэми чуть вздохнул, протянув ларийцу руку:

— Я тебя ждать не буду! Идешь?

Видимо, остаться в лесу Бранше боялся гораздо больше — он неуверенно ступил на бревна, тут же поскользнулся и отчаянно вцепился в ладонь Рэми. Недобро улыбнувшись, заклинатель рывком вытянул ларийца на берег.

— Не улыбайся, — сказал толстяк, потирая больную ногу. — Ты в лесу хорош, а я в городе. Кухарь я. Готовлю так, что народ в харчевню валом прет. Хозяин, как отпускал, аж плакал, да вот только нельзя мне было там оставаться. Убили бы, итак посвящение оттягивали. Куда уж дольше?

— Может и так, — примирительно ответил Рэми, которому не хотелось спорить. Он вообще не любил ни спорить, ни что-то доказывать. По пустякам — тем более. — Уже недолго.

Но огни родного дома показались лишь глубокой ночью. Пахнуло дымом, сонно замычала в хлеву корова. Скрипнула калитка. Клык, которого привез из города Брэн, вылетел с заливистым лаем, чуть не сбил с ног гостя и радостно запрыгал вокруг хозяина.

Лай сменился радостным скулежом: Клык льнул к рукам Рэми, подозрительно косился на Бранше, но незнакомца, пришедшего с хозяином, трогать не смел.

Рэми слегка придержал пса, погладил мохнатые уши. С домашним зверьем ладить получалось хуже, чем с лесным. Жерл когда-то давно сказал: это потому что и Рэми, и лесное зверье свободы ищут. А домашние… они же как слуги, рабы. А какой раб любит свободного?

Рэми погладил пса еще раз, выпрямился и оглянулся на гостя. Только сейчас он заметил, как сильно припадает Бранше на больную ногу. А заметить надо было бы раньше, осмотреть, может, помочь, поддержать, но кто же знал? И Рэми пошел еще медленнее, но того, что заметил слабость Бранше, не сказал. Если сам толстяк не жалится, то и Рэми его гордость ранить не будет.

Ласково мигнул в темноте прямоугольник двери, в проеме мелькнула фигурка, а на сердце сразу стало хорошо и тепло. Лия. Теплая, пахнущая вереском, как в детстве бросающаяся при встрече на шею.

— Вернулся! — шептала черноволосая и черноглазая, как сам Рэми, сестренка. — Мама говорила, ты у нас везучий, тебя не одна нечисть ни возьмет, но все равно… почему раньше не пришел? Боялась я за тебя!

— Лия, я не один, — мягко одернул ее Рэми. — Бранше его зовут.

И сестренка сразу же стала серьезнее, старше. Обернулась на ларийца, взмахнула руками, бросила укоризненный взгляд:

— Гостя на улице держишь, по темноте гоняешь. Заходи, заходи, Бранше. И брата прости, ему все б со зверюшками, с людьми он разговаривать разучился. Ты входи, холодом уж потянуло, а в доме тепло, ужин на столе, Рэми ждали, но у нас на всех хватит.

Бранше, которому не хватило куска хлеба, явно понравились слова об ужине. Рэми, уже не беспокоясь, идет за ним гость или нет, вошел в общий зал, лениво зевнул, кинув сестре мешочек с травой. И Лия живо скрылась в одной из дверей, оставив Рэми с неловко переминающимся с ноги на ногу ларийцем.

— Хороший у тебя дом, — сказал Бранше.

— Мама у меня травница, а я — заклинатель, — пожал плечами Рэми. — Люди частенько приходят за помощью, отплатить потом хотят. Кто живностью, кто работой. Вместе дом и расстроили.

— Любят вас, вижу…

— Скорее, боятся, — поправил Рэми. — Дар мой для них непонятный… магией пахнет, хотя это и не магия. А люди непонятного боятся и избегают, понимаешь?

— Понимаю, — протянул Бранше и бросил на Рэми такой взгляд, что стало почему-то не по себе. Но не успела разрастись тревога, как гость вновь улыбнулся — открыто, широко и по-детски счастливо — и сел на лавку, поближе к огню.

Заклинатель бросил лук и колчан на столик у окна, снял грязные сапоги и надел мягкие, домашние, такие же протянув Бранше. Тому сапожки оказались маловаты, но толстяк послушно переобулся и смущенно устроился на краешке лавки.

Лия, веселая и беззаботная, скользнула в залу с горшком, над которым вился, манил ароматный пар. Принесла плошки и от души плеснула в них лукового супа.

— Никогда такого не ел, — восхитился Бранше. — Что ты туда добавила? Гм… чую укроп, лук, мясо, но есть что-то еще, мне незнакомое.

— Бранше — повар, — коротко пояснил Рэми.

Лия, слегка раскрасневшись, начала торопливо рассказывать о своей стряпне, а Бранше внимательно слушал, то и дело прерывая сестренку глупыми, по мнению Рэми, вопросами:

— А сколько луковиц?

— Гм… хорошая ветчина, на еловых ветках?

— А класть до или после?

— А кипятить сколько?

— Э…, а что это за травка?

— Правда? А мясо какое?

— Мелкими кусочками, говоришь, а жарить на масле?

— Не, я делаю иначе, получается вкусно, но по-другому.

— Это хорошо, полезно.

— Не, это гости не любят, да и достать у нас трудно, а чем заменить?

И как только умудряется есть и восхищаться стряпней одновременно? Рэми давно уже бы подавился… А сестренка и довольна же, и бегает туда и обратно, заставляя стол новыми яствами.

Рэми ел молча, погрузившись в собственные мысли. Завтра приедет хозяин замка, архан, который тут уже лет десять не показывался. Чего ждать от архана, Рэми не знал, но, по словам дозорных, ничего хорошего. Еще дозорные посоветовали держать Лию подальше от замка. Красавица, мол, девчонка мужчин с ума сводит.

Рэми, как услышал, вспылил, обиделся было, но теперь, наблюдая искоса за сестрой, вдруг понял: правду дозорные говорили. Хороша Лия, для служанки — излишне хороша: стройная, гибкая, а волосы… Рэми никогда не видел таких волос, как у матери и сестры: густые, чуть вьющиеся, они вечно норовили вылезти из тугой косы, рассыпаться по плечам черной, блестящей пеленой. У девушек из деревни волосы были светлее и не такие яркие. Да и в кости Лия была тонкой, такой хрупкой по сравнению с деревенскими красавицами… В деревне оно, наверное, и не хорошо, а вот архану какому может глянутся…

— Ее бы к архане молодой пристроить, — сказал как-то Брэн, любуясь идущей по двору Лией. — Служанкой. Что же такой красоте в деревне пропадать?

Рэми вздохнул. Давно бы Лия в беду попала, если бы за ней в лесу старшой не присматривал, а в замке — Брэн, который опекал Рэми как младшего брата, а Лию — как младшую сестренку. Но время шло, Лие пора жениха подыскивать, а она, кажется, о замужестве даже не думает. Рэми пробовал с матерью поговорить, да та все отмахивалась, рано, мол, еще.

А куда там рано? Все ровесницы Лии замужем давно, детишек растят. А сестра красоты своей будто и не замечает вовсе. Вот и теперь улыбается Бранше, а тот и млеет. Благо, что толстяк на горшках помешанный, а то пришлось бы гостя на сеновал выпроваживать.

Рэми вновь вздохнул. Знал он таких одержимых. Брэн тоже за лошадями ходит, будто те людей лучше. Днями в конюшне сидит. Добро это, когда свое дело любишь.

Рэми как бы любил. В лесу хорошо, но душа просит большего. Может, того блеска в глазах, как у Бранше, когда тот говорит о еде? А вместо этого уже десять лет Рэми торчит в лесу и, наверное, всегда тут торчать будет…

Хорошо бы, но не надейся…

Опять этот голос… И ночь за окном сгустилась еще больше, а сияющая Лия уже утащила Бранше в кладовую, хвастаться заготовками. И когда Рэми поплелся вслед за ними, гость и Лия как раз взахлеб заспорили, как правильно солить капусту.

Рэми улыбнулся, украдкой стащил яблоко из стоящего у дверей ящика, и незаметно ушел в свою комнату, хрустя по дороге сочным плодом. Здесь и нашла его мать.

— Отнесешь прачке? — спросила мать, подавая кувшинчик с теплым зельем. — Знаю, что темно, но пса возьмешь, да и недалеко тут, а она может до утра не дотянуть. Вовремя ты с живокостью вернулся… совсем она плоха же.

— Мама, почему они не позвали виссавийцев? — спросил Рэми, накидывая на плечи плащ.

— Ребенка она своего извела, — в голосе матери послышалось знакомое презрение, а Рэми лишь передернул плечами.

Виссавийцы! Всем хороши: исцеляют и взамен не просят ничего, являются по первому зову, но и дивные какие-то. Кутаются в зеленые тряпки до самых глаз, будто скрывают что-то. И глаза у них необычные: черные, огромные, почти лишенные белка… и холодные. Как можно быть холодным и исцелять? Да и зачем исцелять в чужой стране?

— Виссавиец лечить отказался. Сказал, боги покарали. Может и так, но я не могу ее оставить.

— И я не могу, — ответил Рэми, забирая у матери кувшинчик. — Отнесу. Только гость у нас. Нога у него… хромает. Но чужой все же.

— Не бойся. Бранше может быть кем угодно, — Рэми вновь насторожился. Что это еще за «кто угодно?» — но в дом наш пришел с добром. Я и гостем займусь и ногой его, — усмехнулась Рид, провожая сына до дверей. — Иди же! И — амулет не забыл?

Не забыл… Только когда ж она успела гостя увидеть, если с чердака не выходила, все с зельем спешила. Знал бы Рэми, что все так плохо, раньше бы живокость принес.

— Не забыл, мама.

Доверия матери к амулету он не разделял, но вышитого бисером бархатного мешочка с шеи никогда не снимал. В мешочке том была прядь коричнево-красных волос с таинственно поблескивающими искорками. Кому принадлежала та прядь, Рэми не знал. Но мать не любила отвечать на вопросы ни о своих амулетах, ни о травах, ни о дивных снах, посещающих изредка сына.

Ни о терзающем во снах имени. Ар… кто такой Ар?

Может, уже скоро ты об этом узнаешь, Рэми…

Вновь этот голос. Тревожная ночь… неспокойная.

2. Арман. Убийство

Закат лил через стрельчатые окна яркий свет, размазывал на полу алые лужицы. Стоя на коленях, Арман тяжело дышал и не осмеливался поверить в услышанное. И не знал, что ответить на тихое:

— Что мне делать, просто скажи, что мне делать? Она никогда не ошибается…

— Я не знаю, мой повелитель, — признался Арман, и от этого признания стало мучительно стыдно. И больно. Будто в спину вогнали кинжал да по самую рукоятку.

— Ступай, — тихо сказал Деммид.

Путь до выхода показался бесконечным. Мягко затворились за спиной высокие двери, расплылся перед глазами коридор, и Арман что было силы ударил кулаком в стену, в кровь разбивая костяшки пальцев:

— Проклятие!

— Старшой! — встрепенулся стоявший на посту дозорный. И Арман, устыдившись, выпрямился. Боги так решили? И ничего нельзя изменить?

— А это мы еще посмотрим! — прохрипел Арман.

***

Застыла в духоте летняя ночь. Городские улицы казались обманчиво пустынными, дома нависли над мостовой, балконы отбрасывали глубокие тени. Гулким перестуком от стен отражался топот копыт. Волновался под седлом Вран, и все казалось, что сейчас горячий конь скинет седока на мостовую, и тогда Майк наверняка свернет себе шею. А ехавший рядом Джон будет рассказывать о его падении друзьям за чаркой вина, и смеяться… смеяться…

А ведь Майк просил, умолял в казармах дать ему коня «попроще», объяснял, что он больше по книгам, а ездить верхом не умеет, но дозорные встретили его слова громким хохотом: старшой слабаков не любит. И чтобы остаться в отряде, надо «быть мужчиной, а не девкой на выданье». А иначе — пинка под зад и к мамочке под крылышко… где хорошо и удобно.

Майк вздохнул тогда и сдался. Он не стал объяснять, что вовсе не хотел оставаться в отряде. Что в дозорные его впихнул старший брат, которому надоел «книжный червь» в доме. А то друзья, видишь ли, насмехаются. То, что эти друзья все как на подбор невежды, грубияны да бабники, брата вовсе не смущало. Он и сам таким был. И в младшем видел скорее собутыльника и товарища в походах по салонам, чем образованного человека, каким тот был на самом деле. Какая печаль быть непонятым в собственной семье. Хотя, судя по мемуарам наимудрейших, близкие редко понимают более умных, чем они сами.

Только образованность держаться в седле не помогала. И меч у пояса казался тяжелым и ненужным, ведь Майк никогда не блистал на тренировках. Магом тоже был неважным, но компенсировал слабость дара знанием сложных заклинаний. А на тренировках заклинания не помогут, там другие таланты нужны, которых у Майка, увы, не было.

Проклятие! Что такому делать в дозоре? Да он уже испугался. Брат назвал бы Майка трусом, но умирать в шестнадцать лет почему-то все равно не хотелось. Хотелось мирно спать в кровати или сидеть в библиотеке с книжкой, а не патрулировать улицы вместе с угрюмым, широкоплечим Джоном, который к тому же был последним идиотом. Зато мускулистым: пригодится. Но Майк очень надеялся, что до настоящего сражения не дойдет.

Месяц спрятался за крышами, потускнели перед рассветом звезды, во мраке поблескивала влажная от росы мостовая. Улицы расширились, стали чище, вместо домов с обеих сторон выросли высокие заборы, за которыми притаились особняки знатных арханов.

Майк жил в таком же луну назад. Потому и попал не в какой-то провинциальный дозор, а в столичный, и не к кому-то в отряд, а к самому Арману — другу наследного принца и главе северного рода. А еще старшому элитного отряда, охраняющего самого повелителя и его семью.

Хуже быть не может, потому что, чем выше взлетишь, тем падать больнее. В том, что упадет, Майк не сомневался — какой из него дозорный да защитник?

За забором сонно тявкнула собака. Майк уже обрадовался, что, возможно, пронесет, и их первое дежурство закончится счастливо, как предрассветную тишину разорвал истошный женский крик.

— Быстрее! — прохрипел Джон, пуская коня в галоп.

Раньше, чем Майк успел возразить, Вран встрепенулся, заржал и помчался за конем Джона. Замелькали стены, засвистел в ушах ветер, и Майк до ломоты в пальцах впился в гриву, чтобы не упасть. Резко свернула улица и Майка вновь чуть было не выбросило из седла. Дохнуло влагой, мелькнула под мостом речка. Майк что-то крикнул, сам не зная что, Вран остановился, как вкопанный, скользнув по мостовой передними копытами. Майк вылетел из седла, скатился по крутому обрыву, отбивая бока, и упал прямо в реку, подняв веер брызг.

Как не утонул и не разбился о камни, он и сам не знал. Обессиленный, напуганный, он выполз на берег и посмотрел на мост, где застыл невозмутимый Вран. Злой и мокрый Майк вскарабкался по обрыву и хотел было выловить коня, но наглая бестия вдруг задрала голову и едва слышно заржала. В ответ за спиной послышалось столь же тихое ржание, и Майк вмиг забыл о Вране. Сначала Джон — потом бестия.

Обернувшись, Майк сразу же успокоился — вроде все не так и плохо. Матовая лента набережной была обрамленна справа низкими домами, среди которых выделялось более высокое здание. Золотым полукругом расплескался у входа свет фонаря, и в этом полукруге лежал на спине, раскинув руки, человек, над которым склонился Джон. А над ним стояла растрепанная тонкая девчонка, и предрассветный ветер развевал ее темные юбки, подметая мостовую.

Дом веселья, куда мужчины приходили пить, а женщины — себя продавать или искать покровителя. Приходили изредка и красивые мальчики, сюда же привозили жрецы изменивших или не угодивших мужьям жен, которым, увы, из дома веселья ходу не было. И тут уж кричи не кричи, а никто на помощь не придет, понял в один миг Майк. И сорвался с места — к Джону.

Темной пленкой покрыл душу страх, время будто остановилось, растянулось, и Майк прошептал заклинание, с головой махнул в прохладу магического безмолвия.

Джон, дурак, обернись!

Как во сне видел он выскользнувшего из тени ворот человека, слышал новый крик, резанувший болью, и выплюнул второе заклинание, панически боясь, что не успеет. Сверкнул в руках незнакомца кинжал, медленно, слишком медленно оглянулся Джон, и стрела заклинания ударила в грудь нападающего, впечатывая его в темный забор.

Еще крик. Гудят от напряжения мышцы, бежит по подбородку кровь. Удивление на лице Джона сменяется гневом, бьет отблеск фонаря на обнаженном мече дозорного.

А когда Майк добежал, девушка уже не кричала — выла едва слышно, глядя с ужасом на Джона, а дозорный стоял над лежавшим на земле нападающим и давил ему лезвием меча на шею.

— Тот, второй? — спросил Майк, оглядываясь на лежавшего у ворот.

— Мертв, — тихо ответил Джон, и едва слышно добавил: — Спасибо.

Рассвет разлил вокруг нежный румянец. Высыпали из ворот люди, схватился за сердце при виде трупа светловолосый хозяин, но Майк уже ничего не замечал. Он смотрел в стеклянные глаза мертвого мужчины, на лужу крови, собирающуюся под его плечами, и чувствовал, как подкатывают к горлу горькие спазмы. Мостовая перевернулась, мир посерел, давно уже съеденный ужин запросился наружу.

— Обопрись на коня! — приказал холодный чужой голос, и Майк, хватая ртом воздух, повиновался.

Как во сне, повернулся он к всаднику, оперся щекой о шею коня, обнял ее руками, стараясь не упасть, и дернулся, когда кожу обожгло иголками. Под смешки дозорных упав на землю, Майк посмотрел на глыбой застывшего перед ним коня и забыл обо всем на свете. И о трупе, и о дозорных, и о все так же дрожащей девице.

Он слышал о великолепии огнистого коня Армана, но не думал, что взращенное ларийской магией животное настолько изумит. Этот конь был огромен и по-кошачьи грациозен, как сделанная из кровавика статуя у замка повелителя. Переливалась караковая шкура, неярко горела россыпью бордовых искр, струилась ухоженная грива. Ноги были настолько сухи, что удавалось разглядеть кость, покрытую тончайшей бархатистой кожей. Перевивали крутую шею жгуты мышц, гордо вздымалась мощная грудь. Изящными изгибами теней обрисовывалась сухая морда, белым на темном фоне струился по мускулистой спине плащ Армана.

Конь был величаво спокоен и неподвижен. Лишь длинные уши его все время двигались, да жили своей жизнью выразительные глаза цвета спекшейся крови. И гулял по черной караковой шкуре огонь, то замирающий в сиянии искр, то обвивающий огнистого тонкой дымкой. Пламя, прикосновение к которому мог выдержать только хозяин. Та редкая и жуткая красота, от которой пробегал по позвоночнику неприятный холодок и ладони становились влажными от пота.

Да и сам хозяин был не хуже. Гордо выпрямившийся в седле с презрительно поджатыми губами, он казался ледяной статуей, каких было много на зимних праздниках: изящно-тонкие черты лица, светлые волосы до пояса, собранные в тугой хвост. Но рядом со статуей не было так жутко, как рядом с Арманом. У статуи не было скупых движений, ледяного взгляда светлых глаз и гибкого тела, сотканного из стальных мышц. Брат говорил с завистью в голосе, что на тренировках и в бою Арман был смертоносен. Что в салонах разбивает сердца холодной красотой и вечным равнодушием, что городской дозор и свой род держит в ежовых рукавицах, и что «правилен» до дрожи в ногах.

Правилен? Майк опустил взгляд на круп коня, прикрытый плащом старшого. Серебристый бег вышивки по краю, румяная от лучей рассвета белизна и мягкий перелив дорогой ткани. Правильный…, а брата послушал. И Майка — слабого, бесполезного — в отряд взял. По знакомству. Значит, не такой и правильный.

— Очнулся? — все так же холодно спросил Арман. — Думаю, ты тот самый Майк, который должен был прибыть вчера, не так ли?

— Да, старшой, — тихо, стараясь, чтобы не дрожал голос, ответил Майк.

И угораздило же Армана вернуться именно сейчас, когда едва живого Майка чуть не вывернуло на первый в его жизни труп. А ведь обещался воротиться только через несколько дней… тогда Майк уже слегка пообвыкся бы в отряде, глядишь, стало бы легче. Вот не везет же! Впрочем, Майку всегда не везло.

— Тогда ответь мне, — холодно спросил Арман, — каким таким непостижимым образом новичок без моего приказа оказался в ночном дозоре? Покрасоваться захотелось? Удаль свою показать?

Рассвет розовой дымкой зависал над рекой, а Майк слушал и ушам не верил. Он ожидал всего: насмешек за слабость, может, даже порки, ведь в дозоре, говорят, наказывали нещадно. У Армана в дозоре — тем более. Но такого? Майк что, сам на улице сегодня ночью оказался?

Только, как оправдаться-то? Кто ему поверит?

— Как вы вообще такое допустили? — продолжил Арман, обращаясь уже не к Майку, а к дозорным. — Хорошо, мальчишка захотел в дозор, зеленый еще, не знал, на что нарывается, но вы-то куда смотрели?

Майк ежился от холодного гнева старшого и все еще не верил. Его винят, правда, гораздо сильнее винят краснеющего и бледнеющего Джона, застывших за спиной дозорных, что так больно насмехались утром.

— Да не думали мы, что что-то случится, — начал неловко оправдываться Джон. — Тихо же тут обычно…, а новенького было так забавно попугать. А тут еще Натану пришлось уехать: родственнице внезапно хуже стало…

Попугать? Майк сжал зубы, чтобы не сказать чего лишнего.

— А родственницу, случаем, не Джесси зовут? — неожиданно сладким голосом оборвал Арман, и от этой сладости вновь замутило. — Слышал, что ее муж как раз выехал из столицы, жену одну оставил. Надо же утешить бедняжку, развлечь…

— Арман… — начал Джон, но его вновь прервали.

— Полагаю, это последний раз, когда ты мне лжешь. Попытаешься еще раз — вылетишь из отряда. А за то, что попытался теперь, — он вытащил из-под плаща конверт и передал его Джону, — отнесешь это напарнику лично.

— Арман, это же не… — выдохнул Джон.

— Да, это перевод для Натана. Думаю, ему понравится в глухой деревушке. Останется больше времени по… больным родственницам бегать. А если вдруг кому охота к нему присоединиться, я всегда выслушаю. Или можете тоже попробовать нового дознавателя вместо себя в дозор отправить.

Вокруг сгустилась тишина. Матово светилась под первыми лучами солнца мостовая, тянуло от реки сыростью. И Майк вдруг понял, что кроме них и дозорных на улице опять никого нет. И тихо как…, а ведь улица должна была уже просыпаться, кишеть прохожими, да замерла от страха, пережидая.

И в голове становилось пусто и гулко, как после выговора брата. Дознаватель? Майк опустил голову. Значит, не как воина его сюда брали… как… осознание пришло не сразу. Как и то, что Арман уже говорит не с Джоном:

— Слышал, что ты был достаточно успешен в школе, — Майк вздрогнул, понимая как ошибся. Арман его взял вовсе не потому, что брат попросил. И от этого осознания стало хорошо и страшно одновременно. — И учителя тебе давали хорошие характеристики. Говорили, что ты смышлен, начитан, что малый магический дар компенсируешь отличной памятью, хорошей реакцией и наблюдательностью.

Майк сжал зубы, чтобы не вздохнуть. Это все про него? Это слишком хорошо, чтобы было про него. А если Арман разочаруется, если отправит домой? Что тогда?

— Брат твой, правда, разгильдяй еще тот…

… и тут Майк даже согласился.

— Приглядевшись к нему вчера на балу, я даже, сказать по правде, начал в тебе сомневаться. Может, покажешь, что умеешь?

— Я? — Майк смутился, не понимая, чего от него хотят.

— Ты. Дознаватель. Покажи, чего стоишь или вылетишь из отряда так же быстро, как сюда и попал. Мне идиотов не надо, тем более идиотов, которые даже меча держать не могут.

— Арман, он мне жиз… — начал Джон.

— Замолчи! — одернул его старшой. — Спас, но тут скорее случайность и удача помогли, чем опыт или воинский дар. И в дозор я его точно больше не выпущу. Вопрос — буду ли вообще держать в отряде. Ну же, Майк. Расскажи нам, что тут произошло, или убирайся уже сегодня к своему братишке.

Майк вздрогнул — и все же сволочь этот Арман. Но над трупом склонился, стараясь сдержать подбирающиеся к горлу спазмы. Опять в голове мутится. Опять накатывает предательская слабость, но сейчас нельзя быть слабым. Сейчас надо забыть, что перед ним мертвое тело, и попытаться…

Удалось не сразу, но удалось. И сердце вновь начало биться ровно, и улеглась внутри муть горечи. Выглянул из-за домов луч, скользнул по ладони Майка, оставляя ровную дорожку, и стало вдруг на диво спокойно. И все равно.

Все же смерть некрасива. Смерть смотрит в небо невидящими глазами, застывает на подбородке коркой крови, расплескивается по мостовой темными волосами. Тщательно вымытыми волосами, кстати. Ухоженными. И пахнет от умершего чем-то сладким… Майк поморщился. Так же пахло недавно от брата, последним писком моды, привезенной из-за границы — ванилью… гадость несусветная.

Майк осторожно поднял руку умершего, посмотрел на его ладони, заметил следы чернил и застарелых мозолей на пальцах. Заворожено тронул, разбудил татуировки на запястьях, считывая имя, возраст, принадлежность к роду. Татуировки синие. Архан. Хлопот от этой смерти будет много. А может, и не будет. Посеревшая кожа, круги под глазами — недосыпание. И в то же время — новая дорогая одежда, мягкая ткань, струящаяся под пальцами. Странно. Вроде работал много, отдыхал мало, значит, небогат. И в такой одежде…

Майк отстегнул мешочек от пояса, заглянул внутрь. Золото. Подбросил мешочек на ладони — тяжелый, положил рядом с трупом. Провел ладонями по расшитому золотом поясу, нащупал потаенный карман, достал из него небольшой флакон из темного стекла в серебряной сети. Тонкая работа. Дорогая, с характерным клеймом незнакомого мастера. И пробка тщательно подогнана, вытягивается туго: кто-то боялся расплескать.

Горьковатый аромат заворожил. Закружилась голова, поплыло перед глазами, и вспомнились вдруг длинные стеллажи книг, тайный раздел библиотеки, доверенный лучшему ученику, аромат бумаги, маленький флакон в дрожащих от волнения руках…

Теперь было иначе, сильнее, ощутимее. Майк никогда раньше не ощущал вживую этого запаха, нюхал лишь в архиве уже почти выдохшийся магический пробник. Потому ощущения были не такие яркие, и тогда лишь слегка поскребло душу, а теперь с головой окунуло в омут непонятной тревоги.

Заглушив в себе тоску, Майк закрыл, сжал в ладони флакон, чтобы не потерять, и прошептал заклинание, лишь на миг проникая мыслями в мертвое тело. Боль в печени чуть не вывернула наизнанку и отпустила, когда кто-то из дозорных на миг коснулся плеча, делясь спокойствием. Убили одним метким ударом. Других повреждений нет… впрочем, иного и не ожидалось.

Только в паху отозвалось жаром, который Майк сразу же затушил… перед смертью этот мужчина радовался и предвкушал близость с женщиной. Желанной женщиной.

Майк поднял любопытный взгляд на стоявшую неподалеку рожанку и слегка улыбнулся. И почему мужчины теряют голову ради таких? Ладная вне сомнения, глазищи наивные, огромные, полные губы манят…, а обтянутая тугим корсетом грудь зовет прикоснуться. Да и фигурка ничего — ноги длинные, бедра пышные, талия в ладонях уместится…, но чтобы ради такой убивать…

Майк медленно поднялся, подошел к безвольно повисшему на руках дозорных убийце. Молодой же еще, Майка чуть старше. Жалко. И ничем же не поможешь, никак не спасешь.

Рука сама поднялась, пальцы коснулись щеки рожанина, кольнула душу чужая буря. Гнев. Горечь. Дикая ревность. Боль… Впрочем, тоже ожидаемо.

— Убитого зовут Дейк, — начал Майк, отворачиваясь от убийцы-рожанина, — девятнадцать зим отроду, из южного рода, третий сын главы бедного семейства. Семья его не содержала, убитый зарабатывал себе на жизнь сам. Где работал, не знаю, думаю, что секретарем у какого-то богатенького архана. Работал, судя по изможденному виду, тяжело, получал, скорее всего, немного. Давно мечтал о любовнице, но кто же пойдет за бедным арханом? Такому даже девку себе купить — роскошь.

Майк осмелился поднять взгляд на Армана и вздрогнул: дозорный внимательно слушал.

— Думаю, наш убитый до сих пор был девственником, — слова давались тяжело, ведь любовный опыт самого Майка был невелик. Какой-то был, брат девчонок подкладывал, но опыт этот был настолько смехотворным, что и признаваться не стоило. — Потому о женщинах думал часто, наверное, слишком часто, до сих пор отзвуки остались… И первое, что он сделал, заполучив много золота — приоделся и пошел в дом веселья, чтобы снять содержанку покрасивее.

Внезапный порыв ветра принес запах мокрой травы. Мужчина в руках дозорного зарычал и дернулся, но Майк уже не обращал на него внимания. Его понесло. Слова полились сами, плечи расправились, взбаламутила душу горделивая радость. У него получалось. Он чувствовал, что получалось. И ему это нравилось.

— Дальше! — приказал Арман.

— А дальше ничего. Наш друг пришел в этот дом веселья, нашел себе подходящую женщину. Та, как увидела красивые тряпки да много золота, голову и потеряла, — теперь пришла очередь девчонки дернуться. — Содержанкой согласилась быть сразу, а как же ей не согласиться? Красивая она, но красота в бедности долго не продержится. Потому лучше ее продать подороже.

Девушка побледнела и задрожала, но Майк щадить ее и не думал.

— Только вот жених ее, которому она была родителями обещана, думал иначе. Как увидел ее у входа в дом веселья с этим арханом, так кровь ему в голову и ударила. Арханчик-то хрупкий попался, ему хватило и удара.

— Да откуда ты все знаешь-то?! — выдохнул убийца. — Все вы такие… все! Душу видите, а потом в нее и плюете! Своих вам баб не хватает? Какого хрена к чужим лезете? А ты… кукла крашенная. Продалась, да? Этому уроду продалась… чего тебе не хватало? Разве боса ты была? Голодна? Тряпок тебе надо, да? Ради них, как тварь последняя…

Арман колким взглядом посмотрел на одного из дозорных, державших рожанина, и тот, поняв правильно, оглушил убийцу одним ударом, связал как следует и грубо, как мешок с картошкой, перекинул через седло.

— Отвезешь его судье, пусть тот решает, — сказал Арман. — Нам он больше не нужен. Только прежде допросишь сам и выяснишь, кто ему о его невесте рассказал. И ко мне сразу с докладом.

— Да, Арман, — поклонился дозорный, вскочил в седло и унесся по залитой еще розовым солнечным светом мостовой.

«Но интереснее ведь другое, — Майк плавно перешел на мысленный диалог с Арманом. И старшой не возразил, за дерзость не наказал, значит, все Майк делал правильно. — Откуда он золотишко-то взял на эти шмотки».

Майк подошел к Арману и, уже не боясь магического коня, положил ладонь Искре на шею, заглянул в холодные глаза старшого, сохраняя с ним магический контакт.

«Говори», — приказал дозорный, и Майк, оглянувшись на остальных, подал Арману пузырек, который нашел в кармане у умершего.

Арман пузырек взял, вынул пробку, понюхал, и глаза его вдруг опасно потемнели. Нервно дернулся Искра, щеки старшого чуть порозовели, по губам прошла дрожь, а рука с пузырьком плавно поплыла вверх. Он же пить это не собирается? Понимая, что что-то идет не так, Майл бездумно схватил Армана за запястье и чуть было не ослеп, когда на груди дозорного сверкнуло яркой вспышкой. Амулет? Столь мощный? Опасность, миг назад настолько сильная, что дыхание перехватывало, вдруг куда-то исчезла, из взгляда Армана ушла муть, сменившись изумлением. Дрожащими пальцами закрыв пузырек, Арман поспешно отдал его Майку: «Что это?»

«Что-то, что для людей безвредно, — блокируя эмоции, как на экзамене, не спуская взгляда со старшого, ответил Майк. — А у оборотня от этого зелья голова кругом идет. И после одной выпитой капли он теряет рассудок, превращается в зверя и становится неуправляемым чудовищем».

«Как надолго?» — вздрогнул Арман.

«Навсегда. Потому горная арассия — трава, из которого сделано зелье — почти уничтожена в Ларии, а изготовление чего-то такого стоит крайне дорого. И крайне опасно. Все ищейки в Ларии выучены чувствовать этот запах на расстоянии пары шагов, это зелье не пронесешь так просто по городу. Оно оставляет запах на одежде, пропитывает им кожу и волосы. И кара за производство и попытку продать-купить что-то такое очень сурова: человека, пойманного с зельем, оборотни заставляют умирать медленно и мучительно. Потому и редко оно и стоит очень много. Можно на нем заработать состояние либо, что чаще… из-за него умереть.

Возвращаясь к нашей жертве. Полагаю, Дейк был посредником между покупателем зелья и его продавцом. Думаю, что золото — это предоплата за передачу зелья. Боюсь даже предположить, сколько отдал наш друг за этот пузырек. Вопрос только, кому понадобилась столь дорогая вещичка в нашей Кассии, где оборотней-то и нет?»

Арман ничего не ответил. Лишь кивнул, бросил последний взгляд на мертвое тело и сказал, все так же мысленно: «Дам тебе людей и нужные бумаги. Завтра пойдете к главе южного рода, расспросите про этого Дейка, что и как. Думаю, многого ты там не узнаешь: мальчишка этот явно в роду был изгоем. Но где и у кого работал, где жил, может, и скажут. Сам туда не ходи, я кого поопытнее отправлю. Потом походите по округе и осторожно — я сказал, осторожно! — расспросишь, с кем Дейк в последнее время встречался. Не думаю, что что-то выяснишь, такие люди следов не оставляют, ну а вдруг? Золота на взятки и подачки не щади, сил на это — тоже, и тех людей, что тебе в помощники дам, слушай. Они поопытнее тебя будут, получше народ здешний знают, и цель у вас общая. Но про пузырек и оборотней никому ни слова, ты меня понимаешь? Вернешься, сразу ко мне с докладом».

«Да, старшой», — Майк понимал, хоть и с трудом.

«Заодно и посмотрим, чего ты на самом деле стоишь».

И добавил громко стоявшим поодаль мужчинам:

— Вы трое, пойдете за нашим дознавателем, шкурой за него отвечаете. Добро пожаловать в отряд, Майк. Брату пошли письмо… прощальное. Назад, думаю, ты не вернешься. А это мне отдай, — и протянул руку за пузырьком.

Майк был рад и не рад одновременно. Он смотрел вслед удаляющемуся отряду и думал… много думал. Почему зелье так сильно повлияло на дозорного? Впрочем, даже если подозрения Майка верны, так ли уж это важно? Пока в отряде Армана было гораздо лучше, чем в доме брата. Но если Армана вдруг в отряде не станет, то и Майку тут жизни не дадут. Впрочем… он посмотрел на ожидавших его приказов дозорных и устало сказал:

— Уберите тело. Я пойду опрошу владельца дома веселья.

— Я с тобой, — встал рядом с ним один из дозорных и ответил на вопросительный взгляд Майка: — Пойми меня правильно, дознаватель. Ты — ведешь допрос. Мы — подчищаем за тобой хвосты и следим, чтобы с тобой чего не случилось. Тот человек, — он кивнул на молодого тонкого мужчину в неприметном сером плаще, — наш маг. Проследит, чтобы допрашиваемые забыли о задаваемых тобой вопросах.

«Но об оборотнях я все равно говорить не могу», — подумал Майк и посмотрел на девчонку, к которой как раз подошел хариб Армана. Сегодня красавица после тщательного допроса, скорее всего, окажется в постели старшого. Немного противно. Но не Майка дело судить.

— Радуйся, дознаватель, — сказал вдруг тот дозорный, что постарше. — У Армана дар в людях нутро видеть. Вот и тебя разглядел и на место, для тебя предназначенное, живо поставил. Прошлый дознаватель влиятельным был, да глупым… доставалось ему от старшого так, что все в отряде на ушах ходили. Никто его не выгонял. Сам ушел. А к тебе Арман сразу милость проявил.

Милость? Майк сглотнул. Ему так не показалось.

— Добро пожаловать, дознаватель, — стоявший до этого в тени маг шагнул к Майку и откинул на плечи капюшон плаща. — Ты уж прости наших за глупую шутку. Силу им боги дали, а вот ума… Меня Эзр зовут.

Майк посмотрел в чуть смеющиеся глаза молодого, его возраста, мага и не удержался от улыбки. Неужели у него появился… первый в жизни друг?

***

Сумерки просачивались через высокие окна, прятались в тяжелых складках белоснежного балдахина. Пока еще неярким золотом вспыхивали один за другим фонари, бледно-желтыми пятнами гуляя по светлым стенам. Где-то под окном прогрохотала карета, мазнул медовый отблеск мраморные бока барсов, сидящих по обе стороны от входной двери. Их хрустальные глаза смотрели холодно и осуждающе, будто Арман в очередной раз совершил непростительную ошибку.

Ошибку, да. Непростительную? Пожалуй — нет. Арман сел на постели и с сомнением посмотрел на рожанку, спавшую на шелковых простынях. Когда она стояла там, дрожа, над трупом своего предполагаемого содержателя, Арману вовсе не было ее жаль. Она сама захотела такой судьбы. И теперь не было у нее ни жениха, ни любовника, ни дороги назад. После дома веселья, кто поверит, что она еще невинна?

Впрочем, невинна она и не была. Наверное, в этот дом наведывалась уже не раз. Да какое там «наверное»? Платье на ней было хоть и недорогое, но для рожанки очень добротное, при столь нищем женихе такого не купишь.

Все же зря Арман взял это чудо в свою постель. Не дай боги еще и заразу подцепить. А потом придется звать виссавийских целителей, и Нар — хариб и личный слуга — будет опять презрительно сжимать губы.

Но расслабляться как-то тоже надо. А переться в дом у реки к собственной содержанке Арману не очень-то и хотелось. Айна опять будет ныть и просить новых подарков, желательно дорогих. И не то чтобы Арман был скупым, просто любовница ему попалась больно уж ненасытная. Знала, стерва, что в содержанках изменчивого главы северного рода продержится недолго, вот и пыталась вытянуть как можно больше. Оттого и надоела раньше обычного.

Пора бы подыскать новую, но в последнее время как-то недосуг: то Миранис со своими причудами, то дозорные в отряде распоясываются. И попробуй выпусти их из виду, таких дел натворят, век потом не расхлебаешь.

Еще и с этим новеньким хлопоты… слишком проницательным новеньким. И Арман уже не знал, радоваться ли этой проницательности или все же стоит насторожиться.

Застонала во сне, повернулась на другой бок рожанка, что-то кому-то крикнул под окном дозорный. Майк, увы, был прав. Эта девушка ничего не знала об опасном зелье, как наверняка не знал и ее жених. Досадная случайность, которая спасла кого-то из оборотней. Кого именно?

Почуяв, что архан проснулся, тенью скользнул в спальню хариб, зажег свечи, и в покоях, убранных в светлые тона северного рода, стало уютнее. Захотелось вдруг поспать подольше, но Арман и так провел в постели слишком много времени. Непростительная роскошь, учитывая случившееся.

— Майк вернулся?

— Да, мой архан.

— Почему не разбудил? — замер на миг Арман, потянувшись за штанами. — Я же приказывал…

Штаны были сшитыми по бокам, что было непростительно для архана, для которого швы обычно заменялись бесконечными застежками. Но ждать, пока ловкий и привычный Нар управится с нарядом, Арман не желал. Выходить сегодня он все равно не собирался, а дозорные, пришедшие с докладом, да гонцы от людей из рода обойдутся и без церемоний.

— Ты искал принца двое суток подряд, а спрашиваешь, почему я тебе дал отдохнуть? — мягко прошептал Нар. — Хочешь шлепнуться перед этим дознавателем в обморок… или, что еще хуже, вновь потерять себя, как сегодня на рассвете?

«Потерять себя, — усмехнулся Арман, — как точно сказано». Сидя на краю кровати, он смотрел на стоявшего перед ним на коленях Нара и в очередной раз удивлялся — и откуда только узнал? Впрочем, можно и не спрашивать, все равно не скажет. Следит за своим арханом каждый миг, как и полагается тени, живет ради него, дышит ради него. Иногда надоедает. Но чаще — исцеляет душу облегчением. Хоть кому-то в этом мире можно верить. Хоть кто-то примет тебя до конца, без лишних слов и условий.

Нар закончил возиться с сапогами и помог надеть домашнюю тунику, повязал на талии вышитый знаками рода пояс.

— Надеюсь… — повернулся к спящей Арман.

— Конечно, я позаботился о том, чтобы она ничего не слышала, — ответил Нар, защелкивая на запястьях Армана серебряные браслеты. — И доставил твое предупреждение телохранителям принца. Тисмен сказал, что разузнает об этом зелье поподробнее и просил тебя быть осторожнее.

— И без его просьб справлюсь, — ответил Арман, позволяя харибу причесать и перевязать лентой волосы. — Дай ей золотой и скажи, чтобы больше сюда не приходила, — приказал Арман, взглядом показывая на кровать.

Сегодняшняя ночь, наверное, принесет ей много золота. Если она захочет, наверняка, кто-то из дозорных девочку на время приголубит. Но и с пустыми руками или с ребенком в чреве выпустит вряд ли: в отряде Армана скряг и дураков не водилось.

— Зачем подбирать грязь, чтобы потом ее выкинуть? — ответил Нар.

Арман лишь пожал плечами. И в самом деле — зачем? И почему так захотелось забыться в объятиях этой рожанки?

Может, тот странный флакон? Арман вспомнил приторный запах, и внутри все опять тоскливо сжалось. Никогда на своей памяти он ничего не хотел так страстно, как этого зелья… один запах которого сводил с ума.

А дальше что? Как и обещал Майк — безумие? Нет… Арман знал, что нет. Далее захлестывающая с головой свобода, шкура зверя и последний бег — ошеломляющий, упоительный — по улицам города. Когда человеческий разум спит, а зверь безумствует внутри, ликует и упивается волей. Запах это обещал. Запах вжался в тайники памяти и манил, искушал, нашептывал на ухо, что все на самом деле так просто — приказать Нару принести пузырек, вытянуть пробку… и…

Арман тряхнул головой, отгоняя наваждение. Облизал пересохшие губы и только тогда понял, что Нар перестал его одевать и стоит рядом, глядя настороженно, с беспокойством:

— Что случилось? — тихо спросил он. — Что с тобой, мой архан? Опять невмоготу?

Арман кивнул, хотя Нар и ошибался. Невмоготу, да, но не опять. Гораздо сильнее, ярче, чем раньше.

— Открыть арку перехода?

Арман вновь кивнул, отводя взгляд. Противно и стыдно быть слабым. Но руки предательски дрожат и туника вмиг становится мерзко-холодной от пота. Давно у него не было приступов. Таких сильных — не было никогда.

Нар понимающе кивнул, открыл дверь и вполголоса приказал стоявшему на страже дозорному позаботиться о девушке.

— Идем, мой архан, — накинул Нар на плечи Армана плащ, скрыл его лицо в тени капюшона, чтобы дозорный у дверей не заметил слабости старшого. — Потерпи еще немного, скоро будет лучше.

Арман вновь усмехнулся, через силу. Заботливый… Подарок богов — так говорили о харибах в Кассии? Впрочем, Нар таким и был… подарком. Лучшим другом, лучшим слугой, лучшим соратником. Единственным, кто понимал, принимал и всегда был рядом.

Темнота коридоров казалась осязаемой. Живой. Дом наполнился едва слышными обычно шорохами, до невыносимости обострились запахи: дыма, пыли, мышиного помета. Скрипом отзывались под ногами ступеньки, сквозняк поглаживал пламя факела невидимой ладонью. Резанул по ушам металлический скрежет — Нар достал из-за пазухи ключ и повернул его в замочной скважине. Мягким светом пробежали по двери узоры рун, узнавая хозяина, тихо звякнул механизм.

Внутри, в небольшой пустой комнате без окон было тихо и спокойно. Дверь мягко закрылась за спиной, факел привычно встал в кольцо на стене. Неясный свет скользил по потолку, выхватывая пятна водяных разводов и убегавших во мрак мокриц. Темнела в полумраке невысокая, чуть больше Армана, тонкая арка, аметистовые змеи, увивающие ее колонны, смотрели насмешливо, словно издевались. Жрало душу нетерпение, рвался к горлу звериный рык.

Стало совсем плохо. Нар, не сказав ни слова, помог Арману опуститься на пол и, шепча заклинания, провел пальцами по рунам, вырезанным на телах змей. Его голос, ставший глубоким, тягучим, отозвался в душе беспокойством, в горле глухо перекатывалось рычание. Нар продолжал читать заклинания, арка медленно, слишком медленно, заполнялась густым светом, черным туманом расплывалось по груди отчаяние. Не успеет. Слишком медленно. Слишком плохо.

Мышцы заныли болью, преображаясь, рвущийся с губ стон сменился тихим рычанием, одежда показалась ненужными цепями, и, когда туман стал достаточно густым, а заклинания застыли на губах Нара, Арман в облике зверя рванул в арку перехода.

— Стой! — одернул его крик, но Арман уже не слышал.

Темнота комнаты разорвалась разлившимся по степи лунным светом. Дохнул в лицо воздух, полный запаха полыни и вереска, огромная равнина развернулась под лапами в бесконечный ковер, и Арман бежал, что было сил бежал к темнеющей вдалеке полоске леса, к запаху воды, к едва слышному переливу величавой реки.

Не сбавляя хода, врезался он в обжигающе холодную воду, нырнул в темную спокойную глубину и заработал усиленно лапами, выплывая назад, к пронзительному серебру лунного света.

А потом еще долго нежился на мягкой прибрежной траве, подставляя брюхо лучам ночного светила, и слушал, слушал лес, пение птиц, наслаждался мягким теплым ветерком, перебирающим шерсть, и постепенно успокаивался, утопая в тяжелой ласковой дреме.

— Ты хотел поговорить? — поинтересовался ровный, проникающий в самую душу голос.

Арман дернулся, хотел было вскочить на лапы, но тонкая ладонь на холке удержала. И зверь внутри чуть было не замурлыкал, когда с пальцев незнакомца полилась теплая, успокаивающая сила…

Арман резким движением смахнул с себя чужую руку и посмотрел на сидящего рядом человека, по самые глаза укутанного в темную ткань… Идэлан — хранитель связи. Посол Виссавии. И тот, кому меньше всего следовало показывать свою слабость.

Впрочем, говорят, виссавийцы и так в любом различат оборотня. Живущие магией, ею пропитанные, как летний лес пропитан солнечным светом, молчаливые и таинственные, они приходили и исчезали неожиданно, не вмешивались в дела других стран, им было плевать, что там происходит. Их интересовало только одно — чтобы их целителям не мешали исцелять. И дураков мешать не находилось, ведь виссавийцев, исцеляющих действенно и бесплатно, любили и уважали все: и богатые, и бедные, и горожане, и деревенские. Или почти все… кроме захиревшего в последнее время цеха кассийских целителей. Но и у тех работа находилась, потому как виссавийцы не любили исцелять хотя бы раз серьезно оступившихся. Впрочем, их право.

«Не ожидал вас увидеть так скоро», — мысленно сказал Арман, положив голову на лапы. Превращаться в человека он и не собирался: не очень-то удобно будет разговаривать с виссавийским послом без одежды.

— Сами попросили. Почему именно со мной? Вы же знаете, все, что касается отношений Кассии и Виссавии, я должен предварительно обсудить с вождем и его советниками. Так не лучше было сразу выбрать кого-то более опытного?

Почему так скоро? Попросил только вчера, перед тем, как пойти спать, а этот виссавиец приперся уже сегодня. Без предупреждения. И так не вовремя. Собственно, это место как нельзя лучше подходит для разговора. Людей здесь нет на пару дней пути во все стороны, Нар сам проверял, а Нару Арман привык доверять.

«Меня не интересует ваш опыт, меня не интересует сейчас политика. Меня интересует только Аланна».

Идэлан вздрогнул, взгляд его на миг сверкнул насмешкой:

— Вот как.

«Это все, что вы можете сказать?»

— Я и забыл, что вы тоже воспитанник Эдлая. Как и моя невеста…

«Никогда раньше не слышал, чтобы виссавиец брал в жены девушку-кассийку. Никогда раньше не слышал, чтобы кто-то из виссавийцев кого-то к чему-то принуждал… или вы не знаете, что Аланна не очень-то жаждет быть вашей женой? И вам, представителю самого „милосердного“ народа это совсем не мешает?»

— Мой народ совсем не милосерден, и вы это знаете. А о причинах моей помолвки почему бы вам не поговорить с вашим бывшим опекуном? Не меня — его не волнуют чувства моей будущей жены.

Луна спряталась за тонкой вуалью тучи. Арман скосил взгляд на виссавийца и чуть вздохнул, подбирая слова. А слова подбирались совсем не просто. Арман знал, что лезет не в свое дело. Знал, что лезть туда не стоило. Но и против письма названной сестры, расплывшегося от слез, пойти не мог. И с опекуном он уже говорил. Но Эдлай лишь смерил бывшего воспитанника холодным взглядом и ответил, что для своей воспитанницы он подберет мужа сам. И спрашивать Армана не обязан.

«Вы меня неправильно поняли, — вздохнул Арман, — я просто…»

— Хотите убедиться, что я не обижу вашу сестру. Пусть даже и названную?

Арман вздрогнул. Шлепнула по воде рыба, вскрикнула разбуженная ворона. Будьте вы прокляты, виссавийские послы — видят человека насквозь, даже через поставленные щиты. А Арман не любил, когда его читали как открытую книгу, однако ради Аланны ответил: «Да».

— Клянусь своим даром, у меня нет даже мысли навредить девушке, — горячо ответил виссавиец, и Арман ему поверил. Знал, маги таких клятв на ветер не бросают. Да виссавийцы и вообще врать не приучены.

«Вы ее любите?» — спросил Арман, хотя не совсем понимал значения этого странного слова «любить». Он знал, что некоторые мужчины сходили с ума по некоторым женщинам, но назвал бы это скорее страстью, которая должна была пройти, только бы переждать. А любовь? Ерунда какая.

— Нет, — прямо ответил Идэлан, и Арману понравилась его прямота.

«Вы видели ее хоть раз?» — осторожно поинтересовался Арман.

— Нет.

«Тогда почему? — удивился оборотень, смахивая с лапы паука. — У Аланны богатое приданое, это правда, но вас, виссавийцев, золото не интересует. Красота ее — а она красива — тоже. Так скажите, зачем вам жена-чужестранка?»

— Незачем, — так же прямо ответил Идэлан. И еще раз повторил: — Может, зададите этот вопрос другому человеку — своему опекуну. Зачем его воспитаннице муж-виссавиец?

Новый порыв ветра зашуршал невдалеке камышом. Арман впервые за долгое время не нашелся, что ответить. А виссавиец окинул его насмешливым взглядом и продолжил:

— Думаю, вы совсем мало знаете о своем опекуне, мой друг.

Мой друг?

«Вас шантажируют, не так ли?» — сообразил Арман и сразу же пожалел о своей догадке. Но когда услышал холодное «да», уже не смог сдержать удивления: «Вас, виссавийца? Но как?»

Виссавийцы были настолько чисты, что временами это раздражало. Чем такого возьмешь?

— Хороший вопрос, — ответил Идэлан. Некоторое время он молча смотрел в холодную воду, и Арман не мог решиться прервать это молчание. Больше всего на свете он ненавидел подлость, вранье и шантаж. И ему не хотелось думать, что и Эдлай играет с Идэланом по правилам темного цеха.

«Чем он вас зацепил? — твердо спросил Арман. — Скажите чем, и, возможно, я смогу помочь».

— Вы хотите мне помочь? — Идэлан едва слышно усмехнулся. — Если бы вы знали чем, вы бы убили меня на месте.

«Я?»

— Вы, Арман. Когда-то давно я совершил непростительную ошибку… испоганил жизнь себе и… вам, как ни странно. И потому не вам меня спасать.

«Объяснитесь…»

— Спросите вашего опекуна, — Арман вздрогнул — опять опекуна! — хотя, скорее всего, он не скажет. Да и неважно это теперь, потому что не исправишь. Ни-че-го. Гораздо важнее — откуда он знает о моей ошибке? А узнать о ней он мог только от одного человека… очень опасного, с которым Эдлаю не стоило бы связываться.

Арман не прерывал, глядя в перелив лунного света по реке и ожидая продолжения, и оно не преминуло последовать:

— Красивый амулет, — сказал вдруг Идэлан, поддев тонкий кожанный ремешок на шее Армана.

Оборотень заставил себя не шевелиться, когда пальцы виссавийца скользнули по его шее, прошлись мягко по подвешенной на цепочке серебристой ветви… и вдруг отдернулись, будто обожглись.

— Этот амулет делал ваш брат? — спросил он.

«Да, последний его подарок».

— Вы так холодны…, а мне говорили, что вы очень сильно переживали после смерти Эррэмиэля.

«А про ритуал забвения вам не говорили? — чуть насмешливо ответил Арман. — На котором ваши же виссавийские хранители смерти помогли мне забыть о боли по брату? Впрочем… оно и к лучшему, мой траур по Эрру был слишком уж глубоким. На счастье, мне помогли очнуться».

— Вы слишком строги к себе, вам было всего одиннадцать. Но амулет вы носите…

«Почему бы и нет? Вещичка очень хорошая, пару раз спасла мою шкуру. Эрр был талантливым магом. Жаль, что даже до семи зим не дожил…»

— Жаль, — эхом подтвердил Идэлан, и взгляд его подернул омут непонятной Арману грусти. Но виссавиец вдруг встрепенулся и продолжил: — Вещичка действительно очень сильная. Говорят, что она вам и вчера жизнь спасла? Не смотрите на меня так, друг мой, слышал я вчера о вашем приключении. И о многом другом. Вы ведь знаете, что мать вашего друга-принца была ларийской принцессой?

«Да», — ответил Арман, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот.

— Говорят, король Ларии получил очень неприятное предсказание относительно своего внука… Мираниса — наследного принца Кассии. Говорят, что послал в Кассию своих людей, чтобы они охраняли принца. Говорят, что на наследника готовят покушение…

«…, а еще говорят, что виссавийцев не интересует политика Кассии».

— Виссавийцев нет, меня — да. И в моих интересах, чтобы наследный принц Кассии жил.

«Какое вам дело до Мираниса?»

— Поймите меня правильно, мне нет до него дела. Но… если он умрет, это изменит и мою жизнь. Нежелательно изменит. И потом… я вам должен, Арман. Я вам по гроб жизни должен. Потому… — он раскрыл ладонь и выпустил цепочку, на которой мягко покачивался небольшой амулет в виде густо переплетенных серебряных нитей.

Арман не знал, что это такое, но чувствовал, как внутри что-то перевернулось, отозвалось тревогой, разлилось теплом по груди.

— В вашей столице двое оборотней, судьба которых меня интересует. Вас спасет амулет вашего брата. Вашего принца — эта менее сильная, но также действенная вещичка. Начинить ее я попросил одного из советников нашего вождя. Но это временная мера, вы же понимаете.

— Понимаю.

— И потому должны найти другой способ охранить наследника, — Идэлан поднялся и бросил амулет в траву у лап Армана. — И себя. А я вам в этом помогу.

«И что потребуете взамен? Такие вещи не делаются просто так. Вы хотите, чтобы я не мешал вашей помолвке с Аланной?»

— Мешайте сколько влезет, — усмехнулся Идэлан. — Мне все равно. От вас я прошу всего лишь молчания. Вы никогда не расскажете опекуну об этой встрече, как и о тех, что за ней последуют. И если что — просто позовите, я всегда приду, друг мой.

Арман поморщился, услышав слово «друг», но возражать не стал. Идэлан еще может пригодиться.

Когда виссавиец наконец ушел, оставаться зверем больше не хотелось. Позвав Нара, оборотень приказал харибу взять амулет и, переметнувшись в человека, наскоро оделся. Луна подмигивала из-за вершин деревьев. Зверь глубоко спал внутри, и Арман надеялся, что он не проснется еще долго.

3. Рэми. Прощание

Рэми опять снился этот странный сон… длинный коридор с окнами по обе стороны, стекло, разлетающееся осколками от порывистого ветра… фигура в ослепительно белом. А Рэми, который в этом сне был трех-четырехлетним мальчишкой, бежал к той фигуре в брызгах стекла, бежал и понимал, как это важно — добежать…, а потом ласковые объятия, тепло чужих слез на щеках, горячий шепот:

— Мой мальчик…

Опять мальчик? Рэми переворачивался на другой бок и замирал в восхищении на краю обрыва. Там, внизу, полыхали костром, переливались перламутром облака, стекал по глянцевым скалам рассветный румянец, и с приятным щелчком распахивались за спиной крылья. И Рэми летел, тонул в облаках, ловил ветер и с размаху врезался в потоки… и пил, до одури пил влажный, пропитанный грозой воздух, играл в догонялки с молниями и купался в тугих струях проливного дождя.

А когда уставал, складывал крылья, замирал на крышах огромных городов и закрывал глаза, выставляя перед собой ладони. И все вокруг темнело, путалось в блестящих, туго натянутых нитях. И Рэми находил среди этих нитей одну, две, проводил по ним кончиками пальцев и вздыхал:

— Зачем?

***

Спавшая на подушке белка радостно встрепенулась, прыгнула на грудь и завозилась, проведя пушистым хвостом по носу. Вот и оставляй после этого окна открытыми! Рэми чихнул, открыл глаза и сел на кровати. Сон развеивался медленно, томительно, утихал в груди восторг, неохотно уходило чувство всемогущества, падала тяжелым одеялом на плечи собственная слабость. Пройдет. А столь странные сны редкостью не были.

Согнав белку с плеч, Рэми привычно выпил оставленный для него матерью чай и выглянул в окно. Утро выдалось на редкость хмурым и безрадостным. Неяркое солнце не могло пробиться через свинцовые тучи, ласточки стригли траву крыльями, и душно было до невыносимости, несмотря на настежь распахнутые окна.

Перед грозой идти в лес слегка неразумно, лучше остаться дома. Да и Бранше одного оставлять не к лицу.

А гость и не думал сидеть сложа руки — с самого утра убежал колдовать с Лией на кухне, заглядывать сестренке в кастрюли и задавать море вопросов. Спелись. Внезапно почувствовав себя лишним, Рэми вышел во двор.

Духота напиталась запахом листвы. Одна из ласточек села на плечо, чирикнула, дернула хвостом-вилкой и улетела ловить мушек. Улыбнувшись выглянувшему на миг солнцу, Рэми сладко потянулся, посмотрел на привезенные вчера дрова и взялся за топор.

Работа шла легко, быстро стало жарко. Пот заливал глаза, и Рэми стянул тунику, бросив ее на скамью.

— И даже не думай! — погрозил он шутливо белке, которая сразу же рванула к пахнущей заклинателем ткани.

Белка вздрогнула испуганно и побежала на крышу. И тут же взвыл за спиной, вжался в будку огромный Клык.

Опять гость. И очень крупный гость. Со вздохом Рэми воткнул топор в колоду, подхватил тунику и, прикрикнув на все еще воющего Клыка (незачем гостя пугать!), почти бегом подошел к аккуратно закрытой калитке. Защелка, узнав заклинателя, откликнулась мягким покалыванием; тихо всхлипнула, пропуская, дверца, и все звуки будто размылись в густо укутанной плющом беседке.

Внутри было хорошо и спокойно: зачарованные магами стены оберегали зверей от человеческого шума. Мягко шуршала листва, заливался трелью дрозд, журчал недалекий ручей, и убегала в лес плотно утоптанная тропинка. А у грубо сколоченного стола меховой грудой лежала медведица.

Сжало болезненно сердце, перехватило от гнева дыхание, но Рэми улыбался, давя внутри тревогу. Почувствует зверь — обоим будет плохо. А медведица с явным трудом подняла голову на звук шагов и приветственно зарычала. Бурая шерсть на ее боку темнела от крови, рядом резвился, перекатывался через голову полугодовалый медвежонок.

— Кто же тебя так? — мягко спросил Рэми, погладил медвежонка и подошел к медведице.

Опять дозорные, кто же еще? Медведицу могут обидеть только люди. Деревенские не осмелятся, они заклинателя боятся, знают, что звериной боли Рэми не простит, а вот дозорные… над этими у Рэми власти не было.

Заклинатель вздохнул. Он ласково погладил бархатную морду, позволил лизнуть ладонь, и зашептал заветные слова, полностью растворившись в звере. Отвлечешься, упустишь тонкую нить связи, и оглушенная болью медведица не простит — разорвет в один миг. А теперь тыкается горячим носом в ладонь, дышит тяжело и двигаться боится, чтобы не навредить хрупкому человеку.

Рэми улыбнулся и осторожно сел на землю. Зная, что сидеть придется долго, заранее устроился поудобнее. Положил голову медведицы себе на колени, продолжая гладить круглые уши, и все время шептал, усмиряя боль, погружая дикого зверя в ласковый тяжелый полусон. Стало хорошо и спокойно. Медведица расслабилась, темные глаза ее затуманились, пасть чуть приоткрылась, выпуская кончик розоватого языка.

Все так же осторожно, плавно, стараясь не разбудить раненого зверя, Рэми подозвал сидящую на перилах белку. На миг сжился с неугомонным зверьком и попросил его бежать к матери. Белка подчинилась. Вскарабкалась на калитку и выпрыгнула во двор. Вновь где-то вдалеке залаял, но не угнался за шустрой красавицей Клык, а медведица на миг подняла голову, но вновь успокоилась, убаюканная ласковым шепотом.

Мать появилась сразу, да не одна — с бледной Лией. Посмотрев на раненного зверя, опустилась перед ним на колени, вполголоса приказала дочери принести какие-то травы, а также ее сундучок. Вновь зарычала, на этот раз угрожающе, медведица, и Рэми мгновенно взмок, почувствовав горький привкус тревоги. Удерживать волю огромной гостьи стало сложнее, и мир поплыл, а потом и вовсе исчез, застыв в ожидании за пеленой тумана.

Заветные слова лились с губ, пальцы все так же не уставали поглаживать нос, скулы, круглые уши. Вновь нос, вновь скулы… бархат шерсти, чуть ощутимый звериный запах. Рэми закрыл глаза, еще больше погрузившись в почти живую ласковую темноту. И стало все равно. И боль медведицы перетекала в руки мягким потоком, и собственная воля слилась с волей сильного животного.

Рэми краем сознания улавливал песню ручья где-то вдалеке, тихие, едва слышные разговоры, мягкий шелест листвы. Чувствовал запах крови и осторожное прикосновение пальцев к рваным краям раны. А потом резкую боль, что будила в душе огонь гнева. И трепет в ответ на каждое прикосновение иглы. Вместе с медведицей дрожал от боли, но лил, лил на огонь благодатную воду, и чуть было не упал, когда мать наконец-то закончила обрабатывать рану, а медведица заснула.

— Рэми! — позвал кто-то, и заклинатель медленно открыл глаза, удивляясь тому, насколько ярким может быть пасмурный день.

Бранше сидел рядом, баюкая на коленях медвежонка, в круглых глазах его плескалось ошеломленное удивление вместе с восторгом. И показалось на миг, что карие глаза стали желтыми, а из-за круглого лица глянул на Рэми зверь…

Не может быть в человеке зверя! Рэми резко обернулся к медведице. Бурая гостья мирно спала, чуть подергивая лапами. Столь невинная во сне… столь грозная, когда проснется.

— Даже не думал, что ты такой, — выдохнул вдруг восхищенно Бранше.

— Что ты здесь делаешь? — раздраженно моргнул Рэми, отбирая у гостя медвежонка. Лесной же зверь — хоть и маленький, а покалечить и даже убить может.

— За сестрой твоей пришел. Увидел — глазам своим не поверил, никогда таких как ты не встречал… у нас общаются со зверьми тотема, но других боятся, а ты… Ты со всеми зверьми так можешь?

Обрадованная, что заклинатель проснулся, белка цокнула и спустилась с калитки. Взмахнув обиженно рыжим хвостом, она осторожно прошла мимо медведицы и попросилась к Рэми на руки. Белку заклинатель взял, достал из кармана и протянул на ладони орешек, посмотрев искоса на излишне любопытного Бранше. Хлопотный гость попался. Опасно любопытный. Не для Рэми опасно — для него самого… ведь это с заклинателем лесные звери ласковые, а кого другого и цапнуть могут. Даже эта белка, к которой Бранше уже тянул толстые пальцы.

— С вольными — да, — ответил Рэми, поглаживая насторожившуюся белку. Бранше уже почти дотронулся до острой мордочки зверька, но благоразумно передумал. — С домашними не всегда. Домашние они другие… они привыкли подчиняться. Не люблю тех, кто подчиняется. Прошу — не приказываю.

— Просишь? — скривил губы Бранше. — Ну-ну.

Вновь зарычал ради порядка, потом приветственно заскулил Клык. Уловив в голосе пса новые нотки, Рэми выпустил насторожившуюся белку и выглянул во двор. Тучи уже совсем затянули небо, начал накрапывать дождик, разукрашивая песок темными каплями. Клык рвался на цепи к гостю, а гость, что так напоминал Рэми матерого волка, в беседку входить благоразумно не спешил: ждал во дворе и поглядывал в сторону леса.

Бранше отпрянул назад к калитке и прошептал:

— Дозорный.

— Дозорный, — мрачно подтвердил Рэми. — Что дрожишь-то? Ко мне он пришел, не к тебе, ты ему не нужен. О тебе давно и дозор, и деревенские знают, я еще с утра на всякий случай весточку отправил. Они думают, что ты — дальний родственник, оттого и трогать тебя не будут.

— Весточку? — не понял Бранше. — Ты же из дома не выходил, мать твоя и сестра — тоже. Когда успели?

Рэми лишь вытянул руку и тихонько свистнул, подзывая к себе вяхиря, спрятавшегося за лапами ели. Птица взмахнула серыми крыльями, дернулось белое пятно на шее, выдавила приветственное «кру-кууу-ку-куку» и в нетерпении прошлась по руке заклинателя. Рэми лишь усмехнулся, снимая с ее ноги густо исписанную бумажку.

— Ты умеешь читать? — спросил Бранше. — У нас простые люди совсем не умеют, только богатые да из некоторых кланов — времени на такие глупости у нас не хватает.

— Дозорные научили, — задумчиво ответил Рэми, пробежав глазами записку от старейшины. Просит успокоить лису, что повадилась кур воровать. Придется идти и успокаивать… пока лиса на воротник не пошла. — Сказали, что так легче меня найти, если что. И старейшину в деревне тоже научили. Пишет он не очень, а вот прочитать с грехом пополам все же может. И птицы ему подчиняются, потому что я попросил.

Он отпустил вяхиря и направился к калитке, бросив:

— Оставайся здесь. Выйдешь, когда уйдет дозорный. Медведица проспит до самого вечера, и лучше бы вам к ней не подходить. Никому. Тебе — тем более. Надеюсь вернуться до того, как она придет в себя…

— Уж не знаю, как и благодарить тебя буду… — неожиданно выдавил Бранше.

Рэми дернулся. Он не любил таких разговоров:

— Пока просто не делай глупостей, этого вполне хватит. И не шарахайся при виде каждого встречного. Это настораживает. А мы не хотим, чтобы кто-то насторожился, правда?

Бранше явно не хотел, вновь отходя в тень, но держась на этот раз подальше от медведицы и медвежонка. Белка радостно цокнула заклинателю, обернулся на скрип калитки дозорный.

— Я уж думал, что ты никогда не выйдешь…

Рэми лишь равнодушно пожал плечами, подходя к бочке с водой. Дозорный, поняв все правильно, взял со скамьи кувшин, набрал воды и полил Рэми на руки.

— Трудный денек выдался, не так ли? — чуть сочувственно спросил он.

— А ты будто не знаешь! — огрызнулся Рэми. — Или это не ваши люди медведицу ранили? Зачем? Ради забавы?

— Да брось ты, сразу ради забавы, — примирительно выдохнул дозорный, поставив кувшин на место и подавая Рэми тунику. — Я знаю, что ты зол, но и ты нас пойми, заклинатель. Один из гостей архана медвежонка в лесу увидел. Городской архан, мальчишка еще совсем, несмышленый, не знал, что, где медвежонок, там и его мамаша. Поиграться захотел… А мы не могли дать его ранить, прости уж. Получилось так.

— Получилось! — вскипел Рэми. — Сколько у вас «получаться» может? В прошлом году волчицу прибили, мне пришлось ее волчат выхаживать, в этом…

— Рэми, это всего лишь звери, — пытался успокоить его Занкл.

— Сами вы всего лишь звери! Если это все, уходи. Мне не нужны ни ваши слова, ни ваши извинения. Если хотите, чтобы я не злился, не убивайте без причины… волки и медведи вместе с вами лес охраняют, а вы!..

— Мы помним об этом, заклинатель. Всегда помним.

Помнят, как же! Заверещала, почувствовав гнев заклинателя, белка, зло каркнул на крыше ворон, грозной тенью навис над двором орел. Рэми направился к дому и остановился на крыльце, услышав:

— Не серчай, заклинатель, не из-за медведицы я к тебе пришел. Знаю, хлопот у тебя много с этим зверем, но дело у меня к тебе другое. Гораздо более важное.

Рэми медленно повернулся к дозорному и махнул рукой, попросив орла улететь, а каркающего ворона замолчать. Тихим шелестом пронесся по листьям ветер, вбежала по штанам Рэми, устроилась на плече белка, поглядывая на гостя темными бусинками глаз и хватая Рэми за черные волосы столь похожими на ручки лапками.

— Как я могу помочь дозору? — тихо спросил Рэми, погладив белку.

Просто так ведь Занкл бы не пришел. Сухой и мускулистый, он появился в отряде совсем недавно, прошлой осенью. И Жерл сразу предостерег людей, чтобы те при новеньком осторожнее были, потому что присылать нового воина в отряд, когда не просили, странно.

Рэми, как и старшой, чувствовал в Занкле некий подвох, как в стреле, лежавшей на натянутой тетиве. Но время шло, воин из чужого стал своим, и дозорные, вздохнув с облегчением, его приняли. Все, кроме старшого. Тот посматривал на Занкла косо, предупреждая Рэми, чтобы держался от дозорного подальше. И не думал поддаваться его обаянию. А обаянием Занкла наделили сами боги: дозорный, вроде, ничего и не делал, но нравился всем.

Заклинателя дозорный жаловал, может, даже слишком жаловал, все время провожая внимательным взглядом. Понапрасну не цеплялся, в лесу помогал без слов. Кровью архана не кичился, общей работы не боялся. Вместе они завалы на дорогах разгребали, вместе убирали упавшие на тракт деревья, вместе выслеживали озверевших прошлой зимой волков. И стали бы, наверное, друзьями, только Рэми избегал дружбы с арханами и, тем более, с магами. А магом Занкл, говорят, был неплохим.

Сила или магия была чем-то, чем имели право обладать только арханы, тем, чего Рэми не понимал до конца, но в глубине души побаивался. И с чем сталкивался всего несколько раз. В первый раз, когда ему на запястья надели кожаные браслеты главы рода. Тогда проводящий ритуал инициации молодой архан скользнул по поверхности души, но внутрь не заглянул. Будто ему было противно и неинтересно. А может, просто не умел.

Жерл умел. После случая с оборотнем вывернул душу Рэми наизнанку и показал, как на самом деле могут допрашивать магией. Рэми никогда не забыть ни стучавшего по ставням ночного дождя, ни скрутившей внутренности боли, ни унизительной, пригвоздившей к полу беспомощности. И слов старшого никогда не забыть:

— Никогда не попадайся на допрос к магам. Иначе та прожитая тобой сегодня боль покажется детским лепетом. Я ведь тебя пощадил… А допрашивал бы в полную силу… Потому не верь магам, они друзья опасные. Сегодня дружат, завтра — сам понимаешь.

— Понимаю, — выдохнул тогда Рэми, не в силах отдышаться.

Хотя не понимал ничего. С самого детства не понимал. Ни почему Жерл так о нем заботится, даже больше, чем о своих дозорных, ни почему помогает. Не в первый раз же помогает. Старается образумить, как глупого ребенка. Пытается сказать что-то важное, глядя временами так внимательно, испытующе. Пытается, но все равно будто чего-то боится, не в силах выдавить ни слова…

Но урок с оборотнем Рэми выучил отлично. С луком он больше не расставался. Особенно в последнее время.

А опасаться было чего: контрабандисты ходили через предел, как через прочный мост, а по деревне медленно ползли слухи. И об изувеченных телах в лесу, и о тайном клане, и о шипах какого-то демона. Слухи летели по приграничным селам, бередили души простых рожан, доходили и до дозорных.

Дозорные молчали. Но в последнее время в лесу появлялись чаще, да пить стали меньше… до сегодняшнего дня.

— Беда у нас, — едва слышно сказал Занкл, шагая к Рэми ближе. Будто боялся, что его услышат, и прошептал на ухо: — Старшой запил.

Рэми не ответил, внутренне похолодев. В первый раз он увидел Жерла пьяным лет пятнадцать назад. Помнил, как заливал тогда дом лунный свет. Как бились с глухим стуком о стену вещи. Как нестерпимо пахло хмельным и было страшно, очень страшно. А потом будто туман. Кажущаяся в полумраке черной веревка с петлей на конце, что качалась из стороны в сторону. Вправо-влево, вправо-влево. Жерл, стоящий перед Рэми на коленях, обнимающий его за пояс. И плачущий… Единственный раз тогда Рэми видел его плачущим. А еще он почему-то называл Рэми сыном и просил прощения.

После этого случая дозорные стали звать Рэми каждый раз, как Жерл напьется. Говорили, что только заклинатель может с ним сладить. Что до того, как Рэми появился в замке, Жерл во хмелю буянил, все крушил, мог кому и в глаз заехать, а теперь стал спокойным и ласковым, как котенок.

— Рэми? — выдернул из воспоминаний Занкл. — Идем, мальчик, ты нам сейчас нужен.

Мальчик? Рэми холодно улыбнулся. Уже десять лет, как глава собственного рода и заклинатель. И уже двадцать, как ходит по этой земле, а все еще «мальчик». Для Жерла, вот теперь и для Занкла.

Заскулил за спиной приветственно Клык, и, обернувшись, Рэми увидел сестру, что шла по тропинке с корзиной, полной темно-красных вишен. Занкл приветственно улыбнулся, потянулся к ягодам, но Лия высоко вскинула подбородок и быстро вбежала в дом.

— Что это с ней? — удивился Занкл.

— За кошку. На этот раз вы поймали нашу Мурку.

Дозорный лишь пожал плечами, выдав что-то не очень лестное о слишком впечатлительных женщинах. Рэми промолчал.

Убитая кошка была для дозорных символом удачи, висела на арке ворот перед казармами и обновлялась каждое полнолуние. Полуразлагающийся труп не нравился и Рэми, да кто его спрашивал?

Пару раз заклинатель даже пытался возразить, но то, что касалось суеверий, дозорные чтили свято. А посягать на святое не позволяли даже заклинателю. Только как Радону может быть мил такой «дар», Рэми понимать отказывался.

— Рэми! — явно начинал терять терпение дозорный.

Заклинатель встрепенулся, взял из дома и накинул на плечи плащ, а затем сказал Занклу:

— Погоди… медведицу до завтрашнего вечера усыплю. Не хотел этого делать, но…

Занкл кивнул. И позднее, как только Рэми вскочил за ним на коня, в нетерпении тронул поводья, пуская лошадь в галоп. И только тогда Рэми понял, насколько дозорный был с ним терпелив, насколько хотел побыстрее доставить «щенка Жерла» в замок.

Когда они доехали, уже пошел дождь. Высокий замок прятался за белоснежными башнями. Разбивали дорожную грязь копыта, кивнул им в знак приветствия, улыбнулся Рэми дозорный. Заскрипели цепи ворот, радостно крикнула сидящая на башне ворона, и взметнулись по обе стороны высокие стены.

Рэми не любил замок. За прятки за стенами, за обилие запахов и непривычную многолюдность. И лесные звери здесь всегда прятались, и не были такими приветливыми. А вот дозорных, чьи казармы ютились вдоль внешней стены, даже жаловал — ведь часть из них были его друзьями.

Боевой конь, предчувствуя отдых, устремился в казарменный двор, Рэми спешился, и пока Занкл справлялся с лошадью, стоял посреди двора и смотрел на кошку.

Жаль. Ласковая была, мышей ловила исправно, а теперь распятая висела на арке ворот, подставив ветру тугое, полное мертвых котят пузо. Амулет. Глупые суеверия. Мертвое тело, омываемое струйками дождя, что собирались под воротами в розоватую лужу.

Рэми передернуло. Даже отсюда чувствовал он ауру смерти и легкий привкус ужаса, а ведь он не был магом. Зато дозорные были, должны были чувствовать, понимать, да вот только ничего они не понимали. Не может быть это мило богам. Рэми откуда-то знал, что не может. И как во сне вдруг увидел туго натянутые нити, и скользнул по ним пальцами, вздохнув. Что-то ощутимо менялось вокруг, вертело в вихре дождя спокойный до этого мирок, смывало покой к ногам холодной лужей.

Рэми отвел взгляд от кошки, сглотнув комок тошноты. А Занкл скинул на плечи капюшон плаща, позволяя дождю намочить каштановые волосы, и поклонился начавшему затвердевать трупу. Наверное, с таким же уважением дозорные перерезали ей вчера горло. Что ж поделаешь — тяжело дается уважение арханов. Как и тяжело дается овце забота хозяина…

Входить в казармы и помогать дозорным внезапно расхотелось. Расхотелось ступать по земле, отказывающейся впитывать кошачью кровь. Однако Занкл уже закончил молиться, накинул на голову капюшон и вопросительно посмотрел на своего спутника. Явно ждал.

Преодолев приступ тошноты, Рэми поднялся по скользким ступенькам крыльца и вошел вслед за дозорным в общий зал казарм.

Изнутри пахнуло теплом и гарью. Дозорные понуро сидели за потемневшими от времени столами и вполголоса переговаривались, бросая красноречивые взгляды на закрытую дверь в глубине залы. За дверью что-то бухнуло, врезалось в стену, и подававший дозорным вино прислужник вздрогнул, уронив на пол деревянную кружку.

— Иди домой! — кивнул ему Занкл.

Тихо стало. Как на похоронном ритуале. Хлопнула дверь за спиной едва знакомого мальчишки-прислужника, взгляды мужчин на миг скользнули по Рэми и отпустили, а Дан, один из молодых дозорных, протянул заклинателю чашу с теплым вином.

— Холодно сегодня.

Рэми отпил слегка вина, утонув в пряном тепле, но особо с хмельным не усердствовал. Знал, что ясность в мыслях еще может понадобиться.

— Нечисть женится, — подтвердил Занкл, скидывая на скамью мокрый плащ и подходя к огню.

— Ты так и не объяснил, что было в приказе, — внезапно зашипел молодой поджарый воин, Айрон, и стукнул кружкой так сильно, что вино разлилось по грубо сколоченному столу.

Зря они прислужника прогнали, теперь к утру здесь так вонять будет, не продохнешь.

— Прав был Жерл, нельзя тебе, падле, доверять, — продолжил Айрон. — А теперь что? Настучишь? Или уже настучал?

Рэми скривился: склок дозорных наблюдать совсем не хотелось.

— А ты меня, брат, не суди… — усмехнулся Занкл, усевшись на скамью. — Завтра сам все узнаешь. А сейчас хлопоты у нас другие. И гость, если ты не заметил. Которому о нашей вражде знать совсем не обязательно.

Как будто Рэми и раньше не знал. Хотя нет, не знал. Думал, что Занкла в отряде уже своим признали, а вот оно, оказывается, как.

Айрон хотел вскочить со скамьи, но более опытный, уже начавший седеть сосед удержал его, заражая спокойствием:

— Не враги же мы. К чему эти слова, Айрон?.. Или нашего брата не уважаешь… Или имеешь серьезный повод для неуважения?

Айрон умолк. Понуро налил в чашу вина, выпил залпом и неприязненно глянул на спокойного Занкла.

— Странно все это, — прошептал он. — Предел каждый день прерывают, в столице от злости на стенку лезут, а ты приказы тайные получаешь… и от кого же, а?

— Не обращай внимания, Рэми, — заметил Дан. — День сегодня трудный, вот и бесятся все.

Рэми кивнул, поставил на стол незаметно опустевшую чашу и вслед за Занклом бросил тяжелый от влаги плащ на скамью. Сразу стало почему-то зябко. И тихо. Все дозорные, будто забыв о ссорах, смотрели на «щенка Жерла» и ждали. Что он успокоит старшого ждали — чего же еще? Рэми пожал плечами и вышел в боковую дверь, за которой продолжало что-то биться об стены.

Внутри оказалось гораздо более душно, чем в общей зале. И теплее.

Огонь догорал за веером каминной решетки. Шторы были плотно закрыты, а старшой сидел за столом из черного дерева и в неясном свете светильника просматривал какие-то бумаги. Жерл, увидев Рэми, спрятал бумаги в украшенную резьбой шкатулку и кивнул гостю на скамью.

— Хорошо, что пришел, садись.

Рэми напрягся. Дивно это. И старшой был дивным — спокойным и холодным. Сыном, как обычно по пьяни, не называл, вымаливать прощения, потому что не уберег, не спешил, будто и вовсе не был пьяным.

Но пил весь день: на столе стоял пустой кувшин, тут все пропахо хмельным, а внимательный взгляд Жерла подергивался дымкой.

— Что, Рэми, снова позвали? — прошептал он, потянувшись к кувшину. — Думают, ты меня опять спасешь… я тоже так думал… до этой седмицы. Но тут даже ты бессилен. Так, может, оно и к лучшему…

Рэми ничего не понимал в этом пьяном бреде, собственно, и понимать не собирался. Надо просто переждать трудную ночь, чтобы завтра старшой стал таким как обычно — здравым и спокойным.

— Мне нальешь? — попросил Рэми, садясь напротив Жерла.

— Пей! — отмахнулся старшой, с готовностью двигая к гостю чашу. — Меня не берет. Бывают такие дни, что и вино не берет, и жить не хочется.

Значит, пьян. И горит желанием умереть и поболтать. Как всегда…

Рэми не рассказывал никому о ночах, проведенных с Жерлом. Да и нечего было рассказывать: Рэми просто слушал, Жерл — говорил. Много о чем говорил, временами даже интересно: о далекой и малопонятной жизни в столице, о детстве, о случаях в дозоре, но никогда — о жене и умершем сыне.

Рэми понюхал вино. Дешевое. И кислое.

Отпил глоток — гадость еще та, но под внимательным взглядом старшого попробуй не выпей. И Рэми выпил. До дна. Перед глазами поплыло, в голове затуманилось, а где-то неожиданно далеко, за густой пеленой, вздохнул Жерл: «Тебя берет. Не обманули, гады. Крепкое. А ты пей, пей, мальчик. Не смотри на меня так, не надо. Сегодня все иначе. День паршивый, вино паршивое и настроение хуже некуда. Опасное. Когда надо с кем-то поговорить, а нельзя… А надо, иначе душа разорвется. В клочки, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Пей, пей. Слушай. А завтра — забудь!»

«Забудешь тут», — пьяно подумалось Рэми.

Душно. И голова тяжелая, сама к столу тянется… и спать хочется…

«Глупый ты, Рэми, — доносился издалека голос старшого. Сам он глупый, глупости несет, да и разговорчив… как всегда по пьяни. — Все вы, рожане, глупые. Смотрите на нас, арханов, с завистью и не понимаете… что счастье от рода не зависит. Вот я счастлив почти и не был… впрочем, я — тварь, заслужил. А ты?»

«А что я? Я не архан», — лениво подумал Рэми.

И с трудом удержал дрожь, когда буря на улице взвыла, разбилась о плотно закрытые ставни. Звякнул тронутый ветром колокол. И вдруг почудились сквозь полуопущенные ресницы кошачьи глаза у плеча Жерла. Не безжизненные, как во дворе, нет, — осуждающие. Кого? Убийцу-старшого или Рэми, что не сумел остановить дозорных?

«Дураком я был, — продолжал хмуро Жерл, и тихий виноватый голос его с трудом пробивался через шум бури. Да и не важен он был. Буря — важна. Боги гневаются. Почему? — Хотел забыть прошлое, как страшный сон, избавиться от всего, что там было. Вот и брата сводного выгнал. Решил, что если сам перестал быть чудищем, то и Ленара дома терпеть не обязательно…»

Чудищем? Брата? Вновь воет ветер, всхлипывает и утихает, сворачиваясь за домом шаловливым котенком. Трется о ногу Рэми мышь, тянется к заклинателю, вновь натягиваются до предела нити судьбы, и страх жрет до самых костей. У Жерла есть брат? Дивно… никогда о нем не рассказывал. О детстве рассказывал, о брате — нет. Интересно, почему?

«Выгнать выгнал, а покоя все равно не было, — выдавливает из себя Жерл. — Дозорным пристроился при замке повелителя, жену в дом взял, сын у меня родился, а покоя не было. Спать не мог… Сон — это счастье… тебе, молодому, не понять…»

Повторяется. Чушь несет… жалится. Странно это видеть, как сильный обычно мужчина жалится. Неприятно. И буря опять воет, швыряет о стены горсти капель. И нити судьбы звенят от напряжения, а одна из них, Жерла, наливается зловещим алым сиянием. Почему? Почему так муторно, будто что-то нехорошее надвигается, а Рэми никак не может помешать. Хотя помешать надо…

Старшой тяжело встал из-за стола и пошел к камину. Боги, почему он кажется таким старым и беспомощным? Всегда таким был?

Все вокруг вновь поплыло в дымке сонливости. Буря наотмашь ударила о стены, и тонко зазвенела чаша на столе. Жерл подкинул прожорливому огню дров, а вместе с ними — пучок ароматических трав. Казавшийся живым огонь обрадовался, взмыл алой пеленой, а потом растекся по дровам довольным потоком. Тянуло от него чем-то неуловимо знакомым, приятно горьковатым, может, душицей, но точно смешанной с магией. И нити вновь напряглись до предела, и почему-то почудилась в огне тень Эли, ее косы, взлетающие в такт музыке ветра.

Эли… Эли… больно-то как! Тоскливо!

«Полнолуние было, — продолжал старшой, возвращаясь к столу. Полилось в чашу вино, распахнул крылья хмельной запах. Эли в огне улыбнулась сладко, мечтательно, глаза кошки стали задумчивыми, а на нити Жерла собралась темная капля… — Осень, листья почти облетели. А я опять спать не мог, в сад повелителя пошел, думал, там успокоюсь… Как же!»

Сад, окружающий замок повелителя. Как там в легендах говориться? «Магическая оправа для жемчужины замка». Место, о котором все говорили с искренним восхищением. Как же хочется спать… И капля на нити наливается тяжестью…, а Эли в костре застывает, исходя мелкой дрожью. Боится?

«Тут-то я эту тварь и увидел, — продолжает где-то далеко Жерл. — Красивая, зараза, мышцы под шкурой переливаются, а грива до самой земли струится. Никогда и ничего столь красивого не видел. И опасного. Я долго не думал — выстрелил, думал, шкуру его золотистую под камином расстелю, сынишка рад будет, — и смеется. Горько так, будто через силу. — Не ты один по оборотням стрелять умеешь. И не тебе одному повезло. Только тебе повезло, что попал, а мне повезло, что промазал…»

Летит в стену чаша, взвывает в ответ буря. И теплое дерево под щекой вибрирует от удара. Не обижай, Жерл, не надо, не виновато оно… И буря за окном не виновата. Воет, плачет… И тополь под окнами не виноват. Стонет… Жерл стонет?

«А зверь-то исчез вдруг, будто истаял, понимаешь…, а на поляне человек лежал, едва живой. Я думал, что там и умру… я же ему клятву давал. Я же его собой закрыл бы, не раздумывая, а он… такая же тварь, как и мой брат! Наследный принц Кассии всего лишь тварь… слышишь!»

Молчание висит темной завесой. Сон кутает в теплое одеяло и срывается, летит на стол с нити алая капля. Алая? Кровь?

«Я и очнуться не успел, как выбежали из кустов трое мальчишек. Один Мираниса плащом прикрыл, второй, что поменьше других был, стрелу из плеча выдернул. Я думал вмешаться — кровью же истечет — но тут мальчишка что-то прошептал, и рана на глазах затянулась. Такой редкий дар… и на услужении у оборотня.

Но когда принц глаза открыл, я радовался, как ребенок. Не понимал еще, чем мне это аукнется.

А на рассвете за мной пришли. Не убили, и на том спасибо, сослали в эту глушь. И клятву взяли магическую, что никому о той ночи не расскажу

Только… клятву-то брал телохранитель принца. Зеленый еще, вот и ошибся. Чуть-чуть. Потому и смог я тебе, опьяненному и почти уснувшему, рассказать о той ночи. Может, и не слышишь ты меня, а, Рэми? Значит, на то воля богов, что не слышишь…»

Его голос стал задумчивым и тихим… едва слышным.

«А знаешь, я поначалу тут даже счастлив был. Только здесь обрел покой, научился спать ночами. И понял, наконец, важную вещь: у меня есть семья — жена и сын.

Но… тогда поздно было. Я помню бьющий по глазам лунный свет и столь глубокие тени во дворе. А еще — скрип входной двери, шлепанье босых ног по ступенькам и широко раскрытые в радости глаза сына. Тень… дикий ужас… и крик, что до сих пор в ушах стоит. И хлынувшая во все стороны кровь.

Я никогда не убивал никого с таким восторгом, как убил оборотня, отнявшего жизнь моего сына. Я никогда не плакал так горько, как снимая тело жены с веревки. И жизнь моя тогда и закончилась… до тех пор, пока я не увидел тебя, волчонок… и то же дикое понимание в твоих глазах, какое было в глазах моего сына, Лаши».

Вновь повисло молчание. Долгое, бессмысленное. Рэми захотелось спать, сонная одурь уже почти завладела пьяным телом, он даже видел отрывки сновидений, как старшой продолжил: «Завтра уезжаю. Может, это и к лучшему — вдали от тебя, мальчик, мне будет лучше. Ты слишком похож на Лаши, такой же чистый душой, такой же безмолвно обвиняющий. Если бы ты знал, что я натворил, наверное, ты бы меня проклял… мой глупый свободолюбивый волчонок».

Рэми устало закрыл глаза. Где-то вдалеке подпевала огню Эли с разлетающимися в разные стороны косами, мурлыкала на коленях кошка, а с натянутой до остроты нити слетала еще одна капля. Рэми лениво попытался вынырнуть из пучины пьяного бреда, но уже не смог. И почти не удивился, когда скрипнула рядом лавка, а чужие пальцы погладили по щеке, стирая слезу: «Не думай обо мне плохо, волчонок». А потом накрыл сон, вновь унес на крыльях под самые облака, туда, где истекали дождем тяжелые тучи и над одеялом облаков всходило ярко-алое солнце. Дернулись за спиной крылья, ударили по воздуху. Тихий голос прошептал на ухо: «Я заждался, мой носитель» — и нити судеб заскользили сквозь пальцы. Все меняется. Вот прямо сейчас все и меняется.

***

Проснулся Рэми, наверное, рано — не понять. Страшно болела спина, затекли руки, устроилась на столе, смотрела на Рэми внимательным взглядом огромная крыса. Она наклонила голову, дернула длинным хвостом и спрыгнула на пол, а Рэми, удивленно моргнув, выпрямился.

Догорал огонь в камине и было слегка душно. Все так же пахло травами, но сегодня этот запах раздражал, растрясал внутри болото тошноты. Крупные капли лупили по крыше, а казалось, лупили по голове ненавистными навязчивыми молоточками. От полной чаши на столе пахло хмельным. Рэми взял чашу, погрел ее слегка в ладонях и отпил глоток. Не то, вчерашнее, вино, а более слабое, теплое и сладковатое на вкус.

Испарились из головы остатки дури, улеглась тошнота, и Рэми, чуть пошатываясь, вышел в неожиданно пустую общую залу. Тут был все тот же навязчивый запах разлитого спиртного, остатки еды на неубранных тарелках и ловкая шустрая фигурка прислужника, бегающего между столов. Мальчишка подхватил с тарелки недоеденную куриную ножку, вонзил в нее зубы, и, встретив взглядом Рэми, улыбнулся. Дозорных слуги боялись, Рэми считали равным. На одной из скамей что-то вздохнуло, шевельнулось, из-под плаща показался заспанный и растрепанный Занкл:

— Куда все ушли? — удивился Рэми.

— Старшой приказ получил о переводе… и из замка уехал. Все его провожать пошли.

Рэми вздрогнул, с трудом подавив в себе горечь обиды. Уехал? И даже не попрощался? Впрочем… может, сегодняшняя ночь и была прощанием? Но все равно было по-детски обидно. Что не сказал, не позволил пойти сегодня с дозорными, в последний раз заглянуть в глаза… больно. И паршиво. Ведь Жерл почти отцом для Рэми был все эти годы… оказывается, теперь — был.

— А ты почему не пошел? — спросил Рэми, отводя взгляд. На улице вихрем взорвался ветер, ударил в ставни.

— Кто-то уходит, кто-то должен остаться. Кто-то должен заменить Жерла.

Жерла никто не может заменить… не для Рэми.

— И этим кем-то будешь ты? — тихо спросил заклинатель.

— Вспоминаешь вчерашнюю ссору, — понимающе кивнул Занкл. — Да, неприятно, когда твои же люди тебе не верят. Но приехал я сюда вовсе не за тем, чтобы навредить Жерлу, а чтобы присмотреться к отряду и перенять командование.

— Жерл знал?

— Много вопросов задаешь, юноша, — взгляд Занкла был изучающим, внимательным. — Но я не враг тебе. У таких, как ты, враги долго не живут.

— Я никого не убивал! — прошептал Рэми, чувствуя, как горят щеки.

— Не об убийстве я говорю — о чем-то другом, о чем знаем и я, и Жерл, но еще не знаешь ты… Довольно. Он просил тебе кое-что передать…

Занкл подал на раскрытых ладонях кожаные ножны, исписанные незнакомыми рунами. Рэми дрожащими руками принял подарок. Все еще было горько, тошно. Но пальцы сами сомкнулись на удобной рукояти, и клинок едва слышно запел, высвобождаясь. Заклинатель бросил ножны на стол и заворожено посмотрел на чуть сероватый характерный блеск металла, на клеймо мастера у рукоятки, на извилистый рисунок рун на обоюдоостром клинке кинжала. Рэми чуть тронул лезвие пальцем, подивился хорошей балансировке клинка и задохнулся от восхищения:

— Это слишком дорогой подарок…

— Вижу, что Жерл действительно хорошо тебя выучил, мальчик, — усмехнулся Занкл. — Самалийскую сталь и хорошо сделанное оружие ты оценить можешь. Говорят, что еще и читать умеешь. И что все книги из библиотеки замка уже перечитал. И что на тренировочном дворе тебя не с самыми слабыми в пару ставят. Слишком хорош для рожанина, не так ли? Породистый щенок.

Рэми вздрогнул и бросил на Занкла настороженный взгляд. К чему такие речи? Кто-то рождается арханом, избранным богами, кто-то рожанином, и ничего тут уже не изменишь. Да и надо ли менять-то?

— Подарок себе оставишь, — ответил на немой вопрос старшой. — И, когда управишься с гостем и зверем, как всегда, явишься на тренировку. Я ничего не буду менять в твоей жизни, Рэми, потому что мне нужен образованный и умеющий за себя постоять заклинатель под боком. И я не хочу, чтобы потом ты меня проклинал, я сделаю все, чтобы тебя хорошо подготовить.

Подготовить к чему?

— И даже последние слова Жерла тебе передам, хотя с ними не согласен: «Остерегайся служить твари». Твари, мой мальчик, это не всегда те, на кого мы думаем. Но мы договоримся и будем жить мирно, не так ли?

— Тогда перестань называть меня мальчиком, — ответил Рэми, пряча кинжал в ножнах.

Занкл лишь усмехнулся, подавая плащ:

— По рукам, заклинатель.

4. Миранис. Друг

Мой глупый маг,

знаешь, временами кажется, что некоторые люди не верят, что их можно полюбить. Думаю, Лев именно такой. Он не верит… ни мне, ни тройке, ни своему харибу. Он выдумает за нас «причины»: я рядом из-за долга, тройка и хариб — по воле богов. И только Моле он верит…

А я вот поверить не могу. Темнит он как-то… Рядом с ним Лев будто на глазах тупеет, показывает себя так… как лучше бы не показывал.

Но пишу я не поэтому. Ты ведь тоже временами мне не веришь, а в моей жизни лишь несколько людей, которыми я по-настоящему дорожу. И ты, мой друг, один из них… Лев бы еще понял, что он мне тоже дорог… Но сколько ему не говори…

И я знаю, друг мой, как сложно тебе в магической школе. Знаю, что арханы смотрят свысока только потому, что ты рожанин, знаю, что это не мешает тебе быть лучшим. И я искренне рад, что скоро ты закончишь обучение и придешь ко мне. Даже не думай от этого отвертеться, ты мне слишком нужен!

Твой снежный барс.

***

Мой архан,

ты прости, что я тебе такое пишу, но я все же, наверное, понимаю, почему Лев вам не верит. Дело не в вас, дело в нем. Для него вы слишком хороши, слишком идеальны, чтобы полюбить… такого. В то время, как Моля… он проще, понятнее, он… более человечен. И с ним Лев чувствует себя, как ни странно, лучшим…

Хотя я знаю, что ты скажешь, мой архан. Что все это глупости, и рядом со Львом ты совсем не потому, что должен, а потому, что хочешь. Но поверить в такое счастье человеку, который в себе не уверен…

Я знаю, что ты понимаешь меня, мой архан. Пойми и своего друга Льва, который держит в руках сокровище и чувствует, что этого сокровища совсем не заслужил…

Отсюда и его кажущаяся глупость.

И я тоже рад, мой архан. Школа… она дала мне многое, но выдержал я ее лишь потому, что хочу стать достойным тебе служить.

А верь мне, стать достойным такого, как ты, совсем не просто.

Твой глупый маг.

***

Несмотря на то, что за окном рассвело, в покоях наследного принца царила темнота — плотно задернуты шторы, благотворный полумрак развеивался светом единственного светильника. И танцевали вокруг живые тени: на темно-синем балдахине, на мраморной столешнице, на почти черном ковре и шитых золотом гобеленах на стенах.

Тени лежали и на черном мраморе, отполированном до блеска, купались в неясном отражении, и очень нескоро Миранис решился-таки произнести знакомое с детства заклинание. Темный камень потемнел еще больше, казалось, вобрал в себя весь свет вокруг и начал стремительно темнеть до оглушительной глубины, с безжалостностью судьи отражая и идеально убранные покои, и… опухшего помятого Мираниса, что казался в этих покоях таким неуместным.

— Проклятие! — Долбанул наследный принц по камню ногой.

Последние дни, он, к стыду своему, помнил слабо. Помнил, как настоял и-таки попал на Совет, помнил, как его там встретили вежливо, но холодно. Помнил, как пытался что-то сказать, а отец мягко намекнул, что слова сына тут неуместны. Да и сам сын…

Наследный. Принц. Неуместен. На Совете?

Миранис долбанул камень еще раз. От души. Схватил и сорвал с кровати покрывало, швырнул о стену дорогую вазу. Что он, мальчик, что с ним вот так? Ему двадцать шесть! Проклятие, целых двадцать шесть! А отец… И никто не поможет, никто не поймет!

Он зарычал в бессилии, садясь на кровать, перебирая пальцами запутанные ремешки кожаного браслета. Тогда, несколько дней назад, он так же бушевал в этих покоях. Тошно! В этом замке тошно! И душно! И мало простора! И… В стену полетела еще одна ваза.

А потом Миранис сбежал в город и нажрался. Он помнил, как шептала ему на ухо что-то сероглазая девка, как восхищалась «дивными» глазами наследника.

«Как расплавленное золото…»

Девка попалась поэтичная. Миранис, пьяный и обнаженный, развалился на кровати, а она завязывала на его запястье дешевый кожаный браслет — на счастье, вела пальчиками по жгутам его мышц и шептала восхищенно: и про тело воина, и про мягкий шелк волос… Волосам она тоже странный цвет выдумала — мокрый песок под лучами рассветного солнца.

Идиотка! Но пьяному Миранису даже нравилось. Она ведь не знала, что он принц, а все равно ластилась, как кошка, обожравшаяся валерьянового корня. И последующая ночь была магической. Простыни взмокли от пота, отблески огня жадно ласкали девичье тело, и Миранис скользил ладонями по спине красотки, а рыжие волосы разметывались веером, когда она резко изгибалась в его объятиях. Миранису все нравилось. До того момента, как в комнате появился Арман…

— Опять всю малину испортил, — пьяно прошептал тогда принц.

Арман ничего не ответил. Осмелился бы! Но губы его презрительно сжались, светлый взгляд резанул сталью, и рыжеволосая девка сама сползла с кровати и забилась в угол, бросая на дозорного умоляющие взгляды.

— Я не знала… прошу… я не знала!

— Позовешь магов и удостоверишься, что она не беременна, — приказал Арман стоявшему за его спиной дозорному. — Убедишься, что все всё забыли, кроме трактирщика. Объясни ему, что будет, если он еще раз приютит нашего принца.

— Какой заботливый… — прохрипел Миранис, свешиваясь с кровати. Его вырвало.

А чистоплюй Арман с брезгливой миной обошел лужу, помог сесть, и, вытащив из рукава платок из кружев тонкой работы, подал Миранису.

— Вытрись, мой принц!

Миранис вытерся. Вернул испачканный платок Арману, с удовольствием полюбовался, как его друг «украдкой» отдал дорогой платок служанке. Девчонка будет рада. Выстирает кружево, выпорет дорогую вышивку с инициалами, а потом продаст, да дорого: Арман при себе дешевых вещей не терпит. А старшой дозора, все такой же невозмутимый, кинул на кровать чистую одежду, даже дернулся к принцу, чтобы помочь одеться, но Мир раздраженно отмахнулся — уж не настолько он пьян!

— Пойдем, — протянул руку дозорный, когда принц натянул, наконец-то, тунику со штанами и нашел ступнями сапоги.

— А если я не пойду?

— Повелитель приказал тебя привезти либо сообщить, где ты находишься, — ровным тоном, как ребенку, начал в который раз объяснять Арман. Зануда! — Ты же знаешь, что я служу не тебе, а твоему отцу, клятву ему давал, потому ослушаться не могу. Даже ради тебя не могу, мы уже об этом разговаривали, и не раз. Прошу, Миранис. Будет лучше, если я тебя привезу в замок. Будет лучше, если Деммид увидит тебя… когда ты очухаешься.

Какой деликатный… «когда очухаешься». Миранис рассмеялся Арману в лицо, но позволил помочь подняться. И даже разрешил себя свести вниз по ступеням в тяжелую, густую как масло тишину зала. Служанки, трактирщик, посетители — все стояли на коленях, сложив на груди руки и уткнувшись лбом в заляпанные дешевым вином доски. Между ними замерли неподвижно дозорные. Вошел в таверну худой, похожий на мальчишку маг — Эзр, кажется, — который окинул зал внимательным взглядом и, низко поклонившись принцу, дотронулся до плеча девочки-служанки лет двенадцати:

— Посмотри мне в глаза, дитя мое, — почти ласково сказал он, и взгляд его полыхнул темно-синим.

Девочка повиновалась… на ее лице бледность быстро сменялась смущенным румянцем, пальцы мага ласково гладили ее тонкий подбородок. Трясся за стойкой, не смел вмешаться трактирщик:

— Она же еще совсем ребенок… пожалуйста! — шептал он.

Арман остановился в дверях, повернулся к трактирщику и сказал:

— Ты нас с кем-то путаешь. В моем отряде детей не обижают.

Маг ласково улыбнулся и прошептал:

— Сейчас ты пойдешь в свою комнату, ляжешь спать, а когда проснешься, не будешь помнить ни принца, ни этого дня.

— Да, мой архан, — задумчиво сказала девочка, вставая с колен, а Миранис, криво усмехнувшись, поплелся к двери.

Ему было противно. И больно. Будто Арман резал по живому, жирной линией проводя границу между ними и миром рожан. Только ведь и в мире арханов Миранис был лишним. А вот Арман нет. Боги, как? Скажите, как у него получается?

На улице оказалось темно и холодно. Миранис поежился, и один из дозорных живо скинул теплый плащ, протянув его с поклоном принцу.

Плащ Миранис принял — что он, дурак мерзнуть? — влез с трудом в карету, развалился на обитом бархатом сидении. Тошнит. От всего тошнит!

— Ты не понимаешь, Арман, ты ничего не понимаешь…

— А если понимаю? — тихо ответил друг. — Но напиваться….

— Мне тошно…

Карета подпрыгивала на камнях мостовой, отблески фонарей мазали по занавескам.

— Знаю.

— Я чувствую себя, как разряженная кукла, которой все восхищаются, но никто не воспринимает всерьез.

— Знаю, — вновь ответил Арман.

— Но почему ничего не делаешь, чтобы помочь? Ты мне друг или нет?

— А ты как думаешь?

Миранис замолчал. Он сейчас не мог думать. Он сейчас мог только спать.

Карета остановилась, подбежал к дверце, распахнул ее лакей. Мягким шелком раскинулась на ступеньках замка ночь, золотой вышивкой блистали огни фонарей. Арман поклонился принцу, потом вышедшему из тени молчаливому телохранителю, но вылезать из кареты не спешил.

— Вновь скажешь, что у тебя дела…

— Миранис, ты забываешь…

— Что у тебя твой род, твой дозор, твоя жизнь, — Миранис от души ударил дверцей кареты. — Еще как помню.

И добавил про себя: «А что у меня?» И понял вдруг, что завидует собственному придворному и другу. К словам Армана прислушивался даже отец, а к словам Мираниса? Кто?

Отец его так и не позвал. Даже чтобы выругать, хотя принц ждал. Спал плохо. Ворочался, смял в ногах одеяло и все не мог забыться, утихомирить в душе мутную тоску. Он перебирал узелки браслета и вспоминал, как горели страстью серые глаза рожанки, как сменилась эта страсть ужасом при слове «принц» и хотел бы забыть, выбросить из головы эти воспоминания. Он для рожан, как бог. Красивый, разодетый, разукрашенный, безумно далекий бог. Драгоценный сосуд для души двенадцатого, до которого даже дотронуться нельзя…

Миранис не хотел быть богом… Но и быть тем ничтожеством, что отражалось в зеркале, не хотел. Мешки под глазами, растрепанные волосы, помятая, заляпанная какими-то пятнами одежда. Одежду, тело можно вымыть, а что сделать с ядом стыда, что до дна прожигал душу?

«Мой принц!» — в очередной раз пробовал до него мысленно достучаться кто-то из телохранителей, но он лишь грубо обрывал тонкую линию связи.

Он не хотел ни с кем разговаривать. Никого видеть. Слушать чьих-то нотаций. Он не хотел даже тут быть, в этой красивой умной клетке. Он хотел бы все разгромить, разбить вдребезги, но даже этого ему было не дано: умный дух замка подобрал осколки разбитой вазы, смахнул лепестки роз с ковра, и вновь на столе заблагоухал только что сорванный букет, на ярко-алых лепестках застыли капли росы, а рядом манила полная успокаивающего зелья чаша. Миранис вздохнул и лег на кровать, раскинув руки — даже тут ему покоя не дают. Забодали своей заботой. Как будто он ребенок, а ведь дитятко уже давно выросло.

«Мой принц», — мягко потревожил новый зов.

«Я зол на тебя, Этан, — изволил откликнуться Миранис. — Мы начинали пить вместе, а закончил я один…. Ты оставил своего принца одного?»

«Мне очень жаль, мой принц, — раздался в ответ вовсе не сожалеющий, а чуть смеющийся голос. — Но в умении пить мне тебя не догнать. Боюсь, я отрубился уже в третьем кабаке, а когда проснулся…. ты уже ушел бузить дальше».

«Бузить? — переспросил принц. — Какое некрасивое слово. Откуда ты только нахватался?»

Зато правильное. Этан где-то вдалеке хмыкнул, и Миранис не удержался от улыбки. Ну никакого уважения к наследному принцу! А Этан продолжил так же светло и радостно:

«Во время наших побегов еще и не такого нахватаешься. Но, согласись, было здорово».

Здорово. Жаль только, что было.

«Позволишь к тебе прийти?» — умоляюще спросил Этан.

«Тебе да. Другим — нет».

И уже скоро Этан, худой, светловолосый, с усыпанной веснушками физиономией ворвался в спальню, и смех его разорвал вязкую тишину. Не спрашивая позволения, он раздвинул шторы, впустил яркое солнце, с ногами уселся в кресле и взял из вазы сочное яблоко, другое кинув Миранису. Принц вертел яблоко в руках, задумчиво наблюдая за другом. Беззаботное создание. Эфемерное и непредсказуемое, как стрекоза, от которой никогда не ожидаешь, когда упорхнет, а когда сядет на руку. Но и злиться на стрекозу невозможно, даже если она цапнет за палец.

— Я голоден как собака, — усмехнулся Этан. — Мир, идем завтракать…

— Мог бы и один поесть, — ответил принц, отлично зная, что услышит следом:

— Да ты что, твой повар великолепен! — мечтательно закатил глаза Этан, откинувшись на спинку кресла. — Хорошо у тебя тут, ты ведь принц. А для меня никто так стараться не будет… стащу пару пирожных для девчонок. За такое лакомство они сделают для меня что угодно.

— Они и так сделают для тебя что угодно, — усмехнулся Миранис, который прекрасно знал, как действуют на придворных дам светлые кудри и невинная улыбка Этана. А еще лучше — баснословное богатство его отца.

— Это не то «что угодно», — ответил Этан, вонзив острые белоснежные зубы в яблоко. — Жениться я не спешу, мне всего двадцать четыре, я еще пожить хочу. М-и-и-и-р… — он бросил в сторону принца умоляющий взгляд, — а потом пойдем к лошадкам, м? Слышал, твоему отцу новый посол кобылку подарил…

К «лошадкам»?

Миранис и сам не заметил, как за весельем Этана хандра куда-то отступила, а мир начал казаться не столь уж и мрачным.

— Мир, зачем тебе эта дешевка? — спросил вдруг Этан, перебравшись к Миранису на кровать. Он внимательно посмотрел на браслет принца, даже провел пальцами по увитым узелками нитям, видимо, проверяя, нет ли там магии, и в недоумении пожал плечами. — На самом деле дешевка.

— Пусть будет, — ответил принц, которому пока еще не хотелось выкидывать из памяти сероглазую рожанку. И подарок ее снимать тоже не хотелось.

«К лошадкам» они сходили ближе к обеду, когда небо заволокло тяжелыми тучами. Мир любовался с балкона, как конь танцует на привязи у конюхов, как стелется по лебединой шее белоснежная грива, слышал восторженный голос Этана и очередной раз чувствовал, что и сам похож на ту кобылу. Конюхи с нее пылинки сдувают, а с привязи никуда… чтобы сама себе, не дайте боги, не навредила.

— Мир, давай прокатимся! — закричал вдруг Этан.

— Без меня, — отрезал принц, разворачиваясь к стеклянной двери.

Отец так и не объявился. Небо отражалось в стекле, как в зеркале, плыло меж тяжелых облаков неяркое солнце. Дождь, наверное, пойдет. Может, даже будет гроза… хорошо бы. Миранис любил грозы, гнев неба так подходил собственному. Свой приходилось скрывать, на чужой смотреть не возбранялось.

— Мир, ну пожалуйста, — ныл за спиной наглый Этан, — без тебя мне к твоим лошадям и подойти не дадут, а наследному принцу никто отказать не смеет. Мии-и-и-рр! Будь человеком, а? Хотя бы раз! Обещаю, что больше не полезу, ну пожалуйста!

Не полезет, как же! Может, седмицу какую и не полезет, может, две, но не больше. Подарить ему, что ли, одну из лошадей? Не поможет. Этан из тех, кто любит ему не принадлежащее, а когда получит подарок, потеряет интерес и захочет другую лошадь… ту, что осталась в конюшнях Мираниса.

— Этан, не наглей! — начал злиться наследный принц, но, обернувшись и увидев искреннюю печаль в серых глазах друга, вздохнул и согласился. Может, оно и к лучшему? И позволит отложить неприятный разговор с телохранителями, развеяться?

Телохранители обычно к принцу не лезли, но к своим обязанностям относились крайне добросовестно. Как и к праву всегда находиться возле принца. И потому да, если принц «не понимает», как это «важно, небезопасно» и так далее, с принцем будут разговаривать, принца будут убеждать, «взывать к его рассудку». При этом мягко и вежливо, как с ребенком, чтобы не обидеть. Бред какой!

Миранис упрямо продолжал не отвечать на мысленный зов телохранителей, хотя и чувствовал, что они рядом. Всегда рядом, даже когда не просят. Вот Тисмен, например, гибкий и невысокий, стоит неподвижно на башне, пронзает внимательным взглядом. Даже тут, в безопасном замке отца нет от них покоя!

— А давай покатаемся! — решился Миранис, резко поймав взгляд телохранителя.

Тисмен вздрогнул и отвернулся. Дернулись рядом розы в каменной чаше, почувствовали гнев зеленого телохранителя, и Миранис вспылил еще больше: в саду Тисмен свой, посмотрим, сможет ли он так же сладить с лесом.

— И переход мне откройте!

Тисмен нахмурился, вновь попытался достучаться, наверное, объяснить, что это безрассудно, но Мираниса уже понесло. Ну что может быть в этом безрассудного? В город выйти нельзя, на конную прогулку нельзя! Принц он или девица на выданье?

Вспрыгнув на иссиня-черного гибкого жеребца, клички которого Миранис даже не знал, принц подождал, пока счастливый Этан вскочит на каракатового самальского красавца. Конь танцевал под седоком, в нетерпении грыз удила, и стоило ему дать хоть немного свободы — влетел в арку перехода. А там рванул в лицо свежий ветер, одурманил запах листвы. Миранис засмеялся. Да! Да! Он чувствовал в вороном красавце ту же тоску по свободе, что и в себе, то же желание бежать, нестись, догонять ветер и расправлять невидимые крылья.

— Видишь! Они шикарны! — крикнул за спиной Этан, и Миранис был вынужден согласиться.

Взметнулись под крупом прошлогодние листья, мелькнули серой лентой стволы буков, встревоженно прошуршали над головой кроны. И Миранис забылся, растворился в быстроте, в свободе, в обиженном свисте ветра. Не догонишь! Не поймаешь! И конь всхрипел, срываясь в галоп, и промчалась внизу лента ручья, веером разлетелись сверкающие брызги, а небо взбесилось, прорвалось горькими слезами и ударило копьем молнии.

Мир померк. Зеленое стало черным, липкий страх вполз в душу. Жеребец вздрогнул, натужно заржал, встал на дыбы, мазанув копытами, а потом понес. Волной ужаса поднялся внутри страх. Небо лило и лило холодную воду, грязь разлеталась брызгами, хлестали бедра ветки орешника. Миранис пытался позвать телохранителей, но дар изменил, а магия, что всегда была рядом, куда-то пропала. Били в плечи тугие струи, судорожно вцепились в повод пальцы, летел вперед конь, и все более светлело внутри, ужасало крутым обрывом.

— Мир! — позвал за спиной Этан.

Он уже не слушал. Конь распластался в прыжке, развернулась под его брюхом пустота, и Миранис на миг почувствовал, что летит, выпав из седла.

— Мир, я рядом! — новый зов, но другой, уверенный и спокойный.

Ветви под обрывом, послушные воле зеленого телохранителя, поймали в ласковую сеть, пружинисто подбросили вверх, окатив холодными каплями. Распахнулось прошитое молниями небо. Где-то внизу заржал отчаянно, умирая, конь, пронзило душу горячим сожалением, и руки телохранителя сомкнулись впереди на поясе, удерживая в воздухе.

— Не тронь меня, идиот! — закричал Миранис, но было поздно… Тисмен вздрогнул, и принц понял, что дар изменил не только ему…

А потом был еще полет. Плели над головой паутину ветви, ломались под спиной Тисмена. Болью росло внутри отчаяние — виноват Миранис, а большую часть удара взял на себя телохранитель. Разорвало тело болезненное приземление, а за ним — беспамятство.

Приходить в себя было сложно. Все болело, кожу саднило от порезов, плохо слушалась правая рука. Миранис до боли прикусил губу и открыл глаза, не веря, что это все не сон. Гроза закончилась. Выглянуло солнце, и, будто издеваясь, все вокруг сверкало, искрилось и переливалось, покрывали темным одеялом землю прошлогодние листья. Поняв, что все еще лежит спиной на телохранителе, Миранис забыл о своей боли, поспешно сполз с Тисмена и вгляделся в непривычно бледное лицо, в затуманенные болью глаза и тихо позвал:

— Тис… Ну же…

— Мой принц… — тихо ответил телохранитель.

Миранис выругался, дрожащими пальцами провел по торчащему из бока Тисмена обломку ветви. Наверное, еще и ребра сломаны… какое наверное? Дышит же коротко, вдыхать боится, хотя боли и не показывает. Боги! Мир и раньше видел раны, даже сам их временами наносил на тренировочном дворе. Там, где всегда были рядом целители. Где всегда быстро помогали, и даже не приходилось вмешиваться. Но теперь целителей не было! И рвался внутри отчаянный зов Этана, и бросала в дрожь безысходность. Миранис мог только слушать. Не мог ответить, позвать. Ни Этана, ни Армана, ни других телохранителей. Он был так слаб без магии!

— Тис… ты потерпи немного, — пересохшими губами сказал Миранис, оглядываясь. — Чуть потерпи, я сейчас…

Только, что сейчас? Боги, что?!

— Мой принц, — едва слышно повторил Тисмен и слепо потянулся ладонями к Миранису. — Я так рад, что ты жив… рад… Почему так темно?.. Не вижу, тебя не вижу… пожалуйста…

Бредит? Миранис наклонился ближе, позволил пальцам телохранителя пройтись по своей груди, шее, провести по лицу, стирая со щек что-то горячее и мокрое. Кровь? Не разобрать уже и чья.

— Не двигайся, — прохрипел Миранис, поймав ладонь Тиса. Ради богов, что он делает? Но телохранитель не угомонился. Неожиданно сильным движением вырвал руку и, перехватив принца за запястье, с облегчением выдавил:

— Нашел!

Миранис ничего не понял, но Тисмен уже и не успел объяснить. Он внезапно дернулся, выгнулся дугой и изошел мелкой дрожью.

— Тис! — вскричал Миранис. — Тис, сволочь, даже не думай! Не бросай меня тут. Тис! Не смей! Ради богов, не смей!

Миранис дернулся в желании схватить Тисмена за плечи, вытрясти из него всю эту дурь, заставить очнуться, как вдруг понял, что его что-то удерживает. Посмотрел с удивлением на свое запястье, на пальцы Тисмена, запутавшиеся в ремешках кожаного браслета, изумленно покачал головой:

— Вот же упрямец, Тис…

— Холодно… — выдавил из себя Тисмен, которому, вроде, стало лучше. Но пальцев почему-то не разжал. Идиот! И так же рука болит!

Миранис тихо выругался. Хотел было сдернуть с себя плащ, но одной рукой не справился с завязками и, выхватив из-за пояса нож, полоснул по кожаным нитям браслета. Хочешь себе игрушку, так держи, упрямый телохранитель! Тисмен будто улыбнулся одними губами, еще больше сжав пальцы, Миранис бросился распутывать завязки плаща и замер.

Мир, еще мгновение назад неотзывчивый, вдруг закрутил вихрем красок, звуков и запахов. Прошелся по кронам буков ветерок, тронул ворохи листьев у деревьев, и Миранис вдруг ослабел, укутывая телохранителя в теплый плащ. Он будто был слеп миг назад и теперь прозрел. Сила вернулась к нему… боги, на самом деле вернулась?

Боясь лишний раз дышать, Миранис осторожно послал зов Арману и, наткнувшись на глухую стену, тихо застонал. Проклятый дозорный! Почему его всегда нет, когда он так нужен! Больше не рискуя, принц разорвал темный туман разделяющего их расстояния и приказал Лерину явиться. Сейчас, немедленно! И с облегчением выдохнул, когда телохранитель ответил на его зов, и за спиной разлилась клякса перехода. Никогда и никого не встречал Мир с таким облегчением, как светловолосого зануду.

— Тис… теперь все… — прошептал Миранис. — Все…

***

Утром солнце разлило по небу кровавый румянец. Мир сидел в кресле у окна во всю стену и перебирал в пальцах узелки уже совсем безобидного браслета. Простая игрушка. Почти простая. А столько бед натворила.

Хариб за спиной молча убрал со стола нетронутый ужин, за окном где-то вдалеке счастливо залаяла собака. Мир скривился. С телохранителями он не говорил, впрочем, и так известно, что они скажут. Что если бы Мир хотя бы попробовал отозваться на их зов, то уже давно сообразил бы, что что-то не так. Если бы не поехал в тот проклятый лес, то…

Как много «если бы». И как много в этих «если бы» собственной вины… Тихонько скрипнула за спиной дверь, прошуршали по ковру шаги, и кто-то остановился за спинкой кресла. Миранис знал, кто. Только двое в этом замке могли прийти без спроса. Отец опять же не придет… хотя увидеть его так хотелось, зато Арман…

— Ты не ответил на мой зов, — хрипло выдавил принц.

— Прости.

— Ты пришел только сейчас, хотя я ждал тебя гораздо раньше.

— Прости, — повторил Арман. — Мне надо было уладить пару дел.

— Ты пришел как друг или как…

Арман ничего не ответил. Миранис и не нуждался в ответе. Конечно же, прежде чем прийти к нему, Арман говорил с отцом. Конечно же принес какой-то приказ. Конечно же должен сказать что-то неприятное, но подбирает слова и не решается. Придворный подбирает слова. Это даже забавно, только Миранису сейчас не до смеха.

— Твой отец… — начал Арман и запнулся.

— Говори! — приказал Миранис, кидая браслет на стол. Кожаные ремешки скользнули по отполированной столешнице, врезались в статуэтку и упали на темный ковер.

Подбирать браслет Миранис не стал — он поднялся с кресла, развернулся и посмотрел в холодные глаза друга. Принц и его дозорный были одинакового роста, но совсем разные, и Миранису никогда не нравилась сдержанность Армана. Закрывающая друга ледяная корка раздражала. Хотелось ударить по ней кулаком, заставить пойти трещинами и осыпаться, открывая теплую сердцевину.

Да и была ли эта теплая сердцевина? Арман был крайне корректен и осторожен со своим принцем, но дозор, по слухам, держал в ежовых рукавицах. И милосердия не проявлял почти никогда, считая его слабостью. «Ледяной клинок повелителя» — столь поразительно точное прозвище. Холод и ослепляющая чистота — Арман не только был идеальным, он требовал идеальности от остальных. Даже от своего принца. А Миранис идеальным быть не собирался.

— Говори уж, — сказал принц, отворачиваясь к окну, — к чему томишь?

Рассвет все больше разливал свет, небо становилось пронзительно чистым и глубоким.

— Я вижу, что ты не спал всю ночь, — почему-то начал говорить совсем о другом Арман. — Мне сказали, что и не ел ничего со вчерашнего обеда.

— Тебя волнует, что я ем, когда я сплю? — усмехнулся Миранис. — Надо же… может, наймешься ко мне в няньки и будешь кормить с ложечки?

— Мой принц… если волнуешься о Тисмене, то почему ему об этом не скажешь? Разве он враг тебе?

Волнуешься? Бред какой!

— Тисмен всего лишь мой телохранитель, — мрачно ответил принц. — Ничего более.

— Тебе надо научиться разговаривать со своими телохранителями, а не бороться с ними, — сказал вдруг Арман. — В конце концов, они никогда не сделают ничего, что бы тебе навредило, и ты об этом прекрасно знаешь. Но все равно ведешь себя, как капризный ребенок.

— Как ты разговариваешь со своим принцем! — взвился Миранис.

— Вчера ты меня спросил, друг я тебе или нет, — холодно ответил Арман. — Так позволь мне спросить тебя о том же. Кто я для тебя? Друг? Придворный? Один из твоих людей? Выбери, мой принц…

Миранис обернулся к дозорному и глазам своим не поверил. Никогда еще он не видел Армана таким — бледным, с пылающими глазами, с ходящими по щекам желваками. И успокоился. Потому что такой Арман ему нравился больше, чем обычный. Потому что такому не было все равно. Всему замку было, а Арману…

— Прошу тебя, мой принц, — в один миг пришел в себя Арман.

— Просишь о чем? — тихо спросил Миранис.

— Будь осторожнее. Хоть немного… Мир, ради богов!

— Хочешь отчитать меня, как мальчишку?

— Не осмеливаюсь.

— А что бы ты сделал, будь я, к примеру, твоим братом?

Арман бросил на принца такой взгляд, что Миранис расхохотался и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Нет, это действительно забавно. Гордый неприступный Арман умеет подчинить любого одним словом. Но совсем же не умеет подчиняться, как это пристало придворному. И как только отец с ним справляется?

— Хорошо, Арман, я знаю, что ты хочешь сказать, — перестал смеяться Миранис. — Что я был безрассуден. Признаю. Что я мог погибнуть. Признаю. Что я должен быть осторожнее. Признаю. Я даже обещаю выслушать телохранителей, но чуть позднее. Поешь со мной? Хотя, думаю, лучше позвать Этана. Мне претит твоя хмурая рожа.

— Этан под домашним арестом, — спокойно ответил Арман.

— Даже так? — чуть нахмурился Миранис, налив себе в чашу немного вина. — Мой отец действительно зол, если решил арестовать моего друга. После завтрашнего совета я с ним поговорю.

— Тебе запрещено появляться на советах, — так же ровно ответил Арман и даже не дрогнул, когда в стену полетела чаша. — Запрещено покидать стены этого замка.

Миранис молча поднялся и направился было к дверям, как Арман его удержал:

— Запрещено входить в покои повелителя, пока он сам не позовет. Мир, я прошу тебя. Если ты попытаешься, то весь замок будет знать…

— … что отец не хочет со мной разговаривать? — выдохнул Миранис. — Это мы еще посмотрим!

Распахнул дверь и замер, когда из полумрака приемных покоев выступила и поклонилась ему молчаливая фигура.

Мой принц… если волнуешься о Тисмене, то почему ему об этом не скажешь? Разве он враг тебе?

— Тис, — выдохнул Миранис, сразу же забыв и о своем гневе, и о желании поговорить с отцом. — Ты как, Тис?

— Уже все хорошо, мой принц, — чуть удивленно ответил телохранитель. — Помощи целителей и небольшого отдыха вполне хватило.

— Войди! — принц сам не верил в то, что говорил.

Он отступил в глубь спальни и вновь опустился в кресло, бездумно приняв от Армана чашу с вином. После почти суток голода крепкий напиток ударил в голову, перед глазами поплыло, а слова Тисмена показались далекими и неправдивыми:

— Ты хоть помнишь, когда в последний раз называл меня Тисом?

Миранис сжал зубы. Очень хорошо помнил. Тогда был теплый весенний вечер, и они были детьми и играли в парке в увитой плющом старой беседке. Беседка вдруг пошла трещинами, и на миг раньше, чем она обрушилась, Тисмен вдруг толкнул принца да так, что тот ушибся больно плечом о камни.

— Спасибо, — улыбнулся тогда другу принц.

— Я твой телохранитель, Мир, я должен тебе помогать, — ответил Тис.

А Мир замер вдруг. Должен? Не друг, телохранитель? И тогда принц в первый раз понял, что это все же разные вещи. И недавний друг может стать кем-то, кто прикрывает живым щитом, командует, куда идти и что делать, требует беспрекословного подчинения, потому что он — твое оружие, твоя защита. А Миранис с детства не любил быть слабым и защищаемым. И до вчерашнего дня с собственной безопасностью справлялся сам, считая телохранителей лишь раздражающим хвостом — и не нужен он, и за кусты цепляется, и отрезать жалко да больно.

И лишь вчера… Мир внимательно посмотрел на замершего у дверей Тисмена. Важен?

— Принеси чего-нибудь поесть и позови остальных телохранителей, — приказал Мир харибу. — Если вам есть что сказать, я слушаю. А ты, Арман, останешься?

Друг — это другое. Друг — это как Арман или как Этан, друг в бою встает рядом плечом к плечу, а не закрывает своим телом.

— Останусь, Мир, — ответил дозорный, устаиваясь в кресле напротив поудобнее.

И не ждал приказа сесть, как Тисмен, а сам налил себе вина да взял из чаши гроздь винограда. И Мир вдруг вспомнил слова Армана, что только в его покоях другу хорошо и спокойно. Потому что тут его не смеют тревожить, а дома и в казармах вечно дергают по пустякам. То люди из рода, то дозор. Только вечно занятый Арман никогда не оставался у Мираниса надолго, а теперь вроде как уходить не спешил.

Миранис подвинул к Тисмену полную чашу и уже спокойно решил, что с отцом поговорит позднее, найдет способ, как поговорить. Сейчас, наверное, есть дела поважнее.

5. Рэми. Пробуждение

Полет закончился. Ветер все еще перебирал перья крыльев, слизывал капельки пота с разгоряченной кожи. Все так же манила мягкость облаков, алая красота встающего над землей солнца, но покоя внутри, искрящегося восторга уже не было.

Аши мыслями был на земле, рядом с носителем. Неспешным шагом проходил по человеческим воспоминаниям, вглядывался в приблудного оборотня и улыбался.

— Дождался. Я тебя дождался, мой мальчик.

***

Нудный дождь расчерчивал окна, обострял запахи, кутал сосновый лес в серые сумерки. И не пускал на улицу — хватало немногого, чтобы вымокнуть до нитки. Что еще хуже — замерзнуть до костей, а привыкший к теплой Ларии Бранше мог вынести все, кроме холода.

На третий день Рэми сказал, что медведица ушла, и Бранше вздохнул с облегчением: опасный зверь под боком — это все же слишком. Впрочем, здесь много чего было «слишком»: звери следовали за заклинателем пушистой свитой, прислуживали и ластились, ненавязчиво присматривая за гостем. Чувствовали оборотня. И в то же время не осмеливались даже зарычать, ведь заклинатель оборотня приютил, оборотню благоволил и оборотня приказал не трогать. Но и предупреждали, что если гость только посмеет…

Бранше не смел, даже желания не было. Да, Рэми и его семья — недомерки, те, кто в Ларии годились только в качестве домашних зверюшек…, но это не Лария. Здесь приходится общаться и с такими. Потому Бранше улыбался и корчил из себя недоумка — еще несколько дней, и он сможет уйти. Пусть только дождь закончится и нога заживет.

Нога уже почти зажила, а вот дождь заканчиваться и не думал — лил и лил холодную влагу, превратив все вокруг в липкую грязь. «Еще немного, и поплывем», — невесело шутила Лия, а Бранше кривился и ловил себя на дикой мысли, что ему уже и не хочется отсюда уходить. Что смешливая Лия и ее строгая мамаша стали почти родными, а молчаливый заклинатель…

Бранше внимательно следил за Рэми и понимал, что мальчишка как-то не похож на кассийца: слишком темноволос, слишком тонок в кости, слишком гибок, со слишком выразительным взглядом. Дивно все это.

Шелестел на улице дождь, мягко потрескивал огонь в печи, пятна воды на окне гоняли по стенам неясные тени, резвились, играли на руках Рэми мыши. И показалось на миг, что еще немного, и темные глаза хозяина станут излишне серьезными, вспыхнет в их глубине и пожаром разольется зеленое сияние, тихие слова польются бальзамом на израненную душу, а ласковая сила окутает мягким коконом.

Рэми что-то прошептал мышам, осторожно ссаживая их с ладоней на скамью, и наваждение отхлынуло так же быстро, как и пришло. Бред. Но Рэми так подходила роль виссавийского целителя, как костюм, пошитый опытным портным.

На следующее утро дождь слегка стих, будто притомился, и Рэми с самого утра ушел в деревню. На кухне было уютно, тепло и спокойно. Пахло свежей выпечкой, мукой и запеченными яблоками. А еще молоком, солеными огурцами и много чем, отчего рот сразу наполнился слюной и захотелось попробовать… всего. Да и если притворяться поваром в столице, то следовало подучиться. И ходил Бранше за Рид и Лией по пятам, записывая рецепты кушаний и зелий. Благо, Рид была терпеливой, отвечала на все вопросы и охотно раскрывала секреты.

Еще бы не раскрывать, подумалось, глаза отводит. В травах, конечно, она разбирается, но лечит далеко не этим: от Рид тянуло чем-то, что тревожило и манило, как лунный свет летней ночью. Знакомое и домашнее, будто свое, уютное и ласковое. Бранше все казалось, что где-то он уже это чувствовал, только все вспомнить не мог, где. И потому просто кутался в чужую силу, как в теплое одеяло, хотя в Ларии…

В Ларии все было иначе. В Ларии маги были врагами, а магия — угрозой. И самого Бранше, хоть слабого, а мага, в Ларии сначала называли выродком, потом оружием. И встреть такую, как Рид, на тропинке, и разбираться бы Бранше не стал — вцепился б в горло, выдирая проклятую жизнь с черной кровью.

А тут разбираться пришлось. И к себе прислушиваться пришлось. А сам Бранше так и не мог понять — маг ли на самом деле Рид или ему только чудится? Превратиться бы в зверя — другая сущность к магии более чувствительна — да нельзя. И выдавать себя нельзя, и уходить… пока не узнаешь, почему так опаляет грудь амулет удачи.

За крупный, с хорошую монету, рубин на цепочке, переливающийся кровью, король заплатил много золота. Говорят, что в храмах над амулетом корпели годами, что заключили в рунах золотой оправы самые сильные заклинания, что пролили на алтарях много жертвенной крови. Говорят, что Ир и Яр сами явились в облаках густого дыма, полного запаха благовоний, благословили магическую вещицу и подарили королю надежду. Говорят, что к тому, кто носит этот амулет, судьба благоволит так, как не благоволит ни к кому из смертных… и что это было единственным, что могло отсрочить смерть Мираниса…

Много чего говорят. Но сейчас амулет жег кожу огнем и в голове клубился проклятый туман. Удача? Ради близнецов, какая удача? Сначала, едва перейдя грань, Бранше свалился в яму, нажрался грязи и, что хуже, повредил ногу. Теперь на несколько дней застрял в лесном доме, а в столице в это время принца могут и убить. Может, уже убили. И тогда задержку король не простит, и придется уходить за черту вслед за проклятым Миранисом.

Но торчать в домике приходилось, и ночью Бранше вслушивался в шорох дождя за окном и крутился на жестких простынях, не в силах заснуть. Зачем амулет привел его сюда? А что привела сюда проклятая «удача», сомнений не было.

Рэми вздохнул на соседней кровати, перевернулся на спину, раскинув руки, и Бранше вдруг понял, что глаза заклинателя широко открыты, невидящий взгляд уставился в потолок, но мальчишка явно все еще спит.

Застрекотала вдруг, рванула к окну белка, а амулет запылал на груди так, что захотелось его скинуть. Но Бранше, уже не замечая ни боли, ни усиливающегося страха, медленно встал с кровати, подошел к Рэми, вгляделся в круглое лицо мальчишки.

Гуляли по смуглой коже тени, приоткрылись в испуге губы, почудилось в глубине расширенных зрачков сапфировое пламя, и яркой звездой вспыхнула на лбу Рэми синяя руна.

— Он ведь не маг, — прохрипел Бранше и отпрянул, зарычав: широкой тенью мелькнули где-то рядом крылья, раздался тихий смех и все вдруг пропало.

Бранше моргнул. Почудилось? Рэми вздохнул глубоко, закрывая глаза. Успокоилась белка, соскочила с подоконника, взобралась заклинателю на грудь и свернулась клубочком, посматривая на гостя поблескивающими в полумраке глазками. И амулет вдруг перестал жечь, а внутри разлилось тепло — Бранше, наконец-то, понял, зачем он в этом доме. Ради заклинателя и его странного дара.

Остаток ночи Бранше проспал даже спокойно. Проснулся на рассвете, одновременно с Рэми, сел на кровати и внимательно глянул на играющего с белкой заклинателя. Ни следа дара. Ничего, выдающего в нем мага. Может, приснилось?

Рэми шепнул что-то белке, поцеловал острую мордочку и посмотрел с интересом на гостя:

— Что-то не так?

— Все так… — ответил Бранше.

В горле вдруг нестерпимо пересохло, и Бранше, сам того не замечая, потянулся к стоявшему на столике кувшину.

— Не пей этого, — сказал вдруг Рэми, вставая с кровати. — Мама принесла ночью, это мой отвар, боюсь, тебе он может навредить. Я схожу, принесу тебе травяного чая.

Отвар? Стоило Рэми выйти, как Бранше потянулся за кувшином и принюхался к зелью. Перед глазами вновь потемнело, а сердце кольнуло — магия. Как пить дать магия, настолько сильная, что почувствуешь даже без шкуры зверя. Для Рэми отвар? Рид, небось, постаралась, только вот зачем?

Любопытство было сильным, внезапно вспыхнувшая любовь к хозяевам тоже, и Бранше некоторое время сидел неподвижно, разрываясь между первым и вторым. Но на улице вновь завыл протяжно Клык, ударил ветер в плотно закрытые ставни, а Бранше вдруг понял — боги сердятся. И если он сейчас ничего не сделает, то застрянет в этом доме надолго.

Короткое заклинание далось нелегко — голос сипел, кувшин дрожал в ладонях и пряно пахнущий отвар шел мягкой рябью. Синий туман магии просочился через стенки кувшина, впитался в тщательно вымытые доски пола, а амулет удачи вдруг отозвался ласковым теплом. Доволен. Только вот сам Бранше почему-то доволен не был…

***

Гадливое чувство не проходило все утро. Рэми быстро позавтракал с домочадцами и куда-то убежал, дождь не прекращался, перестук капель за окном успокаивал. Вновь надев маску добродушного и глупого толстяка, Бранше месил тесто, прислушиваясь к разговору матери и дочери.

Женщины говорили об Эдлае, хозяине окрестных земель и замка. Вроде как архан уже много лет в замке не появлялся, а тут заявился со всей свитой и с молоденькой хорошенькой воспитанницей, Аланной.

— Не понимаю, почему Аланна ходит вечно печальная, — пожала плечами Лия, отрывая кусочек теста и пробуя его на вкус.

Бранше вслед за сестрой Рэми распробовал тесто на языке. Благодаря крови оборотня любой вкус он запоминал хорошо, правда, мучного не любил. Но ощущение на языке правильно приготовленного теста ему пригодится.

— Красивая, богатая, — продолжила Лия. — Опекун ее почти не замечает, так то и во благо. Более страшного человека в жизни не видела — как глянет, аж дрожь пробивает. До самых костей, понимаешь?

— Может, она просто одинока? — заметила Рид, подавая дочери чашу с соусом.

Стоявший рядом Бранше оторвался от теста и тихо спросил:

— Это зачем? — показывая взглядом на пучок зелени в руках Рид.

— Это пряность, — заметила Лия, помешивая соус. — Порежешь?

Бранше с трудом сдержал усмешку. У нормальных людей пряность, а эту траву собирали с любовью: в нужное время и в нужном месте. От нее так сильно пахло чем-то большим, чем обычной травой, что Бранше не выдержал, поднес пучок зелени к носу и вместе с горьковатым ароматом вдохнул другой: мягкий и нежный.

Ай да колдунья. Умница! Своей магией не довольствуется, берет силу у самой земли. Одна такая травинка — и болеть не будешь, уставать не будешь, да и удача мимо не пройдет. Магия? Да нет, простая женская мудрость.

— Как можно быть богатой и одинокой? — пожала плечами Лия, вытягивая из печи горшок с супом. — Да и вообще.… У нее есть хариба.

— Кто такая «хариба»? — поинтересовался Бранше.

Он старался как можно больше узнать о Кассии. Ему ведь своего играть, а это оказалось гораздо сложнее, чем он думал.

Предел между Кассией и Ларией был закрыт уже давно, и о кассийцах знали не так и много. Двадцать восемь зим назад в Кассию отправили младшую принцессу, чтобы подружиться с соседом. Но дружбы не получилось. Львина погибла, оставив единственного сына, Мираниса, а Кассия и Лария как были чужими, так и остались. Больно уж они разные — кассийцы и ларийцы. Недомерки и оборотни.

— Арханы — наши высокорожденные, — терпеливо, как маленькому ребенку, пояснила Рид. — Возле каждого из них есть человек, который подчиняется только ему — хариб. Говорят, что хариб для архана — подарок богов. Его «тень». И появляется он в жизни своего архана внезапно… боги его приводят. Это как у вас с перевоплощением в зверя — не появится вовремя хариб, архана изгоняют, как неугодного богам.

«Ладно говоришь, — подумалось Бранше. — Даже слишком ладно для деревенской. И о нашей Ларии откуда столько знаешь?»

— «Тень арханы» не помеха одиночеству, — заметила Рид, отвечая на вопрос дочери и добавляя в соус порезанную Бранше зелень. — Аланна, как ты говоришь, вечно сидит взаперти, а ее хариба…

— Любезничает с Каем, — скривилась Лия.

Бранше лишь пожал плечами и невинно спросил:

— А тебя это задевает?

— Нет, — неожиданно смутилась девушка. — Лили уедет, а Кай… он ведь серьезно, это видно. Нравится ему Лили, а хариба арханы не оставит.

— Не оставит, — подтвердила Рид. — И потому твоему другу Каю стоило бы быть умнее, а не влюбляться в Лили. Я не знаю точно, но говорят, что между арханом и харибом странная связь. Магия. Узы богов. Почти как между телохранителями и повелителем. Умирает повелитель — уходят за черту и его телохранители, хотят они этого или нет. Но умирает архан — и его хариб сам восходит на погребальный костер. Я не знаю, магические узы это или любовь, иногда разобрать сложно.

— Понимаю, — ответил Бранше.

— Лия, — встрепенулась вдруг Рид, — я что-то слышала. Может, Рэми вернулся?

Лия бросила на стол нож, выглянула в общую залу, а Бранше — за ней. И сразу же вспомнился дрожащий в ладонях кувшин и синее марево магии, а по душе разлилось сомнение — что будет с заклинателем без магии этого зелья? Но сейчас Рэми выглядел как обычно: мокрый и уставший, сидел он на лавке у окна и стягивал сапоги. Набухший от влаги плащ уже лежал рядом, а Лия подбежала к брату, протягивая ему сухую одежду:

— Скорей бы закончился этот дождь. Принесу тебе горячего супа.

— Спасибо, сестренка, — устало прошептал Рэми, пригладив влажные волосы.

Через мгновение хозяин уже переодевался, а Бранше, которому не сиделось на месте от любопытства, начал задавать вопросы.

— Был в деревне? — спросил он, когда Лия поставила на стол чашу с супом, приятно пахнущим мясом.

— Поешь со мной? — ответил Рэми вопросом на вопрос, отламывая кусок хлеба.

— Спасибо, меня уже покормили. Ну же, не томи!

— Был, — Рэми взял ложку и принялся за еду, а Лия тихонько села рядом, прислушиваясь к разговору. — Ожидают купеческий обоз. Он должен был приехать несколько дней назад, и люди обеспокоены.

— Обеспокоены? — переспросил Бранше. — Чем?

— Вчера в соседней деревне нашли еще одно тело, — взгляд Рэми метнулся в сторону Бранше, потом вернулся к супу. — Поговаривают, что в лесах завелась нечисть. Людям незачем так изувечивать… им достаточно обухом по голове — и в болото. Да и силенок на такое у простого человека не хватит, — взгляд Рэми стал настороженным, и Бранше почувствовал его страх. — Боятся, что людей с обоза тоже нечисть погубила, только я не верю. Думаю, обоз задержал дождь.

— Почему дождь?

— Потому что эта нечисть убивает людей поодиночке. Раньше убивала…

— Проклятый дождь! — прошипел Бранше, которому не хотелось слушать про местных тварей. Это не его хлопоты: оборотни, да еще и приученные охотиться на магов, нечисти были не по зубам.

— Вижу, не терпится в столицу? — Бранше заметил внимательный взгляд Рэми, но отвечать не спешил, задумчиво прожевывая пирожок. Не дождавшись ответа, хозяин продолжил:

— А дорога сейчас нелегкая. Коня у нас, как ты знаешь, нет, у тебя — тоже. Идти пешком в ненастье никому не в радость. Да и с твоей ногой до столицы хромать долго будешь.

А это он зря. Хромали и в худшую погоду, чай не самки изнеженные. Холодно, конечно, да не смертельно. Но послушаем, что он дальше скажет.

— А вот с обозом, в повозке — дело другое.

— И стоит немало, — мрачно заметил Бранше, обдумывая услышанное.

Оборотнем оно, конечно, не хуже, но ведь и поймать могут. А дозор шутить не станет: стрелу в бок — и разбираться не будет.

Лия поднялась со скамьи, собрала грязную посуду и скрылась на кухне — только черные косы мелькнули. Красива. Но Бранше было не до ее красоты.

— Если то, что ты говоришь, правда, — спокойно ответил Рэми, — и ты хорошо кашеваришь, то мы можем не беспокоиться, — Бранше уловил слово «если», но промолчал. «Кашеварил» он, конечно, похуже Лии, но вполне сносно — учителя не жаловались. — Я разговаривал с хозяином таверны. В обозах кухарей вечно не хватает. Хороший кухарь — редкость, любят они больше по городам в тепле сидеть, да в тавернах. А шастать в обозах тяжело для вашего брата. Да и платят там не слишком. Вот и приходится в пути есть то, что приготовит охрана либо ждать ближайшей таверны, а это не всегда выгодно и вкусно. Поэтому тебя возьмут в обоз. Платы не потребуют, сами заплатят. Но есть еще татуировка…

— Что за татуировка? — мигом насторожился Бранше.

И вздрогнул, присмотревшись к хозяину. Как-то неуловимо изменился этот Рэми. И если вчера он был спокоен, как вода в широкой реке, то теперь был похож на опасный омут — шагнешь и утянет. И било внутри колокольчиком: теперь рядом с заклинателем было тревожно, как рядом с красивым, но опасным зверем.

А Рэми тем временем посмотрел внимательно на Бранше, будто душу пронзил взглядом, и улыбнулся как-то странно. Он небрежно бросил ложку в чашу, снял с руки кожаные браслеты и толкнул их к гостю. Бранше браслеты взял, хотя брать не хотелось, вгляделся в замысловатые завитушки — украшение как украшение, только значки какие-то странные, непонятные, ну и легкий привкус магии, как у большинства вещей в Кассии. Но Рэми, видимо, хотел показать не совсем браслеты: закатав рукава, он протянул другу обнаженные запястья:

— Видишь?

Бранше сглотнул. О да, он видел… и раньше видел — на руках Рид и Лии, но не приглядывался, не думал, что это важно. А теперь… Это даже не было магией, это казалось настолько привычным, что Бранше даже ранее не заметил, не почуял хваленым чутьем оборотня. А стоило… маленькое чудо, завораживающе красивое, пробудившее внутри любопытного зверя.

Бранше провел пальцами по запястьям Рэми, пытаясь поймать пульс невидимой жизни. Перед глазами плыло. Мир исчез, остался лишь чарующий танец золота по тонкой коже. Нити играли. Издевались. Они видели его суть и то грозились выдать, то ласкали и успокаивали. Они жили своей жизнью, обладали своим разумом и даже дарили видения…

***

Молодой мужчина с золотистыми волосами. Оборотень. Своего Бранше узнает из тысячи. Рядом с ним — темноволосая женщина. Лицо ее в тени, а на руках — маленький мальчик. Черноглазый, темноволосый. А рядом — еще один. Светловолосый, как и отец. Вцепился ручонками в юбку матери и что-то шепчет, но что — совсем не разобрать.

***

Видение пришло и пропало, оставив чувство беспокойства и потери. Что-то Бранше упустил. Что-то важное. А нити знали. Они вновь насмехались, то показываясь, то прячась под рукав льняной рубахи.

— И после этого вы нас боитесь! — изумленно прошептал Бранше. — Что это?

— Это мы получаем от богов при рождении, — заметил Рэми, пряча запястья под лен. Сразу же стало легче, будто из густой темноты вывели в яркий день. — У матери и сестры такие же. По татуировкам мы встречаем, по ним выбираем друзей и врагов. А браслеты… — Рэми надел кожаный браслет, и тот крепко обнял запястье хозяина, будто его никогда и не покидал, — знак того, что я — глава рода.

— Тоже магические? — спросил Бранше.

— Не понимаю, что плохого в магии, — парировал Рэми. — У нас много магических вещей, которые делают цеха и жрецы, а многие арханы в Кассии чуточку владеют тайным искусством.

— И ты? — спросил Бранше, пронзая Рэми взглядом.

Хозяин промолчал и ответил лишь спустя долгое мгновение:

— Я — не архан. Арханов с даром называют магами и их благословляют. Таких как мы, рожан, обладающих даром, называют колдунами и их ненавидят. Маги без голубой крови — проклятие для Кассии. Их приносят в жертву богу смерти.

Рэми от ответа ушел, значит, о своем даре все же подозревает. И вопросы задавать умеет:

— Я надеюсь, ты не колдун.

Соврать? Сказать правду?

— Твоя мать… — Бранше перешел в нападение.

— Лечит травами, — оборвал его Рэми. Искренне. А ведь верит в то, что говорит.

— А ты? — Бранше показал взглядом на спавшую рядом с Рэми мышку.

— Дар заклинателя — это не магия, — Рэми на миг запнулся, потом взял зверька на ладонь и задумчиво провел пальцами по бархатной шубке, — это как цвет волос или глаз. Он просто есть, всегда. Магия — как вихрь: появляется и исчезает внезапно.

Да откуда ты знаешь-то?

— Но если ты колдун… — Рэми перевел взгляд на Бранше.

— Слабый!

—… то это все меняет.

И вновь хлопнули по воздуху невидимые крылья, и Бранше показалось, что глаза Рэми стали жесткими, мудрыми и полными сострадания. Как глаза статуи их бога судьбы, Иерена. «Его жестокость — твой урок», — было написано под статуей, и тогда Бранше посмеялся про себя, а теперь вдруг поверил. В один миг.

Не осмеливаясь вдохнуть лишний раз, он смотрел на Рэми и дрожал от страха. Пробежал по спине неприятный холодок, стало тяжело дышать… Вот зачем было зелье Рид — чтобы приглушать эту огромную силу, что лилась теперь из заклинателя тугими волнами. Он изменился и в то же время будто стал целым. Будто расправил за спиной невидимые крылья, обрел часть себя, очень важную часть, которой раньше не хватало. Ожил. И Бранше стало жутко от этой жизни.

— Не оборотень, говоришь, — продолжил Рэми, вставая из-за стола и подходя к окну. — Слабый колдун… не прибедняйся. Не такой уж и слабый. Плохо это. Без татуировки — и колдун. Проверят. Наши дозорные такие вещи издалека видят. И тогда тебе конец. А вот была бы татуировка, глядишь, и вопросов бы не было. И дар твой я спрятать смогу… Решишься?

— Решусь, — прошептал Бранше, сам не веря своим словам.

Он вдруг почувствовал себя марионеткой в руках опытного кукловода. Когда нити натянуты, а каждое движение подчиняется чьей-то воле, хотя кажется, что двигаешься, дышишь, думаешь сам. А не сам же…

Глаза обернувшегося Рэми опасно потемнели, вновь нагрелся амулет удачи, а в маленькой комнатке стало тесно и неуютно. И захотелось, до одури захотелось обернуться зверем, рвануть к дверям, под отрезвляющий дождь, да откуда-то Бранше знал — мимо Рэми теперь не пройдешь.

«Не пройдешь», — насмешничал взгляд заклинателя. И звери куда-то исчезли, и завыл за окном натужно волк, будто звал. И предупреждал. Поздно.

А Рэми улыбнулся одними глазами. И взгляд его растворил страх, отнял силы, и стало все равно. Лишь краешком глаза видел Бранше, как Рэми потянулся за пояс, как блеснуло в полумраке серебристое лезвие.

Дорогой кинжал… ларийской работы, жаждущий крови — но мысли тянулись медленно, лениво, а тревога растекалась по вычищенным половицам.

Горько пах букет на столе, переливом журчала за окном вода, прошила небо вспышка молнии, и где-то вдалеке каменным потоком прогрохотал гром.

Медленно, все так же не отпуская взгляда, Рэми снял браслеты. Невозмутимо закатал рукав и полоснул кинжалом по запястью. Прямо по золотым нитям.

Бранше вырвался из сонного оцепенения, дернулся было к заклинателю, но остановился в изумлении: рана была глубокой, а крови не было.

Странно. Страшно. И играют ярче нити, переплетаются в танце, окутывая кожу нежным маревом, и черной волной захлестывает страх. Что же ты делаешь, Рэми? Кто ты?

— Дай руку! — не просит, требует заклинатель.

И вновь натягиваются нити в пальцах невидимого кукловода, и становится жутко, потому что твоей воли тут уже нет, и судьба твоя — вот она, беспомощным котенком свернулась на протянутой ладони. Сожмет Рэми пальцы и…

— Дай руку! — голос Рэми глубокий, мягкий, как темная вода в лесном озере.

Манит. Ради близнецов, как же манит… и знаешь, что стоит подать руку, сомкнуть пальцы и тревога уйдет, а покой захлестнет с головой.

Но свобода рвет внутри бешенным пульсом. И нити напрягаются на пальцах бога судьбы, и ласковая, но чужая воля ведет к заклинателю.

Охватывают руку тонкие пальцы Рэми, обжигают холодом, и Бранше трясет. Не видеть, не смотреть на проклятый клинок… не вырывать руки, на большее не хватает…

Боль. Пронзают огненные нити, вплетают как бусинку в чужой узор, убивают. Такое нельзя пережить.

Вот тебе и простой заклинатель…

***

Когда Бранше очнулся, дождя уже не было. Он лежал на кровати в комнате Рэми, а хозяин стоял у распахнутого настежь окна в мареве восходящего солнца. Он задумчиво поглаживал грудь усевшегося на его руке сапсана, и взгляд его был спокоен и тих. Омут. Тихий омут.

Самозабвенно заливались птицы за окном, мягкий ветерок приносил запах липы и влаги.

— Красиво, — сказал Рэми, будто почувствовав, что гость проснулся. — Но ненадолго. Ночью будет буря.

Бранше с трудом сел на кровати, не веря своим глазам. Рэми сильно изменился за эту ночь: сила его возросла настолько, что слепила. И зверь внутри уже не рвался наружу, а забился в тень и жалобно скулил от страха.

— Что ты со мной сделал?

— Ничего, — пожал плечами Рэми. — Я принял тебя в свой род, подарил татуировку. И только. Теперь я могу дать тебе это.

Бранше долго не осмеливался поверить в то, что услышал. А Рэми никуда и не спешил: все так же стоял у окна, черной тенью на фоне кровавого неба.

Что это за страна? Что это за люди? Недомерки? Какие уж тут недомерки, если с такой легкостью ломают судьбы? А ведь сделал же оборотня кассийцем. Сделал? Кассийцем?

Бранше перевел взгляд на свои руки и вздрогнул: золотые нити окутывали запястья частой сеткой. Сияния не было, а нити мирно спали, сплетая частый рисунок. Именно так видят нити недомерки. И именно так теперь их будет видеть Бранше.

Рэми обернулся. Глаза его были задумчивы, слегка печальны. Такие бывают у недомерков от наблюдения за чем-то по их мнению красивым, «магическим».

Бранше не понимал, что магического в рассвете, но его друг-недомерок из школы говорил, что рассвет завораживает. «Делает чуточку умнее, придает силы». Может, кому-то и придает. Но у Бранше отнимает.

— Это лунный свет, — Рэми подал Бранше необработанный черный камушек, висящий на кожаном ремешке. — Камень колдунов. Он впитает в себя твою силу. И ты пройдешь мимо дозора.

— Не надо впитывать, — прошептал Бранше, чувствуя, как вновь его захлестывает волна ужаса.

Такой силы нельзя не бояться. Ее не осилить, против не пойти. С таким пусть играются высшие маги, Бранше этот мальчишка уже не по силам.

— Тогда до первого дозора, — недобро улыбнулся заклинатель, отпуская сапсана.

— Мне все равно.

— Так ли?

Рэми подошел к кровати и безошибочно нашел на шее Бранше тонкую шелковую нить, выпустив из-за воротника амулет удачи. Вероломная игрушка чуть засветилась, кокетливо заиграла огнями, почуяв сильного хозяина. Только Рэми теперь ни к чему глупые амулеты.

Теперь он маг и немаг… Бранше похолодел — Рэми и сам не понимал, как опасен. Не видел своей силы. Не знал своего покровителя… не умел защищаться.

И тут Бранше почувствовал то, чего не чувствовал никогда — желание остаться. Броситься к ногам Рэми, служить ему до конца своей никчемной жизни. Зачем эта жизнь? К чему чьи-то приказы, интриги? Перед ним стоит некто, кто творит судьбы этого мира. Некто слепой. А слепого так легко… убить?

— Я передумал! — выдохнул Бранше. — Я… помоги мне…

Дай тебя защитить!

Рэми сел на кровати рядом с гостем. Глаза его на этот раз не были грозными — скорее печальными, пальцы выпустили лунный камень, оставив его покачиваться на тонком кожаном шнурке. Бранше упал на подушки. Несмотря на раскрытое настежь окно, ему стало нестерпимо душно. Он видел только камень, чувствовал его — черный сгусток около своей груди, мягкое покачивание, отраженный рассветный свет и легкое беспокойство, когда лунный камень вобрал в себя что-то бесконечно дорогое… бесконечно…

— Нет, — прошептал Бранше, погружаясь в тяжелый полусон.

— Главе рода не отказывают, — ответило что-то внутри.

Мелькнуло и холодом коснулось шеи знакомое до боли лезвие, ударили по воздуху невидимые крылья. Шелковая нить опала на груди, амулет удачи скрылся в ладони заклинателя, и его заменила тяжесть лунного камня. Но Бранше уже было все равно. Он спал. И видел дом. Мать, которую уже почти и не помнил, улыбающуюся младшую сестренку, хмурого старшего брата… как давно это было. Но сейчас это настоящее, а не щебечущие за окном птицы, не влажная шелковистость белки, что улеглась на плече. Впервые любимцы заклинателя признали Бранше своим, и это радовало и пугало одновременно.

— Что ты со мной сделал? — вновь спросил Бранше, погружаясь в тяжелый сон.

Омут. Омут покоя.

***

Аши сомкнул пальцы на амулете и глубоко вздохнул, наслаждаясь запахом липы. Как давно он не был в человеческом теле? Слишком давно.

Магическая вещица, сделанная чужими богами, обжигала ладонь. Напряглись до предела нити судьбы, и Аши провел пальцами по одной из них, безжалостно режа кожу. Алым бисером метнулась вниз кровь, впиталась в ярко-красный рубин. Камень на миг залился светом, потом вдруг стал прежним — темным и невзрачным на вид. Замер, насытившись силой кассийских богов.

— Я закончил тебя, — прошептал Аши, залечивая раны собственного носителя. — Хотя ты можешь стать моей ловушкой…, но даже я не все могу изменить.

Камень мигнул, будто понимая, и заснул снова в ожидании встречи с наследным принцем Кассии. Аши положил амулет на тумбочку возле кровати, посмотрел в последний раз на оборотня и отошел в тень, растворившись в душе собственного носителя.

Через мгновение Рэми забудет большую часть того, что случилось. И проснется. Через мгновение… прикрыв веки, Аши вдохнул запах утра, растворился в перекличке певчих птиц и понял, что живет. Впервые за много веков… живет. Пусть даже и в теле своего носителя, пусть даже и замкнутый в цепи чужой воли, но живет.

6. Аланна и Арман. Побег

Здравствуй, сестренка.

Внимательно прочитал твои письма и, видят боги, долго над ними думал. И слезы твои, твое отчаяние ранят мое сердце. Но просто сядь, подумай, не рано ли отчаиваться?

Я говорил с твоим женихом. Несмотря на то, что он виссавиец, это неплохой человек. Он тебя не обидит. Не верю, что обидит и наш опекун. Приглядись к Идэлану, сердечко мое, не отталкивай так сразу. Не пугайся и не прячься, мой милый зверек, и, может, Идэлан станет именно тем человеком, что сделает тебя счастливой.

Прошу. Не делай глупостей, просто подожди. Согласись на помолвку, присмотрись к жениху, дай ему достучаться до твоего сердца. И если этого не случиться, я помогу тебе избежать неугодной свадьбы.

Ты выросла, моя красавица, тебе уже восемнадцать, пора думать о замужестве. Не будет этого жениха, будет другой, кто сказал, что лучший? Да и может ли быть лучший?

Люблю тебя, твой названый брат, Арман.

***

Замок рыдал. Буря стегала стены порывами ветра. Стонали ворота, мелко дребезжали окна, плотно прикрытые ставнями. Огонь в камине бушевал не на шутку, все норовил вырваться из-за решетки, разбрасывая вокруг зловещие тени. И в жар бросало, и в холод в такт стонам непогоды.

Руки дрожали, письмо ходило ходуном в пальцах. Красиво написанные строки расплывались перед глазами, и казалось, что стены низкого замка рухнули на плечи. Не хватало воздуха, бежали по щекам слезы. Пусть. Боги, теперь уже пусть! Последняя надежда скомкалась вместе с бумагой в пальцах, полетела в ярко пылающий камин.

Аланна сползла на пол, и неясное отражение в зеркале повторило ее движение. Волосы растрепаны, краска поплыла на бледных щеках, губы сложены в трагическую линию, а в широко раскрытых глазах застыло отчаяние. Она сейчас выглядит жалко. Совсем не так, как должна выглядеть архана. Арман узнает, заругает… Арман…

Аланна зло шикнула. Легко ему говорить! Арман — мужчина да еще и глава рода, Арман не подчиняется никому… А Аланна…

Она села на кровать, запустила пальцы в волосы, содрогаясь от рыданий. Выйти замуж за виссавийца? За чужеземное чудовище? Холодное и чужое? Уехать из Кассии?

Не хочу, боги, не хочу!

Остаток вечера она, подобно раненому зверю, металась по спальне. Кусала губы, бралась за одно дело, бросала, бралась за другое. То хотела позвать Лили, то вновь сползала по стенке и сжималась в комочек, желая только одного — остаться вот так, в неподвижной ласковой темноте.

Не хочу!

Упрямые слова бились в голове назойливым колокольчиком, маленькая комната стала совсем тесной, и, не выдержав, Аланна выскользнула в коридор. Глотнула холодного воздуха, оперлась ладонями об увешенную гобеленами стену и сбежала по ступенькам. Толкнула стеклянную дверь, вылетела в слабоосвещенную светильниками оранжерею, опустилась на скамейку, сомкнув на коленях руки.

Здесь думалось почему-то легче, и боль не была столь сильной. Мягко покачивались вокруг какие-то странные растения с изрезанными листьями, шелестела вода, матово поблескивали спины черепах, спавших у фонтана. Аланна смотрела на свет фонаря, размытый по воде, и пыталась собрать разбежавшиеся мысли. Может, Арман прав? Может, все не так и страшно? Она же не видела этого жениха. Не видела. Не разговаривала с ним. Не спрашивала, что он думает, может…

Пальцы сами нашли камушки браслета. Дешевый янтарь, нанизанный на кожаные ремешки. Аланна помнила последний взгляд умирающего отца, помнила, что оказалась вдруг на усыпанной весенними цветами поляне, помнила, что не успела даже заплакать, а остановилась у поляны повозка и какой-то чужой мужчина подхватил ее на руки. А там, в повозке, оказался мальчик-рожанин с темными глазами. Он что-то говорил, успокаивал, укачивал на руках, завязывал неловко на запястье ремешки браслета:

— На удачу, — сказал он тогда.

Много лет прошло, а браслет выбросить Аланна так и не смогла. Даже снять не смогла. И мальчика того из памяти не выбросила. Интересно, какой он сейчас? Наверное, такой же добрый. Наверное, помог бы, не бросил бы, как Арман.

Щелкнула за спиной дверь. Аланна сглотнула и быстро стерла со щек слезы. Поняв вдруг, что не поможет, что распухшее лицо не укроешь, спряталась в тени за скамейкой, стараясь казаться как можно более незаметной. Если она позволит себя увидеть такой, то опекун окинет презрительным взглядом и накажет. Эдлай не любил слабости, считал ее постыдной. Впрочем, это и правда. Среди арханов слабость — преступление. Ее высмеивают, ее используют…, но иногда так тошно, хоть на стену лезь, и никакая «гордость рода» не помогает.

Зашуршал под сапогами щебень дорожки, показался оглушительным стук ошалевшего сердца. Возле самой скамейки остановился странный человек, до самых глаз укутанный в темную ткань. Наверное, в синюю, в полумраке не разобрать, виссав…

Сердце стукнуло еще раз, потом замерло на миг и пустилось в бешеную скачку. Это не может быть он, точно не может, он должен прибыть только завтра, завтра, когда она будет готова!

Человек же у скамейки стянул с лица темную ткань, и Аланна вздрогнула, на миг задохнувшись от восхищения. Красив же. Странной красотой, изящной, какой-то нереальной: чистая кожа, правильные черты, огромные, выразительные глаза, чувственные губы. И такой глубокий покой во взгляде, от которого и дышать легче стало, и сердце забилось ровнее.

Как младший бог, как высшие маги. На такого любоваться, но не мужем называть. И зачем он тут стоит? Почему смотрит прямо во тьму, на Аланну, будто ее видит? И взгляд его вспыхивает синим, не таким глубоким, как у кассийских магов, а светлым, радостным, складываются губы в приветственную улыбку, и громом среди ясного неба доносятся слова опекуна:

— Не думал, что вы приедете уже сегодня.

Виссавиец резко обернулся. Одна из черепашек упала в воду и скрылась в фонтане. И посмотрев на опекуна, Аланна взмолилась всем богам, чтобы ее не заметили. Мало того, что заплаканная, так еще и прячется по кустам, будто что-то натворила.

Аланна ненавидела Эдлая. Он всегда появлялся внезапно и не вовремя. Сухой и строгий, он никогда не улыбался, а голос его был скрипучим, как старое дерево под порывами ветра. И наказывал, выговаривал он часто, а вот хвалил… никогда.

— Разве это важно? — мягко ответил виссавиец, и Аланна резко подняла голову, задев шуршащие листья.

Какой завораживающий голос. Сильный. Аланна и раньше слышала, что у хранителей вести из Виссавии дар подчинять людей одним словом, а теперь в этом убедилась. Только опекун чарующему голосу не поддался, лишь скривился и ответил:

— Впрочем, тут вы правы, совсем неважно. Чем скорее закончим…

— Скорее закончим? — вкрадчиво переспросил виссавиец. — К чему эта спешка?

— Горите желанием продолжать этот фарс? Или надеетесь соскочить с крючка? Не надейтесь, друг мой, я хорошо подготовился к нашей встрече. И если вы посмеете хотя бы шаг сделать в сторону, вождь узнает о вашей ошибке.

— Вы же понимаете, что стоит мне только захотеть, — прошептал виссавиец, шагнув к Эдлаю, — и вы забудете о моей тайне.

Аланна испугалась, опекун даже бровью не повел:

— Я забуду, мой друг — нет. И как только я начну вести себя необычно…

— …и вы расскажете мне, кто ваш друг, — так же мягко улыбнулся виссавиец.

— А я не помню, — засмеялся Эдлай. — Я стер даже след его из памяти.

— Как и след того, кто вам рассказал о моей тайне? — тихо спросил Идэлан. — Мудрый человек, а играете по чужим правилам. И даже не знаете, насколько эта игра опасна и сколь высокую цену вы за нее заплатите. Совсем не боитесь за воспитанницу? Я все еще маг, вы ведь помните. Я не умею исцелять, это прерогатива целителей, но я умею наносить боль. Не телу, душе, оставлять на ней кровавые раны, которые не заживают годами. Совсем не жалеете названной дочери?

Аланна сжала ладони в кулаки. Это виссавиец-то хороший жених! Чертов Арман!

— Сделайте ей наследника, отдайте мне мальчика и поступайте с ней, как хотите, — отмахнулся Эдлай. — Если отдадите двух мальчиков, я навсегда забуду о ее и вашем существовании. И вы сможете ее убить, а сами вернуться в Виссавию.

— Виссавийцы не убивают, — мягко улыбнулся Идэлан.

— Да ну? — В голосе Эдлая послышалась резкая нотка, и Аланна сжалась еще сильнее. Она никогда не видела опекуна столь цинично-беспощадным. — Закончим на этом. Завтра будут гости, помолвка, а после вы свободны. На год. И можете делать что хотите, но не убегайте слишком далеко, вы же знаете, я вас даже из Виссавии достану.

— Достанете, — задумчиво ответил Идэлан, глядя вслед Эдлаю.

А потом вдруг вновь посмотрел на Аланну, и показалось на миг, что во взгляде его светится сочувствие и понимание. Показалось ли? Но раньше, чем душа раскрылась ему навстречу, а невольные слезы высохли на щеках, Идэлан развернулся и направился к выходу.

Аланна еще долго не могла выйти из своего убежища. Она уже не плакала, только сидела, прижав к груди колени, и была не в силах унять невольной дрожи. Почему? Почему Эдлай так?

Тихо покачивались рядом резные листья, выла на улице буря, а Аланна все сидела и сидела, чувствуя, как уходят из нее последние силы. И лишь на рассвете, покачиваясь, направилась к двери. Еще немного, и ее обрядят в красивый наряд, заставят дать клятву, которую разорвать будет сложно. Арман не поможет. Аланна знала, что не поможет. Уже в своей комнате дрожащей рукой она вывела на пергаменте короткую записку.

Села на кровать, сложила криво письмо, бросила его в шкатулку и резким щелчком опустила крышку. Синим светом блеснули в полумраке вырезанные на дубовых стенках руны. Вот и все. И сейчас бумажка уже лежит в такой же шкатулке на столе у Армана. Но найдет Арман ее только утром, а до утра…

Аланна оглянулась. Взглядом пошарила по комнате, смахнула в платиновый мешочек дорогие украшения, привязала его к внутренним юбкам. Потом отложила немного золота с запиской для Лили. Пусть пока у этого мальчишки, Кая, пересидит, а потом к себе позовем… остаток золота утонул в карманах пояса, тяжелой ношей упал на плечи плащ.

Буря на улице не унималась, но лучше в бурю, чем к такому «жениху». Тут, в доме, все равно никто не поможет. Опекун, который должен защищать, ее продал, жених оказался кровавой сволочью, Арману и дела до нее нет… Она должна выбраться сама.

Аланна крепко стянула пышные волосы лентой, скрыла лицо в тени капюшона и положила ладони на стены, прислушиваясь к биению сердца замка.

Еще в старом жилище Арман научил ее «слушать» стены, находить в них тайные проходы. Этот замок был ее приданым. Ее собственностью. И потому подчинялся, подсказывал, оберегал…

Нужная дверь нашлась почти сразу. Слегка скрипнула, отворяясь, с мягким шорохом замкнулась за спиной. Капризным сгустком вспыхнул огонь на факеле, высвечивая узкий и низкий коридор, влажные стены и пол, скользкий от наросшего мха.

А потом за ней следовал пятачок света, дышала тьма впереди и за спиной, слишком громким казались звук собственных шагов и толчками крови отзывавшийся стук сердца. А еще шорохи, звуки пробуждающегося замка, побрякивание оружия дозорных и собственное слишком громкое дыхание. И лишь когда коридор резко пошел вниз, а вокруг мягким одеялом опустилась тишина, Аланна слегка успокоилась.

И тут же заплакала вдалеке буря. И с каждым шагом плач ее был все ближе, и все больше содрогались под ударами ветра стены. И замок ластился к уставшему от слез сознанию, мягко спрашивал: «Ну зачем тебе это ненастье?»

Аланна и сама не знала, зачем. Толкнула резко дверь, задохнулась от ударившего в лицо ветра и шагнула наружу. А потом шла. Куда, уже не знала, не хотела знать. Падала и вновь поднималась, и вновь шла. Слетел с головы капюшон, растрепались волосы, застыл на губах крик и последние силы иссякли с еще одним порывом ветра. Свернувшись комочком в корнях какого-то дерева, Аланна тихо вздохнула, падая в спасительную темноту. Если смерть, что с того? Главное, что быстрая.

***

Ветер поднялся столь сильный, что по дороге чуть карету не опрокинуло. Арман откинулся на спинку сидения и спокойно смотрел, как светловолосый Этан вздрагивал от каждого скрипа. Наверное, боялся, что одно из деревьев упадет прямо на них и проломит хрупкую крышу экипажа. Или что горячие кони понесут…

Кони… Арман с удовольствием поехал бы на Искре, а не трясся в этой коробке, но ему было велено вызволить из-под домашнего ареста и забрать Этана. И присмотреть, чтобы с драгоценной собачкой принца чего бы ни случилось. Мол, сейчас все друзья Мираниса…

Скорее боги превратятся в людей, чем Арман позволит приставить к себе охрану. Но к Этану, увы, придется. И выполнить приказ повелителя — близко не подпускать шаловливую собачку к принцу — тоже придется. А где ж это лучше сделать, как не у себя дома?

Ветер слегка приутих, будто позволил им выйти из кареты. Этан взбежал по ступенькам первый, застыл на миг в распахнутых настежь дверях, а потом вошел внутрь, под высокие своды обширного зала.

— Хорошо у нас дозорные живут! — прищелкнул он языком, посмотрев на расставленные по второму уровню статуи богов, на искусной работы белоснежные гобелены и мягкий перелив светильников в зеркальных стенах.

— Не дозорные, а глава богатого рода, — поправил Арман, отдавая Нару влажные перчатки и подзывая слугу:

— Проводи гостя в его комнаты, — то, что они приехали не с парадного входа, Арман объяснять не стал: продираться через толпу просителей сейчас не хотелось. И показывать Этана не хотелось. Иначе собачке принца долго придется отмываться от неприятных слухов: люди в отчаянии часто видят то, чего не было. Например, просителя, которого пропустили вне очереди.

— А ты? — обернулся Этан с видимым беспокойством.

— А я займусь своими дозорными, — криво усмехнулся Арман. — И своим родом. Видишь ли, роскошь принято отрабатывать.

Этан лишь пожал плечами, излишне, на вкус Армана, узкими для мужчины, и направился в гостевые покои по выложенной ковром лестнице. Впрочем, Арман не обманывался внешней хрупкостью гостя — он видел Этана на тренировочном дворе, чувствовал в мальчишке змеиную гибкость и слышал о победах на «тайных» дуэлях. Официально дуэли запретили, а неофициально поговаривали…

Много чего поговаривали. Еще больше было положено на стол Армана и прочитано тихими вечерами, а после отправлено в тайник или в огонь: репутацию Мираниса и его друзей Арман берег, как собственную. Да и не видел ничего плохого в «развлечениях» молодого повесы. Девок он силой не брал — они сами к нему шли в постель, на дуэль никого не вызывал — его вызывали. А если делали все сами, то и о последствиях должны заботиться сами. Не маленькие уже.

— А можно мне с тобой? — остановился на середине лестницы Этан.

На этот раз плечами пожал Арман. Он не понимал, что надо избалованному придворному в его кабинете, но спорить не стал. Может, так и лучше. Если Этан будет все время рядом, то и защищать его станет гораздо легче.

Уже не обращая внимания на гостя, Арман скинул на руки харибу тяжелый от влаги плащ и вошел в кабинет, кинув Нару:

— Сначала Майк. И ювелира позови.

Буря лупила в ставни, стены, и, казалось вот-вот ворвется внутрь: метнет горсть листьев в горные вершины герба, перевернет книжный — до потолка — шкаф; стряхнет бумаги, аккуратно сложенные на письменном столе. А еще взлохматит тощего секретаря, что вскочил и поклонился так низко, что чуть ковер не подмел жиденькими волосами.

Этан как-то сказал, что этот секретарь на мышь похож, на что Арман ответил:

— Мышь, не мышь, а служит хорошо.

Сам придворный на этот раз секретаря высмеивать не стал — небрежно выбрал толстый томик из книжного шкафа, взял со столика у дверей вазу с персиками и с ногами уселся в кресле Армана. Оно и к лучшему, мешать не станет.

Принятый в дозор мальчишка, мелкий и большеглазый, в кабинет вошел почти сразу, значит, ждал с докладом. Ждал уже, пожалуй, слишком долго: в карих глазах его плескалась сонливость, движения были замедленными, а на щеке отпечатался след от обивки. Наверняка уснул в кресле. Плохо. Арман не слишком-то любил, когда его люди сидели без дела.

— Рассказывай, — приказал Арман, показывая Майку на свободное кресло. Сам не сел — он уже и без того насиделся. — Мысленно.

— Не доверяешь? — усмехнулась собачонка принца.

— Тебе доверяю, — так же спокойно ответил Арман. — Но сейчас придет торговец, а ему нашего разговора слышать необязательно.

То, что торговцу доверялось больше, чем легкомысленному и болтливому Этану, Арман добавлять не стал. К чему ссориться с любимцем Мираниса? А любимец уселся поудобнее, уложил книгу на коленях, и, казалось, полностью погрузился в листание страниц. Даже не заметил, как Нар прикрыл его ноги теплым пледом.

«Как вы и приказывали, мы опросили всех в доме веселья, — начал Майк по знаку Армана. — Рассказы гостей лишь подтвердили мои догадки. Жертву там видели нечасто, потому как золота у него не было, но в последнюю седмицу он начал заваливаться туда регулярно. Много пил, по пьяни болтал, что встретил старого друга, который оказался очень щедрым…»

За окном что-то громыхнуло, взвился фонтаном огонь в камине и вновь свернулся алым потоком на черных поленьях. Арман взял с полки еще несколько книг, положил их на стол возле Этана, чуть подвинул к гостю светильник. Этан кивком поблагодарил за заботу, запустив в камин косточкой персика.

«А говоришь, что ничего интересного. Узнай, с кем дружила наша жертва в школе», — Арман обернулся на тихий, скорее похожий на поскребывание, стук в дверь и взглядом приказал Нару впустить гостя. Гостем, как и ожидалось, оказался стройный молодой торговец, от одного вида которого у Этана глаза заблестели:

— Да будет благословенным этот вечер, мой архан, — торговец изящно поклонился сначала Арману, потом его гостю, Майку, харибу и даже секретарю. — Изволите взглянуть?

И аккуратно положил на стол что-то плоское, завернутое в темный бархат. Откинув тяжелую ткань, жестом пригласил Армана подойти поближе. Этан тихо ахнул, Арман приказал Майку продолжать и подошел к столу, чтобы рассмотреть крепленные к темной ткани украшения. Сапфиры, рубины, бриллианты…, но все не то.

«Уже узнал, мой архан, — продолжил Майк, и Арман кивнул, невольно улыбаясь. Перелив камней завораживал. Торговец знал, что принес, знал и как это подать — темная ткань, мягкая игра света в искусно обработанных гранях… — Семейство жертвы было совсем недавно богатым. Но лет десять назад умер их глава, и оказалось, что после его смерти в казне осталось совсем немного золота и многочисленные долги».

— И ты не боишься с этим ездить? — тихо спросил Этан торговца.

— Это искусно сделанные копии, — спокойно ответил тот. — А где оригиналы, неизвестно даже мне. Я всего лишь младший сын младшего сына, мне не доверяют таких тайн.

— Но даже эти копии стоят немало, — тихо ответил Этан, и торговец подтвердил:

— Немало. Работа магов-ювелиров тоже не столь и дешева. Некоторые арханы закладывают нам оригиналы своих украшений и заказывают такие вот искусные подделки. Если вы будете нуждаться в деньгах…

— Типун тебе на язык, — вздрогнул Этан. — Мой род богат, и будет лучше, если наши родовые драгоценности избегут ваших шаловливых ручек.

— Колье вашей матери из рубинов…

— …обойдешься, — беззлобно оборвал его Этан. — Однако вижу, что твои вещички не хуже…

— Не хуже, — спокойно ответил торговец и осторожно заметил, когда Этан потянулся к янтарному колье — кабошону в затейливом обрамлении нанизанных на нити камней, — прошу вас не трогать. Хоть это всего лишь копия, защита у нее очень сильная. И слушается только меня. Что вы хотите посмотреть? Если изволите, я подам.

— До чего же ты недоверчивый, — пожал плечами Этан.

— Прошу прощения, мой архан. Люди в жажде золота становятся дивными. Иногда очень дивными… даже арханы.

Торговец аккуратно взял заинтересовавшее Этана украшение, и на миг бархат вспыхнул синим светом, а по комнате разнесся пряный аромат магии. Дорого, наверное, обошлась эта защита. Впрочем, от самого известного в Кассии рода ювелиров иного и не ожидалось.

Арман поймал равнодушный взгляд Майка и ответил дознавателю: «Очень частая история. Дай продолжу. До смерти отца у жертвы было полно друзей, после — он стал изгоем».

Майк кивнул, Этан взял поданое торговцем янтарное колье, и по зачарованному взгляду гостя Арман вдруг понял, что подарок он уже выбрал. Этан мог быть легкомысленным, но в его вкусе Арман не сомневался, как и в том, что Аланну подарок обрадует: он так подходил к янтарному браслету, с которым сестра не расставалась.

И Арман вдруг вспомнил, как в первый день приезда Аланны браслет порвался. Вспомнил, как горько она плакала, как он сам собирал медовые бусинки, сам помогал новоиспеченной сестрице нанизывать мелкий, необработанный янтарь на кожаные ремешки. Он так и не спросил, почему это незатейливое украшение Аланне так дорого, но знал, что колье к браслету ей понравится. Даже цвет кабошона был такой же, как и на браслете — глубокий, медовый, завораживающий.

— Отложи это, — приказал Арман торговцу и, уже особо не выбирая, показал на нитку крупного жемчуга, небольшой дар для любовницы. — И это тоже. Завтра жду оригиналы, мой хариб передаст тебе золото.

— Да, мой архан, — быстро собрался торговец. Этан с разочарованием во взгляде вернул ожерелье и вновь с ногами уселся в кресле, продолжая есть забытый на время персик. Тихо щелкнула за спиной торговца дверь.

«Потому к выпуску из школы друзей у него, думаю, не осталось, — продолжил Арман, — бедность — это страшный порок в наших кругах. Непростительный».

«Один остался, — ответил Майк. — Поговаривали, что у него до самого выпуска был очень влиятельный покровитель. Кто — не знали, но трогать его боялись. С обидчиками часто случались странные… неприятности, — Майк споткнулся на слове „неприятности“ и далее продолжил более спокойно, — но после выпуска его пристроили на тепленькое местечко и на пару лет о нем забыли».

«На пару лет? — переспросил Арман, подвигая поближе к Этану вазу с фруктами. — Я хочу увидеть список людей, которые учились в его школе или жили по соседству. Всех, кто мог бы быть с ним связан».

Этан принялся за новый персик, продолжая листать принесенные Наром книги.

«Здесь, — Майк подал Арману несколько исписанных листов и продолжил: — Мы продолжаем проверять каждого из них. Двое погибли в дуэлях, один свалился с лошади и свернул шею, трех убили на тренировках, один погиб у предела в атаке оборотней, еще пара…»

«Вижу, что здесь все описано, — ответил Арман, просматривая поданные ему бумаги. — И много знакомых имен… некоторых я знаю лично, некоторых тебе лучше не трогать, я их сам проверю. Вернешься ко мне утром, я сделаю пометки — кого будешь проверять сам, кого оставишь мне, к кому пошлешь кого-то из дозора… и еще…»

Арман сложил бумаги в папку, отпустил секретаря и внимательно посмотрел на расслабившегося было Майка: «Слышал, что ты отказываешься от сопровождения и все порываешься ходить один?»

Майк вздрогнул. Встрепенулся, сразу почувствовав что-то интересное, Этан. И буря, на некоторое время забытая, вдруг ударила в закрытые ставни.

«Мой архан, — побледнел Майк. — Я не думаю, что мне нужен дозор… без них проще остаться незаметным…»

Этан перевел вопросительный взгляд с застывшего Майка на Армана. Ему явно было любопытно.

«Я дам тебе людей поделикатнее, которые умеют оставаться в тени», — спокойно ответил Арман, открыв их разговор и для Этана. Пусть послушает, если ему так интересно.

Ветер взвыл так, что на миг стало тревожно до невыносимости, и вновь утих, будто притаившись. Едва слышно шуршало перо, которое навостривший ушки Этан мял в пальцах, поскрипывал уставший от бури дом.

«Я привык работать один…» — возразил Майк, и явно довольный Этан откинулся на спинку кресла, не спеша выдавать свое участие в разговоре.

«Тогда привыкай работать вместе с кем-то».

«Я умею себя защитить…»

«Да что ты?» — искренне удивился Арман и обернулся к вновь заскучавшему гостю, да так, чтобы Майк его не слышал: «Этан, покажи моему человеку, как он может себя защитить. Только не покалечь, он мне еще живым пригодится».

Этан оставил перо в покое, посмотрел оценивающе на Майка, хищно улыбнулся. И медленно, явно смакуя каждое движение, поднялся с кресла.

И все же зверь. Охочий до крови, осторожнее надо с ним, но сейчас его кровожадность даже на руку.

Почувствовав неладное, Майк попятился к двери. Явно пытался поймать взгляд Армана, но Арман был «занят», продолжая рассматривать принесенные дознавателем бумаги. Тихо скрипнула дверь. Входивший с подносом Нар увернулся от падающего от удара Майка и, посмотрев на Армана, спросил:

— Ты ведь не пропустишь такого зрелища?

— Не пропущу, — ответил Арман, бросая на стол бумаги и выходя в слабоосвещенный зал.

Тонули отблески света в зеркалах, утопали в полумраке стены и давила на уши тишина, столь сильная среди пауз в буре.

Майк только оправлялся от отвешенной ему оплеухи, взгляд его наливался ненавистью. Арман дознавателя понимал — до сих пор мальчишку никто не бил. Дома за ним присматривала охрана, в школе — более бойкий, и все же любивший младшего, братишка. А тут ни за что ни про что, да по морде, к такому обращению он не привык. Только пусть привыкает. И Этан еще мягок — на улице и без охраны Майка никто щадить не будет.

— Ты… — шипел Майк. — Ты… ты как посмел?

Гордый…, но и сдержанный. Сразу не накинулся, зато принял брошенный Наром меч. Оценивающе повертел его в пальцах, привыкая к оружию, встал в стойку и улыбнулся. Почти как Этан, с явным удовольствием ожидавший драки.

— Мальчишка он, мальчишка и есть, — прошептал за спиной Нар, и Арман жестом приказал харибу замолчать. Ему не хотелось, чтобы кто-то испортил великолепное зрелище.

Буря будто взбесилась. Дрожали стены, сыпалась с потолка крошка, дребезжали стекла. Плясали в зеркалах отблески факелов и бесшумными тенями кружили по зале противники.

Майк бросился в атаку первым. Не выдержал. Дрался не так и плохо — Арман ожидал худшего — с яростью раненого зверя. Но Этан уворачивался легко, слишком легко, явно забавляясь. Смеялся и вновь отражал удар за ударом, сам нападать и не думая.

— Хорошо танцуют, — сказал за спиной Нар, и Арман согласился — хорошо. Танцуют.

Сталь звенела все чаще, отражения в зеркалах двигались все быстрее, игра становилась все жестче. Этан вдруг на миг опустил меч, посмотрел на темный от крови рукав своей туники, и впервые во взгляде его смех сменился гневом. А потом мальчишки уже «танцевали» всерьез.

Сталь не звенела — бесилась в такт бури, движения стали неуловимыми, заблестел на коже бисер пота. Удар, прыжок, еще удар. Блеск стали у горла, уворот, пинок под колени. И паутина трещин по зеркалу, взорвавшаяся яркими осколками. Нар было бросился разнимать, но Арман остановил:

— Еще рано.

Рано ведь. Майк уже не думает о гордости, дерется яростно и зло, будто что-то доказывает, а Этан… Арман глазам не верил — откуда столько боли в смешливом мальчишке? И вновь удар, и вновь звон стали. И ярость против боли, тени в блестящих осколках, частый стук капель о пол и уже не ярость — смятение на лице Майка.

— Арман, они же перебьют друг друга! — выкрикнул Нар, и Арман грубо оттолкнул хариба к стенке, чтобы не лез, и к дерущимся пошел сам.

Перехватил Этана за пояс, оглушил, мягко, чтобы лишний раз не покалечить, поймал раненого у самого пола. И застыл: показалось вдруг, что спина Этана под ладонями дрогнула, и под кожей его будто волна прошла, ошпарив разрядом магии. Стало вдруг жутко, зарычал внутри, встрепенулся зверь, и откуда-то появилось жгучее желание переметнуться в барса, вылететь в шум бури, подальше от волной поднимающегося в груди ужаса. Показалось? Или все же нет? Арман выдохнул, опуская Этана на пол, и посмотрел на Майка.

Майк, на счастье, остановился сам. Потрясенный, выпустил меч, и дорогой клинок звякнул о мрамор. Арман поморщился: нельзя так обращаться с оружием.

— Не хотел, видят боги, не хотел… — выдохнул он. — Ты же видел?

— Я видел, — ответил Арман, нагибаясь над Этаном. Раны, вроде, несерьезные, но на боку сильно кровоточит. — Этан ведь всерьез не хотел тебя убить, — хотя кто его знает, — и всерьез ты бы выдержал? И не с ним одним? И не так честно, как он дрался? И безоружным? Подумай, Майк… и еще раз выйдешь на допрос один, я тебя на тренировочный двор отведу, против всего отряда безоружным поставлю. И виссавийцев к тебе потом не пущу. Седмицу в постели поваляешься — поумнеешь.

— Да, мой архан, — ответил Майк. — Я все понял…

— А если понял, то ступай, — ответил Арман, мысленно приказывая Нару привести к Майку виссавийских целителей и найти хариба Этана.

Молодой, такой же, как Этан светловолосый хариб появился почти сразу — его архана едва успели уложить на софу, снять с него тунику и перевязать кровоточащую рану. Потрескивал огонь в светильниках, полумрак кутал стены казавшейся теперь огромной залы, эхом отдавались шаги, и все так же ревела, будто обиделась, за стенами буря.

Хариб, незаметный и бесшумный, ахнул едва слышно, но сразу же пришел в себя, поклонился Арману и бросился к раненному, пытаясь привести его в чувство. Спокойно, будто ничего не случилось, доложил слуга о прибытии виссавийских целителей, и хариб Этана вдруг побледнел как снег, бросив на Армана затравленный взгляд.

«Что случилось?» — мысленно, чтобы их не услышали, спросил Арман, опускаясь рядом с харибом на корточки и приказывая дозорному удалиться.

Ответ не удивил и даже не раздосадовал. Арман не был дураком и слов хариба даже ждал: «Виссавийцы… не станут помогать моему архану. Я прошу вас… я пошлю за личным целителем нашего рода… прошу, не говорите никому, вы же понимаете…»

«Я все понимаю, — кивнул Арман. — Твой архан не смог вовремя остановиться на одной из дуэлей?»

Вновь затравленный взгляд и краска стыда, заливающая щеки. Виссавийцы исцеляли всех: и бедных, и богатых, взамен не прося ничего. Но никогда не исцеляли убийц. И если Этан не смог сдержаться на дуэли и все же убил одного из противников, помощи от виссавийцев ему не дождаться. Вот же вздорный мальчишка! Не мог просто ранить и оставить все на суд богов, обязательно надо было добить!

И теперь, если узнают, что виссавийцы отвернулись от Этана, в свет ему больше хода не будет. Даже покровительство Мираниса не поможет: свет безжалостен к чужим ошибкам, как, впрочем, безжалостны и виссавийцы.

«Ступай и приведи своего целителя, — приказал Арман харибу. — И оставь здесь все мне».

«Мой архан», — в глазах хариба появилось сомнение, которое Арман развеял одной фразой:

«Думаешь, если я ему всерьез хочу навредить, твое присутствие мне в этом помешает? Возьми одного из магов отряда, пусть создадут для тебя арку перехода. И… не говори никому, куда ты пошел и зачем. Чем меньше людей будут об этом знать, тем лучше, правда?»

Хариб повиновался, и Арман приказал перенести Этана в свои покои. Там задвинул плотно шторы, подбросил дров в камин и некоторое время стоял неподвижно, вслушиваясь в шум бури. Голубизной прорисовывались на стене горные вершины — герб северного рода, успокаивала привычная белизна, светились пониманием глаза мраморных барсов, сидевших по обе стороны дверей, и бессмысленное ожидание резало душу нетерпением.

Виссавиец, укутанный по самые глаза в зеленую ткань, появился неожиданно. Вошел без стука, подошел к кровати, посмотрел на больного, начинающего метаться в лихорадке, потом перевел взгляд на Армана:

— Ты ведь понимаешь? — тихо спросил виссавиец, и темный глубокий взгляд его отразил отблески огня.

— Понимаю.

— Так зачем позвал?

— Скольких он убил?

— И скольких еще убьет? — ответил вопросом на вопрос виссавиец.

Молчание затягивалось. Буря колотила ветвями о стены, шуршал огонь в камине. И в глазах виссавийца было столько знакомой мудрости, что у Армана дух перехватило.

— Ты бы мог… — он подошел к целителю, заглянул в бездонные всепонимающие глаза, в которых билось, рвалось наружу зеленое пламя.

— Все что ты захочешь, Арман, — гораздо мягче ответил виссавиец. — Мы до сих пор скорбим по твоему брату. Мы до сих пор видим печать наших хранителей смерти на твоей душе. Мы знаем про твой праздник первого снега. И мы сделаем все, о чем ты попросишь, глава северного рода. Только не спрашивай меня про своего друга. Боюсь, этого я тебе сказать не могу.

— Уйди молча и не говори, что ты не исцелил Этана, — сказал Арман, и взгляд виссавийца выжег душу дотла, оставив лишь горящие угольки затаенной боли. Тихонько заскулил внутри, просясь на волю, зверь, затихла, будто испугавшись, за окном буря, и виссавиец улыбнулся глазами, тихо сказав:

— Не пожалей о своей просьбе, мой друг. Временами думая, что спасаешь, ты толкаешь в пропасть.

Виссавиец ушел, а Арман молча стоял у кровати и тихо стонущего Этана.

И скольких еще убьет?

Слова виссавийца жгли душу сомнением. Вернуть бы этого целителя, расспросить как следует, но не скажет же. И Идэлан не скажет. Мог бы сказать, уже давно сказал бы.

Вновь ударила за окнами буря, и через ее рев прорвался едва слышный стук. Арман пропустил в покои хариба Этана и толстого, лоснившегося от собственной значимости целителя и вернулся в кабинет — он и так потратил на Этана слишком много времени. Но Нару, который бесшумно появился из тени, все же приказал:

— Узнай для меня, как много людей не пережили дуэли с Этаном.

А потом вернулся в кабинет, приказав секретарю пустить первого посетителя.

Остаток ночи пробежал быстро. Буря не унималась, но уже и не тревожила. Арман погрузился с головой в бумаги, письма, принимал посетителей, отдавал распоряжения дозорным. И почти не заметил, как кто-то постучал в боковую, ведущую в спальные покои, дверь, и как появился в кабинете Этан. Бледный, с тенями под глазами и неожиданно тихий, он уселся в то же кресло, что и до этого, но за персиками не полез, лишь внимательно посмотрел на Армана.

— Можем поговорить? — спросил он, и в глазах его на миг мелькнула тень страха.

Арман жестом приказал секретарю и харибу выйти, и ответил, не отрываясь от полученного только что письма:

— Говори.

— Презираешь?

Арман удивленно посмотрел на гостя:

— За что?

— Виссавийцы, наверное, знают, за что…

Арман бросил на стол бумаги и остановился напротив гостя, присев на край письменного стола. Слова не шли с губ, в голове все звучали и не мог утихнуть слова Нара: «Нам неизвестно, чтобы он кого-то убил на дуэли». Значит, все же не на дуэли. Значит, где-то еще… значит, Арман многого не знает о светловолосом друге принца, может, того, о чем знать бы стоило.

— Мне не за что тебя презирать, — выдохнул Арман.

Пока не за что.

— Может и так, — Этан побледнел еще больше и опустил голову, скрыв лицо под светлыми волосами. Таким серьезным Арман его не видел никогда. — Когда мне было пятнадцать, я увидел, как двое мальчишек избивают третьего. Ногами.

Зачем ты мне это рассказываешь?

— Знаешь, в чем этот третий был виноват? — Этан хмыкнул и вдруг заглянул Арману в глаза, и от взгляда этого растекся по душе неприятный холодок тревоги. — Его семья не была так богата, как прежде. Я отогнал мальчишек, и спасенный посмотрел на меня так странно… до сих пор помню его взгляд. Мольба и надежда. Он так просил… говорил, что он никому не скажет, что я не должен буду его стыдиться, просил только позволить хотя бы тайно, про себя, называть меня своим… другом.

Этан сглотнул, и в глазах его отразилась тоска вместе с какой-то странной отчаянностью. Сжав ладони в кулак, он спросил:

— Вымаливать дружбу, как последнюю милостыню. Смешно, правда?

Арману смешно не было, но и отвечать он не стал. Не мог, не хотел — кто его знает? Но почему-то казалось, что тишину разрушать нельзя, как и того доверия, которым ни с того ни с сего одарил его гость.

— А когда я пришел домой… — продолжил Этан, и голос его хрипел от непонятной Арману боли, — оказалось, что родители мальчиков пожаловались моему отцу. И меня выпороли единственный раз в жизни, представляешь? За то, что вмешался не в свое дело. За то, что чуть не поссорил свой род с влиятельной семьей. И когда меня растянули на той проклятой лавке, а розги вспороли мою спину, знаешь, о чем я думал? О том что бедность — преступление. Что того мальчика могут избить до полусмерти и никто не вмешается, потому что золото родителей все окупит. Кто беден, тот во всем виноват. И знаешь, что я еще тогда понял? Что со мной такого никогда не произойдет. Я сделаю все, чтобы не произошло.

— И не произошло, — оборвал поток соплей Арман.

— Потому что… — Этан вновь опустил голову, скрывая лихорадочный взгляд. — Я. Сделал. Все.

Он вдруг засмеялся едва слышно и спросил неожиданно:

— Скажи, Арман, а что ты думаешь о… дружбе? Можно ли ее вымолить, дать как милостыню?

— Нельзя, — ответил Арман, — ни вымолить, ни купить, ни выбить… это слегка не те чувства, ты же знаешь. Миранис, хоть и непростой человек, а другом тебя считает искренне. И ты его.

— Знаю, — ответил Этан, и Арману почему-то почудилось сомнение в этом коротком слове.

— Иди спать, Этан. Тебе не надо беспокоиться о своей тайне, ты же знаешь, я не выдам. И я надеюсь, что ты понимаешь — я не из тех, кто отворачивается от людей за их бедность или потому что от них отвернулись виссавийцы. Чтобы я начал презирать, нужна причина повесомее.

Этан вдруг поднял голову и улыбнулся одними губами:

— Понимаю. Спокойной ночи, Арман.

Почему он так бледен?

Уже позднее, перед самым рассветом, в спальне, Арман все вспоминал взгляд Этана, когда он произносил эти слова. Он считал друга принца распущенным мальчишкой, а оказалось, что это далеко не так, что за внешней веселостью Этан прятал глубину, от которой почему-то становилось муторно. И вспомнилось вдруг предупреждение виссавийцев, как и поднявшийся на миг к горлу ужас, когда он опускал погруженного в беспамятство гостя на пол.

Что это было? Откуда?

Тихо блеснули в темноте руны, и Арман улыбнулся. На душе вдруг стало тепло и спокойно, и вспомнились чистые светлые глаза младшей сестренки, ее мягкая, всегда чуть грустная улыбка. Только вот записка оказалась в кляксах от слез, а кривые строчки все не желали сходиться в слова:

***

Я думала, что у меня хоть кто-то есть. Ты… мой брат. Эдлай, мой отец…, но сегодня я поняла, что у меня нет никого. Что никто из вас мне не поможет. Скажи, Арман, почему? Почему ты мне улыбался? Почему клялся, что всегда будешь рядом! Ты же обещал! А теперь, когда ты мне нужен, где ты, «брат»? Почему я осталась одна? С этим вот…

***

— Убью ублюдка!

Арман скомкал бумагу и выкрикнул приказ:

— Нар! Эзра ко мне!

— Эзр в городе, мой архан…

— Один? — прошипел Арман, и когда Нар потупился, сказал: — И этот… давай мне любого мага, посильнее, а Эзра, когда вернется, под замок. Сколько раз говорил не ходить поодиночке, а им все мало!

Арман остановился на миг, приглушив свой гнев.

— Может, позвать наконец-то Лиина? — тихо спросил Нар. — Арман, ты не можешь его все время беречь. Да, он твой друг, да, он хариб твоего умершего брата, но как долго ты будешь его прятать от жизни? Мальчик закончил магическую школу, дозорные его знают, ему доверяют, несмотря на то, что он всего лишь рожанин, так не пришло ли время взять его в дозор? Ты же знаешь, как он жаждет служить тебе, жаждет быть тебе полезным, а не просто находиться под твоей защитой.

— Делай как знаешь, — ответил Арман.

Лиин был самым большим сокровищем, которое досталось ему от Эрра. Не хотелось бы его терять…, но Лиин вырос, повзрослел, и Нар прав, хватит его прятать в магической школе. И в дозоре за ним будет легче приглядывать. В отличие от Эзра, Лиин всегда исполнял приказы. Беспрекословно. Потому что знал, что Арман зря отдавать приказы не будет. Видимо, разбалованного вниманием Эзра придется вернуть к отцу. Давно пора… хоть столь одаренные маги, увы, встречаются редко. Но лучше отослать, чем потом печалиться, что не досмотрел. Жаль только, что по донесениям, Эзр был единственным в отряде, кто сдружился с нелюдимым дознавателем. Но Майк большой мальчик, переживет.

***

И в тот же миг вновь ударила по стенам буря. Человек, стоявший под окнами, поднял на особняк воспаленный взгляд и шагнул в сереющую темноту. Ветер не осмеливался его даже тронуть, укутывая в плотный панцирь, а человек все брел и брел по улицам города, стекая на мостовую тьмой беспомощности.

— Что же, брат, пришло и мое время убивать.

7. Рэми и Аланна. Янтарный браслет

Любопытство.

Оно губит не только людей, но и богов. Вот и Аши сгубило… травило душу едким ядом. И страшно было, и интересно смотреть, как просыпается носитель. И хотя свобода ускользала сквозь пальцы, Аши радовался как ребенок…

Он не знал, что будет завтра. Но знал, что завтра будет интересно.

***

Рэми был прав — к вечеру буря разыгралась не на шутку. Казалось, что за стенами дома раскинулось грозное море. Оно шумело, злилось и рычало, не в силах прорваться через добротно поставленные стены. Оно в гневе гнуло деревья и то плакало, то смеялось, обтекая дом плотным, шкурой ощутимым потоком. И грозилось никогда не выпустить из этого дома…

В то утро Бранше и Рэми сидели у пышущей жаром печи. Оба молчали. Рэми задумчиво смотрел в огонь, то и дело подкидывая еду жадному пламени, Бранше точил нож и мысленно готовился к поездке. Резвился у ног заклинателя, радовался чему-то хорек, сидела на каминной полке, смотрела на Рэми обожающими глазами мышка…

Проклятие! Быть недомерком оказалось нелегко. Без чутья оборотня Бранше стал слеп и глух. Мир будто затаился: исчезли вездесущие запахи, не успокаивал бесконечный шорох. Даже зрение стало иным — знакомые предметы расплывались, и Бранше вечно на что-то натыкался и ходил поначалу покачиваясь. То, что было далеким, вдруг оказывалось близким, то, что вчера было ниже, вдруг становилось высоким, а цвета выцвели, не подчеркнутые больше паутиной трещинок, ложбинок и вкраплений. Более нельзя было доверять ни глазам, ни ушам, ни носу. И как, скажите на милость, недомерки жить умудряются?

Успокаивали лишь заверения Рэми, что исправиться все может в одно мгновение — надо только попросить лунный камень отпустить силу.

Бранше даже пару раз попробовал. Получилось. Но сразу же глаза Рэми меняли оттенок со спокойного черного на тревожный темно-фиолетовый, и Бранше дрожал от страха, загоняя магию обратно в камень.

Сила заклинателя росла с каждым ударом сердца. И чувствовал это не только оборотень — Рид смотрела с затаенной тревогой, да и Лия перестала по поводу и без прыскать смехом, беспокойно поглядывая на брата. И то и дело казалось, что за спиной Рэми распахиваются крылья, бьют по сдерживающим стенам, и это пугало гораздо больше, чем шум бури за окном. Проклятое любопытство! Вот к чему было лезть к зелью?

Рэми чуть подвинулся на низкой скамеечке, потревожив спящую у печи кошку. Задумчиво улыбнулся, бросил еще немного дерева в печь, подняв ворох алых брызг. И в отблесках огня лицо его стало более взрослым, мудрым, более похожим на то, которое так врезалось Бранше в память — на лицо могущественного мага.

— Возьми, — Рид подала сыну полную чашу, и Бранше, несмотря на свой спящий дар, сразу же почувствовал запах давнего зелья.

Рэми чашу принял, все так же не отрывая взгляда от огня. И стоило Рид выйти, как ледяной лапой погладил шею ужас — за спиной вновь почудился этот, с крыльями. Гибкий и темноволосый, он посмотрел на Бранше так, будто душу взглядом выжрал. И увидел все: и давние прегрешения, и затаенные страхи, и то, что сам Бранше о себе не ведал. И все вдруг потемнело вокруг, погрузилось в ласковую мглу, и во мгле этой появились разноцветные, перепутанные нити. Нити судеб? Это возможно?

Взгляд незнакомца, такой же темный и глубокий, как взгляд сидевшего рядом Рэми, вдруг озарился улыбкой, и среди всех нитей он нашел одну, в которой Бранше с ужасом узнал свою. А незнакомец все улыбался успокаивающе, вел по нити пальцами, оставляя бисер красных капель, и нить становилась ярче, крепла с каждым мгновением, а тяжесть страха слетала с плеч невесомым пеплом.

— Т-с-с-с… — прошептал он, приложив палец к губам.

Закутал все так же неподвижно сидящего заклинателя крыльями, провел ладонью над чашей, сыпанув синими искрами в бурое зелье. И Бранше вдруг понял, что сколько бы Рид не поила сына, а толку все равно не будет… этот с крыльями не позволит.

Незнакомец будто услышал мысли оборотня. Улыбнулся шаловливо, как ребенок, и пропал… вместе с ласковой уютной тьмой, а Бранше вдруг понял, что ему только что дали очень дорогой подарок… Еще один. Предыдущими были лунный камень и татуировки.

Испуганный было хорек вновь начал ластиться к заклинателю, а Бранше покосился на свои запястья и вздохнул. Он уже привык к золотым нитям и лишь изредка ощущал на руках жжение, беспокойство, как от неудобной, колючей одежды. Чувствовал, как под кожей что-то движется, будто пытается выбраться наружу, но боли не было — было лишь ощущение легкой щекотки и покалывания.

— Злишься? — спросил Рэми, и Бранше вздрогнул, удивившись вопросу. Но и слов, чтобы описать свои чувства, найти не смог.

Море за окном затихло на миг, чтобы окатить дом новой тугой волной. Ветер взвыл угрюмо, засвистел, ударил ставней и умчался куда-то в лес, мучить и без того стонавшие деревья.

— Нет, — мрачно ответил Бранше, пряча клинок в ножны. — Я понимаю, что тебе это не нужно… это мне нужно.

— Рад, что понимаешь, — улыбнулся Рэми, прислонив кочергу к стенке и внимательно изучая Бранше. — Только когда приедешь в столицу, поменяй род.

— Зачем помогаешь?

— Зачем? — с легкой усмешкой переспросил Рэми.

Он медленно поднялся, подошел к столику и налил домашнего вина в две чаши. Одну забрал себе, вторую — протянул Бранше. И улыбнулся так тепло, что сердце растаяло.

Ветер выл у порога, отчаянно просил впустить. И вновь стало хорошо и спокойно, как когда-то в доме родителей… До того, как посыпались ночью стрелы и деревня вспыхнула пожаром. Бранше спас дар, а его близкие… Думать о них не хотелось. Ни о родителях, ни о совсем щенятах брате с сестренкой, лишь пить приторно-сладкое вино и смотреть в огонь, отпустив боль сгорать на ярко-алых углях.

В Кассии, наверное, нет вечных клановых войн. И кассийцы даже не знают, насколько они счастливы.

Вспыхнул и вновь погас огонь в печи. Подмигивали оранжевым угольки, уютно плакал за стенами ветер. Кисловато пахло вином, отдавало травами и малиной.

— Не знаю, — ответил Рэми на полузабытый вопрос. — Наверное, ты мне просто нравишься.

— Этого мало.

— Мало, — неожиданно легко согласился хозяин. — Всего мало. Я привел тебя в дом, хотя ты и лариец. Я оставил тебя наедине с матерью и сестрой, хотя ты и чужой. Я взял за тебя ответственность перед богами, хотя не должен был. Сам не знаю, зачем это делаю. Но ты чего-то не понимаешь. Дай, я объясню.

Бранше вздрогнул. Хорек заверещал, спрятавшись под скамьей. Миг назад глаза Рэми были теплыми, как поленья в камине, а теперь в них зажглось синее пламя. Таким безжалостным, злым, неприступным Рэми был вчера. Такого Рэми Бранше боялся. Все его боялись.

Не хватало воздуха. Схватившись за скамью и скользнув по краю ладонями, Бранше повалился на пол. Ударился спиной и свернулся в комочек, чтобы избежать невидимого удара. Из груди вместо дыхания вырвался беспомощный хрип. А потом пришла боль. Сильная, но короткая, она быстро отхлынула, оставив облегчение и радость. Он снова смог дышать.

Бранше лежал на полу, слушал песню ветра и глупо улыбался. Как хорошо просто дышать и не чувствовать боли. Вот так лежать, наслаждаться теплом и не двигаться.

— Ты можешь встать, — раздался сверху спокойный голос.

И тут же Рэми помог подняться, усадил на скамью и опустился перед Бранше на корточки. Только бы не встречаться с ним взглядом. Только бы не чувствовать себя совсем беспомощным, как щенок. Только бы выпустить зверя, сменить шкуру и рвануть в неистовство бури! Подальше от этого вот…

— Не злись… — голос Рэми был мягким, извиняющимся, — я просто хотел, чтобы ты понял… глава рода не только дает татуировки, он еще и подчиняет. И если отдашь эту власть в руки кого-то неподходящего…

… то сядешь на цепь. Он. Свободный оборотень. Подчинился недомерку?

— Ты… ты…

Бранше сорвал ненавистный амулет и выпустил зверя. Но перекинуться не успел: внутри вспыхнуло огнем, перед глазами потемнело, и, вместо того, чтобы зарычать, Бранше заскулил, беспомощной тушей свалившись y ног заклинателя.

Последним, что он помнил, было удивление в темных глазах, сменяющееся беспокойством. А потом далекий шум бури. Усталость и прохлада чаши, прикасающейся к пересохшим губам. И льющееся в глотку вино, от которого сразу же стало легче.

Бранше выхватил чашу, осушил ее залпом, и по телу растеклось приятное тепло. Рэми налил еще вина и сел прямо на пол рядом с Бранше, прошептав:

— Это не я. Ты не можешь пойти против главы рода, меня защищает твое собственное тело. Но не бойся, — Бранше вздрогнул от горечи в голосе заклинателя. — Я тебя не обижу. И властью своей не воспользуюсь.

Хорек вновь скользнул Рэми на колени, приластился к ласковым рукам, заглянул черными глазками в лицо. И стало вдруг мучительно стыдно. И за трусость, и за гнев, и за недавнее желание впиться в глотку, разорвать. Не был бы Рэми магом, не было бы этой защиты главы рода, тогда что? Бранше посмотрел на сидящего рядом заклинателя и подумал, что Рэми, который и сам не подозревает о своем даре, дурак. Беспечный дурак. В лесу убивают, а он приводит в дом незнакомца, оборотня. И при этом даже не боится — сидит рядом, как ни в чем нe бывало, пьет свое проклятое вино, и слова говорит, горькие и безжалостные:

— Более ты никогда не почувствуешь моей власти. Завтра уйдешь с обозом, покажешь им татуировку, а когда приедешь к родственникам — отдашь это.

Рэми сунул в руки гостя маленький треугольник, и Бранше задумчиво взял. Повертел в пальцах — что-то странное, вроде, аметистовое, покрытое рунами. Магией едва заметно тянет, но к магии в этой проклятой Кассии он уже привык. И даже когда Рэми протянул ему лунный камень, не возразил — связал небрежным узлом разорванный ремешок и повесил талисман на шею. Полегчало, и зверь внутри свернулся клубочком.

— Думаю, они разберутся, что с этим делать, — продолжал Рэми, и тотчас добавил: — если захочешь, чтобы разобрались. Это разрешение тебе, Бранше, сменить род.

Бранше ничего не ответил. Знал, что Рэми говорит правду — не хотел он зла, но добро у заклинателя… странное, что ли? Похожее на… Стало вдруг муторно и страшно. На добро младших богов, вот на что похоже! Вроде, облагодетельствовали, но как-то не так, как бы против воли, с противным привкусом покровительства.

Да не виноват Рэми. Он не может иначе… не умеет. Поможет, огородит от всего мира, укроет и без того разорванными крыльями?

— Прости, — сказал оборотень, чувствуя себя глупо. — Твой мир меня…

Гибкой лентой скользнул меж рук Рэми хорек.

— Пугает?

Пугает, да вовсе не мир. Ты пугаешь!

— Иногда он и меня пугает. Но ты не понял. Я показал тебе, во что ты можешь ввязаться по незнанию. Осторожнее, Бранше. Если не доверяешь родне, оставайся в моем роду. Без веской причины трогать тебя не буду, обещаю.

Не врет! И верится ему. Самому себе не верится, а ему… ему — да! Глупый мальчишка. В столице у Бранше покровители, которые Рэми и не снились. Но уже и не охота в эту проклятую столицу. Охота остаться тут. Сидеть вот так, прислонившись спиной к теплой печке, смотреть в деревянный некрашеный потолок и слушать плач завистливой бури.

Ну их, и кассийского принца, и собственного короля. Всех. Ведь судьбы мира вершатся здесь, в этом деревенском домишке. И смеется вместе с бурей тот темноволосый, перебирает нити судьбы тонкими пальцами, распахивает за спиной черные крылья, сыплет на дом ворох тяжелых капель.

— Обещай мне, — сказал вдруг Бранше, — если попадешь в беду, то найдешь меня. Позволишь отплатить долг.

— Обещаю, — улыбнулся Рэми, отпуская хорька на пол. — Только вряд ли понадобится. Ты уйдешь, и, думаю, мы больше не увидимся, Бранше.

— Кто знает?

Оборотень требовательно протянул Рэми пустую чашу, и улыбнулся, когда ему вернули полную. Взвыла на улице буря, содрогнулся дом, полетела с потолка труха. Бранше пригубил вино, пытаясь улыбнуться в ответ на улыбку хозяина. Ну чего бояться-то? Что заклинатель обманет? Да, вроде, и не пытался. Честность Рэми даже коробила, будто глядя на его хрустальную чистоту, ощущалось каждое пятнышко на себе самом… неприятно и глупо.

— Слышал? — встрепенулся вдруг Рэми.

Бранше допил вино и вопросительно посмотрел на друга.

— Слышал что?

— Крик…

Буря вновь ударила так, что дом завибрировал. Рэми вскочил на ноги, схватил со скамьи плащ и наскоро обулся.

— С ума сошел! — закричал Бранше, забывая недавний страх. — Там демоны женятся!

— Там кто-то умирает, — бросил Рэми и вылетел в сени.

Бранше бросился следом, ругая по дороге и Рэми, и себя. Боги, что за мальчишка, куда он лезет? Мир спасать? А Бранше? Сам-то к чему, ругаясь, почему бросается к двери, моля лунный камень подарить ему силу? И спадает со спины уже ненужная одежда, бьет в морду ветер, с глухим шорохом закрывается за спиной дверь. И непогода, недавно далекая, запертая за стенами, радостно воет, раскрывая тугие объятия.

Ну куда же ты поперся-то, недоумок?

Ветер толкает назад, скользят под лапами ступеньки, рвется из груди глухое рычание. Стонут деревья, сыплют дождем ветвей и недозрелых яблок. А ветер везде. Бьет в нос, в уши, шкуру от мяса отдирает. А Бранше идет. Шаг за шагом, в проклятую темноту, туда, где глухим стуком бьется чужое сердце.

«Рэми!»

И вновь тихо. Дрожит воздух, клубится вокруг тьма. Едва слышными шорохами стряхивает дом брошенные в него листья и врущееся из пасти рычание сменяется ласковым скулежом, когда рядом раздаются знакомые шаги.

— Это ты, Бранше, — даже не удивляется Рэми. — Ничего не вижу, поможешь домой дойти?

И вновь ударяет проклятый ветер. И Бранше, чтобы не потерять, цепляется клыками в штанину Рэми, тянет человека к дому. А дома тепло. Безопасно. И не бьют по спине острые ветки, и не сбивает с лап проклятый ветер… ну же! Бьет по лицу плащ, а Рэми идет медленно. Слишком медленно. Тащит на себе что-то тяжелое, пахнущее теплой кровью и слабостью. Иди же!

Ветер все сильнее, но теперь бьет Рэми в спину. Помогает тянуть заклинателя, но лезет в плотно прижатые уши, в нос, пытающийся ухватить хотя бы глоток воздуха, в крепкую, мускулистую грудь. Бранше крепко сжимает зубы на штанине, тащит глупого человека к едва слышному биению людского жилья, рычит едва слышно и ругает и себя, и Рэми за глупость. Кого там и зачем спасать? Самим бы спастись!

И скрипят под лапами знакомые ступеньки, и сама собой раскрывается дверь, а на пороге показывается человеческая самка.

— Быстрее! — тянет к себе сына Рид. — А ты чего мнешься Бранше? Входи…

В доме тепло и пахнет животными. Их тут много — затаились в углу мыши, посматривает настороженно белка, прячется за кадкой хорек. Нельзя… нельзя никого трогать. И падает на плечи тяжелая ткань:

— Волк, значит… Перекидывайся обратно и одевайся, — приказывает Рид, скрываясь за ведущей в хату дверью.

Бранше переметнулся, наскоро натянул на себя одежду. Гневались, жгли запястья татуировки, остывал на груди вновь проснувшийся амулет удачи, втягивал в себя силу оборотня лунный камень. И вновь мир оглох и расплылся, но Бранше уже привык: обулся в домашние сапоги и скользнул в живую теплоту дома.

Снова разъярилась буря, жалея об упущенной жертве. С шумом упало дерево, проскрипело ветвями по стенам дома, и Бранше похолодел, вновь чуть было не превратившись в зверя.

Нельзя гневить ураганных демонов. Но в доме был Рэми. И его странный покровитель, что опять раскинул над домом крылья и заставил демонов умерить пыл, оставить дом в покое. Кто ты, Рэми, что тебя так охраняют?

А в самом доме было тихо. Уютно потрескивал огонь в печи, пахло свежей выпечкой, и буря за окном скулила, жалуясь на несправедливость. Нагрелся на груди амулет удачи, обжигая кожу через рубаху.

Рэми, серьезный и задумчивый, стоял на коленях. На скамье лежал кто-то чужой, судя по спутанным золотым волосам — женщина.

Блеснул знакомый клинок, и Рэми перерезал запутавшиеся завязки белоснежного когда-то плаща. Самальская ткань мягко упала на пол, заклинатель осторожно отвел от лица спасенной золотистые волосы, и Бранше тихо выдохнул: на скамье лежала молодая девушка, зим восемнадцати, не больше, с красивым кукольным личиком: исполосанная царапинами фарфоровая кожа, чувственный изгиб губ, маленький носик и шелковистость медовых ресниц. Такая хрупкая красота встречалась ему нечасто.

— Это Аланна! — вскрикнула вбежавшая за Рид Лия.

— Какая еще Аланна? — прошипел Рэми, и, подняв девушку на руки, внес ее в комнату матери. Бранше поплелся за ним, стараясь не смотреть на невозмутимую Рид.

Знает, что их гость оборотень, и все равно не беспокоится? Такая же опасно беспечная, как и ее сын.

В спальне Рид было чисто, пусто и пахло травами. Лия стянула одеяло с кровати, помогла уложить девушку поудобнее и принялась снимать с гостьи заляпанные грязью сапоги, с трудом справляясь с многочисленными застежками.

— Воспитанница Эдлая, — холодно ответила за дочь Рид, и Бранше с трудом вспомнил недавний разговор на кухне. Та самая высокородная, что приехала в замок вместе с местным арханом.

Поняв, что не может вот так стоять и ничего не делать, Бранше дрожащими руками зажег светильник, уронив на пол трут. Рид сунула гостье под нос что-то пахнущее резко и неприятно, долбанула по ставням обиженная буря. Пышные ресницы незнакомки чуть дрогнули, Аланна глубоко вздохнула, сверкнул на ее груди амулет в виде свернувшейся в клубок змеи.

— Все хорошо, — прошептала Рид, растирая гостье ладони. — Все хорошо, вы в безопасности.

— Где я?

— В доме заклинателя, — мягко ответила Рид. — Завтра буря стихнет, и вы вернетесь домой.

— Я не вернусь, — слабым голосом ответила Аланна, и Лия ахнула, закрыв ладонями рот, а Рид заметно помрачнела.

В комнате вдруг стало тихо и тревожно. Шуршал за окнами ветер, жалобно мяукнула, потерлась о ноги Рэми кошка. Все ждали, посматривая искоса на заклинателя. Хотя чего ждать-то? О чем думать? Даже Бранше, не знавший обычаев Кассии, понимал — за помощь беглой архане несдобровать. И лучше отдать красавицу опекуну и жалеть высокородную незачем. Хоть и сжимают судорожно одеяло ее руки, хоть и наполняются слезами голубые глаза. Она — архана. Чужая. Так чего же ты молчишь, Рэми, ради богов? Не давай ей надежды, потом же хуже будет!

А Рэми подошел к стоявшему у окна столику и налил немного травяного отвара. Задумчиво покачал чашу в ладонях, заставив Бранше похолодеть — с пальцев заклинателя вновь полились в отвар синие искры. Магия? Зачем тебе магия, ради богов?

— Хорошо, мы поняли, — сказал Рэми, подавая Аланне напиток, и уселся рядом, не спуская с гостьи внимательного взгляда.

Аланна зелье выпила. До дна. И сразу же щеки ее чуть покраснели, утратив мертвенную бледность, а в глазах приутихло пламя страха.

— И куда ж вы пойдете? — спросил Рэми, забирая чашу.

Архана не ответила, а лишь пристально посмотрела на хозяина, и тонкие ладони ее так сильно сжали стенки чаши, что показалось — еще немного и дерево треснет. Отразился неяркий свет от янтарного ожерелья на тонком запястье, сжались в линию красивые губы, загорелись гневом и обидой глаза. И еще недавно слабая, как котенок, архана вдруг горделиво подняла подбородок и сказала неожиданно холодно:

— А тебе-то что, Рэми? Или жалко? Так один раз ты меня уже бросил, второй — легче будет, не так ли?

А Рэми вдруг побледнел смертельно, прикусил упрямо губу и отвернулся, будто стыдясь чего-то, а потом вновь перевел взгляд на унизанные кожаными шнурками янтарные камушки на запястье Аланны. На что там смотреть-то? Янтарь как янтарь, лучше бы на архану смотрел.

А смотреть было на что — кожа чиста, как крем из хороших сливок, губы, как спелая вишня, а глаза… Яркие, живые, они созданы для того, чтобы покорять. Холодный огонь, а не девчонка, такую бы в Ларии на руках носили. Правда, излишне худа, но Бранше бы ее откормил, это дело недолгое… только не для него она. Этот лакомый кусочек для этих… арханов, которых Бранше еще не знал, а уже начинал ненавидеть.

— Я тебя не бросал, — сказал вдруг Рэми, и Бранше вздрогнул от этого «ты», как и от вдруг изменившегося голоса заклинателя. Откуда это тепло?

Откуда дрожь в пальцах Рэми, а так же потеплевший печалью взгляд. Рэми, ради богов, что ты творишь-то?

Ветер зашуршал за стенами, зашептал едва слышно, а потом взвыл с новой силой, будто на что-то обидевшись, и стало муторно и страшно…

— Ты уже не ребенок, Аланна, — продолжал Рэми, — а ведешь себя как безрассудное дитя.

— Не твое дело! — сказала она так резко, что закашлялась.

Пока архана успокаивалась, Рид выразительно посмотрела на сына, и даже Бранше пробрало до самых костей от этого взгляда. Рэми тоже умолк, но уходить отказался, сев на лавку у окна. Бранше, подумав, сел рядом. Почему и нет? Теперь это и его род. И хлопоты у них теперь общие…

— Слушай меня, девочка, — прошептала Рид, укутывая Аланну теплым одеялом. — Наше дело. Как я понимаю, Эдлай не знает, что ты ушла?

Аланна не ответила, но так посмотрела на Рид, что ответа и не понадобилось.

— Думаю, с завтрашнего утра он начнет тебя искать. С такими ногами хочешь уйти от погони? От дозорных? Или от зова, если Эдлай им воспользуется?

Аланна потупилась, в голубых глазах проступили слезы. Она стыдливо прикрыла одеялом стертые в кровь ноги и от легкого румянца на белоснежных щеках стала еще краше, а Бранше растаял, забыл, что еще мгновение назад боялся не за Аланну — за ее покровителей.

— От дозорных уйти можно. Но стоит Эдлаю провести ритуал вызова, и тело тебе изменит, само к нему пойдет. Знаешь, что будет дальше?

Аланна отвернулась, но ничего не ответила.

— Плохо тебе у Эдлая, так? — прошептал вдруг Рэми.

— Однако ты терпела, — продолжила Рид, бросив на сына короткий, предупреждающий взгляд.

Рэми раздраженно закусил губу и посмотрел в пол. Бранше глазам не поверил — Рэми умеет краснеть? О боги, как легко лишаете вы мужчин разума… одним взмахом девичьих ресниц.

— Расскажешь, почему сбежала? — продолжала Рид, когда молчание стало звенящим, почти живым.

Аланна вдруг так сильно побледнела, что Бранше испугался: сейчас в обморок грохнется. Но Рид взяла ее за руку и, мягко погладив запястье, повторила:

— Почему?

— В поместье приехал виссавиец, — прошептала Аланна дрожащим голосом.

— И?

— Они ссорились, — Аланна говорила так тихо, что Бранше едва слышал. — Я не хотела, чтобы меня видели…

— Подслушала разговор? — осторожно сказала Рид. — Разговор касался тебя?

Аланна кивнула:

— Эдлай шантажирует виссавийца.

— Скажешь чем?

Аланна покачала головой.

— Не знаю, они не сказали.

— Скажешь, чего хочет от виссавийца Эдлай?

— Чтобы я… чтобы Идэлан женился на мне. И…

Скрипнули половицы под ногами Рэми. Лунный камень на шее Бранше нагрелся, потом вдруг стал ледяным, холодя кожу, и оборотень только сейчас увидел то, что должен был увидеть раньше — быстро крепчавшую нить связи между Аланной и Рэми. Архана и рожанин. Союз, который добра не принесет…

— Виссавиец спросил… сказал, что на мне отыграется…, а Эдлай ответил, что ему все равно. Хочет меня убить? Пусть убивает. Только ребенка рожу, и дальше — пусть! Хоть кожу снимет! Эдлаю без разницы. Как он хочет меня убить? Быстро или медленно? Мучительно? Говорят, виссавийцы умеют убивать годами. Не хочу! Не так… Не хочу платить за грехи Эдлая. Не хочу мужа, который меня ненавидит! Боюсь, понимаешь? Я так боюсь… Я не могу…

Рид прижала Аланну к себе и тихо прошептала:

— Не надо бояться, верь мне. Оставьте нас.

Рэми кивнул и выразительно посмотрел на Бранше. Оборотню уходить не хотелось, больно уж красива была архана, больно мягки были золотистые волосы, рассыпавшиеся по худым плечам, и больно уж горько она плакала, вцепившись в плечи Рид… Но в глазах хозяина явно читалось — лучше подчинись. И Бранше, вспомнив недавнюю боль, подчинился.

Некоторое время Бранше сидел рядом с молчаливым Рэми и переваривал услышанное. Виссавийцы. Странные люди из соседней страны, что кутались в ткань, скрывая и фигуры, и лица до самых глаз. Всегда в зеленом — целители. Всегда в синем — послы, хранители вести. Всегда непонятные, недоступные и недосягаемые. Беспощадные и далекие. Чем Эдлаю их удалось зацепить?

— Откуда ты ее знаешь? — наконец-то, спросил оборотень.

Рэми долго молчал, поглаживая заснувшую на его коленях кошку, и будто бы прислушиваясь к плачу бури. И когда Бранше уже отчаялся получить ответ, вдруг сказал:

— Я нашел ее лет десять назад в лесу… одну. В слезах. Сразу после того, как убили ее родителей, — Рэми еще некоторое время молчал и продолжил: — Когда я ее отдал местному архану, она все плакала… просилась ко мне. Браслет… я Лие тогда купил, Аланне на прощание надел… Сам удивляюсь, что она его не выкинула.

И улыбнулся ласково, столкнул вдруг кошку с колен, посмотрел внимательно на Бранше и сказал:

— Прости… я пойду в свою комнату. Придешь слегка позднее, хорошо? Я хочу немного побыть один…

— Хорошо, — согласился Бранше, так и оставшись сидеть на скамье.

Рэми и Аланна? Боги, ему какое дело-то? Но на душе было тошно и противно, будто Бранше сам этих двоих в бездну толкает.

Мать Рэми вышла из комнаты спустя долгое время. И не с пустыми руками — с белоснежным конвертом, на котором была выведена замысловатая надпись. Бранше поморщился — витиеватый тайный язык арханов знали немногие даже в Кассии, а уж в Ларии и подавно.

А хотелось бы знать. Хотелось открыть конверт и посмотреть, что внутри, только такую защиту Бранше не обойти. Откроет конверт кто-то, помимо адресата, и письмо исчезнет, растворится в воздухе, будто и не было. Жалко. И разорвать заклятие под силу только сильному магу… такому, как Рэми. Только он ведь и не станет.

— Заснула, — устало заметила Рид и обернулась к появившемуся за ее спиной сыну. — Рэми, пойдешь в поместье за ее харибой. Попросишь Брэна утром привести кобылку Аланны. Никто не должен знать, что она не ночевала дома.

— Это не опасно? — спросил Рэми, и сразу же добавил:

— Неопасно ли для Аланны возвращаться домой?

Рид некоторое время молчала, а потом ответила.

— Не думаю, что виссавиец ее обидит. Не знаю, как советнику удалось подчинить Идэлана, но я знаю этого… виссавийца. Не будет хранитель вымещать злость на Аланне. Другое дело — Эдлай. Он затеял опасную игру. И эту игру надо закончить. Поэтому, Бранше, у меня к тебе просьба.

Оборотень живо встрепенулся, вопросительно посмотрев на Рид.

— Я прошу тебя о маленькой услуге. Ты передашь письмо Аланны харибу повелителя…

— Это не так просто, — прошептал Бранше, внутренне ликуя.

Повезло, что он переждал бурю в этом домике. Видят боги, очень сильно повезло!

— Будет просто, если ты покажешь секретарю Армана, старшого дозора, это. — Рид дала Бранше небольшой медальон, который недавно висел на шее Аланны. — Этим ты отплатишь за свое спасение. А теперь идите спать, мальчики. Завтра будет сложный день.

Бранше усмехнулся. Кто ты, женщина? И почему говоришь о грозном советнике повелителя, как о старом знакомом? И откуда знаешь Идэлана?

И почему так не хочется выдавать старому другу ни его симпатичную, но глупую невесту, ни Рэми?

Бранше протянул руку, схватив заветный конверт, и в очередной раз вздрогнул, увидев знаки рода на своем запястье. Что же, глава рода Рэми, а по-ларийскому, вождь и кровный брат, сделаем, как ты просишь. И постараемся выпутать тебя из неприятностей, в которые ты так опрометчиво вляпался. Не так, как хочет Рид, по-своему.

А амулет грудь огнем жег. Радовался. Чему, проклятая игрушка?

8. Аланна. Помолвка

Слабо освещенная пещера, полная самоцетов, с первого взгляда казалась уютной, но на самом деле была опасной. И Зир был не настолько глуп, чтобы хоть раз сойти с опоясывающего стены балкона, но и приходить сюда любил — думалось здесь хорошо.

Он взял из ведра кусок мяса и бросил вниз, прямо на полускрытые водой камни. Тварюга дернулась, поймала угощение и вновь замерла, слилась с камнями. Зир довольно улыбнулся. Он всегда восхищался стремительностью любимца: такой огромный и обманчиво неповоротливый, а как дело доходит до еды… Ну совсем как хозяин, только у хозяина столь страшные аппетиты не совсем на мясо.

Милое чудовище, привезенное торговцем… как они его называли? Ах да, крокодил… надо еще таких парочку заказать.

Взяв новый кусок баранины, Зир спросил у стоявшего за спиной мужчины:

— Что-то не так?

— Не совсем, — замялся Кривой, и Зир слегка поморщился.

Если Кривой начинает юлить, значит, принесенная весть вовсе не обрадует. Боится. Правильно боится, дураков Зир не любит, а Кривой, хоть послушный и исполнительный, умом вовсе не блещет.

— Говори, — приказал Зир, кидая Тварюге новое угощение.

Щелкнули челюсти, и украшенная шрамом рожа Кривого перекосилась еще больше, а настроение Зира заметно улучшилось. Он любил чужой страх. Чувствовал его, купался в нем, как в горячем потоке, и успокаивать своего пса вовсе не был намерен.

— Ну же? — глава мило улыбнулся Кривому, и страх верзилы стал еще интенсивнее. Ярче. Острее. Да-а-а-а-а… именно так! — Не томи.

— Звезда получил заказ… и его взял…

— И? — Тварюга радостно зачавкала новым куском мяса.

— На Армана.

Зир напрягся, пуская любимцу последний кусок. Потом повернулся к дрожавшему от ужаса Кривому и тихо спросил, уже и не думая улыбаться:

— И?

— Мы помним… — начал заикаться Кривой, но страх его теперь не радовал — раздражал, и Зир уже мысленно придумывал, как бы наказать Кривого за глупость. — Зир, мы помним твой приказ не трогать старшого… пожалуйста…

— Только не говори мне, что Звезда его достал… — прошипел Зир, шагнув к Кривому. — Только не говори мне, что Арман мертв. Я ж с вас, суки, шкуру сдеру…

— Смилуйся… — упал Кривой на колени. — Почти достал… но… они не дураки… присматривают… Телохранитель… Зеленый… Звезду чуть самого не… А Арман даже не заметил…

— Почти достал? — тихонько переспросил Зир, присел перед истекающим страхом Кривым на корточки. — Случайность… только случайность спасла от вас Армана? Тисмена взбесили? Идиоты! Давай сюда Звезду!

— Мы… Прости…

Кривой что-то хрюкнул, и будто услышав, появился в пещере столь же дрожащий, неуверенный мальчик с тазом в руках. Зир посмотрел на принесенное мальчишкой, усмехнулся и злиться на Кривого раздумал.

— Вновь перестарались… — он взял кусок принесенного мяса и кинул его Тварюге. Милый крокодильчик угощению явно обрадовался, зато Кривой изошелся дрожью так сильно, что смотреть было тошно. — И надеюсь все знают, что будет с теми, кто осмелится меня ослушаться?

— Да, глава, — едва слышно прохрипел Кривой.

— Иди!

Зир задумчиво подкинул на окровавленной ладони кусок мяса, сполна насладившись исходившим от него отблеском ужаса. Умирал Звезда долго и мучительно — дурак Кривой все пытался исправить свою оплошность, выбить имя заказчика… и перестарался.

Следующей вниз полетела голова, взмахнула в полете испачканными в крови волосами, щелкнула, разлетаясь в челюстях Тварюги, но удовольствия кормежка уже не доставила. Зир выругался, схватил таз и вывалил все, что осталось от Звезды, на камни. Уже не слушая, как радостно завозился внизу Тварюга, вышел, сунув окровавленный таз все так же дрожащему мальчишке.

Он даже не спрашивал, уже знал — Звезда не слил заказчика. Слишком хитер этот маг… следов никогда не оставляет. И пытай не пытай потом дураков, до правды все равно не докопаешься… третий человек! Третий, который сдох из-за своей глупости! Да и еще и разборки с телохранителем принца… Тисмен оплошности не простит, а значит вновь будет череда облав…

— Даю ко мне! — зарычал Зир, вытирая руки о платок, протянутый служанкой.

Идиотка явно обрадовалась — орать под ударами будет не она, а новая девка. Недолго ей радоваться — Даи Зиру сегодня не хватит.

***

Идиоты! Почему его окружают сплошные идиоты?!

Раздражающе колыхались занавески, тронутые сквозняком, щелкал огонь на факелах, дрожали от страха отблески на темных стенах. И высокий коридор плыл, плавился в огне ярости. Аланна не была ему сестрой по крови, но они выросли вместе! Это Арман ее утешал после смерти ее родителей, он помогал ей тогда выкарабкаться из траура, чтобы помочь так же себе… и никто теперь его сестру обижать не смеет!

Арман почувствовал его сразу. Шкурой зверя, искристо ярким пламенем гнева, и развернулся, впечатав идущего за ним в стену коридора. С огромным трудом сдержался, чтобы не сжать слишком сильно пальцы на тонкой шее. Боги, до чего они слабы, эти виссавийцы! Магией сильны, а телом?

Ради богов! Арман не хотел его видеть, не хотел обдавать своим гневом, так нет, виссавиец приперся к разъяренному зверю сам… Слабый. Дурак.

А Идэлан не шевельнулся, не попытался вырваться, сопротивляться. Даже магией своей не оттолкнул, хотя Арман знал, что мог.

Буря захлебнулась на высокой ноте. Тишина била по нервам. Пробежала по ковру крыса, Арман криво усмехнулся, а в глазах виссавийца, огромных, выразительных, как у всех из этого проклятого племени, не отразилось ни капли ожидаемого страха.

— Что случилось? — тихо спросил он, обжигая невесть откуда взявшимся сочувствием.

Арман убрал руку, молниеносным движением выхватил кинжал и швырнул в крысу. Зверек заверещал от боли, а взгляд Идэлана стал глубоким и печальным… виссавийцы никогда не любили насильственной смерти.

И все же, о боги! Растрепанный, в непривычно помятой одежде, одним взглядом Идэлан умудрился окатить огонь гнева ледяной волной, оставив внутри опустошение. Но под щиты Армана лезть не спешил и голос в магию не укутывал, будто в очередной раз подчеркивал, что хочет говорить без магических штучек. Это и радовало и настораживало. Ведь Идэлан играл с Арманом вполсилы, будто щадил, а дозорный не привык к тому, что его щадят.

— Просто скажите, что случилось? — так же ровно спросил виссавиец. — И чем я могу помочь?

— Спасибо, вы и так уже помогли, — уже спокойно ответил Арман. Он подошел к крысе, вытащил из бьющего в агонии тельца кинжал и тщательно вытер его платком, не спуская с виссавийца внимательного взгляда. — Остальное вас уже не касается.

Идэлан даже виду не подал, что ему неприятно. А ведь неприятно было, уж Арман знал этих виссавийцев. Но хранитель вести лишь щелкнул застежками, открывая лицо, улыбнулся едва заметно, подошел, заглянул в глаза, будто пытался душу достать взглядом, и без тени усмешки спросил:

— Злитесь и утверждаете, что меня это не касается? Я думаю иначе.

— Я разозлился не на вас, — ответил Арман, отвечая взглядом на взгляд. Даже хранители вести не заставят его отвернуться! — Я разозлился на себя. Мне не стоило так доверяться чужому человеку.

— И чем же я вас так разочаровал? — все так же раздражающе серьезно спросил виссавиец.

Арман помолчал некоторое время. Ударил по закрытым ставням ветер. Сквозняк погладил пламя факела, кистью теней провел по лицу виссавийца, и глаза Идэлана чуть потемнели, баюкая в глубине синее пламя.

— Разочаровал? — с легкой издевкой переспросил Арман. — Вы вообразили, что способны меня разочаровать? Я просто думал, что виссавийцы хотя бы держат слово и врать не умеют. Вы, мой друг, убедили меня в обратном.

Виссавиец побледнел, покачнулся, на миг в его глазах мелькнуло хоть какое-то чувство. Не страх. Нет. Боль и стыд, будто ему только что отвесили пощечину. А Арман продолжал, не намереваясь щадить:

— Вы, видимо, чего-то не поняли, Идэлан. Вообразили, что со мной и моими близкими можно играть в такие игры. Забыли, но я не забыл, что это мой отец помог Виссавии заключить договор с Кассией. И если повелитель не знает, как именно заставить вас играть по своим правилам, то я знаю. Грозитесь уйти из Кассии, если вам что-то не понравится? Думаете, на вас нет управы? Спешу вас расстроить, есть. И если я пока молчу, то стоит только волоску упасть с головы Аланны, как я начну говорить…

— Арман… — прошептал виссавиец. — Вы забываетесь.

— Я забываюсь? Ради памяти брата я не лезу в отношения Кассии и Виссавии, не принимаю чьей-то стороны. Молитесь, чтобы так было и дальше. Потому что если я перестану быть к вам лояльным, повелитель заставит вас стать его союзником в борьбе с советом, хотите вы этого или нет.

— Вы слишком самоуверенны, — покачал головой Идэлан. — Этого никогда не будет.

Арман лишь усмехнулся, наклонился к Идэлану и прошептал ему на ухо:

— Вы уверены? Вы добры и исцеляете за слова благодарности. Как благородно… И чем больше чудо во время исцеления, чем быстрее пропадает боль, тем больше силы дает вашей богине человеческие благодарность и молитвы? И именно это делает Виссавию столь могущественной. А что если наши маги, наши жрецы, наши люди… которых так легко повести в нужную сторону, начнут не благодарить, а проклинать? Хором? От всего сердца? Ранить вашу бесценную богиню?

— Не посмеете! — выдохнул Идэлан и побледнел так сильно, что Арман сразу же понял — попал. В самое чувствительное место попал. Только почему-то лучше от этого не стало, будто он только что сделал что-то постыдное, от чего самому будет даже не плохо… грязно на душе.

— А кто и что меня остановит? Вы даже тронуть меня не можете, вы же виссавийцы, вы не смеете запятнать руки убийством. А даже если и найдется посвятивший себя мести во благо Виссавии… Тень моего брата проклянет вас из-за грани. Он и без того на вас зол, не так ли? Или это неправда, что вы общаетесь с душами умерших? Неправда, что мой брат перед вами не показывается?

— Да откуда вы?..

— А разве это важно? — усмехнулся Арман, почувствовав вдруг облегчение.

Он и сам не знал откуда. Просто знал. И почему-то от этого знания стало легче.

— Пожалуйста! — взмолился вдруг Идэлан, и в глазах его промелькнула такая боль, что на миг стало стыдно. И муторно. — Откуда?

— Потому что ко мне он иногда приходит, — тихо ответил Арман.

Приходит же. Когда совсем плохо, стоит рядом и молча дает силы жить дальше. Он и при жизни был молчалив, но его тень и вовсе была тихой… безумно тихой. А Арман все пытался увидеть его другое, более взрослое лицо, откинуть с него темные пряди, но все не мог. И гадал каждый раз, почему Эрр растет? Почему не приходит тем же невинным ребенком, которым умер? Почему каждый раз становится старше, умнее, почему не смотрит в глаза, будто стыдясь, что ушел так рано?..

Идэлан стоял сейчас так же, опустив голову и спрятав лицо за растрепанными прядями. И Арман покачнулся, вдруг увидев в виссавийце те же темные волосы, тот же безумно-понимающий и чуть печальный взгляд, ту же чистоту, что так раздражала когда-то в Эрре. И вспомнилось вдруг, как любил единокровный брат родину своей матери, Виссавию, и расхотелось продолжать этот разговор. Да и зачем? Зачем уподобляться Эдлаю и опускаться до шантажа?

— Не надо делать из меня врага, — сказал он, отходя от Идэлана, и вздрогнул, когда виссавиец, все так же не поднимая головы, поймал его за рукав.

— Постойте, — прохрипел он. — Несмотря на ритуал забвения вы все еще любите своего брата?

— Не так сильно и урывками, — признался Арман. — Но вас это не касается.

— Касается. Помните, что я вам говорил о долге, не о долге Виссавии, а о личном долге перед вами, Арман? И поверьте, я не сделаю ничего, что бы навредило вам или вашим близким. Потому что…

И хотелось бы поверить, да что-то не верилось. Виссавийцы странные. Вот сейчас Идэлан плетет что-то о преданности, о каком-то долге, но Арман знал… чувство долга у них тоже странное. Потому и заморачиваться, терять время на раздумья — зачем и почему — не хотел. Потом все равно может оказаться, что «серьезный долг Идэлана» это всего лишь тень огорчения в глазах младшего брата — ничего более.

— Уже сделали, — отрезал Арман. — И я вновь теряю время на бесполезный разговор. Почему бы нам его не прекратить?

— Звал, мой архан? — спросили за спиной, и не успел Арман вырвать рукав из цепких пальцев Идэлана и обернуться, как виссавиец вновь побледнел:

— У вашего брата был хариб?

Лиин вопросительно посмотрел на Армана и пожал плечами в ответ на немой приказ не вмешиваться. Он был таким, каким, наверное, вырос бы теперь Эрр: стройным, похожим на подростка, с открытым, слишком честным взглядом и вечно гуляющей на губах теплой улыбкой. Только волосы у Эрра были темные, как плодородная земля, а у Лиина — светло-русые, как у большей части кассийцев. А вот это странное, ни на что не похожее желание всех понять и всех простить — это у него от Эрра. Только Эрра больше нет. Зато осталась его тень и уж Арман сделает все, чтобы эта тень продержалась в мире живых как можно дольше.

— Лиин не успел встретиться с моим братом, потому формально не было, — ответил Арман на полузабытый вопрос. — Но Лиин служит мне лично. Он хоть и рожанин, а очень сильный маг.

— Почему вы не сказали? Как смогли защитить рожанина-мага в Кассии? Ваши законы…

— Наши законы по отношению к рожанам-магам — немыслимая глупость, — отрезал Арман не понимая, почему продолжает этот разговор. — Но если вас так интересует — повелитель сам приказал пощадить Лиина. По просьбе моего опекуна. А почему мы вам не сказали? Потому что это был мой брат, мой род и моя ответственность, а теперь простите, но нам пора.

И было направился к Лиину, как услышал:

— Понимаю… — ответил Идэлан, и изменившийся тон его голоса заставил Армана остановиться. — Видимо я и в самом деле виноват. Не подумал, что моя невеста может сглупить, пока я буду занят делами вождя. Но даю вам слово, что больше не повторю своей ошибки. Сеть, которую расставили ваши маги, не слишком хороша в этой ситуации, буря хоть уже и приутихла, а создает сильные помехи — земля впитывает чужую энергию, как губка, ей нужны силы для восстановления. Вашим же магам необходимо время, которого у вас и у меня нет, не так ли?

Арман хотел бы сказать, что не так, но по измученному беспомощному взгляду Лиина понял, что виссавиец прав и хороших новостей не будет — Аланну не нашли.

— Но я всегда чувствую невесту, — продолжал за спиной виссавиец, — знаю, что она сейчас возвращается домой. Сама.

— Где? — резко обернулся Арман, поверив виссавийцу.

Хотел поверить. И что Аланна жива, и что утихающая буря за окном ее не покалечила, что она вернется домой и Арман сможет ее защитить. Исправить… Боги, только бы она была жива, остальное сейчас неважно!

— Я прошу вас довериться в последний раз, — ответил Идэлан. — Я прошу позволить мне поговорить с Аланной и попытаться ее успокоить. Пожалуйста, Арман, если хотите, я могу дать магическую клятву, что не желаю ей зла и что все ее опасения и страхи напрасны.

Ее страхи? Или страхи Армана?

Дозорный смотрел на виссавийца и впервые в жизни засомневался. Поверить или все же уйти? Кассийца бы давно по стенке размазал, но перед ним стоял виссавиец. Как и все они — предельно честный, предельно чистый, предельно…

— Он прав… Один из наших людей видит ее у тайного хода, — вмешался Лиин, — что прикажешь, Арман?

Арман молчал. Он смотрел на виссавийца, вслушивался в свист стихающего ветра и все более понимал, что не может сейчас пойти к названной сестре. А еще понимал, что между ним и Аланной — нежной, ласковой и молчаливой девчонкой — сейчас начинает расти пропасть. И что это не ему теперь вытирать ее слезы, а этому чужому и странному виссавийцу, которого и человеком назвать-то сложно.

Но опекун его выбрал… А Арман, несмотря ни на что, верил чутью Эдлая. Верил, что Эдлай не может всерьез навредить сестре. Хотя на словах… на словах опекун никогда не стеснялся. Но поверить словам придворного могла только наивная девочка или честный виссавиец, который с интригами, несмотря на статус посла, не сталкивался.

— Еще раз она окажется в опасности… — выдохнул Арман, вновь поймав виссавийца за воротник.

Лиин за спиной охнул и бросился разнимать, но остановился, когда виссавиец непринужденным движением вырвался из хватки, и, поклонившись Арману, ответил:

— Спасибо.

— И не пробуй ее успокаивать магией! — пригрозил Арман. — Аланна не пойдет за тобой, как безвольная зверюшка! Лиин ее утром проверит!

— Думаете, мне нужны эти дешевые штучки? — усмехнулся через плечо Идэлан, и Арман понял, нет, не нужны.

Беспокойство отхлынуло вдруг, оставив легкую усталость. Надо хоть немного поспать, ведь завтра, а, вернее, уже сегодня — помолвка Аланны, а Арман не хотел ее пропустить. Да и подумать надо, как дальше вести себя с сестрой, чтобы она опять не натворила глупостей.

— Прикажешь доверенным людям, лучше магам, глаз с нее не спускать, — сказал он Лиину. — Скажешь Нару, что завтра он поможет мне с убранством и вернется в столицу, присматривать за Этаном. Со мной останешься ты.

— Да, мой архан, — поклонился Лиин.

Арман улыбнулся харибу брата, хотел добавить пару слов, но передумал… Лиин и так все понимал, Арман по глазам видел, что понимал.

Усталый ветер погладил метлой стены. Тишина растворилась в полумраке коридора. В последний раз с сомнением посмотрев на двери, за которыми скрылся Идэлан, Арман направился в свои покои. Если виссавиец еще раз подведет, даже опекун не сможет спасти этой помолвки: Арман заберет сестру в столицу. Никто и ничто ему в этом не помешает.

***

Ночь медленно перетекала в рассвет. Ветер стихал, устав гонять по узким улицам мусор. Вязко воняло отбросами и мочой, противно хлюпало под ногами. Он брел по пустынным улицам, не замечая ни холода, ни липнувшей к сапогам грязи. Он и сам грязь… потому-то и согласился на эту встречу.

Юноша, выскользнувший из подворотни, был слишком в себе уверен. Опустил на плечи капюшон плаща, улыбнулся с издевкой, спросил:

— Вы принесли?

Он ничего не ответил. Вытащил бархатный мешочек, подбросил его на ладони. Тяжелый. Но не жаль. Раньше было бы жаль, а теперь… золото. Оно его и сгубило.

— Вот и хорошо! — ответил юноша, радостно засмеявшись. Сколько ему? Кажется, семнадцать…

Впрочем, понятно, почему смеется. Быть бедным — страшно. Но есть вещи пострашнее. И очень скоро они, увы, придут и в жизнь этого мага. Вот тут стало жаль, но совсем чуточку… жертву искать не придется. Жертва пришла сама.

Рука сама собой выпустила мешок, мелькнули в грязи золотые монеты. Мальчик перестал улыбаться, упал на мостовую коленями, начал собирать блестящие в полумраке кругляши. Беззаботно глупый. Он тоже когда-то таким был.

— Вы никому не говорили, что сюда придете? — спросил мужчина, душа смесь жалости и презрения.

— Не думайте, что это вам поможет, — поднял голову юноша. — Если дернитесь, я всем расскажу, кто был тайным другом Дейка.

Щиты укрепил. Защиту вокруг себя поставил. Уверенный в себе маг. Сильный… это хорошо. Ей надолго хватит.

— Правда, Арман будет недоволен, — прошептал про себя юноша, и стоявший над ним мужчина слабо улыбнулся. Арман не будет недоволен, Арман будет в ярости. Но не потому, почему ты думаешь. Если только успеет узнать о твоей смерти. Ах, Арман, Арман, зачем защищать Мираниса?

Впрочем, все когда-нибудь умирают.

Она проснулась, обрадовалась, скользнула по позвоночнику. На короткий миг боль ослепила. А потом окатила радостью и восторгом свободы. И сразу же встряхнул сонные улочки крик. Не помогла тебе твоя магия, Эзр.

И даже слегка жаль… Смерть не всегда беда, иногда она — спасение. Ты, Эзр, отмучаешься до утра, мне еще мучиться долго.

***

Аланна сама не понимала, почему дала себя успокоить и привезти обратно в замок. Ничего же не изменилось! И плескалась внутри тревога вместе со страхом, и саднили перевязанные ноги, и страшно хотелось спать. Завернуться в одеяло и не просыпаться.

Как жаль, что буря ее не убила.

Аланна дала харибе снять с себя плащ, усадить на кровать, и лениво удивилась, что обычно бойкая на язык Лили теперь была тиха. Оно и к лучшему. Желания говорить совсем не было.

— Прости, — чуть не зарыдала Лили, стоя перед ней на коленях. — Прости…

Дрожащими пальцами она прошлась по застежкам сапожек, уткнулась в колени Аланны лицом и вдруг затряслась от рыданий.

— Не уследила, не заметила! — корила себя Лили… — Как ты могла! Что мне твое золото, что мне твоя свобода, если ты уйдешь, что?!

— Лили, — мягко ответила Аланна. — Ты же счастлива с Каем, правда? Я больше не нужна тебе для счастья… И что бы со мной ни случилось…

— …случится и со мной! — выдохнула Лили.

Аланна лишь гладила харибу по волосам и вспоминала разговор Эдлая и Идэлана. Бедная Лили! Глупая девочка, ничего ты не понимаешь. Потому что сейчас будет быстро и легко, а уже завтра… Завтра будет гораздо сложнее. И уйти придется, зная, что единственное дитя твое останется в руках этой сволочи.

Аланна так не могла. Лили придется смириться. И она смирится. Глупая, какая же она глупая.

— Оставь меня, — прошептала Аланна.

— Нет! — вцепилась в ее колени мертвой хваткой Лили.

— Пока прошу, — ответила Аланна. — Но могу приказать, ты же знаешь. И все равно послушаешь, не сможешь не послушать. Живи, глупая Лили. Ты ведь любишь жизнь, правда?

— Ты моя жизнь! — подняла на нее заплаканный взгляд Лили. А потом вдруг перестала плакать, провела пальцами под глазами своей арханы, поцеловала руки, орошая их новыми слезами, и прошептала:

— Боги, как я могла не увидеть?

— Задаю себе тот же вопрос, — сказал чужой голос, и Аланна удивленно подняла голову, а хариба вскочила на ноги, живо обретя обычную дерзость:

— Вы не можете входить так запросто в покои арханы! Если не выйдете сейчас, я расскажу обо всем ее опекуну!

Бедная Лили, вообразила, что переспорит хранителя вести, виссавийца. Или не думает, но раз уж полезла спорить, значит, на самом деле боится. Аланна грустно улыбнулась и поднялась навстречу жениху. Она, в отличие от харибы, уже ничего не боялась.

— И о ночной прогулке Аланны тоже? — ответил Идэлан Лили, а разговаривал все же с невестой. Смотрел не зло, спокойно, будто изучал взглядом… И понимал. Но под щиты не лез, довольствовался увиденным, что радовало, потому что внутри все клубилось и мутилось от страха. — И о подслушанном разговоре? И о том, что моя невеста вознамерилась сбежать туда, где я ее вряд ли достану? За грань?

Лили чуть на пол не осела, Аланна лишь пожала плечами, ей было все равно, и на этот раз не попросила, приказала Лили выйти. И хариба повиновалась — приказу архана ни один хариб не может противиться. А Аланна подняла взгляд на укутанного в синие одеяния виссавийца и спросила:

— Ну и зачем вы пришли? Это ведь лишило бы вас всех хлопот, не так ли?

— Не так ли, — ответил виссавиец, снимая удерживающие синий плат застежки.

Теперь, в одной тунике, он казался гораздо моложе своих тридцати двух. Лицо его еще не тронули морщины, но большие и яркие, как у всех виссавийцев, глаза лучились какой-то странной старческой печалью, а на тонких губах гуляла иронично-грустная улыбка. Этот человек тоже устал жить, поняла вдруг Аланна, и страх, еще не так давно сжимающий грудь, рассеялся.

И когда Идэлан подвел ее к креслу и присел перед ней на низкую скамеечку, это даже не показалось неприятным, а лишь отозвалось внутри ленивым равнодушием.

— Вы ведь все слышали и все знаете, — усмехнулся Идэлан. — И знаете, что Эдлаю нужен ребенок…

— Ваш ребенок, — поправила Аланна.

— Ошибаетесь — ваш, — отрезал виссавиец.

Аланна вздрогнула, посмотрела вдруг непонимающе на жениха. Ее ребенок? Но зачем? Она всего лишь никому не известная архана. Не станет ее, никто же не вспомнит и не заплачет. Ну, может, Лили… Но и она найдет в себе силы жить, должна найти!

— Вы знаете, на что способна наша магия? Например, на то, чтобы удержать при жизни тело мертвой женщины… до тех пор, пока она не выносит дитя, не передаст ему свою кровь.

— Вы…

— Я не хочу проливать семя в тело, удерживаемое магией… В котором нет души. А Эдлай заставит…

— Да вы… — дернулась Аланна, но Идэлан все так же тихо, спокойно продолжил:

— Потому вы правы, я не остановлю вас, если вы захотите умереть, не могу за вами следить сутками, но сына вы Эдлаю все равно отдадите. И дайте боги, если ему, в чем я лично сильно сомневаюсь.

— Зачем ему мой ребенок?

Идэлан не ответил. Придвинул скамеечку поближе к ее ногам, сел на нее спиной к Аланне, запрокинул вдруг голову, коснувшись затылком ее бедер, и посмотрел ей в глаза. Это обезоружило. Он был так безопасен теперь, близок, что Аланна с огромным трудом подавила желание прикоснуться к его волосам, почувствовать их мягкость. И вдруг вспомнила то, о чем надо было вспомнить давно — виссавийцы не умеют врать. Играть словами умеют, но врать — нет.

— Откуда столько любви в ваших глазах, моя дорогая? — спросил вдруг Идэлан, и Аланна вздрогнула.

И поняла вдруг, что на месте Идэлана видит другого. Темный взгляд, глубокий и понимающий, мягкая улыбка, осторожное прикосновение пальцев к запястью, тихий, низкий голос. Рэми?

— Отвечай! — разозлилась на себя Аланна. — Отвечай, к чему вам мой сын?

— А зачем, ты же умереть собралась? — пожал плечами виссавиец, окатив невесту равнодушным взглядом.

— Не получишь моего сына! — вскричала Аланна, вскочив с кресла. — Я его не отдам!

— Если будешь жива, — поправил невозмутимый Идэлан. — Но ты же не хочешь жить?

— Я слышала, как я буду жить! Как мы будем жить!

— Разве? — тихо спросил виссавиец, поднимаясь. Он бросил застежки на стол, и миниатюрные украшения ударили о столешницу, отражая желтый свет светильников. — Ты слышала чужой разговор, ты не слышала меня. Разве Эдлай не сказал, что я могу с тобой делать все, что хочу. Разве я сказал, что хочу, чтобы ты была несчастна? Ради богини, Аланна. Я виссавиец! Я умею причинять боль, правда, но тем, кто заслужил. Разве ты заслужила? Разве я сказал, что буду плохим мужем? Ну хорошо, не мужем, так просто другом… у тебя ведь совсем нет друзей, правда, Аланна?

Он подошел совсем близко, шепнув ей последние слова почти на ухо и обдавая шею теплым дыханием. Стало хорошо и спокойно, и Идэлан обнял ее за талию, притянул к груди, заставив уткнуться лицом в тонкую ткань туники. И слезы полились сами собой, а неясный желтый свет светильников расплылся перед глазами. Ноги перестали держать, и Идэлан, все так же не выпуская из объятий, сел на пол, усадил невесту на колени и начал ее укачивать, нашептывая непонятные слова на виссавийском. А Аланна слушала, цеплялась за его тунику и продолжала плакать, волной изливая накопившийся ужас и беспомощность.

— Ты хочешь ему отдать нашего сына… — плакала она.

— Ничего я не хочу, — ответил Идэлан, гладя ее по волосам. — Я тебе не враг, пойми. И пока у нас есть время, мы найдем выход. Вместе. Аланна, что ты вытворяешь? У нас впереди год помолвки и девять месяцев беременности, а ты уже решила сдаться? Даже не узнав меня.

— Прости, — смутилась Аланна, сползая с его коленей.

Ей стало стыдно. За свое бегство, за свой страх, за слишком поспешные выводы. Идэлан и в самом деле не так плох, каким казался. И он прав… У нее почти два года впереди. И она найдет выход. Уже нашла.

— Я пришлю целителей, — сказал Идэлан, поднимаясь. — Они вылечат твои ноги, дадут тебе успокаивающего питья, чтобы ты проспала всю ночь спокойно, заставят исчезнуть тени под твоими глазами. Мне не нужна плачущая невеста на церемонии. Мне нужна полная сил и цветущая архана, какой ты была седмицу назад на дворцовом балу. Покажи опекуну, что тебя не так легко сломать. Нас не так легко сломать.

— И все же зачем им наш ребенок? — упрямо спросила Аланна.

— Им нужен твой ребенок и его внешне сильный отец, который даже слово против сказать побоится, — с оттенком грусти ответил Идэлан. — Но будет лучше, чтобы до этого не дошло.

— Значит, ты тоже не хочешь этого брака?

Идэлан некоторое время молчал, прежде чем ответить.

— Ты красива, умна, хорошо воспитана, из тебя выйдет неплохая жена архана, такая драгоценность, которой приятно будет придавать красивую оправу. Но я боюсь, что из меня не выйдет хорошего мужа. Но если до этого дойдет… Я постараюсь таким стать. Другом же твоим я всегда буду, Аланна. Потому не пытайся от меня сбежать. Я тебя везде найду, моя хорошая. Найду для твоего же блага. Помни об этом.

***

Аланна помнила. Этот короткий разговор придал ей сил, а осторожные прикосновения виссавийской целительницы лишили тело и душу боли. А утром был яркий солнечный свет, пение ошалевших после бури птиц и россыпь росы на измученных деревьях. А еще солнечные лужицы на полу и желтые блики на стенах, украшенных синими с золотом драпировками.

Лили, бледная, молчаливая, облачила Аланну в синие ритуальные одеяния, скрепила швы и складки верхнего прозрачного платья россыпью алмазных заколок, уложила тончайшие кружева в легкую пену, защелкнула на запястьях серебряные браслеты.

— Моя архана, — шептала она, попросив Аланну сесть на стул у зеркала. — Может, все не так и плохо? Этот виссавиец, он ведь не такой и страшный? Да?

Этот виссавиец не такой и страшный…, но душу давило тисками, висках толчками стучала кровь и сомнения ели душу отравленными зубами. Идэлан хорош, но не слишком ли?

Лили опустилась перед Аланной на колени, осторожно надела на ее ступню тончайшей работы туфельку, заглянула испуганно в глаза:

— Моя архана?

— Успокойся, Лили, — сказала, наконец, Аланна, — все не так и плохо. А теперь причеши меня, хочу, чтобы все это закончилось поскорее. И уходи. Дай немного побыть одной перед выходом.

Надо набраться сил, чтобы посмотреть гордо в глаза этим арханам. В одном Идэлан прав — она сейчас не может быть слабой.

Движения гребня успокаивали. Волосы под ловкими пальцами Лили быстро укладывались в высокую прическу, скреплялись алмазными звездами, разлетелся по комнате запах белых роз, затанцевала на щеках мягкая кисть, вырисовывая сеть ритуальных татуировок. И когда в комнату вошел Арман, Аланна уже была готова: медленно поднялась с кресла, развернулась к названому брату, стараясь угомонить бешено стучащее сердце. Боги… как же ей стыдно за вчерашнее письмо. Как не хочется объяснять, говорить… вновь просить.

Но Арман о письме даже не вспомнил. Улыбнулся тепло, поцеловал в щеку, открыл белоснежный футляр, и Аланна вздрогнула — солнечный свет запутался в сердцевине медового камня, заиграл искрами в гранях бусин, ласковым сиянием погладил изящное ожерелье.

— Знаю, что подарок не подходит к сегодняшнему наряду, потому привез тебе еще и ожерелье моей матери, сестренка.

Арман закрыл тот футляр, положил на стол и открыл другой. А Аланна едва сдержалась, чтобы не потянуться пальцами к ожерелью, не убедиться, что оно настоящее. Перелив алмазов на белой ткани ее уже не сильно радовал. Хотя да, дорогое. Баснословно дорогое. И более подходящее к синему, вышитому серебром одеянию. И Арману, у которого белый был цветом рода.

— Почему ты не отдашь его своей невесте? — нашла в себе силы усмехнуться Аланна. — Почему мне?..

— Для моей невесты еще хватит побрякушек в шкатулке, — осторожно, чтобы не размазать красоту рун, погладил ее по щеке Арман. — Боже, как ты красива! Жаль, что не со мной ты сегодня будешь стоять перед жрецами! Может, тебя украсть? Может, осыпать щеки твои поцелуями, может…

Аланна слабо улыбнулась. Названый брат теперь походил на шаловливого мальчишку, каким она помнила его в детстве. Еще немного, и сверкнет глазами, схватит за руку и потащит в сеть коридоров, на ходу объясняя новую проказу…, а Аланна будет слушать. И будет знать, что все это, чтобы она улыбнулась, чтобы перестала думать об умерших родителях, чтобы вернулась вечером в свою комнату измученная, счастливая и хотя бы в эту ночь забыла о кошмарах.

Кошмаров давно уже не было, а Арман остался тем же. И на сердце от его теплого взгляда было так же спокойно.

— Т-с-с-с-с, — улыбнулась Аланна, прижав палец к губам неугомонного братишки. — Ты о своей маленькой сестренке говоришь.

— О сестренке… глупой, напуганной сестренке, — и уже серьезно, без тени игривости, добавил. — Как ты могла подумать, что я тебя брошу?

Аланна потупилась, а Арман защелкнул на ее шее ожерелье, мелькнувшее крупными алмазами. Тяжелое. Весь этот наряд страшно тяжел… Боги… как смотреть на опекуна и удержаться от желания придушить? Как улыбаться гостям, идти с высоко поднятой головой, зная, что завтра возможно…

— Аланна, — Арман осторожно взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Душу пронзил холодным взглядом и повторил неприятный вопрос: — Как ты могла подумать, что я тебя брошу?

— Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и Эдлаем, — срывающимся голосом сказала архана, — не хочу!

— Я и не выбираю, глупая девчонка, — ответил Арман. — Я уже давно выбрал. И если Эдлай тебя обидит, он за это ответит.

Уже обидел!

Она хотела выкрикнуть это вслух, но дыхания не хватило. И Аланна попыталась отвести взгляд, вырвать подбородок из цепких пальцев, только ведь от брата так просто не отделаешься.

— Скажешь, что вчера случилось?

— Арман…

— Аланна, я тебя знаю. Знаю лучше, чем знает кто-то еще. И знаю, что просто так ты суетиться и таких писем писать не будешь. Что тебя напугало? Жених? Эдлай, скажи, что?

Не могу!

Светлые глаза Армана были такими холодными, вопрошающими. Как и его обтянутые белоснежным шелком пальцы. Арман не поймет. Для него долг превыше всего. Для него повиновение опекуну, доверие ему, это что-то… как дышать! А Аланна не может так слепо доверять Эдлаю, не будет!

— Я просто…

— Идэлан вчера говорил с тобой?

— Да.

— И ты больше его не боишься?

— Не боюсь, — ответила Аланна, и сама удивилась, поняв, что это правда, не боится. Действительно не боится! — Арман, пожалуйста, давай забудем…

— Никогда не забуду! — прошептал он и вдруг притянул к себе, прижал к груди, обхватив рукой за талию и обдавая запахом жасмина.

— Помнешь наряд! — выдохнула Аланна.

— Хариба поправит, — тихо ответил он и прошептал ей на ухо: — Ты у меня единственная осталась, пожалуйста, помни об этом и береги себя! Обещай, обещай, что придешь ко мне, если что…

— Приду, Арман.

— И не будешь убегать?

— Не буду.

И сама не поверила в свое обещание. Все зашло слишком далеко. Но обратного пути, увы, нет. И ни жених, ни брат этого не изменят.

Ее спасение, ее жизнь, не в их руках. Никогда в их не было. И тревогой отдавалась тяжесть янтарного браслета, аккуратно вшитого в лиф платья.

Арман резко выпустил ее из объятий и развернулся к выходу, а Аланна посмотрела на подаренный янтарь и решила, что, пожалуй, и его надо вшить в праздничное платье. Чтобы два самых родных, самых дорогих человека были рядом, когда она будет давать проклятую клятву.

***

Замковое святилище томило тишиной, тускло освещалось синими светильниками и едко пахло благовониями. Взлетали вверх точеные колонны, холодно смотрели с нишей на втором ярусе статуи богов, глухим перестуком отдавались шаги, и лучами расходились от восьмиконечной звезды помоста темно-синие ковровые дорожки. А из центра звезды столбом взлетало к потолку сапфировое пламя.

Арман шел по одной из дорожек к пламени и кланялся немногочисленным гостям. Последний раз он был в этом замке чуть меньше, чем четырнадцать лет назад и мало что помнил от том дне. Тогда он был едва живой после смерти младших сестры и брата, тогда сам хотел уйти за грань, тогда в этой самой зале после ритуала забвения откинул никому не нужную боль и получил силы жить.

Гости тогда были другие, более внушительные. И сам повелитель Кассии, и вождь Виссавии, и весь свет кассийской и виссавийской аристократии, все оплакивали смерть сестры и племянника-наследника вождя Виссавии, или делали вид, что оплакивали. Арман уважал повелителя, но сомневался, что того сильно огорчила смерть Эррэмиэля. Скорее разозлила, потому что Эрр умер в Кассии, а это позор, полетевшие в дозоре головы, и нелюбовь виссавийского вождя к Кассии, что до сих пор, спустя четырнадцать лет, и не думала утихать. И поставила крест на теплой кассийско-виссавийской дружбе, от которой осталось лишь холодное сотрудничество. Одна смерть…, а столько горя.

А теперь, когда власть повелителя ослабла, и совет сделался слишком могущественным, Деммид стал марионеткой в руках собственных советников. И повелитель это видел, как и видел, насколько опасно теперь сопротивление совету. Потому и отстранил от власти наследника, слишком импульсивного, никому не поддающегося и не желающего играть по чьим-то правилам.

Еще бы самому Миранису это понять. И сидеть тихо, пока повелитель укрепляет пошатнувшуюся власть, но Миранис тихо сидеть не умеет.

Одна из архан выступила вперед, представив Арману молоденькую дочь. В неясном свете светильников девушка казалась даже красивой: тщательно уложенные в прическу кудряшки, миниатюрное личико сердечком, бездонные светлые глаза, хрупкий нежный стан. И такая невинная, застенчивая улыбка, что Арман даже купился. На миг.

«Может, и в самом деле жениться?» — подумал он, склонившись над маленькой, дрожащей в его ладонях ручкой. Но посмотрел в раскрывшиеся от ужаса глаза девчонки и передумал. Жениться, конечно, стоило… Но не на идиотке, которая даже человеческой его сущности боится, а что сделает, когда узнает о звериной? Сама сдаст родителям или жрецам?

Толпа гостей загудела, отходя от дорожек. В дверях святилища показались жрецы Радона с тускловато-синими светильниками в руках, в балахонах цвета глубокой воды. Взвились к каменным сводам ритуальные пения, изошел рябью столб света, кидая вокруг синие отблески. И когда жрецы собрались вокруг звезды помоста, в дверях явился Идэлан.

В честь помолвки виссавиец вырядился во что-то странное, стекающее на ковровую дорожку чуть светящимся туманом. Как всегда молчаливый, он не шел — плыл, и глубокий взгляд его безошибочно выловил Армана из толпы, поймал в теплую волну и отпустил, устремившись к взлетающему к потолку синему огню.

Девушки за спиной Армана ахнули, начали шептать глупости. И что под красивой одеждой виссавийцы, по слухам, скрывают уродство, и что взгляд у них все равно красив…

Арман усмехнулся. Идиотки! Взгляд красив, не оспоришь, да и сами они красивы иной, хрупкой красотой. Но и безжалостны до боли, чего эти девушки видеть не хотят. Впрочем, в этом мире добрые и не выживают.

Виссавиец низко поклонился верховному жрецу Радона, ступил на помост и застыл в опасной близости от переливающегося искрами пламени.

— Они и богов наших не чтят, наверное, — сказала за спиной Армана какая-то женщина, а мужской голос ее прервал:

— Они чтят свою богиню. А богиня не позволит детям относиться с неуважением к своим братьям и сестрам.

Голос мужчины был скрипучий и неприятный, как визг ключа по стеклу. И полон уверенности человека, который знает, о чем говорит, а ведь Виссавия для большинства кассийцев была странной и непонятной. Арман хотел было обернуться и посмотреть на говорившего, но тут в зал вошла Аланна. Сестра держалась хорошо, шла по дорожке, гордо подняв голову, и на ее лице и следа не осталось ни недавних слов, ни сжигающего ее беспокойства. Арман не знал, что именно давало ей силы, и это незнание беспокоило. Такая покорность не могла появиться ниоткуда, и дайте боги, чтобы Аланна вновь не задумала чего-нибудь глупого.

Церемония обручения прошла чисто и спокойно. И голос сестры не выдал страха — Арман аж загордился. Все же Эдлай не столь и плохой опекун — необходимой при дворе выдержке он обучил обоих. И сейчас Аланна не казалась той хрупкой девочкой, что недавно таяла в его объятиях, а была той самой гордой и неприступной арханой, какой должна быть придворная дама.

Стал ярче поток огня, осветив на миг залу синим маревом, услышали боги клятвы, скрепил жрец запястья жениха и невесты синей лентой, и Арман уже собрался уходить, как тот же скрипучий голос, что и в начале церемонии рассказывал кому-то о Виссавии, прошептал на ухо:

— Куда же вы собрались, друг мой? Главное веселье только начинается…

Арман хотел обернуться, но не смог — чужая воля сковала цепями, а беспомощность взъярила внутри огонь гнева. В святилище! Несмотря на щиты? Насколько силен этот маг! И насколько нагл, если даже богов не боится.

— Чего вы хотите? — прохрипел Арман. — Хотите убивать — убейте.

— Зачем марать руки? Вас убьют ваши же дозорные… — маг склонился к уху Армана совсем близко и добавил: — Когда узнают, кто вы. Но сначала мы лишим вас этого…

Чужая рука скользнула за шиворот, подцепила шнурок, вытащила амулет, и на груди Армана вспыхнуло звездой что-то белое. Человек за спиной вздрогнул от боли, а Арман прошипел:

— Он сделан только для меня и только я могу его касаться. Ты, тварь, и не мечтай!

— Это тебе не поможет, — ответил маг, но в скрипучем голосе его не было былой уверенности.

А потом цепи сжались, обдавая огнем. Ловя ртом воздух, Арман упал на колени, и зверь внутри взвыл от боли. Кто-то рядом что-то закричал, засуетились вокруг люди. Они не помогали! Мешали! Арман знал, очень хорошо знал, что стоит ему превратиться, и звериное тело легко одолеет сетку цепей, и он сможет вновь дышать. И зверь внутри это знал. Метался и выл, просясь наружу, и уже почти рвалась на плечах тонкая туника, пылали на запястьях нити татуировок.

— Проклятие, — выдохнул Арман, когда цепи, будто издеваясь, на мгновение ослабли, чтобы сжать с новой силой, подарить и отобрать последнюю надежду.

Арман сжался в комок, удерживая зверя из последних сил, и мир вокруг поплыл, спрятавшись за пеленой страха. Вспыхнул на груди амулет, помогая татуировкам, и в тот же миг беспомощно погас, опалив жаром сожаления. Арман усмехнулся. Он или умрет, или сейчас, на глазах у людей, станет барсом. И тогда никакие маги не помогут, все узнают, что он чудовище.

Кровь била в виски, грудь раздирало от боли, зверь рвал изнутри когтями, отказываясь умирать. Но Арман уже решил. Уже видел знакомую фигуру со скрытым в тени лицом, плавный изгиб метнувшихся ввысь черных крыльев, ласковую улыбку на пухлых губах, почувствовал вкус покоя и тотчас упал в пропасть боли от кнутом ударивших слов:

— Еще нет.

— Арман, — прорвался через боль кто-то смутно знакомый, и, открыв глаза, Арман увидел блеск темно-зеленых глаз, вспыхнувших в один миг ровным синим светом. И, к стыду своему, почувствовал на щеках прикосновение ладоней. Тисмен, мать твою, не унижай еще сильнее! И зверь внутри замурлыкал, свернулся клубочком, поддаваясь магии телохранителя, а зеленый взгляд заворожил, укутал в мягкую силу.

— Откройся мне! — не приказал, попросил телохранитель, а внутри все равно поднялось к горлу упрямство.

Никогда и никому Арман не откроет свою душу! Никакому высшему магу! Но вновь хлопнули где-то вдалеке черные крылья Эрра, и гневом полыхнул темный взгляд, и Арман вновь ослабел от боли, когда загорелся на груди, смахнул щиты белым пламенем коварный амулет.

И сразу же пустоту внутри заполнила чужая сила. Смыла остатки боли, всколыхнула, усилила слабую волну магии, ударила изнутри по цепям, и, дыша и не в силах надышаться, Арман упал на пол.

Ему помогли встать, подставили твердое плечо. Четко отдавал где-то вдалеке приказы Эдлай, дрожала рядом и отказывалась отходить Аланна, и унизительно слабого Армана тащили наверх, в спасательный полумрак спальни. А там склонились над ним виссавийцы, коснулась пересохших губ холодная чаша, и изнывало болью собственное тело. Только так умели лечить виссавийцы, проводя через огонь боли.

А потом было тягучее облегчение, тишина, и всколыхнувшая внутри гнев тень спасителя в лучах лунного света.

— Что ты здесь делаешь, Тисмен? Почему оставил Мираниса?

— Принц обещал, что будет смирно сидеть во дворце под присмотром Кадма и Лерина, если я присмотрю за тобой, — пожал плечами зеленый телохранитель. — Даже наш легкомысленный Миранис понимает то, что отказываешься понимать ты — если его действительно хотят убить, то ты, его друг и его защитник, попадешь под удар первым.

— За мной не надо присматривать.

— Ты уверен? — обернулся Тисмен. — Сначала тебя чуть не достали в городе, а теперь мало не хватило, чтобы ты не перекинулся. И тогда никто бы тебя не спас от стрел твоих же дозорных. И ты это знаешь, Арман. Знаешь, но не хочешь принимать ничьей помощи.

— Я буду осторожнее, но не надо меня охранять, как беспомощную девицу!

— Ты это принцу скажи и очень нам поможешь, — отрезал Тисмен. — Это из-за своей гордости Миранис рвется в город без сопровождения, он ведь тоже не беспомощная девица. И его лучший друг, который настаивает на его охране, такой же… Безрассудно гордый. Но если принцу я ничего сказать и сделать не могу, то тебе охотно напомню. Забываешься, Арман. Хоть ты и глава городского дозора, но должен мне подчиняться.

— Не тебе, Деммиду, — отрезал Арман.

— Хочешь говорить не со мной, с повелителем? Да ради богов, могу устроить аудиенцию. И выговор от самого Деммида. Или ты уверен, что повелитель встанет на твою сторону? А я вот, прости, уверен в обратном.

— Сдаюсь, — сжал зубы Арман, понимая, что Тисмен прав. — А теперь мне надо отдохнуть, уходи.

— Я останусь с тобой, — ответил Тисмен, и Арман вздохнул, отворачиваясь. Что толку спорить?

Он проснулся на миг, когда только начинало светать. Тисмен все так же стоял у окна и любовался на просачивающийся через окна рассвет. Или, может, слушал, как заливались перед рассветом птицы? Арман закрыл глаза и перевернулся на другой бок, борясь с желанием сорвать с груди подарок брата. Амулет жил своей силой, не подчинялся никому, и Арману это не нравилось…, но и лишать себя защиты сейчас глупо.

Снилась ему знакомая фигура с лицом, скрытым за темными волосами. И издевательская улыбка на пухлых губах. И свист ветра, когда били по воздуху черные крылья.

Все еще не забываешь, Эрр? Все еще спасаешь против воли? И с каких это пор ты отрастил себе крылья? И почему кажешься таким чужим и далеким, будто и не ты это вовсе?

9. Рэми. Горечь любви

Отец как-то сказал, что Аши надо научиться любить. Но что люди называют любовью? Пастэльную нежность? Алую страсть? Темную тоску? Много раз переживая это с носителями, Аши так до конца и не понял — зачем? Ему это зачем? Боги придумали любовь, чтобы мужчина и женщина на миг сошли с ума, забыли о разуме. Чтобы через иррациональные боль и самопожертвование появилось на свет потомство. Не более.

У Аши никогда не было детей. У его носителей, целиком преданных двенадцатому — тоже. Страсть была. Долгие ночи в постели — были. Но любовь ли это? Аши не знал. И его это устраивало.

И только этот носитель был другим… Может, потому что свободен? А до этого ни Аши, ни его носители никогда не были свободными.

Их удел — служение. Узы богов, заменяющие весь мир, все чувства… Связь, которая выше любой любви и разорвать которую никто не в силах.

И Аши думал, что это правильно…

Пока один человеческий мальчик не подарил ему крылья… И теперь меньше всего на свете Аши хотел кому-то служить. Тем более, тому, кто его предал.

***

Сосновый лес плавился в удушливой жаре, и не верилось, что еще недавно хлестал ливень и над деревьями проносилась буря. Озеро серебрилось вязью, волны лизали на берегу принесенный непогодой мусор — еще живые ветви деревьев, неспелые ягоды, сосновые лапы. Нос лодки распарывал казавшиеся густыми волны, с мягким плеском входили и выходили из воды весла.

В волнах мелькнуло темное тельце, и из озера высунулась смешная мордочка с круглыми ушками. Выдра зацепилась коротенькими лапками за борт лодки и ввалилась внутрь, к ногам человека. Она ударила в дно плоским хвостом, пискнула обиженно и уткнулась носом в протянутую ладонь, пощекотав пальцы пушистыми усами.

— Чего плачешь, маленькая? — мягко спросил Рэми.

Выдра жалилась. Что рыбы в озере стало меньше, что люди, злые — сетями рыбу таскают. И она тоже в сетях недавно запуталась, вот, лапку повредила, плавать сложно, болит. И детенышей теперь не выпустишь — больно близко от норы сети, и рыбы не хватает… голодно, скоро будет голодно, почему же ты допустил?

Она еще долго пищала и обиженно тыкалась в ноги носом, а Рэми смотрел на покачивающие ветвями сосны и слушал. Выдру слушал. Лес. Мягкий перелив волн, шорох ветвей, стрекот сороки. Очнувшись от задумчивости, он погладил выдру по влажной шерсти и повел лодку к кустам ракитника.

Сеть нашлась почти сразу — росчерк веревок, поглаживаемый волнами — и была настолько огромной, что и деревню прокормить можно. Пожадничал браконьер. Ловил бы для себя, Рэми бы пожалел. В землях архана рыбу ловить нельзя, но архан не обеднеет, а деревенским жить надо. Однако браконьер не для себя рыбачил — на продажу, да еще и озеро портил, потому придется его остановить. А потом смотреть: либо по шее, чтобы неповадно было, либо дозорным, если совсем уж упертый окажется.

Лодка мягко качалась на волнах. Успокоенная заклинателем выдра скользнула в воду, спали на темных волнах белоснежные короны лилий. Красиво сегодня, тепло. И вода глубокая, чистая, вот-вот в омут затянет, как взгляд пришлой арханы.

Рэми отпустил весла и вплел пальцы в волосы, уставившись в дно лодки. Скользил взглядом по перевязи досок и пытался выбраться из мучившей его паутины. Боги… еще недавно он и помнить не помнил о девочке со светлыми волосами, а теперь воспоминания душили, не давали дышать ни днем ни ночью. Как наяву видел он ее, беспомощную, беснующуюся в чужих руках. Слышал, как выкрикивала его имя, тянула к нему тонкие руки, и плакала, плакала… как же горько она тогда плакала! И долгим маревом стояло перед глазами круглое личико с широко распахнутыми глазами, россыпь веснушек по бледным щекам и слабая улыбка на искусанных губах. А еще перелив янтаря на подаренном браслете.

Он думал, что Аланна забыла, как и он, сказать по правде, забыл… и браслет давно выбросила, как ненужную игрушку, а ведь не выбросила же… не забыла. Боги, почему?! Ведь он всего лишь рожанин. А она? Архана.

— Рэми! — позвали с берега.

Заклинатель вздрогнул и выпрямился так резко, что чуть из лодки не выпал.

Сердце рвануло вскачь, в горле пересохло, и Рэми уже не знал, хотел он, чтобы это было лишь маревом, странным видением или правдой: на берегу, у самой кромки воды, стояла Аланна. Не хрупкий ребенок, приходивший во снах. Не та уставшая жить девушка, что покидала его дом — на берегу стояла архана. Гордая и неприступная, как статуя в храме. Роскошные волосы были собраны под золотую сетку, стекала по стройным бедрам светлая ткань платья и лицо казалось чужим под рисунком рун.

Такой Рэми она даже нравилась. Ведь архане, не той плачущей под стон бури девушке, так легко поклониться. Перед ней так легко оставаться холодным и равнодушным. И так легко успокоить душу, ведь она не равная ему, а далекая и чужая.

— Слушаю вас, моя архана, — ответил Рэми, осторожно подгоняя лодку к берегу.

— Покатаешь? — тепло улыбнулась она.

Ветер дерзко погладил юбки золотистого платья, бросил к ее ногам лесной мусор. Она подняла сморщенный листик и начала теребить его в пальцах. И все не отрывала взгляда от волн, что гладили песок у самых носков ее туфель. Как она только добралась сюда в этих туфлях? Как умудрилась не испачкать и не намочить тонкой ткани?

— Как архана прикажет, — вежливо ответил Рэми, подплывая к берегу.

Он подал ей руку, и Аланна на мгновение заколебалась. Шаловливый ветерок принес ее запах — тонкий аромат жасмина, смешанный с какой-то странной горечью. Ладонь, обтянутая белоснежной перчаткой, легла в его, и это легкое прикосновение ударило под дых, лишая последних сил.

Боги, как выдержать? И охота притянуть ее к себе, сжать в объятиях, пока она не станет мягкой и податливой, как в детстве. Но в детстве она была лишь обиженной сестренкой, а теперь до боли хотелось поцелуями смыть с ее щек проклятую краску, расплести по прядям волосы и сходить с ума от одного ее запаха.

Но в глазах Аланны промелькнуло смятение, и Рэми как холодной водой окатило. Нельзя. Ни целовать, ни любить, ни даже думать о ней. Нельзя!

Стало легче дышать, вновь расцвел запахами и звуками летний лес, и ударила по слуху трель иволги. Ладонь Аланны выскользнула из пальцев, архана грациозным, с детства заученным движением опустилась на скамью, и лишь тогда Рэми смог вздохнуть свободно.

Она даже сидит не так, как деревенские девушки — спину держит прямо, плечи расправленными, руки сложила на колени и все мнет и мнет в пальцах тот несчастный листик. Безупречна. В каждом движении, в каждом повороте головы, в каждой улыбке. Как будто позирует для бездушной статуи. Она и есть… всего лишь. Бездушная. Статуя.

Рэми зло оттолкнулся шестом от берега. Щедрое солнце беспощадно струилось по ее шее, путалось в золотой паутине, удерживавшей камни ожерелья, тонуло в медовой глубине расцветшего на груди янтаря. Откуда у нее это ожерелье? Опять янтарь… столь похожий и непохожий на скромные, необработанные камушки ее браслета. Почему. Она. Опять. Надела. Этот проклятый. Браслет?

И что ему сделать, чтобы она перестала? Его и свою душу бередить перестала и опасными для них обоих воспоминаниями, и затравленным, грустным взглядом.

А янтарь переливался на тонком запястье, ловил отблески волн, когда она вела по воде кончиками пальцев. И в глазах ее затаился упрямый покой, утонув в мягкой задумчивости. Как красива. Как далека. Как чужда она сейчас. Так почему же так больно-то?

Лодка зарылась острым носом в заросли белых лилий. Аланна сорвала ближайший цветок, и несколько капель упали на золотистый подол, оставив на нем темные пятна. Мяукнула дикой кошкой иволга, соскользнула с ветвей березы и опустилась на борт, щеголяя желто-черным нарядом.

— Красиво, — прошептала Аланна. — Я и забыла, как хорошо может быть летом на озере… как хорошо в лесу рядом с заклинателем.

Она протянула руку иволге, и птица, очарованная близостью заклинателя, доверчиво скользнула на ее пальцы.

— Слышал я, что замок повелителя не менее красив, — как можно более холодно ответил Рэми. — И уж точно безопасен. Простите, архана, но здесь бывают крупные звери и змеи. Удивляюсь, что вас отпускают одну — в лесах все же находят трупы.

— А это мое дело, где я гуляю и с кем, — парировала Аланна, легко целуя иволгу в клюв.

Птичка резко мяукнула и расправила крылья, устраиваясь поудобнее на обтянутых шелком пальцах.

Наверное, архане было больно и неприятно. И даже не наверное — белый шелк под когтистыми лапами пошел красными разводами, а Аланна все улыбалась и улыбалась птице, будто ничего и не чувствовала. Какая же она нежная, эта архана, Рэми пичуги никогда не ранили…

— Улетай! — не выдержал Рэми, опустился перед арханой на колени, без разрешения схватил ее за руку и стянул с ладони шелковую перчатку.

— Вы всегда такая вот? — спросил он, сам испугавшись своего вопроса.

Достал из кармана чистый платок, перевязал ей руку, не осмеливаясь заглянуть в глаза. Разозлится? Испугается? Может, и к лучшему. Этого не должно быть… как бы им обоим того не хотелось.

— Какая?

Тонкая ладонь дрогнула, скользнула на ее колени, запуталась в складках светлого платья.

— Ненастоящая, — выдавил из себя Рэми, возвращаясь к веслам.

И только тогда осмелился на нее посмотреть, на миг утонув в светлом с золотыми искорками взгляде. Теплый взгляд, совсем не холодный. Жаль, что отвела его она так быстро.

— А какой ты? — тихо спросила она. — Настоящий? Тогда, в лесу, ты был другим…

— Тогда вы были девочкой, а я всего лишь глупым мальчишкой…

— А теперь поумнел? — не выдержала она, хлестнув по плечам плетью горечи. — Во время бури ты тоже был иным!

— Во время бури… Да чего ты от меня хочешь?! — зло бросил весла Рэми. — Ради богов, ты же архана! А я кто? Простой заклинатель! При одном взгляде на тебя я должен падать ниц, молчать, не дышать, боготворить, и не дайте боги, видеть в тебе…

— …женщину?

— Девчонка ты, а не женщина! Глупая девчонка!

Аланна побледнела. Прикусила губу, и синие глаза ее засверкали гневом.

— А ты взрослый, да?! Боги, как могла так ошибиться? Ждала, гадала, богов молила, чтобы тебя вновь увидеть, а ты? Ты такой же, как и они! Холодный! Забирай свой браслет! Слышишь! Вот прямо сейчас и забирай!

Она дрожащими пальцами сорвала браслет так резко, что нить порвалась, а золотистые бусинки рассыпались, прыгая по дну лодки. И Рэми стало горько и больно. И от влажных глаз ее больно, и от дрожащих губ, и от щек, с которых схлынули все краски.

Более не в силах на нее смотреть, Рэми опустился на дно лодки и начал собирать желтые камушки. Медленно, один за другим. Только бы не смотреть ей в глаза, не видеть ее отчаяния. Только вот… горю ее, к сожалению, он помочь не может.

— Я такой же, как и все, архана, — ровно ответил Рэми. — Такой же, как те, что незримо вас окружают. Мимо которых вы проходите, не заметив. Такой же как те, кто не осмеливается поднять на вас дерзкого взгляда. Слуга у ваших ног. Вы приказываете, я исполняю. Чего еще от меня вы ожидали? Я всего лишь рожанин.

Аланна подняла упавшую рядом с ее туфелькой бусинку и протянула ее Рэми. На мгновение тонкие, перевязанные платком пальцы коснулись его ладони, и вновь стало невыносимо тоскливо. Она была так близка… и так далека. Так недосягаема и прямо тут, вот же, протяни руку и дотронешься. И даже будет рада ласковому прикосновению. Но… нельзя. Неправильно. Все это слишком неправильно.

— Я — простой заклинатель, — хрипло продолжил Рэми. — Я им был, я им и остался. Не могу понять ни вашей злости, ни вашего разочарования.

Тихим шелестом разбивались о борт волны. Вновь залилась где-то вдалеке иволга, стуком сердца отозвалась ей кукушка. И молчание растягивалось в бесконечность, а на платье Аланны появилось еще мокрое пятнышко. Она едва слышно всхлипнула, сжала ладонь в кулак, и Рэми, вновь подавив желание обнять, успокоить, сел на дно лодки, все так же не осмеливаясь поднять взгляда.

— Я подарил вам браслет, потому что мне было жаль потерявшей родителей девочки. Надеялся, что это принесет вам удачу. Знал бы я, что оставил столь глубокий след в вашем сердце…

— …и убил бы холодом, — дрожащим голосом ответила Аланна. — Этот браслет помог мне выжить, понимаешь? У меня никогда никого не было, кроме родителей. А потом появился мальчик с теплыми глазами. Этот мальчик обнимал, шептал что-то ласковое, и боль… боль уходила. И плакать не хотелось. А когда было совсем плохо, его глаза подбадривали, а бусинки… они так странно сияли, что становилось спокойно… Они давали мне силу… Я думала, это твое тепло, Рэми.

— Не мое, архана, — голос чуть дрожал, в горле внезапно пересохло. — Тепло бога судьбы, в чьем храме я купил браслет. Его благодарите, не меня. А воспоминания? Они проходят… И боль проходит. Сама собой.

Самому бы в эти слова поверить. Все так же уставившись в дно лодки, Рэми взял ее ладонь и пересыпал горсть золотых камушков ей в руку. Аланна сжала пальцы, и когда Рэми посмотрел ей в лицо, архана уже не плакала, а ее злой колючий взгляд убегал куда-то вдаль, к темной полоске леса.

Рэми вновь сел на весла, даже обрадовавшись. Возможно, она наконец-то поняла. Возможно, успокоилась. Возможно, отпустит, забудет. И это хорошо. Правильно.

— Мне не за что благодарить богов, — тихо сказала Аланна, и сердце Рэми забилось сильнее, но веслами он двигал так же ровно, подгоняя лодку к берегу. — За одиночество не благодарят. У меня был брат, названный, он меня забыл. У меня был опекун, он меня предал. А слуги… да, они ходили за мной, слушались каждого приказа, но они меня не любили. Никто не любил. Мне казалось, что хотя бы тот мальчик…

— Аланна, — Рэми на мгновение замолчал, тщательно подбирая слова.

Ни один разговор до этого не был столь тяжелым. С одной стороны ему хотелось обнять ее, успокоить, как тогда, в лесу. С другой… Аланна явно и сама не знала во что играет. Единственное, что он может для нее сделать — оттолкнуть. Поплачет и забудет. У архан проходит быстро.

— Аланна, и ты меня пойми… тот мальчик и в самом деле полюбил ту девочку. И ему было больно отдавать ее в руки архана. Но мальчик знал — девочке не место с ним в лесу…

— Зачем, Рэми? — выдохнула Аланна. — Зачем? Я же просила, богами молила, забери…

— Ты не знаешь, что такое жить, как я, — жестко ответил Рэми. — Ты — архана. Твой род…

— …принес мне только несчастье. Ты даже не знаешь. Ты даже понятия не имеешь! Если бы тогда…

— Не может быть этого «если бы». Как стало, так стало.

— Лучше б я тебя не встречала! Ушла бы теперь за грань, и все было бы легче! К чему ты вмешиваешься, к чему спасаешь?

Рэми похолодел, на миг забыв о веслах. Она все еще думает о смерти? Но Лия говорила, что во время помолвки Аланна была спокойна и даже весела. И сразу же почему-то вспомнилась кровь на перчатке, ее умение скрывать боль. Их же с самого детства учат притворству. Вот и сейчас… вроде как спокойна, а что если?..

В глазах ее вновь мелькнуло смятение, будто она прочитала его мысли. И… испугалась? Она его боится? Или, скорее, жалости боится?

Гордые арханы, что вы с собой делаете?

— Греби к берегу, — приказала вдруг Аланна. — Забудь об этом разговоре.

— А ты? Ты забудешь о своих мыслях? — воскликнул Рэми. — Выбросишь из головы? Боги, да куда смотрит твой виссавиец?! Слепой он, что ли?

— Не такой уж и слепой. Идэлан знает, что я не ночевала дома.

— Что он еще знает? — напрягся Рэми, а Аланна продолжала:

— Ничего. Не спрашивал. Ни о разговоре с твоей матерью. Ни о настоящей причине возвращения. Идэлан полагает, что я вернулась, потому что испугалась.

— Считает тебя трусливой дурочкой… — прошептал Рэми, почувствовав постыдное облегчение.

— А ты? — внезапно спросила Аланна, заглянув ему глаза. Глубоко заглянув, будто в самую душу. И Рэми на этот раз взгляда не отвел. Хватит, ради богов, хватит отводить!

— Не все ли равно? — парировал он, вновь принимаясь за весла.

— А если нет?

— А если нет, — медленно ответил заклинатель, — то ты совершаешь большую ошибку, Аланна.

— Ошибку в чем?

— Видишь во мне человека, не слугу. И это ошибка, — и решился, — Я помогу тебе. Не знаю чем, не знаю как, но помогу. Ты этого хочешь?

Аланна замолчала, замерла на миг, будто еще не веря. А потом сжала вдруг губы и вскочила на ноги так резко, что чуть лодку не перевернула:

— Не буду тебе навязываться!

Рэми и сообразить не успел, правильно это или нет, просто схватил ее за запястье, дернул на себя, а потом придержал, когда она начала падать. Он и сам не заметил, как Аланна оказалась у него на коленях. А она будто и рада была. Замерла испуганно и неловко уткнулась носом в его плечо. Теперь она была другой, настоящей, испуганной и смущенной. Его синеглазым солнышком.

Она даже не пыталась вырваться, лишь сидела вот так, замерев и затаив дыхание. И руки его сами, уже не слушаясь хозяина, обняли ее за талию, скользнули по тонкой спине вверх, прижимая крепче. И мир вдруг поплыл, да и где был этот мир-то? Было лишь мерное покачивание лодки, ласковый шелест волн и до одури манящий запах ее волос. Жасмин… Она и сама была похожа на жасмин. Светлая, нежная… И до боли одинокая.

Глупая девчонка. Гордая глупышка…

— Не навязываешься, — шептал Рэми ей в волосы. — Никогда не навязывалась. Там, на поляне, я ведь первый тебя увидел. Мое маленькое, несчастное солнышко в окружении цветущих подснежников. Я так хотел тебя утешить, что, наверное, перестарался.

Аланна замерла, потом вдруг всхлипнула, обняла его за шею и прошептала на ухо:

— Не перестарался…

«Еще как перестарался», — подумал Рэми, осторожно, чтобы не помять прически, гладя ее по волосам. Тихо шептали волны, напевал что-то ласково ветерок. Пусть еще немного так посидит, совсем немного… чуть-чуть. А потом посмотрим…

Рэми уж постарается, чтобы она больше не плакала.

А он? Он уже пропал. На этот раз — окончательно. И Рэми молился всем богам только об одном — помочь Аланне подружиться с женихом или избавиться от помолвки раньше, чем он совершит очередную глупость.

***

Аши расправил крылья, почувствовав в перьях дыхание ветра.

Люди забавные создания. И в них столько ненужной никому боли. Вот, например, этот глава рода, Арман, за которым Аши подсматривал недавно. И почему-то увиденное впилось в память отравленным шипом, и все саднило и саднило… заражая чужой болью.

Тогда был мягкий летний вечер.

Широко раскрытые окна. Золотистый свет и узор теней на тщательно начищенном паркете. Отражения, отражения в зеркальных стенах округлой залы, перезвон мечей, кисловатый запах пота, перекатывающиеся под кожей мышцы.

Странные существа, эти люди. Иногда не понять, дерутся они или танцуют. Арман перебросил меч из правой ладони в левую, кинул вошедшим слугам:

— Поставьте сюда, — и вновь забылся в схватке с харибом.

Слуги аккуратно прислонили что-то плоское и завернутое в бархат к одной из стен, неслышно вышли, а звон оружия так и не умолк до самого заката. И лишь тогда, обессиленный и довольный, архан кинул меч харибу и уже хотел выйти в сад через распахнутую дверь, как взгляд его остановился на принесенном слугами полотне.

— Кинжал! — приказал он, протягивая харибу руку.

Разрезал веревки, и бархат с легким шорохом упал на пол, блестящий в отблесках заката.

А под тяжелой тканью оказалась картина. Художник, ее рисовавший, умело останавливал мгновение, и женщина на картине казалась живой. Белое, слишком простое для арханы платье, надменный гордый взгляд, расправленные узкие плечи, шелк черных волос, который, вот-вот тронет влетавший через окна ветер.

Но Арман не обращал внимания на женщину, он ошеломленно смотрел на столь же живого мальчика, наверное, ее сына. Мальчику было не больше шести. Те же черные волосы, только глаза… совсем ведь не глаза ребенка, слишком понимающие, слишком печальные, слишком выразительные. И Аши бы сказал, что такого взгляда у детей не бывает, если бы сам не встречал это странное дитя…

Опустившись на корточки, Арман ласково провел кончиками пальцев по щеке ребенка, прошептал едва слышно:

— Успокоился ли ты, Эрр, там, за гранью?

— Арман, не береди себе душу, — сказал за его спиной Нар. — Или даже ритуалы виссавийцев не помогут тебе вернуть покоя.

— Покоя? — Арман поднялся и отвернулся от картины. — Я до сих пор не знаю, кто виноват в его смерти. Прикажи отнести картину в мой кабинет и не вешай ее слишком высоко…

— Чтобы ты и дальше мог притворяться, что Эрр жив? — дерзко спросил хариб. — Ради богов, Арман! Уже столько лет прошло, а ты…

Арман лишь пожал плечами:

— А что я?

Люди странные существа… странные…

И теперь вот опять. Всходит в Виссавии луна над только окунувшимся в темноту лесом. И все вокруг кутается в синий полумрак, а в небольшом доме до сих пор никто не зажег света. Идэлан все еще стоит у окна и вспоминается ему залитый солнечным светом луг, одурманивающий запах цветов и заливистый смех бегущей по лугу девочки. И вот девочка оборачивается, смотрит на Идэлана такими же, как и у него, глазами, улыбается так же, как улыбается он, и на миг кажется, что он смотрит в зеркало. И видит себя, босого, в тонкой тунике до колен, с острыми коленками и искрящегося счастьем.

Идэлан никогда не умел радоваться жизни так, как радовалась его сестра-близнец.

— И кто из нас был должен жить? — спрашивает он, отворачиваясь от окна.

Аши зло зашипел через стиснутые зубы. Люди… почему вы не в силах отпустить умерших? Почему не можете принять, что там, за гранью, другая жизнь? Может, не худшая, чем эта. Почему терзаете свою душу и не понимаете, что когда кто-то умирает, кто-то другой рождается?

Жизнь течет и переливается разноцветными нитями.

Разные нити, разные судьбы, разные цвета, и одна и та же боль…

Так нужна ли эта любовь, если она причиняет столько страданий?

Аши не мог понять. Не хотел. Он взмыл в оглушающе глубокое небо, резким хлопком стряхнул с крыльев остатки чужих эмоций. Хватит с него этих глупых людей!

10. Майк. Смерть друга

Рассвет еще только-только начинал освещать стены в покоях Мираниса, а принц уже не спал — сидел в кресле и смотрел в окно, туда, где светлело над раскинувшимся парком… и все перебирал в пальцах только что принесенную телохранителями вещичку — соединенные воедино подарки короля Ларии и Идэлана, переплетение серебряных нитей на тонкой цепочке… — и не спешил его надевать.

Аши завис по другую сторону окна, смотрел на задумчивого принца и чувствовал, как убегает сквозь пальцы его свобода.

Какой же он дурак! Единственный шанс Мираниса выжить…

— Ты нас не получишь, — прохрипел Аши.

И амулет удачи злорадно блеснул в пальцах Мираниса. Вздохнув, принц поднялся с кресла и застегнул на шее цепочку.

И в тот же миг натянулись нити судьбы, запели едва слышно и переплелись по-новому, а где-то в другой части замка вздохнула во сне, прошептала едва слышно новое предсказание ясновидящая Ниша. А Аши сжал зубы от бессилия… любопытство? Будь проклято его любопытство!

***

Жаркий рассвет красил серые стены, сверкали в трещинках капельки росы. Приторно пахла отбросами подворотня. Пока еще неяркий свет маревом скользил по узким улочкам, глухим чавканьем отдавались шаги. Переплетались над головой арки, и все вокруг плыло в усталости — Майк не спал уже третий день, но и на шаг не приблизился к тому, кто покушался на жизнь принца.

Он брезгливо обошел дохлую собаку, прижал к носу влажный платок — вонь казалась невыносимой — и постарался не дернуться, когда из щели выскочила жирная крыса. Да… хоть крысы тут бывают жирные, и то хорошо.

— Сюда, — потянул его дозорный в боковую улочку. — Скоро придем.

Куда придем и зачем? День начинался так хорошо — Майк только хотел отдохнуть, а его вновь подняли с постели и заставили переться в эти подворотни. Куда и зачем — не объясняли. Единственным, кто с ним разговаривал как с равным, был Эзр…, но Эзр вчера куда-то пропал, улыбнулся на прощание и сказал, что у него «тайна». Какая еще тайна?

Тут было еще грязнее и воняло сильнее, даже в глазах зарезало. Майк чихнул, задохнувшись от удушливого смрада и оперся на миг ладонью о шершавую стену. Подкатила к горлу тошнота, и дозорный, наверняка поняв, что с дознавателем вовсе плохо, толкнул в спину, прохрипев на ухо:

— Скоро забудешь о вони.

От этих слов передернуло. Показалось на миг, что в голосе дозорного промелькнула угроза. Или предупреждение, тут уж как посмотреть. А улочки все переплетались в дивном лабиринте, петляли и петляли, пока не запутались окончательно у высокой стены, и Майк остановился, увидев, что их тут ждали. Сам Арман вместе со свитой дозорных, хотя совсем недавно говорили, что старшой в отъезде и вернется не раньше, чем завтра утром.

— Арман, — низко поклонился Майк и вздрогнул, когда его поклон не удостоили даже взглядом.

Дозорный был прав, о вони он забыл. Обо всем забыл, быстро вспоминая, где и что опять натворил, и почему Арман не только вернулся раньше и послал за дознавателем, но и был в ярости. Майк чувствовал, что был — видел по чуть сжатым губам, плескавшемуся в светлых глазах холодному пламени, по пальцам, до белизны в костяшках сжимавшим рукоять меча. Хотя по лицу его о гневе не скажешь — старшой умел притворяться, как и любой придворный.

— Осмотри тело! — холодно приказал Арман, и Майк вдруг с удивлением понял, что его позвали сюда работать…

В самый нищий район столицы? Куда дозор с обходами даже не совался? Где была своя власть, свои законы и своя жизнь, о которой таким, как они, лучше не знать? А если сунешься, можно получить нож в спину и пропасть навсегда в лабиринте подземных каналов? Но Арман сунулся. Вместе со всем отрядом. Зачем?

Не найдя в себе силы гадать, Майк пожал плечами и попытался протиснуться между дозорными к телу. Скорее начнет — скорее закончит.

Протиснуться удалось не сразу — повидавшие на своем веку дозорные были ошеломлены и стояли столбом, и приказ пропустить услышали лишь с третьего раза.

Тело оказалось покалеченным до неузнаваемости. Стягивая перчатки и присаживаясь рядом с умершим на корточки, Майк быстрым взглядом оценил мумифицированные сухие ладони, открытый в крике рот и паклю светлых когда-то волос. Наверное, жертва была молода — оскаленные зубы белые, крепкие. Наверное, умирала долго: скрюченные пальцы, выпученные глаза, до тошноты ощутимая аура ужаса. Одежда добротная, хотя и простая, татуировки…

Татуировки вновь, как и тогда, в первую встречу с Арманом, синие — высокородный, что и объясняет присутствие старшого. Только что здесь забыл высокородный? И почему вокруг него разбросаны, втоптаны в грязь золотые монеты? Люди тут от голода умирают, а золота не тронули? Настолько боялись подходить?

Впрочем, бояться было чего — столь густой ауры ужаса и смерти Майк не чувствовал никогда. А ведь еще и не думал использовать магии: силы и без того были на исходе, приходилось щадить каждую каплю.

Майк прикоснулся к ссохшейся в пергамент коже и сразу же отдернул руку. Смертельный ужас опалил холодом, долгая, на грани безумия агония отозвалась в сердце болью, значит, умер этот человек совсем недавно… Сегодня ночью. Так почему так странно изменился за столь недолгое время?

— Дай нож, — потребовал Майк, протягивая руку, и сразу же в ладонь лег кинжал с тонким лезвием.

Майк даже не оглянулся, чтобы посмотреть, кто исполнил его просьбу. Он был занят. Кинжал — не нож, но тоже неплохо, ткань вспорол легко, обнажая волокнистую грудь в конусообразных рытвинах. Кого-то за спиной вырвало, Майк лениво усмехнулся — на этот раз не он тут самый слабый… боги, сколько он в этом отряде? Всего седмицу? А, казалось, вечность.

— Ради богов! — прошептал кто-то. — Что с ним сделали-то?

И в самом деле, что? Майк вернул кинжал и осторожно провел по рытвине пальцами, набирая на них зеленую массу. Пахла она травой и немного древесиной. Где-то он уже такое видел, только где? Все так же задумчиво вытер пальцы о протянутый кем-то платок, взглядом проследил соединяющие рытвины борозды, провел пальцами по такой же борозде в грязи рядом с телом и вздрогнул. Вспомнить бы…

Как ты можешь читать этот бред, брат?

Где?

Шуршащие под пальцами страницы, ореол тайны… Выкраденная книга, а в ней ничего же интересного… Горечь разочарования и слезы. Это было так давно… Что за книга?

— Майк! — вырвал из задумчивости окрик Армана, и дознаватель решил, что в тайниках собственной памяти он покопается позднее.

Он попросил подождать еще немного и осторожно, чтобы опять не коснуться чужой боли, пробудил татуировки на запястьях жертвы.

Осознание пришло не сразу. Накатилась на плечи тяжесть, стало вдруг невыносимо душно. Потянув за воротник, Майк с трудом пытался заглотнуть хотя бы немного воздуха и стер со щек катившуюся по ним влагу. Дозорные не смеялись. Дозорные отводили полные боли взгляды и сжимали в бессильном гневе зубы. И никто ничего не говорил… будто все даже дышать забыли.

— Майк, — вновь окликнул его Арман, на этот раз гораздо мягче, почти ласково. — Я знаю, что тебе больно…, но сейчас продолжай.

— Но это же…

— Эзр, я знаю… знаю, что нелегко…

Нелегко? Слезы катились по щекам, ладони сжимались в кулаки и хотелось рыдать в голос. Почему?! Еще вчера они сидели за общим столом в казармах, и Эзр смеялся, рассказывая о дочке трактирщика. Мол, хороша она в постели, жаль, что рожанка, а иначе:

— Я бы женился.

А теперь не женится никогда. И не улыбнется мечтательно, как вчера, и не посмотрит сочувственно, после очередного выговора Армана.

Боги…

— Продолжай!

Стальные пальцы сжали плечо сильнее, голос Армана обдал холодом, и только теперь Майк понял и молчаливость сопровождающих, и бледность на лицах дозорных.

— Лучшее, что можешь сделать для его памяти — найти убийцу.

Убийцу… Пальцы неосознанно сжались на запястье мертвеца, захлестнул сознание огонь чужой боли.

— Выпусти меня, выпусти! — безмолвно кричал Эзр. Или Майк?

Резал кожу тугой стебель, впивались в плоть, раздирали мясо острые шипы и собственная сила, еще недавно послушная, жгучим потоком метнулась в рваные раны.

— Майк! — оплеуха отрезвила, а щека обожгла болью… наверное, синяк будет, но разве это важно?

Майка заставили разжать пальцы, влили в глотку обжигающую жидкость, а в вены — поток очищающей силы. Стало легче дышать, чужая боль стала почти терпимой, собственные слова показались чужими:

— Не прикасайтесь к нему. Пусть в казармы его отнесет кто-то без дара.

— Да ни один рожанин за это не возьмется, сколько не плати! — выкрикнул кто-то из дозорных, и Майк ответил:

— Тогда попросите сильного мага укутать его в щиты и перенести через пространственную арку. Только осторожнее… Не касайтесь его. От этого ужаса вас и виссавийцы не спасут. Впрочем… — Майк посмотрел на дозорных. — Думаю вы уже пробовали и знаете.

Пробовали. По ошеломленности в их глазах Майк понял, что еще как пробовали, но и смириться с тем, что не могут даже подойти к умершему товарищу, были не в состоянии. Будто предавали…

Если бы все было так просто. Майк подавил рванувшую к горлу тошноту и сомкнул пальцы, тщательно записывая место преступления в сгусток магии. Сил это отняло много, слишком много, но пальцы уверенно сомкнулись на светящемся шарике. Позднее, когда Майк успокоится, он рассмотрит все подробнее, пройдет по каждому кусочку грязи внутренним взором… вспомнит… и чем это пахло, и как это выглядело, и что сейчас он, уставший и едва стоящий на ногах, обязательно умудрился пропустить.

Прости Эзр, ради всех богов, прости…

Позднее, не сейчас. И как хорошо, что Арман уже не требует отчета, только смотрит как-то странно, будто жалеет, что позвал… жалеет… Арман и жалеет? Смешно!

— Не отдавайте тело родственникам, — приказал Майк. — Я его еще должен осмотреть… когда осмотр перестанет быть таким болезненным…

И когда Майк хоть чуточку отдохнет, растворится аура, окружающая тело и можно будет хоть немного осмотреть его магией. Только когда? Завтра? Послезавтра? Через седмицу? Как же ты умирал, Эзр, что даже подойти к тебе сейчас страшно?

Лазить по трущобам и опрашивать нищих едва на ногах стоявшему Майку не позволили — отправили домой отсыпаться. Отоспишься тут! Но дознаватель не возражал: с нищими дозорные и без него справятся, а у Майка были хлопоты поважнее.

В своей комнате он, как и ожидалось, заснуть не смог: долго лежал на кровати и вертел в пальцах сгусток магии. Рассматривал золотые монеты в грязи… вдыхал уже, казалось, въевшийся в одежду и волосы запах травы и древесины, вставал с кровати и ложился, не находя покоя.

Где, где он уже подобное видел, боги? Уже к полудню, едва не падая с ног от усталости, он приказал подать карету. Настороженные дозорные повиновались, но и без сопровождения не пустили. Но что Майку их сопровождение? Хотят тащиться следом, так ради богов, к чему дураков останавливать?

На улице было жарко до умопомрачения. В карете пахло пылью и нагретой солнцем тканью, плясали в воздухе пылинки, и все плыло от раскаленного до звона воздуха. Майк откинулся на обитую темным бархатом спинку сидения, желая только одного — хоть немного забыться в полудреме, но даже этого ему не дали: скрипнула дверца, и кто-то мягко сел напротив.

От удивления Майк открыл глаза. Обычно дозорные сопровождали карету верхом, в «душную коробку», да еще в такую жару, лезть не спешили, но незнакомый парнишка, наверное, дозорным не был — слишком хлипок с виду, зато, подсказало что-то внутри, был магом.

Занятным магом. Обычно маги гордились своим даром, считали себя высшими созданиями, а этот был, напротив, скромным, незаметным. Если бы Майк не видел его в казармах, подумал бы, что это чей-то хариб, но правую сторону шеи юноши не украшала вязь тени архана, а татуировки на запястьях поблескивали… желтым.

— Ты рожанин? Тогда почему сел в карету без позволения?

Экипаж тронулся, зацокали по мостовой копыта, в окна влетел густой конский запах — верховые повели лошадей по обе стороны кареты. Вновь дико захотелось спать, так, что глаза сами сомкнулись.

— Вас это оскорбляет, мой архан? — донеслось через вязкую дремоту.

Майк пожал плечами, вновь откидываясь на спинку сиденья. Душно-то как, проклятая жара!

— Нет, — ответил он, и даже сказал правду. — Я просто хочу знать, зачем ты здесь?

— Я новый маг в отряде, — Майк насторожился: тело Эзра остыть не успело, а уже новый маг? Да еще и рожанин? — И мне приказано вас сопровождать.

«Впрочем, — подумал Майк, погружаясь в тяжелый сон, — все равно кто сопровождает, главное, чтобы работать не мешали».

Поспать удалось совсем немного. Липкий от пота, Майк, казалось, только глаза закрыл, как карета резко остановилась и подбежавший мальчишка приветственно распахнул дверцу, выпуская гостей наружу.

От яркого света заболела голова. Школа, которую Майк покинул так давно и так недавно, белела полукруглым свежеокрашенным зданием. Растили колючие шары каштаны, переливался долгожданной прохладой фонтан, и вокруг царила сонная жаркая тишина.

Все ученики разъехались по домам на каникулы, и знакомые до последней трещинки коридоры излучали вязкую сонливость. Майк помнил их другими: шумными, вечно праздничными. Помнил девчонок, сидящих на широких подоконниках, запах сочных яблок, которые ученики грызли во время переменок, новые насмешки подкравшегося брата…

Теперь пустые коридоры казались шире, светлее. Солнце через огромные окна золотило стены, мягким перестуком отдавались шаги, бренчало оружие идущих за спиной дозорных. Темными росчерками ступенек ложилась под ноги лестница, мягкой прохладой отзывался подвал библиотеки.

Майк толкнул резную дверь, вошел внутрь и замер на пороге, скользя взглядом по уставленным книгами полкам. И тотчас поднялся из-за стола, пошаркал ему навстречу старый библиотекарь.

А ведь он, казалось, не изменился — изменился Майк. И если раньше неповоротливый библиотекарь гонял несносного мальчишку, чтобы тот не попортил редких книг, то теперь расшаркивался и лебезил, чуть ли не руки целовал. И в тайный раздел библиотеки «уважаемого дознавателя» проводил покорно и даже вышел, оставив среди запылившихся стеллажей. Дозорные остались снаружи, а вот маг-рожанин, назвавшийся Лиином, упрямо пошел следом.

Лиин Майку не мешал. Он был тихим и незаметным, как нельзя подходившим к царившему вокруг полумраку. И в то же время настолько… свежим, что даже спать не так хотелось и перед глазами не стелилась предательская пелена. Спать нельзя. Пока нельзя…

Солнце едва пробивалось через пыльные окна. Майк шел между стеллажами, проводил по корешкам пальцами, собирая на них пыль, и всеми силами пытался вспомнить. Сколько раз он тут был? Всего раз. В страхе прокрадывался меж заставленными книгами полками, жадным взглядом выбирал, с чего бы начать, молил богов, чтобы его выбор был правильным, потому что думал, что другого шанса не будет.

Наверное, выбор был правильным. Хотя тогда, просидев за кражу неделю на хлебе и воде, Майк так не думал. А теперь он мог взять тут любую книгу, но молился о том, чтобы найти ту единственную. Насмешка судьбы-злодейки — все появляется в руках так не вовремя…

— Дайте боги, чтобы ее вернули на место, — прошептал он, доходя до самого окна. — Только где же это место?

— Тут, — ответил Лиин.

Он остановился возле полки, мимо которой только что прошел Майк, и взял с нее небольшой ничем не приметный томик:

— Эта книга побывала в ваших руках. Может, ее вы ищете?

— А ты на диво полезен, — усмехнулся Майк. — И обращайся ко мне на ты, маг. Если ты должен прикрывать мою шкуру, иначе и быть не может. А то, что ты рожанин, — он выразительно посмотрел на полускрытые рукавами татуировки, — меня волнует мало.

— Хорошо, Майк, — мягко, чуть застенчиво улыбнулся Лиин, отдавая тонкий томик.

И дознаватель забыл о Лиине, направившись к выходу и листая тонкую книгу, пытаясь найти среди пожелтевших страниц нужную. Он чуть было не врезался в стену, но Лиин вовремя поймал его за локоть. Майк прошел в придерживаемую подоспевшим дозорным дверь, что-то буркнул в ответ на поклон библиотекаря, даже не заметил, как сопровождение молча двинулось следом.

В карете он продолжал искать. Искал и в казармах, усевшись с ногами в кресле. Общая зала жила своей жизнью: летел ветерок через распахнутые окна, сновали туда и сюда дозорные. Стучали тарелки и кружки, далеким жужжанием казались чужие голоса. Пахло мясной похлебкой и свежесвареным пивом, но есть совсем не хотелось. Хотя Майк уже и не помнил, когда ел в последний раз. Постепенно густел, набираясь вечерней зрелости, солнечный свет, а на листьях заглядывающей в окна яблони засверкала роса.

Майк оторвал сонливый взгляд от яблони и вновь уткнулся в книгу, пытаясь сосредоточиться на расплывающихся перед глазами строчках. Отчеты, бесконечные отчеты… В другое время он бы почитал с удовольствием, но теперь ему необходим был только один. И когда взгляд напоролся на нужный, Майк глазам не поверил. Неужели оно?

***

В результате тщательных допросов слуги демона выдали, что жрецов Шерена, его излюбленных детей, было тринадцать. Никто и никогда не видел их лиц, никто не знал их имен.

Избирал жрецов самолично Шерен, он же принимал из их рук жертвы, он же исполнял любые их капризы. Жертв жрецы выбирали из одаренных, лучше всего — высших, магов. Мучились избранные долго — от пары часов до пары дней, в зависимости от жреца и мага, а после смерти превращались в искаженные до неузнаваемости мумии.

Раны их сочились зеленой жидкостью, по запаху напоминающей сандал, и подобно гирлянде были соединены от лодыжек до горла спиралью глубоких борозд. Все внутренности исчезали, тела напоминали сухую полую коробку, в которой не было ни крови, ни магии.

Кости жертв оказывались ломкими, при малейшем нажатии рассыпающимися в прах. Рты их были перекошены в крике, а гортань исполосована глубокими ранами, временами раздиравшими горло насквозь. Руки и ноги скрючивались в судорогах, на груди виднелся явственный рисунок ребер, между лопаток находилось небольшое звездообразное отверстие, будто что-то с силой выбиралось из жертвы наружу.

Подойти к ним двое суток после смерти было невозможно даже для слабого мага — так укутывала их аура смерти и ужаса.

После смерти Шерена жертвоприношения прекратились, а жрецов так и не нашли.

Всего жертв за время правления демона было 235. Полный список находится в архиве, в свитке под номером АДМ145876.

***

Сонливость как рукой сняло. Майк заложил страницу невесть как оказавшимся в пальцах платком, вскочил на ноги и схватил лежавший на скамье плащ, крикнув:

— Лиин! Мы едем в архив!

И замер вдруг, поняв, что в зале тихо. Слишком тихо. Воспаленный взгляд остановился на сидевшем за столом Армане, по позвоночнику пробежал холодок: старшой почти никогда не спускался в общую залу. И вместе со своими людьми за столом сидел крайне редко. Не потому что ими брезговал, а потому что ел он обычно на ходу и вечно был чем-то занят, а теперь, казалось, и не спешил никуда. Положил в пустую тарелку ложку, вытер губы и пальцы платком и невозмутимо протянул Майку руку:

— Книгу!

— Но Арман! — начал было Майк и осекся, наткнувшись на стальной взгляд.

Книгу пришлось отдать. И подождать, пока Арман внимательно прочтет текст, положит открытый томик на стол страницами вниз — так небрежно с ценной книгой! — и присядет на край стола, сложив на груди руки:

— Я тебя почему с допросов отпустил? Чтобы ты спал! Доконать себя хочешь?

— Ты не понимаешь… Если один начал убивать…

— …то могут начать и остальные двенадцать, — закончил за него Арман. — Не один ты у нас умный, потому не надо работать за всех. Ты пьешь зелье, приготовленное моим харибом, и спишь, пока книжные моли в архиве прочешут отчеты других дозоров и найдут подобные убийства. А также свиток со списком жертв. И все это принесут тебе, отдохнувшему и выспавшемуся. Надеюсь, теперь все ясно и в третий раз мне повторять не придется. Или приказать тебя усыпить магией? Лиин…

— Нет, мой архан, — смирился Майк.

Ему и в самом деле хотелось спать, и Арман был прав. Только к чему такая забота?

Под холодным взглядом старшого Майк опорожнил чашу и подумал вдруг, что, наверное, зелье ему вовсе ни к чему. До своей комнаты он бы не дошел — вовремя появившийся хариб подставил ему плечо, втянул в спальню и уложил на кровать.

Солнце слепило сквозь закрытые веки. Зашелестели шторы, в комнате резко потемнело. Хариб осторожно снял с Майка грязные сапоги и только тогда дознаватель с ленивым ужасом понял, что так и не поменял одежду после тех трущоб. Наверное, от него страшно несет. Но он уже третьи сутки не спит… Потому все равно. Так даже и лучше, боль потери не ест душу, а только свербит… ожидая, пока появятся силы. Он и не заметил, как его раздели, обтерли влажной тканью и укутали в одеяло.

Эзр, я найду твоего убийцу…

Чего бы мне этого ни стоило, найду, слышишь?

И сквозь сон показалось, что Арман вошел в его спальню и некоторое время стоял рядом… будто старался хоть немного успокоить расползавшуюся по душе боль.

Почему все так?

11. Рэми. Дознаватель

Мой милый Рэми…

Ты мне снился, знаешь? Во сне у тебя были черные крылья, а взгляд ослеплял белоснежным сиянием. Странно… У магов не бывает белого сияния во взгляде. Да и не маг же ты… Но мне почему-то казалось, что именно там, во сне, ты настоящий. Живой… А рядом со мной будто спишь… Или ждешь чего-то.

Ты стоял на краю пропасти, протягивал руки к одеялу облаков и смеялся… А потом расправил крылья, шагнул с обрыва и… полетел…

Знаешь, мне тогда стало грустно и больно. Наяву я могу последовать за тобой, а во снах мне кажется, что ты недосягаем… Далек, чужд, как бог.

Я хочу и не хочу видеть тебя богом.

Я хочу и не хочу, чтобы мой сон стал явью.

Ведь твой полет, твой свет, твои крылья так прекрасны, душа моя… И хотя улыбаешься ты во сне тепло, с любовью… Ты там слишком хорош, чтобы я была рядом.

Наверное, ты сейчас смеешься над моими глупостью и наивностью. Это так, я глупа и наивна. Арман тоже так временами говорит. Вернее, не говорит… Но ведет себя со мной, как с маленькой девочкой. Неразумной, глупой, которой пока рано решать что-то самой.

Нет, не пойми неправильно. Я люблю его. И он меня, наверное, тоже. Он все время оберегает и знает меня лучше, чем я сама себя знаю.

Это странное чувство, когда тебя знают так хорошо.

Помнишь то ожерелье, которое так тебя удивило? Мне подарил его Арман. Под твой браслет…

Он единственный понимает, что этот браслет мне нужен, чтобы дышать…

Даже ты, наверное, не всегда понимаешь.

Но письмо затянулось.

Обычно я не могу выдавить и строчки, а когда пишу тебе, странно, но слова льются на бумагу сами. Я глупая, да?

Наверное, все же глупая.

Или просто… Не важно.

И не смей меня больше называть арханой! Ты же знаешь, как меня зовут.

Аланна.

***

Утро было ласковым, прохладным. Стелился по низинам туман, тревожила душу мягкой грустью дудочка пастушонка. Где-то вдалеке мычали идущие на выпас коровы, едва слышно шуршал над головой дуб, ласковой ладонью причесывал ветерок разнотравье, и все вокруг шептало, жило, таилось в хлопьях тумана.

Рэми сидел на траве, прислонившись спиной к дубу, и теребил в пальцах письмо арханы.

Бог? С крыльями? С белоснежным светом во взгляде?

Он бы посмеялся, если бы не эти сны. И полет… Из ночи в ночь. За уплывающим за горизонт закатом, навстречу ветру, горько пахнущему листьями. Гудевшая от напряжения спина, упругое сопротивление воздуха под крыльями. А потом долгое парение над спящим лесом, окрашенные красным острые тени, идущие по тропинкам люди и рвущийся наружу горький смех. Слабые на первый взгляд люди, которые способны причинить столько вреда!

А крылья во сне и в самом деле были черными…

Только Аланне-то Рэми об этом никогда не рассказывал, так откуда же?..

Письмо жгло пальцы тихой горечью. Рэми знал, что, наверное, должен ответить, только не знал что. Аланна танцует на лезвии ножа, и неизвестно, когда этот танец искалечит ей ноги.

Может, она и не замечала, но Рэми не замечать не мог. Она влюблена. Вопрос только в кого: в Рэми или свои мечты о нем, искалеченные детским воспоминанием.

А, впрочем, в кого уже и неважно. Надо все это закончить, написать что-то холодное, что заставило бы ее остановиться, забыть, но вот только что?

Теплые слова шли на бумагу сами.

Но стоило захотеть быть жестким, как из-под пера не выходило ни строчки. И само перо будто застывало в пальцах, казалось ненужным. Холод не нужен. Тепло разобьет ей сердце. А сердце самого Рэми уже давно кровоточит, но… что его чувства против чувств арханы?

Хлопнули рядом крылья, раз, другой, и Рэми чуть слышно вздохнул, выставив вперед руку. Сизая птица вынырнула из тумана, опустилась на подставленное запястье и ожидающе прошлась по нему когтистыми лапками, переходя на ладонь. Рэми улыбнулся вяхирю, почесал белоснежное пятно на его шее и снял с его лапки тонкую ленту бумаги.

Опять Аланна?

Боги, вот же глупая! Чудом сбежала от дозорных на озеро, а теперь письма шлет одно за другим. Будто и не боится попасться. Рэми вот боялся — не за себя, за гордую девчонку с нежным взглядом.

Он приказал голубю перелететь в траву и уже разворачивая бумагу понял, что записка вовсе не от Аланны.

***

Приходи в замок. Немедленно.

Найди кого-то из дозорных и передай приказ тебя привезти. Занкл.

***

Пронесся над травой ветер, разгоняя остатки тумана. Рэми спрятал письмо за пазуху и вновь подозвал голубя, приказывая искать ближайшего дозорного.

Занкл никогда не использовал птиц для посланий. Так почему же сейчас? Перехватили письмо Аланны, или?

Он сглотнул, задушив рвущееся к горлу беспокойство… или же Занкл узнал… мог же узнать…

Сообразив вдруг, что его могут обыскать, Рэми вытянул из-за пазухи письмо, посмотрел на него с легким сожалением и разрешил рвущую душу тоске излиться наружу. Крикнул над головой ворон, жалобно скрипнул дуб, а сила, ласковая, мягкая, полилась из кончиков пальцев на бумагу, зажигая ее синим пламенем. Синим. Не белым, как во снах Аланны.

Рэми выпустил горящий ворох в траву, покачнулся и на миг прислонился к стволу дуба. Боги… надо быть осторожнее. Если кто-то увидит…

С трудом отдышавшись, он подозвал испуганного вяхиря и, позволив птице сесть на руку, вновь отпустил ее в небо. Птица взлетела, но невысоко, чтобы Рэми мог поспеть следом.

Руки все еще дрожали, огромное море внутри щерилось волнами, ослепляло синим сиянием. Синим… как глаза магов, когда они использовали силу. Но у Рэми не было силы, не могло быть, так ради богов, это что? Откуда?

Сила начала жрать его изнутри после отъезда Бранше. Обострилось резко зрение, улучшился слух, а лес, и ранее более живой, чем для других, наполнился новыми звуками. И если до этого Рэми с легкостью находил в чаще живых зверей, то теперь… он чувствовал не только лес, мир — всем своим существом. Он жил, дышал полной грудью, он будто прозрел и задохнулся от окружающей красоты.

Ведь мир удивителен: и туман, пробирающийся по низинам, и блеск солнечного света в каплях росы, и кислая горечь щелкающей на языке клюквы. А еще мягкость плодородной земли под пальцами, последний отблеск заката перед бархатно-нежной темнотой и тот удивительный покой, когда море силы было довольно и спало, укутавшись синевой марева.

И людей теперь Рэми видел иначе, глубже. Пил их эмоции будто крепкое вино: веселость Лии, замкнутость матери, нежность Аланны. Пил пока украдкой, очень осторожно, чтобы не попасться, сдерживал глубоко внутри море, томящееся тоской, и лишь иногда, когда был один, позволял ему выйти наружу.

В первый раз он чуть лес не поджег.

Второй — был умнее: магию выпустил, стоя на берегу озера, и чуть сам не задохнулся, обессилев и упав в воду. В третий… было легче. Теперь огонь вышел на письмо легко, почти играючи, и был мягок и даже послушен.

Но все равно лучше держаться от дозорных подальше. Если Занкл заметит, что Рэми колдует, спуску не даст. Не посмотрит, заклинатель или нет. Ведь Рэми, увы, — рожанин. Таким как он магами быть нельзя…

А теперь еще и Аланна со своими письмами… И Эли, что так часто приходит во снах. Все сразу!

Тропинка стрелой бежала по лугу, скрываясь в тумане. Высоко над головой взвилась песня жаворонка, тихо заржала рядом лошадь. Выскользнувшему из тумана верховому, Далу, не надо было ничего объяснять. Видимо, о приказе он знал: молча подал руку и помог сесть позади себя на белого в яблоках коня.

— К чему такая спешка? — осмелился спросить Рэми.

— Столичный дознаватель приезжает, — ответил дозорный, и Рэми невольно вздрогнул, ощутив, как стынет внутри комок страха. — Очень интересуется убийством в лесу… помнишь, твоей подружки. Эли, кажется. Это ведь ты ее нашел, потому приказано привести тебя на допрос.

Рэми помнил. И до сих пор метался ночами, вспоминая ее золотые волосы и глубокие глаза с искорками смеха. И все думал, кто? Кто убил? Но боги… почему сейчас?

— Больно, наверное? — спросил дозорный.

— Больно… — честно ответил Рэми. — Но могло быть больнее…

Когда-то Эли была другом. Близким, ближе нельзя. Бегала за ним по лесу, ждала часто на опушке, сидела рядом у костра жаркими ночами… И два года назад, глядя в непослушное пламя, прижалась вдруг к Рэми всем телом, провела тонкими пальцами по щеке, прошептала:

— Люблю тебя…

— Прости, — грустно улыбнулся заклинатель, отстранившись.

Он тоже любил, но совсем не так. Как сестренку, как веселую подружку… Мог бы обмануть, поддаться, наполнить ее нежностью… Но ради богов! Она хотела большего!

А большего он ей дать не мог.

Потому, когда она перестала приходить, искать ее не пошел. Хотя и тосковал… Долгое время тосковал. А потом… Как встретил ее на той свадьбе, на миг себя и забыл…

— А я думал… — вытащил его из воспоминаний дозорный. — Слухи среди нас ходили, что ты жениться на ней думал. Жерл даже рассердился, сказал, что никогда этого не будет, а потом она…

— Почему? — прошептал Рэми, и дозорный усмехнулся, уверенно направляя лошадь по едва заметной в тумане тропинке. — Столичный дознаватель?

А раньше и деревенских хватало. Приезжал же один. Глянул на тело, отдал родителям и сказал, что ничего сделать не может… не может или не хочет, подумал тогда Рэми. Была бы Эли арханой, все было бы иначе…

— Кто их знает, — пожал плечами дозорный. — Не разберешь этих столичных. Да и… дознаватель в лес попросился…, а кто за ним лучше присмотрит, чем ты, заклинатель?

Рэми бы и согласился, что никто, но не сейчас же! Не когда грозило перехлестнуть синее пламя! Но и убийцу Эли найти хотелось…

Когда они доехали до замка, туман рассеялся. Массивные стены поблескивали от влаги, скрипел под копытами песок, что-то крикнул со стены другой дозорный: Рэми не слушал, погрузившись в собственные мысли. И вынырнул из задумчивости, когда они въехали во внутренний дворик, а лошадь остановилась, перебирая в нетерпении копытами.

Ветер гонял по двору мусор, лилась за спиной вода в чашу фонтана. Покачивались под мягкими волнами ветра цветущие вокруг дворика розы, источая приторно-сладкий аромат.

Рэми спешился, поблагодарил дозорного за то, что подвез, кивнул появившемуся на ступеньках Брэну:

— Быстрей давай, — потянул его к входу друг, — дознаватель уже в замке. И в страшном гневе.

— Почему в гневе? — недоумевал Рэми, чуть ли не бегом припустив по ступенькам.

— А кто их разберет, арханов? — махнул рукой Брэн. — Они что, скажут? Но Занкл о тебе уже пару раз справлялся. И бледный, аж страшно. Точно что-то плохое приключилось.

Они пролетели по застывшим коридорам, выбежали в обширный зал и застыли перед массивными дверьми. Мягко отражался в зеркалах солнечный свет, покачивались от ветра длинные, до пола, занавески. Кружево на них перетекало тонкой сеткой, расцветали на белом фоне искусно вышитые розы…

Лия говорила, что занавески привезли из Самала и одну из служанок чуть до смерти не запороли, когда она испортила тонкое кружево неумелой стиркой. А теперь на одном из них чернела дыра, а суетящимся вокруг слугам, казалось, и дела не было. Значит, не до этого…, а если не до этого…

Стало муторно, дурное предчувствие подкатило к горлу горьким комком. Брэн остановил Рэми на миг, по-братски поправил на нем тунику и плащ, посмотрел сочувственно и сказал:

— Осторожнее там, слышишь?

И показалось на миг, что Брэн знает о беде Рэми. И захотелось вдруг как в детстве, сесть рядом, опустить взгляд в пол и рассказать. И об Аланне. И о силе, и о своих страхах.

Ведь Брэн всегда был рядом. Сначала старшим, более мудрым братом, потом первым учителем, потом другом. Тем, кому доверялось, как себе, а, может, и еще больше. Рэми даже рот раскрыл, чтобы попросить о встрече этим же вечером, но тут дверь кабинета открылась, и в проем выплыло лежащее тело, окруженное коконом зеленого свечения.

Заклинатель и очнуться не успел, как Брэн схватил его за плечо, потянул на себя давая дорогу ступившему в зал целителю.

Виссавийца-целителя Рэми видел второй раз в жизни. Все болячки лечила травами мать, а серьезно он не болел никогда. Потому и целителей звать надобности не было, да и не любил их Рэми. Сам не знал почему, но затрясся при виде стройной фигуры, до самых глаз укутанной в темно-зеленую ткань.

А виссавиец, казалось, и не видел ничего, кроме плывшего по воздуху раненого. Глаза его баюкали изумрудный туман, с рук, порхавших над коконом, лилось зеленое сияние, сплетая в густую сетку нити свечения, а шаги его были настолько плавны и осторожны, что казалось — он не шел, а плыл по погруженному в задумчивость коридору.

Рэми не успел очнуться, как Брэн толкнул его глубже в тень, будто боялся чего-то. А в зал выплыл новый раненый. И сердце защемило при виде скрытого под кровавой пленкой лица, стиснутых до скрипа зубов и судорожно ходящей груди. Почему так тоскливо? Будто там, в коконе целительной магии, лежал кто-то хорошо знакомый и такой родной?

Рядом с этим раненным шли сразу два целителя. И кокон его окружающий был гораздо ярче, интенсивнее, но это все равно не помогало до конца — и не успели целители сделать и пары шагов, как раненый забился в судорогах и вдруг застонал, выдавив:

— Мой архан!

Рэми, забыв обо всем на свете, шагнул вперед и вздрогнул, когда на плечо его легла тяжелая рука:

— Тут ты ничем не поможешь, — шепнул ему на ухо невесть откуда показавшийся Занкл. — Идем со мной, мальчик. Маг будет жить… как и остальные дозорные. А ты мне в другом месте понадобишься.

Маг?

Рэми развернулся к двери, а раненый вдруг застонал. Глубоко, тоскливо, и стон его эхом отозвался в и без того кровоточащем сердце.

— Рэми, — вновь позвал Занкл, тихо позвал, почти мягко, и от мягкости его стало боязно, а внутри шевельнулся червячок сомнения. Будто Занкл что-то не договаривал и Рэми даже догадывался что:

— Почему у него желтые татуировки?

— А это тебя не касается, — уже гораздо грубее ответил Занкл. — Будь хорошим мальчиком и сосредоточься на другом. С Жерлом ты справлялся, может, и с этим справишься.

Рэми очень засомневался, что справится, когда это он со столичными арханами справлялся?! Но Закнл уже и не спрашивал: открыл дверь и почти грубо толкнул Рэми внутрь. И заклинатель привычно упал на колени, сложил на груди руки и уткнулся лбом в затейливо вышитый ковер.

Скрипнули половицы под тщательно вычищенными сапогами Занкла. Мягкой трелью залился за окном соловей, разбилась о дверь тяжелая чаша. Один из осколков прошил рукав туники, чуть задев кожу, но Рэми даже не шелохнулся, хоть мысленно и клял старшого.

— Мой архан, — пытался урезонить дознавателя дозорный.

Но в ответ ему раздалось лишь едва слышное шипение:

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Сколько муки в этих словах… Рэми сжал пальцы в кулак и застыл, оставаясь неподвижным. Теперь нельзя шевелиться. Нельзя, чтобы тебя заметили… нельзя.

Проклятый Занкл, зачем ты меня сюда притащил?

***

Вопрос повис привкусом горечи.

Майк тяжело дышал, краем глаза замечая высокие, до потолка книжные шкафы, тяжелый письменный стол, стоявшую на нем статуэтку богини удачи. Несмотря на распахнутые настежь окна было душно, а в груди поднимался волной страх. Нет, этот дозорный не понимал. Арман узнает о ранении Лиина и будет буря.

Ну почему? Майк помнил, как вошел в портал, и как шагнули следом маг и дозорные. А дальше должно было быть легко: пустота под ногами, восторг, когда мелькнут и погаснут вокруг звезды и другая арка. Все! А были боль, скрутившая внутренности, короткое заклинание Лиина да укутавшее их всех, и дозорных, и Майка, сияние силы.

Но маг был силен и слишком слаб одновременно. Потому, когда их вытолкнуло из портала, Лиину досталось больше всех. А Майк… А что Майк? Лишь порванная туника и пара царапин! Ради богов, Лиин! Ну зачем? Узнает Арман, и царапинами точно не обойдется!

Хорошо, если закончится поркой на конюшне, а не изгнанием. И все из-за кого? Из-за тупицы провинциального мага, который даже портала на другой стороне открыть не смог! А старшой, что должен был их встретить, еще смел оправдываться:

— Ты же знаешь, портал ставили столичные маги. Наш маг его испортить не мог, сил бы не хватило… знаешь, так почему винишь?

Почему? Если не они, так кто? Да и зачем, чтобы остановить Майка? Да кто такой Майк, чтобы его останавливать?

Но слова дозорного задели. И Майк, вместо того, чтобы и дальше поддаваться гневу, начал думать. А что, если Занкл прав? И кто-то чужой подготовил ловушку… только не для Майка же… Не для Майка, так для кого?

Солнечный свет раздражал. Отражался от стола, бил по глазам. Гнев будто рукой сняло. В голове прояснилось и разложилось по полочкам. Мысли цеплялись одна за другую и привычно складывались в прочную цепочку. И Майк начал понимать…

— Портал готовили для Армана? — уже гораздо спокойнее спросил он, отворачиваясь к окну.

А там непривычная для горожанина зелень. Успокаивающее покачивание зеленого моря, коричневые дорожки, трава до пояса. Витиеватая лента реки с переброшенными через нее мостиками. Как давно он не был в деревне? Как же ему захотелось вниз, на свежий воздух! Подальше от этой духоты и пыли!

— Да, — ответил, наконец, Занкл, и в его словах послышался скрытый страх. — Арман должен был пройти через портал. Был слаб после покушения, но все равно настаивал на возвращении в столицу… другую арку для него создал и провел его сам телохранитель повелителя… ты же не хочешь сказать…

— А что я могу сказать? Мага, что покушался на Армана во время церемонии, вы так и не нашли, не так ли?

— Среди гостей его не было… мы проверили. Никто из них не обладал тем же голосом, что вытянул Тисмен из памяти Армана.

Тисмен вытянул.

Майк усмехнулся. Впрочем, оно и понятно, кто же допустит обычного мага к допросу главы северного рода и старшого столичного дозора? Наверняка, те воспоминания подчистили… Впрочем, без наверняка, Майк в них заглядывал еще в столице и сразу же понял, что там многого не хватает. Слишком многого. И посоветоваться же не с кем: Лиин умирает, а доверять тут больше никому нельзя.

Арман его убьет. Точно убьет.

И если ему доложат, прикажет сразу же возвращаться в столицу. Если только…

— Ты и твои люди не будут докладывать о происшедшем Арману. Я сам доложу, позднее.

Старшой пытался возразить, но разум Майка уже плел сеть доводов и нужные слова рвались на язык сами:

— Этот мальчик, которого отсюда вынесли — близкий друг Армана. Или ты думаешь, он просто так в дозоре оказался, несмотря на то, что рожанин? И если старшой узнает, насколько он плох, рванет сюда сразу. А так как арка до сих пор может быть опасна…

— Мои люди проверят! Или откроют другую!

— Ты сам говоришь, что твои люди слишком слабы. А виссавийцы сказали — это чудо, что мы остались живы. Хочешь угробить главу северного рода, вперед, беги с докладом. Но ответ перед повелителем будешь держать сам. А ты знаешь, как скор Деммид на расправу.

Майк не был уверен, что скор, но Занкл задумался, и это было хорошо. Только бы убедить старшого, себя он убедит позднее. Потому что виссавийцы сказали, Лиин вряд ли дотянет до утра, слишком далеко за грань зашел, чтобы Майка и остальных из портала вытащить. А если Лиин умрет, Арман не простит. Того, что не мог попрощаться с другом — не простит тем более. Но если старшой рванет сюда…

— Надо звать высших магов, чтобы проверили все порталы, ведущие в замок, — и даже правда ведь, горькая правда, — а пока проверят, Лиин…

Скорбное слово застыло на губах, залитый солнцем кабинет покачнулся перед глазами, и Майк в бессилии опустился в кресло. Боги, что он творит?

— Я сделаю все, что прикажешь, — тихо ответил Занкл, — но Лиин не умрет.

— Если бы…

— Лиин не умрет, мой архан, — уверенно ответил старшой. — Я прикажу тебе принести поесть, ты должен набраться сил. А когда маг выкарабкается, а ты вернешься в замок не с пустыми руками, думаю, что старшой забудет о твоей неудаче. И еще… я не думаю, что Арман настолько безжалостен, насколько думаешь. Я работал с ним некоторое время. Старшой твой справедлив. Лиин его друг, правда, но разве ты виноват? Лиин всего лишь сделал свою работу… спас тебе жизнь. Именно за этим его к тебе и приставили, помни об этом.

Майк слишком хорошо помнил. И когда старшой ушел, потянулся к стоявшей на столе чаше… пустая. А кувшин слишком далеко, у самого окна. И вставать так не хочется, что скулы от бессилия сводит.

— Проклятие! — выдохнул он. — Даже напиться не могу!

Но вставать не стал. Не хотелось. И будто в ответ на его слова за столом кто-то пошевелился, и с пола поднялся темноволосый слуга. Худой, даже странно худой для его возраста, и глазищи-то какие: как глянул, так сразу почему-то сердце ухнуло. Раньше, чем Майк слово успел сказать, взял чашу и наполнил ее до самых краев ароматным напитком. Аромат Майка сейчас интересовал мало, как и то, откуда взялся слуга, главное, чтобы напиток был покрепче! Чтобы забыться и поскорей.

Напиток и в самом деле оказался крепким, в голове сразу же помутнело. И вторая чаша пошла за первой, потом третья, и… Майк уже не считал. Пил, пил, не чувствуя вкуса. И говорил, сам не зная, зачем:

— Рад?

— Чему рад, мой архан? — ответил через туман спокойный голос, и дрожащие пальцы нащупали новую чашу. На этот раз не полную… наверное, боялся, что Майк прольет вино на их дорогой ковер. Ничего… сейчас Майк им тут еще больше напачкает.

— Тому, что я в такой…

Грубое слово задохнулось иканием. Чаша чуть было не выпала из пальцев, но слуга был быстрее: поддержал, отобрал, поставил чашу на стол. Не дотянуться же… Не. Дотянуться!

— Отдай!

— Сейчас, мой архан, — тихо ответили откуда-то издалека, и Майк вдруг улыбнулся, забыв, что требовал совсем недавно.

— А голос у тебя приятный…

— Спасибо, мой архан.

— За-бав-ный… — по слогам выдавил Майк, и рассмеялся, довольный, что у него получилось.

— Я позову вашего хариба.

— Нету тут моего хариба, — еще громче засмеялся Майк, поднимаясь на ноги. В столице остался… жаль и не жаль, а то и его пришлось бы вытаскивать…

А что, не смешно? И этот шатающийся кабинет — смешно. И испуганная рожа рожанина — смешно. И даже болезнь Лиина…

Проклятие, Лиин! Стало вдруг дурно. И ноги отказались держать, но рожанин опять был рядом. Подставил плечо, почти взвалил на себя и поволок из кабинета.

— Куда? — запротестовал Майк и уже собрался вырваться, как услышал спокойное:

— Спать, мой архан. Завтра будет лучше.

И поверил. Потому что хотел верить. И слышал, как вздохнул где-то рядом Занкл:

— И когда успел? Отнесите его в спальные покои! И охрану приставьте. Рэми, сегодня останешься в замке.

«Охрану… что там охранять? Меня шоль? Так сдохну и всем хорошо будет, точно хорошо», — подумал Майк, погружаясь в мягкий сон.

***

Коморка под лестницей была полна пыли и пахла затхлостью. Давно ее не открывали за ненадобностью, да и теперь же никто и не думал тут убираться — лишь стряхнули пыль с деревянной кровати, накинули на нее одеяло, открыли маленькое окошко пошире, впуская внутрь пахнущий листьями ветер. А носитель устал так сильно, что и не заметил ничего. Непривычно задумчивый укутался в одеяло по самые уши и отвернулся к стенке.

Заснул не сразу. Ворочался на узкой кровати, то погружаясь в глубокий сон, то вновь из него выныривая. Мучился обрывками странных сновидений, что-то бормотал, сминая в ногах жесткое одеяло.

За окном плыла ночь, сыпала на ярко-синее небо серебром звезд, радовала текущей через окно прохладой, но все не могла успокоить мечущуюся в человеческой душе тревогу.

До чего же слабы эти люди.

И как любят мучить себя по пустякам. Не помнит ничего, а все равно же мечется. Глупый смертный.

Аши помог спящему отыскать покой. Укутал одеялом магии, дунул в лоб, разглаживая появившуюся там складку, отвел от лица слипшиеся волосы и улыбнулся в ответ на улыбку, расцветшую на устах спящего.

Спи, друг мой…

Носитель улыбнулся еще шире, схватил Аши за руку, и вмиг распахнул широко глаза. Аши подумал было, что человек проснулся, но испугаться не успел: белоснежное сияние в знакомом до боли взгляде укутывало в покой, околдовывало, манило в тягучий ласковый омут.

«Проклятие, он даже меня сильнее», — подумал Аши, уже привычно сливая свою душу с душой носителя.

Мир сразу же стал другим. Краски потускнели, зато стали ярче запахи. И Аши проклял вмиг слабое человеческое тело, задохнулся и чихнул от набившейся в нос пыли. Носитель спал где-то глубоко внутри, старый замок жил вокруг шорохами и стонами, влетал в комнату ветер, заполняя все вокруг прохладой. Аши вновь чихнул, мысленно ругая лень служанок, и потянулся за лежавшим рядом плащом. Простой, но это и хорошо. Сейчас лучше быть незаметным, слиться со слугами, неясными тенями снующими по замку.

В коридорах было пусто и тихо. Потрескивали факелы, гладил сквозняк темные затейливо шитые гобелены. Кивнул стоявший у дверей дозорный, и Аши низко поклонился в ответ, хотя приветствие показалось ему странным, а слова, которые последовали за кивком, были еще более странными:

— Занкл сказал, что ты придешь, — прошептал на ухо дозорный. — Будь осторожен, с виссавийцами шутки плохи.

Аши насторожился, но в приоткрытую дозорным дверь проскользнул, злясь на свою беспечность. Надо было усыпить сторожевого, заставить его забыть о случайной встрече… впрочем, о дозорном можно позаботиться и позднее. А теперь надо спешить — даже отсюда Аши чувствовал привкус чужой боли и морщился, когда в ответ на боль стонала и ворочалась внутри душа носителя.

Люди слабы.

Их привязанности их же и губят.

Длинный коридор кутался в полумрак, как старая дева в дырявую шаль. Пощелкивали на стенах факелы, мягко пружинил под ногами толстый ковер. Из распахнутой двери в конце коридора стелился по ковру изумрудный туман.

Аши вошел в туман после некоторого раздумья — лучше будет, если виссавийцы его почуют не сразу — но целители были так увлечены раненым, что вошедшего даже не заметили. Один из них стоял у кровати и вплетал новые нити в целительный кокон, другой склонился над дрожавшим раненным и едва слышно пел заклинания. Успокаивал. Отуманивал. А усыпить до конца так и не мог, проливая на пол драгоценную силу.

«Не навреди…» — едва слышно прошелестела душа носителя.

Не навредить?

Этот носитель был странным… слишком сильным, слишком добрым, слишком понимающим. А в душе Аши бесилась обида и бессилие. Почему этим проклятым людишкам лучше, чем ему? Он сын Радона! А кто они такие?

Не навреди… Они не сделали тебе ничего плохого…

Может и не сделали. Но потоки их ласковой силы раздражали. Красили небольшую спальню изумрудными всполохами, ластились к темно-синему балдахину огромной, почти на всю комнату, кровати, стелили по полу мягкий, будто сотканный из тонких нитей, туман, бередили душу неясными, своими и чужими воспоминаниями.

Я все знаю, все понимаю, но прошу тебя…

Жалеешь? Человек, ты смеешь жалеть?

Аши горько усмехнулся и шагнул, на ходу разводя руки. Его собственная сила лилась сквозь кожу непрерывным потоком, вплетала в туман не изумрудные, темно-синие нити. Он жил! Дышал пряным ароматом магии, вздрагивал от покалывания крови в венах, он любил этот мир всей душой, он и забыл, зачем сюда пришел. Всего на один удар восторженного сердца, показавшийся вечностью.

Но миг прошел, чарующий мир выцвел тусклыми красками, и чуть раньше, чем плетущий кокон виссавиец обернулся, Аши усыпил его легким всплеском силы, поймал у самого пола и аккуратно перенес в кресло. Словив прервавшуюся на полуслове мелодию, вмиг оказался за спиной второго целителя и прошептал ему на ухо:

— Спи!

Целитель, оказавшийся молодой девушкой, обмяк, упал в раскрытые объятия Аши, и, коснувшись софы, сладко зевнул, свернувшись клубочком.

— Ты доволен? — прошептал Аши носителю. Сорвал с кровати одно из многочисленных одеял и прикрыл спящую. — Надеюсь, что доволен.

«Спасибо», — мягко отозвалось внутри.

И Аши забыл о носителе. Если он доволен, то можно продолжать.

Одна за другой начали бледнеть, исчезать из тумана зеленые нити. Небольшая спальня неумолимо погружалась в полумрак, и Аши запер дверь и распахнул закрытые до этого окна, пустив внутрь мертвенный свет надкусанной луны.

— Мой архан, — позвали за спиной. — Ты пришел за мной, мой архан.

— Сейчас я пришел к тебе, а не за тобой, Лиин, — мягко ответил Аши, садясь на кровать. — Ты хотел уйти без моего разрешения?

Целительный кокон продолжал бледнеть, боль, должно быть, нарастала, но раненый видел и чувствовал только Аши. Видимо, хотел улыбнуться, да улыбка выходила вымученной, попытался подняться и вновь упал на подушки, застонав от собственного бессилия.

— Прости! — выдохнул он, хватая Аши за запястье. — Прости!

Стало стыдно и горько. Лиин такой же, как и его архан. Так же легко забывает о своей боли, чувствуя только чужую. Подобные им люди… слишком хороши, чтобы жить, оттого и уходят часто первыми.

Аши сглотнул комок горечи, аккуратно заставив раненого опустить запястье.

Пальцы Лиина были холодными, как лед, дрожали, у виска обозначилась жилка и выступила испарина. Аши вновь улыбнулся, достал из рукава платок и аккуратно отел со лба раненого пот. Лиин снова поймал его за руку, прошептал:

— Мой архан…

— Глупый ребенок, — вновь усмехнулся полубог, и пальцы Лиина скользнули по ладони Аши, вцепившись намертво в льняную ткань.

Аши отпустил платок, оставив его в руке раннего. Носитель будет недоволен, он никогда не оставляет следов, а платок, хоть и простой, а все же узнаваемый — сестра вышивала. Но отобрать его у раненого Аши не смог. Да и не хотел. Если Лиину так будет легче…

— Мой архан, — вновь разлепил спекшиеся губы Лиин, — я так тосковал по тебе… так долго тебя ждал…

— Еще натешишься, — пообещал Аши, прокляв расплывшуюся по груди боль.

Это не его, это носителя, а все равно дурно. И слова, которых полубог никогда бы сам не сказал, уже слетают с губ, кутаются в ореол магии, успокаивая, как недавно успокаивал целитель:

— Тише, Лиин, тише. Боль уйдет…, а завтра ты проснешься обновленным. Но не станешь меня искать. И будешь ждать. Дождись.

— Но мой архан… я живу для тебя…

— Знаю Лиин, — ответил Аши, — теперь терпи, — и убрал кокон целителей.

Лиин выгнулся дугой и вскричал так, что душу стрелой пронзило. Забыв, где он, с кем, начал стонать, метаться в руках Аши, вновь изойдя испариной. И распахнулась вдруг за спиной дверь, и сильные руки вжали Лиина в кровать, а дрожащий от напряжения голос прошептал на ухо:

— Давай же, мальчик! Долго я его не сдержу.

Мальчик?

Аши опустил руку на грудь Лиина, уловил бешеное биение сердца. Так и есть. Лиин отдал в том портале слишком много сил, оттого и мечется теперь у грани. Глупый мальчишка! Даже ребенок знает, что у силы каждого мага есть границы! И даже ребенок этих границ не перейдет! А Лиин, как и его архан, спасая чужую жизнь, шагнул не задумавшись. Идиот же!

— Твоя сила это моя сила, помнишь ведь, Лиин? — зло прошипел Аши, вливая в мальчишку поток собственной магии.

И Лиин застонал так, как раньше никогда, наверное, не стонал. Выгнулся под ладонью, задрожал мелко, но навстречу волне послушно раскрылся. Знал, что его не ранят — спасают. И Аши спас, усилив стекающий с пальцев синий поток.

Другого бы такая волна убила. Не Лиина. Лиин задышал глубже, будто не мог надышаться, улыбнулся счастливо и откинулся на подушки. И все так же сжимал до белизны в костяшках тот проклятый платок…

Надо отобрать. Но мысль пришла и ушла, а Аши поднял взгляд на сидевшего по другую сторону кровати старшого. Вспомнил вдруг предупреждение, полученное у дверей. И начал гадать… убить Занкла? Лишить воспоминаний? Или оставить все как есть?

— Давно хотел тебя увидеть, целитель судеб, — усмехнулся старшой, — знал, что придешь… как же ты мог не прийти к своему харибу?

— К харибу моего носителя, — поправил Аши.

Лиин скривился вдруг, вновь схватил Аши за руку и заглянул ему глубоко в глаза, будто пытаясь там что-то прочитать. Разлепил спекшиеся губы, хотел что-то сказать, но Аши разраженно резанул ладонью по воздуху, погружая раненного в тяжелый сон. Чтобы не мешал. А потом, одумавшись, провел ладонью около щеки Лиина и подарил мальчику более спокойные ласковые сновидения. Пусть хоть сейчас выспится как следует.

— А разве это важно? — спросил старшой.

— Он бы тебя не убил. А я… я не столь добр.

Глаза Занкла вмиг стали серьезными. Поверил. А посмел бы не поверить! Аши ведь не грозил, к чему ему грозить? Человеческая жизнь хрупка, ее легко оборвать одним словом.

Занкл, наверное, тоже это понял. Медленно поднялся с кровати, встал на колени, опустил голову и спросил едва слышно:

— Разве я тебе враг, мой архан?

— А разве у меня есть друзья?

— Не осмелился бы даже подумать, что могу стать твоим другом, — так же спокойно говорил Занкл. — Я всего лишь твой недостойный слуга, двенадцатый.

— Двенадцатый! — выплюнул из себя Аши, подходя к окну.

Там, внизу, покачивалась, источала сладкий аромат липа. И роса серебрилась в лучах луны, и темные тучи касались рваными краями далеких деревьев. Красиво. Этот мир божественно красив и единственное, что портит его совершенство — люди. Так почему же Единый?..

Аши сжал кулаки, с трудом удерживаясь, чтобы не рвануть из человеческого тела, ставшего вдруг тесным. Но куда рвануть? Когда-то у него были сильные упругие крылья, когда-то небо раскрывалось навстречу, и рвался с губ заливистый смех. Когда-то рядом летели одиннадцать братьев, а люди поклонялись им, считая своими богами. Когда-то. До тех пор, пока не выпустили в одного из них стрелы. И тогда Аши впервые познал, что такое терять.

А потом учился этому раз за разом.

«Полно тебе», — отозвалась на боль душа носителя.

— Мой архан, позволь тебе помочь, — раздалось за спиной.

— Вы меня предавали. Раз за разом…

— Знаю, мой архан.

— Вы обо мне забыли…

— Знаю.

— Вы оставили меня умирать!

— Знаю. Позволь нам все исправить.

— Исправить? — обернулся Аши.

Подошел к коленопреклоненному дозорному, опустился перед ним на корточки, легким усилием воли заставил посмотреть себе в глаза. И взрослый мужчина вздрогнул от взгляда полубога, но глаз не отвел, смотрел все так же прямо, будто был уверен в своей правоте. Был. Аши это чувствовал. Заглядывал в чужую душу аккуратно, боясь навредить, и в очередной раз удивлялся людям. Раньше он просыпался только рядом со своим повелителем, раньше им жил, им дышал, только с ним общался, а теперь, благодаря новому носителю, увидел другую Кассию, других людей, другие судьбы… и не знал, радоваться увиденному или плакать.

— Я ведь проклятый телохранитель, — тихо сказал Аши. — И ты это, судя по всему, знаешь. Так почему не боишься и даже вызываешься помогать? Почему не попытаешься убить, пока я не доберусь до твоего повелителя?

— Потому что я верю мальчику, в чьем теле ты живешь, а этот мальчик верит тебе, — ответил Занкл.

— Веришь моему носителю? — чуть не засмеялся Аши. Но смех застыл на губах, ведь Занкл, увы, был серьезен.

— Как я могу не верить вож…

— Тс-с-с-с-с, — прервал его Аши, поднимаясь. — Я все понял.

И встал, одним движением встряхнув оцепенение с уставших плеч. Луна уже почти зашла за деревья, полумрак в спальне казался ласковым, уютным. Аши подошел к кровати, чуть поправил подушки под мирно спящим Лиином, укутал его одеялом и чуть слышно прошептал заклинание. Браслет целителя судеб, много лет спавший на запястье носителя, откликнулся легким жжением. Ранее невидимый, показался простым деревянным ободком, соскользнул с ладони и уютно устроился на запястье Лиина. Маг заворочался во сне, сжал сильнее несчастный платок, и веки его дрогнули, а по лицу скользнула лунная тень.

— Спи! — вновь приказал Аши, и вздрогнул услышав едва слышное:

— Да, мой архан.

Почему так тепло и хорошо? Хариб — подарок богов, это правда, но не для Аши же подарок — для его носителя…

— Прости, что спрашиваю, но каким чудом твоим носителем оказался этот мальчик? — удивился за спиной Занкл. — Ведь он не принадлежит Кассии.

— Он сам меня выбрал, — пожал плечами Аши. — А я выбрал его.

Позднее, лежа поверх одеяла на узкой кровати, он вспоминал густую темноту ритуальной башни. Впившиеся в запястья цепи, пропасть под ногами, поломанные крылья. Помнил, как оказался вдруг в длинном коридоре с высоким потолком, расчерченным арками и двумя рядами высоких ажурных окон по обе стороны. Помнил, как ему стало плохо от яркого солнечного света, от сочившейся через окна приторной сладости, как начали вдруг кровоточить, саднить разорванные крылья. И мальчика, что стоял перед ним, помнил как сейчас. Человеческое дитя с огромными, широко распахнутыми глазами.

— Кто ты? — прохрипел тогда Аши и вздрогнул: мальчик плакал.

Безмолвно, неслышно, все так же не спуская с полубога ошеломленного взгляда. И сквозь детские глаза смотрела на Аши взрослая мудрая душа. Смотрела не с жалостью — со стыдом. За этот несправедливый мир, за поломанные крылья. За лохмотья, оставшиеся от богатых когда-то одежд.

— Почему ты меня позвал? — спросил Аши. — Кто ты?! Почему не скажешь, кто ты?!

— Ви сказала, ты можешь помочь, — тихо ответил мальчик.

— Я не могу помочь даже сам себе, дитя, — горько ответил Аши. — Твоя Ви ошиблась.

— Ви… Ви сказала, что можешь! — выкрикнул мальчик. — Если я помогу тебе!

И рванул вдруг к полубогу, прижался к нему и заплакал так, как никто, наверное, на памяти Аши не плакал.

Человеческое дитя. Оплакало. Полубога. Насмешка судьбы. Чем это дитя может помочь?

А мальчик вдруг отстранился, посмотрел на Аши удивительным, взрослым взглядом, и по позвоночнику пробежал неприятный холодок. Ви… Виссавия? Прислала к нему не просто мальчишку, свое излюбленное дитя? Наделенное ее силой, ее любовью, ее покровительством? Ви дала ему…

— Я могу помочь… — прошептал мальчик и сам, без труда, без сомнения, распахнул полубогу душу.

Глупо доверил самое дорогое, что имел. Себя.

Заходи, почему стоишь на пороге?

— Глупый мальчик, — улыбнулся в полумраке Аши, вынырнул из воспоминаний и отпустил тело носителя.

Человеческое дитя забыло вскоре о странной встрече, его зрелая душа — нет. Благодаря ей Аши не надо было возвращаться в ритуальную башню. И крылья его исцелились. И высота — мягкая, ласковая — вновь встречала ошеломляющим восторгом. Аши мог летать. Мог купаться в облаках. Мог ходить по миру и проникать в чужие дома… мог жить.

Но все так же не имел собственного тела. И все так же каждый миг чувствовал биение сердца носителя — единственного человека, который ему верил. И единственного, кому верил Аши.

— Ви! — усмехнулся он, взлетая под самые облака. — Большего дара ты дать не могла.

12. Аши. Обвинение

Арман сам не знал, зачем приказал повесить эту картину в своем кабинете. Сам не знал, почему временами долго возле нее простаивал, вглядываясь в полузабытое лицо брата, зачем тревожил душу. Нар прав… все это как-то… глупо и неправильно.

Но и приказать убрать картину не мог.

***

Голова болела невыносимо. Уютная спальня плыла перед глазами, тонкое белье воняло розмарином. И этот слуга был все еще тут. Понимающий. Шторы задвинул, помог сесть на кровати, сунул в руки чашу с зельем. От горького отвара сразу же полегчало, в голове прояснилось, а вчерашнее… стало казаться глупой шуткой.

— Прости, — прошептал Майк и сам себе удивился. Просит прощения у слуги? Но… вчера он и в самом деле был глупцом, а сегодня стало так стыдно, что в груди все сжалось.

— Мой архан? — удивленно посмотрел на него темноглазый юноша и отошел в тень, когда в спальню без стука ворвался Занкл.

Дозорный усмехнулся, забрал у Майка пустую уже чашу и, поставив на стол, сел в кресло:

— Пить ты не умеешь.

— И уметь не хочу, — ответил Майк, садясь и свешивая с кровати босые ноги.

Пока он был пьян, его переодели в тонкую сорочку. Интересно, кто, ведь Ирей остался в столице. Что и к лучшему — хариб потом долго припоминал бы своему архану, как неподобающе тот выглядел прошлой ночью.

— Рэми, — приказал Занкл, — принеси гостю завтрак.

От слова «завтрак» к горлу подплыл горький ком, и, усмехнувшись еще раз, старшой сказал:

— Ничего, скоро пройдет.

Прошло действительно скоро. Будто почувствовав, что дознавателю лучше, Занкл раскрыл шторы, впуская яркий свет. Опять солнце. И жара, что тугим комом рванула сквозь раскрытые окна. А Занкл не переставал говорить. И к тому времени, как мальчишка-рожанин — как его там? Рэми — вернулся с подносом, успел рассказать о случившемся за ночь.

— Лиин будет жить? — Майк замер, так и не донеся до рта ложки с ароматным супом. — Как?

— Это ты у нас дознаватель, а не я, — ответил Занкл. — Виссавийцы весь замок перерыли, пытаясь найти неведомого целителя. Всполошились так, будто сами у грани стояли, а не нашли. И не найдут, — усмехнулся он еще раз, и от этой усмешки стало муторно. Что творится, ради богов, в этом замке? — А твой маг спит сном младенца. Говорят, еще пару суток проспит, так что придется тебе без него справляться. И думать, как ты все Арману объяснять будешь.

Майк уже не думал об Армане, как раз с того момента, как узнал о чудесном выздоровлении Лиина. Дознаватель смотрел на силуэт Занкла на фоне окна и все больше понимал, что в этом замке творится что-то странное. Может, не совсем связанное с его расследованием, а, может, связанное очень сильно. Кто этот маг, вылечивший Лиина? Почему помог? Почему Занкл его защищает? И на чьей, собственно, стороне этот самый Занкл? Армана? Вопросов слишком много, а ответов все меньше.

— Хвала богам за это чудо, — задумчиво протянул Майк, принимаясь за еду.

— Хвала… богам, — ответил Занкл, и его слова насторожили еще больше.

Впрочем, если бы старшой всерьез хотел навредить Майку, то давно нашел бы способ как. Приказал бы придушить во сне, подсыпать яду, столкнуть с лестницы, мало ли? Но не попытался же, и Майк чувствовал, знал — вряд ли попытается. Что не мешает искать неведомого целителя.

Не чувствуя вкуса, дознаватель впихнул в себя завтрак, наскоро оделся и выбежал в коридоры замка. Он бы, верно, заблудился, но подоспевший Рэми, ничего не спрашивая, показал дорогу. Само петляние по коридорам Майк помнил плохо. Как и богатое убранство замка. Кого это интересует? Лестница, еще один темный закоулок, узкий коридор, зала, затаившаяся в отражении зеркал. И еще коридор, и небольшая уютная спальня. Золотившийся через шторы солнечный свет и бледное лицо Лиина в полумраке.

Хорошо его устроили. Может, не хуже, чем самого дознавателя, что насторожило еще больше. К чему такая забота? Даже Арман так о Лиине не заботился. Впрочем, Арман не баловал ни себя, ни других.

Но разве это важно?

Маг ведь действительно спал. Светлые волосы его рассыпались по подушке, губы приоткрылись, лицо нахмурилось. Но просто спал же! И облегчение отхлынуло от груди горячей волной, а ноги на миг перестали держать. Только теперь Майк понял, как сильно боялся. И этой смерти, и гнева Армана, и своего бессилия.

— Мой архан, — окликнул его Рэми.

Веки Лиина вдруг дрогнули, на губах невесть отчего мелькнула легкая улыбка, а складка на лбу вдруг сама собой разгладилась. Лиин сильнее сжал в пальцах какую-то льняную тряпку и эхом повторил едва слышно:

— Мой архан…

Ради богов, кого он зовет?

Майка?

Армана?

Тянет душу своего архана из-за грани?

Майку вдруг стало жутко.

Дверь плавно отворилась, и Майк, обернувшись, вмиг забыл о Лиине. Уж кого-кого, а виссавийского целителя он тут увидеть не ожидал:

— Мне казалось, вы более не будете заниматься Лиином?

— Я пришел не к Лиину, — ответил виссавиец, и глаза его сверкнули поверх повязки тревогой.

Майк удивлялся все более. Виссавийцы, которые вообще редко показывали, что у них на уме, так сильно обеспокоились каким-то целителем? Майк назвал бы это ревностью, если бы не знал… Телохранители повелителя и наследного принца Кассии были сильнее большей части виссавийцев и нередко работали вместе с иноземными целителями. И никогда последние не выказывали и тени эмоций. Так почему же теперь?.. И почему неожиданно побледневший Занкл грубо толкнул Рэми за балдахин, а взбудораженный чем-то виссавиец этого даже не заметил?

Майк тоже предпочел сделать вид, что не заметил. Пока не заметил. Сейчас разберемся с чужими, своих оставим на потом.

— Я пришел к вам, — сказал виссавиец. — Я прошу вас объяснить случившееся этой ночью. Был бы очень признателен…

— Это исцеление — дело наших богов, не ваших, — неожиданно вмешался Занкл. — Мы безмерно благодарны за помощь, и мои люди будут молиться вашей богине, будут молиться искренне, потому что вы спасли их спины от порки, а их самих — от ссылки. Но далее прошу разрешить нам действовать самим.

— Мы не можем, — тихо ответил виссавиец. — Такое чудесное исцеление важно и для нас, тем более что этот маг…

— Тогда мы это обсудим с одним из ваших хранителей вести, Идэланом, — прервал его Занкл, а Майк вновь насторожился. Виссавийских хранителей вести не переиграешь, на что, ради богов, Занкл надеется?

Вот и целитель это понимал. Сразу же смирившись, он поклонился Майку, Занклу, сказал:

— Хорошо, — и вышел из спальни.

Майк даже не шевельнулся, предпочитая наблюдать. И было за чем: дозорный вытянул Рэми из-за балдахина и что-то прошептал ему на ухо. Что, было не столь и важно. Судя по изумленному взгляду Рэми, тот и сам не понимал, что происходит. И объяснять ему, сразу видно, никто и не собирался.

Но присмотреться к рожанину, за которым все так носятся, очень даже не помешает. Тем более что, кажется, судьба у этого слуги такая — всегда оказываться там, где более всего горячо. То есть там, где неплохо было бы оказаться и Майку.

— Мой архан, — вновь позвал с кровати Лиин, позвал тихо, мучительно, и от его зова Рэми побледнел так сильно, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

— Мои люди позаботятся о Лиине, — поспешно сказал Занкл Майку, подталкивая слугу к двери. — А тебе лучше позаботиться о том, зачем ты сюда приехал. Мой заклинатель не может все время торчать в замке, у него предостаточно работы в лесах. Так что если хочешь его допросить… допроси, пожалуйста, поскорее.

«Не дождешься, Занкл, — усмехнулся про себя Майк. — Больше я не буду играть по твоим правилам».

— Заклинатель, говоришь, — протянул он, взглянув на молчавшего Рэми. Правильно молчит, слугам слова тут не давали. Но по глазам же видно, что молчать не привык. Что очень хочет выпалить Занклу пару добрых слов, да только страх перед Майком сдерживает. — Это значит, что его зверье защищает?

Забавный рожанин. Тонкий в кости, но совсем не тощий. И что слабый на вид совсем не скажешь. Таилось в нем что-то сильно знакомое, жесткое и даже временами опасное, отчего по хребту шел неприятный холодок, а лежавший на кровати Лиин вдруг стал неинтересным. Даже его странное исцеление забылось.

Никогда не подводившее чутье говорило, что перед Майком нечто более важное. И что в этих выразительных глазах рожанина прячется загадка, которую неплохо бы разгрызть… Мага бы сюда, да посильнее. И допрос бы устроить с пристрастием. Но чутье говорило, что Занкл не позволит. Да и жаль вредить столь занятному заклинателю. Сойдет с ума мальчишка, не выдержит, что тогда?

А чуть позднее в кабинете хозяина замка кружились пылинки, плескался по тщательно протертой столешнице солнечный свет, темнил янтарные перья в крыльях статуэтки богини удачи. Майк сидел за столом, вертел в пальцах статуэтку и задавал заклинателю вопросы. Один за другим. И Рэми отвечал спокойно, четко, будто и не боялся совсем.

Но боялся — Майк чувствовал.

Только не допроса ведь боялся. И не вины своей, так чего?

— Простая рожанка, говоришь, — задумался Майк, поднимаясь из-за стола.

Еще одна загадка. Рожанка… Майк задумчиво провел кончиками пальцев по корешкам книг, выбрал толстый томик, открыл его на середине и полоснул невидящим взглядом по исписанным страницам. Рожане не бывают магами. А жрецы Шерена всегда жертвами выбирали…

— Она все время тут жила? — тихо спросил Майк, поставив книгу на место.

— Нет, мой архан, — ответил Рэми, все так же четко и все так же спокойно. Значит, не допроса боится, а чего? — приехала в деревню с родителями на моей памяти, лет десять назад.

Надо же, слуга считать умеет? А что еще?

— И проверяли ее тут? — собственный голос сипел, мысли цеплялись за что-то важное и вновь плелись в непонятном хаосе. А за окном радостно ярился ливень.

— Да, дознаватель, — ответил за рожанина Закнл. — Их проверил местный архан, я смотрел татуировки.

Майк толкнул рожанина в сторону письменного стола, поставил пред ним чернильницу, вытащил из толстой пачки лист с гербом Армана, приказал:

— Напиши-ка мне, друг мой, приказ привести сюда архана, проводившего инициацию.

И слуга, не заметив подвоха, начал писать. А Майк смотрел, как простой рожанин выводит красивым почерком строки, и все гадал… Зачем? Зачем было мальчишку обучать? И говорит ведь Рэми правильно, по-книжному, и держится гордо, и пишет вот… без единой ошибки. Простой рожанин? Заклинатель? Не смешите!

— Красиво пишешь, — сказал он. — И сколько книг ты прочитал в этой библиотеке?

— Все, — удивленно ответил Рэми раньше, чем Занкл успел его остановить.

А Майк жестом приказал дозорному замолчать и, склонившись над рожанином, спросил:

— И как многое из них понял?

— А там можно что-то не понимать? — с таким искренним изумлением ответил Рэми, отчего Майк с трудом сдержал горькую улыбку.

Большая часть школяров со столичной школы взвыла бы в ответ на подобный вопрос, ведь Майк видел эти книги, легкими и приятными они не были. А этот рожанин будто и не понимал, о чем его спрашивают.

А вот Занкл явно понимал. Только почему-то уже не беспокоился, улыбался. И от этой улыбки Майку стало не по себе.

Ничего, старшой. Игра еще не закончена.

— Останешься со мной, Рэми, — приказал дознаватель, вновь усевшись на освобожденное рожанином место. — У меня нет сейчас охраны и хариба, а ты так хорошо подходишь для обеих этих ролей.

— Мой архан, — вяло пытался возразить дозорный, — мои люди с удовольствием войдут в твою свиту, а мой хариб…

— Твои люди слишком заметны, и я не люблю чужих слуг, — спокойно ответил Майк. — Заклинатель же, насколько я знаю, не должен слушать никого да и свой среди рожан. С ним затеряться легче. И зверье его защитит, и меня заодно, не так ли, Рэми?

— Как скажешь, дознаватель, — поклонился Майку слуга, и в глазах его впервые промелькнул страх.

Чего ты боишься на самом деле? Не допроса? Не вопросов о жертве? Так чего? И почему тебя так тщательно прячут от виссавийцев? Да и ото всех прячут. Неужели?..

Майк махнул головой, отгоняя глупую мысль, жестом отпустил дозорного и сел за просмотр бумаг, искоса поглядывая на рожанина. А его загадка на ножках села на пятки, опустила голову, сложив на груди руки. Ждет новых приказов? Значит, подождет.

***

За окном гроза хлестала ветви яблонь. Стекала по стеклу вода, и проникающий в кабинет свет мрачными тенями ходил по стенам. Приезжий дознаватель склонился над бумагами, тонкие пальцы его, унизанные перстнями, перебирали один лист за другим, в светлых глазах клубилась задумчивость. И весь мир для него, казалось, исчез.

Что было и к лучшему.

Рэми подливал бодрящего зелья в чашу архана и старался быть как можно незаметнее. Спокойнее. Арханы ведь, говорят, в самую душу умеют заглядывать, а уж этот…

Майк вновь перелистнул страницу, отхлебнул отвара и поставил чашу на место, окинув Рэми внимательным взглядом:

— Дождь закончился, хотелось бы пройтись. Отведешь меня в сад.

— Да, мой архан, — поклонился заклинатель.

Так даже лучше. Посреди буйства зелени и яблочного духа обязательно будет легче. Замок подавляет громадой, угрюмыми стенами и затейливой роскошью. А там, в саду, все близко и спокойно. И, может, все же удастся укрыться от проницательного взгляда молодого дознавателя.

В том, что дознаватель не дурак, Рэми убедился сразу, как его увидел: и взгляд острый, резкий, и слова он подбирает правильные, и вопросы задавать умеет. Даже пьяный говорит так, что каждым словом бьет.

Хотя и Рэми младше, а рядом с ним становится стыдно. За свою наивность, недогадливость, даже за едва заметное пятнышко на рукаве туники. Кажется, что все дознаватель видит, каждую мелочь примечает, в душу смотрит.

И одна надежда уйти целым — не за ним Майк приехал. Не его искал, не про него вопросы задавал. Так, может, и пронесет… дайте боги, чтобы пронесло.

— Идешь? — остановился у двери Майк, и Рэми вдруг понял, что застыл посреди кабинета и заставляет архана ждать. Непростительная ошибка.

Открыв дверь, он пропустил дознавателя и вздрогнул: от стены отошел невесть как тут оказавшийся Занкл, схватил за плечо и горячо прошептал на ухо:

— Послушай, мальчик. Я знаю, боишься, но ты должен понимать — дознавателя нам не простят. Потому убереги. Любой ценой, слышишь? А я, если что, уберегу тебя. И волков позови, мои люди пропустят и тронуть не дадут, обещаю.

— Занкл! — не понимающе воскликнул Рэми, но переспрашивать было некогда: Майк оглянулся и посмотрел так, что мигом пропала охота медлить. Колыхнул ветерок занавески, и показалось вдруг, что дознаватель не хочет, чтобы Рэми разговаривал со старшим. Только глупости это. Рэми — простой рожанин. Чем он может заинтересовать столичного дознавателя? Не дай боги заинтересует.

До сада они шли молча. Дознаватель задумался, Рэми боялся лишний раз вздохнуть. Открывал для дознавателя двери, осторожно направлял, когда тот шел неправильно, придерживал на ступеньках. Как ребенка. Но погруженный в свои мысли Майк сейчас и казался беспомощным ребенком. Откуда в нем столько беспечности-то?

На улице ударила в лицо влажная жара. Над мокрыми еще дорожками поднимался пар, вокруг блестело и благоухала насыщенная до изумрудной чистоты зелень и горчило от запаха плодородной земли. Майк шел по узкой тропинке и не заметил, как мигом намокли полы его серой туники. Сложно, наверное, харибу с таким арханом: Майк был из тех, кто обо всем забывал, углубившись в собственные мысли.

А шедший следом Рэми душил в себе возрастающую тревогу. И даже приказ Занкла исполнил, стаю позвал. Хотя и не понимал, зачем. Что может стать с дознавателем в тщательно охраняемом замке?

Стая отозвалась не сразу, всколыхнула внутри синее море, непривычно разлила по душе тихий зов. Рэми и раньше чувствовал животных, понимал их, умел просить помочь, но теперь все было ярче, сильнее, и он не был тут, а бежал по лесу, наслаждался бьющим в лицо ветром и холодными каплями, падающими на шкуру. Он с размаху врезался в лужу на дороге и обернулся на тихий вой стаи. Влетел в широко распахнутые ворота, содрогнулся от приторного запаха человечьего жилья и, повинуясь зову, повел стаю между хозяйственными постройками.

Запах, везде человеческий запах… тревожит… пугает… будоражит кровь…, но заклинатель не ослабляет зов, и волк подчиняется, скулит едва слышно, приказывает стае спрятаться под сенью раскидистой яблони. И успокаивается, веря ласковой силе друга, хоть и человека…, а Рэми мягкой волной, стараясь не причинять боли, выскальзывает из звериного сознания.

— Мой архан, — позвали где-то рядом, и заклинатель вздрогнул, возвращаясь в собственное тело.

Все взорвалось вокруг запахами и звуками. Он стоял на небольшой поляне, окруженной начинавшими зреть вишнями. Алела в ажуре травинок земляника, змеей вилась по поляне тропинка, взвивались тонкими линиями колонны беседки. Майк сидел на скамье, а перед ним склонился толстый низкорослый архан в плохо подогнанных ярко-синих одеждах.

Рэми передернул плечами, почувствовав на языке привкус гадливости. Салий был арханом в небольшом поместье возле замка, а вместе с ним — в паре окружающих деревень. В одной из них жил когда-то Рэми. А теперь то и дело слышал от старейшины, что Салий архан совсем плохой, о деревенских не заботится, инициацию проводит спустя рукава, а недавно одного из мальчиков до безумия довел во время ритуала. Даже виссавийцы спасти не смогли.

И люди его как на подбор матерые и злые, как цепные собаки. Что хозяин прикажет, то и сделают. А хозяин, может, такое приказывал…

Но наверняка никто не знал. Просто временами пропадали из деревни милые девушки, редко — красивые юноши, приезжали дознаватели, уходили ни с чем, говорят, усмиренные золотом архана, а старейшина только зубами скрежетал в бессилии и просил Рэми помочь, пособить… зверье попросить защитить.

Но заклинатель лишь улыбался виновато — зверье защищает только заклинателя, временами — его семью, но деревенских скорее боится и не любит… как же просить-то? Можно только приказать, когда Рэми рядом, но по лесам с деревенскими не находишься, своих дел по горло. Да и дозорные предпочитали Рэми при себе держать…

Вот и теперь… мучимый дурным предчувствием и даже не приказом, просьбой Занкла, Рэми попросил волков подойти поближе… Сам Салий вреда Майку бы не причинил, сил бы не хватило, но вместе с ним пришли, а теперь стояли на коленях, двое сильных крепко сбитых рожан — цепные псы архана.

— Мой архан, — вновь поклонился Салий, и в поросячьих глазках его промелькнул страх.

Рэми помнил другой взгляд этих глаз — грязный, похотливый. Тот, которым Салий одаривал недавно Лию. И было бы совсем плохо, не заступись за сестренку Занкл: против нового старшого архан идти побоялся и Лию в покое оставил. Да и с заклинателем ему ссориться было не с руки…

— Слышал я, что убили девушку из твоей деревни, — начал Майк, жестом приказав архану встать и сесть на скамью напротив.

Салий неловко повиновался, рожане остались стоять недвижимо на коленях, скрестив на груди руки. Как каменные статуи, от которых почему-то несло кровью и угрозой. Рэми чуть наизнанку не выворачивало от этого запаха.

— Да, мой архан, — подтвердил Салий, все так же не осмеливаясь поднять взгляда. Трус! Такому только перед слабыми рожанками смелым быть.

— Судя по бумагам, жертва проходила инициацию у тебя, — спокойно сказал Майк, любуясь на ярко-алые клематисы.

— Да, мой архан, — ответил Салий, и в голосе его появилось нечто, от чего Рэми вздрогнул. Угроза? Обида? Раненая гордость? Рэми не знал, но приказал волкам подойти еще ближе, почти к самой поляне.

— Ты же не думаешь, что я… — продолжил Салий.

— Я ничего пока не думаю, — пожал плечами Майк, даже не взглянув на архана.

Но и Рэми понял, что дознаватель не только думает, обвиняет— ох уж эти арханы, играют словами, как мышка с кошкой… и сами не замечают того мига, когда начинают выпускать когти… только перед Майком не мышка… да и из дознавателя кот плохой. Умный, но неосторожный.

— Я учился в лучших школах, — начал Салий, — а ты сомневаешься…

— Твои «успехи» в школах обеспечивало золото отца, — спокойно ответил Майк, и его голос тоже изменился, став из спокойного и ровного обжигающе холодным. — Я читал отчеты твоих учителей. В них нет ни одной похвалы, зато очень много другого, не менее важного. И о твоих оргиях с друзьями, и об изувеченных рожанках после тех оргий.

— Они всего лишь скот, — прошипел Салий. — Ты не посмеешь тронуть меня, архана, из-за этих рожанок!

— Не из-за рожанок, — поправил Майк. — За рожанок ты уже заплатил этой ссылкой. Но тебя это ничему не научило. Шесть деревень в твоем распоряжении, всего шесть, а ты даже инициацию не можешь провести как следует!

— Это скоты, в них нет и следа магии… не может быть! Так зачем, скажи, эти ритуалы, зачем на них тратить силу, которой?..

— …пользоваться ты так и не научился, — отрезал Майк. — Из-за чего и ритуалов-то не было, была лишь видимость того, что ты их проводишь. Сколько лет ты тут? Десяток? Я прикажу прислать сюда магов и провести заново каждую проведенную тобой инициацию. Я прикажу заново расследовать пропажу каждой молодой рожанки в этой округе! И не дайте боги окажется, что их исчезновение — твоя вина!

— Не посмеешь! — побледнел Салий. — Мой отец…

— Твой отец мне не указ! — жестко ответил Майк. — Ты забылся, Салий! Не рожане живут для арханов, арханы для рожан. И для Кассии. Потому нам дана сила, дано богатство, наша кровь! Чтобы править справедливо! О какой же справедливости может идти речь?..

— Пока тебя не было, все были довольны…

— Я не все, — выдохнул Майк. — И ты поплатишься за свое самодурство. Видят боги, дорого поплатишься!

— Это ты поплатишься, — усмехнулся Салий и сказал вдруг: — Никто не знает о нашей встрече. И не узнает… я прослежу. Ты ведь совсем беспомощен, дознаватель… Дара почти никакого, а все, что и было, в портале отдал. А еще смеешь мне грозить? Убить его!

Все дернулось и поплыло. Вздрогнули, отзываясь на слова Салия, крепко сбитые рожане, Майк слегка усмехнулся, будто не поверив угрозе, но Рэми поверил, шагнул вперед, отдавая приказ волкам.

Один из цепных псов Салия встал, улыбаясь зловеще, а Майк даже не шелохнулся. Почему он не боится? Но раньше, чем Рэми успел выкрикнуть «берегись!», серой тенью вылетели из кустов волки, опрокинули на пол беседки обоих рожан, сжали зубы на их горлах. Еще чуть-чуть…

А еще двое волков остановились на ступеньках беседки и едва слышно рычали, скаля белые зубы. Остальных Рэми на поляну не пустил: перепуганному Салию и четверки хватит, а Майка пугать совсем не стоит.

— Даже если во мне нет ни капли силы, думаешь, ты против меня выстоишь? — прошипел Майк, поднимаясь со скамьи. — Ты что вздумал? На столичного дознавателя руку поднять?

— Прости, — бросился ему в ноги Салий. — Прости, я не знаю, что…

— Ты лучше скажи, с умершей девчонкой спал?

— Спал, мой архан, — не отрицал Салий. — Она сама ко мне пришла… огонь девка. Как ее в лесу нашли, так я же долго в себя приходил… стан белый, волосы как пламя, а глазищи… как ее познал, так других и не надо было…

Рэми сжал ладони в кулаки, чуть было не приказав волкам кинуться на Салия: слышать это было невыносимо!

— И ты ведь тщательно ее проверил? — тихо спросил Майк, садясь перед Салием на корточки. — Говори же, пока я тебя собачкам заклинателя не скормил. Они ведь голодные, наверно.

Собачкам? Рэми нахмурился. Волки могут обезвредить, но убивать людей им нельзя… Если познают вкус человеческого мяса, их придется убить. И потому, даже если дознаватель прикажет… Но приказывать не было надобности.

— Не проверял я ее… — взмолился Салий, — прости… Но рожанка же она, рожанка, пойми, откуда в них магия? К чему на таких силу растрачивать?.. Помилуй, мой архан, помилуй, отец узнает…

— Пропусти, Рэми, — приказали за спиной, и заклинатель шагнул с тропинки в траву, уступая дорогу одному из дозорных.

— И волков с собой забери, — прошептал на ухо Занкл. — Сам же видишь, неосторожен наш дознаватель.

Неосторожен?

Рэми приказал волкам скрыться в саду и почти бегом вылетел за рванувшим с поляны Майком. Догнал архана он далеко не сразу — летел за ним через яблоневый сад, выбежал на ажурный мостик через верткую речку и остановился в паре шагов, не зная, что делать дальше.

Дознаватель грузно оперся о перила, дышал тяжело, с надрывом, будто беззвучно рыдал без слез, и глядел и глядел безумно на воду, в пену разбивающуюся под мостом о камни.

А Рэми, не в силах стоять на месте, ходил по мосту, глушил в себе волну гнева. Он скользил взглядом по ветвившейся среди камней реке, по ее крутым берегам и растушим вокруг высоким ивам, и не смел ни подойти к дознавателю, ни уйти с моста и оставить его одного.

— Ну и зачем? — не выдержал он.

Майк удивленно обернулся, посмотрел на Рэми, и сразу же отвел взгляд, вниз, в темную, переливающуюся на солнце воду.

— Что зачем? — спросил он.

— Зачем вы его так?

— А ты жалеешь архана? — тихо ответил Майк. — Или боишься, что снова придется проходить проверку?

И вдруг успокоился в один миг, вновь обернулся, и посмотрел на этот раз прямо в глаза. Будто душу хотел вырвать взглядом. Но магию не использовал, не мог использовать, вспомнил недавний разговор Рэми. И обрадовался страшно, ведь без дара архан был слеп.

Майк же схватил Рэми за запястье, прошептал заветные слова, активизировав татуировки, и внезапная боль на миг лишила сил. В глазах потемнело, а когда Рэми очнулся, Майк вновь стоял у самых перил, наблюдая, как выводок утят что-то ищет в набившемся между камней мусоре.

— Его теперь казнят? — тихо спросил Рэми. — Из-за вас казнят?

— Почему сразу из-за меня? Он сам пытался меня убить.

— Но вы его…

— …спровоцировал? — продолжил за Рэми Майк. — У меня не было выхода. Я не могу использовать магии — все отдал в переходе, мой личный маг валяется в беспамятстве, а маг дозора как раз укатил к больной матери. Так что мне было делать? Что делать, чтобы…

— …найти убийцу?

Майк вновь обернулся и заглянул пытливо в глаза. От этого взгляда стало муторно, поднялся в горлу горький комок страха, а солнечный свет показался вдруг безумно ярким. Обнажающим перед дознавателем глубины проклятой души.

— А ты знаешь, кто убийца?

Рэми сглотнул новый комок страха. Он хотел бы сказать, что не знает, честно сказать, но что-то в глубине души смеялось и возражало. Крякнула где-то рядом утка, взъерошил на затылке волосы ветер, и Рэми вдруг понял, что постыдно взмок от пота. И что ему почему-то больно и стыдно… только почему? Ведь он-то точно не убивал…

— Так знаешь или нет? — повторил вопрос Майк.

— Я… — начал было Рэми и осекся, увидев за спиной Майка, у самого моста, родителей Эли.

***

Рэми никогда их не любил… чувствовал в них что-то лживое. Был в их доме всего раз холодным зимним вечером, и поразился: дом будто умирал, долго и безнадежно. И ни мышиного писка внутри, ни кошачьего мяуканья, ни мычания коровы в пустом хлеву — не было ничего, лишь зловещая, давившая изнутри тишина… будто заклинатель вмиг оглох, будто все в этом мире вымерли, и остались на земле только четверо: смеющаяся, ничего не замечающая Эли и ее родители — Конрад и Дана… такие же смеющиеся, молодые, такие приветливые и ласковые. И такие пугающие.

И лишь когда он вырвался из проклятого дома, жизнь подхватила веселой вьюгой, уколола в щеки морозом, взорвалась на губах бесшумным смехом. Только тогда он смог дышать. Жить. Наслаждаться жизнью.

И больше никогда не приходил к ним домой, как ни умоляла его Эли.

И избегал как мог ее родителей. Не видел их уже много зим, потому и удивился: они ведь не изменились совсем. И будто не похоронили недавно горячо любимую дочь: лучились какой-то странной добротой, от которой у Рэми сразу же заныло под ложечкой.

А ведь их дочь была не такая. Искренняя. Веселая и задорная. И когда смеялась, смех ее рассыпался колокольчиками, а когда улыбалась — в глазах светились искорки. Улыбалась она почти всегда. Искренне, радостно. И лишь когда на Рэми смотрела, искорки в ее глазах таяли, а сами глаза темнели почти до черноты, топили в глубоком омуте.

Салий тоже видел тот омут? Тоже в нем тонул? Тоже чувствовал ту странную, тягучую тяжесть в груди, когда она подходила слишком близко? И когда волосы ее касались щек, а дыхание опаляло шею?

Обнимал ее ночами?

Рэми не верил.

А ее родители? Знали небось… Знали и отдали?

Рэми сжал кулаки, рванул к Дане и Конраду, чтобы спросить, и застыл, когда привычная доброта в глазах Конрада растворилась чернотой. И раньше, чем сам успел подумать, что делает, развернулся, закричал:

— Берегись! — и столкнул с моста дознавателя, упал вместе с ним в реку.

Удар о камни на миг оглушил, блестящим веером разлетелись вокруг брызги. И путаясь ногами в водорослях, Рэми выпрямился и заставил выпрямиться кашляющего Майка.

Река доходила им до пояса. Быстрое течение несло из тени холод, а над ними чернел, плавился ажурный мост, и вода за мостом казалась была пропитана сажей.

— Ну и зачем? Было бы легче… — засмеялись с берега.

Легче, для кого? Рэми смотрел, как все так же наливаются чернотой глаза Конрада, как Дана открывает в безумной улыбке острые зубы, и понимал, что волки ему теперь не помогут. Никто не поможет. И море магии, будто отозвавшись, взлетело острыми волнами и долбануло изнутри, требуя пустить наружу.

Но нельзя… нельзя же… дознаватель…

— Ай, мальчик, что же ты такой упрямый? — улыбнулась Дана. Шагнула вперед и легко взлетела над каменным берегом.

— А я думала, зятем нам будешь, — продолжала улыбаться она, разводя руки. — Эли так за тобой бегала… бедная девочка…

Она все так же летела над лохмотьями моста, и мягкий ветер покачивал ее пышные юбки. Гладкие щеки ее чуть румянились, губы щерились в диком оскале. И впервые вполз в душу липкий страх…

— Эли была тоже такой? — тихо спросил Рэми.

— Эли такая. Я такая. Мой муж такой… ты тоже мог бы стать таким, мой мальчик. Но ты был упрямым… А теперь тебя не будет. А чуть позднее не будет и защищающего тебя Жерла.

Жерл, при чем тут Жерл?

Она улыбнулась еще шире, сверкнули в лучах солнца острые зубы, и Рэми обернулся к Майку, встретил его испуганный взгляд и спросил:

— Умеешь ставить щит?

— Что? — вздрогнул Майк. — Умею, но силы у меня нет… сам же слышал…

— Слышал, — ответил Рэми, хватая его за руку.

И сила внутри поняла… мудрая. Полилась через пальцы мягким потоком, а Майк задрожал вдруг, посмотрел на Рэми испуганно, но запястья из ладони не вырвал… только взглядом молил продолжать. И Рэми продолжал. Видел, как напряглась жилка на шее дознавателя, заметил, как Майк сжимал до боли зубы, слышал едва различимый вздох:

— Хватит! — и в тот же миг выпустил руку дознавателя.

Щиты, которыми окружил себя Майк, он скорее почувствовал, чем увидел. Шагнул навстречу Дане, почти наслаждаясь подмеченным в ее глазах страхом, вспомнил, как было там, на озере, и, глубоко вздохнув, выпустил из себя волну силы…

Ветер… шквальной ветер. Гнущиеся деревья, летящие прочь листья, вихрь ярких брызг. Страх… чужой страх… заслужили. Все заслужили!

А сила кружила и пьянила, наполняла шальной радостью. Он может все! Он сильнее всех… Он…

— Довольно, — закричал рядом дознаватель. — Довольно, Рэми, остановись!

Остановись?

Рэми засмеялся, глядя в собирающиеся над головой тучи. Дождь, он так хотел дождя! Молний! Буйства стихии!

Ну, ну, друг мой, заигрался ты…

Голос внутри отрезвил в одно мгновение, и миг назад сильный, как бог, Рэми, задыхаясь упал на колени. Тучи быстро расползались, обнажая пронзительно голубое небо, река, недавно бурная и шустрая, ужаснула голым руслом. Лепились к камням водоросли, шмякались рядом рыбы, поднимался над остатками моста пар. А внутри все сплелось в тугой комок от тошноты…

— Рэми… — голос Майка не был напуганным, скорее даже сочувствующим. — Все хорошо, все закончилось, успокойся…

Успокойся? Сила внутри ярилась и хлестала о берега волнами. И Рэми чувствовал, что еще чуть-чуть, и снова вырвется потоком, и снесет весь этот замок, весь мир снесет, ему-то что?

Ну, ну, все же не выдержал… как всегда, ты нагадишь, а мне убирай. Спи уж, заклинатель, теперь моя очередь резвиться…

— Я не позволю, Аши… — выдохнул Рэми, сам не понимая, почему это говорит, — не сейчас.

— Еще как позволишь, — ответил полубог, и Рэми накрыло волной усталости.

***

Он почувствовал неладное сразу, как только увидел этих двоих. Слишком уверенно улыбался мужчина, слишком явное злорадство светилось во взгляде женщины. И в миг, когда глаза мужчины начала заливать чернота, Майк понял, что пропал. Волки заклинателя против магии не помогут. Да и обычный маг справится вряд ли. Высшего бы сюда… Только откуда же?

Что-то толкнуло в спину, и река приблизилась, а вода забила легкие. Майк сильно ударился о камни, кто-то тянул его за плечи, заставляя держать голову над водой. Дознаватель обернулся, и в тот же миг мост расползся на ошметки подобно тряпке, пропитанной черным гноем. И кто-то говорил за спиной, но Майк не мог понять кто. Он был занят — выкашливал из легких воду. Да и что сопротивляться-то? Все равно спасения нет и не будет.

— Умеешь ставить щит? — спросил вдруг слуга, и Майк удивленно вздрогнул:

— Что?

Откуда он только знает о щитах? Сам же не маг… Ах да, начитанный. Только щиты тут-то не помогут… А если и помогут, то ненадолго.

— Умею, — ответил Майк, поняв, что настырный рожанин не отстанет. Даже умереть нормально не дает, — силы у меня нет… сам же слышал…

— Слышал, — ответил Рэми, хватая Майка за руку.

И дознаватель глазам своим не поверил — взгляд Рэми вдруг зажегся ровным синим пламенем. Маг? Рожанин? Ну… Салий! За такое тебе смерти мало! Ведь не просто маг, а высший…

И сила у него мягкая, ласковая, с едва ощутимым привкусом… Как…

Мысль пришла и пропала: Рэми схватил Майка за запястье и проснувшиеся татуировки опалили огнем. И раньше, чем дознаватель успел спросить зачем, через холодные пальцы заклинателя начал литься поток силы. Неумело литься, обжигая огнем, но в глазах Рэми было столько… беспокойства, что Майк не осмелился показать, как ему больно… Ведь заклинатель старался для него… Для них обоих.

— Хватит! — выдохнул едва слышно Майк, и Рэми тотчас выпустил его запястье. И едва Майк успел поставить щиты, как вокруг все взвихрилось, взлетело, завыло бурей…

— Довольно, — закричал он, чувствуя, что еще немного и щиты не выдержат. — Довольно, Рэми, остановись!

И все вокруг замерло.

Когда Майк очнулся, воды уже не было. Вернее, она была — на деревьях, на траве, на тропинке. Стекала обратно в реку ручейками, капала с ветвей крупными каплями, кружила на волнах ошметки моста. Рэми был рядом. Смотрел на то, что натворил, и в глазах его мучительно вихрилось синее пламя.

Майк знал этот ошеломленный взгляд. Видел его у другого мага, знал, чем это может закончиться — выплеском силы, вихрем, что снесет все вокруг, и безумием. Бежать бы! Использовать остатки подаренных сил и бежать, но Майк почему-то не мог. Вместо этого опустился рядом с рожанином на корточки и прохрипел:

— Рэми… все хорошо, все закончилось, успокойся…

И осекся, когда маг поднял пустой невидящий взгляд, и вдруг выдохнул мучительно:

— Я не позволю, Аши… Не сейчас.

Аши? И только сейчас Майк начал бояться. Не безумия Рэми, нет, его стремительно меняющегося взгляда. Он стал острым, чуть усмехающимся и каким-то… злым, наверное, незнакомым. Пугающим. Рэми поднялся, не обращая уже внимания на Майка, легко взлетел на берег и склонился над умирающим у основания моста рожанином:

— Я знал, что ты особенный, — булькая кровью выдавил мужчина. — Знал, потому и хотел, чтобы ты был моим зятем. Так зачем же ты… против своих же?

— А ты разве мой? — спросил Рэми, и голос его резанул по душе холодом. — Для тебя жизнь людей, что навоз под ногами.

— А для тебя нет? — едва слышно засмеялся умирающий. — Разве нет?

— Так я не человек, — так же спокойно усмехнулся Рэми, и Майк поверил. В одно мгновение. А Рэми продолжил вдруг:

— Когда-то мне сказали, что я многому должен научиться у людей. Смотрю я на вас и удивляюсь. Чему мне учиться? Тому, как вы друг друга предаете? Тому, как вы грызетесь ради власти, золота, красивых женщин? Тому, как вы «умеете» жить? Мой отец никогда не ошибается, но ошибся в тот миг, когда посчитал, что вы стоите самого дорогого дара в этом мире — жизни.

— А тот другой… — выдохнул мужчина… — он так не думает. Он любит… людей…

— И я ему удивляюсь. Столько, сколько вы ему сделали, а он вас еще любит? Вот ты… ты же дочь под всех подкладывал, а за него хотел выдать. Ты же его убить жаждал, а он внутри меня оплакивает твою смерть. Потому что… он не умеет убивать, но я умею, а он и помнить не будет.

— Не тронь его! — выкрикнул Майк.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать? — тихо ответил Рэми. — Всего лишь столичный дознаватель? Не-е-е-е-е… Человечишка.

— Это ты убил его дочь?

— Ты так думаешь? Нет, люди, вы все же забавные создания, — ответил Рэми, выпрямляясь и поворачиваясь к Майку. — И что ты мне сделаешь, дознаватель? Сдашь Арману? Отведешь к повелителю?

— Скажи зачем? Зачем жрецам Шерена люди, наделенные магией?

Этот знает. Этот все знает! Майк по его глазам видел. И не мог не воспользоваться.

Было так тихо… что в тишине слышался перестук капель, срывающихся с туники Рэми.

— Ты такой умный, а не понял? — усмехнулся еще шире заклинатель. — Не маги им нужны, а их сила. Когда жрец убивал, сила жертвы шла к демону.

— Убивал? — переспросил Майк, забыв об умирающем рожанине. Что ему колдун? Рэми был гораздо интереснее. Вот такой Рэми, холодно-безумный. — Вы и теперь убиваете. Да еще хотите добраться до наследного принца и до Армана.

— Вы? — усмехнулся Рэми. — Ты так ничего и не понял, Майк.

Он вдруг в один миг оказался рядом, опустился на корточки, коснулся ладонью щеки Майка и мягкой волной выпустил свою силу. И Майк на миг задохнулся. Сила этого рожанина была ошеломляющей, сметающей на пути все сомнения, все страхи… и опять же, до боли знакомой. Будто Майк уже где-то это чувствовал. Но никак не мог понять где.

— А когда поймешь, — будто прочитал его мысли Рэми, — не сможешь меня выдать.

— Ты убил.

— Возможно, и не раз. Но я и спас. Тоже не раз. Сегодня спас тебя.

— Это не повод…

— …меня щадить? У тебя будет много других поводов, дознаватель.

Какие же у него глаза! Говорящие. И вовсе в них не злость, нет, скорее, печаль. И тоска по чему-то. А еще понимание. Столь глубокое и столь страшное, что голова шла кругом.

— Уже начинаешь меня жалеть? — спросил Рэми. — А мы ведь еще и не начинали совместного пути, дознаватель.

— Ты говорил, что ты не человек, — вспомнил вдруг Майк, а Рэми лишь улыбнулся мягко и ничего не ответил. — Ты говорил, что люди не стоят того, чтобы жить. Я — тоже? Тогда зачем ты меня спас?

— Ты опять ничего не понял, дознаватель. Не я тебя спас. И не ради тебя я спас Лиина.

— Лиина? — переспросил Майк, но Рэми вдруг вздрогнул, изошел дрожью, и посмотрел на дознавателя так же, как и совсем недавно — опустошенно и с ужасом. Но тут же раздались шаги, вбежал на берег, без размышления прыгнул в русло реки Занкл, склонился к Рэми и прошептал:

— Ну же, мальчик, приди в себя, слышишь?

— Я убил? — тихо спросил заклинатель, и по щекам его покатились крупные слезы. — Я опять убил?

Опять? Майк и вмешаться не успел, как Занкл посмотрел на него зло, заставил Рэми встать на ноги и потащил куда-то, кидая по пути приказы:

— Уберите все вокруг. А ты, дознаватель, возвращайся к Арману. Лиин очнулся. И телохранитель повелителя создал для вас новый проход. Но прежде, чем кому-то рассказывать, что тут произошло, поговори с Арманом. Слышишь? Поклянись, что поговоришь с Арманом!

— Клянусь!

— А дальше на все воля богов, — выдохнул Занкл, с помощью дозорного вытаскивая Рэми на берег. И на миг Майку показалось, что Рэми вновь посмотрел на него тем насмешливым взглядом.

Ну поговорит Майк с Арманом, и что?

Что это изменит?

Ивы качались по обе стороны быстро наполняющегося водой русла, и шипела, оживала река, а на берегу презрительно глянул на умирающего колдуна виссавийский целитель:

— Я не буду ему помогать, зачем вы меня позвали?

Колдунья умерла сразу. Все же Рэми убил…

Майк, который тем временем выбрался на берег, пожал плечами, посмотрев на умирающего, уже не понимающего, где он и зачем. Жаль. Наверное, он мог бы многое рассказать. Впрочем, жреца Шерена Майк и так нашел.

Так почему же чудится в глубине сада знакомый смех и кажется, что взлетают высоко над тонкой фигурой черные крылья?

Это просто звенящая жара. И духота. И опустошившая душу усталость.

Его сегодня дважды пытались убить.

— Как Рэми? — сам не зная зачем, спросил Майк стоявшего за его спиной Закнла.

— Спит.

— Смотри, как бы он не сбежал. Я за ним вернусь.

— Не вернешься. Побоишься.

Первое — глупость, второе — увы, правда.

Но Майк не возразил. Сейчас наскоро сменить этот испорченный наряд и в столицу. К Арману!

***

В столице тоже шумела гроза. Бесились за окнами молнии, шелестел по листьям ливень, и в округлой зале царил полумрак, то и дело рассеиваемый яркими вспышками. Едва вылетев из арки прохода, Майк спросил дозорного:

— Где Арман?

— У себя, где еще? — пожал плечами мужчина. — Ты какой-то дивный, Майк. Слышал, что вас сильно помяло в той деревне. Нашел хоть что-то?

— Может и так… — задумчиво ответил Майк, метнувшись вон из залы. Без стука распахнул двери в покои Армана и ошеломленно застыл: вспышка молнии выхватила из полумрака картину за спиной Армана и широко раскрытые, темные глаза нарисованного мальчика.

— Кто это? — тихо спросил Майк.

— Мой умерший брат, — ответил Арман, не отрываясь от чтения какой-то бумаги. — Я нашел картину на чердаке и приказал принести сюда.

Майк отшатнулся. Все вокруг поплыло, грудь стиснуло, стало тошно. А с картины смеялись добро, ласково лучистые глаза мальчишки.

У тебя будет много других поводов, дознаватель.

И неожиданно ярко вспыхнул на груди Армана амулет. И знакомая сила стрелой прошила сердце. Майк покачнулся, прошептал что-то, сам не зная, что, и, не слыша окрика Армана, опрометью вылетел из кабинета старшого.

Он понял. Он все понял. Вбежал в спальню, сполз по стенке, спрятал лицо в ладонях.

— Брат Армана — жрец Шерена.

И показалось, что где-то вдалеке прорвался через шум грозы горький смех.

— Мое дело найти того, кто покушается на Мираниса и Армана, — тихо прошептал Майк, сам себя успокаивая. — Только это — не более…, а Армана он не тронет… не может тронуть, если уже пару раз помогал. Может, не тронет и Мираниса.

И тихий смех вдалеке стал еще более горьким.

Майк бы тоже хотел засмеяться, но не мог.

Вновь вспыхнула молния, совсем близко. Загрохотал безумно гром, и душу прошил дикий страх. Кого бы выбрал Арман? Принца или младшего брата? Майк сейчас не знал… он мучительно выбирал между Миранисом и Арманом. И выбрал Армана.

— Если я услышу еще хоть об одном убийстве в тех лесах, я тебя выдам, кем бы ты не был, — сказал Майк и знал, что его услышали.

Но смеха больше не было.

Арман приходил, чтобы поговорить, но хариб Майка мягко объяснил, что ничего срочного Майк не принес и просто устал. И что завтра он придет отчитаться, с самого утра. Гроза хлестала всю ночь. И всю ночь Майк сидел на полу, глядя как по высокому потолку гуляют тени, искаженные каплями дождя. Дверь в его покои бесшумно открылась, и внутрь скользнул все еще бледный после болезни Лиин. Маг сел рядом, обхватил колени руками и добро улыбнулся, глядя в залитое дождем окно.

— Тебя я сейчас меньше всего хочу видеть, — сказал Майк.

— Знаю, — пожал плечами Лиин. — Но он приказал прийти. Сказал, что тебе больно…

Больно? Неужто пожалел? Или хотел убедиться, что Майк его не выдаст?

— Он убил.

— Он не мог убить.

— Все харибы так говорят.

Лиин вновь улыбнулся, повторил слово «хариб», будто смакуя его на губах, и сказал вдруг:

— Салия казнили только что. Его хариб приходил… просил у твоего… и у меня прощения, в том числе за то, что упырей деревне подарил. Убивать они не убивали, боялись, а силы у деревенских потихоньку тянули частенько. Завтра хариб взойдет на погребальный костер, чтобы догнать своего архана у грани. Ты зря думаешь, что мы ничего не видим. И что мы всегда их оправдываем… когда они ошибаются, нам тоже больно. Мой архан не ошибался никогда.

— Он впустил в себя Аши, — выдавил Майк и сразу же понял, что сморозил глупость. Аши нельзя впустить…, но Лиин не возразил, вновь улыбнулся и сказал:

— Правильно. Он. Впустил.

Майку бы его слепую уверенность. Но он был уверен в другом… В том, что Аши служит Шерену. Интересно, выберет он брата носителя или своего господина?

— Ты ведь хочешь быть сейчас там, а не здесь, — сказал Майк.

— Хочу, — так же тихо ответил Лиин, и на запястье его мелькнул тонкий ободок браслета. — Но мне приказано ждать.

Ждать?

Чего?

Майк бы очень хотел осмотреть получше браслет Лиина, но не осмелился. Браслет, как и Лиин, как и его архан, притягивали и отталкивали, и Майк чувствовал, как его засасывает в вихрь чужой судьбы. Их всех засасывает.

Надо придумать, что завтра сказать Арману.

Эпилог. Легенда о двенадцати

Создал Единый земли девственные и чистые. И наполнил их жизнью. Создал он для Кассии младших богов, красивых, гордых, совершенных. И были боги молоды и свободолюбивы, и начали они делить земли богатые, и разыгралась великая битва. И много людей полегло в той битве, и пропиталась земля кровью, а дома людские наполнились плачем.

Услышал Единый плач новорожденного народа своего да пригрозил детям своим любимым — коль не закончат ссор, войн да битв, уничтожит Единый и земли те, и народ тот, и младших богов, что дал народу он тому.

И опомнились младшие боги, и услышали они плач народа своего, и устыдились деяний своих. Заключили мир они и покорились самому сильному, мудрому и великому, Радону, дав ему клятву нерушимую.

Лишь сестра Радона, гордая Виссавия, отказалась поклоняться брату. Бросилась она в ноги к нему и взмолилась:

— О, брат мой! Велико милосердие твое и сила твоя велика. Но плачет душа моя, кровью обливается, свободы просит. Не могу подрезать я крыльев своих, не могу склониться перед тобой, ибо будет то погибелью моей. Слишком сильно во мне дыхание гордыни и лишь пред Единым способна покориться душа моя. Но знаю я, брат мой, что не могу оставаться с вами, не дав клятвы тебе великой. И потому умоляю тебя, ради отца нашего, Единого и милосердного, позволь мне удалиться в места уединенные, безлюдные, суровые. Дай мне властвовать над ними единолично, вечно, ни пред кем помимо Единого голову не склоняя.

И пожалели боги прекрасную Виссавию, и отдали ей пустыни жаркие и реки огнем наполненные. Возрадовалась Виссавия, простилась навсегда она с возлюбленными братьями и сестрами своими, удалилась в пустыни неживые, чтобы заснуть там сном беспробудным. Ибо не может жить бог младший без человеческого преклонения.

— Помни, сестра моя, если найдутся люди, что возжелают жить в землях твоих, то будут подданными они только твоими и только ты будешь над судьбами их властвовать.

— Не люблю людей я, брат мой. Желаю лишь я лишь покоя и вечный сон — судьба моя.

И удалилась гордая богиня в земли свои, и возлегла на ложе каменное в центре пустыни безжизненной. Окружили пещеру ту боги младшие зарослями тернистыми и скалами непроходимыми, оплакали они сестру свою безрассудную, и забыли люди о великой Виссавии, поклоняясь Радону и милосердным братьям и сестрам его.

Так началась новая эпоха в Кассии.

Процветала Кассия. Росли в ней города богатые, в достатке жил народ ее. И возгордились люди, начали забывать богов, храмы разрушать, да кровь проливать за власть и за золото. Опечалились боги, видя безрассудство детей своих, отдалились от людей, воспарив в небеса к отцу своему, подарил им отец милосердный забвение и сон сладостный.

И захватили Кассию силы злые, и воцарилась на землях богатых эпоха беззакония. Вспомнили люди о богах своих милосердных, вернулись к храмам они своим, воскурили благовония на алтарях заросших и взнесли молитвы богам своим. Но крепко спали боги в милости отца своего, не услышали они молитв людских, не вняли слезам их.

И наполнились кровью реки Кассии. Загнали орды тирана последних недовольных в пустыни жгучие. Умирали люди в песках немилосердных, взбухла земля Виссавии от крови людской. И поднялся над ней смрад, и проник он в пещеру богини.

Пробудилась великая богиня от сна своего тяжкого. Явилась она пред умирающими и гнев на них обратила:

— Как посмели вы покой мой нарушить? Как посмели зайти в мои земли?

И упали перед ней люди на колени. И обратили к ней молитвы свои, слезами орошая ее земли. И услышала Виссавия о сне братьев своих и сестер. Смилостивилась великая богиня над народом брата своего, в крови задыхающегося, вознесла молитву пламенную к отцу своему, и услышал Единый плач дочери своей.

Разбудил он великого Радона, братьев и сестер его, и увидели боги, что сотворило людское безрассудство с землями их. И пожалели кассийские боги народ свой, и вернулись они на землю. И послал Радон людям в помощь бессмертных сыновей своих, сильных и прекрасных. И одарил их так, как никогда не одаривал людей прежде. И стали сыновья его посредниками между богами и людьми, и вернули они мир на земли Кассии, и воссияли, подобно камням в короне правителя.

И был один из них подобен алмазу: чист, прозрачен и благороден. И знал он законы богов лучше, чем кто либо другой, и исполнял он их непреклонно. Давалось ему заклятие любое в мире подлунном, и нити воли богов держал он в руках своих.

И был второй подобен черному агату. И повиновались ему умершие, и сама смерть пытала к нему страстью.

И был третий как золотистый авантюрин, вечный ребенок, смешлив и весел. И дарил он людям счастье, легкость души и забвение. Шли в руки его все богатства мира сего, и шальная удача была его извечной спутницей.

И был четвертый тих и молчалив, как зеленый малахит. И был он великим врачевателем, равных которому не видел ранее подлунный мир. Прикосновения его дарили исцеление, очищали душу от мыслей черных либо даровали смерть без боли и страдания. Слова его были подобны зелью, разум охлаждающему, а в глазах горел огонь неугасимый.

Пятый, подобный чистому горному хрусталю, взглядом своим пронзал занавесу будущего и прошлого. И читал он судьбы людей и народов в открытой книге души своей, и ничто не могло скрыться от пронзительного взгляда его.

Шестой, как кошачий глаз, был гибок и красив. Видел он тайники душ людских, владел умами человеческими, душ их порывами, и каждый в мире этом не мог противостоять слову его. Каждый пред властью его склонял колени.

Седьмой был воином, сильным, беспощадным и тяжелым, как кровавик. Смеясь нес он смерть врагам своим, укрывал людей щитом защиты своей. И вел он за собой войска немереные, и не знал он поражения. И ведал он тайны оружия любого в мире нашем, и каждое несло смерть в руках его.

Восьмой был как ярко-синий циркон. Подчинялась ему каждая тварь в подлунном мире. Пели для него птицы, росли для него травы, цвели для него цветы, наливались для него деревья плодами. И был он тих и прекрасен, как ручей, и взгляд его был чист, как роса ранняя.

Девятый, подобный лунному камню, владел стихиями. И подчинялась ему вода, слугой его становясь. И танцевал для него огонь. И дул для него ветер, и служила ему земля.

Десятый, глубокий и непонятный, был как зеленый гелиотроп. Пылали глаза его неукротимым светом магии, и любое искусство магическое ему подчинялось. Знал все о силе и о ее воплощениях. И любой дар магии был подвластен ему.

Одиннадцатый, подобный медовому сердолику, держал в руках своих нити судеб, переплетая их в сложный, ему лишь подвластный узор. Он видел стезю человека, направлял людей на путь истинный, исправлял судьбы целых народов. И был он самым независимым и неукротимым из одиннадцати. И боялись власти его и люди, и даже боги.

И принесли одиннадцать высших магов людям мир, и подарили им знания, и положили начало лучшим родам арханов. Но увидели они низость в сердцах людских, познали нечистые помыслы их, и охватило их разочарование и презрение. Опечалились высшие маги. Замкнулись в непроходимых замках своих, удалились они от людей, не захотели помогать в низости их.

И увидел это отец их, великий Радон. И дал миру двенадцатого сына, простого человека. И водрузил на голову его корону из одиннадцати камней, и дал ему власть над Кассией.

И пришел гордый правитель смиренно к одиннадцати братьям своим, и на колени перед ними опустился, и голову свою склонил. Попросил у них защиты и совета. И увидели одиннадцать перед собой человека чистого, сильного, и воспылали любовью к брату своему двенадцатому, и служил двенадцатый посредником между братьями своими и разочаровавшими их людьми.

Но велика зависть людская и стремление людское к власти. И убили люди двенадцатого сына бога, в надежде получить власть его над неукротимыми братьями. И разгневались одиннадцать сыновей Радона, и пронесся гнев их над Кассией, разрушая все на своем пути. Встал перед ними Радон и молвил:

— Не можете вы жить в этом мире, дети мои, и в мир богов забрать я вас не могу. Потому будут души ваши просыпаться в телах человеческих, и будет пробуждаться ваша сила при виде потомков двенадцатого. И воспылаете вы к этому потомку любовью искренней, и служить будете у трона его, и жизни ваши будут щитом ему. А коль не встретите в своей жизни ни единого потомка двенадцатого брата своего, то так и проживете, как простые люди, до самой смерти своей.

И стало по слову его. И стоит между миром людей и богов ритуальная башня, и ждут в нем пробуждения двенадцать душ сыновей Радона. И вечно будут служить они людям, и будут вечным и прочным мостом между кассийскими богами и кассийским народом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге