Обложка Игра на выживание. Но система не врет.

Игра на выживание. Но система не врет.

Kyle Rune

0% прочитано
Стандартный
Kyle Rune

Игра на выживание. Но система не врет.

Глава 13. Журнал.

Глава 13. Журнал.

Светлана рассказала всё просто — так, как могла бы сообщить управдому о прорвавшейся трубе: мужчина у окошка, веер карточек, свёртки, смех, уход в сторону административного корпуса. Потом девушка с простудой на губе, список и слова «уже получено» — дважды.

Аня не перебивала. Ничего не записывала. Она смотрела на руки Светланы, сложенные на столе и совершенно неподвижные, и на Катю, которая сидела на соседнем стуле, болтала ногами и слушала каждое слово с тем серьёзным вниманием, какое бывает у ребёнка, решившего, что взрослые больше не надёжные рассказчики.

Когда Светлана закончила, Аня спросила:

— Вы ещё кому-нибудь говорили?

— Нет.

— Почему мне?

Светлана обдумала вопрос так, будто он заслуживал честного ответа, и Аня поняла, что уважает её за это.

— Потому что вы не смотрели на меня так, будто я сейчас сломаюсь, — сказала она. — В машине. У ворот. Все остальные смотрели.

— Наверное, я слишком была занята тем, что боялась сама.

— Значит, пригодилось. — Светлана опустила взгляд на руки. — Мне ничего не нужно. Помощь мне не нужна. Мне нужна еда моих детей. И если кто-то её забирает, я хочу знать кто.

Аня подумала о Ритином журнале, о двух маленьких карандашных отметках на полях и о том, с какой сосредоточенностью Зоя Петровна смотрела в никуда.

— Думаю, — медленно сказала она, — вы не первая, кому этого хочется.

* * *

Ритин кабинет был клеткой из сетки-рабицы в глубине главного склада: стол, два стула, картотечный шкаф без замка и чайник без нагревательного элемента. Пахло картоном, соляркой и особой пылью консервов. Когда Аня постучала по сетке, Рита подняла глаза от журнала с выражением женщины, которая всё утро ждала плохих новостей и испытывает хотя бы облегчение оттого, что они наконец явились лично.

Рассказ Светланы она выслушала без комментариев. На словах про веер карточек на мгновение закрыла глаза. На словах «уже получено, дважды» открыла их снова и потянулась за карандашом.

— Номер семьи?

Катя достала карточку из пластиковой папки и протянула обеими руками.

Рита нашла номер в журнале, провела пальцем по строке и кивнула.

— Восемнадцать сорок вчера. Двенадцать десять сегодня. Обе выдачи с росписью у окошка. — Она подняла глаза. — Обе со штампом. Обе сведены с остатками.

— Вот этого я и не понимаю, — сказала Аня. — Если кто-то забрал чужую еду, разве на складе не должно не хватать?

— Должно.

— А не хватает?

— Нет. — Рита положила карандаш очень осторожно, будто он мог выстрелить. — В этом и беда. Со второго дня в этом беда.

Она объяснила так, как, наверное, когда-то в другой жизни объясняла стажёрам на каком-нибудь складе: терпеливо, руками, рисуя на столе невидимые коробки. Каждый ящик, поступающий на склад, считается и вносится в журнал. Каждый паёк, уходящий через окошко, выдаётся под роспись по номеру семьи. В конце смены оба числа сверяются. За девятнадцать лет, сказала Рита, она ни разу не видела, чтобы они сошлись точно. Всегда что-то бьётся, всегда кто-то обсчитывается, всегда какой-нибудь бедный ребёнок у окошка роняет банку, и ему из жалости дают другую. Настоящая инвентаризация — дело грязное, потому что люди настоящие — существа грязные.

Её учёт грязным не был. Её учёт девять вечеров подряд сходился до банки.

— Значит, — сказала Аня, — то, что пропадает, сначала пропадает на бумаге.

— Значит, кто-то за это расписывается. — Рита развернула журнал к ним. — По семьям, которые в книге есть. Так что по книге еда ушла семьям. И она и правда ушла семьям, в каком-то смысле. Только не этим.

— Поддельные карточки.

— Поддельные карточки и замены. Замены — это самое хитрое. Если у тебя копия чужой карточки, а оригинал у хозяина, рано или поздно он придёт к окошку и начнёт жаловаться, как вот она. — Рита кивнула на Светлану, не глядя на неё. — А вот если выписать замену на семью, которая жаловаться не придёт…

Она остановилась.

Аня почувствовала, как это доходит, за мгновение до того, как Рита это сказала. Она вспомнила бланки, которые заполняла вчера, — графы для имени, даты рождения и состава семьи, — и медкорпус, где простыня поверх лица не была фигурой речи, и колонны, уходившие на рассвете с гражданскими в кузовах куда-то подальше от фронта.

— Мёртвые, — сказала она. — И те, кто уехал.

Рита промолчала, и это само по себе было ответом.

— Сколько?

— Не знаю. В том-то и дело. Замены я вижу в своей книге, потому что по ним выдают пайки. Но кем они были, я не вижу. Списки семей у регистрации. Смерти — у медчасти. Списки на колонны — у транспорта. Ни у кого нет всех трёх. — Рита посмотрела на Аню поверх журнала. — Кроме, наверное, человека, который сидит на регистрации с чашкой чая и каждый вечер разговаривает с любимым пациентом доктора.

Аня немного помолчала. Потом спросила:

— Кто подписывает замены карточек?

Рита не ответила. Открыла незапертый картотечный шкаф, достала тонкую картонную папку и положила на стол между ними. Внутри было штук тридцать бумажек размером с почтовую открытку — заявки на замену семейной карточки, на каждой номер семьи, фамилия и подпись. На каждой в нижнем углу стоял один и тот же маленький прямоугольный штамп:

АДМИНИСТРАЦИЯ ЛАГЕРЯ — ПРОВЕРЕНО.

А под штампом на каждой бумажке — одни и те же инициалы, выведенные одной и той же уверенной ручкой с петлями.

Г. Л.

— Регистрация оформляет то, что присылает администрация, — сказала Рита. — Зоя их не проверяет. Не должна. Администрация уже проверила.

Светлана наклонилась вперёд и посмотрела на инициалы.

— Кто такой Г. Л.? — спросила она.

Рита закрыла папку.

— Геннадий Львович Лисицын, — сказала она. — Он руководит лагерем.

* * *

Вечером Аня разложила всё это перед Иваном и Леонидом в ногах у Леонидовой койки, так тихо, что Ивану пришлось наклониться, чтобы расслышать её сквозь кашель за занавеской.

Когда она закончила, Леонид сказал:

— Ну. Хорошо спроектированное мошенничество.

— Не говори так восхищённо.

— Можно не одобрять вещь и при этом ценить инженерную работу. — Он поёрзал на подушках и поморщился. — Учёт сходится, потому что кража и есть учёт. Ты не воруешь со склада. Ты воруешь из записи, а потом забираешь еду, которая тебе по записи положена. Кто проверит склад — ничего не найдёт. Кто проверит регистрацию — найдёт правильно проштампованные бланки. Увидеть это может только тот, у кого в руках и то и другое, плюс список умерших, плюс списки колонн.

— А таких нет, — сказала Аня.

— Будет. Ты.

Иван всё это время молчал. Теперь он сказал:

— Кофе.

Аня посмотрела на него.

— Я же тебе говорила. У любого, у кого есть кабинет…

— Знаю. Но дело ведь не только в кофе? — Он нахмурился, складывая всё так, как сложил бы каркас: одна деталь, потом следующая, проверяя, выдержит ли каждая нагрузку, прежде чем доверить ей следующую. — Еда по карточкам мёртвых — это еда. Банки и хлеб. На банках и хлебе никто не богатеет. А склад — женщина у водовозки говорила, что кто-то ворует из колонн, ещё до того как они куда-то доезжают. Если воруешь такое, у тебя гораздо больше, чем можно съесть, и это должно где-то всплыть на складе. Если только у тебя нет способа заставить это исчезнуть на бумаге.

Леонид некоторое время смотрел на него.

— Думаешь, карточки — это прачечная.

— Думаю, если бы я украл грузовик чего-нибудь, мне бы хотелось, чтобы потом цифры сошлись.

Никто ничего не сказал. За занавеской кашель стих, кто-то что-то пробормотал, скрипнула раскладушка.

— Это теория, — сказала наконец Аня.

— Это наблюдение. Ты сама меня научила.

— Я тебя учила обратному.

— Значит, я неправильно выучил. — Иван потёр шишку над бровью, которая приобрела интересный жёлтый оттенок. — Мужик с карточками. Светлана видела, как он пошёл к админкорпусу. Если бы мы знали, куда именно…

— Мы не будем ходить по военному лагерю ночью за людьми, — сказала Аня.

* * *

Аня начала с мёртвых.

На следующий день после обеда, когда в медкорпусе ненадолго стало тихо, а Леонид спал с инструкцией к генератору на груди, как человек, умерший за чтением, она попросила у врача журнал. Врач долго смотрела на неё поверх лотка с инструментами.

— Зачем?

— Бумаги.

— Здесь всё бумаги. — Но она подошла к шкафу и вернулась со школьной тетрадью, на обложке которой был нарисован мультяшный медведь, а внутри, четырьмя разными почерками, — имена, возраст и даты всех, кто умер в этом здании с открытия лагеря. Их оказалось больше, чем Аня ожидала. Их всегда больше, чем ожидаешь. — Перепишите, что нужно, — сказала врач. — С собой не уносите. У некоторых есть родные, они приходят и спрашивают.

С Зоей Петровной было сложнее — а потом гораздо проще. Аня спросила, хранит ли регистрация списки колонн, и Зоя Петровна ответила, что хранить списки колонн — не дело регистрации. Потом полезла под стол, достала обувную коробку, перетянутую резинкой, и молча поставила перед Аней. Внутри лежали сложенные вчетверо копии под копирку всех отправочных списков за девять дней.

— Транспорт присылает мне копию, чтобы я вычёркивала семьи, — сказала Зоя Петровна, не глядя на неё. — Ни разу никто не просил их посмотреть.

Весь вечер Аня работала в ногах у Леонидовой койки, с Леонидовой линейкой, а Леонид, проснувшись, держал фонарик. Работа была медленная и тупая: имя из тетради, номер семьи из списка регистрации, строка в переписанных Ритиных страницах, дата. Имя из списка колонны, номер, строка, дата. И потом единственный вопрос, который имел значение: получала ли эта семья паёк после того дня, когда перестала существовать?

Двадцать три получали.

Четырнадцать семей, все члены которых умерли в медкорпусе. Девять, уехавших с колоннами на юг. На каждую уже после того, как не стало последнего настоящего её члена, была выписана замена карточки, и на каждой заявке на замену стоял один и тот же штамп и одни и те же инициалы с петлями. Вместе, по Аниному подсчёту, они получали пайки на семьдесят одного человека дважды в день.

Ни один из этих семидесяти одного не ел.

Она откинулась назад и долго смотрела на столбец цифр. Леонид молчал. Похоже, он понимал, что сейчас не время для инженерии.

Утром она вернулась на регистрацию и положила список перед Зоей Петровной, и Зоя Петровна прочитала его дважды в очках и один раз без, а потом сложила руки на столе.

— Я их вычёркивала, — сказала она. — Каждую. Вычёркивала в тот же день, когда умирали или уезжали. А потом из администрации приходили заявки с теми же номерами, со штампом «проверено», и я их оформляла, потому что именно это штамп и означает. — Голос у неё не изменился совсем. Только руки сжались крепче. — Я не смотрела на номера. Девять дней — и ни разу не посмотрела на номера.

— На номера никто не смотрит, — сказала Аня. — Поэтому это и работает.

— Это не оправдание. — Зоя Петровна снова надела очки. — Это описание. Следующий.

* * *

Пошли они за ним на следующий вечер, в двадцать минут седьмого.

Указала на него Светлана. Она пришла к окошку с Катей в обычное время, а потом, вместо того чтобы вернуться в палатку, очень медленно прошла мимо водовозки, у которой стояли Иван и Аня, каждый с пустой бутылкой, и, не останавливаясь и не глядя на них, сказала: «Серая куртка. За женщиной с коляской», — и пошла дальше.

Серая куртка оказался мужчиной лет тридцати, худым и неприметным, с пакетом, сложенным под мышкой, и шерстяной шапкой, натянутой низко на лоб. Он подождал, пока очередь поредеет. Потом подошёл к окошку, где вместо девушки с простудой уже снова сидела та пожилая женщина из первого Светланиного вечера, и достал карточки.

Иван считал. На этот раз девять. Женщина в окошке брала их по одной, мельком смотрела, ставила штамп и на каждую выдавала свёрток. Серая куртка что-то сказал. Она рассмеялась — тем самым коротким смехом, который описывала Светлана, — а потом, так быстро, что Иван едва не пропустил, подвинула через прилавок ещё один свёрток безо всякой карточки, и серая куртка сунул его в пакет к остальным.

— Это её доля, — пробормотала Аня.

— Откуда знаешь?

— Она на него не посмотрела. На то, чего стыдишься, не смотрят.

Серая куртка ушёл от окошка по служебному проезду. Они дали ему отойти метров на тридцать и пошли следом, держась тёмной стороны кухонных палаток, с бутылками в руках, как два человека, которые и правда вышли за водой и заблудились совершенно понятным образом. Лагерь в этот час был полон людей, занятых ровно этим. Никто на них дважды не взглянул.

К парадному входу административного корпуса он не пошёл. Он обошёл здание сбоку, мимо нового прожектора, мимо сарая с генератором — заплаты на крыше поймали свет, и Иван почувствовал маленькую неуместную искорку гордости, — к двери в задней стене, о существовании которой Иван не знал. Пожарная дверь, такая, что должна открываться только изнутри. Серая куртка постучал дважды, подождал и постучал ещё раз.

Дверь открылась.

На гравий пролился тёплый жёлтый свет. И запах готовящейся еды — мясо, лук, сливочное масло, запах настолько густой и настолько неуместный после недели консервированного рагу, что желудок у Ивана сжался в кулак. В дверях стояла женщина лет пятидесяти с хорошей причёской, в мягкой кофте и с очками для чтения, сдвинутыми на макушку. Она молча взяла у серой куртки пакет и что-то маленькое отдала ему взамен. Что именно, Иван не разглядел. Серая куртка сунул это в карман.

Где-то за спиной у женщины, внутри, мальчишеский голос громко жаловался, что интернет так и не работает, а другой голос, постарше и помягче, говорил ему, что интернета нигде нет, Серёжа, ешь.

Дверь закрылась.

Серая куртка закурил, выкурил половину, щелчком отправил остаток в гравий и, насвистывая, ушёл в сторону жилых корпусов.

Иван и Аня стояли в тени генераторного сарая, не говоря ни слова.

— Это его семья, — сказала наконец Аня. — Лисицына.

— Они живут в админкорпусе?

— В задней части. Там, наверное, есть комнаты. — Она помолчала. — Она выглядела доброй.

— Выглядела.

— От этого почему-то хуже.

Иван не ответил. Он думал о Кате у окошка, держащей заламинированную карточку обеими руками, и о Светланином голосе: «Мне нужна еда моих детей». Он думал о запахе масла.

За спиной хрустнул гравий.

Оба обернулись разом. Вспыхнул фонарь, очень яркий, прямо в лица, и голос, похожий на уроненный ящик с инструментами, сказал:

— Комендантский час был в восемнадцать ноль-ноль, стройка.

Иван сощурился мимо луча.

— Товарищ сержант.

Тагиров опустил фонарь на несколько градусов — ровно настолько, чтобы видеть их лица и пустые бутылки. Посмотрел на бутылки. Посмотрел на пожарную дверь. Чуть дольше посмотрел на окурок, всё ещё тлеющий в гравии.

— Вода, — сказала Аня. — Мы заблудились.

— Заблудились за административным зданием.

— Запутанный лагерь.

Тагиров немного помолчал. Потом выключил фонарь.

— Что бы вы тут ни делали, — тихо сказал он совсем другим голосом, — делайте это днём. С бумагами. И чтобы смотрел кто-то повыше меня. А не за пожарной дверью ночью, где ваше слово двух гражданских против слова человека, который подписывает графики дежурств. — Он помолчал. — Строевая завтра в двенадцать. Лицо не забудь.

Он ушёл в темноту. Его ботинки хрустели по гравию ещё долго после того, как его самого уже не было видно.

— Он знает, — сказала Аня.

— Он что-то знает.

— Тогда почему он ничего не делает?

Иван подумал. О сержанте, который всё считал и ничего не пропускал и который только что прямым текстом сказал им, что для этого понадобится.

— Может, и делает, — сказал он.

* * *

Утром Рита ждала их у склада. Вид у неё был такой, будто она не спала, и когда Аня рассказала, что они видели у пожарной двери, Рита медленно опустилась на край стола и закрыла лицо руками.

— Я надеялась, — сказала она сквозь ладони, — что ошибаюсь.

— Не ошибаетесь.

— Нет. — Она опустила руки. — И теперь мне надо решить, что с этим делать, и я уже знаю, что сделаю, и ненавижу это. — Она посмотрела на Аню, потом на Ивана, потом на Светлану, которая тоже пришла и стояла сразу за сетчатой дверью, скрестив руки. — Он подписывает моё назначение. Понимаете, что это значит? Если он решит, что я не подхожу, меня снимут со склада. Если меня снимут со склада, я гражданская без работы, а гражданских без работы первыми сажают в колонны на юг. А колонны на юг… — Она осеклась. — Некоторые не доезжают.

— Тогда пусть обвиняете не вы, — сказала Светлана.

Все посмотрели на неё.

— Дайте мне цифры. — Она расцепила руки. — Карточка моя. Без еды остались мои дети. Никто не скажет, что я делаю это ради работы, или чтобы убрать соперника, или потому что меня кто-то подговорил. Я вдова с двумя детьми, которая хочет знать, куда делась её еда. — Она твёрдо посмотрела на Риту. — Пусть спрашиваю я.

Рита посмотрела на неё.

— Спросят, какое вам до этого дело, — сказала она.

— Тогда я им отвечу, — сказала Светлана, — что это единственное дело, которое у меня осталось.

Глава 14. За проволокой.

Глава 14. За проволокой.

Тагиров поставил его на рейс к складу, ни о чём не спрашивая.

Иван узнал об этом за завтраком, когда сержант прошёл вдоль очереди с планшетом, остановился рядом и сказал: «Западный склад. Погрузочная команда. Автопарк, семь тридцать. Перчатки, если есть». Потом что-то записал на планшете и двинулся дальше раньше, чем Иван успел открыть рот.

Аня проводила его взглядом.

— Это что было?

— Кажется, — медленно сказал Иван, — это и было «днём».

Колонна состояла из трёх грузовиков, бензовоза и бронетранспортёра с крупнокалиберным пулемётом наверху и кривым драконом на борту, нарисованным кем-то, у кого энтузиазма было больше, чем таланта. Шестеро гражданских из вспомогательных ехали в кузове второго грузовика, на скамейках, касаясь друг друга коленями. Двенадцать солдат ехали везде остальные. Лейтенант Ковалёва, лет двадцати пяти, с осанкой женщины, которая когда-то давно решила больше никогда ничему не удивляться, перед выездом прошла вдоль колонны и сказала гражданским три вещи.

— Вы грузите, — сказала она. — Вы держитесь грузовиков. Если что-то случится — лезете под грузовики и сидите там, пока кто-нибудь в каске не скажет вылезать. Не кто-нибудь без каски. Кто-нибудь в каске. — Она посмотрела на каждого по очереди. — Побежите — умрёте. Попробуете помочь — умрёте. Сделаете ровно то, что я сказала, — скорее всего, не умрёте. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было.

Была ещё и седьмая машина, хотя о ней никто не упоминал. Белый фургон без опознавательных знаков стоял в хвосте колонны с работающим мотором, а у водителя была серая куртка и шерстяная шапка, натянутая низко на уши. Залезая в кузов, Иван увидел, как тот одной рукой прикуривает, а другой выруливает из автопарка, и увидел, как лейтенант Ковалёва посмотрела на фургон в зеркало, а потом очень подчёркнуто отвела взгляд.

* * *

Дорога на запад шла через места, которые ещё две недели назад были самыми обычными.

Иван смотрел, как они проплывают в щели брезента: поля, ушедшие в жнивьё, заправка с выбитыми стёклами, ряд дач с распахнутыми калитками и бельём, так и оставшимся на верёвках. В кювете на боку лежал автобус с открытыми дверями. В нём никого не было. Никого не было нигде. Каждые несколько километров попадалось что-нибудь сожжённое, раздавленное или просто брошенное на полуслове — трактор с поднятым капотом, детский велосипед посреди дороги, у которого одно колесо всё ещё медленно крутилось на ветру, — и каждый раз грузовик сбавлял ход, солдаты в кабине смотрели, а потом ехали дальше.

Один раз проехали поле, где недавно кого-то убили. Оно лежало в жнивье, как обрушившаяся палатка, огромное и серое, и на нём сидели вороны, и запах пробрался сквозь брезент и держался ещё долго после того, как поле осталось позади.

— Наше, — сказал солдат, сидевший у заднего борта, не оборачиваясь. Это был крупный, медлительный мужчина с рыжеватой бородой, и через мгновение Иван его узнал: тот самый, из медкорпуса, что поднимал бронемашину Железной хваткой. — Во вторник взяли. Два часа возились.

— А что это было?

Солдат пожал плечами.

— Что-то с лишними ногами.

Учительница с ломом, которая до этого сидела очень тихо с закрытыми глазами, открыла их.

— А сколько — это лишние?

— Больше, чем надо, — сказал солдат и вернулся к наблюдению за дорогой.

* * *

Западный склад был логистическим центром на окраине городка, через который Иван когда-то проезжал по дороге куда-то ещё. Строили его для супермаркетов: три длинных ангара с погрузочными пандусами вдоль одной стороны, стоянка, забитая брошенными развозными фургонами, периметр, усиленный бетонными блоками, колючкой и, судя по всему, всем содержимым строительного магазина. На крышах были солдаты. У ворот были солдаты. Внутри гражданские в светоотражающих жилетах водили погрузчики с мрачной сноровкой людей, которые делали это по двенадцать часов в день с конца света и собирались делать дальше, пока их что-нибудь не остановит.

Погрузка была простой и жестокой. Кладовщик с планшетом зачитывал номера поддонов. Погрузчик подвозил поддоны к пандусу. Гражданские разбирали их руками, таскали коробки вверх по рампе и укладывали в кузова так, как говорили солдаты: тяжёлое вниз, еду в середину, медикаменты вперёд, чтобы можно было достать. Иван сразу втянулся. Поднял. Повернулся. Прошёл. Положил. Плечо жаловалось, и он давал ему жаловаться. Учительница, весившая килограммов пятьдесят, носила коробки рыбных консервов так, будто они лично её оскорбили, и отказывалась от любой помощи.

Ко второму часу он перестал думать о чём-либо, кроме следующей коробки. Поэтому чуть не пропустил фургон.

Тот сдал задом к последнему пандусу, в дальнем конце ангара, подальше от грузовиков. Серая куртка вылез и разговаривал с кладовщиком, держа в руке листок, а кладовщик читал, хмурился, а потом — с видом человека, который решил, что проблема выше его зарплаты, — пожал плечами и махнул водителю погрузчика.

Погрузчик подвёз поддон. Потом ещё один.

Иван поставил коробку. Подошёл к краю пандуса, будто высматривал следующую, и посмотрел вместо этого вдоль ангара.

Поддоны для фургона были не такие, как для грузовиков. Грузовикам доставались тушёнка, хлебная смесь, сухое молоко, антисептик и бинты — коричневые, дешёвые, огромные количества того, что держит в живых лагерь на четыре тысячи человек. Фургону доставались коробки поменьше, получше, с этикетками, которые Иван мог прочитать с двадцати метров. Кофе. Консервированная ветчина. Шоколад. Сигареты, блоками. Два ящика с зелёным крестом — медикаменты, — и третий, который Иван не узнал, пока кладовщик не приподнял крышку проверить содержимое и в ящике не блеснуло стекло. Водка. Хорошая водка, судя по бутылкам.

В итоге четырнадцать ящиков. Иван пересчитал дважды. На боку каждого был трафарет: цифра, дефис, ещё цифра. 7-11. 7-12. 7-14.

— Эй, — сказал кто-то у него за спиной. — Стройка.

Это был бородатый солдат. Он стоял наверху рампы с полными руками, смотрел на Ивана, а потом мимо Ивана — на фургон.

— Административное распределение, — сказал солдат. — Каждый рейс. Не смотри.

— Почему?

Солдат обдумал это с той же медленной серьёзностью, с какой обдумывал вопрос о ногах.

— Потому что последнего, кто смотрел, посадили в колонну на юг, — сказал он. — И он не вернулся. Не из-за чего-то. Просто — дорога. Понял?

Иван понял. Он взял следующую коробку. Но, спускаясь по рампе, прошёл мимо стола кладовщика, где тот оставил планшет и пачку бланков на передачу груза, и глянул на верхний бланк — так, как мельком смотришь в газету на чужом столике в поезде.

Пункт назначения: Северный склад, гражданское хранилище.

Содержимое: четырнадцать ящиков, трафареты 7-01 — 7-14. Получатель: администрация лагеря.

А внизу, той же уверенной ручкой с петлями, рядом со штампом «ПРОВЕРЕНО», — Г. Л.

Он пошёл дальше. Сердце билось очень сильно и очень медленно, как на лестнице перед четырнадцатой квартирой.

На бумаге эти ящики шли на склад лагеря. На бумаге Рита их уже получила. А потом, тоже на бумаге, они уйдут обратно — так, как со склада уходит всё: ветчина и шоколад — как продукты, выданные у окошка по семьям-призракам, двадцати трём семьям, которых больше нет, семидесяти одному человеку, который больше не ест; кофе, сигареты и водка — как административная выдача «на нужды персонала»; а медикаменты — по накладной на передачу в медкорпус, которую врач никогда не увидит. У каждого ящика будет строчка на входе и строчка на выходе. Кто бы ни пересчитывал склад, дыры он не найдёт.

Иван очень ясно подумал: Леонид прав. Это не кража. Это прачечная.

* * *

Нападение случилось на обратном пути, на мосту.

Это был невысокий бетонный мост через узкую речку с камышом по обоим берегам, и туда колонна прошла его, не сбавляя скорости, а на обратном пути сбавила, потому что бронетранспортёр впереди остановился. Иван услышал, как сменился звук мотора, потом голос лейтенанта Ковалёвой в рации в кабине, ровный и быстрый, а потом бородатый солдат у заднего борта встал, снял с плеча автомат и очень спокойно сказал:

— Под грузовик. Живо. Все.

Они полезли. Иван вылез из кузова последним и, спрыгивая на дорогу, увидел их.

Они поднимались из камыша по обоим берегам. Их было пять, а может, шесть, и когда-то они были лосями — или чем-то вроде лосей. Размером они и сейчас были с лосей. Но в ногах у них было слишком много суставов, и двигались они так, что глаза Ивана соскальзывали с них, — шаткой, складывающейся походкой, будто впопыхах раскладывают штатив, — а там, где полагалось быть рогам, торчали длинные изогнутые лезвия кости, бледные и мокрые.

Пулемёт на бронетранспортёре заработал.

Это было самое громкое, что Иван слышал в жизни. Громче ружья в Лёниной гостиной, громче дробовика в коридоре, громче, чем имеет право быть что-либо. Первая тварь на левом берегу просто развалилась. Вторая упала на колени в воду и всё пыталась встать. Солдаты вдоль колонны тоже стреляли — короткими, точными очередями, называя друг другу цели почти скучающими голосами, — а Иван лежал под вторым грузовиком, прижатый плечом к учительнице, с вонью солярки в носу, и смотрел, как война происходит с кем-то другим.

А потом одна из тварей перемахнула через перила моста.

Она поднялась по дальнему берегу, под мостом, куда пулемёт не доставал. Перемахнула через перила одним длинным складывающимся движением прямо рядом со вторым грузовиком и приземлилась на дорогу в трёх метрах от бородатого солдата, который менял магазин, и бородатый солдат поднял на неё взгляд с выражением лёгкого раздражения и сказал что-то, чего Иван не расслышал.

Потом всё его тело словно стянулось, будто кто-то завёл его изнутри, он бросил автомат, шагнул под увенчанную лезвиями голову, взялся обеими руками за основание одного рога и крутанул.

Иван услышал, как треснула кость. Тварь заорала. Мотнула головой вбок, и солдат, который не отпускал, полетел вместе с ней, ботинки оторвались от земли, а потом он уже просто летел и врезался в борт грузовика над головой Ивана со звуком хлопнувшей двери, упал на дорогу и не шевелился.

Тварь развернулась. Голова теперь висела под неправильным углом, одно лезвие было обломано, и смотрела она в щель под грузовиком.

На Ивана.

Он ничего не решал. Потом он пытался вспомнить, как решал, и там ничего не было. Был только обрезок трубы, оказавшийся у него в руках потому, что он держал его, когда Ковалёва сказала «живо», и голова твари, идущая вниз, и — очень отчётливо, очень медленно, как когда-то летел пятый речной камень, — мгновение перед тем, как она двинулась, когда её вес перешёл на передние ноги и мышцы на плечах собрались в узел.

Он это увидел. Он увидел, где окажется голова.

Он выкатился из-под грузовика с другой стороны от того места, где она должна была оказаться, костяное лезвие ударило в асфальт там, где только что было его лицо, и брызнуло каменной крошкой, а Иван поднялся на одно колено с трубой в обеих руках и всем своим весом вогнал её вперёд, в мягкое место под челюстью, где сломанный рог содрал кожу.

Вошла. Неглубоко, но достаточно. Тварь взвизгнула и встала на дыбы, труба вывернулась у него в руках, и он держал её, потому что так говорил Тагиров — никогда не отпускай то, что держит тебя в живых, — а потом совсем рядом с ухом выстрелил автомат, дважды, трижды, и тварь осела на дорогу по частям, как складывают шезлонг, и затихла.

Лейтенант Ковалёва опустила автомат. Посмотрела на тварь, на трубу, на Ивана, стоящего на одном колене на асфальте с руками, всё ещё сведёнными на трубе.

— Я сказала — под грузовик, — сказала она.

— Я был под грузовиком.

— А потом вылез.

— Она лезла внутрь.

Она подумала об этом секунду своими ровными, ничему не удивляющимися глазами. Потом кивнула один раз, будто он дал приемлемый ответ на вопрос в анкете, и пошла проверить бородатого.

Тот был жив. Он матерился, и медик сказал, что это хороший признак; у него была сломана ключица и что-то в запястье, и когда его поднимали в кабину первого грузовика, он, проходя мимо, ухватил Ивана здоровой рукой за рукав и сказал:

— Ты смотрел.

— Что?

— Сержантовы камни. — Бородатый ухмыльнулся сквозь зубы. — Я видел. Ты на неё смотрел.

* * *

Слова пришли, когда они стаскивали тварь с моста.

Иван держал её за одну из сломанных ног и тянул вместе с двумя солдатами, а учительница тянула с другой стороны, когда край зрения вспыхнул. Он чуть не отпустил.

БОЕВОЕ РАЗВИТИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО.

Упреждающее восприятие. Уклонение под смертельной угрозой. Моторное исполнение, соответствующее предшествующей структурированной практике.

Порог Ловкости снят.

Он перестал тянуть. Один из солдат на него выругался. Он снова потянул, а слова оставались на месте, терпеливые и светящиеся, пока тварь не оказалась в кювете и он не смог встать у грузовика, упершись руками в колени, и как следует их рассмотреть.

ПОВЫШЕНИЕ УРОВНЯ. Ваш уровень: 3. Награда: 2 нераспределённых очка характеристик.

Значит, три очка. Одно, которое он носил с первого утра, и два новых. Он открыл характеристики не вполне твёрдыми руками, нашёл Ловкость и нажал.

ЛОВКОСТЬ: 3 — Порог достигнут. Повышение разрешено.

Тройка стала четвёркой.

Он попробовал ещё раз — потому что как иначе.

ПОРОГ НЕ ДОСТИГНУТ. Текущего моторного развития недостаточно для подтверждения дальнейшего повышения. Продолжайте. Затем вернитесь.

Иван рассмеялся вслух, один, у грузовика, и один из солдат странно на него посмотрел, а потом, видимо решив, что смех после боя — в пределах нормы для гражданских, отвернулся.

Четыре. Одно очко. Одно очко, заработанное ведром речных камней и мостом. Самое маленькое число из возможных — и целиком, полностью его. И теперь он понял, что имел в виду Тагиров на плацу. Ни один из одиннадцати лет не засчитался в цифру. Все они засчитались во всё остальное. Цифра — это всего лишь Система, которая с большим опозданием замечает то, что работа уже сделала.

Белого фургона не было.

Он понял это, залезая обратно в кузов. Туда фургон шёл в хвосте колонны, обратно — тоже в хвосте, а теперь его не было нигде. Лейтенант Ковалёва в кабине говорила по рации, и Иван услышал, как она сказала: «…административный транспорт при первом контакте проследовал самостоятельно, согласно постоянному распоряжению…» — голосом, в котором не было вообще никакого выражения.

А потом услышал, как учительница рядом очень тихо сказала:

— Смотрите.

Высоко над рекой, чёрное на бледном ноябрьском небе, что-то кружило. Слишком большое для вороны. Слишком большое для чего бы то ни было, чьё название Иван знал. Оно сделало два медленных круга над мостом, раскинув неподвижные крылья, потом накренилось, развернулось и улетело на восток — туда, куда ушёл белый фургон, — и исчезло.

Солдаты замолчали. Один сказал слово, наполовину молитву, наполовину что-то другое.

— Это его птица, — сказал кто-то.

Никто не спросил чья.

* * *

Вернулись затемно. Иван вместе с остальными разгружал грузовики в главный склад под Ритиным взглядом, пока она пересчитывала каждую коробку карандашом, шевеля губами, а когда закончили, она подписала лейтенантский список, Ковалёва его заверила и ушла.

Тогда Иван подошёл к сетчатой клетке и стоял у проволоки, пока Рита не подняла глаз.

— Четырнадцать ящиков, — тихо сказал он. — Трафареты семь-ноль-один — семь-четырнадцать. Кофе, ветчина, шоколад, сигареты, медикаменты, водка. На складе их погрузили в белый фургон. По бланку передачи вы их получили.

Рита на мгновение замерла. Потом открыла журнал, провела карандашом по сегодняшней странице, остановилась и развернула книгу так, чтобы ему было видно.

Вот они — чужим почерком, внесённые как поступившие на гражданский склад в восемнадцать двадцать: четырнадцать ящиков, трафареты 7-01 — 7-14.

— А на выходе? — спросил Иван.

Рита перевернула страницу. Карандаш медленно пошёл вниз, останавливаясь на каждой строчке, и Иван видел, как её лицо из белого становится каким-то другим. Ветчина и шоколад — уже выданы сегодня вечером у окошка по одиннадцати номерам семей, которые Аня два дня назад переписала в свой список. Кофе, сигареты, водка: «Администрация — выдача на нужды персонала». И два ящика медикаментов — переданы в медкорпус, строчка для подписи получателя пустая.

— Врач за них не расписывалась, — сказала Рита. — Потому что врач их не получала.

— Я была здесь в восемнадцать двадцать, — сказала Рита. — Я стояла ровно здесь. Ничего не поступало.

Иван посмотрел на запись. Потом на пустой бетонный пол склада, где четырнадцать ящиков заняли бы место небольшой машины.

— Тогда куда они делись? — спросил он, хотя уже знал.

Рита очень бережно закрыла журнал.

— Куда бы ни делись, — сказала она, — там пахнет сливочным маслом.

Глава 15. Леонид встаёт.

Глава 15. Леонид встаёт.

На двенадцатый день врач разрешила ему ходить.

— Недалеко, — сказала она. — Небыстро. Никуда не залезать. Если упадёте, то упадёте так, что разойдётся рана, которую я одиннадцать дней уговаривала закрыться, и я очень разозлюсь, а вы будете лежать на земле и убежать от меня не сможете.

— Справедливо.

— Это не справедливо. Это медицина. — Она протянула ему палку. До недавнего времени это была ручка от швабры, и кто-то обмотал верх изолентой, чтобы удобнее держать. — Павел сделал. Велел передать, что хочет её обратно, когда закончите, потому что это единственная швабра в лагере.

Леонид встал. Это заняло больше времени, чем ему хотелось, и было больнее, чем он был готов признать. Палата накренилась, выровнялась и стала обычной комнатой с бетонным полом, двадцатью раскладушками и запахом антисептика, который он перестал замечать неделю назад. Он сделал шаг. Потом ещё один. Рёбра подали официальную жалобу. Он её отклонил.

— Смотрите-ка, — сказал он. — Прямоходящий.

— Еле-еле, — сказала врач. — В шесть вернуться. Каждый день. Пропустите день — пришлю сержанта.

* * *

Вертикальное положение оказалось откровением и, как большинство откровений, в основном неудобством.

Всё было дальше, чем казалось с койки. Лагерь, который он одиннадцать дней строил в голове по Ивановым описаниям, Аниным жалобам и звукам, проникавшим ночью сквозь брезент, оказался одновременно больше и обшарпаннее той версии, что он спроектировал: россыпь палаток, бытовок и морских контейнеров на территории бывшего областного распределительного центра, а посередине — старые склады, торчащие, как кости чего-то, что умерло здесь. Везде грязь. Везде заплаты. Всё питалось от кабелей, которые кто-то натянул между столбами без малейшего учёта нагрузки, расстояния и элементарных принципов того, как не убить током детей, и Леонид, стоя в дверях медкорпуса со своей шваброй, почувствовал, как его профессиональная душа покидает тело и встаёт рядом в немом ужасе.

— Ах, — сказал он вслух.

Проходившая мимо женщина с ведром посмотрела на него.

— Извините, — сказал Леонид. — Инженерное.

Генераторный сарай он нашёл по шуму. Павел снова сидел на крыше и что-то делал с заплатой, которую делать было не нужно, а увидев, как Леонид ковыляет по гравию, слетел с лестницы так быстро, что чуть с неё не свалился.

— Ты встал.

— Похоже на то.

— А ты можешь… — Павел осёкся. — Нет. Доктор сказала.

— Доктор сказала никуда не залезать. Смотреть на вещи она не запрещала. — Леонид кивнул на сарай. — Можно?

Внутри генератор оказался ещё хуже, чем подсказывала инструкция. Кто-то собрал распределительный щит из дверцы кухонного шкафа, ряда разномастных автоматов и того, что Леонид мог описать только как оптимизм. Главный кабель на кухню и в медкорпус был тот самый, с вкладыша, и теперь он грелся так, что изоляция начала размягчаться там, где кабель перегибался через край стены. С крыши капало — шестая течь, отметил Леонид, мысленно прибавив её к Иванову счёту, — в лужу, расползшуюся под щитом и до середины бетонного пола.

— Павел, — очень мягко сказал он. — Кто это разводил?

— Солдат один. В первую неделю. Сказал, что у себя на даче всё сам делал.

— Дача у него сгорела?

Павел подумал.

— Не говорил.

Леонид опустился на перевёрнутый ящик перед щитом и начал, очень медленно, объяснять, что нужно сделать. Разделить нагрузку. Медчасть — на отдельную линию, со своим автоматом, а резервный аккумулятор — на свою, чтобы кислородный концентратор никогда не чувствовал, как кухня кипятит кастрюли. Заменить кабель через стену на что-нибудь потолще, если в лагере вообще существует что-нибудь потолще, а если нет — пустить два параллельно. Поставить в стену нормальный ввод вместо жвачки. Перенести щит из лужи. Починить крышу — опять, как следует, — чтобы лужа перестала быть лужей.

Павел записывал всё на обороте инструкции крупными аккуратными печатными буквами. Дойдя до крыши, он поднял глаза на капель и вздохнул, как человек, читающий собственный некролог.

— Начальник хочет то же самое, — сказал он. — Для задних комнат админкорпуса. Обогреватели всё время выбивает. Вчера просил. — Он помялся. — Я в обогревателях ничего не понимаю.

Леонид какое-то время смотрел на него. Где-то в глубине сознания очень тихо встал на место маленький, хорошо спроектированный кусочек логики.

— Я понимаю, — сказал он.

* * *

Оно пролезло через дыру для кабеля.

Позже они разобрались, что оно жило под сараем уже несколько дней — в тёплом сухом пространстве между бетонной площадкой и гравием, куда сквозь плиту уходило тепло от перегруженного кабеля, — что по ночам оно вылезало потрошить кухонные баки и что никто его не видел только потому, что никто ничего, кроме протечек, под генераторным сараем не искал. Но тогда был только звук за щитом, сухое царапанье, будто кто-то тащит мешок палок через трубу, а потом жвачка в кабельной дыре вздулась наружу, лопнула, и сквозь стену что-то пролезло.

Когда-то это, может быть, была куница. Или хорёк, или норка, сбежавшая с какой-нибудь зверофермы за рекой, или что-то помельче и позлее, чему Леонид не знал названия. Маленьким оно больше не было. Длиной с его ногу, длинное, низкое и будто без костей, с тёмным маслянистым мехом, лежавшим мокрыми иглами, и головой, которая почти целиком была пастью. Зубы во рту не помещались. Они торчали вбок, тонкие, как иглы, жёлтые и их было слишком много — будто горсть гвоздей вдавили в комок глины.

Оно пролезло через дыру, спрыгнуло на щит и бросилось на Павла.

Павел стоял у двери с инструкцией в руках. Он заорал и швырнул в тварь инструкцией — это было храбро и ничего не дало, — тварь ударила его в грудь, и они вместе рухнули в дверной проём: Павел на спине, тварь сверху, челюсти щёлкают у горла, а он обеими руками держит её голову и зовёт на помощь.

У Леонида была ручка от швабры и ящик. Одиннадцать дней постельного режима и грудная клетка, скреплённая хирургическим пластырем. И, понял он, ни единого шанса оттащить такого зверя от другого человека руками.

Ещё у него был генератор.

Мысль пришла целиком. В этом и было то в инженерии, что он никогда не мог объяснить людям, которые ею не занимаются. В моменте ты ничего не вычисляешь. Ты всё вычислил много лет назад, снова и снова — на занятиях, на объектах, лёжа ночью без сна и думая, почему сгорело здание. В моменте ты просто знаешь.

Тварь стояла в луже.

Не целиком. Задними лапами. Задние лапы и длинный мокрый хвост были в растекающейся под щитом воде. Павел лежал в проёме, на гравии, на сухом. А главный кабель на кухню — старый, слишком тонкий, тот, что неделю становился всё горячее и мягче, — шёл по стене за щитом, по полу к дыре, и там, где перегибался через край плиты, изоляция уже треснула.

Леонид встал. Он не помнил, как это сделал. Поддел ручкой швабры размягчённый кабель на изгибе, рванул вверх и вбок, выдернув из крепления на стене, опустил треснувший участок в лужу, а другой рукой ударил по кухонному автомату — из «выкл» в «вкл».

Двести тридцать вольт нашли воду. Вода нашла тварь.

Она не закричала. Она одеревенела вся разом, каждая мышца длинного тела застыла, пасть открыта, лапы растопырены. Мех встал вокруг тела ореолом. Резко и огромно запахло палёной шерстью и чем-то гораздо хуже, на кухне через двор разом погас весь свет, а где-то в медкорпусе запищала тревога.

Леонид хлопнул автомат обратно на «выкл».

Тварь очень медленно завалилась набок — с груди Павла на бетон — и осталась лежать, тихо дымясь и скаля гвозди-зубы, и больше не двигалась.

Долгое мгновение никто ничего не делал.

Потом Павел из дверного проёма сказал высоким, изумлённым голосом:

— Ты её током убил.

— Да.

— Кухней.

— Да.

— На кухне свет погас.

— Я в курсе. — Леонид снова сел на ящик, совершенно внезапно, потому что ноги перестали соглашаться его держать. Бок горел. Он прижал ладонь к повязке, и ладонь осталась сухой, что казалось чудом. — Хочу заметить, — сказал он, — для протокола: будь кабель правильного сечения и проложен как положено, у меня бы так не получилось.

Павел уставился на него. Потом начал смеяться, беспомощно, всё ещё лёжа в дверях с колотой раной на предплечье и хвостом мёртвой твари поперёк ботинок.

Тогда и пришли слова.

* * *

ПОЗДРАВЛЯЕМ. Вы победили своего первого врага. Тем самым вы доказали одно: вы не добыча. В качестве награды вам предоставляется доступ к Системе.

Леонид долго на это смотрел.

Он это себе представлял. Конечно, представлял. Одиннадцать дней лёжа в медкорпусе, слушая, как Иван описывает свой экран, а Аня зачитывает цифры ровным голосом, каким читают список покупок, он представлял это сотню раз, и каждый раз по-разному, и каждый раз он был готов. В одних версиях он был спокоен. В других шутил. В одной, особенно запомнившейся, он спасал врача.

Ни в одной он не сидел на ящике у лужи, воняющей палёной шерстью, с горящими рёбрами и истерически хохочущим ремонтником в дверях.

ПОВЫШЕНИЕ УРОВНЯ. Ваш уровень: 2. Награда: 2 нераспределённых очка характеристик.

А потом экран.

БАЗОВЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ: 3

РАЗУМ: 8 / 8 FP

ВЫНОСЛИВОСТЬ: 3 / 3 SP

СИЛА: 2

ЛОВКОСТЬ: 5

ИНТЕЛЛЕКТ: 10

ВЕРА: 0

АРКАНА: 0

Он прочитал один раз. Потом ещё раз, медленнее — так, как прочитал бы техническое заключение по зданию, которое его вот-вот попросят подписать.

Телосложение три. Сила два. Он знал. Одиннадцать дней знал, каждый раз, когда пытался сесть, что его тело — мокрый бумажный пакет, скреплённый пластырем. И всё-таки было немного унизительно увидеть это подтверждённым беспристрастной инстанцией.

Ловкость пять. Это его удивило — а потом перестало. Тонкая пайка. Двадцать лет, с тех пор как мальчишкой получил от отца набор и ожог на каждом пальце. Двадцать лет этим не позанимаешься трясущимися руками.

Интеллект десять.

Он смотрел на эту цифру и чувствовал то, чего не ожидал, — не гордость, нет, а узнавание. Будто кто-то наконец измерил то, что он всегда знал в себе, но никогда не мог показать пальцем.

Он подумал об Иване в то первое утро — как тот нажимал характеристику за характеристикой и получал отказ. Подумал об Ане на бордюре — с магистратурой и шестью с половиной годами университета за плечами, которой очень вежливо сообщили, что она пока недостаточно умна, чтобы стать умнее.

Он нажал Интеллект.

ИНТЕЛЛЕКТ: 10 — Порог достигнут. Повышение разрешено.

Десять стало одиннадцатью.

Он нажал ещё раз.

ИНТЕЛЛЕКТ: 11 — Порог достигнут. Повышение разрешено.

Двенадцать.

У него в голове что-то произошло.

Ничего драматического. Скорее как тот момент, когда радио, всю жизнь слегка сбитое с волны, наконец доворачивают на последнюю долю градуса, и голос, который ты силился расслышать, сам не зная, что силишься, вдруг звучит чисто. Сарай был тем же сараем. Генератор — тем же генератором. Но он смотрел на щит и видел его — не только автоматы, кабели и дверцу от шкафа, а всё сразу, как единую систему, каждую нагрузку, каждый путь и каждую точку отказа, — так, как когда-то в удачный день, после трёх чашек кофе, мог видеть принципиальную схему. Только это был не удачный день. Это был ужасный день. А он всё равно видел.

— Павел, — сказал он. Собственный голос показался ему странным.

Павел перестал смеяться. Он сидел теперь в проёме, держась за предплечье, и смотрел на Леонида со слегка встревоженным беспокойством.

— Что?

— Кабель под плитой. Тот, что идёт на кухню. Он грел плиту. Поэтому эта штука там и жила. — Леонид смотрел в пол и сквозь него, внутренним зрением, в длинный тёплый канал внизу. — Там будут ещё. Не такие. Что-нибудь другое, что любит тепло. Крысы. Насекомые. Кабель надо перенести, а туда что-нибудь засунуть и посмотреть, что вылезет.

Павел моргнул.

— Ты это по полу видишь?

— Я это вижу, думая о полу. — Леонид немного диковато рассмеялся. — Я всегда это видел, думая о полу. Просто раньше на это уходила неделя.

* * *

Иван прибежал бегом, всё ещё с трубой после строевой, а за ним Тагиров, а через тридцать секунд — Аня с врачом, которая одним взглядом окинула Леонида, сидящего на ящике в луже рядом с дымящимся трупом, и сказала слово, о существовании которого в лексиконе врачей Иван не подозревал.

Объяснения заняли время. Объяснял в основном Павел, обильно размахивая руками, пока врач промывала укус у него на предплечье, а Тагиров присел на корточки у твари и кончиком ножа перевернул ей голову, чтобы посмотреть на зубы. Иван стоял у Леонидова ящика и молчал, пока Павел не дошёл до кухонного автомата.

Тогда он сказал:

— Ты использовал кухню.

— Все это повторяют.

— Чтобы убить монстра током.

— Он стоял в воде. Вода была. Кухня была. — Леонид пожал плечами и пожалел. — Я принял конструкторское решение.

Иван посмотрел на него. Потом медленно расплылся в улыбке — во всё лицо, первой настоящей улыбке, которую Леонид видел у него с того утра, когда кончился мир.

— Что у тебя?

Леонид рассказал. Рассказал всем, включая врача, потому что врач перестала промывать Павлу руку и слушала с выражением глубокого профессионального подозрения. Когда он дошёл до Интеллекта, Аня издала короткий звук.

— Он разрешил?

— Дважды.

— Вот так просто?

— Вот так просто. — Он посмотрел на неё и почувствовал себя, как ни глупо, немного виноватым. — Я ничего не делал. Просто нажал. Он сказал, что порог достигнут.

Аня немного помолчала. Потом медленно кивнула — так она кивала, когда улика ложилась туда, где её не ждали.

— Конечно, разрешил, — сказала она. — Ты двадцать лет делал эту работу. Тебя просто никто не измерял. — Она помолчала. — А как это — двенадцать?

Леонид задумался, как это объяснить, и обнаружил, что может. Это тоже было новым.

— Как будто наконец взял правильный инструмент, — сказал он. — И понял, что всю жизнь всё делал неправильным.

— И что ты им можешь?

Он открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает.

У него было двенадцать Интеллекта. Восемь FP. Ум, способный видеть распределительный щит как единую живую систему и с новой, ужасающей ясностью видеть, как много он не понимает про экран, висящий перед глазами. Одиннадцать дней он слушал солдатские слухи — про людей, которые швыряются льдом, и людей, которые швыряются светом, про какого-то ефрейтора на передней траншее, у которого камень бьёт как мина. В каком-то потайном уголке души он представлял, что когда придут его собственные цифры, что-нибудь придёт вместе с ними.

Ничего не пришло. На экране не было новой строчки. Ни навыка. Ни заклинания. Ни инструкции — в кофейных пятнах или без. Только восемь характеристик, две из которых он поднял, и маленький запас чего-то под названием FP — полный, и тратить его было не на что.

Он попробовал, немного глупо, сидя на своём ящике. Протянул руку к луже и очень старательно подумал о льде.

Ничего не произошло.

Подумал о свете. О силе. О чём угодно.

Ничего.

— Что ж, — сказал он наконец. — Похоже, интеллект — это не то же самое, что умение.

— Никогда и не было, — сказала врач, вставая и вытирая руки. — Спросите любого хирурга. В шесть ко мне. И сядьте где-нибудь посуше.

* * *

Тварь отнесли на край лагеря на листе кровельной жести и сожгли.

Настоял Тагиров. Он сказал, что после первой недели солдаты сжигают всё, что убивают внутри периметра, потому что на собственной шкуре узнали: то, что умерло внутри периметра, приманивает другое, и узнавать, что именно, никому не хочется. Сказал он это без особого нажима, как говорил всё, и Леонид, глядя, как огонь берёт маслянистый мех, подумал, что никогда в жизни не встречал человека, который так явно вёл бы очень длинный список вещей, узнанных на собственной шкуре.

Когда всё кончилось и остальные разошлись, Леонид остался у огня со своей шваброй и своими рёбрами и ещё раз посмотрел на экран.

Интеллект двенадцать. Два очка потрачены. И ничего, кроме более ясного понимания того, сколько всего надо выучить.

К собственному удивлению, он обнаружил, что не против. Он всю жизнь был в таком положении. Новая система, плохо задокументированная, построенная кем-то, кто не подумал о людях, которым придётся с ней работать, и спросить некого, кроме самого себя. Начинаешь с того, что видишь. Измеряешь. Проверяешь. Записываешь. И со временем, если ты терпелив, удачлив и не убьёшь себя током раньше, оно начинает обретать смысл.

Кто-то где-то написал эту Систему. А значит, кто-то где-то должен был записать, как ею пользоваться.

Он это найдёт.

— Лео.

Аня вернулась. Она стояла по ту сторону костра, сунув руки в карманы пальто, и огонь освещал её лицо.

— Павел рассказал, — сказала она. — Про обогреватели. В админкорпусе.

— В задних комнатах, — сказал Леонид. — Да.

— В комнатах за пожарной дверью.

— Да.

Она смотрела на него через пламя. Он смотрел на неё. Какое-то время оба молчали.

— Врач говорит, тебе никуда нельзя залезать, — сказала наконец Аня.

— Обогреватели, — сказал Леонид, — обычно стоят на полу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге