Имя
Пролог
В узкой и старой пятиэтажке, переделанной в коммунальное жилье из расформированного общежития завода, только в одном окне горел свет.
В третьем часу ночи, в негусто заселенной блочной коммуналке на фоне обшарпанных стен тошнотворно-желтым пятном пробивалось окошко 42 квартиры.
Под освещением дешевой лампы накаливания, что одиноко висела на проводе в цоколе без абажур, сидел мужчина среднего возраста. Сутуло сгорбившись за столом, уставился в пустой лист тетради. Косая разлиновка, как в начальных классах, на пожелтевшей от времени бумаге, уже плыла перед усталым взглядом, мелкой голубой мушкой.
Виктор Брагин, тот самый мужчина, перебирал в пальцах карандаш, пожеванный на тупом конце и собирался с мыслями. Писательская мечта умерла вместе с его первым провальным романом и с этим пора было смириться. Место его было в колонке газеты с тематическими рассказами из светлой морали : «люби родителей», «поступай по совести» . Не выжмешь ты из Тузика арабскую гончую, как ты его не гоняй.
Темный силуэт наблюдал за ним из коридора прихожей. На этаже больше никто не жил, и сейчас, в едва освещенном обще-комнатном пространстве, придерживая плечом входную квартирную дверь стоял мужчина в старой и пожеванной молью шинели, злобно наблюдая творческие потуги писателя.
—Что ты телишься ?— наконец не выдержал незнакомец, но шагу из тени не сделал, хоть и дрожал от нетерпения и злости.
—Я не могу так, понимаешь ты, не могу !
Подорвавшись со стула мужчина ухватился за голову, продолжая причитать, сделал шаг к неизвестному. Морщинистые и подрагивающие от напряжения руки, потянулись к силуэту, в попытке ухватиться. Взять за грудки, встряхнуть как следует, посмотреть в глаза.
—Не могу я ! Немогунемогу...
Человек в шинели отпрянул, отступив с порога. Но тут же сделал шаг вперед, залепив крепкую оплеуху. Причитания стихли.
—Пиши.
Грудной и глубокий голос, полный угрозы и завидной уверенности.
Чуть придя в себя Виктор бросился обратно к столу, хватая карандаш и судорожно начиная строчить. Мелкий и угловатый почерк разливался на страницы потертой тетради, лампочка начала моргать.
Под окном обшарпанной пятиэтажки завыли сирены. Темный человек дернулся, оглядываясь в коридор-подъезд. Эхом отдавались звуки торопливых шагов, поднимающихся по этажам.
История
Свист чайника окликнул задремавшего Виктора. Подскочив от испуга, он прижимал ладонь к груди, стараясь отдышаться и «продавить» клокочущее сердце.
— Тьфу, ты. Так и помереть недолго.
Ответить ему было некому, ближних соседей, а тем более сожителей, у мужчины не имелось. Разве что семья тараканов, прописавшаяся под кухонной тумбой возле узла водоснабжения. Редкий воробей пробирался в подбитый угол форточки, зарясь на крошки и стремясь пригреться, что очень не нравилось усатым квартирантам. Кошка Муся со второго этажа, излавливала птаха в течение пары часов. Вероятно, это какая-то особая усатая солидарность. И тут же пропадала, зазванная хозяйкой, старой и ворчливой бабулей совдеповской закалки.
Не считая редких визитеров, на этаже Виктор остался один с тараканами.
Шаркая протертыми тапками, он снял с плиты чайник, свист оборвался. В подбитую кем-то давно форточку, задуло холодным ветром. Ощутив характерный морозный запах, поёжился ещё больше. Решено было запасаться теплом и чай был заварен в большой и пузатой пивной кружке, такой же советской, как и соседка со второго.
Впрочем, Виктору ли было корить кого-то за старость? Он сам был не молод, а от бесконечного горя, которое являлось плохо скрываемым пьянством, он выглядел и того старше своих 48. Проседь уже поселилась в его волосах и сильно бросалась в глаза в гуще темного волоса. Лицо было неряшливо не обрито, а старые рейтузы, натянутые почти по грудь и вправленные в шерстяные носки добавляли ему вида.
Все так же шаркая, направился к своей двери из общей кухни. Облезлые стены коридора-подъезда с темными и массивными дверьми, что были распахнуты Виктором настежь (что бы тепло нежилых квартир грело коридор и кухни), выглядели так же покинуто и жалко, как и их обитатель.
В комнате мужчина сел за детский письменный стол, который был ему явно не по размеру. От того и сгибаться над ним приходилось в три погибели. Поставил кружку на самый край и снова уставился в пустой лист линованной тетради.
Потуги творчества не шли уже многие годы. Сначала он хотел написать сказку, которую было бы можно читать на ночь; позже, рассказ, поучительный с моралью о добром и светлом; ещё позже, историю о том что же хорошо, а что плохо и том, как родители любят, даже когда ругают. А потом жена от него ушла.
Одним днем, забрав семилетнюю дочь с собой. Уехала, оставив записку у соседки по лестничной клетке. Да, 20 лет назад, тут ещё водились соседи.
Вернувшись с работы Виктор обнаружил лишь опустевшую комнату в блочной коммуналке и сочувствующие взгляды, что преследовали его от самого подъезда до железной двери дома. Дома за ней больше не осталось, только голые стены без дурацких картин жены, стол для уроков и пара чистых тетрадей в выдвижном ящичке.
И даже не будучи обделенным воображением, он не мог представить почему. Ссориться они не ссорились никогда, Брагин исправно ходил на работу. Дворником, что бы проводить время с дочерью и помогать жене, писал короткие рассказы в колонку местной газеты и тоже получал за это свою копеечку. Да, жили они не богато, но Виктор помнил, что жили счастливо или хотел так помнить.
С той поры он так ничего и не писал, пытался, но не выходило ничего. Колонку в газете пришлось оставить, но попытки выдавить из себя хотя бы что-то оставить он не смог. Так и шли его будни, работа до 16:00, перекус, чай, всё реже алкоголь и упрямая медитация над листами старой тетради, пока не устанут глаза. Начнут слипаться - он уползает в кровать, сон и все с начала.
Регулярно к Виктору заходил его младший брат, участковый района. Заходил, дежурно расспрашивал о делах и работе, справлялся о здравии, словно он был одни из списка его обходов. Профилактические беседы сначала угнетали, а позже так же стали рутиной.
Как по расписанию в 18:15 вечера пятницы в дверь постучали.
— Входи, открыто. — поднялся, стыдливо пряча тетрадь в ящик.
Брат называл творческие потуги писателя-дворника хандрой, а вступать в конфронтацию или беспокоить родственника своей собственной пыткой не хотелось.
— Снова хандришь?
— Ни сколько. Только сел пить чай.
Как доказательство своих слов, Брагин притянул к себе кружку, обхватывая ладонями теплые стенки и согревая пальцы.
Фуражка и куртка от формы уже покоились на крючке у двери. В гражданском его не посещали.
— А мне найдется?
— Бери мой, ещё сделаю потом. Ты вон, с мороза.
Благодарно кивая участковый взял кружку из рук брата и сел на край дивана. Молчание затянулось, оно не казалось неловким, пока было хлюпанье от попыток отпить горячий чай, что казался ещё горячее, попадая на замерзшие губы.
— Ну что ж, как твоя служба ?
Хлюпанье прекратилось. Мужчина решил идти ва-банк и сам устроил допрос брату, который так и замер с кружкой у рта, отходя от смятения из-за внезапной инициативности.
— Не плохо, знаешь, могло бы быть лучше, но не было бы работы.
— Туманно.
— Да не уж-то не слышал ? Три дня уж как девчонку нашли. У нас на Звягинских прудах.
— Да что ж ты... Пашка, живая хоть? Сейчас замерзнуть ... — по хмурому выражению лица участкового Брагин понял, что сморозил глупость и притих, ожидая деталей.
— Куда ж живая, говорю же, работы бы не было. Придушена и оставлена под березкой. Точно снегурочка. Мелкая ещё, 20 не стукнуло и не тронули её...мотива тоже нуль ! Приезжая, одна приехала. Пруды зимой увидать решила. Утром вышла из гостиницы, вечером не вернулась. Спохватились искать, думали на лёд полезла и утопла, а оно ева как...
— И кто б смог... место, чай, не людное, не ходят там просто так и караулить там толку нет. Странно это.
— Ещё б не странно. Но делать с этим что-то да придётся.
Час прошел не заметно. Пётр переполняемый мыслями о следствии извергал из себя гипотезы, от банальных до нелепых. Подвязать к делу ни одну из них не выходило. Ни следов, ни улик, ни подозреваемых. Он словно старался проговорить все вероятные комбинации, что бы в череде вариаций ухватить ту самую и возопить «эврика», но не выходило ничего путного. Виктор покорно слушал, иногда, вставляя свою ремарку к новой версии. Это был самый живой их разговор за последние 20 лет. Уже надевая фуражку и открывая дверь, Паша словно опомнился и растерянно обернулся к брату.
— Ты, это, сам-то как ?
— Я-то? Ну, уж точно живой.
Мрачная острота смягчила стыд участкового о том, что он разболтался, забыл зачем и приходил. Мягко улыбнувшись, старший брат кивнул, подтверждая свое понимание и давая знать, что ничуть не расстроен.
—Такой и оставайся, а то кто меня чаем отпоит.
Дверь закрылась, запираться на замок Виктор себя не утруждал. Брать у него было нечего да и бродить тут давно уж никто не бродит.
Мысли о странном деле не выходили из головы. Ещё какое-то время прошло, а теории младшего брата так и скакали в седеющей голове. Сделал себе чай и снова сел за стол.
Неужто маньяк? Такой ухищренный и странный случай намекал на глубоко больного человека, что и не планировал ничего, встретил девушку и вышло что, вышло.
Он помнил о том, как порывисты в своих маниях бывают такие люди, когда-то жена любила смотреть передачу о страшных маньяках советских времен. Единственное, что помнил из конфликтного. Брагин сурово ворчал на неё тогда, напоминая что дочурка прекрасно слышит все жуткие детали дел, пока пишет свою домашнюю работу, а супруга отмахивалась, мол, пусть знает, что нельзя ходить никуда с чужими дядями. И как бы он не ворчал, шокирующие детали въедались в сознание, пока он писал очередной рассказ в колонку, вроде, и не слушая телевизор.
Ну конечно!
Достал тетрадь. Он все пытался написать роман о любви, как она есть, потом о разбитом сердце и том, как истлевает человек, когда его покидает эта любовь. Он все пытался написать про себя, в надежде, что его взрослая дочь купит эту книгу, где бы она не была, и вспомнит, что он любил её. Что все ещё любит её.
Но Брагин не умел говорить о своей любви. Выписывая красивые сюжеты на тематику праздников или бытовых дней, он много говорил о любви придуманных им пар. Но редко говорил о любви жене, оставаясь угрюмым и молчаливым. Делал из своей любви все для своей семьи и поступался мечтой о большой книге и славе, но никогда не говорил и дочери рассказать не успел. Много ли она понимала любви его поступков, будучи первоклассницей ?
Так какого же черта он так застрял на своей любви? Давил из себя слова, которых не умел сказать?
Охваченный почти детским восторгом, снова достал тетрадь и впился в страницу острым карандашом. Мелкий и острый почерк заполнял косую линовку. Слова лились почти сами собой, все правки будут потом. Рог изобилия извергал потоки идей, пережевав в обобщенный сюжет все неофициальные версии следствия.
Он так и провел эту ночь ссутулившись над тетрадью, благо госслужбе суббота была выходным. Первая заря пробилась в окно без штор, их ещё тогда забрала жена, а новые купить не дошли руки. Подняв взгляд на часы, что одиноко ютились на стене над входной дверью, Виктор понял, что уже почти 9 утра.
Просмотрев две последние заполненные страницы, отложил карандаш и облегченно вздохнул. Попустило.
Две тоненькие тетради были исписаны от и до. Пока это бы лишь скелет, зарисовки ситуаций, что он уже придумал у себя в голове, ключевые повороты расписанные и размеченные, что и откуда росло. Он четко расписал ключи и развесил ружья. Оставалось заполнить пробелы, выбрать жертв и собрать свой триллер-детектив. Нужно будет расспросить брата о тонкостях таких дел и немного о терминологии. В груди растекалось тепло и чувство гордости за самого себя. Глаза уже закрывались и ушаркав к дивану, Виктор провалился в глубокий сон, едва прикрывшись старым пледом.
Выспался сегодня Брагин всего за пару часов. В 12:03 уже был в некогда общей душевой. Пена обрамляла хмурое лицо, а в опасной бритве было заменено лезвие.
Недельная щетина забивала старый сток раковины и от бритья приходилось отвлекаться, выковыривая пеньки волос пальцами и перекидывать в мусорное ведерко в котором давно поселилась плесень. Последний штрих и по румяным набритым щекам размазан лосьон, его дарил брат пару годов назад, вместе с пеной. Подарочный набор простоял в этой комнате долго, ожидая своей очереди или какого-то повода, и вот, настал его час. Возможно, срок годности и истек, но сейчас это мало волновало воспрянувшего духом писателя.
Все что прежде было отложено, сейчас имело значение. Потому, одеваясь, Виктор достал свитер, подарок жены, купленный заранее. Он все ещё помнил, как нашел его в антресоли шкафа через месяц с её ухода, в шуршашем упаковочном пакете с липучкой и бирками. Сидел он хорошо, пусть мужчина и сильно исхудал с той поры, плотный и крупной вязки с высокой горловиной, что прятала шею и немного колола подбородок, цвет только был странный. Грязно-бордовый, но блеклый и не кричащий, немного навевающий тоску. Вместо рабочей фуфайки надел пальто, подаренное родителями к свадьбе. Оно ютилось в старом шифоньере и надевалось только по праздникам и в лучшие времена.
— Ну точно снегирь какой-то. — буркнул мужчина, придирчиво осматривая себя в отражении трюмо.
Поправил меховую шапку и проверил деньги, что всегда складывал в большую металлическую банку от кофе и хранил на антресоли того же шифоньера. В карман были отложены несколько купюр, а жестянка возвращена на место.
Наконец, покидая свою обитель, он погладил кошку вредной Соседки на окне подъезда между третьим и вторым этажом.
Дверь подъезда легко распахнулась. Массивный и промерзший металл страшно громыхнул закрываясь, доводчик давно не работал. Снег с прошлой ночи ещё не был вытоптан или раскатан колесами машин, только за перекошенными воротами двора бывшего общежития начиналась жизнь и втоптанный снег.
Путь до ближайшего газетного киоска занимал больше двадцати минут и сейчас, в обеденное время, был засеян другими людьми. Мысли о рукописи все ещё скакали в голове, а взгляд цеплялся за прохожих. Молодые девушки, скрюченные старушки, юноши и мужчины, дамы бальзаковского возраста. Виктор примерял личину маньяка на каждого.
Подойдя к пешеходному переходу застал картину, как какая-то старушка отчитывала молодую девушку, что та, ориентируясь на сказанное, толкнула её плечом.
«Вот так заденешь бабусю в очереди в столовой, а она тебя и придушит.»
И все же, не вязался этот образ на такую бабулю, что продолжала вспоминать и Ленина, и Сталина, не слушая извинения девушки. Придушить скорее хотелось её. И точно.
Портится ли у людей характер вместе со старостью или в те же двадцать эта старушка была такой же обидчивой и неугомонной ? Вот нахамит тебе кто-то и точно захочется...
Светофор загорелся зеленым и поток из людей поспешил на другую сторону. Виктор и сам задел плечом кого-то из противоположного потока, пробурчал извинения и получил осуждающий взгляд от какого-то молодого парнишки.
— Смотреть куда идешь нужно.
Всегда ли люди были такими упрямыми, как голодные до обиды собаки? Бросались ли на других из-за ерунды?
И вот осенило. Брагин все силился придумать причину, повод или мотив, что искал его брат. Но нужен ли он ? Люди готовы грызться и бросаться на всех от какой-то своей болячки под сердцем. Может и права эта бабка, время сейчас не то. В документальных программах маньяки были гонимые или просто больные их действия диктовал голод и травля или голоса в голове. А сейчас? Бог его знает, что у людей в головах сейчас.
Ноги сами принесли его к киоску, пока мысли блуждали далеко от его приземленной цели.
— Мне тетрадочку, амбарную. Лучше две.
Из окошка на него зло воззрилась женщина преклонного возраста. Глубокие морщины стягивали уголки её напомаженных губ вниз, хотя, казалось, что они утянули за собой все её лицо. Мутно-голубые глаза, тоже ползли ли вниз, собирая под собой буфы из сероватой кожи.
— Эво как, а газетку взять не хотите?— проскрипела старуха, уползая в недра своей каморки, в поисках заказа. Не смотря на свой неприветливый вид, вести себя она старалась обходительно и учтиво.
— Нет, спасибо, не надобно, впрочем, давайте три и упаковку ручек, прозапас.
Женщина закивала и протянула запрошенный набор, как-то наискось протолкнув тетради в твердой обложке в форточку.
— С вас 102 рубля.
— Пожалуйста. — протянул Виктор купюру, старательно запихивая новокупленную канцелярию под пальто, скрывая от снега.
Лицо женщины тут же приобрело хищное выражение.
— Два рубля посмотрите !
— Нет у меня.
— Ну так возьмите ещё газетку, вот, с кроссвордами как раз на 8 рублей. — она уже толкала эту газетенку в окошко.
— Спасибо, не нужно...
Мутные голубые глаза блеснули яростью и прибрав газетку обратно в киоск, толкнула другую брошюрку про сад и огород. Потерпев поражение от очередного отказа, она наконец-то сдалась и начала отсчитывать мелочь где-то под прилавком. Получив свою сдачу, Брагин поспешил ретироваться от сокрущающейся над своим медным златом драконихи.
Уже пробираясь к дому, заприметил второй киоск. Вагончик с выпечкой манил его приятным светом посреди сугробов.
Пробравшись к соседнему двору, мужчина постучал в окошко, осматривая ассортимент.
— Слушаю вас.
— Мне, будьте любезны, орешки со сгущенкой с полкило, корзиночку и пирожки с картошкой, штучек пять.
Окошко тут же захлопнулось и внутри засуетились. Он мог видеть как девушка носится по разным концам вагончика, собирая его покупки .
— С вас 230 рублей. Пирожки погреть, может один? — окошко открылось и из него тянуло теплом. Только сейчас Виктор разглядел, что продавщица была ещё молоденькой девушкой, в ужасно старящем её фартуке, синем на манер бабушкиного халата с замочком. Волосы были спрятаны в шапочку - уголку.
— Ох, нет, спасибо.
Так же протянул купюру и опережая вопросы о мелочи, выгреб из кармана 30 рублей, добытые у канцелярской драконихи.
— Спасибо большое, вот ваша сдача.
Она так тепло улыбалась из этого окошка и что забыл этот ребенок в вагончике на морозе, ей бы институт заканчивать, а не булки старикам паковать. Быстро сунув руку в пакет с покупками, пока не захлопнулось окошко, Виктор вытащил коробочку с пирожным корзинкой и втолкнул в руки девушки.
— Вот, попей чай со сладким, а то работать тебе долго ещё, силы нужны.
И тут же ретировался, оставляя девушку в смущении. Он все равно не любил белковый крем, да и не был давно в таких кондитерских на колесах. Взял по старой памяти, что брал такую дочери. Вот пусть ребенку она и достанется.
Наконец, он вошел в свой подъезд. Тепло батарей и запах сырости встречали его на лестничной клетке. Подниматься не спешил, топчась у железной двери, что бы стряхнуть с ботинок снег. Облезлая кошка Соседки со второго, урчала около подъездного радиатора и даже не открыла глаз, посмотреть кто вторгся в её идиллию и запустил холодный воздух.
Виктор, пригрелся, отряхнулся и поспешил на свой этаж. Мимо второго он прошмыгнул, надеясь, что если старая карга и дома, она его не заметила. Снял пальто и остался в парадном свитере. Проскользнул к кухне на своем этаже и поставил чайник. Руки дрожали от нетерпения. Разложил на столе приобретенные тетради и ручки, замирая над ними как над каким-то сокровищем. Остановил свой выбор на зеленой тетради в мягкой лощеной обложке, остальные отложил в выдвижной ящик и наконец-то уселся.
Пивная пузатая кружка была заполнена чёрным чаем и от его поверхности клубился пар. Пакет с печеньем-орешками покоился рядом. Брагин проделал в нем дырочку, что бы доставать по одному и уже во всю жевал.
Писал обо всем, что рассказать успел брат. О сжавшимся в позу эмбриона тельце, белом лице с синими губами, о изморози на тугой русой косе и инее слепившим ресницы, о синих следах чьих-то цепких рук на такой же белой шее, выглядывавших из-за алого шарфа. Писал запойно, лишь иногда забористо прихлёбывая в новом глотке уже остывшего чая. Костяшки пальцев побелели, а кисть руки затекла. Уходить в графоманство Виктору не хотелось, а потому он сбавил темп, задумался.
Все о месте, о жертве, о снеге, но что же рассказать об убийце. Какой прок, какой мотив? Перевернув тетрадь другой стороной обложки к себе и снова подцепляя ее пальцем, он принялся рисовать план повествования на обратной стороне глянцевой корки.
Убил. А по что убил ? А какой был? А что забыл он сам на этом озере? Роковой ли случай или четкий план ?
Перечеркав картон стрелками и заметками, Виктор зажевал кончик ручки, нервно кусая синий мягкий пластик. Ничего не выходило, все что чего-то и стоило было выдумано не им, а выдумать самому не выходило. Жалость к себе и своей бесталанности стиснула морщинистое горло и осело в прокуренной трахее. Он почти ощущал это скользкое удушение, словно Черный Человек Есенина прокрался в его старую комнату и ехидно воззрился потешаясь потугам творца.
И верно. А нужно ли страху лицо ? Нужно ли ему имя? Липкий, черный, вездесущий. Пахнущий потными ладонями и прелой кожей, сладковато-удушливо, холодный, скользкий вездесущий. Наскоро зачеркнув все сделанные ранее заметки, снова перебросил тетрадь на другой бок, раскрывая и быстро смахивая уже исписанные страницы.
Брагин описал грусть безымянной девушки, тоску по чему-то почти такую же липкую, такую же скользкую, такую же, что и не заметила она как вместо тоски в мысли полезла тревога. Как всклокотала она в груди, пригретая и разорвавшаяся, увеличиваясь в размерах, точно кукурузное зерно в горячем масле, выросла до страха. Липкого, мерзкого, выпускающего свои гадкие щупы из ушей и носа, застилающего глаза. Как забилась девушка под дерево в темноте, поджимая ноги к груди, как дети от страха заползают под стол, доверчиво льнула спиной к старой коре, точно та могла укрыть ее от ужаса, который лез из нее самой. Как сомкнулись черные тяжелые руки перекрывая доступ воздуха. ОН не пришел туда случайно, не вышел из тени, не искал и не выслеживал. ОН был там всегда.
Поднявшись из-за стола мужчина довольно воззрился на плоды своих трудов: порядка 40 исписанных мелким почерком листов взбухли под обложкой. За окном забрезжил рассвет, отражаясь от снежных куч, задремавших на ветвях, как жирные белые коты.
Медленно он двинулся к своему дивану, улыбаясь первому солнцу и сметанным котам, чувство эйфории и гордости своим прорывом клокотало где-то внутри. Если бы сейчас вошел брат, он бы не признал Виктора, таким радостным тот не был и во времена, которые сам же считал счастливыми. Сухие губы кривила улыбка, а глаза поблескивали какой-то новой жизнью. Теплота триумфа, что еще недавно будоражила все мысли, так же быстро сморила, унося в забвенное небытие.
В рассветной тишине защебетали птицы, ворчливо лебезившие на морозность утра. Луч шкодливо скользнул по советскому лакированному паркету и замер у шифоньера. Дверца пронзительно скрипнула, резко распахнувшись. Пара лебезящих воробьев сорвалась с балкона, а Виктор резко сел, пытаясь нащупать очки на табурете рядом с диваном и мог лишь растерянно моргать, пытаясь разглядеть что же его разбудило.
"Что-то" грузно переставляя ноги вышло из платяного плена и двинулась в сторону мужчины. Страх липкий, приторный, тошнотворный пополз из ушей Брагина. Он сжался как девушка в выдуманном им черновике, стиснул в мозолистых пальцах покрывало, задергал ногами, забиваясь в угол и пытаясь раствориться в стене. Он бросил искать очки, бросил свое торжество, да он бы что угодно бросил лишь бы это терзание кончилось.
Пронзительный писк ворвался в лакричную и удушливую пелену ужаса.
Писатель собрался с силами и снова потянулся к табурету с очками откуда доносился звук. Нащупал старые кассио, что дарила еще жена, отключил будильник заведенный на 10:30 и ... проснулся. Сгорбился жадно глотая воздух и пытаясь умерить, вырывающееся из грудной клетки, сердце.
Сон. Просто паршивый кошмар, сам старый дурак себя закрутил, сам запугал и выдумал эту околесицу. Потерев глаза он поднялся и застегнул часы на запястье, пробубнил что-то сам на себя и решил, что безликий злодей уж больно дурная затея. Придется все переписывать. От такой идеи смердело дешевизной, цыганской мистикой и как его... Кингом. Взял его в печатном киоске что бы почитать по пути на дачу в электричке. "Бессонница", кажется так она и называлась.
Наспех ухватив с крючка пальто, натянул шапку, шмыгнул носом и нырнул в ботинки, торопливо запахиваясь и застегивая пуговицы. Ему было нужно посетить пруды, поговорить с братом, узнать больше. Нужно придумать из того что есть настоящего убийцу, хромого, хмурого, радостного, злобного, текстурного и живого. Заполнить пустой мешок характеристик, решить, вывести, выписать, вылепить и вытворить. Хлопнул дверью и засеменил по этажам.
С тихим скрипом в ожившей коммунальной комнате затворилась дверь шифоньера, вновь распугав жмущихся к оконным стеклам лебезящих птах.
Тень
Сбегая по пустующим пролетам лестничной клетки, Брагин четырхался и бранился своей впечатлительности. Взрослый мужик, а чуть не уделался от своих же фантазий. Привычная кошка дремала у батареи и только в темноте коридора к дверям подъезда он налетел на худую старуху, хозяйку пушистой нечисти.
— Прошу прощения !— отчеканил мужчина, придержав ее за плечи и бережно приподняв разменялся с ней местами. Старуха удивленно хлопала глазами, смотря вслед нерадивому соседу. Прежде они редко бранились, а чаще и не виделись вовсе. Проводив тяжелым взглядом мужчину, поманила рукой кошку и тенью скользнула в двери своей комнаты.
Пушистый хвост едва успел проскользнуть в щель, перед тем как тяжёлая створа закрылась, сливаясь с общей сиротливостью своей вспоротой обивкой с "вытекающей" из драного кожзама ватой.
Виктор торопился, проталкиваясь к трамвайной остановке, мимо разложившихся уличных торгашей. Расселись на оградке клумб, болтая между собой и поджимаясь друг к другу поближе, как воробьи на проводах прямо над ними. Разложили тряпье, устлали его никому не нужными сокровищами, рядом с которым теперь топтались сапоги и ботинки. На затёртых покрывалах кто-то выблевал содержимое старых антресолей и вылизанных углов балконов-хранилищ.
Уже стоя на остановке, притопывая в ожидании транспорта, Брагин оглянулся на них, всматриваясь в чьи-то ценности и не чувствовал былого раздражения. Прежде, когда доводилось пробираться между ожидающими прибытия транспорта и воробьиными торговками - одолевало раздражение, мол кому сдался этот мусор, да и тротуар весь почти заняли, ходи теперь по краешку, как честный человек, словно соглашаясь этим действием с ценностью предложенного хлама. Грузная женщина кондуктор так зыркнула на него за протянутую купюру, словно факт оплаты проезда не под расчет оскорблял лично её и всю её родню до седьмого колена. Ощущая себя мальчишкой, который явился домой с двойкой по тому самому предмету, поёжился, вжимаясь в спинку сидения, и буркнул, защищаясь.
— Без сдачи, спасибо, вот... за девушку с ребенком возьмите сразу.— лицо кондукторши ещё больше помрачнело, а намазанные красным тонкие губы презрительно скривились. Оскорбление ее рода, словно растеклось до десятого. От напрягшейся атмосферы отвлекла та самая девушка с ребенком, рассыпаясь скромной благодарностью и пихая в ладонь пару мелких мандаринов. Это отвлекло, Виктор перевел взгляд на протянутую руку и потеряв контакт оскорбленная барракуда с красной помадой поплыла вылавливать других вновь вошедших пассажиров. Шепнув кроткое спасибо и приняв пару мандаринок, сунул их в карман пальто и отвернулся к окну, провожая взглядом куда-то бегущих пешеходов.
Город, пусть и маленький, далеко не миллионник, все равно суетился человечьим муравейником даже в такую паршивую погоду. Самые отчаянные бежали по диагонали на дорожном перекрестке, смешно перепрыгивая через трамвайные рельсы, что дети играющие в игру где нельзя вставать на швы плиток.
На кресле за Брагиным точно так же любовался в окно трамвайного батискафа мальчонка лет 5, одним детским восторгом они оба смотрели на мир цветных гуппи-прохожих, что группами встречались им по пути, иногда, словно силясь, обогнать трамвай. Остановился лишь Виктор, годами не покидая родной район, а город бежал, клубился, болтал по телефону, ломал каблуки, катался на санках, смеялся и плакал. Город жил и дышал, злился, ругался, угощал мандаринами, помогал подняться распластавшимся на гололеде, пил чай из пластикового стакана у рынка, жевал пирожки с картошкой, выдыхал пар из теплого рта, пускал дым из тлеющего кэмела.
Дверь отварилась со скрипом, а тормоза неприятно дернули вагон. Глянув название остановки, мужчина поспешил протолкнуться к выходу, одергивая полы пальто, что норовили утянуть за собой хлынувшие в обе двери люди. Выскользнуть удалось, мимо промелькало столько лиц, вежливо пропускающих, недовольных, усталых и безразличных. Поймав на губах глуповатую улыбку, вернул серьёзное выражение лица и сунул руки в карманы, зябко дернув плечами. Ночной кошмар забылся, под грузом новых впечатлений, холодные мандарины почему-то грели. Почти в припрыжку, как смешные люди-гуппи, Брагин поспешил к прудам.
Лёд сковал каймой самый крупный из прудов, правее ютилась раскидистая, но голая зимняя береза. Нити ветвей не держали на себе комьев снега, шурша промерзшими прутами от каждого дуновения. Место под деревом было ограждено лентой, что едва держалась в криво подоткнутых в сугробы импровизированных колышках.
Свежих следов не было, а вытоптанность припорошенная снегом, все равно не давало картины. Брагин приметил лодочный домик с правого берега пруда, почти напротив березы. Да, если смотреть отсюда точно его видно. Но вид у него был заброшенный, казалось, что даже летние мелкие катамараны, совсем не ровня курортным пляжным, там не держали.
Хрустя снегом двинулся в сторону окосевшего сруба.
Внутри пахло сыро и плесенно. Иссушенный ветром снаружи, внутри лодочный домик был в разводах плесени и мхом, торчащим из щелей. Почему его вообще зовут домиком? Больше походил на большую автобусную остановку, где вместо асфальта и поребрика был огрызок берега и вода, шуршала холодом и льдинками.
Образ рисовался чётко. Тактический плащ рыбака-любителя с вязаной горловиной тёплого свитера, высокие сапоги, резиновые, подстегнутые поверх шуршащих штанов. Комплект. Тактический комплект. Из тех что стайками облепляют пруды по осени, когда солнце еще лижет рыжую листву, высушивая к зиме. Брагин нетерпеливо облизнул губы и достал блокнот, делая заметки и рисуя набросок. Нож. Охотничий. С резной ручкой из цельного дерева, зазубренным лезвием. Не резал, эту он не резал. Но напугал, загнал под березу, ослепляя отблеском луны с широкого лезвия.
— ЭЙ!— чей-то басистый голос заставил обернуться, пряча в карман блокнот, словно он таил что-то постыдное.
Со стороны придорожного ресторана двигался мужчина в иссиня-черной куртке и ружьем наперевес.
— Прошу прощения, не знал что территория охраняется.— несколько опешив Виктор поднял ладони, демонстрируя безоружность, но шага не сделал, ни от новоприбывшего мужичка, ни к нему.
— Так-то не охраняется, но ты пойдешь со мной. — пыхтя как взмыленный конь, мужичок с громким хрустом переступал по снегу, приближаясь к писателю.
— Могли бы вы объяснить причину ?
— Менты и объяснят.
— Мне кажется, что вы ошиблись.
— А то ж…— громко шмыгнув носом и утеревшись рукавом мужичок снял ружье с плеча.
— Давайте уже без этого, я и сам с вами пойду, сами убедитесь.
— Ты мне тут не выкай много, тоже мне интеллигент. — зайдя ему за спину сторож ткнул прикладом под лопатки, давая приказ двигаться. Плечи до этого сгорбленного мужичка расправились, словно он преисполнился, превознёсся и омылся от всего его тяготеющего к земле ранее.
«Вот же пропасть!» — раздосадовано думал Виктор, поправляя шапку утёкшую набекрень и вяло перебирая ногами по снежному покрову.
Говорить что-то ещё этому сторожу не хотелось, он пыжился и куксился распираемый чувством собственной важности и точно бы остался невосприимчив к вялым доводам логики.
Затолкав «нарушителя» в сторожку он наконец опустил ружье на небольшой столик с неразгаданными кроссвордами, бутербродными крошками и одинокой банкой от килек в томате, которую приспособили под пепельницу.
Весь этот вид навевал на Брагина тоску и оправдывал в его глазах всю резкость и хамоватость мужичка. Тот уже водрузил старый карикатурно красный стационарный телефон на столешницу и торопливо набирал номер 02. Что тот защебетал в трубку слушать было не интересно, а вот вид из единственного окошка бытовки, не выходящего на КПП привлёк внимание Виктора.
Из маленького окна, размером чуть больше привычной форточки было отлично видно лодочный домик, всю вереницу писательских шагов, что чернела на глади свежевыпавшего снега. Значит Брагин ошибался, пьяный, не пьяный, но сторож бы углядел хотя бы следы на снегу, сразу после того как заметил на обходе девочку, а не он, так кто-нибудь из оперов, ведь явно - сторожку осматривали. Понять это было не сложно по вывернутым стопкам газет, перепутанным обувным коробкам разбросанным на полу и нервозности, с которой его стремился изловить сам сторож.
Мужичок уже договорил по телефону и уселся за стол, засмолив какую-то ужасно вонючую сигарету. Виктор поморщился, но промолчал. Так они оба и сидели молча. Сторож курил нервно, уже третью подряд и неотрывно смотрел куда-то на подъездную. Казалось, что если Брагину сейчас взбрело в голову огреть его чем-нибудь по затылку, тот даже не обратил бы внимания.
Наконец-то на подъездной появился бобик из которого вышли двое, поправляя фуражки и перебраниваясь о чём-то своём.
— Ну, что у вас тут ещё, гражданин Чижиков ? — устало спросил знакомый Виктору голос.
Брагин поднял скучающий взгляд и растянул губы в неловком подобии улыбки. Милиционером, заглянувшим в сторожку был никто иной, как родной брат. Виктор смог лишь смущённо пожать плечами в ответ на его вопросительный взгляд. А тот самый "гражданин Чижиков", принялся в красках описывать с какой самоотверженностью, с боем, ему удалось задержать садиста-маньяка, который вернулся на место преступления. И что он знает, он точно знает, что маньяк это, маньяки всегда возвращаются, он в передачах видел.
По уставшему и тоскливому взгляду Паши писатель понимал, что тот и на секунду не принимал эти лепетания всерьёз. Чижиков же активно жестикулировал, повествуя о том, с каким трудом ему удалось скрутить, непременно оказывающего сопротивление, нарушителя. Правда, из всех свидетельств борьбы было лишь помятое лицо самого сторожа, и то, боролся он явно с бутылочкой чего-то крепкого.
— Пойдем, давай, сам всё расскажешь. — прерывая поток слов бдительного гражданина, окликнул его брат.
Спорить с ним писатель не стал и оставив один из презентованных мандаринов на пыльном столе, поспешил ретироваться из сторожки, игнорируя возмущённые возгласы мужичка.
В бобике было тепло, пыхтела старенькая печка, которой отогревался напарник Паши, по всей видимости решивший махнуть рукой на посещение вызова. Он тоже был знаком писателю, Вовка Сорокин, когда-то был одноклассником его брата и по совместительству лучшим другом с которым они и выбрали путь академии милиции, окончив девятый класс. Мужчины растолкались по небольшому салону, пожимая друг другу руки.
— Что там у этого Чижика ? Опять еноты ? А Витька откуда ?
— Да вот, Витьку он и выловил. Говорит он у нас дебошир и маньяк.
Брагин неловко молчал, потупив взгляд и зажав ладони между коленями. Запах дизеля стоял в салоне и чем-то напоминал запах в лодочном домике, хотя там не было никаких катеров и это совпадение несколько смутило писателя, но почему-то общее настроение правоохранителей не располагало к тому что бы делиться с ними догадками. Они оба рассмеялись обсуждая помешательство Чижикова.
— Так, а что ты-то там делал ? — Павел оглянулся на задние сидения, где отсиживался в молчании Брагин, почти полностью абстрагируясь от их беседы. И ему пришлось повторить вопрос, что бы привлечь его внимание.
— А? Да ты рассказал, любопытно стало глянуть.
— Ой, если бы на этом история и кончилась. — отозвался Вова, отвлекаясь от вождения и смеряя хмурым взглядом своего напарника.
— Да уж...бедная девочка.
— А что там ? — оживился писатель, почуяв едва уловимые сладковатые нотки вдохновения. Ему самому на секунду стало страшно от того восторга, что прозвучал в его голосе, на языке скользнула горечь вины за такое отношение к чужим горестям.
— Да я думаю, Чижиков её и убил, — сухо констатировал Вова, словно уточняя что-то крайне очевидное. Брагин вздрогнул. Запах дизеля стал казаться ему ещё более удушающим.
— Слушай, он конечно чумной, но тогда не вяжется второе убийство.
— А ты я гляжу, мечтаешь что бы у нас завёлся маньяк, а не просто пара перепойных дурачков.
Брагин отвернулся к окну, пытаясь скрыть смятение. За окном, в мутной дымке, тянулась бесконечная вереница фур, словно механические чудовища, поглощающие город. Маньяк – это всегда плохо. Но маньяк – это система. Значит, мы все пропустили что-то фундаментальное, не заметили как за пожирающей нас индустриализацией притаился хищник.
— Ты лучше скажи, как ты собираешься доказать причастность Чижикова? Одного твоего «чувствую» в суде будет маловато. — раздражённо проворчал Паша, тоже отворачиваясь к окну, демонстрируя, что разговор окончен.
Витя молчал, сверля взглядом отражение Вовы в грязном стекле. Он чувствовал, как тяжесть ответственности давит на плечи. И дело было не только в убийствах. Что-то еще висело в воздухе, что-то неуловимо зловещее, грозящее обрушиться на них всех. Горечь вины усилилась, смешиваясь с новым, острым чувством – страхом.
Вова припарковал машину у обочины, заглушил двигатель. Тишина оглушала после монотонного гула мотора.
— Послушай, Брагин, — медленно проговорил он, поворачиваясь к писателю.
— Не надо играть в детектива и искать смыслы в чужой трагедии. Это висяк, глухарь.
— Ты так говоришь, будто знаешь больше, чем показываешь, — тихо ответил Брагин, не отводя взгляда от дождя.
— Я знаю достаточно, чтобы понять: чем меньше ты знаешь, тем лучше спишь. Забудь об этом. Пиши свою книжку про любовь и бабочек.
— Боюсь, любовь и бабочки – это не моя тема. — Брагин усмехнулся, но в голосе не было веселья. Ему казалось, что они все – заложники одной большой, запутанной истории, где убийства – лишь вершина айсберга.
Павел неловко кашлянул, прерывая их перепалку и кивком головы указал на улицу. Только сейчас Виктор обратил внимание, что это не какая-то временная остановка. Они припарковались неподалёку от его корпуса общежития.
— Ну-с, спасибо, что вызволили, хорошего патруля. — вежливо откланялся Брагин, выбираясь с заднего сидения милицейской машины.
Ничего нового толком он сегодня не узнал, это сильно отразилось на его настроении, ноги его почти не отрывались от земли и разгоняли снег резкими шаркающими движениями. Подняв глаза он оглядел свое одинокое пристанище. У соседки на первом этаже горел свет : её небольшая комната и общая для этажа кухня. Свет горел в одиноких окошках подъезда, озаряя лестничные пролёты до пятого этажа. Всё это выглядело так жалко и тоскливо в окружении других, наверное, навсегда затухших окон.
Чувствуя себя песчинкой в огромном, безразличном мире, он вздохнул, выудил из кармана связку ключей и, словно повинуясь невидимой силе, двинулся к подъезду. Но что-то ещё привлекло его внимание, на последнем, пятом этаже в комнате самого Брагина горел свет и тёмный силуэт на фоне этого света, казалось проедал Виктора взглядом.
Несколько секунд Виктор просто стоял, не в силах отвести взгляд от окна. Силуэт не двигался, словно застыл в ожидании. Наконец, писатель моргнул, и видение исчезло. Свет в окне погас.
Словно очнувшись, мужчина быстро вошел в подъезд. Поднимаясь по лестнице, он старался не думать о Тени, но образ тёмного силуэта продолжал преследовать его. Каждый скрип ступенек казался зловещим, каждый шорох – угрожающим. Дойдя до своей двери, писатель дрожащими руками вставил ключ в замок. Войдя в квартиру, он первым делом задёрнул шторы на окнах. Ему казалось, что кто-то все ещё наблюдает за ним, даже сквозь стены.
Он ещё какое-то время пометался из стороны в сторону, осматривая каждый угол своей комнатки, в надежде найти следы чьего-то присутствия. Брагина не столько пугало то, что кто-то мог влезть в старое общежитие и даже как-то вскрыть его замок, сколько едкое и колющее чувство, что он сходит с ума.
Немного успокоившись, он нерешительно вышел в общую кухню что бы сделать чай. Привычка называть её общей осталась с ним, хотя теперь у него была полная монополия на все восемь газовых конфорок, переносить чувство что кто-то дышит ему в затылок там, казалось проще. В кухне было тихо и сумрачно, лишь свет из окна тускло освещал обшарпанные столы и плиты. Мужчина поставил чайник, ощущая, как тепло постепенно разливается по телу, вытесняя ледяной страх. Он внимательно осматривал кухню, ища хоть какие-то признаки чужого присутствия, но все было на своих местах.
Когда чайник закипел, Брагин сделал себе кружку крепкого чая, чувство тревоги немного отступило, но не исчезло полностью. Он знал, что ему нужно разобраться в происходящем, прежде чем это сведет его с ума.
Вернувшись в свою комнату, Виктор сел за стол и достал старую тетрадь. Он решил записывать всё, что с ним происходит, чтобы попытаться найти логическое объяснение своим ощущениям. Раз уж пока ему ничего не известно о новом деле - стоит продумать злодея, закрепить ещё свежие впечатления от встречи с Чижиковым и, от чего-то, ему казалось, что тень тоже имеет в этой истории смысл.
Он пролистал тетрадь, бегло, лесенкой, прочитывая уже написанное, оказалось, что во вчерашнем запале вдохновения он уже придумал и вторую сцену убийства, которая играла роль спускового крючка в охоте за опасным преступником. Во рту снова появилась горечь и он запил её чаем, почему-то ему стало искренне скорбно от выдуманной им расправе над такой же юной, что и первая жертва, девушкой.
Описание Тени никак не складывалось в четкий образ. Она была не то продолжением убийцы, не то самостоятельным зловещим существом. Игра воображения? Или что-то большее? Он отложил тетрадь, прикрыв глаза. Комната погрузилась в полумрак, сквозь щели в неплотно задернутых шторах пробивались редкие лучи заходящего солнца. В голове крутились обрывки фраз, лиц, ощущений.
Чижиков трусливый, подбухивающий сторож, каких тысячи только в их городке. Вовка с Пашкой, кажется вовсе не заинтересованы в том что бы разобраться, для них это очередной висяк, а для Вовки, который решил брать повышение и вовсе трагедия - от того он так и взъелся на Чижикова, нельзя ему сейчас висяк. Да и захотят ли они вообще копать глубже, чем позволяет их собственная лень и карьерные амбиции?
Брагин вернулся к своим записям перечитывая вторую сцену что-то смущало его в ней, что-то точно было не так. Так четко и точно описанная церквушка за городом, вчитываясь в слова он чувствовал себя прямиком под этими куполами, под укоризненными взглядами кем-то давно написанных святых и, казалось, даже чувствовал этот тошнотворно-сладковатый запах ладана.
Он перебирал в памяти возможные источники вдохновения: старые фотографии, картины, воспоминания из детства, когда бабушка таскала его по церквям. Ничего не подходило. Ощущение было другим, словно не он придумал эту сцену, а просто записал её, как диктант.
Мысль о диктанте показалась ему абсурдной, но она зацепилась в голове. А что, если? Что, если это не его воспоминание, а чье-то чужое, попавшее в его сознание неведомым путем? Бред, конечно. Но как тогда объяснить эту до дрожи реалистичную картину, этот въедливый запах ладана, от которого перехватывало горло? Скол на одной из фресок, паутина в углу у иконы?
Он перечитал написанное и похолодел. Теперь он знал, что именно не давало ему покоя. В сцене появился новый персонаж - тёмная тучная фигура, безликая и одиноко стоящая в углу молебеной и тихим шелестом повторяющая молитву девушки. Тьфу, так и правда рехнуться не долго и не мудрено, что ему тень сегодня мерещилась, он же сам её придумал и засунул в свою писанину. Со стороны писательства ход был отличный, Лафкрафтовский, неописуемый и неуловимый убийца, что может быть более нагнетающим и жутким ?
Устало отложив тетрадь Брагин решил сегодня не писать, раз уж так шалят нервы - стоило поберечь свою впечатлительность. Пульт быстро нашелся на письменном столе и с тихим щелчком разбудил старенький ламповый телевизор. Каналов на нём было мало, пара федеральных и один скромненький региональный, по которым каждые четыре часа крутили свежие сводки новостей, интервью локальных знаменитостей и море рекламы от крупных магазинов до ларьков с пирожками. Виктор редко смотрел его даже в самые тоскливые времена, но сейчас нужно было отвлечься, хорошенько разгрузить мозги и даже немного подтупеть хихикая над сюжетами какого-нибудь кривого зеркала.
Брагин машинально переключал каналы, пока не зацепился за какой-то старый фильм. Чёрно-белое изображение, наивные диалоги, гротескные гримасы актеров – всё это казалось до смешного устаревшим. Но именно эта архаичность и успокаивала. Виктор придвинул кресло поближе к телевизору, словно пытаясь физически проникнуть в этот мир прошлого. Забыв о тетради, о муках творчества, он просто смотрел. Смеялся над неуклюжими ухаживаниями главного героя и сочувствовал страданиям обманутой возлюбленной.
Рекламная пауза вернула его в реальность. На экране замелькали люди торопливо разыгрывающие сценки о выгодных вкладах и кредитах, такое беспардонное вторжение в киноленту раздражало, но Виктор терпеливо ждал когда эта какофония закончится. Громкая музыкальная перебивка объявляет о начале вечернего выпуска новостей. Мужчина и не обратил внимание, что на часах уже семь вечера. Неужели он так долго перебирал собственные записи?
Корреспондент вещал об утреннем происшествии, то самое тело о котором упоминал брат и его напарник. Сюжет был где-то загородом и продвигаясь по перелеску репортер тараторил какую-то пафосною желтушную подводку о том как опасно бывает жить в мире.
Виктор хватает ручку и блокнот в надежде сделать заметки, вдруг ему снова придётся столкнуться с идейным застоем. Но когда за спиной журналиста появляется небольшой храм, что-то внутри мужчины замирает.
Внутренний холодок пробегает по спине. Это не совпадение. Он никогда не верил в совпадения. Ручка, сжимаемая в руке, хрустит дешевым пластиком. Слова молодого корреспондента звучат как приговор. Подробности преступления до жути совпадают с его вымышленным сюжетом.
Что это – зловещее предзнаменование, безумная игра разума или он, сам того не осознавая, выпустил джинна из бутылки собственного воображения? Страх, липкий и поглощающий, сковывает движения. Руки нервно подрагивают, а на лбу проступает испарина. Он должен понять, как такое возможно. Нужно вернуться к тетради, перечитать каждую строчку, искать ключ к этой пугающей реальности.
Телевизор бормочет, но Виктор уже не слышит. Мужчина осторожно берет её, чувствуя, как пальцы немеют от страха. Листы шуршат, словно шепчут предостережения. Он начинает перечитывать. Каждая деталь, каждое описание – все отзывается эхом в сводках новостей. Имя жертвы, место преступления, даже орудие убийства – все идентично. С каждой прочитанной страницей ужас нарастает.
Нострадамус
Отчего-то всё это казалось ему до ужаса нелепым. Пугающим, но совершенно точно — нелепым.
Виктор откинул со лба прядь седых волос, приглаживая их ладонью, и невольно бросил взгляд на единственное зеркало на дверце старого шифоньера. Вот же, взрослый мужик, сгорбленный, хмурый, с проседью, а нюни развёл, как маленький.
Мало ли по миру ходит девочек с именем Маша? Умирают, конечно, в старых церквушках не все, но какова вероятность?
Виктор усмехнулся своему отражению. В зеркале на него смотрел уставший человек, повидавший многое, но никак не готовый к столкновению с чем-то необъяснимым. Он не верил в мистику, в призраков, в знамения. Он верил в факты, в доказательства, в рациональные объяснения. А тут — Маша в старой церкви, пророчество, видение. Тьфу.
Писать ему больше не хотелось, наверное, никогда, как и перечитывать эти нелепые заметки в потёртом блокноте. Спросить бы у кого, да не у кого.
Брат точно рассмеётся или, того хуже, — лично передаст в психиатрию, сославшись на то, что «Витёк, ну ты уже совсем в этой своей халупе сбрендил». Он часто порывался Виктора из этого общежития сселить, да хоть в старый бабулин дом, что теперь зарос дикой ежевикой и играл роль дачи для Петькиного семейства. Мол, свежий воздух, физический труд — ну, благодать для реабилитации хандрящего мужика.
Виктор отложил блокнот, достал из ящика стола початую бутылку коньяка. Глоток обжёг горло, немного успокоил нервы. Нужно отвлечься, забыть об этом кошмаре, вернуться к нормальной жизни. Но как? Как забыть?
Он сделал ещё один глоток. Завтра он поедет в церковь. Просто посмотрит, убедится, что всё это – игра воображения, болезненный вымысел. И тогда он сможет вернуться к себе, к своей прежней жизни, где не было места мистике и пророчествам.
Коньяк растекался теплом по венам, но кошмар не отступал. Он пытался убедить себя, что это лишь плод больного воображения, вызванного стрессом и усталостью. Но страх проникал глубже, разъедал уверенность, оставляя лишь липкое чувство обречённости.
Завтрашний поход в церковь – последняя надежда. Если там всё окажется в порядке, он сможет выдохнуть, вернуться к прежней жизни. Дописать книгу, написать бывшей жене. Да, обязательно написать ей. Но что, если нет? Что, если его опасения подтвердятся?
Виктор залпом допил коньяк и рухнул в кресло. Бессилие сковало его, лишило воли. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, но образы становились всё ярче, всё реальнее.
Он заснул, мучимый кошмарами, в надежде, что утро принесёт избавление.
Разбудил его настойчивый стук в дверь, казалось, что кто-то вот-вот вышибет её кулаком.Недовольно ворча, он просунул ноги в тапки и направился к двери. Стук не прекращался, нарастая с каждой секундой.
Заглянув в глазок, он увидел соседку. Откуда у старухи были силы так ломиться — чёрт его знает. Укутанная в старый, потрёпанный халат, она казалась ещё более хрупкой и выглядела взволнованно, нервно озираясь по сторонам.
Что-то внутри сжалось тугой пружиной, предчувствуя неладное.
– Чем могу помочь? – стоило Брагину приоткрыть дверь, как старуха юркнула внутрь, прежде чем он успел хоть что-то сообразить.
Говорить она не спешила, продолжая озираться по сторонам, словно выискивая что-то в его комнате. Взгляд ее цеплялся за потертые обои, за стопку книг на столе, за старый скрипучий стул. Наконец она остановила взгляд на нем, и Брагин невольно поежился под этим пронзительным взглядом.
– Ты ведь здесь живешь? – хрипло спросила она, словно сомневалась в очевидном. Брагин кивнул, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Что ей нужно? Почему она так себя ведет?
– Ну и что ты наделал?
– Что я наделал? – переспросил он, пытаясь уловить смысл ее слов.
В хриплом голосе женщины чувствовалось осуждение и какая-то тоска. Виктор поежился, отступая обратно в глубь комнаты, под её пронзительным укоряющим взглядом хотелось съежиться, спрятаться под верблюжье одеяло с головой. Ему казалось, что он вовсе видел её так близко впервые, пусть и соседствуют они не первое десятилетие. Крючковатый нос, топорные жесты, красные, нарумяненные искусственно впалые щеки. Старуха выглядела белой намарафеченной вороной в цветастом халате, и голос её, хриплый и резкий, напоминал Брагину карканье.
– Что сделал? Ой, дурак ты старый, ой, дурак.
– Позвольте, я совершенно не понимаю, чем я вам так не угодил.
Она обвела взглядом захламленную квартиру, будто оценивая масштаб катастрофы. Пыль на книжных полках, разбросанные носки, полупустая бутылка коньяка на столе. Наконец, она остановила взгляд на той самой тетради. Брагин проследил за её взглядом.
Тетрадь лежала небрежно, словно её случайно обронили. Раскрытая где-то на середине, она словно дразнила их, нетерпеливо подрагивая исписанными листами.
– Ничего особенного, – пробормотал он, пытаясь сделать безразличный вид. Но по её проницательному взгляду он понял, что попытка провалилась.
Она медленно подошла к столу и взяла тетрадь в руки, зашелестела что-то себе под нос, похрипывая словами с какими-то "гх" и "кх". Раскаркалась.
– Простите, но какого чёрта вы делаете?
– Не поминай того, кого не ждёшь, – яростно прохрипела старуха, оборачиваясь к нему и потряхивая над головой тетрадь.
Он шагнул ближе, пытаясь отнять замятые страницы, но старуха резко отдернула руку. Её глаза, раньше тусклые и безжизненные, сейчас горели недобрым огнем. В них плескалась какая-то древняя, забытая злоба. Брагин искренне не понимал, на что именно она злилась сейчас и какова была его вина в том, что теперь происходило.
Мужчина замер, пораженный её враждебностью. В этом маленьком, сгорбленном существе чувствовалась огромная, необузданная сила — сила, которую он не понимал, но ощущал в каждом покалывании на загривке, словно вокруг неё расползалось электричество.
– Что происходит? – он бессильно опустил руки, смиряясь с вторжением. Взгляд его был прикован к тетради, сжатой в её крючковатых пальцах с жёлтыми обломанными ногтями.
– Нет, нет, нет, ты всё ещё задаёшь неправильные вопросы.
Скрипнула дверца шифоньера, выпуская из своих недр пушистое чудовище. Серый, немного облезлый кот лениво потянулся, демонстрируя острые когти, и спрыгнул на пол, бесшумно подкравшись к женщине. Она даже не взглянула на него, продолжая сверлить писателя немигающим взглядом. В её глазах плескалось что-то древнее, пугающее и до жути враждебное.
– Ты думаешь, что владеешь ссловами? Что ты можешь плессти из них ссети, ловить в них души, ссоздавать ссвои ссобственные реальноссти? – прошипела соседка, и её голос, казалось, вибрировал в воздухе, обволакивая писателя, лишая его воли. – Ты вссего лишшь жалкий переписсчик.
Она подняла тетрадь над головой, и страницы зашелестели, словно крылья потревоженной птицы. Кот дернулся, потянувшись к шороху лапой, и раздражённо мяукнул. В янтарных глазах животного Брагину мерещилось осуждение, направленное на него. Словно он уже совсем того.
Женщина усмехнулась, обнажая желтоватые зубы, и резко захлопнула тетрадь. Писатель вздрогнул, словно от удара. Кот, казалось, одобрительно кивнул, продолжая сверлить Виктора немигающим взглядом. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старых часов на стене. Она протянула руку и коснулась его щеки ледяными пальцами.
– Не впусскай его больше. – старуха бросила тетрадь на стол и поспешила покинуть комнату.
В пару прыжков пушистый зверь забрался на плечо уходящей соседки, покачиваясь и недовольно виляя хвостом. Виктор остался стоять, словно громом поражённый, не в силах пошевелиться. Слова старухи эхом отдавались в голове, смешиваясь с тиканьем часов и пристальным взглядом кота. Он медленно поднял руку, коснулся щеки, где ещё ощущался ледяной след её пальцев. Обычная школьная тетрадь в клетку, исписанная мелким, скруглённым почерком. Что в ней такого, что так испугало старуху? И кто "он", которого нельзя впускать? Вопросы роились в голове, не давая покоя.
Внезапно в комнате стало ощутимо холоднее. Тиканье часов усилилось, словно отсчитывая последние секунды. Кот на плече старухи зашипел, выгнув спину дугой, и злобно посмотрел в сторону Виктора. Железная дверь за ней захлопнулась. Вот такое прощание.
Мужчина осторожно взял в руки тетрадь – что-то смущало, словно объём исписанных страниц стал больше. Вот: первое, второе, церквушка, полиция, лес, гаражи… стоп. Гаражи? Он перелистнул страницу назад: снова церковь, потом полиция. Нет, всё верно, хронология не нарушена. Но он этого не писал. Ни тогда, ни сейчас. Это как будто кто-то вклеил чужую страницу, но узнать свой почерк не составляло труда.
Липкий, парализующий страх сковал его, но противясь этому оцепенению, он осторожно перевернул страницу, вчитываясь в новые мелкие горошины букв.
Описание было до жути реалистичным. Запах машинного масла, полумрак, тусклый свет одинокой лампочки под потолком. Он будто снова стоял там, хотя никогда в жизни не бывал в подобном месте. Но откуда тогда эти детали?
С каждой новой страницей страх усиливался. Текст становился всё более тревожным, намеки – всё более зловещими. Он видел собственными глазами, видел, как крадётся за чьей-то тенью по закоулкам кооператива. Видел, как за поворотом обшарпанной стены мелькнул каскад русых волос.
Брагин вчитывался в переплетения слов, во рту пересохло, по спине пробежал холодок. Он прекрасно понимал, чем закончится это преследование. Знал, но готов был поклясться, что не писал.
Повествование приближалось к кульминации. Тень настигла свою жертву в самом темном углу гаражного кооператива. Описание убийства было настолько детальным и жестоким, что Виктора затошнило. Он никогда не описывал так, с таким упоением, таким педантизмом. Никогда не описывал жестокие сцены в принципе, не хотелось и не умелось ему так описывать. Он бросил рукопись на пол, не в силах больше читать.
Он сидел в кресле, пытаясь успокоиться. В голове роились мысли, вопросы оставались без ответов. Кто написал это? И почему все это так знакомо? О нём ли говорила старуха этим утром? Это был его текст?
Мужчина бросил беглый взгляд на рукопись, лежащую на полу. Бумага казалась отравленной, буквы – враждебными. Что-то внутри отчаянно нашептывало, что это не его работа. Не почерк, а скорее стиль, ритм, даже какая-то болезненная откровенность.
Из оцепенения писателя вывела трель потертой "Нокии", которую презентовал ему брат на прошлый Новый год. Мол, будем на связи с тобой. В серый обмылок с пиксельным зеленоватым экранчиком были вбиты все нужные номера, но Виктор всегда забывал им пользоваться, скорее даже боялся.я.
– Алло? – мозолистые пальцы нервно сжали телефон, поднося устройство к уху.
– Витёк, алло, слушай, ты как там? Вчера так нормально и не поговорили, слушай, я зайду сегодня?
Павел резко рапортовал своё предложение о встрече в трубку. За всем этим напором чувствовалось нескрываемое беспокойство, которое Виктор, несмотря на измотанность, сразу уловил. Вчерашний вечер оставил неприятный осадок, и Пашка, очевидно, нуждался в том, чтобы всё обсудить лично. Странным было только то, что он просил разрешения явиться в гости, не чужие всё же. Или он решил, что из-за склоки с Вовой как-то впал в немилость вместе с ним.
– Да, конечно.
– Ну, я тогда буду часам к пяти, – повеселев, отозвался Павел и сбросил звонок.
Брагина немного замутило, то ли от мясорубки утренних событий, то ли от пережитой нервной взбучки и поселившейся в его рутине необъяснимой чертовщины. Он невольно прикусил язык, вспомнив предостережение старухи – не поминать всуе кого попало. Потерев виски, прогоняя наваждение, мужчина спрятал початую бутылку в ящик стола. Не хватало еще, чтобы брат решил, будто Виктор вновь принялся за старое. Надо бы тут мало-мальский порядок навести. Типичный холостяцкий бардак, который он обычно игнорировал. Но сегодня беспорядок казался вопиющим, словно отражал хаос в его голове.
Вздохнув, Виктор принялся за дело. Собрал мусор, рассортировал бумаги, освободил стол от ненужных предметов. Движения были механическими, но постепенно приводили его в чувство. Мозг, перегруженный мыслями, понемногу разгружался, уступая место какому-то умиротворению.
Треклятая тетрадь была убрана в общую стопку с ещё не исписанными и теперь выглядела обычной, безвредной, почти пустой. Я собрал ручки и карандаши в гранёный и намытый стакан, протёр пыль, застелил диван покрывалом с какими-то геометрически-этническими узорами и собрал постельное. Обошёл свою комнатушку два на три метра: одёрнул шторы, скрывая балконную дверь, собрал грязные чайные кружки, подмёл пол старым веником и вытащил из-под старого шифоньера детский рисунок.
На рисунке неумелой рукой был изображен дом, солнце с глуповатой улыбкой и фигурки, отдаленно напоминающие людей. Один из человечков был обведен красным фломастером и густо замазан синим. Под рисунком дрожащей рукой было написано: "Папа".
Взгляд упал на отражение в мутном зеркале на дверце платяного шкафа. Бледное лицо, осунувшиеся щеки и запавшие глаза. Тёмные волосы с проседью, залысины, которые неловко прикрывала жидкая чёлка. Он смахнул её назад, приглаживая волосы привычным жестом. Пальцы короткие, отёкшие и морщинистые. Виктор больше походил на какого-то мультяшного злодея. Он больше не узнавал себя в этом изможденном человеке. Тень былого энтузиазма лишь изредка проскальзывала в потухшем взгляде. "Папа". Слово, утратившее всякий смысл. Он скомкал рисунок и бросил его в мусорное ведро.
Внезапно в дверь постучали. Брагин вздрогнул, словно его застали за чем-то непристойным. Кто это мог быть? Павел еще не должен был приехать. С опаской он подошел к двери и приоткрыл двери, выглядывая в полу-мрак, плохо освещавшегося единственным окошком в лестничном пролёте, общего коридора. На площадке никого не было.
Брагин нахмурился, готовый захлопнуть дверь, как вдруг заметил на полу у своего порога небольшой конверт. Белый, без каких-либо опознавательных знаков.
Сердце неприятно екнуло. Он подобрал конверт, внимательно его осмотрел и снова выглянул за дверь, пытаясь разглядеть или услышать признаки хоть чьего-то присутствия в темноте. Ни адреса, ни имени отправителя. Просто чистый белый конверт. Раздражение пересилило опасения. Мужчина закрыл дверь на замок и вернулся в комнату, держа конверт на вытянутой руке, словно тот мог его обжечь.
Вскрыв конверт, Брагин обнаружил внутри лишь один листок бумаги, сложенный вчетверо. Развернув его, он увидел короткую фразу, написанную печатными буквами: "Ты знаешь, что должен сделать."
Что это значит? Кто это прислал? И главное – что он должен сделать?
Мужчина начинал раздражаться. Эта таинственная загадочность, мрачная тайна больше не казалась ему забавной; он просто не понимал, за что и почему это что-то привязалось к нему. Годы аскетичного существования были прерваны, и больше всего мужчина мечтал только об одном — вернуться к своему тихому и скромному существованию.
Он стиснул зубы, пытаясь обуздать нарастающую злость. Кто бы ни был за этим всем, он явно перешел черту. Мужчина всегда ценил предсказуемость и рутину, в них он находил покой и умиротворение. А теперь все это было разрушено в одночасье.
Выяснит, что происходит, и вернет свою жизнь в прежнее русло. Больше не будет пассивным наблюдателем, станет охотником, и рано или поздно выследит того, кто посмел нарушить его покой.
В его руках есть все карты, он знает об убийстве, знает и понимает как отыскать что-то похожее на описанное место действий в городишке, который знает вдоль и поперёк с рождения. Осталось понять тайминги происходящего, сколько времени проходит с момента написания до момента происшествия. Да, это было несколько цинично, кто-то еще умрёт, пока он пытается разобраться, но осторожность... Осторожность была важнее всего.
Брагин не мог позволить себе допустить ошибку, спугнуть убийцу или, что еще хуже, стать следующей жертвой. Город хоть и был знаком до боли в зубах, но и он мог таить в себе темные углы, о которых он и не подозревал.
Мысли роились в голове, словно потревоженный улей, мельтешили и жалили прямо в мозг. В голове что-то кололо и жгло, кажется у него начиналась мигрень. Каждое слово из описания места преступления, каждая деталь, всплывшая в памяти, складывались в сложную мозаику. Нужно было найти связующее звено, нить, которая приведет к разгадке.
Визит Павла был как нельзя кстати, нужно было расспросить его, узнать, что он думает и есть ли у него какие-то догадки, почему же он согласен с тем, что это дело рук кого-то одного человека, если того, кто творит подобное, вовсе можно было считать человеком.
Время утекало сквозь пальцы, подгоняя и давя на плечи. Он понимал, что каждая минута промедления может стоить кому-то жизни. Но спешка в этом деле была недопустима. Нужно было действовать расчетливо и хладнокровно.
Откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался отстраниться от всей этой суеты. Ему нужно было увидеть картину целиком, окинуть взглядом все имеющиеся у него данные, чтобы наконец-то понять, что он упускает.
– Эй, ты тут чего? – Виктор вздрагивает оборачиваясь на голос, в условной прихожей топчется брат, сбивая остатки снега с берц на половую тряпку, накинутую на коврик.
– Я? Что? – растерянно моргает писатель, вырванный из собственных размышлений он теперь выглядит уязвимо.
Выпутавшись из своих измышлений, он только сейчас понимает, что запирал двери, точно запирал, после этого злополучного послания, как и тогда. Страх снова оплетает его липкими щупальцами, стискивает, сжимает, но резко одёргивается и прячется где-то под диваном, испуганной кошкой, трусливо поджимая хвост, от бодрого оклика Паши.
– А это что у тебя?
– А, да понятия не имею, старуха взбеленилась.
– А что старуха?
– Да приходила утром, бранилась, что я впустил кого-то, кот её из шкафа вылез, да и ушли они.
– О, так, может, она про своего пушистого и бранилась, запер у себя животину, а бабка и потеряла его, – вот так просто. Павел устало плюхнулся на диван, озаряя задумчивого писателя добродушной улыбкой.
И как Виктор сам не понял, ведь до одури очевидно: забежала к нему её скотинка, переночевала, видимо, где-то в свитерах, а бабка и потеряла свою хвостатую. А что ему? Выпивший Брагин точно не разглядывал, кто там мельтешит по полу, да и не сильно заботился прикрывать двери, вышаркивая на кухню или в уборную. Да и написал наверняка тоже сам. Ну выпил, ну вспомнил какую-то сцену из криминальных хроник, или вовсе… что, они поросят не резали у бабушки ещё в селе?
И сразу стало легче. Сразу задышалось глубже. На губах писателя расползлась облегчённая улыбка: тетрадь — просто тетрадь. Совпадения — просто совпадения, а может, и открыл в себе Брагин какие-то экстрасенсорные способности. Он помнил, как жена, уже давно, конечно, бывшая, притаскивала воду в баночках к телевизору, и какой-то странный мужичок с глубоким баритоном заряжал её на какой-то верный лад. Может, вот и Виктора как-то зацепило.
– Так, как ты тут?
– Да, спокойно. Пишется.
– Славно, знаешь, Витька, я правда рад, что ты наконец-то вернулся.
– Вернулся?
– Ну конечно, ты же совсем из жизни своей выпал, так и думал, ты тут сопьешься и я тебя забирать в морг по вызову приеду.
Брагин поморщился от такой неприглядной кончины, в голове скользнули воспоминания о соседском коте. Как-то он слышал, что эти пушистые не брезгуют объедать мягкие ткани даже у любимых хозяев.
– Не дождёшься, – хрипло посмеивается, отмахиваясь и сгоняя наваждение.
– Да ты Чижикова видал? Я уже правда был готов, что ты так же двинешься. Он снова вызывал сегодня, опять еноты. Вечно ему что-то мерещится, всё маньяка ловит. Вовка говорит, скоро окуня притащит, будем енотов уже понятыми брать.
Пашке весело, его искренне потешает разъезд по таким вызовам, конечно, всяко лучше, чем драки разнимать или на жмуриков смотреть. Но слова его жалят, словно над Виктором уже занесена рука с клеймом безумца, и худшее, что он может сделать – расправить плечи и уткнуться в него лопатками. Не стоит говорить брату о своих предсказательных записях. Ну, точно, записки сумасшедшего.
– Так вы что-то нашли?
– Да ни черта не нашли, две девки, обеих придушили. Да и ладно первая: ночь, лес – вопросов нет, но вторая в этой церквушке, помнишь, бабка тогда туда нас часто таскала, так вот, батюшка и ни сном ни духом. Мол, вышел – а там вот, пожалуйста. Вовка вон вообще, сначала на Чижа взъелся, теперь аж слюной брызжет, что это старик совсем в лесу своём сбрендил.
Брагин церковь помнил, теперь становилось и понятнее, почему она описана так знакомо, вот уж сила подсознания. Маленькая, закрытая церквушка, набожная бабуля исправно таскала их туда в покосившуюся, с заколоченными окнами – не жаловали тогда люди церковь.
– Ну как, совсем ничего? Может, и прав Вовка, совпадения? А девчонки-то местные?
– Куда там, приезжие, родню их найти тоже та ещё пропасть. Да не верю я в такие совпадения. За три дня две девочки, приезжие, придушены. Да нет таких совпадений, – голос Паши становится раздражённым, видимо, этот вопрос нередко мусолился им с Вовкой за эти дни, а может, и не только с Вовкой.
– Ну да, да, понимаю.
– Ну вот! – облегчение, с которым выдохнул брат, проникло и в писателя, расползаясь в груди умиротворением.
– А проезжих проверяли, ну, вдруг псих-то не местный?
– А ты молодец, Витёк, чёрт, да вот как же это я не подумал…
От упоминания хвостатого Виктора инстинктивно передёрнуло, но он быстро взял себя в руки. Нет тут никакой чертовщины, чай, бранится.
– Паш, да ладно тебе, чего уж там. Просто мысль в голову пришла. Проверьте, хуже не будет. Может, и зацепитесь за что.
Брат замолчал, слышно было только его частое дыхание. Видимо, обдумывал. Наконец, произнес:
– Ладно, Вить, спасибо. Попробую. А то мы тут все по своим норам зарылись, местных копаем. Может, и правда...
Разговор затянулся еще на полчаса. Паша делился деталями расследования, видимо, устав от непонимания коллег, он лопнул пузырём и растекался домыслами брату, единственному, кто верил и слушал. А писатель слушал, стараясь вникнуть и подкинуть хоть какую-нибудь полезную мысль.
"Нокия" Петьки загудела на виброзвонке, отчаянно трепыхаясь в кармане и побрякивая пряжкой форменного ремня.
– Вот же ж… да, слушаю. Да, ага, понял, буду. – что-то в лице его от этого звонка изменилось, а движения стали дёрганными. Он резко сорвался с места, поспешно одеваясь.
– Витёк, ты это, пора мне, служба зовёт, – торопливо мотает шарф и нахлобучивает шапку с милицейской бляхой, похлопывая себя по макушке, чтобы она села глубже.
Хлопок железной двери, и тишина, словно Пашка забрал с собой всё веселье, которое сам же и принёс. Брагин перевёл взгляд на настенные часы: 18:15.
Осталось дождаться новостной сводки что бы понять время.
Монисто
Двери электрички распахнулись, пропуская несколько человек. Железная гусеница глотала их на каждой новой станции — пёстрых, с ведёрками, лопатами, в цветастых шапках. Они затаскивали с собой белый порох, который оседал грязными потёками и лужами на полу. Пахло сыро и потно, и Виктор не мог не удивиться, сколько ещё человек решили выехать за черту обители мрачных хрущёвок. Он-то понадеялся, что избежит людности вагонов, если поедет не рано утром, как обычно делали все, кому спешилось за город.
Уже второй баянист играл что-то заунывное, промахиваясь по клавишам и фальшиво подпевая. Его собака бродила между рядами деревянных сидений, обнюхивая всех поглощённых вагоном уже по второму кругу. В очередной раз она замерла напротив Виктора, поджимая уши и хвост, бросила зашоренный взгляд и торопливо проскочила к соседним сиденьям. Дурная, однако.
Виктор отвернулся к окну, наблюдая, как за ним проплывает серое марево поселкового пейзажа. Голые деревья, унылые дачные поселки, занесенные снегом поля — всё это сливалось в однообразную картину серости, землистости и столбов истопленных печек. Хотелось закрыть глаза и проспать всю дорогу, но назойливое бренчание баяна не давало покоя, как и постукивание собачьих когтей по полу вагона.
Клац-клац.
Электричка дернулась, замедляя ход. За окном показалась платформа, забитая людьми. Шум и гам вот-вот ворвутся в железные бока, оживляя притихшие внутренности вагона. Стоило поспешить занять место у двери, чтобы не оказаться смытым потоком входящих обратно в самое нутро. Собака ощерилась, попятившись к своему хозяину, которого Виктор обошёл, протискиваясь в забаррикадированный чехлом от инструмента проход.
Улица встретила свежим морозцем, щеки, неприкрытые шарфом, щипало, а из носа потекло. От дверей электрички его быстро оттеснила такая же промерзшая толпа, протискивающаяся в узкие дверцы. За городом было заметно холоднее, и Брагин выругался про себя, представляя, каких усилий станет ему протопить глиняную мазанку. Оставалось уповать, что никто из местной ребятни не побил окна потехи ради. Село будто бы совсем не изменилось, мало кто жил здесь круглый год, а у тех, кто жил, финансы точно не располагали к какому-то капитальному ремонту. Выросли на старых участках несколько кирпичных трёхэтажных домов, спрятанные за коваными заборами с позолоченными воротами. Представить, у кого на такое хватило денег, писателю не хватало фантазии или зависти, чтобы думать о ком-то стереотипами обретения капитала в рассвет бандитизма.
В конце улицы, так и не видавшей дорожных покрытий, стоял домишко, в котором прошла большая часть его детства. Старательно выбеленный, с несмененными ставнями, которые ставила чуть ли не его прабабка. Глубоко втянул носом воздух: мороз, копоть редких печей.
Калитка жалобно скрипнула, пропуская его на заснеженный двор. Снег здесь лежал нетронутым, как будто двор не жаловала даже местная живность. Побелённые стены мазанки дышали старостью и покоем, словно укрывали его от суеты и тревог города. Он нашарил ключ под крыльцом, в давно знакомом месте, и провернул тяжёлый амбарный замок. Запах старого дерева, пыли и трав ударил в нос, смешиваясь с морозным воздухом.
Внутри было еще холоднее, чем на улице. Брагин зябко поежился, скидывая куртку и принимаясь за растопку печи. Сухие дрова занялись быстро, и вскоре по комнате разлилось приятное тепло. Он присел на покосившийся стул, наблюдая за пляшущими языками пламени. Вспомнились детские годы, бабушкины сказки у печки, запах свежеиспечённого хлеба. Каждый уголок этого дома хранил частичку его души.
Умиротворяющий треск разгорающейся печи быстро наполнил теплом небольшой домик, и Виктор смог наконец сбросить окоченевшее пальто. Сменной обуви не оказалось, зато взгляд зацепился за иконки, странным образом изгнанные из красного угла в заточение серванта. Подавив вспыхнувшее возмущение, Виктор извлек из плена самую крупную и старинную на вид – ту, что бабушка любила больше всего, – и вернул на законное место в угол.
Не успел он толком осмотреться, как в дверь постучали. На пороге стоял мужчина лет на десять старше Виктора, с седыми прядями в темных волосах и каким-то понурым, даже враждебным взглядом.
— Это кого тут нелёгкая принесла, а Пашка где? — нагло заглядывая куда-то за Брагина, уточнил мужчина.
— В городе Павел, а вы, собственно, кто?
— А ты тогда кто? Я Пашке говорил, нельзя дом этот продавать. Грех на душу брать.
Мужик тут же ощетинился, отступая обратно в проём, долго и придирчиво изучал Виктора взглядом. Виктор же тоже силился припомнить, кем был этот странный гость, возможно, сосед.
— Виктор, брат Павла. Простите, я правда не могу вас вспомнить.
Лицо мужика смягчилось, но настороженность не исчезла. Он вылез из проёма окончательно, вытирая руки о низ своего засаленного полушубка, который наверняка ещё Сталина застал лично.
— Виктор, значит… Ну надо же, как время летит. Я сосед, местный. Николай меня звать. Дым из трубы заметил, пришёл посмотреть. Да тебе-то тогда лет-то сколько было. Я бабке вашей по хозяйству помогал, лет десять у нас с тобой разница. Как матушка моя почила, ваша бабка меня и пригрела, а я уж, ну, чем мог, тем помогал. — вспоминая о бабушке, на его сухих губах мелькнула нежная улыбка, даже взгляд его потеплел от этих воспоминаний.
— Точно, Коля, надо же, не признал совсем.
— Ты меня в дом—то пригласишь? А то не гоже на пороге болтать, знаешь, примета дурная.
— А, да, конечно, чаю ?
— Или чего покрепче найдется? — Николай подмигнул, и в его глазах мелькнул озорной блеск.
Суетливо гость стряхнул снег со своих кирзачей и скинул полушубок на стул, казалось он вовсе не испытывал неловкости в присутствии почти забытого человека. Ловко отыскал чайник и водрузил его на чугунную плиту.
— Ну-с, а вода у тебя где ? Ну пойдём за снегом что ли.
Виктор от этих слов сжался, Николай смерил его строгим взглядом и цокнул языком, словно отчитывая нерадивого ребёнка. Закряхтел, выгребая из буфета какой-то сотейник и поспешил на улицу. В момент стало не уютно, о деревенской жизни Брагин позабыл многое, и сейчас чувствовал себя пятым колесом у двухколёсного велосипеда. Активно хозяйничающий в доме сосед - раздражал, словно в гости пожаловал именно Виктор, а не наоборот.
Но стоило отдать ему должное, чай оказался действительно неплох, а сахар вернул щекам писателя здоровый румянец после долгого и промозглого пути. Раздражение так же медленно отступало, выжженное горячим индийским листовым. Виктор сделал еще один глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и невольно залюбовался видом из окна.
Заснеженные ветви деревьев, словно хрустальные канделябры, сверкали в лучах заходящего солнца. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи, умиротворяла.
– Ну, так что ты, как оно в городе?
– Да не знаю, сам толком давно в него не выбирался.
– Эво как. Ну, ты всегда тихонький был, помню, бабка тебя чуть ли не хворостиной гоняла со всеми на реку.
– Прямо гоняла?
– А то ж, к ней люди придут, а ты всё под юбкой утёнком вьёшься.
Брагин нахмурился, напрягая память. Строгая бабушка, безусловно, была, но чтобы прямо гоняла… Да и своей такой яркой привязанности к почившей в себе мужчина не находил. Оставалось ощущение, что слушает он историю вовсе не о себе, а о каком-то другом Витьке, который цепляется за бабкину юбку и тупит взгляд в доски пола.
Но обрывки воспоминаний медленно начали оживать в седой голове. Не отчетливые картинки, а скорее, туманные ощущения. Запах свежескошенной травы, смешанный с запахом парного молока из крынки. Звук бабушкиного бормотания перед иконами обязательного, монотонного в тишине летнего вечера. И, да, юбка. Грубая, домотканая, пахнущая сушеными травами и солнцем.
И вот сейчас, слушая этот рассказ, он чувствовал, как к нему возвращается что-то потерянное, забытое, но важное. Что-то, что связывало его с прошлым, с его корнями, с той маленькой деревушкой, где прошло его детство. И этот «другой Витька», цепляющийся за бабкину юбку, становился все ближе и понятнее.
Но пугали этого Витьку не другие ребята, убегавшие плескаться на реку, не чьи-то злые шутки или возможность показаться кому-то дурачком. Пугали его люди, приходившие к бабушке. Они всегда казались Виктору горькими, с перекошенными от горя лицами, женщины почти всегда выли и плакали. Как ему было оставить бабушку с этими страшными, почти всегда злобными, людьми?
– Николай, а вы помните, зачем к ней люди-то ходили?
– Так, Витька, ты мне тут не выкай, почти родные же друг дружке. А так да, помню, конечно. С проблемами всегда тащились, на чём только можно было ехали, а бабка твоя сердобольная и выставить никого не спешила, да и не брала с них ничего толком. Так, по мелочи: клубки, нитки, конфеты вам с Пашкой, иногда. Да и другими продуктами.
Сосед громко отхлебнул свой чай, утёр рукавом старого свитера бородку, в его жестах и взгляде не чувствовалось скованности, словно делился он сейчас какой-то тайной. Брагин, может, много и не помнил, но подтекста не было… Николай довольно прямо говорил, что бабушка была чем-то вроде местной знахарки. Словно и не было в этом ничего странного, хотя, возможно, для деревенского мужичка, выросшего рядом со всем этим, оно казалось как минимум правдой.
– А почему ты мне об этом рассказываешь? – спросил Брагин, чувствуя, что Николай нарочно подводит его к чему-то. Для самого же писателя это казалось глумлением над покойной – так чернить память о ней. Набожная была женщина, сильная и честная, а тут – ну, Баба-Яга какая-то, не меньше.
Николай снова отхлебнул чай, на этот раз тише. Он молчал, глядя на Брагина взглядом, полным какой-то странной надежды.
– Пашка продать тут всё хочет. Да и бабки стыдится. А нельзя, понимаешь, нельзя. Она всё плохое, что на себя брала, от вас отваживала. Потревожат — оно вас найдёт.
Нет, это было слишком, слишком даже для Брагина, который готов был поверить в свои собственные способности к предсказанию. Всё гадкое, мерзкое, давящее и чёрное, что доводилось ему испытывать. Всё, что касалось мистики, всегда было таким — грязным и скабрезным. Писатель молчал, упрямо стиснув губы и старался выглядеть спокойно, хотя внутри всё кипело от возмущения.
– Понимаешь, она как громоотвод работала. Беды отводила. А теперь её нет, и Пашка всё продать хочет, как будто это просто дом старый. Нельзя этого делать, нельзя! – лицо Николая побагровело, он почти кричал, и в голосе слышался неподдельный страх.
– Хватит. Прошу вас… тебя, уходи по-доброму. Не хочу я бредни эти слушать. Уходи.
– В тебе тоже это есть, Витька, всегда было. Помяни моё слово, пожалеешь горько, коль меня не послушаешь.
Николай вздохнул, разочарованный тем, что его не понимали. Поставил чашку на стол и посмотрел Виктору прямо в глаза. В этом взгляде не было угрозы, скорее искреннее сочувствие, словно Брагина конвоировали на эшафот, и тот провожал его в последний путь. Накинул свой полушубок и вышел за дверь, осторожно притворив её за собой.
Брагин молчал, провожая странного гостя взглядом. Он не верил ни единому слову – всё в этом безумном рассказе заставляло его чувствовать себя некомфортно, словно какая-то тень проскользнула в комнату, принеся с собой холод и неясную тревогу.
В комнате повисла тишина, густая и давящая. Виктор не сразу смог отвести взгляд от двери, за которой скрылся Николай. "Бред", - твердил он себе, пытаясь заглушить нарастающее беспокойство. Но слова гостя, словно занозы, впились в сознание, отравляя его сомнениями. "Глупости все это", - пробормотал он, наливая щедрую порцию самогонки, припрятанную, видимо, Пашкой за печью, он заметил её ещё когда решил протопиться. Алкоголь должен был отогнать навязчивые мысли, вернуть ему уверенность в себе. Но даже крепкий напиток не смог до конца заглушить тревожный шепот, звучащий в его голове.
С огненной водой в его голову вернулись видения, по крайней мере, то, что Брагин принимал за них. Лес, морок, капли ледяного дождя и запах. Грязный подвальный запах, сырой, кислый, от которого начинает першить где-то в горле.
Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но оно лишь усиливалось. Запах становился острее, почти физически ощутимым, словно он действительно стоял там, чувствуя сырой холод кожей. В ушах звенело, и сквозь этот звон пробивались приглушенные голоса, шёпот, обрывки фраз, которые мужчина не мог разобрать.
Брагин схватился за виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Что это? Воспоминания? Фантазии? Или что-то еще, более зловещее? Сейчас, когда реальность расплывалась, а чувства обострялись до предела, он начинал сомневаться. Сомневаться в себе, происходящем, произошедшем.
Он чувствовал страх, липкий, парализующий страх, который сковывал его волю и не давал двигаться дальше. В голове была лишь каша из обрывков образов и ощущений. Мелькали чьи-то лица, искажённые, размазанные и выкрученные до неузнаваемости, чьи-то слова срывались в крик. Казалось, что кто-то просто поставил мир на перемотку, но кассету чем-то сильно пожевало. И он срывался, мельтешил, летел мимо Виктора, замершего посреди этого всего на паузе.
Сделав еще один глоток, он надеялся, что алкоголь поможет ему отвлечься, заглушить видения. Но вместо этого они стали еще ярче, еще реальнее. Кто были те люди, чьи голоса он слышал? Нужно было развеять этот морок, доказать себе, что всё это – плод его больного воображения.
В голове билась мысль: если это всего лишь галлюцинации, то почему они такие живые, такие насыщенные деталями, которые он не мог придумать? Почему он чувствует чужую боль, чужой страх, словно они – его собственные?
Писатель зажмурился, нервно дергая плечом, пытаясь сосредоточиться, отделить реальность от морока. Но стоило векам опуститься, как видения возвращались с новой силой. Теперь он видел не только лица и слышал крики, но и ощущал прикосновения, холод стали на коже, запах крови и страха. Это было не просто воображение, это было… проживание чужой жизни.
Сорвавшись с места, как спугнутый заяц, с решимостью в глазах он направился к двери. Натянув шапку, выбежал во двор и оторопел. Колиных следов не было под дверью. Может, Коля уже тоже ему мерещится?
Он заметался по двору, как зверь в клетке, высматривая хоть какую-то зацепку. Но на белоснежном покрове не было никаких следов, кроме его собственных. У Кольки нога больше, да и в сапогах он был.
Виктор, словно сам себе не веря, украдкой заглянул в окно кухни. Всё было на своих местах: две кружки, одна бутылка, один заварник. И мокрые следы, его мокрые следы, с рябым отпечатком подошвы на светлом половичке, связанном когда-то давно еще самой бабулей. Нет, не сбрендил, не сбрендил, но где же тогда Коля делся?
Что-то здесь было не так, что-то совершенно не поддавалось логике. Писатель выглянул за калитку. Улица была пустынна и безмолвна, даже скотина, разогнанная по дворам заботливыми хозяевами, молчала в своих хлевах. Улицу не освещали привычные городскому мужчине фонари, только редкие лампочки над дверьми обитаемых домишек разгоняли этот сумрак. Редкие снежинки лениво кружились в воздухе, словно насмехаясь над его беспокойством.
"Вот же выдумал, старый дурак, наслушался советов Паши и поехал в деревню. А теперь случись что, я и не узнаю, да и Пашка про меня забудет", – с досадой подумал Брагин, переминаясь с ноги на ногу. Опасливо озираясь на соседний покосившийся домик, который, как он помнил, и был домом Николая, мужчина трусливо шагнул обратно в тепло родного дома. Задвинул засов на двери и припёр черенком старой лопаты. Для верности.
Признаться самому себе, трусом он и был. Сбежал от дурацкой тетрадки, как всегда сбегал от воспоминаний в стены своей комнатки. Прятался и гнал свои мысли изо дня в день, может, годы запивания собственного горя так и отразились на нём. Слышал он или читал, что мозгу от такого туго.
В доме скрипело. Каждый звук казался подозрительным, каждое движение тени – зловещим. Старые половицы стонали под порывами ветра, проникавшего сквозь щели в старых деревянных рамах. В углах комнат клубилась пыль, в отсветах печного огня, напоминая странные силуэты. Казалось, что стены дома смотрят на него, храня в себе мрачные тайны. Чай остыл и его запах, ассоциирующийся с уютом, оседал по углам вместе с пылью.
Мужчина сидел на табурете сгорбившись, словно тень самого себя. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая пляшущие блики на его лицо, изборожденное морщинами и отпечатками усталости. Взгляд, обычно тусклый и рассеянный, сейчас был полон тревоги и какого-то детского ужаса.
А что, если дело совсем не в тетради? Не в самой истории? Старательно перебрав всё, что сумел найти в доме, всё, что подходило для письма: любые картонки, упаковки, карты, открытки, старые конверты, Виктор методично подбрасывал в пламя всё, на чём смог бы написать хоть букву, если вновь впадёт в беспамятство. Нельзя, нельзя было допустить что бы он снова писал историю. Историю, которая, казалось, проживала его, а не он её писал.
И вот теперь, когда дом почти опустел от всего, на чём можно было писать, страх никуда не ушел. Напротив, он сгустился, обволакивая Виктора, как липкая паутина. Что, если это не тетрадь, не бумага виноваты? Что, если источник этой жестокости – он сам? Его мысли, его память, его сознание? Если история пишет себя не на бумаге, а в нем самом?
Виктор поднял взгляд на тлеющие угольки, и в танце этого пламени он видел уже знакомые, искажённые лица. Слышал шипение плохо распознаваемых слов. Он помнил это ощущение; раньше он думал, что это вдохновение. Когда обрывки образов постепенно замедляются и в голове рождается настоящая кинолента, всё, что нужно — конспектировать. Образы постепенно начинали дополнять звуки, обрывки фраз, шумы улиц – прорывались, словно сквозь толщу воды, почти не попадая в реплики самих героев. Звуки.
Руки писателя дрогнули, он прижал обе ладони к ушам, закрываясь от внешних шумов и вслушиваясь в собственные, расползающиеся где-то в голове, на подкорке, обтекающие извилины и заполняющие ушные раковины теплом. Это было похоже на лихорадку, но без озноба. Просто всепоглощающее тепло, растворяющее границы между реальностью и галлюцинацией. Он знал, что сейчас начнется самое интересное.
Картины сменяли одна другую, ускоряясь, сплетаясь в сложный узор, повествующий о чем-то важном, но ускользающем. Руки отстранились от ушей и привычно потянулись в поисках блокнота, ручки, да чего угодно, что помогло бы это хоть немного упорядочить. Одёрнул себя, зажмурился, словно это поможет прогнать из головы образы и точнее расслышать звук.
Звуки усилились, превращаясь в какофонию голосов, стук колёс и скрип тормозов. Высокие звуки. Но поезда шумят басисто, грузно, стук колёс обычно напоминает глубокое кошачье урчание, а тормоза скрипят резко, издавая резкий взвизг. Он слышал такой стук сегодня в электричке.
Станция. Ему нужна была станция. И он слушал, слушал, подёргивая головой, словно оттягивая виниловую пластинку назад, чтобы снова услышать какую-то песню. Разобрал. Расслышал. И подорвался с места.
Первая электричка отсюда в 7:15. Нужно ехать на первой же, он успеет, наверняка успеет. На щеках мужчины проступил румянец, желваки были напряжены. В горле пересохло, и он судорожно сглотнул, ощущая, как ком застрял где-то посередине. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда казалась вечностью.
"В прошлый раз разрыв во времени был около 12 часов, а сейчас…" – Виктор пробежался взглядом по убранству небольшого домика. Он не смог вспомнить, чтобы часы вообще водились в бабушкином доме.
Рука скользнула в карман, нащупывая пластиковый кирпичик – телефон. Но экран не подавал никаких признаков жизни, даже попытки зажать кнопку включения не принесли успеха. С раздражением отшвырнул бесполезный обмылок и тот заполз куда-то под буфет, теряясь в паутине и темноте.
Ухватив черпак, Виктор выплеснул остатки воды в огонь и закрыл поддувало. Наскоро откинул старый черенок, подпиравший дверь, и выбежал на улицу. Дрожащими руками он не с первой попытки закрыл тяжёлый замок и выскочил за калитку. Время. Ему нужно хотя бы примерно узнать время.
Мужчина бросился к соседскому дому, остервенело начиная тарабанить в дверь Николая. Тишина. Ни света, ни дыма из печной трубы. "Вот же старый, наверняка сейчас сидит у кого-то и рассказывает последние новости под стопку самогона," – раздражённо пробормотал Брагин, пнув злополучную дверь.
Успеть. Всё, что сейчас важно, — это успеть.
Запахнув пальто плотнее, он двинулся в сторону станции. Улица, занесённая снегом, казалась ему замершей. Типовые домики, одинаковые заборы, казалось, даже трубы пыхтели в шахматном порядке, по какой-то странной своей логике. Темнота и безмолвие погасших окон словно сговорились, чтобы поглумиться над чужаком. Морочили и путали, казались бесконечным коридором, выйти из которого было невозможно.
Успеть. Успеть. Успеть.
В голове роились мысли, спутанные и тревожные, как стая испуганных птиц. Мужчина пытался от них отмахнуться, сосредоточиться на настоящем, но они упорно преследовали его, не давая покоя. На мгновение ему показалось, что он попал в другой мир, где нет места надежде и свету. Мир, где всё замерло.
На горизонте, словно маяк, показался лимонный, тёплый свет фонаря на остановке. Он возвышался над крышами и рощей, растекаясь тёплым желтком, прорывая дорогу в бесконечном коридоре. Брагин шагнул в его объятия, торопливо пробираясь между мелкими сугробами. Снег всё ещё лежал плотно, будто люди — да что люди, он сам не вытоптал его ещё вчера.
Брагин присел на край скамейки, устало опустив голову в руки. Ветер, казалось, шептал ему в уши что-то неразборчивое и зловещее. В горле пересохло, а во рту ощущался неприятный металлический привкус.
В кармане завибрировал телефон. Брагин неохотно достал его. На экране высветился незнакомый номер. Он долго смотрел на него, не решаясь ответить. Он знал, он помнил. Он выбросил свой телефон. Новый ничем не отличался от его прежнего, ну разве что работал.
Дрожащей рукой он выбросил трезвонивший обмылок обратно в темноту, подальше от тёплого света. Трель отдалилась, а затем и вовсе стихла, вероятно, утонув в сугробе. Раздражённо перетряхнул карманы, словно что-то ещё могло пробраться в его пальто против его воли. И не ошибся. Во внутреннем кармане нашлось старое бабушкино ожерелье. Медные монеты на нём уже пошли зеленоватой патиной, наверное, из-за этого запаха ему и мерещилось железо во рту. Его выкинуть он не спешил. Округлые, знакомые монетки — всегда хотелось отломить себе одну и схоронить под подушкой. Когда-то тёплые и яркие как солнце.
Рассветы зимой всегда поздние, но бежать Виктору больше было некуда. Странный звонок выбил из колеи окончательно, липким и всепоглощающим ужасом сковав мышцы и без того продрогшего тела. Выходить за пределы круга не хотелось: линия жёлтого фонарного света казалась ему стеной, непреодолимой для всего плохого, что только смело ему сегодня померещиться.
Теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что всё сложится так, как он задумал.
По ком звонит колокол
Рассвет занялся только на третьей остановке состава. Брагин смотрел на собственные пальцы, которые побагровели и припухли. Неприятный зуд щекотал под морщинистой кожей, свербел, к сожалению, не только в руках. Щипал, покусывая в такт приливам подступающей к глотке тревоге.
Сколько он просидел на той станции, писатель бы не ответил. Довольно быстро он уронил голову набок и задремал под тихие шорохи в снежной пустыне. Разбудил его скрип тормозов электрички, прорезавшийся сквозь дрёму, словно из вчерашнего видения. Жар вагона с каждой новой остановкой словно становился всё более удушающим.
Нужная станция встретилась быстро. Не так много остановок вдоль путей от деревни к городу были оснащены подобием магазинов. Ларёк, где сбывали исключительно домашнюю сдобу, был один. Он не мог перепутать. В обрывках вчерашнего видения он уловил тёплый, неуместный в ужасе происходящего, аромат свежего кефирного теста с тонкой ноткой прогорклости перегретого масла. Так пахло, когда бабушка жарила оладьи. Он бы в жизни этот запах не спутал.
Бабушка. Ладонь скользнула в карман, проверяя сохранность ожерелья. Монеты нагрелись от тепла тела и теперь жгли обмороженные пальцы.
Выбравшись из горячего брюха вагона, Виктор потянул носом. Кефирное тесто. Старое масло. И словно вагон действительно ожидал этого одобрения, двери за спиной писателя сомкнулись, и состав тронулся. От насыщенного аромата в желудке скрутило, а пересохший рот заполнила слюна.
— Прошу прощения… а почём у вас пирожки?
Пожилая женщина встрепенулась от его голоса, отложила газету, заёрзала на когда-то школьном стуле. Краска на нём потрескалась, обнажая множественные сколы предыдущих разноцветных слоёв.
— А с чем вам?
— С картошкой? — неуверенность в его голосе заставила женщину недовольно насупиться. Пусть подозрения на талант к ясновидению у Брагина и имелись, но видеть начинки сквозь тесто было выше его сил.
— С картошкой — шесть.
— Ну, давайте три, что ли.
Старушка оживилась, суетливо собирая в прозрачную целлофанку ещё горячие, маслянистые пирожки. От сдачи мужчина отказался, вручая ей две купюры по десять. Настойчиво отверг попытки впихнуть ему бесплатно ещё какую-нибудь пышку.
От этих препирательств что-то внутри начало оттаивать. Тревога, покалывающая онемевшие пальцы, отступила от тепла хрустящего теста. Развернув пакет, он вдохнул аромат выпечки, и мир словно обрел утраченную четкость. Первый пирожок он съел жадно, не замечая ни крошек, падающих на колени, ни пристального взгляда любопытной торговки. Горячая картофельная начинка обожгла язык, но это только добавило удовольствия.
Схоронив за пазухой оставшиеся, он двинулся в сторону зарослей лесополосы, чуть хмурясь в попытке восстановить в воспоминаниях более точное место. Он двинулся в противоположное миру, где есть место перешёптываниям ожидающих, теплу и аромату свежей выпечки. В свой, тревожный, в котором слова обладают силой, способной изменить реальность.
Заросли встретили его колкой негостеприимностью. Ветви цеплялись за одежду, норовя вырвать кусок шерсти из его старенького пальто, а под ногами хрустел сухой валежник, выдавая каждый шаг. Он продирался сквозь чащу, словно сквозь плотную завесу, отделяющую его от привычного мира. Здесь царили другие законы, и время, казалось, текло иначе.
Стая юрких воронов взметнулась с одного из деревьев, нарушая естественную тишину леса. Цель его путешествия оставалась туманной, скорее интуитивной, чем рациональной. Он просто знал, что должен быть здесь, в этом месте.
Он остановился у подножия огромного поваленного дерева, его корни, словно скрюченные пальцы, тянулись к небу. Мох покрывал кору толстым слоем, создавая мягкую зелёную подушку, окроплённую белым налётом зимы. Мужчина присел, чувствуя усталость в ногах, и закрыл глаза.
Валенки, казалось, были мокрыми насквозь, наледь оттаяла в вагоне и теперь неприятно впивалась в ступни. Он протолкнул обе ноги в толщу снега, чувствуя, как от этого становится теплее.
Внезапно порыв ветра пронесся сквозь кроны деревьев, словно шепот, доносящийся из глубины леса. Брагин открыл глаза и увидел, как на поляну выскочила маленькая косуля. Животное грациозно двигалось, абсолютно не обращая на него внимания. Косуля приблизилась к ручью, тихо журчащему неподалеку, и начала пить.
Виктор замер, боясь спугнуть это волшебное видение. В этот момент он почувствовал умиротворение, которого так давно не испытывал. И, несмотря на всю хрупкую сказочность этого момента, он казался ему естественным. Намного естественнее, чем то, что грозило тут произойти. Издалека в умиротворение чащи врывались обрывки разговоров ни о чем, которые вели голосистые женщины.
Косуля, утолив жажду, подняла голову и, казалось, посмотрела прямо на Виктора. В её глазах не было страха, лишь любопытство. Мгновение они смотрели друг на друга, разделенные лишь тонкой гранью между миром природы и миром людей. Затем косуля плавно развернулась и, сделав несколько грациозных прыжков, исчезла в лесной чаще.
Писатель снова потянул носом воздух, пропуская мороз глубже в лёгкие. Теперь он ощущал себя одиноким, словно зверь унёс с собой остатки реальности. Горластые тоже куда-то ушли, уехали, или над Виктором действительно сомкнулся какой-то незримый купол, отрезавший его от того знакомого мира.
Всё кругом замерло. Больше не было слышно хлопанья вороньих крыльев, ни скрипа старых тополей под ветром. Тишина давила на уши, создавая ощущение, что находишься в вакууме, где звук умирает, не успев родиться. Он огляделся и сделал несколько неуверенных шагов к тому месту, где ещё недавно журчал ручей. Не трещал под ногами снег, даже ветер, казалось, затаился, боясь нарушить эту звенящую тишину. Мужчина ощущал себя одиноким наблюдателем в театре абсурда, где декорации остались, а актеры исчезли.
Виктор поднял глаза к небу. Оно было низким, свинцовым, давящим на плечи. Он чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. Он не понимал, что происходит, но нутром ощущал – что-то не так. Что-то изменилось. Этот мир, который он знал, перестал быть прежним.
Тишина давила. Брагин сунул руку в карман, даже пакет, в котором остались тёплые пирожки, не издал и шороха. Раздражённый мужчина стиснул его — ничего. Ещё и ещё. Несколько попыток выбить, выдавить хоть какой-то звук. Перекус уже превратился в кашу, обжигавшее пальцы пюре начало остывать. Виктор замахнулся и брезгливо отшвырнул получившееся месиво. Замах вышел сильным, но недостаточно. Он мог поклясться, что пакет врезался в какое-то незримое препятствие, не пролетев и метров пятидесяти.
"Какого…" - произнести вслух так и не вышло. Виктор вцепился в собственное горло, чувствуя, как бьются под кожей жилы и движется гортань. Открывал и закрывал рот, точно рыба, выброшенная кем-то на берег. Пытался крикнуть, топнуть, пнуть ствол поваленного дерева. Ничего не получалось. Запыхался и выбился из сил, но так ничего и не добился.
Проверять эту незримую границу было страшно. Брагин не знал, чего боится больше: того, что какая-то сила оттолкнёт его за попытку покинуть этот купол, или ...
Мужчина присел на корточки, подбирая с земли сухую ветку. С опаской протянул её вперед, касаясь невидимой стены. Ничего. Ветка свободно прошла сквозь воздух. Виктор отшатнулся, отбросив её, словно она была ядовитой змеей.
Он попробовал еще раз. На этот раз взял камень, небольшой, но увесистый. Закрыл глаза, глубоко вдохнул и бросил его со всей силы. Камень, как и пакет с пирожками, не долетел до предполагаемой границы. Он словно уперся во что-то невидимое и с глухим стуком упал на землю. Лес казался безжизненным, скованным морозом и тишиной. Нужно было что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока он сойдет с ума. Но страх сковал его движения. Писатель медленно попятился назад, не сводя глаз с того места, где, по его ощущениям, находилась стена. Он чувствовал себя загнанным в клетку зверем, беспомощным и уязвимым.
Тишина сгущалась вокруг, словно живая, ощутимо давящая субстанция. Он чувствовал её присутствие кожей, как холодный, липкий пот. Забывшись, он потянулся за телефоном, но пальцы встретили только горячее ожерелье. Казалось, что медь раскалилась от чего-то большего, чем от его собственного тепла. Кожу опалило жаром, таким на ощупь были речные камни в его детстве, раскалившиеся под полуденным солнцем.
Звяк...
Звук двух столкнувшихся в кармане монет показался ему оглушительным в этой тишине.
С детским, безумным восторгом он рывком взметнул сжатое в руке ожерелье над головой и тряхнул, как погремушку.
Звяк-звяк-звяк!
Медь отвечала ему, выплескивая короткие, дерзкие ноты в утробную тишину. Он тряс ожерелье все яростнее, чувствуя, как в ладонь впиваются острые края монет. Злость? Отчаяние? Или глупая, детская надежда? Он не знал. Просто тряс, как сумасшедший шаман, выбивающий заклинание, изгоняя проклятие из упрямого духа. Из груди вырвался утробный хохот, и даже он сейчас не казался ему громче этого пронзительного перезвона.
Звуки. Звуки. Звуки.
Он ощущал себя безумцем, хохотал, почти подпрыгивая от какого-то детского восторга, словно всё сейчас имело смысл. Словно всё, что имело смысл, было сейчас.
И вдруг – свет. Слабый, дрожащий, словно уголёк, раздуваемый ветром. Он пробивался сквозь чёрные стволы деревьев, робко касаясь его лица. Сначала – отблеск на коже, потом – слабая полоска на земле. Свет рос, становился ярче, увереннее. Он стоял, ослеплённый светом, и смотрел, как от него, словно от маяка, разбегаются тени. И наконец, звук догнал свет. Мимо лесополосы пролетела электричка, озарила глазами-фарами сквозь нарывы древесной поросли и испарилась, забрав с собой свет из всего леса, оставив его в сумраке.
И эта темнота не казалась ему больше жуткой. Звуки казались приглушёнными, искажёнными, словно доносились из другого мира. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая панический ритм, грозясь вырваться наружу. Но мир не прекращал наполняться ими: чьим-то говором со стороны станции, отдаляющимся стуком колёс состава, криками воронов, журчанием ручья, хриплым, растерянным хохотом обезумевшего от осознания мужчины. Пальцы бессильно разжались, ожерелье упало в снег, звякнув в последний раз уже тише, почти неслышно.
Он жив. Он выбрался. Пока что.
Брагин присел на корточки, ощущая, как влажный снег пропитывает ткань брюк, но это не имело значения. Главное – он дышал, слышал и видел в этом слабом, едва зачавшемся сумраке. Поднял ожерелье и холод металла обжёг пальцы. Не такая уж и бессмысленная безделушка. Бережно переложил в боковой карман, решив, что такое лучше держать под рукой. Повинуясь, какому-то порыву - напоследок сжал его в кулаке, чувствуя, как острые края врезаются в кожу. Боль. Она была реальной. Она доказывала, что он не сошёл с ума, не растворился в той пучине мрака, которая готова была его поглотить.
Он побрёл к доносившимся голосам, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы, но не останавливаясь. С каждым шагом к станции, к свету, к людям, тьма отступала. Не исчезла полностью, нет. Она осталась где-то там, в глубине, готовая в любой момент вновь вырваться наружу. Но сейчас, в этот момент, он был сильнее. Он выжил. Отвёл беду, не сбылось его видение, не сбылось. Никто не погиб сегодня. И это было единственным, что имело значение.
Тёплое брюхо вагона изрыгнуло его, промокшего и продрогшего, минут через сорок на городской вокзал. Люди носились по платформе, словно муравьи, потревоженные палкой. Их лица, искажённые спешкой и заботами, мелькали в тусклом свете вокзальных фонарей. Он стоял, оглушённый гулом, запахом креозота и дешёвой еды, и чувствовал себя чужаком среди этого хаотичного движения. Живым мертвецом, случайно попавшим на бал этих вальсирующих в суете, словно какая-то часть откололась и осталась в том лесу.
Стиснув зубы, он направился к выходу с вокзала, погружаясь в серую, безликую толпу. Проталкивался сквозь кишку вокзального нутра: чужие чемоданы, объятия и поцелуи, крики и очереди к ларьку с шаурмой.
Дома было тихо. Быстрее, чем включить свет и раздеться, Виктор нащупал пульт и включил телевизор. Свет экрана медленно заполнил комнату, а складный рассказ диктора разбавил когда-то уютную тишину. Он скинул пальто, оставив его у двери большой шерстяной и мокрой кучей. На пол полетела остальная одежда, оставаясь по пути его следования. Наконец он смог завернуть своё продрогшее тело в тёплое шерстяное одеяло. Виктор уселся на продавленный диван, уставившись в экран. Диктор монотонно вещал о политических событиях, но слова скользили мимо, не находя отклика в его сознании. В голове пульсировала лишь одна мысль: он вернулся.
Звонок стационарного телефона заставил его вздрогнуть. На мгновение его сердце замерло, вспоминая тот странный ночной звонок. Этот звук казался каким-то инородным, словно эхо из прошлой жизни. Виктор не сразу сообразил, где находится аппарат, и какое-то время тупо смотрел на экран, пока диктор продолжал вещать о надвигающемся экономическом кризисе. Наконец, он нашарил пульт, выключил телевизор и, кутаясь в одеяло, поплелся в сторону небольшой полочки в своём подобие прихожей.
Аппарат надрывался, словно требуя немедленного ответа. Виктор поднял трубку.
– Да? – хрипло произнес он, чувствуя, как мороз пробегает по спине.
В трубке молчали. Виктор уже собирался повесить ее, но откашлявшись на том конце заговорили.
– Вить, ты куда делся? Опять в запоях? – взвинченный Павел кричал в трубку так сильно, что писателю пришлось отодвинуть её от уха.
–Что?
– Что ты мне "чтокаешь"? Я вчера приехал, а тебя нет, трубку не берёшь. Сам знаешь, что происходит, я уже думал…
– Нет, не в запое, да в деревню я ездил.
– А с телефоном что? Сел, что ли? Опять заряжать забыл?
– Да, сел. Забыл зарядку, – Виктор почувствовал, как напряжение отпускает его. Голос брата, пусть и взвинченный, вернул его в реальность, развеял морок наваждения.
– Ну ты... четыре дня его ищу, а он.
Брагин почувствовал как к горлу подступает ком, а сердце начало бешенно колотиться.
– Что ?
– Да что ты опять, своё "что"?
Он знал, он был уверен, что брат заходил к нему на днях, стоял перед ним, сидел, разговаривал. Сейчас бы проверить журнал звонков в телефоне, но тот остался где-то в деревне. Сглотнув, он попытался собраться с мыслями, прощупать происходящее и неуверенно произнёс:
– А приезжих проверили?
– А? Каких приезжих? – Павел казался искренне удивлённым, словно и не было их разговора.
Брагин прислонился спиной к стене и медленно сполз, оседая на пол. Голос его предательски дрогнул:
– Ну, мы же говорили, вроде.
– Вить, ты всё-таки пил, да?
Виктор невидяще уставился в потолок. В голове гудело, словно пчелиный рой устроил там зимовку. Пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки воспоминаний, он силился понять, что происходит. Разговор с братом… был ли он вообще? Может, это плод больного воображения, вызванного недосыпом и стрессом?
– Нет, я... приснилось наверное, перемёрз там.
Виктор покачал головой, стараясь прогнать туман, застилающий разум. Он прекрасно понимал, что выглядит не лучшим образом, и его слова кажутся бессвязными. Но внутренний голос кричал, что он не сходит с ума, что он действительно говорил с братом. И это было важно. Очень важно.
– Вить, послушай, может, тебе скорую вызвать? Ты какой-то странный. И несёшь чушь.
– Нет, всё хорошо, хорошо.
– Ну смотри мне, заеду завтра.
Гудки. Гудки — последний живой звук, что он может расслышать.
Виктор медленно опустил трубку на рычаг старого дискового телефона. Голова раскалывалась. В комнате стояла гулкая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды его ускользающей реальности. Он посмотрел на свои дрожащие руки, ощущая чужую, непонятную ему слабость.
Он точно тогда говорил с братом. Собрав последние силы, Виктор поднялся с пола и направился к стопкам своих тетрадей. Знал, что ответ где-то там, среди замятых страниц.
Что же он имел? Убийства, не написанные на листах, не происходят, но это утверждение казалось ему сомнительным. Он помнил купол, значит, что-то, несмотря на не вписанность, с местами убийства происходит. Спугнул ли он неведомое зло? Или, возможно, сам стал невольной заменой жертве, сумев вырваться из его когтей? С кем он вёл беседу в тот вечер? Кто приходил к нему? Или он пробыл в лесу дольше, чем думал?
"Я зайду" — вот оно, то, что смутило его ещё тогда. С чего Пашке просить разрешения? Сразу вспомнилась детская страшилка про козлиные ноги. Что же он тогда мог впустить и как давно что-то было не так с его телефоном?
Виктор принялся листать тетради, исписанные мелким, нервным почерком. Страницы пестрели зарисовками мрачных пейзажей, обрывками фраз, именами, перечеркнутыми с такой силой, что бумага местами была прорвана. Он искал хоть какую-то зацепку, любое упоминание о брате, о том телефонном звонке, о чувстве надвигающейся опасности, что преследовало его последние дни.
Ничего. Значит, видит он только убийства, но не проблески решений, не тропы, ведущие мимо этой зловещей бездны. Следовательно, опасность, исходящую от него, можно лишь смутно предполагать. Что ж, у страха глаза поистине огромны, быть может, всё не так уж и мрачно, как кажется.
Нет. Острая игла кольнула в самое сердце, тревожной дрожью расползаясь под лопатки и опускаясь вдоль позвоночника. Нет, недооценивать точно нельзя. Ужас снова сковал его мышцы, от одних воспоминаний о времени, проведённом в оцепенении, ему снова становилось не по себе. Он нервно поправил одеяло, словно пытаясь укрыться не только от холода, но и от наступающей тьмы, и торопливо включил телевизор, в надежде отвлечься от пугающей тишины.
Неважно, написаны слова или нет, он будет их видеть и помнить. Человек, что приходил к нему в дом, — не Паша. Место, в котором должна случиться беда, перестает быть обыденным, оно словно пропитано предчувствием грядущего несчастья, и если занять позицию жертвы, можно перенаправить удар судьбы. Но не может же он, подобно безумному пророку, носиться по всему краю, размахивая горстью медных монет, в попытке откупиться от неминуемого.
Ожерелье. Его спасло старое бабушкино ожерелье, но в чём его сила и откуда оно вообще взялось в его пальто? Поможет ли оно снова или плата с него уже взята ? Виктор силился вспомнить хоть один из её заговоров, хоть одну из молитв, что она шептала им с братом в макушки, когда думала, что они уже оба уснули. Но, покинув черту деревни - не мог вспомнить даже её лица, даже старой иконы, которую видел и переставлял вчера.
Воспоминание всплывало зыбко, словно из тумана: бабушка, бережно отламывающая монету от старинного ожерелья, нанизывающая ее на нить рядом с крестиком, шепча что-то тихое, напутственное. Тогда это казалось невинной детской игрой, чудаковатым обычаем вроде приседания на дорожку. Теперь же – последней соломинкой, за которую судорожно хватался утопающий в бездне кошмара.
И самому себе не мог признаться, что боялся узнать ответ. Боялся, что ожерелье – это не спасение.
Монеты пробуждали смутное, щемящее дежавю. Виктор понимал, что видел их где-то ещё. Точно видел. Такие же монеты были нанизаны на тонкие серьги-кольца в ушах его соседки. Быть может, он сможет узнать что-то у неё.
Но одна лишь мысль о беседе с соседкой рождала сосущий дискомфорт, граничащий с паникой. Она всегда казалась сотканной из отчуждения, словно наблюдала за ним сквозь тонкую пелену другого измерения. Её хриплый, почти вороний голос и пронзительный взгляд, заставляли его чувствовать себя незащищенным, словно его мысли были обнажены перед ней.
Телевизор гулко щёлкнул и затих. Комната погрузилась во тьму, даже в окнах соседних домов не горел свет. Тишина навалилась плотной, ощутимой массой. Сердце заколотилось быстрее, отчего-то воображение рисовало самые мрачные картины. Обычно, когда выключали свет, в квартире оставались какие-то отголоски жизни: тиканье часов, шум проезжающих машин, приглушенные голоса соседей. Сейчас же всё исчезло, будто мир разом выключил звук.
Рука дёрнулась, машинально ощупывая складки одеяла в поисках оберега. Но пальто, хранившее его в кармане было далеко и в этой оглушительной тишине комната теперь казалась ему бескрайней.
Он застыл, парализованный ужасом. Тьма, на время отступившая в самые потаенные уголки его души, вновь поднимала свою мерзкую голову, готовая поглотить его целиком. Инстинкт кричал – бежать, спрятаться, вычеркнуть из памяти все, что произошло. Но ноги будто приросли к полу. Не сейчас. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многое зависело от его следующего шага.
Резкий звук ворвался в звенящую пустоту, словно осколок стекла, разбивающий хрупкое безмолвие. В темноте зазвонил телефон.
Кукуш
И всё же соседка была далеко не обычным человеком. Старуха не повела даже бровью, когда мужчина постучался к ней в наспех натянутых рейтузах и, плотно кутаясь в одеяло. Ни его внешний вид, ни испуганный взгляд — ни один мускул не дрогнул на хмуром и усталом лице. Она лишь вежливо пропустила его в комнату, отступив назад и удерживая свечу в руках. Маленький огонёк тонкой восковой церковной свечки едва освещал её лицо, но для глаз, освоившихся в темноте, казался ярким и манящим, как полярная звезда, словно ведущий к чему-то верному.
Соседка молчала, лишь указала на старый, расшатанный стул. Комната была на удивление пуста, словно в ней никто и не жил, так, изредка приходил переночевать. Ничто в ней не говорило об обжитости, если не считать икон в углу и запаха ладана, въевшегося в стены. Старуха медленно подошла к нему, и свет свечи выхватил из тени её глаза. Они были глубокими и подёрнутыми белёсой патиной, она смотрела словно мимо него и одновременно в самое нутро.
Брагин поёжился от её пристального взгляда и присел на предложенный стул. Она не спрашивала его ни о чём, словно он не врывался к ней посреди ночи в чёрти-что одетый, словно не выглядел со стороны как загнанный хищником зверь, словно его покрасневшие от несдержанных слёз глаза не были заметны в блеклом и трепещущем свете свечи. Женщина не скажет ему ни слова, и это понимание снова подняло в нём волну страха. Ни за что не объяснит, что с ним происходит, хотя в её глазах он видит знание. Знание обо всём, что происходит, обо всём, что его преследует. Но она молчит, безразлично сжав морщинистые губы в тонкую полосу, смотрит отрешённо, словно ждёт чего-то.
Виктор прокашлялся, пытаясь хоть как-то нарушить гнетущую тишину. Голос сорвался, и он почувствовал, как предательская дрожь пробирает тело. Он потер ладони, пытаясь согреть заледеневшие пальцы, и снова посмотрел на старуху. Её взгляд не изменился, оставался таким же пронзительным и отстранённым.
– Помогите, – прошептал он, и слова эхом разнеслись по пустой комнате. Старуха моргнула, и Брагину показалось, что в её глазах промелькнула искра сочувствия. Она медленно подняла руку, коснулась его лба холодными, сухими пальцами. Мужчина вздрогнул, но не отстранился. Слова так и не сорвались с её губ, но что-то изменилось в его собственной голове, разум прояснялся, спутанность мыслей постепенно проходила.
– Вы знаете что это ? – высвободив руку из под одеяла он протянул к свету огонька монетное ожерелье. Взгляд старухи мигом прояснился, а на губах расцвела лукавая усмешка.
– Монисто.
– Мони...что ?
– Монисто, говорю. Украшение такое. Видишь, монетки на нитку нанизаны? В старину девки носили, чтоб замуж удачно выйти. Или чтоб от сглаза уберечься. А тебе-то оно зачем?
Брагин поморщился. Голова все еще гудела, но сквозь пелену боли пробивалась ясность.
– Бабкино, а зачем...не помню, – пробормотал он, стараясь сесть. Старуха, словно тень, приблизилась, помогая ему приподняться. –Что с ним не так?
– А с ним все так, да не совсем, – проскрипела старуха, ее глаза блеснули в полумраке. – Монисто оно непростое. Старинное. Давно таких не видела. Знаешь, старые вещи несут энергетику своих создателей или владельцев, в каждой из старых вещей хранится чья-то история.
Морщинистые когтистые пальцы огладили одну из монет, раскачивая и вызывая тихий перезвон. Она снова коснулась его лба, и Брагин почувствовал, как холод проникает в самую глубь его сознания. Образы мелькали перед глазами – лес, темная фигура, шепот на непонятном языке.
– Что ты делаешь? – прохрипел Брагин, пытаясь отстраниться. Но старуха держала крепко, цепко, как корень старого дерева, впившийся в землю.
– Молчи, милок, молчи. Нужно увидеть, что монисто это принесло. Не зря оно к тебе попало.
Голос старухи показался далёким, тепло ладони растворилась, оставляя медленно ускользающий тёплый след на его щеке. И темнота захлестнула его.
Сознание Брагина словно разделилось на тысячи осколков, каждый из которых нес обрывок воспоминания, чужого опыта.
Солнце, жидким золотом просачиваясь сквозь листву, выткало причудливые узоры на тропинке, когда из дома вихрем вырвалась девушка с угольно-черной косой. Юбка предательски зацепилась за корявый корень, но она, не замедляя бега, лишь оторвала клок ткани, оставив его немым свидетелем своей спешки. Впереди, словно манящий огонек, меж сосен мелькнула алая рубаха.
"Постой!" – кричала она, задыхаясь. Он не слушал, лишь наращивал темп, продираясь сквозь колючие заросли, как затравленный зверь, бегущий от неотвратимой погони.
Наконец, она настигла его у самого озера. Вода, чернильно-черная и неподвижная, словно заколдованное зеркало, отражала его испуганное, искаженное лицо. В этом зловещем отражении любимый казался ей казался чужим, потерянным.
"Прошу, уходи! Не приближайся!" – прохрипел он, пятясь к самой кромке воды. Глаза его метали безумные искры.
"Это не проклятие! Это… дар! Ты видишь их, ты слышишь их! Истории, что спят в земле, просыпаются, когда ты рядом!" – взмолилась она, протягивая к нему дрожащие руки.
Он покачал головой, стыдливо отводя взгляд покрасневших от слёз глаз.
"Они не отпускают меня, Матрёна! Шепчут, кричат, лица корчат… Сил больше нет терпеть эту пытку!"
"Я вырву тебя из этих когтей! Вместе мы разгоним мрак! Вспомни, как мы с тобой…"
Егор замер на мгновение, словно что-то вспоминая. Но миг просветления был недолгим – в глазах вновь заплясали тени, безумие вернулось, цепляясь за его душу.
"Я больше не могу. Прости," – прошептал он и рухнул в объятия озера.
Матрёна издала крик, полный боли и отчаяния, бросилась к темной воде, но было поздно. Егор исчез, поглощенный бездной. Егор ушел под воду, и лишь круги на поверхности напоминали о том, что здесь, на этой земле, жил человек – одаренный и проклятый одновременно. Она стояла на берегу, словно окаменев, чувствуя, как нерассказанные истории, навеки уходят на дно, в ледяную могилу темного озера.
– Кто… кто это? – с трудом выговорил он.
– Те, кто помнит старых богов, – прошептала соседка, ее голос звучал странно, удалённо, словно он всё еще пребывал в объятиях своего недавнего видения.
Холод отступил, оставив после себя лишь слабость и опустошение. Словно это он шагнул в то озеро, словно его поглотила эта непроглядная пучина, а теперь выплюнула. Пережевала и изрыгнула в удушливую от ладана комнатку, под пристальный, препарирующий нутро взгляд старухи.
– Давно ты род свой забыл? – с толикой осуждения спросила она. Голос её, глухой и хриплый, обволакивал, как густая дымка, наводил морок. Сухая и скрюченная артритом, она словно выпрямлялась, когда голос её набирал силу. Возвышалась над ним, презрительно холодно вглядываясь в самую душу, словно это не поволока бельма на её почти слепых глазах, а патина столетий, отпечаток истинного знания.
Он попытался сесть, но тело не слушалось, словно налитое свинцом. Голова гудела, в висках пульсировала тупая боль. Он ощущал себя марионеткой, чьи нити внезапно обрезали, оставив лежать бесформенной куклой на полу.
– Я… не понимаю, – прохрипел он, чувствуя, как пересохшее горло режет каждое слово. Воспоминания о недавнем видении смутно клубились в сознании, словно обрывки сновидений, ускользающие при пробуждении.
Старуха не ответила, продолжая сверлить его взглядом. Он чувствовал, как этот взгляд проникает сквозь кожу, в самое нутро, обнажая потаённые страхи и забытые воспоминания. Ему стало не по себе, захотелось отвернуться, спрятаться, но он не мог пошевелиться.
– Мир меняется, – наконец произнесла она, словно продолжая прерванный разговор. – Люди забывают. Но старые боги не дремлют. Они всегда ждут возвращения своих детей. И когда приходит время, они зовут. И звать всегда лучше по имени.
В её словах звучала такая уверенность, такая непреложная истина, что он невольно поверил ей. Страх отступил, уступая место странному, волнующему предчувствию. Что-то должно было произойти. Что-то важное. И он был частью этого.
– И что же… это древние боги… так? – произнес он, и в то же мгновение её лицо исказилось гримасой, словно от боли.
– Скажи мне Брагин, ты всегда был таким дураком ? Или правда забыл всё чему тебя учили ?
Он вздрогнул от резкости её слов. В её глазах плескалось разочарование, смешанное с чем-то вроде жалости. Он не понимал, что сделал не так.
– Не боги, Брагин, – прошипела она, словно стараясь сдержать раздражение. – Не примитивные идолы, которым нужны жертвоприношения и молитвы. Речь о силах, что спят в земле, в воде, в воздухе. О том, что древнее самих богов, что было до них и будет после.
Он молчал, потупив взгляд куда-то в стену за её спиной. В мороке её твёрдого и каркающего голоса старуха казалась величественно огромной, смотреть на неё сейчас было невыносимо. И словно сжалившись над его незнанием, она опустила ладонь и обернулась спиной, отворачивая своё полное гнева лицо.
– Ты же написал историю, ты позвал его и призвал к действию. Но дал ли ты ему имя?
Имени, конечно, не было. Откуда ж ему было знать имя того, кто начал этот кровавый путь, а знать имя великого недобога, о котором роптала старуха, – тем более.
– И что, если я отыщу его имя, смогу попросить так не делать? И этот ваш… бог меня послушает?
– Бог? Ты меня точно слушал? – Старуха обернулась, и в её глазах плескалось нечто, напоминающее жалость или презрение. Брагин не мог разобрать наверняка. – Речь не о том, чтобы просить. Речь о том, чтобы знать. Знать истинную природу того, что ты пробудил. Знать его слабости, его страхи. Использовать это знание, чтобы остановить его. Но ты не знаешь ничего. Ты просто играешь с огнем, не понимая, что можешь сгореть.
– Но как мне узнать? – пробормотал он, чувствуя себя окончательно раздавленным. – Как мне найти это имя, эту истинную природу?
Старуха вздохнула, звук был похож на шелест сухих листьев. Она помедлила, словно собираясь с мыслями, но всё же заговорила.
– Искать, дитя мое, – проскрипела старуха, ее глаза, казалось, провалились еще глубже в морщинистое лицо. – Искать не глазами, а сердцем. Имя не лежит на поверхности, оно спрятано глубоко внутри, как корень старого дерева. Но память твоя меня печалит. Возможно, если ты вспомнишь - ты сможешь.
Сейчас слова старухи казались ему полной бессмыслицей. Зябко кутаясь в одеяло, он перевёл взгляд к окну. Крупными хлопьями зима устилала землю, обеляя кем-то вытоптанные и выкатанные тропки-нити. Мир сейчас казался спокойным и гладким, как лист неисписанной бумаги, точно так же и хрустел свежий, не комкующийся снег. Дрожащий свет уличных фонарей стал спокойнее, в окнах соседних домов появились первые огни. И только сейчас он понял, что не видел в этой обители ни одной лампы. О чём он только думал, старуха-то и правда с приветом.
Он думал распарить ноги, мечтал об этом всё то время в лесу. Держался за мысль о горячем чае, но так и не притронулся ни к чему из этого. Сейчас ему бы ничего не стоило свалиться с ужасной хворью, но отчего-то он не чувствовал в себе привычной простудной слабости. А быть может, прямо сейчас мучался от страшного жара и потому не понимал толком ни слов старухи, потому так робел перед её грозными метаморфозами. Бред. Это всё просто очередной его бред.
Хлёсткая пощечина заставила его голову дёрнуться и широко раскрыть слипающиеся глаза. Злое лицо соседки вновь нависло над ним, взгляд её горел ненавистью, но всё так же был обращен куда-то в прострацию, словно смотрит она сквозь него и говорит вовсе не с ним. Под этим взглядом он поднялся с места, огибая уже не казавшуюся столь величественной старуху.
– В чём беда твоего таланта, Брагин? Имя есть у всего насущного, у тебя, у меня, у котов и собак, и даже дети дают имена своим игрушкам. Имя наделяет душой и формирует носителя. Даже смерти, чтобы кого-то найти, нужно его имя.
Он молчал, глядя на женщину, словно на диковинного зверя. Слова её звучали чуждо и пугающе, словно эхо из забытого кошмара. Не понимал, чего она хочет, что требует: придумать? Найти? Вспомнить? А как вообще вспомнить то, чего никогда не знал?
Она схватила его за руку, её пальцы были холодными и костлявыми, как у мертвеца. Боль пронзила его, словно удар молнии. Он закричал, но голос его затерялся в тишине комнаты. В глазах потемнело, и он рухнул на пол, словно подкошенный. Попытался вырваться из её захвата, подняться, но тело словно пригвоздили к полу. Страх сковал его, парализовал. Старуха надвигалась, её тень росла и поглощала его. Он чувствовал, как холод проникает в его кости, как что-то чужое и зловещее занимает его место.
Последнее, что он увидел, – это злое, презрительное лицо старухи, склонившееся над ним, словно хищная птица над добычей. А затем – лишь тьма.
Он очнулся в холодном поту, сердце бешено колотилось, словно птица в клетке, а во рту ощущалась мерзкая сухость. Мужчина лежал на своей кровати, укрытый старым верблюжьим одеялом. Комната была пуста, это была уже его комната, лишь слабый лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы. Рука болела, словно ее обожгли, но никаких следов не было. Он попытался встать, но ноги не слушались, словно налились свинцом. Голова гудела, мысли путались, словно клубок ниток. Что это было? Сон? Или что-то другое, более зловещее?
Подняться вышло с трудом, голова всё ещё кружилась и перед глазами метались чёрные мушки. Слабость ощущалась во всём теле. К собственной радости артритами он не страдал. Но сомнения грызли. Слишком яркими были воспоминания о её шепоте, слишком реальным казался запах трав, ладана и чего-то землистого, исходящий от нее. Нужно проверить.
Осторожно, опираясь на стену, мужчина добрался до зеркала. В тусклом отражении предстало бледное лицо с запавшими щеками и расширенными зрачками. Сфокусироваться на собственном лице у него выходило с трудом, где он оставил свои очки - оставалось загадкой. Вид был не лучше, чем самочувствие. Он коснулся пальцами виска, ощущая слабую пульсацию. Галлюцинация? Или что-то гораздо более…реальное?
Виктор, едва волоча ноги, добрался до шкафа, наспех натянул свитер и, забыв о приличиях, вырвался из квартиры. Дверь, словно приглашая, была не заперта. Он вошел.
Пусто.
Виктор огляделся. В полумраке комнаты угадывались очертания одиноко стоящего стула. В плену пыли и паутины покоилась икона, фикус в углу, листья которого давно поникли. Но что-то было не так. Насколько вообще что-то могло быть так с совершенно нежилой комнатой?
Виктор сделал шаг вперед, и половицы под его ногами жалобно скрипнули, словно вторя его собственному смятению. Запах затхлости и старого дерева ударил в нос, вызывая неприятные ощущения. Он провел рукой по пыльной поверхности подоконника, оставив отчетливый след. Здесь давно никто не убирался, и это ощущалось во всем: в плотном слое пыли на редкой мебели, в тусклом свете, проникающем сквозь грязные окна, в общей атмосфере запустения.
Внезапно его взгляд зацепился за клочок бумаги, валявшийся под стулом. Он так ярко выделялся на потемневшем полу, что ему не составило труда разглядеть его без очков. Виктор нагнулся и поднял его. Это была фотография.
Как же сейчас ему были нужны эти чёртовы очки! Зрение стало падать у него задолго до окончания школы, и, будучи не самым аккуратным ребенком, он разбил не одну пару. И хоть навык правильно щуриться, чтобы разобрать хоть что-то, был отлично освоен, но лица, далёкие от объектива камеры, оставались лишь туманными пятнами. Одно он мог сказать наверняка: на выцветшем снимке была молодая женщина, нежно прижимающая к себе младенца.
Виктор наклонился, пытаясь рассмотреть лица, но цвета расплывались перед глазами. Он снова ощутил пульсацию в висках, голова закружилась. Пришлось несколько раз с силой зажмуриться, прогоняя пелену с воспалённых глаз. И вот, наконец, ускользающий фокус вернулся, и взгляд его зацепился за потёртое изображение. Сердце мужчины болезненно сжалось.
Он узнал её. Это была она…
Что-то вертелось у него на языке, но никак не срывалась с подсушенных губ. Кажется, память действительно предала его. Он чувствовал себя жалким и беспомощным, словно подранок, пытающийся ползти с перебитыми лапами. Имя… Чёрт возьми, как можно было забыть имя жены и дочери?
Что вообще фотография его семьи могла делать в этом забытом богом месте? Комната показалась ему странной ещё вчера, но теперь Брагин осознал: это не просто часть её аскетичного быта. Здесь никто не жил, и, судя по всему, уже очень давно. Единственным живым напоминанием о старухе оставался лишь её бродячий кот. Усатый скиталец невозмутимо дремал в углу, даже не пытаясь найти место повыше или помягче, вопреки кошачьей натуре.
Он оглядел комнату с новым осознанием. Пыль, паутина, ветхость – все кричало о запустении. Но как фотография его семьи оказалась здесь? Кто эта старуха? Виктор схватился за голову, пытаясь собрать разрозненные фрагменты в единую картину. Память сопротивлялась, словно не желая возвращать его в прошлое. Фотографию он прихватил с собой, бережно спрятав в одном из брючных карманов.
Покидая комнату, он бросил последний жалостливый взгляд на тощего кота. Тот лениво приподнял голову и, хитро прищурившись, окинул гостя оценивающим взглядом. И тут Брагина осенила мысль – не самая блестящая, прямо скажем – поманить животное тихим "кис-кис". Пушистый увалень потянулся, зевнул во всю кошачью пасть и, склонив голову набок, долго и придирчиво изучал Виктора прищуренным взглядом. Когда мужчина повторил свой зов, кот раздражённо мяукнул и махнул облезлым хвостом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. В этот момент Брагин готов был поклясться, что в кошачьем взгляде отчётливо читалось: "Ты и правда такой идиот?".
Вздохнув, он бросил эту затею, не тащить же его к себе силой и поспешил покинуть комнату.В щель уже почти закрывшейся двери вдруг проскользнула чёрная тень, и кот, на удивление послушно, последовал за ним до самой двери пятого этажа.
Вид у животного был измождённый. Его угловатость казалась болезненной, а не породной. Но не то что бы писателю было чем его порадовать. И темне менее стоило попробовать. Они оба свернули на кухню, в поисках чего поживиться.
Брагин окинул взглядом свой почти пустой холодильник. Денег оставалось ровно на пачку дешевых сосисок и пару батонов хлеба – рацион, достойный скорее бездомного пса, чем горделивого писателя. А пенсия… Кто бы знал, какой день. Кот, крадущийся следом, будто бы чувствовал его стесненное положение. Он потерся о ногу писателя, издав тихое, просительное мяуканье. Он наклонился и почесал кота за ухом. Животное довольно замурлыкало, словно благодаря за маленькую ласку.
Решившись, он достал остатки сыра и яйцо. Мелко нарезав сыр и взбив яйцо, он перемешал их в небольшой пиале и опустил на пол, предлагая коту. Тот некоторое время с подозрением обнюхивал предложенное угощение, но голод взял свое. Он жадно набросился на еду, иногда недовольно ворча в своей кошачьей манере.
– Не ругайся, скоро купим тебе чего получше.
Сам же писатель ограничился чашкой крепкого, но безвкусного чая. Новые идеи не приходили, вдохновение покинуло его так же внезапно, как и настигло. Он чувствовал себя выжатым лимоном, не способным выдать ни строчки, ни мысли. И это не могло его не радовать. Другой бы на его месте счёл такой застой по меньшей мере трагедией. Но его "кризис" означал одно – пока никаких убийств и морозящих спину видений.
И только сейчас он понял, как же смертельно устал за последние дни. Откинулся на спинку старого стула, скрипучего, норовившего развалиться уже последние года два, но упрямо держащегося, и прикрыл глаза. В голове была приятная, звенящая пустота. Никаких навязчивых образов, никаких голосов жертв, молящих о пощаде. Только тишина. Долгожданная, выстраданная тишина. Он мог бы заснуть прямо здесь, сейчас, не вставая.
Он помнил, прекрасно помнил слова старухи. Но сейчас ему нужно было только одно – отдохнуть от кошмаров, которые преследовали его и вырывались на страницы его книг. Может быть, если ему повезет, хотя бы несколько часов он сможет побыть просто человеком, а не машиной по производству страха. И, словно вторя его мыслям, кот забрался на его колени, ласково топчась и пожамкивая лапками. Покрутился, улёгся и затарахтел, согревая ноги и живот.
Тепло кота было приятно, его мурлыканье убаюкивало. Писатель невольно улыбнулся. В этом была своя прелесть – в простых, обыденных вещах, в отсутствии драмы и напряжения. Он медленно погладил мягкую, пусть и грязную, шерстку, чувствуя, как кошачье тепло проникает в его тело, изгоняя остатки тревоги.
Поддавшись какому-то порыву, он достал из кармана старое фото, бережно поглаживая запечатленную на нём фигуру. Если его и подводила память, то Пашка-то должен помнить. Невозможно, чтобы в одночасье ослепли они все. Писатель вздохнул, откладывая фотографию на стол. Кошачье мурлыканье стало громче, словно кот чувствовал его тревогу. Он снова погладил животное, пытаясь успокоиться. Бесполезно. Вопросы роились в голове, не находя ответов. У него снова разнылась голова от попыток вглядываться в изображение без очков; их бы тоже стоило найти, купить, но, к сожалению, пока не представлялось возможным.
Мир без очков превращался в расплывчатую акварель, где лица людей теряли четкость, а буквы в книгах плясали, как мошки перед глазами. Но, несмотря на это, он продолжал упорно всматриваться в изображение, надеясь разглядеть хоть что-то важное в этом хаосе смазанных цветов. В конце концов, привычка работать без передышки, превозмогая дискомфорт, уже давно стала его дурной привычкой.
Он потёр переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль. Голову словно сдавливало обручем, напоминая о необходимости сделать перерыв. Но его не покидало чувство, что он вот-вот что-то упустит, какую-то важную деталь, скрытую в этом размытом изображении. И потому он упрямо продолжал.
В голове начали всплывать имена, любые, что он вообще в своей жизни слышал, но ни одно женское имя не откликалось узнаванием в расплывчатом образе бывшей супруги. Почему же он вообще был так уверен, что на фото непременно она? Всё было до прозаичного просто — он сам сделал это фото. В день выписки, под кустом больничной сирени в небольшом сквере перед родильным домом. Он помнил этот день, словно это было вчера. То, как гордо и счастливо было ему на душе, как принял этот маленький пеленальный конвертик из её рук, в котором дремало его главное сокровище. Помнил запах этой злополучной сирени и тонкий аромат лекарств, который сохранили на себе два его главных сокровища. Но он не помнил ни одного из их имён.
Было ли дело в том, как он душил в себе эту привязанность после её ухода, или причина крылась в чём-то совсем ином? Ему нужно было со всем разобраться, но сначала ему нужны очки.
Ничтоже сумняшеся
«Ничтоже сумняшеся» — «ничуть не сомневаясь», «нисколько не раздумывая». Обычно употребляется с шутливым или ироническим оттенком.
Горечь, казалось, въелась в его нутро вместе с крепким чаем и мрачными измышлениями. Сейчас, когда появилась нужда расставить всё по своим местам, не выходило ничего из-за этой горечи. Казалось, что она пропитала его и пробралась даже в самые приземлённые его мысли. Любая попытка сопоставить факты возвращала его в воспоминания, а воспоминания неизбежно вели к сожалениям, словно неловко обнаруженная фотография разбудила в нём все притаившиеся тревоги. Брагин никогда не считал себя сентиментальным, но сейчас его сердце почему-то предательски покалывало от воспоминаний, к которым тянулись любые попытки мыслить.
Он отставил недопитую чашку, горечь осталась на языке, словно наждачная бумага, напоминая о том, как легко все хорошее может обернуться разочарованием. Брагин встал, подошел к окну. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, размывая очертания города, словно вторя его собственному размытому состоянию. Он потер переносицу, пытаясь унять нарастающее напряжение. Нужно было сосредоточиться, выкинуть из головы все эти ненужные, тягостные воспоминания.
Брагин попытался абстрагироваться. Представить, что перед ним просто сложная головоломка. Что каждый факт – это отдельный фрагмент, который нужно правильно вставить на свое место. Что горечь – это просто неприятный привкус, который можно перебить чем-то другим. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним вновь возникал тот самый образ, и горечь возвращалась с новой силой.
Он понимал, что так дело не пойдет. Что если он не сможет справиться со своими чувствами, то никогда не сможет докопаться до истины. И тогда он принял решение. Решение, которое далось ему нелегко, но которое было необходимо. Он решил встретиться лицом к лицу со своим прошлым.
Но к его огромному удивлению оказалось, что и Павел, его младший брат, тоже не сохранил контакта с племянницей и её матерью. Это казалось странным, ведь ещё год назад он хвалился, что проездом в Подмосковье повидался с ними и что племяшка так выросла. Или это было два года назад. Так или иначе, как бы давно это ни было, сейчас Пашка говорил о них так, словно никогда больше не видел их с того дня, как они покинули квартиру Виктора. Надежда вспомнить хотя бы их имена или девичью фамилию растворилась в тяжёлом вздохе младшего брата, который тут же заговорил неловко, сам смутившись этим провалом в памяти.
Виктор почувствовал, как поднимается волна раздражения. Он понимал, что время летит, воспоминания тускнеют, но чтобы забыть имена близких родственников? Это казалось просто непростительным. Страшно было осознавать, что злился он вовсе не на брата, а на самого себя.
Нервно ковыряя кутикулу на пальцах, он держал трубку стационарного телефона плечом, чувствуя, как она начинает подрагивать от напряжения. На другом конце провода брат старался утешить его, лебезя в растерянно-извинительной интонации, словно утешал раскапризничавшегося ребенка, пытался смягчить удар, спросил о каких-нибудь общих знакомых, о чем-то, что могло бы послужить ниточкой к забытому прошлому. Знакомых у Виктора, как пить дать, не было, разве что когда-то знакомые жены, но если о них забыл и Пашка, значит, и остальные так же ничего не вспомнят. Станут лишь мяться, боясь смотреть в глаза, или спросят, отчего тот сам-то решил про всё вспомнить. Да и точно не станут жалеть его собственную память, не побрезгуют упрекнуть, как он сам смел такое позабыть.
Бросив трубку, он почувствовал себя окончательно потерянным в лабиринте ускользающей реальности. Это было похоже на то, как если бы кто-то методично стирал его прошлое, лишая его корней, связей, самой идентичности.
Он поднялся из кресла и подошел к окну, глядя на суетливый город за стеклом. Люди спешили по своим делам, погруженные в собственные заботы и воспоминания. А он? Что у него оставалось? Пенсия, пустая квартира, смутные образы давно ушедших дней. Даже фотографии, которым бы в пору бережно храниться в старых альбомах, казались чужими, запечатлевшими моменты из жизни кого-то другого, а не его.
Виктор опустился обратно в кресло, чувствуя себя стариком, которого время обокрало. Он зарылся пальцами в волосы, пытаясь ухватиться за хоть какую-то ниточку, зацепиться за ускользающее прошлое. Но все было тщетно. Оставалась только пустота, зияющая дыра в его памяти, и горькое осознание собственной уязвимости перед безжалостным временем.
Смахнув со стола тетради, он расставил несколько цветных кружек по углам стола, лишь мельком замечая ту самую тетрадь, что оказалась для него проклятой. Приступов письма не было уже три дня, и, даже несмотря на странные события в квартире соседки, чувство панического страха притупилось и осело, к нему медленно возвращалась привычная рассудительность. Когда появился глоток свежего воздуха для раздумий — он не мог упустить это.
Четыре кружки. Красная — какой-то подарочный набор кофейной марки, вероятно, оставшейся на кухне от былых соседей, была перемещена в центр, обозначая собой точку невозврата, с этого всё началось. Любой бы другой счёл такой точкой первое убийство, но Брагин, ощутив на себе самом неоднозначный флирт течения времени, находил логичным принять за неё его желание об этом убийстве писать. Говоря проще, почему-то сейчас казалось наиболее очевидным то, что не он начал писать о смерти из-за этого случая, а случай пришёл к нему потому, что он решился о нём писать.
Мужчина поднял ту самую тетрадь с пола, больше не испытывая перед ней страха, в конце концов, дело было не в самой тетради, и разместил её в центре, прижав красной кружкой.
Бело-синяя кружка опустилась на стол чуть правее — второе убийство. Его первое предсказание. Время перестало играть с ним и встало в линию, снова работая по мирским законам: написано — сделано. Виктор нахмурился, он так и не побывал на месте убийства, но не чувствовал от этого сожаления, так или иначе, вероятность того, что что-то окажется более ясным, чем в первом случае — была ничтожна. Он не дал Ему имени, не позволил совершить ошибок, а значит, найти Его не смог бы ни один ныне живущий, как можно найти фантазию, бесплотную даже для её автора?
Чуть ниже, рядом опустилась кружка с каким-то цветочком на боку. Третье убийство — для Виктора это всё ещё было самым болезненным событием. В тот раз он лишился контроля, не помнил, как писал, словно кто-то уже не просто подсказывал ему, о чём будут строчки, а упрямо вёл его руку над чистой бумагой. Могло ли так быть, что у бесплотной фантазии появилась воля? Если во втором случае события им описанные напоминали поверхностное толкование какого-то гадания, то в этот раз сцены переполняла ледяная жестокость, от которой даже ему самому становилось дурно. От детальности и применяемых в тексте сравнений веяло гордостью, словно человек, это рассказавший, хвалился тем, что стал участником этих событий. В себе таких чувств Брагин не находил, и это наводило на мысли.
Четвёртая кружка — маленькая кружечка для арабского кофе — выглядела почти комично рядом с остальными, расположившись в противоположной стороне стола. Убийство, которого не было. Этот случай подарил ему надежду на контроль. Он не писал слова, значит, отсрочил их неизбежность. Отсрочил, но не более — это он понимал довольно ясно. С местом, что явилось ему тогда, что-то было не так. И он, неоднократно прожевав случившееся в голове, не мог быть уверен, что "замена" жертвы собой — была решающим фактором. Слова не были написаны, не смогли попасть в его реальность, а значит, это тоже могло влиять на неотвратимость событий.
Вспоминая написанное, почти везде были или могли бы быть свидетели, но Виктор не знал ни о стороже Чижикове, ни о храмослужителе, даже не задумывался о ком-то, кто мог просто быть занят своим делом в гаражных кооперативах, а значит, оставил их безучастными. Оттого и не было ни одного свидетеля, и словно по волшебству даже бывшие рядом люди оставались глухи и слепы. Мог ли Брагин вмешаться? Заставить кого-то рядом открыть глаза и уши, почувствовать сердцем неладное?
Мужчина осторожно поставил большую пузатую пивную кружку, которую обычно использовал для чая, на нижнюю часть стола, прямо напротив первой – красной, донышком кверху. Пятый случай. Всё, о чём он мог думать – было необходимо проверить. Он тоже там будет и вмешается, снова нырнёт в этот безмолвный пузырь искривления правильного. Но ему придётся взять с собой гостей, убийство нужно остановить, и один он может не справиться или снова исказить события так, что лишь отсрочит его.
Писатель поднял с пола пустую тетрадь и открыл первую страницу. Устроившись в углу, он ещё раз осторожно оглядел расставленные им кружки, повторно пропуская через себя события, которые они могли означать. Когда его взгляд остановился на последней, он тяжело вздохнул и принялся что-то записывать. Внутри его грызло какое-то совестливое ощущение, от такой расчётливости становилось тошно, словно сейчас он пытался играть в господа Бога чужими жизнями. Но придумать иного способа хоть как-то разобраться в происходящем он не мог; в конце концов, чтобы ничего не испортить, ему придётся вписать и себя.
Кот внимательно наблюдал за ним, устроившись на шифоньере, почти полностью слившись с несколькими потёртыми меховыми шапками. Взгляд янтарных звериных глаз проявлял почти человеческое любопытство. Пушистый иногда чуть склонял голову, вторя действиям руки мужчины, не упуская из виду ручку, так старательно выписывающую слова. Это не было тревожным видением или приступом вдохновения, не было припадком ясновидения. Кот, немного брезгливо щурясь, наблюдал, как мужчина холодно и расчётливо писал чьё-то убийство.
Закончив, мужчина отложил тетрадь и ручку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старых настенных часов. Он поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и подошел к окну. За стеклом простирался унылый пейзаж: серые многоэтажки, тусклое небо и редкие прохожие, спешащие по своим делам. Ничто не выдавало грядущих событий. Мир оставался совершенно безучастным к вмешательству в его дела и от этого на душе мужчины становилось ещё паршивее.
Внезапно кот спрыгнул с шифоньера, грациозно приземлившись на пол. Если бы паркет не был таким скрипучим и старым, это могло бы выйти бесшумно. Он подошел к мужчине, потерся о его ноги, а затем, подняв хвост, встал на задние лапы, ткнувшись лбом куда-то под колено. Брагин вымученно улыбнулся, осторожно погладив своего гостя.
— Спасибо, что ты не осуждаешь меня.
В ответ кот недовольно мяукнул, отвернувшись и затрусив хвостом. Плавно ступая, он скрылся за приоткрытой входной дверью. И немного подумав, Виктор решился пойти за ним. Выйдя в общий коридор он неспешно и безмолвно двигался за своим проводником. Кот, напротив, был напряжен и беспокоен, то и дело оглядываясь по сторонам.
Подъезд встретил его полумраком и запахом сырости, смешанным с ароматом чьей-то вчерашней жареной рыбы. Кот уверенно шел вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, будто чувствовал некую неотложность. Брагин старался не отставать, перебирая ногами по шершавым бетонным плитам.
Наконец, они вышли на улицу. Кот, словно почуяв что-то, остановился у подъезда и, повернувшись к Виктору, пристально посмотрел ему в глаза. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто кошачье любопытство. Брагин замер, ощущая на себе этот пронзительный взгляд. Ему показалось, что кот пытается что-то сказать, предостеречь. Он присел на корточки, протянув руку, но кот лишь повел ушами, не подпуская его ближе. Снова громко мяукнув тут же ринулся в сторону соседних дворов. Немного обеспокоенно мужчина оглянулся на окна своего дома, вспоминая, что не запер за собой двери, но немного помявшись решительно последовал за пушистым проводником.
Готовый, казалось бы, уже ко всему, писатель щурился, пытаясь разглядеть питомца, сливающегося с серым асфальтом. В голове роилось множество мыслей, что кот разыщет свою хозяйку, приведёт его в какие-то дебри, поможет найти подсказки, да куда там, Брагин даже допускал уже в своих мыслях, что тот встанет на две лапы и заговорит, – с чем чёрт не шутит.
Но, к своему удивлению, он заметил движение и знакомое хриплое мяу рядом с лестницей небольшого магазинчика. Такие часто бывали у них в округе: часть первого этажа хрущёвки переделывалась под небольшой "всё-что-могло-кончиться" магазин. В таких всегда была бытовая химия, бритвы, масло, сода, алкоголь и прочие товары, идти за которыми так или иначе было нужно, и сподручнее было бы идти сюда. Виктор ходил в такие редко, хотя бы потому, что еда там зачастую была в узком ассортименте да и с не самой приятной наценкой.
Махнув хвостом, кот пристроился у железных ступенек, что вели в магазин. Что-то блёкло-жёлтое было оставлено рядом с ними, и, чуть приглядевшись, мужчина понял, что кто-то, по всей видимости, оставлял какие-то объедки для бродячих кошек в лоточке из-под курицы. Кот упрямо вгрызался зубами во что-то уже промёрзшее, прожёвывая помои с особенным снежным хрустом. Сердце Брагина сжалось, и, неловко похлопав себя по карманам, он нащупал в брюках замятую купюру.
Он решительно направился в магазин, намереваясь купить коту что-нибудь съедобное. Внутри пахло затхлостью, стиральным порошком и дешевой колбасой. Продавец, скучающая женщина средних лет с начесом и потухшим взглядом, лениво перебирала что-то за торговой стойкой, вперив туда взгляд и игнорируя вошедшего, скорее всего, она от скуки разгадывала кроссворды. Брагин быстро оглядел полки. Консервы для кошек здесь не водились, такое удавалось найти только в больших магазинах, порой простые домашние так же питались объедками, хотя по телевизору рекламы о кормах было много, зато имелись сосиски в вакуумной упаковке и какие-то странные паштеты. Выбор был невелик, но и привередничать не приходилось.
Зрение не давало ему разглядеть цену, выбитую на мелких зеленых ценниках, но, рассудив, что сосиски - удовольствие явно не дешевое, он обратился к работнице с вопросом:
– Уважаемая, подскажите, пожалуйста, цену этой баночки паштета?
Женщина подняла на него немного растерянный и недовольный взгляд, ее тонкие, прорисованные косметическим карандашом брови, нахмурились.
– Вообще-то у меня перерыв, – буркнула продавщица, едва оторвавшись от своего занятия.
Проглотив внутреннее возмущение, Виктор обвёл взглядом торговую стойку и не увидел никаких объявлений о перерыве. Нервно оглянувшись на входную дверь, он вспомнил, что предупреждений не было и на ней.
– Извините, мне только паштет, – ответил Брагин, стараясь не обращать внимания на её недовольство. Та лишь глубоко вздохнула и, цокнув языком, лениво потянулась к банкам на полке.
– Есть по пятнадцать, есть по восемь, вам какой?
– Давайте по восемь, пару баночек.
От ответа брови продавщицы дёрнулись. Она в целом не скрывала эмоций, и они были так ярко выведены на бледном лице, что даже без очков мужчина мог это заметить. Расплатившись, он вышел на улицу. Кот, заметив его, оторвался от объедков и уставился на него своими пронзительными желтыми глазами. В этот момент он почувствовал нечто большее, чем просто жалость. В этом оставленном хозяйкой коте он увидел отражение какой-то собственной потерянности и одиночества.
Писатель кивнул, мол: "Пойдём уже", и направился в сторону дома неспешным шагом. Немного понаблюдав за ним, кот покосился на лоток с объедками и снова на Брагина, прицениваясь. Издав недовольное "мяу", он последовал за мужчиной, решив довериться. И всё же на сердце его стало легче: это был обычный оголодавший кот, а в последние дни Виктору и правда так не хватало чего-то обычного.
Разделив с котом дома банку паштета, он вернулся в комнату. В которой всё осталось по-прежнему обычным, и сейчас о том, что действительно окружало его, напоминала только странная кружечная инсталляция на письменном столе. Всё это напоминало затишье перед бурей, но в глубине своего сердца Виктор даже был благодарен за эту возможность перевести дух. Он устроился в кресле, прихватив с собой свежую рукопись; текст занимал больше места, чем обычно – мужчина старался писать крупно, оставив для себя возможность перечитывать всё до назначенного часа. И всё равно голова ужасно болела из-за того, что приходилось напрягать глаза.
Кот лениво вернулся в комнату, всё еще довольно облизываясь после съеденного. Равнодушно посмотрел на Виктора и побрёл к приоткрытому шифоньеру, с непривычной себе неграциозностью запрыгнул на одну из полок.
Грохот отвлёк писателя от попытки сосредоточиться на написанном, каждый бум и бам причиняли физический дискомфорт его начинающейся мигрени. Животное выглядело крайне недовольно, злобно дёргая хвостом и чуть вздыбив шерсть на холке; могло показаться, что кот и сам был напуган произошедшим.
Брагин отложил тетрадь и подошёл к перевернувшейся полке. И как только зверь умудрился так неудачно свернуть её с полкодержателей? Впрочем, эти выступы без должного крепежа и правда не выглядели достаточно надёжно. Вернув полку на место, он принялся неспешно раскладывать на ней вещи, возвращая порядок.
Это была полка со всякой мелочью, вроде шарфов и перчаток; ему даже попался старый и тонкий атласный шарф под пальто, вспомнить, когда он носил его последний раз, было трудно. Мужчина осторожно поднял его с пола, когда приглушённый стук чего-то о пол привлёк его внимание. Из тонкой атласной ткани выпала его пара очков, судя по цвету оправы, это были те, что он потерял ещё два года назад.
Виктор машинально надел очки. Мир моментально обрел утраченную четкость, детали вырвались из размытого марева, заиграли новыми красками. Он удивленно огляделся, словно впервые видел свою комнату. Кот лениво вылизывался на подоконнике, полностью игнорируя происходящее, его показная безучастность заставила мужчину усмехнуться.
Заметив, что начинает смеркаться, Брагин приступил к сборам. Валенки были заменены на старые берцы, которыми он не пользовался со времён подработки дворником. Берцы оказались на удивление удобными, хоть и пахли сыростью и машинным маслом. Брагин накинул старую куртку, пропахшую костром, засунул в карман фонарик и нож. Свернул тетрадь и спрятал её во внутреннем кармане. Застёгивая молнию, он ещё раз похлопал себя по груди, проверяя, на месте ли рукопись. Всё было готово.
Кот провожал его скучающим взглядом, ни звука, ни движения в сторону, словно ежедневно провожал мужчину и знал, что тот вернётся. В подтверждение своей невозмутимости, он лениво потянулся, зевая и выгибая спину, потоптался и устроился на подоконнике, крепко сомкнув глаза. Не таким уж и обычным, пожалуй, был этот кот — с ним всё становилось проще и обыденнее.
Но Брагин знал, что именно с этого начинался его сюжетный путь сегодня. Это была отправная точка в его рукописи. Это было странное решение, но кот фигурировал в рассказе тоже, оставаясь константой. Виктор не мог сказать точно, с каким промежутком произойдут события, особенно в случае их осознанного написания, а потому весьма хитро вписал, что суетливый кот наконец-то устроился и задремал лишь перед уходом своего нового хозяина.
В конце концов, концепция игры со временем подразумевала заземление, и сначала он хотел вписать в рассказ какого-то зеваку, который позже сумеет стать свидетелем нападения, но быстро передумал. Играть с жизнями всё ещё казалось ему чересчур жестоким. Тем более он не знал, что может измениться, если попытаться вмешаться, если вписать в историю себя. Не был ли его намеренный рассказ слишком вольным, чтобы позволить себе отклониться от написанного и позволить невинному свидетелю пострадать?
Самые стойкие части любого рассказа — начало и конец. Обычно автору они известны прежде, чем заполнится всё остальное, и редко терпят хоть какие-то изменения по мере развития сюжета. Разумеется, писатель об этом знал, и, зная, что наполнение историй изменчиво, выбрал себе гарантию. Кот уснёт, отпуская его с чистым и спокойным сердцем, и встретит у порога, упрямо выпрашивая банку паршивого паштета. А значит, он точно знает час, когда пора начинать, и точно знает то, что вернётся.
Мир его рассказа жил своей жизнью, бурлил событиями, ждал своего часа. И он, создатель, должен был лишь аккуратно направлять его, не вмешиваясь грубо и не ломая хрупкую ткань повествования.
Выйдя из дома, он глубоко вдохнул морозный воздух. Запах сухой свежести обострил чувства. Мир вокруг казался напряжённым, затаившимся в ожидании чего-то. Он шёл по знакомой тропинке, огибающей жилые массивы в сторону городского парка. Из него было не так сложно выбрать новую, едва заметную тропку, петляющую сквозь лес, и каждый шорох, каждая сломанная ветка казались ему подозрительными.
Внезапно, впереди мелькнула тень. Брагин замер, вцепившись в рукоять ножа в кармане. Сердце бешено колотилось, но он старался дышать ровно, прислушиваясь к звукам леса. Тишина. Лишь редкие порывы ветра шелестели листвой. Он медленно двинулся вперед, стараясь не шуметь. Тень больше не появлялась.
Наконец выбравшись на открытое пространство, мужчина облегчённо выдохнул. Впереди простиралась поляна, залитая лунным светом. В центре поляны стояла одинокая сосна, её ветви причудливо изгибались, словно пытаясь дотянуться до неба. Это место показалось ему знакомым, словно он уже видел его во сне.
Он подошёл к сосне и прикоснулся к её шершавой коре. В голове всплыли обрывки воспоминаний, какие-то смутные образы. Брагин попытался сосредоточиться, но мысли путались, не складываясь в единую картину. В памяти всплыли детали той истории, которую он так долго писал.
Вокруг стало тихо, точь-в-точь как тогда, на поляне. Мир его рассказа словно прорвался в реальность, мыльным пузырем всплывая на поверхности бытия, образуя этот купол. Пожалуй, это напоминало ему яйцо: каждая законченная сцена старательно созревала внутри этого изолированного пузыря, и лишь потом, когда всё было готово, скорлупа трескалась, выпуская созревшее событие в реальность.
Неторопливо он сел рядом с корнями величественного дерева, опираясь спиной о крепкий ствол. Сегодня он был лишь наблюдателем, готовым вмешаться. По сценарию неизбежное зло должно совершить ошибку, но если что-то пойдёт не так, он не останется безучастным.
Брагин долго размышлял о своей роли творца во всём происходящем. И как бы ни желали остатки его гордыни принимать мнимое за действительное, он не управлял этой историей и не вершил судьбы. Возможно, ему и хватит сил на шалость, вроде этой, чтобы подтолкнуть и скорректировать события, хватит дерзости вписать в них себя и обеспечить себе отступление. Но то, что показала ему старуха, давало довольно точный и неутешительный ответ: он лишь инструмент. Писарь, проводник, вахтёр. И что-то подсказывало ему, что у того загадочного зла власти тоже не было, возможно, всё это лишь заточка ножа о точильный камень.
Что бы немного успокоиться он ещё раз сжал рукоять охотничьего ножа в кармане куртки.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
