Обложка Гредан. Тень Разлома

Гредан. Тень Разлома

Марина Одинец

0% прочитано
Стандартный
Марина Одинец

Гредан. Тень Разлома

Глава 1

Мышеловка для кота

Он вошел в город Сюрисье в холодный и ветреный летний вечер, на закате солнца, – хмурый белобрысый незнакомец в запыленном плаще, с тощей котомкой за плечами.

Бродячие псы, безвозмездно патрулирующие улицы города, остались этим появлением очень недовольны.

Сначала путника облаяла пара шелудивых дворняг, когда он остановился на минутку у городского фонтана, чтобы умыться с дороги. Напасть они не посмели, но гнев свой выражали очень громко. Потом к этому негодованию присоединился сторожевой пес на Рыночной площади: он так отчаянно рвался с цепи и бесновался, хотя путник всего лишь прошел мимо охраняемого им склада.

Чем именно неизвестный пробудил такую неприязнь в собачьих душах, было совершенно непонятно, но редкие прохожие косились на него с подозрением. А он, не теряя самообладания, продолжал молча идти своей дорогой, и только третья встреча с собачьим патрулем немного поколебала его терпение.

А было это так.

Поравнявшись с лучшей в городе гостиницей, из дверей которой доносился изумительный аромат жаркого, путник нерешительно остановился. Достал потертый бархатный кошелек, чтобы пересчитать имеющуюся наличность, и тут окрестности снова огласил бешеный лай.

На сей раз невезучему незнакомцу преграждала дорогу целая собачья свора, числом около десяти. Обернувшись, он с досадой посмотрел на свирепых псов, которые, вздыбив загривки, остервенело лаяли на него, и без колебаний шагнул вперед. Из-под низко надвинутого на лицо капюшона блеснули, отражая лунный свет, золотисто-зеленые глаза. Незнакомец что-то негромко прошипел, и псы вдруг точно захлебнулись собственным лаем.

Слегка подвыпивший прохожий, который, покачиваясь, брел ему навстречу с другого конца площади, невольно остановился при виде этого зрелища. Даже будучи навеселе, он ясно видел, что ни палки, ни камня, ни тем более оружия, в руках незнакомца нет. Но одного его слова хватило, чтобы псы боязливо попятились и разбежались, поджав хвосты.

Когда они исчезли из вида, странный незнакомец разглядел стоявшего в замешательстве прохожего и, подойдя к нему, вежливо склонил голову:

– Прошу прощения, месье, – у него оказался очень приятный юношеский басок с легким акцентом, – нет ли здесь поблизости приличной, но недорогой гостиницы?

Осмыслив заданный вопрос, прохожий задумчиво потеребил бородку и добросовестно уточнил:

– Хм… А какую вам надо, месье: ту, что ближе или ту, что подешевле?

– Предпочтительно ту, что подешевле, – без колебания выбрал незнакомец.

– Понял вас, – кивнул горожанин. – Есть одна, через четыре квартала отсюда, таверна “Румяный гусь” на улице Буланже. Вино у них так себе, но закуска неплохая. Это вам надо идти все время прямо, в сторону Северных ворот, – он с готовностью ткнул пальцем в нужном направлении, – и свернуть налево возле булочной папаши Дидье. Там такой большущий крендель на вывеске, вы ее нипочем не пропустите. А дальше сами увидите.

– Очень вам признателен, месье, – поблагодарил незнакомец.

Он уже развернулся, собираясь отправиться на поиски таверны, когда добросердечный прохожий в последнюю секунду вдруг задержал его робким вопросом:

– Месье, а… что вы им такое сделали?

– Кому? – незнакомец бросил на него взгляд через плечо.

– Да кобелям этим, чтоб им сдохнуть, – оживился прохожий, безуспешно пытаясь разглядеть скрытое тенью капюшона лицо собеседника. – Их же весь город боится, гадюк этих кусачих, а от вас они вдруг шарахнулись как от чумы!

– А, я просто сказал им, что подобная грубая навязчивость мне очень досаждает и попросил донести это до всех своих сородичей, – объяснил незнакомец.

И вежливо попрощавшись, пошел своей дорогой.

Его собеседник снова потеребил бородку, озадаченно глядя ему вслед. И чем дольше он смотрел, тем упорнее ему казалось, что под развевающимся на ветру плащом незнакомца белеет кончик пушистого хвоста, который мерно колыхался из стороны в сторону в такт шагам его владельца.

– Ничего себе! – ошарашенно пробормотал прохожий, сделав это открытие. О том, что причиной его причудливых видений могут быть винные пары, он явно не подумал. – Ликой, чтоб мне провалиться, настоящий ликой! Откуда он здесь взялся?..

Теперь мы простимся наконец с этим любопытным жителем Сюрисье, и поспешим за незнакомцем, а то как бы нам не потерять его из вида.

К сожалению, он весьма немногословен, и сам о себе ничего не расскажет. Но так уж вышло, что автор видел краем глаза содержимое его котомки: рядом со свежей сорочкой и фиалом чудодейственного бальзама в ней хранится рекомендательное письмо к некоему знатному вельможе, – все, как и должно быть у настоящего героя. Подателем письма указан благородный сеньор Лионель Лафой. И поскольку у нас нет причин считать, что путника, следом за которым мы идем, зовут как-то иначе, так мы и будем его теперь называть.

По мере удаления от Рыночной площади улицы становились все более темными и безлюдными, но, похоже, что беспросветная тьма вокруг ничуть Лионелю не мешала. Даже проходя по самым тесным улочкам, где луна едва могла заглянуть в узкое пространство между крышами, он не замедлял шагов и ни разу не оступился. К слову сказать, собаки его больше не преследовали: похоже, он мог быть очень убедительным, когда хотел.

Восемь отдаленных ударов колокола на несколько мгновений потревожили погрузившийся в сонную тишину город, когда он наконец добрался до улицы Буланже.

Под ногами жирно чавкала грязь. Лионель свернул в переулок, где тусклый свет одинокого фонаря вдруг выхватил из темноты замшелую стену каменного строения, гостеприимно приоткрытую дверь и вывеску с небрежно намалеванным гусем на блюде, которая уныло скрипела, раскачиваясь на ветру. За дверью слышались негромкие голоса, кокетливый женский смех и звуки расстроенной лютни, едва ли не более унылые, чем скрип вывески.

Дверь вдруг захлопнулась, а потом распахнулась еще шире, точно приглашая посетителя войти, – в переулке гулял ветер. И, похоже, секретов он не любил: стоило Лионелю переступить порог таверны, как этот шальной ветер ворвался следом за ним, вероломно сдувая капюшон с его головы и картинно вздымая полы плаща.

Гробовая тишина на секунду. Даже лютня смолкла так резко, точно у нее лопнула струна. А потом началось:

– Нет, ты это видал?! Во дела!

– Ухи кошачьи, как есть!

– Неужто и хвост имеется?

– Вон торчит из-под накидки белесый! Котяра натуральный!

– Ой, не могу!.. Жаклин, ущипни меня!

– Почему тебя, пусть меня ущипнет!

– Котейка, откуда ты такой серьезный? Мышей пришёл ловить?..

– Правильно мне матушка говорила, надо меньше пить!

Вполуха слушая этот искрометный юмор, Лионель на ходу молча огляделся.

Таверна как таверна. В камине жарко пылает огонь. Чад от масляных светильников под низким потолком смешивается с вкусными запахами из кухни. Стены закопченные, но полы неплохо выскоблены, а столы из грубо сколоченных досок выглядят сравнительно чистыми. Во всяком случае, за таким столом вполне можно сидеть, не испытывая отвращения.

Посетителей, так живо откликнувшихся на его появление, оказалось здесь совсем немного, но пялились на него все: троица развеселых матросов, у которых ром выплескивался уже из ушей, почти трезвая парочка красношеих крестьян, и несколько местных гуляк, забежавших пропустить стаканчик украдкой от супруги. Из кухни осторожно выглядывала, боязливо рассматривая его, краснощекая служанка. А упитанный лютнист так и застыл, разинув рот, возле камина, с куском пирога в одной руке и лютней в другой.

Что ж, посмотреть действительно было на что.

Высокий парень лет двадцати, поджарый, но широкоплечий. Загорелое лицо с острым подбородком в рамке взъерошенных серебристо-белых волос, смазливое, но решительное, на щеках ямочки, хмурый взгляд исподлобья. Густые темные брови вразлет, глаза большие, светло-зеленые – обычные, человеческие. Аккуратный прямой нос и маленький упрямый рот. И самое главное: на макушке кошачьи уши с кисточками, самые настоящие. Такие же настоящие, как и хвост, пушистый кончик которого периодически двигался туда-сюда под плащом, сигнализируя легкое недовольство его владельца.

– Ну что уставились, дурачьё? – стоявший за стойкой хозяин громогласно призвал своих гостей к порядку. – Ликоя никогда не видели?

– Я в столице парочку барышень ушастых видел, ох и красотки! – причмокнув, поделился один из матросов.

– А я на картинке только, мне матушка в детстве книжку такую показывала, – вспомнил кто-то из местных.

– Да ты никак и читать умеешь? – восхитился его собутыльник.

– Да не, я только картинки!

Лионель приблизился к стойке.

– Добрый вечер, – поздоровался он с хозяином.

– И вам доброго вечера, месье, чем могу служить? – хозяин был серьезен, но приветлив.

– Мне нужна комната на ночь.

– Найдется, – кивнул хозяин. – Поужинать не желаете?

– Жареной рыбы, – сказал Лионель. – И молока.

Хозяин понимающе хмыкнул себе под нос, но комментировать предпочтения гостя не стал, только крикнул в сторону кухни:

– Жаклин, порцию карасей в сметане, и кувшин молока! – и снова обернувшись к посетителю, не сдержал любопытства: – Прошу прощения, месье, вы ведь с Кошачьего острова? Выговор у вас нездешний.

– Да, оттуда, – сдержанно ответил Лионель.

Хранить секрет Полишинеля смысла не было.

– Вы редкий гость у нас, – сказал хозяин. Едва ли его любопытство было удовлетворено, но видя, что посетитель не расположен общаться, он добавил только: – Прошу вас, месье, присаживайтесь, где вам удобно. Ваш ужин сейчас принесут.

Лионель выбрал место в нише возле окна, которое выглядело относительно уединенным. Сел на табурет, развязывая шнуровку плаща, и устало прислонился к стене.

На него все еще поглядывали, но, к счастью, уже не так откровенно: людям в сильном подпитии трудно долго удерживать внимание на чем-то одном. Сидевший у огня музыкант, придя в себя, меланхолично доел пирог и снова забренчал на лютне нечто заунывное.

Не прошло и минуты, как служанка, натянуто улыбаясь, поставила перед Лионелем блюдо с румяными, с пылу с жару, карасями, глиняную кружку и запотевший кувшинчик с молоком. Было заметно, что она старается держаться от него подальше, и вид у нее настороженный.

– Жаклин, парень не кусается! – заметив это, с ухмылкой крикнул один из двух сельских жителей, сидевших в другой половине зала. – Котик ласковый, сразу видно!

Под общий гогот служанка поспешно ретировалась обратно на кухню, даже приятного аппетита ему не пожелала. Но рыба была очень недурна, а Лионель так безумно голоден, что на какое-то время еда почти полностью поглотила его внимание.

Крестьяне, что подшучивали над Жаклин, снова уставились на него, тихо перешептываясь в своем углу.

– …старики болтают, что на том острове девки одна краше другой, и ежели хоть одну раздобудешь для вельможи какого знатного, то озолотиться можно! – говорил один, долговязый и конопатый, для убедительности выпучив бесцветные, как у мертвой овцы, глаза.

– Так то девки… – второй, крепыш с круглым животиком, с сомнением почесал лысину, розовеющую посреди курчавой, как баранья, шерсть, черной шевелюры.

Конопатый взмахнул рукой:

– Да я тебе зуб даю, что…

Воровато оглядевшись по сторонам, он близко наклонился к приятелю и, нервно жестикулируя, что-то быстро зашептал ему на ухо. Выслушав, тот ошалело посмотрел на него. Заморгал и, наморщив шишковатый лоб, крепко задумался.

Итогом этих переговоров и размышлений стало вот что.

Подхватив свои кружки, кувшин с вином и немудреную закуску, крестьяне решительно дотопали до ниши, в которой сидел Лионель, и с гостеприимным видом выставили на стол все принесенное. Тут же, не долго думая, уселись на лавку напротив него, и старательно осклабились:

– Здоров будь, котик! Откудова будешь такой пушистенький? – сказал первый.

– Молочко любишь? – заискивающе полюбопытствовал второй.

Лионель положил обратно в тарелку кусочек рыбы, который собирался съесть и, исподлобья глядя на незваных гостей, сухо спросил:

– Что нужно?

Крестьяне заулыбались еще старательнее.

– Дак познакомиться, выпить по кружечке. За знакомство, а? Я вот Матье, – конопатый ткнул заскорузлым пальцем себя в грудь, – а это вот мой кум Обри. А ты из каких краев будешь? Звать как?

Парень и опомниться не успел, как конопатый Матье, бесцеремонно взяв его кружку, выплеснул остатки молока из нее обратно в кувшин. Но когда Обри хотел налить в кружку вина, Лионель быстро накрыл ее ладонью. Обычной, человеческой, разве что ногти были поострее, чем у людей.

– Нет, – сказал твердо.

– Да ладно, чего ты? – заухмылялся Обри. – Мы ж от души!

– Я сказал – нет, – не повышая голоса, отчеканил парень. – Пить с вами не буду и в компании не нуждаюсь. Встали оба и быстро ушли, понятно?

Хозяин, наблюдавший из-за стойки за этой сценой, наконец решил призвать к порядку своих посетителей:

– Эй вы, двое, оставьте молодого господина в покое! Не мешайте ему ужинать!

Лионель машинально обернулся на этот голос; пользуясь моментом, Матье быстро провел пальцами над молочным кувшином, и тут же их отдернул.

Секунду спустя, когда он повернулся, крестьяне уже собирали со стола свою выпивку и закуску.

– Ну нет так нет. Прощения просим, господин. От всего сердца предложено было. Ну да ладно, не судьба значит.

С каменным лицом выслушав этот бубнеж, Лионель дождался, когда назойливая парочка вернется за свой стол, и продолжил есть свою рыбу. Неприятный эпизод, похоже, подпортил ему аппетит, но он доел все, что было на тарелке, до последнего листика петрушки, и потянулся за кувшином. Наполнил кружку молоком, из осторожности слегка потянул носом, принюхиваясь к пузырящейся пенке, но не заметив ничего подозрительного, начал пить. Молоко было отличное.

Тем временем компания местных жителей, закончив свои посиделки, разошлась по домам, следом за ними и мертвецки пьяные матросы отправились на боковую. Только Матье и Обри все еще шушукались за своим столом, цедя вино и чего-то напряженно ожидая.

Неторопливо допив молоко, Лионель хотел было встать, но вдруг почувствовал, что невообразимо, смертельно устал. К ногам как будто привязали гири, плечи точно накрыло мягкой, тяжелой пеленой, и глаза начали слипаться. С минуту он сидел неподвижно, борясь со сном; понимание того, что случилось что-то непоправимое, сжало сердце, но ничего не сказать, ни сделать он уже не мог. Глаза закрылись, он навалился грудью на стол и, уронив голову на сложенные руки, провалился в беспамятство.

– Эй, месье, что с вами? – заволновался увидевший это хозяин, и поспешно выйдя из-за стойки, с опаской подошёл к нему: – Вы живой? Дышит, вроде… Это вы, что ли, черти, его подпоили? – он с подозрением уставился на крестьян. – Когда успели-то?

– Дак мы тут при чем, – вскочив, Матье с невинным видом захлопал глазами, и с деланным сочувствием посетовал: – Развезло парня с дороги, а может со здоровьем неладно. Давай, кум, на улицу его вытащим, пущай воздуха глотнет немного, может полегчает ему.

– Он мне еще за ужин не заплатил, – вспомнил хозяин.

– Вот щас глянем, что у него тут есть, – ничтоже сумняшеся, Обри потянулся к карманам Лионеля, но Матье вовремя ткнул его в бок и затараторил, развязывая свой кошель:

– Да мы за него заплатим, чего не заплатить-то, много ли он съел. Жалко парнишку ведь.

– За себя заплатите, прежде чем его на воздух тащить, – буркнул хозяин. – Вы ночевать останетесь или как?

– Да не, хозяин, нам пора, пока ворота на ночь не закрыли!

Крестьяне расплатились, подхватили бесчувственного Лионеля под руки и поволокли к дверям.

Хозяин озабоченно посмотрел им вслед, подумал немного и, махнув рукой, принялся пересчитывать полученные от крестьян монетки.

Когда через полчаса посланная хозяином Жаклин выглянула за порог, улица была пуста.

Парень с кошачьими ушами бесследно исчез.

Глава 2

Колючая тайна, или Что скрывал шиповник

(Тремя неделями ранее)

Накануне того дня, когда случилась эта история, доктор богословия Гаспар Дегриф увидел во сне кота.

Этот самый кот восседал за столом в кабинете декана колле́жа Сен-Рош и чинно выводил гусиным пером какие-то каракули на листе гербовой бумаги. На голове у него красовался дамский чепец, из-под которого лихо торчало рваное ухо, а пушистую грудку прикрывал небрежно наброшенный полосатый шлафрок. Вид при этом у кота был на редкость важный.

– Мы вами, достопочтенный доктор, очень недовольны, – вещал кот, не прерывая своего занятия. – Мы пригласили вас в колле́ж для чего? Прраавильно, чтобы вы читали лекции.

– Так я… – попытался вставить Гаспар.

– Плохо читаете! – отрезал кот, встряхивая пером так энергично, что чернильные брызги разлетелись от него в разные стороны. – Плохо, коллега, вынужден откровенно вам это сказать. Без души читаете, без огонька, словно каторгу отбываете. Разлом у вас в голове, достопочтенный доктор, и ничего более.

– Какой разлом? – Гаспар насторожился.

– Ну, вам виднее, какой, – обмакнув перо в чернильницу, кот принялся с удвоенным старанием возить им по бумаге.

– Мне отказывают от места? – собрав остатки гордости, негромко уточнил собеседник.

Почему-то кот, исполняющий обязанности декана, ни удивления, ни негодования у него не вызывал. Сон есть сон.

– Ну что вы, что вы, коллега, конечно же, нет! – заулыбался кот. Заметив на лапке чернильное пятнышко, бросил перо и начал поспешно вылизывать испачканный мех. Чище тот не стал, но сам процесс, видимо, вызывал у хвостатого немалое удовольствие: он даже тихонько замурлыкал между делом.

Потом, посмотрев на стоявшего перед ним растерянного доктора, мурлыкать перестал и доверительно посоветовал:

– Вы завтра утром как проснетесь… не ходите никуда. Посидите дома, отдохните, попейте этих самых, как их… Отваров трав... Да, вот именно. А то вид у вас болезненный. И в голове своей разберитесь немного.

– Но… А как же лекция... – заикнулся было Гаспар.

– Пес с ней, с лекцией! – теряя терпение, рявкнул кот. – Сидите дома, сказано вам! Наказание мое! И не ходите никуда!

– Но почему? – в недоумении возопил Гаспар.

…И проснулся.

…После первой, бодрящей чашки утреннего кофе доктор мысленно сказал себе, что все это абсолютная ерунда. Начать с того, что в реальности никто еще не оспаривал его способностей увлечь юные умы интересной и познавательной лекцией.

Кроме того, в вещие сны сей ученый муж никогда не верил и любые суеверия решительно презирал. Но, тем не менее, нахальный кот в образе декана долго не выходил у него из головы. Точнее, даже не столько сам кот (а котов Гаспар, кстати сказать, сильно недолюбливал), сколько одно сказанное им слово. И все же мысль о том, что Вселенная подает ему некий знак посредством его подсознания, была определенно смехотворна.

Так что, на службу в колле́ж Гаспар, разумеется, пошел. А ближе к вечеру, как обычно, еще и в Королевскую библиотеку, где в секции редких рукописей ему были обещаны интересные находки для его научных изысканий.

В библиотеке он задержался до самого закрытия.

Такое случалось и раньше. За окнами темнело, часы на башне ратуши отбивали семь раз, и помощник архивариуса начинал ходить по залу, туша лампы на опустевших столах, и деликатно поторапливая задержавшихся посетителей.

Но в этот вечер доктор был единственным посетителем в зале редких рукописей. Неохотно оторвавшись от чтения при первых же ударах колокола за окном, он встал и, не дожидаясь, пока его начнут торопить, аккуратно собрал со стола манускрипты, с которыми работал, и понес их к стойке, за которой ждал словоохотливый седовласый архивариус.

– Ну что, доктор Дегриф, – с сочувственной улыбкой спросил он, – как продвигаются ваши изыскания? Удалось найти что-нибудь интересное?

Положив рукописи на стойку, Гаспар со вздохом покачал головой:

– Ничего нового. Боюсь, что все, что есть в вашем хранилище по интересующей меня теме, это только поздние копии с навсегда утраченного оригинала. И в этих копиях нет самого главного.

Архивариус виновато развел руками:

– Мне очень жаль! А я так надеялся, что эти материалы будут вам полезны. Но вы не расстраивайтесь. Еще не все рукописи и карты из нового фонда внесены в каталог. И наши служащие трудятся над этим, не покладая рук. Что-то полезное для вас непременно найдется.

– Что ж, буду надеяться, – вежливо ответил Гаспар.

Сколько раз он уже слышал эти обещания…

– Хорошего вам воскресного отдыха, – напутствовал архивариус. И добавил мягко и нерешительно: – Я прошу прощения, доктор, но вид у вас очень утомленный. Нельзя столько сидеть за книгами.

Гаспар в замешательстве пригладил свои вечно торчащие в разные стороны черные волосы и неловко одернул жюстокор.

Про “утомленный вид” ему говорили большую часть жизни, но достойно отвечать на эти не всегда уместные проявления заботы он так и не научился. Ну что поделать, если он от природы такой – бледный и худой как щепка? Весь как будто из острых углов составлен. А физиономией вообще можно детей пугать: глаза как угли, ястребиный нос нависает над тонкими губами и острым подбородком точно серп. А впрочем, серьезному, зрелому мужчине в возрасте под сорок, не пристало много думать о внешности.

– Благодарю. Желаю и вам как следует отдохнуть от книг. И от посетителей, – не удержался он от легкой шпильки.

Архивариус старательно рассмеялся в ответ:

– Ну что вы, доктор. Мы всегда всем рады. Особенно вам.

“Да-да, конечно”, – мысленно ответил Гаспар и, попрощавшись, покинул здание.

Королевская библиотека в то время размещалась под крышей дворца Бетиври, в тихом Августинском квартале. Выйдя из ворот, доктор неторопливо пошел вдоль ажурной решетки, за которой возвышался, в тени пышного сада, монументальный фасад дворца.

Золотистый ободок гаснущего солнца уже скрывался за зубцами крепостных стен, окружавших столицу, и сиреневые сумерки мягко окутали тихие улицы.

Воздух был прохладен и свеж. Постукивая тростью, Гаспар брел по булыжной мостовой, погруженный в свои невеселые мысли.

Навстречу, как всегда в это время, шел фонарщик с лестницей под мышкой. Он что-то беззаботно насвистывал на ходу и, поравнявшись с ним, Гаспар неожиданно с горечью подумал:

“Одно хождение по кругу. Бесконечное, бессмысленное… Столько лет... И я, и он обошли этот город вдоль и поперек, и знаем в нем каждый камень… Но этот малый хотя бы зажигает фонари, а я только безрезультатно ищу то, что сможет наконец пролить хоть какой-то свет… Неужели это всего лишь фантом? И все, что говорил профессор, только бред старого маразматика?.. Но ведь были свидетельства, были!.. И даже если Карта навсегда утрачена, Разлом должен существовать…”

Отдаленный грохот колес по мостовой оборвал вязкую паутину мыслей. Подняв глаза, Гаспар увидел вдалеке четверку вороных рысаков, запряженных в зеленую карету с гербом, которая стремительно приближалась к нему.

В сердце неприятно екнуло.

И карета, и герб, блеснувший золотом в тусклом свете уличного фонаря, были ему до боли знакомы. И в ту же секунду Гаспар с проворством, которое едва ли приличествовало солидному ученому мужу, метнулся на другую сторону улицы.

Здесь не было домов, лишь высокая кирпичная ограда монастыря Ли-Вервен тянулась до самого горизонта, но зато в изобилии росли пышные кусты белого шиповника. Орудуя тростью, Гаспар без колебания протиснулся сквозь колючие заросли и затаился там у самой стены. Чуть раздвинув сплетения ветвей, он увидел, как карета, не сбавляя скорости, пронеслась мимо и, прислонившись к ограде, облегченно перевел дух. Слава Господу, его не заметили.

Он все еще стоял у стены, машинально трогая оставленную колючками ссадину на впалой щеке, как вдруг ощутил спиной странную вибрацию и холодок легкого дуновения. Через секунду дуновение усилилось. Гаспар замер, не понимая, что происходит, и время словно застыло тягучей каплей меда.

Над головой коротко и звонко щелкнуло, как будто на циферблате невидимых часов наконец сошлись и ударились друг о друга минутная и часовая стрелки. И тогда кирпичи за спиной Гаспара ожили с тихим шорохом и начали осторожно раздвигаться, ломая свой вековой порядок.

Но ничего этого ни увидеть, ни осознать Гаспар уже не успел. В следующий миг позади него оказалась зияющая пустота и он, не удержав равновесия, рухнул в нее с придушенным криком.

И только одна мысль успела напоследок мелькнуть в его гаснущем сознании:

“Нашел…”

Глава 3

Мы везем с собой кота

Крепкая лошадка сноровисто тащила телегу по смутно белеющей в ночном сумраке проселочной дороге. Лошадью правил Обри, рядом с ним, держа фонарь и беспрестанно разглагольствуя, сидел Матье:

– Это ж как мне повезло встретить на ярмарке того зельевара! Пригодился порошочек-то!

– А ты не много ли сыпанул ему? Что-то долго он дрыхнет, – сказал Обри, оглянувшись на неподвижное тело, лежавшее в телеге под рогожей.

– Четыре крупинки всего, – беспечно отмахнулся Матье. – Тот зельевар говорил, что от сильной бессонницы надо две. Ну я четыре бросил, чтоб уж наверняка и побыстрее. Пускай спит себе, нам же лучше.

– Так-то оно так, вот только проснется ли?

Матье широко зевнул:

– Вот на ферму приедем когда, тогда и растолкаем. Связать только надо будет покрепче.

– А шурин твой нам в ночлеге не откажет, когда эту нечисть увидит?

– Да ему-то что? У него амбар здоровущий, туда кинем ушастого до утра, там он никому не помешает.

– Ну как знаешь. Как бы только в городе его искать не стали.

– Да не, – уверенно сказал Матье. – Он там чужой, пришел вот только, кому он сдался? Трактирщику мы заплатили, а больше его небось никто и не видел.

Они помолчали. Пейзаж вокруг иногда менялся: лес, луг, поле и снова лес темной громадой, проплывали мимо в туманной дымке, стелющейся по краям дороги. Вокруг было тихо, только поскрипывали колеса, шелестел луговыми травами ветер, да тонко вскрикивала временами ночная птица.

– А в столицу когда доберемся, – спросил после долгих размышлений Обри, – где покупателей на ушастого искать будем?

– Вот когда доберёмся, тогда и станем кумекать, – откликнулся Матье. – Не боись, дружище, да стоит только заикнуться, что у нас такой товар имеется, покупатели сами кучей набегут! Золотом нас обсыпят с ног до головы!

– Скорей бы, – мечтательно сказал Обри.

Тело под рогожей зашевелилось, послышался мучительный стон.

– Просыпается, кажись, – встревожился Обри.

Лионель с трудом приподнялся, откинув рогожу трясущимися руками, перегнулся через борт телеги и исторг на дорогу содержимое желудка.

– Чего это с ним? – проехав еще немного, Обри наконец натянул вожжи, и лошадь встала. – Кончается, что ли?

– Да кто ж его знает…

Крестьяне выжидательно уставились на свою жертву. Парня уже не рвало, но он все ещё лежал на боку на краю телеги, тяжело переводя дыхание.

– Аж позеленел весь, – неодобрительно высказался Матье. – Чего он дохлый такой?

– За такого много не дадут, – Обри сокрушенно покачал головой.

Ликой насторожил уши. С трудом приподнявшись на локте, вытер губы тыльной стороной ладони и взглянул на своих похитителей. В его зеленых глазах светилась лютая ненависть.

– Псы поганые, – прошипел он, обнажив острые клыки. – Убью обоих!

Крестьяне боязливо попятились, но, к счастью для них, в следующий миг Лионель без сил уронил голову, веки его сомкнулись, и он то ли заснул, то ли потерял сознание.

– Ты смотри, какой злобный, чисто дикий кот, – возмутился Матье, когда друзья, убедившись, что пленник крепко спит, снова двинулись в путь. – Спрашивается, что мы ему сделали-то плохого?

– И не говори, – поддержал Обри. – Не били, не грабили. Поужинал за наш счет. И все равно недоволен.

Матье махнул рукой:

– Скотина неблагодарная, что с него возьмешь.

***

Лионель начал постепенно приходить в себя, когда над ухом звякнуло железо, и что-то твердое вдруг коснулось шеи, неприятно холодя кожу.

Вокруг пахло сеном и пылью, и еще застарелым потом – так смердели те двое. Они были здесь, суетились поблизости, негромко переговариваясь.

Твари.

Осторожно приоткрыв глаза, Лионель увидел тонущие в темноте балки высокого дощатого потолка; сквозь щели, забитые клочьями соломы, чуть просвечивало звездное небо. Краешек бревенчатой стены, чердак, заваленный сеном, – похоже на сельский амбар.

Сам он лежал на охапке соломы, и едва попытался приподняться, как перед глазами все поплыло. Голова кружилась, невыносимо хотелось пить, а тело ощущалось совершенно беспомощной массой.

– О, гляди-ка, разлепил зенки! – глумливо хихикнули рядом.

Усилием воли Лионель заставил себя сесть, и что-то, лязгнув, резко сдавило шею, удерживая его в прежнем положении. Обомлев, он уставился на натянувшуюся цепь, крупные звенья которой тянулись к его горлу и, схватившись за него, с ужасом ощутил холодное прикосновение железа. Его шею охватывал соединённый с этой цепью металлический ошейник.

– Вы что творите, мрази? – прошипел ликой.

Отодвинувшись немного, чтобы цепь так не тянула, он всё-таки сумел сесть. Нашел глазами конопатого и лысого, которые стояли шагах в десяти от него, возле балки, на которую была намотана его цепь.

Конопатый Матье торжествующе повернул ключ в мощном замке, скрепляющем звенья, вытащил его из скважины и с ухмылкой спрятал в карман:

– Вот так, котик. Никуда тебе отсюдова не деться. Попей, поешь, – он указал на глиняную миску с едой и кружку, которые стояли на земле у ног Лионеля, – прощенья просим: рыбы не было. И спи давай. А с утречка дальше поедем.

– Что вам от меня нужно? – Лионель уже справился с собой, голос звучал спокойно и ни один мускул на лице больше не дрогнул.

– Сожрать тебя хотим! – гоготнул Обри.

– Будешь себя хорошо вести, продадим тебя королю в зверинец, – добродушно объяснил Матье. – Своя клетка у тебя будет, еда вкусная, знай себе ешь, спи, да бока отлеживай. За ушком тебя чесать будут, ежели кусаться не станешь. И даже мышей ловить не придется. Чего недоволен-то? Плохо разве?

– Что за бред, – прошипел Лионель. – Я же не зверь. Такие, как я, у вашего короля даже в гвардии служат.

– Такие, да не совсем, – возразил Матье. – Это всё больше местные, которые, небось, с вашего острова когда-то утекли и у нас здесь расплодились. Полукровки, в общем. А ты – редкость, диковинка. Такого только в зверинец, чтоб любоваться!

Он довольно расхохотался, и Обри следом за ним.

– Ничего у вас не выйдет, – бросил Лионель.

– Это ещё почему? – хмыкнул Матье.

– Вот в столице вам и объяснят, что полагается за торговлю людьми.

– Людьми! – снова загоготал Обри, радуясь тому, что не надо больше заискивать перед ушастым и можно высказать все, что думаешь, в его надменную морду. – Ахах, вот уморил! Ты смотри, он себя людьми считает! Да кто ты есть-то? Зверье дикое, вот и все!

– Подожди, кум, – оборвал его Матье, и, сонно зевнув, обратился к Лионелю: – Ты, может и прав, что есть такой закон. Только закон это одно, а жизнь совсем другое. Так что, покупатели на тебя найдутся, ты не сомневайся. Идем, Обри. Время позднее уже, а нам с петухами вставать, чтоб за день как можно больше успеть проехать: столица-то далече.

Еще раз проверив, крепко ли держится замок на цепи, они вышли из амбара. Заскрипела дверь, лязгнул задвигаемый засов, и все стихло.

С минуту Лионель сидел в оцепенении, с трудом осознавая случившееся.

Потом потянулся за кружкой: вода казалась чистой, но даже если бы в ней было зелье, он бы все равно выпил: жажда была просто нестерпимой. Напившись, отодвинул подальше от себя миску с какой-то жирной похлебкой: еда, да еще такая, сейчас вызывала отвращение.

Он вспомнил о котомке, где лежало письмо, но ее нигде поблизости не оказалось. А впрочем, это была самая малая из его бед. Лионель хорошо понимал, что этот конопатый Матье говорит правду: закон законом, но желающие приобрести для своих забав настоящего ликоя с Кошачьего острова вполне могут найтись, – конечно, нелегально. И в этом случае вырваться на свободу будет намного сложнее.

Лионель мысленно возмутился рабской обречённости своих мыслей: до этого еще далеко, и он ни за что не позволит подобному случиться! Но сейчас, что ему делать сейчас, с этой проклятой цепью на шее, когда все плывет перед глазами после этого чертова зелья и руки трясутся? Сможет ли он хотя бы встать на ноги?..

Он попытался подняться, но ноги не слушались. Не сейчас. Ему нужно еще немного времени. Он прислонился к стене, сложив ослабевшие руки на коленях и прикрыл глаза.

Как хорошо, что отец не знает о том, что единственный сын так глупо попал в мышеловку. А что бы сказал, если б вдруг узнал?..

Ему вспомнились последние слова, сказанные отцом на прощание, и в голове зазвучал его родной глуховатый голос:

«Невозможно, живя среди людей, скрывать кошачьи уши и хвост. А еще труднее скрыть кошачью натуру. Веди себя, как человек, но не забывай, что ты кот: с гордостью носи то, чем одарила тебя природа. Будь снисходителен к людям, они слабы, но предательства никогда и никому не прощай. Доверяй только тому, кто не испугается повернуться к тебе спиной. Будь искренним другом, но в друзьях не растворяйся. Ты всегда будешь сам по себе, такова судьба ликоя среди людей. Но береги и цени тех, кто будет добр с тобой. И ничего не забывай, ни добра, ни зла».

Вдруг что-то скрипнуло, и сквозь узкую щель под дверью в амбар протиснулся белый кот с драным ухом. Не обращая внимания на сидевшего в углу Лионеля, прошелся везде, осмотрел и обнюхал каждый закуток. Потом, подойдя к миске с похлебкой, начал бесцеремонно лакать из нее. Насытившись, сел чуть ближе, обернул лапы хвостом и, не мигая, уставился на Лионеля желтыми глазищами.

Смотрел долго. Лионель тоже перевел на него вопросительный взгляд, но почти сразу же, устало откинувшись к стене, прикрыл веки. Наглость мелкого на фоне всего случившегося почти даже не раздражала.

– Глупый ты, – проронил наконец кот.

Парень чуть усмехнулся, но промолчал.

– И чего тебе не сиделось на твоем острове?

Мелкий говорил на каком-то забавном диалекте, но понять его, в целом, было несложно. Вот только отвечать не хотелось.

Кот пренебрежительно сощурился:

– Святой Мурмяус, неужели совсем не понимаешь по-нашему? Тоже мне кот!

– Понимаю, – после паузы нехотя отозвался Лионель.

Мелкий заинтересованно повёл ухом:

– А ну-ка, мурлыкни еще что-нибудь!

– Что тебе мурлыкнуть, котик?

– Как ты смешно говоришь, – хихикнул кот. – Но я, вроде, все понимаю.

– Думаешь, ты не смешно?..

– Это тебе смешно потому что ты только наполовину кот! Ладно. Рассказывай, зачем с острова ушел? Я таких, как ты, сроду не видел, только от бабушки и слышал, что бывают такие коты.

– Зачем тебе?

– Так интересно же. Когда еще такого, как ты, встретить доведётся. Так что же?..

Лионель пожал плечами.

– Изгнали меня.

– Изгнали? – кот даже привстал немного. – Что ж ты натворил такое?

– Поссорился с сыном одного влиятельного господина.

– Ух ты, небось из-за какой-нибудь вертихвостки?

Ликой усмехнулся:

– Можно и так сказать.

– Ага, а дальше-то что? – заторопил кот.

– Дошло до стычки, и я его поранил довольно серьёзно.

– Ух ты, молодец! – мохнатый слушатель воодушевлённо взмахнул передней лапой: – Это по-нашему! Здесь вот тоже, знаешь, есть один такой крендель, вечно нос совал на мой двор. Последний раз мы с ним схлестнулись, – я ему и лапу прокусил, и ухо разодрал, пусть знает, с кем связался, а то взял моду, понимаешь! Теперь больше не ходит сюда, издали только шипит, подлец, как меня увидит. Я ему сразу сказал, что если еще раз увижу на своей территории, то без бубенчиков останется!

– Свирепый ты.

Лионель решил не напоминать коту, что ухо у него тоже не вполне целое: наверное, тот же сосед и постарался. Не хотелось обижать забавного собеседника.

– Ну а как еще? Жизнь такая. Да, совсем забыл, мы ж про тебя говорили. Что дальше-то было? – продолжал кот.

– Да ничего особенного. Сел на корабль и приплыл на материк.

– А зовут-то тебя как?

– Лионель Лафой.

– О, – с уважением протянул кот, – породистый, значит. Но я и так сразу понял, что ты не из простых. А я Мурландо. Меня тут все зовут Шушу, но мне это дурацкое имя не нравится. Мурландо лучше.

– Приятно познакомиться, – кивнул Лионель.

Кот поскрёб задней лапой в ухе, полакал еще чуть-чуть похлебку и вдруг решительно направился к двери:

– Ну, прощай, Лионель Лафой.

– Не придешь больше? – полюбопытствовал ликой.

– Ухожу я отсюда, – объяснил Мурландо-Шушу, облизываясь.

– Как это?

– Вот так. Дело у меня есть, очень далеко отсюда, и очень серьёзное. А эти, – он пренебрежительно мотнул головой куда-то в пространство, – себе другого крысолова найдут. Больше то я им ни для чего не нужен. Не всем везёт так, как тебе.

Лионель изумленно приподнял брови:

– Ты серьёзно считаешь, что мне повезло?

– А разве нет?

– И в чем же везение?

– Попадешь в королевский зверинец или какая-нибудь знатная дама возьмёт тебя к себе на ложе, – хихикнул Мурландо. – Самое то для такого, как ты.

– Это какого же? – сдерживая гнев, холодно поинтересовался парень.

– Такого труса, – без промедления бросил кот.

– Это почему же я трус? – сквозь зубы процедил Лионель.

Кот, не отвечая, протиснулся в углубление под дверью. А потом вдруг его розовый нос снова показался в щели, и Лионель услышал:

– Не был бы трусом, не сидел бы здесь покорно в ожидании своей участи, как жертвенный баран.

Когда кот ушел, Лионель допил воду из кружки и прислушался к себе. Голова уже не кружилась так сильно, дурнота постепенно уходила, и встать он, скорее всего, кое-как сможет. Даже желудок потихоньку начал поднывать от голода, и похлебка в миске уже не казалась такой отвратительной, но Лионель был слишком брезглив, в этом он от людей не отличался. Вреднюга Мурландо оставил его без возможности подкрепить силы, ну да ладно, умереть здесь от голода он явно не успеет. И дольше приходилось голодать во время путешествия.

Кстати сказать, обида на мелкого ненадолго задержалась в сердце. Кот с рваным ухом был прав. Нельзя сидеть и ждать у моря погоды, надо думать, как выбираться отсюда.

В маленькое окошко, чернеющее под самой крышей, по-прежнему заглядывали яркие звездочки, где-то вдалеке сонно забрехала собака, – была глубокая ночь. Пошатываясь от слабости, Лионель поднялся, прошелся вокруг, насколько позволяла длина цепи, осмотрел стены – крепкие, бревенчатые. И двери им под стать. Утоптанный до каменной твёрдости земляной пол, лишь одно небольшое углубление там, где пролез мелкий. Но даже если бы и нашлась где-то подходящая прореха, что делать с цепью?

Лионель снова опустился на солому и взяв цепь в руки, принялся рассматривать ее. В амбаре было совсем темно, но кошачье зрение позволяло без труда разглядеть все детали.

Цепь была массивная, тяжелая, отлично сработанная, звено к звену, ни пятнышка ржавчины, и ликой немного приуныл. Но отчаиваться все же не стал и, поднявшись, потихоньку двинулся к балке, на которой был закреплен замок цепи, на ходу тщательно проверяя каждое звено.

Когда до балки и поддерживающего ее бруса осталось всего несколько шагов, пальцы Лионеля замерли, нащупав маленький зазор между звеньями, и сердце быстро заколотилось. Он нашел, нашел слабое звено!

Разложив нужный участок цепи на земле перед собой, Лионель задумался. С таким маленьким зазором цепь не оборвётся, сколько ее ни дергай, да и шуму будет много. Разжать звено голыми руками тоже не получится, сил у него сейчас немного. И всё-таки он попробовал, – но безуспешно. Сюда бы какое-нибудь приспособление, что-то вроде клина…

Он снова осмотрелся. У противоположной стены лежат какие-то инструменты, но до них не добраться. И тут глаз выхватил из темноты рукоятку то ли мотыги, то ли кирки, торчащей из соломы шагах в пятнадцати от него.

Лионель поспешил подойти, но проклятая цепь натянулась, сдавливая шею, раньше, чем он смог коснуться мотыги.

Он выругался сквозь зубы. Рука тщетно хватала воздух в нескольких дюймах от вожделенной добычи.

Подумав, Лионель сел на землю, стащил с правой ноги сапог. Грубой вязки носки за время пути протерлись до дыр, но носок он тоже снял для удобства. И изо всех сил вытянув ногу, попытался подцепить пальцами рукоятку мотыги.

Действовать следовало осторожно, чтобы не закопать ее еще дальше в солому неловким движением. Над этой задачей пыхтел он долго, даже взмок от усилия, но в конце концов получилось наклонить мотыгу вперед и тогда он без труда схватил ее рукой.

Древко у мотыги было подходящее: тонкое вверху, оно плавно расширялось к низу: не клин, но тоже подойдёт. Крепко зажав ее коленями, Лионель надел звено на рукоятку и начал сдвигать вниз. Повинуясь его усилиям, звено стало медленно открываться, постепенно расширяя зазор. До тех пор, пока с тихим звоном не отскочило от соседнего звена, и цепь не разделилась надвое.

Лионель мысленно вознес молитвы всем богам. Сердце у него в груди колотилось как сумасшедшее. Остаток цепи с замком свисал с балки, и больше не удерживал его.

Между тем, сквозь маленькое окошко забрезжил тусклый предутренний свет. Ночь подходила к концу. Сельские жители обычно поднимаются с петухами, нужно как можно скорее выбираться отсюда, потом будет поздно.

Обмотав обрывок цепи вокруг шеи, Лионель торопливо перебрал найденные в амбаре инструменты. Прихватив небольшой топор-колун, поднялся по приставной лестнице на чердак, где на дощатом настиле сушилось сено. Чердак был невысок: вытянув руку, Лионель смог легко дотянуться до оконной рамы, но для удобства пришлось притащить снизу высокий деревянный чурбак. Подумав, затащил наверх и лестницу.

Встав на чурбак, Лионель осторожно глянул наружу. Широкий двор с многочисленными постройками, видимо, ферма, и не маленькая. Кто знает, сколько здесь народу живет.. К счастью, пока вокруг никого. Даже птицы еще молчат, но на востоке уже розовеет небо.

Стекло в оконный переплет было вделано наглухо: никак не откроешь, только выламывать вместе с рамой. Топору крепкая рама поддавалась с трудом, – ведь работать приходилось очень осторожно и тихо. Но стекла, конечно, дребезжали, да и треск дерева в окружающей тишине вполне можно было услышать. Плохо, если ненароком разобьется стекло. И шум услышат, и осколками легко порезаться в спешке.

Время летело безжалостно. Лионель едва успел отодрать перекладину с одной стороны, а солнце уже вот-вот выглянет из-за леса. Но только он начал выламывать раму с другого конца, как внизу лязгнул замок и протяжно заскрипела, отворяясь, дверь амбара.

Лионель в отчаянии выругался сквозь зубы. Как это он не услышал шагов?!

– Эй! – испуганно вскрикнули снизу. – Ушастый, ты где?

Глава 4

Кто не спрятался, я не виноват

Лионель в отчаянии выругался сквозь зубы. Как это он не услышал шагов?!

– Эй! – испуганно вскрикнули снизу. – Ушастый, ты где?

– Вон он, наверху! – ахнул второй голос. – А ну стой, зверюга! Вот черт, а лесенка куда делась?!

Раздумывать было некогда. Поудобнее перехватив топор, ликой изо всех сил шарахнул обухом по стеклу. Раз, другой, третий. Осколки брызнули в разные стороны, рама с грохотом вывалилась из стены. Внизу заорали еще громче.

Лионель выглянул в окно. Никого. Быстро, пока эти два дурака не сообразили, что ловить его лучше снаружи, бросил на землю топор и ужом протиснулся в узкий оконный проем. Тесновато там было для взрослого парня, одежда затрещала, в плечи огнем впились гвозди, но кошачья сноровка и девять жизней помогли в этот раз.

Спрыгнул, успев сгруппироваться в воздухе, и приземлился по-кошачьи на все четыре лапы. Схватил отлетевший в сторону топор. И, встав на ноги, обернулся навстречу Обри и Матье, которые, выскочив из дверей, неслись к нему: один с мотыгой, другой с вилами.

При виде этих двоих Лионель глухо зарычал, оскалив клыки. Разум захлестнула настолько безудержная ярость, что в голове билась только одна мысль: убить, уничтожить, разодрать когтями и зубами так, чтоб живого места не осталось.

Похоже, что решимость дорого продать свою свободу так ярко полыхала в его зеленых глазах, что оба крестьянина в первую секунду немного опешили и замерли. Но уж слишком заманчива была мысль получить за котика кругленькую сумму. И они, подбадривая себя криками, ринулись на него.

Деревня ещё спала, но с минуты на минуту, услышав шум схватки, к этим двоим может подоспеть подмога.

Не подпуская к себе вооруженного вилами Обри, Лионель сходу швырнул ему в голову топор. Но Обри в последнюю секунду успел отклониться. Топорище только ударило его плашмя. Схватившись за плечо, он с воплем выронил свое оружие, и тут ликой налетел на обоих, взмахнув цепью.

Он не видел себя со стороны, не чуял, как страшен в этот миг: звериное почти полностью затмило человеческое. Когда цепь выскользнула из руки, он пустил в ход когти, безжалостно и свирепо вонзая их в живую плоть, и еще больше зверея при виде хлынувшей из ран крови.

– На помощь! Убивают! – заголосили похитители.

Они отбивались изо всех сил, колошматили его как могли, огрели мотыгой по голове, пытались задушить обрывком цепи, но разъяренного ликоя было не остановить.

Скоро и Матье, и Обри уже корчились на земле, скуля в луже крови, и тут кто-то заорал, так дико, что у Лионеля едва не заложило уши. Весь во власти своей безумной, сокрушительной ярости, он не сразу осознал, что кричат за спиной. Кровавая пелена перед глазами тут же рассеялась, опомнившись, он резко обернулся.

И с изумлением увидел посреди двора незнакомого крестьянина, который в панике пытался отодрать от себя Мурландо, мертвой хваткой вцепившегося ему в ногу.

– Ты, – выдохнул Лионель, вытирая с лица чужую кровь.

Мурландо ухмыльнулся, выпуская свою жертву, остолбеневшую от страха при виде свирепого оборотня. И тут же, вздыбив шерсть, испуганно взлетел на руки к Лионелю и пронзительно мявкнул:

– Сматываемся!!

Дважды повторять парню не требовалось. Он и сам уже слышал гул встревоженных голосов с деревенской улицы. Прижимая к себе котика, ломанулся через грядки с капустой к терновой изгороди. Перемахнул через нее, успев услышать чей-то изумленный вскрик, но не остановился. Распахнул какую-то калитку и со всех ног помчался через поле и дальше, к темнеющему на горизонте лесу.

Его заметили, где-то вдалеке загомонила толпа, завизжали женщины, загромыхало железо, но кинулся ли кто в погоню, Лионель так и не понял.

Ужас от содеянного, гнавший его, был стократ сильнее страха смерти. Он пришел в себя и замедлил бег только оказавшись в лесной чаще, когда ветка больно хлестнула его по лицу, а потом и Мурландо начал отчаянно царапаться и орать в ухо:

– Всё, всё! Святой Мурмяус, да остановись же ты!..

Похоже, мелкий пытался докричаться до него уже не первую минуту.

Лионель остановился и сполз в мокрую от утренней росы траву, тяжело дыша.

– Всё, не догонят нас уже, – недовольно объяснил Мурландо, отцепив от его камзола когти и сошел на землю. – Куда ты так разогнался-то?

Он долго еще ворчал что-то про бестолковых людей, но Лионель его не слышал. Наконец Мурландо сел рядом, разглядывая его перепачканное кровью, белое, как мел, лицо и, покачав головой, сказал не без уважения:

– Ох и страшен же ты, оказывается. А еще говорил, что я свирепый.

– Сам в шоке, – глухо отозвался Лионель, не глядя на него.

– А я когда увидал, что ты перекинулся, чуть деру не дал со страху, – признался кот. – Жуть, мрррак! Но тут заметил, что мой хозяин идет. Ну, думаю…

– Перекинулся?.. – перебил его парень, резко подняв голову.

– Ну да… – недоуменно ответил Мурландо. – А ты не понял, что ли?

Лионель с опаской уставился на свои бессильно лежавшие на коленях ладони. Они были в крови, но ногти выглядели как всегда. И зубы, когда он провёл по ним языком, ощущались привычными. Но странное чувство, что он в чужой шкуре, еще не ушло полностью, он чувствовал в груди какой-то саднящий восторженный ужас.

Значит, вот как это бывает, отец.

И оно не обошло его.

Мурландо кажется, понял. Привстал, порывисто кладя передние лапки на его колено и пытливо уставился немигающими желтыми глазищами:

– Подожди, у тебя это в первый раз, что ли?

Лионель молча кивнул, не в силах отвечать.

– Сколько же тебе лет? – удивился кот. – По-вашему, если?..

– Девятнадцать.

– Совсем взрослый, – рассудил Мурландо, усевшись в траву. – Ну, для меня, понятное дело, ты еще котенок, но я-то зрелый мужчина. Почему же так поздно это с тобой случилось?

– Не знаю. Я вообще думал, что я гредан. Вся семья так думала.

– Гредан? – хихикнул Мурландо. – Ни на что не годный, стало быть, тот, который зверем обернуться не может? У вас это так называется?

– Вроде того.

Кот задумчиво лизнул взъерошенный бок.

– А обычно это у вас когда в первый раз происходит?

– По разному. У отца в тринадцать, да и у сестер моих примерно так же.

– А у матушки? – уточнил Мурландо.

– А матушка гредан, как и я.

Мурландо покачал головой:

– Ты не гредан.

– Как оказалось, нет, – без особой радости согласился Лионель.

– Опять трусишь? –ухмыльнулся мелкий.

Собеседник не ответил.

– Ничего, привыкнешь, – уверенно заявил Мурландо. – И не жалей этих двоих. Они заслужили. В конце концов, не убил же ты их. Раны залижут и дальше жить будут. Только уже с оглядкой. И пасть на чужое больше разевать не станут.

– Надеюсь, – сдержанно отозвался Лионель после паузы. – Кстати, а ты зачем вернулся? Ты же вроде насовсем уходил?

Кот смущенно потупился и снова начал намывать бок.

– Да я… вспомнил, что забыл кое-что важное и вернулся, – скороговоркой муркнул он наконец.

– И где оно, это важное?

Кот махнул лапой:

– Уже неважно.

Лионель смотрел на него с иронией.

– Чего ты? – Мурландо еще больше смутился, прижал уши.

Вместо ответа парень протянул руку и осторожно провёл пальцами по пушистой кошачьей макушке, почесал за ухом.

Мелкий замер, зажмурил глаза и робко потянулся мордочкой ближе к ласкающей его руке. А потом громко и блаженно замурлыкал.

– Тебя никогда не гладили, что ли? – усмехнулся Лионель спустя несколько минут, когда разнежившийся от ласки Мурландо наконец вспомнил о своей репутации грозы соседских котов и пристыженно затих.

– А кому? – буркнул тот, сев чуть поодаль и начал ожесточенно умываться. – Хозяину с женой не до того, а дети их все больше камнями кидаются, да за хвост дергают…

Продолжать эту тему кот явно не хотел, но Лионель спросил все-таки:

– Ты поэтому решил уйти?

– Нет, – ворчливо отозвался кот, продолжая умываться. – Я же сказал, дело у меня. Очень важное.

Лионель осмотрелся вокруг. Сумеречный, зеленоватый свет лесной чащобы чуть заметно рассеялся, высоко в небе, между пышными кронами деревьев, заискрились солнечные лучики. Защебетали в ветвях птицы. А где-то вдалеке слышалось тихое журчание воды.

– Здесь поблизости есть ручей? – спросил Лионель.

Мурландо, который тер лапой ухо, безжалостно его сминая, недовольно мявкнул:

– Ну есть. Пить хочешь?

– И пить, и умыться не помешало бы. Я в крови весь.

– А язык на что? – с оттенком превосходства хмыкнул кот.

– Ну извини. У нас так не принято.

– Ну пойдем, ладно, – снисходительно ответил кот и первым двинулся по узкой тропинке между деревьями туда, откуда доносилось журчание. Лионель пошел следом.

– Слушай, – на ходу спросил кот, – тебе не тяжело с этой цепью?

– А ты как думаешь? – отозвался парень, на ходу раздвигая ветки, нависающие над тропой.

– Здесь в соседней деревне кузнец живет, – сообщил Мурландо.

– А зачем нам кузнец?

– Цепь снять, дурачина!

– Это я понял. Знаешь, я пока не горю желанием общаться с людьми. Мне хватило.

– Да не тронет он тебя, – сморщился кот. – Вид у тебя жуткий. Что-то появилось в тебе такое после этой стычки… – он обернулся на ходу и встретился глазами с внимательно слушающим его ликоем.

– Не пугай меня, – хмуро ответил тот.

– Ну а ты как думал? Твой папаша, поди, тоже не как ласковый котик из корзинки выглядит?

– Не трогай моего отца.

– А что я такого сказал? – удивился Мурландо, продолжая идти по тропинке, и не замечая, что спутник становится все мрачнее с каждой секундой. – Ты кровь человечью пролил, силу почуял, и думаешь, что все будет как раньше?

– Хватит, – резко сказал Лионель, останавливаясь.

Мурландо прошел по инерции еще несколько шагов и наконец обернулся.

– Чего ты?

– Ничего. Не надо меня учить. И в душу ко мне лезть не надо, понятно?

Кот недоуменно моргнул, потом пожал пушистыми плечиками и миролюбиво отозвался:

– Ладно. К кузнецу-то пойдем или нет?

– Там видно будет.

Они в молчании добрались до небольшого зеленого пригорка на открытой поляне, где, извиваясь между камнями, тек быстрый, прозрачный ручей. Склонившиеся с берегов листья папоротника прятали его от солнца. Опустившись на корточки на берегу, Лионель погрузил ладони в ледяной поток, с наслаждением плеснул воду себе в лицо и тщательно умылся.

“Что-то появилось в тебе такое после этой стычки”, – вспомнил он, глядя в стремительно бегущую воду. Но этот ручей не хотел быть зеркалом, да и зеркало его сейчас не утешит. Вода унесла кровь, но унести все остальное не в ее власти.

Зачерпнув полную пригоршню, Лионель пил долго и жадно. Он видел краем глаза, что мелкий, устроившись чуть поодаль, нашел себе какую-то сочную травку и с удовольствием ею чавкает. Сам он, утолив жажду, снял жюстокор, камзол и рубашку, смыл пот и дорожную грязь, досадуя, что не может избавиться от цепи и ошейника. Потом, как мог, постарался, вычистить и привести в порядок испачканную и порванную одежду. Но даже после всех стараний выглядел он как бродяга.

Смирившись, он сел на бережке, сложив руки на коленях и задумался. Мурландо тихо подошел, привалился к его ноге мохнатым теплым боком, принюхался:

– Мне нравится, как ты воняешь.

– Смотри не влюбись, – усмехнувшись, Лионель машинально погладил прильнувшего к нему кота.

Тот замурлыкал было, но тут же взял себя в лапы и деловито спросил:

– Ну а шел-то ты куда, узнать можно?

– В столицу.

– А там что?

– Уже неважно, – хмуро ответил Лионель и тоже спросил: – А ты куда собирался?

Кот вздохнул:

– Не знаю.

Парень удивленно надломил бровь:

– Ты же говорил, что у тебя важное дело?

Мурландо встал, обернулся взволнованно вокруг себя и снова сел. Лизнул лапку и вздохнул:

– Да в том-то и дело, малыш!

Услышав, как его назвали, Лионель едва не рассмеялся, но возражать не стал: пусть, ему не жалко. А вот великий секрет, с которым так носился мелкий, невольно пробуждал любопытство.

– Мне надо идти, – продолжал кот, – но вот куда, я не знаю!

– Как это?

– Не перебивай! – мявкнул кот, недовольно встопорщив усы. – Я недавно услышал голос, понимаешь?

– Пока нет, – терпеливо ответил Лионель.

Мурландо повернулся к нему, сверкая глазищами:

– Где-то есть человек. Он в беде. И он меня ждет, понимаешь?

– Хм. А это точно не я?

– Да нет! – отмахнулся Мурландо. – Во-первых, ты не человек. Во-вторых, это, скорее всего, девушка.

– Хорошо, – кивнул Лионель, выслушав. – Тогда у меня два вопроса: как ты ее найдешь и чем ты сможешь ей помочь?

– Найду, – уверенно сказал Мурландо. – Я же слышу ее и буду идти на зов, так что, дорога сама приведет меня к ней. А вот чем смогу помочь – пока не знаю. Время покажет, и святой Мурмяус поможет.

Лионель обдумал услышанное.

– Значит, ты даже не предполагаешь, какая беда с ней случилась?

Мелкий задумчиво поскреб в ухе:

– Вообще, есть одна мыслишка. Вот нюхом чую, что она из другого мира, и ее сюда к нам насильно притащили. И еще знаю, что надо торопиться, ее что-то ждет, и она очень этого боится.

– И часто ты вот так голоса слышишь? – полюбопытствовал Лионель.

– Вообще, первый раз, а что?

– И почему ты решил откликнуться?

– А как иначе-то? – удивился Мурландо. – Когда тебя зовут, надо идти.

Они помолчали.

– Не хочешь пойти со мной? – предложил кот.

Лионель пожал плечами:

– Не знаю, Мурландо. Мне нужно в столицу. Эта девушка может быть в столице, как ты думаешь?

– Да кто ж его знает. В дороге понятно станет, откуда она меня зовет. Ну так что? – он выжидательно уставился на Лионеля.

– А зачем тебе нужно, чтобы я пошел с тобой? – прямо спросил тот.

– Да потому что ты без меня пропадешь!

– Я – без тебя? – рассмеялся парень. – Ну, как видишь, не пропал до сих пор.

Мелкий обиженно насупился:

– Я что, зря хозяина покусал? Для тебя ведь старался…

Лионель почувствовал нечто вроде угрызений совести.

– Хорошо. Я пойду с тобой.

– Правда?! – Мурландо навострил уши и вытаращился на Лионеля. – Не врешь?

– Я никогда не вру.

Мурландо радостно захихикал:

– А вот это ты зря, малыш. Но ничего, жизнь и этому научит. Со временем.

Дотянувшись до воды, Лионель ещё раз напился напоследок и встал на ноги. С досадой закрутил вокруг шеи обрывок цепи.

– К кузнецу все-таки зайдем. И поохотиться надо: с пустым желудком далеко не уйдешь.

– Это верно, – согласился кот. – А ты умеешь?

– А по-твоему, я на всем готовом вырос?..

…Часом позже, на окраине соседней деревушки, дюжий кузнец застыл с молотом в руках, глядя на оборванного белобрысого парня с кошачьими ушами, который вдруг показался на пороге его кузницы. Снаружи бешено лаяли, казалось, все местные псы.

Войдя, незнакомец бросил на наковальню тушки двух лесных куропаток, указал на свою шею, скованную железным ошейником с обрывком цепи и вежливо спросил:

– Вы можете это снять?

Из-под запыленного плаща незнакомца высунулась белая кошачья морда и, требовательно уставившись на кузнеца, что-то сурово прошипела.

Совершенно обалдев, кузнец беспомощно оглянулся на своего юного подмастерья, который стоя в глубине кузницы, осторожно потянулся за остывающим в груде железа длинным вертелом.

– Стоять, – негромко произнес пришелец, и в его низком голосе прозвучало нечто такое, что желание защищаться и звать на помощь как-то сразу пропало и у кузнеца, и у его помощника. – Чем быстрее вы мне поможете, тем скорее я отсюда уйду.

– Мастер, это же тот самый оборотень, про которого сегодня… – замерев, трясущимися губами пролепетал мальчишка-подмастерье.

– Знаю, – перебил кузнец и испытующе взглянул на незнакомца: – Только снять цепь? И вы уйдете? Никого не тронете?

– Да. Только побыстрее.

– Хорошо, – вздохнул кузнец. – Жакмен, дай напильник.

–—————————————-

Уважаемый читатель, если вам нравится эта история, вы можете поставить лайк, и тогда автор будет знать, что книгу читают. ) 𦈋i/&)zi?4jn+w;

Глава 5

Явление попаданки, или Кто сказал "мяу"?

Следя за превратностями судьбы благородного Лионеля Лафоя, мы совсем упустили из вида доктора Гаспара Дегрифа. А ведь этот ученый муж далеко не последний герой в нашей истории.

Но о том, какую тайну открыли ему камни за кустом шиповника, мы узнаем позже. А пока давайте вернемся в тот самый день и заглянем в один из маленьких переулков Августинского квартала.

Поздним вечером, когда улицы столицы давно опустели, и город затих до утра, погрузившись в сонную тишину, обитатели переулка, прилегающего к колле́жу Сен-Рош, были подняты с постелей доносившимся из окон странным шумом.

– Чего тебе от меня надо? – жалобно и растерянно причитал девичий голос. – Куда ты меня тащишь? Верни меня домой, пожалуйста!

Услыхав эти крики, все, кто еще не успел крепко заснуть, с любопытством прильнули к окнам.

То, что они там увидели, повергло их в изумление.

По узкой мостовой, едва освещенной тусклым светом фонаря, шагал худой, долговязый господин в черном. За собой он тащил, крепко держа за руку, некую особу, которая то молча плакала, то взывала к нему сквозь слезы, прося ее отпустить.

Освободиться из его хватки она пыталась, но очень вяло. Казалось, она настолько оглушена происходящим, что сил на сопротивление у нее просто не было.

Кто это несчастное создание, понять было трудно. Ее лицо и фигуру скрывала мешковатая мантия с капюшоном, слишком длинные полы которой волочились по земле. А вот характерный силуэт ее спутника зоркие соседи тотчас же опознали. И этот факт ошеломил их еще больше.

Почтенный доктор богословия, тишайший месье Дегриф, который всю свою жизнь сторонился дам, точно монах-отшельник, вел к себе домой женщину! Да еще так грубо, против ее воли, не реагируя на мольбы бедняжки!..

Какой неслыханный позор для Августинского квартала! Так с горечью и негодованием подумали все без исключения соседи и, сокрушенно покачав головами, продолжили наблюдать из окон за возмутительной сценой.

И тут шаги доктора неожиданно замедлились.

Он разглядел в глубине переулка зеленую карету, запряженную четверкой вороных, которая стояла, перегородив мостовую. Там, где в тесном ряду домов темнел под облупившейся штукатуркой фасад его собственного скромного обиталища.

Это была та самая карета.

Именно та, чье появление сегодня возле Королевской библиотеки, заставило Гаспара искать укрытия в колючих кустах шиповника.

Но на сей раз доктор и не подумал бежать. Криво усмехнувшись, он победно вскинул голову и решительно поволок свою заплаканную пленницу к дому. Мимо сидевшего на козлах кучера и двух лакеев, которые смотрели на них во все глаза.

Дверь дома тут же распахнулась, и женщина в темном платье встала на пороге, в замешательстве глядя на доктора и его спутницу.

– Боже, Гаспар, что случилось? – подсвечник дрогнул в ее руке. Голос был резкий, хрипловатый, как будто каркающий. Да и сама она была удивительно похожа на ворону. – Кто это с тобой?..

– Все замечательно, Гризельда, дорогая, – бодро ответил доктор. – Потерпи немного, скоро ты все узнаешь.

– Маркиз де Шароньяр ждет тебя, – растерянно сказала женщина, разглядывая странную девицу, которая ошарашенно таращилась на нее из-под капюшона. – Он очень недоволен…

– Ничего. У меня для него отличные новости.

Подтолкнув девушку вперед, Гаспар хотел было войти вместе с ней, но Гризельда не сдвинулась с места:

– Гаспар, опомнись! Ты собираешься впустить ее в дом?!..

Она говорила вполголоса, и доктор ответил ей так же тихо, но твердо:

– Это решать мне.

– Ты с ума сошел! – Гризельда схватилась за сердце. – Что скажут соседи? А о своей репутации ты подумал?!

– Есть вещи поважнее репутации, – без тени сомнения возразил Гаспар. – Не говоря уже о соседях.

– Да что может быть важнее?! – женщина смотрела на него со смесью жалости и ужаса, как на безумца.

– Деньги, – жестко отрезал Гаспар. – А теперь дай нам войти, сестрица. Мы поговорим позже.

Обескураженная Гризельда машинально посторонилась, но тут снова подала голос пленница:

– Нет, не надо, пожалуйста… Я хочу домой!

Гаспар со вздохом закатил глаза:

– Милая моя! Хоть ты не начинай! Вернуть тебя обратно я не могу. Смирись.

И не слушая больше ее мольбы, втолкнул в переднюю.

Когда они вошли в небольшую, скромную гостиную, стоявший у окна грузный мужчина неспешно обернулся, скрестив на груди холеные руки. Его надменный вид и роскошная одежда так резко контрастировали с простотой обстановки, что невольно закрадывалась мысль: что делает здесь сей блистательный вельможа? На его массивном лице с двойным подбородком застыла холодная злость.

– Господин маркиз… – начал было Гаспар, вежливо поклонившись.

Но вельможа перебил его, процедив сквозь зубы:

– Что происходит, доктор Дегриф?!

– Вы не поверите, – лицо Гаспара вдруг озарила совершенно сумасшедшая улыбка, – но я…

– Что происходит, я вас спрашиваю, черт побери? – рявкнул тот, теряя терпение и шагнул вперед, угрожающе надвигаясь на незадачливого ученого. – Я прождал вас здесь больше часа! А вы вместо того, чтобы заниматься делом, за которое вам платят немалые деньги, шатаетесь черт знает где, с какой-то непотребной девкой!!

Девушка, о которой шла речь, вдруг перестала лить слезы. Ее безвольно опущенные плечи распрямились, и раньше, чем Гаспар успел открыть рот, она выдернула свою ладонь из его руки и, испепелив обидчика яростным взглядом, заносчиво выпалила:

– На себя посмотри, скуфятина!

Гаспар в ужасе зажмурился. А маркиз, совершенно оторопев, уставился на наглую особу, пытаясь понять, что он только что услышал.

Перед ними стоял настоящий разгневанный ангел. Слетевший с головы капюшон открыл копну темных кудрей и очаровательное, дерзкое личико в форме сердца. Большие, черные, миндалевидные глаза незнакомки метали жгучие молнии.

Увы, при виде этих убийственных очей сердце маркиза де Шароньяра не дрогнуло. Что это за неведомая “скуфятина”, он не знал, но в том, что его оскорбляли, сомневаться не приходилось.

– Да как ты смеешь, мерзавка!

Унизанная перстнями рука резко метнулась к лицу незнакомки, но в ту же секунду Гаспар вклинился между ними:

– Стойте!

Поздно: предназначавшаяся девушке оплеуха обожгла его щеку, и все трое растерянно застыли.

Прижав ладонь ко рту, Гризельда испуганно смотрела на брата.

– Вы сами виноваты, доктор, – наконец буркнул маркиз вместо извинения. – Зачем надо было соваться мне под руку? Но я… не хотел этого. Мне очень жаль.

Гаспар сжал челюсти, скрипнув зубами.

Увы, не в его положении было требовать извинений. Он помолчал, стоически принимая пережитое унижение и после паузы сипло произнес:

– Если б вы с самого начала меня выслушали…

– Так говорите же, черт вас возьми! – раздраженно отозвался маркиз.

Гаспар тяжело перевел дыхание. Стоявшая у него за спиной незнакомка обеспокоенно молчала, насторожив слух.

– Я нашел его. Дневники профессора Корбо не лгали. Разлом действительно существует. И эта юная особа тому подтверждение.

Брови маркиза поползли вверх, рот приоткрылся в немом выдохе, но уже в следующую секунду свинцово-серые глаза недоверчиво сузились:

– Разлом?.. Вы нашли Разлом? Этого не может быть!

– Я не стал бы лгать вам, ваша светлость, – с тихим достоинством ответил Гаспар. – Какой смысл мне это делать?

Вельможа не ответил. В его взгляде, устремленном на девушку, зажглось хищное любопытство, и та невольно попятилась, инстинктивно еще плотнее запахивая на груди края мантии:

– Почему он так смотрит?.. Что ему от меня нужно? Что вам всем от меня нужно?!!

В ее звонком голосе прорезались панические нотки, и Гаспар, поспешно обернувшись, мягко произнес:

– Успокойтесь, мадемуазель. Никто не сделает вам ничего дурного…

– Я вам не верю! – девушка истерично замотала головой, так, что разметались по плечам кудрявые локоны. – Что вообще происходит?! Что это за идиотское место? Я же не сделала вам ничего плохого, за что вы со мной так?.. Зачем я только подошла к вам!

Слезы снова заблестели в ее глазах. Доктор молчал, чувствуя себя абсолютным мерзавцем.

– Ну хорошо, – неторопливо сказал вдруг маркиз, – это меняет дело. Если, конечно, вы не морочите мне голову, доктор Дегриф. В противном случае, вы об этом очень пожалеете. И не только вы, – с угрозой прибавил он.

После этих слов побледневшая Гризельда сдавленно охнула, и Гаспар на секунду прикоснулся к ее плечу, успокаивая.

– Значит, – требовательно продолжал маркиз, – вы утверждаете, что эта особа из другого мира?

– Да, ваша светлость.

– И она умеет делать все то, что обещали дневники профессора? – маркиз испытующе уставился на Гаспара.

Тот был не особенно готов к тому, что разговор так резко примет деловой оборот. Но ответил почти без колебания:

– Дайте мне немного времени, ваша светлость, и я смогу ответить вам на этот вопрос.

– Хорошо. Но если она окажется бездарностью, пеняйте на себя.

Гаспар только скорбно вздохнул в ответ. Спорить сейчас не имело смысла.

Бесцеремонно оглядев девушку, чьи темные глаза настороженно блестели из-под взъерошенной челки, вельможа повелительно изрек:

– Пусть она снимет мантию. Я хочу рассмотреть все как следует.

Опешив на секунду от этого беспардонного заявления, девушка тут же вспыхнула:

– А больше ты ничего не хочешь?

И выпростав руку из складок ткани, решительно показала ему средний палец.

Что означал этот странный жест, никто из присутствующих не понял. Но даже не будучи семи пядей во лбу, нетрудно было догадаться, что это очередная грубость.

– Что за отвратительные манеры, – прошипел маркиз.

– Она просто очень испугана, ваша светлость, – Гаспар кашлянул, скрывая неловкость.

Но маркиз не собирался отступать:

– Пусть снимет мантию. Я жду!

– Да отвалите вы от меня! – закричала девушка, пятясь к стене, подальше от зарвавшегося вельможи, который, впрочем, и не думал пока к ней приближаться.

Тяжело вздохнув, Гаспар подошел к своей пленнице.

– Не бойтесь, дитя мое. Просто снимите мантию. Покажите себя.

– Зачем? – в ее глазах заплескался страх.

– Просто так нужно. Вас никто не тронет, даю вам слово.

– Да чего оно стоит, ваше слово?!

Не тратя времени на уговоры, Гаспар одним резким движением сорвал с ее плеч свою мантию. Черное облако ткани с тихим шорохом соскользнуло на пол, открыв хрупкую девичью фигуру.

Гаспар смущенно отвел глаза.

– Взгляните, ваша светлость, – нарушил он повисшее в комнате молчание. – Разве в нашем мире существует что-либо подобное?

Маркиз не ответил. Его внимание было полностью поглощено открывшейся картиной. Да и Гризельда, похоже, была впечатлена.

Девушка стояла у стены, гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, всем своим видом выражая презрение.

Ее одежда, которую уже не скрывала мантия, оказалась чудовищно неприличной. Не то корсаж, не то сорочка без рукавов, черная, короткая, с узором в виде черепа в окружении роз, – порождение чьей-то нездоровой фантазии; длинные штаны из грубой синей парусины, с дырками на коленях, как у последнего оборванца из трущоб. На ногах нелепые башмаки из белой кожи с цветными полосками, на безобразно толстой подметке.

– Боже милосердный, – маркиз в ужасе покачал головой, – в каком притоне вы ее откопали, доктор?

Девушка резко повернулась к Гаспару:

– Он опять начинает?..

– Мало того, что она бранится, как торговка, так она еще и выглядит как… – перехватив взгляд Гризельды, маркиз не стал договаривать. – Прошу простить меня, мадемуазель Дегриф… Почему она одета по-мужски и почему в такую рванину? Неужели вы не могли подобрать кого-то поприличнее?

– Мне очень жаль, ваша светлость, – Гаспар не смог удержаться от сарказма, – но у меня не было возможности провести отбор. Желающих поблизости не наблюдалось.

– Таааак… – протянул вдруг маркиз, не слушая его. – А это еще что?

Он брезгливо указал пальцем на оголенный живот девушки. Чуть повыше ремня, который стягивал ее тонкую талию, на нежной коже выделялся небольшой цветной рисунок в виде замысловатого вензеля.

– Что означает это клеймо? Она что, рабыня? Или, не дай Бог, преступница?!

– Да что ж такое! – девушка с видом отчаяния припечатала открытую ладонь к собственному лбу. – Это. Татуировка!!! Какое еще клеймо, я вам что, корова?!!

Гаспару хватило одного мимоходом брошенного взгляда, чтобы убедиться, что девушка говорит правду.

– Это не клеймо, ваша светлость. Здесь нет следов ожога, просто искусно выполненный рисунок.

– И что же означает этот рисунок, по вашему мнению? – недоверчиво выслушав его, проронил маркиз.

– Я полагаю, что это не более чем элемент моды.

– Моды?!

– Да, именно так, ваша светлость. То же самое можно сказать и об одежде. Ее одежда чистая и свежая, обувь белее снега. Это не лохмотья нищенки, это модный образ, как бы парадоксально это не звучало.

– Что за чушь! – сморщился маркиз.

– Если у наших дам в моде наряд пастушки, то почему люди из другого мира не могут ради развлечения наряжаться оборванцами? – возразил Гаспар. – Просто нас с этими людьми разделяет не только пространство, но и время. Их цивилизация стоит на несоизмеримо более высоком уровне, чем наша. Соответственно, и мода очень сильно изменилась, став более простой, демократичной и эпатажной. Я видел это сегодня собственными глазами. А кроме того, ваша светлость, взгляните, какая у этой девицы нежная белая кожа, ухоженные руки, правильная осанка. И зубы, как я успел заметить, у нее тоже прекрасные. Разве не очевидно, что женщины из низов выглядят совсем иначе?

Маркиз не ответил. Усевшись в кресло и переплетя на объемистом животе пухлые пальцы, он смерил незнакомку холодным оценивающим взглядом. Заметив это, та отвернулась с видом отвращения. Ее карамельно-розовые губы чуть заметно дрогнули.

– Я думаю, – продолжал тем временем Гаспар, – этот рисунок означает лишь то, что мадемуазель – художница. Если присмотреться, можно увидеть в этих завитках перо и кисть. Верно?

Хмуро покосившись на него, девушка молча кивнула после паузы.

– Более того, из ее разговора с подругой я понял, что она студентка Академии живописи…

– Студентка? Боже правый, какое падение нравов! – маркиз покачал головой, выражая меру своего изумления услышанным. – Один Бог знает, к чему может привести подобная распущенность! А уж обучать женщин живописи – это и вовсе недопустимо!

– Тем не менее, ваша светлость, наблюдательность, свойственная хорошим художникам, это очень полезное качество.

– Ну… возможно, – снисходительно согласился маркиз. – Так как же зовут вашего найденыша?

Гаспар задумался; очевидно, до сих пор ему не приходило в голову озаботиться этим вопросом.

– Как вас зовут, мадемуазель? – повернулся он к девушке.

Она бросила на него угрюмый взгляд исподлобья:

– А вам какое дело?

– У вас есть причины стыдиться собственного имени? – с холодной иронией вмешался маркиз.

– Нет, – после паузы сухо бросила девушка.

– Так отчего же вы не хотите назвать его?

– Не хочу и все.

– Так, может быть, вы все-таки преступница? – не отступал маркиз.

Девушка только закатила глаза в ответ, драматически покачав кудрявой головой.

– Честные люди не делают тайны из своего имени. Значит, вам есть, что скрывать. Думаете, что в тюрьме будет лучше, чем здесь?

Эта угроза и сопровождавшая ее недобрая усмешка девушку явно впечатлили. Но, поколебавшись секунду, она упрямо вздернула маленький подбородок:

– Если вы будете продолжать меня запугивать, я вообще ничего не скажу.

– Я вспомнил, – прервал их спор Гаспар. – Ваша подруга называла вас… Элька, – он покатал это странное имя на языке, точно леденец. – Ведь так?

Девушка с досадой поджала губы.

– Мило, – фыркнул маркиз. – Хорошая кличка для кошечки. Вас действительно так зовут?

Если бы взглядом можно было убивать, он уже рухнул бы замертво с обугленной дырой в груди. Но его нехитрая манипуляция сработала. И оскорбленная иномирянка после паузы неохотно ответила:

– Это уменьшительное имя. Полностью – Эльмира.

– Уже лучше, – одобрил маркиз, но прибавить ничего не успел, потому что Эльмира неожиданно вздрогнула, испуганно вжав голову в плечи.

И нервно заозиралась по сторонам.

– Что с вами? – сердце у Гаспара тревожно екнуло.

Эльмира уставилась на него, округлив и без того большие глаза:

– Мне… какая-то кошка сейчас мяукнула прямо в ухо… Очень громко…

Доктор и его сестра обеспокоенно переглянулись.

– У нас нет кошки, мадемуазель, – сказала Гризельда. – И никогда не было.

– Но я же не сумасшедшая, – Эльмира озадаченно прижала ладонь к уху. – Это было так… У меня аж в ушах зазвенело…

В гостиной стало очень тихо. Казалось, даже стрелки каминных часов замерли на секунду, но этого никто из присутствующих не заметил. Маркиз де Шароньяр смотрел на девушку из другого мира так, словно только что впервые ее увидел. На его лице застыла странная улыбка, больше похожая на звериный оскал.

– Кажется, нам с вами крупно повезло, доктор Дегриф, – произнес он изменившимся голосом. – Что скажете?

Гаспар заторможенно кивнул, не отрывая сосредоточенного взгляда от личика Эльмиры.

– Полагаю, что да.

Глава 6

Не было у профессора забот...

С кончика пера сорвалась капля чернил и расплылась по бумаге безобразной кляксой.

Несколько мгновений Гаспар отрешенно смотрел на испорченную колонку математических формул. Потом пририсовал кляксе кошачьи уши и хвост в виде вопросительного знака и, отложив перо, устало откинулся на спинку кресла.

Вопросы, одни вопросы… Их до сих пор было больше, чем ответов. Да и ответ, по сути, был только один: Разлом существует. И мир по ту сторону вполне реален, хотя свыкнуться с этой мыслью неимоверно трудно.

Но пока для него это знание – как замок без ключа. Один раз ему случайно повезло оказаться в нужное время в нужном месте, но где найти ключ, чтобы эта случайность стала закономерностью?

Дверь кабинета приоткрылась с тихим скрипом, прервав его мысли, и в проеме показался острый профиль Гризельды.

– Ты не занят?

– Входи.

Она осторожно переступила порог, неся поднос с дымящимся кофейником.

Обстановка здесь была более чем аскетичной, настоящая берлога ученого: ничего лишнего, никакого сибаритства, только самое необходимое. Небрежно оштукатуренные белые стены кое-где исписаны формулами и расчетами; часть книг стоит на открытых, грубо сколоченных полках, остальные свалены беспорядочной грудой на сундуке в углу. Даже на полу книги: эти лежат раскрытыми, чтобы можно было без долгих поисков освежить в памяти нужный текст.

Стол, обитый потускневшим от времени, зеленым сукном, не единожды залитым чернилами, завален ветхими манускриптами. Здесь же расположилась высокая стопка логарифмических таблиц, придавленная сверху астролябией, и россыпь усеянных циферками металлических палочек.

Над столом план города, испещренный бесчисленными пометками, в простенке между окнами – пожелтевшая карта звездного неба, на которой была проведена красной тушью некая таинственная траектория. В воздухе витал резкий запах догоревшей до основания сальной свечи и жжёной бумаги.

Лавируя между разбросанными по паркету фолиантами, Гризельда в тысячный раз посетовала:

– Гаспар, что у тебя здесь творится? Как можно жить в таком хаосе?

– Ты ничего не понимаешь, – традиционно отозвался брат, неохотно расчищая немного пространства на столе. – У меня здесь каждая вещь на своем месте.

– Волк умрет в своей шкуре, – пробурчала Гризельда.

И обойдя наконец все препятствия, с недовольной гримасой водрузила поднос на край стола.

– Как она? – спросил Гаспар, пока сестра наливала ему кофе.

Черный, крепчайший, обжигающий, как лава. То, что нужно после бессонной ночи.

Повернувшись к окну, Гризельда раздвинула шторы, впустив в комнату лучи утреннего солнца. И наконец ответила, сдержанно пожав плечами:

– Большей частью сидит на подоконнике и смотрит на улицу. Иногда бормочет всякий вздор.

– Какой именно? – пригубив ароматный напиток, он выжидательно взглянул на нее.

Подняв глаза к потолку, она старательно порылась в памяти и не без иронии процитировала:

– “Просто я дверь перепутала, улицу, город и век”.* И что-то еще в подобном духе.

– Занятно, – отозвался Гаспар, беря с блюдца кусочек колотого сахара. Обмакнул его в чашку, откусил немного и после паузы прибавил: – У наших поэтов таких интересных образов днем с огнем не найдешь.

Гризельда невесело усмехнулась.

– Браво. Ты еще и о поэзии успеваешь думать в такой момент.

Гаспар внимательнее взглянул на нее. Помедлив, спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Принимала сегодня лекарство?

– Разумеется. Что за вопросы? Со мной все прекрасно.

Выглядела сестра и вправду как обычно, так что, легкое раздражение в ее голосе едва ли было связано с плохим самочувствием.

– А как прошло сегодня занятие? – рискнул спросить он после паузы.

Гризельда со вздохом опустилась на краешек стула, что притулился сбоку от письменного стола, и расправила на коленях юбки из жесткого темно-серого камлота.

– Я ведь уже говорила тебе, братец: она совершенно безнадежна. Как можно привить хорошие манеры настолько упрямой девице, я не представляю. У нее обо всем на свете есть собственное мнение, она вечно спорит, доказывает свою правоту… И язык такой злой, острый, как бритва. Но когда я объясняю ей, что так разговаривать нельзя, что юная барышня должна скромно молчать, не задавать вопросов и говорить только тогда, когда к ней обращаются, она начинает возмущаться.

Виновато опустив глаза, Гаспар молча допил кофе, поставил чашку на блюдце и мягко произнес:

– Да, с ней нелегко. Но странно было бы надеяться, что женщина из другого мира так сразу начнет играть по непонятным ей правилам и станет образцом хорошего тона. У нее есть дар, это самое главное. Кроме того, она, к счастью, очень неглупа и постепенно сама поймет, что для ее же собственного блага лучше немного утихомирить нрав.

– Насколько же с Николь было проще, – снова вздохнула Гризельда.

– Ну что ты сравниваешь, Николь не иномирянка. Но и дара она не имеет, в отличие от Эльмиры.

Гризельда поежилась:

– Я все никак не могу привыкнуть к этим ее способностям. То она подслушивает, как я разговариваю сама с собой, то начинает со смехом пересказывать мне какие-то глупые шутки, неизвестно где услышанные…

Он покачал головой:

– Это все пройдет, когда она привыкнет.

Сестра немного помолчала.

– Тебе, конечно, виднее, но мне всё-таки кажется, что она… не та.

– Ну, я бы не стал так категорично это утверждать, – возразил Гаспар. – Прошло слишком мало времени, чтобы делать какие-то выводы.

– Что ж, посмотрим, – скептически отозвалась Гризельда. – А в себе ты никаких изменений не замечаешь?

– Пока нет, – осторожно сказал он под ее пытливым взглядом.

– А вот мне кажется, что ты изменился с тех пор, как вернулся оттуда. И не в лучшую сторону, уж прости, – она поджала губы. – Раньше я всегда понимала, в каком ты настроении, а в последнее время ты как будто закрываешься от меня.

Гаспар удивлённо приподнял брови:

– Не понимаю, о чем ты. Я тебя чем-то обидел?

– Не в этом дело, – Гризельда встала. – Не хочешь больше кофе?

– Нет, Гри, благодарю, – отказался Гаспар, и прибавил то, что говорил почти каждый день: – Сегодня было особенно вкусно.

Растянув губы в улыбке, Гризельда с такой силой поставила чашку на поднос, что та жалобно звякнула.

Уже на пороге, когда Гаспар снова придвинул к себе бумаги и взял перо, сестра внезапно задержалась.

– Знаешь, – начала нерешительно, глядя на него через плечо, – ты, наверное, скажешь, что мне это показалось, но… Сегодня ночью мне не спалось, я пошла на кухню выпить воды и… В общем, когда я проходила мимо ее комнаты, то услышала, что она с кем-то разговаривает.

Рука Гаспара, держащая перо, на миг застыла над чернильницей.

– Разговаривает?.. С кем?!

Гризельда пожала плечами:

– Не знаю. Сначала мне показалось, что она плачет, а потом она вдруг спросила: “Где ты?”. Я отчётливо это слышала. Но когда я вошла к ней, чтобы узнать, что происходит, она сделала вид, что спит.

– То есть, она лежала в постели? – уточнил он.

– Да, именно. И ставни были закрыты.

По лицу Гаспара пробежала тень.

– Я разберусь с этим, – отрывисто бросил он после долгой паузы. – Сам.

– Как скажешь, – Гризельда все еще стояла у порога. – Но мне все это очень не нравится. Как бы я хотела, чтоб ее здесь не было!

– Я понял, – Гаспар недобро глянул на нее исподлобья. – Мне напомнить, ради чего я все это делаю?

Сестра вздрогнула, как от удара. Постояла еще немного, судорожно сжав в ладонях края подноса и, так ничего и не ответив, вышла из кабинета.

Оставшись один, Гаспар отшвырнул перо и выругался сквозь зубы. А потом, с грохотом отодвинув кресло, встал из-за стола и, скрестив руки на груди, нервно заходил по кабинету.

Кажется, девочка оказалась умнее, чем он думал, и пытается переиграть его в кошки-мышки. Да, определенно, он ее недооценил.

Перед его мысленным взором вспыхнули строки из дневника старого профессора.

“Тот, на кого пала тень Разлома, уже никогда не будет прежним”.

Все началось с этих строк, ими все и закончится.

Вот только едва ли профессор знал, где проходят границы этих метаморфоз.

Гаспар машинально дотронулся до скулы, где колючий шиповник оставил свою, уже почти зажившую, метку. Там была еще одна, невидимая, оставленная рукой маркиза. И она не заживет никогда.

Но сегодня доктор Дегриф не был расположен бередить себе душу воспоминаниями и строить планы мести. Пора было идти на службу в колле́ж и снова вдалбливать в головы нерадивых студентов элементарные принципы небесной механики.

Возможно, для других это могло быть призванием, любимым делом, но научные интересы Гаспара настолько сильно выходили за рамки университетских лекций, что для него его кафедра оставалась лишь средством к выживанию, не более того. Впрочем, он всегда был на отличном счету в Сен-Рош, что бы там ни утверждал нахальный кот из недавнего сна. И среди студентов, хоть и нечасто, но встречались те, в чьих глазах горела жажда знаний. И это не могло, конечно же, не радовать их профессора.

Но настоящая его жизнь была сосредоточена в этих скромных стенах. Именно здесь ему бесконечно бросала вызов подлинная наука. Звездное небо над его головой имело только один, свой собственный, нравственный закон: отдай без остатка всего себя или уходи. Сотни бессонных ночей, тысячи прочитанных книг, неисчислимое количество гипотез и экспериментов, – все было подчинено одной-единственной цели: поискам Истины, ради которой он был готов на все. Пожалуй, это звучало слишком напыщенно, а напыщенности Гаспар не любил. Но одно он знал совершенно точно: если учёный муж не готов посвятить свою жизнь науке чуть более, чем полностью, то все его регалии – ничего не стоящая мишура.

После лекций Гаспар вернулся домой в самом скверном расположении духа. Попытки открыть Разлом, которые он предпринимал ежедневно с тех пор, как выбрался оттуда, снова ни к чему не привели. Ограда монастыря Ли-Вервен надёжно охраняла свою тайну.

Гаспар вполне осознавал, что даже одно случайное проникновение в другой мир дало ему столько возможностей и материала для работы, что и того, и другого хватило бы на целую жизнь. Но мысль о том, что тайна Разлома по-прежнему скрыта от него, и он обладает замком, к которому никак не подобрать ключ, неимоверно бесила. Он должен понять природу этого явления, во что бы то ни стало. Прогулка возле монастыря освежила закипающий мозг, подарив несколько небезынтересных версий, но сейчас необходимо было заняться более насущными делами.

Эльмира. Живое подтверждение тайных открытий профессора Корбо. Теперь от нее зависело очень многое, если не все.

Гаспар занимался с ней каждый день, пытаясь разобраться в природе ее необыкновенного дара и научить Эльмиру управлять им. Дело было для него новым, да и ученица попалась на редкость упрямая и своевольная. Ее доверие ему только предстояло завоевать.

Отдыхать было некогда. Выпив наскоро на кухне чашку крепкого кофе, Гаспар поднялся на второй этаж и постучал в дверь своей комнаты, где теперь жила Эльмира.

– Да, профессор, – послышался изнутри звонкий, хотя и не слишком дружелюбный голос. – Входите.

Разумеется, вторгаться в спальню молодой девушки Гаспар не собирался. Но отрадно, что она больше не боится и не устраивает за дверью баррикады из мебели, как в первые дни. Гризельда все-таки умница. Хоть и не по душе ей барышня из другого мира, но приручить ее у нее получилось неплохо.

– Эльмира, я жду тебя наверху, – без лишних сантиментов объявил Гаспар. – Надеюсь, ты готова к уроку.

Вопросом это не было, и Эльмира, судя по ее тяжкому вздоху, это отлично поняла.

– Да, я готова. Сейчас приду, – услышал Гаспар.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице, он забрался через люк в мансарду. Здесь, под самым скатом крыши, располагалась его небольшая астрономическая обсерватория, а с недавних пор и спальня.

В мансарде вкусно пахло нагревшейся за день древесиной, и пылинки безмятежно кружились под стропилами в золотистых лучах послеполуденного солнца. Долговязому Гаспару пришлось изрядно ссутулиться: скошенные стены нависали над самой головой.

В ожидании своей подопечной он небрежно смахнул пыль с рабочего стола, аккуратно расставил валявшиеся кое-как переносной квадрант, якобштаб и другие инструменты. Разложил по многочисленным ящикам шкафа-картотеки новые карточки с расчётами, которые заполнял сегодня ночью. Проверил, заперта ли маленькая дверца, ведущая на плоскую часть крыши, где он вёл ночами наблюдения за небесными светилами. Иногда он по рассеянности забывал закрыть эту дверь, и наглые соседские коты этим пользовались, пробираясь в его обсерваторию, чего Гаспар совершенно не выносил.

Заглянув за ширму, где стояла скрипучая кушетка, служившая ему теперь постелью, он убрал оставленные там книги и отнес их на полку. А потом наконец подошёл к слуховому окну, возле которого на массивной треноге возвышался телескоп. Его тщательно отполированный корпус из латуни и дерева мягко поблёскивал в солнечном свете.

Это было любимое детище доктора Дегрифа; когда-то он сконструировал и собрал этот телескоп собственными руками. Возможно, он был не самым лучшим по меркам этого времени, но более совершенный и дорогой прибор Гаспару был, к сожалению, не по карману. А впрочем, и этот телескоп с возложенными на него задачами вполне справлялся.

Направив объектив в сторону шпиля Сен-Рош, видневшегося за домами в конце улицы, Гаспар некоторое время наблюдал за студентами, слоняющимися без дела вокруг здания коллежа.

На лестнице тем временем послышались быстрые шаги. Когда из люка показалась голова кудрявой барышни, Гаспар подошел и протянул ей руку, помогая подняться в мансарду. Войдя, она поблагодарила его молчаливым кивком и сразу же направилась к телескопу.

Сейчас Эльмира уже почти ничем не напоминала ту девчонку-сорванца, какой он увидел ее впервые неделю назад. Больше никаких черепов и бесформенных матросских штанов с дырками. Темно-голубое платье-роб с кружевным воротничком и пышной юбкой, простое, но элегантное, идеально подчеркивало ее хрупкую женственность. Маркиз де Шароньяр не поскупился: весь гардероб был заказан у лучших модисток. Надо признать, Эльмира носила новые наряды не без изящества, и выглядела (особенно, когда молчала), вполне милой барышней. Да и высокая прическа, в которую были уложены ее непослушные вьющиеся локоны, очень ей шла. Выражение лица, правда, было мрачноватым, но тут уж ничего не поделаешь. Поводов для радости пока нет.

– Как твои дела? – спросил Гаспар. Они еще не виделись сегодня.

– Пойдет.

Этот ответ до сих пор вводил его в ступор. Хотя был еще один вариант, похлеще: “Норм”. Но сегодня Гаспар не стал делать замечаний: не хотелось тратить на это драгоценное время. Пусть об этом думает Гризельда.

– Не переводи объектив, – предупредил, когда она дотронулась до трубы. – Видишь, слева от часовни стоят двое студентов? У одного под мышкой треуголка и стопка книг, а другой…

– Другой что-то ест, – перебила его Эльмира, прильнув глазом к окуляру. – Пирог.

– Да, я про них, – кивнул Гаспар, отходя в центр мансарды, под скат, где стоять было комфортнее. – Сможешь услышать, о чем они говорят?

По-прежнему глядя в окуляр, Эльмира сосредоточенно зашевелила губами.

Гаспар с досадой покачал головой.

– Отойди от телескопа. Не надо пытаться читать по губам. Это полезный навык, но нам сейчас нужно не это. Для тебя это низший уровень!

Она послушно отошла. Помолчала немного, сосредоточенно глядя в пространство и наконец выдала скороговоркой, без всякого выражения:

– Как можно было так безобразно заштопать мантию, кретин? За что я тебе деньги плачу? Как мне перед студентами показаться в таком виде? Так вы уже два месяца не платите, хозяин. Ну и что? Скоро получу жалованье и отдам. Хватит канючить, иди уже к молочнику, скажи, что долг я скоро выплачу. Без сыра и сливок домой не возвращайся, понял? А если не даст?..

Останавливать ее Гаспар не стал. Стоял с каменным лицом, скрестив руки на груди и терпеливо ожидая, когда этот словесный фонтан уже иссякнет. Наконец Эльмира, то ли потеряв нить, то ли сообразив, что что-то пошло не так, смолкла на полуслове и застыла, не без опаски глядя на него.

Гаспар выдержал многозначительную, театральную паузу. И только когда напряжение в мансарде стало уже непереносимым, язвительно уточнил:

– То есть, ты считаешь, что это разговор студентов, я правильно понимаю? И тебя ничто не смущает?

– Да откуда мне знать! – Эльмира обиженно надула губы. – Что слышу, то и говорю. Там народу целая куча, такой треск в ушах стоит! Попробуйте сами, думаете, легко?

Гаспар глубоко и размеренно выдохнул, пытаясь погасить подступающее раздражение. Господи, каждый день одно и то же…

– Как я тебя учил? – произнёс он сухо. – У тебя есть цель, и все твое внимание принадлежит ей. Твой дар – как этот телескоп. Представь, что сейчас ночь, и ты наводишь его на одну единственную звезду в небе, где миллионы таких же звезд. Если водить объективом в разные стороны, то ты увидишь только размытое пятно из множества светил. Но если зафиксировать телескоп на одной точке, то можно будет рассмотреть ее во всех деталях.

Смотрит на него, слушает. Понимает ли?.. Во всяком случае, что-то похожее на проблеск мысли определенно светилось в ее чёрных глазах…

– Вот твоя цель, – Гаспар указал на окно. – Вот твой инструмент, – на секунду коснулся кончиками пальцев макушки Эльмиры, и она, чуть вздрогнув, запоздало приподняла плечи инстинктивным жестом защиты. – Не здесь! – он покачал головой, показав на собственное ухо, – а вот здесь, – палец переместился на лоб, постучав наставительно пару раз для большей убедительности. – Отсекай все, что находится не в фокусе. Все это должно стать мутным, неразличимым фоном. Ничего больше не существует, кроме цели. Никаких других звуков, ты их не слышишь. Только твой телескоп и звезда в объективе. Как мишень. Неужели так сложно это понять?

– Да вот, представьте, очень сложно! Не столько понять, сколько сделать…

– Согласен, – не стал спорить Гаспар. – Учиться вообще сложно, дитя мое, если ты не знала. Приходится преодолевать свою лень и тупость. Другого способа пока не придумали. Именно поэтому я и прошу тебя каждое утро готовиться к уроку. Слушать тишину, слушать шум. Анализировать и то, и другое. Учиться разделять. И глушить, безжалостно глушить в голове все, что не является целью в настоящий момент.

Подойдя к окну, он снова склонился над трубой телескопа, глянул в окуляр.

– Давай еще раз. Эти двое по-прежнему там, и я хочу наконец узнать, о чем они беседуют.

– Может тогда сами прогуляетесь до колле́жа, раз уж вам так дико любопытно, о чем они трендят?

Отвернувшись от телескопа, Гаспар надломил бровь и смерил строптивую девицу леденящим взглядом. До ответной грубости опускаться не стал, ответил лишь:

– У меня для этого есть ты. Это первое. Второе: если хочешь сохранить со мной хорошие отношения, не забывай о вежливости. Твои вульгарные манеры тебя не красят. Это понятно? Не слышу ответа.

– Да, – буркнула Эльмира.

– Да, профессор, – с нажимом сказал Гаспар. – И это не мое тщеславие, а правила этикета. Я твой наставник, ты моя ученица. И обращаться ко мне должна именно так.

– Да, профессор, – елейно повторила Эльмира.

Гаспар не стал заострять внимание на явно ехидном подтексте: такой характер за несколько дней не переделаешь.

– Итак, я жду. Смотреть на них не нужно, ты их уже увидела и знаешь, где они. Пробуй.

Эльмира постояла еще немного, непроизвольно повернувшись к окну. Меж соболиных бровей на юной коже даже залегла мучительная складочка от перенапряжения. Тонкие пальцы нервно сжались, вцепившись в край корсажа.

Гаспар затаил дыхание, боясь помешать.

Потом она наконец нарушила молчание, без перерыва зачастив:

– Ну и пекло. Пирожки с требухой до вечера точно не дотянут, пора уже отдавать их по три су за штуку. Так, восемь, двенадцать, пятнадцать… Может и хорошо, что кот сожрал вчера печёночную начинку, она все равно уже была с душком, хоть не поколотят, как позавчера... Так, а это еще что? Никак фальшивку подсунули? Мягкая какая-то… Ээй, месье студент, погодите-ка!

Стоически выслушав эту животрепещущую тираду, Гаспар с усталой безнадежностью закрыл лицо ладонью. Мысленно сосчитал до пяти. И наконец вкрадчиво осведомился:

– Дитя мое дорогое, объясни мне, пожалуйста: у тебя действительно не получается или ты надо мной просто издеваешься?

С ее пухлых губ слетел придушенный всхлип.

– Да не издеваюсь я… Не получается у меня ничего...

– Значит, плохо стараешься, – жестко присовокупил он.

Она резко обернулась:

– Чего вы от меня хотите? Неделю назад я и этого не могла!

– За неделю можно было и большему научиться при желании.

– Так это вам надо, – огрызнулась она. – А не мне.

Гаспар молча вынул из жилетного кармана часы, посмотрел время. Потом взял со стола кресало, высек огонь и зажег стоявшую здесь же масляную лампу.

– Все, хватит спорить. Идем в подвал.

– Опять! – заныла Эльмира.

– Да, опять. Сама виновата.

– Мне там не нравится.

– Думаешь, мне нравится? Уж поверь, я тоже не горю желанием туда идти, мне и без того есть чем заняться. А приходится на тебя тратить время.

Пререкаться дальше Эльмира не стала.

Пока они спускались по лестнице один за другим, Гаспар молча перебирал в памяти услышанное. В рассуждениях уличного торговца о пирожках с требухой, что-то не складывалось. Но что именно, он понять не успел, потому что шедшая сзади Эльмира внезапно изменила ход его мыслей неожиданным вопросом:

– Профессор, а кто такая Николь?

Гаспар замедлил шаги. Бросил подозрительный взгляд через плечо на любопытную мордашку:

– Откуда ты про нее знаешь? Моя сестра сказала?

“Ох уж эти женщины…” – неодобрительно прибавил про себя.

– Она меня назвала так один раз, – неловко объяснила Эльмира. – Просто нечаянно.

– Понятно.

“Как мило: она уже выгораживает Гри. Вот что значит женская солидарность…”

Ученица терпеливо ждала, пока они спускались на первый этаж, потом в спину снова прилетело:

– Так кто же она, всё-таки? – и, спохватившись, вежливо добавила: – Профессор.

“Vivat, professore…” – мысленно усмехнулся Гаспар, а вслух сказал:

– Давай так: сначала ты сделаешь то, что от тебя требуется, а потом, если будешь послушной девочкой, я отвечу на твои вопросы.

– На все? – недоверчиво уточнила Эльмира.

Сойдя по ступеням черной лестницы, Гаспар остановился возле массивной дубовой двери, ведущей в подвал. Поставив лампу на пол, извлек из кармана жюстокора связку ключей и, отпирая висячий замок, проронил:

– Дитя мое, если я буду отвечать на все твои вопросы, да еще и не относящиеся к делу, мне придется свернуть свою деятельность и заниматься только тобой. А я, уж прости, к этому не готов. Ты для меня, конечно, очень важна, но всему есть предел.

За спиной недовольно засопели.

– Ну будет тебе. Если ты меня сегодня порадуешь, мы поговорим. Это я тебе обещаю.

Медная дверная ручка, позеленевшая от времени, была холодной, как лёд. Гаспар потянул на себя тяжёлую дверь, и та подалась с неохотой, оглашая коридор душераздирающим стоном петель. Из черного провала дохнуло волной промозглой сырости.

Подняв с пола лампу, Гаспар обернулся к стоявшей тихо, как мышь, Эльмире:

– Прошу вас, мадемуазель.

_________________

* Немного измененная цитата из стихотворения Булата Окуджавы "Тьмою здесь все занавешено". В оригинале " Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век".

Глава 7

Тени прошлого

Когда Гаспар привел ее сюда в первый раз, она была напугана до дичайшей паники. Даже присутствие Гризельды не помогло.

Он тогда едва не потерял контроль над собой, что случалось с ним очень редко. Конечно, он понимал, что у Эльмиры нет причин доверять совершенно чужим людям. В глубине души доктор даже отдавал должное ее мужеству: не каждый, оказавшись в другом мире, смог бы вести себя так же стойко.

Но в тот день ему хотелось ее просто прибить. Ведь он же заранее ей все объяснил! И она поняла, что это часть обучения, а потом вдруг начала паниковать на пустом месте! Это как же его угораздило вытащить из Разлома такую упрямую, безмозглую овцу?! За кого она его принимает, – за людоеда? За Синюю Бороду? Он с огромным трудом удержался от того, чтоб не начать орать на нее, тряся как тряпичную куклу, чтобы она наконец перестала истерить и заткнулась. Пришлось долго и нудно убеждать Эльмиру, что ей нечего бояться, что никто ее там не запрёт и не посадит на цепь. Сестра всё-таки справилась с этим, без криков и грубого давления. К счастью для всех.

Хорошо, что подвал так идеально приглушает звуки, иначе в тот день к дому сбежались бы все соседи…

Но, собственно, именно поэтому он и нужен.

Масляная лампа в руке Гаспара отбрасывала дрожащие, желтоватые блики на крутые каменные ступени. Перил не было, только шершавая стена под ладонью, по которой пальцы скользили, с трудом цепляясь за выбоины в кладке. Один неверный шаг – и полетишь кубарем во тьму. Сзади гулко раздавались осторожные шаги Эльмиры. Он чувствовал спиной ее прерывистое дыхание.

…В тот день он сказал ей:

– В доме слишком много звуков, которые забирают твое внимание. Конечно, человеческий мозг привык отсеивать фоновые шумы: скрип половиц, тиканье часов, гудение ветра в водосточной трубе или стук дождя по стеклу. Но они все равно занимают твой слуховой канал. И когда ты пытаешься услышать что-то иное, энергия попусту растрачивается на ненужную шелуху. Это перестанет быть проблемой, когда ты приобретешь опыт. Но пока это проблема. И подвал – это способ ее решить.

В ещё не просохших от слез, огромных глазах Эльмиры зажглись искорки недоверчивого любопытства. Но очень скоро она убедилась, что ее мучитель прав.

В доме ее постоянно преследовал шум. Здесь же стояла настолько густая, обволакивающая тишина, что ее, казалось, можно было резать ножом.

И это было одновременно и хорошо, и плохо. Плохо потому, что приходилось прикладывать больше усилий, чтобы услышать хоть что-то через толстую каменную кладку. А хорошо потому, что эти ограничения позволяли сосредоточиться на доступной задаче, без необходимости искать свою цель среди множества других. Ведь далёкие голоса за этими стенами не отвлекали.

Но шла сюда Эльмира каждый раз с большой неохотой. Да и неудивительно. Хоть здесь и не было зловещих скелетов в ржавых цепях или орудий пыток, тишина казалась слишком давящей, слишком гнетущей.

Сойдя с лестницы, они оказались в небольшом помещении под невысоким сводчатым потолком. Возле стены стоял пыльный старый сундук, набитый всякой рухлядью. Рядом щербатый стол, погребенный под ворохом пожелтевших бумаг, да пара колченогих табуретов. Эльмира зябко обхватила себя за плечи: после нагретой солнцем мансарды здесь было особенно холодно и сыро.

У дальней стены темнела узкая дверь, обитая потускневшей медью, и каждый раз, приближаясь к ней, девушка чувствовала дуновение ледяного воздуха, от которого колыхались юбки. Но куда ведёт эта дверь, Эльмира не знала. Гаспар не говорил.

Он поставил лампу на стол, и ее трепещущий свет наконец рассеял сумрак, но не до конца — по углам комнаты затаились тени, оберегая свои темные секреты.

Эльмира опустилась на один из табуретов, старательно расправив складки платья. Профессор устроился напротив.

– Слушай тишину, – сказал он негромко, чтобы устрашающее эхо не разносило его слова по всему помещению. – И постарайся пока не отвлекаться ни на какие голоса, если ты их слышишь…

– Я всегда их слышу, – в ее голосе прозвучала досада.

– Не перебивай, пожалуйста. Воспринимай их как что-то незначительное, как шелест листвы или шум ветра.

Они молчали около минуты. Где-то в отдалении едва слышно, с педантичной размеренностью, капала вода. Эльмира сидела неподвижно, закрыв глаза и сложив на коленях руки ладонями вверх. Поза доверия, мысленно отметил Гаспар, а вслух произнес:

– Представь, что ты зашла в комнату, где много незнакомых людей, и все они говорят одновременно. Кого из них ты будешь слушать? Того, кто говорит громче всех, верно?

Задумавшись на мгновение, Эльмира пожала плечами. Не спорит, уже хорошо.

– А вот если в этой комнате есть человек, которого ты знаешь, – продолжал Гаспар, – или он просто тебе интересен, то ты наверняка будешь внимательнее прислушиваться именно к его речам. Даже если все остальные его перекрикивают, ты постараешься расслышать каждое его слово.

Она нетерпеливо кивнула и открыв свои глазищи, выжидательно взглянула на него.

– Так вот, – подытожил Гаспар. – Задание на сегодня такое: ищешь только знакомые голоса. Те, что ты уже слышала и запомнила. На незнакомые голоса не отвлекайся, сегодня они нас не интересуют. Готова?

– Да.

– Хорошо. Начинай.

Прислушивалась она недолго. Почти сразу встрепенулась и заговорила:

– Человек из дома напротив, кажется, читает вслух. Я знаю его голос. Только это какой-то очень сложный текст.

– Наверное, это профессор Трембле готовится к лекции, – вставил Гаспар. – Сможешь пересказать хотя бы несколько слов? Попробуй.

– "В основе любого гармоничного движения, будь то вращение планет или падение яблока, лежит единый математический принцип. Чтобы описать эту гармонию, мы должны использовать язык дифференциального исчисления, который позволяет нам найти мгновенную скорость изменения функции", – с некоторым усилием выдала Эльмира.

Гаспар одобрительно кивнул:

– Умница. Он один в комнате? Больше никого не слышишь?

– Нет, он один.

– Хорошо. С профессором закончили. Ищи другие знакомые голоса.

– В доме справа от нас мелкий играет с собакой, – после короткой паузы сообщила Эльмира. – Судя по звуку, он кидает ей палку и кричит: “Апорт!”.

– Хорошо. Только запомни на будущее: эпитет “мелкий” по отношению к детям звучит сомнительно. Чем тебя не устраивают слова “ребенок”, “малыш” или “дитя”?

– Проехали, – отмахнулась Эльмира. – Мне продолжать?

Гаспар укоризненно покачал головой.

– Да, разумеется, но сейчас мы немного усложним задачу.

– Это как?

По его тонким губам скользнула усмешка.

– Тебе нравятся пирожки с требухой?

– Чего-чего? – Эльмира сморщилась, демонстрируя отвращение.

Гаспар чуть слышно рассмеялся.

– Они очень даже ничего, если, конечно, не пролежали полдня на солнце. Представь, что ты их очень любишь, и тебе позарез нужно найти того, кто ими торгует. Он сейчас стоит где-нибудь на соседней улочке, пересчитывает сдачу, болтает с покупателями, гоняет воробьев и уличных мальчишек, которые так и норовят стащить что-нибудь с прилавка…

– Вы про того самого? – уточнила Эльмира, озабоченно нахмурившись. – Профессор, это очень трудно. У меня вряд ли получится. Я отсюда ближайших соседей только слышу, все, что дальше – уже сплошная неразбериха.

– Хорошо, как скажешь, но тогда и ответов на вопросы не будет, – невозмутимо парировал Гаспар.

– Вот что вы такой вредный?! – возмутилась она.

– Договор есть договор.

Эльмира тяжело вздохнула.

– Ладно, я попробую.

На этот раз молчала она долго. Гаспар замер на табурете, почти превратившись в изваяние, чтоб не сбить ее настрой. Так прошла минута, потом другая. Эльмира зажмурилась, и ее лицо исказилось от напряжения, словно она не слушала, а изо всех сил ломилась в невидимую стену. А потом вдруг схватилась за голову со страдальческим видом:

– Нет, я его не слышу. Наверное, он слишком далеко.

– Опять голова заболела? – спросил Гаспар.

Она кивнула. В желтоватом свете лампы ее кожа казалась болезненно бледной.

Порывшись в кармане, он достал плоскую металлическую коробочку и, открыв ее, протянул девушке.

Внутри лежало несколько мятно-зеленых пастилок. Эльмира молча взяла одну и сунула в рот. Едва прожевав, хмуро спросила:

– А я точно на них не подсяду? – и увидев недоумение в его глазах, объяснила: – Не привыкну, то есть?

– Исключено, – сказал Гаспар, убирая коробочку. – Я же тебе говорил, это обычное болеутоляющее средство на основе магического зелья.

– Меня просто смущает, что оно помогает очень быстро.

– Что есть, то есть. Хорошая штука. Но совершенно безвредная, не сомневайся. А что касается твоих головных болей, – я думаю, что это следствие сильного перенапряжения. Когда ты научишься правильно концентрировать внимание, голова перестанет болеть.

– А вы давно его принимаете?

– Давно. Но, как видишь, до сих пор не “подсел”, – хмыкнул Гаспар. – Принимаю два-три раза в месяц. Если достаточно времени провожу на свежем воздухе, то голова и так не болит. Ну что, как ты? Не прошло еще?

– Прошло, – кивнула Эльмира. Искаженное гримасой боли личико постепенно разгладилось, на щеки вернулся нежный румянец. – Продолжим?

– А не довольно ли на сегодня?

Она упрямо мотнула головой:

– Нет, потому что мне нужно выполнить задание. Но… только я попробую что-нибудь совсем простое, ладно? Не хочу, чтобы опять голова заболела.

– Не беспокойся, она сейчас не заболит. Но давай попробуем, если хочешь.

Девушка снова обратилась в слух и через мгновение вдруг улыбнулась:

– Это Гризельда. Я слышу, как она гремит посудой на кухне и что-то поет.

– Любопытно, и что же она поет?

– Надеюсь, мне самой петь необязательно? – фыркнула Эльмира. – А то мне медведь на ухо наступил.

– Какой медведь? – Гаспар удивленно приподнял брови.

Ученица хихикнула.

– У нас так говорят, когда нет музыкального слуха.

– Забавно. Нет, петь, конечно, не нужно. Просто перескажи.

Она кивнула и с выражением продекламировала:

– Ворон злой

со сломанным крылом,

Не лети в мой дом,

Не проси приюта.

Мне гореть в аду

За твою беду,

Зверь отплатит люто…

Улыбка сошла с лица Гаспара. Поднявшись, он отрывисто бросил:

– Хорошо, на сегодня этого достаточно. Отдохни, если устала.

– Я не устала, – запротестовала Эльмира.

– Ну хорошо, я устал, – мрачно отозвался Гаспар, не глядя на нее.

– А вы-то с чего?!

Он развернулся к ней резко, точно ужаленный:

– А ничего, что я не спал толком уже несколько суток? Что каждый день подобные тебе “мыслители”, только мужского пола, испытывают мое терпение своей непроходимой тупостью? А дома ты!..

“И если бы только это”, – с горечью прибавил он про себя.

– Ну так вы же сами этого хотели, – как ни странно, голос девушки звучал вполне миролюбиво. – Я не просила, чтобы вы меня сюда забирали. Ну ладно, извините, если что не так… профессор.

Гаспар не ответил. Вынув часы, кинул сердитый взгляд на циферблат и снова устроился на табурете. Раздраженно встряхнув головой, убрал за ухо выбившуюся из косицы прядь черных волос и объявил:

– Все, проехали, как ты говоришь. Задавай свои вопросы. На ближайшие полчаса я весь твой, потом у меня дела.

Оставаться в подвале теперь, когда закончен урок, было не лучшей идеей: оба уже порядком продрогли, но идти сейчас наверх Гаспар не хотел. Если увидит Гризельду, вряд ли удержится от того, чтобы не наговорить ей всякого. Лучше сначала успокоиться немного.

Эльмира не стала зря терять драгоценное время.

– Так кто такая Николь? – выпалила без промедления и затихла в ожидании ответа.

Гаспар подумал немного, подперев рукой подбородок. Он все еще не был готов обсуждать эту тему с Эльмирой, но с другой стороны, она имела право знать.

– Николь моя бывшая ученица, – медленно начал он. – Внучка женщины из вашего мира.

– Из нашего? – оживилась она. – Значит, я здесь не первая?

– Как видишь.

– А ее вы тоже учили слышать? Эту Николь?..

Гаспар покачал головой:

– У нее нет такого дара. Она в целом девушка способная, но лишь в рамках возможностей обычного человека. Я учил ее читать по губам. Очень ценное умение, я тебе об этом уже говорил.

– Ценное для кого, для тайного агента? – без обиняков спросила Эльмира.

– Ну почему такой вывод? Не только.

– Меня вы тоже к этому готовите?

Откинувшись к стене, Гаспар с усмешкой покачал головой:

– Дитя мое, у тебя обо мне какое-то странное сложилось впечатление. Я преподаю астрономию в университете, а не руковожу академией шпионов. Да, ко мне иногда обращаются за помощью в деликатных вопросах, и я многое умею, но с тобой мы просто развиваем твой дар. И не нужно придумывать то, чего нет. Это все вопросы?

– Нет, конечно, – быстро возразила Эльмира. – А какую роль во всем этом играет маркиз?

– А при чем здесь маркиз?

Во взгляде Эльмиры отразилась неприкрытая ирония:

– Профессор, у вас обо мне тоже какое-то странное впечатление сложилось. Я что, настолько глупой выгляжу? Он же с самого начала дал понять, что заинтересован во мне. Очень заинтересован. Вот это все, – она пренебрежительно оттянула кружевной воротничок платья, – все эти шмотки ведь на его деньги куплены? У вас с Гризельдой столько бабла нет, это дураку понятно. Так что конкретно ему от меня нужно?

Гаспар выпрямился. Помолчал, сжав губы. На девушку он не смотрел. Его размытая тень застыла на стене, точно в ожидании ответа своего хозяина.

– Эльмира, – заговорил он наконец. – Я знаю, что очень плохо поступил с тобой. Но я все-таки не такой негодяй, как ты обо мне думаешь…

– И сейчас вы скажете, что не отдадите меня ему, – отозвалась она с насмешкой.

Он бросил на нее взгляд исподлобья. Без злости, без обиды. Ничего, кроме усталой обреченности не было в этом взгляде.

– Я бы очень хотел это сказать, – отозвался он глухо. – Но не буду лгать, может оказаться, что у меня просто не будет выбора. Но я хотя бы постараюсь сделать так, чтобы ты была готова.

– К чему?

Гаспар вздохнул.

– Ко всему. Потому что случиться может все, что угодно.

Он снова отвернулся, будто прячась в густой тени, но тонкий золотистый луч скользнул по резкому, вороньему профилю и зажег янтарный отблеск на впалой щеке. Эльмира долго смотрела на этот профиль, то ли ожидая, когда Гаспар снова нарушит молчание, то ли вспомнив то, о чем он сам наверняка никогда бы не хотел вспоминать. Но вслух сказала совсем другое. Тихо, с безнадежной тоской, и словно бы про себя:

– Говорила же я Ксюхе: пойдем лучше через Тайницкую башню…

Он покачал головой:

– Мы бы все равно встретились. Неужели ты до сих пор думаешь, что это было случайностью?

Глаза Эльмиры заблестели, словно наполнившись слезами.

– И я никогда не вернусь домой?..

Лгать Гаспар не стал.

– Не знаю.

Одна слезинка все-таки скатилась по ее щеке, но Эльмира, поспешно смахнув ее, подчеркнуто спокойно сказала:

– Профессор, вы хотя бы расскажите мне, что у вас здесь происходит. Мне как-то не очень нравится, что меня используют втемную.

Табурет под ним тихонько скрипнул. Устало подперев голову рукой, Гаспар выжидательно взглянул на девушку.

– И что ты хочешь узнать?

– Вы сказали, что Николь внучка женщины из нашего мира. А как она попала сюда? Уж не тот ли профессор, о котором вы с маркизом говорили, к этому руку приложил?

Он неохотно кивнул:

– Да.

– И кто же он такой? И что было в его дневниках? – Эльмира смотрела пытливо. Отступать она явно не собиралась.

Тон Гаспара внезапно стал сухим и монотонным, точно он читал лекцию:

– Профессор Корбо был великий ученый, астроном, математик, философ. Дипломат, доверенное лицо двух королей, и покойного, и нынешнего. Его дневники – это настоящее сокровище, кладезь ценнейших сведений по самым разным областям наук. Но для меня наибольший интерес представлял его секретный дневник, где рассказывалось о тайне Разлома.

– То самое место, что через которое вы к нам попали, да? – тихо спросила Эльмира.

Гаспар кивнул.

– И он сам создал этот Разлом? Профессор Корбо?

– Нет. Он его не создал. Он обнаружил его. Все его наблюдения за Разломом были записаны в этом дневнике, о котором знал только узкий круг посвященных. Существовала также и Карта, на которой профессор указал точное место нахождения Разлома. Но после его смерти… Карта была уничтожена.

Гаспар замолчал, точно не в силах продолжать. Смотрел в пустоту невидящим взглядом, сжав челюсти так, что на скулах резко обозначились желваки.

Не выдержав, Эльмира первой нарушила тишину:

– Профессор?.. А кто ее уничтожил?

Он ответил не сразу.

– Супруга профессора. Бабушка Николь.

– Так он женился на той женщине из нашего мира? – запоздало сообразила Эльмира. – Он сам ее оттуда привел?

Гаспар кивнул, по-прежнему глядя куда-то в пространство:

– Да. Только об этом, конечно, знали лишь самые близкие.

– А вы были знакомы с ним?

Гаспар вдруг поднялся с табурета и, скрестив руки на груди, медленно прошелся по комнате. Потом остановился, глядя в темноту. Его голос, когда он наконец ответил, стал совсем тихим:

– Я был его учеником.

И снова молчание, прервать которое Эльмира не решилась, но Гаспар вдруг заговорил снова:

– Он преподавал астрономию в то время, когда я учился в университете. И я был одним из тех, кто знал о дневнике. Без подробностей, потому что он считал, что я еще слишком молод, чтобы доверить мне настолько опасное Знание. Возможно, он был прав. Но я очень надеялся, что однажды он посвятит меня в эту тайну, – он горько усмехнулся. – Надежды, надежды… Впрочем, и профессор в последний год своей жизни склонялся к тому, чтобы сделать именно меня хранителем своих дневников и Карты Разлома.

– И что потом? – нетерпеливо спросила Эльмира, видя, что он медлит продолжить. Словно задумался о чем-то, и смутно различимое в полумраке лицо превратилось в зловещую маску.

– А потом профессор умер, – бесстрастно отозвался он. – Только я не сразу узнал об этом. В моей семье в это же время случилось большое несчастье, и я был занят семейными делами. А когда узнал о его смерти, было уже поздно. Мадам Корбо уничтожила Карту. Она тогда сказала, что исполнила последнюю волю мужа, но я в это не верю.

– Почему?

Гаспар обернулся. И ответил, ожесточенно чеканя каждое слово:

– Потому что я сам держал в руках документ, где черным по белому было написано, что и Карта, и дневник завещаны мне. И сын профессора, Этьен, подтвердил, что воля его отца оставалась неизменной. И нотариус, которому были отданы на хранение эти бумаги, сказал то же самое!

Эльмира, машинально поднесшая ко рту замерзшие пальцы, чтобы согреть их дыханием, обеспокоенно замерла, глядя на своего профессора.

– Но… если бумаги были у нотариуса, – после паузы все же рискнула спросить она, – то как же его жена могла уничтожить Карту?

– Могла, – тихо отозвался Гаспар. – Она еще и не такое могла. И сейчас может.

– Это вы о чем?..

Не отвечая, он машинально перевел взгляд на слабеющий огонек лампы на столе. Дотянувшись до нее, выкрутил фитиль до отказа, и пламя взметнулось вверх. Несколько мгновений, он, не отрываясь, смотрел на пляшущий под стеклом маленький огненный смерч, и наконец заговорил снова.

– Мадам Корбо – сильный магнетизер. Она получила свой дар, пройдя через Разлом, так же, как и ты свой. Для нее подчинить человека своей воле вполне осуществимая задача. Вот и нотариуса она сумела убедить отдать ей бумаги. И Этьен ничего не смог сделать, когда она у него на глазах сожгла Карту в камине.

– Но зачем ей это было нужно? – в ее глазах застыло недоумение.

– А ты бы на ее месте поступила иначе? – флегматично отозвался Гаспар, прислонившись к столу. – Она не хотела, чтобы ключ к порталу в ваш мир оказался в чужих руках, вот и все.

Эльмира задумалась.

– А почему тогда она дневник не сожгла? Там ведь тоже, наверное, было немало секретной информации?

– А вот за это нужно поблагодарить супругу Этьена, Бернадетт. Мать Николь. Она выхватила бумаги прямо из огня и убежала с ними. Воздействовать одновременно и на сына, и на невестку, мадам Корбо, к счастью, не смогла, – объяснил Гаспар. – Даже опытному магнетизеру такое редко бывает под силу. Вот только Карта рассыпалась в пепел прямо в руках у Бернадетт. Дневник тоже изрядно пострадал, но все же я достаточно много почерпнул из него сведений о вашем мире. Правда, без Карты все эти сведения представляли ценность чисто умозрительно.

Эльмира помолчала, обдумывая услышанное.

– И как же вы нашли Разлом без Карты?

– Случайно, – отозвался Гаспар. – Так же, как и профессор.

– А давно он умер?

– Пятнадцать лет назад.

– А вам тогда сколько лет было?

– Двадцать один год.

– И вы потратили пятнадцать лет своей жизни на то, чтобы найти Разлом?

Чего больше было в ее голосе, – осуждения, недоумения, или даже сожаления, Гаспар так и не понял.

Он улыбнулся печально, глядя в темноту и спокойно ответил:

– Я жил свою жизнь, занимался наукой и искал Разлом. Почему нет?

Эльмира пожала плечами. И немного подумав, с надеждой задала следующий вопрос:

– А он точно больше не открывается? Может быть, все-таки…

– Нет, – хмуро прервал ее Гаспар. – Это был единичный, неконтролируемый выброс энергии. Синхронизация была нарушена сразу после обратного перехода.

– Синхронизация? – переспросила Эльмира, наморщив лоб.

Гаспар кивнул:

– То есть момент идеального совпадения.

– А почему так?

Он невесело усмехнулся, глядя на пламя лампы.

– Видимо, в тот день твой покорный слуга стал центром мировой флуктуации. Проще говоря, звёзды сошлись нужным образом. Но чтобы открыть Разлом снова, нужно понимать его природу и управляющие принципы.

– Неужели в дневнике про это не было?

– Наверняка было, – ответил Гаспар. – Вот только часть страниц успела сгореть, я ведь тебе говорил.

Эльмира подавила тяжелый вздох. А потом снова спросила:

– А дар получает каждый, кто прошел через Разлом?

Отодвинувшись от стола, Гаспар снова прошелся от одной стены к другой. Его шаги гулко отдавались в тишине.

– Видишь ли, – сосредоточенно начал он, – это очень сложный вопрос. И на него невозможно ответить однозначно. Когда уже после смерти профессора я начал изучать эту тему, то обнаружил, что о Разломе знали еще несколько веков назад. В архивах сохранились свидетельства о людях из другого мира, наделенных невероятными способностями. И профессор Корбо тоже считал, что Разлом клеймит каждого, кто окажется в его тени.

– А он сам? – перебила Эльмира. – А вы?..

– К этому я и веду, – ответил Гаспар, останавливаясь. – У меня нет ответа на этот вопрос. Потому что за все те годы, что я знал его, профессор ни разу не обнаружил никаких экстраординарных способностей. Возможно, он их просто тщательно скрывал. А может быть, их и не было никогда.

– А вы? – повторила Эльмира. – Что изменилось у вас?

Он не успел ответить.

Наверху взвизгнули дверные петли, по стене метнулся неровный свет, и следом ворвался громкий и встревоженный голос Гризельды:

– Гаспар, ты здесь?!

– Здесь, – откликнулся брат. – Что случилось?

– А Эльмира с тобой?

– Со мной, так что случилось?

– Маркиз пришел! – крикнула Гризельда. – Хочет немедленно видеть вас обоих!

– Хорошо, мы сейчас придем.

Эльмира едва заметно вздрогнула, замерев на секунду, но ее плечи тут же расправились. Гаспар ничего не сказал, но эта мимолетная реакция от него, конечно же, не ускользнула.

Она боялась маркиза. Боялась, даже почти ничего о нем не зная. Умная девочка. Не бояться его было бы весьма опрометчиво.

– Профессор, вы мне так и не ответили, – все же напомнила она, когда они шли к выходу из подвала. Гризельда, предупредив их, уже ушла.

– Сейчас нет времени, – рассеянно сказал Гаспар. Мысли в его голове уже переключились на предстоящий разговор с маркизом.

– А почему вы давеча вдруг разозлились на Гризельду, тоже не скажете? – настойчиво продолжала Эльмира.

– Я разозлился? С чего ты взяла?

– Да у вас это на лице написано было!

– А ты у нас еще и по лицам читаешь? – съязвил Гаспар, останавливаясь.

– Может и читаю, – Эльмира с независимым видом вздернула нос.

– Да ты, дитя мое, вообще полна сюрпризов, как я погляжу! Только их слишком много. Не хочешь поведать, давно ли у тебя появились собеседники по ночам?

Глупо, ох как глупо это было… Гаспар пожалел о сказанном в ту самую секунду, когда эти неосторожные слова слетели с его губ. Но было уже поздно.

После секундного промедления Эльмира с невинным видом захлопала ресницами:

– Вы о чем, профессор?

Глава 8

Лесные бродяги

В тихий предрассветный час по лесной тропе бежал белый кот…

Полагаю, вы уже заждались? Мы долго гостили у доктора Дегрифа, но теперь нам пора вернуться к нашему изгнаннику и его пушистому товарищу. Лионель и Мурландо в пути уже почти неделю, но самые главные дорожные приключения ждут их впереди.

Итак…

В прохладной и белесой туманной дымке, по лесной тропе, петляющей между раскидистыми кленами, бежал Мурландо. Бежал деловито, без лишней суеты, не глядя по сторонам. Он что-то нес в зубах, – какой-то маленький таинственный предмет; слишком мелкий для серьезной добычи, но, видимо, очень ценный.

Тропинка вела к небольшому озеру. Над ним бледно-серым облаком клубился предутренний туман. На краю подлеска кот замедлил бег, чутко прислушиваясь к окружающей тишине, а потом уверенно потрусил к берегу. Туда, где под сенью прибрежных ив, у слегка заросшей ряской, зеленоватой воды, угадывался в тумане силуэт Лионеля с удочкой в руках.

Даже в зыбком предутреннем свете было заметно, что выглядит ликой неважно. Лицо в обрамлении спутанных светлых волос, небрежно стянутых в косицу, сильно осунулось, под глазами залегли тени.

Он и раньше был легким и поджарым, но в стройной фигуре чувствовалась уверенная, юношеская сила. Теперь же почти ничего не осталось, кроме широких плеч, одна кожа да кости. Рваная рубашка болталась на теле, как парус, узкие штаны из темно-серой, залоснившейся замши лишь подчеркивали худобу бедер и длинных ног. Только в угрюмо сосредоточенном взгляде зеленых глаз еще осталось что-то прежнее, да пушистый хвост по-прежнему колыхался из стороны в сторону, а не висел безвольно, давая понять, что его хозяин вполне себе жив, хотя и сильно не в духе.

В последние дни им отчаянно не везло. Денег не было ни гроша, и лес оставался единственной возможностью раздобыть еду. Если бы только не лесничие: они были везде, куда ни плюнь, злющие, как собаки. Редко когда удавалось подбить куропатку без опасности тут же получить пулю между глаз. Крестьяне, разговор которых Мурландо подслушал на днях, сетовали, что владетельные сеньоры этих мест совсем озверели и требуют от лесничих убивать на месте любого, заподозренного в браконьерстве.

Не сказать, чтоб Лионель всерьез их боялся, но вступать в схватку с человеком, у которого, в отличие от него самого, есть ружье, было бы даже не безрассудством, а откровенной глупостью. Так что, досыта он не ел уже очень давно. Кот убеждал его: “Да ты просто перекинься, лесничих сразу как ветром сдует!”. Но ликой только отчужденно молчал, упорно не внимая его совету и становился все мрачнее с каждым днем.

Мурландо было проще: никакие лесничие не оспаривали его права охотиться на полевок и прочих мелких грызунов. Но, к счастью, сегодня они набрели на озеро в глухой чаще леса, где человеческого духа ни один из них не почуял. Возможно даже, это были общинные земли, и никакая опасность им здесь не грозила.

Рыба в озере явно водилась. И пока Лионель был занят изготовлением удочки из подручных средств, Мурландо в ожидании сытного ужина решил пробежаться по окрестностям.

Подойдя неслышно, кот на ходу потерся о сапог ликоя, дождался, когда тот повернет голову, и гордо выложил к его ногам свой трофей.

Это была деревянная катушка ниток с воткнутой иголкой.

На секунду приподняв в знак удивления темные брови, Лионель снова повернулся к воде и продолжил наблюдать за поплавком.

– Спасибо, что не мышь, – прокомментировал он после короткой паузы.

– А что плохого в мышах? – оскорбился Мурландо, который за свою находку рассчитывал как минимум на похвалу и поощрительное чесание за ухом.

– Для тебя – ничего, – сдержанно отозвался Лионель.

– Гордый, да? Сначала попробовать надо, прежде чем хаять!

– Вряд ли я когда-нибудь оголодаю до такой степени, чтобы мне захотелось их попробовать.

Мурландо сел в траву и покосился на свой взъерошенный бок, из которого торчали репьи.

– Ладно, – великодушно муркнул он, решив не устраивать трагедию из-за пустяка. – А где рыба?

– В озере.

– А че она там делает?

Лионель до ответа не снизошел. Вместо этого спросил:

– Зачем тебе нитки?

– Мне?? – фыркнул Мурландо. – Я что, котенок, с нитками играть? Для тебя принес, а то ходишь, как оборванец. Там и иголка есть, видел?

– Видел. И где ты их взял?

Кот оживился:

– Тут за лесом деревушка есть. И дом на отшибе стоит. В нем вдовушка живет молодая, так вкусно пахнет, мррр... Я в окно заглянул – смотрю, нитки на столе лежат…

Лионель покачал головой:

– Ворюга.

– Ой, ладно! – беспечно отмахнулся кот. – Не обеднеет. Их там много было всяких разных.

Он с любопытством оглядел удочку в руках ликоя. К удилищу из ветки ивы в качестве лески был привязан тонкий шелковистый шнур, свитый жгутом: похоже, Лионель пожертвовал своим шейным платком, разорвав его на полосы.

– А крючок из чего сделал? – полюбопытствовал Мурландо.

– Булавка была.

Положив конец удилища на приспособленную для этого рогатину, Лионель устроился рядом на траве. Глянув на кота, наконец заметил гроздь репьев, запутавшихся в его шерсти. Протянув руку, выдернул все сразу. Мурландо отпрыгнул и зашипел. Негромко, для порядка. Он знал, что Лионель этого не любит, но удержаться не смог.

– Забываешься, мелкий, – сказал тот, просверлив его убийственным взглядом.

Мурландо первым отвел глаза. Разногласия по поводу иерархии возникали у них каждый день, но кто из них самый главный, они так до сих пор и не выяснили.

Между тем поплавок из сухой веточки слегка качнулся на воде. Привстав, Лионель осторожно взялся за удилище и замер в ожидании, не сводя глаз с веточки. Через несколько мгновений ее медленно повело в сторону.

Лионель по-прежнему не двигался. Его лицо стало сосредоточенным и жестким.

– Подсекай, ну!.. – Мурландо заметался по берегу.

Длинные чуткие пальцы, расслабленно лежавшие на удилище, крепко сжались. Дождавшись, когда поплавок начнет тонуть, Лионель резким и точным движением рванул удочку вверх; звонко плеснула вода, и шнур сразу же ощутимо натянулся и потяжелел.

Похоже, рыба на крючок попалась неплохая. Вряд ли очень крупная, но и не мелочевка.

В следующую минуту он принялся осторожно вываживать бьющуюся на крючке добычу. Когда ее золотистый плавник наконец высунулся из бурлящей воды, стало понятно, что это карп. Прильнув к ноге ликоя и хищно растопорщив усы, кот жадно наблюдал за приближением к берегу будущего ужина.

Наконец уставший от бесплодной борьбы карп оказался в руках Лионеля и, сняв его с крючка, он, за неимением какой-либо емкости, бросил его на траву, подальше от берега. Мурландо был уже тут как тут: тщательно обнюхал разевающую рот рыбину, легонько потрогал лапкой и облизнулся – в общем, помог всем, чем только можно.

Рыба продолжала клевать. И вскоре на траве трепыхался неплохой улов: еще один карп, покрупнее первого, стайка плотвичек, пара здоровущих карасей и угорь, который оказался таким шустрым, что его пришлось сразу пришибить камнем, чтоб не удрал обратно в озеро.

Туман уже рассеялся, и краешек солнца показался из-за деревьев, окрасив воду нежными оттенками золотисто-розовой зари. Где-то на другом конце озера, в зарослях осоки, захлопала крыльями и закрякала утка.

– Эх, утятинки бы сейчас, – вздохнул кот.

– А в воду за ней полезешь? – опустившись на корточки, Лионель взял острую и длинную щепку и очертил на земле небольшой прямоугольник.

Мурландо нервно содрогнулся:

– Еще чего!

– Ну вот и не ной тогда.

Продолжая орудовать щепкой, ликой аккуратно вырезал прямоугольник дерна и отложил его в сторону. Потом, выбрав щепку пошире, начал выкапывать ею углубление в земле.

Мурландо наблюдал за ним с недоумением. Что и зачем делает Лионель, он, скорее всего, не понимал, но не желая признаваться в этом, хмыкнул:

– Святой Мурмяус, да у тебя когти острее этой щепки! Пользуйся тем, что природа дала, даром, что ли, ты кот?

Лионель поднял голову и посмотрел на него как на идиота:

– Я что, по-твоему, должен голыми руками в земле ковыряться? А потом этими руками еду брать?

Мурландо ошарашенно покачал головой:

– Ну ты и чистоплюй!.. У вас на острове все такие?

Лионель не ответил, продолжая методично углублять ямку все той же щепкой. Потом потянулся к горке плоских камешков, которые собрал заранее, и начал выкладывать ими стенки и дно ямки, формируя небольшой очаг. И сказал, не отрываясь от дела:

– Там ближе к лесу, прямо у тропинки, сухое дерево лежит. Набери веточек для растопки, сколько сможешь.

Кот послушался. Возле упавшего дерева слонялся он долго, но в конце концов вернулся, таща в зубах пару-тройку чахлых веток. Поглядев на его добычу, Лионель снова отправил его за растопкой. А сам тем временем оттер песком слизь с чешуи и прополоскал в воде тушки рыб. Потом, тщательно отмыв руки от крови и грязи, вытащил висевший на шее под рубашкой амулет.

Это был грубо выкованный бронзовый диск, изображающий солнце с короткими, массивными лучами. В центре диска виднелся ничем не примечательный красноватый камешек – щебень щебнем. Такие на дорогах целыми россыпями валяются под ногами.

Но вернувшийся Мурландо при виде него так и остолбенел с растопкой в пасти, да и было от чего: нагнувшись над очагом, где лежала горстка сухих былинок, Лионель стукнул ногтем по камешку амулета, и вдруг искорка огня, вспыхнув в ожившей на миг, алой глубине, метнулась к былинкам и с жадностью лизнула их.

– Это что?! – уронив ветки, кот попятился. Испуганно прижал уши, глядя, как разрастается огонек.

Лионель добавил в очаг несколько самых тоненьких хворостинок и осторожно подул, помогая огню разгореться. Потом ответил:

– А что, так неясно? Зачарованный амулет для добывания огня.

Убрав диск снова под рубашку, он сгреб в охапку весь принесенный котом хворост и начал ломать веточки, понемногу скармливая их маленькому пламени. Над берегом поплыл легкий дымок.

Мурландо сморщился, недоверчиво принюхиваясь. Неуверенно шагнул вперед, прижимая хвост. Значит, вот как Лионель добывал огонь все эти дни... Прежде он об этом не задумывался.

– Где взял-то?

– Семейная реликвия.

– Чего? – не понял кот.

Ликой вздохнул.

– Наследство.

– А чего он такой невзрачный? – не унимался Мурландо.

Лионель пожал плечами.

– Ну, во-первых, он очень древний. Ему лет не меньше тысячи. Златокузнецы тогда об изяществе не очень-то думали. А кроме того, магические вещицы обычно именно такими и делают, чтобы они как можно меньше привлекали внимания. Видишь, даже эти двое на него не польстились.

– Конечно, – насмешливо мявкнул Мурландо. – Они же на тебя польстились. Зачем им эта железяка, когда такая красота на крючок попалась!

– Что есть, то есть, – невесело усмехнулся Лионель. – Сгоняй еще за растопкой, этого мало.

Немного поворчав для порядка, кот снова отправился к сухому дереву. Когда он вернулся, огонь уже прогорел и Лионель сгребал золу и угольки к стенкам очага. Потом застелил прогретое дно листьями кувшинок, аккуратно уложил сверху рыбу и накрыл ямку вырезанным куском дерна.

Устроившись рядом, Мурландо молча смотрел, как Лионель снова зажигает огонь с помощью амулета и разводит костер, – на этот раз уже поверх дерна. Закончив, он глянул на поднимающееся из-за леса солнце и сказал:

– Еще немного, и будем ужинать.

– Скорей уж завтракать, – фыркнул Мурландо.

– Ну вот сразу и поужинаем, и позавтракаем, – отозвался ликой, подкладывая растопку в огонь.

Но растопки было мало, и на этот раз он сам отправился к поваленному дереву, наломал побольше веток и вернулся с ними к костру. Мурландо сопровождал его неотлучно, как верный оруженосец своего рыцаря.

Наконец они сели у огня, ожидая, когда испечется рыба. Привалившись к боку Лионеля, Мурландо подлез лбом под его лежавшую на колене руку, требуя поглажки. Лионель не отказал: погладил, почесал за ухом. Но как-то вяло, без особого старания, отметил про себя кот.

– Слушай, малыш, – сказал он после нескольких минут молчания, когда ликой, перестав его гладить, рассеянно уставился в огонь, – а чего ты все время такой злой?

– А что, есть чему радоваться? – после паузы, не глядя на него, ответил Лионель.

Мурландо едва не задохнулся от негодования пополам с изумлением:

– Да неужто нет?? Ты вокруг посмотри! Лес, свобода! Делай, что хочешь! Сейчас вот еще налопаемся от пуза! Плохо разве?!

На угрюмом лице парня промелькнула снисходительная усмешка.

– Ну это для тебя предел мечтаний, а мне этого мало. И потом, – он повернул голову, глядя в округлившиеся от возмущения желтые глаза, – а что, собственно, для тебя изменилось? Ты и раньше, наверное, бегал по всей округе. Хоть в лес, хоть в соседнюю деревню, хоть еще куда-то.

– Ну бегал, – недовольно кивнул кот. – Только я всегда знал, что придется возвращаться. Туда, где свой дом и теплая печка. А теперь мне не надо возвращаться, понимаешь?

– Это я понимаю, – Лионель подкинул в костер еще пару веточек. – Был у тебя раньше свой дом и теплая печка. А теперь нет ни того, ни другого. И что, стало лучше?

– Стало! – упрямо огрызнулся Мурландо. – Потому что свобода дороже печки. Только тебе не понять.

– Не понять, – спокойно согласился Лионель и надолго замолчал, глядя в огонь.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме тихого потрескивания пламени и отдаленного пения птиц. Все светлее становилось у озера, и солнечный луч ласково коснулся белокурых волос и остроконечных ушей ликоя, зажигая в них тонкие золотистые нити.

Кот завозился рядом; высунув язык, как следует вымыл одну лапу, потом другую. Покосился на своего безмолвного спутника и снова нарушил молчание:

– Малыш… Ты мне так до сих пор и не рассказал, а куда же ты шел, когда эти двое тебя поймали?

– Какое это теперь имеет значение…

– А что так? – не отставал кот.

Лионель вздохнул. Бросив в костер еще одну веточку, сложил руки на коленях и сплел пальцы в замок.

– Я шел в столицу, в Лютес. Я тебе уже говорил. А там хотел поступить на службу в лейб-гвардию. Среди гвардейцев, как я слышал, немало ликоев, и ваш король их ценит. Вот только рекомендательное письмо пропало, которое отец мне дал. К одному королевскому советнику.

– У этих осталось? – внимательно слушавший его кот, мотнул головой куда-то в сторону.

– Да. У друзей твоего хозяина.

Кот задумчиво почесал задней лапой в рваном ухе:

– И что, без этого письма прямо никак? Ты же ликой! Сам говоришь, что король ваших ценит. Неужели без какой-то там дрянной бумажки не возьмут?

Лионель пожал плечами:

– Я не знаю, Мурландо. Понимаешь, рекомендательное письмо – это не просто бумажка. Это, если хочешь, верительная грамота. Ну, подтверждение или даже гарантия того, что я не безродный бродяга, не разбойник, не обманщик, а честный сын честных родителей. Другим в гвардии не место.

– Сложно как у вас все, – покачал головой кот. – То ли дело у нас: обнюхал и сразу понял, свой или чужой.

Лионель тихонько рассмеялся.

– Предлагаешь мне прийти к тому советнику и предложить себя понюхать?

Кот безнадежно махнул лапой:

– Ладно, я понял, что у вас это не прокатит. Слушай, так может вернемся? Или я один до фермы смотаюсь, поищу твою эту, как ее… ну, письмо, короче.

– А ну сидеть! – Лионель поспешно ухватил за шкирку кота, который, похоже, уже готов был сорваться с места без долгих предисловий. – Дурак, ты забыл, что ли, совсем, сколько дней мы уже в пути? Ферма твоя черт знает где!

– Отпусти! – зашипел Мурландо и ухитрился таки цапнуть Лионеля за руку.

– Ну ты поганец! – ликой не больно, но очень обидно треснул его ладонью по оскалившейся морде и отпустил. – Иди, куда хочешь, но только тогда не возвращайся!

Отбежав на безопасное расстояние, Мурландо остановился, вздыбив загривок и настороженно сверкая глазами:

– Чего ты взбеленился?! Я же как лучше хотел!

– А мне не надо как лучше, – резко бросил Лионель, поднимаясь на ноги. – Ты уйдешь, и больше не вернешься, сгинешь где-нибудь. Кому от этого будет лучше?

Мурландо взволнованно переступил с лапы на лапу.

– Ты только из-за этого?.. – наклонив голову, подозрительно мявкнул он.

Лионель не ответил. Отвернулся к воде, скрестив руки на груди. Помолчав, сказал, уже спокойнее:

– Девушка, к которой ты шел, ждать будет. Ты о ней подумал? Сам говорил, ей помощь нужна.

Кот задумался. А потом вдруг плюхнулся на задницу и тихо, едва слышно, замурлыкал. Этому занятию предавался он довольно долго. Лионель по-прежнему стоял у воды, не глядя на него.

– Ладно, уговорил! – милостиво мяукнул Мурландо, закончив тарахтеть. – Не пойду никуда. Раз ты не хочешь. Только знаешь что? Сейчас поедим, отдохнем, одежку свою починишь и отправимся к той вдовушке, у которой я нитки взял.

– Это еще зачем? – низкий голос Лионеля звучал холодно.

– А затем, чтоб хоть денек у печки погреться. А то все ночи на сыром мху… надоело. Ты ей по хозяйству поможешь, я мышей половлю… Может, хоть пару монет заработаем.

– Это вряд ли. Откуда у крестьянки лишние деньги? – возразил парень.

– Даже если денег нет, все равно какая-то польза будет! – с оптимизмом сказал Мурландо.

– А тебе не приходило в голову, – хмуро ответил Лионель, – что она меня испугается?

– Думаешь? – немного встревожился кот.

Приблизившись, обошел ликоя со всех сторон, осмотрел критическим взглядом, даже принюхался для верности.

– Да нет, – уверенно заключил он. – Ты не очень страшный. А если еще умоешься и чуток патлы свои разберешь, так и вовсе хорошо будет.

– Значит, патлы, да? – подавив невольную улыбку, Лионель шагнул к нему, делая вид, что хочет поймать и задать трепку.

Громко заверещав, кот радостно помчался по берегу. Потом, видя, что никто его не преследует, сел и принялся усердно вылизывать спинку, словно его ужасно испачкали.

– Ладно, – сказал Лионель. – Навестим твою вдовушку.

– Может, она тебе даже понравится, – хихикнул кот, продолжая вылизываться.

– Угомонись, мелкий…

Лионель не договорил. Аппетитный запах рыбы, о которой они совсем забыли, разнесся по берегу.

– Твою мать!.. – подбежав, он начал поспешно засыпать костер землей, оставшейся от выкопанной ямки.

Мурландо решил не помогать: сам справится. К тому же, костер ему доверия не внушал. Опасная штука. Для усов особенно.

Как оказалось, дерн почти прогорел, но рыба в очаге, к счастью, отлично пропеклась.

– Еще немного, и превратилась бы в сухарь, – Лионель принялся осторожно разворачивать исходящие горячим паром листья. Обжигаясь, переложил на траву самого большого карпа, чтобы быстрее остывало: голод был нестерпим. Но воспитание все-таки оказалось сильнее: прежде чем приступить к еде, он дошел до воды, выбрав место, где она была прозрачнее и как следует ополоснул руки.

Кот уже восседал на месте в ожидании, старательно облизываясь.

– Тебе пока нельзя, – сказал Лионель, садясь на траву и начиная осторожно снимать горячую кожицу с чешуей. – А то чутье пропадет.

– А тебе можно? – с интересом осведомился Мурландо.

– Мне все можно, – обжигаясь и дуя на пальцы, ликой быстро отделил хребет и мелкие кости, отложил несколько аппетитных кусочков мякоти на лист для кота, а следующий кусок наконец отправил в рот и даже прикрыл глаза от наслаждения. Изголодавшийся желудок жалобно заурчал, вознося благодарственную молитву кошачьему богу.

– Везет, – завистливо вздохнул кот, завороженно глядя на него. – Вкусно?

Лионель молча кивнул. Прожевал еще один ломтик, а потом, не выдержав несчастной морды по соседству, наклонил голову над порцией Мурландо и начал усиленно дуть на нее, чтобы, поскорее остудить.

– Можно, – сказал наконец, пододвигая компаньону его долю. – Налетай.

Повторять коту не требовалось.

Когда оба наконец насытились, Мурландо лениво умываясь, обронил:

– Поспать чуток надо, а то притомился я…

– Ладно, спи, а я еще порыбачу.

– Сейчас-то зачем? – зевнул кот, сворачиваясь клубочком на теплом месте, возле потухшего костра. – Поели ведь уже…

– Затем, что у нас не принято ходить в гости с пустыми руками, – объяснил Лионель.

– А мы что, в гости идем? – озадаченно муркнул кот.

– Думаю, что да.

– Ну ладно, как хочешь… – и засопел, закрыв глаза.

Пока Мурландо спал, Лионель наловил еще пяток окуней и пару карпов; связав их ивовым прутом, отправил до поры до времени в воду. Потом занялся одеждой. Камзол и жюстокор он постирал в озере еще ночью, – не бог весть как хорошо, ведь мыла не было, но все же; и они сохли теперь на кусте калины неподалеку. Найдя принесенные котом нитки, зашил оторванный рукав рубашки, не слишком огорчаясь тем, что цвет ниток был черным. Потом, осмотрев просохшую верхнюю одежду, прошелся с ниткой и иголкой и там. Здесь цвет, к счастью, подошел.

“Патлы” он тоже привел в порядок, как смог, тщательно разобрав и пригладив длинные, густые пряди. Пучком травы почистил кюлоты и сапоги. И пошел будить кота.

Часом позже, покинув гостеприимный берег озера, они шли по лесу, сопровождаемые неумолчным щебетом птиц. Точнее, шел Лионель: в одной руке он держал удочку и свой улов, а другой придерживал устроившегося у него на груди, полусонного Мурландо.

Когда они приближались к опушке леса, Лионель вдруг спросил:

– А почему ты вообще решил, что она вдова?

Кот зевнул во всю пасть.

– Мужика в доме нет, – объяснил он, – а сама она уж точно не девица: в доме детишек двое.

– Так может, муж просто отлучился. По делам уехал.

– Во время сбора урожая? – снисходительно фыркнул кот. – Так не бывает.

– Ну мало ли…

– У нее чепец черный, – привел кот еще один аргумент.

– Понял.

Мурландо явно знал больше, чем говорил. Лионель уже неоднократно успел убедиться в том, что мелкий весьма наблюдателен. Вряд ли он только заглянул в окно: наверняка весь дом обошел, принюхался к запахам и следы без внимания не оставил.

Покинув сень последних деревьев, ликой остановился.

Перед ними до самого горизонта зеленели луга, залитые жаркими лучами солнца. А вдалеке, у подножия невысокого холма, темнели крыши деревенских домов, и кудрявый дымок то тут, то там тянулся к голубому небу из печных труб.

– Видишь, там, за полями, к холму деревушка прилепилась? – продолжал кот. – А один дом в сторонке стоит. Вот туда мы и идем.

Лионель смотрел на этот мирный пейзаж, сощурив глаза от слепящего солнца и молчал. Все, что было хорошего в его жизни, осталось на острове. На этой земле он пока добра ни от кого не видел, если, конечно, не считать мелкого, который сейчас расположился на его груди, вцепившись в камзол острыми когтями. Но люди… чего от них ждать, кто бы знал?.. Он для них если и не товар, как для тех двоих, то просто чужак. Опасный, подозрительный. Почти зверь. Таким и останется.

– Ну ты чего встал? – Мурландо нетерпеливо дернул хвостом и задрыгался у него на руках. – Пошли! Я уже чую, как печка топится, будет нам на обед вкуснятина!

Лионель глубоко вдохнул аромат луговых цветов и нагретой солнцем земли. Быть может, это был его последний глоток свободы и спасительного одиночества, кто знает.

А потом решительно шагнул на открытое пространство.

Глава 9

Рука, нога и шкирка

О том, что к деревне приближается ликой, первыми, разумеется, возвестили собаки.

Справедливости ради стоит сказать, что учуяли они его далеко не сразу: возможно, их сбил с толку запах сырой рыбы, которую нес с собой Лионель.

Перейдя луг, он оказался у подножия поросшего травой земляного вала. У межевого камня бродила, пощипывая зелень, пегая коза, а выше на склоне, в тени живой изгороди, лежал пес. Крупный, с рыжеватой, свалявшейся шерстью, и вида далеко не добродушного.

Заметив странного незнакомца с котом, пес поднял голову и принюхался, но, как и положено рассудительной овчарке, зря брехать не стал. До поры до времени.

– Это ее собака? – на ходу спросил ликой, разглядывая не пса, а сложенный из красноватого известняка дом под соломенной крышей, что виднелся за колючими кустами терна.

– Ага, с ее двора псина, – прошипел Мурландо, ощетиниваясь.

– Сейчас начнется, – не без досады отозвался ликой. – Сиди и не дергайся, понял?

– Да понял я, – проворчал кот и нервно забил хвостом.

Когда Лионель перешагнул через канаву, собираясь подняться по узкой тропке наверх, к изгороди, рыжий пес вскочил, вздыбив шерсть и негромко зарычал.

Даже не подумав остановиться, Лионель продолжал идти по склону. Нагло, уверенно, неотступно глядя в немигающие и постепенно наливающиеся кровью глаза.

Пес залаял хрипло и яростно, оскалив жаркую пасть, и спустя миг окружающая безмятежность взорвалась ответным лаем с ближайшего двора. А потом безумная волна собачьей переклички покатилась по деревне, от дома к дому.

Коза внизу перестала щипать траву, обеспокоенно заблеяв. А ликой продолжал с каменным лицом надвигаться на остервенелого пса, стиснув зубы от распирающей грудь ледяной злости.

Мохнатый сторож уже захлебывался от бешеного лая, с острых клыков летела пена, он упорно кидался вперед, пытаясь запугать чужака, но безуспешно. И когда между ними осталась всего пара шагов, пес не выдержал. Коротко взвыв напоследок, попятился, чтоб избежать неминуемого столкновения и забился под кусты терна, поджав хвост. Не глядя на него, Лионель молча приблизился к калитке.

– Брас, тихо! – запоздало раздался в глубине двора сердитый женский голос. – Что ты там устроил?..

По утоптанной земле простучали деревянные сабо, и Лионель увидел невысокую молодую женщину, которая смотрела на него из-за изгороди, стоя у калитки.

Сначала на ее лице мелькнула нечаянная улыбка, ведь светловолосый парень, стоявший перед ней, был такой хорошенький, да еще с пушистым белым котиком на руках. Но разглядев его и заметив своего позорно прячущегося пса, она испуганно застыла, прикрыв рот ладонью.

Впрочем, растерянность ее длилась недолго. Почти сразу же, не отрывая от ликоя настороженного взгляда, женщина крикнула:

– Рози! Найди Янна и идите скорее в дом! Закройтесь там!

Ей что-то ответил далекий детский голос, потом в отдалении хлопнула дверь. А хозяйка, оставшись наедине с незваным гостем, твердо сказала, сощурив голубые глаза:

– Кто такой? Что нужно?

После этого вопроса Лионелю захотелось плюнуть и уйти обратно в лес. Почему он должен терпеть это унижение, он что, побираться пришел? Так ведь нет, хотел предложить помощь в обмен на еду и кров, – все по-честному.

– Не вздумай, – почти неслышно прошипел Мурландо, для верности запуская когти ему под рубашку.

Вот ведь паршивец, нашел время!

– Помощь не нужна, хозяйка? – слова не шли с языка, но Лионель все-таки произнес их. Хмуро, но с достоинством, высоко держа голову. Как привык. – Могу крышу подлатать, дров наколоть. Или чем-то еще по хозяйству помочь, если нужно.

Недоверчиво рассматривая его, женщина машинально убрала за ухо выбившуюся из-под черного чепчика прядку русых волос. На ее загорелом, веснушчатом, скуластом лице вдруг промелькнуло тревожное понимание:

– Боже милостивый! А это не ты ли в Кервареке полдеревни загрыз? Люди говорили, оборотень приходил, вот такой же, как ты?

Услышав этот поклеп, Мурландо возмущенно завозился на руках Лионеля, но смолчал.

На лице ликоя не дрогнул ни один мускул. Уже и сюда дошло, подумал он. Быстро, однако. Полдеревни загрыз – это же надо такое придумать!.. То ли негодовать теперь, то ли гордиться собой… Но вслух произнес только:

– Неправда. Я никого не убил.

Его гордость не вынесла бы оправданий, но с другой стороны, – как можно молчать, когда на тебя клевещут? И Лионель после паузы сухо прибавил:

– Я защищался.

Словно это все объясняло.

– Значит все-таки ты! – женщина отшатнулась. – Ты там был! Вот что: уходи-ка ты отсюда, окаянный, пока я соседей не позвала! И никогда сюда не возвращайся!

Собственно, ничего другого он и не ждал.

– Как скажете.

Помедлив секунду, положил на землю у калитки связку рыбы:

– Это вам.

И расправив плечи, начал спокойно спускаться по тропинке.

– Малыш, ну как же так? – заскулил Мурландо. – Ты что, не мог ее уболтать? А как же печка?..

– Заткнись, – сквозь зубы процедил Лионель.

Вот теперь ему действительно хотелось кого-нибудь убить. И если кот немедленно не закроет пасть, то он станет первым.

Мурландо притих. Он уже знал: когда у Лионеля голос становится таким замогильно тихим, лучше не спорить, себе дороже.

Они уже шли через луг в сторону леса, когда сзади зашелестела трава, а потом их окликнул задыхающийся голос:

– Стой! Да стой же ты, парень! Пожалуйста!

Не сразу, но Лионель все-таки снизошел до этой просьбы и остановился.

Хозяйка быстро шла, почти бежала в их сторону, придерживая развевающиеся юбки. Его взгляд безотчетно скользнул по ее невысокой, но статной фигуре с аппетитной грудью, рвущейся на волю из черного корсажа. Еще совсем молодая: лет двадцать шесть-двадцать семь на вид, не больше. Лицо свежее, приятное и, если приглядеться, совсем не злое.

Кот вдруг тихо, победно замурлыкал.

Остановившись в нескольких шагах, хозяйка спросила, переведя сбившееся дыхание:

– Ты крышу правда сможешь починить?

Голубые глаза смотрели испытующе: похоже, ее страх еще не до конца рассеялся.

– Могу, – холодно подтвердил Лионель.

– Только денег у меня нет, – тут же предупредила она. – Но еды на дорогу дам.

– Хорошо, – кивнул он все так же отчужденно.

Женщина вдруг замялась немного, но все-таки сказала:

– Мне тебя в дом страшновато пускать: у меня дети еще маленькие и защиты никакой, но… помощь очень нужна.

– Понимаю, – оттаивать Лионель не собирался. – Не бойтесь, я ничего плохого ни вам, ни детям не сделаю.

Она заметно успокоилась, но едва ли из-за обещания: наверное, просто почувствовала искренность в его голосе. Да и выбора у нее, скорее всего, не было.

Мурландо не выдержал бездействия: задергался, вынуждая друга отпустить его и спрыгнул на землю. Тут же, задрав хвост, подошел к хозяйке и начал тереться мордочкой об ее передник.

– Ах ты, подхалим! – рассмеялась та, осторожно наклоняясь, чтобы погладить котика. – Это не ты ли, голубчик, у меня по двору сегодня ночью шнырял? Я еще подумала: чей же это котейка, вроде ни у кого в округе и не было такого белого…

У Лионеля невольно потеплели щеки от стыда. Он стоял, не зная, что сказать, и только надеясь, что хозяйка еще не заметила пропажу ниток, и можно будет их незаметно вернуть на место.

Но она и не ждала ответа.

– Ладно, – сказала довольно благодушно, – идемте, котики. Как звать-то тебя? – повернулась на ходу к ликою.

– Лионель.

Низкий голос по-прежнему звучал сдержанно: слишком глубоко была уязвлена его гордость. Но если хозяйка и заметила это, то не подала виду.

– А меня можешь звать Кернан, – сказала в ответ.

Помедлив, Лионель ответил с ледяной вежливостью:

– Приятно познакомиться, хозяйка Кернан.

***

Как оказалось, крыша в доме прохудилась сразу в нескольких местах, и возиться с ней пришлось долго. Вплетать в деревянную обрешетку пучки соломы слой за слоем – работа довольно трудоемкая. И одному, без помощника, справиться очень нелегко. А впрочем, работы Лионель никогда не боялся.

Вдалеке, по ту сторону живой изгороди, временами обиженно взлаивал пристыженный пес по имени Брас, да пару раз мелькнули в просветах среди кустов терна лица мальчишек, бесцеремонно глазеющих на ушастого незнакомца. Не чувствуя реальной угрозы, ликой не обращал на них внимания. Вот когда соберется толпа с осиновыми кольями да серебряными пулями, тогда и будет думать.

Пока же его глаза, нос и чуткий кошачий слух говорили о том, что в деревне все идет своим чередом. Печется ароматный хлеб, скрипит колодезный ворот, хлопает крыльями, важно расхаживая по выгону, стайка белых гусей. Снуют среди своих посевов маленькие человеческие фигурки, вяжут срезанные стебли в желтые снопы. За самыми дальними крышами, у речного берега, стремительно бегущая вода вертит мельничное колесо.

Но, как всегда в августе, главенствуют яблоки и сидр. Сбор урожая в самом разгаре. Шелестят ветви яблонь в садах, наполняются корзины, с дробным перестуком сыплются в бочки тяжелые, спелые плоды. Даже на губах, неведомо откуда, эта забористая яблочная кислинка. “Пей сидр, Лау, он так хорош”, вдруг беззаботно запел в отдалении высокий девичий голос.

Лионель знал эту песню: ее на Кошачий остров когда-то принесли переселенцы, может быть, из этих же самых краев. “Сидр для того, чтоб пить, в девушки — чтоб их любить”, вспомнилось ему. Но предаваться воспоминаниям было некогда, тем более, что ни сидра, ни девушек ему пока никто не предлагал, а вот работы было навалом.

Когда Кернан привела их с Мурландо обратно, Лионель зашел в дом только на минуту, чтоб осмотреть кровлю изнутри. Детей хозяйки он тогда не увидел: то ли прятались, то ли куда-то ушли.

Они появились, когда он, закончив обрезать в одном месте испорченную солому, сидел на горячем коньке крыши, уперевшись босыми ногами в перекладину лестницы и точил затупившийся нож. Рядом лежал, греясь на солнышке, Мурландо. И тут снизу послышался громкий мальчишеский голос:

– Ты кто?

Лионель на секунду бросил взгляд вниз.

Мальчишка лет шести, такой же веснушчатый, как Кернан, в перемазанной рубашонке, стоял под стеной, задрав вихрастую голову и с интересом изучая его. Рядом худенькая темноволосая девочка, серьезная, аккуратная, с толстыми косами. Она была постарше: ей, должно быть, лет десять.

Лионель не очень любил детей. Как правило, они раздражали его своей глупостью и болтливостью. Исключением были только племянники, смышленые мальчишки, с которыми он легко мог найти общий язык.

Пока он молчал, думая, что ответить и стоит ли вообще это делать, девочка негромко напомнила брату:

– Матушка же сказала, его зовут Лионель.

– А почему у него такие уши и хвост? – громогласно продолжал мальчик.

Кажется, его звали Янн, вспомнил Лионель. А девочку Рози.

– Потому что он ликой, – объяснила Рози. – Это значит кот-оборотень.

– Он большой, – сказал Янн с оттенком уважения. – А он может стать совсем как зверь?

Рози, как успел заметить Лионель, молча пожала плечами. Приоткрыв один глаз, Мурландо заинтересованно повел ухом.

– А почему он не отвечает ничего? – не унимался Янн. – Он злой?

– Он просто занят делом! – наставительно сказала Рози, которой, видимо, уже надоели глупые вопросы младшего брата. И потянула его за собой: – Пойдем, мы еще не всю падалицу собрали.

Но Янн уходить не захотел. И спросил, решив сразу выяснить всю подноготную гостя:

– А тот котик – его сын?

Лионель затрясся от беззвучного смеха, едва не выронив точильный камень. Посмотрел на Мурландо: кот вылупил глаза, просто остолбенев от возмущения. Такой демонстрации оскорбленного достоинства на этой морде Лионель до сих пор еще не видел. Еще бы: мелкий мнил себя зрелым и повидавшим жизнь, и вдруг такой удар по самолюбию!

– Ты что, совсем дурачок? – покачала головой Рози, и тут через отверстие в крыше из дома донесся голос Кернан:

– Лионель, как там у тебя? Ничего не нужно?

– Нужно, – крикнул он в ответ, с трудом прекратив смеяться.

– Что? – снова спросила хозяйка.

– Сейчас приду, покажу.

С этими словами Лионель съехал по скату крыши до стрехи и спрыгнул вниз. Еще одна лестница стояла тут же, но пользоваться ей он не видел особого смысла: не настолько высок дом, чтобы убиться.

Когда он приземлился в трех шагах от них, Рози и Янн пугливо прижались к стене.

– Он нас не зацарапает? – громким шепотом осведомился Янн, опасливо выглядывая из-за сестриной спины.

Лионель обернулся, смерив его очень суровым взглядом.

– Если не будешь слушаться матушку, приду ночью и съем, – пробасил он голосом голодного людоеда.

Мелких тут же как ветром сдуло обоих.

Лионель поправил выбившуюся из-под ремня рубашку, отряхнул штаны от соломенного крошева и, дотянувшись до лежавшей на земле сломанной жердочки-притуги, взял ее. Тут же появился, что-то сердито бурча себе под нос, кот. Цепляясь когтями за солому, он добрался до стрехи, запрыгнул на плечо к Лионелю и уже оттуда спланировал на землю.

– Чем ты так недоволен, сыночек? – съязвил тот, идя к двери.

– И ты туда же! – оскорбленно прошипел Мурландо, рысцой следуя за ним. А после паузы вдруг поинтересовался: – И не стыдно тебе детишек пугать?

– Ну если только совсем чуть-чуть, – хмыкнул Лионель и признался: – Они меня бесят.

– Все? – понимающе уточнил кот.

– Практически.

– Ну, это ты зря. У Кернан детишки неплохие. Вот видел бы ты детей моего хозяина!.. – кота даже передернуло, – вот это были оторвы! Как же хорошо, что я их больше никогда не увижу!

Дверь дома была распахнута. Лионель отодвинул занавеску из мешковины и, пригнувшись, чтоб не задеть головой низкую притолоку, переступил порог.

Если бы не кошачье зрение, он не сразу бы разглядел Кернан, стоявшую у очага: после залитого солнечными лучами двора, здесь оказалось темновато. Маленькие окошки, затянутые промасленной бумагой, с трудом пропускали свет. Так что, главным его источником был огонь, пылающий в массивном очаге, сложенном из закопченных до черноты камней.

Кернан что-то помешивала в подвешенном над огнем бурлящем котелке большой деревянной ложкой, и по комнате разносился смешанный с дымком аромат свежих овощей. Мурландо уже сидел рядом с хозяйкой, с интересом принюхиваясь к ее стряпне.

Лионель мельком огляделся. Бедно, этого не отнять, но за порядком здесь стараются следить. В углах ни единой ниточки паутины, утоптанный до твердости земляной пол тщательно выметен, глиняная посуда на открытых полках сияет чистотой. Стены побелены, хотя, и видно, что давно, – но это понятно, известь стоит дорого.

С потемневших балок свешиваются связки лука и пучки сухих трав: в полумраке светятся желтые звездочки зверобоя и красноватые метелочки душицы. У стены стоит добротный дубовый сундук – похоже, были в этом доме когда-то времена и получше.

Нигде не видно ничего похожего на постель, если не считать скамьи у окна, но в глубине комнаты виднеется низкий и громоздкий шкаф темного дерева, украшенный грубой резьбой. На нем взгляд Лионеля задержался с особым любопытством. Не о таких ли шкафах шутили переселенцы на острове? Он мысленно хмыкнул и, подойдя к хозяйке, показал ей принесенную притугу:

– Есть из чего нарезать такие жердочки? Заменить надо, дерево в одном месте совсем сгнило. Если нет, тогда я схожу в лес.

– Должно быть, – кивнула она. – Мне лесорубы отдали, как раз для крыши. Принести? Или сам посмотри под навесом, где дрова лежат, они там.

– Хорошо, я сам посмотрю.

Он уже стоял на пороге, когда Кернан подошла к высокой полке, где стояли маленькие горшочки с травами. Привстав на цыпочки, неловко сняла один из них и, высыпав щепотку приправ в свое рагу, вернула на место.

Лионель задержался, внимательнее присматриваясь к ее нерешительным движениям. А потом негромко спросил:

– Что с рукой?

Услышав этот вопрос за спиной, Кернан вздрогнула и обернулась:

– Ой, я думала ты уже ушел… Ты о чем?

– Вы ведь не левша, – сказал Лионель.

Вопросом это не было.

– Нет, конечно, – в ее голосе прозвучало такое возмущение, словно ее обвинили в связи с Сатаной.

– А делаете все левой рукой и видно, что без привычки. Вот я и спрашиваю: что у вас с правой?

Она в замешательстве дотронулась до локтя, и на лице промелькнула боязливая улыбка:

– Да ничего такого, Лионель. Просто ушибла.

– Просто?.. – он скептически приподнял бровь. – Раз вы даже рукой шевельнуть боитесь, значит, вам очень больно. Давайте я посмотрю.

– Зачем?

– Хочу проверить, ушиб там или нет.

– А ты что, понимаешь в этом? – Кернан недоверчиво склонила голову.

– Да.

– Да зачем же?.. – она растерянно затеребила краешек передника. – Само пройдет.

Лионель безнадежно вздохнул.

– Я просто посмотрю, – объяснил терпеливо, точно капризному и глупому ребенку. – Немного потрогаю. Не откушу.

Кернан принужденно рассмеялась.

– Ну… хорошо. Посмотри.

Подойдя к ней, Лионель аккуратно отодвинул рукав холщовой блузы. Когда его горячие пальцы легли на обнаженную кожу, не ожидавшая этого Кернан чуть заметно вздрогнула, заливаясь краской, и сжалась.

– Расслабьтесь, пожалуйста, – негромко попросил ликой. – Я постараюсь не делать больно.

Она смущенно кивнула, не глядя на него и быстро провела языком по пересохшим губам.

Припухлость над локтем Лионель увидел сразу. И то, что сустав выступает под кожей сильнее, чем должен. Кость лежала неправильно. Взявшись за запястье, он попытался согнуть руку, и молодая женщина не удержала болезненный стон. Перелом? Едва ли.

Отступив на шаг, он помолчал, обдумывая увиденное.

– Давно вы ее повредили?

– Сегодня утром. С лестницы в саду упала, когда яблоки собирала, – она тихо шмыгнула носом, отводя взгляд. Но Лионель успел заметить, что голубые глаза стали влажными.

Если ей так больно сейчас, то что будет потом?..

– Понятно.

Но сказать было надо.

– Это не ушиб, Кернан. Это вывих.

Она застыла, ошеломленно глядя на него:

– Правда?!

– К сожалению. Но я думаю, что смогу его вправить.

Кернан испуганно ойкнула, и тут же замотала головой:

– Еще чего! Нет уж! Само пройдет.

– Само не пройдет, – он вздохнул.

Дотянувшись до табурета, стоявшего возле огня, поставил его перед хозяйкой и решительно сказал:

– Садитесь. Будем вправлять.

Она тут же попятилась, но за спиной был пылающий очаг, и ей волей-неволей пришлось остановиться.

– Не надо, – пискнула беспомощно, как маленькая девочка в красной шапочке при виде зубастого волка.

Секунду Лионель смотрел на нее, сдерживая раздражение.

– Ладно, – бросил наконец, пожав плечами и вышел за порог.

Сколько можно уговаривать? Нет так нет. Какое ему дело, в сущности?

Следующие несколько минут он провел под навесом, где были сложены дрова. Хотя, назвать дровами эту разномастную груду валежника было сложно. Сухие ветки, чуть-чуть обрезков горбыля и лепешки торфа, – похоже, дела у молодой вдовы были совсем плохи, если средств нет даже на нормальную растопку. Стволы пары тоненьких ив, за которыми он пришел, лежали здесь же: очистить от сучьев и обрезать до нужного размера, и можно использовать.

Мурландо суетился рядом, ворча что-то про трусливых женщин. Заодно обнюхал каждую ветку, каждый кусок торфа и наконец взгромоздился на массивный плоский камень, где лежал топор.

– Слушай, – сказал ликой, забрав его из-под любопытного кошачьего носа, и придирчиво проводя пальцем по лезвию, – ты не знаешь, у вас тут есть в лесу такая трава – вороний корень?

Кот сел, обернув лапы хвостом, и добросовестно наморщил мохнатый лоб, припоминая.

– А пахнет чем?

Лионель тоже задумался.

– Ну, запах не сказать чтоб травяной. Пахнет как будто мокрым железом, немного ржавчиной. А когда сам корень надломишь, как будто гарью такой смолистой.

Мурландо сосредоточенно зашевелил усами, точно перебирая мысленно свою коллекцию ароматов.

– Не припомню что-то. А тебе зачем?

– Отвар сделать. Боль хорошо снимает и воспаление.

– Для Кернан? – кот лукаво прищурился.

Ликой молча кивнул. Хвост у него недовольно шевельнулся.

– Так, может, у нее есть такой? Сушатся какие-то травы, я видел. Спросить надо.

– Нет там вороньего корня, – возразил Лионель. – Если бы хоть один листик в доме был, я бы сразу этот запах почувствовал. Его ни с чем не спутаешь.

– А на острове, значит, растет такой? – полюбопытствовал кот.

– Очень редко, но растет, – положив иву наземь, Лионель нагнулся и рубанул топором сверху вниз, начиная очищать ствол. Резало хорошо. – У меня был с собой бальзам из него, матушка в дорогу дала, но сам знаешь, где это все теперь…

Кот насторожил уши: скрипнула дверь дома, тихонько прошуршали по земле сабо, и тень скользнула по стене перед ними.

Лионель не обернулся. Он слышал неровное дыхание Кернан за спиной, но продолжал молча стучать топором, даже с ритма не сбился.

– Лионель, – сдавленно окликнула она, – а ты мне руку не сломаешь?

“Сам сломаю, сам починю”, – тут же мелькнуло у него в голове, но разумеется, шокировать несчастную подобным юмором он не стал.

Выпрямился, обернулся и, глянув в ее страдальческое лицо, хмуро ответил:

– Ну, до сих пор ни разу никому не сломал.

Когда вернулись в дом, Лионель, усадив хозяйку на табурет у стены, сразу предупредил, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком жестко и устрашающе:

– Будет больно. Но когда сустав встанет на место, боль станет меньше. Она сразу не пройдет, будет еще болеть какое-то время. Может быть, несколько дней. Но уже не так сильно.

Кернан робко кивнула. В ее глазах плескался ужас. Но похоже, именно так с ней и надо было разговаривать: без долгих уговоров, твердо и решительно.

Не медля больше, Лионель приступил к делу. Одна рука на плече, другая обхватила кисть, и он начал осторожно тянуть руку Кернан на себя. Она сидела смирно, даже табурет под ней ни разу не скрипнул, но с каждой секундой веснушки все ярче проступали на бледнеющей коже.

Лионель замер на мгновение, собираясь с духом.

И наконец не резким, но точным движением тряхнул локоть, возвращая в правильное положение. Сустав отчетливо щелкнул, и рука легла ровно.

Кернан придушенно всхлипнула и ослабла, заваливаясь набок.

– Тихо-тихо, – шепнул Лионель, придержав ее за плечи и озабоченно взглянул в залитое синюшной бледностью лицо. Еще раз бережно ощупал локоть, чтобы убедиться, что все сделал как надо. – Все хорошо. Все получилось, Кернан, сейчас станет полегче.

Она дышала с открытым ртом, тяжело и прерывисто, не в силах прийти в себя: боль, должно быть, была адская. Глаза снова стали мокрыми, но ни одна слезинка так и не пролилась. И Лионель ощутил невольное уважение к этой маленькой женщине.

Опустившись на корточки, он взял в свои ее здоровую руку, погладил ободряюще безвольные пальцы. Мозолистая ладошка чуть заметно ожила, отзываясь на прикосновение.

– Спасибо…

Голос звучал тихо, но Лионель понял: ей уже не так плохо, эту боль можно терпеть. Он молча кивнул, показывая, что принимает ее благодарность. Но ничего не отозвалось внутри. Ни радостью, ни теплом. Оно никогда не отзывалось. Только мрачная, горькая удовлетворенность привычно обожгла сердце: он снова доказал себе, что он выше. Как всегда.

Живые краски понемногу возвращались на лицо Кернан; и когда она взглянула на Лионеля, вместо прежнего недоверия и настороженности в ее глазах засветилось почти детское восхищение. А он вдруг осознал, что пялится на нее, как дурак и слишком долго держит ее маленькую руку в своих.

Что-то он совсем здесь размяк.

– Сейчас перевяжем, и надо будет полежать и отдохнуть, – его низкий голос прозвучал слишком жестко. Как приказ.

– Какое лежать, – она протестующе качнула головой, – ты что, Лионель, у меня столько дел…

– Ну, если ты не хочешь быстрее выздороветь, тогда, конечно, иди работай, – он сам не заметил, как вдруг перешел на “ты”. И, резко поднявшись, прибавил: – Рукой этой ничего делать нельзя, иначе будет болеть очень долго.

Кернан слегка поморщилась: скорее от досады, чем от боли, и со вздохом кивнула:

– Как скажешь. Ладно, я полежу.

– По хозяйству если что-то надо, я сам все сделаю, – предложил он.

– Ничего не нужно, Лионель. Рози поможет, она уже взрослая, – по обветренным губам скользнула вымученная улыбка. – Отдохну немного, и будем обедать.

– Хорошо. Есть чем забинтовать?

Она слабо кивнула на массивный сундук с медными застежками, стоявший в простенке между окнами:

– В сундуке есть большой платок. Сверху лежит.

Лионель обернулся.

Сидевший на пороге Мурландо, о котором он совсем забыл, подмигнул ему с довольной ухмылкой.

Поганец.

Зря они пришли сюда. От женщин одни беды. Надо быстрее заканчивать дела и идти своей дорогой.

На крышке сундука, когда он закрыл ее, взяв платок, ненароком остались следы от когтей.

***

Он сидел под навесом на большом камне, ожесточенно срезая ножом кору со ствола тоненькой ивы, а в груди, словно огонь под слоем пепла, кипела злость. На себя, на Кернан, на мелкого, – на всех, чтоб им пусто было.

Из дома не доносилось ни звука: наверное, Кернан заснула. Только из сада временами слышались оживленные голоса Янна и Рози, собиравших яблоки.

Она пахла яблоками. Спелыми, сочными. Молодым, едва перебродившим сидром, от которого жажда становится только сильнее.

Но пробовать плоды с этой яблони ему нельзя.

Нельзя было подходить так близко, нельзя было прикасаться вот так.

Только что он мог сделать?..

Тихо, почти неслышно приблизился Мурландо. Потерся о колено, как ни в чем не бывало, потом уселся рядом и с любопытством спросил, уставившись нахальными желтыми глазищами:

– Ну и как тебе наша хозяюшка, малыш?

Он так и знал, что кот вообразит себе невесть что. Дурак озабоченный.

Ликой не ответил. Продолжал молча орудовать ножом, сжав челюсти, только движения стали быстрее и резче, так что щепки полетели во все стороны.

Не получив ответа, мелкий, конечно же, не успокоился и вкрадчиво мурлыкнул:

– Мне кажется, она бы тебе не отказала.

На угрюмом лице Лионеля не дрогнул ни один мускул. На секунду он остановился, холодно раздумывая, не пнуть ли под зад эту наглую морду, но все-таки сдержал справедливый порыв. И, снова ничего не ответив, вернулся к работе.

– Ну и чего ты молчишь? – недоуменно возопил Мурландо, и его хвост часто задергался из стороны в сторону.

– А что ты хочешь от меня услышать? – голос Лионеля, наконец нарушивший тишину, был как вековой лед. – Мне много кто не отказал бы, да только я не прошу.

– Ну даа, ты же у нас гордый, как я мог забыть! А почему бы и не попросить? Она только рада будет.

Ответа кот не дождался, и с назойливостью мухи продолжал:

– Боишься, да? Святой Мурмяус! Да ты небось еще и не держал никого зубами за холку ни разу, а?

– Ну все, ты меня достал.

Отброшенная жердь с грохотом упала в груду валежника, туда же отправился нож, и разъяренный ликой сгреб кота за шкирку, рывком подняв над землей.

Держать так взрослого кота было очень жестоко, но он сейчас не чувствовал ни жалости, ни раскаяния. Мурландо сипло зашипел, задергал лапами, выпуская когти, в бессильной попытке освободиться.

– Чтоб я больше никогда не слышал ничего подобного, – отчеканил Лионель, глядя в его вываливающиеся из орбит, насмерть перепуганные глаза. – Ты понял меня?

И швырнул на землю.

А в следующий миг едва не оглох от пронзительного детского крика:

– Что ты делаешь! Не смей обижать котика!

Кричала Рози. Лионель и опомниться не успел, как она, бросив корзину, которую тащила из сада, подлетела и с таким яростным бесстрашием накинулась на него с кулаками, что он застыл на месте, совершенно растерявшись.

Когда она довольно таки чувствительно двинула его в солнечное сплетение, Лионель аж зашипел сквозь зубы, пригнувшись. Но сказать хоть слово или просто закрыться от ударов даже не попытался, настолько был ошарашен.

На шум из дома выбежала полусонная, простоволосая Кернан и оторопело уставилась на свою дочурку, которая продолжала самозабвенно лупить растерянного парня, которому едва доставала до середины груди.

– Рози, ты что! Не трогай его, что на тебя нашло?!! – завопила молодая женщина.

Дочь повернула к ней искаженное гневом личико:

– Он ударил котика, матушка! Он очень плохой человек, злой!

Кернан в замешательстве остановилась, придерживая здоровой рукой забинтованную. Мельком бросила вопросительно-недоуменный взгляд на неподвижного ликоя и сурово гаркнула, обращаясь к дочери:

– А ну, быстро отойди от него! Лионель сам разберется со своим котом! Нельзя так обращаться с гостями, мне стыдно за тебя!

Помедлив секунду, Рози неохотно отодвинулась на шаг. Вряд ли покоряясь воле матери: просто уже выплеснула весь свой гнев. Но прежде чем уйти окончательно, устремила исподлобья недобрый взгляд снизу вверх на ликоя и глухо изрекла:

– Пусть твой Бог тебя за это накажет.

– Аминь, – после короткой паузы с непроницаемым лицом съязвил Лионель.

Но его испытания на этом не кончились. Мурландо, о котором все присутствующие совершенно забыли, тишком подкравшись к своему обидчику, от души цапнул его за ногу и, совершив этот акт возмездия, бросился наутек.

Никак не ожидавший этого, Лионель тихо взвыл от боли и тут же услышал рядом одобрительный смех.

– Молодец, котик! – крикнула Рози вслед перемахнувшему через живую изгородь Мурландо.

И тут же осеклась, когда мать, размахнувшись, хлестко ударила ее по щеке. Так, что даже голова девочки мотнулась в сторону.

Лионель этого не видел. Он замер, с тревогой глядя вслед уже пропавшему из вида мелкому, не замечая крови, тонкой струйкой текущей из прокушенной щиколотки. Но звук пощечины, который трудно было с чем-то спутать, вывел его из ступора и заставил повернуть голову.

Рози молчала, прижав ладонь к щеке, и в ее темных глазах наливались слезы. Лионель вопросительно взглянул на Кернан, и та ответила ему виноватым взглядом.

Он ничего не спросил, не сказал ни слова. Пусть разбираются сами. Молча подобрал валявшийся на земле нож, отыскал под навесом свои заготовки и молоток и забрался на крышу.

На соломе, там где он ступал, заалели капли свежей крови.

Их было всего ничего.

Лионель сел на коньке, там же, где сидел прежде с Мурландо. Положил рядом нож. Но сделал это так неловко, что тот соскользнул, прокатился по скату крыши и тоненько звякнув, рухнул вниз. Глухо ударился об землю. И тогда, сжавшись в комок, Лионель спрятал лицо в дрогнувшие ладони, и ногти сами до боли впились в кожу.

Он не вернется.

Все кончено.

–———————————

Следующая глава будет сегодня в 12.00

Глава 10

Старая яблоня

Сколько прошло времени, прежде чем чей-то голос прорвался в затуманенное отчаянием сознание, Лионель не знал. С досадой подняв голову, прислушался. Звала Кернан.

– Что? – со злостью крикнул в ответ.

Она стояла у стены, прикрыв глаза ладонью от солнца. Одна.

– Спускайся, я тебе ранку промою!

– Потом, – отмахнулся Лионель.

– Обедать пора! – да что ж она никак не уймется?!

– Не хочу.

Пусть это выглядело как детский каприз, но у него не было сейчас душевных сил сидеть за одним столом с чужими людьми, глотать еду и делать вид, что все хорошо. Ну почему она не может просто оставить его в покое?

Не может, убедился Лионель, услышав, как заскрипели перекладины лестницы, прислоненной к стене. Кернан поднималась наверх, это с больной-то рукой, ну что за дура?!

Быстро съехав к краю крыши и перегнувшись через карниз, он пригвоздил убийственным взглядом маленькую фигурку, которая боязливо, но упорно карабкалась наверх, судорожно вцепившись в лестницу.

Надо было этой кретинке руку к туловищу прибинтовать, чтоб дурью не маялась!

– Ничего умней не придумала? – рявкнул Лионель.

Кернан подняла голову. Она была уже так близко, что, вытянув руку, могла бы дотронуться до его лица. Ответила упрямо:

– У тебя кровь. Надо промыть и забинтовать. Кошачьи укусы плохо заживают.

– Плевать. Я ликой, ничего со мной не сделается.

И отодвинувшись немного в сторону, спрыгнул вниз.

– Ой!.. – по-девчоночьи пискнула Кернан, когда он без особых церемоний обхватил ее за талию и, осторожно сняв с лестницы, поставил на землю. Полураспустившаяся коса, которую она так и не успела собрать в прическу после сна, мягкой волной скользнула по его щеке.

Он поспешно разжал руки, отступая на шаг.

Кернан, порозовев, расправила юбки на округлых бедрах, чуть заметно поморщилась, коснувшись больной руки. И, обернувшись, проговорила смущенно:

– Я потушила твою рыбу. И рагу сегодня получилось очень вкусное. Пойдем обедать.

Он вздохнул. Все равно не отстанет.

– Хорошо, скоро приду.

Хозяйка, похоже, поняла наконец, что сейчас лучше оставить его одного. Но когда она уже уходила, Лионель после недолгого колебания вдруг окликнул:

– Кернан…

Та быстро обернулась. На веснушчатом лице промелькнула тревога.

– Да?..

Он знал, что это не его дело. Но все-таки сказал, не глядя на нее:

– Я чужой, а она твоя дочь. Нельзя так с ней.

Кернан нахмурила тонкие брови, безотчетно сминая в пальцах ткань передника и после долгой паузы тихо, но твердо отрезала:

– Она глупый ребенок, а ты… Я знаю, какой ты. Теперь знаю.

И ушла поспешно, не дожидаясь ответа. Хлопнула дверь дома, и все стихло.

А разве он мог ей что-то ответить?

Лионель устало прислонился к стене.

Наивная. Какая же она наивная…

Вправил ей руку, и она вообразила, что он хороший. А если он отымеет ее где-нибудь на сеновале, – она тоже будет так думать?

В сердце снова всколыхнулась бессильная злость.

К черту все. Надо заканчивать с крышей, и идти искать Мурландо. Может быть, он не так далеко убежал.

Лионель прошелся вдоль стены, высматривая упавший нож. Вот он, блестит в траве под окном. А ставни-то висят на одной петле, тоже надо бы починить.

Прижав нос к листу промасленной бумаги, заменявшей оконное стекло, он машинально заглянул в комнату. Нашел глазами смутный силуэт Кернан. Стоя в отдалении, спиной к нему, она неловко закалывала шпильками узел волос. Неужели так рассердилась на Рози, что предпочитает мучиться сама с больной рукой, чем попросить дочь?

“Иди помоги”, – с насмешкой сказал сам себе Лионель.

Потом прошелся по двору, высматривая, не мелькнет ли где в темном уголке белая кошачья шубка. Выглянул и за калитку с этой надеждой. Но и там Мурландо не оказалось.

Только рыжий пес понуро лежал на склоне, делая вид, что стережет козу, которая с аппетитом уплетала зелень, разгуливая внизу вокруг своего колышка.

Когда на траву легла тень ликоя, пес съежился, словно пытаясь стать меньше и незаметнее. Но Лионелю не было дела до этой трусливой шавки.

Вдали, за лугом, темнел лес.

Все-таки выходить оттуда было ошибкой.

***

Эти мысли немного поутихли в голове, когда Лионель вошел в дом, где все уже было готово к обеду, и ждали только его. Дали возможность умыться свежей колодезной водой из кувшина, потом хозяйка прочитала короткую молитву, и все приступили к трапезе.

На чистеньком дощатом столе, стоявшем на козлах у окна, исходило вкусным горячим паром овощное рагу в большом глиняном блюде. С репой, морковью, зеленым горошком, с румяными колечками поджаренного лука. Испеченных на углях окуней выложили на большие ломти серого хлеба: самого большого – Лионелю, себе и детям хозяйка скромно взяла рыбок поменьше.

Ему в знак особого уважения и тарелку поставили отдельную, наполнив ее до краев ароматными тушеными овощами. И даже ложку вручили отлитую из олова – она, похоже, была в доме единственной. Само же семейство по деревенской традиции вкушало рагу из общего блюда, с аппетитом орудуя деревянными ложками.

Ели поначалу молча. Янн при виде ушастого людоеда сразу присмирел и даже ногами за столом не болтал на всякий случай. Рози же то ли делала вид, что не замечает гостя, то ли и вправду слишком занята была едой, за обе щеки уписывая принесенную им рыбу.

Еда была очень вкусной: Кернан постаралась на славу, но кусок не лез Лионелю в горло, даже хлеб, который он очень любил. Когда скитались с Мурландо по лесам, он часто вспоминал вкус домашних булочек, золотистых и пышных, с румяной корочкой, которые пекли на острове. Здешний хлеб был из скверной муки, грубый, плотный, тяжелый; никакого сравнения с тем, что остался в его воспоминаниях, но в лесу у него не будет даже такого. Так что, он ел, подчиняясь инстинктам, которые требовали набивать живот и отъедаться, пока есть такая возможность.

Кернан украдкой смотрела на гостя; она видела, как вяло и меланхолично он ковыряется в своей тарелке, но на плохой аппетит ему пенять не смела. И не высказывала обид, что он не оценил ее стряпню. А впрочем, она и сама ела очень умеренно и думала сейчас явно не о еде.

В очередной раз почувствовав на себе ее задумчивый взгляд, Лионель наконец поднял глаза и сказал, прервав всеобщее молчание:

– Все очень вкусно, Кернан.

Дети перестали чавкать. Янн заерзал на скамье, точно опасаясь, что людоед сейчас, рыча, потребует добавки, но сестра тут же ткнула его в бок, призывая к порядку. И недовольно поджала губы, искоса глядя на расплывшуюся в улыбке мать.

– За это тебе спасибо! – отозвалась та. – Мы очень редко можем рыбкой полакомиться, да еще такой вкусной. Наш барон разрешает ловить рыбу в реке только два раза в год…

В ее голубых глазах вдруг промелькнула тревога.

– Ох, я об этом совсем не подумала… Лионель, а где ты рыбачил?

– Не беспокойся, – отозвался ликой. – Не на реке. В лесу, на озере. Это ведь, кажется, общинные земли?

Облегченно выдохнув, Кернан кивнула:

– Да, там рыбачить можно! Но из нашей деревни на то озеро почти никто не ходит: это же в самой чаще леса, там и заплутать недолго. Гиблое место.

Лионель пожал плечами. Как можно, живя всю жизнь рядом с лесом, не облазить его вдоль и поперек, он не представлял. Странные люди. А вслух сказал:

– Тогда перед уходом схожу еще раз на рыбалку, чтобы оставить вам запас.

Казалось, она должна была обрадоваться, но лицо Кернан вдруг на мгновение вытянулось и как будто потускнело. Но почти сразу же она поспешила улыбнуться, благодарно кивнув ему и, заметив, что тарелки уже почти опустели, сказала дочери:

– Рози, налей нам сидр.

Большой кувшин стоял на уголке стола. Облизав ложку, Рози поднялась и начала разливать напиток в глиняные кружки: сперва матери и только потом гостю.

Лионель мысленно усмехнулся, видя как щедро девочка наполняет его кружку: аж до самых краев. А потом садится на скамью рядом с братом, предвкушая, как ненавистный гость сейчас поднимет ее и обольется сидром.

Кернан, к счастью, этой маленькой хитрости не заметила, и спросила Лионеля, выливая часть напитка из своей чашки в блюдо с остатками рагу:

– А ты любишь делать шаброль?

– Люблю, – кивнул он, – но с сидром я не пробовал. У нас его делают только с вином.

Хозяйка вздохнула, перемешивая ложкой оставшиеся кусочки овощей с сидром:

– У нас здесь слишком холодно для винограда. Очень плохо растет.

– Понимаю. Поэтому приходится пить сидр и спать в шкафах, – сочувственно отозвался Лионель, пряча улыбку.

По-детски фыркнув, Кернан с шутливым упреком покачала головой и задорно выпалила:

– Посмотрела бы я зимой, с какой радостью ты бы запрыгнул в такой шкаф! Поверь мне!

“Ну если только вместе с тобой”, – усмехнулся про себя Лионель, а вслух примирительно сказал:

– Ладно, тебе виднее.

Потянувшись к кружке, он перехватил заинтересованный взгляд Рози. Жаль было разочаровывать маленькую вредину, но не ходить же в мокрой одежде ради ее удовольствия. Наклонившись, Лионель просто отхлебнул сидр, не слишком заботясь о том, как это выглядит. После чего наконец поднес кружку к губам и продолжил пить. Надувшись, Рози отвернулась.

Вкус сидра Лионелю понравился: легкая сладость и отлично бодрит. Отпив половину, он по примеру Кернан сделал шаброль. С вином, конечно, было бы намного вкуснее, но и так неплохо.

Он слушал Кернан, которая что-то рассказывала о старой яблоне из своего сада, когда Рози, не выдержав, что мать и ее гость мирно беседуют, наконец высказала то, что ее так долго томило:

– Матушка, а он, – она негодующим кивком указала в сторону Лионеля, – сказал, что съест Янна.

Помянутый всуе братец немедленно перестал жевать рыбу и втянул голову в плечи, с надеждой глядя на мать.

Замолчав на полуслове, та недоверчиво повернулась к гостю:

– Лионель, ты что, правда так сказал?

– Правда, – не став отпираться, очень серьезно подтвердил он. – Я же полдеревни загрыз, ты разве забыла? А уж маленьких мальчиков, если они не слушаются матушку, съесть просто обязан.

В глазах Кернан заплясали смешинки, и она порывисто положила руку поверх его ладони, лежавшей на краю стола:

– Ох, Лионель, не ешь его, пожалуйста! Он будет хорошим мальчиком, ведь правда же, Янн?

Ребенок, на которого обратились взгляды всех присутствующих, закивал головой как фарфоровый болванчик.

– Договорились, – Лионель мягко высвободил свою руку и, отодвинув табурет, поднялся из-за стола.

Помолчал секунду, потом снисходительно подмигнул Янну и взглянул на Рози. Враждебности в ее ответном взгляде стало еще больше.

– Спасибо, Кернан. Обед был прекрасный, – сказал Лионель, прежде чем выйти.

***

Он крепко затянул узел на последнем пучке соломы и выпрямился, с трудом разгибая усталую спину. Во рту пересохло, голова болела от солнца, но своей работой Лионель остался доволен: все сделано на совесть. Можно было спускаться вниз, но вместо этого он прилег ненадолго на нагревшейся за день крыше и прикрыл глаза.

Под стрехой негромко чирикали воробьи, где-то вдалеке сердито гавкнул рыжий Брас, зашелестела под случайным порывом ветра листва. Но не было слышно того единственного, чего он так мучительно и почти безнадежно ждал: тихих шагов белого кота по кровле. Чтобы молча лег рядом и все стало, как прежде.

Как прежде…

Как же безумно быстро меняется реальность: только успеешь навсегда похоронить одно бытие и свыкнуться с новым, как оно за одну секунду становится невозвратным прошлым.

И кого винить в этом, кроме себя?..

Скрипнула дверь дома, и через несколько секунд тишину во дворе нарушил голос Кернан:

– Лионель, хочешь пить?

– Хочу, – немедленно откликнулся он, садясь.

Она, должно быть, стояла у самой стены, там, где он не мог ее видеть. Рассмеялась негромко:

– Я туда больше не полезу, спускайся сам.

– Сейчас.

Прыгать он не стал: сил уже не было. Спустился по приставной лестнице, положил на землю мешок с инструментом и повернулся к хозяйке, которая бережно протягивала ему кружку с чистой, прозрачной водой.

Все это уже было однажды, или могло быть, подумал вдруг Лионель между двумя жадными глотками, когда разъединились их руки. Именно так или почти так…

А впрочем, нет, все было совсем по-другому: запотевшая фляга в тонких загорелых пальцах той, которую он называл своей любимой, ее спутавшиеся от морской воды каштановые локоны и нетерпеливо приоткрытые вишневые губы. Он безумно хочет пить, а она требует поцелуй, и все смешивается в один миг: вкус соли на ее губах, мокрая рубашка, пролитая на песок вода, руки, терзающие пряжку его ремня… И жажда, которую не утолить ничем и никогда.

Какого черта он об этом вспомнил?..

– Ну что, как там дела? – несмело спросила Кернан, когда Лионель оторвался от воды, чтобы перевести дыхание. – Много еще работы?

Он покачал головой, допил воду и, вытерев губы, вернул опустевшую кружку:

– Нет, я все закончил.

– Правда? – ахнула Кернан с таким восторгом, словно он сообщил ей что-то невероятное. – Неужели все? И не придется больше ведра подставлять? Я уже и забыла, как это бывает…

Наверное, только у насквозь черствого и равнодушного чурбана не дрогнуло бы сердце в ответ на эту простосердечную жалобу. Но Лионель и вида не подал, что эти слова его хоть сколько-нибудь тронули. Вместо этого, прищурившись, взглянул на небо.

День был по-прежнему ясный, но далеко за лесом тянулась с запада гряда легких перистых облаков – предвестников плохой погоды.

– К ночи, я думаю, дождь пойдет, – сказал он. – Вот и проверим как раз. Но ты не беспокойся, крыша все выдержит.

Кернан тоже запрокинула голову, пристально вглядываясь в небосвод.

– А ведь ты прав. Недаром так марит, духота такая. Дождь точно будет, а то и град. Вовремя хлеб успели свезти, а то повыбило бы все…

“Сена надо им будет накосить, если успею”, машинально подумал Лионель, вспомнив пегую козочку. И спросил:

– Что еще нужно сделать? Ты про яблоню что-то говорила.

Она встрепенулась:

– Да, яблоня одна в саду есть старая, уже не плодоносит. Срубить бы ее на дрова, сможешь? Только ты, наверное, устал?

– Ничего, – отмахнулся Лионель. – Пойдем, покажешь.

Сад за невысокой каменной оградой виднелся в самой глубине заднего двора, рядом с огородом. И, похоже, они пришли вовремя: из гущи деревьев доносились возмущенные вопли Рози, треск веток и заливистый смех Янна.

– Да что там стряслось опять? – Кернан ускорила шаг.

Пройдя по узкой дорожке между грядками, она торопливо толкнула калитку, ведущую в сад. И остановилась в испуге при виде сыночка, который сидел на дереве, с хрустом жуя яблоко. Дожевал и швырнул огрызок сестре прямиком в макушку – похоже, уже не в первый раз. И снова зашелся хохотом. Рози прыгала вокруг ствола, грозя братцу самыми страшными карами и пыталась ухватить его за ногу, но он сидел слишком для нее высоко.

– Янн, осторожно! – запаниковала Кернан, бледнея. – Рози, не трогай его! Отойди!

Какой меткий карапуз, с интересом подумал Лионель, стоя у нее за спиной. И как он на дерево-то ухитрился забраться? Вот дает. Ну что за семейка, только бы залезть на самую верхотуру. Хорошо хоть этот пока не свалился, как его матушка.

Аккуратно отодвинув Кернан с дороги, он вошел в сад, и разгоряченную кожу сразу обдало сырой прохладой. Пять-шесть разросшихся яблонь смыкались кронами над головой, почти затмевая солнечный свет, вдоль ограды тянулись вверх густые заросли дикого щавеля и крапивы.

Увидев людоеда, меткий стрелок перестал веселиться и на всякий случай отодвинулся подальше. Сук, на котором он сидел, предательски затрещал, и сзади ахнула Кернан. Кажется, она что-то еще верещала, но Лионелю некогда было вникать.

– Иди сюда, охламон, – сказал он, останавливаясь под яблоней.

Янн затих. Он, похоже, и рад был бы послушаться, но боялся даже пошевелиться.

Лионель был парень высокий, так что, на дерево лезть не пришлось. Привстал на цыпочки, вытянув руки, ухватил это сокровище за тощие бока и снял с ветки, пока она не отвалилась вместе с ним.

Потом отдал одеревеневшего от ужаса Янна на растерзание матери и сестре, и пока они костерили его вдвоем, сходил к дому за забытым топором и оселком. Когда вернулся, Кернан была в саду одна, детишки уже куда-то благополучно умчались. Только полупустая корзина с яблоками стояла на земле.

– Ну что с ним делать? – со вздохом посетовала Кернан, увидев его. – Ведь маленький еще совсем, а такой упрямый, весь в отца. И Рози тоже: если что вобьет себе в голову…

Лионель мысленно пожал плечами, разглядывая яблони. Дети как дети. Он, правда, в своих сестер огрызками не кидался, ему некогда было такой ерундой заниматься. Но по деревьям лазить в детстве тоже любил: как коту жить без этого умения? Правда у ликоев кости крепче, чем у людей, да и правильно падать учат с детства.

– Эта? – он подошел к кряжистой яблоне с глубоким дуплом, на потрескавшемся, массивном стволе которой торчали прямые, как палка, бесплодные волчки, а яблок не было ни одного, даже в завязи.

Кернан молча кивнула. Глаза у нее вдруг стали грустными.

Положив топор на землю, Лионель обошел вокруг яблони. Клонится в ту сторону, где за садом стоит хлипкая пристройка. Нельзя, чтобы упала туда. Нагнувшись, он потрогал кору возле корней, постучал и с досадой покачал головой. Гнилье. Надо поосторожнее. Один черт знает, куда ее поведет, когда начнет подрубать ствол. Но до этого еще далеко. Сначала ветки.

Плюнув на оселок, Лионель провел им несколько раз по лезвию топора. Он видел краем глаза, что Кернан еще здесь и, кажется, даже не думает уходить. Стоит под сенью деревьев и неотступно наблюдает за ним сквозь сплетения ветвей. Но Лионелю и не хотелось, чтобы она уходила. Что ему здесь делать одному? Скука смертная.

– Кернан, подальше отойди, – велел он, примериваясь топором к самому нижнему суку. – Сейчас щепки полетят.

Она послушалась. Молча отошла с корзиной к дереву, которое росло у самой ограды, потрясла усыпанную яблоками ветку, что свешивалась почти до земли. И когда они с глухим стуком посыпались наземь, Кернан присела на корточки и начала собирать их.

Некоторое время в саду не было слышно ничего, кроме резких ударов топора и треска ломающихся веток. Толстые сучья Лионель подрубал сначала снизу, потом сверху, чтоб не застревало лезвие. Яблоня дрожала под ударами, как живое существо, жалобно шелестели листья, щепки и куски коры летели во все стороны, точно пытаясь ранить обидчика. Одна острая щепка вонзилась в щеку, другая в руку сквозь рубашку. Лионель негромко ругнулся.

Поначалу он останавливался только чтобы поправить лезвие, но топором без перерыва долго не помашешь. Когда пот уже начал заливать глаза, решил немного передохнуть. Стряхнув с себя древесную труху, завязал потуже растрепавшиеся волосы, вытер лицо рукавом. Потом отодвинул подальше срубленные ветки и сучки, громоздившиеся под ногами и, подавив усталый вздох, обернулся к Кернан.

Заметив его взгляд, та подняла голову и поспешно поправила вырез блузы, пряча под тканью соблазнительную ложбинку между грудей.

Лионель демонстративно отвернулся. Рядом с ним клонилась к земле, под тяжестью спелых плодов, ветка соседней яблони. Сорвав самое большое яблоко, он протер его о рукав рубашки, с хрустом надкусил и тут же скривился:

– Ну и кислятина.

Кернан негромко рассмеялась.

– Ничего ты не понимаешь, – наставительно сказала она, когда он зашвырнул его в гущу деревьев. – Из этого сорта получается самый лучший, самый хмельной сидр.

– Это мы его пили за обедом? – недоверчиво уточнил Лионель, приближаясь к ней.

– Нет. Это был другой, послабее, но он тоже отличный, ведь правда? А “кислятину” попробуешь вечером. Тебе понравится.

Он запрыгнул на камни ограды в полушаге от хозяйки и уселся, свесив босые ноги и свернув хвост пушистым колечком. Повернув голову, Кернан с улыбкой глянула на него снизу вверх:

– Сидишь прямо как кот.

– Я и есть кот.

– Вот только жаль, что не домашний, – притворно вздохнула Кернан.

Это она к чему?

С ограды вид на соблазнительные формы Кернан внезапно оказался еще более сногсшибательным. И полюбовавшись на нее с минуту, Лионель наконец совершенно случайно заметил, что хозяйка собирает яблоки обеими руками, но ругать не стал. Только спросил:

– Как ты?

– Уже получше. Спасибо. Не знаю, что бы я без тебя делала, Лионель… – и машинально погладив забинтованную руку, Кернан с любопытством спросила: – А откуда ты знаешь, как надо? Будто настоящий лекарь!

Он немного помедлил с ответом.

– Так вышло. У отца часто плечевой сустав выбивается. И не всегда рядом есть врач. Например, когда мы уходим в море. Вот и пришлось это дело освоить: врач меня долго учил и показывал, как надо вправлять.

Вспомнил про отца, и сразу как ножом по сердцу. Кто теперь будет помогать ему, если вдруг снова выбьет плечо на тартане, когда тянут сети?

Теперь кажется, что это было так давно: розовый рассвет над волнами, теплый бриз и дрожь парусов, спицы штурвала в ладонях, и груды серебристой макрели, бьющейся на палубе…

– А в море что вы делаете? – вторгся в его воспоминания голос Кернан.

Он вздохнул.

– Ну что можно делать в море? Рыбу ловим.

Кернан развернулась к нему и удивленно приподняла брови:

– Ты рыбак?! Как же так, ты ведь из благородных?.. Я когда тебя увидела, сразу это поняла! Ты и держишься как они, и разговариваешь, и одежда не как у простых…

На лице Лионеля мелькнула невеселая усмешка. Да уж. Одежда у него просто образец элегантности. Он машинально стряхнул ползущую по рукаву божью коровку и едко полюбопытствовал:

– А ты много их видела, благородных?

Кернан задумалась, прежде чем ответить.

– Ну, приходилось видеть. Барона нашего, сыновей его. Да мало ли господ мимо проезжает… Только знаешь, – прибавила она после долгой паузы, – господа обычно своими руками ничего путного делать не умеют. Разве что шпагой махать да стрелять, а все остальное для них позор и бесчестие. А у тебя руки из правильного места растут, и работой ты не гнушаешься. Я же вижу, как ты топор держишь: как будто годами лес валил или на верфи работал. Да еще и рыбак. Разве так бывает?

У Лионеля недовольно шевельнулся хвост. Говорить о себе не хотелось. Никогда этого не любил.

– Бывает, почему нет, – произнес отрешенно. – У вас благородные – это те, у кого деньги, власть и привилегии. И в открытую торговать или работать для них бесчестие. А у ликоев немного по-другому. Сословий нет, а благородными называют чистокровных. То есть, тех, в чьих жилах течет только кровь ликоев, и чьи предки никогда не смешивались с людьми.

Кернан, застыв с яблоком в руке, ошеломленно захлопала глазами:

– Как это нет сословий – ты шутишь, что ли? Может еще скажешь, что благородные у вас платят налоги и работают, как простые?

– Вот именно. Нет, могут, конечно, и ничего не делать, если семья богатая, но таких немного. В основном, все заняты делом. Можно рыбачить, как моя семья, печь хлеб или ковать железо. Торговать. Да все, что угодно, и у нас это не зазорно.

Она долго переваривала услышанное и наконец недоверчиво возразила:

– Но ведь все равно наверное есть такие, у кого больше всего денег и власти?

– Ну это само собой. Как же без этого, – сказал Лионель с желчной иронией.

Кернан понимающе кивнула, и тут же с надеждой спросила:

– Так из какой же ты семьи? Из благородной?

Лионель даже умилился про себя тому, как настойчиво ум малышки Кернан цепляется за привычные понятия. Похоже, ей очень хотелось считать своего случайного гостя знатным сеньором. Да пусть, ему не жалко.

– Да, – бросил он с царственной небрежностью. – Разумеется.

И это была чистая правда.

Глаза хозяйки блеснули странной гордостью:

– Ну вот, я же знала! – и склонив голову набок, подытожила: – Значит, благородные – это те, кто никогда не смешивался с людьми. А почему так? Это что, запрещено?

Лионель покачал головой:

– Запрета нет, но такие связи у нас осуждаются.

– Почему?

Он снова вздохнул. Запустил пальцы в копну волос, откидывая челку со лба и, чуть помедлив, спрыгнул в траву. Глянул в сторону старой яблони, где ждала работа, и неохотно ответил:

– Потому что среди полукровок рождается очень много греданов – тех, кто не может полностью обернуться зверем. Кошачьи уши есть, хвост есть; гибкость и ловкость тоже есть, но на этом все.

– А ты? Ты можешь зверем обернуться? – не без опаски спросила она, точно боясь, что он сию минуту на ее глазах превратится в кровожадное чудовище.

Лионель не стал снова напоминать о том, что он, по ее версии, “загрыз полдеревни”. Просто произнес не без надменности:

– Я же чистокровный.

И сразу помрачнел, вспомнив свой пока единственный опыт пребывания в звериной шкуре. О том, что среди чистокровных тоже иногда рождаются греданы, рассказывать не стал. Незачем. А уж о том, что иногда происходит с теми, кто вдруг решил, что он не гредан, ему даже думать не хотелось, не то что говорить.

Кернан не стала спрашивать, зачем он покинул остров. Ничего больше не спросила. Может, и хотела, но, наверное, не решилась при виде его угрюмой физиономии.

Молча поднялась с травы, отряхивая передник. Нагнулась, чтобы поднять заполненную корзину, но Лионель мягко отстранил ее ладошку и взялся за плетеную ручку сам:

– Куда нести?

В уголках губ хозяйки дрогнула невольная улыбка.

– Пойдем.

Урожай яблок хранился в той самой пристройке за садом. Прежде чем высыпать содержимое корзины в одну из бочек, Лионель мельком огляделся. Тесновато здесь и балки нависают над самой головой, но зато прохладно и аромат свежих яблок витает в воздухе. А Кернан так мило смотрит на него, стоя на пороге, и солнце за ее спиной золотит выбившиеся из-под чепчика непослушные завитки русых волос…

Взять бы и зажать ее здесь в углу без лишних разговоров.

Лионель усилием воли отвел глаза. Когда яблоки из корзины с грохотом посыпались в бочку, Кернан вдруг спросила:

– Лионель, а кот твой тоже с вашего острова?

Он покачал головой:

– Нет, он уже здесь ко мне приблудился.

Или я к нему, поправил себя мысленно.

Где же Мурландо? Неужели не вернется?..

Бросив опустевшую корзину на пол, Лионель повернулся к хозяйке. Этот полутемный закуток, где они вдвоем так близко, был тем еще искушением. Но Кернан, словно прочитав его мысли, уже шагнула обратно во двор и спросила:

– Что же вы с ним не поделили?

“А ты уверена, что хочешь это знать?”

Ничего не ответив, он вышел следом. И тут же остановился, насторожив слух: кто-то приближался к дому, да еще и не один. Тяжелые шаги, мужские.

– Ты чего? – Кернан, с удивлением смотрела на него.

– Сюда кто-то идет, – сказал Лионель.

И тут за живой изгородью тихонько заворчал пес. Потом коротко гавкнул, но негромко, больше для порядка, и ему сразу же ответил издалека чей-то спокойный хрипловатый бас:

– Да будет тебе, рыжий, все свои! Где хозяйка твоя?

Секундное беспокойство на лице Кернан тут же рассеялось.

– Это сосед, – бросила она на ходу. – Ты оставайся здесь, хорошо? Я узнаю, что ему нужно и вернусь.

И побежала к изгороди.

Лионель подумал было, не вернуться ли в сад за топором, но опасности он пока не чувствовал. Только глухая досада шелохнулась в груди при звуках этого голоса.

Кто это пришел к вдовушке Кернан и зачем?.. Пусть она не хочет, чтоб его видели, но ему нужно знать, кого это сюда принесло.

С того места, где стоял ликой, не было видно ту часть живой изгороди, где был вход: угол дома загораживал обзор. Недолго думая, Лионель забрался на плоскую кровлю пристройки: она стояла вплотную к дому и была совсем низкая, просто прыгнул, подтянулся на руках и влез.

Пока перебирался с пристройки на скат более высокой крыши дома, внизу у изгороди заскрипела калитка, и послышался тот же хрипловатый бас:

– Мадам Кернан, добрый день! Простите, что от дел отрываю. Мы к вам ненадолго.

– Входите, мэтр Ратьян, – раздался в ответ голос Кернан, вежливый, но без особого тепла. – И ты заходи, Лау. Пойдемте в дом, такая жара, – самое время горло промочить.

Подобравшись поближе к самому краю крыши, Лионель лег поудобнее и с усилившимся подозрением глянул вниз. Двое крестьян. Один уже пожилой, другой, кажется, молодой; сверху трудно понять из-за широких полей соломенной шляпы, почти закрывающих лицо. Пожилой свою шляпу, разговаривая с Кернан, учтиво снял, второй и не подумал, топчется рядом как тупой болван.

– Благодарю, соседка, – добродушно отозвался старший из мужчин, и все трое двинулись в сторону дома. – Промочить, конечно, нелишне будет. А что это у вас с рукой-то приключилось, мадам Кернан?

– Да ничего такого, мэтр Ратьян, – на ходу мотнула головой хозяйка. – Ушибла немного. А что за дело у вас ко мне?

Сосед чуть замедлил шаги:

– Да дело, собственно, не только к вам. Говорят, у вас тут гость особенный, это правда?

Лионель замер.

Никак по его душу пришли?..

Спасибо за чтение

Вернуться к книге