Клеменция
Часть I. СТРАШНАЯ АЗИЯ. АДРЕСА, ПАРОЛИ, ЯВКИ. Глава 1.
Азиатский невольничий рынок... Многоцветье, многоголосье, палитра чувств – от глубокого человеческого горя до злой насмешки и откровенных издевательств. Бурлит рынок, клокочет, рыдает, зазывает, переливается разноязыкой речью. Продавцы, в общем-то, довольно однообразны: бритые головы защищены от солнца затейливыми тюрбанами, одежды очень светлые, в основном белые, и на этом фоне очень нарядно, даже празднично, выглядит зеленый цвет, любимый всеми мусульманами, священный цвет ислама. Черные глаза, черные усы, цепкие пальцы унизаны дорогими самоцветами – кто-то, переговариваясь, посмеивается, кто-то горячо спорит, кто-то лениво за этим наблюдает. Они не стыдятся, не гордятся, особо не суетятся, – они просто работают. Зазывают покупателей, предлагают товар, торгуются в соответствии со своим темпераментом – обычные люди в своей обычной обстановке.
Другое дело – товар. Товар здесь очень разнообразный. Цвет кожи у товара – от ослепительно белого до ослепительно черного, с массой промежуточных стадий: желтый, оливковый, шоколадный, бело-розовый... Золотые косы славянок, курчавые шапки африканцев, льняные волосы скандинавских пленников и блестящие иссиня-черные волосы азиатов. В глазах у товара – боль, стыд, тоска, равнодушие, злость... Много чего можно в них увидеть, да кто же станет читать душу в глазах раба? Покупатели интересуются телом: внимательно разглядывают прелести женщин, придирчиво ощупывают кулаки и бицепсы мужчин. Ведь раб – это работник, и работать будет его тело, а не тонкая душа. В прошлой жизни они могли быть кем угодно: принцессами, учеными, крестьянами; кем станут теперь – определит новый хозяин.
Клеменция плыла по этому бурлящему морю, почти оглохнув и ослепнув от того, что творилось вокруг. Благодарила Бога, что послушалась приказа, закуталась в чадру и взяла двух охранников из местных. Иначе нельзя: женщина с открытым лицом, к тому же немусульманка, к тому же молодая, – легкая и желанная добыча для любого работорговца, если только он не слишком ленив и не страдает избытком нравственности (а они этим точно не страдают). Пикнуть не успеешь, как крючковатые или жирные пальцы в перстнях схватят и приложат к телу раскаленное тавро. После этого, даже если удастся убежать на край света, до конца дней своих будешь бояться, что кто-то явится и заявит на тебя свои права. А в мусульманском наряде она – богатая госпожа, которая, прихватив двух слуг, пришла на рынок присмотреть рабов в свое хозяйство. Но даже с закрытым лицом, даже под охраной надежных телохранителей – Хасана и Али – она чувствовала себя весьма неуютно. Парней постоянно кто-то задирал; торговцы, показывая на нее пальцем, цокали языками и что-то говорили, и то один, то другой ее охранник, ощерившись, хватался за нож.
Господи, ну неужели нельзя было выбрать для встречи другое место? Почему у боссов тайной канцелярии такая трепетная любовь к дешевому шпионскому антуражу? Клеменцию практически не приглашали в офисы; задания она обычно получала в ресторанах, закусочных, метро. Там же она давала промежуточные отчеты и принимала высочайшие поправки. И всегда считала такую конспирацию несерьезной, детской. Иногда ей терпеливо разъясняли, что «детская» конспирация вызвана именно серьезностью момента, и нечего ей «засвечиваться» в кабинетах, иногда грубо обрывали, откровенно давали понять, что это не ее ума дело, что приказы не обсуждаются, и тогда она, доблестный солдат невидимого фронта, делала «под козырек».
В этой дикой Азии метро не было, а по чайханам местные женщины не ходят, поэтому пришлось идти получать задание в эту клоаку, именуемую Невольничьим рынком. Связной оказался банальным работорговцем с крючковатым носом и профессионально зычным голосом. Прошептав пароль и получив отзыв, она отошла с ним от его товара (не отпуская от себя ни на шаг телохранителей), всё выслушала и запомнила. Со стороны казалось, что она хочет купить у него служанку и упорно торгуется (через слуг-мужчин, разумеется). Её действительно поразила миниатюрная испуганная японка, прижимающая к себе малышей-двойняшек с абсолютно одинаковыми мордашками. Зареванные дети были одеты в жалкое подобие одежды, и Клеменция так и не поняла, какого они пола. Расчувствовавшись, она хотела выручить японочку, но та, поняв, что её покупают, знаками умоляла не отрывать её от детей, а на трех рабов денег у Клеменции ну совсем не хватало, и она с тяжелым сердцем оставила эту затею. Конечно, она понимала, что следующий покупатель может оказаться не таким сердобольным, и купит только то, что ему будет надо: или одну мать, или одних детей, или только одного малыша, и семья все равно распадется, растеряется по разным хозяевам, но что было делать?
Искренне горюя, она ушла от удивительного связного, так буднично и спокойно сочетавшего высокую идейность тайной службы с низкой моралью своей повседневной жизни и работы. Пробираясь к выходу на волю (вот неожиданный каламбур: выбраться с Невольничьего рынка на волю), глядя по сторонам, понимала, что японка с детьми – это только маленький осколок человеческого горя, а из таких вот осколков складывается одно общее горе этого страшного рынка, и помочь всем этим несчастным не в состоянии ни сама Клеменция, ни вся мировая тайная канцелярия, которой, кстати, до этой стороны жизни просто нет дела.
Поглядывая по сторонам, она механически отмечала про себя настроение и поведение рабов.
Вот стоит белокожая девушка с рыжими пушистыми волосами. Она совершенно обнажена, и вокруг хороводом ходят четыре покупателя. Девушке лет пятнадцать-шестнадцать, но фигурка уже вполне сформировавшаяся, даже аппетитная. Несмотря на рыжие волосы, веснушек ни на теле, ни на лице, кажется, нет. Или просто издали не видно? Краснея от стыда, она пытается распущенными волосами закрыть лицо и грудь, а покупатели ощупывают её тело, теребят волосы, заглядывают в лицо, что-то лопочут, ухмыляются и подвывают от восторга. Немытые, дурно пахнущие сластолюбцы! Не дай бог оказаться на месте той девушки...
Потом Клеменция остановила взгляд на седом негре. Он уже очень старый. То есть, может, старый он и не очень, но уж очень... дряхлый, что ли. Стоит, безучастный ко всему, тупо уставившись в землю, безвольно уронив жилистые натруженные руки. Бедный, бедный дедушка... Кому ты теперь нужен? Разве что художник или скульптор сумеет оценить причудливый рисунок набухших вен, оплетающих много поработавшие руки и ноги. Кто и зачем тебя может купить? Никто и низачем. Поводит-поводит тебя торговец на рынок, да и убьет в конце концов, чтобы не кормить дармоеда.
Потом глаз Клеменции выхватил из толпы атлетическую фигуру высоченного красавца. О, мой Бог, да это же Аполлон, собственной персоной! Настоящий, живой, а как будто нарисованный. Клеменция даже остановилась. Подумала-подумала – и рискнула подойти ближе, чтобы хорошенько рассмотреть это чудо Творца. Золотисто-русые волосы, лепная мускулатура, кожа покрыта ровным загаром. Мускулистый, ловкий, загорелый... Моряк, что ли? Из одежды на нем была только набедренная повязка какого-то туземного вида. Всё остальное – на виду, даже голова не прикрыта от солнца. Да уж, его продавец умел показать товар! Атлет стоял, возвышаясь над всеми, и поверх моря голов смотрел куда-то вдаль, за горизонт, и такая неизбывная тоска была в его глазах, такая горечь, что у Клеменции защемило сердце.
Поняв, что богатая дама интересуется его товаром, продавец захлопотал вокруг неё, расхваливая товар, нараспев перечисляя его достоинства, закатывая глаза и целуя кончики пальцев. Все его причитания сводились к одному: «Персик! Рахат-лукум!». Он решил, что госпожа хочет купить себе этого красавца для любовных утех. Он даже предложил (за плату, разумеется) снять набедренную повязку, чтобы покупательница убедилась в высоком качестве товара. Улыбнувшись под чадрой, Клеменция протестующе помахала рукой и спросила через телохранителя, не моряк ли этот раб. Торговец разочарованно скривил губы, однако ответил, что да, моряк, и отличный моряк.
Клеменция знала много языков, даже фарси, но в ее восточных языках всегда чувствовался европейский акцент, и сейчас она порадовалась, что здесь не принято, чтобы женщина напрямую обращалась к незнакомому мужчине, иначе неизвестно, как бы торговец повернул дело, услышав её иностранный выговор. Так они и беседовали: Клеменция шептала вопросы одному из своих ребят, тот пересказывал торговцу, а торговец в ответ заливался соловьем, расхваливая теперь уже деловые качества своего раба. Клеменция сказала, что у её мужа новая яхта, и она, любящая жена, хочет подарить ему умелого матроса. Работорговец радостно закивал, говоря, что этого раба захватили именно на яхте, и он дрался, как лев, но всё же был побежден превосходящим по силе и численности противником.
Постепенно, слово за слово, подошли к вопросу о цене. За всё время разговора продавца с покупательницей моряк ни разу не глянул в их сторону, не отвел глаз от горизонта – думал, видимо о своем, не меняя осанки и, к сожалению, так и не изменив выражения глаз. Клеменции стало по-человечески жалко этого моряка, и она решила купить его во что бы то ни стало, даже если придется выложить все деньги. Хотя бы одному невольнику она поможет! Но когда продавец назвал цену, Клеменция не поверила. За одного раба?! Или за всю команду с его шхуны? Господи, да он с ума сошел, за такие деньги саму яхту, пожалуй, купить можно! Она так и прошептала своему переводчику. Продавец довольно ухмыльнулся и сказал, что яхта – это только металл и дерево. А кто этим управлять будет?
Клеменция стала торговаться. Продавец, кряхтя, начал уступать, но после двух уступок уперся и, как покупательница ни билась, больше цену не сбавлял. А денег у нее не хватало. Опять, как с японкой, отступиться и уйти? Она подняла голову и посмотрела в лицо раба. Он продолжал не реагировать, будто речь шла вовсе не о нем. А может, он и впрямь не понимал, что его покупают?
Повернуться и уйти?.. Но в душе Клеменции проснулось то, что называют спортивной злостью. Или азартом? Ведь в первый (и в последний!) раз в жизни она покупает раба. Так не постоим же за ценой! Решившись, она сняла с пальца кольцо со светлым камешком. Бриллиант был по здешним меркам небольшой, но очень чистой воды и превосходной голландской огранки. Продавец долго и придирчиво его рассматривал, крутил, вертел, совсем замусолил пальцами, но наконец вздохнул, надел кольцо на жилистый мизинец и рубанул воздух рукой: продано!
Отдавая деньги, телохранитель тихо вздохнул и укоризненно покачал головой. Осуждает. Думает, с ума дамочка съехала.
Пересчитав деньги, продавец спросил, куда поставить клеймо. Он специально не клеймил раба, не зная, для каких целей его купят. Если ради красоты, то знак можно выжечь на малозаметном месте. А если есть опасение, что раб убежит, отметину лучше сделать на месте самом видном: на щеке или даже на лбу. Клеменция отрицательно покачала головой и прошептала через телохранителя, что её муж предпочитает метить своих рабов собственным клеймом. Еще спросила, на каком языке говорит моряк. Злорадно хмыкнув, торговец ответил, что не слышал от него ни единого слова. Может, он вообще глухонемой. Теперь-то он мог позволить себе сказать такое, ведь деньги и кольцо были уже у него.
Клеменция попросила какую-нибудь одежду для своей ослепительной покупки. Пожав плечами, торговец сунул в руки Али, одному из телохранителей, бледно-голубую хламиду, впрочем, довольно чистую. Парень дотронулся до плеча плененного божества, словами и знаками объясняя, что эта женщина теперь его госпожа, она его купила и сейчас приказывает одеться. Только тогда их морское величество изволил оторвать взор от горизонта и повернуть царственную голову к новой хозяйке. Теперь выражение его глаз изменилось, но радости от этого было мало. В больших серых глазах плескалось море – нет, целый океан презрения. Он смотрел на Клеменцию как на гадкое насекомое, как на предателя, как на смерда, плебея, который вообще непонятно как осмелился попасться ему на глаза. А Клеменция думала, что рабы смотрят на своих хозяев... ну, несколько иначе. Ничего себе! Вот уж купила, так купила! Да делать нечего, и она стала пробираться к выходу, уводя за собой покупку и всё яснее понимая, что деньги, очевидно, вложены не так чтобы очень выгодно.
Теперь один телохранитель эскортировал Клеменцию, а другой крепко держал за руку её новое приобретение. Выбравшись с рынка, они, петляя кривыми улочками, сопровождаемые гнусавым пением муэдзина, чуть ли не бегом добрались до глиняного домика, где в последние дни жила Клеменция. Времени до отхода поезда оставалось мало, но её вещи уже были собраны, и телохранителям оставалось только взять чемоданы, что они и сделали, не доверив этого рабу. Неизвестно, правда, стал бы он их нести, или...
До вокзала дошли всего за десять минут, и на перроне, ожидая, пока подадут состав, Хасан, старший из телохранителей, имел беседу с Клеменцией. Еще на рынке он недоумевал, зачем ей понадобилось покупать раба, ведь она уезжает, а кто будет здесь за ним присматривать? Да и вернется ли она за ним? Клеменция объяснила Хасану, что берет раба с собой. С собой? На задание, да разве можно? Хасан разразился замечаниями, вернее, учтивыми ругательствами, напоминая, что едет ведь она не на приятный курорт, а в далекую непонятную Россию, а эта страна живет ни по азиатским законам, ни по европейским, её вообще понять невозможно, к тому же рабства там нет, и этот непокорный, этот недостойный там просто убежит, и плакали тогда её денежки и колечко.
Устав оправдываться, Клеменция с отчаянием поняла, что поток витиеватого восточного красноречия не иссякнет никогда, но Бог сжалился над ней, и состав наконец-то подали. Клеменция сделала рукой приглашающий жест, и морское божество с отрешенным видом вознесло себя в вагон. Хасан и Али внесли чемоданы, профессионально быстро и ловко обследовали купе, проверив надежность окна, двери, замков и защелок, заглянули даже в умывальный чуланчик, и после этого Хасан деловито доложил Клеменции, что всё в порядке, можно ехать спокойно.
- И что, ни одной бомбы? – не поверил она.
- Кха! – Хасан с досадой хлопнул себя по ляжке.
Вообще-то парни хорошо делали свое дело, и незачем ей было издеваться, но должна же она была отомстить ему за выговор на перроне!
Сдав госпожу на руки проводнику и объяснив, что второй человек – это раб, телохранители пожелали Клеменции удачи и счастливой дороги. В двери Хасан обернулся, подмигнул Клеменции и прошептал проводнику, чтобы он приглядывал за этим купе – как бы раб не вздумал бежать, предварительно убив госпожу. Ну и, как водится, незаметно сунул проводнику деньги. Тот так же незаметно и спокойно их принял, и, прижав руку к груди, поклонился.
Защелкнув дверь, Клеменция сняла надоевшее покрывальце чадры и, облегченно вздохнув, провела руками по лицу, как бы умываясь. Потом решилась взглянуть на раба. Тот спокойно её изучал, не слишком, впрочем, любопытствуя. Хозяйка подумала, что уже пора бы с ним пообщаться.
Собравшись с духом, она спросила:
- На каком языке вы говорите?
Она задала вопрос по-английски, потом повторила на немецком, французском, русском и испанском. Впрочем, последнее не имело смысла, так как моряк испанцем явно не был. С учетом его скандинавской внешности она пыталась вспомнить, как это будет звучать по-шведски, но так и не вспомнила, поскольку в северогерманских – то есть скандинавских – языках была не сильна.
Задумчиво глядя на нее, тот ответил:
- Ну, например, на английском.
- Вы англичанин? Американец? Австралиец?
- А вам-то что?
Мило. А в самом деле, кем он может быть? Светловолосый, даже рыжеватый – может, ирландец? Нет, глаза у ирландцев обычно ярко-голубые, а у этого – серые. К тому же английский выговор у него очень правильный, даже слишком, хотя какой-то акцент проскальзывает, но не ирландский, нет. Но почему такие светлые глаза и волосы? Скорее всего, он все-таки скандинав. А, ладно, по-английски говорит, и хватит.
- Куда прикажете сесть?
В голосе слышалась явная издевка, и Клеменция слегка прикусила губу, чтобы не взорваться в ответ.
- Сами видите: купе одноместное, и спальное место здесь одно. Сидеть на этом диванчике можно и вдвоем, но боюсь, это вызовет подозрения и протесты проводника. Поэтому мне видится только один выход: вам придется сесть на пол вон в том углу. Хотя, впрочем, можете выбрать и этот. Мне очень жаль, но мы не можем презреть условности.
Серые глаза снова плеснули в нее волной презрения, и он молча опустился на пол, демонстративно отвернувшись. Интересно получается: он, видимо, думал, что она отдала кучу денег и драгоценное кольцо только ради удовольствия устроить этого хама покомфортнее, а сама будет ехать, сидя на полу?
Мстительно улыбнувшись, сказала:
- Спать вам придется там же.
Через секунду, смягчившись, добавила:
- Повторяю, мне искренне жаль.
Ноль эмоций. Даже взглядом не удостоили-с. Ладно.
Глава 2
Она вызвала проводника и заказала обед. Объяснила, что очень голодна, поэтому пусть несет всё, что есть в наличии. Проводник учтиво поинтересовался, нужна ли похлебка для раба. Клеменция презрительно махнула рукой: обойдется, дескать. Проводник пообещал сию же минуту прислать официанта и, поклонившись, вышел.
А чем она, собственно, возмущается? Этот матрос неизвестно какого флота не знает, кто она, зачем его купила, куда везет и что с ним дальше будет. Злится поэтому и, разумеется, прав. Да нет, неправ. Она ведь добра ему желает, просто не успела еще объяснить. Вот сейчас он поест и, согласно теории, подобреет, как все мужчины. Тогда она ему всё и растолкует.
Деликатно постучав, вплыл миниатюрный официант, неся серебряный поднос с едой, и торжественно поставил его на столик перед Клеменцией. Хлопоча над пассажиркой и подносом, поправляя на нем сдвинувшиеся приборы и подсовывая ей какие-то салфеточки, он от усердия споткнулся о сидевшего на полу раба и в отместку слегка лягнул его лакированным ботиночком, потом вновь зачирикал над клиенткой. Увидев, как за спиной официанта стали раздуваться ноздри и грудная клетка новоявленного Посейдона, Клеменция испугалась, что маленький человечек за свое усердие может поплатиться жизнью, и взглядом умолила моряка остановиться. Сцепив зубы так, что заходили желваки, моряк остался сидеть неподвижно. А король вилок и салфеток даже не заметил, какой опасности избежал. Пожелав приятной даме приятного аппетита, он выплыл из купе и изящным движением закрыл дверь.
- Сейчас у нас с вами будет обед, переходящий в ужин. Чего изволите? Выбирайте, что хотите. Туалет и умывальник вон там, за той дверцей, вы видели.
Вымыв руки и лицо, раб-патриций милостиво выбрал салат, бифштекс с жареным картофелем, лаваш и кофе. Клеменции достались суп, пирожное и минеральная вода. Она честно съела свою скромную часть обеда, хотя была вовсе не голодна. Да она бы и весь обед ему отдала, если бы он вел себя по-человечески, а теперь пусть остается полуголодным! Правда, ее пирожное с минеральной водой на фоне его бифштекса с картофелем как-то никло и терялось...
Когда официант, собрав посуду и благодарности, снова оставил их одних, Клеменция решила, что её новый знакомый – вернее, малознакомый – уже достаточно подобрел, и теперь его можно обрадовать, не опасаясь сердечного приступа.
Она сказала:
- Послушайте, я хочу вам кое-что объяснить.
Он поднял на неё глаза – серые-серые, как сумеречное заплаканное небо за окном. Если бы не недельная щетина на лице, он бы выглядел еще красивее. А если бы и вести себя умел... Ой, нет, так много хорошего в одном человеке быть не может, конечно.
- Я купила вас для того, чтобы помочь вам.
Свинцовую серость его взгляда оживила легкая ирония. Он как бы спросил:
- ?..
- Да, помочь. Вы что, сами не догадались? Я понимаю, люди вашего круга не страдают избытком хороших манер и образованности, но сообразительные всё же попадаются; жаль, что вы не из таких. Ну так вот, объясняю: я пришла дать вам волю. Пересечем границу, приедем на место, и из вагона вы выйдете свободным человеком.
- А куда мы едем?
- А куда вам надо?
Он оценил выпад, но поленился достойно его парировать. Просто повторил:
- Так куда?
- В Россию. Вы моряк и наверняка слышали о таком государстве.
- И что мы будем там делать?
- Кто что. Я займусь своими делами, а вы, свободный человек, своими. Я могла бы отвести вас за руку в консульство вашей неизвестной страны, но вы так трепетно храните эту тайну, а я не люблю быть назойливой.
Он смотрел на нее как-то странно: то ли с недоверием, то ли с неуважением...
- Вы хотите сказать, что потратили уйму денег, чтобы потом просто отпустить меня? А, понимаю, вам срочно надо было избавиться от этих денег, а выбросить их на свалку вы постеснялись.
- Напрасно ёрничаете. Я просто хотела выручить вас, глупый вы человек. Почему вы стараетесь меня уколоть, обидеть? Что плохого я вам сделала?
- Облагодетельствовали, – процедил он сквозь зубы.
- Извините. Сама жалею, да уж деваться некуда. Давайте дотерпим друг друга до утра спокойно, без словесной поножовщины.
Он промолчал. Она тоже молчала. Смотрела в окно. Погода была – под стать настроению. Небо совсем заволокло, в оконное стекло резко впивались капли. Уже стемнело, и не было в мире ни солнца, ни луны, ни звезд, – один противный дождь. И не было в целом мире у Клеменции ни единой близкой души, а тут еще эта обуза... Все свои двадцать четыре года, с самого раннего детства, любила она одиночество, и сейчас могла бы им наслаждаться. И зачем только она купила этого матроса? Неотесан, зато с претензиями, ничем ему не угодишь: купила в рабство – очень плохо, отпускает на волю – хуже некуда. Прямо куда ни кинь, везде клин.
Она снова повернулась к нему:
- Послушайте, давайте поговорим. Просто поговорим, как случайные попутчики.
Пожав плечами, он равнодушно бросил:
- Говорите...
- Я думала, может, вам захочется что-то рассказать...
- Не захочется.
Как отрезал.
Получила? Так тебе и надо, милая, впредь умнее будешь. Если уж захочешь кого-нибудь – как это он сказал? – «облагодетельствовать», хорошенько подумай, кого.
Теперь уж она разъярилась не на шутку. В голосе зазвенел металл:
- Значит, даже после моих объяснений вам нечего мне сказать? Зато мне есть что сказать вам. Я действительно хотела помочь хоть одному пленнику – по-христиански и просто по-человечески. И собиралась выкупить одну женщину, но с ней было двое детей, а на всю компанию у меня не хватало денег. Жаль, что мысль о кольце не пришла мне в голову тогда. Думаю, за такую сумму я смогла бы выкупить всех троих, и еще бы осталось немного денег, чтобы оплатить им дорогу домой. Вас же я купила от отчаянья, от обиды за предыдущую неудачу, и теперь горько раскаиваюсь. А вы решили, что я пленилась вашими чарами? – невесело рассмеялась она.
Подпирая кулаком опущенную голову, матрос сидел, глядя в пол. Ей были видны только ухо и часть щеки. К концу её страстного монолога его ухо превратилось в аленький цветочек, и даже из-под щетины было видно, как порозовела щека. О, да он умеет краснеть? Это уже кое-что! Может, из этого нахала когда-нибудь человек получится...
А пока что она погнала его в умывальник, бесцеремонно там заперла, переоделась в дорожную пижаму, потом впустила этого нахала из умывальной каморки обратно в купе и, нимало его не стесняясь, спокойно улеглась в собственноручно приготовленную постель. Вообще-то постелить должен был проводник, но Клеменция не стала его звать. Ведь она путешествует с собственным рабом, и именно он должен заботиться о благополучии своей госпожи, разве нет? И вообще сейчас она не хотела никого видеть. Ей с избытком хватало присутствия этого монстра, о котором она продолжала заботиться, проклиная и его, и себя. В её постельный комплект входило два одеяла из верблюжьей шерсти, и одно одеяло она отдала этому ненормальному, не получив в ответ не то что благодарности, но даже намека на признательность. Нормальный человек, завернувшись в одеяло, лег бы и уснул (после такого-то дня!), этот же постелил одеяло на пол, сел на него, привалившись спиной к стене, и снова уставился взглядом в одну точку. Сфинкс.
Клеменция, лежа на спине, смотрела в потолок и мысленно таскала себя за волосы. Это ж надо было так влипнуть! Бог с ними, с деньгами, – колечко жалко. И японку, оставшуюся на рынке, тоже жалко. А жальче всего себя. Кстати, не помешает ли новый «приятель» каким-то образом её работе? Да нет, вроде не должен. Оказавшись на воле, он, конечно, постарается забыть навеки и кошмары рабства, и свою вызволительницу, а потому докучать ей не будет. Даже сейчас, в этом замкнутом пространстве, получив известие об освобождении, не особо в друзья набивается. Тут она вспомнила, что профессионалы женщин на корабле не жалуют. Видимо, потому он и в поезде смотрит на нее как на пустое место. Вот и хорошо! В этой его отчужденности определенно есть масса положительного. Закрыв глаза, она может убедить себя, что едет в купе одна.
Ей вдруг подумалось, что поезд, мчащийся со скоростью самолета, – это в какой-то мере тюрьма на колесах, потому что выбраться отсюда невозможно. И они теперь вроде бы как сокамерники...
Очень жаль, что ей до сих пор не удалось уснуть. Завтра надо иметь свежую голову и хорошо выглядеть, а у нее, несмотря на дождь и мерное покачивание вагона, бессонница. Ночничок в купе не столько рассеивает тьму, сколько создает уютный полумрак, в углу сидит сфинкс, и от этого становится еще уютнее, вот странно, он скорее должен вызывать у нее страх, а навевает покой, но сон все равно не идет, и как быть?..
Она стала думать о своем небритом Нептуне. Откуда у этого мужлана такое гипертрофированное чувство собственного достоинства? И вдруг в самом вопросе нашла ответ. Если человек родился и вырос свободным, в нем изначально заложено чувство собственного достоинства. Может, в нормальных условиях не все это понимают, просто не думают о том, но в такой экстремальной ситуации, как неожиданное рабство, мысль о собственном достоинстве озаряет яркой вспышкой, и человек заболевает этой мыслью. Все окружающие кажутся врагами, и немудрено: один захватил в плен, второй продал тебя на базаре, третий купил себе в услужение, и ты вещью кочуешь из рук в руки, а о душе твоей вспоминают лишь тогда, когда хотят душу эту пнуть сапогом себе на потеху, а ты человек, человек, человек... Клеменция задохнулась от острой жалости к этому угрюмому матросу, который (из последних, может быть, сил) сам в себе, ради самого себя поддерживает человеческое достоинство. Да, человеческое достоинство... достоинство...
Вагон слегка тряхнуло, и Клеменция открыла глаза. Как всегда по утрам, она несколько секунд оценивала обстановку, чтобы понять, где она сейчас, и попутно собиралась с мыслями. Потоки солнца заливали купе абрикосовым светом, дождя не было в помине. В купе всё было на своих местах – всё, включая сфинкса. Он сидел на том же месте и в той же позе. Да спал ли он ночью? Клеменции это было интересно, но спрашивать не стала принципиально. Вчера и так чересчур много с ним носилась, а в результате только настроила против себя. Решено: сегодня он будет для нее пустым местом.
Долго и сладко потянувшись, пискнув при этом от удовольствия, она бросила ему короткое утреннее приветствие и пошла умываться. Потом открыла чемодан и, вынимая одежду, демонстративно встряхивала мелкие дамские вещички, намекая этим, что хотела бы переодеться. Раб молча встал и скрылся в умывальнике. Так. Прогресс не очень большой, но, по крайней мере, он перестал изображать из себя принца крови. Ей вспомнилась поговорка: всяк сверчок знай свой шесток. Переодевшись, она постучала в дверь умывальной каморки, потом достала саквояжик с косметикой и удобно расположилась перед зеркалом, прикрепленным изнутри к его крышке.
Вот уж что она делала действительно с удовольствием! Из всех видов живописи ей больше всего нравилась живопись на собственном лице. Улыбнулась, вспомнив, как в последние несколько дней буквально обсыпалась пудрой оттенков персика и загара, подводила темной краской глаза, сильно чернила и даже соединяла на переносице брови.Одним словом – мимикрировала, по мере сил старалась слиться с окружающей обстановкой. Сначала это развлекало: озорничая, она даже рисовала то на виске, то над губой «чувственные» родинки. Но очень скоро ей надоели и родинки, и черные брови вразлет, до тошноты приелся слащавый, дурманящий запах тяжелых восточных благовоний. Слава богу, теперь можно себе позволить европейскую внешность: удобную, открытую одежду, светлый макияж, легкие духи.
Отобрав нужную косметику, она стала краситься. Руки привычно порхали, с ювелирной точностью орудуя кисточками, щеточками, пуховочками, и лицо в зеркале постепенно превращалось в образ.
Согласно легенде, она – русская, но родилась и выросла за границей, и теперь вот впервые ехала на историческую родину. Жила она якобы в Южной Африке, там же вышла замуж и очень скоро овдовела (пусть проверяют, кому охота, всё в точности подтвердится, об этом есть кому позаботиться), и теперь, богатая и свободная, ехала в загадочную страну, чтобы пожить, осмотреться, поискать какую-нибудь родню и может быть даже – кто знает? – осесть в России навсегда.
Поездка морем вдоль всей Африки на север, переезд через Азию в Россию... Такое путешествие, конечно, очень утомительно, – что ж, положим под глаза темный тон, уголки губ чуть-чуть опустим, так, румян не надо совсем, наоборот, фарфоровая бледность...
Закончив экспериментировать с гримом, она долго всматривалась в лицо, предлагаемое ей зеркалом. Новый рисунок губ изменил улыбку: она получилась немного грустной – отлично, так и надо. И весь новый облик в целом ей понравился: лицо одновременно и свежее, и слегка утомленное. Волосы же просто расчесала, – какие могут быть прически, если столько дней в дороге!
Вдоволь насмотревшись на себя, глянула в окно. Солнышко карабкалось всё выше, разливая тепло по земле и покой по мятущимся душам. Кстати! О мятущихся душах... Как там одна из них? Сто лет уже не общалась со сфинксом... Не то чтобы выдерживала характер, а просто напрочь о нем забыла, увлеченная своим «образотворчеством». Покосившись в его сторону, увидела, что тот сидит, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. За целый час – ни звука, ни жеста, ни вздоха. Да уж не умер ли он?
Посмотрев на часы и посчитав в уме, Клеменция сказала:
- Подъезжаем. Во время паспортного контроля, пожалуйста, продолжайте играть роль раба.
- Кто-то мне сказал, что в этой части света я буду свободным... Нет?
- Я сказала: выйдя из вагона. Если же вы начнете втолковывать пограничникам, что вы – свободный человек, они, может, и поверят, но тогда отправят вас обратно туда, откуда вы прибыли, чтобы вы смогли должным образом оформить документы. Как вы думаете, ваш работорговец сделает это для вас?
Дернувшись и испепелив благодетельницу серым огнем, несчастный обреченно кивнул головой.
- А теперь – о хлебе насущном.
Клеменция вытащила русские деньги, отсчитала несколько банкнот и протянула ему.
Он посмотрел на нее вопросительно, потом осуждающе, и медленно, но твердо покачал головой.
- Господи, да наберетесь вы когда-нибудь ума? Вам надо купить одежду, купить еду, каким-то образом начать путешествие домой.
- Я заработаю.
- Заработаю... Не зная языка, без документов, одетый в одну-единственную грязную тряпку... Кому могут понадобиться ваши услуги? Разве что владельцу ярмарочного балагана... – Ещё не закончив фразу, она поняла, как сильно он может обидеться.
Но атлет подумал и, больше не ломаясь, взял деньги. Рассмотрел их и спросил:
- Здесь, наверное, очень много?
- Насчет «очень» я не согласна. Хотела бы дать больше, но, извините, не могу: самой на что-то жить надо.
Боже, она же еще и оправдывается! Здорово же он ее напугал своим ледяным превосходством...
Однако сейчас моряк смотрел на нее по-другому: человечно, даже тепло. И опять перемена его настроения не принесла радости Клеменции. Он не возмутился и не обрадовался перемене хозяина – ему было всё равно; узнав о своем скором освобождении, продолжал огрызаться, не проявляя никакой радости; и только теперь, получив эти презренные бумажки, наконец-то ожил и повеселел. О небо, какие низменные страсти ты вложило в эту душу! А притворялся гордым... Забыв, что уголки рта и так надежно опущены гримировальным карандашом, она презрительно выпятила нижнюю губу, от чего рот приобрел вид полумесяца рожками вниз.
- Не волнуйтесь, я отдам долг сполна, как только доберусь домой. Как мне вас найти?
- Что, телефончик на память? Обойдетесь. К тому же вернуть все деньги, потраченные на вас... Боюсь, вы за всю жизнь столько не заработаете.
Обиженная на него, на себя, на весь белый свет, она грустно смотрела в окно. Конечно, она с самого начала не обольщалась насчет моральных качеств этого простолюдина, но получить такое яркое подтверждение худшим предположениям было очень обидно.
Поезд стал медленно сбавлять ход, и проводник прошел по всем купе, прося приготовить паспорта. Наконец вагон плавно замер, распахнул двери и наполнился топотом и русским говором. Это был очень удобный экспресс: ни одной остановки в пути, все выездные формальности – перед посадкой, все въездные – по прибытии в пункт назначения.
Вежливо постучав, в купе вошли два пограничника. Оба круглолицые, только один усатый, другой бритый. Поздоровались с Клеменцией на почти понятном английском, она ответила по-русски.
Потом усатый сказал моряку:
- Тю! Чего ты, хлопче, так зажурился, аж на пол сел?
Тот посмотрел непонимающе на бравого солдата, потом – растерянно – на Клеменцию. Она объяснила пограничнику, что это ее раб, но по-русски не понимает.
- Зачем же вы, русская барыня, басурмана за собой возите? – спросил усатый, делая отметку в её паспорте. – А не боитесь, что сбежит?
- От такой-то красивой и богатой хозяйки? Не такой он дурак, – сально усмехнулся бритый, потом подмигнул невольнику: – А и убежишь – не пропадешь, у нас земля вольная!
- Что ж, со счастливым прибытием, Ирина Даниловна, – приветливо сказал усатый, возвращая паспорт владелице.
Сдержанно поблагодарив, новоявленная русская барыня спрятала паспорт в сумочку. Откозыряв, пограничники исчезли. Клеменция стала собирать вещи.
- Прошу вас помочь снести чемоданы на перрон, а там уж я найму носильщика, – сказала она, снова переходя на английский.
Он удивленно поднял брови:
- Разве вас не встречают?
- Встречают. Большая семья, море прислуги и целый гусарский полк в придачу. Но мне вот хочется, чтобы чемоданы снесли именно вы.
Ей расхотелось не то что говорить, а даже смотреть на этого негодяя: груб, жаден, к тому же ленив. Она с острой грустью вспомнила японку и её заплаканных детей...
- Извините. Я совсем не хотел вас обидеть. – Он поспешно встал и взял чемоданы.
Любезно попрощавшись с проводником, она сошла на перрон и прошла немного вперед по привокзальной площади, чтобы бдительный проводник потерял их из виду. Верный раб следовал по пятам. Бурлящая, орущая, бегущая толпа слегка расступилась, омыла новеньких с двух сторон, снова сомкнулась за их спинами – и приняла в свое братство. Теперь Клеменция остановилась. Поставив чемоданы на землю, раб неожиданно галантно взял руку своей госпожи и поцеловал. Еще чего! Сутки напролет изводил ее, а теперь ручку целует!.. Досадливо отвернувшись, Клеменция увидела подбегающего носильщика – жизнерадостного парнишку лет пятнадцати. Носильщик улыбался всеми своими вихрами и веснушками, и они быстро столковались о цене. Подхватив чемоданы, паренек понесся вперед, тараня толпу, как умелый ледокол, и Клеменция поспешила следом, так и не попрощавшись с бывшим рабом. Наверное, надо было его ободрить, пожелать счастья и удачи, но ей не хотелось даже смотреть в его сторону.
Часть II. НЕПОНЯТНАЯ РОССИЯ. ВЫСШИЙ СВЕТ. Глава 1
Петербург встретил Клеменцию, то бишь Ирину Даниловну, прекрасной погодой и веселым шумом. Весна уже полностью вступила в свои права; свежая, еще не запыленная зелень любовалась сама собою, Нева была восхитительно впечатляюща, на улицах заканчивалось весеннее обновление фасадов и витрин, и весь город выглядел умытым и нарядным.
Клеменция поселилась в респектабельном отеле с неизбежным названием «Плаза». Номер взяла не слишком большой: так уютнее, и разговоров меньше. Две комнаты – спальня и гостиная, из гостиной есть выход на балкон. Очень миленькая ванная комната, облицованная зеркалами. Зеркальным был даже потолок – непонятное излишество. И всё сантехническое оборудование было розовое. Можно, оказывается, обходиться без неживого белого или голубоватого цвета, который так любили владельцы отелей и так не любила Клеменция: садишься в такую мертвенно-голубую ванну – и замерзаешь даже в горячей воде. Спальня была выдержана в кремовых тонах, со стандартным набором мебели, и одинаково годилась как для мужчины, так и для женщины. Гостиную она оглядела лишь мельком, так как никого пока не собиралась принимать.
Горничная распаковывала чемоданы, развешивала и раскладывала вещи по шкафам, а Клеменция вышла на балкон. Балкон выходил на тихую улочку: здесь не было шума машин, крика мальчишек-газетчиков, мягко светило солнышко, и пятнистая кошка нежилась в его лучах, развалившись на крышке канализационного люка. Картинка была такой мирной, домашней, что Клеменции не хотелось вспоминать, кто она такая и зачем сюда приехала. Стояла, подставив лицо солнцу, и ни о чем не думала.
Управившись с чемоданами, горничная спросила, что из вещей погладить срочно, а что можно и потом. Отдав ей две блузки, юбку и легкое платье, Клеменция выпроводила горничную и пошла в ванную. Интересная комната: здесь она чувствовала себя Алисой в Зазеркалье. Зазеркалье... Таинственная и любимая страна не вполне состоявшегося и давно прошедшего детства...
Приняв прохладный душ, она почувствовала себя намного лучше, стала опять спокойной и трезвой.
Её задание было несложным и неопасным: войти в высшие слои общества, завести по возможности больше знакомств, присматриваться, прислушиваться, делать осторожные выводы и намечать объекты для вербовки. Сама она ничем не рисковала: собственно вербовкой занимался резидент британской разведки в Петербурге, а ей надо было только указывать ему людей, достойных внимания. Конечно, для такой работы больше подошел бы человек с исконно русскими корнями, всю жизнь живущий в этом обществе, и наверняка такие люди существовали и успешно работали на английскую разведку, и совсем необязательно было посылать сюда еще и Клеменцию. Но она подозревала, что её миссия не ограничится этим мизерным, несолидным заданием. Скорее всего, таким вот образом ей дают время и возможность осмотреться, стать своей среди этих загадочных русских, попробовать себя в маленькой роли, и если она успешно с ней справится, ей могут поручить более ответственный участок, более масштабное дело. Но пока что ей поручили дело маленькое, и она собиралась сделать его как можно лучше.
В день приезда Клеменция решила ничего не предпринимать – просто расслабиться, перевести дыхание, успокоиться, а уж завтра, зажмурившись, нырнуть в водоворот жизненных передряг, которые ей уготованы. Она почему-то решила для себя, что работа здесь не будет легкой.
Ближе к вечеру надела свежевыглаженную темно-серую шелковую юбку и полупрозрачную шифоновую блузку дымчато-серого цвета. Наряд был неброский, но очень шел к её пепельным волосам. Выбрала несколько простеньких серебряных украшений, уложила волосы скромным узлом, легко надушилась. Несколько долгих минут стояла перед большим зеркалом в спальне, придирчиво себя разглядывая. Да, всё нормально: не красавица и не уродина, не принцесса и не служанка, а просто женщина из толпы, довольно серая уточка. Сегодня ей не надо было привлекать к себе внимание – наоборот, открыв пошире глаза и уши, она будет впитывать в себя всё, что творится вокруг.
Спустившись в ресторан, нерешительно остановилась на пороге, выискивая столик поукромнее.
К ней тут же величественно подплыл метрдотель в темно-розовой униформе:
- Мадам желает пообедать?
- Да... Пообедать, пожалуйста...
Она твердо решила говорить только по-русски, но тут же поймала себя на неправильном построении фразы: надо было сказать «да, если можно» или просто «да». Что ж, умение придет с практикой, а практики здесь будет достаточно.
Величавый метрдотель галантно провел ее к столику, и рядом тут же возник официант. Меню было на двух языках – русском и английском, и это очень выручило Клеменцию, поскольку такие блюда, как «борщ» и «пельмени» были ей знакомы только понаслышке, а о существовании какого-то «рассольника» она раньше даже не подозревала, и, с трудом прочитав вслух слово «кулебяка», весело прыснула.
Правда, английский вариант меню давал в скобках ремарки, поясняя, например, что «пельмени» – это, оказывается, «мясные клецки», а загадочный «рассольник» – всего-навсего «мясной суп с солеными огурцами». Было очень заманчиво отведать всей этой экзотики, но Клеменция от рождения была человеком осторожным и, решив не рисковать, заказала овощной салат, ростбиф и чай. К счастью, здесь не было засилья кофе, зато чай предлагался в широчайшем ассортименте: из разных стран, с различными травяными, фруктовыми и цветочными добавками и без таковых, с сахаром, лимоном, молоком... Но здесь она тоже не стала экспериментировать и выбрала индийский. Её родители – русская мама и папа-англичанин – не представляли своей жизни без чая, и для Клеменции с самого рождения чаепитие стало чуть ли не религией. К сожалению, Европа и Америка тоннами поглощали кофе, и отвести душу можно было только в старой доброй Англии. Зато русские любят чай не меньше британцев, она слышала об этом раньше, а теперь сама убедилась, и от этого маленького открытия потеплело на душе. Мелочь, на первый взгляд, но, пожалуй, Россию можно полюбить за одно только пристрастие русских к чаю.
Ожидая, пока принесут заказ, неспешно огляделась. Обеденный зал был прекрасно декорирован живой зеленью; столики покрыты бледно-розовыми скатертями, в белых вазочках – розовые и белые розы; официанты одеты в белоснежные брюки и ярко-розовые шелковые рубашки; белый рояль, на котором негромко наигрывает человек в пиджаке цвета «пепел розы». Приглушенно-розовый костюм метрдотеля... Розовая ванная комната в номере... Владелец гостиницы определенно испытывает неодолимую тягу к этому цвету. И вдруг в голове Клеменции возникла мысль, ясная, как день: да не владелец, а владелица! Здесь явно хозяйничала женщина! Скорее всего, именно этим объясняется бело-розовая гамма интерьера, обилие нежной оранжерейной зелени, свежесрезанные цветы на столиках, зеркальные излишества в номерах. Да, определенно чувствуется женская рука; мужчина бы устроил всё иначе – может быть, более рационально, но уж наверняка менее уютно.
Клеменция тихо улыбнулась: ей всё больше нравился этот отель, похожий на подарочную шкатулку. И даже в своем сереньком наряде она усмотрела неожиданное, необъяснимое проявление женской солидарности, настолько гармонично он вписывался в окружающую розовость. А оденься она в зеленое или золотистое – и гармония была бы нарушена, исчезло бы нежное очарование сказочной обстановки.
Официант расставил тарелки и, мило склонив голову, пожелал приятного аппетита. Она поблагодарила его только улыбкой: сказать просто «спасибо» было явно мало, а придумать витиеватую и сердечную русскую фразу, приличествующую случаю, так вот с ходу она не сумела.
Чудесный чайный запах щекотал ноздри, и настроение продолжало подниматься. В отличие от процесса чаепития процесс поглощения пищи Клеменцию особо не волновал, и, размеренно жуя ростбиф, она продолжала оглядывать зал, теперь обращая внимание на посетителей.
Через два свободных столика от нее обедала очень забавная пара. Оба господина явно были людьми делового мира, но очень по-разному выглядели. У одного из них, смешного толстячка, была интеллигентная лысина и роговые очки. Но там, где заканчивалась голова, заканчивалась и интеллигентность. Всё, что располагалось ниже, имело вид не только неинтеллигентный, но даже не совсем пристойный: верхняя пуговица на рубашке расстегнута, узел галстука заехал на ключицу, дорогой пиджак, в двух местах заляпанный соусом, распахнут, одна из рубашечных пуговиц на солидном животике не выдержала перегрузки и жалко висела на единственной ниточке. Собеседник неопрятного толстяка тоже выглядел очень колоритно: буйная шевелюра и лицо, до самых глаз заросшее дремучей бородой и пышными усами, делали его похожим на лешего из сказки, но к этой косматой голове прилагалось стройное туловище в безупречном костюме, ухоженные руки с длинными пальцами небрежно поигрывали десертной ложечкой. Господа вели спор, и довольно жаркий, но голоса никто из них не повышал, и слова тонули в рояльных наигрышах. Элегантный леший, продолжая теребить ложечку, бросал два-три слова, а толстяк в ответ энергично тряс головой и, макая куски жареной курицы в томатный соус, продолжал капать на одежду. Смех да и только.
За столиком под пальмой в кадке, неизбежной декорацией подобных заведений, сидела не менее интересная пара: женщина лет за сорок и двадцатилетний юнец. Мама и сын? Женщина была интенсивно и аляповато накрашена, волосы ярко-синего цвета взбиты и схвачены золотой заколкой. Вообще-то она имела вид престарелой проститутки, но массивная золотая заколка... И бриллианты на пальцах вполне натуральные, не стекляшки... У мальчика были длинные черные волосы, спускавшиеся на плечи красивыми локонами. Во время разговора он часто подергивал плечами, возмущенно оттопыривал губы – явно капризничал, а странная дама поглаживала ему руку, что-то приговаривала, заглядывая в глаза, потом под столиком сунула несколько банкнот. Мальчик, небрежно щелкнув пальцами, подозвал официанта, расплатился и, не оглянувшись на спутницу, пошел к выходу. Она же, одним прыжком повиснув на его руке, счастливо засеменила рядом. Клеменция грустно улыбнулась: конечно, никакой он не сын, а обычный содержанец стареющей прелестницы. Интересно, на что она сама делает ставку в этой игре: на свои деньги (видимо, немалые) или на немыслимый цвет волос?
У самой эстрады, сдвинув вместе три столика, шумела компания смуглых черноусых мужчин. Они попеременно вставали и, обращаясь к человеку с самыми длинными усами, говорили длинные тосты. Когда на минутку замолкал рояль, до Клеменции долетали обрывки их речей, но язык был совершенно незнакомый, только рефреном повторялось слово «кацо». Видимо, этот Кацо был именинником.
Допив чай и расплатившись, Клеменция вышла на улицу. Время было вечернее, но дневной свет упорно боролся за жизнь. Однако сумерки наступали – смущенно, бочком, как бы извиняясь, они на бархатных лапках входили в город, изгоняя остатки дня, и уже одна за другой загорались рекламы. Что ж, с этого и начнем. В конце концов, реклама – лицо любого общества. Клеменция медленно шла по Невскому проспекту, читая все рекламы подряд. Чаще всего попадалась и ярче всех горела реклама, сообщающая, что «Полис» – крупнейшая российская страховая компания. Эта реклама светилась мощно и спокойно и была такой же надежной, как само страховое общество. Нежно и застенчиво струилось голубое сияние косметической фирмы «Алёна», причем буквы были выполнены в лучших традициях русской каллиграфии. Настырно мигали рекламы туристических фирм, приглашая посетить самые райские уголки земного шара.
Клеменция брела по Невскому проспекту, изредка сворачивая в боковые улочки, снова возвращалась на центральную магистраль, останавливалась у солидных, гордых зданий, переживших не одно столетие, с опаской дотрагивалась до каменных львов и химер, охраняющих подъезды и ворота, любовалась ажурными решетками, литым кружевом фонарей, мостов и мосточков. Посидела на лавочке у величественного Казанского собора, но войти внутрь не решилась – потом, может быть, и лучше в какой-нибудь православный праздник.
Город выглядел, конечно, совсем не так, как днем. Днем главная артерия Петербурга бурлила и кипела – суетились пешеходы, кричали лоточники и газетчики, дико взвизгивали тормоза небольших вертких автомобильчиков, помогающих своим владельцам делать деньги, и все эти звуки складывались в мажорную симфонию трудового дня большого города. Теперь же город отдыхал: по мостовым неспешно текли потоки длинных лимузинов с тонированными стеклами, по тротуарам прогуливалась нарядная публика, призывно светились вывески ресторанов, баров и дансингов, стайки молодежи услаждали себя музыкой, а скамейки, особенно затененные, были, конечно, оккупированы влюбленными. Клеменция ожидала увидеть что-нибудь необычное, типично русское, но вечерний Петербург мало отличался от вечернего Лондона или Парижа, разве что здесь было немного спокойнее.
Погуляв еще, она купила вечернюю газету и вернулась в отель. Поднимаясь по пологой лестнице, устланной мягким бежевым с бледно-розовыми разводами ковром, она снова чувствовала себя внутри конфетной коробки и уже досадовала на свой неяркий практичный наряд. Внутри этого уютного мирка роскошь не бросалась в глаза, наоборот, была вещью как бы обыденной, и среди этих мягких ковров, нежной зелени, элегантных светильников ей очень-очень захотелось быть тоже элегантной, нарядной, нежной... Понимала, что надо бы себя одернуть, вернуться к реальности, но вечер был волшебный, настроение – романтичное, да и, в конце концов, ничего же страшного не случится, если она несколько минут сама с собой поиграет в знатную даму, владелицу этого роскошного особняка, а о делах будет думать завтра, завтра...
Устроившись в широченной постели, развернула купленную газету – так, «Вечерняя звезда». Что ж, каждое уважающее себя общество должно иметь либо «EveningStar», либо «MorningStar», либо и то, и другое. Петербург, значит, выбрал первый вариант. Впрочем, утром ей, может быть, доведется познакомиться с местным вариантом «Утренней звезды». Газетка небольшая, всего четыре странички, что странно для многомиллионного города. Наверняка это не единственная вечерняя газета; может быть, их здесь выходит с десяток.
Отгоняя дремоту, медленно просматривала заголовки: первая полоса – политика, вторая – экономика, третья пестрела душещипательными заголовками на темы морали, четвертая – светская хроника, маленькие анекдоты и обязательный кроссворд. Заинтересовавшись материалами, посвященными морально-этическим проблемам, попыталась было читать, но русская грамматика с обилием падежей, идиом и сложных речевых оборотов действовала как мощное снотворное. Веки склеивались сами собой, и постепенно дремота понесла Клеменцию на своих мягких волнах в глубокий омут сна...
Утро наступило серенькое, невзрачное, прямо-таки лондонское, и Клеменция почувствовала себя как дома. Приведя в порядок мысли и распланировав день, она сняла трубку и заказала завтрак в номер. Любезный женский голос сообщил, что так рано ей могут предложить только вареные или жареные яйца, сдобу вчерашней выпечки, чай или кофе на выбор. Это удивило Клеменцию: она думала, что в таком шикарном отеле кухня круглосуточно работает в полную силу. В ожидании заказа она молила Бога, чтобы яичница не оказалась тоже вчерашней, – если не удастся хорошо позавтракать, день можно заранее считать пропащим. Однако яичница, поджаренная на копченом сале, была шипящей, душистой, почти живой; рогалики, несмотря на свое вчерашнее происхождение, не утратили ни свежести, ни аромата, и чай с молоком был вполне хорош. Что ж, даже в такой ранний час отель не уронил своего достоинства.
Для прохладного утра Клеменция выбрала классический костюм с пиджаком, слегка подрисовала лицо, затем, возведя очи к небу и вздохнув, храбро двинулась к выходу, стараясь не замечать окружающего уюта и великолепия. Вот теперь она действительно приступает к работе, и отныне в ее жизни нет места расхолаживающим фантазиям. Во всяком случае – по утрам.
Глава 2
Решив не откладывать дела в долгий ящик, она вознамерилась сегодня же познакомиться с человеком, которому будет здесь подчиняться. Звали его Роман Игоревич (язык сломаешь!), владел он крупным агентством по торговле недвижимостью и был вхож в высшие круги. Она быстро нашла агентство и похвалила себя за то, что встала так рано: офис только-только открылся, и посетителей еще не было. В приемной секретарша мурлыкала в телефонную трубку на явно неслужебную тему, но, завидев посетительницу, разговор тут же закончила и мило улыбнулась навстречу:
- Чем могу служить?
- Доброе утро, мисс. Я хотела бы купить дом, и для этого мне нужно поговорить с вашим шефом.
- Извините, сударыня, Роман Игоревич сейчас нездоров и, боюсь, будет отсутствовать еще несколько дней. Если вы хотите говорить с ним лично – попробуйте наведаться на будущей неделе.
Что такое «наведаться»? Судя по контексту, «наведаться» – это еще раз прийти. На будущей неделе? Это очень долго...
- А вы не могли бы дать мне его домашний адрес? Видите ли, я очень ограничена во времени и не могу ждать целую неделю...
- Сожалею, сударыня. Адрес я дать не могу, но если дело у вас спешное, любой из наших агентов с удовольствием вам поможет. Вам нужен особняк или маленький домик? Городской или загородный?
- Н-нет, благодарю. Я, пожалуй, зайду как-нибудь потом...
- Вам не стоит ходить по другим агентствам, наше – самое солидное, и комиссионные мы берем не слишком большие, – обеспокоенно крикнула девушка в спину уходящей посетительнице, и та, чтобы ее утешить, обещающе кивнула, обернувшись в дверях.
Домашний адрес резидента у Клеменции, конечно, имелся, надо только, чтобы этот Роман Игоревич оказался на месте.
Подойдя к его дому, Клеменция ахнула: воздушная, но надежная решетка обрамляла аккуратный, почти английский парк, который, в свою очередь, окружал роскошный трехэтажный особняк из белого камня с обязательными, видимо, в этом городе каменными львами на широком крыльце с массивными ступенями. Недалеко от ворот находился гараж, и рядом с ним человечек в темном комбинезоне мыл длинный автомобиль неизвестной Клеменции модели, очень роскошный. В парке мирно паслись два теленка, которые, завидев незнакомку, одновременно подали голос и подбежали к решетке. Телята оказались догами, причем чемпионами по росту и весу среди своих собратьев. Да, Роман Игоревич жил с размахом.
Нажав кнопку звонка, Клеменция приготовилась долго ждать, но привратник возник словно из-под земли:
- Чего изволите?
- Доброе утро, сударь! – Хорошо, что у русских такое обтекаемое обращение, потому что ни на «мистера», ни тем более на «сэра» слуга явно не тянул. – Я хотела бы увидеться с вашим хозяином, Романом Игоревичем.
Привратник критически осмотрел ее с ног до головы: одета элегантно, но пришла пешком; раньше здесь не бывала (во всяком случае, он не помнит эту даму), да и сегодня хозяин вряд ли ее ждет – он и не вставал еще.
Поколебавшись, верный страж принял решение:
- Вы не можете с ним увидеться. Он не принимает.
- А вы все-таки доложите. Скажите: молодая барыня привезла ему привет с речки Лимпопо.
Видя, что привратник топчется в нерешительности, она добавила:
- Если вы думаете, что я суну вам монету, то очень ошибаетесь. Лучше поторопитесь доложить обо мне, а то вместо денег от меня получите хорошую взбучку от хозяина, – и сама удивилась, как кстати из памяти всплыло слово «взбучка».
Смиренно вздохнув, привратник поковылял, но не к дому, а куда-то в заросли. Через минуту вернулся, свистнув собакам, запер их в вольер, открыл кружевные ворота и сказал:
- Хозяин ждет вас. Следуйте за мной.
Идя вслед за привратником, Клеменция, не стесняясь, оглядывала парк. С широкой подъездной аллеи была видна маленькая сторожка, совершенно утонувшая в зеленом море. Так вот откуда он возникал, словно чертик из табакерки, и оттуда же, видимо, общался с хозяином по внутренней связи.
Поднявшись по широким ступеням, она вошла в двери, предусмотрительно распахнутые серьезным пожилым толстячком, видимо, дворецким.
С достоинством поклонившись, толстячок строго сказал:
- Соблаговолите подождать в библиотеке. Барин сейчас выйдет, – и провел гостью через широкий светлый холл в комнату средних размеров, где от пола до потолка поднимались стеллажи с книгами.
Кроме стеллажей, в комнате был письменный стол с вертящимся креслом и узкий кожаный диван, впрочем, довольно мягкий. Посидев минутку, Клеменция встала и пошла вдоль книжных рядов, читая корешки. Один стеллаж был заставлен русскими изданиями. Второй оказался интереснее: в глазах зарябил родной латинский шрифт – английские, немецкие, американские авторы, философские трактаты, труды по экономике, праву, различные справочники. Что ж, если они стоят здесь не для декорации, то надо отдать должное эрудиции владельца, читающего такие серьезные вещи в оригинале. Следующий стеллаж был посвящен искусству: роскошные подарочные издания, большая серия «Картинные галереи и музеи мира».
Клеменция уже почти было отважилась взять в руки сверкающую лаком книгу «Эрмитаж», но дверь открылась, и мужской голос произнес:
- Чем могу быть полезен?
Она обернулась. На пороге стоял седеющий человек среднего роста, одетый в яркий спортивный костюм. Что, в России принято встречать гостей и деловых посетителей в таком вот виде? Ну и ну!
На всякий случай уточнила:
- Роман Игоревич?
- К вашим услугам, – сухо ответил мужчина, изучающее буравя её взглядом.
- Я приехала из Южной Африки и привезла с собой слона. Не поможете ли мне получше его устроить?
- Если хотите, я могу попробовать поселить его в зоопарке.
Это были пароль и отзыв, которые постороннему человеку, случись он рядом, показались бы просто глупой шуткой, не более. Если бы резидент по какой-либо причине не мог пойти на контакт, он бы ответил: «Везите его обратно в Африку». А если бы Клеменция, что маловероятно, ошиблась, попала не на того человека, ей в ответ на такую более чем странную просьбу, скорее всего, сказали бы, что душевнобольных принимают не здесь, и дали бы адрес подходящей клиники. Или что-то в этом роде. Но, слава богу, всё хорошо, отзыв получен, значит, она ничего не напутала, и, как пишут в детективах, «явка не провалена».
Усадив гостью на диван и сев рядом, хозяин спросил:
- Как вас зовут?
- Ирина Даниловна.
- Я понимаю. А как вас зовут на самом деле?
- Ирина Даниловна, – улыбнулась она.
- Хорошо. В конце концов, это ваше право. Как поживает Южная Африка?
- Спасибо, она поживает прекрасно. Всё так же занимает первое место в мире по добыче золота, платины, алмазов и урана. Поголовье скота неуклонно растет. Флот недавно пополнился новым танкером и двумя сухогрузами. Лето наступает вслед за весной, и зиме еще ни разу не удалось опередить осень. А что, вас это действительно интересует?
- Нет, конечно. Но вы прекрасно выучили африканский урок и очень бегло говорите по-русски. Хотя акцент довольно сильный...
- Ну и что? Я ведь не скрываю, откуда приехала, об этом теперь знает даже ваш привратник. А в долине славной Лимпопо по-русски не говорят, она вообще находится в другом полушарии – вы, может, слышали?
- Мельком. А теперь, юная напористая леди, скажите, что привело вас ко мне домой, а не на службу, да еще в такую рань?
- Видите ли, у вас в конторе я уже была. Секретарша сказала мне, что вы болеете, и наотрез отказалась дать ваш адрес.
- Правильно, – улыбнулся он, – иначе она была бы уволена сегодня же.
- А я решила увидеться с вами во что бы то ни стало, поэтому пришлось просить у вас домашней аудиенции.
- Когда вы приехали?
- Вчера.
- Вче-ра?.. К чему тогда такая спешка? Вы отлично могли бы подождать, пока я появлюсь в конторе.
- И что бы я всё это время делала?
- Ничего. Ну, то есть, осмотрелись бы пока, вживались в образ...
- В этот несложный образ я вжилась мгновенно, будто родилась в нем. А осматриваться в чужой стране можно всю жизнь. Что я и буду делать в ближайшее время.
Разговор всё время сбивался с русского языка на английский, причем хозяин больше говорил по-английски, чтобы быть правильно понятым, англичанка же упорно стремилась отвечать по-русски, что ей удавалось с переменным успехом.
- Так, теперь о деле. В общих чертах задание вы знаете. Конкретизировать будем потом, когда дела у вас пойдут на лад. Будьте милой, общительной, не пренебрегайте никакими знакомствами, даже самыми ничтожными: ведь какой-нибудь бесцветный клерк шестнадцатого разряда может быть осведомлен о закулисных махинациях своей фирмы даже лучше, чем её глава, а горничная из приличного дома, если у нее всё в порядке с головой, зрением и слухом, может рассказать о своих хозяевах много интересного... Ну, это не приказ, а обычное напутствие. Однако, раз уж вам выпала роль богатой дамы, вращаться вам придется все же не в среде горничных, а в среде их хозяев. А в высшее общество вас кто-то должен ввести. Мне надо подумать...
Он надолго замолчал, глядя в пол. Клеменция тихонько сидела в ожидании. Сейчас она чувствовала себя намного спокойнее, чем вчера: вот человек, который отвечает за ее работу, за ее безопасность, он всё устроит как надо, а ей остается только идти маршрутом, который он укажет.
Пристукнув кулаком по коленке, хозяин сказал:
- Так. Есть!
Прищурившись, посмотрел на гостью и произнес задумчиво:
- Говорите, ваша семья русская, но из России выехала давно?
- Не моя семья, а семья моей мамы. Даже бабушки, если точнее. Но бабушка, с детства живя в Америке, все-таки нашла там себе русского мужа – из такой же эмигрантской семьи. Так что у мамы с родословной всё в порядке, но она вышла замуж за англичанина, и я – полукровка.
- Так-так... Очень удобно... Женскую линию всегда проследить труднее из-за бесконечной смены фамилий. На этом и сыграем. Вот послушайте, что я придумал. Есть у нас один замечательный человек – князь Андрей.
- Молодой?
- Ирина Даниловна! – Хозяин осуждающе покачал головой. – Женихов вам искать я не буду, этим занимайтесь сами. Графу семьдесят два года.
- Дело не в женихах. Если ему так много лет, почему же вы не зовете его по отчеству?
- Видите ли, потомственные дворяне имеют эту привилегию и очень ею гордятся. Достаточно к титулу прибавить имя, и все знают, о ком идет речь. А вот, к примеру, я – отнюдь не голубых кровей, так сказать, из разночинцев, я сам сделал и свои деньги, и свое положение в обществе, и потому именуюсь по имени-отчеству, а иногда и фамилию говорить приходится, – горько заключил он. – А разве в Англии не та же система?
- Та же, – признала свое поражение Клеменция, – но я не знала, что и в России так. Не приходило в голову спросить...
- Теперь знаете. Идем дальше. Граф Андрей – человек приятный, добрый, эрудированный, интересный в общении, дворянин до мозга костей. К сожалению, он совершенно одинок – никакой близкой родни, только очень дальняя. Он самозабвенно любил свою жену, но их брак был бездетным, а шесть-семь лет назад жена умерла, оставив его, так сказать, круглым сиротой. Однако он не теряет интереса к жизни, часто бывает в обществе, у него миллион друзей и, разумеется, он вхож во все дома.
- Он подходит нам идеально!
- Да-да! И если вы будете достаточно милы и обаятельны, мы сумеем убедить его в вашем дальнем родстве. Я думаю, нам это удастся, особенно если вы не будете всерьез претендовать на его наследство.
- Торжественно обещаю: не буду!
- Естественно. Граф поможет вам дебютировать в высшем свете, и лучшего «дедушки» для этой цели вам не сыскать! Я специально покопаюсь в его родословной – уверен, что мне удастся выудить какую-нибудь канувшую в неизвестность кузину.
- Спасибо! Как замечательно вы всё устроили!
- Еще не устроил, но надеюсь. Что ж, будем прощаться. Запомните: вы приходили с вопросом о покупке дома и сами спросили меня о графе: от бабушки, дескать, слышали. А я, человек воспитанный и отзывчивый, обещал вам помочь с ним познакомиться. Оставьте свои координаты. Если мне удастся договориться с графом, я вас вызову, если не удастся – будем искать другого «дедушку». Или «бабушку». Сами пока не приходите.
Граф Андрей действительно оказался милым интеллигентным старичком – сухоньким, энергичным, улыбчивым. Он легко признал молодую иностранку своей внучатой племянницей (пусть даже семиюродного родства) и с удовольствием взял ее под свое крылышко. Клеменция стала часто видеться с ним, полюбила ходить в гости в его небольшой аккуратный особнячок. Это был домик-пряник: двухэтажный, очень нарядный, с обилием лепных фронтонов, балюстрад; не очень высокое крыльцо украшали не изваяния животных, а просто каменные шары, что добавляло дому очарования и даже изысканности. Прислуги было не очень много: экономка, горничная, повар, водитель-автомеханик и садовник. Всё это были люди немолодые, степенные, служащие графу верой и правдой не один десяток лет. Шумных приемов граф не устраивал по причине вдовства и почтенного возраста, и атмосфера в доме всегда была ровная, спокойная, очень доброжелательная. Клеменция здесь отдыхала душой и очень жалела, что граф Андрей не является ее настоящим дедушкой. Он сам это подозревал и как-то сделал прозрачный намек. Клеменция откровенно призналась, что тоже не совсем уверена в их родстве, но тут же, состроив милую жалобную гримаску, сказала графу, что он ей очень-очень нравится чисто по-человечески (и это была святая правда), и даже если у нее обнаружится здесь более близкая родня, вряд ли кто-нибудь станет ей дороже и ближе, чем он.
Умиротворенно улыбнувшись, граф сказал:
- Я был лишен счастья растить детей, но теперь Бог послал мне внучку. Мне доставляет огромное удовольствие опекать тебя. Ты будешь утешением моей старости.
С первой же встречи граф стал говорить ей «ты» и называть Аришей, объяснив, что «Арина» – это исконно русская транскрипция имени «Ирина». Лже-Ирина не возражала: Ариша так Ариша, ей ли привыкать к смене имен!
Граф много и с удовольствием рассказывал ей о русской истории, о древности своего рода, дворянство которому пожаловал сам Петр Великий, о том, что представляет собой Россия сегодня. Во время долгих бесед обильно поил чаем из настоящего самовара, посмеиваясь, что этот самовар ему самому в дедушки годится. Граф Андрей тоже был заядлым чаевником, и это очень сближало его с новообретенной внучкой.
Клеменция потихоньку стала приобщаться к таинственному петербургскому обществу. Граф возил ее в театр, где у него была своя ложа, и там представлял свою «внучку» бесчисленным знакомым, сияя от гордости. Все эти знакомые встрече с графом всегда были рады, говорили с ним очень ласково, иногда даже о чем-то шептались, отведя его в сторонку, – явно сплетничали. К Клеменции же относились по-разному: кто-то сердечно жал руку, а кто-то удостаивал лишь небрежного кивка.
Получая приглашение в гости, старик теперь всегда брал с собой свою Аришу, стремясь расширить круг ее знакомств. Однако с этой частью программы неожиданно возникли трудности: элита настороженно отнеслась к невесть откуда взявшейся графской «внучке». Клеменция недоумевала. Кажется, у нее есть всё: элегантность, приветливость, безупречные манеры, деньги, довольно правдивое родство с графом – ну чего же ещё? И однако же, несмотря на такой арсенал, ей не удавалось прорваться сквозь невидимый заслон, – общество мягко ее отталкивало. Все относились к ней ровно, но при этом давали понять, что приглашали одного графа, а ее никто не звал, и поэтому ей ничем не обязаны.
У Клеменции это была первая неприятность со времени приезда сюда, и поначалу, осознав такое отношение к себе, она опешила: вот тебе и внедрилась, вот и поработала! Граф Андрей, видя, какой прохладный прием оказывают его «внучке», очень сокрушался и сетовал, что высшее общество, надувшись от гордости, замкнулось в своих кастовых интересах, а вот раньше, бывало... (и дальше следовал длинный перечень добродетелей высшего света времен молодости самого графа).
Он даже предложил ей переехать жить в его дом:
- Я уже настолько стар, что даже самые злые языки вряд ли скажут что-то обидное по этому поводу.
- Но какая разница, где я живу?
- Есть разница. Живя в отеле, ты как бы демонстрируешь временность своего пребывания здесь. Переезжай, Аринушка: и тебе будет покойно, и мне весело, и эти снобы вынуждены будут смириться.
Искренне поблагодарив и даже поцеловав доброго старика в морщинистую щеку, она все же отказалась. Объяснила, что одержима идеей купить дом и устроить его совершенно по-русски.
- Вы мне поможете, подскажете, граф?
- Сто раз тебе говорил: зови меня дедушкой, мне это слово сердце греет. Граф я для всех остальных, а ты – не все, ты особенная для меня. Внученька... А свой дом – это правильно. Раз уж осталась здесь – начинай вить гнездо. Замуж еще тебя отдам, правнуков дождусь... А на новоселье самовар свой подарю: нечего двум старикам в одном доме делать. Он у тебя вместо домового будет, очаг домашний охранять станет. – И граф прочитал маленькую лекцию по русской мифологии.
Клеменция и насмеялась, и даже всплакнула, тронутая сердечностью графа.
Провожая её до ворот, он спросил:
- Может, все-таки переедешь?
Вздохнув с глубоким сожалением, она отрицательно покачала головой:
- Не могу. Во-первых, боюсь вас стеснить; во-вторых, боюсь навек застрять в вашем пряничном домике, и тогда прощай идея о собственном гнездышке...
Глава 3
Да, эти полуазиаты шли на контакт куда труднее, чем раскованные европейцы и открытые нараспашку американцы. Но Клеменция не падала духом и продолжала совершать набеги на блестящие рауты и тихие вечеринки, надеясь все-таки пробить брешь в этой цитадели. Не получая персональных приглашений, она повсюду следовала за графом, как нарядная, но инертная баржа за маленьким, но крепеньким и надежным буксиром. Роман Игоревич тоже советовал не отчаиваться: такие дела не устраиваются враз, с наскока, здесь нужно терпение и время. И действительно, побывав в каком-нибудь доме два-три раза, Клеменция замечала, что хозяева становятся к ней терпимее, как бы примиряясь с неизбежным.
Графиня Марья Федоровна, старинная приятельница ее «дедушки», из чувства солидарности с ним также взялась опекать его ненаглядную Арину. Марья Федоровна была крупной громогласной женщиной, матерью трех дочерей и бабушкой бесчисленного множества внуков и внучек разного возраста, – семейство их было по-крестьянски плодовитым. Несмотря на весьма почтенный возраст, одевалась она всегда по моде, носила высокую прическу из белоснежно-седых волос, закалывая ее жемчужными (и никакими больше!) заколками, и по-хозяйски покрикивала на своих и на чужих детей, впрочем, никогда всерьез не сердясь. Она искренне радовалась за графа Андрея, нечаянно нашедшего себе внучку, и, вырастив и прилично устроив трех дочерей, очень хорошо понимала, что значит ввести в свет дебютантку. К тому же опыта у графа никакого, он раньше и не подозревал, что существует такая проблема. Поэтому Марья Федоровна решительно взялась помогать. Для начала она перезнакомила ее со своими дочерьми – Полиной, Надеждой и Анной. Все они были намного старше Клеменции, были довольно бесцветными, имели детей, долги и проблемы с мужьями, а это, понятно, не способствовало сближению. Но мать настойчиво рекомендовала им приглашать в гости иностранную внучку графа, и они послушно выполняли указание, только вот общих интересов ну никак не находилось.
Однако Клеменция всё же обрела подругу, причем как-то незаметно, исподволь.
То в театре, то на званых вечерах она часто встречала высокую красивую девушку лет двадцати пяти. Девушка была неизменно спокойна, двигалась величаво, говорила тихим мелодичным голосом. Клеменция обратила внимание на ее необычную внешность: черные блестящие волосы, очень темные и чуть раскосые глаза – и неожиданно белая, прямо ослепительно белая кожа. Она была похожа на китайскую статуэтку. Граф Андрей рассказал, что княжна Алина (так звали девушку) является отпрыском очень древнего и почтенного рода, смешавшего в себе русских дворян и татарских князей, причем татарская ветвь брала начало якобы от самого Тамерлана. Дела давно минувших дней, однако родство с Золотой Ордой не забылось, дало о себе знать восточным разрезом глаз современной русской княжны. Родители ее погибли год назад, утонув на невинной лодочной прогулке. Княжна Алина всегда была девушкой спокойной, нешумной, а после смерти родителей замкнулась еще больше.
Граф познакомил их, и Алина оказалась первым человеком, предложившим Клеменции простые, теплые отношения, можно сказать, дружбу, предложила бывать у нее запросто, не дожидаясь приемных дней. Княжна действительно была довольно замкнутой, но была напрочь лишена замкнутости кастовой – главного недостатка петербургской знати, и это очень украшало ее в глазах Клеменции. Алина не имела ни задушевных подруг, ни заклятых врагов, всегда была ровна и приветлива, вписывалась практически в любую компанию, но была остра на язычок: не сплетничала, нет, но могла одной вскользь брошенной фразой подставить чью-нибудь голову под насмешки других, могла одной шуткой навеки погубить чью-то репутацию, но делала это только защищаясь, никогда не нападала первой. Она вообще тяготела к справедливости и равновесию в любых жизненных ситуациях. Видимо, и к Клеменции отнеслась так тепло потому, что хотела помочь ей подняться на общепринятый уровень.
Перед самой же Клеменцией выгораживала свой клан:
- Они не злые, просто осторожные. Ты посуди сама: свалилась невесть откуда молодая иностранка, назвалась внучкой нашего самого уважаемого патриарха, совсем заморочила старику голову, является везде без приглашения, строит глазки всем мужчинам от шести до шестидесяти лет...
- Ну-у! – возмущенно прервала Клеменция. – Какие «глазки», что ты выдумываешь?
- Если это и выдумки, то не мои, а тех людей, до сердец которых ты хочешь достучаться. Именно так оцениваются твои милые улыбки и кокетливые ужимки.
- Мои... кокетливые ужимки?.. Никогда бы не подумала, что приветливо говорить с человеком называется «строить ему глазки».
- Дорогая моя! Здесь тебе не Африка... Не знаю, как там, а здесь каждая улыбка тщательно продумывается за три дня раньше, особенно если дело касается такой залетной пташки, как ты. К тому же, ручаюсь, твои африканские деньги многим не дают спокойно спать. А люди с особо богатой фантазией считают, что ты владеешь чуть ли не копями царя Соломона, – я сама слышала. Прежде всего женская часть общества воспринимает тебя в штыки: молодая, богатая, свободная, ты являешь собой угрозу для наших невест. И они сами, и их маменьки недаром всполошились: любой холостяк тобою заинтересуется; может плениться и твоим женским обаянием, и твоими алмазными рудниками, копями или что там у тебя есть.
- Нет у меня никаких алмазных рудников... – пролепетала Клеменция. – Муж, умирая, оставил мне только деньги, а они имеют свойство таять...
- Ну, милая, пока они растают окончательно, ты уже сто раз успеешь выйти замуж, к тому же граф Андрей, расчувствовавшись, может дать за тобой хорошее приданое, а это, ты понимаешь, дополнительная приманка, и многие могут на нее попасться. А женихов у нас и так негусто, сама ведь знаешь...
Да, Клеменция знала об этом. Именитые, но поиздержавшиеся семьи отдавали своих дочерей замуж за банкиров, богатых промышленников – людей отнюдь не дворянской крови, но имеющих деньги и вес в обществе. Да и тех было не так чтобы много. В прошлом сезоне был скандал: молодой граф Антон, надежда многих семейств, скоропостижно женился на залетной певчей пташке – молодой французской певице, приезжавшей сюда с гастролями. Эта романтическая история повлекла за собой много слез, разбитых сердец, даже истерик. Воспоминания и разговоры об этом печальном для многих событии, естественно, не добавляли популярности новой графской внучке, такой же дерзкой иностранке.
А в этом сезоне – новая напасть: весной из гостиных и бальных залов исчезли два светских льва – князь Иван и князь Ярослав. Невестам и их мамашам оставалось только гадать, куда они уехали, вместе или каждый сам по себе, когда вернутся и в каком статусе. Не повторят ли демарш милого повесы Антона... К счастью, им не пришлось гадать слишком долго.
Появление Клеменции в Петербурге совпало с весьма радостным событием: появился князь Иван. Приехал из Америки! Много поездив по Европе и порядком соскучившись в России, он решил, что пора бы посмотреть другое полушарие. Когда его посетила эта гениальная мысль, он буквально в один день собрался и улетел, так как был легок на подъем. Пока русские барышни печалились о нем здесь, князь открывал для себя Америку. Там он порядком покуролесил: набрался новых идей; забыв о том, что крещен в православной церкви, увлекся страстными проповедями баптистов; потом, разочаровавшись в американском Боге, пустился в амурные приключения, затеяв роман с единственной дочерью одного из пивных королей, человека весьма и весьма состоятельного. Однако вскоре убедился, что американцы действительно очень предприимчивые и серьезные люди: девица оказалась цепкой, и, отбросив мысль о легком флирте, с ходу решила женить на себе красавца с экзотическим титулом. И только это отрезвило бесшабашного повесу. Прозрев, он сбежал буквально из-под венца, оставив наследницу пивной империи рыдать в одиночестве, и поспешил вернуться в родные пенаты – веселый, энергичный и холостой, к бурной радости засидевшихся барышень.
История же князя Ярослава оказалась более прозаичной. Он обнаружился в своем родовом имении. Сбежал от матримониальных планов светских барышень и просто спрятался. Имение его было не так уж далеко от Петербурга – в карельских лесах, но, по слухам, глухомань там была порядочная, да и жил князь совершенным затворником: не принимал ни друзей, ни доверенных гонцов от подруг, и нежные письма барышень возвращались к авторам нераспечатанными, а друзья-приятели, несолоно хлебавши, приезжали назад – недоумевающие и обиженные насмерть. Князь Ярослав объяснял им, что даже охотиться и рыбачить предпочитает в одиночестве, и выставлял светских прощелыг за дверь. Конечно, Петербург не оставил это событие незамеченным, и какое-то время все встревожено шептались, всерьез обсуждая душевное здоровье молодого князя. Поговаривали даже о неизлечимой болезни и о таинственном заклятии, тяготевшем над родом. Вспоминали, что таким же нелюдимым в свое время был его отец, тоже не жаловавший столичное общество. Сходились во мнении, что из-за нелюдимого характера он может всю жизнь прожить бобылем. Конечно, это его личное дело, но ведь такой титул пропадает! Барышням и их маменькам как раз жальче всего было титул, но слухи о душевной болезни и родовом проклятии несколько остужали их пыл.
Конец всей этой мистике положила графиня Марья Федоровна. Женщина трезвая и рассудительная, она доходчиво разъяснила титулованным сплетницам, что те сами же испугали его своими нападками и брачными планами. Молодой человек, пресытившись шумом света, просто ненадолго удалился на покой и теперь философствует наедине с природой и сенными девушками. А что такого? Обычное дело. Загадочное происшествие, объясненное такой естественной причиной, сразу стало обыденным и неинтересным, и разговоры стихли сами по себе.
К тому же общество получило новую тему для пересудов: княжна Алина беременна! Эта новость бабахнула громовым выстрелом, оставив незатухающее эхо: как? да не может быть! неприступная Алина? шутка ли сказать... ах, милочка, не верьте, это сплетни... да нет же, не сплетни, она сама сказала... сама? Да она и не такое выдумает, чтобы привлечь внимание к своей особе... Стыдитесь, граф, она же никогда не была авантюристкой! А известно, от кого? Не говорит... А замуж-то собирается? Да не собирается, в том-то и дело! Такой уважаемый род, как можно?.. Вот горе-то! Горе, говорите? А сама она так не считает. А что же она сама об том думает? Да сама она думает, что это не наше с вами дело, что касается это только ее, и я, представьте, с ней согласен...
Бурные дебаты, свистящий шепот, закатывание глаз... Вот новость так новость! Нашкодившие юнцы – два князя, улизнувшие от потенциальных невест – забыты и отброшены на второй план, сметенные этим неслыханным событием.
Клеменция растерялась: что за невезение! Только-только обрела подругу, так гордилась ее влиятельностью, строила планы, надеясь с ее помощью утвердиться в обществе, и – на́ тебе! Самым скандальным образом подруга оказалась в центре нежелательного внимания и почти перестала выезжать в свет. А без княжны Алины и графа Андрея Клеменция решительно не знала, куда себя девать: перед ней самой двери влиятельных людей открывались всё так же неохотно. Ей всё так же молча напоминали, что она – не одна из них. Впору на самом деле заводить дружбу с горничными и клерками. Угораздило же кого-то навязать ей роль благородной дамы! «В этот несложный образ я вжилась мгновенно, будто родилась в нем», – передразнивала она сама себя. Пожалуй, легче научиться вышивать золотом или даже колдовать, нежели стать светской дамой. Ах, ну почему, почему из нее не сделали секретаршу или что-нибудь такое же прозаическое!
Однако слезами горю не поможешь, и Клеменция, презрев извращенную мораль, стала еще чаще посещать подругу, бросая вызов напыщенной петербургской знати.
Княжна Алина грустно улыбалась:
- Мы с тобой – изгои. Будем вместе коротать печальные дни. Совсем по-стариковски...
- Не говори так! – Клеменция сердилась совершенно искренне. – И сравнивать нечего. Я – персона нон грата, а ты просто немного преступила общепринятые нормы.
- Ничего себе – немного! Ты даже не представляешь, что мой поступок значит на самом деле. Если бы мои родители были живы, я бы на такое никогда не решилась... В такой ситуации принято или быстренько избавляться от напасти, или прикрывать грех скорым замужеством, всё равно с кем. Но я – барышня тонкая, и чтобы соединить свою жизнь с чьей-то, я должна этого человека очень-очень уважать. А я не вижу вокруг себя никого, достойного подобного уважения. О любви я уж не говорю...
- Тогда я не понимаю... Зачем вообще надо было это затевать?
- Не понимаешь... Видишь ли, я в роду – последняя (пока, разумеется), и не могу допустить, чтобы мой род угас. Это непатриотично – да, да, не смейся! К тому же мне ближе к тридцати, чем к двадцати, и если я не решусь на это сейчас, то не решусь уже никогда. Понимаешь, мне невыносима мысль, что жизнь будет потрачена впустую, на никому не нужные балы, театры, курорты – без интереса, без будущего...
- Зачем ты так драматизируешь? Буквально через месяц ты можешь страстно влюбиться...
- Ах, влюбляться можно и каждый день, но я вряд ли сумею найти то, что называют «выгодной партией». Ведь у нас мало кто может сравниться со мной по рождению, а те, что есть, не спешат себя связывать, или, наоборот, уже связаны.
- Но ведь у тебя полно поклонников!
- Это охотники – охотники за деньгами, титулом. Плебеи... Прости, мне неприятно об том говорить.
- Ты могла бы съездить в Америку, – попыталась пошутить Клеменция. – По рассказам князя Ивана, там буквально всё население одержимо идеей бракосочетания.
- Князь Иван – хороший мальчик, но слегка... пустоголовый, что ли... (вот он, знаменитый злой язычок Алины!). Он мой ровесник, но, боюсь, на всю жизнь останется несерьезным и как бы несовершеннолетним. К тому же дуракам везет, но им и закон не писан – это давно известно. Он ездил туда поразвлечься, а чуть не вляпался в известную субстанцию. Вот если бы он ехал туда с матримониальными намерениями, специально в поисках невесты, он бы там нашел... – и благородная княжна ввернула слово настолько нецензурное, что брови у Клеменции взлетели чуть не на макушку.
Да, Алина – сплошная загадка. Очарованная ее дружбой, Клеменция решила, что княжна полностью лишена кастовых предрассудков, – а теперь поняла, что та цены не сложит своему сиятельному титулу; речь ее всегда была образцовой, – а теперь оказалось, что княжна хорошо знакома с лексиконом дешевых питейных заведений и умело им пользуется.
Стремясь перевести разговор, она сказала:
- Ладно, его невесты – его проблемы. Меня больше беспокоит судьба твоего ребенка, хотя это и не мое дело...
Алина молча посмотрела на подругу. Потом сжала губы и прищурилась. Повисла пауза. Клеменция, испугавшись, что сказала не то, опустила глаза и затаила дыхание. Пауза затягивалась. Клеменция прижала к себе сумочку и вся подобралась, ожидая, что сейчас ее схватят за воротник и вышвырнут из дома.
Но вот княжна отвлеклась от своих мыслей и, шумно вздохнув, вернулась к действительности:
- А меня не беспокоит. Я знаю, что его – или ее – судьба будет счастливой. Ребенок будет носить мое имя, понимаешь, мое, а не какого-то подставного мужа-прощелыги. И к тому же унаследует титул. Все наши снобы вынуждены будут его уважать, и я заранее сочувствую тому, кто позволит себе не то что обидное слово, а просто косой взгляд в его сторону.
Глядя на нее, Клеменция тоже сочувствовала тому безумцу, которому может взбрести в голову подобное неуважение. Нешумная, неторопливая Алина сумеет поставить этот спектакль именно по своему сценарию, в этом сомневаться не приходилось.
Подошло время белых ночей. По давно заведенной традиции Петербург отмечал это шумно и весело: народные гулянья ночи напролет, катания на старинных каретах и верхом, ряженые, уличные акробаты, музыкальные фестивали... Знать закатывала пышные прощальные балы: в июне великосветский сезон заканчивался, и общество разъезжалось на отдых.
Как-то к Алине, сидевшей в своем саду с Клеменцией, нагрянул князь Иван:
- Девочки, что вы киснете, пойдемте погуляем! – пропел он, целуя им ручки.
- Иванушка, ты неисправимый оптимист! – Княжна ласково потрепала его буйный кудрявый чуб. – Ну куда ты можешь пригласить беременную женщину? На шумное празднество с танцами и выпивкой?
- Не обязательно, – пожал плечами весельчак. – Выпить можно и без шума... Ирина, – обратился он к Клеменции, – вы бывали когда-нибудь в таких чисто русских заведениях, как чайная, блинная, пельменная? Прошу, пойдемте, я организую фольклорную экскурсию специально для вас!
- Звучит заманчиво, но я не одета для выхода... – засомневалась та.
Алина расхохоталась:
- Милочка, в таких заведениях не принято появляться в вечернем платье! Идем прямо так, без переодеваний. Ты так демократично выглядишь в этих брючках...
Молодой повеса игриво предложил руки дамам, картинно округлив их калачиками в виде русской буквы «Ф», и компания весело двинулась навстречу приключению. Бескомпромиссная Алина и не думала прятать свой живот, уже явно обозначившийся, и гордо несла красивую голову.
Князь Иван привел их в заведение под витиеватой надписью «ТРАКТИРЪ». Столы были покрыты вышитыми скатертями, и на каждом стоял пузатенький самоварчик, увенчанный заварочным чайником. Выглядело это очень мило и уютно, почти как дома у старенького князя Андрея. К ним тут же подлетел юноша в сияющих сапогах, черных штанах и красной рубашке странного покроя. Через руку его была переброшена белоснежная салфетка. Стало быть, официант. Он скороговоркой перечислил меню, раз десять повторив слово «блины». Оказалось, что здесь подают только блины, но с бесчисленным множеством добавок и начинок: с мясом, яблоками, творогом, грибами, вареньем, сметаной, сладкими и несладкими соусами и подливками...
Сориентироваться в этом было невозможно, но выручил удалой Иванушка: он заказал блины натуральные, то есть без начинки, а к ним – сметану и черную икру. Когда официант удалился, поскрипывая сапогами, Клеменция поинтересовалась, что это на нем за рубашка такая необычная. Верный своей роли гида князь объяснил, что рубашка эта называется «косоворотка» и дошла в неизмененном виде из глубины веков, как и блины, как и самовар. Самовар, правда, оказался электрическим, но от этого не стал менее симпатичным.
Официант принес чайные чашки с блюдцами, высокую стопку блинов на большой тарелке, три тарелки поменьше, соусник с желтоватой аппетитной сметаной и довольно объемистую вазочку с икрой. Клеменция со страхом посмотрела на эту вазочку, пытаясь на глаз определить стоимость ее содержимого.
Верно поняв ее взгляд, князь смешно сложил губы трубочкой:
- Чего вы испугались? Я же угощаю, а вам остается только кушать, пока не лопнете! – и бесшабашно рассмеялся.
Вздохнув, добавил, что к блинам хорошо идет водочка, но из солидарности с Алиной спиртное заказывать не стал, и компания приступила к трапезе. Взяв на себя роль хозяйки, Алина разливала чай из самовара, а Клеменция уплетала блины, заедая их сметаной и икрой, и блаженно жмурилась. У Иванушки был завидный аппетит, и тягаться с ним в этом деле было бесполезно. Стопка блинов быстро таяла. Почувствовав, что действительно вот-вот лопнет, Клеменция с сожалением отодвинула свою тарелку и, допивая чай, во все глаза разглядывала трактир, задавая сразу сто вопросов. А посмотреть было на что: стены были украшены снопами пшеницы, венками лука, резными и расписными дощечками, ложками, тарелками. Публика была самая разношерстная, на некоторых столиках стояли запотевшие кувшины (с квасом – объяснил Иванушка), спиртное подавали только в графинчиках, – никаких бутылок, ярких наклеек, жестяных банок и прочей дребедени. Как только чашка Клеменции опустела, Алина молниеносно наполнила ее снова.
Клеменция обессилено вздохнула:
- Ну зачем? Я же не просила... Не успеваю выпить одну порцию – ты мне тут же наливаешь следующую. По-моему, это уже пятая чашка... Я просто не в состоянии больше есть и пить!
Утерев губы салфеткой, князь Иван, легко перейдя на «ты», важно сказал:
- Если не хочешь больше чаю, полагается поставить чашку на блюдце, перевернув ее вверх дном.
- Как? – Клеменция икнула – то ли от удивления, то ли от переедания. – Но если я ее переверну, выльется осадок...
- Тогда просто накрой чашку блюдечком. Но лучше перевернуть, это надежнее. Есть даже поговорка такая: «Выпьем, да поворотим, да в донышко поколотим», – не в силах больше выдерживать менторский тон перед искренним недоумением иностранки, Иванушка весело прыснул, а вслед за ним залилась и Клеменция.
Молодой князь продолжал сыпать прибаутками, и у Клеменции от смеха разболелись щеки и даже мышцы живота. Алина ласково и насмешливо поглядывала на нее своими темными раскосыми миндалинами и время от времени снисходительно улыбалась.
Выйдя из трактира, компания медленным шагом пошла по городу, любуясь царившим вокруг суматошным весельем. Сначала отвели домой Алину, потом князь Иван проводил Клеменцию до отеля и на прощание совсем по-родственному чмокнул в щеку.
Глава 4
Поднимаясь к себе на второй этаж, она продолжала улыбаться. Какой веселый, необыкновенно приятный сегодня день! Этот Иванушка такой милый... Почему Алина назвала его «пустоголовым»? Кстати, не предложить ли Роману Игоревичу обратить на него внимание? Подумав так, Клеменция ощутила в душе и стыд, и досаду: хорошо же она собирается отблагодарить князя за его неожиданную дружбу!
Вспомнив о своей миссии, Клеменция перестала улыбаться и погрузилась в тоскливые думы. Действительно, есть о чем подумать и погрустить. Развлекается на казенные деньги, нянчит беременную подругу, а работа не движется, и время уходит впустую. Она давно уже не встречалась с шефом, и он о себе не напоминал. Пора бы к нему сходить, но с чем идти? У нее пока что было мало хороших знакомых, и люди это были приятные, глубоко ей симпатичные. Ну кого, кого она может предложить для вербовки? Милого, веселого Иванушку? Запутавшуюся в личных проблемах Алину? Или, может быть, Марью Федоровну, обремененную бесчисленными внуками и весьма далекую от каких бы там ни было государственных тайн? Смешно и думать об этом... Есть еще граф Андрей, ее названный дедушка, очень древний и очень душевный, но ведь Роман Игоревич знает его дольше и лучше, чем сама Клеменция. Да и не смогла бы она графу за его нежное участие отплатить черной неблагодарностью. Нет, решительно никто из ее узкого круга не заслуживает удара в спину. В этом странном обществе она становится слишком сентиментальной. Неужели русская кровь в ней заговорила?..
Угораздило же ее податься в шпионки! В Европе, Америке, даже в Африке работать было довольно легко. Ей давали разовые несложные поручения, и она успешно с ними справлялась без всяких угрызений совести. А здесь... здесь всё было иначе. Она собиралась блестяще выполнять задание, но пока что с блеском и треском его проваливала.
Шли дни. Наступил июль. Шумное веселье постепенно стихло, город как бы замер. И беззаботная знать, и люди деловых кругов разъехались по круизам, пляжам и минеральным водам. Не было больше пышных приемов, шумных балов, и Клеменция совсем затосковала. Князь Иванушка уехал на лето в ее родную Англию, и Клеменция чуть было не попросилась ехать с ним. Домой бы, домой! Прочь из этой непонятной, ненормальной России! Тем более что делать здесь пока что нечего.
Правда, в городе оставалась княжна Алина. О морских купаниях для нее сейчас не могло быть и речи, а ее поместье находилось где-то далеко на Волге. Алина сказала, что не хочет менять климат, боится долгих переездов, и вообще дома ей удобнее и спокойнее. Она уже знала, что родит мальчика, и еще выше подняла голову. Ее угасающему роду нужен был именно мальчик, продолжатель славной фамилии, и этот мальчик будет! Об отце ребенка она так ничего и не говорила. Клеменция могла бы на правах близкой подруги задать этот животрепещущий вопрос, но всё как-то язык не поворачивался. Да и не всё ли ей равно, кто этот таинственный человек? Какой-нибудь титулованный бонвиван или первый попавшийся проходимец – Алина знала, что делает, и глупо было бы сейчас навязывать ей свое участие.
Старенький граф Андрей тоже не уехал. Клеменция, искренне сочувствуя его возрасту и слабеющему здоровью, всё время уговаривала «дедушку» куда-нибудь поехать подлечиться: попить минеральной водички, подышать лесным или морским воздухом, вообще встряхнуться.
Посмеиваясь, граф говорил:
- Аринушка, в моем возрасте бесполезно лечиться. Недугов у меня много, однако главный, самый грозный из них, – старость. А от этой болезни лекарств нет...
В его доме Клеменция познакомилась с банкиром Юрием Соломоновичем, человеком очень богатым и уважаемым. Юрий Соломонович был немного моложе графа, носил буйную шевелюру с большой долей проседи и пенсне совершенно антикварного вида, которое удивительно ему шло. Он очень благожелательно относился к Клеменции, любил с ней беседовать и называл «деточкой». Клеменция, зациклившаяся на своей неудаче, сетовала, что хваленое русское гостеприимство оказалось просто мифом, что на самом деле здешнее общество очень замкнутое и неприветливо относится к иностранцам.
Протирая стеклышки своего пенсне, Юрий Соломонович вздыхал:
- Нет, деточка, вы не совсем правы. Прежде чем осуждать других, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?
- Что такое «кума»?
- Ах, это цитата из старинной басни. Вы ожидали распростертых объятий... А почему? Только потому, что вам самой так хочется. Вы очень молоды, деточка, и пока что любите всех людей. Но наивно полагать, что все без исключения будут любить вас. За что? За то, что вы молоды, красивы и богаты? Но это чаще вызывает зависть, чем обожание. Может быть, вы равны им по рождению и имеете безоговорочное право на место среди них? Тоже нет. Прибыли невесть откуда и непонятно зачем, не можете документально подтвердить свое родство с графом, и потому многие считают вас выскочкой (извините) и самозванкой. Их можно заинтересовать материально, давая взаймы крупные суммы, как делаю я, но вы же этого делать не собираетесь... Вы ведете праздный образ жизни, стремитесь быть светской дамой, подражая им во всем, но их это только раздражает. Поймите, деточка, я бесконечно вас уважаю, но в ваших интересах вынужден призвать вас к серьезности и рассудительности. На что вам сдались эти надутые индюки? Купите себе тихий домик, займитесь бизнесом, как это делал ваш почивший супруг...
- О, это будет еще хуже! Я совершенно ничего не смыслю в бизнесе, – сказала Клеменция, и про себя добавила с сарказмом: «Можно подумать, я очень много смыслю в бесконечных интригах этих «надутых индюков».
- Но у вас же есть деньги. Почему вы держите их за границей? Это только усиливает недоверие к вам. Вы можете выгодно их вложить, например, в мой банк, жить на проценты...
- Спасибо, вы подали мне хорошую идею! Я подумаю.
Ее на самом деле уже тошнило от этих «индюков» и «индюшек», но приходилось сохранять хорошую мину при плохой игре. Очень хотелось расплакаться в жилетку доброму и очень мудрому Юрию Соломоновичу, объяснить, что ее вынуждают ломать эту комедию, а ей хочется иметь не личину, а лицо, одно-единственное, жить открыто, без «потайного дна», а этого-то и нельзя, всю жизнь она только и делает, что меняет маски...
Юрий Соломонович продолжал увещевать:
- Не надо падать духом, можно жить и вне высшего света. Возьмите, к примеру, меня. У меня совсем не голубая кровь, я старый богатый еврей, банкир, и папа мой был банкир, и всю жизнь много работал, и меня приучил много работать, передал мне семейное дело. Наша семья всегда занималась тем, что помогала сиятельным транжирам распутывать их финансовые проблемы. Меня терпят в обществе, потому что все кругом мне должны. У меня взрослые дети, теперь подрастают внуки, и чтобы поставить их на ноги, и я, и мои сыновья должны работать, работать, работать... А на тех, кто много работает, высокородные бездельники смотрят свысока. Я же общаюсь с ними только потому, что на богатых людях деньги делаются быстрее, чем на бедных. Они смотрят с пренебрежением на меня, а я – на них. Мало кто из них достоин уважения. Таких людей, как ваш дедушка, среди знати не так уж много. Да вы и сами заметили...
Чем чаще Клеменция встречалась с Юрием Соломоновичем, тем лучше его узнавала и понимала. Он был человеком умным и осторожным; будучи блестящим финансистом, он, конечно, прекрасно разбирался в экономике и политике (как внутренней, так и внешней); всегда был в курсе великосветских новостей и сплетен; о каждом из своих бесчисленных знакомых имел четкое мнение. Постепенно Клеменция приучила себя к мысли, что, пожалуй, он – неплохой объект для вербовки. Ей нельзя бесконечно миндальничать, надо или работать, или уезжать с позором. В конце концов, ничего страшного в этом нет. Мудрый и осторожный Юрий Соломонович сам прекрасно разберется, надо ему это или нет. С одной стороны – прекрасная возможность время от времени таким вот образом мстить неприятным ему людям. Зато с другой стороны... Что ж, если патриотические чувства возьмут верх, он просто откажется, да и всё. Без всякого ущерба для себя и других.
Утвердившись в своем решении, она сереньким августовским днем пошла в контору к Роману Игоревичу. Конец лета выдался прохладным, то и дело срывался дождик, пахло мокрой землей и осенью.
Роман Игоревич очень серьезно отнесся к предложению Клеменции:
- Да, это птица высокого полета. Он знает много интересного и, если захочет, может быть очень полезным. Я имею некоторый вес в обществе, но он для меня недосягаем. Надо попросить графа Андрея, чтобы представил меня ему... А почему вы думаете, что он пойдет на контакт, Ирина Даниловна?
- Видите ли, он кажется мне человеком глубоко порядочным, но, я думаю, имеет немало врагов и соперников. Почему бы им не насолить? Он, быть может, и является патриотом России, но уж никак не может быть патриотом того клана, который он сам называет «сборищем надутых индюков». А можно сказать «патриот клана»?
- Не знаю, не отвлекайтесь. Итак, Юрий Соломонович... У меня есть на примете несколько полезных, но куда менее значительных личностей, и я хотел вам предложить с началом нового сезона сойтись с ними покороче. Но такая важная персона... Хороший банкир нам полезнее, чем какой-нибудь сиятельный лопух. Что ж, поздравляю с успехом!
- Да пока вроде не с чем. Я совсем не уверена, что он согласится на ваше предложение.
- То, о чем вы рассказали, вселяет надежду. Если удастся его завербовать, это будет невероятная удача! Конечно, если он уже не завербован другой разведкой... Что ж, держите меня в курсе ваших с ним контактов, а я приложу усилия со своей стороны. Граф Андрей никогда бы не подумал свести меня с этим столпом делового мира, а вас он познакомил с легкостью, между делом. Теперь вы видите, как для нашей работы важно иметь светскую даму знатного происхождения, пусть оно даже и не доказано! Надеюсь, теперь вы перестанете уверять меня в вашей ненужности?
Клеменция задумчиво кивнула.
Выходя на улицу, в дверях она столкнулась со странным человеком. У него был коричневый костюм, коричневые штиблеты, коричневые волосы и такие же усы. Ну прямо таракан из грязной кухни. Фи!
Отмахнувшись от неприятной ассоциации, она медленно пошла по тротуару. Улица была совершенно пустынна. Услышав позади себя шаги, непроизвольно обернулась. Коричневый господин шел за ней. Клеменция почувствовала смутное беспокойство. Шаги мерно стучали сзади, и в такт им гулко билось ее сердце. Почему он идет за ней? Что ему надо? А вдруг он хочет ее ограбить? А вдруг это сексуальный маньяк? На пустынной улице стало очень неуютно; потянуло к людям. Знакомым переулочком вышла на Невский проспект и, слившись с шумной толпой, незаметно огляделась: преследователя не было. Слава богу! И чего разволновалась? Ну, шел себе человек по своим делам. Он же не виноват, что она шла впереди.
Зайдя в магазин косметики и парфюмерии, провела там добрую четверть часа, разглядывая радужные коробочки, элегантные флаконы, с наслаждением перебирая тонкие полоски бумаги, рекламирующие изысканные ароматы лучших парфюмеров Франции, Америки и России. Стараясь забыть о неприятном происшествии, она купила ароматизированную соль для ванн. Предвкушала, как, вернувшись в отель, наполнит свою нежно-розовую ванну, бросит туда побольше этой соли, нырнет в благоухающую теплую воду и совершенно успокоится. Не будет думать ни о загадочном маньяке, ни о серьезном Юрии Соломоновиче, ни о настойчивом шефе, а будет просто расслабленно лежать в теплой воде до тех пор, пока совершенно не потеряет чувства времени и пространства...
Выйдя на улицу, тут же наткнулась взглядом на коричневого человека. Тот сидел на лавочке напротив магазина и читал газету, не обращая на Клеменцию ни малейшего внимания. Недоумевая, она машинально пошла по проспекту, боясь оглянуться. Но искушение было велико, и она остановилась перед огромной витриной обувного магазина. В зеркальном стекле отразился ее преследователь. Он все-таки шел за ней, и теперь тоже остановился, прикуривая сигарету. Его отражение венчала ярко-красная женская туфелька, стоящая на витрине. Она немыслимой короной как бы покоилась на его голове, и в другой ситуации Клеменция не удержалась бы от смеха. Но сейчас смешно не было. Какой там маньяк, это же самый настоящий «хвост»! Ее охватила паника. Перестав разглядывать витрину, она размеренным шагом пошла к отелю, решив больше не оборачиваться.
В холле, как всегда, сидел начальник внутренней охраны. Уж сюда-то этот «таракан» не сунется! Клеменция привычно кивнула охраннику. Тот кивнул в ответ, провожая ее долгим взглядом. С лестницы она, чтобы успокоиться, оглянулась на вход. Преследователя не было, зато начальник охраны, искоса поглядывая на нее... потянулся к телефону. Ничего себе «успокоилась»!
Девушка птицей взлетела к себе, заперла дверь (как будто это могло помочь!) и почти без чувств упала на диван в гостиной. Руки и ноги были ватными, мозг лихорадочно работал, пытаясь связать суматошно разлетающиеся мысли. Да что же это такое? Откуда «хвост»? И почему охранник при ее появлении метнулся к телефону? Конечно, он мог просто звонить по своим делам, и ее появление именно в тот момент было простым совпадением. А если нет? Может, коричневый довел ее до порога, а этот, внутри, принял эстафету... Если это так (Господи, сделай, чтобы это было не так!), а по всему похоже, что именно так и есть, – выходит, она давно «под колпаком». А она и не замечала! Она бы и сегодня не заметила «таракана», не столкнись с ним буквально нос к носу. Вот это да! Расслабилась, разнежилась – получай теперь по заслугам! Плохо, что по дороге оглядывалась, – «таракан» наверняка понял, что она его заметила. Если «они» планируют арест, это может ускорить события. И что тогда ее ждет? Депортация в Англию, громкий скандал – или тихое пожизненное заключение где-нибудь в страшной холодной Сибири? Правда, она еще не успела как следует поработать, да практически ничего не сделала, но если установили слежку, значит, ей что-то инкриминируют.
И вдруг память услужливо высветила эпизод, произошедший пару недель назад. Тогда она не придала ему значения, а теперь при одном только воспоминании кровь заледенела, сердце упало и закатилось неизвестно куда...
Глава 5
... Как-то вечером, одиноко бродя по городу, она забрела в казино. Сама по натуре человек не азартный, она, однако, всегда с интересом наблюдала этот порок со стороны. Миновав зал игровых автоматов, равнодушно прошла мимо карточных столиков (как можно ими так увлекаться?) и остановилась у рулетки. Сухое щелканье шарика прекратилось, и крупье объявил выигрыш. Миловидная женщина в очень декольтированном платье, сидевшая лицом к Клеменции, небрежно сгребла придвинутые ей фишки и, высокомерно улыбнувшись одним уголком прелестного рта, стала делать новые ставки. Ставки она делала так, как скучающая королева подает милостыню. Всем своим видом она словно говорила: «Ладно уж, возьмите. И еще вот возьмите, только оставьте меня в покое...».
В это же время из-за игрального стола встал морской офицер – очень молодой и очень бледный. Дрожащими руками он достал носовой платок и, кусая губы, стал лихорадочно промокать бисеринки пота на лбу и на висках. Без слов было ясно, что проигрался он, как говорится, вдрызг. Нетвердо ступая, бедолага побрел к выходу. Клеменция пошла следом. Выйдя на воздух, он стал прикуривать сигарету, судорожно щелкая зажигалкой. С третьей или четвертой попытки ему это удалось, и он глубоко затянулся, выпуская дым через ноздри. Блестящий офицер превратился в испуганного мальчика, и вид у него был до того несчастный, что в душе Клеменции взыграли материнские чувства: ей захотелось ободрить его, утешить.
Подойдя, мягко спросила:
- Вам сегодня не повезло?
Испуганно отшатнувшись, тот посмотрел на нее отсутствующим взглядом и ничего не ответил. Не решившись докучать ему своим сочувствием, она молча стояла рядом и, положив руки на каменные перила, смотрела в темноту. Казино окружал небольшой ухоженный парк, и сейчас этот парк перешептывался со слабым ласковым ветерком. Вечер плавно переходил в ночь, дневные птицы умолкли, передав эстафету ночным певцам – сверчкам, цикадам и комарам. Одни без умолку трещали в траве, другие звенели в воздухе, делая ночную тишину совсем не тихой, а наоборот – довольно шумной, живой.
Хлопнув себя по щеке, проигравшийся офицер взял двумя пальцами раздавленного комара, пробормотал: «Вот так и меня жизнь: хлоп – и нету!» – и брезгливо отбросил насекомое.
Клеменция тихо сказала:
- Может, всё не так уж плохо?..
- Плохо так, что просто хуже не бывает, – ответил он вполголоса. – Стреляться из табельного оружия – такая пошлость! Однако ничего другого не остается...
И вдруг разоткровенничался:
- Влез в долги по самые уши... Отдать их не было никакой возможности, и я решился на отчаянный шаг: заложил ростовщику последние ценности, которые у меня остались: кортик, золотые часы – отцовский подарок, да крест нательный – матушкино благословение. Думал, удачу мне принесут эти деньги, крупный выигрыш, чтобы хоть часть долгов раздать, да не вышло... Грех, видать, родительское благословение в заклад отдавать... А кортик? Как же я без него? Что скажу отцам-командирам?! – почти рыдал он. – Мне все завидовали... Еще бы: начать службу не где-то на выселках, а сразу – в штабе. Прочили блестящую карьеру... Вот и сглазили!..
Клеменция замерла. В штабе... Да ведь этот мальчик – пресловутый «клерк шестнадцатого разряда»! Здесь есть чем поживиться.
Она осторожно начала:
- А знаете, я ведь могу помочь вам раздобыть денег. Нет-нет, не в долг дам, разумеется, – долгов у вас и так в избытке. Вы сами их заработаете, причем довольно легко и быстро.
Молодой человек перестал хныкать и с интересом посмотрел на нее. Клеменция коротко изложила суть дела. Работая в штабе, он, можно сказать, держит в руках дорогой товар. А ведь есть люди, которые с удовольствием этот «товар» купят, и за очень неплохие деньги. Что конкретно их интересует? Да всё: секретные приказы, рапорты, карты, схемы – любая информация может оказаться ценной.
Мальчик не на шутку испугался: когда промокал платком лоб, руки его снова дрожали. Поняв, что с человеком в таком состоянии невозможно говорить серьезно, Клеменция предложила встретиться завтра, чтобы спокойно всё обсудить.
На следующий день она, как и было договорено, пришла в маленькое десертное кафе с игривым названием «Вишенка», заказала сок и мороженое и приготовилась к серьезному разговору, мысленно перебирая варианты вопросов и ответов. Честно прождав сорок минут вместо условленных двадцати, она поняла, что офицер не придет. Интересно, он просто испугался или действительно застрелился?..
Все ее радужные планы разбились вдребезги. Досадно, конечно, но не смертельно. Хорошо еще, что ничего не сказала Роману Игоревичу: уж он бы и выругал ее, и высмеял. Хотела сделать ему сюрприз: представить готового агента. Вот и представила... Теперь ясно, что не она его, а он ее представил – своим спецслужбам. А она, глупая, сорок минут сидела, доступная всеобщему обозрению, и ни о чем не подозревала... А может быть, этот офицер без кортика вовсе ни при чем, может быть, «под колпаком» Роман Игоревич, а она проходит по его делу прицепом? Да что теперь гадать...
«Бежать, бежать, бежать!» – стучало в висках. Но куда? И каким образом? Чтобы пересечь границу, надо повозиться с визами, а это невозможно сделать быстро и незаметно. Эх, если бы был запасной паспорт на другое имя! Нет, официально не получится. Обуть коровьи копыта и идти пешком через контрольно-следовую полосу? Ах, что за ерунда лезет в голову! Она не может и мечтать о границе, она даже из отеля вряд ли сможет выбраться без нежелательно «спутника». Спрятаться в городе – у кого? У добрейшего дряхлого графа? У беременной Алины? Она не может подставить их под удар... Энергичный Роман Игоревич, наверное, обязан был проявить заботу о сотруднице, но достаточно ее провала, незачем еще и на него накликать беду. Кстати, а это не он ли навел ищеек на ее след?.. Что, если он – двойной агент?..
Тряхнув головой, она горестно хмыкнула: вот до чего додумалась, осталось только саму себя заподозрить в измене и предательстве. Бесшабашный Иванушка, пожалуй, мог бы выручить, не особо вдаваясь в подробности, да где он теперь?
Что делать, что делать, что?.. Мыслей не осталось никаких...
Стук в дверь вырвал ее из прострации. Вздрогнув от неожиданности, огляделась. В комнате уже заметно посерело. Это сколько же времени она убивается? И что, за ней уже пришли? Она не думала, что так скоро...
На негнущихся ногах подошла к двери, резко ее распахнула – и увидела горничную со стопочкой чистых простыней. Та сообщила, что сменит постельное белье и спросила, не нужно ли чего еще. Клеменция попросила налить ванну и сказала, что сразу после купания ляжет спать – голова, дескать, болит. Горничная приготовила ванну и пошла перестилать постель. Опустившись в воду, Клеменция прислушалась, как прислуга ходит, встряхивает белье, взбивает подушки. Наконец ее шаги стали удаляться, дверь негромко стукнула, и опустилась тишина.
От переживаний, от дурманящего запаха жасминной соли голова у Клеменции действительно разболелась. Энергично растеревшись махровой простыней, она быстро высушила волосы феном, села на край постели и задумалась. Кстати, хорошо, что выкупалась. Если ее ближайшее будущее – тюрьма, то теперь не скоро выпадет подобное удовольствие. Но насчет тюрьмы мы еще посмотрим...
Ванна и последующее растирание все-таки придали ей бодрости, и теперь Клеменция решила обдумать план побега. Все выходы охраняются, это ясно. Но ведь есть окно! Второй этаж – это не так уж высоко. Теоретически здание могло быть оцеплено, но, если смотреть на вещи реально, вряд ли ее персоне стали бы уделять так много внимания. К тому же она убедила горничную, что ложится спать; если горничная – тоже соглядатай, то она уже доложила «им», что пташка собирается уютно проспать в клетке до утра. А пташка тем временем... Ну, к делу!
Одеться решила в спортивный костюм и мягкие, тихие кроссовки. Если женщина бежит в таком наряде, это вовсе не значит, что она бежит от преследователей – может, просто убегает от инфаркта или заботится о своей талии! Спортивных костюмов у нее два: черный шерстяной и непромокаемый кричаще-желтого цвета с яркой васильковой отделкой. Без колебаний выбрала шерстяной: во-первых, он темнее, во-вторых – теплее, в-третьих – не шуршит. Одевшись и обувшись, достала всю наличность и пересчитала: маловато, пожалуй, но сейчас не время идти в банк. Сунув деньги в карман, подошла к окну и тихонько его отворила. Высоковато все-таки... Но не плести же веревку из простыней! Сбоку от окна шла пожарная лестница, но удастся ли до нее дотянуться? Как бы не промахнуться в темноте! Встав на подоконник, замерла в нерешительности: а вдруг она сейчас прыгнет прямо в объятия «таракана» и иже с ним? Ну да ладно, будь что будет, другого выхода всё равно нет.
Все-таки дотянувшись до пожарной лестницы, стала осторожно спускаться. Через три перекладины нога ушла в пропасть – лестница закончилась, и Клеменция повисла на руках. Земля была еще далековато, но лучше все-таки прыгать отсюда, чем с подоконника. Разжав руки, приземлилась, мягко спружинив, и, затаившись, прислушалась. Как будто всё спокойно. Кошкой выскользнув на улицу, побежала по тротуару, стараясь держаться подальше от ярких огней. Под упорным мелким дождиком намокли волосы, стал промокать костюм. В такую погоду полезнее был бы желтый, непромокаемый, но слишком уж он яркий. А дождик всё сеял. Дыхание постепенно стало сбиваться, и она остановилась. Нет, так не годится. Вымокшая, задыхающаяся, испуганная – да ее остановит первый же полицейский, и будет прав. Все-таки надо взять машину.
Таксист оказался пожилым и толстым. Он слушал радио и совершенно не обратил внимания на странный вид пассажирки. Доехав до Финляндского вокзала, та бросилась к кассам. Пробежав глазами расписание, нашла то, что искала: через семь минут отходил какой-то пригородный поезд, и она взяла билет до последней станции, не потрудившись даже узнать, как она называется. Не всё ли равно? Главное – подальше от города.
Сотрясаемая мелкой дрожью, беглянка в ожидании поезда стояла на перроне, боясь войти в здание вокзала. Там тепло и сухо, но там яркий свет и полиция; здесь сыро и холодно, зато спокойно.
Подошел поезд. Стали подтягиваться пассажиры – с чемоданами, сумками, даже с мешками, не слишком опрятно одетые, с грубыми лицами и голосами. Да, давненько она не бывала в такой компании! Прыгнув в вагон и забившись в уголок длинной скамейки, молила Бога, чтобы посадка поскорее закончилась. Наконец поезд тронулся. Клеменция облегченно вздохнула: никто за ней не гнался. Постепенно успокоившись, она даже задремала под мерный перестук колес. Но вот кто-то тронул ее за плечо. Испуганно распахнув глаза, она увидела перед собой пожилую женщину в пестром платке.
Та тормошила ее и приговаривала:
- Вставай, соня, приехали!
- Что, уже конечная станция?
- Да уж конечная, конечная. Выходи, дочка. Давай, давай...
Понукаемая женщиной, Клеменция вышла из вагона и пошла в город. Это был маленький тихий городишко, скорее даже поселок: одноэтажные домики, ворчание и переругивание собак за заборами. Надо где-то переночевать. У нее еще осталось немного денег, но разве можно появиться в гостинице без багажа, в таком жалком виде? Да и гостиниц здесь не наблюдалось. Попроситься в чей-нибудь дом? Но кто ее пустит? Начнутся расспросы, а что она может объяснить...
В горьких размышлениях дошла до конца улицы. Сразу же за крайним домом начинался лес. Что ж, лес так лес. Конечно, в лесу не так комфортно, как в гостинице, но и не так опасно. Вряд ли здесь есть дикие звери. Но если даже и есть – не беда. От волка или кабана можно укрыться на дереве, но никакое дерево, даже самое высокое, не спасет от полиции. А в лесу полиции точно нет.
Она шла, всё больше углубляясь в чащу. Было совсем темно, луна не могла пробиться сквозь плотные тучи, сорившие по-осеннему нескончаемым дождем. Мелкая дрожь сменялась крупной, она буквально сотрясала беглянку и, очевидно, была не нервного характера: Клеменцию знобило, очень хотелось пить, горло саднило и першило. Заболела, что ли? Этого еще не хватало! Как раз вовремя... Надо же было додуматься прямо из теплой ванны прыгать под дождь!
В чернильной темноте не было видно никаких тропинок, и она шла наобум, спотыкаясь о коряги, путаясь в цепких кустарниках, увязая в болотистой почве. Неожиданно стало как-то просторнее, и беглянка различила силуэт дома. Домик был маленький, совсем темный. Там уже все легли спать. Бог сжалился над ней и послал тихое пристанище!.. Она разбудит хозяев, объяснит, что заблудилась в лесу, и попросит ночлега. А завтра будет думать, что делать дальше...
Найдя дверь, тихонько постучала. Никакого ответа. Постучала громче. Снова тишина. Дернула за ручку – и дверь открылась, словно в сказке. Изнутри повеяло затхлым, нежилым запахом. Да этот дом давно брошен! Эта неудача оказалась последней каплей. Сраженная, она села на порог и заплакала. Проплакав несколько долгих минут, поняла, что дальше идти не может – ноги не слушаются, голова гудит, очень холодно. Да и куда идти? Надо ждать утра, при свете дня всё не так страшно.
Оставив дверь приоткрытой, чтобы выветрился неприятный запах, она вошла внутрь, осторожно ступая и шаря руками в кромешной тьме. Под ногами что-то мягко зашуршало. Присев, потрогала это «что-то». Сено, кажется. Не первой свежести, но всё же лучше, чем голый пол. Осторожно легла на него; вытащив носовой платок, постелила под голову – и провалилась в тяжелый сон.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
