Ичиго: Из сёнена в ромком!
Глава 44
Остаток первого дня в доме семьи Миура прошел для Юмико как в тумане.
После того как она простояла за дверью столовой, подслушивая разговор Ичиго со своими родителями, нормально смотреть ему в глаза у нее просто не получалось. Стоило им пересечься взглядами в коридоре или за вечерним чаем на террасе, как в ушах блондинки снова начинал звучать его спокойный, низкий голос: «Мне самому невероятно повезло, что с самого первого дня я оказался именно с ней» – и лицо тут же обдавало такой предательской жарой, что ей приходилось срочно утыкаться носом в телефон или бежать на кухню помогать матери с посудой.
Сам же Ичиго, понятия не имевший о причине таких странных перебежек напарницы, провел вечер вполне мирно. Пока женщины хлопотали по хозяйству, он час просидел в гостиной с отцом Юмико: они посмотрели вечерний выпуск новостей, обсудили бейсбольный матч и старые рок-пластинки семидесятых годов, обнаружив неожиданное сходство музыкальных вкусов. К десяти часам вечера, сославшись на усталость с дороги, Ичиго вежливо пожелал хозяевам спокойной ночи и ушел к себе в гостевую спальню на первом этаже.
В комнате было прохладно и тихо. Сквозь приоткрытую раздвижную дверь с матовым стеклом, выходившую на узкую деревянную веранду внутреннего садика, тянуло ночной свежестью, запахом политой травы и хвои.
Ичиго переоделся в свободные домашние штаны и черную футболку, сел на край застеленного свежевыглаженным бельем матраса и достал смартфон.
В мессенджере уже висело сообщение от Орихиме с фотографией ее кота из игрушки и подписью.
«Ичиго, я уже собрала вещи на завтрашний поезд в Каракуру! Как вы добрались с Миурой-сан? Всё ли хорошо?»
Уголки губ Ичиго сами собой поползли вверх. Он быстро набрал ответ:
«Добрались отлично. Правда, Миура забыла предупредить, что записала меня в свои парни еще и перед родителями, а ее отец оказался бывшим следователем полиции и узнал меня по старым дракам в Каракуре. Но вроде обошлось без наручников, накормили до отвала. Ложись спать пораньше перед дорогой, люблю тебя».
Ответ прилетел через десять секунд – целая вереница смеющихся и влюбленных стикеров:
«Ого, какой строгий папа! Но ты ведь такой замечательный, что обязательно им понравишься! Спокойной ночи, Ичиго, крепко-крепко тебя обнимаю!»
Убрав телефон на тумбочку, Ичиго понял, что после четырех чашек зеленого чая и плотного ужина спать пока совсем не хочется. В горле слегка пересохло. Он бесшумно отодвинул створку двери и босиком вышел на деревянный настил садовой веранды, огибавшей первый этаж дома со стороны двора.
Августовская ночь в Тибе была теплой и звездной. Где-то в кустах у каменного фонаря тихонько пересвистывались сверчки, а с залива долетал еле ощутимый солоноватый ветерок.
Ичиго оперся плечом о деревянную балку навеса, скрестив руки на груди... и вдруг услышал с другого конца террасы, со стороны кухонного выхода, тихий металлический щелчок открываемой банки и легкий вздох.
Он повернул голову.
На нижней ступеньке веранды, поджав под себя босые ноги и укрыв плечи легким махровым кардиганом поверх шелковой пижамы, сидела Юмико. Волосы ее были распущены после душа и мягко светились в свете садового фонарика, а в руках она крутила две запотевшие жестяные банки с холодным персиковым чаем.
Заметив высокую фигуру Ичиго в двух шагах от себя, она вздрогнула от неожиданности, едва не выронив банку в траву:
– Ой!.. Черт, Куросаки, ты чего подкрадываешься в темноте как призрак?! Напугал до полусмерти!
– Я не подкрадывался, это ты в облаках витаешь, – негромко ответил Ичиго, подходя ближе и присаживаясь на край деревянного настила в метре от нее. – Чего не спишь? Полночь уже.
Юмико отвела взгляд к темным кустам гортензии и молча протянула ему вторую, неоткрытую банку чая.
– Не спится что-то, – буркнула она. – Перенервничала за сегодня. Держи, я на кухне из холодильника две взяла.
Ичиго принял холодную жестянку, одним движением большого пальца вскрыл кольцо и сделал глоток. Чай оказался умеренно сладким и приятно освежал после духоты комнаты.
Минуту они сидели молча, слушая сверчков. В ночной тишине без дневного макияжа и модных нарядов Миура выглядела совсем не так, как в стенах университета – куда мягче, тише и как-то по-детски уязвимо.
Наконец Юмико не выдержала. Она поставила банку на доски между коленями, покосилась на спокойный профиль Ичиго из-под золотистой челки и тихо, с явным смущением в голосе спросила:
– Слушай, Куросаки... Я тебя еще днем хотела спросить. Зачем ты тогда в столовой, когда я наверх ушла, наговорил моим родителям столько всего?
Ичиго удивленно повернул к ней голову:
– А ты откуда знаешь, что я им говорил? Подслушивала под дверью, что ли?
Юмико моментально вспыхнула в полумраке веранды и сердито надула щеки:
– Ничего я не подслушивала! Я просто спускалась за телефоном, а дверь была приоткрыта! И вообще, не переводи стрелки! Мы с тобой в поезде договаривались просто запомнить мою любимую еду и не спалиться на мелочах! Зачем было так распинаться перед папой и мамой про то, какая я распрекрасная и как тебе со мной повезло?! У меня мама потом весь вечер украдкой слезы утирала и шептала мне на кухне, как мне с тобой повезло!
Ичиго посмотрел на нее с легким недоумением, искренне не понимая, из-за чего она снова кипятится:
– Юмико, ты странная, ей-богу. А что я, по-твоему, должен был им сказать? Твои родители сидели за столом и переживали до седых волос, как ты там одна в Токио справляешься. Мне нужно было соврать им, что ты лентяйка? Я им ни одного слова не соврал и ничего не придумывал для легенды.
Он сделал еще глоток чая и спокойно, буднично пожал плечами:
– Ты действительно пахала как проклятая весь этот семестр и сама вошла в десятку лучших на потоке. Ты действительно возишься с Сёко каждый день и выучила ради нее язык жестов, хотя на словах строишь из себя ледяную стерву. И мне правда повезло, что Сакакибара в первый день поставил в пару за седьмой стол именно тебя, а не какого-нибудь разгильдяя, за которого мне бы пришлось тянуть всю практику в одиночку. Я просто сказал твоим старикам правду, чтобы они спали спокойно. Что в этом такого?
Юмико замерла, глядя на него во все глаза.
Вот оно что.
Значит, он тогда вовсе не пытался играть на публику роль идеального влюбленного жениха. Он говорил про седьмой лабораторный стол и говорил это совершенно искренне – просто потому, что действительно так о ней думал!
С одной стороны, осознание того, что в его словах не было никакого романтического подтекста, должно было принести облегчение. Но почему-то там, внутри грудной клетки, от этой прямолинейной честности стало одновременно и чуточку обидно, и еще теплее, чем днем в коридоре. За девятнадцать лет жизни все парни вокруг нее – включая самого Хаято – видели в Миуре Юмико только красивую картинку, шумную королеву компании или удобный трофей. Никто и никогда не замечал, сколько труда ей стоит не отставать от других, и никто не уважал ее просто как равного, надежного товарища.
А этот рыжий медведь видел всё.
Юмико опустила глаза на свою банку с чаем, чтобы он не заметил, как потеплел ее взгляд, и совсем тихо, без единой нотки привычного гонора произнесла:
– Ладно... Поняла я. Спасибо тебе, Ичиго. И за родителей... и вообще за то, что приехал сюда со мной. Честно говоря, сегодня утром в поезде меня так трясло от мысли о завтрашнем вечере, что я чуть обратно на станции не вышла. А сейчас почему-то совсем не страшно.
– Вот и нечего бояться, – Ичиго легко поднялся с досок веранды, потянулся до хруста в плечах и коротко, по-дружески коснулся ладонью ее золотистой макушки. – Ты студентка медфака Тодай, Юмико, а не школьница на ковре у директора. Завтра зайдем в этот ваш отель, поедим за казенный счет, покажем всем твоим бывшим одноклассникам, что у тебя всё лучше всех, и поедем отдыхать. Иди спать, а то завтра с кругами под глазами пойдешь.
– С-сам иди спать, и не трогай мою укладку! – по привычке огрызнулась она, но когда дверь за спиной Ичиго бесшумно закрылась, Юмико еще долго сидела на ступеньке, приложив ладонь к макушке, и улыбалась ночному саду.
******
Подготовка к вечеру встреч выпускников старшей школы Собо началась ровно в четыре часа дня воскресенья.
Отель «Окура Чиба» располагался на живописной набережной у самого порта, в двадцати минутах езды от дома Миуры. Банкет в арендованном зале второго этажа был назначен на шесть вечера.
Ичиго привел себя в порядок быстро. Надевать тот самый парадный смокинг с бабочкой, в котором он в мае ходил с Харуно в «Империал», на встречу вчерашних школьников было бы явным перебором, поэтому он ограничился строгим летним костюмом темно-графитового оттенка из легкой шерсти и белоснежной приталенной рубашкой. Костюм сидел на его широких плечах и высокой фигуре как влитой – даже господин Миура, заглянувший к нему в комнату перед выходом, одобрительно поцокал языком и заметил, что в таком виде Куросаки похож не на уличного бойца, а на молодого прокурора из Токио.
Единственной вечной проблемой оставался темно-синий шелковый галстук.
Ичиго стоял перед высоким зеркалом в холле первого этажа и уже в третий раз с тихим проклятием перевязывал узел, который упорно получался то слишком коротким, то перекошенным набок.
– Да чтоб тебя черти взяли, удавка шелковая... – сквозь зубы процедил он, дергая конец ткани.
– Иноуэ-сан была абсолютно права, – раздался сверху с лестницы насмешливый, мелодичный голос. – Тебя действительно нельзя оставлять с галстуком один на один даже на пять минут.
Ичиго поднял глаза к лестничному пролету.
По деревянным ступеням со второго этажа неспешно спускалась Юмико.
Видно было, что к этому вечеру она готовилась как к генеральному сражению всей своей юности. На ней было изумительное коктейльное платье ее любимого нежно-кораллового цвета из струящегося шелка с открытыми плечами и тонким золотым пояском, подчеркивающим осиную талию и длинные, стройные ноги в изящных бежевых лодочках на высокой шпильке. Роскошные золотистые локоны были уложены крупными, мягкими волнами и спадали на одно плечо, в ушах поблескивали тонкие золотые серьги-капли, а вечерний макияж делал ее большие голубые глаза невероятно яркими и выразительными.
Если вчера она была просто красивой девчонкой по соседству, то сейчас с лестницы спускалась та самая блистательная королева во всеоружии, рядом с которой любая другая девушка в зале рисковала просто потеряться.
– Ну? – Юмико остановилась на нижней ступеньке перед ним, чуть повела обнаженным плечом и с затаенным вызовом прищурилась, хотя в глубине ее глаз читалось легкое волнение. – Скажешь что-нибудь, или у тебя от красоты дар речи отняло, Куросаки?
– Если мы тут с сегодняшнего дня играем пару, то вроде как договаривались звать меня по имени, Юмико, – усмехнулся Ичиго, окинув ее фигуру спокойным, одобрительным взглядом. – Выглядишь потрясающе. Этот цвет тебе действительно идет гораздо больше больничного халата.
От такого прямого, без всяких подколок комплимента Юмико слегка сбилась с шага, спустилась на паркет холла и, пряча внезапное смущение за деловитостью, подошла к нему вплотную:
– Х-хватит болтать, дай сюда свой воротник! Я вчера лично пообещала твоей девушке по видеосвязи, что прослежу за твоим внешним видом, а ты тут накрутил какой-то жгут для остановки кровотечения! Стой смирно и наклонись чуть-чуть, ты же длинный как каланча!
Ичиго послушно чуть склонил голову и опустил руки по швам.
Юмико шагнула совсем близко – между ее грудью в коралловом шелке и его белой рубашкой осталось едва ли пятнадцать сантиметров, – подняла руки и принялась ловкими, быстрыми пальцами распускать и заново укладывать шелковый узел у его горла.
Поначалу она делала это уверенно, но стоило ей поднять взгляд от узла чуть выше – на линию его волевого подбородка, на спокойное биение пульса в мощной шее и почувствовать исходящий от его тела густой, чистый мужской жар с легким оттенком мятного лосьона после бритья, – как пальцы блондинки вдруг предательски дрогнули.
В таком ракурсе, с расстояния вытянутой ладони, Ичиго в строгом костюме казался пугающе, непозволительно красивым.
Юмико прикусила губу, чувствуя, как под слоем пудры снова начинают теплеть скулы, быстро затянула безупречный треугольный узел, пригладила ладонями лацканы его пиджака на широкой груди и поспешно отступила на шаг назад, откашлявшись:
– В-вот так. Теперь хоть на человека похож. Папа уже вызвал нам такси к воротам, пошли, а то опоздаем.
Белоснежный фасад отеля «Окура Чиба», окруженный искусственными пальмами и залитый мягким предзакатным солнцем со стороны Токийского залива, в половине шестого вечера гудел от голосов молодежи.
В просторном мраморном фойе перед входом в малый банкетный зал «Сапфир» уже толпились десятки вчерашних выпускников старшей школы Собо. То тут, то там раздавались радостные вскрики, смех, хлопки по плечам – вчерашние одноклассники, разъехавшиеся весной по разным университетам страны, с интересом разглядывали, кто как изменился за первые четыре месяца взрослой студенческой жизни.
У широкой мраморной колонны слева от входа, подальше от общего шума, стояли Хачиман и Юкино.
Хачиман в приличном темном блейзере и светлых брюках (которые на него явно со скандалом надела младшая сестра Комачи перед выходом из дома) с тоской оглядывал толпу бывших одноклассников, а Юкино в элегантном вечернем платье темно-синего шелка спокойно поправляла манжету на его запястье.
Но стоило стеклянным раздвижным дверям главного входа разъехаться в стороны, впуская в фойе новых гостей, как гул голосов у входа будто споткнулся и стих на полтона.
В вестибюль неторопливым, уверенным шагом вошли двое.
Высокий, широкоплечий молодой мужчина в идеально сидящем графитовом костюме, чьи ярко-рыжие волосы горели в свете люстр как начищенная медь, а спокойный взгляд янтарных глаз невозмутимо скользил поверх голов толпы – и держащая его под правую руку сияющая, ослепительная Миура Юмико в коралловом платье.
Контраст между его хищной, монолитной мужской статью и ее яркой, хрупкой женственностью был настолько разительным, что ближайшие компании из параллельных классов буквальным образом застыли с открытыми ртами, провожая их взглядами через весь холл.
– Явились, не запылились, – негромко хмыкнул Хачиман, когда пара подошла к их колонне. – Куросаки, ты бы хоть лицо попроще сделал, а то вон те парни из бывшего класса «С» у стойки гардероба сейчас от одного твоего взгляда бумажники добровольно сдадут.
– Нормальное у меня лицо, не придирайся, – буркнул Ичиго, здороваясь с ним за руку и коротко кивая Юкино. – Как обстановка внутри?
– Большинство уже в зале, – ответила Юкино, одобрительно оглядев наряд Юмико. – Прекрасно выглядишь, Миура-сан.
– Спасибо, Юкиношита, у тебя тоже отличное платье, – чуть скованно, но искренне улыбнулась Юмико, еще крепче прижимаясь к надежному локтю Ичиго.
И в эту самую секунду со стороны парадной лестницы раздался звонкий, захлебывающийся от радости девичий возглас:
– Юмико-о-о! Юкино-о-о! Хикки!
Через мраморный холл, едва не теряя на бегу модные босоножки, к ним неслась невысокая, фигуристая девушка в нарядном светло-зеленом платье со собранными в характерный боковой пучок персиково-розовыми волосами, а следом за ней быстрым шагом шла стройная девушка в бордовом комбинезоне, с двумя длинными косичками и в стильных очках в тонкой оправе.
Юи Юигахама и Хина Эбина.
– Юи! Хина! – Юмико мгновенно расцвела, на секунду отпустив руку Ичиго, чтобы обнять подлетевших подруг. – Вы все-таки успели на дневной синкансэн из Киото!
– Конечно успели, разве мы могли такое пропустить?! – радостно тараторила Юи, по очереди обнимая Юкино и махая рукой Хачиману. – Ой, Юмико, ты так похудела и похорошела в своем Тодай, просто глаз не оторвать! А это кто с вами?..
Юи повернула голову, посмотрела снизу вверх на возвышающегося в шаге от них двухметрового рыжеволосого гиганта в костюме – и ее большие карие глаза округлились на пол-лица.
Она перевела взгляд с его широких плеч на его ярко-рыжую шевелюру, потом на смущенно порозовевшую Юмико, потом обратно на Ичиго. В голове Юигахамы явно с бешеной скоростью крутились шестеренки памяти.
– П-подожди секундочку, Юмико... – Юи прижала пальчик к губам, вытаращившись на Ичиго. – Высокий, рыжий, с медицинского факультета Тодай и смотрит так, будто сейчас кого-нибудь съест... Это же... это же тот самый парень от автомата с напитками, который в первый день вылил на тебя зеленый чай?! Что он делает здесь в Тибе?!
Стоявшая рядом Хина Эбина поправила большим пальцем очки на переносице – стекла при этом зловеще блеснули в свете люстр, – и с самым живым интересом прошептала:
– Ого... Какой фактурный типаж... Интересно, а если поставить его в пару с Хаямой...
– Эбина, даже не начинай свои грязные фантазии, он нормальный! – тут же шикнула на подругу Юмико, заливаясь краской, и, сделав шаг назад, демонстративно и крепко взяла Ичиго под руку, положив ладошку поверх его предплечья. Она гордо вздернула подбородок и объявила: – Познакомьтесь, девочки: это Куросаки Ичиго. Мой парень!
Наступила та самая пауза, о которой вчера в поезде предупреждал Хачиман.
У Юи Юигахамы буквально отвисла челюсть:
– Э-Э-Э-Э?! ТВОЙ ПАРЕНЬ?! Погоди, Юмико, но ты же постоянно кричала мне в трубку, что ненавидишь его всеми фибрами души и что он неотесанный мужлан из деревни! Как вы вообще... Когда?!
Взгляд Юи – цепкий, чуткий на малейшую фальшь в человеческих эмоциях – мгновенно метнулся от раскрасневшегося лица подруги к лицу самого Ичиго. Она инстинктивно сканировала воздух между ними: не разыгрывает ли гордая Юмико комедию перед встречей с Хаято?
Ичиго уловил этот изучающий взгляд мгновенно.
Вместо того чтобы стоять столбом, он спокойно и совершенно естественно накрыл маленькую ладонь Юмико на своем рукаве своей широкой, теплой кистью, чуть придвинулся к ее плечу и с легкой, ироничной полуулыбкой ответил, глядя прямо в глаза Юигахаме:
– В первый день у нас действительно вышло недоразумение у автоматов, Юигахама-сан, тут спорить не буду – оба хороши были. А через полчаса после этого наш куратор Сакакибара поставил нас в одну пару за лабораторный стол на весь семестр. Когда проводишь вместе время каждый день над анатомическими атласами и в библиотеке, довольно быстро понимаешь, что первое впечатление было ошибочным.
Произнося это, Ичиго заметил, что с обнаженного правого плеча Юмико от резкого движения чуть сползла тонкая шелковая лямка кораллового платья, а прядь золотистых волос зацепилась за застежку серьги.
Даже не задумываясь Ичиго свободной рукой осторожно отцепил тонкий локон от ее сережки, заправил прядь за маленькое розовое ушко девушки, а затем кончиками пальцев вернул бретельку платья на ее плечо:
– У тебя локон за серьгу зацепился, Юмико, не дергай головой, а то порвешь. И кстати, идем в зал, тебе после поезда наверняка пить хочется – я сейчас принесу персиковый коктейль со льдом.
Этот жест вышел настолько органичным, домашним и лишенным какой-либо наигранности, а сама Юмико от прикосновения его горячих пальцев к своей шее и уху вспыхнула таким настоящим, живым девичьим румянцем, что все сомнения Юигахамы испарились в одну секунду.
Такую химию и такую заботу в мелочах невозможно было отрепетировать за час в электричке!
– Уа-а-а! – Юи в полном восторге прижала обе ладошки к щекам, глядя на них сияющими глазами. – Так это правда! От ненависти до любви за одним лабораторным столом – прямо как в дорамах! Юмико, он же просто потрясающий! Очень приятно познакомиться, Куросаки-сан, берегите нашу Юмико!
– Обязательно, – спокойно кивнул Ичиго, пока стоявший позади Юи Хачиман молча показал ему большой палец из-за спины своей девушки. Первый и самый опасный рубеж обороны пал без единого выстрела.
Высокие двустворчатые двери банкетного зала «Сапфир» распахнулись перед их компанией без пяти шесть.
Зал был оформлен с размахом: панорамные окна в пол с видом на вечернюю гавань Тибы, круглые столы под белоснежными скатертями, легкая фоновая музыка и длинная фуршетная линия с напитками и закусками вдоль стены. Внутри уже собралось человек восемьдесят из трех выпускных классов параллели.
И стоило Юмико переступить порог зала под руку с Ичиго, как в центральной части помещения, где у барной стойки кучковалась старая «элита» класса «F», произошла немая сцена.
Первым их заметил Тобэ – высокий, шумный парень с выкрашенными в рыжеватый блонд волосами, который как раз что-то громко рассказывал Ооке и Ямато, размахивая бокалом с колой.
Тобэ повернул голову ко входу, увидел сияющую Юмико в коралловом платье, затем перевел взгляд выше – на плечи и суровое лицо идущего рядом с ней вплотную Ичиго – и буквально подавился воздухом на полуслове:
– Э... Ребят... Гляньте на вход... С кем там Юмико?! Это кто вообще такой, он же выше Хаямы на полголовы.
Разговоры вокруг соседних столиков начали стихать один за другим, сменяясь откровенным перешептыванием.
Девушки из параллельных классов во все глаза разглядывали высокого незнакомца: на фоне вчерашних школьников в недорогих пиджаках Куросаки со своей выправкой, широким разворотом груди, резкими мужскими скулами и спокойным, тяжелым взглядом янтарных глаз выглядел как человек совершенно другой весовой категории – взрослый, опасный и притягательный.
Юмико кожей чувствовала на себе десятки изумленных и завистливых взглядов одноклассниц. Та самая унизительная жалость, которой она так боялась последние три недели, даже не посмела появиться в этом зале. Ее спина сама собой распрямилась, подбородок поднялся, и она шла рядом с Ичиго с грацией настоящей победительницы.
А в центре зала, у высокого фуршетного столика, стоял Хаяма Хаято.
Он почти не изменился за эти четыре месяца на юридическом факультете в Токио: все такой же подтянутый, со светло-каштановыми волосами, открытым, правильным лицом и легким элегантным блейзером поверх голубой рубашки. Увидев вошедшую в зал компанию – Хачимана, Юкино, Юи, Эбину и идущую впереди Юмико под руку с незнакомым рослым парнем, – Хаято на секунду замер с бокалом минеральной воды в руке.
Его брови едва заметно дрогнули от удивления, но уже через мгновение на его лице появилась привычная мягкая, безупречно вежливая улыбка, и он сам направился через зал им навстречу, увлекая за собой любопытного Тобэ.
Пальцы Юмико на предплечье Ичиго мгновенно похолодели и сжались так сильно, что ногти сквозь ткань пиджака уперлись в металл браслета.
Ичиго даже не посмотрел вниз – он просто положил свою свободную ладонь поверх ее холодных пальцев и легко, успокаивающе сжал их.
– Всем привет! Юигахама, Эбина, Юкиношита, Хикигая – рад, что вы все смогли выбраться! – тепло поздоровался со всеми Хаято, останавливаясь в двух шагах от них, а затем повернулся прямо к Юмико и ее спутнику. – Здравствуй, Юмико. Давно не виделись. Отлично выглядишь.
– Привет, Хаято, – голос Юмико даже не дрогнул. Ощущая под ладонью каменное плечо Ичиго, она вдруг с удивлением поняла, что больше не испытывает перед этим парнем ни прежнего болезненного трепета, ни желания провалиться сквозь землю. – Рада тебя видеть.
– Эй, Миура, не томи душу, представь уже нам! – не выдержал крутившийся рядом Тобэ, с опаской и восхищением разглядывая Ичиго снизу вверх. –
Юигахама вмешалась прежде, чем Юмико успела открыть рот.
– Это парень Юмико! Они вместе учатся в Тодай на медицинском факультете!
У стоявших вокруг одноклассников и самого Тобэ челюсти синхронно поехали вниз:
– ЧЕГО-О?! Реально парень Миуры?!
А вот на лице Хаямы Хаято привычная солнечная улыбка вдруг на долю секунды дала еле заметную трещину.
Конечно, он сам весной расстался с Юмико, потому что не мог ответить на ее чувства взаимностью. Он искренне желал ей счастья. Но одно дело – желать бывшей девушке абстрактного счастья где-то в будущем, и совсем другое – через четыре месяца после выпуска увидеть, что девушка, которая три года смотрела только на тебя как на божество, пришла на встречу выпускников под руку с парнем, рядом с которым сам «идеальный Хаято» вдруг почувствовал себя... обычным. Недостаточно высоким, недостаточно взрослым, недостаточно основательным.
Внутри Хаямы шевельнулось то самое уязвленное мужское самолюбие и привычное чувство гиперответственности за «свой круг», от которого он никогда не мог избавиться.
Хаято вежливо протянул руку вперед:
– Хаяма Хаято. Мы с Юмико учились в одном классе все три года старшей школы. Приятно познакомиться...
– Куросаки Ичиго, – спокойно ответил Ичиго и ответил на рукопожатие.
Он не стал специально сжимать пальцы в полную силу, но сама тяжесть, стальная плотность его широкой ладони, загрубевшей от меча и работы в Унаги и клинике, заставила Хаяму невольно вздрогнуть от ощущения, будто он взялся за железный поручень.
Убрав руку, Хаято чуть наклонил голову и произнес тем самым мягким, покровительственным тоном «хорошего парня», которым привык разговаривать со всеми вокруг:
– Значит, вы однокурсники по медицинскому, Куросаки-сан? Признаться, вы меня удивили. Зная взрывной характер Юмико и то, как близко к сердцу она всё принимает, я немного волновался, как она адаптируется на таком сложном факультете в чужом городе. С ней ведь бывает очень непросто поладить, если не знать к ней правильного подхода и не уступать ее капризам. Надеюсь, вы не слишком строго с ней обходитесь на учебе?
Стоявший чуть поодаль Хачиман мысленно поморщился: это был классический прием Хаямы – под маской дружеской заботы и вежливости показать новому человеку, что он, Хаято, знает Юмико гораздо дольше и глубже, а заодно выставить ее капризным ребенком, о котором нужно снисходительно заботиться сверху вниз.
Юмико внутренне сжалась от этой фразы: именно эта его вежливая снисходительность и убивала ее в марте сильнее всего.
Но Ичиго смотрел на улыбающегося Хаяму своими спокойными, тяжелыми янтарными глазами так, словно видел все его мелкие психологические уловки насквозь, как рентгеновский снимок.
– Не знаю, какой вы ее помните по школе, Хаяма-сан, – ровным, негромким басом ответил Ичиго, даже не повышая голоса, но в наступившей вокруг тишине каждое его слово прозвучало веско и четко. – Может, здесь ей просто было скучно. Но в Тодай никому не уступают из вежливости и за красивые глаза зачеты не ставят. Там либо пашешь наравне со всеми, либо вылетаешь после первого семестра.
Ичиго перевел взгляд на стоящую рядом с ним Юмико, а затем снова посмотрел прямо в глаза застывшему Хаяме:
– Юмико закрыла эту летнюю сессию в десятке лучших студентов всего нашего потока. Сама, своим трудом и бессонными ночами над конспектами. Так что искать к ней какой-то «особый подход» или снисходительно терпеть ее мне не нужно. Мы с ней работаем и живем на равных, и я уважаю ее больше, чем кого-либо на нашем курсе. За нее можете больше не волноваться.
В кругу бывших одноклассников повисла такая оглушительная тишина, что стало слышно, как на другом конце зала звенит лед в шейкере бармена.
Хаяма Хаято стоял перед ним, впервые на памяти всего класса не находя ни единого красивого, правильного слова для ответа. На фоне этой простой, монолитной мужской прямоты Куросаки все его вежливые полутона и школьное благородство вдруг показались картонными и пустыми.
– Я... понятно, – только и сумел выдавить из себя Хаято, делая полшага назад и слабо кивая. – Что ж... я очень рад это слышать, Куросаки-сан. Извините, мне нужно проверить у организаторов микрофоны на сцене.
И под потрясенными взглядами Тобэ и остальных парней бывший кумир школы развернулся и быстро отошел к эстраде.
Юмико стояла рядом с Ичиго, не в силах вымолвить ни слова.
Она смотрела в удаляющуюся спину Хаято, а потом медленно подняла взгляд на спокойный профиль Ичиго. Тот болезненный узел неполноценности, который душил ее с весеннего расставания на вокзале, в эту секунду просто рассыпался в прах. Ичиго не устраивал сцен, не хамил и не мерился статусом – он просто тремя спокойными фразами возвел ее на такую высоту уважения, куда прошлому было уже не дотянуться.
– Ичиго... – совсем тихо, одними губами прошептала Юмико, сжимая его рукав с такой благодарностью, что у нее заблестели глаза. – Спасибо тебе...
– Не за что, – одними уголками губ усмехнулся он ей в ответ. – Пошли вон к тому столику у окна, я обещал тебе коктейль.
Вечер тек своим чередом, превратившись для компании за угловым столом у панорамного окна в настоящий бенефис.
Юи, Хина, Юкино, Хачиман, Юмико и Ичиго устроились вместе. Поначалу Юигахама и Эбина еще немного робели перед суровым видом парня подруги, но стоило им разговориться, как выяснилось, что «грозный медик из Тодай» спокойно поддерживает обычный разговор, не строит из себя заносчивого гения и, более того, безупречно ухаживает за Юмико за столом.
Сам Ичиго просто действовал на автомате по тому списку, который они составили вчера в поезде: когда официант разносил общие блюда с закусками, Ичиго без лишних слов отставил подальше от тарелки Юмико жирную свинину с острым луком, зато сразу положил ей большую порцию салата с авокадо и креветками и пододвинул бокал охлажденного белого вина.
– Обалдеть, Юмико, он даже знает все твои капризы в еде без единого слова! – восхищенно шептала ей на ухо Юигахама, пока Эбина увлеченно делала какие-то заметки в своем блокноте. – Где ты вообще откопала такого идеального парня?!
Юмико лишь гордо поправляла золотистые локоны и довольно прихлебывала коктейль, чувствуя себя на седьмом небе от триумфа.
До конца официальной части банкета оставалось меньше часа, и Ичиго уже мысленно поздравлял себя с тем, что миссия прошла тихо, гладко и без единого сбоя...
Как вдруг в половине восьмого вечера высокие входные двери зала «Сапфир» снова распахнулись.
Поскольку старшая школа Собо считалась одним из самых престижных учебных заведений префектуры, на встречи выпускников по традиции заглядывали не только вчерашние школьники, но и представители попечительского совета и знаменитые выпускники прошлых лет.
И первой в зал, сопровождаемая почтительно кланяющимся менеджером отеля, легкой, танцующей походкой вошла девушка в элегантном летнем брючном костюме цвета темного бордо, который идеально подчеркивал ее высокую грудь и тонкую талию, с каштановыми волосами, рассыпающимися по плечам мягкими волнами.
Харуно Юкиношита.
Сидевший за их столиком Хачиман при одном звуке ее каблуков поперхнулся своим чаем улун и обреченно сполз по спинке стула вниз, а Юкино мгновенно превратилась в ледяную статую:
– Сестра... Что она здесь забыла? – сквозь зубы процедила младшая Юкиношита. – Она ведь выпустилась три года назад...
– Как представитель генерального спонсора школы от корпорации вашей матушки, разумеется, – мрачно пробормотал Хачиман, прикрывая лицо ладонью. – Нам конец.
Но настоящая паника в эту секунду накрыла не Хачимана, а сидевшую рядом с Ичиго Миуру Юмико!
Увидев старшую сестру Юкиношиты, которая в апреле лично подходила к ним в кампусе Тодай и крутилась вокруг Куросаки, Юмико побелела как полотно. Ведь если сейчас эта непредсказуемая «Королева Демонов», не посвященная в их сговор, подойдет к их столу и при всех одноклассниках, Юи и Хаято ляпнет что-нибудь вроде: «Ой, Ичиго-кун, а разве ты не встречаешься с другой?» – вся их идеально выстроенная легенда рухнет в одночасье со страшным скандалом!
А Харуно тем временем уже заметила столик своей младшей сестры у окна.
На ее губах расцвела привычная лукавая улыбка, она махнула рукой какому-то учителю и направилась прямо к ним... как вдруг на середине зала ее взгляд упал на широкую спину и огненно-рыжую макушку человека, сидевшего напротив Юкино вплотную к Юмико Миуре.
Шаг Харуно на долю секунды сбился.
В первую секунду ее темные миндалевидные глаза радостно вспыхнули – встретить своего Ичиго-куна здесь, в родной Тибе, после того самого ночного поцелуя у подъезда в Минато она явно не ожидала!
Но в следующее мгновение Харуно увидела полную картину за столом.
Она увидела разряженную в пух и прах блондинку Миуру Юмико, которая сидела так близко к Ичиго, что ее обнаженное плечо касалось его рукава, и собственнически держала ладошку на его предплечье. И хуже того – проходя мимо соседнего столика Тобэ и компании, острый слух Харуно отчетливо выхватил из общего гула восторженный голос одной из одноклассниц: «...Да ты посмотри на парня Миуры! Говорят, они с весны встречаются в Тодай и он вчера даже у ее родителей дома ночевал!..»
Улыбка на лице Харуно Юкиношиты не исчезла.
Она просто изменила температуру на двадцать градусов ниже нуля.
Пальцы ее правой руки так крепко сжали ремешок лакированного клатча, что кожа тихо скрипнула. Внутри у старшей дочери Юкиношита, которая вообще не привыкла ни с кем делиться тем, на что положила глаз, всколыхнулась такая острая, колючая и совершенно непривычная для нее самой волна ревности, что воздух вокруг нее на метр стал ощутимо плотнее.
«Ночевал у родителей Миуры? Парень Юмико с весны? – мысленно пропела Харуно, неотрывно глядя на повернувшего к ней голову Ичиго своими блестящими, потемневшими глазами. – Как интересно, мой дорогой рыцарь... Значит, у моего крыльца ты краснеешь как мальчишка от одного поцелуя, а в августе уже разъезжаешь по семейным домам чужих блондинок?..»
Она подошла к их столу со спины Юкино и остановилась прямо напротив Ичиго и замершей в полуобморочном состоянии Юмико.
– Какой чудесный вечер, не правда ли, ребята?~ – грудной, бархатный голос Харуно прозвучал так сладко и ласково, что у Хачимана по спине побежали ледяные мурашки, а Юкино предостерегающе нахмурилась. – Здравствуй, Юкино-тян, здравствуй, дорогой зятек! Юи-тян, Эбина-сан, рада вас видеть! И надо же... какие невероятные люди сегодня в Тибе! Ичиго-кун! Юмико-тян!
Юмико под столом вцепилась пальцами в колено Ичиго так, словно прощалась с жизнью, глядя на старшую Юкиношиту глазами кролика перед удавом. С соседних столов к ним снова повернулись десятки любопытных голов, включая стоявшего неподалеку Хаяму: сама Харуно Юкиношита знает парня Миуры лично!
В воздухе над столом повисла взрывоопасная пауза. Стоило Харуно сейчас произнести всего одну насмешливую фразу с двойным дном – и от триумфа Юмико остались бы одни руины.
Ичиго не отвел глаз и не дернулся.
Он спокойно поднял голову и посмотрел прямо в темные, искрящиеся ревностью и хищным вызовом глаза Харуно. В его тяжелом янтарном взгляде не было ни вины, ни страха – только тихое, прямое мужское предупреждение и безмолвная просьба человека, которого она знала: «Не ломай девчонке вечер, Харуно. Ты же сама прекрасно видишь, что я просто прикрываю друга. Потом все объясню».
Две секунды Харуно буравила его взглядом.
Ее аналитический ум, способный просчитывать многомиллионные корпоративные интриги за один вздох, мгновенно сопоставил все детали: побелевшее от страха лицо Юмико, напряженную фигуру Хаямы Хаято в пяти метрах позади (о чьем весеннем разрыве с Миурой в Собо не знал только ленивый) и абсолютно спокойную, надежную позу самого Ичиго, который снова, в своем репертуаре вечного защитника, пришел выручать попавшую в беду напарницу по парте.
Тонкие губы Харуно дрогнули. Колючий лед в ее глазах медленно растаял, сменившись лукавым, понимающим прищуром Чеширского кота, который великодушно решил отложить расправу над мышкой до личной встречи.
– Надо же, Юмико-тян, а ты у нас, оказывается, та еще тихоня! – громко, так чтобы отчетливо услышали и за соседними столами, и возле Хаямы, проворковала Харуно, грациозно опираясь ладонью о спинку стула Юкино. – Заполучить себе в парни самого Куросаки Ичиго, от которого без ума даже моя строгая матушка! Признаюсь, я даже немного тебе завидую, дорогая! Смотри держи его крепче, в Токио на таких мужчин настоящий дефицит~
Юмико от такого неожиданного королевского подарка едва не задохнулась от облегчения, торопливо закивав:
– С-спасибо, Харуно-сан! Я... я очень стараюсь!
– Вот и умница! Отдыхайте, молодежь, не буду вам мешать, пойду поздороваюсь с директором! – Харуно ослепительно улыбнулась всему столу, но перед тем как отойти, поймала взгляд Ичиго и едва заметным движением ресниц скосила глаза в сторону открытых стеклянных дверей, ведущих на пустынную открытую террасу балкона над заливом.
Намек не пон быть прозрачнее : «Жду на балконе. Один на один».
Удобный момент подвернулся четверть часа спустя, когда Юигахама и Эбина утащили раскрасневшуюся, окончательно успокоившуюся Юмико в дамскую комнату поправить прическу и посекретничать перед общим фотографированием класса, а Хачиман с Юкино отошли к чайному столу.
Ичиго неторопливо поднялся из-за стола, взял со стойки бокал с чистой минеральной водой со льдом и вышел через боковую стеклянную дверь на широкую каменную террасу балкона.
На улице уже опустились густые, бархатные августовские сумерки. Внизу плескалась темная вода залива, расчерченная золотыми дорожками портовых огней, а теплый морской бриз приносил запах водорослей и вечерней прохлады, приятно остужая лицо после кондиционированного зала.
В дальнем углу балкона, скрытая от окон банкетного зала высокой кадкой с цветущим олеандром, стояла Харуно.
Она опиралась спиной о каменную балюстраду и задумчиво крутила в пальцах тонкий бокал с сухим шампанским, глядя на огни проходящего вдали сухогруза.
Ичиго подошел и остановился в шаге от нее, облокотившись о парапет рядом:
– Спасибо, что подыграла там внутри, Харуно. Юмико чуть инфаркт не хватил, когда ты вошла.
Харуно медленно повернула к нему голову.
Здесь, в полумраке пустынного балкона, без зрителей и бывших одноклассников, она не стала надевать свою обычную театральную улыбку. Она поставила бокал на широкий каменный бортик, шагнула к Ичиго вплотную и с мягким, но весьма ощутимым нажимом уперлась кончиком указательного пальца прямо в середину его широкой груди поверх галстука:
– «Спасибо, что подыграла», значит? – тихо, с опасным бархатным прищуром переспросила она, глядя на него снизу вверх. – Скажи мне на милость, Куросаки Ичиго: ты что, открыл в Тодай благотворительное агентство «Идеальный парень напрокат для всех обиженных девочек»? Сначала в мае три дня кружишь меня в вальсе перед моей матерью, а в августе я прихожу на школьный вечер в родной Тибе и узнаю, что ты уже ночуешь в доме Миуры Юмико в статусе ее официального жениха?
От нее снова пахло тем самым сводящим с ума вечерним жасмином и прохладным шампанским – точь-в-точь как в ту майскую ночь на крыльце в Минато.
– Не переигрывай, ты сама всё поняла с первого взгляда за столом, – спокойно ответил Ичиго, хотя под прикосновением ее пальцев к груди сердце предательски ускорило шаг. – У меня с Юмико ничего нет и быть не может, мы просто напарники. У нее тут была паршивая история с этим Хаямой перед выпуском, ей было тяжело идти сюда одной, вот я и согласился прикрыть ее на один вечер по дружбе.
– Ах, по дружбе... Какое благородное, кровоточащее сердце у нашего доктора, – Харуно тихо, грудно рассмеялась, качнув головой, но руку с его груди не убрала, напротив, ее ладонь плавно раскрылась, ложась целиком на лацкан его пиджака прямо над сердцем. – И знаешь, что самое ужасное, Ичиго-кун? Я ведь действительно поняла всё в ту же секунду, как увидела твои глаза и то, как эта бедная глупышка Юмико вцепилась в твой рукав при виде Хаято. Будь на твоем месте любой другой парень, я бы с огромным удовольствием разрушила ваш маленький карточный домик одной фразой просто ради развлечения.
Она сделала еще полшага ближе – так, что носки ее туфель коснулись его ботинок, – и посмотрела ему в глаза неожиданно серьезно и открыто:
– Но портить игру тебе мне почему-то совершенно не захотелось. Признаться честно, мне было довольно неприятно слышать от посторонних людей в зале, как тебя называют «парнем Миуры»... Оказывается, я куда более собственница, чем думала о себе раньше.
Ичиго сглотнул, чувствуя себя на этом узком балконе куда более неуютно, чем в окружении тридцати якудза на портовых складах:
– Слушай, Харуно... Насчет того вечера у твоего дома в Минато и вообще...
Ему хотелось честно, по-мужски сказать ей прямо сейчас про Орихиме, чтобы не водить ее за нос и не оставлять ложных недомолвок после того поцелуя.
Но тонкие, чуткие пальцы Харуно вдруг легко скользнули с его груди вверх и мягко легли прямо на его губы, не давая произнести ни звука.
– Тш-ш-ш, мой дорогой рыцарь, – тихо прошептала она, хитро и чуть грустно улыбнувшись уголками глаз. – Не надо сейчас ничего говорить. Я же видела твое лицо, когда ты вошел в этот зал. За эти два месяца с тобой явно случилось что-то очень хорошее, от чего ты перестал смотреть на мир как раненый волк. И я еще в мае сказала тебе у подъезда: я знаю, что вокруг тебя полно замечательных девочек, и я не требую от тебя никаких клятв или отчетов.
Она убрала пальцы от его губ, заботливо поправила завязанный Юмико узел галстука – чуть сдвинув его на миллиметр по-своему, словно оставляя невидимую метку поверх чужой работы, – и лукаво подмигнула ему:
– Но имей в виду, Ичиго-кун: за то, что сегодня вечером я спасла вашу с Юмико легенду перед всей школой и подавила в себе желание устроить сцену ревности... за тобой остается крупный должок! Осенью, когда ты вернешься с каникул в Токио, ты сводишь меня на ужин. Только мы вдвоем, без всяких сталкеров, балов и школьных подружек. И отказ не принимается!
Не давая ему вставить ни слова в ответ, Харуно легко коснулась ладонью его щеки, развернулась на каблуках и, шурша шелком блузки, скользнула обратно через стеклянные двери в банкетный зал.
Ичиго остался стоять у каменной балюстрады под звездным небом Тибы, провел пятерней по взъерошенным рыжим волосам и с тяжелым вздохом отпил ледяной воды из стакана.
«И за что мне всё это на мою голову?.. – мрачно подумал он, глядя на темную воду залива. – Урахара был прав: с пустыми в Каракуре разбираться было в сто раз проще».
Банкет в отеле «Окура» завершился в начале десятого вечера полной и безоговорочной победой.
Когда пришло время прощаться в вестибюле, Юмико не пряталась за колоннами и не убегала первой к такси: она спокойно, с легкой, уверенной улыбкой стояла под руку с Ичиго, принимая восхищенные комплименты от одноклассниц, тепло обнялась на прощание с сияющей Юигахамой и Эбиной и даже когда к ним подошел попрощаться Хаяма Хаято, пожелала ему удачи в новом семестре таким ровным, свободным и легким голосом, будто перед ней стоял просто старый добрый знакомый из детства, и не более того.
Тень прошлого окончательно растаяла в теплом августовском воздухе.
Обратно до дома семьи Миура они решили не брать такси, а прогуляться пешком – благо вечер был тихим, а идти вдоль освещенной набережной и зеленых кварталов было всего минут двадцать.
Ичиго снял пиджак, перекинул его на одном пальце за плечо и ослабил узел галстука у расстегнутого ворота белой рубашки, неся в другой руке маленькую вечернюю сумочку Юмико. Сама Юмико шла рядом по тротуару неспешным шагом.
Первые десять минут они шли в удивительно уютной, спокойной тишине под стрекот ночных цикад в придорожных платанах.
У небольшого пешеходного мостика через канал Юмико вдруг остановилась, потерла одной ногой о другую и тихонько поморщилась, взявшись рукой за кованые перила: четыре часа на десятисантиметровых шпильках давали о себе знать даже закаленной моднице.
Ичиго остановился рядом и опустил взгляд на ее босоножки:
– Натерла?
– Немного ремешок врезался на пятке, туфли новые, – виновато призналась она, пытаясь расстегнуть тонкую пряжку на весу. – Сейчас, секунду, я просто пластырь из сумочки достану...
Ичиго молча переложил свой пиджак на перила мостика, поставил ее сумочку рядом и повернулся к ней спиной, чуть присев на одно колено:
– Снимай туфли в руку и залезай на спину. Тут до твоего дома еще квартала три по плитке идти, до крови сотрешь.
Юмико застыла у перил, держа одну босоножку в руке, и уставилась на его широкую спину в белой рубашке расширенными глазами:
– Э-эй! Ты чего выдумал, Ичиго?! Я тебе не маленькая девочка, я сама дойду!
– Не спорь с будущим врачом, Юмико, – спокойно скомандовал он через плечо. – Залезай давай, пока комары не съели. Ты для меня весишь как пустой рюкзак.
Поколебавшись еще три секунды и поняв, что этот упрямый медведь так и будет стоять на колене посреди моста до самого утра, Юмико густо покраснела в темноте, сняла вторую туфельку, зажала обе босоножки в одной руке и осторожно подалась вперед, обвивая его широкие плечи и шею руками.
Ичиго легко, без малейшего усилия подхватил ее под бедра поверх кораллового шелка платья, поднялся во весь свой огромный рост и неторопливым, ровным шагом пошел дальше по тихой ночной улице.
Устроившись на его широкой, горячей как печка спине, Юмико первые полминуты боялась даже дышать от смущения. Но мерный, укачивающий шаг Ичиго, надежность его рук, удерживающих ее на весу, и спокойный запах чистого хлопка и летней ночи от его волос постепенно растопили всю ее зажатость.
Она тихонько выдохнула и осторожно положила подбородок прямо на его твердое плечо, глядя на проплывающие мимо желтые круги уличных фонарей.
– Слушай, Ичиго... – совсем тихо, почти шепотом произнесла она у самого его уха.
– М?
– А ведь когда Хаято сегодня подошел к нам в зале... у меня внутри вообще ничего не дрогнуло, – задумчиво призналась она, глядя в звездное небо над крышами Тибы. – Я три года думала, что круче и добрее него никого на свете нет. А сегодня посмотрела на него рядом с тобой и вдруг поняла, что мне абсолютно всё равно, что он обо мне думает. Будто перевернула страницу в старой детской книжке и закрыла ее навсегда.
– Значит, не зря съездили, – тепло улыбнулся углом рта Ичиго, поудобнее перехватывая ее ноги под коленями. – Давно пора было закрыть эту книжку и не мучить себя из-за чужой глупости.
Юмико помолчала еще немного. Ее руки на его шее чуть сжались, и она, спрятав горящую щеку за воротником его белой рубашки, чтобы он не видел ее лица, тихо прошептала:
– Повезло все-таки твоей Иноуэ-сан... Очень крупно повезло. Если после каникул на втором семестре ты снова начнешь орать на меня за опоздания или называть занудой на анатомии – я тебе припомню сегодняшний вечер, так и знай, Куросаки.
– Будешь опаздывать к Сакакибаре – буду орать как миленький, даже не надейся на поблажки, напарница, – беззлобно усмехнулся Ичиго, сворачивая в тихий переулок, где в конце улицы уже светились теплым желтым светом окна дома семьи Миура.
Первый семестр в Токио и все его долги перед друзьями были официально закрыты. Завтра утром с вокзала Тибы уходил скорый поезд на запад – туда, где его уже ждали отец, сестры, Урахара, Орихиме и родная Каракура.
Глава 45
Утро понедельника в доме семьи Миура пахло свежесваренным кофе, поджаренным хлебом и прохладной утренней росой из приоткрытых дверей садовой террасы.
Когда Ичиго в половине девятого вышел из гостевой спальни с закинутым на плечо рюкзаком и дорожным чехлом в руке, в столовой уже вовсю кипела жизнь. От вчерашней вечерней суеты и нервотрепки перед банкетом не осталось и следа.
Госпожа Миура крутилась у кухонного островка, аккуратно упаковывая в плотную термосумку со льдом большую пластиковую коробку, в которой угадывалась добрая половина нового клубничного чизкейка. Старший инспектор Миура, уже одетый в свежую белую рубашку с закатанными рукавами, стоял у окна с утренней газетой, а сама Юмико сидела за столом в простых домашних джинсовых шортах и свободной белой футболке, сонно болтая ложечкой в чашке с латте.
– Доброе утро, Ичиго-кун! – радостно встретила его хозяйка дома, затягивая молнию на термосумке. – Как спалось на новом месте? Ты чего уже с вещами, садись скорее за стол, омлет еще горячий!
– Доброе утро. Спал как убитый, спасибо, – честно ответил Ичиго, ставя рюкзак у стула.
Позавтракали быстро и без вчерашних допросов – за сутки в этом доме к нему окончательно привыкли и общались так просто, словно он приезжал сюда каждые выходные последние пару лет.
Когда же после завтрака господин Миура снова выгнал со двора свой белый «Лексус» и за пятнадцать минут добросил их с Юмико до центрального вокзала Тибы, прощание у входа в здание станции вышло на удивление теплым.
– Держи, мальчик мой, это твоим младшим сестренкам и папе к чаю! – госпожа Миура вручила Ичиго увесистую термосумку с пирогом. – Хладоэлементы внутри держат холод пять часов, так что до самой вашей Каракуры доедет в лучшем виде! Заезжай к нам еще обязательно!
– Спасибо вам за гостеприимство, госпожа Миура. Юдзу с Карин будут в восторге, – Ичиго благодарно склонил голову и повернулся к главе семейства.
Бывший следователь посмотрел на него снизу вверх своим прямым, тяжелым взглядом, но в уголках его глаз под седеющими бровями пряталась вполне довольная мужская усмешка. Он протянул широкую ладонь и крепко, по-мужски пожал руку Ичиго:
– Счастливой дороги, Куросаки. Отцу привет передавай. И помни, о чем мы вчера за столом говорили: не спускай там в Токио глаз с этой колючки.
– Сделаем, господин Миура. До свидания.
До отправления скорого поезда в сторону Токио оставалось еще десять минут, и Юмико пошла проводить его через турникеты на саму платформу.
На перроне было ветрено и солнечно. Пассажиры с чемоданами ждали состава у желтой ограничительной линии, а они остановились чуть в стороне, под навесом у расписания.
Сегодня утром, без вчерашнего вечернего платья, шпилек и боевого макияжа, Миура снова казалась простой девятнадцатилетней девчонкой – разве что в ее взгляде и осанке появилась какая-то новая, спокойная легкость человека, сбросившего с плеч мешок с камнями.
– Ну вот и всё, отстрелялись, – сказал Ичиго, поправляя лямку рюкзака на плече и глядя на нее сверху вниз. – Теперь можешь спокойно отдыхать до самой осени. Никто из твоих бывших одноклассников к тебе с расспросами больше не полезет.
Юмико заправила выбившуюся золотистую прядь за ухо, опустила взгляд на носки своих светлых кед, а потом посмотрела на него снизу вверх – без обычного прищура и без привычной вредности:
– Слушай, Ичиго... Я вчера вечером, так толком и не поблагодарила. Спасибо тебе еще раз. Правда. Если бы ты тогда в субботу отказался и не поехал со мной, я бы вчера в том зале просто со стыда сгорела. Ты меня очень сильно выручил.
– Да ладно тебе, сколько можно благодарить, – отмахнулся Ичиго с легкой полуулыбкой. – Мы же напарники. Свои люди сочтутся – в октябре на втором семестре будешь мне лекции по фармакологии диктовать, когда я после ночных смен засыпать начну.
При упоминании октября и вчерашней прогулки на его спине щеки Юмико едва заметно порозовели, но она тут же вернула себе свой фирменный боевой вид, уперев руки в бока:
– Размечтался, еще чего! Будешь спать на парах – буду тыкать в тебя циркулем, как в апреле! И вообще, Куросаки, смотри у меня: сейчас приедешь в свою Каракуру к Иноуэ-сан – веди себя прилично и носи ее на руках! Если я осенью узнаю, что ты хоть раз заставил такую святую девушку грустить или нахмурился на нее без повода – клянусь, сама приеду и сдам тебя Сакакибаре на опыты!
– С вами тремя попробуй только нахмуриться, живьем съедите, – беззлобно усмехнулся Ичиго, когда к краю перрона с гулким шипением пневматики подошел серебристо-синий экспресс. – Ладно, бывай, Юмико. Хороших тебе каникул. Увидимся в университете.
– До осени, Ичиго! Напиши, как доедешь!
Двери вагона сомкнулись, поезд плавно качнулся и понес его на запад – прочь от морского бриза Тибы, сквозь бетонные лабиринты центрального Токио, туда, где на самом краю столичной префектуры его ждал родной город.
Дорога с пересадками на Центральном вокзале и станции Синдзюку заняла чуть больше полутора часов.
Ичиго сидел у окна пригородной электрички западной линии, положив термосумку с чизкейком на колени, и смотрел, как за стеклом постепенно меняется пейзаж. Стеклянные высотки и многоуровневые развязки мегаполиса расступались, уступая место знакомым с детства зеленым холмам, невысоким крышам частных домов, старым линиям электропередачи и широкой, сверкающей под полуденным солнцем ленте реки Каракура.
Странное это было чувство.
Он уехал отсюда всего четыре месяца назад, в самом начале апреля. По меркам его прошлой жизни – пустяк, один сезон. Но за эти четыре месяца в Токио с ним произошло столько всего, словно он прожил целую отдельную жизнь: общежитие и Асуна, адовые лекции Сакакибары и ночные смены в залитом кровью приемном покое, дуэли в виртуальном небе Альвхейма и утренний бой с Юки Конно на крыше больницы, светский бал с Харуно... и та самая сумасшедшая ночь в мае, после которой Орихиме стала его девушкой.
Ичиго достал смартфон и открыл семейный чат с отцом и сестрами.
«Проехал Тачикаву. Через двадцать минут выхожу на станции Каракура, к часу дня буду дома. Старик, еще раз предупреждаю: увижу на перроне с плакатами – прибью на месте».
Ответ от Карин прилетел меньше чем через минуту:
«Не переживай, мы с Юдзу отобрали у него выходной костюм и заперли в смотровой с пациентом, у которого радикулит. Ждем тебя дома, стол уже накрыт, давай быстрее!»
Ичиго усмехнулся, хотел уже убрать телефон в карман, как вдруг экран мигнул новым личным сообщением.
«От: Орихиме».
«Ичиго! Ты уже подъезжаешь к нашей станции? Я вышла пораньше и жду тебя прямо у южного выхода возле часовой башни! Так соскучилась за эти два дня!»
В груди у Ичиго мгновенно стало тепло и тесно. Все эти два дня, пока он отыгрывал чужую роль в Тибе, ему дико не хватало ее живого голоса, ее тепла и этой совершенно обезоруживающей улыбки.
«Черт возьми, как же хорошо, что не надо ждать до вечера», – подумал он, поднимаясь со своего места еще до того, как поезд окончательно сбросил ход у знакомой до каждой трещинки в асфальте платформы станции Каракура.
Двери вагона разъехались с протяжным звонком.
В лицо тут же ударил родной августовский воздух – совсем не такой, как в центре Токио или у порта Тибы. Здесь пахло нагретой речной галькой, пыльной листвой старых кленов у школьного склона и булочной у перекрестка.
Ичиго широким шагом прошел через полупустой перрон, приложил проездную карту к турникету южного выхода и вышел из прохладного здания вокзала на залитую ослепительным солнцем привокзальную площадь.
Ему даже не пришлось искать ее глазами в толпе.
Орихиме стояла в пяти шагах от ступеней, в легкой тени под старой кирпичной часовой башней, и нетерпеливо высматривала выходящих пассажиров.
Увидев ее, Ичиго буквально споткнулся на ровном месте и замер у перил крыльца.
В голове у него в одну секунду вышибло все мысли, оставив только одну – простую, громовую и абсолютно бесповоротную:
«Господи боже... Это моя девушка. Я чертовски, до безумия люблю Орихиме».
Она словно поставила перед собой цель свести его с ума прямо здесь, не отходя от железнодорожной кассы.
За те два месяца, что они встречались в Токио, Орихиме под чутким руководством Нино Накано и на волне собственной проснувшейся женской смелости окончательно поняла, какое разрушительное действие ее фигура оказывает на выдержку Куросаки Ичиго. Но сегодня она превзошла саму себя.
На ней был легкий, облегающий летний топ благородного темно-кремового оттенка с глубоким квадратным вырезом, который открывал ее нежные, гладкие плечи, тонкие ключицы и восхитительную, глубокую ложбинку ее высокой, пышной груди, едва сдерживаемой тонкой тканью. Ниже талии сидела короткая темно-бордовая юбка в крупную складку с высокой посадкой, идеально подчеркивающая крутой изгиб ее женственных бедер и заканчивающаяся высоко над коленями.
Но главным ударом ниже пояса стало то, что обтягивало ее стройные ноги под этой юбкой.
Вместо привычных белых гольфов или чулок сегодня на Орихиме были надеты тонкие черные сетчатые чулки!
Крупная темная вязь мелкой сеточки поднималась от легких летних босоножек вверх по ее точеным икрам, облегала колени и уходила под самый край короткой юбки, где широкая черная кружевная резинка туго и невероятно сочно врезалась в нежную, белоснежную мякоть ее полных бедер!
Ичиго за все годы знакомства ни разу в жизни не видел на Орихиме черных сетчатых чулок. Контраст между ее чистым, ангельским лицом с сияющими серыми глазами и этими откровенно соблазнительными, дерзкими чулками на ее роскошных ногах был настолько убойным, что у Ичиго мгновенно пересохло во рту, а пульс подскочил как после боя с Гриммджоу, Айзеном и Улькиоррой вместе взятых.
В этот самый миг Орихиме заметила его высокую фигуру на ступенях вокзала.
Ее лицо озарилось таким ослепительным счастьем, что прохожие вокруг невольно заулыбались, и она, придерживая одной рукой ремешок сумочки, со всех ног бросилась к нему:
– Ичиго-о-о! С возвращением!
Она с разбегу влетела прямо в его раскрытые руки, ничуть не заботясь о том, что вокруг ходят люди, подпрыгнула и крепко-крепко обвила его за шею, прижимаясь всем своим мягким, горячим и пахнущим сладкой ванилью телом к его груди.
Ичиго даже не подумал сдерживаться.
Сумка с чизкейком и рюкзак мягко опустились на плитку у его ног. Одной широкой ладонью он крепко перехватил Орихиме за тонкую талию, приподнимая ее над землей так, чтобы ее лицо оказалось вровень с его лицом, второй рукой зарылся в густой, нагретый солнцем шелк ее медно-рыжих волос на затылке и прямо посреди привокзальной площади Каракуры накрыл ее губы глубоким, жадным, долгим поцелуем.
Орихиме тихо и счастливо застонала прямо ему в рот, ее пальцы вцепились в воротник его летней рубашки, и она без остатка растворилась в его руках, отвечая на поцелуй со всей нежностью, накопившейся за дни разлуки.
Только спустя добрых полминуты, когда проходившая мимо пожилая парочка одобрительно переглянулась, Ичиго медленно оторвался от ее припухших, блестящих губ и бережно поставил раскрасневшуюся девушку обратно на босоножки, но рук с ее талии не убрал.
Его взгляд снова скользнул вниз – по ее груди и черной сеточке чулок на полных бедрах.
– Слушай, Орихиме... – хрипло, в самое ее ухо проговорил он, глядя на ее пунцовые щеки с хитрым прищуром. – Ты это специально устроила?
Орихиме невинно захлопала длинными ресницами, хотя в глубине ее серых глаз плясали явно довольные чертики:
– Т-ты о чем, Ичиго?
– Я про эти твои сетчатые чулки и юбку, – он слегка провел ладонью по изгибу ее бедра, отчего девушка сладко вздрогнула. – Опять Накано надоумила перед отъездом или ты сама решила добить меня прямо на выходе из поезда, чтобы мы до моего дома сегодня вообще не дошли?
Лицо Орихиме залилось густой алой краской до самых корней волос, но она не отвела взгляда – наоборот, еще теснее прижалась к его боку и тихонько, заговорщически прошептала, пряча улыбку у его плеча:
– Н-ну... Нино-тян мне их просто подарила перед каникулами, а надеть я решила сама... Я ведь знала, что ты два дня был в другой префектуре, и хотела, чтобы, когда ты выйдешь на станции, ты смотрел только на меня одну... Тебе... тебе не нравится?
Ичиго тяжело вздохнул, чувствуя, как от такой обезоруживающей честности внутри снова просыпается тот самый майский пожар:
– Нравится. Настолько сильно нравится, что если мы сейчас же не пойдем к моим старикам и сестрам, я затащу тебя в ближайший переулок. Как добралась вчера?
– Отлично! Тётя прислала перевод на каникулы, я вчера весь вечер убиралась у себя в квартире и готовила, – радостно защебетала Орихиме, пока Ичиго подхватил с земли свои вещи в левую руку, а правой крепко взял ее ладонь, переплетая их пальцы в замок. – А как прошла встреча у Миуры-сан? Вы победили того плохого парня?
Они неспешно зашагали вниз по залитой солнцем улице Каракуры в сторону знакомого квартала. Всю дорогу до дома Ичиго в лицах рассказывал ей про бывшего следователя на парковке, про именной клубничный чизкейк и про то, как на банкете нарисовалась старшая Юкиношита, а Орихиме звонко смеялась, прижимаясь к его руке и с гордостью поглядывая на своего высокого, красивого парня.
Двухэтажное бежевое здание с большой зеленой вывеской «Клиника Куросаки» у входа показалось за поворотом улицы ровно через пятнадцать минут.
На первый взгляд дом стоял в сонной полуденной тишине: ставни смотрового кабинета на первом этаже были прикрыты по случаю обеденного перерыва, у забора мирно дремал соседский рыжий кот, и только окна жилой половины второго этажа были распахнуты настежь.
Вот только духовное восприятие Ичиго обмануть закрытыми занавесками было невозможно.
Еще за тридцать метров до калитки он кожей почувствовал, что внутри их дома сейчас сфокусировано какое-то подозрительно большое количество до боли знакомых духовных следов – от ослепительно четкого, педантичного присутствия квинси у окна до громоздкого, кипящего от нетерпения сгустка энергии прямо за входной дверью прихожей.
«Так вот почему Карин написала идти сразу домой, – с теплой, понимающей ухмылкой подумал Ичиго, переглянувшись с Орихиме, которая тоже явно всё почувствовала и хитро прижала пальчик к губам. – Сюрприз устроили, партизаны».
Они поднялись по двум бетонным ступенькам крыльца. Ичиго поставил термосумку на пол, взялся за ручку раздвижной входной двери и с привычным грохотом сдвинул ее в сторону:
– Я дома!..
Договорить он не успел даже до середины второго слова.
Потому что из глубины темного коридора прихожей, оттолкнувшись от стены обеими ногами с грацией летящего бегемота, прямо ему в лицо на второй космической скорости вылетела рослая человеческая торпеда в белом врачебном халате и с раскинутыми для объятий руками!
– ИЧИГО-О-О-О! СЫНОК! СВЕТИЛО СТОЛИЧНОЙ МЕДИЦИНЫ! ИДИ ПОЦЕЛУЙ ПАПОЧКУ!
Инстинкты Ичиго, отточенные годами жизни в этом дурдоме, сработали за сотую долю секунды, даже не задействуя головной мозг.
Не выпуская ладони Орихиме из правой руки, он сделал один плавный, короткий шаг влево, увлекая девушку за собой, и одновременно подставил носок кроссовка точно под пролетающую мимо лодыжку родителя.
ВЖ-Ж-ЖИХ! БА-А-АМ! КРАХ!
Куросаки Иссин на полном ходу пролетел мимо сына, зацепился ногой за подставленный носок и с оглушительным грохотом впечатался лбом прямо в деревянную тумбу для уличной обуви в углу прихожей, рассыпав вокруг себя веер домашних тапочек.
И ровно в эту же секунду двери широкой гостиной-столовой распахнулись с двух сторон, и воздух взорвался хлопками десятка праздничных хлопушек:
БАХ! БАХ! ПШ-Ш-Ш!
На головы стоящих в дверях Ичиго и Орихиме посыпался густой разноцветный дождь из блестящего конфетти и золотых бумажных лент, а полдюжины знакомых голосов грянули хором на весь квартал:
– С ВОЗВРАЩЕНИЕМ НА КАНИКУЛЫ, ИЧИГО-О-О!
Ичиго смахнул с носа розовую блестку и обвел взглядом залитую светом гостиную.
Вся старая гвардия была в полном сборе.
Посреди комнаты под большим самодельным плакатом «Поздравляем с первой сессией Тодай!» стояла сияющая Юдзу в своем неизменном розовом фартуке с огромным блюдом жареной курицы в руках, а рядом с ней ухмылялась Карин. У стола размахивал двумя выстрелившими хлопушками Кейго Асано, чьи волосы за весну отросли еще сильнее, рядом с ним спокойно улыбался Мидзуиро Кодзима с телефоном в руке, снимающий происходящее на видео, и стояла Тацуки Арисава в спортивной майке и шортах. А в углу у книжного шкафа, скрестив руки на груди в безупречно отглаженной белой летней рубашке, стоял Урю Исида, поправляя очки средним пальцем с видом человека, который попал на этот балаган совершенно случайно.
Не хватало только Чада – тот еще на прошлой неделе улетел со своим университетским боксерским клубом на месячные летние сборы на Кюсю, но на краю стола уже стояла большая подарочная коробка с его подписью. Все остальные, сдав свои экзамены в конце июля, съехались в Каракуру на пару дней раньше Ичиго, пока тот разбирался с делами Миуры в Тибе, и с самого утра готовили засаду в клинике.
– Братик! Иноуэ-сан! Наконец-то вы пришли! – Юдзу поставила блюдо на стол и первой бросилась обнимать брата за пояс, пока Карин подошла и с довольной ухмылкой ткнула его кулаком в плечо:
– Живой все-таки! А мы уж думали, ты там в своем Тодай совсем в столичного ботаника превратился и дорогу домой забыл!
– Ичиго-о-о! Друг мой сердечный! – Кейго с театральным рыданием попытался повиснуть у него на втором плече, но был остановлен коротким взглядом янтарных глаз на безопасной дистанции. – Ты посмотри на него, Мидзуиро! Он учится в Тодай на врача, получает стипендию и даже не поздоровался со старым школьным товарищем! Столичная жизнь сделала его сердце холодным как лед!
– Перестань орать, Кейго, от тебя уши закладывает, – Тацуки бесцеремонно отодвинула Асано за шиворот в сторону, подошла к Ичиго и с широкой, теплой улыбкой старого боевого товарища хлопнула его ладонью по предплечью. – С возвращением, Ичиго. Выглядишь еще здоровее, чем весной. Небось все груши в университетском спортзале порвал?
– Да некогда мне там по спортзалам ходить, мне работы с учебой хватает, – усмехнулся Ичиго, здороваясь со всеми за руку и передавая Юдзу привезенную из Тибы термосумку с чизкейком. – Спасибо, ребят. Честно говоря, не ожидал, что вы тут все соберетесь в понедельник днем.
– Скажи спасибо своей сестре, – подал голос от окна Урю, подходя ближе к столу. – Карин вчера вечером обзвонила всех и заявила, что если мы не явимся к часу дня встречать светило столичной науки, она лично проследит, чтобы нам в этой клинике делали уколы самыми толстыми иглами. С приездом, Куросаки. Иноуэ-сан, рад видеть тебя в добром здравии.
Первые десять минут в гостиной стоял такой шум и гам, что стены старой клиники, казалось, ходили ходуном.
Иссин, вылезший из прихожей с огромной шишкой на лбу и пластырем на переносице, пытался вещать за столом о том, что медицинский талант сын унаследовал исключительно от его гениальных генов, Кейго жаловался на жестоких преподавателей своего колледжа, Тацуки рассказывала про чемпионат среди первокурсников по карате, а Юдзу с Карин наперебой выставляли на стол тарелки с горячим жарким, салатами и нарезанным на куски клубничным чизкейком госпожи Миуры.
Но когда все наконец расселись вокруг большого стола и наполнили стаканы холодным соком и чаем, Ичиго заметил, как Карин и Юдзу с хитрым, выжидающим прищуром переглянулись и уставились прямо на него.
– Кстати, Ичиго, – громко, перекрывая болтовню Кейго, сказала Карин, оперевшись локтями о стол. – Помнится мне, вчера утром по телефону кое-кто обещал, что когда вернется домой, расскажет нам всем «одну очень хорошую новость». Ну? Мы все во внимании, выкладывай давай, чего темнил!
За столом сразу притихли. Тацуки с интересом повернула голову, Мидзуиро отложил палочки, и даже Иссин перестал жевать куриную ножку, вытаращившись на сына.
Ичиго сидел во главе стола, а прямо справа от него, плечом к плечу, сидела Орихиме.
Услышав вопрос Карин, Орихиме мгновенно поняла, о чем сейчас пойдет речь. Ее пальчики на коленях под столом взволнованно сжались, а щеки и маленькие ушки под прядями медно-рыжих волос начали стремительно заливаться нежным персиковым румянцем.
Ичиго и сам почувствовал, как под воротником рубашки вдруг стало непривычно жарко – одно дело говорить об этом чужим людям на банкете в Тибе ради прикрытия, и совсем другое – объявить самую настоящую правду здесь, перед родным отцом, сестрами и друзьями, которые знали их обоих с пятого класса.
Но прятаться или мямлить он не собирался.
Ичиго негромко прокашлялся в кулак, отложил салфетку и спокойно поднялся со своего места во весь рост, привлекая к себе взгляды всей комнаты.
Затем он повернулся к сидящей рядом Орихиме, протянул вниз свою широкую ладонь, бережно взял ее маленькую, горячую руку, переплел ее пальцы со своими в плотный, неразрывный замок и поднял их соединенные руки вверх над столом так, чтобы видели абсолютно все.
Орихиме, вся пунцовая от смущения и переполнявшего ее счастья, тоже поднялась рядом с ним, прижавшись плечом к его руке и глядя на друзей сияющими, влажными от волнения глазами.
В гостиной Куросаки воцарилась такая абсолютная, гробовая тишина, что стало слышно, как за окном на улице проехал велосипедист.
– В общем, новость простая, – твердо и четко, хотя кончики его собственных ушей под рыжими висками заметно горели, произнес Ичиго, глядя прямо на родных и друзей. – Мы с Орихиме с мая месяца встречаемся. Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать.
Секунда. Вторая. Третья.
За столом никто не шевелился, переваривая картину: Куросаки Ичиго, держащий Иноуэ Орихиме за руку, называющий ее просто по имени без всяких «Иноуэ» и с пылающими скулами объявляющий на весь дом, что они пара.
А на четвертой секунде гостиную буквально разорвало на части от оглушительного, победного рева!
– ДА ЛАДНО-О-О?! НАКОНЕЦ-ТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! – первой вскочила со стула Тацуки, с таким грохотом хлопнув обеими ладонями по столешнице, что подпрыгнули все тарелки, и расплылась в широченной, искренней до слез улыбке! – УРА! Свершилось! Аллилуйя! Клянусь богом, Ичиго, я уж думала, мне придется к тридцати годам приехать в твою больницу и самой стукнуть вас обоих лбами, чтобы до тебя наконец дошло, какими глазами на тебя смотрит Орихиме! Ну наконец-то ты разучился быть слепым пнем!
– ЧТО-О-О?! КУРОСАКИ ЗАХОМУТАЛ САМУ ИНОУЭ-САН?! – Кейго схватился обеими руками за голову, рухнул на колени прямо на татами и завыл в потолок с видом человека, переживающего крушение мироздания и восторг одновременно: – Не может быть! Как этот угрюмый демон сумел растопить сердце нашей школьной богини?! Но я так рад за вас, черт вас побери обоих, будьте счастливы!
– Поздравляю, Ичиго, Иноуэ-сан, – искренне улыбаясь, захлопал в ладоши Мидзуиро. – Честно говоря, это лучший сюжетный поворот за весь этот год.
Но громче всех отреагировали младшие сестры.
Юдзу ахнула, прижав ладошки к губам, в ее больших карих глазах мгновенно заблестели счастливые слезы, и они с Карин, не сговариваясь, с двух сторон выскочили из-за стола и бросились прямо на шею смущенно смеющейся Орихиме, зажав ее в двойных объятиях!
– Орихиме-сан! Нет, теперь уже просто Орихиме! Как же мы рады! – звенела Юдзу, обнимая девушку за талию и прижимаясь щекой к ее плечу. – Я так давно об этом мечтала, еще со школы! Ведь теперь, раз ты официально девушка нашего братика, мы с Карин наконец-то можем называть тебя старшей сестренкой!
– Точно! – широко и совершенно по-доброму ухмыльнулась Карин, обнимая Орихиме с другой стороны и победно показывая язык покрасневшему брату. – Добро пожаловать в дурдом, сестренка Орихиме! Теперь ты официально часть нашей семьи, и отвертеться от нас у тебя уже не получится! Только смотри держи нашего рыжего балбеса в ежовых рукавицах!
– Юдзу-тян, Карин-тян... Спасибо вам огромное! – Орихиме обняла обеих девочек свободными руками, смеясь и едва сдерживая слезы от того, с какой невероятной теплотой и любовью ее приняли в самом дорогом для нее доме на свете. – Я так счастлива быть вашей сестрой!
У окна Урю Исида с тонкой, ироничной полуулыбкой покачал головой, поправил дужку очков средним пальцем так, что стекла блеснули на солнце, и негромко заметил:
– Что ж, примите и мои поздравления, Куросаки, Иноуэ-сан. Хотя, справедливости ради, должен отметить: учитывая, с какой скоростью ты обычно двигаешься на поле боя, Куросаки, в вопросах собственной личной жизни твоя реакция отстает лет на пять. Мы с Садо еще перед выпускным спорили, сколько лет тебе понадобится, чтобы сделать первый шаг. Отрадно видеть, что столичный воздух пошел твоим извилинам на пользу.
– Заткнись, Исида, и без твоих шуток тошно, – буркнул Ичиго, хотя стереть счастливую улыбку с собственного лица сегодня не смог бы даже под дулом духовного лука.
И в этот момент в дальнем углу гостиной раздался звук, напоминающий прорыв плотины на горной реке.
Куросаки Иссин стоял перед огромным, во всю стену портретом улыбающейся Масаки, прижавшись к плакату лицом и рыдая в три ручья такими гигантскими водопадами слез, что под его тапочками уже натекла лужа!
– МАСАКИ-И-И-И! ЛЮБОВЬ МОЯ НЕЗЕМНАЯ! ТЫ ВИДИШЬ ЭТО С НЕБЕС?! – вопил глава семейства на весь район, колотя кулаком себя в грудь и размазывая слезы и сопли по воротнику халата. – НАШ МАЛЬЧИК! НАШ ВЕЧНО ХМУРЫЙ, НЕЛЮДИМЫЙ ИЧИГО НАКОНЕЦ-ТО ВЫРОС И ПРИВЕЛ В ДОМ ТАКУЮ КРАСАВИЦУ-НЕВЕСТУ! Я ДОЖИЛ ДО ЭТОГО СВЕТЛОГО ДНЯ! Масаки, готовься, скоро наша клиника превратится в детский сад! Ичиго, сынок, заклинаю тебя памятью предков – не тяни со свадьбой, папочка требует минимум пятерых рыжих внуков до того, как ты получишь диплом хирурга! И первую внучку назовем...
Договорить имя будущей внучки Иссин не успел.
Ичиго осторожно выпустил ладонь Орихиме, сделал два коротких шага вперед и с каменным выражением лица с разворота впечатал правую подошву точно в середину отцовской спины!
БА-А-А-АХ!
– КАКИЕ ЕЩЕ ПЯТЕРО ВНУКОВ ДО ДИПЛОМА, СТАРЫЙ ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ?! НАМ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, ЗАТКНИСЬ УЖЕ!
Иссин с блаженной улыбкой на лице пролетел через всю гостиную, выбил спиной раздвижную перегородку в коридор и с грохотом упокоился среди тапочек с поднятым вверх большим пальцем:
– Хороший удар, сынок... Семейная жизнь пошла твоей правой ноге на пользу!..
Вокруг стола снова грохнул общий дружный хохот. Кейго снимал поверженного доктора на телефон, Тацуки с Карин уже накладывали Орихиме самую большую порцию чизкейка и жаркого, Юдзу несла из кухни свежий чайник, а Урю невозмутимо отряхивал салфеткой рукав от долетевших крошек.
Ичиго опустил ногу, вернулся на свое место за столом и сел рядом с Орихиме.
Под шумок общего веселья ее маленькая, теплая ладошка снова скользнула под скатертью, нашла его широкую руку на колене и нежно переплела их пальцы. Орихиме повернула к нему голову и посмотрела на него своими лучистыми, полными безграничной любви глазами.
Ичиго крепко сжал ее пальцы в ответ, оглядел шумную, залитую солнцем гостиную, где смеялись его сестры, друзья и неугомонный отец.
(Прим автора: Забавно думать что будь Орихиме Шинигами, то ее Шикай был бы в форме ножа для резки Хлеба.)
Глава 46 – (18+)
Вечерняя прохлада опустилась на улицы Каракуры только к восьми часам, когда багровое августовское солнце наконец скрылось за крышами западных кварталов, а неугомонные дневные цикады уступили место тихому стрекоту ночных сверчков.
Шумное застолье в клинике Куросаки продолжалось почти до самых сумерек. Лишь когда запасы жареной курицы Юдзу и клубничного чизкейка госпожи Миуры были окончательно уничтожены, а Кейго охрип от собственных тостов, компания начала понемногу расходиться. Тацуки и Мидзуиро уволокли сопротивляющегося Асано в сторону станции, Урю чинно откланялся, пообещав заглянуть на неделе, а Ичиго, обувая кроссовки в прихожей, объявил, что пойдет проводит Орихиме до дома.
Стоило ему это сказать, как стоявшие в коридоре Карин и Юдзу синхронно переглянулись с самыми заговорщическими лицами.
– Конечно-конечно, братик, обязательно проводи сестренку Орихиме до самой двери! – с лукавой улыбкой пропела Юдзу, складывая руки на фартуке. – Темно уже на улице, мало ли что!
– И можешь особо не торопиться обратно, – добавила Карин, выразительно подмигнув покрасневшему брату и кивнув в сторону гостиной, где из-под стола торчали ноги поверженного родителя. – Батя после твоего удара и трех бокалов шипучки все равно дрыхнет без задних ног, а входную дверь мы на цепочку закрывать не будем. Гуляйте сколько влезет.
Ичиго только буркнул что-то нечленораздельное для порядка и вывел Орихиме за калитку.
Теперь они шли вдвоем по тихим, залитым мягким желтым светом фонарей улочкам родного города. До трехэтажного жилого дома, где Орихиме еще со времен средней школы снимала свою маленькую квартиру на средства тети, было минут двадцать неспешного шага вдоль набережной канала.
Ичиго держал ее за руку, переплетя свои широкие пальцы с ее тонкими пальчиками.
Было странно и одновременно невероятно приятно идти вот так по местам, где они знали каждый камень и каждую трещину в асфальте. Сколько раз за последние четыре года он провожал ее по этой самой дороге после школы или поздних тренировок? Десятки, если не сотни раз. Но тогда между ними всегда оставались те самые полшага вежливой, неловкой дистанции, когда оба боялись случайно задеть друг друга плечом и искали безопасные темы для разговора. А сейчас Орихиме шла вплотную к нему, обнимая его свободную руку выше локтя, и ее пышная грудь под легким кремовым топом мягко прижималась к его предплечью при каждом шаге.
– Твои сестренки такие чудесные, Ичиго, – тихо, с мечтательной улыбкой произнесла Орихиме, глядя на отражения фонарей в темной воде канала. – Я так волновалась перед тем, как ты всем объявил про нас... Боялась, что Тацуки-тян или Исида-кун скажут, будто я тебе не пара, а они все так искренне за нас радовались...
– Кто бы там посмел сказать такую глупость, – фыркнул Ичиго, сжимая ее ладонь крепче. – Тацуки скорее мне самому шею свернет, если я тебя хоть словом обижу. Да и старик туда же, хоть и придурок.
Они свернули в тихий зеленый переулок и остановились у знакомого трехэтажного здания с наружной металлической лестницей, ведущей к квартирам второго яруса. В окнах соседей уже горел теплый вечерний свет, откуда-то доносился звук телевизора и запах жареной рыбы.
Они поднялись на второй этаж и подошли к двери с аккуратной табличкой «Иноуэ».
Орихиме достала из сумочки связку ключей с брелоком в виде какого-то пучеглазого кошачьего божества, вставила ключ в замочную скважину... но поворачивать его сразу не стала.
Ичиго остановился в полушаге позади нее на узкой площадке балкона:
– Ну вот и дошли. Завтра с утра я хотел заглянуть в лавку к Урахаре, пусть проверит мои браслеты, а после обеда можем сходить куда-нибудь погулять или на пляж съездить. Я позвоню...
Он осекся, потому что Орихиме вдруг повернулась к нему лицом, не вынимая ключа из двери, и обеими своими маленькими, горячими ладонями крепко взяла его правую руку.
В полумраке подъездного фонаря было видно, как густо, до самых кончиков ушей покраснело ее милое лицо, а длинные пушистые ресницы мелко задрожали. Она смотрела на его грудь, не решаясь сразу поднять взгляд выше, и пальчики ее ощутимо волновались в его ладони.
– И-Ичиго... – совсем тихо, почти шепотом позвала она.
– Что такое, Орихиме?
Она сделала глубокий вдох, от которого вырез ее кремового топа натянулся до предела, подняла на него огромные, влажные от волнения и нежности серые глаза и робко произнесла:
– Если... если ты сегодня не очень устал с дороги из Тибы... Ты не хотел бы... остаться у меня на ночь?
В тишине вечерней лестницы у Ичиго внутри все перевернулось и сладко ухнуло вниз.
Казалось бы, за последние два месяца в Токио они переспали уже столько раз по выходным в тех звукоизолированных номерах Сибуи и Уэно, что давно должны были привыкнуть к близости и преодолеть всякую неловкость. Но правда заключалась в том, что ни он, ни она привыкнуть к этому так и не смогли. Каждый раз, когда дело доходило до того, чтобы остаться наедине за закрытой дверью, их обоих накрывало таким острым, трепетным волнением, словно все происходило впервые в жизни. Им обоим до сих пор до конца не верилось, что эта мечта стала явью и что теперь им действительно позволено прикасаться друг к другу без всяких преград.
А здесь, на пороге ее маленькой девичьей квартиры в Каракуре, где он раньше бывал только по делам да во время старых битв, это приглашение звучало еще более сокровенно, чем в любом столичном отеле.
Щеки самого Ичиго в вечернем полумраке заметно потеплели. Вместо лишних слов он просто накрыл ее ладони своей свободной рукой, повернул ключ в замке за нее и толкнул дверь внутрь:
– Я же сказал: Карин и Юдзу меня сегодня дома не ждут. Пошли.
Орихиме просияла так ярко и счастливо, что буквально впорхнула в прихожую первой, увлекая его за собой за руку, и торопливо защелкнула внутренний замок.
В ее маленькой однокомнатной квартирке пахло точно так же, как он помнил со школы, только еще теплее: сладкой ванилью, сухими полевыми травами, свежим бельем и домашним уютом.
Едва Ичиго стянул кроссовки у порога и поставил рюкзак у стены, как Орихиме, вся пунцовая от собственного коварного плана, который она явно вынашивала еще со вчерашнего вечера, вдруг уперлась ладошками в его широкую грудь, преграждая ему путь в комнату:
– Ичиго, подожди минуточку! Ты ведь целый день ехал в поездах по жаре, иди сначала сполоснись в душе с дороги! Я уже положила тебе туда чистое большое полотенце! А потом выходи в комнату и подожди меня на кровати, я... я тоже быстро приведу себя в порядок и выйду к тебе! Только, чур, в шкаф и за ширму не подглядывать!
Ичиго с легким недоумением приподнял бровь, глядя на ее суетливые движения и горящие румянцем уши, но спорить не стал – после двух часов в электричках и потасовки с отцом в прихожей прохладный душ действительно был как нельзя кстати:
– Ладно-ладно, не буду я никуда подглядывать. Сейчас выйду.
Он зашел в крошечную совмещенную ванную комнату, скинул одежду в корзину и с наслаждением постоял пять минут под тугими струями прохладной воды, смывая дорожную пыль.
Когда Ичиго вытерся насухо и вышел из ванной в жилую комнату, на нем было только одно широкое белое махровое полотенце, плотно обмотанное вокруг бедер, да четыре неизменных матово-черных браслета Урахары на запястьях и лодыжках. Вторым небольшим полотенцем он на ходу вытирал мокрые ярко-рыжие волосы, с которых на его широкие плечи и рельефные плиты груди со старыми шрамами скатывались редкие прозрачные капли воды.
В комнате царил мягкий, интимный полумрак: верхний свет был выключен, горел только маленький ночник с теплым желтым абажуром на тумбочке у широкой кровати.
А за высокой бамбуковой ширмой в углу возле платяного шкафа слышалось какое-то подозрительное шуршание ткани, тихое позвякивание застежек и взволнованное, прерывистое дыхание Орихиме.
– Эй, Орихиме, ты там не запуталась? – с добродушной усмешкой окликнул ее Ичиго, присаживаясь на край расправленной постели и отбрасывая маленькое полотенце для волос на стул. – Выходи давай, тут кондиционер работает, простудишься...
Шорох за ширмой стих.
– Я... я сейчас выйду, Ичиго... Только ты, пожалуйста, не смейся надо мной, ладно?.. – донесся из-за перегородки ее тоненький, дрожащий от запредельного смущения голосок.
Секунду спустя из-за края бамбуковой ширмы в теплый круг света от ночника робко шагнула фигура.
Ичиго повернул голову – и весь воздух из его легких испарился в одно мгновение, а челюсть буквально отказалась подчиняться законам анатомии.
Посреди маленькой студенческой комнаты стояла Орихиме.
Но из всей одежды на ней был только ослепительно-белый, глянцевый атласный костюм кролика – точь-в-точь как с обложек тех самых взрослых журналов, которые Кейго в старшей школе тайком прятал под учебником географии!
Тесный, туго шнурованный сзади корсет-боди из плотного белого сатина без бретелек обхватывал ее торс так туго, что ее невероятно огромная, пышная грудь буквально вываливалась сверху из глубокого выреза в форме сердечка, вздымаясь двумя ослепительными снежными холмами и грозя освободиться при первом же глубоком вдохе. Талия была утянута до осиной тонкости, а снизу боди имело настолько высокий, экстремальный вырез на бедрах, что полностью обнажало крутые бока ее таза и упругие полушария ягодиц, на копчике которых красовался маленький пушистый белый хвостик-помпон.
Ее длинные, стройные ноги от кончиков пальцев до самых бедер обтягивали тончайшие, полупрозрачные белые капроновые колготки с мелким перламутровым отливом, идеально подчеркивающие каждую линию ее сочных ляжек. На тонкой шее девушки сидел белый атласный воротничок с маленькой черной бабочкой, на запястьях белели манжеты с запонками, а в густых, распущенных по обнаженным плечам медно-рыжих волосах возвышался ободок с двумя длинными белыми заячьими ушками, одно из которых кокетливо сгибалось на кончике.
Выйдя на середину ковра, Орихиме мгновенно растеряла всю свою решимость.
Ее лицо, шея и даже грудь над вырезом корсета пылали таким густым, жарким румянцем, что она, казалось, светилась в полумраке. Она неловко свела коленки в белых колготках вместе, одной рукой попыталась прикрыть слишком глубокую ложбинку груди, а второй потянула вниз несуществующий подол на бедрах и toda зажалась, глядя на застывшего Ичиго снизу вверх огромными, испуганными и выжидающими глазами:
– И-Ичиго... ты чего молчишь?.. Мне... мне совсем не идет, да? Нино-тян засунула эту коробку мне в чемодан перед поездом и сказала, что парням такое безумно нравится, но на мне этот корсет еле застегнулся на груди, я, наверное, выгляжу как глупая толстая крольчиха... Я сейчас пойду сниму!..
Она уже дернулась было шагнуть обратно за спасительную ширму, но не успела.
В голове Куросаки Ичиго в эту секунду произошел настоящий короткий замыкание.
Зрелище невинной, ангельски чистой Орихиме в этом откровенно развратном, ослепительно-белом костюме кролика, сжимающей локтями свою колоссальную грудь и смущенно переминающейся с ноги на ногу в тонких колготках, ударило по его нервам с такой сокрушительной силой, что кровь с грохотом отхлынула от мозга прямиком вниз живота.
Полотенце на его бедрах мгновенно натянулось колом от взметнувшегося с пугающей скоростью стояка. Пульс в висках застучал как отбойный молоток, дыхание перехватило, а в глазах поплыл густой золотистый туман такого дикого, первобытного возбуждения, что Ичиго первой мыслью всерьез решил, будто в его тело снова влез Белый со своим допингом!
«Эй, Широ, ублюдок! Ты опять за свое?!» – мысленно рявкнул он внутрь подсознания.
Но из глубины внутреннего мира донесся только сонный, ленивый храп Пустого, который после утреннего удара в челюсть валялся на диване с пакетом льда на щеке и сквозь сон пробормотал:
«Отвали, Король, я в отпуске... Ничего я не крутил, это твой собственный дружок от крольчатины с катушек слетел, разбирайся сам...»
Это не был занпакто. Это была стопроцентно его собственная, чистая мужская реакция на девушку, стоящую перед ним.
– Стой где стоишь, Орихиме, – хриплым, сорвавшимся на октаву ниже басом выдохнул Ичиго, когда она попыталась шагнуть за ширму. – Даже не вздумай ничего снимать.
Орихиме замерла на месте, опустив руки от груди и во все глаза глядя на то, как под белым махровым полотенцем на бедрах Ичиго вздымается более чем красноречивый бугор:
– Т-тебе правда нравится?..
– Нравится ли мне? – Ичиго тяжело сглотнул, чувствуя, как пересохло все горло, и окинул ее фигуру с головы до ног таким горячим, голодным взглядом, что у девушки подогнулись пальчики в колготках. – Орихиме, ты выглядишь настолько охренительно, что я сейчас вообще соображать перестал. Иди сюда.
Услышав это и увидев в его янтарных глазах тот самый темный, расплавленный огонь, который она так обожала, Орихиме вдруг перестала зажиматься.
Смущение никуда не делось – ее щеки все так же горели алым пламенем, – но в ее глазах вспыхнула мягкая, упрямая женская решимость. Она мелкими, бесшумными шажками подошла к краю кровати, где сидел Ичиго, но вместо того чтобы сесть рядом с ним или забраться на матрас, Орихиме вдруг плавно опустилась перед ним прямо на пушистый прикроватный коврик – на оба колена, оказавшись аккурат между его широко расставленных ног.
Белые заячьи ушки в ее рыжих волосах оказались как раз на уровне его груди, а ее маленькие ладошки в белых атласных манжетах робко, но уверенно легли на его обнаженные мускулистые колени поверх края махрового полотенца.
Ичиго замер, глядя на нее сверху вниз с внезапно участившимся дыханием:
– Эй... Орихиме, ты чего на пол села?
За все два месяца их бурных свиданий в токийских отелях они перепробовали в постели множество поз, но эту конкретную тему каким-то образом всегда обходили стороной: Ичиго из своего вечного опасения заставить ее делать что-то неприятное никогда даже не намекал на оральные ласки, а сама Орихиме в пылу страсти просто не успевала до этого добраться.
Но сегодня она явно решила закрыть этот пробел раз и навсегда.
– Я не хочу пока на кровать, Ичиго, – тихо, но очень твердо сказала она, глядя на него снизу вверх сквозь длинные ресницы, пока ее пальчики медленно скользнули по его бедрам вверх, к узлу полотенца. – Я... я очень хочу сделать тебе приятно вот так. Губами.
Уши Ичиго мгновенно налились жаром:
– П-погоди, Орихиме, ты не обязана этого делать, правда. С непривычки это может быть тяжело и вообще неприятно, давай лучше...
– А вот и не тяжело! – вдруг с неожиданной детской гордостью перебила его Орихиме, вскинув подбородок так, что заячьи ушки задорно качнулись. – Я, между прочим, последний месяц в общежитии академии специально очень много тренировалась! Почти каждый вечер после пар! И у меня теперь совсем-совсем пропал рвотный рефлекс, я могу взять очень глубоко!
Ичиго моргнул раз. Другой. Его мозг попытался переварить слова «тренировалась каждый вечер в общежитии академии», и внутри на долю секунды вспыхнуло совершенно дикое, абсурдное недоумение:
– Подожди-ка... На чем это ты там, черт возьми, тренировалась в женском общежитии?!
Орихиме, ничуть не смутившись чисто кулинарной стороне вопроса, с самым серьезным и деловитым видом выпускницы Тоцуки пояснила:
– На больших киотских баклажанах со склада овощной кафедры! Мы с Нино-тян специально ходили в овощной павильон с линейкой: я сначала думала взять дайкон или огурец, но огурцы слишком тонкие, а дайкон твердый и холодный. Так что длинные баклажаны оказались единственным овощем в академии, который плюс-минус подходил под твои размеры! Правда, я их сначала очищала от кожицы и смазывала персиковым сиропом...
Наступила трехсекундная мертвая тишина.
Картина того, как его девушка с линейкой в руках выбирает на складе элитной кулинарной академии гигантские баклажаны по размеру его члена, а потом по вечерам тренируется на них с персиковым сиропом, выбила из Ичиго весь воздух.
– Кхм!.. Кха-кхм! – Ичиго густо покраснел, неловко прокашлялся в кулак и отвел глаза в сторону, чувствуя, что против такой железобетонной подготовки у него аргументов просто не осталось. – Баклажаны, значит... Ну... надеюсь, вы их потом в студенческую столовую не сдавали.
– Ну что ты, я же будущий кондитер, я соблюдаю санитарные нормы! – возмущенно фыркнула она, а затем ее взгляд снова стал мягким, влажным и сосредоточенным. ( Они потом съели их с Нино)
Ее тонкие пальцы потянули за край белого махрового узла на его бедре. Полотенце бесшумно распалось по сторонам.
Освобожденный из плена ткани, его тяжелый, до предела налившийся горячей кровью член с легким толчком выпрямился вверх, едва не коснувшись ее аккуратного носика и припухших губ. Вблизи, прямо перед ее лицом, он выглядел еще более внушительным, толстым и пугающе твердым, чем любые овощи с учебного склада – с крупной вздувшейся веной вдоль ствола и влажно блестящей в свете ночника багровой головкой, от которой шел густой, чистый мужской жар.
Орихиме невольно сглотнула слюну. Ее дыхание участилось, грудь в тесном белом корсете кролика высоко вздымалась, но в серых глазах не было ни капли страха – только жгучее любопытство и желание доставить удовольствие любимому человеку.
– Можно я начну?.. – шепотом спросила она, обхватывая основание его раскаленного ствола обеими маленькими ладошками.
– Д-давай... только не спеши, – сипло выдохнул он, опираясь руками о край матраса позади себя.
Орихиме наклонила голову с белыми ушками вперед.
Начала она медленно, с невероятной, сводящей с ума нежностью. Сначала Ичиго почувствовал на чувствительной коже только ее горячее, влажное дыхание, от которого его член тут же дернулся в ее руках. Следом ее мягкие, пухлые губы осторожно прижались к самому основанию ствола, скользнули вбок, а потом кончик ее теплого, мокрого язычка высунулся наружу и провел длинную, медленную влажную дорожку снизу вверх – по самой пульсирующей нижней жилке до уздечки и широкого венчика головки.
– Ш-ш-шх... ч-черт... – Ичиго зашипел сквозь зубы, пальцы его непроизвольно сжались на покрывале кровати.
Ощущение ее горячего, мягкого языка после прохладного воздуха комнаты было настолько контрастным и острым, что по позвоночнику пробежала крупная дрожь. Орихиме же, почувствовав, как он вздрогнул от одной этой ласки, воодушевилась еще сильнее. Она принялась покрывать широкую головку короткими, мокрыми, чмокающими поцелуями, собирая языком выступившие прозрачные капли предсемени, а затем приоткрыла свой маленький ротик и медленно вобрала головку внутрь, обхватив ее горячими губами и принявшись ритмично посасывать и обводить кругами кончиком языка.
Первые две минуты она двигалась осторожно, лаская только верхнюю треть ствола губами и языком, а остальную длину оглаживая вверх-вниз сомкнутыми в кольцо ладонями, которые быстро стали скользкими от ее обильной слюны. Ичиго сидел, запрокинув голову и тяжело дыша: вид стоящей на коленях между его ног Орихиме в белом костюме кролика, с раскрасневшимися щеками и его членом в пухлых губах, сам по себе был способен довести до взрыва любого мужчину.
Он уже думал, что она так и ограничится этими бережными, неглубокими ласками...
Как вдруг Орихиме на секунду подняла на него снизу вверх свои блестящие, затуманенные страстью серые глаза, убрала ладони с его ствола, крепко уперлась обеими руками в его бедра для опоры – и одним плавным, решительным движением подалась головой вперед до самого конца, заглатывая его член целиком прямо в свое узкое, горячее горло!
«Х-ха-ах!.. Т-твою мать, Орихиме!..»
Ичиго от неожиданности буквально вскрикнул в голос, его спина выгнулась, а бедра и мышцы пресса свело такой мощной, неудержимой дрожью, что он едва удержался на месте, чтобы рефлекторно не дернуться тазом вперед!
Это было ни на что не похоже.
Широкая головка его члена с влажным, глухим звуком прошла сквозь узкое кольцо ее глотки и погрузилась в обжигающе горячую, спазматически сжимающуюся глубину, пока ее пухлые губы плотно не коснулись кожи у самого его паха, а аккуратный носик не уткнулся в низ его живота! Теорией на овощах дело явно не ограничилось: у нее действительно не сработал рвотный рефлекс – лишь горло сделало одно глубокое, судорожное глотательное движение прямо вокруг его ствола, сжав его в таких тугих, бархатных и вакуумных тисках, что у Ичиго перед глазами посыпались золотые искры.
Подержав его внутри на полной глубине пару секунд, Орихиме с влажным всхлипом подалась назад, выпуская ствол до головки и делая быстрый вдох носом, а затем без малейшей паузы снова до самого основания насадилась на него горлом.
Хлюп... М-м-мх... Хлюп!..
Комнату наполнили откровенные, густые, влажные звуки глубокого минета.
От прежней робкой девушки не осталось и следа: почувствовав свою власть над ним и слыша его сорванные, хриплые стоны сверху, Орихиме вошла в настоящий кураж. Она двигала головой вверх и вниз с неожиданной, почти агрессивной настойчивостью и скоростью, так что белые заячьи ушки в ее медно-рыжих волосах ритмично мелькали перед его глазами. Она сильно втягивала щеки при каждом обратном движении, создавая сумасшедший вакуум вокруг ствола, работала языком по нижней стороне и снова заглатывала его в горло по самый корень, пока по ее подбородку и на белый атласный воротничок с бабочкой текли блестящие нити слюны.
Правая рука Ичиго сама собой легла ей на затылок, пальцы зарылись в шелк ее волос.
Против такого напора, вакуума ее горячего горла и вида ее огромной груди, колышущейся в вырезе белого корсета при каждом движении головы, выстоять долго было физически невозможно. Уже через три минуты этой безумной пытки Ичиго почувствовал, как в паху скручивается тугая, раскаленная пружина предела.
– О-Орихиме, стой!.. Я сейчас... отпусти, я кончу!.. – хрипло предупредил он, пытаясь чуть отстранить ее за плечо, чтобы не кончить ей прямо в горло без спроса.
Но Орихиме даже не подумала отстраняться.
Услышав его предупреждение, она лишь глубже вжала пальцы в его бедра, с удвоенным рвением подалась вперед, до самого упора принимая его пульсирующий ствол в глубину своего рта и горла, и плотно прижалась губами к основанию, глядя на него снизу вверх с полной готовностью.
Выдержка Ичиго лопнула с глухим рыком.
Его бедра крупно задрожали, и он с мощным внутренним спазмом начал изливаться прямо в ее горячий рот – первой, второй, третьей густой, обильной волной семени.
Орихиме на коленях даже не дернулась назад. Жмурясь от удовольствия и сосредоточенности, она старательно, ритмично работала горлом, глотая каждую горячую порцию одну за другой и плотно обхватывая ствол губами, чтобы не пролить наружу ни единой драгоценной капли. Лишь когда последние спазмы в его теле утихли, она медленно, с бережным облизыванием выпустила все еще полутвердый, блестящий от слюны член изо рта, сделала последний глоток и провела языком по своим мокрым губам.
Несколько секунд Ичиго просто сидел на краю кровати, тяжело переводя дух и глядя на нее сверху вниз абсолютно ошарашенными глазами.
А Орихиме на полу вдруг удивленно моргнула, прислушалась к послевкусию у себя во рту, и ее лицо озарилось самым искренним, неподдельным кулинарным изумлением:
– Ой...!.. – она облизнула верхнюю губу и с восторгом посмотрела на него. – А мне девочки в общежитии говорили, что это обычно горькое и соленое, а у тебя... у тебя это правда очень-очень вкусное! Без всяких шуток, совсем не горько, даже чуть-чуть сладко, как густое кокосовое молоко! Точно слаще чем персиковый сироп, что я использовала для тренировок.
Ичиго от такого гастрономического разбора собственного семени залился густой багровой краской от шеи до самых корней волос и закрыл половину лица ладонью:
– Г-господи боже, Орихиме... Что вы там вообще в своей кулинарной академии обсуждаете с девчонками?!
Но не успел он прийти в себя и выровнять дыхание, как Орихиме легко поднялась с колен на ноги.
В ее больших серых глазах больше не было ни грамма той неловкости, с которой она пять минут назад выходила из-за ширмы. Успех первой части ее плана и вкус любимого мужчины на губах опьянили ее сильнее любого вина.
Она шагнула к нему вплотную, положила обе ладони в белых манжетах на его широкие, влажные после душа плечи и с неожиданной, мягкой настойчивостью толкнула его назад:
– Ложись на подушки.
Ичиго, все еще слегка ошеломленный после глубокого минета, послушно опустился спиной на мягкий матрас ее кровати, приподнявшись на локтях:
– Ты чего задумала?
Орихиме поставила одно колено в белом капроне на матрас, затем второе и ловко перекинула ногу через его торс, возвышаясь прямо над его бедрами. Белые заячьи ушки в ее распущенных рыжих волосах почти касались потолочного светильника, а сама она смотрела на него сверху вниз с такой нежной, сладкой и одновременно хищной улыбкой, от которой у Ичиго снова перехватило дух.
– Обычно во все наши прошлые разы в отелях ты всегда брал инициативу на себя, Ичиго, – тихо, с горячим придыханием произнесла она, пока ее взгляд скользил по его широкой груди с печатями Урахары вниз, к его паху, где его член после короткой передышки уже снова стоял каменным, налитым кровью столбом. – Ты всегда так старался сделать хорошо мне... А сегодня мы у меня дома. И сегодня ночью я сама хочу доставить тебе такое удовольствие, чтобы ты больше ни о чем не мог думать.
Не отрывая взгляда от его расширившихся янтарных глаз, Орихиме, стоя на коленях над его пахом, завела обе руки вниз, между своих полных бедер.
Она подцепила пальчиками тонкий капрон белых колготок прямо в самой сокровенной зоне и одним резким, решительным движением с сухим треском разорвала ткань в стороны!
Ш-ш-шрх!
Следом ее пальцы сдвинули вбок узкую атласную ластовицу белого боди кролика, полностью открывая его взгляду ее обнаженное, пышущее жаром лоно.
Ичиго судорожно втянул воздух сквозь зубы, глядя снизу вверх.
Там, в обрамлении разорванного белого капрона и глянцевого сатина, ее нежные розовые лепестки были до предела набухшими и буквально залитыми густой, прозрачной влагой – настолько обильной, что блестящие капли уже текли вниз по внутренней стороне ее бедер, пропитывая края разорванных колготок. Более того, по мелкой, остаточной дрожи ее внутренних мышц было ясно одно: пока она стояла перед ним на коленях и глотала его член, она сама завелась до такой степени, что испытала легкий оргазм даже без единого прикосновения к себе.
– Видишь, что ты со мной делаешь, Ичиго?.. – жарко прошептала она, пунцовая от собственного бесстыдства, но не отводя глаз.
Одной рукой она обхватила его твердый, влажный ствол, направляя широкую головку прямо к своему сочащемуся влагой входу, и начала медленно, плавно опускаться бедрами вниз.
– А-ах-х... М-м-мх... – протяжно застонал Ичиго, откидывая затылок на подушку и до белых костяшек сжимая пальцами простыни по бокам от себя.
Ее внутренние стенки показались ему сегодня просто раскаленными – словно он погружался в кипящий, тугой бархат, который жадно облеплял и затягивал его внутрь миллиметр за миллиметром. Он не понимал, в чем дело: то ли сказывались два дня вынужденного воздержания в Тибе, то ли этот безумный белый костюм кролика на ее пышном теле так ударил по его восприятию, но сейчас, без всякого вмешательства духов меча, его собственная чувствительность казалась обостренной до какого-то запредельного, болезненно-сладкого уровня.
Его лицо и грудь залились густым румянцем, дыхание стало тяжелым и рваным. Он смотрел снизу вверх на нависающую над ним Орихиме – на то, как властно она опирается ладонями о его грудь, как блестят ее полуприкрытые серые глаза и как ее огромная грудь выпирает из белого корсета, – и в его затуманенной голове мелькнула шальная мысль:
«Мне что, чертовски нравится, когда она ведет себя так агрессивно и напористо?! Какой там, к черту, беззащитный белый кролик – это же самый настоящий голодный волк в заячьей шкуре!»
Когда его ствол вошел в нее чуть больше чем наполовину, Орихиме на секунду остановилась, привыкая к его толщине, и сверху вниз посмотрела на его раскрасневшееся, напряженное лицо.
На ее пухлых губах вдруг мелькнула невероятно соблазнительная, торжествующая ухмылка женщины, которая точно знает, что сейчас произойдет.
В следующее мгновение Орихиме резко подогнула ноги в белых колготках полностью под себя, убирая упор с колен, и со вздохом сбросила весь вес своего сочного тела вертикально вниз до самого конца!
ШЛЁП!
Ее круглая, упругая попка с пушистым белым хвостиком плотно припечаталась к его паху. Из-за этого внезапного, глубокого опускания под прямым углом член Ичиго в одно мгновение прошил ее на всю свою внушительную длину и широкой головкой туго, вплотную уперся прямо в чувствительный вход ее матки!
– И-И-ИК!.. А-А-АХ!.. – Орихиме от собственного маневра широко распахнула глаза, захлебнулась воздухом и в ту же секунду, даже не сделав ни одного движения вверх, накрылась мгновенным, сокрушительным оргазмом от одного только этого запредельно глубокого удара в самую матку.
Ее тело в белом корсете выгнулось дугой назад, внутренние стенки вокруг ствола Ичиго начали сокращаться с такой бешеной, пульсирующей силой, словно пытались раздавить его внутри себя, а из приоткрытого рта сорвался тонкий, вибрирующий стон чистого экстаза.
Ичиго снизу глухо зарычал сквозь зубы, хватая ее руками за тонкую талию в атласе – спазмы ее оргазма вокруг головки у самой шейки матки были настолько тугими и горячими, что у него самого потемнело в глазах.
Он думал, что сейчас она, как обычно после такого пика, обессиленно упадет ему на грудь перевести дыхание.
Но Орихиме даже не подумала останавливаться.
Не давая своим внутренним мышцам расслабиться ни на секунду и оставаясь насаженной на него до самого основания, где его головка вжималась в ее матку, Орихиме уперлась ладонями в его каменный пресс и начала двигать бедрами – но не просто вверх и вниз, а глубокими, тягучими, волнообразными движениями таза вперед-назад и по кругу.
Она никогда раньше так не двигалась.
При каждом таком плавном, мощном перекате ее крутых бедер в разорванных белых колготках ее тугие стенки буквально массировали и выжимали его ствол по всей длине, а головка с влажным трением раз за разом плотно притиралась к самому дну ее лона. Ее огромная грудь, окончательно выпрыгнувшая из тесных чашечек белого корсета кролика во время первого оргазма, тяжело и гипнотически раскачивалась прямо над его грудью с розовыми затвердевшими сосками, заячьи ушки сбились набок в растрепанных рыжих локонах, а сама она тяжело, жарко дышала, прикусив губу и глядя на него сверху вниз с откровенным намерением выжать его сегодня досуха.
– О-Орихиме... что ты творишь... так слишком глубоко... – прохрипел Ичиго, пальцами до боли впиваясь в ее пышные, голые ягодицы по краям высокого выреза боди.
– М-мне всё мало, Ичиго... – со стоном выдохнула она, ускоряя волнообразные вращения бедрами и одновременно начиная ритмично приподниматься и с сочным, влажным шлепком насаживаться обратно до самого упора. – Я так скучала по тебе... Не сдерживайся, пожалуйста, кончи в меня... Прямо туда, внутрь!..
Для Ичиго, чья чувствительность сегодня и так зашкаливала за все разумные пределы, эти слова и ее неумолимые, глубокие волнообразные движения стали приговором.
Продержаться против такого штурма долго он просто не имел ни единого шанса.
Его пальцы сжались на ее бедрах, он с глухим, протяжным стоном подался тазом снизу вверх, вгоняя себя на последние миллиметры вглубь, и второй за этот вечер мощный, обжигающий оргазм накрыл его с головой. Вторая густая, невероятно обильная порция горячего семени под давлением выплеснулась прямо в вжатую в головку шейку ее матки, заполняя ее изнутри до краев так, что часть белых капель проступила наружу по краям их соединенных тел.
Орихиме сверху громко вскрикнула, содрогаясь во втором совместном оргазме и чувствуя, как горячие толчки его семени бьют глубоко внутри ее живота.
Ичиго тяжело рухнул затылком на подушку, грудь его ходила ходуном, перед глазами плыли цветные пятна, а по вискам катился пот. Два подряд таких интенсивных финала за пятнадцать минут заставили гудеть даже его тренированные мышцы.
Он закрыл глаза на пару секунд, собираясь притянуть ее к себе в объятия... и вдруг почувствовал, что его член внутри нее даже не успел начать опадать, как горячие, тугие стенки Орихиме снова ритмично сжались вокруг него, а ее бедра над ним снова пришли в движение.
Ичиго резко распахнул глаза.
Орихиме не слезла с него. Напротив – она наклонилась вперед, уперлась обеими ладонями в матрас по бокам от его плеч так, что ее обнаженная, влажная от пота огромная грудь прижалась прямо к его лицу, а сама она начала двигать бедрами вверх и вниз еще быстрее и энергичнее, чем минуту назад, с громким влажным чавканьем взбивая внутри себя его только что излитое семя!
– Э-эй, Орихиме, погоди секунду, я же только что кончил!.. – ошарашенно выдохнул Ичиго, когда по его сверхчувствительной головке внутри нее прокатилась новая волна электрического жара.
– А ночь только началась, Ичиго~ – жарко, с самой нежной, счастливой и совершенно беспощадной улыбкой прошептала ему на ухо девушка в белых заячьих ушках, ни на секунду не сбавляя бешеного темпа своих бедер. – Ты ведь сам сказал, что до утра домой не вернешься... Так что сегодня я тебя никуда не отпущу!
И, глядя в ее сияющие в полумраке серые глаза, Куросаки Ичиго с обреченным восторгом понял одну простую вещь: этой ночью Орихиме Иноуэ была всерьез и всецело настроена затрахать его до потери пульса.
(Если кому интересно как она все еще н забеременела и т.д как говорится, история повторяется)
Глава 47
Утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые льняные шторы, расчерчивая пол маленькой спальни жаркими золотыми полосами. За окном вовсю трещали августовские цикады, а под потолком тихо, монотонно гудел старенький кондиционер, изо всех сил сражавшийся с летним зноем Каракуры.
Ичиго открыл глаза первым.
Несколько секунд он просто лежал на спине, глядя в знакомый светлый потолок и пытаясь заново собрать в кучу собственные ощущения. Тело казалось одновременно до невозможности легким и налитым приятной, тягучей истомой – совсем не такой, как после девятичасовой ночной смены в приемном покое Тодай или после тяжелой гравитационной калибровки Урахары. Ныла поясница, приятно гудели бедра, а кожа на плечах и спине слегка пощипывала в тех местах, где ночью прошлись чьи-то короткие, но неожиданно цепкие ноготки.
Рядом, прижавшись всем своим мягким, горячим телом к его правому боку, тихо и безмятежно сопела Орихиме.
Она лежала на животе, закинув одну голую ножку поверх его бедра и уткнувшись щекой ему в грудь – ровно поверх старого шрама и побледневшего контура печати. От вчерашнего безумного белого костюма кролика на ней не осталось ни единой детали: атласный корсет, разорванные белые колготки, манжеты с запонками и сбившийся набок ободок с заячьими ушками живописно валялись по всей комнате – от края ковра до спинки стула, – словно здесь ночью пронесся локальный тайфун. Ее длинные медно-рыжие волосы растрепались по подушке, а на бледной коже шеи и ключиц красовались свежие розовые отметины.
Ичиго осторожно перевел взгляд на электронные часы на тумбочке. Половина одиннадцатого утра.
Потом он медленно выдохнул и попытался прикинуть в уме, сколько вообще раз они вчера – и сегодня под утро – этим занимались.
Первую десятку он еще как-то отслеживал. Помнил тот крышесносный глубокий минет на ковре, помнил, как она забралась на него верхом в этом дурацком атласном боди и едва не вышибла из него дух своими волнообразными движениями, помнил, как они переместились со сбившейся кровати к стене, потом обратно на матрас, потом в крошечную ванную и снова в постель... Где-то после двадцатого раза его мозг официально махнул рукой и перестал считать. А по ощущениям в мышцах и по тому, что солнце за окном успело подняться уже высоко, после той двадцатой отметки они спокойно накрутили сверху еще примерно столько же.
«С ума сойти...» – беззвучно усмехнулся про себя Ичиго, прикрывая глаза ладонью.
Медицинское образование, вбитое в его голову за первый семестр, тут же услужливо подкинуло сухую врачебную статистику. Даже для девятнадцатилетнего парня с железным здоровьем выделять такой объем биологических жидкостей и терять столько пота за одну душную летнюю ночь было банально опасно для жизни. Любой обычный студент после такого марафона к шести утра уехал бы на скорой в реанимацию с тяжелейшим обезвоживанием, нарушением электролитного баланса и гиповолемическим шоком.
Единственная причина, по которой Куросаки Ичиго сейчас лежал на подушке живой и в здравом уме, крылась в его абсурдной гибридной физиологии. Бешеный метаболизм, пассивная регенерация Пустого, мгновенно штопающая любые микротравмы, и силы Подчинения, с помощью которых его организм на голых рефлексах тянул из окружающего пространства частицы рейши и перерабатывал их напрямую в воду и питательные вещества для клеток.
Не будь у него всего этого запаса прочности – он бы реально отдал концы еще до рассвета. Погиб бы смертью храбрых от обезвоживания. Прямо говоря, умер бы от сну-сну Орихиме.
В голове сама собой всплыла настолько дикая картина, что Ичиго едва не фыркнул вслух, боясь разбудить девушку.
Он представил себе глубокую, беспросветную тьму Мукэна. Прикованного к стулу Айзена Соскэ, до которого через болтливых стражников из Первого отряда однажды долетает сногсшибательная новость: Куросаки Ичиго – тот самый человек, что сломал его гениальный план и разрубил Короля Квинси, – внезапно скончался в мире живых в возрасте девятнадцати лет и переродился в Руконгае. Причина смерти? Его просто напрочь залюбила до смерти собственная девушка в костюме зайчика.
Сложно было даже представить, как бы хохотал Айзен. Наверное, со смеху у него бы половина ограничительных повязок на лице полопалась. Да и в Готей 13 Кьораку с Кенпачи наверняка бы потом столетиями травили эту байку за сакэ. Что уж греха таить – со стороны это действительно выглядело бы как минимум забавно.
Ичиго опустил взгляд на простыни под ними и невольно покачал головой.
Несмотря на весь вчерашний дикий, безудержный разгром, постель под ними была удивительно чистой, свежей и сухой – ни единого влажного пятна, ни скомканного запаха пота, только легкий аромат кондиционера для белья и сладкой ванили. На самом рассвете, когда оба уже валились с ног от сладкого изнеможения, Орихиме сквозь полудрему лениво махнула рукой, воздух на мгновение озарился мягким золотым сиянием Сотэн Киссюн – и вся кровать вернулась в то первозданное состояние, в каком была вчера днем.
Способности Орихиме к отрицанию явлений действительно поражали своей многогранностью. Человек, способный отвергнуть саму смерть и стереть следы атак бога, с той же безмятежной легкостью использовал эту божественную силу вместо прачечной.
И не только вместо прачечной.
Именно благодаря ее отрицанию они за эти месяцы, несмотря на то что почти каждый раз забывали обо всем на свете без всякой защиты, так и не стали молодыми родителями на первом курсе. Оба успели серьезно поговорить об этом еще в конце июня, в одном из тех тихих токийских отелей. Ичиго тогда спросил прямо, не хочет ли она, чтобы он все-таки пользовался презервативами, а Орихиме, покраснев до ушей, объяснила, что ей куда приятнее чувствовать его внутри без преград, а нежелательное зачатие она спокойно и без вреда для себя отвергает в первую же секунду после близости. Детей они оба, конечно, хотели – и обязательно заведут, шумных и похожих на них обоих, – но уже потом, когда закончат учебу, встанут на ноги и сыграют нормальную свадьбу. На том и порешили.
Словно почувствовав его взгляд, Орихиме тихонько завозилась под одеялом, сладко потянулась всем своим обнаженным телом, отчего ее пышная грудь мягко прижалась к его ребрам, и медленно разлепила сонные серые глаза.
Увидев прямо перед собой спокойное лицо Ичиго, она на секунду смущенно моргнула – видимо, в голове всплыли самые яркие эпизоды минувшей ночи, включая ее пламенный рассказ про баклажаны с овощного склада академии, – и тут же залилась нежным розовым румянцем, но отворачиваться не стала. Вместо этого она счастливо улыбнулась и потерлась носом о его подбородок.
– Доброе утро, Ичиго... – прошептала она хрипловатым со сна голоском.
– Доброе, хищница, – тихо усмехнулся он, обнимая ее за гладкую спину и притягивая ближе. – Как ты там? Живая?
– Угу... Хорошо-то как... – промурлыкала она, снова прикрывая веки от удовольствия. – Я даже не думала, что может быть так здорово...
Скосив глаза в сторону тумбочки, где на лампе висел тот самый ободок с белыми заячьими ушками, Ичиго от всего сердца мысленно благословил Нино Накано. Пусть эта девчонка и вечно шипит на него, как рассерженная кошка, за такую царскую подгонку в чемодан Орихиме ей при жизни следовало поставить золотой памятник прямо перед входом в кулинарную академию.
Еще минут пятнадцать они просто провалялись в ленивой, теплой неге, обмениваясь сонными поцелуями, пока Орихиме, вымотанная после собственной ночной инициативы, снова не начала проваливаться в легкую утреннюю дрему.
Ичиго осторожно посмотрел на часы. Тянуть дальше не стоило – раз уж он вернулся в Каракуру, нужно было закрыть главный вопрос и заглянуть в лавку Урахары на проверку печатей, пока Кискэ не уехал по своим темным делам.
Он аккуратно, стараясь не расшевелить ее, выбрался из-под одеяла и ушел в крошечную ванную. Прохладный душ окончательно прогнал утреннюю лень и привел мышцы в тонус. Быстро вытеревшись, Ичиго натянул свежую черную футболку, легкие темные брюки, а сверху накинул тонкую расстегнутую хлопковую рубашку с длинным рукавом, чтобы скрыть от глаз прохожих четыре массивных матовых браслета на запястьях и щиколотках.
Вернувшись в полутемную комнату, он подошел к краю кровати, присел на колено рядом с подушкой и бережно убрал со лба спящей Орихиме выбившуюся медную прядь. Наклонившись, он мягко, нежно поцеловал ее в теплый лоб.
Орихиме тихонько вздохнула и приоткрыла один сонный глаз:
– М-м?.. Ичиго, ты уже уходишь?
– Я ненадолго, – негромко ответил он, погладив ее по щеке костяшками пальцев. – Сбегаю к Урахаре, пусть проверит мои браслеты. А на обратном пути зайду в ту пекарню у станции и куплю твоих любимых булочек с заварным кремом и сладкой пастой. Спи пока, отдыхай. Вернусь к обеду.
На губах Орихиме расцвела такая светлая, безмятежная улыбка, что у Ичиго в груди снова сладко кольнуло.
– Спасибо, Ичиго... Будь осторожен по дороге... – пробормотала она, обняла его подушку, пахнущую им, и почти мгновенно снова уснула.
Поправив на ней тонкое летнее одеяло до самых плеч, Ичиго бесшумно вышел в прихожую, обул кроссовки и тихо прикрыл за собой входную дверь.
Улицы Каракуры встретили его ослепительным полуденным солнцем и сухим, пахнущим нагретым асфальтом ветерком. После тесных проспектов центрального Токио родной городок казался до странности тихим, просторным и домашним – здесь даже светофоры, казалось, переключались не спеша.
Выйдя на знакомую набережную вдоль канала, ведущую в сторону окраины, где притаилась старая деревянная лавка сладостей, Ичиго достал из кармана смартфон. Нужно было предупредить домашних, чтобы Юдзу зря не готовила обед на лишнюю порцию и не ждала его к вечеру.
Он открыл семейный чат «Клиника Куросаки» и коротко набрал:
«Народ, я сегодня днем к Урахаре по делам, а вечером и на ночь снова останусь у Орихиме. Домой приду завтра, не теряйте».
Не успел он убрать телефон обратно в карман, как экран загорелся, и аппарат дважды коротко завибрировал в руке.
Первой, разумеется, отозвалась Карин:
«Ага, 'по делам', ну-ну. Понятно, какие у вас там дела вторые сутки подряд. Ты там хоть воду пей в перерывах, герой, и постарайся не сломать в ее квартире всю мебель».
Следом, буквально через пять секунд, прилетело сообщение от Юдзу, причем с целой россыпью краснеющих смайликов:
«Братик, только не забывай, пожалуйста, хорошо кушать! Орихиме-сан, конечно, чудесная, но вы там сильно не увлекайтесь, чтобы мы с Карин не стали тетями раньше выпускного в старшей школе! Хотя если что – я уже присмотрела в магазине милые ползунки~»
Ичиго застыл посреди тротуара, чувствуя, как уши предательски заливает жар.
– Тьфу ты, мелкие паршивки... – проворчал он себе под нос, поспешно блокируя экран и пряча смартфон глубоко в карман брюк.
Вот уж от кого он не ждал таких подколок, так это от тихони Юдзу! Самое обидное и смущающее заключалось в том, что возразить сестрам было решительно нечего – про воду в перерывах и мебель Карин вообще попала в десятку с пугающей точностью. Надо будет потом строго поговорить с обеими, откуда они вообще набрались таких шуточек. Наверняка отцовское дурное влияние.
Через четверть часа впереди показалось приземистое деревянное здание с потертой вывеской «Магазин Урахары».
Ничего здесь не изменилось за те четыре месяца, пока он учился в Токио. Всё та же пыльная витрина со старыми банками дешевых леденцов, всё те же скрипучие доски у входа. Во дворике сбоку от крыльца, прямо под палящим солнцем, Дзинта Ханакари с остервенелым видом отрабатывал замахи металлической битой по воображаемому мячу, громко ругаясь на жару, а рядом в тени навеса Уруру Цумугия тихонько поливала из зеленой лейки кусты гортензии.
– О, кого ветром занесло! – тут же опустил биту на плечо Дзинта, заметив высокую фигуру Ичиго. – Явился, столичный умник! Чего такой довольный, экзамены, что ли, сдал?
– Сдал, – коротко хмыкнул Ичиго, кивнув Уруру, которая вежливо поклонилась ему в ответ. – Здорово, мелкие. Шляпник у себя?
Прежде чем Дзинта успел ответить какую-нибудь колкость, раздвижная дверь торгового зала плавно отъехала в сторону, и на пороге выросла монументальная, широкоплечая фигура Тессая Цукабиши в привычном белом фартуке и очках.
– С возвращением в Каракуру, господин Ичиго, – сдержанно и почтительно поклонился Тессай. – Рад видеть вас в добром здравии. Господин Урахара в данный момент находится в подземной лаборатории, завершает проверку одного образца, но должен подняться буквально через несколько минут. Прошу, проходите в гостиную, я сейчас принесу холодного ячменного чая.
– Спасибо, Тессай-сан, – кивнул Ичиго, разулся у порога и шагнул из полумрака торговой лавки в прохладную татами-гостиную за ширмой.
В комнате царила приятная летняя полутьма, пахло старым деревом, благовониями и сушеным чаем.
Ичиго сделал два шага от двери – и невольно притормозил.
В гостиной он оказался не один. У низкого деревянного столика, лениво развалившись на плоской подушке дзабутон с тарелочкой рисовых крекеров под рукой, сидела Шихоин Йоруичи. Сегодня она была в человеческом облике – в своей обычной облегающей безрукавке, свободных темных штанах, подчеркивающих сильные ноги, и с небрежно собранными в высокий хвост темно-фиолетовыми волосами.
Услышав шаги, она повернула голову, окинула его ленивым взглядом золотых кошачьих глаз, уже открыла рот, чтобы бросить какую-нибудь привычную издевательскую реплику про «блудного студента»...
И вдруг замерла на полуслове.
Ее тонкие брови медленно поползли вверх. Тонкие крылья носа едва заметно дрогнули.
Без единого звука, с той самой пугающей, невесомой грацией дикой пантеры Йоруичи плавно поднялась с подушки и в два бесшумных шага оказалась вплотную перед Ичиго. Не обращая никакого внимания на личное пространство, она подалась корпусом вперед, ткнулась носом чуть ли не в воротник его расстегнутой рубашки у самой шеи, потом повела носом вдоль его ключицы, плеча и груди, шумно, яростно и совершенно бесцеремонно его обнюхивая.
Ичиго лишь спокойно стоял, наблюдая за этой сценой сверху вниз, пока Йоруичи не отстранилась на полшага.
На ее смуглом, красивом лице медленно, во всю ширь расцвела такая самодовольная, торжествующая улыбка кота, который только что в одиночку сожрал самую жирную канарейку во всем квартале, что в комнате, казалось, стало светлее.
– Хо-о-о... Надо же, – низким, мурлыкающим, насквозь пропитанным ехидством голосом протянула она, скрестив руки под грудью. – Душ ты, конечно, принял, и мылом чужим пахнет исправно... Но мою чуйку, мальчик мой, ты дешевым шампунем не обманешь. Поздравляю! Наша клубничка наконец-то созрела!
Йоруичи прищурилась, с явным наслаждением готовясь наблюдать свое любимое бесплатное шоу: как рыжий подросток вспыхнет до корней волос, начнет заикаться, махать руками и орать на всю лавку, чтобы она немедленно заткнулась.
Она ждала секунду. Две. Три.
Ничего не произошло.
Ичиго даже бровью не повел. Никакого румянца, никакой паники, ни единого дернувшегося мускула на лице. Он просто засунул руки в карманы брюк, спокойно посмотрел на нее сверху вниз и будничным тоном ответил:
– Рад, что твое обоняние всё еще в форме, Йоруичи. Чай тут еще остался?
Улыбка на губах бывшей главы отряда тайных операций слегка сбилась.
Дело было простое: за последние два месяца в Токио и особенно после минувшей ночи в Каракуре Ичиго столько раз занимался сексом с Орихиме – причем таким откровенным и безбашенным, что у любого святоши уши бы в трубочку свернулись, – что его прежняя подростковая стеснительность давно сгорела дотла. Сейчас выбить его из колеи и заставить краснеть в физическом плане могла, пожалуй, только сама Орихиме. А уж передразнивания Йоруичи он пережил столько раз за последние четыре года, что давно выработал против них железобетонную броню. Особенно после недавного опыта.
Йоруичи медленно сузила золотые глаза.
Спокойствие Ичиго она мгновенно восприняла ровно так, как любая гордая кошка воспринимает закрытую дверь: как личный, наглый вызов своему мастерству.
Она сделала плавный шаг вокруг него, обошла со спины, едва ощутимо проведя кончиками пальцев по его широким плечам, и снова вынырнула прямо перед ним, наклонив голову с самым дьявольским прищуром:
– Смотри-ка, какую толстую шкуру ты нарастил, Ичиго. Даже ухом не повел. А ведь еще год назад от одного моего вида без одежды ты готов был в стенку впечататься. Честно говоря, я даже чуточку разочарована, что твоя рыженькая девчонка меня опередила.
– Опередила? – спокойно переспросил он, приподняв бровь.
– Ну да, – невинно пожала плечами Йоруичи, глядя ему прямо в глаза. – Я тут на днях как раз думала: если бы ты, упрямый балбес, проходил в девственниках еще один годик, я бы, так и быть, сжалилась над своим любимым учеником и сама забрала твою вишенку в подарок на твой двадцатый день рождения. Чтобы ты хоть знал, как это делается по-настоящему
Удар был рассчитан точно в цель – раньше от такой шутки Ичиго бы уже захлебнулся воздухом и пробил головой потолок.
Но Ичиго лишь спокойно выдержал ее взгляд и ровно, без тени смущения ответил:
– Я в отношениях, Йоруичи.
Золотые глаза женщины мгновенно блеснули торжеством хищницы, поймавшей добычу за хвост.
– О-хо-хо! – мурлыкнула она, ткнув его указательным пальцем в середину груди. – Какая любопытная формулировка, Ичиго! Заметь: ты сказал, что ты в отношениях. Ты ведь не сказал, что был бы против моего подарка, а?
Ичиго открыл было рот, чтобы по старой привычке отмахнуться... но вдруг действительно замолчал и на пару секунд задумался.
За прошедший год после окончания войны с квинси и всего того, что он узнал о себе и о матери, он и сам заметил, что внутри что-то сильно поменялось. Ушла та вечная, колючая ханжеская скованность школьника, который шарахался от любого намека на женское тело как черт от ладана. Смотреть на вещи честно стало гораздо проще.
И если посмотреть на последние четыре года без этого подросткового тумана в голове...
Ичиго мысленно пролистал память. Горячие источники под Холмом Сокиоку, где она совершенно спокойно сбросила форму кошки и предстала перед ним голой, веселясь над его паникой. Постоянные прикосновения, двусмысленные шуточки, то, как она вечно крутилась вокруг него в одних обтягивающих тряпках и с каким азартом следила за его реакцией. Да уж, пожалуй, Йоруичи действительно делала в его сторону подозрительно много попыток его соблазнить – или, по крайней мере, всерьез проверить на прочность.
И тут в его абсолютно трезвую, прагматичную голову медицинского студента вдруг влетела одна предельно дурацкая, но технически вполне резонная мысль.
«Погоди-ка... – прикинул он про себя, скосив взгляд на самодовольное лицо Йоруичи. – Мне тогда было пятнадцать. Сейчас девятнадцать. А самой Йоруичи сколько? Триста лет? Четыреста? По законам мира живых... все эти ее подкаты ко мне вообще считаются педофилией или в Обществе Душ после первой сотни лет сроки давности обнуляются?..»
БАМ!
Звонкий, увесистый подзатыльник прилетел ему по макушке с такой скоростью Сюмпо, что даже его хваленые рефлексы не успели пикнуть. Голова Ичиго резко клюнула вперед, а в ушах зазвенело.
– Ай! Какого черта, Йоруичи?! – возмутился он, хватаясь ладонью за ушибленный затылок. – За что прилетело-то?!
– Не прикидывайся шлангом, наглец рыжий! – Йоруичи стояла, уперев руки в бока и грозно щурясь, словно рассерженная кошка с распушенным хвостом. – Я слишком давно тебя знаю, чтобы не читать мысли по этой твоей задумчивой роже! У тебя прямо на лбу только что пробежало что-то до ужаса грубое и бестактное! Наверняка опять про мой возраст думал?!
– Да ни про какой возраст я не думал... – проворчал Ичиго, потирая затылок, хотя в глазах мелькнула еле заметная веселая искра.
А вот сама цепочка его размышлений от этого подзатыльника никуда не делась – наоборот, подтолкнула к следующему, совершенно логичному вопросу, который вертелся у него на задворках сознания еще со времен войны.
Он опустил руку, спокойно посмотрел на все еще ворчащую Йоруичи и совершенно будничным, почти невинным тоном поинтересовался:
– Слушай, Йоруичи... Раз уж мы заговорили про отношения и все такое. А ты разве не спишь с Урахарой?
Слова упали в тихую прохладу гостиной, как тяжелый чугунный снаряд в пруд с карпами.
Эффект превзошел все ожидания Ичиго.
Из Шихоин Йоруичи – легендарной Богини Молнии, бывшей главы клана и грозы всего Сейрейтея – в одну секунду словно выкачали весь воздух из легких.
Она буквально застыла с приоткрытым ртом. Ее золотые глаза округлились, смуглые щеки вдруг потемнели от самого настоящего, живого румянца, а потом она резко закашлялась в кулак, отворачивая лицо к раздвижной двери в сад:
– Кхм!.. Кха-кха!.. Т-ты... ты с дуба рухнул, Ичиго?! Что за вздор ты вообще несешь с утра пораньше?! При чем тут этот... этот бестолковый шляпник?! Мы с Кискэ просто... мы сто лет знакомы, мы соратники, деловые партнеры и... кхм!..
Она явно запнулась, не в силах подобрать ни одной достойной язвительной отповеди – вся ее хваленая кошачья невозмутимость испарилась без следа.
Внутри у Ичиго в этот момент гремели фанфары, салюты и марш победителей. После четырех лет бесконечных подколов, унижений в горячих источниках и насмешек он наконец-то сделал невозможное: одним простым вопросом намертво выбил из колеи саму Шихоин Йоруичи! Даже Белый где-то в глубине подсознания, кажется, одобрительно похлопал в ладоши.
Правда, дослушать, чем именно закончится сбивчивое оправдание Йоруичи, ему так и не удалось.
В дальнем углу гостиной с тихим стуком открылась потайная дверь коридора, ведущего к подземной лестнице, и в комнату с привычным шуршанием развернутого веера и легким стуком деревянных гэта неторопливо вплыл Кискэ Урахара.
– Ой-ой-ой, какая оживленная дискуссия у нас сегодня с утра! – с самой невинной, но чертовски подозрительной улыбкой из-под полей полосатой панамы пропел торговец. – Доброе утро, Куросаки-сан! С успешным завершением первого семестра вас! Йоруичи-сан, а что это у тебя лицо такое красное? Неужели наш старый вентилятор снова барахлит, или Куросаки-сан наконец научился давать сдачи?
– Заткнись, Кискэ! – рыкнула на него Йоруичи, одарив обоих мужчин одинаково испепеляющим взглядом, в котором смешались досада и обещание скорой мести. – Забирай своего студента в подвал, а я пойду проверю, куда запропастился Тессай с чаем!
Под тихое, ехидное хихиканье Урахары в веер она быстрым шагом выскользнула на веранду.
– Ну надо же, вы действительно повзрослели в Токио, Куросаки-сан, – уважительно покачал головой Кискэ, жестом приглашая Ичиго следовать за ним вниз по деревянной лестнице в подземный комплекс. – Загнать Йоруичи-сан в краску – это достижение капитанского уровня, без преувеличения.
В огромном подземном зале под лавкой, окруженном искусственными скалами, стояла привычная прохлада и пахло озоном. Вместо открытой тренировочной площадки Урахара провел его в примыкающую к скале лабораторную зону, заставленную стойками с духовными датчиками, кристаллами рейши и аккуратным медицинским креслом в центре.
– Располагайтесь, Куросаки-сан, снимайте верх, – деловито сказал Кискэ, меняя шутливый тон на собранную серьезность ученого. – Сейчас посмотрим, как вели себя наши игрушки эти пару месяцев.
Ичиго стянул расстегнутую рубашку и черную футболку, бросил их на спинку стула и сел в кресло. По его короткому мысленному импульсу кожа на груди, плечах и предплечьях отозвалась мягким, ровным серебристо-лазурным свечением. Проступила тончайшая геометрическая вязь рунических формул, соединявшаяся с четырьмя тяжелыми черными браслетами на запястьях и щиколотках – целые футбольные поля сложных барьеров кидо, свернутых Урахарой в несколько сантиметров металла, чтобы удерживать его трансцендентную силу и постепенно закалять смертное тело.
В отличие от той ужасной апрельской калибровки в общежитии, когда печати трещали по швам и буквально выжигали ему кости до лихорадки, сейчас свет контуров был ровным, глубоким и удивительно спокойным.
Урахара подошел ближе, вооружившись своим тростниковым занпакто и небольшим круглым сканером рейши, приложил кончик ножен сначала к грудной печати, затем по очереди к каждому из браслетов, тихо шепча короткие связующие строки кидо. По телу Ичиго пробежала мягкая, щекочущая волна прохлады, замки на запястьях чуть слышно щелкнули, перестраивая внутренний ритм гравитации, и через двадцать минут процедура была полностью завершена.
Никакой боли, никакого жара, только легкое чувство обновления, словно с плеч сняли пару лишних мешков песка.
Урахара опустил сканер, сдвинул панаму чуть выше на лоб и долго, внимательно вглядывался в бегущие по стеклянному экрану графики. Его серые глаза под полями шляпы заметно расширились от неподдельного научного изумления.
– Ну что там? – спросил Ичиго, натягивая обратно футболку. – Всё нормально? Или опять через месяц к тебе бегать придется?
– А вот в том-то и дело, Куросаки-сан, что нет! – Урахара тихо присвистнул и развернул веер, прикрывая нижнюю половину лица. – Результаты просто феноменальные. Контуры держатся идеально, ни единой микротрещины или перегрева. По моим расчетам, следующая плановая настройка понадобится вам не раньше чем через три месяца – как раз ближе к середине осеннего семестра.
– Через три месяца? – Ичиго удивленно поднял бровь. – Неплохо. Это с чего вдруг такой прогресс?
– Вот это мне самому страшно любопытно, – с тонкой, хитрющей усмешкой протянул Кискэ, глядя на него поверх веера. – Я даже позволил себе ослабить внутренний клапан на пару делений: теперь печать спокойно пропускает в ваше физическое тело чуть больший процент вашей истинной силы, чем весной. И знаете почему? Потому что ваш смертный сосуд – мышцы, сердечно-сосудистая система, нервные узлы и сами духовные каналы – за последние два с лишним месяца адаптировался к нагрузке с какой-то совершенно чудовищной, пугающей скоростью!
Урахара сделал шаг ближе, задумчиво постукивая сложенным веером по ладони:
– Судя по состоянию волокон и следам постоянной микрорегенерации, вы чуть ли не каждый день подвергали свое тело колоссальной, изматывающей физической нагрузке с запредельными выбросами адреналина, эндорфинов и духовной энергии! Признавайтесь, Куросаки-сан: в Тодай открыли какую-то секретную секцию тяжелой атлетики, или вы там по ночам в одиночку разгружаете товарные составы?
Ичиго застегнул пуговицы на рубашке, сохраняя абсолютно каменное, невозмутимое лицо, хотя внутри у него едва не дернулся глаз.
«Каждый день интенсивная физическая нагрузка с выбросом эндорфинов и микрорегенерацией, говоришь...» – сухо подумал он про себя.
Ну да. Если называть почти ежедневные многочасовые заходы с Орихиме в токийских отелях и вчерашний сорокакратный марафон в костюме кролика «адаптацией сосуда к нагрузке», то в науке Урахары действительно открылась совершенно новая, прорывная глава. Кто бы мог подумать, что страстная девушка окажется эффективнее любых секретных методик Научно-технологического института Сейрейтея!
Причем по тому, как лукаво блестели серые глаза Кискэ из-под шляпы – особенно после того, как он наверняка и сам уловил на коже Ичиго тончайший остаточный след реяцу Орихиме и видел пунцовую Йоруичи наверху, – этот старый лис уже прекрасно обо всем догадался и просто развлекался, не произнося очевидное вслух.
– Ночные смены в больнице и беготня по лестницам, Кискэ, – с самым серьезным видом соврал Ичиго, закидывая руки в карманы. – Сам знаешь, медицина – дело тяжелое. Раз с печатями на три месяца порядок, я тогда пойду.
– Разумеется, разумеется, медицина требует огромной выносливости! – расплылся в широчайшей, понимающей улыбке Урахара, провожая его обратно к лестнице. – Продолжайте ваши... кхм... регулярные тренировки в том же духе, Куросаки-сан! Такими темпами нам не три-четыре года понадобится, а управимся раза в два быстрее! И передавайте самый теплый привет Иноуэ-сан!
– Обязательно передам, – буркнул Ичиго, уже поднимаясь по ступенькам наверх.
Наверху в торговом зале Йоруичи благоразумно не показалась, только со стороны веранды донеслось чье-то недовольное фырканье. Попрощавшись с Тессаем, Уруру и Дзинтой, Ичиго вышел обратно на залитую августовским солнцем улицу Каракуры.
Тело после свежей калибровки действительно ощущалось невероятно легким, послушным и полным сил – даже знакомая тяжесть черных браслетов на запястьях словно стала мягче и привычнее. На часах был уже почти полдень. В животе напомнил о себе здоровый голод, а в голове тут же всплыл образ сонной, закутанной в одеяло Орихиме, которая наверняка уже проснулась и ждет его.
Свернув к центральной торговой улочке, Ичиго зашагал в сторону маленькой пекарни у станции за целым пакетом горячих булочек с кремом – лето только начиналось, и впереди у них был еще целый свободный месяц.
Глава 48
Август в Каракуре перевалил за середину, став густым, тягучим и ленивым, как прогретый на солнце мед.
С того утра, когда Урахара перенастроил печати, прошло уже почти три недели. Для Ичиго эти дни слились в на удивление спокойный, правильный ритм, по которому он, оказывается, здорово соскучился за первый семестр в Токио. Утром он обычно помогал отцу в клинике – разбирал карточки, таскал коробки с физраствором или ассистировал на перевязках, пока Иссин с гордым видом расхваливал перед соседками своего сына, говоря то как хорошо он его воспитал. Днем они с Орихиме пропадали где-нибудь у реки, в кино или у нее в квартире, а по вечерам он пару раз выбирался на пробежки с Тацуки и спорил с Урю о новых учебниках по физиологии.
После сумасшедшего весеннего темпа с ночными сменами в Тодай и вечной зубрежкой такая тихая жизнь казалась почти нереальной. Тело после последней калибровки Урахары действительно стало послушнее и легче, а привычная тяжесть браслетов на запястьях почти перестала напоминать о себе.
В тот четверг ближе к шести вечера в доме Куросаки было непривычно тихо. Юдзу с Карин утащили отца закупаться продуктами на неделю в большой супермаркет у станции, а Орихиме ушла к Тацуки помогать с каким-то хитрым тортом для ее матери. Ичиго остался в своей комнате на втором этаже один.
Он лежал на заправленной кровати, подложив одну руку под голову, а другой лениво листал скачанный на планшет конспект лекций по биохимии для осеннего семестра. В приоткрытое окно тянуло горячим предзакатным воздухом, за стеклом надрывались цикады.
Когда лежавший рядом на одеяле смартфон вдруг ожил и глухо зажужжал, Ичиго даже не сразу оторвался от схемы цикла Кребса. Он подумал, что это Карин просит забрать какие-нибудь тяжелые пакеты у остановки или Орихиме прислала очередное фото с кухни.
Но на экране высветилось совсем другое имя.
«Асуна Юки».
Ичиго чуть удивленно приподнял бровь. За последние три недели они переписывались от силы пару раз – сухие короткие сообщения вроде «как добралась», «как погода» и «не забудь, что комендант просил обновить ключи в октябре». А вот просто так, без повода, она не звонила ни разу.
Отложив планшет, Ичиго сел на край кровати и нажал зеленую кнопку.
– Алло? Асуна?
На том конце провода секунду слышался лишь тихий, далекий шорох, словно кто-то сидел в очень большой и пустой комнате, а потом раздался ее голос:
– Привет, Ичиго. Я не отвлекаю?
– Да нет, я дома один, книжки листаю, – спокойно ответил он, но уже на второй фразе невольно нахмурился. – Как сама? Вы уже перебрались на вашу дачу или все еще в Токио сидишь?
– Пока еще в Сетагае, в Каруидзаву поедем только на следующей неделе, – отозвалась она. – Просто решила позвонить, узнать, как у тебя дела в Каракуре. Как твои сестры? Как Орихиме-тян?
Ичиго отвечал коротко и просто – рассказал, что дома все по-старому, отец все такой же ненормальный, сестры вовсю командуют на кухне, а Орихиме передает ей привет. Асуна слушала, тихонько посмеивалась в нужных местах, задавала вежливые вопросы...
Вот только Ичиго жил с ней под одной крышей четыре месяца и слишком хорошо знал, как звучит ее настоящий голос.
Сейчас в нем не было ни привычной звонкой собранности, ни живой энергии. Голос Асуны звучал глухо, слишком ровно, с какой-то тонкой, едва уловимой хрипотцой усталости, будто она говорила сквозь силу или не высыпалась уже неделю подряд. Как человек, который весь день держал спину прямо под тяжелым грузом и только сейчас позволил себе тихо выдохнуть.
– Слушай, Асуна, – перебил он сам себя на полуслове, и тон его стал заметно серьезнее. – У тебя голос какой-то севший. Ты не приболела там? Или у тебя что-то случилось?
В трубке повисла короткая – слишком короткая, почти рефлекторная – пауза, после которой Асуна рассмеялась чуть громче и бодрее, чем секунду назад:
– Ой, ну что ты, доктор Куросаки, сразу диагнозы ставишь. Всё со мной в порядке, правда. Просто неделя выдалась суматошная, жара эта еще стоит невыносимая, вот и разморило к вечеру. Не бери в голову.
«Врет», – без всяких сомнений отметил про себя Ичиго.
И врет так аккуратно, отработанно, что давить на нее прямо сейчас было бесполезно – она только закроется еще сильнее, как всегда делала, когда речь заходила о ее семье.
– Мать опять гоняет по этим своим светским ужинам? – осторожно уточнил он.
– Немного есть, – уклончиво признала Асуна, и в ее голосе снова проскользнула тихая, усталая нотка. – Ну, ты сам знаешь, какие у меня каникулы. Ладно, Ичиго, я правда просто хотела услышать знакомый голос. Рада, что у тебя все хорошо и ты нормально отдыхаешь. Передавай Орихиме-тян привет, ладно?
– Передам, – негромко сказал Ичиго, глядя в темнеющее окно. – Слушай... если там совсем прижмет или захочешь просто сбежать из дома на пару часов – звони в любое время. До Токио мне на электричке сорок минут ехать, не развалюсь.
– Спасибо, Ичиго. Правда, спасибо. До связи.
Вызов оборвался.
Ичиго еще с полминуты сидел на краю кровати, хмуро крутя в пальцах погасший телефон. Внутри царапало неприятное, смутное беспокойство. Асуна была не из тех, кто жалуется по пустякам – она скорее до последнего будет улыбаться и уверять, что все отлично, даже когда почва уходит из-под ног. А сейчас ее голос звучал именно так: истощенно, одиноко и до боли грустно.
*****
В огромной, идеально убранной спальне особняка семьи Юки в районе Сетагая стояла прохладная тишина.
Асуна медленно опустила телефон на шелковое покрывало кровати и еще пару секунд смотрела на черный экран, словно надеясь, что тепло спокойного, чуть грубоватого баса Ичиго еще немного задержится в воздухе.
На мгновение, когда он спросил, не случилось ли чего, у нее и правда перехватило горло – так отчаянно захотелось вдруг перестать держать лицо и просто выговориться кому-то, кто не станет оценивать ее осанку, правильность речи или выгоду для корпорации. Но она вовремя прикусила язык. У Ичиго сейчас заслуженные каникулы, рядом семья и Орихиме, он счастлив и наконец-то отдыхает. С какой стати она должна сваливать на него свои мрачные мысли?
Асуна тихо вздохнула, поднялась с кровати и подошла к высокому зеркалу, чтобы снять тяжелые жемчужные серьги. На ней все еще было строгое коктейльное платье бледно-золотого оттенка – меньше часа назад она вернулась с очередного благотворительного приема, организованного ассоциацией промышленников Токио.
С тех пор как в начале августа она покинула общежитие и вернулась в родительский дом, ее жизнь превратилась в бесконечную череду именно таких вечеров. Закрытые званые ужины, презентации галерей, приемы для акционеров, банкеты. Казалось, все напыщенные индюки столичного высшего общества сговорились провести август за бокалом шампанского, хвастаясь друг перед другом доходами и родословными.
И в центре каждого такого вечера неизменно стояла Кёко Юки.
Мать не сдавалась ни на шаг. Стоило Асуне вежливо отделаться от одного скучного наследника министерской династии, как через три дня на очередном рауте ей с той же ледяной настойчивостью представляли следующего – сына банкира, молодого директора медицинского холдинга, перспективного юриста из Киото.
Сама по себе эта осада Асуну не ломала. За годы после Айнкрада она научилась выставлять перед матерью непробиваемый щит вежливости и спокойно держать удар, не поддаваясь ни на упреки, ни на давление.
Сломать ее равновесие смогло совсем другое.
Положив серьги в бархатную шкатулку, Асуна бросила взгляд на письменный стол в углу комнаты. Там, возле подключенного к домашней сети шлема Амусферы, тихо светилась небольшая настольная голографическая рамка-терминал. Внутри нее, поджав коленки и грустно подперев щеки ладошками, сидела крошечная темноволосая фигурка в белом платьице.
Юи.
Когда в конце июля начались летние каникулы, Асуна до последнего надеялась, что Кадзуто сможет вырваться из Нью-Йорка хотя бы на пару недель. Но за два дня до конца семестра он написал, что научный руководитель завалил их группу тестами и прилететь в Японию он никак не может. Вместо себя он переслал по защищенному сетевому каналу ядро программы Юи – мол, дочка ужасно соскучилась по маме, пусть поживет у тебя дома, пока я тут разгребаю завалы.
Асуна тогда обрадовалась Юи всей душой. Но то, что началось потом, день за днем вытягивало из нее все силы.
Кадзуто изменился.
Если весной и в начале лета он старался звонить почти каждое утро и сидеть с ней в Альвхейме хотя бы через день, то за последние недели их общение скукожилось до редких, рваных звонков раз в четыре-пять дней. Говорил он теперь быстро, отрывисто, словно постоянно куда-то спешил или боялся, что в комнату кто-то зайдет. Видеосвязь вообще перестал включать – то камера на ноутбуке барахлит, то свет в лаборатории плохой, то интернет в общежитии еле тянет. На все вопросы отвечал односложно, уходил от тем, вел себя неестественно скрытно и сдержанно.
Асуна опустилась на стул перед столом и устало потерла виски.
Усомниться в верности Кадзуто она не могла – сама мысль о том, что человек, ради которого она жила в небесной крепости, способен ее предать, просто не укладывалась в голове. Вместо гнева или подозрений ее грызло другое, куда более мучительное чувство.
«Я его чем-то обидела?» – снова и снова крутилось у нее в голове по ночам, пока она смотрела в высокий потолок своей спальни. «Сказала что-то не то во время последнего звонка? Может, он устал от моих жалоб на маму и на все эти приемы? Или я слишком сильно навязывалась, пока он пытается построить карьеру в Америке?..»
Она ведь старалась быть понимающей. Не устраивала сцен, не требовала отчетов, поддерживала его мечту. Но от этой глухой, холодной стены, которая вдруг выросла между ними через океан, на душе было так пусто и горько, что иногда просто не хотелось вставать по утрам.
– Мама? – тихий, кристально чистый голосок донесся из настольного терминала. Миниатюрная Юи встала внутри светящейся проекции и обеспокоенно прижала ладошки к стеклу экрана. – У тебя опять пульс замедлился и уровень кортизола вырос... Это из-за того, что папа сегодня снова не ответил на звонок?
Асуна попыталась выдавить теплую улыбку и ласково коснулась кончиком пальца гладкого стекла рядом с фигуркой:
– Всё в порядке, Юи-тян. Просто немного устала после ужина. А папа, наверное, снова допоздна сидит в лаборатории, в Нью-Йорке сейчас раннее утро.
Юи нахмурила тонкие бровки и задумчиво покачала головой:
– Вот это мне и кажется странным, мама. Я проверяла открытый сетевой статус его терминала вчера вечером и сегодня. Он не подключался к серверу лаборатории Колумбийского университета уже три дня. Его мобильный телефон был в сети в жилом квартале, но когда я отправила прямой запрос на синхронизацию, система выдала ручную блокировку входящих пакетов.
Девочка грустно опустила плечи:
– Папа никогда раньше не ставил фильтр на мой канал связи. Я совсем не понимаю, что с ним происходит, мама. С ним точно все хорошо?
Асуна ничего не ответила. Она только крепче обняла себя за плечи, чувствуя, как по коже пробегает озноб, несмотря на теплый августовский вечер.
Ответа у нее не было.
******
По другую сторону Тихого океана, в просторной съемной квартире на двадцатом этаже современного жилого дома в Манхэттене, нью-йоркское утро только-только начинало пробиваться сквозь тонкие жалюзи.
В спальне царил тяжелый, душный полумрак, пахнущий сладким женским парфюмом, выдохшимся вином и разгоряченными телами. Одежда – черная мужская рубашка, джинсы, темная юбка и тонкая кофта вперемешку с нижним бельем – валялась небрежной дорожкой от порога до самой широкой двуспальной кровати.
На сбитых, скомканных простынях, тесно прижавшись друг к другу под сползшим до пояса легким одеялом, лежали Кадзуто Киригая и Асада Сино.
Оба были совершенно обнажены и спали глубоким, тяжелым, почти беспробудным сном. Ресницы Кирито изредка мелко подрагивали, но на его лице не было ни следа той вечной вины и дерганой паники, с которой он жил всю весну. Черты лица казались странно расслабленными, мягкими, словно у человека, которого усыпили сильным снотворным. Рядом, положив щеку ему на плечо и закинув руку на его грудь, так же безмятежно дышала Синон.
Одеяло слегка сбилось в сторону, оставляя открытой верхнюю часть их тел.
И при тусклом утреннем свете, падавшем из окна, на их бледной коже отчетливо выделялись крошечные, странные отметины.
Ровно по три маленьких, аккуратных темных пятнышка, очертаниями до жути напоминающих крохотные пятиконечные звезды, виднелись чуть выше сердца на обнаженной груди Кадзуто, и еще две точно такие же звезды темнели на груди Синон, чуть ниже ее левой ключицы. Время от времени эти пять точек едва заметно, синхронно пульсировали слабым багровым светом, будто что-то живое под кожей медленно делало вдох и выдох.
В двух шагах от кровати, у широкого панорамного окна с видом на просыпающиеся каменные ущелья Манхэттена, стояла Джессика Миллер.
В отличие от спящих на постели, она была полностью одета – строгие темные брюки, шелковая блузка, ни одной выбившейся пряди в безупречной светлой укладке. В тонких пальцах она лениво покачивала бокал с остатками красного вина.
Она повернула голову от окна, посмотрела на сплетенные тела на кровати, и по ее красивым губам скользнула медленная, хищная и до краев полная торжества улыбка. В полумраке спальни ее светлые глаза на мгновение вспыхнули холодным, нечеловеческим золотисто-алыми огнем.
Пять звезд на груди Кадзуто и Синон тут же отозвались на этот взгляд легкой волной мерцания.
В ту же секунду невидимые обычному глазу, тончайшие нити голубоватого духовного света – чистой, концентрированной рейши – потянулись от пяти отметок сквозь воздух комнаты прямо к ладони Джессики, мягко растворяясь в ее коже.
Джессика прикрыла веки и с наслаждением, глубоко втянула воздух, ощущая, как по ее венам разливается горячая, пьянящая волна живой энергии.
Джессика Миллер не была обычной студенткой-стажером из Нью-Йорка. Как не была она и человеком в привычном смысле этого слова.
В древних, запечатанных архивах Сейрейтея таких, как она, называли Баунто – Зависимыми. Проклятой расой духовных вампиров, порожденной столетия назад чудовищной ошибкой в лабораториях Общества Душ и обреченной вечно скитаться по миру живых, питаясь чужими душами, чтобы не рассыпаться в прах. После того как в Японии много лет назад сгинули Дзин Кария и его безумные фанатики, решившие бросить вызов Готей 13, редкие уцелевшие сородичи Джессики усвоили главный урок истории: хочешь жить – прячься как можно дальше от Японии, не убивай живых пачками и не привлекай внимания ни шинигами, ни Западного филиала.
Ее Кукла никогда не была громоздким боевым чудовищем, способным крушить небоскребы. В современном мире такое оружие – прямой билет на плаху.
Вместо этого Кукла Джессики приняла форму пяти крошечных духовных червей-паразитов.
Незаметные под кожей, оставляющие снаружи лишь безобидные на вид точки-звездочки, эти пятеро тварей умели делать вещи куда более изящные и полезные, чем грубое насилие. Внедренные в тело жертвы – достаточно было одного долгого, пьяного поцелуя, – паразиты оплетали нервные узлы и мягко перехватывали управление гормональным фоном и эмоциональными центрами мозга.
Они не ломали разум цели в лоб, как грубый гипноз, который оставил бы после себя пустую куклу. Нет – они работали ювелирно. Притупляли чувство вины до едва слышного фона. Приглушали яркость и эмоциональный окрас ненужных воспоминаний, превращая образ далекой девушки из Токио в блеклую, выцветшую фотографию, о которой не хочется думать, потому что она вызывает лишь смутное раздражение и усталость. И одновременно выкручивали на максимум тягу к близости, страх одиночества и желание здесь и сейчас – подталкивая Кадзуто и Сино друг к другу и к самой Джессике так естественно, что оба были уверены, будто просто поддались собственной слабости.
А пока их эмоции кипели на пике – особенно в моменты страсти, стыда и физического истощения, – пять паразитов исправно собирали все излишки их духовной энергии и перекачивали чистую рейши прямиком в хозяйку.
Джессика сделала маленький глоток вина и с искренним, почти благоговейным изумлением посмотрела на спящего Кадзуто.
Ей повезло так, как не везло за последние восемьдесят лет скитаний по Европе и Штатам.
Выжить такой, как она, в двадцать первом веке было дьявольски трудно. Обычные люди в мегаполисах давно обмельчали духовно – чтобы хоть как-то поддерживать силы, приходилось годами цедить жалкие крохи энергии из десятков случайных прохожих, постоянно рискуя нарваться на охотников. Найти в Америке живого человека с по-настоящему плотной духовной силой было почти невозможно.
А тут в один прекрасный день в университетскую лабораторию сами собой прилетели двое японцев, чья внутренняя реяцу в несколько раз превышала средний человеческий показатель.
Какая бы мясорубка ни случилась с ними в том знаменитом инциденте с виртуальной реальностью, о котором трещали газеты, она закалила их души, как сталь в горне. Причем на Кадзуто пришлось потратить сразу трех паразитов, а на Сино хватило и двоих, ее давно копившиеся чувства сами сделали половину работы.
Питаться от такого богатого источника оказалось настоящим чудом. За последние два месяца силы Джессики выросли настолько, что она не только забыла про вечный, скребущий под ребрами голод Баунто, но и смогла пробудить в своей Кукле те тонкие способности к управлению памятью и восприятием, которые раньше были ей просто не по зубам.
– Удивительно все-таки... – еле слышно, с легким смешком прошептала Джессика по-английски, подходя к краю кровати и осторожно проводя кончиком пальца по щеке спящего Кадзуто. – Столько внутренней реяцу в обоих, что хватило бы разбудить половину квартала духов, а сами до сих пор в упор не видят даже простейших призраков. Заперто всё где-то глубоко внутри. Впрочем, мне же лучше.
Во сне Кирито едва заметно дернул бровью. Но три крошечные звездочки у него на груди тут же тускло мигнули багровым светом, и его лицо снова разгладилось в безмятежной, покорной дреме.
Джессика довольно улыбнулась, поправила сбившееся одеяло на его плече и вернулась к окну. Ее личный золотой рудник никуда от нее не денется – лето еще только заканчивалось, а впереди у них было еще очень много времени.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
