Обложка Гротвинский эксперимент

Гротвинский эксперимент

Поршнев Виталий

0% прочитано
Стандартный
Поршнев Виталий

Гротвинский эксперимент

Глава 39

Степанов, будучи убеждённым эгалитаристом, в бывшем складском помещении идеологического центра сделал себе некое подобие «храма», заставив его памятниками вождей ЭСИ и оказавшимися не у «дел» плакатами прошлых времён. Вышло неплохо: каждый, кто имел удовольствие попасть на этот склад, отмечал неплохую тематическую подборку и общее интерьерное решение, позволяющее мысленно совершить «путешествие по историческим датам» и проникнуться величием былых свершений. В редкие свободные минуты Степанов любил приходить сюда и, сидя в оставшемся после «отца Х» кресле, читать труды основателей эгалитаризма. Здесь он чувствовал связь со столь любимым им миром, и эта связь давала ему опору.

Когда богатый игрок вдруг потребовал создать ему особые условия, так называемый вип-зал, существующий в других игорных заведениях, Степанов, не задумываясь (поскольку другие помещения в бывшем идеологическом центре для этой цели не подходили), поставил на складе карточные столы и рулетку. Игрок оценил заботу: ему всё понравилось. Тишина (звуки из казино и клуба сюда не доносились), отдельный вход, позволяющий парковать машину в единственном числе на персональной стоянке, специфическая обстановка — хоть и создающая особое настроение, но не отвлекающая от игры.

Оказывая уважение, Степанов лично менял деньги клиента на фишки, а Наташки выполняли роль крупье, переодеваясь в нужную форму в зависимости от того, за каким столом происходила игра. Проигрыши клиента росли, с ними становились шире и улыбка Степанова, и подобострастное хихиканье Наташек. Странный клиент приезжал, предварительно позвонив, из столицы обычно под вечер и «зависал» до утра. Симпатичный мужчина атлетического сложения в очень дорогом костюме, с красиво уложенными чёрными волосами, выглядел одновременно кинозвездой и крупным уголовным авторитетом. Однако «зоновских» татуировок у него не было, и Степанов никак не мог понять, с кем из преступного сообщества имеет дело. Игрок утверждал, что в столице он слишком известен, чтобы где-нибудь мог без ненужных встреч спокойно «отдохнуть». Он желал быть инкогнито и только ради этого ездил в Добнинск, где его никто не знал и не беспокоил просьбами.

Клиент много шутил, рассказывал неприличные анекдоты и «случаи из жизни», по которым никак нельзя было составить представление о его прошлой и настоящей биографии. Заказывал много хорошей еды, но ел мало, постоянно просил Наташек и Степанова разделить с ним трапезу и «выпить стаканчик». Тарелки и рюмки он держал прямо на карточном столе или рулетке — в любом казино это запрещено правилами, но Степанов разрешил. И это оказалось второй его ошибкой.

Первая же заключалась в том, что Степанов не сформировал специальный «призовой фонд» под возможный крупный выигрыш клиента. Потребности реформируемого института «отца Х» были настолько велики, что, когда Степанов по утрам приносил проигранные клиентом деньги, они мгновенно тратились. Степанов всякий раз жалобно вздыхал, но ничего не мог с этим поделать: деньги утекали быстрее, чем он успевал их заработать.

Итак, клиент, как всегда, позвонил в казино заранее и сказал, что приедет играть на ночь. Степанов пришёл на час раньше, желая убедиться, что всё готово к приёму «дорогого» гостя. Степанов миновал длинный коридор, соединяющий основную часть игорного клуба с переоборудованным и теперь шикарно отделанным складом, и вошёл в то, что он про себя называл «музеем». Здесь всё выглядело привычно, как всегда.

Уборщица тёрла щёткой пылесоса ковролин, а монотонный шум мотора накладывался на редкие голоса официантов. Те заполняли небольшой бар бутылками с различными напитками, а на отдельном столе, на подносах, лежали уже готовые «любимые» закуски гостя: тонко нарезанный сервелат, маринованные грибочки, солёные огурчики — всё самое простое, но качественное. Электрики заканчивали установку миниатюрных прожекторов, светящих таким образом, чтобы, оставаясь невидимыми, эффектно подсвечивать раритеты времён эгалитаризма. В полумраке бюсты казались почти живыми, а плакаты с лозунгами — пророческими.

Степанов подошёл к мраморной статуе «отца Х», проверил, вытерла ли уборщица с неё пыль, а затем направил взгляд в лицо Учителя. Ему показалось, что тот недоволен им и хочет что-то сказать. Степанов замер и, глядя неподвижными зрачками, погрузился в глубокую задумчивость. В этот момент он едва ли не услышал голос «отца Х» — строгий, требовательный, не терпящий оправданий.

Он пришёл в себя и вернулся в действительность, когда на склад пришли Наташки, а вместе с ними — Леха. У Маленькой на пальце сияло обручальное кольцо с бриллиантом невероятных размеров, она не отводила от него взгляда, будто боялась, что оно исчезнет, если она моргнёт. Большая отчаянно завидовала сестре, но старательно делала вид, что ей всё равно, как выглядит кольцо, главное, что Маленькая счастлива. Леха глупо улыбался, видимо, ещё сам не до конца веря, что сделал предложение.

Леха бывал на складе неоднократно, но не в качестве игрока. Обычно он заглядывал мимоходом, случайно. У него деньги на «персональное» обслуживание, возможно, и имелись, но игра представлялась ему развлечением, а не смыслом жизни, и он не желал чересчур сильно тратиться. Поэтому сейчас Леха выглядел на складе «лишним» человеком, который к тому же своей «бандитской» рожей мог испортить настроение приближающемуся игроку.

Степанов громко кашлянул раз, другой. Конечно, Леха был не из тех людей, что подчиняются Степанову, но Наташки смогли что-то нашептать бригадиру на ухо, а Маленькая даже поцеловала его, и он, улыбнувшись, пошёл к выходу в коридор, забрав с собой везде следовавшего за ним страшного амбала без имени, носившего кличку «Зверь». «Зверь» на секунду задержался в дверях, скользнул взглядом по залу, будто запоминая расположение каждого предмета, и только потом вышел. От этого короткого, цепкого взгляда Степанову стало не по себе — как будто его уже оценили и вынесли приговор.

Как только Леха ушёл, с улицы послышался звук подъехавшей машины — низкий, уверенный рокот мощного двигателя, который в Добнинске теперь часто слышали. Вскоре прозвучала трель входного звонка. Поскольку ночной игрок всегда настаивал на непременном отсутствии в помещении «посторонних людей», весь обслуживающий персонал, кроме задействованных в игре Наташек, покинул склад.

Изобразив самую притворно искреннюю улыбку, на какую только был способен, Степанов пошёл встречать «дорогого гостя». В тот момент, когда он открывал дверь, ему вдруг показалось, что от статуи «отца Х» к нему прилетел предупреждающий возглас. И ещё он почувствовал тонкий, едва уловимый аромат дорогого одеколона, смешанный с чем-то холодным и чужим. Этот воздух принёс с собой игрок — и с ним в «музей» в эту ночь вошла настоящая беда.

Глава 40

Снаружи шёл дождь — не тот ласковый, что смывает пыль и освежает город, а тяжёлый, зимний, с мокрым снегом и ледяными каплями, которые били по асфальту, как мелкая дробь. Степанов распахнул дверь, и в лицо ему ударила холодная волна. На крыльце под широким зонтом стоял Игрок, а рядом, ссутулившись под дождём, замер его водитель, он же телохранитель, — молчаливый, угрюмый. Игрок улыбался, пожалуй, даже шире, чем Завхоз, и эта улыбка, слишком ровная, слишком отполированная, отчего-то тревожила Степанова больше, чем любой оскал.

Степанов поздоровался с ним крепким рукопожатием, стараясь вложить в него уверенность, которой на самом деле не чувствовал, и впустил гостя, рассыпаясь в комплиментах и слегка морщась от запаха дорогого одеколона после бритья — резкого, цитрусового, будто в воздухе повисла капля лимонного сока.

Игрок вошёл и привычно, почти по-хозяйски, осмотрелся. Его взгляд скользнул по углам, по музейной обстановке с улучшенным декоративным освещением — и всё это, казалось, он фиксировал не глазами, а каким-то внутренним прибором, который считал и взвешивал. Убедившись, что в знакомом ему помещении всё как всегда, он пошёл, но не к игровым столам, а, к удивлению Степанова, к статуе «отца Х». Взял поданный ему телохранителем букет цветов — алые гвоздики, туго перетянутые чёрной лентой, — и возложил на постамент, к подножию статуи.

— День рождения у него, всё-таки! Могли бы и сами догадаться! — произнёс Игрок, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала гуще.

Степанов неловко переступил с ноги на ногу. Ему и правда стало стыдно. Он сегодня ходил к мемориалу, на митинг: там было много народу, венки, море цветов на могиле, красные ленты и чьи-то дрожащие голоса, читавшие отрывки из старых речей. А здесь, в игровом заведении, ему показалось неуместным устраивать какую-то патетику, будто сам воздух этого места не принимал торжественности.

— Я сегодня был у Него на кладбище, — слегка виноватым тоном произнёс Степанов и, опустив глаза, спросил: — А вы что, тоже Его чтите?

— Разумеется! — голос Игрока прозвучал твёрдо, без пафоса, но с такой внутренней силой, что Степанов невольно выпрямился. — Он — один из отцов-основателей, создатель глобальной мощи ЭСИ. Таких людей сейчас у нас уже нет, и вряд ли в ближайшем будущем народятся. Такие, как он, появляются раз в столетие, а то и реже! Жаль, я днём был занят, а то тоже пришёл бы на митинг!

И он по памяти произнёс отрывок из самой известной речи «отца Х», посвящённой противостоянию с Западом. Слова звучали в полутёмном зале очень торжественно, и Степанов, слушая, вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки от ощущения, что он стоит рядом с чем-то большим, чем просто богатый и опасный человек.

Оба собеседника помолчали с минуту, думая каждый о своём. Степанов вспоминал митинг, толпу, чьи-то слёзы, вид покрытого льдом гранита с капельками дождя, и вдруг остро почувствовал, насколько далеко он сейчас от той искренности, которая там была. А Игрок, казалось, смотрел сквозь стены, будто видел не этот склад, переделанный под казино, а целую эпоху, которую они все потеряли.

Затем Игрок встряхнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный блеск, который Степанов знал слишком хорошо.

— Впрочем, я здесь не за этим! Что наша жизнь? Игра! Я хочу играть! — сказал он, и голос его снова стал лёгким, почти мальчишеским, но в этой лёгкости чувствовалась сталь.

Гость прошёл к карточному столу и уселся на своё обычное место — за угловой стол, откуда было видно и вход, и бар. Наташка Маленькая заняла место крупье. Она двигалась быстро, привычно, но сегодня в её движениях чувствовалась какая-то особая собранность, будто она знала, что вечер будет не таким, как всегда.

Игрок достал пачку крупных купюр в банковской упаковке — хрустящие, свежие, только что из сейфа, — и отдал Маленькой. Наташка достала заранее приготовленный для этого момента прозрачный бокс с жетонами и передала его Игроку. Тот, не глядя, извлек несколько жетонов и сделал ставку. Маленькая потянула карту из специального станка, вмещающего пять перемешанных колод, и игра началась.

Степанов занял место за стойкой бара, откуда происходящее за игровым столом было хорошо видно, и принялся внимательно наблюдать за игрой, как он это всегда делал. Он знал каждую морщинку на лице Игрока, каждую паузу между вдохом и выдохом, каждый жест, который мог означать удачу или проигрыш. Сегодня Игроку везло. Гора жетонов перед ним, начиная с самой первой ставки, всё увеличивалась и увеличивалась.

Степанов не особенно переживал, что казино крупно проигрывает: такое уже много раз случалось, и он знал, что во второй половине ночи Игрок имел обыкновение просаживать всё в рулетку. Это было частью его ритуала — сначала набрать высоту, потом сорваться вниз, словно проверяя, выдержит ли мир его падение.

Но сегодня Степанова смутило другое. Ему показалось, что при плановой замене Наташки Маленькой на Наташку Большую Игрок выигрывает гораздо больше, чем при игре с её сестрой. «Неужели Большая „сливает“ игру?» — подумал Степанов, и эта мысль, как заноза, впилась в сознание. Он тут же отогнал её, сочтя абсурдной: Большая была опытной, хладнокровной, она никогда не рисковала без расчёта. Но беспокойство не уходило, оно шевелилось где-то под рёбрами, как холодный сквозняк.

Степанов решил предложить гостю сделать небольшой перерыв на фуршет: может, за едой напряжение спадёт и всё вернётся в привычную колею. Но вдруг он заметил взгляды, которыми обменялись Игрок и Большая. Это выглядело не просто как обмен любезностями, не просто профессиональное понимание. В их взглядах было что-то большее — какое-то тайное согласие, почти нежность, и от этого у Степанова внутри всё сжалось. Выражение их лиц чем-то напомнило ему то, как смотрят друг на друга Леха и Маленькая, когда «милуются» где ни попадя, без всякого стеснения. Только сейчас здесь было не про любовь, а про что-то более опасное.

Беспокойство в душе Степанова вспыхнуло с удвоенной силой, но тут Игрок заметил кольцо на пальце Маленькой — фигурное, с огромным бриллиантом, совсем не подходящее к её огрубевшей от работы руке.

— Не выходишь ли ты замуж? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее любопытство, почти радость.

Маленькая кивнула, и на её лице мелькнуло то редкое, всеобъемлющее счастье, которое бывает, когда человек решается поверить в хорошее.

— Да, выхожу! — ответила она, и голос её дрогнул от волнения.

Игрок обрадовался, принялся поздравлять, спрашивать, кто жених, где собираются жить и о чём ещё принято интересоваться в подобных случаях. И, что самое странное, он словно забыл о Большой, целиком перенёс всё внимание на её сестру. В этом тоже было что-то тревожное: ведь он намеренно отводил глаза от одной, чтобы не выдать чего-то, что связывало его с другой.

Насытившись общением и подробностями счастья Маленькой, Игрок встал и, послав телохранителя в бар за приготовленной по его вкусу едой, объявил, что пора перейти к рулетке. Степанов посмотрел на часы. По времени действительно следовало начать игру на рулетке. Ещё один ритуал Игрока, который он не любил нарушать.

Игрок занял своё место, телохранитель поставил поднос рядом с ним на зелёное сукно. На подносе лежали бутерброды с ветчиной, тонко нарезанной, почти прозрачной, и тарелка с маринованными огурцами — всё, как он всегда хотел.

— А шампанское ты принёс? — раздражённым голосом спросил Игрок у телохранителя.

Телохранитель стушевался и принялся что-то мямлить. Степанов почувствовал, как воздух в комнате наэлектризовался. Но Игрок, который вообще ничего не употреблял, кроме простой воды, вдруг пояснил сегодняшнее отступление от собственных правил:

— Принеси всем! Надо девушку поздравить, пожелать счастья молодым!

— Я принесу, всё нормально! — воскликнул Степанов, зашёл за барную стойку и начал открывать бутылку, чтобы разлить шампанское по бокалам.

Наташка Большая закрутила колесо рулетки. Звук вращающегося колеса был очень тихим, но почему-то заполнял всё пространство. Игрок, совершенно неожиданно — чего он никогда не делал, — поставил всю выигранную в карты сумму на одну цифру. Это была сверхбольшая ставка, ва-банк. Этого нельзя было делать; эту ставку следовало отменить под любым предлогом, но прежде чем Степанов успел вмешаться и остановить игру, Большая произнесла:

— Ставка сделана, ставок больше нет, — и бросила шарик в игровое поле рулетки.

Шарик побежал по одному ему известному пути, подпрыгивая, звеня, и выскочил на рулетку, зафиксировав выигрышный номер. Он был не тот, на который поставил Игрок. Степанов уже собрался облегчённо вздохнуть, но тут пробка в его руках «выстрелила» из бутылки, и шампанское полилось фонтаном. Степанов роковым образом отвлёкся.

Когда взгляд Степанова вернулся на рулетку, номер ставки и выигрышный номер совпадали. Игрок, используя поднос с едой, совершил поистине цирковой номер — он подвинул им свои жетоны. В такую подлость невозможно было поверить, но цифры «сияли» здесь, перед глазами, и их не представлялось возможным стереть. Игрок достал из кармана небольшой фотоаппарат и сделал снимок, чтобы запечатлеть игровое поле и рулетку вместе с крупье — свидетелем «фантастического случая», который мог подтвердить выигрыш на любых «стрелках» и «разборках».

В этот момент в баре раздался звонок единственного на складе телефона. В «особые ночи», когда Игрок находился здесь, звонить на него категорически запрещалось. Аппарат не имел связи с городской телефонной сетью, был подключён, как и другие телефоны в здании, к институтской АТС. И то, что кто-то из «своих» решился набрать номер, означало только одно: случилось что-то серьёзное.

Степанов поставил всё ещё «бурлящую» бутылку шампанского на барную стойку и с нехорошим предчувствием снял трубку. Звонил начальник охраны института. Степанов давно уже попросил его узнать настоящее имя Игрока и откуда у него деньги. Начальник охраны наконец-то выполнил просьбу Степанова и, по его же указанию, немедленно позвонил, чтобы сообщить результат.

Степанов молча выслушал фамилию и имя Игрока, сказал «спасибо» и положил трубку. В этот момент мир будто сдвинулся на миллиметр, и все детали, которые раньше не складывались, вдруг встали на свои места. Он опять взял бутылку шампанского в руки и направился к рулетке, где медленно разлил напиток по бокалам. Однако сам не притронулся ни к одному из них, молча смотрел на то, как свет играет в пузырьках, поднимающихся со дна самого близкого к нему бокала.

Тишину прервал Игрок.

— Камрад Степанов, ну что? Выигрыш выдавать будете или как? — спросил он с непередаваемой улыбкой, в которой смешивались азарт, насмешка и что-то ещё, чего Степанов боялся назвать даже про себя.

Завхоз посмотрел в глаза Игроку, потом перевёл взгляд на гору его жетонов на «выигрышном» номере, затем направил глаза на шарик в колесе рулетки. Следовало что-то сказать, но у Степанова не находилось нужных слов. Он был настолько обескуражен, что все чувства куда-то пропали: в душе царила пустота, а сердце резало болью из-за предательства Наташки Большой. Если бы только казино проработало дольше и обзавелось «нерушимыми правилами»! Или имело в штате опытных сотрудников, уже прошедших «огонь и воду» в других заведениях! А так эта «шарашкина контора» провалилась на первом же серьёзном испытании. Хотя, учитывая личность Игрока, цель была не он и не этот бизнес, а институт «отца Х». Так что, поскольку это хорошо продуманная операция, рейдеры, которых представлял Игрок, всё равно бы придумали комбинацию по захвату института.

— Так что скажете? — с той же непередаваемой улыбкой опять спросил Игрок.

Степанов посмотрел на Наташек. Большая стояла, опустив глаза, и в этой покорности было что-то пугающее — она заранее знала и приняла свою судьбу. Маленькая смотрела на сестру с целой гаммой быстро меняющихся чувств: непонимание, обида, страх, гнев. По всей видимости, Маленькая никак не могла понять, зачем Большая сделала то, что сделала.

Большая со странной улыбкой вдруг подняла глаза от рулетки, посмотрела на Игрока, словно наполняясь от него силой, и опять опустила взгляд на шарик.

— У казино нет таких денег. Мы не можем сейчас отдать. Я напишу финансовую расписку, будем отдавать частями, — наконец нашёл в себе силы произнести Степанов.

— Нет! Так дело не пойдёт! Я же никогда не играл у вас в долг, всегда оплачивал жетоны, что проигрывал! — с нехорошей усмешкой произнёс Игрок.

— Хорошо, что вы предлагаете? Всё здание с окружающей территорией не стоит тех денег, что мы вам должны. А больше у меня ничего нет! — тихо сказал Степанов, и в этом «ничего» прозвучала вся его беспомощность.

— Да, казино я, разумеется, забираю, но у вас ещё есть эти две милые девушки! Они тоже что-то стоят! — произнёс Игрок, глядя на Наташек хищным взглядом.

Большая улыбнулась словам Игрока и преданными глазами посмотрела на него, а Маленькая принялась плакать, и слёзы её были не тихими, а громкими, рвущимися наружу, как крик.

— Сколько? — спросил Степанов и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос.

Игрок сказал, сколько, по его мнению, стоят Наташки. Было понятно, что они нужны ему для управления заведением без Степанова, но форма, в которую он облекал желание «обладать» их рабочим потенциалом, говорила о фактической сделке по покупке рабов, а не о переподчинении.

— Стоимость заведения, даже с Наташками, хотя я не их хозяин и не могу ими распоряжаться как собственностью, мала для уплаты долга, — сказал Степанов, и в этих словах прозвучала последняя попытка оттянуть неизбежное.

Маленькая не выдержала происходящего, с ненавистью ударила кулачком сестру в плечо и, разрыдавшись, побежала вон со склада по ведущему в клуб коридору. Игрок не препятствовал ей, справедливо считая, что она никуда не денется. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и каждый удар подошвы о бетон звучал как удар молотка по стеклу, которое уже треснуло и вот-вот разобьётся вдребезги.

Глава 41

Степанов и Игрок проводили Маленькую взглядами, и в помещении снова воцарилась та особая, натянутая тишина, когда каждый звук становится пронзительно громким. Они вернулись к своему разговору, но теперь в нём чувствовалась иная тяжесть — словно невидимый груз лёг на плечи обоих, хотя нес его в первую очередь Степанов.

Он стоял у стола с рулеткой; рядом, почти прижавшись к нему, застыла Наташка Большая. Плечи опущены, взгляд упирается в пол, на лице — выражение обречённой покорности. Она уже заранее приняла худшее, только не знала, от кого: от Степанова или от Игрока. В этой покорности было что-то особенно горькое: не смирение сильного человека, а усталость того, кто слишком долго пытался держаться и наконец сдался.

Напротив, вольготно развалившись на стуле, сидел Игрок. Перед ним на зелёном сукне тускло поблёскивал жетон, который он перекатывал пальцами с механической ритмичностью. Тихий металлический перестук действовал Степанову на нервы, словно тиканье часового механизма бомбы — каждый щелчок отсчитывал мгновения до взрыва. Звук проникал под кожу, заставлял мышцы сжиматься в ожидании беды.

Степанов медленно повёл взглядом по складу и остановился на статуе «отца Х». Мраморное лицо с чуть прищуренными глазами сейчас оценивало крепость его характера. Свет от прожектора под потолком падал на статую косым лучом, и тень от её вытянутой руки ложилась на пол неестественно длинной, изогнутой полосой — точно статуя тянулась к происходящему, желая вмешаться, но не могла. В этом искажённом силуэте чудилось почти живое — как если бы сама история пыталась дотянуться до него и шепнуть совет, которого он не мог расслышать.

Рядом висели знамёна со съездов партии: тяжёлые, выцветшие, с золотыми кистями, которые тихо шуршали, когда по складу гулял сквозняк. Этот едва слышный звук казался Степанову насмешливым эхом ушедшей эпохи, будто сами стены шептали: «Ты опоздал. Всё уже решено без тебя». На одном из знамён поблёкший лозунг читался лишь наполовину: «…единство народа…», и эта оборванная фраза повисла в воздухе, как незавершённое обещание, которое никто не собирался исполнять. Степанову показалось, что знамёна давили на него своей тяжестью — каждое напоминало о том, как он опозорил память предков.

— Если вы, Степанов, покинете сообщество «камрадов» и присоединитесь к нам, «новым гражданам», остаток долга будет аннулирован, — сказал Игрок, продолжая «мучить» жетон. Металл тихо позвякивал на полированных ногтях, и этот звук казался издевательским отсчётом: так судьба методично ставила галочки напротив пунктов, по которым он уже не мог вернуться назад.

— Лично мне? — решил уточнить Степанов, хотя заранее знал, что скажет собеседник. Он уже видел эту сцену в десятке вариантов: где соглашается, где отказывается, где пытается торговаться. И каждый раз финал был одинаково безрадостным.

— Нет, с переподчинением нашей организации всего института «отца Х», во главе которого, конечно, вы останетесь! — сказал Игрок, явно получая удовольствие от разговора, который уже давно мысленно представлял себе. Его улыбка была слишком ровной, слишком рассчитанной — как у человека, привыкшего, что все вокруг играют по его правилам.

— И какая от этого перехода будет польза мне и институту? Наука, как я понимаю, вас не интересует, собственной идеологии у вас нет. Вы же обычные приспособленцы, конъюнктурщики! — раздражённо произнёс Степанов. Голос прозвучал резче, чем хотелось, но он уже не мог себя сдерживать. Внутри всё кипело от бессильной злости — злости на то, что приходится вообще вести этот разговор, что приходится взвешивать, как товар, то, что было смыслом его жизни.

— Но за нами молодёжь, будущее этой страны! — пожал плечами Игрок. — А руководство «камрадов» состоит в основном из ровесников «отца Х», они своё «отыграли». Их мечты о реванше эгалитаризма даже воплощать в жизнь некому. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько самодовольства, что Степанову захотелось схватить этот дурацкий жетон и швырнуть ему в лицо.

— А что вы будете делать с институтом, как видите его будущее? — спросил Завхоз. Он пытался говорить спокойно, но в голосе проскальзывала боль. Ему стало невыносимо жаль великого атомного института, в котором когда-то звучали споры о развитии, а теперь обсуждались проценты и «политические дивиденды».

— У института не может быть никакого будущего отдельно от страны, — спокойно ответил Игрок. — Институт нам нужен как общественно-политическая организация, символ военной мощи, жупел, которым можно размахивать перед лицом спесивых иностранцев, боящихся его возрождения. Также институт — узнаваемый символ на нашем будущем предвыборном плакате или агитке, чьё значение в умах обывателей трудно переоценить. Но пока не более того. Если у нас в стране будет развиваться наука, значит, и институт начнёт «расти». Если нет, то так и останется символом.

Степанов отвернулся и в ярости закусил губу. На мгновение перед глазами вспыхнула картина: он в своём рабочем кабинете, но лет десять назад. Тогда он был полон надежд, на столе лежали стопки свежих журналов по физике и чашка крепкого кофе. Казалось, что всё возможно. Теперь получалось, что даже получить возможность дышать — уже компромисс.

Разочарование собственной жизнью накатывало волнами: наука и идеалы давно стали разменной монетой в чужой игре. Он устал от бесконечных сделок с совестью, от попыток сохранить хоть что-то стоящее в этом стремительно рушащемся мире. Каждый новый разговор был как шаг по крутому склону, и он не знал, где уже настолько опасно, что можно упасть.

Завхоз шумно вдохнул и выдохнул. Потом расслабился и стал думать. Что будет с ним, если он откажется? Если честно, перспектива выглядела ужасной. В эгалитаристическом учении человека как такового не существовало: общество представляло собой «человейник», в котором жизнь отдельно взятого индивидуума не принималась в расчёт. Скорее всего, «камрады» не пойдут на разговор с «новыми гражданами», а все связанные с проигрышем проблемы свалят на него, Завхоза. Что, в общем-то, справедливо, ведь это он «прошляпил» дело. Его наверняка убьют, а схватка за институт продолжится. И, скорее всего, с участием новых «заинтересованных лиц», которых, конечно, будет волновать не научная составляющая — до которой в нынешней стране никому нет дела, — а материальная база и политические дивиденды.

Может быть, согласиться на предложение Игрока? Тогда, во всяком случае, он ещё какое-то время останется «у руля» и продолжит делать хоть что-то полезное для науки и города. Но тогда его, как предателя идеалов эгалитаризма, уже точно пришьют камрады. Можно, конечно, безвылазно сидеть на территории института, окружив себя верной военизированной охраной, но всю жизнь прятаться всё равно не получится, да и управлять хозяйственной деятельностью оттуда не выйдет. Рано или поздно ситуация зайдёт в тупик…

Мысли метались, как загнанные звери в тесной клетке, и ни одна не давала опоры — все были одинаково пустыми, суетливыми, неспособными удержать его в равновесии. Степанов машинально провёл ладонью по рулеточному столу — и пальцы тут же прилипли к липкой поверхности. Это было масло — то самое, что капнуло с бутерброда, когда Игрок, придвигая фишки, резко толкнул поднос.

Степанов брезгливо поморщился — не из-за масляной плёнки на пальцах. Ему показалось, будто он прикоснулся к самой лжи, которой здесь пропиталось всё: и блестящие жетоны, и зелёное сукно, и даже воздух, тяжёлый от невысказанных угроз и фальшивых улыбок.

Пальцы сами собой принялись нервно постукивать по столешнице — лёгкие, быстрые удары, похожие на торопливый перестук часов перед чем-то неизбежным. Этот ритм выдавал внутреннее напряжение, которое Степанов тщетно пытался скрыть, стараясь держаться прямо и спокойно, будто всё шло по плану. Но стук, становясь всё громче в его собственных ушах, словно кричал: никакого плана нет, а есть только растерянность и страх перед будущим.

Он вспомнил о старом револьвере, который хранил в нижнем ящике стойки в баре. Никогда не думал о нём как о средстве защиты — скорее, это был молчаливый талисман, позволявший не впадать в панику при опасности. Теперь же сам факт, что у него есть выбор, пусть даже самый тяжёлый, странным образом успокаивал: этот выбор всё равно оставался его собственным, не навязанным ни Игроком, ни «камрадами», ни самой безжалостной логикой обстоятельств.

Эта мысль принесла странное, необъяснимое облегчение. В мире, где всё вокруг стремительно выскальзывало из рук, где решения уже старались принять за него, револьвер и его жизнь оставались единственными вещами, над которыми он сохранял полный контроль. По крайней мере, он мог решить вопрос относительно себя на своих условиях — пусть и ценой самого дорогого. И в этой мрачной определённости было почти утешительное: не надежда, но хотя бы отсутствие беспомощности.

В воздухе продолжала висеть вязкая тяжесть — та самая, когда слова уже сказаны, а последствия ещё не наступили, и между ними зияет пугающая пустота. Степанов почувствовал, как сухо в горле — будто сам воздух знал, что развязка близка, и намеренно сушил дыхание, подстёгивая его.

— Ну, пять минут прошло. Что вы надумали? — спросил Игрок, с ленцой глянув на часы. В голосе не было ни напряжения, ни интереса — только скука человека, привыкшего к тому, что все подстраиваются под него.

Степанову хотелось сказать, что ему невыносимо терпеть это унижение и что лучшее, что он смог для себя придумать, — пустить пулю в лоб. Но тут в коридоре раздались голоса, и на склад вошла взъерошенная Наташка Маленькая в сопровождении Лёхи и самых свирепых «быков» из его банды. Их вид не предвещал ничего хорошего: лица каменные, куртки тяжёлые, со спрятанными в них стволами.

Наташка Маленькая выглядела одновременно испуганной и решительной: глаза широко раскрыты, губы сжаты в тонкую линию — будто пыталась удержать в себе крик и не дать себе сломаться. Она быстро оглядывалась по сторонам, ища хоть какой-то выход, хоть малейшую лазейку, чтобы спасти сестру. В её быстрых, почти судорожных движениях чувствовалась отчаянная надежда, которая могла рассыпаться от одного резкого слова Лёхи или кого-то из присутствующих.

Лёха двигался так, что в каждом шаге чувствовалась грубая, прямолинейная сила. Он не тратил время на угрозы и предупреждения — просто не нуждался в них.

Игрок просунул пальцы в нагрудный карман пиджака, достал миниатюрную рацию и нажал кнопку. Телохранитель поднялся и извлёк пистолет из кобуры под мышкой, однако не стал снимать его с предохранителя и направлять на подошедших. Рацию Игрок положил на стол рулетки и, широко улыбаясь, развёл руки:

— Пацаны, какие-то проблемы? Я уверен, мы сможем договориться!

Столичная известность сыграла с ним злую шутку. Он решил, что слава крупного авторитета и определённая харизма защитят его от «мелкой шпаны», за которую справедливо принял Лёху и его людей. Поэтому и его телохранитель не спешил проявлять рьяность: привык, что «хозяин», как всегда, всё «порешает».

Но Лёха, как и всё молодое поколение расплодившихся в стране бандитов, перешёл к делу без промедления. Широкий шаг вперёд — и удар, от которого Игрок, скорее растерявшись от неожиданности, чем от силы кулака, рухнул со стула. Удар прозвучал громко, как щелчок хлыста, и на секунду в помещении возникла пауза — та самая, когда звук ещё не успел осесть, а смысл уже дошёл до всех.

Лицо Игрока мгновенно побагровело, глаза покраснели от напряжения и боли. Из разбитого носа потекла тонкая струйка крови, медленно сползая по подбородку и капая на воротник рубашки. Он попытался вскочить, но Лёха уже был рядом: руки двигались быстро, как у боксёра, нанося короткие, хлёсткие удары, от которых воздух словно разрывался.

— Не дёргайся! — рявкнул Лёха, и в голосе не было ни злорадства, ни удовольствия — только деловитость человека, который делает привычную, неприятную, но необходимую работу.

Игрок вскрикнул, когда кулак снова врезался ему в бок, — и этот вскрик был не столько от боли, сколько от осознания, что его власть, его авторитет, его «репутация» здесь ничего не стоят. Он попытался схватить Лёху за руку, но тот легко увернулся, и движение вышло неуклюжим, даже жалким.

Каждый удар отдавался в стенах склада, и казалось, что даже статуи и знамёна вздрагивают от этой грубой, звериной ярости. Тени метались по стенам, искажаясь и вытягиваясь, будто пытались убежать от происходящего.

Лёха накинул Игроку на голову плотный чёрный пакет. Резким, отточенным движением туго скрутил края у шеи — так, что воздух перестал поступать. Игрок рванулся, пытаясь сорвать удушающую преграду, но в тот же миг подручные Лёхи намертво зафиксировали его руки, рывком подняли и поволокли извивающееся, сопротивляющееся тело к выходу.

Тот же безжалостный приём повторили и с телохранителем — тот так и не успел воспользоваться пистолетом: чёрный пакет в мгновение скрыл лицо, и уже через секунду его, обездвиженного, потащили вслед за хозяином. Каждое действие выглядело отточенным, отработанным до автоматизма: один держал, другой фиксировал, третий контролировал руки жертвы. В этой слаженности было что-то пугающее — расчётливая эффективность механизма, который знает своё дело и не испытывает ни страха, ни сомнений.

К дверям склада подъехали машины — потёртые, с тонированными стёклами, скрывающими то, что происходило внутри. Лёха схватил за руку Маленькую, его подручный — безвольно стоящую возле колеса рулетки Большую. Лёха посмотрел на Завхоза. Тот смотрел ему в глаза, ожидая решения. Лёха ничего не решил, процедил сквозь зубы нечто похожее на «позже» и направился к выходу, уводя с собой всех людей и обеих Наташек. Маленькая при этом быстро тараторила, что ради их любви сестру следует помиловать.

Степанов осмотрелся — он остался на складе один. Голоса снаружи стихли, раздался шум отъезжающих машин. В наступившей тишине было что-то особенно пугающее: мир на секунду замер, чтобы дать ему осознать, насколько он сейчас одинок и беспомощен.

Степанов подошёл к дверям и выглянул наружу. Улица была пуста — лишь ветер гнал по покрытому льдом асфальту обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет, будто сметал следы чьей-то поспешной суеты. В этой пустоте было что-то зловещее: она не успокаивала, а, напротив, усиливала тревогу, заставляя воображение рисовать самые мрачные картины.

Он мысленно перебирал варианты. Скорее всего, Игрока и телохранителя увезут из города, накачают наркотиком и оставят в их машине на трассе. Утром их найдут представители закона, проведут осмотр и сухо запишут в протоколе: «Скончались от передозировки». Была и другая версия — более изощрённая, в духе Лёхи: запихнуть бесчувственные тела в их же легковушку, машину — в кузов фуры и отправить куда-нибудь на север. Километров через триста всё исчезнет навсегда в глубоко выкопанной яме — вместе с уликами, с памятью, с самой возможностью что-либо доказать.

От этих мыслей внутри всё сжималось. Степанов отчаянно пожалел, что стал свидетелем и непосредственным участником трагедии. Память о случившемся будет терзать его, как незаживающая рана: напоминать о себе при каждом шаге, при каждом взгляде на рулетки и карточные столы, при каждом тихом слове, сказанном об этой ночи вполголоса. Время было непростое, убийства стали почти обыденностью, и слышать о них приходилось чуть ли не каждый день. Но одно дело — сухие сводки или пересуды, и совсем другое — когда беда касается знакомых, а то и тех, кто тебе по-настоящему небезразличен. Судьба Наташек не давала Степанову покоя. Он «прикипел» к ним как к родным, и, несмотря на поступок Большой, не желал им ни страданий, ни, тем более, гибели. А с Лёхи станется — он на всё способен, жалости не знает.

Степанов тяжело вздохнул: сейчас он ничего не мог изменить. Ход событий пошёл по собственному сценарию, и остановить его было не в его власти. Но кто со стороны мог бы вмешаться? Полиция Добнинска не станет никого спасать — ни за деньги, ни из служебного рвения. В этом городе давно укоренился негласный принцип, поддерживаемый «сверху»: чем больше бандиты уничтожают друг друга, тем спокойнее на улицах. При всём том, что охрана института ему подчинялась, общая субординация ведомства и определённые правила ею всё-таки соблюдались. Воевать с бандитами на территории города, вне своей юрисдикции, охрана не будет, даже если он вручит письменный приказ её начальнику персонально. Хоть ему не отказывают в защите, где бы он ни находился, — и на том спасибо.

Степанов мысленно вернулся к Лёхе — и чем больше он думал о нём, тем мрачнее становились выводы. Лёха, распалённый рассказом Маленькой, устроил настоящий ад — и в этом буйстве не было ни расчёта, ни дальновидности, одно слепое желание смести всё на своём пути. В его представлении мир делился на чёрное и белое: здесь его территория, его интересы, а все, кто мешает, — под корень, без лишних разговоров. Он не понимал, да и не хотел понимать, что Степанов и Игрок — фигуры иного масштаба, с иными ставками и расчётами. За каждым из них стояли не просто отдельные люди, а целые сообщества: Степанов опирался на «камрадов» — старую гвардию, для которой слово было крепче печати, а Игрок представлял «новых граждан», для которых сила заключалась в связях, деньгах и умении превращать хаос в ресурс.

Степанов не раз ловил себя на мысли, что Лёха словно нарочно не хочет видеть этой глубины, будто боится признать, что мир куда сложнее, чем ему кажется. Для него всё было линейно: есть враг — бей, есть выгода — бери. Он не умел и не желал просчитывать последствия на два-три шага вперёд, и в этом была его главная уязвимость. А ведь будь Лёха чуть рассудительнее, можно было бы договориться по-хорошему: дать ему долю Наташки Маленькой — пусть и небольшую, чисто символическую, чтобы потешить самолюбие, — и позволить немного поруководить в казино, изображая самостоятельность. Это, похоже, был единственный способ законсервировать ситуацию, временно нейтрализовать исходящую от него угрозу, не доводя дело до открытого столкновения. Конечно, надолго терпения Лёхи не хватило бы: рано или поздно он захотел бы иметь всё, без остатка, и снова полез бы на рожон. Но Степанов мыслил не годами — десятилетиями. Так же мыслили и «камрады»: они привыкли к долгим играм, к терпеливому выжиданию, к тому, что нужный результат приходит через цепочку мелких, тщательно выверенных шагов. И вполне могли потерпеть, пока Лёха сам не решит собственную проблему — а такие, как он, поднимающиеся лишь на кураже и бандитской удаче, рано или поздно сгорали в собственных разборках.

Если бы Лёха не вмешался, Степанов, остыв и всё обдумав, пусть и ценой унижений, мог бы попробовать через связи «камрадов» выправить аховое положение с крупным проигрышем. Пришлось бы многим поступиться, пойти на невыносимые компромиссы, проглотить обиды, сделать вид, что не замечаешь откровенного унижения. Но это была плата за выживание — и не только своё, но и тех, кто оказался втянут в историю. Зато все причастные наверняка остались бы живы. Или, по крайней мере, прожили бы дольше, чем при нынешнем положении дел. Теперь же из-за горячности Лёхи всё относительно спокойное существование казино пошло прахом. То, что с таким трудом выстраивалось последний год, рассыпалось за считаные минуты. Впереди маячили новые трупы, затяжные склоки и бесконечные хвосты, которые придётся распутывать не один месяц. Каждый неверный шаг теперь тянул за собой целую вереницу последствий — Степанов слишком хорошо знал, как быстро такие истории обрастают новыми участниками, новыми интересами, новыми претензиями.

Он поднял опрокинувшийся во время стычки стул и аккуратно поставил на место. Окинул взглядом помещение: ничего не выдавало недавней драки — ни выбитых стёкол, ни кровавых пятен, ни разбросанных вещей. Только липкий след от масла на столе да смятый край сукна напоминали, что здесь только что решались судьбы. Постояв немного, он направился к бару.

Сняв трубку телефона, Степанов связался с дежурным по институту и распорядился прислать за ним машину. Голос звучал ровно, без дрожи, будто он отдавал самый обычный приказ — хотя внутри всё сжималось от тягостного чувства. Потом набрал номер казино и попросил прислать штатного вышибалу — пусть посидит рядом, составит компанию. Ждать в одиночестве было невыносимо: тишина давила, каждый шорох отзывался в груди глухим эхом тревоги. Он прекрасно понимал, что впереди его ждёт жизнь на осадном положении — ночёвки в служебном кабинете, вздрагивание от каждого звука, постоянная оглядка. Перспектива тяготила необычайно, поэтому хотелось отвлечься человеческим присутствием, даже если это будет молчаливый, не слишком сообразительный вышибала. Тот, конечно, вряд ли способен на большее, чем собирать чаевые у игровых автоматов, — но хоть кто-то рядом.

Словно в ответ на его мысли, у входа послышался звук остановившихся машин. Сердце ёкнуло: а вдруг вернулся Лёха со своими? Всё внутри сжалось, и Степанов остро пожалел, что рядом нет никого, на кого можно опереться.

Но, к его удивлению, на склад вошли совсем незнакомые люди.

Глава 42

Степанов с недоумением смотрел на шестерых, застывших в неровном полукруге у входа. Мысль работала туго, словно двигатель, который не заводится на морозе. «Кто такие? Откуда? Зачем? Как некстати, — пронеслось в голове, — ещё не хватало, чтобы Лёха «до кучи» положил и этих». Он машинально обвёл взглядом знакомую обстановку склада, словно ища в привычных приметах хоть какую-то опору, потом снова уставился на чужаков.

И вдруг среди прибывших увидел знакомое лицо, которое сперва не признал: Костю по кличке Доп из Гротвино. Доп уже бывал на складе — Степанов несколько раз обсуждал с ним здесь дела. Но то было днём, при свете, когда тени лежат ровно, а не ползают по стенам, и встреча всегда обговаривалась заранее, по телефону, короткими скупыми фразами, где каждое слово имело особый смысл. Что же привело Допа сейчас, посреди ночи, да ещё не одного?

— Доп, ты зачем приехал? Я тебя звал? — вместо приветствия резко спросил Степанов. Слова прозвучали жёстко, почти грубо, но иначе он не мог: нервы были натянуты до предела, и любое новое событие раздражало, как заноза под кожей.

— В некотором смысле, да, Завхоз! Звал! — ответил Доп, оглядываясь по сторонам. Глаза метались по помещению: он пытался понять, кто ещё здесь, не прячется ли кто-то в полутьме, готовый в любой момент сорваться в действие.

В этот момент из коридора появился вышибала. Прошёл к бару, уселся на высокий стул и, тараща глаза, «грозно» сложил руки на груди. Поза должна была выглядеть внушительно, но вышла нелепой. Степанов раньше обязательно улыбнулся бы, пусть и криво, на долю секунды. Но этой ночью смеяться не хотелось: улыбка застряла где-то внутри, сдавленная тревогой и усталостью.

— Доп, ближе к делу, не морочь голову! — резко произнёс Степанов. В тоне прозвучало раздражение человека, у которого почва уходит из-под ног, а вместо помощи ему подсовывают новые проблемы.

Доп оставил свою компанию, подошёл вплотную и почти в ухо сказал:

— Ну, ты же просил свести тебя с руководством ИФМЭ? Вот я и привёз. Все главные физики, и с ними гражданин начальник нашего ЧК. С большим уважением. Теперь мне грузовики простишь, Завхоз? — спросил он срывающимся голосом. В этой просьбе было не нахальство, а отчаянная надежда человека, который понимает, что просит слишком многого, но иначе не может.

Степанов посмотрел через плечо Допа на приезжих. Текущие дела шли своим чередом, их никто не отменял, и ему, волей-неволей, придётся ими заниматься.

Приезжие с интересом разглядывали склад-музей, и в глазах читалось то особое любопытство, с каким люди смотрят на место, хранящее великую историю. Лушин, Воронин, Синеоков, Угольков и Соколовская — каждый впитывал атмосферу, мельчайшие детали, словно пытался сложить из них картину того, где и с кем предстоит иметь дело.

Лушин задержал взгляд на статуе «отца Х», будто пытаясь соотнести её с собственными убеждениями. Воронин повёл глазами по знамёнам, и в лице мелькнул скепсис — он не верил, что эти выцветшие полотнища для кого-то что-то значат. Синеоков смотрел по сторонам, но, как всегда, был погружён в себя: глаза что-то видели, однако ум блуждал среди звёзд. Угольков уставился на карточные столы, и в его взоре мелькал хорошо знакомый Степанову блеск азарта. А Соколовская смотрела прямо на Степанова, и в её взгляде было столько пронзительной внимательности, что ему на мгновение стало не по себе.

Степанов подумал, что у гротвинцев всегда особое выражение лица — по нему их можно узнавать. В своём глухом городке они «варились в собственном соку» — в отличие от жителей Добнинска, где народ активно контактировал с окружающим миром. Гротвинцы имели отрешённые глаза с каким-то безумным блеском. Взгляд Соколовской лишний раз подтверждал это впечатление. Степанов отметил её про себя как женщину, скорее всего, необыкновенных качеств. Она и правда сильно изменилась, живя в Гротвино: пожалуй, её не узнали бы и прежние знакомые в Старосибирске. В ней появилось что-то неземное — будто жизнь в глуши отшлифовала её, убрав всё лишнее, что связывало с планетой. Одновременно в ней мелькало что-то тревожное, будто она стояла на грани, с которой нет возврата. Она выглядела как ангел и демон в одном лице.

Доп, видя, что гротвинцы изучают Степанова, а тот с не меньшим интересом — их, спохватился и торопливо представил всех по именам, желая сгладить неловкость. Потом снова повернулся и повторил, искательно глядя Завхозу в лицо:

— Теперь мне грузовики простишь?

Степанов ответил шёпотом, так, чтобы остальные не слышали:

— По грузовикам ты с Лёхой говори, они его. Я в твою сделку вписался лишь затем, чтобы ты замазал кого-нибудь из ИФМЭ и свёл нас. Они что, все, кто приехал, угнали десять тонн нержавейки, которую ты так и не доставил? Кстати, где мой металл? И что с игровыми автоматами? Мне говорили — от них ничего не осталось. Как и от ресторана, на который я тебе отвалил денег!

Нержавейка интересовала Лёху, а Степанову для одной научной задачи нужны были листы тугоплавкого сплава. Но в перспективе всё это было мелочью. Главное — камрады поручили ему выйти на руководство ИФМЭ в обход Логинова. Возникла идея прибрать институт к рукам. Логинов ни за что не пустил бы посторонних в свою вотчину, однако для частного военного исследовательского центра, который задумал Степанов, ИФМЭ был жизненно необходим: во-первых, коллективом учёных, ещё не затронутым общим разложением, во-вторых, разработками, которые в своё время благословил сам «отец Х» как чрезвычайно перспективные.

Логинов в своей гордыне отверг единение с «отцом Х», возомнил себя отдельной величиной. Это было плохо — теперь он остался без поддержки, хотя бы и в лице тех же камрадов. И хорошо — потому что, в отличие от института «отца Х», ИФМЭ ещё не растащили, хотя поживиться там было чем. Не растащили потому, что у БГК и атомного института «отца Х» подчинение шло по разным министерствам, а бюрократические процессы в государственных учреждениях двигались с разной скоростью.

Однако разница в подчинении не отменяла дерзкой возможности зайти в ИФМЭ со стороны — в данном случае варианта Степанова: проникнуть не сверху, а по горизонтали, через среднее звено управленцев, которое при смещении Логинова могло занять его место и дать заинтересованным людям то, что нужно.

— Они сами захотели к тебе приехать, дело у них до тебя, очень важное! — всячески увёртываясь от неудобных вопросов, произнёс Доп. Вид у него был сломленный, сам на себя не похож. Обычно уверенный, даже развязный, сейчас он выглядел как человек, «вышедший в тираж». Нужда в прощении читалась в каждом движении, в каждом слове.

Степанов решил пока повременить с расспросами.

— Важное, говоришь! — произнёс он, продолжая цепким взглядом разглядывать приезжих. И заметил под пиджаком чекиста кобуру пистолета. Чекист выглядел человеком серьёзным и опасным одновременно. «Он точно лучше, чем дебил-вышибала, — подумал Завхоз. — Если Лёха сейчас вернётся, чекист сможет потянуть время. Лёха не станет трогать чекиста, как бы ни хотел. А там, глядишь, и институтская машина с бойцами подъедет. Что-то они не торопятся! Или я со страху нервничаю, каждая минута тянется слишком долго!»

И тут ему пришла в голову мысль, от которой внутри стало немного легче. Он так измотался этой ночью, что совсем потерял способность мыслить логически! Приезд представителей ИФМЭ — подарок судьбы! Если наладить с ними рабочий контакт, он сможет представить себя камрадам в выгодном свете. В институте «отца Х» они, пожалуй, могли бы его заменить — но как подступиться к ИФМЭ, до сих пор не имели ни малейшего понятия. За такую возможность камрады, пожалуй, впрягутся по полной — и в разборки с Лёхой, и в историю с проигрышем Игроку, и даже в то, что Лёха с ним сделал. С ИФМЭ у Степанова появлялся реальный шанс выйти живым из сложившейся ситуации, и, возможно, даже сохранить прежний статус.

Степанов с благодарностью посмотрел на статую «отца Х», который откуда-то оттуда, из пакибытия, помог ему. Заслуг он никогда не относил на свой счёт — только провалы. Заслуги целиком и полностью принадлежали учению эгалитаризма и его основателям.

Завхоз принял решение: принять непрошеных гостей, обсудить цель визита — максимально приветливо, но заинтересованность никак не выдавать. У него появилась идея, как лучше всё провернуть. Он улыбнулся приезжим, затем сгреб с рулетки все жетоны Игрока в пластиковый бокс, прошёл к карточному столу и уселся на место крупье.

— Ну, гости дорогие, садитесь, раз пришли! — Завхоз указал на высокие стулья против себя. — Сыграем «по маленькой», поговорим, познакомимся ближе.

Гротвинцы, знакомые с этой карточной игрой по автоматам, не заставили себя ждать и заняли предложенные места. Завхоз взглянул на вышибалу и сделал характерный жест. Тот разлил виски по стаканам, принёс и раздал гостям. Степанов отпил из своего и мимикой показал: не стесняйтесь. Однако гости пить не стали, продолжив осматриваться и привыкать к месту. Степанов положил перед каждым по десять жетонов, небрежно отсчитав. Лушин полез за деньгами, но Завхоз категорично махнул рукой:

— За счёт заведения, угощаю.

Лушин неопределённо повёл бровями и к жетонам, как и остальные, не притронулся — только Угольков с явным удовольствием схватил их, похоже, намереваясь играть. Степанов, улыбнувшись Уголькову, достал из станка карту и первым положил её перед ним. Но прежде чем он потянулся за следующей, сидящий прямо напротив Синеоков извлёк из кармана листок бумаги со списком и положил на стол. Завхоз взял его и стал изучать. Гости замерли, глядя на его лицо, где менялось настроение. Соколовская, нервничавшая не меньше остальных, не в силах терпеть напряжение, вдруг запела — тихо, почти про себя, а потом громче, и исполнила куплет из песни Высокого, затем второй. Голос обладал гипнотической силой и вызывал странное оцепенение, будто звук входил в сердце и замедлял его биение.

Степанов постарался не поддаться, тряхнул головой и спросил:

— Это что у вас за спецификация? Что вы от меня хотите?

— Нам нужны эти газы, материалы и детали. Мы знаем, они у вас есть. Предлагаем поменяться. Мы вам — гелий, например. Насколько нам известно, он вам нужен. Вы ведь строите маломодульный атомный реактор для получения электрической энергии, — сказал Воронин, испытующе глядя на Завхоза.

— С гелием у нас проблем нет! — произнёс Степанов, уклонившись от ответа об атомном реакторе. Подумав, спросил: — А зачем вам то, что вы просите? Я уже получал из министерства вашу заявку на отгрузку, но ввиду определённых сложностей организационного порядка пока не могу её выполнить.

Воронин и Синеоков переглянулись. Синеоков, явно жалея, что вынужден это делать, протянул Завхозу вторую бумагу. Степанов сначала без энтузиазма, но постепенно оживившись, стал разглядывать предложенный чертёж. Через несколько минут разочарованно сказал:

— Ерунда. Мы несколько раз делали что-то подобное, с двумя, даже с тремя ЛПЯН. Ничего не вышло.

— А почему? — спросил растерявшийся Синеоков.

— Основная проблема — синхронизация лучей. Попасть ими одновременно в одну точку практически невозможно, — ответил Степанов. В нём неожиданно «проснулся» физик, даже глаза заблестели знакомым первооткрывателям блеском.

— Мы знаем о трудностях синхронизации. Но у нас есть У-777, его пучок гораздо больше в диаметре и длится дольше, чем луч ЛПЯН. Кроме того, мы имеем квантовый компьютер и датчики на оптических кабелях. Их быстродействия должно хватить с лихвой, — возразил Синеоков.

— Звучит неплохо. Но компьютерное и физическое оборудование нужно ещё заставить работать единым комплексом. Насколько я знаю, в мировой практике это никому не удалось, — сказал Степанов.

— Да, не удалось. Похоже, мы будем первыми, — с горделивой улыбкой ответил Синеоков.

— Но как? — удивлённо поднял брови Степанов.

— У нас для этого есть Угольков — пока неизвестный и непризнанный, но определённо гений. Он придумал специальные программы для эксперимента. Более того, он смог виртуально «провести» задуманный нами опыт. Компьютер не выдал конечный результат, но показал, что с технической стороны сбоев не будет — всё получится! Если желаете, можете приехать к нам и присутствовать при этом триумфе науки! Не пожалеете! — воскликнул Синеоков и даже чуть подпрыгнул на стуле от возбуждения.

Завхоз задумался. В принципе, он мог без труда отдать всё, что просили гротвинцы, — в масштабах института «отца Х» их список выглядел сущей чепухой. Но камрады постановили: больше никому ничего не отдавать — и так всё «разбазарили». С другой стороны, камрадам можно ничего не говорить, а если уличат в «жульничестве» — отбрехаться, что гелий важнее всего. Хотя Степанов и сказал, что гелий ему не нужен, это было неправдой. Нарочитым безразличием он скрывал заинтересованность — причём не столько в самой сделке, сколько в прецеденте проникновения в ИФМЭ, святое святых — тщательно охраняемую от посторонних вотчину Логинова. За это камрады ему многое простят. Очень многое.

Однако лицо Степанова продолжало выражать невозмутимость. Он спросил:

— А как Логинов отнесётся к тому, что я буду присутствовать на эксперименте?

— Логинов нас и послал сюда! С ним всё согласовано! — ответил Лушин, глядя на него неотступным взглядом.

«Сильно же Логинова приперло, если он пошёл на контакт со мной, прекрасно понимая, что за мной стоят камрады!» — подумал Степанов. Но вслух ничего не произнёс. Сказал:

— Я вас не знаю, первый раз вижу. Поручительство Допа ничего не стоит — за него бы кто поручился! Он балабол и растяпа, ему пару грузовиков и десяток игровых автоматов доверить нельзя! А тут речь о секретных разработках.

Костя жутко покраснел от обиды, но смолчал. Бросив колкий взгляд на Допа, со Степановым вновь заговорил Лушин:

— Что вы предлагаете? Водить совместные хороводы под луной и пить до утра на брудершафт? У нас времени нет, ИФМЭ на грани закрытия! Мы хотим уже через два месяца провести эксперимент!

— Экие вы скорострельные! — усмехнулся Степанов. Однако ему этой ночью нужно было во что бы то ни стало тянуть время до приезда ведомственной охраны, а не заключать договоры. Он вполне мог думать над предложением гротвинцев хоть сутки. Поэтому, поразмыслив, неожиданно для них предложил:

— А давайте всё-таки немного поиграем в карты! Людей за карточным столом хорошо видно. Я сразу понимаю, кто из себя что представляет. Выиграете — будет вам всё, что хотите. А проиграете — дадите мне гелий, а сами пойдёте «пустые щи хлебать»!

Хотя он и планировал согласиться, но хотел, чтобы это выглядело скорее случайностью, чем его срочным решением.

— Хорошо, — так же усмехнувшись, сказал Лушин, с прищуром глядя на Степанова. — Продолжай сдавать. Нам уже терять нечего: либо корона на голове, либо голова с плеч.

Завхоз покачал головой и потянул вторую карту из станка.

В этот момент двери склада с шумом слетели с петель, и в помещение ворвались семеро мужчин в форме столичного ЧОПа. Бойцы были вооружены автоматическим стрелковым оружием и двигались слаженно, как подразделение спецназа. Соколовская от неожиданности громко взвизгнула, физики обомлели, а Лушин расстегнул пиджак, чтобы быстро достать пистолет. Глядя на ворвавшихся, Степанов едва не стоном произнёс:

— Что же за ночь сегодня такая, а? — и потер рукой виски, пытаясь унять приступ внезапной головной боли.

— Где Фёдор Николаевич Камышев? — грозно спросил коренастый боец, с нагрудной нашивкой Валерий Федоров, старше остальных в группе и, по всей видимости, командир, пока остальные сотрудники ЧОПа щёлкали затворами и направляли стволы на всех сидящих за столом.

— Я не знаю, где он. Здесь его нет, — ответил Степанов.

Бойцы растерялись. Они ожидали чего угодно: думали, что «с ходу» попадут на перестрелку или рукопашную, а тут — мирная картина: уютный свет, обычные граждане в неторопливой беседе за карточным столом, глупый вышибала, «тайком» наливающий себе стаканчик за стойкой бара.

— Не провоцируйте меня! Я точно могу сказать, что Фёдор Николаевич здесь был! — сказал командир, глядя на Степанова.

Завхоз понял: командир знает, кто в заведении главный. Следовательно, это постоянная охрана «ночного гостя», в курсе всех тонкостей его времяпрепровождения в этом казино. Откровенно врать не имеет смысла — только хуже будет. Но и правду говорить нет никакой возможности.

Глава 43

Криминального мышления бандитов Степанов, при всём своём дорогом чёрном костюме с золотыми пуговицами и привычке общаться с ними на их языке, так и не перенял. И теперь перед ним возникла дилемма, которую он не мог для себя решить: стоит или нет рассказывать бойцам, что здесь произошло на самом деле?

Никакой симпатии к Игроку Степанов не испытывал. Он даже думал, что было бы лучше, если бы этот человек вообще не существовал и, следовательно, никогда не переступал порог его казино. Но это не означало, что он желал Игроку смерти или обрадовался бы, услышав о ней, — пусть даже все вызванные визитом Игрока претензии перестали бы его тревожить. Нет. В нём было что-то, не позволявшее перешагнуть через эту черту: не мораль, не религия, а скорее глухое, никогда не высказанное вслух убеждение, что чужая жизнь — не его, Степанова, монета, чтобы ставить её на кон.

Что сделают бойцы, если он расскажет правду? Поедут спасать Игрока из рук Лёхи? Но куда ехать — неизвестно. Лёха действовал по наитию, решения принимал по ходу дела. Скорее всего, Игроку уже нужны не спасатели, а патологоанатом и следователь. То же — с обеими Наташками: если им суждено выжить, то лишь благодаря собственным качествам, а не чьей-то помощи. Способа помочь им сейчас не было.

Зато после откровений Степанова бойцы заберут его и повезут к своему руководству, откуда вытащить его камрадам будет крайне сложно, если вообще возможно. Но, сохранив себя, он потихоньку будет «разруливать» ситуацию, искать мира с «новыми гражданами» и добиваться возмездия для Лёхи. Одновременно продолжать работу над сохранением института «отца Х» и сотрудничать с ИФМЭ. Только ради этого уже стоит бороться за свою свободу и жизнь. К тому же эгалитаризм любит смелых и находчивых. Великими людьми не рождаются — ими становятся.

Степанов бросил взгляд на статую «отца Х» и, таким образом набравшись уверенности, сказал:

— Да, был, не отрицаю. Играл, как всегда, и казался очень довольным!

Он не соврал — недосказал, и это позволило говорить без тени смущения. Лицо оставалось спокойным, и только едва заметная жилка на виске выдавала, что внутри всё сжато в тугой узел.

— Что же случилось? — спросил командир. Он сделал знак головой бойцу справа. Тот пошёл к рулетке, держа на вытянутой руке миниатюрный передатчик, от которого усиливался ровный, тревожный писк. Очень быстро боец нашёл под рулеткой рацию Игрока и, как обличающую улику, поднял над головой.

Степанов внимательно наблюдал за его действиями. Когда вопросительные взгляды бойцов ЧОПа вновь обратились к нему, он пожал плечами:

— Наверное, Фёдор Николаевич обронил. Бывает, знаете!

Теперь уверенный вид дался легче. Он уже вошёл в роль, и она сидела на нём, как хорошо подогнанный пиджак.

— Так что же случилось? — снова спросил командир. Он подошёл ближе к карточному столу и, явно угрожая, стал смотреть Степанову прямо в глаза.

Степанов не отвёл взгляда. Внутри всё кричало, но лицо оставалось каменным. Он принялся рассказывать, сочиняя на ходу версию, выгодную ему:

— Фёдор Николаевич играл, как всегда, но потом ему не понравилось, как его обслуживает одна из крупье — наша постоянная сотрудница. Он резко высказал ей. Она со слезами убежала. На её место встала другая. Игра вроде бы благополучно продолжилась, но тут вернулась «первая» крупье со своим женихом. Тот сказал Фёдору Николаевичу, что тот должен извиниться. Фёдор Николаевич отказался, и они пошли выяснять отношения наружу. Больше я их не видел.

Тишина, повисшая после этих слов, была почти осязаемой. Степанов чувствовал, как взгляды всех присутствующих впиваются в него, но держался.

— Наружу, в такой-то мокрый снег? — определённо не веря, спросил командир. Он посмотрел на сидящих за карточным столом гротвинцев, желая услышать подтверждение словам Степанова, но те сохраняли невозмутимые лица.

— Так это у нас склад, перед дверями навес! И свет там хороший, недавно сделали. Они же не в лес собирались, хотели только поговорить! — ответил Степанов. Он подумал, что с гротвинцами ему определённо повезло: пусть они и молчали, однако их присутствие придавало его словам достоверность, которой без них не было.

— Фёдор Николаевич у вас тут с телохранителем находился! — сказал, хмурясь, командир.

— Так и жених пришёл с друзьями. Компания для хорошего разговора собралась приличная, — мрачно произнёс Степанов, стараясь не выдать глупой усмешки, которая так и просилась на лицо.

— А ты почему не пошёл защищать клиента? — спросил командир.

— Потому что у Фёдора Николаевича был очень уверенный вид, и я не знал, нужна ли ему моя помощь, примет ли он её. Вдруг я всё испорчу — сочтёт меня дополнительной угрозой? У телохранителя имелся пистолет, он достал его и держал наготове. Я решил не лезть на рожон, пока об этом хорошо не попросят. А потом, у меня тут казино работает, на столах деньги Фёдора Николаевича лежали. Я остался за ними присматривать! — сказал Степанов.

Он скрывал правду так талантливо и вдохновенно, что это уже выглядело убедительно. Словно желая подтвердить его слова о деньгах Игрока, в ведущем из казино коридоре появилась пьяная парочка. Они принялись дурачиться, кричать и пить из горла бутылки, но, увидев вооружённых людей, с весёлым хохотом убежали обратно.

— А вы что скажете? — когда парочка исчезла, спросил командир у сидящих гротвинцев.

За всех ответил Лушин:

— Точно не можем сказать. Здесь, когда мы вошли, кроме стоящего возле рулетки Степанова, никого не было. Никого не видели и возле здания. Из полезной информации могу лишь сообщить, что по пути сюда видели красную спортивную машину, едущую на большой скорости. Вероятно, это машина вашего Фёдора Николаевича.

Командир подумал несколько секунд, потом опустил автомат и, сделав знак своим людям, вместе с ними пошёл к выходу. Сквозь открытый проём было видно, как бойцы ЧОПа усаживаются в микроавтобус со спутниковой антенной на крыше.

— Они ещё вернутся! — сказал Степанов и наконец показал усмешку, которая уже давно мучила его и рвалась наружу.

— И не раз! — сказал как бы про себя Лушин, задумчиво глядя на покрывшееся потом лицо Степанова, у которого напряжение стало спадать.

Завхоз достал платок, вытер лоб и обвёл взглядом склад, словно пытаясь понять, что делать дальше. Ему вдруг захотелось праздника, где не будет бандитских рож и сошедших с ума игроков — настоящего, искреннего, когда душа отдыхает и нет ни забот, ни тревог. Таким праздником для него мог быть только настоящий имперский митинг, полностью выдержанный в духе прошлых времён, а после него — гениальный научный эксперимент, который задумали гротвинцы. Он неожиданно решил, что пока, не замышляя никакой хитроумной схемы, просто поможет им:

— А что, этот ваш Гротвино, разве похож на Добнинск? — спросил Степанов, улыбаясь своей неповторимой эгалитаристской улыбкой, удававшейся только верным последователям учения.

Вопрос получился с таким эмоциональным посылом, что Лушин сразу понял, что хочет узнать Завхоз. Ещё не представляя, зачем это нужно Степанову, он сказал:

— Нет, Гротвино ещё не так «испортился». Жители милы и приветливы. Если не считать недавнего инцидента, на улицах никаких проявлений дикого капитализма пока не наблюдается. Всё выглядит как раньше: спокойно, я бы даже сказал, умиротворяюще, и при этом с академическим шармом.

— Вы сказали, я могу принять участие в вашем эксперименте в качестве наблюдателя? — спросил Степанов.

— Да, можете. Мы не отказываемся от своих слов, — ответил Синеоков.

— А можем ли мы в день проведения эксперимента устроить небольшое торжество, посвящённое юбилею ЭСИ, всё ещё продолжающего жить в наших душах? — спросил Степанов, глядя на статую «отца Х» и улыбаясь ей.

Ему очень хотелось, пусть ненадолго, сесть в машину времени, вернуться в ЭСИ и хотя бы немного побыть тем, кем он тогда был, — главой местной эгалитаристской ячейки и подающим надежды учёным-физиком, жаждущим свершений и открытий. Тем, кто ещё не знал, что жизнь пойдёт не по плану, что вместо лабораторий и партийных конференций будут бесконечные разборки и угрозы убийством.

— Можем, конечно! — утвердительно ответил Лушин, про себя думая, как он представит эту идею академику. Она ему наверняка понравится: Логинов — фанатичный приверженец ЭСИ и сам постоянно о чём-то таком мечтает.

— Тогда завтра присылайте машину, получите свои детали, — сказал Степанов.

Физики захлопали в ладоши и стали довольно улыбаться. Восторженная Соколовская обнялась с Угольковым и поцеловала Синеокова. В этом порыве было столько искренности, что Степанов на мгновение позавидовал им: они ещё умели радоваться по-настоящему, не разделяя радость на «выгодную» и «невыгодную».

— А играть-то в карты будем? — спросил улыбающийся Воронин. С улучшением настроения у него появилось желание задержаться, а также он опасался, что резким уходом они обидят Завхоза.

— Нет, раз обо всём договорились, не стоит вам здесь находиться! Езжайте уже к себе, пока ещё что-нибудь не случилось! — сказал Степанов, с облегчением видя, что на склад зашли приехавшие за ним сотрудники военизированной охраны института.

Прощаясь, он тепло пожал руки новым знакомым, сделал знак вышибале, чтобы тот проводил гостей, а затем встал и пошёл в казино — отдать распоряжение персоналу о временном закрытии заведения. Шагая по знакомому коридору, он вдруг понял, что впервые за эту бесконечную ночь в нём затеплилась надежда если не на будущее, то хотя бы, на какую-то радость, впереди.

Глава 44

Через два месяца в Гротвино, в большом подземном зале, где тоннели от У-777 входили в БГК, коллектив ИФМЭ начал собираться на торжественный митинг, идею которого, как непременное условие сотрудничества, озвучил Степанов.

Главный тоннель БГК был не просто бетонной трубой: его стены покрывали многослойные экраны из сверхпроводящих плёнок, которые в моменты работы коллайдера должны были гасить любые вибрации, даже те, что приходили от землетрясений в сотнях километров отсюда. Эти экраны переливались в свете дежурных ламп тусклым перламутровым блеском, будто тоннель был выстлан изнутри чешуёй какого-то исполинского существа.

По обе стороны тоннеля тянулись ряды сверхпроводящих магнитов — огромных стальных цилиндров по шесть метров длиной и весом под десять тонн каждый. Они стояли с математической точностью, словно звенья гигантской цепи, и в их идеально гладкой поверхности отражался свет ламп. Каждый магнит был не просто электромагнитом: в нём пряталась сложная система криогенных каналов, по которым циркулировал жидкий гелий, удерживая обмотки при температуре, близкой к абсолютному нулю. Из-за этого воздух рядом с магнитами был ощутимо холоднее, и, проходя мимо, можно было почувствовать, как по коже бегут мурашки — сама физика здесь становилась осязаемой.

Между магнитами виднелись вакуумные камеры, похожие на стыки сегментов бронированного панциря. В них, в почти полном вакууме, должны были мчаться пучки протонов, разгоняемые до скоростей, лишь на доли процента уступающих скорости света. А вдоль стен тянулись ряды датчиков и кабелей, оплетавших тоннель, как густая сеть нервов. Казалось, что БГК — это не машина, а живой организм, который только ждёт команды, чтобы проснуться.

Степанов приехал на митинг с обеими Наташками. Они каким-то чудом уцелели в бандитских разборках и теперь скрывались вместе со Степановым в его кабинете на территории института «отца Х». На всю «троицу» в Добнинске шла «охота», там им нельзя было появляться на людях. Но в Гротвино Лушин гарантировал им стопроцентную безопасность.

Конечно, вначале желание совершить визит имелось только у Степанова. Наташки потащились с ним из простого желания «проветриться» — сидение взаперти, в четырёх стенах, под постоянной угрозой похищения, вымотало их. Но потом в ИФМЭ сёстрам всё стало нравиться, они перестали скучать. Институт в Гротвино показался им чем-то средним между санаторием и музеем: тихие коридоры, странные незнакомые запахи, вежливые люди в халатах, с которыми можно было перекинуться парой слов без опаски, что за тобой следят.

Особенно Наташки впечатлились, когда их в числе других почётных гостей посадили на электровоз и повезли на место митинга. Маленький рельсовый электровоз, тот самый, на котором Логинов всегда неспешно катался по дну БГК, разглядывая передовое оборудование и мечтая об открытиях, теперь шёл по тоннелю, и стук колёс гулко отдавался под низким бетонным сводом. С каждой минутой всё больше казалось, что этот гулкий ритм отбивает пульс самого коллайдера.

Наташки смотрели по сторонам, широко раскрыв глаза, и вслух восхищались совершенством магнитов. «Смотри, как ровно они стоят! — говорила Большая, прижимаясь лбом к стеклу кабины. — Будто их не люди ставили, а кто-то огромный и очень аккуратный инопланетянин, и так, чтобы ни миллиметра мимо!» Маленькая молчала, но её пальцы нервно теребили край куртки, а взгляд скользил по стенам, по экранам, по стыкам плит, будто она пыталась запомнить каждую деталь, чтобы потом, когда ей придётся опять прятаться, хотя бы мысленно возвращаться сюда, в этот подземный мир, где всё было большим, строгим и ошеломляющим.

Степанов, хотя и часто имел дело с различными научными установками, тоже был впечатлён масштабом БГК. Он привык к более современным лабораториям, где царил рабочий беспорядок: провода, коробки, распечатки, чашки с остывшим чаем. Здесь же всё было по канонам ЭСИ: подчинено единой логике, где каждая деталь имела своё место и свою задачу. Он смотрел на ряды магнитов, на их холодный стальной блеск, и ему казалось, что он видит не просто технику, а застывшую в металле мечту целой эпохи — мечту о том, что человек способен дотянуться до самых основ мироздания.

Слушая болтовню Наташек, он хоть и подсмеивался над их наивными словами, тем не менее смотрел по сторонам с неменьшим восхищением, чем они. В этом восхищении было что-то почти детское: удивление перед масштабом, перед точностью, перед тем, сколько труда и ума вложено в каждый метр тоннеля, в каждый стык, в каждую катушку провода.

Степанов вдруг поймал себя на мысли, что всё-таки здесь самое главное — не тоннель, не магниты, не энергия пучка, а то, что люди всё ещё готовы спуститься под землю и поверить, что здесь, на глубине сорока с лишним метров, среди глины и известняка, начинается путь в неизведанное. И, возможно, думал он, глядя на Наташек, которые теперь уже не выглядели испуганными, а, наоборот, светились от восторга, жизненный путь учёного стоит того, чтобы его пройти.

Пока Степанов и Наташки ехали на электровозе по БГК, Лушина вызвали на убийство.

Преступление произошло в разгромленном здании Дома культуры. Несколько предпринимателей вызвались отремонтировать его вскладчину — дело для тех лет необычное, почти благородное, и Лушин втайне понадеялся, что в Гротвино, в отличие от Добнинска, ещё не всё потеряно для нормальной жизни. Но во время совещания, где обсуждались технические вопросы ремонта, всё и произошло.

Лушин вошёл в фойе Дома культуры, где по-прежнему стоял едкий запах пожара — стены закопчены, лепнина на потолке почернела и осыпалась, а каменный пол, на который когда-то были положены лучшие плиты из местной каменоломни, теперь покрывала густая пыль вперемешку с осколками штукатурки. В этой разрухе тело на полу казалось чем-то чужеродным, неуместным, но вместе с тем — и частью общего распада, ещё одной деталью в картине крушения всего, что ещё недавно казалось незыблемым.

Наряд полиции, охранявший место преступления в ожидании приезда экспертов, не удосужился закрыть лицо убитого материей, и на Лушина печально смотрели широко открытые глаза Константина. Доп словно спрашивал у Лушина, почему его постигла такая печальная участь. Вопрос без слов, но он ощущался острее и тяжелее, чем любой, что можно было бы произнести вслух. «Почему?» — спрашивали эти глаза, и Лушин, хоть и привыкший к любым поворотам службы, почувствовал, как внутри что-то надломилось, как тугой, тянущей болью сжалась жила.

Он подошёл ближе и, игнорируя протесты милиционеров, осторожно закрыл Косте глаза. Пальцы коснулись остывающей кожи, и от этого прикосновения по руке прошла ледяная дрожь. Лушин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на спокойное, уже разгладившееся лицо покойного. Смерть, по крайней мере, дала Косте то, чего не могла дать жизнь последних месяцев: покой. Но за этот покой была уплачена цена, от которой Лушину стало тяжело дышать.

Потом он слегка повернул голову покойника, чтобы увидеть торчащую из шеи ручку ножа. Ручка была специфической, «зоновской» — такие вытачивают в колониях из слоистого пластика, с характерными насечками и сужением к лезвию. Каждый, кто хоть раз держал в руках такое изделие, узнал бы его с первого взгляда. Это выглядело вызовом, подписью и посланием одновременно. Убийца не прятал орудие, не маскировал убийство под несчастный случай или пьяную драку. Нет, он оставил нож в теле, как визитную карточку, как манифест, не нуждающийся в разъяснении.

Лушин выпрямился и отступил на шаг. В условиях разложения государственности и прихода крупных бандитских группировок к власти роль спецслужб в поддержании законности снижалась, а где-то и вовсе стремилась к нулю. Он это видел, он это знал, он с этим жил каждый день, но всякий раз, когда абстрактное «снижалась» оборачивалось конкретным телом на каменном полу, масштаб катастрофы ощущался иначе — не умом, а чем-то глубже, тем, что не подчинялось профессиональной выучке.

Демонстративным убийством информатора, настоящее имя которого знали только в столичном управлении ЧК, «Верпуховские» доводили до сведения Лушина, что «первую скрипку» в Гротвино теперь будут играть они. А он должен сотрудничать, или его постигнет та же судьба, что и Допа. Послание было предельно ясным, без обиняков, без двусмысленностей. Они не просто убили человека — они публично уничтожили его личность, стёрли его, как стирают ненужную запись из журнала наблюдений, и небрежно швырнули на каменный пол Дома культуры, словно говоря: «Вот и всё, на что он годился. Вот и всё, на что годитесь вы».

Лушин горько вздохнул. Его жизнь показалась ему бессмысленной и бесполезной. Сколько лет он отдал службе? Сколько операций провёл, сколько людей завербовал, сколько ниточек держал в руках, надеясь, что они сплетутся в надёжную сеть, удерживающую хрупкий порядок в этом маленьком городке? И вот — одна из его лучших ниточек обрезана небрежно и жестоко, а он стоит над телом и не может ничего изменить. Ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра.

Лушина предало собственное начальство. Оно «слило» Константина Иванова, и Лушин не мог отделаться от мысли, что это было сделано цинично и хладнокровно, как списывают отслужившую технику. Кто-то наверху решил, что Доп исчерпал свою нужность, или, что ещё страшнее, наказал его за какое-то невыполненное мелкое поручение, о котором Лушин даже не был поставлен в известность. И, безусловно, они оставят и его одного в столь тяжёлое время. Не потому, что злодеи, а потому, что им тоже не до него: у них свои проблемы, свои разборки, свои «верпуховские» на других уровнях, где ставки ещё выше, а человеческая жизнь стоит ещё дешевле. А пальцем не пошевелят для защиты Гротвино от разграбления. Городок, который они же и создали, который они же и засекретили, который должен был стать гордостью имперской науки, — этот городок для них теперь просто точка на карте, которую можно сдать без боя, как сдали сотни других проектов по всей бывшей ЭСИ.

Лушин опустил взгляд на свои руки. Они чуть подрагивали. Он подумал, что вот так же, наверное, дрожали руки Допа, когда он понимал, что его выдали, что его имя всплыло, что люди, которым он доверял свою жизнь, обменяли его на что-то, что казалось им важнее. И, может быть, в последние секунды Костя думал не о себе, а о том, кто его предал, и пытался понять — было ли это случайностью, стечением обстоятельств, или всё было решено заранее, хладнокровно, в каком-нибудь кабинете, где по стенам развешаны портреты и лозунги о долге и чести.

Лушин поднялся с колен, дал милиционерам пару малозначащих указаний и в очень удручённом состоянии поехал к проходной института. Дорога была короткой, но за эти минуты он успел пережить заново всю свою службу: вербовки, встречи, донесения, ночные дежурства, тревоги и маленькие победы, которые теперь казались совершенно бессмысленными. Он думал о том, что остался один на один с ситуацией, которая ему не по силам.

Лушин должен был присутствовать на митинге, а также после него дать «старт» «вторым ключом» всем задуманным сегодня экспериментам. Несмотря на всю сердечную тяжесть, он понимал, что не имеет права прийти туда сломленным. Физики не должны видеть его отчаяния. Они и так нервничают, и без того полны сомнений и страхов — за будущее, за деньги, за свою работу, которая висит на волоске. Им нужен спокойный, уверенный Лушин, тот, который знает, что делает, который не дрогнет. И Лушин сделает это. Он наденет на лицо привычную маску невозмутимости, скажет нужные слова, подбодрит кого надо, усмехнётся в нужный момент. А внутри у него будет стоять тот самый каменный пол Дома культуры и широко открытые глаза Допа, которые он закрыл своей рукой.

Электровоз остановился в подземном зале, возле наспех сколоченной из деревянных досок небольшой трибуны, обтянутой красным кумачом. Кумач был свежий, ярко-алый, привезённый Степановым из добнинского универмага, — той самой плотной тканью, которая в прежние времена шла на знамёна и транспаранты. Он был натянут на грубые доски так туго, что поблёскивал в свете дежурных ламп, и от этого казалось, будто маленькая частица первомайской площади спустилась под землю и поселилась среди бетона и кабелей. На трибуне, в стеклянной вазе, купленной всё в том же универмаге, стоял букет цветов — не полевых, а магазинных: гвоздики, красные и белые, с упругими стеблями и тугими бутонами, перевязанные узкой алой лентой. Гвоздики стояли ровно, как маленькие солдаты, что было очень символично и задавало присутствующим особое настроение.

Но трибуна и цветы терялись на фоне того, что Степанов, со свойственной ему хваткой завхоза и чутьём бывшего парторга, привёз из своего склада-музея при казино. Целая коллекция предметов, которые в совокупности превращали подземный зал в подобие красного уголка — той самой комнаты для политпросвещения, что когда-то имелась в каждом учреждении, в каждом цеху, в каждом общежитии.

Вдоль стен, прикреплённые к бетону на проволочных растяжках, висели два настоящих знамени — не макеты, не фотографии, а полноценные полотнища с шёлковыми кистями и шитыми золотой нитью надписями. Одно, фестончатое, с бахромой по краю, гласило: «Передовую науку — народу!». Другое, поменьше, без бахромы, но с такой же плотной, тёмно-красной тканью, несло надпись: «Слава труду учёных — слава нашей Родине!». Шёлк потускнел от времени, кое-где на нём проступили беловатые пятна — следы долгого хранения в сложенном виде, — но в свете дежурных ламп ткань всё равно мерцала, и от этого мерцания в зале становилось теплее, словно знамёна излучали не только цвет, но и уцелевшую теплоту ушедшей эпохи.

Между знамёнами Степанов разместил транспаранты — фанерные щиты, обтянутые той же алой тканью, с чёрными буквами, вырезанными из клеёнки и аккуратно наклеенными. «Свет знаний не гаснет!» — гласил один. «Наука — делу просвещения масс!» — второй. Транспаранты были старые, ещё семидесятых годов, с чуть пожелтевшим клеем по краям букв, и один из них слегка покосился, потому что проволока, на которой он висел, не выдержала веса и чуть согнулась.

Особое место в композиции занимали древки — длинные деревянные шесты с блестящими медными наконечниками. Они когда-то служили для парадных знамён, выносимых на демонстрации, и Степанов привёз пять штук, воткнув их в поставленные у стен бидоны с песком. Медные наконечники, отполированные до зеркального блеска, ловили свет ламп и разбрасывали вокруг золотистые блики — маленькие, подвижные, живые. Они были самыми блестящими предметами в этом сером подземелье, и от них нельзя было оторвать взгляд: казалось, что где-то здесь, под землёй, спрятано маленькое солнце и его лучи, отразившись от меди, танцуют.

На отдельном столике, крытом красной тканью, Степанов разложил грамоты — настоящие, с печатями и подписями, в твёрдых папках с тиснёными золотом гербами. «За выдающийся вклад в развитие физики микромира», «За достижение высоких производственных показателей», «Победитель научного соревнования». Грамоты были выданы ещё в восьмидесятых годах — сотрудникам ИФМЭ, за работы по У-777 и за подготовку БГК, — и Степанов нашёл их в институтском архиве Добнинска, куда они были сданы «на хранение» и забыты. Теперь они лежали здесь, раскрытые, с поблёкшими печатями и чуть выцветшими подписями, но всё равно гордые, как будто не подвластные времени. Рядом, на специальных подставках, стояли ростовые фотографии отличившихся сотрудников — большие, в человеческий рост, вставленные в рамки. Фотографии были чёрно-белые, с мелким зерном, и на них молодые люди в белых халатах стояли у пультов управления, у магнитов, у экранов осциллографов, и лица у них были те самые — светящиеся, спокойные, уверенные, какие бывают только у людей, знающих, зачем они живут. Под каждой фотографией — табличка с фамилией, должностью и годом награждения.

На отдельном ящике, застеленном кумачом, Степанов разместил портреты вождей в простых рамках: литографии, выпущенные к юбилеям миллионными тиражами. «Отец Х» — первым, по центру. По бокам — его соратники: усатый, с прищуром, в военном френче; лысый, в очках, с печатью в руке. И ещё — маленький, карманного размера, гипсовый бюст «отца Х», привезённый из того же склада-музея. Рядом с грамотами Степанов поставил графин с водой и гранёный стакан — из тех, что подавали на столы в институте Добнинска. А чуть поодаль — стопку брошюр: «Основы научного подхода к общественным отношениям», «О роли интеллигенции в строительстве идеального общества» — все потёртые, с библиотечными штампами на титульных листах.

И всё это вместе — знамёна, транспаранты, медные наконечники, грамоты, ростовые фотографии, портреты, кумач, гвоздики — создавало ту особую атмосферу торжества, которую Логинов помнил с молодости и которую так давно не испытывал. Не атмосферу казённого собрания, где люди сидят и ждут, когда можно будет уйти, а того настоящего, почти физически ощутимого ощущения праздника, которое возникает, когда люди собираются не по приказу, а по зову сердца, и каждый предмет вокруг них — не реквизит, а частица общей памяти, общего дела, общей веры.

Стульев не было. Люди стояли — прямо на бетонном полу, неровной толпой, чуть сгрудившись к трибуне. Человек пятьдесят, не больше. Между ними змеились кабели, подведённые к колонкам и микрофону, и люди осторожно переступали через них.

Почётные гости перешли к трибуне. Здесь их ожидало всё руководство ИФМЭ: Синеоков и Воронин, за их спинами — Соколовская с Угольковым, а чуть поодаль — несколько заслуженных пожилых учёных. После взаимных приветствий — коротких, почти ритуальных, с рукопожатиями и кивками — слово предоставили академику Логинову.

Логинов поднялся на трибуну не сразу. Сначала постоял у края, поправил воротник пиджака — старого, потёртого на локтях, но единственного, который он считал достойным такого случая, — и оглядел зал. Потом неспешно, с той особой академической осанкой, которая вырабатывается годами стояния у доски перед аудиториями, подошёл к микрофону.

И замер.

Он знал, что должен сказать. Дома, в кабинете, при свете настольной лампы, он записал речь на два листа, выверив каждое слово, каждую интонацию. Листки лежали у него во внутреннем кармане пиджака, аккуратно сложенные. Но сейчас, стоя перед микрофоном, глядя на лица людей, которых знал по двадцать, а то и по тридцать лет, он понял, что «домашняя заготовка» не годится. Слова, которые вечером казались точными и сильными, здесь, под землёй, среди научного оборудования, бетона и гула вентиляции, звучали бы фальшиво.

Логинов напряжённо смотрел на собравшихся. Их пришло немного — самые верные соратники, начинавшие с ним строить город и У-777. Вот Синеоков в первом ряду — приехал в Гротвино в восемьдесят третьем, молодым инженером. Вот Воронин рядом — он настроил первый пучок на У-777, и Логинов помнил светящуюся точку на экране осциллографа. Вот Лебединский, старый Лебединский, с вечно усталыми глазами — проектировал криогенную систему для БГК и до сих пор приходил каждый день в свой закуток, где хранились прежние чертежи и расчёты.

Завтра они, хотя об этом ещё пока не знают, не получат причитающуюся зарплату и начнут бедствовать наравне с другими жителями Гротвино, уже второй месяц не видевших денег. Логинов знал это: ему вчера позвонил главный бухгалтер и голосом, в котором смешались извинение и отчаяние, сообщил, что денег нет. «Может, на следующей неделе», — сказал бухгалтер, но в его тоне было что-то такое, от чего Логинов понял: на следующей неделе тоже не будет.

Там, на поверхности, бушевали проблемы, росли задолженности, озлобленные люди «рвали друг друга на части». Вчера в столовой института кто-то из обслуживающего персонала саданул кулаком в стену. На прошлой неделе у проходной стояли женщины и плакали. Гротвино, построенный как оплот чистого знания, погружался в тот же хаос, что и все города вокруг.

Однако здесь, под землёй, царили уют, тишина и порядок. Но не только это — здесь, благодаря Степанову, царил праздник. Знамёна мерцали шёлком, медные наконечники бросали золотистые блики, гвоздики стояли в вазе ровными рядами, и даже ростовые фотографии на стенах — молодые люди в белых халатах у пультов — казались живыми участниками собрания, молчаливыми почётными гостями, которых привёл сюда сам ход времени.

Что ему говорить? О хлебе насущном и сегодняшнем дне? Сказать прямо: друзья, завтра нам не заплатят, институт на грани закрытия? Зачем тогда знамёна, гвоздики, грамоты с золотыми гербами и медные наконечники, отполированные до зеркального блеска? Или попытаться «нарисовать» умозрительную картину из прошлого, настоящего и будущего? Вспомнить, как начиналось, как мечтали о пучке в кольце. Сказать, что наука не умирает. Но звучало бы это честно? Или люди, которые завтра не смогут накормить семьи, услышали бы в этих словах лишь пустую красивую фразу?

Взгляд академика на мгновение выхватил из толпы его жену и дочь. Обе выглядели заплаканными, но совсем не по тем причинам, которые волновали Логинова. Жена Синеокова «увела» жениха у дочери академика и сбежала с ним из города. Логинов узнал об этом три дня назад и с тех пор каждый раз, когда видел заплаканное лицо дочери, чувствовал укол такой острой, такой беспомощной боли, что хотелось немедленно что-то сделать, кого-то наказать, защитить, — но он не мог. Он мог лишь стоять здесь, у микрофона, под землёй, и произносить речь.

Сам Синеоков стоял неподалёку, однако не выглядел расстроенным. Он о чём-то оживлённо перешёптывался с Ворониным, Угольковым и Соколовской. Физики не скрывали своего радостного настроения: они полностью подготовили оборудование для задуманного ими эксперимента и теперь с нетерпением ожидали момента, когда на табло начнётся обратный отсчёт. Лицо Синеокова, светящееся творческим вдохновением учёного, потрясло академика своей красотой. В этом лице не было ни тени личной драмы, ни следа недавнего семейного краха — только чистое упоение предстоящей работой. И Логинов, глядя на него, вдруг подумал: вот оно, то самое, ради чего стоит держаться. Вот ради этого выражения на лице человека, который вот-вот прикоснётся к тайне.

Логинов поборол волнение, и слова, которые он искал и не мог найти, вдруг сами собой появились у него:

— Коллеги! Мои дорогие друзья! Позвольте приветствовать вас на этом, пусть и не очень большом, но весьма значимом собрании. Здравствуйте! Сегодня у нас, пусть и не календарный, но всё-таки самый настоящий праздник! Мы впервые за долгое время проводим масштабный эксперимент, задействуя в нём все имеющиеся мощности. Торжество человеческого разума, полёт души! И в этот восхитительный день необходимо ещё раз вспомнить о роли идей эгалитаризма в развитии науки. Да, конечно, идеология и законы физики несовместимы. Это две разные области цивилизационного мышления. Однако что есть, прежде всего, эгалитаризм? Это воспитание нового, созидательно мыслящего члена общества, человека, направленного на интеллектуальное развитие. К сожалению, из-за злобных козней тлетворного Запада первое в мире справедливое государство пало. Свод духовных законов и общественных правил, побуждающий человека к совершенствованию разума, исчез. И мы сразу увидели на улицах «законы джунглей» во всей их «красе». Наши люди отказались строить светлое будущее, перестали созерцать звёзды. Они опустили лица в тарелку с едой и ради сиюминутной выгоды забыли о своём главном предназначении — быть повелителями материи. Смотреть на сегодняшнее нравственное разложение умов нам, истинным мыслителям, невыносимо. Поэтому так важен задуманный нами эксперимент. Если мы добьёмся успеха, а я в это верю, мы напомним соотечественникам, в чём заключается величие нации. Что мы должны развивать и чем должны гордиться — наукой, наукой и, прежде всего, наукой! Лишь она поднимает человека над ничтожностью земного бытия и позволяет ему направлять свои помышления к секретам вселенной!

Логинов перевёл дыхание и после небольшой паузы продолжил:

— Конечно, при содействии и под управлением единственно верной эгалитаристской теории, которая, я уверен, рано или поздно, но победит на всей планете!

Логинов сглотнул ком в горле. От бушующих в душе эмоций, более не в силах продолжать, он кратко закончил выступление словами:

— А теперь я, пожалуй, передам слово нашему гостю из Добнинска, Степанову Андрею Фёдоровичу.

Завхоз подошёл к микрофону, поправил его, настраиваясь, и принялся говорить:

— Когда я впервые услышал о задуманном вами эксперименте, я подумал — как хорошо, что в наше нелёгкое время есть люди, которым не безразлично будущее страны! Можно с уверенностью сказать, что вы — гордость нашей нации, её цвет. Однако вы и сами об этом знаете, не нуждаетесь в моих похвалах. Поэтому я лишь дополню предыдущего оратора, уважаемого академика Логинова. Задам риторический вопрос — как можно представить будущее человечества, если каждый из нас подвержен смерти? И сам отвечу — наше бессмертие возможно только при эгалитаризме. Эгалитаризм является единственным общественным строем, где практикуется коллективное сознание. Умирая, эгалитарист расстаётся с телом, но душой остаётся с живыми людьми, в эгалитаристском информационном поле. Однако планета не вечна. Рано или поздно, чтобы сохранить наш вид, объединённый в справедливое общество, её придётся покинуть. В этом человечеству может помочь только наука. Развивая науку, мы работаем, чтобы победить смерть. Работаем на бессмертие нашего социума и за существование каждого из нас в коллективном сознании. Я верю, что рано или поздно эгалитаристы покорят космос и заставят служить себе время! Найдут способ «вернуть» уже умершим единомышленникам их тела для вечной жизни! Поэтому я кричу «ура» сегодняшнему эксперименту! Я искренне надеюсь на научную удачу и скорое наступление новой эры на всей планете!

Завхоз вынужденно прервал речь, поскольку присутствующие разразились криками «ура» и бурными аплодисментами. Дождавшись, когда овации стихли, Степанов продолжил:

— Считаю нужным ещё сказать, что теория эгалитаризма разработана великими учёными и идеологами прошлого, я лишь повторил некоторые «азбучные истины» из их трудов. Ох, как нам их теперь не хватает, тех поразительных умов! Хотелось бы, чтобы они находились сейчас здесь, с нами. Но поскольку в этом веке такое невозможно, я привёз вам в дар их скульптуры. Пусть они вдохновляют и незримо направляют нас! Ещё раз, с праздником науки, удачного эксперимента!

Степанов сделал жест рукой, и рабочие сдёрнули белые покрывала с десятка расставленных вдоль тоннеля статуй. Среди них выделялась реалистичностью скульптура «отца Х». Глаза на его холодном лице словно видели каждого из присутствующих. У Степанова даже мурашки по коже пробежали от удовольствия. Он вынужденно освободил склад в казино, и поскольку статуи оказалось некуда деть, привёз их сюда. Они пришлись, кстати, очень органично смотрелись на тех местах, куда их определил Логинов: вдоль тоннеля, в нишах между магнитами, словно великие предшественники незримо присутствовали среди собравшихся.

Академик сейчас плакал. Не прятал слёз, не вытирал их — просто стоял и плакал, глядя на статуи, на знамёна, на гвоздики, на грамоты с золотыми гербами, на медные наконечники, всё ещё разбрасывавшие по стенам золотистые блики, на лица своих людей. Момент вызвал у него такое умиление, что он не стал сдерживаться.

С академиком расчувствовались и все остальные: кто-то тихо шмыгал носом, кто-то отворачивался и быстро моргал, кто-то стоял с каменным лицом, но с предательски блестящими глазами. Даже Наташки, которые до этого щебетали и смеялись, притихли и смотрели на статуи с серьёзным, торжественным выражением.

И тогда произошло чудо. Сюда, в подземелье, из ниоткуда, из пустоты, начала сходить энергия великой империи. Вначале она проявилась в виде тумана — дыхания присутствующих на митинге людей. Затем, словно дым прошлого, стала подниматься от эгалитаристских раритетов и, смешиваясь с туманом дыхания, создавать причудливые очертания и картины минувшего. Появились великолепные герои первых пятилеток, открылись панорамы великих строек, вспыхнули научные звёзды космодромов и атомных станций. Счастливые массы людей с сотен демонстраций пришли и незримо приняли участие в митинге физиков. Тоннели БГК заполнились ими, превратив подземелье в сияющий, прекрасный мир — рай эгалитаризма.

И в этот момент, когда эмоции в зале достигли предела, когда слёзы блестели на щеках, а руки выбивали аплодисменты, Соколовская тихо отошла в сторону, к небольшому усилителю, который Степанов привёз из склада вместе со всем остальным, и подключила микрофон. Она кивнула гармонисту, и тот, повинуясь их молчаливому уговору, начал наигрывать на старом аккордеоне первые такты «Гимна ЭСИ».

Соколовская запела.

Голос её, поначалу тонкий, как будто она боялась спугнуть тишину, набирал силу с каждым тактом. Аккордеон подтягивал мелодию, и вместе они звучали так, как может звучать музыка только в необычных обстоятельствах: не идеально, не безупречно, но с такой искренностью, что забыть это было невозможно.

Слова, которые эти люди знали наизусть, как таблицу умножения, как свой собственный адрес, слова, которые они слышали с детства, на каждом собрании, на каждом празднике, которые провожали их в школу и встречали на выпускном, — эти слова теперь, здесь, под землёй, на глубине сорока метров, среди бетона и сверхпроводящих магнитов, звучали так, будто их произносили впервые.

Первым не выдержал Лебединский. Старый Лебединский, который уже много лет не улыбался, — он выпрямился, вскинул голову и запел. Голос у него был хриплый, надтреснутый, он не попадал в ноты и сбивался с ритма, но пел с такой яростью, будто от этих нот зависела его жизнь. За ним подхватил Воронин. Потом — кто-то из молодых, кого Логинов не знал в лицо. Потом — ещё и ещё.

И через минуту пел весь митинг.

Пятьдесят человек, стоящих на бетонном полу подземного зала, окружённых знамёнами и транспарантами, медными бликами и ростовыми фотографиями, пели гимн. Пели громко, не стесняясь фальшивых нот, не заботясь о том, кто слышен лучше, кто хуже. Пели так, как поют только в те редкие мгновения жизни, когда забываешь о себе — о своём возрасте, о своих болезнях, о своих долгах, о том, где ты и кто ты, — и остаётся только голос, только мелодия, только чувство, что ты часть чего-то огромного, неделимого, вечного.

Логинов тоже пел. Он не мог не петь. Слова сами поднимались из какого-то места, гораздо более глубокого, чем горло или лёгкие, — из того места, где хранится не память, а идентичность. Он пел и плакал одновременно, и слёзы текли по щекам, и он не вытирал их, и голос его дрожал и срывался, и ему было всё равно. Ему было всё равно, что он академик, что ему шестьдесят с чем-то лет, что у него больное сердце и завтра ему нечем будет заплатить сотрудникам. Он был сейчас не академик. Он был — эгалитаристский человек. Такой, каким был в двадцать, в тридцать, в сорок лет, когда шёл по улице с транспарантом и верил, что впереди — светлое будущее.

Когда гимн закончился, на мгновение стало так тихо, что снова было слышно движение воздуха в тоннелях. Это мгновение тишины было наполнено чем-то, чему нет названия, — тем особым состоянием, когда люди одновременно переживают высшую точку чувства и знают, что она не может длиться, и всё-таки пытаются её удержать, хоть на секунду, хоть на вдох.

А потом тишину разорвало.

— Слава великому «отцу Х»! — крикнул кто-то из молодых физиков, и голос его дрогнул от волнения.

— Слава! Слава! Слава! — подхватили остальные, и слово «слава» прокатилось по залу, от стены к стене, от бетона к бетону, и каждый раз, отражаясь, звучало чуть громче, чуть увереннее.

— Да здравствуют идеи великой империи! — крикнула Соколовская, и голос её, ещё не остывший от пения, звенел с той особенной силой, которая бывает только у человека, только что отдавшего музыке всё, что у него было.

— Да здравствуют! — ответили ей, и кто-то вскинул кулак над головой, и этот жест — простой, знакомый до боли, из детства, с плакатов, с кинохроники, с каждого собрания, на котором он когда-либо присутствовал, — оказался заразителен: через секунду в воздухе взметнулось с десяток сжатых кулаков.

— Вечная слава великим учёным! — крикнул Лебединский, и на глазах у него блестели слёзы, и борода его тряслась, и он был похож на старого пророка, который наконец дождался того, ради чего жил.

— Слава! — ответили ему, и голоса зазвучали гуще, плотнее, как будто люди не кричали, а пели, и в этом пении-крике не было ни фальши, ни неловкости, ни стеснения — только чистая, нефильтрованная радость, которая накрыла их, как волна, и унесла с собой куда-то далеко от этого бетонного зала, от этих магнитов, от этой глубины, — туда, где нет ни долгов, ни безденежья, ни бандитов, ни предательств, а есть только свет, и музыка, и чувство, что ты — часть великого, бессмертного, непобедимого целого.

— Слава науке! — крикнул Воронин, и гармонист тут же ударил по инструменту, выдав несколько торжественных аккордов, не мелодию, а просто созвучие, мощное и мажорное, которое подхватило крик и понесло его под свод.

— Слава! Слава! Слава!

Люди кричали и не могли остановиться. Кричали лозунги, которые знали наизусть, кричали здравницы вождям, давно умершим, давно развенчанным, давно вычеркнутым из официального обихода, — и каждое имя, каждый лозунг звучал здесь, под землёй, не как цитата из учебника, а как живое, наболевшее, выстраданное. Кричали, и в голосах их не было ни осторожности, ни расчёта — только то особенное опьянение, которое приходит, когда человек впервые за долгое время позволяет себе сказать вслух то, во что верит, без оглядки на то, что кто-то услышит и не поймёт.

Логинов стоял у трибуны и смотрел на всё это, и в груди у него было так тесно, так горячо, что он не мог вдохнуть. Он видел: эти люди — его люди, его сотрудники, его соратники, его друзья — сейчас счастливы. По-настоящему счастливы, как не были, может быть, никогда в жизни. Не потому, что им дали деньги или решили их проблемы, — ничего не решили, ничего не дали. А потому, что на несколько минут они снова почувствовали себя тем, кем были, когда мир имел смысл. Когда была страна, был строй, была вера, была цель. Когда «отец Х» был не скульптурой в нише между магнитами, а живым символом порядка и справедливости. Когда гимн был гимном, а не ностальгией. Когда будущее было впереди, а не позади.

Степанов, стоявший у края трибуны, подумал, что вот оно — то, ради чего он возился с кумачом и гвоздиками, с грамотами и портретами, с древками и брошюрами. Не ради украшения. Ради этого мгновения. Ради того, чтобы люди, которых завтра ждёт пустой кошелёк и холодная столовая, сегодня, хоть на час, почувствовали себя не брошенными, не забытыми, а — нужными. Великими. Бессмертными.

Когда крики наконец стихли, когда последний аккорд аккордеона растаял под бетонным сводом, когда люди опустили руки и утерли лица, когда дыхание выровнялось и тишина снова стала просто тишиной, а не напряжённой паузой перед новым взрывом эмоций, — в зале наступило то особое, послепраздничное состояние, когда люди стоят и не знают, что делать дальше, потому что возвращаться к обычному кажется предательством по отношению к тому, что только что было.

На постаменты скульптур возложили цветы. Венчики легли на холодный гипс, и это было так странно и так правильно одновременно: живое у мёртвого, хрупкое у вечного. Гвоздики качнулись в последний раз и замерли, и красная лента улеглась на букете с тихим, неслышным шелестом.

Торжественное собрание закончилось. Сотрудники института, оживлённо переговариваясь, отправились на свои рабочие места. Но расходились они не так, как обычно, — не сгорбленно, не торопливо, не с тем выражением усталой покорности, которое стало привычным за последние месяцы. Они расходились с поднятыми головами, и в глазах у них стоял тот особенный свет, который бывает у людей, только что переживших что-то великое. Они говорили друг с другом громче обычного, смеялись, хлопали по плечам, и кто-то, уже скрываясь в боковом тоннеле, снова запел — негромко, вполголоса, и мелодия гимна всё ещё неслась по бетонным стенам, подхваченная эхом, и долго не хотела затихать.

Электровоз загудел, забирая руководство ИФМЭ и тех, кому предстояло ехать к дальним участкам кольца, а те, кто работал здесь, в центральном зале, пошли пешком, и их шаги гулко отдавались под бетонным сводом, постепенно затихая в боковом тоннеле. Но даже в опустевшем зале БГК, казалось, всё ещё было тесно от оставшихся здесь призраков прошлого.

Глава 45

Допущенные до эксперимента люди разделились на наблюдателей и участников. Каждый шаг отдавался глухим эхом, а резкий свет ламп резал глаза, подчёркивая неестественность места — словно мир готовился к чему‑то, что изменит привычный порядок вещей.

Зона ТОКОМАКа была устроена как сердце исполинского механизма, созданного не столько для познания, сколько для вызова самой природе. Массивные бетонные конструкции, прошитые стальными стяжками, уходили в непроглядную тьму боковых тоннелей. По полу змеились толстые кабели, похожие на обнажённые нервы гигантского существа, а над головой нависали ряды прожекторов, выхватывавших из мрака огромные приборы и загадочные устройства — словно фрагменты древней мозаики, смысл которой ускользал.

Сам ТОКОМАК возвышался в центре зала — таинственное кольцо, оплетённое витками сверхпроводящих катушек, сверкающих холодным блеском. Контуры его напоминали то ли ритуальный алтарь, воздвигнутый в честь неведомых богов, то ли космический артефакт, случайно оказавшийся среди бетона и стали.

Вдоль стен тянулись ряды датчиков и герметичных шкафов с аппаратурой — всё было рассчитано на предельную точность, но сейчас эта точность казалась хрупкой, как лёд над бездной: одно неосторожное движение — и зыбкий баланс будет разрушен.

«Наблюдатели» — Степанов и обе Наташки — прошли в свинцовую капсулу. Воронин и Синеоков, не скрывая волнения, попросили их надеть специальные шлемы.

— Это крайне необходимо, — торопливо объяснял Синеоков, и голос его дрожал от смеси азарта и тревоги, словно он едва сдерживал рвущуюся наружу бурю. — Квантовый компьютер будет вести мониторинг человеческих реакций. Чем больше данных запишем, тем лучше поймём, что происходит. Это может стать ключом ко всему!

Степанов напрягся, ощущая тяжесть шлема, отрезавшего часть привычных звуков и поместившего мир за мутное стекло. Он кивнул, стараясь выглядеть уверенным, но внутри всё сжималось — предвкушение и боязнь сплелись в один тугой ком, от которого перехватывало дыхание.

Наташки переглянулись: в глазах плескался страх, смешанный с любопытством, — как у девчонок, пробравшихся в запретную комнату. Они прижались друг к другу. Степанов, давно мечтавший об этом мгновении близости, не выдержал и обнял их за талии. В объятии было не столько влечение, сколько отчаянная попытка удержать хоть что‑то реальное в мире, который вот‑вот должен был перевернуться.

Наташка Маленькая уткнулась ему в плечо, дыхание её стало частым и прерывистым; Наташка Большая старалась держаться прямо, но пальцы сжимали край куртки, выдавая внутреннее напряжение. В тот миг они были не свидетелями, а частью истории — и это знание пугало и придавало сил одновременно.

Оставив наблюдателей перед смотровым окном, Синеоков, Воронин и Лушин в экранирующих костюмах двинулись к пульту. Костюмы делали фигуры громоздкими, придавая сходство с людьми, вышедшими в открытый космос, но не скрывали напряжения: шаг был чётким, почти парадным.

Пульт находился в подземном цеху, на возвышении, и выглядел как рубка орбитальной станции: массивная консоль с рядами экранов, переключателей и индикаторов, обрамлённая металлическими панелями, отполированными до зеркального блеска. Прожекторы заливали его слепящим светом, а вокруг, в полутьме, угадывались контуры вспомогательного оборудования, поражающего размерами и технологической насыщенностью.

Ярко освещённые, мужчины казались мифическими фигурами с агитационных плакатов: одухотворённые лица, напряжённые позы, взгляды, устремлённые вперёд, — будто они уже видели то, что остальным предстояло осознать спустя века. В этот миг они перестали быть просто учёными — стали воплощением самой науки, бросающей вызов пределам возможного.

Синеоков шёл первым, глядя куда‑то поверх приборов; Воронин держался рядом, время от времени бросая взгляды на экраны, проверяя последние данные; Лушин, замыкавший цепочку, всё ещё находился под впечатлением митинга — губы его, чего он сам от себя не ожидал, продолжали беззвучно шевелиться, повторяя слова гимна ЭСИ. В воздухе витало ощущение, что решается судьба не одного эксперимента, а чего‑то несравнимо большего.

Тем временем Соколовская и Угольков поднялись на поверхность, проехали триста метров на машине и вошли в одноэтажное здание, где гудели высоковольтные трансформаторы, наполняя пространство низким тягучим гулом. Они заняли рабочие места в отдельной технической комнате, среди шкафов с оборудованием и мерцающих мониторов.

Комната была тесной, но продуманной до мелочей: вдоль стен выстроились стойки с серверами, на столах — терминалы, над головами тянулись кабельные трассы, словно кровеносная система этого маленького, но жизненно важного узла. Мониторы светились голубоватым светом, на экранах бежали графики и таблицы. Здесь не было пафоса подземного зала — только деловитость и функциональность, но именно простота придавала месту особую значимость: от точности их действий зависело многое.

Как самым молодым и неопытным, им поручили фиксировать показания на магнитные носители и контролировать электропитание. Но в их взглядах читалось не разочарование из‑за второстепенной роли, а скрытое возбуждение, восторг первооткрывателей, которым доверили стоять вместе со всеми на пороге великого события. Соколовская быстро пробегала глазами по строкам данных, словно расшифровывая послания далёких галактик; Угольков старался сохранять спокойствие, методично проверяя каждую систему, — это спасало нервы от лихорадки ожидания.

Академик Логинов, после митинга ушедший в центр управления работой У‑777, не выдержал душевного напряжения. Сердце сдавило острой болью, перед глазами поплыли тёмные пятна, мир потерял чёткие очертания. Медики быстро среагировали, но, следуя особому распоряжению, повезли Логинова не в больницу, а в его коттедж. В домашнем кабинете имелся хорошо оборудованный пункт связи со всеми подразделениями ИФМЭ — словно он заранее предчувствовал, что именно отсюда придётся руководить экспериментом.

Логинова на носилках пронесли в кабинет и осторожно усадили в кресло. Он жестом велел медикам оставить его одного. Лихорадочно глядя на экраны видеосвязи, он дрожащей рукой потянулся к микрофону. Пальцы едва слушались, но в глазах горел упрямый огонь, не желавший сдаваться перед физической слабостью.

Из динамиков в подземном цеху, в главной диспетчерской ИФМЭ, на пульте управления У‑777 раздался его слабый, но твёрдый голос:

— Начинайте.

Синеоков, Воронин и Лушин переглянулись. В их взглядах мелькнули и решимость, и страх, и странное облегчение — наконец‑то они начнут делать то, ради чего прошли через годы сомнений, неудач и бессонной работы.

Они надели шлемы. Соколовская и Угольков в своём здании сделали то же самое. На электронных часах во всех помещениях ИФМЭ начался обратный отсчёт. Цифры сменялись с пугающей скоростью, отсчитывая последние мгновения привычной реальности, словно мир спешил расстаться с собой.

Люди в коридорах и лабораториях замерли. Кто‑то поправлял халат, кто‑то проверял записи, кто‑то стоял и смотрел на экран, будто пытался удержать время на месте.

Внутренне Логинов готовился к худшему: если эксперимент выйдет из‑под контроля, решения придётся принимать за секунды, и цена ошибки будет непомерной — не в рублях и не в отчётах, а в человеческих жизнях, возможно, в самой судьбе мира. Он старался не думать о людях внизу, о Наташках, о Степанове, Синеокове, Воронине, Лушине — только о протоколах, резервных системах, о том, как быстро изолировать зону, если реальность начнёт рассыпаться на глазах.

И вот настал момент, когда время замерло на грани двух миров — того, что был, и того, что вот‑вот должен был возникнуть.

Синеоков вставил ключ от ТОКОМАКа в замок с левой стороны главного пульта — металл глухо щёлкнул, словно механизм долго ждал и теперь неохотно принимал свою судьбу. Лушин вставил ключ от У‑777 справа: тяжёлый, гранёный, он лёг в паз с той неумолимой точностью, какая бывает только у вещей, созданных для решающих действий. Воронин положил руку с ключом от ЛПЯН по центру — пальцы, привыкшие к формулам и расчётам, сжимали металл так, будто торопили привычную реальность уйти на покой.

Физики переглянулись, и в этом коротком безмолвном обмене взглядами уместилось всё, через что они прошли последние годы. Затем они посмотрели на Лушина — самого собранного, самого хладнокровного из них. Лушин едва заметно кивнул — сигнал, не нуждавшийся в словах.

Одновременно, будто единый механизм, они повернули ключи. Ни лишних движений, ни дрожи в руках — только абсолютная, выверенная синхронность, которой достойна лишь высшая цель. Три поворота слились в один звук — не громкий, но глубокий, проникающий сквозь бетон и сталь, сквозь гул приборов и биение сердец. В нём слышалась окончательность: решение принято, пути назад нет.

Пространство вокруг вздрогнуло. На пульте вспыхнули индикаторы, доселе спавшие, и свет их казался не электрическим, а живым — ярким, напряжённым, будто внутри приборов пробуждалась неведомая сила. Стрелки дрогнули, рванулись вперёд, описывая резкие дуги, и замерли на отметках, которых не должно было существовать. Экраны ожили каскадом данных — строки бежали так, что глаз едва успевал улавливать отдельные символы, а графики сплетались в узоры, не подчинявшиеся привычной логике.

Низкий звук поднялся из недр установки, нарастая и заполняя всё пространство. Он не был похож ни на гул трансформатора, ни на рокот двигателей — в нём слышалось что‑то древнее, словно крик бесконечного числа звёзд и планет, прилетевший из бездны, где сама материя протестовала против вторжения в её тайны.

Теперь ничто не зависело от воли людей. Квантовый компьютер принял управление, и его алгоритмы — быстрые, безжалостные, точные — начали перестраивать процессы, подчиняя их своей внутренней логике. Мир стал терять привычные очертания, и в исчезании старых границ рождалось нечто, чему ещё только предстояло обрести название.

Система мгновенно анализировала тысячи параметров, корректируя настройки быстрее, чем смог бы любой оператор. Данные сменялись с головокружительной скоростью, звуковые сигналы сливались в вибрирующий тон, проникавший в мозг и отзывавшийся в груди тяжёлым ритмичным биением.

Квантовый ИИ через шлемы объединил сознание Воронина, Синеокова, Лушина, Наташек, Степанова, Уголькова, Соколовской, Логинова — интегрировал восприятие, эмоции, интуицию и знания в единую сеть. Это не было простым сбором данных: система буквально «проживала» их страхи, надежды, воспоминания, превращая коллективный мозг в инструмент управления экспериментом. Оттого и установка стала живой: дышала, пульсировала, реагировала на малейшие изменения, словно прислушиваясь к каждому из участников, пытаясь понять и одновременно подчинить.

Эксперимент перестал быть контролируемым. Он стал зоной, где машинное и человеческое сознание слились воедино, соприкоснувшись с разумным началом Вселенной, и уже нельзя было сказать, кто кем управляет — машина людьми, люди машиной или нечто третье, только что родившееся из микромира.

Воздух в цеху стал ещё плотнее, превратился в студень, каждый вдох давался с трудом — словно атмосфера сопротивлялась, не желая впускать в себя человеческое дыхание. Свет прожекторов, ещё секунду назад ровный, задрожал, будто его размывало невидимой волной: лучи то вытягивались в длинные нити, то обрывались, оставляя мгновения полной темноты, от которой сердце проваливалось в пропасть.

На металлических панелях проступили странные узоры — не следы нагрева, а письмена, выведенные раскалённой иглой по льду: тонкие, чёткие, чуждые любой человеческой логике. Линии пульсировали, то наливаясь багровым светом, то гасли, и в такт им по полу пробегали волны дрожи, словно пол был не бетоном, а натянутой мембраной, отзывающейся на биение иного мира.

В центре ТОКОМАКа пространство перестало быть собой. Там, где раньше чётко читались контуры вакуумной камеры и витки катушек, клубилась густая, маслянистая тьма, которая не просто поглощала свет, а «съедала» само понятие расстояния: глядя на неё, человек терял перспективу — чернота одновременно была в метре от него и где‑то бесконечно далеко, за пределами любого горизонта, в иной Вселенной, которая вдруг решила заглянуть в эту.

Из тьмы вырывались вихри — не потоки воздуха, а сгустки искажённой реальности, словно ткань мироздания пошла трещинами и из них сочился иной порядок вещей. Они кружились, сплетаясь и распадаясь; в сердцевинах пульсировали крошечные, но невыносимо яркие точки, похожие на звёзды, готовые погаснуть от собственного напряжения. Каждый вихрь оставлял шлейф из частиц, мерцавших, как гаснущий пепел, и оседавших на кожу липкой, едва заметной пылью, будто прилетевшей из самых жутких глубин Вселенной.

Датчики, ещё способные передавать данные, показывали значения за пределами любых шкал: температура, давление, плотность, магнитная индукция — всё превратилось в бессмысленные ряды цифр, будто приборы пытались описать то, для чего не существовало ни единиц измерения, ни самих понятий. А потом и они замолчали, один за другим, там, где реальность перестала признавать их право фиксировать происходящее и решила стереть следы аномального вторжения.

И тогда раздался звук — не скрежет, а стон гигантского существа, которому ломают кости. Он шёл не из одной точки, а отовсюду, проникая не через уши, а прямо в кости и зубы, заставляя их вибрировать. Звук был настолько чуждым, что мозг отказывался его обрабатывать: он не ассоциировался ни с чем знакомым и от этого становился ещё страшнее — голос того, что существовало до языка и света.

Тяжёлые створки ворот, рассчитанные на то, чтобы сдержать взрыв, способный разнести весь БГК, начали закрываться с натужным яростным скрежетом. Гидравлика хрипела, металл скрипел, болты выгибались, словно их тянули в разные стороны невидимые руки. В этом грохоте было что‑то отчаянное — будто конструкция пыталась исполнить последний долг, защитить хоть что‑то от того, что уже нельзя было назвать ни стихией, ни катастрофой. Это было вторжение иного порядка бытия, и цех, созданный для укрощения сил природы, оказался наедине с тем, что не подчинялось никаким известным законам.

Что происходило далее, рассказать невозможно — люди ещё не придумали слова для таких процессов. Можно говорить лишь о том, что видели глаза и почувствовали сердца. Родившийся в результате эксперимента разум дал каждому своё — то, что жило в глубинах души, то, в чём он боялся признаться даже себе.

Наташка Маленькая вдруг увидела убитого любовника Лёху. Силуэт проступил из невещественного вихря, манящий и родной, и она, не раздумывая, выбежала из свинцовой капсулы навстречу, забыв обо всём, желая этого долгожданного мгновения. Вспыхнувший адским огнём вихрь поглотил её, сомкнулся чёрной волной и тут же исчез, будто его и не было, оставив лишь звенящую пустоту.

Наташка Большая, не помня себя от горя и ужаса, бросилась спасать сестру. Но судьба была безжалостна: после скоротечной «охоты» вихрь настиг и её, утащив в тёмную сердцевину, словно подтверждая, что в новом мире нет места ни жалости, ни надежде.

Изумлённый Степанов вдруг заметил, что из собственной статуи — той самой, которую он годами считал талисманом, символом верности идеалам, — вышел «отец Х» и зовёт его, желая сказать нечто важное. Голос звучал так ясно, так знакомо, что Степанов не смог устоять. Он побежал к кумиру, не замечая ничего вокруг, и сгинул так же, как сёстры, — растворился в мерцающей тьме, словно наконец нашёл то, к чему стремился всю жизнь.

Лушин, Воронин и Синеоков видели что‑то своё — что именно, осталось тайной, похороненной в коллапсе времени. Возможно, они добровольно «прыгнули» в другое измерение, спасаясь от груза ответственности и страха перед будущим. А может, вихри сами выбрали их, почувствовав искру безумия и гениальности, необходимую для прорыва сквозь границы миров, — словно Вселенная искала именно такие души, чтобы через них заглянуть сюда.

Соколовская, Угольков и Логинов, хоть и отдали большую часть души чёрной дыре, остались жить — тела находились вне зоны прямого воздействия вихрей. Но сознание изменилось навсегда в тот миг, когда реальность дрогнула и вселенская тьма вошла в них.

Все средства объективного контроля ИФМЭ отказались работать. Видеокамеры выключились, мониторы потухли, записывающие устройства остановились. Как ни старались техники восстановить связь с зоной эксперимента, им этого сделать не удалось. Стрелки приборов продолжали показывать аномальные значения, не укладывавшиеся ни в одну модель, и что особенно поражало — всплески невероятной радиации. Техники меняли платы, перезагружали системы — результат оставался прежним: зона выпала из привычного континуума.

По коридорам коллайдера поползли слухи: одни говорили о разрыве пространства, другие — о портале в иной мир. Третьи шептались, что это кара за попытку заглянуть туда, куда человеку заглядывать не положено. Официальных объяснений не было. Только тишина, сломанные приборы и ощущение, что где‑то совсем рядом произошло страшное.

Поскольку существовала угроза радиоактивности и её распространения в окружающее пространство, цех не стали открывать. Правительство создало комиссию для расследования. Возглавил её, конечно, академик Логинов — единственный, кто ещё мог находить слова для объяснения ситуации в БГК и зоне эксперимента.

Комиссия проработала недолго: сославшись на режим секретности и не желая лишних проблем, оставила всё как есть, «до лучших времён». В отчётах остались сухие формулировки: «аномальные явления», «невозможность восстановления контроля», «необходимость изоляции объекта». Но за ними скрывалось нечто большее — беспомощность перед лицом неизвестного.

Многим хотелось узнать об истинной природе «вихрей» и о том, что произошло с шестью людьми. Но всем, кто интересовался, пришлось довольствоваться неопределёнными намёками свидетелей — операторов центра управления У‑777, давших подписку о неразглашении.

Существовали также публикации в западной прессе, полные домыслов. Подлинная информация об эксперименте стала в ИФМЭ тайной номер один, окутанной мраком и страхом.

Некоторую определённость могли бы внести откровения Соколовской и Уголькова. Или хотя бы их красноречивое молчание на физических симпозиумах, где тему пытались поднимать.

Но Соколовская сразу после событий сошла с ума: часами сидела, уставившись в одну точку, беседовала с мёртвыми друзьями и шептала стихи «снежинкам, которые поют». Её взгляд выдерживали немногие. Говорили, что она стала инопланетянкой.

Угольков спустя час якобы покинул территорию института (со слов охраны) и больше нигде не объявлялся. Учитывая обстоятельства, казалось невероятным, что он остался жив. Предположили, что спустился в БГК для прояснения ситуации, где и сгинул.

Справедливости ради надо заметить, что существует удивительная история — будто рабочие одного из подразделений по запасному каналу связи случайно слышали разговор между Татьяной и Александром в момент событий. Соколовская требовала от Уголькова отключить электропитание закрывающихся ворот секретного цеха.

— Там нет радиации и высокой температуры! Это ложное срабатывание! — кричала она, и её голос срывался на визг. — Мы должны быть там, мы должны их спасти!

А Угольков кричал в ответ, слова его были полны ужаса:

— Я вижу на экране страшные вещи! Я вижу, как оно рвётся наружу! Мы должны закрыть цех, иначе это поглотит всё!

Однако не стоит всерьёз относиться к тем историям, что шепчут на застольях в тесном кругу учёных — кто в них поверит? Хотя в этих выдумках не просто ложь — в них живёт надежда: может быть, где‑то за гранью привычного мира всё ещё живут те, кто решился перейти через его край…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге