Обложка Hand of the Creator

Hand of the Creator

SefSaifer

0% прочитано
Стандартный
SefSaifer

Hand of the Creator

Глава 105. Что ты помнишь

Сначала Захария снова увидела человека в золотых наплечниках.

На этот раз он стоял ближе, чем прежде, хотя расстояние во сне определить было трудно: вокруг не было ни стен, ни пола, ни какого-либо другого ориентира, только густая темнота, в которой золото на плечах казалось почти единственным настоящим предметом. Высокая фигура едва заметно шевельнулась, будто собиралась сделать шаг, и в тот же миг из груди человека вышел красный светящийся клинок.

Захария не увидела удара и не поняла, кто держал оружие. Она успела заметить лишь то, как красный свет на мгновение окрасил край чёрной одежды, а потом до неё дошёл запах — резкий, тяжёлый, совершенно не похожий на привычный запах электрического ожога. Горелая плоть, горячий металл и что-то ещё, едкое и сухое, будто перегретая проводка после короткого замыкания.

Человек в золотых наплечниках почему-то не упал. Он только чуть опустил голову, словно рассматривал клинок, торчащий из собственной груди.

А потом всё исчезло.

Никакого перехода не было. Захария просто внезапно обнаружила, что сидит на низкой скамье и натягивает на левую руку чёрную перчатку.

Она несколько секунд продолжала это делать по инерции, хотя совершенно не понимала, где находится и почему вообще занимается перчатками. Помещение вокруг было плохо различимо, будто сон не счёл нужным дорисовать ничего дальше нескольких шагов: тёмный пол, край стены, скамья, сапоги рядом с ней и чьё-то присутствие справа.

Перчатка оказалась плотной, хорошо подогнанной по руке. Захария расправила пальцы и машинально потянула край материала выше к запястью, после чего протянула другую руку за второй перчаткой — и только тогда заметила, что с правой что-то не так.

На ней уже что-то было. Сначала Захария решила, что это тоже перчатка, просто другая, но почти сразу поняла, что материал выглядит совершенно неправильно. Вместо ткани или кожи пальцы покрывал тёмный металл, а там, где должны были быть суставы, виднелись тонкие подвижные сочленения. Она согнула указательный палец и почувствовала движение совершенно естественно, одновременно увидев, как одна металлическая фаланга скользнула относительно другой.

Захария замерла. Рука была её — во всяком случае, ощущалась своей.

Она попробовала пошевелить большим пальцем, потом средним, медленно сжала ладонь в кулак и увидела, как механические соединения почти беззвучно сложились одно за другим. Никакой боли не было, никакого ощущения чужого предмета тоже. Металл двигался так же легко, как обычные пальцы.

Это было настолько неправильно, что Захария на несколько секунд перестала обращать внимание вообще на всё остальное.

Она попыталась рассмотреть запястье, понять, где заканчивается механизм и начинается нормальная рука, но тело уже двигалось само. Захария наклонилась в сторону, будто решение заняться сапогами было принято задолго до того, как она вообще появилась в этом сне, и потянула к себе один из стоявших возле скамьи высоких чёрных сапог.

Руки работали уверенно. Левая затягивала крепление, правая металлическими пальцами подхватывала небольшой замок, надавливала в нужном месте и фиксировала его с тихим щелчком.

При этом Захария продолжала смотреть на собственную правую руку, всё ещё пытаясь сообразить, что именно с ней произошло, и одновременно говорила.

— …дождаться нужного момента. Не спеши. Он должен быть полностью уверен, что победил. Только тогда он будет слишком занят торжеством, чтобы тебя почувствовать.

Слова прозвучали спокойно, почти буднично, и от этого стало ещё хуже.

Захария знала собственный голос. Это был именно он, только чуть ниже, чем ей казалось привычным, и с какой-то странной усталостью, которую она не узнавала. Самое неприятное заключалось даже не в этом, а в том, что она понятия не имела, о чём говорит, хотя рот совершенно уверенно произносил каждое слово.

Она закончила с первым сапогом, поставила ногу на пол и потянулась за вторым.

— А если я не успею и он тебя убьёт? — раздалось справа.

Мужской голос был хриплым, чуть ленивым и весёлым, будто вопрос касался не смерти, а вероятности опоздать к ужину.

Захария резко попыталась повернуть голову. Не получилось. Тело продолжало заниматься сапогом, совершенно игнорируя её усилия. Она могла смотреть только туда, куда смотрел человек, глазами которого она почему-то видела этот сон, и сколько бы ни пыталась заставить шею повернуться вправо, ничего не происходило. Это уже начинало злить.

Захария затянула ещё одно крепление, защёлкнула металлический фиксатор и поднялась со скамьи. Поле зрения немного изменилось, и теперь она краем глаза смогла увидеть часть собеседника: плечо, тёмную одежду, штаны, заправленные в высокие сапоги, и мужскую руку в чёрной перчатке, расслабленно лежавшую на краю какого-то высокого выступа.

Лица по-прежнему не было видно, и Захария попыталась хотя бы скосить глаза сильнее, но и это ничего не изменило.

Тело выпрямилось, поправило что-то на поясе, а затем её собственный голос совершенно спокойно ответил:

— Будет неприятно.

Мужчина расхохотался.

Захария проснулась, резко дёрнувшись на кровати и выдохнув так, будто всё это время задерживала дыхание.

Несколько секунд она просто сидела, моргая в темноте комнаты и пытаясь понять, где находится. Сердце колотилось быстрее обычного, во рту пересохло, а правая ладонь почему-то покалывала, хотя стоило Захарии поднять её перед лицом, как выяснилось, что с рукой всё в полном порядке: пять совершенно обычных пальцев, кожа, ногти и ни одного металлического сочленения.

Она провела ладонью по лицу, потёрла глаза и устало вздохнула.

— Ну и приснится же чушь.

Комната ответила привычной тишиной.

За окном едва начинало светлеть, и Захария, несколько секунд посидев на кровати, решила, что самым разумным сейчас будет воспользоваться редким преимуществом раннего пробуждения и добраться до душевых раньше остальных. Если повезёт, можно будет не стоять в очереди и даже получить несколько минут ультразвука до того, как кто-нибудь снова начнёт жаловаться на расход энергии.

Она откинула одеяло, опустила ноги на пол и уже собиралась встать, когда взгляд случайно зацепился за сапоги. Захария замерла.

Вчера вечером она скинула их почти от двери, не особенно заботясь о том, куда именно они упадут. Один, насколько она помнила, остался возле кровати, второй — где-то ближе к столу. По крайней мере, именно так ей казалось.

Теперь оба сапога стояли возле стола — ровно, параллельно друг другу, носками в одну сторону, почти так же аккуратно, как те, которые она несколько минут назад застёгивала во сне.

Захария смотрела на них несколько секунд, после чего медленно перевела взгляд на собственные руки. Правая по-прежнему выглядела совершенно нормально.

Она снова посмотрела на сапоги.

— Да идите вы нахрен, а.

После этого Захария встала и пошла одеваться.

Душевые сами себя занимать не собирались.

Место для встречи Захария выбрала не сразу.

Часовня отпадала по очевидным причинам: привести туда торговца, которого никто не знал и который почему-то настойчиво хотел поговорить с мастером Коннором, означало обеспечить встрече примерно столько же приватности, сколько было у публичного расстрела. Любой разговор в коридоре рано или поздно собрал бы вокруг себя несколько курсантов, двух мастеров и кого-нибудь совершенно постороннего, случайно проходившего мимо и неожиданно решившего, что ему тоже очень интересно.

Трущобы Захария тоже отмела. Коннор туда, конечно, пришёл бы, но потом кто-нибудь из того же ASC наверняка задавал бы вопросы, зачем уважаемый мастер Ордена встречался с кем-то в районе, где половина посетителей любого заведения имела хотя бы одно разыскиваемое имя.

В итоге она остановилась на рынке. В одном из боковых корпусов имелось несколько небольших служебных комнат, в которых чиновники оформляли бумаги для прибывающих торговцев, и в определённое время дня они обычно пустовали. Охраны там толком не было, а сама Захария обнаружила ещё одно существенное преимущество, когда изучала план здания: вентиляцию.

Схема выглядела просто замечательно.

Воздуховод проходил прямо над нужной комнатой, начинался в техническом коридоре за складом и, судя по масштабу, был достаточно широким, чтобы в него мог забраться человек. Последнее оказалось некоторым преувеличением.

Минут за двадцать до назначенного времени Захария стояла на ящике под снятой решёткой и мрачно смотрела в тёмный прямоугольник, который на плане выглядел значительно просторнее. Однако назад отступать было поздно: Коннор уже согласился прийти, Эндрю тоже, а упускать возможность узнать, почему при одном имени этого человека мастер уронил фонарь, Захария не собиралась.

Она подтянулась, протиснула плечи внутрь и довольно быстро выяснила, что вентиляция действительно рассчитана на человека, только на человека несколько меньшего размера. В детстве это никогда не представляло проблемы: тогда Захария прекрасно помещалась в любую щель, куда Моран считал разумным отправить ребёнка вместо взрослого вооружённого человека.

Особенно хорошо ей запомнилось одно из его поручений, настолько сомнительное, что даже спустя годы Захария предпочитала не уточнять, что именно они тогда пытались украсть, найти или испортить. Помнила она главным образом длинный вентиляционный короб, жар от труб, чужие голоса где-то под ней и Морана, который после её возвращения совершенно довольно хлопнул её по плечу и посоветовал:

— Не вырастай слишком сильно, Зак. Очень полезный навык.

Совет оказался запоздалым: первые метров пять теперь пришлось ползти почти боком, стараясь не задевать локтями тонкие металлические стенки. Пыль оказалась везде, один из внутренних болтов трижды зацепился за куртку, а примерно на середине пути Захария впервые задумалась о том, что могла бы просто спросить Коннора после разговора. Эта мысль была настолько очевидной, что её пришлось немедленно отвергнуть: Коннор умел отвечать на вопросы ровно настолько подробно, насколько сам считал нужным, а после истории в лаборатории Захария уже знала, что это количество подробностей иногда стремилось к нулю.

Она добралась до нужной решётки, осторожно устроилась на животе и посмотрела вниз.

Комната оказалась именно такой, какой она её запомнила: небольшой стол, четыре стула, выключенный экран на стене и окно во внутренний двор. С высоты всё выглядело достаточно прилично, если не учитывать тот факт, что в вентиляции лежал лейтенант офирского гарнизона, покрытый пылью и занимающийся деятельностью, которую при очень большом желании можно было назвать разведывательной. Капитан Элиза могла бы ей гордиться.

Первым пришёл Коннор. Он вошёл без особой спешки, осмотрел помещение и остановился возле стола. По его лицу Захария ничего определить не смогла, но мастер выглядел напряжённее обычного. Он несколько раз посмотрел на дверь, потом на часы и наконец сел, положив руки на стол.

Эндрю появился через пару минут. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и некоторое время просто смотрел на Коннора. Никакого приветствия не последовало; Коннор тоже молчал, и Захария, заранее приготовившаяся угадывать половину происходящего по обрывкам фраз, с неудовольствием поняла, что пока отлично слышит только вентиляцию и собственное дыхание.

Наконец Коннор произнёс:

— Эндрю.

Вот и всё. Никакого вопроса о брате, никакого «вы хотели поговорить о вашем родственнике». Просто имя.

Захария очень медленно подняла брови.

Внизу Эндрю коротко усмехнулся.

— Значит, всё-таки узнали.

Коннор провёл ладонью по подбородку, словно хотел выиграть несколько секунд.

— Не тебя. Имя.

— Какая тонкая разница.

— Я не был уверен.

— Поэтому решили ничего не говорить ей?

Эндрю чуть качнул головой. Коннор проследил за движением и нахмурился.

— Она к этому не имеет отношения.

— Конечно. Никто никогда ни к чему не имеет отношения.

Голос Эндрю оставался почти ленивым, но Захария подозревала, сколько усилий на самом деле уходило на это спокойствие. Он явно пришёл сюда не выяснять факты. Факты он, похоже, давно знал. Ему нужно было наконец высказать их конкретному человеку.

Коннор поднялся со стула.

— Ты сам хотел этой встречи.

— Хотел.

Эндрю отошёл от двери и остановился с другой стороны стола.

— Очень давно хотел.

Коннор некоторое время смотрел на него, потом кивнул.

— Хорошо.

Эндрю невесело рассмеялся.

— Я десять лет представлял, что скажу вам, если когда-нибудь снова увижу, а вы отвечаете «хорошо».

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Для начала можно было бы попробовать правду.

Коннор дёрнул уголком рта, но ничего не сказал.

Эндрю провёл пальцами по краю стола и на несколько секунд опустил взгляд.

— На что вы тогда рассчитывали?

— В каком смысле?

— Не надо.

Он поднял голову.

— Что я умру?

В комнате стало тихо.

Коннор ответил не сразу.

— Нет.

— Правда?

— Эндрю…

— Не надо сейчас говорить этим вашим голосом.

Впервые в его речи появилась явная злость. Он сделал шаг назад, потом снова вперёд, словно сам не замечал, что двигается.

— Вы уже всё однажды решили. Без меня. За меня. Наверняка даже из лучших побуждений.

— После аварии ты был в тяжёлом состоянии.

— Я был ребёнком.

— Я знаю.

— Нет, — Эндрю покачал головой. — Вот этого вы как раз не знаете.

Захария нахмурилась. До сих пор она всё ещё допускала, что разговор каким-то образом относится к другому происшествию, но Коннор не удивился ни слову «авария», ни обвинению. Более того, отвечал так, будто прекрасно помнил всё, о чём шла речь.

Эндрю резко опёрся ладонью о стол.

— Если бы знали, меня бы не отдали человеку, которого я до этого ни разу в жизни не видел, лишь бы он поскорее увёз меня подальше от Часовни.

Коннор тяжело выдохнул.

— Марчелло не был первым попавшимся торговцем.

На несколько секунд даже Эндрю замолчал.

— Простите?

Коннор, кажется, уже понял, что уточнение было неудачным, но отступать оказалось поздно.

— Его рекомендовали. У него были связи, маршруты, возможность…

— А.

Эндрю медленно кивнул.

— Тогда другое дело.

— Я не это хотел сказать.

— Нет, почему же? Очень полезная подробность. Значит, меня отдали не первому попавшемуся ростовщику, а проверенному.

Коннор прикрыл глаза.

Захария поморщилась вместе с ним. Даже из вентиляции было понятно, что мастер только что самостоятельно выкопал себе яму, аккуратно укрепил стенки и спустился на дно.

— Он должен был устроить тебя, — сказал Коннор наконец. — Найти место, где ты сможешь жить. Обеспечить лечение.

— Должен был?

— Да.

— И вы проверили?

Коннор промолчал.

Эндрю усмехнулся.

— Вот и я примерно так подумал.

На этот раз пауза затянулась.

— Мы искали решение, — сказал Коннор тише. — Тогда всё происходило очень быстро.

— Прекрасное решение.

— Я не говорю, что оно оказалось правильным.

Эндрю чуть склонил голову.

Это была первая фраза, после которой он не ответил мгновенно.

Коннор продолжил, осторожнее:

— Я говорю, что тогда мы считали его…

Он осёкся.

— Каким?

Коннор посмотрел на него и, видимо, решил всё-таки закончить.

— Лучшим из того, что у нас было.

Эндрю тихо выдохнул через нос.

— Разумеется.

Захария вспомнила старую учебную формулировку про выбор из нескольких неблагоприятных вариантов и внезапно очень хорошо представила, как она звучала бы для человека, которого самого назначили одним из этих вариантов.

— Ты не мог оставаться в Ордене, — сказал Коннор.

— Почему?

— После перегрузки…

— После перегрузки я очнулся без руки.

Захария едва не шевельнулась.

Какой ещё перегрузки?

Ей всегда говорили, что в том зале взорвался генератор магнитного поля. Авария, разрушенное помещение, рухнувший потолок, погибшие и она — единственная выжившая. Именно так складывалась история все эти годы.

Теперь Коннор совершенно буднично говорил о какой-то перегрузке, а Эндрю отвечал так, будто оба прекрасно знали, о чём речь.

Очаровательно.

— Ты не мог нормально контролировать свои силы, — продолжил Коннор. — Мы не знали, что будет дальше.

— И поэтому решили вывезти меня из города?

— Поэтому мы искали место, где ты не представлял бы опасности прежде всего для самого себя.

— И нашли торговца.

Коннор устало потёр переносицу.

— Сейчас это звучит хуже, чем тогда.

— Нет, мастер. Сейчас это звучит ровно так же. Просто сейчас вам приходится слышать это от меня.

Коннор опустил руку.

Ответа не нашлось.

Эндрю некоторое время смотрел на него, потом заговорил уже тише:

— Я снова потерял сознание. Очнулся в дороге. Без руки, без Ордена, без семьи и с человеком, который объяснил, что теперь я ему должен.

Коннор резко поднял глаза.

— Что?

Захария тоже напряглась.

Эта реакция не выглядела притворной.

— Вы не знаете?

— Нет.

— Конечно.

— Эндрю, я действительно не понимаю, о чем ты.

— Вам было удобно не знать.

Коннор открыл рот, но ничего не сказал.

— Десять лет, — продолжил Эндрю. — Десять лет я отрабатывал долг, который Марчелло сам придумал. Таскал ящики, водил повозки, чистил оборудование, бегал по поручениям, воровал для него, когда требовалось. А всё началось с вашего решения, которое тогда казалось таким разумным.

— Я должен был проверить, — сказал Коннор.

Эндрю замолчал.

Это прозвучало почти слишком просто.

Коннор смотрел не на него, а куда-то в сторону.

— Я должен был узнать, куда он тебя увёз и что с тобой стало. Не узнал.

— И это всё?

— Нет.

Коннор поднял на него взгляд.

— Но остальное уже ничего не исправит.

Эндрю долго молчал, и на секунду Захарии показалось, что напряжение немного спало.

Потом он спросил:

— Вы хоть раз вспоминали обо мне?

Коннор ответил слишком быстро:

— Да.

Эндрю усмехнулся.

— Неудачный вопрос. Конечно, вспоминали. Наверняка даже сожалели.

— Эндрю…

— Мне от этого должно стать легче?

— Нет.

На этот раз Коннор даже не пытался продолжить.

Эндрю медленно обошёл угол стола.

— Знаете, что самое смешное? Я ведь долго думал, что если когда-нибудь вас найду, то потребую объяснений. Потом — извинений. Потом хотел просто ударить.

Коннор едва заметно приподнял бровь.

— Сейчас уже не хочешь?

— Не решил.

Уголок рта Коннора на мгновение дёрнулся, но улыбка так и не появилась.

— Справедливо.

Эндрю посмотрел на него почти с раздражённым недоумением, словно такая реакция тоже была неправильной.

— Не надо соглашаться со мной.

— Хорошо.

— И вот этого тоже не надо.

Коннор выдохнул и ненадолго прикрыл глаза.

— Тогда скажи, что мне делать.

— А вы можете вернуть мне десять лет?

— Нет.

— Руку?

Коннор промолчал.

— Техномантию?

На этот раз пауза стала длиннее.

Захария насторожилась. Вот здесь что-то изменилось: не только в Эндрю, но и в Конноре. Мастер будто хотел ответить, однако передумал.

Эндрю это тоже заметил.

— Вот именно.

Он отступил на шаг.

— Вы выбросили меня как мусор, потому что я оказался неудобной проблемой, отдали человеку, для которого всё измерялось прибылью, и тот оценил свою помощь в десять лет моей жизни.

Коннор ничего не сказал.

Эндрю смотрел на него несколько секунд, и когда заговорил снова, злости в голосе почти не осталось.

— Верните мне мою жизнь, техномант.

Фраза прозвучала тихо, почти устало.

И именно в этот момент Захария услышала позади себя тихий металлический скрежет.

Сначала ей показалось, что это воздуховод оседает под её весом, что было бы неприятно, но хотя бы объяснимо. Потом в темноте за спиной появилось слабое свечение.

Захария очень медленно повернула голову настолько, насколько позволяла тесная шахта. В нескольких метрах от неё сидела бронежаба — маленькая, круглая и слегка светящаяся радугой.

Захария закрыла глаза, затем открыла. Жаба никуда не исчезла. Более того, она была ей знакома.

— Только не ты, — одними губами произнесла Захария.

Это было то самое проклятое животное, которое каким-то непостижимым образом уже несколько раз попадалось ей в самых неподходящих местах. Судя по выражению морды, бронежаба тоже узнала Захарию и восприняла встречу ещё менее позитивно.

Она подпрыгнула вперёд. Захария прижалась животом к металлу и попыталась освободить ей хотя бы несколько сантиметров сбоку, но не получилось: шахта была слишком узкой.

Жаба посидела перед её сапогом, немного подумала и снова прыгнула.

— Нет, — беззвучно сообщила ей Захария.

Бронежаба ткнулась носом в подошву, и Захария осторожно подтянула одну ногу, насколько смогла, но это только ухудшило положение: колено упёрлось в стенку, куртка зацепилась за выступ, а где-то под локтем жалобно прогнулся металл.

Внизу Эндрю продолжал что-то говорить, но Захария уже почти не слышала что именно. Бронежаба тем временем явно решила, что ей совершенно необходимо перебраться на другую сторону мимо мешающегося человека, и прыгнула снова. Захария попыталась пропустить её под собой.

Это оказалось ошибкой.

Жаба упёрлась ей в живот, Захария дёрнулась, локтем ударилась о стенку воздуховода, а из глубины шахты раздался такой отчётливый металлический грохот, что разговор внизу оборвался.

Оба мужчины замолчали. Захария замерла в крайне неудобной позе, одной рукой придерживая себя, другой — почему-то бронежабу, которая совершенно не понимала драматизма момента и продолжала слабо переливаться всеми цветами. Снизу не доносилось ни звука.

Захария осторожно отпустила животное. Оно немедленно снова попыталось пролезть вперёд, и воздуховод тихо скрипнул.

— Стой, зараза, — прошептала Захария почти беззвучно.

Жаба подпрыгнула, металл снова звякнул. Внизу Эндрю медленно поднял голову к вентиляционной решётке; Захария этого не видела, но прекрасно представила. Последовала короткая пауза.

— Похоже, нас слушают, мастер, — совершенно спокойно сказал Эндрю. — Отойдём.

Захария закрыла глаза.

Шаги приблизились к двери, затем она услышала щелчок замка и удаляющиеся голоса. Через несколько секунд в комнате стало тихо.

Захария ещё некоторое время лежала неподвижно, надеясь, что если достаточно долго ничего не делать, происходящее каким-то образом перестанет быть её проблемой. Бронежаба снова ткнулась ей в сапог.

— Ты понимаешь, что только что испортила мне всё?

Жаба слегка засветилась зеленоватым.

— Конечно, нет.

Захария попыталась сдвинуться в сторону. Бронежаба немедленно прыгнула туда же. Они остановились и посмотрели друг на друга.

— Тебе вперёд?

Жаба молчала.

— Мне назад.

Никакой реакции.

Захария попробовала пятиться назад.

Бронежаба двинулась следом.

— Нет. Вот теперь ты идёшь туда.

Жаба снова попыталась перепрыгнуть через её ногу.

Следующие несколько минут они провели в вентиляции, пытаясь разойтись в пространстве, рассчитанном, судя по всему, на одного очень худого техника или одну очень толстую бронежабу, но никак не на обоих одновременно.

В какой-то момент Захария поймала себя на мысли, что самое обидное во всей ситуации заключалось даже не в том, что Эндрю и Коннор ушли, а в том, что они наверняка продолжат разговор где-нибудь ещё. Без неё.

— Я тебя ненавижу, — сообщила она животному.

Бронежаба слегка засветилась голубым и наконец, совершенно неожиданно для Захарии, развернулась и попрыгала назад по шахте.

Захария некоторое время смотрела ей вслед и медленно поползла в нужную сторону, стараясь не думать о том, сколько пыли успело набиться ей в волосы, и одновременно прокручивая услышанное.

Эндрю не был братом погибшего техноманта — он и был тем самым техномантом. Коннор узнал его имя ещё в лаборатории и ничего ей не сказал, а потом выяснилось, что после аварии Орден не просто снял мальчишку с обучения, а передал его торговцу, у которого тот провёл десять лет, отрабатывая несуществующий долг.

Захария мрачно упёрлась локтем в металл и протиснулась ещё немного вперёд. Теперь вопросов было значительно больше, чем до разговора, зато объяснилось, почему Коннор тогда уронил фонарь. Уже неплохо.

Где-то впереди снова мелькнул слабый радужный свет. Захария остановилась.

— Нет.

Из темноты донеслось тихое шлёпанье.

— Даже не думай.

Бронежаба показалась из-за изгиба воздуховода и радостно направилась обратно к ней. Захария прикрыла глаза.

День только начинался.

Выбравшись наконец из вентиляции, Захария ещё некоторое время проклинала бронежаб, воздуховоды, торговцев, техномантов и собственную неспособность узнавать чужие тайны каким-нибудь менее унизительным способом. Бронежаба, судя по всему, осталась где-то в глубине здания, хотя Захария теперь не была уверена, что это вообще что-либо значило. У неё уже складывалось неприятное ощущение, что проклятое животное способно материализоваться в любом месте, где её присутствие особенно нежелательно.

До Трущоб она дошла почти на автомате, не замечая ни людей, ни привычного шума улиц. Голова была занята другим: зачем Коннору понадобилось ей врать и что именно произошло в тот день, когда Захария заработала черепно-мозговую травму и шрамы, до сих пор вполне успешно украшавшие половину лица.

Эндрю говорил о перегрузке, и Захария нахмурилась, на ходу прокручивая услышанное заново. Могла ли перегрузка техноманта вызвать взрыв генератора магнитного поля? Теоретически любая система имела пределы, но на таких установках стояла защита, причём не декоративная. Там должны были быть контуры аварийного сброса, блокировки, ограничители, автоматическое отключение при скачке нагрузки. Она не была инженером и не собиралась притворяться, что понимает устройство генератора лучше людей, которые его строили, но сомневалась, что перегрузка одного ребёнка могла снести всё это целиком.

Захария машинально потёрла пальцами шрамы, идущие от уха по щеке. Они были с ней столько лет, что она почти перестала их замечать и уже с трудом представляла собственное лицо без них. Люди, конечно, замечали. Особенно новые. Джефф, например, иногда до сих пор косился на них, когда думал, что она не видит. Ниша пару раз задерживала взгляд немного дольше, чем требовала нормальная вежливость, даже капитан Элиза при первой встрече посмотрела на шрамы прежде, чем перевела глаза выше. Для самой Захарии они давно стали примерно тем же, чем форма носа или цвет глаз: частью лица, которую уже поздно обсуждать.

Но если Эндрю говорил правду, то вариантов получалось несколько, и ни один не нравился ей особенно сильно: либо перегрузка действительно каким-то образом стала причиной взрыва генератора, несмотря на всю защиту, либо речь шла вообще о другой аварии, не связанной с тем вечером, когда пострадала Захария. Во втором случае Коннор просто соврал ей, позволив самой связать две истории в одну. Это было неприятно, но хотя бы относительно понятно. Первый вариант выглядел хуже, потому что тогда в старой официальной версии событий начинали появляться лишние люди.

Самое подозрительное, впрочем, заключалось даже не в этом. Зачем техномантам вообще понадобилось срочно избавляться от пострадавшего ученика?

Несчастные случаи на тренировках случались. Коннор сам когда-то очень красочно объяснял им, что именно произойдёт с теми, кто решит нарушить технику безопасности, и Захария прекрасно помнила некоторые из его описаний хотя бы потому, что после них несколько человек действительно начинали застёгивать защиту аккуратнее. С фронта техноманты тоже возвращались с тяжёлыми травмами: без ног, с повреждёнными руками, с ожогами, после которых не вся кожа заживала нормально. Те, кто ещё мог работать, занимались обучением молодых, ремонтом оборудования или другими делами Ордена. Те, кто уже не мог, насколько Захария знала, получали содержание и лечение по мере возможностей Ордена.

Подробностей она никогда не выясняла, но такие люди существовали. У Шона было немало знакомых, вернувшихся с фронта в состоянии, после которого потерянная рука выглядела далеко не самым страшным вариантом. Тогда зачем было отдавать Эндрю какому-то торговцу, тем более если он всего лишь потерял руку?

Захария сделала ещё несколько шагов и поправила ремень на плече. Для техноманта потеря руки действительно могла быть серьёзнее, чем для обычного человека. Если повреждение мешало нормально сбрасывать флюид или контролировать разряд, последствия могли быть крайне неприятными. Но старшие техноманты с повреждёнными конечностями существовали, и Орден каким-то образом с этим справлялся. Не идеально, наверное, но справлялся. Значит, одной руки всё равно было недостаточно, чтобы объяснить поспешную отправку ребёнка из города.

И тут в голову пришла мысль, которая Захарии совсем не понравилась: едва знакомый торговец, срочный выезд из Офира. Она замедлила шаг. Тень, внешне это слишком уж напоминало то, что она сама недавно сделала с мутантами.

Фиорелло тоже был человеком, которого она знала едва ли дольше пары разговоров. Мутантов требовалось срочно вывезти из Изобилия, и Захария буквально передала их торговцу, который обещал доставить всех в безопасное место.

Сходство неприятно кольнуло, но она тут же сама себя одёрнула. Нет. Это было не одно и то же. Фиорелло на первый взгляд производил впечатление приличного человека, а мутанты были взрослыми мужчинами, способными хотя бы приблизительно понимать, на что шли. Кроме того, оставаться в Изобилии для них было действительно опасно, особенно для Шлака. Они не могли спокойно поселиться где-нибудь в Офире и ждать, пока окружающие перестанут обращать внимание на то, что они крайне плохо вписываются в официальный перечень допустимых граждан.

Захария им помогла, но сам принцип всё равно не давал покоя: срочно убрать человека из города, передав тому, кто способен быстро его вывезти. Не потому ли техноманты поступили с Эндрю так же? Эндрю мог знать что-то, из-за чего оставаться в Офире ему было опасно.

Захария остановилась возле стены какого-то здания и некоторое время просто смотрела перед собой. Если Эндрю действительно пострадал в тот же вечер, что и она, то возникала ещё одна проблема: тогда Захария не была единственной выжившей, хотя именно так все всегда говорили — по крайней мере, именно так она это помнила. Единственная выжившая после аварии генератора магнитного поля. Девочка, которую нашли под обломками, с тяжёлой травмой головы, переломом и половиной лица в крови. История, к которой Захария давно привыкла настолько, что никогда особенно не пыталась разобрать её по частям.

И её допрашивали. Мысль пришла резко и заставила её снова двинуться, хотя теперь уже значительно медленнее. Допрашивал не просто кто-нибудь.

Уотчер.

Если Эндрю тоже находился там и выжил, почему в ASC о нём не знали?

А если знали — почему самой Захарии всю жизнь никто не сказал, что выживших было больше?

Может быть, в том зале происходило что-то, что Орден крайне не хотел показывать ASC: какая-нибудь технология, эксперимент или тренировка, о которой не следовало знать посторонним.

Захария попыталась восстановить тот вечер и почти сразу упёрлась в привычную серую стену. Она вроде бы пошла тренироваться дополнительно. Шон сказал, что один из элементов у неё получается плохо, а она тогда слишком сильно хотела его впечатлить, чтобы не воспринимать любое замечание как личный вызов. Ей хотелось доказать, что она способна легко исправить ошибку, поэтому она вернулась в зал.

Дальше — почти ничего: отдельные куски, свет, какое-то оборудование, ощущение, что она куда-то идёт, а потом уже больница. Ничего такого, что стоило бы скрывать от ASC.

Но, с другой стороны, мрачно подумала Захария, возможно, именно поэтому она сейчас и оставалась техномантом в Офире: потому что ничего не помнила.

Если Эндрю после аварии очнулся без руки, но сохранил какие-то воспоминания о произошедшем, которые мастера не хотели выпускать наружу, его поспешная отправка из города начинала выглядеть значительно понятнее. Неприятно понятнее.

Оставался только вопрос, почему от него не избавились более надёжно. Из сентиментальности?

Захария поморщилась.

Она могла сколько угодно считать грандмастера Йена приличным человеком, но достаточно долго прожила рядом с крайне неприличным человеком — Мораном, чтобы не путать личную порядочность с вопросами безопасности организации. Когда на одной чаше весов лежало благополучие отдельного человека, а на другой — тайны целого Ордена, нравственные принципы обычно начинали весить удивительно мало. К тому же далеко не все старшие техноманты отличались особенным добродушием.

Хотя Йен тогда, кажется, вообще ещё не был грандмастером.

Захария нахмурилась, пытаясь вспомнить даты. Кажется, тогда ещё был жив Сайрен. Она уже не могла точно восстановить, когда именно его убили, но почти наверняка руководство Ордена в то время выглядело иначе.

И тут память неожиданно подкинула ещё одну деталь: больницу, первые дни после того, как она пришла в себя. Рядом почти постоянно находился кто-нибудь из мастеров.

Шон, конечно. Коннор. Иногда Мелвин. Ещё несколько человек, чьи лица сейчас вспоминались хуже. Тогда это казалось совершенно естественным: пострадавшая ученица, тяжёлая травма, чудом выживший ребёнок. Кто-то приносил еду, кто-то разговаривал с врачами, кто-то сидел рядом, когда Захария просыпалась.

И её часто спрашивали, что она помнит. Очень часто.

Захария остановилась посреди улицы.

Она уже не могла вспомнить, что именно отвечала. Учитывая состояние после травмы головы, скорее всего, ничего полезного. Несвязные куски, обрывки ощущений, может быть, вообще полную чушь.

Но вопрос вдруг перестал казаться таким невинным. А если они спрашивали именно поэтому — не потому, что пытались помочь восстановить память или врачам требовалось понять состояние пострадавшей, а потому, что хотели узнать, не помнит ли она чего-нибудь лишнего?

Захария медленно провела пальцами по шраму на щеке. Тень. Она всю жизнь считала, что мастера сидели рядом потому, что беспокоились о ней. Может быть, так и было. Шон — почти наверняка. Но что насчёт остальных? Не поэтому ли рядом почти всегда кто-нибудь находился — чтобы заметить, если она внезапно вспомнит то, чего вспоминать не должна?

Захария снова пошла вперёд, уже не замечая дороги.

Если Эндрю действительно убрали из Офира потому, что он сохранил слишком много воспоминаний, то её собственная судьба тоже могла зависеть от куда более простой вещи. Она удачно стояла спиной к взрыву, получила тяжёлую травму головы, а потом несколько недель не могла нормально связать двух слов.

И, возможно, именно поэтому её оставили в Ордене.

Глава 106. Публичная персона

К тому моменту, когда очередной раунд турнира наконец закончился, Захария успела дважды получить по рёбрам, один раз совершенно случайно наступить кому-то на руку и ещё минут пять пыталась понять, кто именно считается её противником.

Последнее оказалось сложнее всего.

Турнир на Арене вообще обладал удивительной способностью превращать любое мероприятие, изначально заявленное как состязание с более-менее понятными правилами, в бессмысленную свалку из людей, оружия, криков и очень сомнительных решений. В этот раз на площадку выпустили сразу несколько участников, после чего примерно половина немедленно забыла, с кем должна драться, двое решили выяснить отношения друг с другом, ещё один почему-то полез на ограждение, а Захария в какой-то момент обнаружила себя посреди происходящего с человеком, висевшим у неё на спине.

К счастью, тот довольно быстро отвалился сам.

Когда прозвучал сигнал окончания раунда, Захария некоторое время просто стояла посреди площадки, тяжело дыша через респиратор и пытаясь определить, не потеряла ли по дороге что-нибудь важное. Руки были на месте, ноги тоже, маска сидела ровно, один край плаща оказался слегка надорван, но это даже добавляло образу Кархарота некоторой выразительности.

В следующий раз всё должно было пройти значительно цивилизованнее. По крайней мере, Антон обещал.

Индивидуальный бой, заранее согласованный исход, заранее определённое время и соперник, который прекрасно знал, когда именно ему следовало упасть. После нынешнего безобразия сама мысль о договорном поединке начинала казаться почти вершиной спортивной честности.

Захария спустилась в раздевалки, стянула перчатки и некоторое время возилась с креплением на запястье, пока в помещение не вошёл её будущий противник.

Пожиратель Сусликов.

Этот псевдоним почему-то раздражал Захарию с самого первого раза, особенно первое слово. Возможно, дело было в какой-то смутной ассоциации, которую она никак не могла поймать, а возможно, ей просто было жалко сусликов.

Сам Пожиратель Сусликов, впрочем, производил впечатление человека значительно более психически здорового, чем можно было предположить по имени и сценическому костюму.

Он был огромным даже по меркам Арены: высокий, широкий в плечах, с руками толщиной примерно с балку. На бёдрах мужчина носил нечто, подозрительно похожее на настоящую шкуру, на ногах — высокие тяжёлые сапоги, а на шее — ожерелье из маленьких черепов, которые, если верить слухам, действительно принадлежали песчаным сусликам.

Больше на нём практически ничего не было — для образа.

Захария до сих пор не понимала, кто именно придумал этот образ и почему никто вовремя не остановил этого человека.

Пожиратель Сусликов остановился напротив неё и довольно дружелюбно сказал:

— Слушай, можешь звать меня Джо. Так проще.

Захария, уже потянувшаяся к застёжке плаща, замерла.

— Джо?

— Ага.

— Джо — это Джозеф?

Мужчина почему-то тоже замер.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего он совершенно серьёзно ответил:

— Вообще-то меня зовут Фердинанд.

Захария медленно моргнула за тёмными линзами маски.

— Что?

— Фердинанд. Меня так зовут.

— А Джо откуда?

Пожиратель Сусликов пожал плечами, отчего ожерелье тихо застучало костями.

— Пьяные Фердинанд выговорить не могут. Особенно после третьей кружки. А пьяные тут обычно все. Поэтому Джо.

Захария почесала затылок через капюшон.

— Ладно. Джо.

Почему-то в момент, когда она произнесла слово «Пожиратель», внутри возникло странное, едва заметное ощущение — словно слово было знакомым совсем не так, как должно было быть. Не воспоминание, не узнавание и даже не тревога, просто короткий внутренний толчок, который исчез раньше, чем она успела за него ухватиться.

Впрочем, возможно, дело было исключительно в том, что стоявший перед ней человек, закутанный в шкуру на бёдрах, увешанный сусликовыми черепами и больше практически ничем, оказался Фердинандом.

Это само по себе несколько нарушало привычную логику мира.

Пожиратель Сусликов серьёзно кивнул.

— Так, слушай.

Он подошёл ближе и ткнул пальцем куда-то в сторону выхода на арену.

— Когда будем драться на следующей неделе, не надо швырять меня в стену, как в тот раз. Я сам упаду. Фрэнк сказал — на десятой минуте. И не надо на мне прыгать, как на бедняге Фофи, ради Тени.

Захария моргнула.

— Прыгать?

— Да.

— Я что, на ком-то прыгал?

Пожиратель Сусликов посмотрел на неё с выражением человека, который внезапно понял, что разговор пошёл не в ту сторону.

— Неважно.

— Кто такой Фофи?

— Тем более неважно.

— Я на нём прыгал?

Джо прикрыл глаза.

— Просто не надо прыгать на мне, хорошо?

Захария немного подумала и кивнула.

— Хорошо.

Она вполне могла не прыгать по людям. Требование казалось разумным.

Несколько секунд Пожиратель Сусликов продолжал стоять напротив, будто собирался уходить, но передумал. Потом потёр большим пальцем один из маленьких черепов на ожерелье, ещё раз посмотрел на Захарию и заметно менее уверенно спросил:

— Ты это… эти штуки пьёшь, да?

Захария повернула голову.

— Кого?

— Эликсиры.

— Какие эликсиры?

Джо недоверчиво нахмурился.

— Которые делают культисты Тени.

Захария продолжала смотреть на него.

— Я ничего не пью.

Пожиратель Сусликов снова потрогал ожерелье.

— С чего ты взял?

Он посмотрел на неё почти с обидой.

— С первого раунда на Арене, например. Ты же был... ну, буйный. А в обычное время нет. Вот я и подумал, что...

Захария замерла.

Джо явно не заметил этого.

— Слушай, не моё дело, конечно, — продолжил он. — Но я бы не хотел ещё раз с такой дря…

Дверь раздевалки распахнулась.

Эш вошла внутрь так, словно это была не мужская раздевалка, а её собственный кабинет, в котором остальные присутствовали исключительно по недоразумению.

Стучать она, по всей видимости, не планировала примерно никогда в своей жизни.

Захария резко повернулась к ней, и край плаща мягко скользнул по ногам, задев скамью.

Эш на секунду остановилась.

Захария уже замечала это в прошлый раз — странную, совершенно нехарактерную для неё скованность, появлявшуюся именно при виде Кархарота. Эш не выглядела испуганной в обычном смысле слова и уж точно не была человеком, которого легко впечатлить маской, плащом и парой тёмных линз. Однако каждый раз, когда она смотрела на нелепый, по мнению самой Захарии, сценический образ Кархарота, в её движениях возникала едва заметная осторожность.

Словно она всё время ожидала чего-то неприятного. Захарию это крайне интриговало.

— Кархарот, — сказала Эш.

Даже голос звучал чуть суше обычного.

Захария уже собиралась просто кивнуть, как делала обычно, но тело почему-то выбрало другой вариант. Она отвела одну ногу назад, чуть склонила голову и одновременно подхватила край плаща двумя пальцами, развернув его в сторону почти как юбку. Получился странный, нарочито изящный недопоклон — совершенно неуместный.

— Эш, — произнесла она с той же церемонной серьёзностью.

На секунду Захарии самой стало интересно, зачем она это сделала.

Пожиратель Сусликов молча поднял руку в знак приветствия, а Эш посмотрела на Кархарота чуть дольше обычного.

Захария мысленно решила, что жест, пожалуй, надо запомнить. Для образа он подходил подозрительно хорошо.

— У нас гости. В ВИП-ложе. Придётся тебе сегодня ещё немного поработать.

Захария мгновенно оживилась.

— Там нужно кого-то побить?

Эш вздрогнула — совсем немного, но Захария заметила.

Видимо, голос через модулятор сегодня получался особенно удачным.

— Нет, — ответила Эш после короткой паузы. — Покрасоваться.

— А.

— Ты теперь публичная персона. Поздороваешься с гостями, постоишь рядом, постараешься не говорить ничего такого, после чего Антону придётся объясняться с половиной Марса.

Она уже развернулась к двери, но задержалась и добавила:

— И умоляю, не пей ничего.

Захария закивала, хотя Эш этого уже не видела.

— Ладно, ладно.

Пожиратель Сусликов проводил её взглядом, в котором читалось искреннее сочувствие.

Захария помахала ему рукой, вышла следом за Эш и направилась к лестнице, ведущей наверх.

— А сверхурочные будут?

Эш не остановилась.

— Что?

— У меня напряжённый график.

— Я скажу Антону.

Захария мысленно присвистнула.

Кархарот и вправду удивительно положительно влиял на Эш. В любой другой ситуации на подобный вопрос она, скорее всего, предложила бы любому из Воров самостоятельно выяснить условия оплаты в одном неприличном месте.

Хотя график у Захарии действительно был напряжённый. Например, прямо сейчас она должна была прекрасно спать в собственной кровати в казармах. Желательно несколько часов подряд.

Вместо этого она в полном сценическом облачении шла по лестнице Арены, только что обсуждала будущий договорной бой с Фердинандом Пожирателем Сусликов и пыталась понять, почему тот совершенно серьёзно спросил её об эликсирах культистов Тени.

Только кипячёной грибной дряни Каладота в её жизни сейчас не хватало.

С первым раундом определённо было что-то не так.

Проблема заключалась в том, что сама Захария помнила его крайне плохо. Этого хватало, чтобы чувствовать себя неуютно, но пока совершенно не хватало, чтобы сделать какой-нибудь разумный вывод.

На лестничной площадке Захария догнала Эш.

— А что за гости?

— Важные.

— Насколько важные?

Эш не удостоила её ответом.

Они поднялись ещё на один пролёт, миновали короткий коридор и остановились перед дверью ВИП-ложи — той самой, где обычно сидел Антон.

Эш положила руку на ручку.

— Постарайся хотя бы первые пять минут вести себя прилично.

— А потом можно неприлично?

Эш посмотрела на неё.

Захария вздохнула.

— Ладно.

Дверь открылась.

Эш отступила в сторону, пропуская её вперёд.

Захария привычно расправила плечи ещё до того, как переступила порог. Так плащ ложился значительно лучше и при движении расходился сзади именно так, как требовалось. Она тренировалась перед зеркалом и после нескольких попыток вынуждена была признать, что эффект действительно имел значение.

Кархарот должен был появляться правильно.

Захария сделала два шага внутрь.

Дверь за спиной закрылась.

Антон стоял возле дальнего края ложи и что-то говорил человеку в боковом кресле, которое сегодня почему-то отодвинули гораздо дальше обычного от кресла самого Антона. Захария заметила, потому что не так уж и давно сидела в этом кресле сама.

Человек в кресле повернул голову.

Захария узнала его ещё до того, как полностью увидела лицо.

По причёске.

Дурацкой.

Полковник Уотчер смотрел прямо на неё.

Захария остановилась ровно на ту долю секунды, которая ещё могла сойти за эффектное появление, а не за внезапный отказ всех мыслительных процессов. В голове при этом отчётливо и совершенно бесполезно прозвучало: о нет.

Антон, разумеется, ничего не заметил.

— А, а вот и наш чемпион, — сказал он, поворачиваясь ко входу и явно радуясь возможности наконец представить главное украшение вечера. — Господа, звезда нынешнего года. Кархарот. Прошу… гм, любить и жаловать.

На слове «любить» лицо Уотчера почему-то едва заметно дёрнулось.

Захария это заметила. Разумеется, заметила.

В другое время она обязательно попыталась бы понять, что именно полковнику не понравилось: само имя, внешний вид человека в чёрном плаще или тот факт, что Антон Роуг всерьёз употребил выражение «любить и жаловать» по отношению к существу, которое последние несколько недель методично избивало людей на Арене.

Сейчас у неё были более насущные проблемы — например, необходимость немедленно сказать хоть что-нибудь.

— Добрый вечер, — произнесла Захария через модулятор, стараясь не думать о том, сколько раз Уотчер слышал её настоящий голос.

И едва не подпрыгнула, когда слева раздался женский голос:

— Надо же, какой сюрприз, мистер Роуг. Вы сегодня нас балуете.

Захария со святым ужасом повернула голову.

Возле ещё нескольких кресел, низкого столика с напитками и тарелками с закусками сидела Ниша.

Конечно.

А рядом с ней расположились две девушки из её танцевальной группы — исключительно длинноногие, исключительно красивые и настолько безупречно выглядящие, будто существовали в мире, где пыль, пот и необходимость три часа подряд повторять один и тот же прыжок никак не влияли на внешний вид человека.

Других танцовщиц у Ниши, кажется, просто не было.

Захария мысленно завопила.

Какого хрена здесь делала ещё и Ниша?

Несколько часов назад она сидела в зале и наблюдала, как эта женщина в двадцатый раз отрабатывает один и тот же номер. Теперь Ниша с очевидным удовольствием разглядывала Кархарота и даже представить не могла, что под маской находится тот же самый человек, который был приставлен её охранять.

Захария почувствовала себя человеком, которого тщательно окружали со всех сторон.

Оставалось только, чтобы из-за занавески вышел грандмастер Йен.

Она немедленно запретила себе думать об этом.

Поскольку просто стоять и смотреть на Нишу становилось подозрительно, Захария решила воспользоваться тем, что уже начало каким-то непостижимым образом складываться в систему манер Кархарота. Она чуть отвела ногу назад, подхватила двумя пальцами край плаща и повторила тот самый странный полупоклон, которым несколькими минутами раньше приветствовала Эш.

— Дамы.

Одна из танцовщиц тихо хихикнула.

Ниша, напротив, улыбнулась совершенно серьёзно и слегка наклонила голову в ответ.

Захария решила не сообщать ей, что сама узнала о собственной галантности примерно пять минут назад.

Именно в этот момент Уотчер поднялся с кресла.

Захария почувствовала, как всё внутри неприятно сжалось. Нет. Нет-нет. Сидеть было прекрасно.

Полковник совершенно спокойно мог продолжать сидеть до конца вечера, а ещё лучше — до конца своей жизни.

Уотчер, очевидно, придерживался другого мнения.

Он сделал несколько шагов к ней.

Захария заставила себя не отступить. Маска закрывала лицо полностью, волосы были спрятаны под капюшоном, глаза — за тёмными линзами, голос менял модулятор, одежда полностью скрывала фигуру там, где это вообще было возможно. Уотчер видел лейтенанта Захарию несколько раз, но определённо ни разу не видел её в таком виде.

Всё было нормально. Абсолютно нормально. Кроме, возможно, роста. И походки. И того, как она держала плечи. И рук.

Захария мысленно пожелала собственному мозгу заткнуться.

Полковник остановился примерно в шаге.

Вблизи ситуация выглядела ещё хуже.

Впрочем, почти сразу Захария обнаружила одно обстоятельство, которое совершенно неожиданно немного подняло ей настроение: сейчас она была выше Уотчера.

Совсем ненамного, но всё-таки выше.

Обычно они, насколько Захария помнила, были примерно одного роста, зато сапоги Кархарота обладали совершенно неприличной толщиной подошвы и не менее неприличным каблуком, существование которого она до сих пор оправдывала исключительно требованиями сценического образа. Капюшон тоже добавлял несколько сантиметров, пусть и чисто визуально, и в результате полковник, остановившийся перед ней, вынужден был смотреть чуть вверх.

Практического значения это не имело вообще никакого. Моральное — почему-то имело огромное.

Захария почти воспряла духом.

Правда, одновременно вспомнилось ещё одно обстоятельство, от которого дух немедленно попытался опуститься обратно. Кархарот для директора ASC вообще-то должен был быть не просто очередным бойцом Арены в нелепом плаще. Если Уотчер знал, чем закончилась та операция против Антона, то стоящий перед ним человек был тем самым неизвестным, который влез в работу его людей, сорвал её и заодно вырубил отправленный туда спецназ.

Не самое удачное начало знакомства.

Захария не была уверена, как именно внутри ASC распространялась информация о проваленных операциях и насколько подробно директору докладывали о подобных мелочах. Возможно, существовал отчёт. Возможно, несколько отчётов. Возможно, кто-нибудь благоразумно предпочёл сформулировать произошедшее как «непредвиденное вмешательство третьей стороны» и не уточнять, что третья сторона конкретно сделала.

Зато Захария совершенно точно знала другое: Воры, тоже присутствовавшие при этом безобразии, молчать не умели.

История о том, как новый псих в маске появился неизвестно откуда и уложил спецназ ASC, успела разойтись по Трущобам задолго до того, как сама Захария разобралась, что именно тогда произошло. Её пересказывали в барах, на рынке и, вероятно, уже успели дополнить таким количеством подробностей, что в какой-нибудь версии Кархарот наверняка одной рукой держал потолок, а второй душил сразу трёх человек.

Так что вероятность, что Уотчер вообще ничего не слышал, была довольно небольшой.

Очень хорошо. Просто прекрасно.

Захария на секунду подумала, что, возможно, полковник подошёл именно затем, чтобы посмотреть поближе на человека, который когда-то испортил ему вечер.

В качестве утешения оставалось то, что формы на Уотчере не было. Обычная одежда, никакой очевидной служебной атрибутики, и выглядел он здесь скорее как приглашённый гость Антона, чем как директор ASC, явившийся кого-нибудь задерживать.

Это было обнадёживающе примерно две секунды.

Потом Захария вспомнила, что в форме Уотчера вообще-то ни разу не видела. Получалось, этот признак не означал ровным счётом ничего. Впрочем, никто ведь не собирался её арестовывать.

Возможно.

Она стояла посреди ВИП-ложи в маске, плаще, под чужим именем, напротив человека, чью операцию Кархарот однажды сорвал, а за спиной сидела женщина, которую Захария официально должна была охранять и за которой несколько часов назад тайно наблюдала.

Если подумать, арест прямо сейчас начинал выглядеть не самым худшим вариантом развития событий.

Полковник тем временем продолжал рассматривать её чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость, а затем произнёс:

— Виктор Уотчер.

Звания он не назвал, и Захария почему-то решила, что это вполне разумно. Даже полковник ASC, видимо, не хотел без крайней необходимости тащить собственное звание на Арену Воров и называть его среди людей, всерьёз именовавших себя Пожирателями Сусликов. Или Кархаротами.

Она слегка склонила голову.

Уотчер принял это без комментариев.

— Полагаю, моё имя вам знакомо.

Вот здесь надо было просто согласиться.

Захария прекрасно знала, кто такой Виктор Уотчер. Более того, знала настолько хорошо, насколько вообще может быть полезно знать человека, который периодически получал от неё по лицу, а теперь по какому-то недоразумению стоял в шаге и не понимал, с кем разговаривает.

Поэтому Захария, разумеется, сказала:

— Прошу прощения, но нет. Я не местный.

Уотчер замер, но совсем ненадолго.

Захария почувствовала, что ситуация ещё вполне поправима. Нужно было всего лишь закрыть рот и больше ничего не добавлять.

— Хотя фамилию я, кажется, слышал, — продолжила она.

Где-то в глубине сознания кто-то очень устало спросил, зачем она это сказала.

Остановиться Захария уже не могла.

— Был такой художник, кажется. Очень талантливый. Константин Уотчер, если не ошибаюсь? Вы случайно не родственники?

Уотчер смотрел на неё. Захария смотрела на Уотчера.

Где-то позади Эш медленно подошла к столику с закусками, выбрала тарталетку и начала есть её с выражением человека, который окончательно признал собственную неспособность повлиять на происходящее и решил хотя бы не оставаться голодным.

Лицо Виктора осталось совершенно неподвижным.

— Мы однофамильцы.

— А.

Захария кивнула с таким видом, словно именно этого ответа и ожидала.

Понятно. Однофамильцы. Абсолютно посторонние люди. Никаких вопросов.

Уотчер ещё несколько секунд рассматривал её, а потом совершенно буднично спросил:

— Интересуетесь живописью?

И вот здесь Захария поняла, что окончательно загнала себя в угол.

Она не интересовалась живописью. То есть не настолько, чтобы сейчас поддерживать содержательную беседу о ней с человеком, которому только что зачем-то сообщила о своём восхищении каким-то художником. В голове мелькнуло несколько картин, одно название выставки, на которую ходила недавно Ниша, смутное воспоминание о чём-то, что когда-то виделось в учебнике, и ни одной мысли, из которой можно было собрать нормальный ответ.

Захария рефлекторно скосила глаза в сторону в поисках хоть какого-нибудь источника вдохновения.

Источником оказалась Ниша.

Та всё ещё сидела в кресле, лениво обмахиваясь небольшим веером. Светло-голубое платье имело высокий разрез, из которого была выставлена вперёд длинная загорелая нога, и устроилась Ниша так, что для толкования слова «искусство» внезапно открывался довольно широкий простор.

Захария посмотрела на неё.

Ниша поймала взгляд и чуть заметно улыбнулась.

— В некотором смысле, — сказала Захария.

Уотчер проследил за её взглядом.

Его глаза тоже остановились на Нише.

Ниша, разумеется, не смутилась ни на секунду. Она только чуть сильнее взмахнула веером, после чего совершенно спокойно потянулась к столику и выбрала себе что-то из закусок.

Захария отвела взгляд. Уотчер сделал то же самое почти одновременно с ней, и они снова посмотрели друг на друга. Повисла тишина. За спиной Эш очень сосредоточенно доедала тарталетку.

Уотчер продолжал смотреть ей прямо в линзы маски.

Захария на секунду запаниковала ещё сильнее, но внешне не позволила себе даже пошевелиться. Кархарот стоял ровно, спокойно и, если верить отражениям в стеклянных панелях сбоку, весьма внушительно. Внутри Кархарота тем временем происходила совершенно другая жизнь.

Антон, кажется, первым понял, что пауза затянулась, и решил наконец вспомнить о своих обязанностях радушного хозяина.

— Ну что ж, — сказал он с той особенной бодростью, которая появлялась у людей, пытающихся сделать вид, что всё идёт именно так, как было задумано. — Я рад, что вы нашли общую тему.

— Не уверен, что нашли, — спокойно ответил Уотчер.

Захария мысленно застонала. Прекрасно. Антон только что собственноручно спустил им в яму социальной неловкости лестницу, а полковник посмотрел на неё и совершенно сознательно решил, что в яме ему удобнее.

Впрочем, присутствие Уотчера здесь вообще вызывало у Захарии много вопросов. Если Итан Хост не врал, Антон собирался отстегнуть директору ASC долю от Арены или по крайней мере каким-то образом купить его благосклонность. Иначе Захария не представляла, что ещё могло привести Виктора Уотчера в ВИП-ложу Воров добровольно, в свободное от работы время и без очевидного намерения кого-нибудь арестовать.

Ай-ай-ай, полковник.

С другой стороны, удивляться тому, что высшие инстанции Изобилия могли оказаться не вполне бескорыстными, было бы глупо.

Уотчер снова медленно осмотрел её сверху вниз. На этот раз взгляд задержался где-то в районе пояса, и Захария почти сразу поняла, что именно он ищет.

Оружие.

Рука едва не дёрнулась поправить край плаща, а нога — отступить на полшага, но Захария удержалась. Нет.

Кархарот не должен был отступать из-за того, что директор ASC подошёл слишком близко и смотрит слишком долго. Если уж на то пошло, представления Кархарота о допустимой социальной дистанции должны были быть ещё хуже, чем у самого Уотчера.

На секунду совершенно некстати вспомнился Айронс, который когда-то сидел в этой самой ложе рядом с Мораном, а потом всё закончилось примерно так, как обычно заканчивались истории, начинавшиеся со слов «Моран решил поговорить».

Захария вспомнила стол в резиденции Айронса и немедленно запретила себе проводить дальнейшие исторические параллели.

Антон тем временем, судя по выражению лица, пытался придумать следующую фразу, которая не привела бы к убийству кого-нибудь из присутствующих раньше времени, и явно испытывал с этим определённые жизненные трудности.

Спас его гонг: громкий металлический удар прокатился по Арене снизу, и Антон почти просиял.

— А! Вот и следующий бой.

Он хлопнул в ладоши и развернулся к обзорному окну.

— Пожиратель Сусликов против Солнечного Ветра. Виктор, прошу. Это будет весьма любопытное зрелище.

Лицо Уотчера застыло.

Он прикрыл глаза на секунду, словно проверял, правильно ли услышал, а затем совершенно ровным голосом переспросил:

— Пожиратель кого?

Антон уже успел вернуться к своему креслу и теперь повернул голову к нему с исключительно вежливым выражением лица.

— Сусликов, полковник. Сусликов.

Захария посмотрела на Антона внимательнее.

Нет, он определённо наслаждался каждой секундой.

Уотчер одарил его ещё одним совершенно нечитаемым взглядом, после чего резко развернулся и пошёл обратно к креслам. Захария проводила его глазами и только теперь заметила, что кресло рядом с полковником было пустым.

Она посмотрела на кресло, потом на Уотчера, и снова на кресло. Нет. Туда она не сядет. Упаси Тень.

Захария повернулась в другую сторону.

Ниша, всё ещё расположившаяся у низкого столика, поймала её взгляд и широко улыбнулась.

Две танцовщицы на диване рядом с ней переглянулись, после чего совершенно синхронно подвинулись в стороны, оставляя между собой свободное место.

Захария расправила плечи. Вот. Совсем другое дело.

Тень, а она ведь ещё совсем недавно надеялась, что рабочий день на сегодня закончился.

Сохраняя максимально невозмутимый вид, Захария подошла к столику, схватила первый попавшийся бокал с каким-то цветным коктейлем и краем глаза заметила, как Эш посмотрела на него с явным неодобрением.

Захария решила, что сегодня уже достаточно старалась соответствовать чужим ожиданиям.

Не выпуская бокал из руки, она шагнула к дивану и опустилась ровно между танцовщицами, устроившись с таким видом, словно именно это место и предназначалось ей с самого начала. Свободную руку Захария небрежно положила на спинку дивана, вторую оставила на колене вместе с коктейлем, после чего повернула маску к девушкам.

— Дамы, — сказала она. — Хотите историю о том, как я победил песчаного дракона?

Одна из танцовщиц немедленно заинтересованно подалась вперёд.

Вторая улыбнулась.

Захария почувствовала, как её берут в воображаемые клещи.

Ниша медленно сложила веер, глядя на Кархарота с той самой улыбкой, которую Захария уже успела мысленно занести в категорию потенциально опасных для окружающих.

— С удовольствием, — сказала она.

---

Через некоторое время песчаный дракон вырос примерно вдвое.

В этом не было ничего удивительного. Захария рассказывала историю, которую много лет назад слышала от Каладота, а Каладот, при всех своих многочисленных достоинствах, совершенно не умел рассказывать истории так, как их следовало рассказывать приличной публике.

В его исполнении всё сводилось к довольно обстоятельному описанию размеров животного, формы головы, состояния чешуи, повадок и нескольких признаков, по которым Каладот заключил, что дракон, вероятно, был чем-то серьёзно болен — скорее всего, бешенством. После чего следовало пояснение, что животное мешало им с Ашар-Ра пройти через каньон, и лаконичное завершение:

«Поэтому мы его убили».

Каладот вообще обладал очаровательной манерой заканчивать значительную часть историй о собственной молодости чем-нибудь вроде «он мне мешал, поэтому я его убил».

Захария полагала, что публика заслуживает большего.

Поэтому дракон стал раза в два крупнее, каньон — раза в полтора уже, а само животное уже не просто мешало двум путникам пройти, а в течение некоторого времени терроризировало торговцев, кочевников и, по ходу рассказа, несколько близлежащих поселений. Откуда именно в этой части пустыни взялись близлежащие поселения, Захария предпочла не уточнять.

Кархарот, разумеется, не мог пройти мимо чужой беды.

Особенно если чужая беда была размером с небольшой вездеход, плевалась кровавой пеной и пыталась его съесть.

Сам бой Захария почти целиком и совершенно бессовестно украла из собственной давней драки с гигантским богомолом. Богомол в процессе превратился в дракона, несколько его движений пришлось слегка изменить из-за принципиального отсутствия у драконов передних хватательных конечностей нужной формы, а момент, в котором Захария когда-то просто поскользнулась на осыпавшемся камне и чудом не получила лапой по голове, превратился в сознательный обманный манёвр.

Она немного приукрасила. Ладно. Сильно приукрасила.

— И тогда он прижал меня к стене каньона, — рассказывала Захария, изображая свободной рукой направление предполагаемого удара. — Вот здесь было уже неприятно. Понимаете, отступать некуда, справа скала, слева тоже скала, впереди очень злой дракон…

— А сзади? — с живым интересом спросила одна из танцовщиц.

— А сзади моё достоинство, которое не позволяло мне бежать.

Девушки засмеялись.

— То есть тоже скала? — уточнила Ниша из кресла.

Захария повернула к ней маску.

— Практически.

Ниша довольно улыбнулась.

За прошедшее время сама композиция на диване успела заметно измениться. Когда именно Захария обнаружила, что одной рукой обнимает сидевшую справа танцовщицу, она не заметила. Та устроилась практически у неё под боком и теперь лениво обмахивала их обеих веером, который каким-то образом перешёл к ней от Ниши. Вторая девушка сбросила туфли и уложила Захарии на колени обе ноги, явно решив, что присутствие страшного аренного чемпиона в маске является достаточным основанием использовать его в качестве предмета мебели.

Захария не возражала.

Во-первых, Кархарот, по её нынешним представлениям, именно так и должен был проводить время в обществе красивых женщин.

Во-вторых, ей было удобно.

В-третьих, коктейли оказались неожиданно неплохими.

Девушка, сидевшая ближе к столику, каким-то образом следила за состоянием бокала Захарии и регулярно меняла его на полный, едва предыдущий пустел. Напитки, к счастью, были довольно слабыми. После некоторых образцов, которые она пила вместе с Дейвом и Джеффом и которые при достаточном усердии вполне могли временно лишить человека зрения, здешние коктейли почти проходили по категории фруктовых напитков.

Захария была слегка пьяна, но значительно меньше, чем старательно изображала.

С танцовщицами, как ей постепенно начало казаться, происходило примерно то же самое. Они хихикали, расслабленно разваливались на диване и охотно помогали ей превращать рассказ о драконе в окончательную чушь, но стоило кому-нибудь приблизиться к Нише или открыться двери ложи, как хотя бы одна из девушек мгновенно становилась удивительно внимательной.

Ага. Понятно.

Захария мысленно решила, что танцовщицы, вероятно, выполняли у Ниши примерно ту же функцию, что у нормальных людей выполняло огнестрельное оружие.

Ниша тем временем продолжала слушать рассказ, ахала именно там, где от неё требовалось ахнуть, возмущалась жестокостью судьбы в нужных местах и периодически задавала вопросы.

— А почему вы не обошли каньон?

— Потому что ближайший обход занимал почти два дня, — ответила Захария прежде, чем успела задуматься.

Это, по крайней мере, было правдой. Каладот именно поэтому и полез туда вместе с Ашар-Ра.

— И вы всё равно пошли туда, уже зная, что он там? — уточнила Ниша.

— Я знал, что там что-то есть. Что именно — выяснил немного позже.

— По следам?

Захария чуть повернула голову.

— По следам тоже.

Ниша кивнула так естественно, будто вопрос ничего не значил.

Позже, когда Захария дошла до особенно драматического описания драконьего броска, Ниша вдруг спросила:

— А ветер в каньоне был сильный? Если там песок поднимало, вы ведь почти ничего не должны были видеть.

Вот это уже было интереснее.

— С порывами, — ответила Захария. — Но там крупная крошка. Она неприятная, особенно когда летит в лицо, но воздух не забивает полностью.

— Значит, вам повезло.

— Мне вообще часто везёт.

Ниша улыбнулась.

Захария продолжила рассказ, но где-то на краю сознания сделала маленькую пометку. Вопросы были совершенно нормальными и ни в чём сами по себе не подозрительными, только задавал их человек, который явно представлял себе марсианский каньон не исключительно по фотографиям.

Впрочем, Ниша постоянно моталась между городами. Даже если её перевозили с максимальным комфортом и охраняли лучше некоторых правительственных делегаций, за годы путешествий она вполне могла успеть познакомиться с неприятными особенностями марсианской пустыни лично.

Захария же провела там порядочную часть детства и, вероятно, там же родилась. С последним, правда, полной уверенности не было.

— И вы его всё-таки убили? — спросила первая танцовщица, хотя Захария уже примерно трижды намекнула, чем закончилась история.

— Мне не хотелось, — с глубоким достоинством сообщил Кархарот. — Но он был болен. Животное мучилось.

Ниша спрятала улыбку за краем бокала.

— Разумеется.

— И он продолжал нападать на людей. Караваны уже боялись пользоваться дорогой. Кочевникам приходилось уходить далеко на юг, два поселения оказались почти отрезаны…

Захария сама слышала, как количество пострадавших продолжает расти.

Моран, наверное, одобрил бы. Он примерно так же рассказывал ей собственные истории о службе в армии Изобилия.

— Поэтому, — заключила она, — пришлось прекратить его страдания.

Даже ей самой это показалось значительно благороднее, чем каладотовское «он мешал нам пройти».

Вторая танцовщица вздохнула и ещё удобнее устроила ноги у неё на коленях.

Захария автоматически провела ладонью по ближайшему колену, поддерживая образ человека, который именно этим и должен был заниматься в свободное время, и заметила на чёрной перчатке тонкий блестящий след.

Она посмотрела внимательнее.

Нога девушки была чем-то намазана — вероятно, косметическим маслом с мелкими светоотражающими частицами. Под светом ложи кожа действительно выглядела эффектно.

На пятке при этом краснела хорошо заметная полоса от туфли.

Натирает, машинально отметила Захария.

Она продолжила поглаживать чужую ногу с тем же ленивым видом и одновременно прислушалась к разговору впереди.

Антон и Уотчер уже некоторое время говорили между собой довольно тихо. Большую часть слов заглушали шум трибун, крики зрителей и удары с Арены, поэтому до Захарии долетали только совершенно бесполезные обрывки.

— ...не вижу в этом проблемы, — разобрала она голос Антона.

Что-то грохнуло внизу, трибуны дружно взревели, и ответ Уотчера почти целиком утонул в шуме.

— ...если это останется в прежних пределах... Снова ничего.

Антон ответил уже тише. Захария различила только несколько слов, не складывавшихся ни во что осмысленное. Потом шум на секунду стих, и голос Уотчера донёсся неожиданно отчётливо:

— ...техномантов.

Захария едва заметно напряглась.

Всего на мгновение. Пальцы замерли на чужом колене, а внимание, до того рассеянное между разговором, девушками и происходящим на Арене, моментально собралось в одну точку.

Она тут же продолжила движение.

Но, подняв глаза, обнаружила, что Ниша смотрит на неё.

Не пристально. Не подозрительно. Просто чуть внимательнее, чем секунду назад.

Захария понятия не имела, заметила ли та саму паузу, услышала ли слово Уотчера или вообще смотрела в её сторону совершенно случайно, но проверять не хотелось.

Поэтому она, не меняя расслабленной позы, позволила руке, лежавшей на плечах танцовщицы, неторопливо скользнуть ниже и обхватила девушку за талию, слегка притянув к себе.

Та охотно устроилась ближе и продолжила обмахивать их обеих веером, словно именно этого и ждала.

Прекрасно. Пусть Ниша думает, что Кархарот отвлёкся на совершенно другие вещи.

Эш окончательно смирилась с судьбой и теперь сидела в кресле рядом с Антоном, больше не пытаясь взглядом заставить Кархарота поставить бокал на место.

Ниша, как подозревала Захария, занималась примерно тем же, что и она сама, только значительно лучше.

Она сидела к мужчинам почти спиной и ни разу откровенно не прислушалась, но Захария довольно быстро заметила любопытную закономерность: когда Антон с Уотчером начинали говорить, Ниша позволяла разговору о драконе идти почти без её участия. Стоило им замолчать — немедленно появлялся очередной вопрос, комментарий или насмешливая реплика.

Захария уже почти начала получать удовольствие от происходящего, когда впереди снова стало тихо — на этот раз надолго.

Она продолжала рассказывать что-то про последнюю атаку дракона и одновременно пыталась понять, закончился ли разговор окончательно. Антон, судя по движению, которое удалось заметить боковым зрением, кивнул Уотчеру и повернулся к Арене.

Уотчер же развернулся назад и посмотрел прямо на неё.

Захария встретила его взгляд. Точнее, попыталась.

Обзор с одной стороны почему-то немного портило размазанное пятно прямо на линзе маски.

Она скосила глаз. Кажется, это была губная помада. Тень, когда это вообще успело произойти?

На раздумья времени уже не оставалось. Уотчер смотрел прямо на Кархарота, затем его взгляд чуть сместился на девушку, почти лежавшую у Захарии под боком, и на вторую, чьи босые ноги покоились у неё на коленях, на бокал в руке и снова поднялся к маске.

Захария не знала, какое выражение сейчас было у неё на лице. К счастью, никто другой тоже.

В этот момент вторая танцовщица, вдохновлённая очередным особенно драматичным местом истории, зачем-то подняла одну ногу и положила собственную лодыжку Захарии прямо на предплечье.

Получилось ещё хуже.

Уотчер продолжал смотреть.

Захария могла убрать ногу, поставить бокал, хотя бы сделать вид, что всё это произошло случайно.

Вместо этого Кархарот слегка приподнял бокал в приветственном жесте, а заодно поднял предплечье с аккуратно лежавшей на нём женской лодыжкой.

На несколько бесконечных секунд ничего не произошло.

Уотчер перевёл взгляд с бокала на ногу, затем на испачканную помадой линзу, едва заметно поморщился и отвернулся обратно к Арене.

Захария осталась сидеть совершенно неподвижно. Внутри она медленно и окончательно умерла.

Всё. Никогда.

Никогда больше она не сможет посмотреть Виктору Уотчеру в лицо.

Глава 107. Небольшая неурядица

К тому времени, когда Захария окончательно выбралась с территории Арены, ночь уже уверенно приближалась к утру.

Переодеться пришлось ещё по дороге, в одном из тех укромных мест Трущоб, о существовании которых человек узнавал либо после нескольких лет жизни здесь, либо после очень короткой, но насыщенной карьеры мелкого преступника. Захария к первой категории подходила лучше, хотя иногда начинала подозревать, что разница была исключительно формальной. Одежду Кархарота она кое-как свернула и запихнула в сумку, маску убрала отдельно, предварительно с некоторым отчаянием осмотрев отпечатки губной помады на линзах, после чего переоделась обратно в собственные вещи и отправилась в сторону казарм.

Первым делом следовало принять душ.

Минимум два раза.

По ощущениям, теперь от неё пахло женскими духами сильнее, чем от Дейва после особенно успешной увольнительной. Правда, в отличие от всего, чем Дейв обычно умудрялся пропитаться за ночь, духи танцовщиц Ниши были явно дорогими, стойкими и, вероятно, рассчитанными на то, чтобы держаться на коже значительно дольше, чем хотелось Захарии.

Она машинально понюхала рукав и поморщилась. Нет, два раза могло не хватить.

А потом предстояло ещё разбираться с одеждой Кархарота. Плащ наверняка пропах примерно так же, а вдобавок теперь слегка блестел в нескольких совершенно неожиданных местах. Захария подозревала, что причиной было то самое косметическое масло, которым танцовщицы покрывали ноги, хотя исключать блёстки из других источников после сегодняшнего вечера уже не решалась.

Впрочем, блёстки можно было оставить: после золотой потали хуже образу Кархарота всё равно уже не станет.

Захария некоторое время шла молча, осторожно переступая через трещины в старом покрытии и стараясь не слишком задумываться над тем, почему ноги периодически проявляли собственное мнение относительно направления движения. Она не считала себя особенно пьяной. Более того, по меркам Дейва и Джеффа её состояние вообще могло считаться образцом медицинской трезвости. Но ночь была длинной, коктейлей оказалось больше, чем она первоначально планировала, а до этого Захария успела подраться, несколько раз получить по рёбрам и провести слишком много времени рядом с людьми, обладавшими опасно развитыми социальными навыками.

Вечер — а затем и ночь — несомненно были ужасными.

Когда Захария согласилась на всю эту глупую авантюру с Ареной, она почему-то представляла себе драки, сомнительные ставки, необходимость периодически получать по голове и, в худшем случае, неприятные разговоры с Антоном. Никто не предупреждал её, что однажды всё это приведёт к ситуации, в которой она будет сидеть в маске между двумя полураздетыми танцовщицами, гладить чужие колени и рассказывать о несуществующих подвигах в одном помещении с Антоном Роугом, Нишей и директором ASC, находившимся метрах в четырёх.

Слава Тени, колени хотя бы не принадлежали самой Нише. Вот этого Захария уже не пережила бы. Она представила себе такую возможность, вздрогнула и немедленно решила больше никогда к ней мысленно не возвращаться.

Из положительного — её не арестовали, и после сегодняшнего вечера это уже можно было считать вполне достойным итогом. Из менее положительного — она услышала, что Антон и Уотчер обсуждали что-то, связанное с техномантами. Вот это Захарии не нравилось совершенно.

Одно случайно услышанное слово ещё ничего не значило. Они могли говорить о чём угодно: об охране, о старых происшествиях, о политике или событиях на фронте. Проблема заключалась в том, что Антон уже вёл дела с грандмастером.

А теперь сидел в собственной ВИП-ложе с директором ASC и тихо говорил о техномантах.

При талантах Антона Роуга к торговле информацией он вполне мог с искренним удовольствием продавать интересы обеих сторон друг другу, получать деньги от обеих и ни разу за весь процесс не покраснеть.

Следовало сказать грандмастеру. Эта мысль была настолько очевидной, что Захария даже не стала с ней спорить; проблема начиналась сразу после неё, потому что грандмастер Йен почти наверняка спросит, откуда именно Захария узнала, что Антон разговаривал с Уотчером о техномантах.

А Захария меньше всего на свете хотела рассказывать грандмастеру, что подслушала обрывок разговора, сидя в ВИП-ложе Арены между двумя танцовщицами, с одной рукой на чужой талии, другой — где-то в районе чужой голой ноги, в маске Кархарота, испачканной губной помадой.

Йен явно был человеком достаточно опытным, чтобы пережить многое. Но Захария не была уверена, что ему обязательно переживать ещё и это.

Можно было, конечно, опустить детали. Например, сказать: «Мне удалось присутствовать при разговоре». Формально это даже будет правдой.

Правда, потом Йен, скорее всего, посмотрит на неё тем самым взглядом, который означал, что он прекрасно понимает наличие пропущенной части истории и теперь ждёт, когда Захария сама осознает бессмысленность сопротивления.

Она тяжело вздохнула.

Можно было сначала поговорить с Шоном.

Но Шон тоже задаст вопросы, а Шона она вообще хотела как можно меньше посвящать в любые дела, связанные с Трущобами. Грандмастер Йен наверняка мог понять концепцию некоторой моральной гибкости как глава Ордена.

Шон — сомнительно. Особенно после того, как она сама, чаще неосознанно, иногда специально, годами создавала перед ним образ несчастного создания, которому пришлось многое пережить из-за жестокости мира. По мнению Захарии, они с миром вполне друг другу соответствовали.

Нет.

Определённо сначала душ.

После душа мир обычно становился немного менее отвратительным. Как и она сама.

Ниша тоже не давала покоя.

Её присутствие в ложе можно было объяснить десятком совершенно безобидных причин, и именно это раздражало сильнее всего. Захария до сих пор не понимала, пригласил ли её туда сам Антон или Ниша появилась вместе с Уотчером. Второй вариант нравился ей заметно меньше, но первый тоже не был особенно приятным.

Если Антон пригласил Нишу сам, в этом не было ничего невозможного. Арену посещало огромное количество людей, и среди них хватало тех, кто днём занимал вполне респектабельные должности, а вечером приходил посмотреть, как двое незнакомцев выбивают друг из друга дурь ради денег. Присутствие знаменитой певицы могло привлечь дополнительную публику одним фактом своего существования. Антон вполне мог заплатить Нише за несколько часов в ВИП-ложе, а она — согласиться просто потому, что в таком месте удобно знакомиться с людьми, которых иначе пришлось бы ловить по официальным приёмам.

Например, с тем же Уотчером — и вот это уже выглядело подозрительно.

Захария вспомнила Нишу, сидевшую спиной к мужчинам и задававшую вопросы ровно тогда, когда их разговор прекращался.

Ещё подозрительнее было то, что она наверняка тоже слушала, причём делала это лучше.

Захария раздражённо пнула небольшой камень с дороги. Тот отлетел к стене и исчез в тёмной щели между плитами.

Одним словом, ей всё это крайне не нравилось.

Единственное, что не вызывало никаких вопросов, — коктейли. Коктейли были прекрасны.

Особенно тот зелёный, который девушка справа подала ей примерно в середине истории про дракона. Захария понятия не имела, что туда налили, но если Антон когда-нибудь решит прекратить преступную деятельность, ему определённо стоило открыть бар.

Впрочем, содержание любого бара в Трущобах автоматически означало участие в преступной деятельности.

Она свернула за очередной угол, машинально поправляя ремень сумки на плече. Впереди тянулся узкий проход между двумя старыми зданиями, освещённый одной тусклой лампой, которая то загоралась ярче, то снова уходила в почти полную темноту. Где-то далеко работал генератор, из-за стены доносилась музыка, а навстречу Захарии уже несколько минут никто не попадался.

Это было прекрасно. Ноги, правда, стоило убедить меньше путаться.

Она как раз всерьёз размышляла, можно ли считать дополнительный ультразвуковой душ эффективным способом ускорить вытрезвление, когда сбоку раздался низкий мужской голос:

— Куда-то торопишься, красотка?

Захария остановилась и медленно повернула голову.

В небольшом закоулке между стеной и грудой старых контейнеров стоял Упорство.

На несколько секунд Захария просто смотрела. Без дорогого смокинга Упорство выглядел одновременно менее впечатляюще и значительно более угрожающе.

Мужчина был всё таким же высоким и широкоплечим, с тяжёлой фигурой человека, которому в драке не требовалось особого изящества, чтобы причинить окружающим серьёзные неудобства. Небольшая борода за последнее время, кажется, стала чуть более седой, под глазами залегли тени, а само лицо приобрело то выражение хронической усталости, которое обычно появлялось у людей после нескольких суток плохого сна или нескольких месяцев очень неудачной жизни.

Вместо смокинга на нём была тёмная куртка с потёртыми краями и обычные рабочие штаны с таким количеством карманов, что Захария автоматически начала прикидывать, сколько оружия туда можно спрятать.

Много.

В таком виде он меньше походил на дорогого наёмника, которого можно встретить среди гостей приличного мероприятия, и значительно больше — на человека, с которым лучше не сталкиваться ночью в пустом переулке, особенно если он уже однажды пытался тебя убить. Впрочем, сейчас этот вопрос не требовал особых умозаключений.

В левой руке Упорство держал обычную сигарету — настоящую, бумажную, с тлеющим концом. Даже с нескольких метров Захария чувствовала тяжёлый, мерзкий запах дешёвого табака и мысленно удивилась, что человек, способный позволить себе дорогой костюм, добровольно курит настолько вонючую дрянь.

Вторая рука была занята пистолетом, и ствол смотрел прямо ей в грудь.

Захария перевела взгляд с оружия на лицо мужчины.

Упорство затянулся и выпустил дым в сторону.

— Надо же, — сказал он. — А я думал, ты сегодня и не появишься.

Захария молчала. Она не спала всю ночь. До этого успела поучаствовать в очередной свалке на Арене, получить по рёбрам, несколько часов притворяться Кархаротом, пережить чудовищное испытание социальными навыками полковника Уотчера, измазать всю маску губной помадой и каким-то образом закончить вечер, салютуя директору ASC бокалом и чужой женской ногой.

Где-то там же закончились последние глубокие запасы терпения, которые организм обычно сохранял на случай действительно чрезвычайной ситуации.

Упорство, видимо, ожидал страха, удивления, вопроса о том, как он здесь оказался, или хотя бы естественной реакции человека, на которого посреди пустого переулка направили пистолет.

Вместо этого Захария сказала:

— Упорство. Вот ты где.

Что-то в его лице изменилось мгновенно, хотя и совсем немного: исчезла насмешка, чуть напряглась линия плеч, а взгляд стал очень внимательным. Возможно, он просто вспомнил предыдущую встречу или наконец заметил, что Захария смотрит не столько на оружие, сколько на расстояние между ними. А возможно, профессиональный инстинкт подсказал ему всё на долю секунды раньше.

Этой доли секунды всё равно оказалось недостаточно.

Захария резко бросилась вниз, почти под самый ствол, одновременно уходя ему под ноги и выставляя магнитный щит над собой. Пальцы правой руки уже сводило знакомым напряжением, по коже пробежала первая холодная дрожь, и между ладонью и запястьем вспыхнул собирающийся разряд.

Выстрел ударил в щит.

Захария почти одновременно выбросила руку вперёд, направляя накопленный разряд в ближайшую доступную цель — ногу Упорства. Голубоватая вспышка на мгновение осветила стену, мужчина резко вскрикнул и дёрнулся всем телом. Электричество прошло по мышцам, нога подломилась, а толчок окончательно лишил его равновесия. Упорство рухнул на бок, ударившись плечом о бетонное покрытие, но оружие не выпустил.

Второй раз выстрелить он уже не успел: Захария оказалась рядом раньше, чем ствол снова поднялся в её сторону. Она коротко ударила его по запястью, вкладывая в движение достаточно силы, чтобы пальцы разжались. Пистолет отлетел по земле, несколько раз перевернулся и остановился почти у стены.

Упорство рванулся за ним, но Захария перехватила его за шею и всем весом прижала обратно к земле, усевшись сверху примерно в районе живота. Он вытянул руку к оружию, не достал каких-то десять сантиметров, замер и медленно сглотнул.

Захария очень отчётливо почувствовала движение кадыка под ладонью. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Упорство первым решил, что ситуация недостаточно унизительна.

— Вижу, ночью ты не нагулялась, — хрипло произнёс он. — Раз прыгаешь на меня сверху, едва завидев. Что, среди техномантов всё настолько плохо? Этот ваш грандмастер показался мне достаточно выносливым на ви…

Захария сильнее сжала пальцы.

Полностью обхватить его шею ладонью у неё, конечно, не получалось, однако Упорство всё равно поморщился. Между пальцами Захарии лениво пробежало несколько слабых электрических искр, и мышцы под рукой непроизвольно напряглись.

— Я могу расплавить тебе мозги, — спокойно сказала она. — И они вытекут через нос.

Упорство задумался, и на секунду его лицо приобрело выражение совершенно искреннего профессионального интереса.

— Не вытекут. Я видел, как это выглядит. Они сжарива…

Захария чуть усилила разряд.

— Ладно, ладно! — он дёрнул плечом и раздражённо выдохнул. — Что ты сразу про расплавленные мозги? Я вообще-то поговорить хотел.

Захария нахмурилась.

— Поговорить?

Она выразительно покосилась на лежащий возле стены пистолет.

— Ты нацелил на меня оружие.

— Конечно, нацелил. Я разговаривал с Безжалостностью. Ты правда пыталась его закопать?

Захария мгновенно оживилась, и рука на его шее сжалась сильнее.

— Безжалостность? Где этот ублюдок? Мне нужно кое-что у него спросить.

Упорство несколько секунд смотрел ей в лицо, затем медленно прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Тень, за что мне это. Один другого хуже.

Захария терпеливо ждала, не ослабляя хватки.

— Может, ты с меня всё-таки слезешь? — спросил он наконец. — Ты тяжёлая.

Она оскорблённо приподняла брови.

— Тяжёлый — это ты.

— Сейчас это должно меня утешить?

— Нет. И я не слезу. Меня всё устраивает, сидеть удобно. Ты хотел поговорить — ну и говори.

Упорство снова вздохнул. От движения его грудной клетки Захария слегка приподнялась вместе с ним, что только укрепило её во мнении, что выбранное положение действительно было довольно удобным.

Мужчина посмотрел на неё снизу вверх.

— Помнишь, я говорил, почему пытался тебя убить?

— Такое сложно забыть.

На этот раз Упорство не ответил сразу. Его взгляд задержался на лице Захарии чуть дольше обычного, потом медленно переместился на покрытую шрамами половину.

— Давно они у тебя?

Захария не сразу поняла вопрос.

— Шрамы?

Он кивнул.

— Лет десять. С детства. А что?

Упорство поморщился так, словно внезапно заболел зуб.

— Вот дерьмо.

— Очень содержательно.

Он выдохнул через нос и немного повернул голову.

— Если ты с меня слезешь, я покажу, что у меня лежит во внутреннем кармане куртки.

Захария подозрительно посмотрела на него.

— Ещё один пистолет? Прости, но на стволы я сегодня уже насмотрелась.

Упорство на секунду завис.

— Знать не хочу, на какие именно. От тебя пахнет, как от трёх шлюх сразу.

Захария медленно сузила глаза.

— Осторожнее.

— Я констатирую факт. Слезь, говорю. В кармане фотография. Та самая, о которой я тебе говорил. Которую дала женщина, заплатившая за твоё убийство.

Он сделал небольшую паузу.

— Ну… возможно, не твоё.

Захария перестала обращать внимание на запах сигареты, алкоголь, усталость и вообще всё вокруг.

— Что значит «не моё»?

— Небольшая неурядица вышла.

Она ещё несколько секунд смотрела на него.

— Какой карман?

Упорство обречённо вздохнул.

— Левый.

Слезать Захария всё равно не собиралась.

Одной рукой она продолжала удерживать его за шею, а второй расстегнула куртку и принялась искать внутренний карман. Положение было неудобным, ткань постоянно подворачивалась, а Упорство под ней начал раздражённо ёрзать.

— Да твою же мать…

— Лежи спокойно.

— Я и так лежу спокойнее, чем заслуживает эта ситуация.

Его рука едва заметно сместилась в сторону отброшенного пистолета.

Захария тут же повернулась и надавила коленом ему на ребро.

Упорство выругался и снова замер.

Наконец пальцы нащупали карман. Захария полезла внутрь и начала без особого уважения извлекать содержимое, складывая всё прямо на его грудь.

Сначала появились несколько таблеток в блистере.

Потом какая-то металлическая штука, подозрительно похожая на свисток.

Потом упаковка мятной жвачки.

— Серьёзно? — спросила Захария.

— Что?

Она показала ему жвачку.

— Мятная?

— А должна быть с клубникой?

Захария решила не отвечать и снова полезла в карман.

На этот раз пальцы зацепили тонкий лист.

Она вытянула его наружу.

Это действительно была фотография, хотя и довольно плохого качества. Скорее всего, кто-то когда-то сфотографировал изображение с экрана, а потом распечатал получившийся снимок на дешёвой сероватой матовой бумаге. На поверхности осталась зернистость, в одном месте виднелся светлый отблеск, часть мелких деталей расплывалась.

Но лицо было видно достаточно хорошо.

Захария замерла.

На фотографии была женщина — или, скорее, совсем молодая девушка. Она смотрела прямо перед собой с мрачным, усталым и явно недовольным выражением лица. В кадр попадали голова и плечи, затянутые в какую-то тёмную ткань, а белый фон и сама композиция больше всего напоминали фотографию для документов.

Волосы у девушки были светлыми и доходили примерно до плеч. Точный оттенок из-за качества снимка определить было сложно: возможно, такой же, как у Захарии, а возможно, немного светлее. Лицо выглядело очень бледным, под глазами лежали тяжёлые тени, а резкие скулы и впалые щёки создавали ощущение почти болезненной худобы.

Но всё это было не главным. Лицо казалось Захарии чудовищно знакомым — не просто похожим, а почти её собственным.

Другая линия подбородка из-за худобы, чуть иначе лежащие волосы, лицо моложе на несколько лет — но нос, губы, форма глаз, даже посадка бровей были настолько близкими, что первое мгновение Захария действительно не могла понять, на что смотрит.

И на этом лице не было шрамов.

Совсем.

Она медленно перевела взгляд на Упорство.

— Это что за хрень?

Тот посмотрел сначала на фотографию, потом на неё.

— Я думал, это ты.

Захария на секунду закрыла глаза, потом резко поднялась, одновременно подобрав с земли его пистолет и не выпуская фотографию. Упорство тоже сел, затем с заметным усилием встал на ноги, потёр поясницу и пробормотал что-то о том, что становится слишком стар для подобных разговоров.

Захария отошла на несколько шагов и направила на него его же оружие.

— Ты что, кретин? Это не я. У меня шрамы с детства. И волосы здесь длинные, а я никогда…

— Да понял я уже, понял.

Упорство поморщился и осторожно размял пострадавшее запястье.

— Извиняюсь. Немного ошибся. Отдай пистолет, а? Обойдёмся сегодня без пальбы.

Захария вытянула руку чуть прямее.

— Ты сегодня уже стрелял.

— И, как видишь, без особого результата.

— Так ты увидел эту фотографию и решил, что это я?

Упорство, уже успевший отряхнуть штаны, упёр руки в бока.

— А на кого ещё мне было думать? Похожа вообще-то. Про шрамы я не знал. Решил, что ты успела где-то получить по роже, а заодно немного отъесться.

Захария медленно опустила взгляд на фотографию.

Худое лицо смотрело с бумаги всё с тем же угрюмым выражением.

— Кто это? — спросил Упорство. — Сестра?

Захария не ответила сразу.

Первой пришла мысль о матери. Сходство было достаточно сильным, чтобы такая версия выглядела возможной, особенно если снимок старый. Но почти сразу Захария почувствовала, что что-то не сходится.

Всё портил взгляд. Мать никогда не смотрела так.

Даже в самые неприятные периоды жизни в её глазах оставалось непоколебимое ощущение собственного достоинства и почти оскорбительная уверенность в том, что окружающий мир, как бы плохо себя ни вёл, всё равно находился где-то ниже её по естественному устройству вселенной.

Девушка на фотографии смотрела иначе: зло, устало и как-то затравленно, будто слишком давно ожидала очередной неприятности и уже заранее ненавидела того, кто её принесёт. Нет, на мать это не было похоже.

Захария подняла глаза на Упорство и медленно опустила пистолет, хотя палец со спускового крючка не убрала.

— Понятия не имею, кто это. Может, сестра. Может, нет. Мой отец — редкостный кобель.

Упорство потёр шею в том месте, где недавно лежала её рука.

— Вижу, особой любви к родне ты не питаешь.

— А ты пришёл сюда, чтобы обсуждать мои семейные отношения?

— Нет. Это даже хорошо.

Захария нахмурилась.

— Что именно?

— Мне нужно найти девушку с фотографии. За неё заплатили, а я не люблю оставлять дела незаконченными.

Захария несколько раз моргнула, глядя на него.

— Действительно… упорство.

Он слегка наклонил голову.

— В Авроре имена дают не просто так, что бы об этом ни говорили в Изобилии, милая. Ты могла понять это по Безжалостности.

— И ты пришёл сюда с расчётом, что я выдам тебе предполагаемую родственницу после того, как ты уже однажды пытался убить меня, перепутав с ней?

— В некотором роде.

Захария посмотрела на него с совершенно новым уважением к масштабам человеческой наглости.

Упорство этого либо не заметил, либо решил проигнорировать.

— Смотри, — продолжил он почти деловым тоном. — Если мне не платили именно за твоё убийство, это ещё не значит, что я не могу заняться им в качестве хобби. Так, чтобы не расслабляться. Но после последних событий мне, если честно, не очень хочется тратить на тебя время.

— Как трогательно.

— Поэтому сделка удобная. Ты рассказываешь всё, что знаешь об этой девушке, я оставляю тебя в покое и иду искать человека, за которого мне действительно заплатили.

Захария уставилась на него.

Она знала Антона, Морана, Алана в его подростковый период, в конце концов, и всё же человеческая способность произносить совершенно чудовищные предложения так, словно предлагался взаимовыгодный обмен продуктами, временами продолжала её удивлять.

— Ты сказала про отца, — напомнил Упорство. — Как его зовут? Где он сейчас? В Офире?

Захария снова посмотрела на фотографию. На мгновение появилось совершенно чудесное желание назвать имя Каладота. Даже представлять это оказалось приятно: Упорство отправляется в Золотые Земли, находит Каладота и задаёт несколько вопросов о возможной неизвестной дочери, а дальше фантазия становилась ещё приятнее. Но Захария всё-таки не была настолько жестока.

К тому же, если Каладот до сих пор был жив и относительно бодр, он вполне мог вытащить из Упорства абсолютно всё, включая имя человека, который направил его к нему. И лично приехать проверить полученную информацию в Офир.

Захария совершенно не хотела выяснять опытным путём, насколько его отцовские чувства помешают ему её задушить, а насколько — наоборот.

Поэтому она очень медленно улыбнулась. Упорство заметил улыбку и почему-то стал выглядеть настороженнее.

— Ты наверняка о нём слышал, — сказала Захария. — О моём отце. Он довольно известен в Трущобах.

Упорство прищурился.

— Имя.

Улыбка Захарии стала шире.

— О, его зовут Антон. Антон Роуг.

Упорство уже собирался что-то ответить, но вдруг резко замолчал.

Захария с некоторым беспокойством увидела, как на его лице сначала появилось недоверие, затем задумчивость, а потом — самое неприятное — что-то вроде понимания.

Она в который раз за сегодняшний день прокляла свой длинный язык.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге