Обложка Господин Лис

Господин Лис

Rein Hollow

0% прочитано
Стандартный
Rein Hollow

Господин Лис

Пролог

В городе, что стоял на переправе двух великих и могучих рек, в один теплый вечер было не пройти, не проехать, не даже проползти.

И не потому что стража стояла в этом городе на каждом углу. Сама стража, признаться, стояла вовсе не на углах, а у бочек с вином — и каждый прохожий знал, что каждому стражу надо потолковать о его смелости. Не пройти было потому, что праздник разлился по всем улицам, как вода из прорванной плотины. Люди, люди, люди. Толпа, толпа, толпа. Сверху, с колокольни, смотрел бы кто — а города никак не видать, одни макушки да макушки, и все поголовно в лисьих масках.

Да-да, именно в лисьих! Кто-то вырезал их из бересты, кто-то купил у лавочника за полушку, кто-то спер у соседа — а сосед, узнав свой нос на чужом лице, гоготал громче всех: «Ай, да лисом будет!» В этот день воровать было не грех. В этот день хитрить было свято.

Костры горели на площади — три штуки, большие, как дом. Вокруг самого жирного ходил хоровод такой длины, что начало его уже не помнило, где конец. Плясали портные, бабы, ученики, стражники — все мешалось в одном весёлом месиве. Скрипки верещали, барабан гудел, кто-то взахлеб орал песню про лиса, который продал волку заячьи сапоги.

А в другом конце площади — ряды. Медовые пряники в форме хвостов. Пироги с начинкой, про которую лучше ни у кого не спрашивать.

Вино разливалось реками, а реки эти текли мимо самой церковной паперти — и свечной лавке в этот день приходилось лучше, чем в самый строгий пост.

Ну и куда же без игр? Веселые придумали люди развлечения для праздника господина Хитреца! Вот здесь — столы, а за столами картежники бахвалятся, и у каждого стола толпа зевак. Сядь, победи — монету в карман опусти. А коли проиграешь — плати сам и уступай место другому.

А вот там — старик-загадочник сидит под своим навесом да выкрикивает загадки такие, что грамотные люди чешутся затылками, а какая-нибудь девчонка из толпы отгадывает одну за другой и гребет орехи к себе в передник обеими руками.

— Ей-ей, он ей помогает! — кричат зеваки со смехом. — Лис за рукав тянет!

Смеются все. И девчонка смеется. И самый главный смех в этот вечер у кого? У торговцев, конечно. Праздник господина Лиса — их праздник, родной, кормильный. С самого утра каждый честный торгаш при входе в лавку шептал быстро-быстро, стараясь, чтобы сосед не расслышал:

— Лис, Лис, дай мне навару большого, до самой крыши моего дома...

А кое-кто шептал не быстро и вовсе не шепотом. А кое-кто не стеснялся, вслух просил. И целый караван выпросил, так вам! Хозяин переправы, у которого подряд на весь год разом отобрали все лодки.

Кланялся при всех на восток, туда, где костры, бормотал и давал клич: вино из своих погребов — всем стражникам города! Кричи, народ, сколько влезет! Сегодня праздник!

И народ кричал.

А когда солнце окончательно село и костры на площади запрыгали выше всех колоколен, из церкви вышла процессия. Свечи, хоругви, кадила, попы в шелках. Впереди — самый главный, весь в белом, с золотым крестом на груди. Толпа разошлась, смолкла, приосанилась. И главный поднял руки и начал читать молитву — долгую, певучую, про Господина Лиса, Хитрого Мудреца, покровителя торговли и всяких к тому дел обоюдных.

И все стояли и слушали. Стояли, слушали и не знали только одного.

Поп нигде не назвал его имени.

«Господин Лис», «Хитрый Мудрец», «Четвероногий Покровитель» — сколько угодно. А имя — ни разу. Будто не знал. Будто не было у бога имени никогда.

— Чего выдираешься, старая? — шикнул кто-то в толпе.

Янтарные побрякушки на шее старухи звякнули и сверкнули в свете огня. Та тянулась вперед, хотела что-то сказать. Что-то про «раньше-то его звали...». А её уже заслонили длинными спинами, уже засмеялись, уже молитва докатилась до «аминя» — и костры взметнулись, и крики, и музыка, и праздник пошел дальше.

А на самой темной крыше дома напротив церкви, где никому и в голову не пришло бы искать зрителей, сидела тень.

Тень с острыми ушами.

Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела вниз светло-изумрудным взглядом. На костры. На маски. На процессию. Смотрела долго, ни к чему не прикасаясь — ни к пряникам в форме хвостов, ни к вину, ни к смеху. Только смотрела и слушала. А ветер дул с реки, и было холодно. Настолько холодно, что хотелось свернуться клубком и перестать быть человеком насовсем.

— Вот это праздник! Ну и дела... — бробурчала тень себе под нос. Совсем беззлобно, но даже как-то грустно.

И исчезла с крыши — так тихо, как умеют исчезать только те, в честь кого громко празднуют.

А внизу кричали, плясали, пили, воровали у своих соседей сапоги и просили навару у того, чьего имени и в помине не знали.

Глава 1. Сапоги господина Лиса

Пыльная дорога после плотного дождя и так была похожа на непроходимое болото. Но кому и откуда было знать, что это болото появится и под травой тоже? Хоть крохотные росинки на ней и переливались под яркими лучами солнечного света, они не делали ее прочнее камня.

А под травой было все то же промокшее коричневое месиво.

Три бедные бледные лошади далеко не бедного купца тащили за собой огромную повозку, набитую мягким соболиным мехом. Какой же он уютный и теплый...

Именно так и думал Акио, незаметно лежащий среди шкур. Купец вожжами дергает со всей дури, лошадей секет, грязь с глаз долой прогоняет... А вот Акио молодец — лежит себе тихо, никому не мешает, девятый сон досмотрел, уже на следующий переключился. И лежит, даже не шелохнется. Уж дышит ли он там вообще?..

Пока купец дубасил кнутом бока своих дряхлых и уставших попрыгунчиков, вдалеке уже стал потихоньку вылезать старенький деревянный домик. Такой маленький и стеснительный был этот старичок, что за пенек готов был спрятаться в любую секунду от зоркого купеческого глаза. Да вот деревья его все никак не пускали, а только подталкивали вперед, на дорогу. Листья этих деревьев так и вовсе говорили звонким шелестом: «Давай! Давай! Вперед! Выходи!»

Загорелся желтый огонек в окошке дома. Приоткрылась от приставучего сквозняка со скрипом старая дверка.

Не смог уж бедный домик спрятаться от людского взора.

Вот и купец сам подоспел. Глядь — а за деревом дом стоит! Глаза уже слипаются, шея голову не держит, а руки набились пухом так, будто лично он всю свою телегу вместе с лошадьми тащил на горбу до этого места...

Как налетит колесо на камешек! Как подпрыгнет купец на месте, да шлепнется задницей об острые щепки! Как трахнет со всей силы до сих пор каким-то чудом верных ему коней! И полетел пуще прежнего — чуть мимо самого дома не пролетел.

Акио, разлегшийся среди мягоньких шкурок, даже ухом не повел. Как лежал, так и лежит, — что с него взять-то!

Остановился ездок возле дома, у деревьев, прямо на травяном болоте. Соскочил с седла, как стрела с натянутой тетивы, и помчался к дому как только мог.

Сапоги свои, начищенные так, что блестят даже в кромешной тьме, оставил в повозке.

Спрыгнув на жутко мокрую землю, купец поморщился от грязи, затянувшей его по щиколотку. Но чистые сапоги ему было жальче грязных ног. Своих лошадей он скинул на волю Господа, не став их привязывать. А что им сделается? Земля ноги их с причмокиванием всасывает. Куда уж тут бежать... Ходишь так, словно заново родился!

Кривляясь и ворча, купец медленными чавкающими шагами поплелся к дому.

— Хозяева! Отворяйте ворота! Пустите, на милость, погреть уши у печи! — заорал он во весь голос, едва его глаза скользнули по мелкой решетке из хвороста вместо окна.

Да и от самих «ворот» была только трухлявая дверь, что тут же приоткрылась от крохотного сквознячка.

Грохот от голоса купца был такой, что даже крыша затряслась. Старик, спавший на печи, трясся вместе со всем домом, но даже не шелохнулся.

Кро-о-о-о-хотный камешек с трубы печи упал старику прямо на лоб. Распахнулись старческие очи. Разразился дед на весь свет тем, на чем тот только стоял. Вскочил с печи, стал метаться по всем углам. Подлетел к столу и чуть не смахнул его. Глаза бегали-бегали, да только увидели чью-то темную макушку за соломенным решетом.

Перепугался старый, стал с перепугу искать, чем бы незваному гостю отпор дать. Деревянная ложка на краю стола вертелась у него на глазах и так, и сяк. А заметили ложечку только тогда, когда она шлепнулась о деревянный пол.

— Во-о-о! — шепотом воскликнул дед, нагинаясь за оружием.

Слабая дверка уже распахнулась так, будто сама бежать готова. И голос незнакомца пророкотал с еще большей силой:

— Э-ге-гей! Есть кто?

Только стоило ему к двери подойти, как за спиной его тут же что-то звонко зашуршало. Чуть ли не над ухом. Кажется, в повозке сейчас кто-то был...

Обернувшись в сторону телеги, купеческие глаза в ту же секунду сузились в такие щелочки, что даже у самого мудрого китайца таковых и не будет вовсе.

Посмотрел-поглядел...

Ничего кроме своих двух коней, пытавшихся поесть с земли травы хотя бы без грязи, купец не заметил.

Да так и махнул рукой.

«Одна глухомань... Почем здесь ворам бродить? Один лесничий живет только...» — подумал он и развернулся обратно.

А развернувшись, купец обнаружил, что его уже ждут.

В проеме стоял сиплый дедок с деревянной ложкой наперевес, вытаращив во всю силу на нежданного гостя маленькие глаза.

Лошадки, чавкая грязную траву, переминались с ноги на ногу, чтобы не утонуть окончательно в этом вязком болоте. С громким хлюпом промокшая земля отпускала их копыта.

Длинные звериные уши слегка задергались на самой макушке и вытянулись что есть силы.

Акио коротко, но очень сладко зевнул.

Открыв глаза, самое первое, что он увидел перед собой, была все та же повозка, в которой он спрятался от грозового ливня прошлой ночью, пока купец с языком до самой земли разбалтывал стражу городка, из которого он вывозил мех. А только ли мех был в его повозке?..

А вот первое, что проснувшийся Акио почувствовал, так это холод. Такой противный и стягивающий...

Акио нравилась человеческая форма. Однако в ней было холодно даже на палящем солнце. Надень на него самым жарким летним днем шубу — теплее не станет. Шкурки соболя грели его хорошо, конечно. Однако ни одна чужая шуба не грела так, как грел собственный лисий мех.

Но холоднее всего были пятки.

Потянувшись от края до края своей временной лежанки, Акио снова зевнул. Залежавшийся под спиной мальчика длинный рыжий хвост выпрыгнул и стегнул повозку по стенкам так звонко, будто в нее забралось сразу десять человек.

Пара шкурок отлетела в сторону.

Акио понял, что шлепок его собственного хвоста был чересчур громким для незаметного. Потому мальчик притих так, что даже задержал дыхание, надеясь, что купец, по крайней мере, не полезет сию секунду проверять свой товар.

Не услышав шагов в сторону повозки, Акио набрался смелости слегка выглянуть наружу и посмотреть на обстановку.

Вслед за острыми ушками из телеги высунулась пара очень любопытных зеленых глаз.

Возле дома как раз стоял тот самый купец и вел разговор, который обещал быть довольно долгим. По тому, как торгаш отвечал, Акио понял, что беседа эта была ему донельзя скучной. А вдруг он сейчас повернется обратно к повозке и увидит, как оттуда за ним наблюдает голова мальчишки с лисьими ушами?

Надо бы уходить отсюда.

Но стоило только мальчику посмотреть на землю, как его тут же оттолкнула идея молниеносного побега.

Ему повезло, что помимо меха купец вез с собой запасную одежду. Так что стать более похожим на нормального человека стало уже менее трудной задачей.

А вот если он ступит на эту землю, то непременно поскользнется и шлепнется спиной в зыбкую грязь. А свои ноги, тем более драгоценный хвост, Акио пачкать очень даже не хотелось.

Быстро пробежав по повозке изучающим взглядом, мальчик наконец нашел кое-что, что даже издалека можно было принять за обувь.

Сапоги стояли прямо на той самой скамейке, где сидел купец, со всей силы секущий своих лошадей по бокам.

Видимо, этому мужичку так сильно нетерпелось вбежать в хоть чье-нибудь жилье, что даже из головы выбилась мысль хотя бы обуться, прежде чем мчаться со всех ног долбиться в двери.

В одно движение добравшись до сапог, Акио, не мешкая ни единой свободной минутой, обулся в новые сапожки. Сами по себе они были довольно большими, поэтому проблем с грязью не должно возникнуть.

Спрыгнув с повозки, ноги мальчика окунулись в самую жидкую грязь. Он бы погряз в этом болоте по колено, если бы тут же не отпрыгнул от этого места.

— Фу! — воскликнул шепотом Акио. — Какое месиво!

Уши Акио резко вздернулись кверху. Как будто бы сзади кто-то подкрадывался...

Резко обернувшись, Акио увидел, что...

Двор был совсем пустой. Рядом с ним были только печальные коняшки. А грязь, как будто даже с неким удовольствием, засасывала их копыта.

Где-то в деревьях неподалеку копошилась целая орава воробьев. Да, наверное, эти проказники так чем-то шуршали...

А тут из домика резко зазвучали громкие мужские голоса. Купец всеми силами барабанил по столу кулаком, загоняя старику небывалые истории и щепки себе в руку.

Теплый свет в окошке так и манил продрогшего Акио постучаться в дом. В свет. В тепло...

Он уже было сделал шаг к дому.

«Нет... — подумал мальчик. — Не стоит».

Заходи он туда — и опять то же самое. Сначала люди глядят на него. Восхищаются. Умиляются. А потом злятся. А потом кричат вслед. А потом бегут за крестами и вилами. Всякое место, куда бы ни ступала нога Акио, выгоняло мальчика со свистом в ушах и под хвостом.

А ведь хорошая память очень даже дорога.

Акио развернулся и зашагал прочь от дома. Мимо повозки. Мимо лошадок. С громким хлюпаньем от каждого шага.

Мимо самой дороги.

За домом начинался лес — старый, елово-дубовый, с темными междурядьями между стволами. Акио нырнул под первую ель, потом под вторую, и лес принял его, как принимает всякую лесную тварь: тихо и без вопросов. Травы здесь почти не было — только темная прохладная земля и мягкий хвойный ворс под ногами. Акио шел и шел, пока голоса за спиной не растаяли совсем.

Вот тут, у самого большого раскидистого дуба, он и остановился. У корней старого великана земля была суше всего — грязи мало, а травы там и вовсе не было, чтобы влага не доставала привиреду-великана.

Акио присел у корней, обхватил колени руками и уставился прямо в темноту между деревьями.

Что же ему делать-то дальше?

Большая дорога всегда кого-то куда-то ведет. А уже там, куда она ведет, расстилаются города. В городах — добрые люди, еда, тепло. Но есть там и люди, которые злятся. А если не большая дорога?

Остается тогда лес.

Лесу мальчик был не страшен... но в лесу он и один не страшен никому.

Может, есть на свете место, где на уши не кричат? Где-то должно быть. Где-нибудь...

Мысли путались, становились мягкими и тягучими, словно мед. Акио зевнул — коротко, но очень сладко. Прислонился своим затылком к колючему и немного шершавому корню.

И погрузился в сон, сам того не замечая.

Глава 2. Наглое существо

Тепло мало по малу наступало с самого низу. Сначала оно было совсем крохотное, как уголёк под золой. Потом разлилось по телу мягко и неслышно, заполнило всё, до самых пяток. И эти самые пятки, что вечно мёрзнут даже на обжигающем саму душу солнце, наконец оттаяли.

Акио хорошо знал это тепло. Он каждый раз его узнавал и каждый раз удивлялся, как быстро забывает.

Он стоял на крыше.

Он уже не лежал под короной дуба.

Мальчик стоял на той самой, чёрной, промозглой крыше над площадью — и под ним, внизу, догорал его праздник. Костры уже не взметывались к небесам, а тлели, красные, как выжженные глаза. Хоровод растянулся, разорвался, осел. Кто-то спал на скамьях прямо в маске, кто-то волок домой пьяного мужа за рукав, кто-то просто сидел и смотрел на угли, подпирая щёку кулаком и играя соплями в носу. Скрипка хрипло заикнулась в последний раз и смолкла уже надолго.

Праздник кончился. Бывает же у всякого праздника конец, правда? Люди расходятся по своим домам, угли в кострах догорают, а наутро вся жизнь затечет новым ключом...

Акио бесшумно перепрыгивал с крыши на крышу. А затем ловко слизнул по стене вниз и растворился в тени переулка. Мальчик шёл и наслаждался простой, уже слегка морозной ночью. Ведь какая густая темень стоит... Хоть глаз выколи! И уши хоть в который раз можно и не прятать...

Запахи ночного города шли друг за другом волнами. Жареная рыба из таверны, моча в не очень уж и глубокой канаве, сладкий дым от гаснущих костров. Всё как всегда.

А потом запахи ну как-то очень сильно переменились.

Дым стал не таким сладким и мягким. Он был настолько горьким и терпким, что глаза засыхали как камешки на солнце. Не тёплым, а обжигающим. Где-то за поворотом закричала женщина. Совсем не так радостно, как кричали на празднике.

Акио как ветер взлетел на крышу и увидел.

Горел квартал над самой площадью. И не один дом. Четыре дома, затем и целых семь. Огонь играюче перекидывался с одного дома на другой.

Люди гурьбой столпились у колодца, строились в очереди с ведрами на перевес, кричали и толкались. Кто-то уже всеми силами трезвонил в колокол. И не в привычный церковный, а в пожарный, дрянной, хриплый. И колокол этот барабанил настолько сильно, что Акио зажал уши.

Пожар был слишком большой для простых ведер. Все это прекрасно видели. Но все всё равно черпали и кричали — потому что кричать во все горло и черпать воду из колодца всегда считали лучшим, чем просто стоять и глазеть.

Акио собирался уже уходить. Что он мог сейчас поделать? Лис против бушующего во всю пламени все равно как щепка против топора. Он оглянулся к горящему кварталу в последний раз.

Уши на голове с хлопком вскочили кверху.

Из горящего дома, из самого пекла, где черепица уже сыпалась с крыши как крошки с печенья слышался чей-то громкий плач.

Ребячий. Тонкий. И уже сильно хриплый от дыма.

Люди у колодца, что без потери надежды черпали воду из колодца тоже слышали, как в горящем доме громким криком плачет дитя. Акио тоже видел, как эти люди слышат: цепочка остановилась, все головы раз за разом повернулись к дому. И никто не побежал. Не сорвался с места, чтобы вбежать в дом.

Ведь огромный огненный великан уже стоял в дверях непроходимой стеной. А за этой самой стеной мигала маленькая тень у окна на втором этаже.

— Там! Там мое дитё! — срывающимся криком орала женщина, дрожащими пальцами хватаясь за волосы.

— Не подходи! Не подходи, сгоришь ведь! — держали её мужики.

Акио не помнил, как спрыгнул с крыши.

Помнил только сам прыжок. И в середине прыжка мир щёлкнул, как переключённый засов. Лапы вместо ног коснулись земли. Они были большими и очень мягкими. Шли по земле, словно летали. Перед глазами ночь вдруг стала днём: всё видно и всё слышно. Вся улица с ее щелями, потёками, мокрыми камнями.

Словно всю жизнь Акио на самом деле всегда был большим, сильным, быстрым и невероятно грациозным зверем. А ходить в облике двухногого мальчишки было всего лишь сильно затянувшимся сном...

Дверь тут же слетела с петель внутрь дома, стоило только лису на нее дыхнуть. Пламя ласково лизнуло шерсть. Хоть огонь слегка и прошелся по шерстке, но ни ожога, ни даже были от него не было вовсе.

Дым стоял такой сильный... Как большой, чёрный и колючий ёж.

Акио аккуратно шёл на детские всхлипы. Почему же шел? Потому что поспешишь – горящей балкой по башке получишь. А это больно, знаете ли...

Ребёнок сидел под окном, сжавшись всем телом в угол и плакал уже беззвучно, оттого что дыму наглотался по горло.

И даже на дитя не было уже похоже крохотное сжавшееся существо. То ли собачонка какая-то чёрная от копоти, то ли какая еще неведома зверушка... Не девочка и не мальчик — лицо обожжено горячими слезами и темной-темной сажей, не разберёшь как ни пытайся.

Акио неслышно подошел к ребенку, взял зубами его за загривок одежды, точно как берут маленьких лисят, и понес его из дому.

Люди у колодца потом рассказывали всякое. Что огромный лис выскочил из огня и замер на улице с ребёнком в зубах. Что он был величиной с целую конюшню. Что шерсть у него словно ярким пламенем была объята, а он того даже не чувствовал.

Но правда была простая: он вышел из огня, положил ребёнка на колени обезумевшей женщине и встряхнулся что есть силы. Тогда искры посыпались с его спины, прямо как с костра. И посмотрел на толпу людей, что успели окружить его со всех сторон.

И окружила всех тишина.

Одна из всех тех тишин, что бывают только во сне: вся площадь застыла, ведра зависли над колодцем, даже огонь будто прислушался и притих.

А потом женщина с ободранным затылком дрожащими руками подняла грязного ребенка и, прижав его к груди, стала возносить молитвы себе под нос.

— Лис... — сказал кто-то глухо и опустился на колени. — Лис настоящий...

— Лис спас! Спас ребенка!

— Боже милосердный, вынес дитя прямо из огня...

— Слепые! — завизжал голос из толпы. — Это поистине чудовище! Смотрите, зубищи какие! Как он только ребенка не перегрыз!..

Толпа слегка покачнулась, как вздымаются волны перед бурей. Одни лезли целовать землю перед Богом, другие закрывали лицо руками и перекрещивались через плечо, а третьи делали и то, и другое сразу.

Акио стоял посреди улицы. Обжигающе яркая шерсть выжигала глаза всякому, кто на нее смотрел.

Лис стоял и всеми силами большой головы не понимал, куда деться от всех сразу: и от коленопреклонённых, и от крестящих.

Он подпрыгнул раз-другой и исчез за высокими крышами, прыгнув под самую Луну. Внизу осталась только толпа, часть которой визжала от восторга, а вторая крестила спасителя бесом.

Вот в небесах пролетела рокочущая стая ворон.

И теперь площадь была абсолютно пуста. Дым от догорающего дома стоял тонкий, серой полоской поднимаясь до облаков. Повсюду сияли лужицы и мокрый пепел.

Посреди площади, недалеко от некогда бушующих костров празднества, стоял столб. А на нем была косо прибита маленькая маска. Лисья, берестяная, самая обыкновенная, которых было сотни. Она висела грустная, мокрая, и ветер играюче перекидывал ее из стороны в сторону.

А вчерашний человек из толпы, кличащий лиса бесовским отродьем, сейчас стоял в белой накидке на церковных ступенях и выдвигал такие громкие речи, что дрожал сам колокол.

Говорил, что огонь тот был знамением. Что праздновали не в честь того, кого следует почитать на истине. Что лис — это лишь обличье, а под обличьем том сидит тот, кто «губит, чтоб потом выручать, и выручает, чтоб потом губить». Что спасённое дитя — не дар, а приманка на демона. Что отныне праздник былой, полный веселья и счастья — сеть сатанинская. И всякому, кто маску лисью носить изволит, семь недель покаяния, а то и до Петли Правосудия недалеко.

И не разу поп не произнес имени.

«Тот, кого здешние зовут Лисом». «Обманщик». «Господин Обмана», — сказал он как-то пару раз, при этом сплюнув себе под ноги. Будто и в правду не было у Бога того никакого имени никогда. Будто имя сгорело вместе с кварталом. И не по нему людям было скорбеть.

Акио стоял посреди сборища, вслушиваясь в каждое слово священнослужителя, как бы сильно оно не резало его уши.

И уже он вновь был в облике мальчика с лисьими ушами и пышным хвостом. Только вот уши он припрятал под капюшон, а хвост кряхтя-пыхтя запихал под майку.

Рядом с Акио мужик плюнул и вытер глаза: «А я ему свечку ставил, дурак...»

Солнце резко сверкнуло прямо в глаз.

Акио поднял голову к небесам.

И ветер тут же снял капюшон с головы Акио. Холодный воздух ударил по торчащим в разные стороны ушам.

Мальчик провел рукой по голове... И ниже пояса стало как-то заметно теплее.

Но вернув свой взгляд на толпу, он заметил, что теперь была только ночь и городские ворота.

Тихие, чёрные и совсем одинокие. Где-то в сторонке сторож храпел так, что макушки деревьев за воротами преклонялись к самой земле.

Акио скользнул между створок, никого не разбудив.

И на мостовой за самыми воротами остановился и оглянулся в последний раз на край, из которого уже надо было выдвигаться.

Город горел огнями. Тёплыми, жёлтыми, глупыми человеческими огнями. Окошки, фонари, дозорный костёр на стенах по всему периметру. Он этот город не любил и не знал. Он в нём был всего-навсего один вечер.

Холод медленно поедал тепло изнутри, наслаждаясь каждой частичкой этой драгоценности.

Акио распахнул глаза.

Первое, что он понял, он лис. Ну как... Почти. Тем вечером он снес дверь чуть ли не взглядом, а сейчас ему бы пришлось только лапами по ней скрести.

Второе — солнце уже коснулось верхушек елей, и лес вовсю трезвонил. Третье...

А вот третье было довольно странным.

Что-то крошечное и невозможно наглое сидело возле самого его уха и выдёргивало тепло что есть силы. Акио щёлкнул ухом и эта кроха отлетела со звонким писком, но тут же вернулась, обидно чирикнула и села рядом, усердно пыхтя.

Синица.

А потом к этой синице присоединилась и вторая. А затем на подмогу поделетела и третья, повисшая прямо на кончике уха. Все три были вооружены клювиками и непреодолимой целеустремлённостью.

— Эй! — спросонья тихим голосом сказал Акио.

Синицы не то что не испугались, даже никакого внимания не обратили. Синицы, видите ли, синицы и есть: им всё нипочём. Первая вцепилась в белый пушок на кончике уха и ка-а-а-ак потянула. И ей удалось. Наглая птица вырвала крохотный комочек пуха с корнями.

— Эй-эй-эй! — Акио с душой тряхнул головой. — Это вообще-то мое! А мое красть нехорошо!

Птицы разлетелись со скандальным чириканьем и поврезались о ветки деревьев. Обиженно усевшись на самый верх, они принялись ожидать.

Наверняка ждали, когда теплый пух вновь станет бесплатным.

Акио слегка наклонил голову и глянул на свою лапу. Она была сильно меньше, чем в тот праздник.

Он щёлкнул зубами, поднялся, встряхнулся уже всем телом, и в середине встряски мир щёлкнул, как переключённый засов. Лапы вновь стали длинными человеческими руками. Но руки эти были онемевшими, чужими, «приросшими», и Акио с минуту разминал хрустящие пальцы, гримасничая и шипя. Тёплый зверь уходил обратно внутрь, унося с собой тепло, а мальчик оставался на прохладном утреннем свету. В тонком, вечно мерзнущем теле. Зато хоть в лисьих ушах остался теплый пух, и на том спасибо...

А синицы смотрели. Терепливо ждали. Но не суждено им было сегодня загрести все орехи себе.

Акио потянулся до звонкого хруста в спине и глянул на просвет между елями. Туда, где вдалеке дымил и серел тракт, ведущий в те неведомые края, где никто его не знает.

Глава 3. Голод у ворот

Лес выпустил Акио так же тихо, как и принял: без прощаний и без оглядки. Просто ёлки вдруг разошлись в стороны, будто шел кто-то очень важный, и под ногами оказалась дорога.

Кривая она была, как лисья тропа в сенокос. Зато ох насколько хорошо была она хоженая: колеи глубокие, камешки выбиты, и ни травинки наперекор всему пути. Видно было сразу, что по ней ходят все, кому не лень, и не только те, кому надо.

Акио шёл по ней, шлёпая огромными купеческими сапогами. Те слегка хлюпали на каждом шагу и придавали мальчику вид человека, который прогулялся по чужому добру и остался доволен.

Дорога вывела его на тракт, и тут Акио встал.

Тракт был невероятно широкий, серый и безразличный. Он тянулся направо, тянулся налево... Во все стороны белого света. И, судя по всему, одинаково не собирался объяснять, куда же именно ты забредешь, если по нему пройдёшь. Ни столба, ни указателя, ни даже завалявшейся придорожной часовенки. Только пыль, ветер и далёкий дымок неведомо где.

Акио приставил ладонь ко лбу и стал вглядываться в даль. Вдруг где-нибудь крыши? Или колокольня? Или хотя бы дымок от печи, по которому можно угадать, что там живут люди, которых пока что есть шанс не испугаться.

Но как бы он ни вглядывался, не увидел ровным счетом ничего. Такая просторная гладь простиралась, что хоть глаза выколи, а ни единого домика видно не будет никогда.

И тут у Акио в животе кто-то громко, протяжно и очень обиженно заурчал.

Акио замер. Живот урчал так, будто в нём поселилась целая стая голодных волков, причём далеко не самых воспитанных. Лис опустил ладонь, положил её на пояс и сказал сам себе:

— Ага. Вот оно как.

Ни вчера, ни позавчера, он ни крошки не держал во рту. Он даже не помнил, когда это было в прследний раз... Но тогда ему было далеко не до того. А теперь тело вспомнило всё разом и потребовало оплатить по всем счетам.

Выбирать не приходилось. Акио поднял руку кверху, оглянулся по сторонам, а затем ткнул пальцем в сторону, куда указывал нос, и пошёл прямо.

Нос, как известно, лису врать не станет. Но и правды всей ему никогда не скажет.

Не прошёл он и пяти сотен шагов, как из-за пригорка вылетел какой-то комок резвой серой шерсти. Он нёсся на всех порах, задрав хвост, пока не добежал до мальчика. А когда наконец догнал, то встал как вкопанный перед самым Акио, растопырил лапы в стороны и зарычал так, будто собирался съесть сразу и мальчика, и его сапоги, и даже не подавиться.

Это, оказывается, прилетела пастушья собака. Лохматая, поджарая, с длинным белым пятном на морде.

Шерсть на загривке встала дыбом, зубы грозно заблестели, а в глазах стоял такой ужас по одну сторону с яростью, какой бывает только у зверя, который встретил что-то древнее и совершенно ему непонятное.

— Тихо, тихо, — бормотал Акио себе под нос, пятясь. — Я ж ничего... Я ж просто мимо...

Но собака ни единого его слова и слушать не желал.

Рычала. Огрызалась. Подпрыгивала на месте, пытаясь всем своим видом отпугнуть совсем незваного путника, но ближе подойти не смела. Рычание её было низкое, срывающееся, и никак не желало складываться в обычный собачий лай.

— Цыц! Бурка! А ну, цыц, окаянная!

Из-за пригорка выбежал пастух: пожилой, круглый, весь в шерсти, как его же овцы, которые семенили ему вслед. В руках у него был посох, а на лице написано настолько искреннее изумление, какое бывает только у человека, которого собственный пёс вдруг осрамил прямо на людях.

— Ты чего это? Что с тобой? Первый раз с тобой такое! — Пастух ухватил собаку за шиворот и оттащил. — Прости, мальчик, прости. Она у меня смирная, даже мухи не обидит. Видать, чего-то учуяла...

— Да что уж... Бывает, — тихо согласился Акио, поглубже натянув капюшон.

— Ты откуда же такой взялся? Один? На тракте? Да ты ж, поди, голодный, как щенок!

Живот Акио ответил за мальчика. Громко и безо всякого стыда.

— Так я и думал! — Пастух крякнул со смеху и махнул рукой в ту сторону, куда изначально Акио и направлялся. — Пошли, чего стоять тут, мух ловить... До Горунда тут рукой подать. Там тебя и накормят, и обогреют.

И они все вместе пошли вперед.

Пастух был впереди всех, переваливаясь, и без умолку рассказывал про овец, про погоду, про сына, что подался в большой город счёты считать. Акио шёл позади и кивал в нужных местах.

А Бурка весь путь шла сбоку.

Она не отставала ни на шаг. Рычала вполголоса, не умолкая, как закипающий чайник. Иногда она оглядывалась на хозяина и смотрела на него так жалобно, почти скуляще: мол, ну ты ж видишь? Ты же видишь?!

Но хозяин не видел. Хозяин рассказывал про своих овец.

Так и шли, пока дорога понемногу не вскарабкалась на холм.

— Вот, — сказал пастух и остановился. — Одно из немногих мест, где наши ребята корабли на воду спускают. Порт Горунд.

Акио поднял голову.

Город лежал внизу, раскинувшись у воды, как сытый кот на солнце. Стены, башни, крыши, много крыш, красных и серых, теснящихся друг к другу. Над ними кружили чайки, а дальше блестела широкая вода, по которой скользили паруса такие белые, как перья. На воротах чёрными резными буквами значилось: «ПОРТ ГОРУНД».

Столько людей. Столько запахов, голосов и теней, что у лиса заныло в ушах.

— Ну вот, — сказал пастух. — Дальше, думаю, ты и сам дойдёшь, а мне еще овец собирать.

– Ага, – Акио коротко кивнул, но тут пастух дернул его за рукав плаща.

– Ты это... В порту будь поосторожней. Народ там всякий ходит.

— А-а-а... Ага. Спасибо вам! — сказал Акио. И сказал это от души. Пастух кивнул, освистнул свою Бурку и пошёл обратно. Собака покорно пошла за ним, но оглядывалась до самого поворота.

Акио один остался стоять на холме.

Холодный ветерок скользнул по спине, юркнул под рубаху и затейливо пощекотал хвост. Мальчик зябко повёл плечами.

Огромный город внизу сиял тысячей окон, как гнездо светлячков.

Где-то там, внутри, были еда и тепло. И, наверное, люди, которые в любой момент закричат от страха.

Но живот все так же урчал.

А страх, как известно, на голодный желудок долго не живёт.

Глава 4. Хитрые кругляшки

Вблизи ворота оказались совсем не такими, какими виделись с холма.

С холма они были игрушечными, будто вырезанными из пряника. А теперь нависли над мальчиком так, что у него заныла шея. Створки были дубовые, окованные железом, с заклёпками размером с целый кулак. Над ними выгибалась каменная арка, а на ней красовались всё те же буквы: «ПОРТ ГОРУНД». Только теперь это были не чёрные мушки, а целые глыбы, каждая в рост самого Акио.

Он шёл, задрав голову так высоко, что капюшон сполз на затылок. Акио поймал его на ходу, натянул обратно и снова уставился вверх. Вот же люди! Столько камня друг на друга навалили, а зачем? Чтобы ворота были выше деревьев? А деревья, между прочим, растут сами и просят за это только воды.

Так, глядя в небо, он чуть не въехал носом в чужую телегу.

Отскочив в последний миг, Акио осторожно выглянул. Телега стояла у самых ворот, а возле неё, расставив ноги, топтались двое стражников в потёртых кольчугах. Они перетряхивали мешки, ощупывали тюки, заглядывали под рогожу и хмурились с таким видом, будто им за это платят. Впрочем, так оно и было.

Хозяин телеги, босой торговец в добротном кафтане, стоял тут же, спиной к Акио, и переминался с ноги на ногу, как переминаются те, у кого в повозке лежит что-то, что лучше не находить.

Акио втянул носом воздух. Соболь. Густой, мягкий, сладковатый запах, который ни с чем не спутаешь. «Неужто тот самый?» — подумал было мальчик, но тут же сам себя одёрнул. Соболей на свете много, а купцов с соболями и того больше. Не может же весь мир ездить в одну сторону!

Кроме того, сейчас ему было не до купцов.

Стража. Две пары глаз, два копья и ни одной причины, чтобы им понравился мальчишка в капюшоне, который явился ниоткуда и идёт непонятно куда. Акио знал, чем такое кончается. Сначала спросят имя. Потом откуда. Потом: «А ну-ка, сними капюшон, жарко ведь».

А там уже и до вил недалеко.

«Бочком, — решил он. — Тихонечко, пока они заняты. Как лиса мимо курятника. Только без кур».

Он сделал шаг к арке. Потом ещё один. Сапоги, как назло, скрипнули так громко, будто во всём городе только они и умели разговаривать.

Но тут, к несчастью, стражники управились.

Один из них лениво махнул рукой: «Ладно, проезжай!» — и хлопнул лошадь по крупу. Телега покряхтывая тронулась и покатила в город, а торговец на ходу снял шапку и поклонился так низко, что едва не клюнул носом собственные колени.

И вот это-то и было несчастьем. Пока стражники возились с мехом, они смотрели на мех. А теперь они освободились.

Акио замер на полушаге, как заяц на пашне. Нога так и осталась поднятой, и вид у него был такой, будто он только что решил, что никуда не идёт, а просто так тут стоит.

Один из стражников повернул голову. Медленно и неотвратимо, как жернов.

Из-под шлема на Акио уставились два светлых глаза на широком, обветренном лице. Смотрели долго. Внимательно.

«Всё, — подумал Акио. — Сейчас закричит. Взашей, как пить дать, взашей...»

Стражник улыбнулся.

Не злой усмешкой и не хитрой, а так, как улыбаются людям, которых давно не видели и которым искренне рады. Морщинки побежали от глаз к вискам, и лицо его стало вдруг совсем домашним. Он поманил Акио рукой, не спеша, как манят испуганную птицу.

— Ну чего застыл, малый? Иди сюда, не бойся.

Акио оглянулся. Позади никого. Значит, это ему.

Он подошёл на негнущихся ногах. Стражник присел на корточки, чтобы стать с ним вровень, и кольчуга на нём приветливо звякнула.

— Ты откуда такой красивый будешь? Один? Замёрз, поди? Щёки вон какие белые.

Голос у него был густой, ласковый, с хрипотцой, как у печи, в которой потрескивают дрова. Акио слегка опешил от такого крутого поворота.

Мальчик готовился к крикам, к пинкам, к копью у горла, но уж никак не к тому, что с ним заговорят, как с родным.

«Может это потому что, я ребенок, — подумал он. — Маленький мальчик. С ребёнком всякий добрее. А будь у меня сейчас морда, как у лиса...»

Он не додумал. Да и додумывать не хотелось.

— Я... Я издалека, — выдавил он наконец и опустил глаза. Это была чистая правда, и потому прозвучала особенно убедительно.

— Издалека, — кивнул стражник и переглянулся с напарником. — Ты глянь, Тихон: один идёт. Издалека. И, видать, голодный.

Напарник, коренастый детина с рыжей бородой, подошёл ближе, наклонился и сочувственно звонко поцокал языком.

— А родители-то твои где хоть, а?

Акио молчал, как будто воды в рот набрал. Встали два великана над самой душой... Что тут скажешь?

— Эх, — вздохнул Тихон. — Известное дело, сирота. Нынче их по дорогам, как грибов после дождя. Слышь, малый, а воскресную школу знаешь? Нет? Ну где тебе... Это при соборе. Там таких, как ты, принимают: кормят, одевают, грамоте учат. Никого не гонят. Все, кто без крова, все там.

— Вот и отведём, — подхватил светлоглазый. — Ермолай! Заступи-ка на пост!

Из караулки высунулся долговязый парень с сонным лицом, зевнул во всю ширину своего оргомного рта на маленьком лице и махнул рукой: мол, идите куда хотите.

— Я Савва, — сказал светлоглазый, поднимаясь и отряхивая колени. — А это Тихон. Иди за нами, малый. И смотри, не отставай.

Акио смотрел то на одного, то на другого.

Воскресная школа. Кров. Еда. Слова эти, сказанные просто и без всякого умысла, застряли у него в груди, как тёплые угольки. Живот отозвался таким громким урчанием, что Тихон даже крякнул:

— Вот! Слышишь, как просит! Пошли, пошли!

Акио шагал между двумя стражниками, и ему было на что поглядеть на новом месте. Улица была выложена серым камнем, ровным и гладким, и сапоги ступали по нему с таким приятным стуком, будто Акио здесь есть хозяин. По сторонам стояли дома, внизу каменные, вверху деревянные, и верхние этажи свисали над мостовой, едва не целуясь друг с другом над головами прохожих. Из окон пахло луком, жареной рыбой, дымом и мокрым бельём. Люди шли навстречу, толкаясь локтями и ничуть не стесняясь. Никому из них и в голову не пришло глянуть на мальчика в капюшоне, потому что у каждого находились дела куда поважнее.

«Тёплый кров, — думал Акио. — Горячий суп. Печка. Может, даже лавка, на которой можно спать, не боясь, что тебя сдует ветром...»

Мысль была такая сладкая, что он едва не замурлыкал.

А потом ему стало страшно.

Страх подкрался тихо, как кошка к воробью. Сначала где-то под рёбрами что-то ёкнуло. Потом холодок побежал вдоль позвоночника, добрался до самого хвоста, который прятался под рубахой, и хвост сжался в тугой комок.

А что будет, если в той школе кто-нибудь увидит? Если кто-нибудь дёрнет за капюшон? Если ночью, во сне, пушистый кончик выскользнет из-под рубахи? Всякий, кто ласково гладит сироту по голове, завизжит громче тех, что кричали на праздничной площади. Добрые люди страшнее всех, когда обманываются: они чувствуют себя обманутыми вдвойне.

Он вспомнил ту ночь. Толпу. Руки, вскинутые одновременно к небу и к крестам. Попа в белой накидке, плюющего себе под ноги.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет...

Акио резко встряхнул головой, будто мог вытрясти все эти мысли, как воду из ушей.

И капюшон слетел почти до самых плеч.

Он успел поймать его за край и рывком натянуть обратно. Но стражники уже обернулись. Савва приподнял брови, а Тихон хохотнул в рыжую бороду.

— Эва как головой вертит! — сказал он. — Как заводной! Ты чего, малый, комаров гоняешь?

— Мухи, — пробормотал Акио. — Мухи были.

— Мухи? В такую холодину? — удивился Савва.

Тихон усмехнулся и потянулся рукой, чтобы потрепать мальчика по голове. Добродушно, по-отцовски, прямо по капюшону.

— Не усердствуй так, — сказал он. — А то ещё голова оторвётся.

Большая ладонь опустилась на капюшон. Акио вздрогнул. Ладонь замерла.

Всего на миг. Но Акио показалось, что время остановилось, как ручей, налетевший на мельничное колесо. Под жёсткой рукой, под плотной тканью, под волосами было что-то, чего рука ну никак не ожидала найти.

Тихон медленно убрал руку.

Ничего не сказал. Только посмотрел на свою ладонь, потом на мальчика, потом снова на ладонь, как будто из грязи ляшушка в человеческий рост вылезла и с ним заговорила. А затем отвернулся и молча зашагал вперёд, сунув руку за пояс. Савва ещё раз взглянул на напарника, потом на Акио и тоже ничего не сказал.

Стало тихо. Только сапоги по камню: тук, тук, тук, тук...

Акио шёл и считал собственные шаги. «Он знает, — стучало в висках. — Знает, знает, знает...» Но стражники не хватали его, не кричали, не звали подмогу. Просто шли. Не пророня мальчику под ноги ни единого слова.

Так они добрались до центральной площади.

Встретившая же их площадь раскинулась широко и вольно, как скатерть на столе у самого богатого богача. А посреди неё, возвышаясь над всем, что только есть в городе, если не на всем белом свете, стоял собор. Белокаменный, огромный, с узкими окнами-бойницами и колокольней, которая пронзала облака. А над ним, на семи куполах, горело золото. Оно сияло на солнце так ярко, что Акио невольно пришлось прищуриться. Семь солнц, выросших из камня. Семь золотых луковиц, под которыми, наверное, прятались семь тысяч молитв.

У лиса конкретно зачесались уши под капюшоном.

Собор смотрел на него. Не окнами, нет.

Тяжело, молча, прямо как смотрит старший брат на младшего, пока тот решает, какую бы пакость выкинуть на этот раз.

— Постой пока тут, малый, — сказал Савва голосом, который стал вдруг сухим и казённым. — Мы сейчас.

Стражники отошли вперёд, к огромным дверям собора, таким огромным, что в них могли бы въехать десять телег с сеном, если поставить их друг на друга.

Возле дверей стоял служитель в чёрном: худой, строгий, с лицом, будто вырезанным из бересты и выбеленным дождём. Руки он держал сложенными на животе, а глаза опущенными себе под ноги. Завидел он стражников тогда, когда они подошли к нему вплотную и пожелали здравия. Служитель в черном слегка наклонил голову и стал внимательно слушать подошедших к нему стражников. Потом посмотрел поверх их плеч, и Акио почувствовал этот взгляд на всем своем теле, как холодный сквозняк, пробирающийся прямо под кожу.

Стражники что-то говорили. Тихон жестикулировал, Савва кивал. Служитель кивал тоже, всё чаще и всё медленнее. Но взгляда от мальчика он отрывать не хотел. Смотрел жутко, совсем не моргая.

Слов из раговора было не слышно, но Акио слова и вовсе не были нужны. Уши под капюшоном, как два маленьких чутких зверька, ловили то, что не дано ловить человеку: обрывки, шёпот, дыхание.

«...потерялся... один... без родни... приют...»

Нет, подумал Акио. Нет-нет-нет.

Ноги всё поняли раньше головы. Они уже тихо пятились назад.

В один момент служитель повернулся и посмотрел прямо Тихону в глаза. Заговорил с ним о чем-то, не оглядываясь обратно и не обращая внимания даже на дестикуляцию Саввы.

Ну и в этот же самый, удачный, момент мальчик в капюшоне развернулся и нырнул в первую же появившуюся щель между людьми. Толпа сомкнулась за его спиной, как вода за брошенным камнем.

Когда разговор наконец закончился, служитель посмотрел туда, где только что стоял мальчик.

Там были только булыжники.

— Эй! — Савва обернулся. — Малый! Эй! Ты куда делся?..

Тихон выругался, не стесняясь дверей собора. Оба кинулись в одну сторону, потом в другую, расталкивая людей, заглядывая под телеги, в проходы, за бочки. Капюшонов вокруг было много, но все они были надеты на разные головы, и ни одна из них не принадлежала тому, кто им был нужен.

А Акио в это время неторопливо брёл вдоль выросших вокруг него торговых рядов.

Он ушёл от собора довольно далеко: свернул в одну улочку, потом в другую, и вдруг неожиданно оказался в самом сердце ярмарки. Ряды тянулись во все возможные стороны. Прилавки, лотки, палатки, навесы, повозки, превращённые в лавки. Горы душистых яблок. Связки лука, от запаха которого нос сжимается в сморчок. Бочонки с селёдкой, глиняные кувшины, пёстрые ленты, медные котлы. Кричали торговцы, зазывали покупателей, ругались с ними, мирились, кричали опять. Всё это гудело, как улей, и Акио, прячась за чужими спинами, чувствовал себя совсем маленьким посреди огромного шума.

А потом ветер принёс какой-то запах. И, к слову, довольно приятный...

Хлебушек.

Свежий, только что из печи. Тёплый, сладковатый, с поджаристой корочкой и дымком. Запах обнял Акио за плечи и повёл за собой, не спрашивая согласия.

Живот проснулся и стал требовать с такой силой, что идущая рядом женщина обернулась и с опаской посмотрела на мальчика.

— Знаю, знаю, — шепнул Акио самому себе. — Мы ж ради этого сюда и пришли. Не ради каких-то соборов...

Мальчик все шёл и шёл на запах. Пока наконец не нашёл его источник.

Палатка стояла в самом углу ряда, под полосатым навесом, и на прилавке величественными пирамидами громоздились горы булок: белых, румяных, пышных, как щёки у сытого купца. Были и караваи, и плетёнки, и маленькие булочки в форме колечек. Пекарь, толстый, красный, весь в муке, как Дед Мороз в снегу, резал, взвешивал, принимал и отдавал.

Акио придвинулся ближе. И остановился.

Что-то тут было не так.

Люди подходили. Брали булки. Но перед тем как взять, они что-то клали пекарю в ладонь. Маленькие, круглые, блестящие кругляшки. Они звенели. Пекарь кидал их в кожаный мешочек на поясе, и мешочек радостно звенел. И только после этого человек уходил с булкой наперевес.

Выходит, хлеб просто так здесь не дают. Обязательно нужны кругляшки.

Акио задумался. В лесу никто ничего не просил взамен. Ни за ягоду, ни за воду, ни за тёплую яму под корнями. В лесу каждый брал, что хотел, и отдавал, что мог. Иногда, правда, самого себя, но это уже совсем другой разговор.

Он огляделся и увидел то, от чего сердце ушло в пятки.

У лавки напротив, где на крюках висели мечи и ножи, поднялся крик. Двое здоровенных мужиков тащили за шиворот тощего парня. Тот вырывался, визжал, что ошибся, что он только хотел... Но его уже не слушали. Тяжёлый кулак впечатался в скулу. Потом в живот. Потом в бок. Парня били деловито, без злости, как выбивают пыль из ковра, а вокруг толпились люди и смотрели без особого интереса: мол, дело обычное.

— Вор, — сказал кто-то рядом и сплюнул. — Знает ведь, на что шёл. А теперь скулит...

Акио сглотнул. Сухо и больно.

Вот оно что. Теперь всё сложилось одно к одному. Кругляшки не просто блестят для красоты.

Кто их не отдаёт, тому бывает больно. Очень больно. Значит, за все надо отдавать кругляшки. А для этого в первую очередь их надо найти.

«Найти, — подумал Акио. — Ладно. Что-что, а искать я умею хорошо».

И даже искать долго не пришлось. Через два ряда нашлась лавка с тканями: рулоны сукна, шёлк, лён, кружева, свисающие как паутина. Продавец, сухой, с вытянутым лицом и нервными пальцами, стоял за прилавком и подбрасывал на ладони несколько коричневых кругляшков. Подбросит, поймает, подбросит, поймает. Играл, видно, со скуки смертной.

И вот досада...

Два кругляшка вылетели из ладони, ударились о край стола, взвизгнули и покатились: один под прилавок, другой в проход. Продавец выругался от всей души, так витиевато, что стоявшая рядом старуха перекрестилась, и нырнул под стол, шаря по земле руками.

А кругляшки тем временем катились. Один звякнул о камень, другой чиркнул о бочку. Они катились, катились, катились и остановились ровно у носков купеческих сапог Акио, будто знали, что именно там им самое место.

Акио посмотрел на них. Потом на продавца, вылезающего из-под прилавка с пустыми руками и красным лицом. Потом снова на кругляшки.

Взять или не взять?

Он вспомнил парня и кулак. Но вспомнил и урчание в животе.

«Это не воровство, — решил он. — Это находка. Что упало, то пропало...»

Главный закон, которого придерживался Акио всю жизнь. В лесу так: что с дерева упало, то земле, а что земле, то тому, кто подберёт.

Он присел, будто поправляя сапог (хотя сапоги и не думали сваливаться), сгрёб оба кругляшка в горсть и скользнул в толпу. Позади продавец тканей всё ещё шарил под столом и бормотал проклятия всем кругляшкам разом.

Назад к хлебной палатке Акио шёл, сжимая в кулаке добычу. Кулак вспотел так, словно эти кругляшки разогрелись как на вору шапка.

Маленькие кругляшки все грелись в зажатом кулачке, и казалось, что Акио держит двух маленьких солнечных жуков.

Пекарь как раз заворачивал булку для какой-то дамы. Акио подождал, пока она отойдёт, подошёл к прилавку на цыпочках, вытянул руку с двумя блестящими коричневыми монетками и серьёзно, как посол при дворе, произнёс:

— Я хочу с вами обменяться.

Пекарь поднял брови. Посмотрел на мальчика. На его капюшон. На его руку с кругляшками. И захохотал.

Хохотал он долго, раскатисто, всем телом, так что мука посыпалась с его лба, как с неба снег. Хохотал, держась за бока, вытирая слёзы, а потом с трудом выдохнул:

— Обменяться! Ой, не могу! Обменяться! Ты откуда свалился, малый? Не «обменяться», а «купить». Купить, понимаешь? Хлеб покупают, а не обменивают! Обмен — это когда ты мне курицу, а я тебе булку. А когда ты мне вот это, то это покупка.

— Купить, — повторил Акио, пробуя слово на вкус. Слово было незнакомое, но, кажется, съедобное.

— Купить! — подтвердил пекарь, утирая глаза, и ловко, почти ласково взял у мальчика два кругляшка, бросил их в мешочек на поясе и вручил ему целую буханку: плотную, румяную, белую внутри, как свежевыпавший снег, и ещё тёплую.

— На, бери, горе луковое. Да поумней: в другой раз так не говори, а то люди будут смеяться над тобой громче, чем я сейчас.

Акио кивнул, но не слушал. Он смотрел на буханку, и в глазах его стоял такой сияющий восторг, будто ему вручили не хлеб, а королевскую корону. Он вцепился в неё обеими руками и впился зубами в хрусткую корочку.

Тепло. Мягко. Сладко. Хлеб таял во рту, и вместе с ним таяло всё: страх, холод, усталость, собор с золотыми куполами, стражники, кулак...

Он ел и шёл, ел и шёл, и чем дальше уходил от палатки, тем меньше замечал, куда идёт. Рот был занят, зато уши, спрятанные под капюшоном, работали вовсю. Они ловили всё: крики чаек, скрип колёс, перебранку торговок, далёкий стук молотков, плеск воды. Глаза тоже не отставали и жадно хватали подробности: вот пёстрая лента, вот бочка с горкой наполненная яблоками, вот кот на крыше, нагло ворующий селёдку у зазевавшегося торговца...

Этот городок оказался вовсе не просто рынком да складами. За каждым углом слышался стук. Не торговый, а строительный: деревянный, чёткий, упрямый. Пахло смолой, свежей стружкой, дёгтем. А когда Акио наконец вышел на широкую мостовую у самой воды, он понял, откуда всё это.

Верфь.

Огромные деревянные остовы стояли на берегу, как скелеты невиданных рыб: рёбра, шпангоуты, гигантские брёвна. Одни были совсем голые, другие уже обшитые досками. А один, самый большой, готовился к спуску. Вокруг него суетились плотники, как муравьи вокруг пойманной гусеницы. Они подбивали клинья, смазывали полозья жиром, перекрикивались и размахивали руками. На палубе стоял человек в нарядной шапке и что-то кричал в рупор. Толпа зевак собралась на причале, и Акио протиснулся вперёд, не желая выпуская из рук остатки хлеба.

— Бей клинья! — заорал человек с рупором.

Стук. Ещё стук. Корабль качнулся. Скрипнул. Застонал, как просыпающийся от долгого и крепкого сна великан. Потом дрогнул и медленно, словно нехотя, пополз вниз по смазанным полозьям. Всё быстрее и быстрее. Толпа ахнула. Кто-то закричал от радости. Кто-то подбросил шапку.

И с оглушительным плеском, подняв волну, корабль сошёл в воду.

Акио стоял с открытым ртом, в котором всё ещё держался кусок хлеба. Он ничего не понимал, да и не нужно было понимать. Огромная деревянная гора плавала. Не тонула, а плавала, покачивалась и гордо поворачивалась к ветру. А люди, который с ног до головы окатила поднявшаяся волна, кричали от радости что есть силы, словно сами только что родили это чудо.

Лис, живший где-то глубоко внутри, тихо и восхищённо присвистнул.

Акио потянулся откусить ещё. Но во рту было пусто. Он глянул на руки: одни крошки на ладонях.

Булка закончилась. Незаметно, как и всё хорошее на нашем белом свете.

Он вздохнул, облизнул пальцы и хотел было отряхнуть ладони...

Как вдруг чья-то тяжёлая рука схватила его за плечо. Не нежно. И совсем не ласково. Крепко, с хваткой, не оставляющей после себя каких-либо сомнений.

— Ну-ка погоди, пацан...

Глава 5. Два сапога – пара

Рука на плече была тяжёлая, тёплая и совершенно не собиралась разжиматься.

Акио дёрнулся раз, другой, но хватка только окрепла. А потом рука развернула его на месте, как ветер разворачивает флюгер, и мальчик оказался лицом к лицу с тем, кому она принадлежала.

Купец. Тот самый, что стоял у ворот. Только теперь Акио смог его как следует рассмотреть: тонкое лицо, обветренное и усталое, брови, сходящиеся на переносице, как два рассерженных мостика, и добротный кафтан, который выглядел так, будто его хозяин собирался на приём к градоначальнику. А вот с ногами у этого достойного человека творилось что-то неладное.

Купец оглядывал мальчика с головы до пят. Быстро скользнул взглядом по капюшону, по рубахе, а потом застыл на ногах и приколотился к ним, как гвоздь к доске.

Акио проследил за этим взглядом. Потом, не придумав ничего лучше, сделал то же самое в ответ: уставился на ноги купца.

Ноги там были. В достатке. А вот обуви на них не было ровным счётом никакой. Босые ступни, серые от дорожной пыли, исцарапанные, в ссадинах, с прилипшей соломой между пальцев. Ступни человека, который прошёл через весь город, ни разу не пожаловавшись вслух, зато с большим чувством про себя.

«Ай, — подумал Акио. — Ай-ай-ай».

Купец тем временем поднял взгляд повыше, на капюшон, и открыл рот.

— А откуда у тебя...

Договорить ему не дали.

По всему городу, от верфи до самых дальних крыш, загудело: сперва один колокол, низкий, тяжкий, потом второй, а потом разом все. Собор вызванивал вечернюю молитву, и звон его прокатился по улицам так, что булыжники под ногами загудели, а чайки сорвались с причалов целой тучей.

Акио зажмурился. Уши под капюшоном прижались к голове сами собой, намертво, и мальчик схватился за макушку обеими руками, вдавливая их ещё глубже, будто мог вдавить внутрь черепа. Звон лез в голову через кожу, через ладони, даже через зубы лез. Для обычного человека это было громко. А вот для лиса это было всё равно что не раз получить поварёшкой по кастрюле, надетой на голову.

Купец тоже поморщился. Втянул голову в плечи, прищурился, стиснул челюсти и стоял так, пока последний удар не растаял где-то в воздухе, оставив после себя долгий дрожащий гул.

— Да чтоб их черти подрали, — буркнул он себе под нос.

Акио осторожно приоткрыл один глаз. Потом второй. Уши, вздрогнув, отпустили голову и отлипли от волос, а руки мальчик опустил медленно, стараясь не показывать своего испуга, будто ничего не произошло.

Купец все смотрел на него. Брови его стояли так близко друг к другу, что почти срослись, и на тонком лице не было ни тени той приветливой улыбки, которую торговцы держат для покупателей.

Но кричать он не стал. Вместо этого он наклонился, понизил голос до такого шёпота, от которого по спине идёт мороз, и спросил:

— Откуда у тебя эти сапоги?

Акио сглотнул. Сапоги, значит. Узнал. Но как? Купец ведь стоял к повозке спиной, был занят стражей, мехом и собственным волнением, а сапоги...

— Я их нашёл, — так же тихо, почти шёпотом ответил Акио. — На дороге. Лежали.

— На дороге, — повторил купец без всякого выражения.

— Ага.

— Лежали.

— Ага. Помятые. Один даже в траве лежал...

— Они стояли в моей повозке, — сказал купец. — Под самым моим носом. Я только отвернулся.

— Значит, у кого-то повозка с дырой, — упрямо сказал Акио.

Он помолчал и, будто между делом, наклонил голову набок:

— А вы точно уверены, что это ваши сапоги? Таких, наверное, много.

Купец ничего не ответил. Он просто присел на корточки, взял мальчика за щиколотку (ловко, одним движением) и повернул ногу так, чтобы голенище попало на свет. На коже, у самого края, синими нитками, мелко и аккуратно, были вышиты две большие буквы:

Д Р

— Вот, — сказал купец.

Акио уставился на буквы. Д. Р. Две закорючки, похожие на воробьиные следы на снегу. «Имя? — подумал он. — Это что, его имя?»

— Это моё имя, — сказал купец, словно подслушав мысли мальчика, и выпрямился. — Моё. Не твоё.

Тем временем вокруг них уже скопились люди. Нет, не толпа ещё, а так, зеваки: торговка с корзиной яиц, двое грузчиков с мешками, старик с палкой, три девки с вёдрами. Они остановились без всякого стеснения, ведь чужое любопытство всегда слаще своего. К ним присоединялись ещё и ещё, и вот уже вокруг стояла плотная стена из любопытных лиц.

— Эй, уважаемый, — первым подал голос грузчик. — Чего ты на мальчонке повис? Чем он тебе так насолил?

— Ребёнка-то отпусти, — подхватила торговка с яйцами. — Не стыдно хоть?

Купец открыл рот, но сказать ничего не успел: со всех сторон на него посыпались вопросы, а к мальчику потянулись голоса помягче.

— А ты, малой, чего? Тебя этот дядя обидел?

— Чего он к тебе пристал?

Акио опустил голову. Плечи его слегка поникли, пальцы тихонько теребили край рубахи. Когда он заговорил, голос его был тихим, дрожащим и немного жалобным, таким голосом даже самое злое и каменное сердце можно было сделать мягким, как зефир.

— Я шёл по дороге, — начал он. — Издалека. Очень-очень издалека. И увидел, как из проезжающей телеги вывалились сапоги. Прямо на землю. Я закричал, чтоб остановились, но телега уехала, а я не догнал. А сапоги-то хорошие, я думал, человек расстроится... Я хотел их вернуть, честное слово! Но телеги уже не было, и я надел сапоги, чтобы не нести в руках, и пошёл в город, искать, чьи они. Думал, может, в гильдию... Но я заплутал, и никто не подсказал дорогу, и я решил поискать сам... А этот дядя... — Акио всхлипнул. — Этот дядя, выходит, тот самый, у кого они выпали. А теперь он говорит, что я вор. И хочет меня раздеть до самой нитки а потом отдать стражникам... Говорит, чтоб в темницу кинули, где таким как мне самое место...

Толпа ахнула. Кто-то цыкнул языком, кто-то охнул, старик ткнул палкой в булыжник.

— Что?! — сказал грузчик.

— Раздеть?! Ребёнка?! — Торговка так прижала корзину к груди, что яйца жалобно стукнулись друг о друга.

Лицо купца пошло красными пятнами. Сначала запылали уши, потом щёки, потом лоб, а брови, только что стоявшие рядом, разъехались в разные стороны от возмущения. Рот его беззвучно открылся и закрылся, как у рыбы, вытащенной на причал. Он смотрел на Акио, на эту невинную мордашку с опущенными ресницами, и в глазах его читалось одно: «Да как у тебя хватило совести... И так складно...»

— Я не... — начал он. — Да я вообще... Послушайте...

— Даже слушать не станем! — гаркнул грузчик. — Совсем люди совесть потеряли! Малец обувь нашёл, а ты на него с темницей полез!

— Да какая еще темница, я только...

— А раздеть? Ты сам слышал, что хотел? — Старик потряс палкой в воздухе. — Позор!

Со всех сторон на купца налетели с упрёками и угрозой позвать стражников, а тем временем и на Акио посыпались другие, не менее суровые:

— А ты, малой, тоже хорош. Чужое надел и пошёл.

— Нашёл, не нашёл, а брать без спросу нельзя.

— Родители-то тебя чему учили?

Акио покорно кивал. Голова его была опущена так низко, что нос почти упёрся в грудь. Со стороны это выглядело как смирение и раскаяние. И лишь только сам мальчик знал, что под капюшоном, в самой тени, рот его растянулся от уха до уха в такой довольной улыбке, за которую можно было бы и поплатиться ненароком.

Купец, однако, сдаваться не собирался. Он выпрямился, оправил кафтан, откашлялся, и на лице его возникла новая улыбка: широкая, добродушная, подрагивающая на самом краю.

— Дорогие мои, — сказал он голосом мягким, как масло на тёплом хлебе. — Что вы, что вы! Разве я хотел обидеть ребенка? Я просто... сильно уж разволновался. Сапоги эти дорогие, память к тому же. Ну, вспылил, с кем не бывает. Поговорил я с мальчишкой довольно жёстко, это верно, но я уже всё понял. — Он положил ладонь на плечо Акио осторожно, словно на хрупкую вазу. — Я его даже наградить хочу за честность. Новые ботинки куплю. Вот прямо сейчас, в лавке. А стражу звать не надо, добрые люди, ни к чему это. Дело-то семейное, так сказать.

Толпа затихла, переглянулась, поворчала для порядка. Грузчик почесал затылок, торговка переложила яйца на другой бок чтоб не треснули, старик хмыкнул себе под нос.

— Ну... если так, — протянул кто-то.

— Хорошее дело.

— Давно бы так.

Акио слушал про ботинки, и где-то глубоко внутри что-то тёплое шевельнулось, подняло голову, потянулось к свету. Новые ботинки. Не чужие сапоги на два размера больше, а настоящие. Свои.

На лице мальчика не дрогнула ни одна морщинка. Он только слегка приподнял голову, ровно настолько, чтобы выглядеть благодарным, и скромно потупил глаза.

Купец крепко, но осторожно взял его за руку выше локтя.

— Пойдём, пойдём, — сказал он вполголоса, всё ещё улыбаясь. — Ботинки ждут.

Толпа, потеряв интерес, начала расходиться. Грузчики подхватили мешки, торговка ушла со своими яйцами, а старик напоследок ещё раз ткнул палкой в булыжник и побрёл прочь.

Акио с торговцем шли по вечерней улице. Колокола давно отгудели, и город успокаивался, как большой зверь перед сном: гасли лавки, из окон пахло ужином, у дверей зажигали фонари. Купец молчал. Он тащил Акио за руку, пальцы у него были тёплые и совсем не злые, а босые ступни шлёпали по камню тихо и обиженно.

— А можно спросить? — наконец сказал Акио.

— Спрашивай.

— Почему вы всё-таки решили купить мне ботинки? Вы ведь могли... — он замялся. — Могли просто завести меня в переулок и снять свои сапоги. Никто бы не увидел.

Купец остановился. Посмотрел на мальчика сверху вниз, долго, а потом тяжело вздохнул, и вздох этот вышел такой глубокий, будто в нём уместилась вся дорога от дома до этого города.

— Мог, — сказал он. И голос его уже не был ни злым, ни притворно добрым, а просто спокойным и усталым. — Знаешь, где я родился? Далеко отсюда. Там есть одна вера... Не церковная, нет, попроще. Там говорят, что обещание — самая большая сила на свете. Сильнее золота и сильнее меча. Если ты сказал, выполни. И тогда помощь, которую ты оказал, вернётся к тебе вдвойне. А если обманул... — Он пожал плечами. — Потеряешь всё. Не сразу, конечно. Но потеряешь.

Акио молчал, обдумывая услышанное. В лесу никто никому ничего не обещал. В лесу обещания уносил ветер раньше, чем их успевали договорить.

— Хорошая вера, — тихо сказал он.

— Неплохая, — согласился купец и дёрнул уголком рта. — Хотя, если честно, я постоянно очень старался о ней забыть.

У дверей лавки, на вывеске которой был нарисован огромный башмак, купец остановился. Акио посмотрел на свои ноги. Потом на ноги купца. Потом снова на свои.

Он вздохнул, сел прямо на ступеньку у входа, стянул злополучные сапоги и протянул их владельцу обеими руками.

— Возьмите, — сказал он. — Они ваши.

Купец принял сапоги, повертел в руках, с нежностью провёл пальцем по буквам и, не говоря ни слова, тут же натянул их на пыльные ноги. Прошёлся пару шагов туда-обратно, притопнул, и лицо его озарилось такой тихой радостью, что Акио невольно улыбнулся.

А сам Акио остался босиком. Камень был холодным, как вода из колодца в январе, и пятки, эти вечные предатели, тут же жалобно заныли.

«Ну вот, — подумал мальчик, поджимая пальцы. — Опять этот морозяка».

Лавка внутри оказалась тёмной, тесной и пахла кожей, дёгтем и воском. Вдоль стен, на полках до самого потолка, стояли ботинки, башмаки, сапоги и сандалии, а с балок свисали связки подмёток, ремней и шнурков, словно сушёные грибы на нитках. За прилавком, широким, как стол в трактире, стоял хозяин: низенький, лысый, с круглым лоснящимся лицом, на котором улыбка сидела прочно, будто её туда приклеили смолой с самого его рождения.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — запел он, выскакивая навстречу. — Чем могу служить благородным господам?

Купец окинул взглядом полки и кивнул на Акио:

— Мальчику нужны ботинки. Хорошие, крепкие. Чтобы и на зиму надеть.

— Ах, ботинки! — Хозяин потёр ладони друг о друга так, что они зашуршали. — А у меня как раз! Только вчера пришла новая партия. Лучшее, что есть в Горунде, отвечаю своей головой. — Погладив свою поляну, он нырнул под прилавок и вынырнул с парой ботинок в руках. — Прошу! Телячья кожа, двойной шов, подошва в два пальца толщиной. Другим такое и не снилось в самых заветных снах! Для вас, как для дорогого гостя, всего два серебряника.

Ботинки легли на прилавок: чёрные, лоснящиеся, с блестящими пряжками. Выглядели они прекрасно. Купец покрутил один в руках, провёл пальцем по голенищу и, не найдя ничего подозрительного, потянулся за кошельком. Пальцы его уже нащупали завязку...

— Два серебряника? — раздалось из-за его спины, — Я ведь не ослышался? Такая цена выше всех облаков на небесах.

Купец замер. Хозяин лавки удивлённо моргнул.

Акио вышел вперёд, шлёпая босыми пятками по доскам, и долго, серьёзно посмотрел на ботинки.

— Что-что? — переспросил хозяин, и в голосе его зазвенела насмешка. — Мальчик, ты, наверное, ошибся лавкой. Это лучший товар, какой я когда-либо...

— Позвольте посмотреть, — сказал Акио и, не дожидаясь разрешения, взял ботинок.

Он поднёс его к лицу. Втянул носом воздух. Потом перевернул, ощупал, поскрёб ногтем. Лицо его стало таким сосредоточенным, будто он держал в руках не башмак, а древний свиток.

— Ну, во-первых, — сказал он, — кожа.

— Телячья! — вскинулся хозяин.

— Свиная, — мягко поправил Акио. — Вот, видите? Поры. Три точки вместе, потом ещё три, и опять три. Это следы от щетины. У телёнка таких нет, у него кожа гладкая, как щеки младенца. А тут решето. Её просто покрасили чёрным, чтобы блестела, а под краской серая, рыхлая изнанка. Потрите большим пальцем, краска сойдёт.

Акио, не дожидаясь ответа, потёр пальцем по ботинку. На пальце остался чёрный след, а на голенище проступила блеклая серая полоска.

Хозяин открыл рот, но слов не нашёл.

— Во-вторых, запах. — Акио снова поднёс ботинок к носу и поморщился. — Чуете? Кислятина. Это не дубовая кора, которой кожу выделывают как следует, а известь да дёготь, чтобы перебить вонь. Дубили наспех, неделю всего заместо трёх месяцев. Через пару дождей она задубеет, как доска, и треснет вот тут, на сгибе, где палец.

Купец не отрываясь смотрел на мальчика. Брови его ползли вверх.

— В-третьих, швы. — Акио повернул ботинок к свету. — Нитка льняная, не вощёная. Видите, как торчат волоски? Стежки редкие, одиннадцать на ладонь, а у хорошего сапожника их не меньше двадцати. Первая же лужа протечёт по шву, а через месяц он разойдётся, как расстёгнутый ворот. А еще видите? Следы от старых ниток. Значит эта обувь еще и не первой свежести...

— А в-четвёртых, подошва. Вы сказали «в два пальца». — Акио перевернул ботинок подошвой вверх. — Тут слой кожи, под ним одна щепа, а между ними старый клей. Считай, что смола с опилками. Не пришито, а приклеено. — Он ткнул ногтем в край подошвы, и та отслоилась с тихим, обиженным треском. — Вот. Стоит один раз промокнуть, и расползётся, как мокрая лепёшка. А если пойти в них на мороз...

В лавке стало так тихо, что слышно было, как муха бьётся о мутное окно.

— Мальчик, — выдавил хозяин, — ты, верно, что-то путаешь...

— За такие сапожки, — сказал Акио, бережно опуская ботинок на прилавок, будто тот мог рассыпаться, — и полсеребряника отдать жалко. Я бы и это считал грабежом. Господин купец, — он повернулся, — а давайте-ка позовём сюда стражу. Пусть посмотрят, всё ли в порядке с товаром. Не продают ли в Горунде свиную кожу под видом телячьей.

Слово «стража» вылетело у него изо рта гладко, как косточка из вишни, и лишь потом Акио подумал, что сам-то стражу видеть совсем не хочет. Но отступать было поздно, да и лицо у него по-прежнему оставалось невинным.

Хозяин лавки побледнел. Нет, не побледнел: стал белым, как простыня на верёвке. Только что красное от возмущения лицо его в один миг осунулось и обвисло. Дело было не в цене. Дело было в одном-единственном слове.

— Не надо стражи, — торопливо проговорил он, всплеснув руками. — Что вы, что вы! Зачем стража? Мы же люди свои, разберёмся. Полсеребряника, говорите? Конечно, конечно, мальчик прав, ошибка вышла, партии, верно, перепутали... Полсеребряника, и по рукам!

Купец уже полез было в кошелёк, но тут Акио уловил в его движениях лёгкую заминку. Пальцы купца перебирали завязку нерешительно и как-то виновато, а в мыслях у него мелькали цифры, долги и вопрос о том, останется ли после всех покупок хоть что-то на хлеб. И Акио, не раздумывая, перехватил нить:

— Подождите.

Хозяин вздрогнул. Купец поднял голову.

— Эти ботинки мы возьмём, раз уж они стоят столько по совести, — сказал Акио спокойно. — А теперь скажите, любезный, нет ли у вас на самом деле хорошей обуви? Настоящей. Из хорошей кожи, с вощёной ниткой, с подошвой прошитой, а не приклеенной. Целую партию. Мой господин купец готов взять её за половину всей той цены, за которую можно заплатить, – и, повернувшись, Акио обращался уже к купцу. – Вам это верная прибыль, вещь-то хорошая, а за портом такую обувь с руками оторвут...

— Хо-хо-хо! — Хозяин вдруг расхохотался, и смех у него вышел громкий и фальшивый. — За половину? Да за такие деньги я и кошке башмаков не продам! Нет, нет, нет. Я честный торговец, у меня семья, дети, жена, собака... Нет, мальчик, это уже слишком. Хватит и того, что я уступил тебе по ботинкам.

Акио наклонил голову набок.

— Жаль, — протянул он. — Очень жаль. Знаете, господин купец, а я ведь думаю, что зря мы раньше про стражу заговорили. Они ведь сюда придут и увидят не только плохие ботинки. Они ведь заглянут и под прилавок. И найдут там то, что хозяин так тщательно прячет от лишних глаз. Вот будет обидно, если найдут.

Хозяин лавки застыл. Улыбка его на секунду съехала набок, обнажив что-то гладкое и испуганное.

— Я... Что вы... Там ничего...

И, словно в подтверждение своих слов, Акио подошёл к прилавку и пнул его босой ногой.

Пятка отозвалась острой болью, Акио едва воздержался чтоб не зашипеть во весь голос. Но звук вышел превосходный: гулкий, глубокий, с долгим эхом, будто ударили не в доски, а в пустую бочку. Значит, внутри было много места. Или же двойное дно.

Хозяин вздрогнул всем телом. Глаза его метнулись к прилавку, потом к двери, потом к Акио. Лысина покрылась бисеринками пота.

— Хорошо, — прохрипел он. — Хорошо! Согласен! Всё что угодно, за половину цены... Только умоляю, хватит. Не надо больше, не надо...

Акио перевёл взгляд на купца. Тот стоял, приоткрыв рот, и во взгляде его мешались ужас, восхищение и отчаянная, едва сдерживаемая радость. Он коротко, быстро кивнул.

Через четверть часа они вышли из лавки навьюченные, как два осла: купец нёс на плече связку из дюжины пар сапог и ботинок из свежей душистой телячьей кожи, настоящей, гладкой, тугой, с мелким ровным швом, а Акио ступал в новеньких ботинках, которые обнимали ноги мягкими тёплыми ладонями. Пятки наконец перестали ныть. Впервые за много дней они были в тепле.

На улице совсем стемнело. Зажглись фонари, и в их жёлтом свете мостовая блестела, будто смазанная жиром. Купец шагал рядом, придерживая связку, и всё время косился на мальчика. Наконец дойдя до повозки, торговец сгрузил связки с товаром внутрь и повернулся к мальчику.

— Слушай, — сказал он наконец. — А откуда у тебя это?

— Что именно?

— Ну... всё это. Про кожу, про швы. Про то, как ты на него... — Купец взмахнул по воздуху свободной рукой. — Тебе лет сколько? Десять? Двенадцать? А рассуждаешь так, будто всю жизнь просидел в гильдии. Я столько лет торгую, а такого не видел. Глаз у тебя, брат, алмаз. Честное слово. Такой дар ни за какие шиши не купишь.

Акио, запрыгнув в повозку, с достоинством пожал плечами.

— Поживёте — увидите.

Купец хмыкнул, помолчал, а потом негромко засмеялся и потёр переносицу.

— Поживу, значит. Ну-ну. — И, помолчав: — Спасибо тебе, мальчик. За сделку. Хорошая получилась сделка. Сам бы я так не смог.

Голос его, сначала весёлый, вдруг стал тише и тусклее. Он смотрел перед собой, на далёкие огни порта, и взгляд его ушёл куда-то так далеко, что про спутника он, казалось, вовсе забыл. Лошадки звонко цокали копытами по мощеной камнем дороге, как вдруг зазвучал тихий голос купца.

— Мне бы ещё бы долг погасить, — прошептал он, скорее самому себе. — Торговому дому Гардии... Всё никак, всё никак...

Он осёкся.

Но Акио уже услышал. Уши под капюшоном чуть заметно повернулись на звук, как два маленьких флюгера.

Мальчик вдруг пристально посмотрел купцу прямо в глаза.

— Послушайте, — сказал он. — Давайте так. Я помогаю вам с торговлей. С делами. С долгом. А вы берёте меня с собой в дорогу.

Купец чуть не задушил лошадей вожжами, останавливая их посреди улицы. Повернувшись к мальчику, купец еще сильнее удивился. Его глаза так и прыгали туда-сюда от переполнявших голову вопросов.

— Куда-куда? В дорогу?

— Ну да. Когда вы поедете дальше. Мне нужно... — Акио запнулся. — Мне надо куда-нибудь ехать. Всё равно куда.

— Зачем тебе? — Купец прищурился. — Тебя в школу при соборе, поди, возьмут, накормят, научат. А ты в дорогу, да ещё с чужим человеком собираешься.

— Скучно мне будет сидеть в церкви и слушать молитвы, — честно сказал Акио. — А свежий воздух мне нравится куда больше.

Купец в ответ расхохотался: негромко и тепло. Он тряс головой, вытирал уголки глаз, бормотал: «Скучно... молитвы... Ох, мальчик...»

— Вообще-то, — тихо добавил Акио, — я хотел бы вернуться на Восток. В родные земли.

Смех оборвался так резко, будто его перерезали ножом. Купец смотрел на мальчика пристально, уже без тени улыбки.

— На Восток? Откуда ты родом?

— Из Кицусу, — сказал Акио. — Городок такой. Совсем небольшой. Я там родился и вырос. Но давно оттуда ушёл. Очень давно. С тех пор там не был и не знаю, как там сейчас.

Купец моргнул.

— Давно? — повторил он. — Тебе же... Сколько ведь тебе лет?

Акио ничего не ответил. Только улыбнулся совсе. чуть-чуть, одним уголком губ и отвёл глаза.

Купец помолчал. Затем, словно решив про себя что-то важное, коротко кивнул.

— Ладно. Договорились. Ты помогаешь мне с делами, я везу тебя на Восток.

Купец протянул мальчику свою лапу. Акио пожал её, подтверждая договор. Рука была сухая, тёплая и сжимала чуть крепче, чем нужно. «Обещание, — подумал мальчик. — Вот оно какое».

Они дошли до торговой площади. Ночной рынок жил своей жизнью: лавки закрывались одна за другой, но кое-где ещё горели фонари, а возле пекарни, приземистой, с красной крышей, толпился народ.

Купец подошёл к пекарю, что-то негромко сказал, и через минуту протянул Акио булку: румяную, круглую, с трещинкой на боку, из которой выглядывала красная тягучая начинка.

— Клубничная, — сказал он. — Держи. Твоя заслуга за сделку.

Акио принял её обеими руками и откусил. Сладость растеклась по языку, тёплая и липкая, и глаза его невольно закрылись. Хлеб с клубникой. Подходящих слов он так и не нашёл. Лис внутри него довольно потянулся и утробно заурчал.

Он шёл рядом с купцом, жевал медленно, откусывая по чуть-чуть, чтобы растянуть удовольствие, и по пути разглядывал вечерний рынок: тусклые фонари, закрывающиеся ставни, запоздалых покупателей. Купец тем временем остановился у лавки с тканями.

Продавец с таким сухим лицом, словно у засохшей кураги, стоял за прилавком и в десятый раз пересчитывал коричневые кругляшки, шевеля губами: «...семь... восемь... а девятого нет... а десятый куда же делся...»

Акио подавился булкой.

Он втянул голову в плечи, натянул капюшон пониже и пошёл за спиной купца, с большим вниманием разглядывая собственные ботинки.

— Мне, пожалуйста, ленты, — сказал купец. — Цветные. Несколько. Вон тех вот давайте.

Продавец, не поднимая глаз от своих кругляшков, достал из-под прилавка моток и бросил на стол: красная, синяя, жёлтая, зелёная, с мелкими цветами по краю. Купец расплатился и спрятал свёрток за пазуху.

Акио, осторожно оглядевшись и убедившись, что его не узнали, отважился выглянуть из-за локтя купца. Лент было совсем немного, не больше, чем на ладонь. Если это продавать всерьез, то особо многого не получишь.

— Это на продажу? — спросил он шёпотом, когда они отошли. — Зря вы так. С такого мотка много не выручите. Нужно было брать хотя бы рулон.

— Это не на продажу, — резко сказал купец.

— А для кого?

— Для дочери, — ответил он. И что-то в голосе его изменилось, стало мягче и глуше. — Она у меня вышивать любит. Целыми днями сидит возле окна. Вооружится иглами, обвешается лентами да нитями... Я ей каждый раз привожу что-нибудь новенькое.

Акио кивнул молча, удовлетворённо и снова принялся за свою награду. Но краем глаза заметил, что купец ещё какое-то время шагал, глядя в пустоту, и губы его беззвучно шевелились, будто он считал что-то, но не деньги.

А на другом конце города, под семью золотыми куполами, догорала вечерняя молитва.

Собор в сумерках выглядел иначе. Днём он сиял, как начищенная монета, а к ночи золото куполов потускнело и потемнело, и семь луковиц повисли над городом семью чёрными каплями. Внутри стояла густая, тёплая, пахнущая воском темнота. Свечи у иконостаса горели тонкими жёлтыми язычками, а тени между колоннами шевелились, будто в углах кто-то тихо дышал.

Савва и Тихон стояли у стены бокового придела, сняв шлемы, и мяли их в руках. Перед ними, сложив ладони на животе, высился тот самый служитель в чёрном, с лицом из выбеленной дождём бересты.

— Значит, мальчика того вы упустили, — сказал он негромко.

— Упустили, — подтвердил Савва, угрюмо разглядывая каменный пол. — Он вот только что был рядом с нами, и...

— Растворился, — вставил Тихон.

— Да-да! Прямо в людях растворился... – возбужденно начал поддакивать Савва.

— Я слышал. Растворился. Среди бела дня, на площади, в двух шагах от собора. — Служитель чуть повернул голову. — Один мальчик. Двое взрослых. Одна площадь.

Савва замолк. Тихон переступил с ноги на ногу, и кольчуга на нём тихо звякнула. В пустом соборе звук этот прозвучал неприлично громко, и стражник поморщился.

— Ладно, — сказал служитель. — Дети бегают. Дети теряются. Тех, кто хочет в школу при соборе, не ищут: они сами приходят, когда проголодаются. — Он помолчал. — Но вы, Тихон, всё это время молчите. И смотрите не на меня, а куда-то в сторону. Что же случилось?

Тихон поднял на него взгляд, потом опустил. Рыжая борода его чуть дрогнула.

— Да так, — сказал он. — Пустяки, наверное.

— Говорите.

— Он в капюшоне был. Всю дорогу. Я его, это... — Тихон поднял правую руку и посмотрел на ладонь, будто на ней осталась какая-то метка. — Я его по голове потрепал. Ну, шутя. Чтоб без страха. Лёгонько. И там, под капюшоном...

Он осёкся.

— Что там?

— Твердое там было, — сказал Тихон тихо. — Не голова. Ну, не совсем голова. Твердоеи как будто бы даже живое. Оно... — он сглотнул, — оно слегка дёрнулось. У меня под рукой. Прям как у собак уши трогаешь, вот так вот и...

Тихон резко замолчав, разнеся свои последние сказанные слова по всем стенам святилища.

В соборе стало очень тихо. Свечи не дрогнули, но тени между колоннами словно придвинулись ближе, чтобы подслушать.

— Ты уверен? — спросил Савва, и голос его вышел сухим.

— Нет, — честно сказал Тихон. — Может, показалось. Я ж просто сказал.

— Ты мне об этом ничего не говорил.

— Я думал глупость это...

Служитель молчал. Он стоял неподвижно, сложив руки на животе, и смотрел на стражника долго, не мигая. Лицо его не менялось, словно было высечено из камня. Наконец он медленно кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Вы правильно сделали, что сказали.

— Так что, искать? — спросил Савва.

— Нет, — ответил служитель. — Не нужно шума. Не нужно громких слов и тем более стражи на каждом углу. Если мальчик на самом деле таков, каким вы его описали, пугать его не следует. Достаточно запомнить. Лицо, рост, походку. Капюшон тоже. Что-нибудь обязательно выдаст. Дети, особенно непростые, быстро оставляют за собой следы. Передайте на воротах и в порту: если увидят мальчика в капюшоне, пусть просто сообщат мне. Только и всего. — Он помолчал. — И никому ни слова. Ни товарищам по службе, ни жёнам, ни в кабаке за кружкой. Мы пока просто... Присматриваем за ним.

Тихон кивнул. Савва кивнул. Оба поклонились и вышли, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними с глухим стуком.

Служитель остался один.

Он постоял ещё немного, потом подошёл к высокому узкому окну и посмотрел вниз, на ночной город. Огни. Фонари. Дымки над крышами. Где-то там, среди сотен улиц и тысяч голов, ходил мальчик в капюшоне.

Служитель коснулся пальцами холодного стекла.

— Твердое, — тихо повторил он. — Живое. Дёрнулось.

Можно было назвать то, о чём он думал, одним коротким словом. Слово так и просилось сорваться с языка. Но служители этих мест вообще не любили называть вещи по именам: так, говорили они, спокойнее.

За его спиной, в боковом приделе, одна из свечей качнулась и погасла.

Глава 6. Полезное имя

Вечер в Порт Горунде наступал не сразу, а ползком, будто кошка, которой жалко покидать нагретую крышу. Солнце давно ушло за верфи, но небо над портом ещё держало последний персиковый свет, а по улицам уже шагали фонарщики с длинными шестами и зажигали огни один за другим: неторопливо, молча и без всякой благодарности со стороны улицы.

Повозка медленно тянулась вдоль городской стены, направляясь к северным воротам. Колёса жаловались на каждый камень, лошади на каждый шаг, а груз, надо думать, на то, что его вообще куда-то везут. Под рогожей лежали связки новенькой обуви из душистой телячьей кожи, рядом соболиные шкуры в мешках, а между ними ещё кое-что, о чём купец старался лишний раз не вспоминать.

Купец сидел на облучке, держа вожжи в одной руке, а другую устало примостив на колено. В голове его деловито и безрадостно щёлкали счёты.

Двенадцать пар обуви... Если продать их по рыночной цене. Кому... Кому продать... Матросам! И до рассвета, пока не вернулись те, у кого хватит ума спросить, откуда у него взялась такая партия. Потом нужно решить с шкурками соболя. Потом Гардия. Потом опять Гардия. Цифры выстраивались в ряд, кланялись друг другу и расходились, и чем дальше он считал, тем отчётливее ощущал, что нужный остаток всё время ускользает из пальцев, как мыло из мокрых рук.

А рядом с ним, по правую сторону, сидел Акио.

Сначала мальчик сидел, гордо выпрямив спину и изучающе вглядывался вдаль. Он разглядывал дома, вывески, фонари, чаек, прикорнувших на коньках крыш, и разглядывал всё это с таким серьёзным лицом, что любой прохожий мог бы принять его за самого настоящего ревизора.

Потом его спина держала голову не так уж и гордо. А затем и вовсе все достоинство уплыло в тар-тарары.

Веки, такие тяжёлые, будто две гири, медленно ползли вниз. Булка с клубникой давно переехала из желудка куда-то в самое сердце, в ботинках было на удивление тепло, а день вышел такой длинный, что в нем ощущалась целая неделя. Голова мальчика сначала качнулась раз, потом другой, потом скользнула по слегка шершавому рукаву купца и очень тихо опустилась ему на плечо.

Сам купец ничего не заметил. Вернее, не обратил внимания. Его руки были заняты вожжами, лошадьми, поворот на Хлюпую улицу, который нужно было не проехать и бесконечные счёты в голове, которые никак не желали сходиться.

А потом правое плечо молодого человека что-то почувствовало...

Голова на его руке была немного странной. Нет, не тяжёлой, мальчишка этот весил явно не больше мешка муки. Странность головы скорее была в её... Мягкости?

Под тканью капюшона, под ладонью, которой купец случайно коснулся, чтобы поправить рукав на затекающем плече, ощущалось что-то тёплое и очень пушистое. Оно слегка дрогнуло, потом ещё раз, потом чуть повернулось, будто зайчонок, придавленный во сне.

Купец слегка скосил свой взгляд. Он видел только макушку капюшона и крохотный край рубахи.

«Ёрзает, — подумал он. — Устраивается поудобнее. Дети всегда это выделывают. Моя в детстве тоже вертелась, пока не найдёт нужную ямку на подушке».

Он отвёл глаза обратно на дорогу, покрепче сжал вожжи и решительно принялся смотреть на дальнейший путь. Дорога, к слову, ничего особенного не показывала: постоянная череда камней и луж, словно они играли в догонялки.

Лошади шли как-то слишком тихо. Одна из них, самая старая, с бельмом на левом глазу, время от времени косилась назад, на повозку, и в этом взгляде не было ни страха, ни тревоги, а было что-то вроде почтительного любопытства.

Они уже успели миновать рыбные ряды, где уже убирали прилавки и поливали булыжники из вёдер. Миновали склады, пахнущие смолой и сушёной воблой. Миновали площадь с каменным колодцем, вокруг которого, посмеиваясь, стояли три старухи с пустыми вёдрами и очень полными новостями. Город понемногу темнел и становился тише, но не затихал совсем: порты вообще не умеют засыпать по-настоящему. Где-то далеко звякала цепь якоря, где-то пели, неплохо и немного мимо нот, где-то хлопнула ставня, и кто-то от всей души обругал её по-матросски.

Купец покосился на мальчика ещё раз. Тот спал так крепко и безмятежно, что на его лице расползлась тихая довольная улыбка. Купец поймал себя на мысли, что совсем не знает, кто это рядом с ним. Десять лет? А может и двенадцать? Сирота с дороги? Но сирота с дороги не читает кожу и обман с одного взгляда, будто раскрытую книгу. Что-то в этом мальчике не сходилось, как цифры из купеческой долговой тетради с тетрадью торгового дома, но разбираться было слишком поздно, слишком темно и слишком хотелось спать.

Чем ближе парочка подъезжала к северным воротам, тем реже становились фонари и тем гуще пахло дорожной пылью, конским потом и дальними краями. Здесь жили те, кто приезжал поздно и уезжал с первыми петухами: возчики, гонцы, погонщики, бродячие лудильщики. Дома стояли пониже и поплоше, окна были закрыты ставнями, а у каждой второй двери ночевала тележка с задранными к небу оглоблями. Таможенная будка у самых ворот уже закрылась, и сторож в ней, судя по храпу, видел сны о намного лучших временах, чем переживал сегодня.

Северные ворота показались впереди, когда купец с выскальзывающими из рук вожжами внезапно понял, что уже давненько не видел самой дороги.

Конечно не в том смысле, что на улице уже стемнело. Дело было в том, что веки его, оказывается, тоже имели собственное мнение о происходящем и всё это время потихоньку опускались. Он вздрогнул, резко открыл глаза, и вместе с ним качнулся весь мир. Тело его, милостиво выпустив вожжи на произвол судьбы, клонилось вбок, к краю облучка, где под ним уже ждала добротная, твёрдая, каменная мостовая.

Рука неуклюже рванулась в сторону и с Божьей помощью поймала край скамьи. Лошади, почувствовав слабину вожжей, замедлили шаг. Купец, округлив свои глаза чуть ли не с абрикос, выпрямился, шумно выдохнул и тихо, но с чувством произнёс слово, которого не одобрили бы ни его дочь, ни священник.

— Нет, — сказал он вслух то ли лошадям, то ли самому себе. — До ворот мы так не доедем. Я ж ведь просто свалюсь под колёса, и тогда Гардии не придётся тратить на меня ни одного своего человека.

А вот сейчас уже ночлег нужен был не только мирно дремлющему Акио, но и самому купцу. Немедленно. И, к его счастью, в портовом городе трактиров было столько же, сколько звёзд на небе, и для усталого путника они светили одинаково ярко. Купец, не промедля ни единой оставшейся до полного погружения в сон минуты, осадил лошадей у ближайшей двери, над которой болталась вывеска с нарисованным осётром. Рыба спала так же тихо и мирно, как и мальчик на плече у мужичка в повозке. Глаза осетра были наглухо закрыты, плавники сложены, а под брюхом красовалась надпись корявыми буквами: «Таверна сонный осётр». Надпись, судя по всему, не солгала ни одному остановившемуся в ней путнику: спать хотелось уже от одного вида этой рыбины.

Купец слез с повозке, спросонья чуть не свалившись в сточную канаву, потянулся до хруста в позвоночнике и начал привязывать лошадей к столбу, попутно проверяя, плотно ли лежит рогожа на повозке, и только потом повернулся к мальчику.

Акио всё так же сидел на скамье, привалившись к спинке, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Капюшон слегка съехал набок, но из-под него по-прежнему не выбивалось ни одного лишнего волоска. Купец помедлил. Потом осторожно, двумя пальцами, поправил капюшон на место. Зачем он это сделал известно только самому Богу.

— Э-э-эй, землеходец, — негромко позвал он мальчика, слегка поталкивая его в плечо. — Приехали. Вставай давай.

Акио что-то бормотал самому себе под нос, всеми силами пытаясь слезть с повозки. Шагнув в пустоту, там, где должна была находиться ступенька, мальчик в один миг оказался в руках купца, который успел его подхватить на руки.

— Тихо, тихо. Ты точно как мешок с мукой, только мешок, в отличие от тебя, хотя бы не спотыкается о собственные ноги.

— А я и не спотыкался о ноги, — сонно пробубнил мальчик. — Я осматривал землю под ними.

— Осматривай её и дальше, я-то тебе что. Только за столом.

Старая лошадь с бельмом потянулась мордой к плечу мальчика и мягко фыркнула ему прямо в капюшон. Акио, не открывая глаз до конца, пробормотал: «Спасибо тебе, что не так сильно трясла», и погладил её по шее. Лошадь вздохнула долгим довольным вздохом. Купец, проверявший узлы на повозке, приподнял бровь: эта кляча не позволяла чужим даже коснуться её носа.

Внутри «Сонный осётр» оказался вовсе не сонным. Низкий закопчённый зал был набит людьми: за длинными столами сидели матросы с обветренными лицами, двое плотников с верфи молча спорили кружками, а в углу кто-то перебирал струны старой лютни, пытаясь вспомнить, какая мелодия там когда-то жила. Воздух стоял густой и тёплый, пах жареной рыбой, пивом, дымом и мокрой шерстью.

За стойкой, как гора среди степей возвышался хозяин: огромный, широкоплечий, с лысиной на макушке, блестящей, как медный таз, и с очень маленькими цепкими глазками, которые смотрели не на людей, а на то, что притаилось от него у них в карманах. Он как раз протирал кружку тряпкой, которая от этого чище не желала становилась.

— Добрый вечер, — сказал купец, подходя к стойке. Акио брёл следом, шаркая ботинками и держась за его рукав, как за перила. — Нам нужна комната. Две кровати. И, если можно, горячий ужин. Сразу.

Хозяин поднял глаза, оглядел купца с головы до ног, потом перевёл взгляд ниже, на мальчика в капюшоне, и задержался на нём уже чуть дольше.

— Сынок? — спросил он.

— Помощник, — ответил купец.

— Помощник, — повторил хозяин, пробуя слово на зуб. — Мелкий какой-то.

— Зато толковый.

— Ага, а то.

Великан ещё раз посмотрел на капюшон мальчишки. Потом отвернулся и назвал цену за комнату.

Купец, привыкший торговаться даже за воздух, коим дышал каждый день, поморщился, вздохнул, поторговался и выторговал медный грош. Остальное достал из кошелька, считая монеты неспешно и с видимым сожалением, которое у него, впрочем, всегда было отчасти ритуальным.

Акио, стоявший рядом и тихонько посапывавший носом, незаметно прислушивался к их разговору. Капюшон хоть и немного, но предательски шевелился, а потому на него смотрела половина зала. Дождавшись, когда купец вынет последнюю монету из своего кошеля, Акио пробормотал едва слышно:

— Он врёт.

— Кто? — так же тихо спросил купец, не поворачивая головы и пока не выпуская ни единой монетки из рук.

— Хозяин. Про двор для повозки. Он сказал «пять грошей», а сам смотрел на нас так, будто хотел сказать «три».

Хозяин таверны уже успел сгрести деньги в свою огромную лапу и уже начал их пересчитывать.

Купец сморгнул остаток сна, когда разговор зашел про то, как можно сэкономить чуть больше, чем жалкий медяк. Про двор для повозки хозяин обронил мимоходом, одним вздохом, пока отсчитывал сдачу, и купец его почти не расслышал. Но он повернулся к стойке и вежливо улыбнулся:

— А за двор, любезный, мы, кажется, договаривались на три?

Хозяин, не меняясь в лице, помедлил, кашлянул и с гневным хлопком о деревяшку вернул два гроша обратно на стойку.

— Да вам явно послышалось, — сказал он. — Конечно, на три.

Акио, довольный результатом своей помощи, снова уткнулся носом в шершавый рукав.

— Ужин сейчас будет, — сказал хозяин, пряча деньги. — Садитесь, где место найдёте.

Место нашлось в самом дальнем углу, у стены, под лестницей на второй этаж. Стол был липкий, лавки скрипучие, но огонь из ближайшего очага добирался даже сюда, и слава Богу... Купец, опустившись на такую же жесткую скамью, как и в телеге, почувствовал, как усталость растекается по ногам тёплым маслом.

Акио опустился напротив, сразу сложил руки на столе и уронил на них голову.

— Только не засыпай, — предупредил Драгомир. — Сейчас принесут еду.

— А я и не сплю, — сказал Акио в стол. — Я думаю.

— Хорошая мысль.

— Спа-си-бо-о-о... — протянул Акио, прежде чем смолкнуть и вновь засопеть.

Купец во все глаза смотрел на капюшон, который поднимался и опускался от ровного дыхания. Его дочь тоже так засыпала за столом, дожидаясь отца с дороги, а он потом нёс её на руках в постель, и она делала вид, что не просыпалась от того, что он щекотал ей бока пока нёс.

Давно же он не носил на руках собственную дочь. Она, все-таки, выросла. Купец вдруг почувствовал, что заскучал по давно минувшему времени, и поспешил найти глазами подавальщицу: думать о таком на пустой желудок было довольно опасным занятием.

Прошло совсем немного времени, ровно столько, чтобы купец успел снять и пристроить рядом свои драгоценные сапоги и подумать, что завтра не помешало бы проснуться раньше рассвета.

Из кухни вынырнула подавальщица, худенькая и быстрая, с подносом, на котором стояли миски, глиняные кружки и блюдо, накрытое тоненьким белоснежным полотенцем.

Миски с горячей похлёбкой, где плавали куски рыбы, лук и ломтики репы. Горшочек с кашей, над которой висело облачко пара, сдобренной ложкой растопленного сала. Жареная рыба с хрустящей корочкой. Половина каравая, румяная и ещё тёплая. И кружка парного молока наравне с высоким бокалом, до краев наполненным душистым пивом.

Акио поднял голову.

Нет, не совсем поднял. Его голова подпрыгнула, словно была на пружинке. Нос его, торчавший из-под капюшона, затрепетал сперва неуверенно, потом сосредоточенно, потом так, что кончик заходил вверх-вниз. Сон вылетел из его головы, как воробей из-под стрехи, а на его месте появился огромный, сияющий и совершенно ясный голод.

— Это всё мне? — спросил он шёпотом.

— Ага, открывай рот шире! Это тебе и мне. — шутливо сказал купец, а глянув на тарелку посередине подноса, доложил, — Но, если честно, за рыбу я спорить с тобой не стану.

Рука Акио быстрее ветра схватила ложку. А дальше случилось то, что купец потом несколько дней не мог описать словами. Мальчик ел. Не жадно, не торопясь и не давясь, а с таким глубоким, сосредоточенным удовольствием, что ему можно было бы поручить обучать этому остальных людей. Он зачерпывал похлёбку, подносил ко рту, закрывал глаза, прислушивался к вкусу, глотал, и в груди его при этом что-то негромко и очень довольно гудело. Почти урчание. Почти... Купец пару раз оглянулся, не смотрит ли кто на них, но в зале помимо довольного урчания хватало и собственных шумов.

Акио, впрочем, ничего этого даже не замечал. Он думал исключительно о том, что давно уже не сидел за столом. Не прятался под телегой, не грыз сырую репу на краю чужого поля, не слушал урчание собственного живота как единственного собеседника, что был с мальчиком с самого его рождения.

Мальчик сидел за столом прямо напротив человека, который ест из соседней миски и не собирается его гнать. Мысль была такая странная и тёплая, что он на всякий случай спрятал её поглубже и не стал разглядывать так тщательно.

Купец тоже принялся за еду, но чаще смотрел на мальчика, чем в свою миску. Усмехался, сам того не замечая. Когда первая миска опустела, он отложил ложку и откашлялся.

— Слушай. Раз уж мы решили путешествовать вместе, — начал он, — надо бы нам познакомиться. Как полагается.

Акио поднял на него глаза.

Зелёные, яркие, глубокие, светящиеся полным вниманием. Взгляд был острым, цепким, чуть настороженным, и купец волей-неволей выпрямился. Но от еды мальчик не спешил отрываться: ложка в его руке продолжала путешествовать между миской и ртом, ровно и уверенно, совсем как маятник.

— Я вот Драгомир, — сказал купец. — Драгомир, путешествующий по белу свету торговец. Для друзей я Драго, для должников — господин Драгомир. А для кредиторов... — он хмыкнул, — А лучше тебе и не знать, как они меня называют.

Акио коротко кивнул, ни на секунду не переставая жевать.

— Родом я из края, что лежит далеко отсюда, за тремя горными хребтами и одним большим озером. Но не просто большим. Под ноги взглянешь оно словно лужа, а захочешь переплвть, то станет целым океаном! Земля у нас каменистая, хлеб родится плохо, зато люди выносливые и упрямые. У нас говорят: хочешь есть, умей торговать; хочешь торговать, умей держать слово. Слово всегда оказывается сложнее держать.

Он замолчал на секунду, разглядывая огонь в очаге.

— Первую свою сделку я заключил лет в десять. Продал соседу его же тачку. Он оставил её у забора, а я потихоньку откатил за дом, перекрасил углём и предложил ему за три медяка как совсем новую. И он, представь себе, купил. — Драгомир фыркнул. — А на следующий день узнал свою тачку по прилипшему за колесиком лошадиному навозу, схватил меня за ухо и протащил так через всё село. Зато к вечеру отец, хохотавший до слёз, сказал мне кое-что, я помню и по сей день: «Хороший торговец продаёт чужое, лучший продаёт своё, а умный никому не попадается на глаза».

Акио, не отрываясь от каши, чуть заметно поёжился.

В дальнем углу зала лютня наконец перестала путаться. Звуки, которые она так долго искала, нашлись все разом, и мелодия расправилась: быстрая, плясовая, нахальная. К лютне присоединился чей-то охрипший голос. Один из матросов, рыжий, обветренный, с серьгой в ухе, вскочил на лавку и запел во всё горло:

Лис в базарный день продал

Волку сапоги из зайца,

Волк, довольный, заплатил.

А чем он сам в душе не чает!

Зал загоготал так громко, что с потолочных балок стала падать словно снег многолетняя пыль. Кто-то подхватил припев, кто-то забарабанил кружкой по столу, расплескивая на соседей недопитое пиво.

Акио замер с ложкой прямо у рта.

Драгомир увидел это краем глаза. Мальчик не вздрогнул, не поднял головы, не изменил своего выражения лица ни на грамм.

— Тише ты, Гришка! — рявкнул из-за стойки хозяин, и в голосе его не было ни капельки веселья. — Нынче попы на такие песни зубы точат до блеска. Хочешь в покаяние на семь недель?

— Да я ж с добра, ты че! — оправдывался рыжий, с кряхтением слезая с лавки. — Песня-то старая!

— Старая, а за неё нынче дерут по-новому. Пой лучше про русалок.

Матрос пожал плечами и, ни капли не смутившись, затянул балладу про русалок. Зал ответил ему тем же весельем, только чуть тише, оглядываясь по сторонам. Акио моргнул, очнулся, дожевал и сделал вид, что всё в порядке.

А внутри у него ещё долго звенело. Песня про лиса, продавшего волку заячьи сапоги, была старше любой церкви в этом городе. Он слышал её и раньше, на другом празднике, под другие барабаны. В ней пелось и про цену, и про сапоги, и про хитрость. Одного в ней не пелось никогда: имени.

Драгомир решил тоже сделать вид, что ничего не заметил.

— С тех пор я многому научился, — продолжал он, будто отвлекшей их песни и не было вовсе. — Что нельзя доверять слишком вежливому покупателю. Что нельзя торговаться на голодный желудок. Что мех в сырую погоду набирает вес, а чужой язык в чужом порту набирает долги. Один раз я потерял целую телегу пряностей, потому что поверил человеку, у которого была слишком честная борода. Другой раз нашёл в хлебе золотую монету, сразу вернул её булочнику, а тот, представь, подарил мне за это ещё три булки. Которые, к слову, не стоили и одного серебряника...

Он отхлебнул из кружки и покачал головой.

— А однажды я пережидал бурю в трюме у капитана, который не умел плавать. Представляешь? Капитан, который боится воды. Он говорил, что корабль надёжнее моря, потому что корабль делает то, что ему велят, а море никому ничего не обещает. Всю бурю просидел, обнявшись с мешком гороха. Горох потом три дня отпаивали водой, а капитан до сих пор клянётся, что именно его шкурой был спасен корабль.

Акио фыркнул в миску, и по этому короткому звуку Драгомир с удовольствием понял, что рассказ достиг своей цели.

Он улыбнулся своим воспоминаниям и добавил уже тише:

— А потом у меня появилась дочь...

Про неё он сказал всего пару слов. Что вышивает, что упрямая, что всем существом своим похожа на мать. Но слова эти прозвучали так, что Акио, глядя на его лицо, вдруг понял: самое главное в этом долгом рассказе уже давно было сказано.

Акио доел кашу и принялся за рыбу. Съев её аккуратно, до самых косточек, все косточки до единой сложил на краю тарелки ровной горкой, будто собирался их потом пересчитывать.

Потом настал черед разломанной краюхи хлеба, которую Акио обмакнул в остатки похлёбки и отправил в рот, и по лицу его было видно, что он слушает каждое слово.

Когда еда закончилась, Акио наконец потянулся к заветной кружке с молоком. Парное, густое, тёплое. Он обхватил её обеими руками, закрыл глаза, сделал первый глоток и тихо вздохнул, да так, что Драгомир на секунду забыл, о чём вообще рассказывал.

— ...ну, в общем, — продолжил он, потеряв нить, — так я и дошёл до жизни такой. А теперь твоя очередь.

Он помолчал, потом добавил уже мягче:

— Как тебя зовут, мальчик?

Акио, мирно попивая молоко, с полуприкрытыми глазами, на секунду оторвался от кружки. Молочные усы на верхней губе блеснули в свете очага. Он посмотрел на Драгомира, спокойно и без суеты, и коротко ответил одним словом:

— Акио.

Драгомир удовлетворённо хмыкнул.

Имя было не здешнее и далеко не из его краёв. Где-то он слышал похожий звук, но вспомнить где не мог: то ли в речи восточных купцов, что торговали шёлком у дальних причалов, то ли в колыбельной, которую когда-то напевала соседка родом с восточных островов. Короткое, мягкое, чуть звенящее. Он прокатал его на языке ещё пару раз и решил, что оно ему нравится.

— Акио, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Короткое. Хорошее имя для торговли, между прочим. Пока другой выговорит «Драгомир», сделка уже убежала. А с таким: раз! — и представился, и уже всё. Очень полезная вещь, твое короткое имя.

Он сказал это вслух, скорее самому себе, рассуждая о форме подковы. Но Акио, не открывая глаз, недовольно фыркнул прямо в кружку:

— Так ты считаешь, что моё имя хорошо только тем, что оно короче твоего?

Драгомир замер. Потом расхохотался: коротко, тепло, на весь угол. Он примирительно поднял ладони, потянулся через стол и слегка потрепал мальчика по плечу.

— Справедливо. Очень справедливо. Это мне за «Драгомира». — Он поднялся, потянулся до хруста. — Допивай. Я пойду узнаю, какая у нас комната.

Он ушёл к стойке, лавируя между столами, а Акио остался с молоком. Допивал он не спеша, смакуя каждую каплю, и разглядывал спину уходящего купца. Драго. Драгомир. Господин Драгомир. Странно: у человека было целых три имени, и каждое он называл с усмешкой, как называют старых знакомых. Хвастался им при каждой сделке, а сам забыл про свое пиво на столе...

А у самого мальчика осталось одно единственное имя, и то короткое.

Акио осторожно провёл ладонью по капюшону. Всё оказалось на своих местах. Ничего не торчит, ничего не выглядывает, ничего не дрожит. Он вздохнул, допил последний глоток, поставил кружку на стол. Подумал немного, и поправил её, чтобы стояла ровно. Потом спрыгнул со скамьи и бросился вслед за Драгомиром, который уже стоял на самой верхней ступеньке лестницы с ключом в руке.

— Вторая дверь налево, — сказал купец. — Номер шесть.

— Это хорошая цифра? — спросил Акио.

— Не знаю. Вот сейчас и узнаем.

Ступени у этой лесенки были старые, широкие, и каждая из них жаловалась на своё: одна поскрипывала, другая стонала, третья издавала звук, похожий на хриплый кашель. Эхо от этих скрипов бежало по коридору впереди всего живого, сталкивалось с самим собой и возвращалось, и весь дом наполнялся мелким, дробным, живым шумом.

А внизу, стоя за стойкой, хозяин таверны всё ещё перекидывал свою грязную тряпку из одной руки в другую. Он смотрел куда-то в сторону, наверх.

Туда, где только что скрылись две фигуры, и губы его шевелились почти беззвучно, а тёмные глазки поблёскивали в свете масляной лампы.

— Надо бы церкви сказать... — бормотал он. — Про этого мальчишку в капюшоне... — немного поразмышляв над этим, он добавил себе под нос, — Ведь один серебряный просто так на дороге не валяется...

Но этого Акио не услышал.

Эхо от гулко скрипящих половиц, быстрое, дробное, густое, проглотило эти слова целиком, не оставив от них даже самого маленького шороха. И даже самые чуткие, самые всеслышащие лисьи уши на этот раз остались глухими.

Глава 7. Правда в одном сапоге

Утро в «Сонном осётре» началось так тихо, будто сама ночь ещё не успела уйти и просто присела на подоконник перевести дух. Солнце только-только вытянуло шею из-за верфей, чтобы поглядеть на спящий мир, и разглядывало его осторожно, без спешки, одним-единственным лучом. Луч то заглядывал в щель ставней, то пробегал по половицам, то замирал на потолочной балке, словно решал, с чего же ему начать новый славный день.

В комнате номер шесть, на левой кровати в самом углу, куда не доставал ни единый солнечный луч как бы тот ни старался, мирно сопел Акио. Он спал на боку, подогнув колени к самому животу, а одеяло отбросил в сторону с такой решительностью, будто оно его лично обидело. Капюшон слегка сполз, обнажив небольшую прядь волос, рыжих, как осенний лист, а чуть ниже, прямо на подушке, нагло и совершенно беззаботно, валялся крохотный кончик уха.

Драгомир к этому часу уже давно был на ногах. Он успел умыться ледяной водой из бочки во дворе, выбить свой кафтан от дорожной пыли, которая со свистом вылетала со складок ткани и медленно оседала на копошащихся во дворе курах. Предприимчивый торговец успел даже потолковать с хозяином насчёт завтрака и выторговать у него лишнюю ложку масла.

Теперь, когда все было сделано и расписано, купец собирался написать письмо. Письма Драгомир писал редко и с большим трудом, зато с таким чувством, что бумага иногда не выдерживала силы его слова.

Он толкнул дверь комнаты и замер на пороге прямо в дверном проеме.

Мальчик, лежащий на кровати когда он только выходил, все ещё спал. Спал нелепо и на удивление трогательно: одна рука свесилась с кровати, вторая подпирала щёку, один ботинок он снять так и не удосужился, и из-под сбившегося одеяла торчала пятка в новенькой коже. Вид был одновременно смешной и милый, и Драгомиру вдруг стало очень тепло.

Это самое тепло разлилось по груди неторопливо и густо, будто растопленный медовый воск, а вместе с ним всплыло что-то очень давнее, но далеко не забытое: маленькая фигурка на кровати, одеяло на полу, и он сам, на цыпочках, чтобы не разбудить, подходит поправить...

Купец тряхнул головой.

Чуть постояв в дверях, он подошёл к кровати. Подтянул одеяло, чтобы хоть немного прикрыть ноги, потом протянул руку и осторожно, двумя пальцами, поправил сползший капюшон.

И заметил волосы.

Рыжие. Не светлые, не русые с медью, а настоящие, яркие, огненные, с тем тёплым оттенком, какой в здешних краях встречается у одного ребёнка из нескольких тысяч. Драгомир замер с поднятой рукой.

«Вот оно что, — подумал он. — Вот почему он носит капюшон. Даже когда жарко. Даже когда спит».

Он слишком хорошо знал, что в больших городах церковь рыжих не жалует. Рыжих детей считали колдовскими отродьями. Рыжих женщин церковь без зазрения совести, да даже без самого суда, сжигала на кострах. Рыжих мужчин шарахались как настоящего огня, а если они вдобавок оказывались хитрыми, называли пособниками самого дьявола. На мальчишку с таким цветом волос мало бы кто смотрел как на ребёнка. Скорее как на знак какого-нибудь незримого предвестия.

Драгомир аккуратно вернул капюшон на место. На подушке что-то крохотное и пушистое едва заметно шевельнулось, но Драгомир решил, что это всего лишь прядка, прижатая головой, и отвёл руку, чтобы не разбудить мальчика.

А Акио уже давно не спал.

Он проснулся ещё тогда, когда скрипнула дверь, но глаз раскрывать не собирался: мальчик лежал неподвижно, ровно дышал и ждал. Всё его тело превратилось в одно большое ухо, что для лиса было вполне естественно. Он слышал, как купец подошёл, как остановился, как затаил дыхание. Слышал, как рука его потянулась к капюшону, и сердце ёкнуло, а потом забилось так громко, что Акио испугался: не убежит ли оно от него.

«Увидел, — думал он. — Увидел кончик. Он лежал на подушке, я же чувствовал, что он вылез...»

Но Драгомир на самом деле принял кончик уха за прядь волос. Акио этого не знал. Он лежал, напряжённо ожидая крика, шума, хватки на плече, а вместо этого слышал только, как купец отходит от кровати, садится за стол и шумно выдыхает.

Сопение. Шелест бумаги. Глухой хлопок откупоренной чернильницы. А потом скрип. Противный, тонкий, скребущий скрип пера по листу, от которого у Акио по спине побежали мурашки, а уши, те самые, которые он так плотно прижимал к голове, невольно дёрнулись. Скрип перьев они ненавидели больше всего на свете, даже больше, чем грохот от церковного колокола.

Но Акио терпел. Изо всех сил лежал и слушал.

Из-за стола в это же время доносилось негромкое, неразборчивое бормотание: купец проговаривал слова вслух, пока писал.

— ...доченька моя... нет, слишком по-детски... дорогая дочь... тоже плохо... Как же начать-то...

Из этого бормотания Акио довольно быстро понял, что письмо адресовано дочери. Любопытство царапнуло его, как кошка скребет когтями запертую дверь. Что он ей пишет? Что говорит про дорогу? Про долги? Про него?

Ему отчаянно захотелось повернуться и посмотреть прямо в лист бумаги. Он начал поворачиваться осторожно, по волоску, затаив дыхание, и почти уже совершил подвиг, как вдруг пружины матраса, эти чертовы предательницы, заскрипели от самого лёгкого вздоха.

Звук вышел оглушительный. Акио замер. Открыл один глаз.

Драгомир сидел к нему вполоборота. Лоб его блестел от пота, ведь письмо — дело трудоемкое, потому и не каждому с легкостью дается...

Купец вытер пот своим белоснежным платком, который достал из кармана, и на краю платка Акио успел разглядеть вышитые синей ниткой две большие буквы. Д Р.

Те же самые, что также красовались и на сапогах. Те же самые стежки: мелкие, аккуратные, чуть наклонные влево. Рука, которая вышивала голенище, вышивала и этот платок. «Дочь купца, — понял Акио. — Это она».

Он постарался как можно незаметнее отложить это в памяти, будто белка прячет орех про запас.

— Ты уже проснулся, — сказал Драгомир, не оборачиваясь. — Я слышал, как скрипнул матрас. Иди умываться, землеходец. Нам ещё завтракать и выезжать.

Акио сел, потёр глаза, нашарил рукой капюшон, который остался на своем месте и уже через минуту брёл вниз по лестнице, зевая, шлёпая ботинками по ступеням и с надеждой принюхиваясь к запахам кухни.

Завтрак оказался скромным, но честным: каша с маслом, толстые ломти хлеба, кусок сыра, два варёных яйца и кружка тёплого молока, которую Акио проглотил, не успев как следует разглядеть. Драгомир ел неторопливо, погружённый в свои мысли, и то и дело поглядывал на мальчика с какой-то странной, смягчившейся улыбкой, которую сам, наверное, не заметил.

Хозяин «Сонного осётра» сегодня вёл себя на удивительную редкость любезно. Он то и дело подливал молоко, подкладывал сыр, интересовался, хорошо ли спалось, и даже пожелал им счастливого пути. Но Акио, жевавший хлеб с самым безмятежным видом, почему-то чувствовал на себе его взгляд: короткий, цепкий, тщательно оценивающий. Взгляд этот был коротким и очень деловым, как взгляд торговца над чужим мешком. Он решил, что ему это показалось. На всякий случай поправил капюшон.

После того, как завтрак был повержен в пух и прах, они вышли во двор, к конюшне. Утренний холод ещё сидел под навесом, пахло сеном, лошадиным потом и мокрым деревом. В тёмном проходе между стойлами стояли три знакомые лошади: старая, с бельмом, вороная помоложе и рыжая с белой звёздочкой на лбу, самая нервная из всех.

— Так-так-так, — посетовал Драгомир, потирая руки. — Где же я их спрятал?

Он принялся методично обшаривать углы. Заглянул за ясли. Приподнял охапку сена. Заглянул в пустую бочку из-под овса. Партию обуви он вчера вечером убрал в конюшню, подальше от чужих глаз, и теперь никак не мог вспомнить, под какой именно кучей ее запихал. Время от времени от него по всей конюшне доносились тихие, но выразительные слова, смысла которых Акио предпочитал не вникать.

Сам же Акио тем временем остановился у стойла старой лошади и просто посмотрел на неё.

Ничего особенного. Он не гладил её, не говорил, даже не подзывал ее цоканием языка. Просто стоял и смотрел, приветливо, тепло, чуть склонив голову набок. И лошадь, помедлив, фыркнула, вытянула шею и ткнулась мордой ему в плечо. Вороная помоложе от соседнего стойла тихо заржала, будто здоровалась. А рыжая с белой звёздочкой, самая нервная, вдруг перестала переминаться с ноги на ногу и замерла, глядя на мальчика большими тёмными глазами.

И показалось, что все три лошади улыбаются. Хоть и не так, как улыбаются преданные друзья, но каждая смотрела на него так, будто с нетерпением ждали мальчика с долгой дороги.

Драгомир, наконец отыскавший всю партию под толстым слоем сена в самом дальнем углу, выпрямился, отряхнул колени и обернулся. И в который раз за эти два дня покачал головой.

Мальчик знаком ему без году неделя. Вернее, без суток. А три лошади, с которыми купец возился едва ли не всю жизнь, годами уговаривая хотя бы не брыкаться, когда он надевает хомут, и не кусаться, когда он проверяет подпругу, тянулись к нему так, словно знали его с жеребячьих лет. Рыжая, та самая, которая в прошлом месяце оставила ему на плече память в виде огромного синяка, сейчас доверчиво обнюхивала рукав мальчишки.

— Знаешь, — сказал Драгомир вслух, — я начинаю подозревать, что ты и в самом деле умеешь разговаривать с лошадьми.

— Я? — Акио поднял брови с самым невинным видом. — Я просто стою рядом с ними, вот и все.

— Вот именно. Ты просто стоишь, а они готовы за тобой хоть в море.

— В море лошади не плавают.

— Это ты им разъясни. Они, по-моему, ещё не в курсе.

Акио ухмыльнулся и погладил рыжую по носу. Рыжая в ответ тихо и благодарно вздохнула.

Драгомир, покачав головой в третий раз, подхватил две связки обуви и потащил их к повозке. Акио подхватил третью. Они загрузили всё под рогожу, запрягли лошадей, к удивлению обнаружив, что ни одна из них не пыталась брыкаться, кусаться и уж тем более не пытались организовать массовый побег, и преспокойно выехали со двора навстречу ясному утру.

Сам же порт поутру оказался совсем другим, чем вечером. Туман стелился над водой густой молочной пеленой, и в нём плавали мачты, как тонкие чёрные деревья в затопленном лесу. Чайки орали на всю гавань, будто делили между собой невидимое наследство. По длинным причалам уже кипела жизнь: грузчики перекатывали бочки, торговки раскладывали рыбу на льду, матросы, зевая, тянули канаты, а где-то далеко в тумане глухо ударил корабельный колокол.

Драгомир остановил повозку у дальнего причала, где швартовались торговые суда, выгрузил связки обуви на пару бочек, накрыл их чистой тряпицей и принялся раскладывать товар так, чтобы кожа блестела, а швы всей своей ляпотой бросались в глаза.

— Слушай меня внимательно, — Драгомир начал рассказывать Акио, не отрываясь от своего дела. — Правила на рынке довольно простые. Не называй цену первым. Не хвали товар слишком громко. Не показывай, что тебе нужно продать сегодня, а не, к примеру, завтра. И если станет совсем худо, молчи. Всякое лишнее твое слово дороже любой монеты, тебе ясно?

— А если какой-нибудь купец подойдет и начнет расспрашивать меня? — с улыбкой поинтересовался Акио.

— Тогда говори правду. Только... Не всю.

— Это как так?

— Вырастешь, поймёшь.

Акио обиженно фыркнул, но все же кивнул и устроился на краю бочки, аккуратно поправляя свой капюшон.

Торговаться он, может быть, и не собирался. Но понаблюдать за всем предстоящим делом все же стоило. Акио отлично умел делать кое-что, чего другим было не под силу. Когда рядом с ним ну так скажем откровенно лгали, то в самых кончиках на голове, под тканью, начинало мелко и колко покалывать, будто к ним поднесли веточку крапивы. А если ложь была ну уж очень большой, то уши дёргались сами по себе, и тогда их приходилось придерживать, напрягая каждую мышцу, чтобы капюшон не выдал его с головой. Ну либо на крайний случай придерживать капюшон рукой, если уши совсем слушаться не будут...

Именно поэтому Акио постоянно немного нервничал в толпе: стоит ушам шевельнуться чуть сильнее, чем нужно, и вся его тайна окажется перед всеми как на ладони.

Первым к импровизированной лавке подошёл невысокий человек в потёртой куртке, с бегающими глазами. Он повертел в руках один ботинок, другой, цокнул языком и с самым скучающим видом на свете заявил:

— Эта твоя кожа дрянь несусветная. Таким в базарный день цена пара медяков.

Уши Акио кольнуло так, что он чуть не подпрыгнул на бочке. Он быстро накрыл ладонью капюшон, делая вид, что чешет голову, и еле слышно шепнул:

— Врет, и даже глазом не моргнул...

— Знаю, — так же тихо ответил Драгомир, не поворачивая головы. — Он хочет сбить нашу цену в ноль. Надо грамотно перевернуть ситуацию в нашу сторону.

Драгомир так и сделал. Он встал на дыбы, заявив, что такую обувь носят только благородные господа, и человек в потёртой куртке, смущённо поморгав, ушёл, не купив ни пары. Акио, довольный полученным представлением, сел обратно, чувствуя себя непобедимым.

Потом к ним подошло ещё двое: торговка с корзиной и седой плотник. Торговка сказала, что у неё нет лишних денег, и Акио едва не подскочил от очередной колющей боли в ушах, только едва слышно простонал. Плотник сказал, что ему нужны сапоги для сына, и уши молчали. Сапоги для сына были проданы в тот же момент по первоначальной цено. Дело пошло-поехало!

Где-то ближе к середине дня на причале показался человек, при виде которого грузчики расступались сами собой. Он был высокий, сухой, как вяленая вобла, в тёмном суконном плаще, с глазами цвета мокрой верёвки и лицом, которое невозможно было ни запомнить, ни забыть... Вот до чего оно было ровным и спокойным.

Появившийся из ниоткуда грозный ревизор подошёл неспешно, остановился перед бочками и некоторое время молча разглядывал товар.

— Капитан Остап, — сказал он наконец, коротко кивнув. — «Белая чайка». Мне нужна обувь для всей команды.

Акио прислушался. Уши молчали.

— Сколько вам понадобится пар? — спросил Драгомир, сохраняя на лице самую вежливую торговую улыбку.

— У вас здесь, я вижу, дюжина.

— Дюжина.

— Беру всё.

— Всё? — Драгомир приподнял брови. — Что ж, решение... Довольно быстрое.

— Я беру у вас всё разом, — повторил капитан, — потому что отхожу с отливом, а мне некогда бегать по рынкам. Плачу серебряными Мергинами сразу, на месте. Лучше вашей обуви на этом берегу я пока ещё, признаться, не видел.

Уши Акио молчали, как два стойких партизана. Ни покалывания, ни дрожи, абсолютно ничего. Капитан говорил не торопясь, ровным голосом, без единой запинки, и всё, что он говорил, было правдой.

Нет! Это почти невозможно: человек сказал пять фраз подряд и ни одной лжи. Акио хоть и отказывался верит в свои же рассуждения, но все же позволил себе слегка расслабиться. Спустя еще пару минут, как Белая чайка в разговоре с Драгомиром до сих пор ни разу не солгал, в голове мальчика быстро и приятно сложился простой вывод: этот человек был с ними честен.

Драгомир назвал цену: двенадцать серебряных, по одному за пару. Капитан ответил, что готов дать девять, но за всё сразу и без торга. Снова капитанские уста не произнесли ни капли лжи.

Драгомир, привыкший получать хоть что-нибудь сверх первой цены, помедлил, потеребил свой подбородок и бросил быстрый взгляд на мальчика.

Акио тихонько склонился к нему.

— Он не врёт, — шепнул он. — Вообще. Ни слова.

— Совсем?

— Ага, совсем...

Драгомир помолчал. В голове его щёлкнули счёты: девять серебряных сразу, без хлопот, пока не явились те, кто спросит про происхождение партии. Для человека с его долгами это был ответ, о каком можно было только мечтать.

— Девять, — сказал купец. И, широко улыбнувшись, протянул капитану руку, — Договорились.

Капитан кивнул, достал из-за пазухи кожаный мешочек и принялся отсчитывать монеты в ладонь купца, одну за другой, неторопливо и аккуратно. Девять тусклых серебряных кружочков легли на ладонь Драгомира. Он сжал руку, и по лицу его пробежала лёгкая тень.

Он взвесил монеты в ладони. Потом ещё раз, чуть иначе. Потом молча достал из рукава маленькие весы, из тех, что любой уважающий себя торговец носит рядом с сердцем, высыпал серебро на чашку и принялся смотреть на стрелку.

Стрелка, как водится, не лгала.

— Капитан, — сказал Драгомир очень вежливо. — Я просил с вас девять серебряных Мергинов.

— И вы получили свои девять серебряных Мергинов, — спокойно ответил капитан.

— Они, целиком и полностью, весят как семь.

— Они целиком и полностью серебряные. Ежели вы сомневаетесь в их подлинности, то имеете полное право подать на меня жалобу королю Мергину Пятому.

Акио пристально уставился на монеты. Теперь, приглядевшись, он увидел то, что должен был увидеть с самого начала: края у всех девяти были неровными. Края были угловатыми, когда как целая монета должна была быть полностью круглой. Края каждой монетки, видно, были срезаны тонкой полоской, словно от хлеба кто-то откусил корочку.

Эти деньги не были фальшивыми. Но и настоящими от того не становились, потому что были не в полном весе.

Уши мальчика на голове не дрогнули, потому что капитан не соврал ни единого разу. Он просто умолчал о том, о чём его никто и не просил говорить.

— «Белая чайка» отходит сегодня вечером. У вас еще есть время до полудня, — добавил капитан, и в голосе его не прозвучало ни тени насмешки. — Всего вам доброго.

Он развернулся, чтобы уйти.

Драгомир стоял, держа весы. Он мог закричать. Мог позвать стражу. Но капитан уйдёт на своей «Белой чайке» с отливом, и ничто не заставит его вернуться. И Акио, и Драгомир это прекрасно понимали.

Купец улыбнулся вновь.

— Конечно, капитан, — сказал он мягко. — Приятно иметь дело с человеком, что очень точный в своих словах. Прошу вас, капитан, кажите, а вы, должно быть, нечасто бываете в наших краях?

Капитан, уже сделавший шаг прочь, остановился.

— Редко.

Уши Акио кольнуло. Резко и очень больно. Рука его сама взлетела к капюшону.

— Врёт, — выдохнул он одними губами. — Он здесь, скорее, живет.

Драгомир почти не изменился в лице.

— Редко, — повторил он задумчиво. — Что ж, жаль. А то я хотел предложить вам постоянный договор. Видите ли, эта партия только первая. Но если капитаны в этом порту узнают, что бывают такие девять серебряных, которые весят как семь... Они, пожалуй, перестанут брать в долг у честных торговцев. А вам ведь, капитан, понадобится ещё не раз вернуться в Горунд, не так ли?

Капитан молчал. Лицо его, ровное, как стол, не дрогнуло, но в глазах его цвета мокрой верёвки что-то странно мелькнуло...

— Вы тоже умеете говорить только правду, — медленно произнёс он.

— Хах... Я всего лишь учусь, — скромно ответил Драгомир.

Капитан помолчал ещё секунду. Потом, словно делая купцу невероятное одолжение, он достал из мешочка ещё одну монету, потом вторую, потом третью, и положил их на весы поверх остальных. Драгомир придирчиво взглянул на стрелку. Не хватало совсем немного.

— Ещё одну, — сказал он.

Капитан поджал губы и бросил на чашку четвёртую. Стрелка встала почти ровно.

— Благодарю, — сказал Драгомир с лёгким поклоном. — Попутного вам ветра, капитан.

— И вам того же, — коротко ответил тот.

Капитан ушёл. Грузчики потащили связки к трапу «Белой чайки». Над гаванью, уже слабо пробиваемой солнцем, прокатился последний утренний звон.

Драгомир ссыпал серебро в мешочек, затянул тесёмку и тяжело вздохнул. Двенадцать пар ушло. Двенадцать серебряных нужно было получить. Получено, если считать вес, где-то около десяти, и это, если подумать, было совсем не так уж и плохо, как могло бы выйти.

Прибыль их была не сказать чтобы большая... Но она определенно была в их пользу.

Акио сидел на бочке, опустив голову. Уши под капюшоном горели, щёки тоже, а пальцы теребили край рубахи. Ему было стыдно так, как не было давно. Он впервые ошибся.

Акио, который за один вечер раскусил обувного как давно созревший орех, сломал зуб о капитана.

— Ты не виноват, — сказал Драгомир, не поворачиваясь.

— Я тебе говорил, что он не врёт.

— Он и правда не врал. Ни разу, пока говорил про деньги. — Купец убрал весы в рукав. — Знаешь, в чём беда правды? Её можно одеть так, что ты и не узнаешь, что она голая. А можно обуть на одну ногу, и она будет ходить, хромая, и всё равно называться правдой. Капитан не соврал ни одним словом. Он просто... Оставил второй сапог дома.

Акио поднял глаза.

— Но я не знаю чья правда в каких сапогах...

— Да, пока что ты и вправду не умеешь обувать чужую совесть. — Драгомир усмехнулся. — Я в твои годы продал соседу его же тачку, и меня за это оттаскали за ухо. Ты хотя бы остался с ухом в целости.

Акио невольно потянулся к капюшону, но Драгомир уже разглядывал воду в гавани, на которой была яркая золотая тень утреннего солнца.

— Но вот что ты вправду умеешь лучше всех на свете... Так это ловить ложь, — добавил купец тише. — Это редкий дар, и чутьё у тебя отменное. Но ловить то, чего тебе не сказали открыто, придётся учиться головой, а не ушами.

Акио молча кивнул. Не весело, но и не обиженно, а скорее задумчиво. Что-то в нём сдвинулось.

Лис, сидящий в мальчишеской шкуре на пустой бочке в утреннем тумане, вдруг понял простую вещь: бывают люди, которые лгут, и их можно поймать на этом за шкирку. А бывают такие, которые не лгут никогда, и тогда нужно уметь ловить то, чего они тебе не сказали.

В то же утро, пока туман ещё не сошёл с причалов, в боковом приделе собора, где свечи горели и днём, и ночью, стоял священник. Худой как береза, в чёрном платье, с лицом из выбеленной дождём бересты. Он стоял неподвижно, сложив руки на животе, и слушал.

Перед ним топтался человек.

Это был уже третий по счету. Первым, вчера вечером, приходил рыжебородый стражник со своим мягким, тёплым и дергавшимся под ладонью. Вторым пришла торговка яйцами с рынка, видевшая, как купец тащил мальчика сквозь толпу, и запомнившая капюшон, который тот не снял даже под обвинениями. Она ничего не попросила за свои слова, но все же получила вслед благодарность. Считай, ее поблагодарил сам что ни на есть Бог...

Третьим перед священником предстал хозяин «Сонного осётра»: огромный как корабль, с лысой головой, блестящей, как медный таз, и маленькими цепкими глазками, которые, едва войдя в собор, привычно принялись считать подсвечники. Он мял в руках тряпку, забыв бросить ее в ведро когда уходил, и переминался с ноги на ногу, кланяясь так часто, что казалось, будто он ищет что-то на полу.

— Значит, — тихо сказал священник, — Ты тоже видел мальчика в капюшоне.

— Да-да! Того самого, святой отец. Худенький такой, невысокий, лет десяти-двенадцати, а то и меньше. Капюшон не снимает ни за ужином, ни когда спать шел. Я, значит, сразу и подумал: что-то явно не так. Кто ж в такую тёплую пору...

— Он был один?

— С ним был человек. — Хозяин потёр шею. — Купец. Странствующий. Драгомир.

— Имя точное?

— Головой клянусь! В книге постояльцев сам записался: «Драгомир, торговый дом Ронстед». Платил вперёд и сдачу пересчитывал перед моим носом два раза.

Священник чуть наклонил голову.

— Драгомир, — повторил он, пробуя чужое имя на вкус. — Откуда родом?

— Не знаю, святой отец. Из дальних, судя по говору. Сапоги у него были с буквами...

— Ронстед, — медленно сказал священник. — Хороший дом. И довольно старый. Что ему здесь?

— По делам, надо думать. — Хозяин понизил голос. — Святой отец, я ведь ещё кое-что слышал. Они там, в комнате, говорили. Я как раз мимо проходил. Про долг. Торговому дому... Гардии, кажется.

Священник замер. Это было едва заметно: ни один мускул на его лице не дрогнул, но руки, сложенные на животе, чуть сжались.

— Гардии, — тихо повторил он.

— Должен, говорят, несколько сумм. Давно. И, наверное, большие.

Священник молчал. Свечи у иконостаса глухо потрескивали. Далеко за стенами собора колокол отбил один удар.

— Вы правильно поступили, — сказал он наконец. — Бог не забывает тех имен, кто ему помогает.

Он достал из рукава серебряную монету и положил её на ладонь хозяина. Не бросил: именно положил, мягко, почти бережно. Серебро было настоящим, полновесным, с чистым ровным краем. Хозяин, который за всю жизнь не разучился отличать фальшивое от настоящего, поднёс монету к глазам и расплылся в улыбке.

— Благодарю, святой отец! Благодарю! Всегда обращайтесь ко мне, если что!

— Обязательно обращусь. Идите.

Хозяин, кланяясь, вышел. Дверь за ним закрылась. Священник остался один в полутёмном приделе. Он подошёл к узкому окну и некоторое время смотрел на город. Туман уходил с крыш, и золотые купола, один за другим, вспыхивали в утреннем свете.

— Ронстед, — медленно проговорил он. — Гардия. Купец с долгами. Мальчишка в капюшоне... Что же с вами со всеми делать?

Он задумчиво помолчал.

— Хм-м... Гардия, — снова сказал он тихо, и имя это прозвучало в пустом приделе так, будто он нащупал в чужом кармане ключ от врат в Рай.

Глава 8. Три сотни

После удачной сделки на причале день повернулся к купцу и маленькому путешественнику лицом. Туман окончательно ушёл, оставив после себя мокрые доски и редкие клочья над водой, солнце припекало по-весеннему щедро, а Драгомир был так непривычно весел, что даже лошади это почувствовали и пошли быстрее. Он насвистывал под нос плясовую про русалок, лихо перебирал вожжи и время от времени косился на мешочек с серебром у себя на поясе, будто проверял, не растаял ли тот на солнце.

Акио сидел по правую руку от него, свесив ноги с облучка, и качал ботинками в такт колёсам. Скрип стоял прежний, но мальчик к нему уже привык и находил в нём даже что-то уютное: колёса пели, оглобли подпевали, три лошади тянули повозку дружно и неторопливо, как давно спевшийся хор, которому не нужно подсказывать ноты.

Порт Горунд остался за спиной, а впереди тянулось то, что местные называли «приграничьем». Это была полоса земли, где город уже перестал быть городом, а дорога ещё не научилась быть дорогой. Здесь стояли соляные сараи, из которых пахло так остро, что на глазах выступали слёзы. Канатные дворы, где длинные верёвки, натянутые на сотню шагов, дрожали на ветру и тонко звенели. Коптильни с низкими закопчёнными крышами, откуда тянуло сладковатым дымком. Загоны, где блеяли овцы, которым ещё предстояло стать чьим-то вкусным ужином и теплым воротником. И бесконечные заборы, кривые, кособокие, державшиеся друг за друга из последних сил.

По обочине бежали дети наперегонки с телегой и кричали что-то про дядьку с лошадьми. Мальчишки постарше удили рыбу в мутной канаве, и каждый второй уверял другого, что у него клюнуло. На кособоком крыльце сидела старуха, чистила луковицу и плакала над ней не столько от лука, сколько по привычке. У колодца сцепились две бабы из-за ведра, и ссора их разносилась так далеко, что ей позавидовал бы любой даже самый большой колокол.

Акио смотрел на всё это жадно, будто ему вручили карту мира и велели выучить до первого поворота. Уши под капюшоном слегка подрагивали, ловя шумы, и мальчику то и дело приходилось придерживать их рукой, делая вид, что он поправляет капюшон.

— Нравится? — спросил Драгомир, глядя на него краем глаза.

— Здесь очень много всего, — честно ответил Акио. — И всё звучит это все по-разному.

— Это приграничье. Здесь живут те, кому в городе тесно, а в деревне скучно. Контрабандисты, лудильщики, бродячие лекари, беглые подмастерья. Лица тут лучше не запоминать: к следующей неделе все переедут.

— А ты здесь бывал?

— Раз пять. В последний раз у меня украли шапку. Стянули прямо с головы. Я только моргнуть успел, а её уже нет.

— Тот вор был быстр, значит...

— Вор был маленький. Вот этого я до сих пор забыть не могу: у него руки были вдвое меньше моих, и всё равно он умудрился каким-то чудом дотянуться до моей головы.

Акио фыркнул, и Драгомир довольно хмыкнул, будто выиграл маленький спор.

У каменного столба на перекрёстке висел деревянный ящик с узкой прорезью и железным крестом на крышке. Каждый проезжающий что-нибудь в него да бросал: кто медяк, кто щепотку соли, а кто хотя бы перекрещивался на ходу. Драгомир бросил в ящичек темную медную монетку, не глядя, и перекрестился быстрым привычным движением. Акио проводил ящик взглядом. Ему вдруг показалось, что столб смотрит ему вслед. Он поёжился и на всякий случай ещё раз поправил капюшон.

Чуть дальше на заборе кто-то нацарапал углём большую корявую надпись: «Лошадей без присмотра не оставлять. Воруют». Ниже другая рука дописала: «И телегу тоже». А ещё ниже, совсем мелко, третья: «И лошадей, и телегу, и совесть».

— Народ тут честный, — заметил Драгомир, проезжая мимо. — Особенно когда подсказывает.

У дороги стоял лоток с горячими пирожками. Торговец, толстый, румяный, в фартуке, давно потерявшем белый цвет, выкрикивал так, словно хотел докричаться до самого моря: «С капустой! С рыбой! С яйцом и луком! Бери-хватай, пока горячие!» Драгомир придержал лошадей, бросил два медяка и немедленно получил два пирожка, от которых еще шел дымок тонкой струйкой. Один он отдал Акио. Мальчик принял его обеими руками, слегка обжег пальцы и зашипел на боль, но потом все же вдохнул запах и зажмурился.

— Не торопись, — предупредил мальчика купец. — Обожжёшься.

Акио, конечно, обжёгся и до его предупреждений: дул на пирожок, закатывал глаза и ел, глотая откусанный кусок сразу, не пережевывая, жмурясь от удовольствия, а крошки сыпались ему на колени, и лошади косились назад с большим интересом.

— Куда мы теперь? — спросил он, набив пирожок себе за обе щеки. — Ну, дальше?

— Сначала на север, а потом можно и на восток. Все дороги из Горунда на восток выходят только через северные ворота, другого пути нет. Дальше первый городок на тракте, там продам часть соболей и разведаю цены. Остальное придержу для города побогаче. — Он помолчал. — Дорога неспешная, Акио. Спешить нам нельзя.

— А если я захочу быстрее?

— Тогда тебе придётся уговаривать лошадей. А ты, по-моему, с ними справляешься лучше меня.

Акио довольно ухмыльнулся и проглотил оставшийся пирожок целиком, не проронив ни крошки.

Северные ворота Порт Горунда были куда скромнее главных, через которые Акио входил в город. Две приземистые башни, широкая арка, тяжёлые створки, подпёртые камнями, чтобы не закрывались, и очередь телег, растянувшаяся на добрую сотню шагов. Здесь не было ни резных букв, ни золотых куполов над головой, только серый камень, помятые доспехи стражи и колючая пыль. Воздух стоял густой, пах конским навозом, жареным луком и чужими разговорами.

Путники пристроились в самый хвост очереди. Впереди медленно ползла повозка с капустой, за ней громыхал фургон бродячих лудильщиков, а замыкал колонну ослик, тянувший тележку с чем-то накрытым рогожей и, судя по недовольному вздоху, очень тяжёлым. Драгомир слез, привязал вожжи, поправил кафтан и принялся усердно ждать.

Акио остался сидеть на скамье, прикрывая рот рукой, чтобы не зевнуть. Выглядел он при этом так скромно и сонно, что любой прохожий принял бы его за самого обычного ребёнка на самой обычной телеге.

— Слушай, — вполголоса сказал Драгомир, не поворачивая головы. — Если спросят про тебя, молчи. Говорить буду я. Стража любит, когда с ней разговаривают взрослые: это придаёт делу серьёзность.

— А если спросят прямо у меня?

— Тогда делай вид, что очень занят, и смотри в землю.

— Ох-х... Поверь, я могу смотреть в землю очень убедительно.

— Не сомневаюсь.

Очередь потихоньку, помаленьку, ползла вперёд. Впереди остановилась повозка с капустой, и Акио с любопытством стал слушать, о чём говорят у арки. Хозяин капусты, жилистый мужик в заплатанной рубахе, переминался с ноги на ногу, пока седой стражник перебирал какие-то свитки.

— Только капуста, — говорил мужик. — Одна капуста, добрый человек. Сорок кочанов, как в грамоте.

Уши Акио кольнуло. Мелко, но отчётливо, будто крапива задела самые кончики. Мальчик быстро прикрыл ладонью капюшон и прикусил губу, чтобы не улыбнуться.

— Одна капуста, — повторил мужик, и укол стал сильнее.

Молодой стражник лениво ткнул копьём в нижний кочан. Копьё глухо стукнуло о что-то, совсем не похожее на капусту. Мужик побледнел, потом покраснел, потом принялся объяснять, что это, значит, кочерыжка такая большая, а седой уже вытаскивал из-под листьев маленький бочонок, от которого сладко пахло ромом.

Акио еле слышно хмыкнул. Драгомир, не поворачивая головы, тоже.

— Не вздумай, — прошептал он.

— Не вздумать чего?

— Даже не думай об этом...

Очередь двигалась ровно, пока не дошла до них. У арки стояли двое стражников: один пожилой, с седыми усами и списком в руке, другой помоложе, с копьём, лениво упёртым в камень. Седой окинул взглядом телегу, коней, купца и спросил усталым голосом, повторявшим эти слова по сто раз на дню:

— Чьё добро? Куда следуете? Что везёте?

— Драгомир, торговый дом Ронстед, — купец протянул свёрнутую грамоту. — Следую на восток по торговым делам. Везу соболиные шкуры, дюжину мешков, и кое-какую мелочь на сдачу.

Седой пробежал глазами грамоту, кивнул, перевёл взгляд на повозку и ткнул пальцем в сторону рогожи.

— Открой.

Драгомир откинул угол. Под рогожей лежали мягкие, густые соболи: тёмные, блестящие, пахнущие дальними лесами. Молодой стражник наклонился и осторожно потрогал мех пальцем, словно не верил, что такое бывает.

— Хорош, — сказал он. — Дорогой.

— Но не дороже денег, — ответил Драгомир.

Седой ткнул пальцем глубже, в щель между мешками, ничего там не нашёл и выпрямился. Взгляд его скользнул по облучку и остановился на мальчике.

— А это кто?

— Сын, — сказал Драгомир ровно и без запинки, будто повторял это уже тысячу раз. — Мой сын. Помогает мне в пути. Всегда хотел, чтобы я его с собой взял, вот и исполнил детскую мечту.

Акио, сидевший на скамье, едва не поперхнулся воздухом.

— Чего это он в капюшоне? — прищурился седой. — Жара ведь на улице.

Драгомир, державшийся до этого мгновения уверенно, на секунду замешкался. Лучшего объяснения у него не нашлось, и он выпалил первое, что пришло на ум:

— Стеснительный он у меня. Не любит, когда на него глазеют. Чужие взгляды для него как иголки.

Акио опустил голову, чтобы никто не увидел его лица. Он тихо, очень тихо захихикал, и уши под капюшоном легонько шевельнулись от удовольствия. Мальчик тут же придержал их ладонью, будто поправлял ткань, и придал лицу самое кроткое и стеснительное выражение, на какое только был способен.

Седой посмотрел на капюшон ещё секунду, хмыкнул и вернул грамоту.

— Странные они, дети, — сказал он. — Мой в его возрасте всю зиму под лавкой просидел. Проезжайте.

Драгомир кивнул, взял вожжи, поставил ногу на подножку, чтобы забраться на облучок...

— Эй, торговец! — окликнул молодой стражник. — Погодите-ка. С вами очень хотят поговорить.

Драгомир замер. Потом медленно убрал ногу с подножки, потянул вожжи, останавливая лошадей, которые уже успели сделать шаг, и оглянулся.

За спиной одного из стражников, чуть в стороне от очереди, стоял человек.

Приземистый, полноватый, в простом сером кафтане без единого украшения, с кожаной сумкой через плечо и круглой шапкой на голове. Лицо у него было гладкое и приветливое, из тех, что забываются, едва от него отвернёшься. Он стоял терпеливо, сложив руки на животе, и смотрел на Драгомира с мягкой улыбкой.

Стражник кивнул, и человек неспешно прошёл через арку. Подошёл к повозке, остановился на почтительном расстоянии, слегка поклонился.

— Господин Драгомир, — сказал он приятным, ровным голосом. — Торговый дом Ронстед, если не ошибаюсь. Позвольте представиться: Сарек, торговый дом Гардия.

Акио подобрался поближе.

Он прислушался ушами, привычно, как делал это на причале. Ждал покалывания, дрожи, хоть какого-нибудь знака. Но уши упорно молчали. Ни единого колючего толчка. Человек говорил просто и спокойно, и всё, что он говорил, было правдой.

Этого оказалось достаточно, чтобы у мальчика по спине пробежал противный холодок.

— Господин Сарек, — глухо сказал Драгомир. — Не думал, что мы с вами увидимся так скоро.

— Я не отниму у вас много времени, — мягко заверил Сарек. — Просто случай подвернулся, а в нашем деле всякие случаи, какими бы они ни были, упускать не принято. Мне поручено напомнить вам. Ваш долг дому Гардия составляет три сотни серебряных мергинов. Срок возврата вечер двадцать пятого дня этого месяца. Я уверен, вы это и без меня помните.

Он сказал это так, будто сообщал о погоде. Без нажима, без угрозы, даже без укора. И от этого слова ложились тяжелее, чем если бы он ими в открытую бил купца по щеке.

— Да... Помню этот хвост за собой, — сказал Драгомир.

— Не сомневаюсь. Вы человек слова, мне говорили. — Сарек улыбнулся. — Просто память хорошо время от времени освежать. Это не недоверие. Это забота.

Он помолчал и добавил совсем другим тоном, лёгким и почти светским:

— Кстати, как здоровье вашей дочери? Слышал, она у вас вышивает. Должно быть, замечательная рукодельница выросла уже...

Лицо Драгомира изменилось. Не сильно, не резко, но Акио, сидевший рядом, увидел, как на скулах у купца побелели желваки, и как пальцы его, сжимавшие вожжи, стали вдруг тонкими и твёрдыми.

— Откуда вы...

— Торговый мир очень тесен, господин Драгомир, — мягко ответил Сарек. — Все друг о друге что-нибудь да слышали. Всё-всё, больше не смею задерживать... Хорошей вам дороги!

Он поклонился, на этот раз чуть ниже, повернулся и пошёл прочь.

Акио смотрел ему вслед. Один шаг. Второй. Мимо проехала телега с капустой, и серая спина на секунду скрылась за её бортом. Мальчик моргнул.

Когда телега проехала, на дороге никого не было.

Ни серой спины, ни круглой шапки, ни неторопливых шагов. Только пыль, мухи да ослик, всё ещё недовольно вздыхавший над своей тележкой. Сарек исчез так внезапно и так бесследно, будто сквозь землю провалился. Будто его здесь и не было вовсе.

— Куда он?.. — шепнул Акио.

— Не знаю, — тихо ответил Драгомир, и в голосе его не было ни капли утренней бодрости.

— Он правда знает про твою дочь? — осторожно спросил Акио.

— Знает, — коротко ответил Драгомир. — Всё, что можно узнать в наших краях без особого труда, он знает. Это не значит, что он что-то сделает. Это значит, что он хочет, чтобы я помнил: он может это сделать в любой момент...

— Но ведь он сказал только, что она вышивает.

— В том-то и дело. Он не соврал, не пригрозил, не сказал ни одного лишнего слова. Он как будто просто мне напомнил об этом.

Акио промолчал. Он посмотрел на купца, на его сжатые пальцы, на побелевшие костяшки, и впервые подумал, что у человека, который смеётся над всем на свете, смех иногда держится на невероятно тонкой нитке.

Он постоял ещё мгновение, потом, не глядя, коснулся кармана на груди, где лежал свёрток с лентами, и несколько секунд не отнимал руку. Затем забрался на облучок, взял вожжи и молча тронул лошадей.

Телега прокатилась под аркой, мимо стражников, мимо подпёртых камнями створок, и вынырнула на ту сторону, где начиналась большая дорога. Некоторое время они ехали молча. Только колёса скрипели да лошади фыркали, смахивая с ушей надоедливых мух.

Акио не торопил время. Он понимал, что некоторые молчания нельзя перебивать, как нельзя будить человека, у которого очень крепкий сон. Мальчик смотрел на дорогу, любовался раскинувшимися полями по сторонам, на далёкий тёмный лес где-то на горизонте и ждал. Уши его, придавленные капюшоном, всё ещё хранили странное ощущение пустоты: Сарек не соврал им ни разу. Акио вдруг понял, что давно привык слушать мир по покалыванию своих ушей, как слепой слушает палку, а тут палка уткнулась в гладкую стену, и по ту сторону что-то было, но что именно, он не знал.

Лишь когда ворота остались далеко позади, а Порт Горунд превратился в тёмное пятно на горизонте, купец глубоко выдохнул и расслабил плечи.

— Он тебе не врал, — сказал Акио тихо.

— Я знаю.

— Ни слова. Я внимательно его слушал. Изо всех сил. Ни разу не соврал.

— Гардия никому и никогда не врёт, — сказал Драгомир. — Это их главное оружие. Они говорят только правду, и от этого она становится тяжёлой, как кандалы. Сарек не угрожал. Он просто положил долг мне на плечо и показал, что знает, где живёт моя семья.

— Погоди... Но он ведь не говорил где живет твоя семья?..

— Ему и не нужно. — Драгомир покачал головой. — Три сотни серебряных мергинов ему это сами подскажут. Так... Значит, до вечера двадцать пятого дня...

— Это когда?

— Через две недели. Ровно через две недели.

— А сколько у нас есть?

Драгомир похлопал по мешочку на поясе. И, прикинув в уме, сказал:

— Чуть больше ста. С нашей вчерашней обувью и тем, что осталось с прежних сделок. Значит, за две недели нужно набрать ещё по меньшей мере двести серебряных мергинов.

— Двести, — повторил Акио, пробуя цифру на вкус. Она оказалась тяжёлой, как камень. — За две недели.

— За две недели.

— Это много?

— Это... — Драгомир помолчал. — Это если нам очень-очень-очень повезёт, и если никто не обманет, и если дороги будут сухими, а соболь продастся вчетверо дороже, чем стоит.

— А если не повезёт?

— Тогда будем что-то придумывать...

Акио задумчиво болтал ногами, глядя на дорогу.

— А почему ты им должен? — спросил он наконец. — Ну это, зачем ты столько взял?

Драгомир долго не отвечал. Он смотрел вперёд, на тракт, убегающий к далёким холмам, и на лице его мелькнуло что-то усталое и очень старое.

— Потому что однажды я решил, что считаю лучше всех на этом свете, — сказал он. — А остальное, землеходец, другая история и на другой вечер.

Акио кивнул. Он не стал расспрашивать, хотя любопытство и скребло изнутри, как мышь за стеной. Вместо этого он сказал просто и без нажима:

— Мы справимся.

Драгомир посмотрел на него.

— Мы?

— У нас есть соболь, — начал загибать пальцы Акио. — У нас есть дорога, на которой полно городов. У нас есть я, и мои уши... То есть очень хорошее чутьё. И у нас есть ты, который умеет торговаться лучше, чем любой человек, которого я видел. Двести серебряных. Это сколько пар обуви?

— Двести, — медленно сказал Драгомир. — Двести пар, если по одному за пару. А мы продавали по девять за дюжину, если считать вес.

— Вот видишь, — сказал Акио с таким видом, будто что-то доказал. — Это всего-навсего шестнадцать дюжин.

— Шестнадцать дюжин, — повторил Драгомир, и вдруг, к собственному удивлению, рассмеялся. — Шестнадцать дюжин. Ты хоть понимаешь, сколько это сапог?

— Много. Но у нас впереди еще две недели.

— Две недели... — вздохнул купец. Но во вздохе этом было уже меньше свинца, чем минуту назад.

— А где мы будем продавать столько? — спросил Акио. — Не в каждой же деревне нужны сапоги.

— Не в каждой, — согласился Драгомир. — Поэтому нам нужны не деревни, а большие ярмарки. Только одна такая ярмарка по тракту будет через пять дней пути, в городе, который отсюда называют Каменным Бродом. Там продают всё: от гвоздей до коней. Если мы доберёмся до неё вовремя и с хорошим товаром, то у нас будет шанс покрыть все двести осташихся мергинов.

Акио ненадолго задумался. А потом, наклонив голову вбок, посмотрел на купца и спросил:

— А что такое... Эта твоя ярмарка?

Драгомир слегка удивленно посмотрел на мальчика.

— Слушай... Ты же видел, как по весне на лугу с первого лучика солнца вырастает целое поле одуванчиков?

Акио коротко кивнул.

— Так вот, — Драгомир слегка улыбнулся и продолжил, — Ярмарка такая же. Только вместо одуванчиков вырастают шатры. Раз в год, а то и два, люди со всех дорог, из всех деревень, от моря и от гор, съезжаются в одно место, будто их кто-то окликнул. Привозят всё, что у них есть: мех, зерно, железо, сыр, шерсть, лошадей, пряности, ленты, горшки. Раскладывают на телегах и столах, и за три дня на пустом лугу вырастает город, которого вчера не было и которого через неделю уже не будет. Там кричат торговцы, смеются дети, кто-то поёт, кто-то ругается, пахнет жареным мясом и свежей стружкой, а в воздухе звенит столько монет, что кажется, будто само солнце с ними торгуется.

Акио слушал, приоткрыв рот.

— Там каждый продаёт то, чего у него в избытке, и покупает то, чего не хватает, — продолжал Драгомир. — Кузнец уезжает с мешком муки, мельник с новыми подковами, а я с деньгами, которых у меня вчера не было. И все в выигрыше. Все, кроме тех, кто плохо считает.

— Я видел такое, — тихо сказал Акио. — Много раз. Шатры, телеги, шум. Всё разложено, все кричат, а в толпе пахнет пряниками. Я думал, это просто... Людской шум, который иногда собирается в одном месте.

— Это и есть людской шум, — кивнул Драгомир. — Только у него есть свое имя.

— Ярмарка, — повторил Акио.

Слово покатилось по языку мягко и звонко, будто горсть монет, высыпанная на стол. И эта "ярамрка" мальчику уже понравилась.

— А что будет, если мы опоздаем на эту ярмарку?

— Тогда будем искать другую. — Купец усмехнулся. — Ярмарки, как и долги, никогда не кончаются.

Акио невольно улыбнулся этой странной мудрости.

Они проехали ещё с версту. Дорога пошла сначала вниз, потом вверх, на обочинах зацвели жёлтые цветы, а где-то высоко над полем запел жаворонок, заливисто и совершенно беззаботно. Драгомир понемногу оттаивал: сначала перестал так сильно сжимать вожжи, потом разжал челюсти, потом даже посвистел пару нот.

И вдруг рядом раздалось сдавленное, булькающее хрюканье.

Драгомир покосился. Акио сидел, прикрыв рот обеими руками, и плечи его тряслись. Он изо всех сил старался удержаться, но смех рвался наружу, как вода из прорванной плотины, и в конце концов мальчик не выдержал: прыснул, захохотал, согнулся пополам, едва не свалившись с облучка.

— Что? — спросил Драгомир. — Что случилось?

— Стеснительный! — выдавил Акио сквозь смех. — Он у меня... Стеснительный! Чужие взгляды... Как иголки! И-хи-хи-ха-ха-ха!

— А что я по-твоему должен был ему сказать? — обиженно спросил Драгомир.

— Ничего! Просто... — Акио вытер глаза рукавом. — Иголки! Ты бы видел своё лицо. Сочиняя все это, ты так хмурился, будто выбирал между двумя казнями!

— Нет, я не хмурился. Я... Усердно соображал, поддавшись вдохновению!

— Это было видно!

Драгомир смотрел на хохочущего мальчика, и губы его тронула маленькая улыбка. Он попытался сохранить серьёзность, но не сумел: фыркнул, потом хмыкнул, потом рассмеялся сам, коротко и тепло, впервые за всё утро.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Смейся. Я бы посмотрел, как ты выкручивался бы.

— Я бы придумал получше.

— Например?

Акио, всё ещё всхлипывая от смеха, принял вид величайшей серьёзности.

— Знаешь... Я не против побыть твоим сыном, хоть даже на время, — сказал он. — Правда. Мне даже понравилось. Но «стеснительный»? Это слишком скучно. Ты мог бы придумать что-нибудь правда поинтереснее.

— Поинтереснее, — повторил Драгомир. — Ну-ка, ну-ка. Что же?

— Я мог бы быть... — Акио задумался. — Наследником заморского короля, которого прячут от врагов.

— Стража тут же захотела бы посмотреть на этого самопровозглашенного наследника.

— Ладно. Тогда обет. Я дал обет не показывать лицо до своего совершеннолетия!

— Тогда бы они спросили, какому святому ты его дал. А потом позвали бы священника проверить обет.

— Тогда... Какое-нибудь проклятье. Самое страшное проклятье на всем свете!

— А потом отвели бы к тому же священнику. — Драгомир покачал головой. — Нет, землеходец. «Стеснительный» самое безопасное для тебя слово на свете. Никто не станет допытываться, откуда взялась твоя застенчивость.

Акио задумался, потом хитро прищурился.

— Тогда можно сказать, что у меня жуткие шрамы, — предложил он.

— Да, это уже интереснее, — признал Драгомир. — Но с тебя бы содрали капюшон, чтобы посмотреть на них.

Акио слегка вздрогнул, но затем, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Зато если бы не содрали, то мне все проходящие бы сочувствовали.

— А мне бы все завидовали сыну-герою. Ну уж нет. — Драгомир усмехнулся. — Оставим тебя «стеснительным». А если придумаешь что-нибудь получше, говори сразу... Чтобы я не стоял потом с выпученными глазами.

— Ага, договорились, — сказал Акио. Он сказал это легко, но слово «договорились» перекатилось у него на языке и оставило странное послевкусие, будто он кому-то пообещал что-то невыполнимое.

Они ехали дальше. Солнце ушло за облако, ветер потянул с моря, и в воздухе вдруг запахло прохладой. Акио поёжился, поджал под себя ноги, потом оглянулся на повозку позади, где под рогожей лежали мягкие тёмные шкуры, и в глазах его мелькнуло знакомое, давно знакомое выражение.

— Не замёрз? — спросил Драгомир, не глядя.

— Нет.

— Тогда чего ёрзаешь?

— Я не ёрзаю. Я... Тщательно проверяю наш товар.

— Проверяй, — разрешил купец. — Только не помни его.

Акио, не вставая, перелез через спинку скамьи, приподнял краешек рогожи и нырнул под неё. Мех принял его тёплой, густой, пахнущей лесом волной. Сквозь рогожу доносилось только приглушённое поскрипывание колёс.

— Э-э-эй, ты там? — донеслось спереди.

— Мм.

— Не спи, ты мне ещё нужен.

— Я не сплю. Я тут, знаешь ли, работаю.

Драгомир тихо фыркнул.

— Ну давай, работай...

Телега катилась вперёд. Дорога вела её сквозь поля и редкие перелески, и города позади уже не было видно, только небо да белая нитка тракта, убегающая к холмам. Повозка уменьшалась, превращаясь в маленькую точку: купец на облучке, три лошади, рогожа над горкой товара. Ветер трепал край ткани, скрипели колёса, пели жаворонки.

А под рогожей, в самой глубине тёплого соболиного меха, под рубахой мальчика, сам собой, от чистого, безмятежного удовольствия, зашевелился пушистый рыжий хвост.

Интерлюдия. Тетрадь с хорошей памятью

Тихий ледяной свист ветра с гор будил столицу в самый ранний час, когда солнце ещё только собиралось вскарабкаться на небо и нащупывало краем луча первые крыши.

Маллхоун просыпался неохотно, но дружно: сперва заскрипели ставни, потом застучали вёдра у колодцев, потом в булочных зажглись печи, и вскоре над городом поднялся густой сытный запах свежего хлеба, перемешанный с дымом и снежной свежестью, которую ветер принёс с вершин.

В Маллхоуне не было принято просыпаться поздно. Город стоял в излучине реки Таррус, у подножия высоких и очень-очень снежных Таскайских гор, жил торговлей, а торговля, как известно, спит вполглаза.

Телеги нехотя ползли по улицам вереницей, гонцы мчались с кожаными сумками, подмастерья тащили корзины, и над всем этим стоял ровный рабочий гул, который столица издавала так же естественно, как пчелиный улей издаёт гулкое жужжание.

Если бы этому гулу вдруг вздумалось куда-нибудь обратить своё внимание, оно неизбежно стекалось бы к одному месту: к большому, круглому как бублик, зданию посреди Управленческой площади. Оно стояло в самой сердцевине площади, высокое, широкое, из серого камня, с узкими окнами и медной крышей, позеленевшей от бесконечных дождей. С четырёх сторон в него вели четверо ворот, и каждые открывались во двор, где дежурила стража в одинаковых тёмно-синих плащах. Стражники стояли неподвижно и не спрашивали ничьих имён: тот, кому нужно было войти, был уже известен, а кому не нужно, тот и так даже не думал подходить.

Над главными воротами висел щит, а на щите была выбита надпись, короткая и неброская, такая, что прочесть её можно, только остановившись: «Гардия толкует правду. Гардия помнит всё».

Внутри здание оказывалось намного больше, чем казалось снаружи. Центральный зал был круглый, огромный, с галереями в три яруса, и книг здесь стояло столько, что казалось, будто сюда перенесли всю мудрость мира и забыли вынести обратно. Но это были не какие-нибудь сказки про белых рыцарей на смелых конях и не алхимические тома.

Это были долговые тетради: толстые, в тёмной коже, с медными уголками, пронумерованные и опечатанные. В них, строка за строкой, год за годом, хранились имена всех должников со всего королевства за последние несколько десятков лет. Имя, сумма, срок, залог, и разные ко всему тому примечания. Кто платил исправно, а кто тянул долг как кота за хвост. Кто умер, оставив долг своим детям или даже внукам, а кто сбежал за море и всё равно числился в списке. Ничто не стиралось. Никто не пропадал. Даже когда долг был погашен, имя оставалось в книге, и рядом чернилами другого цвета ставилась пометка: «закрыт».

На дальней стене, от пола до самого потолка, висела карта королевства. Нарисованная на трёх сшитых холстах, с реками, горами, дорогами и городами, отмеченными золотыми точками, она занимала почти всю стену. А в карту, как иглы в подушку, были воткнуты булавки с крохотной бумажкой на каждой, где были написаны разные имена: от мала до велика. Каждая из тысяч иголочек означала одного человека и то место, где его видели в последний раз. Красные стояли у тех, чей срок истекал в ближайший месяц. Жёлтые у тех, кто ещё имел время. Синие у тех, кого усердно искали. Чёрные у тех, кого уже не искали и с долгом не ждали.

Худые молчаливые писари в серых нарукавниках то и дело переставляли булавки, ловко взбираясь на передвижные лестницы, и от этого вся карта как будто тихо дышала, меняясь на глазах.

Но в этот ранний час писарей в зале ещё не было. Была тишина, пахнущая кожей, пылью и сургучом, и один-единственный человек за большим столом посередине.

Она сидела спиной к карте. Не потому, что не любила на неё смотреть, а потому, что карта была давно выучена наизусть, и каждая булавка жила у неё в голове. Перед ней лежала раскрытая долговая тетрадь, толстая, потёртая на углах, с закладкой из зелёной ленты. Страницы были плотно исписаны ровным разборчивым почерком, и в заголовке одной из них значилось имя: «Драгомир Харстон».

Адалин Гард, главная управляющая торговым домом Гардия, в который раз уже перечитывала эту тетрадь, как ребенок листает свою любимую книгу сказок.

Девушка была далеко не стара, но взгляд её давно говорил совершенно об обратном. Тёмные волосы были убраны в тугой узел без единой лишней заколки, серое платье с высоким воротом не знало ни кружев, ни украшений, а единственным блеском на ней оставался перстень-печать с вытесненным знаком Гардии: раскрытая книга и весы. Лицо у неё было неподвижное и внимательное: по нему невозможно было угадать, что она думает, и от этого оно вызывало то доверие, то оторопь.

В тетради про Драгомира было много. Первая запись, давняя, с выцветшими чернилами. Вторая, спустя год. Третья, четвёртая... Несколько сумм, взятых в разное время и под разные обязательства: на караван, на склад, на лодку, на что-то ещё, о чём в графе «цель» было написано всего одно слово без пояснений. Внизу, ровным столбиком, красными чернилами: итог. Три сотни серебряных мергинов. Срок: вечер двадцать пятого дня.

А на полях, рядом с первой строчкой, едва заметная, давно стёртая карандашная пометка, такая, какую человек делает не для книги, а для себя: «Клянусь вернуть».

Адалин читала эту тетрадь не потому, что нуждалась в цифрах. Цифры она помнила просто великолепно.

Рядом с тетрадью, на углу стола, лежало письмо, развёрнутое и придавленное чернильницей. Письмо было плотно исписано мелким аккуратным почерком, и подпись внизу стояла одна: «Сарек».

Она бросала на него взгляд то и дело, поверх тетради, краем глаза. Читала по строчке, возвращалась к цифрам, снова возвращалась к письму. Странным было это чтение: словно человек ест суп и вилкой тыкает в соседнее блюдо.

«Северные ворота Порт Горунда, утро, — начиналось письмо. — Должник Драгомир Харстон в сопровождении мальчика лет десяти-двенадцати. На вопрос стражи ответил, что мальчик его сын. Это неправда: у должника имеется только одна дочь. На вопрос о капюшоне ответил, что мальчик стеснительный. Это тоже неправда: мальчик не стеснялся ни стражи, ни меня. Во время разговора голову держал приклонённой, правую руку несколько раз прикладывал к капюшону. Под тканью дважды что-то шевельнулось. Больше ничего не заметил. Долг и срок напомнил. О здоровье дочери спросил. Должник побледнел. Рекомендаций не даю. Сарек».

Адалин дочитала до конца, помолчала, потом поставила палец на последнюю строчку.

— Рекомендаций не даю, — сказала она вслух в пустом зале, и голос её отразился от высоких сводов сухо и холодно. — Разумеется, не даёшь. Ты ни разу в жизни никому не дал ни одной рекомендации.

Сарек писал так всегда. Это было его правило, вернее, правило его школы, а ещё вернее, правило её матери. Агент Гардии приносит факты, а не выводы. Увидел, записал, передал. «Гардия просит наблюдений, не мнений», любила говорить мать, и сорок лет это работало безотказно. Но Адалин порой хотелось взять Сарека за шиворот и потрясти, чтобы из него вывалилась хотя бы одна собственная мысль. Он своими глазами видел намного больше, чем писал на клочке бумаги. Она это знала. Как знала и то, что он нарочно не показывает всех своих умений.

Письмо раздражало её ровно так, как раздражает хорошая вещь, сделанная слишком аккуратно: придраться не к чему, а так хочется.

И всё-таки именно в этом письме, как это ни странно, нашлись строки, которые привлекали её куда сильнее, чем та, где значилась полная сумма долга и крайний срок. Сумму она помнила. Срок знала. А вот «под тканью дважды что-то шевельнулось» она читала в третий раз, в четвертый... И каждый раз задерживалась на этой строчке на лишнюю секунду.

Адалин откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. С потолка на неё смотрела медная люстра с сотней незажжённых свечей и ни на что не смотрела.

Она вспомнила, с чего всё начиналось.

Когда-то давно, лет так пятьдесят за спиной, когда торговый дом был ещё молод, а самой Адалин еще не было на свете, Гардией управлял ее отец, который постоянно ей рассказывал всю историю торгового дома, правда казалась ей чем-то огромным и светлым. Её родители строили Гардию на жутко простой идее: торговый дом, который никогда не обманывает. Ни покупателя, ни поставщика, ни должника. Говорит только правду и помнит всё. Звучало это почти наивно, и многие тогда смеялись. А потом перестали, потому что оказалось: если человек знает, что тебе можно верить, он принесёт тебе деньги, дела и тайны, которых не принёс бы никому другому. Правда оказалась силой. Настоящей, прочной, похожей на фундамент.

А потом родители ушли, и дом целиком достался ей, единственной наследнице семьи Гард.

И тогда Адалин поняла нечто, чего не поняли они. Силой правду делает не то, что она истинна, а то, что она неизбежна. Что с ней нельзя спорить. Что её нельзя обойти, как колючий куст крапивы. Если сказать должнику в нужный день и в нужный час, без угроз и без нажима, точную сумму, которую он задолжал, и точную дату, когда он должен её вернуть, то никакая угроза не сработает лучше. Человек, которому сказали правду, остаётся с ней один на один. А с правдой человеку тяжелее, чем с самым сильным врагом.

Так она превратила то, что её родители считали силой, в инструмент. Надёжный, как весы. Холодный, как длинное стальное копье. Она не лгала должникам, не запугивала и не повышала голоса. Она просто напоминала. Вежливо. Регулярно. С точностью до дня. И долги возвращались.

Она не гордилась этим. Но и не стыдилась. Правда не нуждается ни в гордости, ни в стыде.

Адалин опустила взгляд на тетрадь. Закладка из зелёной ленты лежала на том месте, где кончались записи, и дальше шли чистые страницы, которых она ждала уже слишком долго.

— Харстон... — тихо произнесла она. — Ты хоть понимаешь, на что идёшь?

За высокими окнами зала посветлело. Рассвет, наконец набравшись смелости, перелез через крыши и бросил на пол длинные косые полосы света, в которых закружилась пыль. Внизу, на площади, заскрипели телеги, а где-то совсем рядом, в служебных коридорах, послышались шаги: сначала редкие, потом чаще. Писари потихоньку приходили на службу.

Они появлялись по одному, в серых нарукавниках, с чернильницами у пояса и сонными лицами, и бесшумно рассаживались по своим местам вдоль галерей. Никто ни с кем не здоровался. Здороваться значило тратить слова, а слова в Гардии считались таким же товаром, как время, мех или пряности, и транжирить их попусту здесь было не принято. Только старший писарь, сухонький человечек с чернильным пятном на подбородке, привычно поклонился хозяйке издали и тут же, со вздохом облегчения, приступил к бумагам, раз за разом убеждаясь, что Адалин давно на ногах.

Она не обращала на них никакого внимания. Адалин вообще давно не обращала внимания на механизм, что бесперебойно работал как надо.

Дверь в дальнем конце зала распахнулась с такой силой, что одна из створок ударилась о стену. На пороге, запыхавшийся и красный, стоял служка: совсем молодой, с торчащими ушами и в слишком большом для него синем плаще. Он вытянулся, приложил кулак к груди, как положено гардийской прислуге, и, не отдышавшись, протянул вперёд плотный свёрток.

— Госпожа Гард. Срочное послание. С гонцом из Порт Горунда. Печать... — Он сглотнул. — Печать церковная.

Адалин молча протянула руку. Служка вложил в неё письмо и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, в надежде получить хоть слово.

— Свободен, — сказала она, не поднимая глаз.

Служка поклонился так низко, что едва не клюнул носом собственные колени, и исчез за дверью, стараясь сильно не шуметь.

Адалин повертела письмо в руках. Бумага была дорогая, плотная, кремовая, с лёгким тиснением по краю. Сургуч тёмно-синий, а на нём оттиск: семь маленьких куполов, поставленных в ряд. Она хорошо знала этот знак. Он значил, что письмо писали не торопясь, обдумывая каждое слово, и что слова эти предназначены совсем не для того, чтобы быть понятыми буквально.

Она сорвала печать ногтем.

«Досточтимая госпожа Гард, — начиналось письмо ровным, округлым почерком. — Смиренный служитель собора Порт Горунда приветствует вас от лица Церкви и просит не счесть за дерзость настоящее обращение. До нас дошло, что некий торговец по имени Драгомир Харстон, состоящий при торговом доме Ронстед и пребывающий в долгу перед вашим домом, ныне отбыл из нашего города на восток. Путешествует он в обществе некоего спутника, о котором мы, ради спокойствия вверенной нам паствы, желали бы получить некоторые сведения. Церковь была бы весьма благодарна за любые известия о его маршруте и будет помнить эту услугу. Остаёмся уверенными в вашем благоразумии и добром сердце. С почтением и надеждой на взаимное доверие».

Подписи не было. Только оттиск купола.

Адалин прочитала письмо до конца, положила его на стол и аккуратно разгладила ладонью, будто хотела убедиться, что на нём нет ничего, чего она не заметила.

«Некий спутник». Значит, и церковь увидела мальчика. Значит, Сарек был не единственным, кто заметил капюшон. Это стоило запомнить.

Но ещё больше её поразило, как они это сказали. «Церковь была бы весьма благодарна». «Будет помнить эту услугу». Церковь предлагала благодарность. Не деньги, не землю, не обязательство, а благодарность, этот мягкий, расплывчатый, ни к чему не обязывающий товар, который не умещается ни в одну графу.

Адалин не любила, когда ей предлагали что-либо взамен на сведения. Не потому, что ей нечего было ответить, а потому, что благодарность не пишется в долговую тетрадь. Её нельзя пересчитать, заверить и взыскать. Если принять её, то в тот же миг становишься должником: не по записи, а по неписаному закону, который церковь знала лучше, чем кто-либо. А в Гардии умели считать только то, что можно записать.

Она взяла чистый лист, обмакнула перо и написала без раздумий, твёрдым, ровным почерком, которым подписывала приговоры и договоры:

«Служителю собора Порт Горунд. Господин Драгомир Харстон должен нашему дому, потому мы и обладаем по нему надлежащей информацией. Если он что-либо задолжал уже вам, то искренне советуем обзавестись собственными источниками информации и более не взывать к нашему дому с подобной просьбой. А. Гард».

Она перечитала письмо один раз, ровно один, подняла глаза на карту на стене, потом снова на письмо. Ни единого слова неправды. Ни единого слова, которое можно было бы подцепить. И при этом ни одной крупицы того, чего просила церковь.

Адалин запечатала письмо тёмным сургучом, прижала перстнем, и знак раскрытой книги и весов лёг на воск ясно и чётко.

— Самого быстрого гонца, — сказала она старшему писарю, который как раз проходил мимо с охапкой бумаг. — Обратно в Порт Горунд. Прямо сейчас.

Старший писарь взял письмо двумя пальцами, как будто мог обжечься об него, поклонился и унёсся прочь что есть силы.

Она вернулась к тетради.

Утро в зале разгоралось все сильнее. Писари уже скрипели перьями, на лестницах двигались серые фигуры, и кто-то, бормоча, переставлял булавки на карте. Но вокруг Адалин, за круглым столом, по-прежнему стояла та особая тишина, которую умеет создавать вокруг себя человек, занятый одной мыслью.

Она придвинула к себе донесение Сарека и тетрадь, положила их рядом, перо взяла в левую руку, потом переложила в правую. Пальцы сами нашли знакомое положение. Остриё коснулось бумаги на полях, там, где было место для заметок, и поползло: сперва медленно, потом быстрее, без остановки, не отрываясь.

Линия, поворот, вторая линия, ещё один поворот. Перо скользило по странице, вычерчивая звездочку. Простую пятиконечную звездочку.

Она смотрела на звезду. Звезда смотрела на неё.

— И ты до сих пор думаешь, что стал лучше меня? — тихо спросила Адалин.

Голос её в пустоте зала прозвучал почти нежно и немного зло, и сама она не смогла бы сказать, чего в нём было больше.

Она хотела дорисовать последний луч, но перо остановилось в воздухе. Рука повисла над страницей, и чернила, собравшись на кончике, медленно набухли каплей. Капля сорвалась и упала рядом со звездой, расплывшись чёрной кляксой.

Адалин отложила перо, взяла чернильницу, отодвинула её на другой конец стола, так, что фарфоровое дно царапнуло по деревянному столу, и оставила звезду как есть: четыре луча и один недочерченный.

Некоторое время она сидела неподвижно. Потом, не повышая голоса и не поворачивая головы, произнесла одно слово:

— Сарек.

Ничего не произошло. Писари скрипели перьями. Булавки шуршали на карте.

— Я знаю, что ты здесь, — спокойно добавила она.

В тени у ближайшей колонны шевельнулось серая тень. Потом, словно отделившись от самого камня, на свет шагнул человек: приземистый, полноватый, в простом сером кафтане, с круглой шапкой в руках и тем самым гладким приветливым лицом, которое невозможно было запомнить, как ни старайся. Он появился так естественно и так тихо, что ни один из писарей даже не поднял головы. Казалось, он стоял здесь всё время и просто ждал, пока на него обратят внимание. А может быть, так оно и было.

— Госпожа, — сказал Сарек и слегка поклонился.

— Ты приехал раньше, чем я ожидала.

— Я не приехал, госпожа. Я вернулся вчера вечером. Донесение составлял в дороге.

— И, как обычно, прислал мне наблюдение вместо мысли.

Сарек опустил глаза.

— Гардия просит наблюдений, а не личных мнений.

— Это говорил мой отец, — отозвалась Адалин. — Но мой отец, к сожалению, больше не читает ничьих донесений. Их читаю я. И мне порой хочется, чтобы ты написал хотя бы одну строчку о том, что ты сам об этом думаешь.

— Это против правил, госпожа.

— Я знаю, что это против правил. Именно поэтому я и прошу. — Она сложила руки на тетради. — Что ты думаешь о мальчике?

Сарек помолчал. Круглое лицо его не изменилось ни на волос, но глаза на мгновение стали внимательнее.

— Он меня как-то слушал, — сказал он наконец.

— Слушал?

— Да... Когда я говорил с господином Драгомиром, мальчик не смотрел на меня. Он слушал... — Сарек задумался, подбирая слова. — Он слушал так, словно пытался выведать то, что нельзя увидеть глазами. Голова приклонена, рука на капюшоне. Я видел похожее раньше. Как у слепых. У тех, кто привык различать правду по звуку.

— Значит, он может чувствовать ложь.

— Я этого не писал, госпожа.

— Ты этого не писал, но явно об этом подумал. Я слышу, как ты думаешь. — Адалин чуть заметно улыбнулась уголком губ. — Что ж. Этого для меня будет достаточно.

Она на секунду замолчала, глядя на недочерченную звезду на полях.

— Слушай внимательно, — сказала она. — Срок возврата долга господина Харстона не торопи. Ни письмами, ни визитами, ни напоминаниями. Пока он движется по тракту, пусть движется. Сроки в Гардии живут по своим законам, и у них есть привычка немного растягиваться в нужную сторону. Если вдруг окажется, что вечером двадцать пятого дня он не явится на условленное место, а явится, скажем, на третий день после... ты, надо думать, не заметишь.

Сарек не шелохнулся.

— Три запасных дня, госпожа?

— Я не называла чисел.

— Конечно. Три.

— Ты знаешь, что тебе делать в эти дни.

— Наблюдать, не вмешиваясь. Не подпускать посторонних. Не писать церкви. Не делать ничего, что могло бы его спугнуть.

— И записать, — добавила Адалин, — что ты думаешь о том, что увидел. Хотя бы одну строчку.

Сарек впервые за весь разговор чуть заметно улыбнулся.

— Я постараюсь, госпожа. Письменно.

— Это будет приятная перемена с твоей стороны.

Он поклонился ниже, чем при появлении, повернулся и ушёл, и спина его серого кафтана растворилась между колоннами, как растворяются в сумерках дальние дома.

Адалин осталась одна.

Она не двигалась. На столе перед ней лежала раскрытая тетрадь с именем Драгомира Харстона, рядом отодвинутая чернильница, поцарапанный от нее участок стола, донесение и недочерченная звезда с четырьмя лучами. В графе «срок возврата» чёрным по белому по-прежнему стояло: «вечер двадцать пятого дня». Ни одна строка в тетради не изменилась. Официально срок оставался сроком, а долг – долгом. Тетрадь по-прежнему говорила правду.

Адалин подняла голову и посмотрела на карту.

Среди сотен булавок, воткнутых в холст, одна красная, у самых северных ворот Порт Горунда, казалась ничем не отличимой от остальных. Но пока она смотрела, молчаливый писарь на лестнице, не глядя ни на кого, протянул руку и осторожно передвинул её чуть вперёд, на восток, вдоль тонкой линии тракта.

Адалин коротко, почти незаметно кивнула.

Срок ещё не продлён. Долг ещё не погашен. А правда, как ей и положено, оставалась правдой.

Глава 9. Слепое обещание

Первая ночь за городом выдалась ясной и морозной.

Путешественники остановились ещё до заката, на берегу неглубокой речки, что петляла между ивами и пахла тиной и свежей водой. Драгомир выпряг лошадей, пустил их пастись на мокрый после дождя луг и принялся собирать хворост, ворча, что это занятие для молодых и сильных, а не для людей, которых вот-вот сожрёт долговая тетрадь или волки, снующие по лесам вдоль и поперек.

Акио с ним не спорил. Он натаскал сухих веток, сложил их горкой, как показывал купец, и начал маяться с огнивом, которое ему кинул купец. Первая попытка не задалась тем, что вода в речке неподалеку пошла рябью, а значит, пошел дождь. На второй попытке с веток деревьев, под которыми они укрылись, на костер стали падать капельки дождя. После третьей неудачной попытки Акио вдруг обнаружил, что огонь вспыхнул сам, стоило ему просто на эту кучку перевести взгляд.

— Хм, — сказал Драгомир с уже промокшей головой, подозрительно глядя на костёр.

— Земля, видно, горячая была... — невинно ответил Акио.

— Угу.

Огонь заплясал, затрещал, выпустил в темнеющее небо первые искры. Над ним на тонкой железной треноге закипел котелок, в котором булькала похлёбка из солонины, сушёного гороха и того, что Драгомир с гордостью называл «пряностями», а Акио про себя называл «тем, что росло рядом». Пахло дымом, влажной землёй и ужином, и этот запах был одним из самых приятных, какие мальчик встречал за последнее время.

Они ели молча. Каждый из них был занят своими мыслями, и обе мысли, как обычно, были об одном и том же: о двух сотнях серебряных мергинов, о двух неделях и о человеке, который умел исчезать так тихо, словно его вовсе не было. Но постепенно, под треск огня, под первые звёзды, под тёплый густой пар из котелка, эти мысли начали таять. Хоть на время. Хоть на один вечер.

— Я кое-что придумал, — заявил Акио, облизывая ложку.

— Это всегда звучит опасно.

— Нет, послушай. «Стеснительный» это скучно. Поэтому следующий раз, когда нас спросят про капюшон, я скажу, что у меня болезнь.

— Какая?

— Страшная. Заразная.

— Тогда нас никуда не пустят.

— Зато и никто не подойдёт. А ещё лучше, я скажу, что у меня обет. Святой. Я дал его самому... — Акио задумался, — Самому святому покровителю торговцев, что до конца дней своих не сниму капюшон, пока не встречу честного человека.

«Мы про это уже разговаривали...» — в мыслях проворчал Драгомир. Но вслух поинтересовался:

— Это про меня?

— Нет, — серьёзно ответил Акио. — Это про тебя, если ты не будешь платить мне за работу.

Драгомир поперхнулся своей "пряностью".

— За какую такую еще работу? Я тебя кормлю, пою и вожу по дорогам! Даю тебе мягкую постель и крышу под головой каждый раз, а ты за это меня решил в долг записать?!

— Ты меня обещал взять с собой в дорогу. Да, ты заботишься обо мне, за что я тебе премного благодарен. Но вот за работу обычно платят отдельно. Я посчитал: за обувь, за капитана, за лавочника и за Сарека, которого я один раз слышал и который, между прочим, не соврал, так что это очень тяжёлая работа. Выходит, что ты мне должен... Три серебряных.

— Три?! Я? Тебе?!

— Хорошо, сегодня я буду с тобой великодушен. Два с половиной.

Драгомир расхохотался. Громко, раскатисто, хлопая ладонью по колену, и смех его улетел над рекой и вернулся эхом. Он смеялся долго, давно не смеялся так, и от этого на душе у него вдруг стало легче, чем за все последние недели. Акио, довольный произведённым эффектом, подбоченился, сделал важное лицо и принялся перечислять, на что потратит свои два с половиной серебряных: на пряники, на новые ботинки, потому что эти уже слишком хороши, чтобы носить их каждый день, на лошадиную сбрую и на подарок для купеческой дочери, которая вышивает.

— Для дочери? — переспросил Драгомир, смахивая слезу.

— Ну да. Платок. Или ленту. Что она любит?

— Она любит ленты, — тихо сказал купец. — Я их уже купил.

— Тогда мне придётся купить что-нибудь другое.

— Придумаешь.

— Обязательно!

Драгомир улыбнулся. Огонь отражался в его глазах, и в них не было ни следа от того напряжённого, замкнутого выражения, которое появилось у ворот. Он сидел, подтянув колени, и смотрел на мальчика, и ему вдруг показалось странным и очень простым то, что рядом с ним, у чужого костра, на чужой дороге, смеётся и болтает ребёнок, которого он не знал ещё и недели.

Акио тем временем разошёлся не на шутку. И какими же силами он изображал капитана Остапа, сухого и бесстрастного, повторяя его «беру всё разом» таким голосом! Драгомир снова чуть не подавился. Он изображал лавочника, ползающего под прилавком в поисках монет. Он изобразил даже Сарека, и вышло настолько похоже, настолько точно, с этой мягкой ровной улыбкой и вежливым поклоном, что на секунду у Драгомира по спине пробежал холодок.

— Хватит, — сказал он, смеясь. — Хватит, а то я не усну. Ты, землеходец, просто чудо. Только поосторожней со смехом. А то у тебя от такого хохота уши отвалятся.

Он сказал это на ходу, между двумя глотками, без всякой мысли. Старая шутка, которой он, наверное, сто раз в жизни кого-нибудь стращал.

Но Акио замер.

Он не побледнел, не дрогнул, не отшатнулся. Он просто остановился, как ручей, внезапно наткнувшийся на камень. Руки его опустились, лицо застыло, и улыбка, ещё секунду назад озарявшая его с ног до головы, погасла так быстро, что Драгомир успел заметить только тень от неё.

Над костром повисла тишина. Только огонь потрескивал, и где-то далеко в темноте крикнула ночная птица.

— Что? — спросил Драгомир уже без улыбки. — Что я сказал?

Акио не ответил. Он смотрел в огонь, и пламя плясало в его зелёных глазах, делая их то золотыми, то почти красными. Правая рука его медленно, как будто сама по себе, поднялась и коснулась края капюшона.

Драгомир увидел это движение. Он видел его уже много раз: на причале, у ворот, за ужином, в повозке. Каждый раз, когда мальчик нервничал, смеялся слишком громко или слишком резко поворачивал голову, рука тянулась вверх. Он считал это детской привычкой. Он вообще считал это пустяком, вроде щербинки на тарелке: замечаешь и тут же забываешь.

Но сейчас пустяк вдруг перестал быть пустяком.

— Драгомир, — тихо сказал Акио.

— Да?

— Пообещай мне кое-что... Это правда очень и очень важно!

— Что угодно... — Драгомир осёкся. — То есть, смотря что.

— Пообещай, что ты никогда не будешь расспрашивать меня про уши.

Слова повисли над костром, и огонь, казалось, притих, прислушиваясь, будто ему было жуть как интересно.

Драгомир не сразу нашёл, что ответить. Сначала ему хотелось рассмеяться, свести всё к шутке, сказать: «Да что ты, землеходец, это же просто присказка». Потом хотелось спросить: «Почему?» Но он посмотрел на лицо мальчика, на сжатые пальцы, на тонкую линию губ, которая обычно кривилась в усмешке, а сейчас стояла ровно, как струна, и понял, что ни то, ни другое сейчас не годится.

Мальчик просил всерьёз. Просил о самом необходимом, о воде, об огне, о праве остаться.

— Подожди, — сказал Драгомир медленно. — Давай я проверю, правильно ли я понимаю. Ты просишь, чтобы я дал тебе слово. Слово, что никогда не стану расспрашивать тебя про твои... Уши?

— Да.

— Не только сейчас, а никогда. Ни завтра, ни через год, ни когда мы сядем за стол в каком-нибудь трактире и мне станет любопытно. Что бы я ни увидел, что бы ни услышал, что бы ни подумал.

— Да.

— Серьёзно?

— Да.

— И причину ты назвать не можешь.

Акио, не задумываясь ни на секунду, страстно покачал головой.

— Не могу.

Драгомир помолчал. В голове его, быстро и ясно, как это бывало у него только в самые серьёзные минуты, проходили мысли. Вот он, взрослый человек, торговец, привыкший читать людей и считать каждую монету. Вот мальчик, которого он знает без году неделя, который чует ложь, как гончая чует зверя, читает кожу с одного взгляда и носит капюшон даже во сне. Вот шутка про уши, от которой мальчик застыл. Вот просьба, за которой может стоять что угодно: болезнь, шрам, проклятие, обет, тайна, о которой лучше не знать.

Или нечто куда большее.

Купец знал, что не сможет принять его предложение по-настоящему. Он знал, что слово, которое от него просят, он даёт вслепую. Знал, что, дав его, может запереть сам себя в клетку, из которой не выбраться, потому что обещания он не нарушал никогда. Знал и то, что мальчик ждёт и что ждёт он не потому, что боится отказа, а потому, что боится, что слово прозвучит неправильно.

«Обещание — самая сильная вещь на свете», вспомнил он собственные слова, сказанные не так давно на одной из тёмных улиц Порт Горунда. Он тогда говорил их мальчику. И тот, кажется, запомнил.

— Скажи мне одно, — сказал Драгомир тихо. — Если я дам тебе слово, это принесёт кому-нибудь вред? Моей дочери? Мне?

Акио долго молчал. Он думал. По лицу его видно было, что он ищет честный ответ, а не удобный.

— Нет, — сказал он наконец. — Не принесёт. Ни мне, ни тебе, ни твоей дочери. Наоборот. — Он запнулся. — Может быть даже наоборот.

Драгомир медленно кивнул.

— Тогда слушай, — сказал он. — Я понимаю, что сейчас даю тебе свое слово вслепую. Я знаю, что не имею понятия, за что именно ручаюсь. Но слово, которое даётся только тогда, когда всё ясно, не слово, а расписка. Расписки пишутся на бумаге и подшиваются в книги. Слова произносятся вслух. Они стоят дороже именно потому, что за ними иногда нет ничего, кроме того, что ты решил.

Он выпрямился, положил ладонь на сердце, как делали у него на родине, когда клялись по-настоящему, и произнёс медленно, отчётливо, так, чтобы каждое слово ложилось в ночной воздух ровно:

— Акио. Я обещаю тебе, что никогда не стану расспрашивать тебя про твои уши. Ни прямо, ни косвенно, ни завтра, ни через год. Что бы ни случилось. Даю тебе слово почетным именем Драгомира Харстона.

Акио смотрел на него. Лицо его не изменилось, но что-то в нём дрогнуло, совсем как дрожит поверхность воды, когда на неё садится бабочка. Он хотел что-то сказать, но не смог. Просто кивнул, коротко, судорожно, и выдохнул так, будто всё это время не дышал.

— Спасибо, — выдавил он из себя чуть охрипшим говолом.

— Не за что, — ответил Драгомир. — Договорились.

Некоторое время они сидели у костра, не глядя друг на друга, каждый со своими мыслями. Потом Акио поднялся, неловко потянулся, пробормотал что-то про то, что «хочет спать», и, не дожидаясь ответа, неспешно побрёл к повозке. Драгомир слышал, как он забрался под рогожу, как зашуршали шкуры, как кто-то долго и неловко устраивался в мягком и теплом меху.

А потом...

А потом всё стихло.

Драгомир ещё долго сидел у догорающего костра. Подкладывал по веточке, помешивал угли, смотрел на звёзды, которых над рекой было непривычно много. Он думал о том, что только что сделал, и не жалел. Он думал о том, что этот, случайно повстречавшийся ему мальчик, наверное, стоит куда большего, чем две сотни серебряных мергинов. И о том, что, возможно, сам толком ничего не знает о том, куда его приведёт эта дорога.

Драгомир думал обо всём этом, пока костёр не превратился в красные угольки, а угольки в серый пепел.

Только тогда он тоже пошёл спать. Забравшись в повозку, он немного отодвинул Акио, который разлегся посередине, как барин, и пристроился к нему спиной, тоже укрывшись парой шкурок.

Следующий их день выдался скучным в самом лучшем смысле этого слова. Дорога тянулась вдоль реки, потом свернула в поля, потом нырнула в перелесок, где пахло прелой листвой и грибами. Лошади шли ровно, колёса скрипели, а солнце то выглядывало, то пряталось за белыми облаками, будто озорно играло с путниками в прятки.

Акио почти весь день провёл под рогожей, под несколькими слоями мягкого меха. Иногда он высовывал свою головешку, спрашивал что-нибудь вроде «А там что?» или «Мы уже приехали?» и исчезал обратно. Драгомир отвечал на каждый вопрос с великим терпением, как у монаха.

Ночь у костра будто что-то сдвинула между ними. Казалось, что стало как-то легче, теплее и в то же время немного тише. Они не говорили о вчерашнем. Они просто ехали рядом, и каждый знал, что слово дано, а значит и говорить было не о чем.

Только лишь сам Драгомир, надо признать, мучился.

Он ловил себя на странных мыслях. На том, что, пока мальчик спал, он то и дело косился на рогожу, под которой лежал тот самый капюшон. На том, что в голове у него вертелись вопросы, которые он не имел права задавать: почему рука постоянно тянется к голове, почему мальчик так вздрагивает чуть что про уши заходит разговор, что за болезнь, что за обет, что за тайна.

Он совестливо гнал эти мысли прочь.

Говорил себе: не твоё дело. Говорил: ты обещал. Говорил: Харстоны слов не нарушают.

И всё же к полудню он трижды поймал себя на том, что смотрит на рогожу слишком долго.

— Ты не что-нибудь, а слово дал, старый дурак, — пробормотал он вслух, когда в четвёртый раз за день обернулся. — Не смотри туда...

Лошади, которым не было дела до чужих обетов, фыркнули и прибавили шагу.

К вечеру они свернули на другой тракт: пошире, потоптанней, с каменными вехами у обочин. По нему шли пилигримы с палками, ползли груженые телеги, проскакал одинокий гонец в синем плаще, обогнав их так быстро, что Драгомир невольно прижал мешочек с серебром к поясу. Акио выглянул из-под рогожи, сонно посмотрел вслед гонцу и снова скрылся в тепле мехов. Небо розовело, потом краснело, а затем и вовсе сгущалось в тёмно-синее. Когда в сумерках впереди показалась низкая постройка у самой кромки леса, Драгомир облегчённо вздохнул.

Постоялый двор оказался таким, каким купцом и ожидалось: двухэтажным, приземистым, с кривой крышей, с покосившимся крыльцом и вывеской, на которой был намалёван гусь на одной лапе, а под ним корявыми буквами: «Хромой гусь». Окна светились тусклым жёлтым светом. Из трубы шёл дым. На дворе стояли две чужие повозки, возле конюшни топтался заспанный парень с вилами, а в глубине леса, за забором, что-то ухнуло и замолкло.

Драгомир остановил повозку у крыльца, слез, потянулся и хлопнул лошадей по бокам.

— Приехали, — сказал он. — Акио-о-о, подъём. Приехали.

Тишина.

— Акио! — позвал он громче. — Землоходец! А ну давай, вставай, на ужин!

Из-под рогожи не донеслось ни звука.

Драгомир нахмурился. Он подошёл к повозке, постучал ладонью по борту.

— Эй, соня! Слышишь меня? Мы на месте! Тут горячая похлёбка, а я могу и один съесть!

А из-под рогожи... Опять ничего. Только где-то в мехе что-то слегка зашуршало и стихло.

— Вот же спит, — буркнул купец. — Как мёртвый, ей Богу.

Он покачал головой, закатал рукава, полез на повозку и приподнял край рогожи.

Под рогожей лежали соболя. Тёмные, тяжёлые, пушистые, сложенные горкой так, что образовывали глубокую тёплую берлогу. И в этой берлоге, вновь в самой её середине, свернувшись клубком, спало что-то маленькое. Мальчик лежал на боку, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, а с головой его, видимо, произошло то, что бывает с любым спящим, зарывшимся в мех: капюшон сползл, шкуры сдвинулись и накрыли голову целиком, оставив снаружи только пару тонких полосок, выглядывавших из тёмного меха.

Драгомир наклонился ближе, чтобы разглядеть.

Полоски были рыжие. Яркие и тёплые, как осенняя листва. Они чуть заметно шевелились в такт дыханию.

«Рыжий соболь», — подумал Драгомир.

Он тут же отбросил эту мысль: рыжих соболей не бывает. Он торговал мехом всю жизнь, видел чёрных, бурых, серебристых, даже один раз в жизни почти белоснежно белого, который стоил как целый дом. Но рыжих он не видел ни разу в своей жизни.

Тогда что же это?

«Волосы», — пришла вторая мысль, глупая и пугающая. — «Рыжие волосы. Мальчишкины. Но почему они торчат отдельно, а голова... неужели он...»

Он представил, как мальчик, оставшись один, выдирает собственные волосы, и по спине у него неприятно пробежали мурашки. Нелепо. Глупо. Да это просто невозможно. Но отчего-то рука сама потянулась к шкуркам, и в следующее мгновение Драгомир резко, одним движением, откинул мех с головы мальчика.

И отшатнулся в сторону.

Крик его, который он хотел из себя выдавить, встал поперек горла и превратился в сиплый вдох. Нога его запнулась о край повозки, и он едва не упал, вовремя схватившись за борт обеими руками. Сердце ударило раз, другой, третий, так громко, что ему показалось, будто стучит весь постоялый двор.

На голове у мальчика, поверх растрёпанных рыжих волос, из-под сползшего капюшона, торчали два, далеко нечеловеческих уха...

Не просто крупных, не просто торчащих. Острые, треугольные, покрытые мягкой, густой, короткой шерстью огненно-рыжего цвета, а на самых кончиках, как будто их обмакнули в сметану, белели маленькие пушистые пятнышки. Одно ухо слегка подрагивало, будто во сне ловило какой-то далёкий звук. Второе лежало неподвижно.

Это были самые настоящие лисьи уши...

Драгомир стоял, вцепившись в борт, и смотрел на Акио невидящим взглядом. В голове у него, как в разбитом колодце, гулко и пусто звенело одно слово, повторяясь снова и снова: «лис, лис, лис».

Потом, понемногу, куски начали складываться.

Капюшон. Всегда капюшон. Даже в жару, даже во сне. Рука, прикасающаяся к голове при каждом резком движении. Стеснительный, говорил он страже, и мальчик ухмылялся так, будто это самая смешная шутка в мире. «Чужие взгляды для него как иголки». И мальчик, захлёбываясь смехом, тоже: «Иголки!»

Ну конечно.

Он ведь тогда ляпнул это, ничего не зная. Он, сам того не зная, попал в самую что ни на есть цель.

Он вспомнил, как мальчик читал ложь, не глядя на лицо собеседника. Как слушал Сарека, склонив голову. Как лошади, которых Драгомир возил годами, вдруг стали ластиться к нему, как к родному. Как собаки в приграничье поскуливали и отскакивали, а кошки на заборах с шипением выгибали спины. Как в обувной лавке он нюхал воздух, а на причале придерживал капюшон. Всё это лежало на виду, как зёрна на столе, и он собирал их по одному, складывая в единую кучу.

И тут из глубин памяти всплыло кое-что другое.

Давно, лет десять назад, а может быть, и больше, он сидел в одном восточном трактире и слушал рассказы старых купцов с восточных островов. Тех самых, что торговали шёлком и приправами и приезжали на побережье раз в два года. Они пили крепкое вино, говорили вполголоса и рассказывали друг другу то, что рассказывать посторонним было не принято. Об их Боге.

Он был хитрый, этот Бог. Хитрый и мудрый. Покровитель торговцев и всякого рода сделок. Ему кланялись, перед ним ставили свечи и угощали сладким, а в день праздника надевали лисьи маски, чтобы его не обидеть. Он никогда не показывался людям, но однажды, давным-давно, когда на восточных землях случилась страшная беда, он вышел к народу. Не в облике человека, а в своём истинном обличье: огромным рыжим лисом, величиной с целый амбар, с хвостами, которые горели, как огромные костры.

Большинство тех людей тогда упали на колени и плакали от счастья. А вот церковь пришла в ярость.

Старые купцы рассказывали об этом шёпотом, оглядываясь на двери. Церковь назвала явление знамением нечистого. Её проповедники кричали на площадях, что Бог не может быть лисом, что лис это обманщик, а любой обман всегда слуга дьявола. Они жгли святилища, ломали маски, преследовали тех, кто осмеливался ставить свечи, и скоро улицы восточных городов наполнились дымом и криками. Начались бунты. Потом пришла армия королевства, поддержавшая церковь, и начались бои. Война тянулась долго, три года или больше, и кончилась тем, что Восток, до тех пор независимый, присоединился к королевству. Тогда это называли «мирным объединением».

Один из купцов, самый старый, с лицом, как печёное яблоко, долго качал головой, бормоча: «Он больше не приходил. Никогда. Но мы всё ещё его ждём».

Драгомир тогда пожал плечами и налил себе в стакан ещё. Старые сказки, подумал он. Все торговцы любят приукрасить.

А сейчас, глядя на два рыжих уха в тёмном соболе, он вдруг вспомнил и то, как мальчик назвал своё родное место.

Кицусу.

Вот же дурак... Как он мог тогда пропустил это мимо ушей. А те самые старые купцы произносили название этого города шёпотом, очень тихо, будто боялись кого-то обидеть.

— Нет, — выдохнул Драгомир. — Нет-нет-нет.

Он провёл ладонью по лицу.

Он ничего не знал наверняка. Ничего. Мало ли что бывает на свете. Мало ли в мире болезней, уродств и детских чудес. Может быть, это не то, о чём он подумал. Может быть, это просто странный ребёнок со своей странной особенностью.

Но вот церковь... Она не станет разбираться.

Это он знал точно. Любой, кто видел на улице рыжего ребёнка в капюшоне и слышал, чем это кончается, знал это точно. А уж тот, кто увидит уши... Он ясно, как наяву, представил себе крики, вилы, тёмные подвалы собора, костёр на площади. Он представил, как попы будут называть это «очищением». И как сам он, Драгомир Харстон, торговец из дома Ронстед, будет стоять рядом, признанный соучастником.

Он стоял в повозке, в сумерках, под тусклым светом окон, и руки его тряслись как в лихорадке.

Что делать?

Мысли пошли одна за другой, быстро и холодно, как торговые расчёты. Оставить мальчика здесь, на постоялом дворе, и уехать? Отвезти его назад в Порт Горунд и сдать церкви? За серебряный, который, наверное, уже лежит где-то на чьей-то ладони? Прогнать? Бросить на дороге? Обо всём этом думалось странно легко, так, будто речь шла не о живом ребёнке, а о каком-то грузе, который срочно нужно куда-то пристроить.

И тут же, едва он прикинул, как тяжелы эти варианты, в голове всплыло другое.

Мальчик ни разу не хвастался. Ни разу, ни единым словом. Он, наверное, как человек, который так хорошо видит ложь, мог бы обманывать, обирать, выманивать. Но он этого не делал. Он ни разу не показал Драгомиру зла. Наоборот: в обувной лавке он спас его от плохой сделки. На причале попытался помочь, пусть хоть и ошибся. Утешал его после Сарека, сам того не заметив. Он смеялся над ним у костра, и этот смех оказывался лучше любого лекарства. Он предложил помогать с долгом. Он обещал ему помощь, и слово это было дано, как и сам Драгомир совсем недавно дал своё.

А ещё: он попросил. Не потребовал, не пригрозил, не стал хитрить. Он попросил обещания и честно признался, что не может объяснить, зачем.

Драгомир медленно выдохнул. Руки перестали дрожать.

«Если ты не веришь тому, кто ни разу тебя не обманул, — прозвучало в его мыслях, — то кому ты тогда вообще сможешь довериться?»

Он не знал, что делать, и это было для него совершенно нормально. Он не знал, кто такой этот мальчик, и это тоже можно было пережить. Но он знал, что слово сказано и что сейчас, в эту секунду, нарушить его значило бы предать единственного человека на всём тракте, который ни разу не предал его самого.

Решение пришло просто и без шума.

Он будет внимательно приглядывать за этим мальчиком.

Смотреть, слушать и не спрашивать. А когда придёт время, когда мальчик сам решит, он расскажет. Или не расскажет. Но это будет его выбор.

Драгомир осторожно протянул руку.

Пальцы у него дрожали совсем немного, и он, затаив дыхание, взял край капюшона и стал медленно натягивать его обратно, на голову мальчика. Ткань скользнула по рыжим волосам, коснулась уха. Ухо было тёплое и очень мягкое, как шерстяной носок, только живое. Оно слегка дёрнулось под его пальцами, будто купец его пощекотал, и Драгомир замер, боясь шевельнуться.

Но мальчик не проснулся. Он только тихонько вздохнул и поджал под себя ноги.

Капюшон лёг на место. Не идеально, но надёжно: ни единого лишнего волоска, ни единого кончика.

Драгомир отдышался, расправил плечи, постоял ещё секунду, собираясь с мыслями, и потом, как обычно, обыденным голосом, будто ничего не случилось, потряс Акио за плечо.

— Эй, землеходец. Подъём. Приехали.

Акио зашевелился. Потянулся, раскинув руки, с хрустом, как кот на тёплой печке, зевнул так, что в углу рта звонко щёлкнуло, и приоткрыл один глаз. Потом второй. Зелёные, сонные, чуть мутные глаза уставились на Драгомира с таким выражением, будто купец только что совершил самую огромную глупость на всем белом свете. Ну, например, разбудил посреди чудесного сна, чтобы сообщить о каком-то постоялом дворе.

— Постоялый двор, — пояснил Драгомир как можно спокойнее. — Мы приехали. Пора на ночлег.

Акио, не отрывая взгляда, поднял руку и деловито ощупал голову. Капюшон. На месте. Ухо? На месте. Он проверил ещё раз, дважды, придирчиво, и только потом медленно кивнул.

— Мм, — сказал он невнятно. — Уже?

— Уже.

— А еда?

— Будет.

— Мм-мм...

Он что-то пробормотал себе под нос, недовольно и сонно, нечто вроде «вечно будят в самый интересный момент», но послушно, как заведённый, сполз с повозки и поплёлся за купцом к крыльцу, потирая глаза.

Хозяин «Хромого гуся» оказался приземистым бородатым мужиком с мрачным лицом и руками, похожими на два окорока. Он оглядел их с головы до ног, буркнул что-то вместо приветствия, назвал цену за комнату и ужин, а когда Драгомир начал торговаться, вдруг неожиданно легко уступил: видно, гостей в этом месте бывало немного. Взял деньги, достал из-за стойки тяжёлый ключ с деревянной биркой, на которой красной краской было выведено: «6».

— Вторая дверь по коридору, — буркнул он. — Огонь в очаге не гасить. Лошадей ваших поставят на конюшню.

Драгомир поблагодарил и взял ключ. Он покосился на Акио, который стоял у стены, привалившись к ней плечом, и вяло моргал.

— Подожди здесь, — сказал купец. — Я сначала проверю комнату. Мало ли что бывает в таких местах.

Он взял свечу и направился к лестнице. Постоялый двор на отшибе света, думал он по дороге, да ещё в лесу: ни стражи, ни соседей. В таком месте всё, что угодно может случиться. Лучше сначала осмотреть все самому.

Купец поднялся по скрипучим ступеням. Коридор на втором этаже был узкий, тёмный, с низким потолком. Вторая дверь по левую руку. Драгомир вставил ключ в замок, повернул...

И в тот же миг что-то стремительное, лёгкое и очень сонное просвистело мимо его бока.

Акио, который, оказывается, поднялся за ним следом и весь этот путь тащился в двух шагах позади, пользуясь тем, что дверь только-только приоткрылась, ворвался в комнату первым. Не спрашивая, не осматриваясь, не раздеваясь, он пересёк комнату в три шага, развернулся, как падающая тряпичная кукла, и всем телом, с размаху, плюхнулся на ближайшую кровать.

Кровать жалобно охнула. Подушка подпрыгнула. И в наступившей тишине раздался глубокий, довольный, протяжный вздох человека, добравшегося наконец до долгожданного отдыха.

— Акио? — сказал Драгомир.

Тишина.

— Акио!

Ни звука. Только мерное, ровное сопение, постепенно переходящее в тихий свист.

Драгомир вошёл в комнату, поставил свечу на стол, подошёл к кровати. Мальчик лежал на животе, раскинув руки, уткнувшись лицом в подушку. Капюшон сидел на нём ровно. Ботинки он не снял: так и лежал в них, и грязная подошва аккуратно упиралась в чистое одеяло.

— Эй, — сказал Драгомир и осторожно потряс его за плечо. — Акио. Подъём. Ужин. Горячий. Вкусный.

Мальчик только пробормотал что-то в подушку и перевернулся на бок.

— Похлёбка с мясом, — не сдавался купец. — Пироги. Молоко.

— М-м-м... — отозвался Акио. Но не проснулся.

Драгомир вздохнул, выпрямился и несколько секунд смотрел на спящего мальчишку. Потом махнул рукой.

— Ладно, — сказал он тихо. — Спи. Принесу тебе чего-нибудь.

Он погасил лишнюю свечу, оставил одну, у окна, чтобы не было совсем темно, и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Внизу, в общей зале, было шумно и дымно. За длинным столом сидели трое возчиков и громко делили что-то, чего Драгомир разобрать не сумел, а в углу над кружками клевали носом двое путников, которых он видел во дворе. Хозяин стоял за стойкой, вытирая стаканы грязной тряпкой. Драгомир заказал похлёбку, хлеб и кружку тёмного пива, сел на свободное место у стены и принялся есть, совершенно не чувствуя вкуса.

Еда была обычная, горячая, густая. Пиво горьковатое и холодное. Он ел медленно, глядя в стол, и в голове у него вертелись одни и те же мысли, как лошади на привязи, ходящие по кругу.

— А путник ваш где? — спросил вдруг хозяин, подходя к столу с кувшином. — Паренёк, что с вами приехал.

Драгомир вздрогнул, но сумел сохранить спокойное лицо.

— Спит, — ответил он. — Намаялся за день. Сынок мой. Устаёт быстро, а засыпает ещё быстрее. Прямо в сапогах завалился, представляете? Я его и так и эдак, а он только мычит.

Хозяин хмыкнул.

— Дети, — сказал он. — Мой в его возрасте мог за обедом уснуть. Прямо в тарелку. Мать потом полдня стирала скатерть.

— Мой пока до тарелки не дотягивается, — улыбнулся Драгомир. — Зато до подушки долетает на лету.

Хозяин рассмеялся хрипло, по-простому, налил ему ещё пива, не взяв денег за добавку и вернулся за стойку. А Драгомир остался сидеть над кружкой.

«Сынок мой», подумал он.

И вдруг, сам не заметив как, понял. Просто понял, словно кто-то внутри вдруг зажёг лампу в тёмной комнате, и всё, что в ней стояло, стало видно сразу.

«С такими шутками ты поосторожней с ушами». Он сказал что-то такое тогда, у костра и не знал, что именно говорит. А мальчик замер. Он давно, с самого первого дня, на каждом шагу, не зная того, попадал в цель. «Чужие взгляды для него как иголки». «Поосторожней с ушами». «Ты хотя бы остался с ухом в целости». Он мог теперь вспомнить десяток таких мелочей, каждая из которых для мальчика была тоненькой иголкой, вонзавшейся в самое больное место. А он, глупец, смеялся и хлопал его по плечу.

Он каждый раз попадал в «яблочко» с завязанными глазами.

Драгомир закрыл лицо ладонью и некоторое время сидел так, тихо, не шевелясь. Хозяин, вытиравший стаканы, глянул на него с сочувствием и отвёл глаза.

— Дурак, — пробормотал купец в ладонь. — Какой же ты дурак.

Потом он убрал руку, глубоко вздохнул и допил пиво. Заказал ещё порцию похлёбки, завернул её в тряпицу, и хлеба с сыром в придачу, на случай, если мальчик проснётся ночью. Расплатился, поблагодарил, пожелал хозяину доброй ночи.

Он поднялся по скрипучей лестнице, прошёл по тёмному коридору, остановился перед дверью с цифрой «6» и несколько секунд просто стоял, прислушиваясь. За дверью было тихо. Лишь где-то на самой границе слуха, мерно и сонно, посапывало что-то маленькое.

«Если захочет, он мне сам расскажет обо всём...» подумал Драгомир.

Мысль была простой и совсем не тревожной. Она легла на душу ровно и тепло, как тёплое одеяло. Он улыбнулся уголком губ, взялся за ручку и тихо, чтобы не скрипнуть, открыл дверь.

В комнате горела одинокая свеча. Тусклый свет лежал на стенах, на потолке, на смятом в углу одеяле. А на кровати, раскинув руки и ноги, уткнувшись носом в подушку, мирно посапывал мальчик с капюшоном на голове. И конечно же его ботинки, которых он, как всегда, не снял.

Глава 10. Шапка с отворотами

Утро в «Хромом гусе» началось с запаха дыма, скрипа половиц и невероятно далёкого, но невыносимо бодрого пения петуха.

Драгомир проснулся раньше всех самых ранних петухов. Правду сказать, он почти и не спал: ворочался, прислушивался, дважды вставал проверить, не ушёл ли мальчик в ночь, и дважды обнаруживал на левой кровати всё ту же картину, что наблюдал поздним вечером. Акио лежал на боку, подтянув колени к груди, и сопел с таким мирным усердием, словно выполнял важное поручение. Ботинки по-прежнему были на ногах. Капюшон сидел на удивление ровно.

Теперь солнце лезло в окно тонкими косыми лучами, и купец сидел на краю своей кровати, не решаясь встать, и все смотрел.

Странное это было чувство. Лицо у мальчика осталось прежним, как и в первую их встречу: то же круглое, с веснушками на носу, то же чуть оттопыренное ухо... «Нет, не ухо», — поправил он себя быстро.

Те же рыжие прядки, выбившиеся из-под ткани, те же бледные губы, чуть приоткрытые во сне. Всё то же самое. Но за одну ночь в каждой чёрточке этого лица появилось что-то, чего Драгомир вчера не замечал, и теперь, куда ни глянь, взгляд спотыкался о новое знание, как нога о корень.

Он поймал себя на том, что снова смотрит на капюшон Акио. Отведя глаза, через минуту поймал себя опять на том же.

«Привыкай, — сказал он мысленно. — Просто привыкай. Это тот же мальчик. Он ел твою похлёбку, он смеялся над твоими шутками, он назвал тебя отцом перед стражей, хоть... Хоть это и было враньём. Ничего не изменилось».

Но изменилось всё, и он это прекрасно понимал.

Драгомир поднялся, потянулся, привычным шагом подошёл к кровати и протянул руку, чтобы потрясти мальчика за плечо, как делал это каждое прошлое утро, проведенное с Акио... И резко замер. Рука повисла в воздухе, как забытая на верёвке рубаха. Пальцы согнулись, разогнулись. Драгомир посмотрел на собственную ладонь с таким недоумением, будто видел её впервые, и медленно опустил.

— Подъём, — сказал он вместо этого, негромко, с безопасного расстояния. — Акио, давай вставай. Подъём.

Тишина.

— Землеходец. Подъём. Солнце встало.

Мальчик что-то пробормотал, перевернулся на другой бок и с концами накрыл голову подушкой.

Драгомир вздохнул. Потом подошёл к кровати с другой стороны, протянул руку и вместо плеча постучал костяшками пальцев по деревянной спинке.

— Эй! Горят пироги!

Подушка подпрыгнула. Из-под неё показалось сонное лицо, всклокоченное и перекошенное, с одним открытым глазом и другим, упрямо зажмуренным.

— Какие пироги? — просипел Акио.

— С мясом. Вставай, а то съем один.

— Врёшь, — возмущённо пробормотал Акио, но тут же сел, потёр лицо ладонями и первым делом, как делал это всегда, торопливо ощупал голову. Капюшон оказался на своем законном месте. Облегченно выдохнув, Акио одним движением встал на ноги и уже двигался к двери неспешным шагом.

Завтрак им подали в общей зале: густая пшённая каша с маслом, кусок тёмного хлеба и по кружке молока, от которого Акио немедленно повеселел. Хозяин «Хромого гуся» хмуро кивнул им из-за стойки, и на мрачном лице его при виде мальчика мелькнуло что-то вроде одобрения: мол, вот ребёнок, который ест как следует.

Драгомир взял свою миску, сел и принялся за кашу, в то время как Акио уже вовсю расправлялся со своей. И тут Драгомир, не придав этому значения, взял свою ложку, чтобы подвинуть её поближе, но, коснувшись, тут же отдёрнул пальцы, как от горячего. Ложка со звоном упала на стол. Акио поднял на него глаза.

— Прости, — сказал Драгомир. — Скользкая.

— Ложка?

— Да... Ложка.

Акио посмотрел на ложку купца. Потом снова на Драгомира.

Акио ничего не сказал. Только положил ложку обратно в миску и продолжил жевать, а в голове у него тихо, как мышь в соломе, шевельнулось что-то непонятное.

Это «что-то» росло весь день.

Оно росло, когда Драгомир, подсаживая его на повозку, протянул вместо руки кнутовище: «Хватайся». Оно росло, когда мальчик споткнулся на крыльце и купец, вместо того чтобы подхватить его за плечо, как делал уже раз пять, ухватил за рукав и тут же отпустил. Оно росло, когда за завтраком Драгомир подвинул ему хлеб не из рук в руки, а положил на край стола, словно боялся задеть мальчика.

Акио был отнюдь не глуп. Он все замечал. Он замечал и пытался спросить, но каждый раз слова застревали, и вместо того, чтобы спрашивать, он стал слушать.

Когда они выехали со двора на тракт и колёса, поскрипывая, покатились по сырой земле, он наконец не выдержал.

— Ты на меня обиделся? — спросил Акио, не смотря на купца, глядя куда-то вдаль прямо перед собой.

— Нет, — быстро сказал Драгомир.

Уши Акио под капюшоном замерли, ловя, не кольнёт ли. Но ничего не кольнуло. Купец говорил правду.

— Тогда почему ты...

— Что?

— Ну... всё это. — Акио неопределённо помахал рукой. — С ложкой. С рукой. Ты как будто боишься дотронуться до меня.

Драгомир помолчал. Вожжи в его руках слегка дрогнули.

— Я просто не выспался, — сказал он наконец. — Плохая ночь. Голова как не на своем месте.

Уши промолчали и на сей раз. Значит, и это тоже было правдой. Драгомир действительно не выспался, и голова его действительно была не на месте. Он не врал мальчику ни единым словом.

И от этого Акио становилось только непонятнее.

Он откинулся на спинку скамьи, поджал ноги и некоторое время пустым взглядом смотрел на дорогу. Лошади шли ровно, колёса скрипели, вдоль обочины тянулись тёмные ели, и над ними, очень высоко, шёл один-единственный ястреб, описывая медленные круги. Мальчик следил за ним глазами и всё думал.

Мысль, шевельнувшаяся ещё за завтраком, подняла голову и впервые отчётливо, отдельным словом, прозвучала у него в голове.

«А что если...»

Он оборвал её сразу. Прикусил её на полуслове. Он знал, что именно хотел спросить: а что если он видел? Вчера ночью, в телеге, во сне, когда этот треклятый капюшон... Нет. Нет, нет. Он же каждый раз тщательно все проверял. Он проснулся с капюшоном на голове, на месте, ровно, как обычно. Если бы что-то случилось, он бы почувствовал. Он всегда чувствовал.

«Да нет, — сказал себе Акио. — Такого просто не может быть».

И всё же что-то в груди продолжало тихо, упрямо ныть, как больной зуб.

День тянулся неспешно. Они ехали с раннего утра, и дорога вилась то вдоль реки, то через поля, то по краю высоких белых скал, которые к полудню начали поднимать над собой острые, как зубы, вершины. Воздух с каждой секундой становился все суше. Пахло камнем, пылью и далёкой водой. Драгомир, повеселев, ну или же сделав такой вид, насвистывал что-то себе под нос и время от времени показывал вдаль:

— Вон там, видишь, дымок? Это и есть Каменный Брод. Ещё час, и мы на месте.

— А почему он «Каменный»? — спросил Акио.

— Потому что он стоит на реке, там, где вместо моста лежит брод. Знаешь, что такое брод? Это когда реку можно перейти пешком, потому что дно мелкое. А здесь дно выложено большими плоскими камнями, как ступеньки, и так уж издавна заведено, что товары сюда возят вброд. Камни за сотни лет так вытерлись о колёса, что блестят на солнце, как посуда. Отсюда и название.

— А ярмарка?

— Ярмарка собирается на лугу за рекой. Вот увидишь.

Они спустились по длинному пологому склону, и дорога, сделав последний поворот, вывела их к самой реке. Широкая, быстрая, мутно-зелёная, она неслась меж каменистых берегов, и в воде, как и обещал Драгомир, виднелась ровная каменная лента: плоские серые плиты, уложенные в ряд от берега до берега и отполированные до водянистого блеска. Лошади вошли в воду осторожно, фыркая. Колёса загрохотали, захлюпали, и повозка, покачиваясь, перебралась на ту сторону.

За рекой лежал город.

Акио смотрел на него, ожидая чего-то большого, шумного, раскрашенного, того самого, о чём Драгомир говорил вчера на привале, с горячими пирожками, флагами и людьми, текущими по улицам, как вода по руслу. И не нашёл ничего из того, что уже успел себе понапридумывать...

Каменный Брод оказался маленьким, серым и странно тихим. Низкие дома жались друг к другу, будто мёрзли. Ставни на окнах были закрыты. Двери заперты. На широкой главной улице, замощённой тёмными булыжниками, не было ни души: только на скамейке у колодца дремали двое стариков, да в углу площади, у разбитой телеги, сидела рыжая собака и лениво чесала ухо. Ветер гонял по мостовой клочок рогожи и разбитый бочечный обруч, который катился со звоном, будто хотел кого-то разбудить.

Акио огляделся по сторонам.

Потом посмотрел на купца.

— Это здесь? — спросил он недоверчиво. — Вот это вот и есть твой «Каменный Брод»? Здесь будет большая ярмарка?

— Да, именно здесь.

— Но... Тут же совсем никого нет.

— Сейчас никого нет, — согласился Драгомир. — Ярмарка начнётся через три дня. А сейчас город отсыпается. Он спит весь год, просыпаясь всего лишь только раз, а то и два.

— Он выглядит мёртвым.

— Все города выглядят мёртвыми, пока в них не приходят люди. — Драгомир улыбнулся. — Помнишь одуванчики?

Акио вспомнил. Весной на лугу вдруг вырастает поле, жёлтое до самого леса. Вчера ничего, сегодня всё.

— Помню.

— Вот. Смотри.

Он указал рукой за город, на запад, где за последними домами раскинулся огромный пологий луг, зелёный, пустой, залитый полуденным солнцем. На нём, насколько хватало глаз, торчали колышки с натянутыми между ними верёвками: ровные ряды, ряды, ряды, размечающие места. Кое-где стояли голые деревянные остовы будущих лавок, похожие на скелеты рыб. Ветер шевелил обрывки лент на колышках. И было в этом пустом лугу что-то такое, от чего Акио вдруг стало тихо и торжественно. Совсем как перед большим праздником, когда в зале ещё никого нет, но воздух уже весь дрожит от ожидания.

— Через три дня здесь будет не протолкнуться, — сказал Драгомир. — А сегодня у нас ещё есть время.

— Для чего?

— Для важных дел.

Драгомир тронул лошадей. Повозка загрохотала по булыжникам, вспугнув рыжую собаку, которая обиженно отбежала в сторону и посмотрела им вслед с видом оскорблённого достоинства.

Они ехали по тихой улице, и Акио смотрел по сторонам, и то, что вчера казалось ему мёртвым, теперь выглядело иначе. Ставни были закрыты, но из-за них то и дело доносились звуки: скрип кровати, звон посуды, чей-то приглушённый кашель. Город дремал, но не умер. Он чего-то ждал.

На углу, у самой реки, стояла приземистая лавка с низкой вывеской, на которой был нарисован клубок шерсти. Дверь была приоткрыта. Из неё тянуло теплом, запахом овечьей шерсти и дымом.

— Подожди, — сказал Драгомир и остановил лошадей.

Он спрыгнул на мостовую, потрогал подбородок, подумал и скрылся в лавке. Через минуту оттуда донеслись приглушённые голоса: сперва его собственный, потом тонкий, дребезжащий старушечий. Они о чём-то спорили, торговались, смеялись. Акио сидел на скамье и смотрел на закрытые окна напротив, пытаясь представить, как здесь будет через три дня.

Дверь лавки скрипнула. Драгомир вышел, держа что-то в руках.

— Вот, — сказал он. — Держи.

Он протянул мальчику шапку.

Это была самая обычная шапка: тёплая, из плотной шерсти, белая как зимний снег, без узоров, с широкими отворотами, которые можно было надвинуть на лоб или, наоборот, отогнуть. Шов был ровный, петли мелкие, работа добротная, без излишеств.

Акио подозрительно посмотрел на шапку, а затем косо отвел взгляд на купца.

— Это что такое? — спросил он.

— Шапка.

— Это я вижу.

— Это тебе. Чтобы капюшон не поправлять, когда тот у тебя постоянно слетает, — сказал Драгомир совершенно спокойным голосом, не глядя ему в глаза. — Тут дует, сам видел. С реки такой ветер, что капюшон срывает. А шапка плотная, держится. Ты же вечно за этот капюшон хватаешься. Вот и пусть будет что-нибудь... Понадёжнее.

Уши под капюшоном молчали: он говорил правду. Но это не мешало Акио и дальше смотреть на шапку с подозрением, словно подарок мог оказаться какой-то хитровыдуманной уловкой.

— Зачем она мне нужна? — спросил он.

— Затем, что мёрзнуть вредно.

— А вот я не мёрзну.

— А вот и нет! Все мёрзнут, — сказал Драгомир. — Просто не всегда признаются в этом. Даже себе.

Из лавки выглянула старушка в шерстяном платке, маленькая, румяная, с острым носом и двумя спицами в руках.

— Хорошая шапка, милый, — прокряхтела она добродушно. — Сама вязала. Вот отвороты видишь? Если мороз покрепче, опускаешь их на уши, и тепло, как в печке.

Драгомир закашлялся.

Он закашлялся вдруг, громко и мучительно, отвернувшись в сторону. Акио посмотрел на него. Потом на старушку. Потом снова на Драгомира.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Пыль, — прохрипел купец. — Пыль в горло залетела. Бери шапку, не стой.

Акио помедлил.

Потом вздохнул и взял шапку из его рук. Шерсть была мягкая, пахла дымом и сухими травами. Он повертел её, пощупал отвороты, поколебался и, поглядывая по сторонам, аккуратно, не снимая капюшона, натянул шапку поверх него.

Убедившись, что рядом никого, кроме купца и старушки, осторожно сдвинул капюшон назад, так, чтобы ткань лежала на плечах мягким воротником, а шапка села на голову сама.

Он ожидал всякого неудобства: тесноты, зуда. Акио даже ждал, что уши его сдавит как в тисках. Но вместо этого шапка села, как влитая. Ровно, мягко, плотно, не жала и не давила, обняла голову тёплым кольцом. Отвороты, чуть оттянутые, легли ровно по бокам, полностью закрыв оба уха, так, что ни единого кончика, ни единого пушка не могло выбиться наружу. Ни щёлочки, ни зазора. И что самое удивительное, уши, прижатые к голове под плотной шерстью, не мялись, не болели, а будто нашли своё место и устроились поудобнее.

Эту шапку не то, что сшили для самого мальчика... Как будто бы прямо у него на голове ее сшили.

Акио осторожно повертел головой туда-сюда, подпрыгнул. Шапка крепко держалась, словно была пришита к самой голове. Он тряхнул головой так, что в ушах зазвенело. Шапка не сдвинулась ни на волосок.

— Ну? — спросил Драгомир.

— Нормальная, — сказал Акио неохотно. Потом, подумав, добавил тише: — Удобная.

— Вот и хорошо.

— Она такая... — Акио запнулся. — Словно прямо на меня шили.

— Такие бывают, — сказала старушка, довольно постукивая спицами. — Бывает, пролежит шапка на полке годов так десять, а потом придёт человек, и она сразу узнаёт, на чью голову ей садиться.

Драгомир не проронил ни единого слова. Только в уголках его губ мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка и он отвернулся, чтобы поправить упряжь на лошади.

Акио ещё раз потрогал шапку. Подозрительность его никуда не делась, но под ней, непрошено и тихо, появилось что-то тёплое и странное, чему он не мог дать имени. Он сидел на скамье и чувствовал, как шерсть обнимает голову, и впервые за много дней, может быть, за годы, ему было не страшно, что ветер подует не туда.

— Спасибо, — сказал он наконец, глядя в сторону. — Наверное.

— Пожалуйста, — ответил Драгомир

Центр Каменного Брода оказался таким же сонным, как и окраины, только с одним-единственным исключением.

На небольшой площади, мощёной тёмным булыжником, стояло здание, которое выделялось среди остальных, как цветущий куст среди голых ветвей. Двухэтажное, каменное, ухоженное, с чисто выметенным крыльцом и светлыми ставнями, распахнутыми настежь. Над дверью висел вычищенный до блеска знак: раскрытая книга и весы. Окна горели ровным, спокойным светом, и даже сквозь стёкла видно было, что внутри кипит работа: мелькали люди в синевато-серых кафтанах, скрипели перья, что-то носили, что-то сверяли.

Акио прочитал знак и почувствовал, как у него в груди что-то слегка сжалось.

— Гардия, — сказал он тихо.

— Филиал, — отозвался Драгомир. Голос его стал ровным и немного глухим. — В каждом городе у них есть такой. Не пугайся. Мы просто проедем мимо.

Но проехать мимо им не позволили.

Ещё когда повозка только выползла на площадь, на крыльцо вышли двое: пожилой человек с аккуратной седой бородой и молодой парень в таком же кафтане, с папкой под мышкой. За ними вышли ещё двое, потом ещё. Через минуту на ступенях выстроились человек шесть, и все они смотрели на подъезжающую телегу с широкими, дружелюбными улыбками, которые нельзя было назвать ни фальшивыми, ни искренними, а только очень и очень аккуратными.

Старший из всей шестерки шагнул вперёд и широко развёл руки, словно собираясь обнять сразу весь воз.

— Господин Харстон! — воскликнул он звучным, радостным голосом. — Какая честь! Мы вас так ждали!

Драгомир натянул вожжи.

Лошади встали. На площади повисла тишина, и в этой тишине Акио отчётливо услышал, как у купца стучало сердце.

— Ждали? — переспросил Драгомир осторожно.

— С самого утра, — подтвердил бородатый. — Вчера пришло известие, что вы направляетесь в наш округ. Мы подготовили всё, что нужно: стойло для лошадей, обед, тёплую комнату. Господин управляющий будет счастлив с вами встретиться.

Уши Акио под шапкой, под плотной шерстью, чутко замерли, ловя каждое слово. Он ждал колющей боли, дрожи, хоть какого-нибудь предупреждения. Но не было ничего. Этот бородатый говорил правду. Каждое слово, каждую фразу, каждую улыбку. Они действительно ждали и действительно были рады прибытию купца.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Драгомир, медленно слезая с повозки. Лицо его оставалось спокойным, но Акио видел, как напряжены его плечи. — Но я не хотел бы доставлять вам хлопот.

— Никаких хлопот! — воскликнул бородатый, подхватывая вожжи вместе с подбежавшим парнем. — Лошадей накормят, повозку поставят под навес. Прошу вас, проходите.

Один из молодых служителей, рыжеватый, с веснушками, тем временем заметил на повозке Акио.

— А это кто у нас? — спросил он ласково.

Драгомир на мгновение замер.

— Сын мой, — сказал он.

Слово прозвучало ровно и спокойно. Но в ушах у Акио кольнуло мелко, почти нежно, как щекочет трава, и мальчик быстро опустил голову, чтобы никто не заметил, как у него дрогнули губы.

Врёт. Но врёт так, будто сам верит.

— Сын, — повторил бородатый и вдруг просиял ещё шире. — Какой славный мальчик! Прошу вас, юный господин, проходите, мы приготовили для вас особое угощение.

— Какой славный! — подхватил рыжеватый.

— Такой тихий!

— Таких детей надо беречь!

Служители заулыбались, закивали, заговорили наперебой, и Акио вдруг почувствовал, как вокруг него смыкается тёплое, густое, липкое радушие, такое, что даже дышать стало трудно. Ему улыбались, ему кивали, одна пожилая женщина в синем чепце уже протягивала ему руку, чтобы помочь слезть с повозки, а какой-то мужчина осторожно поправлял шапку на его голове и шептал: «Хорошая шапка, очень хорошая».

Акио понял странную вещь.

Они знали, что Драгомир врёт. Они были обучены различать это точно так же, как он различал ложь своими ушами. Сарек почувствовал бы её за версту. Но никто из них не хмурился, не морщился, не переглянулся с соседом. Наоборот. Услышав это враньё, они стали ещё теплее, ласковее и смотрели на мальчика так, будто он был сокровищем, которое им разрешили подержать в руках.

— Чего это они так? — прошептал он, склонившись к Драгомиру, когда его вели к крыльцу.

— Не знаю, — так же тихо ответил купец. — Но мне это не нравится.

— Мне как-то тоже.

— Держись поближе ко мне...

Они вошли в здание.

Внутри было чисто, тепло и ужасно скучно. Просторный зал, вымощенный светлым камнем, был уставлен длинными столами, за которыми склонились над бумагами люди в синих кафтанах. На стенах висели полки с тетрадями в тёмных обложках, такими же, как в Маллхоуне, только поменьше. Пахло сургучом, чернилами и воском. Никто не поднял голову, когда они вошли: так привыкли, что гости появляются и исчезают. Только где-то в дальнем углу тихо тикали большие часы с медным маятником.

Их провели по коридору, потом вверх по лестнице, потом ещё по одному коридору, и наконец перед ними распахнулась дубовая дверь с табличкой: «Мелен, управляющий округом».

Кабинет был небольшой, светлый, с большим окном, выходящим на площадь. Вдоль стен стояли шкафы, в углу горела маленькая жаровня, а посередине высился широкий стол, заваленный бумагами и покрытый зелёным сукном. За столом сидел человек.

Он был худой, пожилой, с вытянутым печальным лицом и глазами усталого филина. Волосы его, серые и редкие, были аккуратно зачёсаны назад, на носу сидели круглые стёкла в тонкой оправе, а пальцы, лежащие на столе, были длинные, сухие и чуть-чуть дрожали. Он поднялся навстречу гостям и поклонился с такой старомодной вежливостью, что Акио даже подумал, не шутит ли он.

— Господин Харстон, — сказал он негромко и очень мягко. — Благодарю, что нашли время. Меня зовут Мелен. Прошу, садитесь. И вы, юный господин тоже садитесь, пожалуйста.

Он указал на два кресла напротив стола. Драгомир сел, не снимая настороженного выражения. Акио забрался во второе, огромное, так что ноги его не доставали до пола и болтались над ковром.

— Прежде чем мы начнём, — сказал Мелен, — позвольте предложить вашему сыну угощение. Дорога ведь была долгой.

Он взял со стола небольшую вазочку и поставил её перед Акио. В вазочке лежали конфеты: медовые леденцы в блестящих обёртках, орехи в карамели, мягкие пастилки, облепленные сахарной пылью, и ещё что-то тёмное и круглое, чего Акио не знал по названию, но от одного запаха чего у него прямо весь рот сводило от удовольствия.

Он не двинулся.

Он смотрел на конфеты, потом на Мелена, потом снова на конфеты. Уши, прикрытые шапкой, насторожились до боли.

— Это ловушка? — спросил он прямо.

Мелен слегка приподнял брови. Потом, к удивлению Акио, улыбнулся: не широко, не напоказ, а одним уголком, устало и добродушно.

— Нет, юный господин, — сказал он. — Это просто конфеты.

Уши не дрогнули. Он не врал.

— Гардия не смеет травить никакого гостя, тем более детей, — добавил Мелен. — Это одно из наших немногих правил, в котором не бывает исключений.

Акио помолчал. Потом осторожно, двумя пальцами, взял леденец, развернул обёртку и сунул в рот. Мёд растёкся по языку тёплой густой волной, и мальчик невольно зажмурился. Потом взял ещё один. И ещё.

Мелен переглянулся с Драгомиром.

— Я хотел бы быть с вами откровенным с первой минуты, — сказал управляющий, и в голосе его не прозвучало ни ноты притворства. — Вы не обязаны мне верить. Но вам, я думаю, будет проще, если я скажу прямо, что именно хочу вам предложить, и чем рискуете вы, соглашаясь, и чем рискуете, если отказываетесь. Я не стану ничего скрывать и ничего приукрашивать.

— Не беспокойтесь, я вас выслушаю, — сказал Драгомир.

— Ваш долг дому Гардия составляет три сотни серебряных мергинов. Срок возврата наступает через одиннадцать дней. У вас при себе, по моим сведениям, около сотни. — Он слегка наклонил голову. — Мне известно это не потому, что я шпионю за вами, а потому, что вы расплатились на постоялом дворе в Горунде и на пути сюда, и каждый ваш расход виден из наших записей. Это не секрет, и я не пытаюсь вас этим уколоть.

Драгомир сидел молча, но Акио видел, как у него побелели костяшки пальцев, пристроенных на подлокотнике.

— Мы готовы предложить вам следующее, — продолжал Мелен. — Вы вносите сегодня те сто мергинов, которые у вас есть. Мы закрываем эту часть долга официально, выдаём расписку, и вы свободны от неё. Остаток, двести мергинов, мы переписываем на новый срок: три месяца. Процент вырастет вдвое. Это тоже честно, потому что нам нужно компенсировать риск. В качестве залога дом Гардия берёт вашу долю в торговом доме Ронстед и вашу повозку с лошадьми.

Он замолчал и аккуратно положил сухие ладони на стол.

Акио, жевавший очередную конфету, перестал жевать. Это звучало как предложение. Как спасение. Три месяца вместо двух недель. Время, которого им так не хватало. Он тут же насторожился: за такой щедростью обязательно должен был прятаться крючок. Он ждал колющей боли в ушах, ждал лжи, обмана, подвоха. Но не было ничего. Мелен говорил так, словно в прошлой жизни ему вырвали язык за ложь, и теперь он вынужден говорить только правду.

— Чем вы рискуете, соглашаясь? — продолжал управляющий тем же ровным голосом. — Тем, что если через три месяца вы не вернёте двести мергинов с процентом, ваша доля в доме Ронстед переходит к Гардии. Это значит, что вас исключат из дома: ни один торговый дом королевства не держит у себя человека, который остался должен нам. Вы лишитесь повозки и товара. Вы лишитесь права торговать под именем Ронстед. Имя Харстон будет занесено в наши тетради, и ни одна гильдия, ни один рынок, ни одна гавань больше не примет вас без нашего разрешения. И запомните, это не угроза, господин Харстон. Это то, что написано в нашем уставе, и то, что произойдёт неизбежно, если условия не будут выполнены.

В кабинете повисла тишина.

— А если откажусь? — спросил Драгомир хрипло.

— Тогда останетесь с тем, что есть. Срок не изменится. Через одиннадцать дней вам нужно будет вернуть триста мергинов, и, если вы их не вернёте, последствия будут теми же самыми, только быстрее и без отсрочки.

Акио смотрел на управляющего, и ему казалось, что он смотрит сквозь купца на стену. Гладкую, ровную, без единой щели. Мелен не нажимал, не давил, не пытался склонить. Он просто выкладывал на стол правду, кирпич за кирпичом, а когда выложил последний, оказалось, что они сложили клетку.

Драгомир сидел, не шевелясь. Потом медленно разжал пальцы.

— Благодарю вас за откровенность, господин Мелен, — сказал он ровно. — Я ценю её. Но спешу сообщить, что вашего предложения я не приму.

Управляющий кивнул без удивления.

— Я так и думал, — сказал он. — Я обязан был его сделать. Вы вправе отказаться, и ни я, ни дом Гардия не станем требовать от вас никаких объяснений.

— Мы конечно постараемся справиться сами...

— Возможно, — тихо сказал Мелен. И Акио, который ловил каждую его интонацию, не услышал в этом слове ни насмешки, ни сомнения. Только усталость. — Я желаю вам большого успеха, господин Харстон.

Уши молчали.

Мелен встал и слегка поклонился.

— Госпожа Гард просила передать, что пока вы находитесь в нашем округе, с вами и вашим спутником должны обращаться со всей вежливостью, — добавил он. — Я надеюсь, мы этого требования не нарушили.

Драгомир, который уже поднялся, вдруг замер на полушаге. Что-то неуловимое промелькнуло на его лице: удивление, потом настороженность, потом какая-то странная, горькая усмешка, которую он тут же спрятал.

— И вправду не нарушили, — сказал он. — Благодарю.

— Вашему сыну я предлагаю взять конфеты с собой, — прибавил Мелен, указывая на вазочку.

Акио, не дожидаясь второго приглашения, сгрёб в карман горсть леденцов, потом вторую, потом, подумав, ещё одну, и поспешил вслед за купцом к двери.

Они спустились по лестнице, прошли через зал, вышли на крыльцо. Служащие провожали их улыбками, поклонами и пожеланиями доброго пути, и воздух был полон этого липкого, приторного тепла. Повозку им подвели свежеупряжённую, с вымытыми колёсами и накормленными лошадьми. Драгомир кивнул, не сказав ни слова, забрался на облучок и тронул вожжи.

Только когда здание Гардии осталось позади, а площадь превратилась в узкую пустую улицу, он выдохнул так глубоко, что, казалось, воздух выходил из него целую минуту.

— Ты как? — тихо спросил Акио.

— Тяжело — Драгомир помолчал, а потом продолжил, — Они не врут. В этом и вся беда. Они никому и никогда не врут.

Лошадей они поставили в просторную конюшню у реки: Драгомир проверил, чтобы им дали свежего сена и воды, расплатился с хозяином, сунул ключ от повозки в карман и только тогда понял, как долго они провели у Гардии. Пока они разговаривали, день успел пройти. Над Каменным Бродом легли густые лиловые сумерки, и город, ещё вчера мёртвый, вдруг ожил.

Он просыпался прямо у всех на глазах.

Это было похоже на тот самый луг с одуванчиками, о котором говорил Драгомир, только происходило прямо перед глазами. То в одном окне, то в другом распахивались ставни. На улицах загорались фонари. С луга за рекой, откуда ещё утром доносился только ветер, теперь тянуло дымом костров, слышались голоса, стук топоров и ржание коней: самые ранние торговцы уже приехали занимать места. По мосту через реку, по камням брода, катились первые повозки, и колёса их глухо гремели по плитам.

Главная улица, пустая днём, теперь гудела, как улей. Распахнулись двери трактиров, лавки вынесли столы наружу, уличные торговцы разложили свой товар прямо на мостовой и заорали наперебой, зазывая каждого, кто проходил мимо. Пахло жареным мясом, горячим хлебом, мёдом, дёгтем, мокрой шерстью. Люди толкались, смеялись, ругались, торговались, хлопали друг друга по плечу.

— Пойдём, — сказал Драгомир, беря Акио за плечо... И тут же, будто обжёгшись, убрал руку и просто кивнул на дорогу. — Нам вон туда, там таверна. Недалеко.

Они двинулись по улице пешком, и очень скоро Акио понял, что совершил ошибку.

— Лучший мёд на всём тракте! — кричал толстый торговец с корзиной. — Только что с пасеки, ни капли воды!

Укол. Острый, колючий, в самые кончики. Акио вздрогнул.

— Подходите, подходите! Самая честная мера во всём Каменном Броде! Ни грамма недовеса!

Укол. Второй, сильнее.

— Мой товар, как у самого короля! Кому цены, как у родного брата! Себе в убыток!

Укол за уколом, как будто голову жалила целая стая диких ос.

— Я только посмотреть, — говорила женщина у лавки с тканями, поглаживая отрез шёлка, и тут же быстро, тайком, сунула его под плащ.

— У меня ни гроша, — врал бородатый мужик у входа в трактир, а в его кармане отчётливо звенели монеты.

— Вчера я был дома, — сказал кому-то тихий человек в плаще. — Всю ночь. Не отходил.

— Клянусь, ни одной монеты из украденных!

— Я тебя так люблю!

— Он мне должен только чуть-чуть!

— Это совсем не больно!

Ложь сыпалась на Акио со всех сторон, густо, часто, без передышки: большая и маленькая, торговая и бытовая, злая и ласковая, сказанная по привычке и сказанная всерьёз. Вся улица, весь город, весь вечер, казалось, был соткан из неё, как ковёр из шерстяных нитей. Каждая нить колола. Каждая царапала. Они накладывались друг на друга, сплетались, звенели, и кончики ушей под плотной шерстью горели так, будто в них вонзили сотню иголок сразу.

Он морщился. А потом поднёс руку к капюшону, как делал всегда, чтобы придержать его, прижать уши плотнее, и наткнулся пальцами на шапку. Он придержал её. Всё равно кололо. Сквозь шерсть, сквозь плотную ткань, сквозь собственные ладони, которыми он теперь уже обеими руками сжимал голову с боков.

— Акио? — окликнул Драгомир, оборачиваясь.

Мальчик его уже совсем не слышал. Он шёл, склонив голову, сжав зубы, и каждый шаг давался всё труднее. В голове у него поднялся гул: низкий, тягучий, как колокольный звон, только звенел он не снаружи, а внутри, и от этого было ещё хуже. Перед глазами начали плясать серые пятна. Ноги сделались ватными.

— Много... — выдавил он. — Слишком много...

— Чего много?

— Шума. Все... Все орут и бормочат. Все...

Он не договорил. Слово «врут» застряло в горле, потому что он вдруг понял, что нельзя. Нельзя говорить это вслух, посреди улицы, посреди сотни людей, которые отлично слышат слова.

Драгомир посмотрел на мальчика внимательнее. Увидел бледное, мокрое от пота лицо, дрожащие руки, прижатые к голове так, будто мальчик пытался удержать её от падения. Увидел пошатывающиеся ноги и полуприкрытые глаза. И в ту же секунду, быстрее, чем Акио успел понять, что происходит, купец шагнул ближе, обхватил его за плечи обеими руками и крепко прижал к себе, закрывая от толпы собственным кафтаном.

Акио не сопротивлялся. У него уже не было никаких сил.

— Тише, — сказал Драгомир негромко, склонившись к самому его лбу. — Тише. Я рядом. Уже скоро придем к таверне.

Вот и всё, что он сказал. Он не спрашивал, что случилось, где болит. Не спросил ни про шум, ни про уши. Просто держал, и держал так, что мир вокруг будто стал на шаг дальше: голоса притихли, колючие слова потеряли остроту, а рука на спине мальчика, тёплая, широкая, надёжная, была единственным устойчивым предметом посреди бушующей улицы.

— Уже совсем скоро, — повторил Драгомир. — Потерпи.

Акио уткнулся лбом в его плечо. Дышалось легче. Гул постепенно отступал, и на его место поднималось другое, тяжёлое и пустое чувство где-то под рёбрами. Голод. Не обычный, вечерний, а такой, что желудок скручивало в тугой узел и в животе начинало урчать громко и сердито, несмотря на всё, что он съел днём.

Цена. За каждый дар рано или поздно приходится платить.

— Есть хочу, — пробормотал он в ткань.

— Сейчас, — сказал Драгомир. — Сейчас накормим.

Они шли дальше медленно, шаг за шагом, прижавшись друг к другу. Драгомир вёл мальчика через толпу так осторожно, словно нёс горящую свечу, которую нельзя ни уронить, ни задуть. Люди без лишнего любопытства расступались перед усталым отцом с уснувшим ребёнком. Улица сворачивала, фонари редели, шум понемногу оставался позади.

Они уже почти дошли до узкого переулка, ведущего к таверне, когда впереди, у каменной стены, под тусклым фонарём, шевельнулась тёмная фигура.

— Добрый вечер, господин торговец.

Голос был негромкий, мягкий и очень вежливый. Драгомир остановился.

Из полутьмы шагнул высокий худой человек в длинном чёрном плаще с белым воротником. Лицо у него было тонкое, острое, бледное, с тяжёлыми веками и чуть опущенными уголками рта. В руках он держал небольшую книжку в кожаном переплёте. На груди, на серебряной цепочке, поблёскивал серебристый крест.

— Простите, что задерживаю вас в такой поздний час, — продолжал он. — Меня зовут брат Лука. Я дознаватель при соборе.

У Акио тут же внутри всё замерло.

Он не открыл глаз. Он как раз лежал, уткнувшись лицом в плечо Драгомира, и теперь, услышав слово «дознаватель», с ужасом понял, что единственное, что он может сделать, это не пошевелиться. Не дрогнуть, не вздохнуть слишком громко, не выдать, что он слышит каждое слово. Тело его обмякло само, словно у тряпичной куклы. Он дышал ровно и медленно, изображая глубокий сон.

Драгомир почувствовал это. Он ничего не сказал, но рука на спине мальчика стала твёрже.

— Чем могу помочь, брат Лука? — спросил он, и голос его прозвучал спокойно, приветливо, даже чуть устало.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Ничего особенного, самая обычная проверка. — Дознаватель мягко улыбнулся. — Вы, я так полагаю, прибыли в город недавно?

— Сегодня днём.

— Откуда же?

— Из Порт Горунда.

— Вы путешествуете один?

— С сыном.

Укол. Мелкий и до боли привычный. Акио едва заметно сжал пальцы на рубахе Драгомира.

Брат Лука перевёл взгляд на мальчика. Взгляд его был внимательный, неторопливый и совсем не злой, и от этого Акио стало ещё холоднее.

— Что, заснул? — спросил дознаватель.

— Да, спит, — сказал Драгомир.

— Позвольте взглянуть на его лицо.

Акио чувствовал, как пульс стучит у него в висках. Раз. Два.. Три...

— Лучше не надо, брат Лука, — мягко, но твёрдо сказал Драгомир. — Он у меня болен. Вторые сутки жар, насилу уснул. Врач строго-настрого велел беречь его от ветра и не будить, пока не спадёт температура. Если вы его тронете, он испугается, заплачет, закашляется, а он у меня такой слабенький, что может и не отдышаться.

Укол. Огромный, острый и очень-очень длинный. Акио едва не вздрогнул и стиснул зубы, заставляя тело оставаться расслабленным. Врёт. Врёт во всём, до последнего слова. И врёт так гладко, так спокойно, с такими мелкими, точными подробностями, что ему самому захотелось поверить.

— Хм-м... Жар, значит... — повторил дознаватель задумчиво. — Бедный ребёнок. А шапка? Почему на нём шапка?

— Затем же. — Драгомир чуть крепче прижал мальчика к себе. — У него с рождения слабые уши. От малейшего сквозняка воспаляются. Врач велел держать их в тепле день и ночь, и никогда не снимать шапку на улице. Даже во сне. Мать едва не плакала, когда я брал его в дорогу.

Слова упали, как камни в воду.

«Уши».

Акио будто окатили ледяной водой.

Это одно-единственное слово, сказанное так спокойно, так буднично, словно речь шла о чём-то самом обычном. Слово, которого Драгомир не произносил с той самой ночи у костра. Слово, о котором он обещал никогда не расспрашивать. А теперь сказал сам, вслух, при церковном дознавателе, как щит. И щит этот лёг ровно туда, куда надо.

Слабые уши. Шапка, которую нельзя снимать. Мальчик, которого ни в коем случае нельзя трогать за голову

Уши Акио под плотной шерстью горели, и не от иголок лжи. От другого. От мысли, которая, будто ключ, повернувшийся в замке, вдруг открыла в его голове тяжёлую дверь.

— Слабые уши, — задумчиво повторил брат Лукиан. — Что ж, и такое бывает. Какого цвета у него волосы, господин торговец? Если не секрет.

— Русые, — не задумываясь, ответил Драгомир. — Как у матери. А когда мокрые, то становятся темнее.

Укол. Акио не дрогнул. Он думал о другом.

Каждое слово. Каждое. Они не были случайными. Драгомир лгал не из своей торговой хитрости. Он знал, где именно у него спрятано сокровище, и закрывал его всем телом. Жар, чтобы объяснить, почему не будят. Слабые уши, чтобы объяснить шапку. Русые волосы, чтобы скрыть цвет. «Он не любит, когда его трогают», вспомнил Акио, хотя не знал, когда это было... Но говорило само его поведение: не трогать мальчика за голову, не хлопать по плечу, не поправлять капюшон...

Шапка с отворотами. «Если мороз покрепче, опускаешь на уши». Кашель Драгомира в лавке, когда старушка это сказала. Не пыль. Нет, это была вовсе не пыль.

«Сын». Он говорил «сын» в Гардии, и Гардия, которая слышит ложь, улыбалась ещё теплее. Они ведь тоже умели слышать. Но, может быть, они слышали больше: не то, что он врёт, а то, зачем он это делает.

«Поосторожней с ушами», сказал он у костра, и Акио замер. А потом попросил его о сделке. А Драгомир, не зная, дал слово.

Не зная?

Акио, оставаясь неподвижным в тёплых руках, вдруг понял, что в ту ночь у костра Драгомир не мог знать. Но потом... Потом была телега. Утро, вся эта осторожность, целый день. А если...

А что если он видел?

Он не додумал мысль до конца. Она вспыхнула и осталась, как уголёк, в самой глубине печки.

— Вы позволите мне ещё один вопрос? — спросил дознаватель.

— Конечно.

— Не встречался ли вам на пути, в Порт Горунде или по дороге, рыжий мальчик, лет десяти-двенадцати, в капюшоне? Худенький, невысокий. Церковь очень обеспокоена его... Судьбой.

— Рыжий? — Драгомир нахмурился, будто припоминая. — Нет. Нет, не припоминаю. В Горунде таких много, но ни одного рыжего в капюшоне я бы не запомнил: у меня ребёнок на руках, мне было не до других детей.

Укол. Последний, самый тяжёлый. Акио с трудом сдержал дрожь.

Брат Лука смотрел на купца долго, чуть склонив голову набок, и в его бледных глазах не было ни подозрения, ни одобрения. Только ровное, спокойное, безразличное внимание, с которым смотрят на предметы, не определившись, пригодятся ли они. Потом он кивнул.

— Благодарю вас, господин торговец. Простите за беспокойство. Если вдруг встретите такого мальчика, будьте добры, сообщите в ближайший собор. Бог всегда вознаграждает всякий труд.

— Непременно, — сказал Драгомир.

— Да хранит вас Господь. И вашего сына. Пусть болезнь его пройдёт скоро.

— Аминь.

Дознаватель коротко поклонился, повернулся и скользнул в темноту переулка. Чёрный плащ его на секунду мелькнул в свете фонаря и исчез. Шаги стихли.

Драгомир стоял неподвижно ещё несколько секунд. Потом, очень медленно, выдохнул, и рука его на спине мальчика, которая всё это время была твёрдой и напряжённой, чуть-чуть дрогнула.

— Всё, — тихо сказал он. — Ушёл.

Акио не открыл глаз. Он по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в рубаху Драгомира, и слушал, как бьётся его сердце: быстро, гулко, и в разы быстрее, чем следовало. Купец тоже боялся. Он безупречно отвёл от них дознавателя, но боялся так, что сердце колотилось у самого уха мальчика.

«Он точно знает», — думал Акио.

Мысль была простая, ясная, без украшений. Она не пугала. Должна была, наверное, но не пугала. Он ждал, что внутри всё сожмётся, как бывало раньше, когда на него смотрели лишним взглядом, когда кто-то слишком долго задерживал глаза на капюшоне. Но вместо ужаса в груди разливалось другое: странное, тяжёлое и тёплое, чему он пока не мог подобрать имени.

Человек знал. И всё равно держал его на руках. И всё равно лгал дознавателю. И всё равно не спрашивал.

«Слово Драгомира Харстона», вспомнил он.

— Пойдём, — сказал Драгомир тихо. — Таверна рядом. Ты поспи, а я донесу тебя.

Акио не ответил. Он только слегка, едва заметно, крепче вцепился пальцами в рубаху купца, и тот, почувствовав это, ничего не сказал, а только осторожно, бережно подхватил его на руки и понёс по тёмному переулку к тёплым огням.

В шапке, под плотной шерстью, как огнём горели прижатые уши. А в животе, громко и совсем не по-человечески, заурчал голод.

Но Акио почти не замечал этого. Он думал только об одном, закрыв глаза, притворяясь спящим, пока его несли по улице.

Он ничего не скажет. Пока нет. Пока не будет уверен до конца.

Но, кажется, он уже был кое в чем уверен.

Глава 11. Сапфировый мех

Расплата пришла также рано, как поют первые петухи. Голод явился, как агент Гардии: без угроз, без крика, зато с точной суммой, которую нельзя ни оспорить, ни отсрочить. Всё, что Акио накануне сделал с помощью тех услуг, которые тело оказывало ему за последние дни: слух, чутьё, при всем этом несмотря на дикий шум и мучительно колючую улицу; теперь требовалось вернуть сполна, до последней крошки, и немедленно.

Первую миску каши он проглотил раньше, чем Драгомир успел сесть. Вторую съел, пока подавальщица ставила третью. К третьей добавились два ломтя хлеба, пять варёных яиц, глиняная плошка тушёной капусты, половина жареной курицы и полкруга сыра. Тем временем хозяин таверны, широкоплечий усатый мужик по имени Корт, стоял за стойкой и смотрел на ребёнка так, словно перед ним разыгралась редкая, но на удивление организованная стихия.

— Он у вас что, три дня не ел? — не выдержал он наконец.

— Он просто быстро растёт, — сказал Драгомир.

Это была правда, наверное. Во всяком случае, звучала она убедительно.

Белая шапка, плотно сидевшая на голове у Акио, не мешала ему ни жевать, ни глотать, ни облизывать тарелки. Она вообще ни в чём не мешала. Белая, как первый снег, без единого пятнышка, с широкими отворотами, надвинутыми до самых висков, она делала его похожим на маленького, очень сосредоточенного снеговика, которому поручили важное дело и который отдаёт ему все свои силы.

Драгомир взял ложку, зачерпнул из своей миски и обнаружил, что миска пуста.

Он поднял глаза. Акио сидел напротив и с самым невинным видом доедал последнюю ложку его каши.

— Эй, — сказал Драгомир.

— Что?

— Это вообще-то было моё.

— Вот именно, что было.

Драгомир помолчал, потом тихо рассмеялся и отодвинул пустую миску.

— Ладно. Я всё равно не так уж и голоден.

— Можно ещё хлеба? — спросил Акио, глядя на хозяина.

— Мальчик, — осторожно сказал Корт, — у меня ещё остались пироги, но я хотел бы оставить хоть один для...

— Для кого?

— Для остальных посетителей.

— Я здесь никого не вижу, — рассудительно заметил Акио. — Мы у вас единственные.

Хозяин тяжко вздохнул и пошёл за пирогами.

Когда последний пирог исчез, а подавальщица унесла пустую посуду с таким видом, будто присутствовала при чём-то чуть-чуть неприличном, Акио откинулся на спинку лавки, положил ладони на раздутый живот и глубоко, протяжно выдохнул. Голод наконец отступил, оставив после себя тяжёлую, сонную, блаженную сытость.

И тогда в комнате наконец-то стало тихо.

Комната наполнилась тишиной неловкой, вязкой, как кисель. Акио не поднимал глаз. Драгомир тоже. Оба смотрели на стол, на крошки, на кружки, на что угодно, лишь бы не друг на друга. Вчерашний вечер сидел между ними, как третий лишний, которого никто не приглашал, но которого оба видели.

Акио знал, что Драгомир уже обо всем знает. Драгомир, наверное, тоже догадывался, что Акио догадался о его "знании". И каждый из них ждал, что другой первым скажет что-нибудь, а сказать было нечего: слово, данное у костра, лежало на столе тяжёлым камнем, и поднять его не мог никто.

Тишина росла. Из кухни доносился стук ножа, на улице скрипнула телега, за окном лениво каркала ворона, и от каждого этого звука молчание только густело.

Акио не выдержал первым.

Он резко подпрыгнул с места, так что лавка скрипнула, а кружки на столе звякнули.

— Пойдём гулять! — выпалил он.

Драгомир вздрогнул.

— Что?

— Гулять. По городу. — Акио переступил с ноги на ногу, всё ещё не глядя на купца. — Поутру лавки еще не открылись. Люди все спят, никого нет, можно спокойно посмотреть, что здесь, да как. Мы же вчера с тобой считай ничего не видели.

Драгомир помедлил. Он смотрел на мальчика, на его румяные щёки, на белую шапку, на руки, теребящие край рубахи, и понимал, что это не прогулка. Это спасательный круг, брошенный самой судьбой обоим сразу.

— Уговорил, — сказал он просто.

Они вышли на улицу.

Утро было прозрачным, холодным и светлым. Воздух пах мокрыми камнями, дымом и далёким снегом. Небо над крышами казалось бледно-голубым, почти белым, и только на востоке, у самого горизонта, расползалось янтарное пятно, предвещавшее долгожданный восход.

Акио ожидал, что город будет пустым, как накануне днём. Тишина. Закрытые ставни. Спящие собаки.

Всё оказалось иначе.

По улицам, спеша, шныряя и толкаясь, носились люди. Ремесленники, в основном: кожевники в заляпанных фартуках, кузнецы с тяжёлыми мешками угля, шорники, лудильщики, плотники, маляры. Они бежали от лавки к лавке, спорили, показывали пальцами на товары, спешно расплачивались и тащили на плечах, на спине, в корзинах то, что можно было превратить во что-нибудь, что можно было продать: шерсть, воск, железо, дёготь, овечьи шкуры, пряжу, пучки трав. До ярмарки оставалось два дня, если считать сегодня и завтра, и все хотели успеть сделать как можно больше. Город, который накануне казался мёртвым, на самом деле просто просыпался заранее, пока приезжие торговцы ещё спали.

И, конечно, все они вели бурные и буйные разговоры.

— Да что вы, любезный, это же даром!

Укол.

— У меня только это и осталось, честное слово!

Еще один укол.

— Самый лучший, мамой клянусь!

Укол. Укол. Укол.

Но это было совсем не то, что накануне. Не бешеный ливень, который сметает и топит. Скорее мелкий, настойчивый дождик. Уши Акио под плотной шерстью покалывало, но терпимо: так покалывает босые ноги, когда идёшь по сухой земле. Неприятно, но и не больно. Он шёл рядом с Драгомиром, чуть склонив голову, и время от времени морщился, но шагу не сбавлял.

Драгомир тоже шагал молча, глядя прямо перед собой. Они шли рядом, но не касались друг друга: ни плечом, ни локтем, ни рукавом. Меж ними сохранялся маленький аккуратный зазор, в который могла бы поместиться ладонь.

Они прошли главную улицу, потом площадь с колодцем, потом переулок с вывесками, на которых скрипели деревянные сапоги, ножницы и бочонки. Мимо мастерских, где пахло стружкой и кожей. Мимо пекарни, из которой тянуло горячим хлебом так, что у Акио в желудке снова заныло, хотя он только что съел как за десятерых. Мимо одинокого старика, который сидел на ступеньках и мирно чистил яблоко длинной спиралью.

Постепенно улицы пошли вверх. Мостовая стала заметно уже, дома реже, а потом совсем неожиданно город закончился, и они оказались на небольшой каменной площадке на краю обрыва, откуда открывался вид на всю долину.

Акио остановился.

Далеко, на самом краю мира, поднимались горы.

Огромные, белые, в тяжёлых снежных шапках, они стояли в ряд, будто стражи, глядя вниз на реку, на луг, на крошечный город. Снег лежал на них нетронутой, девственной белизной, и в тот самый миг, когда Акио встал на краю обрыва, из-за дальней вершины выглянуло солнце. Золотистый свет хлынул вниз по склонам, медленно, неторопливо, обжигая сначала самые острые пики, потом утёсы, потом ложбины. Снег вспыхивал оранжевым, розовым, лиловым, а потом разгорался ясным, чистым, тёплым золотом, от которого резало глаза и хотелось смотреть бесконечно.

И тишина.

Такая глубокая тишина, что в ней растворялись все звуки мира. Шум улиц остался где-то далеко внизу. Голоса, скрипы, стук, крики исчезли, будто их смыло волной. Остался только ветер, лёгкий, прохладный, ласково касающийся щёк, и огромное, молчаливое сияние перед глазами. Уши Акио под шапкой, которые ещё минуту назад покалывало, наконец затихли и расслабились. Лицо его разгладилось. Он стоял, не мигая, и смотрел на горы, и впервые ему казалось, что здесь ничего не нужно прятать.

— Что ни говори про этот город, а красота его неописуема, — тихо проговорил Драгомир, стоя рядом.

— Да, — сказал Акио. Голос у него был хриплый, непривычно тонкий. — Очень.

Они стояли достаточно долго. Может быть, минуту, может быть, десять. Никто не говорил. Но тишина, которая раньше давила и душила, теперь была другой: тёплой, спокойной, делившейся на двоих. Не нужно было заполнять её словами. Достаточно было просто стоять рядом.

Наконец Драгомир вздохнул.

— Нам пора идти, — сказал он. — Лавки уже совсем скоро откроются.

Акио кивнул. Он ещё раз окинул взглядом горы, будто запоминая каждый изгиб солчнечных лучей, а потом повернулся и пошёл вслед за купцом вниз по улице.

Они возвращались другим путём, через рыночный квартал, и вскоре вышли на знакомую площадь, к тому самому ухоженному зданию с распахнутыми ставнями и знаком раскрытой книги.

Но вчерашнего спокойствия там уже не было.

У крыльца Гардии теснилась огромная, гудящая, возбуждённая толпа. Мясники, шорники, красильщики, портные, ткачи, плотники, все вперемешку, все с сумками, корзинами, с кошельками наготове, все чего-то требовали, что-то выкрикивали, изо всех сил размахивая руками. Двери были распахнуты настежь. Через них то и дело выносили мешки и свёртки, на ступенях толпились стражники в синевато-серых плащах, оттесняя желающих копьями и ругаясь вполголоса.

— Что это? — спросил Акио.

— Огромная толпа, пришедшая за сырьем, — тихо ответил Драгомир. — Перед ярмаркой все хватаются за последнюю возможность закупиться, хоть до нее и остался "лишь день". Ремесленникам нужно что-то продавать, а для этого нужно что-то иметь. А Гардия держит самый большой склад в округе.

— И цены?

— Такие, какие она назначает.

— Высокие?

Драгомир усмехнулся.

— Такие, что сами торговцы, которым нужно сырьё, пока они закупаются, льют крокодильи слезы.

И тут, будто в подтверждение его слов, из толпы, отчаянно толкаясь локтями, вырвалась девушка.

Молодая, лет восемнадцати, невысокая, в простом коричневом платье, с растрёпанными тёмными косами и лицом, красным от слёз и злости. Она размахивала кулаками и кричала так, что её слышала вся площадь:

— Вы воры! Грабители! Это не мех, это сапфиры какие-то! Соболь! Соболь по цене чистых сапфиров! Да за такие деньги я могла бы несколько домов купить! Вы вообще понимаете, что творите?!

Сапфиры.

Слово повисло в воздухе, и несколько человек в толпе невольно замолчали. Сапфиры в этих землях были не просто камнями. Их не носили на пальцах и не продавали на базарах. Их передавали из поколения в поколение в самых богатых семьях, прятали в тайниках, оставляли в завещаниях, и каждый, кто владел хотя бы одним крошечным камешком, величиной с пол горошины, мог считать, что жизнь его устроена на века. Говорили, что сапфиры падают с неба. Что в них заперто небо. Что тот, у кого есть этот камешек, имеет всё. Поэтому сравнение с ними значило одно: цена, которой нет и не может быть.

Стражники на ступенях переглянулись.

— Уйди, — сказал один из них, грузный и красноглазый.

— Я не уйду! Мне нужен мех для заказа! У нас на шитьё в этом году восемнадцать шуб, и если я не...

— Уйди, говорю.

— Это грабёж!

Он шагнул вперёд, и девушка не успела отскочить. Стражник ударил её тыльной стороной древка копья в плечо со всей дури. Девушка в мгновение ока отлетела и упала на булыжники. Корзинка с вышитой салфеткой, которую она держала под мышкой, выкатилась и раскрылась. Толпа ахнула.

— Чтобы больше я тебя здесь не видел, — холодно сказал стражник. — Гардия не терпит оскорблений. Убирайся.

Второй стражник, помоложе, добавил, толкнув её ногой в бок:

— Иди-иди. Только подальше отсюда.

Девушка, трясясь всем телом, поднялась на колени. Волосы закрывали лицо. По щекам катились слёзы. Она не кричала больше, просто сидела на земле и тяжело дышала от боли, и никто из толпы не сделал ни шага, чтобы ей помочь. Все торопились: нужно было успеть до закрытия, до конца дня, до начала ярмарки.

Акио стоял, не двигаясь.

Ему стало тошно. Это была обычная сцена, каких в больших городах бывает по десять на дню. Никто ведь никого не убил. Но что-то в этих серых плащах, в этих копьях, в выроненной корзинке, в этом слегка спокойном «Гардия не терпит оскорблений», сжимало горло так, как не сжимали ни церковные проповеди, ни дознаватель.

— Драгомир, — тихо начал он.

Но купца рядом уже не было.

Драгомир, не сказав ни слова, шагал сквозь толпу, расталкивая торговцев плечом. Он не торопился и не злился: просто шёл, ровно, уверенно, и перед ним расступались, сами не понимая почему. Он дошёл до девушки, опустился перед ней на колено и протянул руку.

— Вставайте, — сказал он мягко. — Земля холодная.

Девушка подняла глаза. Лицо её было мокрым, красным, злым, отчаянным.

— Что вам нужно? — выдохнула она.

— Ничего. Абсолютно ничего.

Он помог ей встать, отряхнул подол платья, подобрал корзинку и вернул ей ее вместе с вышитой салфеткой. Девушка прижала корзинку к груди, глядя на него настороженно, как дикий зверёк на протянутую ладонь.

— Драгомир, — представился он коротко, слегка поклонившись. — Торговец.

— Ярина, — хрипло отозвалась она. — Из дома Вестеров. Мы промышляем шитьём.

— Приятно познакомиться, Ярина. Скажите мне, пожалуйста, одно... Вам нужен соболиный мех?

Она моргнула.

— Что?

— Для шуб. Для заказа. Соболиный мех. Вы только вот, совсем недавно, кричали о нём.

— Да, но...

— У меня он есть, причем в большом количестве, — сказал Драгомир просто. — Первоклассный. Восемь мешков, и ещё четыре в запасе, если понадобится. И я продам вам его дешевле, чем Гардия.

Ярина смотрела на него несколько секунд молча. Потом горько усмехнулась.

— Вы смеётесь надо мной, господин. У Гардии цена такая, что я лучше пойду продам собственное тело. И то не знаю, хватит ли...

— Назовите цену Гардии, — сказал Драгомир.

Она, встав на цыпочки, прошептала в плечо Драгомиру цену.

Акио, подошедший поближе и стоявший чуть позади, услышал и невольно присвистнул, так тихо, что никто не заметил. Это было нечто невообразимое. Цифра, при которой за одну шкурку можно было купить небольшую лавку.

Драгомир кивнул, ничуть не удивившись.

— Что ж. А моя цена вот.

И он, наклонившись к ней, прошептал уже свою цену.

Ярина прищурилась. Губы её беззвучно шевелились, будто она считала. Мысленно переводила цифры, сравнивала, прикидывала. По лицу её было видно, как вслед за недоверием приходит удивление, потом что-то похожее на ужас, а потом осторожная, дрожащая надежда.

— Это... — начала она. — Это же в три раза выше обычной цены!

— Верно, — спокойно подтвердил Драгомир. — Перед ярмаркой всё дорожает, и я не стану делать вид, что это не так.

— Но это... — она проглотила слово. — Это в десятки раз ниже, чем у Гардии.

— Верно.

Девушка подняла на него глаза. В них уже не было злости. Только огромное, неверящее изумление.

— Почему? — спросила она тихо.

— Потому что соболь не сапфир, — сказал Драгомир. — Это мех. Его носят, чтобы согреться, а не чтобы любоваться. И пока я могу продавать его так, чтобы и вы согрелись, и я не остался без хлеба, цена хорошая для нас обоих.

Ярина стояла, прижимая корзинку к груди, и молчала. Потом, медленно, дрожащим голосом, произнесла:

— У меня сейчас... У меня нет всей суммы. Только половина. Если я отдам вам половину сейчас, а вторую, когда ярмарка закончится, в тот же вечер, с выручки... Вы согласны?

Драгомир помолчал.

Он не ответил сразу. Он смотрел на девушку, на её заплаканное лицо, на растрёпанные косы, на вышитую салфетку в корзинке, и прикидывал. Одну половину суммы. Это была почти полная цена, которую он получил бы за такую партию в любом другом городе, без торга, без нервов, без возни. А вторую половину, чистую прибыль, он получит через два-три дня, и торговаться за неё не придётся: девушка скорее всего была не из тех, кто обманывает.

Он улыбнулся.

— Согласен, — сказал он. — Тогда... Как заключим нашу сделку?

Дом Вестеров стоял в тихом переулке неподалёку от реки: высокий, узкий, трёхэтажный, с резными ставнями и вывеской, на которой были нарисованы игла и катушка ниток. Из открытых окон первого этажа доносились стрекот машинки, шорох ткани и негромкая, ровная песня на несколько голосов. Пахло воском, горячим утюгом и сухими травами, которые шьющие любят класть между отрезами, чтобы не заводилась моль.

Ярина распахнула дверь и первой шагнула в просторную светлую комнату, уставленную длинными столами. На столах лежали отрезы сукна, шёлка и меха, на спинках стульев висели недошитые рукава, а у окон на деревянных манекенах красовались полуготовые платья без подолов. За столами сидели люди. Много людей. Человек десять, а то и больше, разного возраста, но удивительно похожих друг на друга: у всех были те же тёмные волосы, те же упрямые подбородки, те же быстрые руки, не знавшие покоя.

— Мама, папа! — выпалила Ярина с порога. — Тут человек, который продаёт соболя!

Песня оборвалась. Стрекот машинки смолк. Все головы повернулись к двери.

Первым поднялся высокий плечистый мужчина с седеющей бородой и руками, на которых от иглы и ножниц давно сошла кожа. Он оглядел вошедших цепким, недоверчивым взглядом.

— Продаёт соболя, значит, — с подозрением переспросил он. — Ярина, ты же пошла к Гардии.

— Меня оттуда выперли, едва я успела переступить порог! — звонко возмутилась Яринв. — А этот господин мне очень помог.

Все взгляды вновь, теперь уже внимательнее, обратились на Драгомира, а заодно и на мальчика в белой шапке, стоявшего чуть позади.

Драгомир вежливо поклонился.

— Драгомир Харстон, торговец из дома Ронстед, — сказал он. — Прошу прощения, что ворвался к вам без приглашения. Ваша дочь сказала, что вам нужен соболиный мех. У меня он как раз есть.

— Какой? — сухо спросил отец.

— Первосортный, чистый. Тёмный, густой, не молью тронутый. Восемь мешков.

— Цена?

Драгомир назвал свою цену. В комнате стало тихо. Только где-то в углу с шорохом упала катушка и покатилась по полу.

— Ложь, — вырвалось у кого-то.

— Подвох, — пробормотал другой.

— Откуда нам знать, что мех твой и правда настоящий? — спросила женщина средних лет с острым лицом и недобрыми глазами, судя по всему, мать семейства. — Может, его моль поела, а ты там подкрасил. Нас так уже обманывали.

— Мама, они же у Гардии просят цену, как за сапфиры! — выпалила Ярина. — Ты сама слышала! А этот господин...

— Ярина, помолчи. — Женщина не повысила голоса, но дочь тут же замолчала. — Мы не берём меха у незнакомых людей. Это дело семейное, тут нужно знать наверняка.

Акио, стоявший у стены, прислушивался изо всех сил. Уши, спрятанные под слоем белой шерсти, ловили каждое слово, и в этом хоре голосов мелькали то мелкие, то крупные уколы. «Мы и без меха обойдёмся». «Нам не нужна помощь». «Всё в порядке, мы справимся». Они лгали не из злости, а от отчаяния: им одновременно очень хотелось поверить и очень страшно было это сделать.

А вот про мех, про то, что обманывали, говорили правду. Про то, что боятся, тоже.

В углу комнаты, возле окна, в глубоком скрипучем кресле сидел старик.

Акио заметил его не сразу. Старик сидел так неподвижно, что полностью сливался с тенью: худой, высохший, с длинной белой бородой и пожелтевшими, как старая бумага, руками, лежавшими на подлокотниках. Одет он был в потёртый, когда-то нарядный халат, а на коленях у него лежал клубок серой шерсти и недовязанный носок, будто он заснул посреди работы.

Но он не спал.

Глаза у него были выцветшие, бледно-голубые, почти белые, как небо в зимний полдень. И смотрели они прямо на Акио.

Не на купца. Не на внучку. Не на сына своего и даже не на сноху. Взгляд его впился акуурат в мальчика.

Ог смотрел на него пристально, не мигая, не отводя глаз, с тем неподвижным вниманием, от которого хочется то ли поёжиться, то ли обернуться, чтобы проверить, не стоит ли кто-нибудь за спиной.

Акио переступил с ноги на ногу и отвёл глаза. Потом посмотрел снова. Старик все еще не отвел своего взгляда. Шерстяной носок на его коленях чуть-чуть дрогнул, будто пальцы под ним сжались.

«Он что, что-то видит?» — промелькнуло в мыслчх у Акио. Но шапка сидела плотно, ни кончика не выбивалось из-под неё, и сердце, которое вдруг стукнуло сильнее, постепенно успокоилось.

Все старики любят смотреть на детей. И этот... Просто смотрит на Акио.

Но почему-то от этого «просто» никак не становилось легче.

— Цена Гардии, — произнёс отец семейства неожиданно тихо. — Ярина, повтори, сколько они просят.

Девушка назвала цифру.

Мужчина коротко выдохнул. Потом посмотрел на Драгомира долгим, тяжёлым взглядом, в котором медленно, нехотя, боролись недоверие и расчёт.

— Это правда? — спросил он у жены. — Они действительно...

— Я слышала, — глухо сказала женщина. — Сама видела табличку на складе. Это чистой воды грабёж.

— А наш заказ?

— Восемнадцать шуб. Без меха нам нечего шить. Ярмарка уже через день...

В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это было другое молчание: не отторжение, а тяжёлое, вынужденное раздумье. Спасительная тропа нашлась, хоть и поздно. Но поздно всяко лучше, чем никогда...

— Мы можем осмотреть ваш товар? — наконец спросил мужчина.

— Разумеется, — сказал Драгомир. — Он в конюшне у реки. Мы пойдём вместе, и вы убедитесь сами. А пока... — он достал небольшой свёрток и положил на стол. — Это образец одной шкурки. Можете проверить его, как угодно.

Один из сыновей, молодой, рыжеватый, подошёл к столу, развернул тряпицу и присвистнул. Мех лежал тёмный, блестящий, густой, словно вылитый из ночной воды. Он провёл по нему ладонью, подул в ворс, прощупал основание, посмотрел на свет.

— Настоящий, — сказал он. — Отличный. Папа, это хороший соболь.

Отец взял мех, внимательно осмотрел, повертел-оглядел, даже понюхал его, и кивнул. Потом медленно положил обратно.

— Мы согласны, — сказал он.

Выдох облегчения прошёл по комнате: тихий, почти беззвучный, как ветерок по траве.

— Половину сейчас, — добавила Ярина, — вторую после ярмарки, вечером в последний день.

— Принимаю, — сказал Драгомир.

Мать, поджав губы, вышла из комнаты и вернулась с тяжёлым кожаным мешочком. Она положила его на стол, и в мешочке глухо звякнуло серебро.

— Шестьдесят мергинов, — сказала она. — Пересчитайте.

Драгомир пересчитал. Медленно, не торопясь, раскладывая монеты стопками. Акио следил за ним и чувствовал странную гордость: такую, какую чувствуешь, когда друг, которому ты веришь, делает важное дело.

Когда последняя монета легла на место, Драгомир коротко кивнул.

— Верно.

— Тогда идёмте в конюшню, — сказал отец, надевая куртку. — Посмотрим на остальной товар.

Они вышли на улицу все вчетвером: отец, купец, Ярина и Акио. В дверях Акио обернулся. Старик в кресле всё так же смотрел ему вслед.

И, когда мальчик на секунду встретился с его глазами, вдруг медленно, едва заметно приподнял два пальца к бровям, в странном, давнем, почти забытом приветствии.

Акио вышел, не понимая, что это значило.

В конюшне пахло сеном, кожей и лошадьми. Повозка стояла в дальнем стойле, накрытая рогожей. Драгомир откинул её, и перед отцом Ярины открылись тёмные, пушистые меха. Мужчина провёл ладонью по одному, другому, третьему, внимательно проверил края и, наконец, медленно кивнул.

— Всё как есть, — сказал он.

— Тогда вот товара на восемь мешков, — сказал Драгомир, обведя пальцем большую часть телеги. — На остальные четыре мешка я оставляю себе. Помогите, если нетрудно.

Они вдвоём принялись разгружать повозку и раскладывать меха по мешкам.

Драгомир подавал, отец принимал и укладывал на подставленную им тележку, которую принёс из ближайшей мастерской. Работали молча и слаженно. Акио стоял рядом, прислонившись к столбу, и ждал, когда ему дадут что-нибудь нести: мешок, ремень, хоть что-нибудь. Но никто не давал.

Когда последний мешок лёг на тележку, Драгомир вытер руки о кафтан и повернулся.

— Акио, — сказал он. — Подожди меня в таверне. Я отнесу товар в дом Вестеров, уладим мелочи, и я сразу к тебе вернусь.

Мальчик моргнул.

— В таверне?

— Да. Там тепло, посидишь, поешь, если захочешь. Я недолго.

— Да давай помогу тебе! Всяко ведь, мы же с тобой договрились...

— Не надо. — Драгомир улыбнулся мягко, но твёрдо. — Мы справимся сами. Иди.

Акио не понял. Он правда не понял. Почему его отправляют в таверну одного? Почему он не может нести мешок, как все остальные? Чем он хуже? Неужели вчерашний вечер что-то поменял, и теперь его будут постоянно куда-нибудь отсылать, как действительно больного ребёнка? И в конце концов, почему этот купец не желает принимать помощь Акио?..

Внутри что-то горячее, детское, обиженное шевельнулось, подняло голову, и Акио вдруг почувствовал, что злится.

Немного. Совсем чуть-чуть. Но злится. На Драгомира, на тележку, на мешки, на то, что его снова оставляют где-то за дверью.

Он ничего не сказал. Только пожал плечами, сунул руки в карманы и пошёл прочь, не оглядываясь, в душе тихо порыкивая от негодования.

Улица встретила его утренним гулом. Лавки уже открылись, народу прибавилось, воздух стал густым от голосов, запахов, зазываний. Акио шёл по краю мостовой, пнув попавшийся камешек, и ворчал себе под нос что-то неразборчивое. Шапка сидела ровно. Вокруг колючки лжи привычно покалывали уши, и мальчик уже почти не обращал на них внимания.

Он дошёл до таверны, положил ладонь на ручку двери и вдруг услышал.

— ...слыхала, церковь новое повесила? Прямо на афише, у ратуши.

— Какое?

— Про мальчонку того рыжего. Награду теперь приписали вдвое больше.

Две торговки с корзинами прошли мимо, переговариваясь вполголоса. Акио замер.

Он отпустил ручку. Потом, не раздумывая, развернулся и побежал.

Афиша находилась на площади перед ратушей: высокая деревянная стена, к которой гвоздями и клеем были прикреплены десятки бумажных листов. Объявления о продаже лошадей, приглашения на ярмарку, списки разыскиваемых воров, расписания службы в соборе, зазывные листовки лавок. Они налезали друг на друга, трепетали на ветру, оборванные и пожелтевшие.

И среди них один лист выделялся сразу, как ворона среди воробьёв.

Он был крупнее остальных, плотный, кремовый, с чёрным тиснением по краю. В верхнем углу красовалась печать: семь маленьких куполов в ряд. А под ней тянулись строки, выписанные крупным, ровным, угрожающе чётким почерком.

Перед ним уже собралась небольшая толпа. Люди стояли, запрокинув головы, переговаривались, перешёптывались, один высокий мужчина в кожаном фартуке водил пальцем по строкам.

Акио протиснулся вперёд.

Он поднял голову, уставился на лист... И вдруг понял, что совершенно ничего на этом клочке бумаги не видит.

Ну, как сказать... Мальчик-то все видит: чёрные значки, завитки, палочки, крючки, ровные ряды закорючек, похожих на следы птиц на мокром песке. Но для него они не значили совершенно ничего.

Это были просто какие-то каляки-маляки. Красивые и аккуратные.

Мальчик пытался в них вглядеться, найти хоть что-нибудь знакомое, одну букву, один слог. Ничего. Для него это были просто муравьи, ползущие по бумаге.

Он не умел читать.

Эта мысль пришла так просто и так неожиданно, что на секунду у Акио перехватило дыхание. Он вдруг понял, что за всё это время, за все дни, за все дороги, ему ни разу не пришлось читать. Вывески узнавал по картинкам. Названия слышал на слух. Людей понимал по их голосу. Даже к чужой речи он привык простым разговором...

А письмо, это великое человеческое изобретение, оставалось для него заколоченной дверью.

Стыд и страх нахлынули разом. Он стоял, вцепившись пальцами в рукава, и чувствовал, что вот сейчас, сию минуту, кто-нибудь заметит, спросит, посмотрит, почему мальчик так таращится на объявление, не понимая в нём ни слова.

Но никто на Акио и не думал смотреть. Все были заняты своими делами, чтобы глазеть на мальчишку.

— Читай вслух, Мирон, — сказал кто-то из толпы. — Я без очков не разберу.

Высокий мужчина в кожаном фартуке откашлялся и начал медленно, по слогам:

— «Именем Церкви. Всякому честному человеку, живущему в пределах королевства. Разыскивается мальчик, лет десяти-двенадцати, худой, невысокого роста. Волосы рыжие. Одет в потрёпанную накидку с капюшоном, который скрывает голову. Путешествует, вероятно, в обществе торговца или иных лиц. Всякий, кто видел такого ребёнка, обязан немедленно сообщить ближайшему служителю собора либо стражнику. Награда за верные сведения будет равна двум серебряным мергинам. Укрывательство будет караться по всей строгости церковного закона».

Он замолчал. Толпа тоже.

— Удвоили значит... — повторил кто-то негромко.

— Говорят, вдвое против прежнего.

— Это же что за мальчонка такой?

— Беглый, наверное. Или вор. Или... — кто-то понизил голос. — Или из тех.

— Из каких?

— Ну, из тех, о ком... Не принято говорить...

Акио стоял неподвижно. Он слышал каждое слово. Каждую интонацию. Лжи в этих голосах не было, только любопытство, страх и та мрачная радость, которой отличаются все люди, когда рядом происходит что-то страшное, но не с ними.

«Потрёпанная накидка». Это про него. Про его капюшон. Про ту самую единственную вещь, которая уже который день стояла между ним и всем остальным миром.

Он вспомнил дознавателя.

Вспомнил ледяные бледные глаза, тонкие губы, вежливый голос. «Позвольте взглянуть на лицо». И вспомнил, как Драгомир, ничего не изменив в лице, держал его в руках и говорил: «Лучше не надо». Как прижимал к себе, как лгал так гладко, так точно, так безупречно, что даже церковный человек поверил. Как мог бы, одним движением, одним коротким «Вот он», быть может на то получить награду больше сказанной, избавиться от долгов, вернуть дом, дочь и покой.

Акио не заметил, как улыбнулся. Улыбка вышла маленькая, кривая, горькая, непривычная. Он не хотел улыбаться, но она пришла сама, как приходит тихая правда, которой нельзя сопротивляться.

Он наклонил голову, так, чтобы никто не видел его лица из-под шапки, и очень тихо, шёпотом, едва шевеля губами, сказал в пустоту:

— Спасибо. Что не выдал.

Никто не услышал.

А из тёмного переулка на другой стороне площади, из-за угла старой бочарной мастерской, за мальчиком наблюдали двое.

Один был высокий и худой, в длинном чёрном плаще с белым воротником и длинным крестом на серебряной цепочке. Брат Лука стоял неподвижно, сложив тонкие руки, и глядел на мальчишку в белой шапке без всякого выражения, будто на задачу, ответ на которую ещё никем не найден.

Второй стоял в нескольких шагах от него, прислонившись к стене, в простом сером кафтане, с круглой шапкой в руках и мягкой, невыразительной улыбкой на гладком лице. Сарек шёл за торговцем с того самого мгновения, как тот покинул здание Гардии в Каменном Броде, и ни разу за эти сутки не потерял его из виду.

Они не здоровались. Не смотрели друг на друга. Они просто стояли рядом, будто два прохожих, случайно задержавшихся у одной и той же витрины.

— Белая шапка, — негромко произнёс дознаватель. — Слабые уши. Какое, однако, удобное совпадение.

Сарек промолчал.

— Господин Сарек, — продолжал Лука тем же ровным голосом, не поворачивая головы, — дом Гардия отказал церкви в сведениях.

— Гардия сказала правду, — ответил Сарек мягко.

— И всё же вы здесь.

— Я наблюдаю за должником моей обязанности.

— Разумеется. А я за этим ребёнком. Наши интересы пересекаются лишь случайно. — Дознаватель слегка наклонил голову.

— Но зачем же вам этот мальчишка?

— Этот мальчишка всего лишь личный интерес самой Церкви, не более, — Лука покосился на Сарека и продолжил, — Тем не менее, мне кажется, что вам будет интересно узнать кое-какую вещь. Купец едет на восток. А путь на восток из этих мест проходит только через один город.

Сарек поднял свой взгляд на служителя.

— Эгхстем, — сказал Лука.

Название упало в тишину тяжело и гулко, как камень в колодец.

— Религиозный центр, — продолжал он спокойно. — Там сидит Верховный совет Церкви. Там сходятся все дороги веры. И там, господин Сарек, церковь пользуется куда большими правами и свободами, чем в любом другом месте королевства. В Эгхстеме нет вопросов, которые нельзя задать. Нет дверей, которые нельзя открыть. Нет людей, с которыми нельзя было бы... По-бе-се-до-вать...

Он помолчал.

— Там церковь не просит. Там она воплощает свои мысли.

Сарек молчал. Мягкая улыбка его не изменилась, но в глазах, на мгновение, мелькнула тень.

— Гардия просит наблюдений, а не мнений, — сказал он наконец негромко.

— Тогда наблюдайте, — отозвался дознаватель. — Наблюдайте, господин Сарек. Пока есть за чем.

Он развернулся и бесшумно растворился в глубине переулка, и чёрный плащ его на мгновение скользнул по свету, как крыло.

Сарек постоял ещё немного.

Потом, не торопясь, повернул голову и посмотрел на площадь. На афишу. На толпу. На маленькую фигурку в белой шапке, замершую перед чёрными буквами и не знавшую, что за ней наблюдают.

Мальчик у афиши ещё долго стоял неподвижно, глядя на значки, которых не мог прочесть, и впервые за долгое время думал о том, что слову, которое не умеешь читать, всё равно нельзя не поверить.

Интерлюдия. Имя Бога

Центральная церковь в Эгхстеме стояла на ушах уже несколько дней подряд.

Город, построенный на широком холме из белого камня, всегда считался местом полной и нерушимой тишины. Здесь не торговались громко, не ссорились на площадях, не пели пьяных песен: даже ветер, добравшись до холма, как будто понижал свой резвый голос. Высокие стены, узкие улицы, где два человека расходились боком, тяжёлые двери без вывесок. Сам воздух в Эгхстеме пах воском, камнем и каким-то особенным холодом.

Но теперь по этим тихим улицам, нарушая все правила, бегали люди.

Бежали гонцы в серых плащах, придерживая кожаные сумки. Бежали молодые послушники с охапками бумаг, спотыкаясь на ступенях и бормоча извинения. Бежали служки, писари, пекари, привозившие хлеб слишком рано, и даже старый звонарь, торопливо перебиравший ногами по крутой лестнице колокольни, ворча, что в его годы так носиться уже грех.

Главный собор Эгхстема, огромный, белокаменный, с семью золотыми куполами, под которыми теснились семь тысяч молитв, был полон шума. Гулко хлопали двери, скрипели перья, звенели ключи на поясах привратников. В боковых приделах горели свечи, которые зажигали не по расписанию, а по необходимости: слишком много бумаг приходилось читать, слишком много писем писать, слишком много решений принимать, пока не наступила ночь.

Архивариусы вместе с помощниками еле-еле успевали раскладывать все события по полочкам. Они сортировали донесения, подшивали свидетельства, переписывали приказы, составляли списки и готовили всё, что могло понадобиться к предстоящим событиям. Каждый знал, что происходит нечто важное. Но никто не говорил вслух, что именно.

Потому что сказать вслух значило бы произнести то, что Церковь не произносила уже много десятилетий.

Одно из самых важных донесений пришло в Эгхстем около пятнадцати дней назад.

Оно было коротким, неприметным, написанным корявым почерком какого-то захолустного священника из дальней деревни и отправленным с оказией. В нём говорилось, что несколько пастухов, отдыхавших на склоне за холмом, видели нечто странное. Рано утром, на дороге, ведущей к тракту, они заметили странного полуголого мальчика. Маленького, лет десяти, не больше. Мальчик шёл по обочине, озираясь, и пастухи уже собирались окликнуть его, но тут он вдруг остановился, посмотрел на проезжавшую мимо повозку, какую-то жалкую, скрипучую, управляемую тощим доходягой в потёртом кафтане, и в один миг, одним прыжком, бесшумно забрался в неё.

Доходяга, что бил вожжами по лошадям, его не услышал. Не оглянулся. Не заметил.

А пастухи, оставшиеся на склоне, клялись потом перед священником, что у мальчика был большой рыжий хвост и острые рыжие уши.

Священник, получивший это сообщение и сам не веривший ни единому слову, всё же отправил его дальше по инстанциям: на всякий случай, как отправляют любое странное свидетельство, прежде чем сжечь. Письмо прошло через три руки, потом через пять, потом попало на стол к секретарю одного из членов Совета, а оттуда, через несколько часов, оказалось в самом сердце Эгхстема.

С тех пор спокойствие в соборе кончилось.

Церковь боялась. Не говорила, не признавалась, но боялась до дрожи в коленях и до холодного пота на ладонях. Она боялась того, что много лет считалось выдумкой, сказкой для детей и поводом для проповедей. Боялась, что Старый Бог вернулся. И что на этот раз он может по-настоящему ожить вновь.

Нижний архив собора находился в подвале, там, где камень становился влажным, а воздух плотным и неподвижным.

Это было огромное помещение, вырубленное прямо в скале, с низкими сводами и длинными рядами полок, уходивших в темноту. Здесь хранилось всё: протоколы заседаний, письма, донесения, свидетельства, приговоры, переписка с королями, списки еретиков, описания чудес и описания преступлений. Каждая бумага пронумерована, подшита и снабжена пометкой. Ничего не терялось. Ничего не забывалось. Только то, что решено было забыть, исчезало бесследно, и от него оставалась лишь аккуратная пустота на полке.

За длинным столом под единственной лампой сидел старик.

Его звали Ансельм. Ему было за семьдесят, и выглядел он так, будто сам был одним из тех документов, которые хранил: сухой, тонкий, пожелтевший, с лицом в тысячу мелких морщин и пальцами в чернильных пятнах, которые не отмывались десятилетиями. Седые брови нависали над глазами, мутно-серыми, внимательными, усталыми. Ряса на нём была старая, залатанная на локтях, а на шее висел медный ключ от самого дальнего шкафа.

Брат Ансельм двадцать лет служил церкви правдой и честью старшим архивариусом. Двадцать лет он приходил сюда в одно и то же время, садился за один и тот же стол, раскладывал бумаги в одном и том же порядке и тихо, без единого лишнего слова, делал свою работу. Его не сильно то и любили за то, что он был слишком молчалив. Его слегка побаивались за то, что он слишком много помнил. Но все, кто его не любил и побаивался знали, что без него Эгхстем не нашёл бы в своих документах ни одной нужной бумаги.

Сегодня на его столе лежали новые поступления.

Он перебирал их медленно, одну за другой, раскладывая по стопкам. Донесения из Порт Горунда. Записи допросов. Свидетельства стражников, торговцев, хозяев таверн. Короткое письмо от священника портового собора с пометкой «Срочно». Копии писем, отправленных в торговый дом Гардия. И, поверх всех остальных, свёрнутый лист плотной кремовой бумаги, на котором красовалась печать с семью куполами.

Афиша.

Он развернул её, разгладил ладонью и некоторое время читал. «Разыскивается мальчик, лет десяти-двенадцати... Волосы рыжие. Одет в потрёпанную накидку с капюшоном... Награда за верные сведения равна двум серебряным мергинам. Укрывательство будет караться по всей строгости церковного закона».

Ансельм положил афишу на стол и откинулся на спинку стула.

«Мальчик в капюшоне», подумал он.

Он потёр переносицу, сощурился на лампу и принялся раскладывать в голове события, как раскладывал толстые свертки и грузные стопки бумаг на полке.

Сначала пастухи. Какой-то полуголый мальчик с хвостом и ушами, забравшийся в повозку. Около пятнадцати дней назад.

Потом пожар. Целый квартал на площади одного восточного города, ночь, колокол. Огромный лис величиной с конюшню, вышедший из огня с ребёнком в зубах и рассыпавший вокруг себя искры. Десятки свидетелей, и никто не лгал: слишком уж одинаково описывали, больно одинаково дрожали.

Потом проповедь местного священника, который вовремя назвал случившееся «знамением» и «приманкой для демона». Умно. Ансельм кивнул, оценив это выступление, хоть оно и было в те годы, когда его самого на свете не было.

Потом три донесения об этом самом рыжеволосом мальчике в капюшоне: стражник, торговка яйцами, хозяин таверны «Сонный осётр». Три разных человека, три разных свидетельства, и во всех мальчик в одном и том же капюшоне, рядом с одним и тем же торговцем.

Потом Каменный Брод. Рапорт дознавателя Луки: слабые уши, белая шапка, купец, который слишком гладко лжёт.

Ансельм вытянул из стопки следующий лист, всего одну строчку, приписанную вторым почерком на полях очередного донесения: «В трактире рядом с городом хозяин прекратил песню о лисе. Сказал: нынче за такие песни попы зубы точат».

Песни. Люди снова начали петь песни. Это, пожалуй, было страшнее всего.

Он закрыл глаза.

Да, это можно было называть случайностью. Пятнадцать дней назад мальчик с ушами. Потом мальчишка в капюшоне в компании торговца. Потом песни.

Но Ансельм прожил слишком долго, чтобы верить в чудесные случайности.

Он открыл глаза и посмотрел на дальнюю стену, где за железной решёткой стоял тот самый шкаф, ключ от которого висел у него на шее.

Там хранились записи о Великой Восточной войне.

Он поднялся, ощутив, как хрустнули колени, прошёл между рядами полок, вставил ключ в замок и, после недолгой возни, распахнул тяжёлую дверцу. Из шкафа повеяло сыростью и пылью, густой, старой, как сами века.

Здесь не было абсолютно никакого порядка. Бумаги лежали грудами, свёртками, обрывками, перевязанные бечёвкой или просто сваленные кучами. Многие страницы были вырваны или обгорели. На других красовались жирные чёрные полосы, замазанные чернилами строки, вырезанные ножом куски. Всё, что касалось Востока, Церковь предпочла не уничтожать, а прятать. Прятать глубоко и надёжно, чтобы никто, никогда, ни при каких условиях не нашёл.

Ансельм достал первую стопку и вернулся к столу.

Он читал при свете лампы, медленно, слово за словом, водя пальцем по строкам. Пыль забивалась в нос. Руки дрожали, но не от старости. Он узнавал знакомые слова: «явление», «знамение», «ересь», «мятеж». Он узнавал знакомые имена: полководцы, епископы, короли, давно умершие и почти забытые. Но искал он совсем другое.

И нашёл.

Это была выписка из старого церковного журнала, пожелтевшая, потрёпанная, с оторванным углом. Всего несколько строк, выведенных ровным писарским почерком.

«В год явления, в городе Кицусу, на восточных землях, на глазах у многих тысяч людей, на площади перед храмом ложного бога, предстал Лис о девяти огненных хвостах. Был он величиною с амбар, и шерсть его пылала, как закат. Народ пал на колени, называя его по имени, коего не должно было произносить никогда...»

Дальше шла чёрная полоса, густо замазанная чернилами.

Ансельм поднял лист к лампе, пытаясь разглядеть сквозь замазку хоть одну букву. Ничего. Только тёмное пятно, ровное и непроницаемое.

Лис о девяти огненных хвостах.

Он опустил лист на стол и некоторое время сидел неподвижно, глядя перед собой.

Девять хвостов...

«Кицусу», подумал Ансельм.

Он поймал себя на том, что пальцы его сжимают край стола. Кицусу. Город, где всё началось. В официальных записях о его судьбе не говорилось ни слова: он просто пропадал со страниц, как пропадает из списка вычеркнутое имя. Был город, и вот его нет. Ни приговора, ни описания, ни даже пустого места.

Он потянулся к самому дальнему краю шкафа, куда много лет назад свалили то, что не осмелились уничтожить и не решились хранить. Там, на нижней полке, в картонной коробке с надписью «К уничтожению. Не вскрывать», лежали мелкие бумажные обрывки.

Он открыл крышку.

Внутри были клочья бумаги. Десятки, сотни разорванных листов, будто кто-то в ярости или в панике рвал их на мелкие части и бросал в коробку, не заботясь, чтобы куски совпадали друг с другом. Края были обожжены. Чернила местами расплылись от воды. Некоторые обрывки выцвели до такой степени, что на них едва можно было прочесть что-либо.

Ансельм постоял над коробкой. Потом вернулся к столу, принёс лампу, поставил рядом и, осторожно, двумя пальцами, взял первый обрывок.

Он не должен был этого делать. Он понимал это отчётливо. Работа архивариуса состояла в том, чтобы хранить, а не читать. Но двадцать лет молчаливой службы вдруг сошлись в одну точку, как нити в узел, и старик почувствовал, что если сейчас остановится, то пожалеет об этом до конца жизни, который итак очень скоро его настигнет.

Он стал складывать крохотные клочки словно пазл.

Работа была медленной и мучительной. Он раскладывал обрывки на столе, переворачивал, подставлял друг к другу, искал совпадающие края и буквы. Многие куски не подходили ни к одному, ни к другому. Многие оказывались настолько мелкими, что на них ничего не было понятно. Но постепенно, час за часом, лампа выжигала в густой темноте подвала узкий тёплый круг, в котором на столе медленно, но вернт складывалась мозаика.

Прошло два часа. Три. Четыре.

Когда лампа начала гаснуть, а масло в ней почти закончилось, перед ним лежала страница. Неровная, рваная, склеенная из дюжины обрывков, с дырами и пятнами, но читаемая.

Он наклонился и прочёл:

«...по воле Единого Господа, в наказание за нераскаяние и упорство в ереси, город Кицусу, отказавшийся отречься от лжебога и примкнуть к истинной вере, был предан земле. Ни камня не осталось от домов его, ни следа от улиц. Земля раскрылась и приняла город целиком, со всеми людьми, зданиями и скотом, и сомкнулась над ним, как смыкается вода над брошенным камнем. И в день сей не осталось ни города, ни имени его, ни памяти...»

Дальше была невероятно огромная дыра.

Ансельм сидел неподвижно. Пальцы его дрожали. Ему показалось, что в подвале стало необыкновенно тихо, и что тишина эта слушает его чересчур внимательно.

Кицусу был погребён под землёй.

Не сожжён. Не разрушен. Не захвачен. Погребён заживо, целиком, с людьми, за то, что отказались предать своего Бога, которому искренне веровали и поклонялись.

Брат Ансельм медленно, очень медленно поднял взгляд на дальнюю стену, где в темноте тускло поблёскивала решётка.

«Кто ты?» — подумал он.

И впервые за двадцать лет службы вдруг испугался не за Церковь, а за того, кого Церковь так тщательно хотела забыть.

Двумя этажами выше, под самым центральным куполом собора, находился Зал Совета.

Помещение это было круглым, высоким и гулким, с каменным полом, выложенным узором из семи концентрических колец, и огромным окном из цветного стекла, в котором семь куполов поднимались над городом, залитым золотым светом. Лучи падали на пол яркими разноцветными пятнами: красным, синим, зелёным, жёлтым. В центре зала стоял массивный круглый стол из тёмного дуба, вокруг которого, на равных расстояниях друг от друга, возвышались семь резных кресел с высокими спинками.

Совет Семи заседал здесь уже много веков. Здесь решались вопросы войны и мира, здесь выносились приговоры королям, здесь писались законы, которым подчинялись целые страны.

Сегодняшнее заседание закончилось совсем недавно, буквально вот только что.

Члены Совета расходились по одному, молча, не глядя друг на друга. Шуршали рясы, шаркали подошвы, глухо звякали цепочки с серебряными знаками. Двери то и дело открывались и закрывались, и слуги, стоявшие у порога, кланялись каждому, кто проходил мимо. Зал постепенно пустел, и в нём становилось всё больше гулкой, каменной тишины.

На столе, посреди разбросанных свитков и погашенных свечей, лежали два листа, ещё влажные от свежей печати.

Первый был приказом. Он был адресован брату Луке, дознавателю, находившемуся сейчас в Каменном Броде, на востоке. Приказ гласил: «Доставить мальчика с рыжими волосами, путешествующего в обществе купца, в Эгхстем, в руки Церкви. Любой ценой и любым способом. Все средства дозволены. Все двери открыты. Все затраты будут возмещены». Внизу стояли семь подписей, ровных, твёрдых, без единой дрожи, и каждая скреплена печатью.

Второй лист был ордером. Он предназначался для арестной стражи всех городов королевства и касался торговца Драгомира Харстона, члена торгового дома Ронстед. Согласно ордеру, он подлежал заключению под стражу «за еретическое противостояние Церкви и укрывательство лица, подозреваемого в связи с ложным божеством». Слово «еретическое» было подчёркнуто дважды.

Оба листа лежали рядом, будто два приговора, один для мальчика, другой для человека, который его защищал. Но тот, кто их написал, не оставался в зале, чтобы на них посмотреть.

Когда последний член Совета, пожилой человек в тёмно-красной рясе, прикрыл за собой дверь, в круглом зале остались только двое.

Первый сидел во главе стола, в самом высоком, резном кресле, украшенном золотыми куполами по краям спинки.

Отец Чест, Первосвященник. Он был огромен: широкоплечий, тяжёлый, с густой седой бородой, спадавшей на грудь, с большими, тяжёлыми руками, которые лежали на подлокотниках, как два огромных валуна. Лицо у него было бледное, массивное, с глубокими складками у рта, а глаза, тёмные, глубоко посаженные, смотрели на мир так, будто он давно решил, кто в нём прав, а кто виноват, и пересматривать это решение не собирался.

Второй, вернее вторая, стояла у стола, не садясь.

Сестра Тая, настоятельница. Единственная женщина в Совете. Ей было около шестидесяти, но держалась она так прямо, будто в позвоночнике у неё вместо костей был вбит железный прут. Седые волосы, туго стянутые под серым покрывалом, худое, жёсткое лицо с острыми скулами и плотно сжатые губы. Руки в рукавах, спрятанные, неподвижные. Говорили, что она никогда никому не улыбалась, но и никогда ни на кого не повышала голоса. Говорили также, что она сурова, но справедлива, и что если в Эгхстеме есть хоть один человек, которого боятся честные и уважают нечестные, то это исключительно она.

— Вы хотели что-то сказать, сестра, — произнёс отец Чест, не поворачивая головы. Голос его был низкий, густой, раскатистый, как колокол, оттого что звучал редко и каждый раз всерьёз.

— Да, вы правы. Хотела, — спокойно ответила Тая.

— Совет закончил заседание.

— Совет-то закончил, а я ещё нет.

Первосвященник медленно повернул к ней голову. Свет из цветного окна лёг на его бороду алым пятном.

— Ну так говорите, чего таить...

Тая шагнула ближе к столу. Кончиками пальцев коснулась приказа, лежавшего перед ней, и убрала руку.

— «Любой ценой и любым способом», — прочла она. — Вы подписали это без возражений.

— Да, я подписал. Вы все их подписали.

— Все подписали потому, что вы были единственным, кто смотрел на нас, пока мы черкали свои имена над этими строками...

Отец Чест не ответил.

— Я не собираюсь оспаривать ваш приказ, — продолжала Тая. — Мальчика нужно найти, это понятно. Но есть слова в этом приказе, которые я хотела бы уточнить. «Доставить в руки Церкви». Я надеюсь хоть живого?

Пауза.

Свечи на столе слегка качнулись от сквозняка, и тени на стенах вздрогнули.

— Это не имеет столь большого значения, — медленно сказал отец Чест.

— Имеет, отче. — В голосе Таи не прозвучало ни резкости, ни вызова: только твёрдость. — Очень большое. Если мальчик действительно тот, о ком мы думаем, если «старый Бог» вернулся, и если он хотя бы на сотую часть так силён, как говорят свидетельства, то это не просто ребёнок, которого нужно поймать. Это сила. Сила, которую мы ищем уже много лет и которую только что нашли.

— Сила, — повторил Первосвященник с глухим отвращением.

— Сила, — подтвердила Тая. — И я хочу сказать вам то, что вы не любите слушать. Если эта сила пришла в наш мир, то она либо будет с нами, либо против нас. Третьего нет и быть не может. А если мы схватим мальчика живым, подчиним его и поставим на службу Церкви, то он станет нашим оружием. Нашим щитом. Нашим чудом. Мы сможем показать народу, что Господь победил Лжебога, что тот склонился и служит истинной вере. Это укрепит великую Церковь на сотни лет вперёд.

Отец Чест слушал, не шевелясь. Руки его лежали на подлокотниках неподвижно.

— А если мы убьём его, — продолжала Тая, — то не знаю, что случится. Никто не знает. Мы закопали целый город, отче. Целый город, со всеми его жителями, за то, что они любили этого лиса. А он вернулся. Не в виде легенды, не в виде снов. В виде простого мальчишки на дороге. Что, по-вашему, будет, если мы убьём его? Что, если он вернётся в наш мир ещё раз? И ещё?

— Тогда мы убьём и в следующий раз. — резко ответил Отец Чест с ноткой явного отвращения в голосе, — И в следующий. И в десятый. До тех пор, пока он не перестанет возвращаться или пока не придёт тот, кто окажется сильнее нас. Это вы называете политикой?

Отец Чест медленно поднялся.

Он был даже выше, чем казалось, когда он сидел в кресле. Тяжёлый, как скала, он встал во весь рост, и тень от него, длинная, чёрная, перечеркнула пол. Свет из окна упал ему на лицо, высветив каждую складку, каждую морщину, каждую бороздку, и в этом свете он выглядел старым и страшным.

— Сестра Тая, — сказал он негромко. — Послушайте теперь меня внимательно.

— Слушаю, отче.

— Он не оружие. Он не чудо. Он не союзник, не щит и не слуга. Он лжебог. А всякий лжебог должен быть наказан по воле Единого Господа. Всякий. Без исключения. Без торга. Без «может быть».

— Вы говорите это так, будто Господу нужны ваши слова, полные жестокости и...

— Господу ничего не нужно. Это нужно нам.

Перебив наставницу Таю, Отец Чест подошёл к ней вплотную, и голос его стал ещё тише, и от этого страшнее.

— Мальчика схватят. Этого мальчика привезут сюда. И как только за ним закроется дверь, как только он окажется внутри этих стен, он будет уничтожен. Без суда. Без допросов. Без разговоров. Я не позволю ему дышать в Эгхстеме дольше, чем нужно, чтобы убедиться, что это реальность, а не глупый сон.

— Но почему?

Вопрос прозвучал просто. Тая не повысила голоса.

Первосвященник замолчал.

— Почему именно так? — продолжала она. — Почему без допроса? Почему не выяснить, что он знает, что помнит, чего хочет, откуда пришёл? Вы упорствуете не потому, что боитесь этого лиса. Вы упорствуете потому, что боитесь чего-то другого.

— Прошу вас, не говорите того, чего не понимаете, наставница Тая.

— Я понимаю достаточно. — Тая впервые за весь разговор шагнула вперёд, упершись прямо Честу в грудь. — Я слышала донесения, отче. Все. Старуха на площади в Порт Горунде, которую заглушили на полуслове. Матросы в трактире, которые запели песню о лисе. Хозяин, который пытался их остановить. И этот мальчишка, который, по слухам, ходит по дорогам и нигде не называет своего имени, потому что, возможно, его самого не знает.

Отец Чест не шевельнулся.

— Они снова начали вспоминать, — сказала Тая тихо. — Вот чего вы боитесь. Не лиса. Имени.

В зале повисла тишина, плотная и тяжёлая, как свинец.

Свечи на столе дрогнули одновременно, будто кто-то выдохнул на них. Цветное стекло в окне вспыхнуло и погасло: облако закрыло солнце. И в этом внезапном сумраке лицо Первосвященника на секунду показалось не лицом человека, а красной вытянутой маской из жесткого камня.

— Имя нельзя вспоминать, — сказал он наконец, медленно, отчётливо, словно заученный урок. — Не потому, что оно опасно само по себе. Это слово. Звук. Ничего больше. Но когда его произносят, когда его вспоминают, когда им называют, оно становится молитвой. А молитва, обращённая к лжи, питает только ложь. Каждое «вспоминание» это кусочек силы, отданный ему. Десятилетиями мы вычищали это из умов и книг. И теперь, когда достаточно одной старухи с недоговорённой фразой...

Он оборвал себя.

— Если мальчик вспомнит собственное имя, — продолжал он глухо, — или если кто-нибудь произнесёт его в его присутствии, возврата уже не будет. Поэтому его нужно уничтожить раньше. Не позже. До того, как его услышат.

— Или раньше, чем вспомнит сам, — тихо сказала Тая.

— Это одно и то же.

— Нет. — Она покачала головой. — Нет, отче. Это не одно и то же. Одно дело не дать ему услышать. Совсем другое не дать ему быть.

Отец Чест смотрел на неё долго.

Потом он усмехнулся: одним уголком рта, без улыбки, горько и холодно.

— Вы удивительно много знаете, сестра, для настоятельницы.

— Я знаю ровно столько, сколько обязана знать, — ответила она.

— С такими "обязанностями", как у вас, каждый мог бы владеть достаточно большим кусочком мира...

— Возможно.

Они стояли друг против друга, высокий седой старик и прямая сухая женщина, и между ними на каменном столе лежали два свежезапечатанных листа. Красные, синие, зелёные пятна света постепенно возвращались на пол: облако уходило, оголяя яркий солнечный свет.

— Приказ уже подписан, — сказал наконец Первосвященник. — Совет принял решение. Вы не вправе оспаривать уже засохшую печать...

— Я ничего не оспариваю. Я только лишь предупреждаю. И, в первую очередь, вас...

— О чём?

— О том, что вы хороните уже второй раз, — сказала Тая. — И что земля, как мы видим, не любит держать то, что ей не принадлежит.

Она помолчала, потом добавила совсем тихо, так, что ее слова едва достигли слуха Честа:

— И ещё одно. Вы всё время говорите, что мальчик не помнит своего имени. А если он его не забывал? Если он просто ждёт? Ждёт той минуты, когда сможет назвать его каждому из нас.

Отец Чест не ответил. Только пальцы его, лежавшие на краю стола, медленно сжались.

Она поклонилась ему: ровно настолько, насколько требовал устав, и ни на волос больше. Повернулась и вышла из зала, не оглядываясь, и тяжёлая дверь закрылась за ней с негромким, ровным стуком.

Отец Чест остался один.

Он долго стоял над столом, глядя на два листа с печатями. Потом, очень медленно, подошёл к огромному цветному окну и посмотрел на город: на узкие улицы, на белые крыши, на длинные тени, ползущие по камню. Где-то далеко, внизу, звонил колокол, сухо и мерно, отсчитывая вечерние часы.

Свет в окне, окрашенный семью цветами, лёг на его лицо и на мгновение сделал его почти молодым.

Он поднял руку, словно хотел перекреститься. Но не перекрестился. Рука его повисла в воздухе, дрогнула и опустилась.

Из его губ, едва слышно, вырвалось не слово, а лишь звук: начало, обломок, дыхание, застрявшее на выходе. Он тут же сжал рот так, будто прикусил язык, и отвернулся от окна.

В зале стало совсем тихо.

А на лестнице, ведущей вниз, к нижнему архиву, настоятельница Тая остановилась на повороте, положила ладонь на холодный камень стены и некоторое время стояла так, глядя вниз, в густую тёмную глубину, где под самым полом, у двери, ведущей в подвал, тонкой жёлтой полоской пробивался свет лампы.

— Если можно закопать город, — тихо сказала она в пустоту, — то можно ли закопать слово?

Ответа на этот вопрос не последовало.

Только далеко внизу, за тяжёлой дверью, кто-то осторожно переворачивал разорванные страницы.

Глава 12. Рыжие огни большой ярмарки

Ярмарка началась на рассвете.

Акио проснулся не от света, а от звука. Настолько тугого, будто за стенами таверны вдруг заработал огромный жёрнов, перемалывающий что-то медленное и очень-очень густое. Мальчик лежал на спине, глядя в потолок, и не сразу понял, что это вовсе не жёрнов. Это были голоса людей. Тысячи голосов, слившихся в один, и ветер, несущий их всех через реку прямо к ушам Акио.

Он вскочил, натянул ботинки, поправил белую шапку и не дожидаясь, пока Драгомир проснётся, выбежал во двор.

Каменный Брод изменился так сильно, что мальчик подумал, будто они за ночь переместились в совершенно другое место.

Ещё вчера это был тихий, чуть настороженный городок с ленивыми псами и ставнями на запоре. А теперь улицы гудели, дрожали и переливались, как потревоженный улей. Телеги шли сплошным потоком по главной улице и через брод, и колёса их глухо гремели по отполированным камням реки. Вдоль дороги шагали люди с мешками, корзинами, клетками с птицей, связками мётел и горшков. Пахло пылью, конским потом, свежим хлебом и чем-то сладким, горячим, к чему хотелось немедленно бежать напролом.

И Акио побежал в сторону слащавого запаха сломя голову.

Пронесясь через площадь, через мост, мимо старых ив, мальчик прибежал на луг, где за последние дни он видел только пустые колышки и голые остовы будущих лавок.

И остановился.

Луг расцвёл.

«Помнишь одуванчики?» — спросил однажды Драгомир, и Акио тогда ему кивнул. Но мальчик даже подумать не мог, что это будет выглядеть вот так. Жёлтое поле, о котором говорил купец, превратилось в пёстрое море: красные, синие, зелёные, золотые навесы, развешанные в ровные ряды, как огромные цветы. Флаги трепетали на высоких шестах. Вывески скрипели. Над лотками поднимался пар от котлов, чадили жаровни, вились дымки. Между рядами толкались тысячи людей: торговцы, покупатели, мальчишки с корзинами, нищие, воры, солдаты, монахи, музыканты. Кто-то играл на дудке, кто-то бил в бубен, где-то звонко смеялась женщина, а чья-то лошадь, громко и недовольно, ржала на весь луг.

Вчера на этом самом месте была пугающая пустота... А сегодня оно стало жёлто до самого леса.

Акио стоял, не дыша. В груди его что-то поднималось. Горячее, лёгкое, щекочущее, как пузырьки в молоке. Он знал это ощущение. Он испытывал его однажды, давно, в ночь, когда с крыши смотрел на людей в лисьих масках, на три больших костра, на хоровод, который растянулся так, что начало его не помнило, где конец.

Только тогда он смотрел сверху. А теперь он уже стоял внизу, посреди самого торжества, и никто на мальчика не оборачивался и не косился.

— Яр-мар-ка... — прошептал он, пробуя слово на вкус. И оно, как и в первый раз, прозвенело в нём монетами, высыпанными на стол.

Драгомир нашёл его через час, у лотка с медовыми пряниками.

Купец был начисто выбрит, причёсан, в опрятном кафтане, а на поясе у него звякал мешочек с звонкими монетами. Утреннее солнце ложилось на его лицо мягко и тепло, и впервые за много дней он выглядел немного... Спокойным?

— Так я и знал, — сказал он, подходя. — Ни слова не сказал, как под землю провалился. Я уже думал, что ты решил начать торговать самостоятельно, без меня.

— Я осматривал здесь все, — сказал Акио. Глаза у него светились так, что Драгомир невольно улыбнулся. — Тут столько всего!

— Это только начало. К полудню здесь не то что не пройдёшь... Вздохнуть не сможешь!

— А можно... — Акио замялся, глядя на пряники. — Можно мне вот это?

Пряники лежали на деревянном лотке рядами: румяные, глазированные, пахнущие мёдом и корицей. Одни были в виде баранок, другие в форме коней и петухов, а третьи, самые маленькие, с мягким хвостиком на конце, очень уж были похожи на лисьи хвосты. Торговка, пожилая женщина в красном платке, встретила взгляд мальчика и вдруг понизила голос:

— По старой памяти делаю, милок. Только ты никому не говори. В нынешние времена мне за такие пряники... — Она не договорила и подмигнула.

Акио не ответил. Он смотрел на пряник, и в горле у него встал комок. Хвосты. Пряники в форме хвостов, как на том, другом празднике, который закончился пожаром.

Драгомир положил на лоток две медные монетки.

— Один, — сказал он. — Нет, два.

— Не надо, — быстро сказал Акио. — Я сам.

Он достал из кармана свои два «кругляшка», те, которые давно тайно припас от глаз купца, и положил их перед торговкой. Она посмотрела на него, на купца, на его шапку, и вдруг улыбнулась мягко, без насмешки.

— Купить, значит, хочешь? — спросила она.

— Да... Купить, — серьёзно сказал Акио.

Пряник лёг ему в ладонь, тёплый и тяжёлый, пахнущий детством, которого у него никогда, считай, и не было. Он откусил, медленно, зажмурившись, и мёд растёкся по языку, густой и тёмный.

В этот день ему было хорошо так, как не было никогда.

Уши под плотной шерстью ловили ложь. Много разной лжи. Целыми морями: «лучший товар на всём лугу!», «почти даром, милостивый государь!», «сам ел, никому не отдам!», «клянусь здоровьем матери!» Но на ярмарке она звучала иначе. Не колко, не больно, а мелким, щекочущим, весёлым перезвоном, будто тысячи крошечных колокольчиков звенели в самых кончиках, то звонче, то тише. Здесь врали не со зла. Здесь врали как будто друг с другом играли: красиво, азартно, зная, что и покупатель врёт, а торг есть торг, и тот, кто не умеет лгать, не умеет и торговаться.

Акио слушал и улыбался. Голова у него не раскалывалась. Живот не крутило. Он шёл по рядам рядом с купцом, и хоть они не касались друг друга, но между ними стало теплее, чем было за все эти дни.

Они нашли свой угол в дальнем ряду, у реки, где Драгомир снял место за семь бронзовых мергинов. Он расстелил на досках чистую холстину, выложил на неё четыре оставшихся мешка с соболями и принялся расхваливать товар таким голосом, что Акио, стоявший сзади, едва сдерживал смех. Драгомир умел торговать. Не кричал, не размахивал руками, но каждое слово его ложилось ровно, мягко, как мех под ладонью: «Взгляните, господин. Потрогайте. Не торопитесь. Если не понравится, вы ничего не потеряете, а если вам понравится мой товар...»

К полудню они уже успели продать целых два мешка.

Купцы подходили, смотрели, торговались. Акио стоял рядом, сложив руки за спиной, и очень внимательно слушал, внимая каждое слово и купца, и даже его покупателя. Когда очередной покупатель, рыжебородый толстяк в шёлковом жилете, заявил, что «всего-то дам двадцать мергинов, и то из жалости», уши кольнули. Мальчик, не меняя лица, чуть коснулся пальцами края шапки, как они условились, как будто поправлял её. Драгомир, не поворачивая головы, едва заметно кивнул, потом сощурился на толстяка и сказал мягко:

— Господин, вы ведь уже не раз за свою жизнь покупали соболя. Хороший мех стоит втрое, а то и в десяток раз больше.

Толстяк побагровел, но через минуту, скрипя зубами, прибавил ещё пятнадцать монет.

Они работали так, будто делали это всю жизнь. Без слов, без вопросов, на взглядах, на кивках, на самых мельчайших жестах. И когда рыжебородый ушёл, довольный и злой одновременно, Драгомир тихо хмыкнул и посмотрел на мальчика.

Тихо и одобрительно кивнув друг другу, они продолжили свое дело.

Рядом, через несколько лотков, за большим прилавком, заваленным шубами, стояла Ярина. Увидев их, она с улыбкой помахала рукой, крикнула что-то, и Акио помахал ей в ответ. В глубине её лавки в старом кресле, вынесенном прямо под навес, сидел дед с клубком шерсти на коленях. Он смотрел на Акио, как и в первый день, пристально, и, когда мальчик встретился с ним взглядом, снова, чуть заметно, приподнял два пальца к бровям.

Акио, подумав, ответил тем же жестом, не зная, что он означает.

Старик улыбнулся уголками губ и опустил глаза к вязанью.

Этот день был для всех хороший.

Самый хороший за всё время пути.

И потому, когда в полдень, посреди смеха, музыки и пряного запаха жареного мяса, в воздухе вдруг неуловимо повеяло холодом, Акио сперва даже не заметил.

Люди расступились сами.

Не толкаясь, не крича, а тихо, почти бесшумно, словно перед идущим человеком раздвигалась вода. Музыка на соседнем лотке сбилась и под конец оборвалась. Торговец, расхваливавший сукно, замолчал на полуслове. Старуха, торговавшая яйцами, перекрестилась и по привычке прикрыла своей ладонью корзину.

По ряду, прямо к их лотку, шёл человек в чёрном.

Долгий плащ, белый воротник, серебряная цепочка с длинным крестом на груди. Лицо тонкое, бледное, с тяжёлыми веками и чуть опущенными уголками рта. За ним, на шаг позади, шли двое послушников в серых рясах, держа в руках свёрнутые бумаги.

Акио вцепился пальцами в край шапки.

Он узнал его сразу. Брат Лука. Дознаватель. Тот самый, что остановил их на тёмной улице в первый вечер и просил позволить взглянуть на лицо мальчика. И что же его так в этом мальчишке заинтересовало?..

Только теперь Лука не прятался в тени. Он шёл под ярким светом солнца, среди тысяч глаз, прямо, не торопясь, и каждый шаг его был тяжёл, как смертный приговор.

Драгомир, стоявший у прилавка, тоже заметил приближающегося священнослужителя. Лицо его не изменилось. Только плечи медленно опустились, и пальцы, лежавшие на мехе, чуть сжались.

— Акио, — сказал он тихо, не поворачивая головы. — Отойди, пожалуйста, назад.

— Но...

— Отойди назад!

Мальчик отступил на шаг, потом ещё на один, прижался спиной к столбу навеса и замер, глядя на дознавателя широко раскрытыми глазами.

Лука остановился перед лотком. Окинул взглядом мешки с мехом, потом Драгомира, потом, на долю секунды, мальчика позади, и снова переключился на купца.

— Господин Харстон, — произнёс он вежливо.— Добрый день.

— Добрый, брат Лука, — отозвался Драгомир ровно. — Чем могу вам послужить в этот раз?

— Тем, что вы пройдёте со мной.

Голос его был мягким, негромким, почти ласковым. Он не повышал тона, не делал угрожающих жестов. Просто стоял и смотрел так, словно давно взвесил его, оценил и решил, чего тот стоит.

Один из послушников шагнул вперёд и развернул свиток. Лука взял его, развернул шире и негромко прочитал:

— «Торговец Драгомир Харстон, состоящий при торговом доме Ронстед, обвиняется в еретическом противостоянии Церкви и в укрывательстве лица, подозреваемого в связи с ложным божеством. Приговор: арест и доставка в Эгхстем для суда Совета Семи».

Он опустил свиток.

— Это ордер на ваш арест. Единогласно подписан полным составом Совета. Печать подлинная, можете проверить.

Драгомир не ответил. Лицо его было неподвижным, но Акио, слушавший ушами, услышал, как у него перехватило дыхание.

— Я не стану разыгрывать комедию, — продолжал Лука мягко. — Вы человек разумный. Вы понимаете, что сопротивление Церкви бессмысленно. Но я хотел бы, чтобы вы понимали и другое.

Он приблизился на шаг и понизил голос так, что слова его, казалось, предназначались только одному человеку, хотя за спиной купца стояло полсотни слушателей.

— В каждом приходе королевства есть книга. В ней записаны все семьи, живущие в этом приходе. Ваша тоже. Ваша дочь. Ваши родители, если они еще живы. Ваши братья и сёстры. Ваши племянники, их жёны, их дети. Книга хранится у приходского священника, а он, как вы понимаете, очень внимательный человек.

Драгомир побледнел.

— Я вам не угрожаю, — сказал Лука. — Церковь никому не угрожает. Она лишь напоминает о последствиях. Семья еретика лишается причастия. Лишается права венчаться и крестить детей. Лишается земли, потому что земля принадлежит Церкви. Лишается имени, потому что оно вычёркивается из книги. И это только то, что случается сразу. Все остальное приходит постепенно...

Тишина стояла вокруг густая и тяжёлая, как свинцовое полотнт. Ни одного звука. Ни единого шороха. Весь ряд, все лавки, все торговцы замерли, не смея даже вздохнуть.

— Вы пройдёте со мной, — повторил Лука. — Один. Без сопротивления. И тогда никто из ваших близких не пострадает. Церковь умеет быть милосердной к тем, кто умеет быть разумным.

— А как же вы поступите с мальчиком? — глухо спросил Драгомир.

— Мальчик придёт к нам сам.

— Он не придёт.

— Придёт, — сказал Лука. — Дети всегда приходят за теми, кто о них заботился. Это их слабость. И наша удача.

Драгомир молчал.

Он стоял, не поворачиваясь, и Акио видел только его спину: прямую и ровную. Он видел, как у купца дрогнули плечи. Видел, как руки, лежавшие на соболях, медленно сжались в кулаки, а потом разжались. Видел всё, что происходило в нём за эти несколько секунд: дочь у окна, лента в кармане, письмо на столе, долг, срок, Гардия, церковь, мальчик за спиной.

Слух Акио ловил судорожные удары сердца. Оно билось у Драгомира гулко, часто, как у пойманного в ловушку зверька.

— Я пойду с вами, — сказал наконец купец. Голос его был тихим и твёрдым. — Один. Но тогда мальчика вы не получите.

— Вам и не придётся нам его отдавать, — спокойно ответил Лука.

Драгомир сделал шаг в сторону от прилавка и, будто невзначай, не оборачиваясь, произнёс почти беззвучно, одними губами, так, что слышать мог только тот, у кого уши были лисьи:

— Беги к Вестерам. Не отходи от них ни на шаг...

Он протянул руки.

Послушники шагнули вперёд, достали кожаный ремень, обмотали его запястья крепко и ровно, будто связывали сноп. Купец не сопротивлялся. Он стоял, выпрямившись, и смотрел поверх голов на дальний край луга.

— Идёмте, — сказал Лука.

Они двинулись по ряду: впереди дознаватель, за ним Драгомир со связанными руками, по бокам шагали послушники. Толпа расступалась перед ними молча, и в этом молчании вдруг, где-то сзади, раздался чей-то тихий, дрожащий вздох.

Акио остался стоять у столба.

Он смотрел им вслед, и в ушах у него звенело, не от лжи, а от другого. От слов, которые только что прозвучали. «Беги к Вестерам. Не отходи от них...»

Как будто это можно было сделать.

Он стоял ещё секунду. Две. Три. Потом сделал шаг. Потом ещё один. Потом оттолкнулся от столба и, не оглядываясь, шагнул в толпу, туда, куда ушли чёрный плащ и связанные руки.

К Вестерам он не побежал.

Ярмарочная площадь находилась в самом сердце луга.

Она была не такой уж большой: ровный круг утоптанной земли, окружённый тесным кольцом лавок, в центре которого стоял широкий деревянный помост. С него по праздникам зачитывали указы, объявляли победителей состязаний и выкрикивали цены на скот. Сегодня на ступенях помоста, на самом верху, стоял брат Лука, а рядом, чуть позади, со связанными за спиной руками стоял Драгомир.

Площадь быстро наполнялась.

Люди стекались к помосту, сами не понимая зачем: из рядов, из переулков между навесами, из шатров и повозок. Одни шли из любопытства, другие, как стадо, шли вслед за всеми, третьи потому, что просто не смели не идти. Через несколько минут вокруг помоста уже стояла плотная, гудящая, тревожная толпа, в которой не было ни торговцев, ни покупателей, а были только лица, обращённые вверх, к чёрному плащу и серебряному кресту на груди священника.

Один из послушников поднял колокольчик и несколько раз встряхнул его. Тонкий звон разнёсся над площадью, и гул постепенно стих.

— Добрые люди, — сказал Лука.

Голос его не был громким. Но он разносился над толпой ровно и далеко, как звук, отражённый от каменной стены. Каждому, где бы тот ни стоял, казалось, что дознаватель говорит именно ему.

— Я пришёл к вам не как враг. Я пришёл как слуга Единого Господа, который любит вас всех и желает вам только добра. Церковь не причиняет зла невиновным. Церковь прощает тех, кто раскаивается. Церковь веками помнит тех, кто ей помогает.

Акио, пробиравшийся сквозь толпу, остановился.

В ушах у него кольнуло. Резко, горячо, как от уголька. «Не причиняет зла невиновным». Он стиснул зубы, прижимая ладонь к шапке. Эта ложь была крупной, настоящей, и она вошла в него, как гвоздь.

— Но среди нас, — продолжал Лука, и голос его стал тише, весомее, — есть те, кто забыл эту любовь. Вот этот человек, торговец Драгомир Харстон, не раз и не два скрывал от Церкви того, кого Церковь ищет. Он укрывал ребёнка, о котором вы все знаете. Мальчика с рыжими волосами, в белой шапке, который, возможно, скрывает под ней то, чего скрывать нельзя.

По толпе прокатился шорох. Головы стали поворачиваться, глаза забегали по лицам.

Акио замер. Сердце его колотилось где-то в горле.

Шапка.

Белая шапка.

Он чувствовал, как десятки взглядов скользят по его голове, как люди пытаются разглядеть, кто в ней, кто среди них, в какой точке пёстрой толпы может стоять тот, кого ищут.

Но никто не смотрел на него прямо. Люди смотрели то на помост, то друг на друга, и в их глазах он видел страх. Дикий страх, как у затравленных зверей.

— Я требую, чтобы вы помогли Церкви, — сказал Лука. — Чтобы каждый из вас, увидев этого мальчика, указал на него. Чтобы никто, ни торговец, ни ремесленник, ни старик, ни женщина, не смел укрывать, подкармливать, прятать его. Потому что тот, кто будет укрывать, разделит его судьбу. А кто не поможет Церкви схватить преступника... В том числе и этого мальчишку...

Он сделал паузу.

— ...того настигнет Божья кара.

Тишина повисла над площадью, тяжёлая и вязкая.

Кто-то в толпе нервно хихикнул и тут же осёкся. Кто-то перекрестился. Где-то в задних рядах заплакал ребёнок, и мать поспешно прижала его к груди.

— Вы думаете, что мои слова пусты? — спросил Лука мягко. — Вы думаете, Господь забыл про вас? Тогда смотрите.

Он поднял руку.

И из ниоткуда появились они.

Не пришли, не выбежали, не въехали на лошадях. Они просто возникли: из-за навесов, из-за повозок, из проулков между рядами, из мест, где секунду назад никого не было. Будто сам воздух вдруг сгустился в металл и выковал из него фигурки. Один. Десять. Сотня. Целый отряд воинов в сверкающих латных доспехах, в начищенных шлемах с узкими щелями для глаз, в серебристых наплечниках, на каждом из которых блестел плотный чёрный знак. А на груди у каждого, во всю ширину, от плеча до плеча, сияло одно и то же: большой серебряный крест.

Они шли ровными рядами, шаг в шаг, без единого звука. Лязг латных пластин почему-то не слышался, будто металл был обёрнут мягкой тканью. Только доспехи вспыхивали на солнце, и вся площадь вдруг залилась холодным, белым, режущим глаза светом.

Кольцо воинов сомкнулось вокруг толпы, медленно, неотвратимо, как сжимающийся железный кулак.

Люди ахнули. Кто-то попятился, кто-то упал на колени. Мать с ребёнком вскрикнула и закрыла своему чаду глаза ладонью. Старик в первом ряду, дрожа, шептал под нос молитву.

— Бог на этой земле един, — произнёс Лука. Он говорил теперь громко, раскатисто, и голос его, усиленный кольцом доспехов, прокатывался над площадью, как гул колокола. — И нет иного, и не будет. Все люди, живущие под небом, обязаны подчиняться только Его воле. Всякий, кто осмелится поклоняться другому, прятать его, называть его имя, всякий будет наказан. И наказание это дарую вам я, брат Лука, слуга Господа, по милости Его, которой нет предела.

Он умолк.

Ни звука. Ни ветра. Ни единого вздоха.

Даже чайки, всегда орущие над рекой, молчали.

И в этой тишине, прорезая её, раздался тонкий, надрывный, детский крик:

— Папа!

Все головы повернулись.

Из толпы, расталкивая людей локтями, продираясь между ног, юркий, тонкий, в белой шапке, бежал мальчик. Он бежал изо всех сил, задыхаясь, спотыкаясь, и кричал на всю площадь, срывающимся голосом:

— Папа! Папа, не уходи! Не уходи, пожалуйста!

Драгомир, стоявший на помосте с завязанными руками, обернулся и одновременно с ужасом и удивлением вцепился взглядом в мальчика.

Лицо его в одно мгновение изменилось. Всё, что он только что держал в себе: спокойствие, выдержку, ровное достоинство, рассыпалось, как стекло от удара. Он побелел. Губы его беззвучно произнесли:

— Нет...

Но было поздно.

Мальчик взлетел на помост по ступеням одним прыжком, кинулся к купцу, вцепился в его рукав, прижался лицом к его груди и разрыдался так горько, так отчаянно, так по-настоящему, что у кого-то в толпе сдавленно всхлипнули в ответ.

— Папа, не отдавай меня! Не отдавай! Я не хочу! Папа!

Лука смотрел на них, не двигаясь. На лице его впервые за весь день мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он ожидал страха, прячущегося в толпе, бегства, шёпота. Он не ожидал этого: мальчика, который сам выйдет на помост перед тысячью глаз и назовёт торговца отцом.

— Это... — начал он.

Но Акио, уткнувшийся в рубаху Драгомира, уже не плакал. Он быстро, одним резким движением, вонзил зубы в кожаный ремень на запястьях купца и перегрыз его. Ремень лопнул с глухим щелчком.

— Беги, — прошипел он.

Драгомир не стал спрашивать.

Он схватил мальчика за плечо и рванулся вниз по ступеням, в толпу, туда, где на секунду замерли в замешательстве людские спины. Они проскочили под локтем какого-то мясника, вдоль забора из повозок, мимо ошарашенной торговки яйцами, и толпа, на мгновение очнувшись, расступилась, как расступается вода перед брошенным камнем.

— Взять! — звонко завизжал за спинами беглецов Лука, и в голосе его прозвучала неприкрытая ярость. — Взять обоих!

Кольцо воинов дрогнуло. Серебристые фигуры двинулись разом, как стая, и площадь взорвалась криком.

Все бежали друг на друга.

Сквозь ряды, сквозь навесы, сквозь людей, которые падали, кричали, хватали детей. Акио нёсся первым, пригнувшись, ловя ушами каждый шорох позади: лязг подков, тяжёлые шаги, окрики. Драгомир бежал за ним, задыхаясь, спотыкаясь о корзины и верёвки, и мальчик то и дело оборачивался, хватал его за рукав и тянул вперёд.

— Налево! — кричал он ему. — Туда!

Они свернули в узкий проход между двумя рядами лавок. Позади загремел металл: воины, не разбирая дороги, шли напролом, опрокидывая столы, ломая навесы, расшвыривая людей, как тряпичных кукол.

— Они нас догонят, — выдохнул Драгомир.

— Не догонят!

— Акио...

— Да не догонят они нас! Ну же!

Но Акио уже слышал: впереди, чуть сбоку, к ним приближались тяжелые шаги. Они медленно окружали их. Охватывали с двух сторон, как в клещи, гнали вперёд, к реке, к глухой стене. Он стиснул зубы, огляделся, ища выход... И в ту же секунду с обеих сторон, одновременно, вспыхнул огонь.

Это сделали те самые воины.

Не из злобы, а из расчёта: холодного, быстрого и невероятно точного. Один из них, на ходу, поднёс к ближайшему навесу факел. Другой швырнул горящую головню в соседний ряд. Третий, не глядя, ткнул пламенем в груду сена, сваленного возле лавки с упряжью. Парусина вспыхнула мгновенно: ярко, жадно, с громким хлопком, будто в воздухе лопнула огромная лампа. Сухая, натянутая на шесты, пропитанная смолой, она занялась целиком, и огонь, прыгая с навеса на навес, с лавки на лавку, рванулся вдоль ряда стеной.

Пламя рвануло вверх, чёрный дым столбом ударил в небо. Из лавок выскакивали люди, сбивая друг друга, хватая товары и детей. Кто-то упал, и по нему прошли ногами. Кто-то кричал, срывая голос. Ряды запылали один за другим: красные навесы, жёлтые, синие... Расцветшие еще вчера над лугом одуванчики теперь превращались в горящие факелы.

— Нет! — тихо вскрикнул Акио. — Нет, там же люди!

Но воины не останавливались. Они гнали огонь перед собой, как загонщики, сжимая круг, и пламя, послушное, голодное, расползалось всё шире.

А потом из-за стены дыма раздался крик.

Тонкий, отчаянный, нечеловеческий. Женский голос, надломленный, срывающийся, зовущий кого-то по имени. Потом другой. Потом ещё. Крики слились в один гул, в вой, в стон: жалобный, долгий, нестерпимый, от которого холод пробегал по хребту. Люди, не успевшие выбежать, застрявшие под рухнувшими навесами, зажатые между горящих лавок, звали на помощь и сгорали заживо, и никто не мог их достать.

Акио остановился на секунду.

Он слышал каждого. Каждый голос, каждый вскрик. Они впивались ему в уши, как иглы, не из лжи, а из настоящей, нестерпимой правды.

— Пошли! — рванул его за руку Драгомир. — Не смотри! Бежим отсюда!

— Но они же...

— Бежим!

Он потащил мальчика вперёд, сквозь пелену дыма, сквозь жар, который обжигал лицо и выбивал слёзы. Огонь лизал им бока, трещал по обе стороны, как исполинский зверь. Они бежали, закрываясь рукавами, кашляя, спотыкаясь, и Акио уже почти не видел дороги: дым был густой, серый, выедающий глаза.

Выход нашёлся неожиданно. Дым вдруг расступился, и они выскочили на открытое место: узкий проход между складскими амбарами, упирающийся в высокую каменную стену. Стена была глухой, без калитки, без лаза, без щели.

Тупик.

Их загнали в тупик...

И они резко остановились.

Драгомир тяжело дышал, согнувшись, упираясь ладонями в колени. Акио стоял рядом, прижимаясь спиной к холодному камню, и смотрел назад, туда, откуда они пришли. Сквозь дым, медленно, неотвратимо, как лезвие из ножен, выходили серебряные фигуры. Одна. Две. Десять. Они шагали ровно, не торопясь, и знали: бежать больше некуда.

Воины остановились полукругом, в десяти шагах. Лязг оружия, шорох доспехов, ровное дыхание под шлемами. Перед ними горело всё, что только что было ярмаркой.

— Драгомир, — прохрипел Акио.

— Тише... Подожди...

Купец выпрямился, горько и протяжно вздохнул, шагнул вперёд, закрывая мальчика собой, и протянул руки ладонями вверх, показывая, что в них ничего нет.

— Я безоружен, — сказал он громко. — Я готов идти с вами. Но он ребёнок. Он ни в чём не виноват.

Воины не ответили.

И в этот миг в воздухе раздался длинный, тонкий, пронзительный свист.

Акио успел его услышать. Мгновением раньше, чем стрела вонзилась в него. Он успел повернуть голову, успел увидеть тонкую серебристую черту, летящую сквозь дым, успел подумать: «Это в Драгомира».

Но стрела пролетела мимо купца и ударила мальчика в плечо.

Боль была горячей, резкой, огромной. Не колющей, как от лжи, а тяжёлой, глубокой, разламывающей. Она прошла через кость, через мышцы, выбила воздух из груди. Акио вскрикнул, согнулся, схватился за плечо, и между пальцами у него тут же потекло что-то тёплое и красное.

— Акио!

Драгомир обернулся, подхватил его, не дав упасть, и прижал к себе обеими руками, с такой силой, что у мальчика захрустели рёбра. Акио простонал от наступающей боли сразу со всех сторон. Но купец стоял молча, никому ничего не говоря. Драгомир просо прижимал мальчика к себе, закрывая собой от стрел, от воинов, от всего мира, и сердце его колотилось так громко, что Акио слышал его даже сквозь оглушительный грохот огня.

Они стояли у стены, в тупике, посреди дыма, и вокруг них, как в сказке, кольцо сжималось всё туже и туже.

Акио поднял голову.

Лицо Драгомира было совсем близко: бледное, мокрое, перепачканное сажей, с красными от дыма глазами, из которых текли слёзы. Он смотрел на мальчика, и в его взгляде не было ни расчёта, ни хитрости, ни страха за себя. Только отчаянная, беспомощная нежность.

Это почему-то оказалось самым трудным.

Акио сглотнул. Слова поднимались откуда-то изнутри, сами собой, тихие, ломкие, решённые ещё до того, как он успел их подумать.

— Драгомир, — сказал он. — Сделай для меня, пожалуйста, ещё одно одолжение...

Купец склонился ближе.

— Что угодно, — прошептал он и тут же задрожал всем телом. — Что угодно...

В этот момент из дыма, расступившегося, как занавес, показались последние воины. Шаги их стали медленнее и ровнее. Они расходились в стороны, освобождая проход, и между ними, из-за серебряной завесы доспехов, неторопливо вышел человек в чёрном плаще.

Брат Лука был бледен, как мертвец, но спокоен. Лицо его было гладким, неподвижным, без единой складки. Он остановился, оглядел стену, дым, пламя, ряды воинов, прижавшегося к камню купца с мальчиком на руках, и покачал головой, медленно, с горьким, почти искренним сожалением.

— Посмотрите же на то, что вы наделали, — сказал он.

Драгомир не ответил.

— Сколько людей погибло из-за вас, господин Харстон. Сколько заживо сгорело. Вы слышите эти душераздирающие крики? — Лука чуть повернул голову к огню. — Это не моя вина. Это не вина Церкви. Мы пришли с миром. Мы просили вас сдаться. Если бы вы сами отдали нам этого мальчишку, если бы вы с самого начала повели себя разумно, ничего этого не случилось бы.

Слова падали ровно, тяжело, как камни в реку с высокого утёса.

— Вы убили их, — продолжал Лука. — Своим упрямством, своей гордыней, ложью, которую вы называете любовью. Вы убили этих людей, господин Харстон. Они сгорели из-за вас.

Драгомир стоял, не двигаясь, и дыхание его стало прерывистым, хриплым. Мальчик в его руках дрожал.

И Акио, не поднимая головы, тихо, но ясно закончил:

— Пообещай мне только одно...

Лука шагнул ближе.

Теперь между ними оставалось не больше пяти шагов. Он остановился, сложил руки на груди и посмотрел на купца с мягким, кровожадным терпением хищника, который знает: добыче уже некуда деться.

— Сдавайтесь, господин Харстон, — произнёс он. — Сдавайтесь с чистым сердцем, и, быть может, только тогда Господь вас помилует и позволит вам жить дальше. Отдайте мальчика. Это единственный путь к вашему искуплению.

Драгомир не ответил. Он смотрел на Акио.

И Акио, наконец, поднял глаза, зелёные, мокрые, огромные, в которых отражался огонь, и закончил:

— Что ты не будешь открывать глаз, пока я тебе того не скажу...

Драгомир вздрогнул.

В первую секунду он не до конца понял. Слова дошли до него не сразу, как доходит звук через воду. Он посмотрел на мальчика, на его бледное лицо, на кровь, сочащуюся между пальцами, на огонь в глазах, и что-то внутри него, тяжёлое, давно сжатое, вдруг ослабло и опустилось.

— Не открывать глаз, — повторил он тихо.

— Пока я тебе не скажу их открыть. — Акио сглотнул. Голос его был сиплым, но твёрдым. — Что бы ты ни услышал. Что бы ни почувствовал. Пожалуйста. Прошу тебя. Я не хочу, чтобы ты это видел.

Драгомир помолчал. Одну секунду. Две. Он смотрел в зелёные, огромные, мокрые глаза и вспоминал костёр, звёзды над рекой, дрожащие пальцы, сжатые на краю шапки: «Пообещай, что никогда не будешь спрашивать меня про уши».

Он дал тогда слово вслепую. Он умел давать такие. Он их давал всю жизнь...

— Да... Да... Да... Я тебе обещаю, — сказал он.

Драгомир закрыл глаза.

И мир в ту же секунду погас.

Остались только тьма и тёплое, дрожащее тельце, прижатое к его груди. Он слышал, как гулко, часто бьётся маленькое сердце. Слышал, как далеко, за стеной дыма, кричат люди и трещит огонь. Слышал, как лязгают доспехи, как тяжело дышит дознаватель, как падают на землю тлеющие угли.

А потом всё это вдруг затихло.

Не постепенно. Разом, целиком, будто кто-то накрыл мир огромным колпаком. Крики исчезли. Треск огня оборвался. Лязг оружия, сбивчивое дыхание, злое, самодовольное бормотание Луки, всё провалилось в ватную, плотную, гулкую тишину, в которой слышалось только одно: собственное сердце Драгомира, и рядом с ним, очень близко, другое, чужое, которое с каждым разом билось всё быстрее, и быстрее, и быстрее...

Тёплое тельце в его руках вдруг дрогнуло. Потом ещё раз. Потом выгнулось, словно натянутая струна.

«Нельзя, — подумал Драгомир. — Я обещал».

Но тишина была такой страшной, что он не выдержал.

Он приоткрыл глаз. Только один. Только краем, на волосок.

И увидел лицо мальчика, которое уже и на человека стало быть еле похожим.

Оно разламывалось на куски. Не так, как рвётся бумага или ткань. По-другому. Изнутри, тихо, беззвучно, будто что-то огромное, спрятанное глубоко-глубоко, поднималось к поверхности и ломало тонкую девственную оболочку, которая слишком долго его удерживала. Скулы вытягивались, нос заострялся, глаза горели зелёным пламенем. Белая шапка, слетев с головы, взлетела в воздух, перевернулась и упала в грязь. Из-под неё поднялись два огромных рыжих уха, острых, пушистых, с белыми кончиками.

Рубаха затрещала и лопнула по швам. Ботинки слетели. Тело, которое Драгомир только что держал в руках, стало расти, вытягиваться, тяжелеть, и руки его невольно разжались, не удерживая этого веса. Мягкая яркая оранжевая шерсть покрывала кожу мальчика волной, от плеч к лопаткам, от лопаток к хребту, словно какой-то умелый художник быстро-быстро раскрашивал Акио кистью, обмакнутой в закат.

Драгомир отшатнулся.

Он упал на спину, на холодные камни, и опершись ладонями о землю, больше не закрывал глаз. Он просто не мог их сомкнуть. Он смотрел на то, что вставало перед ним, во весь рост, в рост двух лошадей. Нет, даже больше... С потрескивающим в воздухе жаром, и дыхание в груди замерло.

Из дыма, как будто рождённый из самого огня, перед Лукой поднялся огромный лис.

Шерсть его горела яркой оранжевой медью, с таким тёплым светом, будто под ней прятались угли. Длинные лапы упирались в землю мягко и бесшумно. Узкая, острая морда с тёмным носом и огромными зелёными глазами уставилась куда-то вдаль. Уши стояли торчком, чуткие, живые, поворачиваясь на каждый звук. А за спиной, длинный, пышный, распущенный по ветру, горел хвост: не обычный лисий, а огромный, пылающий, будто кто-то выдернул из костра язык пламени и прицепил его к зверю.

Лис, проморгавшись, опустил свою голову и посмотрел на хвост.

Потом тихо, звонко, чуть искажённым, многоголосым звуком, который шёл не из горла, а откуда-то из воздуха вокруг, со всех сторон разом, проговорил, не открывая пасти:

— Странно. Я же точно помню, что их было девять.

Голос этот гулким эхом разошёлся по тупику и растворился в дыму.

Лука не двигался.

Он стоял в трёх шагах, с застывшей, перекошенной полуулыбкой, и лицо его медленно, неудержимо становилось серым, как камень. Губы дрожали. Руки, только что сложенные на груди в позе судьи, опустились и повисли вдоль тела. Он смотрел на огромного рыжего зверя, на горящий хвост, на зелёные глаза, и абсолютно ничего не понимал. Ни слов. Ни собственных чувств. Ни того, зачем он вообще пришёл на эту площадь.

Он не бежал. И не хотел оставаться. Ноги его вросли в землю, и единственное, чего он желал в эту секунду... Единственная мысль, в которую превратились все его годы службы, проповеди, ордера и молитвы, была простой, детской и ужасно отчаянной: чтобы Бог поскорее забрал отсюда его душу.

Воины, стоявшие полукругом, тоже не шевелились. Серебряные доспехи блестели в дыму, но в их ровном строю что-то дрогнуло, надломилось. Несколько копий опустились. Несколько человек сделали шаг назад.

Лис медленно повернул голову и выдохнул.

Негромко, почти ласково. И огонь, бушевавший вокруг, стеной окруживший тупик, вдруг дрогнул, пригнулся и лёг на землю, как послушный пёс. Языки пламени, ещё мгновение назад рвавшиеся к небесам, в самую гущу боя, осели, сжались, погасли один за другим. Дым начал редеть. Вдалеке, за амбарами, крики сгорающих людей оборвались, а потом сменились другими: хриплыми, всхлипывающими, живыми.

Драгомир сидел на камнях и смотрел на спину огромного рыжего зверя, и в груди у него жили два чувства сразу, переплетаясь, как два каната: истинное восхищение, и дикий, животный ужас. Он видел перед собой не мальчика. Он видел то, о чём рассказывали шёпотом старые восточные купцы за вином. И в голове его, быстрой, беспорядочной чередой, проносились тысячи мыслей.

«Он спал в соболях».

«Я купил Богу шапку».

«Я кормил Бога своей похлёбкой».

«Он смеялся над моими шутками».

«Церковь».

«Огонь».

«Он съел мою кашу, и даже не моргнул».

«Господи, спаси...»

Лис шагнул вперёд.

Лука, наконец, вздрогнул. Бледные губы его в страхе беззвучно шевельнулись.

— Скажи-ка мне на милость, — сказал лис своим звенящим, искажённым голосом, не раскрывая рта, склонив огромную голову, так что зелёные глаза оказались на одном уровне с лицом дознавателя, — твой Бог действительно желал всякому живому существу смерти?

Слов у Луки на это не нашлось.

— Почему Церковь шла по пятам за моей головой? — таким же звенящим голосом, насмешливо, поинтересовался Акио. — Ведь всякая тварь, что ходит по земле, разве не создана рукой твоего Бога?

Лука стоял, глядя в зелёную бездну, и в ней отражалась вся его жизнь: ровная, правильная, без единого сомнения.

— А если уж Церковь охотится за всяким, кто ей не по нраву... — продолжал лис. — А уж тем более убивает безо всякого суда...

И сомнение к брату Луке в этот раз наконец пришло.

— ...то не идёте ли вы, часом, против самого Бога?

Маленькое, острое, как гадкая заноза...

— Убейте... — прохрипел он. Голос сорвался. Он закашлялся и повторил, тоньше и пронзительнее, почти визгом: — Убейте его! Убейте это отродье!

Но никто не двинулся.

Воины с копьями замерли, глядя то на дознавателя, то на огромного зверя. Они были хорошо обучены, они присягали Церкви и не боялись смерти. Но то, что стояло перед ними, не было ни зверем, ни человеком, ни даже врагом, которого они знали. Никто не бросался в атаку на лиса. Они отступали, пятились, уступая место тем, кто стоял позади.

Лучникам.

— Стреляйте! — крикнул кто-то. — Стреляйте!

Тетивы щёлкнули разом, сотни, а за ними ещё сотни. В воздухе засвистела туча стрел: серебристых, острых, длинных. Они летели густо, плотно, закрывая небо, и падали на огромного лиса, впивались в бока, в спину, в хвост, в шею, как иглы в подушку.

Акио, не двигаясь, стоял и смотрел, как они со звоном вонзаются в его тело.

Потом лениво, как отряхивается пёс после дождя, встряхнулся.

Стрелы разом слетели с него и упали вокруг: целым ворохом, звякая о камни.

Нет, не упали. Рассыпались. Каждая, коснувшись золотой шерсти, вспыхивала, истончалась и превращалась в сноп мелких искр, которые, взлетев, осыпались на землю и тлели, не оставляя ни пепла, ни следа.

Над тупиком повисла гробовая тишина.

— Ох... Ну почему же, — медленно проговорил лис, и в звенящем голосе его впервые зазвучало что-то горькое, насмешливое и почти усталое, — Всякий, кто даёт мне слово, так старается его нарушить...

Лис медленно обернулся.

Огромная морда повернулась к Драгомиру. Зелёные глаза нашли его и остановились. В них не было злобы. В них было что-то странное: смесь укоризны, нежности, насмешки и боли.

— А, торговка? — усмехнулся Акио.

Драгомир не ответил. Он сидел на каменной дороге, откинувшись назад, опираясь на ладони, и смотрел на лиса дрожащими, расширенными глазами. Губы его приоткрылись, но слов не было. Только холодный пот на лбу и частое, хриплое дыхание.

Акио смотрел на него несколько секунд.

Он видел всё. Читал каждую чёрточку лица, каждую дрожь, каждую складку страха. Страх в глазах лежащего купца был. Настоящий, острый, живой. И сквозь него, как ни странно, пробивалось что-то другое, тёплое и упрямое, чему купец сам не знал названия. Но страх оказался намного сильнее того неизвестного чувства.

Огромный лис тяжело вздохнул. Вздох вышел почти человеческим, усталым, и огонь на его хвосте на мгновение притих.

— Не боись, купечишка, — сказал он уже совсем другим голосом, мягче, тише, с привычной мальчишеской насмешкой, которую Драгомир уже успел запомнить. — Залезай на меня. Выкарабкаемся как-нибудь вместе. Я же обещал быть с тобой, значит, и бросать тебя тут не стану.

Он согнул передние лапы и опустил свою огромную рыжую спину к самой земле.

Драгомир некоторое время колебался. Пока круг из воинов вновь не начал смыкаться...

Одна секунда, вторая. Он смотрел на пылающий хвост, на огромные уши, на зелёные глаза, в которых, как два тёплых огонька, горели знакомые искорки. И что-то внутри него, давно решённое, но не названное, вдруг встало на место.

Он поднялся.

Колени дрожали. Руки тряслись. Он шагнул вперёд, ухватился за густую, горячую, тёплую шерсть и, подтянувшись, неловко, как грузный мешок, вскарабкался на широкую спину. Мех под его пальцами был мягким и гладким, а от тела зверя шёл ровный, живой жар.

— Держись за меня, — сказал Акио.

— Это еще зачем? — гулко выдохнул Драгомир.

Лис, никому ничего не объясняя, одним махом поднялся на все четыре лапы. Огромный, горячий, грозный, он выпрямился во весь рост, и от этого движения воздух содрогнулся. Воины отшатнулись. Лука, всё ещё стоявший на одном и том же месте, судорожно вдохнул.

И лис рванул вперёд.

Он не бежал. Он летел. Одним мощным прыжком он перемахнул через ряд копий, расталкивая серебряные фигуры, как детские игрушки. Латы звенели, воины падали, кричали, откатывались прочь как тряпичные куклы. Пламя на хвосте взметнулось, осыпая всё вокруг искрами. Лука отпрянул, споткнулся и осел на землю, прикрывая лицо руками и с силой протирая кулаками глаза. А потом брат Лука будто и вовсе заснул, прямо под разбитой бочкой. Как бы его воины в доспехах не расталкивали, от Луки слышался только приглушенный, тихий свист от скромных вдохов.

Лис в эти секунды мчался мимо палаток, мимо перевёрнутых прилавков, мимо людей, с воплями бросавшихся ему под лапы и в страхе отскакивающих в сторону. Он нёсся по лугу, по реке, по камням брода, разбрызгивая воду, потом выскочил на тот берег и, не сбавляя шага, нырнул в лес.

Деревья замелькали вокруг сплошной зелёной полосой.

Каждый прыжок отдавался в теле Драгомира ударом. Ему казалось, что они перепрыгивают не канавы и не овраги, а целые холмы, один за другим, огромными широкими дугами, а земля внизу падала и поднималась, как морские волны. Ветер бил в лицо, свистел в ушах. Драгомир вцепился в лисью шерсть так, что на пальцах инеем побелели костяшки, прижался к горячей, покрытой шерстью спине и зажмурился, чтобы не видеть, как пролетают мимо стволы часто меняющизся деревьев, и чудом, одним лишь упрямством, не свалился на землю.

Они мчались долго. Минуту. Десять. Вскоре купец и вовсе потерял счёт.

А потом бег начал замедляться. Прыжки стали короче. Лес поредел. Лис пошёл ровнее, тише, остановился и тяжело, глубоко вздохнул.

Они были в небольшой чаще, вдали от всякого города. Вокруг стояли высокие тёмные ели, пахнущие смолой и сыростью. Между стволами пробивались косые лучи вечернего света. Далёкая дорога едва виднелась сквозь игольчатую листву, тонкая, серая, как нитка, и ни одного звука, кроме шума ветра и крика какой-то птицы, не долетало сюда.

Драгомир сполз со спины лиса, пошатнулся, ухватился за ствол ближайшей ёлки и остался так стоять, тяжело дыша.

Потом повернулся.

Огромный лис стоял перед ним, опустив голову, и ровно, мягко, как угли в догорающем костре, светилась его шерсть. Хвост лежал на земле, свернувшись кольцом, и красные искры гасли в нём одна за другой. Драгомир смотрел на него. Руки его всё ещё дрожали. Колени подгибались. В груди смешались восторг и страх, и страх даже не собирался никуда уходить, но восторг был в разы сильнее, чем он ожидал.

Акио склонил голову набок.

— Ну что, — сказал он как будто в шутку, тем самым звенящим голосом, но уже совсем тихо, с кривой, нарочито небрежной усмешкой. — Как тебе?

Драгомир открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

Ответа на вопрос мальчика не последовало. Купец стоял, как рыба, вытащенная на берег, беззвучно двигая губами, и не мог произнести ни слова. Ни «страшно», ни «красиво», ни «спасибо», ни «как ты мог», ни «я даже не знаю, что тебе на это ответить». Всё смешалось в голове в один плотный, гудящий ком.

Лис смотрел на него долго.

Потом тихо, без насмешки, спросил в последний раз:

— Так чего же ты во мне боишься?

Ответа не последовало.

Акио вздохнул. Постоял ещё секунду, глядя на купца своими огромными зелёными глазами. Потом закрыл их.

Огромное тело дрогнуло. Шерсть втянулась, будто её стягивали невидимой нитью. Лапы с хрустом укоротились, спина сжалась, хвост уменьшился, из пышного костра превращаясь в тёплый пушистый рыжий хвост размером с лисий. Уши вытянулись и остались острыми, огромными на человеческой голове. Морда стала лицом, а лис вновь обрел облик мальчика.

Через мгновение перед Драгомиром стоял прежний Акио.

Только вот полностью голый, потому что вся одежда осталась разорванной где-то в Каменном Броде. Худой, бледный, с взъерошенными рыжими волосами, торчащими лисьими ушами и острыми плечами. На плече чернело пятно запёкшейся крови, но рана, судя по всему, уже успела полностью затянуться. А пушистый рыжий хвост, который он держал спереди обеими руками, прикрывал всё, чем его одарила сама природа.

Мальчик стоял босиком на хвойной подстилке и смотрел на купца со слегка насмешливым, усталым, немного дерзким выражением.

— Тебе не стоит меня бояться, — сказал он спокойно, уже своим обычным, чуть хрипловатым голосом. — Если бы я что-то хотел с тобой сделать, то мы бы здесь с тобой не разговаривали. Я бы сотворил с тобой всё, что задумал уже тогда, когда забрался к тебе в телегу...

— Что?.. — прохрипел Драгомир

— Я про то время, когда я у тебя стянул ценные ботиночки. — Акио слегка усмехнулся краешком губ. — И... не думаю, что ты до сих пор за них на меня злишься.

— Акио, — сглотнув, Драгомир наконец начал хоть что-то говорить, — Я...

— Я думаю, что уже стоит заканчивать нашу беседу, — перебил его мальчик.

И, не договорив, повалился с ног.

Драгомир рванулся вперёд.

Подхватив мальчика под мышки, не дав удариться о землю, купец опустился на колени, прижимая к себе лёгкое, горячее, обмякшее тельце. Акио уткнулся лицом в его рубаху, и из груди его вырвался тихий, довольно жалобный звук: урчание голодного желудка.

Драгомир застыл.

Он стоял на коленях посреди чащи, держа в руках мальчика с большим пушистым хвостом и длинными лисьими ушами, и в голове у него вдруг стало пусто и тихо. Он смотрел на рыжие волосы, на острые кончики ушей, на ресницы, слипшиеся от пота, на маленькую ладонь, судорожно сжимавшую его рукав. Минуту. Две. В голове его не было ни одной мысли.

Потом он медленно выдохнул.

Очнулся, наконец...

Драгомир огляделся по сторонам, будто впервые заметил, где очутился.

Вокруг него был сплошной лес. И сумерки.

Ни повозки, ни лошадей, ни товара, ни горящего луга, ничего, кроме них двоих и холодного вечернего ветра. Мальчик в его руках дрожал: не от страха, а от холода и глубокого голода.

Драгомир, помявшись, стянул с себя кофту. Плотную, шерстяную, тёплую, ещё хранившую тепло его тела. Развернув, накинул ее на мальчика и аккуратно, даже с немного неловкой осторожностью, запахнул её на узких плечах.

Кофта оказалась для мальчика довольно огромной: длинные рукава свисали ниже кистей, подол доставал до самых колен, и в ней, закутанный, тихо сопящий, рыжий и пушистый, Акио выглядел совсем маленьким.

Он уложил мальчика к себе на руки, прислонился спиной к стволу ели и замер, глядя в темнеющий лес.

Голова страшно гудела, намного сильнее, чем с похмелья. Руки дрожали. Он думал о Луке, о горящем луге, о Вестерах, о шестидесяти так и не полученных мергинах, о своем долге, об Эгхстеме, и о дочери. Он думал о десятках вещей сразу, но все они постепенно меркли перед одним, единственным, куда более простым и куда более трудным вопросом.

Он посмотрел на лисьи уши, торчавшие из-под рыжих волос.

На хвост, который выбился из-под кофты и тихо, во сне, шевельнулся.

Вспомнил белую шапку, которая осталась невесть где.

И подумал:

«Как же теперь скрыть всё это от чужих глаз?»

Глава 13. Лис и лисички

Лука очнулся от запаха гари.

Поначалу он никак не понимал, где находится. Он лежал на спине, на чём-то жёстком и неровном, и над ним не было неба. Была бурая, чадящая пелена, медленно ползущая над землёй и сквозь эту пелену, мутным медным пятном, пробивалось тусклое солнце. Горло першило. Глаза слезились. Во рту стоял вкус золы и чего-то ещё, горького и железного.

Он попробовал пошевелиться, и мир вокруг него тут же закружился.

Это было странное, мучительное кружение, не такое, какое бывает от вина или от хвори. Всё вокруг неслось по кругу словно чертята водили вокруг Луки хороводы: чёрные обугленные столбы, остовы лавок, прогоревшие навесы, перевёрнутые повозки, дым, небо, снова дым. Они вращались вокруг него все быстрее и быстрее, пока не слились в один сплошной вихрь, в ревущий ураган, в центре которого лежал он, крошечный, бессильный и одинокий.

— Брат Лука!

Над ним появилось лицо. Расплывчатое, серебристое, с узкой щелью шлема, из которой смотрели чьи-то встревоженные глаза.

— Брат Лука, вы слышите нас?

— Дайте ему воды!

— Осторожнее, поднимите ему голову!

— Он жив, слава Господу Богу, жив!

Воины склонились над ним со всех сторон. Они что-то делали: приподнимали, расстёгивали ворот, лили на губы воду, хлопали по щекам. Голоса их звучали встревоженно и даже ласково, как голоса людей, которые изо всех сил хотят помочь. Но Лука не видел ни одного лица. Лица плавились, расплывались, стекали друг в друга, как воск от жара. И голоса, сперва разные, ясные, человеческие, понемногу переставали различаться. С каждой секундой они сливались в один.

В один звонкий, искажённый, многоголосый звук, который не шёл из горла, а рождался в самом воздухе. Словно... Ох... Как будто бы даже...

«Скажи-ка мне на милость...»

Лука замер от неожиданности.

«...твой Бог действительно желал всякому живому существу смерти?»

Лука открыл рот, но слов не нашёл. Они ушли. Всё ушло. Он лежал и смотрел в бурое небо, и в голове у него было пусто и холодно, как в доме, который бросили навсегда. Он чувствовал, что что-то должно быть там, в этой пустоте. Что-то огромное, важное, страшное. Лицо? Имя? Огонь? Зачем он здесь? Куда шёл? Кого искал?

Он едва вспомнил собственное имя, что уж говорить про его цель посреди этого пожарища...

И вдруг, ударив изнутри, как кулак в грудину, из самой глубины его существа что-то рванулось наружу.

Оно рвалось с такой силой, что он на мгновение решил: это душа. Сама душа его, цельная, живая, огромная, выламывается из тела, рвёт жилы, ломает рёбра, вылетает вон, оставляя за собой одну лишь жалкую, пустую оболочку. Он выгнулся дугой, захрипел, судорожно перевернулся на бок, и его тут же вырвало кровью.

Тёмная, густая и горячая, она хлынула на землю, на пепел, на серебряные наплечники склонившихся воинов. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся. Лука видел, как кровь растекается вокруг него, и в этом красном цвете, как в зеркале, отражалось небо, дым и серые, испуганные лица. Потом лица погасли, одно за другим.

Мир перед его глазами вновь почернел.

Ночь в лесу была густой, влажной и очень тихой.

Драгомир шёл уже несколько часов. Он потерял счёт времени и больше не доверял пути, по которому шел: деревья смыкались над головой чёрными кронами, под ногами хрустел валежник, ветки хлестали по лицу и плечам, а где-то рядом, в темноте, ухала сова с таким равнодушием, будто последние сотню лет не произошло ровным счетом ничегт.

Купец нёс мальчика на руках, закутанного в свою кофту, как в кокон. Акио был лёгким, почти невесомым, но руки у купца дрожали, а колени подгибались, и каждый шаг давался ему, как удар молотом.

Нужно было найти дорогу.

Любую. Тропку, просеку, колею, подошло бы даже русло ручья. Хоть что-нибудь, что выведет из этого леса к людям, к огню, к крыше над головой.

Но дороги не было.

Были только ели, огромные, чёрные, молчаливые, и папоротник, мокрый от росы, и мох, под которым хлюпала вода. Он пробовал идти по звёздам, но звёзды сквозь кроны были почти не видны. Пробовал ориентироваться по ветру, но ветер здесь, в чаще, не дул вовсе.

Он остановился, чтобы перевести дух, и почувствовал, как мир слегка накренился.

«Ещё немного, — сказал он себе. — Ещё чуть-чуть».

Но тело не слушалось. В голове стучало. В глазах рябило. Рубаха на спине давно промокла от пота, а руки, державшие мальчика, онемели так, что он перестал их чувствовать. Он вдруг ясно, трезво, без паники понял: если он сейчас упадёт, то уже не встанет. А если не встанет он, то не выживет ни купец, ни мальчик. По крайней мере, купец так думал...

Он огляделся.

В нескольких шагах, чуть в стороне от тропы, которую он сам себе же и протоптал, стояла огромная раскидистая ель, такая старая, что нижние ветви её опускались почти до земли, образуя шатёр. Под ней было сухо, тихо и пахло смолой. Драгомир добрёл до неё, подогнув колени, опустился на хвойную подстилку и осторожно, как будто спящего младенца, уложил мальчика под ветви, подтыкая вокруг него полы кофты.

Акио даже не думал просыпаться. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и дышал мелко, часто, чуть слышно. Лицо его было бледным, почти прозрачным. Ресницы дрожали. Из-под полы кофты выглядывал кончик рыжего хвоста, вялый, потускневший, и Драгомир поспешно, неловко, запихнул его обратно.

Он посидел, глядя на мальчика.

«Он ничего не ел с самого утра, — подумал он. — А с утра-то он сколько съел? Шесть тарелок. А потом... Он сжёг в себе всё, что мог. Если сейчас не найти ему еды, я даже представить боюсь, что с ним будет».

Драгомир поднялся.

— Я скоро, — сказал он тихо, хотя знал, что мальчик его не слышит. — Не уходи никуда. Хорошо?

В ответ ему была лишь шелестящая тишина.

Драгомир развернулся и шагнул в темноту.

Лес ночью был совсем не таким, как днём. Он стал огромным, глубоким, живым, наполненным тысячей мелких звуков: треск сучьев, шорох листвы, писк, шелест, далёкий вой.

Драгомир пробирался сквозь заросли, цепляясь рукавами за колючие кусты, обдирая ладони о кору, проваливаясь по щиколотку в мокрый мох. Он двигался медленно, на ощупь, вытянув руки вперёд, как слепой, и каждую секунду ждал, что в лицо ему блеснут чьи-то глаза.

Но ничьи глаза ему в лицо не блестели. Лес лишь тяжко вздыхал, шелестел и пропускал назойливого купца все дальше и дальше.

Первой нашлась смородина.

Он почти не заметил её: просто рука, шарившая впереди, наткнулась на что-то прохладное, гладкое и круглое.

Драгомир нкожиданно замер. Но ощупав находку он понял, на что наткнулся.

На тонкой ветке, склонившейся над ручейком, висели ягоды. Мелкие, тугие, холодные, пахнущие кислой свежестью. Он сорвал одну, раскусил, и во рту взорвался терпкий, острый, чистый вкус красной смородины.

Драгомир тихо рассмеялся от облегчения.

Он обобрал куст почти до голых прутьев, ссыпал ягоды в карман штанов, поскольку свою кофту он оставил на мальчике, и двинулся дальше. Шёл вдоль ручья, прислушиваясь, пока впереди между стволами не открылась небольшая полянка, залитая бледным лунным светом.

На полянке, в траве, среди опавших игл и мха, росли какие-то грибочки.

Их было невесть сколько. И все они были жёлто-оранжевые, воронкообразные, с круглыми шляпками, торчавшими из земли как маленькие золотые чаши.

Лисички.

Драгомир застыл.

Он не бросился собирать их. Он помнил. Много лет назад, в далёком краю за горами, в доме с низкой печью и тёплыми половицами, у него был дед, огромный бородатый старик, которого вся деревня звала «грибным старостой». Дед знал каждый гриб на три дня пути вокруг, и когда маленький Драгомир, впервые взяв корзинку, радостно ринулся в траву, его строго, но ласково остановила тяжёлая широкая ладонь.

«Не торопись, внучек. Гриб, он как человек. Хороший с виду, а внутри может быть подвох. Сперва посмотри. Потом понюхай. Потом ещё раз посмотри. А потом уж только бери».

Он опустился на колени.

Достал из кармана огарок свечи, которую уже давно припас на всякий случай, чиркнул кресалом, и слабый жёлтый огонёк осветил полянку. Он осторожно склонился над первым грибом, поднеся свечу ближе.

«Смотри на ножку, — шептал голос деда в его памяти. — У настоящей лисички ножка не отдельная, она как бы продолжение шляпки, плавно переходит. И пластинки на изнанке не настоящие, а так, складочки, что спускаются вниз, как морщины. А у ложной... У ложной шляпка яркая, как медный таз, и пластинки частые, тонкие, как у гриба-сестрицы. И запах...»

Он понюхал. Мягкий, фруктовый, чуть пряный запах. Даже слегка был похож на запах свежего абрикоса.

Значит, настоящая...

Он проверил второй. Третий. Десятый. И даже пятидесятый... Осматривал каждый, переворачивал, нюхал, снова осматривал. Ложных на полянке не оказалось. Лисички росли дружной семьёй, толстые, плотные, свежие и слегка мокрые от росы.

Драгомир стоял на коленях посреди ночного леса и собирал лисичек для лиса.

Мысль была такая нелепая и такая нежная, что он беззвучно хмыкнул, потом ещё раз, а потом закашлялся, чтобы ненароком не рассмеяться на весь лес.

Набрав полные карманы грибов, ягод и пригоршню кислого щавеля, который нашёлся на краю полянки, он поднялся, отряхнул колени и побрёл обратно, прислушиваясь к собственным шагам. Дорогу к ели он запомнил по ручью и по искривлённой одинокой берёзе у самого начала тропы. Всё было просто. Ничего из ряда вон не должно было случиться.

— Эй! — раздался вдруг голос.

Драгомир вздрогнул так, что чуть не выронил грибы вместе со своими штанами.

Из темноты, прямо перед ним, выплыл жёлтый круг света. Он дрожал, качался, скользил по стволам, и в его неровном свете возникла фигура: высокий кряжистый человек в овчинном тулупе, с густой бородой, с топором за поясом и фонарём в руке. На лице его, красном, обветренном, застыло настороженное, недоверчивое выражение.

— Ты кто такой? — спросил он грубо. — Что делаешь тут ночью?

— Я... — Драгомир замер. Мысль о том, чтобы соврать, мелькнула и тут же погасла: слишком устал. — Я потерялся. Заплутал. Мы с сыном шли по дороге, свернули не туда, и вот.

— С сыном? — Лесник поднял фонарь повыше, вглядываясь ему в лицо. — Где он?

— Там. — Драгомир неопределённо махнул рукой. — Спит. Под елью. Он очень устал.

Лесник нахмурился. Борода его зашевелилась, словно он что-то жевал.

— Один? В чащобе? Ты что, с ума сошёл? Ребёнка бросил одного?

— Я за едой ходил. Он ничего не ел.

— Ну дела. — Лесник покачал головой. Потом шагнул ближе и заговорил уже иначе, торопливо, по-деловому: — Ладно. Веди. Найдём твоего парня, я вас обоих выведу на дорогу. Тут, за Горелой падью, торная тропа идёт. Тут рядом. Только поторопимся. Мой Серый учуял кого-то в чаще.

— Кого? — тихо спросил Драгомир, и сердце у него упало.

— Лиса. — Лесник понизил голос. — Матёрого, судя по тому, как он нервничает. А может, и целое семейство. Лисы в такую пору шалят, у них ведь детёнышей Бог знает сколько, и все голодные, бесята... Если нарвёмся, будет нам дело. Пойдём, пока он не рванул.

Драгомир ощутил, как холод поднимается от пяток к затылку.

— Нет, — сказал он.

Он сказал это быстро и слишком громко.

— Что «нет»? — не понял лесник.

— Не надо. Не ходите. Ему... Он боится собак. Очень. С детства. Если он услышит лай или хотя бы увидит... — Драгомир сглотнул. — Он закричит, убежит, потеряется ещё глубже. Он у меня нервный. Болезненный. Я сам его выведу. Утром, когда он отдохнёт. Не нужно никого звать.

Лесник уставился на него.

Сначала с недоумением. Потом с возмущением. Потом с тем медленным, тяжёлым гневом, который просыпается в простых людях, когда они сталкиваются с чем-то, чего не могут понять.

— Ты чего такое несёшь? — спросил он, и голос его стал низким. — Ты сам-то себя слышишь? В лесу ночь, зверь рядом, а ты мне про нервного? Ты, дурак, сына на верную смерть оставляешь! Никакой отец своего ребёнка в чаще не бросит, а ты мне тут сказки рассказываешь!

— Я не...

— А ну в сторону!

Лесник шагнул вперёд, обхватив рукоять топора, и Драгомир невольно отступил, подняв ладони.

Они стояли друг против друга в узком круге света: измученный, потрёпанный купец с карманами, набитыми грибами, и разъярённый лесной человек, привыкший решать дела делом. Секунда тянулась как вечность. Где-то далеко в темноте глухо лаял пёс, и от этого лая у Драгомира по хребту пробегали мурашки.

Но лесник не ударил.

Он вдруг остановился. Огляделся. Прислушался. Лай собаки не приближался: Серый, судя по всему, ушёл куда-то дальше, в глубину леса, и на зов хозяина не отвечал. Лесник остался один, без своего пса, без поддержки, без верного клыкастого помощника. А перед ним стоял чужой мужчина, высокий, жилистый, с отчаянными глазами. Кто знает, на что он способен? Лесник хоть был и не трус, но и не дурак. Если дело дойдёт до кулаков, в одиночку, без Серого, он может не справиться.

Он отпустил рукоять топора.

— Дурак ты, — сказал он тяжело, с досадой. — Ну дурак дураком, и всё тут. Ладно. Как знаешь. Твой сын, твоя башка.

Он порылся за пазухой, вытащил что-то маленькое и шершавое и сунул Драгомиру в ладонь.

— Вот. Возьми.

Драгомир разжал пальцы.

На ладони лежал небольшой оберег: пучок рябиновых бусин, нанизанных на красную шерстяную нитку, с привязанной к ним щепочкой из берёзовой лучины. Он пах дымом и сухими травами.

— Это от зверья, — пояснил лесник. — Каждому, кто идёт лесом, подмога. Не даст дикому зверю тебя тронуть, и дорогу домой укажет. Сам я им пользуюсь тридцать лет. Бери.

— Я не могу...

— Бери, говорю.

Драгомир сжал оберег.

— Благодарю вас, — сказал он тихо, и в голосе его, помимо усталости, прозвучало что-то настоящее. — Правда. Я... Правда благодарен вам.

Лесник буркнул что-то неразборчивое.

— Дорога, — сказал он потом, тыча пальцем в темноту. — Идёшь вот сюда, по ручью, до сухой сосны с расщеплённым стволом. Потом налево, мимо камней, через болотце по кочкам. Выйдешь на просеку. По ней вниз, и там торная. Дальше деревня, не заблудишься. Дойдёшь, коли не дурак. И собаку мою пока сторонись. Он у меня злой на лис.

— Понял.

— Ну, бывай.

Лесник развернулся и пошёл прочь, ругаясь вполголоса, махая фонарём, и круг жёлтого света быстро уменьшался, пока не растворился в темноте между стволами.

Драгомир остался один, с оберегом в кулаке и с пудом грибов в карманах. Он постоял ещё секунду, слушая, как затихают шаги и ворчание, потом глубоко вдохнул и побежал обратно к ели.

Но под елью уже было пусто.

Драгомир остановился, не веря своим глазам. Он осветил огарком свечи хвойную подстилку, шатёр из ветвей, вмятину в мху, где только что лежал мальчик. Вмятина ещё хранила тепло. Кофта, которую он так тщательно подтыкал, валялась в стороне, брошенная на корни.

— Акио, — позвал он сдавленно. — Акио!

Тишина.

Холодный пот выступил у него на лбу. Он выронил грибы, не заметив, как они посыпались на землю, и, шатаясь, шагнул вперёд, к чёрной стене кустов.

— Акио! Где ты?!

И тут что-то стремительное, тёплое и довольно тяжёлое со всего размаху врезалось ему в правый бок.

Драгомир охнул, согнулся, выронил свечу, и огарок, прочертив в воздухе дугу, шлёпнулся в мох и погас. В темноте на нём повисло маленькое, дрожащее, вцепившееся в кафтан существо, которое тяжело, часто, прерывисто дышало и тихо, сквозь зубы, ругалось на нескольких языках сразу.

— Акио!

— Да... Тут... Я...

— Ты где был?! Ты что, с ума сошёл?! Тебе нельзя вставать, ты едва живой! Я же сказал, не уходи никуда! — слова сыпались из Драгомира горохом, сбивчиво, горячо, пока он хватал мальчика за плечи, ощупывал руки, лицо, шею, искал раны, следы, повреждения. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Это лесник? Это зверь?

— Это пёс, — буркнул Акио.

Голос у него был хриплый, обиженный и очень сердитый.

— Какой пёс?

— Обыкновенный. С клыками. — Мальчик отстранился, отряхнулся, накинул обратно недавно брошенную куртку, и даже в темноте Драгомир почувствовал, как мальчик надул губы. — Я проснулся, тебя нет. Холодно, видишь ли, здесь. Захотел пить. Пошёл вдоль ручья. А тут из кустов вылезает это... Этот... Ну... И давай на меня рычать. Я сказал ему: «Уйди». А он, вместо того чтобы уйти, прыгнул. Попытался схватить за ногу.

— Господи...

— Я сначала просто пытался от него уйти. Но он за мной. Я уже от него побежал. Он все еще был за мной. А потом я услышал твой голос и... Ну, прибежал. Вот.

Он помолчал, потом добавил, всё так же обиженно и тихо:

— Я вообще не очень жалую собак. Особенно тех, которые на лис нападают и пытаются схватить.

Драгомир застыл.

Понимание пришло не сразу. Но когда пришло, он тихо, глубоко выдохнул, с неожиданным, почти смехотворным облегчением.

Пёс.

Серый. Пёс лесника, учуявший лису, а то и все их семейство за раз среди ночного леса и бросившийся на неё, как любой пёс на его месте. Он ничего не понимал, этот пёс. Он просто делал свою работу.

— Ты не пострадал? — спросил он.

— Нет.

— Совсем?

— Даже твоя курточка не порвалась. Смотри! — И мальчик слегка покружился на месте с расставленными в стороны руками, демонстрируя накинутую куртку целиком и полностью.

Драгомир не выдержал и тихо рассмеялся: коротко и сдавленно. Он шагнул вперёд, обхватил мальчика обеими руками и на секунду прижал его к себе. Акио замер. Потом осторожно, неловко положил ладони на спину купца.

— Ты мне чуть сердце не остановил, — глухо сказал Драгомир.

— Ты тоже.

— Я не хотел.

— Я тоже не особо этого хотел...

Они постояли так ещё несколько секунд. Потом Драгомир отстранился, откашлялся, нащупал в траве огарок и, чиркнув кресалом, снова зажёг свет.

— Смотри, — сказал он и достал из кармана оберег. — Лесник подарил. Говорит, от зверья помогает.

Акио склонился над рябиновыми бусинами, потянул носом, наморщился.

— Пахнет дымом.

— Это хорошо?

— Не знаю. — Он чихнул. — Против диких зверей. Но я, наверное, не дикий. Я воспитанный.

— Воспитанный, — повторил Драгомир с усмешкой. — Конечно. Как же я мог такое забыть...

Он спрятал оберег обратно в карман.

— Слушай. Мы здесь сейчас никуда не пойдём. Тебе нужно отдохнуть, мне тоже. Нужно поесть. Я кое-что нашёл.

Он высыпал на траву содержимое карманов: горсть красной смородины, щавель, ворох золотистых лисичек, влажных, свежих, пахнущих абрикосом. Акио посмотрел на них, потом на купца и вдруг фыркнул.

— Лисички, — сказал он. — Ты нарвал мне лисичек?

— Дед меня этому все мое детство учил, — серьёзно сказал Драгомир.

— Это не смешно.

— Я знаю.

— Ну хотя... Нет, ладно, смешно...

Они оба рассмеялись: тихо, устало, по-настоящему, и от этого смеха между деревьями будто стало немного светлее.

Костёр путешественники разожгли быстро. Драгомир собрал сухих веток, сложил шалашиком, чиркнул кресалом, и пламя, голодное и робкое, лизнуло кору. Скоро над поляной поднялся уютный треск, и дым, тонкий и сизый, потянулся вверх, к невидимым звёздам. Драгомир нанизал грибы на длинные прутья, обмазал их остатками соли, которую он наскреб в кармане, и держал над огнём, пока шляпки не зарумянились и не запахли так, что у Акио, сидевшего напротив, заурчало в животе на весь лес.

— Ну что же, блюдо готово! — сказал Драгомир.

Но... Не успел договорить.

Акио, никого и ничего не дожидаясь, схватил прут, стащил с него все грибы зубами и проглотил, совсем не жуя, одним глотком. Потом второй. Третий. Драгомир едва успел отдёрнуть руку. Через минуту все лисички были съедены, и Акио сидел с блаженным лицом, облизывая пальцы, а потом потянулся к смородине.

Он перебирал ягоды медленно, одну за другой, кладя в рот и с наслаждением раскусывая, и жмурился от кислоты. Драгомир все это время смотрел на него.

В свете костра было видно всё.

Мальчик сидел, подтянув колени к груди и закутавшись в кофту. Лицо его, обычно румяное, с лёгкой хитринкой в уголках губ, было землисто-бледным. Под глазами лежали тёмные круги. Губы мальчика сильно потрескались. Рыжие волосы, спутанные, покрытые хвоей, торчали во все стороны, а из них, острые, мягкие, чуть опущенные от усталости, виднелись уши. И он уже не пытался их спрятать.

А рядом на земле, из-под кофты, лежал хвост.

Драгомир помнил этот хвост: пышный, живой, тёплый, как рыжий огонь, подрагивающий от каждого вздоха. Теперь он лежал неподвижно, плоско и даже немного жалко. Шерсть слиплась и потускнела, кончик волочился по хвое, и весь он казался чем-то чужим, наспех пришитым к телу, вроде старой половой тряпки.

У купца защемило в груди.

Он помолчал, глядя в огонь, потом осторожно сказал:

— Акио.

— Ммм?

— Мне бы хотелось с тобой немного поговорить. Если ты не против.

Мальчик поднял глаза.

— О чём?

— Просто так. По-человечески. — Драгомир потёр затылок. — Я понимаю, что не имею права спрашивать про одно. Про то, о чём я дал слово. И не буду. Но обо всём остальном... Если ты, конечно же, захочешь... Но если нет, то скажи, и мы сделаем вид, что я ничего такого тебе никогда и не говорил.

Акио долго смотрел на него.

Огонь трещал. Где-то в лесу ухнула сова.

— Ну-у ладно... Спрашивай давай, — сказал Акио наконец.

Они говорили долго. Драгомир уже успел рассказать даже про лесника и про то, как найти ближайшую дорогу.

Тихо, неспешно, по очереди, подкладывая в огонь ветки и глядя прямиком в красные угли. Драгомир спрашивал осторожно, словно шел по хрупкому льду: на каждый вопрос оглядывался, нет ли в нём чего-то запретного, и только потом произносил вслух. Но чем дольше они говорили, тем легче становилось обоим, и тем свободнее лились слова, как вода, найдя наконец дорогу в старом, засохшем русле.

— Скажи, где же твой дом?

— В Кицусу. — Акио подбросил в костёр ветку. — Я ведь говорил.

— Да, говорил... А что там? Кто там жил?

— Не знаю.

Акио сказал это просто, без боли, без досады. Драгомир слегка нахмурился.

— Как это так, «не знаю»?

— Ну вот так вот... Не помню я. — Мальчик пожал плечами. — Знаю, что Кицусу. Знаю, что там тепло. Знаю, что там пахнет дымом и сладкими мандаринами. Вот и всё. Никаких лиц не помню. Имён тоже не помню. Помню только одно: тепло, дым и мандарины.

— Тебе было больно оттуда уходить?

— Да говорю же, что не помню, как уходил.

Драгомир помолчал.

— Родителей хоть помнишь своих? — спросил он тише.

— Не-а.

— А лет тебе сколько?

— Не знаю. — Акио усмехнулся одним уголком рта. — Ты это спрашивал уже. И тггда я тебе не ответил. Знаешь, не потому, что не хотел. Просто совсем этого не знаю. В одно время кажется, что мне уже больше двухсот лет... А иногда, что намного-намного меньше...

— Как это?

— Не могу объяснить. Как будто внутри меня сидит кто-то очень старый, а снаружи ребёнок, и они не всегда друг с другом ладят.

Драгомир кивнул от какой-то мягкой, медленной грусти.

— А что ты сам о себе знаешь? — спросил купец. — Хоть что-нибудь можешь вспомнить?

Акио задумался.

Он долго смотрел в огонь, ковыряя угли палочкой, и пламя бросало на лицо его тёплые тени. Потом заговорил, медленно, тщательно подбирая слова:

— Знаешь, что самое странное? Из всего "себя" я помню только имя.

— Имя?

— Акио. — Он произнёс его очень тихо, словно пробуя. — Когда я его говорю, мне кажется, что оно... Ну, знаешь, как будто у него есть продолжение, которого я не знаю. Как будто я называю только половину.

Драгомир почувствовал, как у него поднимаются волоски на руках.

— Какое еще продолжение? Ты о чем?..

— Ну не знаю. Не могу объяснить. — Акио поморщился. — Просто у меня такое чувство, что там должно быть хоть что-то большее. Но дальше одна лишь пустота...

Они немного помолчали.

Потом Драгомир, глядя в огонь, осторожно задал последний вопрос, самый главный, который жёг ему язык с первой минуты:

— Какое твоё самое раннее воспоминание?

Акио не ответил сразу. Он поднял голову, посмотрел куда-то сквозь пламя, и взгляд его стал далёким, остекленевшим.

— Снег, — сказал он.

— Снег?

— Огромные сугробы. Белые, пустые, до самого неба. Тихо-тихо, ни ветра, ни птиц. И я проснулся. Лежу на спине, в снегу, и смотрю вверх. Мне было очень, очень холодно. — Он обнял себя руками. — Я был человеком. Таким, как сейчас, в человеческом теле. Без шерсти. Без ничего. И я испугался. Я начал ощупывать себя всего: руки, ноги, лицо, спину. Думал, что что-то сломано, оторвано, потеряно. Щупал и щупал и никак не мог остановиться. А потом вдруг понял, что я не чувствую пальцев. Что ещё чуть-чуть, и я замёрзну насмерть.

Драгомир сидел, не шевелясь.

— Ну и тогда я превратился, — сказал Акио. — В первый раз. В лиса. Просто захотел согреться, и оно случилось само. Мех, тепло, лапы... Я лежал в снегу, свернувшись клубком, и дрожал, но уже не от холода, а от... — Он запнулся. — Сам до сих пор не понимаю от чего. И до сих пор не понимаю, как это сделал. Оно как-то само что ли...

— А сейчас? — осторожно спросил Драгомир.

Акио промолчал, а потом, не поднимая глаз, пробубнил себе под нос:

— Точно... У меня их было девять.

— Что?

— Хвостов. Я помню огонь и помню, что их было девять. Они горели, как... — Он вытянул руку, подыскивая слово. — Я не могу описать. Но их было много. А сейчас он у меня только один.

Драгомир посмотрел на вялый хвост, лежавший на хвое.

— Может быть, ещё вырастут, — сказал он тихо.

— Может.

— Ты... — Драгомир замялся. — Ты чувствуешь себя... Богом?

Акио поднял голову. Выражение его лица было таким комичным, что Драгомир едва не прыснул со смеху.

— Нет. Совершенно. Я чувствую себя голодным, — сказал мальчик. — Очень, очень голодным. Вот что я чувствую.

— Понятно.

— И если уж я Бог, то очень плохой. Бог всегда должен быть сытым.

— Я это запомню.

Они снова рассмеялись, на этот раз тише, а потом замолчали. Огонь дрожал, игриво потрескивая. Угли краснели. Над поляной висела густая, тёплая, ночная тишина, и в ней было так спокойно, как не было уже давно.

Костёр не спеша догорал.

Пламя сжималось, слабело, оседало красной россыпью, а потом совсем потухло, оставив лишь тёмные угли и тонкую нить дыма. Темнота вокруг стала плотнее, но в ней уже проступали очертания деревьев: небо на востоке светлело, наливаясь холодным серым.

Акио вскочил.

Резко, будто его подбросило. Встряхнулся, оправил кофту, потёр глаза и, не давая купцу опомниться, выпалил:

— Пойдём! Лесник говорил, надо идти по ручью до сухой сосны, потом налево, потом через болото, да? Давай найдём дорогу, пока светает!

— Тихо-тихо... Не спеши ты так, — отозвался Драгомир, усмехаясь. Но поднялся тоже, с кряхтением, как старик, и потянулся, хрустя суставами. — Дорога от нас никуда не убежит.

Купец наклонился, чтобы отряхнуть колени, и поправил на себе штаны, и в ту же секунду из штанов, где-то глубоко в складках, раздался отчётливый, глухой, металлический звон.

Дзынь-дзынь-дзынь.

Акио замер вместе с Драгомиром. Он застыл в полупоклоне, с рукой на поясе, и на лице его появилось выражение такого неподдельного изумления, что мальчик невольно прыснул.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Драгомир.

— У тебя штаны звенят, как пчелиный улей.

— Я это и без тебя заметил.

— Ты что, спрятал там что-то?

Драгомир помолчал. Потом, с таким видом, как будто только что вспомнил про забытое сокровище, медленно запустил руку за пояс, нащупал во внутренней стороне штанов, там, где ткань была сшита вдвое, плотный, плоский карман, и осторожно вытащил оттуда небольшой кожаный мешочек.

Он тяжело звякнул.

За ним последовал второй.

Он положил оба на землю, развязал тесёмки, и в слабом сером свете утра на камне блеснуло серебро. Много серебра. Монеты, круглые, тяжёлые, тусклые от тепла тела, лежали аккуратными стопками.

— Это... — начал Акио.

— Мои сбережения, — сказал Драгомир с лёгким смущением. — Всё, что я накопил. Я их всегда ношу при себе, под штанами. На ремне. Не хочу, чтобы кто-нибудь украл.

— Всё это время?

— Всё это время.

— Ты ходил по всяким городам с серебром в штанах?

— Да.

— И никто этого не заметил?

— А я ни перед кем еще штаны не снимал.

Акио смотрел на мешочки, потом на купца, потом снова на мешочки. Губы его дрогнули.

— Ты ходил по Порт Горунду, по Каменному Броду, через ярмарку, мимо Гардии, со всеми этими деньгами в штанах?

— Ну, — сказал Драгомир с достоинством. — Я знал, что они не зазвенят на чужих.

— Но они зазвенели только сейчас!

— Я не думаю, что для моих денег ты вдруг стал чужим.

Акио согнулся пополам от хохота. Он смеялся, держась за живот, хлопая себя по коленям, едва не падая, и лес вокруг подхватывал его смех эхом. Драгомир смотрел на него, и сам невольно улыбался, потом тоже начал смеяться, глухо, неловко, до слёз. Они стояли у остывающего костра и смеялись друг над другом, как лучшие друзья, и прошлая ночь, огонь, кровь, крики и страх на минуту отступили, оставив только радость на глазах: солнце на востоке, звенящие штаны и хохочущего мальчика.

Потом Драгомир вытер глаза и принялся пересчитывать деньги из заначки.

Он считал медленно, раскладывая монеты по десяткам, по сотням, медленно шевеля губами. Акио наблюдал, затаив дыхание. Наконец купец выпрямился.

— Двести сорок, — сказал он.

— Двести сорок мергинов?

— Да... Двести сорок.

— Это больше, чем я думал.

— Это почти всё, что мы успели заработать. С ярмаркой, обувью, первой продажей соболя. — Драгомир помолчал, потом принялся делить: — Шестьдесят отложим. На жизнь. На одежду, на еду, на крышу над головой. А остальное... — Он пересыпал монеты. — Остальное сто восемьдесят. Это в копилку для долга.

— Сто восемьдесят, — повторил Акио.

— Да.

— А долг?

— Триста.

Они помолчали. Потом Драгомир, пытаясь сделать лицо весёлым, сказал:

— Ну вот. Осталось всего-ничего. Только накопить сто двадцать мергинов за семь дней. Пустяк.

Он улыбнулся.

Акио не улыбнулся. Улыбка купца, не успев родиться, сползла, как мокрая краска. Они смотрели на серебро, на два тощих кошеля, лежащих на мху, и каждый думал об одном и том же: у них нет повозки. Нет лошадей. Нет соболя, которого можно продать. Нет денег, которые Вестеры обещали вернуть вечером. Нет даже одежды, в которой можно было бы безопасно показать людям Акио. Они прошли весь этот путь как люди, которые собирались торговать. Но сошли с него беглецами, у которых за спиной не осталось ничего, кроме того, что можно унести на своих спинах.

Шутка осталась висеть в воздухе, как оборванная паутина.

— Ладно, — сказал Драгомир сухо и принялся ссыпать монеты обратно в мешочки. — Разберёмся. И не такое видели...

Акио долго молчал, глядя на его руки. Потом вдруг, с каким-то лукавым блеском в усталых глазах, подался вперёд.

— Слушай, — сказал он тихо. — А ты ведь знаешь, что случилось с тем святошей?

Драгомир застыл.

— С каким? — спросил он, хотя прекрасно знал с каким.

— С тем самым. Ну-у, с этим... С Лукой. Помнишь, который кричал на меня «убейте его»?

— Да уж, довелось знать такого...

— Хочешь узнать, что с ним сейчас?

— Да сдался он мне... Что он с нами еще может сделать после того представления на ярмарке...

— Да ну тебя, дава-а-ай, — протянул Акио. — Угад-а-ай.

Драгомир тяжело вздохнул. Положил мешочки в карман, выпрямился, посмотрел на мальчика долгим внимательным взглядом. И в конец сдался.

— Ну, рассказывай.

Акио усмехнулся. Довольно, лукаво, по-мальчишески и даже немного пугающе.

— Я заставил его всё забыть, — сказал он.

— Забыть?

— Всё. Про весь день. Про тебя. Про меня. — Он принялся загибать пальцы. — Он не помнит, как попал на ярмарку. Не помнит, зачем приехал. Не помнит, кого на ней так усердно искал... Не помнит ордера. Вообще ничего. Там теперь пустота. Чище безоблачных небес.

Драгомир молчал.

В голове его медленно, со скрипом, как проворачивается тяжёлое колесо, складывалась картина. Лука, лежащий среди пепелища. Воины, склонившиеся над ним. Священник, который смотрит на своих людей и не узнаёт их, потому что не помнит, зачем они здесь. Дознаватель, потерявший не жизнь, а след.

— Ты можешь забирать память? — спросил он наконец. Голос его был глухим.

— Не знаю, как. — Акио пожал плечами. — Оно все как-то само получилось. Я тогда пристально посмотрел на него, и...

— А у меня? Ты можешь меня заставить забыть и себя, и все прошлые дни?

Акио посмотрел на него. Вспыхнувшая было усмешка сменилась тихой нежной серьёзностью.

— Нет, — сказал он. — Тебя не смогу. Мне нравится, что ты хранишь обо мне память.

Драгомир облегченно выдохнул.

Он не стал спрашивать, правда ли это, потому что понимал: некоторые вещи нужно либо принять на веру, либо не принимать вовсе.

И купец принял каждое слово мальчика.

— Значит, — сказал он медленно, обдумывая каждое слово, — если Лука нас не помнит...

— ...то нам теперь можно ходить где угодно, — закончил Акио.

— Пока не пришлют кого-то другого.

— А-а, ну... Да, пока не пришлют...

— А кого-нибудь ведь пришлют...

— Обязательно.

— Но пока...

— Но пока можно об этом не думать!

Они посмотрели друг на друга и почти одновременно улыбнулись. Короткой, быстрой, чуть растерянной улыбкой, которую не нужно было объяснять.

Небо на востоке уже окрасилось розовым.

Дорогу они нашли без труда.

Лесник не соврал: ручей, сухая сосна с расщеплённым стволом, груда серых валунов, болотце, которое пришлось переходить по кочкам, раскачиваясь и хватаясь друг за друга, потом узкая просека между елей, а за просекой торная, пыльная, но наконец-то настоящая дорога. Когда они вышли на неё, солнце уже поднялось над лесом и грело плечи путников. Пахло росой и свежей пылью. Где-то рядом ржала лошадь, а вдалеке, над полем, поднимался тонкий дымок.

Деревня была совсем маленькой: полтора десятка изб, колодец, ветряк на пригорке и невысокая церковка с покосившимся крестом. Она лежала в низине, окружённая огородами с бесконечными лесами, и издали казалась такой мирной, что Драгомир на секунду почувствовал, как у него защемило в груди.

Он остановился на опушке.

— Акио, — сказал он тихо.

— Да?

— Тебе придётся подождать меня здесь.

Мальчик посмотрел на деревню, потом на купца. Лицо его осталось спокойным.

— Мне нужно купить тебе одежду, — продолжал Драгомир, торопливо, не давая себе паузы, как говорят о неприятном. — Рубашку, штаны, ботинки. Что-нибудь на голову. Если ты пойдёшь со мной, тебя увидят. Обязательно что-то заметят: хвост, уши, что угодно. А я не хочу... — Он осёкся. — Не хочу, чтобы ты из-за меня рисковал.

Он замолчал, ожидая ответа Акио, и сердце его неприятно стучало. Он был уверен, что сейчас услышит возражения. Мальчик тут же возмутится, обидится. Решит, что его прячут, как проказу. Что ему не доверяют. Что он опять останется один-одинешенек.

Но Акио лишь слегка наклонил голову набок и кивнул.

— Конечно, — сказал он.

— Ты не обижаешься?

— Нет. — Он усмехнулся. — За что? Ты же это делаешь не со стыда. Ты делаешь это потому, что боишься за меня. Это разное.

Драгомир моргнул.

— За меня не бойся. Я скроюсь среди деревьев, как тень, — продолжал Акио спокойно. — Никто и не заметит. А когда ты выйдешь обратно в чащу, лис тебя сам непременно найдёт.

— Лис?

— Ну я. — Он подмигнул. — Не волнуйся.

Драгомир ощутил, как с души у него свалился камень. Он кивнул, неловко потрепал мальчика по плечу, на секунду замешкавшись, и повернулся к деревне.

— Я быстро, — сказал он.

Он сделал десять шагов. Двадцать. На тридцатом обернулся, чтобы помахать мальчику рукой.

Но за спиной уже давно никого не было.

Опушка стояла пустая: ели, кусты, трава, ни следа, ни шороха, ни дрожания ветки. Мальчик исчез, будто растворился в воздухе, не издав ни звука. Драгомир постоял, моргая, глядя на пустое место, где только что стоял Акио. По спине у него пробежал холодок.

«Он исчезает, — подумал он. — Вот так вот просто. Ни слыхать, ни видать».

Он потряс головой, прогоняя странное ощущение, и снова зашагал в деревню.

Лавка нашлась сразу: низенький дом на краю площади с вывеской в виде сапога и двумя окнами, заваленными тюками. Внутри пахло кожей, стиранным бельём и сушёными яблоками. За прилавком сидела полная румяная женщина, с головой занятая вязаньем, и при виде незнакомого мужчины в измятом, закопчённом кафтане она подняла брови, но ничего не сказала.

Драгомир купил всё быстро, не торгуясь, потому что на торг не было времени. Простую холщовую рубашку, коричневые штаны на верёвочке, крепкие, чуть великоватые ботинки на вырост, как посоветовала лавочница, плотный серый плащ до пят с большим глубоким капюшоном. Мешок для всего этого лавочница предложила бесплатно, и Драгомир, расплачиваясь серебром, почти с нежностью завязал в него покупки.

— Для кого же вы все это берете? — спросила женщина, заворачивая плащ.

— Для сына, — сказал Драгомир. Слово вышло неожиданно легко.

— Хороший у вас, наверное, парень.

— Хороший.

— Небось, растёт быстро.

— Ещё как.

Он расплатился, поблагодарил и вышел.

Возле колодца собралась кучка женщин с вёдрами, и он невольно замедлил шаг. Они тихо перешёптывались, склонив головы друг к другу, и в их голосах было что-то такое, от чего Драгомир сразу насторожился.

— ...а я говорю, Бог знает, что там было, — шептала одна, полная, в красном платке. — В Каменном Броде, на ярмарке. Никто ничего толком не знает.

— Слыхала я, на землю сам Господь сошёл, — отозвалась другая, сухая и острая, как жердь. — Сам, понимаешь? Во плоти. И весь луг в мгновение в огне оказался.

— Да какой там Господь! — перебила третья. — Это воины были, в серебре, с крестами. Говорят, их священник привёл. Они там всё и подожгли.

— Подожгли? Зачем?

— А я почём знаю? Будто кого-то пытались изловить.

— Ты смотри, там пятьдесят человек сгорело, — вмешалась четвёртая, понизив голос. — Мой кум рассказывал. Он туда за скотом ездил. Говорит, полнеба в дыму, а люди бегут и кричат...

— Свят, свят, свят...

Драгомир не слушал дальше.

Он стоял, прижимая мешок к груди, и в горле у него встал горячий комок.

Пятьдесят.

Пятьдесят человек...

Он вспомнил дым, вспомнил крики, вспомнил Ярину с её растрёпанными косами и вышитой салфеткой в корзинке, отца семейства, который пересчитывал монеты, старика в кресле с двумя пальцами у виска.

Что с ними сейчас? Уцелели ли они? А выбрались ли?

Но Драгомир ни на один свой вопрос ответа не знал. И узнать не мог. И от этого неведения становилось всё хуже.

Он развернулся и пошёл обратно, мимо колодца, мимо церковки, мимо лавки, быстро, не глядя по сторонам, пока не добрался до опушки. Там он остановился, перевёл дух и, пройдя ещё несколько шагов вглубь, в тень первых деревьев, замер.

— Акио? — позвал он тихо.

Ничего.

Драгомир сделал ещё шаг, входя в чащу все глубже и глубже.

— Акио...

И тут вдруг, откуда ни возьмись, что-то тяжёлое и тёплое обрушилось на него сверху и повисло у него на спине.

Драгомир звонко вскрикнул, подпрыгнул, сердце его стукнуло так, будто собиралось выскочить через горло, и мешок с одеждой вылетел из рук. Он завертелся, пытаясь стряхнуть с себя то, что на нём повисло, и услышал над самым ухом довольный, звонкий, мальчишеский смех.

— Ага! Попался!

— Ты что, с ума сошёл?! — прохрипел Драгомир, хватаясь за грудь. — Ты мне чуть сердце не остановил! Второй раз за ночь!

— Я же сказал, что найду тебя, — гордо заявил Акио, слезая с его спины. Он стоял на траве, довольный, румяный, с растрёпанными волосами. — Я не вру, когда обещаю кого-то найти.

— Я знаю! Но не так же!

— А как?

— Просто... Ну, позвать! Выйти! Махнуть рукой на конец!

— Не-е-е-ет... Это скучно!

Драгомир тяжело дышал, прижимая ладонь к сердцу. Но злиться на мальчика не получалось. Он вздохнул, махнул рукой и нагнулся за мешком.

— Узнал что-нибудь ещё? — спросил Акио весело. — Что там, в деревне? Люди как?

Драгомир выпрямился.

Он не успел ничего ответить. Слова застряли. Он просто посмотрел на мальчика, и лицо его, видимо, говорило само за себя.

Акио замолчал.

Он посмотрел на купца внимательнее. На потемневшее, осунувшееся, как будто разом постаревшее лицо. На сжатые губы. На руки, стиснувшие мешок так, что побелели костяшки. И улыбка его медленно, неохотно погасла.

— Плохие новости? — шепотом спросил мальчик.

— Потом, — сказал Драгомир. — Я все тебе расскажу. Но потом.

— Это про нас? Там говорили про ярмарку?

— Не знаю.

Купец не стал лгать Акио. Он просто не знал, как сказать то, что слышал. «Пятьдесят человек». «Воины в серебре». Он не хотел, чтобы мальчик это слышал. Не сейчас. Не после всего.

Но Акио не был глуп.

Он стоял, глядя куда-то мимо купца, и в голове его, быстрой, холодной, тяжёлой цепочкой, складывалась картина. Люди. Ярмарка. Огонь. Крики. Монстр, вышедший из пламени. «Рыжий дьявол». «Нечисть». Они там, в деревне, говорят о нём. Они злы. Они напуганы. Они негодуют на чудовище, которое сожгло общий праздник.

Он понял это сразу, без доказательств, и сжал кулаки.

Драгомир молча протянул Акио мешок.

— Вот. Одевайся.

Акио взял его, не поднимая глаз. Отошёл за ближайшую ель, повозился там, шурша тканью, и вышел минут через пять в новой рубахе, штанах и ботинках, которые оказались ему великоваты, но в целом сидели терпимо. Рыжий хвост, туго прижав к бедру, мальчик спрятал под рубаху и заправил в штаны, а плащ, длинный, серый, с глубоким капюшоном, накинул поверх, и, натянув капюшон на голову, стал похож на любого другого мальчишку-путника из тысяч, идущих по туче дорог всего света.

Уши, спрятанные под тонкой тканью капюшона, прижались к голове покорно, как воспитанные дети, которых попросили не шуметь.

Потом мальчик аккуратно поправил кофту и протянул ее Драгомиру.

— Держи. Спасибо.

— Оставь себе, вдруг замёрзнешь.

— Не замёрзну.

— Я же вижу, как у тебя руки дрожат.

— Я не замерзну. Бери уже...

Драгомир помолчал. Потом взял кофту, набросил на плечи и кивнул.

— Ладно, пошли дальше...

Они пошли по дороге на восток.

День разгорался ярко-желтыми лучами солнца. Небо было высоким, чистым, бледно-голубым, дорога тянулась мягкой белой лентой между полями и перелесками. Мимо них изредка проезжали телеги, и возницы, не глядя, кивали на ходу. Драгомир шёл, засунув руки в карманы, и время от времени косился на мальчика. Акио молчал. Лицо его, наполовину скрытое капюшоном, было задумчивым, замкнутым, и шаг его стал мелким, осторожным, будто он пробирался вперед по невероятно тонкому льду.

К полудню они вышли к перекрёстку.

Здесь дорога раздваивалась. Одна ветвь, широкая и утоптанная, уходила прямо, через холмы, к далёкой тёмной полосе гор. Другая, чуть поуже, сворачивала вправо, в долину, и пропадала за гребнем. На развилке стоял высокий каменный столб, а на нём была прибита деревянная стрела, на которой крупными буквами выжгли одно слово.

«Эгхстем».

Драгомир остановился, глядя на стрелку.

Акио подошёл ближе и встал к купцу по левый бок. Хоть мальчик и не умел читать, но увидел, как у купца дрогнуло лицо, и понял все сам.

— Это тот самый город, про который говорил Лука? — спросил он.

— Да, это он.

— Далеко?

— Чуть больше дня пути.

Они постояли молча, глядя на дорогу. Ветер шевелил траву. Где-то над полем звенел жаворонок, и этот звон был таким беззаботным, таким нелепым, что хотелось изо всех сил зажать уши.

— Лука про нас забыл, — сказал наконец Драгомир медленно. — Это хорошо. Он больше не станет за нами гнаться.

— Но?

— Но Эгхстем про нас еще не забывал.

Оба путника знали: Лука был одним из тех людей, что знали про Акио и Драгомира вдоль и поперек. Один, пусть и страшный, и опасный. Но Эгхстем был целой стеной. Совет Семи. Первосвященник. Архивы. Печати. Ордер на арест, который уже лежит в каждой стражной будке королевства и никуда не денется оттого, что у одного дознавателя вырвали про это память. Церковь ничего и никого не забывала. Она хранила в себе знания о каждом шорохе. Всё, что когда-либо случилось, всё, что когда-либо было записано, и то, что она не успела записать тоже, потому что люди сами несли ей это, как собаки покорно приносят хозяину добычу.

Если они пойдут прямо по стрелке, то упрутся в стены Эгхстема, где их будут ждать с хлебом и солью...

— Надо подумать, — тихо сказал Драгомир. — Давай присядем. Мне нужно... Все хорошенько обмозговать.

Он отошёл к обочине, присел на камень, достал из кармана кусок чёрствого хлеба и принялся его теребить, глядя в одну точку. Акио постоял ещё немного, потом тихо отступил в сторону.

Он не хотел купцу мешать.

Акио отошёл подальше, на край поля, туда, где дорога заворачивала в небольшой ельник, и остановился, глядя на горы. Ему тоже нужно было подумать. О чём, он и сам не знал.

О людях, которых он не мог спасти...

О тех, кого спас...

О том, что он, видимо, не человек и не зверь, и ни там, ни здесь, ни сейчас и никогда ему не будет места...

Ветер дунул ему в лицо, игриво скинув капюшон мальчику на плечи.

И вдруг уши его слегка дернулись.

Едва заметно. Это было не колющей болью, не уколом лжи. А чем-то совершенно другим.

Такое лёгкое, неуловимое чувство, будто за мальчиком кто-то пристально наблюдает.

Акио замер и медленно, не поворачивая головы, скосил глаза в сторону.

Среди ёлок, на краю ельника, в густой тени между двумя стволами, стоял человек.

Приземистый. Полноватый. В простом сером кафтане. С круглой шапкой в руках и мягкой, невыразительной, гладкой улыбкой на лице, которое невозможно было ни запомнить, ни забыть.

Сарек.

Акио дёрнулся.

Быстро и судорожно он рывком вскинул руки к голове и со всей силы натянул капюшон себе на голову ещё глубже, чем раньше, ещё плотнее, до самых глаз, до подбородка, да так, что ткань скрипнула. Сердце его заколотилось где-то в горле. Он вспомнил огонь, крики, Лиса, и на секунду мелькнула мысль: «Он видел. Он всё видел».

Но мальчик пока не спешил никуда убегать.

И Сарек тоже не двигался. Он стоял, глядя на мальчика спокойными серыми глазами, и в них не было ни страха, ни гнева, ни осуждения. Только тихое, внимательное, чуть грустное понимание.

Потом он медленно шагнул вперёд, навстречу к мальчику.

Один шаг, а ща ним и второй. Он шёл не торопясь, ровно, без суеты, держа руки на виду. Остановился в шаге от мальчика и протянул ему какую-то вещицу.

Акио, выглянув из-под капюшона, опустил глаза на протянутую руку Сарека.

В его потрескавшихся ладонях лежала шапка.

Белая. Шерстяная. Грязная, помятая, чуть порванная у края отворота, с чёрными следами копоти и бурым пятном на боку. Но... Это была та самая шапка.

Та самая, что слетела с его головы в тупике. Та, что лежала в грязи, когда он рвался на свободу, когда его кости менялись, когда мир затихал и после вновь ревел.

Мальчик поднял глаза на мужичка.

Сарек молчал, продолжая протягивать шапку, и Акио, сам не понимая зачем, осторожно взял её в обе руки. Шерсть была чуть влажной и пахла дымом.

— Это... — начал он хрипло.

Сарек протянул руку и, не торопясь, ласково, будто делал это всю жизнь, погладил мальчика по голове, прямо поверх капюшона. Ладонь его на удивление была тёплой, сухой и широкой, как площадь с храмом в Порт Горунде.

И от этого касания у Акио почему-то защипало в глазах.

— Не показывай страха ни перед кем, — сказал он негромко, и голос его, как и всегда, был мягким и ровным. — Страх только губит то, чем ты обладаешь.

Он помолчал.

— И ещё. Единственное, что вам двоим нужно обойти стороной, это Эгхстем.

Акио не успел ответить.

— Акио!

Голос Драгомира долетел до него издалека, высокий, встревоженный, срывающийся.

— Акио! Где ты?!

Мальчик обернулся.

Он повернул голову слишком резко, и капюшон, неплотно сидевший после прошлого рывка, снова соскользнул и упал на плечи. Рыжие волосы вспыхнули на солнце, острые уши торчали в разные стороны, выдавая его с головой, но Акио уже не думал об этом.

— Я здесь! — крикнул он. — Я тут!

Мальчик снова повернулся к Сареку.

Но на том месте, где только что стоял приземистый человек в сером кафтане, было пусто. Ни следа. Ни шороха. Ни примятой травы. Только ветер шевелил ветки ельника, будто протяжно вздыхал.

Будто этого мужичка пару секунд назад здесь и не было вовсе.

Акио проморгался.

Он стоял с белой шапкой в руках, глядя в пустоту, и сердце его медленно, медленно успокаивалось. Потом он быстро, украдкой, огляделся, спрятал шапку под рубаху, за пазуху, прижимая её к груди, надвинул капюшон и поправил плащ.

Драгомир подбежал, запыхавшийся и бледный.

— Ты чего от меня ушёл?! — выдохнул он. — Я оглянулся, а тебя и след простыл!

— Ну я же стою рядом с тобой, — сказал Акио. — Просто отошёл подумать.

— Я чуть с ума не сошёл.

— Ну, прости.

Драгомир тяжело дышал, оглядывая мальчика, ельник, поле. Взгляд его скользнул по груди, по рубахе, по плащу, и не заметил ничего. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу и устало усмехнулся.

— Ладно. Ничего. — Он помолчал. — Слушай. Я, кажется, кое-что придумал.

— Что?

— Нам не нужно идти в Эгхстем. — Он понизил голос. — Есть другая дорога. Старая, глухая, контрабандная. Она начинается у подножия гор, прямо за стенами этого города, но в обход, так что мы пройдём под самым носом у Церкви и никто нас не заметит.

— Контрабандная дорога?

— Да. Про неё знают лишь немногие. Я слышал о ней много лет назад. По ней ходят торговцы, которые не суются на большую дорогу. Там ходят те, кто возят то, чего нельзя показывать страже. Там можно заработать за несколько дней столько, сколько самый жадный купец зарабатывает по полгода.

— Это звучит... Хорошо, — осторожно сказал Акио.

— Да-а, звучит... — согласился Драгомир.

Он замолчал.

— Но? — прервал купеческие мысли Акио

Драгомир посмотрел на горы, на тёмную линию хребта, поднимавшуюся над долиной, как зубчатая стена.

— Но у такой тропы есть свои хищники, — тихо сказал он. — С зубами не менее острыми, чем у нас с тобой вместе взятых...

Глава 14. Хищник и тропа

Два дня они шли пешком.

Это были довольно странные два дня, совершенно не похожие ни на что, что случалось с ними раньше. Не было скрипа колёс под путниками, который за недели пути стал для обоих чем-то вроде привычной колыбельной. Не было лошадиного фырканья, мягкого меха под рогожей, тёплого запаха соболей, оставшихся где-то далеко, на сгоревшем лугу. Была только дорога: длинная, пыльная, равнодушная, и два единственных путника, которые шагали по ней рядом, не особенно разговаривая.

Большак вёл их прямым путем на восток, всё время приподнимаясь чуть вверх, будто от их шагов под ними медленно просыпался великан.

Поля вокруг сменялись перелесками, перелески выгоревшими пригорками, а на третьем часу второго дня на горизонте, там, где небо раньше сливалось с землёй, проступила тонкая синяя полоса. Она росла медленно, неохотно, не решаясь кому-либо показываться на глаза, но к вечеру уже не оставалось никаких сомнений.

Они дошли до гор.

Акио шёл в сером плаще, с глубоким капюшоном, надвинутым на самые брови. Плащ был ему длинен, подол волочился по земле, цеплялся за коренья и репейники, и мальчик то и дело останавливался, чтобы отодрать от ткани очередную колючку. Ботинки, купленные в деревне, оказались чуть велики, но на толстой подошве им хорошо шагалось, и после недель босиком даже они казались мальчику чистой роскошью.

Хвост больше не лежал вяленой верёвкой.

Это Драгомир заметил на второй день, вечером, когда они сидели у ручья, отмывая руки от дорожной пыли. Хвост, который до этого безжизненно волочился по земле, теперь слегка подрагивал и сам собой, лениво, едва заметно, пошевеливался из стороны в сторону. Мех на нём стал заметно гуще и ярче, а на самом кончике снова белело маленькое пушистое пятнышко.

— Заживает? — спросил купец, глядя на Акио искоса.

Акио покосился назад.

— Что заживает?

— Хвост твой.

— А-а-а, — протянул мальчик и пожал плечами. — Да. Мне тоже кажется, что стало лучше. Голод уже не такой злой. Да и силы вроде возвращаются ко мне.

— Но ты пока не будешь еще превращаться?

— Нет, — быстро сказал Акио. — Не буду. Даже скажу, что пока не смогу. Я чувствую, что если попытаюсь, то просто упаду. Мне нужно немного передохнуть. Дня три, может быть. Или больше.

Драгомир понимающе кивнул.

Они замолчали. Ручей журчал в камышах, вечерний ветер шевелил траву, и над далёкими горами медленно угасала розовая полоса заката.

Той ночью Акио не спал.

Он лежал на спине, глядя на звёзды, укрывшись плащом, и прислушивался к ровному дыханию Драгомира, который, свернувшись клубком, спал на другой стороне догорающего костра. Лес вокруг был тих. Только изредка что-то шуршало в траве, да ухала какая-то птица, да трещали остывающие угли.

Мальчик подождал ещё немного. Вдруг Драгомир еще не заснул?

Но после того, как купец громко всхрапнул и со свистом из носа перевернулся на другой бок, Акио осторожно, стараясь не шуршать, расстегнул плащ, и только спустя минутку наконец нащупал под рубахой кое-что мягкое и вытащил его на свет.

Белая шапка.

Он держал её в ладонях и разглядывал при мерцании углей. Шерсть была грязная, закопчённая, с серым пятном на затылке и потемневшим, оплавленным краем в том месте, где, наверное, на неё упала горящая искра с лисьей шерсти. Шов на отвороте разошёлся и из-под него торчали нитки.

Но это была она.

Тёплая, мягкая, знакомая, с той особенной формой, которую она приняла за деньки, проведённые на его голове.

Акио невзначай подумал о Сареке.

О серой фигуре между деревьями, о гладком приветливом лице, о тёплой ладони на капюшоне. «Не показывай страха ни перед кем». Он не знал, что с этим делать. Не знал, почему человек из дома Гардии, тот самый, который напомнил Драгомиру о долге и о дочери, вдруг вернул мальчику шапку.

Хотел ли он добра? Хотел ли чего-то другого?

Уши упорно молчали. Сарек не солгал ни в одном слове, и от этого было только непонятнее.

Акио осторожно натянул шапку на голову.

Она села, как всегда: ровно, плотно, обнимая уши тёплым кольцом. Отвороты чуть топорщились в тех местах, где ткань была повреждена, но, в общем, пока еще держались.

Акио закрыл глаза.

Лежал, вдыхая запах дыма, шерсти и ночи, и впервые за много дней чувствовал, что ему спокойно.

Но спокойствие длилось недолго.

Откуда-то из глубины памяти, из самого тёмного угла, где он старался ничего не видеть, всплыл голос. Тонкий, срывающийся, женский. Он звал кого-то по имени. Не его. Кого-то другого. Потом другой. Потом третий. Потом множество голосов слилось в вой, который он слышал не ушами, а чем-то более глубоким.

«Люди с ярмарки, — подумал он. — Они кричали из-за меня».

Он не знал, что Драгомир слышал в деревне. Он не знал, сколько человек погибло. Он не знал, было ли правдой то, что шептали. Но по лицу купца, по тому, как тот хмурился и опускал глаза, он понял всё.

Люди говорили о чудовище. О рыжем огненном звере, который пришёл и сжёг ярмарку. Они роптали на него. Они проклинали его. И они были правы.

Он ведь мог не превращаться. Он мог убежать. Или же мог сдаться. Мог хоть что-нибудь придумать. Но он выбрал огонь.

Акио натянул шапку ниже на уши и подтянул колени к груди.

— Прости, — прошептал он в темноту, неизвестно кому.

Тишина не ответила. Только где-то далеко ухнула та же птица.

Он лежал ещё долго. Потом закрыл глаза и, наконец, заснул, уткнувшись носом в колени, в белой шапке, надвинутой до самых бровей.

Драгомир, чьё дыхание всё это время оставалось ровным и тихим, медленно развернулся обратно и приоткрыл один глаз.

Он посмотрел на спящего мальчика, на белую шапку, на дрожащие кончики пальцев, сжимающие край плаща. Потом так же тихо снова закрыл глаза и больше не шевелился.

На третий день они пришли в Подгорье.

Эта деревня лежала у самого подножия гор, там, где равнина резко, без перехода, сменялась круто взбегающими вверх каменистыми склонами. Она не была похожа на другие деревни, когда-либо виденные Акио: ни аккуратных огородов, ни ухоженных заборов, ни белёных домиков с цветами на окнах. Низкие, серые, приземистые хижины лепились друг к другу вплотную, как будто пытались согреться. Дым из труб поднимался прямо вверх, густой и жирный. Окна были узкими, как бойницы, и все наглухо прикрыты ставнями. Собак здесь не было: Акио, прислушавшись, понял это сразу и облегчённо выдохнул.

Хоть собак тут и не было, зато были люди.

Они стояли у дверей, сидели на лавках, ходили по узким улочкам, и все до одного смотрели на пришедших вдруг откуда ни возьмись пришельцев. Не открыто, не прямо, а искоса, украдкой, из-под полей шляп, из-под низко надвинутых капюшонов, будто каждый старался разглядеть чужаков, не показывая своего взгляда. Мужчины с лицами, на которых легко читалось всё, чего не стоило говорить вслух. Женщины в тёмных платках, переговаривающиеся между собой сквозь зубы. Мальчишки, сидевшие на крышах, свесив босые ноги, и провожавшие путников цепкими, взрослыми, насмешливыми взглядами.

— Милое однако местечко, — прошептал Акио.

— Не разговаривай, — так же тихо ответил Драгомир. — И не отходи от меня слишком далеко.

— А с чего так?

— Здесь честных нет.

— Прямо ни одного?

Драгомир хмыкнул.

— Ни одного. Но мы сюда с тобой не за честностью пришли.

Они шли по главной улице, а уши Акио, прикрытые шапкой и капюшоном, ловили всякое пролетающее мимо слово. Из окон, из дверей, из-за заборов раздавалось негромкое, сдержанное бормотание, и в нём, как иголки в мешке, то и дело проскальзывали довольно колкие уколы.

«Мы тут ничем и не торгуем».

«Я его вообще впервые вижу».

«Ничего особенного, просто соль».

«Нет, нет, я за тропой совсем не слежу».

Это было совсем не похоже на ярмарку. Там ложь звенела, как колокольчики: звонко, весело, с азартом. Здесь она шелестела, как сухая трава: тихо, осторожно, с оглядкой. Здесь врали не ради игры, а ради выживания.

Акио хоть и морщился от боли в ушах, но мужественно терпел. Голова гудела слабо, мыслям особо не мешая.

Вскоре путники остановились на небольшой площади, в центре которой стоял колодец с каменным срубом. Вокруг, на лавках, под навесом и просто на земле, сидели люди, явно чего-то ожидавшие. Рядом торчали два здания, и на каждом покачивалась вывеска. На левом виднелась криво намалёванная коза с одним рогом. «Кривая коза». На правом, над низкой дверью, висела дощечка с выжженной ступнёй. «Тихий шаг».

— Два трактира, — сказал Драгомир тихо. — Первый для тех, кому нужно что-то продать. Второй для тех, кому нужно что-то купить. Но на самом деле они оба одинаковые.

— Так а нам в какой?

— Сначала нам нужно кое-что обсудить.

Он увёл Акио за угол, в узкий проулок между домами, где пахло сырым деревом и мочёной кожей. Присел на корточки, жестом позвал мальчика ближе и вытащил из-за пояса кожаный мешочек.

— Смотри. Это наши деньги. Сто восемьдесят в долговой копилке. И сорок девять на жизнь. Было шестьдесят, но я потратился тебе на одежду.

— Я знаю.

— Так вот. Нам нужно найти какой-нибудь товар.

Акио кивнул. Он догадывался.

— Козья тропа, — продолжал Драгомир, — идёт через горы. На ту сторону она выводит в долину Ровной воды, где все торговые города живут за счёт того, что привозят из-за хребта. Соль там стоит втрое дороже, чем здесь. Лекарственные травы вчетверо. Шёлк впятеро. Мы не можем купить шёлк, на него нам попросту не хватит. Но соль и травы...

Он помолчал.

— Мне придётся вложиться... Тогда теми, что остались на жизнь. Я возьму из них тридцать два. Отдам шесть хозяйке тропы за вход. Ещё четыре понадобятся на проход через мост. Останется семь.

— Семь, — повторил Акио.

— Если всё пройдёт хорошо, мы вернём вложенное и заработаем столько, что хватит закрыть долг. Если нет...

Он не договорил.

— А долговые? — тихо спросил Акио. — Почему ты не берёшь из них?

— На лолг не рискуют, — сказал Драгомир. — Это... Это правило такое. Мой дед говорил: долговые деньги трогать нельзя, даже если тонешь в омуте. Они не твои, они чужие. Ты их только сторожишь, как пес.

Акио молча смотрел на него.

Он понимал, что за этой фразой стоит нечто большее, чем простой деловой принцип. Что в ней живёт старая, тяжёлая, въевшаяся привычка: слишком долго он носил на плечах чужое и ни разу не позволил себе ничего потерять. Он понимал и то, что это был не совет. Это была просьба поверить.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давай начинать.

Драгомир усмехнулся и, не торопясь, спрятал мешочек обратно.

— Вот именно. Давай начинать.

«Кривая коза» оказалась вовсе не трактиром.

Вернее, трактиром она была лишь наполовину. Низкая, тёмная, прокопчённая комната с тремя длинными столами, заваленными объедками и пустыми кружками, служила чем-то вроде приёмной. За столами сидели мужчины и женщины, склонившись друг к другу, и о чём-то негромко, торопливо переговаривались. Говорили они не о хлебе и пиве, а о весе, цене, сроках, перевалах и людях, которые не вернулись. Пахло луком, дымом, мокрой шерстью и страхом.

А в дальнем углу, на высокой деревянной табуретке, сидела старуха.

Невероятно широкая, расплывшаяся, обложенная подушками, словно огромный перезрелый гриб, она преспокойно себе вязала. Железные спицы так и мелькали у неё в руках, посверкивая в свете чадящей лампы, и из-под них медленно, ровно, упрямо выползало что-то серое и бесформенное, напоминающее то ли носок, то ли саван. Левый глаз у старухи был затянут белёсым бельмом, правый зорко, не мигая, следил за всем, что происходило в комнате. А у самых её ног, привязанная к табуретке за шею, лежала настоящая живая коза: серая, с кривым рогом, который она нет-нет да и пыталась воткнуть в чьё-нибудь колено.

— Тётка Ганна, — тихо сказал Драгомир, склонив голову.

— Я сама знаю, как меня зовут, — отозвалась старуха, не поднимая глаз от вязания. Голос у неё был глубокий, хриплый, как скрип старой телеги. — А вот как зовут тебя, мне знать незачем. На моей тропе имён не называют.

— Ганна, мы хотим пройти по твоей тропе...

— Все хотят пройти.

— Мы готовы заплатить.

— И на это тоже все готовы. — Спицы замерли. Бельмо повернулось к Драгомиру, а зрячий глаз скользнул с его лица на лицо мальчика, на капюшон, на длинный плащ, и снова вернулся. — Сколько вас?

— Двое.

— Это что еще за мелочь с тобой?

— Помощник.

— Помощник, — повторила Ганна, смакуя слово. — Из дома или из тех, что подбирают на дороге?

— Из тех, что подбирают, — спокойно сказал Драгомир.

Ганна фыркнула. Потом опять взялась за спицы.

— Ладно. Мне твои тайны не нужны. Слушай правила. Раз.

Она не оторвала глаз от вязания.

— Тропа открыта только ночью. Днём по ней ходят козы и дураки. Два. Огня на тропе не разводить: ни костра, ни свечи, ни лампы. Огонь видно за три версты, а на тропе не любят, когда перед глазами мелькает. Три. Имён не называть. Ни своих, ни чужих. Четыре. Платить сторожам на Гнилом мосту столько, сколько скажут и не торговаться. Пять.

Спицы щёлкнули.

— Тропа принимает каждого, — тихо сказала она. — Но выпускает не всех. Запомнил?

— Запомнил.

— С тропы, правда, ещё никто не пропадал.

Укол.

Он был резким, острым, злым, как будто в ухо со всего размаху вонзили шило. Акио вздрогнул, быстро, едва заметно, коснулся пальцами края капюшона. Драгомир не повернул головы, но на лице его на мгновение мелькнуло что-то настороженное. Он, даже не глядя на мальчика, все понял.

— Приятно слышать, — сказал он вежливо. — Сколько мы вам должны за вход?

— Шесть мергинов с головы. На двоих двенадцать.

Укол отозвался слабее. Не вполне себе ложь, но и не вся правда.

Драгомир чуть склонил голову набок. Он не был дураком. Он понимал, что значит этот жест: Акио, стоявший чуть позади, слегка тронул пальцами шапку. Так условились: один раз, если вранье; два раза, если не совсем.

— Шесть, — сказал он. — На двоих. Мальчик пойдёт со мной на одной метке. Он ничего не весит и ничего не просит.

— Это я решу, чего он весит.

— Шесть, — повторил Драгомир. — Или мы идём к другому хозяину.

— Другого хозяина здесь нет.

— Тогда зачем так громко об этом говорить?

Старуха подняла на него зрячий глаз. Минуту смотрела молча. Потом вдруг, к удивлению Акио, хрипло расхохоталась, и вместе с ней затряслась вся её необъятная фигура, а коза у ног испуганно мекнула.

— Шесть, — сказала она. — Ладно. Умный ты, купец.

— Не купец. Помощник помощника.

— Ври дальше.

Она запустила руку в складки юбки, достала оттуда крошечную кость, вырезанную в форме козьей головы, продетую на тонкий шнурок, и бросила на стол. Драгомир отсчитал шесть мергинов и взял метку.

— Хищников на тропе много? — вдруг спросил Акио.

Это вырвалось само. Он не собирался говорить. Но слова прозвучали, и старуха повернула голову, медленно, всем туловищем.

— Хищников? — переспросила она. Зрячий глаз сузился. — Каких ещё хищников?

— Ну... — Акио пожал плечами. — Волков. Или кого-нибудь.

— Никаких там нет, мальчик. Одни козы.

Укол.

Такой сильный, что Акио едва не вскрикнул. Он сцепил пальцы, прижал их к плащу и сделал вид, что поправляет складку.

— Спасибо, — вежливо сказал он.

— Было бы за что.

Ганна снова взялась за вязание. Больше она на них не смотрела.

Когда путники вышли на площадь, Драгомир, не поворачивая головы, тихо спросил:

— Сколько раз?

— Два раза она врала сильно, — так же тихо ответил Акио. — Про «никто не пропадал» и про «хищников нет». Остальное почти правда.

— Значит, хищники есть.

— И то, что пропадают тоже.

Драгомир кивнул. Лицо его оставалось ровным, но Акио слышал, как у него слегка участился пульс.

— Ладно, — сказал купец. — Тогда идём за товаром.

Рынок в Подгорье не походил ни на один рынок, который Акио видел раньше.

Он был нигде и везде одновременно. Никаких прилавков, никаких вывесок. Только люди, сидящие на земле между домами, на крылечках, у стен, на перевёрнутых бочках, и перед каждым стояли маленькие мешочки, кувшины, свёртки в тряпицах, корзины, накрытые рогожей. Торговали втихомолку, не крича, не расхваливая, не зазывая. Подойдёшь, присядешь рядом, шёпотом спросишь цену. Назовут. Поторгуешься вполголоса. Кивнёшь, и товар переходит из рук в руки, а деньги в другие, быстро, молча, так, будто ничего не произошло.

Драгомир ходил по рядам ровным, неторопливым шагом, разглядывая товар, и Акио шёл за ним.

Соль нашлась у сутулого мужика с лицом, изрезанным морщинами. Он сидел на крыльце, привалившись к стене, и перед ним стояли четыре небольших мешка из грубой холстины.

— Горная, — сказал он глухо. — Чистая, как ангельская слеза. Из тех копей, откуда не возвращаются.

— Сколько? — спросил Драгомир.

Мужик назвал цену. Драгомир нахмурился, покачал головой и назвал свою. Уши Акио кольнуло трижды: оба врали, как положено торговцам. Но потом мужик сказал: «Это последняя цена, больше не уступлю», и укол был острым.

Акио, делая вид, что рассматривает отдалённую крышу, дважды коснулся шапки.

— Последняя? — переспросил Драгомир мягко.

— Последняя.

— А если я скажу, что видел такую же соль вон там, за углом, дешевле?

Мужик молча посмотрел на него. Потом вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Уступлю ещё три.

Они сговорились на двадцати мергинах за четыре мешка. Драгомир отсчитал деньги, тщательно проверил мешки, затянул тесёмки. Потом, не оглядываясь, пошёл дальше.

Травы нашлись у молодой женщины с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она сидела на корточках у забора, перед ней лежали пучки сушёных стеблей: серые, зелёные, бурые, пахнущие горечью и мёдом.

— Чабрец, — тихо сказала она. — Горный. Мята. Корень красной шалфей-травы, от лихорадки. Чёрная ягода, от кашля.

Она говорила монотонно и быстро, не глядя на покупателей, и каждое слово звучало, как заученный урок. Акио слушал и не слышал ни единого укола: женщина не лгала. Она просто очень, очень хотела, чтобы это поскорее кончилось.

— Беру, — сказал Драгомир. — Всё, что у вас есть.

— Двенадцать мергинов.

— Договорились.

Женщина отсчитала травы в большую тряпицу, завязала узлом и протянула. Акио вдруг почувствовал странную жалость: ему показалось, что женщина что-то скрывает. Что-то совсем другое, не про травы.

— У вас... всё хорошо? — тихо спросил он.

Она вздрогнула, подняла глаза: огромные, тёмные, измученные.

— Да, — сказала она.

Уши молчали. Женщина говорила правду. У неё действительно всё было хорошо, насколько это возможно в таком месте. Но в её голосе слышалось другое: усталость, страх и тоска по чему-то, что давно ушло.

Акио кивнул и отошёл.

Драгомир сложил покупки в два заплечных мешка: тяжёлый себе, полегче мальчику. Потом достал мешочек с деньгами и пересчитал. Тридцать два отдано. Шесть за метку. Оставалось одиннадцать. Он убрал мешочек, вздохнул и тихо сказал:

— Теперь поесть.

«Тихий шаг» отличался от «Кривой козы» так же, как ночь отличается от вечера.

Здесь было тише, темнее, чище. Низкий зал освещали всего две свечи, и от этого углы тонули в густом полумраке. Столы стояли далеко друг от друга, а на каждом сидели по двое, по трое, переговариваясь вполголоса. Подавальщица, худая и молчаливая, скользила между ними без единого звука, и в воздухе стоял запах горячей похлёбки, сушёной рыбы и холодного пива.

Они взяли два места у стены, подальше от окна. Драгомир заказал хлеб, суп и сыр. Акио, сидя с капюшоном, надвинутым до самых глаз, принялся есть молча и сосредоточенно, и только под столом время от времени ёрзал ногами, не в силах усидеть на месте.

В зале было неспокойно.

Он почувствовал это почти сразу, ещё до того, как увидел тому причину. Что-то повисло в воздухе: тонкое, острое, почти неуловимое, как запах грозы. Люди за соседними столами говорили тише обычного. Подавальщица двигалась осторожнее. Старик у очага, куривший трубку, вдруг замолчал и опустил глаза.

Акио поднял взгляд.

У дверей, прислонившись к стене, стояли двое.

Высокие, широкоплечие, в чёрных плащах с белыми воротниками. На груди у каждого, на серебряной цепочке, поблёскивал знак: семь маленьких куполов. Лица их были гладкими, спокойными, внимательными, и глаза, холодные, светлые, медленно скользили по залу, задерживаясь на каждом лице.

Церковный дозор.

Акио замер.

Драгомир, сидевший напротив, не повернул головы. Он только слегка нахмурился, взял ложку, зачерпнул суп и медленно, ровно, поднёс ко рту.

— Не смотри на них, — сказал он почти беззвучно, одними губами. — Ешь.

Акио потупил взгляд. Ложка в его руке чуть дрожала. Он заставил себя зачерпнуть суп, проглотить, зачерпнуть ещё. Но сердце билось так, что ему казалось, будто стук его слышен на весь зал.

Двое в чёрном медленно двинулись вдоль столов.

Они подходили то к одному, то к другому, перебрасывались парой слов, всматривались в лица. Акио слышал каждое слово.

— Добрый вечер. Откуда вы, добрые люди?

— Из Нижней деревни, святой брат. По делам.

Укол.

— Не встречался ли вам по дороге рыжий мальчик, лет десяти-двенадцати?

— Нет, святой брат.

— Если встретите, сообщите.

— Непременно.

Они двигались ближе. Стол за столом. Лицо за лицом. И Акио понял, что через несколько минут они дойдут и до них.

— Мы просто проходим мимо, — сказал один из них кому-то негромко.

Укол.

Он был такой острый, что Акио прикусил язык. Они не «проходили мимо». Они искали. Именно его. Мальчика. И шли по следу.

Но как? Лука забыл. Значит, это были другие. Те, кого прислали вместо него. Те, кто пока не знал, что мальчик вовсе не «рыжий в капюшоне», а нечто куда более опасное.

— Позвольте... — тихий голос раздался над их столом.

Драгомир поднял глаза.

Перед ним стоял один из церковных. Тот, что повыше, с острым носом и пустыми светлыми глазами. Он смотрел на купца вежливо и холодно, а второй, чуть позади, смотрел на мальчика.

— Добрый вечер, — сказал высокий.

— Добрый, святой брат, — ответил Драгомир мягко. — Чем могу служить?

— Куда направляетесь?

— На восток. По торговым делам.

— Один?

— С помощником.

Высокий перевёл взгляд на Акио. Тот сидел, не поднимая головы, и мёл ложкой по дну опустевшей миски.

— Помощник у вас молчаливый.

— Стеснительный, — сказал Драгомир. — Боится чужих.

— Это не грех.

— Совсем.

Высокий несколько секунд молчал, и Акио чувствовал на макушке его взгляд, как тяжёлую ладонь. Потом тот слегка кивнул.

— Если встретите на дороге рыжего мальчика, — сказал он ровно, — сообщите ближайшему служителю. Церковь вознаграждает усердие каждого, кто ей помогает.

— Непременно.

Дозорные поклонились и двинулись дальше. Через мгновение они уже были у соседнего стола. А потом, не оглядываясь, вышли за дверь, и тяжёлая створка закрылась за ними.

В зале стало тихо, как на кладбище. Потом кто-то негромко кашлянул, кто-то заговорил, звякнули кружки, и жизнь потекла прежним ходом.

Драгомир медленно положил ложку.

— Идём, — сказал он вполголоса. — Только не торопись.

— А... — начал Акио.

— Не сейчас.

Они поднялись. Драгомир расплатился, и, пока он считал монеты, Акио краем глаза огляделся. Просто так, чтобы понять, не остался ли в зале кто-нибудь ещё, кому стоит бояться.

И увидел их.

В самом дальнем углу, за столом, который был почти не освещён, сидели пятеро.

Они были похожи друг на друга странным, непонятным образом. Все в длинных плащах до пят, все в глубоких капюшонах, из-под которых торчали вязаные шапки с широкими отворотами, надвинутые на самые брови. Все в перчатках, и руки их лежали на столе неподвижно, как лапы. Перед каждым стояла глиняная кружка. Акио принюхался и невольно моргнул.

Прокисшее молоко.

Они все пили его... Вместо пива?..

Маленькими, аккуратными глотками, облизывая губы кончиками языка. Один из них, самый маленький, закрыв глаза, тихо, довольно, едва слышно, мурлыкал.

Акио застыл.

Шапки. Отвороты. Длинные плащи. Он знал этот вид. Он видел его каждое утро в отражении воды. Эти пятеро прятали то же самое, что прятал он.

Один из них, высокий, тонкий, в чёрном плаще, медленно повернул голову.

Из-под капюшона на Акио взглянули глаза: узкие, зелёные, с вертикальными зрачками. Взгляд скользнул по его лицу, по капюшону, по руке, лежащей на столе. И остановился.

Что-то неуловимо дрогнуло в этом лице. Губы шевельнулись.

— ...лис, — донёсся до Акио едва слышный шёпот.

Он вздрогнул.

— Тише, — прошептал другой голос.

— Видишь?

— Вижу. Тише ты.

— Лис. Ушастый. Пахнет дымом.

— Слабый какой-то...

— Не ходит на четырёх.

— Тсс!

Они переглянулись, и все пятеро, одновременно, как по команде, повернули головы в его сторону. Косо, искоса, из-под низких капюшонов, внимательными, холодными, зелёно-жёлтыми глазами. Акио ощутил, как по спине пробежал озноб. Хвост под плащом стал дыбом.

— Акио, — тихо позвал Драгомир, уже стоявший у двери. — Пошли.

Мальчик, не поворачивая головы, отступил на шаг, ещё на один. Потом развернулся и торопливо вышел за купцом на улицу.

Снаружи было темно. Холодный ветер дул с гор, неся запах снега и камня. Драгомир стоял у стены, засунув руки в рукава, и разглядывал небо.

— Ты их видел? — спросил Акио.

— Кого?

— Тех пятерых. В углу. В капюшонах...

— А. — Драгомир пожал плечами. — Странные какие-то. Молоко пьют. Может, коробейники. Или паломники.

— Они...

— Что?

Акио помолчал. Он хотел сказать: «Они такие же, как я». Но слова застряли. Он только покачал головой.

— Ничего.

— Устал?

— Немного.

— Тогда переночуем здесь, — сказал Драгомир. — А завтра вечером выходим.

Он не заметил, как мальчик оглянулся на закрытую дверь трактира. И не заметил, как за мутным стеклом окна на секунду мелькнула пара зелёных глаз.

Следующий день они провели на чердаке над конюшней.

Драгомир нашёл его случайно, договорившись с хозяином «Тихого шага» за два медяка: узкое, душное помещение под самой крышей, пахнущее сеном, пылью и голубиным пометом, с одним маленьким оконцем, затянутым паутиной. Акио, едва добравшись до охапки сена, рухнул на неё ничком и проспал до самого заката. Драгомир сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и считал товар, проверял завязки на мешках и время от времени прислушивался к звукам внизу.

Когда над горами повисла багровая полоса, он тихо потряс мальчика за плечо.

— Пора, — сказал он.

Акио открыл глаза. Лицо его было бледным, но взгляд ясным. Он потянулся, зевнул и натянул капюшон поверх шапки. Мальчик объяснил это купцу тем, что ветер вокруг больно морозный гуляет... На что Драгомир ответил, что ветер, спускающийся с гор, всегда ледяной.

Они вышли из Подгорья затемно, никем не замеченные, и пошли по узкой каменистой тропе, которая сразу, без всякого перехода, начала подниматься вверх.

Гнилой мост показался минут через сорок.

Название было точным. Через глубокое, чёрное, дышащее холодом ущелье, зияющее у подножия горы, вёл подвесной мост: две толстые верёвки, натянутые от берега к берегу, и между ними настил из кривых, почерневших, разъеденных сыростью досок, часть которых давно провалилась. Мост раскачивался на ветру, скрипел, постанывал, и на каждый скрип из глубины ущелья отзывалось гулкое эхо.

У входа на мост, под навесом из лапника, горел крошечный костёр. Возле него сидели трое.

Они были одеты в серые плащи, потёртые, латаные, с нашитыми на плечах квадратными лоскутами цвета старого железа. Бывшие пограничники: об этом говорила и выправка, и привычка стоять, расставив ноги, и ржавые алебарды, прислонённые к камню. Лица у них были грубые, обветренные, спокойные.

— Стой, — сказал старший, седой, с одним глазом и тонким шрамом через всё лицо. — Кто идет?

Драгомир протянул козью кость.

Седой повертел её в пальцах, понюхал, поскрёб ногтем и вернул.

— Двое?

— Двое.

— Мальчишка твой?

— Помощник.

— Ну-ка, подойди, — сказал мальчику седой.

Но Акио не двинулся.

— Подойди сюда, — повторил седой, уже с напором, но в его голосе не прозвучало угрозы, лишь скука. — Я тебя не съем.

Акио сделал два шага вперёд и остановился. Седой окинул его оценивающим взглядом: капюшон, длинный плащ, тонкие руки, торчащие из рукавов.

— Что у тебя с головой? — спросил он.

— Уши слабые, — быстро сказал Драгомир. — Сквозняк вредит. Приходится закутывать чуть ли не целиком.

Это была почти правда. Ложь вышла такой гладкой, что Акио, стоявший в двух шагах, едва заметно вздрогнул. Но в голосе купца не прозвучало ни одной фальшивой ноты, и стражи, не слышавшие того, что слышал мальчик, остались равнодушны.

— Ладно, — буркнул седой. — Мост по два мергина с носа. С двоих четыре. Платите и проходите, и без разговоров.

— Конечно.

Драгомир отсчитал четыре монеты, и седой, не пересчитывая, ссыпал их в карман.

— Тропа хорошая, — добавил он лениво. — Никто вас на ней не тронет.

Укол.

Акио, стоявший рядом, плотно сжал губы.

— Благодарю, — сказал Драгомир ровно, и они ступили на мост.

Доски жалобно скрипнули под ногами. Мост качнулся, словно живой, и Акио поспешно вцепился в верёвочные перила. Внизу, в чёрной бездне, шумела невидимая вода, и от этого звука становилось не по себе. Он шёл, не глядя вниз, считая шаги, и когда за его спиной наконец раздался гулкий стук сапог о камень, то выдохнул так громко, что Драгомир, шедший первым, невольно оглянулся.

— Всё хорошо? — шепнул он.

— Да.

— Дальше будет только хуже.

— Ну спасибо, что предупредил, — сказал Акио.

Дальше действительно было хуже.

Тропа, которую называли Козьей, не была дорогой в обычном смысле. Это была узкая каменная щель, прорезанная в склоне горы так давно, что никто уже не помнил, кто и зачем её прорубил. Местами она расширялась до ширины телеги, местами сужалась до двух ладоней. Справа поднималась вверх отвесная стена, шершавая, холодная, густо поросшая мхом. Слева, не отгороженная ничем, зияла пропасть, на дне которой, в тумане, смутно белели далёкие камни.

Ночь стояла ясная. Луна висела над ущельем огромная и белая, и её свет, холодный, ровный, мёртвый, заливал скалы серебром. Тени лежали чёрными провалами. Ветер, острый, пахнущий снегом, свистел в расщелинах и пробирал до костей.

Они шли молча, друг за другом: Драгомир впереди, с тяжёлым мешком за плечами, Акио чуть позади, нагруженный меньше, но выбившийся из сил вдвое быстрее. Мальчик шагал, уперев взгляд в землю, и на каждом повороте, когда ноги слабели, думал только об одном: «Ещё чуть-чуть. Ещё чуть-чуть».

На втором часу пути Драгомир остановился.

Он нашёл широкий уступ, где скала отступала от пропасти и образовывала небольшую площадку, поросшую жёсткой травой. Скинул мешок, привалился спиной к камню и жестом позвал мальчика.

— Привал, — сказал он тихо. — Ненадолго. Поешь.

Акио опустился рядом, подтянув колени. Драгомир достал из заплечного мешка кусок хлеба с сыром, разломил пополам и протянул мальчику ту половину, что побольше.

— А ты?

— Я не голоден.

— Врёшь.

— Не вру.

Уши молчали. Драгомир и правда не хотел есть. Он смотрел на мальчика, жующего хлеб, и в его взгляде не было ни насмешки, ни жалости, только тихая, упрямая забота.

Акио ел медленно, аккуратно, чувствуя, как сытость постепенно возвращает силы. Он съел хлеб, потом сыр, облизал пальцы, потянулся, и вдруг замер.

Он услышал.

Сначала лёгкий, почти неразличимый, будто кто-то осторожно ступил на камень. Потом ещё. Потом шорох ткани о скалу. Потом еле слышное дыхание. Мягкие, бесшумные, крадущиеся шаги, идущие сзади, на расстоянии двух-трёх поворотов.

Акио не пошевелился. Только уши под шапкой повернулись назад, как два маленьких, чутких, настороженных зверька.

— Драгомир, — прошептал он.

— Что?

— За нами идут.

Купец не дрогнул. Он не оглянулся, не повысил голоса. Только слегка наклонил голову, делая вид, что поправляет завязку на мешке.

— Кто?

— Не знаю. Много. Пятеро, наверное.

— Те, из трактира?

Акио прислушался. До него донёсся шёпот.

— ...видишь, остановились...

— ...тише, Сметана...

— ...слабый он. Дышит как загнанный...

— ...лис...

Акио побелел.

— Те самые, — выдохнул он. — Они шептались... Они... Драгомир, они говорят про меня.

— Спокойно, — сказал Драгомир тихо. — Тропа одна. Они просто идут той же дорогой. Это ещё ничего не значит.

— Они зовут меня лисом.

— Они не знают, что ты...

— Знают.

Драгомир помолчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда идём дальше. Не торопясь. И не показывая, что слышим их.

Они поднялись и двинулись по тропе. Мешки болтались за плечами, ветер толкал в спину, а позади, шаг за шагом, размеренно, не приближаясь и не отставая, шла тишина.

Акио шёл, прислушиваясь, и с каждым шагом ему казалось, что он слышит всё больше и больше. Не только шаги. Дыхание. Лёгкое, быстрое, почти неслышное. Шорох хвоста, волочащегося по камню. Негромкое, довольное, утробное мурлыканье.

«Они играют с нами, — вдруг понял он. — Как играют с мышью».

— Драгомир, — прошептал он.

— Тише. Я знаю.

— Откуда?

— Чуйка у меня...

Тропа делала крутой поворот. Справа громоздился огромный валун, наполовину перегородивший дорогу, и между ним и пропастью оставался узкий, в две ладони шириной, карниз. Драгомир остановился, оглядел его, снял с плеча мешок и перебросил вперёд.

— Пойдём по одному. Сначала я, потом ты. Держись за скалу.

Он ступил на карниз, прижавшись спиной к камню, и медленно, боком, пошёл вперёд. Акио ждал, затаив дыхание. Когда Драгомир добрался до дальней стороны и махнул рукой, мальчик шагнул на карниз.

Камень под подошвой был холодным и скользким. Внизу, в пустоте, свистел ветер. Акио прижался к скале, не смея взглянуть вниз, и, цепляясь пальцами за выступы, шаг за шагом, двинулся вперёд.

Пять шагов. Десять. Пятнадцать.

И вдруг, почти у самого конца карниза, он услышал над головой тихий, мягкий, ласковый звук.

Мурр.

Он поднял глаза.

На валуне, прямо над ним, на фоне луны, сидела тёмная фигура. Сидела так легко и неподвижно, что он не заметил её сразу. Тонкая, гибкая, в длинном плаще, с капюшоном, откинутым назад. И из-под капюшона, острые, чёрные, торчащие, будто выточенные из угля, смотрели на него два кошачьих уха.

— Добрый вечер, — сказала фигура негромким, мурлыкающим, бархатным голосом.

Акио замер.

Хотел отпрянуть, но карниз за спиной обрывался. Хотел крикнуть, но голос пропал. Он стоял, прижавшись к камню, и смотрел вверх на круглое, юное, красивое лицо с узкими зелёными глазами, вертикальными зрачками и улыбкой, в которой блеснули мелкие, острые, чуть длинноватые клыки.

— Драгомир... — выдавил он.

— Акио! — крикнул впереди Драгомир. — Что там?

Но было поздно.

Позади, из-за валуна, один за другим, бесшумно, плавно, будто струйки дыма, выскользнули ещё четверо. Они спрыгнули на тропу, перекрыв дорогу назад, и остановились полукругом. Плащи, капюшоны, шапки с отворотами, всё то, что они носили в трактире, медленно, одним движением, слетело с их плеч и упало на камни.

И Акио увидел.

Пятеро мальчишек, на вид лет двенадцати-пятнадцати, тонких, гибких, с мягкими, ловкими, обманчиво безобидными движениями. У каждого на голове торчали уши: чёрные, рыжие, серые, пёстрые, с кисточками на кончиках. Из-за спин выглядывали длинные гладкие хвосты, нервно подёргивающиеся из стороны в сторону. Пальцы, лежавшие на поясах, оканчивались острыми, изогнутыми, выпущенными когтями. А глаза, огромные, зелёные и жёлтые, светящиеся в лунном свете, смотрели на него жадно, внимательно и совершенно невинно.

Кошки.

Кошко-мальчики.

— Не бойся ты так, — сказал тот, что сидел на валуне. Он плавно спрыгнул вниз и опустился на карниз перед Акио, так близко, что мальчик почувствовал на лице его тёплое дыхание. — Мы просто хотим поговорить.

Он склонил голову набок, и чёрный хвост за его спиной лениво описал в воздухе медленную дугу.

— Видишь ли, — произнёс он мягко, почти ласково, — Какая странность... Обычно на этой тропе пахнет страхом, потом, кожей и солью. Но от тебя, брат, пахнет совсем другим.

Он принюхался. Медленно, глубоко, закрыв глаза.

— Дымом, — сказал он. — Мёдом. Золой. Рыжим мехом.

Зелёные глаза открылись, и в них вспыхнуло что-то острое, холодное, радостное.

— От мальчика пахнет лисом, — прошептал он.

За спиной у Акио коротко, придушенно ахнул Драгомир.

Остальные "кошки", сидевшие полукругом, разом подались вперёд. Хвосты замерли. Глаза сощурились. И в наступившей тишине, где только ветер выл над пропастью, Акио вдруг ясно, холодно, до боли отчётливо понял: ему нельзя превращаться. Нечем. У него не бвло сил на затяжной бой. Среди мокрого камня хоть глаз выколи, но огня не было. И это преследователи, судя по всему, прекрасно знали.

Хищники вышли на охоту.

Глава 15. А что в мешочке?

Они особо не торопились.

Это было самым страшным. Акио понял это сразу, с той ясной, холодной, внутренней определённостью, которая приходит, когда бояться уже поздно и остаётся только смотреть и надеяться на что-то хорошее. Те, кто спешит, ошибаются. Те, кто нервничает, оставляют лазейки. А эти пятеро стояли на узкой тропе над чёрной пропастью, под огромной белой луной, и терпеливо ждали. Хотя и лениво, но мягко, даже почти ласково, с таким спокойствием, будто весь мир принадлежал им, а сами они были всего лишь зрителями в тёплом зале.

Тот, что сидел на карнизе перед Акио, тоже не спешил.

Он наклонил голову набок, и чёрные уши, острые, бархатные, подвижные, чуть дрогнули. Хвост за его спиной описал в воздухе плавную дугу.

Он улыбался.

Не злобно, не торжествующе, а так, будто увидел нечто забавное и никак не мог решить, как с этим поступить.

— Не бойся, — повторил он мурлыкающим голосом. — Мы просто хотим с тобой поговор-рить.

— Тогда зачем вы окружили нас? — спросил Акио.

Голос у мальчика дрогнул, но не сломался. Он стоял, прижавшись спиной к скале, чувствуя лопатками каждый острый выступ камня, и смотрел на вожака прямо, не отводя глаз.

— Это не окр-ружение, — ласково возразил тот. — Это вежливость. На тропе так пр-ринято: не оставлять гостей одних.

Остальные тихо засмеялись. Смех у них вышел странный, шелестящий, похожий то ли на кашель, то ли на мягкое фырканье.

Драгомир, стоявший на другой стороне карниза, осторожно опустил мешок на камни. Движение его было медленным и очень спокойным. Он выпрямился, расправил плечи и произнёс таким ровным, дружелюбным голосом, каким говорят на рынке с самым трудным покупателем:

— Добрый вечер, господа. Нас, кажется, не представили.

— Мы и не пр-редставляемся, — сказал вожак, не поворачивая головы. — Имён на тр-ропе не называют. Разве тётка Ганна не говор-рила?

— Говорила.

— Вот и не называй.

— Но вы ведь сами называете, — заметил Драгомир с лёгкой улыбкой. — Я слышал имя одного из ваших... И если мне не изменяет память, то его зовут... Сметана.

Кошки замерли.

Один из них, самый маленький, с рыжими ушами и круглым, ещё детским лицом, сконфуженно втянул голову в плечи. На его шапке, лежавшей рядом на камнях, отвороты торчали, как два смешных крылышка.

— Я не... — начал он.

— Тише, Сметана, — не оборачиваясь, шепнул вожак.

Рыжий закрыл рот ладонями и покраснел до самых кончиков ушей.

Акио, несмотря на ужас, едва не фыркнул. Он почувствовал, как под рубахой невольно дрогнул хвост.

— Итак, — сказал вожак, вновь повернувшись к мальчику. — Давай-ка посмотр-рим на тебя поближе.

Он протянул руку. Пальцы его, тонкие, длинные, с острыми, чуть загнутыми когтями, коснулись края шапки. Акио не двинулся. Не потому, что не хотел, просто ноги отказались слушаться. Вожак бережно, почти нежно, поддел шапку за отворот и стянул её.

Шапка упала на камень. Белая, закопчённая, с порванным швом.

Из-под неё поднялись два острых рыжих уха с белыми кончиками.

Кошки зашипели. Не хором, а каждая по-своему, одна тихо и протяжно, как лопнувший паровой клапан, другая коротко, резко и обиженно. Вожак не издал ни звука. Он только прищурил зелёные глаза и медленно, с видимым наслаждением, провёл пальцами по краю уха Акио.

— Настоящее, — сказал он тихо.

— Отпусти.

— Конечно... Конечно...

Он убрал руку. Но не отошёл.

— А хвост?

— Что «хвост»?

— Покажи нам его.

— Нет.

— Хор-рошо, — легко согласился вожак. – Тогда я сам гляну...

Он шагнул вбок, зашёл Акио за спину и, прежде чем мальчик успел обернуться, потянул за подол плаща. Пушистый рыжий хвост, плотно спрятанный под рубахой, вывалился на свет, взъерошенный, напряжённый, с белым пятнышком на самом кончике.

Вожак внимательно оглядел его. Потрогал. И даже пересчитал на всякий случай.

— Один, — сказал он.

Он повернулся к остальным.

— Один хвост.

Среди кошек прокатился возмущённый шёпот.

— Один?

— Только один?

— Мы же слышали...

— Говорили, что у лиса их...

— Тише! — рявкнул вожак, и все смолкли. Потом, уже мягче, повернулся к Акио. — Мы ждали большего. Нам говор-рили, что на тр-ропу выйдет Лис. Огр-ромный, огненный, девятихвостый. Тот самый, котор-рый сжёг Каменный Бр-род. А тут... — Он развёл руками. — Мальчишка с одним хвостом и без единой капельки огня.

Акио ничего не ответил.

Но уши его, не прикрытые больше шапкой, повернулись на последние слова, и он услышал то, о чём вожак не сказал вслух: в голосе того мелькнуло сомнение. Почти разочарование. Он ждал врага, достойного охоты, а нашёл жалкого ребёнка.

Но и от этого было не легче.

— Так, значит, это не он, — вдруг сказал один из кошек, серый, поджарый, с шрамом через левое ухо. — Просто какой-то лис.

— Лис, — подтвердил вожак. — Слабый лис. Видишь хвост? Он не пушистый. Он ещё не отошёл.

— Значит?

— Добыча.

Они переглянулись и одновременно, будто по сигналу, шагнули вперёд.

— Стойте! — крикнул Драгомир.

Он не повышал голоса. Он просто сказал это так, что на секунду остановилось всё: даже ветер, казалось, притих. Кошки замерли, повернув головы.

— Одну минуту, — продолжил Драгомир тем же ровным тоном. — Прежде чем вы начнёте, позвольте мне задать вопрос.

— Спр-рашивай, — лениво разрешил вожак. — Нам не жалко.

— Откуда вы знаете, что мы идём именно по этой тропе?

Вожак улыбнулся.

— Потому что вы получили метку, — сказал он. — Козью. Ту самую, что у тебя на шее.

Драгомир невольно коснулся шнурка.

Вожак шагнул к нему, легко, неслышно, и двумя пальцами вытащил из-под рубахи крошечную кость, вырезанную в форме козьей головы.

— Одна кость на двоих, — произнёс он негромко. — Ганна выдаёт такую только тем, у кого мало денег и много непр-риятностей. Одна кость на двоих значит, что мальчик не платил. Либо он нищий, либо слабый, либо никому не нужен. А это значит...

Он подбросил кость на ладони.

— ...лёгкую добычу.

Драгомир молчал.

В голове его, быстро, холодно, чётко, складывалось всё: и «никто не пропадал», и «хищников нет», и странная, чрезмерно любезная уступка в цене. Он вспомнил, как старуха, прищурив единственный зрячий глаз, говорила: «Метка на двоих. Я решу, чего он весит».

— Ганна, — тихо сказал он.

— Тётка Ганна, — поправил вожак. — Она умная. И честная. Никогда не вр-рёт.

Он сказал это совершенно спокойно.

Уши Акио молчали.

Вожак говорил правду.

Это было странно. Пока Акио слушал, он ждал, что вот-вот колкая игла кольнёт его в самое ухо. Но вожак и правда не лгал. Ни единого слова. Всё, что он говорил, было чистой, прозрачной, безупречной правдой.

«Как капитан Остап», подумал Акио.

И тут же, в ту же секунду, его осенило.

Он выпрямился, одним движением отлепился от скалы и посмотрел на вожака с совершенно новым выражением.

— Ты не врёшь, — сказал он.

— Нет, — удивился вожак.

— Ни разу. Ни одним словом.

— Верно.

— Но ты и не говоришь нам всей правды...

В тишине что-то дрогнуло.

Вожак не ответил. Он стоял, чуть склонив голову набок, и зелёные глаза его, узкие, внимательные, цепкие, смотрели на мальчика совсем иначе, чем минуту назад.

— Продолжай, — тихо сказал он.

Акио перевёл дыхание.

— Ты сказал: «Мы не причиним вреда твоему спутнику».

— Я такого не говорил.

— Не говорил, — согласился Акио. — Но собирался. Это вы так обычно начинаете. Сначала успокоить старшего. Потом заняться младшим. Потому что взрослый платит, а ребёнок... — Он осёкся. — Нет. Вы бы сказали: «Мы не причиним вреда ни одному из вас, если вы будете благоразумны». Тоже правда. Но что значит «благоразумны»? Что значит «вред»? Вы же не лжёте. Вы просто оставляете второй сапог дома.

Вожак молчал.

Кошки молчали тоже. Только у самого маленького, Сметаны, чуть подёргивался кончик хвоста.

Драгомир осторожно шагнул вперёд.

— Мой помощник, — произнёс он, не повышая голоса, — хочет сказать, что мы тоже умеем читать между слов. Вы не лжёте, это понятно. Но если мы не будем задавать вопросов, вы получите всё, что хотите, ничего не нарушив. Поэтому я задам их.

Он помедлил.

— Живым?

— Что? — не понял вожак.

— Мальчик. Вы собираетесь взять его живым?

— Да.

— Куда?

Пауза.

— К хозяйке, — сказал вожак. — Она платит за таких.

— За каких «таких»?

— За тех, кого ищет Церковь.

Драгомир кивнул. Он не удивился. Только на мгновение прикрыл глаза.

— А с купцом что?

— Купца, — вожак чуть улыбнулся, — оставим на тропе. Он ничего не стоит. Он старый и дряхлый. Было бы глупо за такую тушу дать хотя бы пол медяка...

— Очень лестно.

— Правда редко бывает лестной.

— А товар?

— Заберём. Мы хищники честные. Всё, что на тропе, считаем своим.

Он произнёс это спокойно, с достоинством, с чуть насмешливой любезностью, и Акио, слушавший ушами, понял: ни слова неправды.

— Ну что ж, — сказал Драгомир. — Тогда вот мой вопрос. Сколько платит хозяйка за мальчика?

— Это не твоё дело.

— Моё. — Драгомир улыбнулся. — Видите ли, я торговец. И когда мой помощник чего-то стоит, я хочу узнать за него любую цену.

Вожак впервые за всё время слегка нахмурился.

— Пятьдесят мергинов, — сказал он наконец.

— Пятьдесят.

— Именно. Серебром.

— Спасибо.

Драгомир сделал паузу. Потом, медленно, неторопливо, достал из-за пазухи маленький мешочек, развязал его и вытряхнул на ладонь горсть монет.

— А теперь смотрите, — сказал он. — Это семь мергинов. Всё, что у меня осталось на жизнь. Остальное, сто восемьдесят, я оставил... вне пределов вашей досягаемости.

Он усмехнулся.

— Они, как вы понимаете, у меня не при себе.

Это была ложь.

Акио едва не пискнул. Он знал, что мешочки с серебром, тугие, звенящие, сложены в самом глубоком кармане под рубахой, и купец только что соврал, нагло, чисто, как хороший актёр. Уши кольнуло так остро, что он вынужден был прикрыть их ладонями.

Но вожак ничего не услышал, потому что не умел. Он только внимательно посмотрел на Драгомира и спросил:

— Ты правду говоришь?

— Правду.

Уколом отозвалась вторая ложь. Акио, не меняясь в лице, судорожно дёрнул пальцами по краю плаща.

— Врёт, — тихо сказал он кошкам.

Все повернулись к нему.

— Что?

— Он врёт. — Акио выдохнул. — Деньги при нём. Все. Сто восемьдесят в левом кармане, под рубахой. Но я не скажу вам, что это значит.

— Почему? — растерянно спросил Сметана.

— Потому что я могу сказать, кто врёт, а кто нет, — ответил Акио. — Это мой дар.

Он говорил спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Проверь, — сказал он Сметане. — Задай мне вопрос. Любой. А потом я скажу, правду ли ты говоришь.

Кошки переглянулись.

Сметана неуверенно посмотрел на вожака. Тот молча, едва заметно, пожал плечами: мол, пускай пробует, тебе же нечего таить...

Акио, не смея больше терпеть, спросил первым:

— Что ты хочешь, чтобы я проверил?

Сметана закусил губу.

— Я не боюсь, — сказал он наконец. — Совсем. Я вообще никого не боюсь.

Укол.

Мягкий, короткий, но отчётливый.

— Врёшь, — сказал Акио. — Ты кого-то, да боишься.

Рыжий отшатнулся.

— Откуда ты...

— Ты боишься, — повторил Акио, и голос его вдруг смягчился. — Не меня. Другого. Дай угадаю, ты боишься... Вожака?

— Нет!

Укол.

Акио затейливо улыбнулся:

— Или того, что скажет хозяйка?

Сметана дёрнулся и замолчал. Лицо его стало растерянным и жалким.

Остальные кошки зашептались. Серый со шрамом присвистнул. Вожак не сказал ни слова.

— Это, — тихо произнёс Драгомир, — и есть его дар. Он слышит ложь так же легко, как вы слышите шаги. Ни одно слово не пройдёт мимо него. А теперь подумайте: сколько раз тётка Ганна вам лгала?

Тишина повисла над карнизом.

— Она не лжёт, — резко сказал вожак. — Никогда.

— Она сказала нам, что хищников на тропе нет, — спокойно ответил Акио. — Я слышал. Вот этими ушами. Это была самая большая ложь, какую я слышал за последнюю неделю.

— Может быть, она вовсе и не про нас говор-рила.

— Может. Но она так и сказала: «Никаких хищников». А вы кто?

Кошки молчали.

— И ещё, — добавил Акио. — Она сказала, что с тропы никто не пропадал. А вы только что признали, что добыча отправляется к хозяйке. Значит, зашедшие на эту тропу пропадают. Значит, она знала. Значит, она врёт, и врёт вам тоже. Скольким таким же она дала метку? Сколько вы получили за каждого? Ты уверен, что она платит вам столько, сколько получает сама?

Акио сам не знал, правда это или нет. Он говорил наугад, на ощупь, словно шел по краю обрыва в темноте. Но по тому, как дрогнули уши у серого со шрамом, как опустил глаза Сметана и как резко выдохнул вожак, он понял, что попал прямо в цель.

— Хватит, — прошипел вожак.

Но голос его уже не был мягким.

Он смотрел на Акио долго, не мигая, и в этом взгляде не было ни презрения, ни насмешки, только холодное, внимательное, острое любопытство, которое Акио видел у Драгомира, когда тот оценивал товар.

— А ты хитр-рый, лис, — сказал вожак наконец.

— Не очень, — честно ответил Акио. — Просто умею и слышать, и слушать.

Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг осёкся.

Кошки больше не смотрели на него.

Они смотрели на мешок.

Лёгкий заплечный мешок с травами, который Акио всё это время нёс на спине и который сейчас, во время всей этой суматохи, съехал с плеча и теперь висел у него на локте, покачиваясь. Из горловины, чуть приоткрытой, поднимался едва уловимый, терпкий, холодный, пряный запах.

Первым принюхался Сметана.

Он втянул воздух так глубоко, что у него дрогнул кончик носа, а потом, совсем тихо, почти шёпотом, спросил:

— А что в мешочке?

Акио замер.

— В каком мешочке?

— Ну... Вот в этом. — Сметана неопределённо махнул рукой.

— Это травы.

— А какие?

— Разные.

— А что за запах? — подхватил серый, придвигаясь ближе. Глаза у него вдруг стали круглыми, огромными, почти влажными. — Очень приятный. Это что?

— Не знаю, — искренне ответил Акио. — Мы купили в Подгорье.

— А можно посмотреть?

— Нет.

— Ну пожалуйста...

— Нет!

Он схватил мешок обеими руками и прижал к груди. Кошки, как по команде, подались вперёд.

— А что в мешочке? — снова спросил Сметана, и в голосе его прозвучала почти мольба.

— Ничего! Это просто... — Акио помедлил. — Это просто лекарственные травы. Для кашля. Не трогай!

— Мятой пахнет, — пробормотал серый, облизывая губы. — Только... Какой-то особенной...

— А что в мешочке? — спросил третий, пятнистый, с белыми лапами, тоже придвигаясь.

— А что в мешочке?

— Ну всё-таки, а что в мешочке?

— Хватит! — вскрикнул Акио, пятясь к краю карниза. — Я не знаю, что вам нужно, но это мои... Наши травы! Мы за них заплатили двенадцать мергинов!

Кошки не слышали.

Они стояли полукругом, и хвосты их, до этого напряжённые, угрожающе вздёрнутые, медленно, неуверенно, плавно начали качаться из стороны в сторону. Глаза затуманились. Уши слегка отклонились назад. Серый тихонько, от удовольствия, заурчал. Сметана закрыл глаза, потянул носом воздух и издал звук, который можно было бы назвать блаженным мяуканьем.

— Что с ними? — шепнул Акио.

Драгомир молчал.

Он стоял, не двигаясь, и лицо его медленно, постепенно менялось: брови поползли вверх, губы дрогнули, а в глазах загорелось что-то невероятное.

— Акио, — сказал он тихо. — Ты помнишь, что мы купили у женщины с бледным лицом?

— Чабрец, — пробормотал Акио. — Корень шалфея. Чёрную ягоду. И... Вроде бы, мяту.

— Какую?

— Горную. Она сказала: «Горную».

— Дай-ка мне понюхать.

Акио, недоверчиво глядя на купца, открыл мешок пошире. Драгомир подошёл ближе, вытянул из горловины пучок тонких серо-зелёных стебельков, поднёс к лицу и вдохнул.

И расхохотался.

Громко, коротко, нервно, с таким облегчением, что Акио невольно вздрогнул.

— Что? — спросил он.

— Это не просто мята, — сказал Драгомир, вытирая слезинку. — Это кошачья мята. Горная. Самая сильная. Я такую видел один раз в жизни, на южных рынках: за пучок отдавали по полмергина.

Кошки, которые и без того были заметно рассеянны, при слове «мята» одновременно тихонько всхлипнули.

— Я... — начал вожак.

Он стоял, расправив плечи, и старался сохранить достоинство. Но уши его предательски вздрагивали, хвост дёргался, а зелёные глаза то и дело косились на пучок в руках Драгомира, так жадно, что это было почти неприлично.

— Положи, — хрипло сказал он.

— Что?

— Положи на землю. Я не пр-рошу... — Он сглотнул. — Я пр-росто пр-редлагаю.

— А если не положу?

— Тогда...

Он осёкся.

— А что в мешочке? — вдруг тоненьким, дрожащим голосом спросил кто-то сзади.

Все повернулись.

Сметана, всё ещё стоя с закрытыми глазами, покачивался, как травинка на ветру, и повторял, как заведённый:

— А что в мешочке... А что в мешочке-е-е...

Акио вдруг почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Страх, до этого стягивавший грудь железным обручем, разом отпустил, и вместо него поднялось такое неудержимое, нелепое, всепоглощающее веселье, что он не смог сдержаться. Он закрыл рот рукой и затрясся от беззвучного хохота.

Драгомир тоже смеялся: тихо, сдавленно, прячась за пучком мяты.

Вожак смотрел на них обоих. Лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее.

— Ничего смешного, — процедил он.

— Конечно, — выдавил Драгомир. — Ничего.

— Вы... вы, навер-рное, думали, что это ср-работает как ор-ружие?

— Нет.

— Нет?

— Мы вообще не знали, — честно сказал Драгомир. — Это чистой воды совпадение. Я думал, что мы везём траву от кашля.

Вожак моргнул.

Он стоял, и на лице его, как на чистом листе, одно за другим сменялись чувства: недоверие, гнев, растерянность, и наконец какое-то странное, почти детское, ошарашенное изумление.

— Совпадение? — повторил он.

— Да.

— То есть вы не пытались нас этим остановить?

— Нет.

— И вы пр-росто... — Он развёл руками. — Шли по тр-ропе с мешком кошачьей мяты... И ждали, когда на вас нападут кошки?

— Если честно, — сказал Акио, глотая смех, — мы вообще не думали, что вы кошки.

Серый со шрамом тихо, жалобно мяукнул.

— Ладно, — сказал вожак, и в голосе его вдруг прозвучала усталость. — Ладно.

Он потёр лоб, сел на камень, обхватил колено и некоторое время смотрел в пропасть. Потом тяжело вздохнул.

— Я хочу договориться, — сказал он негромко.

И договаривались они почти до рассвета.

Нет, не договаривались: сначала просто сидели. Все семеро примостились на широком уступе, где скала отступала от пропасти, образуя небольшую площадку, и слушали, как ветер гудит в расщелинах. Кошко-люди, постепенно приходя в себя, уселись по кругу, подобрав под себя хвосты. Драгомир положил на землю пучок мяты, не развязывая мешка, и они косились на него, как на костёр, у которого невозможно согреться и невозможно уйти.

Вожак заговорил первым.

— Скажу пр-рямо. Мы не любим этого, — произнёс он, не поднимая глаз. — Охоту. Но нам за нее платят. А если не платить, то и жить не на что. Мы не такие, как вы. Нам нельзя в гор-рода. Нас там не пр-римут. Нам родной остаётся только тр-ропа.

— Мы знаем, — тихо сказал Акио.

Вожак поднял на него взгляд. В нём, без всякой насмешки, мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Знаешь?

— Мне тоже особо нельзя в города... В них спокойно только тогда, когда люди не видят ничего лишнего.

Кошки молча переглянулись.

— Давайте говорить как торговцы, — предложил Драгомир. Он сидел, подтянув колени, и в голосе его не было ни страха, ни подобострастия, одна ровная деловая серьёзность. — У вас есть то, что нужно нам. У нас есть то, что нужно вам. Давайте найдём цену, которая заинтересует каждого из нас.

— Чего же вам нужно?

— Дойти до долины Ровной воды. Живыми. С товаром. И без неприятностей.

— А нам?

Драгомир помолчал.

— Деньги, конечно. Но денег у нас немного. И мята... — Он слегка улыбнулся. — Как я понимаю, для вас это тоже ценность.

Кошки оживились.

— Я могу отдать вам половину пучка, — продолжал Драгомир. — Остальное нужно продать: это часть нашего долга. Но у меня есть другое предложение.

— Какое?

— Десятина.

Вожак прищурился.

— Десятина?

— Десятая часть выручки с нашего товара, — пояснил Драгомир. — Когда мы доберёмся до Ровной воды и продадим соль и травы, я отдам вам одну часть из десяти. Вам лично. Не хозяйке. Не Ганне. Вам. Это больше, чем вы получили бы за мальчика.

— Откуда ты знаешь?

— Пятьдесят мергинов, — сказал Драгомир. — Вы сами назвали. Моя десятина, при удачном переходе, составит около сорока. Но это не всё. Если я вернусь на тропу, я приведу других купцов. Знающих. Платящих. Через вас.

Вожак долго молчал.

— А если ты не вернёшься?

— А я вернусь.

— А если не заплатишь?

— Не волнуйся, заплачу.

— И с чего это я тебе должен так довер-рять?

Драгомир выпрямился. Лицо его стало серьёзным и спокойным. Он положил ладонь на грудь, туда, где билось сердце, и произнёс медленно, отчётливо, как говорят вещи, которые не повторяют дважды:

— Я даю всем здесь присутствующим слово Драгомира Харстона.

Кошки замерли.

Это была не клятва: не торжественная, не громкая, не украшенная. Просто короткая, ровная, чуть усталая фраза. Но Акио, сидевший рядом, видел, как изменилось лицо вожака. Как что-то мягкое, настороженное, давно забытое проступило сквозь узкие кошачьи глаза.

— Слово? — медленно повторил вожак. — Ты смеешься над нами! На тропе оно ничего не стоит.

— Знаю.

— Многие нам его уже давали.

— Знаю.

— И все нарушали, хоть и бились лбами о землю, обещая сдержать...

Драгомир не ответил. Он только посмотрел на него прямо, спокойно и долго.

— Я – не все, — сказал он наконец.

Тишина.

Потом вожак тихо, почти беззвучно, рассмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. Но я не вер-рю одинокому слову. Слово должно быть общим.

— Так чьё слово тебе ещё нужно?

Зелёные глаза обратились на Акио.

— Лиса, — сказал вожак. — Пусть мальчик тоже даст слово.

Акио вздрогнул.

Он вдруг почувствовал странную пустоту под рёбрами. Не страх, а что-то другое: тяжёлое, тёплое, неудобное. Слово. Он слышал это слово столько раз, но до сих пор давал его только однажды, вслепую, на берегу, под звёздами. Он помнил вкус этого слова. Оно было тяжёлым, как мокрый камень, и тёплым, как ладонь на плече.

— Какое слово? — спросил он тихо.

— Что пойдёшь с нами до конца пер-рехода, — сказал вожак. — Что не бр-росишь и не пр-редашь на полпути. Что будешь на нашей стор-роне, пока мы будем на твоей.

— Многовато...

— Зато спр-раведливо.

Акио посмотрел на Драгомира.

Тот ничего не сказал. Он только слегка, почти неуловимо, склонил голову, и во взгляде его мелькнуло то самое тёплое, упрямое, невысказанное: «Решай сам».

— Я дам слово, — сказал Акио наконец. — Но с условием.

— С каким же?

— Только на один переход. До долины. Дальше нам время скажет...

— Идёт.

— И если вы нарушите своё...

— Ты услышишь, — усмехнулся вожак. — Мы знаем.

Акио кивнул.

Он положил ладонь на грудь, как делал это Драгомир, и сказал, медленно, не сводя глаз с зелёных кошачьих зрачков:

— Я, Акио, даю слово.

Больше он ничего не добавил. И больше ничего не требовалось.

Вожак склонил голову.

— Пр-ринято! — сказал он.

Он поднялся, и все кошки поднялись следом, как по команде. Они расправили плечи, одёрнули плащи, поправили шапки, и в одну секунду из дикой, опасной стаи превратились в обычных путников, которые идут по ночной тропе.

— Тогда идём, — сказал вожак. — До р-рассвета надо пр-ройти Седую щель. Там стр-ражи нет, но есть кое-что другое.

— Что? — спросил Драгомир.

— Увидите!

Они шли всю ночь.

Теперь тропа казалась другой. Не такой страшной, не такой тесной. Кошки двигались бесшумно и точно, как привыкшие к этим камням, и вели купца с мальчиком по самым безопасным уступам, предупреждая о каждой осыпи, каждой трещине, каждом скользком месте. Вожак шёл впереди, указывая дорогу. Серый замыкал шествие. А посередине, между Драгомиром и Акио, словно между двумя крепкими стенами, семенил Сметана.

Он всё время оборачивался на мешок.

— А что в мешочке? — шёпотом спрашивал он в сотый раз.

— Травы, — отвечал Акио.

— А можно мне ещё понюхать?

— Нет.

— Совсем чуть-чуть?

— Сметана! — окликнул вожак, не оборачиваясь.

— Я же просто спросил...

Акио улыбался в темноте.

На рассвете, когда небо над горами стало серым, потом розоватым, они остановились на небольшом плато, защищённом с трёх сторон скалами. Драгомир сложил мешки, разжёг крошечный огонёк из щепок, и вскоре над ним уже кипела вода в маленьком котелке. Кошки сидели полукругом, подобрав хвосты, и пили кислое молоко из деревянных фляг, оглядываясь на огонек. Акио, примостившись на камне, грыз кусок хлеба, и между ним и вожаком сидел Сметана, настороженно поглядывавший на мешок.

— Можно спросить? — начал Акио.

— Спр-рашивай, — ответил вожак.

— Вас много? Таких, как вы?

Вожак помедлил.

— Много, — сказал он. — Больше, чем ты думаешь. Не только кошки. Есть те, кто пр-рячутся в гор-родах. Есть те, кто живёт в гор-рах. И даже есть такие, о ком мы не знаем.

— Все скрываются?

— Все.

— Как мы, — тихо сказал Акио.

— Как мы.

Они помолчали.

— А вы знаете... — Акио замялся. — Знаете про Старого Бога?

Кошки переглянулись.

— Слышали как-то, — сказал серый со шрамом. — Лис.

— Лис, — подтвердил вожак. — Говор-рят, он был хозяином всех нас. Или не хозяином. Не знаю. Но когда он исчез, многое изменилось.

— Исчез?

— Говор-рят. — Вожак пожал плечами. — Я не знаю точно. Я не из тех, кто помнит. Мне только р-рассказывали.

— А имя? — спросил Акио. — Вы знаете его имя?

Вожак посмотрел на него долго.

Потом, медленно, отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Никто не знает. Говор-рят, его выр-резали. Из книг, из песен, из памяти. Остались одни лишь только слухи. Да ещё сны.

— Какие сны?

— Р-разные, — загадочно сказал вожак. — Иногда нам снится огонь. И что-то, что зовёт нас по имени. Но каким именем, мы не понимали.

Он замолчал.

Акио тоже.

Он смотрел на огонь, и ему казалось, что в языках пламени мелькает что-то знакомое: далёкое, тёплое, большое. Что-то, что вот-вот скажет ему слово. Но слово не приходило.

— Эй, — тихо позвал Сметана.

— Что?

Рыжий, который всё это время сидел рядом, вдруг как-то незаметно сполз и теперь клевал носом, прижавшись плечом к плечу Акио. Глаза его слипались, а изо рта доносилось ровное, довольное мурлыканье.

— А что в мешочке... — пробормотал он сонно и затих.

Акио замер.

Он не знал, что делать. Он сидел, боясь шелохнуться, а на плече его, тёплая, лёгкая, пахнущая молоком и дымом, спала кошачья голова с рыжими ушами. Вожак посмотрел на них. Потом на Драгомира. Потом на небо.

Он тихо, очень тихо хмыкнул.

— Пусть спит, — сказал он. — Устал.

— Я не...

— Не двигайся.

Акио не двигался.

Драгомир, сидевший по другую сторону костра, смотрел на них и улыбался, и в улыбке этой не было ни тревоги, ни расчёта. Только тихая усталая нежность.

Но из кошко-братии теперь, недалеко от путников, сидело только четверо.

А где-то далеко внизу, в долине, медленно, неохотно, поднималось солнце.

А тем временем в Подгорье, в тёмной прокуренной зале «Кривой козы», старая тётка Ганна сидела на своей высокой табуретке и без конца вязала.

Серая нить ползла из-под спиц ровно и неторопливо, и коза у ног сонно жевала сено. Утренний свет, пробиваясь сквозь грязное окно, ложился на пол длинными тусклыми полосами, и в нём лениво плавали пылинки.

Дверь тихо скрипнула.

В зал вошёл человек: невысокий, худой, в тёмном плаще с низко надвинутым капюшоном. Он не поздоровался и не поднял глаз. Прошёл через зал, огибая столы, подошёл к старухе и положил что-то ей на колени.

Кость.

Маленькая, потёртая, вырезанная в форме козьей головы, с обтрёпанным шнурком.

Ганна не остановила вязания. Спицы щёлкали ровно и мерно. Только зрячий глаз, медленно, без удивления, опустился на кость.

— Вернули, — сказала она.

— Вернули, — глухо ответил человек.

— Целую?

— Целую.

— Что сказал вожак?

— Сказал... — Человек помедлил. — Что мальчик больше не добыча. Что у него теперь... Есть слово.

Спицы остановились.

Ганна подняла голову. Бельмо повернулось к гонцу, зрячий глаз сузился. В её лице, мясистом, сморщенном, равнодушном, что-то дрогнуло.

— Один хвост? — сказала она негромким презрительным тоном. — Я так и думала.

Гонец ничего не ответил.

— Ладно, — вздохнула Ганна. — Иди отсюда...

Он поклонился и вышел.

Старуха осталась одна. Она сидела, держа кость на ладони, и смотрела на неё долго, неподвижно, с каким-то странным, глубоким, затаённым выражением. Потом, медленно, словно решившись, сжала пальцы и спрятала кость в складках юбки.

— Ну что ж, — пробормотала она. — Посмотрим на тебя.

Спицы снова защёлкали.

Коза у ног тихо, укоризненно мекнула.

Глава 16. Седая щель

Проспали!

Это слово, короткое и глупое, пришло Акио в голову самым первым, даже до того, как он открыл глаза. Мальчик лежал на жёстком камне, укутанный в плащ, и чувствовал сквозь веки неправильный свет. Не серый, предрассветный, не розовый, утренний, а жёлтый, плотный, тяжёлый, какой бывает только днём. На плече у него, тёплая, лёгкая, пахнущая молоком и дымом, всё так же лежала рыжая кошачья голова, и ровное, довольное мурлыканье щекотало ему ключицу.

Он осторожно приоткрыл один глаз.

Над плато стояло высокое, чистое, пронзительно-голубое небо. Солнце, огромное и безжалостное, висело почти в зените. Тени под скалами сжались в тонкие чёрные полоски. Костёр, который Драгомир ночью развёл из щепок, давно потух, и от него остался только маленький серый холмик пепла. Кошко-братия спала полукругом, свернувшись, как это делают абсолютно все кошки на свете: носом в хвост, лапами под подбородок. Серый со шрамом храпел, раскинувшись на спине. Пятнистый с белыми лапами спал сидя, привалившись к камню.

Только вожак не спал.

Он стоял у самого края плато, спиной к ним, и смотрел вниз. Чёрные уши его были прижаты к голове. Хвост висел неподвижно.

— Пр-роснулся наконец, — сказал он, не оборачиваясь.

— Сколько же мы спали? — хрипло спросил Акио.

— Нам вообще нельзя было засыпать.

Вожак повернулся. Лицо у него было мрачное, сосредоточенное, без привычной мягкой насмешки.

— Я хотел р-разбудить вас еще перед р-рассветом, — сказал он. — Но вы спали так кр-репко, что у меня не хватило... — Он замялся. — В общем, я сам задр-ремал. Считай, что это и моя вина тоже.

— Мы не...

— Это моя вина, лис. Не спор-рь.

Он говорил просто, без самоуничижения. Акио молча кивнул.

— И что теперь?

— Седая щель, — сказал вожак. — Её нужно пр-роходить ночью, придем к ней по этой тр-ропе. Днём там видать издалека. А видно будет там не только нам.

— Но мы не можем ждать до ночи?

— Да, не можем. Если останемся здесь, нас найдут. Получается, выдвигаемся сейчас.

Он повернулся к спящим, набрал воздуха и негромко, коротко, мурлыкающе позвал:

— Подъём!

Кошки вскочили все разом, как от толчка. Серый ошарашенно сел, тряся головой. Пятнистый схватился за шапку. А рыжий Сметана, соскользнув с плеча Акио, на секунду растерянно уставился перед собой огромными сонными глазами и спросил:

— Что? Уже утро?

— Давно, — сказал вожак.

— А что в мешочке?..

— Сметана!

— Я... Я не... — Он смутился и покраснел до самых кончиков ушей. — Простите.

Драгомир, до этого сидевший у остывшего костра и считавший что-то на пальцах, поднялся, отряхнул колени и тяжело вздохнул.

— Тогда пошли, — сказал купец. — Чем быстрее, тем лучше.

Они собрались за считанные минуты. Кошки, торопливо натягивая плащи и шапки, снова превратились в обычных путников. Драгомир поправил лямки тяжёлого мешка с солью. Акио, подхватив лёгкий мешок с травами, оглянулся на плато, на потухший костёр, на камень, где спал, и, не зная почему, вдруг ощутил странную тоску по этому месту. Тёплому, безопасному, пахнущему молоком.

— Ну-ка, идём, — сказал вожак, и все выдвинулись в путь.

Седая щель оказалась самым красивым и самым страшным местом, которое Акио когда-либо видел.

Это была огромная каменная трещина, прорезавшая горный хребет сверху донизу, словно кто-то когда-то давно провёл по скале исполинским ножом. С обеих сторон поднимались голые, выбеленные ветрами и дождями стены, седые от соли и лишайника, такие высокие, что неба над головой оставалась лишь узкая голубая лента. Тропа ползла по дну трещины, а потом, там, где щель сужалась, резко уходила вверх и тянулась по выступу в стене, шириной с ладонь, над пропастью, на дне которой, в сизой дымке, белели валуны.

Здесь было тихо. Невероятно, жутко тихо. Даже ветер, свистевший всю ночь, внезапно стих, будто боялся нарушить покой. Каждый шаг отзывался эхом, и эхо это, повторяясь и множась в каменном коридоре, делало их маленькую цепочку похожей на длинное шествие.

Они шли друг за другом, как по лезвию. Вожак впереди, осторожно ставя ноги и проверяя каждый камень. За ним серый, потом Драгомир с тяжёлым мешком, потом Акио, потом Сметана и пятнистый. Они почти не говорили. Только дыхание, шаги, шорох ткани о камень.

На третьем часу пути щель сделала крутой поворот, и стены вдруг разошлись.

Акио остановился.

Перед ним открылся вид, от которого перехватило дыхание. Щель выходила на огромный естественный балкон, нависший над долиной, и далеко внизу, в голубой дымке, на белом холме, залитом солнцем, лежал город.

Он был невероятно красив.

Высокие стены из светлого камня, тонкие шпили, аккуратные, ровные ряды крыш, и над всем этим возвышались ослепительно белые башни, возглавляемые семью золотыми куполами, в каждом из которых горело отражённое солнце. Они сияли так ярко, что на них больно было смотреть. Они казались не творением рук человеческих, а чем-то выросшим из самой земли: огромным, спокойным, нерушимым, вечным.

— Эгхстем, — выдохнул Драгомир.

Акио не сказал ничего.

Он стоял, вцепившись пальцами в край плаща, и чувствовал, как внутри всё медленно, тяжело, сжимается. Ему не нужно было знать название. Он знал это место. Не умом, не памятью, а чем-то глубоким, телесным, как знаешь запах, от которого тебя когда-то прогнали. Холодное, чуждое, бесконечно враждебное чувство поднялось в груди, и ему вдруг захотелось закрыть глаза и убежать.

— Не смотр-ри туда, — тихо сказал вожак, оказавшийся рядом. — Пойдём.

— Что это за город?

— Тот, в котор-рый нам нельзя.

— А почему?

— Потому что там помнят, — сказал вожак. — Лучше, чем мы все вместе взятые.

Он положил ладонь Акио на плечо. Прикосновение вышло коротким, мягким, неожиданно тёплым. Потом отнял руку и пошёл дальше, и Акио, оторвав взгляд от золотых куполов, двинулся следом.

Они не успели сделать и двадцати шагов, как над долиной раздался звук.

Колокол.

Один, низкий, глухой, огромный, он ударил над Эгхстемом так, что вздрогнули даже скалы. За ним второй, третий, и вот уже вся долина затряслась от громогласного, гулкого, раскатистого звона, идущего от самых белых башен. Это был полдень. Время службы. Время, когда все церкви королевства обращали лица к Эгхстему и пели хвалу Единому Господу.

Для Акио это было пыткой.

Звук ударил его, как кулак в грудь. Он согнулся пополам, зажав руками уши, но руки ему все равно никак не помогали: звон шёл не снаружи, он вонзался в голову, в зубы, в кости. Перед глазами всё поплыло. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.

— Акио! — крикнул Драгомир.

Он бросился к мальчику, но тот уже ничего не слышал. Он видел, как падают на камни кошки, как Сметана, сжавшись в комок, зажимает уши ладонями и тихо, жалобно воет. Как серый, стиснув зубы, трясёт головой. Как вожак, опустившись на колени, прижимает ладони к вискам, и на лице его застыла страшная, бессильная гримаса. Звон бил по ним всем, как молот. Он не давал думать. Не давал дышать. Он был громче всего на свете.

Акио закрыл глаза.

И среди этого звона ему вдруг почудилось кое-что другое. Не колокола. Голос. Глухой, далёкий, словно зовущий его по имени. Не "Акио". Имя было совсем другое, настоящее, которого он не знал. Оно прозвучало один раз, совсем рядом, будто выглянуло из-за плотной ткани, и тут же исчезло.

«Подожди», подумал он. «Подожди. Скажи ещё...»

Но было поздно.

Колокол замолчал.

Эхо ещё несколько секунд гуляло по ущелью, отскакивая от стен, затихая, растворяясь. Потом настала тишина, густая, ватная, оглушающая.

Акио, всё ещё лежа на камнях, открыл глаза. Лицо его было мокрым от слёз. Он этого не заметил.

— Всё? — прошептал Сметана.

— Всё, — хрипло ответил вожак. — Встаём. Быстр-ро!

— Что случилось?

— Нас услышали.

Он поднял голову и посмотрел вверх.

Акио проследил за его взглядом.

Высоко над щелью, на самом краю скального гребня, на фоне ослепительно-синего неба, стояли трое в чёрных плащах. И подле ног каждого, рядом с острыми сапогами, натягивая поводки, рычали две огромные, поджарые, остроухие собаки.

Святая сила ударила первой.

Не из ненависти и совсем не из злобы. Собаки сорвались с поводков разом, ринулись вниз по осыпи, и ущелье наполнилось лаем: хриплым, торжествующим, захлёбывающимся. Камни летели из-под тяжёлых лап. Пыль взвилась столбом. Сверху, не торопясь, один за другим, словно по ступенькам, спускались церковные дозорные, и у каждого в руках блестел арбалет.

— Бежим! — закричал вожак.

Тропа шла вдоль самой стены, и места для беглецов почти не было: двое еле расходились, трое уже не умещались. Они неслись цепочкой, прижимаясь к скале, спотыкаясь о камни, а позади, всё ближе и ближе, нарастал лай. Акио бежал, и каждый шаг отзывался в голове тупой болью. Слабость наваливалась на него, как мокрое одеяло. Колени подгибались. Он не мог превратиться: нечем. Не мог зажечь огонь: не от чего... Он мог только бежать и надеяться.

— Быстрее! — хрипел Драгомир позади.

— Не могу!

— Можешь!

— Нет!

Свист.

Тонкий, острый, режущий, за ухом. Арбалетный болт вонзился в стену у самого плеча Акио, вышибив из скалы облачко пыли. Мальчик от этого даже не вскрикнул: на крик просто не было сил. Он просто пригнулся, ускорился и вдруг почувствовал, как нога его соскользнула.

Камень под ступнёй оборвался.

Узкий карниз, по которому они бежали, обломился, как сухая лепёшка, и звонко посыпался вниз. Акио качнулся, рука его захватила пустоту, и мир перевернулся.

— Акио!

Он падал.

Вернее, начинал падать: мгновение, вечное, растянутое, в котором он видел всё сразу: голубое небо, белые скалы, чёрную бездну под ногами, лицо Драгомира, исказившееся ужасом. Он ощутил, как тело скользит, как пальцы ломаются о гладкий камень, как воздух свистит в ушах.

И тут что-то железной хваткой вцепилось в его руку.

Он повис.

Над самой пропастью, лицом к чёрной пустоте, болтая ногами в воздухе. Над ним, на краю карниза, упершись коленями в камень, лежал Драгомир. Лицо его было серым, мокрым от пота, зубы стиснуты, шея вздулась. Он держал мальчика левой рукой, правой судорожно цеплялся за выступ скалы, и на спине его висел огромный мешок с солью, который неумолимо тянул купца в пропасть.

— Держись, — прохрипел он.

— Я... я...

— Держись, я сказал!

А мешок всё скользил и скользил.

Драгомир чувствовал, как начинает сползать. Как ремни врезаются в плечи, как вес упрямо тянет вперед, в пустоту, как пальцы на выступе медленно, неотвратимо, слабеют. Одной рукой он не мог удержать и ребёнка, и мешок. Не мог ни вытянуть, ни спуститься, ни перехватить.

Он принял решение за долю секунды.

Он выпрямил правую руку, судорожно, резко, дёрнул плечом и сорвал лямки.

Мешок соскользнул с его плеч.

Тяжёлый, огромный, набитый горной солью, он повис на мгновение на краю, качнулся и камнем рухнул вниз. Они слышали, как он летит: долго, гулко, отскакивая от стен, вращаясь, всё дальше, всё глубже, пока где-то на самом дне, в тишине, не раздался глухой, тихий, окончательный удар.

Двадцать мергинов.

Драгомир не думал об этом. Он думал только об одной вещи: вытянуть Акио. Он напряг мышцы, закусил губу до крови и вырвал мальчика из пустоты, перекинув через край, и они оба рухнули на камни, тяжело дыша, прижавшись друг к другу.

— Живой? — выдохнул Драгомир.

— Живой.

— Хорошо.

— Но ведь соль...

— К чёрту эту соль!

Он не договорил: лай раздался прямо над ними.

Первая собака, огромная, серая, с пеной на губах, ворвалась на карниз, как таран. Вторая, чёрная, поджарая, на длинных лапах, неслась рядом. Они не рычали: они ревели. Глаза у них были красными, пасти разверстыми, и слюна летела клочьями.

— Беги! — закричал Драгомир.

Он схватил мальчика за плащ, рванул вверх, но было поздно. Серая собака прыгнула.

И вдруг на неё обрушилось что-то чёрное.

Вожак.

Он вылетел из-за камня с такой скоростью, что Акио сперва не понял, что или кто это. Тёмная тень, гибкая, стремительная, с вытянутыми когтями и оскаленными клыками налетела на собаку на лету и сбила ту на землю. Они покатились клубком по карнизу, и в воздухе раздался такой вой, что у Акио перехватило дыхание.

— Назад! — рычал вожак. — Бер-рите их! Уходите!

— Но ты...

— Идите!

Вторая собака рванулась к нему. Вожак, не отпуская первую, извернулся, полоснул когтями по морде второй, отшвырнул её, и она, взвизгнув, откатилась к краю. Но тут серая, ловко вывернувшись, вцепилась ему в руку. Клыки сомкнулись на предплечье с омерзительным хрустом. Вожак вскрикнул. Скорее не от боли, а от подступившей злости. Ударив её ногой в брюхо, вожак рванулся, вырвал руку вместе с клочьями ткани с кожей и, пошатнувшись, закрыл спиной проход.

— Уходите отсюда! — прохрипел он.

Чёрная собака прыгнула снова.

Она вонзила зубы ему в бок, под рёбра, глубоко, рывком, и он согнулся пополам. Кровь хлынула на камни. Акио увидел, как у вожака подкосились ноги, как он упал на колено и всё равно, с остервенением, с яростью, выставил когти перед собой.

— Нет! — закричал Акио.

Он не думал.

Он вскочил на ноги, шатаясь, дрожа, с глазами, полными слёз, и вытянул вперёд руку. Он не знал, что делает. Не знал, откуда взять силы. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось, и всем существом, всем телом, всей дрожащей душой вытолкнул из себя единственное, что у него оставалось.

Крохотная, жёлтая, дрожащая искорка, не больше светляка, сорвалась с его пальцев и с тихим щелчком упала перед мордой чёрной собаки.

Она вспыхнула.

Не огнём, а светом: ослепительно-белым, резким, мгновенным. Собака взвыла, шарахнулась, замотала головой. Серая отскочила назад. Обе заскулили, прижали уши и попятились, жалобно, испуганно, как побитые щенки.

А Акио рухнул на колени.

Мир вокруг потемнел. В ушах зазвенело. Руки онемели, и всё тело вдруг стало лёгким, пустым, прозрачным, как мыльный пузырь. Он понял, что сейчас упадёт, но упасть не успел. Чьи-то сильные руки очень вовремя подхватили его сзади.

— Тихо, — сказал Драгомир. — Тихо. Всё хорошо...

— Они...

— Ушли. Пока что.

Но «пока» не продлилось и минуты. Сверху, с гребня, донёсся тяжёлый топот сапог. Дозорные спускались. Они были уже совсем близко, в десяти шагах, и в руках у них ярко и угрожающе блестели арбалеты.

— Сыпь! — вдруг крикнул кто-то.

Драгомир обернулся.

Сметана, рыжий, перепуганный, с огромными глазами, схватил с земли лёгкий мешок с травами, вытряхнул из него большую горсть сушёных стеблей "мяты" и швырнул их на тропу.

— Что ты делаешь?! — ахнул Драгомир.

— Запах! — пискнул Сметана. — Он перебьёт! Собаки не учуют!

Драгомир замер на долю секунды. Потом, наконец, понял о чем говорил ему Сметана.

Он выхватил мешок у мальчишки, рванул горловину и, широко взмахнув рукой, посыпал тропу, камни, плащи, воздух. Серо-зелёная пыль взвилась облаком, пряная, терпкая, густая, да такая сильная, что у Акио защипало в носу. Мята. Горная, едкая, пьянящая. Она залила карниз, забила щели, заструилась вниз по склону.

Собаки, уже поднимавшиеся, чтобы вновь броситься на них, остановились.

Принюхались.

Затрясли головами. Отчаянно, мучительно, чихая, вытирая морды о камни, они закрутились на месте, потеряв всякое представление, куда идти. Лай оборвался. Остались только визг, чихание и недоумённое скуление.

— Бежим, — выдохнул Драгомир.

Серый подхватил вожака.

Тот совсем не мог идти. Лицо у него было мертвенно-серым, губы побелели, на лбу выступил холодный пот. Правая рука, прокушенная до кости, висела плетью, и кровь капала с пальцев, оставляя на камнях тёмную тропку. Бок был разорван, и по рубахе расползалось красное пятно. Но он стоял. Опираясь на серого со шрамом, который с ужасом глядел на него, с трудом переставляя ноги, вожак пытался идти.

— Я сам, — прохрипел он.

— Ты не можешь, — сказал серый.

— Я сам.

— Рот закрой и шагай уже...

Они потащили его под руки. Акио, шатаясь, подставил плечо, и вожак, не глядя, опёрся на него всем своим весом. Тело его было горячим и лёгким, непривычно хрупким, и от этого у Акио вдруг похолодело внутри. Он видел, как у вожака дрожат колени. Как кровь капает на камни. Как он, закусив губу, стиснув зубы, волочит ноги по острым камням и молча, упрямо, идёт вперёд.

— Не... не надо, — сказал Акио. — Я... я мог...

— Ты ничего не мог, лис, — сказал вожак, не поднимая головы. — Ты бы не мог сделать большего. Тебя на это попр-росту не хватило бы.

— Но я...

— Тише.

Позади, над Седой щелью, ещё долго стоял пряный зелёный туман. Он рассеивался медленно, нехотя, стелясь по ущелью, и сквозь него изредка доносились приглушённые проклятия церковных дозорных, которые, кашляя, чихая и тряся головами, пытались разобрать, куда исчезли беглецы.

Но добыча уже успела убежать.

К закату путники все вместе вышли из щели.

Тропа, до этого теснившаяся между камнями, вдруг расширилась, раскрылась, как ладонь, и выпустила их на широкий, пологий, поросший травой склон, за которым открылась долина.

Акио остановился.

Далеко внизу, насколько хватало глаз, лежала земля. Ровная, зелёная, залитая золотым вечерним светом. Тонкие нити рек вились между полями. Дальние холмы тонули в розовой дымке. Над крышами городков и деревень вставали тонкие дымки. И по всей долине, будто россыпь серебряных монет, мерцали озёра: круглые, спокойные, неподвижные, зеркальные.

— Какая гладь... — тихо восхитился Драгомир.

— Красиво, — выдохнул Акио.

— Да.

Они стояли, обессиленные, измученные, грязные, оборванные, и смотрели на мир, который лежал подле их ног. Кошки, подтащившие вожака к плоскому камню, осторожно усадили его и принялись перевязывать. Серый разорвал на лоскуты свой плащ, Сметана, всхлипывая, придерживал раненую руку. Вожак не издавал ни звука. Только дышал, коротко, хрипло, и зелёные глаза его, обращённые на долину, были светлыми и пустыми.

Драгомир подошёл к нему и сел рядом.

— Спасибо тебе за то, что ты сделал... — сказал он негромко.

Вожак не ответил.

— Как бы сказать... Понимаешь, ты не должен был...

— Должен.

— Да, но... Ты же нас спас. С чего же?

— Я исполнил слово. — Вожак посмотрел на него. Лицо его было серым, но уголки губ дрогнули в слабой, усталой, непривычно мягкой улыбке. — Мы честные хищники. Ты забыл, что ли?

— Нет, не забыл. Но...

— А мы... — Он помолчал. — Мы довели вас до долины. Живыми. Это всё, о чём мы с вами договар-ривались. Слово твоё и слово лиса выполнены.

Драгомир кивнул.

— Что с десятиной?

— Когда-нибудь, — сказал вожак. — Когда сможешь. Деньги у тебя сейчас не те, что были.

— Соль...

— Знаю. — Вожак посмотрел на пустой плечевой ремень купца. — Мы всё видели.

Он замолчал и глубоко, медленно вдохнул. Потом, почти шёпотом, тихо, добавил:

— А вот это... – вожак слегка подрагивающим пальцем указал на мешочек с остатками трав. – Пр-родай не здесь.

— Что?

— Тр-раву. — Он кивнул на лёгкий мешок, всё ещё висевший на локте Акио. — Ту, что в мешочке. В долине Р-ровной воды за такую мяту платят втр-рое. А с некотор-рых особых покупателей и того больше выр-ручишь.

— Каких?

— Есть, скажем, дамы, — сказал вожак, и в голосе его, слабом, срывающемся, вдруг мелькнула привычная насмешка, — котор-рые дер-ржат дома по двадцать "кошек". Они ничего не пожалеют для своих любимцев. Спр-роси в городе «Ласковый звер-рёк». Хозяйку зовут... — Он закашлялся. — Нет. Не называй имён. Пр-росто скажи, что ты от нас.

Драгомир посмотрел на него долгим взглядом.

— Благодарю.

— Да не за что.

Вожак закрыл глаза и начал медленно вдыхать и выдыхать морозный воздух.

Они сидели молча. Где-то внизу, в долине, зажигались огни.

Потом к ним, шмыгая носом, подошёл Сметана.

Рыжие уши его были опущены, глаза красные, щёки мокрые. Он остановился перед Акио, помялся, переступил с ноги на ногу и неловко, быстро, обнял мальчика за шею. Акио от неожиданности замер. От Сметаны пахло молоком, дымом и совсем немного кошачьей мятой.

— Приходи ещё, — пробормотал он ему в плечо.

— Куда?

— Не знаю. На тропу.

— Ладно.

— И... — Сметана отстранился, вытер нос рукавом. — Мешочек не забудь.

— Не забуду.

Кошки уходили в сумерки по одному, бесшумно. Серый поддерживал вожака, пятнистый нёс его мешок. Сметана, пройдя несколько шагов, оглянулся, помахал рукой и скрылся за камнем.

Акио и Драгомир остались на краю долины вдвоём.

Внизу, под ногами, расстилалась земля, огромная, тихая и путникам пока ещё незнакомая. За спиной, в горах, остался Эгхстем. Остались колокола. Остались дозорные, которые рано или поздно разберутся с сорвавшейся погоней.

— Сколько денежек у нас там осталось? — шепотом поинтересовался Акио.

Драгомир достал мешочек и начал пересчитывать деньги.

— Сто восемьдесят долговых. Семь на жизнь. Вот наша трава. Точнее, что от нее осталось... — Он слегка улыбнулся. — А соли нет.

— Мы что... Проиграли?

— Нет, — сказал Драгомир. — Мы оба живы. Это уже половина всего нашего с тобой великого успеха!

Купец сложил все монеты обратно в мешочек и спрятал его в потайной пояс.

— До срока осталось... Ровным счетом три дня. Нужно каким-то чудом раздобыть сто двадцать мергинов. У нас кошачья мята и слово, которое мы дали кошачьей братии... Ну что ж! Пойдём продавать.

Акио посмотрел на огни в долине.

— Пошли! — воскликнул мальчик, натягивая капюшон.

И они сами не заметили, как горка под их ногами стала медленно опускаться, провожая путников со злосчастной тропы.

Глава 17. Ласковый зверёк

Утро в долине Ровной воды пахло мокрой травой, дымом и далёким колокольчиком.

Они спустились с хребта ещё затемно, ночевали под одиноким дубом у подножия, не разводя огня, и теперь, когда рассвет медленно, нехотя вытягивал из тумана очертания холмов, Акио сидел на корне, обхватив колени, и смотрел вниз. Под ногами, насколько хватало глаз, лежала зелёная, мягкая, умытая росой земля. Озёра, гладкие, как отполированные блюдца, одно за другим вспыхивали в первых лучах, и над ними висели клочья белой дымки.

Красиво было так, что сводило скулы.

Но Акио не видел красоты. Он видел другое: серый перекошенный лик скал, чёрную пропасть, вожака, который, закусив губу, волочит ноги по камням, кровь на осыпи и Сметану с мокрыми щеками. Слышал колокол. Слышал, как далёкий голос зовёт его по имени, которого он не знал.

Драгомир сидел рядом и молча жевал сухарь.

Они почти не разговаривали с тех пор, как кошки ушли в сумерки. Каждый из путников нёс своё: купец потерянную соль и двадцать мергинов, мальчик вину перед тем, кто закрыл его собой. И только теперь, утром, когда стало светло, Акио наконец решился.

— Драгомир, — сказал он.

— М?

— Ты что-то от меня явно скрываешь. Только вот я не могу понять: что...

Купец перестал жевать.

— С чего ты это взял?

— С ярмарки. — Акио не повернул головы. — С того самого дня, когда ты вернулся из деревни. Я видел твоё лицо. Ты сказал: «ничего хорошего», и больше ни слова. Я не стал спрашивать. Но мои уши... — Он коснулся шапки. — Они слышали, что ты не врал. Ты просто не говорил всего.

Драгомир медленно отложил сухарь.

Он смотрел на озёра, на розовеющую дымку, на крошечные дымки над далёкими деревнями, и лицо его постепенно темнело. Он знал, что этот разговор придёт. Знал и всё равно надеялся, что не сейчас.

— Ты прав, — сказал он наконец.

— Скажи.

— Это... Знаешь, это в самом деле тяжело...

— Я справлюсь, не бойся. Рассказывай.

Драгомир вздохнул.

— Хорошо. — Он потёр переносицу. — В той деревне, куда я ходил за одеждой, я услышал слух. Сначала просто разговоры у колодца. Потом хозяйка лавки сказала то же самое. Говорили, что на ярмарке в Каменном Броде погибло около пятидесяти человек.

Акио не пошевелился.

— Пятьдесят, — повторил он глухо.

— Или того больше. Точно никто не знает.

— И это всё... Из-за меня?

— Нет.

— Из-за меня, — упрямо сказал Акио. — Я превратился. Я был там, в огне. Я...

— Послушай, — тихо перебил Драгомир. — Дай мне уже договорить. Это важно.

Мальчик замолчал.

— Говорили, что огонь устроили воины. Те, в серебре. Что они подожгли палатки, чтобы остановить нас. Что священник был рядом с ними и даже глазом не повел. Я слышал это от двух разных людей, и оба говорили одинаково, шёпотом, оглядываясь. Никто из этих двоих, а тем более из всей деревушки, не сказал, что ярмарку поджёг лис.

Акио молчал.

— Люди не глупы, Акио, — продолжал Драгомир. — И они видели, кто жёг. Они видели, кто тушил. Огонь, которому ты приказал лечь, они тоже видели. Может быть, не до конца поняли. Но все-таки видели. И кто-то уже говорит: «На землю снизошёл сам Бог».

— Бог...

— Так говорили люди.

Акио опустил голову.

Он сидел так долго, обхватив колени, и Драгомир никуда не торопил мальчика. Над долиной медленно поднималось солнце. Туман отступал. Где-то далеко пропел петух.

— Я думал, они меня проклинают, — сказал наконец Акио.

— Некоторые, наверное, и проклинают.

— Но не все.

— Да, не все.

— И убили их... — Он поднял глаза, и в них, сухих и странно ясных, мелькнуло что-то новое, тяжёлое и острое. — Всех тех людей убила Церковь...

— Да.

— Не я...

— Не ты.

Акио долго молчал. Потом негромко, ровно, без дрожи произнёс:

— От этого... Как-то легче не становится...

— Знаю. Знаю...

Акио разжал пальцы, и на ладонях у него остались красные полукруглые следы от ногтей. Он посмотрел на них, потом на Драгомира, и губы его, обычно упрямые, дерзкие, ехидные, сложились в узкую, жёсткую линию.

— Я их не прощу. Не прощу убийц. Сколько бы они ни прикрывались именем своего "Бога" — сказал он тихо.

Драгомир не ответил. Он только положил ладонь на его плечо, и на этот раз мальчик не отстранился.

В город они вошли к полудню.

Он носил название "Озёрск" и стоял на узкой полоске земли между двумя озёрами, соединёнными каналами и мостами. Дома там были невысокие, кирпичные, с красными крышами и яркими ставнями, у каждой двери висели ящики с цветами, а на каждом углу журчал маленький фонтан. Люди ходили не торопясь, разговаривали вполголоса, и в воздухе стоял тот приятный лёгкий запах, который бывает только в местах, где никто никуда не опаздывает.

Но у ворот было довольно шумно.

Широкая арка, украшенная гербами, перегораживалась тяжёлой решёткой. Вдоль неё стояли стражники в зелёных плащах, и возле каждого стоял стол, заваленный мешками и свёртками. Очередь тянулась на добрую сотню шагов, и торговцы, нетерпеливо топтавшиеся с тележками, ворчали и поглядывали на солнце.

— Весовая палата, — шепнул Драгомир. — Тут проверяют всё, что ввозят. Мясо, соль, ткань, травы. Платят за товар пошлину. Ну, или не платят.

— А если они не заплатят эту пошлину?

— То товар конфискуют.

— А у нас...

— У нас только травы.

Он помолчал.

— Горная мята, — добавил он тише. — Без пломбы. Да, дела...

Акио почувствовал, как сжался желудок.

— И что это значит?

— Что она считается контрабандой. Её вывозят с гор тайно, в обход налога. Если досмотрщик поймёт, что это за мята, он заберёт всё и ещё оштрафует нас поверх всего...

— И что же делать?

Драгомир улыбнулся.

— Сказать правду.

— Какую?

— Ту, которую можно сказать.

Очередь двигалась непомерно медленно. Путники стояли в ней почти до вечера, и за это время Акио успел рассмотреть всё: и красных, потеющих торговцев, и бородатых возчиков, и женщин с корзинами яиц, и одного старика, пытавшегося пронести через ворота живую курицу под плащом. Уши его чутко ловили разговоры, и в этой толпе привычные уколы казались скорее щекоткой, чем болью.

Когда подошла их очередь, перед ними оказался толстый, лоснящийся человек с красным лицом, сидевший за столом, как король за троном. На нём была зелёная куртка с медными пуговицами, на пальцах блестели перстни, а перед ним лежали весы и толстая книга учёта.

— Следующий, — буркнул он, не поднимая глаз. — Что везёте?

— Лекарственные травы, господин, — вежливо сказал Драгомир. — От кашля.

— Показывай.

Драгомир протянул ему лёгкий мешок. Досмотрщик развязал горловину, запустил внутрь пухлые пальцы, вытащил пучок стебельков, понюхал.

— Мята, — сказал он.

— Горная.

— А то. Дорогая, вишь.

— Для простуды, — кивнул Драгомир. — Помогает при кашле, при жаре, при тяжёлом дыхании. Мы везём её для знакомого лекаря.

Каждое купеческое слово было чистой правдой.

Ни одного слова неправды. Мята действительно помогала от кашля, чабрец помогал от простуды, а лекарем, которого Драгомир имел в виду, была вполне реальная женщина, которой он хотел продать часть трав. Он просто не сказал, что главным покупателем он считает вовсе не её.

Уши Акио молчали.

Досмотрщик поднял глаза, окинул купца оценивающим взглядом.

— Пломба есть?

— Нет.

— Почему?

— Мы купили в Подгорье, у частного продавца.

— Знаю я вашего частного продавца, — буркнул досмотрщик. Он помолчал, перебирая стебли. — Пошлина за непломбированный товар двойная. Двенадцать мергинов.

Укол.

Акио, стоявший рядом, едва заметно, быстро, коснулся пальцами шапки.

— Двенадцать? — переспросил Драгомир, и голос его не дрогнул. — Но это почти вся стоимость.

— Таков закон, и он един для всех.

Второй укол, в этот раз намного острее.

Драгомир чуть склонил голову, будто взвешивая каждое слово досмотрщика.

— Господин досмотрщик, — сказал он мягко. — Позвольте уточнить. По уложению Весовой палаты, пошлина за непломбированные травы составляет одну десятую стоимости, а не вторую часть. Я знаю, потому что платил её в Горунде и в трёх других городах. Если же в Озёрске порядок изменился, я готов заплатить, но тогда мне понадобится письменное подтверждение от Правящей Палаты с печатью. На случай, если мне придётся объяснять разницу кому-нибудь повыше.

Лицо досмотрщика едва заметно дрогнуло.

Он смотрел на Драгомира долго, пристально, и красные щёки его медленно, мучительно, сжимались в упрямую складку.

— Оплатите одну десятую и можете проезжать, — сказал он наконец сквозь зубы.

— Благодарю.

— Мергин и два медяка.

— С удовольствием.

Драгомир отсчитал монеты. Досмотрщик, не глядя, смёл их в ящик, сунул в мешок пломбу и махнул рукой.

— Проходите. Следующий!

Путники прошли через арку, не оглядываясь. Только пятки их сверкали.

— Ты мог просто заплатить двенадцать, — шёпотом сказал Акио, когда они отошли подальше. — Он бы не заметил.

— Мог.

— Но ты ведь спорил.

— Двенадцать мергинов, — сказал Драгомир, — это ровно столько, сколько стоит вся наша трава. Я бы остался ни с чем. А так...

Он усмехнулся.

— Правда редко бывает «всей». Но иногда её части хватает, чтобы пройти куда угодно.

Акио улыбнулся.

— Как капитан Остап?

— Да, как капитан Остап, — согласился Драгомир. — Только я никогда не оставляю второй сапог дома. Я просто... Оставляю его в мешке, недалеко от себя.

«Ласковый зверёк» оказался вовсе не лавкой.

Они искали его почти час. Спрашивали у лавочников, у водоносов, у мальчишек, торговавших пирожками, и каждый отвечал по-своему, но все описывали одно: большой дом на набережной, за высокой решёткой, где живёт «та самая дама с кошками». Дом стоял на берегу озера, трёхэтажный, светло-жёлтый, с тонкими белыми колоннами и балконами, на которых то и дело мелькали пушистые силуэты. На воротах висела табличка с искусной надписью: «Ласковый зверёк. Дом любителей кошек».

Драгомир остановился перед воротами.

— Не волнуйся, — тихо сказал он. — Я говорю. Ты слушаешь.

— А если они...

— Что?

— Если они что-то почуют?

Драгомир посмотрел на него.

— Кошки что ли? — спросил он.

— Ну да.

— Они, по-моему, и так все про тебя знают.

— А если эти "любители" что-то пронюхают?

— Значит, тебе придётся держаться изо всех сил, чтобы не раскрыть себя.

И тут же Драгомир нажал на звонок.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла молодая служанка в накрахмаленном переднике и чепце, и лицо у неё было каким-то странно отсутствующим, будто она давно привыкла не удивляться ничему.

— Вы к госпоже? — спросила она.

— Если она ещё принимает гостей, — сказал Драгомир. — Мы привезли подарок для её питомцев. От друзей с гор.

Служанка ничего не ответила. Только слегка склонила голову и жестом пригласила войти.

Дом внутри был светлым, просторным, уставленным мягкой мебелью, с высокими окнами, выходящими на озеро. Полы блестели, на стенах висели портреты кошек в рамах, на каждом диване лежала подушка с вышитой кошачьей мордой. Пахло лавандой, молоком и чем-то тёплым, живым, уютным. А на всём этом, на креслах, столиках, подоконниках, лестнице, перилах, шкафах, в корзинах и на коврах, сидели, лежали, ходили, мурлыкали, спали и умывались разного рода кошки.

Много кошек. Даже как-то слишком...

Акио остановился на пороге.

Этих всяких кошек было так много, что мальчик сперва никак не мог сосчитать их всех. Серые, чёрные, рыжие, белые, пёстрые, толстые, как подушки, и тонкие, как веретёна. Они лениво поворачивали головы, глядели на гостей зелёными, жёлтыми, голубыми глазами и снова отворачивались, умываясь или щурясь на солнце.

Но стоило Акио сделать шаг вперёд, как всё вокруг резко изменилось.

Сначала замерла рыжая кошка, лежавшая на ближайшем кресле. Она подняла голову, повела носом, вдруг, словно ударенная током, выгнула спину и зашипела. Громко, злобно, как будто плюясь в незваного. Следом зашипела вторая. Потом третья. Серый кот, дремавший на комоде, вскочил, встал дыбом, превратился в огромный, пушистый, шипящий шар. Белая кошка на лестнице, пригнувшись, прижала уши и тихо, хрипло, угрожающе заворчала.

— Акио, — предупреждающе прошептал Драгомир.

— Я ничего не делаю.

— Не двигайся.

— Я не двигаюсь!

Кошки начали окружать его.

Они спрыгивали с мебели, выходили из-за углов, стекались со всех сторон. Они шли медленно, не сводя с него горящих глаз, обходя полукругом, выгнув спины и вздыбив хвосты. Они шипели и рычали, а те, что поменьше, жались к ногам старших и испуганно поглядывали на мальчика. Одна, чёрная как смоль, обошла вокруг него, вытянув шею, и принюхалась к подолу плаща. Потом чихнула и отскочила.

— Пахнет лисом, — вдруг тихо, отчётливо сказала служанка.

Акио вздрогнул.

— Простите? — переспросил Драгомир.

— Кошки... — Она слегка улыбнулась. — Они всегда так. Не обращайте внимания. Госпожа просто привыкла, что все гости пахнут всякой дичью.

Это была шутка какая-то? Уши упорно молчали. Служанка действительно так думала, не зная настоящей причины.

— Мы... Постараемся сильно вам не мешать, — выдавил Драгомир.

— Госпожа сейчас к вам спустится, ожидайте.

Служанка вышла.

Драгомир и Акио остались стоять посреди огромной, залитой светом гостиной, в кольце шипящих кошек, совершенно не двигаясь. Время тянулось невыносимо медленно. Акио чувствовал, как по спине градом стекает холодный пот. Шапка сидела плотно, но ему казалось, что каждая кошка видит сквозь неё острые рыжие уши.

Но вдруг что-то изменилось.

Мальчик не понял сразу, что именно. Просто заметил, что шипение стало тише. Сначала одна кошка замолчала. Потом другая. Хотя они всё ещё стояли вокруг, но уже не вздымали хвосты, не прижимали уши, а только пристально, непонимающе, внимательно смотрели на мальчика. Чёрная, обнюхавшая его плащ, снова подошла, вытянула шею, осторожно, робко ткнулась носом ему в ботинок.

— Драгомир...

— Тише. Не шевелись.

Чёрная фыркнула. Села. Потом, неожиданно, тихо, с хрипловатым мурлыканьем, потёрлась боком о его ногу.

Акио замер.

Она потёрлась ещё раз. Прошла вдоль голенища, обвила его хвостом, как верёвкой, и ткнулась лбом в ногу. За ней подошла рыжая, та, что шипела первой. Она вытянула шею, принюхалась и вдруг мягко, медленно, потёрлась щекой о край плаща. Потом третья. Четвёртая. Серый кот с комода спрыгнул на пол, неуверенно, боком, подошёл ближе и, наконец, не выдержав, влез передними лапами Акио на бедро и ткнулся мордой в самую ладонь.

— Что они делают? — прошептал Акио.

— Я не знаю, — ошарашенно ответил Драгомир.

Кошки лезли к нему со всех сторон.

Они тёрлись об ноги, об руки, об полу плаща. Они мурлыкали, громко, радостно, сбивчиво, как будто пытались перекричать друг друга. Белая спустилась с лестницы и вскарабкалась ему на плечо, запустив коготки в ткань. Рыжая встала на задние лапы и толкнула его лбом в живот. Кто-то, пушистый и круглый, уселся ему на ботинок и принялся с явным удовольствием вылизывать лапу. Маленький полосатый котёнок, которого Акио раньше не замечал, полез по плащу вверх, добрался до пояса и с отчаянным писком повис на нём, как на ветке.

Акио стоял посреди этого мягкого, тёплого, мурлыкающего хаоса и не знал, что делать.

— Эй... — выдавил он. — Эй, подождите. Не надо. Я... Ай! Не туда! Это мой хвост!

— Это... — Драгомир, не выдержав, расхохотался. — Это же... Акио, ты им полюбился!

— Я их об этом не просил!

— Они тебя... — Он вытер слёзы. — Они тебя всего облепили!

— Я это и без тебя заметил!

— Что у вас здесь происходит?

Голос раздался сверху, с лестницы. Низкий, хрипловатый, с лёгким удивлением.

Все повернулись.

По ступеням спускалась женщина.

Ей было лет пятьдесят где-то... А может и больше.

Невысокая, полная, румяная, с сильной проседью в тёмных, туго завитых волосах и яркими живыми карими глазами. Она была одета в мягкое сиреневое платье с кружевом и держала в руках бархатную подушку, на которой дремал огромный белый кот. На плечах у неё, на руках, на подоле платья, на каждой ступени, по которой она шла, висели, лежали и ползали кошки: десятки, если не сотни.

Она остановилась на последней ступеньке.

Посмотрела на мальчика, облепленного кошками.

— Господи Боже мой... — только и проговорила она.

— Госпожа Тенн? — осторожно спросил Драгомир, склоняя голову. — Прошу прощения за внезапное вторжение. Мы...

— Подождите, — сказала она.

Она не сводила глаз с мальчика. На лице её, румяном, добродушном, впервые за всё время появилось выражение чистого, детского, ничем не прикрытого изумления.

— Я держу кошек уже двадцать три года, — медленно сказала она. — Я знаю каждую из них как собственного ребенка. Они не любят чужих. Они не любят мужчин. Они не любят детей. Они шипят на всех, кто входит в мой дом, и это длилось десятилетиями. А тут... — Она повела рукой. — Они сами пошли к вам, мальчик. Все. Даже Бисквит, а он не подходит ни к кому, кроме меня.

Она посмотрела на кота у себя на подушке. Тот, сонно приоткрыв один глаз, равнодушно зевнул.

— Ну... или почти все, — поправилась она.

— Я не знаю, почему они все ко мне пристали... — честно сказал Акио.

— И я не знаю. — Она помолчала. — Но... За этим приятно наблюдать.

Госпожа Тенн спустилась в гостиную, и кошки тут же расступились перед ней, а двое, самые смелые, снова вернулись к Акио и принялись тереться об его ноги. Госпожа Тенн подошла к дивану, села, расправила платье и спросила довольно деловито:

— Итак. Что вы хотели?

Драгомир заговорил, не торопясь.

Он начал издалека: с гор, с тропы, с людей, которые знают, что нужно кошкам. Рассказывал спокойно, красиво, без нажима, и госпожа Тенн, сидя на диване с белым котом на коленях, слушала внимательно, и в её карих глазах мелькало любопытство.

Купец не называл имён. Не говорил, откуда именно взялась мята. Только то, что она горная, особая, пряная, и что кошки от неё теряют голову.

— Мята, — повторила госпожа Тенн. — Кошачья?

— Самая сильная.

— У меня её в саду целая грядка растет. Зачем мне то, чего у меня итак в избытке?

— Эта мята вовсе не такая, — мягко сказал Драгомир. — Моя мята растёт на высоте, где не бывает дождей. В ней втрое больше масла. Вы, вероятно, знаете, что чем больше масла...

— ...тем сильнее эффект, — кивнула она. — Знаю. Покажите.

Драгомир развязал мешок, вытащил пучок серо-зелёных стеблей и протянул его ей.

Госпожа Тенн взяла пучок из рук купца, поднесла к носу и медленно вдохнула.

В тот же миг белый кот на её коленях широко распахнул глаза.

Он уставился на стебли. Зрачки его расширились, превратились в огромные чёрные озёра. Он вытянул шею, дрожа, тихо, жалобно мяукнул и вдруг, соскочив с колен, прыгнул на ковёр и принялся кататься по полу, дико, самозабвенно, перекатываясь с боку на бок, вытягиваясь, мурлыча и издавая звуки, которых Акио ещё не слышал.

— Бисквит! — ахнула госпожа Тенн. — Бисквит, что с тобой такое?

Но Бисквит госпожу уже не слышал.

За ним, по очереди, как заражённые, повалились все остальные. Рыжая, чёрная, серая, пёстрая: все, кто был в гостиной, учуяв запах, бросились к дивану, к ногам госпожи, к мешку, и начали кататься, тереться, урчать, выгибаться, ловить воздух лапами и с блаженными лицами тянуться к пучку загадочного растения.

Госпожа Тенн смотрела на это, прижав руки к груди, и лицо её медленно расплывалось в улыбке.

— Боже мой, — прошептала она. — Господи Боже. Я никогда такого не видела...

— Это только запах, — сказал Драгомир. — Представьте, что будет, если...

— Сколько?

— Простите?

— Сколько вы просите? — слегка взвизгнув, вопросила Тенн.

Драгомир помедлил с ценой. Он чувствовал, как внутри него медленно, плавно, стягивается расчётливая, холодная нить. Купцу было некуда торопиться, так что...

— Я хотел бы предложить вам кое-что другое, — сказал он.

— Что именно?

— Вечер.

Госпожа Тенн нахмурилась.

— Какой вечер?

— Особенный. «Вечер кошачьих радостей». Вы приглашаете подруг, тех, кто любит кошек так же, как вы. Тех, кто готов потратиться на лучшее. Мы привозим мяту. Вы показываете, что может эта трава. И каждая дама, увидев, как её питомец сходит с ума от счастья, захочет такую же.

Она смотрела на него несколько секунд.

Потом тихо, коротко, радостно рассмеялась.

— А вы хитрец, — сказала она. — Хитрец, каких мало.

— Я торговец.

— Это одно и то же.

— Лишь иногда.

— И сколько вы хотите за этот вечер?

— Ничего. — Драгомир слегка улыбнулся. — Только право продавать мяту вашим гостьям. И, если позволите, половину от выручки.

Госпожа Тенн прищурилась. Потом, не раздумывая, протянула ему руку.

— Договорились, — сказала она.

В дверях, в глубокой тени коридора, тихо шевельнулась фигура.

Акио, всё ещё облепленный кошками с головы до пят, повернул голову. Уши, прижатые шапкой, слегка дрогнули. Он услышал дыхание: ровное, спокойное, слишком ровное. И тут же поймал взглядом тёмный силуэт.

Молодой человек в синевато-сером кафтане стоял у косяка, сложив руки на груди, и смотрел на купца с мягкой, вежливой, невозмутимой улыбкой.

Человек из Гардии.

— Добрый день, — сказал он негромко. — Господин Харстон, если не ошибаюсь?

Он представился коротко: Ольвин, клерк озёрского отделения. Говорил тихо, спокойно, без нажима, и каждое его слово, как положено любому слову гардийцев, ложилось ровно, прозрачно и неоспоримо. Акио прислушался и, как всегда, ничего не услышал.

— Прошу прощения за резкое вторжение, — сказал он. — Мы узнали, что вы прибыли в Озёрск, и позволили себе навести справки. Вы везёте мяту.

— Верно, — сказал Драгомир.

— Горную, непломбированную. Стоимость партии нам известна. Дом Гардия готов выкупить её у вас немедленно, прямо сейчас, за двадцать мергинов серебром.

Драгомир молчал.

— Это справедливая цена, — продолжал Ольвин. — Она соответствует рыночной. Вы получите деньги без риска, без хлопот, без пошлин, без посредников. Всё, что от вас потребуется, так это ваша подпись.

— Двадцать? — повторил Драгомир.

— Совершенно верно. Двадцать.

— Это почти вдвое меньше, чем я рассчитывал выручить.

— Мы об этом тоже знаем. — Ольвин слегка кивнул. — Но вы не учитываете риск. Если ваш так называемый "вечер" не удастся, если дамы не купят ваш товар, если мята потеряет силу или кто-то, упаси Господи, донесёт на вас в Палату... Вы останетесь ни с чем. А срок у вас, насколько мне известно, истекает через два дня.

Он помолчал.

— Гардия никому не лжёт, господин Харстон. Правда в том, что завтра вы можете оказаться и без товара, и без денег. А мы предлагаем вам двадцать мергинов сегодня.

Это было тяжело...

Акио слышал это каждой своей клеточкой. Правда, чистая, прозрачная, холодная, без единого изъяна. Без нажима, без угрозы, как кирпичи, которые Мелен складывал в Каменном Броде. Она не требовала верить. Она просто стояла, как непреодолимая стена.

Драгомир пристально смотрел на клерка.

Он видел его насквозь: молодой, вежливый, исполнительный, не желающий зла. Он действительно предлагал справедливую цену. Он действительно думал, что помогает. И, как всегда в Гардии, правда была на стороне Ольвина.

Купец мог согласиться на это предложение.

Это было бы легко: подписать, получить деньги и дальше, с двадцатью, или с двадцатью и тем, что есть, искать, чем закрыть остальное. Без риска. Без бессонной ночи. Без позора, если "вечер" сорвётся.

Но долг не закрывался.

— Благодарю, — сказал Драгомир наконец. — Я ценю вашу честность.

— Хм? И что это тогда значит?

— Это значит «нет».

Ольвин слегка наклонил голову. Ни досады, ни удивления на его лице не отразилось.

— Я так и думал, — тихо сказал он. — Но я обязан был вам это предложить.

Он поклонился госпоже Тенн, сказал что-то про великодушное гостеприимство и вышел так же бесшумно, как вошёл. Акио проводил его взглядом и только потом заметил, что стоит, зажав в кулаке край плаща.

— Ты очень рискуешь со своим отказом, — шепнул он купцу.

— Знаю.

— А если...

— Если не получится, у нас останется то, что есть. Но если получится...

Драгомир не договорил.

И "вечер" удался на славу.

Он начался в сумерках, когда над озером зажглись первые огни, а в гостиной «Ласкового зверька», убранной цветами и белыми лентами, собрались дамы. Их было двенадцать: все разные, нарядные, надушенные, увешанные кольцами. Одни держали на руках кошек, другие несли корзинки, из которых выглядывали пушистые морды, третьи пришли просто посмотреть. Они рассаживались на диванах, переговаривались вполголоса, обмахивались веерами и бросали друг на друга взгляды, в которых легко читалось всё, чего не стоило говорить вслух.

— Ах, Матильда, какая прелестная у вас шаль...

— Не правда ли? Мне её прислали из столицы.

— Но, дорогая, такая же была у вашей кузины.

— Вы ошибаетесь.

Акио, стоявший в углу рядом с буфетом, слушал и тихо улыбался. Его присутствие объясняли просто: помощник торговца, мальчик, который будет подавать мешки. Кошки, облепившие его ещё днём, понемногу разбрелись, но каждая, проходя мимо, обязательно задевала его хвостом, а белый Бисквит, не отходивший от него ни на шаг, сидел у ног мальчика и с блаженным видом тёрся головой о колено.

— Дамы! — раздался голос Драгомира.

Он вышел на середину комнаты, одетый в чистый, отутюженный кафтан, с мешком в руках, и встал так, чтобы свет люстры падал ему на плечи. Голос его звучал мягко, спокойно, с лёгкой, почти ленивой уверенностью.

— Благодарю, что пришли. Сегодня у нас особенный вечер. Вы все любите своих питомцев. Все знаете, как важно им доставить радость. И вот... — Он развязал мешок. — У меня есть для них нечто совершенно необыкновенное.

Он вытащил пучок мяты.

По комнате прошёл вздох.

Кошки, лежавшие на диванах и коленях, как по команде, подняли головы. Рыжий кот на коленях у полной дамы в зелёном шёлке задрожал. Белая кошка с голубыми глазами вскочила, расправила хвост и мяукнула так громко, что дамы вздрогнули.

— Это горная мята, — продолжал Драгомир. — Её собирают на высоте, где не растёт ничего другого. В ней втрое больше силы, чем в обычной. Одной щепотки достаточно, чтобы любая кошка почувствовала себя на седьмом небе.

Он поднёс пучок к носу ближайшего кота, вытянул руку, и тот, не выдержав, слизнул листок. И сразу же, с протяжным стоном, повалился на спину, раскинув лапы.

Дамы ахнули.

А потом началось то, что Акио потом вспоминал с улыбкой ещё очень долго. Кошки, одна за другой, учуяв запах, срывались с колен, с диванов, с подлокотников, с каминной полки, прыгали, катались, терлись, ловили мяту лапами, мурлыкали, визжали, взбирались друг на друга. Рыжий кот, повисев на занавеске, сорвал её, и она накрыла двух дам. Чёрная кошка забралась на люстру, закачалась на ней, как на качелях, и жалобно, счастливо запела. Кто-то уронил поднос. Кто-то засмеялся. Кто-то вскрикнул: «Мой Пушок!»

— Сколько? — раздался хрипловатый голос.

Драгомир обернулся.

Полная дама в зелёном шёлке, красная от смеха, подалась вперёд, прижимая к груди обезумевшего кота.

— Сколько вы требуете за пучок?

— Три мергина, — спокойно сказал Драгомир.

— Беру два!

— Беру три! — раздалось с другого дивана.

— А я пять!

— Вы с ума сошли, дорогая, тут же...

— Я беру десять!

Это была звенящая лавина денег. Дамы, ещё минуту назад вежливо улыбавшиеся друг другу, теперь вскакивали, размахивали кошельками, перекрикивали друг друга и наперебой тянули руки. Акио, слушавший ушами, едва успевал оправляться от колких иголок, летящих ему в уши со всех сторон: «Я никогда не платила больше четырёх», «У меня и так три таких», «Это для брата», «Мне это совсем не нужно».

Он тихо, не двигая губами, шепнул Драгомиру:

— Вторая слева. У неё в кошельке вдвое больше, чем она говорит.

— Спасибо, — одними губами ответил Драгомир.

И продолжил, как ни в чём не бывало, обращаясь именно к ней:

— Сударыня, для особых покупателей у нас есть отборный пучок. Двенадцать мергинов.

— Двенадцать?!

— Ровно столько, сколько требуется для настоящего подарка.

— Беру! — выдохнула она.

Через час всё было кончено. В мешке не осталось ни одного пучка. Драгомир стоял посреди разорённой гостиной, среди растерзанных занавесей и перевёрнутых подушек, держа в руках тяжёлый кожаный мешочек, и лицо у него было такое, будто он не верил собственным пальцам.

— Сколько? — тихо спросил Акио, подойдя.

— Семьдесят два, — выдохнул Драгомир. — Семьдесят два мергина.

— Вместе с десятиной?

— С десятиной.

Он быстро, ловко отсчитал из мешочка семь монет и положил в отдельный маленький кошелёк.

— Это кошачьим, — сказал он. — Когда увидимся.

— Они не получат их раньше?

— Получат, когда я вернусь на тропу.

— А ты вернёшься?

— Я же дал им слово. Значит вернусь.

Остальные шестьдесят пять он добавил в «долговую» копилку.

— Двести сорок пять, — медленно произнёс Акио, пересчитав.

— Двести сорок пять.

— Не хватает...

— Пятидесяти пяти.

Они помолчали.

— До срока два дня, — сказал Акио.

— Меньше.

— Это много?

— Для одного разговора с Гардией... — Драгомир усмехнулся. — Достаточно, чтобы лишний раз понервничать.

Госпожа Тенн, увидев их стоящими посреди комнаты, подошла сама. Она шла медленно, переступая через раскиданные подушки, с белым котом на плече и бархатной накидкой на руке. Подойдя, она остановилась, улыбнулась и положила Драгомиру в ладонь маленький красивый кошелёк.

— Моя доля, — сказала она. — Это больше, чем я рассчитывала. Спасибо.

— Благодарю вас за гостеприимство.

— Не за что.

Госпожа Тенн посмотрела на Акио.

Мальчик стоял у стены, сжимая в руках края плаща. Бисквит, вскарабкавшись ему на плечо, тихонько мурлыкал на ухо. Ещё пять или шесть кошек, свернувшись, спали у него на ногах.

— Знаете, мальчик, — сказала госпожа Тенн, — я двадцать три года держу кошек и ни разу не видела, чтобы они сначала так шипели, а потом так ластились. К вам, как к родному.

Акио смутился.

— Я ничего не делал.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Это и странно. Вы заходите к нам ещё. Любой из вас. Даже без мяты.

Она погладила Бисквита по голове. Тот лениво приоткрыл глаза, посмотрел на неё, потом на Акио и снова закрыл их.

— И берегите себя, — добавила она тише, так, чтобы слышал только он. — Кошки, они чувствуют благих людей. Просто так ни к кому не ластятся.

Она ушла, шурша шёлком.

А Акио остался стоять у стены, глядя ей вслед. Он ничего не понял. Но что-то, совсем маленькое, тёплое и странное, дрогнуло у него внутри, и он вдруг подумал, что, может быть, кошки приходят к нему не просто так.

Драгомир тронул его за плечо.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно спать. Завтра будет долгий день.

Они вышли в ночь, и за их спиной, в окне светло-жёлтого дома, ещё долго колыхались занавески от повисших на них котят.

Глава 18. Два тигра

Двадцать восьмое число началось с запаха лаванды и чьего-то мурлыканья над самым ухом.

Акио открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок был высоким, белым, с лепным цветком посередине. Постель была такой мягкой, словно облако, и такой большой для всего лишь одного мальчика. Казалось, что на этой кровати можно было поместить сразу десять Акио за раз.

А на груди у мальчика, тяжёлый, горячий, раскинувшись во всю ширину, лежал огромный белый кот и смотрел ему прямо в лицо круглыми голубыми глазами.

— Ну привет, Бисквит, — хрипло сказал Акио.

Кот в ответ только моргнул.

— Слезь с меня. Я не могу дышать.

Но Бисквит не двинулся. Только мурлыкнул громче, переступил лапами, примяв Акио рёбра, и устроился поудобнее, всем своим видом показывая, что не понимает, каким образом мешает мальчику дышать.

Акио вздохнул, закрыл глаза и тихонько, не желая насилу скидывать с себч комок мягкого тепла, улыбнулся.

Госпожа Тенн поселила их на втором этаже, в светлой комнате с видом на одно из озёр. Она не спрашивала, надолго ли, и не требовала платы. «Знаете что, а заночуйте у меня! Оставайтесь, сколько душе угодно, — сказала она накануне, взмахнув кружевным платком. — Мои кошки всё равно вас так просто не отпустят».

И она была права.

Кошки никого не отпускали ни на секунду: они спали у Акио в ногах, у него на подушке, на его плаще, брошенном на стул, а к утру одна рыжая, самая смелая, залезла ему в рукав и устроилась там, как в норе.

Как только Бисквит отошел по нужде, Акио осторожно вытащил кошку из рукава, посадил её на подоконник, а сам сел на кровати.

Драгомира в комнате не было.

Акио нахмурился. Он прислушался ушами и уловил внизу, в гостиной, негромкие голоса: купца и хозяйки. Говорили они спокойно, деловито и без напряжения.

Акио встал, натянул плащ, надел шапку, привычным движением заправил под неё выбившийся рыжий клок волос и вышел из комнаты.

Бисквит, неожиданно взявшийся словно из воздуха, неторопливо двинулся следом за мальчиком.

В гостиной уже был накрыт стол. Госпожа Тенн, румяная, в утреннем розовом платье, спокойно разливала чай по чашкам. Драгомир сидел напротив, выбритый, аккуратный, в свежей рубахе, подаренной накануне одним из гостей вечера, и пересчитывал на скатерти маленькие стопки монет.

— А, проснулся, — сказал он, не поднимая глаз. — Садись. Ешь. Нам предстоит большой день.

— Что за день?

— Хороший. — Драгомир улыбнулся. — Двадцать восьмое число. Завтра вечером срок. Нужно закончить дела.

Акио сел за стол. Перед ним тотчас появилась тарелка с горячими булочками, блюдце мёда и чашка с дымящимся чаем. Он принялся есть, не спрашивая больше ни о чём, и только когда последняя булочка исчезла, спросил:

— Сколько у нас всего?

— Двести сорок пять в долговых. — Драгомир тронул ближайшую стопку. — Семь на жизнь. Ещё семь кошачьих. И вот это. — Он кивнул на кошелёк госпожи Тенн. — Доля хозяйки этого места, которую она отдала вчера. Тоже пойдет в дело.

— Не хватает пятидесяти пяти.

— Пятидесяти пяти, — подтвердил Драгомир. — До срока у нас один день.

Он помолчал.

— Я не буду ждать вечера двадцать девятого, — сказал он негромко. — Пойду в отделение Гардии сегодня. Внесу всё, что есть. Получу расписку. Это... — Он поискал слово. — Это будет как страховка. Если что-то пойдёт не так, у нас на руках будет бумага, что мы почти расплатились.

— А остальное?

— Остальное доберём.

— Как?

— Не знаю пока. — Он усмехнулся. — Но у нас на это есть целый день.

Госпожа Тенн, до этого молча наблюдавшая за ними, поставила чайник и сказала, не глядя ни на кого:

— У меня в подвале две бутылки хорошего вина. Могу продать подругам с наценкой. И ещё парочка шалей, которые никому не нужны.

— Госпожа Тенн...

— Не спорьте со мной. — Она подняла ладонь. — Вы вчера принесли в мой дом больше, чем потратили. Я не хочу, чтобы вы ушли отсюда почти безо всего.

Драгомир помолчал. Потом улыбнулся и слегка склонил голову.

— Благодарю вас.

— Не за что. — Она повернулась к Акио. — А вы, мой дорогой, ешьте. Вы очень и очень худой.

— Да ем я, ем... — смущённо пробормотал Акио.

— Маловато.

Бисквит, сидевший у его ног, одобрительно мурлыкнул.

Отделение Гардии в Озёрске стояло на углу набережной, в квартале, где жили торговцы и разного рода менялы.

Здание было новым, светлым, из белого кирпича, с высокими окнами и узорной решёткой над дверью. На фронтоне, под самой крышей, висел знакомый знак: раскрытая книга и весы. Внутри стояла та же тишина, что и в Каменном Броде: тёплая, густая, пахнущая воском и бумагой. Служители в синевато-серых кафтанах двигались между столами бесшумно и ровно, не поднимая глаз.

Ольвин принял их сразу.

Он вышел из-за дальнего стола, вежливо поклонился и без лишних слов проводил в небольшой кабинет, где на столе уже лежала раскрытая тетрадь. Драгомир сел напротив. Акио встал за его спиной, привалившись к стене, и принялся слушать.

— Вы желаете внести платёж в частичную оплату вашего долга, — лукаво поинтересовался Ольвин.

— Да. Двести сорок пять мергинов.

— Насколько я знаю, это неполная сумма.

— Да, вы все правильно поняли. Остаток я внесу в срок.

Ольвин молча кивнул. Лицо его оставалось гладким и спокойным. Он не удивился, не спросил, откуда деньги, не заметил, что часть монет ещё пахла лавандой. Достал из ящика чистую расписку, обмакнул перо, и в тишине кабинета негромко, ровно зазвучал скрип.

Акио слушал ушами. Ничего. Ни единого укола.

Драгомир отсчитал серебро. Двести сорок пять мергинов, стопка за стопкой, ложились на сукно, и Ольвин пересчитывал их тонкими, быстрыми пальцами, ни разу не сбиваясь. Когда последняя монета легла на место, он поставил печать и протянул листок.

— Остаток составляет пятьдесят пять мергинов, — произнёс он. — Срок: вечер двадцать девятого дня. Вы можете внести остаток здесь или в любом другом отделении торгового дома.

— Благодарю вас.

— Гардия говорит только правду.

Ольвин помедлил. Потом, не поднимая глаз, добавил почти беззвучно:

— Дом не станет вас искать до полуночи третьего дня после срока.

Драгомир застыл с распиской в руке.

— Простите?

— Это не какая-то привилегия, — спокойно сказал Ольвин, а затем продолжил так быстро, словно на ходу сочинял скороговорку. — Срок остаётся сроком. Я сообщаю лишь то, что вам, вероятно, будет полезно знать о том, что если вы, упаси Боже, затянетесь двадцать девятого числа, то вас не будут искать до вечера второго числа предстоящего месяца.

Ольвин поклонился. И больше он не сказал ни слова.

Но Акио, стоявший у стены, почувствовал, как внутри него медленно, с лёгким звоном, что-то распрямляется. Уши молчали. Ольвин говорил правду. Что бы за ней ни стояло, чья бы воля ни диктовала ему эти слова, она была настоящей.

— Идём, — тихо сказал Драгомир.

Они вышли в коридор, прошли через зал, толкнули дверь, и на крыльце, в нескольких шагах от них, прямо на ступенях, стоял человек.

Он стоял спиной к ним и смотрел на канал.

Невысокий, круглый, в добротной чёрной рясе с серебряной цепью на груди. В одной руке он держал толстую книгу в кожаном переплёте, в другой складной веер, которым лениво, с наслаждением, обмахивался, хотя утро было достаточно прохладным. Голова у него была большая, лысая, розовая, с венчиком седых волос над ушами. Когда он обернулся, лицо оказалось мягким, румяным, добродушным, с мелкими, острыми, чересчур весёлыми глазками.

— Господин Харстон! — воскликнул он, всплеснув руками. — Какая радость! Я ждал вас с самого утра!

Драгомир остановился.

— С кем имею честь?

— Брат Мартин. — Круглый человек учтиво склонил голову. — Дознаватель собора, поверенный по делам приходов. Прошу прощения, что не смог уведомить заранее. Но в нашем деле, знаете ли, торопливость не порок.

Он говорил ласково, певуче, с тем радушным придыханием, с каким говорят хозяева на шумных праздниках.

Акио напрягся.

Он стоял в полушаге позади купца, и под шапкой, под плотной шерстью, у него вдруг заныли уши. Не от лжи. Пока не от лжи.

От чего-то другого. От холода, который шёл от этого весёлого лица. От тонкой, едва заметной, но абсолютно мёртвой улыбки.

— Чем могу служить вам, брат Мартин? — спокойно спросил Драгомир.

— Служить? — Мартин рассмеялся. — Нет, нет, нет, что вы! Это я хочу служить вам. Я пришёл помочь.

Укол.

Акио вздрогнул и быстро, почти незаметно, коснулся пальцами края шапки. Драгомир, не оборачиваясь, едва заметно кивнул.

— Помочь, — повторил он. — С чем?

— С вашим долгом.

— Моим...

— Я осведомлён, — мягко перебил купца Мартин, перелистывая книгу. — Три сотни серебряных мергинов, торговому дому Гардия. Двести сорок пять уже внесены, остаток пятьдесят пять. Срок: вечер завтрашнего дня. Весьма небольшая сумма, но, как я понимаю, у вас сейчас возникли некоторые трудности с финансами.

Он оторвал глаза от книги.

— Церковь готова погасить этот остаток.

Тишина.

— Благодарю, — осторожно сказал Драгомир. — Но со своими делами я справлюсь сам.

— Разумеется. Я не сомневаюсь. Но позвольте предложить иное. — Мартин улыбнулся ещё шире. — Что, если я возьму на себя весь долг? Не остаток, а весь. Вернее, выкуплю его у Гардии. Триста мергинов, чистыми, прямо сейчас. Вы больше никому не должны: ни Гардии, ни... — он слегка сощурился, — никому другому. Вы просто станете должником Церкви.

Укол.

Тонкий, острый, как жало. Не про сумму: про «просто».

— На каких условиях? — спросил Драгомир.

— На самых необременительных. — Мартин развёл руками. — Вы пройдёте со мной в Эгхстем. Беседа, не более. Небольшое дознание по поводу некоторых... Недоразумений. Пара недель, и вы свободны. Долга нет, дом Ронстед в безопасности, ваша дочь...

Он осёкся и улыбнулся с таким видом, будто неосторожно проговорился. — ...ваша семья будет спокойна.

Акио перестал дышать.

Он видел, как у Драгомира, стоявшего прямо, будто на параде, медленно сжимаются пальцы. Видел, как напряглась шея. Видел, как побелели костяшки. Но лицо купца не изменилось. Оно осталось ровным, спокойным, чуть усталым, и только в голосе, когда он заговорил, зазвучала тихая, ледяная сталь.

— Вы угрожаете моей семье?

— Что вы, что вы! — всплеснул руками Мартин. — Господь с вами! Я лишь выражаю надежду, что всё обойдётся мирным путем!

Это была ложь. Огромная, плотная, густая, такая сильная, что Акио, не выдержав, дважды, резко, дёрнул шапку.

— Он врёт, — прошептал он одними губами. — Всё врёт. И про семью твою, и про эту «беседу», и про «пару недель» тоже.

Драгомир не ответил. Но на лице его, на долю секунды, мелькнуло что-то жёсткое.

— Я, пожалуй, откажусь от вашего предложения, — сказал купец.

— Жаль, — вздохнул Мартин. — Очень жаль.

Он закрыл книгу.

В тот же миг на площади, на мосту, на набережной, на крышах соседних домов что-то зашевелилось. Акио краем глаза увидел: тёмные фигуры в чёрных плащах, поднявшиеся из-за парапетов. Блеск арбалетных наконечников. Тяжёлые сети, перекинутые через перила. Двое, четверо, десяток. Их было гораздо больше, чем он мог сосчитать, и они медленно, неумолимо, смыкали кольцо.

— Господин Харстон, — ласково сказал Мартин. — Не заставляйте меня применять иные средства.

Драгомир молчал.

— Церковь, знаете ли, готова на многое, — продолжал дознаватель мягко, почти по-отечески. — Когда речь идёт о делах еретических, мы не жалеем ни сил, ни денег, ни людей. Ничего. Вы, должно быть, знаете, что случилось в Каменном Броде. Это была, — он вздохнул, — трагическая необходимость. Но Господь со всеми нами милосерден. Он каждому прощает грехи.

Драгомир сделал шаг назад.

— Вам нужен не я, — сказал он тихо.

— Мне нужны именно вы.

— Нет. Даже не пытайтесь меня обмануть. Вы пришли за мальчиком.

— Мальчиком? — Мартин поднял брови. — Помилуйте. Я о нём даже и не вспомнил.

Укол.

— Он придёт сам, — продолжал Мартин ласково, будто сообщая что-то приятное. — Дети всегда приходят за теми, кто о них заботился. Это их слабость. Нам не нужно его ловить. Достаточно поймать вас.

Он улыбнулся.

— Вы приманка, господин Харстон. Очень достойная приманка.

— Довольно.

Голос раздался сзади, негромко, спокойно, и прозвучал так внезапно, что все вздрогнули.

Дверь отделения тихо открылась. На крыльцо вышел человек: невысокий, приземистый, в простом сером кафтане, с круглой шапкой в руках. Лицо у него было гладкое, приветливое, невыразительное, и глаза, спокойные, серо-голубые, смотрели на Мартина без страха и без любопытства.

— Господин Сарек, — выдохнул Драгомир.

— Господин Харстон, — кивнул Сарек. — Господин Мартин, полагаю?

— Мы не знакомы, — вежливо сказал дознаватель, не меняя улыбки.

— Знакомы. — Сарек слегка наклонил голову. — Заочно. Я наблюдаю за делом господина Харстона от самого его начала. Вы задерживаете должника дома Гардия.

— Я никого не задерживаю. Я лишь беседую с господином Харстоном.

— На крыльце нашего отделения? С арбалетчиками на крышах?

— Всего лишь мера предосторожности.

— Это нарушение договора.

В голосе Сарека не прозвучало ни нажима, ни угрозы. Он просто сказал это, ровно, как говорят о погоде, и Акио, слушавший ушами, не уловил ни одного укола. Правда. И только правда.

Мартин приподнял брови.

— Какого такого договора?

— Между Церковью и торговым домом Гардия. Заключён он был... — Сарек назвал дату, давнюю, тяжёлую, как камень. — Пункт седьмой. Должник одного дома не может быть взят под стражу, обыскан, допрошен или лишён имущества другим домом, включая Церковь, пока не истёк срок обязательства. Исключения возможны только по решению суда.

— Суд уже состоялся, — лёгко сказал Мартин.

Укол.

Сильный, резкий и злой. Акио прижал пальцы к шапке и коротко, дважды, дёрнул. Он не успел сделать это незаметно, и несколько человек в оцеплении повернули головы. Но Драгомир уже шагнул вперёд.

— Простите, — сказал он любезно. — Позвольте уточнить. Суд состоялся когда?

— Недавно.

— Где?

— В Эгхстеме.

— Решение у вас на руках?

Мартин моргнул.

— Простите?

— Письменное решение суда, — повторил Драгомир, не повышая голоса. — Обычно оно выдаётся в двух экземплярах, с подписями и печатью. Если Церковь утверждает, что суд состоялся и вынес приговор, то она, вероятно, может предъявить документ?

Улыбка на круглом лице дознавателя дрогнула. Едва заметно, на одно мгновение. Но Акио, слушавший, как дышит этот человек, услышал короткий судорожный вдох.

— Решение ещё в пути, — сказал Мартин.

Укол.

— Оно будет доставлено завтра.

Укол, в разы больнее предыдущего.

— Следовательно, сегодня у вас его нет, — подвёл итог Сарек. — Значит, пока нет оснований для задержания. И это, господин Мартин, правда.

Он замолчал.

В тишине площади было слышно, как плещется вода в канале.

Мартин стоял, не двигаясь. Лицо его ничего не выражало. Но улыбка, прежде такая мягкая, радушная, пухлая, как свежая булочка, теперь будто застыла, превратилась в каменную маску, которую забыли снять с чучела.

— Ну что ж, — произнёс он наконец очень тихо. — Раз так.

Он повернулся к арбалетчикам и поднял руку.

— Господа. Прошу вас убрать оружие.

Фигуры на крышах переглянулись. Медленно, неохотно, они опустили арбалеты. Сети соскользнули с перил и повисли над водой. Кольцо ослабло.

— Я приношу извинения, — продолжал Мартин ласково. — Произошла ошибка. Господин Харстон, вы свободны. Господин Сарек, я признателен вам за разъяснение.

Мартин поклонился.

И в этот момент Акио услышал тонкий, едва различимый звук.

Шелест. Лёгкий, как у ветра в траве. Он повернул голову, и на противоположной стороне канала, на крыше низкого дома, в тени дымовой трубы, увидел блеск.

— Драгомир! — закричал он. — Ложись!

Он не успел.

Что-то тяжёлое, широкое, с гулом упало сверху. Сеть. Огромная, плетёная из толстой верёвки, с железными крюками по краям, она накрыла Драгомира с головой, и тот, не успев даже вскрикнуть, повалился на ступени. Крюки впились в доски, в ткань, в кожу. Он забился, пытаясь высвободиться, но верёвки только затягивались.

— Взять! — раздался крик.

С моста, из-за парапетов, из проулков, бросились вперёд люди в чёрном. Они не кричали и не размахивали оружием: действовали быстро, чётко, с точностью заученного ритуала. Двое схватили Драгомира за плечи. Ещё двое, не церемонясь, принялись скручивать ему руки.

— Господин Сарек! — крикнул Ольвин из дверей.

Сарек уже подходил, но стражи Гардии, державшиеся у стены, вдруг оказались окружены. Из переулков выходили всё новые и новые фигуры. Их было слишком много.

— Это нарушение договора! — выкрикнул Сарек. Голос его, всегда ровный, на этот раз прозвучал резко.

— Мы ничего не нарушаем, — сказал Мартин, и в голосе его не было больше ни ласки, ни певучести. — Мы исполняем волю Церкви. Всё, что мы делаем, мы делаем во имя Единого Бога. Мы готовы на всё. Вы понимаете? На всё.

Он повернулся к Акио.

Мальчик стоял на крыльце, прижав спину к стене, и смотрел на Драгомира. Тот лежал на ступенях, опутанный сетью, с заломленными за спину руками, и в глазах его, обращённых на мальчика, не было ни страха, ни мольбы. Только короткое, упрямое, отчаянное: «Беги».

— Лучше не двигайся, мальчишка, — ласково сказал Мартин. — Я не причиню тебе вреда. Мне нужен только этот человек.

Укол.

Но Акио уже не слушал.

Он стоял, прикусив губу так сильно, что на языке почувствовал металлический привкус, и думал только об одном: «Я не могу. Нельзя превращаться. Нечем. Нет сил. Нет огня. Ничего. Я не могу помочь. Никак...»

Колени подрагивали. Руки сжимались в кулаки. Акио видел, как Драгомира тащат по ступеням к чёрному возку, стоявшему у моста, и каждая секунда, каждый шаг, каждая царапина на его лице отдавались в груди тупым, тяжёлым ударом.

— Не... — выдавил он.

— Господин Мартин! — раздался вдруг звонкий, весёлый, чуть надтреснутый голос.

Все замерли.

На мосту, прямо на самом его верху, откуда открывался вид на набережную и крыльцо Гардии, стояла полная женщина в сиреневом платье. В одной руке она держала кружевной зонтик, в другой лорнет, а на плече у неё, свернувшись пушистым белым калачиком, дремал огромный кот. Румяное лицо её сияло ровной, безмятежной, очень приветливой улыбкой.

— Господин Мартин, вы, кажется, заняты? — крикнула она. — А мы ведь так и не познакомились.

— Госпожа Тенн, — процедил дознаватель.

— Она самая. — Женщина слегка приподняла зонтик. — Я хотела сказать вам лично. Вчера вы послали ко мне двух ваших людей, переодетых в дам. Угощались моим чаем и расспрашивали про моих гостей. Я, знаете ли, не люблю, когда мой дом становится подозрительным местом. А особенно когда евнухов наряжают в дамские платья.

— Я вас не совсем понимаю...

— Ну конечно. — Она улыбнулась ещё шире. — Вы и не должны.

Она щёлкнула пальцами.

И тогда началось...

Это было чем-то невероятным. И очень уж забавным.

То, что произошло, было, пожалуй, самым странным, что видел Акио за всю свою жизнь.

Из окон, со всех подоконников, из-за каждой ставни, из каждой щели, из каждого переулка, на набережную, на мост, на крыльцо хлынула живая, пёстрая, пушистая, шипящая, мяукающая лавина.

Кошки. Десятки. Сотни. Белые, чёрные, рыжие, серые, полосатые, пятнистые. Они сыпались с крыш, прыгали с карнизов, выскакивали из подвалов, срывались с деревьев. Они не просто бежали. Они неслись, вытянувшись в струну, с горящими глазами и вздыбленными хвостами, и вся эта кошачья волна, шипя и воя, накатила на оцепление.

— Что за... — успел воскликнуть один из людей, что держал Драгомира за руки.

И первый же кот прыгнул ему на лицо.

Дальше всё смешалось. Арбалетчики, посыпавшиеся с крыш, отбивались от кошачьих когтей. Другие люди в чёрном, державшие Драгомира отшатнулись, роняя верёвки, и серая полосатая кошка вцепилась одному из них в рукав, так, что затрещала ткань. Рыжий кот влетел в лицо второму. Чёрная, гибкая, как пружина, взлетела на плечо третьему, запустив когти в капюшон. Кто-то закричал. Кто-то бросил оружие. Кто-то, не разбирая дороги, ринулся в канал.

— Назад! — кричал Мартин. — Назад, прикройте меня...

Бисквит упал ему прямо на голову.

Белый, пушистый, тяжёлый, как подушка, с громким воплем, он приземлился на круглую розовую лысину и мёртвой хваткой вцепился в венчик седых волос. Мартин взвыл. Он замахал руками, закружился на месте, пытаясь стряхнуть кота, споткнулся о край ступени и с размаху шлёпнулся на землю, а сверху на него градом посыпались кошки.

— Акио! — крикнул Сарек. — Сюда!

Мальчик очнулся.

Он метнулся к Драгомиру, упал на колени и со всех сил вцепился зубами в верёвки. Сеть была тяжёлой, колючей, плотной, и узлы не поддавались. Мальчик пытался сдернуть сети руками, но пальцы постоянно соскальзывали. Он рванул, ещё раз, ещё, и вдруг рядом, как из-под земли, появился Ольвин с коротким ножом.

— Позвольте, — сказал клерк.

Он перерезал верёвки одним движением.

— Спасибо, — выдохнул Драгомир, поднимаясь на ноги. Лицо у него было расцарапано, одна щека распухла, на запястьях алели красные полосы. — Я...

— Не за что. — Ольвин спрятал нож. — Гардия не вмешивается в насилие вне своих стен. Но порядок есть порядок: должник должен оставаться живым до выплаиы долга.

Он слегка улыбнулся.

— А теперь бегите.

И Акио с Драгомиром, не спрашивая лишнего, побежали прочь.

По набережной, по каменной дорожке, мимо кошачьей свалки, мимо рыдающих дам с корзинками, мимо Мартина, всё ещё барахтавшегося на земле с белым котом на голове. На мосту госпожа Тенн, весело помахивая зонтиком, крикнула вслед:

— Лодка у третьего причала! Не забудьте мне её потом вернуть!

У третьего причала действительно покачивалась узкая лодка с веслами. Драгомир прыгнул в неё первым, подхватил Акио, оттолкнулся от берега, и лодка, скользнув по зеленоватой воде, ушла в тень арки.

Позади, над Озёрском, ещё долго стоял тот самый гул: мяуканье, вой, звон, топот, проклятия. А потом, постепенно, всё затихло.

Они плыли молча.

Канал петлял между домами, нырял под мосты, расширялся, сужался, выпускал на тихие заводи и снова прятался в каменных ущельях. Вода под веслами была тёмная, гладкая, без единой ряби. Драгомир налегал на вёсла ровно, глубоко, не оглядываясь, и лицо у него было серое, мокрое, измученное.

Акио сидел на носу, подтянув колени, и смотрел на него.

— Ты ранен?

— Нет.

— Щека...

— Царапина.

— Руки...

— Заживёт.

Он говорил коротко, не поднимая глаз.

— Они хотели тебя схватить, — тихо сказал Акио.

— Знаю.

— Не меня.

— И это тоже знаю.

— А я стоял и ничего не делал.

Драгомир перестал грести. Лодка медленно, по инерции, скользнула вперёд и остановилась в глубокой тени под кирпичной аркой, где пахло сыростью и тиной. Он посмотрел на мальчика. Лицо у него было усталое, но не злое.

— Ты и не должен был. Не вини себя в том, что не мог мне помочь.

— Но я...

— Акио. — Он говорил тихо, спокойно. — Послушай меня. Ты ещё не можешь превращаться. Ты и сам это прекрасно знаешь. Если бы ты полез в это дело, они поймали бы и тебя. А так... — Он слабо улыбнулся. — Мы, считай, вышли почти сухими из этой воды.

— И все благодаря кошкам.

— Именно.

— Это немного... Странно?

— Не немного, а даже очень.

Акио опустил голову.

Он молчал долго. Потом, глухо, не поднимая глаз, сказал:

— Они хотели использовать тебя, чтобы поймать меня.

— Да.

— Получается, это все ещё моя вина.

— Нет. — Драгомир покачал головой. — Это их выбор. И мой. Я мог тогда, в Горунде, отдать тебя священнику. Мог в Каменном Броде. Мог сегодня на крыльце. Но ты все это время был со мной и сейчас сидишь прямо напротив меня. Это моё решение.

— Но...

— Это моё решение, Акио.

Мальчик не ответил. Но у него дрогнули плечи, а когда он поднял глаза, они блестели.

— Ладно, — сказал он тихо.

— Ладно.

Они помолчали.

— Что дальше? — спросил Акио.

— Дальше... — Драгомир посмотрел на воду. — Нам нужно где-то отсидеться до вечера. Потом настанет завтра.

— Когда там наш срок подступает?

— Завтра.

— А пятьдесят пять мергинов откуда достать?

— Не знаю.

Он потёр лоб.

— Не знаю, Акио. Но у нас есть ещё несколько часов. Что-нибудь придумаем.

Лодка снова двинулась вперёд.

Они причалили на закате.

Тихая заводь на окраине города, заросшая камышом, с одинокой ивой над водой и старыми деревянными мостками. Драгомир привязал лодку, выбрался на берег и протянул руку Акио. Тот выпрыгнул, огляделся, прислушался.

Тишина. Только шелест листвы, далёкие голоса и мирный плеск воды.

— Здесь пока безопасно, — сказал он.

— Хорошо.

Они сели на мостки, свесив ноги над водой. Закат расползался над озером медленно, густо, окрашивая всё в оранжевое и золотое. Небо горело яркими волнами, а вода украсила себя золотой рябью. Даже камыши, казалось, были охвачены тихим, мягким огнём.

— Красиво, — сказал Акио.

— Да.

— Как будто бы всё хорошо.

Драгомир ничего не ответил. Он смотрел на закат, и лицо его в оранжевом свете казалось старше и мягче.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я в детстве любил такие вечера. Мы с дедом ходили на реку. Он ловил рыбу, а я сидел рядом и слушал, как он рассказывает про грибы.

— Про грибы?

— Он всё время рассказывал мне про грибы.

— Это скучно.

— Это... — Драгомир улыбнулся. — Это моё самое лучшее воспоминание на свете.

Они сидели молча.

Потом позади раздался тихий, мягкий, едва слышный звук.

Шаг.

Акио вскочил, отпрянул от купца и обернулся.

На краю мостков, в нескольких шагах от них, стоял человек в сером кафтане, с круглой шапкой в руках. Лицо у него было гладкое, приветливое, спокойное, и глаза, серо-голубые, смотрели на мальчика так, как всегда: без угрозы и без тревоги.

— Сарек, — выдохнул Драгомир, вставая.

— Господин Харстон. — Сарек слегка поклонился. — Прошу прощения, что нарушил ваш отдых.

— Что вам нужно?

— Ничего. Я просто хотел сообщить кое-что.

Он помолчал.

— Это не наблюдение.

Драгомир нахмурился.

— Это... — Сарек будто на секунду подыскивал слово, непривычное для себя. — Считайте... Моё личное мнение.

Акио невольно переглянулся с купцом. Они оба знали, что Сарек так не говорит. Что в мире агента любого торгового дома нет мнений, есть только наблюдения.

— Слушаю, — сказал Драгомир.

— Они за вами вернутся. — Голос Сарека оставался ровным, но в нём, едва уловимо, зазвучало что-то новое. — Церковь больше не просит. Она берёт силой. Брат Мартин получил распоряжение действовать любыми способами. Он не остановится ни перед чем. Завтра вечером, когда истечёт срок, он будет ждать вас у любого отделения Гардии, куда бы вы ни пришли.

— Вы хотите сказать...

— Что вы окажетесь заперты в клетке с двумя тиграми, и никто уже не сможет открыть вам дверцу.

Он замолчал.

— Это правда.

— И почему вы мне это говорите? — спросил Драгомир.

Сарек не ответил сразу. Он стоял, глядя на закат, и на его лице, обычно таком бесстрастном, мелькнуло что-то похожее на задумчивость.

— Потому что мне именно это и поручили, — сказал он наконец. — Записывать, что я думаю.

И Сарек исчез.

Не растворился, не исчез в воздухе: просто сделал шаг назад, в тень ивы, и когда Акио моргнул, на мостках уже никого не было.

Они стояли, глядя в пустоту.

— Ну вот, — тихо сказал Драгомир.

— Что «вот»?

— У нас остался только завтрашний день. Пятьдесят пять мергинов долга. Церковь, которая готова на всё. И Гардия, которая... — Он усмехнулся, но смех вышел кривым. — Которая по-своему нам помогает.

— Это хорошо?

— Не знаю.

Он помолчал.

— Знаешь, что самое странное? Мне кажется, что нас всё время кто-то ведёт. Не Церковь. Не Гардия. Что-то другое.

— Кто?

— Не знаю. — Драгомир посмотрел на мальчика. — Может быть, ты.

Акио смутился.

— Я никого никуда не веду.

— Да знаю я, не сердись! — улыбнулся купец, слегка похлопав Акио по плечу.

Они стояли бок о бок, на мостках, над тёмной водой, а над озером медленно догорал закат.

Вдали, за крышами, зазвонил колокол.

Только этот звон не причинил Акио ни грамма дискомфорта. Звук от колокола мягким шелестом полетел над водой, а затем растаял в камышах и затих насовсем.

Акио прислушался.

Он все-таки ждал хоть какого-нибудь укола, зова, голоса, чего-то знакомого. Но ничего не пришло.

Только ветер, шелест и тихий плеск воды.

— Давай, пошли, — сказал Драгомир. — Нужно найти ночлег.

— А утром?

— А утром будет утро. И новый день.

Они пошли вдоль берега, и тени их, длинные, чёрные и дрожащие, ласково ложились на тёмную воду.

Глава 19. Гнилой аукцион

В лодочном сарае приторно пахло смолой, мокрой верёвкой и уже почти на полвека застарелой рыбой. Это было низкое, перекошенное строение на самом краю окраины Озёрска, с провисшей крышей и щелями в стенах, сквозь которые тонкими полосками пробивался лунный свет. Внутри, на деревянных козлах, лежали перевёрнутые днища старых лодок, под потолком висели связки сетей, а в углу, на куче сухого камыша, устроились двое: купец и мальчик. Они не разводили огня. И даже не разговаривали вслух. Сидели, прислонившись спинами к стене, и каждый слушал, как снаружи, в ночной тишине, шлёпает вода о сваи. Ночь была невыносимо долгой. Акио не спал. Он сидел, подтянув колени, и смотрел на узкую белую полоску света на полу. В голове у него, как на заезженной пластинке, снова и снова крутилось одно и то же: пятьдесят пять, двенадцать часов, пятьдесят пять, двенадцать часов. Цифры не хотели складываться ни в какой ответ. — Драгомир, — тихо сказал он. — М? — Ты не спишь? — Нет. — Сколько у нас свободных денег? Купец помолчал. Пересчитывать он не стал: сумма сидела у него в голове крепче, чем собственное имя. — Двадцать один мергин. Семь на жизнь, остальные четырнадцать выручила госпожа Тенн от вина и шалей. Она передала их утром, когда мы только-только от неё вышли. — А семь кошачьих? — Мы их не трогаем. — Но они же сами сказали: «когда сможешь». — Они сказали: «когда сможешь». — Драгомир чуть повернул голову. — Я смогу, когда они дойдут до меня. А не тогда, когда мне захочется. — Разве это не одно и то же? — Нет. Акио хотел возразить, но промолчал. Он понимал, что спорить бессмысленно. Это была не упрямая принципиальность и не гордость. Это было что-то глубже, прочнее, нужное самому Драгомиру, как опора под ногами. Если слово можно нарушить «чуть-чуть», когда тяжело, то оно перестаёт быть словом навсегда. — Тогда как мы заработаем денег до закрытия долга? — спросил он. — Я думаю. — Давно? — Всю ночь. — И что ты уже придумал? Драгомир тихо хмыкнул. — Есть у меня одна мысль... Конечно, она не очень хорошая. Но, может быть, это для нас единственный выход. — Расскажи мне! — Завтра на рассвете в Весовой палате будет аукцион. — Какой ещё такой аукцион? — Невостребованных грузов. — Он провёл ладонью по лицу. — Знаешь, что это такое? Когда купец привозит товар и не может заплатить пошлину, или умирает по дороге в город или прямо у его ворот, или просто исчезает, Палата хранит его груз полгода. Потом выставляет на торги. Всё запечатано: ящики, мешки, бочки. Никто не знает, что внутри. Берут наугад. — Это же чистая лотерея! Как мы сможем... — Это только для большинства. — Драгомир усмехнулся, перебив мальчика. — Но не для скупщиков. Они, как правило, сговорены между собой. Один знает, что в ящике, другой молчит, третий сбивает цену. Они делят выигрыш. Для остальных остаются гнилые мешки и пустые бочки. — А для нас? Драгомир повернулся и посмотрел на него прямо. — А вот для нас... У нас есть ты. Акио замер. — Я? — Ты слышишь ложь. Распорядитель аукциона знает, что лежит в запечатанных лотах. Он называет их «товаром без ценности», «хламом», «гнилью». Когда он соврёт, ты точно услышишь. Когда скупщики начнут сговариваться, ты тоже услышишь. Нам достаточно одного хорошего лота. Одного, Акио. Двадцати мергинов хватит на ставку. Остальное за нас всё сделает товар. — А если у нас не получится? — Тогда у нас не будет ни прежних сорока, ни будущих пятидесяти пяти. Он произнёс это спокойно, без драмы, словно назвал цену на рынке. Акио долго смотрел на него в полутьме. Потом, не почувствовав ни единой лжи из уст Драгомира, коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем. — Нам бы не помешало переодеться, — сказал Драгомир. — Мартин знает наши лица. Его люди снуют по городу тут и там. Если нас узнают у ворот Палаты... — Что тогда будем делать? Драгомир осмотрелся. В углу, под грудой сетей, валялась пара выцветших, дырявых, пропахших рыбой тряпок. Он вытащил одну, встряхнул, прищурился и вдруг улыбнулся: впервые за много часов по-настоящему. — Достаточно того, что у нас есть под рукой! Акио посмотрел его идее вслед сморщенным от аромата лицом. К Весовой палате они подошли на рассвете. Огромное здание из тёмного камня стояло в центре торгового квартала, с массивными воротами, перед которыми уже собирались люди. Скупщики в тёплых куртках, носильщики с тележками, зеваки, нищие, поджидавшие подачки. У главного входа, под навесом, сидели стражники в зелёных плащах и лениво проверяли каждого, кто входил. Драгомира они не узнали бы. Он надел на себя рваную суконную куртку, пахнущую рыбой и сырым луком, повязал на голову грязный платок, надвинул на лоб драную шапку и сгорбился так, что стал на голову ниже. На плечо взвалил пустой мешок. Лицо его, и без того серое от бессонницы, казалось ещё старше и ещё измученнее. Он шёл, подволакивая за слбой ногу, покашливая и ворча, и был похож на дряхлого носильщика, который ходит сюда уже без малого сорок лет. Акио шёл рядом. Он тоже немного сменил свой облик: стянул с себя серый плащ, вывернул наизнанку, так что подкладка, пыльная и бурая, оказалась снаружи, и натянул его на себя как старый мешковатый кафтан. Капюшон он опустил низко на глаза. Под ним, как и положено, сидела белая шапка. Руки он засунул в рукава, плечи ссутулил и принял вид замёрзшего, голодного мальчишки, которого дед взял с собой, чтобы тот помогал. Но Акио все равно чуть ли не каждый шаг морщился от запаха, имходящего от Драгомира. — Дедушка, — тоненьким, жалобным голосом сказал он. — Мне холодно. — Потерпи, внучек, — прокряхтел Драгомир. — Скоро дойдём. Скоро... Скоро... Ох-х-х... Они прошли мимо главного входа. Там стояли двое стражников, которые лениво, равнодушно разглядывали каждого входящего. Но у ворот, там, где собралась толпа, висело нечто новое: щит с чёрным тиснением и семью куполами. Акио скользнул по нему взглядом и невольно отвёл глаза. — Не туда, — шепнул Драгомир. — Нам нужно в боковую дверь. Они бесшумно шмыгнули в проулок. Боковой вход оказался узкой деревянной дверью в стене, к которой вела короткая лесенка. Перед ней, на бочке, сидел одноглазый старик и грыз уже как сотню лет сухарь. — Вы это куда собрались? — с презрением буркнул старик, с причмокиванием доставая сухарь изо рта. — Мы на торги, — прокряхтел Драгомир. — Пришли продавать. — Чего продавать? — Чего принесли. — Так мешок пустой, а? — Сперва купим, потом продадим. Старик посмотрел на него, на мальчика, на мешок, подумал, пожал плечами и толкнул дверь ногой. — Ну давай, проходи. Это была первая настоящая проверка на самостоятельность, и Акио понял это ясно, как удар поддых. Не было ни единой тени за его спиной. Не было человека в сером, который бы вмешался чуть что. Не было кошек, не было Ольвина, не было Гардии. Только он и Драгомир, один пустой мешок и двадцать один мергин за пазухой. Мальчик глубоко вдохнул и пошёл вперёд. Торговый зал Весовой палаты был огромен. Он напоминал высокий каменный амбар, поделённый колоннами на три длинных нефа. Под потолком висели чугунные люстры с сотнями свечей, на стенах пестрели таблицы цен, а в центре, на широком возвышении, стоял стол, за которым сидел человек в зелёной мантии с резным деревянным молоточком. Вдоль стен, на скамьях и на полу, теснились тюки, ящики, бочки, мешки и разные свёртки, запечатанные красным сургучом, и каждый со своим номером на бирке. Народу пришло поторговаться за "мусор" немало. Скупщики, в основном крупные, лоснящиеся, в тёплых шубах. Несколько женщин в тёмных платьях, цепких, неулыбчивых, со связками ключей у пояса. Молодые клерки с блокнотами. Старики с лупами. И все они, найдя для себя места поудобнее, расселись перед возвышением на низких скамьях, переговариваясь вполголоса и косясь друг на друга. Драгомир и Акио протиснулись в задние ряды. Они уселись на самом краю лавки, возле стены, и стали ждать. Акио, сидя, прислушался. Вокруг гудело множество голосов, тихих, деловых, довольных, и уши его, прижатые шапкой, ловили каждый звук. «Я здесь только посмотреть» «Нет, нет, у меня на это дело никаких планов» «Нет, мы с вами раньше не встречались» Он едва заметно усмехнулся. Привычная, родная музыка. Он слушал эту музыку на ярмарках, в тавернах и на причалах, и теперь она служила ему так же верно, как собственное зрение. — Господа! — прогремел голос с возвышения. И все разом стихли. — Начинаем торги невостребованных грузов! — Человек в зелёной мантии поднял молоток. — Меня зовут Фома Крайц, я распорядитель данного торга. Прошу соблюдать порядок. Лоты запечатаны. Осмотр на месте категорически запрещён. Ставка начинается с двух мергинов. Первый лот. Он указал на ящик в первом ряду. — Лот номер один, ящик с керамикой. Хлам, господа. Ну же, в бой! Начальная ставка — два мергина. Укол. Акио склонил голову набок. Распорядитель, не краснея, назвал первый лот «хламом», а на самом деле в ящике, судя по голосу, лежало нечто приличное. Он едва заметно коснулся пальцами края шапки, один раз. Драгомир не повернул головы. Но по тому, как чуть напряглись его плечи, мальчик понял: он увидел сигнал Акио. Лот ушёл за девять мергинов толстому скупщику в зелёной шубе. Акио смотрел, как тот, не открывая ящика, довольно кивнул соседу, и сосед тоже кивнул, и через секунду они оба сделали вид, что незнакомы. — Сговорились, черти, — шепнул он. — Видел. — Эти трое. В первом ряду. — Запомни, кто с кем. Торги шли на удивление быстро. Распорядитель выкликал лот за лотом: бочки, свёртки, тюки, мешки, ящики. Каждый раз он обещал «хлам», «гниль», «мусор» и каждый раз уши у Акио кололо с разной силой. Иногда слабо: значит, товар был так себе. Иногда сильно: значит, под "мусором" было и правда что-то важное. Он считал, запоминал, отмечал и всё время смотрел на скупщиков. Трое в первом ряду работали слаженно. Рыжий, широкий, с золотой цепью, поднимал руку. Лысый, сухой, с острым носом, делал вид, что торгуется. Женщина в чёрном, с каменным лицом, молча кивала. Каждый раз, когда на торги выставлялось что-то стоящее, они бросали друг на друга быстрый взгляд, и лот уходил к одному из них по самой низкой цене. — Три мергина, раз, два... — Четыре, — буркнул рыжий. — Четыре, четыре, продано! Акио скрипнул зубами. — Лот номер семь, — объявил Крайц, подтаскивая к себе молоток. — Ящик, деревянный, обитый железом. Пенька. Гнилая. Два... Нет. Пожалуй, начнём с одного мергина. Укол. Такой острый, что Акио едва не подпрыгнул на лавке. Он быстро, резко, дважды, коснулся шапки. Не «совсем неправда», а «ложь»: сильная, наглая и откровенная. Он повернулся к Драгомиру. — Врёт, — прошептал он. — Про пеньку. Про «гнилую». В ящике припасено явно что-то очень ценное. Что-то, ради чего он врёт так сильно. Драгомир чуть склонил голову. — Рыжий и лысый? — Да. Они так смотрят на этот коробок... Он прислушался. — Они тоже знают. Лысый шепнул: «Седьмой — наш». Женщина кивнула. Они уже обо всем договорились. — Сколько они поставят? — Три. Ну... Может быть, максимум пять. Драгомир молча сжал край скамьи. Пальцы его дрожали, но лицо оставалось ровным. — Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай. Когда я встану, ты ничего не делай. Просто слушай. И как только кто-нибудь из них соврёт, коснись шапки. Не сразу. После моих слов. — Что ты задумал? — Увидишь. Он поднялся. Не быстро и не резко. Он поднялся словно самый настоящий старик, опираясь на спинку скамьи. Расправил плечи, кашлянул, потёр руки и громко, хрипло, с тем самым ворчливым акцентом, которым говорят носильщики, провозгласил: — Господин распорядитель! Прошу прощения! Весь зал обернулся. — Что такое, дедушка? — спросил Крайц. — Я по поводу седьмого лота. Ящик с пенькой. — Что с ним? — Я хотел бы поднять. — Вы, дедушка? — Я. Скупщики в первом ряду переглянулись. Лысый тонко, снисходительно усмехнулся. — Сколько? — спросил Крайц. — Пять мергинов. — Пять! — Распорядитель склонил голову. — Кто больше? Рыжий скупщик лениво поднял палец. — Шесть. — Шесть мергинов! Кто больше? Драгомир чуть помедлил, словно размышляя. Потом хрипло, жалобно сказал: — Господа. Прошу прощения за вопрос. Но почему вы все так хотите эту пеньку? В зале стало тихо. — Что-что? — переспросил рыжий. — Пенька, — повторил Драгомир, разводя руками. — Гнилая. Распорядитель сам сказал. Что вам с ней делать? А вы, господин, шесть мергинов считайте в воздух выкидываете. — Не твоего ума дело, — буркнул рыжий. — Конечно, не моего. Только вот... — Драгомир потёр затылок. — Вы с этим господином, — он кивнул на лысого, — только что сидели рядом и перешёптывались. Про седьмой лот. Я все слышал. Лысый побледнел. — Что? — Вы сказали: «Седьмой наш». — Дед, да ты из ума выжил! Я вообще ничего ему не говорил! Укол. Акио, стоявший за спиной у Драгомира, едва заметно, быстро коснулся шапки. — Врёт, — прошептал Драгомир одними губами, так, чтобы слышали только двое. Он развернулся к залу, поднял руки и громко, обиженно, с хрипотцой, сказал: — Господа! Я человек простой. Но я не слепой. Вот эти трое, в первом ряду, они весь аукцион друг с другом сговаривались. Вы видели? Один поднимает цену, второй делает вид, что торгуется, третья молчит. А потом лот уходит одному из них. И делят они между собой выигрыш. Гул прошёл по залу. — Клевета! — выкрикнула женщина в чёрном. Укол. — Ложь! — Никакого сговора не было! Укол. Укол. Укол. Акио, сидя на лавке, прикрыл лицо ладонью, чтобы никто не видел, как он стискивает зубы. Он слышал каждую фальшивую ноту, каждое лишнее слово, и в этом хоре лжи, как капли в бочке, одна за другой падали чистые, ясные, ледяные истины. — Я могу доказать, — сказал Драгомир. — Как? — спросил кто-то из зала. — Очень просто. — Он улыбнулся. — Господин в золотой цепи, вы сказали, что у вас нет никаких планов. Вы только что соврали. Укол. — Дама в чёрном, вы сказали, что с этими господами не знакомы. Это тоже ложь. Укол. — А господин с острым носом сказал, что ничего не говорил про седьмой лот. Укол, самый громкий. Зал взорвался. Скупщики вскочили с мест, закричали друг на друга, захлопали в ладоши, засвистели. Кто-то пытался перекричать остальных, кто-то требовал объяснений, кто-то, пользуясь шумом, потихоньку пробирался к выходу. Крайц стучал молотком, но его почти не слышали. — Господа! Господа! Порядок! — Они сговорились! — Я видел! — Кто бы мог подумать! — Это недопустимо! — Тише! Тише! Рыжий скупщик, красный как рак, бросил на Драгомира бешеный взгляд, но ничего не смог тому сделать: вокруг было слишком много свидетелей. Лысый, бледный, вытирал платком лоб. Женщина в чёрном, поджав губы, поднялась и, не говоря ни слова, вышла из зала. Когда шум наконец стих, Крайц, тяжело дыша, утёр лицо и произнёс: — Продолжаем. Седьмой лот. Пять мергинов, шесть мергинов. Кто больше? — Семь, — вдруг сказал кто-то с последнего ряда. — Восемь! — Десять! — Двенадцать! Акио сидел, прислушиваясь, и по голосам понимал: торги пошли настоящие. Не сговорённые, не подстроенные. Теперь каждый боялся быть обманутым и каждый хотел взять лот сам. Драгомир стоял посреди зала, опираясь на скамью, и лицо его было спокойным, но Акио чувствовал, как напряжены его плечи. — Пятнадцать, — прохрипел рыжий скупщик. — Шестнадцать! — Восемнадцать, — вдруг сказал Драгомир. Все повернулись. — Восемнадцать мергинов, — повторил он, тихо, почти смиренно. — За гнилую пеньку. Старик я, мне не нужно много. Кто-то хмыкнул. — Девятнадцать! — рявкнул рыжий. — Двадцать, — сказал Драгомир. Он произнёс это ровно, без дрожи, и Акио понял, что это его последняя ставка. Двадцать мергинов из двадцати одного. Если рыжий поднимет ещё раз, они проиграют. Тишина повисла над залом. Рыжий скупщик открыл рот. Закрыл. Посмотрел на лысого, на пустое место, где сидела женщина в чёрном. Покачал головой. Сплюнул. — Дьявол с тобой, — буркнул он. — Бери свою пеньку. — Двадцать, раз! — закричал Крайц. — Двадцать, два! Двадцать... продано! Лот номер семь уходит этому достойному пожилому господину. Поздравляю вас! Он ударил молотком. Акио выдохнул. Ящик оказался довольно тяжёлым. Они тащили его вдвоём по узкому проулку за зданием, спотыкаясь, задыхаясь, оглядываясь по сторонам. Драгомир, пыхтя, держал один край, Акио другой. Деревянные стенки скрипели, железные уголки больно царапали руки. Крышка была прибита десятком гвоздей. — Давай, — прохрипел Драгомир, останавливаясь у стены. — Оставь его здесь. Он вытащил из-за пояса маленький ножичек и принялся поддевать гвозди. Один, другой, третий. Крышка поддалась со скрипом. Он откинул её, и из ящика пахнуло терпким, тяжёлым, непривычным запахом: смолой, горькой полынью, а также чем-то сладковато-металлическим. — Что там? — выдохнул Акио. Драгомир разгрёб слой пеньки: серой, грязной, пахнущей плесенью. Под ней, в плотных гнёздах из мягкой ткани, лежали стеклянные флаконы. Двенадцать штук, каждый размером с кулак, запечатанные чёрным воском. Сквозь тёмное стекло просвечивала глубокая, плотная, мерцающая жидкость, переливающаяся синим, фиолетовым и ночным серебром. — "Ночная вода", — тихо сказал Драгомир. — Что? — Краска такая. — Он осторожно вынул один флакон и поднёс к свету. Жидкость внутри качнулась, вспыхнув тёмным сапфировым огнём. — Для шёлка. Её делают на южных островах из раковин, которые находят на глубине в сто саженей. Один флакон красит отрез на целое платье. Цвет не выцветает веками. — Сколько она стоит? — Мергинов восемь. За штуку. А может и того больше. — Это... — Акио быстро прикинул. — Сотня мергинов! — Девяносто шесть. Они смотрели друг на друга. — Этого хватит? — выдохнул Акио. — С головой. — Тогда... — Тише, — вдруг сказал Драгомир. Он замер. Акио тоже. Они стояли в узком проулке, над открытым ящиком, и вдруг оба услышали чьи-то шаги. Лёгкие, быстрые, осторожные. Кто-то шёл сзади, по мостовой, стараясь не шуметь своими шагами. — Закрывай, — прошептал Драгомир. — Но... — Закрывай! Акио захлопнул крышку. Драгомир подхватил ящик, взвалил на плечо и, прихрамывая, зашагал вглубь проулка. Акио, оглянувшись на мостовую, бросился следом. — Кто это? — Не знаю. — Они идут за нами. — Да... Путники молниеносно вывернули на набережную, на тесную, шумную, заставленную бочками улицу, и на секунду остановились, хватая ртом воздух. Позади, из проулка, вышли трое. Невысокие, неприметные, в обычных серых куртках, с обычными лицами. Но один из них, самый неприметный, сутулый, круглолицый, с мучным пятном на рукаве, вдруг вскинул голову и ткнул пальцем: — Это он! — Что? — Харстон! Торговец! Тот, за которым Церковь гоняется! Я его видел вчера у Гардии! Это он! — Пекарь, — выдохнул Акио. — Это тот самый, что... — Бежим! Погоня началась так же внезапно, как и всё остальное. Они неслись по набережной, расталкивая людей, перепрыгивая через бочки, огибая тележки. Драгомир тащил ящик на плече, Акио бежал впереди, прокладывая купцу дорогу. Сзади, с каждой секундой всё ближе, нарастал топот. Кто-то кричал. Кто-то свистел. На другом берегу канала зазвенел колокольчик. — На мост! — прохрипел Драгомир. Они взбежали на каменный мост, горбатый, широкий, с низкими перилами, под которым плескалась зелёная вода. На середине Драгомир остановился, перевёл дыхание и обернулся. Преследователей было уже пятеро. Они бежали по набережной, на ходу вынимая из-за пазух свистки. — Слушай, — быстро сказал Драгомир. — У меня есть план. — Какой? — Мы разделимся. — Что? — Ты возьмёшь пять флаконов. — Он поставил ящик на землю, открыл крышку, торопливо, трясущимися руками вынул из гнёзд пять тёмных флаконов и сунул их мальчику за пазуху. — Спрячешь. Пойдёшь по каналу, на лодке, в обход. Найдёшь красильщика. Старого. Я слышал от Тенн, что в Озёрске красят шёлк только в одном квартале, он на восточной стороне, у Серебряной протоки. Спросишь «мастерскую Охрима». Это единственный, кто платит честную цену. — А ты? — Я их уведу. — Нет! — Акио. — Я не... — Послушай. — Драгомир положил ему руки на плечи. — Они ловят не тебя. Они ловят меня. Если мы убежим вместе, они поймают обоих. Если я пойду один, с ящиком, они пойдут за мной. А ты можешь спокойно уйти. — Ты дурак! Так ведь нельзя! — Это торговля, — сказал Драгомир. — Оставляем приманку, берём товар. И стать приманкой придется мне... Он помолчал. На лице его, измученном, исцарапанном, мелькнула слабая улыбка. — Ты справишься. — Но я же не торговец! — Ты лучше многих. — Драгомир... — Всё, давай, иди. Драгомир оттолкнул мальчика, всучив тому несколько флаконов, и повернулся лицом к преследователям. Акио стоял секунду, не двигаясь. В горле у него стоял ком, в груди что-то дрожало, но он знал: если останется, они проиграют всё. Акио, сжав зубы, развернулся и бросился с моста вниз, к причалу, где, он помнил, у третьей сваи покачивалась узкая лодка. Позади он услышал голос Драгомира: хриплый, громкий, насмешливый: — Эй вы! Господа! Ищете меня? Вот он я! Вот ящик! Если догоните! Топот сорвался с места. Лодка скользила по каналу, как по маслу. Акио грёб изо всех сил, неумело, неровно, то и дело сбиваясь и цепляя вёслами воду. Он не умел грести. Не умел толком управлять лодкой. Но руки сами нашли ритм, а нос сам чуял дорогу: сквозь узкие арки, под мостами, вдоль глухих кирпичных стен. Вода шлёпала о борта, камыши цеплялись за вёсла. Далеко позади, на мосту, раздавались крики. «Только бы он...» — думал Акио. Мастерская Охрима нашлась через полчаса. Мальчик очень долго петлял по узким каналам, спрашивал, ошибался и возвращался обратно. Серебряная протока оказалась тонким извилистым потоком, зажатым между высокими стенами красильных мастерских. Вода в ней была разноцветной: красной, синей, жёлтой, зелёной, и в воздухе стоял тяжёлый, едкий, горький запах краски. На каждом берегу, на длинных шестах, сушились огромные отрезы ткани: яркие, мокрые, тяжёлые, как знамёна. Он причалил к мосткам, привязал лодку и, прижимая к груди пять флаконов, постучал в низкую чёрную дверь. Долго никто не отвечал. Потом дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился старик. Он был невысокий, сутулый, с длинным, сухим лицом и красными, воспалёнными веками. Руки его, огромные, узловатые, были выкрашены до локтей: левая в густо-синий, правая в багрово-красный. Одет он был в длинный кожаный фартук, весь в разноцветных пятнах, и пахло от него так, что у Акио защипало в носу. — Чего тебе надо? — буркнул он. — Мастер Охрим? — Допустим. — У меня к вам дело. — Мальчик, — сказал старик. — У меня денег почти нет. И еды тоже. Так что давай... — Это... — Акио запнулся. — Это ночная вода. Охрим замер. Он медленно, с недоверием, посмотрел на мальчика, потом на его оттопыренную пазуху, потом на лицо. В его воспалённых глазах мелькнуло что-то острое и жадное.

— Где взял?

— На аукционе. В Весовой палате.

— Врешь, как пить дать.

— Нет.

Уши молчали: он говорил правду.

— Ладно. Показывай.

Акио молча вынул флакон и протянул. Старик взял, поднёс к окну, повертел. Жидкость внутри качнулась, вспыхнула сапфировым огнём. Охрим долго, молча, не мигая смотрел на неё. Потом осторожно сорвал крошечный кусочек воска, понюхал, лизнул мизинец и закрыл глаза.

— Настоящая, — прошептал он.

— Я знаю.

— Сколько у тебя?

— Пять бутыльков.

— Ещё есть?

— Они все у моего... — Акио помедлил. — У моего дедушки.

— Где он?

— Сейчас он занят.

Старик внимательно посмотрел на мальчика. Потом вдруг хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Заходи.

Мастерская была огромной, тёмной, душной, уставленной чанами, в которых булькала и пузырилась разноцветная жидкость. Под потолком, на перекладинах, висели мотки пряжи. На длинном столе лежали отрезы ткани, развёрнутые, пропитанные краской, сохнущие. Охрим провёл мальчика в угол, к низкому столику, поставил перед ним табурет, сам сел напротив.

— Давай по-честному, — сказал он. — Мальчик ты или кто бы то ни был ещё, я не люблю обманывать. Покажи остальные.

Акио выложил пять флаконов в ряд.

Охрим осмотрел каждый. Придирчиво, внимательно, поднося к лампе, встряхивая, нюхая.

— Хорошие, — наконец сказал он. — Без трещин, без подделки. Я даю... — Он помолчал. — Пять мергинов за штуку.

Укол.

Не сильный, не злой. Привычный, торговый, деловой. Акио слегка улыбнулся.

— Вы сказали «даю». Но «дал» вы бы не сказали.

Охрим моргнул.

— Ты это про что?

— Я говорю, что вы можете дать больше.

— Вот как?

— Пять — это цена, за которую вы покупаете у воров. Это не воровская партия. Это аукцион, с печатью, с распиской. — Акио блефовал, но говорил ровно, не повышая голоса. — Я думаю, что цена может быть слегка... Больше.

— И какая же?

— Восемь.

— Забираю за шесть. Это все, что я могу тебе дать...

Укол.

Акио смотрел на Охрима и глаза мальчика слегка поблескивали золотым янтарем из-под капюшона.

— Ладно уж... Семь. Больше не дам, а то до нитки обдерешь меня — сказал Охрим.

Укол, но уже слабее. Он снова торговался.

— Восемь, — повторил Акио.

— Шесть с половиной.

— Господин Охрим, — тихо сказал Акио. — Вы знаете, что за такую воду в Столице платят двенадцать. Если вы сейчас купите у меня по восемь, то продадите втрое дороже. Вам выгодно. Мне выгодно. Нам обоим это выгодно. Но если вы будете торговаться до рассвета, то флаконы я просто унесу в другую мастерскую. Их здесь пять. А у вас... — Он обвёл взглядом комнату. — У вас, да и у всей Серебряной протоки таких флаконов нет и не было очень давно.

Охрим молчал.

Он долго смотрел на мальчика, и на его длинном сухом лице медленно, неохотно, проступала улыбка.

— Хитрый ты, — сказал он.

— Нет, — честно ответил Акио. — Просто умею слушать и могу много слышать.

— Что?

— Когда вы мне врёте.

Старик расхохотался.

Он хохотал долго, сухо, трескуче, хлопая себя по колену красной ладонью, и, отсмеявшись, вытер слёзы.

— Восемь, — сказал он. — Восемь за штуку. Сорок мергинов. Идёт?

— Идёт.

Уши молчали. Охрим говорил правду.

Старик встал, подошёл к сундуку, звякнул ключами, достал тяжёлый кожаный мешочек и высыпал на стол сорок серебряных монет. Акио пересчитал. Дважды. Потом убрал их в потайной карман, застегнул плащ и встал.

— Спасибо, — сказал он.

— Приходи ещё, — хмыкнул Охрим. — С дедушкой.

— Обязательно придём!

Он вышел из мастерской и в первый раз за всё время понял, что дрожит. Не от страха, а от странной, горячей, непривычной радости.

Он сделал это сам. Один. Без Драгомира, без Сарека, без кошек, без огня. Просто слушая и говоря.

Но радость длилась недолго.

Потому что Драгомира нигде не было.

Драгомир прыгнул с моста на четвёртом пролёте.

Он бежал уже двадцать минут. Бежал сквозь рыночные ряды, сквозь узкие проулки, сквозь чужие дворы. За ним гнались шестеро, потом восемь, потом, судя по свисткам, больше десятка. Ящик на плече сделался неподъёмным: его тяжесть тянула вниз, пригибала к земле, выжимала из лёгких воздух. Ноги подгибались. В боку кололо.

Драгомир понимал, что до утра не дотянет.

Впереди, на повороте, открылась набережная, широкая, пустая, с низким парапетом, и за ней тёмная, густая вода канала. Мост был прямо перед ним: старый, каменный, с чугунными перилами. А позади, в двадцати шагах, уже слышалось громкое дыхание преследователей.

Купец остановился.

Сбросив ящик с плеча, он достал оттуда семь флаконов и быстро, торопливо, засунул все в мешок и перекинул его через руку. Остальные пять... А остальные уже были у Акио. Он помнил. Ящик остался пуст.

— Эй! — закричали сзади. — Вот он!

Драгомир оглянулся.

На набережную выбежали четверо. Впереди, красный, потный, с мучным пятном на рукаве, мчался пекарь. Он размахивал свистком и кричал что-то нечленораздельное.

Драгомир вздохнул.

— Ну что ж, господа, — сказал он тихо. — Давайте закончим.

Он взобрался на парапет.

Это было не легко. Правая нога, ушибленная ещё на ярмарке, ныла, колено дрожало. Но он выпрямился, стоя на каменном бортике, над чёрной водой, и посмотрел вниз. Канал был глубокий: аршина два с половиной, он знал. Высота для купца казалась совсем небольшой. Дно, скорее всего, илистое.

— Держи его! — закричал пекарь.

Драгомир прыгнул.

Воздух свистнул в ушах. Холодная вода ударила в лицо, обожгла кожу, залила нос, рот, уши. Он ушёл на дно с головой, в зелёную муть, и ноги его, вытянутые вниз, ударились о что-то твёрдое, неровное, скользкое.

Не ил. Камень.

Нога с громким хрустом подвернулась.

Боль вспыхнула яркая, острая, рвущая, от лодыжки до самого бедра. Он вскрикнул, и вода хлынула в рот. Он забился, судорожно, отчаянно, ухватился за скользкую стену, рванулся наверх, вынырнул, закашлялся, выплёвывая воду, и тут же снова ушёл ко дну: левая нога, та самая, которую он только что подвернул, отказывалась держать тело.

Течение подхватило его.

Оно было сильным, быстрым, тянущим, и сапоги, тяжёлые, пропитанные водой, будто налитые свинцом, потянули вниз. Он дёрнулся, пытаясь стащить хотя бы один, ухватился за голенище, и кожа, мокрая, скользкая, поддалась. Нога выскользнула. Потом вторая.

Драгомир вынырнул, выкашливая воду, и успел увидеть: два тёмных предмета, быстро-быстро кружась, уходили в глубину. Сапоги. Ровно, спокойно, один за другим, они исчезли в зелёной мгле, и на секунду, в последнем луче света, мелькнули на голенище две синие буквы.

«Д Р».

Он не успел закричать. Не успел ничего сделать. Только смотрел, как тонут его сапоги.

— Вот он! — раздалось с моста. — Хватайте!

Баграми, сетями, верёвками его вытащили на берег.

Купец окончательно очнулся уже лёжа на камнях.

Мокрый, продрогший, задыхающийся, он лежал на боку, выплёвывая воду, и чьи-то руки больно, грубо, срывали с него куртку. Кто-то стягивал мешок. Кто-то заламывал руки за спину. Над ним, склоняясь, маячило красное мясистое лицо пекаря, с мучным пятном на щеке и торжествующей ухмылкой.

— Попался, голубчик!

— Отпустите, — прохрипел Драгомир.

— Держи карман шире!

Он дёрнулся, и боль в ноге снова вспыхнула, такая сильная, что у него потемнело в глазах. Левая лодыжка, распухшая, багровая, горела огнём. Он попытался подтянуть колени, и она отозвалась острой, режущей болью.

— Мешок! — закричал кто-то. — Он выбросил мешок!

— Где?

— В канале!

— Достать!

Двое бросились к воде. Через минуту они вытащили на берег мокрый, облепленный тиной мешок. Развязали. Внутри, в гнёздах из мокрой ткани, лежали семь тёмных флаконов.

— Вот! — торжествующе заорал пекарь. — Вот что он прятал!

Драгомир закрыл глаза.

«Ну что ж, — подумал он. — Приманка на то и есть приманка».

Он знал, что они потратят несколько минут на то, чтобы посчитать, осмотреть, поспорить. Знал, что мальчик, если тот был действительно умён, уже далеко. И, как ни странно, в этот момент, лёжа на холодных камнях, с вывернутой ногой, без сапог, без товара, без надежды, он чувствовал не страх и не отчаяние, а тихую, усталую ясность.

Акио ушёл. Акио торгует. Акио со всем обязательно справится.

Но только одного Драгомир не учёл.

Что пекарь, потирая руки и оглядывая добычу, вдруг заметит одну вещь, на которую никто раньше не обращал внимания. Что на крыше соседнего дома, на самом краю, в тени трубы, стоит маленькая серая фигура. И что эта фигура, ничего не говоря, медленно поднимает руку и прикладывает два пальца к губам.

Сарек.

Он стоял там, как всегда, невозмутимый, бесшумный, с круглой шапкой в руках. Он видел всё: и прыжок, и падение, и мокрого купца на камнях, и семь флаконов в мешке, и пекаря, ликующего над добычей.

Он мог вмешаться.

У него был приказ: должник должен быть доставлен живым. И он был готов исполнить его в одно мгновение.

Но он не двинулся.

Он только смотрел, спокойно, внимательно, не мигая, и в его серо-голубых глазах, обычно таких пустых, мелькнуло что-то, чего Драгомир никогда не видел. Что-то, похожее на ожидание.

«Посмотрим», думал Сарек.

И исчез.

Драгомира держали в подвале Весовой палаты чуть больше трех часов.

Не допрашивали, не били. Просто заперли в сыром каменном погребе, дали воды, бросили на пол охапку соломы и ушли.

Пленённый купец лежал на спине, подлодив под голову соломы и глядел в потолок. Он усердно считал капли, падавшие с влажного свода. Нога горела так, что он не мог ни повернуться, ни сесть. Холод пробирал до мозга костей. И вдобавок ко всему из соседних подвалов доносились приглушённые голоса, стоны, шаги и лязг.

В какой-то момент он услышал, как наверху открывается дверь, раздаются шаги, шёпот, и вдруг, совсем рядом, у самой решётки, тонкий, лёгкий, взволнованный голос:

— Драгомир!

Он вздрогнул.

— Акио? Это ты?

— Тише!

Над решёткой появилось знакомое лицо: растрёпанное, бледное, с огромными глазами, в сером плаще и белой шапке. Акио припал к железным прутьям, и в голосе его звенела такая отчаянная, такая живая радость, что у Драгомира перехватило горло.

— Я нашёл тебя!

— Как?

— Подслушал. — Акио торопливо, сбивчиво, шептал. — Я вернулся к мосту, спросил у людей, они сказали, что тебя поймали. Потом услышал, как два стражника говорили про «торговца в подвале». И я пошёл за ними.

— Ты с ума сошёл! Тебя ведь могли поймать как пить дать! А если тебя поймают...

— У меня сорок мергинов!

— Что?

— Сорок! Мергино-о-ов! — Акио вытащил из-за пазухи туго набитый мешочек и торжествующе помахал им. — Я продал пять флаконов за восемь каждый! Охриму! Он хотел по пять, но я...

— Акио...

— ...и я сказал, что ты дедушка...

— Акио!

Мальчик осёкся.

— Что?

— Ты не должен был сюда приходить.

— Но я...

— Если они увидят тебя...

— Да никто меня не увидит.

— Откуда ты знаешь?

— Я пришёл через сточную трубу. — Акио слегка покраснел. — Она рядом с решёткой. Вы, люди, такие глупые: делаете трубы, которые ведут в самые охраняемые места. Да ещё и такие, в которых можно в полный рост идти...

Драгомир невольно рассмеялся. Смех вышел коротким, сухим, перешёл в кашель, и он поморщился от боли.

— Что с тобой? — тревожно спросил Акио.

— Ничего.

— Ты хромаешь. Я видел, как тебя вели под руки.

— Это... — Драгомир помолчал. — Я ногу себе подвернул. При прыжке.

— Сильно?

— Нормально.

— Врёшь ведь!

— Нет, не вру.

Уши Акио под шапкой дёрнулись: лёгкий, колкий, привычный укол.

— Врёшь, — повторил он тихо. — Тебе очень больно.

— Ну ладно. Совсем немного.

— Покажи.

— Не нужно... Послушай, Акио...

— Покажи, кому говорю!

Драгомир вздохнул и, приподнявшись на локтях, неловко вытянул ногу. Акио, склонившись к решётке, взглянул, и лицо его побелело. Лодыжка была вдвое толще обычной, синюшная, багровая, с чёрными пятнами. Даже любой, самый осторожный взгляд говорил: с такой ногой далеко не уползешь...

— Это... — выдавил Акио.

— Ничего страшного. До свадьбы заживёт.

— Так у тебя уже дочь есть? И еще... Тебе точно нужен лекарь.

— Нам нужны четырнадцать мергинов.

Мальчик замер.

— Что?

— Четырнадцать. — Драгомир откинул голову на солому. — Мы получили сорок. Плюс один, который остался после аукциона. Это сорок один. Остаток долга пятьдесят пять. Не хватает четырнадцати.

— Но семь флаконов...

— Их больше нет. Они у меня забрали почти всё...

— Так нужно их вернуть!

— Не получится.

— Но...

— Акио. — Драгомир посмотрел на него тихо, очень серьёзно. — Мне нужно, чтобы ты вытащил меня отсюда, либо я сам отсюда потом вышел. Живым. Остальное мы придумаем потом.

Мальчик долго смотрел на него. Потом молча кивнул.

— Хорошо. Я вытащу, — сказал он.

Это был рассвет двадцать девятого дня, холодный, серый, туманный, с низким небом и сырым ветром с озера. Драгомира выводили через заднюю дверь: он шёл, опираясь на плечо Акио, подволакивая ногу, и каждый шаг давался ему с таким усилием, что на лбу выступал пот.

Как мальчику удалось его вытащить, он потом долго рассказывал: сперва шёпотом, потом вполголоса, потом смеясь. Через сточную трубу пробрался во двор. Подслушал, как стражники сменяют караул. Дождался, пока один отлучится, и, в лучших традициях лисьего ремесла, тихо стащил с его пояса связку ключей. Потом, пока дежурный отвлёкся на тайный "разговор" с поварихой, отпер решётку, подхватил купца под мышки и вывел через чёрный ход.

Просто. Дерзко. И без каких-либо чудес.

Сейчас путники сидели на краю старого причала, у самой воды, и Драгомир, опустив ноги над зелёной водой, неподвижно смотрел перед собой.

Ноги были босыми. Разбухшими, белыми, покрытыми синяками и ссадинами. Левая, багровая, горела, как головёшка. Акио, присев рядом на корточки, принёс кусок мокрой ткани и аккуратно, осторожно, обернул купеческую лодыжку, затянув узлом. Драгомир не возражал. Он вообще ничего не говорил.

Он смотрел на воду.

Туда, где вчера, быстро кружась, исчезли в зелёной мгле два тёмных предмета. Он помнил их каждым шовчиком. Помнил, как они пахли кожей и дёгтем. Помнил, как тёплыми вечерами сидел с ними у окна, а дочь, склонившись, высовывала кончик языка и вышивала на голенищах синей ниткой две большие аккуратные буквы. «Д Р». Она вышивала их три недели. Три недели, час за часом, стежок за стежком, и каждый вечер приходила показать, что успела. А потом протянула ему сапоги, вся красная от усердия, и сказала: «Чтобы ты не потерялся, папа. Чтобы всегда знал, чьи они».

И он их потерял.

Сапоги. Буквы. Чьё-то терпеливое, нежное, заботливое «возвращайся».

— Драгомир, — тихо сказал Акио.

— М?

— Я... Прости меня...

— За что?

— Я... — Мальчик помялся. — Это все из-за меня. Если бы я не...

— Нет. Ты ни в чем не виноват.

— Но...

— Нет. — Драгомир повернул к нему голову. Лицо у него было серое, постаревшее, но взгляд ясный. — Это не из-за тебя. Это все быстрое течение сделало. Сапоги были тяжёлые, ногу вывернуло, я не мог их удержать. Так бывает.

— Они же...

— Знаю.

— Они были от твоей дочери...

— Знаю.

Он замолчал.

— Она ещё вышьет, — сказал он наконец. Голос у него был ровный, но слишком ровный. — Когда я вернусь. Новёхонькие.

— Ты хотя бы домой вернись...

— Да. Обязательно.

Акио придвинулся к Драгомиру ближе и неловко, нерешительно, положил голову ему на плечо.

Они сидели рядом на холодном причале, глядя на воду, на которой дрожали первые бледные блики рассвета. В какой-то момент мальчик достал из-за пазухи тугой кожаный мешочек и положил между ними.

— Сорок один, — сказал он.

— Сорок один.

— До вечера... — Акио посмотрел на небо. — Двенадцать часов.

— Двенадцать.

Мальчик помолчал. Потом осторожно потянулся к поясу и вытащил второй мешочек: маленький, потёртый, перевязанный красной ниткой.

— Мы можем... — тихо начал он.

— Нет.

— Это всего лишь семь монет. Мы их отработаем в два счёта...

— Нет.

— Они ведь на нас не обидятся. Это же кошки. Они всё поймут.

— Акио. — Драгомир не повысил голоса. Он просто посмотрел на мальчика, очень спокойно, очень устало. — Нет. Мы так не поступим.

Акио опустил голову.

Он сидел, сжимая в руках кошачий кошелёк, и по лицу его, грязному, осунувшемуся, красивому, пробежала тень. Он всё понимал. Но от этого было не легче.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Он спрятал мешочек обратно.

Над озером медленно, тяжело, нехотя, поднималось солнце. Туман редел. Вдали, на колокольне, ударил колокол: сперва один, потом другой, потом целый хор. Новый день начинался.

Двадцать девятый день.

Драгомир опёрся ладонями о доски причала, подтянулся и попробовал встать. Нога подогнулась. Он охнул, едва не упал, но Акио подхватил его, подставил плечо, и они вдвоём, медленно, неуклюже, шаг за шагом, поднялись.

— Я совем не могу ходить... — проговорил Драгомир с лёгким удивлением.

— Я это уже заметил.

— Но мне... Нет. Нам нужно идти.

— Не переживай... "Нас" поведу я!

Они стояли на краю причала: босой, хромой, измученный купец, и мальчик в белой шапке, с лисьими ушами под тканью, с хвостом, спрятанным под рубахой, который всеми силами держал купца на плаву.

— До вечера нам осталось найти ещё где-то четырнадцать мергинов, — сказал Драгомир.

— Так ещё и осталось всего двенадцать часов...

— Нет.

— Что «нет»?

— У нас осталось четырнадцать мергинов, двенадцать часов и один мальчик, — сказал Драгомир, и на губах его, впервые за много часов, появилась слабая, кривая, почти настоящая улыбка. — Это, поверь мне, не так уж и плохо.

Они двинулись вдоль берега. Мальчик под весом купеческого тела шел кое-как, и с каждым шагом Акио казалось, что ещё чуть-чуть, и он по шею окажется под землёй. А вот Драгомир шёл медленно, подволакивая за собой ногу и оставляя на мокрых досках цепочку влажных следов.

Глава 20. Должок

Озёрск позволил путникам ступить за стены только к полудню. Не через ворота, где на каждом шагу стояли стражники в зелёных плащах, и не по главной дороге, где торговцы с тележками уже давно образовали сплошную гудящую очередь. Они вошли с задворок: через дыру в старой кирпичной стене, которую Акио, ползая вдоль берега в поисках обхода, нашёл по запаху сырой глины и мышиных гнёзд. Дыра была узкой, и Драгомир, подволакивая распухшую ногу, пролез в неё с таким мучительным кряхтением, что мальчик на несколько секунд зажал себе рот, чтобы не засмеяться и не заплакать одновременно. — Не смейся, — прохрипел Драгомир, выбираясь с другой стороны и опираясь ладонями о колени. — А я и не смеюсь. — Да вижу я, как ты скалишься. — Это совсем другое. — Это одно и то же. Они стояли в крохотном дворике между двумя складами, заваленном пустыми бочками и гнилыми ящиками из-под рыбы. Над головами, на верёвках, сушилось чьё-то бельё. Пахло селёдкой, дёгтем и немытыми кошками. Драгомир, с трудом удерживаясь на одной ноге, прислонился к стене и попытался отдышаться. На нём была та же рваная суконная куртка, в которой он вчера ходил на аукцион. Босые ступни, распухшие, чёрно-синие, торчали из-под подола, и левая, подвёрнутая при падении, была обмотана мокрой тряпкой, затянутой узлом. — Нам надо переодеться, — сказал Акио. — Знаю. — Они ищут хромого. Босого. Я слышал вчера у рыбного ряда, как двое разговаривали. Новый приказ: «Торговец, хромает на левую ногу, возраст около сорока, при нём мальчик». Описали даже шрамы на запястьях. Драгомир невольно потёр запястья. Красные полосы от верёвок ещё не сошли. — Быстро они, однако... — пробормотал он. — Церковь, — сказал Акио. — Она вообще быстро работает. — И что ты предлагаешь делать? Акио задумчиво посмотрел на него. Он смотрел долго, внимательно, прищурив глаза, с тем выражением, с каким в ювелирных лавках разглядывают камни. Потом медленно, снизу вверх, обошёл купца кругом. — Тебя никуда нельзя спрятать. Ты слишком огромный, чтобы закатать тебя в бочку, — сказал он наконец. — Ну спасибо. — Значит, тебя нужно показать напрямую. — Что? — Если что-то усердно прячут, то оно очень сильно привлекает внимание. А если спрятать на самом виду... — Акио оглянулся на груду хлама у стены и вдруг просиял. — Постой тут. Мальчик в мгновение ока исчез за ящиками. Драгомир остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, постоянно ойкая и шипя от стреляющей боли и пытался понять, что же у мальчика на уме. Прошла минута. Другая. Из-за угла доносился шорох, скрип и приглушённое бормотание. Потом, громыхая колёсами по булыжнику, из-за груды бочек выкатилось нечто. Это была тележка. Дощатая, низкая, на четырёх маленьких колёсиках, сколоченная из старого ящика и двух обрезков бревна. Верёвка вместо ручки. Один угол разбит, другой подвязан бечёвкой. Акио, красный от натуги, тащил её за собой, пыхтя, как маленький паровой котёл. — Нашёл за мясной лавкой, — выдохнул он. — Её хозяин, наверное, давно умер. — Это что такое? — Это твоя спасение от лап церкви. — Я не понимаю. — Ты теперь нищий, — объяснил Акио. — Калека. У которого обе ноги не ходят. А я тебя заботливо вожу повсюду на телеге, не жалея прекрасного себя! Драгомир молча посмотрел на тележку, потом на мальчика, потом снова на тележку. — Это шутка какая-то, что ли? — Нет. — Акио... — Слушай. — Мальчик присел на корточки и заговорил быстро, горячо, жестикулируя. — Они ищут хромого. Они знают, что у тебя больная левая нога. А если у тебя больны обе, и ты не ходишь вообще, ты не хромой. Ты инвалид. Полный и бесповоротный калека. Это совсем другое. На таких никто не смотрит. Нищих не обыскивают. Они... — он поискал слово, — они как подсвечники в залах с люстрами. Они вроде бы и есть, но их никто не замечают. Драгомир хмыкнул. — И куда мне с этой тележкой ехать? — На рыбный рынок. А тебя буду возить я. — И что мы там, на этом рынке, будем делать? — Работать. — Как? — Ты все увидишь. Драгомир, помедлив, кивнул. И как он только согласился на это великолепное предложение?.. Купец неспеша снял куртку, вывернул её наизнанку, так, чтобы грязная подкладка оказалась снаружи, и надел обратно. Взъерошил волосы, размазал по лицу золу из старой бочки, и черты его, до этого резкие, острые, породистые, тотчас сделались грубыми и плоскими. Обмотал голову рваной тряпкой, оставив открытым только один глаз. Подтянул на тележку обе ноги и принялся наматывать на них лохмотья: толстые, грязные, пропитанные рыбьей слизью, так что на колени и голени намоталась целая бесформенная груда ткани. — Хорошо, — одобрил Акио, критически оглядывая плоды его трудов. — Теперь голос. — Какой голос? — Старый. Хриплый. Драгомир откашлялся. — Подайте, — прохрипел он надтреснутым, дрожащим, стариковским голосом, — Христа ради, добрые люди... Акио засмеялся. — Прекрасно. Ты выглядишь, как будто уже лет сорок сидишь на углу возле какой-нибудь церквушки! — Спасибо. — Только не улыбайся. — Я и не улыбаюсь. — У тебя глаз блестит. — Это от золы. — Нет. — Акио склонил голову набок. — Это ты смеёшься над самим собой. Так не надо делать. Особенно на людях. Драгомир помолчал. Потом тихо, чуть виновато, сказал: — Да. Наверное. Акио посмотрел на него внимательнее. Увидел серую кожу, ввалившиеся щёки, красные от недосыпа веки, побелевшие губы. И ту особую, усталую, ломкую улыбку, которая бывает у человека, пытающегося казаться сильнее, чем он есть. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет, — честно сказал Драгомир. — Хорошо. — Чего хорошего-то? — Что не врёшь мне. Сам Акио тоже переоделся. Серый плащ, вывернутый наизнанку, подвязанный верёвкой, превратился в нечто бесформенное и бурое. Белую шапку, ту, что вчера прикрывала уши, он целиком упрятал под чёрную вязаную шапку, найденную тут же, под бочкой, и надвинул её на самые брови. Лицо перепачкал сажей. Руки засунул в рукава. Получился худой, оборванный, неприметный мальчишка-поводырь, каких в любом порту десятками. — А шапка? — спросил Драгомир, глядя на чёрный комок. — Под ней. — Не жалко? — Жалко, — тихо сказал Акио. — Но она белая. Они ищут белую. — Вот именно. Твоя шапка белая, а эта вся в... Они оба помолчали. — Я потом её отстираю, — уверенно сказал Акио, с пыхтением потянув за собой тележку. Рыбный рынок в Озёрске раскинулся вдоль набережной на добрые триста шагов. Это было шумное, тесное, пахучее место, где сотни людей одновременно орали, торговались и ругались, перекрикивая крики чаек. Прилавки стояли вплотную друг к другу, и на каждом лежала серебристая, скользкая, бьющаяся, неподвижная, мёртвая, вываленная горами рыба: щуки, лини, караси, сиги, угри, были даже раки в корзинах. Мальчишки сновали между ног, подбирая упавшее. Бабы в мокрых передниках размахивали ножами. Над всем этим стояла густая, тяжёлая, едкая вонь, к которой, впрочем, быстро привыкаешь. Акио остановил тележку в тени между двумя лавками, у самой стены. Мальчик огляделся по сторонам. Никто на них не то что не смотрел, даже глядеть на путников никто не желал. Торговцы заняты, покупатели тоже, а нищие, как всем известно, существуют отдельно от остальной жизни, как тени. — Вот здесь, — сказал он. — Что здесь? — Здесь будет наше место. Акио достал из-под тележки пустой ящик из-под сельди, перевернул его, поставил на попа и, отряхнув доски, водрузил сверху кусок картона, найденный в мусоре. Выудил из кармана обгорелый уголёк и принялся писать, высунув кончик языка и крупно, старательно, неровно выводя буквы. — Ты умеешь писать? — удивился Драгомир. — Нет. — Тогда что... — Ты же будешь диктовать. — Я? — Да, ты. По буквам. Драгомир помолчал, сжал зубы и, с мученическим выражением лица, начал: — «П». Акио, высунув язык, вывел странную закорючку. — «Р». Вторая закорючка. Они провозились где-то полчаса, ни граммом меньше. Получилась надпись, кривая, ступенчатая, с одним лишним крючком, но на удивление читаемая: ПРАВДИВЫЙ ПРАВДЕЦ. ПРОВЕРЯЮ ЧЕСТНОСТЬ ЗА ГРОШ. КАЧЕСТВЕННО. БЫСТРО. НЕДОРОГО. — Выглядит как какой-то приговор, — заметил Драгомир. — Да нормально. — Нет, ты серьёзно хочешь... — Ага. Серьёзно. — Акио поставил табличку на ящик и сел рядом, скрестив ноги. — Слушай. У нас осталось несколько часов. Мы ничего не можем продать. У нас нет товара. Но у нас есть то, чего нет ни у кого. Я слышу, когда врут. Это стоит денег. — Кто за это заплатит? — Кто-нибкдь, кому это будет нужно. Ты все увидишь, не бурчи. Драгомир посмотрел на него долго и внимательно. Потом тихо, с лёгким хрипловатым смешком, произнёс: — Знаешь, а ведь это не так уж и глупо. — Я знаю. — Это даже умно. — Ну, а я о чем говорил! — Ладно, ладно. — Драгомир откинулся на тележке и закрыл единственный глаз. — Работай, "правдивый правдец"... Первым клиентом оказался рыбак. Он подошёл к ящику, вытирая руки о мокрый фартук, и остановился, недоверчиво уставившись на табличку. Это был здоровенный, обветренный мужик с жёлтыми от табака усами и маленькими недоверчивыми глазками. — Это чего ещё такое? — спросил он. — Проверяю всех на честность, — сказал Акио. — На чью? — На людскую. Проверяю любого человека. Вашего знакомого. Продавца. Покупателя. Родственника. Вы говорите мне, что он вам сказал, а я говорю, правда это или нет. — Это как? — Просто. — Колдовство? — Нет. — Акио пожал плечами. — Просто умею. С детства. — Врёшь, — буркнул рыбак. Акио склонил голову набок. — Скажите ещё раз. — Что? — То, что сказали сейчас. — Врёшь! Тишина. — Это не ложь, — спокойно сказал Акио. — Вы действительно так думаете. Вы мне не верите. Это правда. Рыбак моргнул. — Ну так я скажу по-другому. Ты не можешь знать, когда человек врёт. Люди не слышат такого. Укол. Лёгкий, едва заметный. Мужик и сам не был уверен. — Вы сомневаетесь, — сказал Акио. — Это нормально. Давайте проверим. Скажите мне, как вас зовут. — Мирон. — Это правда. — Я рыбак. — Правда. — Мне двадцать пять лет. Укол, тонкий и звонкий. — Вы врёте, — сказал Акио. — Вам больше. Мужик крякнул. — Сорок три мне, — буркнул он. — Вот это уже правда. Рыбак долго, оценивающе, молча смотрел на него. Потом достал из кармана монетку, медный грош, звякнул им о ящик и сел на корточки. — Ладно. Скажи-ка мне, что я сейчас думаю. — Я не умею читать мысли. — А что умеешь? — Я могу слышать то, что вы мне говорите. — Тогда... — Он поскрёб подбородок. — У меня к тебе дело. Есть один покупатель. Говорит, что возьмёт мою рыбу по пять мергинов за пуд. Я ему верю или нет? — Что он вам сказал? — «Я возьму всё по пять мергинов, только пусть будет свежее». — А что он сделал потом? — Ушёл. Сказал, что вернётся к вечеру. Акио задумался. — Мне нужно слышать его слова, а не пересказ. Вы не можете привести его? — Он сейчас у третьего ряда. — Тогда пойдёмте. Они дошли вдвоём до третьего ряда, пока Драгомир оставался на тележке и, как положено нищему, жалобно кашлял. Рыбак подвёл мальчика к худому человеку в пенсне, который стоял у ящика с угрями и что-то записывал в книжечку. Акио, сделав вид, что просто идёт мимо, прислушался. — Господин покупатель! — окликнул рыбак. — Вы про пять мергинов сказали. Это как, твёрдо? — Разумеется, — спокойно ответил человек в пенсне. — Я человек слова. Укол. Акио, проходя мимо, едва заметно коснулся края шапки. Рыбак мигнул, понял и остановился, не говоря ни слова. Когда они отошли, он тихо спросил: — Врёт? — Врёт. — На сколько? — Он вообще не собирается покупать. Хочет сбить цену у соседа. — Так я и думал! — Рыбак треснул кулаком по ладони. — Спасибо тебе, малой! Он быстро всучил мальчику сразу три медяка. Весть о правдивом мальчике разнеслась по рынку довольно быстро. К часу дня у ящика выстроилась очередь. Она тянулась вдоль стены, как длинная серая змея: торговки, носильщики, мелкие скупщики, моряки в замусоленных куртках, женщины с корзинами, старики с палками. Каждый приносил свой вопрос, свою тревогу, свой ворох сомнений, и каждый, прежде чем сказать что-нибудь вслух, долго мялся и озирался. — Скажи, не обманывает ли меня жена, — бормотал здоровенный грузчик, переминаясь с ноги на ногу. — Говорит, что была у подруги. — Что именно она сказала? — спрашивал Акио. — «Я была у Марфы». Он закрывал глаза и слушал, как грузчик повторяет эти слова, а в голове у него, словно эхо, звучали голоса других жён, других мужей, других лгунов, которых он когда-то слышал. — Она сказала это уверенно? — Ну... Да... — А вы ей поверили? — Не очень. — Правильно, — вздыхал Акио. — Лучше спросите ещё раз. Грузчик покраснел, побледнел, заплатил грош и ушел, только пятки сверкали. К мальчику подходили и другие. Мать, у которой сын не признавался, откуда принёс серебряную пуговицу. Акио, выслушав мальчишку, которого мать привела за ухо, сказал: «Он её нашёл». Это была правда: мальчишка просто боялся, что у него отберут найденное сокровище. Купец, торговавший сукном, который хотел знать, правда ли конкурент заявил о пошлине. Старая вдова, державшая в руке мятый конверт, с дрожью в голосе просившая проверить, правдивы ли слова в письме от далёкого сына. Это было самое трудное. — Я не могу слышать письма, — мягко сказал ей Акио. — Только голос. Прочтите мне вслух. Вдова читала письмо сквозь слезы, запинаясь, всхлипывая, и на каждой фразе Акио слышал тонкие, тёплые, ласковые уколы: «У меня всё хорошо», «Я скоро приеду», «Скоро напишу ещё». Акио долго молчал прежде чем ответить. — Он вас любит, — сказал он наконец. — Это правда. Остальное... — Он замялся. — Остальное он пишет, чтобы вы не волновались. Вдова закрыла лицо руками. — Спасибо, — прошептала она, и в ладони мальчику легли целых пять медяков. К полудню у Акио раскалывалась голова. Он не мог привыкнуть: слушать ложь целый день, без перерыва, без передышки, было куда тяжелее, чем он думал. Уколы наслаивались друг на друга, превращались в один непрерывный гул, и к двум часам дня Акио уже едва различал, где кончается чужая фраза и начинается собственная мысль. Живот сводило. Руки дрожали. В глазах плясали серые мушки. — Ты какой-то бледный, — шепнул Драгомир, не открывая глаза. — И без тебя знаю. — Отдохни немножко. — Не могу. — Тогда съешь хоть что-нибудь. — Нечего. Драгомир помолчал. Потом, не разжимая губ, пробормотал: — Возьми из кармана куртки. — Что? — Левый внутренний. Там сухарь. Акио нащупал. И действительно. В потайном кармане, завёрнутый в лист, лежал чёрствый, твёрдый, как камень, ржаной сухарь. Он не знал, как Драгомир сумел сохранить его после падения в канал, но принял с благодарностью и, отвернувшись, быстро, жадно, нервно сгрыз его, проглатывая острые куски и крошки друг за другом. Это было самое вкусное, что он ел за последние недели. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что. — Это был твой последний. — Не волнуйся. Это был твой. Акио ничего не ответил. Он только вытер рот рукавом и принял следующего клиента. К трём часам дня у Акио накопилось порядка десяти мергинов. Он пересчитал все монеты дважды. Серебро и медяки, перемешанные в кармане, звенели неровно, но довольно весело. Десять. Не девять, а ровно десять: последним пришёл старик-моряк, которому мальчик за полчаса объяснил, что невеста действительно любит его, а вот родственники нет. Старик, расчувствовавшись, дал не грош, а целую монету. Итого вышло целых десять мергинов. Он поднял голову и посмотрел на Драгомира. — Сколько у нас всего? — тихо спросил тот. — Сорок один плюс десять. Пятьдесят один. — Нам не хватает четырёх. — Знаю. Они молча смотрели друг на друга. Время шло. Над озером, над красными крышами, над шпилями колоколен солнце уже заметно повернуло к западу. До заката оставалось часа три. А может быть и все четыре. — У меня ещё остался кафтан, — сказал Драгомир. — Тот, что в сарае? — Да. — Но он же... — Он хороший. — Драгомир открыл единственный глаз. — Из тонкого сукна. С серебряными пуговицами. Мне его подарили, когда я вступал в дом Ронстед. Это единственная вещь, которую я не хотел продавать ни за что. — Драгомир... — Тише. Я знаю. Он помолчал. — Сходи за ним. Только осторожно, чтобы никто тебя не заметил. Акио ушёл. Он вернулся через час, запыхавшийся, с большим узлом, спрятанным под плащом. В узле, аккуратно сложенный, лежал тёмно-синий кафтан: добротный, плотный, с блестящими серебряными пуговицами и ровной строчкой по краю. От него ещё пахло домом: воском, сухими травами и чем-то тёплым и живым. Драгомир взял кафтан в руки. Он держал его осторожно, как будто держал в руках новорожденного. Провёл ладонью по рукаву. Поправил отогнувшийся воротник. Потом, не глядя на мальчика, тихо сказал: — Я носил его целых десять лет. — Ого... — И женился я в нём. Акио молчал. — И дочь крестил, — добавил Драгомир, почти шёпотом. Он вздохнул и протянул кафтан мальчику. — Иди к старьёвщику. На углу, у пятого ряда. Его зовут Тодор. Не торгуйся. Просто послушай. — Я знаю, что делать. — Знает он. — Драгомир слабо улыбнулся. — Иди, не торопись. Старьёвщик Тодор оказался маленьким, жилистым, с воровато бегающими глазками и длинными, цепкими пальцами. Он сидел на ящике среди груд старой одежды, обуви, ремней и пряжек, и пахло от него нафталином и чужими жизнями. Увидев Акио с узлом, он сразу прищурился. — Чего принёс? — Кафтан. — Покажи. Акио развернул. Тодор присвистнул, взял его в руки, ощупал каждую складку, провёл ногтем по пуговицам, поднёс к свету. — Хорош, — сказал он. — Сразу видно, дорогой. — Да. — Откуда? — Дедушка мне его отдал. Сказал продать... — Дедушка. — Старьёвщик хмыкнул. — Ну-ну. Дам тебе два мергина, не больше. Укол. Очень сильный. Акио не изменился в лице. Он только слегка, едва заметно, коснулся края шапки. — Мало будет за такой качественный товар, — сказал мальчик. — Тогда три. Но это уже грабёж, знаешь ли... Укол. — Я думаю, что вы можете мне дать больше. — Четыре. — Господин Тодор, — тихо сказал Акио. — Я слышу, когда вы врёте. Старьёвщик замер. — Что? — Вы только что сказали «четыре», а хотели сказать «семь». Это тонкая работа. Серебро настоящее, сукно из южных мастерских. Вы же это прекрасно знаете. От чего вы такой добротный кафтан в грош не ставите, а продать хотите явно за большую цену... Тодор долго молчал, но потом наконец очнулся. — Кто ты такой? — наконец спросил он. — Правдивый правдец, — просто сказал Акио. — Там, у рыбного ряда. Спросите у кого угодно, и все вам скажут... Тодор хмыкнул. Потом, ни слова не говоря, достал из ящика тяжёлый кожаный кошелёк, развязал и высыпал на ладонь семь серебряных монет. — Хороший ты парень, — сказал он. — Но жадный, как черт. — Нет, — сказал Акио. — Вовсе нет. Просто за чуткий слух придется дорого платить... Мальчик взял монеты и пошёл обратно, и каждый шаг его был тяжёлым и лёгким одновременно. Тяжёлым, потому что кафтан остался позади. Лёгким, потому что он знал: с этим кафтаном остаётся что-то, что Драгомир не хотел терять. — Семь мергинов, — гордо объявил Акио, вернувшись к тележке с купцом. — Семь, — повторил Драгомир. — Итого пятьдесят восемь. — Пятьдесят пять нужно. — Остаётся три. Драгомир кивнул. Ничего не сказал. Только закрыл глаз и откинул голову на доски тележки. В половине шестого над рынком раздался свист. Не военный, не стражничий: тонкий, пронзительный, вибрирующий, какой бывает у церковных дозорных, когда они хотят заявить о своём присутствии. Акио, сидевший на ящике, поднял голову. В конце ряда, между двумя прилавками, показалась колонна людей в чёрных плащах с белыми воротниками. Их было человек двенадцать. Они шли ровным строем, и впереди каждого, на длинном шесте, развевался прямоугольный лоскут пергамента. — Что там? — прошептал Драгомир, не поворачивая головы. — Дозор. — Сколько? — Двенадцать. С объявлениями. — Читай. — Я не умею читать! — Тогда слушай, что говорят. Акио прислушался. Голоса дозорных были негромкие, деловые, привычные: они зачитывали текст вслух, на каждом перекрёстке, ровным, певучим голосом глашатая. — «Разыскивается преступник. Торговец, имя Драгомир Харстон, дом Ронстед. Возраст около сорока. Рост средний. Волосы тёмные. На запястьях следы верёвок. Хромает на левую ногу. Босой. При нём мальчик лет десяти-двенадцати в белой шапке. Награда сорок серебряных мергинов за верные сведения». Драгомир тихо, невесело хмыкнул. — Сорок, — сказал он. — Они оценили меня дешевле, чем я стою на самом деле. — Не смешно, — прошипел Акио. — А мне это кажется немного забавным... Колонна приближалась. Люди в чёрном шли вдоль прилавков, останавливаясь у каждого, зачитывая объявление, вглядываясь в лица. Торговцы замолкали, покупатели расступались. Кто-то перекрестился. Кто-то поспешно отвернулся. А кое-где, в самых дальних рядах, начали шептаться. — Они идут к нам, — выдохнул Акио. — Сиди тихо. — А ты... — Я нищий. Меня они не тронут. Он закашлялся: тонко, хрипло, на старческий лад. Акио склонил голову, опустил плечи, принял вид замёрзшего сироты и стал смотреть на носки собственных ботинок. Колонна остановилась в десяти шагах от них. Впереди шёл высокий дозорный с острым носом и пустыми светлыми глазами. Он зачитал объявление в третий раз, свернул пергамент, обвёл взглядом ряд и вдруг остановился на нищем. — Эй, ты. Драгомир не шелохнулся. — Ты слышишь? — Подайте, — прохрипел он, не поднимая головы. — Христа ради... Дозорный подошёл ближе. Остановился. Окинул взглядом тележку, обмотанные тряпьём ноги, грязную повязку на голове, закопчённую куртку. — Давно здесь сидишь? — С утра... — прокашлял Драгомир. — Ноги не ходят? — Не ходят, добрый господин... Давно уже... от болезни... — Покажи. Акио замер. Он видел, как напряглось всё тело Драгомира: едва уловимо, почти незаметно. Видел, как побелели пальцы, лежавшие на краю тележки. Дозорный наклонился. — Развяжи, — сказал он. — Что? — Тряпки. Развяжи. Хочу посмотреть. Если он увидит левую ногу, подумал Акио, если увидит распухшую, чёрно-синюю лодыжку, это конец. Это не нужно было считать, не нужно было слушать. Это было ясно, как день. Он сделал единственное, что пришло в голову. — Мой дедушка болен, пощадите бога ради... — быстро, жалобно, тоненьким голосом сказал Акио, вскочив на ноги. — Не лезь, — бросил дозорный. — У него нарыв! — Акио поднял голос до визга. — На обеих ногах! Гнойный! Он воняет, господин, воняет страшно! Лекарь сказал, что заразно! Дозорный застыл. — Что? — Нарыв, господин. — Акио шмыгнул носом и закашлялся. — Красный, горячий, с чёрной корочкой. Если развязать, оно польётся. На всех польётся. Лекарь сказал, нельзя открывать, пока не заживёт, а то по рынку пойдёт зараза. Вы же не хотите, чтобы зараза... Дозорный отступил на шаг. — Ты врёшь, — сказал он, но голос его дрогнул. Акио не слышал: он был слишком напуган, чтобы слышать. Он только продолжал, торопливо, сбивчиво, с той самой детской убеждённостью, которая сильнее любой логики:

— Я не вру, господин! Дедушка... Он... Если вы развяжете, я не смогу его потом перевязать, он умрёт, я один останусь... Совсем один... Нет у меня больше никого...

Слёзы потекли у него по щекам. Настоящие, горячие, нечаянные. Он не хотел плакать. Просто не мог остановиться.

Дозорный посмотрел на него, на рыдающего мальчишку, на нищего с замотанной головой, на тряпки, из-под которых действительно тянуло гнилью. Рыбьей слизью на самом деле, но этого дозорный никак не знал. Брезгливо поморщился. Достал платок, прижал к носу.

— Тьфу, — сказал он. — Убирайтесь отсюда. Оба. Подальше от людей.

— Хорошо, господин, — всхлипнул Акио.

— И чтоб я вас здесь больше не видел.

Он развернулся, махнул рукой, и колонна двинулась дальше, вдоль ряда, монотонно зачитывая объявление дальше.

Акио стоял, дрожа всем телом, пока последний чёрный плащ не скрылся за поворотом. Потом медленно сел на землю, закрыл лицо руками и выдохнул так, что у него в ушах зазвенело.

— Ты молодец, — тихо сказал Драгомир.

— Я думал, он...

— Знаю.

— Я не думал, что получится.

— Я тоже. Но как же хорошо ты все это сыграл...

— Мне было немного... Страшно.

— Знаю.

Он помолчал.

— Кстати, — добавил Драгомир, не открывая глаза, — «нарыв» очень убедительный. Я бы самому себе монету в шапку кинул.

Акио, отводя от глаз слёзы, фыркнул.

К закату они добрались до причала.

Это было то же самое место, где утром они сидели, глядя на воду. Дальний заброшенный пирс на окраине Озёрска, старый, покосившийся, с гнилыми досками и ржавыми кольцами в сваях. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали пустые лодки, сети, поплавки, груды ящиков. Ни души.

Акио катил тележку. Драгомир сидел, подтянув ноги, и сквозь повязку на лице смотрел на воду.

Закат был красным. Огромным, густым, почти кровавым. Он стекал по куполам церквей, по красным крышам, по тёмной воде, окрашивая всё вокруг в медные тона. Небо горело ярким, но до дути красивым пламенем.

— Совсем скоро уже и долг выплачивать, — сказал Драгомир.

— Да.

— Деньги при тебе?

— Все пятьдесят восемь.

— Хорошо.

Они остановились у самого края пирса. Акио сел на корточки рядом, и они оба стали ждать. Минуты текли медленно. Ветер с озера шевелил тряпки на ногах Драгомира. Чайки орали на соседней свае. Где-то вдалеке звонили вечерние колокола.

Потом позади скрипнула доска.

Акио не оглянулся. Ему не нужно было. Он слышал: ровные, лёгкие, бесшумные шаги. Дыхание. Звук ткани.

— Господин Харстон, — сказал знакомый голос.

Драгомир медленно повернул голову.

Позади, на самом краю пирса, стоял человек в сером кафтане. Невысокий, приземистый, с гладким приветливым лицом и круглой шапкой в руках. Ветер шевелил его редкие волосы. В свободной руке он держал тетрадь в тёмной обложке.

— Сарек, — выдохнул Драгомир.

— Я не должен был вас узнавать, — спокойно сказал тот. — Но узнаю вас всегда, даже среди тысячи толп. У вас очень хорошее лицо. Даже под золой.

Драгомир, несмотря на всё, слабо улыбнулся.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Да-да. Я все понимаю.

Сарек подошёл ближе, остановился в нескольких шагах и раскрыл тетрадь.

— Двадцать девятое число, — сказал он. — Закат. Ваш долг дому Гардия составляет пятьдесят пять серебряных мергинов. Остаток после платежа в Озёрском отделении. Вы готовы внести сумму для окончательного погашения?

— Да, готов.

Драгомир кивнул Акио.

Мальчик достал из кармана мешочек, развязал, высыпал на край пирса горсть монет. Серебро вперемешку с медью ярко вспыхнуло в красном свете. Он пересчитал: десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, пятьдесят пять. Три монеты оставил в мешочке.

Сарек пересчитал их сам: быстро, ловко, безошибочно, не касаясь пальцами, а лишь скользя по монетам взглядом. Закрыл тетрадь, раскрыл на нужной странице, обмакнул перо в чернильницу, висевшую на поясе, и произнёс:

— Принято.

Перо скрипнуло.

Он вписал в тетрадь несколько строк. Потом поставил печать: маленькую, круглую, с раскрытой книгой и весами. И наконец, взяв другое перо, с чернилами другого цвета, зелёными, тусклыми, медленно, аккуратно, вывел на странице одно слово.

«Закрыт».

Он повернул тетрадь так, чтобы Драгомир мог прочитать.

Там, на жёлтой бумаге, под именем «Драгомир Харстон», под колонками цифр, под датами, под давними, выцветшими записями, под карандашной пометкой на полях «Клянусь вернуть», теперь в графе "Долг" было выведено зелёным: «Закрыт».

Драгомир смотрел на это слово долго.

Лицо его, измазанное золой, под повязкой, в красном свете заката, никак не изменилось. Только веко дрогнуло. Только на секунду сжались губы. Только пальцы, лежавшие на тележке, слегка, едва заметно, разжались.

— Ваш долг успешно погашен, — сказал Сарек.

Он произнёс это тихо, ровно, без торжества. Так говорят о погоде.

— Но имя остаётся, — добавил он. — В нашей книге имена не стираются. Даже когда долг закрыт. Это правило. И это правда.

— Знаю, — сказал Драгомир.

— Вы не огорчены?

— Нет.

Он помолчал.

— Нет, — повторил он тише. — Я ничем не огорчён.

Акио, сидевший рядом, хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Он только придвинулся ближе, и плечо его коснулось плеча Драгомира. Они сидели молча на краю пирса, и над ними, над озером, над городом, над красными крышами догорал закат.

Сарек поклонился.

— Хорошей вам дороги, господин Харстон, — сказал он. — И мальчику тоже.

Он повернулся и пошёл по доскам.

Но не успел сделать и десяти шагов, как с другого конца пирса, из тени ржавых лодок, раздались аплодисменты.

Хлопали негромко, лениво, мягко. Ритмично, не торопясь, совсем как театральные хлопки, которые хотят показать вежливое одобрение.

Акио обернулся.

Из-за груды лодок, из-за сложенных ящиков, из-за свай, один за другим выходили люди. Их было много. Двадцать. Тридцать. Они выходили бесшумно, плотным кольцом, перекрывая выходы с пирса, и в красном свете заката чёрные плащи казались почти багровыми.

А впереди, неторопливо, с книгой под мышкой и веером в руке, шёл круглый, розовый, улыбчивый человек.

— Прекрасно! — воскликнул брат Мартин. — Восхитительно! Какой же на удивление чудесный финал!

Он остановился в десяти шагах.

— Господин Харстон. Господин Сарек. И мальчик. — Он учтиво кивнул каждому. — Прошу прощения, что нарушаю такую трогательную сцену. Но я не мог упустить такой прекрасный момент.

Драгомир не двинулся.

— Я знал, что вы вернётесь, — сказал он спокойно, не меняя позы. — О, я надеюсь, что вы очень умный человек. Ведь я многому у вас научился. Например, что не стоит недооценивать нищих.

Он улыбнулся.

— Тележка, лицо в золе, вывернутая куртка, нарыв. Великолепно. Мои дозорные чуть не поверили. Один, правда, остался в сомнении и потому, как видите, доложил мне.

Он слегка кивнул на кого-то в толпе, и Акио увидел знакомое лицо: красное, мясистое, с мучным пятном на рукаве.

Пекарь.

— Ваш осведомитель, — выдохнул Акио.

— Один из многих, — сказал Мартин. — Воистину прекрасный человек. Он так хорошо запоминает лица.

Сарек стоял неподвижно, с тетрадью в руках. Лицо его по-прежнему ничего не выражало.

— Господин Мартин, — сказал он ровно. — Вы нарушаете договор.

— Помилуйте.

— Долг господина Харстона дому Гардия только что погашен. Но срок обязательства истекает в полночь.

Укол не прозвучал: Сарек говорил правду.

— Пункт седьмой договора, — продолжал он, — гласит, что должник одного дома неприкосновенен для другого до истечения срока обязательства. Не до погашения долга, а до истечения срока. Это значит, что господин Харстон под защитой торгового дома Гардия вплоть до наступления полуночи.

Мартин рассмеялся.

— Я знаю пункт седьмой наизусть, господин Сарек. Я перечитывал его всю ночь. — Он помахал веером. — И позвольте поздравить вас с точностью. Вы совершенно правы. До полуночи я не могу тронуть господина Харстона. Даже по головке погладить не могу...

Он улыбнулся шире.

— Поэтому я и не собираюсь что-либо делать.

Тишина.

— Простите? — тихо сказал Драгомир.

— Я не буду вас арестовывать, — любезно пояснил Мартин. — Не буду допрашивать, обыскивать, задерживать. Я буду просто... Ждать.

Он щёлкнул пальцами. Один из дозорных тотчас шагнул вперёд, неся в руках складной деревянный стул. Мартин, не глядя, опустился на него, расправил рясу, положил книгу на колени и устроился поудобнее.

— До полуночи, — сказал он, — всего шесть часов. Не так уж и долго. Я принёс с собой бутерброды. Люди мои тоже запаслись.

Он посмотрел на Драгомира.

Взгляд его, мягкий, ласковый, весёлый, скользнул по тележке, по обмотанным тряпьём ногам, по грязной повязке, по лицу под золой. И остановился на левой ноге, из-под лохмотьев которой, как ни прячь, проступала чёрно-багровая опухоль.

— Вы очень хитры, господин Харстон, — тихо сказал он. — Хитрее, чем я думал. Но, знаете, что я заметил? Вы не бегаете.

Он улыбнулся.

— Вы даже не в силах шаг сделать без чьей-либо помощи.

Драгомир молчал.

— Нога, — продолжал Мартин мягко. — Нога ваша подвернута очень сильно, судя по тому, как вы сидите. Вы не ходите. Вы катаетесь на тележке. До полуночи вы под защитой. После вы просто человек. Человек, который не может убежать. Это очень удобно для меня.

Он развёл руками.

— Вы можете пытаться. Вы можете молиться. Вы можете звать на помощь. Я не против. Но в полночь, ровно в полночь, мои люди возьмут вас. И мальчика, разумеется, тоже. Потому что мальчик, как вы понимаете, не под защитой. Он не должник. Он не домочадец. Он просто грязный, бесхозный мальчишка.

Акио вскочил.

— Не смей...

— Сядь, — тихо сказал Драгомир.

— Но он...

— Сядь.

Мальчик, дрожа, опустился на корточки. Он не отрывал взгляда от Мартина, и уши под вязаной шапкой горели от ярости.

— Это очень умно, — сказал Драгомир наконец. — Вы не нарушаете договор. Вы просто ждёте, пока он кончится.

— Именно.

— И считаете, что я никуда не денусь.

— С такой ногой? — Мартин приподнял брови. — Помилуйте. Не собираетесь ли вы от меня улететь на крыльях ночи?

Драгомир тихо, невесело, почти ласково усмехнулся.

— Спасибо за вашу честность, — сказал он. — В наши дни это большая редкость.

— Я не лгу людям, — улыбнулся Мартин. — Когда в том нет нужды.

Акио, слушавший ушами, не уловил ни одного укола. Дознаватель говорил правду: самую холодную, ровную, неумолимую правду, какой Акио ещё не слышал. Это было страшнее любой лжи.

Мартин откинулся на спинку стула, раскрыл книгу и принялся читать.

Кольцо дозорных сомкнулось. Они расселись на ящиках, на сваях, на бочках, разложили на коленях хлеб и сыр, достали фляги. Кто-то зажёг фонарь. Кто-то негромко запел. Началось ожидание: долгое, терпеливое, уверенное, как у тех, кто точно знает, чем всё кончится.

А над озером, над красными крышами, над всей землёй, на небо медленно выползала первая звезда.

Сарек ушел последним.

Он шёл по тёмному причалу, мимо церковных дозорных, мимо Мартина с его бутербродами, мимо ящиков и лодок. Никто не остановил его. Никто не удивился. Серая фигура с круглой шапкой растворилась в вечерней дымке, и, пройдя до конца пирса, он остановился у самого края, там, где доски обрывались над чёрной водой.

Тетрадь была у него в руках.

Он долго стоял, не двигаясь, глядя на запад, где догорали последние полосы заката. Потом раскрыл тетрадь на чистой странице, достал перо и, помедлив, вывел несколько строк. Он писал медленно, аккуратно, не торопясь, и на лице его, обычно гладком и невыразительном, мелькнуло что-то новое: лёгкая складка между бровями, как у человека, пытающегося сформулировать мысль, которой раньше у него не было.

«Двадцать девятое. Озёрск. Закат.

Долг господина Драгомира погашен. Срок для должника истекает в полночь. Церковь не нарушает договор. Церковь ждёт.

Мальчик не двигается с места. Купец не может ходить».

Он остановился.

Посмотрел на написанное. Потом, помедлив, приписал ещё одну строку. Не наблюдение. Не факт.

«Я думаю, что они найдут способ».

Он перечитал все, что понаписал.

Помолчал.

И, закрыв тетрадь, неслышно ступил с края пирса в глубокую темноту.

Глава 21. Полуночный звон

Акио сидел на корточках у тележки, сжимая в кулаке мешочек с тремя мергинами, и смотрел на Мартина, который с блаженным видом перелистывал страницу своей книги, постоянно смахивая крошки со страний. Дознаватель читал, не торопясь, подперев щёку пухлой ладонью, и время от времени тихо хмыкал, будто ему попался забавный анекдот. Складной стул под ним жалобно поскрипывал. Дозорные вокруг без конца доставали из мешков хлеб и сыр. Казалось, что время до полуночи так и пролетит в виде тихой, ленивой, уверенной в себе осадой. Но лисий слух был острее человеческого, и Акио первым услышал то, что остальные заслышали намного позже. Не слова. Шаги. Лёгкие, почти неслышные, расходящиеся двумя полукругами. Не к Драгомиру. Мимо него. — Драгомир, — шепнул он. — Слышу. — Они идут не к тебе. — Знаю. — Купец не открыл глаз. — Они идут к тебе. Акио резко обернулся. От ржавых лодок, от сложенных ящиков, от тёмной воды к нему тянулись четыре человека в чёрных плащах. Они не торопились, не крались, не размахивали оружием. Шли как к ребёнку, который стоит посреди дороги и не понимает, что ему уже давно пора домой. Лица их, гладкие и сосредоточенные, ничего не выражали, а в руках у каждого болтались короткие кожаные ремни с петлями. — Господин Мартин! — громко, срывающимся голосом крикнул Драгомир. — Вы же обещали не трогать! — Я не трогаю вас, господин Харстон, — ласково отозвался Мартин, не поднимая глаз от книги. — Пункт седьмой. Я неукоснительно его соблюдаю. Что же до мальчика... — Он перевернул страницу. — Мальчик не должник. Не домочадец. Не имущество. Он просто мальчишка, что свалился нам всем на голову, как назло. С ним я вправе поступать так, как найду нужным. — Он же ребёнок! — Именно поэтому нам будет проще. Акио не стал слушать дальше. Он схватил верёвку, привязанную к тележке, дёрнул что было сил, и колёса, скрипнув, сдвинулись с места. Драгомир, сидевший на досках, охнул, ухватился за борта и едва не выпал. — Что ты делаешь?! — Бегу! — Но ты же просто можешь... — Да, могу! Но не буду! Поэтому держись! Мальчик сорвался с места и побежал быстрее сайги. Только его искрящиеся пятки и остались видны Мартину и компании. Это была самая нелепая погоня, какую только видел Озёрск. Да не то, что Озёрск... Весь свет такого ни разу не видывал! По тёмным набережным, по гулким мосткам, по узким, мощёным скользким булыжником проулкам нёсся мальчишка в чёрной вязаной шапке, изо всех сил волоча за верёвку скрипучую, дребезжащую, подпрыгивающую на каждой выбоине тележку. На тележке, вцепившись обеими руками в борта, сидел человек в грязных лохмотьях, с повязкой на голове и ногами, обмотанными тряпьём. Колёса грохотали так, что в окнах домов по обе стороны сами по себе захлопывались ставни. За ними, не торопясь, ровным шагом, не отставая и не приближаясь, шли четверо в чёрных плащах. — Они не бегут! — крикнул Драгомир, оборачиваясь через плечо. — Знаю! — Они просто идут! — Да ты что! — И почему же? Мы что, слишком медленные? — Всё потому, что им некуда спешить! Это была правда, и от этого было страшнее. Церковникам действительно некуда было спешить. Они не гнали добычу: они вели её, как пастухи ведут овцу к загону. Каждый поворот, каждый переулок, каждый мост, по которому они пробегали, был уже просчитан до самого мелкого: за углом стоял кто-то ещё, на следующем перекрёстке вырастала тёмная фигура, из каждой подворотни выходили новые люди в плащах. Они не бросались вперёд. Они просто занимали свои места в догонялках. — Налево! — задыхаясь, крикнул Акио. Он рванул верёвку. Тележка, накренившись на двух колёсах, свернула в узкий проулок, где едва могли разойтись двое. Драгомир, цепляясь за доски, вскрикнул от боли: левая нога, болтавшаяся в воздухе, зацепилась за выступ стены. — Прости! — Прошу, не останавливайся! Проулок был тёмный, сырой, заваленный мусором. Из подвальных окон тянуло квашеной капустой и мокрым деревом. Акио бежал, перепрыгивая через бочки, огибая груды ящиков, и колёса за его спиной грохотали по булыжникам. Сзади раздался оглушительный свист. Лёгкий, короткий, переливчатый. Это был не сигнал тревоги: это была перекличка. Свист подхватил кто-то справа, потом слева, потом где-то далеко впереди. Акио понял всё в одну секунду: они не гонятся. Они передают друг другу все движения мальчика. — Они знают, где мы! — крикнул он. — Не ори, я слышу! — Они нас окружают! — Тогда давай быстрее! Акио стиснул зубы. Он не мог бежать быстрее из-за чересчур тяжелого прицепа. Ноги подгибались, дыхание сбивалось, а в животе, пустом, голодном, ныл тот самый холодный узел, который появлялся после каждого дня, проведённого за прослушиванием чужой лжи. Руки, обмотанные верёвкой, онемели черт знает когда. Тележка казалась то лёгкой, как перо, то тяжёлой, как мельничный жёрнов. Они выскочили на крошечную площадь. Фонарь над колодцем качался, бросая на булыжники жёлтые круги света. Акио со всех сил заметался из стороны в сторону. Перед ним возникли три улицы. И в каждой, в глубине, в тени, он слышал шаги. — Куда нам?! — выдохнул Драгомир. — Не знаю! — Тогда думай! — Я это только и делаю! Слева, из тёмного прохода, показались двое: молодые, подтянутые, с короткими дубинками. Они шли быстро, сосредоточенно, глядя прямо на мальчика. Акио было рванулся вправо, но там, прислонившись к стене, тоже стояли люди. Тогда он сделал единственное, что оставалось. Мальчик нырнул в самый узкий, самый тёмный проход, который только сумел увидеть: щель между двумя глухими стенами, шириной с тележку, не больше. Тележка с грохотом врезалась в стены, застряла, дёрнулась, и Драгомир, сидящий на ней, едва не вылетел вперёд головой. Акио упёрся ногами, потянул, рванул, и колёса, скрежеща, вырвались на свободу. — Ты с ума сошёл! — прохрипел Драгомир. — Зато они не пролезут! Он не ошибся. В узкую щель, заваленную ящиками, в которую едва протискивалась тележка, никто из преследователей не полез. Сзади раздались проклятия, топот, удары по стенам. Преследователи упорно искали обход. — Минута, — выдохнул Акио. — Нам нужна только одна минута. Щель вела вниз, под уклон, и тележка, набрав скорость, покатилась вперёд почти сама. Акио бежал рядом, придерживая её за верёвку, и дыхание у него хрипело, как у загнанного зверя. В конце щели раскрылся тёмный двор, обнесённый высоким забором, а в заборе зияла дыра, в которую, нагнувшись, мог пролезть только ребёнок. — Лезь! — крикнул Драгомир. — Бросай тележку и убегай! — Нет! — Акио... — Даже не думай! Акио дёрнул тележку к забору, подпёр её бочкой, подхватил Драгомира под мышки. — Я не брошу тебя, — сказал он. — Ну и дурак же ты. — Спасибо, хорошо. Мальчик потащил купца к дыре. Драгомир, закусив губу, подтягивался на руках, волоча за собой больную ногу. Через плечо он видел, как из щели, откуда они только что выбрались, выходят тёмные фигуры. Одна. Две. Три. — Быстрее! — прошептал он. Акио пролез первым, протянул руку, вцепился в запястье купца и дёрнул на себя. Драгомир, обдирая бока, вылез на другую сторону, упал на землю, захрипел, и тут же сзади, у самого лица, раздался щелчок. Что-то хлестнуло по воздуху. Ремень с петлёй просвистел в вершке от головы Акио. Мальчик едва успел отпрянуть: кожаная петля ударилась о забор, зацепилась за гвоздь и дёрнулась назад. Из дыры, пригнувшись, лезла рука в чёрной перчатке. — Бежим! И путники снова снова побежали. Но теперь уже без тележки. Акио тащил Драгомира, перекинув его руку через шею, и тот, прихрамывая на правую, потому как левая уже не держала купеческое тело от слова совсем, упирался в землю костылём, выломанным из ящика. Они пробирались вдоль глухих стен, перебегали дворы, перепрыгивали через плетни. Сзади нарастал шум: топот, свист, звон металла. — Все, Акио... Я больше не могу... — выдохнул Драгомир. — Можешь! — Нога... — Кому говорю! Можешь ты все, врун! — Акио... — Я тебя здесь бросать не собираюсь! Никто из них не знал, на что надеялся. Они просто бежали. Бежали, потому что остановиться — значило проиграть. И вдруг, на повороте, из тёмной арки, в которую они вылетели, не разбирая дороги, на них налетело что-то огромное, тёплое, пахнущее прелой соломой и дымом. Они врезались и упали. — Эй! Осторожней, ты! — Дьявол вас забери! — Гляди, куда прёшь! Акио лежал на спине, ошеломлённо моргая. Над ним, в тусклом свете догорающей жаровни, склонялись десятки лиц. Грязные, морщинистые, перекошенные, с бельмами на глазах и шрамами на щеках. Они окружали его плотным кольцом, и каждое, как по команде, одновременно, уставилось на пришельцев. Мальчик сел. Окружавшие его лица находились в круглом, тесном, вонючем дворе, со всех сторон зажатом глухими стенами. В центре стояла огромная перевёрнутая бочка, которая служила небольшим костром. Вокруг него, на ящиках, мешках, обрубках, прямо на земле, сидели люди. Старики и старухи, мужчины и женщины, подростки и калеки. У кого-то не было ноги. У кого-то руки. У кого-то обоих глаз. Одежда на них была бесформенная, серая, потрёпанная, и на плечах у каждого, как плащ, лежало одно и то же: широкое, выцветшее, грубо сшитое покрывало. Серые плащи. — Это... — выдохнул Акио. — Нищие, — сказал кто-то над ухом. Он повернул голову. Рядом, у самого его плеча, на корточках сидел Драгомир, тяжело дыша, и растерянно оглядывался. Лицо его, под слоем золы, было мокрым от пота. — Совет Серых Плащей, — прошептал он. — Я слышал о них. Это... Это общество нищих всего Озёрска. — Я знаю, — сказал Акио. — Я и хотел их найти. — Хотел? — Да. Но не так ведь! Из кольца вперёд выступила старуха. Она была крошечная, горбатая, высохшая, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с единственным жёлтым зубом, который торчал из верхней челюсти. Седые, редкие волосы выбивались из-под серого покрывала. На шее болталась золотая серьга, которую она, видимо, носила вместо ожерелья. Опираясь на длинную палку, она подошла к мальчику, наклонилась и вперилась в него маленькими, цепкими, чёрными глазками. — Это кто ж так вваливается в чужой двор? — проскрипела она. — Простите, — выдавил Акио. — Мы... — Ты тот мальчишка, — перебила она. — Что? — Правдец. С рынка. Мирон про тебя рассказывал. Акио моргнул. — Мирон? — Рыбак. Усатенький такой. — Старуха кокетливо хмыкнула. — Он сказал: «Малой слышит, когда врут. Ни разу не ошибся». Я, правда, не поверила ему. Мало ли что рыбаки болтают. — Но это правда! — Тогда... Мы сейчас это и проверим. Она выпрямилась, насколько позволяла горбатая спина, и обвела двор взглядом. — Эй вы, все! Тихо! Гомон стих. Все повернулись к старухе. — Это Фёкла, — шепнул кто-то мальчику на ухо, нежданно подошедши со спины. — Старшая у нас, серых. — Мирон сказал, — продолжала старуха, — что этот мальчишка по голосу знает, когда человек врёт. Эй, малой. Это правда? — Правда. — Тогда скажи. — Она ткнула палкой в сторону костра. — Вот я говорю: «Мы здесь все честные». Врёшь я или не врёшь? Акио прислушался. — Вы говорите правду, — сказал он. Укол не прозвучал. — Мы друг друга не продаём. Он вздрогнул. Укол был не у неё, а где-то рядом, глухой, мелкий, чужой. Пара. Тройка. Он повернул голову и увидел: в тени, за костром, сидели несколько человек, которые, услышав слова старухи, едва заметно переглянулись. — Вы говорите правду, — повторил он осторожно. — Но не все здесь с вами согласны. — Как это? — Они... — Он помолчал. — Они вам лгут. Тишина. — Кто? — спросила Фёкла. Акио не ответил сразу. Он снова прислушался. Двор был полон голосов: тихих, шелестящих, неразборчивых. Но среди них, как нити в клубке, прослеживались те, что дрожали сильнее остальных. Те, что чаще других прятали глаза. Те, что на слова «мы друг друга не продаём» откликнулись чуть слышным, тонким, виноватым уколом. — Четверо, — сказал он наконец. — Вон тот, одноглазый, у стены. Женщина с костылём. Старик в красной повязке. И мальчик, который сидит на гнилой бочке. Все повернулись. Одноглазый вскочил. — Врёт! — закричал он. — Врёт он всё, подлец! Укол. Огромный. — Я не вру, — спокойно сказал Акио. — Он нас оговаривает! — Мы тебя не знаем! Почем нам тебе верить! — завизжала женщина с костылём. — Это ложь! Фёкла, гони лгуна отседа! — рявкнул старик. — Вы все лжёте, — сказал Акио. — Вы целых четыре дня носите по двадцать грошей от человека в чёрном. Он сидит у реки. У него в руках толстая книга. Тишина стала страшной. Фёкла, не говоря ни слова, подняла палку и ударила одноглазого по ноге. Тот взвыл, упал на колени, и в ту же секунду со всех сторон на четверых бросились серые плащи. Короткая, злая, быстрая возня, и вот одноглазый, женщина, старик и мальчик уже лежат, связанные верёвками, а над ними, тяжело опираясь на палку, стоит Фёкла. — Серые не продают своих, — сказала она хрипло. — Никогда. Ни за грош, ни за мергин, ни за сорок. Это закон. — Но вы... — Мы хоть и нищие. — Она сплюнула на землю. — Но не подлецы. Уведите их. Предателей утащили и перекинули за забор. Послышались глухие удары тел о булыжник, но никому не было до этого дела. Фёкла медленно, пыхтя и кряхтя, повернулась к Акио. Маленькие глазки её смотрели на него долго, внимательно, и в них, под слоем морщин, мелькнуло что-то новое. Уважение. Тёмное, тяжёлое, хоть слегка и неохотное. — Ты мне не соврал, — сказала она. — И даже не думал. — Чего тебе нужно, мальчик? Акио перевёл дыхание. Он видел, как в проходе, в нескольких шагах, из темноты уже выглядывают плащи церковных дозорных. Видел, как Драгомир, с трудом поднявшись на здоровую ногу, опирается о плечо какого-то калеки и тихо, настойчиво что-то шепчет. — Помощь, — сказал он. — Нам нужна помощь. — Это я вижу. — Фёкла ткнула палкой в Драгомира. — Этот хромой, что с тобой, тот самый? Драгомир выпрямился. — Какой «тот самый»? — спросил он. — Тот, за кем Церковь охотится. — Она усмехнулась. — Мы давно об этом знаем. Нас допрашивали. Двух наших избили. Спрашивали: «Где хромой нищий?» А у нас каждый второй хромой. — Верно, — заметил кто-то. — Но вот этот, — она поднесла к лицу Драгомира палец с чёрным ногтем, — хромой по-особенному. Я вижу. Левая нога его не ходит. Драгомир молчал. — Не бойся, — сказала Фёкла. — Мы тебя не выдадим. Серые не продают своих. — Я не ваш. — А теперь наш, — тихо сказала она. — Гость... Раз уж пришли к нам, то прошу, побудьте еще немного. В проходе, за спиной у мальчика, раздался топот. — Нет времени! — выдохнул Акио. — Они уже здесь! — Какие негодяи! Фёкла обернулась к своим. — Слушайте! — крикнула она. — Дело срочное! Церковные ищут хромого нищего. Левая нога, босой, лет сорока. Так? — Так, — отозвались голоса. — А у нас сколько таких? Серые переглянулись. — Хромых на левую? — Много. — Сколько? — Шесть-семь человек. — А если нас будет пятнадцать? — Это... — Один из нищих, молодой, с безруким рукавом, ухмыльнулся. — Это можно устроить. — Вот и устраивайте. Да поживее! Она хлопнула палкой по земле. — Слушай, купец. — Она посмотрела на Драгомира в упор. — У нас есть план. Простой. Они ищут хромого на левую? Мы им дадим хромых на левую. Пятнадцать. Двадцать. Сколько наберется. Все в рванье, все с повязкой, все с тряпьём на ногах. И все хромают одинаково. — Но... — Они не отличат одну каплю воды из моря её же близнецов. Драгомир смотрел на неё, и лицо его, под слоем золы, медленно менялось. Сначала недоверие. Потом удивление. Потом тихое, невероятное, почти восхищённое понимание. — Вы хотите, чтобы я затерялся среди своих же "двойников". — Именно. — Это гениально. — Знаю. — Она хмыкнула. — Мы это каждый день делаем. Только без церкви. Она повернулась к мальчику. — А ты, малой, — сказала она, — Ты с ними не пойдёшь. В тебе они нуждаются ещё больше. Они же мальчишку ищут, в черной шапке. Так? Акио кивнул. — Тогда ты у нас будешь вот этим. Она указала на кучку мальчишек, сидевших у стены. Их было пятеро или шестеро, лет десяти-двенадцати, чумазых, оборванных, в таких же чёрных вязаных шапках, как и у Акио. — Это наши детки, — пояснила она. — Они бегают по поручениям. Все похожи друг на друга, не треснешь — не отличишь! Акио посмотрел на группу ребят, прислонившихся к стене. Они были совершенно разными. Толстые, тощие, рыжие, русые, курносые, веснушчатые. Но в сумерках, при тусклом огне, в одинаковых чёрных шапках, надвинутых на самые брови, с лицами, измазанными сажей, они действительно сливались в одну серую, бесформенную, неразличимую массу. — Хорошо, — сказал Акио. — Тогда слушайте все, — крикнула Фёкла. — У нас времени нет. Так что начинаем прямо сейчас. Через двадцать минут Озёрск вновь подивился странному зрелищу. Из каждого переулка, из каждой подворотни, изо всех щелей и лазеек, на набережную, на мосты, на площади, к самому пирсу, где в окружении тридцати церковников всё ещё сидел на складном стуле брат Мартин, потянулись нищие. Они шли поодиночке и группами, медленно, шаркающе, оглядываясь. Старики в лохмотьях. Женщины с клюками. Одноногие на костылях. Слепые, ведомые поводырями на костылях. Безрукие, прижимающие к груди котомки. Все до единого, без исключения, в серых выцветших плащах. И все до единого, как по команде, хромали на левую ногу. Они шли и выли. Негромко, жалобно, надтреснутыми голосами: — Подайте Христа ради... — Помогите убогому... — Хлебушка... Они тянули руки, прижимались к стенам, ложились на ступеньки, опирались на костыли. Нищие были везде. В каждом переулке выходило по три-четыре калеки. На каждом углу сидели двое, трое. А когда процессия приблизилась к пирсу, их стало так много, что дозорные, стоявшие у ограждения, начали беспокойно переглядываться. Мартин оторвался от книги. Он поднял голову, обвёл взглядом набережную, нахмурился и прищурился. Что-то здесь было не так. Он не сразу понял, что именно. Нищие, как всегда, шли своей дорогой, толкались, ныли, не обращая внимания на дозорных. Но в них, в их походке, в том, как они переступали, как подволакивали ногу, мелькало что-то неуловимо знакомое. — Что это еще за полчище тараканов? — спросил он негромко. — Нищие, господин, — ответил ближайший дозорный. — Вечерняя милостыня. — В такое время? — Говорят, у них сегодня праздник. — Какой? — Не знаю. Мартин встал. Он сделал два шага вперёд, всматриваясь в толпу. Серые плащи колыхались, расступались, смыкались. Один из нищих, высокий, сутулый, в повязке на голове, шёл прямо на него, опираясь на самодельный костыль и подволакивая левую ногу. За ним второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Все хромали на левую. Мартин почувствовал, как у него холодеет спина. — Остановите их! — завизжал он, забавно тряся подбородком. — Всех! Осмотреть каждого! Хоть до штанов разденьте, но найдите Харстона! Дозорные бросились вперёд. Но нищих было слишком много. Они сыпались из-за ящиков, из-за лодок, из-за свай, и каждый, как только к нему приближался чёрный плащ, поднимал костыль, кричал, жаловался, плакал. «Не трогайте убогого!» «Я ж больной!» «Христа ради, пусти!» Они хватали дозорных за рукава, цеплялись за плащи, падали на колени. Двое сразу повалились на землю, изображая припадок. Слепая старуха вцепилась в сапог одному из церковников и запричитала так громко, что у него аж заложило уши. Началась невообразимая суматоха. Дозорные метались, пытаясь разглядеть в этой серой толпе хоть что-нибудь определённое. Левая нога. У каждого. Босые ступни, обмотанные тряпьём, торчали отовсюду. Повязки на головах, золу на лицах, одинаковые, бесформенные, рваные куртки. Где же... Где же Харстон? Который из них? — Господин Мартин! — закричал кто-то. — Тут! — Нет, тут! — Вот этот! — Нет, он! Они хватали нищих одного за другим, разворачивали, срывали повязки, разматывали тряпки на ногах: и каждый раз под тряпками обнаруживалась грязная, больная, чужая левая нога. Распухшая. Чёрная. Язвенная. Никто из них не был похож на человека с вывихнутой лодыжкой, потому что у каждого вывихнутая лодыжка была своя. Мартин, стоя посреди пирса, чувствовал, как улыбка медленно сползает с его круглого лица. А в это время на другом краю города, в тени ржавого склада, у крайнего причала, где в камышах дремали старые лодки, трое людей молча ждали у воды. Одним из троих был Драгомир. Он сидел на перевёрнутом ящике, опираясь спиной о стену, и тяжело дышал. Лицо его в лунном свете казалось почти прозрачным. На ногах, босых, одна из которой была распухшая и черная, не осталось ни одной тряпки: старуха Фёкла, обрывая их, пробормотала, что «теперь можно, теперь он выглядит как все». Вторым из троицы был Акио. В чёрной вязаной шапке, в серой накидке, в лохмотьях, с лицом, измазанным сажей. Он сидел на корточках рядом и смотрел на воду. А третьим был Мирон. Рыбак стоял по колено в воде, держа за верёвку небольшую плоскодонную лодку, и ворчал вполголоса, оглядываясь на тёмные улицы: — Это ж надо. Это ж додуматься. Вся шайка Фёклы собралась. Что это за дело такое? — Спасибо, что пришёл, — сказал Драгомир. — Это не меня благодари, а Фёклу. Если б она мне не сказала прийти, то я бы сейчас на койке лежал, а не тут с вами стоял. — Но ты же ведь согласился. — А как тут не согласиться? — Мирон сплюнул. — Ведь и мальчонка твой мне по правде сказал, что покупатель врёт. Если бы не он, я бы всю рыбу по грошу отдал. Он помолчал. — Сколько у вас денег? — Три мергина, — сказал Акио. — Давай один. Акио протянул монету. Мирон опустил её в карман, не глядя, и вдруг хмыкнул. — Остальное отдашь при встрече. Если встретимся. — Встретимся, — сказал Драгомир. — Дай Бог. Он протянул руку, подхватил купца под мышки и помог ему подняться. Драгомир стоял на одной ноге, цепляясь за плечо рыбака, и лицо его белело в темноте. — Осторожно, — шепнул Акио. — Да уж стараюсь. — Сможешь залезть? — Да я просто должен залезть. Они подвели его к воде, подсадили в лодку, и Драгомир тяжело, осторожно, опустился на дно, вытянув ноги. Акио прыгнул следом, устроился на носу. Мирон оттолкнул лодку от берега, взобрался на борт и взялся за вёсла. Вода под днищем тихо плеснула. Ночь была тёмная, глухая, без луны. Над озером стелился густой холодный туман, закрывая берега белой, дрожащей, влажной пеленой. Лодка скользила бесшумно, и вёсла, смазанные жиром, не издавали ни звука. — Сколько осталось до полуночи? — тихо спросил Драгомир. — Без пяти минут, — сказал Мирон. — Слышите? Колокола. Они прислушались. Где-то далеко, над городом, за пеленой тумана, отчётливо, звонко, один за другим начали бить колокола: ровно, неторопливо и премного торжественно. Раз. Два. Три. Наступила полночь. Драгомир закрыл глаза. — Охх... Всё, — сказал он едва слышно. — Не осталось больше никакой защиты... Акио не ответил. Он смотрел назад, на берег, на тёмные огни Озёрска, и сердце его колотилось. Там, на пирсе, где в этот час должны были находиться церковники, раздался крик.

Мартин почувствовал это раньше, чем услышал.

Последний удар колокола ещё дрожал в воздухе, когда он, стоя на краю пирса среди толпы нищих, поднял руку и громко, ясно, торжественно произнёс:

— Господа. Полночь!

Дозорные замерли.

Он улыбнулся.

Это была первая настоящая улыбка за весь вечер: тихая, довольная, но чуть усталая.

Мартин стоял посреди серой, галдящей, воняющей толпы и чувствовал, как внутри разливается тёплая, густая радость. Защита Харстона кончилась. Договор с Гардией окончательно исчерпан. Срок обязательства истёк. Теперь Драгомир был просто человеком, просто беглым преступником, и на него можно было накинуть сети, не нарушая ни единого пункта.

— Хватайте их, — сказал Мартин мягко. — Всех. Всех хромых. И мальчишек. Всех в чёрных шапках.

Дозорные бросились вперёд.

Они хватали людей за шкирки, вязали всех, с силой валили на землю. Нищие кричали, вырывались, сыпали проклятиями. Кто-то упал в воду. Кто-то упал на колени. Двое, не выдержав, бросились в бега, но их быстро схватили за плащи.

Пятнадцать хромых. Двадцать. Двадцать пять.

Одного за другим их выстраивали в ряд на пирсе, срывали повязки, разматывали тряпки, поднимали к фонарям лица. Мартин шёл вдоль строя, внимательно всматриваясь в каждого. Нищий. Нищий. Нищий. Старик. Калека. Слепой. Нищий.

Не тот.

Не тот.

Не тот.

Шаг его становился всё быстрее. Улыбка сползла с лица. Румяные щёки побелели. Он дошёл до конца ряда, повернулся, прошёл обратно, заглянул в лицо каждому, сорвал тряпку с последней ноги и вдруг замер.

Все они были самыми простыми нищими. Все до единого.

— Где он? — сказал Мартин тихо.

Никто не ответил.

— Где Харстон? — повторил он, уже громче. — Где этот дрянной мальчишка?

— Мы не знаем, господин, — угрюмо сказал кто-то из дозорных.

— Они же были здесь. Они были прямо здесь всего час назад!

— Мы не видели, как они ушли.

— Вы не видели!

Он повернулся к ближайшему нищему: тощему старику с длинной бородой, стоявшему на коленях.

— Где они?

Старик поднял на него выцветшие глаза и тихо, почти ласково, сказал:

— Христос с тобой, добрый человек.

— Где?!

— Не знаю, милый. Я ж слепой.

Мартин замахнулся.

Рука его, пухлая, розовая, дрожащая, повисла в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и вдруг, впервые за все годы службы, не нашёл ни одного слова. Лицо его, круглое, добродушное, мягкое, медленно, как воск на огне, поплыло, исказилось, превратилось в гримасу такого неприкрытого бешенства, что даже дозорные отступили.

— Лодки! — завизжал он. — Все лодки! Обыскать берег! Они точно уже на воде!

А лодка была уже в сотне саженей от берега.

Беглецы услышали крики, когда туман только начал редеть. Мирон, налегая на вёсла, замер, прислушался, и в тишине над озером, далёкий, глухой, но отчётливый, раздался вопль.

— Ох ты ж... — пробурчал рыбак.

— Что такое?

— Они поняли, что вас нет.

Он нахмурился.

— Быстрее.

Он налёг на вёсла с такой силой, что лодка пошла вперёд рывками, оставляя за собой пенистый след. Драгомир, лёжа на дне, вцепился в борта. Акио, сидевший на носу, не сводил глаз с берега.

Там, на пирсе, зажигались огни.

Один. Два. Десять. Фонари, факелы, свечи. Они росли, множились, расползались по берегу, словно огненные цветы. Потом, из-за сваи, отчалила первая лодка, вторая, третья. Они шли по следу: быстро, ровно, а шорох от вёсел преследователей распугивал рыбу даже в самых далеких прудах.

— За нами погоня, — сказал Акио.

— Знаю.

— Они нас догонят.

— Не боись, догонят они только воздух.

— Откуда ты...

— Я рыбак, мальчик, — спокойно сказал Мирон. — Я знаю это озеро. Тут есть протока. Донельзя узкая. Для больших лодок не путь, зато для нас она как родная.

И рыбак с новыми силами налег на весла.

Лодка свернула в сторону, нырнула в камыши, и вокруг сомкнулась зелёная, густая, шелестящая стена. Камыши били по бортам, хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Акио пригнулся, закрывая голову руками. Драгомир, лёжа, ничего не видел, только слышал, как рядом, совсем рядом, шуршит вода.

— Тише, — прошептал Мирон.

Они затаились.

Преследователи шли мимо. Мерно, не торопясь, с плеском вёсел. Огни их проплыли в двадцати саженях, вспыхивая на воде, и стали удаляться.

Но не все.

Одна лодка, лёгкая, юркая, с двумя гребцами и стрелком на носу, медленно, настороженно, развернулась и пошла прямо к камышам.

— Они что-то услышали, — прошептал Акио.

— Тихо.

— Они идут прямо сюда.

— Я знаю.

Мирон, не двигаясь, сжал вёсла.

— Когда скажу, ложитесь на дно, — шепнул он. — Оба. И не поднимайтесь, что бы ни случилось.

— Что ты задумал?

— Увидишь.

Лодка преследователей приближалась. Теперь они слышали голоса: приглушённые, настороженные, деловые. «Здесь», «слышишь», «камыши». Тусклый огонёк фонаря качнулся над водой, скользнул по зарослям, высветил верхушки стеблей.

— Ложись! — хрипло скомандовал Мирон.

Акио упал на дно. Драгомир, вжавшись в доски, закрыл голову руками.

Рыбак рванул вёсла.

Лодка рванулась вперёд, прямо сквозь камыши, вылетела на открытую воду и, развернувшись боком, стремительно пошла вдоль берега. Сзади послышались недовольные визги.

— Вот они!

— Стреляй!

Тетива щёлкнула.

Стрела с воем пролетела над головой Акио и воткнулась в борт. За ней вторая. Третья. Они свистели, впивались в дерево, в воду, в воздух. Одна пробила борт у самой ватерлинии, и в дыру, с тихим злобным шипением, хлынула вода.

— Дьявол! — рявкнул Мирон.

Он бросил вёсла, сорвал с себя рубаху и затолкал её в пробоину. Вода сочилась через ткань, но уже не лилась. Лодка осела, закачалась, но, подгоняемая вёслами, всё же шла вперёд.

— Держитесь!

Они неслись по тёмной воде, а позади вспыхивали огни, свистели стрелы, звенели голоса. Туман, густой, молочный, поднимался всё выше, прятал, глотал, растворял. Мирон греб, закусив губу, и на лице его, покрытом потом, застыло упрямое, яростное, почти радостное выражение.

— Ещё чуть-чуть! — выдохнул он. — Там берег!

Берег показался внезапно.

Тёмная полоса земли, заросшая ивами, выползла из тумана в двух десятках саженей. Лодка, осевшая почти до бортов, ткнулась носом в песок и замерла.

— Выходим! — крикнул Мирон.

Они выбирались, как могли.

Акио перепрыгнул через борт, по колено провалился в холодную воду, подхватил Драгомира под мышки, потянул. Тот, постанывая, перекинул через борт здоровую ногу, потом больную, и, не удержавшись, упал в воду. Акио подхватил его, закинул руку себе на шею, и они вдвоём, шатаясь, побрели к берегу.

Позади раздался скрежет.

Лодка, пробитая и тяжёлая, медленно, с каким-то усталым вздохом, начала заваливаться на бок. Вода хлынула через борт. Мирон стоял по пояс в озере и безмолвно смотрел, как его единственная лодка, лодка его отца, лодка, в которой он ловил рыбу целвх двадцать лет медленно, но верно уходит под воду.

— Мирон... — выдавил Акио.

— Не надо.

— Прости.

— Я тебе сказал, не надо.

Рыбак повернулся. Лицо его, в слабом свете, было серым и спокойным.

— Лодка — всего лишь дерево, — сказал он. — Я легко сделаю себе новую.

Он помолчал.

— А вот правда за неё не стоит дешевле.

Он выбрался на берег, тяжело опустился на песок и сидел так долго, глядя на воду. Акио, не зная, что делать, молча подсел рядом. Драгомир, лёжа ничком, хрипел, откашливаясь.

— Я вам все верну, — сказал купец наконец.

— Что ты мне собрался возвращать?

— Лодку. Не эту. Новую.

— Не надо.

— Я даю вам слово.

Мирон поднял на него усталый, тёмный взгляд.

— Что прям, даешь?

— Да.

— Слово Харстона?

Драгомир помолчал. Потом, с трудом приподнявшись на локтях, тихо, хрипло, без пафоса, сказал:

— Слово Драгомира Харстона. Лодка. Сети. И всё, что тебе нужно, чтобы начать заново.

Мирон долго смотрел на него. Потом хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Принято твое слово.

Он поднялся, отряхнул мокрые штаны и посмотрел на горизонт.

— Идти вам нужно, — сказал он. — До рассвета эти дозорные будут носиться как черти угорелые, ни за что не успокоятся.

— Куда же нам сейчас идти?

— На восток. — Рыбак махнул рукой в темноту. — Там, за ивами, дорога. Через час будет деревня. Скажете, что вы от меня. Вас и напоят, и накормят.

— Спасибо.

— Да было бы за что.

Он помолчал.

— Удачи вам.

— И тебе.

Мирон пошёл вдоль берега, не оглядываясь. Через минуту его фигура растворилась в тумане.

Они лежали на мокром песке и смотрели в небо.

Над озером, над камышами, над тёмной далёкой землёй, туман медленно рассеивался. В разрывах его проступали звёзды: крупные, холодные, острые. Где-то далеко, на востоке, на самом краю неба, уже намечалась тонкая бледная полоска: предвестие рассвета.

Драгомир лежал на спине, закрыв глаза. Лицо его, мокрое, грязное, измученное, было спокойным и странно молодым. Акио сидел рядом, обхватив колени, и тихо, едва слышно стучал зубами.

— Холодновато тут, — сказал он.

— Знаю.

— Мы всё потеряли.

— Не всё.

— Лодка затонула.

— Она не наша.

— Деньги.

— У нас осталось три... — Драгомир помолчал. — Два мергина.

— Тележку.

— Невелика потеря.

Акио помолчал.

— Ну-у-у... Зато, мы хоть живы соталсиь, — сказал он.

— Это уже половина нашей великой победы.

— Я помню.

Драгомир усмехнулся.

Они помолчали.

— А теперь что? — тихо спросил Акио.

Драгомир не ответил сразу. Он лежал, глядя на звёзды, и в его глазах, обычно таких расчётливых и острых, отражалась странная, ровная, тихая пустота. Он думал о Мартине, который сейчас, наверное, ломает стулья на пирсе. О Мироне, потерявшем лодку. О Фёкле и её серых плащах. О Сареке, который где-то далеко записывает в тетрадь свои первые мысли. О дочери, которая сидит у окна и вышивает ленту.

— А теперь, — сказал он наконец, — На восток.

— И это всё?

— Да-а-а... И это всё.

Акио посмотрел на него.

В свете звёзд лицо купца казалось высеченным из камня: усталое, сильное, спокойное. Мальчик почувствовал, как внутри него медленно, тихо, разжимается что-то тяжёлое и твёрдое, словно обсидиан.

Акио прилёг рядом, прижавшись к плечу Драгомира.

— На восток? — повторил он.

— На восток.

Рассвет с каждой минутой разгорался все ярче и ярче, пока не накрыл путников золотым одеялом.

Глава 22. Дом Тихих Рук

К полудню нога у Драгомира перестала болеть окончательно. Это было хуже всего. Ну это худо, конечно, не от того, что купцу больше не придется мучиться... А то, что боль улетела от Драгомира слишком быстро... Акио понял это сразу, ещё когда они шли по узкой тропе вдоль озера, а купец, опираясь на его плечо и на выломанный из ивы костыль, вдруг перестал морщиться на каждом шагу. Не потому, что стало легче: потому что чувствовать там, в самом низу, стало нечем. Лодыжка, колено, голень, всё, что ниже, превратилось в тяжёлый, горячий, чужой груз, который он волок за собой, как мешок с песком. Кожа от щиколотки до колена из багрово-синей стала чёрной, блестящей, натянутой, и от неё шёл запах: сладковатый, тёплый, неправильный. — Ты какой-то бледный, — сказал Акио. — Я всегда бледный. — Ты с пят до головы зелёный! — Это все свет. — А вот и нет. Драгомир помолчал. Лицо у него было мокрое, серое, с лихорадочными красными пятнами на скулах. Глаза его дрожащие блестели слишком ярко. — Далеко ещё? — спросил он. — Мирон сказал, за ивами. Час. — Он сказал это три часа назад. — Знаю. — Значит, мы идём куда-то не туда. — Или Мирону щука что-то не то нашептала... Драгомир тихо, сухо рассмеялся и тут же закашлялся. Акио покрепче перехватил его под руку и зашагал дальше, глядя только на дорогу. Он не хотел смотреть на купца. Не хотел видеть, как у того дрожат пальцы и как подгибается здоровая нога. Он мог слушать только ровное, быстрое, поверхностное дыхание, частое биение сердца, тихий, едва уловимый шёпот, который срывался с губ Драгомира, когда тот думал, что мальчик не слышит. Сквозь бесконечные мольбы и обращения к Богу купец шептал имя. Не своё и не Акио. Другое, женское, короткое, повторяемое снова и снова. И Акио, чьи уши ловили каждый звук, делал вид, что ничего не слышит. Деревня показалась за ивовой рощей: десяток низких глинобитных хижин, колодец с журавлём, чёрные от старости заборы. Над крышами лениво поднимался дым. На околице, привязанная к колу, меланхолично жевала траву рыжая коза. — Ивняки, — выдохнул Драгомир. — Дошли, наконец... Они вошли в деревню. Знахарку звали бабка Ульяна, и она оказалась совсем не такой, какой Акио её себе представлял. Он ждал сгорбленную старуху с клюкой и мешком трав. Вроде какой-то смеси из Ганны и Фёклы. Но навстречу им из низкой двери выступила крепкая, широкоплечая женщина лет шестидесяти, с красным обветренным лицом, большими мужскими руками и коротко стриженными седыми волосами. На ней был чистый холщовый передник, а на поясе болтался нож для резки трав. Глаза у неё были серые, спокойные и очень внимательные. — Мирон мне сказал, что придут двое, — коротко бросила она. — Заходите. Быстро. В избе пахло сушёной мятой, дымом и свежим хлебом. На столе лежали пучки трав, на лавках аккуратными стопками белели чистые тряпки, а в углу, на печи, дремал чёрный кот. Акио невольно напрягся, но кот лишь приоткрыл один жёлтый глаз, равнодушно повёл ухом и отвернулся. — Идите сюда, — приказала Ульяна. Она усадила Драгомира на лавку, опустилась перед ним на колени, потянулась к тряпке на ноге и остановилась. — Не бойся, — сказала она, не поднимая головы. — Я не боюсь. — Это я себе говорю. Да и тем более, ты врешь, что не боишься. Акио едва заметно, быстро, коснулся пальцами шапки. — Это правда, — сказал он. — Он врёт. Ульяна на секунду подняла глаза и посмотрела на мальчика. Взгляд у неё был острый и цепкий, как у ястреба. — Мирон говорил, — пробормотала она. — Что мальчонка много слышит. — Да, слышит. — Вот и хорошо. — Она вернулась к ноге. — Значит, не надо мне тебе объяснять, что я сейчас скажу. Она развязала узел, размотала тряпки одну за другой, и в избе стало тише, чем на кладбище ночью. Нога была чёрной. Не просто тёмной, не синюшной: чёрной, как лакированное дерево, как смола, с тусклым металлическим отливом. Распухшая вдвое, туго натянутая, с блестящими пятнами и змейками багровых полос, ползущих вверх от колена. Запах, который Акио чувствовал всю дорогу, теперь ударил так, что у него защипало в носу. Ульяна провела пальцем по краю чёрной полосы. Нажала. Но кожа не вернулась на место. — И давно ты такой красивый? — Двое суток. — Что было? — Подвернул. В воде. Потом бегал на ней. Потом... — Ну ты и дурище... — сказала она беззлобно. Ульяна подняла голову. — Скажу прямо, — произнесла она. — Это чёрная кость. Гниль. Она идёт снизу вверх. Остановить её можно только одним способом. Отрезать. Сегодня. Иначе завтра придётся резать выше колена. А послезавтра... — Она помолчала. — Послезавтра резать уже будет некого. Драгомир не пошевелился. Лицо у него было серым и спокойным, но Акио, слушавший ушами, слышал, как купеческое сердце пропустило несколько ударов за раз. — Сколько у меня ещё есть времени? — спросил он ровным голосом, стараясь не выдавать своего страха. — Три дня, если повезёт. А если нет, то два. — Придется резать? — Резать. — И как? Прямо... Здесь? — Я умею. — Она кивнула на нож у пояса. — Не бойся, я не мясник. Я двадцать лет этим занимаюсь. Но предупреждаю: человек без ноги далеко не уйдёт. Особенно тот, за которым гоняются. Драгомир чуть дёрнул уголком рта. — Это вам Мирон рассказал? — Мирон рассказал, что вы с ним друзья. — Она вытерла руки о передник. — А остальное я сама слышала. С утра по окрестностям скачут чёрные. Спрашивают про хромого и мальчонку. — Давно? — С рассвета. Три отряда. Все направо, к тракту. — А налево? — Налево вы уткнетесь в болота. Она замолчала. — Я не буду резать, — тихо сказал Драгомир. — Что? — Не буду. Я просто обязан вернуться к дочери на своих двоих. — Это глупо. — Знаю. — Ты умрёшь. — Знаю. — Тогда зачем? Драгомир посмотрел на неё прямо. — Потому что она ждёт, — сказал он. — Я ей писал в письме, что непременно вернусь. Я дал слово. Она вышила мне сапоги, которые я потерял... От неё у меня остался только платок, и тот черт знает где... Если я приду на одной ноге, она очень сильно расстроится. А если я не приду вообще... — Драгомир не договорил. Ульяна долго смотрела на него. Лицо у неё было непроницаемым. Только в уголках глаз, там, где пересекались морщинки, что-то дрогнуло и тут же исчезло. — Вот же упрямый, — сказала она. — Спасибо вам и за это. — Это не комплимент. — Да ладно? Ульяна тяжело поднялась с колен, отряхнула передник и повернулась к печи. Несколько секунд стояла молча, глядя на огонь. Потом, не оборачиваясь, произнесла: — Есть кое-кто, кто может тебе помочь... Акио подался вперёд. — Кто же? — Лекарь. — Какой ещё лекарь? Здешний, деревенский? — Нет, он не наш, — сказала Ульяна. — Тихий. Она рассказывала вполголоса, перемешивая в котелке какое-то варево, не глядя на мальчишку с купцом. Рассказывала путникам то, о чём не хочется говорить громко. Далеко на востоке, за Туманным поясом, на островах посреди болота, где нет дорог и нет деревень, стоит дом. Без стен, без дверей, без крыши. Только столбы с цветными лентами и длинные ряды кроватей под открытым небом. Называют его Домом Тихих Рук. Живёт там один человек, которого никто никогда не видел с открытыми глазами. Он лечит всех. Он лечит всё. — Даже проказу? — тихо спросил Акио. — Проказу. Чёрную гниль. Слепоту. Всё, что здесь, — она ткнула пальцем в сторону чёрной ноги, — считается смертью. Говорят, он просто кладёт на больное руку, и болезнь уходит. Не сразу. И не за даром. Но уходит. — Это все сказки, — недоверчиво сказал Драгомир. — Может быть. — Лекари так не работают. — Может быть. — Ульяна пожала плечами. — Только я видела тех, кто дошёл. Моя сестра ходила. Двенадцать лет назад. Была вся в язвах, лицо в корке. Вернулась чистая. Кожа как у ребёнка. — И чем же она заплатила? Ульяна помолчала. — Не знаю, — сказала она. — Она мне об этом не говорила. Говорит только, что плата была честной за полученное исцеление. В избе повисла тишина. — Далеко идти? — спросил Акио. — Три дня пути. Через Туманный пояс. — А что там? — Туман. — Она усмехнулась. — Просто туман. Но только он непростой. — Как это? — Он почти как страж. На дорогу пропускает. А дальше он сам выбирает, кому дозволено зайти в Дом Тихих Рук, а кому ещё рано. — И кого он пропускает в "Дом"? — Тех, кто ни разу по пути не соврёт. Акио переглянулся с Драгомиром. — Это тоже сказки? — тихо спросил он. — Не знаю. Я там ни разу не ходила. Ульяна повернулась к ним. Лицо её стало жёстким. — Слушайте. Есть ещё кое-что, и это столь же важно, сколь и остальное. Церковь знает про Лекаря. — Знает? — Давно. — Она понизила голос. — Они зовут его ложным святым. Говорят, что он берёт плату душами. Они жгли его паломников. Они посылали к нему отряды, но те не прошли. Туман их не пропустил. Но сейчас... — Она замялась. — Сейчас всё по-другому. Говорят, у Церкви новая сила. Серебряные. Акио вздрогнул. — Те, в латах? Без лязга? — Ты их видел? — Видел. — Тогда понимаешь, о чем я переживаю. — Ульяна вытерла руки. — Они идут следом за паломниками. Тихо, на расстоянии. Если вы пойдёте, то и они пойдут за вами. И когда дойдёте... — Она замолчала. — Они придут к целителю вместе с нами, — закончил Драгомир. — Да. — И что тогда? — Не знаю. — Знахарка покачала головой. — Но я бы не хотела оказаться на острове в тот день. Она подошла к столу, достала из-за пазухи маленький кожаный мешочек и протянула Акио. — Это мазь. Чтобы снять жар и остановить гниль. На два-три дня. Не вылечит, но выиграет время. Мажь ею ногу утром и вечером. — Сколько она стоит? — Ничего. — Но... — Мирон мне должен. Это ему подарок. Она помолчала. — И вот ещё что. Вам нужна одежда. Чёрные ищут хромого и мальчишку. А пилигримы хромые все. — Это мы уже слышали, — буркнул Драгомир. — Тогда вы знаете всё, что нужно. — Ульяна улыбнулась впервые. Улыбка у неё вышла хоть и кривая, но тёплая. — Идите. Вас никто не видел. Путники вышли на рассвете следующего дня. Ночь прошла как в тумане. Драгомир метался в жару, шептал что-то неразборчивое, звал кого-то, и Акио до рассвета сидел рядом, прикладывая к его лбу мокрые тряпки, меняя повязки и мазь, и слушал дыхание: то ровное, то частое, то прерывистое. К утру жар немного спал. Нога по-прежнему оставалась чёрной, но запах гнили стал слабее, а багровые полосы, ползущие вверх, как будто остановились. Ульяна дала им старую телегу. Не телегу, а скорее тележку на двух колёсах, в которую запрягали осла, а когда осёл заболел, стали возить вручную. Драгомира уложили на неё, прикрыли рогожей, а Акио, надев на плечи лямки, поволок её вперёд. Тележка скрипела, подпрыгивала на корнях, но шла. — Это уже вторая, — заметил Драгомир, глядя в небо. — Вторая тележка. Как вторая жизнь... — Ты был нищим. — Но нищий остался в рыбацкой лодке... — Теперь ты пилигрим. — Надеюсь, это лучше нищего? — Не знаю. Но тебя хоть не обыщут. Дорога вела их прямо на восток. Она была широкая, пыльная, разбитая тысячами ног, и по ней, медленно, молча, нескончаемой вереницей, двигались люди. Сначала Акио увидел только двоих: старика с деревянной ногой и женщину с младенцем. Потом десяток. Потом сотню. Они шли поодиночке и семьями, на костылях, на носилках, в повозках, на руках у близких. Они не разговаривали. Не пели. Не молились. Просто шли, глядя прямо перед собой, и в их молчании было что-то такое, от чего у Акио по спине бежали мурашки. — Шествие недужных, — прошептал Драгомир. — Что? — Так это называется. Мне Ульяна сказала. Они идут к Лекарю каждый год. С весны до осени. Одни выздоравливают и возвращаются домой... Другие умирают прямо на дороге... — А что же остальные? — Остальные остаются. Путники незаметно влились в процессию. Никто не удивился. Никто не обернулся. Мимо проплывали лица: серые, жёлтые, изъязвлённые, закрытые масками из грубой ткани. Прокажённые шли, прикрывая лица белыми повязками, и от них пахло лекарствами, гнилью и страхом. Слепые держались друг за друга. Безрукие несли на спине мешки, изо всех сил держа лямки то зубами, то подбородками. Дети, сидевшие у матерей на руках, смотрели большими, не по-детски усталыми глазами. Акио пристроился рядом и шёл, опустив голову. Он слушал. Здесь не было привычных уколов. Люди почти не говорили, а те, кто говорил, шептали друг другу простые, тихие вещи: «Ещё немного», «Пей воду», «Не смотри назад». Но к середине дня он заметил странное: среди этих приглушённых, слабых, правдивых голосов вдруг, как острая игла, прозвучала ложь. — Я? Я иду излечиться, — тихо сказал кто-то позади. Укол. Акио вздрогнул, но не обернулся. Это сказал мужчина. Невысокий, сутулый, в серой, потёртой рясе паломника, с палкой и нищенской сумой. Он шёл метрах в десяти позади, прихрамывая на правую ногу, и вполголоса разговаривал с соседом. Говорил он правильно: смиренно, устало, как положено самому настоящему больному. Но каждое второе слово отдавалось неправдой. — Я шесть лет страдаю, — вздохнул он. Укол. — Господь будет с нами милостив, — пробормотал он. Укол, слабый, привычный. Акио осторожно, не поворачивая головы, прислушался. Ещё один человек. Женщина, ехавшая на повозке, в платке, надвинутом на глаза. Ещё. Старик с трясущейся головой. Они шли в разных местах колонны, не глядя друг на друга, но Акио слышал: у каждого на шее, под рубахой, звенело что-то маленькое, металлическое. Знак. Цепочка. Серебряный купол. — Драгомир, — шепнул он. — Слушаю. — Их трое. — Больше. — Откуда ты знаешь? — Я тоже умею слушать. — Драгомир не открывал глаз. — Но по-другому. Смотри на глаза. Те, кто идёт к Лекарю, не смотрят на людей. А эти считают головы. Акио украдкой оглянулся. Так и было. Мужчина в серой рясе скользил взглядом по лицам, по носилкам, по спинам, быстро, цепко, без интереса. Он не смотрел на больных. Он искал здоровых. — Что нам делать? — Ничего. — Драгомир открыл глаза. — Идём дальше. Мы ничем не выделяемся. Ты не разговариваешь. Они не должны слышать твоего голоса. — Почему? — Потому что у тебя слишком живой голос. Акио понял. Он шёл, опустив голову, и тянул тележку, и всю дорогу чувствовал на себе взгляды: не прямые, а скользящие, лёгкие, как паутина. К вечеру один из соглядатаев подошёл вплотную. Это был тот самый, в серой рясе. Он поравнялся с тележкой, замедлил шаг и вежливо, смиренно, как положено паломнику, спросил: — Брат, позволь помочь? Тяжело мальчику. — Благодарю, — сказал Драгомир хриплым, слабым голосом. — Справляемся. — Господь воздаст. Укол. — Откуда вы, добрые люди? — продолжал тот, не отставая. — Из Ивняков. — И давно в пути? — Второй день. — А сын у вас, видно, помощник. — Соглядатай посмотрел на Акио ласково и внимательно. — Сколько ему годов-то? — Двенадцать, — сказал Драгомир. — Хороший мальчик. Тихий. Укол. Он не сводил глаз с чёрной вязаной шапки, надвинутой на самые брови. — Жарко сегодня, — добавил он мягко. — Чего шапку не снимает? — Мёрзнет постоянно. Хвороц с рождения, — сказал Драгомир. — Бедняжка. Он подошёл ещё ближе, протянул руку, будто собираясь потрепать мальчика по плечу, и Акио, не раздумывая, шарахнулся в сторону. Тележка дёрнулась. Драгомир охнул. — Прошу прощения, — быстро сказал Акио тонким голосом. — Он... Сильно стесняется. Боится чужих. — Понимаю, — ласково сказал соглядатай. Он отступил на шаг. — Что ж. Господь с вами. Он ушёл вперёд, растворился в толпе, и Акио, дрожа всем телом, прижался к тележке. — Он видел? — прошептал он. — Не знаю. — Что делать? — Идти, — сказал Драгомир. — До тумана. Туманный пояс они увидели на третий день. Это было что-то невообразимое. Дорога, вся эта нескончаемая вереница людей, долго, не торопясь, спускалась с пологого холма, и вдруг, у самого его подножия, впереди выросла белая стена. Не облако, не дымка, не обычный туман, который стелется по утрам над рекой. Стена. Огромная, плотная, молочно-белая, от земли до самого неба, без единой щели. Она тянулась вправо и влево, насколько хватало глаз, и в ней, как ни странно, не было ни звука, ни движения, ни ветра. Люди остановились. Они стояли перед этой стеной, как перед закрытой дверью, и никто не решался сделать шаг. Тишина была такой, что Акио слышал собственное сердце. — Это оно, — выдохнул Драгомир. В самой стене, прямо на дороге, темнела каменная арка. Старая, замшелая, выщербленная ветрами, с высеченными на ней знаками, которые Акио не мог прочесть. Под аркой, на огромном пне, сидел старик. Совсем древний. Худой, сухой, с морщинистым, коричневым, как кора, лицом, и длинной белой бородой, заправленной за пояс. Глаза у него были закрыты. На коленях лежала деревянная чаша. Он не двигался, не дышал и вообще, казалось, ничего не замечал. Первым подошёл молодой парень на костылях. Старик, не открывая глаз, заговорил тихо, ровно, голосом сухим и шелестящим, словно вековым скрипом. — Зачем ты идёшь? Парень сглотнул. — Чтобы исцелиться. Пауза. — Это правда? — Правда. — Тогда проходи. Парень шагнул под арку, и белая стена перед ним словно раздвинулась. Он вошёл в неё и пропал. Через секунду стена сомкнулась, и снова ничего не было видно. Подошёл следующий. Женщина с ребёнком. — Зачем ты идёшь? — Он... Мой сын... Он слеп. Я хочу, чтобы он видел. — Это правда? — Правда. — Проходи. Один за другим, паломники подходили к арке. Каждый называл причину. Каждый слышал: «Это правда?» Каждый отвечал. И большинство проходили. Но некоторые... Мужчина в серой рясе подошёл, когда очередь почти иссякла. Он остановился перед стариком, смиренно склонил голову и сказал: — Я иду излечиться. — От чего? — От долгой болезни. — Это правда? — Правда. Старик молчал. Прошла секунда. Две. Мужчина стоял, не двигаясь. Потом, не торопясь, сделал шаг к арке. Стена перед ним осталась неподвижной. Он вздрогнул. Сделал ещё шаг. Прикоснулся ладонью к белой пелене. Она была плотной и твёрдой, как камень. — Что это? — выдохнул он. — Ты солгал, — сказал старик. — Нет... — Ты солгал. Иди обратно. Мужчина отпрянул. Лицо его, обычно кроткое и ласковое, на мгновение перекосилось, и в нём мелькнуло что-то острое, злое. Он быстро, нервно оглянулся, словно ища глазами кого-то в толпе. Потом тихо, зло выругался и, развернувшись, пошёл прочь, обратно по дороге. За ним ушёл другой. Женщина в платке. Старик с трясущейся головой. Один за другим, тихо, молча, не оглядываясь, соглядатаи отходили от арки и растворялись в сумерках. — Всего трое, — прошептал Акио. — Или больше, — сказал Драгомир. — Почему они не прошли? — Потому что они солгали. Акио посмотрел на купца. — Что? — Каждого спрашивают: «Зачем ты идёшь?» Не «что ты чувствуешь», не «чего хочешь». Зачем. А если ты идёшь затем, чтобы поймать, а говоришь «исцелиться», это ложь. — Драгомир слабо улыбнулся. — Все очень просто. И очень просто неожиданно подошла очередь путников. Акио подкатил тележку к арке. Старик, не открывая глаз, повернул к ним лицо. Кожа у него была тонкая, сухая, почти прозрачная, как пергамент, и в складках её, как в трещинах земли, залегла вековая усталость. — Зачем ты идёшь? — спросил он. Вопрос был обращён к Драгомиру. Тот приподнялся на локтях. Акио видел, как он собирается с мыслями. Как сжимает губы. Как бегают под веками глаза. Он знал, о чём тот думает: о ноге, о Лекаре, о долге, о тележке. Об ответе, который будет правильным. — Чтобы... — начал Драгомир. Он замолчал. — Чтобы вылечить ногу, — сказал он. — Это правда? Драгомир не ответил. Акио, стоявший рядом, затаив дыхание, слушал: ни укола, ни дрожи. Драгомир сказал правду. Но не всю. — Это правда? — повторил старик, и в голосе его мелькнуло что-то мягкое, почти ласковое. Драгомир закрыл глаза. Он сидел так долго. Минуту. Две. Акио уже хотел сказать что-то, но Драгомир вдруг открыл глаза и, глядя в пустоту, медленно, тихо, ровно, произнёс: — Нет. — Нет? — Не только. — Голос его дрогнул, но он договорил. — Я иду, потому что хочу вернуться. К дочери. Она осталась дома. Одна. С тётками. Я уехал давно, и она, наверное, думает, что я её забыл. А я не забыл. Но я не знаю, как ей это сказать. Письма идут долго. А я хочу придти и просто... Постучаться в дверь. Чтобы она увидела, что я пришёл на своих ногах. Чтобы она не плакала. Он замолчал. На лице его не было ни слёз, ни дрожи. Только тихая, ровная, опустошённая усталость. — Это правда? — спросил старик. — Да, — сказал Драгомир. Старик кивнул. — Проходи. Белая стена перед ними дрогнула. Она раздвинулась: тихо, плавно, без шума, и перед тележкой открылся узкий проход, ведущий в молочную глубину. Драгомир не двинулся. Он лежал, глядя в туман, и Акио видел, как у него дрожат пальцы. — Идём, — сказал он тихо. — А ты? — Старик повернулся к мальчику. — Зачем ты идёшь? Акио вздрогнул. Он не ожидал. Он думал, что вопрос только для того, кто болен. Но старик смотрел прямо на него: закрытые глаза его, казалось, видели насквозь. — Я... — начал он. Он мог сказать: «Помогаю». Мог сказать: «Я его поводырь». Мог соврать: туман, наверное, пропустил бы его вместе с Драгомиром. Но почему-то, глядя на закрытые глаза старика, он не смог. — Я иду с ним, — сказал он. — Это правда? — Да. — Зачем? — Потому что... — Он запнулся. — Потому что он не бросил меня. Тишина. — Это правда? — Да. — Проходи, — сказал старик. Акио сглотнул. Он подхватил лямки и шагнул под арку. Стена сомкнулась за ними без единого звука. В тумане не было ни времени, ни пространства. Белая пелена была везде: сверху, снизу, справа, слева, спереди, сзади. Акио шёл, не видя собственных ног, не чувствуя земли, и только скрип колёс да тяжесть лямок на плечах напоминали ему, что он всё ещё идёт. Звуки исчезли. Запахи тоже. Даже собственное дыхание звучало приглушённо, как под водой. — Драгомир? — позвал он. — Я здесь. — Ты слышишь? — Что? — Голоса. — Какие? Акио прислушался. Они были тихие, далёкие, но настойчивые. Не людские. Не звериные. Просто голоса, шепчущие откуда-то из белой глубины. Он различил слова: «Я не боюсь», «Мне не страшно», «Я со всем справлюсь». Мальчик слышал свои собственные слова. Те, что он говорил когда-то, в разные дни, разным людям, и теперь они возвращались к нему, повторяясь и множась. «Я не боюсь». — Это не так, — прошептал он. «Я ничего не слышу». — Это тоже не так. «Я не помню». Акио остановился. Это были его слова. Те, что он говорил Драгомиру у костра. Те, что говорил себе. «Я не помню своего имени». Они кружились вокруг, переплетаясь и накладываясь друг на друга, и каждое звучало странно: ни ложью, ни правдой, а чем-то совершенно другим. Чем-то незавершённым. — Акио, — окликнул Драгомир. — Идём. — Они говорят со мной... — Знаю. Я тоже слышу. — Что они говорят тебе? Драгомир помолчал. — Что я не забыл, — сказал он тихо. — Много раз. Разными голосами. И один из голосов... Её... Акио замер. Он не нашёл, что ответить. Они шли долго. Час или целую ночь: никто не мог сказать. Белая пелена то сгущалась, то редела, то вспыхивала мягким серебристым светом. Постепенно голоса затихали, шёпот растворялся, и вместо него появлялся новый звук: негромкий, ритмичный, почти музыкальный. Звон. Не колокольный, не металлический: тонкий, высокий, как у множества маленьких стеклянных колокольчиков.

— Слышишь? — выдохнул Акио.

— Слышу.

— Это...

— Дом.

Туман поредел.

Он растаял не сразу: сначала на нём проступили светлые пятна, потом просветы, потом чёткие, острые, ясные очертания. И вдруг, одним рывком, белая пелена расступилась, и перед ними, в мягком золотом свете, открылся остров.

Он лежал посреди чёрной, гладкой, неподвижной воды, как огромный зелёный щит. Над ним, на сотнях тонких шестов, колыхались тысячи разноцветных лент: красных, синих, жёлтых, зелёных, белых. Они трепетали на невидимом ветру, и от их шелеста рождался тот самый звон, который слышал Акио: тихий, нежный, не умолкающий ни на миг. Между шестами, на траве, под открытым небом, стояли длинные ряды кроватей. На них лежали люди. Много людей. Сотни, если не тысячи. И все они спали.

Все до единого.

Ни стонов, ни кашля, ни жалоб. Только ровное, глубокое, спокойное дыхание.

— Дом Тихих Рук, — прошептал Драгомир.

Лекарь вышел им навстречу собственной персоной.

Он появился между шестами, босой, неслышный, высокий, в простой белой рубахе до колен. Волосы у него были светлые, почти белые, и спадали на плечи длинными прядями. Лицо молодое, гладкое, без единой морщины, но в нём было что-то такое древнее, усталое, бесконечное, что Акио невольно отвёл взгляд. Глаза были закрыты. Не плотно, не болезненно: просто закрыты, словно он видел десятый сон.

Лекарб бесшумно подошёл к тележке и остановился.

— Давно ждёшь? — спросил он.

Голос у него был мягкий, ровный, с лёгкой хрипотцой.

— Не знаю, — сказал Драгомир. — Чего ждать?

— Ты шёл целых три дня.

— Да.

— Значит, давно.

Лекарь опустился на колени. Протянул руку. Не коснулся: просто провёл над ногой Драгомира, на ладонь выше кожи, медленно, внимательно, с какой-то странной, почти музыкальной бережностью. Чёрная плоть, казалось, откликнулась: шевельнулась, затрепетала, как вода под ветром.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Ещё не поздно.

— Вы можете...

— Могу.

— Что... Что вам нужно?

Лекарь поднял лицо. Закрытые глаза его будто смотрели прямо на Драгомира.

— Я не продаюсь, — сказал он. — Ты уже сам знаешь цену. Я беру то, что ты готов отдать.

— А если я не знаю, что отдать?

— Знаешь.

Драгомир молчал.

— Ты уже сказал это, — мягко продолжал Лекарь. — У арки. Перед старым Тарком. Всё, что ты хотел мне отдать, ты уже сказал. А остальное... — Он слегка улыбнулся. — Остальное ты просто боишься признать.

— Я не...

— Ты боишься, что твоя дочь тебя забыла.

Драгомир вздрогнул.

— Это... — он сглотнул. — Да...

— Тебя никто не забудет. — Лекарь положил ладони на его колено. Тёплые, лёгкие, как солнечный свет. А потом, как ни в чем не бывало, сказал, — Я возьму его.

— Кого?

— Твой страх. Страх быть забытым.

— Но...

— Не весь. — Лекарь поднял голову. — Только кро-о-охотную часть. Только ту, что мешает тебес спокойно дышать. Ты проживёшь без неё. Многие живут.

Драгомир закрыл глаза.

Акио, стоявший рядом, затаив дыхание, видел, как на лице купца отражается борьба: недоверие, страх, отчаянная надежда. Видел, как дрожат пальцы. Как он делает один неглубокий, дрожащий вдох.

— Что... Что тебе ещё нужно? — спросил Драгомир.

— Ничего.

— И всё?

— Да. И всё.

Укол не последовал. Лекарь говорил правду.

— Хорошо, — сказал Драгомир.

Купец разжал кулак.

Лекарь осторожно положил обе ладони на чёрную плоть, и тихо, почти неслышно, запел. Не слова, не мелодию: просто голос, ровный, высокий, текущий, как ручей. Над ногой поднялся тёмный дым. Он выходил из кожи тонкими струйками, свиваясь в жгуты, и медленно, нехотя, растворялся в воздухе. Запах гнили исчез полностью. Чёрная плоть начала светлеть: сначала по краям, потом ближе к центру, и вот уже под ладонями Лекаря она стала багровой, потом розовой, потом нормального, живого, тёплого цвета.

Драгомир застонал.

Не от боли. Оттого, что вдруг наконец почувствовал собственную ногу.

— Тише, — шепнул Лекарь. — Дыши.

Лекарь закончил только через час.

Когда он убрал руки, на месте чёрного, распухшего, мёртвого колена лежала обычная, бледная, чуть исхудавшая нога, с лёгкой краснотой на лодыжке. Драгомир медленно, недоверчиво, пошевелил пальцами.

Пальцы двигались бодро и весело.

— А теперь... Тебе нужно поспать, — сказал Лекарь. — Сон тоже лечит. Утром тебе будет легче.

Драгомир хотел что-то сказать. Открыл рот, но глаза его уже закатывались, веки тяжелели. Он откинулся на подушку, которую кто-то подложил ему под голову, и через секунду уже спал: глубоко, ровно, спокойно, как спали все вокруг.

Акио стоял возле тележки, не двигаясь.

Он смотрел на спящего купца, на светлую ногу, на спокойное, расслабленное лицо. Смотрел на спокойный сон купца, в котором он уже не стонал и не метался из стороны в сторону. И в груди у мальчика было так тепло и так пусто, что он не мог понять, что именно чувствует.

— Идём со мной, — тихо сказал Лекарь, и быстрым шорохом пошел прочь. Акио хоть и шел за Лекарем быстрым шагом, но все равно каждую минуту терял того из виду.

И наконец они дошли, куда Лекарь хотел Акио отвести.

Они сидели на краю острова, над чёрной водой.

Лекарь молча протянул Акио чашку с тёплым молоком и ломоть хлеба, и мальчик, всю дорогу страшно голодавший, съел всё до крошки, не чувствуя вкуса.

Над их головами шелестели ленты. Где-то за деревьями кто-то тихо и мирно дышал во сне. Небо было низкое, тёмное, густое, с редкими бледными звёздами.

— Ты ничего у меня не спросишь? — наконец сказал Лекарь.

— О чём?

— Обо мне.

Акио подумал.

— Почему у вас закрыты глаза?

Лекарь тихо усмехнулся.

— Это не тот вопрос, который ты хочешь задать. Спрашивай настоящий.

Акио помолчал. Потом, не глядя на него, произнёс:

— Что вы взяли у него? Ну... У купца?

— Страх.

— Только страх? И всё-то?

— Страх всегда стоит на чём-то. — Лекарь поднял ладонь, и на ней вспыхнул крошечный, мерцающий, золотой огонёк. — Чтобы убрать страх, нужно убрать то, на чём он держится. Самую острую точку. Всего одну, и страха как не бывало.

— Какую?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что он сам не знает.

Акио нахмурился.

— Вы сказали, что это «часть». Что он проживёт и без неё.

— Да.

— Но что это?

Лекарь опустил руку. Огонёк погас.

— Воспоминание, — сказал он тихо. — Маленькое. О том, что нужно было "ей". Он не заметит. Через день. Или через два. Просто однажды захочет вспомнить что-то и не вспомнит.

— И что же это?

— Не знаю. У каждого разные страхи, и разные воспоминания.

— Но...

— Это честная цена, — мягко сказал Лекарь. — Я никого не обманываю. Он спросил, что мне нужно. И я ему ответил: «то, что ты готов отдать». Он был готов мне отдать эту "часть".

— Он не знал.

— Всё он знал. — Лекарь повернул к нему лицо. — Все знают. Просто никто не хочет произнести вслух.

Акио сжал кулаки.

— Это несправедливо.

— Да.

— Вы могли...

— Нет, не мог. Ничто не бывает даром. Даже у меня.

В голосе его не было ни оправдания, ни вины. Просто усталая, ровная, невесёлая правда.

Акио молчал долго.

— Он любит её, — наконец сказал он. — Очень.

— Знаю.

— Это хоть не пропадёт?

— Нет.

— Только... Что-то маленькое? Совсем крохотное?

— Да.

Акио опустил голову.

Лекарь не торопил его. Над островом, над чёрной водой, над тысячами лент, шелестел спокойный ночной ветер. Далеко за пеленой тумана, на самой границе слышимости, что-то звякнуло. Тонко, коротко, один раз.

— Они здесь, — тихо сказал Лекарь.

Акио вздрогнул.

— Кто?

— Серебряные.

— Вы знаете?

— Они стоят у арки. Уже несколько часов. Они пытаются пройти, и туман их не пускает. Они все лгут.

— Все?

— Церковь иначе просто не умеет. — Лекарь слегка улыбнулся. — Они говорят: «Мы идём с миром». Это неправда. Они говорят: «Мы хотим помочь». И это тоже неправда. Туман слышит каждого и лгунов не пускает.

— Надолго?

— До рассвета.

Акио замер.

— А потом?

— Потом они обязательно исхитрятся, чтобы сказать правду, — просто сказал Лекарь. — Они очень умные. Но даже для них на это нужно время.

Он помолчал.

— Я долго ждал тебя, младший.

Акио поднял голову.

— Что?

— Я ждал тебя. Давно.

— Вы... — Он не знал, что сказать. — Вы меня знаете?

— Нет. — Лекарь покачал головой. — Но знаю, что ты был. Что ты есть. И что ты всегда будешь... Я знаю, когда ты проснулся. Это... Ощущается.

— Кем вы...

— Не спрашивай.

— Но...

— Не потому, что я не хочу тебе ответить. — Лекарь повернулся к воде. — Потому что имя, которое я назову, ты запомнишь. А запомнив, расскажешь. А рассказав, подведёшь тех, кто ещё жив.

Он помолчал.

— Нас вычёркивали по одному, — сказал он тихо. — Очень давно. Не всех. Но многих. Я остался. И ты остался. Я знаю, что есть ещё несколько "вычеркнутых". Но я не знаю, где они. Не знаю сколько их. Но знаю одно.

— Что?

— Что ты не должен быть один.

Акио сглотнул.

— Я не один. У меня Драгомир.

— И это хорошо. — Лекарь улыбнулся. — Это самое лучшее, что с тобой случилось на твоём непростом пути.

Они помолчали.

— И что же вы хотели мне сказать? — спросил Акио.

— Про хвосты.

— Что?

— У тебя их было девять. А теперь всего один. Ты думаешь, что остальные потеряны.

— А разве нет?

— Нет. — Лекарь покачал головой. — Они не потеряны. Они спят.

— Как это?

— Каждый из них держит что-то. Что-то, что ты давно отдал. Отдал то, за что и тебя, и всех нас вычеркнули. Когда придёт время, они будут просыпаться по одному.

— Когда?

— Когда ты будешь готов взять обратно то, что отдал.

Акио нахмурился.

— Но я ничего не отдавал.

— Ты просто этого не помнишь.

Тишина.

Акио смотрел на воду. Он не знал, что сказать. Внутри него, глубоко, под слоем усталости, голода и страха, вдруг шевельнулось что-то тёплое и далёкое, как лёгкое прикосновение. Он не успел его поймать. Оно ускользнуло.

— Это всё, что я могу сказать для тебя, — тихо закончил Лекарь. — Остальное ты найдёшь сам.

Он поднялся.

— Иди спать. Завтра будет трудный день.

Акио не спал.

Он лежал рядом с Драгомиром на траве, глядя в небо, и слушал. Дыхание купца, ровное, глубокое, спокойное. Тихий звон лент. Далёкий, едва слышный звон металла за пеленой тумана. И собственное сердце, которое билось слишком громко.

Он ждал, что что-то произойдёт.

Это ожидание было как удар колокола: то слышишь, то не слышишь. Мальчик лежал и считал секунды, и время растягивалось, густело, сочилось сквозь пальцы. Часы шли. Звёзды медленно, неохотно, тускнели друг за дружкой.

Драгомир пошевелился на рассвете.

Он открыл глаза, моргнул, посмотрел в светлеющее небо и вдруг, не поворачивая головы, тихо сказал:

— Акио...

— Я здесь.

— Моя нога... Она не болит.

— Знаю.

— Совсем.

— Так это ведь хорошо!

Драгомир осторожно приподнялся на локтях, сел и, затаив дыхание, поставил обе ступни на траву. Потом, опираясь на ладони, медленно, недоверчиво, встал.

Постоял, слегка покачиваясь.

Сделал шаг.

— Она идёт... — изумленно прошептал купец.

— Идёт, — подтвердил Акио.

Драгомир засмеялся. Тихо, неверяще, сбивчиво, прижимая ладонь ко рту. Потом, спохватившись, обернулся к мальчику, и лицо его, посветлевшее и помолодевшее, вдруг стало растерянным.

— Слушай, — сказал он. — Я хотел...

— Что?

— Вспомнить... — Он нахмурился. — Что-то. Только что. Про сапоги.

Акио замер.

— Про какие?

— Мои. Те, что утонули. — Драгомир потёр лоб. — Она их вышивала... Это я помню. Но... Как? Какими нитками? Или... — Он осёкся. — Нет. Не помню. Странно.

Акио молчал.

— Что-то такое было, — тихо продолжал Драгомир. — Что-то очень важное. Я помню, что оно важное. Но...

Он беспомощно развёл руками.

— Ничего. — Он покачал головой, улыбнулся. — Пустяки. Наверное, я просто устал за все эти дни.

Акио кивнул.

Он ничего не сказал. Не рассказал, что три недели она сидела у окна, высунув кончик языка. Что вышивала две большие синие буквы. Что протянула отцу сапоги, вся красная от усердия, и сказала: «Чтобы ты не потерялся, папа».

Акио знал это. Знал каждое слово, потому что слышал, как Драгомир рассказывал это на причале, в Озёрске, с серым лицом.

Теперь эти слова остались только у него.

«Честная цена», — вспомнил он слова Лекаря.

Мальчик проглотил комок, подступивший к горлу, и отвернулся.

Путники уходили на рассвете.

Лекарь проводил их до самого края острова, туда, где чёрная вода упиралась в заросли камыша. Он стоял, босой, высокий, с закрытыми глазами, и ленты над его головой колыхались на утреннем ветру. Ни рука, ни слово, ни жест не выдавали, о чём он думает.

— Идите вдоль воды, на восток, — сказал он. — Там есть брод. Узкий, по пояс. Через час выйдете к тропе. Не оглядывайтесь.

— А вы? — спросил Акио.

— Я останусь.

— Но они же... Они же обязательно придут сюда...

— Пускай приходят.

— Вы не пойдёте с нами?

— Нет.

— Почему?

Лекарь повернул к нему лицо.

— Здесь люди, — сказал он. — Три сотни. Они спят. Их нельзя разбудить. Если они проснутся раньше срока, то умрут.

— Но Серебряные...

— Придут.

— И что?

— Не знаю.

Он сказал это просто, без страха, без бравады. Так говорят о завтрашней погоде.

— Но вы можете уйти! — выдохнул Акио. — Вас никто не держит. Вы можете...

— Мог бы.

— Тогда...

— Я никого не гнал от двери, — сказал Лекарь. — Ни тебя, ни его, ни тех, кто спит. Если я уйду, то стану тем, кто гонит. Это неправильно.

Акио смотрел на него.

Ему хотелось закричать. Схватить за руку, потащить за собой, заставить. Но он видел спокойное лицо, закрытые глаза, лёгкую улыбку, и понимал: уговаривать этого человека было затеей бесполезной.

— Мы можем остаться с вами и помочь, — тихо сказал Драгомир.

— Нет.

— Я не хочу...

— Знаю. — Лекарь повернулся к нему. — Но если вы останетесь, то тоже погибнете. А тогда всё, что я сделал, пойдёт прахом. Я не могу этого допустить.

Он помолчал.

— Идите.

— Но...

— Это не просьба.

Драгомир сжал губы.

Он смотрел на высокого человека с закрытыми глазами долго, молча, и на лице его, обычно таком живом, медленно проступало что-то тяжёлое, горькое, безнадёжное.

— Я вернусь, — сказал он наконец.

— Не надо.

— Я дал слово.

— Кому?

— Себе.

Лекарь в ответ только улыбнулся. И Акио елва смог услышать, как он тихо, но протяжно вздохнул.

Лекарь в это время протянул руку и положил ладонь на плечо Акио. Лёгкая, тёплая, почти невесомая.

— Береги его, — сказал он. — И себя.

— Хорошо.

— И помни, что я тебе сказал про хвосты.

— Да, я помню.

— До свидания, младший.

Он убрал руку и отступил на шаг.

— Идите.

Акио держал Драгомира за локоть, хотя тот уже мог идти сам, и они вдвоём шагали вдоль чёрной воды, по хрустящему тростнику, не оглядываясь назад. Ленты над островом звенели всё тише. Туман за спиной медленно поднимался, густел, смыкался.

Они шли час.

Брод оказался узким, холодным и скользким. Они перебрались через него, цепляясь друг за друга, и оказались на тропе: узкой, сухой, поросшей жёсткой травой. Впереди, на востоке, из-за деревьев поднималось солнце. Небо светлело, наливаясь розовым и золотым.

— Всё, — сказал Драгомир.

— Что?

— Он был прав. Не надо оглядываться.

Акио молчал.

Он шёл, глядя прямо перед собой, и в груди его, где-то под рёбрами, нарастало странное, тяжёлое чувство. Он не слышал ничего. Ни лязга, ни криков, ни выстрелов, ни горна. Только ветер, птичьи голоса и легкий, беззаботный шорох травы.

Но он знал.

Знал, что там, позади, за пеленой тумана, на чёрной воде, в Доме Тихих Рук, сейчас что-то происходит. Что-то, о чём никто из них никогда не узнает. Что там, у шестов с лентами, у кроватей, под открытым небом, стоит человек с закрытыми глазами, босой, высокий, в белой рубахе, и ждёт тех, кто к нему обязательно придёт.

— Он справится, — вдруг сказал Драгомир.

Акио вздрогнул.

— Что?

— Лекарь со всем справится. Он... — Драгомир осёкся. — Он самый умный человек, которого я только встречал за свою жизнь.

— Он ведь сказал, что не знает.

— Это не значит, что не справится.

Акио промолчал.

Путники дошли до поворота. Акио остановился. Сердце у него колотилось так, что ему казалось, будто его слышно за версту. Он знал, что нельзя оглядываться. Знал, что Лекарь просил.

Но не выдержал.

И обернулся.

Позади, за деревьями, за болотом, над серой дымкой, поднимался тонкий, бледный, колеблющийся столб света. Не огня. Не дыма. Просто света: мягкого, белого, серебристого, как будто кто-то зажёг в тумане огромную лампаду. Он дрожал, вытягивался, мерцал. Потом, пока Акио смотрел, начал бледнеть, таять, растворяться.

И исчез насовсем.

Акио стоял, не двигаясь, и пытался услышать. Хоть что-нибудь. Любой звук. Но было тихо. Совершенно, оглушительно тихо.

— Пошли, — осторожно сказал Драгомир.

— Что это было?

— Не знаю.

— Это... он?

— Все может быть.

— Они...

— Акио.

Мальчик замолчал.

Драгомир положил ему руку на плечо. Он ничего больше не сказал. Только стоял рядом, высокий, живой, на двух ногах, и смотрел туда, где только что горел столб света, возвышающийся к небесам.

Они простояли так минуту. Две.

— Пойдём, — сказал Драгомир тихо.

Акио кивнул.

И путники двинулись дальше.

Лес сомкнулся за их спинами, и тропа, узкая, сухая, пустая, повела на восток. Над деревьями, в бледном утреннем небе, летела одинокая птица. А позади, в тумане, над чёрной водой, в доме без стен и без дверей, продолжали колыхаться на ветру сотни разноцветных лент.

И Акио, шагая рядом с человеком, который не помнил, как дочь вышивала ему сапоги, до самого вечера не мог избавиться от одной приставучей мысли.

Что человек, который не гнал их от своей двери, остался там, на острове, один.

И что путники так никогда и не узнают, чем же всё закончилось на самом деле.

Глава 23. Новые сапоги

Первое, что Драгомир сделал, когда они вышли на открытый луг, так это побежал, что было сил. Не то чтобы очень быстро и вовсе не эпично: он выбросил вперёд здоровую, а как позже выяснилось, сразу обе ноги, взмахнул руками, поймал равновесие на втором шаге, потерял его на третьем, пробежал ещё метров пять в таком положении, как будто одновременно падал и догонял самого себя, а затем со смехом рухнул в траву. Акио остановился. Он стоял посреди дороги, засунув руки в рукава, и смотрел, как купец, раскинувшись на спине, хохочет в голубое небо. Хохочет по-настоящему, до слёз, ударяя ладонью по земле, и из-под его босых пяток разлетались во все стороны кузнечики. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет! — Что-то болит? — Ничего! В том-то и дело! — Драгомир приподнялся на локтях, лицо у него было красное, мокрое, счастливое. — Ничего не болит! Представляешь? Я лежу, а у меня нога не болит! — Так зачем ты упал, раз ничего не болит? — Я не упал. Я прилёг. — Ты споткнулся. — Я споткнулся о собственное счастье. Акио невольно улыбнулся. Он смотрел на него и думал, что давно не видел его таким. Не усталым, не напряжённым, не изображающим бодрость. Просто живым. Купец сидел в траве, растрёпанный, босой, в потёртой куртке, с лицом, мокрым от смеха, и казался на десять лет моложе. Утро стояло поистине золотое. Три дня прошли с тех пор, как они вышли с острова, и за эти три дня мир заметно изменился. Исчезли болота, туман, низкое тяжёлое небо. Вместо них раскинулись широкие холмистые луга, поросшие ромашками и клевером, и над ними, в чистой высоте, одиноко парили жаворонки. Дорога, узкая и ужасно пыльная, вела на восток через рощицы и пересохшие ручьи, и по обочинам её во всю цвёл иван-чай. На всех просторах пахло нагретой травой и далёким дымом. Акио шёл налегке. Он давно уже избавился от всего лишнего. Серый плащ, вывернутый наизнанку и бесформенный, он отдал в Ивняках знахарке. Грязную чёрную вязаную шапку, ту, что нашёл за бочками в Озёрске и таскал на голове две недели, он без сожаления выбросил в ближайшую канаву: она воняла дёгтем, рыбой и чужой жизнью, и расставаться с ней было так легко, будто сбрасываешь давно зачерственевшую кожу. На голове у мальчика осталась только одна шапка. Своя, белая. Он отстирал её в первом же ручье, долго тёр песком, и пятно копоти на затылке сошло, оставив лишь бледную серую тень. Оплавленный край так и остался. Шов Драгомир, пока лежал в жару, не мог зашить, и Акио сам стянул его нитками, которые выпросил у Ульяны. Получилось криво, но оно хотя бы держалось. Он носил её теперь с каким-то особым достоинством. Каждое утро поправлял отвороты, разглаживал ладонью шерсть, чуть сдвигал на лоб и только после этого был готов идти. Она больше не была маскировкой. — Знаешь, о чём я думаю? — сказал Драгомир, поднимаясь на ноги. — О завтраке. — Нет. — О втором завтраке. — Нет! — Он засмеялся. — Я думаю, что нога стала слишком хороша. — Не понимаю. — Ну... — Он потрогал колено. — Она как будто не моя. Слишком послушная. Тёплая. Будто в ней что-то чужое. — Это не чужое. Это все полностью твое. — Откуда знаешь? — Лекарь так сказал. Драгомир замолчал. Это был единственный раз за три дня, когда кто-то из них упомянул остров. По негласной договорённости они не говорили ни о Лекаре, ни о тумане, ни о белом свете, дрогнувшем над деревьями. Это было слишком близко, слишком тихо, слишком непонятно. Каждый обходил эту тему, как только мог. — Да, — сказал Драгомир наконец. — Лекарь и вправду так сказал. Вроде бы... Он помолчал. — Хороший человек. — Да. — Не знаю, жив ли он. — Ты предлагаешь вернуться? — Нет, я просто... — Драгомир... Купец взглянул на мальчика, потом, не говоря больше ни слова, потрепал его по плечу и зашагал вперёд. Акио пошёл рядом. К полудню Драгомир уже перестал смеяться. Это произошло постепенно. Сначала он начал чаще поглядывать под ноги. Потом принялся переступать осторожнее, выбирая тропинки в траве. Потом стал подволакивать то одну ногу, то другую, и под конец, когда солнце встало прямо над головой, а дорога потянулась по голой каменистой равнине, он остановился, присел на валун и, не глядя на Акио, тихо сказал: — Кажется, мне нужны сапоги. Акио посмотрел на его ступни. Они были красными. Не обожжёнными, не больными, а именно стёртыми: тонкая кожа, которой он за неделю ничего не касался, кроме воды и мокрых тряпок, не выдерживала острых камней и колючек. На пятках набухали пузыри, один уже лопнул, а между пальцами темнели ссадины. — Давно болят? — Со второго дня. — Почему мне не сказал? — Нога же не болела. — Нога не болела. А ступни? — Ступни это другое. Он говорил с лёгкой, привычной иронией, но по лицу его, по тому, как дёргалась щека, Акио видел. Драгомиру было больно по-настоящему. — Идём, — сказал он. — Дойдём до деревни. — До какой? — Да до любой. — Акио прислушался. — Там где-то впереди шумят. Голоса. И стучит что-то. Драгомир приподнялся. — Стучит? — Молотки. Много. И... — Акио принюхался. — Глина. — Гончары, — сказал Драгомир. — Что? — Гончарная Слобода. Я слышал. Здесь, в Восточных подступах, их целый кусок земли. Они делают горшки для половины королевства. — Это хорошо? — Это значит, что даже в горшочном царстве есть хотя бы один сапожник. Купец резко поднялся с камня, пошипел, поморшился от боли, и они пошли к Слободе. Гончарная Слобода открылась для путников внезапно. Она оказалась сразу же за поворотом, на склоне пологого холма. Это была большая, шумная, прокопчённая деревня, вся из красных кирпичных домов с высокими трубами. Из каждой трубы валил густой чёрно-серый дым. Вдоль улицы тянулись длинные деревянные навесы, под которыми на полках сушились тысячи горшков, кувшинов, мисок, плошек... Обливные, расписные, простые и самые что ни на есть нарядные. Вокруг и повсюду грохотали колёса гончарных кругов. Пахло мокрой глиной, огнём и горячим хлебом. А на каждом углу, у каждой калитки, в тени, на лавках сидели женщины и разрисовывали глиняные бока цветами, птицами и завитушками. — Какая красота! — восхищенно выдохнул Акио. — Ты сильно рот не разевай, — сказал Драгомир. — Я просто наблюдаю. — Ты лучше посмотри на вывески. А вывески были повсюду, не меньше чем в развитом городе. На дверях кузниц, на заборах и даже на стенах. «Горшки и кринки», «Черепица», «Кувшины для масла», «Расписная посуда». Акио, не умевший читать, смотрел на картинки: глиняный кувшин, глиняная миска, глиняный петух. Но на одной, висевшей у последнего дома, на самом краю улицы, было нарисовано кое-что другое. Сапог. Старый, потрёпанный, с отвисшим голенищем, нарисованный явно рукой, привыкшей скорее к шилу, чем к кисти. — Вон там! — воскликнул Акио. — Вижу, — кивнул Драгомир. Они подошли к низкой дверке. Внутри было тесно и пахло дегтем, клеем и сыромятной кожей. Вдоль стен висели сапоги всех видов и размеров: тяжёлые, лёгкие, мужские, женские, детские, с подковками и без. На широком верстаке лежали колодки, шилья, ножи, мотки дратвы. А за верстаком, склонившись над недошитой подошвой, сидел человек. Он был сутулый, жилистый, с кривым, будто сломанным когда-то носом и невероятно большими ладонями. На голове у него торчала седая щетина, а глаза были маленькие, хитрые, чуть косящие: левый смотрел на гостей, правый следил за товаром. — Добрый день, — сказал Драгомир. — Нету, — буркнул сапожник, не поднимая головы. — Чего нету? — Добрых дней. Нынче вообще ни одного не сыщешь. — Мне нужны сапоги. — Всем всё нужно. Всем всё подавай... — У меня... — Драгомир замялся. — Достаточно ограниченные средства. Сапожник наконец поднял голову, окинул его взглядом, задержался на босых, красных, в пузырях ступнях и хмыкнул. — Вижу. Давно с голыми пятками по камням бегаешь? — Около недели. — И сколько ты хочешь потратить? — Мергин... — Драгомир помедлил. — Два. — Два, — повторил сапожник и вдруг расхохотался. Смех у него был хриплый, лающий, неприятный. Он хлопнул ладонью по верстаку, вытер слезу и ткнул пальцем в сторону стены. — Вон, гляди. Самая дешёвая пара. Двенадцать мергинов. Укол. Акио, стоявший в двух шагах позади, едва заметно, привычно, коснулся пальцами шапки. — Двенадцать? — переспросил Драгомир. — Ни медяком меньше. Укол, но уже слабее. — А если я скажу, что видел такие в Озёрске за шесть? — Ну... Значит, ты не в Озёрске! Это была правда. Драгомир тихо хмыкнул. — Как вас зовут? — Ефим. — Сапожник отвернулся к колодке. — Кривой. Все зовут Кривой. Для тебя Ефим. — Ефим, — вежливо сказал Драгомир. — Я не хочу вас обидеть. Но два мергина это всё, что у меня есть. Если вы сможете предложить что-нибудь подешевле... Или иначе... — Нет. — Совсем? — Совсем. Ефим склонился над работой, и по спине его, по сгорбленным плечам, было видно. Разговор окончен. Путники, переглянувшись, но не отчаявшись, вышли на улицу. — Врёт на половину цены, — сказал Акио. — Шесть-семь дал бы. Но не даст. — Почему? — Он злой. И от того никому не даст. — На что он зол? На нас? — Нет. — Акио прислушался. — На кого-то другого. И ему не дает, а теперь и нам... Они помолчали. Из соседнего дома, через дорогу, донёсся грохот. Что-то тяжёлое упало, разбилось вдребезги и рассыпалось повсюду. Потом хлопнула дверь, и на улицу выскочил человек: огромный, широкоплечий, в кожаном фартуке, перепачканном глиной, с красным разъярённым лицом и сжатыми кулаками. Он остановился посреди дороги, повернулся к лавке сапожника и заорал так, что у Акио зазвенело в ушах: — Кривой! Ты у меня ещё получишь за это! Из лавки Ефима вылетел сапог. Он пролетел через всю улицу по крутой дуге, ударил гончара в плечо и шлёпнулся в пыль. Следом показалась голова сапожника, красная и косоглазая. — Забирай свою ругань обратно! — взревел он. — Мне от тебя ничего не надо! — Мне тоже! — Тогда проваливай! — Сам проваливай! Они стояли друг против друга: два человека, готовых вцепиться друг другу в горло с большого и грозного ничего. Вокруг молча, привычно, без любопытства, наблюдали соседи. Было видно, что для них это представление — не премьера. Женщины, сидевшие на лавках, не отрывали глаз от своих горшков. Мальчишки на крыше даже не повернули голов. — Это часто такое? — тихо спросил Драгомир у женщины, ближайшей к ним. — Каждый день, — вздохнула она. — Уже год. Как пособачились, так и мучают всех вокруг. — А из-за чего хоть пособачились? — Из-за денег. — Женщина махнула рукой. — Кривой говорит, что Мирослав ему должен за сапоги. Мирослав говорит, что заплатил за сапоги. Но ни тот, ни другой, ничего не помнит. Каждый только кричит своё. Драгомир перевёл взгляд на Акио. — Слышал? — Слышал. — Они оба врут? Акио прислушался к крикам. — Нет, — сказал он. — Оба говорят правду. — Как это? — Оба верят в своё. Один в то, что у него украли. Второй в то, что на него клевещут. Драгомир задумчиво потёр подбородок. — Это... Довольно интересно. — Почему? — Потому что так обычно не бывает. Путники не поленились и просидели на лавке у соседнего дома до самого вечера. Драгомир оказался терпеливым наблюдателем. Он сидел, подтянув колени, и смотрел, как гончар Мирослав и сапожник Ефим по очереди выходят на улицу, ругаются, плюются, швыряют друг в друга что попало и скрываются обратно. Он считал: сколько раз, в каком порядке, о чём кричат. Иногда тихо спрашивал у Акио: «Что он сейчас сказал?», и тот, прислушавшись, отвечал: «Правду», «Не совсем правду», «Это он зря». К закату стало ясно главное. — Они не врут, — сказал Драгомир тихо. — Ни один. Но у них разные факты. — Это как? — Мирослав утверждает, что заплатил Ефиму три мергина за сапоги. Ефим утверждает, что ничего не получал. — И оба верят. — Оба верят. А значит, деньги где-то были. — Где? — Вот это мы и узнаем. Он встал. — Идём. — Куда? — Знакомиться. Они подошли к дому гончара первыми. Мирослав, огромный, мрачный, сидел на крыльце и точил нож. Увидев незнакомцев, он поднял голову, и взгляд его стал настороженным. — Чего надо? — Добрый вечер, — сказал Драгомир. — Меня зовут Драгомир. Я путешествую. Мне нужны сапоги, и я слышал, что у вас с хозяином лавки напротив... Возникли некоторые разногласия. — Это не твоего ума дело. — Конечно. Но я торговец. И, видите ли, у меня есть одна привычка. — Какая? — Выяснять, куда деваются деньги. Мирослав нахмурился. Он молчал долго. Потом, нехотя, отложил нож. — Три мергина, — сказал он. — Год назад. Я заказал сапоги у Кривого. Заплатил вперёд. Отдал деньги не ему, а... — Он замялся. — А человеку, что пришёл от него. — Какому человеку? — Купцу. Из города. Его Гордей звать. Фамилию не помню. Он ходил от лавки к лавке, собирал оплату. Сказал, что по поручению. Я ему и отдал. Акио слушал. Ни одного укола. — Расписка есть? — спросил Драгомир. — Была. — Где? — Потерял. — Хм. Драгомир задумался, потом коротко кивнул. — Спасибо. А теперь, с вашего разрешения, зайду к вашему соседу. Они перешли улицу. Ефим встретил их у порога, красный и злой, с молотком в руке. — Это что, вы теперь к Мирославу ходите? — рявкнул он. — Знакомитесь? Сговариваетесь против меня?! — Нет, — сказал Драгомир мягко. — Я хотел спросить у вас кое-что. — И что же? — Год назад у вас был посредник. Купец, который собирал деньги. Гордей. Ефим замер. — Откуда знаешь? — Так. Сапожник опустил молоток. — Был, — сказал он глухо. — Приходил. Говорил, что берёт заказы по слободе. Брал деньги вперёд, привозил заготовки из города. Два раза привёз. А потом... — Исчез? — Не исчез. — Ефим сплюнул. — Говорит, что всё всем отдал. А когда я спросил про деньги, то сказал, что все поголовно расплатились уже со мной. А ог, видите ли, почтальон чёртов... Акио, слушавший ушами, едва слышно присвистнул. Ефим не врал. — И вы ему верили? — Верил. — А теперь? — Не знаю. Драгомир кивнул. — Где его найти? — Он снимает комнату в таверне «У трёх котов». На краю слободы. — Хорошо. Он повернулся к Акио. — Идём. Таверна «У трёх котов» оказалась тесным, душным, провонявшим жареным луком заведением, в котором сидели шесть или семь человек. Они пили, ели и играли в кости. В углу, за столом, заваленным объедками, сидел толстый человек с красными щеками и маленькими блестящими глазками. — Это он, — шепнул Акио. — Откуда знаешь? — Он только что сказал соседу: «Деньги у меня», и это было правдой. А потом сказал: «Я ничего не должен», и это было враньё. Драгомир улыбнулся. — Хорошо. Он подошёл к столу, придвинул свободный стул и сел напротив. — Добрый вечер, господин Гордей. Толстяк вздрогнул. — Я вас не знаю. — Конечно. Мы ведь не знакомы. Но у нас общие друзья. Мирослав и Ефим. Лицо толстяка медленно, неохотно, побледнело. — Я вас не понимаю. И имён этих... Впервые слышу! — Понимаете, — мягко сказал Драгомир. — И имена жти вы отлично знаете. Год назад вы собрали с них деньги. Три мергина с одного, четыре с другого. Всего семь. Сапоги и горшки. И забыли отдать. — Я ничего не забыл! Укол. — Я всем всё передал. Укол. — Всё передал! Вы ошибаетесь! Они... Может, они просто забыли об этом! — Нет. Драгомир откинулся на спинку стула. — Я вас ни в чем не обвиняю, — сказал он. — Мало ли что бывает. Дела, дороги, забывчивость. Но, видите ли, в слободе уже год ссорятся два уважаемых человека. И причина этой ссоры сидит сейчас здесь, в тёплой таверне, с полным кошельком. — Это угроза? — Нет. Это наблюдение. Он улыбнулся. — И ещё одно. Я торговец. Я вижу, когда человек врёт. Не всегда. Но вы очень плохо это делаете. Гордей отшатнулся. Он смотрел на Драгомира, потом на Акио, потом на остальных посетителей, которые, заметив что-то неладное, начали прислушиваться. — Вы... Кто вы такие? — прохрипел он. — Просто путники. — Драгомир пожал плечами. — Но я знаю закон. Присвоение чужих денег у нас называется воровством. А за воровство полагается... — Я не вор! — Тогда докажите это. Тишина. Гордей облизнул губы. — Я... Я взял в долг, — выдавил он наконец. — На время. Я хотел вернуть. — Куда вложили? — В сукно. — Он вытер лоб. — Прогорело. Я думал, что отдам потом. — Сколько у вас осталось? — Три. — Мергина? — Ага. — Из семи. — Ну... — Толстяк опустил глаза. — Четыре ушло. Драгомир помолчал. — Хорошо, — сказал он. — Вот что вы сделаете. Сейчас вы пойдёте к Мирославу и отдадите ему три мергина, которые у вас остались. Скажете, что это его деньги за сапоги. Потом пойдёте к Ефиму и отдадите ему то, что у вас в кошельке. Я думаю, там найдётся ещё. Остальное вернёте когда сможете. С процентом. И расскажете обоим правду. — Что?! — Правду. Что это не они друг друга обманывали, а вы обманули обоих. — Я не про это... — Или же, — тихо добавил Драгомир, — я расскажу всей слободе. А голос мой громкий, его услышат все. Как бы до самой столицы мои слова не долетели... Гордей смотрел на него долго. В зале стало совсем тихо. Даже кости перестали стучать. — Хорошо, — прошептал он. — Вот и славно. Драгомир поднялся. — Пойдёмте. Это было незабываемое зрелище. Толстый, красный, потный Гордей, шагая впереди, с поникшей головой, подошёл к дому Мирослава. Постучал. Дверь открылась. Гончар вышел на крыльцо, сложив руки на груди. Гордей, заикаясь, запинаясь, глотая слова, объяснил. Достал кошелёк. Вынул три мергина. Положил на ступеньку. Мирослав долго смотрел на деньги. Потом поднял взгляд. — Ты... — сказал он тихо. — Ты украл? — Одолжил. — Это одно и то же. — Прости. Мирослав не ответил. Он стоял, не двигаясь, и на лице его, широком, грубом, мрачном, медленно проступало что-то непонятное. Не гнев. Не облегчение. Скорее растерянность человека, которому вдруг объявили, что последний год он зря злился. — Это он? — глухо спросил он. — Кто? — Кривой. Это он думал, что я... — Он думал, что вы не заплатили. — А я заплатил! — Знаю. Мирослав тихо выругался. Потом, очень медленно, развернулся, сошёл с крыльца и пошёл через улицу к лавке сапожника. Гордей, торопливо подбирая полы, побежал следом. Драгомир и Акио остались стоять на дороге. Они не слышали, что говорилось дальше. Видели только, как Мирослав, огромный, нелепый, остановился на пороге. Как Ефим, красный и косоглазый, вышел навстречу с молотком. Как оба замерли. Как заговорил Гордей: торопливо, виновато, размахивая руками. Как лицо Ефима медленно менялось: недоверие, ярость, потрясение. Как он вдруг резко повернулся к Мирославу и что-то выкрикнул. Тот ответил. Оба крикнули одновременно. А потом, неожиданно, расхохотались. Громко, на всю улицу, раскатисто и по-мужски хлопнули друг друга по плечам. Ефим уронил молоток. Мирослав согнулся пополам. Соседи, которые до этого безразлично поглядывали на сцену, один за другим начали аплодировать. — У нас получилось, — тихо сказал Акио. — Да... Получилось, — кивнул Драгомир. — Это было трудновато. — Нет. Это было просто. — Почему? — Потому что люди часто ссорятся не из-за того, из-за чего им кажется. — Драгомир улыбнулся. — Самое трудное это найти того, кто разжег конфликт. Акио задумчиво посмотрел на него. — Ты знал, что он виноват? Гордей. — Догадывался. — Откуда? — Ты сказал, что оба говорят правду. Значит, кто-то третий лжёт. А когда два честных человека ссорятся, всегда есть третий. — Это... — Акио помолчал. — Это очень умно. — Это очень старо, — усмехнулся Драгомир. И сапоги на его ногах появились в тот же вечер. Ефим, расчувствовавшись, затащил их обоих в лавку, усадил на лавку, налил им пива из большой глиняной кружки, подарил пирог с луком и, потирая красные от радости глаза, заявил, что никогда ещё не чувствовал себя таким дураком. — Подумать только, — приговаривал он, мотая седой головой. — Год. Целый год! Из-за какого-то Гордея! — Не из-за Гордея, — сказал Драгомир. — Из-за расписки. — Из-за расписки! — Всё бывает. — Не должно! Он ударил кулаком по колену. — Мирослав, дружище, прости! Я дурак! — Я тоже, — прогудел гончар, сидевший в углу. — Пиво будешь? — Буду! Они чокнулись. Драгомир и Акио сидели в стороне, на лавке, и молча наблюдали. Акио, незаметно, под столом, жевал пирог. Он давно привык есть быстро: на всякий случай. — Ну, — вдруг обернулся к ним Ефим. — А теперь про сапоги. — Да, — сказал Драгомир. — Две пары есть. Одни новые, на двенадцать. Другие старые, подержанные. Чинил для одного городского, но он умер, так и не забрав. Самое то по твоим деньгам. — Сколько? — Мергин. Драгомир заморгал. — Один? — Один. — Но вы говорили... — Мало ли что я там тебе говорил. Утром. До этого. — Ефим тяжело махнул рукой. — Бери. Он подошёл к стене и снял с крюка пару. Это были обычные сапоги: коричневые, потёртые, с небольшими заплатами на голенищах и мягкой, чуть растоптанной подошвой. Не новые. Не красивые. Но крепкие, на толстом подбое, и пахли они не только кожей, но и чем-то домашним: сухими травами, воском и печным дымом. Драгомир взял их в руки. Он повертел один, посмотрел на каблук, провёл ладонью по голенищу. Потом, не говоря ни слова, сел на лавку и, морщась, натянул один сапог на опухшую пятку. Потом второй. Встав на ноги, он притопнул. — Велики, — сказал он. — Чуть. — Но удобные. — Что ж, — засмеялся Ефим. — Носи на здоровье. Драгомир встал, прошёлся от стены до стены. Потом остановился и, глядя на сапоги, улыбнулся. Улыбка была странная: тёплая, чуть растерянная, будто он что-то искал в голове и не мог найти. — Не такие, как прежние, — сказал он тихо. — Но ничего. — Какие прежние? — спросил Ефим. — Свои. — Что с ними? — Утонули. — Жаль. — Да. Он вынул из кармана мергин, положил на стол. Ефим, не глядя, смахнул его в ящик. — Остался всего лишь один, — тихо сказал Акио. — Да... Один. — Ну это ничего. — Ага. Путники вышли на улицу. Над слободой стояла тёплая, густая, красная вечерняя заря. Дым из труб поднимался прямо вверх, тихо, не качаясь, и пахло в воздухе остывающей глиной и жареным хлебом. Ефим и Мирослав остались внутри, и из лавки доносилось то хриплое пение, то взрывы пьяного смеха. — Где ночуем? — спросил Драгомир. — Там. — Акио кивнул на низкий сарай на краю слободы. — Я спросил. Хозяйка разрешила. Три копейки. — Копейки? Это ещё что? Их у меня нет... — Она сказала, что за помощь Ефиму и Мирославу она готова не брать с нас ничего. — Хорошая женщина. — Её зовут... Да! Тётка Агафья. Они пошли к сараю. Сарай был большой, просторный, пахнущий сеном и сухой глиной. В углу стояла плетёная корзина с горшками, у стены громоздились мешки с зерном, а на полу, на толстом слое соломы, было достаточно места для двоих. Тётка Агафья, полная, добродушная, с красными руками, принесла им одеяло, пол кувшина молока и кусок сыра. Потом, перекрестившись, ушла. Драгомир сел на солому, стянул сапоги и начал растирать свои ноющие ступни. — Хорошо, — сказал он, зевая. — Давно же мне так хорошо не было. — Спи, — сказал Акио. — А ты? — А я посижу. — Спать не будешь? — Я потом прилягу. Драгомир взглянул на него и, ничего не спросив, лёг. Через несколько минут дыхание его стало ровным, глубоким, спокойным. А потом и совсем захрапел.

Акио сидел неподвижно.

Он смотрел на спящего, на лёгкую улыбку, на расслабленные руки. Потом тихо, стараясь не шуршать, подтянул к себе сапоги, те самые, потёртые, коричневые, с заплатами. Повертел их. Поставил на колени.

Рядом, на полу, лежал маленький свёрток.

Утром, пока Драгомир умывался у колодца, Акио попросил у тётки Агафьи нитки и иглу: тонкую, длинную, с острым концом. Агафья хоть и удивилась, но дала мальчику.

Акио взял красные нитки. Самые яркие, какие нашлись. И теперь, в полутьме сарая, при свете тонкой лунной полосы, пробившейся сквозь щель в стене, он разворачивал их, расправлял, проверял на свет.

Это было трудно.

Он никогда не шил. Никогда в жизни не держал иголки в руках. У него были длинные тонкие пальцы, привыкшие хватать, ловить и цеплять, но не вести нитку по ровной линии. Первый стежок вышел кривым. Второй пошёл вбок. Третий вообще распустился. Он высунул кончик языка, нахмурился, затаил дыхание и попробовал снова.

Игла со всего размаху кольнула палец.

Акио тихо зашипел, сунул палец в рот, чуть подождал и продолжил.

Он знал, что делает.

Знал, что на внутренней стороне голенища, там, где кожа будет прижиматься к ноге, где никто не увидит, должны появиться две буквы. Не просто буквы. Две крупные, ровные, чуть наклонённые влево буквы, вышитые ниткой: «Д Р». Он видел их на старых сапогах и помнил каждую закорючку. Но синей нитки у мальчика не было. Были только красные.

«Ничего, — подумал он. — Красные лучше. Заметнее».

Стежок за стежком. Закорючка за закорючкой. Сперва вышла «Д», кривоватая, чуть завалившаяся, с лишней петелькой у основания. Потом «Р»: круглая, неровная, будто нарисованная пьяницей. Он смотрел на них, поджав губы. Выходило ужасно.

Акио наконец-то закончил на рассвете.

Откусил нитку зубами, завязал узелок, разгладил кожу и повернул сапог к свету. Две красные закорючки на коричневом фоне. Криво. Неумело. Совсем не так, как сделала бы купеческая дочь.

— Ну вот, — прошептал он.

Он не знал, зачем. Не знал, почему ему так важно, чтобы они были. Просто в тот день, на острове, когда Драгомир сказал: «Не помню», внутри у Акио что-то оборвалось. Тихо, без звука, словно тонкая нитка со звоном порвалась. И теперь, глядя на кривые буквы, он вдруг почувствовал, что нитка снова натянулась. Но уже другая. Красная.

Акио осторожно поставил сапоги на место и лёг рядом с Драгомиром.

И впервые за много ночей уснул быстрее, чем успел бы дернуть ухом.

Драгомир проснулся первым.

Он потянулся, зевнул, потёр лицо. За щелью в стене светило утро: розовое, прозрачное, с запахом печного дыма. Он сел, нащупал сапоги, подтянул их к себе.

И застыл.

Что-то было не так. Он не сразу понял, что именно. Просто почувствовал: в сапоге что-то есть. Не внутри: на голенище. Он перевернул, отогнул мягкую кожу. И увидел.

Две буквы.

Красные. Неровные. Кривые. Вышитые чьей-то неопытной, старательной рукой, с лишними петельками и сбившимися стежками. «Д» завалилась влево. «Р» вышла слишком круглой. Нитка кое-где отходила от кожи, как мокрая верёвка.

Драгомир смотрел на них.

Долго.

Не двигаясь, не дыша, не отводя глаз. Потом, очень осторожно, протянул палец и коснулся вышивки. Провёл по первой букве. По второй.

— Странно, — сказал он тихо.

Акио, лежавший рядом, не пошевелился. Мальчик хоть и видел сотый сон, но все же слышал каждое слово, каждый вздох.

— Тепло как-то... — шепотом добавил Драгомир.

Он поднёс сапог к лицу. Провёл пальцами по красным стежкам, по неровным краям, по узелку на конце нитки.

— Откуда это взялось?

Купец на самом деле знал ответ. Знал, что рядом спит мальчик. Знал, что у того на пальце свежая ранка. Знал, что тот у хозяйки вчера выпросил иголку с нитками.

Он не был глупцом. Он просто... Не хотел говорить вслух.

— Я не помню, — сказал он наконец. — Но, кажется, это что-то очень важное.

Он осторожно положил сапог рядом.

Потом, не оборачиваясь, тихо, ровно, так, чтобы тот, кто усердно подслушивал сквозь сон, всё услышал, добавил:

— Спасибо.

Акио не ответил.

Он лежал, уткнувшись лицом в солому, и чувствовал, как горят у него уши под белой шапкой. Не от стыда. От чего-то другого, тёплого, неожиданного, чему он не знал названия.

— Не за что, — наконец пробормотал он в солому.

— Я знаю, что это сделал ты.

— Нет, не я.

— А кто тогда? Ефим?

— Я просто...

— Знаю.

Драгомир тихо усмехнулся.

— Они кривые.

— Знаю.

— Очень. Самые кривые.

— Знаю!

— Но они лучше, чем если были бы ровными.

Акио, не раскрывая глаз приподнялся на локте.

— Почему?

— Не знаю. — Драгомир смотрел на сапог. — Просто так.

Он надел оба. Встал. Притопнул и даже попытался что-то станцевать, но едва не упал обратно в солому.

— Идём?

— Ладно...

Они вышли на улицу.

Утро было ясное и свежее. Дымки над слободой поднимались тонкие, ровные. Где-то далеко, на краю деревни, звякнул молоток: Ефим уже вовсю работал. Тётка Агафья, стоя у порога, помахала им рукой. И вдруг, откуда-то из-за плетня, раздался негромкий, довольный, чуть хриплый голос: «Эй, купец!»

Мирослав.

Он стоял у калитки, огромный, неуклюжий, с глиняной кринкой в руках.

— Это вам, — сказал он. — В дорогу.

— Что это?

— Мёд.

Он сунул кринку Акио.

— Спасибо вам. Я... — Он замялся. — Я вам очень благодарен за то, что вы нас подружили снова...

— Не за что, — сказал Драгомир.

— Есть за что. — Гончар кашлянул. — Если что случится в наших краях... Вы заходите.

— Обязательно зайдём.

Путники, со всеми распрощавшись, двинулись дальше.

Дорога вела на восток, через пологие холмы, по каменистым склонам, по рощам. Акио нёс кринку, прижимая к груди, и от неё пахло мёдом и теплом. Драгомир шёл рядом, в потёртых коричневых сапогах, и впервые за много дней не хромал.

А в это самое время, далеко позади, на другом краю земли, у Туманного пояса, происходило нечто совсем иное. И намного интереснее новых сапог.

Белая стена тумана стояла неподвижно.

Она не колыхалась, не светлела и не густела. Просто стояла одиноким смотрителем. У подножия холма, у самой границы, темнела каменная арка с выщербленными знаками, а под ней, на огромном пне, сидел старик.

Он сидел неподвижно: с закрытыми глазами, с деревянной чашей на коленях. Он сидел здесь давно. Дни, годы, века. Он не помнил, сколько.

Сегодня на дороге никого не было.

Паломники, которых последние недели шло тысячами, закончились. Остались лишь редкие, одинокие, запоздавшие: нищие, калеки, безумцы. Они подходили, отвечали на вопрос, проходили. Или не проходили.

Но этот день был особенный.

Старик знал это, ещё не открывая глаз. Знал по тишине. По холоду, который шёл от дороги. По тому, как замолчали птицы.

Первым прозвучал звук.

Мерный, ровный, чёткий. Шаги. Не торопливые, не шаркающие, не усталые. Шаги человека, который знает, куда идёт.

Он остановился перед аркой.

Старик не открыл глаз.

— Зачем ты идёшь? — спросил он.

Пауза.

Тишина, казалось, тоже прислушивалась.

— Чтобы убить, — ответил голос.

Он был женский. Низкий, спокойный, лишённый всякого выражения. Голос человека, который давно перестал в чем-либо сомневаться.

— Это правда? — спросил старик.

— Да.

Тишина.

Старик долго сидел молча. На морщинистом, коричневом лице его не дрогнула ни одна складка. Он слушал. Слушал, как бьётся сердце у стоящего перед ним человека: ровно, медленно, спокойно. Как дышит. Как шуршит одежда.

Но все, что сказала эта женщина, было правдой.

— Проходи, — сказал он.

Белая стена перед аркой дрогнула.

Она раздвинулась, как и раньше, молча, плавно, без звука, и в ней открылся узкий проход, ведущий в молочную глубину. Из него потянуло сыростью, холодом и далёким, едва слышным звоном цветных лент.

Женщина шагнула вперёд.

Старик открыл глаза.

Они были белые. Совсем белые, без зрачков, без радужки, без блеска. Он был поход на того, кто видит что-то совсем другое. Он смотрел вслед идущей и, пока белая пелена не сомкнулась за её спиной, не произнёс ни слова.

Идущая-чтобы-убить была молодой. Лет тридцати, а может и того меньше. Высокая, прямая, с короткими светлыми волосами, не тронутыми сединой, и узким бледным лицом, на котором не было ни одной лишней черты. На ней были серебряные латы: гладкие, начищенные, без единой царапины, но на левом наплечнике, у самого края, темнела короткая, неглубокая вмятина. На груди, прямо над сердцем, блестел крест: большой, ровный, строгий. Но не идеальный: один из лучей его был чуть короче остальных, как будто его когда-то сточили.

Она шла без шлема.

В правой руке у неё не было оружия. Левая висела вдоль тела, и на ней, на узкой кисти, не хватало двух пальцев: мизинца и безымянного. Она не прятала это. Не скрывала. Просто шла вперёд, и за ней, в нескольких шагах, ровным строем, ступая в такт, без лязга, без шороха, без единого звука, двигались серебряные тени.

Двадцать. Тридцать. Сотня.

Они не говорили. И даже не дышали. Просто шли, один за другим, под арку, в белую стену, и туман принимал их как родных.

Старик Тарк сидел и смотрел.

Он не знал, чем кончится этот день. Не знал, что ждёт на острове, где в тишине, под цветными лентами, спали три сотни людей. Не знал, кто стоит у шестов. Не знал ничего.

Он только знал одно: она не солгала.

И когда последний серебряный воин скрылся в тумане, когда белая стена сомкнулась и всё снова замерло, старик медленно закрыл глаза и тихо, так, чтобы никто не слышал, прошептал в пустоту, словно обращаясь к кому-то, кто был далеко и кого он уже не мог защитить:

— Прости.

Но туман ему не ответил.

Интерлюдия. Новая комета

Дождь начался ещё засветло. Он пришёл с самых высоких гор севера, там, где над Таскайскими вершинами всё лето копилась тяжёлая сизая мгла, и к вечеру накрыл Маллхоун целиком: от рыночных рядов до самой Управленческой площади. Вода стекала по медной крыше круглого здания длинными ровными струями, барабанила в узкие окна, шумела в водосточных желобах и уносила с мостовых пыль, сор и последние следы дневной суеты. Столица, всегда шумная и торопливая, наконец притихла. Лавки закрылись раньше обычного. Фонарщики, ругаясь под нос, пробегали по улицам с зонтами из вощёной ткани. Караульные в тёмно-синих плащах стояли у четырёх ворот, прижавшись вспотевшими спинами к прохладным стенам. В центральном зале долговых тетрадей было почти пусто. Писари разошлись, и только старший, сухонький человечек с чернильным пятном на подбородке, медленно, с тяжёлым вздохом, гасил свечи на нижних галереях. Свечи гасли одна за другой, оставляя в воздухе тонкие дрожащие нити дыма, и зал погружался в густой, тёплый, пахнущий кожей и сургучом полумрак. Остался единственный круг света: у большого стола посреди зала, под медной люстрой, где горели двенадцать свечей из ста. За столом сидела Адалин Гард. Она сидела прямо, как всегда: с ровной спиной, со сложенными на столе руками, с тугим узлом тёмных волос на затылке. Серое платье с высоким воротом не знало складок. Перстень-печать с раскрытой книгой и весами также лежал на пальце, как лежит на нём уже много лет: неподвижный, тяжёлый, холодный. Лицо её, как обычно, ничего не выражало. Впрочем, как и всегда... Но в глазах, обращённых на три лежавших перед ней письма, стояла та особая сосредоточенность, которая появляется у чтеца, читающего не строки, а то, что притаилось между ними. Письма пришли с интервалом в несколько дней. Они лежали рядом: три плотных листа серой бумаги, исписанных мелким аккуратным почерком. Ни обращений, ни приветствий, ни подписей. Только в нижнем углу каждого стояла маленькая скромная пометка: «С.» Адалин взяла первое попавшееся. Она читала его уже в третий раз, но каждый раз находила что-то новое. Не в строках: в паузах. В том, как Сарек, всегда сухой и точный, строил фразы, оставляя пустые места там, где раньше стояли бы выводы. «Озёрск. Двадцать девятый день, закат. Должник Драгомир Харстон внёс остаток долга в присутствии свидетеля: пятьдесят пять серебряных мергинов. Принято. Печать поставлена. В тетради мною лично отмечено: закрыт. Он не был огорчён. Он сказал: «Нет, я не огорчён». Это правда. Мальчик был рядом. Он ничего не сказал. Церковный дознаватель по имени Мартин прибыл на пирс со свитой в количестве тридцати человек. Он не нарушил договор. Он выждал срок. До полуночи оба оставались в пределах его досягаемости. К концу дня я не знаю, как они покинули пирс. Свидетелей нет. Я думаю, что они найдут способ». Последняя строка была выведена иначе, чем остальные: чуть крупнее, чуть неровнее. Рука Сарека, обычно твёрдая, на этом слове дрогнула. Адалин провела пальцем по краю бумаги и тихо, почти беззвучно, усмехнулась. — «Я думаю», — пробормотала она. Она сама совсем недавно попросила его об этом. Где-то неделю, а может и пару назад, в этом же зале, над раскрытой тетрадью с именем «Драгомир Харстон». Просто так, мимоходом, от раздражения: «Что ты думаешь о мальчике?» И он, привыкший приносить только факты, вдруг сказал: «Он слушал». Тогда она решила, что это случайность. Теперь она видела, что нет. Адалин отложила это письмо и взяла второе. Оно было длиннее. Бумага чуть влажная: Сарек писал, видимо, под открытым небом, в сырой траве. Почерк мельче, плотнее, торопливее. «Восточные пределы. Туманный пояс. Мальчик и бывший должник присоединились к шествию недужных на третий день после Озёрска. Идут пешком. Бывший должник не ходит: его везёт мальчик на тележке. Нога чёрная. Это не болезнь, это последствия падения в воду. Шествие составляет около двух тысяч человек. Среди них не менее семи церковных соглядатаев. Я определил их по взглядам: они считают здоровых. На третий день пути вся колонна подошла к стене, о которой в наших записях говорится как о «пелене» или «Туманном поясе». Я не входил. Моя миссия не включала проход за границу владений дома. У арки сидит старик. Его зовут Тарк. Он задаёт каждому вопрос: «Зачем ты идёшь?» Тех, кто лжёт, пелена не пропускает. Я наблюдал, как семеро церковных соглядатаев получили отказ. Мальчик и бывший должник прошли. Бывший должник сказал правду. Я слышал её с расстояния десяти шагов. Он сказал: «Чтобы дочь не плакала». Мальчик сказал: «Потому что он не бросил меня». Я не умею лгать. Но если бы умел, я не сумел бы придумать ничего лучше». На этом письмо обрывалось. Адалин долго смотрела на последнюю строку. «Если бы умел». Сарек не позволял себе таких оборотов. В его мире не существовало «если бы». Были только факты, которые он видел, слышал и записывал. Но теперь, в этом коротком, почти нечаянном предложении, мелькнуло что-то новое: человеческое, тёплое, бесконечно далёкое от того гладколицего агента, которого она знала двадцать лет. Она аккуратно сложила второе письмо вдвое и придвинула третье. Последнее было самым коротким. Всего одна строка, написанная быстро, на оборванном листке, без пометки в углу, без даты, без места. Чернила кляксой растеклись на последнем слове. «Серебряные прошли». Больше ничего. Адалин не пошевелилась. Прошла минута. Другая. За окнами шумел дождь, стучал по меди, шелестел в желобах. Где-то в глубине здания тихо скрипнула дверь и всё снова стихло. Она сидела неподвижно, глядя на три слова, и ей казалось, что бумага чуть-чуть дрожит. Сарек никогда не оставлял фраз незаконченными. Он не писал «Серебряные прошли» и не добавлял: «Куда», «Сколько», «Когда», «Что дальше». Не писал «Я не знаю». Не писал вообще ничего. Просто остановился посреди письма. Это пугало больше любого подробного донесения. Она медленно, осторожно, положила лист поверх остальных и, подняв голову, посмотрела на карту. Карта висела на дальней стене, как всегда: огромная, нарисованная на трёх сшитых холстах, с золотыми точками городов и тонкими серебряными нитями рек. В неё воткнули булавки: сотни, тысячи. Красные, жёлтые, синие, чёрные, они тускло блестели в полумраке, как глаза множества мелких зверьков. Адалин встала. Она подошла к карте медленно, без спешки, и остановилась перед ней, сложив руки за спиной. Взгляд её скользнул по востоку, по Озёрску, по длинной изогнутой цепи озёр. Красная булавка, стоявшая там две недели назад, давно была убрана: долг закрыт, значит, булавки быть не должно. Так положено. Но на том месте, где она торчала раньше, виднелась другая. Маленькая. Белая. Не шёлковая, не стеклянная, не эмалевая: просто круглая головка из тонкой кости. Таких в Гардии не было. В системе существовали четыре цвета: красный для тех, чей срок истекает в ближайший месяц, жёлтый для тех, у кого есть время, синий для тех, кого ищут, чёрный для тех, кого уже не ищут. Белого в списке не значилось. Эту булавку принёс ей писарь по её личному приказу три недели назад. «Для особого случая», сказала она тогда, не вдаваясь в объяснения. Он, как всегда, не задавал вопросов. Она подняла руку, осторожно взялась за белую головку, вытащила булавку из холста, подержала на ладони. Она была лёгкая, тёплая от прикосновения, почти невесомая. Потом повернулась к карте и, не колеблясь, чётким уверенным движением воткнула её дальше на восток, на самый край болот, там, где синяя линия рек истончалась и растворялась в пустоте. Туда, где не было ни городов, ни дорог, ни имён. Рядом с ней больше не было белых. Эта была единственной. Она постояла так ещё минуту, глядя на крохотную точку на огромной карте. Потом, не оборачиваясь, тихо сказала в пустоту: — Слишком далеко. Только дождь все еще стучал по крыше, и в углу, у колонны, чуть скрипнул пол. Она вернулась к столу, но не села. Остановилась у стула, положила пальцы на спинку, и взгляд её, до этого сосредоточенный, вдруг стал рассеянным. Она смотрела куда-то сквозь стол, сквозь свечи, сквозь двенадцать маленьких огоньков, и в этом взгляде, впервые за много лет, мелькнуло нечто, совершенно не вязавшееся с её ровным лицом. Она вспоминала. Не события. Все события она помнила слишком хорошо, чтобы вспоминать. Скорее запахи. Тот особый, густой, тёплый запах комнаты, где она когда-то училась. Воск, чернила, старые книги и яблоки. Звук, как скрипит перо по бумаге, как кто-то рядом тихо хмыкает, как за окном визжат на улице дети. Свет такой, какой бывает только в позднее лето, ближе к вечеру, косой, золотой, ленивый, падающий на стол длинными тёплыми полосами. И ещё чью-то руку. Она не помнила, как выглядела эта рука. Помнила только, как легко, почти небрежно, она скользила по бумаге: без остановки, без отрыва, вычерчивая на полях, между строк, поверх цифр, одну и ту же маленькую фигурку. Пять лучей. Одна линия. Один росчерк. «Видишь? Не отрывая пера». Голос был писклявый, чуть насмешливый, с ленцой. Она не помнила его лица. Помнила только, что хотела сказать что-то резкое и так и не сказала. А потом было что-то ещё. Но это она не позволила себе вспомнить. Адалин медленно, очень медленно, разжала пальцы на спинке стула. — Хватит, — сказала она тихо. Воспоминание растаяло, как не успевший застыть воск. Она села. Дверь открылась без стука. Адалин не обернулась. Только слегка, едва заметно, выпрямила спину. — Курьер, госпожа, — прошелестел старший писарь, тот самый, с пятном на подбородке. Он стоял на пороге, мокрый до нитки, прижимая к груди кожаную сумку. — Из Эгхстема. С печатью. — Давай. Он подошёл, дрожащей рукой достал из сумки конверт и положил на стол. — Уходи. Он поклонился и исчез. Конверт был небольшой, плотный, цвета слоновой кости, без украшений. Обычная бумага, но печать на нём стояла особая: тёмно-синий сургуч с оттиском семи маленьких куполов. Такие печати Церковь ставила только на письма высшей важности. Адалин знала это. Знала и то, что последний раз такое письмо она получала два месяца назад, и закончилась эта переписка отказом. Она не торопилась. Повертела конверт в руках, провела пальцем по краю печати. На обороте не было имени отправителя. Только в углу, почти незаметно, тончайшим пером была выведена одна буква: «Т». Она тут же сломала сургуч. Внутри лежал сложенный вчетверо листок. Почерк жёсткий, прямой, без украшений, без завитков, без вежливых оборотов. Строки шли ровно, как солдаты на параде, и ни одно слово в них не было лишним. «Мне нужно знать, жив ли Лекарь. Прошу без благодарности. Церковь в моём лице ничего не обещает. Т.» Адалин перечитала дважды. Она хорошо помнила то письмо от церкви, пришедшее два месяца назад: вежливое, мягкое, насквозь пропитанное намёками. «Церковь была бы весьма благодарна». «Будет помнить эту услугу». Тогда она ответила холодно и коротко, не потратив на него ни одного лишнего слова. Но то было совсем другое дело... Здесь же не было ни благодарности, ни обещаний, ни намёков. Просто просьба. Сухая, ясная, лишённая всего, что можно было использовать против автора. Человек, написавший эти слова, знал, что рискует. Знал, что письмо может попасть в чужие руки. Но написал. И вопрос был не тот, который она ждала. Она ожидала: «Где мальчик?» Или: «Куда направляется торговец?» Или: «Что известно Гардии о том, кто сопровождает должника?» Но Тая не спрашивала об этом. Тая спрашивала о Лекаре. «Мне нужно знать, жив ли». Не «где». Не «что с ним». Не «что делать». Жив ли. В этом коротком слове, в этом «жив», было что-то такое, что Адалин не сразу нашла название. Это не звучало как приказ Церкви. Не звучало как угроза. Звучало как вопрос человека, который боится ответа. Она положила письмо на стол и посмотрела на третье письмо Сарека, лежавшее рядом. «Серебряные прошли». Она молчала долго. Потом взяла перо. Она не любила писать «непонятные» письма: те, где ответ был «не знаю». Гардия не отвечала «не знаю». Гардия отвечала «да» или «нет», «правда» или «ложь», «известно» или «не подлежит разглашению». Но сейчас у неё не было ни одного из этих слов. Она обмакнула перо в чернильницу, дождалась, пока лишняя капля стечёт, и вывела на чистом листе ровным, твёрдым почерком, которым подписывала приговоры: «Я не знаю. Мой человек был в районе Туманного пояса. Он не входил в пелену. Он видел Серебряных на подходе. Что произошло дальше, ему неизвестно. Это правда. А. Гард». Она перечитала письмо один раз, ровно один. Ни единого слова неправды. Ни единого слова, которое могла бы подцепить церковь. И в то же время ответ, который невозможно было истолковать: ни «жив», ни «мёртв». Просто «не знаю». Она запечатала письмо тёмным воском, прижала перстнем, и знак раскрытой книги и весов лёг на сургуч чисто и ровно. — Курьера, — сказала она в пустоту. Тишина. — Курьера, — повторила она громче. Кто-то вошёл. Она не слышала шагов. — Госпожа, — сказал старший писарь. — В Эгхстем. Немедленно. — Сегодня? В такую погоду? — Именно. Сегодня. И немедленно. Курьер взял письмо, поклонился и исчез. Адалин долго сидела без движения. В зале было тихо. Только дождь шелестел за окнами, и свечи, догорая, потрескивали на люстре. Она смотрела на оттиск печати на столе: на круглый след воска, оставшийся после ножа, на маленькую вмятину, чуть неровную, чуть смазанную. «Т», подумала она. Тая. Настоятельница. Единственная женщина в Совете. Суровая, но справедливая. Так о ней говорили. Адалин знала её только по слухам, никогда не видела лично. Но в этом коротком письме, в этих тринадцати словах, она почувствовала что-то, что редко встречала у служителей Церкви: честность без украшений. Это настораживало. Потому что честность без выгоды всегда означала одно: человек что-то прячет. Не ложь, а что-то другое. То, что нельзя сказать вслух. То, что невозможно выразить словами... Но то, что давит изнутри тяжёлым невысказанным грузом. «Ей тоже нужен Лекарь живым», подумала Адалин. Мысль была ясной и холодной. «Зачем?» Она открыла тетрадь. Ту самую, толстую, в тёмной коже, с зелёной закладкой, лежавшую на углу стола. Страница с именем «Драгомир Харстон» не изменилась: те же столбцы цифр, те же давние выцветшие записи, та же красная черта внизу, под которой, свежим зелёным росчерком, стояло одно слово. «Закрыт». Она провела пальцем по этому слову. Чернила ещё хранили слабый запах: не бумаги, не воска, а чего-то терпкого и горького, как свежескошенная трава. Сарек всегда использовал эти чернила: особые, для закрытых долгов. Ставил их собственной рукой. Адалин перевернула страницу. На обороте листа, в самом углу, у края, куда никто не заглядывал, была нарисована звезда. Пять лучей. Одна линия. Не отрывая пера. Только четыре луча были проведены до конца. Пятый начинался и обрывался на середине: тонкая, короткая, неуверенная черта, упиравшаяся в чёрную каплю, давно высохшую, давно впитавшуюся в бумагу. Она нарисовала это сама. Давно. Ещё до Озёрска, до Каменного Брода, до того дня, когда впервые прочла имя «Драгомир Харстон» в донесении Сарека. Просто так, на полях, в минуту раздумья, рукой, которая сама, без разрешения, вспомнила то, что голова давно решила забыть. Она смотрела на неё долго. «Ты до сих пор думаешь, что стал лучше меня?» Она спрашивала это тогда, вслух, в этом самом зале, над этой самой страницей. Не потому что ждала ответа. А потому, что не могла не спросить об этом саму себя. Теперь, глядя на четыре луча и недоведённый пятый, она вдруг поняла: вопрос был не к нему. Она взяла перо. Рука, лежавшая на бумаге, чуть дрогнула: не от волнения, а от чего-то другого, глубокого, давным-давно забытого. Она держала перо над страницей долго, целую минуту, и по линии кончика, по тонкой нити чернил, медленно набухала капля. Потом, не раздумывая, Адалин опустила перо на бумагу. Линия весело побежала вперёд. Лёгкая и ровная. Не быстрая и не медленная. Именно такая, какой и должна быть. Она ушла вправо, потом вверх, потом вернулась, и в тот миг, когда перо коснулось начала первой линии, звезда замкнулась. Пять лучей. Один росчерк. Неровная, чуть кривоватая, с одним слишком длинным лучом и тонкой лишней ниточкой у основания. Но целая. Адалин смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри медленно, тихо, неохотно разжимается. — Ты до сих пор думаешь, что стал лучше меня? — сказала она. На этот раз в голосе не было вопросительной нотки. Она не знала, что в нём было. Не гнев, не горечь, не насмешка. Скорее странное, усталое, почти нежное принятие чего-то, чему нет названия. Она произнесла это негромко, глядя на пустой зал, на тусклые свечи, на дождь за окнами. И ничего не изменилось. Звезда осталась на странице. Дождь продолжал идти. Где-то далеко, за тысячи вёрст, под другим небом, шагали по дороге двое: человек в потёртых сапогах и мальчик в белой шапке. И ни один из них не знал, что в эту самую минуту в далёкой столице, в зале долговых тетрадей, чья-то рука поставила последнюю точку в давно начатой линии. — Госпожа. Голос раздался из-за спины, негромкий, ровный, без всякой интонации. Адалин не вздрогнула. — Подойди. Я знаю, что ты здесь уже давно... Из тени ближайшей колонны медленно вышел человек. Он был невысокий, приземистый, в простом сером кафтане, промокшем до нитки. С полей круглой шапки, которую он держал в руках, на пол капала вода. Лицо у него было гладкое, мягкое, добродушное и настолько невыразительное, что его невозможно было запомнить: оно скользило из памяти, как мокрое стекло из пальцев. Только глаза, серо-голубые, спокойные, выдавали, что перед ней живой человек. — Сарек, — сказала она. — Госпожа. — Ты вернулся раньше, чем я рассчитывала. — Я не вернулся. — Он слегка склонил голову. — Я прибыл вчера вечером. Ждал ваших дальнейших распоряжений. — Ты ждал в тени колонны? — Это довольно удобное место. Адалин чуть заметно, уголком губ, усмехнулась. — Подойди поближе. Он подошёл и остановился перед столом, опустив руки. Вода стекала с его плаща, образуя на светлом полу маленькую лужицу. — Ты написал мне три письма, — сказала Адалин. — Три. — Первое содержит «я думаю». — Да. — Второе «если бы умел». — Это было моей ошибкой. Приношу свои... — Нет. — Адалин покачала головой. — Это было хорошо. Сарек в мыслях удивился, но виду не подал и промолчал. — Третье, — продолжала она, беря листок со стола, — содержит три слова. — Да. — Объясни. Что это значит? Сарек сначала промолчал. Он стоял неподвижно, глядя на лист, и лицо его, обычно такое ровное, на миг дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды, будто он на мгновение разучился держать маску. — Это значит, — сказал он наконец, — что я не знал, что писать. — Ты же всегда знаешь. — Но не в этот раз. — Почему? — Потому что я видел их. — Он тихо, будто с трудом, выдохнул. — Серебряных. Они шли по дороге. Сотни. Без лязга, без шагов. Я стоял на холме, в двух сотнях шагов, и не слышал ничего. Ни топота, ни дыхания, ни шороха ткани. Они проходили мимо, как тени. А впереди шла женщина. — Какая? — Молодая. Высокая. Без шлема. На левой руке не хватало двух пальцев. Адалин не пошевелилась. — Она остановилась у арки, — продолжал Сарек. — Старик задал вопрос. Я слышал ответ. — Какой? — «Чтобы убить». Тишина. — И он пропустил их... — медленно сказала Адалин. — Не только её, но и всю... — Потому что это правда. — ...Да. Адалин долго молчала. — Это что-то новое, — сказала она наконец. — Да. — Церковь научилась не лгать. — Она научилась говорить правду, — тихо поправил Сарек. — Это разное. Адалин подняла на него глаза. — Что ты хочешь сказать? — Что правда без добра... — Он остановился, подбирая слова. — Это та же ложь. Только выглядит честнее. Она смотрела на него несколько секунд. Потом, не отводя взгляда, сказала: — Ты так думаешь? — Да. — Не по уставу? — Не по уставу. — Интересно. Она откинулась на спинку стула. — Что ты видел дальше? — Ничего. — Ничего? — Я не входил в туман. Я остался на холме. Просидел там до рассвета. Потом, к полудню, из пелены вышли несколько человек: серебряные, но без капитана. Они вышли молча, построились и ушли обратно по дороге. Никто не вынес тел. Никто не нёс раненых. Никто не нёс абсолютно ничего. — А Лекарь? — Не вышел. — Дом? — Не знаю. — Мальчик? — Они ушли раньше. Я видел их в день, когда они прошли пелену. Они не возвращались. Адалин не ответила. Она смотрела на него, и в уголках её глаз, там, где пересекались тонкие невидимые морщинки, мелькнуло что-то усталое и очень человеческое. Не тревога. Не страх. Просто тяжёлое, безмолвное понимание того, что ответа нет и не будет. — Это правда? — тихо спросила она. — Каждое слово, — сказал Сарек. Укол ей был не нужен: она знала. — Хорошо, — сказала она. — Благодарю. Она поднялась. Прошла к окну, встала спиной к залу и некоторое время смотрела на дождь. Струи стекали по стеклу, переплетаясь, сливаясь, разбегаясь в стороны. За ними, в темноте, расплывались огни Управленческой площади, и всё остальное, город, река, далёкие горы, терялось в сырой серой мгле. — Сарек, — сказала она, не оборачиваясь. — Да, госпожа. — Ты будешь продолжать следить за мальчиком. Пауза. — За мальчиком, — повторил он. — И за... За другим тоже. — Она слегка кивнула, будто в ответ на собственные мысли. — За обоими. — Но ведь его долг закрыт. — Знаю. — Формальных оснований для слежки нет. — Правильно. Формальных — нет... — Дом не оплатит расходов. — Я всё оплачу сама. Сарек молчал. Он стоял, опустив руки, и лицо его, влажное, гладкое, привычно спокойное, не выдавало ничего. — Могу я спросить, зачем? — сказал он наконец. Адалин повернулась к нему. Она смотрела на него долго, внимательно, и лицо её, обычно такое неподвижное, медленно менялось. Не к улыбке и не к суровости: к чему-то другому, очень тихому, очень простому, чему он не знал названия. — Мне просто интересно, — сказала она. Это была правда. Сарек слышал это так ясно, как будто сам произнёс эти слова. Не расчёт, не долг, не воля дома. Просто три слова, лёгкие, нежданные, прозвучавшие, наверное, впервые за двадцать лет. Он слегка поклонился. — Слушаюсь, госпожа. — Иди и приступай к выполнению приказа. Сарек повернулся и ушёл так же бесшумно, как пришёл. Серая фигура растворилась между колоннами, и на светлом полу остался только мокрый след, который очень быстро высыхал. Адалин осталась одна. Она стояла у окна, глядя на дождь. В зале было тихо. Свечи на люстре догорали одна за другой, и сумерки сгущались, подползали к столу, к тетради, к четырём письмам, лежавшим рядом. Она не зажигала новых. Подошла к столу, взяла тетрадь, раскрыла на нужной странице. Там, в углу, на обороте, лежала звезда: неровная, кривоватая, с лишним лучом. Она провела по ней ладонью, не касаясь, словно проверяя, остыла ли. На пальцах остался едва заметный слой чернил, а звезда немного поплыла по листу, превратившись в комету.

Тетрадь медленно захлопнулась.

Адалин вспомнила четвёртое письмо: то, которое она написала несколько минут назад.

Она все перечитывала и перечитывала его по памяти. Ах, каждому бы такую память, как у Адалин...

Потом, помедлив, она все же вернулась в реальный мир и придвинула к себе чистый лист.

Перо коснулось бумаги.

Она писала быстро, не задумываясь, без пауз. Строки ложились ровно, короткие, чёткие. Закончив, она перечитала и, не колеблясь, подписала:

«Д.Х.»

Это был адрес, которого не существовало. Человек, которому оно предназначалось, шёл где-то по дороге, на тысячи вёрст отсюда, и никакой курьер не мог его догнать. Она знала это. Знала, что письмо останется на столе, нераспечатанным, невостребованным, никому не нужным.

Но всё равно написала.

Несколько строк. Ни слова о долге, ни слова об Эгхстеме, ни слова о том, что она знает и чего не знает. Просто тихое, почти нечитаемое:

«Закрыт».

И ниже, мельче, почти шёпотом на бумаге:

«Но не забыт».

Она сложила лист пополам, потом ещё раз, и спрятала его в тетрадь, между страницами, рядом с зелёной закладкой.

Дождь за окном стал заметно тише.

Но он всё ещё шёл: ровно, мерно, неторопливо, уже не барабанил, как раньше, а лишь тихо шуршал по крыше, и в этом шорохе, в этой мягкой, бесконечной, убаюкивающей музыке слышалось что-то, похожее на покой.

Адалин вернулась к столу, села, сложила руки.

Перед ней лежала карта: огромная, тусклая и невозможно молчаливая. И на ней, там, где синяя линия рек истончалась и растворялась в пустоте, маленькой светлой точкой горела единственная белая булавка.

Адалин смотрела на эту метку.

Не так, как смотрит управляющая на метку должника. И совсем не так, как смотрит хозяйка дома на должника с тучей неоплаченных счетов. Просто смотрела: тихо, неподвижно, терпеливо, как будто смотрела на далёкий огонёк, зная, что он есть, даже когда его не видно.

Потом свечи догорели.

Зал погрузился в полутьму.

А над Маллхоуном, над красными крышами, над медным куполом, над ровной гладью реки Таррус, тихо, неумолимо, шёл дождь.

Глава 24. Мёд, соль и честный убийца

Кринка с мёдом весила два фунта и стоила, по мнению Акио, ровно столько, сколько стоило её содержимое. То есть почти ничего. Мальчик невзначай сказал об этом вслух, когда они сидели у ручья на третий день после Гончарной Слободы и в очередной раз делили ломоть чёрствого хлеба. Кринка стояла между ними на плоском камне: тёмная, глиняная, с замазанным воском горлышком и корявой надписью, которую Акио так и не смог прочесть, впрочем, как и все остальные надписи. Солнце, пробиваясь сквозь листву, ложилось на её бока золотистыми пятнами.

— Ты ошибаешься, — сказал Драгомир.

— Это же мёд.

— Это наше начало.

— Начало чего?

Драгомир отломил кусок хлеба, прожевал, задумчиво посмотрел на кринку и вдруг улыбнулся так, как не улыбался уже много дней: по-торговому, хитро, чуть наклонив голову набок. Акио сразу узнал эту улыбку. Так выглядел человек, который в голове уже сложил три сделки в одну.

— Слушай, — сказал купец. — У нас есть один мергин.

— Знаю.

— Есть кринка мёда. Есть два здоровых человека. Есть неделя до Рубежа.

— До чего?

— До границы. Там, впереди. Это край Восточных пределов, где Церковь держит старые крепости. Ты же слышал, что говорили в слободе.

— Слышал.

— Так вот. В крепостях сидят солдаты. Много. Они едят хлеб, кашу, мясо и пьют пиво, но сладкого у них нет от слова совсем. Нет мёда, нет сахара, нет пряников. Потому что эти удовольствия стоят дорого, привозятся издалека и всё, что привозят, достаётся их начальству.

Акио молча жевал.

— А в деревнях под Рубежом, наоборот, мёд почти даром. Каждый второй держит пасеку. Продают соседям по грошику за горшок. Потому что соседям он тоже не нужен.

— И?

— И кринка мёда, которая здесь стоит два гроша, на Рубеже стоит мергин. Даже два. Акио поднял голову.

— Ты хочешь продать мёд солдатам.

— Нет. — Драгомир покачал головой. — Слишком просто. Я хочу купить на него то, что солдаты не заметят, а мы заметим.

— Что?

— Пока не знаю. — Драгомир отряхнул ладони.

— Идём смотреть.

Это было странное, но довольно забавное время.

Драгомир шагал по каменистым дорогам Восточных предгорий, и всякий раз, когда на краю поля или у колодца показывалась хижина, он сворачивал к ней с видом человека, который случайно проходил мимо. Он заговаривал о погоде, о урожае, о ценах на овёс. Он никогда не называл ни цену, ни товар первым. Он просто слушал, кивал, вздыхал, и из этого неторопливого, ленивого разговора, как зёрна из колосьев, по одному, выпадали нужные сведения.

В первой деревне они обменяли мёд на яйца. Двадцать четыре крупных яйца в соломенной корзине взамен на пол-кринки мёда и три медяка.

Хозяйка, пухлая, румяная женщина, остававшаяся в полной уверенности, что обманула этих двух оборванцев, долго ещё махала им вслед.

— Она нас надула, — шепнул Акио.

— Конечно.

— Ты знал?

— Яйца стоили вдвое дешевле.

— Тогда зачем...

— Потому что завтра она будет рассказывать соседям, что ловко провела чужаков. А соседи будут завидовать и приносить ей ещё. И через неделю в этой деревне станут вдвое дороже брать за яйца.

— Это плохо?

— Для неё. Но нас там уже не будет. Акио задумался.

— Это нечестно, — сказал он наконец.

— Нет. — Драгомир улыбнулся. — Это торговля.

Во второй деревне яйца превратились в муку.

Мельник, угрюмый, сутулый, покрытый белой пылью с ног до головы, посмотрел на корзину с подозрением, на купца с недоверием, на мальчика в белой шапке с каким-то странным, острым любопытством. Он долго молчал. Потом, не торопясь, молча, отмерил два мешка муки: один крупного помола, другой мелкого, и поставил на весы.

— Двенадцать мергинов, — сказал он. Укол.

— Это не цена, — мягко ответил Драгомир. — Это заоблачная мечта.

Он торговался минут сорок: тихо, ровно, без нажима, то уступая, то возвращаясь. Акио стоял в стороне, прислушиваясь, и время от времени касался шапки: один раз, два раза. В конце концов мельник, красный, задыхающийся, готов был отдать оба мешка просто чтобы они ушли. И путники ушли от него с двумя мешками муки, четырьмя оставшимися яйцами и странным ощущением, что кого-то сегодня обокрали, но только непонятно, кого.

Муку Драгомир обменял на соль.

Это было на второй день, в крошечной придорожной лавке, торговавшей всем подряд. Хозяин, вертлявый, суетливый, с вечно бегающими глазками, хотел сперва отдать за муку серебряную мелочь, потом пряжу, потом старый сундук. Драгомир терпеливо отказывался. Акио, стоявший на пороге, едва сдерживал смех: он слышал, как каждая вещь, называемая лавочником, сопровождалась лёгким, привычным, весёлым уколом.

Наконец торговец, сдавшись, вынес из задней комнаты два небольших, туго набитых холщовых мешка.

— Вот вам, — сказал он. — Соль. Горная. Чистая, как капля росы.

Это была правда.

Драгомир развязал горловину, зачерпнул щепотку, растёр между пальцами, поднёс к носу.

— Соль, — сказал он тихо.

— Снова, — сказал Акио.

— Снова. — Драгомир тяжело, с усмешкой вздохнул. — Видимо, такова судьба!

Путники вышли на улицу, взвалив мешки на плечи, и Драгомир, оглянувшись на лавку, добавил, понизив голос:

— Теперь слушай. Это важно. Эта соль, если нас пропустят, будет стоить на другой стороне вдесятеро. Может, больше. Но если не пропустят...

— Что?

— Тогда мы потеряем всё. Даже сапоги. Акио посмотрел на коричневые, потёртые, с красными кривыми буквами внутри, ботинки купца, потом на свои.

— Я не хочу терять свои сапоги, — серьёзно сказал мальчик.

— Мне свои тоже жаль.

Рубеж показался на пятый день.

Путники увидели его издали: сначала тонкую тёмную линию на горизонте, потом сплошную стену, потом отдельные башни. Он тянулся по горным хребтам и перевалам, насколько хватало глаз: цепь древних крепостей, выстроенных не церковью, а старыми восточными князьями, и захваченных церковью после войны. Серые камни были тёмными, чёрными, выщербленными, и над каждой башней развевался чёрный флаг с белыми семью куполами.

Под одной из них, в узком ущелье, открывались ворота.

Акио остановился.

Он не хотел идти дальше. Ощущение это было такое сильное, что ноги вдруг и резко отяжелели и приросли к земле. Что-то в этих серых стенах, в этой молчаливой, нависающей громадине, в тяжёлом шорохе чёрных флагов отзывалось внутри глухим, тупым, знакомым гулом. Не страх. Что-то другое. Что-то очень давнее.

— Ты какой-то бледный, — тихо сказал Драгомир.

— Нет.

— А чего шатаешься, как выпивоха?

— Я просто устал.

Драгомир не стал настаивать.

Они подошли к воротам вместе со всей остальной очередью: длинной, пёстрой, гудящей, растянувшейся на добрую сотню шагов. Торговцы с тележками, паломники с посохами, пастухи с овцами, женщины с корзинами, нищие, воры, солдаты. Они стояли молча, терпеливо, не торопясь, как люди, привыкшие к этому бесконечному ожиданию. И у каждого, Акио слышал, в горле стоял одинаковый комок: нервный, сухой, тянущий.

У самых ворот, под низким каменным сводом, стоял длинный деревянный стол.

За ним на высоком стуле сидел человек в чёрной рясе: худой, узколицый, с жёсткой седой бородкой и маленькими холодными глазами. Перед ним лежала огромная книга в железном переплёте, раскрытая на середине. Рядом стояли двое стражников с алебардами.

Один держал в руках короткий кнут.

Очередь двигалась медленно.

Каждый, кто подходил к столу, останавливался, снимал шапку, клал правую ладонь на раскрытую страницу и произносил что-то вслух. Акио напряг слух.

— Я чту Единого Господа, — говорил очередной торговец, — и не знаю иных богов.

Укол.

Не сильный. Привычный. Мелкий, как укус комара.

— Проходи, — говорил человек в рясе.

— Я чту Единого Господа и не знаю иных богов. Укол.

— Проходи.

— Я чту Единого Господа...

Они лгали почти все. Не злобно, не из хитрости: просто по привычке, как люди при встрече здороваются или говорят за доброе дело «спасибо».

Но слова эти давным-давно потеряли смысл.

Они стали пропуском: два десятка слов, которые нужно произнести, чтобы пройти. И человек в рясе, слушавший их ухо в ухо, давно разучился слышать то, что стоит за ними. Но иногда этот проныра кое-что, да слышал. Вот подошёл молодой парень с тележкой: потный, красный, нервный. Он положил ладонь на книгу и сказал: «Я чту Единого Господа и... и...» Запнулся. Моргнул. Облизнул губы.

— Что? — холодно спросил человек в рясе.

— Не знаю иных... богов.

— Повтори.

— Я чту Единого Господа и не знаю...

— Забирайте его, — сказал человек в рясе, не повышая голоса.

Стражники шагнули вперёд. Они взяли парня под локти и повели куда-то в сторону, к низкой двери в стене. Парень не сопротивлялся. Только лицо у него стало серым, как пепел.

— Что с ним будет? — прошептал Акио.

— Не знаю.

— Они же его не...

— Тише.

Акио замолчал.

А потом услышал, как за каменными стенами, туда, куда отвели парнишу, послышались хлесткие удары плетью, со свистом рассекающие воздух. А вслед за ударами слышался тонкий вой то ли от отчаяния, то ли от боли.

Мальчик стоял, прижимаясь к Драгомиру, и слушал, как сердце бьётся у самого горла. Он хотел уйти. Хотел повернуться и бежать назад, по дороге, через холмы, куда угодно, лишь бы не видеть этот стол, эту книгу, эти холодные маленькие глаза. Но не мог. Ноги не слушались.

— Нам нельзя в очередь, — тихо сказал Драгомир.

— Почему?

— Ты не сможешь.

— Смогу.

— Не сможешь. — Он говорил мягко, но твёрдо. — Ты слышишь ложь. А тут нам её просто необходимо сказать. Это разное. Ты ещё ни разу не врал вслух перед людьми, которые слушают ушами.

— Я же врал вчера.

— Яйцами. Яйца — не вера.

Акио промолчал.

Он знал, что Драгомир прав.

— Тогда что?

— Караван, — сказал купец.

Караван стоял в тени крепостной стены, на каменистой площадке, огороженной полуразрушенным плетнём.

Это был большой обоз: десять телег, груженных мешками, бочками и ящиками, тридцать волов, дюжина лошадей и столько же людей. Они расположились основательно, как расположились бы навсегда: развязали упряжь, развели костры, раскатали циновки. Над одним из костров висел огромный закопчённый котёл, в котором булькала густая, пахнущая луком и мясом похлёбка. Хозяином обоза оказался человек по имени Бранко.

Он был толстый. Невероятно толстый, круглый, лоснящийся, с огромным животом, который лежал на его коленях, как подушка, и тремя подбородками, спускавшимися на грудь. На голове у него торчала маленькая круглая шапочка, под которой блестела потная лысина на затылке. А с висков у него торчали крохотные косички. Лицо у него было красное, добродушное, с хитрыми маленькими глазками и вечной тревожной улыбкой.

Толстячок сидел на огромной бочке у самого костра, держал в руке половник и, казалось, собирался съесть всю похлёбку за один присест и в одиночку.

— Эй! — крикнул он, увидев путников. — Вы чьи?

— Ничьи, — сказал Драгомир. — Мы идём на ту сторону.

— Все идут на ту сторону.

— Но не все могут.

Бранко прищурился.

— Это почему же?

— У нас нет сопровождающих. — Драгомир подошёл ближе, держа мешок с солью на плече. — Нет бумаг. Нет разрешения. Зато есть соль. Два мешка. И... — Он помолчал. — Голова.

— Голова? — Бранко хмыкнул. — У меня таких пятнадцать, и все пустые.

— Моя полная.

Это было сказано так просто, так спокойно, что толстяк даже поперхнулся.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

— Что умеешь?

— Считать.

— Все умеют.

— Не так. — Драгомир опустил мешок на землю. — Скажите, сколько вы платите за пропуск каравана в Рубеже?

Бранко насторожился.

— Зачем тебе?

— Потому что вы платите слишком много.

Тишина.

Толстяк медленно, очень медленно поставил половник на край бочки.

— Объясни.

— У вас десять телег. Тридцать человек. Каждый кладёт ладонь на книгу и произносит клятву. Это занимает полдня. Потом проверяют товар: ещё полдня. Потом берут пошлину: по десять грошей с головы и по гривне с телеги. Всё это умножается. А между тем...

— Что?

— Есть закон. — Драгомир сделал паузу. — Старый. Ещё до войны. По нему караван проходит границу как единое целое. Присягает один человек, хозяин товара, за всех остальных. Пошлина берётся одна, с общей стоимости. Это дешевле втрое.

Бранко открыл рот. Но быстро его закрыл.

— Откуда знаешь?

— Что-то читал. Что-то слышал...

— Где?

— Много где.

Толстяк смотрел на купца долго, не мигая. Потом медленно, по-стариковски, потёр подбородки.

— Я тоже читал, — сказал он наконец. — Только они говорят, что закон отменили.

— Кто такое говорит?

— Их главный. Тот, что расселся за столом.

Акио, стоявший чуть позади, едва заметно коснулся шапки.

Укол не прозвучал. Бранко сказал правду.

— Он вас обманул, — сказал Драгомир мягко.

— Что?

— Закон не отменён. Он просто... Им не выгоден. Поэтому о нём стараются не говорить.

Тишина.

— Если ты прав... — начал Бранко.

— А я прав.

— То я переплачивал двенадцать лет.

— Да.

— Двенадцать лет!

Толстяк ударил кулаком по бочке так, что та загудела.

— Вот шельмец! — взревел он. — Вот мерзавец! А я ему ещё пироги носил!

Бранко вскочил, красный, пыхтящий, потрясая половником, и обернулся к остальным, молча слушавшим у костров.

— Слышали?! Двенадцать лет нас дули, как последних свиней!

Никто не ответил.

Бранко тяжело дышал.

— Ты... Чего ты хочешь? — вдруг спросил он, не глядя на Драгомира.

— Проезд для двоих. За это я проведу вас через Рубеж по старому закону. Присягну за всех.

— За всех?

— Как хозяин.

— Хозяин — я.

— Вы можете назначить доверенного.

Бранко уставился на него.

— Ты хочешь произнести клятву?

— Да.

— Вслух?

— Да.

— Перед ними?

— Да.

Толстяк долго молчал.

— Зачем? — тихо спросил он наконец.

Драгомир улыбнулся.

— Потому что я лучше врать умею, чем вы.

Бранко расхохотался.

Он хохотал так, что ходуном заходил огромный живот. Хлопал себя по коленям, вытирал слёзы, трясся всем телом. Наконец, отдышавшись, махнул рукой.

— Ладно! — сказал он. — Согласен! Только если не получится...

— Если не получится, — спокойно сказал Драгомир, — то вы просто заплатите вдвое. — Это нечестно!

— Это торговля.

Но в конце концов, они ударили по рукам.

А длинную ночь провели у костра.

Это было странное, тёплое, почти домашнее время. Караванщики оказались людьми простыми и шумными: они ели, пили, спорили, пели, хохотали над самыми нехитрыми шутками. Один, длинный, сухопарый, с бородавкой на носу, играл на дудке. Другой, коренастый, лысый, рассказывал небылицы про волков и медведей. Рядом с ним, прижавшись к его плечу, дремала девочка лет восьми. А в дальнем углу, на обрубке бревна, молча, не вмешиваясь, сидела молодая женщина с острым лицом и внимательными тёмными глазами.

Её звали Мара. Она была племянницей Бранко и вела его счета.

Акио заметил её не сразу. Но когда заметил, не смог отвести взгляда. Она сидела, подперев щёку рукой, и всё время смотрела на него. Не пристально и не враждебно. Сверлила его своими глазами внимательно, будто пыталась вспомнить, где могла видеть. Мальчик в ту же секунду отвернулся.

— Не обращай внимания, — шепнул Драгомир.

— Она умная. Умные всегда за всем и на всех смотрят.

— А если...

— Не волнуйся.

Акио кивнул.

Он ел похлёбку, слушал, как сердце стучит в груди, и думал о завтрашнем дне. О книге. О столе. О холодных глазах человека в рясе. О слове, которое Драгомир должен будет сказать.

— Ты не боишься? — спросил он тихо.

— Чего?

— Врать.

Драгомир помолчал.

— Боюсь, — сказал он наконец.

— Правда?

— Правда.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы ты слышал.

Акио вздрогнул.

— Я слышал твоё враньё и раньше.

— Знаю. — Драгомир смотрел в огонь. — Но это другое. Те слова, что я скажу завтра, будут крупной ложью. Не торговой, не хитрой. Настоящей. О том, во что я верю.

— Во что?

Драгомир не ответил сразу.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Вот это меня и страшит.

Они помолчали.

— Я не отвернусь от тебя, — сказал Акио.

— Что?

— Я сказал, что не буду закрывать уши, когда ты будешь врать. Я буду тебя внимательно слушать...

— Зачем?

— Чтобы точно знать, что это ложь. — Акио посмотрел на него прямо. — И что ты всё равно тот же купец, что и несколько недель назад...

Драгомир ничего не ответил.

Он протянул руку и положил ладонь мальчику на плечо. Это было короткое, лёгкое, почти незаметное движение. Но Акио почувствовал, что это значит больше любых слов.

Караван подошёл к воротам на рассвете. Он двигался медленно, нестройно, поскрипывая колёсами и поскуливая несмазанными петлями, как забитые голодом собаки. Впереди шёл Бранко, красный, потный, в праздничном халате. За ним, чуть сзади, с важным и спокойным видом шёл Драгомир, одетый в чистую рубаху, одолженную у кого-то из каравана. Акио держался рядом, опустив голову.

Очередь у стола давно рассосалась.

Человек в рясе сидел на своём высоком стуле, зевал и лениво листал книгу. Увидев караван, он поднял глаза, оценил десять телег, тридцать человек, и на лице его, худом, холодном, равнодушном, медленно проступило что-то, похожее на удовольствие.

— Добрый день, — сказал он. — Кто хозяин?

— Я, — сказал Бранко.

— Нет, — мягко возразил Драгомир. — Я.

Он шагнул вперёд.

— Я хозяин товара. Бранко только владелец повозок. Согласно уложению о караванах, присягает хозяин товара за весь обоз. Человек в рясе медленно моргнул.

— Какое уложение?

— Предвоенное. Седьмая статья.

Тишина.

Акио, стоявший за спиной у купца, затаил дыхание.

— Это... — Человек в рясе чуть прищурился. — Оно уже не действует.

Укол. Лёгкий, привычный.

— Действует, — сказал Драгомир ровно. — Я могу процитировать.

— Не нужно.

— Если вы настаиваете...

— Не нужно! — С упором повторил человек в рясе.

Он смотрел на Драгомира долго, внимательно, и в маленьких холодных глазах его мелькнула тень недовольства. Потом, нехотя, он кивнул.

— Хорошо. Присягайте.

Драгомир подошёл к столу.

Он снял шапку. Положил её на край. Протянул правую руку и опустил ладонь на раскрытую страницу. Книга была холодной и шершавой, как кожа дряхлой змеи. Он почувствовал это пальцами: странное, неприятное ощущение, будто он касается чего-то живого.

— Я чту Единого Господа, — сказал он.

Голос у него был спокойный, чуть глуховатый, ровный. Он не дрожал. Не запинался. Не звучал виновато.

— И не знаю иных богов.

Укол.

Он был такой сильный, такой резкий, такой острый, что Акио невольно вздрогнул и сжал зубы. Он конечно ожидал, что будет больно. Но не ожидал, что настолько...

Слова, сказанные Драгомиром, прозвучали ложью не мелкой, не торговой, а невероятно огромной: тяжёлой, как валун, упавший кому-то на затылок с самого высокого на свете утёса. Эта ложь ударила мальчика прямо в уши, в самые кончики, и ему показалось, что сейчас шапка слетит.

Но Акио не отвернулся.

Он стоял, глядя на спину купца, на его широкие плечи, на руку, лежавшую на книге, и слушал. Каждый звук. Каждое колебание воздуха. Каждый удар собственного сердца. Это была ложь. Он знал это. Но человек, который её произнёс, был всё тем же. Человек в рясе наклонился вперёд.

Акио услышал это раньше, чем увидел. Тихий скрип стула. Шорох ткани. Дыхание, чуть более частое, чем нужно. Он поднял глаза и увидел: холодные маленькие глаза дознавателя вдруг сузились, и в них, как в тёмной воде, мелькнуло что-то острое и цепкое.

«Он слышит», подумал Акио.

— Повторите, — сказал человек в рясе.

— Что?

— Последние слова.

Драгомир помолчал.

— И не знаю иных богов, — сказал он.

— Громче.

— И не знаю иных богов.

Тишина.

Человек в рясе не двигался. Он смотрел на купца всё так же, не отрываясь, и пальцы его, лежавшие на краю стола, медленно, неторопливо, барабанили по дереву.

— Вы запнулись, — сказал он.

— Нет.

— Запнулись.

— Я лишь подбирал слова.

— Ложь.

Укол не прозвучал: дознаватель говорил правду.

Один из стражников шагнул вперёд. Акио почувствовал, как кровь отливает у него от лица. Он хотел крикнуть, схватить Драгомира за руку, бежать, но тело не слушалось. Он только стоял, не дыша, и видел, как стражник протягивает руку.

И Драгомир заговорил.

Не торопливо. Не испуганно. Просто, спокойно, как говорят о чём-то давно решённом. Он не убрал руку с книги. Не отступил. Только слегка повернул голову и, глядя дознавателю прямо в глаза, произнёс:

— И не знаю иных богов, кроме тех, которых мне не называли.

Акио замер.

Он не ожидал этого.

Он слушал, и ничего не кололо. Ни одного укола. Ни одной иголки. Слова, сказанные Драгомиром, прозвучали чисто, ясно и до жути спокойно, как самая настоящая правда. Потому что это и была правда.

Купец действительно не знал иных богов, кроме тех, которых ему не называли. Не знал, как зовут Лиса. Не знал настоящего имени мальчика, стоявшего за его спиной. Не знал никого, кто мог бы быть Богом, пока тот не назвал себя. Каждое слово было честным. Каждое слово было сказано так, как нужно: не для церкви, а для себя.

Человек в рясе моргнул.

Он смотрел на Драгомира несколько секунд, как будто смотрел на что-то, чего никак не понимал. Потом, медленно, нехотя, откинулся на спинку стула.

— Что же... Ладно, — сказал он. — Проходите.

Стражник отступил.

Драгомир убрал ладонь с книги.

Он взял шапку, надел её, поправил воротник и, не оглядываясь, пошёл вперёд, под низкий каменный свод, в ворота, которые медленно, со скрипом, раздвигались перед караваном. Акио шёл следом.

Он не чувствовал ног. Не слышал голосов. Не видел ничего, кроме спины Драгомира. Только когда они вышли с другой стороны, под открытое небо, на широкую каменистую дорогу, уходящую в долину, он понял, что всё это время не дышал.

— Ты...

— Знаю.

— Ты врал.

— Да.

— И потом...

— А потом уже нет.

Драгомир остановился. Он стоял, глядя вперёд, и лицо у него было бледным и странно спокойным.

— Первая фраза была ложью, — тихо сказал он. — Я знал, что слышишь. Но я должен был её сказать.

— А вторая?

— Вторая правда.

— Они...

— Ничего не поняли.

Акио молчал.

— Хитро, — сказал он наконец.

— Это не хитрость, — сказал Драгомир. — Это... — Он помолчал. — Это то, что тогда было правдой.

Они постояли.

Потом шагнули вперёд.

Город за Рубежом назывался Каменные Ворота, и был он шумным, грязным, суетливым, наполненным людьми со всех краёв земли. Здесь сходились три тракта, здесь сменялись караваны, здесь продавалось и покупалось всё, что только можно вообразить. Длинные ряды лавок тянулись вдоль единственной главной улицы, и над ними, на деревянных шестах, колыхались сотни пёстрых лент и вымпелов. Бранко остановил караван у большого постоялого двора.

— Здесь стоим до завтра, — объявил он, слезая с телеги. — Разгружаем, торгуем, отдыхаем. Драгомир! Иди сюда!

Купец подошёл.

Бранко, красный, потный, счастливый, схватил его за плечи и сжал так, что хрустнули кости.

— Ты гений!

— Не думаю.

— Гений! — рявкнул толстяк. — Мы прошли за три часа! За три! Обычно целый день! И пошлину заплатили втрое меньше! Втрое! Слышишь?! Втрое!!!

— Рад, что вам всё понравилось.

— Понравилось?! — Бранко хохотал, раскачиваясь на месте. — Да я тебя усыновлю! Нет, женю на племяннице! Нет, сам на ней женюсь, чтоб тебя в семью взять!

— Дядя, — сухо сказала Мара.

— А что? Хороший парень ведь!

Она промолчала.

Драгомир улыбался.

Акио стоял рядом и слушал: не слова, а то, что за ними. Радость Бранко была настоящей, большой, шумной, без единого укола. Ни хитрости, ни расчёта, ни лести. Просто радость человека, которому вдруг стало легче жить. И это, вопреки всему, согревало.

Они разгрузили телеги к полудню.

Соль, которую путники привезли с собой, Драгомир продал в тот же день: одному из торговцев, который искал товар для гарнизонной казармы. Торговались недолго. Акио, стоявший рядом, прислушивался: цену дважды называли завышенную, дважды занижали, и в конце концов сошлись на сумме, от которой даже Драгомир присвистнул.

Десять мергинов.

Он отсчитал их в мешочек, затянул тесёмку, спрятал за пояс, и в глазах его, на миг, вспыхнуло то самое торговое, острое, живое выражение, которого Акио давно не видел.

— Десять, — сказал он тихо. — Из одного.

— Из мёда.

— Из мёда.

— Это... Этот мёд и вправду был нашим началом...

— Да.

— Ты не соврал.

— Редко, но и такое со мной случается.

Они засмеялись.

И тут из дальнего конца двора, где были привязаны лошади, раздался крик.

— Вор!

Крик был пронзительный, срывающийся, злой. Все обернулись.

Бранко стоял посреди двора, красный как свёкла, с вытаращенными глазами и разведёнными руками. Лицо у него было такое, что даже караванщики невольно попятились.

— Кошелёк! — взвыл он. — Кошелёк украли!

Это была катастрофа.

В кошельке лежало сорок семь мергинов: вся выручка каравана за два месяца, деньги, на которые Бранко собирался закупить зерно, оплатить погонщикам и вернуть старый долг. Он носил его на поясе, под халатом, в потайном кармашке, и никогда не снимал, даже ночью.

Теперь кармашек был пуст.

— Кто?! — кричал он, бегая по двору и размахивая руками. — Кто, я спрашиваю?! Я вас всех выверну наизнанку!

— Тише, дядя, — сказала Мара.

— Не тише! Я им всем сейчас покажу!

— Это не поможет.

— А что тогда поможет?!

Мара не ответила.

Караванщики стояли вокруг, угрюмые, настороженные, и каждый смотрел на соседа. Подозрения расползались по двору, как масляное пятно. Кто-то уже шептал: «Новенькие». Кто-то бросал косые взгляды на Драгомира и на мальчика в белой шапке.

— Это не мы, — сказал Драгомир ровно.

— А откуда мне это знать?

— Вы можете меня обыскать.

— И обыщем!

— Пожалуйста.

Он поднял руки. Акио, помедлив, сделал то же самое. Два караванщика подошли и быстро, без особой деликатности, обшарили их карманы. Вывернули мешочки. Даже прощупали все швы, до единого. Но ничего не нашли, кроме десяти мергинов, которые купец честно заработал за день.

— Откуда это?

— Продали соль.

— Свидетели?

— Торговец из казармы.

Бранко посмотрел на них долго, угрюмо, тяжело дыша.

— Ладно, — сказал он наконец. — Поверю вам...

Акио, слушавший ушами, почувствовал, как внутри него медленно, с лёгким скрипом, расслабляется что-то сжатое. Бранко не врал.

Но в воздухе висело другое.

Он не сразу понял, что именно. Просто прислушался, как всегда, к тому, что говорят вокруг, и вдруг, среди тихих, угрюмых, подозрительных голосов, услышал острую, колючую, злую нотку лжи.

— Я ничего не знаю, — пробормотал кто-то справа.

Укол.

Акио, не поворачивая головы, скосил глаза.

Говорил тот самый длинный сухопарый караванщик, что играл на дудке: с бородавкой на носу, с тонкими бегающими глазками. Он стоял у телеги, засунув руки в карманы, и всем своим видом выражал безразличие. Но ухо у него предательски дёргалось. И дыхание, ровное для остальных, для Акио звучало слишком быстро.

«Он».

Акио не сомневался.

— Драгомир, — шепнул он.

— Слышу.

— С бородавкой.

Купец не повернул головы.

— Уверен?

— Он сказал: «Я ничего не знаю». Это ложь.

— Одной фразы мало.

— Знаю.

— Нужно, чтобы он сам себя выдал.

Акио помолчал.

Потом, не торопясь, шагнул вперёд.

— Простите, — сказал он тонким, робким голосом.

Все обернулись.

— Я... Я просто хотел спросить. — Он сделал вид, что смущён. — Господин Бранко, а где вы были, когда он пропал? Ну... Кошелёк.

— Что?

— Где вы были? Сразу перед тем, как заметили?

Бранко нахмурился.

— Какое тебе дело?

— Просто... Если вспомнить, кто вокруг стоял... — Акио опустил голову. — Может, кто-то что-нибудь, да видел...

Бранко задумался.

— Я был у телеги, — медленно сказал он. — Разгружали. Рядом стояли... Овсей. Дудочник. Мара. Двое с зерном. Старый Тарас.

— А вы... — Акио повернулся к Овсею. — Вы тоже были рядом?

Длинный дёрнулся.

— Я? Да. То есть нет. То есть...

Укол.

— Я стоял у лошадей.

Укол, сильнее.

— Далеко.

Ещё один.

— Я ничего не видел.

Акио едва заметно, быстро, коснулся пальцами края шапки. Драгомир, стоявший сзади, чуть заметно кивнул.

— Господин Овсей, — вдруг сказал он мягко. — Вы, кажется, играете на дудке?

— Да.

— Прекрасно. Позвольте посмотреть.

Он протянул руку.

Овсей отшатнулся.

— Зачем?

— Просто интересно.

— Нет!

Лицо у него стало серым. Руки дрогнули. Караванщики, до этого молча наблюдавшие, переглянулись.

— Дай, — сказал Бранко.

— Он... Она...

— Дай!

Овсей, дрожа, нехотя вытащил из-за пазухи длинную деревянную дудку. Бранко взял её, повертел и вдруг, с силой встряхнув, вытряхнул из тонкой трубки что-то тяжёлое, звякнувшее.

На землю выкатился маленький кожаный мешочек.

Тишина.

Бранко поднял его. Развязал. Заглянул внутрь. Мергины, много, тускло блестящие, туго набитые, лежали внутри. Он посмотрел на них. Потом на Овсея.

— Ах ты... — начал он тихо.

— Я хотел вернуть! — взвыл тот. — Я просто взял на время! Я собирался...

Укол.

— Это ложь, — спокойно сказала Мара.

Овсей вскинул голову.

— Что?

— Ты врёшь. Ты собирался сбежать. Я видела, как ты утром упаковывал вещи.

А вот это уже была правда.

Акио, слушавший ушами, не удержал короткого вздоха.

Бранко побагровел.

— Взять его! — рявкнул он. — Связать! И в город, к судье!

Караванщики бросились вперёд.

Овсея схватили за руки, повалили, прижали к земле. Он кричал, плакал, умолял, но никто его и слушать не хотел. Бранко сжимал в руке мешочек, и лицо у него было мокрым от слёз. Не от злости, а от облегчения.

— Сорок семь, — прошептал он. — Все здесь.

— Все... — сказала Мара.

— Все!

Бранко обернулся.

Огромный, толстый, красный, он смотрел на Акио с таким выражением, что мальчику вдруг стало неловко. Бранко подошёл, опустился на одно колено, что, конечно, при его весе было целым непозволительным подвигом, и обеими руками обхватил мальчика за плечи.

— Ты... — начал он. — Ты... Как ты...

— Он просто слушал, — сказал Драгомир ровно.

— Слушал?

— Он умеет. С детства. Слышит, когда человек врёт.

Он сказал это спокойно, почти равнодушно, как говорят о цвете волос. Но Акио дёрнулся, будто его ударили.

— Драгомир...

— Это не тайна, — тихо ответил тот. — Теперь уже не тайна.

Он взглянул на Мару, стоявшую в стороне. Она молчала. Лицо у неё было непроницаемое, но в глазах, тёмных, внимательных, мелькнуло что-то острое. Догадка. Явно подтверждённая догадка.

— Я так и думала, — сказала она.

— Что?

— Что он может слышать.

Акио опустил голову.

Он чувствовал на себе взгляды: десятки взглядов, тяжёлых, любопытных, настороженных. Никто не говорил. Никто не двигался. Но он видел, как они смотрят: не на мальчика, а на то, что в нём скрыто. На странное, непонятное, чужое.

— Я не колдун, — тихо сказал он.

— Никто и не говорил, — сказал Бранко.

— Я просто...

— Знаю. — Толстяк погладил его по плечу. — Ты мальчик, который спас мои денежки!

Он помолчал.

— Но, знаешь, лучше вам обоим отсюда уйти.

— Что?

— До утра. — Бранко не смотрел на них. — Я не хочу ничего плохого. Но если слух пойдёт... Если дознаватель услышит...

— Понимаю, — сказал Драгомир.

— Я вам заплачу.

— Не нужно.

— Нужно. — Бранко достал из мешочка пригоршню серебра. — Десять мергинов.

— Мы уже заработали десять.

— То заработал ты. А это — деньги мальчишки.

Драгомир помедлил.

— Пять, — сказал он.

— Десять.

— Пять. — Драгомир улыбнулся. — Остальное оставьте на дорогу. Вам ещё платить погонщикам.

Бранко хотел возразить, но промолчал.

Он отсчитал пять монет и вложил их в ладонь мальчика.

— Береги его, — сказал он, не глядя на Драгомира.

— Постараюсь.

— Ты хороший человек.

— Редко, но случается.

Они ушли с постоялого двора на закате.

Денег у путнкиов было уже целых пятнадцать мергинов.

Пятнадцать мергинов: десять от соли и пять от Бранко. Они лежали в мешочке за поясом у Драгомира, тяжело, звонко, надёжно, и вместе с ними, в самой глубине души, лежало что-то другое: смутное, тёплое, приятное ощущение, что они всё-таки чего-то добились.

Но платой за это стала утрата.

Не вещественная: они не потеряли ни вещей, ни денег. Они потеряли место. Единственное безопасное место, где можно было переночевать под защитой каравана. Мара смотрела им вслед, и по её лицу Акио видел. Она их ни за что не забудет. И, конечно же, не выдаст, но и не забудет. Это было новое, тяжёлое, неудобное ощущение, что теперь кто-то знал про Акио больше, чем нужно.

— Прости меня, — тихо сказал Драгомир.

— За что?

— Я не должен был этого говорить.

— Ты хотел помочь.

— Всё равно.

Акио пожал плечами.

— Всё равно они бы услышали.

— Может быть.

— Не «может быть». — Акио говорил спокойно. — Я бы всё равно выдал Овсея. Это моё дело!

— Ты не должен был...

— Я должен был. — Он поднял голову. — Это то, что я умею. И умею хо-ро-шо!

Драгомир помолчал.

Он смотрел на мальчика, на его белую шапку, на яркие зелёные глаза, смотревшие прямо и ясно, и вдруг тихо, с едва заметной улыбкой, сказал:

— Ты вырос.

— Что?

— Раньше ты бы убежал.

— Раньше я не слышал, как у людей сердце от облегчения стучит.

Путники продвигались по дороге всё дальше и дальше.

Дорога вела прочь от города, на восток, к далёким холмам. Солнце опускалось за спиной, и их тени, длинные и тонкие, тянулись впереди, как две стрелки. Мимо проплывали последние дома, последние заборы, последние огороды. Потом пошли поля. Потом перелески. Потом открылась пустая каменистая равнина, на которой не было ни людей, ни зверей, ни звуков.

Они остановились на невысоком холме, поросшем сухой травой.

Драгомир нашёл сухие ветки, сложил костёр, и Акио, зевая, провёл ладонью над кучей. Огонёк вспыхнул сам. Маленький, ровный, послушный. Путники сели рядом, глядя на пламя, доедали последний хлеб, запивали его водой из фляги, и ни о чём не говорили. Звёзды на небе выходили одна за другой: яркие, холодные и больно острые. Ночь была тёплая, тихая и совершенно безветренная.

Акио уже начал клевать носом, когда его уши кое-что почуяли.

Сперва не звук. Какое-то неясное ощущение. Лёгкое, чуть заметное давление в воздухе, как в ясную тишь перед большой бурей. А уже потом уши мальчика почуяли звук: ровный, мерный, отчётливый. Шаги. Хоть и не торопливые, но и не шибко осторожные. Шаги того, кто приближался к Драгомиру и Акио не скрываясь, потому что и скрывать-то ему было нечего.

Акио тут же вскочил с места, как ошпаренный.

— Драгомир.

— Я слышу...

— Кто-то к нам идёт...

— Кто?

— Не знаю. — Акио побледнел. — Их много. Но... Идут тихо. Очень тихо. Без... Даже лязга не слышно.

Драгомир медленно встал.

Из темноты, с юга, с севера, с запада, одновременно, плотным кольцом, выходили фигуры. Они выходили бесшумно, не шурша травой, не звякая металлом и даже не дыша. Высокие, прямые, неподвижные, в серебряных латах, сверкавших в свете костра холодным лунным блеском. На каждой груди ровно горел серебряный крест.

Серебряные.

Они остановились в двадцати шагах напротив путников. Все разом. Кольцо замкнулось. Ни слова, ни жеста, ни звука. Только эти холодные, пустые, безликие фигуры, стоявшие, как статуи, вокруг маленького костра и двух человек.

Акио ничем не мог пошевелить.

Он слышал стук каждого сердца. Ровные, медленные, совершенно одинаковые удары раздавались со всех сторон, сливаясь в один монотонный звук. Ни одного ускорения. Ни одного испуга. Сотня человек, и все дышат в такт. Не как живые. Как что-то другое.

— Спокойно, — прошептал Драгомир.

— Я...

— Тихо.

— Они...

— Знаю.

Один из серебряных шагнул вперёд.

Он вышел из кольца без шлема, с непокрытой головой, и Акио увидел лицо. Молодое, строгое, бледное, с резкими скулами и короткими светлыми волосами. Глаза серые, ровные, спокойные. Она была высокой и прямой, и серебряная кираса сидела на ней так, словно срослась с телом. На левом наплечнике темнела неглубокая вмятина. На груди блестел крест, у которого один луч был чуть короче остальных.

Левая рука висела вдоль тела. На ней не хватало двух пальцев.

Она подошла к костру, не торопясь, и остановилась. Окинула взглядом огонь, потом Драгомира, потом мальчика. Потом, к удивлению обоих, опустилась на землю, скрестила ноги и положила руки на колени.

— Можно присесть? — спросила она.

Голос у неё был низкий, ровный, лишённый всякого выражения.

Драгомир помолчал.

— Вовремя... Вы уже сели, — сказал он.

— Да.

— Тогда могли бы и не спрашивать.

— Это всего лишь вежливость, дорогой, не более...

— Я это уже заметил.

Девушка перекинула свой взгляд на мальчика и слегка наклонила голову.

— Меня зовут Эйра.

Тишина.

— Я капитан серебряной стражи Совета Семи.

Укол не прозвучал.

— Я пришла сюда не случайно. Я искала вас уже много дней.

Укол не прозвучал.

— Я шла по следу от Озёрска. Потом через болота. Потом через Туманный пояс.

Акио перестал дышать.

— Вы были на острове? — выдохнул он.

Эйра перевела на него взгляд.

— Да.

— А что...

— Я расскажу, — спокойно перебила она. — Как нибудь. Но не сейчас. Сначала я лучше расскажу то, что нужно вам.

Она помолчала.

— Я пришла убить мальчика.

Слова упали в тишину ровно, без нажима, как камни в колодец. Ни дрожи, ни паузы, ни колебания. Акио не услышал укола. Он слышал только правду: чистую, холодную, абсолютную.

Драгомир шагнул вперёд, закрывая мальчика собой.

— Нет, — сказал он.

— Не сегодня, — сказала Эйра.

Это тоже было правдой.

— Что? — выдохнул Драгомир.

— Мне запретили своевольничать. Сначала мне нужно отправить рапорт о том, что я узнала о местонахождении мальчика... — Она говорила так же ровно, не повышая голоса. — Но его защита не будет длиться вечно. До определённого момента. Я обойду этот запрет, когда придёт время. Но пока оно не пришло, я посижу с вами у вашего костра.

— А кто вам запретил... Своевольничать?

— Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Для вас — нет.

Девушка не шевельнулась.

Драгомир сжал кулаки. Акио, стоявший позади, чувствовал, как дрожит под его пальцами рубашка, но голос у купца остался ровным:

— Зачем вы пришли, если не ради убийства?

— Просто чтобы вам об этом сказать.

— Что?

— Сказать, что я пришла.

Она произнесла это просто, без угрозы и без насмешки. Как констатацию. Как факт.

— Вы собираетесь пойти дальше на восток, — продолжала она. — К Кицусу.

Акио вздрогнул.

— Откуда...

— Я знаю.

— Это...

— Это правда, — спокойно сказала она. — Вы идёте туда, потому что мальчик хочет вернуться домой. Но дома нет.

Тишина стала невыносимой.

— Что? — прошептал Акио.

— Я не уполномочена объяснять, — сказала Эйра. — Но то, что я сказала, тоже правда.

Она слегка наклонила голову.

— Я только лишь предупреждаю. Мои люди будут идти за вами. Не приближаясь. Не вмешиваясь. До того момента, пока мне не придёт приказ. Вы можете двигаться так, как пожелает. Быстро или медленно. Можете сворачивать. Можете прятаться. Но запомните, что всё это ничего не изменит.

Она помолчала.

— Наверное, это всё, что я хотела вам сейчас сказать...

Драгомир стоял неподвижно, и по лицу его, освещённому костром, Акио видел: он не знает, что делать. Не знает, куда бежать, что говорить, как защитить. Он просто стоял, закрывая собой мальчика, и ждал так, словно приближалось что-то неизбежное.

Эйра поднялась.

Она сделала это легко, без усилий, одним плавным движением, и в свете костра её тень, высокая, чёрная, длинная, легла на траву. Она поправила наплечник, разгладила складку на кирасе и, склонив голову, вежливо, почти учтиво, произнесла:

— Спокойной вам ночи.

Драгомир медленно выдохнул.

Акио, сам того не замечая, расслабил плечи. Казалось, всё. Казалось, самое страшное позади. Она сказала что хотела, и теперь уйдёт. Серебряные растворятся в темноте, как пришли, и он с Драгомиром останутся одни: напуганные, но живые.

Эйра неожиданно повернулась.

Сделала шаг. Другой. Остановилась.

Стояла так несколько секунд, не оборачиваясь, глядя в темноту. Потом, не повышая голоса, не меняя интонации, ровно, спокойно, как говорят об очевидном, произнесла:

— Драгомир...

Купец заметно напрягся, как только услышал от девушки собственное имя.

— Я сказала, что не убью мальчика сегодня. Это правда.

— Да...

— Но я не говорила того же о вас.

Тишина.

Акио не услышал ничего. Ни дыхания, ни сердцебиения, ни звука. Мир вдруг стал совершенно тихим, будто кто-то накрыл его колпаком.

— Более того, — продолжала она, всё так же не оборачиваясь, и в голосе её впервые, едва заметно, мелькнуло что-то мягкое, почти сожалеющее, от чего у Акио по спине пробежал ледяной холод, — приказ, который у меня есть, касается именно...

Глава 25. Слово Харстон

— ...касается именно вас.

Тишина, которая наступила после этих слов, не была похожа ни на одну предыдущую. Все те, что были раньше, были пустыми: в них можно было спрятаться, вздохнуть и подумать. Эта же тишина была полной и густой. В ней стояло что-то невидимое, тяжёлое, и всё ждало, пока его назовут.

Акио не двигался. Он смотрел в спину серебряной женщины и слушал, как гудит у него в ушах: не от лжи, не от страха, а от странной, немыслимой для такой ночи вещи. Он слышал, как она дышит. Ровно, медленно и словно на счёт. Вдох. Пауза. Выдох. Так дышат только те, кто через силу заставляют себя дышать.

— Совет приказал доставить Драгомира Харстона в Эгхстем, — сказала Эйра. — Живым.

Укола не было.

— Это первый приказ, — продолжала она тем же ровным голосом. — И он подписан. А с подписью он имеет силу. Я не могу его не исполнить.

Драгомир стоял у костра, и Акио видел только его спину: прямую, напряжённую, как у человека, который ждёт удара и не знает, с какой стороны. Руки купца были опущены вдоль тела. Пальцы чуть заметно шевелились.

— Это всё? — спросил он хрипло.

— Нет.

Эйра не обернулась.

— Здравствуй, Драго.

Слово упало в ночь тихо, без нажима. Два коротких слога, детских, смешных, почти нелепых. Акио не знал, что они значат. Но он услышал, что от этих слов случилось с Драгомиром.

Дыхание купца резко оборвалось.

Оно не сбилось и не стало быстрее: просто оборвалось, как нитка, за которую слишком сильно потянули. Прошла секунда. Две. Три. Купец стоял неподвижно, и в наступившей тишине где-то далеко, на самой границе слуха, ухнула ночная птица.

— Не называй меня так, — сказал он наконец. Голос был чужой. Тонкий, ровный, лишённый всего, что в нём обычно звучало: ни иронии, ни мягкости, ни расчёта. — Меня так называл только дед...

— И я.

— Ты тогда была маленькая.

— И что с того?

Эйра медленно повернулась.

Она сделала это без спешки, всем телом, одним движением, и теперь стояла лицом к огню. Свет падал на её бледное, строгое лицо снизу, резко вычерчивая скулы и жёсткую линию рта. Глаза у неё были серые, ровные, без блеска. Не холодные. Пустые, как у того человека, который давно разучился выражать то, что чувствует, и теперь просто смотрит, словно в никуда.

Драгомир смотрел на неё.

Он смотрел долго: не на руку, не на доспехи, не на крест. На лицо. Искал в нём что-то, и Акио слышал, как с каждой секундой у купца всё тяжелее и тяжелее бьётся сердце.

— Эйра, — сказал он.

— Да.

— Это ты.

— Да.

— Ты...

Он не закончил. Сглотнул. Провёл ладонью по лицу, оставляя на щеке грязную полосу, и вдруг, совершенно неожиданно, спросил тихо, почти буднично, как будто спрашивал у соседа через забор:

— Как ты?

Акио моргнул.

Он ожидал чего угодно: крика, удара, слёз, обвинений. Он готовился к чему-то большому. А это был просто вопрос. Три слова, в которые Драгомир вложил столько сил, что они едва не треснули.

Эйра не ответила сразу.

Она смотрела на Драгомира, и по её лицу, неподвижному, строгому, не пробежало ни одной тени. Только пальцы правой руки, лежавшей на рукояти меча, медленно, едва заметно, сжались.

— Как я? Я просто живу, — сказала она.

— Это хорошо.

— Да.

— Ты... — Он замялся. Помолчал. — Ты выросла.

— Мне уже тридцать два.

— Я знаю. — Он слабо усмехнулся. — Я считал.

Тишина.

— Мать, наверное, гордится тобой, — сказал Драгомир тихо. — Да и отец тоже. Ты ведь капитан... Я хотел сказать... Они, должно быть, рассказывают всем соседям. До сих пор. Что их дочь...

— Драго.

Он осёкся.

Эйра смотрела на него прямо. Не сурово и не жёстко. Хотела сказать купцу того, чего категорически нельзя. Но, всё-таки, пришлось.

— Отец умер.

Акио перестал дышать.

Он не слышал укола. Он слышал другое: как тихо, почти беззвучно, рассыпается что-то внутри Драгомира. Не со звоном, не с грохотом. Просто опадает, как вынутая из кладки доска, и всё остальное остаётся стоять, ещё секунду-две, прежде чем осознает, что никакой под ним опоры больше нет.

— Когда? — спросил Драгомир.

Голос у него был совершенно спокойный.

— Четыре года назад. Весной.

— Весной.

— В марте.

— В марте, — повторил он. — Лёд тогда ещё стоял.

— Да.

Драгомир кивнул. Медленно, несколько раз, как будто уже давным-давно об этом знал. Потом опустился на корточки перед костром, словно у него вдруг подкосились ноги, и несколько секунд просто смотрел на огонь.

— Мне писали? О смерти? — спросил он, не поднимая головы.

— Писали. Несколько раз.

— Я не получал ни одного письма...

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что письма шли в дом Ронстед. А дом Ронстед в то время не знал, где ты.

Купец кивнул снова.

— Да... Да... Но отец... — начал он и замолчал.

Эйра его не торопила.

— Он болел? — спросил Драгомир.

— Да.

— Долго?

— Полгода.

— Ты была с ним?

— В самом конце.

Драгомир поднял голову.

Лицо у него было мокрое. Не от слёз. Слёз на его глазах не было совсем. Просто лицо было мокрое, будто он только что умылся и ещё не вытерся. Глаза покраснели, и в них стоял странный, неподвижный, пустой блеск, который Акио видел только однажды: на причале в Озёрске, когда купец смотрел на воду, куда ушли его сапоги.

— Что он сказал? — спросил Драгомир.

— Много чего.

— А для меня... Он сказал что-нибудь?

— Тебе он сказал одно.

— Что?

Эйра помолчала.

Она не отвела взгляда. Не опустила глаз. Но Акио, слушавший ушами, услышал: впервые за всю ночь её дыхание сбилось. Не надолго. Всего лишь на одну секунду.

— Он не сказал тебе, — произнесла она. — Он взял слово со мной.

Тишина.

— Какое? — тихо спросил Драгомир.

— Что я никогда не подниму на тебя руку.

Ночь стояла вокруг молчаливая и огромная. Костёр потрескивал. Серебряные, замершие кольцом в двадцати шагах, не двигались, не дышали, не издавали ни единого звука.

— Он знал, — сказал Драгомир.

— Да.

— Что Церковь придёт.

— Он знал, чем кончаются такие истории. — Эйра говорила ровно, без выражения. — Он сказал: «Тебя заберут. Они всех забирают, кто умеет держать слово. Ты уйдёшь с ними, и тебе дадут новое. Но если когда-нибудь придётся выбирать между их словом и твоим братом...»

Она остановилась.

— Он не договорил, — сказала она. — Он умер.

Драгомир не шевелился.

Прошла минута. А быть может и того больше. Акио стоял в стороне, не смея даже вздохнуть, и слушал, как купец дышит: глубоко, тяжело и с большим трудом. Каждый вдох давался ему так, будто он поднимал что-то очень тяжёлое. Каждый выдох звучал как короткий хриплый стон, который он тут же глушил.

— Я не знал, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Я не приехал.

— Ты и не мог.

— Я мог бы...

— Нет.

Она шагнула к костру. Села напротив, скрестив ноги. Положила ладони на колени. Левая, без двух пальцев, лежала неподвижно, правая сжимала край кирасы.

— Ты не мог, — повторила она. — Я проверяла.

— Проверяла?

— Где ты был. — Она смотрела на огонь. — Каждый год. Каждый месяц. Я знала. Просто... Не подходила к тебе.

— Почему?

— Потому что мне это было запрещено.

Это была правда.

Акио слышал её как звон: чистый, ровный, без единой фальши. Эйра говорила так, как будто читала по книге: быстро, коротко и безо всяких прикрас. Но под этим ровным голосом, где-то в самой глубине, дрожало то, что она не позволяла себе показывать.

— Кто тебе запретил ко мне подходить? — спросил Драгомир.

— Совет.

— За что?

— За то, что у меня есть брат.

Он тихо, горько, невесело усмехнулся.

— Всегда знал, что это мне вспомнится.

— Что?

— Что быть чьим-то братом дорогого стоит.

Эйра не ответила.

Они сидели друг напротив друга, по разные стороны огня, и между ними, в красном дрожащем свете, лежало четырнадцать лет молчания.

— Кто они? — тихо спросил Акио.

Это были первые слова, которые он произнёс с момента её появления. Он сам удивился звуку собственного голоса: тонкому, сухому и чуть хриплому.

Эйра повернула голову.

— Кто?

— Эти. Вокруг... — Он кивнул на неподвижное кольцо серебряных. — Они не дышат.

— Они дышат.

— Они дышат одинаково.

Эйра помолчала.

— Это правда, — сказала она.

— Почему?

— Потому что они не живые.

Драгомир вздрогнул.

— Нет, не так, — быстро добавила Эйра. — Они не мёртвые. Я неточно сказала. Они... — Она подыскала слово. — Они все поголовно связаны.

— Чем?

— Словом.

Она не смотрела ни на кого. Только испепеляла взглядом огонь.

— Ты помнишь, как нас учили, Драго? Что слово сильнее золота? Что тот, кто нарушил обещание, теряет всё?

— Помню.

— Мы в это верили. Все. Каждый, кто родился за тремя хребтами. Для нас это было не поговоркой. Это было как дыхание: ты не думаешь о нём, пока оно есть.

— И?

— Церковь об этом знала.

Драгомир нахмурился.

— Что?

— Церковь давно знала об этом, — повторила Эйра. — Задолго до моего рождения. Совет Семи ищет таких: людей, которые держат любое, даже самое маленькое слово. Не клянутся, а держат. Это редкость. Ведь большинство его нарушает, когда становится трудно. А у нас в роду не нарушали. Никто. Нигде. И никогда.

— Харстоны слов не нарушают, — тихо сказал Драгомир.

— Да.

Она подняла глаза.

— Они пришли в наш дом, когда мне только-только исполнилось восемнадцать.

Акио слушал.

— Не воины. Двое. В чёрном, с белыми воротниками. Они принесли отцу письмо от Совета. В нём было сказано, что его дочь отмечена. Что она сильна словом. Что её ждёт великая честь.

— Он им отказал, — сказал Драгомир.

— Да.

— Я помню.

— Ты был в порту. Ты этого не слышал. И знать не мог.

— Я обо всём узнал. Потом.

— Потом, — сказала Эйра. — Да. Потом была зима. Лёд. Ты помнишь?

— Помню.

— Что именно?

Драгомир помолчал.

— Только... — Он сглотнул. — Только пустоту. Я помню, что был лёд. Что ты куда-то пропала. Что мать плакала. Что отец сказал: «Нет больше Эйры».

— Он сказал это при всех.

— Да.

— Потому что боялся, что тебя будут искать.

Он молчал.

— Я тогда ушла сама, — сказала Эйра.

Это было сказано ровно, без вызова и без какого-либо оправдания. Просто как факт.

— Я пошла за ними. На третий день. Не потому что хотела. Потому что они мне сказали: «Если ты не пойдёшь, то уже пойдём мы. И поцдём мы по всей твоей семье». И я знала, что это правда.

— Они бы пошли даже за мной?

— Ты был торговцем, Драго. Ты ездил по всем дорогам. Ты был виден для них, как на раскрытой ладони.

— И ты...

— И я дала слово.

Она замолчала.

Костёр потрескивал. Ветер шелестел в сухой траве. Где-то очень далеко, на краю неба, мигнула первая звезда.

— Это было моё первое слово Совету, — тихо сказала Эйра. — Что я пойду с ними, если они никого не тронут. И тебя в том числе. Они согласились. И никого не тронули, как и обещали. Держали своё слово целых четырнадцать лет...

— Четырнадцать, — повторил Драгомир.

— Да.

— И теперь?

— Теперь они сочли, что срок истёк.

Тишина.

— Что это значит? — спросил Акио.

Эйра повернулась к нему.

В её серых глазах, до этого пустых, на миг мелькнуло что-то новое: усталость, тяжёлая и тихая, как у человека, который слишком долго нёс груз и забыл, что его можно поставить.

— Это значит, — сказала она, — Что слово работает в обе стороны.

— Как это?

— Если ты связан словом, то можешь быть связан и другим. — Она помолчала. — Нас называют серебряными. Но настоящее имя другое. Ходящие по слову. Мы приносим Совету клятву. Одну, самую крепкую. Её нельзя нарушить. И в обмен получаем то, что вы видели.

— Тишину.

— Да.

— И...

— Невозможность лжи.

Драгомир тихо, судорожно, выдохнул.

— Значит, поэтому... — начал он.

— Да.

— Туман.

— Да.

— Они... Вы... Вы не можете солгать, потому что ваше слово теперь принадлежит Церкви.

— Теперь оно принадлежит мне. — Эйра слегка улыбнулась уголками губ: впервые за всю ночь. — Но всегда будет направлено туда, куда они захотят.

Она замолчала.

— Хоть это и похоже на рабство... Но таковым на самом деле не является, — медленно сказал Драгомир.

— Конечно.

— Это что-то намного хуже.

— Да.

Они сидели молча.

Акио смотрел на Эйру, на её лицо, на строгую линию рта, на глаза, в которых отражался огонь, и вдруг понял, что ему вовсе не страшно. Страх ушёл, когда она произнесла звонкое «Драго». Но даже за ним осталось другое: тяжёлое, горькое, незнакомое чувство, которому он не мог подобрать слова.

«Ей тоже больно», подумал он.

Это было странно. Это не вязалось ни с серебряными доспехами, ни с сотней безмолвными воинами, ни с фразой «я пришла убить мальчика». Но он слышал. Слышал, как дрожит у неё в груди дыхание. Как каждое слово, сказанное ровным голосом, проходит через что-то острое, прежде чем выйти.

— У вас три слова, — сказал Драгомир вдруг.

Эйра подняла глаза.

— Откуда?

— Ты сказала «первый приказ». Значит, есть и второй.

Она помолчала.

— Да.

— Расскажи.

— Это ничего не изменит.

— Всё равно.

Эйра вздохнула.

Она сложила руки на коленях, выпрямила спину и заговорила: тихо, ровно, чётко, как докладывают командиру.

— Первое слово: Совету. Выполнять приказы, пока они не противоречат клятве. Это основа. Оно держит всё остальное.

— Второе?

— Настоятельнице Тае.

Акио вздрогнул.

— Кто это?

— Одна из Семи. — Она покосилась на него. — Единственная женщина. Она прислала мне письмо три недели назад. Лично. Не через Совет. В нём было сказано: «Доставить мальчика живым. Не причинять вреда до решения Совета».

— Интересный приказ...

— Это просьба. — Эйра чуть склонила голову. — Но я дала ей слово.

— Почему?

— Потому что она единственная, кто всегда говорил со мной, как с человеком, а не как с говорящей стеной.

Драгомир тихо кивнул.

— А Первосвященник? — спросил он.

— Отец Чест дал мне уже иной приказ.

Тишина.

— Убить, — сказал Драгомир.

— При первой же возможности.

— И убить по приказу ты должна мальчика...

— Да.

Акио не шевельнулся.

Он сидел, глядя на огонь, и слушал, как бьётся его собственное сердце: ровно, медленно, на удивление спокойно. Он знал, что это правда. Знал с самого начала, ещё с той минуты, когда она произнесла: «Я пришла убить мальчика». Но теперь, услышав это второй раз, спокойно, безлично, без угрозы, он вдруг почувствовал, что тот злосчастный страх, который должен был вернуться, не вернулся.

— Совет ещё не решил, — тихо сказала Эйра. — Чест и Тая который день спорят. Приказы противоречат друг другу. По уставу, пока нет решения, исполняется то, что подписано раньше.

— Чьё же решение было объявлено раньше?

— Честа.

— Значит...

— Значит, я должна была убить этого мальчика уже сегодня.

Она произнесла это спокойно.

Драгомир вскочил.

— Эйра!

— Я его не убью.

Купец резко замер в довольно потешной позе.

— Почему? — выдохнул он.

— Потому что есть третье слово.

Эйра подняла глаза, и в них, в этих ровных серых глазах, на миг, как вспышка на воде, проступило что-то такое глубокое, такое живое и такое страшное, что Акио невольно отвёл взгляд.

— Отцу.

Ветер стих.

— Ты не должна была, — хрипло сказал Драгомир.

— Что?

— Ты не должна была давать того слова...

— Я никого не спрашивала. И спрашивать не должна была.

— Ты не...

— Драго.

Он замолчал.

— Я не могу поднять руку на тебя, — спокойно сказала Эйра. — Это слово сильнее всех остальных. Оно было дано последним. По уставу последнее слово отменяет предыдущие. Если они противоречат.

— Они не противоречат.

— Нет... Они ещё как противоречат.

Драгомир нахмурился.

— И как же?

— Потому что Совет приказал доставить тебя в Эгхстем. А в Эгхстеме... — Она помолчала. — В Эгхстеме с тобой сделают то, что я не смогу не то что остановить, даже хоть как-то повлиять на твою дальнейшую судьбу не смогу...

Драгомир не двигался.

— Что?

— Я не знаю точно. Но знаю, что Тая не сможет защитить тебя там. Чест обладает властью намного сильнее, чем у кого бы то ни было. Он даже сильнее самого короля...

— Значит...

— Значит, я не могу доставить тебя, не нарушив слова отцу. И не могу не доставить, не нарушив слова Совету.

Акио смотрел на девушку и вдруг понял что-то очень простое и очень страшное.

— Вы застряли, — сказал он.

Эйра медленно повернула голову.

— Что?

— Вы не можете ничего сделать. — Он говорил тихо, осторожно, подбирая слова. — Любое действие нарушает чьё-то слово. А вы не можете нарушить ни одного.

Она смотрела на него долго.

— Это правда, — сказала она.

— Тогда что вы будете делать?

— Ждать.

— Чего?

— Когда кто-нибудь придумает выход. Любой.

Драгомир коротко, сухо, неожиданно рассмеялся.

— Харстоны, — сказал он. — Мы всегда так.

— Всегда.

— Нам даже спасти друг друга нечем.

— Нечем.

Купец вытер лицо ладонью.

— Знаешь, что он сказал мне? — тихо произнёс Драгомир. — В последний раз. Когда я уезжал.

— Нет.

— Он сказал: «Ты любишь слово больше, чем жизнь. Это твоя беда. И твое счастье».

Эйра не ответила.

— Он был прав, — сказал Драгомир.

— Он всегда был прав.

Они помолчали.

— Давайте решим, — сказал Драгомир.

Он сказал это не сразу. Минут десять они сидели молча, и костёр успел догореть до красных углей. Акио подбросил в огонь хворосту. Пламя вспыхнуло, осветило лица, сложило на земле длинные дрожащие тени.

— Решим что? — спросила Эйра.

— Что нам делать дальше.

— Я же сказала, что мы будем ждать.

— Ждать можно и два дня, и всю жизнь. Это не решение.

— Но оно единственное.

— Нет. — Драгомир подался вперёд. — Есть ещё одно. Мы торговцы. Мы умеем находить то, чего другие не видят.

— Ты торгуешь словами.

— Да.

— Здесь это тебе не поможет.

— Давай хотя бы попробуем.

Он смотрел на неё в упор.

— Ты не можешь нарушить слово Совету, — медленно сказал он. — Правильно?

— Правильно.

— Ты не можешь нарушить слово отцу.

— Да.

— А слово Тае?

— Это не слово. Это просьба.

— Но ты ведь дала ей слово?

— Дала.

— Значит, ты всё-таки можешь его нарушить?

— Нет.

— Хорошо. Три слова. Все нерушимые. — Драгомир помолчал. — Теперь скажи. Что именно тебе говорит каждое из них?

Эйра нахмурилась.

— Я уже...

— Дословно.

Она помолчала.

— Совет, — начала она. — «Выполнять приказы Совета, пока они не противоречат клятве».

— Приказ какой?

— «Доставить Драгомира Харстона в Эгхстем».

— Живым?

— «Живым».

— Хорошо. Что тебе говорит Тая?

— «Доставить мальчика живым. Не причинять вреда до решения Совета».

— До решения. Значит, хоть какое-нибудь решение вскоре может быть принято.

— Может.

— А что отец?

Эйра сглотнула.

— «Никогда не поднимать руку на брата».

— Руку. — Драгомир улыбнулся. — Не «не доставлять». Не «не конвоировать». Не «не сопровождать». А «не поднимать руку».

— Это одно и то же.

— Нет.

Она замолчала.

— Приказ Совета, — продолжал Драгомир, не торопясь, — доставить меня в Эгхстем. Но не сказано, как. И по какой дороге. И сколько это займёт по времени.

— Драго...

— Слушай. — Он подался вперёд. — Ты не нарушишь приказа, если повезёшь меня в Эгхстем. Ты не нарушишь слова отцу, если не поднимешь на меня руку. Ты не нарушишь слова Тае, если мальчик будет жив до решения Совета. Всё сходится. Если наша дорога будет достаточно длинной...

Эйра упорно молчала.

Акио, слушая купца ушами, не мог оторвать от девушки глаз. Он видел, как у неё слегка дрогнули губы. Как прищурились серые глаза. Как мысль, холодная, быстрая, острая, прошла по её лицу и исчезла.

— Это лишь игра слов, — сказала она.

— Да.

— Это... — Она осеклась. — Это не прямое нарушение клятвы...

— Нет.

— Но и не её исполнение.

— Именно.

Она долго молчала.

— Ты хочешь, чтобы я вела вас в Эгхстем самым длинным путём.

— Да.

— Пока не решится наш вопрос...

— Да.

— И Серебряные...

— Будут идти с нами. Постоянно.

— Это...

— Законно.

Эйра вдруг, неожиданно для самой себя, тихо, коротко, рассмеялась.

Это был странный звук: сухой, хриплый, чуть надтреснутый, как будто бы она не смеялась совсем с самого своего рождения. Она закрыла рот ладонью, но было уже поздно.

— Харстоны, — сказала она.

— Мы всегда так.

— Нас... — Она вытерла глаза тыльной стороной руки. — Нас отец так и учил. Что любое слово можно прочитать так, как нужно. Если читать его внимательно.

— Он сам так всегда читал. И причём всё подряд...

— Да.

Они сидели, улыбаясь друг другу через огонь: усталые, грязные, измученные, и в этой улыбке, неловкой, робкой, почти детской, было больше тепла, чем во всех словах, сказанных за эту ночь.

— Нас маршрут, — сказала Эйра, снова сделав свое лицо серьёзным. — Для него нужно название.

— Какое?

— В сторону Эгхстема. Восточная дорога. С заходом в промежуточные пункты.

— Какие?

Она посмотрела на Акио.

— Кицусу.

Тишина.

Акио не шевельнулся.

— Это не по пути, — сказал Драгомир.

— Затоо по восточной дороге.

— Но мы ведь сделаем невероятно огромный крюк...

— Да.

— Три недели.

— Две — максимум.

— Это... — Драгомир помолчал. — Это то, что нужно мальчику.

— Знаю.

— Ты хочешь, чтобы он...

— Я хочу, чтобы он увидел.

— Что?

Эйра повернулась к Акио.

— Ты сказал, что идёшь домой, — произнесла она.

— Да.

— Я ведь тебе сказала: дома нет.

— Да.

— Это правда.

— Знаю.

— Ты мне не веришь.

— Я... — Акио сглотнул. — Я не знаю. Не знаю, верить, или нет... Хоть вы и говорите правду...

Эйра промолчала.

— Я не уполномочена тебе что-либо объяснять. Это тоже правда. Но вместо слов я могу тебе всё показать. Без объяснений. Ты увидишь то, о чём я говорила, и всё станет понятно.

— А если я... Не хочу?

— Тогда не пойдёшь.

— Но вы...

— Я не могу никого ни к чему принудить. — Она слегка улыбнулась. — Иначе нарушу слово.

Акио молчал.

Он смотрел на девушку, на её ровное строгое лицо, на её левую руку, на серебряный крест с одним коротким лучом. Слушал, как бьётся её сердце: медленно, ровно и без единой капли страха. И всё же, мальчик чувствовал странную, тёплую, горькую уверенность, что она говорит правду. Не только про Кицусу. Про абсолютно все сказанные слова.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Хорошо?

— Я пойду с вами.

— Ты в этом уверен?

— Нет. — Он поднял голову. — Но я должен.

Эйра кивнула.

— Тогда до рассвета, — сказала она. — Нужно поспать.

Девушка поднялась.

И сделала это так же легко, как садилась. Одним плавным движением, без опоры. Разгладила складку на кирасе. Посмотрела на брата.

— Драго.

— Да?

— Я... — Она замолчала. Потом, очень тихо, добавила: — Мне жаль, что я тебе сказала про отца.

— Знаю.

— Нужно было сказать тебе это раньше.

— Ты не могла этого сделать.

— Наоборот, я могла.

— Нет.

— Да, — упрямо повторила она. — Просто не знала, как.

Драгомир не ответил.

Он встал, подошёл к ней, остановился в шаге. Они стояли друг против друга: высокий, сутулый, измученный купец в потёртых сапогах и серебряная воительница с короткими светлыми волосами. Ни обнять, ни отвернуться: ни то ни другое не выходило.

— Ты права, — сказал он.

— В чём?

— Нужно было сказать. Но я тоже должен был спросить.

— Что?

— Раньше. — Он помолчал. — Я мог найти тебя. Попробовать. Хотя бы один раз.

— Ты ведь не знал, где я.

— И даже не пытался узнать.

— Это...

— Это правда.

Он слегка, неловко, коснулся её плеча.

Это было короткое, лёгкое, почти незаметное движение. Ладонь на секунду легла на холодный серебряный наплечник и тут же отдёрнулась. Эйра стояла неподвижно, и по её лицу, строгому, ровному, не пробежало ни одной тени. Только в глазах, серых, ясных, на миг, всего на один удар сердца, что-то дрогнуло и потеплело.

— Спи спокойно, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я больше не сплю. Никогда

— Почему?

— Не умею.

Эйра повернулась и пошла прочь, к кольцу серебряных, и те, не говоря ни слова, молча, беззвучно, расступились, пропуская её, и снова сомкнулись.

Никто из серебряных ни с кем не разговаривал. Даже друг с другом ни разу не перекинулись словом.

Драгомир лёг на траву, закинув руки за голову, и смотрел в небо. Акио лежал рядом, прижавшись плечом к его боку, и внимательно слушал. Ночь была тёплая, безветренная и полная звёзд. Над холмом стояла тишина: плотная, спокойная, чуть тревожная. Где-то за пределами светлого круга, там, где темнели неподвижные силуэты серебряных, даже лист с дерева не упал.

— Драгомир, — тихо сказал Акио.

— М?

— Она нам не врала.

— Знаю.

— Ни разу!

— Конечно.

— Ты... — Акио помолчал. — Ты в порядке?

Драгомир долго не отвечал.

— Нет, — сказал он наконец.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что не врёшь.

Драгомир тихо, коротко, горько усмехнулся.

— Научился у тебя.

— У меня?

— Ты никогда не умел врать.

Акио смутился.

— Нет, я умею врать...

— Нет, не умеешь.

— А вот и умею!

— Нет. — Драгомир повернул к нему голову. — Ты умеешь слышать. Это совсем другое.

Они помолчали.

— Отец... — начал Драгомир и остановился.

Акио ждал.

— Он сказал: «Ты любишь слово больше, чем жизнь». — Купец смотрел в небо. — Я тогда на него обиделся. Думал, что он в очередной раз меня упрекает. А теперь...

— Что?

— Теперь я подумываю, что он мне завидовал.

Акио не ответил.

Он слушал, как дышит Драгомир: медленно, глубоко, с долгими паузами. Слушал, как по ту сторону костра бьются сто безмолвных сердец, одинаково, в такт. И как среди них, чуть быстрее, чуть теплее, чуть живее, бьётся одно.

И как же быстро мальчик под это заснул...

Но, как на зло, утро пришло серое и холодное.

Туман поднимался с земли тонкими белыми лентами, цеплялся за траву, за камни, за доспехи молчаливых воинов. Костёр давно погас. Остался только чёрный круг пепла и едва заметный дымок.

Акио проснулся от лёгкого прикосновения.

Он открыл глаза. Над ним, на корточках, сидела Эйра. Лицо у неё было спокойное и серьёзное. В руке она держала кусок хлеба.

— Ешь, — сказала она.

— Спасибо.

— Дорога нам предстоит длинная.

Она протянула хлеб и, не говоря ни слова, поднялась.

Акио откусил. Хлеб был чёрствый, но тёплый: его, видимо, грели у огня. Мальчик мельком огляделся по сторонам. Драгомир уже стоял у остывшего костра, свернув одеяло, и разговаривал с кем-то из серебряных. Тот купцу в ответ только молча кивал.

— Идём, — сказал Драгомир, обернувшись.

— Куда?

— Куда нас поведёт дорога.

Они двинулись в путь.

Серебряные шли не впереди и не позади: по краям дороги, цепочкой, на расстоянии двадцати шагов друг от друга, не приближаясь и не отставая. Их шаги были бесшумны, дыхание ровным. Они двигались как тени, и каждый, кто увидел бы эту колонну издалека, принял бы её за мираж.

Эйра шла рядом с Драгомиром.

Они не разговаривали. Просто шли, плечом к плечу, чуть в ногу, и Акио, шагавший сзади, заметил, что их шаги совпадают точь в точь. Такие же длинные, неторопливые, чуть тяжёлые движения с всё той же привычкой слегка наклонять голову вперёд. Мальчик смотрел на них и с каждой секундой уверял себя, что ему больше не страшно.

Не потому, что опасность ушла.

Она наоборот была рядом: сто человек в серебре, приказы, которые нельзя нарушить, слово, которое нельзя сдержать. Но между этими двумя, шагавшими по пыльной дороге, было что-то, что не вписывалось ни в один приказ.

— Эйра, — вдруг сказал Драгомир.

— Да?

— У тебя что-то на руке.

Девушка неспеша перевела свой взгляд сначала на одну, а потом на лругую свою руку.

На правом запястье, под серебряным наручем, виднелась тонкая выцветшая нитка. Красная. Давно потускневшая, истончившаяся, завязанная простым узелком.

— Это от матери, — сказала она.

— Я помню.

— Ты тоже такую носил.

— Давно.

— Где она?

— Я... Её потерял.

Эйра кивнула.

— У нас так связывали слово, — сказала она Акио, не оборачиваясь. — Красной ниткой. Когда человек что-то обещал, мать повязывала ему на руку. Пока слово не исполнено, нитка остаётся.

— А если исполнено?

— Тогда она сама рвётся.

— А если не исполнено?

— Тогда носишь, пока не умрёшь.

Акио посмотрел на её запястье.

Нитка была очень старая. Но не порванная.

Драгомир молчал.

Он шёл, глядя прямо перед собой, и вдруг, очень тихо, будто разговаривая сам с собой, сказал:

— У меня в сапоге.

— Что?

— В сапоге. На голенище. — Он остановился. — Две буквы. Красные. Кривые.

Эйра остановилась тоже.

— Какие буквы?

— «Д Р». Это... — Он нахмурился. — Не помню, откуда они взялись. Но я чувствую от низ какое-то приятное тепло...

Драгомир присел, отогнул мягкую кожу и показал. Красные стежки, неровные, кривоватые, чуть расползшиеся у основания, как два маленьких старательных цветка.

Эйра смотрела на них долго.

— Красной нитью, — сказала она.

— Да.

— И кто их тебе подарил?

— Не знаю.

Она подняла глаза.

Но уже не на своего брата. На мальчика, стоявшего в нескольких шагах позади, в белой шапке, надвинутой на самые брови, с лицом, которое вдруг, неожиданно, залилось краской.

Акио опустил голову.

Эйра ничего не сказала.

Она только очень, очень тихо, так, чтобы слышал один он, выдохнула:

— Понятно.

Это была не ложь и не правда. Простое, короткое, тёплое и даже неожиданно мягкое слово. Акио почувствовал, как у него горят уши под шапкой, и торопливо зашагал вперёд, обгоняя обоих, уткнув свои глаза в землю.

Дорога вела на восток.

Солнце поднималось над холмами, разгоняя туман, и в его косых, золотых лучах серебряные доспехи сверкали, как тысячи крошечных огней. Колонна шла молча, ровно и без лязга. И никто, ни Акио, ни Драгомир, ни Эйра, не оглянулся назад, туда, где на пустом холме догорали последние искры ночного костра.

Глава 26. Поле, где пахнет мандаринами

Десять дней они шли на восток, но всю дорогу никто из них не говорил о том, куда же именно.

Дорога была длинная, пыльная и без единого поворота. Она тянулась через выжженные холмы и сухие рощи, мимо пустых деревень, мимо колодцев, в которых давно не было воды, и чем дальше они уходили, тем реже им по пути попадались люди. Сначала исчезли торговцы. Потом пастухи. Потом даже нищие, которые обычно селятся везде, где проходит хоть кто-нибудь. На дороге с путниками остались только ветер, сухая трава и ровный, мерный, безмолвный шаг ста серебряных воинов, которые двигались по обочинам дороги и никогда не приближались и никогда не отставали.

Акио привык к ним всего навсего на третий день пути.

Это было странное привыкание: так привыкают к тени, которая не отстаёт, или же к шуму далёкой, но громкой реки. Мальчик даже перестал вздрагивать, когда на закате в траве возникали неподвижные тени. Перестал прислушиваться к их дыханию. Только по ночам, в полусне лёжа у костра и глядя на звёзды, он иногда ловил себя на том, что всё-таки считает их сердца. И все они до единого были ровными и одинаковыми, как работа одного огромного механизма. И каждый раз сбивался на сотом.

Сотое билось иначе. Чуть быстрее. Чуть теплее.

Сотое билось совсем рядом с Акио, по ту сторону огня.

— Ты опять не спишь, — говорил Драгомир, не открывая глаз.

— Я слушаю.

— Что?

— Её.

— Ты же знаешь, что она не спит.

— Всё равно.

— Тогда зачем вообще слушать?

Акио не отвечал. Он не знал, как объяснить, что слушает вовсе не звук, а его отсутствие. Те паузы, которые Эйра оставляет между словами, когда не может сказать всего и не может солгать. Эти паузы были тяжёлые и плотные, как мокрый песок. В них помещалось больше, чем в любых её фразах.

На четвёртый день Эйра съела мёд полностью.

Это случилось без предупреждения. Путники сидели на краю пересохшего русла, жевали вчерашние лепёшки, и Драгомир, перебирая вещи в мешке, вдруг наткнулся на что-то круглое, глиняное, обмотанное тряпкой. Кринка Мирослава. Он совсем про неё забыл. Мёд в ней за две недели потемнел и загустел, но остался золотым, и когда купец сорвал воск, по русловой тишине поплыл густой, тёплый, сладкий запах цветущего луга.

Эйра, сидевшая в стороне, на корточках, чистившая меч, на мгновение замерла.

Она не подняла головы. Не изменила позы. Только рука, державшая тряпку, остановилась на полпути, и Акио услышал, как у неё на секунду перехватило дыхание.

— Хочешь мёда? — спросил Драгомир.

— Нет.

— Ты врёшь.

— Нет. — Она наконец посмотрела на него. — Я не хочу. Но...

— Но?

— Отстань от меня с глупыми расспросами.

Драгомир помолчал.

И спустя секунду протянул ей кринку.

Эйра не взяла сразу. Смотрела на глиняный бок, на тёмный мёд, на пальцы брата, перемазанные воском. В её лице, строгом и бледном, не дрогнуло ни одной черты. Но Акио видел, как медленно сжимаются её пальцы на рукояти меча.

— Я не ела мёд целых четырнадцать лет, — сказала она ровно.

— Почему?

— Не положено.

— Кем?

— Мной. — Она взяла кринку обеими руками. — Это моя собственная клятва. Не Совету. Себе.

— Какая?

— Что я не буду пробовать ничего, что напоминает дом, пока в него не вернусь.

Она замолчала.

Подняла кринку, зачерпнула пальцем густой золотистый комок и очень медленно, осторожно, будто боясь, что он в ту же секунду исчезнет, поднесла ко рту.

Никто не двигался.

Эйра закрыла глаза. На секунду-две. Потом открыла их, и лицо у неё было совершенно спокойное, ровное, неподвижное. Только по щеке, по холодной серебряной скуле, медленно, не оставляя следа, скатилась одна-единственная капля.

— Я не вернулась, — сказала она. — Но думаю, что мне уже кое-что можно.

— Ты нарушила слово самой себе? — тихо спросил Акио.

— Нет. — Она покачала головой. — Я его исполнила.

— Как?

— Я снова дома.

Она посмотрела на Драгомира.

Но он не ответил. Только кивнул, один раз, коротко, и отвернулся к руслу, делая вид, что разглядывает в нём сухие камни. Но Акио отчетливо слышал, что у купца грудь вздымалась так, будто он только что пробежал целый марафон.

Эйра уже когда-то успела съесть всю кринку. Хорошо хоть сам горшочек уцелел...

А к вечеру, пока Драгомир разводил костёр, девушка незаметно подошла к Акио, сидевшему на камне, и без предисловий спросила:

— На что ты проверяешь меня?

— А? Что?

— Каждый вечер. Ты меня слушаешь. Я слышу, как ты слушаешь.

Акио смутился.

— Я не...

— Это правда?

— Нет, — выдохнул он. — Да. Проверяю.

— Зачем?

— Чтобы знать.

— Что именно?

— Что вы не врёте.

— Я не могу тебе врать, ты же это знаешь.

— Да, знаю. Вы мне действительно не врёте. Но вы не говорите всего.

Эйра медленно кивнула.

— Это тоже правда, — сказала она. — Тогда, спрашивай меня.

— О чём?

— Спрашивай у меня всё, что хочешь. И я тебе на это отвечу. Сколько смогу.

Акио долго молчал. Потом, почти шёпотом, спросил:

— Вам страшно?

— Да.

— Чего?

— Я страшусь того, что ты увидишь, когда мы придём.

— А что я увижу?

— Ничего не могу тебе про это сказать.

— Это значит, что там всё плохо.

— Это значит, что я не уполномочена объяснять тебе каждый свой вдох. Я обещала тебе ответить на вопросы, а не объяснять их.

— Это одно и то же.

Она едва заметно, уголком рта, улыбнулась.

— Ты умный, — сказала она.

— Это не ответ.

— Конечно, не ответ. Это наблюдение.

Мальчик засмеялся.

Это было довольно неожиданно: тихий, короткий, сдавленный смех, от которого у него самого дрогнули плечи. Он давно не смеялся так: просто, без причины, от странной облегчённой горечи. Эйра смотрела на него, чуть склонив голову набок, и в её серых глазах, ровных, пустых, мелькнуло что-то мягкое.

— Ты похож на него, — сказала она.

— На кого?

— На моего брата.

— А вот ни капли и не похож!

— Ты слушаешь, как он. Не слова, а то, что скрывается за ними.

Акио не нашёл, что ответить.

Он смотрел, как она возвращается к костру, высокая, прямая, в серебряных латах, оставляя на сухой траве чёткие, неглубокие следы. И думал, что слово «брат» прозвучало у неё иначе, чем остальные: тише, осторожнее, как говорят о чём-то очень хрупком.

Они прошли десять дней, и на десятую ночь Драгомир написал письмо.

Он сделал это в одиночестве, отойдя от костра на несколько шагов, присев на камень и разложив на колене кусок кожи, найденный в мешке. Вместо пера он использовал заострённую щепку, вместо чернил смесь золы с водой. Писал медленно, с трудом, то и дело замирая над строкой, подбирая слова и перечёркивая написанное.

Акио наблюдал за всем этим процессом издали. И подходить к купцу мальчик даже не думал.

Закончив, Драгомир долго смотрел на кожу. Потом свернул её вчетверо, перевязал красной ниткой, достав её откуда-то из кармана, всю кривую и потрёпанную, и спрятал за пазуху, рядом с лентами, которые всё ещё лежали там, нетронутые, завёрнутые в слегка грязный платок.

Купец никому не говорил про само письмо, тем более для кого оно было. И купца об этом никто не спрашивал.

Но утром, когда путники снова тронулись в путь, Эйра, шагавшая рядом, тихо произнесла:

— Мать жива.

Драгомир не повернул головы.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты сказала мне об этом на третий день. Мимоходом.

— Я не помню.

— Ты сказала: «Мама не любит, когда я пачкаю доспехи».

Эйра замолчала.

— Это было неосторожно с моей стороны, — призналась она.

— Зато честно.

— Она до сих пор живёт у озера. В том же доме.

— Одна?

— Нет.

— А с кем тогда?

Эйра ничего не ответила.

Драгомир кивнул, как будто уже получил ответ на свой вопрос, и больше не спрашивал. Они шли рядом, плечом к плечу, и только по тому, как он слегка прикусил губу, Акио понял, что молчаливый ответ его не успокоил, но и не испугал.

— Она не получала писем, — вдруг сказала Эйра.

— Целых три года...

— Да.

— Я ей как-нибудь напишу.

— Хорошо.

— Ты же его передашь?

— Ничего не могу обещать.

— Почему?

— Потому что новых слов мне давать нельзя. — Она украдкой посмотрела на него. — Но я постараюсь так, чтобы это не было обещанием.

Драгомир улыбнулся.

— Это очень по-нашему.

— Да, — сказала она. — Это очень по-нашему.

За два дня до цели Серебряные остановились.

Это произошло утром, когда колонна вышла на длинный пологий холм, с вершины которого открывался вид на бескрайнюю равнину. Земля внизу была ровная, зелёная, чуть светлее, чем вокруг, и тянулась до самого горизонта. Ни дорог, ни деревень, ни деревьев. Одна только трава вокруг да около...

Путники остановились все разом.

И сотня человек в серебряных латах, до этого шагавших по обочинам, молча, не переглядываясь, выстроились в одну линию, вдоль едва заметной борозды на земле, которая тянулась от холма вправо и влево, насколько хватало глаз. Борозда была неглубокая, заросшая травой, почти незаметная. Но Акио, подойдя ближе, заметил: она шла идеально ровно, без изгибов, без поворотов, как будто её начертили по линейке.

Серебряные стояли, не пересекая её.

Они не стояли испуганно или нерешительно. Они стояли перед этой бороздой словно перед закрытой дверью.

— Они дальше не пойдут, — тихо сказала Эйра.

— Почему? — спросил Драгомир.

— Слово их не пускает дальше.

— Какое?

— Всякое. — Она смотрела на траву за бороздой. — Это место не наше. Оно намного старше даже самой Церкви. Земля вокруг Кицусу помнит клятву.

— Какую?

— Не могу сказать.

— Но ты уже говоришь: «земля помнит».

— Да.

— Это значит...

— Что тот, кто пересечет черту с ложью в сердце, обратно не возвращается. — Эйра слегка повернула голову. — А те, кто идёт без лжи, спокойно проходят и уходят.

— Как тот туман?

— Именно. Как туман.

Она замолчала.

— Но Серебряные не лгут, — медленно сказал Драгомир. — Так почему...

— Потому что они не просто не лгут. — Эйра подбирала слова. — Они несут чужое слово. То, которое им дали. А земля слышит его.

— И не пускает их...

— Да.

— А как же ты?

— Я пройду дальше. За меня не беспокойся.

— Почему?

— Потому что у меня есть своё слово.

Эйра бесстрашно шагнула вперёд.

Серебряные не пошевелились. Ни один не повернул головы. Они стояли ровной серебряной линией, как стена, как ограда, и Эйра, проходя мимо, не посмотрела ни на одного. Она просто переступила борозду одним неторопливым шагом, и на мгновение Акио показалось, что воздух вокруг неё дрогнул.

Эйра обернулась на путников.

— Вы идёте или как?

Драгомир посмотрел на Акио.

— Ты готов?

— Нет.

— Ну если уж ты не готов, то я — тем более...

— Тогда... Пойдем вместе.

Но после того, как они переступили борозду, ничего не произошло. Не было ни звука, ни света, ни вспышки. Только ветер, сухой и тёплый, коснулся лиц, и трава под ногами вдруг, на одно мгновение, шевельнулась, будто глубоко вдохнула.

Два дня они шли по равнине, и она казалась бесконечной.

Это была совсем другая земля. Ровная и гладкая, без единого камешка, без единой ямки. Трава стояла густая, мягкая, коротко подстриженная, и в ней не слышалось ни кузнечиков, ни птиц, ни даже шороха мышей. Ничего. И никого... Только ветер, который гнал по зелёному морю длинные серебристые волны, и тихий, ровный, едва уловимый шум... Не то травы, не то воздуха, не то чего-то ещё.

Акио шёл впереди планеты всей.

Ноги мальчика сами по себе несли его вперёд, быстрее, чем нужно, чуть вприпрыжку, словно шли по уже давно знакомой дороге. И Драгомир с Эйрой, шагавшие позади, никак не пытались его остановить.

— Он знает дорогу к родному дому, — тихо сказала Эйра.

— Откуда?

— Земля ему подсказывает.

— Он и землю слышит что ли?

— Земля с ним не говорит. — Она смотрела ему в спину. — Она ему подсказывает направление.

Драгомир молча кивнул.

На второй день, к вечеру, равнина перед ними изменилась.

Трава стала выше, гуще и намного насыщеннее. Воздух заметно потеплел. И откуда-то издалека, из-за горизонта, потянуло странным запахом.

Сладким, цитрусовым, чуть горьковатым, совершенно неуместным здесь, на голой холодной равнине в конце осени.

Акио остановился.

Он стоял, не двигаясь, запрокинув голову, и жадно, глубоко, втягивал воздух. Лицо у него стало белым. Руки, висевшие вдоль тела, мелко дрожали.

— Что? — тихо спросил Драгомир.

— Запах...

— Какой?

— Мандарины!

— Прямо здесь?

— Да.

— Не может быть.

— А вот ещё как может!

Мальчик тут же пошёл дальше: медленно, осторожно, будто боялся спугнуть все мандарины. Потом шаг его чуть ускорился. А потом Акио и вовсе побежал.

Драгомир и Эйра, не говоря ни слова, бросились вслед за ним.

Они бежали по высокой траве, и она хлестала по ногам, оставляя на штанах зелёные полосы. Небо над головой наливалось багровым, золотым, оранжевым: огромное закатное небо, какого не бывает в городах. Тени ложились друг на друга длинными, тоникими, дрожащими силуэтами. И запах мандаринов в воздухе становился всё сильнее, всё гуще, всё ближе, пока наконец не накрыл всех с головой.

Акио остановился.

Трава перед ним расступилась в стороны.

Мальчик стоял на краю огромного ровного круга, поросшего короткой, мягкой, изумрудной травой, и круг этот лежал в центре равнины, как зрачок в огромном зелёном глазу. Он был идеально круглым: не нарисованным и не вырезанным, а будто выросшим сам собой, с чёткими, почти невидимыми краями. Ни камней, ни ям, ни обломков, ни следов. Только трава, ровная и густая, переливавшаяся в закатном свете чистого, ослепляющего золота.

А в самом центре, на крошечном холмике, стояло дерево.

Небольшое и невысокое, зато раскидистое, с гладкой серой корой и густой тёмной листвой. Оно росло совсем одно, в окружении полной пустоты, и на каждой его ветке, на каждом сучке, среди блестящих листьев, ярко горели оранжевые шарики. Мандарины. Десятки. Сотни. Если не тысячи... Спелые, круглые, тяжёлые, почти светящиеся в закатных лучах.

Оно казалось сном. Чем-то поистине невозможным.

Ведь в это время года, на этой широте, в такой земле ничего подобного расти не могло.

— Кицусу, — сказала Эйра.

Мальчик, хоть и услышал слова Эйры, стоял неподвижно и смотрел на дерево, на круглые огоньки, на бескрайнюю пустую зелень вокруг, и лицо его, обычно живое и дерзкое, стало совершенно пустым. Ни страха, ни удивления, ни боли. Просто пустота, глубокая и спокойная, как дно давно брошенного колодца.

— Наконец-то я здесь, — сказал он.

— Да.

— Это... Был город. Большой город...

— Правда? И насколько де он был большим?

— Где все дома?

Эйра молчала.

— Где улицы? — повторил он. — Где стены? Где... — Голос у него сорвался. — Где все люди?

На этот вопрос мальчику не ответил никто. Ни мандарины, ни даже Эйра.

Но не потому, что она из вредности не хотела. А потому, что не могла. И Акио слышал это. Слышал, как у неё в горле застрял комок, как дыхание стало прерывистым, неровным. Девушка стояла как статуя, прямая и неподвижная, и по её лицу, строгому, бледному, не пробегало ни одной тени. Только руки, сжатые в кулаки, медленно, мучительно, белели в костяшках.

— Я не уполномочена, — сказала она наконец.

— Это не ответ!

— Конечно.

— Так скажите! Вы же знаете, что здесь произошло!

— Не могу.

— Нет, можешь! Говори давай!

Акио рывком повернулся к ней.

Лицо у него было мокрым, но он этого не замечал. Слёзы стекали тонкими ручейками сами по себе, по щекам, по подбородку, капали на ворот рубахи, и он даже не пытался их вытирать. Глаза горели ярким, лихорадочным зелёным огнём.

— Вы привели меня сюда, — сказал он. — Вы сказали: «Я покажу». Вот. Показали. Здесь ничего нет. Ничего! Где мой дом?

— Он здесь.

— Где?

— Под твоими ногами.

Эйра сказала это тихо, почти беззвучно, и слова упали в закатную тишину, как камни в воду.

Акио замер.

Драгомир, стоявший позади, медленно, очень медленно, выдохнул.

— Под ногами... — повторил Акио.

— Да.

— И что это значит?

— Я сказала тебе всё, что могу сказать.

— Нет! Ты можешь сказать больше!

— Не могу.

Мальчик смотрел на неё долго. Потом, не сказав ни слова, опустился на колени.

Трава под ним была мягкая и тёплая, как подушка. Он положил ладони на землю, прижал их, растопырив пальцы, и закрыл глаза. Потом, очень осторожно, будто боясь, что она рассыплется, снял с головы шапку склонился и прижался ушами к земле.

Слушал.

Прошла минута. Две. Три. Мальчик не двигался. И вряд ли дышал...

Он просто лежал, прижимаясь своей головой к траве, и лицо его, белое и неподвижное, в красном свете заката казалось высеченным из чистого мрамора.

Драгомир хотел подойти. Но Эйра остановила его, положив руку ему на плечо.

— Не надо.

— Но он ведь...

— Я сказала — не надо.

Драгомир вопреки своему желанию подойти к Акио замер.

А в это время, где-то далеко, на самом краю равнины, закричала птица, одинокая, высокая, и крик её растаял в тишине. Ветер стих. Трава перестала шелестеть. Всё вокруг словно затаило дыхание.

Акио лежал.

Что он слышал, не знал никто. Ни Драгомир, ни Эйра, ни даже закат. Но по его лицу, медленно и неумолимо, шли перемены. Сначала недоверие. Потом растерянность. Потом что-то острое и испуганное, как у человека, который услышал знакомый голос там, где никого не должно быть. Потом узнавание. А затем пришел и страх. Но вслед за страхом пришло то, чему отродясь не было имени. Не радость и не горе, а что-то огромное, тихое, бездонное, от чего у мальчика дрогнули губы.

Он приоткрыл рот.

И произнёс одно слово.

Шёпотом, едва слышно, так, что Драгомир, стоявший в десяти шагах, скорее угадал сказанное мальчиком слово, нежели чем услышал.

— Тихо.

Эйра закрыла глаза.

Драгомир почувствовал, как по спине бежит холод.

— Что? — выдохнул он.

— Он что-то слышит, — сказала Эйра. — Тихо.

— Что? Что он слышит?

— Не знаю.

— Ты опять врёшь мне.

— Нет. — Она открыла глаза. — Я правда не знаю, что или кого он слышит.

Акио поднял голову.

Лицо его было совсем детским. Растерянным, испуганным, мокрым, с прилипшими к щекам травинками. Он смотрел на них, не видя, и в зелёных глазах его, огромных и тёмных, стояло что-то, чего Драгомир никогда не видел.

— Они там, — сказал он.

— Кто? — спросил Драгомир.

— Все. — Он говорил медленно, осторожно, подбирая слова. — Я слышу... Не голоса. Не дыхание. Что-то... — Он сглотнул. — Как будто очень много людей лежат и ждут. И молчат.

— Они живы?

— Я не знаю...

— Они...

— Тихо.

Он повторил это слово ещё раз, но уже иначе, не как открытие, а как просьбу: ему, им, самой земле.

— Тихо. Тихо. Я здесь.

Он положил ладонь на траву.

Земля не ответила. Но Акио, не отрывая руки, вдруг резко, судорожно вздохнул, будто его толкнули в грудь.

— Что? — вскрикнул Драгомир.

— Тепло.

— Что?

— Она тёплая. Земля. — Акио смотрел на ладонь. — Тёплая. Как живая.

— Может, это всё закат.

— Нет.

Акио встал.

Медленно, неловко, шатаясь, как после долгой болезни. Постоял, оглядываясь по сторонам, и подошёл вплотную к дереву. К тонкой серой коре, к тёмной листве, к ярким оранжевым плодам. Драгомир и Эйра двинулись следом, но остановились у края холмика. Подходить ближе было нельзя. Акио чувствовал это, и остальные путники тоже.

Мальчик протянул руку, коснулся коры. Она была тёплой, шелковисто-гладкой, и самое главное — живой. Он провёл по ней ладонью, снизу вверх, и дерево чуть заметно дрогнуло, будто отвечая Акио теплым приветом.

Он поднял глаза.

Мандарины висели совсем низко, на расстоянии вытянутой руки. Все были круглые, тяжёлые, налитые чистым янтарем. Акио выбрал один, самый крупный, ярко-оранжевый, с гладкой блестящей кожурой, и осторожно сорвал.

Плод лёг в ладонь тёплой тяжестью.

Акио не стал его чистить. Просто поднёс к лицу, закрыл глаза и вдохнул глубоко и жадно, да так, что голова пошла ходуном.

И мир вокруг тотчас изменился.

Акио бежал.

Это было первое, что он почувствовал. Ветер ласково гладил его по лицу, мягкая, рыхлая земля под босыми ногами, и бесконечное, безудержное, счастливое чувство бега. Он был маленьким. Совсем маленьким: ниже, чем сейчас, с короткими руками и тонкими ногами. Волосы лезли в глаза. Кожа пахла дымом и мёдом.

Вокруг были дома.

Деревянные, невысокие, с покатыми крышами и резными ставнями. Они стояли тесно, плечом к плечу, вдоль узких, мощёных тёмным камнем улиц, и из окон, из дверей, из каждой щели лился тёплый жёлтый свет. На крышах горели фонарики: красные, синие, золотые, и каждый покачивался на ветру, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Люди.

Их было просто невообразимо много. Они шли по улицам, смеялись, пели, толкались, держали в руках лепёшки, пряники, свёртки с гостинцами. У многих на лицах были маски: смешные, острые, с торчащими ушами и узкими раскосыми прорезями для глаз. Берёзовые. Лисьи.

Праздник.

Он его знал и прекрасно помнил. В этот день все семьи вместе. Сегодня можно было делать всё.

Акио бежал между ними, ловко, юрко, не задевая никого, обгоняя, огибая, ныряя под руки. Кто-то смеялся ему вслед. Кто-то хватал за воротник и тут же отпускал. Кто-то сунул в ладонь горячий пирожок. Он схватил его на лету и откусил, не останавливаясь.

— Лисёнок! — крикнул кто-то. — Не убегай от нас далеко!

Он засмеялся.

Это был его собственный смех: звонкий, неудержимый и чистый. Он не слышал его уже много лет.

Улица быстро вывела его на площадь.

Огромную, круглую, залитую светом. Посреди неё горели три больших костра, и вокруг них в медленном, торжественном танце кружились люди в масках. Музыка: дудки, бубны, длинные тонкие струны. Запах: дымом, мёдом, пряностями и чем-то свежим, острым, цитрусовым.

Мандарины.

Он остановился.

На краю площади, у стены низкого дома, сидел старик. Седой, сухой, с длинной белой бородой и морщинистым добрым лицом. Перед ним стояла корзина, доверху наполненная оранжевыми шариками, и он, не торопясь, чистил один из них большими, узловатыми пальцами.

Старик поднял глаза.

Увидел подбежавшего мальчика, улыбнулся, и в его улыбке, тёплой, мудрой, чуть усталой, было что-то такое, от чего у Акио дрогнуло в груди.

— Иди сюда, — сказал старик. — Присядь.

Акио подбежал ни секунды не раздумывая.

Старик протянул ему половинку очищенного мандарина: сочную, тёплую, душистую. Кроха взял, засунул всю в рот и зажмурился от кисло-сладкого сока.

— Вкусно?

— Да!

— Это с нашего дерева. — Старик погладил его по голове: легко, ласково, одним движением. — Первое. Оно всегда плодоносит в этот день. Какая бы погода ни была на дворе...

— А почему?

— Потому что оно помнит.

— Что помнит?

Старик не ответил.

Он только слегка улыбнулся, поднял правую руку и, не торопясь, приложил два пальца к бровям.

Жест был простой, плавный, почти незаметный. Но мальчик знал его. Знал, как знал запах мандаринов, вкус мёда, тепло улицы с веселыми огоньками. Это был жест приветствия. Старый и давний, но до страха тайный. Он означал: «Я вижу тебя. Я знаю, кто ты».

Мальчик поднял руку и ответил тем же.

— Умница, — прошептал старик.

Акио стало так тепло, что захотелось плакать.

Он сидел рядом, прижавшись плечом к старому, тёплому, пахнущему табаком и травами боку, ел мандарин и смотрел, как кружатся в огне люди в лисьих масках. И ему казалось, что так будет всегда. Что праздник никогда не закончится. Что на свете не нужно будет ничего бояться. И не надо будет ни от кого прятаться...

Но откуда-то издалека, из-за костров, из-за музыки, из-за смеха, вдруг донёсся другой звук.

Тонкий. Низкий. Далёкий.

Колокол.

Он поднял голову.

Старик перестал улыбаться.

— Тихо, — сказал он вдруг.

— Что?

— Тихо, лисёнок.

— Что случилось?

— Ничего.

— Это...

— Ничего.

Старик поднялся.

Он взял мальчика за плечи и крепко, почти больно, прижал к себе. От него пахло дымом и мандаринами. Сердце билось быстро, быстро, быстро.

— Слушай, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только он. — Что бы ни случилось. Что бы ты ни услышал. Ты мои слова уж запомни. Ты...

Звук колокола стал громче.

Огонь на площади дрогнул.

И всё оборвалось.

Боль пришла первой.

Не откуда-то, а отовсюду сразу. Она ударила в спину, под лопатки, ниже, в самый позвоночник, расплылась по бёдрам, рёбрам, плечам болью раскалённой, острой и нестерпимой. Акио закричал во весь голос.

И крик вышел его словно чужой: высокий, звенящий, многоголосый. Он вырвался из горла сам, без его воли, и эхом покатился по пустой равнине. Мандарин выпал из пальцев и упал в траву. Ноги подогнулись. Акио рухнул на колени, потом на бок, судорожно, до хруста, выгибаясь всем телом.

— Акио! — закричал Драгомир.

Купец бросился вперёд.

Эйра не остановила его. Да и не успела бы...

Драгомир добежал до дерева, упал на колени рядом с мальчиком, схватил его за плечи. Тот бился в его руках, как в лихорадке, задыхаясь, хрипя, цепляясь пальцами за траву. Лицо у него было мокрое, багровое, исказившееся от боли. Глаза закатились. Из горла вырывался тонкий, надрывный, нечеловеческий стон.

— Что с ним? — закричал купец. — Что происходит?!

— Я не знаю, — сказала Эйра.

Голос её стал уже не таким спокойным.

Слишком неспокойным.

— Ты знаешь!

— Нет.

— Ты...

— Смотри на него.

Драгомир повернул голову.

Спина мальчика выгибалась дугой. Под рубахой, ниже лопаток, там, где обычно лежал спрятанный хвост, что-то двигалось. Горбилось, надувалось, пульсировало. Ткань натягивалась, трещала, расходилась по швам. Рыжий мех, яркий, густой, живой, один и тот же, который Драгомир видел сотни раз, вывалился из разрыва, взъерошенный и влажный.

Это был лисий хвост.

Но рядом, чуть выше, из-под ткани, из той же прорехи, вырывалось что-то другое.

Тонкое. Узкое. Бледное. И всё я ярких красных полосах. Оно было совсем не рыжим, а скорее цвета выцветшей меди, цвета старого золота, цвета осенней листвы после долгих дождей. Оно извивалось, дрожало, неловко, неуверенно, как только что родившийся зверёныш. Оно было короче первого, намного тоньше, в разы слабее, и мех на нём лежал не густой, а редкий, мягкий, мокрый.

Второй хвост.

Он вылезал медленно, с трудом, сантиметр за сантиметром, и каждый сантиметр давался Акио так, будто из него вытаскивали толстый раскаленный прут. Мальчик кричал, захлёбываясь, вцепившись в руку Драгомира выпущенными когтями, и купец чувствовал, как под его ладонью тело дрожит и горит, словно в огне.

— Дыши! — кричал он. — Дыши, слышишь?! Не держи боль! Дыши!

— Больно! — выдавил Акио, еще сильнее сдавив когтями руку купца.

— Знаю! Дыши!

— Я не могу!

— Можешь! Слушай меня! Вдох! Раз! Два! Три!

Акио, задыхаясь, повиновался.

Вдох. Короткий, рваный, мучительный. Выдох. Ещё вдох. Ещё. С каждым вдохом боль медленно, неохотно, начинала отступать. Не исчезала, а слабела, меняла форму, превращалась из острой в тупую, из рвущей в ноющую.

Хвост наконец-то выскользнул до конца.

Он лёг на траву рядом с первым: тонкий, бледный, чуть влажный, с едва заметным белым кончиком. Оба хвоста дрожали. Один рыжий и пушистый. Другой бледный и гладкий. Они лежали, почти касаясь друг друга, и в закатном свете, золотом и красном, казались двумя живыми огоньками.

Крик оборвался в ту же секунду.

Акио лежал, раскинувшись, на спине, тяжело, хрипло дыша. Лицо у него было серое, мокрое, измученное. Волосы прилипли ко лбу. Белая шапка слетела и валялась в траве в двух шагах. Уши, острые, рыжие, прижались к голове и дрожали, как листья на ветру.

— Акио, — прошептал Драгомир.

Мальчик открыл глаза.

Они были зелёные. Огромные, ясные, влажные, и в них не было ни боли, ни страха. Только странная, глубокая, тихая тишина.

— Я вспомнил, — сказал он.

— Что?

— Старика. — Он слабо улыбнулся. — И мандарины. И... — Он замолчал. — Тихо.

— Что «тихо»?

— Он сказал: «Тихо».

— Кто?

— Не помню. — Акио шевельнул пальцами. — Но он был. Он меня... Любил. Правда...

Драгомир не нашёл слов.

Он сидел на коленях, держа мальчика за плечи, и по лицу его, грязному, исцарапанному, постаревшему, медленно, беззвучно текли слёзы. Он не вытирал их. Не замечал. Просто смотрел на два хвоста, лежащих на траве, и на мальчишку, который вдруг, неожиданно, перестал им быть.

Нет. Не перестал.

Этот мальчишка стал чем-то большим.

— Драго, — тихо сказала Эйра.

Он не оглянулся.

— Что?

— Он растёт.

— Знаю.

— Это... — Она осеклась. — Это не должно было случиться так быстро.

— Почему?

— Потому что об этом Совет всё знает.

Драгомир поднял голову.

Эйра стояла в нескольких шагах неподвижно, выпрямив спину, а лицо её было бело, как мел, и глаза стали чуть расширенными. Она смотрела на два хвоста испепеляющим взглядом, словно это были не два хвоста... А нечто, о чем не то что говорить, даже вспоминать страшно...

— Совет всё знает, — повторила она. — Что девять хвостов означают девять... — Она запнулась. — Что с каждым хвостом он будет становиться все сильнее.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что я не могу лгать Совету.

Она произнесла это ровно.

Но Драгомир, знавший её с детства, услышал в этой ровности то, чего не слышал никто другой. Тонкую, натянутую до предела, готовую в любой момент лопнуть нить.

— Если меня спросят, вырос ли хвост, то я скажу правду, — продолжала она. — Если меня спросят, сколько их теперь, я скажу, что теперь их два. Если меня спросят, где он, я...

— Эйра.

— ...скажу, — закончила она. — Потому что не смогу иначе.

Она опустилась на колени.

Ноги девушку уже не держали, ведь в них правды нет. Серебряные латы глухо лязгнули о землю, и этот звук, единственный за все десять дней, разнёсся над пустой равниной громко, как удар колокола.

Она сидела, глядя в траву, и руки её, большие, сильные, привыкшие держать меч, дрожали.

— Я не знаю, что делать, — сказала она тихо.

Драгомир осторожно положил Акио на траву, подложил под голову свою куртку и встал. Подошёл к сестре. Остановился. Потом, очень неловко, тяжело, опустился перед ней на колени.

— Ты не должна ничего делать, — сказал он.

— Должна.

— Нет.

— Драго, ты не понимаешь...

— Я всё прекрасно понимаю.

— Ты не...

— Послушай.

Он протянул руку и очень медленно, осторожно, коснулся её запястья: там, где под серебряным наручем тянулась красная нитка.

— Ты не нарушала слова, пока шла сюда. Правда?

— Правда.

— И ты не нарушишь его, пока будешь здесь. Правда?

— Правда.

— Значит, пока ты здесь, ты никому ничего не должна. Ни Совету. Ни Честу. Никому. Только... — Он помолчал. — Только мальчику. И мне.

Эйра подняла глаза.

— Это ведь игра слов?

— Да.

— Это не...

— Это то, что у нас осталось.

Эйра смотрела на него долго. Потом, сквозь зубы, коротко, судорожно, не то выдохнула, не то рассмеялась.

— Харстон, — сказала она.

— Да. Харстон, — согласился он.

Они сидели друг против друга, в траве, на краю пустого круга, и закат медленно угасал над ними, окрашивая в багровый цвет серебряные латы, потрёпанную куртку и два рыжих хвоста на земле.

Ветер вновь ожил.

Он прошёл по равнине широкой, мягкой волной, и трава зашуршала, зашептала на тысячи голосов. Дерево, стоявшее в центре круга, качнуло ветвями, и несколько мандаринов, оторвавшись, мягко упали в траву.

Акио, лежавший на спине, открыл глаза.

— Слышите? — спросил он.

— Что? — вздрогнул Драгомир.

— Тихо!

Он повернул голову.

И в этот миг, далеко, на краю равнины, за зелёной бескрайней гладью, на гребне невысокого холма, раздался звук.

Низкий. Гулкий. Протяжный.

Рог.

Не серебряный, ведь серебряные никогда не трубили. И даже не торговый, потому как купцы так не играют. Этот звук был тяжёлый, тёмный, торжественный, и в нём, в самой его глубине, чувствовалась некая власть. Не воинская, не княжеская, а другая, древняя и холодная.

Эйра вскочила с места, как ошпаренная.

Она сделала это одним рывком, всем телом, как будто услышала от старшего по званию команду. Лицо её мгновенно, без перехода, стало прежним: ровным, неподвижным и донельзя строгим. Но глаза, серые, пустые, живые, остались теми, что смотрели на брата секунду назад.

— Это за мной, — сказала она.

— Кто?

— Чест.

Драгомир тоже встал, пускай и поневоле.

На гребне холма, в багровом свете заката, медленно, одна за другой, возникали тёмные фигуры. Не серебряные: чёрные. Чёрные плащи, белые воротники, длинные посохи с семью золотыми куполами на навершиях. Они стояли неподвижно, не пересекая черты, и над ними, в потемневшем небе, развевался чёрный флаг с белой каймой.

Первосвященник прислал собственную армию.

— Они не войдут, — сказала Эйра. — Земля их сюда попросту не пустит.

— А как же ты?

— Я должна выйти.

— Почему?

— Потому что меня позвали. Рог звучит тогда, когда святое войско собирают в строй.

Она застегнула наплечник.

Сделала это медленно, тщательно, не торопясь, разгладила каждую складочку, поправила ремни, провела пальцами по короткому лучу креста на груди. И только потом повернулась к брату.

— Я не знаю, как мне теперь молчать, — сказала она тихо.

Это была не ложь.

И даже не правда.

Это был "третий лишний". То, что не имело своего имени, что не подпадало ни под один устав, ни под одну клятву, ни под одно слово.

— Зато я знаю, — сказал Драгомир.

— И что же мне делать?

— Просто не лги им.

— Ну... Это я умею. Но...

— Но не говори им всего.

— Это...

— Это ты тоже умеешь.

Она слабо улыбнулась.

— Ты прямо как отец.

— Нет... Я намного хуже.

— Не ври мне.

Она шагнула назад.

— Береги его, — сказала она. — Если что-то случится...

— Эйра.

— ...скажи ему, что я...

Она замолчала.

— Что? — спросил Драгомир.

— Нет. — Она покачала головой. — Не нужно. Он слышит.

Она развернулась и пошла.

Через траву, через круг, к далёкой борозде, за которой стояла серебряная линия и ждали чёрные плащи. Шла прямо, не оглядываясь, и тень её, длинная, тонкая, чёрная, тянулась по зелёной равнине, пока не растворилась в сумерках совсем.

Драгомир стоял, глядя ей вслед.

Акио, всё ещё лежавший на траве, приподнялся на локте, и два хвоста, рыжий и бледный, медленно, осторожно, шевельнулись в такт его дыханию.

— Она вернётся? — тихо спросил он.

— Не знаю.

— Но тогда...

— Я знаю только одно.

— Что?

— Что она не сказала мне главного.

— Чего же?

Драгомир покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Она сказала, что не нужно...

Он повернулся к мальчику.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Хорошо.

— Чего хорошего?

— Что не врёшь.

Акио слабо, устало улыбнулся.

Он лёг обратно под дерево, закинув руки за голову, и посмотрел на небо. Там, высоко над равниной, над кругом, над одиноким деревом с мандаринами, зажигалась первая звезда. Она была намного ярче, чем обычно. И была ближе всех остальных.

— Драгомир.

— М?

— Мне кажется, они нас слышат.

— Кто?

— Те, кто под землей.

— Что слышат?

— Что я наконец пришёл.

Драгомир ничего не ответил.

Он сел рядом, прислонившись спиной к тёплой коре дерева, и положил ладонь на траву. Она была тёплой и живой, а земля дышала в такт ударам купеческого сердца.

Драгомир закрыл глаза.

И показалось ему, на одну короткую, невозможную секунду, что где-то очень глубоко под землёй, под корнями, под тысячами и тысячами фунтов камня и глины, кто-то тихо, терпеливо, бесконечно устало выдохнул.

Глава 27. Тайна второго хвоста

Ночью дереву совсем не спалось.

Акио понял это не сразу. Он сидел, прислонившись спиной к тёплой серой коре, закутавшись в плащ так плотно, как только позволяла ткань, и долго не мог сообразить, что же именно его сейчас так сильно тревожит. А потом кое-что заметил. Листья шелестят не в такт ветру. Ветер дул с запада, ровный, слабый, а ветви качались то в одну сторону, то в другую, неторопливо, лениво, будто дышали.

Драгомир спал неподалёку, свернувшись на боку, подложив под голову свою куртку. Дышал он ровно и тихо, но Акио слышал, что сон его был неглубокий. Каждые несколько минут купец вздрагивал, шевелил пальцами, что-то бурчал себе под нос и снова затихал. Письмо для матери лежало у него за пазухой. Время от времени рука его ложилась на то место, где оно хранилось, проверяя, всё на месте ли, ничего ли не украли...

А хвосты тем временем болели.

Не сильно. С каждой минутой отзываясь ноющей, тупой, глубокой болью, какая бывает после долгого бега.

Свой привычный рыжий хвост Акио знал наизусть. Его вес, его тепло, то, как он ложился на спину и сам собой подстраивался под каждое движение. А второй был совсем другим. Тонкий, бледный и холодный настолько по-настоящему, как вода из колодца в самый жаркий день. Он не слушался от слова совсем. Лежал, свернувшись, рядом с первым, и время от времени вдруг вздрагивал, дёргался, вытягивался, будто всеми силами пытался сбежать.

Акио приходилось постоянно придерживать его рукой. А то вдруг действительно убежит куда-нибудь...

Мальчик не знал, что с ним делать. Не знал, как сидеть, как лежать, как поворачиваться. Каждый раз, когда он пытался устроиться поудобнее, он придавливал один из хвостов и тут же отдёргивался от боли, от неловкости, от странного, неприятного и чужого ощущения. Это ощущалось так, как будто мальчик учился ходить заново.

И ещё... Их нельзя было никому показывать. Ни один. Никак. Даже мельком.

Это он прекрасно понимал. Два хвоста, один рыжий, другой бледный, не спрячешь ни под какой шапкой, не выдашь ни за одну болезнь, не объяснишь никакими «слабыми ушами». Любой, кто увидит, сразу всё поймёт. А тех, кто мог увидеть, вокруг было слишком много. То чёрные плащи на гребне холма, то сотня безмолвных воинов в серебре, то ещё кто-то, о ком Акио не знал, но чьё присутствие чувствовал так же ясно, как собственную кожу.

Он стянул плащ потуже.

Ткань была тёмная, грубая, длинная, до самых щиколоток. Хвосты он прижал к спине, обмотал вокруг пояса длинным поясом и затянул так, что даже дышать стало тяжело. Но бледный хвост всё равно вырывался наркжу то одним краем, то другим, и каждый раз Акио с тихим шипением заталкивал его обратно.

— Спрячь получше, — сказал голос из темноты.

Он вздрогнул.

Драгомир не двигался. Лежал всё так же, на боку, спиной к нему, но глаза у него были открыты. Акио слышал это по дыханию.

— А я их и прячу, если ты не заметил...

— Значит плохо спрятал, раз один вываливается постоянно.

— Ну раз знаешь как лучше спрятать, так покажи, как!

— Слева.

Акио тут же проверил. Действительно... Тонкий светлый кончик выглядывал из-под плаща, чуть выше колена, и слабо светился в темноте, как лунный лучик. Акио зашипел, стиснул его ладонью и со всей силой прижал его к поясу.

— А ты, получается, не спишь? — поинтересовался Акио.

— Получается...

— И давно?

— С тех пор, как ты начал шуршать и пыхтеть.

— Не пыхтел я! Прости...

— Не за что.

Драгомир повернулся. Сел, обхватив колени, и посмотрел на мальчика. В темноте лицо его казалось усталым и старым, но глаза, внимательные и тёплые, были всё теми же.

— Больно?

— Немного.

— Врёшь.

— Не вру. — Акио поморщился, а потом невольно улыбнулся.

— Он холодный, — сказал он тихо. — Второй. Не как первый. Первый тёплый, он как... Как часть меня. А этот будто чужой.

— Но ведь он на тебе, а значит твой.

— Да, но...

— Просто он ещё не привык.

— К чему?

— К тебе.

Акио ничего не сказал.

Они сидели рядом, под деревом, в темноте, и над ними тихо шелестела листва. Где-то высоко, между ветвями, мелькнула одинокая звезда. Драгомир достал из мешка ломоть хлеба, разломил пополам и протянул ему половину.

— Ешь.

— Я не голоден.

— Ешь говорю.

Акио взял кусок и поднес ко рту.

— А что, если кто-нибудь увидит... — начал он.

— Никто не увидит.

— Но всё-таки...

— Никто, — повторил Драгомир. — Пока я рядом.

Он не уточнил, как собирается этого добиться. Не сказал ни слова о том, что будет, если кто-нибудь всё-таки заметит. Просто смотрел на мальчика спокойно и твёрдо, и Акио, неожиданно для себя, почувствовал, что верит в его последние слова.

— Ладно, — сказал он.

— Вот и хорошо.

— Ты всё ещё не спишь, — заметил Акио.

— Не сплю.

— Почему?

— Я думаю.

— О чём?

Драгомир помолчал.

— О том, что Эйра мне сказала, — произнёс он наконец. — Перед уходом. «Скажи ему, что я». Что? Что она этим хотела мне сказать?

— Я всё это слышал, — сказал Акио. — Но...

— Что?

— Она тебе не договорила. А я пока что не умею слышать того, чего мне не сказали.

— Знаю.

— Но...

— Что?

Акио задумался.

— Мне кажется, она хотела сказать, что ей жаль.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто мне так показалось.

Драгомир тихо, горько усмехнулся.

— Мне теперь тоже так кажется...

Наступившее утро выдалось ясное и холодное.

Они проснулись от солнца, что раскинулось над ними огромным багряным шаром, поднимавшегося над равниной так медленно, словно ему тоже было трудно вставать этим утром. Трава блестела от росы. Над дальним краем земли висела тонкая розовая дымка. Мандариновое дерево, стоявшее в центре круга, горело оранжевыми огоньками, и от него в чистом воздухе плыл свежий, острый запах.

Драгомир собрал все вещи в мешок.

Он сделал это с какой-то деловитой, чуть нарочитой энергией. Сложил одеяло, вытряхнул из сапог песок, а также тщательно проверил все запасы: полбуханки хлеба, скромные остатки сыра, фляга с водой и два серебряных мергина. Потом подошёл к дереву, протянул руку и сорвал мандарин. Акио довольно громко шикнул на купца.

— Нам ведь нужно что-то есть, — возразил он.

— Это не то, что едят.

— Но это ведь мандарин... Ну, еда...

— Это... — Акио запнулся. — Это его дерево. Из воспоминания...

— Оно же очень хорошо плодоносит.

— Тогда подумай, почему. Это же не просто так.

— Мне всё равно. Еда есть еда. Чего добру зря пропадать...

Драгомир очистил мандарин, отломил дольку и сунул в рот.

— Не надо! — вскрикнул Акио.

— Почему?

— Не знаю. — Мальчик осёкся. — Просто... Нельзя!

— Это же просто фрукт. Что такого в том, что я его съем?

— Нельзя!

— Акио...

— Я же тебе сказал, нельзя!

— Мандарины нужно есть по одному, — спокойно сказал Драгомир. — Если съешь сразу несколько, потом живот заболит.

Он сказал это как нечто само собой разумеющееся, с лёгкой отеческой назидательностью, и Акио, услышав, вдруг ощутил, как внутри него что-то вспыхнуло.

Это было нелепо. Глупо. Совсем не к месту. Он не злился на слова, на тон, на мандарины. Он злился на всё сразу. На хвосты, на всю боль, на потерянные воспоминания, на мёртвый город под ногами, на то, что кто-то спокойно ест плод с дерева, которое...

И мир в мгновение ока оборвался.

Без вспышки, без звука, без малейшего предупреждения. Просто что-то щёлкнуло в груди, и звуки тут же исчезли. Шелест травы. Свист ветра. Птичий крик где-то далеко. Дыхание. Затихло абсолютно всё.

Акио стоял посреди круга и слышал только удары собственного сердца.

Оно билось в ушах гулким, медленным, но на удивление ровным ритмом. Мальчик видел, как Драгомир стоит перед ним с открытым ртом и что-то очень быстро говорит, встревоженно размахивая руками. Акио видел, как шевелятся купеческие губы. Но слов с них мальчик не услышал. Ни одного. Была плотная, глухая, абсолютная тишина, в которой, кажется, не существовало даже воздуха.

Он повернул голову.

Трава колыхалась, но без постоянного шороха. Листья на дереве дрожали, но без привычного шелеста. Далеко-далеко, над краем равнины, пролетела стая птиц, и крылья их двигались беззвучно, мерно, как будто на просторах глубокого сна.

Бледный хвост дрожал у мальчика за спиной.

Он чувствовал тонкую, холодную дрожь, которая шла по позвоночнику вверх, к затылку, и растворялась где-то в основании черепа. Хвост как будто бы даже немного светился. Мальчик видел неведомый отблеск на траве. Слабый, серебристый, словно лунный, пробивавшийся даже сквозь плащ.

«Это я», подумал Акио.

Он не знал, как понял. Просто почувствовал: это он делает. Не хвост, не земля, не какое-то там колдовство. Он сам. Потому что хочет, чтобы всё замолчало.

И когда он спокойно выдохнул, звуки вновь вернулись рывком.

Ветер ударил в уши, трава зашелестела, где-то закричала птица, и громче всего, прямо над самым ухом, хрипло, срывающимся голосом, что-то невероятно громкое проорало:

— ...кио! Акио, слышишь меня?! Акио!

— Да слышу я тебя... — поморщившись, выдавил из себя Акио.

— Что с тобой случилось?!

— Ничего.

— Ты стоял как каменный! Глаза остекленели! Я кричал полминуты!

— Ну прости... Я тебя не слышал.

— Что?

— Я тебя не слышал. — Акио провёл рукой по лицу. — Совсем. Всё затихло.

— Что затихло?

— Всё.

Драгомир схватил мальчика за плечи, повернул к свету и всмотрелся в лицо. Да так тщательно, что у купца ушло на это щанятие где-то полчаса, если не больше. И при этом руки у него довольно сильно дрожали.

— Ты что, оглох? — наконец спросил он после долгого молчания.

— Нет.

— Но ты ведь сказал, что оглох...

— Нет, не я оглох. Мир.

Драгомир медленно разжал пальцы.

— Мир оглох... — повторил он.

— Да.

— Это... — Он осёкся. — Это что, твой хвост?

— Не знаю. — Акио сел на траву. — Но кажется, что... Да.

— Как? Каким образом?

— Не знаю. Я как-то сильно разозлился. И он... — Он помолчал. — Сделал так, чтобы всё было тихо.

Драгомир присел рядом.

Он вновь смотрел на мальчика долго и внимательно, спасибо хоть не так долго, как раньше. По лицу Драгомира, обычно очень подвижному, пробегали разные чувства: недоверие, тревога, любопытство, и странное острое торговое «а что, если».

— Сделай так ещё раз, — сказал он.

— Что?

— Попробуй сделать своё "тихо" ещё раз. Ну так, нарочно...

— Но я ведь не знаю, как...

— Просто попробуй.

Акио закрыл глаза.

Он пытался вспомнить, что делал. Не злость: он не мог разозлиться просто по чьему-либо заказу. Нужно было найти что-то другое. Что-то внутри, под злостью, под страхом, под вечной усталостью.

Желание тишины.

Простое, глубокое и детское: чтобы всё наконец остановилось. Чтобы никто не говорил. Чтобы никого не нужно было слушать.

Акио изо всех сил потянулся к этому.

И бледный хвост, на удивление, отозвался сразу лёгкой холодной волной, прошедшей по спине до самого мозга. Звуки дрогнули, как рябь на воде, и начали понемногу стихать. Сперва затихли те, что были далеко: птицы, ветер... Потом те, что были к мальчику ближе: шорох травы под коленями, скрип одежды... А потом и те, что были совсем рядом: дыхание Драгомира и громкий стук купеческого сердца. Всё медленно, плавно, неумолимо утопало в ватной белой тишине.

Акио открыл глаза.

Драгомир сидел напротив, и губы его двигались. Он говорил что-то: осторожно, по слогам, будто пытался передать мальчику слова через очень толстое стекло. Но как бы усердно купец не выговаривал всякие слова, Акио в конце концов просто покачал головой.

— «Не слышу» — пытался произнести мальчик вслух, хоть и не знал, получилось ли изо рта выдавить хоть какой-нибудь звук.

Но Драгомир понял мальчика. Кивнул, а затем медленно показал ладонью: «хорошо, хорошо, держись». И, ещё немного пошевелив губами, сделал жест рукой, говоря таким образом: «всё, хватит».

Акио в ту же секунду выдохнул.

Звуки вернулись мягко, как возвращается теплый свет, когда открывают ставни. Слух ожил. Сперва совсем немного, но затем уже полностью.

Акио сидел, тяжело дыша, и чувствовал, что на лбу у него выступила испарина.

— У тебя всё получилось, — сказал Драгомир.

— Да.

— Сколько?

— Что?

— Ты знаешь, сколько продержался?

— Понятия не имею...

— Минуты полторы, — сказал купец. — Может быть, две.

— Это долго?

— Для первого раза... Достаточно неплохо.

— Это... — Акио помолчал. — Это страшно?

— Для кого?

— Для меня.

Драгомир ответил не сразу.

— Нет, — сказал он наконец. — Наоборот, это полезно. Очень. Особенно когда звонят колокола.

Акио восторженно вздрогнул.

Он об этом совсем не подумал. Не думал, что плотный занавес тишины, которым он себя окружал, мог бы сделать то, чего не мог сделать ни огонь, ни слух, ни даже хитрость. Заставить умолкнуть бронзу. Акио, как только вспомнил о колоколах, подумал о том, как это больно. Как это непонятно. Как же не хочется вновь ощущать своими ушами этот треклятый звон...

— Это не то же самое, — сказал он тихо.

— Что?

— Колокола. Они звонят снаружи. А это... — Он коснулся груди. — Оно изнутри.

— Это не важно.

— Почему?

— Потому что тишина всегда одна.

Акио посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Драгомир пожал плечами. — Просто звучит правильно.

Путники кое-что заметили. Но только в полдень.

Не сразу. Сначала Акио просто почувствовал, что что-то не так. Он шёл вдоль края круга, разминая затёкшие ноги, и прислушивался к тому, как ветер шелестит в траве. Привычное для Акио занятие. Но в этот раз, сколько он ни слушал, он не мог поймать в воздухе ни одного знакомого звука.

Ни тишины. Ни тех мелких, мимолётных, живых шорохов, которые составляют мир.

Кто-то разговаривал вдалеке. Кто-то смеялся. Кто-то что-то кому-то кричал.

И Акио не слышал в этом ничего особенного.

— Драгомир, — позвал он.

— Да?

— Скажи-ка мне что-нибудь...

— Что?

— Что угодно.

— Мандарины сладкие.

Тишина.

Акио замер.

— Что? — спросил Драгомир.

— Ничего.

— Что «ничего»?

— Я не... — Он сглотнул. — Это правда?

— Что?

— То, что ты сказал.

— Про мандарины?

— Да.

— Правда. Они сладкие. Я ведь попробовал один.

Акио покачал головой.

— Я не слышу.

— Чего?

— Укола.

Драгомир нахмурился.

— Какого укола?

— Если бы это была ложь, я бы её услышал. — Акио говорил медленно, осторожно, проверяя каждое слово. — Но если это правда, то я её тоже слышу. Ведь укол не появляется... А сейчас... — Он помолчал. — Сейчас и ложь, и правда мне одинаковы...

— Ну-ка объясни поподробней.

— Скажи что-нибудь, что будет неправдой.

— Зачем?

— Ну скажи! Тебе что, сложно?

Драгомир помедлил.

Он смотрел на мальчика с каким-то странным, почти тревожным вниманием. Потом, очень спокойно, без выражения, будто читая по книге, произнёс:

— Я... Я не знаю твоего имени.

Акио замер.

Он ждал.

Ждал привычного выстрела колючей иглы в самый кончик уха. Острой тонкой боли, не оставляющей места каким-либо сомнениям. Он знал, что она будет. Драгомир знал его имя. Знал, как зовут мальчика, сидящего перед ним. Акио. Они ведь вместе прошли так много дней, делили хлеб и страх. Эта фраза была, без сомнения, ложью.

Но укола не было.

Мальчик прислушался ещё раз. И ещё. Сосредоточился так, что в висках заломило. Но воздух вокруг оставался чистым. Ни иглы, ни дрожи, ни тени.

— Ничего... — прошептал Акио.

— Ничего?

— Я не слышу ни единой лжи.

— Но это же ложь.

— Да. Конечно...

— Ты бы точно услышал её.

— Да...

Они помолчали.

— Подожди, — медленно сказал Драгомир.

— Что?

— Это... Это ведь и вправду не ложь.

— Что? Как?

— Я правда не знаю твоего имени. — Он говорил тихо, подбирая слова. — Не того, а настоящего. Я знаю только «Акио». Это... — Он запнулся. — Это то, как ты мне сам назвался. Звук. Лишь отголосок.

Акио не шевелился.

— Это ложь, — сказал он.

— Или правда.

— Это и то и другое.

— Да.

— Тогда я бы... — Он остановился. — Тогда я бы все равно не услышал.

— Почему?

— Потому что оно... Какое-то двоякое... — Акио потёр лоб. — Если бы я слышал, то всё было бы... Не знаю. Всё это как-то неровно. Как будто игла колет и не колет одновременно.

Драгомир усмехнулся.

— Значит, проверить нельзя.

— Нельзя.

— Давай проще.

Он выпрямился.

— Небо зелёное.

Тишина.

Акио закрыл глаза. Открыл. Прислушался так сильно, что на секунду показалось, будто мальчик слышит бег собственной крови по телу. Но не было ничего: ни колючки, ни зуда, ни шороха.

— Нет... Ничего не слышу, — сказал он.

— Значит, твой дар отключён.

— Да.

— А надолго ли?

— Не знаю.

Акио присел на траву.

Внутри у него, глубоко, где-то под рёбрами, медленно разливалась странная, холодная пустота. Он не мог назвать её страхом. Это было что-то другое. Неведомая потеря. Тихая и незаметная.

Акио всегда слышал любую ложь. С детства. С того дня, как проснулся в снегу. Ложь колола, правда молчала, и мир делился на тех, кому можно верить, и тех, кому нельзя.

Теперь он смотрел на Драгомира и не мог сказать, лжёт он или нет.

— Походу, это цена, — тихо сказал Драгомир.

— Что? Какая такая цена?

— Тишина. — Он присел рядом. — Ты платишь за неё своим слухом. Пока держится одно, второе молчит.

— Точно? Откуда ты знаешь?

— Это ведь логично. — Драгомир слабо улыбнулся. — За всякий дар рано или поздно придется заплатить.

— Это не смешно.

— А я и не смеюсь.

— И что же мне тогда делать?

— Ничего. Ждать.

— Пока мой слух вновь вернётся?

— Да.

— А если... Если он не вернётся?

Драгомир помолчал.

— Тогда... Ты научишься искать в словах ложь без слуха, — сказал он. — Как все.

Акио поднял голову.

— Как ты?

— Да. Как я.

— Но ты ведь не слышишь ложь.

— Верно, не слышу. — Драгомир посмотрел ему прямо в глаза. — Просто осторожно говорю дальше, чтобы собеседник сам выдал свою ложь.

Они долго сидели молча.

Над равниной медленно поднималось солнце, и тени от дерева, длинные и резкие, ползли по траве к краю круга. Где-то очень далеко, на самом краю слуха, раздавался слабый, ровный звук. То ли ветер, то ли чей-то голос, то ли дыхание земли.

— Драгомир, — сказал Акио.

— Да?

— Ты правда не знаешь моего имени?

— Нет.

— Настоящего.

— Нет.

— И тебе не...

— Что?

— Не обидно за это?

Драгомир смотрел на мальчика долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Мне просто... Интересно.

— Что?

— Какое оно. — Он слегка улыбнулся. — Твоё настоящее имя. Я думаю, оно хорошее. Короткое. Или, наоборот, длинное. Или... — Он покачал головой. — Не знаю. Но я хочу его услышать. Когда ты будешь готов.

— А если этого никогда не произойдет?

— Тогда буду звать тебя также, как и прежде: «Акио».

— Но это же не мое настоящее имя... И ты это знаешь...

— Это то, как ты мне назвался. — Драгомир пожал плечами. — Для меня этого уже достаточно. А твоё настоящее имя... Приятный бонус!

Акио молчал.

Ему казалось, что внутри у него растёт что-то тёплое и странное, не имеющее названия. Но мальчик не сказал ничего. Только слегка, едва заметно, придвинулся ближе, и плечо его коснулось плеча купца.

Акио использовал свою тишину ночью.

Не по принуждению. Не от злости. Он сделал это нарочно. Лёг на траву у корней мандаринового дерева, закрыл глаза и ласково позвал её.

Хвост ответил сразу.

Холодная волна прошла по спине, затекла в голову и мир затих. Не оборвался, как утром, а постепенно и мягко, словно кто-то неторопливо зажег огонь в лампе. Звуки гасли один за другим, пока не осталась только та самая густая, ватная, бархатная тишина.

Акио не открывал глаз.

Лежал, прижимаясь щекой к земле, и ждал. Ждал, пока утихнет его собственное сердце. Пока замрёт дыхание. Пока наконец останется только он сам и то, что лежит под ним.

Сначала не происходило ровным счётом ничего. Мальчик ощущал только теплую и мягкую землю под собой, и больше ничего... Но потом, очень медленно, из глубины, из самых недр, поднялось что-то другое.

Ощущение.

Лёгкое, ритмичное и непрерывное. Как пульс.

Акио прислушался.

Раз. Пауза. Раз. Пауза.

Нет... Тут было далеко не одно сердце.

Сперва десять. Потом сто. Потом тысячи. Они бились все вместе, но чуть вразнобой, чуть неровно, как бьются сердца у тех, кто спит. Медленно. Очень медленно. Один удар за десять секунд, за двадцать, за минуту. Они почти не двигались.

Они не были мёртвыми.

Он знал это, не зная, откуда. Мёртвые не дышат и их сердца не бьются. А здесь дышали все. Тихо, глубоко, бесконечно терпеливо. Тысячи людей, лежащие в тёмной глубине под травой и корнями, усердно ждали. Не просыпаясь. Не двигаясь. Жили в ожидании сами не зная чего.

«Тихо», подумал он.

И вдруг среди этих ровных, спящих, замедленных ударов, один сбился.

Он услышал это ясно и отчётливо, словно его любимая мелодия резко замолчала, а потом вновь заиграла. Один из ударов, где-то глубоко-глубоко, вдруг на мгновение ускорился. Потом замер. Потом ударил снова, чуть быстрее остальных.

Акио перестал дышать.

Он лежал, не шевелясь, и слушал. Он узнал это.

И мальчик ответил.

Не словами. Акио не знал языка спящих под землей. Он просто, осторожно, одним пальцем, постучал по земле.

Два раза.

Тихо. Коротко. Два лёгких удара ногтем по влажной земле.

Ничего не происходило.

Но он ждал.

Минуту. Две. Казалось, что мальчик прождал уже целую вечность. Сердце билось у самого горла. Оба хвост слегка подрагивали, и холодная тишина вокруг начинала крошиться по краям, готовая вот-вот лопнуть. Он держал её из последних сил.

И тогда, из самой глубины, из-под тысячи слоёв земли и камня, пришёл ответ.

Два удара.

Мягкие. Далёкие. Почти неслышные.

Но Акио их услышал.

Он не заплакал. Просто лежал, прижавшись лицом к траве, и губы его беззвучно шептали одно слово, которого он сам не знал:

— Я здесь.

И тишина раскололась.

Звуки вернулись плавно, как возвращается дыхание после долгого сна. Ветер. Шелест. Далёкая птица. Мальчик открыл глаза и увидел над собой звёзды. Все острые и холодные, одна сверкает ярче другой.

Рядом, на коленях, сидел Драгомир.

— Ты плачешь? — поинтересовался он.

— Нет.

— Я всё виду, не придуривайся.

— Это... — Акио вытер лицо. — Это просто трава глаза щекочет...

Драгомир ничего не сказал. Только протянул руку и, не глядя, положил ладонь мальчику на макушку. На белую шапку, на тёплую шерсть, на уши, спрятанные под ней.

— Они все живы, — прошептал Акио.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты улыбаешься, когда их слушаешь.

Акио засмеялся. Тихо и неловко, усердно преодолевая слёзы.

Брат Оттон был худым.

Даже тощим, как деревянная палка. А ещё прямым и высоким, как какая-нибудь жердь, с длинным бледным лицом и тонкими губами, над которыми, с левой стороны, тянулся белый шрам. Такой узкий и аккуратный, будто кто-то тонким коготком провёл ему по щеке. Он стоял на гребне холма, опираясь на длинный посох и смотрел на равнину молча, не мигая, с лёгким, едва заметным оттенком недовольства.

А позади него, в три ряда, стояли люди в чёрных плащах.

Их было двадцать, может, тридцать. Они не двигались и не разговаривали. Только ветер шевелил полы плащей и чёрный флаг, трепетавший над их головами.

Перед ними, на самом краю холма, у невидимой борозды, стояла Эйра.

Она пришла сюда одна. Серебряные остались позади, у линии. Она прошла между ними, не оглядываясь, и каждый из них чуть склонил голову, пропуская своего капитана. Теперь она стояла перед человеком в чёрном с посохом и ждала.

— Капитан Эйра, — сказал Оттон.

Голос у него был тонкий, вежливый, почти ласковый.

— Брат Оттон, — ответила она.

— Вы ведь знаете, кто я?

— Да.

— Значит, долго объяснять не придется. Первосвященник отец Чест послал меня сюда.

— Да.

— Мне поручено задать вам несколько вопросов.

— Я отвечу вам на них.

Оттон слегка улыбнулся.

— Вы всегда отвечаете.

— Я не могу иначе.

Оттон помолчал.

— Мальчик был в Кицусу?

— Да.

— Вы сопровождали его?

— Да.

— С какой целью?

— Чтобы ему показать.

— Показать что?

— Место.

— Какое?

— Кицусу.

— Зачем?

— Он меня об этом попросил.

Это была правда. Оттон слегка наклонил голову, словно взвешивая ответ.

— Это входило в ваш приказ?

— Нет.

— Совет предписывал вам избавиться от мальчика любым способом.

— Это предписывал отец Чест.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Совет до сих пор не принял решения.

— Вы не исполнили приказ!

— Нет.

— Почему?

— Потому что был другой.

— Какой?

— Настоятельницы Таи.

— Это не приказ.

— Это просьба.

— Вы дали слово?

— Да.

Оттон помолчал.

Он смотрел на неё долго, внимательно, и на тонком бледном лице его не отражалось абсолютно ничего. Ни гнева, ни досады, ни удивления. Только лёгкая, почти скучающая сосредоточенность, с какой наемный торгаш считает чужие деньги, которые не может сразу положить себе в карман.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь перейдем к самому важному...

— Спрашивайте меня о чем угодно.

— По моим сведениям, с мальчиком что-то произошло.

— Да.

— На том самом месте, куда вы его привели.

— Да.

— Он изменился.

— Да.

— Как?

— У него вырос хвост.

Оттон не шевельнулся.

— Который? — спросил он.

Вопрос прозвучал тихо.

В этой короткой фразе было что-то такое точное, такое холодное, что Эйра на долю секунды замерла. Не потому что не знала ответа. Потому что поняла. Оттон прекрасно знает, о чём спрашивает. Он ждал именно этого вопроса.

Она могла промолчать.

Но не могла солгать.

— Второй, — сказала она.

Тишина.

На холме, за спиной Оттона, чёрные плащи не пошевелились. Только ветер сильнее дёрнул флаг.

— Благодарю вас за тесное сотрудничество, — сказал он.

— Это всё?

— Да.

Он улыбнулся.

Улыбка была тонкая, чуть кривая из-за шрама, и в ней, как в лезвии, отражалось что-то холодное и довольное.

— Этого вполне достаточно.

Эйра медленно выдохнула.

Она поняла. Не сразу, но полностью. Он спрашивал не «сколько», а «который», потому что «сколько» могло означать что угодно. А вот «который» мог означать только одно. Порядок. Последовательность. Совет знал, что хвостов девять, и знал, что они возвращаются в определённом порядке. Первый был у мальчика всегда. Второй, как оказалось, пришел позже.

Теперь Церковь знала, что именно проснулось.

— Капитан Эйра Харстон, — сказал Оттон.

Голос его не изменился. Только теперь в нём прозвучала формальная, стальная нотка.

— Именем Совета Семи вы отстранены от командования серебряной стражей.

— Да...

— За промедление в исполнении приказа. За сокрытие сведений о преступнике. За... — Он сделал паузу. — За нарушение интересов Церкви.

— Это неправда.

— Это решение Совета.

— Это не одно и то же.

— Для вас — одно.

Эйра замолчала, прикусив язык.

Оттон был прав. Слово Совету было нерушимо, и если Совет решил, что она виновна, она должна была принять это. Любой ценой.

— Вы арестованы, — сказал Оттон. — Вас ждёт сопровождение в Эгхстем.

— Я принимаю всю ответственность за свои действия.

— И вы не будете сопротивляться во время исполнения вашего ареста по решению Ч... Совета Семи.

— Нет. Не стану

— Надеюсь, это правда.

— Да.

Оттон сделал знак своим солдатам.

Двое в чёрных плащах шагнули вперёд. Они не коснулись девушки. Остановились в шаге, по обе стороны, и один протянул руки, будто собирался снять с неё меч. Эйра отстегнула ремень сама и вложила клинок в его ладони.

— Крест, — сказал Оттон.

Она подняла руку к груди.

Серебряный крест с одним коротким лучом лежал над сердцем, ровный и холодный. Она не сняла его. Только коснулась пальцами.

— Это не снимается, — сказала она.

— Знаю.

— Пока я жива.

— Знаю.

— Тогда зачем он вам?

— Для формальности. Ничего более. Вам его обязательно вернут...

Эйра убрала руку.

Оттон не двинулся. Он смотрел на неё, и в его тонком, бледном лице вдруг, на миг, мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— У вас на запястье нитка, — сказал он.

— Да.

— Красная.

— Да.

— Что она означает?

— Моё слово.

— Данное кому?

— Отцу.

Он помолчал.

— Снимите её с себя. Сейчас же.

— Нет.

— Это приказ.

— Это... — Она подняла глаза. — Это не ваше слово. Вы не можете приказать мне нарушить чужое.

— Вполне могу. Снимите!

— Нет.

Это было сказано так ровно, так спокойно, без вызова и без страха, что Оттон на секунду замолчал.

Потом он, неожиданно, мягко, почти по-приятельски, рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Оставьте, пока что, при себе...

Эйра не двинулась.

— Я не из тех, кто отнимает у людей последнее, — добавил он. — Мне достаточно того, что вы мне уже сказали.

— И вы получили то, что хотели?

— Да.

— Это была ловушка.

— Это был вопрос.

— Но вы знали, что именно я на него отвечу.

— Да.

Он повернулся к чёрным плащам.

— Серебряные теперь подчиняются мне, — сказал он. — Капитана ведите в Эгхстем. Остальные остаются на черте. До прибытия.

— До прибытия чего? — спросила Эйра.

Оттон не ответил.

Двое в чёрном взяли её под руки осторожно, почти вежливо, но без возможности отказаться от участи. И девушка не сопротивлялась. Шла между ними, высокая, прямая, с короткими светлыми волосами и красной ниткой на запястье, и серебряная линия на холме молча расступилась, пропуская её вперёд.

На краю гребня она остановилась.

Обернулась.

Равнина лежала внизу, зелёная и тихая, в мягком вечернем свете. В центре её, на ровном круге, стояло одинокое дерево. Из-за расстояния оно казалось крошечным. Невзрачная тонкая тёмная точка с оранжевыми искрами. И рядом с ним, у самых корней, две маленькие фигурки, которые отсюда нельзя было различить.

Она смотрела на них долго.

Потом, очень тихо, одними губами, произнесла слово, которое никто из стоявших рядом не расслышал.

— Тихо.

И двинулась дальше.

А колокол пришёл уже через три дня.

Путники услышали его раньше, чем увидели.

Это было на рассвете. Акио спал у корней дерева, свернувшись под плащом, и вдруг проснулся от странного ощущения. Будто кто-то с огромной силой потянул его за невидимую нить. Он сел. Прислушался. Воздух был совершенно тих, но в этой тишине, в самой её глубине, жило что-то ещё: далёкий, низкий, едва уловимый гул.

— Драгомир... Ты слышишь? — спросил он.

— Что? — отозвался Драгомир, не открывая глаз.

— Это...

Он не договорил.

Гул усилился. Он шёл с запада, из-за горизонта, и в нём, как в струне, натянутой до предела, слышалась тяжёлая, мерная, торжественная нота. Не звон. Ещё рано. Скрип. Скрип колёс, цепей, дерева, рабочего быка. Что-то огромное и медленное двигалось по земле, приближаясь к путникам все ближе и ближе с каждой минутой.

Они вскочили разом.

На западном краю равнины, там, где небо только начинало светлеть, показалась тёмная линия. Сперва точка. Потом пятно. Потом длинная, вытянутая вереница повозок и людей, двигавшаяся, не торопясь, по пустой траве. Впереди шли двадцать быков, запряжённых попарно. За ними, на огромной платформе из толстых бревен, под чёрным покрывалом, покачивалась какая-то несуразная громада.

Колокол.

Он был размером с хижину. Бронзовый, зелёный от времени, покрытый резными узорами и затейливыми надписями. Он висел на мощной раме из дубовых балок, и при каждом движении повозки огромный язык, привязанный толстой цепью, чуть заметно покачивался, не касаясь стенок.

Рядом с повозкой шли люди в чёрном.

Десятки. Они держали в руках посохи с позолоченными набалдажниками, и в утреннем свете эти навершия блестели так ярко, что можно было ослепнуть. Впереди колонны, на высокой белой лошади, ехал худой человек с бледным лицом и тонким шрамом над губой.

— Оттон, — сказал Драгомир.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, как о нём говорили.

— Где?

— Нигде. — Купец помолчал. — Просто... Угадал.

А колонна приближалась всё ближе.

И, наконец, остановилась у линии, там, где в ряд стояли серебряные, молчаливые и неподвижные. Быки, тяжело дыша, замерли. Повозка со скрипом встала. Чёрные люди, не говоря ни слова, принялись разворачивать покрывало.

Бронза блеснула в свете восходящего солнца.

— Что они делают? — прошептал Акио.

— Что... Я не знаю.

— Они...

— Что же они хотят?

— Они хотят в него позвонить.

— Наверное, да...

— А зачем?

Драгомир не ответил, потому что сам видел подобную процессию впервые в жизни.

Он смотрел на колокол, на цепи, на людей, готовящих огромный деревянный рычаг, и лицо его, обычно такое спокойное, медленно бледнело.

— Затем, — сказал он наконец, — Чтобы закрыть землю. Раз и навсегда...

— Что?

— Чтобы те, кто внизу, не проснулись. Никогда...

— Они не проснутся! — вскрикнул Акио. — Они спят! Я слышал!

— Церковь не хочет особо рисковать.

— Но...

— Акио.

Он замолчал.

Рычаг пошёл вниз.

Это произошло медленно, невероятно медленно. Настолько медленно, что Акио успел услышать каждое постанывание трудяг. Скрип дерева. Лязг цепи. Хриплое дыхание быков. Тяжёлый, глухой, нарастающий гул, с которым огромный бронзовый язык, оторвавшись от стенки, начал свой путь к другой.

Он ударил.

Звук пришёл не сразу.

Сперва была вибрация. Глубокая и мощная, прошедшая по земле, по траве, по корням, по костям. Потом удар воздуха, плотный, как кулак. А потом пришёл сам звон.

Он был невероятным.

Не просто громким. Своим гулом он заполнил равнину целиком, от края до края, поднялся к небу, обрушился на землю и, казалось, вошёл в каждую песчинку. Акио не услышал его. Мальчик почувствовал его всем своим телом... Колени подогнулись, перед глазами вспыхнули белые круги. Он упал, зажимая уши ладонями, но руки не помогали. Звон шёл изнутри.

— Акио! — кричал где-то рядом Драгомир.

Но никто купца не слышал.

Акио слышал один только колокол. Бесконечный, раздирающий, до жути противный гул. Он слышал, как внутри него что-то трещит и рвётся. Как хвосты, оба, бьются в судороге. Как кровь стучит в висках. Он хотел закричать, но голос не слушался. Хотел встать, но земля уходила из-под ног.

«Тихо», подумал он.

Не словами. Своим желанием. Всем существом, каждой клеткой, каждым вздохом.

«Тихо. Тихо. Тихо!»

Бледный хвост вспыхнул.

Он видел это, сквозь слёзы, сквозь пелену. Тонкий серебристый свет, прорвавшийся из-под плаща, залил траву, дерево и каждый мандарин на ветке. Он расходился волнами, широко, плавно, сильно, словно круги по воде. И там, где проходил этот свет, что-то менялось.

Звон дрогнул.

Он не прекратился сразу. Он стал тише, потом ещё тише, потом ещё. Огромный, гремящий, раздирающий гул, наполнявший воздух, начал таять, гаснуть, растворяться. Сначала с краёв круга. Потом ближе. Потом совсем рядом. Как будто кто-то накрыл мир невидимым, плотным, мягким одеялом.

И наступила тишина.

Полная. Абсолютная. Густая, ватная, бархатная.

Акио лежал на траве, тяжело, судорожно, хрипло дыша, и двумя ушами слушал эту тишину. Он не слышал ничего. Ни ветра, ни голосов, ни собственного дыхания. Только эту огромную, всепоглощающую, милосердную тишину.

Он открыл глаза.

Драгомир стоял на коленях рядом, лицо у него было мокрое и белое. Губы шевелились. Он что-то кричал, но слов не было. Только лёгкое движение воздуха.

Акио улыбнулся.

Потом повернул голову.

Вдалеке, за линией серебряных, на повозке, под зелёной громадой колокола, люди в чёрном раскачивали рычаг. Они делали это изо всех сил, откидываясь всем телом, красные, потные, с выпученными глазами. Язык колокола разъяренно бился о стенки. Акио видел это отчётливо, видел, как дрожит бронза, как сыплются искры. Но звука не было.

Ни единого звука.

Колокол звонил в пустоту.

Оттон, сидевший на белой лошади, поднял руку. Рычаг остановился. Люди замерли. На их лицах, до этого сосредоточенных, проступило нечто новое. Сначала недоумение, потом тревога, а в довершение всего — страх.

Брат Оттон повернул голову.

Он смотрел на равнину, на дерево, на двух маленьких людей у корней. Лицо у него было бледное, неподвижное. Только тонкий шрам над губой, казалось, слегка дёрнулся.

Он не улыбался.

Акио не слышал его слов, но видел, как он что-то сказал. Тихо, коротко, одному из своих. Тот поклонился и отошёл.

А потом всё стало мутным.

Хвост, державший тишину, дрожал всё сильнее. Свет вокруг блёкнул. Акио почувствовал, как по телу поднимается тяжёлая, липкая, бесконечная усталость. Он понял, что не может больше. Что тишина, которую он выпустил, сейчас лопнет, как мыльный пузырь.

Он хотел сказать Драгомиру: «Держи меня».

Но не успел даже пискнуть.

Мир погас.

Последним, что он увидел, было лицо купца. Оно было совсем близко, а ещё мокрое, испуганное и с широко раскрытыми глазами. Последним, что мальчик почувствовал, были руки купца: твёрдые, тёплые, крепкие. И где-то очень глубоко, под землёй, под корнями, под тысячей слоёв камня, тихо, мягко, почти неслышно отозвалось что-то, чего он уже не мог разобрать.

Два коротких удара.

Раз. Два.

Глава 28. Ярмарка Земли

На третью ночь Драгомир уже выдохся подсчитывать.

Он считал только первые два дня. Часы, вдохи, капли воды, которые вливал мальчику в рот чайной ложкой, найденной на дне мешка. Считал шаги Оттона на гребне холма, повозки у черты, серебряные фигуры, неподвижные, как столбы. Считал мандарины на ветках и, когда сбивался на втором десятке, начинал заново. Потом цифры кончились. Остались только трава, дерево и лицо, которое он знал уже наизусть.

Акио лежал на боку, подтянув колени к груди, и в лунном свете казался совсем маленьким. Бледный хвост светился слабо, неровно, то разгораясь, то почти гаснув, и вместе с ним, в том же ритме, поднималась и опадала грудь. Большой рыжий пушистый хвост лежал рядом, мокрый от росы, и время от времени вздрагивал.

— Ты слышишь меня? — постоянно спрашивал Драгомир вполголоса.

Ответа не было.

Купец и не ждал никакого ответа. Рассказывал про деда-грибника и про то, как отличать настоящую лисичку от ложной. Про рынок в родном городе, где в базарный день яблоки лежали горами, и каждая торговка клялась, что именно её яблоки самые сладкие на всем белом свете. Про то, как в десять лет продал соседу его же тачку. Про дочь, которая любит вышивать, сидя возле окна.

— Она у меня вышивает, — говорил он. — Лентами. Я привёз ей ленты... То есть купил. Они у меня за пазухой. Я хотел отдать ей сам, но... — Он замолкал. — Но дорога вышла намного длиннее, чем я думал.

Луна поднималась над равниной, круглая и белая, как первый зимний снег. Ей оставалась одна ночь до полноты. Драгомир смотрел на неё и думал, что где-то там, за тремя хребтами, за большим озером, та же самая луна висит над домом, в окне которого горит свеча. И что человек, сидящий у окна, наверное, тоже смотрит.

Драгомир не плакал. Просто сидел, прислонившись к тёплой коре, и слушал, как ветер перебирает листья.

Потом ветер принёс музыку.

Он решил, что ему мерещится.

Это была тонкая, дрожащая, едва уловимая нить звука. Где-то далеко, на самом краю света. Не ветер и не птица. Что-то мерное, ритмичное, временами чуть сбивчивое, но настойчивое. Он повернул голову на восток и прислушался.

Дудка.

Одна, потом две, потом ещё и ещё. К ним присоединился барабан, глухой и тёплый, и тонкий звон бубенцов, и что-то струнное, дребезжащее, весёлое. А над всем этим, над музыкой, над равниной, над тёмной землёй, поднималось пение. Не торжественное и даже не церковное.

Простое, грубоватое, живое, с подпевками и взвизгами, как поют на свадьбах и ярмарках, когда уже всеми всё выпито и всем хорошо.

Драгомир поднялся.

На горизонте, там, где небо смыкалось с землёй, вспыхнула огненная точка. Потом вторая. Третья. Они появлялись одна за другой, колыхаясь, дрожа, перекликаясь, и вскоре над тёмной травой потянулась длинная светящаяся цепочка.

Фонари. Много. Десятки, может быть, сотни.

Они двигались в такт музыке, медленно, торжественно, и от них по траве бежали длинные дрожащие тени.

Теперь Драгомир видел людей. Они шли по двое и по трое, взявшись за руки, нестройной цветной вереницей, и впереди каждого раскачивался на шесте бумажный фонарик всякого цвета: красный, жёлтый, синий, оранжевый.

Одежда на людях была пёстрая, домотканая, пахнущая дымом и травами. За спинами у кого-то висели корзины, у кого-то свёртки, у кого-то свирели и бубны. А на лицах...

Маски.

Купец, конечно, не сразу понял, что это. Берёзовые лики с острыми ушами, узкими прорезями для глаз и длинными вытянутыми носами.

Лисьи.

Каждая чуть иная. У одних рот растянут в ухмылке, у других в тонкой хитрой улыбке, у третьих тихая, почти печальная задумчивость. Они были расписаны красным и чёрным, с белыми кончиками ушей и золочёными глазами, и в свете фонарей казалось, что звери на масках были живыми. Подмигивают, щурятся, прислушиваются.

Драгомир стоял, не двигаясь.

Он смотрел, как вся эта процессия приближается к черте. Как серебряные фигуры, неподвижно и молчаливо скрывшиеся неподалеку, едва заметно поворачивают головы. Как люди, идущие впереди, ничуть не смущаясь, спокойно, весело, под звон бубенцов и песню, переступают невидимую борозду.

Земля не возмутилась. Трава не дрогнула. Все они шли, словно к себе домой.

— Они не лгут, — прошептал он.

Это была не мысль, а просто слова, сказанные вслух. Он вспомнил туман, вспомнил арку, вспомнил, что Эйра говорила о земле, которая «не пускает». Но раз эти люди переступили незримую борозду, то все они пришли без единой лжи, и никому не нужно было ничего объяснять.

Впереди процессии, чуть сутулясь, опираясь на длинную палку, шла старуха.

Купец узнал её не сразу. Но когда она подошла ближе, когда свет фонарей упал на её лицо, на глубокие, как овраги, морщины, на седые волосы, выбившиеся из-под платка, на янтарные бусы, обвивавшие шею в три ряда, он вспомнил. Вернее, вспомнил то, что слышал о ней из рассказов Акио, когда тот рассказывал про себя в одну из ночей, когда они делились друг с другом хлебом. Про праздник в городе на двух реках. Про попа, который читал молитву и не называл имени. Про старуху с янтарными бусами, которая пыталась сказать: «раньше-то его звали...» и которую очень быстро оттеснили.

Маска у старухи была сдвинута на лоб. Она остановилась в нескольких шагах и опёрлась на палку.

— Здравствуй, торговец, — сказала она.

Голос у неё был низкий, хрипловатый, ласковый.

— Здравствуйте, — ответил Драгомир. — А откуда вы знаете?..

— Что ты торговец?

— Да.

— По глазам вижу. — Она улыбнулась. — У каждого торговца такие глаза. Они сначала считают, а потом смотрят.

Драгомир не нашёл, что сказать.

Старуха прошла мимо него, не торопясь, и остановилась перед спящим мальчиком. Постояла. Наклонилась к мальчику с громким хрустом в пояснице, опираясь на палку, и коснулась пальцами его лба. Рука у неё была сухая, тёплая, в узлах и пятнах, но движение вышло лёгким и очень бережным.

— Три дня, — сказала она.

— Откуда вы...

— Он тихий. — Она слегка покачала головой. — Слишком тихий. Такого не должно быть.

— Он истратил весь свой слух. — Драгомир сглотнул. — Какой-то у него странный дар. Я не понимаю.

— А что тут понимать? — Она выпрямилась. — Тишина — существо тоже живое. Её же тоже чем-то кормить нужно.

— Чем, например?

— Шумом.

Драгомир нахмурился.

— Шумом?

— Да.

— Я не...

— Он тебе всё расскажет. Как-нибудь потом.

Старуха повернулась к своим.

Они стояли позади нерешительным полукругом: десятки людей в масках, с фонарями, корзинами, детьми на руках. Музыка стихла. Только ветер шелестел в траве, да где-то высоко над головами тихо позвякивали бубенцы.

— Слушайте! — крикнула старуха.

Голос у неё вдруг стал другим: громким, чистым, неожиданно сильным.

— Дружок наш спит! Не умер. А спит. Земля его слышит, и он её слышит. Но им обоим нужна жизнь. Слышите? Не слова. Жизнь. Много. Громкой. Живой.

Она подняла палку над головой.

— Мы пришли сюда, чтобы сделать ярмарку!

Тишина.

Потом, где-то в задних рядах, кто-то громко, радостно крикнул: «Ярмарка!» За ним второй, третий, и вот уже вся толпа, колыхаясь, взорвалась криками, смехом и свистом. Заиграли дудки. Загрохотал барабан. Дети с визгом бросились вперёд, расталкивая взрослых.

Драгомир стоял посреди этого шума и не знал, что делать.

— Ярмарка? — повторил он растерянно.

— Ты же ведь торговец. Или как?

— Да, но...

— Тогда давай, помогай.

Она ткнула палкой в сторону дерева.

— Вон там. Вокруг дерева. Чтобы был круг. Чтобы было светло. Чтобы было шумно. — Она посмотрела на него с лукавой хитрецой. — Только честно. Без обмана.

— Это ярмарка будет без обмана?

— А разве таких не бывает?

— Я... Я не знаю.

— Вот и попробуем, раз не знаешь!

Старуха с размаху хлопнула Драгомира по плечу и пошла обратно к толпе.

Они начали с фонарей.

Это было похоже на то, как расцветает сад: сперва медленно, нерешительно, потом всё быстрее и ярче, пока вдруг не оказывается, что вокруг уже цветёт всё.

Люди, пришедшие в масках, расходились по кругу и принимались за дело, и каждый знал, что ему делать, будто они репетировали это годами.

Двое мужчин вбили в землю высокие гладкие шесты. Между шестами натянули верёвки. На верёвки, один за другим, стали подвешивать бумажные фонарики: красные, как закат, жёлтые, как мёд, оранжевые, как мандарины, синие, как вечернее небо, белые, как зимний снег. Они были всех размеров и форм: круглые, продолговатые, звёздчатые, с вырезанными узорами. Внутри каждого горела маленькая свечка, и свет, проходя сквозь цветную бумагу, ложился на траву причудливыми пятнами.

Женщины тем временем раскладывали на земле циновки и расставляли корзины. Из корзин появлялись горшки с мёдом, круги сыра, ржаные караваи, связки сушёных яблок, мешочки с орехами, глиняные кувшины с молоком и пивом. Кто-то развязал холщовый свёрток, и по воздуху поплыл сладкий, пряный запах только что испечённых пряников. — Попридержи, — сказал кто-то купцу над самым ухом. Драгомир обернулся. Перед ним стоял молодой парень в маске, из-под которой торчали русые вихры, и протягивал ему большую связку бумажных гирлянд. — Что это? — Мандариновые корки. — Сушёные? — Да. Вешать их сейчас будем. — Куда? — На дерево. — Парень ткнул пальцем вверх. — Только осторожно. Оно не сильно любит, когда его трогают. — Кто? — Дерево. Драгомир взглянул на старый ствол, на тёмную листву, на оранжевые плоды. — А мне оно разрешит себя потрогать? — Да. — Откуда ты это знаешь? — Оно мне подмигнуло. Драгомир хотел возразить, но парень уже убежал. Связка в руках была лёгкая, почти невесомая, пахла цитрусом и сухим деревом. Он постоял секунду. Потом, неловко, осторожно, подошёл к нижней ветке и обмотал гирляндой тонкий сучок. Ветка шевельнулась. Не от ветра, купец видел. Она слегка, едва заметно, наклонилась к нему, как самый воспитанный человек. Драгомир замер. — Спасибо, — сказал он глупо. Листья тихо зашуршали. Он отошёл, шатаясь, и обнаружил, что сам невольно улыбается. Не потому что понял. А потому что попросту не мог не улыбаться: вокруг творилось такое, что любой, кто видел бы это со стороны, заулыбался бы точно так же. На пустой равнине, посреди бескрайней тишины, не по дням, а по минутам вырастал настоящий праздник. Над кругом, на верёвках, мягко покачивались сотни разноцветных огоньков. Вдоль края стояли прилавки: простые, сколоченные из досок и бочек, покрытые белыми скатертями, на которых горками лежали пряники, пирожки, орехи и леденцы. Под деревом, у самых корней, кто-то расстелил большой ковёр и поставил на него десять глиняных кувшинов, украшенных лентами. Музыканты расселись на бревнах. Дудочник, толстый, лысый, с красным носом, подул в свою трубку, и в воздух поднялась тонкая, звенящая, прыгающая мелодия. Рядом барабанщик, худой, нескладный, с огромными ладонями, ударил в бубен, и ритм сам собой побежал по земле, по траве, по ногам. Старик с седой бородой взял в руки длинный струнный инструмент и принялся перебирать струны, не глядя, будто делал это всю жизнь. — Начинаем! — крикнула старуха. Хор голосов подхватил: Шёл по дороге лис с мешком, Мешок был полон пряников, Навстречу волк в сапогах худых, Кряхтит и ноет, бедняга. «Эй, лис, продай мне сапоги! Мои совсем худые!» «Продам, — сказал хитрый лис, — Да только тебе я дам не простые!» Заячьи шкурки, пух и мех, Мягкие, как облако, Волк заплатил, и лис ушёл, Сапоги запищали и убежали А волк остался голым! Все засмеялись. Песня, должно быть, была старая: её знали все, до последней строчки, и пели с таким удовольствием, будто слышали впервые. Дети, высыпавшие на траву, хлопали в ладоши. Старики подпевали, кивая в такт. Женщины раскачивались и подтягивали второй голос. Драгомир стоял с пустыми руками посреди этого пёстрого, шумного, невозможного праздника и чувствовал, как у него внутри, где-то под рёбрами, что-то медленно, тепло и неумолимо оттаивает. — Сапоги, — сказал он себе тихо. Он не помнил, почему слово показалось знакомым. Один из серебряных лежал в траве. Он лёг на живот ещё до того, как процессия подошла к линии: быстро, бесшумно, не привлекая внимания. Просто опустился на землю и застыл, прижавшись щекой к траве. Ему было приказано следить. И приказ этот он исполнял. Не вмешиваясь, не приближаясь, не двигаясь. Просто смотрел из-под забрала на цветные огни, на пляшущих людей, на весь этот беспорядочный, шумный, живой балаган. Воин был совсем молодым: может, двадцати двух лет. В серебряном шлеме с поднятым наличником лицо его казалось совсем детским. Круглое, веснушчатое, с курносым носом и растерянными серыми глазами. Он дышал ровно, как положено. Но сердце его билось чуть быстрее, чем у остальных. Потому что песню эту он знал. Он как-то слышал её в детстве. Давным-давно. В другом краю, за тремя хребтами, где пахло мёдом и дымом, и мать пела над люлькой тихо, вполголоса, чтобы не разбудить соседей. Он уже совсем позабыл её. Песню. Думал, что забыл. А теперь, лёжа в траве, в холодной тяжёлой броне, слушал и чувствовал, как у него в горле нарастает что-то горькое и тёплое. — Дяденька-а-а. Он вздрогнул. Над ним, склонив голову набок, стояла девочка. Лет шести, не больше. В заношенном платьице, с двумя тонкими русыми косичками, торчавшими в разные стороны, и огромными карими глазами. В руках у неё был пряник. — Дяденька-а-а, ты чего лежишь? Серебряный не пошевелился. — Не шуми, — прошептал он. — Иди отсюда. — Почему? — Потому что тебе нельзя со мной разговаривать. И мне с тобой — А почему нельзя? — Я... — Он замялся. — Я на службе. — А что такое служба? — Это... — Он сглотнул. — Когда тебе велят лежать смирно и не жаловаться. — Скучно, — заключила девочка. Она присела на корточки, не отводя от него глаз, и протянула пряник. — На, возьми! Воин посмотрел на лакомство. Это был самый обычный ржаной пряник, румяный, глазированный, в форме лисьего хвоста: с длинным пушистым кончиком, выведенным белым сахаром. От него пахло мёдом и корицей. Девочка держала его обеими руками, осторожно, чтобы не уронить, и смотрела на воина самым серьёзным взглядом, словно солдату в доспехах этого пряника не хватало как собственной жизни. — Нельзя, — выдохнул он. — Почему? — Мне не положено. — Это хвостик, — терпеливо объяснила девочка. — Он с мёдом. Бабушка пекла. — Я не... — Дяденька-а-а, не бойся. Я же маленькая. Я тебе ничего не сделаю! Воин закрыл глаза. Он знал, что должен делать. Приказ был ясен: наблюдать, не вмешиваться, не вступать в контакт с посторонними. Он был ходящим по слову. Его клятва была нерушимой. Но если он возьмёт пряник, это не будет нарушением. Ведь солдатам никто не приказывал отказываться от подарков. Но рука его, лежавшая на мече, слегка подрагивала. Он не мог поднять руку на ребёнка. Он знал это так же ясно, как знал своё имя. Это было не приказом и не клятвой: это было глубже, старше, прочнее любых слов. То, чему его учили с детства. Что меньших обижать нельзя. Что от маленьких не отворачиваются. Что тот, кто поднимает руку на ребёнка, теряет всё. — Хорошо, — прошептал он. Он протянул ладонь. Девочка вложила в неё пряник: аккуратно, бережно, словно клала птенца в гнездо. Пальцы у неё были тёплые, липкие, маленькие. — Ешь, — сказала она. Он откусил. Мёд растёкся по языку: густой, тёмный, пахнущий летом. Воин закрыл глаза и на мгновение, всего на одно мгновение, словно оказался в родном доме, в маленькой избе с низким потолком, где мать, смеясь, совала ему в руки тёплый пряник и говорила: «Ешь, ешь, не бойся». Когда он открыл глаза, девочки уже не было. Только в траве, рядом с его щекой, лежала белая бумажная лента. — Спасибо, — прошептал он в пустоту. И, впервые за много лет, заплакал. К полуночи ярмарка расцвела. Она заполнила круг целиком. От самых корней мандаринового дерева до тонкой невидимой черты, за которой стояла серебряная линия. Фонари горели ярко, как тысячи маленьких солнц. Прилавки ломились от угощений. Дети носились между ног, визжали, прятались, хохотали, играли в «лису и волка» и в «горелки», и каждый раз, когда кто-то падал, на него тут же набрасывалась стайка сочувствующих и принималась отряхивать. Старики сидели на брёвнах, спорили и пили. — Это был не мёд! — кричал один, красный от возмущения. — Это была патока! — Сам ты патока! — Я двадцать лет пасечник! — Ты двадцать лет вор! — Ах ты! Они вцепились друг другу в бороды, но через секунду уже хохотали и звенели кружками. В стороне, у костра, молодые парни и девушки танцевали. Не торжественно, не чинно, а легко, с подскоком, перепрыгивая через огонь и хватаясь за руки. Одна пара, самые смелые, остановилась у края круга, в тени, и, не стесняясь ничьих взглядов, целовалась. Рядом кто-то свистнул, кто-то захлопал, кто-то крикнул: «Совет да любовь!» Драгомир неспеша прохаживался между рядами. Он не сразу заметил, как сам втянулся во весь этот сыр-бор. Сперва просто смотрел, потом помог кому-то донести бочонок, потом разнял двух ссорящихся торговок ( каждая орала другой: «Мой сыр лучше!» «А мой сметанистей!»), потом кто-то сунул купцу в руки кружку, и он выпил, не думая. Пиво оказалось тёмным, густым, чуть горчащим, с запахом мёда. Он выпил вторую. — Видишь? — раздалось рядом. Старуха стояла у прилавка, опираясь на палку, и смотрела на людей. — Что? — Жизнь в этих краях вновь расцветает. — Да. — Это правильно. — Что? — Когда земля живёт. Дальше старуха ничего не собиралась объяснять. Только улыбнулась, и в этой улыбке, ласковой и мудрой, было что-то такое, от чего у Драгомира дрогнуло сердце. Над кругом, над фонарями, над шатрами, над всей этой весёлой суетой, поднималась луна. Она взошла полностью. Огромная, белая, чуть золотистая, она висела над равниной так низко, что казалась ближе, чем когда-либо. Её свет лился на траву, на дерево, на людей, смешивался с огнями фонарей и превращал всё вокруг в сказку. Мандарины на ветках светились, как маленькие лампады. Листья мерцали серебром. Даже тени, длинные и мягкие, казались живыми. И вдруг, в самый разгар веселья, музыка стихла. Не сразу. Дудка замолчала первой, потом барабан, потом струны. Люди, пившие, танцевавшие и смеявшиеся, остановились, один за другим, повернув головы к дереву. Дети перестали бегать. Старики опустили кружки. Тишина растеклась по кругу тёплой волной. Драгомир тоже обернулся. Под деревом, на ковре, рядом с кувшинами, сидел Акио. Он сидел совершенно прямо, неподвижно, широко раскрыв глаза. Белая шапка съехала под ноги, волосы растрёпаны, уши торчали в разные стороны, а на щеке отпечаталась трава. Плащ распахнулся, и из-под него, как два пламени, выглядывали два хвоста: рыжий и бледный, тихо, мерно покачивавшиеся в такт его дыханию. Он смотрел куда-то прямо перед собой. Не на людей, не на фонари, не на деревья. Просто смотрел, совершенно ничего не видя. Лицо у него было белое и совершенно спокойное. — Акио, — выдохнул Драгомир. Он не помнил, как оказался рядом с мальчиком. Драгомир побежал к нему, сломя голову, бросив кружку, расталкивая людей, перепрыгивая через корзины, и когда добежал, упал на колени и схватил Акио за плечи. Крепко, с силой, до боли, потому что боялся. А если сейчас упадёт, сейчас исчезнет... А если вообще сейчас окажется, что это сон? — Акио! Акио, ты слышишь меня?! Мальчик медленно моргнул. Повернул голову. Зелёные глаза, огромные, ясные, влажные, посмотрели на Драгомира. Не пусто и не растерянно: осознанно. Он улыбнулся: слабо, криво, одним уголком рта. — Не кричи ты так, — сказал он хрипло. — Что? — Всё очень громко. — Что громко? — Всё. — Он пошевелил пальцами. — Я слышу. — Что? — Музыку. Людей. — Он замолчал, прислушиваясь. — Смех. Ты... Дышишь, как загнанный жук. Драгомир засмеялся. Он смеялся, не отпуская плеч, трясясь всем телом, и слёзы, которые он не позволял себе три дня, потекли по лицу, по подбородку, по вороту рубахи. Он не вытирал их. Не мог. Только держал мальчика обеими руками, словно боялся, что тот растворится. — Ты наконец проснулся, — прошептал он. — Кажется, да. — Три дня. — Правда? — Три дня и три ночи. — Я... — Акио нахмурился. — Мне показалось, что прошла всего минута. — Тебе показалось. — А кто все эти люди вокруг? Акио бегом окидывал взглядом всю ярмарку. Драгомир обернулся. Ярмарка стояла вокруг: тихая, неподвижная, затаившая дыхание. Сотни людей в лисьих масках смотрели на них, и в свете фонарей их лица, расписанные красным и золотым, казались то живыми, то нарисованными. Старуха подошла медленно, опираясь на палку. Драгомир вскочил, не отпуская Акио, поддерживая его за локоть. — Как? — выдохнул он. — Как вы это сделали? Что вы с ним сделали? Старуха остановилась перед ними. Она посмотрела на мальчика, на два хвоста, на лицо, на полураскрытый рот, и в её глазах, мутноватых, цвета старого янтаря, мелькнуло что-то мягкое, почти материнское. — Я ничего не делала, — сказала она. — Но он... — Чтобы жизнь пришла, — ответила она тихо, — её надо привести к тому, кто её почти потерял. Драгомир замер. — Что? — Он был совсем тихий, — продолжала она. — Слишком. Как земля под нами. Как те, кто остались внизу. Они слышат только тишину. Только её. Им нужно было что-то другое. Что-то живое. Громкое. Пёстрое. Смех, песни, ссоры. Чтобы вспомнили, что такое жить. Она указала палкой на людей. — Вот. Это и есть — жить. Драгомир медленно повернулся. Он посмотрел на круг, где ещё час назад была бескрайняя пустая равнина. На фонари, колышущиеся над головами. На прилавки, на горы пряников, на дымящиеся кружки. На бегающих детей. Дети, кстати, опомнились самыми первыми и теперь с визгом носились по траве, гоняясь друг за другом. Драгомир смотрел на споривших стариков, вновь схватившихся за бороды. На юношей и девушек у костра, которые, не стесняясь, снова обнимались. Жизнь. Шумная, глупая, суетливая, бесконечно живая. Вместо пустыни, вместо тишины, вместо бесконечного молчаливого поля вокруг были смех, песни, толкотня, крики, запахи. Купец стоял посреди этого праздника, и ему вдруг стало так ясно, как не было ни разу за все эти недели, что Акио не проснулся бы. Ни за день, ни за неделю, ни за месяц. Никогда и ни за что. Потому что тишина, в которую он упал, не отпускала Акио. Она держала его, затягивала, укачивала. А этот шум, эта пёстрая, невероятная, живая суета, разорвала её в клочья и помогла мальчику выкарабкаться обратно. — Это... — выдавил он. — Это и есть то, что вы хотели сделать? — Да. — Получается, вы знали? — Догадывались. — Но откуда? Она пожала плечами. — Мы же здесь когда-то жили. Драгомир не нашёл ответа. Акио, держась за его руку, осторожно поднялся. Покачнулся, выровнялся. Посмотрел на людей, на фонари, на дерево, и на лице его, бледном, осунувшемся, медленно проступила улыбка: тихая и удивлённая. — Здесь... — начал он. — Это что, праздник? — Да, — сказала старуха. — И для меня? — Для земли. — Тогда спасибо. — Не нам говори спасибо. — А кому тогда? — Ему. — Старуха кивнула в сторону дерева. — Это оно нас позвало.

Акио повернул голову.

Дерево стояло над ними, огромное, раскидистое, обвешанное бумажными гирляндами и цветными лентами, и мандарины на его ветках светились мягким оранжевым огнём. Листья шевелились, шептали, и в этом шёпоте Акио вдруг ясно, как слово, услышал:

«Тихо... тихо... теперь можно».

Он прижал ладонь к груди.

— Я слышу, — прошептал он.

— Знаю, — сказал Драгомир.

— Они... — Акио запнулся. — Они мне ответили.

— Кто?

— Те, кто спит под землёй.

Он замолчал.

И в этот момент, в тишине, наступившей после его слов, из-за круга, из-за серебряной линии, из-за темноты, раздался сухой, чёткий, ровный звук.

Копыта.

Оттон приехал верхом. Прямо к ним

Белая лошадь шла шагом, высоко держа голову, и всадник, худой, прямой, в чёрной рясе с серебряной цепочкой, казался рядом с ней ещё тоньше и длиннее. За ним, молчаливой колонной, двигались люди в чёрных плащах: двадцать, тридцать, сорок. Они несли в руках посохи с золотыми набалдашниками, и огоньки фонарей отражались в позолоте, как в зеркале.

Оттон остановился у линии.

Серебряные, неподвижные, молчаливые, не сдвинулись ни на шаг. Только один из них, молодой, веснушчатый, лежавший в траве, медленно, неловко, поднялся и встал в строй, пряча остатки чего-то в кулаке.

Оттон смотрел на ярмарку.

Лицо его, бледное, узкое, обрамлённое тёмными прямыми волосами, ничего не выражало. Тонкий шрам над губой чуть дёргался, как будто там, под кожей, билась маленькая жилка. Он обвёл взглядом фонари, шатры, танцующих, детей, старух в масках, и в его серых холодных глазах не мелькнуло ни гнева, ни удивления.

— Это что ещё такое? — спросил он негромко.

Голос его в наступившей тишине прозвучал, как звонкий удар хлыста.

— Это ярмарка, — ответила старуха.

Она шагнула вперёд, опираясь на палку, и встала у самой черты, лицом к лошади.

— Праздник? — переспросил Оттон.

— Да.

— На месте погребения еретиков?

— На месте, где лежат наши люди. Дети, мужья, отцы и матери...

— Ваши?

— Все они.

Оттон помолчал.

— Старуха, — сказал он наконец, — Ты знаешь, что это запрещено?

— Знаю.

— Что за такие собрания полагается наказание?

— Знаю.

— И вы все равно пришли?

— Да, пришли.

— Почему?

— Потому что нас сюда позвали.

Оттон тонко, холодно улыбнулся.

— И кто же вас позвал?

— Земля.

— Ха! Земля не умеет говорить.

— Вот тут ты и ошибаешься.

Люди в чёрных плащах, стоявшие за ним, чуть заметно шевельнулись.

— Довольно, — сказал Оттон.

Он поднял руку.

— Господа. — Голос его стал громче, ровнее, с той особенной звонкой отчётливостью, с которой читают приговоры. — Перед вами сборище еретиков, нарушающих закон Единого Господа и оскверняющих землю, которую Церковь закрыла. Это не мирные люди. Это носители ложной веры, которые пытаются воскресить то, что должно быть забыто.

Он сделал паузу.

— Приказываю избавиться от инакомыслящих.

Тишина.

Люди в чёрном замерли. Серебряные не пошевелились. Но на ярмарке, среди цветных огней, что-то дрогнуло. В моменте все люди перестали дышать. Дети прижались к своим матерям. Старики опустили кружки. Парни и девушки, обнимавшиеся у костра, отступили на шаг.

— Что значит «избавиться»? — спросил кто-то из толпы.

Это был тонкий, дрожащий голос.

Оттон не повернул головы.

— То, что вы все прекрасно понимаете.

— Но мы ведь ничего не сделали!

— Вы потешались над именем Господа своим воем.

— Это была всего лишь песня!

— Нет! Это призыв.

— К кому?

— К тому, чьё имя нельзя произносить.

Он выпрямился в седле.

— Серебряные, — сказал он, — исполняйте приказ!

Серебряная линия не шелохнулась.

Воины стояли неподвижно, как всегда. Сотня молчаливых воинов, не дышащих, не моргающих. Но Оттон видел то, чего не видел никто другой. Едва заметную дрожь в их плечах, лёгкое смещение веса с ноги на ногу, тончайшую, почти неуловимую неуверенность.

— Это приказ, — повторил он.

Никто не ответил.

— Слово Совету...

— Слово Совету, — раздался вдруг тихий голос, — не включает убийство безоружных.

Говорил молодой, веснушчатый, тот, что лежал в траве. Он стоял в строю, чуть сутулясь, и в руке у него всё ещё была зажата белая лента.

Оттон повернул голову.

— Что ты сказал?

— Мы дали слово не поднимать руку на детей, — произнёс воин. — Это самое первое слово. До Совета. До Церкви. До всего.

— Как ты можешь заметить, там не только дети.

— Они все вместе.

— Что?

— Они... — Воин запнулся. — Они все рядом. Если мы пойдём, мы заденем детей.

Оттон смотрел на него долго.

— Назовите своё имя, — сказал он наконец.

— Я не могу.

— Почему?

— Мне нельзя.

— Это правда?

— Да.

Оттон слегка наклонил голову.

— Что ж, — произнёс он ровным голосом. — Вы можете не вмешиваться. К исполнению приказа приступят другие.

Оттон повернулся уже к чёрным плащам.

— Вперёд.

Они двинулись.

Не быстро, как двигаются люди, не уверенные, что земля под ногами выдержит. Первые шаги были осторожными, почти робкими. Но чем ближе подходили они к линии, тем твёрже становилась поступь. Посохи с золотыми набалдашниками поднялись. Кто-то вытащил из-за пояса короткую дубинку.

Но никто из них не дошел.

Драгомир видел это с самого края круга. Как у первой пары, переступившей борозду, заплелись ноги. Как они оба споткнулись, как один упал на колени, как второй, задохнувшись, схватился за горло.

Земля никого ищ них не пустила. Они несли внутри ложь, и ложь тянула их вниз, как гири на дно реки.

— Назад! — закричал Оттон.

Чёрные плащи отползали, кашляя и хрипя.

Ярмарка смотрела на всё это представление молча.

Потом, вдруг, где-то в глубине толпы, зазвенел смех. Тихий, неуверенный, но настоящий. За ним ещё один. И вот уже весь круг, ещё минуту назад застывший от страха, взорвался хохотом. Смеялись дети, смеялись старики, смеялись женщины, смеялись юноши. Нет! Они не потешались над людьми в чёрном. Просто не могли удержаться, потому что напряжение, державшее всех, вдруг с громким лязгом лопнуло.

Оттон сидел в седле неподвижно, и лицо его медленно, как воск догорающей свечи, меняло свой цвет.

— Это не смешно, — сказал он.

Никто не слышал.

Старуха подошла к Драгомиру.

Она сделала это тихо, незаметно, пока все смеялись, и остановилась рядом, почти касаясь его плечом. От неё пахло дымом, мёдом и сухими травами.

— Слушай меня, торговец, — сказала она негромко, так, чтобы слышал только он.

— Да?

— У нас времени мало.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Но запомнишь. — Она положила ему на руку сухую, тёплую ладонь. — Ты спрашивал, что делает мальчика таким.

— Я не спрашивал такого...

— Но ведь думал об этом.

Купец промолчал.

— Они возвращаются по очереди, — сказала старуха. — Хвосты. Первый был с мальчиком всегда. Второй пришёл вчера. Третий...

Она помолчала.

— Не терпит тишины.

— Что?

— Третий. — Она медленно, чётко проговаривала каждое слово. — Первый огонь. Второй тишина. Третий голос.

— Голос?

— Да.

— Чей?

— Не его. — Она слегка покачала головой. — Чужой. Тот, кто когда-то звал его по имени.

Драгомир нахмурился.

— Я не понимаю.

— Со временем ты всё поймёшь.

— Когда?

— Когда услышишь.

— Что услышу?

— Тот голос, что позовёт мальчика по его имени.

Она убрала руку.

— И ещё одно. Не отдавай мальчика этим людям. Что бы ни случилось. Даже если будет казаться, что другого пути нет и быть не может.

— Я не...

— Знаю.

Она улыбнулась.

— Я тебе верю. Торговец.

Она повернулась и пошла назад, к людям, к фонарям, к смеху, тяжело опираясь на палку.

Драгомир стоял и смотрел ей вслед.

— Что она тебе говорила? — тихо спросил Акио.

— Не знаю, — ответил он честно. — Что-то про какой-то голос.

— Про голос?

— Да.

— Это... — Акио нахмурился. — Это про мой третий хвост?

Драгомир посмотрел на Акио.

— Получается, ты всё слышал?

— Нет. — Мальчик покачал головой. — Я ничего не слышал. Просто сам немного об этом знаю...

Акио не стал объяснять. Но в его глазах, ясных и спокойных, мелькнуло что-то новое: уверенность, которой не было очень давно.

И в этот момент ветер поднялся.

Он начался не сразу.

Сначала это было лёгкое движение воздуха: тёплое, ласковое, пахнущее мандаринами. Оно прошло по кругу, колыхнуло фонари, зашевелило траву, заставило листья на дереве зашелестеть. Люди вокруг подняли головы.

Потом, с каждой минутой, ветер усиливался.

Он шёл не с запада и не с востока. Он шёл откуда-то снизу. Из самой земли, из-под травы, из-под корней. Он рос, густел, наливался силой, и вот уже над равниной, над фонарями, над шатрами, закрутился огромный, пёстрый, шумящий вихрь. Бумажные фонарики сорвались с верёвок и взлетели, кружась, как сотни разноцветных бабочек. Гирлянды из мандариновых корок оторвались от веток. Цветные ленты захлопали, зазвенели, потянулись к небу.

Но люди не кричали.

Они взялись за руки.

Это было удивительное зрелище. Сотни масок, сотни рук, сотни голосов, соединённых в одну живую цепь. Старуха в янтарных бусах стояла в центре, подняв палку над головой, и пела громко, сильно, чисто, и остальные подхватывали, и песня росла, поднималась, сливалась с ветром в единый, огромный, невероятный звук.

Шёл по дороге лис с мешком,

Мешок был полон пряников...

Драгомир стоял посреди этого вихря, держа Акио за плечи, и слёзы лились у купца по лицу, и он не мог понять, от чего. То ли от пыли, то ли от ветра, то ли от песни.

— Не отпускай меня! — закричал на купца Акио.

— Не отпущу, не бойся! Лучше закрой глаза!

— Не могу!

— Закрой!

Они упали на колени.

Мир превратился в сплошной гул, в рёв, в ослепительное белое мерцание. Пыль взвилась столбом, плотная, золотистая, колючая, залепляя глаза, рот и ноздри. Драгомир зажмурился, прижав мальчика к груди. Он слышал песню, ускорявшуюся с каждой секундой все сильнее и сильнее, пока она не превратилась в сплошное завывание, слышал смех, слышал, как рядом, совсем рядом, дышит ребёнок, которого он не мог потерять. А сквозь всё это, сквозь рёв ветра, сквозь голоса, пробивался другой звук: тихий, ровный, далёкий.

Два удара.

Раз. Два.

И так каждый раз.

Оттон кашлял.

Он согнулся в седле, закрывая лицо рукавом, задыхаясь от пыли, и лошадь под ним металась, храпела, пытаясь развернуться и побежать прочь. Вокруг кричали, падали, натыкались друг на друга чёрные плащи. Кто-то уронил посох. Кто-то упал и пополз прочь. Воздух был полон золотой, колючей, слепящей мглы, в которой ничего нельзя было разглядеть.

— Всем держать строй! — выкрикнул Оттон, но голос сорвался.

Он тёр глаза.

А они слезились и горели, будто в них насыпали песок. Он моргал, плевался, тряс головой. Потом, наконец, с огромным трудом, приподнял веки.

Ветер стих.

Он даже не сразу это понял. Просто заметил, что вокруг стало как-то слишком тихо. Неестественно, пугающе тихо. Пыль медленно оседала, и сквозь неё проступали очертания травы, звёзд и огромной луны.

Оттон поднял голову.

От ярмарки уже и след простыл.

Ни фонарей. Ни прилавков. Ни шатров. Ни пряников, ни кувшинов, ни ковров, ни людей. Никого. Ни старух, ни детей, ни юношей, ни стариков. Только ровная, гладкая, залитая лунным светом трава и пустота.

В центре круга стояло дерево.

Мандариновое. Одинокое. Тёмное. На его ветках, как и прежде, тихо светились оранжевые огоньки. А под ним, у самых корней, стояли двое.

Высокий человек в потёртой куртке, с мокрым от слёз лицом.

И мальчик.

Он стоял, чуть пошатываясь, но прямо и гордо, глядя вдаль перед собой. На нём не было плаща. Ветер его дереву. Белая шапка так и осталась лежать на земле. А на голове, средь рыжих волос, торчали острые, дрожащие от холода лисьи уши. А за спиной, ни от кого не прячась и не скрываясь, спокойно, как нечто совершенно естественное, колыхались в лунном свете два хвоста. Один рыжий, другой бледный.

Оттон смотрел на мальчика огромными глазищами и не мог сказать ни слова.

Глава 29. Залог

Утром на траве лежали пряники.

Драгомир увидел их первым. Он стоял у корней мандаринового дерева, щурясь на розовеющее небо, и не сразу понял, на что смотрит. Равнина была полностью пуста: ровная, зелёная, влажная от росы, как всегда. Ни шатров, ни прилавков, ни ковров. Ни единого следа от тысяч ног, которые ещё несколько часов назад топтали эту траву. Но у самого края круга, в нескольких шагах от него, что-то светлело.

Он подошёл.

Это была корзина. Плетёная, потёртая, с обломанной ручкой. Рядом вторая, побольше, прикрытая белой холстиной. Потом глиняные горшки, выстроенные в ровный ряд, как на рынке: с мёдом, с маслом, с густым медовым пивом. Десяток круглых головок сыра. Свёртки с орехами. Охапка сушёных яблок на бечёвке. И пряники: десятки, сотни, румяных, глазированных, в форме лисьих хвостов, беспорядочно рассыпавшись вокруг чистого платка.

Купец присел на корточки и взял один.

Пряник был свежий. Тёплый. Мягкий.

— Вот это вчера, конечно, было... — сказал он вслух.

Голос вышел хриплым.

Он осмотрелся ещё раз. У самого дерева, на низкой ветке, покачивался на тонком шнурке бумажный фонарик. Единственный в своем роде уцелевший. Красный, с золотыми узорами, с оплавившейся свечой внутри. Рядом, на траве, лежала белая лента: детская, истрёпанная, чуть влажная. Он поднял её, повертел в пальцах и аккуратно спрятал за пазуху, рядом с лентами для дочери.

— Драгомир.

Купец тут же обернулся.

Акио сидел на разостланном одеяле, красном, домотканом, с нашитыми по краю белыми кругами, и держал в руке такой же пряник. На голове у мальчика вновь красовалась белоснежная шапка. А рядом лежал плащ, подаренный кем-то из ночных гостей. Короткий, черненький, из мягкой шерсти, с большим капюшоном. Хвосты мальчика, рыжий и бледный, лежали на одеяле, чуть шевелясь, и мальчик, склонив голову набок, разглядывал их так, как будто разглядывал своих новых знакомых.

— Ты уже встал? — спросил Драгомир.

— Уже давно как.

— Ты ведь спал?

— Нет. Я просто лежал и слушал.

— Что же такого ты слушал?

— Как ты считаешь.

— Я не считал.

— А вот и считал. — Акио откусил пряник и с набитым ртом продолжил. — Вслух. Пятьдесят два, пятьдесят три...

Драгомир смутился.

— Это у меня привычка такая.

— Хорошая у тебя привычка!

— И почему же?

— Потому что с ней я всегда знаю, что ты рядом.

Драгомир ничего не ответил. Он подошёл, опустился на одеяло рядом с мальчиком, взял из корзины ещё один пряник и принялся жевать. Мёд, хлынувший купцу в рот, был густой, тёмный, с лёгкой горчинкой и очень сильно пах теплым летом. Впервые за несколько недель он ел не потому, что так было нужно, а потому, что самому Драгомиру было вкусно.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь ведь.

— Нет.

— А вот и врёшь, — повторил Драгомир мягко. — Ты весь бледный.

— Я не... — Акио осёкся.

Мальчик замер с пряником в руке.

Драгомир заметил, как у Акио дёрнулись кончики ушей под шапкой. Совсем не от испуга. Резко, коротко, будто в них кольнули иглой. Акио моргнул. Повернул голову. Прислушался, широко раскрыв глаза.

— Что? — тихо спросил Драгомир.

— Ты только вот совсем недавно мне сказал «я не считал».

— И?

— Это неправда.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. — Акио говорил медленно, словно боясь спугнуть. — Я услышал твою ложь! Укол! Вот здесь! — Мальчик восторженно коснулся уха. — Ты сказал: «Я не считал», и мне было больно. Совсем чуть-чуть, ненадолго. Но больно.

Драгомир замолчал.

— Значит, твой дар вернулся, — выдохнул он.

— Да!

— А когда именно?

— Не знаю. — Акио потрогал ухо. — Может, прямо сейчас. Или чуть раньше. Я просто не проверял.

— Скажи ещё что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Для проверки.

Акио помолчал.

— Я совсем ничего не боюсь.

Драгомир ждал.

Прошла секунда. Две. Он видел, как мальчик прислушивается к собственным словам: чутко, напряжённо, с едва заметной гримасой.

— Чуть-чуть, — сказал Акио. — Колет.

— Ты и правда чего-то боишься?

— Ну конечно!

— Чего?

— Что у меня опять может что-то пропасть...

Драгомир тихо, облегчённо рассмеялся.

— Не пропадёт, не переживай!

— Откуда ты это знаешь?

— А я и не знаю. — Он пожал плечами. — Но ты ведь слышишь. Прошло всего лишь несколько часов, а не несколько дней. Значит, цена не такая уж и страшная, как мы думали.

— Или тебе просто повезло.

— Да... Повезло...

Они сидели, жуя пряники и глядели на розовеющий горизонт. Над равниной медленно поднималось солнце. В траве медленно просыпались кузнечики. Где-то вдалеке, над самой линией земли, тянулся слабый дымок. Единственный признак чужого присутствия.

— Они там, — сказал Акио.

— Кто?

— Чёрные. — Он кивнул на восток. — Там их лагерь. Я слышу.

— Что?

— Голоса. Много. Все тихие. И все... — Он поморщился. — И очень много голосов врёт...

— Что, прямо вообще все?

— Нет, не все. Но много.

Драгомир помолчал.

— И что они говорят?

— Не слышу. Они слишком далеко.

— Тогда я схожу к ним сам и всё узнаю.

Акио резко повернулся.

— Что-что-что?

— Я сказал, что схожу к ним сам и всё посмотрю.

— Нет! Ты не пойдешь!

— Акио...

— Ты не можешь.

— Могу.

— Тебя запросто схватят.

— Не схватят.

— Откуда ты знаешь?

— Не забывай, я торговец, — спокойно сказал Драгомир. — Мы умеем ходить так, что нас не замечают даже чуткие собаки.

— Хоть ты и торговец, но это так не работает.

— Работает.

— Нет.

— Слушай. — Он положил руку мальчику на плечо. — Я пойду один. Тихо. Посмотрю, что у них. Послушаю. Вернусь к тебе и всё-всё расскажу. А ты останешься здесь, ждать меня.

— Одному? Совсем?

— Нет. С пряниками.

— Это не смешно.

— У тебя просто нет чувства юмора.

Акио надулся.

— Ты не вернёшься... — буркнул он.

— Вернусь. Вот увидишь!

— Ты обещаешь?

Драгомир помолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Я ничего не обещаю. Но вот попробовать — попробую.

Это была правда.

Акио услышал это ясно, чисто, без единого укола. И, как ни странно, от этого стало легче.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда иди.

Драгомир вышел в свою "разведку" на рассвете.

Не торопясь, без лишней суеты, обычным шагом человека, которому нечего скрывать. Одежда на нём была прежняя: потёртая куртка, коричневые сапоги, пояс с пустым кошельком. А в руках целое и могучее ничего. Он не взял ни оружия, ни мешка, ни фонаря. Только кусок хлеба за пазухой, на случай, если придётся долго лежать в траве.

Граница круга встретила его лёгким дуновением ветра.

Он переступил её и ничего не почувствовал. Ни толчка, ни шороха. Трава под ногами оставалась такой же мягкой, а воздух таким же свежим. Земля не возражала. Он не лгал: ни себе, ни кому-либо другому. Он шёл не для того, чтобы кого-то обмануть. Просто посмотреть и послушать...

Он знал, что это тонкое различие.

Лагерь Оттона раскинулся в полумиле от черты, на пологом склоне холма. Это было большое, аккуратное, строго организованное расположение. Ровные ряды чёрных палаток, коновязи, костры, составленные в круг повозки. Над самым большим шатром, в центре, развевался чёрный флаг. Вокруг, на равных расстояниях друг от друга, стояли часовые. Молодые подтянутые юноши с невзрачными деревянными посохами в руках, когда как у всякого того, кто стоял "повыше", были красивые посохи из слоновой кости с золотыми набалдашниками.

Драгомир остановился за невысоким гребнем.

Он лёг на живот и прижался щекой к земле. Трава пахла мокрой землёй и чем-то горьким и полынным. Купец лежал неподвижно, выжидая, пока глаза привыкнут к свету, и смотрел.

Часовых было двенадцать. Он считал: по одному на каждый угол, остальные стояли кругом. Они не двигались и не разговаривали. Только время от времени кто-то поворачивал голову и смотрел в сторону равнины, туда, где стояло одинокое дерево.

Драгомир подождал.

Через несколько минут от ближайшего костра отделилась фигура. Она шла к часовому: неторопливо, с кружкой в руке. Часовой принял её, кивнул и отпил из нее так, что залпом осушил всё лакомство, что ему преподнесли. Они обменялись парой слов, и Драгомир, затаив дыхание, подполз ближе, прижимаясь к земле, пока не оказался в десяти шагах от беседующих друг с другом силуэтов.

— ...всю ночь не спал, — говорил тот, что с кружкой.

— Я тоже.

— Значит, ты видел?

— Что видел?

— Эту... Ну... Вот это вот всё. Ураган короче.

— Ага... Видел.

— И ты веришь?

— Чему?

— Что оно в самом-то деле было?

— Не знаю. — Часовой поёжился. — Я успел только протереть глаза. Было невероятно много пыли. А потом ничего.

— Мальчишка там был ещё, какое ещё ничего!

— А-а-а... Точно!

— С хвостами который ещё...

— Тс-с! Тише ты!

Они замолчали.

Драгомир, не шевелясь, лежал в траве и слушал. Он не умел слышать ложь. Но он умел слышать людей: как они дышат, как запинаются, как прячут страх за привычными словами. Эти двое точно боялись. Не мальчишки с хвостами, не ярмарки, и даже не земли, которая их не пускала. Они боялись того, чего сами не понимали.

Драгомир дождался, пока они отойдут от него куда-нибудь подальше.

Потом, медленно, на животе, как ящерица, двинулся вдоль гребня к тому месту, где повозки стояли ближе всего к краю лагеря. Это заняло у купца почти полчаса. Он полз, замирая при каждом звуке, и, когда, наконец, добрался до крайней телеги, прижался спиной к колесу и перевёл дыхание.

Колокол стоял в центре круга.

Он видел его теперь совсем близко: огромный, зелёный от времени, покрытый резьбой и литыми надписями. Бронза в утреннем свете казалась тёплой, живой, почти мягкой. Двадцать быков лежали рядом, жуя жвачку, и огромные влажные глаза их смотрели на мир с тупым и даже немного спокойным терпением.

Драгомир тщательно осмотрел повозку.

Она была мощная, сколоченная из толстых дубовых брусьев, стянутая железными обручами. Колёса высотой в человеческий рост. Платформа покрыта чёрной тканью, сорванной на половину. И на самом нижнем ободе колокола, на уровне глаз, чуть ниже резного пояса, виднелась маленькая, аккуратная, почти незаметная пластинка.

Он прищурился.

Клеймо. Выдавленное в бронзе круглым штампом: раскрытая книга и весы. А под ним ряд мелких букв и цифр.

Драгомир не мог прочесть всё. Но он знал этот знак. Видел его на расписках, на векселях, на тетрадях в серых обложках, на печатях, которые ставил человек в сером кафтане на закате у озера.

Гардия.

— Вот оно что, — неслышно прошептал он.

Драгомир вспомнил слова Мелена, сказанные в Каменном Броде: «Колокола, кузнечные горны, мельничные жернова и прочие крупные залоги проходят через нас». Не потому что Гардия любит колокола. Потому что любит бумаги. Любой, кто хотел купить что-то дорогое и большое в рассрочку или в кредит, всегда шёл к ним. И Церковь, вероятно, не была таким уж большим исключением.

Купец осторожно подполз ближе.

Рядом с повозкой стоял небольшой шатёр: серый, потёртый, походный. Занавес был откинут, и внутри, при свете масляной лампы, за складным столом сидел человек. Он что-то очень усердно писал. Перо скрипело ровно и быстро, с короткими паузами. Рядом, у входа, стоял второй, помоложе, в такой же чёрной рясе, и перебирал бумаги.

— ...шесть из десяти, — говорил молодой.

— Что?

— Шесть тысяч внесено. Четыре остаётся.

— Знаю.

— Срок через две недели.

— Знаю!

Человек за столом не повысил голоса. Но Драгомир, прижавшись к колесу, услышал в нём то особенное, ледяное, сдержанное раздражение, которое бывает только у тех людей, привыкших всё контролировать и вдруг обнаруживших, что не контролируют абсолютно ничего.

Оттон.

Драгомир узнал его сразу, хотя видел только затылок и тощую спину. Тот же тонкий нос, те же прямые тёмные волосы, та же осанка: прямая, застывшая, натянутая, как струна.

— Первосвященник требует результата, — сказал молодой.

— Результат будет.

— Колокол ведь ещё не звонил. О каком результате может идти речь?

— Колокол звонил.

— Но ведь никакого звука не было.

— Звук не входит в условие.

— Простите?

— В договоре, — Оттон поднял голову, — сказано: «колокол, приведённый в действие в указанном месте для достижения указанной цели». Не «услышанный». Не «громкий». Приведённый в действие.

— Но ведь наша цель не была достигнута.

— Цель... — Оттон помолчал. — Цель будет достигнута другим способом.

— Каким?

— Не знаю.

Это было сказано так просто, так устало, что Драгомир невольно замер.

— Господин Оттон, — осторожно начал молодой. — Если дом Гардия узнает, что колокол не исполнил своего назначения...

— Не волнуйся... Они ничего об этом не узнают.

— Они уже об этом знают.

— Откуда?

— Они всегда и всё знают.

— Тогда пусть приезжают к нам сюда.

Он отложил перо.

Драгомир видел его лицо в профиль: узкое, бледное, с тонким шрамом над губой, который в свете лампы казался чёрной ниткой. Оттон потёр переносицу и вдруг, совсем тихо, почти шёпотом, сказал:

— Ох-х... Я совсем не думал, что они будут петь.

Молодой не ответил.

— Я ждал от них какого-то сопротивления. Ждал обрядов. Ждал... — Он покачал головой. — Я от них ждал чего угодно. Но только не пения. Они просто пели. И это... — Он не договорил.

— Что?

— Это оказалось сильнее тех кулаков, что мы встречали раньше...

Они помолчали.

— А Серебряные? — спросил молодой.

— Что Серебряные?

— Они не исполнили свой приказ.

— Знаю.

— Что нам с этим делать?

— Ничего.

— Но...

— Они не наша забота. — Оттон устало откинулся на спинку стула. — Это люди Совета. Не Церкви. Я не могу их наказать.

— А вы же...

— Я могу их отозвать. Только и всего. Больше ничего.

Драгомир стиснул зубы.

Он слышал то, чего не должен был слышать. Не потому, что это была тайна, а потому, что человек, говоривший так, не знал, что его подслушивают. И в этой неосторожной откровенности, в усталости, в сомнении, в растерянности, Драгомир увидел то, чего не видел раньше. Не врага. Человека. Умного, холодного, аккуратного, которого загнали в угол.

— Есть ещё одно, — тихо сказал Оттон.

— Да?

— Капитан Эйра.

— Что с ней?

— Суд назначен. Через тридцать дней, на заседании Совета.

— Это...

— Это приманка. — Оттон закрыл глаза. — Они знают, что он придёт.

— Кто знает?

— Купец. Этот хлыщ, оказывается, её брат. — Он открыл глаза. — А она тогда его сестра... Он ни за что не оставит её.

Драгомир почувствовал, как у него холодеет спина.

— Это то, чего хочет Первосвященник?

— Это то, чего хочет вся Церковь.

— А что же мальчик?

— Придёт следом.

Он резко замолчал.

Драгомир лежал, не дыша, прижавшись к колесу, и слушал, как бьётся его собственное сердце. Громко. Слишком громко. Он боялся, что его услышат. Но никто его не слышал: ни молодой, ни Оттон, ни часовые.

Он понял всё.

Они знали. Знали, что брат не оставит сестру. Знали, что мальчик пойдёт за ним по пятам. Знали, что единственное, что нужно, чтобы поймать обоих, это всего лишь поймать её.

Драгомир осторожно, медленно, пополз назад.

Не торопясь ни звуком, ни вздохом, в общем никак не выдавая себя ни одним движением. Он ползком прошёл вдоль повозок, обогнул коновязь, миновал спящих быков, проскользнул между двумя часовыми, которые были слишком заняты разговором, и наконец, спустя целую вечность, оказался за гребнем.

Он поднялся и пошёл к дереву.

Не оглядываясь.

Костёр он развёл ещё в сумерках.

Акио сидел напротив, закутавшись в красное одеяло, и смотрел на него огромными, ясными глазами. Драгомир рассказал всё: про лагерь, про колокол, про клеймо, про разговор в шатре. Говорил медленно, подбирая слова, без лишних подробностей. Акио слушал купца не перебивая.

И, когда Драгомир наконец закончил свой рассказ, наступила кромешная тишина.

— Они ждут, — сказал Акио.

— Да.

— Что ты придёшь в город, а я буду все время идти за тобой...

— Да.

— Ты ведь понимаешь, что это ловушка?

— Конечно.

— И ты пойдёшь туда?

— Да.

— Почему?

Драгомир помолчал.

— Потому что она моя сестра. Я не могу бросить её на произвол.

— Это не ответ.

— Это единственный путь, по которому я могу пойти сейчас...

Акио подтянул колени к груди и положил на них подбородок.

— Ну раз та-а-ак... То я пойду с тобой, — сказал он.

— А вот и нет.

— А вот и да!

— Акио...

— Они хотят, чтобы я пришёл. Значит, они получат желаемое. Но только на моих условиях.

— Это...

— Ты же ведь сам сказал. — Мальчик посмотрел на него. — Мы торговцы. Если они играют по своим правилам, то мы играем по своим.

Драгомир невольно улыбнулся.

— А ты вырос.

— Ты это уже говорил много-премного раз...

— Просто повторяю. А то вдруг забудешь...

Он подкинул в огонь сухую ветку. Пламя вспыхнуло, осветило лица путников и сложило на траве длинные дрожащие тени. Над равниной стояла ясная, тихая, звёздная ночь. Луна, полная, огромная, поднялась над горизонтом и повисла прямо над деревом, окрашивая листья в серебряный цвет.

— Драгомир.

— Да?

— Ты говорил про клеймо.

— Да.

— Оно ведь принадлежит Гардии, да?

— Да.

— Это значит...

— Что колокол тоже принадлежит Гардии. Пока Церковь за него окончательно не расплатится.

— А если...

— Если он не исполнил своей цели, дом вправе потребовать возврата средств.

— Откуда ты знаешь?

— Читал. — Драгомир помолчал. — И знал человека, который писал такие договоры.

Акио приподнял бровь.

— А кого?

— Не важно.

— Врешь! Это очень и очень важно вообще-то!

— Нет. — Драгомир вздохнул. — Я просто не договариваю.

— Это то же самое.

— Нет.

Он замолчал.

Из темноты, из-за кромки круга, тихо, почти неслышно, раздался шорох. Акио вздрогнул, обернулся и прислушался.

— Кто-то к нам сюда идёт.

— Знаю...

— Ты слышал?

— Нет. Но чувствую, что к нам кто-то приближается.

Драгомир медленно встал.

Он не схватился за оружие. У купца попросту ничего не было под рукой. Даже деревянной ложки. Но он не отступил, хоть и не спрятал мальчика от неведомого гостя. Просто повернулся лицом к темноте и сказал спокойным, ровным голосом:

— Вы можете выйти.

Тишина.

Потом из тьмы, из-за границы света, шагнула серая фигура.

Невысокая, приземистая, в простом сером кафтане, промокшем от росы. С круглой шапкой в руках и гладким лицом, которое невозможно запомнить. Он остановился в нескольких шагах от костра и слегка поклонился.

— Господин Харстон, — сказал он. — Добрый вечер.

— Доброго вечера и вам, Сарек.

— Вы меня ждали?

— Нет. Но вашему неожиданному вищиту я ни капли не удивлён.

— Я это уже успел заметить. — Серые глаза слегка прищурились. — Вы подошли к повозке с колоколом и сразу увидели наше клеймо. Вы довольно быстро справились.

— Вы следили за каждым моим шагом.

— Да.

— И никак не помешали.

— Именно. С моей стороны это было бы неосторожно.

Драгомир невольно хмыкнул.

— Присаживайтесь, — сказал он.

Сарек помедлил.

Потом, очень аккуратно, подобрав полы кафтана, опустился на траву у костра, на безопасном расстоянии от обоих. Положил шапку на колени. Лицо его, неподвижное, ровное, освещённое красными бликами, казалось высеченным из камня.

— Мальчик, — сказал он.

— Что?

— Не обессудь, что я следил за твоим товарищем. Я просто должен был кое в чем убедиться.

— В чём же?

— Что он останется жив после своей вылазки.

Акио, сидевший напротив, закутанный в красное одеяло, молчал.

— Это правда? — тихо спросил он.

— Что?

— Что вы пришли только за тем, чтобы помочь ему...

Сарек перевёл на него взгляд.

— Нет, — сказал он.

Укола не было. Он говорил правду.

— Я пришёл сообщить кое-что.

— Что?

— Колокол. — Сарек помолчал. — Он находится в залоге нашего торгового дома. Клеймо принадлежит дому Гардия. Церковь взяла его в рассрочку у литейной гильдии, чьи векселя выкупил дом. Из десяти тысяч мергинов на данном этапе внесено лишь шесть.

— Я знаю это, — сказал Драгомир.

— Откуда?

— Слышал из разговоров.

— У шатра?

— Да.

Сарек слегка наклонил голову.

— Глубоко же вы пробрались в лагерь...

— Это не запрещено.

— Это не запрещено... Это очень неосторожно.

— Но вы ведь тоже так делаете.

— Я профессионал в этом деле.

— А я торговец, и в "этом деле" тоже кое-что смыслю.

Сарек, неожиданно, едва заметно, одним уголком рта улыбнулся.

— Договор, — сказал он, — предусматривает, что колокол должен быть использован в указанном месте для указанной цели. В противном случае залогодержатель вправе потребовать возврата.

— Знаю.

— Колокол не исполнил назначения.

— Он ведь звонил...

— Но при этом его звона никто не слышал.

— Это одно и то же?

— Нет. — Сарек сложил руки на коленях. — И в этом лазейка. Но она работает в обе стороны.

Драгомир нахмурился.

— Объясните, пожалуйста.

— Церковь может сказать: «Он был приведён в действие». Это правда. Дом может сказать: «Он не исполнил цели». Это тоже правда. А решать весь жтот спор будет...

— Кто?

— Свидетель.

— Какой свидетель?

— Любой. Если он со всеми сторонами конфликта будет честен.

— Получается... Свидетелем будете вы?

— Да. Свидетелем буду я.

Драгомир не ответил сразу. Он смотрел на серого человека, на его ровное лицо, на спокойные руки, и вдруг, совсем неожиданно, ясно понял, что это не случайность.

— Сколько? — спросил он.

— Что?

— Сколько Гардия просит за эту услугу?

Тишина.

— Нисколько, — сказал Сарек.

Драгомир ждал укола.

Точнее будет сказать, что купец повернул голову к Акио и увидел, как тот, прислушиваясь, на мгновение прикрыл глаза.

— Правда, — тихо сказал мальчик.

— Ничего? — повторил Драгомир.

— Пока, — добавил Сарек.

Драгомир замер.

— Пока?

— Это не ложь, — спокойно сказал Сарек. — Это... Наблюдение.

— Что оно значит?

— Что услуга не оплачена. Но и не продана. Она оказана.

— Бесплатно.

— Да.

— И когда-нибудь...

— Когда-нибудь.

Драгомир откинулся назад.

Он знал, что делают такие вещи. Знал, как работает Гардия: не угрозами, не силой, не хитростью, а правдой. Тяжёлой, неоспоримой, неумолимой. Дар, не оформленный распиской, это не дар. Это долг, у которого ещё нет определенного срока.

— Вы понимаете, что я знаю об этой схеме, — сказал он.

— Да.

— И вы всё равно мне её предлагаете.

— Да.

— Почему?

Сарек молчал долго.

— Потому что мне интересно, — сказал он наконец.

Это были слова Адалин. Драгомир не знал этого. Он только заметил, как на лице Сарека, на мгновение, мелькнуло что-то странное: тёплое, чуть смущённое, почти человеческое.

— Ладно, — сказал он. — Принимаю.

— Благодарю.

— Не за что.

— Это неправда.

Они посмотрели друг на друга и вдруг, одновременно, коротко засмеялись.

Акио, сидевший между ними, смотрел то на одного, то на другого, и на лице его проступало выражение хоть и озадаченного, но тёплого понимания. Он не мог объяснить, что именно происходит. Но не услышал ни одной фальшивой ноты. Ни у Драгомира. Ни у Сарека.

— Завтра, — сказал Сарек, поднимаясь.

— Завтра?

— Я поеду к господину Оттону.

— Как свидетель?

— Как свидетель.

— Что вы ему собираетесь сказать?

— Правду.

— Какую?

Сарек надел шапку.

— Всю, что есть, — сказал он.

Он повернулся и растворился в темноте, и только по шороху травы можно было понять, что он ушёл.

Путники отправились в свой дальнейший путь только утром.

Это было странное шествие. Сарек шёл впереди всех, на невысокой серой лошади, откуда-то взявшейся за ночь, а за ним двое путников плелись пешком: высокий человек в потёртых сапогах и мальчик в темном плаще с огромным капюшоном. Они пересекли круг, прошли через черту, и серебряные, стоявшие вдоль линии, молча, не двигаясь, проводили их взглядами. Один из воинов, молодой и веснушчатый, стоял в первом ряду. Драгомир, проходя мимо, коротко ему кивнул. Тот, не меняя выражения лица, едва заметно, одними глазами, кивнул в ответ. В кулаке у него по-прежнему была зажата белая бумажная лента. Путники подошли к лагерю. И тот встретил их тишиной. Чёрные плащи стояли вдоль дороги, выстроившись двумя рядами, и смотрели на пришельцев настороженно и угрюмо. Никто не заговорил. Никто не преградил путь. Воины просто стояли, и в их молчании было что-то тяжёлое, выжидающее, не враждебное и не дружелюбное. Оттон ждал у большого шатра. Он стоял прямо, чуть склонив голову, в безупречно чистой чёрной рясе, и тонкий шрам над губой казался тёмной ниткой на бледном лице. В руках у него был свиток. Когда они подошли, он развернул его, не глядя на гостей, и, прочитав что-то, свернул обратно. — Господин Сарек, — сказал он. — Господин Оттон. — Вы пришли ко мне как гость? — Нет. Как свидетель. — Как свидетель чего? — По делу о залоге. — Я вас не совсем понимаю. — Нет, напротив. Вы меня прекрасно понимаете. Тишина. Оттон перевёл взгляд на Драгомира. — Господин Харстон. — Брат Оттон. — Вы пришли ко мне добровольно. — Да. — Это правда? — Да. — И даже этот мальчик рядом с вами? Акио, стоявший чуть позади, не ответил. Он смотрел на Оттона огромными зелёными глазами, и под капюшоном, чуть заметно, подрагивали уши. — Он просто пришёл вместе со мной. За компанию, — сказал Драгомир. — Это не ответ. — Да, не ответ. Это правда. Оттон слегка наклонил голову. — Хорошо, — сказал он. — Говорите. Сарек шагнул вперёд. Он не торопился. Достал из-за пазухи тонкую тетрадь в серой обложке, раскрыл на нужной странице и, не глядя на строки, заговорил ровно и спокойно, безо всяких интонаций, как читают приговор. — Колокол литой, бронзовый, весом четыреста пудов, высотой в человеческий рост и три четверти, предоставлен Церковью в рассрочку литейной гильдии «Серая Печь». Контракт номер сто двенадцать. Залог: сам колокол. Цена: десять тысяч мергинов. Внесено: шесть тысяч. Остаток: четыре. Срок: две недели от нынешнего числа. — Мне всё это уже известно. Давайте лучше перейдем ближе к делу, — сказал Оттон. — Условие использования: колокол должен быть приведён в действие на месте, указанном заказчиком, для достижения указанной цели. — Он был приведён в действие. — Да. — Это подтверждает свидетель? — Это подтверждаю я. Оттон слегка прищурился. — Тогда в чём вопрос? — Как раз-таки в самой цели. — Цель была указана? — Да. — Сарек перелистнул страницу. — «Закрытие земли, ранее закрытой, но вновь открывшейся». — И? — Открывшаяся земля до сих пор не закрыта. — Это не может быть установлено. — Может. — Кем? — Свидетелем. Оттон молчал. — Колокол звонил, — спокойно продолжал Сарек. — Это зафиксировано воинами, пребывавшими рядом. Звука не было. Это тоже зафиксировано. Земля открыта. Это установлено. Значит, цель не достигнута. — Это лишь спор о толковании, господин Сарек. — Это спор о результате. — Договор не требует результата. — Зато договор требует достижения цели. Они смотрели друг на друга. Два человека, один в чёрном, другой в сером, один с посохом, другой с тетрадью, и между ними, в утреннем свете, не было ни злобы, ни вражды. Только холодная, ровная, взаимная сосредоточенность людей, привыкших говорить на одном языке. — Если цель не достигнута, — сказал Оттон медленно, — залогодержатель вправе потребовать возврата. — Да. — Тогда получается, вы требуете возврат? — Нет. Оттон, имитируя удивленность, поднял брови. — Нет? — Я на такое не уполномочен. Я только свидетель. — Сарек закрыл тетрадь. — Требовать будет дом. Через две недели. Если остаток не будет внесён вовремя. — Тогда выходит, что вы пришли предупредить нас... — Я пришёл просто сообщить. Тишина. Оттон медленно, очень медленно, выдохнул. Драгомир, стоявший сбоку, видел, как у него дрогнула жилка на виске. Как сжались пальцы на свитке. Как на лице, обычно таком бесстрастном, мелькнуло нечто новое: усталое, злое и почти беспомощное. — Чего вы хотите? — спросил Оттон. Он не смотрел на Сарека. Он смотрел на Драгомира. — Я? — переспросил тот. — Да, вы. Вы ведь торговец? — Да. — Вы всё это затеяли? — Нет. — Драгомир покачал головой. — Я только заметил. — Что? — Клеймо. Оттон тонко, коротко усмехнулся. — Заметили, значит. — Да. — Потому что не побоялись подойти к нам. Хоть даже и со спины, исподтишка... — Это правда. — И подслушали. — Не отрицаю. — Хорошо. — Оттон выпрямился. — Тогда скажите прямо. Чего вы хотите? Драгомир помолчал. Он знал, что сейчас решается многое. Знал, что любое слово может обернуться ловушкой. Знал, что человек, стоящий перед ним, умён, холоден и крайне осторожен. И знал кое-что ещё. Этот человек, как и любой другой, чего-то боится. — Вы хотите сохранить лицо, — сказал он. Оттон не двинулся. — Вы отправили в Эгхстем отчёт, — продолжал Драгомир спокойно. — Вы обещали, что колокол закроет землю. Он не закрыл. Если вы напишете, что колокол не сработал, вы признаете провал. Если напишете, что сработал, солжёте. А вы, насколько я понимаю, не лжёте. — Не лгу. — Тогда вот что. — Драгомир сделал шаг вперёд. — Напишите правду. «Колокол был приведён в действие. Земля осталась без изменений. Причины неизвестны. Требуется дальнейшее исследование». — Это признание провала. — Это не провал. Это честный отчёт о том, что на данном этапе достичь цели очень трудно. — Для Честа это одно и то же. — Для Честа, может быть. — Драгомир слегка улыбнулся. — Но ведь не для всего Совета. Не для тех, кто умеет читать между строк. Оттон молчал. — А взамен, — продолжал Драгомир, — вы уходите отсюда. Забираете свой колокол, людей и быков. Оставляете землю в покое. Серебряные возвращаются к Совету. А долг... — Он помедлил. — Долг вы уплатите сами. Не из церковных денег. Из личных. Или оставите колокол Гардии. — Вы хотите, чтобы платил я? — Я хочу, чтобы вы сами выбрали, чего хотите и для себя, и для Церкви. Оттон смотрел на него долго. В его бледных глазах, холодных и внимательных, медленно шёл какой-то расчёт. Он взвешивал. Искал слабые места. Искал ловушку. И не находил. — Вы очень хороший торговец, господин Харстон, — сказал он наконец. — Редко, но и такое со мной случается. — Это не комплимент. — Понимаю и принимаю как есть. Оттон усмехнулся. Это была первая настоящая его усмешка за всё время: сухая, горькая, чуть искривлённая шрамом. — Согласен, — сказал он. Драгомир слегка выдохнул. — Но у меня есть условие. — Какое? Оттон подошёл ближе. Так близко, что Драгомир почувствовал запах воска, пергамента и холодного камня. — Суд над капитаном Эйрой, — произнёс он тихо, так, чтобы слышал только Драгомир, — состоится в Эгхстеме через тридцать дней. На заседании Совета. — Я знаю. — Откуда? — Слышал. — Из того, что подслушали? — Да. — Тогда, я думаю, вы всё понимаете. — Что? — Что это приглашение. Для вас. Драгомир не ответил. — Это не угроза, — сказал Оттон. — Это... — Он замялся. — Это самая простая информация. Вы вправе прийти. Вправе не прийти. Но я должен вам её сообщить. — Почему? — Потому что вы выполнили условие. — Какое? — Не солгали. Он отступил на шаг. — А теперь идите, — сказал он громко. — Вы свободны. Драгомир поклонился. Он повернулся и пошёл, не оглядываясь, и Акио, молча стоявший позади, двинулся следом. Они прошли между двумя рядами чёрных плащей, и никто не шелохнулся. Только один, совсем молодой, быстро, украдкой, перекрестился. Сарек шёл по левую сторону от путников. — Вы хорошо говорили, — тихо сказал он. — Вы тоже. — Это не комплимент. — Знаю. Они вышли на открытое место, и Сарек остановился. — А здесь я и расстанусь с вами, — сказал он. — Куда вы? — В Маллхоун. — Что скажете госпоже Гард? — Правду. — Какую? — Что колокол молчал. — Это всё? — Нет. — Сарек надел шапку. — Ещё я скажу, что у вас новый долг. Драгомир замер. — Какой? — Пока ещё не оформленный. — Сарек слегка наклонил голову. — Но он есть. — Вы говорите про ту помощь мне? Но вы же сказали, что она бесплатна... — Да. — Это значит... — Что вы мне ничего не должны. — Он помолчал. — Пока что. Он повернулся и ушёл, и фигура его растворилась в утреннем тумане, как растворяется дым. Акио смотрел ему вслед. — Он не соврал, — сказал он. — Знаю. — Ты ему веришь? — Да. — Это плохо? — Не знаю. Они стояли на краю равнины, в утреннем свете, и позади них, за линией серебряных, медленно, неохотно, разбирали шатры люди в чёрном. — А теперь куда? В Эгхстем? — тихо спросил Акио. — Да. В Эгхстем. — Когда? — Как можно скорее. Чтобы за тридцать дней успеть добраться... — Нам нужно подготовиться. — Да. — Что у нас есть? Драгомир улыбнулся. — Пряники, — сказал он. — Очень много. И мёд. И сыр. И... — И? — Идея. — Какая? — Не скажу. — Ты врёшь. — Нет. — Ты не договариваешь. — Это другое. Акио засмеялся. Над равниной, над мандариновым деревом, над медленно уходящей колонной чёрных повозок поднималось солнце. И в траве, у самых корней, тихо покачивался красный бумажный фонарик, так и не погасший за всю ночь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге