Обложка Капитан чужой войны. Рота без жалованья

Капитан чужой войны. Рота без жалованья

Андрей Северцев, Арсений Громов

0% прочитано
Стандартный
Андрей Северцев, Арсений Громов

Капитан чужой войны. Рота без жалованья

Глава 1. «Мокрый капитан»

Под третьим пролётом лопнула стяжка. Звук я узнал сразу: сухой щелчок, будто о колено сломали толстую линейку. По настилу прошла дрожь, доски заходили под ногами, и шестеро бетонщиков, которые шли со смены короткой дорогой, встали посреди моста.

Временный мост ставили на одно лето, а простоял он третий год. Временное у нас всегда стоит дольше постоянного, пока однажды само не решит, что хватит. Этот решил ночью, когда я уже собирался домой.

С такого пролёта людей выводят шагом. Бегом выводят в кино, а в жизни бегущий раскачивает настил и падает первым. Я прошёл к ним по правой стороне, где под досками шла целая балка, и стал отправлять по одному: рука на перила, ноги по шляпкам гвоздей, следующий трогается, когда перестанет гудеть доска под предыдущим. Бригадир ушёл первым и ждал на берегу с фонарём. Молодец, догадался светить под ноги, а не в глаза.

Последним остался парень лет двадцати, новенький, в каске набекрень. Он вцепился в перила обеими руками и смотрел вниз, где у опор кипела белая вода.

— Пошёл! — сказал я ему в самое ухо.

Он пошёл. Я поднял левую руку к свету: время аварии записывают сразу, потом его спрашивает каждый, от прораба до прокурора. Двадцать три сорок одна. На обороте часов была гравировка «Пап, не опаздывай». Ника выбирала надпись сама и неделю ходила с таким лицом, будто прячет за спиной торт. Завтра у неё выступление в школе, и я обещал сидеть в первом ряду.

Доска под правым ботинком ушла вниз без звука. За ней вторая. Я ещё успел подумать, что парень успел, и мост кончился.

Вода была чёрная и твёрдая. Она ударила в грудь, выбила воздух и потащила под настил, туда, где течение било в опоры. Над головой прошло что-то большое и деревянное. Я хватал воду, воду и опять воду, а куртка тянула вниз, как мешок с цементом.

В ушах гудело. Сквозь гул кто-то позвал:

«Пап».

Тихо, буднично. Так она зовёт из своей комнаты, когда не может найти зарядку. Я хотел ответить и глотнул реки.

Потом стало светло.

Свет ударил разом, без всякого перехода. Я вынырнул в день, дымный и пасмурный, но день, и первое, что увидел, была рука. Она держалась за край мокрой доски. Рукав на ней был чужой: бурое сукно с прорезями, из прорезей лезла намокшая подкладка. Рука тоже была чужая. Шире моей в кисти и моложе лет на десять.

Слева тяжело хлопнуло, потом ещё раз. Над водой потянуло белым дымом, и запахло тем, чем пахнет двор в новогоднюю ночь, только гуще и кислее. Что-то шлёпнуло в воду у самой моей головы и ушло в глубину.

— Капитан! Господин капитан, руку!

Кричали по-немецки. Я понял каждое слово, хотя в школе учил английский, да и тот забыл.

Надо мной косо стояла деревянная площадка, одним краем ушедшая в реку. С этого края ко мне тянулся плотный человек с короткой седой бородой. Он лежал на досках животом и протягивал мне древко с топором на конце. Правое ухо у него торчало из-под шапки, как ручка у кувшина. Алебарда, подумал я. Как в музее.

Древко я не взял. Справа, у сваи, по горло в воде висел солдат и держался за неё обеими руками; лицо белое, рот открыт. За проломом в площадке лежали ещё трое, вжавшись в доски. Наверху кто-то кричал: «Зандер! Где Зандер?»

Меня звали капитаном. Ладно. Капитан так капитан. Рядом были люди, которых надо выводить, а с остальным разберёмся потом.

Я подтянулся на левой руке и лёг грудью на край. Правая не слушалась, плечо горело. Седобородый ухватил меня за ворот и выволок на доски одним рывком, без церемоний.

— Капитан Келлер жив! — заорал он наверх, к навесу. — Держать край!

Келлер. Значит, я Келлер. Хоть что-то выяснилось без допроса.

Я сел на мокрые доски, отжал ладонью волосы с глаз и сделал то, с чего начинается любое обрушение: посмотрел, где выход, где люди и что упадёт следующим.

Площадку строили на сваях у самой воды и строили толково. Только никто не рассчитывал, что на край разом рухнет гора мешков. Мешки проломили настил и легли в пролом горбом, а кусок за ними отломился и медленно садился в реку. На нём и лежали те трое. Узкий старый настил вдоль устья, по которому сюда ходили пешком, у края обвалился, и его доски плыли вниз по течению. Сорванный блок валялся в воде у сваи, обрывок каната тянулся от него к балке над головой.

Выход был один: вверх по склону, мимо длинного навеса у дальнего края, и дальше пешей дорожкой. С той стороны речки, из кустов на другом берегу, через неровные промежутки вспухал белый дым. Метров семьдесят, не больше. Оттуда видели край площадки и всё, что на нём шевелилось. Навес они не простреливали: за ним было тихо.

У навеса стояли солдаты с длинными ружьями на сошках. Одни палили через речку, другие таскали мешки. Двое как раз волокли мешок от пролома вверх, по той самой тропе, по которой надо было выводить людей.

— Сержант! — крикнули от навеса. — Зандера нигде нет!

Седобородый обернулся на крик. Сержант, значит.

— Сержант, — сказал я. — Огонь твой. Не пали всё разом. Бей, когда люди идут через край: тогда те, за речкой, головы спрячут.

Он задержал на мне взгляд, словно хотел возразить. Потом кивнул и пошёл к навесу, на ходу показывая древком, кому куда.

— Мешки бросить! — крикнул я двоим на тропе.

— Господин капитан, так ведь…

— Бросить. За мешком на доски никто не идёт. Ни сейчас, ни потом.

Мешок полетел с тропы в сторону. Второй солдат помедлил, оглянулся на пролом и тоже разжал руки.

— Кто на ногах — наверх, за навес, по дорожке! Не по спуску: спуск для лодки!

Лодка стояла ниже площадки — широкая, рабочая, с двумя гребцами. Она ходила по своему канату, протянутому через речку ниже площадки, в стороне от пролома. Молодой гребец, простоволосый, уже разворачивал её носом прямо под оседающий кусок, туда, где у сваи висел солдат.

— Не под настил! — крикнул я. — По канату! Снизу заходи!

Старший, в кожаной шапке и с вислыми седыми усами, глянул на меня, на доски над головой и рявкнул на молодого. Слова были здешние, я разобрал через одно, но тон перевода не требовал. Молодой бросил весло и взялся за канат. Лодка пошла вдоль него рывками, перехват за перехватом, и подошла к свае снизу, откуда падать на неё было нечему.

Оставались трое за проломом.

Я спустился к пролому. Мешки лежали в нём горбом и при каждом движении проседали к воде. Полезть по ним — значит уйти в реку вместе с ними.

— Сходни! — крикнул я наверх. — Длинную доску, сюда!

Двое притащили сходни, толстую доску с набитыми поперёк планками. Я показал, куда класть: на целые балки по обе стороны пролома. Балки было видно по гвоздям. Где шляпки шли ровным рядом, там под досками было дерево, а где не шли — воздух.

— Сейчас! — крикнул от навеса сержант.

Шеренга ударила разом. Тот берег утонул в дыму.

— Пошёл! — сказал я первому из троих.

Он пополз по сходням на четвереньках, и на нашей стороне я поймал его левой рукой за пояс. Второй прошёл, пока дым ещё висел над речкой. Под третьим дым снесло ветром, и с того берега сразу хлопнуло. Пуля ударила в доску у его колена, щепка отлетела мне в щёку.

— Лежи! — крикнул я. — Жди дыма!

Он лёг. Кусок под ним осел ещё на ладонь, вода подошла к его сапогам. Я смотрел на сержанта, сержант на свою шеренгу, шеренга заряжала. Дольше этого за весь день ничего не тянулось.

— Сейчас!

Залп. Дым.

— Пошёл!

Он пошёл, волоча правую ногу, и на середине сходен сел. Я лёг на доску животом, дотянулся левой рукой до его ворота и потянул. Плечо взвыло. Сзади кто-то ухватил меня за пояс и вытащил нас обоих.

За нашими спинами отломившийся кусок площадки со скрипом лёг на бок и ушёл в реку.

Лодка тем временем сняла солдата со сваи.

— Там ещё один! — крикнул старший перевозчик. — Под досками! Сапог видел!

Он шарил багром под краем настила, молодой держал лодку на канате, упираясь ногой в борт. Багор за что-то зацепился. Старший потянул, и из-под досок вынырнула спина в мокрой рубахе.

Его втащили в лодку вдвоём. Вода лилась из его рукавов, как из вёдер. Светлые ресницы, курносый нос, мальчишеское лицо, белое до синевы.

— Пауль, — сказал кто-то рядом со мной. — Это ж Пауль Зандер.

Лодка ткнулась в берег у спуска. Пауля Зандера вынесли на руках и положили на песок за навесом.

Он не дышал.

Я опустился рядом с ним на колени. Получилось не с первого раза: правая рука не держала, и я встал на одну левую, как трёхногая собака.

Наклонился к его лицу. Грудь не поднималась. На шее под пальцами было пусто, или это пальцы от холода ничего не чувствовали. Разбираться было некогда.

Рот у Пауля был забит песком и тиной. Я выгреб их пальцами, запрокинул ему голову и зажал нос. Утонувшему сначала воздух, потом руки — так учили на курсах: пять вдохов, и только потом грудь. Я вдохнул в него. Ещё раз. Грудь под мокрой рубахой поднялась и опала.

— Маттео! — крикнули за навесом. — Маттео, сюда!

Рядом на колени упал худой человек с закатанными рукавами. Густые чёрные брови сошлись у него над переносицей, короткая борода на круглом подбородке была забрызгана кровью — судя по рукам, чужой.

— Что вы делаете? — Он не ждал ответа. — Сколько он был под водой? Кто его достал? Головой бился? Его надо вниз головой, пусть вода выйдет.

— Вода выйдет сама. Ему нужен воздух. — Я вдохнул в Пауля ещё трижды и выпрямился. — Где я этому выучился, спросите вечером. Сейчас держите место, чтобы никто не лез. И смотрите ему в лицо.

Маттео смотрел на меня одно мгновение. Потом встал и развернулся к солдатам.

— Назад! Все назад, вы ему воздух застите. Ты и ты — встаньте там и никого не пускайте. Остальные марш к навесу.

Я положил ладони Паулю на грудь и надавил. Правое плечо подломилось, как плохо закреплённая стойка, и я едва не ткнулся лицом ему в рубаху.

Так не пойдёт. Одной рукой взрослого не качают.

— Ты. — Я поймал за рукав ближайшего солдата, широкого, рябого, с ладонями как лопаты. — На колени. Ладонь сюда. Вторую сверху. Руки прямые.

— Господин капитан, я ж ему рёбра…

— Может, и треснут. Срастутся. Дави вниз на три пальца, не глубже, и отпускай до конца, чтобы грудь вставала. Дави, когда скажу.

Рябой надавил, осторожно, едва-едва.

— Глубже. Вот так. Отпускай.

Он надавил снова, уже как надо. Я задавал ему ход голосом, быстро, чаще, чем бьётся сердце у спящего:

— Дави. Дави. Дави.

Длинная серия нажатий, два вдоха, снова нажатия. На курсах этот ход вбивали так, что я задавал его, не думая. Когда серия кончалась, я отталкивал руки рябого, зажимал Паулю нос и дважды вдыхал. Губы у Пауля были холодные и пахли речной тиной. Манекен на курсах был теплее.

— Дави. Дави.

Рябой давил. Пот у него капал Паулю на рубаху. За навесом опять ударил залп, с того берега отозвались, и кто-то наверху выругался в бога и в святых.

— Последние на дорожке, господин капитан! — донеслось от навеса.

— Держи огонь, пока не уйдут все, — сказал я, не поднимая головы.

Сколько это шло, не знаю. Минуту, пять. Рябой начал задыхаться, и я поставил на его место другого, а рябого посадил рядом отдышаться. Маттео стоял на коленях у головы Пауля, смотрел ему в лицо и молчал. Один раз его позвали к кому-то с разбитой ногой.

— Подождёт, — сказал Маттео, не оборачиваясь.

Я вдохнул ещё раз. И ещё.

— Веко, — сказал вдруг Маттео. — Веко дрогнуло.

Грудь под рубахой поднялась сама, без меня, и дёрнулась. Пауль закашлял. Изо рта хлынула вода, он захрипел, и я левой рукой и коленом перевернул его на бок, чтобы вода уходила на песок.

Он дышал. Плохо, со свистом, но дышал. Светлые ресницы задрожали, и он уставился на меня мутными глазами, не понимая, кто я и что делаю у его лица.

— Ваш, — сказал я Маттео.

— Мой.

Маттео уже стаскивал с Пауля мокрую рубаху.

— Сухое есть? Одеяло, плащ, что угодно сухое!

Пауль шевельнул губами. Маттео наклонился к нему.

— В ранце, — прохрипел Пауль. — Чулки. Сухие.

Сержант уже стоял над нами. Он помолчал, глядя на Пауля сверху.

— Он эти чулки с весны в ранце носит, — сказал он. — Ни разу не надел. Всё случая ждал.

— Дождался, — сказал рябой.

Он засмеялся первым, за ним засмеялись все вокруг, громко, с облегчением. Пауль тоже попробовал и закашлялся.

— Последние вышли, господин капитан, — сказал сержант. — Прикрытие снимаю?

— Снимай.

Он ушёл к навесу. Я встал со второй попытки, упираясь левой рукой в колено. Правая висела вдоль тела, и болело в ней всё сразу, от шеи до кончиков пальцев. Кто-то сзади накинул мне на плечи сухой плащ. Я обернулся, но так и не понял кто: вокруг стояли люди, и все смотрели на меня.

— А вы, господин капитан, потом ко мне, — сказал Маттео, не поднимая головы от Пауля. — Плечо я видел.

До Нойхофа меня везли на ротной повозке вместе с Паулем и солдатом с ушибленной ногой. Я собирался идти пешком и даже прошёл немного по дороге. Маттео догнал меня и сказал, что если я упаду в канаву, вытаскивать меня будет некому: все устали.

Нойхоф оказался несколькими дворами среди полей. Рота жила в домах, сараях и шалашах между ними, и все знали, куда идти, кроме меня. Маттео работал в светлой комнате с отдельной дверью во двор. Там пахло уксусом и сушёной травой, стол был выскоблен добела. Пауля он уложил на лавку у стены, ощупал ему распухшую ногу, которую в воде чем-то прижало, укрыл двумя плащами и только потом взялся за меня.

— Голову держите прямо. Тошнит? Перед глазами двоится? Сколько пальцев?

— Три. Не тошнит.

— Пальцами правой пошевелите. Больно? Где больно? Здесь? А здесь?

— Везде.

— Везде — это хорошо. — Маттео надавил большим пальцем мне под ключицу, и я зашипел. — Хуже, когда в одном месте. Кость цела. Ушиб. Ссадину на голове промою, будет щипать.

Щипало. Он промыл ссадину над правым виском чем-то едким. Пальцы у него были быстрые и сухие. Старую выемку на верхнем краю моего левого уха он обошёл, не задерживаясь. Этой выемки я не помнил. Ухо, видимо, помнило.

— Руку на перевязь. Тяжёлого не поднимать. Вина не пить. На коня не садиться, пока голова кружится. — Он затянул узел перевязи у меня на шее. — А вечером вы мне расскажете, что делали с Зандером. Я такого не видел, а я много чего видел.

— Расскажу, — сказал я. — Если сам пойму.

Вошёл сержант с ранцем. Пауль на лавке открыл глаза и потянулся к ранцу.

— Лежи, — сказал сержант. — Твои чулки. Никто не тронул.

Он положил ранец Паулю в ноги и повернулся ко мне.

— Спасибо, сержант, — сказал я.

Он ответил не сразу. Постоял, разглядывая меня так внимательно, что мне стало неуютно в чужой рубахе.

— Сержант, — повторил он. — С утра я у вас был Беккер.

Маттео за моей спиной перестал звенеть склянками.

Можно было отшутиться. Сказать «не придирайся» и посмотреть, проглотит ли. Но этот человек час назад держал огонь по моему слову, и начинать с ним со лжи было глупо.

— Ударило головой, — сказал я. — Лица помню. Имена вышибло. Как тебя зовут?

Он помолчал. Оттопыренное ухо у него медленно покраснело.

— Беккер. Томас Беккер. — Ещё помолчал. — Вы меня зовёте Беккером, когда дело. А Томасом — когда надо что-нибудь донести и не спрашивать, что там.

— Томас, — сказал я. — Будешь при мне с именами. Кто подходит — говоришь мне, кто это, пока он не открыл рот. И что за место, если я его не узнаю.

— А если вы и меня снова забудете?

— Тогда скажешь дважды.

Маттео за моей спиной фыркнул.

— Не забудет. Голова пройдёт. У меня головы проходят.

Томас кивнул, забрал у Маттео мою мокрую одежду и пошёл к двери.

— Томас, — окликнул я. — Где я сплю?

Он остановился на пороге. Помолчал.

— В хозяйском доме, господин капитан. Я провожу.

Служебная комната капитана оказалась угловой, в доме хозяина: койка, стол, сундук, на стене шпага на крюке. На столе лежали бумаги, придавленные чернильницей. Я сел к столу и взял верхний лист. Почерк был быстрый, с петлями и хвостами, буквы налезали друг на друга. Первую строку я разобрал. На второй в висок вошла тупая игла, и строчки поплыли.

— Господин капитан?

В дверях, пригнув голову под притолокой, стоял высокий молодой человек с узким лицом. Светлые волосы падали ему на лоб, под правым глазом сидела маленькая родинка. В руке он держал перо.

— Фальк, — негромко сказал Томас у меня за плечом. — Прапорщик. Йост.

— Полку надо отписать про пристань, — сказал молодой человек. — Вы сами скажете, или мне написать, а вы подпишете?

— Фальк, — сказал я. — Сначала прочти мне вот это.

Йост взглянул на лист, потом на меня.

— Целиком, господин капитан? Или только кому и когда?

— Кому, от кого и когда.

Он взял лист и стал читать, не запинаясь:

— «Господину капитану Мартину Келлеру, полк господина оберста Георга фон Ротена, на службе его королевского величества шведского…» Дальше о пристани и о грузе. «Дано в лагере второго сентября лета тысяча шестьсот тридцатого». — Он перевернул лист ко мне. — И внизу ваша рука, что приняли.

Под строками стояла подпись: «М. Келлер», с длинным росчерком, загнутым в конце крючком вверх.

— Перо, — сказал я.

Йост подал. Я обмакнул перо и на краю черновика, не думая, вывел имя. Рука сама сделала росчерк и загнула крючок. Подпись вышла та же. Его подпись. Теперь, выходит, моя.

— Второго сентября, — сказал я. — По какому календарю?

Йост моргнул.

— По нашему, господин капитан. По-старому.

— А по-новому?

— У императорских сегодня двенадцатое. Они на десять дней вперёд живут. — Он подумал. — Не скажу, чтобы им это помогало.

В моё время разница была уже тринадцать дней, и революцию, которая в октябре, праздновали в ноябре. Здесь десять. Значит, двенадцатое сентября.

— Год, — сказал я. — Прочти ещё раз год.

— Тысяча шестьсот тридцатый. — Йост помедлил и добавил суше: — От второго чтения он не помолодеет, господин капитан.

Томас у двери кашлянул. Йост покраснел до самой родинки и опустил лист.

— Простите. Я не хотел…

— Жаль, — сказал я. — Я надеялся, что помолодеет.

Йост посмотрел на меня, проверяя, шучу ли я. Я и сам этого не знал.

— Пиши полку, — сказал я. — Площадка у пристани обрушилась под огнём с того берега. Люди выведены, убитых нет. Зандер вытащен из воды живым. Площадку чиним. Принесёшь — подпишу.

Йост ушёл писать. Томас вышел за ним и прикрыл дверь.

Я пересел на койку.

Ладно. Скажем как есть, хоть самому себе. Егор Громов погиб. Утонул под временным мостом за ночь до Никиного выступления. Завтра — нет, не завтра, а почти через четыреста лет — Ника выйдет к доске со своим проектом, посмотрит в первый ряд, а там пустой стул.

А я сижу на чужой койке, в чужом теле, в тысяча шестьсот тридцатом году. Меня зовут Мартин Келлер, я капитан на шведской службе, и у меня болит его плечо.

Я посмотрел на левое запястье. Часов не было. Там было чужое загорелое запястье, даже без светлой полоски от ремешка, и я всё равно на него смотрел, будто время могло проступить сквозь кожу.

Тысяча шестьсот тридцатый. Цифры за что-то зацепились и потянули.

Кухонный стол. Большой лист, на нём две полусферы, нарисованные Никиной рукой, и лошади, которые тянут их в разные стороны. Лошади вышли похожими на собак, и Ника из-за этого злилась. Сверху, крупными печатными буквами: «Магдебург. 1631. Никто не успел».

Магдебург взяли и сожгли в мае тридцать первого. Ниже, мелко, стояло число, и Ника обвела его красным. Красный кружок я помнил. Что было внутри — нет. Я тогда не дочитал. Ника стояла рядом и ждала, что я скажу, а я…

Дальше не шло. Дальше было стыдно, и я туда не полез.

От сентября до мая восемь месяцев. Город, которого я в глаза не видел. Где он отсюда, сколько до него идти, кто в нём командует и почему никто не успел — ничего этого я не знал. Знал год, месяц и красный кружок, в который не заглянул.

Восемь месяцев. На ремонт моста через приличную реку дают больше.

В дверь стукнули, и Томас просунул голову.

— Господин капитан, блок видели: лежит в воде у сваи, канат при нём. Я возьму двоих работников и схожу, пока светло. Снасть жалко, другой нам никто не даст.

— Который час? — спросил я.

Он глянул на меня, потом в окно.

— Солнце низко. До темноты дойдём.

— Я с тобой.

— Маттео не велел.

— Маттео не велел на коня. — Я встал. — Я пешком.

На пристань мы пришли, когда солнце уже село за мельницу выше по речке. Тот берег молчал. Дым давно снесло, в кустах, откуда стреляли, никто не шевелился.

Томас с двумя работниками зацепили блок багром и вытащили на песок. Блок был тяжёлый, дубовый, окованный железом, в шкиве застрял обрывок толстого каната.

— Цел, — сказал Томас, ощупывая шкив. — Трещина вот, но послужит. Конец отрежем, канат срастим. Хорошая снасть, господин капитан. Такую в реке бросать — грех.

— На чём он висел?

Томас показал на балку, которая торчала над водой с уцелевшего края площадки. Из балки выглядывал короткий железный обрубок. Второй обрубок сидел в железной скобе на самом блоке.

Я взял у Томаса фонарь и присел над блоком.

Железо рвётся по-разному и каждый раз рассказывает, как это было. Перегруженный болт сначала тянется, худеет и рвётся волокнами, как сырое полено. Ржавый ломается по ржавчине, рыжим. С этим обрубком вышло иначе. Почти всё сечение у него было гладкое, плоское, с мелкими ровными бороздками, и бороздки шли в одну сторону. Только узкая полоска с краю была рваной, светлой, свежей: она лопнула сегодня. Гладкое кто-то затёр сажей с жиром, чтобы не блестело.

Болт подпилен.

Я поднял фонарь к балке. Второй обрубок был такой же: та же гладь, те же бороздки, та же сажа. Пилили не торопясь, с одной стороны, и оставили тонкую перемычку. Пустой блок она держала. Блок с мешками — нет.

Кто пилил, железо не говорило. За ночь к этой балке мог подойти кто угодно: солдат, работник, перевозчик, человек с того берега, если он хорошо плавает. И неясно было, на что рассчитывали: на мешки в реке или на капитана, который стоит под блоком.

Томас стоял рядом со вторым фонарём. Смотрел он не на болт, а на меня.

Я завернул обрубок в тряпку и сунул за пазуху. Встал, подошёл к балке и долго светил на второй обломок. Выбивать его не стал. Потом прошёл с фонарём по всей балке, по скобам и по второму, малому блоку на дальнем конце. Там железо было честное: ржавое, грязное и целое.

— Что там, господин капитан? — спросил Томас.

— Железо, — сказал я. — Утром поговорим.

Он помолчал, кивнул и больше ни о чём не спрашивал. Только поднял свой фонарь повыше, чтобы мне было видно балку, и держал, пока я не отошёл.

— Блок забираем?

— Забираем. И до утра ничего не вешать. Ни на эту балку, ни на какую другую.

— Я его сам понесу.

Он и понёс. До Нойхофа шли в темноте, вдоль поля. Томас перекладывал блок с плеча на плечо и никому из работников его не отдал.

— Томас, — сказал я. — Рябой, который давил Зандеру на грудь. Как его?

— Ланг. Ханнес Ланг. — Томас перехватил блок поудобнее. — Он теперь всем рассказывает, что капитан разрешил ему сломать Зандеру рёбра, а он не сломал ни одного.

— Скажи ему, что я заметил.

— Он и без меня скажет, что вы заметили. — Томас помолчал. — Зандер к утру встанет, Маттео говорит. Чулки уже надел.

У хозяйского дома Томас свернул к своим. Над моей дверью кто-то повесил зажжённую лампу, чтобы капитан не искал в темноте щеколду. Я поднялся на крыльцо и взялся левой рукой за скобу.

За сараем, в темноте двора, коротко блеснуло.

Пуля вошла в косяк в ладони от моей головы.

Глава 2. «Пари»

Я упал с крыльца в грязь, на здоровое плечо, и тем же движением смахнул лампу. Она стукнулась о ступеньку и погасла. Двор провалился в темноту.

Над крышей сарая ещё висел клочок дыма, чуть светлее ночи. Пока его не растащило ветром, я знал, куда бежать.

Бегать с рукой на перевязи неудобно: тело не знает, куда девать вторую половину себя. Голова от первого же шага загудела, как пустое ведро. Я обогнул сарай и чуть не налетел на караульного. Он выставил пику мне в живот и только потом разглядел, кто это.

— Господин капитан!

— Где стреляли?

— Отсюда, из-за угла! — Он махнул пикой в темноту. — Побежал туда, мимо колодца, между дворами!

— К изгороди?

— Нет. Внутрь.

За углом сарая пахло порохом. В грязи, у самой стены, что-то тлело красной точкой. Я присел и поднял её двумя пальцами. Комок сукна, обгорелый по краю, ещё тёплый. Сукно было красное и хорошее, не солдатское.

Пыж. Стреляли отсюда, и стрелок забивает заряд красным сукном.

Я сунул комок за пазуху, к обрубку болта, и пошёл туда, куда показывал караульный. Между сараем и колодцем грязь была истоптана, как у входа на рынок. Чей тут свежий след, а чей вчерашний, не разобрал бы и охотник. У колодца следы смешались с сотней других и пропали.

Лагерь просыпался. Залаяла собака, хлопнула дверь, кто-то спросонья крикнул: «Кто палил?» Первым ко мне прибежал Томас, в одной рубахе, босой, с алебардой.

— Живы?

— Пока. Стреляли из-за сарая. Ушёл к колодцу, в лагерь.

— В лагерь, — повторил Томас.

Он не спросил, уверен ли я. Постоял, глядя туда, где белел в темноте колодезный сруб, потом повернулся к караульному:

— Шульц, буди капралов. Тихо, без барабана. Пусть каждый посмотрит, кого у него нет на месте.

Караульный убежал. Я отвёл Томаса к стене сарая, где нас никто не видел, и вынул из-за пазухи обрубок болта.

— Хотел утром, — сказал я. — Не дождался. Потрогай срез.

Он взял обрубок и провёл по нему большим пальцем. Потом ещё раз, медленнее.

— Гладко, — сказал он.

— Почти всё сечение. Рваная только полоска с краю. Болт подпилили, Томас. До погрузки кто-то сидел под балкой с пилой. Блок сорвался не сам.

Томас долго молчал. Потом отдал мне обрубок.

— Кто ещё знает?

— Ты и я.

— И тот, кто пилил, — сказал Томас.

— И он.

Я подождал, пока он это переварит, и сказал главное:

— С сегодняшнего дня так. Ни одна снасть, ни один узел, ни одна опора не идёт под груз, пока её не посмотрит второй. Кто вязал, тот не проверяет. Проверяет другой. Меня тоже.

— И вас?

— Меня первого.

Томас помолчал, потом шагнул ко мне и взялся за узел перевязи у меня на шее. Подёргал, хмыкнул и стал перевязывать.

— Съехала, пока вы по грязи катались, — сказал он. — Узел под самым ухом, ослаб. Развяжется — рука упадёт. С вас и начну.

Пулю из косяка я выковырял ножом Томаса уже на рассвете. Свинцовая, тяжёлая, с ноготь большого пальца, сплющенная с одного бока. Я катал её на ладони и думал, что ночью она прошла в ладони от моего виска, а теперь лежит в ладони смирно. Хоть кто-то в этом лагере вёл себя предсказуемо.

Йост постучал, когда в окне посветлело. Лицо у него было виноватое, будто весть, которую он принёс, была его собственная.

— Господин капитан, у ворот люди. С ранцами.

— Много?

— Двадцать. С мушкетами. — Он помедлил. — Заряжено. Я спросил.

— И что тебе ответили?

— Что заряжено, господин прапорщик, и чтобы я шёл к капитану. — Йост покраснел. — Говорят, ночью в вас стреляли свои. Говорят, сегодня в вас, а завтра в них. И что пять месяцев…

— Ведомость роты у меня?

— В сундуке, господин капитан.

— Неси к воротам. Пойдёшь за мной, но не рядом. И Томаса держи сзади.

Томас ждал во дворе. Он пошёл рядом до угла и, пока мы шли, говорил вполголоса, не поворачивая головы:

— Впереди Ланг. Его вы знаете. Остальные мушкетёры из разных капральств, всех я вам потом назову. У фургона справа от ворот — Грета, маркитантка. Всем в долг даёт, все ей должны. Черпак держит её работник, Хинрих.

— Спасибо.

— Господин капитан. — Томас всё-таки повернул голову. — У двоих фитили тлеют.

— Вижу.

У ворот стояли кучей, без строя: ранцы за спиной, мушкеты на плечах. Тянуло дымком от двух фитилей. Справа, у распряжённого фургона с откинутым пологом, хозяйничала крупная женщина в чепце. На откинутой доске фургона стояли кружки и бочонок, и сутулый работник с обвисшими щеками разливал из бочонка. Из кружек тянуло водкой. Уходить, видно, собирались не на сухую.

Я вышел один и остановился шагах в пяти от них.

Ланг стоял впереди. Рябое лицо было серьёзное, и смотрел он мимо меня.

— Господин капитан, — сказал он. — Мы уходим.

— Куда?

— Куда платят.

— Кто вам там заплатит?

— Хоть кто, — сказали сзади. — Хуже не будет.

— Будет, — сказал я. — Но это ваше дело. Почему сегодня?

Ланг наконец взглянул мне в глаза.

— Пять месяцев, господин капитан. Мы терпели. Вчера вы Зандера с того света достали, все видели, я сам ему грудь давил. А ночью в вас стреляли. Свои стреляли, весь лагерь знает. Сегодня в вас, завтра в кого из нас. За пять месяцев без денег под своей пулей стоять — дураков нет.

Я разжал ладонь. Пуля лежала на ней, сплющенная, серая.

— Вот она, — сказал я. — Вынул из косяка. Единственное, что мне в этом лагере принесли вовремя.

Кто-то сзади фыркнул и тут же замолчал.

— Сколько вам должны? — спросил я.

— Все знают сколько.

— Я не знаю. Мне вчера голову отбило, Ланг, ты сам меня видел. Давай узнаем вместе. Вслух.

Я протянул руку назад, не оборачиваясь. Йост вложил в неё ведомость: длинный лист, сложенный вдвое, с колонками и закорючками. Первая строка шла крупно.

— «Беккер Томас, сержант», — прочёл я. — Двадцать талеров…

Это я ещё разобрал. На второй строке буквы полезли одна на другую, в висок опять вкрутили гвоздь, и строчки поплыли. Я отдал лист Йосту.

— Дальше ты.

Йост откашлялся.

— «Ланг Ханнес, мушкетёр. Восемь талеров».

— Ланг, так?

— Так, — сказал Ланг. — Сходится. Только мне от того, что сходится, не теплее.

— «Рейтер Клаус, мушкетёр. Восемь талеров».

Из середины кучи ответил худощавый мушкетёр с рыжеватыми усами. Над левой бровью у него лежала складка старого шрама.

— Так, господин капитан.

— «Фальк Йост, прапорщик. Двадцать пять талеров», — прочёл Йост и запнулся. — Это я.

— И как? — спросил я.

— Сходится, господин капитан.

Он покраснел. Кто-то в куче засмеялся, и дышать стало чуть легче.

— Дальше читать всех?

— Итог.

Йост провёл пальцем в самый низ листа.

— Всего на роту девятьсот талеров. За пять месяцев.

На моём последнем объекте бригада после двух месяцев без денег ушла через забор к соседям, и я их понимал. Эти терпели пять и стояли всё это время под пулями.

Рука сама потянулась к левому запястью. Часов там не было. Срок от этого никуда не делся: срок был всегда, просто раньше его показывали стрелки.

— Когда у вас принято долги отдавать? — спросил я. — Чтобы всякий знал день?

Ланг моргнул.

— К Мартину, господин капитан. Батраку к Мартину платят. И за землю к Мартину.

— Когда Мартин?

— Одиннадцатого ноября, — сказал за моей спиной Йост. — По-новому — двадцать первого.

Шестьдесят девять дней. И день, как нарочно, мой тёзка. Я поднял руку с пулей, чтобы видели все: и эти двадцать у ворот, и те, кто высунулся из сараев посмотреть. Среди них стоял Пауль Зандер, белый, закутанный в чужой плащ, и держался за дверной косяк. На ногах у него были сухие чулки.

— Слушайте. К Мартинову дню каждый получит своё. По этой бумаге, до последнего талера. Не получит — мой конь и мои пистолеты ваши, продадите и поделите. А я встаю в строй рядовым. — Я повернулся к Лангу. — В твою шеренгу, если возьмёшь.

Стало тихо. Кто-то в куче переступил с ноги на ногу, ранец скрипнул ремнями.

У фургона на весь двор расхохоталась маркитантка.

— Ой, капитан! Ой, держите меня! — Она хлопнула ладонью по доске, и кружки подпрыгнули. — Коня я у вас загодя куплю, слышите? Рота продаст — я куплю! Дам больше всех!

— Будьте любезны, подождите до ноября, — сказал я.

Грета захохотала ещё громче. Солдаты у ворот засмеялись следом, не все и неуверенно.

Рыжеусый мушкетёр снял с плеч ранец. Поставил его у столба ворот, прислонил к нему мушкет, вышел из кучи и встал рядом со мной. Ничего не сказал. Просто встал справа, со стороны больной руки.

За ним снял ранец ещё один. Потом сразу трое. Ланг постоял, глядя на рыжеусого, плюнул под ноги и опустил ранец в грязь.

— Хинрих! — крикнула Грета. — Наливай! Всё равно записано, значит, уже ихнее!

Сутулый работник зачерпнул из бочонка. Водку, проданную в долг на дорогу, пили у ворот, никуда не уходя. Кто-то затоптал тлеющий фитиль сапогом.

— Что он за человек? — тихо спросил я у подошедшего Томаса и кивнул на Рейтера.

— На лютне играет. — Томас помолчал. — С Маттео третий месяц спорят, кто из них в роте музыкант. Пока ничья.

Клаус услышал, но не обернулся.

Солнце едва поднялось над крышами, когда в ворота въехала повозка с двумя седоками. Правил худой светлобровый человек в сером дорожном кафтане. Рядом с ним, на самом краю скамьи, сидел круглый человек в очках, с корзиной на коленях.

— Берг, — сказал Томас вполголоса. — От полка, возит приказы. В очках — комиссар Корф. Смотры, деньги, бумаги.

Корф слез с повозки первым, кряхтя, и сразу пошёл к солдатам, которые ещё толпились у ворот с кружками.

— Солдатики! — Голос у него был мягкий, как тёплый хлеб. — Яблочки, берите, берите, своё, не покупное. Ты бери, и ты бери. Худые все какие, господи…

Он раздавал яблоки из корзины, гладил солдат по плечам и вздыхал. Солдаты брали. Яблоки были мелкие, кислые даже на вид.

— Казна-то пустая, — говорил Корф, ни к кому особенно не обращаясь. — Всё на войну, всё на войну. Бедный швед последние денежки отдаёт, а их всё нет и нет…

Светлобровый подошёл ко мне и подал сложенный лист с печатью. Когда он заговорил, между передними зубами у него показалась щель.

— Господин капитан. Приказ от господина оберста.

— Читай вслух, Фальк, — сказал я и отдал лист Йосту. — Громко. Чтобы слышали.

Йост читал. Роте приказано вернуть шесть повозок полкового обоза, взятых неприятелем, открыть мельничный мост и передать груз господину Бергу не позднее вечера шестого сентября. Пленных — полку. Чужой груз в добычу не брать. За исполнение — сто двадцать талеров сверх службы.

— Шестого по-старому, — сказал Йост, опустив лист. — Шестнадцатого по-новому.

Три дня. Солдаты у ворот, услышав про сто двадцать талеров, перестали жевать.

— Где обоз? — спросил я Берга.

— На мельнице, господин капитан. Его взял лейтенант Краузе, он держит мельницу и мост.

— Что в повозках?

— Провиант полка, — сказал Берг. — И ротная касса.

— Чья?

— Ваша, господин капитан. Жалованье вашей роты.

Корф уже стоял рядом с нами. Корзина у него опустела, и он сложил на ней руки.

— Ваши денежки, капитан, — вздохнул он. — Ваших солдатиков. Ехали к вам, бедненькие, да не доехали. — Он снял очки, протёр их и снова надел. Глаза у него влажно блестели. — А вы-то как, голубчик? Говорят, вас блоком? И головка, говорят, ударилась?

— Ударилась, господин комиссар.

— И память, говорят, отшибло? — Он ласково тронул меня за здоровый рукав. — Ай-ай-ай. Меня-то хоть помните?

— Вы комиссар Корф, — сказал я.

— Помнит! — Корф обернулся к Бергу, будто призывая его в свидетели. — Слава тебе господи, помнит. А о чём мы с вами на прошлой неделе толковали, голубчик, тоже помните?

Томас у меня за плечом стоял очень тихо.

— Толковали о деле, господин комиссар, — сказал я. — Напомните, о каком, и я скажу, помню ли.

Корф засмеялся мелким смехом и погладил меня по рукаву ещё раз.

— Пустое, пустое. О бумажках. Не утруждайте головку. — Он вздохнул и посмотрел на солдат у ворот. — Беда с ними, капитан. Без денежек они как дети. Уходят ведь, а?

— Не уходят, — сказал я.

— Не уходят? — Корф поднял брови над очками. — Вот и славно. Вот и славно.

Он полез обратно на повозку, и Берг развернул её к воротам. Я проводил их взглядом и тронул левое запястье.

Касса в обозе. Обоз на мельнице. Шестьдесят девять дней на всё, три — на обоз.

— Томас. Работников и прикрытие — на пристань, площадку чинить. Мушкетёров с сухим порохом.

— Сделаю.

— Фальк. Найди мне всех, кто знает мельницу: возчиков, батраков, хоть мельничихину родню. Где у Краузе люди, где мост, где повозки. Всё, что скажут, запиши.

— Нарисовать можно? — спросил Йост и тут же смутился. — Я хотел сказать: если они не сумеют объяснить словами…

— Рисуй.

К полудню на пристани опять стреляли.

Северный берег начал, едва мы спустились к навесу: из кустов, где вчера вспухал дым, хлопнуло. Пуля ушла в воду у сваи. Томас разложил мушкетёров за вчерашними мешками, которые стащили с тропы и уложили вдоль края бруствером. От мешков пахло мокрой мукой. Стрелки за речкой высовывались, наши отвечали, и под этот перестук работники чинили площадку.

Работами командовал Ульрих, мастер с крупным носом и короткой бородой. Он слушал меня с теслом в руке и, пока я говорил, этим теслом показывал на сваи, на балки и на пролом, будто ставил на них метки.

— Новая балка ляжет сюда, на эти две сваи, — сказал он. — Подымем блоком, с воды. Болт я свой поставил, толще прежнего. Вчерашний, говорят, лопнул.

— Говорят, — сказал я. — Мастер, у меня правило. Прежде чем на снасть пойдёт груз, её смотрит второй человек. Не тот, кто вязал.

Ульрих покрутил тесло в руке.

— Мои люди тридцать лет вяжут, господин капитан.

— Тем лучше. Им нечего бояться. — Я показал на сваю у пролома. — Вот здесь я отметил, где резать гнилое. Проверь.

Ульрих не стал кивать из вежливости. Он простучал сваю обухом тесла от воды до моей метки, ковырнул выше, ковырнул ниже, отщипнул щепку и растёр её в пальцах.

— Ниже метки дерево живое, — сказал он наконец. — Резать отсюда.

— Режь отсюда.

Работники за его спиной переглянулись. Один ухмыльнулся в бороду и тут же принялся искать на земле гвоздь.

Новую балку притащили с берега: толстую, тёсаную, ещё пахнущую смолой. Канат пропустили через блок на новом болту, конец завязали на балке. Вязал работник Ульриха, при мне, Ульрих посмотрел и кивнул. Тут северный берег ожил всерьёз, и мы полчаса пролежали за мешками, пока Томас со стрелками не загнал тех обратно в кусты. Балка всё это время лежала у воды с завязанным канатом. Мимо неё бегали все: работники за досками, мушкетёры к мешкам и обратно, кто с порохом, кто с водой.

Когда стрельба стихла, работники разобрали канат и встали в ряд, дожидаясь слова мастера. Канат лежал на песке свободной петлёй.

— Перед подъёмом — второй, — сказал я.

— Второй уже смотрел, — сказал Ульрих. — Я и смотрел.

— До стрельбы. Полчаса мимо этой балки бегал весь берег. Томас.

Ульрих дёрнул носом, но поднял ладонь своим: держать, не тянуть. Томас пошёл к балке, присел и взял узел в пальцы. Ульрих ждал, скрестив руки.

Томас вертел узел долго. Потом, не вставая с колена, поднял голову.

— Канат не трогать, — сказал он работникам. — Господин капитан. Мастер. Гляньте.

Узел был похож на тот, что вязали при мне. Похож, да не тот. Хвост у него был пропущен под петлю по-другому: потяни прямо — затянется, а дёрни под весом вбок — поедет, как по маслу. Балка сорвалась бы на середине подъёма, прямо на тех, кто стоял внизу у свай с баграми.

— Так сено на возу вяжут, — сказал Томас. — Чтобы потом дёрнуть за хвост и разом снять.

Ульрих присел рядом. Лицо у него потемнело.

— Не мой узел, — сказал он. — Вязали при мне. И при вас.

— При мне, — сказал я. — Кто подходил к балке?

— Все, господин капитан. Вы ж сами сказали — весь берег.

Работники смотрели на Ульриха, Ульрих на меня, мушкетёры из-за мешков — на нас всех. Каждый, наверное, уже прикидывал, на кого бы показать пальцем. Я тоже прикидывал и держал язык за зубами.

Новый болт, толще прежнего, до утра пролежал у Ульриха в сумке, его не подпилишь. Узел подпиливать не надо: его достаточно перевязать. Кто-то свой. Ходит среди нас, носит доски и знает, когда все лежат за мешками.

— Узел вырезать и отдать мне, — сказал я. — Вязать заново. Ульрих вяжет, Томас смотрит. Потом Томас вяжет второй конец, Ульрих смотрит.

— Я его вязать стану, а он мне в пальцы глядеть? — спросил Ульрих.

— А потом ты ему.

Ульрих посопел и отрезал узел ножом. Я замотал его в тряпицу и спрятал за пазуху, к болту и к пыжу. За пазухой у меня собиралась коллекция, и ни один предмет в ней пока не называл имени.

Узел перевязали, проверили, перепроверили.

— Тяни помалу! — крикнул Ульрих.

Канат пополз через блок и натянулся. Балка пошла вверх ровно, без рывков, повисла над проломом и легла на сваи. Ульрих забил первый нагель, выпрямился и вытер лоб.

— Вот теперь пусть стреляют.

Пуля щёлкнула по балке в локте от его руки. Ульрих поглядел на свежую дыру в дереве и сказал:

— Я не в том смысле.

К вечеру площадку закрыли досками почти до края пролома. По ней снова можно было ходить. Падать с неё никто не собирался.

Ночью меня разбудил караульный. Я спал одетым и проснулся сразу, с пистолетом в здоровой руке.

— Господин капитан! У ворот женщина. С того берега.

— Томаса буди.

У ворот горел фонарь. В его свете стояла молодая женщина, мокрая до пояса. С подола у неё текло, русая коса потемнела от воды, а в руке она держала багор, будто собиралась кого-то им зацепить. Караульный на всякий случай держался от багра подальше.

— Вы капитан Келлер? — спросила она.

— Я.

— Лена Фогель. Наш двор на том берегу, напротив вашей пристани.

Глаза у неё были серые и смотрели прямо, а на переносице, мокрой от речной воды, проступали веснушки. Она ждала ответа и не собиралась отвечать за меня.

— Как перебралась? — спросил я.

— По вашему лодочному канату. Где по грудь, где вплавь.

— Зачем?

— Мне нужны ваши люди. Два десятка, с ружьями, сейчас. Заплачу, когда будет чем. Нет — скажите сразу, я пойду обратно.

— Что на том берегу?

— Люди Краузе. Восемь, с огнём. Грабят наш двор.

— Откуда пришли?

— От мельницы, по нашему берегу. — Она не задумалась ни на миг. — Обратно пойдут тем же путём, с нашим добром на спинах. Им не к спеху: ночь длинная, а с вашей стороны их никто не трогал.

— Когда вошли во двор?

— Когда я уходила. Я шла сюда столько, сколько шли бы вы.

Сзади подбежал Томас, на ходу затягивая пояс. Я обернулся к нему.

— Томас, два десятка к воротам. Тихо. Сухой порох.

— Капитан, — сказала Лена.

Я повернулся.

— Отец там.

Глава 3. «Хозяйка чужого берега»

— Где он? — спросил я. — В доме, в сарае, во дворе?

— В сарае. — Лена ответила сразу, будто ждала этого вопроса всю дорогу. — Он руль не отдаёт. Сел на него и сидит. Они его выволакивать стали, а он вцепился.

— Сколько от вашего двора до воды?

— Сорок шагов. Спуск к лодке южнее сарая.

— Канат ваш? Через речку, ниже площадки?

— Наш. Отец ставил.

— Значит, лодка ходит.

— Ходит. Четверо и два гребца. Больше не берёт, не просите.

Я не просил. Томас уже строил у ворот людей: двенадцать мушкетёров, шесть пикинёров. Остальные высыпали из сараев и стояли полуодетые, глядя на мокрую женщину с багром.

— Фальк, лагерь твой, — сказал я Йосту, который выскочил из дома с пером за ухом. — Караулы удвоить, ворота не открывать никому без моего слова. Ульрих — с шестью работниками на пристань, к лодке. Там будете держать наш край и тянуть канат.

— А если вы до рассвета не вернётесь? — спросил Йост.

— Тогда вернусь после рассвета, — сказал я. — Не раньше, чем смогу.

До пристани мы шли быстрым шагом, без фонарей, по восточной дороге. Лена шла рядом со мной и молчала, только один раз, когда я оступился в колею, придержала меня за здоровый локоть и тут же отпустила. С подола у неё больше не текло, зато зубы стучали так, что слышно было через шаг.

— Возьмите, — сказал я и стащил с себя плащ.

— Мне не холодно.

— Тогда понесите. У меня одна рука.

Она взяла плащ и надела.

— Почему он не ушёл с вами? — спросил я.

Лена ответила не сразу. Шагов двадцать шла молча.

— Руль, — сказала она. — Руль у нас дед вырезал, из одного дуба. Парус можно купить, доски можно купить. Такой руль не купишь. Отец думает, что без него руль утащат. — Она помолчала. — Он прав. Утащили бы.

— А вы?

— А я думаю, что отец дороже руля. Мы с ним с вечера об этом спорим. — Она поправила на плече мой плащ. — Поэтому я здесь, а он там.

На пристани было тихо и темно. Восстановленная днём площадка пахла свежим деревом. Ниже неё, у спуска, качалась рабочая лодка, та самая, на канате. Перевозчики спали в ней под рогожей; Лена толкнула старшего багром в плечо, и он сел, моргая. Вислые седые усы, кожаная шапка — я узнал его.

— Лена? Ты откуда, девка?

— От отца, — сказала Лена. — Вставай, Карстен. Возим людей.

Канат уходил от сваи в темноту, через речку, к тому берегу. На воде было слышно, как он чуть звенит, натянутый.

Я присел на краю спуска и попробовал его рукой. Канат был толстый, просмоленный, крепко натянутый и привязанный к свае двойным узлом. Я посмотрел на Томаса. Томас присел рядом и посмотрел на узел.

— Хороший, — сказал Томас.

— Тогда так, — сказал я. — Первым рейсом я, Лена и двое мушкетёров. Вторым — Томас и трое. Дальше по четыре. Пикинёры — последними, у них длинное, в лодке будут мешать. На том берегу сразу от воды не шуметь и никуда не ходить, пока не соберутся все.

— Пики мои куда в лодку? — спросил пикинёр с длинной шеей и родинкой у самого рта.

— Вдоль борта, Рау, — сказал Томас. — Остриём к носу. Не тебе в ухо.

— Мне в ухо не надо, — серьёзно согласился Рау.

Первый рейс прошёл так тихо, что я слышал, как у старшего гребца скрипит плечо. Перевозчики не гребли: тянули лодку руками по канату, перехватывая его одну руку за другой, и лодка скользила поперёк течения, как по рельсу. Через полминуты нос ткнулся в чужой берег.

Лена выскочила первой, по колено в воду, и сразу полезла вверх по склону.

— Стойте, — сказал я ей в спину.

Она остановилась.

— Двор отсюда видно?

— Нет. Сарай за ивами. Дом дальше, к дороге.

— Дорога на мельницу где?

— Вдоль берега, на запад. — Она показала рукой в темноту. — Огородами короче, но там собаки.

— Ваши собаки?

— Были мои. Утром их убили.

Лодка ушла обратно. Я сидел за ивами с двумя мушкетёрами и слушал. Со стороны двора доносился треск — ломали дверь или ставни, — потом смех, потом кто-то выругался и что-то тяжёлое грохнуло о землю. Грабили не торопясь, со вкусом.

Рейсы шли один за другим. Томас со своими, потом ещё четверо, потом ещё. Пикинёры переправлялись последними, держа пики вдоль бортов. Михель Рау вылез на берег, оглядел свою пику с острия до пятки и только тогда пошёл к нам.

— Слушай, — сказал я, когда собрались все. — Томас, тебе дорога на мельницу. Пики поперёк дороги, за ивами, и четверо мушкетёров. Оттуда придут — держишь, сколько можно. Но держишь так, чтобы потом уйти к лодке, а не к дому. Отход у нас один — к воде, по этому спуску.

— А двор?

— Двор беру я. Восемь мушкетёров со мной. Лена ведёт.

— Вы с одной рукой, господин капитан, — сказал Томас.

— У меня их две, — сказал я. — Просто одна сегодня отдыхает.

Томас помолчал, хмыкнул и пошёл ставить пики.

Лена повела нас вдоль ив. Сарай вырос из темноты неожиданно: длинный, приземистый, с широкими воротами, из которых выбивался свет. Внутри горел огонь — не пожар, костёр прямо на полу, на земле, — и в его свете двигались тени. Дом стоял дальше, тёмный, с выбитой дверью.

Из сарая донёсся голос — хриплый, старческий:

— …руль не дам. Рубите меня, руль не дам. Без руля судну конец, а с рулём вы его даже до мельницы не дотащите, дураки.

— Отец, — сказала Лена шёпотом.

Я поймал её за плечо, пока она не рванула вперёд.

— Вы здесь. За ивой. Пока не позову.

Она посмотрела на меня так, что любой другой отпустил бы. Я не отпустил.

— Вы двое — к дому. Вы — за угол, к задним воротам, — сказал я мушкетёрам вполголоса. — Четверо со мной в ворота. Не стрелять, пока я не выстрелю. Внутри старик. Его не задеть.

Мушкетёры раздули фитили, прикрывая их ладонями. Мы подошли к воротам сарая вдоль стены, пригнувшись.

В сарае было шестеро. Один сидел у костра и жарил что-то на шомполе — кашевар. Двое тащили к выходу мешок, один рылся в сундуке у стены. Ещё двое стояли над стариком. Старик сидел на огромном дубовом руле, лежавшем поперёк сарая, — широкоплечий, с короткой седой бородой — и держался за него обеими руками.

Двое других, если Лена не ошиблась, были в доме.

— Будьте любезны, — сказал я с порога, — отойдите от старика.

Шестеро обернулись разом. Кашевар так и застыл с куском мяса на шомполе. Один из тех, что над стариком, схватился за мушкет, прислонённый к рулю.

Я выстрелил ему в грудь из пистолета, с пяти шагов. В сарае грохнуло так, что заложило уши. Он отлетел к стене и сел.

Сарай пришёл в движение весь сразу. Двое бросили мешок и кинулись к задним воротам, рывшийся в сундуке — за ними. Второй над стариком выхватил нож и замахнулся. Старик, не вставая с руля, ткнул его в живот концом палки, которую держал под рукой. Тот согнулся пополам, потом развернулся и, держась за живот, побежал вслед за своими.

Кашевар бросился на меня. Я ударил его разряженным пистолетом по лицу, и мы вместе повалились у порога. Он был тяжелее, правая рука у меня не работала, и секунду я лежал под ним, пытаясь достать его левой. Мой мушкетёр ударил его прикладом по плечу. Кашевар вывернулся из-под удара, вскочил и нырнул в темноту, к ивам.

У задних ворот грохнули два мушкета. Кто-то заорал, затрещали кусты в огородах.

От дома хлопнул выстрел, потом второй. Я поднялся и вышел из сарая.

— В доме двое было, господин капитан! — крикнул мушкетёр от дома. — Один лёг, второй в окно, в огороды! Догонять?

— Нет!

Огороды трещали во все стороны. Шестеро уходили на запад, к мельнице. Через полчаса Краузе будет знать.

Я вернулся в сарай. Лена уже была внутри, хотя я велел ей ждать за ивой. Она стояла на коленях перед стариком, а он гладил её по голове одной рукой, другой продолжая держаться за руль.

— Ты зачем пришла? — говорил он ей. — Я тебе что сказал? Сиди за рекой. А ты… — Он увидел меня и замолчал. — Это кто?

— Капитан Келлер, — сказала Лена. — С того берега.

Якоб Фогель оглядел меня, мушкетёров, убитого у стены. Потом опустил глаза на руль, на котором сидел.

— Шестеро его поднимали, — сказал он. — Эти. Шестеро не подняли. Бросили, решили, что с меня проще начать.

Двое мародёров лежали мёртвые: один у стены сарая, второй у дома. Остальные ушли.

В моей восьмёрке был ранен один: у задних ворот его в темноте полоснули ножом по руке, неглубоко. Рукав намок кровью, и он держал руку на весу, удивлённо её разглядывая.

Подошёл Томас.

— Они ушли к мельнице, — сказал я ему. — Сколько у нас, пока оттуда придут?

Томас подумал.

— Пока добегут, пока поднимут, пока соберутся. Полчаса. Может, меньше, если у них конные.

— Держи дорогу. Как увидишь — сразу ко мне человека.

Он ушёл. Я повернулся к Якобу.

— Что нам надо увезти? Только то, без чего нельзя.

Якоб ответил не сразу. Сначала постучал палкой по рулю, будто проверял, цел ли.

— Руль, — сказал он. — Без руля «Ласточке» конец. Оснастку — блоки, канаты, парус. Там, у стены. Сундук с бумагами. Остальное… — Он посмотрел на разбросанное по сараю добро и махнул рукой. — Остальное пусть горит.

— Руль весит сколько?

— Не взвешивал. Его вчетвером ставят, на воде, с ворота. На берегу — вшестером, и то с трудом. — Якоб усмехнулся в бороду. — Ты слышал, как эти шестеро старались.

Я поднял голову. Над рулём, поперёк сарая, шла балка — толстая, тёмная, гладкая от времени. Я встал на ящик, дотянулся, постучал по ней костяшками здоровой руки, потом ножом поковырял у опоры. Нож вошёл на ноготь и упёрся в твёрдое.

— Балка целая?

— Мой дед её ставил. — Якоб смотрел на меня с подозрением. — Под неё и ставил, руль на зиму вешать. Ты что, полиспаст хочешь?

— Хочу. Блоки у вас есть?

— Простые и двойные. Двойных два. — Якоб ткнул палкой в стену, где висела оснастка. — Бери двойной с медным шкивом, на балку. Второй — на руль.

— Где руль крепить?

— Не за пятку. — Якоб наклонился и постучал по окованному низу. — Оковка тут тонкая, дед её на гвоздях сажал. Сорвёшь. Вот — сквозной болт, где петля. За него вешают.

Он знал свой руль лучше, чем я когда-нибудь узнаю. Я кивнул.

— Томасу скажи, что у нас полчаса, — велел я мушкетёру у ворот. — И пусть отпустит мне одного пикинёра. Длинного. На четверть часа. Остальные — сюда. Лена, канат.

Лена уже несла блоки и бухту, гремя. Положила у моих ног, не спрашивая, зачем. Она тоже знала, зачем.

Я собирал сам, левой рукой и зубами, — правая не слушалась. Двойной с медным шкивом — на балку. Второй — на сквозной болт руля, там, где показал Якоб. Канат через оба, по два раза. Ходовой конец — вниз, к полу, к тем, кто будет тянуть. Блок на балку ещё надо было подвесить, а туда я с одной рукой не залез бы.

— Лена.

Она забрала строп и полезла на ящик, оттуда на балку, ловко, как по мачте, не обращая внимания на юбку. Завязала узел — быстрый, плотный, моряцкий. Я дёрнул снизу. Держал.

— Второй проверяет, — сказал я мушкетёру, тому, что повыше. — Лезь, посмотри.

Мушкетёр полез, удивлённый, посмотрел, потрогал. Слез.

— Держит, господин капитан.

Лена смотрела на него сверху так, будто он проверял, мокрая ли вода. Но промолчала.

Якоб стоял, опираясь на палку, и следил, как ложится канат в шкивы. Когда я провёл канат так, чтобы ходы не перехлёстывались между шкивами, он хмыкнул.

— Так, — сказал он. — Так правильно.

Из темноты от дороги прибежал Михель Рау. Пику он оставил у ворот сарая и вошёл без неё.

— Сержант прислал, господин капитан. Сказал — на четверть часа, потом назад, у него там пять пик на всю дорогу.

— Тогда успеем за четверть. Трое на конец: ты, ты и Рау.

— Рау, шею не вытяни, — сказал кто-то из мушкетёров.

— Не вытяну, — серьёзно ответил Михель. — Она уже такая.

— Тянуть ровно, без рывков, по моему слову. Остальные — сбоку руля, руками придерживать, чтобы не качался. Не поднимать. Только держать.

Трое взялись за конец. Лена спрыгнула с балки, встала у стены, сложив руки на груди, и смотрела.

— Тяни.

Канат пополз через шкивы. Заскрипел блок на балке. Пятка руля, окованная железом, оторвалась от земляного пола на палец. На ладонь. Руль поплыл вверх, медленно, тяжело покачиваясь, и мушкетёры по бокам придерживали его ладонями, будто вели под уздцы лошадь.

— Тяни. Ровно. Тяни.

На высоте колена я поднял руку.

— Стоп. Держать.

Руль висел в воздухе. Трое держали конец, и у Михеля на длинной шее вздулись жилы, но держали. Я обернулся к Лене.

Она смотрела не на руль. На меня. Потом, быстро, на трёх солдат на конце каната, и снова на меня.

— Шестеро не подняли, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.

— Блоки наши, балка дедова, — сказал Якоб. — Мы бы и сами подняли. К утру. — Он помолчал и добавил неохотно: — А тут и Отче наш дочитать не успели.

— Брёвна есть? Катки.

— У стены. Сам готовил, на весну.

Руль опустили на брёвна, и он покатился к воротам, как сани. Михель отдал конец соседу, подхватил свою пику и побежал обратно к дороге, к Томасу, не дожидаясь, пока ему скажут.

Прибежал солдат от Томаса.

— Господин капитан! Идут от мельницы! Сержант говорит — человек двадцать, фонари!

А у Томаса на дороге — горстка.

— Передай Томасу: держать, пока не скажу. Потом — отход к спуску, перекатами.

Солдат убежал.

Руль докатили до спуска. Внизу, у воды, качалась лодка. Карстен с Дитером держали её у берега, и Карстен, увидев руль, перекрестился.

— Первыми — люди, — сказал я. — Якоб, ты и раненый. С вами двое мушкетёров. Сейчас.

— Я без руля не поеду, — сказал Якоб.

— Руль пойдёт сразу за тобой, отдельным рейсом. В лодку он не войдёт, а лодку с людьми под ним я не пущу. Ты его на том берегу и примешь. Кроме тебя, никто не знает, как его там взять.

Якоб посмотрел на руль, на воду, на меня. Потом на Лену.

— Иди, отец, — сказала Лена. — Я здесь.

Он тяжело сел в лодку, держась за борт. Рядом сел мушкетёр с порезанной рукой и ещё двое. Карстен перехватил канат, и лодка пошла поперёк течения, рука за руку, в темноту. Вернулась она пустой, когда я уже думал, что не дождусь.

Руль спускали вшестером. Подложили два бревна поперёк спуска, как сходни, и стали стравливать его по ним вниз на канате, через сваю, медленно, пятку вперёд. Внизу Лена стояла по колено в воде и держала конец, который мы завели за сквозной болт.

— Он плавает? — спросил я.

— Дуб с железом, — сказала Лена. — Плавает, если не перекосить. Если перекосить — встанет пяткой в дно, и всё.

Руль сошёл с бревна, ткнулся пяткой в воду, и вода сомкнулась над оковкой. На миг мне показалось, что он идёт ко дну. Потом он лёг, тяжело, низко, перо почти вровень с водой, и течение сразу потянуло его вбок, поворачивая поперёк.

— Второй конец! — крикнул Карстен из лодки.

Лена кинула ему конец от болта, а второй, который мы завязали за верхнюю петлю, взял Дитер. Концы с двух краёв держали пятку и голову, и руль перестал разворачиваться. Лёг вдоль течения, как бревно на сплаве.

— Тянуть по канату медленно, — сказал Карстен Дитеру. — Ты держишь, я тяну. Если поведёт — отпускай свой, не мой.

Лодка пошла. Пустая, без единого человека, кроме гребцов, и за ней на концах тяжело, нехотя шёл руль. Шла раза в два медленнее, чем с людьми. Течение било в руль, и Дитер у кормы то выбирал, то стравливал свой конец, не давая ему стать поперёк. На середине речки — здесь её звали Линдбах — руль всё-таки повело. Дитер отпустил, перехватил, выбрал. Руль выпрямился.

На том берегу его приняли работники Ульриха и Якоб. Я видел в темноте их силуэты у воды и слышал голос Якоба: старик распоряжался, где брать.

С дороги на мельницу грохнул залп. Потом второй. Томас отвечал.

— Тюки! — крикнул я. — Оснастку — к воде! Сундук!

Мушкетёры понесли из сарая свёрнутый парус, блоки, связки канатов, ящик с инструментом. Двое волокли сундук — небольшой, но тяжёлый, окованный, с сорванным замком. Мародёры успели в нём порыться: крышка была откинута, бумаги внутри перепутаны.

— Стой, — сказал я им у самого спуска. — Крышку закрыть. Намокнут.

Я наклонился, чтобы прижать бумаги и закрыть крышку. Сверху, поверх других, лежал лист плотной бумаги с большой красной печатью и подписью внизу. Крупные буквы, ровная писарская рука. Я разобрал первую строку: «Охранная грамота». И подпись — размашистую, с длинным хвостом: «Каспар Дорн, ротмистр конницы его императорского величества».

Охранная грамота имперского ротмистра лежала в сундуке семьи, которую этой ночью грабили люди имперского лейтенанта.

Лена выдернула лист у меня из-под руки. Сложила вчетверо, сунула за пазуху и закрыла крышку сундука. Сделала это быстро, молча, не глядя на меня.

Я ничего не сказал. Не сейчас и не здесь.

Лодка вернулась. Грузили только вещи: сундук, парус, блоки, ящик. Лена хотела сесть сверху.

— Нет, — сказал я. — Вещи отдельно. Перевернётся под огнём лодка с людьми и железом — железо утянет и людей. Значит, вместе не грузить.

— Это наше железо.

— Потому и плывёт отдельно. Утонет — утонет железо.

Лена сжала губы и отступила. Лодка ушла, гружёная по самые уключины, и на том берегу её разгрузили в темноте за то время, что я успел дважды выругаться про себя.

От дороги на мельницу прибежал Томас. Сам.

— Господин капитан. Их больше, чем мы думали. Обходят ивами, к воде. Через четверть часа выйдут на спуск сбоку. Держу пока, но обходят.

— Пики сюда, — сказал я. — Все шесть, к спуску. Поперёк, лицом к ивам. Мушкетёры с дороги — тоже к спуску, но по одному, перекатами: один стреляет, другой бежит.

— Перекатами?

— Один стреляет, пока другой отходит. Потом наоборот.

Томас помолчал, понял и ушёл.

Лодка вернулась. Сели четверо мушкетёров. Ушла.

С дороги отходили мушкетёры, по одному, по двое, отстреливаясь. Пики уже стояли у спуска поперёк, лицом к ивам. Михель Рау держал свою пику в первом ряду.

Из ив хлопнуло. Пуля ушла в воду. Ещё одна.

Лодка вернулась. Сели ещё четверо. Ушла.

На берегу оставались последние связки — новые канаты «Ласточки», тугие, просмолённые, свёрнутые бухтами, — Лена, пикинёры, один мушкетёр, Томас и я.

— Канаты — оставить, — сказал я.

Лена обернулась.

— Это новые. Отец их зимой вил, на весь ход. Без них «Ласточка» с рулём, но без снастей.

— Лена, канаты — рейс. Рейс — это четверо людей, которые останутся под этими ивами. Выбирайте.

Она посмотрела на бухты, на ивы, где мелькал фонарь, на пики у воды. Потом наклонилась, взяла из бухты самый короткий конец, перекинула через плечо и выпрямилась.

— Остальное — им, — сказала она. — Подавятся.

Лодка вернулась. Сели Лена, мушкетёр и двое пикинёров.

Из ив ударил залп. Пикинёры пригнулись, мушкетёр в лодке выстрелил в ответ. Михель охнул.

— Рау! — крикнул Томас. — Задели?

— Плечо, сержант. Царапина.

Михель даже не обернулся и пику не опустил.

Лодка ушла и вернулась. Сели ещё двое пикинёров. На берегу остались Томас, Михель, последний пикинёр и я. Четверо. Лодка шла назад, а из ив уже выходили на спуск, и фонарь качался у самой воды.

— Пики вдоль бортов, — сказал Томас. — Рау, ложись на дно. Не спорь.

Михель лёг. Карстен рванул канат, и лодка пошла рывками. С того берега по нам стреляли, но в темноте, по звуку. Одна пуля щёлкнула в борт.

— А я ведь в тот раз кое-что видел, — сказал Карстен, не переставая тянуть.

— Что видел?

— В первый день. Когда вы на площадке стояли, господин капитан. Блок качался. Ещё до того, как стрелять начали. Я ещё сказал Дитеру — качается, не к добру. А он говорит — ветер. А ветра не было.

Дитер кивнул, не отрываясь от весла.

— Не было ветра, — сказал он. — Тихо было.

Значит, болт подпилили до выстрела. Когда я встал под блок, он уже едва держал.

Нос лодки ткнулся в наш берег. Я выбрался на песок, и Ульрих подхватил меня под здоровую руку.

— Все? — спросил я.

— Все, господин капитан, — сказал Томас, вылезая последним. — Сколько ушло, столько пришло. Двое царапаны: один ножом, Рау пулей. И старик со своим рулём.

На том берегу ещё постреляли и затихли. Между ивами двигались чужие фонари, к дому и обратно. Лена стояла у воды и смотрела туда, не отрываясь. Якоб стоял рядом с ней, держась за руль, привязанный к свае.

Она повернулась ко мне не сразу.

— Мы будем говорить о деле, капитан, — сказала она. — Прямо сейчас.

— Говорите.

— «Ласточка» стоит в затоне, выше по Одеру, к югу отсюда, за ивами. Ей нужен руль, доски в борт и связи у кормы. Руль вы спасли. Остальное мы с отцом без мастера не сделаем.

— Мастер у меня есть.

— Знаю. Видела. — Она кивнула на Ульриха. — Вы чините «Ласточку». Ваш мастер, ваш лес, ваши руки. Мы за это возим ваш груз. Но решаю о судне я. Куда, когда, что везти и сколько. Не вы, не ваш оберст, не ваш король. Я.

— А если мне нужно будет срочно?

— Скажете. Я подумаю.

Томас за моей спиной кашлянул.

— Отец? — сказала Лена, не оборачиваясь.

Якоб постучал палкой по рулю.

— «Ласточка» шесть тонн берёт, — сказал он мне. — По Одеру, порожняком вверх, гружёной вниз. Против течения — бечевой. Больше шести тонн не возьмёт, хоть король прикажет. Что повезёте?

— Пока не знаю.

— Тогда и говорить не о чем. — Он помолчал. — Но если повезёте — пусть Лена решает. Она лучше меня считает.

Он хотел добавить что-то ещё, начал — «а то, что ты ночью через реку полезла…» — но Лена держала на плече спасённый конец каната, и Якоб замолчал.

— Ремонт оплатит полк, — сказал я Лене. — Сорок талеров. Двадцать — как только я добьюсь их у полка. Двадцать — после осмотра, перед первым рейсом. За каждый рейс — отдельно, двадцать. Решения о судне — ваши. Если откажетесь везти — откажетесь. Но тогда объясните почему.

— Объясню, — сказала Лена.

— Тогда договорились.

Она протянула руку. Я пожал её левой. Рука у неё была холодная и твёрдая, в мозолях от каната.

Людей я отправил в Нойхоф, раненых — к Маттео, Якоба с Леной — в пустую комнату на пристани, где ночевали перевозчики. Руль оставили у воды под караулом. Никто не пил и не пел: все слишком устали, а на том берегу ещё ходили с фонарями чужие.

Я сидел на краю площадки. На том берегу, за ивами, фонари погасли. Небо на востоке, над Одером, светлело. Рядом сел Томас и молча протянул мне флягу. Вода в ней была тёплая и пахла кожей.

— Господин капитан!

Караульный бежал к нам вдоль берега от тропы, ведущей к мельнице.

— Господин капитан! На мосту! На мельничном мосту!

— Что на мосту?

— Отсюда не видно. С бугра видно. Там человек висит. На перилах.

Я встал. Томас встал следом.

С бугра над береговой тропой, в утреннем свете, мельничный мост был виден целиком — далеко, тёмный, на фоне светлеющей воды. На его перилах, посередине, висело что-то. Человек. Ветра не было, и он висел неподвижно. Что-то белело у него на груди. Отсюда не прочесть.

— Подойдём ближе, — сказал я.

Мы спустились к воде и пошли ольшаником вдоль южного берега, пригибаясь, от куста к кусту. Тропа здесь шла выше, по откосу; внизу, у самой воды, ольшаник рос густо, и с моста нас не было видно. Томас шёл впереди и дважды останавливал меня рукой: у южного съезда, за поворотом, стоял их пост, и было слышно, как там кашляют.

Ольшаник кончался восточнее моста, напротив мельничного колеса. Дальше было открыто. Мы легли в последних кустах. Отсюда мост был близко: видны были доски перил, сырые от росы, и босые ноги, и верёвка.

Возница. В рубахе, без шапки, босой. На шее — верёвка. На груди, на шнурке, доска. На доске углём, крупно, чтобы мы прочли с нашего берега:

«КЕЛЛЕРУ. ОДИН В ДЕНЬ».

Я смотрел на доску. Томас рядом со мной снял шапку.

Шесть возов было в обозе. Шесть возниц. Теперь пятеро.

Глава 4. «Божий знак»

Возница висел неподвижно, и доска у него на груди тоже не шевелилась. Ветра не было.

— Один в день, — сказал Томас. — Значит, следующий завтра.

— Значит, завтра его там не будет, — сказал я. — Следующего снимем до того, как его повесят.

Томас не спросил как. Он стоял рядом, держа шапку в руке, и смотрел на мост. Потом надел шапку.

— У них там двор, господин капитан. Стены, пост на съезде, пост на мосту. Мы туда даже подойти толком не можем.

— Знаю. Поэтому пойдём не толком.

Мы вернулись в Нойхоф к полудню. А ещё через час к воротам подъехал всадник с белой тряпкой на палке. Молодой, в имперской куртке, с таким лицом, будто ему поручили передать приглашение на свадьбу и он гордится поручением.

— Лейтенант Краузе извещает капитана Келлера, — сказал он с седла, не слезая. — Завтра, в восемь часов утра, после завтрака, казнь второго возницы. По христианскому обычаю приговорённому положен священник. Лейтенант просит пастора Нойхофа прибыть к мельнице к половине восьмого. Пастора не тронут. Лейтенант даёт слово.

— Слово лейтенанта, — сказал я. — Передай лейтенанту, что я его слышал.

— Он велел ещё сказать… — Всадник замялся. — Что третий будет послезавтра, в то же время. Чтобы капитан не путался.

Он развернул коня и уехал.

После завтрака. В восемь. Как будто речь шла о смене караула. Такие люди в моё время составляли графики отключений и никогда не приезжали на место.

Пастор Нойхофа жил при часовне, у западного края дворов. Я нашёл его в саду: он подвязывал яблоню, которую кто-то из солдат обломал, лазая за яблоками.

— Господин пастор, — сказал я. — Вас позвали к приговорённому.

— Мне уже сказали. — Он выпрямился, вытер руки о передник. — Я пойду.

— Я хочу пойти с вами.

Он поглядел на меня спокойно и долго, не торопясь с ответом. Потом снял передник и повесил его на сук.

— Зачем?

— Чтобы он завтра не умер.

— Это не в моих руках, капитан.

— Это и не в ваших. Мне нужен вход во двор. Вы его получили. Мне нужно, чтобы вы взяли меня с собой как кистера. Я понесу книгу и буду молчать.

Пастор долго молчал. Я ждал.

— Я скажу вам свои условия, — сказал он наконец. — Я иду к человеку, который будет умирать. Я буду молиться за него по-настоящему, от первого слова до последнего. Я не стану сокращать молитву, чтобы вам было удобнее, и не стану тянуть, чтобы вы успели. Если вас узнают, я не буду лгать, что вы мой кистер. И я не буду просить Бога о чуде ради вашего дела.

— Я и не прошу.

— Тогда что вы собираетесь делать?

— Ещё не знаю. — Это была правда. — Увижу виселицу — узнаю. Обещаю одно: молитва — ваша, а всё остальное — моё. Если что-то пойдёт не так, отвечать буду я.

— Вы будете отвечать, если вас убьют?

— Тогда тем более, — сказал я.

Пастор посмотрел на меня ещё раз и неожиданно улыбнулся одними глазами.

— У меня есть старый кафтан, — сказал он. — Чёрный. Кистер мой ушёл весной к дочери и оставил. Вам будет тесен в плечах.

Кафтан и правда был тесен в плечах. Но он закрывал мою одежду до колен и пах воском и пылью. Под ним, за поясом, слева, я спрятал один пистолет. Второй оставил. Кистеру и одного много.

Вечером я собрал Томаса и Йоста у себя.

— Брод, — сказал я. — Выше мельницы, на запад.

— Каменистый, — сказал Томас. — Там, где кладка над отводом. Говорят, по колено. Я сам не мерил.

— Я тоже. Завтра измерю. Томас, ты с Йостом, восемь мушкетёров и четверо пик — к броду до рассвета, с нашей стороны. Лечь в ивах и ждать. Если увидишь меня на той стороне — прикрываешь, пока я иду через воду. Огонь только по тем, кто стреляет по броду.

— А если не увижу?

— Ждёшь до полудня. В полдень уходишь. Через реку за мной не идёшь, ни ты, ни кто-то другой. Во двор с двенадцатью не войдёшь, а людей положишь.

Томас долго смотрел на меня.

— Это предел? — спросил он.

— Это предел.

Он кивнул и взял алебарду, стоявшую в углу.

— Господин капитан, — сказал Йост. — Если позволите уточнить. Вы пойдёте туда с одним пистолетом, в чужом кафтане, под видом кистера, мимо двух постов, во двор, где вас могут узнать в лицо.

— Да.

— Я просто хотел убедиться, что правильно понял. — Он помолчал и добавил суше: — Обычно в таких случаях пишут завещание. — И тут же покраснел. — Простите.

— Не за что, — сказал я. — Завещать мне пока нечего, кроме долга роте. А его, я надеюсь, ты не захочешь унаследовать.

Наутро пастор шёл впереди, я на шаг сзади, с толстой книгой в руках. Дорога от Нойхофа к мельнице заняла почти час: пастор шёл медленно, как, наверное, ходил всю жизнь к умирающим, без спешки и без остановок. Утро было холодное, ясное, и над рекой стоял туман.

На южном съезде, у ворот лесного двора, стоял пост: трое с мушкетами, фитили тлеют. Один шагнул навстречу.

— Пастор? К повешению?

— К приговорённому, — сказал пастор.

— А это кто?

— Он несёт мою книгу.

Пастор сказал это, не глядя на меня.

Солдат оглядел меня с головы до ног. Я держал книгу обеими руками и смотрел в землю: кистеру глаза поднимать незачем. Правое плечо ныло под тесным кафтаном.

— Проходите.

За воротами был лесной двор, обнесённый частоколом. Шесть возов стояли у дальней стены, распряжённые, с задранными оглоблями. На одном, на самом верху, я заметил тёмный сундук, окованный железом. Ротная касса. Охраняли её двое, сидевшие на земле у колёс.

Через мост мы прошли под взглядами второго поста. Мост гудел под ногами — старый, деревянный, с перилами, на которых вчера висел первый возница. Тела уже не было. Верёвку срезали, и обрывок болтался на перилах.

Мельничный двор был больше лесного. Каменная стена, мельница с колесом, сарай, огород за западной калиткой. Посреди двора, у мельничной стены, торчал журавль — толстый брус на столбе, на котором мельники поднимают мешки к верхнему окну. С конца бруса свисал блок, через блок шла верёвка. Петля на конце верёвки уже была готова.

Под журавлём стояла телега. На телеге, со связанными за спиной руками, стоял человек. Немолодой, лысый, в одной рубахе. Ноги у него тряслись так, что дрожала вся телега.

У стены мельницы стоял стол, накрытый скатертью. За столом сидел человек в хорошем кафтане и доедал завтрак. Квадратный подбородок, редкая тёмная борода. Правую руку он держал как-то странно, полусогнутой, и ложку брал левой.

Краузе.

— Пастор! — Он отложил ложку. — Вы вовремя. Ровно половина восьмого. Люблю точность. Садитесь, выпейте молока. У нас ещё полчаса.

— Благодарю, господин лейтенант. Я пойду к нему сразу.

— Как угодно. — Краузе снова взялся за ложку. — Только к восьми, пастор. Не позже. У меня в половине девятого объезд.

Пастор пошёл к телеге. Я шёл за ним и смотрел.

Журавль я разглядел, пока мы шли через двор. Брус лежал на столбе в железной обойме. С конца бруса блок свисал не на крюке, а на скобе, продетой через проушину. Скобу держала чека — железный стержень, пропущенный насквозь через обе щеки скобы, с кольцом на конце. Чека сидела туго, но без клина. Её не расклинили, не загнули конец. Мельникам это было не нужно: мешок тянут ровно, вниз, и чека держит.

Настил телеги был мне по пояс, а скоба с блоком висела над ним так, что, встав на телегу, я достал бы её поднятой рукой.

Если чеку вывести из дальней щеки и держать за кольцо, скоба будет висеть на одной ближней щеке и на моих пальцах. Пока на верёвке нет веса, она будет висеть. Как только на неё придёт вес — придётся выбирать: держать или отпустить.

Пастор поднялся на телегу к приговорённому. Я поднялся следом, с книгой, и встал у него за плечом, чтобы держать её раскрытой. Правой рукой я прижимал книгу к груди, а левую поднял и взялся за скобу над головой, будто держусь, чтобы не свалиться с телеги. Телега и правда качалась: ноги у приговорённого тряслись так, что дрожал весь настил.

— Как тебя зовут, сын мой? — спросил пастор.

— Петер, — сказал возница. Голос у него срывался. — Петер Хоман. Я возчик. Я ничего не сделал. Я только возил.

— Я знаю, Петер. Молись со мной.

Пастор начал читать. Читал он негромко, ровно, не торопясь и не затягивая, как и обещал. Петер повторял за ним, сбиваясь. Солдаты во дворе, сначала смеявшиеся, затихли. Кто-то снял шапку.

Пальцами левой руки я нащупал кольцо чеки. Железо было холодным и шершавым от ржавчины. Я потянул. Чека не пошла. Я потянул сильнее, медленно, по волоску, к себе. Ржавчина скрипнула. Мне показалось, что скрип слышен на весь двор. Никто не обернулся. Все смотрели на пастора.

Чека подалась. Ещё. Конец её вышел из дальней щеки и остановился в проушине. Теперь скоба висела на ближней щеке и на кольце, которое я держал двумя пальцами. Я не отпускал.

Пастор читал. Петер повторял. Краузе стучал ложкой о миску.

Двое солдат подошли к телеге и надели петлю на шею Петеру, пока пастор ещё читал. Петер заплакал, тихо, без звука, и слёзы текли в бороду. Двое других взялись за свободный конец верёвки у столба.

— Восемь часов, — сказал Краузе, вставая из-за стола. — Пастор, будьте любезны сойти.

— Я не дочитал, — сказал пастор, не поднимая глаз от книги.

— Дочитаете ему вслед. — Краузе вытер рот. — Попроси, возчик. Скажи «ваша милость» и попроси как следует. Может, я и передумаю.

Петер не попросил. Он не мог говорить.

— Ну, как хочешь. Тяните.

Двое у столба потянули. Верёвка пошла через блок, натянулась, петля вздёрнула Петеру подбородок, и он встал на носки. Блок у меня над головой дёрнулся, скоба повернулась в проушине. Ещё миг — и Петер оторвался бы от настила.

Я выдернул чеку.

Скоба соскочила с ближней щеки. Блок вместе с верёвкой рухнул вниз, мимо меня, мимо головы Петера, и грохнулся на край телеги. Верёвка ослабла разом. Петер, который уже стоял на носках, качнулся, сполз по борту телеги на землю, с петлёй на шее, живой. Он захрипел и закашлялся.

Чеку я опустил в рукав кафтана.

Солдаты, тянувшие верёвку, сели на землю от неожиданности.

Во дворе стало тихо.

Потом один из солдат у стены, пожилой, с вислыми щеками, медленно перекрестился. За ним второй.

— Знак, — сказал кто-то. — Божий знак. Его Господь не принял.

— Божий знак, — повторил другой, громче. — Второй раз не вешают. Кого Бог снял — того не вешают.

Пастор стоял на телеге над Петером. Губы у него шевелились. Он дочитывал.

— Какой знак? — Краузе вышел из-за стола. — Это железо. Ржавое железо, болваны. Повесить заново! Блок на место, Йорг, Лутц!

— Господин лейтенант, — сказал пожилой солдат, — второй раз нельзя. Грех.

— Я сказал — заново! — Краузе побелел. — Я здесь решаю, что грех! И отвечать мне «ваша милость»!

Я спрыгнул с телеги, наклонился к Петеру и потянул с его шеи петлю. Он смотрел на меня снизу вытаращенными глазами.

— Вставай, — сказал я ему тихо. — Тихо вставай. И держись за мой кафтан.

Он встал. Ноги его не держали, и он вцепился в мой рукав.

— Эй, кистер! — крикнул Краузе. — Куда?

Я выпрямился. Солдат у ворот, тот, что смотрел на меня на мосту, вдруг шагнул вперёд и прищурился.

— Это не кистер, — сказал он. — Господин лейтенант! Это капитан! С пристани! Я его через речку видел, он людей выводил!

Краузе отступил на шаг. Потом ещё на шаг, за спины солдат.

— Взять! — крикнул он из-за спин. — Обоих!

Пастор сошёл с телеги и встал между солдатами и нами. Не сказал ни слова. Просто встал, в своём чёрном, с книгой в руках, лицом к ним.

Солдаты остановились. Ни один не поднял на пастора руку.

— Бегом, — сказал я Петеру. — К калитке. Не оборачивайся.

Мы побежали через двор, мимо сарая, к западной калитке в огород. Петер спотыкался, я тащил его левой рукой за пояс. У калитки стоял часовой с мушкетом. Он развернулся к нам, вскинул мушкет. Фитиль у него тлел.

Я выстрелил в него из пистолета через кафтан, не вынимая руки. Часовой отлетел к стене и выронил мушкет. Калитка открывалась внутрь, во двор, и засов был с нашей стороны — простой, деревянный, в двух скобах. Я выдернул его левой рукой и потянул калитку на себя. Она подалась туго, на петлях, просевших от сырости. Петер, не дожидаясь, вцепился в край рядом с моей рукой и потянул тоже.

Огород. Капустные гряды, плетень, дальше — ивы и вода.

— Туда, — сказал я Петеру. — К ивам. Бегом.

Сзади кричали. Краузе кричал громче всех.

— Стрелки! На огород! Все на огород!

Мы бежали по капусте. Петер упал, я поднял его. Он опять упал. За плетнём начинался ольшаник, и по нему, на запад, вдоль воды, мы бежали минут пять. За спиной хлопали выстрелы, но наугад, по кустам.

Брод я увидел сразу: широкое светлое место в реке, где вода журчала по камням. Выше, над мельничным отводом, торчала узкая кладка из двух брёвен. Брод был шире кладки и ниже по течению.

— Это? — Петер задыхался. — Тут глубоко?

— Сейчас узнаем.

Я вошёл в воду первым. Не потому, что храбрый: людей через незнакомое дно первым не пускают, это я выучил задолго до этого кафтана. Вода была холодная, по щиколотку. На втором шаге — по колено. Камни под сапогами катались, течение толкало вбок. Я шагнул ещё. По колено. Ещё. По колено, чуть выше.

— Иди за мной. Ступай туда, где я ступал. Держись за кафтан.

Петер вошёл в воду и вцепился в мой кафтан сзади.

С того берега, из ив, грохнул залп. Пули прошли над нами, в сторону огорода. Там закричали. Томас.

— Стой, — сказал я Петеру, и мы встали посреди брода, по колено в воде.

Со стороны огорода хлопнуло два выстрела. Пули плюхнулись в воду в стороне.

Из ив снова ударили, на этот раз вразнобой, по кустам у огорода.

— Теперь иди. Быстро.

Мы пошли. Камни, вода, течение. Ещё два шага. Ещё. Глубже не становилось. Дно было твёрдое, каменистое, и только у самого нашего берега пошёл ил. Я вылез на берег и вытащил Петера за ворот.

Томас стоял за ивой, с алебардой, и смотрел на меня так, будто я вылез из реки не в первый раз и уже ему надоел.

— По колено, — сказал я ему. — Каменистый. Ширина — шага два. Повозка не пройдёт. Пешие пройдут.

— Я видел, — сказал Томас.

Йост рядом с ним уже рисовал что-то угольком на обороте листа.

С огорода ещё постреляли и затихли. Краузе людей в воду не послал.

— Пастор? — спросил Томас.

— Остался. Его не тронули. Он сам вернётся.

— Вы уверены?

Я не был уверен. Я оглянулся на тот берег, на огород, на крышу мельницы за ивами.

Пастор вернулся в Нойхоф к вечеру, пешком, по дороге, через мост и южный съезд, как пришёл. Шёл медленно, как всегда, без спешки и без остановок. Солдаты на постах, по его словам, сняли перед ним шапки. Один попросил благословения. Пастор благословил.

— Вы сделали это рукой, — сказал он мне у ворот. — Я видел.

— Видели.

— А они видели Божий знак. — Он помолчал. — Я не стал их разубеждать. Это не ложь, капитан. Я молился, чтобы этот человек не умер. Он не умер. Как Господь распорядился — через ржавое железо или через вашу руку, — это не мне решать. И не вам.

Он ушёл к себе, в часовню. Я смотрел ему вслед и думал, что из всех людей, кого я встретил здесь, этот, пожалуй, единственный ни разу ничего у меня не попросил.

Петера Хомана накормили у котла: Пауль Зандер, сам только вчера вернувшийся в строй, отдал ему свою миску и стоял рядом, пока тот не доел. Потом Петера переодели в сухое и отвели ко мне. Он сидел на табурете, кутаясь в чужое одеяло, и рассказывал. Йост сидел напротив с листом и угольком.

— Повозки все в лесном дворе, у дальней стены, — говорил Петер. — Шесть. Лошадей увели за мельницу, на луг. Сундук — на третьей с краю, наверху, его не снимали. Двое при нём, днём и ночью.

— Это я видел, — сказал я. — Дальше. Сколько людей у Краузе?

— Не считал. — Петер сглотнул. — Много. Пеших. Конных у него нет, конные приходят и уходят. На мосту пост. На съезде пост. У калитки один. Ночью ещё двое на огороде.

— Где живёт Краузе?

— В мельнице. Наверху, где окно. Там у него и стол, и постель.

Йост рисовал. Быстро, не отрываясь, угольком, и лист заполнялся: стена, мельница, колесо, мост, частокол лесного двора, возы.

— Здесь калитка, — сказал я, ткнув пальцем. — Западная. Открывается внутрь, во двор. Засов изнутри, деревянный, в двух скобах. Снаружи его не снять.

— Внутрь, — повторил Йост, рисуя. — А северные ворота?

— Не видел. За сараем. — Я покачал головой. — Не рисуй, чего не видели.

— Я и не рисую. Оставляю пустое место.

Он оставил. На месте северных ворот на листе было белое пятно.

— Ещё одно, господин капитан, — сказал Петер. Он поёжился. — Ночью. Позавчера, может. Я лежал у возов, связанный, не спал. К лейтенанту приходил человек.

— Какой человек?

— Не знаю. С вашей стороны, через мост. Пост его пропустил, они его знали. Лица я не видел, он кутался. Только когда у фонаря наклонился, вот тут… — Петер провёл пальцем над бровью. — Шрам. Складкой. Старый.

— Над какой бровью?

Петер подумал и покачал головой.

— Не скажу. Темно было. Над бровью, и всё.

— Что он делал у лейтенанта?

— Говорил. Долго. Потом ушёл обратно.

С нашей стороны. Через мост. Пост его знал.

Йост перестал рисовать и поднял голову.

— Записать? — спросил он.

— Запиши. Со шрамом над бровью. Больше ничего.

Раз пост его знал, ходил он туда не впервые. Значит, всё, что я скажу сегодня вечером при капралах, завтра утром будет знать Краузе.

Пусть знает то, что я скажу.

Поздно вечером, когда Петер ушёл спать к Маттео, я собрал Томаса, Йоста и капралов. Положил на стол рисунок Йоста.

— Завтра берём двор, — сказал я. — Обоз, мост и четверых возниц. Вот как.

На рассвете вся рота идёт по дороге к южным воротам лесного двора и берёт их в лоб: сначала возы, потом мост, потом мельница. Брода я не назвал. Про калитку не сказал ни слова. Капралы слушали, кивали, задавали вопросы. Хорошие вопросы: сколько пороха на человека, кто несёт раненых, где сбор, если пойдёт не так. Я отвечал на каждый всерьёз. Томас смотрел на меня из угла и молчал: он видел брод своими глазами и видел, что я его не назвал.

Настоящий порядок я скажу утром, на дороге, когда из лагеря уже никто не сможет сбегать к мосту.

Разошлись за полночь. Я лёг не раздеваясь и долго смотрел в потолок.

Меня разбудили через час.

— Господин капитан! — Караульный тряс меня за плечо. — На колокольне фонарь!

Я выскочил во двор. Часовня стояла у западного края дворов, тёмная. Колокольня торчала над ней, и в узком окне на север, в сторону мельницы, мигал свет. Мигнул. Погас. Мигнул ещё раз. Погас.

Я побежал. За мной — караульный, за ним — Томас, на ходу затягивая пояс.

Когда мы добежали, свет в окне колокольни уже не горел. Дверь часовни была открыта. На пороге стоял мальчишка в одной рубахе и трясся.

— Ты кто?

— Сын звонаря… — Мальчишка стучал зубами. — Я спал внизу, в каморке. Слышу — кто-то по лестнице. Наверх. Я думал — отец. Высунулся. А он с фонарём, мимо меня, вниз, бегом. Чуть не сшиб.

— Кто? Лицо видел?

— Нет. Он шляпу надвинул. Только когда фонарь мимо меня пронёс, свет снизу… — Мальчишка провёл пальцем над верхней губой. — Усы. Рыжие. Больше ничего, господин капитан. Честно.

— Куда он побежал?

— Туда. — Мальчишка махнул рукой во тьму, между дворами, к колодцу. — В лагерь.

Я поднялся на колокольню. Лестница была крутая и узкая. Наверху, под колоколом, в окне на север пахло горелым салом и копотью. Подоконник был ещё тёплый от фонаря. Я выглянул в окно.

Между крышей хозяйского дома и сараем была щель. Узкая, но через неё, если смотреть отсюда, с высоты колокольни, в темноте был виден далёкий огонёк. Один-единственный. На мельнице.

Рыжих усов в роте хватало.

Я спустился. Томас ждал у двери.

— Что там? — спросил он.

— Ничего. Окно. И мельница в окне.

Кто-то ждал, пока закончится наш совет у меня в комнате, а потом поднялся сюда с фонарём.

План ушёл к Краузе. Тот, что я сказал вслух.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге