High School DxD: Вечный Трон
Глава 56
Вечер в Куо выдался на удивление спокойным. Асия аккуратно разливала свежезаваренный чай, Зеновия с азартом чистила Дюрандаль, а Иссей сидел на диване, с блаженной улыбкой наблюдая за тем, как Риас и Акено обсуждают что-то своё.
Но мирная атмосфера развеялась в одно мгновение, когда на столе засветился магический круг связи. Из него раздался спокойный, но довольно серьёзный голос Соны Ситри.
— Риас, Иссей. У нас проблема. За последние три ночи в восточном районе Куо пропали пятеро человек. Никаких следов сражений, только странные символы, выжженные на асфальте, и слабый, едва уловимый шлейф чужеродной магии.
Риас нахмурилась, скрестив руки на груди. Город Куо находился под защитой домов Гремори и Ситри, а также под негласным присмотром самого Красного Императора Драконов. Никто в здравом уме не стал бы устраивать здесь беспорядки.
— Местные жители говорят о каких-то «Проводниках Истины», — продолжила Сона, передавая через магический круг изображение того самого знака: перевёрнутый глаз, оплетённый терновым венцом. — Люди в серых балахонах собираются по ночам в заброшенных складах. Говорят, они обещают «освобождение от оков лжи». Мои люди уже прочёсывают северную часть, но складской район слишком велик.
— Мы берём их на себя, — твёрдо ответила Риас. — Спасибо за информацию, Сона.
Связь прервалась. В комнате повисла тишина. Первым её нарушил Иссей, сжав кулак, на котором на мгновение вспыхнул изумрудный свет Усиливающего Механизма.
— Значит, какие-то психи решили устроить секту прямо у нас под носом? Ну уж нет. В этом городе живут дорогие мне люди и я не позволю всяким мутным типам здесь хозяйничать!
— Полностью согласна, Иссей-кун, — мягко, но с опасным блеском в глазах произнесла Акено, поправляя прядь волос. — Похоже, кому-то не терпится познакомиться с моей молнией.
— Я тоже пойду! — вскочила со своего места Ирина, сжав рукоять своего меча. — Если там замешана тёмная вера или осквернение душ, ангел просто обязан вмешаться!
— И меня не забудьте, — раздался спокойный голос от двери. В комнату вошла Росвайс, поправляя стопку свитков с рунами. — Сона упомянула «чужеродную магию». Возможно, это древние северные или забытые языческие ритуалы. Мои знания магии барьеров и рун вам точно пригодятся.
Риас обвела взглядом собравшихся. Небольшой, но идеально сбалансированный отряд. Она сама как тактик и разрушитель, Акено со своей стихийной мощью, Ирина в ближнем бою, Росвайс для поддержки и анализа магии, и, конечно, Иссей — их главная ударная сила.
— Решено. Остальные останутся здесь и будут защищать дом и детей на случай, если это отвлекающий манёвр, — распорядилась Риас. — Выдвигаемся с наступлением темноты.
Когда над Куо сгустилась ночь, пятеро всадников ночи уже стояли на крыше одного из складских кранов, глядя вниз на лабиринт ржавых контейнеров и старых складов. Холодный ветер трепал волосы, но никто не обращал на это внимания.
— Итак, с чего начнём? — спросил Иссей, призывая на левую руку красную перчатку. — Драйг, чуешь что-нибудь?
— Слабый фон, — отозвался глубокий голос дракона из артефакта. — Это не демоническая сила и не магия падших. Больше похоже на... застоявшуюся энергию страха и фанатизма. Кто-то намеренно её накапливает.
— Росвайс, сможешь отследить источник? — спросила Риас, активируя свои крылья.
— Уже занимаюсь этим! — валькирия вытянула руки вперёд, и вокруг её пальцев заплясали голубые скандинавские руны. Она закрыла глаза, вслушиваясь в магический фон города. Через пару минут её брови удивлённо приподнялись. — Странно... Магия не исходит из одной точки. Она словно течёт по невидимым нитям, стягиваясь к старому ангару восточнее. Но вокруг него стоит мощный барьер. Очень хитрый — он не отталкивает, а заставляет простых людей просто не замечать это место и проходить мимо.
— Отвод глаз, — кивнула Акено, прикрыв рот веером. — Классический приём, чтобы прятаться на самом виду.
— Но для крыльев ангела и глаз демона это не помеха, — усмехнулась Ирина, расправляя белоснежные крылья, осветившие крышу мягким сиянием. — Давайте спустимся и проверим, что они там прячут!
Группа бесшумно спланировала вниз, приземлившись в глубокой тени. Они двинулись в сторону старого ангара, стараясь не привлекать внимания. Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось гнетущее ощущение в воздухе. Даже без магического зрения Иссей чувствовал, как по коже пробегает неприятный холодок — словно кто-то невидимый наблюдал за ними из темноты.
— Стой, — тихо бросила Риас, поднимая руку.
Они замерли за углом полуразрушенного ангара. Впереди, у самых ворот, стояли двое. Они были закутаны в длинные серые балахоны с глубокими капюшонами, полностью скрывающими лица. В руках у каждого тускло светился фонарь с бледно-фиолетовым пламенем.
— Это не обычные люди, — прошептала Росвайс, вглядываясь в их ауры. — Их жизненные силы словно притуплены, а разум затуманен. Они в глубоком трансе... или под чьим-то контролем.
— А вон там, за воротами, — прищурилась Ирина, указывая на щель в ржавых створках, — их гораздо больше. И там... там те самые пропавшие горожане! Они стоят на коленях вокруг огромного символа, начерченного прямо на бетоне!
— План такой, — тихо скомандовала Риас. — Росвайс, сними их маскировочный барьер, чтобы мы могли при необходимости вызвать подкрепление. Акено и Ирина — нейтрализуйте стражу у ворот, но без летального исхода, они могут быть простыми марионетками. Иссей, мы с тобой прорываемся к алтарю и выясняем, кто стоит за этим цирком!
— Понял, Риас! — ухмыльнулся Иссей, и из его перчатки раздался громогласный крик: «BOOST!»
Охота на таинственный культ началась.
Вспышка Святой Молнии Акено и молниеносный выпад Ирины сбили стражников с ног за считанные секунды, но стоило тяжёлым воротам с грохотом распахнуться, как перед отрядом открылась пространство внутри было искажено мощной пространственной магией.
Вместо старого бетона и арматуры перед ними раскинулся исполинский подземный зал, сложенный из древнего, покрытого трещинами белого камня. Воздух здесь был сухим и пах озоном, старым пергаментом и ладаном. Внизу, в чаше амфитеатра, стояли десятки фигур в серых и золотистых мантиях. Это были не одурманенные горожане — от каждого из них исходила плотная, отточенная аура человеческих магов.
Но внимание Иссея и девушек мгновенно приковала не толпа, а дальняя стена зала.
Её целиком занимала колоссальная, сияющая древними красками фреска. Под самым сводом пылало ослепительное, почти живое солнце. От него вниз тянулись золотые лучи, и на каждом ярусе картины разворачивалась своя история: вот золотой безликий силуэт спускается к измученным, плачущим людям в руинах; вот он касается их, даруя исцеление, жизнь и щит от невидимых чудовищ. В самом низу, среди благодарных толп, сияющая фигура вновь возносится обратно к звёздам.
— Что это за место... — прошептала Росвайс, вглядываясь в древние письмена по краям фрески. — Это не демоническая и не ангельская символика.
— Посмотрите под фреску, — резко бросила Риас, её голос дрогнул от напряжения.
Прямо под изображением уходящего к звёздам золотого силуэта стоял каменный алтарь, окружённый чашами с бледным огнём, а на самом алтаре возвышалась жуткая, грубо сшитая из дерева, металла и тёмной ткани кукла. Она до пугающего точно повторяла черты Иссэя — растрёпанные каштановые волосы, знакомый силуэт, даже подобие красной перчатки на левой руке. Вот только лицо манекена было искажено гримасой мучительной агонии, а вместо глаз зияли пустые чёрные провалы, из которых сочилась густая фиолетовая дымка.
Иссей замер, почувствовав, как по спине пробежал холодный пот. Внутри груди болезненно кольнуло, а перчатка Механизма на руке неожиданно загудела, словно в ответ на глухое, враждебное эхо.
— Эй... это что ещё за больные шутки?! — вырвалось у Иссея. Его голос гулко разнёсся под сводами зала. — Какого чёрта здесь стоит моё чучело?!
На крик Иссея мгновенно обернулись все находившиеся внизу. В наступившей тишине на возвышение у алтаря вышел высокий человек в расшитой золотом рясе, с посохом, увенчанным кристаллом в форме солнца. Его глаза горели фанатичным, безумным огнём. Увидев перчатку на руке Красного Дракона, проповедник задрожал от экстаза, вскинул руки к своду и сорвался на истошный вопль, перекрывший гул зала:
— СМОТРИТЕ! ЭТО НАШ ШАНС! АРХИТВАРЬ САМА ЯВИЛАСЬ СЮДА!
В тот же миг десятки магов вскинули посохи и руки. Воздух зала взорвался разноцветными вспышками заклинаний.
— В ОБОРОНУ! — крикнула Риас.
Первой среагировала Росвайс. Валькирия хлопнула в ладоши, и перед отрядом развернулся многослойный каскад из сияющих скандинавских рун. Огненные копья, ледяные иглы и потоки тёмной магии с оглушительным грохотом врезались в барьер, заставляя каменный пол под ногами трескаться.
— Их слишком много, и они бьют слаженно, как боевой орден! — крикнула валькирия, удерживая щит обеими руками. — Это не просто сектанты, это профессиональные маги-отступники!
— Значит, сметём их силой! — с хищной улыбкой ответила Акено. Она взмыла под самый свод зала, и над головами магов сгустились грозовые тучи. — Падший ангел и дракон...
Пространство прорезали десятки ослепительных разрядов Святой Молнии. Десяток магов в задних рядах мгновенно отбросило к стенам, а защитные купола остальных затрещали под натиском стихии.
— Ирина, прикрой фланги! — бросила Риас, формируя в обеих руках сферы энергии Разрушения.
— Есть! — Ирина рванула вперёд, превратившись в золотистую вспышку. Её святой меч легко разрубал летящие в неё заклинания, а сама она ворвалась в гущу врагов, сбивая магов с ног плашмя клинком и не давая им завершить чтение сложных формул.
Риас выпустила сгустки Силы Разрушения, которые с грохотом разметали центральный строй культистов, расчищая путь к алтарю. Но на место упавших тут же вставали новые. Проповедник у алтаря стукнул посохом о камень, и фиолетовая дымка из глаз искажённой куклы хлынула по полу, оплетая ноги магов и усиливая их заклинания.
— Они тянут энергию из этого уродливого идола! — рявкнул Иссей, чувствуя, как магия куклы пытается подавить его собственную ауру. — Значит, я сам его и разнесу!
Зал озарила слепящая алая вспышка. Алые латы со звоном сомкнулись на теле Иссея, а из-за спины вырвались драконьи крылья. С рёвом Иссей сорвался с места, пробивая магические барьеры культистов насквозь, словно пушечное ядро.
— Остановите его! Не дайте ему коснуться Священного Сосуда! — завопил проповедник, направляя в Дракона ослепительный луч золотисто-фиолетового пламени.
Иссей скрестил руки перед грудью, принимая удар на броню. Жар обжёг металл, но не остановил натиск. Вскинув правую руку, он с размаху врезался прямо в алтарь, занося кулак над искажённой куклой.
Но в ту секунду, когда его перчатка коснулась манекена, кукла не разлетелась в щепки. Вместо этого пустые глазницы идола вспыхнули ослепительным, неестественным золотым светом — точно таким же, как солнце на древней фреске за их спинами.
Однако ослепительный золотой свет, на мгновение заливший зал, оборвался так же резко, как и вспыхнул. Пустые глазницы искажённой куклы внезапно потухли, а сама она рассыпалась в серый, безжизненный пепел прямо под латной перчаткой.
Последние уцелевшие маги рухнули на каменный пол без сознания, лишённые магической подпитки. Ударная волна от прорыва Иссея разнесла алтарь и его обломки всё ещё с глухим стуком осыпались вниз.
Дракон тяжело дышал, глядя на свою алую перчатку, припорошенную пеплом. Внутри брони повисла пугающая пустота.
— Эй, Драйг... — хрипло позвал он, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. — Ты видел это? Что это сейчас было?
Драйг, чей громогласный голос обычно подбадривал его в любой битве, не произнёс ни единого звука. Но через ментальную связь Иссей впервые за всё время почувствовал от своего напарника не ярость и не азарт схватки, а глухое, тяжёлое оцепенение — словно древний дракон столкнулся с чем-то, что не смел произнести вслух.
— Иссей! — Риас опустилась рядом с ним, мгновенно развеивая сгустки Разрушения. Следом приземлились Акено, Ирина и Росвайс, настороженно оглядывая затихший зал. — Ты в порядке? Эта вспышка...
— Я... не знаю, — Иссей медленно снял шлем брони, с тревогой глядя на груду пепла на месте алтаря. — Она просто рассыпалась. Но у меня такое чувство, будто что-то... проснулось.
В этот момент у подножия разбитого алтаря раздался хриплый, булькающий смех.
Среди обломков камня, привалившись спиной к подножию древней фрески, лежал проповедник. Его расшитая золотом ряса была разорвана и пропитана кровью, посох разломан надвое. Жизнь стремительно покидала его тело, но на бледном, искажённом болью лице застыл жуткий, торжествующий оскал.
Ирина инстинктивно дёрнулась вперёд, желая по привычке использовать исцеление, но Росвайс удержала её за плечо, качнув головой — его душа уже срывалась с края.
Проповедник поднял мутный, но полный фанатичного восторга взгляд на Иссея и Риас. Сквозь кровь на губах он выдавил хриплые слова, которые эхом разнеслись под сводами храма:
— Ха… убив нас, вы ничего не исправите… Создатель разгневан… Вы просто сгниете в Его ладони, а ваши души растворятся в потоках, а вот мы попадаем в Рай под Его защиту…
Риас нахмурилась, скрестив руки на груди. В её глазах вспыхнуло холодное презрение.
— О каком Создателе ты бредишь? Библейский Бог давно мёртв. Все фракции заключили мир, и ни один бог этого мира не станет покровительствовать безумцам, похищающим людей!
Акено прикрыла веером губы, но в её глазах не осталось и следа привычной мягкой улыбки — только ледяная настороженность. Росвайс же судорожно сжимала свиток, глядя то на умирающего, то на фреску с уходящим к звёздам золотым силуэтом, пытаясь сложить в голове невозможную головоломку.
— Что ты сделал с этой куклой?! — шагнул вперёд Иссей, сжав кулаки. — Зачем вы её создали и почему назвали меня «Архитварью»?! Отвечай!
Проповедник зашёлся надрывным кашлем, выплёвывая сгусток крови. Он посмотрел на Иссея с такой пугающей, искренней жалостью, словно смотрел на слепого котёнка, играющего на краю пропасти.
— Идиоты… — просипел он, растягивая окровавленные губы в последней улыбке. — Своей похотью вы запустили игру, в которой ни у кого на этой жалкой планетке нет шансов победить… Все мы просто бактерии под сапогом Титана, что держит космос на плечах. Ваши идолы, которых вы считали вершиной мира… даже они не более чем рыбки в аквариуме…
Голова проповедника бессильно склонилась набок. Последний вздох сорвался с его губ, его глаза остекленели, навсегда устремившись вверх — к сияющему солнцу на древней фреске.
Проповедник умер.
В зале снова стало тихо. Но эта тишина была уже совсем другой — тяжёлой и удушающей. Слова умирающего не походили на предсмертный бред сумасшедшего. В них звучала леденящая душу уверенность человека, который действительно заглянул за край известной им реальности.
— «Рыбки в аквариуме»... — тихо повторила Росвайс, её голос едва заметно дрогнул. Она медленно перевела взгляд на фреску. — Офис... Великий Красный... Библейский Бог и Владыки Демонов... Неужели он говорил о них?!
Ирина в растерянности сжала эфес своего меча, переводя взгляд с мёртвого тела на Риас:
— Но... кто тогда тот золотой силуэт на стене? Тот, кто ушёл к звёздам?
Риас ничего не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на пепел, оставшийся от куклы, и впервые за долгое время наследница великого клана Гремори чувствовала, что привычный им мир сверхъестественного внезапно стал пугающе тесным и хрупким.
А Иссей стоял рядом, прижав правую руку к левой перчатке. Внутри Механизма по-прежнему царило гробовое молчание и это молчание Драйга пугало его куда сильнее любого врага.
Тяжёлая тишина под сводами подземного зала длилась всего несколько секунд, но для Иссея она растянулась в бесконечность. Слова умирающего проповедника впились в сознание, словно ржавые гвозди, а оглушительное, давящее молчание Драйга лишь подтверждало худшие опасения. Всё, во что он верил, все его битвы, клятвы и мечты внезапно обернулись жалкой, навязанной кем-то игрой.
Внезапно Иссея резко дёрнуло. Судорога прошла от самой перчатки до затылка, будто невидимая струна внутри него натянулась до предела и с треском лопнула.
Он рывком поднялся на ноги, сбрасывая остатки алых лат, которые рассыпались багровыми искрами. В его глазах, всегда горевших упрямым огнём, теперь плескались только глухая ярость и предельная, выжигающая душу усталость.
— Да идите все нахуй! В рот вас всех наоборот! — громко выкрикнул Иссей. Его голос, сорванный и полный неподдельного отчаяния, гулко ударился о каменные стены, заставив девушек вздрогнуть. — Одни проблемы от вас! Был бы лучше я и дальше обычным человеком, чем вот это всё!
Ирина выронила из ослабевших пальцев ножны меча, которые с глухим стуком упали на камень. Акено замерла, прикрыв рот ладонью, её глаза широко распахнулись от шока. Росвайс сделала неуверенный шаг назад, не в силах поверить, что слышит это от человека, который всегда готов был отдать жизнь за каждую из них.
Первой опомнилась Риас. Её лицо побледнело, глаза задрожали от боли и растерянности. Она шагнула вперёд, протягивая к нему руку, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.
— Иссей... постой, что ты такое говоришь?! Это просто бред фанатика, мы вместе во всём разберёмся, я...
— Отъебись ты, чувырла лысая! — злобно бросил он ей, даже не обернувшись. — Совсем уже ебанулись!
Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Риас застыла на месте, словно поражённая молнией. Её вытянутая рука бессильно опустилась вдоль тела, а губы дрогнули.
Иссей больше не смотрел ни на кого из них. Не оглядываясь ни на древнюю фреску, ни на замерших в немом оцепенении девушек, он развернулся и быстрым шагом направился прочь из зала — к выходу, к ночному холоду и пустым улицам города, подальше от магии, пророчеств и чужих игр.
Ночной воздух Куо не принёс облегчения. Всю дорогу от порта до особняка Хёдо Иссей шёл пешком, сжимая кулаки до побелевших костяшек. В голове шумело, а внутри груди пульсировала чужая, едкая желчь, выжигающая остатки привычного тепла. Каждая мысль о битвах, рейтинговых играх и чужих амбициях вызывала лишь приступ глухого отвращения.
Тяжёлые двери особняка распахнулись с громким стуком, от которого вздрогнули люстры в холле.
На пороге гостиной, привлечённые шумом, тут же появились Конеко и Курока. Младшая нэкомата держала в руках тарелку с недоеденными сладостями, а её старшая сестра лениво потягивалась, но стоило им обеим почувствовать ледяную, чужую ауру мужа, как их кошачьи уши мгновенно прижались к голове.
— Иссей?.. — тихо позвала Конеко, с тревогой вглядываясь в его искажённое злостью лицо. — Что случилось? Где остальные?
— О-о, какой мрачный вид, Иссей... — протянула Курока, но в её голосе не было привычной игривости, только настороженность. — Неужели всё прошло настолько плохо?
Иссей остановился посреди холла. Он обвёл обеих презрительным взглядом, от которого у обеих девушек по спине пробежал холодок.
— О! И вы тут! — с кривой, злой усмешкой бросил он, шагнув ближе. — Все, сука, на мои ресурсы живёте, а что взамен-то даёте? Были бы вы рабами — то другое дело! А это что? Вот что вы делаете полезного, сучки?!
Тарелка выскользнула из внезапно ослабевших пальцев Конеко и с оглушительным звоном разбилась о паркет. Осколки разлетелись в стороны, но младшая нэкомата даже не шелохнулась. Она смотрела на мужа широко распахнутыми, полными неподдельного ужаса и боли глазами, словно её только что ударили в самое сердце.
— Иссей... — её голос сорвался на едва слышный шёпот, губы задрожали. — Что... что ты говоришь?..
Курока в мгновение ока оказалась перед младшей сестрой, инстинктивно заслоняя её собой. На лице старшей нэкоматы не осталось ни следа привычной беспечности — её зрачки сузились в вертикальные щёлочки, а вокруг закружилась плотная волна сендзюцу. Но в этом взгляде было больше потрясения и непонимания, чем гнева.
— Эй, Иссей... ты сейчас серьёзно? — хрипло спросила Курока, внимательно сканируя его ауру. — Это не твоя энергия. Что за дрянь в тебе сидит?!
Но Иссей даже не стал слушать. Он лишь презрительно фыркнул, отмахнувшись от них, словно от назойливых мух и направился вверх по лестнице к своей комнате, оставляя за собой тишину и двух замерших в шоке девушек.
Риас, Акено, Ирина и Росвайс вошли в холл молча, всё ещё находясь под гнётом увиденного в подземном зале. Но стоило им переступить порог, как тяжёлая атмосфера дома ударила по ним с новой силой.
На паркете всё ещё блестели осколки разбитой тарелки. У лестницы застыли Конеко и Курока — младшая беззвучно смотрела в пол, крепко сжав кулаки, а старшая с тревогой и настороженностью вглядывалась наверх.
— Что здесь произошло? — тихо спросила Риас, хотя по напряжённым спинам нэкомат уже догадывалась об ответе.
— Он вернулся пару минут назад, — глухо произнесла Курока, не отводя взгляда от второго этажа. — Аура у него совершенно чужая. Злая, колючая... Словно его сознание вывернули наизнанку. Наговорил гадостей и ушёл в общую гостиную наверху.
Девушки переглянулись. Росвайс торопливо достала свиток с рунами, но её руки заметно дрожали. Не сговариваясь, они поднялись по лестнице и осторожно приоткрыли дверь в просторную комнату.
Иссей лежал на большом диване, уткнувшись лицом глубоко в диванную подушку. Его плечи были напряжены, а левая рука с перчаткой безвольно свешивалась вниз, почти касаясь ковра. От него веяло странной, сбивчивой магией — будто две совершенно разные личности сталкивались в одной голове.
Первой не выдержала Акено. Она сделала несколько бесшумных шагов к дивану и осторожно присела на край, пытаясь заглянуть ему в лицо. В её голосе не было привычной игривости — только искреннее беспокойство и мягкая, почти материнская тревога.
— Иссей-кун... Пожалуйста, поговори с нами. Что с тобой случилось в том зале? Эта кукла... она как-то повлияла на твой разум?
Дракон резко дёрнулся. Он рывком поднял голову от подушки, глядя на жену мутным, блуждающим взглядом, в котором перемешались глухая тоска и совершенное безумие.
— Ты не понимаешь, сучка! — выкрикнул он с надрывом, ткнув пальцем куда-то в пустоту. — Это моя куколка была! Я куколд!
Не дожидаясь ответа, он с глухим стуком снова плюхнулся лицом прямо в подушку.
Акено замерла с полуоткрытым ртом, медленно моргнув. У двери Ирина растерянно перевела взгляд с Риас на Росвайс, явно пытаясь понять, не послышалось ли ей, а у Куроки дёрнулось ухо.
Иссей же, не поднимая головы, завозился на диване и глухо, неразборчиво забубнил прямо в ткань подушки:
— Эх, а вот в деревнях-то было всё... Все мой хлеб ели...
Валькирия медленно опустила свиток с рунами, в полном недоумении глядя на спину мужа.
— В каких... деревнях? — шёпотом переспросила она, поворачиваясь к Риас. — Это точно древнее проклятие или его рассудок просто не выдержал столкновения с культом?
Риас сжала губы, глядя на человека, который ещё час назад готов был сокрушать врагов ради их защиты, а теперь бормотал бессвязный бред в подушку.
— Никаких деревень в его прошлом не было, — твёрдо сказала она. — Эта кукла на алтаре не просто прокляла его. Она вложила в его голову чужую жизнь... или осколки чьего-то чужого безумия. И пока мы не поймём, чьи это воспоминания, нам придётся запереть особняк и не выпускать его наружу.
Едва эти слова сорвались с губ Риас, как диван под Иссеем жалобно скрипнул. Он рывком вскочил на ноги, растрёпанный, с безумным, горящим лихорадочным огнём взглядом, и взорвался криком, от которого задрожали стёкла в окнах:
— Да пошли вы все в задницу! Неблагодарные сукины дети! Вы только критикуете, критикуете, критикуете! Надоело! Больше не просите меня ни о чём!
Девушки замерли на местах, не в силах привыкнуть к этим резким перепадам его настроения. Ирина инстинктивно прижала руки к груди, глядя на друга детства со смесью боли и недоумения. Росвайс поспешно развернула свой свиток, собираясь прочитать сдерживающее заклинание, а Риас шагнула вперёд, нахмурившись и пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией:
— Иссей, успокойся немедленно! Ты сам не понимаешь, что творишь, это влияние культа!
Но её слова оказались фатальной ошибкой. Попытка приказать ему и снова списать всё на внешнее воздействие подействовала на Дракона подобно красной тряпке для быка. Его лицо мгновенно исказилось от мрачной усмешки.
— Ах так… — шёпотом процедил он, сузив глаза.
В следующую секунду он резко схватил с дивана тяжёлую бархатную подушку и со всей силы швырнул её в стену прямо над головой Росвайс. Валькирия вздрогнула и вскинула руки, инстинктивно выставляя рунический щит, а Риас и Ирина тут же перевели взгляд в сторону удара, ожидая магической атаки.
Но это было лишь отвлечением внимания.
Пока все смотрели на отлетевшую в угол подушку, Иссей молниеносным движением схватил со стоявшего рядом кофейного столика стеклянный кувшин с ледяной водой и с размаху плеснул её содержимое прямо в лицо Акено, сидевшей ближе всех к дивану.
Холодная вода с глухим всплеском окатила девушку с ног до головы. Мокрые пряди чёрных волос прилипли к её щекам, а с кончика носа заструились капли. Акено застыла на краю дивана, медленно моргнув, совершенно сбитая с толку такой мелкой, почти детской, но до жути обидной выходкой.
— Иссей-кун?.. — только и смогла выдохнуть она, растерянно смахивая воду с лица.
Курока у двери напряглась, её хвосты нервно дёрнулись, а Риас замерла, глядя то на промокшую до нитки подругу, то на пустой кувшин в руке мужа, который стоял посреди комнаты с вызывающей ухмылкой на лице.
Но зловещая усмешка на лице Иссея продержалась ровно секунду. Стоило последним каплям воды стечь с подбородка ошеломлённой Жрицы Грома, как черты его лица неуловимо дрогнули. Тяжёлый взгляд мгновенно погас, уступив место совершенно нелепому, озорному и наивному выражению нашкодившего ребёнка.
— Хи-хи-хи... — глупо захихикал он, прикрыв рот ладонью, словно только что подложил кнопку на стул учителю.
Отбросив пустой кувшин на диван, Иссей нелепо замахал руками в воздухе, развернулся на пятках и вприпрыжку, звонко смеясь, выбежал из гостиной прочь. Его быстрые, лёгкие шаги застучали вниз по парадной лестнице, а через пару мгновений внизу с громким хлопком распахнулась и закрылась входная дверь.
В гостиной повисла оглушительная, звенящая тишина.
Акено медленно подняла руку, вытирая щёку, и растерянно посмотрела на пустой дверной проём. Ирина застыла с приоткрытым ртом, переводя ошарашенный взгляд с двери на Риас. Даже Росвайс забыла о своём свитке с рунами, уронив руки вдоль тела.
— Он... только что убежал, хихикая? — тихо, с полным недоумением в голосе спросила Конеко с лестницы.
Курока медленно подошла к дивану, принюхалась к воздуху и нахмурилась. Её уши тревожно дёрнулись.
— Это не просто проклятие, Риас, — серьёзно произнесла она. — Его душа сейчас словно расколота на куски. Только что перед нами стоял злой, уставший старик, а через секунду — десятилетний мальчишка. Кукла культа вытащила наружу или подселила в него чьи-то чужие осколки личности... или его собственные забытые жизни.
Риас сжала кулаки. На её лице больше не было ни обиды, ни растерянности — только холодная собранность главы клана.
— Неважно, что именно с ним сделали «Проводники Истины». Он сейчас совершенно беззащитен и не в себе, — твёрдо сказала она, разворачиваясь к выходу. — Росвайс, свяжись с Соной, пусть перекроет выезды из города и проверит древние архивы по той фреске. Остальные — за мной. Мы должны найти его раньше, чем он натворит бед или снова попадёт в руки сектантов!
Риас уже подняла руку, готовясь развернуть магический круг связи с Соной, а Росвайс торопливо разматывала свиток для поискового заклинания, когда от входной двери внизу донеслось странное, мерное посапывание.
Девушки замерли. Напряжение, секунду назад готовое выплеснуться в масштабную операцию по прочёсыванию всего Куо, мгновенно сдулось, уступив место полному недоумению.
— Постойте... — тихо произнесла Ирина, прислушиваясь. — Вы тоже это слышите?
Не сговариваясь, вся компания спустилась в холл. Массивная входная дверь действительно была приоткрыта, впуская в дом прохладный ночной ветерок. А прямо на самом пороге, подложив под щёку ладонь с перчаткой Усиливающего Механизма и свернувшись калачиком на придверном коврике, безмятежно спал Иссей.
На его лице больше не было ни злобной усмешки, ни безумного блеска, ни даже озорного ребячества — только глубокая, безграничная усталость.
Девушки остановились в нескольких шагах, растерянно глядя на спящего.
— Никуда не убежал... — выдохнула Конеко, в её голосе впервые за этот вечер прозвучало облегчение, смешанное с лёгкой растерянностью. — Просто вырубился прямо на выходе.
Курока подошла ближе, присела на корточки рядом с ним и осторожно провела ладонью над его головой, проверяя поток энергии. Её уши слегка расслабились.
— Осколки успокоились, — тихо пояснила она остальным. — Его сознание словно перезагружается во сне.
Акено, всё ещё в промокшей одежде, мягко улыбнулась и качнула головой, глядя на мирно сопящего мужа.
— Ну надо же... А мы уже собирались весь город на уши поднимать.
— Расслабляться рано, — напомнила Риас, хотя её плечи заметно опустились, а взгляд потеплел. — Неизвестно, каким он проснётся. Давайте отнесём его в спальню. И ещё нам нужно понять, что это за «Создатель», о котором говорил проповедник, и почему эта кукла вообще сработала на Иссея.
Росвайс кивнула, уже доставая новый свиток, а Ирина с Конеко осторожно подхватили Иссея под руки, чтобы перенести его с холодного порога на кровать.
Однако как только Иссей оказался на кровати всё схлынуло. Воспоминания о случившемся исказились, только теперь к ним ещё прилипли и ранее забытые воспоминания о более жёстких «шалостях» Красного Дракона. А вместе с этим вернулось и старое поведение главы дома Хёдо.
И вот на следующий вечер он пришёл к Куроке, ища удовольствия.
Курока отшатнулась к стене. Её хвосты метались из стороны в сторону, шерсть на них встала дыбом. Она загнана в угол в собственном доме, в собственной спальне.
— Уходи, Иссей, — её голос дрожит, но она пытается держать его твёрдым. — Я не хочу. Я устала. Просто уйди.
Он не уходит. Он шагает ближе, а его рука уже тянется к её плечу. Она уворачивается, отступает вдоль стены, но дальше отступать некуда. Спина упирается в холодную поверхность. Сердце колотится где-то в горле.
— Я сказала — НЕТ! — она замахивается. Не когтями — пока нет. Просто рукой, чтобы оттолкнуть.
Он перехватывает её запястье. Легко. Без усилий. Его пальцы сжимаются. Достаточно, чтобы она поняла: он мог бы сломать ей руку. Но не ломает. Просто держит.
И вдруг всё меняется.
Его хватка ослабевает. Пальцы, только что сжимавшие её запястье, скользят по её коже, но не грубо и не требовательно. Иссей стоит перед ней, но это больше не Иссей. Его плечи расправлены иначе. Его голова наклонена чуть набок, и в этом наклоне — вековая, знакомая до боли ирония.
— Браво, киса. Браво.
Голос — его, и не его. Те же связки, тот же тембр, но интонация — совершенно чужая. Так Иссей никогда не говорил.
— Годы идут, а ты не теряешь хватку. Сразу видно истинную нэкомату.
Её хвосты Куроки, только что метавшиеся в панике, застыли в воздухе. Зрачки расширились. Она смотрит в эти глаза и не видит там мутного, голодного огня. Она видит живое золото.
— Что... — её голос срывается. — Что ты...
— Киса! — он улыбается, эта улыбка — не самодовольная ухмылка Иссея. Это полуулыбка, тёплая, с хитринкой. — Это же я! Твой муж! Иссей! Отец прелестного котёнка, что зовут Куробата! Как ты можешь не помнить?
Курока не дышит.
Её разум мечется, как загнанный зверь. Это Иссей. Его лицо. Его тело. Его голос. Но слова — не его. Манера — не его. Имя её дочери, которое он произносит отдаётся в груди странным, болезненным эхом. Словно она должна что-то помнить. Словно кто-то когда-то уже называл её кисой. Словно кто-то когда-то смотрел на неё вот так — без страха, без похоти, с теплотой.
Её губы приоткрываются, но слов нет. Она смотрит на него и видит двоих одновременно. Физическую оболочку и того, кого она не помнит, но чьё присутствие чувствует каждой клеткой.
Её хвосты медленно, нерешительно опускаются. Когти, которые она даже не заметила, как выпустила, втягиваются обратно. Она всё ещё прижата к стене. Она всё ещё не понимает, но больше не боится.
— Кто... — шепчет она. — Кто ты?
Её подбородок властно, но нежно оказывается в его пальцах. Он не давит, не хватает, а именно держит, как держат что-то хрупкое и бесконечно ценное. Его лицо приближается к её уху и она чувствует его дыхание на себе.
— Милая, это же Иссей. Ты часом не глуха?
Шёпот прямо в кошачье ушко. Её уши (одно из самых чувствительных мест) дрожат. По спине пробегает электрический разряд. Она не может пошевелиться. Она не может дышать.
А потом он отстраняется и мир переворачивается.
Он раскручивает её — легко, играючи, словно она ничего не весит. Спальня превращается в бальный зал. Его рука держит её ладонь, вторая подхватывает за талию, и она оказывается в низком наклоне, удерживаемая только его силой. Одна её рука в его ладони, вторая безвольно повисла в воздухе. Ноги оторвались от пола.
Она смотрит на него снизу вверх. Её волосы рассыпались, а хвосты замерли. Сердце колотится так громко, что, кажется, он должен его слышать.
— Как твой вечерок? Всё хорошо? Ничего не болит?
Его голос — бархат. Его глаза — золото. Его руки держат её так, словно она сделана из драгоценного фарфора.
Курока не может вымолвить ни слова. Она смотрит на него и не видит Иссея от слова совсем. Этот человек двигается иначе, говорит иначе, смотрит иначе. Он знает, как держать её и, как кружить её. Он знает, как шептать ей в ухо так, чтобы подкашивались ноги.
Где-то глубоко внутри, под слоями стёртых воспоминаний, под программой, под ложью, что-то просыпается. Что-то, что помнит вальс под величественными сводами. Что-то, что помнит эти руки и этот голос. Эту нежность, упакованную в стальную властность.
Её губы дрожат. Она хочет что-то сказать и не может. Её глаза наполняются слезами, которых она сама не понимает.
Она просто смотрит на него и ждёт.
Он подхватывает её за бока и поднимает в воздух, словно она ребёнок или даже пушинка.
И вот тут Курока понимает.
Это вообще ни капли не сила Иссея. Иссей силён — она знает это, но его сила другая. С рывками, с напряжением, с натугой. А это... Это плавная, уверенная, абсолютная мощь, которая даже не замечает её веса.
Он усаживает её на край кровати и отходит на шаг. Заводит руки за поясницу. Его подбородок чуть приподнят. Плечи расправлены. Он начинает ходить из стороны в сторону, как лектор перед аудиторией.
— Киса, ты всё такая же очаровательная хищница, но я не могу понять: почему ты отказываешь своему мужу? Своему герою? Я же Красный Император Драконов!
Она сидит на краю кровати, вцепившись пальцами в матрас. Её хвосты обвились вокруг её собственных ног — защитный жест. Она смотрит на него, а мир плывёт.
Он останавливается. Поворачивается к ней, смотрит. И вдруг:
— Нет, ну извините. Что-то ты много хочешь, учитывая, насколько давно мы знакомы.
Курока открывает рот. Закрывает. Снова открывает.
Она хочет закричать: «Кто ты?!» Хочет броситься на него. Хочет убежать. Хочет расплакаться.
Вместо этого она сидит неподвижно, по её щекам текут беззвучные, неконтролируемые слёзы. Она не знает, почему плачет. Она не помнит, кто говорил с ней этими словами. Но её тело помнит. Её сердце помнит.
Она смотрит на на чужого в теле мужа и в её золотистых глазах плещется такая буря эмоций, что она сама не может в них разобраться.
Он опускается перед ней на корточки, без резких движений. Его палец касается её щеки, стирая слезу. Прикосновение лёгкое, почти невесомое. Она вздрагивает, но не отстраняется.
А потом он подаётся вперёд. Медленно. Ближе. Ещё ближе. Его лицо в нескольких сантиметрах от её. Его губы почти касаются её губ. Она чувствует его дыхание.
И прямо в губы, тем самым бархатным шёпотом, от которого у неё всё переворачивается внутри, он произносит:
— Я вижу твой немой вопрос, киса. Ты правда хочешь знать всё? Не боишься, что эта правда может убить тебя? Не боишься оставить малышку Куробату без мамы?
Курока замирает. Её дыхание останавливается. Её сердце пропускает удар. Куробата. Её дочь, её маленький котёнок.
Она смотрит в эти глаза и видит там бездну. Бездну, полную боли, любви, ярости и чего-то такого огромного, что её разум отказывается это вместить.
Она долго молчит. А потом её губы размыкаются.
— Я — нэкомата, — говорит она, и её голос дрожит от решимости. — Я не боюсь смерти. Я боюсь только одного — прожить всю жизнь в этой лжи. Я чувствую её. Каждый день и секунду. Она душит меня. И если правда убьёт меня — пусть. Но я хочу знать. Я должна знать.
Она подаётся ещё ближе.
— Говори. Кто ты. И почему моя душа кричит, когда ты рядом.
Он резко отстраняется — словно невидимая пружина отбрасывает его назад. Встает на ноги. Начинает ходить туда-сюда, заложив руки за спину. Его шаги — размеренные, четкие, как метроном. Его голос — спокойный.
— Ну хорошо. Значит, начнём с базы. Тебе никогда не казалось странным, что вы все слишком удачливые? Иссей неприлично везуч. В те моменты, когда его должны были раздолбать как козявку, враг вдруг начинал мешкаться или толкать бессмысленные тирады о величии — прямо как злодей из детского мультфильма. Не находишь странности? Словно всё это не жизнь, а какой-то театр? Шоу Трумана?
Курока хмурится. Её уши прижимаются к голове.
— Я... я думала об этом, — её голос тихий, напряженный. — Много раз. Я списывала на его драконью удачу. На его... не знаю... судьбу? Но ты прав. Это странно. Это всегда было странно.
Он кивает.
— Верно. Иссей — не герой. Он — бездарный актер, за плечами которого стоит талантливый продюсер.
Пауза. Короткая и убийственная.
— И этот продюсер — я.
Её зрачки сужаются, пальцы впиваются в край кровати с такой силой, что дерево трещит.
— Что... — выдыхает она. — Что ты сказал?
Он смотрит на неё, в его золотых глазах плещется вечность, боль, любовь, ненависть, вообще всё сразу.
— Узри же всё, Курока.
Щелчок пальцами.
И на неё обрушивается лавина.
Она видит молодого Влада с крестом на груди. Он стоит между ней и Конеко в лесу. Он не боится её. Он смотрит на неё и не видит монстра. Видит женщину у которой рана на душе.
Она видит его в бою — не так, как сражается Иссей. Не красиво и по-мультяшному, а жестоко и кроваво. Его плоть рвут на куски, его кровь льется рекой, но он стоит. Он стоит и побеждает.
Она видит, как он мирит их с Конеко после долгой вражды, после лет непонимания.
Она видит, как влюбляется в него. Как злится на себя за это, пытается соблазнить и не может. Как он перехватывает инициативу и показывает ей, кто на самом деле главный.
Она видит их дикие, страстные, но такие нежные ночи. Видит, как вместе с сестрой они носят его дочерей. Видит роды — свои и Конеко. Видит, как он мечется между ними, держит их за руки, шепчет слова, которые она забыла.
Она видит его лицо, когда он впервые берет на руки новорожденную Куробату. Его руки, те самые, что убивали богов, бережно держат малышку. Он прижимает крошечный сверток к груди.
Она видит, как он держит Сину — дочь Конеко, — и его лицо озаряется тем же светом.
А потом — восхождение. Бесконечные походы и войны. А потом Его сажают на Трон. Кабели входят в его тело. Трубки оплетают его голову. Красный имплант встаёт на место утерянного глаза.
Их всех увозят. Она видит, как Куно рвётся из рук золотых гигантов, плачет, зовёт папу. Её крик разрывает тишину Тронного Зала.
«Папа! Папа, не уходи! Папа!»
Но её уносят. Их всех уносят. А Он остается один навсегда.
А в конце она видит Его нынешнего. Иссохшая кибернетическая мумия на Золотом Троне. И при этом — сила. Невообразимая, космическая, всепоглощающая сила, которая держит барьер, сражается в Астрале, защищает их всех.
Курока падает с кровати на колени. Её тело не слушается, разум пылает. Она задыхается. Она не может дышать, не может думать, не может говорить.
По её щекам текут слезы, однако не тихие, как раньше, а громкие рыдания. Она обхватывает себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся тело.
— Влад... — выдыхает она. — Влад... это был ты... всё это время... это был ты...
Она поднимает глаза на Иссея и видит не его. Видит Его. Своего мужа. Своего Императора.
— Ты страдал... — шепчет она. — Ты гнил на этом Троне... а мы... а я... я была с ним... я стонала под ним... я... я...
Она не может закончить. Её голос срывается в низкий, гортанный вой, полный такой боли, какой она никогда не знала.
— Прости меня... прости... прости...
Он опускается перед ней на колени. Его руки берут её лицо — нежно, как брали когда-то, в другой жизни. Его глаза ярче вспыхивают золотом — не карие, не мутные, а чистым, сияющим, божественным золотом. И когда он говорит, это уже не голос Иссея. Это Его голос.
— Видишь ли, моя любимая... когда в тот день я сел на эту адскую машину, я отдал приказ увести вас на родную Землю. И стер вам память, чтобы вы не страдали, видя моё падение. Я создал барьер, отрезавший вас от Галактики и от Хаоса, который мог совратить вас. А больше всего я не хотел бы убивать братца, который стал бы одержимым похотливым монстром. Хах. Злая ирония. Хаос не совратил его, но это не помешало ему отобрать у меня всё самое дорогое.
Он отпускает её лицо и встает. Его фигура нависает над ней.
— А вы помогли ему. Потому что видели мультяшного, красивого героя и не хотели задавать вопросов. Банально даже того: почему его дети не очень-то похожи на него?
Она вздрагивает, как от удара, потому что это правда. Она никогда не спрашивала. Никто не спрашивал.
— Я Икар, Курока. Икар, который взлетел к солнцу и теперь падает в бездну. Я пытаюсь починить крылья, чтобы хотя бы остановить падение. И мне кажется, я заслуживаю этого... этого падения. Вы — те, кому я открыл крепость своего сердца, отдал всего себя. И что я получил?
Она сидит на полу, не в силах подняться. Его слова падают на неё, как камни. Каждый — точный. Каждый — заслуженный.
— Ты должна усвоить: я не божок из романа. Я — Концепция, для которой боги — еда. И вы все надругались надо мной. Я дал вам свободу выбора, вы выбрали это похотливое создание. Теперь вы будете веками платить за этот выбор. Пока не угасну я сам. Пока не погаснут звёзды.
Он делает паузу. Смотрит на неё сверху вниз, в его глазах больше нет ни тепла, ни нежности. Только холод, вечность и боль.
— Здесь прошло несколько десятков лет. Там, за барьером, — более четырех тысяч. Там у меня есть семья. Квадриллионы тех, кто не предаст меня. Именно за них я сражаюсь каждую секунду.
Курока не дышит. Её глаза — два озера, полных слез. Губы дрожат, а хвосты бессильно лежат на полу. Она сейчас выглядит как сломленный ребёнок, впервые увидевший последствия своих поступков.
— Я... — её голос — шепот, едва слышный. — Я не знала... я не помнила...
— Теперь знаешь, — говорит он. — Теперь помнишь.
Она всё ещё на коленях. Слёзы текут по её щекам, капают на пол, но она не вытирает их. Она смотрит на него снизу вверх — на своего мужа, своего Императора, свою потерянную любовь, — и каждое его слово вонзается в неё, как клинок.
— Поднимайся. Твои слёзы не помогут. Ничто вам не поможет. Но это и неважно. Я сотру тебе память после этой ночи. Ты не вспомнишь, что я когда-то существовал. И этого разговора тоже. Ты будешь жить со своим мужем и сёстрами по гарему и дальше.
Курока не поднимается. Её плечи дрожат. Её когти царапают пол, оставляя борозды в дереве. Она хочет кричать. Хочет умолять. Хочет вцепиться в его ноги и не отпускать.
Но она знает: это бесполезно. Он — Император и держит слово. Если он решил стереть ей память — он сотрёт.
А потом его голос меняется. Становится мягче, теплее. В нём появляется что-то, чего она не слышала с самого начала этого разговора. Что-то, похожее на прежнего Влада.
— Но есть и те, кто не виноват во всём этом. Маленькие невинные сознания. Мои дети. С твоего позволения, я хотел бы прикоснуться к Куробате и Сине. Пусть и через это тело, если нет — я пойму.
Курока поднимает голову. Её глаза, уже красные и опухшие от слёз, встречаются с его глазами.
Он просит у неё разрешения прикоснуться к собственным дочерям.
Сквозь всю боль, сквозь весь стыд, сквозь ужас осознания того, что она натворила, — в её груди что-то теплеет. Он не мстит детям. Он не наказывает их за грехи матерей. Он всё ещё любит их. Всё ещё хочет быть их отцом — хотя бы на мгновение, хотя бы через чужое тело, хотя бы перед тем, как снова исчезнуть.
Она открывает рот. Её голос срывается, дрожит, но она заставляет себя говорить:
— Ты... ты спрашиваешь у меня? После всего? После того, что я... что мы с тобой сделали?
Она всхлипывает. Неуклюже вытирает слёзы рукой.
— Они твои дочери, Влад. Они всегда были твоими. Ты не должен спрашивать. Ты имеешь право. Ты имеешь право на них. Ты имеешь право на всё.
Её голос падает до шёпота.
— Иди к ним. Пожалуйста. Иди. Они... они не знают тебя, но они чувствуют. Я знаю, что они чувствуют. Они ждут. Сами того не понимая — они ждут тебя.
И вот Курока стояла в дверях, прижав ладонь ко рту. Слёзы снова текли по её щекам, но она не издавала ни звука. Она смотрела, как её потерянный Император, сидит на коленях между кроватями их дочерей.
Две маленькие нэкоматы мирно спали. Сина — белобрысая, как Конеко. Куробата — черноволосая, как она сама. Им было всего около одиннадцати по биологическим меркам.
Он медленно и нежно гладил их. Чужие руки двигались с такой осторожностью, с такой любовью, что Курока не могла отвести взгляд. Ушки дочерей подрагивали во сне. Их хвосты, безвольно лежавшие на одеялах, начали умиротворенно покачиваться. Они не проснулись. Но они чувствовали. Их тела помнили тепло отца.
А потом он заговорил. И каждое его слово вонзалось в сердце Куроки, как раскаленный нож.
— Вы стали такими красивыми и большими, мои котята. Простите, что ваш некудышний папаша бросил вас. Но знайте: где бы я ни находился, что бы со мной ни случилось — я всегда приду на помощь. Я не брошу вас, мои звездочки. Живите и не знайте ужасов. Это бремя отца за его грехи. Не ваше.
Курока сползла по дверному косяку на пол, потому что ноги больше не держали. Она сидела на полу, зажимая рот обеими руками, и беззвучно рыдала. Он просил прощения у них. У детей, которые даже не знают о его существовании. Он стоял на коленях перед двумя спящими девочками и извинялся за то, чего не совершал. А она... она была одной из тех, кто предал его и променял на «мультяшного героя».
Он наклонился и поцеловал каждую дочь в лоб, едва касаясь. Куробата во сне улыбнулась. Сина тихонько вздохнула и свернулась калачиком.
Он встал. Бесшумно, словно тень и двинулся к выходу. Его лицо было спокойным — то самое лицо Иссея, но с совершенно чужим выражением. Выражением вечной усталости. Выражением отца, который прощается.
Курока смотрела на него снизу вверх, всё ещё сидя на полу. Она не могла говорить, но её глаза говорили за неё. «Спасибо», — говорили они. «Прости», — говорили они. «Не уходи», — говорили они. «Пожалуйста, не уходи».
Они вышли в коридор. Дверь в комнату дочерей тихо закрылась за ними. В коридоре было темно, лишь тусклый свет ламп отбрасывал длинные тени на стены особняка. Он остановился у окна, глядя на фальшивые звёзды.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо, что позволила. Ни ей, ни другим не дай утонуть в этом океане похоти. После четырёх тысяч лет это как бальзам на остатки моего гнилого сердца.
Курока стояла в нескольких шагах от него, обхватив себя руками за плечи. Она всё ещё дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого. Его слова звучали глухо, словно доносились из-под толщи воды.
— Я понимаю, почему каждая из вас выбрала его, — продолжал он, не оборачиваясь. — Он красив. В доспехах. Герой. Я же — гнилая, уродливая сухая мумия. Я не могу винить вас за это. Вы живые организмы. Живёте биологией.
Курока дернулась, как от пощечины.
— Замолчи, — прошептала она. — Замолчи, пожалуйста.
Он не обернулся.
Она шагнула вперед, её голос дрожал, но в нём звенела сталь:
— Ты не урод. Ты никогда не был уродом. Ты — самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Ты — моя пара. Мой альфа. Моя... моя любовь. А то, что ты гниешь на этом Троне, — это не твоя вина… Ты заплатил за нас… за всех нас своим телом… своей свободой. Своей жизнью. А я... я даже не помнила тебя.
Она всхлипнула, но продолжала:
— Это не биология. Это слабость. Наша слабость. Моя. Я не хочу оправдываться. Я просто хочу, чтобы ты знал: я ненавижу себя за это.
Он повернулся. Его глаза встретились с её.
— Любишь его? По-настоящему?
Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. Она смотрела в глаза мужа, спрятанные в чужом лице, и не могла солгать.
— Нет, — сказала она тихо. — Я думала, что люблю… но теперь... теперь я знаю. Это была не любовь. Это была иллюзия. Я терпела его и ненавидела каждое его прикосновение. Я не люблю его. Я никогда его не любила. Я любила только тебя. Даже когда не помнила.
Он выслушал её молча. А потом кивнул — коротко, словно поставил галочку в невидимом списке.
— Понятно.
Он сделал шаг к ней. Его голос изменился, стал мягче, интимнее, с той самой знакомой хрипотцой, от которой у неё всегда подкашивались ноги.
— Ты знаешь... всё-таки я не хочу так просто уходить. Я хочу подарить тебе утешительный приз перед уходом. Так сказать, стейк мраморной говядины, который ты всегда кушала, проводя время со мной.
Он сделал еще один шаг. Она не отступила.
— Я наблюдаю за вами. И с ним ты употребляешь, скорее, полуфабрикаты. Я хочу дать тебе возможность снова вкусить мраморный стейк. Перед стиранием памяти.
Он склонил голову набок. В его глазах мелькнула та самая дерзкая искра.
— Ты можешь сказать, что я похабник, и отказаться. Итог будет один.
Курока смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле. Хвосты пришли в движение. Она узнала этот тон. Узнала этот взгляд.
И она улыбнулась. Впервые за эту ночь.
— Ты — похабник, — сказала она. — Мой похабник-ня.
Она шагнула к нему, сокращая расстояние до нуля. Её ладони легли на его грудь — грудь Иссея, но она чувствовала только Его.
— Четыре тысячи лет, Влад. Четыре тысячи лет я не ела нормальной еды-ня. Ты прав — это были полуфабрикаты. Просроченные и безвкусные. Я хочу настоящего мяса... Твоего мяса.
Она встала на цыпочки, приблизив губы к его уху, и прошептала голосом, которым говорила с ним когда-то, в другой жизни:
— Ня-а... итог будет один, говоришь? Ну так сделай так, чтобы я запомнила этот итог, чтобы даже после стирания памяти моё тело помнило. Сделай так, чтобы я просыпалась каждое утро и чувствовала: что-то было. Подари мне эту ночь, Влад, пожалуйста.
Он хмыкнул и ответил:
− Как скажешь киса. Но я хочу, чтобы ты взамен показала всю свою мощь сильнейшей нэкоматы...
Она посмотрела на него, в её глазах вспыхнул хищный огонь, который Он помнил сквозь тысячелетия. Огонь его кисы.
— Всю мощь, говоришь, ня? — она облизнула губы. — Ты хочешь увидеть, на что способна сильнейшая нэкомата? Хорошо, Влад. Я покажу тебе.
Она подалась вперёд, её голос стал ниже, интимнее, с той мурлыкающей интонацией, которую он не слышал так давно:
— Я заставлю тебя забыть о Троне. О Хаосе. Обо всём. Сегодня ты — не Император. Ты — мой муж. Мой самец, ня~.
Он подхватил её на руки и понёс в её спальню. Она обвила его шею руками, прижалась к груди, вдыхая запах чужого тела, но родной души.
Дверь закрылась. Он уложил её на кровать и навис над ней. Его губы встретились с её нежно и страстно одновременно. Она ответила с той же силой. Поцелуй был долгим, глубоким, как глоток воды после вековой жажды.
Потом его губы переместились к её ушкам. Её дыхание сбилось. Он всегда знал. Его язык коснулся чувствительной шерсти, по её телу пробежала дрожь. Его руки скользнули под кимоно, а затем одним движением распахнули его. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Его губы осыпали поцелуями её шею, ключицы, опускаясь всё ниже. Когда он добрался до груди, она выгнулась навстречу. Он знал, как надавить, как потянуть, как лизнуть. Каждое движение было точным, как удар клинка. Каждое прикосновение вызывало цунами эмоций. Она стонала, впиваясь когтями в простыни. Простыни трещали, но ей было всё равно.
Потом он начал опускаться ниже. Поцелуи покрывали её живот. Она задерживала дыхание, предвкушая. И когда его язык коснулся её интимной зоны, она вскрикнула. Не от боли, а от наслаждения. Такого наслаждения, которого она не испытывала много лет. Иссей никогда не делал этого, ведь считал это мерзким, так сказать, унизительным для героя. А Влад... Влад знал и умел. Его язык двигался, мир переставал существовать. Она извивалась, стонала, выкрикивала его имя. Простыни были разодраны в клочья. Подушка сброшена на пол. Хвосты обвивали его запястья, но он не останавливался.
Прошло полчаса, или вечность. Она потеряла счёт времени. Мощная, сокрушительная волна накрыла её и она обмякла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась. Глаза были полузакрыты. Тело дрожало от пережитого.
Он навис над ней. Голос был тихим, но в нём слышалась та самая ирония:
— С вас достаточно? Или вы хотите полный прайс?
Курока открыла глаза. Она посмотрела на него, её губы растянулись хищной улыбке.
— Ты серьёзно спрашиваешь, Влад? После четырёх тысяч лет полуфабрикатов ты предлагаешь мне остановиться на закуске?
Она притянула его к себе. Её когти легонько царапнули его спину.
— Я хочу полный прайс. Я хочу всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Я хочу, чтобы завтра утром я не могла ходить. Я хочу, чтобы моё тело помнило тебя даже после того, как ты сотрёшь мне память. Понял, ня?
Её голос стал ниже, интимнее:
— А потом — да, можешь стирать. Можешь делать что угодно. Но эту ночь ты отработаешь по полной. Это приказ твоей кисы. Исполняй, Император.
За такую дерзость следовало бы испепелить на месте. Однако Император лишь иронично хмыкнул. Затем собрал подушки и церемониально, приподнял её голову, подкладывая их одну за другой. Он убедился, что ей удобно и только потом пристроился между её ног.
Курока знала тело Иссея, все плюсы и недостатки. Она привыкла терпеть, ждать, пока всё закончится.
Но сейчас всё было иначе.
Он приставился к её промежности и начал медленно входить, давая привыкнуть. Она задержала дыхание, а потом он начал двигаться.
И она поняла: размер не имеет значения.
Он менял угол. Менял силу толчка. Находил те точки, о существовании которых она сама забыла. Каждое движение было выверенным, точным, словно он играл на музыкальном инструменте. Всему этому он научился не в дворцах и не на шёлковых простынях. Он научился этому в аду. В рабстве у Валентайна, а теперь этот опыт Каморага давал ему очередной плюс к стамине.
Курока громко не сдерживаясь стонала. Её когти рвали подушки, из-за чего перья летели по комнате, словно снег. Она выкрикивала его имя. Её хвосты обвивали его бёдра, притягивая глубже. Она забыла о достоинстве и о гордости тоже. Осталась только женщина, которую любили по-настоящему.
А потом он лёг на неё всем телом. Его губы нашли её губы. Он продолжал двигаться, ещё яростнее, но при этом с той самой нежностью, которая разрывала ей сердце. Он не брал, а дарил. Он не требовал, а отдавал.
Через несколько минут он разогнулся. Одна его рука легла на её грудь, вторая рука опустилась к её промежности, туда, где они соединялись.
И Курока взорвалась.
Второй пик накрыл её, ещё более мощный, чем первый. Она выгнулась дугой, крик разнёсся по спальне, тело сотрясалось. Когти впились в его плечи, оставляя следы на коже Иссея. Она задыхалась, не могла дышать, не могла думать, не могла ничего, кроме как чувствовать. Чувствовать его, только его.
Когда волна схлынула, она рухнула на разодранные подушки. Её грудь вздымалась. Глаза были затуманены. С губ срывалось только одно слово — снова и снова, как молитва:
— Влад... Влад... Влад...
— Ты же просила полный прайс. Я не остановлюсь. Я работаю ответственно, поэтому у нас будет работка до утра.
Он быстро перевернул её на живот. Одна рука легла на её поясницу, прижимая к матрасу. Она почувствовала, как он нависает сверху, как его бёдра прижимаются к её ягодицам и он снова входит, заполняя её до предела.
И тут она увидела их отражение в зеркале напротив кровати. Он — нависший над ней, двигающийся размеренно и мощно. Она — на животе, с прижатыми ушками, с хвостами, что обвивают его ноги. Они были похожи на кота, делающего садку кошке. На хищников, спаривающихся в дикой природе.
А потом он нагнулся ниже, продолжая работать бёдрами, его зубы сомкнулись на её шее — не сильно, но ощутимо. Он прикусил её и прижал к подушке. Она ахнула. Её глаза в отражении расширились, а потом закатились от удовольствия. Он метил её, как самец метит самку. Так он уже делал когда-то. Её хвосты задрожали. Когти вцепились в остатки подушек. С губ сорвался низкий, гортанный стон, полный животного наслаждения.
Потом он перекатил их на бок, не выходя из неё. Его рука легла на её бедро, придерживая. Движения стали другими — более глубокими. Его дыхание щекотало её ухо. Его пальцы ласкали её хвост у основания, а это была одна из самых чувствительных зон. Она мурлыкала, не в силах сдерживаться. Мурлыкала громко, на всю спальню, и ей было всё равно, услышит ли кто.
Через десять минут он спросил тихо, с интимной хрипотцой:
— Ты можешь встать на четвереньки?
Это была её любимая поза, он это помнил.
Курока усмехнулась. Она обернулась через плечо и её глаза встретились с его.
— Мой Император, — промурлыкала она, — ты только что описал позу, в которой я встречаю тебя каждую ночь в своих снах.
Она отстранилась от него и встала на четвереньки. Её спина прогнулась, а хвосты поднялись, образовав арку. Она посмотрела на него через плечо, её взгляд был зовущим.
— Ну же, Влад. Покажи своей кисе, что ты помнишь, ня. Покажи, что четыре тысячи лет не стёрли из твоей памяти то, что я люблю. Возьми меня как тогда, ня…
Он пристроился сзади, положил ладони на её бёдра, пальцы скользнули к основанию хвостов — туда, где мех был самым густым, а кожа самой чувствительной. Он начал двигаться − нежно, но при этом достаточно мощно. Его пальцы массировали основания хвостов, каждый нажим отзывался электрическим разрядом вдоль позвоночника.
Курока потеряла себя.
Она стонала, выла, мурлыкала — всё одновременно. Её когти рвали простыни в клочья. Подушки давно превратились в груду перьев. Она подавалась назад, навстречу его движениям, требуя больше, глубже, сильнее. Её хвосты обвивали его запястья, предплечья, тянули ближе.
Полчаса или вечность. Она потеряла счёт времени. Волны наслаждения накатывали одна за другой, и когда последняя схлынула, она рухнула на живот, не в силах пошевелить даже хвостом. Её дыхание было рваным. Сердце колотилось где-то в горле.
Но он не остановился. Он перевернул её на спину, легко, словно ребёнка, и поднял. Вместе с ней встал с кровати. Её ноги сами собой обвили его талию, вспомнив это на клеточном уровне, руки — его шею, хвосты — его ноги. Он держал её на весу и продолжал неумолимо двигаться, как и подобает Повелителю Галактики. Она прижималась к нему всем телом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Каждый толчок выбивал из неё стон.
Потом он опустил её на край кровати. Она откинулась на спину, а он остался стоять, продолжая работать бёдрами. И вдруг остановился. Посмотрел на неё сверху вниз, а затем в его глазах мелькнула ирония, которую она помнила.
— Киса. А кто же лучше и богаче? У Иссея есть семья, титул героя и богатства какие-никакие. А у меня... моя семья оставила меня. У меня миллионы миров, бесчисленные подданные, армии, способные обращать миры и богов в пепел. Кто лучше? Достаточно философский вопрос.
Курока приподнялась на локтях. Её грудь вздымалась, тело блестело от пота, волосы растрепались. Она посмотрела на него и рассмеялась.
— Ты... ты серьёзно? Ты сейчас, в такой момент, спрашиваешь меня об этом?
Она села, подалась вперёд, обхватила его лицо ладонями.
— Слушай меня, Влад. Слушай внимательно. Иссей — это пустышка. Пыль! Дешёвая подделка! Ты — настоящий. Ты всегда был настоящим. И я не говорю о твоих мирах, о твоих армиях, о твоих людях. Мне плевать на это. Мне всегда было плевать.
Она притянула его ближе, а голос стал ниже, интимнее.
— Ты — лучше. Не потому что у тебя больше богатств. А потому что ты — это ты. Ты — тот, кто не боялся меня и принимал меня такой, какая я есть. Кто пожертвовал всем ради тех, кого любил.
Она поцеловала его.
— Иссей — это ошибка. Ложь, в которую мы поверили, потому что были слабы. А ты — моя правда. Моя единственная правда. Так что не смей больше задавать такие дурацкие вопросы.
Она отстранилась, и её глаза сверкнули.
— А теперь — хватит философии. Ты остановился. Я этого не разрешала. Продолжай, Император. Отрабатывай свой полный прайс, ня-а...
И снова очередная дерзость в Его адрес, это нельзя было так оставлять. Он вышел почти полностью — и вогнал с силой. Её тело содрогнулось. Одна его рука легла на грудь, пальцы сжали сосок, как она любила. Вторая скользнула к промежности, туда, где они соединялись. Он снова начал работать бёдрами.
А потом наклонился к её уху и прошептал:
— И всё же ему с телом больше повезло. Он не парализованная мумия на железном стуле.
Её глаза, затуманенные наслаждением, вдруг стали ясными. Она схватила его за подбородок, заставляя смотреть прямо на неё.
— Никогда! Слышишь!? Никогда больше так не говори! Твоё тело — это не твоя слабость. Это твоя жертва. Ты отдал его за нас… за меня и наших детей. За всех! Каждый шрам на нём, каждая трубка, каждый кабель — это доказательство того, что ты — величайший из всех, кого я знала. И я не хочу слышать, как ты сравниваешь себя с этим... с этим пустым местом.
Она отпустила его подбородок и притянула к себе для яростного, требовательного поцелуя.
— Ты прекрасен. Для меня ты всегда прекрасен. Твоя душа и воля, твоя любовь. А тело... тело можно починить. Но то, что внутри тебя, — не починить никому. Это — твоё. Только твоё. И я люблю это. Люблю тебя. Понял, ня?
Император не ответил, ему не хотелось, вместо этого он усилил напор.
Он перетащил её на середину кровати, та уже напоминала поле битвы, и продолжал. За окном начало светать. Фальшивое солнце Заповедника лениво поднималось над горизонтом.
Он ускорился. Она чувствовала его приближающийся финал. А потом он вдруг резко вышел и излился на простыню.
— Не хочу, чтобы его мёртвое семя оскверняло тебя. Хотя бы сегодня.
Она вздрогнула. Он заботился о ней даже сейчас.
А потом он усмехнулся.
— Хочешь прикол? Я сделал его бесплодным. Вовремя подсуетился, так сказать. Поэтому вы и не могли забеременеть от него. Правда, смешная многоходовка?
Курока моргнула. Раз. Другой. А потом искренне расхохоталась.
— Ты... ты сделал его куколдом?!? А он всё это время растил чужих детей!?
Она смеялась, слёзы текли по её щекам, но это были слёзы не боли, а мстительного торжества.
— Влад, ты гений, ня. Ты злой, мстительный, гениальный ублюдок. Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Это лучшая новость за последние годы. Он заслужил. Он заслужил каждую секунду этого унижения, ня.
Потом он укрыл её одеялом. И сел рядом, гладя её по голове. Его пальцы скользили между её ушек, она мурлыкала, сворачиваясь калачиком у его ног.
Он наклонился и поцеловал её так, словно вкладывал в этот поцелуй все четыре тысячи лет разлуки. Она отвечала — так же яростно и глубоко.
А потом он отстранился и прошептал:
— Спи, моя киса. Никто не сможет мне заменить вас — ни тебя, ни Конеко, ни Акено, ни Ясаку, ни Ингвильд, ни Серафолл, ни Росвайс, ни Габриэль, ни, конечно же, Равель. И конечно же, наших детей. Наших маленьких принцесс и принцев.
Его рука в последний раз погладила её по голове.
— Спи. Я уведу это животное подальше отсюда.
Курока смотрела на него. Её глаза наполнились слезами, но не боли или горя, а благодарности. Она знала: сейчас всё исчезнет. Знала: он сотрёт ей память. Но она не боялась. Она успела. Она увидела его. Она была с ним, а этого уже никто не отнимет.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда тебя любила. Даже когда не помнила и когда была с ним. Я люблю тебя. И однажды я скажу это снова. Когда ты вернёшься. Когда всё закончится. Я скажу это тебе в лицо.
Тень окутала её разум. Она почувствовала, как воспоминания уходят. Как правда, которую она только что узнала, тает, словно утренний туман. Как лицо Влада стирается, оставляя лишь смутный силуэт.
Но тень работала как хирург. Она вырезала не всё, она оставляла фрагменты и смутные ощущения. Тепло его руки между ушек. Золото его глаз. И чувства. Те самые чувства, которые она испытывала этой ночью. Любовь, страсть, нежность и разумеется гнев — гнев, который будет окатывать её каждый раз, когда Иссей прикоснётся к ней своими неумелыми руками. Гнев, который она не сможет объяснить, но который будет напоминать: что-то не так.
Она уснула. Её дыхание стало ровным, хвосты свернулись вокруг её собственного тела. На губах застыла улыбка.
А он встал и бесшумно вышел из комнаты. Из тайника в коридоре он достал баллончик с краской. Работа предстояла большая.
У двери Риас он нарисовал волосатый фаллос, постарался как следует, старательно, с детализацией. Затем навалил кучу прямо под дверь и довольно хмыкнул. У двери Акено появились сиськи, опять же как надо: большие в художественном исполнении мастера. Дверь Зеновии украсилась надписью: «СКАЖИ ПИДОРАС И ПОЛУЧИШЬ ПРИЗ». Дверь Ирины получила фаллос с нимбом и крыльями. Баллончик он оставил у двери Асии — пусть гадают, кто художник.
Вернувшись в свою комнату, он лёг на кровать. Закрыл глаза и отпустил тело.
Иссей тут же уснул — без снов, без воспоминаний, без понимания того, что произошло этой ночью.
А где-то далеко, за барьером, на Золотом Троне, Император всё также безмолвно кричал от агонии. Ещё одна ночь. Ещё одна ниточка в паутине. Ещё одна капля мести.
И где-то глубоко внутри, под слоями боли и космической мощи, что-то теплое ещё билось. Что-то, похожее на любовь.
Глава 57
Снежные бури на Фригиде-Прайм красивы ровно настолько же, насколько и опасны. С вершин гор они напоминают пушистые белые облака, что ползут по земле. Внутри же бушующая стихия рассекает лицо в кровь без защиты за несколько секунд. На планете нет красивой растительности или каких-то животных, которых можно было бы выставлять на выставках или беречь в заповедниках, зато были гигантские пласты ресурсов под камнем, льдом и снегом. Именно из-за этого планету колонизировали века назад, а местные умелые предприниматели при поддержке Техно-Гильдии превратили этот мир в процветающую кузницу. Заводы и жилые блоки с прочей инфраструктурой раскинулись в долинах меж горами и в ледяных пустошах за ними, однако этого было мало, и в итоге огромные цеха врезались прямо внутрь гор. Тепло централей стало артериями Фригиды-Прайм наравне с линиями транспортировки грузов и людей.
И вот в самый обычный день, когда буря была достаточно щадящей, а температура поднялась даже до -28 градусов, база ПВО, защищающая сектор над одним из городов, засекла вход в атмосферу странного объекта.
Майор Стефан Воркутин снял перчатку и потёр занемевший кончик носа. В диспетчерской пахло перегретым пластиком и дешёвым синтетическим кофе — привычный коктейль любой смены. За панорамным стеклом, забранным в три слоя брони, тянулась белая муть: буря сегодня действительно была милостивой, видимость почти километр.
— Объект подтверждён, — доложил оператор с соседнего пульта. — Траектория баллистическая, вход в плотные слои на скорости девять километров в секунду. Разрушение на высоте сорока двух тысяч. Обломки рассеялись над сектором семь-бис.
Воркутин кивнул. Спутники на этой орбите падали регулярно, то старая ретрансляционная платформа Техно-Гильдии выработает ресурс, то чей-нибудь грузовой контейнер сорвётся с буксира. Планета большая, орбита забита хламом ещё с первых десятилетий колонизации.
— Оформи как стандартный инцидент, — распорядился он. — Уведоми городскую службу. Если что-то долетит до земли — пусть пошлют дрон-осмотрщик.
— Есть.
Майор отвернулся к окну и сделал глоток кофе. Он не любил такие дни. Тихие. Когда буря щадит, а температура почти терпимая и ничего не происходит — именно тогда что-то обязательно случается. Старая шахтёрская примета, над которой все смеялись, но которая срабатывала слишком часто, чтобы быть простым совпадением.
За перевалом, в сотне километров от радарной станции, день шёл своим чередом. Бригада номер семь трудилась на теплоцентрали «Северный Зуб» — одной из тех огромных артерий, что согревали мир-кузницу. Внутри стальных труб гудела горячая вода, от которой шёл пар, и рабочие в специальных защитных костюмах сваривали очередной сегмент магистрали.
Бригадиром был Тарас Емельянов — широкоплечий мужик с седой бородой, которую он никогда не сбривал, даже под маской. С ним работали ещё пятеро. Молодой Игнат Соколов, который ещё год назад был стажёром и до сих пор путался в показаниях манометров. Двое братьев — Роман и Святослав Литвиновы, вечно спорящие о том, чей сварочный шов ровнее. Молчаливый Валерий Лансаро, который за двадцать лет работы не сказал, наверное, и тысячи слов. И последний — Егор Дроздов, самый опытный сварщик бригады, человек, который всегда проверял работу после всех остальных.
— Шов номер двенадцать, — прогудел Тарас в микрофон, перекрывая вой ветра. — Соколов, не тяни. У нас ещё три сегмента.
— Делаю, — отозвался Игнат.
Работа была привычной. Снег летел в лицо, оседал на плечах, забивался в складки костюмов, но руки в подогреваемых перчатках двигались уверенно. Сварка шипела, разбрасывая искры, которые тут же гасли в морозном воздухе. Тепло от труб чувствовалось даже сквозь термокостюмы — приятное, живое тепло среди ледяной пустоши.
Когда смена подошла к концу, Тарас махнул рукой:
— Всё, шабашим. Собираемся.
Пятеро направились к лестнице, ведущей на холм. Егор задержался.
— Я швы проверю, — сказал он, и Тарас только кивнул: спорить с Дроздовым было бесполезно, он всё равно сделает по-своему.
Бригада зашагала по лестнице на холм, а затем начала спускать вниз на обратной стороне. Но не прошло и пяти минут после их отхода, как Егор поднялся по узкой лестнице на вершину холма и остановился.
Отсюда открывался вид, который он видел тысячи раз, но к которому так и не привык. Внизу, в долине, раскинулся город — тёмные громады заводов с трубами, из которых валил густой чёрный дым, поднимавшийся к серому небу. Ряды жилых блоков, серых и приземистых, тянулись к горизонту. Между ними вились эстакады трубопроводов, и пар поднимался из вентиляционных шахт, смешиваясь со снегом. А за городом — горы. Белые каменные великаны с острыми пиками, уходящими в низкие облака. Снег лежал на их склонах нетронутым покрывалом, и казалось, что горы дышат холодом.
Прямо перед ним, на краю холма, торчала старая радиоантенна. Егор постоял возле неё секунду, глядя на дым, на снег, на далёкие огни города, пробивающиеся сквозь сумрак.
Потом развернулся и спустился по другой лестнице — на обратную сторону холма, где его ждали остальные.
Он догнал товарищей у гермодверей ангара. Тарас уже приложил руку к сканеру, и створки медленно разошлись в стороны, выпуская наружу клуб тёплого воздуха.
Внутри ангар был полон жизни. Коммуникации трубы, кабели, вентиляционные короба змеились по стенам и потолку. Гудели насосы, мигали индикаторы на пультах, пахло горячим металлом и машинным маслом. Здесь было по-настоящему тепло, впервые за всю смену.
Рабочие один за другим стянули капюшоны и маски. Под ними оказались усталые, но довольные лица. Игнат с наслаждением потянулся, Рома и Святослав тут же начали переругиваться из-за того, кто первый пойдёт в душ. Валерий молча принялся расстёгивать замки костюма.
Они прошли к стойке сдачи снаряжения, где дежурный техник принял у них рабочие комбинезоны и оборудование, проверив всё на целостность, Егор отстал от стальных, когда те вышли в другой коридор. Через несколько секунд он вышел уже без костюма. Затем, не сговариваясь, вся бригада двинулась к бару на нижнем уровне ангара — маленькому, тесному, но уютному месту, где за стойкой стоял старый бармен с лицом, похожим на высохшую кору.
Тарас заказал всем по кружке горячего местного, крепкого грога с пряностями.
— За смену, — сказал он, поднимая кружку.
— За смену, — отозвались остальные.
Егор был непривычно молчалив всё время. А затем он сделал ещё глоток, поставил кружку и сказал:
— Ладно, мужики, я на минуту. Надо кое-что проверить.
Тарас поднял бровь, но ничего не сказал. Егор встал и вышел из бара.
Прошло минут десять или чуть больше. Бригада уже расслабилась по-настоящему — грог сделал своё дело. Игнат рассказывал какую-то историю из стажёрских времён, Роман и Святослав хохотали над ней, Валерий молча потягивал из кружки, а Тарас с блаженным видом развалился на стуле. В этот момент дверь бара распахнулась, а на пороге появился Егор.
Вид у него был странный: злой, растерянный и обиженный одновременно.
— Вы чего ушли?! — выпалил он, глядя на них. — Я же сказал — я на минуту. А вы свалили без меня!
Бригада переглянулась.
— Егор, ты чего? — удивился Игнат. — Ты же только что сидел с нами. Вон, твоя кружка стоит.
Егор посмотрел на стойку. Там действительно стояла кружка с недопитым грогом — его кружка, с той же царапиной на ободке.
— Я не сидел с вами! — повысил голос он. — Я швы проверял! Как всегда! Вы что, не помните?
— Слушай, — Тарас прищурился, — ты чего из себя жертву строишь? Только что пил с нами, а теперь говоришь, что мы тебя бросили. Шутка не смешная, честно.
— Какая шутка?! — Егор почти кричал. — Я не шутил! Я поднялся, а вас нет, я сюда пошёл, а вы уже здесь, пьёте!
Повисла пауза. Пьяные мужики смотрели на него с недоумением и с лёгким раздражением, как смотрят на человека, который упорно не понимает очевидного.
— Егор, — медленно произнёс Валерий, что было для него целой речью, — ты сидел вон там. Пил грог. Потом встал и вышел. Мы думали, ты в туалет.
— Я не сидел!!! — Егор схватился за голову. — Я проверял швы!! Это требует времени, вы же знаете! Я всегда так делаю! Почему вы ушли без меня?!
— Потому что ты был с нами, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Тарас. — Ты пил с нами и почему-то молчал, словно тебе рот снегом забило, а потом ушёл. Всё. Хватит.
Егор открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. В голове у него всё смешалось. Он отчётливо помнил, как осматривал каждый стык, как поднимался по лестнице к антенне, надеясь увидеть друзей, но никого не увидел.
А они говорили другое и кружка стояла тут же.
Он медленно опустился на свободный стул и уставился на неё. В баре снова стало шумно, разговоры потекли дальше, но Егор сидел молча, глядя на недопитый грог, и не понимал ровным счётом ничего.
Тем временем по коридору шагал молодой парень. Каштановые волосы, зачёсанные назад, открывали лицо — гладкое, спокойное, чуть насмешливое. На правом виске, у самой линии волос, виднелись два крошечных биопорта от подкожного импланта — едва заметные металлические точки, вокруг которых кожа чуть темнела. На нём был тёмный утеплённый мундир без знаков различия, но с высоким воротом и мягкими нашивками на плечах, — одежда человека, который знает цену теплу.
Коридор вёл вниз, к станции метро. Парень шёл не спеша, но уверенно, кивая редким встречным.
Станция открылась внезапно. Коридор вынырнул на широкий балкон, и внизу раскинулся огромный зал, вырубленный прямо в скальной породе. Своды терялись в полумраке, подсвеченные рядами холодных белых ламп. Стены были облицованы металлическими панелями, покрытыми инеем и разводами конденсата. Вдоль платформ тянулись трубы отопления, обмотанные изоляцией, и от них поднимался лёгкий пар. На путях, вмороженных в камень, стоял длинный, угловатый поезд, с обтекаемым носом и тёмными окнами. Из-под вагонов вырывались клубы тёплого воздуха, смешиваясь с морозной дымкой.
На платформе было людно: рабочие в комбинезонах, служащие в таких же утеплённых мундирах, несколько адептов Гильдии в серых балахонах и с эмблемами на рукавах. Голоса гудели под сводами, отражаясь от камня. Где-то объявляли посадку, и металлический голос эхом разносился по залу.
Парень спустился по лестнице, прошёл через турникет и остановился у края платформы. Поезд мягко зашипел, двери разъехались в стороны, выпуская наружу волну тёплого воздуха с запахом озона и машинного масла с лёгкой примесью пота.
Он шагнул внутрь, двери сомкнулись за его спиной. Поезд отправился в путь.
Вскоре поезд замедлил ход и остановился с мягким лязгом. Двери разъехались, и парень шагнул на платформу станции, которая находилась прямо под заводом. Уже здесь чувствовалось, что это не просто станция — воздух был другим: суше, жёстче, с металлическим привкусом, а в гул голосов вплетался далёкий, ровный ритм работающих станков и генераторов где-то наверху. Стены были облицованы тёмными панелями с предупреждающими полосами, на сводах висели таблички: «Лазерные сборки — сектор А», «Батарейный цех — сектор Б», «Проходная — 200 м». Люди вокруг были в основном в рабочих комбинезонах и утеплённых мундирах, и все они двигались в одном направлении.
Парень влился в поток. Вместе с толпой он поднялся по широкой лестнице, прошёл через турникеты и вышел на подземную эстакаду. Здесь было шумно и тесно: машины сновали туда-сюда по четырём полосам, а над дорогой висел плотный выхлоп, подсвеченный жёлтыми лампами. Вдоль обочины тянулись ограждения, за которыми виднелась массивная стена завода с рядами зарешёченных окон и воротами проходной в конце подъёма.
Поток перетёк через дорогу по переходу, и парень перешёл вместе со всеми. Но у самой стены он вдруг замедлился и остановился. Проходная была прямо там — стеклянная будка, за ней рамки сканеров, дроиды-охранники и оперативники Арбитрата, вереница людей на допуске. Он посмотрел на всё это, сунул руки в карманы и остался стоять у стены, будто ждал кого-то.
Внутрь нужно было попасть, но только через охрану — не вариант.
Он отступил от стены и пошёл вдоль обочины эстакады, внимательно оглядываясь по сторонам. Взгляд скользил по стенам, по стыкам панелей, по теням в углах. Через полсотни метров он заметил вентиляционную шахту — маленькую, узкую, с решёткой, покрытой инеем. Рядом, на кронштейнах, висели две камеры, объективы смотрели прямо на подход к шахте. Не вариант. Он пошёл дальше.
Ещё через сотню метров, в стороне от основной дороги, за бетонной опорой, он наткнулся на коллектор с приоткрытой крышкой люка и характерным запахом сырости и технической воды. Парень остановился, присел на корточки и посмотрел на него внимательно, будто считывая что-то невидимое: взгляд скользил по краю люка, по стенам, по потолку. Потом он медленно повернул голову, осмотрелся. Камеры. Две. Одна на опоре слева, вторая — чуть дальше, на стене.
Он выпрямился, левая рука сама собой скользнула в карман, там он быстро, едва заметно, нажал пальцами на ладонь какую-то комбинацию, будто он делал это тысячу раз. Снаружи ничего не произошло. Ни вспышки, ни звука. Но парень уже смотрел на камеры спокойно и уверенно, словно знал, что теперь они его не видят. Индикаторы на объективах мигнули и погасли.
Он шагнул к коллектору, и в следующее мгновение его тело потеряло форму. Плечи оплыли, мундир обмяк, лицо размылось — через секунду на месте человека была тягучая, тёмная субстанция, похожая на густую смолу. Она быстро, текуче, скользнула в щель люка и исчезла в темноте коллектора.
Масса текла по коллектору медленно и целенаправленно. Узкие щели, изгибы труб, тёмные ответвления — она проходила всё это с текучей, ленивой грацией, будто знала каждый сантиметр этого подземелья заранее. В одном месте путь преграждал датчик движения — маленькая коробочка на стене, мигающая красным. Масса приблизилась, на мгновение замерла, будто принюхиваясь, и тонкий ручеёк субстанции скользнул вверх по стене, обтёк датчик со всех сторон и втянулся обратно в основной поток. Красный огонёк погас. Дальше — ещё один, и ещё. Каждый она либо обходила по стенам и потолку, либо гасила.
Наконец она замерла у вентиляционной решётки. Сквозь щели виднелся светлый кабинет с большим столом у окна. За столом сидела статная женщина в строгом тёмном костюме, с высоко забранными волосами и прямой спиной. Начальница. На её компьютере были развёрнуты документы: таблицы поставок, накладные, схемы компонентов для производства деталей. Она сидела боком к вентиляции, целиком погружённая в бумаги.
Масса перелилась под цвет стены — серо-бежевая, с разводами, как панели вокруг, — и медленно, плавно просочилась сквозь решётку. Внутри она растеклась по полу, сливаясь с ним, становясь почти невидимой, и поползла вдоль плинтуса. У самого стола она остановилась, собралась в тугой комок и за спиной женщины бесшумно материализовалась гуманоидная безликая фигура в облегающем чёрном костюме.
Из предплечья фигуры с тихим щелчком выдвинулась тонкая игла. Она мягко вошла в шею женщины. Та ойкнула, дёрнулась и обмякла, уронив голову прямо на стол, поверх раскрытых документов. Фигура наклонилась, осмотрела её, будто изучая, через секунду её собственное тело потекло, перестраиваясь. Плечи, рост, осанка, черты лица, всё было скопировано. Когда превращение закончилось, позади стола стояла та же статная женщина, в том же костюме, с той же причёской. Биометрия для прохода в некоторые зоны была скопирована идеально — вплоть до сетчатки и отпечатков.
То, что теперь было женщиной, склонилось над компьютером. Пальцы быстро заскользили по клавишам, считывая данные о зонах доступа сотрудницы: уровни допуска, коды, маршруты, расписание смен. Всё нужное — в считанные минуты.
Собрав информацию, загадочный некто выпрямился, поправил воротник, бросил короткий взгляд на спящую настоящую начальницу и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Он направился к своей цели.
Женщина шла по коридору молча, ни с кем не здороваясь и не обращая внимания на редких встречных. Походка у неё была ровная, спина прямая, как у человека, который привык, что перед ним расступаются. Коридор вывел её в широкий перекрёсток, от которого расходились три пути. Справа дверь вела в цех выплавки корпусов винтовок — оттуда тянуло жаром и слышался глухой ритмичный грохот прессов. Слева была дверь в цех сборки батарей, за ней мерцал холодный синий свет и гудели зарядные стенды. А посередине, в торце, находилась дверь в кабинет директора по управлению учётом продукции — должность, которая на этом заводе означала контроль над всем: от накладных на материалы до отгрузки готовых винтовок.
Над дверью висело величественное имперское знамя. Женщина замерла. Её лицо на секунду утратило деловую отстранённость, стало торжественным. Она сложила руки на груди в жесте имперского орла — правая ладонь на левом плече, левая на правом, — и медленно, почтенно склонила голову, потом выпрямилась и направилась к кабинету.
Дверь отъехала в сторону. В небольшом кабинетике за столом сидела молодая секретарша, с аккуратным пучком и усталыми глазами. За её спиной виднелась вторая дверь, ведущая к директору. Секретарша подняла взгляд от монитора.
— Вы по какому вопросу? — спросила она.
Вошедшая не ответила. Она рванула вперёд, легко перепрыгнула через стол — секретарша только успела привстать, — и тонкая игла вошла ей в шею. Та обмякла, уронив голову на клавиатуру, и затихла.
Мимик на секунду замер, глядя на неё, его тело снова потекло, перестраиваясь. Через мгновение рядом с секретаршей стояла её точная копия — тот же пучок, та же усталая складка у губ, тот же взгляд. Он подошёл к директорской двери. Слева от неё была сенсорная панель. Он приложил к ней палец.
Через несколько секунд на экране вспыхнуло круглое, мясистое лицо. Тяжёлые, обвисшие щёки, массивный подбородок и заметный второй подбородок, маленькие усики, которые не столько украшали, сколько подчёркивали общую рыхлость. Директор моргнул, посмотрел в камеру.
— А? Мия? Ты хотела что-то уточнить?
Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много говорит и мало слушает.
— Да, — ответила та скопированным голосом, точь-в-точь как настоящая Мия, — поступил запрос на ваше рассмотрение из отдела поставок. Я бы хотела уточнить вам детали.
Директор помолчал, пожевал губами.
— Проходи.
Палец нажал на кнопку. Дверь щёлкнула и отъехала в сторону. Мимик шагнул внутрь.
В большом кабинете за широким столом из тёмного дерева в кожаном кресле восседал директор. Грузный, тучный мужчина старше среднего возраста с широкими плечами, он занимал кресло так, будто оно было мало ему с рождения. На нём был строгий зелёный мундир, на правой части груди — маленький золотой орёл, на рукавах — красные полоски, знаки различия, которые он носил с ленивой гордостью.
Одна стена кабинета была почти пуста, только имперское знамя, выглаженное и ровное, без единой складочки. На другой стене висело знамя Техно-Гильдии: чёрный шестерёночный круг, обрамлённый лавровым венком, а в центре — механическая рука, сжимающая разводной ключ, из-за которой вырывались острые молнии. Внизу, под венком, красовался череп с кибернетическим глазом, пронзённый скрещёнными инструментами.
Мимик в облике Мии шагнул в кабинет и остановился в почтительной позе.
— Ты говорила о запросе из отдела поставок, — начал директор, не поднимая глаз от бумаг. — Что там?
— Партия корпусов для винтовок, — ответила Мия скопированным голосом, мягко и деловито. — По документам списано двенадцать процентов как брак. Отдел поставок просит уточнить, не связана ли утилизация с дефектом литья.
Директор поморщился, пожевал губами.
— Брак есть брак. Литьё идёт с перегревом, вот и всё. Скажи им, пусть не лезут не в своё дело. Я подпишу списание сегодня же.
— Разумеется, — кивнула Мия.
Она сделала шаг ближе. Потом ещё один. И вдруг резко дёрнулась в сторону, обходя стол. Директор только начал поднимать голову — глаза округлились, рот приоткрылся, — но она уже оказалась рядом. Ладонь в перчатке зажала ему рот, а вторая рука с тонкой иглой вошла в шею. На этот раз не транквилизатор, а быстродействующий яд.
Директор дёрнулся, захрипел, глаза закатились, и он грузно плюхнулся на стол, смахнув бумаги. В кабинете стало тихо.
Мимик убрал руку и начал быстро, методично, без брезгливости обыскивать тело. Он проверил карманы мундира, пояс, подкладку. Наконец пальцы наткнулись на небольшой внутренний кармашек, пришитый к внутренней стороне трусов. Там лежала маленькая, сложенная в несколько раз записка.
Он развернул её и прочёл. Расчёты. Столбцы цифр, проценты, даты. Сколько ещё можно списать с производства винтовок якобы из-за брака. Прямо сейчас директор и собирался списать очередные единицы.
Всё сходилось. Уже несколько месяцев он посылал ложные декларации руководству о якобы браках производства. Только вот руководство насторожилось — слишком уж много брака для завода, который всегда славился качеством. Оно отправило под прикрытием несколько агентов Арбитрата, чтобы выяснить, в чём дело. Оказалось, что в бракованных изделиях при переработке компонентов куда меньше, чем должно было быть. Из этого следовал логичный вывод: директор просто воровал оружие с завода.
Но зачем? Ответ напрашивался сам собой. Он снабжал им еретиков, способствовал подполью, готовил почву для восстания. Однако правительство планеты решило не арестовывать его сразу — так можно было упустить остальную рыбку. Поэтому и призвали ассасина.
И вот теперь вор мёртв.
Мимик выпрямился, сложил записку и убрал её. Потом приложил руку к уху.
— Цель один ликвидирована, — произнёс он ровным голосом. — Продолжаю поиск.
В столице Фригиды-Прайм, в высоком сером небоскрёбе, чей шпиль терялся в вечной облачности, восседал Проконсул Индустриального Доминиона — правитель этого мира, назначенный Техно-Гильдией и утверждённый Администратумом. Его тело было крупным и мускулистым, но уже давно не вполне человеческим: на спине, поверх серой форменной туники с эмблемой Техно-Гильдии, крепился массивный ранец с пучками проводов, уходящих в порты на затылке. За ранцем, словно стальные крылья, были закреплены многочисленные механодендриты разного назначения. Они едва заметно шевелились, даже когда хозяин сидел неподвижно.
Кабинет Проконсула был под стать хозяину: огромный, с панорамными окнами, выходящими на дымящие трубы и заснеженные пики гор. Стены облицованы тёмным металлом с золотой инкрустацией. Над рабочим столом висело знамя Техно-Гильдии. Оно висело здесь не как украшение, а как напоминание: каждый винтик, каждый человек и каждый мир принадлежат общему делу.
Напротив Проконсула, в кресле, сидел Маршал-Судья Арбитрата. Он был облачён в бронированный, массивный и глухой синий костюм, а лицо его скрывала безликая маска. На левом плече красовался золотой орлан, на груди — едва заметная белая звёздочка, знак его ранга. Он сидел неподвижно, как изваяние.
Проконсул слушал закрытую частоту. Его механодендриты едва заметно шевелились. Внезапно один из них дёрнулся, а в сознании Проконсула прозвучал доклад: цель один ликвидирована. Он довольно кивнул.
— Один есть, — произнёс он вслух, глядя на Маршала. — Осталось ещё некое число.
Маршал-Судья ответил искажённым голосом, в котором металл мешался с холодом:
— Другого не ожидалось. Ассасины знают своё дело. Надеюсь, мы как можно скорее выйдем на остальных червей.
Тем временем в кабинете убитого директора ассасин в облике Мии методично искал зацепки. Он проверил ящики стола, сейф, бумажные папки, терминал. Всё было либо слишком очевидным, либо тщательно зачищенным. Ни имён, ни адресов, ни схем передачи грузов. Директор был осторожен и умён.
Мимик остановился, глядя на тело. Если зацепок нет — оставался последний вариант. Он подошёл ближе, склонился над столом. Придётся кушать мозг директора. Только так можно получить доступ к его воспоминаниям и, как следствие, к тому, что он так тщательно скрывал.
А тем временем...
Иссей проснулся от того, что яркое солнце било ему прямо в глаза. Голова раскалывалась. Во рту был привкус чего-то кислого. Он попытался вспомнить, что было вчера и не смог. Какие-то обрывки: он ходил по коридору, стучался в двери, ему отказывали. Кажется, Ингвильд согласилась? Или нет?
Он сел на кровати, огляделся. Его комната была в порядке, разве что за исключением того, что он сам был абсолютно голый. Одежда валялась на полу. Где он был ночью? Что делал?
В коридоре уже слышались возмущённые голоса. Иссей натянул штаны и вышел.
В коридоре творился хаос.
Риас стояла у своей двери, скрестив руки на груди. Её лицо было каменным. На двери красовался волосатый фаллос, нарисованный чёрной краской. Под дверью лежала куча дерьма.
— Иссей, — сказала она ледяным тоном. — Это ты?
— Что?! НЕТ!!!! — он отшатнулся. — Я не...
— А кто? — она указала на рисунок. — Кто ещё в этом доме рисует фаллосы на дверях? Это твой почерк. Буквально.
Акено вышла из своей комнаты. На её двери красовались гигантские сиськи. Она посмотрела на рисунок, потом на Иссея. Её улыбка была холодной, как лезвие.
— Ара-ара. Какое... художество. Иссей-кун, ты решил заняться живописью?
— Я не рисовал это!
Зеновия стояла у своей двери, читая надпись. «СКАЖИ ПИДОРАС И ПОЛУЧИШЬ ПРИЗ». Она повернулась к Иссею. Её рука сжалась в кулак.
— Иссей. Что это значит?
— Я не знаю! Клянусь!
Ирина выскочила из своей комнаты с криком:
— Почему у меня на двери фаллос с нимбом?! Иссей, ты что, больной?!
Асия стояла у своей двери, растерянно вертя в руках баллончик с краской. На её двери ничего не было, только следы чёрных пальцев на ручке.
— Я... я не понимаю... — пролепетала она. — Это лежало у моей двери...
Курока вышла из своей спальни. Её лицо было спокойным, но глаза — красные, словно она плакала во сне. Она посмотрела на дверь Риас. На дверь Акено. На дверь Зеновии. На дверь Ирины. Потом перевела взгляд на Иссея и в её золотистых глазах промелькнуло что-то странное... удовлетворение? Словно она знала что-то, чего не знали остальные.
— Курока! — Иссей бросился к ней. — Ты же была со мной? Ты помнишь? Я был у тебя?
Она холодно посмотрела на него.
— Ты был у меня. Я тебя выгнала. Ты ушёл. Дальше я не знаю.
Она повернулась и ушла в сторону комнаты дочерей. Её хвосты плавно покачивались из стороны в сторону. Иссей смотрел ей вслед и не понимал, почему она выглядит такой... довольной?
К полудню в особняке собрался стихийный совет. Все тринадцать жён, Баракиэль, Сюри и даже Офис, которую никто не звал, но которая пришла сама с миской сладостей.
Риас взяла слово:
— Это уже не смешно. Рисунки на дверях. Дерьмо под дверью. Надписи. В прошлый раз были пенисы в ванной. До этого — на стенах в гостинной. Я не знаю, что с тобой происходит, Иссей, но это должно прекратиться.
— Это не я! — Иссей почти кричал. — Я не помню! Я просыпаюсь и всё уже нарисовано! Кто-то управляет мной!
— Кто? — спросила Зеновия. — Кто может управлять Красным Императором Драконов?
Иссей открыл рот и закрыл. Ответа у него не было.
Конеко тихо произнесла:
— Может, ты просто сумасшедший.
— Я не сумасшедший!
Акено улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Иссея всегда холодело внутри:
— Может быть, тебе стоит обратиться к врачу, дорогой? Психическое здоровье — это важно.
Росвайс сухо добавила:
— Я могу порекомендовать хорошего специалиста в Вальгалле. Он работает с одержимыми.
— Я не одержим!
Ясака, молчавшая до этого, произнесла ледяным тоном:
— Тогда объясни нам, Иссей. Объясни всем нам — твоим жёнам, твоим детям и родственникам, — почему каждое утро мы просыпаемся в доме, который похож на общественный туалет. Почему наши двери покрыты непристойностями. Почему твоё поведение становится всё более... животным. Объясни. Мы ждём.
Иссей молчал. Он не мог объяснить. Он не помнил.
Пока в гостиной кипели страсти, Курока сидела в комнате дочерей. Куробата и Сина играли на полу с клубком ниток. Она смотрела на них и не видела.
Она не помнила, что было этой ночью. Не помнила разговора. Не помнила правды. Но её тело помнило. Её кожа помнила прикосновения. Её сердце помнило ритм.
И где-то глубоко внутри, под слоем стёртых воспоминаний, теплилось смутное, непонятное, но тёплое чувство. Чувство, что этой ночью что-то произошло. Что-то важное. Что-то, ради чего стоило жить.
Она посмотрела на Куробату. На её чёрные волосы, её ушки. И вдруг без причины улыбнулась.
«Твой отец, — подумала она, и сама не поняла, почему эта мысль возникла в голове. — Твой настоящий отец... он где-то там. И он любит тебя».
Она не знала, откуда это знание, но оно было.
К вечеру страсти улеглись. Двери отмыли, рисунки закрасили. Иссей сидел в своей комнате, обхватив голову руками. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему все смотрят на него с презрением. Почему его тело делает то, чего он не помнит. Почему его жизнь превратилась в ад.
Он не знал, что ответ где-то там, за барьером. Что его брат смотрит на него с Золотого Трона и «улыбается».
А Курока стояла у окна и смотрела на фальшивые звёзды. Она не помнила, но чувствовала, этого было достаточно.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
