Грибники-4
Глава 20. Концерт
— Ну куда? Куда ты это понес? Тебе что сказали? Оставить на ступеньках!
Наблюдая за Лесей кричащей на Роберта, Кристина соображала, как бы лучше узнать, не ее ли рук дело — клевета на герцога?
— Возьми аккуратно! За ручку, тут же ручка есть! А ну быстро, взял и понес!
Вот здесь Леся-фельдфебель была просто-таки на своем месте. Строить, запрещать — это было ее лучшей самореализацией.
День выдался безоблачным и некомфортным для любителей черных костюмов, поэтому Роберт сильно, но молча потел под грузом чехла от огромного пульта. Помогал ему Миша с конюшни — тот хотя бы огрызался, поэтому Леся орала на него не так сильно.
Так рок-группа «Доска почета» разгружалась, перенося вещи в клуб через задние двери.
Устройство клуба базы Солнечное было подобно типовому кинотеатру — зрительный зал с креслами, сцена, а по обе стороны от нее двери с надписями «выход». Насколько помнила Кристина, эти надписи никогда не включались, просто все знали, где выход,
За сценой располагался белый экран, закрывающий вход в маленькую гримерку с санузлом, имевшим собственный выход, запертый снаружи на замок, чтобы не соблазнять желающих заглянуть с улицы и справить нужду.
Логично было бы отпереть ее сейчас, подумала Кристина. Но нет — оборудование из фургона перегружали через двери с надписью «выход». Хорошо хоть, что не через зрительный зал, где была дверь с надписью «вход»…
— Слушай, Лесь, — подойдя, Кристина перешла на доверительный тон, — ты случайно не знаешь новый номер Полины?
Нового номера у Полины не было, но если это Леся была автором анонимок, то это известие заставит ее напрячься.
— Я личный секретарь Алексея Федоровича, а не его жены! — отрезала Леся. То, как она произнесла имя герцога, не оставило равнодушным даже приезжего рокера, в числе двоих наблюдавшего за разгрузкой.
— А девчонки-то здесь ничего, — произнёс он, обращаясь к коллеге.
— Девчонки, как девчонки, — угрюмо отозвался тот.
Кристина поняла, что Леся либо действительно ни при чем, либо очень хорошо играет спокойствие.
Рокеры были одеты примерно как Роберт, поэтому потели тоже.
Даже Кристине, в ее белой футболке и джинсовых шортах, было жарко, поэтому она решила войти в клуб — остыть в тени. Заодно и посмотреть, как оформляют сцену.
В зале еще двое приезжих проверяли микрофон.
Кристина подошла к сцене.
Один, с полностью обесцвеченными и зачесанными вверх волосами, оторвался от микрофонной стойки и посмотрел на нее.
— Смотри-ка ты, — воскликнул он, — Кристинка!
Она тоже обернулась.
— ?
Точно, это были они. Два друга из старого подмосковного ДК, где когда-то они все вместе играли на куда более ветхой аппаратуре. Хильден Струк и Толя-Жираф. Это были их сценические псевдонимы. Тот самый Хильден, из-за которого Кристина в некий момент не хотела больше жить, но потом как-то обошлось. Тот самый долговязый и вечно бледный Толя, из-за которого, собственно, и обошлось. Он мягко, но настойчиво увел ее тогда из опасного места, и ей стало легче — хоть кто-то о ней заботится… С Толей, правда, было скучно. Он был слишком заботлив, уныл, и как-то некрасиво себя повел в какой-то мелкой бытовой ситуации… Кристина уже точно не помнила, в какой, но впечатление осталось.
Теперь Хильден смотрел на нее и широко улыбался.
— Ну, привет!
Вручив стойку другу, Хильден плавно спрыгнул со сцены и подошел к ней — напряженно, даже как-то вразвалочку.
Долговязый Толя только кивнул — привет, мол. Он при Хильдене вообще редко проявлял инициативу. Только кидал короткие взгляды искоса. Была у него такая манера. Взяв стойку одетой в перчатку рукой, он начал что крутить, регулировать и полностью погрузился в поставленную перед ним задачу.
Значит, Хильден включил режим обаяния, отметила Кристина. Странная у него походка. Как у гопника. Почему я раньше не видела, как это ужасно? Зато куртка кожаная и вся в металлических заклепках. И штаны кожаные. А уж ботинки!
А вот Толя как будто и не металлист вовсе — ни одной железки. Только экологичные хлопковые ткани. Забавно. Впрочем, он всегда таким был.
— Привет, Хильден, — сказала она. И улыбнулась. Все-таки старым друзьям положено улыбаться.
— Как твое житие? — с наигранной теплотой спросил Хильден. — Ты, говорят, замуж вышла?
Вопрос прозвучал не так, как будто Кристина совершила нечто постыдное и достойное порицания, а все еще вполне дружелюбно. Но на втором плане уже просматривались злость и осуждение и — она увидела их привычно, словно и не было прошедших лет. Правду говорят — отношения между людьми никогда не заканчиваются.
— Ну да, — кивнула Кристина, стараясь не войти в эмоциональное пространство той игры, в которую она больше не хотела играть.
Какое-то движение возле круглого софита привлекло ее внимание; софит прикручивали, вися на опорной конструкции.
Ой! — подумала Кристина и ощутила болезненную неловкость. Хильден настолько поглотил ее внимание, что не вышло вовремя заметить собственного мужа. Впрочем, Джафар хорошо умел быть незаметным. Молча, не глядя ни на кого, он продолжал работать электроотверткой.
— Ну и как там, замужем? — спросил Хильден.
Его ехидный голос разносился по пустому залу, как набат.
Джафар сейчас поймёт, с каким дураком я встречалась, и разочаруется во мне окончательно…
По неписанным условиям их вечной игры она должна была ответить что-то язвительное, чтобы победно продолжить или закрыть диалог, но ничего такого в голову не приходило. Очень смущало, до паники, что Джафар висит тут и слышит все.
— Тебе что, тоже предлагали? — неловко пошутила Кристина.
Хильден изобразил печаль и нервно запустил руку в свои жесткие, обесцвеченные волосы.
— Да уж кому я нужен… Была одна любимая женщина, да и та сбежала…
— Я ее понимаю, — развеселилась Кристина. — Но ничего, ты еще найдешь свое счастье!
— Да я и так…
— Главное, — внезапно вдохновилась Кристина, — чтоб муж тебя не бил! А то, зная тебя, полагаю, что любому захочется…
Хильден изобразил лукавую обиду. Кристина осознала, что флиртует при муже с бывшим поклонником.
Муж тем не менее висел под потолком с таким видом, словно кроме него в клубе никого нет.
Толя-Жираф защелкнул какой-то держатель и гулко стукнул микрофонной стойкой об сцену.
— Ну всё, вроде, не развалится…
Он всегда смущался, когда обаятельный Хильден подкатывал к девушкам.
Роберт с Мишей, ругаясь, затаскивали в зал очередной ящик. Проходящий через узкое окно солнечный луч лениво играл пылинками.
Хильден оглянулся на Толю, потом на Кристину.
— Ну, ты вечером приходи, — сказал он. — Хочешь, мы твою песню подготовим?
Тонко, подумала Кристина. Это же песня ужасов про невесту, которая умерла, выйдя за нелюбимого. Хильден что, действительно думает, что Кристина с горя нашла себе настолько банальный вариант?
Хотя, конечно, лучше бы нашла именно банальный.
Джафар перецепил карабин своего альпинистского обвеса на соседнюю конструкцию, отцепил предыдущий и теперь висел на потолке прямо над ними.
— О, это было бы прекрасно, — улыбнулась Кристина. — Спасибо.
Все-таки иногда даже Хильден бывает хорошим. Особенно когда ищет свою выгоду. Тут главное вовремя воспользоваться его любезностью и исчезнуть, прежде чем запоздало поймешь, в чем эта выгода заключалась.
Висящий на потолке Джафар наконец-то повернул голову и посмотрел вниз. Челка свисала ему на лицо; сам он сильно походил на человека-паука.
— Привет, Крис, — вежливо и всё так же бесцветно сказал он с высоты. Несмотря на позу, требующую усилий, в голосе его не было ни капли напряжения. — Ты не могла бы… быть так любезна, и принести мне обед? Иначе я до вечера не успею.
Кристина решила, что терять ей теперь точно нечего, и изобразила кроткую улыбку:
— Разумеется… мой ёжик! Непременно принесу.
После чего постаралась побыстрее покинуть поле худого мира, который, говорят, лучше доброй ссоры.
…Когда Джафар, мягко приземлившись на сцену, начал сматывать страховочный трос, музыкант Хильден, не удержавшись, насмешливо спросил:
— А Кристина что, действительно называет вас ёжиком? Какая восхитительная пошлость!
Джафар поднял на него тяжелый взгляд, секунду не моргал, а потом очень серьезно ответил:
— Я ее часто практикую. Думаете, о побоях Кристина вас в шутку предупреждала? Муж сказал «ёжиком», значит, без вариантов.
Пройдя мимо Хильдена, и чуть не задев его металлическим карабином, угрюмо и мечтательно добавил:
— Еще иногда солнышком… или зайчиком.
*
Копаясь в электрощитке и лениво прислушиваясь к звукам настраиваемой аппаратуры, Джафар по сложившейся за неделю привычке размышлял о покинутой им лаборатории. Он помнил, где стоял каждый контейнер, помнил, как включался каждый манипулятор, помнил, как туда с утра входила Тамара, и они начинали работать. Конструктор «собери аномала». Однажды она сказала… это была какая-то очень милая шутка… не помню?
Странно, вроде все эмоции теперь там, в несуществующем, но спасенном мире. Включая тоскливое сожаление, не оставляющее места ничему другому. А почему оно возникло? Чем у него кончилось с Тамарой? Это он тоже не помнил. Куда она вообще делась? С ними общались какие-то люди, настоящие, возможно, те самые анархисты и Сольвен. От них осталась теплая память, ныне обратившаяся в нудную, обесцвечивающую реальность тоску. Ещё он помнил, что потом его «внесло» в собственную личность, которая странным образом устраивалась на работу в Октагон. То есть, когда Вайжа его нашел после аварии, он в первом случае не помнил Тамару, а во втором — помнил. Непостижимо, но факт. Даже два факта.
Мысли неожиданно перескочили на тему, вызывающую отнюдь не черно-белые эмоции. Сейчас они, к удивлению Джафара, догоняли воспоминая о лабораторном креативе и совместном с Тамарой бдении.
Выходит, этот ехидный ошметок — это Кристинин бывший? Внешностью не особо хорош, пусть бы она и оригинальная — редкое сочетание грубых и тонких черт лица. Маленькие, умные глаза, тонкие губы, широкие нос и скулы. Обаятельный говнюк с незрелой претензией на духовность. И волосы осветляет. И желтые линзы носит… Разумеется, она его жалела! Она всех животных жалеет… Подобрала, небось, как кота с помойки. Но коты обычно благодарны. А когда жалеешь человеческое ничтожество, оно рано или поздно начинает мстить. Она, наверно, не сразу заметила. Он тоже в свое время не замечал…
Из прошлого, еще до смены всех миров, по обыкновению своему навязчиво всплыл облик его друга-диверсанта, тоже на букву «Х» — его тонкая, бледная, вечно обгоревшая на африканском солнце кожа, резкий звенящий смех, выцветшие до белизны редкие волосы и холодные, очень холодные серые глаза. Этого Джафару тоже было жалко. И однажды, когда в окрестностях Нгонга у них сломался джип, они чинили его полдня и сдружились. А потом… сломалась субординация. В городе Авампеноза, которую они называли Авалоном… И в итоге оказалось, что Хансен все это время вел подрывную деятельность и морочил Джафару голову, чтобы нейтрализовать его, как наиболее бдительного адепта порядка в их воинской части… Так тебе и надо, ёжик, зайчик и солнышко.
Джафар уронил отвертку. Все вокруг раздражало.
Наклонившись за отверткой, он краем глаза отметил странное движение — показалось, что со спины за его работой кто-то наблюдал. Джафар выпрямился и обернулся — никого. Точно не Хильден. Он и два его музыканта слишком далеко и заняты.
*
— И ты даже его обслуживать продолжаешь? — возмутилась Данка, не любящая ныне всех мужчин.
— Да просто еду отнесла… — рассеянно сказала Кристина, складывая контейнер в мойку и включая воду. Она решила, раз уж Джафар переселился к себе, то и она займет свою комнату в семнадцатом домике. А в «семейном» пусть живут Эйзен с Полиной, раз уж герцог социализировался и теперь каждый день ходит на работу.
— Вот! Он так и будет по бабам бегать, а ты — ему еду носить! — продолжала Данка; и тут же кокетливо добавила: — А меня Паша на концерт пригласил!
— Ты достойна лучшего, — непримиримо заметила Марина. — Паша какой-то такой…
— Какой?
— Слабохарактерный. И что-то в нем… не знаю… когда мужик за каждой бабой волочится, это говорит о его глупости и проблемах с психикой. Оно тебе надо?
— Девчонки, — тихо сказала Кристина. — Солист группы «Доска почета» — это бывший чел из нашей панк-банды «Мусорный бак».
— Прям карьерный рост! — ухмыльнулась Данка. — Подожди, это наш кудрявый ХариТола? — тут же насторожилась Данка. — Который… Как его… Хильден?
— Ну да…
— А кто это? — заинтересовалась Марина, не заставшая времен Кристининой юности.
— Да это ее первая любовь, — пояснила Данка. — Все по нему страдала. Напоказ он такой обаятельный и правильный, но для личной жизни абсолютно непригоден. Дурак удивительный… Наташка, сестра моя, даже решила, что когда он пропал весной — это он помер. А он, вишь, по гастролям поехал! А как ты его узнала? Он ведь шатеном был. А сейчас — сплошной пергидроль. И волосы выпрямил.
— По голосу, — буркнула Кристина. — Несмотря на сценический образ. Прикинь, он предложил мне на концерте самой спеть песню про нашу легенду… помнишь, про мертвую невесту?
— Это, небось, намек, — буркнула Данка. — Что ты не того выбрала.
— Да пошел он со своими намеками! — выпалила Марина. — Я вот хочу услышать Кристинкину песню, а не намеки какого-то Хильдена!
— Ну, я тогда ее написала, — пробормотала Кристина. — Когда была в него влюблена, а родители запрещали мне в группе играть и заставляли сидеть с братом. Вот я и придумала, как я красиво погибну. Или не я…
— Не спойлери! — приказала Марина. — Мы с Юркой хотим все сначала услышать.
— Ну ладно, — вздохнула Кристина, расставляя контейнер на сушилке. Интересно, подумала она, а Джафару эта песня понравится? Она поражалась, как ей вообще мог когда-то нравиться этот инфантильный жлоб Харитон. Он, конечно, талантлив, но… как-то нездорово. С обидой на весь мир. Как будто…
Что именно «как будто» у Кристины пока не получалось сформулировать. Только решила, что название «Мусорный бак» группе подходило больше.
*
Пока слушатели занимали свои места, Кристине казалось, что каждое событие сегодняшнего вечера имеет эхо или двойника. И каждый, кто проходил мимо нее, казалось, был буквой в некоей неизвестной, только сейчас рождающейся строке. И эта строка должна была быть закончена к вечеру.
— У меня, похоже, апофения, — призналась она Данке.
— Мужик тебе нужен нормальный, — пробурчала та.
— О, у Доронина апофения всегда, — обрадовалась Полина возможности поделиться. К странностям чужой психики она относилась с большой симпатией. Сегодня на нее напала слабость, нелюбовь к редким звукам, и она вообще сомневалась, останется ли слушать концерт.
— Может, это просто предчувствие? — спросила романтическая Марина. — Ты что-нибудь еще видишь?
Кристина покачала головой. Она видела только волнистую поверхность занавеса и размышляла о том, как будет стыдно ей за свое прошлое, если нынешние песни Хильдена откажутся неинтересными. Даже несмотря на то, что про ее знакомство с двумя людьми из этой группы мало кто знает.
Борис Юрьевич был в приподнятом настроении — он занял кресло в первом ряду и что-то доказывал Регине и Альберту, имеющим очень скептический вид. Саша Эстерхази пришел без семьи и уже потихонечку зевал, так как из всей музыки обычно предпочитал джаз и кантри, а вовсе не тот забойный рок, что ему сегодня обещали.
Чекава оживленно общался с Инессой и Катей, при этом явно оказывал внимание Кате и испытывал большое удовольствие от того, что это злило Инессу.
Люди не меняются, подумала Кристина, и тут же сама себя опровергла: Джафар, вместо того, чтобы стоять, как обычно, у стены, сел в крайнее кресло третьего ряда. Рядом с ним тут же села какая-то красивая новая девушка (как ее зовут? Кристина не помнила) и явно пыталась пообщаться. Джафар на нее не смотрел и отвечал с явной неохотой. Девушке это не нравилось. Видимо, одна из его коротких реплик отвратила красивую девушку окончательно, и она отвернулась, переключившись на госпитального санитара Мануэля.
От входа прошествовал веселый Павел Леонидович и занял место слева от Данки. Справа сидела Кристина, а справа от Кристины — сначала Марина, потом Полина, а рядом с ней Эйзен. Компания Оксаны расположилась сразу за ними и тоже была настроена скептически — малоизвестная группа, не раскрученная, Борису Юрьевичу ее, по всей видимости, во время поездки в город навязала администрация города, чтобы отчитаться о культурной работе на предприятиях области… или они сами навязались… или что… так или иначе, ездил Борис Юрьевич в город, общался с администрацией. А потом решил вспомнить молодость, да. Ну, что ж поделать, повспоминаем вместе с ним.
Свет постепенно мерк. Светотехником был Митяй, и Кристина очень надеялась, что он все сделает как надо.
— Приветствую собравшихся, — сказал Хильден.
В этом месте, наверно, полагалось взвыть от счастья всем стадионом, но стадиона у них не было, да и выть в поселке считалось зазорным — слишком много удивительных событий было пережито относительно молча, чтоб теперь орать при виде крашеного блондина с гитарой, тощего парня на басу и еще двоих с ударной установкой и клавишами.
Некоторое время Хильден говорил, что традиционный рок себя не исчерпал, что для знающих людей ничего не стоит запустить в его рамках бесконечный творческий процесс, что в стихах главное — сочетание звуков, которое и есть смысл.
Все задумались и, предположительно, зауважали. А Хильден тихо запел.
Время тихо скользит по перилам нехоженых лестниц.
Нам с тобой на ступенях рука к пустоте не стоять.
Нежный голос твой вязнет все глубже в единственной песне,
В ней на «быть иль не быть?» Отвечают извечное: «стать».
У Хильдена был приятный баритон довольно широкого диапазона и прекрасная вокальная техника. Однако Кристине его певческий голос всегда казался немного искусственным, а стихи — слишком самоуглубленными и не близкими широкой аудитории. В те времена, когда они общались, она ему как-то об этом сказала.
— Выходит, — сварливо ответил на это Хильден, — всё, что я делаю — зря?
— Этого я не говорила, — смутилась тогда Кристина.
— А для кого еще все это делать, как не для широкой аудитории? — укорил ее возлюбленный; так, словно широкой аудиторией была именно она, и от ее слов действительно зависело мнение его публики. Теперь она понимала, почему он это сказал. Тогда — нет.
Нас дорога сплела, словно звенья сюжетов и судеб.
Мы с тобою сражались за свет — поневоле друзья.
Я не ведал, что ты станешь мной,
и что мною вообще кто-то будет.
Но увидев тебя, осознал, что иначе нельзя.
Ты становишься мной, ты все больше становишься мною,
Так мечтают о чувстве вина, проливая на пол бахрому…
Под усталой стопой шелохнется в закате каноэ.
Сбросив тяжесть судьбы и письмо отослав никому.
Я ищу зародившийся слог в перепутьях Вселенной
Где из нижних миров рассыпается бархатный стук…
Ты становишься мной, как становится знак — переменной.
Гаснет свет, завершается миг, размыкается круг.
Ты закроешь меня в темной комнате лишних мгновений.
Переняв мою боль, мой кураж, и мою маету.
Ты сыграешь меня на дощатой некрашеной сцене.
…А вернувшись, за запертой дверью найдешь пустоту.
— Я думал, будет хуже, — серьезно сказал Рейнольд обернувшись к Кристине с переднего ряда. — А это даже и неплохо. Но на мой взгляд слишком… самоуглубленное и не для широкой публики.
— Угу, — кивнула Кристина. Выходило, что сначала она была широкой аудиторией, а теперь она отвечала за уровень творчества группы перед лицом широкой аудитории в лице Рэнни. Впрочем, Кристине было не привыкать к лишней ответственности.
— Что-то мне не хорошо, — пробормотала Полина. — Душно тут. И пахнет грибами.
Во время следующей песни Эйзен проводил Полину до выхода и довольно быстро вернулся.
— Авдотья вызвалась ее проводить, — объяснил он.
*
Авдотья действительно вышла на улицу покурить, а потом и передумала возвращаться. С точки зрения филолога тексты какой-то левой группы не представляли особенного интереса. А тут еще и человеку плохо. Лучше уж по свежему воздуху пройтись.
Когда они свернули на последний, оставшийся до дома отрезок пути, Полине вновь пришло сообщение от доброжелателя.
«Ты точно знаешь, где сейчас твой муж?»
— Да что ж такое! — с досадой воскликнула Полина. На этот раз она точно знала, где он.
— В чем дело? — проявила Авдотья Андреевна праздный интерес.
— Да какая-то сволочь все время пишет мне, что мой муж мне изменяет.
— Покажешь? — азартно спросила Авдотья Андреевна.
Решив, что профессиональная оценка текстов будет полезна в их расследовании, Полина протянула ей мобильник. Пролистав историю сообщений, Авдотья Андреевна задумалась, а потом произнесла:
— Человек этот пытается тебя эмоционально дестабилизировать… морально придавить. И маловероятно, что это кто-то из наших — они-то все в курсе, что сейчас твой супруг на концерте. Ты сделай вот что: ответь, что и впрямь застала его с любовницей. Допустим, с секретаршей Лесей… и жди — этот человек себя выдаст. Только сокрушайся понатуральнее.
— Я совершенно не умею врать, — смущенно призналась Полина.
— Ладно, — вздохнула Авдотья Андреевна. — Давай, я тебя буду изображать. Должно получиться.
…И, стоя под фонарем, обе женщины начали увлеченно сочинять эмоциональный ответ «доброжелателю».
*
— Спасибо! А теперь я хочу пригласить на сцену мою давнюю подругу и вообще, главную женщину в моей жизни — Кристину Косенкову! Она исполнит истинно жуткую песню про железную дорогу и неотделимую от нее судьбу человека!
Хильден простер руку в зал, и все повернулись к Кристине.
Надо же, не забыл.
Вылезая, она прошла мимо Джафара. А он отвернулся — так, словно она чужая. Зато Дима смотрел во все глаза.
Плохо, с тоской подумала Кристина. Неужели это теперь навсегда? Неужели ей никогда больше не придется сидеть рядом с Джафаром и смотреть, как он, сосредоточенно моргая и сдувая с носа длинную, острую челку, гнет фигурки из проволоки? Не придется лежать с ним под одеялом, когда за окном непогода, и ощущать томную утреннюю негу, уют и покой? Не придется смеяться вместе с ним и смотреть, как он подкалывает своего друга Лешу? Вот Лёша, кстати, в этом случае не простит его — как за себя, так и за Кристину. Сашка — тот да. Он будет пытаться до последнего его расшевелить…
Взяв протянутый микрофон, Кристина произнесла:
— Спасибо. Мне очень приятно, что я могу напугать всех сегодня вечером.
Ей захлопали. И гораздо сильнее, чем Хильдену, ведь он был пришлый, а Кристина была своя. Это было странно, потому что ее шутки обычно были так себе.
Правда, Джафар тоже хлопал. Что немного утешило.
Я спою, подумала она. Спою тебе, гаду, чтоб вытащить тебя к нам из скорлупы несуществующего мира. Песня как раз подходящая…
Долговязый Толя заиграл знакомое вступление. Так и не представленный Кристине клавишник взял первые аккорды — все те же. Так, словно и не было этих лет. И в то же время — были. Теперь эта песня будет исполняться с дистанции времени; смотреться будет через призму прожитого.
И Кристина поднесла к лицу еще теплый после руки Хильдена, обернутый черным чехлом микрофон.
Открой мне, смотритель;
Я — лунный свет, серебрящий шпалы,
Я родом из тела, разрушенного воздаяньем.
Я вышел из его горла волною алой.
Я — прах и печаль. Я печать на его молчаньи.
Воспитанный недеяньем, я фантастичен.
Как шум тумана,
Как голос поющей рыбы.
Я так одинок в толпе, что почти безличен -
Но помню в лицо всех из тех, кто сюда не прибыл.
Как лебедь, с воды взлетающий в иномирье,
Я чист, но в моей крови — отголоски зова
Четыре правды семи стихий, и четыре слова —
И тех, за кого я жил — до сих пор четыре.
Вода мне на вечные дни подарила омут
Огонь разогрел мои мысли, а воздух — тело
И лишь земля мне за всех ответила по-другому…
Взяла и вернуть обратно не захотела.
Ты видишь, смотритель,
Теперь я мечты бесплодней
Навек привязан к горячим рельсам дороги.
Нет кар для меня и нет благодати Господней.
Безгласен и слеп
Стою на твоем пороге.
Я весь — легенда, я песня о лютой доле.
Я послан ей как хранитель — на страх и жалость.
Той свадебной песни, что ныне уж затерялась
В разгонах стрелок и шпал, как в широком поле.
С тех пор раз в год, в полуночном мерцаньи звездном,
За темными стеклами плещется омут проклятья
Так быстро — еще немного и станет поздно -
И на колесе обрывки белого платья…
Повенчаны мы с судьбой — золотой и страшной,
Просмолены шпалы металлом,
Закрыта повесть.
И лишь для меня не закончился день вчерашний.
Открой мне, смотритель. Открой…
Здесь пройдет мой поезд.
В конце песни Хильден изобразил виртуозное соло на гитаре. Видимо, тренировался. Понятно, что они эту песню исполняли и без нее… ну и черт с ними. Зато у нее теперь есть запись, где поет она — Митяй снимает концерт.
Аплодировали все. Переглядывались и кивали.
Кристина была счастлива. Даже не посмотрела, хлопал ли ей Джафар. И только где-то на заднем плане билась мысль о том, что все эти образы — железная дорога, станционный смотритель, лирический герой, которого то ли приняла, то ли не приняла земля — все это было придумано ею куда раньше тех событий, что произошли после того, как книжка Гнедича наняла ее на работу сюда; а после все это было в ее жизни так или иначе… правда, под поезд она еще не попадала.
*
— Ой, какие страшности, — томно проскрипел Павел Леонидович и попытался схватить Данку за коленку. Настроения для предоставления коленки после такой песни у нее не было, но Павлу на это, конечно, было наплевать. Данке хотелось его придушить, но она терпела. Потому что через ряд от нее сидели племянники Вацлава, и они могли рассказать бармену о том, что она не одинока. Или, наоборот, о том, что она тратит время черт знает на кого. Поди пойми, что думает этот Вацлав.
Данка ждала, что вот сейчас придет Кристина, она сможет отвлечься разговором, и Павел Леонидович начнет вести себя приличнее.
Однако, допев песню, Кристина зачем-то ушла долговязым басистом за кулисы, и Хильден остался петь один, с клавишником и ударником. Они исполнили еще одну композицию, шуточную, зал развеселился и снова начал хлопать. Даже Павел Леонидович довольно хихикал.
Дана заметила, что в зале нет Вацлава, Афанасия, и Роберта. Неужели этот малохольный снова заблудился? Или ему эта музыка не нравится?
— Паш, убери свою похотливую руку с моей ноги, — пробурчала Данка.
— Ну что ты сразу? — обиделся Павел Леонидович. — Я, может, внимание проявляю!
— Засунь себе такое внимание знаешь, куда…
— Ну, как хочешь, — обиделся Павел Леонидович, поднялся и начал вылезать из кресельного ряда.
Данка уже хотела было вздохнуть с облегчением, но вдруг ощутила явственный запах дыма.
*
— Пожар! — тут же крикнул кто-то. — Горим!
Музыку на сцене смолкла.
Люди начали подниматься с мест. Кто-то закричал и даже запричитал - длинно, натужно и как-то совсем по-дурацки.
Данка оглянулась: действительно, с задних рядов подкрадывался дым, а секундой позже где-то там, в темноте, и полыхнуло. Миша и Юра оказались у очага возгорания через секунду: стянули рубашки, начали сбивать пламя. Чекава сорвал со стены огнетушитель и подбежал к ним.
Однако пока они тушили начало ряда, вспыхнула противоположная часть.
— Ой, мамочки, — пискнула Марина.
— Это поджог, — сказала Данка.
— Все сохраняем спокойствие! — крикнул Хильден в микрофон. — Организованно эвакуируемся в боковые двери!
А затем, бросив микрофон, устремился к дверям в первых рядах. К тому моменту Инесса уже добежала до правой боковой двери, а Орехов — до левой.
— Тут заперто!
— Тут тоже…
— И входная заперта! — крикнул Чекава.
Кто-то завизжал.
На сцену поднялся Борис Юрьевич, взял микрофон.
— Спокойно! — рявкнул он. — Пусть мужчины подойдут к правой двери; надо ее выбить.
— Она железная! — крикнул Чекава и тут же закашлялся — дыма становилось все больше, а огнетушитель у него закончился. Бросив его, он тоже пошел к дверям.
Эйзен, в силу собственной биографии боявшийся огня больше, чем люди неопытные, пытался унять дрожь в коленях, выглядеть спокойным и изобрести план спасения всех, однако, сколько он ни оглядывался, в голову приходила только позорная паника.
Четвертая дверь, за гримеркой, закрыта на замок снаружи. Окна — узкие и под самым потолком… Крыша… балки…Упавшая на плечо ладонь оборвала поток мыслей и заставила обернуться.
— Пойдём, подсадишь меня, - сказал Джафар, кивнув на железную лестницу, ведущую к одному из окон.
— Но ты там не пролезешь…
— Я постараюсь.
Эйзен хотел еще что-то сказать, но в окружающем паническом шуме это всё равно потерялось бы. Ужас, охвативший его, требовал что-то делать. Так почему бы не сделать это?
Они взбежали по железной лестнице. Встав ему на плечи, Джафар повернул ручку старой, еще в советские времена закрытой фрамуги. Ручка отвалилась. Джафар выругался; довольно громко и на арабском.
Тем временем у дверей образовалась давка.
Придавив голову к стеклу, Джафар и примерился к нише; плечи, похоже, и впрямь не пролезали. Раздумывая, как бы так извернуться, чтобы поместиться в ней (он бы смог, он был уверен, если б было за что зацепиться и от чего оттолкнуться, кроме держащего его за колени насмерть перепуганного, но все еще не утратившего сознание герцога Доронина. А спину уже припекало. И если ему припекало, то каково этому несчастному Доронину...
Джафар понимал, что осталось им всем примерно минут пять. Задние кресла уже пылали в восемь рядов, и это была не проводка. Хотя Борис Юрьевич с Альбертом наверняка будут сначала ругать его… если они все выживут, конечно.
Хорошо, что Кристина за кулисами. Она может закрыться в санузле и там даже выжить. А тогда можно будет поговорить о песне, которая побудила его вспомнить окончание собственного сна. На фоне этого понимания было особенно обидно умирать - запасные жизни закончились как-то не вовремя.
Отцепившись от герцога, Джафар подтянулся и кое-как уместил себя на покатой отмостке окна. Сняв футболку, он обмотал ей руку и аккуратно выдавил стекло.
Звук упавших осколков потерялся в дрожавших за его спиной криках отчаяния. Какое большое спасибо, что Лёша молчит! Золотой человек Лёша.
Дернувшись, Джафар высунул голову в пробитую дырку. Рама мешала; осколки впились в плечи.
Снаружи стояла тихая, мигающая редкими огоньками ночь. Темное звездное небо, окруженное беззвездной рамой из каменистых холмов. Дорожка, обсаженная кустами. Кто-то…
— Эй! Вацлав?
Тощий человек в черном поднял голову.
— Джафар? Привет. Что у вас там происходит?
Интерес и некоторая тревога в хриплом голосе театрального злодея, коим обладал их колоритный корчмарь, смотрелись так странно, что захотелось смеяться.
— Будем признательны, если ты нам откроешь дверь. Вон ту. Она на щеколде.
— Не вопрос…
Неспешно приблизившись к зданию клуба, Вацлав деловито ощупал дверь (значит, запер нас не корчмарь, решил Джафар) и отыскал засов. Подергал, чтобы разработать рычаг и понять, как он скользит (ну вот, точно не он), потом с явным усилием отодвинул.
— Осторожно! — крикнул Джафар.
Вацлав едва успел отскочить: безумная, кашляющая, орущая толпа, хлынувшая наружу вместе с клубами дыма, чуть не сбила его с ног.
Такие вот у меня шутки, подумал Джафар.
Спрыгнув с оконной ниши на металлическую решетку, механик надел футболку, подхватил Эйзена под свободную руку (другой рукой тот прижимал к лицу переднюю часть рубашки) и потащил — сначала вниз по железным ступеням, а потом — к выходу.
*
— Где моя жена? — спросил он у Марины, сам не узнавая своего хриплого от дыма голоса.
Погорельцы собрались снаружи клуба; из-под верхней притолоки двери, в которую они только что вышли, тянулся дым — пока еще плоским, серым языком поднимаясь вверх, но Джафар знал, что скоро он повалит черными клубами, маслянистыми на ощупь. Тогда войти будет уже нельзя.
Регина открыла вентиль ближайшего гидранта и дала задание Мише и Диме разматывать пожарный рукав. Борис Юрьевич вызывал пожарную службу.
— Так она из-за кулис не выходила, — всхлипнула Марина.
— Она и какой-то музыкант, тощий. Толя-жираф, по-моему, — вспомнила Данка. - Так его зовут.
Они стояли со слезящимися глазами, перемазанные сажей, и тоже ждали Кристину.
— А где твой кавалер? — спросил Данку Юрик.
Данка пожала плечами.
— Наверняка первым смылся, — сказала она без особого удивления. Затем огляделась — Джафар исчез. Вместо него, вытирая нос и лицо, приближался политый из гидранта Хильден.
— Там мой басист, — жалобно сказал он, кивнув на дверь. Его обесцвеченные волосы стали серыми, а звучный прежде баритон напоминал путешествие сыпучих продуктов по деревянной трубе. — И моя аппаратура!
— Дурак! — так же хрипло рявкнула Данка. — Там наша подруга! Зачем ты ее на сцену вытащил?
— Я вытащил? Она сама согласилась!
— Ты за нее отвечал, дебил…
Они начали ругаться.
Марина оглядывалась. Ей хотелось бежать и спасать Кристину, но вместе с этим она боялась двери. Оттуда уже появились клубы черного дыма и первые, первые, пока еще прозрачные языки пламени.
Глава 21. Окончание концерта
— Ты очень классно пела, я вспомнил, как это было тогда, — бормотал Толя, уводя Кристину в подсобку, часть из которой была гримерной. — Хильден просил тебе кое-что отдать…
Они вошли. Помещение было широким и узким. Здесь обычно хранили аппаратуру, реквизит и просто всякий хлам. Кое-что для изменения внешности — парики, косметику, маски.
Жираф начал рыться в ящиках, бормоча, что вот, сейчас, просто не помнит, куда положил.
Кристина подозревала, что он ищет книгу, которую она когда-то дала почитать Хильдену, а он так и не вернул. Ну не подарок же он хочет ей сделать… Хильден редко дарил девушкам подарки. Мог расщедриться на какие-нибудь дешевые духи в маленьком флакончике, или на бутылку вина. По настроению. Но в целом предпочитал «духовные приоритеты» — чтобы он морочил собеседнику голову, а его слушали бы, не возражая.
— Сейчас… куда же я его дел…
Сзади послышались тяжелые шаги. Толя выпрямился. Обернувшись на звук, Кристина увидела замершего в дверях Павла Леонидовича. Вопреки обыкновению, он не улыбался.
И вообще, странно вел себя этот Павел Леонидович. Взглядом, направленным в одну точку, он ловил что-то за спиной Кристины, не двигая глазами и даже не моргая. Лицо Павла Леонидовича окаменело и обвисло, а руки вроде бы и висели вдоль тела, а вроде бы тела и не касались. Павел Леонидович был в джинсах и синей просторной рубашке с черным галстуком. На всем этом, как показалось Кристине, мельтешило что-то белое.
Поморгав, она повернулась обратно, к Толе-Жирафу — чтобы попросить по-человечески объяснить, что происходит, однако Толя уже ничего не мог ей объяснить по-человечески — за время ее интереса к Павлу Леонидовичу он коренным образом преобразился.
Так-то, конечно, остался в своем, сценическом — черных джинсах и черной футболке. В отличие от прочих участников группы он не носил никаких металлических цепей, шипов и заклепок. И теперь Кристина поняла, почему.
*
Замерев возле гримерного столика, на Кристину смотрел человек, сплетенный из матово-белых стеблей, по текстуре напоминающих пастилу или зефир. Эти структуры плавно и гармонично повторяли контур человеческого тела, оставив на условном лице место лишь для янтарных, словно подсвеченных изнутри глаз.
— Я приглашал тебя (уже), — прозвучал голос в голове Кристины. Губы Толи (или того, во что он превратился), не шевелились. Фраза в голове Кристины прозвучала словно бы на двух уровнях — внешнем и внутреннем, растянутом на всю внешнюю фразу.
Так с ней давно, во сне, уже разговаривали. Когда она заблудилась и когда…
— Кто ты? — вспотев, мысленно спросила Кристина.
— Туэльде (Кхмив). Я — король сторнов (сейчас). Вот ты и с нами (вот, сейчас). Я звал тебя и долго искал (тогда). Я взял этих, которые как ты (куски). Их управляющие центры стали моими филиалами (всегда).
Кристина медленно холодела. Сбежать нельзя — путь закрыт впавшим в кататоническое состояние Павлом Леонидовичем. Возможно, он и есть «кусок», ставший «филиалом».
— Зачем ты это сделал? — севшим голосом спросила Кристина.
— Потому что это хорошо (отныне).
— Тебе хорошо?
— Нам хорошо. Твои мысли — хорошо. Ими можно двигаться. Мы это используем.
— Вы еще есть в лесу?
— Здесь только я (с этого года). Но я не один. Я научился ловить мысли (длинные, управляемые; не у всех).
— У меня неуправляемые?
— Да.
Изящный, сплетенный из зефирного макраме красавец-гриб с янтарными глазами. Страшный. Пахнущий сыростью. И почему-то дымом. Откуда-то был дым…
— Туэльде… Кхмив, — обратилась Кристина по имени, превозмогая холод, страх, и стараясь не обращать внимание на стекающий по спине пот.
— (Кхмив), — поправил он.
— Я не умею говорить вторым уровнем. Ты — аномал? Тебя создала Тамара?
— Моих предков (раньше). Мы живем здесь (долгое время). В лесу. Я научился вселяться в людей и собирать из них сети (в прошлом куске времени; год).
— В прошлом году?
— Я не умею говорить о времени на этом уровне.
Он почти как человек, ужаснулась Кристина. Но с другими ценностями. Ей представилась человеческая цивилизация, захваченная грибами (навсегда).
— Кого ты захватил?
— Павла (давно). Толю (давно-давно; год). Харитона Хильдена (давно, через Толю). Я делал сеть вокруг тебя (металл). Еще людей (иногда).
— Что тебе от меня нужно?
— Мысли (частые). Я собираю тех, кто оттуда (сейчас).
— Сейчас вашего этого… мира в скобках… больше нет, Туэльде! И я — не Тамара!
Кристину затрясло. Воспоминание из детства. Когда тебя окружают люди. И ты ничего не можешь сделать.
Музыка за дверью давно смолкла, теперь были слышны только крики и их эхо. Там, в зале, происходило что-то нехорошее. Дыма в подсобке стало больше.
Кто-то кричал «нас закрыли» или нечто в этом роде. Меня тоже закрыли, подумала Кристина. И Павел Леонидович в дверях стоит, как злокачественный тромб, незыблемо.
— Наш мир существовать здесь (будущее), — сказал бывший Толя, ныне Туэльде (Кхмив).
— Мне надо выйти, — сказала Кристина. — Спасти людей.
— В этом нет смысла, — сказал король сторнов. — Наш второй не выпустит тебя (вообще).
Слова Туэльде пордолжали звучать наслаиваться друг на друга в ее голове, и все они были про сторнов. Сплетенный из грибницы мысленный собеседник вытянул вперед белые, оплетенные зефирными тяжами, словно венами, руки, с которых тут же упали перчатки. Пальцы начали удлиняться (откуда он берет столько влаги? Или это воздух?).
Металл! Осмотревшись кругом, Кристина поняла, что прибрались в подсобке хорошо — ничего металлического не осталось, кроме дверных ручек.
Всякий ли металл действует на сторнов? Кристина носила два кольца — серебряное, помолвочное, и золотое — обручальное. Вряд ли золото эффективно… Но выбора нет. Еще серьги… это вообще бижутерия…
Постепенно снимая с себя украшения, Кристина нащупывала дверь в туалет. Тут еще ручка железная, хорошо… старая железная ручка.
— Что ты делаешь (сейчас)? — пришла в ее голову со стороны обеспокоенная мысль.
Прицелившись, она размахнулась бросила все, что собрала в руке; украшения разлетелись веером; что-то попало прямо в белое лицо.
Не глядя на последствия, Кристина юркнула в дверь за спиной и закрыла дверь на металлический шпингалет. Облегчения она, однако, не испытала — сюда, видимо, по канализационным трубам, очень хорошо долетали крики «пожар!». И еще доходил дым. Вместе с гудением огня, пожирающего зрительный зал.
Кристина знала, что из санузла был еще один выход. Наружу. И там, снаружи, она знала, висит огромный ржавый замок, который на ее памяти не открывали никогда.
*
Рассматривая дверь с этим замком, Джафар пытался вспомнить, есть ли у него подходящий ключ. Впрочем, даже если и есть. Он все равно не успеет за ним сходить. И не успеет найти лом, чтобы сбить замок. А монтировкой железную дверь не возьмешь.
Если он сейчас не найдет решение, ему придется дальше жить без Кристины. Совсем. Он постоянно теряет людей… постоянно. Впрочем, есть еще одна дверь. Левая. Там меньше дыма.
Реализация внезапно возникшего плана заняла у Джафара секунд десять.
Сначала отобрать у Рейнольда куртку, укрыться ей. Вытащить из ближайшего щита монтировку, что там была прицеплена вместо положенного ломика с незапамятных времен. Встать под ледяную струю от пожарного гидранта. Потом к левой двери. Вацлав, оказывается, открыл и ее…
Внутри ни черта не видно, все в дыму. Жарко. Набрать воздух, задержать дыхание. Рассчитать движения до сцены, закрыть глаза, забраться на нее ощупью. Где-то здесь кулисы… до них еще не добрался огонь. Дверь в подсобку…
А если Кристины там нет? Если она вышла, просто он не заметил?
Открыть глаза. Глаза щиплет, но здесь пока есть, чем дышать. Вдох сквозь льняную курточную ткань. В комнате горит свет, и в дверном проеме виднеется силуэт человека. Возможно, из-за него Кристина не может выйти…
Оттолкнув человека — тот рухнул упруго, как резиновый манекен — Джафар ворвался в помещение. То, что он там увидел, чуть было не лишило его остатков здравого смысла.
*
Комната была заполнена легким дымком — довольно большая, она еще не успела принять участие в возгорании всего клуба — и на первый взгляд выглядела лишенной всякой жизни. Джафар узнал шишку, которую они некогда уронили на Чекаву — шишка лежала себе на полке.
Прямо под ней, на старом истоптанном паласе, пузырилось черное продолговатое пятно длиною с человека; при ближайшем рассмотрении стало ясно, что каркасом его некогда и был человеческий скелет. Пятно окружали спутанные белые нити толщиной от нескольких микрон до человеческого пальца. И знакомые ошметки белой «ваты».
Секунду Джафар думал, что это Кристина, и все, что ему остается — это сгореть тут вместе с ее останками. Однако тут же появились сомнения — его жена никогда не одевалась в то, остатки чего плавали в коричневой луже растворенного протеина.
Не вполне осознавая, что делает, Джафар бросился к двери туалета — ручка тоже была в белых хлопьях — и распахнул ее.
*
Кристина сжалась в комок на крышке унитаза, непрерывно раскачиваясь и, кажется, молясь.
Он понял, что надо выдержать паузу. Закрыл дверь.
— Крис, это Джафар.
Она опустила сжатые кулаки и медленно подняла голову.
— Джафар?
Он подошел к раковине, заткнул ее клапаном и на максимум выкрутил воду.
— Мы должны отсюда выйти, — сказал он сухо. — У меня за спиной горит весь клуб.
— Дверь заперта, — обреченно напомнила Кристина, кивнув себе за спину.
Несмотря на абсолютно безвыходное положение, ей стало легче. Он пришел. Он прошел сквозь огонь, чтобы ее спасти. Или просто увидеть. Она смотрела на него, пытаясь насмотреться напоследок.
…Вернувшись в подсобку, они увидели сидящего на полу Павла Леонидовича. Он кашлял и беспрестанно повторял:
— Как мы выйдем? Как мы выйдем?
И размазывал слезы.
Выглянув в зал, Джафар понял, что никак. И что лучше запереть дверь, подложив под нее мокрое покрывало, снятое со старого кресла.
Подняв Павла Леонидовича за ворот, втолкнул в его в санузел и усадил в ванну — чугунную, еще советских времен.
Кристине же сказал:
— Сиди здесь. Я посмотрю…
— Нет, — Кристина схватила его за мокрый рукав. — Не оставляй меня… с ним. И… если ты уйдешь, ты не вернешься.
В ее словах, конечно, был резон. Там, за дверью, все равно некуда было идти. А здесь они могут какое-то время продержаться, пока огонь не потушат. А если нет… что ж, тогда они, по крайней мере, умрут вместе.
— Ладно, — сказал Джафар. — Надеюсь, что когда наши благородные останки найдут в этом сортире, то не перепутают с трусливым остовом Павла Леонидовича.
Кристина засмеялась.
Заткнув щель под дверью санузла мокрой курткой и присев на краешек мокрой ванны, Джафар обнял жену и начал соображать, что еще можно сделать.
За их спинами жалобно стенал и кашлял Павел Леонидович.
*
Афанасий в тот вечер концерт проигнорировал. Не было ни сил, ни желания. Находясь рядом с «испорченным» приключениями Джафаром, он испытывал вину за те проблемы, которые принёс хорошим людям. Таким образом вместо увеселений он решил предаться аскезе и умерщвлению разума: закончить пару инженерных планов и один отчёт. Однако где-то на середине погружения в первый план постучался Роберт. Был он какой-то муторный, потерянный и вздрагивал от каждого шороха. Потом спросил, как найти Павла Леонидовича, получил ответ и ушел. Следом зашел Единоверыч, потом Вацлав, у которого сломался коктейльный аппарат. Афанасий отправился чинить, а когда шел обратно, то тот же Вацлав мрачно сообщил ему, что клуб горит, и что внутри еще есть люди, и объяснил, кто они.
Тогда-то на Афанасия и снизошло некое прозрение. Весь его последующий путь обозначился перед ним поэтапно.
Оставив Вацлава, он побежал к мастерской.
*
Кристина сидела с закрытыми глазами, дыша через мокрую тряпку. Джафар, одной рукой прижимая к лицу такую же тряпку, пытался монтировкой подцепить дверь. Ничего другого ему в голову не пришло.
Жара усиливалась, и Павел Леонидович, замотав в мокрое полотенце всю голову, подавал советы из ванны, куда непрерывно лилась вода.
— У нас есть еще минут пятнадцать, — сказал Джафар, вытирая слезящиеся глаза. — Кристина…
— М? — спросила она из-под тряпки.
— Я должен тебе это сказать, прежде чем…, а то возможно, случая больше не представится.
— М.
— Когда ты пела песню, я вспомнил, что я не сделал… и почему Вайжа Севитальде всю жизнь был одинок.
— И почему же?
— После моего ухода Тамара стала его невестой. И… это она погибла на железной дороге неизвестным мне образом. А Вайжа себе больше так никого и не нашел… на долгие годы. Поэтому когда мы встретились, он был один.
От неожиданности Кристина вдохнула слишком много дыма и тут же закашлялась. Вскочила.
— Но тогда… тогда мы тут не умрем!!!
— Почему? — с некоторой даже обидой возопил Павел Леонидович.
Джафар не успел ничего спросить — услышав некий звук с той стороны двери, он переключил внимание на более актуальные события.
Вслед за тем все трое услышали скрип, осыпание ржавчины, облако пыли… и приросшая за сорок лет дверь с оглушительным скрежетом отворилась наружу, выпустив дым и впустив невероятно сладкий и прохладный ночной воздух.
За дверью в пыльной темноте виднелся взъерошенный и очень серьезный Афанасий, освещенный мерцающими отблесками пламени. В одной руке у него была связка ключей и баллончик со смазочной жидкостью, в другой — огромный ржавый замок.
*
— Фаня! — хрипло крикнула Кристина, кидаясь ему на шею.
— Вы живы, — выдохнул Афанасий. — Это хорошо.
Растолкав Джафара и Кристину, выскочил Павел Леонидович, размахивая мокрым полотенцем.
— Спасибо, спасибо! — орал он, почти не прерываясь на кашель, но все еще не выпуская мокрое полотенце. — Я уж думал, всё! Афанасий, как вас благодарить? Боже мой, боже мой…
Кивнув, Афанасий спросил:
— А где Толик? Этот ваш Хильден громко орал и особенно просил спасти его.
— А вот…
Джафар нырнул обратно в задымленный туалет, открыл дверь в помещение. Несколько секунд ждал, пока выйдет сочащийся дым, потом кивком подозвал своего спасителя.
— В таком вот виде, — пояснил он, кивнув на черные ребра, возвышавшиеся над черной, дымящейся лужей, уже частично впитавшейся в палас.
Секунду Афанасий стоял, замерев в шоке, а потом развернулся и выскочил наружу. Там он ловко поймал беснующегося счетовода за воротник и притянул к себе.
— Ты, — прокричал он, — я знаю, кто ты! Ты, … убил мою жену! Ты, кобель вонючий, встречался с ней! Я догадался, б…! Павел Леонидович Унжеров! П. Л. Унжер! Плунжер, говно такое, это ты! И ты так же точно сейчас растворил Хильденовского басиста! В жижу, б…!
С нечеловеческой силой приподняв корпулентного делопроизводителя над землей, Афанасий втолкнул его обратно в дымящийся туалет, поднял с земли замок и вставил его дужку обратно в петли.
Дверь задрожала от ударов изнутри.
*
— Выпусти его, — сказал Джафар.
Афанасий ответил ему безумным взглядом. Оба они в отблесках пламени показались Кристине отсылкой к сценам из Дантовского «Ада».
— Выпусти, — повторил Джафар. — Тебе будет трудно с этим жить.
— Почему это?! — всё еще в гневе крикнул Афанасий. — Он убил, а я — не могу?!
— Ты — не можешь, — мягко подтвердил Джафар. — Могу я. Я вырос с кодексом воина, и смерть плохого человека абсолютно не тревожит мои нравственные устои.
— Мои тоже! — не сдавался Афанасий, однако уверенности в его голосе поубавилось.
— Ты воспитан в гуманистической парадигме, — скучно возразил Джафар. — Будешь потом раскаиваться. И спрашивать меня, кто решает, насколько плох человек. А я тебе отвечу, что решаю я, и вообще…
— Но он убил мою жену!
Джафар повернулся к Кристине, и она истолковала это как просьбу объяснить; Джафар давно понял, что теперь ей известно больше, чем раньше.
Кристина откашлялась.
— Не он убил, — сказала она. — Он только носитель. Раб. Слуга. Часть колонии. Его поработил король сторнов.
— Кто? — опешил Афанасий, еще не полностью вписавший в свои представления о мире здешнюю реальность.
— Главный гриб.
— Но Тася…
— Тася и была королем! — озвучила Кристина свою догадку. — Или королевой, у сторонов нет пола. Точнее, они гермафродиты, как грибы и большинство растений. Таким образом, использовав оболочку один раз, августейшая особа сбрасывает ее и вселяется обратно в носителя. Носитель не знает об этом, пока не обратится в обычного сторна. Носителем можно стать, если таскаешь на себе тридерис больше трех лет.
— Но как… О, черт!
Вспомнив про Павла Леонидовича, Афанасий бросился к замку, выдернул его и открыл дверь. Павел Леонидович выпал оттуда полуживой и сразу же ухватился за стену.
— Давайте отойдем, — сказал Джафар, сгребая его за ворот. — Сейчас эта кладка начнет сыпаться.
…Кристина прислушалась. Сквозь треск и гул огня теперь уже явственно слышались приближающиеся сирены пожарного расчета.
*
— Кристина!
На ней одновременно повисли Марина и Даная.
— У тебя все волосы в саже…
— Мы все, как копченые воблы!
Спасенных постепенно окружали жители поселка. Передав миссию тушения настоящим пожарным, люди посчитали друг друга и расслабились. Все знали, что погиб только один, и тот — чужой. Про него говорили — задохнулся в дыму, однако глава «Доски почета», Харитон Шильдиков, известный под псевдонимом Хильден, подозревал что-то иное и с этим подозрением поглядывал на всех. Правда, артистично сокрушался он только в присутствии собственной группы.
— Неудивительно, — говорила Данка, как только ее ввели в курс дела. — Хильден наверняка тоже стал рабом этого Туэльде! Не зря же он выкрасил волосы в белый и носит желтые линзы. Он оказался морально нестойким, как мы и подозревали.
— Но он — не носитель, — сказала Марина. — У него нашего кулона с тридерисом нет.
— А может, был, но теперь нет? — возразила Данка, — И вообще — куда делся сам король-растворитель, если Толя-Жираф растворился раньше, чем задохнулся бы?
Все пожали плечами. Все не знали, куда он делся.
Подошел сонный Орлов в кителе, на брошенном на пижаму; он тоже не был на концерте и даже не собирался туда, но теперь ему предстояло разгребать последствия.
— Ни на минуту вас оставить нельзя, — проворчал он. — Где Боря?
Ему указали на окруженного толпой Бориса Юрьевича и Регину; он удалился на совещание.
Данка огляделась.
— Слушайте, а где мой кавалер… Как его… Плунжер?
Под деревом, куда временно сгрузили наиболее пострадавшего, было пусто.
— Носитель грибабельности деликатно удалился, — весело прокомментировал Джафар.
— Убежал друг твоего сердца, — скривившись, сказал Данке Вацлав.
— Угу. Зато ты здесь, — буркнула Данка. — Спаситель человечества.
— Я был лишь орудием в руках Джафара Рэймисовича, — криво усмехнувшись, возразил Вацлав. — Снаружи-то не было видно, как вы горите. Так что спас вас все-таки он.
— Да ну тебя, — отмахнулась Данка. — И свой сарказм себе знаешь, куда засунь…
Вацлав хрипло рассмеялся.
— Когда сменишь гнев на милость, я тебе кое-что расскажу, — пообещал он и вдруг, повернувшись к толпящимся вокруг поселянам, зычно крикнул:
— Почтенные граждане базы Солнечное! Предлагаю отметить наше чудесное спасение в «Гробнице»!!! Ваша светлость?
Он почтительно обернулся к Эйзену. Тот понимающе махнул рукой:
— Сегодня можно…
Вацлав снова повернулся к собравшимся и объявил громче:
— Его светлость герцог Эйзенвильский, урожденный Алексей Федорович Доронин, известный как Эйзен Лимарран Раунбергер, он же регент Эйзен, сегодня разрешает нам принимать внутрь ГОРЯЧИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ!
— А меня опять не спросили, — с сожалением произнёс Рэнни, пытаясь мокрыми пальцами расчесать свои длинные волосы, шершавые от копоти и местами запекшиеся от долетевших из зала искр.
— А ты, ваше величество, их и не запрещал! — сказал регент, хлопнув его по плечу.
*
Возвращались всей компанией уже поздно, когда минул час ночи. Небо было ясным, дым распределился по лощинам, заглушая запах июльских цветов, и каждый из счастливо спасенных вспоминал детали собственного избавления. Тихо смеялись. Перед тем, как разойтись по домам, Джафар вдруг сказал:
— А можно я на правах супергероя позволю себе некоторую вольность?
Не услышав возражений, он притянул к себе Кристину с Эйзеном и под общий хохот поцеловал в губы — сначала ее, потом его. Кристина немного ошалела от такого напора, а Эйзен рассмеялся и спросил:
— Так что, твой этот… лиминальный кризис закончился?
Джафар развел руками.
— Похоже на то.
Глава 22. Утро
К завтраку всем в столовой выдали коктейль «для поддержания иммунитета» — зеленую жидкость из шпината и фруктов с молочной сывороткой и витаминными добавками. Жидкость получилась вкусной, поэтому никто не отказывался.
— Вот что мне нравится в нашем герцоге, — рассуждал Орехов-Грецкий на всю столовую, — так это чисто советская забота о людях, но без советского лицемерия. Пострадали — получите заботу и усложни… успокоительное. И компенсацию, компенсацию он тоже обещал.
— Это он вам обещал, — склочно заметил потрепанный и закопченый Хильден, которого с двумя его музыкантами оставили в поселке помыться. — А нам теперь вспоминать этот ужас и нового человека искать в группу. Да этот Толик, он же со мной был со дня основания практически! Мы с ним одну палатку делили на музыкальных фестивалях! — причитал Хильден. При этом в его голосе было не столько горе, сколько обвинение. — У него из родных только двоюродная сестра, и с той он уже десять лет не общался, как я ее найду? В договоре у нас любой форс-мажор карается только расторжением договора, и я, творческий человек, был вынужден на это согласиться…
Хильден сидел в простых джинсах и футболке, с обвисшими серыми волосами, без желтых линз, и вовсе не походил теперь на свой вчерашний сценический образ.
Орехов слушал его вполуха — пил коктейль и под столом прикармливал кота начинками от пельменей. Он знал, что Хильдену выплатили и за концерт, и за беспокойство, и за аппаратуру. И даже похороны Толи-Жирафа щедрый герцог обещал оплатить. Его, как жителя поселка, волновало совсем другое.
Музыканты завтра уедут, думал он. А мы останемся.
*
— Итак, никто из присутствующих нас снаружи запереть не мог, — за столиком у окна рассуждала Данка. — Преступника надо искать среди тех, кого не было.
— Да много кого не было, — сказала Кристина, с сожалением глядя на свой исчезающий коктейль. — Еремей, Весло, тетя Таня… Полина с Авдотьей, кстати, тоже ушли. Тася Светложук с подругами не приходила, Афоня, Роберт, Вацлав…
— Это должен быть тот, кто в предыдущие дни приходил и наладил в креслах систему автоподжога, а на концерт не пришел. Или пришел сначала, а ушел в середине.
— Вацлав и Афоня отпадают, — сказала Кристина.
— Ничего подобного! Они тоже могли быть порабощены грибом, а потом прийти в себя и ничего не помнить.
— Нужны те, кто контактировал с Пашей, — рассудила Данка. — Подобно жене Афанасия. Кстати, если Жираф растаял после того, как ты кинула в него металлическими кольцами, то после чего растворилась жена Афанасия?
— Так у нее дома никто металлические предметы не убирал. Могла ручку от тумбочки случайно проглоти… зацепить, например…
— А зачем она вообще стала Туэльде?
— Так сторны же давно поняли, что здесь небезопасно, и пытаются распространиться.
— Туэльде объяснил, зачем им Кристина?
— Ну, вроде бы я эмпат с широким сознанием, поэтому способна понять их и поверить, что они есть, поэтому обеспечивать им связь с людьми (всегда). Но при этом я тоже должна быть сторном (долго; насовсем). Потому что так красивее и удобнее (будет).
Кристина бессознательно копировала речь короля сторнов.
— Вот гады, — в сердцах сказала Данка.
— Они считают воплощение в себя — благом и искренне не понимают, почему мы уничтожаем их за это (пока что). Это как религия. Они не злые на самом-то деле. Просто они — грибы (медленно).
— Какой ужас, — воскликнула Марина.
В поисках подозрительных деталей Кристина многократно прокручивала в мозгу вчерашний день. Получалось, что подозрительного было либо очень много, если к каждой детали цепляться, либо вообще не было.
Моменты вчерашних происшествий все еще стояли перед глазами, и когда вчера она сказала об этом Джафару, сидя на кухне после сеанса смывки с себя копоти, он предложил лучший способ терапии.
— Для расслабления можно предаться, например, необузданному разврату. Мы уже дней десять интимно не общались, более того — я даже не думал об этом!
— Да ты на меня вообще не смотрел! — тут же предъявила претензию Кристина.
— Виноват. Я смотрел внутрь себя, — согласился Джафар. — Но надеюсь, у меня получилось никого серьезно не обидеть. А теперь я снова всех люблю.
— И что, ты вожделеешь прямо всю базу? — подколол его Эйзен. Сидя в халате и расчесывая мокрые волосы, он выглядел бледным, усталым, но веселым.
— Ну… почти, — скорбно признался Джафар. — Быки и бараны, например, мне не нравятся. Да и я им не очень.
Эйзен фыркнул.
— А я думала, ты более привередлив, — со смехом сказала Кристина.
— В обычном режиме да, — сказал Джафар, привлекая жену к себе. — Но герой после подвига — совсем другое существо…
Обнаружив его руки у себя под футболкой, Кристина вдруг вспомнила слова гуманистов про то, что человеку дан разум, чтобы управлять инстинктами. На самом деле, подумала она, разум нужен, чтобы эти инстинкты оправдывать.
Эйзен отложил расческу, снял с нее длинный волос, скатал в шарик, завернул в бумажку и аккуратно выбросил в стоящее в углу зеленое ведро.
— Вы только мне Полинку не разбудите, — вполголоса предупредил он. — Ей лучше узнать о наших приключениях утром.
— Ты можешь к нам присоединиться и сам контролировать звук, — промурлыкал Джафар. — Если Крис не возражает.
Кристина после пережитого была в таком состоянии, что первый раз подумала о том, что она бы, наверно, и не возражала…
Эйзен, однако, покрутил пальцем у виска.
— Если я присоединюсь, — сказал он веско, — то боюсь, я как раз-таки не смогу контролировать звук!
Они старались смеяться тихо, однако Джафар, прикрыв глаза, томно проворковал:
— Лешенька, я готов пережить еще два пожара, чтобы услышать такое признание… от вашей светлости.
Тут Кристина не выдержала и громко пискнула. Эйзен тихо отсмеялся, хотел ей что-то сказать, но потом махнул рукой и пошел наливать себе воды.
— Я кажется знаю, — сообщил он, — кто клевещет на меня Полинке.
— Это не Леся, — сказала Кристина, перемещая руки Джафара на свою талию, чтоб не отвлекали от разговора. — Скорее всего.
— Не Леся, — кивнул Эйзен. — Но мы с Орловым пришли к выводу, что это кто-то из наших.
*
— Мы с Авдотьей предположили, что это не кто-то из наших, — сказала Полина за завтраком. Ее тонкое лицо стало более костистым и отдавало инопланетной зеленью, утренний салат в нее не очень лез, зато коктейль она выпила с большим удовольствием. — Потому что сообщения приходят даже тогда, когда мы вместе, и все это видят.
— А твой муж сделал другой вывод, — сказала Кристина. — Он вчера после пожара это сказал.
— Вы вообще там долго сидели? Ты выглядишь не очень выспавшейся, — с намеком сказала Данка.
— До часу где-то… Потом спать пошли. Но с Яшей особо не поспишь, — сообщила Кристина. — Адреналин у него закончился примерно в три ночи, а тестостерон, похоже, не закончится никогда. Я поэтому и за столик к вам села, чтоб хоть обмену веществ не мешал.
Действительно, Эйзен, Джафар и Афанасий сидели за соседним столом. Эйзен оделся в черный льняной костюм свободного покроя и, в знак траура, снял все украшения, кроме нательного крестика и обручального кольца. Афанасий был одет в рабочий комбинезон, Джафар, не считавший социальные драмы поводом для смены костюма, облачился привычные джинсы и серую застиранную футболку.
— Ну, годам к шестидесяти, наверное, поменьше станет, — предрекла Данка. — А мне вот не с кем бодрствовать по ночам. Вацлав обещал что-то объяснить, но мне кажется, это даже слушать не стоит.
— А ты все-таки послушай, — заботливо напутствовала ее Марина. — Вдруг он встретил свою великую любовь, и теперь…
— А еще это может иметь отношение к нашему расследованию, — перебил ее подошедший к ним Эйзен. Ему понадобилась соль.
— Это ты про анонимщика? — пренебрежительно сказала Данка, — Ну понятно, это какая-то баба, которая от тебя без ума и хочет развести тебя с Полиной.
— Наоборот, — сказал Эйзен, взяв солонку и внимательно рассматривая изображенный на ней шампиньон (перечницах с красным перцем в столовой был изображен мухомор, на черном перце — груздь, а на молотых травах — строфария сине-зеленая). — Анонимщик хочет, чтобы Полина была здесь, со мной.
— И зачем это ему?
Эйзен тряхнул светлыми волосами и перевел взгляд вверх, словно хотел попросить у Всевышнего душевной стойкости. С потолка столовой на него взирали хоть и незыблемые, но потускневшие и облезлые хлеборобы, трактора и доярки, а с одной фрески глядел молодой и полный руководящего энтузиазма Леонид Ильич, простирающий указующую длань над тучно колосящейся нивой. Все они смотрелись так, словно пришли из мира Октагона, закрывшегося не весной, а лет тридцать назад.
Вздохнув, Эйзен перевел взгляд на девушек и ответил:
— Он хочет нас всех убить. Дамы, вы не против, если я одолжу солонку?
*
После отъезда пожарных руины дымились целое утро и еще половину дня. Та часть, где была сцена, полностью сгореть не успела, и подойдя к ней, Кристина долго смотрела на разрушенную подсобку, пытаясь осознать вчерашнее.
Здесь она, выходит, была. Если бы не редкое стечение обстоятельств, могла бы погибнуть, но не просто так, а предварительно поговорив с непонятным мистическим существом. Где-то внутри этих развалин лежат два ее кольца, возможно, сплавленные в нечто бесформенное.
— Мне нужно с вами поговорить, Кристина Валерьевна.
Орлов.
— Да, конечно.
Они прошли в полицейский домик, и там Кристина долго и подробно излагала пережитое. Орлова не удивляло ничего — ни говорящие грибы, ни одержимые ими люди.
— Как вы считаете, Туэльде не мог вселиться в вас? — спросил он спокойно.
— Пока что я ничего не чувствую. И даже, говорят, не веду себя странно. Мы думаем, что он вселяется только в тех, кто синхронизирует свое время с их миром путем ношения грибных сеточек. Я никогда не носила их.
— Кто так думает?
— Алексей Федорович и Джафар Рэймисович.
— Как вы думаете, кто мог устроить поджог?
Вот за такие вопросы Кристина не любила следователей. Они предполагали, что она готова оклеветать людей, с которыми работала.
— Тот, кто в предыдущие дни имел доступ внутрь, а вечером находился снаружи.
— Но если он был одержим, то мог находиться и внутри.
— Об этом я не подумала. Я видела двоих одержимых. И одного… время от времени.
— Вот список. Кто подходит под ваше описание?
Кристина внимательно прочитала список.
— Сфоткать можно? Я должна подумать. Что-то такое… в голове мелькает…
Цену смутным воспоминаниям Орлов знал хорошо,
— Когда вспомните, сразу дайте знать. У нас не так много времени. Вы же понимаете, что мы в опасности?
*
Раздраженная, Кристина двинулась домой, и опять мимо руин. Хорошо, что сегодня воскресенье. Работать она не смогла бы, хотя на ферме, в отличие от культмассового сектора, все благополучно, и работы не очень много.
— Значит, ты вышла замуж за мечту каждой юной девицы? Кстати, ты не спрашивала, белый конь у него есть?
— И тебе доброе утро, — сказала Кристина.
Хильден позавтракал, причесался и теперь, по своему обыкновению, готов был унизить все человечество.
— Да доброе-то оно доброе, — решил Хильден на время примириться с человечеством. — С тобой, я смотрю, уже поговорили наши доблестные органы? Чуть не сказал «половые»…
— Поговорили.
— Правда, этот ваш Орлов похож на майора Пронина? Я, грешным делом, думал, что его хоть зовут по-другому…, но тут он ка-ак представился!
— Кстати, — вспомнила Кристина, — Джафар не умеет ездить на лошадях. Совсем.
— Я тоже не умею, — сказал Хильден. — Один раз сел, в далёком детстве, почувствовал себя глупо и слез.
— Можешь еще раз почувствовать себя глупо, — Кристина кивнула в сторону фермы, — вон конюшня.
— Нет уж, спасибо!
Хильден хотел уже было пройти мимо, но не смог.
— А кстати, — как будто бы вспомнил он, — что у вас тут за алтарные шашни с белыми грибами? Они проникают в мозг?
Кристине сильно, до смерти захотелось показать этому человеку настоящего сторна. В темном лесу. Сырого, ядовитого и разбивающего напополам человеческие мысли. После этого зрелища, подумала она, сразу взрослеешь. Понимаешь, как много ты еще не знаешь о мире. О двух мирах. И не только ты сам, но и все человечество.
— У нас в лесу живут мыслящие грибы, — просто объяснила она. — Они жрут людей, чтобы сделать их счастливыми.
— А вы несчастны?
— Как видишь, — развела руками Кристина.- Приходится выходить замуж за принца на белом коне, чтоб хоть немного себя порадовать.
— Боюсь, этот рецепт не для меня, — пошутил Хильден. — А других у тебя нет?
— Мужиков?
— Ну, Крис, — укоризненно покачал головой бывший возлюбленный. — Разве я посмел бы оскорбить такими вопросами почтенную даму?
— Ты можешь оскорбить не только вопросами, но и ответами, — заметила Кристина, поразившись, как привычно они вошли в колею взаимных подначек. Наверно, именно такой стиль некоторые люди называют своим богатым внутренним миром и считают, что ради такой дискуссии любой собеседник должен заложить душу, пожертвовать будущим, настоящим и прошлым.
— Так пусть попробуют оскорбить меня в ответ, — сказал Хильден. — Я не против.
— Очень надо! — пробурчала Кристина и первый раз за время их общения действительно развернулась и пошла прочь.
— Так чего, — рассмеялся ей вслед Хильден, — за грибами не идем?
*
Подходя к ферме, она уже было решила, что счастливо отделалась, но воскресенье было днем посетителей.
— Доброго денечка, — произнёс кто-то со знакомыми, довольно специфическими интонациями.
Кристина вежливо остановилась.
— Привет, Весло! Как ты провел вчерашний вечер?
— Благодарствую за заботу, — улыбнулся бывший зек, показав неполный набор зубов. — На палеве не светился. И вам фартануло, что при своих остались. Вроде, чужака одного зажмурили?
— Один из музыкантов, — грустно подтвердила. Кристина.
— Так это его типа грибной пахан попутал?
— Его… кое-кто считает, что он и поджог.
— Это им просто париться не охота, — убежденно сказал Весло. — Пожар в клубе не связан с грибами. Ваши мухоморы и их шестерки свечу не жалуют.
Кристина была согласна.
— Я не знаю, — сказала она, — Может, опять какая серьезная структура диверсантов подослала, чтобы нас отсюда оптом убрать.
— Не, — Весло мотнул головой. — Кореша мои говорят, по рамсам у вас все чисто. Черта вашего все боятся, даже губер, а ты — чертова жена, из фот твоих обереги для младенцев делают.
— ЧТОООО? — опешила Кристина.
— Поверье такое, — с некоторой даже обидой за ее недоверчивость к близкой ему культуре объяснил Весло.- Если, значит, чертову бабу на люльку прицепить, пацан из этой люльки серьезным человеком станет, а если девка, то всегда в достатке жить будет.
— То есть, я — чертова баба, — попыталась осознать Кристина. — И это почетно.
Ухмыльнувшись, Весло кивнул.
— Ты теперь типа заговоренная. В городе ходи, не шугайся, ни один пес не гавкнет. А если что прикажешь — так хоть золотой трон тебе смастырят, хоть че.
Кристина задумалась. Казалось, что между ее смутными впечатлениями и возможностями криминального сообщества есть некая связь, но она никак не смогла ее уловить. Какой-то легкий, практически прямой путь. Надо только его не упустить.
Хотя с точки зрения феминизма и прочего морального прогресса такая возможность выглядела не очень, потому что Кристина всю жизнь хотела, чтобы ее ценили именно как профессионала и человека, а не как приложение к мужику, А тут выходит: что бы она сама из себя не представляла в плане личных заслуг, главным в их патриархальном мире все равно оставался статус ее мужа, и она могла бы этим воспользоваться. С другой стороны — она заслуживала почета именно потому, что сам «черт» ее выбрал…
Наверно, будь она сама способна к хладнокровному и бесшумному устранению оппонентов, ее в этом обществе тоже начали бы уважать, так что пол тут ни при чем.
Устранение…
Что-то опять проскочило в голове и растаяло.
— Ладно, — сказал Весло. — Бывай. Если че — стучи в калитку. Я дома сижу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
