Ключ Гиброима
Пролог
— Они сами напрашиваются, чтоб их убили, — сообщил разведчик, возникая перед царевичем. — Шестеро сидят у костра, дозора нет, пленников не сторожат.
«Шестеро», — Митр скрёб щетину на подбородке. Воины обступили его. Ночь и плащи скрадывали их фигуры. Молчали и ждали, что скажет, а он не спешил говорить. Оценивал. Думал.
С ним пять гвардейцев — шахские сафуады — с детства учившиеся владеть луком и саблей. На шесть разбойников с избытком хватит двоих.
«Неужели всё будет так просто?»
Восемь дней назад эта банда уничтожила кишлак по дороге на Шандаару. Восемь дней они шли за ней по жуткому следу из трупов. Дети и старики — страшные, высохшие, с кровавыми дорожками вместо глаз. Половину этого срока Митра не покидало чувство, что за ним кто-то следит. Он делал петли, возвращался на собственный след, устраивал засады, но не находил никого. К исходу восьмого дня он почти убедил себя, что это просто морок.
Он посмотрел на разведчика. Звёзды над головой бледнели. Приближался рассвет.
— Уверен, что всё хорошо рассмотрел?
Пустынники вместе с конями могли сутки прятаться в ямах, накрытые плащами и присыпанные песком, чтобы неожиданно выскочить перед противником.
Уголок рта воина едва заметно дёрнулся. Он сам был из пустынных племён и вопрос царевича задевал его гордость.
— Я уверен.
Жеребец Митра переступил с ноги на ногу, устав от долгого стояния. Царевич упреждающе зажал ему ноздри, чтобы тот не всхрапнул. Сейчас их скрывала высокая дюна, но в тихую ночь звук разносится далеко. Обидно, если из-за небрежности кто-то из банды сбежит.
— Керим, — он назвал сафуада по имени. — Когда ты осматривал лагерь, замечал что-либо необычное?
Разведчик подумал и качнул головой. Не очень уверенно.
— Пленники…
— Что с ними?
— Холодно, а они сидят порознь. Без движения, как неживые. Живой не может так долго не шевелиться. И я не видел на них ни цепей, ни колодок.
Воины оживились.
— Им просто запретили двигаться.
— Может, их опоили дурманом?
— Или околдовали…
При упоминании колдовства губы Митра сжались в прямую линию. Он вскинул сжатый кулак, призывая к вниманию.
— Алуит за нас, воины! — голос звучал тихо, но твёрдо. — Враг нас не ждёт. Покажем же, какой приговор написал им Всевышний на остриях наших мечей!
План атаки был составлен заранее. Отряд разбился на пары. Легко, не касаясь стремян, воины заскакивали в сёдла и исчезали за изгибами дюн. Митр дождался, пока возле него не остался только Керим и только тогда сел на своего гнедого.
В памяти встал разорённый кишлак: пустые халупы, кости животных, обезображенные трупы. Изумляло пренебрежение к трофеям — домашняя утварь из железа и меди, сокровище для любого кочевника, просто валялась в пыли. То же касалось нетронутых мешков с ячменем и мукой, обнаруженным в амбарах. Во всём этом чувствовался некий замысел, где одна деталь тесно сплеталась с другой. Возможно, дело и впрямь не обошлось без старых богов.
Керим ещё сидел на песке, на коленях. Справа от него — лук, в руках — огниво, перед ним — стрела с обмотанным сухим тростником наконечником. Царевич крест-накрест вытащил из ножен кривую саблю и воронёный орочий ятаган. Рубить он собирался сразу с двух рук, а конём управлять коленями. Кивнул разведчику. Тот несколькими ударами кресала выбил искру, зажёг стрелу, быстро натянул лук и пустил её в небо.
Условный сигнал.
Конь вынес Митра на гребень дюны. Снизу пахнуло дымом саксаула и ещё чем-то неуловимо знакомым приторно-сладковатым. Внизу горел костёр, вокруг — шесть фигур, пленники в стороне — чёрные, неподвижные. Всё так, как говорил Керим.
Опережая царевича, со всех сторон с диким кличем ринулись воины. Первый вскочивший бандит поймал грудью стрелу — всплеснул руками, свалился в костёр, взметнув тучу искр. Что случилось со вторым, Митр не видел. Конь вынес его в центр свалки. Он наклонился, хлестнул с седла на обе стороны. Короткий вскрик, как визг раненного шакала, брызги крови и тело без головы валится под копыта. Какой-то бандит успевает выхватить саблю… Мимо проносится сафуад и чёрный тюрбан распахивается надвое.
Всадники мечутся, взрывая песок, но рубить некого.
Бой занял меньше минуты, как Митр и ожидал. Сафуады спешивались, переворачивали убитых. Пленники сидели на песке, низко опустив головы и никак не реагировали на происходящее. Воздух пропитывала вонь крови и горелого мяса. Костер курился чахлым дымком.
Митр объехал становище кругом, шаря взглядом по телам разбойников. Пятеро. Керим говорил о шести.
«Где шестой?! Да насадит Алал его на рога…»
Отчего-то его наполняла уверенность, что шестой очень важен. Важнее остальных вместе взятых. Возможно, все восемь дней погони были только рази него. Неужели всё зря?
Конь под ним волновался, храпел, грыз удила. Митр уже поднимал руку, собираясь подозвать одного из гвардейцев и велеть осмотреть пленников, как у костра ожила тень. Появилась, словно из ничего. Поднялась — неторопливо, бесшумно. Митр заметил движение уголком глаза. Повернул голову, увидел чёрный силуэт, тускло подсвеченный рдеющими углями и замер. Всего на миг. А потом ткнул в его сторону саблей.
— Ты! — он развернул коня мордой к костру. — Стой на месте, если не хочешь отправиться к Алалу прямо сейчас!
Разбойник выдохнул, выпуская воздух с длинным шипением. Простёр над костром руку. В небо плюнуло потоками искр, пламя со страшным гулом взметнулось. Осветило Шестого. Высокий, прямой. Одежда — будто соткана из зыбкого сумрака, из полуденной тени. Чётко видно только лицо — бледное, с жидкой бородой и густыми бровями, резко очерченное багровыми отсветами.
Кони шарахнулись и заржали. Разбойник заговорил:
— Я знаю тебя, Молодой Лев, сын брата самого шаха,— голос его оказался мягким, чуть хрипловатым.— Тебя называют опора Престола и ещё Карающим мечом. Польщён, что я, столь ничтожнейший из рабов повелителя, привлёк твоё внимание.
Он поклонился, не сводя взгляда с царевича. Митр прищурился. Разбойник не боялся. Совсем.
— Кто ты такой? Для «коршуна пустыни» ты слишком велеречив.
— Э, я всего лишь исполнитель воли повелителя, один из многих. Хожу по великой пустыне. Что спрашивать!
— Какого ещё повелителя?
— Могучего. Блистательного. Неподвластного Смерти. Придёт день и взойдёт он как Луна и Солнце, во славе Своей.
— Прибереги свои байки для дураков, что в них верят, базарный факир! Ты будешь сидеть на цепи у ворот. Пусть люди узнают кто в действительности сеет страхи в пустыне! Свяжи его, Керим.
И тронул коня вперёд, обращаясь к пленникам:
— Ойе, вы там! Поднимитесь с колен, вы свободны!
Пленники не шелохнулись. В воздухе разлился тихий дробный смех Шестого.
— Они уже принадлежат Повелителю, как будете принадлежать вы прямо сейчас.
Керим вскинул лук и пустил без приказа стрелу в грудь негодяя. Крупная капля пота сбежала по спине Митра между лопаток, когда стрела замерла в воздухе, не долетев до цели пару локтей. Замерла и стала развеиваться чёрным туманом.
Колдун — в этом не оставалось сомнений — развёл руки и резко бросил:
— Убить.
Пленники поднялись все, как один, без единого звука. Распрямились, подняли головы. В свете огня лица их стали видны: бледные, неживые, с зияющими чернотой провалами вместо глаз, от которых по щекам тянулись кровавые высохшие дорожки. Они не могли… не должны были стоять, но стояли — и смотрели на него пустотой. Как страшная сказка, которая вдруг обрела плоть и обрушила прежний мир. Бывшие пленники разом пошли вперёд. Быстро, безмолвно, неумолимо.
Митр всадил коню шпоры в бок, замахнулся клинками, но толпа уже закрыла собой колдуна. Бледные руки тянулись со всех сторон, пытались вырвать поводья, тянули за плащ, хватались за стремена. Он поднял жеребца свечкой. Копыта проламывали черепа, опрокидывали тела, но место упавших быстро заменяли другие. Рядом заржала лошадь — толпа опрокинула сафуада вместе с конём, наползла, погребла под телами.
Митра схватили за пояс, стащили с седла. Он вывернулся, упал на одно колено, хлестнул саблей и ятаганом на две стороны. Поднялся, бешено расчищая клинками пространство вокруг себя. Густая тёмная кровь облепила доспехи и руки. Он слышал, как отчаянно бьются его воины, но видел вокруг только бледные безглазые лица. Мертвецы дрались, не издавая ни звука. Ни отрубленные конечности, ни вспоротые животы не могли их остановить. Сбитые с ног ползли к нему, хватали за сапоги, а в голове чужой скользкий голос нашёптывал одни и те же слова: «Прими свою участь. Опусти оружие и смерть придёт быстро…»
— А-алу-ул-ла-а! — клич вырвался из груди, заглушая предательский голос, свист сабель и выкрики сафуадов.
Он подсёк ноги двоим, обезглавил третьего, повалил его на других. Стена перед ним раздалась — он увидел колдуна у костра. Его заслонила женщина в грязном дашики. Сабля вонзилась между пустых глазниц и застряла. Мёртвый юноша схватил его за запястье. Сзади навалились на плечи. Холодные пальцы стиснули горло. В этот момент женщина в дашики упала.
Вскинув свободную руку, Митр швырнул ятаган в окутанную дымом фигуру…
Глава 1
Первым Творец сотворил свой горний чертог и нарёк его Хайлаэнэ. Вторым Он создал мир первичных стихий и назвал его Хелвет. Третьим Им создано было обиталище духов, что люди назвали Мёркхейм. Последним, четвёртым, Он создал мир плоти, что позже назовут Амалирр.
Гриммуар «A Laidene Noyte Parjia»
Ни один верблюд не угонится за конём, но ни один конь не уйдёт от верблюда.
Восточная поговорка
Дворец был волшебным. Он находился в пустыне, вдали от городов и людского жилья. Опоясанный зелёным оазисом, он вырастал из песка, вознося к небу стройные башенки, увенчанные луковичными куполами с острыми шпилями. Словно горящие свечи, с белыми фестонами воска. Барбакан входа стесняли две квадратные башни, с которых каскадом струилась вода, наполняя широкий канал перед дворцом. Вода в канале ослепительно голубая, искрящая, как сапфир.
Дара рассматривала его, перегнувшись через золочёный борт, а потом перехватила вожжи и направила неясытей на него. Одна за другой птицы заваливались на крыло. Кружили, быстро снижались, едва цепляя за шпили длинными пёстрыми, как у павлинов, хвостами. Терраса была широкой, но для посадки птицы избрали дорожку перед дворцом. Вытянув крепкие когтистые ноги, неясыти опустились на землю, пробежали несколько шагов, гася разгон и остановились. Несколько раз подпрыгнув, остановилась и колесница.
Волшебница бросила вожжи и без сожаления ступила на твёрдую землю. Она радовалась, что на ней сейчас широкие шаровары и никому не видна дрожь в коленках. Выполнив работу, птицы курлыкали, вздыбливали хохолки и прятали клювы под крылья. Спят при каждом удобном случае — вот же ленивые создания!
Проведя рукой по изогнутой шее ближайшей неясыти, Дара направилась к мостику через канал, за которым поднимались ступени дворца. Мучения дороги были наконец позади. Раздражение мешалось в душе с возбуждением. Хозяин дворца и оазиса знал о её нелюбви к полётам, так почему он нарушил её уединение и призвал из Белой Башни сюда?
Когда она ступила на мостик, до неё долетел звук, который услышать в оазисе Миражей не ожидала. Дара озадачено замерла, прислушалась, обернулась. Никакого сомнения, что это смех. Молодая девушка судя по голосу. Неужто Коэнна изменил своим обещаниям и снова впустил в оазис людей?
Послышался нарастающий треск и вскоре из кустов выскочила девушка в белой рубахе. Увидела волшебницу, ойкнула и убежала.
Судя по цвету кожи из бала, или бединов. Совершенно обычная. Дара едва удостоила её взглядом. Куда больший интерес вызвал её спутник. Краткий миг он стоял перед ней, а потом исчез, растворился среди деревьев, следом за девушкой.
Она точно видела, что он не является человеком, о чём свидетельствовала кожа, белая, словно не бывавшая ни разу под солнцем. Она успела разглядеть высокие скулы и зелёные глаза. А если бы не чёрный волос, была уверенна, увидит, что и уши у него заметно острее людских. Без сомнения, это был алялат. Сами себя они именовали «первым народом» и «детьми света». Последнее на их языке звучало как «эльдар». Жители Орокрайна их называли алвами, а на Западе за горами — эльфами.
Алялаты жили за морем — это Дара знала точно — любили леса и не любили пустыни, поэтому в Атраване практически не встречались.
Немного заинтригованная она перешла мостик. На площадке, перед вратами дворца, её поджидало двое. Мужчины. Один не столько высок, сколько худ. Второй, напротив, был столь же высок, как и толст. У худого — бледная кожа, острое лицо, длинный нос, тонкие усики и борода клином. У толстого — голова, как арбуз, чёрная кожа, на которой выделялись седые торчащие в стороны усы, длинные и толстые, как морковки.
— Мира тебе, Дара дуур Ахейли, владычица Белой Башни,— первым поклонился худой. В его миндалевых глазах, цвета зелёной листвы, читалась усталость.
Чародейка поклонилась в ответ.
— Мир, благоденствие и простор, мудрый Коэнна.
После чего поклонилась и толстяку.
— Мира и тебе, могучий Мардук.
Мужчины переглянулись.
— Твои слова, словно мёд, ханум, — вздохнул Мардук. Голос у него был густой басовитый.— Но нам его не испить.
Дара медленно стянула перчатки и спрятала их за вышитый пояс кафтана. Она не стала спрашивать с порога в чём дело. Правила атраванского этикета, требовали сначала накормить и напоить гостя, поговорить о малозначимых делах и только потом переходить к серьёзным вопросам. Коэнна чтил этикет. Широким жестом он пригласил её во дворец.
***
За террасой, которую она видела с неба, находился зал, где был накрыт достархан. Фрукты, лепешки, шербет, немного сладостей. После перелёта есть совсем не хотелось, но из вежливости Дарьяна взяла кисточку винограда. Ела, делясь последними вестями из большого мира:
— …В Изумрудном море опять видели паруса с чёрным крестом, пастухи угоняют стада подальше от побережья, ждут нового набега неверных.
— Некоторые вещи совсем не меняются. А что ещё слышно в столице? О чём говорят при дворе Блистательного Саффир-Шаха?
Сквозь закрытые двери с террасы, слышались приглушённые голоса. Девушка, наверняка та самая, в белой рубахе, строго отчитывала кого-то за неправильное произношение. Мардук сопел, неодобрительно посматривая на дверь.
— Шах проводит время в серале, говорят, у него появилась новая фаворитка. Морейка. Посольство алялатов убыло восвояси. Говорят, одному из них пытались отрубить на площади голову по приговору шаха,— Дара, глянула на хозяина лисьим взглядом.— Но его прямо с казни унёс джинн…
По лицу Коэнны пробежала лёгкая тень.
— Это как-то связано с моим вызовом? — не выдержала чародейка.
Она требовательно посмотрела на одного, на другого.
— Пусть Зумини[1] расскажет,— предложил Мардук, шевельнув седыми морковками. — Он знает больше меня.
Дара знала, что Коэнна и Мардук дружат дольше, чем длится иначе человеческая жизнь. И потому не удивилась, такому шутливому прозвищу, лишь отметила его точность. Остротой лица Коэнна и впрямь очень напоминал мангуста.
Зумини молчал, задумчиво теребя бородку, словно подыскивал слова.
— Пожалуй,— заговорил он, растягивая слова,— начну я издалека, чтобы не упустить ничего важного.
Помолчал немного. Продолжил.
— Семь лун назад, в одном кишлаке, что к Северу от города Шандаары, на границе пустыни…
***
Сорах лежал на спине, в тени финиковых пальм, подложив под голову жилистую руку. Его смуглое худое, будто вырезанное из дерева, лицо беспокойно хмурилось. Резкие морщины пролегли меж бровей. Он видел дурной сон, где чёрный вихрь из пустыни, окутал кишлак и улетел, унося с собой животных и людей.
Он резко распахнул глаза. Густая пальмовая крона над головой. Тонкие лучики, золотили листья, пробиваясь сквозь крону. Дая спала на его плече, разметав множество чёрных кудрявых косичек. Лицо дышало свежестью росы, юношеской чистотой и безмятежностью. На полных губах блуждала счастливая улыбка. Она обвивала его торс крепким бедром с чёрной лоснящейся кожей. Остатки дремоты слетели с него, когда он вспомнил, что они сделали. Он не сильно похлопал любимую по спине.
Девушка встрепенулась, распахнула тёмные, как ночное небо, миндалевидные глаза, с испугом взглянула на алеющий горизонт.
— Алуит! Мы совсем забыли о времени! — она вскочила, бросилась к кучке одежды, придавленной наборным поясом.— Маандиб приказал вернуться за час до вечерней молитвы. Он будет недоволен!
«Скорее он будет в ярости,— с весёлой беспечностью подумал мужчина.— Особенно когда поймёт, что произошло между мной и его сестрой!»
Он поедал взглядом её худощавую гибкую фигурку. Под гладкой кожей перекатывались крепкие мускулы. Стройная, гибкая, лёгкая, как антилопа. Он рядом с ней похож на быка — такой же большой, сильный, густо поросший седыми волосами. Он встал и тоже принялся одеваться.
Стадо верблюдов разбрелось по округе. Пока они собрали его, на оазис упали лёгкие сумерки, а им ещё предстояла дорога домой!
Дая ехала на тёмно-бурой верблюдице и обыгрывала сама с собой предстоящий разговор с братом.
— Во всём виновата Шахиня! Она провалилась ногой в сусличью нору, поэтому мы задержались.
— Маандиб — не глупец,— возразил Сорах.— Он раскроет обман, просто осмотрев верблюдицу.
— Тогда придумай сам,— обиженно надула губки девица.— Иначе он схватится за нож. Я не хочу, чтобы мой брат и мой будущий муж поубивали друг друга!
«Я тоже».
Балы верили, что до двадцати пяти лет в каждом человеке сидят демоны и выходят наружу, только хорошо набесившись. Дае семнадцать и Маандиб сквозь пальцы смотрел на все её выходки, но такого не стерпит. Нет, только не с ним. Сорах не принадлежал к балам. Он был хаммадийем, жителем северных пустынь Атравана. Отличался от балов лицом, цветом кожи и даже верой. Он был мазаритом, а балы являлись салхитами. И хоть вместе они верили в Алуита и почитали Двенадцать Пророков, но каждый делал это чуть-чуть по-другому. И это «чуть-чуть» стало причиной двух войн.
Вскоре, впереди показалась цепь дюн, словно края чаши, окаймлявшие небольшую равнину с оазисом и кишлаком.
— А может, мы зря пугаемся гневом Маандиба? — Дая размышляла сама с собой.— Ты ведь не раб. Скоро ты отработаешь брату долг за спасение и сможешь попросить меня в жёны. Я скажу, что люблю тебя и он не станет назначать большой калым.
Сорах промолчал и на это. Маандиб не казался ему способным отказываться от выкупа за невесту. Очень уж сноровисто он прибрал к рукам его верблюда и вещи.
Не получив ответа, девушка надулась, и ехала молча некоторое время. Совсем недолгое.
— А кто из нас лучший наездник? — неожиданно спросила она.— Обгонишь меня до вершины дюны?!
Её верблюд заревел, рванул с места, вытянув длинную шею.
— Женщина! — вскричал он в след.— Ты можешь быть хоть иногда серьёзной?!
Конечно, он не собирался участвовать в этом глупом состязании... только не сейчас…
Если она победит, то возомнит, что лучше будущего мужа во всём.
Сорах вдруг понял, что подгоняет верблюда, стремясь угнаться за лихой наездницей. Дая достигла вершины первой, резко осадила горбатого скакуна. Но вместо победного клича с её губ сорвался возглас изумления и испуга.
— Алуит! Сорах, кто эти люди?! Почему они окружают кишлак?!
Он ожидал увидеть разбойников или людоедов ийланов, но реальность превзошла любую фантазию. Незнакомцев было не больше десятка. Они держались свободным кольцом, не доходя сотни шагов до окраин. Их черные фигуры казались размытыми, будто сотканными из теней. Ветер стих, но лоскутья одежд трепетали. Сорах не заметил у незнакомцев оружия, но в тот момент они показались ему страшнее сотни налётчиков. При одном взгляде на них чувствовался страх, как будто что-то холодное скользкое и липкое ползёт по хребту, вызывая дрожь и мурашки.
В кишлаке готовились к бою. На крышах засели с луками женщины и подростки. У колодца собралось полтора десятка всадников с копьями. Сораху отрешённо подумалось, что в числе воинов должен быть Маандиб.
— Почему они не стреляют? Почему сами не нападут, не сомнут их?
Незнакомцы синхронно подняли руки. Запели. Голоса их сливались в единый гул, мрачный торжественный тяжёлый. Послышался протяжный нарастающий вой и свист. Сорах взглянул наверх. Глаза его округлились. Он ахнул, дрожащей рукой указал на небосвод.
Над их головами разворачивалось пугающее и завораживающее действие. Небо взволновалось, будто уходящая из пробитого кувшина вода. Солнце помертвело, стали видны звёзды, сорванные со своих мест, сошедшееся в дичайшем круговороте. Вой перешёл в рев, когда в центре потоков с душераздирающим треском возникло чёрное глянцевое пятно. В нём как в бездонной глотке исчезал свет звёзд. Ужасающе быстро оно разрослось до таких гигантских размеров, что накрыло бы весь кишлак бала вместе с оазисом и огородами.
Сорах задрожал всем телом, не глядя, нашаривая и сжимая руку Дае, чувствуя, как та в ответ с неженской силой стискивает его пальцы. Внезапно темноту озарили множество голубых огней. Казалось, они летят от каждого дома, от всего живого, находящегося в тот момент в кишлаке. С гулом стоном и плачем они воспаряли в небо и безжалостно проглатывались дырой. Люди среди домов, всадники и верблюды — все, разом, в один момент, рухнули как подкошенные.
— Колдовство! Кхадд-ин-Алу…
— Не-ет!!!
Испуганный криком верблюд заревел, шарахнулся назад, оступился и присел на задние ноги, заваливаясь. Дая успела спрыгнуть с него на песок.
— Маандиб!
Сорах свесился с седла, сгрёб в объятия прежде, чем она ринулась прямиком к кишлаку.
— Послушай меня, Дая,— пытался увещевать он, втаскивая сопротивляющуюся возлюбленную в седло впереди себя.— Мы никому не поможем. От колдовства не спрятаться. От него не защитят ни кольчуга, ни стены дома! Надо спасаться самим!
Она не слушала, вырывалась как дикая кошка. Из глаз катились крупные, как жемчужины, слёзы. Ему пришлось стойко терпеть удары и укусы, пока он разворачивал верблюда и осторожно спускался по пологому склону дюны.
Небесный круговорот закончился, но ветер не стихал, светлее не становилось. По всем признакам с Юга надвигалась буря. Обычная, не колдовская.
— Они убьют нас так же легко, как Маандиба, как остальных! Будет, твоему брату радостно от того, что ты тоже погибнешь?! О… А-а… змеиный яд!
Последнее восклицание было обращено к стаду. Брошенное без присмотра, двигаясь по привычке, оно обошло дюну и устремилось к кишлаку.
Сорах хлестнул верблюда, заставляя перейти в тяжкий галоп. Дая уже не отбивалась, только громко рыдала, прижавшись к его грубой одежде, а он придерживал её за плечи. Ветер свистел в ушах. Бросив быстрый взгляд через плечо, он успел заметить группу всадников на покинутой дюне. Без сомнения, они увидели стадо и теперь разыскивали пастухов.
— Шакалы! Стервятники! — прошипел Сорах.— Да проклянёт Алуит вас и ваше потомство!
Отчаянно подгоняя верблюда, он стал заворачивать на Юг. Навстречу буре.
***
— Интересно,— сказала Дара, выслушав рассказ.— И очень странно. Мне ни разу не доводилось слышать о таком колдовстве.
— Должен признаться,— сказал Коэнна,— мне, до недавнего времени, тоже.
Волшебница слегка приподняла бровь. Учителями Коэнны были алялатские чародеи, а алялаты — это всем было известно — самые лучшие и самые знающие чародеи мира. Отщипнув и отправив в рот одну виноградину, она повторила:
— Интересно и странно. И в нём не жили и рождались великие волшебники и герои…
— Это самый обыкновенный, ничем не примечательный кишлак, каких тысячи по всему Атравану,— подтвердил Коэнна.
— А вы поняли, что это было?
— Кхад ин Алал! — Мардук взвился с подушек и заговорил, гневно шевеля усами и яростно жестикулируя.— Это было небывало колдовство, прорвавшее завесу миров, нарушившее то, что нарушению вообще не должно поддаваться! Это как надо переплести чары, чтоб соблюсти все, Алал их побери, пропорции. Продумать, как обойти закон мироздания…
— Именно! — оборвала Дара.— Могучий Мардук озвучил всё, что я хотел сказать. Есть много простых и надёжных способов умертвить большое количество людей без помощи магии. А если уж преодолевать такие сложности и вкладывать силы, то не ради уничтожения одного несчастного безвестного кишлака.
— О-о…— Мардук осёкся и с размаху уселся на место. Он явно об этом не думал.
— Кто-то из жителей уцелел?
— Благодаря отваге обыкновенного пастуха, спасшего себя и свою подругу,— ответил Коэнна.— Хотя щепотка везения здесь тоже имеется…
***
Они встретили утро едва живые, измученные, серые от пыли, почти задохнувшиеся. Изорванная бурей одежда обратилась в лохмотья. Приютом их стала одинокая скала, где, забившись в щель, они кое-как укрылись изодранными плащами и забылись тяжёлым сном.
Проснулись от нестерпимого жара, когда вошедшее в зенит солнце изгнало всякую тень. Преодолевая усталость, жмурясь от слепящего света, они поднялись. Песок скрипел на зубах, животы крутило от голода. Но хуже всего была жажда.
Сорах помнил о фляге, притороченной к седлу верблюда. В ней, это он знал точно, ещё оставалось порядком воды.
Теперь у них не было ни того ни другого. Всё отобрала буря. Почему она не забрала их самих? Это было бы быстро и милосердно.
Он заставил себя подняться. Помог встать Дае. Девушка была необычно тиха, послушна, молчалива и замкнута. Сорах догадывался о причинах. Он бы удивился, будь всё иначе. В одночасье она потеряла всё, чем дорожила, что имела, что знала. Долгое время брат и соседи по кишлаку заменяли ей мир.
Он не вмешивался, не лез с утешениями, полагая, что Дая должна пережить это самостоятельно. Свыкнуться, проститься и отпустить. Она — бала, а балов Алуит сотворил стойкими. Жизнь в пустыне приучает к потерям и приспосабливаться к переменам.
Замотав головы тряпками, они двинулись на закат, в упрямой надежде повстречать караван. Где-то там должна тянуться дорога, связывающая города Шандаару и Альмадин. Он знал это благодаря прошлым свои путешествиям. Он пристально вглядывался в горизонт, но видел всё ту же пустую равнину, затянутую красно-жёлтым песком.
К вечеру они едва брели, спотыкались и падали. Вставали. Шли на голом упрямстве, пытаясь держать направление на Запад, пока Дая не упала и больше не поднялась. Сорах сел на песок рядом с ней. Усталый, сам не заметил, как провалился в сон.
В пустыне рассвет наступал быстро. Жара нарастала по мере восхода солнца и вскоре стала невыносимой. Но сил хватило лишь доползти до куста саксаула и укрыться в его чахлой тени.
По мере продвижения по небу солнца, тень скукоживалась, усыхала и вскоре исчезла совсем. Рядом с рукой Даи зашевелился песок и на серую от пыли ладонь вылез жёлтый скорпион. Увидев людей, он замер, воинственно растопырив клешни. Они лежали не шевелясь, в полузабытье, не замечая наглых жирных мух, ползающих по глазам. Скорпион быстро успокоился и пополз прочь по своим скорпионьим делам — он не интересовался добычей в сотни раз больше его самого.
В краткие моменты, когда люди приходили в себя, они видели чудесные картины: заснеженные шапки гор и искрящуюся на солнце гладь озера. Миражи быстро сменяли один другой так быстро, словно Всевышний специально показывал им заповедные уголки Рая, в который они вот-вот вступят.
Сорах видел себя, идущем по облаку к золотым вратам, вспоминал, что не отвёл Даю в бетель, провозгласить их союз и пугался. Вдруг из-за этого Алуит их разделит? «Тогда,— подумал он,— пусть меня сразу отправят в Бездну…»
Неожиданно прохладный освежающий ветер коснулся лица, приводя Сораха в чувство. Подняв тяжёлые веки, он увидел настоящее чудо.
Высокие деревья качались там, где только что до горизонта тянулась пустыня. Их раскидистые кроны манили прохладой и тенью. За чудесным зелёным садом он увидел стены дворца. Сложенные из белого камня, они светились под солнцем ослепительной белизной. В небо врезались острые шпили башен, луковичные купола.
Видение было на столько реально, что Сорах готов был поклясться, что чувствует свежесть близкой воды. Он посмотрел на Даю — видит ли она то же, что видит он? Но девушка лежала, безвольно запрокинув голову и разметав руки. Тогда, собирая последние силы, он встал поднял и её на руки. Стройная, лёгкая, в этот момент она казалась ему тяжелее гранитного валуна. Сил хватило на пару десятков шагов. Он споткнулся, упал прямо в оросительный канал. Едва не захлебнулся, но вода оказала на них обоих чудодейственное влияние. Дая очнулась.
Стоя на четвереньках в воде, они жадно лакали её как животные, а утолив жажду, с радостным хохотом плескали ею в лицо. Когда истерика унялась сама собой, они выползли на песок. Сорах перевернулся на спину, пытаясь отдышаться. Дая сидела на берегу, разбирая спутавшиеся в единую массу косички.
— Мы умерли? — это были её первые слова за два дня.
— Нет, — Сорах потрогал обожжённое до волдырей лицо, часть из них лопнула и ощутимо щипала.
— А где мы?
Сорах сел. Осмотрелся. И увидел мощёную камнем дорожку. Она начиналась прямо от канала и вела в сторону дворца. Было решено пойти по ней.
Дая с разинутым ртом разглядывала диковинные растения. Большие яркие бабочки порхали между кустами, усаживались на цветы. Она никогда не видела цветов и радовалась каждому, подпрыгивая как ребёнок. Мимо по ветвям с визгом проносились стайки обезьян.
На одной из развилок внезапно послышался треск веток, кусты раздвинулись и на дорогу вышел огромный тигр. Сорах закрыл собой девушку, но тигр не нападал. С глухим утробным рычанием он улёгся на каменные плиты, спокойно взирая оранжевыми глазами за перепуганными людьми.
Они пятились, пока после очередного изгиба дорожки хищник не скрылся за поворотом. Тогда они пошли, так быстро, как только могли, часто и боязливо оглядываясь. Через полсотни шагов деревья резко расступились, и они увидели сам дворец. Ползучие цветы обвивали высокие колонны и арки. Барбакан входа стесняли две квадратные башни, с которых каскадом струилась вода, наполняя широкий пруд перед дворцом. Вода была ослепительно голубая, искрящая, как сапфир. У берега цвели кувшинки одним листом которых можно было укрыться как одеялом, в прозрачной воде лениво плавали красные и жёлтые рыбины. С их берега к ступеням дворца вёл небольшой каменный мост.
Сорах ступил на мост и ворота дворца вдруг сами распахнулись. Он в нерешительности замер. Ему внезапно захотелось убежать прочь, вернуться в пустыню, оставив за спиной заколдованный дворец и чудный оазис. Дая отстранила его, смело шагнула вперёд.
— Идём. Нас приглашают.
— Но это же дом чародея! Вдруг он…
— Для обиталища злого колдуна здесь слишком красиво!
— Двор шахского палача засажен розами,— крикнул он вслед.— И это не мешает ему рубить головы!
Но девушка уже поднялась по ступенькам, и он поспешил за нею. За дверями начинался просторный коридор, залитый мягким золотым светом. Едва они переступили порог, как створки захлопнулись с оглушающим грохотом. Дая ойкнула, Сорах выругался, пробормотав, что «он так и знал». В тот же миг коридор огласил злобный демонический хохот, от которого заплясало пламя горящих в канделябрах свечей.
— Жалкие черви! — прогремел низкий рокочущий бас, оглушительный как горный обвал.— Как смели вы явиться в запретный оазис?! Готовьтесь встретить свою участь!
В глубине коридора возникла тёмная клубящаяся масса, заполнившая пространство от пола до потолка. Оно устремилось к ним со скоростью вихря и захлестнула, подобно песчаной буре. Невидимая сила сдавила Сораха, прижала руки к туловищу, перехватила дыхание, легко оторвала от пола. За спиной сдавленно пискнула Дая. Мир померк и снова прояснился. В то же мгновение хватка невидимки пропала. Сорах упал на пушистый ковёр, увидел перед собой ногу в жёлтом остроносом башмаке. Рядом упала девушка. Громовой голос, от которого хотелось втянуть голову в плечи, пророкотал:
— Падите ниц, пред могущественным чародеем Коэнной ибн Шари аль Алялат!
— Асдашир! — новый голос контрастировал с громоподобным как журчание ручья с раскатом грозы.— Сколько раз я повторял, чтоб ты не пугал гостей? Сил моих нет терпеть твоё ослиное упрямство!
Звучал он сердито, чуть хрипловато, но в целом приятно.
— Вставайте. Гостям не пристало валяться в пыли.
Они осторожно приподнялись. Посмотрели. И увидели худого и не очень высокого старца в зелёном халате. Острые черты лица и длинный нос, придавали ему сходство с мангустом. Тонкие щётки усов и бородка клином это сходство усиливали. В руках он крутил тонкий золотой жезл в локоть длинной, с массивным навершием. Сорах невольно позавидовал силе старца.
— Сколько я с ним бьюсь — всё впустую! — посетовал Коэнна, слегка виновато.— Джинны на редкость упрямые существа…
Он обошёл их по кругу, разглядывая с ног до головы.
— О, вай-уляй, вы выглядите так, словно прошли всю Великую Пустыню из края в край. Должно быть и голодны ко всему. Я как раз собирался обедать. Согласитесь разделить со мной трапезу?
Сорах сглотнул в унисон с Даей. Ответили они тоже одновременно:
— С радостью!
***
Вид уставленного яствами стола, вызвал у Сораха голодный спазм. Чего тут только не было. Молочный рис — запеченный до золотистой корочки, мясной гуляш — щедро сдобренный гранатовой мякотью, сладости, фрукты, пироги и даже любимое лакомство Сораха — маринованный в уксусе чеснок! Из напитков присутствовали молочный дугх, шербет, розовоя вода и вино. Ароматы корицы и мяты дразнили нос, вызывая могучее искушение наброситься на еду как изголодавшиеся волки. Коэнна — большого ума муж — не стал тянуть с этикетом и подал пример, первым взяв с блюда горсть риса. Повторять приглашение трижды ему не пришлось.
Стыдясь своей торопливости, они наваливали на серебряные тарелки всё, до чего могли дотянуться. В одну кучу летели фаршированные оливки и орехи в меду, салаты из огурцов и наперчённая птица.
Волшебник почти не притрагивался к еде, но с большой охотой пил, раз за разом наполняя чашу то дугхом, то сильно разбавленным вином.
— Всем ли довольны мои гости? — заботливо осведомился он, когда Сорах так увлёкся его разглядыванием, что забыл прожевать кусок мяса во рту.
— У вас замечательный повар, устади, — честно ответил Сорах, облизывая испачканные в мясном соусе пальцы. — Такие кушанья не стыдно подавать на стол самому шаху!
— Это всё Асдашир. Он в одиночку следит за оазисом. Не знаю, как бы я со всем этим справлялся, случись вести хозяйство мне самому!
— Я не готовлю,— громыхнул из ниоткуда джинн.— Жри скорее, червяк, я должен вернуть серебряные блюда, прежде чем их хватятся, иначе повару отрубят руки за воровство — где я тогда буду добывать обед для повелителя?!
— Вы… — осознал Сорах, подавился куском, закашлялся.
— Ворую кушанья у шах-ан-шаха,— Коэнна согласно качнул пучком седых волос.— К сожалению, волшебство не позволяет сотворить шербет прямо из воздуха,— он поставил чашу с напитком на стол.— Асдашир берёт еду там, где её слишком много и переносит сюда — да простит Алуит этот грех! Уверяю тебя, путник, повара Саффир-Шаха даже не замечают пропажи. Моё признание не испортило ваш аппетит?
— Нет. Это справедливо! — вставила Дая.— Всевышний указывал пускать к своему столу не только богатых, но и нуждающихся.
— Так любит говорить мой друг — улле-Эфеби из Шагристана.
— Так говорил и наш улле… — Дая тихо вздохнула, глаза её предательски заблестели.
Повисла долгая неловкая пауза, которую нарушил волшебник.
— Думаю, настало время нам познакомиться. Асдашир уже постарался, представив меня.
— Я понял, кто вы и без Асдашира,— блеснул познаниями Сорах.— Вы — хозяин Оазиса Миражей. Живая легенда. Вы спасли Офир от чумы, усыпили грозного дракона…
— Да-да. Это все я…
— Говорят, люди постоянно обращались к вам, прося исполнить желания. Но просили больше всякую гадость, вот вы и ушли в пустыню. А чтобы вас не донимали и тут — заколдовали оазис. Теперь его найдет только тот, кому действительно нужна помощь и чьи помыслы чисты как снег вечного ледника…
— О, люди так говорят? — седые брови Коэнны удивлённо взлетели вверх.— Ну ладно…
— А, разве это не правда?
— Слухам свойственно преувеличивать. Особенно про чистоту сердца и ледника. Итак, меня вы знаете. А вы...
— Сорах ас’Хазир,— представился Сорах.
— Дая,— назвалась Дая.
— И всё?
— Отец называл меня Азасэрху.
— Свободолюбивая,— тут же перевёл с диалекта балов Коэнна.— Откуда вы, Сорах Рассказчик и Дая Любящая Свободу? Где ваш дом?
— Мы — беглецы. У нас больше нет дома…
Дополняя друг друга, они рассказали волшебнику обо всём, что с ними приключилось.
— В небесах словно разверзлась воронка, ненасытная как пасть Алала,— Сорах сглотнул, вспоминая увиденное над кишлаком.— Это было страшно…
Со стола по волшебству исчезли все блюда. Коэнна слушал, опустив глаза, с непроницаемым лицом, положив на колени золотой жезл. Казалось, он не очень верит рассказу.
— Это всё чистая правда,— спешно подтвердила Дая.— Клянёмся самим Алуитом!
— Я сожалею вашему горю. В песках издревле таиться немало опасностей. Банды, людоеды, бегущие от людского суда колдуны, реликты прошлых эпох, страшные легенды, вдруг обретающие реальность…
Девушка взглянула на волшебника очень странно.
— Устади,— тихо сказала она.— Легенды не врут, что вы всегда помогали людям?
— Не всегда.
— А как же дракон и чума?
Коэнна сухо кашлянул.
— Это… другое.
— Разве колдуны не опасны как дракон? Разве, как чума, не отбирают людские жизни?
— Дая…— Сорах незаметно схватил подругу за руку и сжал.
Волшебник нахмурился, посмотрел на неё.
— О вас ходит молва как о добром и справедливом чародее, а добрые и справедливые чародеи всегда помогали людям. Так помогите же нам!
Сорах замер. Глупая девочка! Понимает ли кому дерзит? Он не успел остановить, когда она вдруг вскочила с места. Карие глаза заблестели от обиды и гнева.
— Почему вы не хотите помочь?!
— Дая!
Он попытался вернуть её за стол, но она легко отпихнула его руку.
— Вы нам не верите? Почему?!
Волшебник смотрел на неё внимательно и спокойно.
— Я вам верю.
***
— Чудеса случаются по воле Алуита,— поддакнул рассказу Мардук.
Дара, отодвинула блюдо с остатками винограда и оно тут же исчезло.
— Я не верю в слепое чудо,— сказала она.— Спрошу прямо. Почему вы решили влезть в это дело?
Коэнна посмотрел ей в глаза.
— Знать о случившемся, но смолчать и ничего не сделать всё равно, что принять участие в преступлении,— говорил он уверенно и спокойно.— Помочь этим людям требуют моя совесть и чувство духовного долга перед землёй и народом взрастившем меня. Да, я не делю народ Атравана на салхитов и мазаритов, не отделяю бединов от мармаридов.
— Хорошо! — она подняла руку.— Тогда, если пастуху достало отваги, то девушке могло достать хитрости и ума, услышать непредназначенное для посторонних ушей. С кем могли вести дела старейшины кишлака?
— Думаете,— Коэнна глянул на неё из-под седых бровей,— они знали, что будет заранее? Но у несчастных даже не было запаса воды.
— Я о другом. Они могли не додуматься связать это с произошедшим. Может, незадолго к ним приходили странные чужаки? Говорили со старейшинами, искали чего-то, или, наоборот, прятались? Седобородые глупцы могли связаться не с теми, и Алуит покарал их!
Коэнна огладил бородку, словно над чем-то раздумывая. В его глазах заплясали изумрудные огоньки, подводя Дару к мысли, что мастер Миражей говорит меньше, чем знает. Возможно, не считает нужным, или держит её за простофилю. Она вполне владела собой чтобы не выдать обиды.
— Каждый день,— заговорил Коэнна после паузы,— в этой самой зале, я сажусь с ними обедать за один стол. Дая не привыкла молчать за едой. Зато я теперь знаю не только все клички верблюдов её соседей, но и все значимые события с момента её рождения. Да, к ним действительно приходил караван. Он встал лагерем у оазиса и простоял там семь дней. Охрана была необычно большая, но на верблюдах не было тюков, или другого груза. Только корзины с провизией. Утром, в день нападения, караван снялся и ушёл в сторону развалин Аль-Амаля.
— Откуда им знать, что в корзинах была только еда?
— Они этого не знают, но знаю я. У меня есть раб, алялат. Он был в охране того каравана. Его зовут Феранор…
***
Второй раз в жизни Фереанор переступал порог обиталища мага. Ему вспомнился дом, где размещалось посольство эльдаров и будуар Даемары. Он осмотрелся, невольно сравнивая её комнату с жилищем Коэнны. Здесь царили те же чистота и уют, но вот с убранством было скромнее. На полу не ковёр, а циновка. Стены голые, покрытые белой с синевой штукатуркой, подоконник пустой, без цветов. И пахло здесь по-другому… точнее, вообще не пахло никак. В то же время здесь было светлее. Свет вливался сквозь огромное арочное окно, смотрящее в сад. Вдоль стен стояли низенькие шкафы с выдвижными ящичками, но внимание эльдара привлекло зеркало. Широкое, в его рост, в узорчатой раме из потемневшего от времени серебра. Стекло внутри матово-чёрное, как отшлифованный обсидиан. Он увидел своё отражение тусклое и расплывчатое, как в мутной воде, но с довольно заметным шрамом над левой бровью.
Феранор уже встречал подобные зеркала. Он подошёл ближе, силясь разобрать имя мастера вверху рамы.
— Это зеркало Ниалеры.
Эльдар обернулся и поклонился, изрядно смущённый, что не заметил появленья Коэнны. Он стоял у глухой стены, будто только что из неё вышел. Мягкие туфли без задников, в углу комнаты ожили, засеменили к нему, робко ткнулись в ногу загнутыми носами.
— Его создал величайший волшебник из когда-либо живших в Амалирре,— проговорил Коэнна, переобуваясь.— Их было создано два. Одно находилось у него, второе у его возлюбленной жены. Зеркала позволяли им всегда видеть друг друга, даже когда их разделяли многие расстояния.
Он подошёл, встал рядом.
— Как видишь, одно из них теперь у меня.
Феранор не спросил, где второе. Он знал. И Коэнна знал, что он знал.
— Что ты делал в сокровищнице Аль-Амаля?
— Очевидно, искал сокровища!
— Помни: ты мой раб.— лицо Коэнны стало убийственно серьёзным.— И я могу сделать с тобой всё, что захочу. Лишить за дерзость языка в том числе.
Феранор сжал зубы и тихо вздохнул. Он надеялся, что чародей этого не заметит, но нет. Заметил.
— Тебе не нравится слово «раб»? Но ведь так и есть. Алуит — свидетель! Ты сам назвал эту цену, когда заключал договор. Ты же получил, что хотел?
— Да,— выдохнул Феранор. Лицо его заострилось, ноздри затрепетали.— Получил…
Он глубоко вздохнул, посмотрел в потолок. Вспомнил, как вернулся с помощью волшебства в Эльвенор, и как явился на свадьбу к Талиан. Женщина, которую он искренне считал своей, была в белом платье с другим…
Воспоминания эльдаров никогда не тускнеют. И ему никогда не забыть это надменное лицо и холодный голос, ранящий сильнее ножа. Он снова почувствовал стыд, боль и испепеляющий гнев на самого себя. От накатившей из глубины горечи лицо его сморщилось, зубы стиснулись, на щеках вздулись желваки. А потом в памяти возникла вдруг Миримэ — эльдарка с островов. И вся злость, вся обида ушли, вытесненные разливающимся по телу приятным теплом.
— Я дурак, получивший хороший урок,— он открыл глаза и посмотрел на волшебника.— И за это буду платить триста лет. Но потом я снова свободен.
— Службы с полным самоотречением,— напомнил Коэнна, не зная, что цитирует Даемару, давшую точно такое же напутствие Феранору.— Если я потребую умереть — ты умрёшь.
— Да, господин.— Эльдар вздохнул и, немного помолчав, заговорил.— В подземелье под Аль-Амалем мы пришли за сокровищами. Нам, эльдарам, нужна была летопись города. Людей интересовало лишь золото.
— С вами были и люди?
— Да. Воины в медных масках и синих кафтанах. Они называли себя сафуады.
— Это царская стража. Почему она была с вами?
— Так решил Саффир-Шах. Всё наше путешествие до руин было с его ведома и одобрения. В качества платы ему обещалось всё золото и самоцветы, которые мы можем найти в тайнике. Видимо, он опасался, что нам не хватит сил его довезти и защитить в дороге. Поэтому он отправил с нами два больших десятка и царевича Митрасира в придачу.
— Ты говоришь о Митре ас’Саире, единственном сыне родного брата нашего повелителя,— поправил Коэнна.— Называй его имя правильно.
— А я как сказал? — Феранор задрал брови.
— Хм… ладно. Значит, ты лично знаешь царевича?
— Да.
Феранор мог бы добавить, что Митр даже называл его другом, но постеснялся. Подтвердить свои слова он не мог, а без подтверждения это выглядело бы пустым хвастовством и попыткой набить себе цену. В обществе эльдаров за последнее презирали, а за первое могли наказать, иногда очень сурово.
— Продолжай. Кто ещё был вместе с вами?
— Рабы и погонщики,— эльдар пожал плечами.— Их всех мы нашли в вашем городе Шандаара. Более никого. Мы добрались до руин и нам повезло, что с нами был парень хорошо разбирающийся в акведуках. Через останки водопровода мы проникли в подземелье. К сожалению, в магии он понимал меньше и в сокровищнице наше везение кончилось. Хозяева наложили на золото очень хитрые охранные чары. Люди сошли с ума и стали набрасываться с оружием на всё, что двигалось и дышало. Мы защищались. Потом один из слуг освободил дикарей из числа рабов и они напали на уцелевших. В общем, к шаху мы вернулись с добычей, но очень малым числом.
— А Митр? — на лице Коэнны мелькнула быстрая тень беспокойства.— Он тоже…
Феранор отвёл взгляд. Волшебник посмотрел на него очень внимательно.
— Это за него тебе хотели отрубить голову?
— Нет.
Эльдар непроизвольно протянул руку к шее, к скрытому под воротником шнурку. На нем висел перстень — волшебный подарок от Даемары. Он спас его жизнь, но стал пуст и бесполезен. Эльдар не мог объяснить зачем хранит его до си пор.
— Царевич остался жив, — ответил он после паузы, — На плаху, я попал за другое…
***
Рассказ Коэны прервал звонкий девичий голос, долетевший из сада, сквозь раскрытые двери террасы:
—…«Ис» добавляем в конце, когда спрашиваем о женщине. «Ин» — когда говорим о мужчине…
Дара поднялась. Мягко постукивая башмачками, вышла на террасу, подошла к краю и замерла, наблюдая за идущем внизу уроком. Подумала, что чернокожая девушка в белой рубахе — та самая Дая, а алялат рядом наверняка и есть Феранор.
Шурша халатом, на террасу вышел Коэнна. Подошёл, встал рядом.
— Дая очень расстроилась, поняв, что не может с ним говорить,— сказал мастер Миражей, посматривая на парочку.— И решила научить его языку Атравана.
— А где же… — Дара поискала глазами. — Отважный пастух?
— Неподалёку. Он всегда присматривает за подругой.
«Скорее всего,— подумала Дара,— этот Сорах изнывает от ревности». Сейчас, когда Феранор не прятался в тени деревьев, она могла разглядеть его лучше. Не зрелый муж, но вплотную подошедший к порогу, за которым кончается юность и начинается молодость. И уже воин, познавший вкус битвы. Она знала как алялаты трясутся над своим молодняком и была немного удивлена.
Шумел водопад. В тихой тревоге лепетала листва на деревьях. Небо на горизонте затягивали чёрные облака. Предвестники бури.
[1] Мангуст (бедин)
Глава 2
Магия пронизывает Амалирр насквозь. Она есть в воде и в огне, в воздухе и в земле, во всём живом и неживом. Её можно извлечь, обладая определенными способностями и знаниями, и использовать по своему усмотрению. При этом магия всегда будет хранить на себе следы своего источника. Волшебная сила, набранная из воздуха — легка и может вознести тебя до облаков, а волшебство, вычерпанное из огня — дрожит как раскалённый воздух и обладает способностью поджигать предметы. Чистая, лишённая примесей магия может создавать миражи и показывать то, чего нет. Для каждой магии необходимы свои особенные способности. Существует шесть Источников. По традиции их называют «Ветрами». Их имена: Разун, Зандак, Нарсит, Лилл, Саб и Рух.
Гриммуар «A Laidene Noyte Parjia»
Дара вернулась к столу, с которого исчезли почти все блюда. Остался только кувшин с ягодным дугхом.[1] Мардук услужливо взбил подушки и налил напитка, но чародейка не замечала ухаживаний. В голове её роились сотни вопросов.
— Вернёмся к вашему рассказу,— сказала она холодно, по-деловому.— Что ещё удалось вызнать?
— Многое,— ответил Коэнна.— И в то же время ничтожно мало.
— Слушаю очень внимательно.
— Найти маленький кишлак в пустыне всё равно что поймать лягушку на дне колодца. И я обратился за помощью…
— Ко мне! — гордо шевельнул усами Мардук.— Мои вольные ветры легко нашли это место и, клянусь Алуитом, это было самое мёртвое место из всех виденных мною. Даже в глубокой пустыне больше жизни, нежели было там. Пока я бродил от дома к дому, мимо даже мухи не пролетали. И ещё, дохлых собак и верблюдов я нашёл преизрядно, а вот людей ни одного! Они просто исчезли. Алуит мне свидетель.
— Их уничтожило заклинание, или…
— Думаю, «или»,— взял слово Коэнна,— но с уверенностью поклясться в том не могу. Ты знаешь, Дара-ханум, что волшебство не проходит бесследно. Творя заклинания, мы вмешиваемся в естественные потоки волшебных ветров, направляем и переплетаем их так, как сами бы они никогда не сплелись. По этому переплетению всегда можно определить какое заклятье свершалось. И чем заклинание сильнее, тем явственнее следы вмешательства. Проходит время, прежде они возвращаются к естественному состоянию…
— Я это знаю,— оборвала Дара.— Как знаю и то, что никто лучше вас не умеет управляться с чистой волшебной силой. Я слушаю, устади. Что вы нашли?
— Ничего.
Волшебница изо всех сил заставила себя промолчать, хотя внутри у нее все прямо-таки кипело от любопытства.
— Да, я потерпел поражение,— жёстко сказал Коэнна.— Потому, что кто-то привёл в порядок магические ветра и уничтожил следы вмешательства в них. Я не нашёл ничего, но понял, что мне противостоит кто-то из мастеров! В Атраване все мастера известны наперечёт.
— И все,— вставил Мардук, — заседают в Большом Диване!
— Почти все. — поправил мастер Миражей.
— Мы не знаем,— продолжал Мардук,— можно ли доверять остальным чародеям. Однако, было бы не мудро оставлять всё меж нами двумя.
— И вы позвали верховную чародейку Дивана,— она взглянула на обоих по очереди.— То есть меня.
— Да.
Это сказал Мардук.
— Мы знаем тебя, Дара, дольше, чем длится людская жизнь,— добавил Коэнна.
Волшебница слегка поклонилась.
— Что было дальше? Прошу, продолжайте.
— Я потерпел неудачу, но она не остановила меня. С именем Алуита, Милостивого и Милосердного, я стал пересматривать старые хроники и манускрипты. Сначала в своей библиотеке, а затем и во всех мне доступных. Довольно скоро я нашёл труд Гоэцана Титланского. В своей «Новейшей Истории» он поведал, как Саракаш убил колдовством население непокорного Раколина.[2] Описания Гоэцана удивительно точно совпадали с рассказом Сораха и Даи.
Дара подняла брови.
— Саракаш? Тот самый?
— Он один, Дара-ханум. Царь мааритов, маг и жрец, но «Злым» современники прозвали его не за Раколин, а за умерщвление всех первенцев в Куджале.[3]
— То самое «куджальское избиение»,— чародейка кивнула.
— Его имя,— подхватил рассказ Мардук,— стало как путеводная нить в лабиринте Неизвестности. И мы за неё потянули…
Он широко улыбнулся, так, что кончики его морковных усов поднялись и смотрели вверх почти под острым углом.
— Я заколдовал именем Саракаша ветра над пустыней. Любой, кто произнесёт его вслух, стоя под открытым небом, станет мне тотчас известен. Воистину, Алуит с терпеливыми!
***
«Шёпот Ветра», как поэтично назвал свое заклинание Мардук, не в полной мере оправдало возложенных на него надежд. Впрочем, он и не ожидал, что оповещение придёт в тот же миг. Услышав имя, день, или два, ветра носились с ним, как с игрушкой, вышёптывая и высвистывая его на все лады, пока оно, наконец, не достигло нужного уха.
Указанное место находилось в пустыне, к Северу от реки Апр. Они стояли среди старых отвалов и насыпей отработанной горной породы. Не являлось секретом, что ещё два века назад сюда отправляли пойманных душегубов, чтобы они до конца дней добывали ракушечник. А потом камень нашли ближе к реке и эти выработки бросили. Осталось только название, данной невысокой гряде: «горы Искупления».
Дорожка следов тихо светилась под действием волшебства мастера Миражей и пропадала в чёрном зёве заброшенной штольни.
— Что ты думаешь? — спросил Коэнна, вглядываясь в темноту.
— Думаю,— Мардук покрутил ус,— туда могли спрятать трупы. Ну, те, которые мы не нашли в кишлаке. Я чувствую запах гнили.
— Я тоже. Будь осторожен, Эсфиль.[4] Внутри нас может ожидать много неожиданных и неприятных подарков.
Коэнна без слов наколдовал свет, невидимый для чужих глаз. И они вошли. Зной пустыни отступал с каждым шагом. Вскоре с губ начали срываться лёгкие облачка пара.
Спуск был коварен, изобиловал шурфами, приямками, желобами, кое-как прикрытыми досками и присыпанными каменной пылью. Малейшая оплошность, невнимательность и можно оказаться на дне, с переломанными костями. Поэтому шли медленно, не сильно доверяя цепочке следов на полу.
Под ногой Мардука что-то звякнуло. Маги остановились. Коэнна наклонился, посветил. Белый холодный свет вырвал из мрака медную налобную монисту, а чуть дальше — сделанную из верблюжьих волос детскую куклу. Жезл в его руках дрогнул.
Мардук сглотнул. А потом в его сознание проник тихий звук. Словно змея брюхом шуршит по камням. Мардук напрягся, силясь определить источник и понял, что звук воспринимался не слухом. Это был шум колдовства. Он посмотрел на друга и Коэнна неторопливо кивнул, подтверждая, что тоже услышал.
А потом эхо донесло до них голоса. Настоящие, человеческие и это был не мираж, не шутки разыгравшегося воображения. Казалось, они исходят от стен. Магический свет скользнул по проходу, высветил стенку, а на ней желоб, уходящий вниз под уклоном. Оттуда сладковато тянуло смрадом.
— Это,— Мардук сглотнул,— то, что мы ищем.
Он вытянул из-за пояса жезл.
— Глупый сын своей матери! — всполошился Коэнна. — Что ты творишь?
— Там и так полно шума. Никто не заметит ещё одно малюсенькое заклинание…
Отзвуки обрели форму и смысл, превратившись в слова. Разговаривали двое. Голос одного звучал спокойно, неторопливо, слегка растягивая слова.
— ...Ты подходишь к делу с выдумкой, некромант. Это не многорукие великаны, но всё равно результат очень хорош! Мне нравится. Думаю, понравится и господину.
— Записи Саракаша не балуют точностью. — Голос некроманта был резким и неприятным. Он будто не говорил, а выплёвывал слова.— По ним можно определить лишь общий вид заклинания. Возможно, я добился бы большего, проводя исследования не здесь. Мне не нравится это место. Когда я уже смогу перебраться в другое…
— Ты получишь своё. Господин не бросает слова на ветер… что такое?
Тишина.
— Ничего,— ответил чуть погодя некромант.— Показалось… Ты говоришь мне это уже ровно год…
Послышался лязг и грохот. Потом словно охапку мокрых тряпок с размаху швырнули на камень.
—…С каждым днём моя вера иссякает подобно воде в треснутом кувшине. Сколько вам ещё удастся безнаказанно похищать караваны и разорять кишлаки? Скоро на это обратит внимание Саффир-Шах, или праведники из Дивана.
— Волшебный Диван пребывает в сонном спокойствии. Половине его чародеев нет дела до мира вне стен их дворцов. А другая половина погрязла в мелких ссорах и дрязгах друг с другом. Саффир-Шаха же вообще не стоит бояться. Этому дураку недолго сидеть на троне.
Коэнна и Мардук переглянулись. Хозяин Ветров возбуждённо зашевелил усами, а Мастер Миражей усиленно заковырял пальцем в ухе, чтоб не упустить ни малейшего слова.
— Слишком далеко мы зашли, чтобы нас было легко остановить! Однако я пришёл не просто проверить твою работу, но и передать новость. Приятную для тебя новость!
— Говори.
— Господин пересмотрел планы. Воины понадобятся уже к исходу шестой луны.
— Так скоро?!
— Делай свою работу, некромант. И помни: мера благодарности Господина напрямую зависит от их количества…
— Сделать шесть сотен за сто дней не просто. Придётся трудиться день и ночь: пилить, резать, сшивать. А у меня вышел жир для свечей. Я могу вытопить его сам, если господин разрешил бы позаимствовать пару туш.
Мясистые пальцы Мардука впились в плечо товарища.
— Ты слышал, Зумини? Шесть сотен!
Коэнна приложил палец к усам.
— Возьми что требуется,— ответил собеседник некроманта.— В разумных пределах.
Раздался треск. Притаившиеся мастера ощутили мощный порыв магии, от которой мелко задрожал воздух. Оба узнали портальное заклинание.
— На исходе шестой луны! — напомнил протяжный голос и треск пропал.
Портал закрылся. Магический фон успокоился.
Несколько мгновений стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь далёким звуком капающей воды в глубине шурфов.
Мардук грозно насупился, отчего глаза выпучились ещё больше, а усы воинственно поднялись и подались вперёд, посмотрел на друга и выразительно перечёркнул воздух ладонью. Коэнна угрюмо кивнул, что-то попытался сказать, но не успел. Мардук проворно подпрыгнул и нырнул в желоб. Первое мгновение казалось, что он застрянет и закупорит собой проход, но каким-то, без сомнения, волшебным образом ужался в размерах и проскочил горловину.
***
Спуск оказался скользким, будто специально отполированным. В нём было решительно не за что зацепиться. Мардук набирал скорость и вылетел из желоба, как ядро из бомбарды. Рухнул на что-то мягкое, упруго спружинившее под ним, обдавшее густым смрадным духом гниющего трупа. Понял, что лежит на куче человеческих тел, в большой каверне, довольно хорошо освещённой, благодаря наполненным волшебным светом шарам под потолком.
— Ас’риях!
Резкий порыв ветра разметал мёртвые тела. Взметнув полы тоги, Мардук вознёсся над полом. Потолок, к счастью, оказался высоким. Они были в каверне, довольно обширной и хорошо освещённой, благодаря наполненным волшебным светом шарам под потолком. Он едва успел разглядеть худую в сером балахоне фигуру, замершую у алтаря, как некромант вскинул руку и ударил» грубой магической силой, не оформленной в заклинание. Невидимость по всему была ему не помеха.
Мастер Ветров не стал воздвигать щиты, а просто «уронил» себя на пол, пропуская поток над головой. Упал. Подпрыгнул как мячик. И наотмашь нанес удар жезлом. Их разделяло более десятка шагов, но противник вдруг вскрикнул, дёрнулся, будто действительно получил жестокий удар. Развернулся. Мардук утвердил себя на ногах, снова ударил, на этот раз снизу вверх. Противник клацнул зубами, высоко запрокинул голову. Его подняло в воздух и отбросило на каменный алтарь за спиной.
Повелитель Ветров как коршун спикировал на добычу, занося жезл для последнего решительного удара. Эхо его голоса раскатисто пронеслось по пещере:
— Сдавайся, если хочешь жить, нечестивец, ибо пришёл твой смертный час!
Нечестивец на алтаре резко выпростал руку вперёд, и произошло что-то странное. Мардука окутал рой ярких искр, и воздушная стихия, всегда покорная мастеру, вдруг изменила ему. Он словно налетел на незримую стену, прочную, но не твёрдую, принявшую его в себя как кисель неосторожную муху. Стены пещеры, противник, магический свет шаров — всё поплыло и задрожало. Он всё ещё куда-то летел, но земная твердь стала недостижимо далёкой. Рядом метались размытые пятна, что-то сверкало, фонтанировало колдовство, но вокруг Мардука сохранялся полный, абсолютный, незыблемый покой.
— А-а-а-ах ты, собачий сын! Да намотает твои кишки на рога Алал! — взревел мастер Ветров, обрушивая на преграду круглые кулаки.
Ему хотелось рычать, кричать, топать ногами, рвать с головы тюрбан и раздирать его зубами на части. И всё, кроме последнего, он немедленно сделал. Когда поток проклятий иссяк, ушла и обуявшие его обида и злость. Осталась только досада на себя — попавшего в ловушку настолько по-глупому — и удивление, где серый проходимец раздобыл «песок времени».
Он понимал, что вырваться ему невозможно, колдовать опасно, но паники не было. Была уверенность: «Зумини не бросит меня!» И понимание, что скоро действие артефакта пройдёт и надо быть готовым, когда время в «пузыре» стремительно ускорится, приходя вровень с реальностью. Однако это произошло неожиданно.
Мир вокруг резко обрёл чёткость и постоянство, а Мардук завершил свой долгий полёт, больно ударившись чревом о край алтаря. О том, что это алтарь он мог догадываться только по форме и твёрдости, потому что шары-светляки больше не освещали пещеру. Но темно не было. Стена серебристого пламени, холодного и бесшумного, плясала на голых камнях, отсекая его от дальних уголков пещеры. Коэнна, как дирижёр, направлял его то к одной стене, то к другой. Седые волосы были распущены и растрепаны, халат зиял многочисленными прорехами. Его шатало.
— Хвала Алуиту! — он обернулся и Мардук увидел его мокрое от пота и серое от пыли лицо.— Я весь иссяк…
По ту сторону огня слышались металлический лязг, ворчание, тяжёлое шарканье и нескончаемый звук, похожий на мучительный стон десятков людей. Внезапно огненная стена просела, языки пламени прижались к камням. Коэнна застонал, зажмурился, ладонями сжимая виски, а Мардук громко помянул Алала. Он мог утверждать с убийственной уверенностью, что бредущие в мерцающем мраке фигуры не обман зрения, не игры теней.
— Дела плохи, клянусь Алуитом!
Коэнна не открывал глаз, не отпускал виски. Казалось, он не видит ничего и не слышит. Мардук подскочил к другу, схватил за руку и тут же её отдёрнул. Коэнну жгла сильнейшая лихорадка. Это чувствовалась даже через халат. В этот момент через умирающее пламя перешагнул первый враг.
У его противника не было рук — вместо них пара длинных изогнутых клинков. Он не разглядел у него головы — только безобразный нарост, едва возвышающийся над плечами.
— Барка! — закричал Мардук, тыкая жезлом в человекоподобное существо.
Вспышка, краткая и ослепительная, как удар молнии. Шипение. Дым. Запах грозы и удушающий смрад горелой мертвечины. Существо исчезло, но на его место тут же встало другое. На этот раз безглазый мертвец с плоским серым лицом. Он немедля схватил его за руку, впиваясь в кожу обломанными ногтями.
— Барка! — опять закричал Мардук, но вместо молнии меж ним и мертвецом проскочила лишь жалкая искорка.
Мертвец раскрыл рот, потянулся зубами к запястью. Волшебник невольно и постыдно взвизгнул.
— Барка!
Холодная рука отпустила его, но с трёх сторон обступили другие, которых он практически не видел, но зато хорошо слышал и обонял. Он попятился, чувствуя, как они цепляются в его одежду, давят, крутят, тянут, пытаются оторвать от земли. Мардук сопротивлялся, призывая на врагов то молнии, то шквалы:
— Барка! Ас’риях! Барка!
Он привык черпать силы из воздушной стихии, но здесь, под толщей горы, она не имела той власти. Каждое новое заклинание получалось слабее предшествующего. Некоторых врагов они сбивали с ног, в других оставляли дымящиеся дыры, но остановить всю толпу не могли.
Быть отрезанным от источника магической силы, первая после истощения опасность для чародея. Известно, что маг, черпающий силу от Земли, уязвим в море, а маг от Воды быстро теряет силы в пустыне. Волшебники это нехитрое правило знали и стремились запасти как можно больше магии в камнях, сигилах, талисманах и амулетах. Разумеется, их можно было украсть, потерять, сломать, разрядить и забыть, поэтому Мардук никогда не доверял вещам. Хранилищем силы он всегда был для себя сам. Он запасал магию в собственном теле, отчего всегда был таким бодрым, лёгким и… толстым. Хотя, правильнее было раздутым.
Но любая величина имеет предел. Чашу нельзя наполнить выше краёв. Сражаясь и левитируя, Мардук не заметил, как испарил часть запасов. И продолжал испарять, тратя на одиночные заклинания. В то же время он знал, если перестать колдовать, его окончательно схватят, скрутят и разорвут, растащат по жилкам.
В краткой передышке Мардук наклонился и поднял Коэнну. Грудь волшебника мелко и часто вздымалась. По лицу, такому же бледному, как у зайданов, оставляя грязные дорожки, струился горячий пот. Он вдруг очнулся и стал отбиваться:
— Верни меня! Верни меня! Я не хочу!
Он встряхнул друга, пытаясь привести в чувство.
— Барка! — грозно закричал мастер Ветров.— Ал-кафир ал-бакар!
Тьму прорезали множественные вспышки молний, на короткий миг освещая мёртвые лица — мужские, женские, детские — с впалыми слепыми глазами. Половина тянущихся к нему рук заканчивалась аккуратными культями ниже локтей. Получив удар молнии, они падали. Несколько даже загорелись, но сразу же поднялись. Боли они не чувствовали.
Мардук поднял жезл, готовясь будто дубину опустить его на голову первого кто приблизится и оглянулся. В слабом свете горящих тел дыра желоба, сквозь которого они проникли в пещеру, была практически не различима. Чёрное пятно на фоне тёмной стены. Их разделяло всего десяток шагов. Ничтожных, но абсолютно непреодолимых. Если только…
— Пить…— стонал в ухо Коэнна.— Пить…
Мардук обернул его руку вокруг плеча, чувствуя, как вокруг становится тесно. Сзади дёрнули за ворот халата. И он решился.
Скорее всего они разобьются и их кости навсегда останутся в этих штольнях, или они выйдут на свет зайданами — оживлёнными магией мертвецами, осквернёнными некромантией и проклятыми Алуитом. Но в любом случае они умрут быстро.
— Сейчас здесь будет сквозняк!
Он набрал в грудь воздуха и стиснул до скрежета зубы и зажмурил глаза.
«Спаси Алуит!»
И выдохнул, вместе с воздухом выбрасывая всю оставшуюся магию.
Их швырнуло в воздух, взметнув тучу пыли и разметав зайданов по сторонам. Резко исхудавший Мардук и Коэнна стремительно понеслись к желобу, влетели в него, обдирая плечи о стенки и с гулом пронеслись вверх по стволу. Вылетели, шлёпнулись наземь, подняв новое облачко каменной пыли.
Мардука пробила дрожь. Несколько мгновений ему казалось, что он не весь, а какая-то его часть осталась в зубах оживших мертвецов. Он поднялся, стуча зубами и выдыхая облака пара, словно был на лютом морозе. Помог подняться товарищу и, спотыкаясь, повёл его к белому пятну выхода из каменоломен. Свежий воздух привёл его в чувство.
— Это моя ошибка,— слабо пробормотал Коэнна, раскрывая глаза.— Нельзя было спрашивать… должен был сразу добить. Он оживил мертвецов в глубине шахт. Их — сотни.
— Побереги силы, Зумини.— Мардук боялся, что друг снова провалится в бред.— Скоро ты будешь возлежать на подушках в своём дворце Миражей, пить сладкий шербет.
— Пить…— Коэнна закрыл глаза.— Вода…
И тут же вдруг распахнул их.
— Сдутый Пузырь, ты похож на моего друга...
— Пузырь? Это я-то пузырь?! А ты… Ой.— Мардук всё понял и почувствовал стыд.— Потерпи, мы почти вышли. Я призову твоего джинна.
***
— Вы оба чуть не погибли.— Дара говорила спокойно, но голос её звучал холодно, как сталь на морозе.— Как можно быть такими глупцами? Два старых осла, возомнивших себя львами.
Коэнна сидел, сцепив пальцы на животе, и молча смотрел на неё.
— Не оскорбляй нас! — усы Мардука воинственно задрались.— Алуит свидетель, что нам ещё было делать? Уйти, скрыться, подобно пугливым теням?
— Не рисковать головой понапрасну. И не показывать недругам, что планы их больше не тайна.
— О-о…— мастер Ветров побагровел, опустил усы и голову, отводя в сторону взгляд.
— Некромант — мёртв, — сказал мастер Миражей.— А поднятая им нежить не сможет существовать самостоятельно. Как только закончится действие заклинания, она превратится в обычную мертвечину.
Он замолчал, потому что над столом мягко зажглись магические шары, наполняя зал ледяным белым светом. Тихо и незаметно серая мгла затянула за окном пруд, мостик и рощу. Тревожно шуршали и поскрипывали деревья. Буря наползала на оазис, но в открытые окна задувал лишь лёгкий освежающий ветерок. Из-за закрытых дверей доносились приглушённые голоса. К Феранору и Дае присоединился третий, принадлежавший, без сомнения, Сораху.
— Милостью Алуита,— заговорил он снова, по возможности равнодушно.— Мардук вернул меня в мой оазис. Несколько дней, я лежал в горячем бреду и ещё четыре недели не мог сотворить ни одного заклинания. Даже самые слабые, причиняли невыразимые муки. Мои постояльцы, благослови их Алуит, ухаживали за мной всё это время…
В комнате было тепло, но по спине Дары пробежали мурашки. Простым смертным не понять, что значит истощиться для чародея. Перенапряжение магических сил вызывало жар, лихорадку, дикую головную боль и всякую потерю ориентации. Если перенапряжение было слишком сильно, чародей мог умереть. Ходили слухи, что некоторые даже вспыхивали и сгорали до кучки пепла.
— До означенного некроманту срока осталось чуть более сорока дней,— продолжал он деловито.— Ещё можно что-нибудь предпринять.
— Но нам не так много известно. Кто-то разгадал секреты заклинаний Саракаша. Он обладает могуществом, раз передаёт приспешникам артефакты, способные притормозить ход времени. И он хочет сместить Саффир-Шаха, правителя Атравана.
— И он собирает войско из мертвецов! — вставил Мардук.— Хоть мы не считали тела, но клянусь Алуитом, было их больше, чем людей в кишлаке.
— И последнее мне не понятно. Чтобы сменить одного правителя на другого хватит нескольких капель яда, убийцы с ножом, кучки царедворцев с мечами. Зачем ему войско, он собирается брать штурмом дворец? Это глупо.
Она кашлянула.
— Где ещё упоминали Саракаша?
— В Стан-дур-Апаре,— вскинулся Мардук.— В развалинах старой крепости. Спустя десять дней после каменоломен. Ветра-шпионы проверили каждый её угол и нашли только старые камни, ящерицы и скорпионы. Однако там вновь настойчиво повторяли имя царя-колдуна.
— Ловушка?
Мастер Ветров развел руками.
— Было что-то ещё?
Быстро и выжидательно Мардук посмотрел на товарища.
— Я потерял много времени в беспамятстве и лихорадке,— пожал плечами Коэнна.
Дара нахмурилась. Ей не понравилась простота, с которой волшебник сказал это, но вдумываться не стала. Долгий и насыщенный день начинал сказываться. Она с трудом подавила зевок.
— Однако мы засиделись,— заметил Коэнна.— Предлагаю на сегодня прерваться.
***
Пыльная буря ушла, сменившись сухой грозой. В покоях воздух был жарким. Душным. Молнии часто и сильно вонзали огненные стрелы в равнину вокруг оазиса, заливая округу потусторонним сиянием, и проникая в комнату Дары запахом свежего чеснока.
Волшебница металась на широкой постели. Не смотря на усталость сон к ней не шёл. Мысли вертелись вокруг рассказа Коэнны, заставляя возвращаться к нему и обдумывать всё раз за разом.
Случаи, когда маги свергали царей и садились на трон, не были редкими в Амалирре. Саракаш был самым известным магом-правителем, даром, что никого не свергал, а сам пал жертвой заговора. Ей вспоминались менее знаменитые державы прошлого: Азрабея, Офир и Гурзан — где, как гласили легенды, чародеи, взяв власть, обещали справедливость и торжество разума над деспотизмом. В итоге всё скатывалось к тирании, где простым людям отводилась роль смазки для сабель и жертв на алтарях. А все силы царства маги-правители тратили на борьбу с собратьями по ремеслу, страшась, что те могут занять трон, или в чём-то их превзойти. И в общем итоге люди с Даром оказывались главными пострадавшими.
«Волшебный Диван не должен допустить нового царя- чародея. Я этого не допущу!»
С этими мыслями она встала и отворила окно. Ветра не было. От пруда слабо тянуло прохладой. Она представила, как сбрасывает всю одежду и ныряет в пруд с головой. Как жаль, что она не может этого сделать.
Жадно глотая ночной воздух, она по грудь высунулась в окно и увидела внизу знакомую террасу. Там, ближе к воде, наверняка должно быть прохладнее. И словно в подтверждение, увидела, как на неё вышли оба волшебника. Высокий и толстый Мардук, рядом мелкий тонкий Коэнна, оба выглядят так, будто ещё не ложились. О чём они могут сейчас говорить?
Поддавшись любопытству, она произнесла заклинание, превращающее уши в подобие лисьих. Спустя недолгое время, её слух обострился и она услышала ворчание Мардука:
— Это не может быть просто так. Ты меня знаешь, Зумини, я всегда смеялся над суевериями. Но только не после каменоломен! Вспомни, что спрашивала у нас Дара. Теперь и мне во всём видятся нехорошие совпадения. Зря ты не рассказал ей о бедняге Эффеби…
— Зачем мутить воду, бросая новые камни? — вздохнул Коэнна.— Тут и так полно тайн.
— Верно, тайн много.— согласился Мардук.— Но мы имеем дело с заговором против престола, а заговоры любят таинственность и загадки, и не любят огласки и ясности. По мне так всё напрашивается на связь. Во-первых, убийца пришел в одежде сафуада — не есть ли это попытка очернить Саффир-Шаха? Во-вторых, почему именно сейчас…
— Это всё слухи,— отмахнулся мастер Миражей,— пересказывать всё, о чём говорят на базаре можно тысячу и одну ночь. Я не знаю о его смерти практически ничего.
— Но Эффеби был твоим другом.
Коэнна тяжело вздохнул.
— Он ругал шаха за распущенность и потакания собственным прихотям. Ещё он утверждал, что салхиты и мазариты — ветви одного древа, взращённого Великим Пророком, мир праху его. Он призывал признать за северянами право почитать Алуита, как они это делают. Из-за этого его не пускали в бетели и он вёл проповеди на базарах. И он всегда ходил совершенно один, множество простого народу могло спокойно зайти к нему в дом. Его убийцей мог стать любой фантик с одной или другой стороны. Удивительно, что это не произошло ранее. Но ты прав. Он был моим другом, и я не отступлюсь, пока не найду убийц…
Дара вернула ушам естественный облик. Тихо и бесшелестно отошла от окна.
Кто такой этот Эффеби? Имя не говорило ей ничего.
***
Проповедник Улле-Эффеби, духовный наставник тысяч верующих в городе Шагристан, чувствовал, как умирает. Он в ужасе вскинул глаза, взглянув в нависающее над ним лицо убийцы, бледное, обезображенное резанной раной, с кое-как слепленными краями, тянущейся от правого уха до уголка губ. Желтые нечеловеческие глаза смотрели с мрачной решимостью.
«Это демон… демон о котором предупреждал меня во снах Алуит!»
Жесткие пальцы стиснули запястье проповедника, отводя руку, которой он, рефлекторно, пытался закрыть рану. Струящаяся из неё кровь попадала в железную чашу с круглым дном. Он видел, как блестящие стенки окрашиваются кармином и тут же впитывают его, словно губка.
Мучительным усилием, пытаясь не провалиться в непроглядный мрак, окутывающий его со всех сторон, он схватил за руку своего палача.
— Пожалуйста… только не снова…
Убийца не отвечал.
— Вы получили своё… так отпустите меня…
Убийца давил на рану, заставляя бежать кровь сильнее, одновременно притискивая щуплого проповедника к стене.
— Алуит!..
— Он не ответит,— с лёгкой хрипотцой ответил ему голос, грубый и неприятный.— Ему нет дела до нас.
Он передавил ему горло локтем и нанёс новый удар, на этот раз в печень, безжалостно провернув в ране клинок. От нестерпимой боли глаза проповедника расширились так, что казалось, вот-вот выпадут из орбит. Непроглядный мрак стремительно надвинулся со всех сторон, и он провалился в него.
Но наступившая смерть не принесла ему облегчения. Тьма. Пустота. Непроходящая боль, ощущаемая каждой клеточкой тела. И чужое присутствие.
«Всевышний! Почему ты не забираешь меня к себе? Почему не избавишь от всего этого?!»
— Ну, как тебе это, старик? — спросили из мрака.
Этот голос не принадлежал убийце. Нечеловечески холодный, спокойный и от того более страшный.
— Ты будешь переживать это снова и снова. Хоть целую вечность.
Улле-Эффеби изо всех сил старался не поддаваться страху и сохранять твёрдость. С каждым разом это давалось ему всё тяжелее.
— Зачем вам это?!
— Где ключ?
Проповедник зажмурился и плотно сжал губы. Он должен был догадаться… Чудовища. Демоны. Отродья ночи, укравшие право пытать дух. Но им никогда не получить того, чего они так добиваются.
— Тебе нравится боль? — спросил Мрак.— Я могу дать испытать это твоей старой жене. Или твоим дорогим внукам. Раз за разом они будут переживать смерть в разы худшую чем твоя.
«Нет…— Улле-Эффеби распахнул глаза и с ужасом взглянул в темноту.— Пожалуйста, нет…»
***
— Вы правильно поступили, не сообщив это Дивану.— Сказала Дара на утро встречаясь с волшебниками на ступенях дворца.— Если заговорщики узнают, что их план раскрыт, они могут начать действовать уже сейчас.
Мастера неторопливо кивнули.
В ожившей с рассветом роще гомонили птицы, шумно повизгивали обезьяны, где-то в глубине рыкал тигр. Запряжённые в колесницу неясыти нетерпеливо переминались с лапы на лапу, похлопывали крыльями, вопросительно ухали, приподнимая пёстрые хохолки.
— Хотя лишний час ничего не изменит, мне трудно усидеть на месте, когда в голове сложен план действий — волшебница заправила в перчатки широкие раструбы рукавов.— Прошу простить, что не остаюсь с вами на завтрак.
— Я объявлю о полном сборе Дивана на шестую луну года.— продолжила после паузы чародейка,— скажу, что всем надлежит немедля явиться. Возможно, и нам к этому времени удастся узнать кто желает смерти правителю. А нет, так хотя бы немного нарушит их планы.
— Да благословит Алуит,— степенно поклонился Коэнна.
— Я считаю, надо предупредить Саффир-Шаха,— она взглянула в зелёные глаза мастера Миражей и перевела взгляд на Мардука.— Но нельзя упускать из внимания и пустыню к западу от столицы. В руинах и штольнях могут скрываться новые логова нежити.
Мардук хохотнул, выпятив чрево и важно задрав усы.
— Мои ветры легко управятся с этим делом!
Дара сдержано улыбнулась и легко запрыгнула на ступень колесницы.
— А если нежить собирается напасть не на столицу? — спросил вдруг Коэнна и волшебница обернулась.— Какова вероятность, что мы ошибаемся и главная цель не Саффир-Шах?
— Довольно высокая,— признала она, беря в руки вожжи.— Значит, это лишний повод не медлить. Ис’хаяр![5]
***
Мастера стояли на ступенях, пока золотая колесница вместе с неясытями не превратились в маленькую чёрную точку над горизонтом.
— Что будешь делать? — спросил Мардук.
— Предупрежу Блистательного о возможном заговоре.— сказал Коэнна.
— Э, да послушает ли он тебя после всего? Хочешь, к нему пойду я?
— Это мой долг. Я — Волшебный щит Атравана.
Он помолчал, о чём-то раздумывая.
— Но сперва, я приму кое-какие меры на случай, если наши выводы не верны и главная цель не Саффир-Шах!
— Как знаешь. А мне пора,— Мардук поклонился, прижимая руку к груди и быстро сбежал по ступеням, подпрыгивая, словно огромный мячик.
— До встречи, Эфиль! — услышал он вслед.
Выйдя на ровное место, Громовержец достал из складок мантии жезл с круглым навершием. Вытянув его перед собой, он вдруг завертелся волчком. Пыхтя и поухивая, он быстро набрал темп, превратившись в размытое цветное пятно. Поднялся ветер, срывая с ближайших деревьев листья. Тушу Мардука завихрили облака пыли. А потом он подпрыгнул, и превратился в маленький серый смерч. Поднявшись выше, он вытянул гибкое змеиное тело и устремился на Северо-Восток, где были его владения.
Из-за песка и ветра ему было не разглядеть что творится внизу, и он не заметил Сораха, мелькнувшего между деревьев. Не видел его и Коэнна.
Меж тем, лицо мужчины было мрачнее тучи. Решительно сжав кулаки, он шёл через сад. Туда, где на зелёной границе оазиса и пустыни на камне отдыхал Феранор.
[1] Кисломолчный напиток
[2] Город в устье реки Сан, на восточном берегу Срединного моря. В описываемое время – руины.
[3] Древний город в центральной Хаммадии.
[4] Слон (бедин.).
[5] Сокращение от «Ис пакх ас’хаяр» - пожелания пребывать в мире.
Глава 3
Атраван, страна Западного Амалирра, к Востоку от гор Таниджабала. Это одна из ведущих держав мира, которая объединяет несколько десятков людских народностей различных верований. Господствующая религия - Бохмизм, заключённая в почитании 12 Пророков, главным из которых признаётся Амаэль Бохми. Больше половины территории Атравана занимают пустыни.
Каэль Арелин
«Варварские государства Риенлисета»
Под ногой хрустнула веточка, Феранор стремительно обернулся. Рука рефлекторно дёрнулась к поясу с кинжалом, но замерла, когда он узнал Сораха. Мужчина остановился. Это простое движение отрезвило его, хотя всего минуту назад он мчался сюда, в злой решимости, готовый рвать всё на части.
— Пакх-ми-джу,— сказал алялат, растягивая слова.
Он смотрел на Сораха без волнения и тревоги. В холодных глазах цвета травы читался только оценивающий интерес.
— Что тебе надо?
Сорах сглотнул и с изумлением понял, что не может вымолвить ничего, кроме: «Дая — моя!»
Мысленно он сделал глубокий вдох.
— Салям. Не помешаю?
— Нет.
Сорах высыпал на ладонь горсть горчично-жёлтых плодов.
— Ты, когда-нибудь пробовал финики, Феран? Говорят они почти мёд! — он подождал реакции.— Не хочешь? Ну, ладно…
Закинул один в рот, прожевал, в упор рассматривая алялата, гадая, чем он привлёк его женщину. Первым, на чём задержался взгляд, была красная нитка шрама, тянущаяся через лоб от брови к волосам. Алялат не был высок, но в нём чувствовались сила и ловкость. Словно молодой сокол. В сравнении с ним Сорах виделся себе растрёпанным неказистым вороном.
— Как тебе Дая? — спросил Сорах и подавил желание провести рукой по лицу, словно оно было испачкано пылью.
Так спрашивают, когда хотят похвастаться конём, или верблюдом, а он вынужден так говорить о возлюбленной. Но другого пути не видел.
Чужак слегка изогнул бровь. Подумал. Ответил:
— Хорошая. Добрая. Всегда улыбается.
— Она со всеми хорошая и всегда улыбается. Потому что добра,— он говорил медленно, тщательно выбирая слова.— Хочет помочь всем, благослови её Алуит. Не только тебе. И со всеми ведёт себя словно с братьями. Понимаешь?
Как объяснить чужеземцу, что Дая позволяет себе слишком много? На днях она хватала Феранора за руку и прижимала её к груди.
Знал бы алялат, чего стоило ему удержаться, не броситься на них прямо через окно. Увиденного было достаточно чтобы в большом Атраване обольстителю отсекли голову, а падкую женщину забивали камнями.
Несколько ночей он не спал, убеждая себя, что это был случайный порыв. Дая молода, легкомысленна и всего на всего увлеклась. У молодых бала не принято себя сдерживать. И этой ночью он вдруг услышал, как Дая зовёт во сне этого Феранора!
— Что ты от меня хочешь? — прямо спросил алялат.
— Хочу, чтобы я и ты поняли друг друга,— сопроводив фразу жестом, пояснил Сорах.— Дая ведёт себя так не потому, что ты ее привлекаешь. И ещё…
Он расправил плечи, собираясь с духом.
— Если ты тронешь её, Алуит — свидетель, я стану твоим врагом!
Феранор загадочно улыбнулся.
— Ты пришёл только за этим?
— Не только,— Сорах казал рукой на границу оазиса, на пустыню.— Ещё пришел посмотреть. Здесь красиво.
Алялат продолжал улыбаться.
«А ведь правда,— внезапно подумалось Сораху.— Чем я способен его напугать? Шайрун, безродный певец. А он — воин. Хоть и выглядит юнцом, но отправил к Алуиту врагов больше, чем я спел песен».
Подумал и неожиданно разозлился. На себя самого.
— Я не хочу трогать твою женщину,— заговорил Феранор.— И не стану, даже если сама она захочет иного. Мы разные. Понимаешь меня?
— Понимаю,— Сорах коснулся рукой левой стороны груди.— Да благословит тебя Алуит!
***
Обычно ужин проходил на террасе, что нависала над садом. Начинался он всегда на заходе и заканчивался уже при свете волшебных шаров, но солнце давно закатилось за горизонт, а достархан по-прежнему пустовал. За этим всегда следил Асдашир. Они бродили у перил, гадая о возможных причинах, когда на столе, наконец, появился рис, фрукты курага и кислый дугх.
— Никто не видел эфенди?[1] — спросила Дая разрывая гранат.— Последнее время он исчезает без всякого предупреждения, и так же неожиданно появляется. А потом сюда заявляются гости. Он запирается с ними и, как будто, не вспоминает за нас.
— Он — волшебник,— Сорах благоговейно поднял руки.— Алуит знает, какие у него могут быть дела.
— Быть может он опять встречается с той чародейкой на золотой колеснице? Ах, какое у неё было платье. Там тебе и бисер, и вышивка… вот бы дотронуться, почувствовать, какая она на ощупь!
Она протянула руку, словно пробовала ухватить висящую перед внутренним взором чудесную ткань, тоскливо вздохнула и положила в рот несколько зёрен граната. Некоторое время над столом висела тишина. Феранор озадаченно крутил в руках чашу с круглым дном.
— Странный кубок, без ножки…— он попробовал поставить её на стол.— Зачем такой нужен?
— Это кулявка,— с видом мудреца пояснил Сорах.— Их можно поставить, только опустошив. Это придумали в стране неверных, чтобы выпить больше вина.
— Неверных?
— Это люди, которые живут за горами на Западе. Они тоже пытаются чтить Всевышнего, но думают, будто Бог — это десятый пророк Ис. Алуит — вразуми их! Так, что неправильные они. Неверные.
Он начал вспоминать сказание о Балаше, спасавшем возлюбленную из плена жестокого бека неверных. Дая слушала, раскрыв широко глаза. Сорах незаметно обнял её за талию и привлёк поближе к себе. Он был счастлив в тот миг на столько, что забыл о всех остальных слушателях.
Алялат тихо поднялся.
Дая подняла на него взгляд.
— Ты не дослушаешь до конца сказку, Феран?
— Уже поздно. Хочу выспаться перед завтрашним уроком.
И ушёл. Но выспаться ему не удалось.
***
Окна во дворце не имели ставней. Их было не закрыть на ночь и Феранор слышал, как возятся в соседней комнате люди. Их ритмичные шлепки, тихие протяжные вздохи будили в нём лёгкую зависть, томительное напряжение ниже пупка и детально-сладостные воспоминания о Миримэ.
Справедливости ради, Феранор спал плохо и все предыдущие ночи в Оазисе Миражей. Им часто овладевали мысли о матери, оставшейся за морем. Он вряд ли снова увидит её. Что ей успели наплести в уши «доброжелатели», верит ли она наветам о нём? Вспоминались друзья. Те, немногие, не отвернувшиеся от него, уверенны, что он мёртв. И нет ни малейшей возможности отправить им весть. С другой стороны, враги тоже должно быть уверенны в его смерти. Пусть лучше думают так, чем знают правду.
«Ты мой раб,— повторяло серьёзное лицо Коэнны.— Я могу сделать с тобой всё, что захочу».
На смену гнетущим мыслям приходили кошмары. Он видел пустыню и себя, бредущего в толпе невольников с колодками на плечах. Шумный базар, бьющегося в предсмертной агонии жеребца и тогда просыпался, чувствуя, как по щеке сбегает слеза. Остаток ночи он проводил в постели, глядел в потолок и снова думал. Он вспоминал Даемару. Она предупреждала, что его ждут тяжёлые испытания, но он должен преодолеть их и стать тенью Коэнны. Тихой, незаметной, незаменимой. И этим принесёт Эльвенору неоценимую пользу. Одну мысль сменяла другая. Польза для Эльвенора может легко обратится в его личную. Он сможет вернуться.
На этом его настигал рассвет. Он вставал, наскоро умывался и шёл на террасу над садом, где всегда завтракал с Сорахом и Даей. Асдашир накрывал стол и к ним всегда присоединялся Коэнна.
Сегодня, кресло хозяина пустовало. Как и вчера. Как и вчера Асдашир вопиюще пренебрегал своими обязанностями, и завтракать, похоже, предстояло тем, что растёт в саду. Проснувшись раньше него Сорах и Дая успели собрать небольшой урожай фиников, апельсинов, одного ананаса и грозди зелёных продолговатых плодов в плотной кожуре. Кажется, Сорах обзывал их «бананами».
Мужчина приветствовал его первым:
— Пакх-ми-джу.
— Пакх-ми-джу, Феран,— сказала Дая, возвращаясь к разговору, прерванному его появлением.—…Я бы хотела стать такой как она: творить чудеса, летать по небу, жить в белокаменной башне…
«Опять вспоминает о чародейке,— догадался он, усаживаясь за стол.— Значит, урока сегодня опять не будет».
Он вздохнул и взял ананас. Уроки атраванского языка были одним из немногих занятий доступных ему в оазисе. Наверное, он должен радоваться такому необременительному господину.
—…Я бы тоже держала при себе каких-нибудь чудесных животных. И у меня тоже был бы такой наряд, даже лучше!
— Съешь финик, роза моего сердца. Сладкие финики!
Ветерок шевелил листья и ерошил волосы на голове Феранора. Посвистывали в саду птицы, противно перекрикивались мартышки. На покрытой рябью глади пруда громко плескались красные рыбины. Одним лихим движением он срезал с ананаса верхушку. Дая никак не унималась.
— А что если попросить эфенди взять меня в ученицы? Как только я стану чародейкой, то немедленно полечу за горы и за моря, посмотрю, какими диковинками богат свет!
Эльдар улыбнулся, как взрослые улыбаются детям, в ответ на их розовые мечты. Глубоко в глазах Сораха мелькнули и тут же пропали отсветы, в которых Феранору мерещились обида, разочарование, страх.
— Мне кажется, у эфенди и так полно с нами хлопот,— он глянул на пустое кресло.
— Я, хотя бы, думаю о будущем,— сказала, наминая финики Дая.— От тебя я вообще ничего не слышала.
— Ай! Ты бьёшь меня локтём, женщина! Жене нельзя поднимать руку на мужа!
— Ты мне пока не муж. Отвечай, что у тебя на уме.
— Ой-е, чего вообще может желать простой человек вроде меня? Думаю о том, как скоро увижу шумные города Кайсиба и Кадамана.[2] Алуит дал мне уйму времени сочинить новые песни. Я буду петь их на площадях, а ты будешь подбирать дихремы и номисмы, что будут кидать нам люди. Мы купим мула, ослика и кибитку.
Улыбка исчезла с лица девушки.
— Ты хочешь уйти? А… как же…
Она растеряно посмотрела по сторонам, на миг задержав взгляд на эльдаре, словно прося поддержки. Феранор вздохнул, отворачиваясь. Влезать в отношения людей он решительно не хотел.
— Давай я расскажу притчу,— сказал Сорах, очень серьёзно.— Как-то раз, к дому одного очень бедного батрака подъехал всадник и попросил воды. Батрак напоил его и, желая показаться вежливым, пригласил всадника в дом. Всадник тут же согласился, как будто только того и ждал. Спешился и сразу поинтересовался, куда ему привязать коня, пока будет гостить у батрака. «Привяжи его к моему длинному языку!», — ответил тот.
— Ещё у нас говорят так,— он взял её за руку и легко сжал. — «Первая чашка кофе для гостя, вторая для приятной беседы, а третья — для меча». Мы живём здесь полгода. Я боюсь прогневить Алуита, злоупотребляя гостеприимством и далее.
— Алуит — свидетель, вы мне не в тягость.
Все за столом обернулись на голос. Наступила тишина. В кресле сидел не кто иной как мастер миражей и хозяин оазиса Коэнна ибн Шари. Феранор глянул и отвернулся. Эльдары одарённый народ и магия им естественна, поэтому удивлённым он не был, но чувствовал раздражение, поняв, что не может сказать, когда волшебник там появился.
— Эфенди, простите,— Сорах вскочил, покраснел.— Я вас не видел!
— Не за что извиняться,— волшебник осмотрел стол и потёр ладоши.— Мне нравилось оживление, которое пришло с вами в мой дом. А весть, что вы принесли, важнее всякого неудобства. Что тут… фрукты? Как насчёт плотного завтрака?
— Если вы так желаете, эфенди. Мы сами уже наелись.
— Ну, хорошо,— он сцепил пальцы замком, зелёные глаза смотрели мягко и с сожалением.— Да простит меня Алуит, я невольно услышал часть вашего разговора. Тебя, Дая, я готов научить всему, но только не волшебству. Прости меня. Магия — редкий Дар, встречаемый у одного на тысячу тысяч.
Жемчужная улыбка девушки потускнела, но в тот же миг засияла вновь. Наверняка в её головке уже складывались новые планы, безумнее и смелее.
— К сожалению,— продолжил Коэнна,— я, как хозяин, стал уделять вам неоправданно мало внимания. Все эти визиты и мои внезапные исчезновения. Я должен был сразу объяснить, к чему это…
— Вы нашли напавших на наш кишлак? — вскинулась девушка.
— И да и нет,— тихо ответил Коэнна,— Я нашёл их и нашёл нечто большее. Настолько большее, что теперь уже я прошу вашей помощи…
Он вдруг повернулся к эльдару и перешел на талью — язык перворождённых.
— Раб, остёр ли твой меч, крепка ли рука?
Раб метнул на него далёкий от покорности взгляд.
— Остёр, — буркнул в ответ и, помедлив, добавил,— господин.
— Иди и возьми его. Потом собери себя как перед дальней дорогой и жди меня у моста. Не мешкай.
Феранор поднялся. Поклонился чародею и вышел, хотя его распирало от любопытства задержаться, послушать, что ещё скажет людям Коэнна.
***
Все чародеи, искусные в управлении Жизнью, умели вытягивать чужие жизненные силы и использовать их для собственного укрепления. Подавляющее большинство чародеев это осуждали и порицали, отдавая предпочтения старым проверенным декоктам. Феранор однако, подозревал, что секрет долголетия Коэнны совсем не в зельях. Идя через сад, он физически ощущал опутывающую оазис густую сеть заклинаний.
Он перешел через мостик. В воде, среди гигантских кувшинок и лилий, плавали большие красные рыбины. Он часто встречал здесь Коэнну и раньше. Волшебник любил кормить у перил рыбок. Сейчас он стоял, спрятав руки за спину, задумчиво разглядывая серебристую гладь пруда. Волшебник успел переодеться в белый халат, с широкими рукавами. Талию перетягивал широкий золотой пояс. Лёгкий ветерок шевелил павлинье перо на белоснежной чалме. Услышав шаги, он обернулся.
— Я слышал, что ты делаешь успехи в изучении нашего языка,— сказал он, скользя взглядом по серебристой кольчуге и задерживая его на прямом длинном мече.
— Dhari as’guzel’y an’moor, — безжалостно исковеркав слова, произнёс Феранор и добавил на талье.— Дая хороший учитель.
— An’mour,— поправил волшебник.— Тебе стоит поработать над произношением. Сегодня ты покинешь мой оазис.
Он замолчал. Послышались человеческие голоса. Из дворца вышли Сорах и Дая. Глянув на них мельком, эльдар увидел, что люди тоже переоделись. На плечах девушки расшитый шелковый платок. На мужчине бурнус тоже с вышивкой, хотя и не такой старательной и замысловатой. И за плечами обоих набитые холщёвые мешки для вещей.
— Куда мы направляемся? — быстро спросил эльдар.
— Я направляюсь в Шагристан, а они со мной... Не бледней. Я знаю, что там по тебе плачет топор палача, поэтому с нами ты не пойдёшь.
Коэнна сделал паузу, следя за тем как Сорах и Дая, взявшись за руки, идут к ним.
— Я доставлю тебя в город Стан-дур-Апар. Это далеко от столицы и там вряд ли о тебе слышали. В нём ты найдёшь бетель Саффир-Парисар. Его назымана[3] зовут Алу Алумар. Передашь ему от меня привет и скажешь два слова: «Вахит Мурат» — он поймет, кто ты и отправит с караваном в Альмадин…
Феранор слыхивал об Альмадине. Однажды даже направлялся туда. Пешком, в цепях и колодках. Там его собирались продать, но наткнулись на разбойников Чёрного Ястреба, резко изменивших планы торговцев. В город тогда Феранор не попал, но это не мешало ему невзлюбить Альмадин заочно.
— В Альмадине,— меж тем продолжал Коэнна,— пойдешь в бетель Руздат-Алут и скажешь привратнику те же слова. Тебя отведут к назыману, который даст тебе одну вещь. Ты должен отвезти её к Алумару. Запомнил?
— Туда-сюда-обратно,— запросто бросил эльдар.— Запомнил.
Коэнна внимательно посмотрел на него и улыбнулся одними уголками губ. Но в голосе его веселья не было.
— Никто, кроме озвученных людей, не должен знать, что ты везешь и куда едешь. Это тоже понятно?
— Тайная миссия… — протянул Феранор.— Но я воин, а не шпион.
— Воинское искусство тебе тоже понадобится. Тебя могут попытаться ограбить, даже убить.
Эльдар подумал, нахмурился и вздохнул.
— Вы посылаете меня, чужака, который едва знает язык, даже не способен толком смешаться с толпой,— он взглянул Коэнне в глаза.— Хотя в вашем распоряжении сотни магических созданий. Даже джинн, способный в один миг перемахнуть через Срединное море, а в миг второй вернуться обратно. Его ни убить, ни ограбить…
— Клянусь Алуитом, ты ничего не знаешь о джиннах и колдовстве! — оборвал чародей.— И твоё дело исполнить приказ, а не выпытывать меня о причинах. Но, ладно… В качестве исключения, я объясню. Джинн не передвигается незаметно. Ты не видел какой дикий переполох устроил его собрат, забирая тебя с плахи на площади в Шагристане. Представь, что будет, когда он появится перед храмом в Альмадине, или в Стан-дур-Апаре. Алуит — свидетель, о какой тайне мне тогда говорить?
Он мог бы оставить тебя недалеко от города, вдали от чужих глаз, но и в этом случае, любой обладающий Даром узнает о его появлении. Если враги уже поджидают тебя, ты громогласно оповестишь их о себе.
— А эти враги, кто они?
— Ах, если бы знать их наверняка! — Коэнна рассерженно посмотрел на него.— Довольно вопросов. Готовься. Сейчас Асдашир перенесёт нас в Стан-дур-Апар!
[1] Уважительное обращение к ученому мужу, волшебнику.
[2] Крупнейшие оазисы Атравана.
[3] Духовное лицо, заведующее бетелем.
Интерлюдия 1
Когда царь Саракаш услышал слова оракула, он сразу замыслил план как разрушить пророчество, жестокий и страшный. Вернувшись в столицу, он призвал самых верных своих генералов. Когда же они явились, он приказал им идти с войсками в город Куджала, что находится в междуречье Саны и Апра, и хоть город был дружественен саракашскому царству, предать мечу всех его первенцев обоего пола. Услышав столь бесчестный и мерзостный приказ, все генералы, кроме одного, отказались и Саракаш отпустил их, солгав, что то была просто проверка, которую они все прошли. Когда же они ушли, он повторил свою волю оставшемуся, а ушедших тайно приказал умертвить.
Верный генерал пришел с войсками к Куджале и сказал горожанам, что идёт походом на их соседей, и попросил разместить его, вместе с личной охраной, в городе. Жители поверили и впустили генерала и его свиту, а ночью, те перебили охранявшую врата стражу и впустили в город всё войско. Исполняя волю царя, воины Саракаша убили всех первенцев и тех, кто пытался их защитить. Сдавшихся жителей они заперли в домах и, уходя, подпалили их крыши. Долгие годы на месте Куджалы было одно пепелище.
.
Каугерик Хортийский
«Летопись Времен»
Это был обычный караван-сарай, похожий на сотни других — всё те же окруженные колючей изгородью сараи, дома, загоны для рабов и скота. Свистели бичи, рабы таскали тюки и корзины. Пара поджарых псов шумно делила кость. Дети из соседнего кишлака собирали свежий верблюжий навоз — основной строительный материал этих мест. Абсолютно все дома и сараи состояли из него, и лишь незначительно из соломы.
Желтоглазый убийца, остановил верблюда возле обернутых шкурами амфор. Вероятно, одна была закупорена не плотно, потому что в воздухе висел тяжелый малоприятный запах свежей нафты. Натянув на нос край гутры, он соскочил на землю.
— Передай хозяину, что прибыл Дарик Борагус,— сообщил он подбежавшему к нему низкорослому рабу.— Он назначил мне встречу.
Раб кивнул, убежал. Дарик с тоской окинул взглядом караван-сарай.
Несколько последних недель он провёл в пустыне. Днём его опаливало жгучее солнце, ночью одолевал мороз. Пауки и скорпионы часто навещали его у костра, в поисках тепла заползали под одеяло. Ел одних змей, довольствовался мутной водой, после которой зубы скрипели от песка…
«Почему обрюзгший кровопийца, не мог выбрать место где-нибудь в городе!» — он не пожалел бы мешка серебра за одно посещение бани и обед в приличном духане.
Ожидая возвращения раба, он прошёлся туда-сюда, позвякивая привешенной к поясу саблей, пугая своим видом вертевшихся рядом детей. У стены, за тюками, опустившись острыми коленями в землю, молился странствующий монах. Когда-то Дарик чуть было не стал жрецом, но теперь презирал любые молитвы. Он отвернулся, чтобы не выругаться и не рассмеяться, уставился на край тюка, с торчащим широким начищенным до зеркального блеска подносом. На него взглянуло его собственное блёклое мутное отражение, с жёлтыми глазами и полосой свежего шрама, рассёкшего правую щёку от мочки уха до уголка рта. Шрамы покрывали все его тело. Многие из них были вехами, символизировавшими очередной этап жизненного пути.
«Они сделали меня только сильнее,— подумал он.— Каждая оставленная Жизнью метка — знак, что мне ещё предстоит сделать».
В этот момент появился раб и попросил проследовать за ним. Идти оказалось недалеко. Хозяин караван-сарая обитал в одном из больших домов, коричневом с серым отливом, слепленном из навоза с соломой, как и всё тут.
На удивление, пахло в доме приятно. Дарик уловил ароматы сандала, ладана и чего-то ещё сладковатого, легкого и дурманящего. Декоративная шторка раздвинулась с едва слышимым звоном. За ней открывалось обширная комната без окон, с множеством ковров на стенах и полу. У дальней от входа стены его ждал Мургу ас’Мулфахк. Он полулежал, обложенный кучей мягких подушек и курил кальян, пуская к потолку белые облака дыма. На толстых коротких пальцах его краснели рубины. Дорогой парчовый халат, небрежно распахнутый выше кушака, открывал обильные кучерявые заросли на груди.
— Восемь дней я сижу в этом отхожем месте, а мог бы вкушать удовольствия в своём доме в Куджале,— протянул он, не удостаивая Дарика приветствием, и прищурился, пряча на дне глубоких складок глаза.— И вот, наконец, я могу сказать, что получил внеземное удовольствие лицезреть знаменитого героя пророчества, выпавшего из-под хвоста скорпиона!
— Я приехал сразу, едва узнал, что ты ищешь меня,— спокойно ответил Дарик.
Так как предложения присаживаться не последовало, он остался стоять, широко расставив ноги, расправив плечи и, вскинув острый подбородок, разглядывая собеседника.
— Тебя искал Адихмар по воле Гюлима,— возразил Мургу, выдыхая сизое облачко дыма.— Но куда этому сыну ослицы, когда сам Алал не знает, где тебя носит? Тогда хозяин вспомнил о своём верном Мургу. Кто лучше Мургу умеет узнавать тайны и находить то, что не желает быть найденным?
Вопрос был риторическим. Мургу ас’Мулфахк, как знали все посвящённые, был начальником обширной шпионской сети и подчинялся одному Мустафе аль Гюлиму. Для всех остальных, Мургу являлся богатым купцом с кучей друзей, партнёров и должников по всей стране. Внешность он имел самую обыденную: бедин, на вид лет сорока пяти, кучерявая борода обрамляла сильно отёкшее лицо. Его можно было посчитать тяжело больным, но Мургу не являлся человеком уже лет пятьсот. Он был вампиром. В Атраване их называли «хафашами».
Никто, даже посвящённые, не знали точно откуда при Гюлиме появился Мургу. Одни слухи говорили, что при Саракаше он был генералом и истинное его имя Бофал. Другие утверждали, что он был предводителем небольшого разбойного племени, кочевавшего между современным Бедзаном и Офиром. Даже приводили легенду, по которой Мургу получил бессмертие из рук Гюлима за то, что помог ему перебраться через текучую воду. Третья версия утверждала, что Мургу мошенник и барыга с одного из островов Срединного моря. В доказательство они приводили его двуличную натуру и собственное имя, которое, утверждали они, вовсе не имя, а прозвище. Диковатые жители островов называли «мургой» всё, что ползало, обладало ядом и имело привычку прятаться от солнечного света в норах и щелях.
Последней сплетне Дарик был склонен не верить, зная, насколько тщательно Гюлим выбирает приспешников. Великий хафаш не стал бы осквернять себя кровью мошенника и лгуна.
— Зачем я понадобился? — прямо спросил Дарик.
По местным традициям это был верх бестактности. Но если не спросить — заведётся долгий разговор о погоде, ценах на рабов и цвете песка.
— Что грубишь, мхаз? — глаза шпиона раскрылись, стали круглыми, как у совы.— Целую луну ты наслаждался гостеприимством в исайритских шатрах, вкушал их свинину и отдыхал в объятиях их волооких дев. Праздность, как ржавчина, способна источить добрый клинок. Знаешь, как хозяин относится к ржавчине?
Дарик зыркнул на него жёлтыми глазами. После убийства улле-Эффеби он скрывался среди исайритов — притесняемых атраванцами иноверцев. Он не мог покинуть убежища без риска для жизни. Пухлый кровопийца не мог об этом не знать.
— Ты как будто пытаешься меня оскорбить, Мургу…
— Стану я входить в пререкания с безродным бродягой,— водянистые глазки хафаша смерили его мерзким взглядом.— Ты оказал пару услуг Гюлиму и уже возомнил себя незаменимым? Может быть, даже бессмертным?
Продолжая смотреть, он отложил кальян и подался вперёд.
— Знаешь,— верхняя губа его поднялась, обнажая острые белые зубы.— Что я думаю обо всём этом?
Из дёсен хафаша выскользнули острые иглы клыков, превратив и без того малоприятную улыбку в звериный оскал. Её вид был призван вызывать дрожь и оцепенение жертвы.
— Всё это пророчество,— продолжал Мургу,— собачий помёт. Адихмар сам его выдумал и вложил в уста слепой наглис, потому что знал, насколько суеверным бывает хозяин. Любой в том духане мог занять твоё место, но ты оказался самым удобным. Тобой легко манипулировать и обходишься ты дёшево. Не надо, ни золота, ни самоцветов, достаточно одних обещаний.
Веки Дарика едва заметно дрогнули. Хафаш сверлил его взглядом.
— Моя печень,— продолжил он после паузы,— зудит от мысли, что моё место и благополучие стали зависеть от успеха одной наглой крысы. Если бы не Гюлим, если бы не покровительство хозяина, которым ты незаслуженно пользуешься, я бы разорвал тебя на кусочки и скормил псам.
Мургу выдержал паузу, потом спрятал клыки и откинулся на подушки. Глаза его сузились, спрятались в складках, возвращая лицу сонливый вид.
— Ты и я как две собаки, — сказал он, сунув в рот золотой кальянный мундштук.— Один берёт след, другой добывает лису из норы. А псы одного кишлака грызутся друг с другом. Тебе приятно быть псом?
— К чему этот вопрос?
— Ни к чему. Проверяю, насколько хозяин может на тебя полагаться.
Он замолчал, втягивая сладкий дым. Дарик не понимал, зачем — хафаши не поддавались дурманам. Наверное, думал он, причина кроется в силе привычки.
— Ты сомневаешься во мне, Мургу?
— Такая моя работа. Подвергать всё сомнению.
— Но ты кое о чём забываешь…
— О чём же?
Желтые глаза Дарика метнули искру.
О том, что богам, и царям плевать на мольбы какого-то смертного. В его руках был факел мести, но лишь Гюлим согласился дать огниво, чтобы его запалить.
— Я прикован к Гюлиму, так же как ты, — ответил он вслух. — И так же, как сам Гюлим к Саракашу. В нём моя надежда и сила. Если в Бездну полетит он, то следом полечу я.
— Ну-ну,— хафаш снисходительно улыбнулся.
— Так зачем я потребовался господину?
Мургу выпустил из носа две струйки дыма. Ответил не сразу, потомил ожиданием.
— На прошлой луне, был объявлен сбор сил. Все Дети Ночи, верные Бессмертному государю, должны наточить мечи и быть готовыми к выступлению. Близится день, когда повелитель Саракаш восстанет, во славе своей, и заберёт то, что по праву его. Однако возвращение следует подготовить. На тебя, мхаз, возложена часть подготовки.
— Детали?
— Их откроет тебе сын шелудивой собаки — Адихмар. Он будет ждать тебя с твоей шайкой исайритских бандитов у Альмадина.
Дарик кивнул.
— Так же я должен предупредить тебя: к Западу от Альмадина, в Изумрудном море снова видели паруса тавантинов.
— Война?
— Просто набег.
— Значит, буду держаться от побережья подальше. Это всё?
Мургу ас’Мулфахк медленно закрыл и открыл глаза, мастерски имитируя наркотическую одурманенность.
Глава 4
Атраван и Тавантинская Империя всегда были врагами. Как два паука в одной банке, с самых первых дней своего образования один пытался сожрать другое. Вражда их была подобна костру, который не гаснет, а лишь утихает на время, пока в его угли не сунут сухой прут.
Каэль Арелин «Новые Народы»
Ветерок шевелил волосы. Ритмично и тихо скрипели уключины. Над водой плыли молитвенные напевы азанов. Лодка, как наточенный нож брадобрея, рассекая клочья водяной пены. Феранор сидел на широкой скамье и смотрел как бетель Саффир-Парисар, медленно скрывается за мелкими островами, заросшими густым пальмовым лесом. Погруженный в размышления, он привычно потянулся за пазуху за трубкой, но остановился, вспомнив, что лишился её полгода назад. Он вздохнул, прикрывая глаза. В памяти всплыл горьковато-пряный вкус курительного зелья, медного мундштука. Пальцы почувствовали приятную теплоту лакированной поверхности трубки.
«Сейчас,— подумал он зло, распахивая глаза,— её мусолит какой-то паршивый орк. Может и сам Глышак».
Он плюнул в воду и дал себе твёрдый обет обязательно посетить на базаре ряды иноземных купцов. Не может быть чтобы в Атраван не возили трубок и зелья!
Кроме него в лодке сидели другие пассажиры, в основном все паломники. Они усердно молились, касаясь лбами дна лодки. На эльдара внимания не обращали, и он снова заглянул в сумку, где лежало свёрнутое письмо.
Встреча с Алу Алумаром произошла в маленькой комнате, где пол стены и, даже потолок, были закрыты коврами. Назыман не дал сказать ему не единого слова, вручил свёрнутый в трубку пергамент и приказал отправляться в караван-сарай, к некоему Джавару с трудно выговариваемым и малопонятным прозвищем. В переводе на талью, что-то связанное с головой льва.
Атраванцы, размышлял Феранор, любят только громкие, гордые и пафосные эпитеты, связанные с их заслугами хотя бы метафорически. Так, Миланд Сплетник превращается в Миланда Вестеносца, Разул Дурак в Разула Весельчака, а разбойник Гарун, грабящий караваны, почему-то именуется Брадобреем...
Хозяин лодки закончил молитву, поднялся, посмотрел на берег и сердито прикрикнул на рабов, ворочащих вёслами, чтоб не ленились. Феранор закрыл сумку и посмотрел на приближающийся Стан-дур Апар.
Место под город было выбрано не случайно. Широкое русло Апра значительно здесь сужалось. Южный берег изобиловал балками и низинами, резко переходящими в каменистые холмы. Город стоял преимущественно на пологом северном берегу. Высокие стены из жёлтого кирпича, отражали солнце. За ними в небо врезались острые минареты. Стайки голубей кружили над плосскими крышами и луковичными куполами.
Несколько взмахов вёсел. Плеск. Под днищем мягко заскрипел прибрежный песок. Пока рабы набрасывали швартовый на столб, Феранор перемахнул через борт, оказавшись по щиколотку в воде. Остальные пассажиры толпились на носу лодки, ожидая, когда её подтянут к берегу ближе.
***
Углубившись в узкие улицы, он утонул в море людей и животных, куда-то спешащих, зовущих, ревущих, спорящих, неимоверно приставучих, жующих, требующих чего-то взять, что-то дать, наконец, просто гадящих на дорогу. Крепко держа сумку и прижимая к поясу меч, Феранор отдался на волю людского потока, пёстрого, говорливого, шумного.
Вскоре поток вынес его на рынок. Эльдар проходил ряды с коврами и тканями, бронзовой и медной посудой. На отдельных рядах продавались алхимические порошки и лекарства. Сладко пахло фруктами, в носу щипало от специй, глаза слезились от густого запаха масел и благовоний.
Мимо лениво продефилировало несколько стражей. Одежда — пёстрая мешанина атраванских халатов и грубых курток из воловьей кожи — говорила, что стражи не местные. Феранор проводил их медленным взглядом. Невысокие, коренастые, с длинными жилистыми руками и лицами, словно вырезанными из камня. Лбы низкие, нижние челюсти упрямо выдвинуты, под губами угадываются клыки.
Орки. В Атраване их часто нанимали следить за порядком в городах. Правители полагали, что успешно справляться с разбойниками и головорезами могут только более злые разбойники и головорезы.
Вид орков снова пробудил воспоминание о Глышаке — его самом злейшем и непримиримом враге. Он помешал его возвращению в Эльвенор и едва не убил в поединке. Наконец это из-за него голову Феранора положили на плаху. Остался ли он в Шагристане, или подался в большой Атраван?
«Если да,— отвечал мыслям эльдар,— то я могу столкнуться с ним где угодно и в любой миг!»
Эта мысль кольнула его между лопаток. От неё плечи обдало холодком, а рот наполнился горькой слюной. Он смотрел в глаза смерти ни раз, но никогда не был перед ней так бессилен, как в схватке с Глышаком. При этом жажда реванша никуда не ушла. Она рдела где-то в глубинах сознания, требуя отомстить за позор. Пожалуй, на целом свете не было вещи, которую бы Феранор так желал и боялся одновременно.
Он непроизвольно ускорил шаг. Налетал и толкал случайных прохожих, не замечая бросаемых в спину замысловато-оскорбительных пожеланий. Остановился, только вбежав во двор караван-сарая.
Джавара Феранор нашел под полосатым пологом, почти выгоревшим на солнце. А увидев его, понял связь с головой льва. У Джавара были длинные волосы, густые как грива матерого льва, густо пробитые сединой. Они вздымались над высоким, изрезанным морщинами лбом и расыпались по спине и плечам. Он сидел на циновке, скрестив под собой ноги, оценивающе глядя на гостя поверх кулявки, из которой неторопливо пил дымящийся чёрный напиток.
Слева от Джавара лежали потёртые ножны с саблей. Справа почтительно замер юноша в кольчужной броне. В руках он держал медный чайник и чистое полотенце. Феранор мельком глянул в его лицо, отметив неоспоримое сходство с Джаваром.
— Пакх-ми-джу.— произнёс эльдар и спросил для порядка.— Ты ли Джавар ас… э-э-э… Старасэ…
— Астарсэ, чужеземец. Да, это я. Ис’хаяр! Что тебе надо?
Феранор молча извлёк из сумки свёрнутое письмо и протянул Львиноголовому. Тот передал чашку юноше, принял пергамент, развернул. Недолго молчал, бегая глазами по строчкам, а потом посмотрел на эльдара.
— Как здоровье моего друга, благочестивого Алумара?
— Он не жаловался.
— Мой друг просит взять тебя в караван до Альмадина,— Джавар быстро свернул письмо.— Но я командую охраной, а не всем караваном.
Он испытующе посмотрел на Феранора.
— Могу взять тебя лишь в охрану. Получишь бесплатную еду и питьё и возможность добраться с нами до Альмадина. Согласен?
— У меня нет лошади,— сказал он.
— Ты получишь коня, приходи завтра утром.
— Мне негде остановиться,— добавил эльдар.
Коэнна оставлял кошелёк, но вес его вызывал сомнения, что денег там сильно много.
— Переночуй здесь. Мы отправимся в путь до полудня.
После этих слов, Джавар снова взял чашу, давая понять, что разговор их закончен. Феранору оставалось только поблагодарить и уйти.
До завтрашнего утра была уйма времени. Он вспомнил о планах найти замену утерянной трубке. Но в воротах караван-сарая будто споткнулся. Как будто кто-то невидимый схватил за плечо, предостерегающе зашептав внутри головы: «Не ходи!»
«Я слишком долго сидел в оазисе,— решил он, делая шаг.— Слишком долго».
***
Пройдя по рядам и не найдя ничего подходящего, он свернул в прилегающие к рынку улочки. Там тоже были прилавки, ходили люди, но после площади, всё казалось эльдару пустым, неторопливым и необычно тихим. Казалось, что и торговцы говорят здесь вполголоса, словно им было неловко предлагать свой товар. Феранор шёл медленно. Дышал часто. Воздух был душным, затхлым и застоялым.
От прилавка к прилавку бродили покупатели, они останавливались, изучали товар, торговались и сплетничали.
«Тут все знают друг друга,— подумал Феранор, оглядывая коробчатые дома.— Живут друг у друга на головах, видят одни и теже лица. Поневоле начнёшь относиться к соседу как к родственнику».
Он остановился у навеса зеркальщика, делая вид, что заинтересовался разложенным на коврах товаром. Взял маленькое круглое зеркальце с бронзовой ручкой, покрутился, заглядывая в него так и эдак, будто искал изъян, но в действительности проверяя собственное подозрение.
«За мной следят,— убедился он.— Сомнений нет».
И, он не хотел в этом себе признаваться, но почувствовал некое облегчение, что это не орк. Это был человек. Невысокий и очень худой. На его грубом обветренном лице, загорелом до бронзы, выделялись раскосые глаза и резко выступавшие скулы. Он не походил на остальных атраванцев. Феранор вспомнил, что впервые заметил его у караван-сарая. Заметил, но не придал значения: караван-сарай был местом для отдыха торговцев со всего мира. Следящий не прятался, что говорило о неопытности, либо о потрясающей самонадеянности.
«Самонадеянность надо наказывать!» — решил Феранор.
Он ускорил шаг, покидая базарные улицы, нырнул в многочисленные извилистые переулки. Обернулся мельком, словно его привлёк зов куртизанки, а в действительности посмотреть, что делает человек. Человек почти бежал за ним следом, задевая прохожих.
Эльдар завернул за угол, прижался спиной к стене, вынул кинжал и принялся ждать. Вскоре он услышал нарастающий торопливый стук башмаков. Потом звук чужого дыхания…
Человек резко выскочил из-за угла. В тот же момент Феранор ударил рукоятью кинжала по голове. Схватил за одежду, рванул, отбросил ошеломлённого преследователя на стену. Тот грянулся об неё затылком, обмяк. Эльдар не дал упасть, встряхнул, прижал.
— Не убивай, гос… подин! — закрчил узкоглазый, почуяв под подбородком острую сталь.
— Что тебе нужно? — эльдар прижал кинжал к горлу.— Зачем следил за мной?
— Простите, господин! Я пытался догнать вас, по приказу хозяина,— человек говорил с придыханием, в спешке, словно боялся, что его прервут.— Он желал с вами поговорить… Я не собирался причинять зла!
— Кто твой хозяин?
— Я.
Феранор обернулся. Появившийся из-за угла незнакомец был подобен скале — высок, могуч, крепок. Он не был молод. Возраст угадывался по паутинкам морщинок в уголках голубых глаз и седине в короткой щетинистой бороде. На поясе висел тяжёлый прямой меч. За спиной человека-скалы появлялись другие люди. Двое мужчин, немного пониже хозяина и зачительнее его моложе. Судя по лицам, тоже не уроженцы пустынь.
— Отпусти моего слугу. Я хотел всего лишь поговорить и, возможно, сделать деловое предложение.
Голубоглазый примиретльно поднял руки. На его ладонях отчётливо проступали мозоли, характерные для рукояти меча. Он говорил на хорошей талье, но с северным акцентом, свойственным жителям Турл-Титла.
Феранор медлил. Коэнна предупреждал его о врагах. Не эти ли подозрительные типы имелись ввиду? И всё же, помедлив, кинжал он убрал. Враги должны быть свирепыми, решительными, беспощадными. Такие при встрече не станут с ним говорить иначе, чем языком стали. На их месте сам бы он вёл себя так.
— Кто ты такой?
— Путешественник,— отозвался Голубоглазый.— Моё имя Сигард. А это моя охрана и слуги.
— Я заметил тебя в караван-сарае,— продолжал Сигард.— И спросил себя: «что делает перворождённый столь далеко от дома?» Второй мыслью было, что возможно нас объединяет общий интерес…
Он делано кашлянул.
— Но в моей глотке пересохло от этих улиц, а недалеко отсюда есть недорогая чайхана. Не выпьешь ли со мной вина? Конечно,— Сигард таинственно усмехнулся,— если не боишься общества незнакомца.
Вежливо отказаться и уйти — было самым мудрым поступком. Феранор собирался так сделать, но последняя фраза словно пробудила демона противоречия, чей голос предостерегал в караван-сарае.
— А чего мне бояться? Ты же представился! — заявил нагло эльдар.— Да и до завтрашнего утра у меня время найдётся.
***
В чайхану они вошли вдвоём — слуги Сигарда остались снаружи охранять лошадей. Маленькие оконца пропускали так мало света, что внутри стоял полумрак, освещаемый только слабенькими глиняными лампами под низким потолком. Под ногами хрустела подстилка из тростника. Стены были убраны проеденными молью коврами.
В чайхане было почти пусто. Только за одним столом в дальнем углу сидело двое мужчин в бесформенных бурнусах. На столе перед ними бурлил кальян. Тускло поблескивала оружейная сталь, но лиц в теноте было не разглядеть. Дополнительно ухудшал видимость дым, окружавший гостей плотным облаком.
Хозяин чайханы — медлительный человек с бритой головой и блестящим от пота лицом. Едва новые гости присели за стол, он немделя поставил перед ними тарелку варёных в меду сладостей, две кулявки и кувшин с прозрачной жидкостью. Пахло от неё резко и неприятно.
— Рисовая брага,— сказал с презрением Сигард.— Я надеялся хотя бы на плохонькое вино.
И немедля разлил пойло по кулявкам. Феранор вспомнил, что не представился.
— Я — Феранор ан-лорд Мистериорн. Бывший капитан рокментара[1] «ревнителей» из Дома «Феникса».— Он не стал сообщать всей правды, что лишен и титула и земель.— Путешествую из личной необходимости.
— Ты пришел в город с Севера? Много ли путников на дороге?
— Я прибыл сюда по реке. И не видел ничего кроме трюма и матросов на палубе.
— Поднялся по Апру, минуя Зуххарат и Джиссар?
Сигард внимательно посмотрел на него. Феранор так же посмотрел на Сигарда.
«К чему этот вопрос? Как будто,— думал эльдар,— он пытается меня подловить. Но зачем? Неужели…»
Было душно, но эльдара прошиб озноб. Он мельком глнул по сторонам. Два воителя всё так же спокойно и отрешенно курят кальян, но их безучастность вполне может быть мнимой. Узкие низкие двери, а за ними слуги Сигарда. Якобы, следят за лошадьми.
«Не нападают, хотят удостоверться, что я тот, кто им нужен!»
Он незаметно сместился за столом так, чтобы в случае надобности быстро выхватить кинжал.
— Быть может и через волоки,— ничем не выдавая волнения, Феранор посмотрел в голубые глаза Сигарда.— Откуда мне знать? Я же сказал, что просидел часть пути в трюме. С какой целью спрашиваешь?
— Просто уточняю. Слышал, в это время года волоки у Джиссара мелеют и корабли перетаскивают на полозьях вручную. Это стоит немалых денег и времени. Купцы предпочитают перегружать товар на верблюдов.
Он поболтал бражку в кулявке, сделал осторожный глоток, скривился, зажмурился и тряхнул головой.
— Мне доводилось пить всякое,— сказал он, крякнув.— Но рисовая брага мало кому уступает по мерзости. Разве что тролльему самогону. Ты пробовал самогон троллей, Феранор?
— Не доводилось.
— Я однажды попробовал, а потом думал, что стеку в собственные сапоги куском слизи. Зато он отлично горел. В Крассборге мы закатили несколько бочек в подвал башни, где оставались орки и подожгли. Пламя было до крыши!
— Кто ты такой, Сигард?
— Откровенность на откровенность? Честно и без утайки расскажем о себе друг другу.
— Начни с себя. Ты не торговец и не титланин, хотя говоришь на талье с акцентом.
— В первом ты ошибаешься — я торгую железом. А во втором полностью прав. Я — тавантинец, но много времени провёл в Турл-Титле. А зачем ты идешь в Альмадин?
— Ищу кое-кого. На рабском базаре.
Сигард понимающе улыбнулся.
— Уж не разыскиваешь ли ты похищенную невесту, а? Ха-ха. А хватит денег на выкуп?
— Я собираюсь заплатить этим,— эльдар коснулся рукояти меча.
Ему показалось, что глаза Сигарда вспыхнули голубым огнём в полутьме. Это могла быть игра света. Тавантинец издал сухой тихий смешок.
— Тогда выпьем за скорейше воссоединение влюблённых сердец!
Он легко стукнул о его полную кулявку своей полупустой. А потом выдохнул и залпом выпил остаток. Феранор поднёс кулявку к губам, помедлил, вдыхая запах сивухи и опустил, так и не решившись попробовать. Сигард прокашлялся.
— У меня есть предложение к тебе, Феранор. Так вышло, что я тоже иду в Альмадин и непротив найти попутчика…
— Меня уже взяли в охрану каравана.
— Идти со мной для тебя лучше и выгоднее. Мы будем идти налегке, это должно уберечь нас от интереса грабителей. Обычно их интресует добыча крупнее. И мы придём в Альмадин раньше. Есть местная поговорка, что караван идёт не быстрее своего самого медленного верблюда. Мы будем идти гораздо быстрее.
— Заманчиво, но… нет.
Расстроенным Сигард не выглядел. Он поднялся, бросив на стол несколько медных монет.
— Жаль. Мне бы такой компаньон подошел.
Он вышел. Посетители за дальним столом всё так же самозабвенно курили кальян, не реагируя на происходящее. Вскоре с улицы донёсся окрик торговца железом, звон сбруи и мерный топот удаляющихся коней. Феранор сидел, уставившись в кулявку с брагой, которую так и не выпил.
«Всему виной,— думал он, моё прошлое невезение.— Из-за него я теперь и накручиваю себя!»
Он уже собрался вылить вонючее пойло и вылезти из-за стола, как вдруг с улицы послышался новый голос. Рычащий, до боли знакомый акцент.
— Bugar! Kukosh! Kurva!
Феранор замер, ни жив ни мёртв, мысленно повторяя, что таких совпадений быть просто не может. Дверь ещё не открылась, а он уже знал, кто войдёт.
***
Двое за столом пошевелились и встали. Пошли к двери, тяжело ступая и перевариваясь, поскрипывая кольчугами, звеня ножнами и пряжками на ремнях. Глаза Феранора успели привыкнуть к сумраку и теперь, когда дым не мешал ему, он увидел двух орков. В этот момент, наклонив голову, в дверь ввалился Глышак. Сначала он замер, ослеплённый темнотой чайханы после яркого дня, а потом разразился злобной отрывистой бранью, заставляя курильщиков шевелиться быстрее.
Феранор впился взглядом в своего врага. За полгода Глышак ни капли не изменился. Разве что островерхий шлем украсил плюмаж из конского волоса и тусклую орочью кольчугу сменила другая, хорошо эльдару знакомая, когда-то принадлежавшая ему самому. Орочий вожак стоял к нему боком, опираясь пятернями на рукояти сабли и ятагана. Концы обматывающей шлем ткани спадали на плечи, частично скрадывая серое, будто вырезанное из камня лицо. Выгнав своих головорезов, орк окинул взглядом чайхану. Конечно же он увидел эльдара, ведь больше никого в зале не оставалось. Слабый свет, льющийся из окошка, выделял фигуру, но затенял лицо. Глиняные светильники, казалось, освещали только сами себя.
Феранор разомкнул пересохшие губы и снова сжал их, издав тихий хрип. Ему бешено захотелось крикнуть: «Смотри, вот он я, живой и хочу твоей смерти!». Наивно было предполагать, что за полгода прошедших с их встречи, орк стал слабее, в то время как сам он лучше не стал.
Не заметив ничего интересного, Глышак повернулся к двери и вдруг замер. Обернулся опять, каким-то звериным чутьём ощущая на себе ненавидящий взгляд. Постоял, развернулся, снял с крюка ближайший светильник и направился прямиком к Феранору. Эльдар в мыслях обозвал себя недоумком за то, что дал затянуть себя в эту дыру. Руки сжимали наполненную кулявку, словно не зная, что с ней делать.
Глышак остановился перед столом, поднял лампу выше. Глянул на Феранора. Округлил жёлтые по-волчьи глаза и громко потянул носом воздух. Эльдар вскочил, выплескивая брагу ему в лицо. Часть попала в светильник, вспыхнула, сильно и страшно, хлестнула языком пламени Глышака по лицу. Орк вскрикнул. Лампа упала. Горячее масло пролилось на тростник на полу. С треском и искрами взметнулось пламя, озаряя красным светом чайхану. Сильным пинков Феранор повалил на ошеломленного орка стол. Выхватил меч, ударил и услышал в ответ стальной звон — прямой клинок встретил лезвие сабли. Огонь начал лизать сапоги. Феранор скакнул к окну и щукой прыгнул в него, высадив плечами хлипкую декоративную машрабию.[2] Упал с перекатом через плечо, вскочил и помчался прочь.
Его заметили. Вслед полетели ругань и вопли. Он оглянулся лишь раз, прежде чем завернуть в узкий закоулок. Увидел жирный столб дыма, вырывающийся из дверей и окон чайханы, мечущихся и орущих людей. Заметил преследователей — нескольких орков и у одного из них короткое удобное для метанья копьё. Он помнил их меткость и побежал, что было сил. На ходу прятал меч в ножны и думал, что его благородный отец умер счастливым. Никогда не бежавший, он не увидел, как удирает его единственный сын.
Он с ходу перепрыгнул через забор, и сразу перемахнул через другой. Чернокожая девушка взвизгнула при его появлении, роняя пахнущую рыбой корзину. Его догонял собачий лай, вскрики испуганных горожан и рёв погони. Он вылетел на базарную улочку, помчался между лавочками с товаром, расталкивая людей.
Его первой мыслью было бежать к караван-сараю, где он мог бы попробовать затеряться среди разноплемеменных караванщиков. Однако в конце ведущей к сараю улицы возникли стражники, с подозрением поглядывающие на него. Тогда он изменил направление и побежал к речной пристани. С ведущего к Апру конца, размашисто шагал Глышак, а за ним пятеро орков. Блестящая броня вожака покрылась копотью, на штанах чернели прорехи. Увидев Феранора, он остановился и радостно заорал. Орки сорвались с места как гончие, но Феранор помчался прочь ещё раньше. Снова тесные закоулки, заборы, глухие выбеленные до синевы стены, среди которых так легко заблудиться! Эльдар тяжело дышал. Он слышал топот погони и крики у себя за спиной, а также справа, и слева, и ощущал себя гонимым волчьей стаей оленем.
Он выскочил на неширокую, но людную улицу. Анфилады арок соединяли плотно поставленные друг к другу дома. Первые этажи занимали просторные галереи, где стучали молотками жестянщики, гудели гончарные круги, ткали ковры согнутые нагие рабыни.
Феранор задел и повалил мужчину с большим пузатым кувшином за спиной. Под ногами захрустели глиняные осколки, захлюпала пролитая вода. За спиной закричали:
— Os ty dze, kurva!
Дорогу преследователям загородил неторопливый ослик с поклажей. В него влетел самый резвый из орков, свалив половину мешков с медной посудой. Звон, брань, пронзительные крики перепуганного сола и изумлённые возгласы горожан. Кто-то наступил на дремлющую у стены бездомную псину. Феранор не обернулся на визг. Он выхватил меч и рассекая веревку, держащую навес. Он не увидел, как навес упал погоне на головы, но слышал треск крики и ругань. Нырнул в боковой проулок прямо под анфиладу. Тупик. Пустая скамейка, запертая массивная дверь, а над ней арочное окно, закрытое решеткой на всю высоту.
Феранор спрятал меч. Прыгнул на скамью, оттолкнулся, схватился пальцами за карниз. Рывок. Пальцы впились в ромбическую прорезь решётки. Дерево отозвалось жалобным треском, прогнулось. Он рывками пополз по окну, истово моля машрабию выдержать его вес. Дотянулся до края крыши, схватился, подтянулся, перекинул себя через него. И сразу отполз, укрывшись за башней бадгира. В висках стучало, он захлёбывался, пот заливал глаза, но он встал, побежал к противоположному краю крыши. Там пустой переулок, но он не спустился, а с ходу перемахнул на соседнюю. А с неё на другую, ближайшую, пока не пересёк так несколько улиц. Потом скатился по узкой лестнице, огляделся. Он был один. Прислушался. Белые стены чудесным образом поглощали и рокот толпы, и звуки погони. Не понять, далеко она, или близко.
На всякий случай он снова нырнул в переулки и старательно избегал людных мест и остановился только почуяв запах воды и тины. Вскоре он вышел к Речным воротам — южному выходу из Стан-дур-Апара. Проходя по скрипучим доскам моста, он вспоминал не злым тихим словом Коэнну.
— Т-тайная мис-сия… я всё п-продумал! Чтоб вам всем провалиться…
Теперь Глышак перетряхнёт город, перероет все выгребные ямы, залезет в каждую клоаку и не успокоится. Не найдя в городе, начнёт обшаривать окрестности — орки, твари, упрямые.
Эльдар остановился и засмеялся, представив лицо волшебника, когда тот узнает, что его мудрый план в первый же день полетел в Бездну. Сам-то, выражаясь высокопарным языком Атравана, вкушает удовольствия во дворце Саффир-Шаха! Наверное, сейчас и волоокие красавицы перед ним бёдрами крутят…
________________________
[1] В Эльвеноре это отряд в 300-400 воинов-всадников
[2] Узорная деревянная решетка, закрывающая снаружи окна.
Глава 5
Третий шах Атравана был не самым жестоким правителем. Современники отмечали его мягкотелость и неприязнь к военным походам, а историки - редкое сочетание мнительности и самонадеянности. Подозревая заговоры повсюду, он собственными руками разрушал свою власть.
Гаэтан Титланский. «Новейшая История»
Шаханшаху Саффиру ибн Арану снился сон. Он стоит на высокой горе и ему виден каждый, даже самый отдалённый, уголок его царства. Слева сверкает синевой гладь моря. Справа распростёрлись бескрайние пески, окаймлённые седыми горами. Далеко-далеко над пустыней виднеется маленькое чёрное облачко. Такое маленькое, что шах не обращал на него внимания, пока небо, горящее бронзовыми лучами, не заволокла тень. Грянул внезапный гром. Молния подожгла землю. Спокойное море разбушевалось, вскипело и хлынуло на равнину. Гору окружили огонь и вода, и Саффир-Шах в ужасе побежал на самую вершину.
— Ой-ей кто тут ни есть?! — закричал он.— Спасите! Приходит последний час вашего повелителя!
Но зов его был без ответа. Сверкали молнии, гремел гром. На месте солнца возникла бездонная чёрная воронка. Она вращалась, закручивала спиралью и втягивала в себя белые волны облаков. Вдруг, сквозь пламя к нему шагнула фигура. Он увидел сине-жёлтые одеяния сафуада, позолоченный шлем и маску-личину. Дворцовая стража! Он — спасён!
Гвардеец шёл к нему молчаливо, неторопливо. Совсем не так, как должен идти спаситель!
— Шах приказывает тебе: остановить и назови себя!
Вместо ответа гвардеец вытащил из ножен клинок. В это же время шах различил бурые пятна крови на руках и груди воина. Ноги его сделались ватными, а в животе поселился холод.
«Это не сафуад! — понял он.—Убийца из Альмуна надел маску чтобы поквитаться со мной!»
Окружённая огнём гора и чёрное небо пропали, шах понял, что спит. Однако убийца в маске не исчез никуда. В странном оцепенении, не в силах шевельнуть даже пальцем шах наблюдал как он нависает над ним, поднимая клинок…
«Где Митр? Почему же его нет рядом со мной?!»
Страх и жажда жизни заставили разум шаха напрячь все силы и вырваться из сонного паралича. Он вскочил, сбросив с себя обнажённую девушку и с тревогой посмотрел по сторонам. Сквозь кованный узор на узком окне пробивался яркий солнечный луч.
Он вспомнил, что уснул в серале, в объятиях любимой Айданис-Ханум, перед тем выпив много вина.
— Мой повелитель…— сонно протянула наложница.
Она придвинулась, попробовала его обнять, но он отбросил её мягкие руки. Тяжело дыша, подошел к окну и раскрыл створки, подставив лучам оплывшее лицо и всклокоченную чёрную бороду. Постояв так некоторое время, глянул на дверь и громко сказал:
— Визирь! Там ли ты, старый лис?
— Я давно здесь,— ответили из-за двери,— и жду пробуждения своего повелителя.
Понятливая Айданис отодвинула засов и приоткрыла дверь. В тусклую комнату ступил визирь Мирза-Казим — солидный муж с живым взглядом и массивным крючковатым носом. Следом неслышно вошли слуги. Они принесли шаху для омовения тазик с водой, в которой плавили лепестки роз, шёлковое полотенце, расшитую бисером феску и золотой халат. Они одели шаха и ловко намотали на голову белую чалму.
— Где царевич Майкулан? — спросил шах.
— Наследник престола убыл в Зуйбанский дворец.
«Опять его не будет несколько лун,— сердито подумал шах, умывая лицо.— Развлекается там с бездельниками дружками…»
— А что слышно о Митре ас’Саире?
— Опора престола вестей не присылал.
Последнее письмо от племянника приходило два месяца назад из Альмадина. Царевич сообщал, что разгромил одну банду, ведомую колдуном и теперь ищет другую. Саффир-Шах вспомнил сон и почувствовал новое прикосновение страха. Мерзкое и липкое, как паутина…
— Старый прохвост Аджин обещал найти царевича и вернуть во дворец еще месяц назад! Я поставил Митра сотником моих сафуадов не для того, чтобы он шлялся по пустыне. Он должен стоять у трона, охранять мой покой. Если салхитские заговорщики до меня доберутся, то Атраван развалится, как рассеченный ножом арбуз.
— Устами шаха говорит Алуит!
Пока слуги одевали шаха, визирь делился последними новостями:
— Вчера из Офира пришёл большой караван с благовониями и сотней иноверных рабов. Перед этим другой караван был разграблен исайритскими разбойниками. Вероятно, это дело рук Чёрного Ястреба. В Изумрудном море снова появились тавантинские корабли. Неверные хотят устроить набег.
— Это собачий лай. Громкий, но не опасный. Меня лишают спокойствия северные санджаки. Какие дела в Мармаризане? Не готовится ли там нового мятежа? Все они, последователи салхизма, хотят нам, праведным бохмичам, зла…
— Мармаризан спокоен, блистательный. Есть ещё новость. Волшебник и чародей Коэнна ибн Шари просит великолепного шаха о встрече…
— Опять этот старикан будет говорить всякие глупости! Скажи, что я покинул дворец, уехал со всем двором на охоту…
— Блистательный, я не могу… он уже здесь…
— Как?! Кто впустил?!
— Никто, светлейший. Он — сам! Воспользовался правом, которое даровал ваш отец…
Саффир-Шах выругался. Совсем не по-царски.
— Пусть подождёт. Приготовь мне бассейную. Пусть там будет красавица Айданис-Ханум. Туда же пришлите банщиков размять спину и музыкантов.
***
Было за полдень, когда Саффир-Шах, напаренный, размятый, насытившийся любовью и оттого благодушный, решился принять гостей. Встреча происходила в большом тронном зале. Он назывался «Залом Двенадцати Скульптур». Ровно столько их было вдоль стен, и каждая изображала какой-нибудь эпизод из легенд. Ближайшая к трону экспозиция представляла собой схватку молодого пастуха с шестируким великаном. Скульптор передал напряженье борьбы, где юноше удалось оседлать шею гиганта, и теперь он крепко сдавливал её ногами, а гигант пытался дотянуться до наглеца, но мешали глыбы собственных мышц. Для большей художественности и пафоса обоих борцов изваяли нагими. Саффир-Шах таращился на чресла гиганта и думал о том, как обидно обладать силой трёх мужей и не справиться с жалкой букашкой.
Великий правитель, сидел на троне слоновой кости, возложив локти на подлокотники в виде львов. С недавних пор трон казался ему чересчур жёстким, и слуги укладывали на сиденье пуховую подушку с выстеганной формой для царственных ягодиц, дабы не утруждать великого государя продавливанием.
На верхней ступеньке у трона пристроилась любимая наложница шаха, морейка, красавица Айданис. Очень красивая и очень скупо одетая, если не считать одеждой прозрачные невесомые шаровары и золотые монисты, звенящие при каждом колыхании полной груди.
За спинкой трона усердно работали павлиньими опахалами два белокожих раба. Слева было место для важных сановников и среди них всегда находился чародей Амар Аджин. Но придворного мага не видели во дворце уже месяц, с тех самых пор как шах отправил его за племянником, а гости были нежданными. Поэтому сегодня там в одиночестве стол только визирь Мирза-Казим. Кресло справа от шаха, закреплённое за наследником, пустовало. Так же было пусто за троном, где в иное время непременно стоял бы царевич Митр ас’Саир.
«По крайне мере,— думал государь Атравана,— если ему так нравится спать на попоне, дышать дымом костра и грызть вяленную баранину, он мог бы охранять караван к Аль-Амалю!»
Мысли о разрушенном городе пробудили видения о несметных сокровищах в его подземельях. Перед внутреннем взором поплыли набитые золотом и самоцветами сундуки. Засверкали россыпи янтаря, с торчащими из них диковинными изделиями эльдарских волшебников. Мечтая, как этим богатством он будет набивать сундуки, Саффир-шах рассеянно теребил смоляные локоны Айданис, с неудовольствием посматривая на приближающегося к трону Мастера Миражей.
Коэнну сопровождала странная свита — мужчина пустынник и молодая чернокожая девушка с фигурой подростка. Взгляд шаха ощупал буквально каждый изгиб её тела, невольно сравнив её с Айданис: «Всё равно, что сравнивать горную козочку с антилопой. В каждой есть своя красота…»
Наложница хищно вгрызалась в персик, высокомерно поглядывая на пустынницу. Не доходя до трона шагов десять, гости остановились. Коэнна остался стоять, но на его спутников данная привилегия не распространялась. Оба немедленно пали ниц, коснувшись ладонями пола.
— Пакх-ми-джу, блистательный шах,— волшебник поклонился, качнув огромным павлиньим пером на тюрбане.— Да благословит твое правление Алуит.
Блистательный поджал губы.
— Мира и тебе, мудрейший Коэнна,— поспешно ответил визирь.— Алуит — свидетель! Мы…
— Не рады тебя видеть, — резко оборвал шах.— Всякий раз, как ты объявляешься, нас преследуют беды. Я всё чаще задумываюсь, возродить старое наказание за чёрную весть!
Коэнна слегка поклонился.
— Блистательный переоценивает мои силы. Я лишь стремлюсь предупреждать о несчастьях, но никак не провоцирую их.
— Что на сей раз?
— Ты утопаешь в объятиях красавиц и не знаешь, какие дела произошли во вселенной. — Взмахнув широким рукавом, Коэнна указал на своих спутников.— Это Сорах и Дая. Они загнали коней и несколько дней брели пешком через пустыню, умирая от усталости и жажды, пока не набрели на мой дом. Дозволь им, Великолепный, поведать свою историю.
Шах с новым интересом глянул на девушку.
— Пусть она говорит.
Дая медленно поднялась, продолжая глядеть в пол. Когда она заговорила голос её подрагивал от страха, или же от волнения, а может от всего разом. Саффир-Шах, теребил бороду и разглядывал ее нежное, правильное лицо с прямым носом, характерным для племени балов. Его взгляд притягивали острые холмики грудей, вызывающе выпирающие из-под накидки. Должно быть соски у неё подобны зёрнам граната…
Видимо ощутив на себе его интерес, девушка вскинула голову. На краткий миг её большие глаза встретились с выпуклыми глазами шаха. Видимо прочтя в них его мысли, она резко запнулась, замолчала и покраснела.
И тогда, слово без разрешения, перехватил Сорах. Как стоял — на коленях, не отрывая от пола ладоней и не поднимая взгляда он начал рассказывать о колдунах, страшной воронке и душах, устремляющихся к небесам. Когда он закончил рассказ и замолчал, и на некоторое время в Зале Двенадцати Скульптур стало тихо. Саффир-Шах разглядывал его, вскинув брови, и накручивая на палец чёрный завиток бороды. Айданис-Ханум тесно прижавшись к его ноге, подёргивала плечами, словно от знобящего холодка, бегущего по спине. Шах первым нарушил молчание.
— Что это за страшная сказка, обретшая плоть?
— Это не сказка, о величайший!
— Как вы спаслись? — спросил визирь.
— Всевышний послал нам теббад. Он скрыл нас от погони и замёл все следы.
Мирза-Казим зацокал языком и покачал головой.
— Мир праху погибших! — резко и громко сказал Саффир-Шах.— Не надо рассказывать про спасение. Это всё?
— Всё, о блистательный!
— Шах приказывает тебе: поднимись. Говори, чего хочешь? Защиты и милости? Ты получишь её… Оба получите. Ты станешь моим сказочником при дворе, а тебя…— взгляд шаха скользнул к девушке,— красавица, я заберу в сераль. Там тебе не придётся работать. Будешь есть виноград и спать на шелках…
— Нет! — девушка выкрикнула и отшатнулась, пытаясь спрятаться за мужчину.
Визирь громко вздохнул. Пастух смотрел на повелителя Атравана со смесью страха, решимости и упрямства. Возможно правителю показалось, но кажется, пастух даже сжал кулаки.
— Благодарим, великолепный,— голос Сораха дрогнул.— Ничего из этого нам не надо!
— Это ещё не все вести, великий шах,— сказал Коэнна.— Этим несчастным посчастливилось выжить, но были многие другие, которых не сохранил Алуит. Я узнал это найдя след убийц и пройдя по нему. Твоих подданых убивают и обращают в зайданов, шах.
Далее Коэнна поведал о том, что обнаружил в горах Покаяния и передал подслушанный разговор.
— Клянусь Алуитом, мы видели столько оживлённых чарами мертвецов, что их хватит на малое войско. И где-то есть ещё логова, я уверен. Они таятся и ждут момента чтобы напасть на тебя, хазред.
Саффир-Шах невольно вжался в спинку трона, смотрел на волшебника и не знал, пугаться ему или гневаться. Эти зайданы и некроманты, как страшная сказка внезапно обрётшая плоть. За свою жизнь он не встречал ни одного и воспринимал как нечто безумно далёкое, на другой половине мира. И вот они здесь, в его царстве, близкие, как ножи салхитских убийц.
— Как такое возможно? — ахнул Мирза-Казим.— Я не сведаю в чародействе, но даже я знаю, что поднять столько мертвецов не может ни один некромант!
— Он не один и вы ошибаетесь, говоря о невозможности. Такой некромант был! И хоть жил он в Атраване пять столетий назад, знания, оставленные им, не исчезли. До сих пор находятся рабочие артефакты его времён, а в пустыне таятся его верные слуги. Имя ему — Зулл Саракаш.
— Предположим, что это так,— согласился визирь.— Разве ты не знаешь сколь сильны и многочисленны войска шаханшаха? По равнению с ней даже несколько тысяч зайданов как струйка дыма в чёрной ночи!
Шах переводил взгляд с одного на другого и молчал, накручивая на палец завиток бороды. Руки его дрожали. Это было заметно кровавому блеску перстня на пальце. В голове его роились и толкались мысли. Имена и названия из истории путались с персонажами старых легенд.
— Вся вселенная знает об этом и, Алуит мне свидетель, поэтому я пришёл.— Коэнна посмотрел на онемевшего шаха. — В пустыне к Северу от Шагристана полно древних руин, старых каменоломен и брошенных выработок, где можно укрыться от взора Алуита. Пусть блистательный, не теряя ни дня, отправит малую часть своего могучего войска обыскать эти места.
— Ты просишь практически невозможное.— затряс бородой визирь.— В пустыне тысячи таких мест! Чтобы проверить каждое не хватит войск из одного Шагристана, даже с дворцовой стражей. Придётся снимать гарнизоны из крепостей на Апре…
Саффир-Шах сморщился, как от зубной боли. А в следующий миг подскочил так стремительно, что рельефная подушка на троне унеслась вслед за ним. С визгом отскочила наложница, взмётывая полупрозрачными крыльями одеяний.
— А ну замолчи! — закричал он, хватая визиря за плечи и встряхивая.— Довольно! Не тебе, глупец, решать, что делать моим войскам!
Лицо шаха багровело и раздувалось. Мирза-Казим сложил на груди руки, с почтительной кротостью принимая изливаемый на него гнев.
— Отправить стражу в пустыню и оставить дворец без защиты, когда рядом, возможно уже в самом городе, притаился фанатик салхит?! Все они хотят моей смерти, все жаждут закончить начатое! И что будет с царством, лишённым моей могучей руки?
Он почувствовал на себе взгляд Айданис, оттолкнул визиря и царственно оправил на себе одеяние.
— Войска останутся там, где они есть. Своей близостью они, как обещание гнева Алуита, сторожат от нового мятежа Мармаризан. А ты,— повернулся он к чародею.— Видно оставил ум в своих книгах, дурной старик! Думаешь я поверю в старые сказки?!
— Это не сказки! — воскликнула Дая.
Все обернулись к ней, а она выпорхнула из-за спины Сораха и встала между чародеем и шахом.
— Как можете вы не верить устади, когда он сделал так много для всего Атравана?! Я знаю, что он усыпил дракона и спас народ от чумы. И если он говорит о зайданах, значит всё так и есть! Они…— голос её надломился.— Превратили в зайдана и моего брата…
Она громко втянула воздух и прикусила губу. В глазах засверкала влага.
— Сколько ещё крови прольётся пока вы спорите… Какой же вы защитник веры и меч Пророков, если…— голос её резко сорвался, и она укрыла лицо в ладонях.
Саффир-Шах чувствовал, как его захватывает небывалое раздражение. За раздражением пришла злость, заполнившая его, взбурлившая в нём как кипяток в наглухо закрытом котле.
— Довольно слёз, ты сама отвергла мою защиту,— резко сказал он.— Положим даже, что это так. Но как ты, Коэнна, можешь быть уверен, что все эти зайданы и некроманты не часть хитрого плана, чтобы отвлечь меня от опасности куда более близкой?
Он быстро подошёл к чародею и впился в него пристальным взглядом.
— Ты просишь о помощи… Когда-то я тоже просил тебя. Помнишь? Тогда вспомни и то, что ответил тогда.
— Я помню, хазред,— спокойно ответил волшебник.— И готов повторить свой ответ и сейчас. Ты…
— Замолчи! — Саффир-Шах отпрянул от него как от огня.— Ни слова больше! Хватит!
Он совершал ошибку и знал это. Следовало по-царски властно завершить разговор. Напомнить зарвавшемуся чародею, что он и должен разбираться со всякой нечистью, ведь ещё дед шаха назвал его Хранителем Атравана. Но его одолевала ярость и страх, что с губ волшебника вот-вот сорвутся запретные слова.
Он бегом вернулся к трону, схватил скипетр и обернулся.
— Глупый старик, пошёл прочь! Я отменяю все милости, которые даровали тебе мои достойные дед и отец! Отныне я запрещаю тебе появляться в моём дворце и вообще в Шагристане!
Коэнна слушал его со степенным спокойствием, вздёрнув бородку. Его молчание злило и раззадоривало Саффир-Шаха.
— Уходи прочь! — возопил он.— Или моя стража вынесет тебя заворота и сунет в самую грязную лужу! Стража!
Двери раскрылись и в зал шагнули несколько дворцовых стражников-сафуадов в острых шлемах и серебристых кольчугах с круглыми нагрудниками. Лица их закрывали одинаковые железные маски-личины. В руках были золочёные парадные копья. Войдя, замерли, ожидая приказов.
И вновь Коэнна не сказал ничего. Только миндалевые изумрудные глаза его сузились, а щёки стали белыми, как полотно.
— Хорошо, хазред, я уйду и не вернусь больше,— сказал он ровным тоном.— Нет нужды жертвовать этими славными воинами.
— Жертвовать? Кто говорит про жертвы?
— Блистательный ошибается, думая, что я позволю выкинуть в грязь себя, или моих друзей, будто последних нищих. Пусть сафуады остаются там, где стоят.
Мирза-Казим как-то странно закудахтал в углу. Саффир-Шах краснел, раздувался, брови сходились острым углом к переносице, а выпуклые глаза всё больше увеличивались в размере.
— Ты смеешь угрожать повелителю!
Коэнна выхватил из-за широкого пояса золотой жезл. Тронный зал утонул в ослепительной вспышке. Воздух загрохотал. Пол заходил ходуном. Шах отвернулся, закрывая лицо рукавом, оступился и с размаху свалился на трон. Услышал, как пронзительно вскрикнул визирь Мирза-Казим, а затем наступила оглушающая тишина.
— Стража! — завопил он.— Хватайте злодеев, посягнувших на жизнь вашего повелителя!
Топот, бряцанье, звон, возгласы тревоги и удивления. Чьи-то мягкие руки помогли шаху подняться.
— Никого нет, высочайший,— сказал визирь.— Они исчезли, будто провалились в Бездну к Алалу. На всякий случай пусть стража обыщет дворец…
Шах открыл лицо и опасливо глянул в зал. На месте где стояли гости курилось дымом пятно.
— Почему в моём тронном зале позволено колдовать? Куда смотрит придворный волшебник?!
— Блистательный отправил его за царевичем…
— Алуит, дай мне сил, на моих плечах груз Вселенной! Слушай меня, визирь, виляющий хвостом! Если я еще раз услышу, что козлобородый Коэнна приходит в мой дворец, как к себе домой, то твоя голова будет прибита над дворцовыми воротами!
— Избавь меня Алуит,— бормотал Мирза-Казим, пятясь от трона.
***
Саффир-шах подпер голову кулаком, поставив локоть на трон. Слуги успели навести в зале порядок. Пятно на полу перестало дымиться, но даже после долгого и упорного затирания щётками, он всё ещё различал его след. Хорошо, что Коэнна ушёл сам. Страшно представить, что случилось бы, вздумай он приказать воинам исполнить своё обещание. Слишком много наглости у всяких там чародеев! Если б не польза, приносимая царству, он бы давно повелел заковать всех в арматид[1] и поставить на лоб клеймо колдуна.
Он слез с трона и подошёл к окну. Посмотрел вдаль на беспорядочное нагромождение крыш, окружённых высокой стеной. Затем глаза его остановились на одной из дворцовых башен, высокой и круглой, стремящейся к небу как свечка. Долго смотрел на неё, думал, накручивая на палец тонкий конец бороды. Вспоминал.
«Он не пожалел сил на дракона, а мне отказал в такой малости! Разве я просил у него много?»
Дёрнул плечами, вздохнул, отворачиваясь от окна и снова цепляясь взглядом за пятно на полу. Воспоминания вернули его к пережитым недавно минутам. Рассказ пастуха и девчонки удивительно походило на его утренний сон. Не предупреждает ли он о беде?
— Эй, там! — крикнул он в двери.— Срочно найдите и приведите мне начальника стражи и главного скорохода!
Пришёл начальник стражи в золочёном нагруднике и шлеме, обёрнутом шелковой чалмой, и с ним глава скороходов — моложавый, не высокий, но длинноногий.
— Послать три сотни сафуадов в Зауйбан, охранять покой моего сына,— повелел шах.— И отправить гонцов к Мирзе-Азарару. Пусть забудет об Аль-Амале — старые развалины не денутся от него никуда — а разыскивает царевича ас’Саира. Если пустынная нечисть осмелела на столько, что нападает на кишлаки, она может напасть и на Митра!
***
В поросшее кактусами и саксаулом подножье высокого холма ударила молния и в небо взметнулся дым. Достав, казалось, до облаков, дым закрутился смерчем и из него возник исполин. У него было массивное бочкообразное туловище. Он носил набедренную повязку из куска ткани, пропущенного между ног и закреплённого на поясе сзади и спереди. Он огляделся, крутя непропорционально маленькой головой. Увидев вдали затянутые серой дымкой дома и стены, его злые поросячьи глазки сверкнули, а толстогубый рот под вислым, как баклажан, носом, растянулся в довольной улыбке. Он повернулся к холму и протянул к вершине толстую длинную волосатую лапищу, разжимая кулак.
— Зуххарат, господин!
Коэнна легко соскочил на песок с плоской ладони. Сорах спрыгнул и подхватил Даю. Ноги его ещё подрагивали после полёта сквозь вселенскую черноту, а голова кружилась. Он посмотрел вдаль, на глиняные ограды предместий Зуххарата, недоверчиво обернулся, словно вместо пустыни ожидал увидеть за спиной всю прошедшую жизнь. Посмотрел на девушку и улыбнулся. Неужели история, начавшаяся столь печально, завершится столь хорошо?
— Ну, вот и всё,— сказал Коэнна.— Настало время прощаться.
Дая уставилась на него и вдруг расплакалась:
— Мы подвели вас... Всё было зря…
— Тише, девочка. Не надо себя так корить. В глубине души я предполагал такой исход,— губы волшебника тронула мрачноватая улыбка.— Саффир-Шах ещё пожалеет, что не послушал меня, но будет поздно.
— Но как же вы…
— Я справлюсь.
Дая всхлипнула и вытерла рукавом нос. Сорах обнял её сзади за плечи.
— Мы вечно будем благодарить Алуита за вас, устади,— сказал он.— И Алуит мне свидетель, я буду прославлять ваше имя всюду, где мне разрешат сказать хотя бы одно слово!
— Ну, будет. Достаточно, что вы сохраните добрую память о старике. Давайте же, обниму вас на прощанье…
Он крепко пожал плечи Сораха, а за тем мягко обнял девушку. Дая снова зашмыгала носом.
— Но кто же вам сможет помочь?
— Вижу, тебя так просто не успокоить. Что ж. Шах не единственная сила в Атраване. Есть ещё север, который он так боится. Есть восток, от которого ждёт подвоха. Там много горячих и смелых вождей, согласных встать за правое дело. Я обойду всех, кто в силах помочь.
— Но вы же можете опоздать.
— Тогда это повод не затягивать расставание. Да узрит Алуит мою надежду на то, что ваша дорога будет хорошей, куда бы вы ни направились.
Они поклонились, взвалили на плечи мешки и пошли. Коэнна смотрел им вслед с грустной улыбкой.
— Устади? — сделав полдесятка шагов, Сорах вдруг обернулся.— Позвольте последний вопрос!
— Спрашивай.
— Там, во дворце, шах что-то говорил об услуге, в которой вы ему отказали. Да простит Алуит моё любопытство. Что он имел ввиду?
Коэнна вздохнул. Глубоко, и как Сораху показалось, тяжко.
— Он попросил у меня средство сломить волю другого человека. И заставить его сделать то, что в другом случае тот никогда бы не сделал. Я отказал. Только-то и всего.
— Вот как?.. — Дая округлила глаза.
— Это всё! Прощайте устади. Прощай и ты, Асдашир!
Джинн повернул к ним устрашающий лик. Голос его был подобен каменному обвалу:
— Убирайся уже.
***
Город окружали плантации риса и финиковые рощи. Дымились кузни, стучали молотки, громко кричали и спорили люди, желая подковать коня, купить серп, или наконечник копья. Путников было много. На ещё двух не обращали внимания.
Сорах чувствовал небывалый подъём. Сейчас он отыщет базар, бросит мешок и начнет петь песни и рассказывать свои сказки. И к его ногам снова будут кидать монеты, а духанщики зазывать бесплатным обедом, лишь бы он рассказывал истории в их заведениях.
— Сорах? — пальцы возлюбленной коснулись его руки.— Так ты понял, что шах требовал от устади?
— Да, это проще простого!— он обернулся к ней, сияя улыбкой.— Шах хотел любовное зелье…
[1] Металлический сплав, блокирующий магию. Известен по всему Амалирру.
Глава 6
Кромка, разделяющая воду и небо, исчезла, проглоченная плотной белёсой дымкой. Она была с Севера и Юга, Востока и Запада. Корабли словно повисли внутри облака. Не слышно ни скрипа, ни ветра, ни плеска воды. И тогда Рэндэриман приказал спустить паруса, и велел собрать соратников и друзей, с которыми хотел говорить, посоветоваться, куда им плыть дальше.
«Кормило в твоих руках, — сказали ему: Выбирай направление, а мы идём за тобой».
«Легенда о Рэндэримане»
прибытие в Амалирр
Красный диск солнца коснулся горизонта, окрашивая небо в огненные цвета. В ложбинах между холмов сгустился сумрак. Пыльную утоптанную дорогу перечертили длинные жирные тени раскидистых пальм. По этой дороге тащился одинокий эльдар.
Перевязь с мечом он закинул на плечи. Плащ намотал вокруг головы импровизированным тюрбаном. По вискам стекали капельки пота. Черные волосы прилипли ко лбу. Внимательно оглядывая окрестности впереди, он не забывал время от времени оборачиваться, осматривая оставшуюся за спиной дорогу, с опасливой настороженностью беглеца.
Феранор стремился уйти как можно дальше от опасного города, схорониться где-нибудь на ночь, а утром перехватить идущий в Альмадин караван. «Надеюсь,— думал он,— Львиноголовый не станет сильно на меня злиться».
«Вы чудесным образом притягиваете к себе неприятности»,— эхом прозвучали в его голове чужие слова, брошенные полугода назад.
— Лаккэнан, идите вы в Бездну,— ответил им Феранор.
В раздражении он сплюнул на песок. Не хватало ещё начать спорить с тем, кого давно нет в живых! Чтобы отвлечься он вызвал в памяти образ Миримэ. И на миг он восстал перед ним, сладкий, притягательный, жаркий, как объятия пустыни. Тихий шорох костра, огненные отблески на её белоснежной коже и его собственное отражение в её зелено-голубых глазах. Некоторое время он шёл, чему-то загадочно улыбаясь, громко сопя и облизывая пересохшие губы.
Пока протяжный слегка приглушенный расстоянием звук, похожий на тяжкий стон, не привёл его в чувство. Он остановился, вскинулся и прислушался. Кто-то стонал в зарослях саксаула, шагах в тридцати от дороги. Туда от дороги вела тропа, а между кустами виднелся просвет. Промедлив десять ударов сердца, эльдар всё же пошёл туда.
Возможно, там жертва разбойного нападения. И хотя Феранор понимал, что не сможет даже напоить несчастного водой, по причине её крайней скудости, пройти просто так казалось ему слишком жестоким. К тому же, ему показалось, что стонет женщина…
За зарослями тропа резко шла вниз. То и дело цепляясь за саксаул, спотыкаясь о корни и бормоча проклятия он медленно спускался в низину. Стоны стали отчетливыми. Заросли неожиданно поредели и Феранор понял, что не ошибся в предположении. Сквозь ветки можно было увидеть место делёжки добычи: вытоптанные кусты и в беспорядке разбросанные вещи. На проплешину он почти выбежал.
Женщина лежала ничком, абсолютно нагая. Её эбеновое тело резко выделялось на буром песке. Запаха крови не было. Вероятно, жертву крепко избили и изнасиловали, но странно, что бросили здесь, а не забрали как часть добычи. Пленницу можно продать.
Всё это эльдар отмечал и обдумывал пока приближался к несчастной. Женщина издала новый стон. Громкий, протяжный, тяжёлый. Феранор замер над ней в неуверенности. Потом всё же наклонился и попробовал перевернуть. Прежде чем он понял, как вляпался, женщина резко перевернулась и вцепилась тонкими крепкими пальцами ему в горло.
Он оказался на земле, растерянный и удивлённый, а мнимая жертва оседлала его, дико визжа и скаля подпиленные под острым углом зубы. С разных сторон затрещали кусты — к дикарке спешила подмога. Густая тень накрыла его со стороны головы. Он успел заметить пустые провалы глазниц и рыжий блеск на клинке. Он прошёл много схваток, побывал во множестве переделок и понимал — это конец, положение безнадёжное, ему не отбиться. До чего же глупо погибнуть вот так, от руки бешенного дикаря!
Но другая бессознательная часть его разума, толкала к борьбе. Твори что угодно, только бы жить! И всё, что он совершил диктовались инстинктом и интуицией.
Одной рукой он схватил душительницу за плечо, другой накрыл её руку на своей шее. Нащупал пальцы, со всей силы сдавил и заломил первый попавшийся. Услышал вскрик боли, похожий на рык зверя. Не отпуская захвата, он рывком толкнул её через голову. В тот же момент нанёс удар противник у изголовья. Короткий вскрик. Брызги крови оросили Феранору лицо. Воздух над головой сотряс яростный крик, похожий на рёв. Обмякшее тело дикарки рывком сорвалось в сторону. Эльдар пнул в колено полуголого мужчину, подскочившего со стороны ног. Перекатился через плечо. С переворотом встал на колено, рванул из ножен за плечом меч. И поднялся.
Теперь он смог разглядеть, с кем столкнулся. Их называли ийланами. Дикие люди пустыни, живущие людоедством. Крепкий мужчина с пёстрым тряпьём вокруг бёдер и привязанными к поясу маленькими черепами держал старинный бронзовый меч, напоминающий наконечник копья. Абсолютно голый подросток, с телом раскрашенным белой краской под кости скелета, сжимал дубину с шипами из обломков обсидиана.
Мужчина атаковал со стремительностью и мощью разъярённого носорога. И бил так же, как носорог. Феранор отпрыгнул, одновременно пуская на встречу меч. Сталь налетела на бронзу. Глухой лязг. Людоед повернулся к эльдару лицом, отшвырнул бесполезный обрубок…
Неожиданно раздался мокрый удар. Мужчина вытаращил и без того выпуклые глаза, запрокидывая голову и раскрывая рот. Феранор увидел окровавленный наконечник стрелы, пробивший затылок и вышедший между зубов. С ржанием, треском, топотом из кустов вырвался всадник. За ним сразу второй. Голый подросток метнулся в заросли. Рядом заржал конь. Эльдар услышал знакомый стон тетивы. Увидел, как йилан изогнулся дугой, взмахнул руками и рухнул ничком, ломая кусты. Из спины его вырастала стрела. Кони храпели, били копытами, взметая с мелкими камнями песок. Кто-то выругался, кто-то захохотал.
Феранор глубоко дышал, свирепо вздувая ноздри. Его окружали вооружённые всадники с закрытыми лицами и в белых бурнусах. Один из них вскинул руку.
— Мир! Мир.
Эльдар узнал голос. Он опустил меч, чувствуя, как расползается по рукам предательская слабость. Пальцы на рукояти мелко дрожали. В горле застрял комок, никак не желавший сглотнуться.
— Не стоит реагировать на чужие крики о помощи на дороге,— сказал Сигард стягивая с лица платок.— Это почти всегда ловушка.
***
Двое всадников обыскивали кусты, надеялись отыскать ещё людоедов. Или людоедку, потому что третий спешился и с интересом осматривал труп дикарки, переговариваясь с верховыми. Эльдар не понимал слов, но догадывался о смысле по сальным улыбкам и характерным жестам. Лицо Сигарда казалось доброжелательным и хитрым одновременно.
— Слава Всевышнему, мы подоспели вовремя. Иначе б худо тебе пришлось.— Сигард посматривал на него, упираясь кулаком в луку седла.— Совсем худо. Я знаю о чём говорю, множество моих товарищей так погибли, отойдя от костра на десяток шагов, просто чтоб помочиться. Хех… а ведь по закону пустыни ты мой должник, эльф!
— Ошибаешься,— холодно возразил Феранор и кивком показал на дикарку.— Как видишь, я прекрасно справлялся сам.
— Они всегда сбиваются в стаи не менее десятка голов. Ночами они бродят у границ селений, воруют детей и неосторожных женщин, устраивают засады на дорогах. Подкрадываются бесшумно, прячутся мастерски. Пленников прожаривают на костре и пожирают. Я сам видел кострища с обугленными костями. Когда тебя выследят, то не дадут покоя ни днём ни ночью.
Эльдар медленно спрятал меч и покосился на трупы. Ему рисовалась уйма вариантов встречи с ийланами один драматичней другого. И ни один из них ему не понравился. Сигард дал ему время осмыслить услышанное и продолжил:
— Прощаясь, я верил, что мы ещё встретимся. Сведёт нас господь кривыми дорожками. Чуйка меня не обманула. Как и всегда.
— Ты следишь за мной, Сиград? — Феранор спросил прямо и без любезности.— Следуешь за мной куда бы я не направился, появляешься, когда я не жду и настойчиво набиваешься в компаньоны. Тебе явно что-то от меня надо. Только вот, что? Может, путаешь меня с кем? Или думаешь, будто я располагаю чем-то для тебя ценным?
«Или служишь моим врагам»,— добавил он мысленно.
— Там в городе, — тавантинец слегка улыбнулся, — ты сказал, что хочешь пристать к каравану, но я нахожу тебя здесь, одного, пешего и почти достаю из зубов людоедов. Какая, во имя Исайи, нелёгкая заставила тебя пойти на такое безумство?
— Наткнулся на банду орков,— честно сказал Феранор.— Полгода назад я прикончил десяток их сородичей. Меня узнали, и пришлось уходить.
— Орки,— Сигард сплюнул,— подлое и бесполезное племя, порожденное Десантарро.[1] Скольким из них я пустил кровь, даже не сосчитать... Эй, Пинек! Сколько у нас кровников среди орков?
— Много, сир,— ответил глазевший на мёртвую ийланку коренастый мужчина с глубокими залысинами в волосах.— Они хорошо нас запомнили после того, как мы прошли огнём и мечом их побережье.
Феранор сообразил о чём речь. Он был наслышан как о походе союзников на Восток, так и о личности их предводителя. Овеянный множеством легенд, сплетен и небылиц Ги д’Ангерран был человеком незаурядным и противоречивым. Будучи мелким тавантинским лордом, избравшим дорогу наёмника, он сражался с орками за Турл-Титл, воевал в Атраване, грабил Морею и занимался пиратством в Срединном море. За свою жизнь он побывал наместником титланского города Азарина, имперским графом, союзником Эльвенора, признал себя слугой трёх монархов и почти каждым в итоге был приговорён к смерти, либо же заключению. Примерно лет тринадцать назад, возглавив флот титлан, эльвенорцев и морских разбойников с Гордланда, он совершил набег на орочье побережье. Крассборг был первым городом, взятым союзниками и разрушенным до основания. После орков удачливый авантюрист грабил Морею, а потом вернулся в Турл-Титл, где выступил против правителя. Весьма неудачно. Феранор слышал, что Ангерран был заключен в одну из крепостей Турл-Титла и остаток жизни проведёт в кандалах.
— Так что общего между нами больше, чем думается, хеир,— вполголоса договорил Сигард.— Вот я и подумал: а возьму-ка с собой бедолагу. И ему помогу, и себе заодно скрашу скуку дороги. Крюк до Альмадина, думал я, невелик. Город это большой и богатый, диковинок много, будет на что посмотреть. Да и дело твоё, освободить из гарема невесту, весьма благородно. Скажу тебе, что для рыцаря нет дела милее, чем выручить из беды даму. Какому лебедю понравится сидеть в клетке, даже если клетка из золота?
Феранор вынуждено кивнул, одобряя последнее утверждение.
— Помогу сразу обоим,— продолжал рыцарь, смотря на него долго и не мигая,— такое дело и окупиться должно в двойне. Так ведь? Вас, эльфов, полезно иметь в друзьях, особенно когда вы чем-то обязаны. Так вы ревностней держите слово. Мой знакомый купец называет это «вложением на долгую перспективу».
— Ого,— тёмные дуги бровей эльдара вздёрнулись в изумлении.— Твоя искренность обезоруживает, Сигард. Но с чего ты решил, будто я приму помощь? Благодарность дамы не то, чем я согласен делиться.
— От неё мне достаточно позволения поцелуя нежной руки. А ты заплатишь золотом, или ответной услугой — выбирай по душе. Но думай скорее. Солнце заходит, а ночь я хочу встретить как можно дальше отсюда.
— Как будто у меня есть выбор…
***
Ехали они довольно быстро, направляясь на юг. Кони упрямо месили песок, вздымая лёгкие облачка пыли. Феранор ехал в середине маленького отряда. Временами, чувствуя затылком взгляд Сигарда, ощущал себя пленником под неусыпной охраной. Он оглядывался, встречался с прищуром синих глаз, разглядывавших его с полнейшей бесцеремонностью.
— Улыбайся, хеир! С каждым шагом ты всё ближе к возлюбленной.
За рыцарем ехал его слуга — Пинек, а замыкал отряд худой высокий тавантинец с вислыми усами, отзывавшийся на имя Драхом. Дорога вела их через жёлтую равнину, с редкими маленькими, похожими на болотные кочки, барханами. Вокруг только песок и камни, до безобразия одинаковые, не цепляющие взор. И бывали моменты, когда Феранору казалось, что едут они не туда. Он теребил повод, оборачивался на солнце и посматривал на проводника. Им был чернявый скуластый парень, следивший за ним в Стан-дур-Апаре. Звали его Отокар. За спиной его висел арбалет, он ехал всё время чуть впереди, вглядываясь в горизонт цепким и алчным взглядом разбойника.
Остановки делались только на ночь. Люди не разжигали костров, ужинали сухарями и копчёной бараниной. Спали, намотав на руку поводья, полагаясь на острый нюх лошадей. Феранор обратил внимание, что лошади у его спутников из местной атраванской породы — низкорослые, выносливые, сухие и плотные, как растущие в пустыне деревья. Их приучали поднимать тревогу, едва почуяв запах дикарей.
На третьей ночёвке, завернувшись в плотный бурнус, Феранор положил голову на седло. Он смотрел на звёздное небо и думал, что не смотря на непредвиденные преграды, скоро прибудет в Альмадин и заберёт то, что должен забрать. А потом вернется в Стан-дур-Апар, выполнит всё задание быстрее, чем ожидает Коэнна. Волшебник оценит его находчивость и упорство.
Однако радость тускнела при мысли, что с ним едут случайные люди. Сигард мог быть не откровенен в своих мотивах. Он мог оказаться врагом. Но если так, то почему не тронул его в той чайхане и почему вступился за него на дороге? Он мог убить его десять раз, но вместо этого дал коня и провожает…
Сердце эльдара застучало как молотки в кузне. Почему эта мысль не пришла ему раньше?! Если Сигарду нужна та самая вещь, которую должен забрать Феранор, то разумней дождаться, когда он её получит, а потом напасть и отбить. Это лучше, чем гоняться за ним по пустыне.
Повинуясь рефлексу, Феранор нащупал рукоять лежащего рядом меча. Некоторое время тихо лежал, вслушиваясь в звуки спящего лагеря. Потом привстал, огляделся, сверкая белками глаз в темноте. Люди спали, зябко завернувшись в плащи. Дорох храпел. Отокар чему-то улыбался во сне и мокро шлёпал губами.
«Если я сейчас вскочу на коня,— подумал эльдар,— то к утру буду уже далеко. Рыхлый сухой песок скроет топот копят. А чтобы лошадь случайно не захрапела, зажму ей пальцами нос…»
Он был почти готов это сделать, но останавливало не знание дороги. Он только примерно догадывался в какой стороне Альмадин. К тому же, напоминал он сам себе, пустыня — дом дикарей-людоедов, против которых у одиночки почти не было шансов. В данный момент безопаснее с отрядом Сигарда.
«Они проводят меня до города, если буду вести себя как ни в чем не бывало».
А в городе он придёт в храм Руздат-Аллут и с помощью дружественных Коэнне жрецов, оставит Сигарда и его шайку в дураках!
«Они думают, что обманули меня и ведут на поводке как телка, а я — раз! Исчезну у них из-под носа».
Он лёг обратно и прикрыл глаза, обдумывая новую мысль. И провалился в сон. Проснулся на рассвете и впервые за долгое время на его губах светилась улыбка. Он ведь не ведал, что жизнь заставит его полностью пересмотреть свои планы.
***
Правда, случилось это не сразу и вначале всё шло так же, как в день предыдущий.
— В чем дело, Феранор? — глаза Сигарда смотрели на него поверх гутры.— Едешь к невесте, а мрачный, словно на похоронах.
Эльдар отворачивался, иногда бурча про солнце и людоедов. На исходе дня они выехали к небольшому селению. Феранор ещё издали заприметил низенькие домишки, расползающиеся во все стороны от каменного кольца караван-сарая. В прозрачной дымке проступали очертания бетеля с тонкой башенкой минарета. Над плоскими крышами поднимался дым, между домами перебрёхивались собаки.
Ранее местность была, несомненно, богаче, потому что сразу за селением стояли развалины крепости, или храма. Руины окружала невысокая каменная стена, башни заканчивались обломанными пеньками. В небе над башнями кружили аисты.
— Отличное место,— сказал Сигард, разглядывая руины.— Там и устроим ночлег.
— Почему бы не остановиться в караван-сарае? — спросил эльдар.
— Нам не нужно внимание. Но позже я обязательно туда загляну.
Они провели коней сквозь зияющие ворота. Во дворе крепости, сквозь песок и каменные обломки рос саксаул, стены обросли стеблями колоцинта. Оказавшись внутри, Сигард немедленно принялся раздавать указания кому рубить саксаул на дрова, кому ухаживать за лошадьми, кому готовить еду. Феранору работы не поручали и он решил наведаться в караван-сарай. Среди гостящих в нём караванов наверняка найдётся тот, что идёт в Шагристан. Купцы охотно возили письма, если им было по пути — из любезности, или за пару монет.
Он не рискнул делать это в Стан-дур-Апаре: был велик шанс, что кто-то из друзей назымана это заметит, а через него это узнает Коэнна. Будут вопросы, на которые он не даст правдивых ответов. Здесь же идеальная возможность отправить донесение Даемаре. Пусть знает: её план выполняется, он при Коэнне и уже втянут в какие-то опасные интриги Мастера Миражей.
Однако не проехал он и сотни шагов, как услышал за спиной дробный перестук копыт. Его догнал Сигард. Тавантинец спрятал лицо под гутрой, оставив узкую щель для глаз.
— Проедусь с тобой,— запросто сообщил он,— если не возражаешь.
Феранор возражал, но отказ вызвал бы подозрения. Он не хотел вызывать подозрений. Они подъехали к воротам бок о бок.
— Алуит — Велик! — к ним вышел привратник. — Чего вам здесь, чужеземцы?
Сигард помалкивал, говорил Феранор.
— Ответь, стоят ли тут караваны, идущие в Шагристан?
— Стоят, благодаря Алуиту!
— Могу ли я встретиться с караванщиками?
— Проходи свободно, но если желаешь провести ночь, то плати десять номисм. Коню дадим ячменя, а самого сытно накормим пловом. Говорят, нигде нет такого же вкусного плова как наш. А если заплатишь двадцать пять, то взор усладит танцем хорошенькая невольница.
— Плов, это хорошо,— встрял Сигард.— Но наши товарищи уже разбили лагерь у старых руин.
— Ночевать у голых камней, когда рядом есть мягкая постель и вкусный плов, э!
Они проехали в вымощенный камнем внутренний двор караван-сарая. Сигард огляделся.
— Здесь всегда столько народу?
Внутри почти не было свободного места. Тюки с товарами занимали практически всё пространство, люди разных народов сновали по узким проходам, готовили пищу, дремали, качали воду из колодца, приглядывали за лошадьми и верблюдами.
— Обычно здесь стоят один-два каравана, но сейчас их пять, — пояснил словоохотливый привратник. — Купцы боятся идти на закат, прослышав о безжалостном вепре Кантираме[2]. Эмир Альмадина уже выступил ему с войском на встречу. Все ждут вестей о победе.
В пальцах Сигарда блеснула серебряная монета.
— Ты, я смотрю, знающий человек,— польстил он. — Пусть мой друг ищет купцов, а ты расскажи, что знаешь об этом. Как давно эмир вышел в поход?
Едва сдерживаясь чтобы не послать жеребца быстрой рысью, Феранор направил его по узкому проходу к главному зданию. Над крышей курился дымок, чувствовались запахи тмина и чеснока. Купцы сидели на улице, под навесом, что-то пили и ели плов, зачерпывая из общего блюда руками. Он обратился к ним, быстро изложил суть своего дела и пообещал весомую благодарность от адресата. Получив чернильницу и калям[3] сел за письмо. Писал на талье, стараясь выводить буквы ровными и красивыми так, что прикусил кончик языка от усердия.
«Пресветлая хейри!
Мне удалось попасть в услужение к Мастеру, как и приказано…»
Взгляд метнулся в сторону ворот. Сигард ещё говорил с привратником. Атраванец активно жестикулировал, тавантинец согласно кивал и выглядел увлечённым, но Феранора терзала навязчивая мысль, что торговец железом следит за ним даже когда смотрит в другую сторону.
«Мастер окружен тайнами! Недавно он встретился с главной чародейкой Дивана и волшебником-громовержцем — тема была серьезной, связанной с именем «Саракаш». Кажется, это какой-то царь. За всеми, кто его произносят, они следят с помощью магии…»
Донесение вышло коротким. Наверное, стоит сказать, что и он вовлечён в интриги Коэнны. Это поднимет его значимость в глазах Даемары.
«Я получил приказание отправиться в Альмадина, получить в бетеле Руздат-Аллут некий предмет (Мастер назвал это «реликвией») и отвезти его некоему назыману. Секретность крайняя!»
Он обмакнул в чернила калям. И всё-таки почему Коэнна не поручил это кому-то менее приметному, например Сораху? Бывший пастух счёл бы за счастье помочь великому магу. И стоит ли писать о своих подозрениях Даемаре?
«Быть может это проверка, или отчаяние, заставило Мастера использовать чужака. Дорога опасна. В попутчики мне набился подозрительный человек, называющий себя Сигард Гантрам. Прекрасно владеет тальей, но говорит с акцентом Турл-Титла, утверждает, что тавантинец и торгует железом, но вид и повадки выдают знакомство с воинским ремеслом...»
Пусть Даемара увидит, он не слепец.
«Клянусь, узнаю, что за «реликвию» я должен доставить, и для чего она Коэнне. Как только цель станет ясна, найду способ и незамедлительно сообщу».
Поставив последнюю точку, дописал ниже: «Иду за тобой».[4] Он собирался написать своё имя, но подумал, вдруг перехватят? Холодный ручеёк скользнул по спине. Кто написал должна понять одна Даемара.
«Ослик Солевара» — подписал он, вспомнив их разговор.
Пусть это станет паролем.
Он посыпал письмо песком, впитывающим излишки чернил. Горьковатая сухость во рту напомнила о тех днях, когда он лгал матери чтоб избежать порки. Коэнна купил триста лет его службы, но ведь он купил только тело, не Душу. Она по-прежнему с Эльвенором. Однако, когда он складывал донесение, руки подрагивали, как после долгого и упорного поединка.
Двор караван-сарая огласили удивлённые крики. Люди бросали дела, оборачивались, тянули шеи. Кто-то даже вскарабкался на тюки.
В ворота сарая вливалась тонкая струйка всадников в зелёных плащах, сжимавших в руках длинные, увенчанные бунчуками копья. Медью сверкали шлемы, увенчанные узкими длинными перьями, позвякивали о кольчуги заброшенные на спины щиты. Впереди ехал важного вида человек, в золотого цвета халате и длинном платке до стремян, перехваченным налобным ремнем.
Трижды прогремела труба. Из-под навесов и дверей кухни выскакивали рабы и слуги. Человек в платке поднял руки.
— Слушайте, правоверные! — зычно прокричал он. — Кто из купцов, или погонщиков, встречал в своих странствиях царевича Митра ас’Саира…— Феранор вздрогнул, — или знает, куда он направлялся, тот пусть немедля выйдет и скажет об этом! Шаханшах повелел дать десять дихремов любому, кто поможет его найти! — По толпе прокатился возглас недоумения. Феранор решил, что ослышался и принялся прочищать уши. А глашатай всё вещал и вещал: — Если это сделает раб, он получит свободу! Если разбойник, то шаханшах дарует ему помилование!
Глашатай повторил новость ещё три раза, но никто не слушал его. Двор гудел как встревоженный рой. Феранор смотрел в точку перед собой, перебирая меж пальцами калям. Беспокойные мысли уносили его на полгода назад, когда он простился с царевичем спустя неделю после памятного похода к руинам. Это произошло в безымянном селении к северу от Шандаары, в котором они нашли лишь пустые дома, несколько безглазых трупов в колодце и много следов людей и коней. Митрасир (эльдар упорно именовал царевича на свой лад) решил пойти по следам и жестоко наказать банду устроивший нападение. Он оказался единственным из людей, кто не поддался пугающей ауре пустого посёлка и не начал вспоминать Алуита.
Феранор сопоставил это с тем, что узнал от Даи и Сораха и подскочил, устремляя пылающий взор на коня. Но почти сразу взял себя в руки и сел на место. Беда случилась с царевичем уже давно и сорвавшись в пустыню, он ничем ему не поможет.
«У людей шаха больше шансов найти его, чем у меня», — мысленно сказал он себе, но как-то... не убедительно. Что-то подсказывало, будь всё так просто, глашатаи не выкрикивали бы его имя.
«Коэнна, — подумал эльдар, — он мог бы помочь!»
Рядом появился Сигард. Голубые глаза лихорадочно поблескивали.
— Хо-хо, — сказал он, очень довольно. — Ты принёс удачу Феранор Лелинталь!
Феранор подозрительно поднял бровь, но смолчал.
— Вероятно сам Тантумэль[5] толкнул меня проявить милосердие,— щурясь, продолжал Сигард. — Из-за тебя хеир, мне пришлось проделать небольшой крюк, но, клянусь муками Исайи, потраченное время окупилось мне сторицей!
— Ты что-то узнал о тавантинцах?
— Не задавай мне лишних вопросов, мой дорогой Феранор. Ты уже закончил свои дела? Лучше поторопись, потому что мне надо успеть свернуть лагерь и тронуться в путь до захода.
— Почему?
— Мои планы переменились. Я не пойду с тобой в Альмадин.
Теперь уже и вторая бровь эльдара взлетела на лоб. В голове испуганными газелями пронеслись мысли и предположения о причине удивительной щедрости и странного решения тавантинца. И самым мрачным из них было, что Сигард просто торопиться прибыть в Альмадин раньше него, чтобы иметь больше времени на подготовку.
— Ну же, будь, хеир, повеселее! — тавантинец фамильярно хлопнул его по плечу. — Обижаться на меня ты не можешь, ведь я оставлю тебе коня, немного сухарей и воды. Езжай на запад по караванной тропе и, Господь даст, через день увидишь городские предместья.
— Благодарю от души,–– буркнул Феранор, благодарности не испытывая.— Я не забуду…
— Отдаришься. Надеюсь ещё с тобой свидеться, хеир Лелинталь!
[1] Демон повелевающий Бездной. Воплощение вселенского зла у исариан.
[2] Искаженное «Гантрам».
[3] Остро отточенный камыш, служивший вместо пера.
[4] Фраза, выражающая безграничное доверие и верность у эльдаров.
[5]Авастар, воздающий за справедливость и милосердие.
Интерлюдия 2
«Слышал я, что к северу от пустыни Хузан есть гора Аламун, а на ней замок, называемый так же. В замке том обитает старец, почитаемый многими северными народами как святой».
Амальрик. «Записки путешественника»
«Фидаины есть секта из самых фанатичных салхитов. Вожди их именуются «старцы» и почитаются обычными фидаинами как святые. Обитают на горе Аламун, где имеют укреплённый оплот. Врагов своих устрашают хладнокровными убийствами и похищениями. Действуют с хитростью, скрытностью и небывалым презрением к смерти».
Гоэцан Титланский
«Новейшая История»
Начинало темнеть, когда Кубар подъехал к развалинам старой крепости. Миновав пустые ворота, он спешился и так быстро, на сколько позволяли окоченевшие от сидения ноги, направился вглубь двора.
Они не были первыми, кто избрал руины для остановки: в центре двора чернело свежее кострище, лежали кучки подсохшего лошадиного помёта. Сейчас здесь был всего один жеребец — огромный, жилистый, с тёмными пятнами на серой шкуре. Он жадно пил, сунув морду в бурдюк. Лошадь Кубара нетерпеливо заголосила, потянула его к жеребцу. Он дёрнул повод, усмиряя её, хотя и сам был бы рад промочить горло. Песок скрипел на зубах, густо покрывал лицо, бороду, чёрный плащ и тюрбан, делая их почти серыми.
Но очень хотелось первым доложить об успехе.
В глубине двора покоился пьедестал, некогда поддерживающий статую, от которой ныне остались только ноги ниже колен. В его тени, на расстеленной лошадиной попоне сидел человек. Узкокостный, на две головы ниже невысокого от природы Кубара, а из-за черных одежд, плотно облегавших тонкий стан, он казался ещё меньше и тоньше.
— Аср! — бросив повод, Кубар склонился, прижимая растопыренные пальцы к груди. — Мы на верном пути!
Аср поднял голову. Природа подшутила над ним, наградив такими мягкими, тонкими и привлекательными чертами, что его часто принимали за девушку. Не добавлял мужественности и пушок над верхней губой. Его можно было принять за одного из тех женственных юношей, которых содержали в гаремах богатые торговцы и старые развращённые мирзы. Но Кубар был уверен, что любой, сделавший подобное предложение, умрёт прежде, чем вымолвит имя Всевышнего, ведь Аср был одним из убийц аламунского братства. Говорили, на него указал Старцу сам Алуит!
— Я говорил с привратником, и он вспомнил его,— заговорил Кубар, по молчаливому приглашению.— Алялат был здесь три дня назад. Приезжал в компании какого-то северянина и искал купцов, идущих в Шагристан.
— Шагристан? Он изменил направление?
— Нет, ака. Он лишь хотел передать с ними письмо.
— Он был один?
— Нет. С ним был спутник, по говору — северянин, но прятал лицо как пустынник. Привратник рассказал, что он очень хотел попасть в Альмадин, но прослышал о набеге и побоялся столкнуться с неверными.
Аср положил руки на колени и сощурился, пристально глядя куда-то сквозь Кубара. Братья не любили старшего за этот взгляд. Как будто заглядываешь в бездонную яму.
— Значит, он по-прежнему идёт в Альмадин.— Лицо убийцы слегка просветлело.— Я доволен. Возблагодари Алуита и отдыхай, пока не вернутся остальные.
Кубар ещё раз поклонился и попятился прочь.
***
Наказав своим людям не тревожить его, Аср направился в глубь древней крепости. Наверняка все решили, что он хочет помолиться Всевышнему в тишине и испросить его указать верный путь. Так и было отчасти, только спрашивать Аср собирался не Алуита.
Ровно два месяца назад Алуит послал откровение святейшему Старцу Горы, которым тот поделился с младшими братьями.
— О те, кто уверовал! — голос святого разносился над площадью.— Нам дарована очередная возможность доказать свою преданность и любовь к Алуиту!
Посвящённые отвлекались от тренировок, неофиты бросали работу. Все вместе спешили к бетелю в центре крепости, толпились под его средним балконом, откуда обращался к ним святейший улле Аяз ас’Талип. Одетый исключительно в белое, он сиял словно брильянт, соперничая с висящим над шпилями солнцем. Воздев руки, он стоял и ждал, пока внизу не установилась мёртвая тишина. Стих даже ветер, словно проникся важностью момента.
— Алал замыслил новое Зло, — возвестил он, не опуская рук. — Но мы, истинно верящие, с помощью Всевышнего и с благословения его, расстроим планы Алала, да пребывать ему в Бездне до окончанья веков! Готовы ли вы стать воинами Алуита в борьбе с его извечным врагом?
Люди взревели все в один голос, послышалось воинственное «алулла». Проповедник взмахнул широкими рукавами, успокаивая толпу.
— Блаженны те, кто падут в битве с Злом! Они вкусят удовольствие в Садах Вечности. Благословенны те, кто вернутся с победой! Будут они желанными гостями и сядут на праздновании по правую руку от Алуита.
Верующие рухнули на колени. Люди выкрикивали клятвы и призывали Алуита в свидетели. Каждый испрашивал Старца выбрать воином именно его. Прошло долгое время, прежде чем толпа вновь успокоилась и услышала, что на воинов укажет сам Алуит с помощью жребия. Участвовать дозволялось лишь братьям прошедшим полное посвящение в фидаины.
Избранных было двое: Аср и ещё один брат чьего имени он не знал. Им дозволили войти в главный храм Аламуна, провели во внутренне покои, поставили перед массивными дверями и велели ждать.
В лишённых окон помещениях храма терялся счёт времени. Аср только отметил, что свечи, горевшие в канделябрах, были десять пальцев длинной, а когда Старец призвал незнакомого брата — всего два.
Наконец двери открылись и перед Асром. Он вошёл в тёмный зал, затянутый дымом курильниц. От входа по обеим сторонам зала в его глубину тянулось по шест гранитных колонн, посвящённых одному из двенадцати пророков Алуита. Их имена были высечены на граните. Под именами, на тростниковых циновках сидели старейшины. Они провожали Асра холодными отрешёнными взглядами. Бледность их лиц подчёркивалась чернотой одежд. Широкие пояса щетинились рукоятями ножей и кинжалов.
В глубине зала, напротив входа, возвышалась тринадцатая колонна, выполненная из белого мрамора, покрытая высеченными цитатами из Хтабанса. Старец Аяз находился под ней, едва различимый в своей белой одежде на фоне колонны. Так близко Аср видел святого впервые, но другие братья истово уверяли, что внешность Аяза не меняется уже многие годы. Старец Горы не был высок, был сутул. На вид ему было едва за сорок. Он носил длинную чёрную бороду, но в ней змеями вилась серебряная седина.
Дойдя до края ковра, на котором сидел старец, Аср опустился перед ним на колени, в знак величайшего почтения, касаясь лбом холодного пола.
— Встань, Аср!
Он поднялся и замер, скрестив на груди руки и не поднимая глаз.
— Мы нарекаем тебя Щитом и Мечом и даем отряд послушников,— голос улле Аяза возносился к сводам зала и возвращался вибрирующим эхом.— С ними ты отправишься в Стан-дур-Апар. Возьми с собой эту вещь…
Аср вскинул взгляд и увидел в руках Старца продолговатую шкатулку из красного дерева.
— Ты откроешь её в Стан-дур-Апаре, — продолжал улле. — Скажи своё имя и тебе ответит из неё человеческий голос. Слушай его и повинуйся так, как если с тобой говорит сам Алуит!
Эта вещь по-прежнему находилась при нём. Убедившись, что рядом нет посторонних, Аср сунул руку за пазуху и вытащил шкатулку на свет. Почти невесомая, без украшений и старая — дерево успело во многих местах потемнеть.
Пальцы фидаина подрагивали, когда он открывал крышку. Внутреннее пространство наполняла странная бездонная чернота. Казалось, при соприкосновении с ней, деревянные стенки тают и исчезают, как лёд в теплой воде.
Хорошо, что улле предупредил его о волшебстве. Он чуть не выронил её, когда впервые услышал из глубины чужой голос. Голос не назвал своего имени, велев обращаться к нему только Сагир.[1]
Аср понятия не имел кто он, но подозревал в нём чародея великой силы. Возможно, одного из магов Дивана, о которых рассказывали легенды странствующие певцы. Казалось, что Сагир знает и видит всё, а служащие ему люди были везде, даже среди духовенства. Какое он имел отношение к Братству осталось для Асра тайной, но он не сомневался, что дело Сагира свято и праведно, иначе зачем улле Аязу ему помогать?
Уняв дрожащие пальцы, Аср вздохнул и громко назвал своё имя. Спустя десять ударов сердца из черноты он услышал знакомый голос Сагира.
— Слушаю?
Аср кратко пересказал всё, что удалось узнать из расспросов в караван-сарае. Сагир ответил сразу и не раздумывая.
— Ты должен настигнуть алялата прежде чем он покинет Альмадин!
Фидаин непроизвольно кивнул, хотя понимал, что собеседник не мог его видеть.
— Когда это произойдёт, — решил уточнить он. — Должен ли алялат умереть?
— Его жизнь и смерть в руках Алуита. Как только найдёшь, следуй за ним, неотступный и незаметный, как сама тень. Смотри с кем он встречается, куда ходит и незамедлительно сообщай мне. Тогда я скажу, какой приговор написан на его бледном челе…
[1] В Атраване уважительное обращение к магам и чародеям.
Глава 7
Альмадин встречал вонью и духотой. Улицы наполняли бесчисленные толпы народу, местного и приезжего. Вся эта орава переговаривалась между собой, спорила, ссорилась, торговалась и сплетничала. Резкий говор бединов сплетался с напевной речью хаммадийцев. Пестрота халатов и дашики контрастировала с убогой строгостью никабов и пастушьих рубах.
Феранор ехал мимо одинаковых квадратных домишек, с полотняными навесами над дверями. Посреди улицы, в исступлённом танце кружились бродяги в высоких войлочных колпаках. Один ходил по толпе с миской для подаяний. В неё кидали монеты и рисовые пирожки. Другой бродяга кричал и настойчиво хватал людей за халаты. Этому отвешивали тумаков. Бродяга падал, но не обижался. Он поднимался и снова принимался вопить:
— Грядёт конец! Все богатства, все ваши стада и плодородные нивы — песок, уходящий сквозь пальцы! Я видел мёртвых людей, бредущих словно тени…
Вскоре эльдару снова перегородили дорогу. Четверо невольников в набедренных повязках, одинаковые как близнецы, несли на встречу ему паланкин. Алый шёлковый балдахин мерно покачивался в такт шагам. Сидящая внутри девушка улыбнулась ему, заставив сердце эльдара подпрыгнуть и забиться сильнее. Такая лучистая улыбка, с трогательными ямочками на щеках, была у Миримэ…
Он поджал губы, отводя от красавицы взгляд. И неожиданно разозлился. Миримэ не показалась ему недотрогой. По части любовного опыта она могла бы составить конкуренцию Талиан. Одна ночь любви — это просто смешно. Наверняка она забыла о ней к следующему же вечеру. Интересно, что она сказала бы, встреться с ним снова? Где сейчас носят ветра эту вольную птицу?
В чувство его привела лошадь, резко остановившись при виде толпы на Храмовой площади. Из ранее подслушанных разговоров он уже знал, что попал в канун какого-то религиозного праздника. Люди собирались на площадь в ожидании начала богослужения. Однажды Феранор уже видел, как это делается. Люди падают на колени, отбивая земные поклоны, а жрец с безумным блеском в глазах, выкрикивает восхваления Алуиту и угрозы его врагам. Потом люди что-то просили. Всякий раз разное и в зависимости от обстоятельств, но просили всегда.
Это казалось вдвойне необычным, потому что эльдары не поступали так никогда. Как-то унизительно выпрашивать подачки и помощь у того, чью опеку ты в своё время отверг. О Творце перворождённые вспоминали раз в год, в день, принятый именовать Днём Пробуждения, когда они поднимались на любой лишённый растительности холм и слали его солнечному оку приветствия. Это примерно как раз в год поставить в храме свечку за здравие и более не вспоминать о родителе до следующих именин.
«Нет времени глазеть. Есть дела».
Он примкнул к людскому потоку, текущему к большому монументальному зданию. Три купола, покрытые голубой глазурью, были построены так, словно один вырастал из другого. Это был главный городской бетель по имени Руздат-Аллут. Две крылатые фигуры с мечами возвышались над большими воротами, в которые вливалась верующие. Но в ворота ему было не надо.
Отделившись от процессии, он объехал бетель с торца, остановился подле неприметной калитки, которой пользовались служители и жрецы. Спешился. Постучал. Дверь открыл сморщенный старик с редкой седой бородой, или даже не бородой, а скорее паклей, прилепившейся к подбородку.
— Вахит Мурат,— произнёс Феранор заученную фразу.
Его впустили, знаками приказали разуться. Эльдар стянул запылённые сапоги, остался в одних портянках, источавших ароматы дальней дороги. Мраморный пол неприятно холодил ступни. Слуга провел его через внутренние помещения. Следуя за ним, он поднялся по высокой винтовой лестнице, до узкой дверцы, за которой пряталась небольшая комната. Феранор шагнул внутрь и дверь тихо затворилась за ним.
Судя по круглым стенам, комната находилась внутри башни. В ней умещались кушетка и маленький круглый столик. На полу пестрел круглый ковёр, разрисованный таким сложным орнаментом, что опознать в нём виноградную лозу можно было с трудом. В смотрящее на площадь окно вливался рокот толпы. Он присел на кушетку и в дверь предупредительно постучали. Вошли двое слуг в белых одеждах. Один поставил на столик деревянный поднос с пирогами и фруктами, другой — пузатый медный кувшин с ручкой и носиком. В кувшине оказалась простая вода.
Воздавая должное повару, Феранор неспеша приговорил половину подноса, когда дверь снова открылась.
***
Скрип ржавых петель предупредил Дарика о гостях ровно за миг, как через порог переступил первый из них. Это была женщина. Красные блики огня в очаге придавали её антрацитовому лицу зловещий оттенок, а татуировки на щеках делали его выражение угрожающим. Следом появился мужчина. Высокий и очень крупный, он переступил порог, сверкнув золотым кольцом в ухе. Широкое лицо практически скрывали пышные бакенбарды, срощенные с парусами усов. Он громоздился за спиной женщины, а та осматривала убогую обстановку крестьянской хижины, где из мебели были только плетеные из тростника циновки на полу. Положив жилистую ладонь на потёртую рукоять сабли, она вопросительно взглянула на Дарика.
«Пришла,— подумал он,— и при этом почти опоздала, дотянув до вечерней молитвы. Всё, чтобы лишний раз подчеркнуть свою значимость и независимость. Уверена, что может себе это позволить».
— Проклятье альвов,— проворчал он,— где вас столько носило? Я мог добежать до Шандаары и вернуться обратно.
— У тебя появится такая возможность,— холодно заметила женщина.— А я буду подгонять тебя плетью, если и дальше станешь говорить со мной в таком тоне. Ни один человек не смеет понукать меня, будто рабыню. Но перейдём к делу. Ты передал мне послание и напомнил о долге. Чёрный Ястреб не забывает долгов. Зачем ты хотел, чтобы я прибыла сюда, вместе с отрядом?
— Уверен, у тебя есть веская причина,— пробасил здоровяк,— чтобы делать это именно здесь, так близко от Альмадина, под носом у собаки-эмира. А если нет, то тебе её лучше быстро придумать!
Угрозами этих двоих не следовало пренебрегать, но Дарик позволил себе усмехнуться. Совсем чуть-чуть.
— Не бойся эмира. Он не достанет нас.
— Откуда ты знаешь?
Он улыбнулся ещё раз, не скрывая самодовольства.
— Не забывай кто я!
Впервые они встретились в нищем исарианском селении, где Чёрный Ястреб пыталась сколотить новую банду. Он ждал её там по приказу Гюлима, выдавая себя за сбежавшего со службы наёмника. Он обращал на себя внимание, разительно выделяясь на фоне остальных рекрутов, коих сама атаманша обзывала ворами и конокрадами, в подмётки не годившимся её прежним головорезам. Она сама предложила ему вступить в банду. Несколько месяцев он пробыл с ними, участвуя в авантюрах не столько прибыльных, сколько опасных.
— Всего лишь ученик колдуна, который ведёт себя так, словно он сам Мардук Громовержец.— резко возразила Сагмира (таково было настоящее имя Чёрного Ястреба).— Мой вопрос!
Дарик никогда не говорил имя учителя, но давал понять, что это волшебник достойный заседать в Великом Диване. Простой люд относился к таким если не с любовью и уважением, то с почтением и опаской.
— Эмир покинул Альмадин со всем войском,— объяснил он.— В городе только стража и сотня-другая катафрактов. Прекрасная возможность поквитаться со старым врагом.
Багаутдин запыхтел, усы его воинственно встопорщились. Глаза разбойницы заблестели радостным предвкушением. И в них запылало демоническое пламя, когда Дарик оттянул ворот кафтана, доставая два туго набитых мешочка.
— Тут сто дихремов,— сказал он и перекинул оба Сагмире.— Учитель велел передать, что ты получишь ещё пять таких кошелей, если выполнишь для него одно дело.
Она ловко поймала их на лету.
— Ха! Что я должна сделать? Наверняка его интересуют какие-нибудь древние пыльные свитки из библиотеки эмира?
— Эта вещь хранится в бетеле Руздат-Аллут…
***
Назыман Руздат-Аллута едва доставал макушкой до плеча Феранору, но недостаток роста сглаживался огромной чалмой, придававшей ему сходство с грибом-дождевиком. Ещё у него было широкое, заросшее кучерявой бородищей, лицо, похожий на картофельный клубень нос и толстая короткая шея. Чёрную смоль лица подчёркивали белые крупные зубы, которые назыман демонстрировал в тяжёлой удивлённой улыбке.
— Ты… Ты не должен быть здесь сейчас,— выдавил он, блуждая глазами по сторонам, будто искал нечто в комнате.— Клянусь Алуитом, я ждал тебя после празднеств!
— Я смог приехать быстрее,— сказал эльдар и коротко поведал о своих злоключениях по дороге. Жрец слушал его с такой болезненной миной, как будто у него резко прихватило все зубы.
— Но у меня не готово! — воскликнул он и нервно прошёлся по комнате из угла в угол.
Остановился, посмотрел на эльдара и сказал:
— Разве Коэнна не говорил тебе? Вещь, которую ты должен забрать — реликвия Руздат-Аллута! И сейчас празднества в честь неё! Сегодня мы празднуем Кхорасан — день обретенья ключа, которым авастар Гиброим запер в Преисподней Алала. Каждый день, в течении всех празднеств, мы выносим его и демонстрируем верующим как знак того, что Алал по-прежнему под замком, а Всевышний не отвернулся от нас.
Он подошёл к узкому окошку и жестом подозвал Феранора к себе.
— Взгляни.
Эльдар увидел кусочек храмовой площади. Людское море разливалось по ней от края до края. Оно шевелилось, перекатывалось волнами, в такт молитве. Стоял монотонный гул.
— Эти люди пришли увидеть реликвию. Это важно, особенно сейчас, когда по городам бродят полубезумные пророки, предрекающие скорый конца света. Чернь вещает о чудесах и знамениях по всей стране. Когда в храме Балаяль-ан-Алут каменные статуи вдруг заплакали кровью. Когда из уст в уста передают страшные рассказы о кишлаках, из которых вдруг исчезло всё население и о трупах, с вытекшими глазами, о высасывающих Души воронках в небе и чёрных колдунах, похищающих тела! В такое время,— продолжал он,— только вера в Алуита и его покровительство придаёт правоверным сил. Ключ Гиброима один из столпов этой веры…
***
— Копии этого ключа есть в каждом бетеле,— продолжала Сагмира, играя кинжалом, ловко крутя его в кончиках пальцев.— И каждый назыман клянётся Алуитом, что уж его-то ключ самый истинный. Конечно, если истинный вообще когда-нибудь существовал.
Дарик пожал плечами. Сначала, это он знал точно, планировалось захватить одного эмиссара, когда тот будет возвращаться из Альмадина. Потом планы вдруг изменились, проведение операции решили ускорить, а главной целью стала реликвия.
Без объяснений.
— Эмира в городе нет,— когда полукровка заговорил, голос его сбился на хрип.— С ним ушла большая часть гарнизона. Оставшиеся сплошь старики и новобранцы. Отряд отчаянных храбрецов пройдёт сквозь их строй и даже того не заметит. В городе много богатых гостей, а караван-сараи ломятся от товаров. Золото, шелка, фарфор, специи — бери что душа пожелает. Чтобы добыть всё это тебе даже не придется штурмовать стены. Купленные Учителем люди откроют для нас ворота.
— Слишком всё просто и хорошо,— прогудел Багаутдин.— Чую нас ждут неприятности! Ястреб, давай…
— Не ворчи. Я — думаю.
С улицы донесло заливистый лай собак, встревоженные голоса земледельцев и шум нескольких сотен копыт. Слух полукровки безошибочно различал в общем фоне лязг воинского железа и резкие выкрики десятников, наводящих порядок. В кишлак прибывала банда Чёрного Ястреба.
— Предать огню и мечу город этой свиньи… Свиньи, посмевшей дать за меня награду всего в триста дихремов… Триста(!), когда в Шандааре за меня давали целый талант! За всё это получить сверху шесть сотен. Ха! Я — согласна! Если ты сможешь провести нас за стены, то мы устроим этой собаке новое «Куджальское избиение».
Она улыбнулась и татуировки на лбу и щеках придали её лицу отталкивающий и угрожающий вид. И прямо и серьёзно посмотрела полукровке в глаза.
— Но я хочу знать, в чём подвох. Почему твой колдун платит шесть сотен за вещь, которую можно найти в любом храме?
— Учитель предпочёл сохранить это в тайне,— Дарик выдвинул нижнюю челюсть и слегка наклонил голову.— Я не задаю лишних вопросов. И не советую задавать вам.
***
Пустыня умела хранить свои тайны. Крепость Мааших-Кавир как раз была одной из таких тайн. Построенная ещё эльдарами Риенлисета, она усовершенствовалась при Саракаше, обзаведясь дополнительными башнями и внешней стеной. Говорили, что при строительстве в камень живьем муровали людей, дабы их духи хранили зубчатые стены вечно. Через неё проходили войска Саракаша, направленные на завоевание Бедзана и Мефа. Через неё они возвращались, везя награбленные сокровища и бальзамированные головы одиннадцати побеждённых царей и цариц, встретив известие о свержении Саракаша.
Казнив пленников и бросив в крепости обоз с трофеями и дарами, верные царю генералы устремились против бунтовщиков. Некоторое время крепость стояла практически кинутой под охраной малого гарнизона. А потом самим генералам настал конец, а по рассыпавшейся державе Саракаша прошёл мор и крепость осталась совсем без гарнизона. Ничейная, забытая и заброшенная она стала добычей пустыни.
Прошли века и даже пастухи-кочевники, гонящие верблюдов мимо грозных изъеденных ветром зубчатых башен, не могли вспомнить их имени. Мало ли в пустыне руин!
Но вскоре эти торчащие из песка стены начали обходить стороной. Поговаривали о гарпиях, взлетающих с его башен, призраках и зловещих тенях. Ночами стали замечать демонов, загоняющих длинные вереницы пойманных душ в разбитые врата.
— Алал живёт в этих камнях! — шептались между собой пастухи, делая отвращающий знак из сжатого кулака с отогнутым средним пальцем.— Да пожрут их скорее пески!
От истинны они были не так уж и далеки.
Зло в крепости обитало давно, и любимейшим его обиталищем был глубокий подвал, куда никогда не доходили звуки с поверхности. Необыкновенно ярко горели масляные лампы, вырывая из мрака одиннадцать черепов, обтянутых серой пергаментной кожей. Багрянцем горели золотые короны на черепах. На одинаковых постаментах находились повелители Бедзана, Мефа и Смарагд-аль-Хакиша,[1] царевичи и царевны. Все они с бессильной злобой в пустых глазницах смотрели на кресло и своего победителя в нём.
В зал вошёл Адихмар. Он не носил усов, но имел забавную бороду, в виде двух разделённых отростков под подбородком, похожих на жвалы насекомого. Антрацитовые одеяния облекали его худую высокую, сильно сутулую фигуру с низко опущенной головой. Легкий сквозняк шевелил оторочку из перьев ворона на лоскутном плаще — знак колдуна Тени.
Остановившись за спинкой кресла, скрестив на груди руки, он замер с выражением покорнейшего ожидания на лице, хотя внутри в нём всё заходилось от ликования. Ему удалось то, что не смог ни один из приближённых хозяина! Даже Мургу и тот оказался бессилен, а он, Адихмар, смог! Когда Хозяин оценит всю проделанную им работу, то все соперники не будут стоит ломанного ногтя на его мизинце.
— Отличные вести, Хозяин! Пророчество слепой наглис вот-вот исполнится в полной мере.
Не видя лица хозяина, он представлял как губы его растягиваются в жестокой ухмылке.
— Ты выпытал тайну темницы?
— Он долго упирался, но я нашёл способ его разговорить. Хозяин знает, что Козлобородый использовал классическое заклинание «Замка и Ключа». Темница — замок. Можно годами ходить вокруг, но так и не увидеть её. Чтобы скрытое стало явным в ваших руках должен быть ключ. Им может оказаться любой предмет, даже живое существо…
Пальцы Хозяина нетерпеливо забарабанили по подлокотнику.
— Наш ключ к заклятью,— заговорил по существу Адихмар,— спрятан в бетеле под видом реликвии. Хозяин же слышал легенду о Гиброиме?
Хозяин перестал перебирать пальцами и крепко сжал край подлокотника. Некоторое время он молчал и Адихмар слышал его тяжёлое дыхание.
— Первая же попытка захватить ключ раскроет глаза нашим врагам,— заговорил Хозяин, лениво цедя сквозь зубы слова.— Если нам подсунут фальшивку, то всё, к чему я стремился все пять столетий, отправится собаке под хвост. Ты понимаешь это? Понимаешь, что новой возможности может не быть сотни лет?
— Понимаю, хозяин.
— Тогда ты осознаешь цену своего существования.
— Ошибка исключена.
— Откуда твоя уверенность?
— Некоторые смертные готовы терпеть вечные муки Бездны ради своих убеждений. Но лишь единицы могут обречь на это невинных.
— Всегда есть опасность, что попадётся фанатик…
— Для верности я повторил то же самое с его внуками и детьми. Он клялся, что говорит правду и умолял позволить их душам отойти в мир иной.
— И ты позволил?
— Нет,— ответил Адихмар, не скрывая радости и довольства, зная, что Хозяин оценит и это.
— Нельзя ждать когда эмиссар Козлобородого доберётся до ключа,— сказал Хозяин после продолжительного молчания.— Слишком опасно. Я должен получить его раньше. Ты понял меня, Адихмар? Во что бы то ни стало ключ должен быть у меня.
— Но это место как крепость, Хозяин. Мы потеряем…
— Потери не имеют значения.
Адихмар медленно поклонился. Он хорошо знал этот тон. Не следовало спорить и сомневаться в приказе, который отдавал таким тоном Принц Ночи, последний генерал Саракаша, великий хафаш Мустафа аль Гюлим.
***
— Я рад, что ты понял.— назыман подошёл к двери. Взялся за резную ручку, обернулся и посмотрел на эльдара.— Праздник продлится ещё несколько дней. На это время можешь жить здесь, в комнате для паломников. Тебе будут приносить кушанья и напитки.
Феранора это более чем устраивало.
— Благодарю.
— Ты получишь то, за чем пришёл в первое же утро после конца Кхорасана,— продолжал назыман.— Перед первой молитвой. Но знай: я отдаю тебе реликвию тайно. И так же тайно её нужно будет вернуть!
Эльдар подумал, не нашёл что сказать, а потому снова кивнул.
Назыман кивнул в ответ, щурясь, посмотрел на эльдара, словно хотел о чём-то спросить, но не решался. Кашлянул.
— Стены бетеля выше, чем у дворца самого эмира. В храме дежурит стража. Можешь ничего не бояться здесь.
Феранор снова не нашёл что сказать. Назыман зачем-то ему снова кивнул. Немного помялся под дверью и, наконец, вышел. Эльдар подошёл к окну. Кажется, народу на площади стало больше. Теперь толпа заполняла не только площадь, но и соседние улицы. Люди опускались и поднимались, головы в тюрбанах и спины в разноцветных халатах сменяли друг друга, как волны беспокойного моря. Раскатистое пение толпы взмывало к куполам храма, распугивая голубей. Небо пронзали бронзовые лучи. Солнце низко висело над зубцами стены, а за стеной на пустыню ложилась густая неясная дымка.
[1] Древние людские царства, бывшие на территории Атравана. Ныне не существуют.
Глава 8
Это был не мираж. На фоне чистого неба реяли белые знамёна с алыми и золотыми крестами и одно чёрное, смотревшееся коршуном среди лебедей. С широкого полотнища скалила клыки белая кабанья голова. Ветер трепал плюмажи и перья на шлемах. Мелкая песчаная позёмка заметала копыта укрытых белыми накидками массивных коней. Грозные всадники в бацинетах твёрдо сидели в сёдлах, устремляя к палящему солнцу увенчанные вымпелами копья. Ослепительно сверкало оружие и доспехи, пестрели гербами щиты. Воины не спеша выстраивались на ровной, как стол, каменистой равнине. Степенно выжидали, позволяя жертвам осознать увиденное, почувствовать, как сдавливает горло страх, как сердца холодеют в груди, а губы шепчут молитву, моля о милости Алуита-Создателя.
Караван, шедший из Стан-дур-Апара в Альмадин, остановился. Атраванцев было под сотню. Рабы не считались — это были дикари из пустыни и захваченные в набегах тавантинцы, для которых встреча с земляками сулила свободу. Кто-то закричал, замахал руками, призывая выстроить из груженых верблюдов круг и укрыться за тюками с товаром. Кто-то разворачивался в сторону пустыни, нещадно нахлёстывая коней. Кто не надеялся убежать — садились на песок, склоняя в покорности головы.
Командир охраны Джавар по прозвищу Львиноголовый с молчаливым презрением посмотрел вслед бежавшим охранникам и сплюнул на горячий песок. Рядом встал молодой воин на горячем скакуне, чем-то неуловимо похожий лицом на старого командира. Сабли обоих с шипением покинули ножны.
— Вай-уляй! — причитали купцы, молитвенно вскидывая руки к солнцу.— Что творите, безумцы?! Разве вы, вдвоём, можете победить эту силу? Вы только разозлите неверных!
— Лучше послушай их,— поддержал очень спокойный голос с акцентом.— Разве ты не видишь знамёна?
Джавар обернулся. Увидел рядом мужчину в чёрном кафтане и пропитанном дорожной пылью плаще. Голову его венчал тюрбан, лицо почти полностью скрывал шелковый платок, лишь в небольшой щели блестели небесной голубизной глаза. Он был абсолютно спокоен. За его плечами в седлах держались трое людей из разных племен, среди которых особо выделялся уроженец далёкого Тьесса. Они нервничали, но тщательно старались это укрыть.
— Если тебе дорога жизнь, шауш, то слушай меня,— продолжал голубоглазый с акцентом.— Сложи оружие, слезь с коня и не вздумай сопротивляться. Тогда они пощадят вас.
— Трусливые псы,— прошипел Джавар сквозь зубы.— Никто из вас не переживёт этот день. А теперь уйдите. Скоро мы с сыном ступим в сады Алуита!
Пришпорив коней, два безумца устремились на сверкающую сталью рать. Над тавантинцами взревел рог. Рыцарские ряды остались недвижимы — гордость претила им марать оружие о столь слабых врагов. Проходя сквозь их строй, вперёд ринулись кайраки — наёмники из Межевья[1], верхом на низкорослых лохматых конях.
Львиноголовый выбрал себе противника. Им стал самый резвый, чернявый конник в высоком войлочном колпаке и дешевом стёганом доспехе. Он взмахнул саблей, призвал Алуита на помощь. Кайрак вскинул лук. А через миг лавина всадников поглотила отчаянных храбрецов.
***
Кайраки с двух сторон обтекали сбившихся в кучу людей и верблюдов, пресекая возможное бегство. Кто-то не выдерживал, в азарте спускал тетиву. Стрелы влетали в толпу, быстро находя жертву. Ревели верблюды, кричали раненные. Атраванцы не сопротивлялись. Многие бросали оружие и садились на песок, рассчитывая на милосердие неверных.
Голубоглазый не терял даром времени. Он успел отвести своих спутников подальше от верблюдов с тюками и приказал сесть на песок. Вскоре к ним подъехало несколько конных кнехтов в глубоких каппелинах. Их окружили, наставив острые копья, но и тогда эти четверо не проявили страха. Голубоглазый поднялся, убрал с лица гутру и скинул тюрбан. В лучах полуденного солнца засеребрилась благородная седина.
— Слава Исайе Избавителю! Кто ваш командир, воины?
Старшина долго и шумно втянул воздух, а после ответил:
— Гойче зир Меллентин, господин Краммельхорна.
— Лучше и не могло быть! Отведи меня к Гойче немедленно.
Что-то чувствовалось в его тоне. Уверенность, привычка повелевать, непоколебимое убеждение, что любая его прихоть будет тут же исполнена. Он непроизвольно кивнул, но потом спохватился.
— Откуда мне знать, что ты не фидаин из Аламуна? Среди них тоже полно голубоглазых...
— Бездна тебя побери! — в голосе Голубоглазого прорезалось раздражение.— Если б у меня так не было так сухо в глотке, я б объяснил тебе разницу между фидаином и мной.
— Разуй глаза, безмозглый болван! — воскликнул за его спиной низкорослый крепыш. — Перед тобой барон Гантрам д’Сирд!
— Сдай оружие.— проворчал старшина.— Все сдайте оружие. И ты, коротышка, тоже!
Низкорослый сжал губы, по-бычьи склоняя голову, но сказать ничего не успел. Голубоглазый повелительно поднял руку.
— Ладно. Быть посему.
И отстегнул от пояса меч. Принимая оружие, кнехт отметил, что у незнакомца прямой обоюдоострый клинок, а не изогнутая атраванская сабля. Довольно давно занимаясь воинским делом, он научился интуитивно определять качества оружия, едва взяв его в руки. Меч незнакомца был слишком хорош для обычного рыцаря. Старшина кашлянул, прогоняя подступивший к горлу комок.
— Идите за мной.
Победители деловито потрошили тюки, вскрывали сундуки и обирали убитых в короткой резне. Тавантинские кнехты шумно ссорились с кайраками из-за добычи. Когда ссоры начали грозить перерасти в спор на мечах, вмешался предводитель. Это был рыцарь в белом плаще с черным крестом и рифлёном, украшенном латунью нагруднике. Треугольный щит украшал герб — три золотых льва на алом поле. Он поднял забрало, обнажив гладко выбритое раскрасневшееся лицо с мясистым выдающимся носом. Втянув сухой нагретый смешанный с пылью и кровью воздух, он объявил:
— Делить добро будем в Массаише!
В этот момент он увидел старшину и четырёх безоружных людей, сопровождаемых кнехтами. А через миг, глаза его выпучились, словно увидели мертвеца.
— Приветствую, благородный сир Меллентин,— заговорил Голубоглазый.— Желаю здравствовать и поздравляю с победой!
— Сигард! — уголки губ рыцаря дрогнули, неуверенно приподнимаясь.— Живой?! Говорили, твои глаза давно выклевали грифы…
Рука в латной перчатке крепко сжала Сигарда за плечо, словно желая убедиться, что перед ним человек из плоти и крови, а не видение, ни фантом.
— Ты слишком легко веришь слухам, друг мой.— ответил Сигард, выдержав испытание.— Твой бдительный воин отнял наше оружие. Прикажи вернуть.
— Что?! Ну и глупый же остолоп, не узнать самого Белого Вепря!
***
Сигарду и его спутникам вернули оружие и коней. И, так как Гойче не удосужился спешиться, барон д’Сирд предпочёл сесть в седло, чтобы на равных говорить со старым приятелем. Снизу-вверх общаются только с прислугой.
— Во имя святого Торна, я рад, видеть тебя живым! — Меллентин смотрел на него со смесью радости, неловкого удивления и чего-то ещё, чего барон не смог опознать сразу. — Но будь я проклят, когда-нибудь слухи могут оказаться правдивыми! Где ты пропадал?
— Просто удачные обстоятельства.— Отмахнулся Сигард.
— Просто? И это всё, что ты скажешь?
— Я мог бы рассказать больше, но мой язык присох к нёбу.
— Ты не появился в Винстале, когда мы грузились на корабли,— Меллентин буравил его взглядом.— Потом мы зря прождали тебя под Массаишем. Когда город был взят, у многих рыцарей возникла уверенность, что ты им, в общем-то, и не нужен. Мы потеряли неделю в пустых спорах и ожиданиях,— продолжал Меллентин.— Но ты так и не появился. А потом кто-то пустил слух, что ты схвачен в Стан-дур-Апаре…
— Если коротко, сначала я встретил одного… приятеля… и немного ему помог. А потом, узнал важные вести. Ха-ха. Впору думать, что Господь действительно следит за нами и вознаграждает за добрые дела.
Уголки губ Меллентина дрогнули, а в обращённых на барона глазах вспыхнули искорки, что могло быть признаком раздражения.
— Надеюсь,— сказал он угрюмо,— это вести из дворца самого шаха. Иначе мне не понять, почему их нельзя было вызнать от купцов за монету.
Седые брови Белого Вепря взлетели на лоб и тут же опустились на место. Его приятелем владела обида. Уж не подумал ли он, что организовав поход, собрав в него рыцарей с разных уголков империи, Сигард решил уклониться от остального, сгрузив на него груз ответственности?
Конечно, обязанности командира — это не крестьянская девка, которую можно поиметь по дороге и оставить когда надоест. И Меллентин ошибается, если думает так о нём.
— Ха. Купцы охотно расскажут, что видели и слышали за золотую монету, но работает это в обе стороны,— заговорил барон с нотками снисхождения в голосе.— То есть если кто-то захочет узнать, чем интересуется Белый Вепрь, он об этом узнает. А узнав, просчитает все мои планы. Я не хочу вернуться и увидеть, что пока я стриг бороды неверным, кто-то обстриг бороды фраллям у меня дома. Или внезапно встретиться со всем войском шаха, а такое тоже может случиться. Ах, если б существовали предатели, которым можно доверять! Нет, Гойче. Я верю только своим глазам и ушам, или тому, что можно проверить. Я не хочу повторить судьбу Ангеррана. Ты помнишь герцога Ангеррана, Гойче?
Меллентин помрачнел и отвёл взгляд, словно заинтересовался содержимым тюка, который потрошил рядом кайрак. В тюке была шерсть, никак не стоившая внимания рыцаря. Белый Вепрь довольно сощурил глаза, уверенный, что ответа не будет.
— Я помню, что Ангерран лично начинал любой военный поход. Он не бросал войска перед первой же битвой. Массаишь был...
— Взят благодаря мне! — резко оборвал Белый Вепрь.— Внезапную слепоту хаммадийских беков обеспечил вам я. Ещё находясь в Винстале, я заслал им дорогие подарки от своего имени и посулил отправить ещё. Поэтому они не мешали ни при высадке, ни в осаде. И это не всё…
Меллентин собиравшийся возразить, закрыл рот.
— Я знаю, на какой дороге вас ждёт войско эмира. Знаю, где можно дать бой выгодно для нас и невыгодно для него. Знаю потому что сам прошёл этот путь. И это ещё тоже не всё!
Меллентин играл желваками. Покрытые железными чешуйками пальцы стискивали узду, как птичьи когти добычу. В голубых глазах барона д’Сирда сверкали затаённые всполохи гнева.
— Кто всем командует?
— Формально никто,— сдавленно ответил Меллентин.— Решения принимают коллегиально.
«Коллегиально» значило, что среди господ-рыцарей не нашлось бесспорного авторитета. Имперское рыцарство не могло похвастаться и третью того, что числилось за плечами Сигарда. За ним были успешные набеги на острова морейского права, гордландские поселения и, наконец, взятие твердыни Крассборга. Сигард удовлетворённо кивнул.
— Мне есть, что рассказать коллегии, Гойче,— сказал он на тон мягче. Глаза его сделались настолько узкими, что сделали его похожим на лиса.— И ей придётся меня послушать, если господа-рыцари не хотят вернуться домой с пустыми карманами. А ведь они этого не хотят.
— Не хотят,— холодно признал Меллентин.— Многие заложили своё имущество монастырям. Если не заплатят, их выбросят в грязь, словно бродяг.
— Значит, закончим наш пустой спор, Гойче,— с лёгкой усмешкой предложил Сигард.— Не этим следует отмечать встречу старых друзей.
— Ты прав, не этим.— Меллентин поднял голову и глянул на толпу пленников.— Но надо закончить дела…
— Ну, значит, заканчивай, — Сигард довольно потер ладони. — И за встречу! Во имя всех святых праведников, с ума от жажды схожу!
***
Сигард сменил покрытый пылью бурнус на белый плащ с заключённым в круг черным крестом. Он ехал рядом с Меллентином и бывшие рабы, сбивая железные кандалы, кричали проезжающим рыцарям:
— Слава Белому Вепрю! Славься Золотой Лев!
— Есть ли средь вас знакомые с воинским ремеслом? — громко спрашивал рыцарь Трёх Львов.— Кто хочет взять в руки оружие и стать воином Исайи на время похода?
Таковых нашлось несколько. Меллентин распорядился выдать им оружие и коней и отправил к кайракам. Остальных освобождённых исариан он зачислил в обозники и приказал ухаживать за верблюдами.
Затем Меллентин повернул к пленникам. Они стояли на колени, раздетые до исподних рубашек, страшась поднять взгляд. В большинстве мужчины, но была одна женщина — немолодая бединка в шелковой рубашке. Она выделялась длинными растрёпанными волосами и гордо поднятой головой.
— Погрязшие в ереси нечестивцы,— Золотой Лев говорил на тавантинском и его переводил Сигарл на понятный атраванцам язык.— Я окажу вам милость большую, нежели вы заслужили!
Атраванцы угрюмо слушали и молчали.
— Триста дихремов! — озвучил он цену.— Кто из вас может заплатить такой выкуп?
По рядам пленников пролетел тихий ропот, похожий на шорох листвы на ветру. Как и ожидалось, поднялись выжившие купцы. Чуть погодя, к ним присоединился долговязый мужчина в тёмной хаике и тюрбане. Богачом он не выглядел.
— Я не купец,— торопливо заговорил он, мешая бединские и тавантинские слова,— но моя сестра замужем за богатым купцом в Аль-Асбаде, а брат прислуживает самому Мирзе-Хакалю. И у меня достаточно друзей, к которым я могу обратиться.
— Вот это разговор! — повеселел Меллентин, выслушав перевод.— Ты же понимаешь, что за обман тебя будет ждать кара? (И громче, обращаясь к толпе.) У кого ещё есть богатые друзья или родственники?
Ответом стало тягостное молчание. Судьба тех, кто не мог себя выкупить, всегда была одинакова. Кто бы кого в плен не брал, молодых и крепких продавали в неволю, смерть ждала старых, увечных и слабых.
— Отправь всех к Господу, Гойче.— сказал Сигард, осматривая оставшихся пленников.— Они нас только задержат.
— За крепкого мужчину,— насупил брови Меллентин,— дадут десять соверенов на рынке Рабского Острова. А за молодую женщину восемь. Это шестьсот соверенов за всех — немалая сумма! Предлагаешь зарыть эти деньги в песок?
— Шестьсот совернов сумма не малая. Но ничто, когда на кону стоит пятьдесят тысяч. А может и больше…— сказал Сигард буднично и усмехнулся.— Как видишь, я не зря опоздал под Массаишь…
Гойче Меллентину будто кусок попал не в то горло. Он судорожно вдохнул, сделался пунцово-красным, раскрыл широко глаза и долго глядел на барона.
— Бездна и демоны! Я так понимаю, подробностей мне не ждать.
— Подробности я расскажу всей коллегии. Нам не обойтись без остальных, если хотим получить эти деньги.
Меллентин обиженно засопел, но спорить не стал. Он обвёл взглядом пленников и громко сказал:
— Вы сделали свой выбор. Вознесите же Господу краткую молитву, ибо жизнь ваша окончится здесь и сейчас.
На этот раз Сигард молчал, смысл сказанного был понятен без перевода. Когда пленников стали делить на очереди, кто-то отважился послать в сторону тавантинцев проклятие. Барон повернул голову и встретился взглядом с бединкой. Не смотря на своё положение и наличие за спиной кнехта с мечом, она встретила его взгляд открыто и с вызовом.
— Ты не выглядишь нищенкой,— обратился он к ней.— Почему тебе не заплатить выкуп, как это сделали другие достойные твои соплеменники?
Бединка скривила губы.
— Моим мужем был храбрый Джавар ас’Расад, но он и мой сын убиты в этой резне. Я лучше умру, чем разочарую их, пребывающих ныне в садах Алуита!
Барон кивнул, принимая выбор, а вдова Львиноголового снова заговорила. Неожиданно громко и спешно, словно боясь не успеть до того, как кнехт нанесёт свой удар.
— Проклятые разбойники! На ваших знамёнах львы, но сами вы лишь шакалы, сильные против слабого. Когда войско правоверных появится на горизонте, вы побежите по норам, презренные трусы! Воины Алуита отомстят за меня, моего сына и мужа, найдут вас, куда бы вы ни сбежали, и тогда…
Воин ударил её с размаха рукоятью меча. Женщина вскрикнула и повалилась.
— Не бить! — рявкнул барон.
— Чего хочет эта неверная? — громко спросил Меллентин.
— Это жена и мать тех храбрецов. Уступи её мне, Гойче?
Меллентин ответил кивком и жестом приказал отойти своему кнехту. Женщина стонала, ворочалась на песке.
— Желаешь умереть? — Сигард заговорил на бединском.— Я не стану препятствовать. И если так веришь в справедливость своего бога, то останешься с его милостью.
Меллентин поднял руку и вместе с ней над головами бохмитов синхронно поднялись десяток мечей. Сигард жадно всматривался в их лица. На пороге смерти с людей слетал весь ложный покров, проступала их настоящая сущность. Иной бедный погонщик принимал неизбежное с благородным достоинством, а улле, которому положено быть примером для паствы, тянул к нему руки, умоляя о снисхождении.
Меллентин резко опустил руку.
Свист. Хруст. Кони захрапели, раздули ноздри, попятились. Бединка не выдержала и зажмурилась толи не в силах выносить зрелище, толи от попавших в лицо брызг. Обезглавленные тела с шуршанием опустились на окрашенный кармином песок.
Страшный ритуал повторился три раза. Взмах. Хруст. Смерть.
Никто из воинов не промахнулся, никому не пришлось наносить новый удар. На ходу вытирая мечи, воины садились в седла. Выстроившись в три колонны, поставив захваченных верблюдов с тюками в середину, они двинулись на Восток. Горячий пустынный ветер доносил до исариан тоскливый жалобный вой несчастной вдовы, бродящей среди сотни безглавых тел. Вскоре он стих вдали.
***
Войско тавантинцев рассекало пустыню. Впереди и по крыльям шли дозоры из кайраков и конных арбалетчиков. За ними вздымали облачка пыли простые латники и неименитые рыцари. Солнце сверкало на наконечниках поднятых копий. Ветер трепал хвостатые флажки и разноцветные знамёна со львами, кабанами, рыбами и конями. А выше них в небе чёрными тенями кружили стервятники. Их присутствие Сигард считал добрым знаком.
Командиры объединённого войска ехали рядом. Справа — Гойче Меллентин и Стефан д’Макерни, отличавшийся огромным ростом и волосами жёлтыми, как созревшие колосья пшеницы. На щите его волнистый пояс и ныряющая золотая рыба. Слева, в красной бригантине — Акъян-Деси, предводитель кайраков. Он поднял заменявшую забрало личину, подставляя солнечным лучам смуглое лицо с раскосыми глазами и длинными, вислыми, как у сома, усищами. Потомок степных варваров и язычников со степных просторов Тьесса, переселённых в империю ещё дедушкой нынешнего императора. Себя Акъян именовал князем, хотя на родном языке его титул звучал как «игзадар» и соответствовал выборному вождю.
Встреча командиров и соединение отрядов произошло спустя пару часов после разграбления каравана. Появление барона встретили не без удивления и без особой радости. И радости не прибавилось, когда Сигард сообщил, что между Сарахой и Массадаром их ждёт войско эмира. Оно закрывало прямую дорогу к богатым городам кайсибского оазиса. То, что господа-рыцари рассчитывали на добычу с этих земель, не являлось секретом. Откровенно говоря, других мест, способных окупить весь поход, по близости просто не находилось. Мысленно посмеявшись над кислыми минами Акъяна и д’Макерни, Сигард озвучил новость вторую. Есть другая дорога, по которой можно подойти к Альмадину. Она проходила через колодцы, в это время года практически высыхающие.
— Воды там на самом донышке,— согласился Вепрь,— но можно начерпать несколько ведер. Хватит притупить жажду рыцарям и коням, а там мы вдоволь напьёмся из кайсибских источников. Главное идти быстро, без остановок.
Господа-рыцари переглянулись, а потом посмотрели на него.
— Откуда ты знаешь о дороге? — Стефан приподнял бровь.— Кто нашептал тебе о колодцах?
— Наверное, гурии в придорожных духанах! — засмеялся Акъян-Деси.— Это в их объятиях он пропадал столько времени.
Он улыбнулся, хотя шутка граничила с оскорблением. Намекалось, что Сигард бросил своих воинов и компаньонов ради развлечения с дорожными шлюхами. Стефан остался серьёзен. Меллентин крякнул, густо покраснел и впился взглядом в вождя кайраков. В голубизне глаз Сигарда что-то мелькнуло, но ответил он непринуждённой улыбкой.
— Женщин надлежит опасаться сильнее мужчин. Любой, попавший в ласковые силки их коварства теряет силу духа и ум. Поэтому Господь оградил нас, добрых исариан, запретив иметь больше одной жены.
Не для кого из вождей не являлось секретом, что, не смотря на принятие исарианства, многие из кайраков не отказались от старых обычаев и традиций. Поговаривали, что самого Акъяна дома ждут десять жён и вдвое больше наложниц. Князь закрутил вислый ус, с превосходством глянув на остальных.
«Это вы справитесь только с одной! — читалось в его глазах.— Уж я-то…»
— На самом деле,— спокойно продолжил барон.— Неважно кто нашептал мне о тропах. Важнее то, что приведут они нас к пятидесяти тысячам золотом. Воистину, Альмадин подобен чудесному винному дереву, усеянному созревшими плодами. Потяни руку, и они сами упадут нам в ладонь!
— Вот слушаю я вас и дивлюсь,— протянул Стефан д’Макерни.— Один толкует о бабах, другой предлагает идти к Альмадину и заморить по дороге наших прекрасных коней. А потом, что? Расшибить лбы о ворота? Оказаться между молотом и наковальней, где молотом будет войско эмира, торчащее под Сарахой, а наковальней — стены города, о которые неверные размажут нас с большим удовольствием. Что мне тогда с тех несусветных деньжищ? Достать их так же реально, как сокровища со дна моря. Скажите мне, как получить их, не потеряв голову!
— От стен мало толку, если их некому охранять,— Сигард выдержал его взгляд.— В городе только стража и не более сотни тяжелых всадников. Разве обленившиеся городские стражники могут остановить рыцаря?
— Не могут. Но откуда такая уверенность? Не поделитесь знанием?
— Не поделюсь.
— Господин барон рассказывает меньше, чем знает.— Холодно заметил Меллентин.— Его право. И, признаюсь, мне безразлично какая гурия это ему нашептала. Важнее чтобы оно было правдой.
— В этом,— барон посмотрел на него, а потом обвел взглядом всех,— у меня нет ни малейших сомнений.
Мысли возвратили его в караван-сарай, в день расставания с Феранором.
***
Привратник, это без сомнения, был кладезем новостей, но самую ценную информацию барон получил от другого. Сигард встретил его среди караванщиков. Это был крепкий широкоплечий воин, в кольчуге и круглом нагруднике, с затейливой чеканкой. На груди его висел отличительный знак, в виде серебряного полумесяца.
«Сотник» — подумал Сигард, безошибочно определив в нём ту породу дворян, слишком благородных, чтобы идти в торговцы, но слишком бедных, чтобы претендовать на что-то выше военной службы.
Сотник сидел на циновке, пил из кулявки разбавленное вино, закусывал пшеничной лепёшкой и вел неспешный разговор с четырьмя воинами в броне попроще. У этих на груди были бронзовые полумесяцы. Десятники. Что-то было в их беседе, какое-то слово, фраза, пойманная краем уха, заставившая обратить пристальное внимание. Некоторое время он приглядывался к ним, силясь сквозь общий гвалт уловить что-то из разговора, пока пятеро воинов не заметили его повышенное внимание. На него самого стали поглядывать. И тогда Сигард подошёл прямо к ним.
— Пакх-ми-джу,— он поклонился человеку в золочёном нагруднике.— Не обманул ли меня слух и вы действительно упоминали имя досточтимого правителя Алясбада, Мехар-Эмира?
Сотник оценивающе посмотрел на него. За время скитаний по пескам лицо Сигарда приобрело цвет старой бронзы, что делало его неотличимым от хаммадийцев. Разве что голубые глаза выдавали его неместное происхождение. Поэтому он предусмотрительно произносил слова так, как делал бы это выходец с атраванского севера. И уловка сработала.
— Ты не обманулся путник,— медленно и отчетливо проговорил сотник.— Присаживайся, раздели с нами воду и хлеб, поведай откуда ты и что нового в твоих краях?
Воины потеснились, освобождая Сигарду место.
— Благодарю,— усаживаясь, ответил барон и представился.— Большая удача, что я встретил вас здесь! Меня зовут Марахан. Мой господин Ануширван командует тысячью нуранских игидов[1]. Молва о богатстве эмира и его щедрости к храбрым воинам дошла до него, и он отправил меня в Альмадин, узнать, так ли на самом деле.
— Клянусь Алуитом, ты очень вовремя Марахан.— Сотник отломил ему половину своей лепёшки.— Но лучше бы с тобой были твой командир и его воины!
— Ты имеешь ввиду набег неверных? — уточнил Сигард, разделяя с ним хлеб.— Неужели опасность столь велика?
— Алуит свидетель, неверные только часть свалившихся на нас бед. Ты разве не знаешь?
— Я пришёл с севера и не знаю ещё ничего. Поведай мне обо всём.
Сотник долго смотрел на него с прищуром. Потом вздохнул и заговорил.
— Несколько дней назад он собрал всех нас, кто не ушел бить неверных к Сарахе и приказал отправляться в пустыню. Уехал даже «носитель щита» со своими игидами. Даже большая часть игидов из охраны эмира. В городе совсем никого нет…
— Не понимаю тебя…
Над караван-сараем загремела труба. Люди вскакивали, оборачивались, бросали все дела и спешили к центру сарая, где на коне, в окружении воинов, сидел человек в золотом халате и длинном платке. Снова загремела труба. Всадник в платке поднял руки:
— Слушайте, правоверные!
По толпе пробежал ропот и тут же стих. Сотник опять вздохнул и указал на глашатая. Сигард повернул голову, чтобы лучше слышать. Вскоре он не мог удержать челюсть на месте. Оказывается, пока он лазил по пустыне в Атраване пропал целый царевич!
«А было бы славно его найти.»
Он на миг представил себе размер выкупа.
— Да простит меня Алуит,— заговорил сотник тихо,— мы зря теряем в этих поисках силы и время. Если пустыня забрала царевича, мы не найдём даже его костей. Пусть Всевышний смилостивится над его душой. Но воля шаха священна как воля самого Алуита. Говорят, эмиру прислали бархатную шкатулку, в которой были письмо от самого шаха и шелковая удавка. Если мы вернемся ни с чем, ему придётся отдать жизнь в руки Алуиту, или это сделают за него шахские палачи.
В центре караван-сарая колыхалась толпа, передавая новость из уст в уста. Тянуло чадом сгоревшей пищи.
На площади снова загремела труба.
***
Под гром трубы мимо головы колонны проскакал отряд кайраков. Менялся передовой дозор. Гойче Меллентин проводил их взглядом.
— Пятьдесят тысяч солидный куш, — с расстановкой проговорил он.— Даже если разделить на всех нас поровну. За него я готов рискнуть и конём, и собственной головой.
— Альмадин город большой и богатый,— кайракский князь мечтательно прищурил чёрные глаза, а через миг широко их открыл.— А удача благоволит дерзким! Поддерживаю.
Стефан д’Макерни молчал дольше всех.
— Предприятие мне не нравится, — сказал он и сплюнул.— Но раз все так уверены, ничего не остаётся как согласиться с мнением большинства.
— На Альмадин! — звонко выкрикнул Акъян-Деси.
— На Альмадин. — Повторил Меллентин.
— Идём на Альмадин, принято единогласно.— Сигард сверкнул белозубой улыбкой.— А теперь обсудим последнее. Мою долю.
Меллентин многозначительно хмыкнул. Акъян-Деси сдвинул брови и засопел. Сухой ветер трепал конский хвост на его шлеме.
— Смотрю я на вас, сир Гантрам,— холодно сказал Стефан,— и представляю, какой бы из вас вышел купец…
Барон вскинул голову.
— Всё справедливо господа-рыцари. Вы же не получите без меня этих денег.
[1] Имперские провинции граничащие с Нурастаном и Атраваном.
[2] Игид – наездник, храбрец, ловкий и сильный юноша. На севере и в горных районах Атравана используется как общее обозначение конного воина, отличающегося силой, выносливостью и мастерством.
Глава 9
Не прав был Лаккэнан, говоря однажды, что Феранор притягивает к себе неприятности. В корне неправ. Это не он, это они притягивали его. Всё, случившееся в Альмадине являлось роковой неизбежностью. Неумолимый маховик Истории уже запустился и прокрутился бы независимо от него. Но Феранор оказался там, нарушив последовательность событий, чем запустил исторический маховик по иному пути.
Пока же он этого не осознавал, испытывая лишь смутное беспокойство, вызванное ожиданием обратной дороги. Он заглушал его, тренируясь с мечом, беря уроки атраванского языка у храмовых жрецов и ухаживая за конём. В последний день он несколько раз набивал седельные сумки, а потом разбирал, опасаясь, что мог что-то забыть и злился на себя за рассеянность.
Празднества длились весь вечер и завершились уже затемно. Вода в клепсидрах показывала полночь и до рассвета, с первыми лучами которого Феранор планировал пуститься в дорогу, оставалось ещё несколько часов. Он лёг на кушетку, не раздеваясь и попытался уснуть, но не смог. Стояла невыносимая духота. Ни единого дуновения. Эльдар дышал полной грудью, но воздуха всё равно не хватало. Тогда он сел, привалился спиной к шершавой стене.
Лунный свет лился сквозь резную решетку, бросая на пол густую узорчатую тень. Из гостевой комнатки, этажом выше, долетал одинокий человеческий голос, читавший молитву.
— Алуит Всемогущий! Сделай меня достойным моей задачи, сделай благим путь для меня…
«Паломник,— решил Феранор,— достаточно важный, если как и меня его разместили в храме. Тоже собирается в путь по утру».
Наверное, для таких случаев и нужна людям молитва. А может всё дело в незрелости, свойственной людскому народу? Куда легче жить, когда есть отец, на которого можно перевесить проблемы. Он вдруг вспомнил о своём отце — строгом и суровом эльдаре — которого видел в краткие перерывы между его дозорами на границе. Он никогда не спрашивал сына о трудностях, никогда не предлагал с чем-то помочь…
Феранор резко встал и опоясал себя мечом. Чем терять время и думать о прошлом, лучше он пойдет проверит коня. Его надо как следует напоить перед дорогой. Чтобы попасть в конюшню ему требовалось спуститься по винтовой лестнице, выйти во внутренний двор, пройти через небольшой сад к низкому каменному бараку и спуститься в его подвал. Отворив тяжелую толстую дверь, он попал в короткую анфиладу, пропахшую лошадиным помётом, сухой травой, лошадиным потом и сыромятной кожи. Прямо перед ним были выездные ворота, в данный момент закрытые наглухо. Под левой аркой на охапке соломы спал конюх-раб. Справа тихо шуршали сеном две лошади — буланая и гнедая. Последняя была под седлом, с набитыми дорожными сумками и чужая. Его собственная кобыла была даже не чищена — бока и спина были в пыли и прилипшей соломе.
«До моей не дошли руки, — подумал Феранор, глядя на беспечно посапывающего конюха, — Кто-то покидает храм ночью и его лошадь он приготовили вперёд, а моей займётся перед рассветом. Тем лучше. Есть чем занять себя».
Он повесил чадящую лампу ближе к стойлу и проверил копыта. Потом взял скребок и стал смахивать прилипший сор с крупа кобылы. Простая повторяющаяся работа выгнала из головы лишние мысли. Входная дверь тихо скрипнула. Он обернулся и увидел Ваафира. А Ваафир увидел эльдара. За краткий миг на лице старца отразилась гамма чувств: облегчение, удивление, настороженность.
— Зачем ты здесь? — насупился назыман.
— Лошадью занимаюсь.
— Чем мы оскорбили тебя?
— Что? — Феранор поперхнулся — Я… ап… Почему вы так решили?
— Ведёшь себя так, — Ваафир насупился ещё больше, — словно пребывание здесь для тебя в тягость.
Феранор хотел возразить, но старец сердитым нетерпеливым жестом приказал замолчать.
— Плюешь на гостеприимство в доме Всевышнего, где тебя поят и кормят. Не терпится получить нашу реликвию? Я отдам тебе Ключ тогда, когда посчитаю нужным. И не одним мигом раньше! Будешь пытаться ослушаться — посажу под замок!
На миг глаза Феранора стали большими и круглыми, как серебряная монета.
«Этот гриб угрожает мне?»
Назыман ещё продолжал говорить, но эльдар едва его слышал за сильным искушением озвучить, в какое место жрецу сунуть свою обиду.
«Катмэ! Коэнне это не понравится. Ещё меньше ему понравится, если сморчок выгонит меня без Ключа. И он сам меня выгонит. Что я тогда скажу Даемаре?»
Гнев его схлынул. Он грустно вздохнул в ответ собственным мыслям. Глянул исподлобья на деда. Тот выжидательно глядел на него, седая борода мелко тряслась.
— Понял ли ты меня?
— Понял.
На лице назымана промелькнуло облегчение. Он отступил на полшага.
— Покинь конюшню и не приходи сюда снова, — голос его заметно подрагивал. — Старый Пулат сам позаботится о твоей лошади.
— Хорошо.
Эльдар вышел во внутренний двор, наполненный тихим шёпотом фиговых деревьев и ароматом цветущих роз. Покосился на захлопнутую за спиной дверь и побрёл обратно к себе. Отворив дверь, он отстегнул перевязь с мечом и кинул её на стол. Потом лёг на кушетку. Неизвестный гость уже не молился. Храм погрузился в густую тишину.
Закрыв глаза, он раз за разом прокручивал в памяти сцену в конюшне, стараясь разгадать причину столь странного поведения назымана. Наконец его посетила мысль, что у Ваафира там могла быть назначена встреча. Скорее всего с хозяином того гнедого коня под седлом. И почему-то держит это в секрете.
«Я же шпион,— в какой-то момент подумал он весело.— Может, мне стоит пойти, пошпионить за назыманом? Вдруг это важно для Даемары».
На этой мысли он стал проваливаться в зыбкий сон, принёсший странные видения. Он видел хозяина гнедого коня — человека без лица, чёрного словно ночь — едущего по дороге. Хищные желтые глаза следят за ним из кустов. Увидел мощное сильное тело, покрытое густой серой шерстью, вытянутую морду, капающую слюну с острых кинжальных клыков и понял, что перед ним орочий волколак. Быстрый, свирепый и смертоносный. Он смотрел на всадника-без-лица и готовился к прыжку, но Феранор был почему-то уверен, что главная добыча зверя не таинственный всадник. Волколак охотился на него.
***
Над плоскими крышами повисла бледная, похожая на череп, луна. Город огласил размерный медный гул — менялась ночная стража. В этот час, у внутреннего подножия опоясывающих Альмадин стен, где тьма густилась сильнее всего, собралось десяток фигур. На них были чёрные свободные бурнусы, чёрные тюрбаны на головах. Чёрные платки на лицах оставляли только узкую полосу глаз. Они собрались в круг, о чём-то быстро посовещались, после чего разделились. Двое, с невозможной для человека ловкостью и быстротой, влезли на крепостную стену и скрылись в надвратных башнях. Остальные отправилась к наглухо закрытым воротам.
Со всех сторон окружённый пустыней, город почти век не знал угрозы. У ворот горел костёр, стражники, в стальных шлемах и стёганных набивняках, беспечно кушали плов, загребая его руками из общего казана. Идиллии настал конец в один миг. Незнакомцы накинулись на них, стремительно, молча, без единого звука. Молниями засверкали мечи, прыснула кровь, зашипели раскалённые угли. Со стены над воротами, где всегда сидел наблюдатель, упал обмотанный тканью шлем. В сторожке над воротами хлопнула дверь, последовал глухой удар и, через мгновение, полный злости и отчаянья крик…
Балаш, начальник стражи Юго-Восточных ворот, раскрыл учётный журнал, прикованный цепью к столу, чтобы нерадивые стражники не вскипятили на нём чифирь. Ковырнул в зубах острым концом каляма и записал: «После закрытия ворот прибыл гонец, сообщивший, что везёт срочное послание для назымана Руздат-Алута».
Посланец, как помнил он, выглядел боевито. Такого дорогой не напугаешь: у седла тугой лук, на поясе кривые мечи, а через плечо перевязь с метательными ножами. Ворота, конечно, никто не открывал. Гонца впускали через небольшую узкую калитку в крепостной стене. Их делали чтобы гарнизон мог совершать внезапные вылазки во время осады.
Закрыв журнал, Балаш, бренча саблей, завалился на широкую лавку. Вытянувшись и укрывшись плащом, он попытался задремать, но едва смежил веки, как дверь распахнулась, и в караулку ворвался часовой. Он схватился за створку, упал на колени, разинул рот. Из горла с бульканьем хлынула кровь. Отпихнув агонизирующее тело ногой, в сторожку ступила долговязая чёрная фигура.
Балаш схватил саблю прежде, чем встал, а встал быстрее, чем стряхнул сонную одурь. Сказался весь опыт десяти лет беспрерывных войн с мятежными салхитами и хаммадийцами. Он прыгнул вперёд, со свистом рубанул саблей наотмашь крест-накрест. Неизвестный зеркально повторил его действия, защищаясь, и не сразу понял, что опоздал. Понял, что умирает и закричал только когда его внутренности стали выпадать на пол. Балаш нанёс третий удар, обрывая крик, как раз тогда. Когда в комнатку шагнул новый противник.
С первого же обмена ударов начальнику стало ясно, что этого быстротой и напором не взять. Тогда он применил хитрость, перенятую у мхазских наёмников, в прошлом бывших пиратами. Они мастера битвы в узких пространствах, тесных трюмах и между скамей гребцов. Балаш ударил поверху. Ударил понизу. Сделал финт. Поймал на гарду саблю врага, сплёл клинки, рванул в сторону, открывая место для удара кинжалом. Сам кинжал уже был в руке. И вдруг…
Тело ниже груди пронзила резкая боль. Навалилась внезапная слабость. Враг оказался так близко, что в скудном освещении Балаш смог различить цвет его глаз. Золотистые, будто у волка.
— Неплохая попытка, — сказал волчеглазый. — Но я тоже знаю этот приём.
А потом он ударил Балаша в грудь. Командир завалился на лавку. Прижимая ладонь к кровоточащей ране, тускнеющим взором смотрел, как убийца заносит над ним клинок. А потом Балаш умер.
Волчеглазый вытер клинок, когда в сторожку заглянул ещё один «чёрный».
— Врата наши! — громким шёпотом доложил он. — Что дальше, открывать их?
Раскрытые настежь ворота привлекут внимание остальных стражников. Главарю «чёрных» это было не надо.
— Оставить на замке. Отоприте калитку.
А сам снял со стены факел, подошёл к бойнице. Несколько раз опустил его и поднял. Подождал немного, потом повторил сигнал. Через десять ударов сердца, на уходящей в пустыню дороге появился плотный столб пыли…
***
Сны были странные, болезненные хаотичные. Эльдара в каскаде ярких образов, наполненных голосами и звуками. Он видел черных пауков, ползущих по стенам. Видел Дикое Пограничье, свою заставу и как снова несёт дозор. Видел крадущихся волколаков, переживал песчаную бурю среди нагромождений камней, а потом, неожиданно, оказывался в эпицентре сражений. Это были схватки с обезумевшими сафуадами в подземной сокровищнице, или многочисленные стычки с налётчиками в Пограничье. Тревожно гремела труба, трещала подпаленная горящими стрелами конюшня. Слышно, как в стойлах ржут и мечутся кони, сорванные до хрипоты голоса командиров, крики и завывания нападающих. С треском и грохотом долбил в ворота таран, сотрясая весь частокол и надвратную башню…
Феранор распахнул глаза, вскочил и начал озираться, силясь разобрать границу между явью и сном. Сквозь машрабию проникал алый мерцающий свет. Слышались дробный цокот и конское ржание.
Он подскочил к окну и прижался лицом к решетке и сразу почувствовал запах древесной гари. Сквозь узор отчётливо тянуло чадом и гарью. Пылало несколько домов на краю площади. В этом дрожащем свете, как злые духи из Бездны, метались всадники, с визгом и гиканьем посылающие стрелы в сторону бетеля. И это было не сном.
— Пёсья срань!
По храму разнёсся треск и грохот проломленных ворот. С небольшим запозданием из глубины бетеля донесло дикий радостный вой, крики и лязг. Феранор отступил от окна и схватился за меч.
«Не геройствовать, — думал он. — Не метаться. Посмотреть, что можно сделать. Найти назымана. Будь оно трижды проклято, мне нужен лишь Ключ».
В огромном молельном зале густо лежали убитые жрецы и слуги. На мозаичном полу алели лужицы крови. Откуда-то из глубины храма неслись душераздирающие вопли убиваемых, крики, хохот. Слышались топот, треск ломаемой мебели, грохот. Из коридора, ведущего к лестнице, звенело железо. Эльдар побежал на звук и увидел парадную лестницу, ведущую к верхним святилищам храма. На ней пятеро воинов в золотых плащах храмовых стражей, золочёных кольчугах с нагрудниками, держали напор десятка врагов в платках и полосатых халатах. Ещё трое стояли возле колон, спиной к молельне, увлечённо обстреливая храмовую стражу из луков. Эльдар с мечом стал для них неожиданностью.
Он подлетел к лучникам, перекрестил мечом, сокращая количество врагов сразу на двоих. Третий успел обернуться, вскрикнуть и попытаться отвести удар меча луком. Неудачно.
Короткая схватка осталась незамеченной для штурмующих лестницу. Феранор выхватил из рук одного трупа тугой лук, а из колчана другого выгреб пучок стрел. Вскинул, рывком натянул тетиву, одновременно накладывая на неё стрелу и тут же спустил. Немедленно повторил, раз за разом, пока стрелы в кулаке не закончились. С тридцати шагов он не мог промахнуться.
Атакованные с тыла налётчики заорали громче. Натиск на стражу остановился. Задние обернулись, прикрылись щитами, лишая поддержки передних, продолжавших сражаться. В этот момент стражники перешли в контратаку, поражая врагов длинными копьями. Нападающие попятились. Первый ряд толкнул в спины второй. Перегнувшись через перила, вниз полетело тело в полосатом халате. К подножию лестницы была оттеснена уже неорганизованная толпа. Уцелевшие бросились к выходу. С Феранором схлестнулся высокий налётчик в клетчатом платке и чекмене. Губастое лицо кривилось в гримасе злобы, а в выпуклых чёрных глазах сверкал страх. Он завыл, замахнулся. Феранор пустил его клинок вскользь по мечу. Из этого положения, коротко резанул по груди, вызвав крик боли и струю крови в лицо. Мужчина упал. Больше на эльдара никто не набрасывался. Он опустил меч, оказавшись в кольце золотых плащей, островерхих шлемов, угрюмых плосконосых лиц. Командовал ими полуголый бедин. Нападение, похоже, застало его в постели, потому что кроме голубых шаровар и белого тюрбана (спал он в нём что ли?) на нём были только наруч и перевязь для меча.
— Шухран, храбрый барс,— прогундосил он.— Ты появился удачно…
— Где назыман Ваафир? — оборвал Феранор.
— Там! — бедин указал на верх лестницы. — В главном святилище. Но я не могу дать тебе провожатого.
— И не надо.
***
Парадная лестница заканчивалась на террасе, с неё начинался арочный коридор, опоясывающий весь верхний ярус бетеля. Он проходил через несколько малых залов со статуями крылатых существ, особыми светильниками и малыми алтарями. В одной из зал находилась двустворчатая дверь, за которой прятался ведущий в Святилище переход. Совершенно точно, существовала и другая дорога, менее длинная и парадная, но Феранора водили только по этой.
Двустворчатые двери не охранялись, хотя ранее там всегда стоял стражник. Схватившись за створки, эльдар услышал доносящийся из-за них звон железа, грохот и короткие выкрики. С мечом в руке он ворвался в округлый зал с высокими окнами, закрытыми цветными машрабиями. В середине его находился алтарь, на котором хранилась святыня.
Сразу, возле порога он споткнулся о первый труп. По всему святилищу валялись убитые, но лишь на одном был золотой плащ стражника. В мёртвой руке сжат обломок клинка. В мягком свете свечей вытекшая из ран кровь казалась пролитыми чернилами.
Чернилами был запачкан и сам Ваафир. Они проступали у него на боку, расплываясь по белой джелябе, пенились на бороде и губах. Назыман полусидел, привалившись спиной к алтарю, а над ним высился человек в чёрном. Услышав шаги, он обернулся.
Феранор увидел закрытое платком лицо с узкой щелью для глаз и замер, ровно на два удара сердца. А потом с быстротой тигра прыгнул вперёд. Чёрный схватился за пересекающую грудь перевязь. Эльдар взмахнул мечом. Со звоном отлетел в сторону отбитый кинжал. С невообразимой ловкостью чёрный ушёл от удара. Скользнул эльдару за спину. Феранор стремительно развернулся. Рубанул с разворота в подмышку наискосок. Прямой меч с лязгом и скрежетом столкнулся с изогнутой саблей. Человек и эльдар закружились по залу, наполняя пространство звонким эхом клинков. Фелимы, Авастары и прочие крылатые слуги Алуита сурово следили за ними с фресок и барельефов. Сквозь раскрытые двери эхо доносило крики боли и ярости, нарастающий топот и бряцанье.
Внимательно следя за противником, Феранор краем глаза заметил, что назыман Ваафир поднял голову. Он умоляюще протягивал в его сторону руки, что-то пытался сказать, на губах его лопались кровавые пузыри.
«Сам знаю, — мысленно ответил эльдар. — Нельзя мне тут вытанцовывать…»
Он перешёл в атаку. Удар. Лязг. Новый выпад. Уходя от удара, Чёрный почти встал в мостик. Меч эльдара со свистом ушёл на отлёт. Вернуться уже не успел. Сильный удар в живот и пол исчез у него из-под ног. Он рухнул, перекатился, больно ударившись плечом об пол. Вскочил на колено, сразу прикрываясь мечом от удара. Слегка удивился, когда его не последовало. Упустить такой удобный момент…
Встал. И увидел пустой алтарь. Услышал деревянный треск. Резко повернулся, успев только мельком увидеть край чёрных одежд, исчезающих в разбитом окне. Он метнулся следом. Из окна в лицо пахнуло угарным смрадом. Со стороны площади слышался конский топот, ржание, железный грохот и визг. Жадные языки пламени вырывались из окон восточной части Руздат-Алута. Красное зарево освещало небо над дворцом эмира.
Эльдар посмотрел вниз и увидел Чёрного, бегущего по куполу крыши. Где-то совсем рядом с треском выбили двери. Топот ног, бряцанье.
Феранор оценил расстояние до крыши и решительно полез на подоконник. С грохотом распахнулись за спиной двери. Исступлённый визг резанул уши:
— Смерть двубожникам! Исайя! Бог с нами!
Он спрыгнул. Не удержал равновесия, упал, заскользил по синей глазури. Крылатая фигура на краю ската стремительно приближалась. В воображении нарисовалась картина, как он со свистом валится вниз, но тут ноги упёрлись в обрамляющий купол неширокий карниз. Он глубоко выдохнул. Верху за спиной раздалась громкая ругань. Он встал, побежал, балансируя и оскальзываясь по куполу. В следующую перед ним статую ударила стрела, вторая чиркнула в камень рядом с ногой. Он обогнул купол. Увидел невысоко внизу террасу с перилами. Снова прыгнул. Гораздо удачней. Теперь его закрывал от выстрелов изгиб крыши. Он огляделся. Под ним внизу был внутренний двор, с двух сторон стеснённый примыкающими к храму пристройками. По крыше левого бежал человек в чёрных одеждах.
Придерживая меч, Феранор перемахнул через перила. Сапоги тяжело загрохотали по доскам. Спина Чёрного мелькала всего на полсотни шагов впереди. Потом он спрыгнул во двор и скользнул в едва заметный просвет между кустами роз.
Эльдар вспомнил о назымане и мельком обернулся. Над шпилем святилища наползал пока ещё робкий дым. Вряд ли старик ещё жив. Через один удар сердца он снова гнался за вором, выкинул Ваафира из головы. Кусты цеплялись колючками за одежду, царапали по лицу. Впереди вновь замелькала спина беглеца, но в следующий миг снова исчезла. Словно провалился сквозь землю.
«Конюшня!» — осознал Феранор. По лестнице он слетел, почти не касаясь ступеней и нырнул в дверь. На этом бы история его и завершилась, реши Чёрный устроить засаду. Но похититель спешил. Он был уже в седле и понукал лошадь пятками, выгоняя из стойла. Ту самую, заранее снаряжённую старым Пулатом!
Эльдар кинулся на перерез, занося меч. В один миг он подрубить коню ноги, или рассечь шею, или же вспороть живот самому седоку, а конь пригодился бы ему самому. Всего один миг потратил на размышления…
Лошадь скакнула, задела его плечом. Земля ушла из-под ног. Меч вылетел из руки. Феранор чудом не попал под копыта, успел вцепиться в притороченные к седлу сумки. Повиснуть на них. Лошадью грудью врезалась в ворота конюшни, распахнула, вылетела на забитую дымом улочку. Галопом помчалась через неё, мимо одинаковых квадратных домов.
Сапоги эльдара скребли каблуками по утоптанной до каменной тверди земле. Чёрный завопил, замахнулся кнутом, но не ударил — опередил Феранор. Эльдар заметил рукоять кинжала, торчащую из голенища чёрного сапога, выхватил и воткнул в чёрных шароварах бедро. Чёрный заорал громче. Лошадь скакнула. Ремешок сумки лопнул. Эльдар рухнул на землю всей тяжестью, перевернулся и остался лежать, глядя как чёрный всадник и конь ныряют в узкую улочку, ведущую к северным воротам.
***
Боясь шевельнуться, он прислушивался к пронизывающий спину боли и думал сколько костей мог сломать при падении. Внезапно вокруг него замолотили копыта. Он увидел прямо перед собой чьи-то ноги в потёртых верховых сапогах. А потом его схватили за плечи и рывком поставили на ноги. Он невольно затаил дыхание в ожидании вспышки боли, но ничего не последовало. Он твёрдо стоял на ногах.
— Сотрите с него улыбку, — приказал высокий и широкий человек в чёрном, с закрытым гутрой лицом. — И обыщите.
Феранору сунули в лицо кулаком — зубы лязгнули. Несколько рук быстро и бесцеремонно ощупали его рубаху и пояс. Он дёрнулся, но его крепко схватили за плечи.
— Ничего нет.
Чёрный подошёл ближе, схватил за волосы, заглядывая в лицо. У него были жёлтые, как у волка, глаза. Некоторое время он пристально вглядывался ими в эльдара.
— Какая встреча, — сказал он чуть погодя. — Правы те, кто утверждают: «Мир — тесен». Помнишь меня, алв?
Он стянул чёрный платок, обнажая загорелое хищное лицо. От левого кончика тонких губ к левому уху тянулась бурая полоса свежего шрама, а из-за выдвинутой вперед нижней челюсти острый подбородок казался ещё острее. Феранор помнил всё, кроме шрама и мысленно укорил себя за неверный удар.
«Вот он, враг, о котором предупреждал Коэнна. Вот, кого следовало опасаться». А он всё это время он подозревал не того и не тех…
— Конечно же помнишь,— Волчеглазый не ждал ответа. — Вы, алвы, славитесь своей памятью.
— Ты тот самый разбойник, которого Митрасир спас в пустыне от смерти и принял в свой караван. И который потом предал своего благодетеля. Орочье отродье.
Эльдар говорил и незаметно оглядывался. Он находился на храмовой площади, в окружении вооружённых людей самого разбойного вида. Лица несли на себе отпечаток близкого знакомства с атраванским правосудием — отрезанные уши и разорванные ноздри, или всё сразу были у каждого второго. И они, судя по всему, этим гордились.
Волчеглазый с кривой улыбкой мелко тряс головой, будто соглашаясь с каждым словом эльдара. Потом поднял палец.
— Ты ошибся только в одном. Я не мог предать царевича, потому что никогда не был его слугой. Но будет о прошлом. Меня интересуют дела исключительно в настоящем. Куда ты дел Ключ?
— Что значит куда? — Феранор уставился на главаря. — Его…
Он оборвал себя на середине фразы, сражённый внезапной догадкой: если полукровка требует от него Ключ, значит тот чёрный не из числа его банды. Кто-то ещё охотился за Ключом! Мысли, метавшиеся в голове подобно разбитым в атаке кавалеристам, вдруг собрались вместе, образовав строй. Назыман тянул время, придумывая оправдания, чтобы отдать его тому человеку. А потом назымана убили, чтобы сохранить сговор в тайне.
— У меня его выкрали.
Волчеглазый показал зубы. Два нижних клыка были заметно крупнее человеческих.
— Не лги мне. Я видел, как ты удирал по крыше. Где Ключ?
— Я же сказал, что нет его у меня и знать не знаю где он. Меня опередили.
— Це-це-це, — главарь помахал пальцем. — Знаешь, я по натуре великодушен. Не смотря на наше было знакомство, готов тебя отпустить. Возьмешь коня, воды и уедешь куда захочешь, как только покажешь, где Ключ.
— Тебя по голове случайно не били? Что из моих слов тебе не понятно?
— А ещё я упрямый и терпеливый,— продолжал в том же тоне главарь.— Могу задавать тебе этот вопрос ещё и ещё, с каждым разом отрезая от тебя по кусочку и прижаривать на огне, чтобы ты не сдох раньше времени.
— Катмэ! Да как же тебе объяснить? М-м-м… Lobzi man fudur, так, кажется, у вас говорят…
Волчеглазый отступил на шаг и, с разворота, ударил его кулаком чуть ниже груди. Дыхание перехватило. Тело согнулось, глаза вылезли из орбит. Волчеглазый ударил другой рукой по лицу. На этот раз Феранора не удержали даже руки бандитов. Его развернуло и бросило животом на каменные плиты площади.
— Перед этим я поджарю его,— голос главаря звенел как сталь на морозе. — Как любой другой кусок мяса. И только после этого отрежу от остальной туши.
Феранор хотел улыбнуться, но нижняя челюсть онемела, а во рту появился знакомый металлический привкус. Он приподнялся на руках, сплюнул с разбитых губ кровь и замер. Земля под ладонями дрожала, и с каждым мгновением дрожь была всё ощутимее. А потом он услышал нарастающий гул. Он вскинул голову, посмотрел на Волчеглазого. Потом оба они повернули головы туда, откуда шёл звук. Раздались крики, конское ржание, свист. Разбойники запрыгивали в сёдла, разворачивали коней, пятками лупили в бока. Феранор вскочил. Ему показалось, он видит матовый блеск стальных шлемов и красные хвосты бунчуков. Городской гарнизон спешил на помощь храмовой страже.
Между Феранором и главарём втиснулся всадник. Эльдар, не раздумывая, прыгнул к нему, схватил за пояс и рывком стащил бандита с седла и ловко запрыгнул на его место. Конь удивлённо всхрапнул, чувствуя на себе чужака, но повиновался, с места скакнув в галоп. Никто не обратил внимания на истошные вопли главаря, тем более что защитники города уже хлынули на площадь лавиной. Их было не более полусотни, но кони и наездники с ног до головы покрывала чешуйчатая броня. На высоких конических шлемах вились плюмажи из конских хвостов. Они синхронно склонили длинные копья, бронированным катком прокатываясь по площади, сметая самых нерасторопных налётчиков. Закувыркались упавшие кони, полетели из сёдел убитые. Над площадью разнеслись крики, ржание, лязг, звон, треск.
Последнее, чего желал сейчас Феранор это оказаться в хаосе конного боя. Он гнал коня вдоль домов, пытаясь найти достаточной ширины переулок, чтобы уйти от встречи с городской конницей. Не станут там разбирать, кто попал под горячую руку.
Из первой широкой улицы ему на встречу, с залихватским свистом и визгом валила плотная толпа конников в разноцветных одеждах. Феранор развернул коня, направляя его вдоль пылающего крыла храма. Одинаково опасной была и встреча с бандитами. Мало надежды, что в горячке они примут его за своего. А если и примут, как отреагируют на бегство?
Стена бетеля дышала жаром, языки пламени вырывались из окон и взметались над крышей. За спиной с новой силой разгорался бой. Ушедшие от первого удара налётчики и пришедшее к ним подкрепление, рассыпались по площади, окружая немногочисленных храбрецов. Кружили, как вороньё, выжидая момента, подлететь и рубануть саблей, или набросить на шею аркан. Упавших рубили, топтали конями. Кавалеристы отбросили ставшие бесполезными копья и взялись за булавы. Битва распадалась на множество схваток между мелкими группами и отдельными всадниками.
Феранор резко осадил коня. Из-за угла, грозно топоча копытами, вырвался одинокий воин, от широких плеч до стремян закованный в железную чешую. Эльдар смотрел на него лишь мгновение, краешком глаза, пока разворачивал лошадь. Воин издал приглушённый забралом клич и бросился на него, замахиваясь булавой. Эльдар выругался сквозь зубы. Оголовок булавы пронёсся, едва не задев плечо. Лязг. Бряцанье. Тяжёлый топот копыт. Визг коней.
Откуда-то выскочил всадник в красном платке и черном бурнусе. Мелькнула стремительная зыбкая тень. Гортанный возглас, конское ржание, грохот, эльдар мельком обернулся. Налётчик стремглав уносился прочь, за ним на натянутой верёвке аркана, звеня и громыхая латами, волочился эмирский воин.
Слева возникло чёрное незанятое огнём пространство. Конь сам сворачивает туда, не слушая седока. Мчится, высоко взбрыкивая копытами. Руки до боли стискивали поводья. Глаза слезились от дыма. Вокруг мелькали дома, на кривых улочках метались в панике горожане. Призыв к отпору и Алуиту заглушали плач, крики и вой. Страшно тоскливо во дворах выли собаки.
Конь захрапел, перешёл на рысь. Звуки резни доносились всё глуше и теперь их полностью перекрывал гомон разбуженных среди ночи людей. Творящийся в центре ужас ещё не докатился сюда. Только с юга, от храмовой площади в небо ползло огромное зарево. Горожане то и дело хватали коня под уздцы, моля объяснить, что происходит.
— Я ищу вора, — вместо ответа говорил Феранор. — Всадник, весь в чёрном. Куда он поскакал? Умоляю, скажите мне!
Наконец кто-то махнул рукой. Возможно, что от сильных эмоций, но разум эльдара схватился за это, как утопающий за соломинку. Набрав воздуха в грудь, он приподнялся на стременах.
— Берите жен и детей, бросайте всё и немедленно прячьтесь! Враг вошёл в город. Храм ваш сожжён! Если есть еще место, где можно затворится, бегите туда немедля!
Тряхнув уздечкой, он послал коня в ту сторону, куда махнул горожанин. Миновав из конца в конец несколько переулков, он попал на выездную дорогу. Ярко горели факелы на стене и на врытых перед вратами столбах, освещая обширное пространство перед воротами и двумя круглыми барбаканами по бокам. Справа в стене виднелся тёмный провал открытой калитки. Ни охраны, ни трупов, ни следов боя. Стражники отправились к своим на подмогу, или тихо сбежали, услышав шум битвы? Глядя на несколько копий, сиротливо поставленных у стены, Феранор больше склонялся ко второму. Немного смущал только витающий в воздухе запашок свежей крови.
Конь под эльдаром оступился и захрапел, неуверенно поднимая копыто. Источник запаха находился прямо под ним — не успевшее впитаться пятно, шириной с обеденную тарелку. В крови отпечатался след башмака. Тонкая цепочка кровавых следов тянулась отсюда к калитке. Эльдар глубоко втянул носом воздух, словно хищник берущий след.
Это мог быть кто угодно, но ему живо представилось: чёрный слезает с коня, как перетягивает на этом месте рану, лоскутом, оторванным от рубахи. Как подволакивая ногу, ковыляет к калитке и отпирает запор.
Феранор вгляделся в мрак за калиткой. Он мог развернуть коня и присоединиться к защитникам города, а мог всё оставить как есть и умчаться в пустыню. Это не его город, не его битва. Коэнна не приказывал ему кого-то преследовать, он только велел забрать Ключ. Алуит и Солнцеликий свидетели — он старался как мог, но назыман оказался в сговоре с похитителями. Никто не осудит его за провал.
Пожалуй, действительно лучшим выбором было вернуться к Коэнне и сообщить, что в его окружении был предатель. Но Маховик уже вращался и Феранор думал о похитителе и о Ключе, из-за которого его чуть не убили.
«А ведь он мог далеко не уехать! Потерял сознание и лежит где-нибудь недалеко от стены».
Мысль о возвращении исчезла, будто её и не было. Проём вдруг стал манить его пустотой. Из оружия при нём остался только длинный кинжал на поясе, зато к седлу лошади были приторочены ножны с кончаром. Проезжая через калитку он наклонился в седле, подхватывая одно из копий, прислонённых к стене.
Конь понёс его по следам беглеца, и стук подков обрушал хитрые планы, и переворачивал судьбы. Маховик завершал оборот.
Интерлюдия 3
Зал заклинаний был основой жилища каждого мага, будь это хоть дворец, хоть хибара. В этом месте волшебник работал, в нём сосредотачивались энергия волшебных ветров и переплетались заклинания. Это был краеугольный камень, святая-святых, источник могущества и, одновременно, бессилия, если с ним что-то случалось. Чем сильнее был чародей и чем дольше он практиковал своё искусство, тем тщательнее он прятал свой зал от посторонних. Обычно его упрятывали в глубокие подземелья, или наоборот, в высокой башне возносили под небеса.
Зал заклятий Коэнны представлял собой двор, заключённый в коробку из глухих стен. Попасть в него можно было либо волшебством, либо имея крылья. Днём здесь господствовала приятная тень, но сейчас была ночь и над каменным прямоугольником стен виднелся кусочек усыпанного звёздами неба. Ползучий виноград увивал стены и каменный бортик источника, бьющего из-под каменного козырька. Посреди мощёного дворика, стояла мраморная тумба со скошенной вершиной. Обычно на ней лежали используемые для серьёзного волшебства свитки, но сейчас она пустовала.
Источник шумел, выбрасывая воду на камни, растекаясь и исчезая сквозь них, чтобы напитать все озёра оазиса. Над бортиком клубились мелкие брызги и зыбкие прозрачные образы «ищущих» заклинаний. Их проявление сопровождал едва слышимый звон. Тихий и ровный ветерок шевелил седые волоски в бороде чародея, нашёптывая саракаш, саракаш, саракаш. Сквозь водяные брызги проступала картина: большой город, река, на реке большой остров, камни, руины.
«Древняя крепость на острове у Стан-дур-Апара, — подумал Коэнна, — впервые заговорившая спустя десять дней после каменоломен. Мардук проверял и не нашёл там ни Души. И всё же кто-то продолжает упорно повторять проклятое имя. Только там и больше нигде».
Меньше месяца оставалось до объявленного Дарой сбора Большого Дивана, а у них по-прежнему не было ни малейшей зацепки, чтобы выяснить личность злодея, откуда он узнал древние заклинания и каковы его планы.
Саракаш, шептали ветра, саракаш…
«Быть может, — мастер Миражей подпёр бороду кулаком, — в руинах есть место недоступное для ветров? Или же это ловушка. Тот, кто всё это устроил, понял, как мы отыскали лабораторию и расставил силки со сладкой приманкой»
В травянистых глазах волшебника появился загадочный блеск.
Если это силки, то кто-то должен явиться их проверять.
***
Небо на востоке прояснялось. Первые пурпурные лучи коснулись зубчатых башен Стан-дур-Апара, как строй копейщиков, тесня ночные тени с луковичных куполов. На речной пристани уже кипела работа, разгружался улов с нескольких пришвартованных плоскодонок. По пахнущим тиной доскам шлёпали босыми пятками полуголые бединки — жены и дочери рыбаков — унося в корзинах на головах свежую рыбу. Они отвечали улыбками на приветствие белого старика, ступившего на дощатый помост. Старик прошёл весь причал и остановился возле лодки молодого Юсуфа, закончившей разгрузку и потому пустой.
— Мира тебе, уважаемый,— громко поздоровался старик и откашлялся. — Мне нужна лодка…
Рыбак выпрямился, оглядывая неожиданного визитёра от остроносых башмаков до пучка волос на седой макушке. Несмотря на внешнюю простоту, одежда его была чиста и опрятна. В осанке, во взгляде зелёных глаз чувствовались уверенность и достоинство свойственные учёным людям и важным господам. Даже маленькая бородка, подчёркивающая остроту лица, не умаляла образа мудреца, спустившегося в народ.
— Можешь ли ты отвезти меня туда, куда я скажу? — спросил старик и добавил, по-своему расценив молчание рыбака.— Я дам два дихрема за это.
Юсуф округлил глаза. Весь его утренний улов стоил гораздо меньше. Через минуту его лодка вместе с пассажиром отвалила от пристани и поплыла против течения.
На бирюзовом небе кружили чайки. Апр глухо шумел, пенясь на перекатах. Старик сидел на корме, присматриваясь к большому горбатому острову, расположенному ровно по середине реки.
— Подплывёшь туда, — сказал он и было непонятно вопрос это, или приказание.
Юсуф посмотрел на остров. Крутые берега ограждали заросли молодого камыша. Склоны поросли пальмами и высокой травой. На самой его вершине виднелись останки каменной кладки. Дед Юсуфа рассказывал, что раньше на том месте стояла крепость. Говорил, её построили в те времена, когда этим краем владели остроухие алялаты. К крепости вела извилистая крутая тропа, карабкаться по которой было бы непросто даже ловкому мальчишке. Трудно было представить, что могло понадобиться старику в таком месте.
— Зачем вам туда, господин? Там нет ничего кроме старых камней.
— Ошибаешься, юноша.
На губах старика заиграла загадочная улыбка. Такую можно увидеть у безумцев, утверждающих, будто им ведомы все тайны мира. Юсуф даже засомневался, есть ли у странного пассажира деньги вообще. Он оглянулся на берег, оценивая, насколько далеко остались причалы. В этот момент лодку качнуло — они попали в быстрину.
— Вон, там, я вижу удобное место, — старик указал тонким пальцем на несколько валунов, укрытых наполовину водой.
Верхняя их часть была плоской и ровной, почти как причал. От них к тропе восходили каменные выступы, похожие на стёртые ступени. Лавируя вёслами, рыбак подошёл к ним вплотную и мягко притёр плоскодонку к камням. Подобрав полы джелябы, старик переступил через борт. Обернулся. Резко протянул руку. Юноша отшатнулся, решив, что безумец пытается схватить его за ухо. Вместо этого в длинных пальцах сверкнула серебряная монета.
— Вот один! — он вложил в дихрем ладонь растерянного рыбака.— Вот, второй!
Юсуф ахнул, инстинктивно проверяя, на месте ли уши.
— А это, — старик совершил замысловатый пасс под носом рыбака, извлекая на свет третий дихрем,— за то, что не заставил старика мочить ноги.
— Это… чудо? — прошептал Юсуф.
— Просто базарный фокус, — ответил старик. — А теперь уплывай отсюда.
Он повернулся и начал взбираться по тропе.
— Благослови Алуит…— юноша крепко сжал серебряные монеты. — Я вас подожду, господин!
— Не стоит, — ответил старик в пол-оборота.
Юсуф наблюдал как он, едва ли не на четвереньках, преодолел последний крутой подъём и скрылся за гребнем. Потом раскрыл кулак, с глупой улыбкой поглаживая большими пальцами лежащие на ладони дихремы, любуясь изгибами чеканки, наслаждаясь их блеском и весом. Налетевший с города ветерок расшевелил его волосы. Казалось, он принёс с собой далёкий запах свежего хлеба от пекарен над Апром. Юсуф решил, что первым делом купит на базаре медовых лепёшек и риса. Целый месяц у них будут лепёшки и рис! Ещё он купит красивый платок для своей матери, а сестре новые башмачки. Он прикрыл глаза, представляя их лица…
Что-то очень большое и бледное промелькнуло в воде и исчезло в камышах, прежде чем Юсуф успел это разглядеть. Может, хищный мангар охотится на лягушек.
«А может, — подумалось ему, — опять кого-то принесло с волоков».
Выше по течению находились пороги и множество рабочих перетаскивали через них суда. Река часто приносила оттуда потерянные снасти, брёвна и самих рабочих…
Спрятав монеты, юноша сел в лодку и снова услышал факира. Он не смог разобрать слов, но в голосе отчётливо слышался призыв. Что-то случилось, думал юноша, ведь на острове кроме них двоих никого.
Немного помедлив, он вытащил лодку на камни и пошёл вверх по тропе. Камни царапали босые стопы. Когда он достиг вершины, то перед ним предстали развалины, заросшие кустарником и высокой травой. Он пошёл дальше, не оборачиваясь и потому не видел, как у камышей из воды вынырнула голова, облепленная водорослями. За первой тут же появилась вторая, а за второй ещё несколько. С полдесятка утопленников неуклюже выбирались на берег.
***
Юсуф услышал факира прежде, чем нашёл его среди остатков строений.
— Вы старательно заманивали меня в это место не для того, чтобы теперь прятаться! Ну же!
Старик стоял в центе древней крепости, высоко подняв руку с золотым жезлом. Сначала он осматривался, поворачиваясь из стороны в сторону. Потом взмахнул рукой и с жезла в небо ударила ослепительная молния.
Юсуф замер на полушаге, не зная, что делать. Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, ему было по-детски радостно, от осознания, что перед ним настоящий волшебник, способный, как в сказке, сотворить чудеса. С другой, в тех же сказах не все волшебники оказывались добряками, были среди них и злостные колдуны, добрые только с виду. Он захотел тихо уйти, но не успел. Старик услышал его и обернулся. Возможно, случайно оголовок жезла, с которого только что била молния, нацелился Юсуфу в грудь.
— Я же сказал тебе уплывать! — старик сверлил его взглядом.
— Я… я-а…— он вдруг понял, что язык не повинуется ему.
Старик отмахнулся.
— Не важно. Будь уже здесь, раз пришёл. Уходить, скорее всего уже поздно.
Сердце Юсуфа застучало с бешеной силой.
«Почему поздно?» — хотел переспросить юноша, но дар речи ещё не вернулся к нему. Он раскрывал и закрывал рот, словно вытащенная из воды рыба. Волшебник отвернулся, вернувшись к изучению местности. Спустя время, недолгое, но достаточное, чтобы юноша немного пришёл в себя, он спросил:
— Как твоё имя?
— Ю-юсуф…
— И ты всегда жил на Апре?
Он кивнул.
— Я думаю, ты бывал здесь в детстве, Юсуф. — Трудно было понять, вопрос это или утверждение. — И знаешь здесь каждый камень.
— Как… вы узнали?
В детстве он плавал на этот остров неоднократно с друзьями, на лодке и без неё. Руины представлялись им сказочным городом, и они играли на его улицах.
— Все мальчишки, в общем-то, одинаковы, — сказал волшебник. — Моё детство прошло вдали от больших рек и высоких гор и большую его часть я не покидал башни наставника. Но даже в ней мы с друзьями ухитрялись отыскать приключения. В подземелье не осталось двери, за которую мы не проникли… Ну, да хватит об этом. Здесь есть пещера, Юсуф? Или любое место, укрытое от солнца и ветра?
Юноша не на долго задумался. Такое место существовало. Равно закрытое от солнца и от взора Всевышнего. Оно находилось у фундамента крепостной башни. Камни обвивал плющ, а подножие заросло кустами и высокой травой. Присев на корточки он раздвинул упругие ветки и стебли, скрывающие чёрный колодец. Сначала он шёл почти вертикально вниз на высоту человеческого роста. А потом превращался в пологий тоннель, уходящий куда-то под основание башни. Изнутри несло сырой затхлостью погреба.
— Да, — тихо сказал волшебник. — Именно таким оно должно быть… Ты не против, если я залезу, проверю?
Не ожидая ответа, старик уселся, свесив ноги с края колодца и с неожиданной ловкостью соскочил вниз. В следующий миг оттуда забрезжил белый матовый свет. Некоторое время из дыры слышался шорох удаляющихся шагов, но вскоре их заглушил шелест высокой травы на ветру.
Юсуф потоптался у входа. Ясно, что помощь волшебнику не нужна, но возвращаться без него к лодке почему-то сделалось страшно. Он сел на нагретый солнцем валун, подобрал ноги, положил подбородок на колени. Но не успел сделать вдох, как на ведущей к руинам тропе раздался громкий треск.
Юноша поднял голову. Треск повторился, на этот раз к нему прибавился какой-то хлюпающий звук. Из высокой травы выбрался человек. Это был мужчина. Судя по штанам — рабочий с волоков и большего сказать о нём было уже невозможно. Вода стекала с широких штанов и безобразно распухшего тела внезапного гостя. Лицо отсутствовало практически полностью, объеденное рыбой и раками.
Юсуф не сдержал вскрика, вскочил, отшатнулся, ударился спиной об стену, чем себя спас. Бледные руки другого, подкравшегося сзади, утопленника, сгребли пустоту. Со всех сторон затрещали кусты, зашуршала трава. Ещё полдесятка неживых появились среди камней, окружая его полукольцом и заставляя пятиться вдоль остатков стены.
— Спаси меня, Алуит! — прошептал юноша. — Оставьте меня, вы, порожденья Алала! Не приближайтесь!
Молчаливые, неумолимые и страшные они надвигались, распахнув руки, словно для крепких объятий. Они отрезали его не только от тропы, но и от входа в подвал, где скрылся волшебник.
«Волшебник!»
— Сагир! — что есть сил закричал он. — На помощь!
Схватив под ногами булыжник, он со всей силы запустил им в ближайшего зайдана. Камень погрузился в рыхлую плоть. Мертвец пошатнулся, издал булькающий стон. Остальные ринулись на него, как по команде. Скользкие руки схватили его за запястья. Нежить смердела застоявшейся водой, гнилью и тиной. Он закричал, забился, попробовал оттолкнуть от себя утопленников, но получил несколько сильных ударов в грудь и в висок.
Перед глазами Юсуфа всё поплыло. Он почувствовал, как его стопы отрываются от земли. Трое утопленников подняли его, понесли прочь от башни, медленно, но уверенно приближаясь к обрыву скалы. Остальные топтались у входа в подвал, явно раздумывая как спуститься.
Вид волной глади, пенящейся под обрывом, привёл юношу в чувство. Он отчётливо осознал, что его собираются сбросить вниз, где течение закружит его в водоворотах и утянет на глубину. Он не сможет выплыть оттуда и утонет. А может, превратится в ещё одного зайдана, снедаемого ненавистью к живым. Он закричал, забрыкался, бешено замолотил руками, но утопленники держали крепко. Они принялись раскачивать его, чтобы закинуть в центр пенистых бурунов. Каждый взмах казался последним и сердце замирало, ожидая, что его выпустят и он полетит навстречу воде…
Сверкнула молния, вспыхнул белый огонь. Юсуф упал, ушиб об камень плечо, пополз прочь от огня и тонко вопил на одной ноте. Только отползя от края обрыва и убедившись, что по-прежнему цел, он осмотрелся вокруг.
Тащившие его утопленники метались объятые ослепительно белым огнём. Старик стоял у края дыры, а на нём, словно собаки, висли враги. Один руками обвивал ноги, второй душил сзади за шею, третий выкручивал руку с волшебным жезлом. Чародей сопротивлялся отчаянно, но силы были явно неравны.
«Он мог сразить их, но предпочёл спасти меня, помоги ему Алуит!» — подумал Юсуф, прячась за обломком кладки. Ещё он подумал, что надо помочь, или чародею конец, но сил вылезти из-за камня не находилось. Как раз в это время старик извернулся и выскользнул из хватки утопленника, который давил на шею, но при этом, другой завладел жезлом. Словно укоряя за малодушие, старик вскинул сжатые кулаки и его окутало уже знакомое пламя. Мертвецы как будто сразу сделались ниже ростом, они сжались и отшатнулись, пытаясь сбить объявшие их языки магического огня…
Старик наклонился и подобрал выпавший из рук агонизирующего мертвеца золотой жезл. Пламя погасло. Утопленники лежали, не шевелясь. В стороне снова затрещали кусты. Юсуф выглянул и увидел ещё одного ожившего мертвеца. Бледный, безобразно раздутый, видно, что в воде он пробыл давно. На груди, прикованный цепями крест-накрест, висел чёрный деревянный сундук. Он придерживал его руками, словно переживал за сохранность и не торопился ни на кого нападать.
Юсуф почувствовал себя сильнее на столько, что рискнул встать из-за камня. Вопреки его ожиданиям, волшебник опасно медлил, внимательно разглядывая порожденье чёрного колдовства.
— Хвала Алуиту. — вдруг сказал он. — А то я уж начинал думать, что ловушка сделана для кого-то другого. А это вовсе и не ловушка…
Послышался звук, словно рядом всасывали воздух кузнечные мехи. В груди утопленника забулькало, заклокотало, а потом он раскрыл рот и сдавленно произнёс:
— Саракаш…
Старик чему-то улыбнулся, кивнул и наставил на него жезл.
— Нарбиля.
Белый огонь вспыхнул и сразу погас. Юсуф увидел, как волшебник без страха подошёл к распростёртому мертвецу и перевернул его на спину. Крышка ларца открылась от первого же прикосновения жезла и на землю выкатился чёрный матовый шар, размером с голову человека. Волшебник подобрал его быстрее, чем юноша успел разглядеть что-то ещё. Спрятав его в складках одежды, он повернулся к рыбаку.
— В порядке ты, юноша? Они не успели тебе навредить?
После пережитого сердце гулко стучало в груди Юсуфа, и даже серебро за поясом радовало сильно меньше. Хотелось сесть в лодку и отплыть как можно дальше от этого острова, с его нежитью и стариком-чародеем. Поэтому он просто помотал головой и отвёл взгляд. На глаза попался один из утопленников, и он стал думать, что этой ночью точно не сомкнёт глаз. А может и все последующие… Сколько их таких в Апре? Что ему делать, если кто-то выплывет и постучит в дверь его лачуги?
Старик как будто прочитал его мысли. Он вздохнул и покачал головой.
— Отвези меня в город, юноша. И, клянусь Алуитом, никто из этих зайданов не навредит никому.
Глава 10
Орки верят, что матерью всего их рода была дух горы Мапидгунд. Некоторые племена зовут её Мать-под-землей», другие просто Материнский камень. Согласно легенде, однажды к ней воспылал страстью дух огня Аграшак. От их любви горела земля, а из камней вытекало расплавленное железо. Первыми из этого железа родились орки, вобрав в себя силу земли и огня. Вторыми были гномы и гоблины, но материала на них не хватило, поэтому они получились мелкими. У троллей тот же отец, но мать Мавзализ сестра — Мапидгунды.
Амальрик «Записки путешественника»
Небо на востоке прояснилось. Первые пурпурные лучи коснулись некогда богатого, а теперь разграбленного и сожжённого бетеля Руздат-Алут. Тяжёлые облака дыма уже не висели над почерневшими куполами, но стены источали удушливый смрад. Смрад смешивался с запахами конского пота, железа и сыромятной кожи, гарью и кровью, источаемого собравшимися на площади головорезами.
Дарик протискивался через неохотно расступающуюся перед ним толпу. Его оглушал грохот оружия, вопли ликования и обожания, адресованные атаманше. Она находилась на вершине рукотворной горы из сваленной в кучу добычи. Под её сапогами похрустывали серебряные монеты и украшения, посуда, кальяны. Она жадно пила из небольшого кувшина, задирая высоко подбородок и пуская виные ручейки по татуированным щекам.
— Дай мне людей, — потребовал он, подходя к ней, — или пять сотен утекут от тебя как песок сквозь пальцы.
Сагмира не ответила. Она пила, запрокидывая голову всё выше, по мере опустошения кувшина.
— У нас был с тобой договор, — продолжал он, пристально и напряжённо следя за прыгающим по её горлу кадыком. Ему вдруг захотелось накрыт его ладонью и сдавить, чтоб больше не прыгал. Чтобы побороть искушение, он взялся за свой ремень, заложив большие пальцы за пояс. Подальше от рукояти сабли на бедре. — И ты договор не исполнила. И сейчас, в эти секунды, утекает твой шанс всё исправить.
Атаманша насмешливо фыркнула. Сейчас под её ногами валялось добра по меньшей мере сотен на десять. Вылив в себя последние капли, она с блаженным выдохом разбила кувшин об землю.
— Я свою часть сделки исполнила. Альмадин — вот он! Это ты упустил Ключ, когда он был почти в твоих руках. Но не переживай, я думаю он ещё где-то здесь. Поищи на покойниках.
Он глянул на неё исподлобья. Наверное, хорошо быть таким как она: идя над пропастью по канату, жить текущим моментом, наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас. Не знать и не думать, что канат вот-вот оборвётся, а на дне острые камни.
— Я отдала тебе самых злых своих псов, — заговорила Сагмира. — Их было достаточно чтобы взять десять таких бетелей как Руздат-Алут, а ты не справился и с одним, пока я брала остальной город…
— Брала? Это я открыл ворота и впустил твою кодлу в Альмадин. А ты бросились грабить караван-сарай, вместо того чтобы сжечь спящую стражу в казармах! Ты должна…
— Молчать! — голос атаманши защёлкал как бич. — Не смей указывать мне, что я должна!
— Змеиный яд! — Он порывисто шагнул к ней.
Сагмира отреагировала с быстротой кобры. Сабля из её ножен вдруг оказалась в руке, а её острие не сильно, но чувствительно кольнуло Дарика в ярёмную вену.
Он замер, с удивлением обнаружив, что и сам сжимает сабельную рукоять.
— Ты забыл своё место, шелудивая псина?
Дарик скосил на клинок глаза. Если бы существовал хоть малый шанс, что банда послушает его, а не Сагмиру, он бы рискнул. Чувствуя отвращение к самому себе, он опустил глаза и разжал пальцы, стараясь чтобы дрожь их не была так заметна. В горле заскребло, будто от холода, всколыхнув забытые ощущения. Он снова юн, находится в школе мобедов[1] и сар-мобед бросает короткую фразу: «В твоей крови не железо».[2] Она звучала как приговор.
Сагмира, наблюдавшая за ним в это время, издала довольный смешок. Остриё сабли чуть-чуть отодвинулось от горла, позволяя сглотнуть. Потом она кивнула кому-то за его спиной и в плечи полукровки вцепилось сразу несколько пар рук. Он не сопротивлялся.
— Уберите эту собаку с моих глаз, — приказала Сагмира.
Его потащили прочь сквозь толпу, провожавшую его злобными шуточками и улюлюканьем. Он по-прежнему не сопротивлялся, в мрачном оцепенении позволяя тащить себя будто набитый соломой тюфяк. Когда атаманша исчезла за плотными рядами разбойников он очнулся. Упёрся ногами, скинул чужие руки с плеч, обернулся к тащившим его исайритам. Бандиты оскалились, схватились за рукояти ножей, но глянув в пылающее гневом лицо полукровки, убрали от оружия руки и отступили на шаг. Он посмотрел туда, где осталась Сагмира, сплюнул и придерживая рукоять сабли пошёл прочь от площади к эмирским конюшням, где временно разместились захватившие Альмадин исайриты.
Он шёл мимо чернеющих коробок, совсем недавно бывших домами, переступая через конские трупы и тела воинов, которых уже успели обобрать и раздеть до нага. Сквозь выбитые створки калиток он видел внутренние дворы, в которых всё ещё лежали убитые горожане. Из некоторых дворов слышался женский плач, крики, стоны, мужской смех и довольное уханье. Улица вывела его к колодцу у небольшого бетеля с жестяной крышей. На ступенях бетеля лежал мужчина в чёрной от крови одежде. У стены лежало несколько детских тел с разбитыми головами. Камень уже впитал кровь.
«Улле с семьей, — понял Дарик. — Не успели сбежать».
Воздух заполнял удушливый запах крови и пыли. Внезапно, резким порывом ветра пробился иной аромат. Сладковато-миндальный, из детства: за соседним забором цвело персиковое дерево. Во дворе его дома тоже росло персиковое дерево. Он часто играл под ним, мама срывала ему сочные спелые плоды, а когда подрос — сам карабкался на ветки за персиками для сестренок.
Через пару улиц отсюда находился морейский квартал. Обнесенный крепкой стеной, он был крепостью в крепости, такой убедительной, что разбойники не пытались его штурмовать, хотя там спряталась самая лакомая добыча. Защитники могли совершить вылазку, а полукровка на улице был один, но пошел к садовой калитке. Громко хрустели под сапогами битые черепки. В стволе дерева торчала стрела.
Он вырвал её и с треском переломил, но за ней потащились цепочки воспоминаний. В глазах всё поплыло. Он увидел свой дом и покрытые копотью стены. Свой двор и почерневший ствол дерева, которое пронзила стрела. Воздух был сладким, но не от персиков, а трупного разложения. Смрад и гарь пропитывали весь город.
Дарик облизнул ставшие солёными губы, выхватил саблю и набросился на дерево с яростным кличем. Сталь глухо стучала по древесине. В лицо летела щепа.
Когда он опустил клинок и отступил, хрипло дыша, из свежих зарубов сочилась камедь. В этот момент слух уловил стук копыт. Он вскинул голову. Над гребнем забора плыл могучий торс в кольчуге с круглым нагрудником. Багаутдин. Кто еще мог быть так велик, чтоб заглядывать без труда в чужие дворы?
Великан глянул на Дарика с обнаженной саблей, потом на искромсанный ствол. Кончики усов едва шевельнулись.
— Чем тебя обидело дерево, мхаз?
Дарик хотел ответить грубо и дерзко, но подумал, что Багаутдина послала Сагмира и раздавил на зубах всё, что собирался сказать. Кинул саблю в ножны. Великан понял, что ответа не будет.
— А вообще хорошо, что ты тут саблей махал, иначе бы я искал тебя долго! Пойдём. Ястреб хочет поговорить.
***
Сагмира заняла дом на окраине храмовой площади. Без сомнения это был дом купца, или очень зажиточного горожанина. На полу ковры вместо циновок, красивый резной достархан, в который кто-то с силой вонзил кинжал. Рядом стоял кувшин. Пахло вином. Атаманша сидела на ковре скрестив ноги, в куче красных шелковых подушек, задумчиво подпирая рукой подбородок. Услышав скрип двери, она подняла на вошедших карие глаза, с абсолютно трезвым незатуманенным взглядом.
Багаутдин громко захлопнул за собой дверь. Дарик встал перед ней, широко расставив ноги и скрестил на груди руки. Возможно, ему стоило бы вести себя менее вызывающе, но унижение, испытанное им на площади, требовало хоть какого-нибудь ответа.
Атаманша выдернула из столешницы кинжал и глянула на Багаутдина.
— Говори ты, — приказала она.
— С помощью Алуита мы завладели половиной города! В рабских бараках нашлось много рабов исариан. Теперь они грабят своих бывших хозяев и славят Чёрного Ястреба…
Сагмира едва заметно дёрнула уголком губ.
— Собаки эмира зализывают ночные раны и трясутся от страха за своими стенами, думая, что нас тысячи. Но когда дым от пожаров рассеется…— Багаутдин сделал короткую паузу, — то увидят, что большинство «великого войска» их собственные рабы!
Сагмира смотрела на него, вертя в пальцах кинжал. Великан простёр руку, указывая на север.
— Там дворец, где укрылась часть гарнизона, а там…— он указал другой в противоположную сторону, — квартал торгашей, с кучей охраны. А мы здесь…
Он резко свёл руки вместе и громко хлопнул в ладони.
— …Как спелый орех, зажатые между клещами. Стражи, морейских наемников, крепких духом и рукой горожан будет побольше тысячи. А нас, не считая рабов, после штурма не боле четырёх сотен. Эмирские всадники, — он быстро глянул на Дарика и вздохнул, — хорошо проредили наших игидов…
— Что предлагаешь? — Атаманша вскинула голову и, Дарику показалось, едва заметно вздохнула.
— Уходить! И немедленно, пока они не нашли в себе мужество.
— Уходить? — она повторила как будто задумчиво. — Иными словами — бежать! Но Чёрный Ястреб никогда не бежит! Он уходит, когда от добычи останутся только кости!
— Если задержимся, — угрюмо возразил великан, — кости будут от нас…
И заткнулся, потому что Самгира, не меняя позы, с треском всадила кинжал в край стола.
— Убью, — пообещала она, — если будешь сеять страх и сомнения среди моих псов! Люди Чёрного Ястреба должны верить, что я всё продумали и учла. И бояться могут и должны они только моего гнева! Понял меня, старый пёс?
— Змеиный яд! — Багаутдина словно ударили под дых. — Да…
Дарик ждал, когда очередь дойдёт до него и не встревал в спор. Раньше он никогда не задумывался, каково верховодить огромной шайкой бандитов, но теперь думал, что понял мотивы поведения атаманши. И дело не в раздутой самоуверенности. Точнее, не только в ней.
Сагмира удовлетворённо вздохнула и перевела на полукровку взгляд сверкающих карих глаз.
— По-твоему, где сейчас Ключ? — спросила она.
— Этого я не знаю,— честно признался он.— Но знаю того, кто знает. Это алялат. Он улизнул от меня во время атаки эмирской конницы.
— Алялат… — проворчал великан. — Все беды от алялатов… Скинь Алуит их всех в Бездну!
— Алялат? — брови Сагмиры дрогнули, а на лицо легло бесстрастное выражение.— А ты уверен, что он сбежал? На площади немало трупов с размозжёнными головами.
— Это везучий и изворотливый сын собаки, — сказал Дарик, чувствуя, как при мысли об алве в нём волной поднимается раздражение. — Он покинул город, я в этом уверен.
— Ты как будто знаешь его.
— Немного.
Заныла на щеке рана, что тот ему когда-то нанес. Рот наполнился привкусом железа. Он едва сдержался чтобы не сплюнуть.
— Я слышал его зову Феранор.
Багаутдин тихо вспомнил Алала. Сагмира кивнула. Лицо её оставалось непроницаемым, а взгляд был устремлён сквозь полукровку.
— Я вышлю за стены людей, — сказала она. — Пусть обыщут всё, вокруг Альмадина. Если алялат сбежал, они найдут его след.
— А ты, — обратилась она к великану. — Созови моих сотников, пусть собирают моих псов в стаю. Отберёшь самых ловких и умелых удальцов на хороших конях. Объяви им, что они отправятся вместе со мной за пятьюстами дихремами. Остальных с захваченной добычей уведёшь в Логово.
— А рабы?
— Они получили свободу и как ею распорядятся — меня не заботит. Но если кто-то захочет присоединиться, отправь с остальной стаей. Позже их испытаешь и найдёшь им занятие.
— Это могут и сотники, — возразил Багаутдин. — Я должен быть при тебе.
В глазах Сагмиры загорелся огонь.
— Ты не расслышал приказ?
— Алал! Я расслышал достаточно!
— Так иди, исполняй!
Звеня саблей, Багаутдин развернулся и вылетел за порог, едва не вынеся на плечах дверь. Она посмотрела на Дарика.
— Уходи, мхаз. Я позову, когда понадобишься.
Полукровка не шелохнулся и не изменил позы.
— Ты утверждаешься за мой счет, — сказал он и не удивился бы, швырни она в него нож.
Атаманша хмыкнула. Чёрные слегка выпуклые глаза сузились и засветились лукавой насмешкой.
— Ты вздумал указывать Черному Ястребу. Никто не может это делать, дружочек.
Он глубоко вздохнул.
— Мы встретились в не лучшие твои дни, когда при тебе были только Багаутдин, да собственная сабля. Я дал тебе золото и оружие, находил самую жирную добычу. Имея всё это, я мог бы сам сколотить банду и возглавить её. Такая-то твоя благодарность!
Сагмира ответила звонким смехом.
— Ах, Дарик, люди никогда не пойдут за тобой, — уколола она, — и ты это знаешь. Без меня и моего славного имени ты бы закончил свои дни в пустыне, один-одинешенек, вкопанный по горло в песочек. В равной мере мы помогли друг другу. Иди… мне надо подумать, как ловить твоего алялата.
Он стиснул зубы и вышел, захлопнув за собой дверь.
Внутренний двор пустовал. В распахнутых настежь воротах ещё клубилась пыль, поднятая конём Багаутдина. Прикрыв лицо гутрой, чтобы поменьше вдыхать запах гари, он в очередной раз задался вопросом, какой демон управляет настроением атаманши.
***
Ближе к полудню вернулись разбойники, высланные на разведку.
— Есть! Есть след, — доложил старший, сдерживая пляшущего коня. — Алялата, или кого-то очень похожего, видели феллахи из кишлака, что у дороги на север.
— Как давно они его видели? — быстро спросил Дарик.
— Этой ночью. Услышал топот и грохот и высунул нос за порог, — разбойник насмешливо фыркнул. — А когда увидел над собой всадника, с белым лицом, со-страху принял его за посланца Алала!
— Он был один? — Сагмира приподняла бровь.
— Феллахи клялись Всевышним. Один!
Сагмира махнула рукой, отпуская разведчика, и обернулась к остальным. Кроме Дарика при ней находились хмурый Багаутдин и три сотника. Сотники — бывшие рабы из Тавантинской империи, немолодые, закалённые вонами и испытанные пустыней. Помимо веры с Сагмирой их объединяла ненависть к шаху и бохмичам. Раньше их было пять, но двое погибли в ночном штурме.
— Алялат один, — заговорила она, обращаясь сразу ко всем. — Но он опережает нас почти на день. И я не хочу, чтобы что-то помешало мне его изловить! Никаких случайностей и ошибок! Загоним его как волки оленя. Сделаем так…
***
Разбойники покидали Альмадин в огне и дыму. Горели дома между дворцом и морейским кварталом. По приказу Сагмиры были подожжены так же бетели и бараки рабов. Она не вспомнила, что в последних заперли несколько десятков уважаемых горожан, схваченных ради выкупа. Огню достались не только пленники. В костры летели дорогие ковры, рулоны шёлка, масла и бальзамы. Сагмира отдавала распоряжения, размахивая обнажённой саблей. Бандиты с ворчанием подчинялись. Открыто спорить и возражать не решился никто.
При выезде из ворот сотники пересчитывали воинство по головам. Выяснилось, что где-то на улицах пропало два десятка бандитов, но останавливаться и искать их не стали.
— Хотите потерять пятьсот дихремов ради кучки не прочистивших уши глупцов? — подгоняла Сагмира.
Дарик наблюдал и думал о своре шакалов, решивших отбить добычу у льва. Неважно сколько сородичей падут от когтей, важно, как сытно набьют брюхо оставшиеся.
За городом банда разделилась на две неравные части. Меньшая осталась с Сагмирой и Дариком, большая — повернула на запад, увозя в тайное логово захваченную в Альмадине добычу.
Сквозь поднятую копытами пыль к ним подъехал Багаутдин. Брови Сагмиры сползлись к переносице. В недобром молчании она махнула рукой, приказывая трогаться оставшимся с ней исайритам.
«Что-то случилось, — думал Дарик. — И серьёзное…»
Он съехал с дороги, остановился, настороженно посматривая на великана. Мимо нестройной колонной ехали исайриты. Поскрипывали сёдла, звенела сбруя, копыта глухо постукивали по каменистой земле. Губы Сагмиры едва заметно подрагивали, но это скорее было проявление сдерживаемой ярости, чем обиды.
— Я велела тебе отправиться в Логово! — она цедила каждое слово сквозь зубы. — Как ты смеешь!
— Алал и его рога! — Багаутдин выпрямился и сжал повод так, что костяшки на его пальцах вздулись и побелели. — Я знаю, что ты гонишься не за монетами! Однажды ты уже подвергла себя опасности, я не хочу…
— Заткнись, болван! — Лошадь под атаманшей попятилась, затрясла головой, кусая удила. — С чего ты решил, будто мне требуется защита? Защита мне не нужна!
Лошадь под ней заржала. Ей ответила лошадь Дарика. Сагмира обернулась на него через плечо. Её глаза почернели, превратившись в две жуткие бездны.
— А ты что здесь потерял?!
— Что происходит? — спросил Дарик.
— Не твоё дело! Возвращайся в отряд!
— Я не из твоих псов, — возразил он.
— Я останусь с тобой, — мрачно заявил великан. — Или отруби мне голову прямо сейчас.
Сагмира вскинула руку с кнутом так, словно намеревалась ударить им великана, но стеганула по крупу свою кобылу.
— Однажды я так и сделаю! — голос Сагмиры зазвучал зло и пронзительно.— И не посмотрю на те годы, что ты верой служил мне!
Она резко развернула лошадь и заставила её в два скачка переместиться к Дарику.
— Твоя назойливость испытывает моё терпение, Дарик Борагус! Остерегись найти его грань!
Она ударила лошадиные бока пятками и с места унеслась прочь. Угрюмый Багаутдин порысил за ней. Дарик поехал за ним.
***
Дорога на север тянулась от одного источника до другого, совершая внушительную петлю на восток, чтобы обойти самую безводную и гиблую часть мааватской пустыни. Зная это Сагмира разделила оставшуюся банду, на два отряда. Первый, самый большой, брал лучших следопытов и двигался по следам Феранора. Второй, из тридцати всадников, она посылала напрямик через пустыню. Запасшись водой и взяв сменных коней, им приказывалось идти были без остановки денно и нощно, пока не выйдут на дорогу севернее, опередив беглеца. Далее они должны были ехать ему на встречу.
Выбор у взятого в клещи эльдара оставался невелик. Он мог сдаться, погибнуть в бою, или попытаться сбежать в пустыню, но что к востоку, что к западу от дороги на несколько дневных переходов не было ни одного источника. Колодцы, если и были, то знали о них разве что местные хаммадийцы, враждебные к чужакам. Сворачивать в пустыню значило для эльдара только отсрочить смерть.
— Он не уйдёт! — заключила Сагмира.
В десяти стрелищах от города дорога ныряла в низину между двух скал. Вершина одной была с плоской, будто срезанной ножом, верхушкой. У подножия, в окружении кустов разросшегося саксаула и верблюжьей колючки одиноко стояла могила. Едущие мимо всадники изредка поглядывали на неё.
Ни камня, ни таблички с именем. Просто холмик, сложенный из камней, явно на скорую руку и совсем недавно. От неё веяло тихой грустью и каким-то странным умиротворением прилегшего отдохнуть на пару минут человека и незаметно для себя провалившегося в глубокий сон. Как он здесь оказался? Откуда пришёл? Понимает ли, что уже никогда не проснётся, или всё ещё думает о незавершённых делах, о том, что сейчас встанет и продолжит свой путь?
Философское настроение Дарика нарушила пара разбойников, остановившихся возле могилы. Спешившись, они принялись раскидывать камни, чтобы добраться до мертвеца. Подул слабый ветерок, качая ветки саксаула и в его порывах полукровке почудился стон. Как будто душа покойного всё ещё пребывала здесь и летала над ними, не в силах остановить разграбление.
В Душе Дарика что-то царапнуло. Наверное, проснулся жрец, которым он так и не стал. Он направил коня к могиле.
— Ненасытная Бездна! Что вы делаете?
Один из грабителей встал. Его чёрная бритая голова напоминала яйцо, уши оттопыривались как у слона, а глубоко посаженые глаза под выпуклым лбом придавали лицу скрытное и настороженное выражение.
— Серебро нужно живым, — ответил он без смущения. — А мертвые в нём не нуждаются.
Дарик узнал его, вспомнил, что имя его Яхьин и что в прошлом он был конокрадом. Значит второй, сидящий на корточках, это его приятель Азир. Без сомнения их интересовали монеты, которые клали покойникам на глаза, или любые личные вещи, что могли остаться при нём.
— Серебро? Какое серебро в могиле бродяги?!
— Медь тоже сгодится, — прогудел Азир, не прерывая раскопок. Дарик видел из-за холмика только его согнутую спину в залатанной кольчуге. — Две номисмы — цена похлёбки в духане… Проклятье! Он гол, как последний нищий!
Он выпрямился, вскинул лысую голову с оттопыренными ушами и зло сплюнул.
— Зря только разгребал эти камни.
— Погоди! Тут что-то блестит…— Яхьин быстро нагнулся и выпрямился, держа в руке длинный тонкий кинжал с простой рукоятью.
— Ему не оставили тряпки прикрыть срам, но вложили в руки кинжал! — Азир покачал головой. — Что за чудаки…
— Какая разница. Готов поспорить, его можно продать за двадцать-тридцать номисм. Эй, мхаз, что скажешь?
Дарик промолчал, хотя сказать ему было чего. Эти двое вряд ли видели что-то кроме Великой Пустыни, а он успел побывать в междуречье Саны и Апра, видел неприступные кручи Таниджабала и Срединное море. Не малое повидал, о куда большем слышал от соратников и странствующих торговцев.
Рассказывали, что салхитские фанатики хоронят своих без одежды. Якобы нагим человек рождается и таким же он должен вернуться к Всевышнему. Только салхиты из Аламуна вкладывали в руки павшим братьям кинжал, чтобы при встрече Алуит сразу увидел — перед ним мученик.
«Дерьмо, — подумал он. — Куча дерьма!»
В памяти всплыли события этой ночи. Дым, пламя, мечущиеся тени, слова алва, которым он не поверил. И вот теперь он видит могилу фидаина, по неизвестным причинам оказавшегося за сотни фарсангов от Аламуна.
Алв утверждал будто кто-то опередил его. Фидаины, Дарик не сомневался, были теми, кому совершить такое по силам. Однажды он стал свидетелем как их отряд проник в воинский лагерь и выкрал ценного заложника из охраняемого шатра. Он сам был среди тех, кого посылали в погоню.
Неужели история повторяется, только теперь вместо горных отрогов равнина пустыни? Не совершит ли он старой ошибки?
«Но вдруг это всё совпадение? — почти с надеждой подумал он. — Старец Горы не может знать тайну Ключа! Курва… что же мне делать?!»
Сбитый с толку, он не заметил, как остался возле могилы один. След уходящей банды клубился в дали. Ему очень хотелось упросить Самиру вернуться, чтобы поискать след фидаинов, но разум подсказывал, что лучше не гнаться за двумя оленями сразу. И если бы в игру вступил некто третий Адихмар уж точно его бы предупредил. А значит нечего забивать голову лишними сомнениями.
Он обернулся — взглянуть на оставленный позади город. Альмадин давно скрылся за изгибами ландшафта, но были видны столбы дыма, поднимавшиеся над его крышами.
Видел этот дым и отряд Асра, находившийся всего в полсотни стрелищ восточнее. Недоброе знамение заставляло их быстрей гнать коней, но спешили они не прочь от города, а к нему. Влетев в брошенные нараспашку ворота, северяне остановились, обескураженные ужасной картиной: горящие дома, убитые люди на улицах, плач, стоны, гул, дым и треск. Быстрой рысью они поехали по главной улице к бетелю Руздат-Алута, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог поведать им о случившемся… _______________________________
[1]Жрец у орков
[2]Орочье выражение, основанная на легендах о происхождении орков. Согласной ей, Высшие духи создали их из огня и железа. Применительно к чистокровным оркам, смыл выражения можно перевести как недостойный, неполноценный, слабый. И наоборот, если кому-то скажут, что в его крови есть железо, это воспринимается как похвала. В данном контексте это свидетельство происхождения Дарика.
Интерлюдия 4
Аср лежал на лошадиной попоне, смотрел в потолок, где сквозь рваную дыру виднелся светлеющий кусок неба и больше всего сейчас желал закрыть глаза и умереть. Со старой крепости у караван-сарая он не позволял себе отдыха, спеша добраться до Альмадина в означенный срок и всё равно опоздал.
Опоздал, потому что крупная банда неожиданно преградила прямую дорогу. Пришлось совершить крюк, стоивший драгоценного времени. Кто мог подумать, что цель налётчиков не дорога, а город! Они сожгли храм, убили священников. Погиб назыман Ваафир тайно помогавший Сагиру. Без него невозможно было установить судьбу Феранора. Напрасно Аср рыскал по городу, переворачивая трупы и разгребал тлеющие завалы; выискивал уцелевших слуг, выспрашивал и вызнавал. К утру он сам напоминал мертвеца, измазанного гарью, с чёрным от недосыпа лицом и ввалившимися глазами.
«Я и есть мертвец, — с пугающим спокойствием думал он. — Только пока ещё говорю и дышу».
Его голову выставят на всеобщее обозрение, над воротами Аламуна, но перед этим к ней, уже отделённой от тела, будут приводить неофитов, как в своё время приводили самого Асра. Тогда это были два вора, схваченные при попытке ограбить бетель. Их головы лежали рядом с плахой на медных блюдах. Одна издавала душераздирающие вопли, а другая, вещала о страшных пытках, которым её Душа подвергалась в Бездне в этот момент. Однако Асра страшила не позорная смерть отступника и не посмертие, сколь бы ужасным оно ни было.
Вся его жизнь, до попадания в Аламун, была чередой нескончаемых бед и лишений. Одинокий с рождения, он не знал родни, не имел друзей, детство его прошло в борделе, в котором он разносил подносы и мыл полы. Внешность сыграла с ним злую шутку и в тринадцать лет его попытались заставить разделить с мужчиной постель. Память стёрла подробности, сохранив только чувство глубочайшего отвращения и боль от побоев.
— Ты будешь выполнять что велят, — говорил хозяин, — или я изобью тебя до смерти!
Он сбежал, не дожидаясь пока заживёт исполосованная спина. Но север, разорённый религиозный войной, стал местом опасным и негостеприимным. Девичьи-красивое лицо притягивало к нему внимание сластолюбивого сброда, охотников на людей и наглис. Он спал в развалинах заброшенных домов и в чужих хлевах, питался краденым хлебом и фруктами. Старался избежать других бродяжек, не принимавших и дразнивших его. Одна такая группа подростков поймала его на окраине города, принялась жестоко высмеивать и попыталась отнять еду.
— Даты бьёшь как девчонка! — хохотал верховод беспризорников, гораздо старше самого Асра, пока он, побитый. пытался подняться из пыли. — Иди лучше в тот замок и попросись в гарем к его пирру. С таким лицом ты легко станешь его любимым цветочком! Девчонка…
Остальные захохотали. Неожиданно в их ссору вмешался прохожий мужчина в высоком войлочном колпаке кадая — человека, добровольно выбравшего путь скитальца. Он неожиданно резко ударил подростка палкой из виноградной лозы, служившей ему вместо посоха.
— Да простит Алуит тебе эти слова, ибо они происходят от невежества. Ты ставишь в один ряд с мужеложцами святого и праведного человека!
Главарь отскочил, потирая ушиб, и поглядывая на кадая со смесью стыда и обиды. Стая подростков растерянно замолкла и отступила.
— За теми стенами, — сказал нищий путник, указывая на крепостные башни и минареты, — храм приют и обитель, куда стекаются юноши со всего севера, чтоб научиться смирению и любви к Алуиту. Оттуда они выходят его воинами!
Аср смотрел на далёкую крепость.
— Воинами… — зачаровано прошептал он.
Теперь Аср смотрел в рассветное небо и думал о том, что воина из него не вышло.
«Я провалил задание. Я опозорил Братство!»
А ещё он подвёл улле-Аяза. Старец сказал, что на Асра указал Алуит; что подумает Сагир, узнав о провале? Он решит, что Старец недостаточно свят, или постарел и ослеп, раз не может разобрать знака Всевышнего! Или того хуже, он усомнится в силе Братства?
«И всё из-за меня!»
Вспоминались все насмешки, полученные им в его короткой жизни. Его место в борделе рядом с блудницами потому, что он не мужчина! Шутка Алала! Лучше он сам вонзит себе в сердце кинжал! Но сначала он должен собраться и сообщить Сагиру о случившемся…
Он встал и достал шкатулку. Отполированное дерево будто жгло пальцы. Фидаин вертел её в руках, никак не решаясь открыть. В конце концов он вздохнул и поднял большими пальцами крышку.
— Это…— его имя застряло комком в горле.
Вызвать Сагира означало окончательно признать своё поражение. В Аламуне учили не этому. Взгляд Асра остановился, уставившись в пустоту. В памяти вспыхнуло новое воспоминание…
Наставником в боевых искусствах у них был уроженец далёких земель — невысокий, узкий с будто прищуренными глазами. Он брил голову почти налысо, только на затылке оставляя длинный пучок волос. Повинуясь его приказу, Аср достал кинжал и вышел в центр арены. Под ногами сухо трещал тростник.
— У тебя нож, — заговорил учитель с акцентом, — а твоя цель безоружна. Но она видит тебя. Нападай!
Юноша сделал шаг, поднимая оружие и не успел понять, как вдруг оказался сбит с ног. Падение вышибло из него дух.
— Вставай, — приказал тренер. — Ты не должен ждать, что твоя цель оцепенеет от ужаса. Всегда рассчитывай встретить отпор.
Аср поднялся, вскинул нож и мир снова перевернулся в глазах. Он попытался вскочить и понял, что лишился оружия. Его кинжал крутил в пальцах учитель.
— Почему ты не нападаешь?
— Но…— попытался возразить Аср.
— То, что ты лишился оружия не даёт тебе повода отступать.
Учитель стремительно переместился к нему и исчез. А через миг юношу снова подняло и опрокинуло на пол. При взгляде с земли наставник уже не казался таким низким.
— Думай, перед тем как что-нибудь сделать, а бей с умом. — Он кружил над послушником как хищная птица. — Никогда не сдавайся. Изыскивай способ достичь желаемого, даже если потерял преимущества. Вот чему я буду учить.
Нож воткнулся в тростник в пальце от головы Асра.
— Вставай. Мы попробуем снова.
«Я не должен сдаваться!»
Ларец с шумом захлопнулся. Сагир не назначал срока связи, значит с сообщением можно обождать. Он снова стал перебирать в голове, что успел сделать и думал, что можно сделать ещё. Совершенно точно, что в ночь нападения алялат был в бетеле. Он мог погибнуть и до сих пор лежать под завалами, но с чего он сразу решил будто Феранор мёртв? Почему не рассмотрел вариант плена?
«Потому что слишком думал и переживал о себе, а не о том, как выполнить дело…»
Да, Феранор мог попасть в плен, но мог и сбежать. В обоих случаях, если он жив, его надо искать не в Альмадине. Возможно, он сможет что-то узнать, если пойдёт по следам исайритов.
Он спрятал шкатулку, думая о том, как быстрее собрать разъехавшийся по городу отряд. Уверенность постепенно возвращалась к нему.
Глава 11
Дома в кишлаке — квадратные приземистые с чёрными квадратами окон — стояли тесно и столь криво, словно строившие их люди ненавидели само слово «прямая». Из коричневых истрескавшихся стен торчали деревянные блоки. Единственным заметным зданием был бетель, включённый в каменное кольцо караван-сарая. Над минаретом кружили аисты. Чуть дальше темнели руины разрушенной крепости.
Феранор узнал место. Здесь он распрощался с Сигардом и поехал в Альмадин самостоятельно. В каменном кольце, он помнил, был духан. В духане, рассуждал он, всегда собираются путешественники. Кто-то мог видеть одинокого чёрного всадника на гнедом коне. В одиночку, думал он, через пустыню не ездят. На это, считал он, должны обратить внимание.
У ворот встречал знакомый словоохотливый привратник. Эльдар отсчитал ему десять номисм. Он не думал здесь ночевать, но надеялся получить расположение человека. Вложив монеты чеовеку в ладонь, он удержал его руку.
— Да прибудет с тобой Алуит, почтенный. Я ищу друга, он должен был ехать этой дорогой. У него чёрная одежда и гнедой конь. Видел ли ты кого-то похожего?
— Алуит — велик, путник! Какие-то люди останавливались в старых руинах. Походи и поспрашивай, может, кто-то знает больше, чем я.
Во внутреннем кольце как будто стало меньше народу. Должно быть часть караванов ушла, заслышав про нападение на Альмадин. Красное солнце отбрасывало длинные тени на стены. От духана тянуло овощами и мясом. К спешившемуся эльдару подскочил тощий раб принять лошадь. Феранор кинул ему горсть медных монет.
— Даш коню ячменя и воды. Снимать сбрую не надо, я не планирую ночевать.
Внутри духана было шумно, но посетителей было не много. Тускло светили лампы, расставленные на столах по всему залу. Узорчатая деревянная перегородка условно делила помещение на две половины. В левой, за отдельным столом сидела женщина в красном никабе. На груди поблескивали золотые оперы. Рядом соревновались в меткости чернокожий подросток и девушка в мужской одежде, кидая ножи в крысиную шкурку. Девушка стояла ко входу спиной. Феранор глянул на неё на мгновенье и этого мгновенья хватило, чтобы сердце его заколотилось как бешенное.
«Миримэ! — изумился он. — Эта поза, эта фигура — невысокая, но сильная гибкая, обрисованная перетягивающим талию кушаком. Эти бёдра… разве можно такие забыть? Это она. Она без сомнений!»
Но прежде, чем он сделал к ней шаг, девушка обернулась, и он понял, что жестоко ошибся! Кожа девушки была чёрной как смоль, а в лице можно было найти черты свойственные балам и хаммадийцам, но никак не эльдарам. Да и волосы, понял вдруг он и ему стало совсем стыдно, хоть и вьются, но цвета каштана, а никак не благородного серебра. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
«Она смотрит на меня как на призрак, — подумал он, проходя в правую половину.— Бледный и белый, я кажусь ей выходцем с того света».
Два бедина в углу, оторвавшись от мисок, встретили его хмурыми взглядами. Один, низкорослый, но сложенный как атлет. Кроме грубой накидки на нём были только белые шаровары. Второй высокий и жилистый, с волосами, заплетёнными в сотни косичек. Этот носил нагрудник из стёганной кожи. Они не вернулись к прерванной трапезе, а продолжали разглядывать Феранора о чём-то тихо переговариваясь.
В глубине зала, на тростниковой циновке сидел хозяин духана — раздутый, как полный бурдюк и животом беременной женщины. Бритая голова лоснилась от пота, а прикрытые, будто в дрёме, глаза густо обрамляла чёрная подводка. Перед ним, как перед нищим, стояла глиняная миска. Феранор кинул туда несколько медных номисм. Глаза духанщика раскрылись и засияли. Он с интересом заглянул эльдару в лицо.
— Алялат? Из Трёх городов или Алястана?
— Мне нравятся алялаты, — не дожидаясь ответа продолжал он.— У вас восхитительно красивые женщины: стройные, гордые, с кожей белой как снег и глазами словно у серны…
Он прижмурился, довольно цокая языком, отчего Феранору захотелось расколотить миску о его потную лысину. Духанщик раскрыл глаза.
— А ещё у вас чудодейственные лекарства. — добавил он, грустно. — Раньше купцы всегда привозили мне чудодейственные мази от спинных хворей...
Он вздохнул и посмотрел в миску.
— На эти деньги можешь пить, есть и остаться у меня на ночь. Раб принесёт тебе лепёшки и мясо…
— Я ищу кое-кого. — оборвал эльдар. — Всадник в чёрных одеждах, верхом на гнедом коне.
— Э-э, я видел много всадников в чёрном. — духанщик махнул пухлой рукой. — И у трети были гнедые кони.
— У него вот тут, — эльдар хлопнул себя по груди,— ремень с ножами. Ещё он ранен в бедро, но возможно пытается это скрыть.
Что-то переменилось во взгляде хозяина.
— Кто влезет между луком и его шелухой, тот будет лить слёзы. Разве мало человеку слёз в жизни? Нет. Совсем не мало.
Он высыпал под ноги эльдару получение монеты.
— Здесь тебе не помогут. Иди с миром.
Феранор не стал подбирать медяки: «Пусть думают, что у меня уйма денег». Он был уверен, что духанщик видел и знает вора, но по какой-то причине боится ему говорить. Если видел один, то могли видеть и остальные. Может кто-то польстится наградой и выдаст ему информацию.
Он ещё раз осмотрел зал и повторил свой вопрос так, чтобы слышали все. Лица остальных посетителей обратились к нему. Бедины в углу поднялись и спешно вышли за дверь. Метательница ножей стояла, прислонившись к опорной балке спиной и скрестив на груди руки так, что сжатые кулаки врезались в плечи. По всей видимости, помощи он здесь не получит.
«Катмэ».
Провожаемый шипеньем духанщика, он вышел за дверь и вдохнул свежий воздух. Ветер сносил в сторону все неприятные запахи, идущие от загона с верблюдами и конюшен. Глядя в безоблачное небо его вдруг озаботило какой сейчас день. Он не мог точно сказать, сколько провёл в оазисе у Коэнны, но твёрдо помнил, что попал туда сразу после праздника «маленького народца», а он приходится на первые дни осени. Значит, сейчас начало, либо середина весны и близится день Имя наречения. Значит, незаметно для себя он стал старше на год. В Эльвенор он вернётся уже не юнцом, а мужчиной. И главное абсолютно прощённым и восстановленным во всех званиях. А для этого он должен стараться, выполняя поручения Коэнны и сообщать, по мере сил, о них Даемаре. Без Даемары не добиться ему ничего.
Возьму коня, решил он, направляясь к конюшне. Проедусь по кишлаку и поспрашиваю феллахов. Может из них кто-то укажет путь.
***
В конюшне было темно, душно, но чисто — видно, убирали недавно. Кони в стойлах хрупали ячменём. При виде хозяина лошадь Феранора всхрапнула. Он протянул руку, собираясь снять с балки уздечку…
Похожая на совковую лопату ладонь зажала эльдару рот, в ухо пахнуло смрадом лука и чеснока, а к горлу метнулось тусклое лезвие. Неизвестный знал своё дело и, наверняка, таким способом отправил к праотцам ни одну жертву. Но, ровно за миг как холодная сталь прижалось к шее, он закрылся плечом.
Почувствовал, как кинжал резанул по кафтану, оставляя алый росчерк на рукаве, перехватил нападающего за руку, ударил затылком. С удовлетворением вслушался в треск ломаемого хряща, сам, в это время, выкручивая пойманную руку. Резким наклоном кинул убийцу через плечо, прямо на перегородку стойла. Он увидел и узнал бедина, того, высокого и с косичками, который сидел в углу. Сейчас, когда он лежал, задрав ноги, стала видна выскользнувшая из-под нагрудника сигила в виде круга с крестом.
Громко хлопнули двери. Стало резко темно. Слабого света, проникавшего сквозь щели воротах и узкие окошки в стенах, хватало, чтобы эльдар разглядел ещё трёх врагов. Двое держались в тени, но третьего он опознал. Это второй бедин, из тех, что сидели в углу, который крепкий и мускулистый. В руках он держал короткий лук.
Феранор выхватил кончар и отпрыгнул. Пущенная стрела воткнулась в брус там, где он мгновенье назад стоял. Тревожно заржали, зафыркали лошади в стойлах. Эльдар сгорбился и попытался как можно тщательнее спрятаться за столбом. К сожалению, опорные брусья были слишком узкими, чтобы укрыться за ними полностью. Прятаться в стойлах нельзя — ранят коня стрелой, он начнёт биться и просто затопчет его копытами. На месте нападавших, он обошёл бы себя с двух сторон, лишая манёвра, а потом завалил одним точным выстрелом.
Словно прочтя его мысли, двое врагов извлекли сабли. В ворота конюшни вдруг настойчиво застучали. Разбойники замерли, переглянулись. Один переложил саблю в левую руку и взялся другой за засов, другой, с поднятой саблей, притаился у другой створки. Участь случайных свидетелей не вызывала сомнений. Стрелок разглядел в сумраке Феранорв и натянул лук, с уже наложенной на тетиву стрелой…
Тихий хлопок перешёл в оглушительный грохот и треск распахиваемых дверей. Лучника сбило с ног, головорезов с саблями раскидало по сторонам, в лицо Феранору швырнуло волну пыли и щепок. Он отвернулся, спасая глаза, а когда повернулся снова, увидел женщину в красном никабе, уверенно переступающую порог.
Низкорослый в накидке вскочил на колено, вскинул лук, пуская в чародейку стрелу. Эльдар увидел, как стрела замера в воздухе и с хрустом переломилась, остановленная незримым барьером. Женщина совершила два коротких пасса руками, и лучник вскрикнул, забился, как муха в паутине. Волшебная сила подняла его высоко, так, что ноги не доставали до пола. Исайрит закричал. Дико и страшно. Но крик быстро перешёл в хрип. Одновременно из-за спины волшебницы вынырнули двое: двушка-бединка и подросток. Последний держал в руках самострел, который тут же разрядил в поднимающегося сабельщика слева. Бединка ловко и быстро зарубила того, кто был справа.
Из стойла, хлюпая расквашенным носом вылез Высокий, которого эльдар приложил первым. Увидев висящего в воздухе и дрыгающего ногами подельника, он не стал разыгрывать героя, а ринулся наутёк в тёмную часть конюшни. Далеко он не убежал. Женщина повела рукой и разбойника будто сдуло. Подняло в воздух и с силой впечатало в стену, выбив из той облачко глиняной пыли.
Эльдар не спешил опускать кончар. Как знать, быть может, убийцы окажутся меньшим из зол. Стрелок, подвешенный в воздухе всхирпнул, последний раз дёрнулся и затих. Несколько мгновений его бездыханное тело продолжало висеть, а потом мешком свалилось на землю. Женщина потянула никаб за нижний край, обнажая лицо.
— Айо, Бальфур! Так же ты назывался в нашу последнюю встречу?
— Хе… хейри Эрианэ? Вы?
Эльдарка. Волшебница, как Даемара. Встретить такую вдали от Эльвенора было поистине невероятно. А это ещё и его давняя знакомая, которую он когда-то спас от титланских дезертиров. Тогда же он встретил и Миримэ.
Он бросил взгляд на её спутников. Подросток прятал нижнюю половину лица под гутрой, сверлили его алым взглядом далёким от дружелюбия. Девушка ничем не отличалась от тысяч других виденных им бединок, только улыбка с детскими ямочками на щеках, казалось неуловимо знакомой.
— Чего ты оглядываешься? — заговорила чародейка холодным тоном. — Ищешь Миримэ? Её нет, я рассталась с ней в Саэтаре.
Она глянула на бединку и девушка отвернулась.
— Простите, — кляня вспыхнувшее на щеках смущение, он спрятал кончар в ножны. — Просто я не ожидал увидеть вас здесь. Но… каким чудом?
— Я повторяла несколько раз, что из Саэтара собиралась отплыть в Атраван, ты разве не слышал?
— Э-э, нет… Кажется, я это прослушал…
— Ну, конечно. — в голосе Эрианэ проступило ехидство. — Тогда ты был занят немного другим…
Он опустил глаза, чувствуя, как лицо вновь заливает краска. Конечно, Эриане не была счастлива, узнав, что он переспал с её племянницей.
Но, он же не принуждал! Так само…
Тем временем, к конюшне стекался народ. Преимущественно вооружённая охрана и обозники, но кое-где в толпе мелькали и выкрашенные хной бородищи купцов. Люди галдели, они в конюшне ржали. Эльдары ловили на себе взволнованные, испуганные и возмущённые взгляды. Кто-то без устали повторял: «Алялатская наглис! Алялатская наглис!»
«Наглис» значило ведьма. Ведьм атраванцы забивали камнями. Феранор положил руку на меч, чувствуя, как колотится сердце. Им несдобровать, если толпа признает виновницей Эрианэ. Если…
Всё разрешилось неожиданно. Подросток с самострелом подошёл к трупу стрелка и перевернул его. Из-под накидки убийцы вывалилась сигила в виде круга с крестом.
— Исайрит! — громко объявил он, срывая её и поднимая над головой. — Как тот и те, двое, тоже! Это разбойники иноверцы!
«Исайрит, — подумал эльдар. — Как те, что захватили Альмадин. Совпадение? Очень может статься, что нет».
По толпе пролетел неуверенный шепоток, настроение её изменилось. Феранор боялся, что кто-то заострит внимание на том, что и сами они в большинстве не человеки. Тогда их буду ждать подозрения, утомительные разбирательства, а возможно даже колодки, но, к счастью, неприязнь к исайритам перевешивала. А может сыграло спокойствие и уверенность, с которой эльдар подвёл коня к Эрианэ и помог сесть в седло. Толпа пропустила их без препятствий и даже, как ему показалось, с некоторым одобрением.
Они прошли через заваленную грузом площадь. Эльдар присматривался к подростку. Платок прикрывал его подбородок, нос и почти наползая на большие медовые глаза, но оставлял открытыми уши. Если присмотреться, можно было заметить, что кончики их слегка заострены.
— А ты смекалистый парень, — похвалил он.
— А ты тупой, светлоухий, — грубо отозвался подросток, причём сделал это на талье, только на той её разновидности, что использовалась в Турл-Титле.
Феранор слегка опешил, потому что не ожидал ни того, ни другого и решил оставить недружелюбного парня в покое. Он посмотрел на девушку. Белая улыбка её, ослепительно контрастировала с чёрной смолью лица, а ямочки на щеках, придавали ей детскую мягкость. Хоть что-то похожее на Миримэ…
— Ты ранен? — услышал он спокойный голос волшебницы. — У вас кровь на воротнике.
— Это не моя, — он глянул через плечо. — Впечатлён силой вашего волшебства, хейри. Тогда, на дороге, вы могли раскидать тех негодяев как зайцев.
— Тогда меня схватили во сне, — сказала она и натянула никаб. — Думала, я в безопасности на земле Эльвенора. А куда это ты меня везёшь?
Он замер как вкопанный, сообразив, что они дошли почти до ворот. И, правда, куда?
— Не знаю. Просто подальше от них, — он указал кивком за спину, где толпа выволакивала из конюшни тела.
Эрианэ рассмеялась звонким серебряным смехом и показала, что хочет с лошади слезть. Феранор остановился. Подал руку. Помог.
— На окраине деревни я разбила шатер, — сказала она. — Будь там моим гостем.
Он понимал, что за ним может идти банда и приняв предложение, он может подвергнуть риску и себя и эльдарку. Но это была первая перворождённая встреченная им за полгода. И ему не хотелось обижать её отказом.
«Ай, да что там… Время у мня есть»
— Я с удовольствием!
***
— А что насчёт тебя? — волшебница держала кубок, удобно устроившись на подушках. Бретелька платья свалилась с плеча, обнажая матово-бледную кожу.— Когда мы последний раз виделись, ты держал путь на войну в Турл-Титл. Ты заблудился?
— Вернулся отдать долги. — Он решил не обращать внимания на иронию в её голосе.
Шатёр, в котором они сидели, был небольшим, но уютным. Раскладной стол, стул, сундук с личными вещами волшебницы. Мягкий ковёр на полу и много подушек, по-видимому, заменявших Эрианэ постель. Он сидел перед ней, на мягком ковре, скрестив ноги, как было принято в Атраване. Светящийся шар над головой заливал шатёр белым приятным светом.
— Большие?
— Да.
— И это всё, что ты скажешь? — она надула губы. — Я всего лишь хочу узнать тебя лучше. Я любопытна, с этим ничего не поделать. Люблю знать природу вещей и мотивы поступков, понимать взаимосвязи и следствия. Поэтому я прочитала все книги в библиотеке, сначала у отца, а потом и у мужа, хотя на последнюю ушло двести лет. Я пустилась в странствия ради знаний и закончу его, когда для меня не останется загадок и тайн.
— Простите, хейри, не хотел вас обидеть. Помните нашу первую встречу на перекрестке? Я перенёсся туда из Атравана, заключив сделку с магом. Я был обязан вернуться и выполнить свою часть договора, отслужив ему триста лет. Вот, собственно, и вся тайна.
Она удовлетворённо кивнула, её светлые длинные локоны сплыли с плеча. Феранор осознал, что слишком пристально разглядывает её лицо, силясь найти хоть какой-то изъян: родинку, пятнышко, асимметрию, едва заметный шрам… Если не считать глаз, а они у Эрианэ были бесцветные, с почти сливающимися с белком, она являла собой воплощение совершенной неживой красоты. Чтобы не казаться бестактным он опустил взгляд в район броши на платье волшебницы. Там тоже было на что посмотреть.
— Скромность тебе к лицу, — она отпила из кубка. — О тебе говорили от Гуина до Саэтара. Стражники перевернули весь порт и обыскали все корабли. Они перетряхивали все тюки и заглядывали в каждую корзину, разыскивая наглеца Феранора Мистериорна, ворвавшегося к невесте наследника лорда Кэйси.
— Так вы знаете…
— При встрече ты изволил назваться Бальфуром, пускай так и будет. Хорошее благородно имя. Ты же и дальше продолжай называть меня Эрианэ. Это имя нисколько не хуже моего собственного. Так ты, Бальфур, пошёл на жертву ради любви? Каких же достоинств была пола эта девушка?
Феранор вздохнул.
Талиан леди Эрандил, или правильнее уже леди Кейси. Он ни разу не вспомнил о ней с того мига как снова покинул Эльвенор, хотя, наверное, должен. Из-за романа с ней он оказался в Атраване, стал изгоем на родине. Странно, её имя не будило в нём ни обиды, ни гнева, не вызывало желания ненавидеть и проклинать. Пустота в Душе, словно ничего не было.
— Самое прискорбное,— он вздохнул глубже,— я понял, что её не любил. Был одержим желанием, страстью и...
Он замолчал, подбирая слова, которыми мог передать это чувство, которое охватывало его временами. Особенно часто это случалось в оазисе у Коэнны, где он старался первым покинуть ужин, чтобы не видеть, как уходят вместе Сорах и Дая. Когда этого не удавалось, он терял сон, думая о блаженном покое и ласковой теплоте, которую может подарить только спящая рядом женщина. Это было у Сораха, но не было у него. И осознание этого пронизывало его холодом до костей. Пауза затянулась. Чтобы сгладить её он взял кубок и сделал мелкий глоток.
— И более ничего.
— Так почему ты на это пошёл?
— Потому что тогда, в тот момент, искренне в это верил, — он поморщился. — Давайте оставим… Я получил свой урок.
— Прости. Я не хотела бередить рану.
— Мне не больно, мне стыдно.
Он снова сделал глоток и поставил кубок на край ковра. Вино не принесло облегчения. В горле щипало. Эрианэ полулежа смотрела на него, опираясь на локоть и положив подбородок на костяшки пальцев.
— Не думала, — сказала она и голос её разливался подобно мёду, — что в мире ещё остаются эльдары способные уподобиться Рэндериману. Готовые рискнуть всем ради мечты, которая может оказаться несбыточным миражом! Я рада открыть это в тебе.
Он не нашёл, что ответить, а она некоторое время молчала, водя пальцем по кромке кубка и поглядывая на него из-под ресниц.
— Я чувствую себя виноватой отчасти в том, что произошло в Гуине, — неожиданно призналась она. — Я имею ввиду свадьбу дочери Эрандила и сына Каэля Кейси.
— Ни в коем случае, хейри, вы…
— Молчи. Ты не знаешь всего. Этот маг, которому ты служишь… Как его имя?
— Коэнна ибн Шари.
— Я могу выкупить тебя у него. Будешь охранять меня в Атраване.
Он тихо ахнул, широко раскрывая глаза.
— Это… будет не дёшево…
— Я не бедна.
— Щедрый… дар…
Он смотрел на неё, а она, выжидающе, на него. Она была уверена. Она знала, что не получит отказ. Ни один эльдар не предпочёл бы рабство свободе. Феранор понимал, что поступить иначе не может.
***
Он отказался. Очень мягко и тщательно подбирая слова, попробовал объяснить, давно усвоенную им истину. Он — изгнанник, которого дома обещали превратить в дерево. Взяв его под крыло, она переложит на себя часть его обвинений. Да и здесь, в Атраване, слишком многие хотят его смерти. Это орки-наёмники, Саффир-Шах, Желтоглазый, Сагмира и Создатель знает, сколько ещё врагов он исхитрился нажить на прошедшей неделе.
Узнав, что по его следу может идти банда в несколько сот головорезов, лёгкая обиженная гримаска Эрианэ резко сменилось на неподдельную озабоченность.
— Насколько они далеко?
— Не могу сказать точно.
Он вспомнил об оставшихся в конюшне убийцах и пожалел, что не успел вовремя остановить чародейку. Живой бы пленник ему не помешал. Он бы задал ему пару вопросов. Например, кто таков и кому служит этот Желтоглазый, и как далеко их банда от кишлака. Может статься, те четверо были посланы в кишлак на разведку.
Велев своим спутникам немедленно собираться, Эриатнэ вернулась в шатёр и задёрнула клапан. Почти сразу Феранор почувствовал творимую внутри магию, а спустя небольшое время увидел, как ткань шатра втянулась во внутрь, словно схваченная невидимой рукой. Колышки выскочили из земли, взлетели, будто в прощальном взмахе, а потом весь шатёр, со всеми своими коврами, подушками, мебелью всосался в маленькую мешковатую сумку. Волшебница, одетая уже по-походному, затянула её, без усилия подняла и закинула на плечо.
Рассевшись по коням, они стали решать, как ехать дальше. Эриатнэ предлагала перенести всех с помощью волшебства. Двести стрелищ в один момент и никакая банда их не догонит и не выследит. Исайритам покажется, что они отрастили крылья и улетели.
Несмотря на разумность и очевидную соблазнительность предложения, принять его Феранор не мог. Отмахивая более двадцати миль за раз, они обгонят похитителя и этого не заметят. Он потеряет след, не найдёт ключ, а без ключа нет смысла в Стан-дур-Апар. Но имеет ли он право задерживать остальных?
— Езжайте без меня. У меня здесь остались дела.
Эриатнэ взглянула на него с недоумением.
— В чём дело, Бальфур? Ты же говорил, что по твоему следу погоня.
— Да, но я кое-кого ищу.
— Всадник в чёрном, на гнедом коне? — угадала она.
— Да. Говорили, какие-то люди прятались в старой крепости. Я должен съездить, проверить.
Эльдарка раздумывала не долго.
— Поедем туда всеми.
Подросток пробурчал что-то под нос, то ли ругался, то ли выражал одобрение. Девушка посматривала на Феранора, но не прямым взглядом, а как бы украдкой, когда думала, что он это не видит. И быстро отворачивалась всякий раз, когда он смотрел на неё. Кони медленно взбирались на холм.
С момента прошлого его посещения, внутренний двор заброшенной крепости не поменялся. Разве что куч лошадиного навоза стало заметно больше, как будто каждая компания путешественников предпочитала останавливаться в руинах, а не в полном удобств караван-сарае, где по словам привратника готовили вкусный плов. Кстати, следы пребывания прошлой группы были совсем свежие, что говорило о том, что последняя группа покинула руины недавно.
Феранор слез с седла и медленно пошёл через двор, внимательно разглядывая останки лагеря. У свежего кострища он заметил следы лежанок. Четверо, определил он. По количеству лошадиных яблок можно было предположить, что коней было немногим больше: шесть, или семь. Никаких следов, указывающих на принадлежность к вору, он не нашёл. Да и что он ожидал здесь найти? Написанное на стене тальей признание: «Я украл из храма ключ, а потом отдыхал здесь»?
Он усмехнулся собственной шутке. Обернулся и глянул на спутников. Девушка уныло ковыряло носком сапога мусор в углу. Подросток смотрел на него с уничижением.
— Скажи, — услышал Фернор голос волшебницы, — этот всадник, за которым ты гонишься. Он что-то украл у тебя?
Эриатнэ стояла над кострищем, прикрыв глаза и выставив пред собой ладонь. Она походила на слепца, ищущего дорогу.
— Местные считают это реликвией, которая что-то там запирает.
— Какая она?
— Как бронзовый ключ с мои две ладони, — припомнил он.
— Я чувствую веянье волшебства. Очень слабое. Эта вещь лежала вот тут…— она опустилась на колени перед кострищем и дотронулась до придавленного песка на месте одной из лежанок.
Феранор устало провел рукой по лицу. Значит, воров уже четверо, думал он. Значит, из семи коней четыре ездовых, остальные скорее всего вьючные, везут продукты и воду. Хорошо, что у них только кони, это привязывает их к дороге.
— Ты собираешься их догонять? — спросила волшебница, раскрывая глаза. — Один? Их же четверо.
Она тоже сосчитала лежанки.
— Столько примерно было и дезертиров на той развилке,— пожал плечами Феранор.
Она прикусила губу, вспоминая и думая. Тут на улице громко выругался мальчишка и обеспокоенные, эльдары покинули кольцо старых стен. Крепость была поставлена на возвышенности, караван-сарай и примыкавший кишлак смотрелись с неё как на ладони. Первым делом Феранор обратил внимание на зыбкий чёрный дымок, клубящийся над крышами в северной части селения. Ветер доносил запах гари и тревожный звон гонга. К воротам сарая бежали люди. За ними скакали по улицам всадники. То и дело кто-то из бегущих будто спотыкался и падал.
— Катмэ! — выплюнул Феранор. — Так быстро?!
Волшебница громко вздохнула. Воительница широко улыбнулась, при этом глаза у неё странно блеснули, словно видели что-то захватывающее и приятное.
— Слыш, уходить надо,— мальчишка озвучил непреложную истину. — Сейчас они загонят этих в клоповник и начнут шариться по окрестностям.
— Но нас сразу заметят…— возразил Феранор. Удирать прямо сейчас и по открытой местности казалось ему опаснее чем затаиться в руинах и подождать темноты. Он собирался это озвучить, но Эриэтнэ опередила его.
— Не заметят, положись на меня. Быстро по лошадям!
***
То, что сотворила волшебница было исконной магией перворождённых. Чистая, тонкая и изящная, до совершенства за три тысячи лет их существования в Амалирре. Эриатнэ взмахнула рукой, будто накрывала их всех невидимым покрывалом. Феранор почувствовал запах необычайной свежести, как после грозы. Дышать стало легче, нос и щёки едва заметно щипнуло.
— Едем, — сказала она. — Завеса будет не долгой.
Эльдар бросил последний взгляд на дорогу за кишлаком. Багровая, в свете уходящего светила, равнина уходила в даль на сколько хватало взгляда. На юге, у самого края горизонта, клубилось коричневое пятно. Спустись сейчас с неба сам Солнцеликий и предложи сделать ставку, он бы поставил жизнь против медной номисмы, что это спешат основные силы бандитов.
Кони с места взяли в галоп. Копыта с силой вздымали пыль, горячий воздух хлестал в лицо, выжимая слезу. Вскоре на боках скакунов заблестел масляный пот, с удил полетели кружева белой пены. Не желая загонять бедных животных до смерти, беглецы остановились на холме, давая им отдых.
Феранор смотрел на оставленную позади часть пустыни. И хоть кишлака и крепости уже не было видно, она казалась ему недостаточной чтобы ощутить себя в безопасности. К его удивлению, волшебница слезла с лошади и приказала разбивать лагерь.
— Здесь нельзя ночевать, — возразил он. — Слишком близко от банды.
— Но кони устали.
— Поедем шагом.
— Боишься, — она обратила на него взгляд лишённых радужки глаз, — езжай один.
— И бросить вас здесь?! Они же найдут и схватят…
— Они? — она чуть было не рассмеялась. — Меня? Готова спорить, среди них нет ни одного колдуна!
— Но… хейри, их же несколько сотен! При всём уважении, вы не сможете заколдовать всех.
Губы волшебницы тронула снисходительная усмешка.
— Ты заботливый юноша, Бальфур, но не забывай кто я. Если они отыщут меня, это будет хуже для них и лучше для тебя. Езжай же и сделай то, что тебе приказал тот Коэнна.
— Спасибо, хейри,— он поклонился в седле. — Клянусь, я этого не забуду. Если мы снова вдруг встретимся…
Эриатнэ загадочно улыбнулась.
— Встретимся. За триста лет многое может случиться.
Глава 12
Когда над горизонтом торчал только край багрового солнца, на окраине кишлака появился основной отряд Чёрного Ястреба. Вихрем они промчались по кривым улочкам, выскочив к запертым воротам караван-сарая. На стенах горели факелы, сидели лучники, но ни одной стрелы в исайритов не полетело. Защитники, трезво оценив силы, надеялись на переговоры.
Разбойники тоже не рвались штурмовать стены, а проверяли дома и дворы, рыскали по окрестностям. Сагмира ехал говорить уже зная, что Феранор был здесь и что её люди мертвы. Тела их нашлись в нескольких стрелищах от кишлака, брошенные без всякого погребения.
Дарик наблюдал как она, мрачная и злая, подъехала к воротам, где уже ждал местный старшина. Не доезжая до ворот десять шагов, остановилась. Он стоял на стене, она сидела в седле, высота стены, рост лошади и некое расстояние позволяли ей, не задирая головы, говорить со старшиной. Она подняла шлем с полумаской. Купец увидел, понял, с кем говорит и его крашенная хной борода затряслась.
— Кто убил моих людей?
— Не мы! — тонко вскрикнул старшина. — Это все алялаты! Воин и наглис…
Сагмира подняла брови и обернулась, взглядом ища полукровку. Дарик только пожал плечами. Ни о какой наглис он не знал. Атаманша повернулась к купцу.
— По твоей чалме я вижу, что ты много и часто жертвуешь на бетели. Так почему ты бросил их на поживу стервятникам, разве этому учит ваша «священная книга»?
Старшина молчал. Дарик практически носом чувствовал идущий от него страх. Атаманшу в этих краях знали прекрасно и представляли на сколько жестокой она может быть. Полукровка сам видел однажды, как по её приказу в песок живьём закапывали торговца вместе со слугами.
Не получив ответа, Сагмира продолжила.
— Ты заплатишь за их смерть и за неуважение к мёртвым… — она задумалась на мгновенье, — сто дихремов. И тем, что выдашь мне их убийц.
— О, грозная Сагмира-ханум, не требуй от нас того, что мы сделать не в силах! Убийц твоих воинов нет за этими стенами.
— Где они?
— Клянусь Алуитом, уехали на закате. Ты легко их настигнешь, ежели поспешишь.
Разбойница снова обернулась, на этот раз разыскивая помощника, командовавшего обходным отрядом. Если старшина не лгал, то алялаты проскользнули мимо него. Виновник нервно сглотнул, будущее сулило ему мало хорошего.
— Так их двое? — спросила она у старшины.
— Ещё двое слуг. Мальчишка и женщина.
Сагмира поглядела на убогие глиняные дома, на дорогу, теряющуюся во мгле. Дарик знал о чём она думает. Подсчитывает расстояние, которое за пару часов можно преодолеть на коне. Выходило, что они почти рядом. Если, конечно, старшина не обманул.
— Готов подтвердить свои слова клятвой? — Сагмира тоже подумала об обмане.
Она дробно рассмеялась, когда купец радостно согласился и стал призывать в свидетели своих слов Алуита.
— Не так. Ты дашь настоящую клятву, на книге, в присутствии улле и не мне. Я знаю, как легко вы лжете в лицо иноверцам. Ты поклянешься другому бохмиту. После этого десять моих псов зайдут и осмотрят там всё и, если обнаружится, что ты солгал, я вернусь и спалю эти халупы, не пощажу никого. Из тебя и из улле прикажу сделать свиней и подвесить на крюки, чтобы стервятники обклёвывали вас до костей. Понял меня, бурдюк с навозом?
Старшина быстро и нервно затряс головой. На его месте Дарик не рискнул бы хитрить — Сагмира всегда выполняла обещанное. Губы атаманши растянулись в очень довольной улыбке.
— Багаутдин!
Из рядов выехал великан.
— Примешь у него клятву, — сказала она. — Найди всё, что для этого надо. Потом осмотришь там всё и заберёшь выкуп.
Посчитав дело решённым, она направила коня к остальной банде. Исайриты пропустили её сквозь ряды. Только один остался стоять на дороге, выражая недовольство решением. Дарик узнал в нём Азира.
— И всё? Мы уйдём и ничего им не сделаем?
Вскинув голову, атаманша взглянула на него из-под полуопущенных век.
— Нет времени. Да и это же не Альмадин, поднявшийся на торговле рабами. Если они не солгали, то пусть живут с миром.
— А если нас обманули?!
— Значит мы вернёмся и сурово их покараем за ложь.
— А зачем нам вообще ездить туда-сюда? — громко спросил Яхъин, как всегда бывший поблизости от товарища. — Они выбросили тело Гугу словно он падаль! А он был моим другом… Просто спалим эти халупы. Пара факелов на крыши и всё.
Она обернулась к нему, разглядывая сквозь прищур.
— Ты останешься и похоронишь Гугу и остальных.
Выражение лица разбойника резко переменилось.
— Почему я?
— Гугу же был твоим другом.
— Здесь опасно, — он быстро облизнул губы. — И потом, не так уж мы и дружили…
— Это приказ, Яхъин. Пусть Азир тебе поможет. Догоните меня позже, — она непринуждённо положила ладонь на бедро, рядом с потёртой сабельной рукоятью. — Есть возражения?
— Нет!
Она удовлетворённо вздохнула. Дарик подъехал к ней.
— Что ты обо всём этом думаешь?
— Думаю, он не лжёт и твой алялат рядом.
— И он не один. С ним наглис. Иначе как он сумел ускользнуть?
— Не смеши, — она самоуверенно улыбнулась. — У этого старика седой волос, но уши осла. Такой всё, что хоть чем-то отличается от привычного, готов объявить порождением Бездны. Думаю, они ускользнули пока мои псы стригли бороды у феллахов. Если поискать, мы найдём их следы.
— Дай мне людей, и я…
— Будешь ждать меня здесь. Я же возьму следопытов и проверю дорогу к развалинам крепости. Нечего ходить туда целой толпой, мы затопчем копытами все следы. А ты тем временем приведёшь мне того шелудивого пса, упустившего алялата. Он должен получить наказание.
— Но…
— Довольно. С каждым брошенным словом алялаты уходят с твоим ключом всё дальше!
***
Над пустыней вставала луна. Из лошадиных ноздрей вырывались облачка пара.
— Ястреб, там на холме люди. Стоят возле коней.
— Сколько их?
— Сложно сказать. Четверо, или трое.
— Ты слышал, Дарик? Готовь дихремы. Я догнала их!
Полукровка смотрел туда, куда показал разведчик, но не видел ничего кроме холмов и теней, порождённых неровностями ландшафта. Оставалось полагаться на острое зрение пустынных жителей.
Сагмира развернулась в седле и свистнула. Кони перешли на тропот. Копыта выбивали из земли мелкие камни и пыль. Нестройная толпа всадников растягивалась на ходу в ширь, образуя полукольцо с вынесенными вперёд краями. Справа от атаманши встал Багаутдин, слева пристроился Дарик.
Вскоре полукровка увидел холм, разглядел на вершине фигурки эльдаров и лошадей, но не увидел костра. Последнее не сильно его удивило, они могли не разжигать на ночь огонь, но почему они ждут? Скованы страхом, или не видят, не слышат две сотни всадников идущих прямо на них? И тут вспомнил. Старшина купцов говорил, что среди алялатов есть ведьма.
— Стой! — заорал он, выравнивая свою лошадь с Сагмирой и хватая её коня за узду. — Стой!
Она зарычала, но ничего сказать не смогла. Не успела. В воздухе большим шершнем пролетела стрела и вонзилась в грудь её вороному. Бедный конь зашатался, заржал и встал на дыбы, ударяя воздух копытами. Он стал заваливаться на бок. Багаутдин резко вскрикнул и вскинул свой богатырский гросс-мессир.
— Вперед! За Ястреба! Алулла!
— Исса за нас!
Дарик успел открыть рот, но его предостерегающий вскрик потонул в дружном рёве, храпе и топоте. Конная лавина рванула в галоп, обтекая убитого коня атаманши. Сама она успела выскочить из стремян и упасть рядом. Банда мчалась к холму. Дарик нахлестнул скакуна, пытаясь догнать Багаутдина. Залитая лунным светом равнина стала тускнеть. Луна сделалась мутной. Он поднял голову, увидел, как гаснут звёзды и в нём захолодела кровь. В глаза сыпануло чем-то колючим и мелким. Он провёл рукой по лицу, почувствовал под пальцами жёсткий песок. При этом ни единый волос на голове не шевельнулся от ветра.
Буря? Буря без ветра?
Он остановился, потому что стало совсем темно. Он мог видеть только на несколько шагов вокруг. Песок попадал в глаза, забивал уши и нос, но он услышал, не мог не услышать, как истошно заржали впереди лошади, как воинственный рёв сотни глоток сменился на крики удивления, страха и боли. А потом стали стихать и они, переходя в захлёбывающийся кашель.
Он спрыгнул с коня, замотал ему морду бурнусом. Плотнее закрыл своё лицо платком. Колдунья не может держать бурю долго. Скоро она прекратится.
Кто-то вцепился ему в плечо. Сжал, потянул к себе. Он схватился за нож, но потом понял, что это Сагмира. Она пробиралась на ощупь, будто слепец и натолкнулась на него чудом.
— Мхаз! — прокричала она, защищаясь от пыли плащом. — Ты ученик колдуна! Прекрати это!
Она много и часто моргала, очищая глаза от пыли.
— Не могу… Я ученик, а не колдун!
Видимо песок попал ей в горло и лёгкие, потому что она согнулась в приступе надрывного кашля. Когда разогнулась, верхнюю часть лица всю залеплял песок.
— Если… я убью её… колдовство пропадёт?
— Должно.
— У тебя… лук…
Дарик нащупал у седла дугу лука, выдернул из колчана пучок стрел. Отдал Сагмире. Он не был уверен, в правильном ли направлении она повернулась. Без света, без видимых ориентиров он сам не мог понять, где находится наглис. Конечно, он имел сверхъестественное чутьё на колдовство, развитое уроками Адихмара, но ему были пределы. Когда магия окружает со всех сторон очень трудно определить, где источник. Он мог полагаться больше на удачу и интуицию, чем на знания.
Он повернулся лицом туда, где считал, находилась колдунья. И замер. Он чувствовал дрожь пространства, искажённого колдовством, холод и пощипывание как при морозе. Мгновение, показавшейся бесконечно долгой, прислушивался к собственным ощущениям, покуда на самой грани осознанного не уловил настойчивое стремление встать и идти. Причём идти в определённую сторону.
Он молча протянул руку. Сагмира вскинула лук, натянула и быстро выпустила в ту сторону весь пучок стрел. Вряд ли она попала. Он удивился бы, если стрелы вообще прошли рядом, но почти сразу воздух начал светлеть. Песок оседал и Дарик убрал платок. Он увидел луну, песчаный холм. Под холмом несколько десятков разбойников, густо запорошенных палью и приходящих в себя. Колдунья, её спутники, без малого две сотни людей и коней исчезли, не оставив следа.
— Змеиный яд! — выругалась в голос Сагмира.— Остроухая сука!
Откуда-то, словно из-под земли раздались сдавленные голоса, приглушенные песком и камнями. Песок впереди стал шевелиться. На поверхность выбрался конь, весь серый от облепившей его пыли. За ним, такой же серый и грязный, вылез на свет человек. То здесь то там из земли вылезали уцелевшие кони и люди.
Дарик застонал. Вначале тихо, сжимая трясущиеся кулаки, стискивая до скрежета зубы, давя на них всё, что не мог выразить на словах. А потом он вскинул к небесам кулаки и завыл от неудержимой ярости и отчаяния.
***
Дарик будто попал в центр лазарета после тяжёлой битвы. Бурые, от облепившей их грязи, люди хрипели и кашляли, жадно хлебали воду, снова кашляли, выплёвывая забивший горло песок и снова пили. Одни ругались и вспоминали Алала, другие благодарили Иссу, иные кричали, моля святых облегчить боль. Протяжно и жалобно стонали кони с переломанными ногами.
Всех их буквально вытащили из-под земли, куда их привела лихая и необдуманная атака. Следуя за Багаутдином, они на скаку влетели в овраг — русло древней пересохшей реки — скрытый ночной тьмой и колдовской бурей. Эльфийская чародейка подождала, пока их набьётся побольше, а после накрыла всех толстым слоем песка и земли.
Полукровка сидел на песке, скорчившись, будто терпел сильную боль. Хотя на нем не было ни царапины, он чувствовал себя столь же плохо, как и люди вокруг. Он словно был похороненным заживо. Толща земли давила на плечи, грудь и стальной хваткой сжимала горло. Он давно должен был сообщить Адихмару, что их первоначальный план не сработал; что он не знает, у кого теперь ключ; что он преследует Феранора просто от отчаяния и безысходности. Преследовал, пока не явилась эльфийская ведьма. Он понимал, что с таким врагом ему не совладать. Пока есть хоть крохотный шанс всё исправить, он должен выйти на связь и признать, что потерпел поражение.
Дарик вздохнул. Гюлим верит в его избранность, обмана он не простит. Возможно, помня заслуги, его ещё пощадят, но утеряет звание талисмана утеряет. У Мургу больше не будет преград.
Краем глаза он заметил Сагмиру. Она прошла мимо, пересекая заполненное людьми пространство и подошла к главному виновнику сегодняшнего поражения. Багаутдин остался целёхонек, хотя атаковал в первых рядах. В безумном галопе его конь почти перемахнул через русло, опустился на склон, стал соскальзывать. С немыслимой для его габаритов ловкостью, великан успел выдернуть из стремян ноги и спрыгнуть на твёрдую землю. Он хотел броситься на колдунью, но не нашёл её в буре. В любом случае ему повезло, а вот многим ведомым им — нет.
Дарик наблюдал как атаманша встала перед помощником, одну ладонь положив на рукоять сабли, другую на торчащую за поясом плеть. Возможно, ему показалось, но Багаутдин вод как даже стал меньше ростом. Во всяком случае, Сагмире не пришлось сильно задирать голову, чтобы глядеть помощнику в лицо.
— Кто давал тебя право командовать вместо меня? — голос её был острым, как бритва.
— Но ты... ты была… Я думал ты ранена. Или, не дай Алуит, убита,— ошалело бормотал он. — Я всего лишь хотел защитить тебя!
Карие глаза холодно сверкнули. Резкий звук пощёчины привлек внимание исайритов. Кто не был ранен, стали подтягиваться к ним. Очень быстро спины бандитов скрыли происходящее от Дарика, дальше он мог только слушать.
— Разве мне требовалась защита? Подо мной всего лишь убили лошадь! Но всё, что случилось потом, случилось из-за тебя, — звук новой пощёчины. — Они хотели, чтобы мы кинулись на них, очертя голову и ты, как баран, пошёл на их поводу. Я-то воображала, что, мой заместитель, достаточно умён, чтобы не поддаваться на уловки детей. Ты просто покрытый мышцами тупица, и ничего больше!
Каждый упрёк она сопровождала новым звонким ударом.
— Алал! Прости, Ястреб! Злость помутила мой…
Он не договорил. Дарик услышал отчётливый, ни с чем не сравнимый свист плети и вздрогнул, когда раздался хлёсткий удар. Толпа отшатнулась, затем начала рассыпаться. Только Багаутдин оставался стоять — сгорбленный, понурый, с косой кровоточащей полосой на красном лице.
— Будь прокляты, — одними губами заговорил он. — Алялаты и их подлое колдовство…
Поднял голову, встретился взглядом с Дариком и понял, что полукровка на него смотрит. И пусть наказание произошло на глазах у всей банды, почему-то именно Дарика он посчитал главным свидетелем своего позора и бесчестья. Его пушистые усищи угрожающе зашевелились.
— Будь проклят ты, мхаз, втянувший нас в это! Из-за твоей сумасшедшей погони, мы попали в ловушку. Тридцать человек из-за тебя уже не увидят рассвета! Если этой ночью люди решат привязать тебя к кольям, то знай, я не стану им в этом мешать!
Люди стали оборачиваться на его голос. Дарик вздохнул и поднялся.
— Ты можешь лаять на меня и скалить зубы, — ответил он, мрачно. — Это всё, что тебе дозволительно.
— Что?!
— Он имеет ввиду, что ты собака, — пояснил из толпы Яхъин. Он и его вечный товарищ Азир были слишком чистыми для людей, переживших песчаную бурю, что означало в возглавляемой Багаутдином атаке они не участвовали.
— Знаешь, — проговорил разбойник.— Мне действительно хочется привязать тебя к хвосту своей лошади и проскакать десяток стрелищ галопом. Ведь это ты втянул нас в это гиблое дело.
Несколько человек за его спиной рассмеялись, другие смотрели исподлобья.
— Мы хотели поймать одного единственного алялата, — раздалось из толпы, — а теперь выясняется, что он не один. И что на его стороне колдовство. Сегодня ночью погибла шестая часть наших, а обещанные пять сотен дихремов всё так же от нас далеко, если не ещё дальше…
Внезапно Багаутдин пошёл вперёд, расталкивая исайритов плечами, и его ястребиные налитые кровью глаза сверкнули над Дариком.
— Повтори, что ты сказал, мхаз!
Дарик сплюнул, попав великану на носок сапога.
— Ты можешь на меня лаять, но не вздумай кусаться.
Челюсть Багаутдина дрогнула от ярости.
— Ты назвал меня псом!
— Это он назвал. Это всем очевидно.
Великан вызывающе вытащил свой гросс-мессир. Дарик отскочил, выхватил саблю. Внутри него образовалась какая-то странная пустота. Ни страха, ни злости. Погоня, Ключ, Феранор, Сагмира и Адихмар перестали его разом тревожить. Быть может этот здоровяк сейчас прикончит его и всё разом закончится? Но когда кривой клинок обрушился на него, он уклонился быстрым лёгким движением и сделал ответный выпад. Великан отразил, с неожиданной для его габаритов ловкостью. Клинки сцепились со скрежетом. Великан сделал шаг, толкая полукровку могучим плечом. Дарик отскочил, но устоял на ногах. Разбойники зашумели, радуясь нечаянному развлечению. Раздались крики в поддержку Багаутдина.
— Спрятать клинки! — голос Сагмиры сталью зазвенел над толпой.
Не отводя глаз от противника, Дарик сдвинулся и повернулся так, чтобы видеть и великана, и чернокожую женщину, и на всякий случай Яхьина с дружком, одновременно.
Атаманша вышла и встала перед ними, разглядывая повелительно.
— Он оскорбил меня! — рявкнул Багаутдин.
— Сегодня ты заслужил каждое бранное слово, — ответила она холодно и посмотрела на Дарика. — Ты не мой, Дарик, но это не значит, что ты можешь безнаказанно нарушать мои правила. Ты будешь наказан…
Она осеклась, заметив, как плотно их обступила толпа.
— Чего вылупились, будто бараны? Похороните павших и приведите коней в порядок. Наши деньги сами себя не догонят...
По толпе пробежал ропот, но никто не шелохнулся.
— Ты ведешь нас на смерть! — выкрикнули из задних рядов.
— Кто это сказал?! — карие глаза атаманши сверкнули как у волчицы. — А ну выйди вперёд!
Толпа зашевелилась и вдруг выплеснула из своих недр Яхъина. Атаманша удивлённо подняла бровь. Встав перед ней, разбойник упёр руки бока и дерзко задрал подбородок.
— Погибшие, наш братья, с которыми мы грелись у одного костра, делили лепешки и последний глоток воды! Они умерли в эту ночь, за один миг, ради чего? Разве наши кошельки сделались тяжелее? Мы гонимся за миражом, в то время как счастливчики делят альмадинскую добычу. Они пьют вино и тискают девок, пока нас хоронят заживо колдовством! И ради чего, жалкой пары дихремов? Я спрашиваю, — он глянул по сторонам, ища поддержки. — Стоят ли эти деньги того, чтобы за них умирать?!
— Верно! — нестройно загомонила толпа.
— Мы догоним только свою погибель! Нельзя противостоять колдовству!
Кто-то заругался, вспоминая Алала, кто-то стал возносить хвалу Ису.
— Вернёмся к тому, что нам удается лучше всего, — выкрикнул из первых рядов Азир. — Стричь бороды караванным купцам!
Снова согласный гул. Толпа за спиной Яхъина стала теснее. Дарик оглянулся и понял, что оказался в одном кольце вместе с Сагмирой и Багаутдином. Со всех сторон он видел мрачные угрюмые лица, ловил откровенно враждебные взгляды, замечал крепкие жилистые ладони, подрагивающие на сабельных рукоятях. Гнев, страх и усталость, переполнявшие банду, готовы были излиться в любой момент. Но Сагмира этого будто не замечала.
— Что вам делать, решаю я! — она резко возвысила голос и надвинулась на Яхъина.
— Есть предел и твоей воле…— разбойник выпятил грудь, став похожим на задиристого петуха. — Сагмира…
Глаза разбойницы сверкнули недобрым огнём.
— Бросаешь мне вызов? — деловито уточнила она. — Ты, конокрад-неудачник, которого я вынула из клетки, не дав умереть от голода. Выходи. Я — готова!
Она легко и быстро извлекла саблю и полоснула перед собой воздух. Багаутдин зарычал, вытягивая из ножен гросс-мессир. В образованном толпой центре круга будто бы стало меньше воздуха. Дарик сделал глубокий вдох, спрашивая себя, надо ли вмешиваться. Любое действие, или слово, могли всё только ухудшить.
— Нет необходимости с тобой драться, — бросил Яхъин и растянул губы в кривой ухмылке. — Ты уже проиграла.
— Ты слишком труслив, чтобы быть вожаком! — Сагмира повернулась, обводя острием клинка замершую толпу.— Кто рискнёт сразиться со мной? Кто жаждет получить моё место?! Может быть ты, — казала она на кого-то, не давая толпе дать ответа, — Абез, хочешь занять место той, кто подобрала тебя, умирающего, в пустыне? Или ты, Елек, которого я вытащила из рабского зиндана? А ты, Несанет, до встречи со мной радовавшийся медякам, отнятыми у феллахов, ты хочешь испытать свою удачу против моей? Ну?! Если боитесь по одиночке, быть может, навалитесь разом? Клянусь Иссой, — она взмахнула саблей, описав над головой сияющий полукруг. — Первые храбрецы умрут быстро. Остальных буду кромсать как свиней! Я вытащила вас, обосранных шакалов, из грязи, избавила от оков! Я превратила вас из своры стервятников в стаю волков. Только со мной ваши кошельки наполняются серебром! Без меня вы быстро вернетесь к голоду, рабству и нищете.
— Это был всё в прошлом! — закричал Яхъин, чувствуя, как заколебалась толпа. — Она слишком долго была вожаком и растеряла удачу…
— Неблагодарные псы! — заревел великан. — Кто выступит против Ястреба, прежде должен прикончить меня! Клянусь Алуитом, я намотаю на меч ваши кишки!
— Стойте! — осознавая, что это может быть последней в его жизни ошибкой, Дарик встрял между атаманшей и Яхъином. — Незачем проливать кровь!
Он развёл руки, как бы раздвигая готовых сцепиться противников.
— Вас не устраивает награда? — громко вопросил он и выпалил сразу: — согласен! Для такого дела она слишком мала! Как насчёт двадцати дихремов на Душу, а? На всех здесь присутствующих! Можете посчитать, сколько это будет в итоге. Общая цена не изменится, даже если кто-то погибнет.
Он не имел таких денег, но обещал и был готов обещать ещё больше. Он не задумывался, что будет, когда настанет время расплачиваться. Как-нибудь выпутается, а нет, то на помощь придёт Адихмар. Главное заполучить Ключ. От Ключа зависела его жизнь.
— Опять он за своё! — Яхъин сплюнул, попав Дарику на сапог и обернулся к толпе. — Эти двое явно служат Алалу! Из-за них мы окажемся в Бездне, сражаясь с проклятыми колдунами!
— О каких колдунах ты говоришь? — Сагмира презрительно улыбнулась.— Я видела только одну и разве не я прогнала ее этим?!
Она воздела саблю, как будто именно ей сразила волшебницу и повернулась, обозревая толпу.
— Но…— попробовал возразить Яхъин, но Сагмира возвысила голос.
— Колдуны смертны, как все! Их можно победить отвагой и сталью! Мы будем побеждать её снова и снова, пока не получим реликвию и дихремы! Кто за то, чтобы набить кошели серебром?!
— Я! — первым заорал Багаутдин, высоко воздевая гросс-месир. — С Ястребом за серебром!
Высокий мужчина, со слипшейся от земли бородой и железным кольцом в ухе — тот самый, кого Сагмира назвала Абезом — выхватил саблю и поднял над головой.
— Набьём серебром кошели! Веди нас!
Мгновением позже к нему присоединилась ещё дюжина глоток. Ещё через миг хором ревела почти вся банда. Яхъин так и стоял хмурый, плотно сжав губы, не поднимая от земли взгляд. Азир рядом наоборот, выкрикивал имя атаманши, яростно потрясая клинком. Неудачливый провокатор не глядя сунул ему локтем в ребра, прервав новый вопль восторга, после чего развернулся и скрылся в толпе. Его обескураженный друг поспешил следом.
Атаманша вскинула руки, призывая к вниманию.
— Ну ладно, побузили и будет! — примирительно объявила она. — Приказываю откупорить фляги с набатом и выпить десять глотков за павших товарищей, — голос её потонул в новых криках довольства. — А потом всем отдыхать. На рассвете нам в путь!
Немного покричав, стала расходиться вся банда. Кто-то схватил Дарика за руку. Он обернулся, чтобы встретиться со змеиным взглядом Сагмиры.
— Я не просила о помощи.
— Что?
Её жилистый кулак вдруг оказался у него перед носом.
— Не смей встревать между бандой и мной!
— Бездна и демоны! Я думал…
— Думай об обещанной горе серебра. Клянусь всеми праведниками, если ты обманул, эти псы растерзают тебя быстрее, чем ты выговоришь полное имя Иссы.
Подошёл Багаутдин. Он собирался что-то сказать, но атаманша прожгла его хмурым взглядом и ушла. Дарик тоже ушел, но в противоположную сторону. До рассвета ещё было время, он должен был сообщить обо всём Адихмару.
***
Немногим позже, взбираясь на холм, подальше от бандитской стоянки, Дарик заметил одинокого всадника, скачущего в пустыню. Наверное, — думал он, — Яхъин решил не искушать судьбу и сбежать. Не испытывая по этому поводу сожалений и поглощённый приготовлениями, он быстро выкинул беглеца из головы.
На вершине он выкопал ямку, развёл в ней огонь, позаботившись, чтобы свет не было видно со стороны лагеря. Бросил в огонь щепотку особого порошка, запас которого хранил в поясной сумке. Сел напротив огня, так чтобы от него на песок падала густая тень и стал ждать. Вскоре тень загустела и даже сменила позу, хотя сам Дарик не шевелился.
— Наставник, — прошептал он. — Я не справился…
Он подробно поведал хафашу обо всём, что произошло в эти дни.
— Мне пришлось поднять цену, чтобы удержать банду в узде, — признался он в самом конце.
— Цена не имеет значения, — ответила тень голосом Адихмара.
Несколько долгих мгновений тишину ночи нарушало только потрескивание костра. Мастер Теней будто бы размышлял.
— Следовало ожидать, — заговорил он снова, — что враги не станут сидеть сложа руки. Я разберусь каким образом им стал известен наш план, ты же продолжай преследовать алялата. Не бойся их чар, скоро к тебе прибудут помощники. И я и Гюлим ждём от тебя результата. Хозяин убеждён в твоей избранности. Не подведи нас.
Закончив разговор и вернувшись в лагерь Дарик, с некоторым удивлением, встретил Яхъина у костра. Выходит, что он ошибся и лагерь покинул кто-то другой.
«Ну и пёс с ним, — думал он, — заворачиваясь в плащ, чтобы хоть немного поспать до рассвета. — Одной крысой меньше!»
И заснул, выкинув беглеца из головы. Трусливый бандит не мог повлиять на его поиски!
А беглец будет мчаться, нахлёстывая коня, пока не попадёт в руки крадущихся по следам Ястреба фидаинов. От него Аср узнает обо всём, что случилось и это повлияет на судьбу Феранора. Но это будет позже, днём. А пока над пустыней вставал рассвет…
Интерлюдия 5
При всей своей тяге к одиночеству, все вампиры объединены в Семьи, Кланы, Аширы, или в Дома, принадлежность к которым определяется с самого начального момента их существования. Во главе каждого клана стоит князь — самый древнейший, а следовательно сильный вампир. Он же часто является и родоначальником клана. За князем идут Старшие или Высшие — это вампиры послабее, которых князь когда-то обратил самолично. Ниже находятся все остальные кровопийцы. Их называют птенцами, детьми, отпрысками — вампиры любят пышные титулы. Их никогда не бывает много — чем больше «отпрысков» тем сложнее их контролировать. Вампиры ценят власть, ради нее самой и безопасности, которую она дает.
Гриммуар «A Laidene Noyte Parjia»
Над Оазисом Миражей зажигался рассвет, когда Коэнна вошёл на террасу. С неё исчез стол, за которым он делил трапезы с Сорахом, Даей и Феранором. Вместо него стояла тренога, на ней лежал чёрный матовый шар, размером с детскую голову. В глубине его гладкой поглощающей свет поверхности клубилась тьма. Чудо волшебного мастерства, созданное чтобы передавать на расстояния зрительные образы и голоса. Перворождённые называли их магверитами, а люди и прочие расы просто «зрительными камнями». Кто и зачем передал ему «камень» через утопленника? Был лишь один способ узнать.
Чародей протянул к «камню» руку, но не прикоснулся к поверхности. Магия, заключённая в нём, чувствовалась на расстоянии. Какое-то время он изучал исходящие от шара потоки, проверяя их плетения и выискивая ловушки. Не найдя ничего подозрительного, вошёл в глубокий контакт. В окружающем чародея пространстве что-то неуловимо переменилось. Как будто стало темнее, сад внизу заволокло плотной завесой тумана. Раздался тихий навязчивый звон, в глубине магверита что-то блеснуло и перед волшебником выросла окутанная тёмной густой тенью фигура.
— Так лучше, — сказала она голосом глубоким и немного гнусавым. — Так нас никто не подслушает… Наконец-то я вижу вас, ас’сагир. Столько времени никто не обращал внимания на мои знаки. Я уже начал отчаиваться. Но хвала всем тёмным богам, мой «зрительный камень» наконец у тебя.
— К чему это всё? — спросил волшебник. — Почему нельзя было просто явиться, если всё дело в одном разговоре? Все знают, что я не убиваю посланников.
— Что знают трое, то знает и свинья. Я очень рискую, говоря с тобой.
— Тогда не будем терять время и перейдём сразу к делу. Что тебе нужно?
— Я знаю кто стоит за нападением на кишлаки и созданием войска из мертвецов. Кто плетёт заговор против Дивана и шаха. Я назову тебе имя, но взамен и ты дашь мне кое-чего.
Коэнна наклонил голову, пронзая Тень взглядом. Травянистые глаза стали почти чёрными.
— Чего же от меня ждёт немёртвый?
— Свободы! Пять столетий мной помыкают, будто рабом. Я хочу самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Ничтожная цена за мою помощь.
— Жизнь свою ты давно утерял, — резко напомнил волшебник. Ему приходилось совершать над собою усилие, чтобы смотреть прямо на собеседника, а не мимо его. — И существуешь за счёт живых, благодаря их плоти и крови. Твоя свобода — это убить столько людей, сколько хочешь, а не сколько решит твой хозяин. Быть может, вместо жестокого дракона я призову ненасытного демона. Одно другого не лучше.
— Твой страх обоснован. Но я, всего лишь бледная тень своего господина. И за тысячу лет мне не пролить стольких рек крови, сколько он за одну свою смертную жизнь.
— Зло всегда остаётся злом, даже когда оно слабо и ничтожно, — в этот раз Коэнна даже не пытался скрыть свою неприязнь. — А зло всегда было мне отвратительно.
Тень немного отпрянула.
— Пока ты изображаешь непорочного агнца, он готовит удар, равный которому Атраван не переживал никогда! Уничтоженное тобой логово некроманта не содержало и десятой доли тех сил, что есть у него. Уже несколько лет на рынках Альмадина не падают цены. Крепких Мужчин продают за пять дихремов. За пленного воина из Тавантина дают девять, за пирата из Орокрайна, за это строптивое галерное мясо, пятнадцать! Мои слова очень легко проверяются. С рабами поступают так же, как с пастухами и караванщиками. Их умерщвляют и поднимают. Это сотни и сотни зайданов, безликих не знающих страха и боли, неутомимых, послушных...
— Зайданов поднимают некроманты. Некроманты всегда враждовали с хафашами. А ты хафаш.
Тень зашипела.
— Ты мне не веришь.
— Назови своего господина.
***
— Твоё гостеприимство, Душитель, — сказал Юнес прозванный Красавчик.—сравнимо только с башнями Мааших-Каавира. Такое же суровое и почти незаметно под слоем песка. Зачем ты собрал нас в этих руинах, которые даже демонами обходятся стороной?
Его обратили в хафаша в семнадцать, но так как кровопийцы никогда не старели, он по-прежнему оставался стройным красивым юношей. Недавно он стал главой целого клана и считал, что мог говорить тогда, когда другие предпочитали проявлять сдержанность и осторожность. Закинув ногу на ногу и подперев кудрявую голову кулаком, он разглядывая собравшихся в зале Мааших-Кавира. На другой стороне зала сидел чародей, с помощью магии убравший с лица глаза, нос, рот, уши и полностью сгладивший все черты, по которым его могли опознать. Амарданис, уже давно и бессменно верховная жрица Минры, известная среди песчаных ведьм как сильная и опытная колдунья, изучала навершие посоха, храня угрюмость на покрытом татуировками лице. Царица эламей, чьё имя могли выговорить лишь немногие, полулежала на подушках, свернув кольцами гибкий змеиный хвост. Маленькие глазки, чья желтизна могла соперничать только с золотом её пояса и наплечников, неотрывно разглядывали Лиллис, известную, как Царица-Гарпия и Шандаарская людоедка. Расправив за спиной чёрные крылья и непроизвольно копируя позу Юнеса, Лиллис накручивала на палец длинный локон, покачивала изящной ножкой, заканчивающиеся орлиной стопой. Её всё внимание было сосредоточено исключительно на Гюлиме. Случайно, или нет, но одно незанятое место как бы отделяло хозяина Мааших-Кавира от остальных. Рядом горели факелы и их дрожащие отсветы, падали на лицо, не позволяя прочитать его выражение.
— Эти руины, — медленно произнёс Гюлим,— единственное место, куда все без препятствий могут добраться. Многим из вас лучше не появляться в людных местах.
— Что верно то верно, — деланно вздохнула Лиллис.— Слышала, эламеи, перебрались глубже в пустыню. Подальше от людских стрел и ближе к ползучей родне.
— Клянусь Шабом и Минрой, всё так и есть! — голос у змеедевы оказался грубый. Она говорила растягивая слога и заменяя звук «з» на «с».— Люди уже отняли у нас воду, а теперь добрались до пещер. Они называют нас змеиным семенем, отродьем Алала! Они разводят у лазов костры, оставляя нам выбор задохнуться, или погибнуть в бою. Гюлим предложил помощь, поэтому я и явилась сюда.
— Мы совершили ошибку. — Амарданис глянула искоса, исподлобья. — На наших глазах самозванные пророки объявляли себя мессиями. Мы враждовали, не замечая, как эти мессии убеждают чернь, что не надо бояться богов. Как итог, мы сброшены на самое дно и копошимся во прахе, подобно червям. Мы стали изгоями на земле, которую наши предки когда-то вырвали и рук алялатов. Бездомные, гонимые, презираемые, вынуждены мириться с их правилами, жить по ихним законам. А кто не хочет, кто осмеливается напоминать черни о её месте, кто продолжает чтить наших богов, тех убивают…
— Верно сказано, — сказал безликий чародей. Когда он говорил, на его гладком, как яйцо лице прорезалась красная щель, напоминавшая рану.— В самую соль. Живём в унижении, подчиняясь законам хамов и бездарей!
— Этому можно положить конец, — сказал Душитель. — Такова конечная цель, для которой я вас собрал здесь: положить конец гонениям, притеснениям и унижениям. Указать людям их место, восстановить влияние, написать новые правила и законы, захватить и упрочить свою власть, от гор на севере и западе, то теплого моря на востоке и юге.
— Обожди. — Юнес возвысил голос. — Зачем это всё мне? Пусть они молятся хоть ишаку, что мне до того? Люди — овцы. Я подаю их на стол, или стригу, когда захочу. Какой резон мне уничтожать своё стадо?
— Никто не говорит об уничтожении, Юнес. Речь идёт об устранении несправедливого порядка вещей, когда многие из нас вынуждены держаться в тени, или загнаны в норы. Мы сами станем править и придумывать для других законы и правила, какие захотим. Сражаясь сообща, мы это достигнем.
— Я хочу, — отозвался Безликий, — чтобы ни на шах, ни Большой Диван не указывали мне что делать. Ну и быть может владеть каким-то санджаком, чтобы ни в чём себя не ограничивать…
— Отвоюем санджаки и станем царями, — зашипела змеехвостая. — Сделаем себе короны из костей врагов!
Верховная наглис громко стукнула посохом.
— Великая Минра говорит с нами через сестёр-прорицательниц. Богиня предрекла всем нам забвение, если мы не разрушим храмы пришлых богов, а кости их пророков не обратятся в уголь на её жертвенниках!
— Зачем одних кумиров менять на других? — спросила Лиллис. — Мы сами будем как боги! Я стану богиней любви, а Мустафа займёт место бога войны.
— Хоть ты и бессмертная, алья, но отнюдь не неуязвима. Остерегись оскорблять…
— Не строй такое лицо, наглис. Твоя Минра тоже останется с нами. Кому интересно отвечать за пустыню, бури и ночь?
Она зашлась искрящимся смехом. Красавчик молчал и глядел на неё. Казалось он заворожен тем, как её подрагивает в такт смеха её соблазнительная грудь, стиснутая узкой полосой ткани, но пернатой деве не было места в его мыслях.
Захватив власть, он первым делом обезопасил себя, расправившись со всеми старейшинами и их птенцами. Его ашир уменьшился на две трети и был потеснён другими хафашами, с угодий в Офире и Хаммадии. Знал ли об этом Гюлим? Юнес склонялся к ответу, что знал. Не по этой ли причине пригласил сюда? Вполне вероятно. Считает будто он такой же как остальные…
— Это единственное твоё предложение: завоевать Атраван и поделить между собой его санджаки и должности при дворе? — спросил Юнес очень громко. — Себе ты, разумеется, скромно оставишь корону, сделав остальных жрецами, военачальниками, придворными колдунами, или посадив шахинями у своих ног. Но я не хочу быть вожаком стада овец, или становиться их пастухом. Я – волк! И волком хочу оставаться.
— Этих овец охраняют собаки, — холодно заметил Безликий. — Они спустили шкуры с многих волков.
— Ты говоришь о Большом Диване? Эти псы слепы, глухи и ленивы. К тому же, после опалы Коэнны они лишились поддержки шаха и стали как человек с одной рукой.
— Я говорю о последователях Исы и Алуита. В стране тавантов они зажгли бесчисленные костры на городских площадях, сжигая бессмертных и хранителей тайных знаний, таких как мы. Против них бессильны ваши хафашские чары для убеждений, а фанатичная вера защищает их от проклятий и порчи.
— А от стрел она защитит? — поднялся Юнес. — Перед фанатиками наши чары бессильны, а перед эмирами — нет. Зря что ли Мустафа тайно приручил часть хаммадийских вождей?
Он бросил на Гюлима быстрый победный взгляд: «Вот так! Не у одного тебя есть шпионы».
— Жаль, здесь нет твоего старейшины Маххарбала, это ведь его, главным делом, заслуга. Он бы рассказал, как овладел племенами акхмаров и гюлимитов, выдавая себя за оракула и пророка. Как видно, религия — это меч, который можно обернуть и против её адептов. Полагаю других предложений для меня у тебя нет?
— Наши враги не только шах и Диван, — сказал Гюлим очень спокойно. — Ты ещё не понял, что дни твоего ашира подходят к концу? Отдав юг, ты показал всем свою слабость. Скоро твои угодья начнут рвать со всех сторон. Этого не происходит сейчас только лишь потому, что твои враги осматриваются, не хочет ли кто ещё урвать сладкий кусок от добычи, которую они уже считают своей. Когда это начнётся, тебе не помогут ни стрелы, ни чары, ни эмиры. Только сильный союзник может уберечь тебя, Юнес. А теперь сядь. У всех здесь собравшихся свои интересы, но правда в том, что мы нужны друг ругу как крышка нужна котлу. Только единство делает нашу цель достижимой.
В зале сделалось так тихо, что стал слышен ветер, гуляющий в пустых галереях. Юнес остался стоять. Ему показалось, что он слышит голодный вой. Перед внутренним взором мелькало видение: чёрные тени хищников, крадущихся в свете полной луны. Их было много. Они окружали его со всех сторон. Но это было только видение.
— Если мои дни сочтены, почему ты призвал меня, а не кого-то другого?
— Сядь, Юнес. Я редко прошу о чём-либо дважды.
Очень медленно, словно сопротивляясь невидимому давлению, Красавчик опустился в кресло. Внутри него всё клокотало, но Гюлим был старше, а значит сильнее и здесь он хозяин. Легко можно было представить десятки хафашей, готовых ворваться и разорвать любого, кто вызовет недовольство хозяина. И все в этом зале будут на стороне Гюлима.
— Ты всё ещё силён в Кадамане. Как раз этот санджак нам и нужен. Богатый, плодородный, связывающий горы с морем, юг с севером. Его взятие вонзит меч глубоко в тело Атравана, нарушит связь одного конца с другим, вызовет голод на юге и новые волнения на севере. Ключи к владению им переправы у городов Стан-дур-Апар и Джисар-Алькафир. Для их быстрого взятия мне пригодится твой ашир и прикормленные мною пустынники. Владея переправами, мы подчиним остальной Кадаман. Утвердив в нём свою власть, мы получим широкую возможность для атак на юг, на север, на запад, к горам. Куда захотим.
В зале вновь повисло молчание, но длилось оно не долго.
— Наш успех, — заговорил первым Безликий. — Вдохновит других бессмертных и детей Ночи. Они присоединятся к нам…
— И мы милостиво им позволим, — подхватила Лиллис. — Сделав вторыми и третьими после себя. А кто не захочет — разделит судьбу Дивана и шаха.
— Омоем Атраван кровью! — зашипела наглис.
Юнес провёл по гладко выбритому подбородку. Гюлим говорил слишком сладко, чтобы ему верить. Но мысль о том, как глава ашира Эккиму — его главный соперник и враг — будет вымаливать милость у его ног, доставляла почти телесное удовольствие, сравнимое лишь с удовольствием от овладевания прекрасной молодой женщиной.
— А как насчёт шахского войска? — спросил он. — Даже все вместе мы не сможем соперничать в численности с его воинами. Или считаешь, оно будет стоять и смотреть как мы забираем себе Кадаман?
— Разумеется не будет, — ответил Гюлим. — Поэтому мы раздёргаем его мощь по дальним уголкам Атравана. Для этого каждый из нас будет делать то, что лучше всего умеет. Пусть наглис пугают феллахов слухами и пророчествами; насылают мор на стада и иссушают источники. Каждое волнение черни, вспыхнувшее вдали от Кадамана, пойдёт нам на пользу. Царице Баззакафатхе (он назвал змеедеву по имени) следует поспешить в Азрабею и присоединиться к Мургу. Скоро он зажжёт там восстание, оно оттянет на себя внимание и силы из сопредельных санджаков. Его подавление затянется, если эламеи будут устраивать засады на горных тропах. Тебе же, мастер, делать то, что уже делаешь: привлекай на свою сторону недовольных порядками чародеев.
— И я это сделаю! Я по-прежнему участник Дивана, у меня остаются ученики, да и в Атраване, есть те, кто всё ещё прислушивается к моему мнению, клянусь Шабом и Минрой.
— Пусть некроманты поднимают как можно больше зайданов. Это войско устрашит смертных и лишит воли к сопротивлению. Чем быстрее мы подчиним Кадаман, тем лучше. Победа любит быстроту и не терпит промедлений.
— Гладко рассуждаешь, — сказал Юнес. — Но мы знаем, что даже на ровной дороге попадаются камни. Не все города распахнут ворота едва увидят войско из мертвецов. Да и пустынники не долго будут твоими, когда поймут, кто в действительности манипулирует ими. Одна – другая неделя, потерянная под стенами городов, и от твоих замыслов полетят перья.
— И здесь нам поможет древняя магия, — Гюлим подался в своём кресле вперёд. Теперь факелы светили ему в затылок, отчего на лицо легли тени, а глаза зажглись карминно-красным. — Нам не придётся штурмовать непокорные города. Достаточно будет их окружить и воззвать к силам, к которым в своё время взывал государь Саракаш. Всё будет как было пять веков назад в Раколине.
— Ты говоришь о «Глотке Хариумшах»?! — Безликий чародей вскочил со своего места. — Его плетением владел один Саракаш! Он унёс свой секрет в могилу!
— И тем не менее, — хафаш улыбнулся, — оно у меня. Скоро вы увидите его в действии…
***
Скрывая дрожь пальцев, Коэнна сцепил их замком и пристально глянул на Тень.
— Когда… — он не узнал своего голоса. Он показался ему непривычно скрипучим и хриплым. — Когда случилась их встреча?
— Больше восьми лун назад.
«Тогда же, — чародей напряг память, — когда я встретил Сораха и Даю…»
Показать свою силу Гюлим мог на любом другом кишлаке, но Алуит решил, чтобы им стал именно этот. Распорядись Всевышний иначе — бедная девушка не потеряла б родню, а он, Коэнна, не получил свидетеля преступлений. Стоило возблагодарить Алуита за это. И всё же волшебник Всевышнего не отблагодарил.
— Так значит, — заговорил он, сдерживая снисходительную усмешку, — Гюлим обещает вам Атраван. А он говорил, что битва с шахом истощит всех детей Ночи? Ему останется только добить уцелевших и водрузить корону…
— Душитель не думает о короне, — отрезал его собеседник. — Он собирается…
По телу волшебника пробежала невольная дрожь. «Как он узнал? — хотелось воскликнуть ему. — Это же…»
— Невозможно! — твёрдо ответил он, ничем не выдавая смятения. — То, что замыслил Гюлим — невозможно!
Тень издала едкий смешок, выразив в нём всё отношение к сказанному.
— Он уже идёт за ключом. Тем самым, что ты прятал в Руздат-Аллуте...
Кулаки волшебника сжались. Мысли уносили его в пустыню, искушая найти с помощью магии эмиссара и убедиться, что ключу не угрожает опасность. При этом он полностью осознавал тщетность этих усилий, ведь некогда сам позаботился, чтобы реликвия стала не обнаружима для магии. «Предположим, — размышлял он, — мне удастся увидеть посланника. Но если я слежу за врагом, то и враг может следить за мной! Если мои заклинания отследят, беда будет неотвратима!» Стараясь ничем не выдавать своего потрясения, он разорвал связь с хафашем.
Глава 13
Держась рукой за каменный борт, Феранор тянулся к воде чтобы наполнить ей флягу. Вода была горьковатой на вкус, но в пустыне не до капризов. Неизвестно, будут ли дальше колодцы. Когда воды набралось до половины, он уловил слабый шум, заставивший его замереть и прислушаться. Слух различил глухие удары копыт, становившиеся всё громче. Помянув Катмэ и всех демонов Бездны, он разогнулся, спешно пряча флягу за пояс. Подскочил к жеребцу, но было поздно. В проходы между остатками стен и корявыми деревцами въезжали всадники. Их было трое. Красные покрывала защищали от солнца пустыни их лица и плечи. Талии стягивали широкие чёрные пояса, из-за которых торчали рукояти кинжалов и сабель.
Его заметили сразу. Ощупали взглядом с ног до головы, отмечая рост, ширину плеч и нездешнее происхождение, и с откровенной жадностью обратились в сторону коня. Феранор в ответ сдвинул в сторону бурнус, демонстрируя длинный кончар на бедре.
Остановившись между деревьями по другую сторону колодца, незваные гости спешились и повели к колодцу коней. На одном, поперек седла, висел длинный туго перевязанный свёрток. Когда конь споткнулся — свёрток тихонечко пискнул.
— Пакх-ми-джу! — громко поздоровался Феранор, вспомнив уроки Сораха.
Если пустынники отзовутся именем Алуита, тем самым привлекая его внимание, то нападать им будет уже не с руки. Божество может обидеться. Поэтому вежливость — превыше всего!
Двое переглянулись и промолчали. Третий, судя по добротной кольчуге их предводитель, неодобрительно покачал головой. Ткнув пальцем в сторону эльдара он заговорил низким, немного лающим голосом, каким говорят пустынные певцы:
— Кто ты такой, человек? Что делаешь здесь?
Мешок поперек коня слабо зашевелился. Из-под холщовой ткани послышалось невнятное бормотание. Один из кочевников хлопнул по мешку ладонью и бормотания оборвались. Двое заржали. Вожак сохранял серьёзность.
Гости Феранору не нравились, но драться с ними решительно не хотелось. Кто бы там ни сидел в мешке, то не его дело. Он не защитник обиженных и угнетённых, он слуга Даемары и раб Коэнны, должен найти укравших реликвию негодяев.
— Просто путник,— ответил Феранор, стараясь не обращать внимания на мешок.
Он смотрел на пустынников и думал. Три дня, от самого караван-сарая, ему не встречался никто, кто мог бы направить по следам похитителей. Он двигался наугад, ведомый упрямством и верой в удачу.
— Я иду по следам всадников в чёрных одеждах. — Сказал он, скрещивая на груди руки. — Встречали вы кого-то похожего?
Вожак повёл горбатым носом, глянул искоса.
— А что нам с того?
— Я могу заплатить…— брякнул Феранор, не подумав.
Это была тупая идея, соблазнять деньгами разбойников, а эти трое очень недалеко от них ушли.
— Но денег у меня не много... — добавил он очень поспешно. — Хорошо если найдётся пара монет…
— Мы видели похожих, — сообщил предводитель, даже не требуя показать деньги. — И все сидели верхом на гнедых. На закат отсюда. Чего хочешь от них?
— Это моё дело.
— Отсюда на полдень одна дорога,— продолжил вожак.— Через владения Асад-Бея. Он не пропустит тебя просто так.
— У меня нечего взять…
— Он будет спрашивать тебя о всяком, что видел, что слышал.
Феранор какое-то время молчал, внимательно глядя на пустынников. Три головореза, суровый властитель, говорящий мешок… До него начало доходить в какую неприятность он влип.
— Я вас не видел,— сказал он наконец и, не сдержавшись, скользнул взглядом по перекинутому через лошадь мешку.— Мало ли бродит кочевников по пустыне?
— В твоём кошельке пара монет, — продолжал Горбоносый, пока двое соратников стояли у него по бокам и ухмылялись.— Дорога на полдень трудна и опасна, а у Асад-Бея есть серебро, хлеб и вода…
Феранор нахмурился, заметив, как вожак подтягивает руки ближе к кушаку.
«Сейчас», — подумал он, но внешне продолжал играть роль.
— К чему ты это мне говоришь?
— К тому, чтобы ты не держал на нас зла…
Предводитель выхватил кинжал и, без замаха, молниеносно метнул в эльдара. С такого расстояния почти невозможно промахнуться, но Феранор был готов. В последний момент он повернулся и откинул тело назад, отчего клинок только чиркнул его по груди.
Вожак подавился торжествующим смехом. Его спутники выхватили сабли и бросились на эльдара. Он успел вынуть кончар и отскочил к зарослям, прячась от свищущих клинков за стволы пальм. Воздух задрожал от коротких злых выкриков, топота, ударов и звона оружия. Феранор парировал и уклонялся, искусно маневрируя между деревьями так, что ни разу не оказался лицом к лицу более чем с одним противником. Свист сабли. Звон. Кончар бросился вперёд словно змея. Лязг. Пронзительный визг, рвущий воздух в клочья и первый противник упал на колени, прижимая к животу руки.
— Пелла нэн! — Феранор выкрикнул клич эльвенорских кавалеристов.
Врагов меньше не стало, в схватку вступил вожак. Тёмные глаза горели жаждой отмщения за предыдущую неудачу.
— Алулла! — выкрикнул он.
Сталь сталкивалась, звенела, скрежетала, стонала. Кружилась и падала срезанная клинками листва. Лошади у колодца нервно прядали ушами, хрипели, фыркали и беспокойно переступали копытами.
Снова крик, страшный, болезненный, как удар в самое сердце. Бледное лицо, осоловелый взгляд, распахнутый в крике рот, алый ручей, фыркающий из глубокой раны на горле. Феранор оттолкнул умирающего, перехватив кончар обеими руками, обрушился на Горбоносого. Вожак заслонился клинком. Новый выпад, с другой стороны. Вожак отбился.
— Алуит! — возопил он,— даруй мне победу!
И бросился в отчаянную атаку. Сабля в его руках мелькала так быстро, что сливалась в сплошную серебристую полосу. Феранор попятился под его натиском, чувствуя, как пот струится по лбу и вискам. На какой-то миг Горбоносый запутал его, скакнул в сторону, оттолкнулся от дерева, оказался у него за спиной. Феранор не успевал полностью повернуться, но успел развернуть меч обратным хватом. Ударили с разворота практически одновременно: Горбоносый секущим по голове, эльдар колющим за спину…
Стало очень тихо.
По лицу Феранора сбегала струйками кровь. Липкий кармин заливал крестовину и руки эльдара. Вожак глядел на торчащий из него кончар. Меч пробил кольчугу так глубоко, что вышел острием из спины. Пальцы его разжались, глухо звякнула о песок сабля.
Эльдар перевёл дыхание и вытянул из трупа кончар. В голове после боя как будто клубился туман. Борясь с подкатывающей тошнотой, он заботливо протёр от крови клинок и только после этого ощупал рану на голове. Кажется, кость цела, но придётся сделать повязку.
Он вернулся к колодцу. Подошел к коням, успокоил их. Он собирался проверить подсумки, поискать чистый холст, но взгляд его упал на мешок. Резкие движения отдавали колоколом в голове. Морщась от боли, он осторожно стащил поклажу с коня, положил на песок, развязал. И встретился взглядом с парой больших голубых, слегка косящих глаз.
«Опять,— подумало он. — История повторяется, как тогда с Эриатнэ и Миримэ».
— Я даже не удивлён,— он хмыкнул.— И откуда ты такая взялась, а?
Девушка не могла ответить из-за кляпа. Темные волосы налипали на лицо, не позволяя, как следует, его рассмотреть, но Феранору показалось, что она очень и очень молода. Она судорожно втянула воздух и зажмурилась, когда он поднёс к ней кинжал, но он только осторожно взрезал её путы и отошёл, занявшись потрошением сумок.
К его сожалению, ничего подходящего в сумках не оказалось. Пришлось отрезать лоскут от подола собственной исподней рубахи. К этому времени девушка успела самостоятельно развязать оставшиеся путы. На спасителя поглядывала с подозрением и испугом, хотя могла бы вскочить в седло ближайшего коня и ускакать.
— Кто ты, незнакомец? — спросила девушка и убрала волос с лица.— Ты не атраванец…
— Я вообще не из рода людей,— он посмотрел на неё.
Первое впечатление оказалось верным. Она действительно была очень юна. Смуглая, длинноногая, нежной округлой грудью, с чёрными вьющимися волосами. Длинная, шитая узорами, рубаха скрадывала фигуру, но грудь уже была оформившейся и с возрастом обещала увеличиться. Плавностью движений она походила на танцовщицу.
— Как твоё имя?
— Гасседи. Что со мной будет?
— Я не провидец, — сказал он, плеская в руку из фляги и промывая лицо. — Но ясно вижу, что ты получишь коня, какого сама выберешь. Советую взять вон того, на котором тебя везли эти похитители цветов.[1] Вернёшься домой. У тебя есть дом, или ты просто рабыня?
— Я не рабыня! — вспыхнула девушка.— Эти мерзавцы, да подпалит их в Бездне Алал, украли меня из отцовского шатра. Пусть благодарят Алуита, что умерли так легко. Мой отец — Асад-Бей — содрал бы с них кожу!
Она подошла и мягко прикоснулась к его голове.
— Позволь помочь тебе, воин.
Немного поколебавшись, он отдал флягу. Осторожно и бережно она принялась разбирать его волосы на пряди и промывать рану водой. Он морщился. Рану щипало.
— Ты не похож на мхаза… Я сделала больно?!
— Да… Катмэ! Нет! — Он едва сдержался чтоб не вскочить.— Не называй меня орком. Даже не сравнивай с ними… Я из эльдаров… по-вашему алялат.
— Прости,— сказал она, ловко накладывая повязку.— ты меня спас, а я даже не спросила твоего имени.
— Феранор.
— Я трижды возблагодарю за тебя Алуита. И мой отец тоже.
— Так, что, ты выбрала себе лошадь? Советую поторопиться. Я не намерен задерживаться здесь. Трупы вонять начнут.
Девушка кинула быстрый взгляд на деревья, вздрогнула и обхватила плечи руками, словно на холодном ветру. Солнце палило нещадно, а воздух был сух и горяч. Она помолчала немого. Когда снова заговорила, то глядела себе под ноги.
— Это оазис Хабиб. К Закату отсюда стан моего отца. Он щедро тебя наградит, алялат…
Феранор щурился на солнце, раздумывал. Поиски похитителей превратились в блуждания по пустыне. С тем же успехом можно ехать куда глаза глядят, заглядывать под каждый камень, просеивать сквозь сито песок…
Он распахнул край плаща, чтобы не стеснял движений и сделал Гасседи знак садиться в седло.
— А скажи мне, Гасседи, не встречала ли ты…
Запасные лошади потянулись за ними.
***
Остаток дня и весь следующий они ехали на Запад по песчаной равнине. Ехали быстро, часто меняя коней. Изредка им попадались кактусы и кусты саксаула. Гасседи отлично держалась в седле и не жаловалась на дорогу. Феранор то и дело поглядывал на неё.
— Далеко нам ещё?
Девушка пожала плечами. Острые груди подпрыгнули под рубахой.
— Если отправимся в путь на рассвете, то к вечеру доберемся до стана.
Долгое время они ехали в тишине, нарушаемой шумом ветра, глухим стуком подков, звоном сбруи. Запасные кони всхрапывали за спиной. Бросая украдкой взгляды на девушку, эльдар замечал, что она тоже поглядывает на него.
— Ты гонишься за ворами,— заговорила Гасседи.— Хотя их намного больше. В таких случаях игиды всегда берут друга. Почему ты один?
— Мои друзья далеко.
— А кто тот человек, чью пропажу ты ищешь?
— Его зовут Коэнна ибн Шари, — он поглядел на неё. — Ты смотришь так, будто имя тебе знакомо.
— Ой-е, он великий чудотворец! Говорят, он даже был придворным волшебником у отца нашего повелителя Саффир-Шаха. Но потом он ушёл, потому что этот недостойный сын своего отца хотел, чтобы он творил для него всякие гадости, да рассудит его Алуит!
Она оглянулась, видимо по привычке, проверяя не может ли её кто подслушать.
— А Коэнна ушёл к своей родне из джиннов пустыни. Так говорят. О нём много всего говорят, — она заговорила тише, — но настоящей правды не знают. Только придумывают сказки и небылицы!
— А ты заешь правду, — он улыбнулся.
— Алуит — велик! Знаю! Никакой он не джинн, потому что родился в городе аль-Амаль, что отсюда к восходу. Его почтенная мать — дочь эмира Амаля, а отцом был чародей маарит Шари Асазаш, да прибудет он в мире. Ты это не знал?
Он покачал головой.
— Тогда знай, что Асазаш и мой родственник тоже, ибо, милостью Алуита, он брат отца основателя нашего рода, да будет им доволенВсевышний.
— Поразительно, — Феранор постарался ничем не выдать недоверия. — Выходит, я должен называть тебя госпожой?
— Почему? Ты ведь служишь не почтенному отцу отца нашего рода, а его далёкому внуку. Так, что можешь звать меня просто Гасседи, — она хитро сморщила носик. — А кто твои родители, Феран-ока?
— Они не вожди, — ответил он после длительной паузы. — Мать из семьи, потерявшей всё во время Исхода.[2] Она до сих пор живёт с родственниками в Лав’Валете. Отец был воином на службе лорда... по-вашему эмира…
Виратэль Мистериорн — так звали отца — строгий, требовательный, но справедливый. И безмерно далёкий. Он не сделался ближе, даже когда забрал Феранора в форт на границу. Он всё время пропадал в патрулях и разъездах, а Феранор тренировался с солдатами на плацу. Они утверждали, что скоро он станет таким же как Виратэль. Он мечтал, что однажды отец им будет гордиться...
А потом его принесли в форт, бледного, окровавленного и неживого…
Феранор сжал поводья, чувствуя, как на языке проступает привкус металла и горечи и не мог определить, что ранило его сильнее: горе утраты или понимание того, что пропасть, разделявшая их, так и не будет преодолена.
— Он погиб,— ответил он и невольно сглотнул. — Семь лет назад.
Всем видом он дал понять, что не желает продолжать разговор.
***
Оказалось, что Гасседи неспособна долго молчать. Похвалив умение эльдара управлять лошадью, она стала сравнивать его манеру езды с манерой в её племени. Вскоре между ними занялся жаркий спор о способах посадки, сёдлах и стременах, плавно перешедший на лошадей и их самих.
— Ты хорошо разбираешься в скакунах, — признал Феранор.
— Я люблю лошадей, — откликнулась она беззаботно. — Всю свою жизнь я живу рядом с ними. Когда высыхает источник, мы сворачиваем шатры и уходим туда, где ещё есть вода. В пустыне это случается часто. Я научилась сидеть верхом раньше, чем сделала первый шаг. А что любишь ты, Феран-ока? Что доставляет тебе удовольствие?
— Много чего, — ответил он с таинственным видом и замолчал, крепко задумавшись.
Весь его досуг с легкостью перечислялся по пальцам одной руки. Он любил выпить, подымить трубкой и поиграть в кости. Такие глупые, пустые и незамысловатые вещи не производят положительного впечатления. А он не хотел не производить положительного впечатления. Зачем ему вообще понадобилась производить впечатление на Гасседи, он объяснить затруднялся.
Гасседи ехала почти вплотную, выжидающе поглядывая на него.
— Ну… — он провёл ладонью по закрытым платком волосам. — оно странное и я давно им не занимался… С тех пор как покинул матушкин дом…
Если не брать в расчёт уже упомянутых лошадей и глупых вещей, то выбора у него не оставалось. Он думал, что мог бы признаться в этом Дае или Гасседи, но ни в коем случае ни Миримэ и не Агаолайту.
— Я люблю вязать пряжу… — он поджал губы и бросил на неё острый взгляд.
— Ойе! Шутишь?
— Нет. В доме, где прошло моё детство, жили одни только женщины, все умели вязать кроме меня, и я жаждал этому научиться. Это позволяло отдохнуть от наук и… мне нравилось придумывать всякие узоры и вещи…
Она засмеялась и он замолчал, решив, что совершил то, чего опасался — произвёл не положительное впечатление. Гасседи вытирала выступившие на глазах слёзы.
— Прости… я никак не могу представить тебя за вязанием…
Она снова прыснула смехом. Феранор кисло смотрел на неё, но веселье девушки было столь искренним и беззлобным, что невольно сам улыбнулся. И решил задать вопрос терзавший его самого.
— Одуванчик?
— Да?
— Почему эти люди тебя украли?
— Я красивая, — она улыбнулась ему. — А красивые стоят много, а за дочь большого бека дали бы ещё больше. Они стали бы богачами. Возможно, меня бы выкупил какой-нибудь сотник, или даже мирза… Может я даже попала бы в гарем самого шаханшаха…
— Ты говоришь так, будто мечтаешь об этом,— заметил эльдар.
— А что плохого в том, чтобы хотеть замуж? — удивилась она.— Если им не будут сотник, или мирза, то отец выдаст меня за кого-то из соседей. Только среди них нет богатых и красивых.
— Богатых и красивых…— повторил он. — А ты не думала, что тебя мог купить не красивый воин, а какой-нибудь старый обрюзгший купец? И сделает он тебя не женой, а наложницей.
— Я бы не осталась наложницей! Я дочь Асад-Бея — многие сочтут за честь с ним породниться.
Он не ответил, сочтя разговор законченным и оказался застигнут врасплох:
— А у тебя, Феран-ока, много жён?
— Ни одной.
— Почему?
— Так вышло.
— А какую ты хотел бы жену?
Феранор уставился на неё, раскрыв широко глаза. В вопросе чувствовался явный подвох, но он не понимал в чём. Не может же Одуванчик считать, что он теперь обязан на ней жениться?
— Пока мне не из кого выбирать, но, если придётся…
Он вспомнил о своём неудачным опыте и о несостоявшейся невесте. Её образ тянул за собой и другие ассоциации. В большинстве не очень приятные, которые он предпочёл бы забыть. Миримэ была её полной противоположностью.
— Я бы выбрал простую, — ответил он, держа в голове её образ, — искреннюю и прямую. Пусть даже она окажется не сильно красивой…
— Когда-нибудь, — добавил он, не замечая напряжённого внимания, с каким его слушала девушка. — Судьба приведет меня к ней.
***
На ночь они остановились под невысоким корявым деревом с белым стволом. Помня свой прошлый опыт, Феранор даже не пытался срубить его на дрова, ограничившись тем, что наломал несколько веток. Те, на которые хватило сил — твёрдостью они мало уступали железу. Гасседи копалась в сумках с припасами. Когда она наклонялась, рубаха её провисала, открывая краешек упругой груди. Чтобы не смотреть на неё, эльдар резко начинал разыскивать что-то в мешках, или в седельных сумках.
От неизменного ночного холода спасались под попонами и плащами, а сёдла заменяли подушки. Феранор проваливался в дрёму, когда почувствовал, что кто-то пытается стянуть с него плащ. Спросонья он потянулся к мечу, но потом разглядел Гасседи и успокоился. Рано.
Она легла перед ним, повернулась спиной и придвинулась, плотно прильнув нижними выпуклостями к его чреслам. Сонливость схлынула как не бывало. У него захватило дыхание и несколько долгих мгновений он не дышал. Во рту пересохло, внизу живота вспыхнул костёр, разливаясь волнами жара по всему телу. Он вспомнил зрелище обнажённой груди, увиденное мельком сегодня. Вот она — только протяни руку — аппетитная, дразнящая, притягательная…
Гасседи прижалась теснее. Осознает ли она как действует на него? Не может не осознавать, не догадываться — от возбуждения вот-вот порвутся штаны. А она трётся об него ягодицами… Катмэ!
Он медленно положил руку на её талию, скользнул вверх по изгибу, чувствуя её теплоту и податливость. Он же её спаситель, защитник. Она чувствует к нему благодарность, даже некоторую обязанность… Нет! Он не должен так поступать, не должен моментом. Её отец одобрит подобное баловство, но… О, Солнцеликий! Как же давно у него не было женщины…
А рядом, отбрасывая жирные тени, потрескивал костёр из сухой колючки и саксаула, подвывал ветер. Всё было почти как тогда, на дороге из Гуина в Сэтар. Так же горел костёр, а рядом была Миримэ.
«Рокаэм-Тан…»
Рука отдёрнулась, будто ожёгшись. Воспоминания, неожиданно яркие, подействовали словно ушат холодной воды. Желание, кажущееся неодолимым, пропало. Он глубоко вздохнул и перевернулся на спину. Увидел над собой глубокий мрак неба. Звезды будто алмазы на черном бархате.
Возможно, подумалось ему, Миримэ тоже сейчас где-то лежит и смотрит в небо на звёзды. Вспоминает ли она о нём хоть иногда?
С мыслями о возлюбленной он провалился в сон. Рядом под боком недовольно заворочалась Гасседи. Не такого она ждала...
***
Он проснулся, едва красное солнце встало над горизонтом, разбудил Гасседи. Та поднялась неохотно, выглядела рассерженной и недовольной. Когда он в шутку спросил, как ей спалось, она глянула на него так, что он подавился словами и в то утро больше они не разговаривали.
Собрав лагерь, они снова поскакали на Запад. К полудню фляги их окончательно опустели. Феранор начинал думать, что если Гасседи ошиблась — им обоим конец. Они даже не смогут вернуться в оазис, где повстречались. Мысли делались всё назойливее и мрачнее, как вдруг, впереди показались всадники. Феранор уже отвык удивляться этой способности пустынников появляться в пустыне из ниоткуда. Прежде чем он успел как-то отреагировать, девушка помчалась к ним быстрым галопом, что-то крича на ходу.
Он не поскакал за ней. Остановил коня и смотрел, как к нему приближаются полдюжины человек с худыми злобными лицами. Они носили красные бурнусы и островерхие шлемы, обмотанные черными тюрбанами. У каждого к седлу был приторочен лук. Они остановились, не доезжая до него полсотни шагов. Крепкий чернобородый воин с золотыми украшениями на тюрбане выехал из строя и остановился перед Феранором.
— Пакх-ми-джу, алялат! — громко обратился к нему пустынник.— Я пехлеван Разул Муадиль. Именем своего господина, Асад-Бея, приказываю ехать за мной, явиться пред его очи.
Эльдар посмотрел на пехлевана, на его воинов, на Гасседи. Девушка внимательно наблюдала за ним. Видимо пехлеван расценил затянувшееся молчание как неуверенность, потому что сказал:
— Зря боишься, алялат. Асад-Бей тебя не побьет. Гостем его будешь, плов кушать будешь, горсть серебряных дирхемов получишь. Едем.
___________
[1] Имя девушки переводится как одуванчик. Такая вот игра слов.
[2] Начавшееся под людским давлением бегство эльдар со своих территорий, в середине прошлого тысячелетия. Эльдары до сих пор остро переживают этот момент.
[3] Солдатское звание, соответствует ефрейтору
Глава 14
Ги Ангерран д’Эствер-и-Беланс — типичный представитель эпохи заката империи. Третий сын обедневшего барона, рыцарь, участник войн с Атраваном и Гордландом. Осознав невозможность удовлетворения амбиций в империи, покинул её в 3033 году, отправившись как наёмник в Турл-Титл. Стал одним из богатых и влиятельных деятелей Титланской Ресублики. Воевал с Орокрайном, Атраваном, Мореей и Эльвенором. Давал персональные вассальные клятвы тавантинскому императору, наместнику Лавидии и самой владычице Эльвенора Алтаниэль. Провёл 5 лет в республиканской тюрьме за попытку переворота. Был выкуплен императором, но в 3058 году, во главе армии наёмников, попробовал вернуться в Турл-Титл. Погиб в том же году, в морском сражении в бухте Тилаэ.
Гаэтан Титланский «Новейшая История»
Хаммадийцы стояли табором посреди голой равнины. Свободно бродили верблюды, под казанами догорали костры. Множество пустынников в красных одеждах сидели и лежали на кусках войлока, в тени навесов. Пахло в лагере соответствующе: кизяком и верблюдами, но сильнее всего смердели сами кочевники. Феранор глянул на Гасседи, спрашивая себя, как такой одуванчик мог вырасти в этом навозе?
Провожатые провели их в середину лагеря, где приказали спешиться возле большого шатра, значительно превосходящего размером все остальные и ввели внутрь. В шатре была полутьма. Освещён был только центр шатра, солнечные лучи проникали сквозь дымовое отверстие в крыше, падая на высокого степенного человека, сидящего на пушистом ковре. Рдели жаровни, выделяя фигуры ещё пятерых мужчин. В сумраке, в красных одеждах, подсвеченные углями, они казались кровавыми тенями прошлого Асад-Бея. А крови, думал Феранор, разглядывая вождя, он точно пролил не мало.
Отец Гасседи выглядел почти в полном представлении эльдара: суровый взгляд, иссечённое шрамами лицо, острая борода, задиристо закрученные усы… вот только годы его давно клонились к закату. Шрамы едва читались из-за морщин, а борода и усы были белыми, словно жемчуг.
Гасседи сразу бросилась к отцу, обвила шею руками, расцеловала в щёки, что-то заговорила, быстро и тихо. Старик гладил её сухой рукой по волосам, слушал, что-то шептал на ухо, потом ласково отстранил.
— А теперь, ступай, дочь. Братья проводят тебя…
От группы, стоящей у него за спиной, отделилось два человека. Подошли к Гасседи, подняли и вежливо повели прочь из шатра. Феранор не следил за ней и не видел, как на пороге она обернулась и глянула на него с укором и грустью, но это прекрасно разглядел Асад-Бей. И сделал выводы.
— Как тебя зовут юноша? Подойди ближе.
— Феранор сын Виратэля Мистериорна.
— Садись рядом со мной. Расскажи, кто ты и откуда. Расскажи, как сделал то, что не смогли сделать мои сыновья.
Сыновья за спиной Асада обиженно зашуршали. Ни радости, ни благодарности в бросаемых на эльдара взглядах не замечалось. Феранор подошёл и сел на ковёр, по примеру хозяина подобрав под себя ноги. Он рассказал о нападении исайритов на Альмадин, о таинственном похитителе, унёсшим реликвию из главного храма, и о том, что вернуть эту реликвию его цель. Свой рассказ он закончил на том, как встретил похитителей Гасседи и как с ними сразился. Схватку и освобождение девушки описал, не скупясь на подробности, скромно умолчав лишь о том, что всё произошло вынуждено. Решил не расстраивать Асад-Бея.
По знаку хозяина в шатер зашли слуги, поставив перед ними широкое бронзовое блюдо с присыпанными солью лепёшками и кувшин с чистой водой.
— Глядя на моих сыновей, — сказал он, разламывая лепёшку на двое, — Я понимаю, что не зря прожил эти годы, что они выполнят то, что не успел сделать я. Но только когда рядом моя Гасседи, я чувствую себя сильным и молодым. Ты вернул радость в мой дом, Феран, сын Вирата. Сейчас ты гулям,[1] но не отчаивайся. Неисповедимы пути Алуита и никто не ведает, что отписано тебе в Книге Судеб. Возможно, уже завтра ты получишь свободу. Знай, что я всегда буду рад видеть тебя у своего очага.
Щедро обмазав хлеб солью, одну половину он протянул его Феранору.
— Ты, настоящий человек!
Поколебавшись, Феранор принял хлеб, подозревая во всём какой-то мистический ритуал. Он не знал, что совместное поедание хлеба и соли в пустыне считалось священным актом. Его признавали достойным, а тот факт, что угощение он принимал из рук вождя, ставило его вровень с уважаемыми акхмарами в племени.
— Есть ли в моём шатре вещь, которой я мог бы тебя наградить? Есть ли в моём стаде верблюд, который тебе приглянулся? Скажи о том без смущения.
— Ты великодушен и щедр, вождь,— осторожно сказал Феранор.
Идея использовать помощь пустынников заявляла о себе чуть ли не криком. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, не скупясь на эпитеты, на которые так падки атраванцы.
— Ты богат и стада твои великолепны, но есть одно дело, которое тревожит меня больше всего. И разум говорит мне, что только ты в силах мне с ним помочь…
***
Пирр — так правильно назывался глава акхмаров — Асад-Бей, выслушал Феранора и взял время подумать до следующего дня. Ему требовалось собрать и опросить всех пастухов и разведчиков потому, что в кочевье никто всадников в чёрном не видел.
Эльдару предоставили отдельный шатёр, и он мог бродить, где ему вздумается. Правда, бродить было особо негде. Становище, загон, пустыня. Он посмотрел на коней, погулял среди шатров. Увидел, как женщины мелят муку для плоских пресных лепёшек, а рядом нагие дети копошатся в пыли. Удивился, что все дети привязаны за ноги к забитым в землю кольям. На окраине стана он встретил младшего сына Асад-Бея. Акхмар немедленно подъехал к нему.
— А ты смельчак,— сказал он, склоняясь на луку седла.
— Почему?
— Служить колдунам почетно, но страшно. Вот мой отец, если рассердится на раба, то просто убьёт его. А колдун заколдует, или придаст другой облик так, что никто тебя никогда не узнает. Твой господин очень сильный колун, даже джинны его боятся. Говорят, он усыпил дракона и ему так много лет, что он помнит падение Аль-Амаля! А правда, что он наполовину алялат, как о нём говорят?
— Да.
«Только, — мысленно добавил эльдар, — он об этом не вспоминает».
Мимо прошли женщины с корзинами полными кизяка. Длинные безразмерные рубахи скрадывали фигуры, а алые платки закрывали лица так плотно, что он не смог заметить щели для глаз. Они даже отвернулись, почувствовав пристальный взгляд, словно сам вид чужака вызывал у них ужас. Феранор не удержался от вопроса.
— Почему они прячут лица?
— Чтобы чужие не позорили взглядами их красоту. — пояснил всадник. — И чтобы их красота не толкала чужих мужей к прелюбодейству.
Он выпрямился и сжал поводья.
— Отец послал меня за тобой, алялат. Он хотел тебя видеть.
Женщины удалялись от них быстрой трусцой. Гасседи, вспомнил эльдар, лица не скрывала. Наверное, его недоумение слишком явно отразилось на лице, потому что знатный акхмарец захохотал.
— Я знаю о чём ты думаешь, но не переживай за неё. Гасседи любимица отца. Ей он простит всё, даже убийство. И кажется, она положила на тебя глаз, алялат.
***
Всё разрешилось даже быстрее чем ожидал Феранор. Похитителей, или кого-то очень похожих, видели пастухи к северо-западу от становища. Каким-то образом они находили и раскапывали колодцы, принадлежавшие племени Асад-Бея, что не могло не вызвать возмущения у последнего. Они воровали ЕГО воду. Воровство требовало наказания и когда Феранор вышел из шатра вождя, он увидел полтора десятка злых и вооруженных акхмаров, готовых кинуться с ним в погоню. Их возглавлял уже знакомый младший сын пирра.
— К закату мы их догоним, отец. И всех убьём!
Феранору подвели осёдланного коня. Не того, на ком он приехал, другого. Быстрого и выносливого, как у остальных воинов племени. Садясь верхом, он чувствовал странную пустоту в животе, будто он летит в пропасть, сорвавшись с обрыва. Его поиски подходят к концу. Ни ошибки, ни поражения быть не могло. Кто знает пустыню лучше акхмаров, для которых она родной дом? Он глянул на солнце. Высоко в небе кружил ястреб-ягнятник.
Будь у эльдара его крылья, чтобы подняться над равнинами Маавата и его острое зрение, он бы увидел пять крохотных фигурок, едущих на северо-запад. Казалось, они еле ползли, утомленные зноем, пустыней и трудной дорогой. У них не было шансов уйти.
Увидел бы он отряд Асра, притаившийся в пустыне к востоку от стана. А многим дальше всадников исайритов, упрямо идущих по его следу. Их всё ещё было много, чтоб угрожать стану акхмаров, но вот эльдару они помешать уже не могли, отставая на двое неполных суток. Но вот с запада через пустыню двигалось настоящее войско, превышавшее численностью и акхмаров и исайритов. Путь этого войска должен был пересечь след похитителей и пройти через становище Асад-Бея. А значит, встреча с ним Феранора была неминуемой.
***
Весь день они шли быстрой рысью, часто меняя коней. Иногда кто-то из акхмаров спешивался и пристально осматривал землю, после указывал новое направление. Было загадкой как эти люди ухитряются читать следы на твёрдой каменистой земле. Феранор ни за что бы не понял, был ли камень сдвинут копытом, или лежит на своём месте не один год.
Начинало смеркаться, когда младший сын — Феранор узнал, что его зовут Дарьюш — тревожно вскинул к небу сжатый кулак. Всадники остановились.
— Что случилось? — эльдар поровнял с ним коня.
— Стервятники,— он указал пальцем на небо.
Впереди, постепенно снижаясь, парила пара чёрных стервятников. Видимо, где-то впереди, за холмом они усмотрели добычу.
«Это может быть палая лошадь», — подумал Феранор, словно убеждая себя, но сердце его тревожно забилось.
Они тронулись лёгким галопом и вскоре увидели лежащие в беспорядке тела. Песок вокруг был густо изрыт копытами. Из него, как жёсткий тростник, торчали черенки обломанных стрел. Кто-то заботливо избавил убитых от всего ценного. Одежды ещё хранили на себе оттиски брони и оружейных ремней. Сведённые в смертной судороге пальцы совсем недавно сжимали оружие. Дарьюш дёрнул поводья.
— Кто это сделал?!
Один из акхмаров свесился низко с седла и выдрал из песка стрелу.
— Не наша, — сказал он, оглядывая оперенье. — И не соседей. Чужаки.
Феранор спрыгнул с коня и начал обыскивать трупы. В храме ему показывали святыню — обычный, на вид, бронзовый ключ, длинной с ладонь. Зачем грабителям кусок бронзы?!
Грабители имели своё мнение на тот счёт.
«Катмэ… катмэ! Будьте вы прокляты!»
Он отшвырнул от себя разрубленную шкатулку — единственное, что осталось при мертвецах. Земля как будто уходила у него из-под ног. Он замер, опустив голову и закрыв руками лицо.
Простит ли Коэнна провал, позволит ли оправдаться? Он может забыть о нём и просто, оставить в оазисе на триста лет, где он будет сидеть как в тюрьме, бесцельно и бесполезно. Он не выполнит договор с Даемарой и волшебница не поможет ему. Он никогда не вернётся домой, а значит будет скитаться по этим пескам до конца дней!
— Здесь следы! — окрик акхмара привёл его в чувство. — Конные! Много!
Сын вождя жестом отдал приказ. Все, кто был спешен, взлетели в седло.
Взошедшая луна заливала окрестности серебром. Кони храпели, копыта отбивали мелкую дробь. Несколько миль следы вели их на запад, пока налетевший ночной ветерок не донёс до них запах костра.
— Там! — оживились акхмары. — За холмами!
Феранор, державшийся рядом с Дарьюшем, едва сдерживаясь чтобы не вырваться и не помчаться галопом. Следовало поберечь силы для битвы. В том, что она будет сомнений не возникало. Ведь не разбойники же увели реликвию у него из-под носа? Что им делать вдали от караванных дорог?! Это тот, кто их нанял позаботился о том, чтобы запрятать в воду концы! Ах, почему у него нет крыльев. Он бы взлетел к небесам и обрушился на вражьи головы как гнев Солнцеликого!
Поднявшись на холм, они разом осадили коней. Внизу, в долине между холмами, располагался целый военный лагерь. Множество лошадей и людей теснились среди сотен костров. Плескалась феерия флагов, знамён и хоругвей, различных форм и расцветок, с крестами, рыбами, львами и вепрями.
— Великий Создатель, — пролепетал Феранор. — Кто это?
— Неверные! — почти выкрикнул сын вождя.
Иноверцы. Исариане из Тавантина. Те, о которых очень интересовался Сигард Гантрам. Это из-за них купцы не высовывались из караван-сараев. Из-за них остался без защиты Альмадин.
Акхмары разворачивали коней. Феранор молчал, понимая, что спорить и возражать бесполезно.
***
Кони рванулись полную силу. Глухо застучали копыта, тугой воздух ударил в лицо. Не проскакав и одного стрелища, зоркий глаз Феранора заметил справа тени пятерых всадников, несущихся к ним с гребня холма. Обернулся налево. Увидел, что и с той стороны на перерез им скачет полдюжины. Акхмары тоже заметили и схватились за луки.
Дарьюш выхватил из колчана пучок стрел. Быстро натягивая тетиву, он стал выпускать их одну за другой в сторону врагов. Несколько вражьих коней споткнулись, налетели один на другого, вздыбились и опрокинулись. Из наездников кого-то подмяло, кто-то успел соскочить…
С гулом рассекли воздух ответные стрелы. Один из пустынников вскрикнул, ещё один вылетел из седла…
У Феранора не было лука. Всё, что он мог сейчас сделать это приникнуть к холке, вдыхая острый запах лошадиного пота, всаживать пятки в бока скакуна и надеяться, что никто из тавантинцев не сочтёт его привлекательной целью. Перебрасываясь на ходу стрелами, две цепочки всадников быстро сближались. Вскоре можно стало рассмотреть врагов — воинов в забавных войлочных колпаках со свисающими на уши полями. Из них, конический шлем с железной личиной и сверкающую кольчугу носил только один предводитель. Остальные довольствовались обычными стёганками.
…Расстояние сократилось до тридцати шагов.
Феранор видел, как Дарьюш поднялся на стременах, посылает стрелу за стрелой в кольчужного предводителя. Стрелы рвут воздух, но вражеский командир вскидывает небольшой круглый щит, с презрительной неторопливостью отражая атаку. В его руках появляется булава.
…Десять шагов.
Кто-то из акхмаров выкрикивает имя Всевышнего. Эльдар вытягивает кончар, приподнимается над жесткой гривой и с коротким замахом встречает первого приблизившегося к нему носителя колпака. Тавантинец резко осаживает коня. Кончар рубит воздух в пустую. Эльдар вскидывает меч перед собой, потому что другой враг рубит его спереди. Сталь звенит. Конёк под ним ржёт, бросается резко вперёд, хватая зубами за ляжку вражеского жеребца. Тот визжит, скачком уносится прочь. Феранор краем глаза замечает движение сзади и справа. Натренированное в яростных кавалерийских рубках тело реагирует само. Уклонение. Взмах. Клинок скользит через плечо. Звон. Кончар отписывает окружность, врезаясь в податливую преграду. Пронзительный визг. Что-то большое с размаху валится за спиной. Впереди, несутся стремя к стремени и обмениваются ударами Дарьюш и Кольчужный…
Длинная чёрная тень мелькает перед глазами. Что-то хлещет по голове, крепко обвивая и сдавливая шею и плечи. Аркан?! Эльдар пытается обрезать волосяную верёвку мечом. Рывок! Он чувствует, что летит. Падает. Его нещадно волочет за лошадью в облаке удушающей пыли. Песчинки секут лицо как острые осколки стекла.
Внезапно лошадь остановилась. Не успел Феранор глотнуть чистого воздуха, его заслонила тень, рядом с головой глухо опустилось копыто. Услышал конский храп, веселый торжествующий смех и скрип кожи. Боль взорвала затылок, мир треснул, разламываясь с ослепительной вспышкой, и он провалился в бездну, наполненную мраком беспамятства.
***
В лицо плеснули водой, приводя его в чувство. Затем губ коснулось холодное горлышко фляги. Он сделал глоток и понял, что во фляге вино. Кислое и нещадно разбавленное, но все же неплохо утоляющее жажду.
— Хеир Феранор. Как любопытно. Вы же спешили в Альмадин, освобождать из неволи невесту.
Откуда говоривший знает его имя и почему голос кажется поразительно знакомым, Феранор догадался прежде, чем разлепил глаза.
— Приветствую,— сказал он, глядя в глубокие голубые глаза Сигарда д’Сирда.— Как видите планы мои переменились. Оказывается, невеста сбежала сама и потерялась в песках…
— И вы наняли хаммадийев чтобы её разыскать, — с усмешкой закивал тавантинец. — И совершенно случайно наткнулись на мой лагерь.
— Именно так! — Феранор кивнул и сморщился от боли в затылке.
«Наверное, вместо мозгов теперь один сплошной синяк»,— подумал он и решил больше не думать. Мысленная деятельность приносила новую боль, поэтому он просто огляделся.
Ярко светил костёр, освещая большой шатёр и знамя с белым вепрем на чёрном фоне у входа. Вокруг много людей, но в непосредственной близости всего трое. У одного, в красной бригантине, смуглое лицо, но раскосый взгляд и вислые, как у сома усы. Другой, который в полных пластинчатых латах, был здоров и широк, словно медведь, с волосами цвета соломы. У третьего, в белом плаще с черным крестом, было лицо сурового привыкшего к походам солдата. Все трое смотрели на него с интересом, удивлением и недоверием одновременно. Феранор мог их понять, не каждый день встретишь эльдара в пустыне.
— Именно так, — с той же усмешкой повторил тавантинец. — Близко к сердцу я воспринял вашу историю. Проникся. Даже убедил этих господ-рыцарей повернуть армию на Альмадин ради помощи вам...
Эльдар вымучено улыбнулся. У него не было ни сил, ни настроения играть в эту словесную игру.
— Я ценю ваши добрые намерения. Прибавьте их к подаренному коню…
— И выкупу, — добавил Сигард. — Я заплатил за вас сто соверенов.[2] Было очень неосмотрительно вступать в бой с кайраками сира Акъяна. Он очень не хотел мне вас отдавать. Так, зачем вы шпионили за нашим лагерем?
— Я не знал, что это ваш лагерь. Я шёл по следам…
Резкое движение головой вызвало новую вспышку боли. Он замолчал, вспомнив почему тут оказался. Его привели следы убийц тех, пятерых. Может быть, это сотворили кайраки. Может, те самые, с кем он недавно сразился. Украденный Ключ может находится у них, или у этого их Акъяна, или даже у самого Сигарда, если он догадался о его важности. То, что с тем же успехом реликвию могли выбросить за ненадобностью, ему в голову не приходило.
— Ваша судьба,— заговорил Сигард. — Зависит от вашей правдивости. В мои планы по-прежнему не входит вредить вам, хеир, но, если начнете упорствовать, я решу, что вы служите моим врагам.
— Вы тоже не совсем были честны, — огрызнулся эльдар. — Вы не торговец.
— Никакой лжи, я продаю мечи за золото и серебро. Так что побудило перворождённого отправиться в эти пески?
«А ведь Сигард д’Сирд, — подумалось Феранору, — когда-то служил графу Ангеррану, а тот давал присягу правительнице Алтаниэль». Следовательно, размышлял он, оба являются союзниками Дому «Фениксов». Он мог это использовать, если подойти к делу с умом. В тот момент он не знал тавантинского принципа: «Вассал моего вассала — не мой вассал». В Домах перворождённых существовали иные правила отношений.
Размышления Феранора, занявшие при описании столько строк, в реальности отняли меньше минуты.
— Я расскажу… Дайте немного опомниться… Голова гудит будто колокол…
____________________
[1] Воин-раб
[2] Имперская серебряная монета
Глава 15
Барон Сигард Гантрам д’Сирд, так же известный под прозвищем Белый Вепрь, смотрел на Феранора так, словно видел его в впервые. «Чутьё, — думал он,— не подвело меня с ним. Этот эльф не так прост, как хочет казаться». Они сидели в шатре Сигарда. За спиной барона стояли его соратники по походу, господа-рыцари Акъян, д’Макерни и Меллентин. За спиной Феранора только Пинек — оруженосец барона, и здоровый плечистый сержант в топхельме. Сквозь полосатые стенки шатра слышалась тишина спящего лагеря, перекрикивались часовые, кто-то громко водил оселком по металлу.
Разговор шёл на талье, на той её разновидности, что применялась в Турл-Титле. И это было хорошо, потому что никто в шатре кроме самого Сигарда не понимал о чём говорит эльф. А тот, сам того не подозревая, наговорил много…
— Так ты говоришь, — сказал он, пристально вглядываясь Феранору в глаза, словно стараясь прочесть, что скрывалось за ними. — Что ты капитан…
— Именно так!
— Тогда почему ты один? Где твоя сотня?
— Нету, — после некоторого молчания выдал эльдар, отводя взгляд. — Не отдали мне сотню. Сказали рано ещё.
Барон понимающе кивнул. Он знал, что в Эльвеноре звания и чины получают по наследству, как дворянские титулы. С чином доставалось и место, которое занимал покойный, и часто складывалось так, что сын солдата служил сыну его же командира. Иногда возникали ситуации, когда прежний командир погибал, не успевая вырастить себе смену. Тогда, по достижении наследниками нужного возраста, назначался временный управляющий, или, если наследников подходящего пола не было, место отдавалось другому. Но сейчас такое случалось редко. Сказывалось длительное неучастие эльдар в крупных войнах.
— Продолжай, Феранор, — вынырнул из задумчивости Сигард. — Мы остановились на том, что ты приехал в Альмадин. Зачем?
— Забрать кое-что из его храма, но меня опередили. Я…
— Что именно?
— Не знаю. Но оно выглядело как просто бронзовый ключ и почему-то считалось реликвией…
В голосе Феранора послышалось пренебрежение, часто проявляемое перворождёнными к другим народам. Надо же, какие глупые варвары! Будто ключа ни разу не видывали. Однако Сигарда заинтересовало не это.
— Такие ключи можно найти в любом храме. Почему именно этот?
— Не знаю, но за него мне обещали серебряный кант «ревнителя».
Решив, что эльдар не лжет и на этот раз, Сигард снова кивнул. Посланцу не полагается много знать и сказанное походило на правду. Гораздо больше говорила обещанная награда. Всё равно, что какому-нибудь нищему имперскому баронету предложить место в гвардии императора. Не прибыльно, но почётно и с обещанием дальнейшего роста — для тщеславного юнца самое то.
— Как же ты упустил такую важную вещь?
— Говорю же, опередили! — с заметным раздражением повторил Феранор. — Не на много. Я застал одного из воров. Он смог удрать, но оставил следы, которые привели меня к вам…
— О!
— Ну, не совсем к вам… — эльдар быстро поправился. — Сначала я нашел истыканные стрелами тела похитителей. Тот, кто убил их, обчистил их сумки и оставил следы. Я пошёл по ним, думая, что это та самая банда, что напала на Альмадин каким-то образом опередила…
Сигард отпрянул, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Всего секунду назад он мысленно потешался над незадачливостью эльдара, чтобы теперь оказался на его месте! Это казалось дурной шуткой, ошибкой слуха. Альмадин, город, где он рассчитывал взять пятьдесят тысяч, захвачен кем-то другим! Интересно, сколько золота они вытрясли из его сараев? Уж точно не мало! Такой куш…
Перемена, произошедшая с ним, была так разительна, что это заметили остальные.
— В чём дело, барон? — спросил д’Макерни. — Что сказал этот эльф?
— Кто напал на Альмадин? — игнорируя его спросил Сигард на талье. — Что это за банда?
В мыслях он перебирал имена командиров других тавантинских отрядов из высадившихся в Массаише, гадая, кто достаточно дерзок, чтобы подобное совершить.
— Я знаю только, что они исайриты. И тот, кто привёл её, тоже охотился за реликвией. Он гнался за мной до караван-сарая у старой крепости. Помните её? Где мы расстались…
— Помню. Тебе повезло, Феранор. Если всё было так, как ты рассказал, эта вещь у кого-то из наших воинов.
— Хеир! — глаза юнца вспыхнули, он подскочил. — Если ты действительно верный союзник Эльвенора и Алтаниэли, то обязан помочь! Эта вещь…
— Погоди,— барон вскинул руку.— Не спеши говорить, что я кому-то обязан. Не люблю. Кроме того, мне ещё надо найти кто из солдат был недавно в дозоре.
Эльдар смотрел на него и молчал.
— Ты мой гость с этого момента, — продолжал Сигард.— Сейчас тебя отведут в соседний шатёр. Выспись и отдохни. Я позабочусь, чтобы тебе вернули оружие.
Какова вероятность, думал он, что бандиты всё ещё там? Бездна и демоны, я потерял пятьдесят тысяч!.. Но что же такого в этом ключе, что за ним идёт такая охота?
***
Не смотря на ранний час, у шатра д’Сирда отиралось много народу. Одним хотелось увидеть живого и настоящего эльфа. Других привлекали раздражённые голоса, крики и ругань, слышимые сквозь стенки шатра. Бдительная охрана гоняла настырных, не позволяя подойти ближе полусотни шагов. Но внутри горел свет, и зеваки видели очерченные силуэты предводителей на полосатых стенах. Четверо рыцарей активно жестикулировали, злобно перекрикивали друг друга.
В шатре бушевал спор, гремел скандал и, казалось, вот-вот дойдёт дело до драки. Акъян-Деси орал, размахивал руками, сыпал угрозами и ругался. Стефан, нервно мерил шагами шатер, бурча бессвязные проклятия под нос. Сигард, единственный, кто сидел за столом, хранил относительное спокойствие. Меллентин пытался выступать миротворцем.
— Не говори мне успокоиться! — прошипел Акъян, нависая над Сигардом и заглядывая в глаза. — Связавшись с тобой, я потерял время надеясь на добычу. И что в итоге?!
— Потише, сир, — Меллентин встрял между ними.— Новости скверные, не поспоришь, но мы на войне. А военное счастье изменчиво. Так, что не надо зря хвататься за нож, мы не фралли.
— Хочу напомнить, — Сигард обвёл глазами присутствующих, — что у нас было общее дело, я тоже потерял добычу и куда большую нежели любой из вас.
— А что с того, что там побывали бандиты? — Стефан перестал бродить из угла в угол и посмотрел на барона.— Не вымели же они под чистую весь город. Наскочили, схватили, что плохо лежало и утекли во всю прыть. А мы придём и возьмём, что захотим. Без всякого боя.
— Дело не в том, что там ничего не осталось, а в том, что о нападении прослышал эмир и уже наверняка спешит к нему со всем войском. Сунемся в Альмадин — попадём в ловушку, как крысы в мешок.
Меллентин всплеснул руками. Стефан выругался. Акъян принялись выкрикивать проклятия с новой силой. Сигард громко ударил кулаком по столу.
— Мы пришли сюда за добычей, так? И пустые отсюда мы не уйдём. Неподалёку, я знаю, есть караван-сарай. Когда я был там последний раз, в нём было не протолкнуться от торгашей.
— Жалкие медяки… — сплюнул Акъян.
— Да, это не пятьдесят тысяч, — вздохнул Меллентин. — Но лучше, чем ничего…
— Эльф сказал, что банда, напавшая на Альмадин тоже неподалеку, — продолжал Сигард. — Я хочу её отыскать. Могу рассчитывать на вас, сиры?
— Сюда ты привёл нас за две доли добычи, — наклонил голову Стефан д’Макерни, —потому что только ты знал дорогу. Ныне ситуация изменилось. Обещанного куша не будет, но теперь наша помощь нужнее тебе.
— И что хочешь?
— Добычу будем делить поровну.
Сигард окинул его взглядом.
— Справедливо. Пусть трубачи будят лагерь. Нельзя терять время…
— Бездна и демоны! — рявкнул Акъян. — Да! Я привяжу их предводителя к хвосту своего жеребца и протащу по пустыне!
— Не раньше, чем выпытаем у него ряд вопросов, — остудил его Сигарл. — В частности, узнаем про схроны с награбленным. Готов заложить динарий против медяка, что у подобного наглеца их не мало.
Исподволь он дотронулся до груди, где под рубахой прятался небольшой бронзовый ключ. Ему без проблем удалось разыскать кайраков ограбивших похитителей. Как и наделся, ключ был у одного из них. Наивный степной дикарь принял его за амулет и повесил на шею, рядом с другими языческими оберегами, но согласился продать его за один соверен.
«Что такого в ключе из Альмадина? Почему он стоит целого города? Я должен узнать его тайну!»
***
Солнце выползало из-за линии горизонта. Воздух наполнял невообразимый гул от сотен голосов, фыркающих коней, скрежета амуниции и случайного лязга оружия. Обманчиво медленно текла колонна всадников с Сигардом во главе. Таинственный ключ переместился с шеи барона в неприметный ларец с встроенным замком. Ларец охранял верный Пинек.
К полудню дозоры принесли сразу две вести. В первой они сообщили, что на встречу им движется крупный конный отряд. Из второй Сигард узнал, о большом стойбище покинутым всего пару часов назад. Оставленные следы говорили, что уходили пустынники в спешке и существовал шанс их догнать. Приняв доклады, барон тут же выкинул пустынников из головы. Они не рискнут напасть на крупное войско.
«Что сейчас действительно важно, — думал он, — это перехватить банду, напавшую на Альмадин!»
— Слушайте, господа-рыцари, — обратился он к остальным.— Хоть это презренные разбойники, но их предводитель хитер. Проявим же смекалку и мы. Сделаем вот что…
***
Когда разъезды разбойников наткнулись на тавантинов — они тут же помчались назад, предупредить остальных. На караванной дороге прав тот, у кого сила, а сила была на стороне Сигарда. Теперь, если предводитель разбойников не дурак, то постарается убраться с дороги тавантинского войска как можно быстрее и незаметнее. Барон точно знал, что он не повернёт на север — дорога там тянется через равнину, где банда станет заметна как муха на столе. Он твёрдо знал, что не пойдут они и на юг — там разорённый Альмадин и войско эмира. Просчитывая действия вожака, он считал, что тот либо отведёт банду к холмистой гряде, закрывавшей горизонт на востоке. Либо же, и Сигард был уверен в последнем, пойдёт по высохшему руслу древней реки. Оно тянулось с востока на запад и его глубокое дно могло скрыть всадника с головой. Незамеченным проскочить под носом у войска — хитрость достойная лиса! К тому же, как мог рассуждать разбойный главарь, тавантины не могли знать о нём.
Не могли и не знали, если бы не Сигард!
Он вёл их той же дорогой, что недавно проделал сам, в компании оруженосца, слуги и проводника. Когда вернулся новый дозор, сообщив, что вся банда исчезла, словно провалилась сквозь землю, он не сдержался, воскликнув:
— Слава Исайе!
Загодя отправленный вперёд отряд князя Акъяна, вышел к низине гораздо западнее и уже стерёг исайритов на выходе из неё. По команде барона основное войско растягивалось далеко в стороны, центр притормаживал, в то время как фланги выдавались вперёд. Оно окружало старое русло «подковой», перекрывая входы и выходы из него.
Всё произошло, как и рассчитывал Сигард — хитрость сгубила лису. Разбойники выскочили из низины прямо на его воинов и остановились, сообразив, что полностью окружены.
Рыцари и кайраки горячили коней, готовые наброситься на соперников, поглядывали туда, где за сверкающими рядами вились знамёна Белого Вепря. Ждали сигнала. Барон поправлял латную рукавицу, придирчиво проверяя как сгибаются пальцы. Он спешил в последний раз всё обдумать, когда загремит труба и конники сорвутся в галоп, возможности поменять планы не станет. Главарь и его приближенные нужны были живыми. Он отдал соответствующие приказы, но существовал шанс, что они могут прорубиться через кайраков и ускакать — лови их потом по пустыне…
В раздумья барона ворвался звук сигнального рога. Трубили не тавантины. Из рядов исайритов к имперцам скакало два всадника.
«Сдаются? — подумал барон. — И без боя?»
Ему не придётся сражаться и рисковать тайной ключа?
— Герольды, — голос барона охрип, — за мной!
Подкованные копыта глухо застучали по каменистой земле. За ним поскакали трубач, знаменосец и верный Пинек. Они встретились на равнине, на равном расстоянии от своих отрядов. Сигард переводил взгляд с одного разбойника на другого, гадая, кто главный. Тот, что ехал чуть впереди, не отличался ростом и мускулатурой. Узкие плечи покрывала добротная железная чешуя, талию перетягивал широкий кушак, на котором висели две сабли. Второй скрывал нижнюю часть лица под платком. Жёлтые его глаза смотрели на Сигарда враждебно и настороженно.
«Полукровка», — подумал барон с лёгким оттенком неприязни.
— Слава Иссе Богорождённому! — звонко выкрикнул тот, что держался чуть впереди, вскидывая в коротком приветствии руку. — Кто вы такие и по какому праву мешаете отряду Чёрного Ястреба?
— Чт… кого? — у Сигарда язык присох к нёбу. Он ехал принимать прошение о сдаче, а не оправдываться в своих действиях безвестному хаму. Так, наверное, себя чувствовал бы медведь, на которого внезапно напала лиса.
— Чёрного Ястреба, — повторил исайрит и снял шлем с полумаской. — Ваши купцы зовут меня Девой Шинзана.
Сигард невольно вздохнул. На него смотрело худое обветренное лицо разбойницы, известной от Изумрудного моря до Шандаары. На юге империи ей пели здравицы по церквям, называя «мстительницей за шензанских исариан». Епископы, несомненно, осудит его, напади он на живую легенду без веской причины. Но Бездна и демоны, разве упущенная добыча не есть веское основание?!
— Воистину,— протянул он, со смешанным чувством разглядывая атаманшу.— Знаменитый на всю округу Чёрный Ястреб — женщина! А я не верил…
— Мой вопрос, — напомнила Шинзанская Дева. Конь под ней беспокойно переступил.
— Да…— ответил он своим мыслям.
А если Удача даёт ему шанс не только получить желаемое, но и приобрести нечто больше? Дева, как ястреб-тетеревятник, сама взлетела к нему на перчатку. Он вытянет из неё тайну Ключа и возьмёт саму как трофей. А если что-то пойдёт не так… что же, сворачивают головы и ястребам.
— Я не противник тебе, — сказал он.— Меня зовут Сигард Гантрам барон д’Сирд. Я предводитель этого войска и не ведал кого окружаю, покуда не увидел тебя. В пустыне…— он не планировал этот разговор и теперь искал нужные слова, — я встретил одного эльфа. Он попросил помощи, сказав, что банда разбойников гонится за ним по пятам.
— Он вор и обманщик, — сплюнула атаманша. — Приходит с рассказами об ослиных рогах. Где он сейчас?
— Жив и находится у меня. Я ещё не решил, что с ним делать.
Он заметил, как поджала губы разбойница и как сверкнули глаза полукровки. Это окончательно утвердило в правдивости слов Феранора и в высокой цене, попавшего к нему артефакта.
— Думаю, справедливо если и ты, Ястреб, ответишь на несколько моих вопросов. Что побудило тебя бросить захваченный город и всеми силами броситься в погоню за одним единственным эльфом?
— Здесь далеко не все мои силы, — возразила атаманша. — А этот… эльф… вор. Он украл у меня одну вещь.
— Что за вещь? — Сигард чувствовал, что близок к цели. Главное не перегнуть палку.
Желтоглазый и атаманша обменялись быстрыми взглядами.
— Бронзовый ключ в мои две ладони, — сказал полукровка. Голос у него был неприятный.
— Я хочу вернуть его, — закончила Дева. — И получить вора.
Барон постарался придать лицу сожалеющее выражение.
— К сожалению, здесь тоже не все мои силы. Большая их часть идёт к старой крепости и тот, кого ты считаешь вором, находится с ними. Кстати, он уверял меня, что сам гонится за похитителями, — добавил он, с лёгкой усмешкой. — Я не особо прислушивался, в тот момент мои мысли занимал только Альмадин. Я взял лучших коней, самых опытных воинов и пошёл прямиком через пески, чтобы застать город врасплох. Вы знаете, как тяжек переход через эту смертоносную землю, мы берегли каждый глоток воды.
— Рисковый шаг, — заметила Дева.
— Добыча должна была с лихвой покрыть наш риск,— внушительно заявил Сигард. — И наши потери в конях и людях.
Разбойница широко распахнула глаза и округлила узкие губы. Она поняла его верно, может даже представила, как обидно терять добычу из-за каких-то… таких, как она… А ведь начнись сейчас битва, победа будет не на её стороне. Он поймал её взгляд, рассчитывая найти в нём заискивание и испуг, но изумился, прочтя в карих глазах неприкрытое веселье и гордость.
— Я сожалею, что удача изменила тебе, — сказала она ровным голосом.— Позволь мне предложить сто дихремов за ключ и назначь сам цену за алялата. Может это немного покроет убытки?
Она потешалась над ним! Так не отвечали даже орки, запертые в Кроссборгском донжоне. А ведь они поклялись умереть, но не сдаться. Не мигая, он смотрел на неё, касаясь перчаткой заросшего подбородка и гадал о причине. Это невероятная дерзость и наглость, или железная уверенность в своих силах? Он жаждал узнать ответ.
— Вот, что я скажу тебе… Ястреб. У старой крепости есть караван-сарай, где я дам войску отдых перед обратной дорогой. Ты можешь отправиться туда вслед за мной. Там поговорим и о воре, и о ключе, и о том, что может принести пользу лично тебе.
Она ответила не колеблясь.
— Можешь меня звать Сагмирой. Я приеду туда, Сигард Гантрам!
***
Тавантинское войско снова тронулось в путь. Солнце расплескивалось по железкам копий и шлемов, сухая земля гудела под тяжёлой поступью рыцарских лошадей…
Кто-то догонял Сигарда с хвоста колонны.
— Паршивые дети больной ослицы! Шакалы! Стервятники!
Барон повернул голову, разглядывая разгорячённого всадника, которым оказался Акъян-Деси, князь кайраков.
— Они отняли нашу добычу и были в наших руках! Почему ты их отпустил?!
«Потому, что я хочу знать истинную цену ключа, — мысленно ответил ему Сигард. — А дыба не сделает Ястреба разговорчивее».
Ожидал ли он такой реакции, когда отпускал банду? Да, он знал, как воспримут это его компаньоны, но всё равно сделал. Это был странный порыв мгновения, как будто сам Десантарро вселился в него, завладел устами и помутил разум. Конечно, разбойница вызвала у него интерес, но не на столько чтобы простить ей пятьдесят тысяч.
«Таких людей, — размышлял он, глядя сквозь Акъяна, — нельзя к чему-либо принудить, нельзя запугать… Но они продаются, главное подобрать цену…»
— Ты слышишь меня? — Акъян выровнял ход коня с конём Сигарда, подъехал близко, глядя прямо в глаза. — Тебе никак солнце выжарило весь ум, Гантрам!
«Бездна и демоны».
Барон вздохнул.
— Остынь, доблестный сир, — не смотря на внутреннее раздражение, он заговорил уверенно и спокойно.— Крысы, загнанные в угол, бьются отчаяннее всего. Не к чему тратить силы на крыс, они ещё пригодятся…
— Но…
— Они не уйдут, я в этом …
Раскатистый звук, похожий на удар далёкого грома не дал ему закончить.
— Гром среди ясного неба, — проговорил барон и резко дёрнул поводья, останавливая коня.
То, что он увидел можно было сравнить с птицей, только птицы не летают так быстро. К тому же барон готов бы поклясться, что видел развеваемый ветром плащ. Люди смотрели в небо, осеняли себя символом священного знамени и говорили о песчаных колдуньях и гигантских орлах, способных унести в когтях взрослого слона. Существование подобных орлов казалось барону сомнительным, а сила атраванских колдуний изрядно преувеличенной, однако он тоже перекрестился. За это время колдун в плаще успел превратиться в размытую точку над горизонтом, а через десять ударов сердца растаяла и она.
Акъян глядел ему вслед.
— Во имя Вечного Неба… вы видели?
— Видел. Не знаю, куда он полетел, но главное не в нашу сторону. Вряд ли ему до нас дело, но предлагаю ускорить марш. Будет лучше, если мы скорее доберемся до крепких стен.
Он не был излишне набожным, не верил в предзнаменования и приметы, но летящий колдун прочно засел в его голове, вытеснив все прочие думы. Тяжелое предчувствие, холодной перчаткой сжимало грудь и чтобы хоть как-то успокоить его, он приказал отправить дополнительные дозоры.
Вечером ему принесут известия о нескольких сотнях акхмаров, рыскающих по округе и о возвращении войска эмира в Альмадин. Но кочевники вели себя необычайно опасливо, словно боялись привлечь внимание, а с эмиром их разделяло два дневных перехода, что делало встречу не очень высокой. Никто не узнал и не сообщил барону о фидаинах, дерзко едущих в хвосте его войска и скрытых облаком пыли, поднятым тавантинскими лошадьми.
Глава 16
Стихии капризный источник и далеко не везде работают одинаково. Тот, кто пользуется стихией Воды должен держаться подальше от безводных степей и пустынь, а маг Воздуха избегать подземелий. Как и любую другую, магию стихий можно запасать впрок, храня в собственном теле. Извлеченная из Земли она даёт силу, но вместе с этим утяжеляет тело, делая его грузным и неуклюжим. Извлечённая из Воздуха дарует бодрость и лёгкость, но раздувает тело словно рыбий пузырь. Поэтому хранить магию лучше всего в камнях и амулетах.
Гриммуар «A Laidene Noyte Parjia»
Никогда раньше Мардук не летел с такой скоростью, что встречный ветер надувал щёки, хлестал по лицу, позволял раскрыть глаз. Воздушный поток прижимал седые усищи к щекам, трепал их кончи за ушами. Он обернулся и посмотрел на Дару, чью руку крепко сжимал в своей широкой лапище. Волшебница летела за ним зажмурившись и отворачивая лицо. Её чёрная коса вилась по ветру змеёй.
Они миновали предгорья, оставили позади сверкающие блюдца озёр, летели вдоль широкой сверкающей ленты Апра. В лица жарко дыхнула пустыня, под ними будто расстелили бескрайнюю жёлтую скатерть. Зелёные пятна оазисов мелькали внизу, глаз мага едва успевал замечать крохотные фигурки лошадей и людей, возникавшие и тут же проносившиеся мимо. Мардук крепче сжал руку Дары, боясь, что не удержит её на такой скорости и жалея, что не может лететь быстрее.
Сообщение от Коэнны застало Мардука, в башне Дары, где по традиции собирался Диван. Первые его участники уже прибыли и занимали гостевые покои волшебницы, другие ещё находились в пути, а им пришлось бросить всё и сорваться в пустыню.
Мардук терялся в догадках, что могло так взволновать старого друга? Зумини никогда не была свойственна спешка. Наверняка он был уверен в одном: это не очередное логово некромантов — не заставило бы так дрожать его голос. В таком случае, он не стал бы звать их обоих.
Они всё летели, когда солнце стало клониться к закату. Мардук успел оглохнуть от свиста, ветром холодило глаза, он почти ничего не видел из-за проступающих слёз. Дара, он был уверен, ощущала себя ещё хуже. Почему он не думал о таких последствиях перелёта и не сотворил защитного заклинания? Мардук решил, что обязательно возьмёт с собой обратно Коэнну и «забудет» наложить на него заклинание, чтоб он прочувствовал их дорогу.
Только он об этом подумал, как увидел луч света, бьющий из одинокой россыпи скал, и понял, что прибыл на место. Ураган потерял терять силу, волшебники пошли на снижение. Дара негромко вскрикнула, когда ноги её коснулись земли. Мардук поддержал, не позволил упасть, хотя у самого колени дрожали.
— Исса и Алуит… — выдохнула чародейка, протирая глаза. — Как можно так путешествовать?! Это худший способ из всех, что мне довелось пробовать в жизни!
— Эй, мы преодолели за день столько, сколько всадник на хорошем коне одолеет за месяц! — ответил Мастер Ветров, умалчивая, что сам до этого не летал с такой скоростью. — Конечно, это тебе не на птичках… Крылья Ветров они для настоящих мужей!
Он закрутил длинный ус и отвернулся, ища Коэнну. И не увидел, как Дара корчит ему в спину гримасу.
Они оказались у растущей подковой скальной гряды. Ветер уныло ныл в щелях камней, кое-где торчали чахлые кустики саксаула. Скалу, до горизонта, окружало жёлтое песчаное море, изредка прерываемое зарослями невысоких кактусов и чахлого саксаула.
Дара вытащила из-за пояса тоненький жезл и взмахнула им над собой. Потоки магии прошли через колье с бериллами и изумрудами, заискрив всеми оттенками зелени. В мгновение ока её растрёпана коса переплелась, а платье разгладилось и заблестело, словно над ним поработали руки прачки.
— Где это мы? — спросила она.
— Не знаю, — он отвёл взгляд от наполненных магической силой камней на её шее. — Где-то в пустыне. Точнее может… О! Смотри, вот и Зумини!
Мастер Миражей шёл к ним со стороны скал. Несмотря на жгучее солнце, он был простоволос, лицо его ещё больше высохло и заострилось.
— В чём дело, Зумини? — Мардук почти не скрывал раздражения.— В Белой Башне вот-вот начнётся Диван и мы должны быть там, как договаривались. Ты забыл?
— Алуит — свидетель, тому есть причина…
— Я чувствую магию, — произнесла Дара, очень задумчиво. Она обхватила плечи руками, словно защищаясь от порыва холодного сквозняка. — Магию, пропитанную тоской и смертью. Она, как ядовитые испарения, поднимается от земли, словно… под нами кладбище.
— Зумини, — Мардук озадаченно крякнул и шевельнул усами-морковками. — Куда ты нас затащил?
— Храм бога Смерти, — голос Коэнны был спокоен и сух как окружающая пустыня. — Здесь покоится Саракаш.
— Я думала, — неуверенно проговорила волшебница, — он похоронен у северных отрогов Дамазтанина, где стоит его усыпальница. А это на другом краю света.
— Так всё и было. — подтвердил Мастер Миражей.— Его прах перенесли сюда позже в глубокой тайне. Я собираюсь войти туда, надеясь на Алуита и вашу поддержку.— Что ты хочешь там отыскать? — спросила волшебница.
Коэнна отвечал, но Мардук не слушал. Он таращил выпуклые глаза на скалу. Место, где обрёл покой тот, кого при жизни заслуженно называли и Злым, и Великим. Не здесь ли хранился секрет того смертоносного заклинания, умерщвляющего города? Совершенно точно и всерьез он обиделся бы на Коэнну, реши сделать всё в одиночку.
— И где храм? — спросил он.
Коэнна обернулся к скале, взмахнул жезлом, и тут же центральная её часть подёрнулась рябью, словно была лишь водяным отражением. Иллюзия, скрывавшая её, «потекла» вниз, обнажая высокие башни с бадгирами, округлую крышу и мезонины. Изъеденные ветрами стены врастали в скалу. Купол портика еле торчал над нанесённым за столетья песком.
Полсотни рабочих, — подумал Мардук, засучивая рукава, — смогли бы его откопать за неделю. Он справится с этим быстрее в тысячу раз. Однако напрячь силы придётся.
— Ну-ка, держитесь ко мне поближе, — он достал из-за широкого кушака свой громовой жезл. — Сейчас здесь станет шумно и ветрено!
Он сделал короткий вдох, а потом начал дуть, как бы закручивая жезлом по спирали выдыхаемый воздух. Дул громко, долго и сильно, выкатив от натуги и без того выпуклые глаза. Воздух вырывался из губ со свистом, в котором все больше слышался вой зарождавшегося урагана. Когда на лбу выступили бисеринки пота, а джеляба на животе и в плечах стала непривычно свободной, Мардук решил, что достаточно вложил в заклинание сил.
Они втроём будто бы находились в «оке бури», а вокруг них неистовствовал пылевой смерч. Ветер уносил песок и мелкие камни от входа в храм, врывался в узкие окна, выдувая из внутренних залов весь накопившийся мусор. Выждав около получаса, Мардук рассеял стихию. Вой, свист и рёв резко оборвались, несколько мгновений уши заполняла оглушительная тишина, сменившаяся монотонным шуршаньем сыплющего с неба песка.
— Идём. — Коэнна быстро пошёл к очистившемуся входу.
Следом побежала Дара. Мардук поспешал за ними, тяжко отдуваясь и держась за бока. Лишенное части магического запаса тело казалось ему непривычно тяжёлым и неповоротливым. К моменту, когда храмовый полумрак принял его в себя, Мастера Ветров начала даже мучить отдышка.
Не произнося вслух заклинаний, Коэнна наколдовал шар сгущённого холодного света, отправив его парить над головой. Они находились в атриуме, очень широком и длинном, наверное, способном вместить несколько сот человек. Камень пола холодил ноги сквозь башмаки, отвечая на каждый шаг гулким эхом. Сводчатый потолок покрывали выцветшие фрески. В стенах темнели ряды ниш, занимаемые статуями скелетоподобных воинов, серых от пыли и паутины.
В глубине атриума высилась статуя, судя по всему, бога. Это была крылатая фигура в длинных одеждах. Сжимая в одной руке большой серповидный меч, она тянула другую к каменному алтарю, словно собиралась что-то с него забрать. Заглядевшись на статую. Мардук замедлил шаг.
— Это ж Хариумшах!
— Бог смерти, — ответил Коэнна,— единственный, кого Амаэль не объявил ложным, а включил в свиту Всевышнего. Но там он просто слуга. Нам туда.
Они прошли мимо статуи и направились к настенному барельефу, в дальнем правом углу. На удивление он очень хорошо сохранился и изображал голову некоего демона, или духа. У него было человеческое лицо, но с плоским носом и рогами на лбу. Из приоткрытого рта свешивался длинный раздвоенный язык.
Коэнна приблизился к барельефу и провел по его языку пальцем, бормоча что-то под нос. К удивлению Мардука, к нему присоединилась и Дара. Вдвоём они обследовали изображение и ощупали стену вокруг него. Мастер Ветров воздерживался от вопросов, но наблюдал за ними с сомнением. Он видел только монолитную кладку и не ощущал ничего, кроме обычной прохлады камня. Если там что-то и было, то спрятано оно очень хорошо.
— Здесь, — сказал Коэнна, отступая на шаг, — должна находиться дверь.
Дара подняла жезл, при этом изумруды в её колье заблестели, словно подсвеченные изнутри. Она дотронулась жезлом до барельефа и между навершием жезла и камнем словно сверкнула искра. Искрящийся свет охватил барельеф, хлынув обе стороны волной, прокатился по стенам и нишам со статуями и пропал, оставив после себя резкий особенный запах сильного волшебства.
— Ойе! — Мардук отпрянул от неожиданности и обернулся. Ему показалось, что в глазницах скелетов зажглись зловещие огоньки. — Что ты делаешь?!
Снизу, сквозь трещины пола, в атриум потянула зеленоватая хмарь.
— Её чары потеряли силу от времени, — быстро заговорила Дара. — Чтобы открыться, они должны…
Она замолчала, округляя глаза, видно и сама не ожидая подобного результата. Мардук не сдержал вздоха. Коэнна нахмурил седые брови. Демон на барельефе ожил, втянул язык и мигнул светящимися глазами. А потом он заговорил на незнакомом Мардуку языке. Голос звучал непривычно грубо, как будто демон специально проглатывал гласные. Статуи, все как одна, повернули к ним головы.
— А?! — Мардук вскинул жезл, лихорадочно соображая какое заклинание будет самым действенным против них. — Мне это не нравится!
— Похоже на язык первых людей, — задумчиво отозвалась Дара, будто не замечая происходящего. — Но не он…
Демон повторил последнюю фразу, на этот раз требовательно. С каменным скрежетом все статуи синхронно шагнули из ниш. Вековая грязь ссыпалась с лезвий секир и сабардаров, обнажая тусклый блеск меди.
— Он говорит на языке мааритов, — ответил Коэнна, оглядываясь. — А это охрана. Думаю, они ждут подтверждения нашего права пройти.
— Подтверждения?! — Мардука разозлило спокойствие в его голосе. — Может, указ с печатью самого шахиншаха?!
— Нет. Всё проще и сложнее одновременно…
Он заговорил с барельефом на его языке. Демон выслушал и ответил одной длиной фразой, раскрыл рот, свесил длинный язык и замер, будто снова окаменев. Статуи не шевелились, угрожающе наставив на магов оружие. Их глазницы, теперь это было видно отчётливо, светились зелёным огнём. Мардуку захотелось узнать, возьмет ли молния каменных истуканов.
— Пройти могут те, — заговорил Коэнна, — кто запечатывал храм. В подтверждение он требует крови, так как её не подделать, но думаю, кровь потомков тоже сгодится…
Он протянул руку к поясу и извлёк маленький кривой нож для ритуалов. Прежде чем кто-то успел возразить, он резанул ножом себе по ладони, оставляя косую багровую полосу. Он прижал ладонь к раздвоенному языку.
— Вот. Это будет достаточно.
Демон втянул язык и закрыл рот. Несколько долгих мгновений ничего не происходило. Потом статуи с лязгом и скрежетом шагнули обратно в ниши, глаза их потухли. Ровная полоса пролегла через барельеф, разделив его пополам, каменная стена с треском расползлась в стороны, открывая проход в, казалось бы, полную темноту.
***
Коэнна направил вперёд шар-светлячок, осветив коридор, уходящий под уклон вниз. Коридор не казался широким, но стены его не отражали свет. А будто бы даже поглощали его. Он двинулся первым, за ним последовала Дара. Мардук вошёл последним, и разверзнутая стена сомкнулась у него за спиной, прищемляя край мантии. Всё произошло так быстро, что Мастер Ветров взвизгнул от неожиданности, но быстро опомнился и рассердился.
— Алал и его рога! Что это такое, Зумини?!
— Прости, Эсфиль, — Коэнна виновато поднял брови, — Сам не ожидал, что она так…
— Да в Бездну её! Как ты открыл дверь своей кровью?!
— А, ну, видишь ли, тем, кто перенёс сюда прах Саркаша, был мой отец. И я подумал…
— А если бы твоя кровь не сработала?
— Тогда, — ответила за него Дара,— мы бы не прошли, даже победи хранителей и сломай стену. Как думаешь, где мы находимся?
Магия Стихий не только зажигала огонь и вызывала бури. Она была частью волшебной ауры всего мира, во всей её невообразимой сложности и законами, постичь которе не мог в полной мере ни один чародей смертных. Они лишь смогли выявить некое постоянство и пользоваться дарованными возможностями. Путешествие через стихию было одной из подобных возможностей, возникаемой по мере совершенствования навыков. Сам Мардук предпочитал полёты, но существовали и более причудливые способы передвижения: через огонь очага, каменную глыбу, пруд — способ зависел исключительно от способностей самого чародея.
— Чего мы стоим? — Мардук шевельнул усами, очень уязвлённый напоминанием. — Ждём пока окажемся вмурованными в толщу скалы?
— Ты прав, — Коэнна провёл пальцем по ране и её края тут же стянулись. — Пошли.
Пока они шли, Мардук опасливо оборачивался, словно ожидая увидеть, как срастаются стены, но видел за спиной один только мрак. Такой же мрак ждал их впереди. Почти как в шахте, в горах Покаяния, но там с поверхности проникал хотя бы сквозняк, а здесь… Почему он не остался наверху, в храме, сторожить вход? Это разумнее, чем спускаться под землю, где у него мало власти. Когда он устанет, он превратится в обузу.
— Друзья, а зачем мы вообще куда-то идём? Видно же, что храм был закрытым, никто в него не проник. Заговорщики нашли заклинания Саракаша явно не здесь.
Он смахнул пот с широкого лба.
— Я не боюсь! — добавил, очень поспешно. — Алуит — свидетель, меня не испугать и сотней зайданов, но предприятие кажется мне бессмысленным. Я не люблю бессмысленные дела…
— Я уже говорил, — Коэнна глянул через плечо. — Хочу убедиться, что прах Саракаша на месте.
— М-м-м… вполне обоснованное беспокойство! — Мардук почесал бороду, издав нервный смешок. — Боишься, что он ожил и сбежал? Хм… а это многое объясняет!
— Боюсь, — коротко ответил волшебник и отвернулся.
Мардук хохотнул, что вышло это уж очень натянутым, и посмотрел на Дару, будто ища поддержки.
— Он ведь сейчас не серьёзно!
Чародейка задумчиво изучала обрыв.
— Не серьёзно?! — повторил Мардук с нажимом. Подождал ответа, не дождался и досадливо сплюнул в пропасть. — Нам на ту сторону?
Коридор резко закончился, обрываясь у края широкой пропасти, на столько глубокой, что свет не достигал её дна. Края её упирались в отвесные стены, наверху которых находились террасы, возможно, естественного происхождения, но дополнительно обработанные человеком. Магический свет вырывал из мрака статуи кобр с раздутыми капюшонами, головами упирающимися в потолок. Ранее через пропасть был перекинут мост — теперь над нею висели его остатки. Дара подняла жезл.
— Возможно, я смогу оживить одну из тех статуй, чтобы она протянулась над пропастью…
— Э-э, зачем статуи? — запротестовал Мардук. Хотя он порядком истощился на вызове урагана, ему не терпелось снова оказаться под солнцем. — Я же могу перенести всех по воздуху!
— Лучше побереги силы, — ответил Коэнна, делая замысловатый взмах жезлом.
Ни Дара, ни Мардук не знали, что он хотел сделать, но удивились, кода не произошло ничего. Будучи искушёнными в магии, они не могли спутать волшебный пасс с обычным размахиванием руками. Коэнна повторил медленнее и снова не произошло ничего.
— Что-то блокирует магию, — предположила Дара.
— Нет, — на пальце Мастера Миражей заплясал белый призрачный огонёк. — Только это заклятие. Жаль. Оно было самое очевидное…
Не говоря больше ни слова, Дара нацелила на оду из статуй свой жезл. Превращение неживого в живое, пусть даже временное, требовало уйму сил, восполнить которые невозможно в безжизненном подземелье. Колье на её груди вспыхнуло бирюзой, вкладывая хранимую в нём магию в заклинание. С гигантской змеи волной посыпалась пыль. Она пошевелилась повернула голову, сдула капюшон и медленно переползла на уступ волшебников. Она оказалась огромной, им пришлось потесниться, освобождая ей место. Потянувшись к противоположному краю, змея схватилась пастью за остатки моста на той стороне, и в тот же момент магия оставила её тело. Её сотрясла судорога от головы до хвоста, чешуя сделалась серой и спустя миг она обратилась в камень.
Один за другим они перешли на ту сторону. Магический шар парил над головой, освещая ведущие вниз ступени. Мардук заворчал. Опять вниз! Как будто они уже недостаточно глубоко. Почему нельзя сделать тайник на вершине горы?! Приключение нравилось ему всё меньше и меньше, но поворачивать назад было поздно.
— Почему ты боишься, что старые кости исчезли? — спросил он. — Кому понадобился его прах?
— Я уже говорил, — в голосе Коэнны слышалось раздражение. — Перед тем как мы зашли в храм.
— О, прости, я не слышал,— Мардук чувствовал как всё внутри него закипает. — Я призывал ураган. Он, знаешь ли, может быть громким...
— Сагиры! — предупреждающе встряла владычица Белой Башни.
Мардук прикусил язык, поглядывая как Коэнна остановился и низко опустил голову. Он не мог видеть лица, но надеялся, что сейчас оно алое от стыда.
— Прости, Эсфиль, — голос Коэнны подрагивал. — Конечно, ты прав. Но пересказывать снова историю долго, а здесь неподходящее время и место. Скажу лишь, что Гюлим хочет воскресить Саракаша.
Он снова решительно зашагал вниз. Свет выхватывал из мрака новые ступени. Мардук зашевелил усами, поглядывая то в его спину, то на Дару. В магическом свете лицо волшебницы казалось белой фарфоровой маской. Она никак не реагировала на новость, выходит он и вправду что-то прослушал?
— Саракаш умер пятьсот лет назад, — заговорил Мардук. — Его душа на столько глубоко погрузилась в Периферию, что выудить её не сможет ни один некромант. Или Гюлим хочет оживить кучку костей и могильного праха, в которые превратились его останки?
— Ты мало знаешь о некромантии.
— Да уж конечно!
Он собирался добавить, что никогда не держал возню с трупами среди любимых занятий, но в последний момент понял, что Коэнна не пытается его уязвить, а просто констатирует факт. Знание Некромантии было свидетельством мастерства и многие гордились постижением её тайн.
— Говори уже… умник.
— Саракаш искал способ обмануть Смерть,— Коэнна шевельнул острым носом.— Вернуться из Периферии к живым, не бессильным призраком, не безмозглым зайданом, а в здравом уме и полных силах…
— А это возможно?
Коэнна дёрнул плечами.
— Трудно сказать наверняка.
— Хорошо. Продолжай.
— Заговорщики знали о его поисках и рисковать не желали. После расправы они провели особый обряд изгнания. Дух Саракаша запрело в Периферии и призвать его нельзя без той вещи, что использовали в обряде. Эта вещь и есть ключ, который откроет двери назад. По иронии судьбы ею стал бронзовый ключ от навесного замка. Я получил его от отца и хранил долгое время, пока мы, с Эффеби — проповедником из Шагристана — решили спрятать его в бетеле Руздат-Аллут, под видом реликвии.
— Очень хитро, — хмыкнула Дара.— Спрятать ценную вещь на виду.
— Да, нам тоже так показалось. — Коэнна качнул седым пучком волос. — Немногие ведали, что ключ в Руздат-Алуте является нечто большим, чем копией реликвии из легенд, но только я и Эффеби знали истинное его назначение.
— Теперь Гюлим ищет ключ? — угадал Мардук.
— Так сказал мне хафаш.
— И ты поверил хафашу?! Клянусь Алуитом, они лгут всякий раз как выдыхают воздух!
— Я не знаю, — Коэнна остановился и посмотрел на него. — Я здесь чтобы проверить…
— Так мы здесь из-за лживого кровопийцы! — Мардук всплеснул руками, не зная смеяться ему, или же злиться.
Он глянул на Дару. Та вздохнула.
— Какой толк спорить об этом? Раз уж мы здесь, надо идти до конца.
***
Спуск резко закончился, а стенки прохода раздались в стороны. Они вошли в зал, такой же просторный, как тот, оставшийся наверху. Сводчатый потолок поддерживали многочисленные арочные колонны, образуя настоящий каменный лес, в котором легко можно заблудиться. Магический свет порождал длинные тени, растущие за спинами чародеев.
В царящей вокруг тишине каждый их шаг отдавал раскатами грома. Они пересекли зал оказавшись возле портальной арки, за которой начинался новая лестница вниз. На этот раз спуск был недолгим, они оказались поперечном коридоре. Справа он упирался в тупик, где на постаменте стояла крылатая фигура с хопешем, слева уходил в поворот.
— Алал и его рога, Зумини! — шёпотом выругался Мардук. — Когда уже будет гробница?
— Скоро, — Коэнна отвечал еле слышно. — Мы совсем рядом.
За поворотом коридор петлял, как будто древние строители, предвидя появление Мардука, сделали всё, чтобы его разозлить. По дороге им попалась пара боковых ответвлений. Одно было завалено, из другого несло сыростью, будто там было полно воды. Наконец они увидели новый зал, на этот раз меньший размерами, чем два верхних. По его четырём сторонам стояли менгиры, покрытые замысловатыми надписями, центр занимал пентакль, выложенный из камней.
— Место для обрядов и заклинаний. — Дара опасливо прошлась к центу зала. — Я чувствую здесь волшебство, будто его использовали совсем недавно.
— Клянусь Алуитом, здесь все пропитано тёмной магией! — Мардук сердито зашевелил усами. Он тоже чувствовал силу, довлеющую над местом. — И как твоему… почтенному отцу пришла в голову мысль устроить здесь усыпальницу?!
— Хариумшах сторожил границу между мирами, — тихо сказал Коэнна и вытер вспотевший лоб. — Думаю, нам туда.
Он пошёл, обходя центр с пентаклем к левой стене, где в матовом мерцании светляка темнел новый проход. Тихо шуршал под ногами песок. Свет озарил совсем небольшой зал. Он явно не был творением человека, скорее промоина, созданная подземными водами и ставшая частью храма волей строителей. Здесь ничего не было кроме каменного постамента, где когда-то стояло нечто большое и вытянутое — в пыли отчётливо отпечатался его след.
— Наверное, — Мастер Миражей обернулся, глаза его блестели, как при лихорадке. — Сам саркофаг тоже скрыт. Его надо найти… Найти, да…
— Но… — начала Дара.
Он резко повернул голову, окидывая стены грота внимательным взглядом. Прошелся туда-сюда, щупая стены и нажимая на все выступы, до каких мог дотянуться. Мардук промокнул краем мантии взмокшее от пота лицо. Он ждал что Коэнна сейчас обернётся и обычным своим тоном похвалит качество скрывающего заклинания.
— Не та ниша, — бормотал его друг. — Возможно, не тот поворот… Мы должны осмотреть всё…
— Сагир? — позвала Дара.
Он проскочил мимо неё в зал с менгирами и пентаклем. Замер, оглядываясь и накручивая острую бородку на палец.
— Всё-таки мы повернули не там, — голос его сбился на хрип. — Это другой коридор…
— Коэнна! — резко выкрикнула чародейка. — Мы должны уходить. Немедленно!
— Это… — осознал Мардук, но произнести не успел. — Западня…
Пять незримых потоков из грубой, необлачённой в заклятия, магической силы устремились в них с разных сторон. Порождённые ветрами Ночи, сотканные из чистого негатива, они вызывали боль, отравление, преждевременную старость и разложение. Все пять они сосредотачивали достаточно мощи чтобы убить на месте всю троицу. Если б не Дара…
— Хайя! — волшебница вскинула руки, выплескивая из себя магию из живительной жизненной силы. Эта магия закутала в себя всех троих, будто в кокон и потоки, сталкиваясь с ней, один за другим превращались в разреженные черные облачка.
Справа и слева, из густых теней, отрезая дорогу на верх, в зал шагнуло пять разновеликих фигур. Лоскутные плащи топорщились оторочкой из черных перьев. На бледных, наполовину закрытых лицах, страшно горели глаза. Мардук резким движением вскинул руки, нарисовал ими в воздухе сложный узор. Меж стиснутых кулаков задрожал, потрескивая и мерцая фиолетовый свет.
— Отправляйтесь к Алалу!
Он метнул заклинание перед собой. Зал рассекли зигзаги фиолетовых молний, вынудив врагов спрятаться за менгирами. Коэнна будто очнулся от наваждения.
— Назад! — выкрикнул он, свободной рукой хватая Дару за пояс.
Они отступили обратно в зал, где должна была находиться гробница. Светляк погас, погружая подземелье во тьму. Мардук и Дара зажгли свои собственные огоньки, которые были гораздо тусклее светляка Коэнны. У Дары он горел зелёным, как светящаяся гнилушка, у Мардука он мерцал и искрился, как маленькая шаровая молния.
Подобные молнии у него сейчас метались в Душе. Коэнна, шибко умный в вопросах одних, но по-детски неразумный в других, взял и поверил хафашу! Отродью Мрака, пиявке и паразиту, существующего благодаря лжи, потому что без лжи подобной твари среди людей не выжить. И вот, они в ловушке, врагов много, а может стать ещё больше, в то время как сами они ослаблены и утомлены дорогой сюда.
— Пиявки! — выдохнул он, сжимая жезл до дрожи. — Надеюсь, хоть одного я достал…
Из зала с менгирами раздался довольный смех, а потом они услышали голос:
— Хвала богам Ночи! Я ждал одного, а пришли все враги. Одним ударом я лишу Атраван его Щита, а Большой Диван — руководства.
— Где прах Саракаша?! — дребезжащим голосом выкрикнул Мастер Миражей.
Мардук обернулся и поднял жезл, чтобы увидеть лицо своего друга. Неужели даже сейчас он не может думать о чём-то другом?! Тот же голос весело хохотнул, а после ответил:
— Долго же ты догадывался, никчёмный старик! Я надеялся, ты придёшь раньше. Сразу, как только поймёшь, что мы охотимся за Ключом!
— Где прах Саракаша?! — повторил Коэнна громче и требовательнее.
— Ты опоздал, — ответил презрительный голос. — Его нет здесь очень давно. А где он теперь ты не спросишь даже у самого Алала!
Из тьмы послышался смех.
— Я запихну ваши Души в бутылки и выкину в море. Угасая в забвении, знайте, что на муки вас обрёк Адихмар!
Усы Мардука задрожали. Угроза не казалась ему нереальной, или невыполнимой. Наоборот, будет всё так, а может страшнее — на сколько хватит жестокого воображения хафаша. А ведь они, трое, уже не так сильны, как вначале своего путешествия. Это осознавал он и не могли не понимать остальные. Ему казалось он чувствует испуг Дары, неуверенность Коэнны и общую надежду на него, такого большого и сильного, что он вытащит их отсюда. Это наполняло его решимостью ворваться в ряды врагов, разметать их, как сухую солому, расколотить о камни и стены и будь что будет. Возможно, оттянет на себя их внимание и друзья сумеют уйти.
— Сейчас я выскочу и выбью ему клыки «Кулаком ветра»…
— Тише! — шёпот Дары дрожал, дрожала и она сама, что было заметно по «светлячку» на конце её жезла. — У кровопийц острый слух.
Из проёма повеяло волшебством, на этот раз волшебством зова, но кого могли звать ждущие за дверями? Ответ ободрял и вызывал беспокойство одновременно. Они зовут подкрепление, и они не уверены в своих силах. Мардук увидел, как Дара заводила по воздуху кончиком жезла, выводя сложный узор ищущего заклинания. Ну конечно, куда бить, если врагов не видно?! Он чуть не свершил оплошность, которая могла стоить им жизней.
— Я слышал о тебе, проклятый раб Гюлима, — заговорил Коэнна. — В ярме ты жил, в ярме умер и даже смерть не принесла тебе освобожденья. Не завидна же твоя судьба!
— Нет ничего хуже забвения и смерти! — зашипел Адихмар.
Мардук погасил свой «светляк» чтобы не тратить силы — их понадобится много для заклинания. Оно должно действовать сильно и быстро, тогда у них появится шанс…
— Ты ошибаешься очень сильно, — голос Коэнны звучал невозмутимо. — Мы оба знаем на кого Гюлим обрушит свой гнев, когда поймёт, что кости Саракаша не оживить. Его Душа заперта во владениях Хариумшах…
— Считай, что ключ от её оков уже у меня. — голос Адихмара засочился довольством. — Один твой праведный друг не только раскрыл мне тайну его нахождения, но и согласился во имя Саракаша пролить свою кровь на жертвенном алтаре!
— Ты говоришь об Эффеби? — уточнил Коэнна. — Но ты убил его, а жертва должна быть живой.
Мардук с тревогой глянул на друга и поразился тому, на сколько жутко он выглядит. Светлячок Дары слегка подсвечивал его профиль, бросая густые тени на глаза и заливая лицо в трупную зелень. Старый проповедник был его другом. Той ночью, в своём дворце на террасе, он обещал, что не отступится, пока не отыщет убийц. И вот он, убийца. В каких-то шагах… А он стоит и так спокойно с ним разговаривает!
— Есть вещи способные сохранить кровь живой до обряда, — протянул Адихмар. — Одна такая хранилась в сокровищнице Аль-Амаля и ты о ней не ведал, не так ли?
— Я нашла четверых, — шепнула под шумок Дара. — Стоят перед дверью вот так, так и так… — пальцами она указала положение каждого.
Мардук почувствовал магию, сгущающуюся вокруг Коэнны. Она журчала как тихий родник и ощущалась как ленивое дуновение ветерка. Если бы не стоял рядом, то и не заметил. Сила густилась медленно, но её было много, а это говорило о том, что собирает её Коэнна уже довольно долго. Выходит, что всё это время его друг притворялся. Делал вид, что растерян, а сам тянул время, отвлекая врага болтовнёй! Ещё раньше это поняла Дара. Мардук закусил губу, пряча невольно наползающую на лицо улыбку. Сейчас начнётся!
— Так вот зачем твой слуга пробирался в подземелья под городом! — Коэнна возвысил голос. — Ради этого он освободил людоедов, напавших на караван. Он же проник к Эффеби, выдавая себя за сафуада!
— Долго же ты соображал. Пора признаться себе, старик, что я тебя во всём…
Коэнна обернулся, бросая на друзей горящий взгляд и кивнул.
***
Зал с менгирами озарила слепящий свет, но слуги Адихмара к этому оказались готовы и прыгнувшего следом Мардука встретило пять «Чёрных Потоков» с разных сторон. Готовясь атаковать, он не имел возможности защититься — заклятья атаки и защиты взаимоисключали друг друга. Клубы разрушительной тёмной энергии, ударили в его тело, пронзили, не встретив сопротивления и разбились о стены. Мардук поблёк и обернулся дымкой тумана. Но прежде чем дымка развеялась в зал ворвался другой Мардук — настоящий, очень злой и стремительный, как удар молнии. Долговязый мужчина слева от входа — единственный из врагов, чьё лицо было открыто — наставил на него жезл…
— Барра! — заревел Мастер Ветров.
Подготовленное заклинание обрушилось как молот на наковальню. Долговязого вбило в стену — только брызнула кровь и взметнулись перья, сорванные с плаща. По залу пронёсся гром, грохот закладывал уши, стены дрогнули, ближайший менгир перевернулся, взлетели пыль, крошка. Осколки камней посекли Мардуку лицо, ноги подкшивались и чтоб не упасть он схватился за стену, очень довольный полученным результатом.
В зал ворвались Коэнна и Дара. Снова ударили колдуны и снова это были «Потоки».
«Ни фантазии, — подумал Мардук, — ни искусства!»
Коэнна сотворил щит из чистейшей эфирной энергии. Отразив удар — щит пропал. Справа из-за менгира показался колдун. Коэнна сделал в его сторону бросательное движение. В воздухе развернулась сверкающая серебром паутина, попав в колдуна сразу исчезла, но того будто приклеило к камню. Слева высунулся другой, подняв руку, он устремил её на Коэнну. Решил поймать мастера в момент, когда на нём нет щита. Дара едва повела в его сторону рукой. Чёрные дымные щупальца, вылетели из её ладони, стремительно обвивая колдуна за шею и грудь. Мардук запоздало поднял жезл, но атаковать не стал. Несколько секунд он с омерзением наблюдал за метаморфозой, как стремительно худеет колдун, обращаясь в дряхлого старика, а потом валится там, где стоял.
Чья-то тень кинулась к выходу и скрылась в проёме, прежде чем кто-то из мастеров успел сотворить заклинание. Коэнна быстро прикрыл их эфирным щитом, но новых атак не последовало. Из-под поваленного менгира слышались тихие стоны. Коэнна выдохнул. Очень шумно. И повернулся к Мардуку:
— Во имя Алуита, соизмеряй силы! Ты чуть всех не убил!
— Второго подобного потрясения, — поддержала волшебница, — эти стены не выдержат.
— Э, чего тратить время? — Мардук махнул рукой и привалился к стене. — Надо убираться отсюда.
«На второе подобное, — подумал он. — Я уже не способен».
Они выбежали в петляющий коридор. Следов последнего колдуна не замечалось, но Коэнна не снимал щит, опасаясь, что он может поджидать за углом. Поворот — другой, и перед ними уже знакомая крылатая статуя с хопешем, на право арка ведущая в сводчатый зал. На встречу им бегут воины с саблями и щитами. Поверх бронзовых кромок видны серые лица с пустыми провалами вместо глаз. Пропавшие люди поднятые из мёртвых, чтобы служить новым хозяевам.
От стальных клинков эфирный щит был никакой защитой и Коэнна, бежавший первым, притормозил. За него спряталась Дара. Замыкающий Мардук не сбавлял ход.
— Ради Алуита! — заорал он. — Уйдите!
Друзья отшатнулись. Мардук вытянул руки и рявкнул:
— Барра!
Заклинание вышло слабее. Резкий шквальный порыв сбивал с ног, зайданы падали друг на друга, образуя невообразимую кучу. Коэнна начаровал и метнул в неё молнию. Вспыхнул белый холодный огонь. Под его действием нежить быстро обращалась в присыпанные прахом кости, но было видно, как за преградой появляются новые мертвецы. Стало ясно, что сводчатый зал просто забит ими и без крепкого боя вперёд не пройти. Дара нацелила на статую жезл, посылая мимо Мардука безмолвный приказ-заклинание. Силы, вложенной в него, было столько, что у Мардука зашевелились волосы в носу и усах. Статуя сложила крылья, подняла хопеш и прыгнула в гущу врагов прямо со своего постамента. Гранитный клинок не рубил, но давил и ломал кости. Коридор огласили хруст, звон стали о камень и дробящий скрежет. Ни стона, ни крика, ни мольбы о пощаде…
Волшебница тихо вздохнула, опустила руки и пошатнулась, заваливаясь на бок. Коэнна протянул руки, сумел подхватить. Каменная Хариумшах тем временем очистила от врагов коридор и ворвалась в зал анфилад, сломав крылья об арку. Из зала послышался звон, топот, возня. Кто-то вскрикнул.
Мардук обернулся к Коэнне, глянул на висящую в его руках Дару.
— Как она?
— Истощена!
— Неси! А я буду драться…
— Но ты сам…— попробовал возразить Коэнна.
— Глупости! — Мардук расправил плечи, широким жестом закидывая за плечом край накидки. — Во мне столько силы, что я разнесу это подземелье к Алалу!
Он двинулся первым, прикладывая титанические усилия, чтоб шагать бодро и уверенно. Под потолком зала тускло горел «светляк». Среди колонн бушевала свирепая битва. Колонны трещали, потолок сыпался. Пространство наполняли облака пыли, мешая разглядеть с кем сражается статуя. Взгляд различал её угловатую фигуру, мелькающий хопеш, гибкие змееподобные силуэты, окружающие её.
Мардук попытался определить в какой стороне выход, когда услышал, как из глубины зала кто-то выкрикивает приказы.
«Не Адихмар, — подумал он с некоторым сожалением, обернулся на друга, махнул с нетерпеньем рукой. — Не отставай!»
Они побежали вдоль левой стены, держась подальше от центра зала. Под ногами шевелились поверженные зайданы. Замечая бегущих, искалеченные и переломанные, они упорно тянули к ним уцелевшие руки, пытались схватить за лодыжки.
С каменным треском у статуи разлетелся хопеш, теперь она дралась рукоятью с коротким обломком клинка. Казалось, что с каждым взмахом движения её всё больше теряют плавность и быстроту. Как только вложенный запас магии кончится статуя встанет и им придётся рассчитывать лишь на себя. Мардук с тревогой посмотрел на друзей. Седая бородка Коэнны посерела от пыли. Глаза Дары были закрыты и дышала она прерывисто, быстро. Коэнна придерживал её, перекинув одну руку себе через плечо, в другой тащил жезлы — свой и волшебницы…
В этот момент один из сражающихся отделился от драки и набросился на него. Мастер Ветров не успел поднять жезл, как его сбило с ног, швырнуло на спину. Тяжесть навалилась на грудь. Он увидел над собой жёлтые немигающие глаза с широким зрачком и страшный зубастый рот, распахнутый от уха до уха…
Воздух пронзил ослепительно яркий свет и ударил твари в лицо. Она тонко по-человечески взвизгнула и отпрянула, одновременно закрывая лицо и вслепую полосуя перед собой ятаганом. Коэнна уверенно наступал, держа перед собой жезл, из которого лился свет. Тварь не выдержала, развернулась и, по-змеиному извиваясь, стремглав поползла прочь, шурша по камням длинным хвостом.
— Ты цел?
— Я в порядке, — Мардук поднял голову. — Милостью Алуита…
Коэнна протянул ему руку, помогая подняться...
— Оставьте проклятого истукана! Убейте их! Они — там!
Вокруг них будто распустили щупальца черные анемоны. Коэнне пришлось бросить Дару, чтобы сотворить отменяющее заклинание. Вспышка и щупальца снесло, словно ветром.
— Когда же они уймутся…— Мардук взвалил Дару на руки. Волшебница показалась ему горячей, словно железо из кузнечного горна. Брызни водой — зашипит.
— Он творит магию не из себя… — крикнул Коэнна. — Быстрее, Эсфиль!
Они успели добраться до лестницы, когда статуя замерла посреди зала. Несколько мгновений она простояла с воздетыми над головой руками с обломком меча, а потом пошатнулась и рухнула, грянулась об пол, разлетаясь сотней кусков. Коэнна остановился, пропуская друга вперёд, обернулся и махнул жезлом, зажигая на лестничной арке белый холодный огонь.
— Поспешим. Живым он не преграда.
В подтверждение, шурша железом по камню сквозь колдовскую преграду, полез первый враг. Выше пояса человек, а ниже змея — Мардук никогда такого не видел. Коэнна подгонял, толкал в спину. Непривыкшие к бегу ноги, ныли, цеплялись, трещали в коленях.
Голова Дары безвольно болталась в такт бегу, длинная коса волоклась по ступеням. Мардук тревожно заглядывал ей в лицо.
«Потерпите, прекрасная госпожа. Осталось чуть-чуть. Скоро вы окажетесь в своей Башне. Там вы быстро придёте в норму с волшебными зельями и ледяною водицей…»
Он ободрал языком пересохшие губы, чувствуя вкус пота и камня. Сейчас бы того дугха со свежими огурцами! Или даже воды… Он не любил пить воду в её чистом виде, но сейчас выхлебал бы сразу кувшина два… или три…
Нога соскользнула с истертой ступени. Волшебница чуть не ускользнула из рук, он ударил колени. Он обернулся, ища взглядом Коэнну и увидел, как тот творит новое заклинание. На этот раз с жезла Мастера Миражей совалась молния и с грохотом ударила над головами преследователей, обрушивая потолок. Змеехвостые остановились и с криками ужаса устремились обратно, убегая от катящихся вниз массивных обломков. Жаль, думалось Мардуку, что он не может устроить настоящий обвал. А эту иллюзию враги быстро раскусят…
И всё же обман позволил им выиграть время, достаточное чтобы добраться до пропасти. Мост, созданный Дарой, по-прежнему соединял оба края, но с другой стороны их встречала глухая стена.
— Проход в храм закрылся…
— Ничего страшного. — Коэнна достал кинжал.
Он мазнул кровавой ладонью по камню. Заклятье сработало, проход наверх снова открылся. В кромешной тьме — никто не зажигал света — они поднялись в верхний храм. Когда они вышли, стена за их спинами с треском срослась. Мардук бережно положил Дару на пол и только тогда глубоко вздохнул и оперся спиной о стену.
— Алуит видит, как я устал. — произнес он, закрывая глаза. Камень приятно холодил спину. Он готов был простоять так хоть вечность.
Вдруг вспомнив нечто важное, он распахнул глаза.
— Зумини, я не смогу унести нас отсюда…
— Я уже позвал Асдашира. Негодник тянет, хотя сразу должен был появиться.
Отношения Коэнны и джинна — вынужденное подчинение раба господину. Раба строптивого и ни очень надёжного, но польза от него возмещала все неудобства владения. Мардук закрыл глаза, нащупывая горячую руку Дары. Найдя, накрыл широкой ладонью и сжал, шепча заклинание. Магия Ветра должна сдержать жар. Коэнна мерил шагам зал. Мардук чувствовал его мельтешение сквозь закрытые веки.
— Надеюсь, ты получил, что хотел…
— Да… к сожалению…
Ответ друга его удивил. Он открыл глаза, уставился на него.
— К сожалению?
— Для воскрешения Саракаша у них есть всё, кроме Ключа, и я не знаю где он! Глупый старик, перехитривший себя самого!
Коэнна всплеснул руками и обернулся. Лицо его, перечерченное потеками грязи, стало настолько худым и острым, что об него, казалось, можно было порезаться. Эти перемены тревожили Мардука неменьше, чем самочувствие Дары.
— Зумни, а может оно не так страшно? Живут же Гюлим и другие хафаши. Будет на одного ожившего больше…
— Ему недостаточно просто жить. Он захочет всем править. А значит будет война, жестокая и кровавая, равной которой ещё не видывал Атраван!
Внезапно ударил гром, расцвело пламя, повалил густой серный дым. Дым запульсировал, собираясь в гротескную фигуру с маленькой уродливой головой. Асдашир поклонился.
— И что теперь? — спросил Мардук, беря чародейку на руки. — Что теперь делать?
— Помоги Даре. Асдашир! Отнесёшь их в целости и сохранности и возвращайся!
— Э-э! — всполошился Мардук. — Ты не с нами?!
— Нет! — тон Коэнны не терпел возражений. — У меня остались дела.
Джинн протянул к ним ручищи и земля, вместе с Мастером Миражей, рухнула в бездну. У Мардука резко закружилась голова, желудок провалился куда-то в пятки, он понял, что с небывалой скоростью возносится вверх. Дара мелко и часто дышала. Асдашир держал их на гигантской ладони, бережно накрывая другой. Меж толстых пальцев сквозило то белое, то золотое свечение. Он не увидел, как оставшись один Коэнна извлёк из складок одежды коробочку из чёрного дерева и откинул пальцами крышку…
Глава 17
Знакомый караван-сарай, исайриты увидели к концу дня. Тавантины пришли в него первыми, потому над домами вился чадящий дым, а воздух рвался от криков и низкого плача, похожего на завывание зверя. Разбойники тихо поругивались. Если бы не приказы Сагмиры они сами с удовольствием ограбили бы кишлак ещё в первое посещение. Факт, что теперь вся добыча досталась кайракам воспринимался ими как личное горе и в спину атаманше летели взгляды, полные невысказанной злости и немого упрека.
Разбойников ждали. Слуга барона выехал им на встречу, чтобы указать, где разбить лагеря. Дарику оно не понравилось: с одной стороны его ограничивала стена старой крепости, а с трёх других поджимали отряды кайраков.
«Как крысы в мешке», — думал он.
— Мне это не нравится, Ястреб! — прошипел он, мрачно оглядываясь по сторонам. — Если дадим лошадям шенкелей, то сумеем удрать прежде, чем эти собаки вскочат в сёдла. А если…
— Ты говоришь как трусливая баба! — фыркнула атаманша.
Великан подавился и покраснел. Сагмира поступала абсолютно безрассудно и опрометчиво. Полукровка смотрел на неё и в очередной раз спрашивал у себя, что ею движет. Жадность никогда не затмевала ей разум, по крайней мере всё то время, что он её нал. Здесь скрывалось что-то другое…
«Мне всё равно, что ей надо от Гантрама, — подумал он. — Пока это не идёт вразрез с моей целью».
Глаза Сагмиры излучали загадочный блеск.
— Устроишь как следует моих псов, — приказала она великану, поворачивая коня. — Я отправляюсь на переговоры. Дарик, можешь поехать со мной.
Полукровка кивнул, будто ему требовалось её разрешение.
Привратник, охранявший ворота, исчез. Теперь там, скрестив пики, стояли воины в длинных перечёркнутых крестами рубахах. Навстречу им вышел сержант в черном табатре с изображением белого вепря.
— Барон ждет нас! — заявила Сагмира.
— Сир Гантрам предупреждал, — сержант поднял руки и пики раздвинулись. — Я здесь, чтобы вас проводить.
Проезжая ворота, Дарик почувствовал чужой взгляд. Его ощущение давило как холодная глыба. Он обернулся, думая, что это стража барона, но часовые смотрели в другую сторону, а ощущение чужого взгляда не проходило. Оно даже усилилось, как будто неведомый наблюдатель подошёл ближе и теперь дышит в затылок. Он обернулся, так резко, как только мог. И опять никого.
— На что ты уставился? — окликнула атаманша.
— Ни на что, — Дарик сел прямо, поняв, что за ним следят с помощью колдовства. Это мог делать Адихмар, или даже Гюлим.
«Слишком долго, — думал он. — Я ищу Ключ! Терпение господина заканчивается…»
Их привели к большому дому из саманного кирпича. Над крышей развевались стяги с крестом и знамёна с вепрем, стояла охрана. Оруженосец барона встретил их на пороге и проводил на второй этаж. Поднимаясь по лестнице, Дарик вспоминал Адихмара и спрашивал у себя, почему помощь от него до сих пор не явилась.
Их подвели к высокой массивной двери. Слуга постучал, а потом отворил одну створку, делая знак войти. Сагмира шагнула первой и здесь не упустив шанс продемонстрировать своё превосходство над Дариком. Они попали в просторную светлую комнату. Барон стоял у окна, случайно, или нет, но встав так, что заходящее солнце било через окно ему в спину, ослепляя входящих.
— Добро пожаловать! — Он жестом пригласил их за низкий стол в центре комнаты и хлопнул в ладоши.— Вина гостям!
Дарик сел на подушку. Отстегнув от пояса саблю, он положил её так, чтобы мог в любой момент обнажить. Барон внимательно за ним наблюдал.
— Ты не представишь мне своего молчаливого друга?
— Это Дарик, — сказала Сагмира. — Он паврави и он, как лошадь, пьёт только воду.
Одной рукой подперев локоть, другой прикрыв щетинистую бороду, Сигард испытующе разглядывал полукровку. Было не сложно прочесть мысли, рождавшиеся сейчас в его голове.
— Паврави… — повторил он.
Так в Атраване называли доверенных слуг чародеев, одновременно бывших учениками. В легендах и сказках могущественные волшебники помогали героям, делая их спутниками своих паврави, иногда тайно, иногда не скрываясь. Одной фразой она поднимала авторитет от главаря банды до избранника Мистических Сил. Поверит ли ей барон?
Он ждал, что Сигард спросит имя волшебника и подбирал слова так, чтобы ответить не сказав ничего важного, но в этот момент появилась бединка с винным кувшином и тремя кубками на подносе. Не поднимая глаз, она поставила поднос на стол, поклонилась барону и быстро ушла. Барон потёр ладони, не то радуясь выигрышу времени, не то скрывая растерянность.
— Давайте же выпьем!
От вина исходил терпкий аромат, смешанный с запахом мёда и специй. Сагмира потянулась к кубку, но Дарик схватил её за запястье.
— Пусть сам изопьёт из твоего кубка.
Глаза разбойницы полыхнули от гнева. Она вырвала руку, на мгновение задержала её на отлете. Казалось, сейчас ударит, даже дыхание в груди замерло.
— Что ты себе позволяешь? — опуская руку, прошипела она, глядя на Дарика немигающим взглядом. — Храбрый воин, благородный бек и исарианин не станет травить. Тем более единоверца…
Она бросила призывный взгляд на барона. Он покровительственно улыбнулся.
— Твой друг достоин похвалы, Дева Шинзана, — под внимательным взглядом полукровки, он взял её кубок и сделал быстрый глоток. — Но, действительно, зачем мне убивать человека, которому я собираюсь сделать выгодное предложение, а?
Атаманша приняла кубок и, откинув голову, сразу махнула в себя всё содержимое, выдавая неожиданную сноровку и опыт. Во рту Дарика сделалось сухо. Он глянул на неё, на пьющего Сигарда, на оставшееся на столе вино и отвернулся, делая вид, будто его сильно заинтересовал узор на ковре. Сагмира стукнула пустым кубком об стол.
— Что за предложение, Гантрам-бек?
— И что насчёт Ключа? — угрюмо добавил Дарик, за что заслужил от атаманши негодующий взгляд.
— Очень выгодное предложение, Шинзанская Дева, которое перекроет все твои неудобства, — сказал Сигард и улыбнулся. — Но я не хочу мучить ожиданием паврави. Вижу, что ему тягостно общество и дела двух разбойников.
У могущественных чародеев всегда имелись свои интересы. Они могли идти вразрез с интересами Сигарда. Ясно, как день, что барону не терпится выставить полукровку за дверь. Дарик и сам не желал находиться с ним дольше необходимого. Ключ, похищенный из бетеля Руздат-Алут — вот, что имело значение.
— Покончим с делами! — Сигард хлопнул ладонями и потёр их друг об друга.— Сразу скажу, что эльфа я не отдам. Он мой гость и все людские и божеские законы гостеприимства, обязывают защищать его, покуда он у моего костра.
Сагмира поморщилась, но кивнула. Последняя оговорка была очень важна, она оставляла ей право схватить эльфа позже, когда он покинет лагерь Сигарда.
— Ключ у меня, — продолжал тавантинец, — Он взят в бою и теперь принадлежит мне, по священному праву добычи. Я волен с ним поступить так, как сочту нужным.
Полукровка застыл, не сводя глаз с барона. Вдруг он сейчас скажет, что Ключ украден так же, как ранее выкраден из бетеля? В воображении он видел себя, снова скачущим по сжигаемой солнцем пустыне. Призрак, проклятый на скитания… Почему Гантрам так на него смотрит?
Сагмира плеснула себе вина и молча выпила, не проявляя интереса к их разговору.
— Но эльф тоже хочет его получить, — заговорил барон, не сводя с Дарика взгляда. — Каково имя твоего волшебного господина?
— Это не важно, — ответил Дарик.
— Очень важно! — не согласился барон, крутя в пальцах пустой кубок. — Эльф сказал, что служит королеве Алтаниэль. Очень давно я клялся Богом, никогда ни злоумышлять против неё, ни помогать врагам Эльвенора. Вдруг твой господин её враг? К тому же он предлагал за Ключ двести дихремов…
То, как поступил Дарик было глупо, опрометчиво, недальновидно, но когда цель так близка, он не мог замолчать и отступить в сторону.
— Я дам четыреста. И поклянусь своим местом в «Стране Мертвецов», что Ключ не имеет отношения к алвам.
В голубых холодных глазах барона зажглось неприкрытое торжество, и Дарик понял, что совершил большую ошибку.
— Пинек! — рявкнул Сигард. — Принеси мой ларец. И приведи гостя.
***
Переступив порог, Феранор замер, уставившись на Сагмиру так, словно видел перед собой привидение. Последний раз он слышал о ней больше полугода назад, от наместника Шандаары, утверждавшего, что она убита собственными людьми. Он не желал её смерти и вспоминая о ней, он всякий раз ощущал чувство вины, думая, что косвенно мог быть в этом виновен. Теперь он мог вздохнуть с облегчением. И вздохнул.
— Я верила, — голос Сагмиры заметно дрогнул, — что снова встречусь с тобой, алялат. Ты ловко уходил из моих рук, но когда-нибудь это закончится. И никого не окажется рядом тебя защитить.
У неё были причины его ненавидеть, как у него поступить так, как он поступил. Он не собирался оправдываться, но глядя на атаманшу не мог отделаться от глупого чувства неловкости малолетки, пойманного на подглядывании в женской купальне.
Он отвёл глаза и встретился со злым немигающим взглядом полукровки. Отражая солнечный свет, его глаза светились как свечки. Он держал руку на сабле, тиская потёртую рукоять. У Феранора тоже был при себе меч, но руки он демонстративно скрестил на груди.
— Ты жив, пёсий помёт, — протянул он. — Альмадинская кавалерия тебя не стоптала…
Челюсть Дарика сдвинулась вперёд и в бок, придавая лицу кровожадное выражение. Феранор буквально слышал, как кипит его ум, силясь подыскать достойный ответ. В этот момент вошёл Пинек и внимание всех приковалось к деревянной шкатулке в его руках. Барон снял с шеи ключ, отомкнул её и откинул крышку. Внутри, на бархатной обивке лежал старый бронзовый ключ с закрученной вензелем рукоятью. Обмана быть не могло, это ключ из бетеля. Эльдар видел его, когда жил в бетеле.
— Эти добрые люди, — сказал барон, кивая на Сагмиру и Дарика, — тоже хотят Ключ, хеир. Он им так дорог, что мне готовы дать за него четыреста атраванских серебряников и я искренне на нахожу причин им отказывать. Разве что ты мне их назовёшь.
— Если дело в деньгах, то моё начальство не поскупится, — сказал Феранор, уверенный, что у Коэнны не может быть проблемы с деньгами. Конечно, волшебник этому не обрадуется, но лучше заплатить выкуп, чем потерять Ключ. — Сколько бы не дал этот желтоглазый ублюдок, я заплачу вдвое больше. Назначьте место и вам привезут деньги.
Полукровка ответил ему волчьим оскалом, хотя Феранор рассчитывал на более эмоциональный ответ. Пусть вскочит, обнажит первым оружие… тогда он с полным правом его убьёт. Он верил, что сделает это быстрее, чем в комнату ворвётся охрана.
— Восемьсот дихремов — сумма не маленькая, — Сигард глянул на Дарика. — Ты готов её перекрыть?
— Талант, — выплюнул полукровка и посмотрел с ненавистью. — Мой господин даст талант.
Сагмира громко вздохнула. Барон вздёрнул брови. Феранор быстро провёл подсчёты и в мыслях присвистнул. Без малого двадцать килограмм золота!
— Не многовато ли за кусок бронзы, а? — поддел Сигард. — Из этого следует, что вы оба знаете больше, чем говорите. Разве это честная сделка?
— Клянусь Иссой, — атаманша схватила кувшин и щедро плеснула рубиновый напиток в свой кубок. — Сам Алал не продал бы этой штуки дороже! Бездна и демоны…— она опрокинула в себя содержимое и с силой ударила им об стол. — Теперь и я чувствую себя облапошенной!
Феранор подумал, что на гербе барона должен находиться не вепрь — животное смелое и простодушное, а змея. Такой длинный, толстый удав. Он даже представил его вместо Сигарда, большого, с белесой чешуей, острым рылом, глядящего синими немигающими глазами, готового порвать пасть, чтоб заглотить добычу больше себя. Змей он не любил.
— Я — солдат, хеир, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Моё дело исполнять приказ, а не задавать вопросы. Думаю, вы понимаете это. Так же я верю, что клятва Алтаниэль для вас не пустой звук и вы примите верное решение несмотря ни на что.
Сигард хмыкнул и глянул на Дарика.
— А ты, паврави, не поделишься знанием, зачем твоему учителю Ключ?
— Не поделюсь.
— Очень жаль, — барон захлопнул крышку ларца. — Тогда я буду говорить не со слугами, а с их господами.
Он закрыл замок и повесил ключик обратно на шею. Ларец сунул в руки оруженосца.
— Унеси, Пинек. И выдай этим господам писчие принадлежности. Пусть каждый напишет письмо своему господину и укажет мою начальную цену в один талант. Реликвию заберёт тот, кто даст цену больше.
Эльдар и полуорк быстро переглянулись и уставились на Гантрама. Впервые в их взглядах читалось полное единодушие, приязни к барону в них не было.
— Я вас не задерживаю, — барон указал глазами на дверь. — Идите… Разумеется, это не касается Шинзанской Девы, с которой у нас свои дела.
«Ну и змей, — думал, выходя, Феранор. — Ну и змеюка!»
***
Получая чернила и стилус, Феранор твёрдо знал, что никому не станет писать. Коэнна не говорил, что делать в такой ситуации, а обращаться за помощью к Даемаре он не имел права.
— Туда-сюда-обратно,— пробормотал он, подходя к окну.
За окном виднелась часть стены, окружавшей караван-сарай, плоские крыши халуп, а за ними багровая полоска пустыни, переходящая в золотой горизонт. Надо, думал он, взглянуть правде в лицо. Сагмира, воры, желтоглазый, теперь ещё тавантины — разве в его силах справиться в одиночку со всеми? Волшебник задал ему невозможное!
Совсем некстати в голове всплыли слова, однажды сказанные Лаккэнаном: «С вами рядом возможно всё, что угодно. Вы чудесным образом притягиваете к себе неприятности…».
Феранор тихо выругался.
…Пока эльдар терзался переживаниями, на другом конце лагеря Дарик затачивал саблю, сердито спрашивая у себя, где обещанная Адихмаром подмога. Он следил и прислушивался ко всему происходящему, в надежде, что что слуги хафаша уже здесь и подают ему знаки, но слышал со всех сторон только смех и пьяные выкрики.
Алое солнце медленно заползало за кромку пустыни. Мимо пронесли насаженного на вертел барана. Пахло крепким вином. И тем и другим с ними поделились таванты, сказав, что это подарок Гантрама. Всю ночь у разбойников будет пир…
— За Ястреба!
Громкий возглас заставил Дарика вздрогнуть. Он поднял голову. Багаутдин навис над ним с полной чашей вина в одной руке и початым кувшином в другой.
— За союз с Гантрам-беком! — настойчиво провозгласил великан.
Полукровка с нажимом протащил по лезвию оселок. Звук вышел крайне мерзкий. Великан ухмыльнулся и уселся напротив Дарика без приглашения. Как будто они друзья. Будто всего пару дней назад один из них не собирался убить другого.
— А я выпью… — Багаутдин тряхнул кувшином. — Мне надо залить ум, чтобы не думать о том, что скоро наша жизнь перевернётся с ног на голову, и мы не будем знать, где земля, а где небо. Этот Гантрам-бек, он свяжет наши ястребиные крылышки и превратит нас в… кайраков!
Выпив, он уставился пустым взглядом в огонь. При этом лицо его вытянулось, а рот перекосился, словно в пляшущих языках пламени ему виделись отвратительные картины.
— Нам велят отдавать лучшую часть добычи, ходить в его цветах и кланяться каждому баю в его войске, — медленно стал перечислять он. — А за малейшую провинность бить плетью. С Ястребом мы привыкли к свободе… А она станет одним из капитанов барона, и сама будет вынуждена подчиняться приказам. Как долго она это выдержит? Кончится тем, что её закуют в цепи за бунт. Вот, что нас ждёт. Да укроет нас Алуит от Алала! Точно не будешь пить, мхаз? Ну и Алал с тобой, я выпью один.
Игнорируя чашу, он начал пить из кувшина, медленно запрокидывая голову. Всё ещё держа саблю в руках полукровка смотрел как дёргается на его шее кадык. Хватило бы короткого взмаха...
Представив, как широкую грудь великана заливает вишнёвый кармин, Дарик пожалел, что рядом не Гантрам и положил клинок на колени.
— Остальные не разделяют твоих опасений, — сказал он, кивая в сторону костров, где веселились разбойники.
Багаутдин осушил кувшин полностью, икнул и вытер рукавом губы.
— Ты их не знаешь, — возразил он. — Эти люди привыкли жить здесь и сейчас. Веселятся, когда для того есть возможность. Как только вино иссякнет из них снова поползёт недовольство, уж поверь мне… Абез бурчит, что не для того сбегал из неволи, чтобы теперь повесить на шею тавантинское ярмо. А Яхъин вспоминает, как был конокрадом и обещает сбежать, украв лошадь погорячее…
— Почему ты не скажешь об этом Сагмире?
— Она меня не послушает… Она не послушает никого. Она упрямее тысячи верблюдов, ты не знаешь…— великан отвёл взгляд, сбиваясь на бормотание.— Так её воспитали… Она могла стать женою мирзы, или эмира, но её отца и братьев увезли в Шагристан и уморили в темнице, сестер и мать продали как рабынь. Продали бы и её, но она взяла меч и сотворила себе иную судьбу…
Дарик вздёрнул брови и хмыкнул. Заносчивость атаманши и её болезненное стремление возвысится получили внятное объяснение.
— Она грабила сборщиков податей,— вино и обида развязали Багутдину язык, и он продолжал говорить.— Нападала на слуг Эмира Шинзана, пока он не послал крупный отряд, но она уничтожила его подчистую! Кто мог бы подумать… изнеженная дочь бея оказалась хитрее сотни мужчин! Я не верил, пока сам не столкнулся, ведь стриг купцам бороды на той же дороге... Мы соперничали и всегда она оказывалась на шаг впереди. Однажды в стычке… она разделала меня как куропатку. Я узнал, что побеждён женщиной только когда она скинула шлем… Думал и меня отправят к Алалу, но она сказала: «Сила твоя пропадает зря. Иди ко мне, если хочешь настоящих дел!» И я пошел. Из гордости? Из любопытства? Не знаю тогда. Зато знаю теперь...
— Но ты ведь не раб.
— Я волен уйти, когда захочу.
— Так почему не уходишь?
— Как я могу оставить её?! — ответ великана был таким тихим, что Дарик едва расслышал.
Перевернув кувшин вверх дом, Багаутдин отправил в рот последние капли и отбросил его от себя.
— Она несется к пропасти, не замечая ловушки! Этот белый змей… если она поведётся на его чары, — он сглотнул, сжал кулаки. — Он удавит её в своих кольцах! И тогда я понадоблюсь ей как никогда…
Он уставился в огонь и могучие плечи сгорбились под тяжестью невысказанных опасений. Дарик смотрел и дивился. Сколько же великан выпил, чтобы рассказать такое? Не верилось, что одним кувшином можно напоить эту тушу. Конечно, если это первый кувшин…
— Он пригласил её, — выплюнул Багаутдин с неожиданной злостью, — Этой ночью… Ты бы видел, как она нарядилась! Она когда-нибудь наряжалась хоть для кого-то?! От неё даже пахнет… цветами…
Внезапный шум со стороны караван-сарая привлёк их внимание. Дарик вскочил, чтобы лучше видеть. Через раскрывшиеся ворота выехали в полном облачении рыцари. За ними потянулись ряды конных латников и кайраков. Багаутдин тоже поднялся.
— Неожиданный враг, — предположил он. — Или добыча? Как думаешь, мхаз?
Дарик не ответил. Он с удивлением и восторгом наблюдал за тем, как сотни всадников выезжают за стены и поворачивают в пустыню.
В это же самое время, из окна своей комнаты, Феранор посчитывал пики солдат. Получалось, что уходила без малого половина войска. В ночь. В пустыню. Зачем? Что Гантрам задумал? Интуиция говорила ему, что-то произойдёт этой ночью. И если он не желает снова быть застигнутым судьбою врасплох, ему следует поторопиться и разрешить спор за Ключ в свою пользу.
Он проверил надежно ли висят на поясе меч и кинжал, не будут ли они звенеть и цепляться при беге. Происходящее намекало, что этой ночью спать ему не придётся.
В похожем ключе размышлял на своём краю лагеря Дарик, уверенный, что барон готовит какую-то подлость. Но в крепости теперь было меньше солдат и он думал, что у него появилась возможность. Опасная, почти безнадёжная, но он не собирался её упускать.
— Ночью! — сказал он вслух, забыв, что не один. Потом вспомнил об Адихмаре и сплюнул. — Помощников он пришлёт… у, курва…
Вложив саблю в ножны, он быстро пошёл к коню, провожаемый удивлённым взглядом Багаутдина.
И Дарик, и Феранор ошибались, думая, что рассчитывать могут лишь на себя. Помощь к ним шла и была совсем рядом. Несправедливы на этот раз они были и в отношении Гантрама. Войска, ушедшие в ночь, очень скоро вернутся, потрёпанные и разрозненные, просясь под защиту стен. Правы они оказались только в одном: никто из них не уснул этой ночью.
Интерлюдия 6
Чёрные тени ползли по стенам, накрадываясь на загорелое лицо барона, превращая его в неузнаваемо мрачную маску. Такими же мрачными были мысли в голове Сигарда. Как бы он не обдумывал ситуацию, какие бы решения не искал, какой бы выбор ни делал — всё одинаково приносило потери. А сделать выбор он просто обязан, причём прямо сейчас, потому что Стефан д’Макерни, Акъян и Меллентин ждали его ответа. За каждым из них был крупный отряд, а в совокупности все они две трети войска.
«Будет войско — будет и золото, — вертелось в его голове. — Но за золото можно нанять новое войско…»
— Мы не можем,— проговорил Сигард, решаясь, — наказать негодяя, присвоившего наши деньги.
Чутьё подсказывало, что обещанный полукровкой талант только начало и можно получить больше, если проявить твёрдость. Как знать, может быть, он в итоге получит свои пятьдесят тысяч, и ему не придётся с кем-то делиться… «Кроме Гойче, — поправился Сигард, — ему можно немного дать. Мы друзья и в дальнейшем он пригодится».
Его давний друг угрюмо молчал. Акъян наклонил голову, словно упрямый вол, подался вперёд и, казалось, сейчас начнёт скрести пол копытом. Лицо Стефана словно окаменело, а глаза превратились в две узкие щёлочки.
— Это ещё почему? — спросил он.
— Она знаменитая Дева Шинзана.
— То есть, — начал Стефан, — если мы её кокнем…
— Это не понравится ни епископам, ни наместнику Эквилии, ни самому понтифику, которые...
— Могут поцеловать моего коня под хвостом! — оборвал Акъян, сплёвывая на ковёр. — Что они мне сделают?
— Наложат строгую епитимию, с обязательным постом…
— Да плевать на него…
— …И обязательной жертвой части имущества в пользу Церкви.
Князь кайраков хотел снова сплюнуть, но от слов Сигарда поперхнулся и побагровел лицом.
— О, Исайя!..— воскликнул он, вскидывая сжатые кулаки. —…Почему терпишь несправедливость?! Почему не мечешь громы и молнии?! Священное право добычи забыто! Законы войны попраны! А служители твои уподобились ворам!
— Ни чести, ни совести у людей…— вздохнул Сигард, изображая сочувствие.
Гойче разглядывал узор на ковре и молчал.
— Наместник и епископы далеко, — Макерни словно задался целью просверлить взглядом в бароне дыру.— То ли ещё узнают… А ведь можно обвинить и атраванского шаха…
В ответ барон устремил на Макерни холодный взгляд голубых глаз.
— Я не хочу рисковать церковным судом, — возразил Сигард, обращаясь будто сразу ко всем.— У нее нет с собой золота и её гибель не покроет наши убытки, только принесёт неприятности. А посему, я объявляю, что с сего момента Шинзанская Дева находится под моей защитой. Слово Белого Вепря!
Гойче Меллентин покачал головой. Акъян насупил брови, злобно оскалился и задрал голову, как бы глядя на Сигарда сверху вниз, что при разнице в росте было ему затруднительно. Стефан скрестил на груди руки.
— Ты узнал кто она ещё утром. Тем не мнее собирался её прикончить и риск тебя не пугал. Ровно до вечера. Сейчас ты заявляешь иное. Следовательно, есть другая причина, заставившая тебя передумать и это явно не гнев епископов. Я прав?
Сигард повторил его позу и взгляд. Он предвидел этот вопрос и знал, что ответить.
— На будущий год я вонжу этот шинзанский шип глубже в бок атраванского шаха. И приглашаю вас принять в этом участие. Гарантирую, что наместник Эквилии защитит вас от монастырей, если я шепну ему о своих планах. А нет, так доберусь до Понтифика — он точно прижмёт хвосты жадным аббатам. Как вам такая причина, господа-рыцари?
— Предлагать такое, — проговорил Меллентин,— может либо мошенник, либо безумец…
— Гойче — прав! — громко прервал Макерни. — Это кажется безумием, но я верю тому, что вижу. А вижу я очень наглую попытку нас обмануть и ни каким-то безродным хамом, а рыцарем! Сколько тебе обещала эта чёрная сука?
Лицо Сигарда сделалось резким, щеки втянулись, брови сдвинулись, а подбородок угрожающе выпятился. Он будто с трудом сдерживал искушение хватить обидчика по голове чем-то тяжелым.
— Тебе Стефан, — сказал он, — видно сильно напекло голову, раз ты видишь то, чего нет. Потому сейчас я тебя прощаю, но если вздумаешь повторить, то сразу выбирай, чем будешь биться. Я не в хлеву родился и оскорблять себя не позволю. Никому.
Он бросил предостерегающий взгляд на Акъяна, который, судя по виду, намеревался сказать тоже самое и был удручён, что Стефан оказался быстрее.
— Клянусь муками Исайи, — чеканя каждое слово, произнёс барон, — что Дева не платит мне ничего и всё сказанное мной правда! Клянусь ими же, что воплощу свой план с вами, или без вас!
Стефан ’Макрени глубоко вздохнул, широко раздувая ноздри, и сплюнул.
— Я готов в любое время и в любом месте, какое укажешь.
— Значит закончим наш разговор перед лагерем завтра. Если не передумаешь.
— Не передумаю. Завтра, так завтра. Только и ночевать мне с тобой в одном лагере более не хочется…
— Верно! — поддержал Акъян. — Мы станем отдельно! Ты с нами, Меллентин?
Рыцарь «Золотых Львов» глянул на одного на другого и покачал головой.
— Не тем вы занимаетесь, господа-рыцари…
— Тогда оставайся.
Едва дверь за спиной Акъяна захлопнулась, Меллентин едва не кинулся на барона.
— Ты в своём уме?!
— Ты со мной?
— Я требую объяснений!
— И ты их получишь. Сперва же ответь: ты со мной?
***
Аср захлопнул шкатулку и обернулся, услышав призывный окрик Кубара. Всё ещё находясь под впечатлением от разговора с Сагиром, он не сразу понял на что указывает фидаин. Юноша проследил за рукой, вгляделся и вскоре рассмотрел трёх человек, бредущих через пустыню. Длинные одеяния скрадывали и искажали фигуры, делая их едва различимыми на фоне закатных теней, но Аср решил, что это две женщины и мужчина. Он отметил, что шли они не от занятого неверными кишлака. Наверное, сбежали и бродят кругами. Кубар замахал им рукой.
— Сюда, правоверные! У нас есть вода! Не бойтесь, здесь вас не тронут, мы, как и вы, чтим двенадцать пророков, мира и благословения им!
Люди пошли быстрее и теперь они направлялись точно к лагерю фидаинов. Как всё удачно, думалось Асру, в чьей памяти ещё были свежи последние слова Сагира. Найти Феранора. Узнать, что стало с реликвией, вывезенной из Руздат-Аллута. Реликвия не должна попасть к слугам Алала. Задача казалась непосильной для его маленького отряда, но Аср не смел возражать. Его избрал Старец, а значит он орудие в руках Алуита. Ему нельзя сомневаться. Сомнения порождают неверие, а неверие это слабость. И всё же о не мог сдержать внутреннего трепета, когда думал о том, что ему предстоит. И в первом шаге ему надо узнать, что происходит в захваченном неверными кишлаке и где содержат алялата.
Беглецы могли в этом помочь. Они успели подойти на столько близко, что последние лучи заходящего солнца осветили их лица. Аср увидел, что все трое его ровесники и идут очень уверенно и легко, и совсем не похожи на подавленных жертв, спасшихся только чудом. Одежды сильно запорошены пылью, но даже сквозь пыль проглядывают золотая нить и кричащие цвета.
— Алуит — велик! — выкрикнул он как приветствие.
Он ожидал, что те приветствуют их в ответ, но шедший первым юноша только поморщился, будто слова фидаина вызвали у него отвращение. Аср нахмурился. Нежданные гости вели себя странно.
— Алуит-Милосердный! — Кубар шагнул к ним с флягой. — Клянусь Алуитом, у вас на языках сухо, как в этой пустыне…
Парень кивнул и как-то вымученно улыбнулся.
— Да. Сухо.
Он шагнул к фидаину, протягивая руки, будто собирался забрать у него флягу, но вместо этого схватил Кубара за плечи. Лицо аламунского брата вытянулось в изумлении, а через миг, гость быстро прильнул к его шее. Кубар вскрикнул, но крик оборвался мгновенно, захлебываясь в крови. Две женщины, пригнувшись, словно волчицы, бросились на схватившихся за оружие фидаинов.
В следующий миг одна из них с отпрянула от своей жертвы. Во лбу ее торчала короткая железная стрела самострела, рот раскрывался в непрерывном крике. Аср вдруг обнаружил, что дрожащей рукой перезаряжает маленький самострел и тоже кричит. Когда он успел его взять?
Спасённый брат выхватил кривой меч и ринулся на подмогу другим. Он подскочил к девушке, словно зверь вгрызавшейся в горло неудачливого фидаина и с оттягом рубанул поперек тонкой шеи. Отсечённая голова, крутясь, покатилась по песку, а напавший на Кубара парень поднялся, торопливо вытирая с губ кровь. Аср чувствовал, как бешено барабанило его сердце. Вскинув самострел, он выстрелил не прицеливаясь. Стальное жало просвистело мимо брата с мечом и ударило в грудь чудища в человечьем обличье. Он закричал, но это было криком ярости, а не боли. Стрела отбросила его на песок и в это же время поднялась первая женщина. С рычанием она выдрала из головы стрелу и отшвырнула, не взглянув на неё.
— Хафаш! — воскликнул уцелевший брат. — Порожденье Алала!
Женщина прыгнула на него, вытягивая перед собой длинные руки с согнутыми наподобие когтей. Фидаин махнул мечом, но тварь неуловимо ускользнула от стали, поймала запястье, вывернула до хруста, до крика, заставляя пальцы разжаться и выпустить меч. Юное и привлекательное лицо исказила гримаса злого довольства. Казалось, что в сгущающихся сумерках глаза её светятся изнутри. Притянув вопящую жертву, она почти с нежностью обвила свободной рукой его шею, словно собиралась привлечь для поцелуя. На Асра, со стрелой в груди мчался мужчина. Фидаин швырнул в него оказавшийся бесполезным самострел и схватился за меч, слыша, как крик боли последнего брата переходит в хриплый захлёбывающийся кашель.
Хафаш прыгнул с ликующим криком, когда до Асра оставалась полдесятка шагов. Они оба упали, покатились по песку. Кровопийца шипел, пытаясь отвернуть голову фидаина, чтобы открыть ярёмную вену, другой без особых усилий держал его руку с мечом. Аср пытался выдавить врагу глаза, но тот ловко уводил голову и пальцы фидаина только бессильно гладили лицо твари. Он удивлялся, почему хафаш позволяет ему трепыхаться, а не открутит олову одним мощным рывком? Чувствуя, что кровопийца голоден, он не знал, что утолить его голод способна только живая кровь. Кровь мертвеца, даже если она не успела остыть, оказывала обратный эффект.
— А ты красив, — сказал вдруг хафаш, прекращая отворачивать ему голову всего на мгновенье. — Я не стану выпивать тебя до суха. Немного оставлю. Надеюсь, ты не помрешь, пока…
Краткий миг определил исход схватки. Резким тычком Аср попал ему пальцем в глаз. Голова хафаша отдёрнулась, из-под узких губ блеснули клыки. В остальном удар, казалось, не подействовал на него. И тут фидаин вспомнил про перевязь метательных ножей, носимую на груди. Выхватив самый верхний, он полоснул по стискивающей его подбородок руке. Бледная плоть с шипением расползлась под клинком, края раны дымились. Хафаш завизжал, на этот раз точно от боли, отшатнулся, высвобождая Асру руку с мечом и хватаясь за рану. Фидаин вскочил на колено и снова ударил, на этот раз в шею. Меч с легким дымком рассёк плоть, почти отделив голову монстра от тела. Тело закрутилось на месте, бестолково размахивая руками. Голова болталась на лоскутах мяса и кожи, лицо почти утратило сходство с людским, превратившись в маску боли и бешенства, зубы клацали, жаждая впиться в плоть. Аср отбросил от себя монстра ударом ноги.
Третья хафаша как раз закончила свою трапезу и направлялась к ним. Увидев постигшую собрата кару, она замерла, вперив в фидаина обескураженный взгляд. Колени Асра дрожали, как будто сама земля сотрясалась под ним. Девушка окинула быстрым взглядом то, что осталось от лагеря, мёртвых аламунских братьев и свою обезглавленную подругу, будто только теперь заметила её гибель. Когда она снова посмотрела на Асра в глазах её горели оранжевые огоньки.
— Кто вы такие? Откуда у вас это оружие?
— Помогай мне Алуит! — громко выдохнул он.
— Твой бог тебе не поможет! Ты будешь умирать долго, пока не скажешь кто дал вам эти мечи…
Что-то огромное вынырнуло из сумерек и громко топоча пронеслось мимо, с звоном и треском сшибая хафашу с ног. Она закричала, извиваясь, наколотая на длинную хаммадийскую пику, как гусеница на иглу. Всадник унёсся, а вокруг Асра стало вдруг тесно от коней и красных бурнусов. Женщина-кровопийца не переставала кричать. Её крик не могло заглушить ни ржание коней, ни звуки стали ударяющей в плоть.
— Их не берут простые клинки! — успел выкрикнуть фидаин, когда его накрыла могучая тень, пахнув в лицо горячим воздухом, пропитанным запахами железа, кожи и разгоряченного скакуна.
— Возьмите из наших…— добавил он, силясь рассмотреть лицо воина в седле.
Подумал и спросил для проверки.
— Алуит — Велик, брат?
***
Стан пустынников пах, как и любой другой лагерь в пустыне: горелым кизяком и бараниной, пропитанной лошадиным и людским потом дублёной кожей, верблюдами и железом. Всюду преобладал кровавый цвет. Он был на попонах, бурнусах, тюрбанах и куфиях, на длинных плащах и робах сидящих у костров десятков воинов, на первый взгляд абсолютно одинаковых между собой. Лишь приглядевшись глаза Асра замечали в них некоторые различия в орнаментах на одеждах, в украшениях, в амулетах и оберегах — мелких, но неизменных атрибутах любого хаммадийца. Не будучи знатоком пустынных племён, он всё же понял, что здесь собрались несколько акхмарских родов. Общий враг заставил их забыть родовую вражду.
Асра провели в центр лагеря, где под десятками бунчуков стоял сморщенный седобородый акхмарец в круглом золочёном нагруднике поверх кольчуги. Его обступали угрюмые родовые вожди. Фидаина просто втолкнули в их круг. Рядом бросили завёрнутую в попону тело хафаши. Почти никто внимания на них не обратил, все слушали, что говорил молодой воин, чем-то похожий на старика. Так же он походил и на спасителя самого Асра, только был старше. Предположения о родстве напрашивались сами собой.
— Неверные разделили силы, — говорил старший сын старика, — и встали лагерем в трёх полётах стрелы друг от друга. Мы можем проскакать самый ближний из края в край, прежде чем в другом оседлают коней!
Ему отвечало одобрительное ворчание и стальной лязг. Вожди доставали до половины сабли из ножен, а потом с резко задвигали обратно. Меж тем старик обратил взгляд на Асра и его сопровождающего.
— Кого ты привёл, сын? Это враг, или друг?
— Я не знаю, отец, — младший сын шагнул вперёд и поклонился присутствующим. — Мы нашли их недалеко от караван-сарая. Они сражались вот с этим…
По его знаку двое воинов развернули попону, открывая взглядам изрубленный и обезглавленный труп. Третий воин передал сыну вождя голову, с которой тот подошёл к отцу.
— Взгляни на это…
Остальные вожди тоже подошли ближе, спинами заслоняя от Асра происходящее. Он слышал потрясённые вздохи и удивлённые возгласы и, в общем, догадывался, что происходит. Мертвой голове подняли губы и узрели клыки — тонкие, длинные словно иголки.
— Кхадд-ин-Аллу… — один за другим акхмары стали складывать пальцы в древний жест отвращающий зло.
— Мы проткнули её копьём, — рассказывал молодой воин, — топтали конём, рубили саблями, но она не умирала, а сражалась.
— Как же вы прикончили это отродье Алала?
— Их оружием, — он мотнул головой, показывая на Асра.
Все развернулись, оторопело смотря на него, словно успев забыть, что кроме клыкастой головы здесь есть и пленник.
— Кто он такой? — спросил один из вождей.
— Этот человек напоминает мне тех воров, которых преследовал Феран, отец, — заметил сын старший.
«Второй отряд, — понял Аср. — Он говорит о втором отряде…»
Сам он не знал о нём до недавнего времени. Вполне в духе Старца отправить на задание несколько групп, обособленных друг от друга. Он вспомнил как ждал под дверями в компании незнакомого брата. Не он ли повёл тот отряд?
— О, достойнейшие! — фидаин быстро поклонился, прижимая правую руку к сердцу. — Я лишь самый ничтожный из учеников великого Старца горы Аламун! Благочестивый отправил меня служить волшебнику и мудрецу, стоящему на стороне правды. Тому же, кому служит и алялат, чьё имя вы только что называли. Мы на одной стороне!
Он замолчал, сдерживая дыхание, чувствуя обращённые на него десятки глаз, их удивление и неуверенность. А он только упомянул Старца Горы! Такое отношение со стороны храбрых до безумства пустынников тешило самолюбие юноши и придавало уверенности.
— Как же так вышло, — спросил брат спасителя, — что Феран считал вас врагами?
— Несчастлив тот господин, чьи бестолковые слуги мешают друг другу в стремлении услужить! Клянусь Алуитом, не знаю, что за приказ получил отважный Феран. Клянусь Алуитом, не знаю, что приказал мудрец моим братьям, но мне, Всевышний — свидетель, велели следовать за алялатом и тайно ему помогать. Но он так пылко взялся исполнять поручение нашего господина, что я не мог угнаться за ним! Лишь благодаря Алуиту я отыскал его след, и он привёл меня в эти места.
— Слова салхита, — Седобородый первым нарушил повисшую тишину. — Крепки как песок, уходящий сквозь пальцы. Ни цены им, ни веры…
— Бек, я не лгу! — воскликнул Аср, в чью грудь и в спину уперлись острия сразу нескольких сабель, выхваченных пустынниками. Он замер, не желая испытывать нервы акхмаров. — Лучше моих слов свидетельствуют только слуги Повелителя Тьмы, пришедшие остановить нас. А если Алал пытается нам помешать, то дело наше угодно Всевышнему!
Упоминание о хафашах снова произвело впечатление. Один из вождей вдруг понял, что до сих пор держит в руках отсечённую голову и, с отвращением, откинул её, показав вслед отвращающий знак. Чувствуя неуверенность Аср решил надавить посильнее.
— Дозволь мне сражаться в ваших рядах, бек. Клянусь Алуитом, тебе не придётся жалеть об этом!
Седобородый смотрел на него. Думал.
— Что с ним делать, отец? — младший сын положил руку на плечо Асра.
— Уведи его. И приставь охрану. После битвы решу, что с ним делать. Братья! Прикажите своим воинам строиться. Ударим, как только луна будет в зените…
Глава 18
Быстро и уверено Феранор шёл по коридорам. Никто не ограничивал его передвижений, а следовательно, он вправе бродить, где пожелает. Два стражника с копьями, имели иное мнение на этот счёт. С лягом и скрипом они скрестили перед ним древки.
— Comanda est nich, — прошипел сквозь зубы один.
— Baron der barro! — хмуря густые брови, строго воскликнул другой.
Слов он не понял, но послушно отступл на два шага. За стражами находились массивные двери с прислоненым к ним знаменем с белым вепрем на чёрном фоне. Он обошел все этажи, но символ барона всретил впервые. До этого ему попадалось только знамя с золотыми львами. Оно тоже было прислоненным к дверям, у которых стояла охрана.
— Я ищу Сигарда.
Один из стражников махнул рукой и добавил что-то на своём наречии. Вряд ли он хотел показать, где барон, скорее требовал от эльдара убраться. Феранор так и сделал. Он вернулся к себе, возможно, излишне быстро чем следовало, всеми силами сохраняя маску бесхитростного простодушия. Закрыл и привалил дверь спиной, чувствуя, как лицо быстро меняется, приходя в гармонию с внутренним ощущением. А ощущал он себя почти государственным заговорщиком!
Разумеется, искал он в коридорах не Сигарда. В это самое время алчный барон был во дворе, под навесом. Пировал со своей гостьей и другом — худым и угрюмым рыцарем, носящим золотых львов. Пусть их пирушка продлится как можно дольше!
Держа в голове план этажа, который составил, бродя по коридорам, эльдар подскочил к окну, чувствуя волнение, какое испытывал, выслеживая орочьих рейдеров на границе и на первых свиданиях с Талиан, тайком пробираясь в её шатер.
Феранор высунулся в окно. Внутренний двор освещали факелы, но их свет густился внизу. До второго этажа доходили едва заметные отсветы, порождая дрожащие тени. Казалось, что на стенах шевелятся огромные чёрные пауки.
Перевесив ножны с мечом на спину, эльдар снял сапоги, взобрался на подоконник. Стены караван-сарая были сложены добротно, но довольно давно. За годы в саманных кирпичах успели появиться трещины и неровности. Ловкий и худой человек смог бы использовать их как опоры.
Не смотря на внутренний двор и снующих по нему тавантинов, стараясь не думать о том, что случится, если кирпич под пальцами внезапно раскрошится, он стал взбираться на крышу. К концу подъема пальцы на руках онемели. Хотелось рывком преодолеть расстояние до высокого парапета, однако он замер и плотно прижался к шершавой стене. Ему показалось, что наверху кто-то есть. Бродит то приближаясь, то удаляясь.
Часовой? Катмэ! Хотя, конечно же на крыше должна быть охрана, ведь это здание часть защитной стены. Оставалось надеяться, что охранников мало, а зоны их патрулирования широки, иначе не избежать боя. Лишняя драка ему не нужна.
Выждав немного, Феранор рывком подтянулся и перевалил себя через бортик. Прижался к парапету и огляделся. С внешней стороны стены, через равные промежутки горели факелы, создавая трепещущие пятна света. В сотне шагов от него возвышалась угловая башенка. Чтобы добраться до нужного участка стены, ему требовалось пройти через башенку, миновать барбакан у ворот и после него, с внутренней стороны стены будет ряд окон. Одно из них должно вести в спальню Гантрама. Феранор надеялся, что не ошибся в расчётах.
Встав, он пригнулся, чтобы не возвышаться над парапетом, и побежал, придерживая мотавшийся за спиной меч, старательно обходя пятна света. У башенки остановился, присел на колено, прижался к стене и прислушался. Помещение казалось пустым, хотя опыт говорил, что в нём обязана быть охрана.
Его опасения подтвердил сначала неясный шорох, а потом тихий лязг. Через миг кто-то выскользнул из башни и нырнул в темноту меж двух пятен света, отбрасываемых факелами. Их слабое мерцание осветило его лишь краткий миг, но Феранору оказалось достаточно. Он узнал полукровку. Значит, не он один решил действовать этой ночью.
Вряд ли Дарик знал где Гантрам прячет реликвию, но он был здесь и это было опасно. Он мог попасться охране, вызвать тревогу, переполошить весь караван-сарай, что свело бы на нет планы эльдара. В конце концов он мог напасть на самого Феранора в самый неподходящий момент.
Осознание угрозы дошло до эльдара через мгновение. А ещё через миг он уже бежал по стене с выхваченным кинжалом, полный решимости не только вернуть реликвию, но и закончить старое дело, начатое в сокровищнице Амаэля. Слишком долго этот полукровка ему мешал!
Он догнал его в том самом месте, над предполагаемой спальней барона. Полукровка стоял у парапета к эльдару спиной, разматывая верёвку и его силуэт чётко вырисовывался на фоне огней. Феранор двинулся к нему медленным крадущимся шагом. Он часто слышал, будто пристальный взгляд осязаем и, если долго смотреть кому-то в затылок, он обязательно обернётся. Но Дарик не обернулся. Казалось он полостью увлечён происходящим внизу. А внизу, во дворе шло веселье. Хорошо поставленный мужской баритон исполнял балладу, сложенную на талье, для дополнительной мелодичности и красивого звучания. В ней пелось о дерзком подвиге рыцаря, взявшим твердыню. Судя по мелькавшим именам и названиям, какой-то эпизод из походов герцога Ангеррана.
Почти не дыша Феранор поднял кинжал. Пальцы, сжимавшие рукоять, побелели…
— Дерись!
Он вздрогнул и сжался, не понимая кто крикнул, а через миг понял, что крикнул он и злобно выругался, но было поздно. Полукровка обернулся и принял его кинжал на свой.
Орки были врагами эльдар дольше, чем он себя помнил. Возможно, они стали ими в тот день, когда первый остроухий переселенец ступил на берег восточного континента, быть может ещё раньше. Эльдары относились к ним как к животным — диким, опасным и кровожадным, созданными Врагом Творца, чтобы вечно вредить эльдарам. Они не заслуживали честного благородного отношения, так какая нелёгкая взбурлила в нём, разжала зубы, дёрнула за язык?! Может всё потому, что на мгновенье он мысленно поменял себя с полукровкой местами?
Они сцепились друг с другом, а через миг полукровка врезал кулаком свободной руки с такой силой, что всё тело эльдара мотнулось назад и обдумывать мотивы своего поступка Феранору сделалось недосуг. Он бы упал, если бы Дарик крепко не сжимал его руку с ножом. Как-то неуловимо они поменялись местами. Противник бросил его спиной на парапет, навалился, ударил руку с кинжалом об угол, заставляя пальцы разжаться. Кинжал, крутясь, улетел вниз. Дарик склонился над ним низко-низко, словно собирался перегрызть горло. Феранор ударил его лбом в переносицу так сильно и резко, что боль отдалась в шею. Прежде чем противник опомнился, эльдар упёрся в его грудь коленом и с силой оттолкнул от себя. Дарик отлетел к противоположному парапету, но быстро вскочил и выхватил саблю. Эльдар к этому времени уже стоял на ногах. Сорвав оружие со спины, он рывком обнажил меч, отшвырнув опустевшие ножны. Дарик бросился на него, словно рысь. Засвистела, замелькала сабля, расплываясь дугой. Зазвенела, столкнувшись с кромкой меча.
Полукровка рычал, напирал. Удары сыпались один за другим, Дарик атаковал, рубил, сёк, колол, но Феранор сдержал натиск, быстро навязал полукровке свой темп, заставил его задыхаться и отступать.
Всё закончилось до обидного быстро. Пространство на стене заполнил вооруженный народ. Затопал, залязгал, звеня боевым железом и сталью. Эльдара накрыли сетью, схватили, повалили и обездвижили несколько пар крепких рук. Ну очень огромный и сильный латник выкрутил из руки меч. Какое-то время Феранор видел лишь пол и ноги солдат, потом его подняли и поставили рядом с Дариком. Тоже обезоруженным.
Никто из них никогда не узнал, что тревога поднялась из-за кинжала, который эльдар выронил в самом начале схватки. Он упал с крыши, пронзил навес, под которым проходил пир и воткнулся в стол, едва не пронзив барону ладонь. Сигард, не дурак, быстро сообразил в чём тут дело и отправил на крышу солдат, а сам побежал в спальню, провеять сохранность Ключа. Теперь он стоял на крыше, вместе с Сагмирой, стоял, упирая руки в бока и поочередно смотрел то на Дарика, то на Феранора.
— Господа, — по скулам барона перекатывались желваки, — не желаете объясниться?
Слуги передали в руки барону смотанную верблюжью верёвку, ту самую, которую притащил полукровка. Сигард протянул её кончик меж пальцев.
— Подумать только, — проговорил он, — а ведь я верил, что вам знакомо понятие Чести. Ладно этот deterro, но вы, эльфийский лорд, взяты с поличным и явными доказательствами…
Барон потряс верёвкой перед собой.
— Неужели наш уговор для вас пустой звук? Или вы пытаетесь меня обмануть с первой встречи? А?
— Это не моё! — запротестовал Феранор. — Я… я поднялся сюда… чтобы… чтобы защитить Ключ!
— Ах вот как? А ты, собачья кровь, что расскажешь?
От лица полукровки казалось можно запалить факел. На Гантрама он не смотрел, его взгляд был прикован к Сагмире а та глядела на него так, словно желала прожечь глазами дыру. Она раскрыла рот, явно собираясь что-то гневное, но не успела. Один из солдат закричал на твантинском, показывая куда-то за стену караван-сарая. Все обернулись, вглядываясь в темноту.
Несколько долгих мигов мёртвую тишину нарушали только потрескивание факелов и далёкое ржание лошадей. Затем Сагмира вздохнула, будто в испуге. Кто-то из тавантинцев забормотал, повторяя одну и ту же фразу словно молитву: «Demonums der Maledicte». Холодные глаза Сигарда сначала сузились, превратившись в две льдистые щёлки, а потом широко раскрылись, когда он понял, кто идёт сюда. Феранор стоял у края, ему было хорошо видно. Из пустыни, сквозь темноту ночи, к ним шли мертвецы. Так он подумал.
Эти люди и в самом деле напоминали восставших из мёртвых: покрытые пылью и кровью, сжимали в руках оружие, многие прихрамывали и волочили неработающие конечности, и все торопились так, словно за ними гнались все демоны Бездны.
Больше увидеть он ничего не успел. Барон рявкнул и слуги потащили его и полукровку прочь с крыши.
***
Их посадили в одну камеру — темную холодную яму в земле, закрытую сверху решеткой. Спускаться пришлось по веревке. Каменный мешок буквально впитывал в себя все звуки. Свет факелов проникал сквозь решетку, оживлял мрачные тени на стенах. Цепи, свисавшие с заржавевших колец, говорили, что при бохмитах здесь держали строптивых рабов. Решётка лязгнула над их головами, обрывая и без того скудный свет. В сгустившемся мраке посверкивали только желтые глаза полукровки. Феранор сжал кулаки. Ярость драки снова взбурлила в нём, требуя выхода.
Орки всегда были врагами эльдар и он не сомневался, что Дарик бы ни минуты не колебался. А может всё потому, что на мгновенье мысленно поменял себя с ним местами? Он точно бы не хотел погибнуть так глупо, да ещё в шаге от цели.
«Ну, зато теперь я один, — горько подумал эльдар. — без оружия, всякой поддержки, заперт с врагом в одной камере. Перспективы мои туманны и мрачны, а Ключ, хоть и рядом, но досягаем как в небе луна!»
Дарик встал перед ним, расставив ноги, упёр руки в бока и сдвинул челюсть, обнажая нижние зубы.
«Благородный ты идиот, — думал о себе Феранор. — Возомнил себя Аурином Ухтэллином! А мерзкий орк тогда Аранэ Асталон?!»
Он вздёрнул подбородок и повторил его позу, шире расправив плечи. Крупнее и выше от этого он не стал, но надеялся, что выглядит так же грозно. Несколько долгих мгновений эльдар и орк-полукровка внимательно изучали друг друга…
Удар был резким без замаха. Феранор отклонился, ответил быстро и точно, как привык отвечать, держа в руке меч. Но меча не было — только ярость и кости. Кулак бессильно скользнул по предплечью, не причинив полукровке вреда. Дарик ударил дважды и оба раза попал. Феранор клацнул зубами, его закрутило и кинуло. Он удержался за стену. Пригнулся, ответил, попал, как будто в живот. Хотел поднырнуть и атаковать Дарика сзади, но не учёл, что в темноте тот видит гораздо лучше. Захват. Рывок. Стена крепко ударила Феранора в затылок. Лязгнули старые цепи. Чтоб не упасть он ухватился за них.
Удары сыпались один за другим. Фернаор отбивался, но руки двигались медленно. Бесполезно. Бессильно. Он дёргался как сломанная марионетка, рёбра трещали, тело уверено обращалось в синяк. Он уже не чувствовал боли — только глухой рокочущий гул, словно от него осталась пустая оболочка.
«Всё так и кончится, — думал он, но даже эта мысль отозвалась глухим эхом, будто прозвучала не в голове, а в пустоте за спиной. — К этому всё и шло».
В какой-то момент всё вдруг прекратилось. Устав изображать ветряную мельницу, Дарик шумно переводил дух. Феранор выплюнул воздух вместе с ругательством. Опираясь на цепь, которую так и не выпустил, разогнулся, превозмогая сопротивление одеревеневшего тела и резко сунул Дарику пальцами в горящие янтарным глаза. Полукровка вскрикнул и отшатнулся. Эльдар пригнулся от слепого удара и тут же выбросил руку с цепью вперёд, захлёстывая противнику шею. Натянул, повисая всем телом. Металл впился в кожу. Дарик откинулся, врезался спиной в стену, попробовал оттянуть от себя цепь. Запустил одну руку за спину, через плечо, тщетно силясь схватить Феранора, но оступился. Они упали.
Дарик лягался и бился. Удерживать его приходилось изо всех сил. На верху зазвенела решетка, но эльдар не обратил на это внимания. Он тянул, надеясь услышать предсмертные хрипы, пока древко копья, упавшее на затылок, не затопило камеру в ослепительной вспышке.
***
Некоторое время Феранор валялся на земляном полу. Он был почти без сознания, тело неповиновалось ему словно было и не его. Стражники облили его водой и несколько раз ткнули тупыми сторонами копий, заставляя подняться. Грудь кололо при каждом вдохе. Шум в ушах мешал думать, не позволяя сосредоточиться, да еще и свет факелов в первый миг показался столь ярким, что он зажмурился и отвернулся.
— A vento verber, der cundo! — он узнал голос барона, тот ругался на тавантинском.
Эльдар с трудом растянул в улыбке распухшие губы. Глаза привыкали к свету. Он видел, как люди барона поднимают из ямы труп полукровки…
Внезапно труп захрипел и закашлял.
— Жив? Inferro et Abiss! — в голосе барона слышалось облегчение. — Несите к лекарю, живо!
Стражники положили Дарика на скрещенные копья и унесли. Гантрам не даст ему умереть, чтобы продать Ключ дороже. Феранор с горечью думал о тщетности всех усилий. Будто сам Демон Неудачи стоял за плечом, всякий раз приговаривая: «Ишь чего захотел! Ну, нет — не так просто!» Он был готов разрыдаться от ощущения безысходности и бессилия.
— Сводить счёты можно везде, верно, лорд? — барон встал перед ним, скрестив на груди руки. — Сражаться до последнего — достоинство рыцаря. Только рыцарь не стал бы использовать цепь. Как-никак — инструмент палача…
Уголок его рта дрогнул в подобии кривой улыбки. Он замолчал, изучая разбитое лицо Феранора. Пальцы едва заметно подрагивали на плечах. В льдистых глазах плясали красные отсветы факелов. Эльдар понял, что сам до сих пор улыбается. Он дёрнул плечами, вызвав очередной приступ ноющей боли.
— А меч вы… забрали…
— Хм, а может стоит вернуть? И доверить вам держать стену! Глядишь и справился бы с десятком-другим дикарей. Ха! Но нет. Мечей у меня много, а вот доверия для тебя нет. Придётся посидеть в яме, пока всё не закончится.
— Не кончится что?
За спиной Сигарда прошел тавантинец, со связкой фашин на плече. И в этот момент эльдар понял, что докучавший ему шум в ушах, находится не в его голове. Только теперь он разобрал в нём визг пил и стук молотков. Он различил фигуры воинов возле костров. Грязные, с перевязанными руками и головами они вязали фашины. Другие с торопливым ожесточением острили колья.
Феранор вспомнил, что видел с крыши оборванных и побитых людей, и на миг забыл о собственной боли. Что же произошло?
А произошло вот что.
Покинув барона Акъян и Маккерни не ушли далеко, разбив новый лагерь всего в ста стрелищах к югу от старого. Маккерни рассчитывал, что утром вызовет Гантрама на дуэль и убьет. Тогда, он считал, можно снова объединиться с Гойче Меллентином в одно войско. Асад-Бей пустил этот план прахом.
***
Пустыня ещё хранила остатки тепла, когда из тёмных низин между барханами хлынули волны всадников. Акхмары — в красных бурнусах, с развевающимися гутрами — опрокинули часовых и вихрем ворвались в лагерь, рубя и топча разбегающихся людей. Стрелы с шипением вонзились в незакрытые железом тела. Рыцари знали, что войско эмира ещё далеко и никто не ожидал нападения. Пустынники проскакали сквозь лагерь и унеслись, а в след им летели проклятья и запоздалые призывы к атаке. Запоздало завыли рога. Торопливо надевая кольчуги, воины стекались под знамёна господ.
О том, как это случилось Сигарду рассказал служивший Маккерни сержант — вояка, успевший в молодости много повоевать и потому был одним из немногих, кто уцелел и смог добраться до соплеменников.
— Их светлость сир Стефан, — говорил он, обнажив седую голову перед рыцарями. — Велел собрать строй, да только второй его не послушал…
Солдаты Маккерни образовывали центр, а кайраки должны были прикрыть фланги, но не прикрыли. Акхмары видели бунчук Акъян-Деси и оставили под ним подарок — три десятка кайракских голов, связанных за косицы. Это были разъезды, отправленные охранять лагерь. Рассудок Акъяна затмила ярость: варвары из пустыни смеются над храбрыми воинами из степей!
В этот момент лагерь засыпала новая тысяча стрел. Заржали кони, закричали раненные, упали убитые. Это оказалось последней каплей. Акъян выхватил меч:
— Игиды, за мной! Эти псы не уйдут!
На глазах у Маккерни две сотни разъярённых степняков устремились в погоню сквозь его строй, ломая только что собранную стену щитов.
Акхмары пустили ещё тучу стрел и бросились прочь, нахлёстывая коней. Кайраки не отставали. Звенели кольчуги, бряцали стремена. Кони громко храпели и фыркали. Вздымались облака пыли. Ветер развевал чёрные хвосты бунчуков.
Несколько раз хаммадийцы приостанавливались, словно находя мужество, пускали стрелы, но уходили, едва кайраки пускали стрелы в ответ. Когда впереди показалась гряда залитых лунным светом холмов, сердце Акъяна возликовало. Даже лёгким неприхотливым лошадкам пустынников трудно взбираться по сыпучим песчаным склонам!
Он подстегнул коня. Жеребец хрипел, роняя с удил клочья пены. Толпа пустынников впереди начала рассыпаться, расходясь широким строем по фронту. Всадники развернулись, вскинули луки и сотни стрел взмыли в небо одновременно.
Он опустил забрало и не заметил, как вершины холмов заискрили от лунного серебра, отраженного от шлемов и кольчуг. Жалящий ливень обрушился на кайраков, пронзая людей и конец. И в этот момент с свет хлынул с холмов, разрывая ночь звоном и грохотом, и неистовым кличем: «Аллулла!»
Хаммадийская знать — лучшие воины родов, прославленные в боях, отлично вооружённые и защищённые, что даже кони у них в кольчужном железе — врезались в тавантинский отряд, как таран. Они пронзали, опрокидывали и сметали, безжалостно втаптывали в песок, в то время как кайракские копья и сабли бессильно скользили по кольчужной броне.
Акъян понял, что его, как последнего дурака, заманили в ловушку, но сделать ничего не сумел — он пал одним из первых. Десятков самых умных кайраков из задних рядов развернули коней, едва завидев засаду, но только половине из них удалось вернуться к Маккерни.
А в то самое время, пока шло истребленье кайраков, Маккерни с напряжением и тревогой вглядывался в темноту. Он ждал атаки. Сомневался, что сдержит её, но не трубил отход, боялся, что враги этого ждут и атакуют на марше. Молился, чтобы кайраки скорее вернулись и прилюдно клялся повесить Акъяна, когда тот вернётся.
Вскоре под ногами задрожала земля. Из темноты, на сомкнутый строй неслись лошади со скошенными на бока седлами. Некоторые волокли за собой в стременах трупы. Следом из темноты вынырнули сотни всадников в красных накидках. Бурным приливом они обтекли строй Маккерни справа и слева, оказались в тылу.
Воздух наполнил сухой и протяжный свист. Луну заслонила тень, а еще через мгновение на плотные ряды тавантинской пехоты жалящим дождём полились стрелы. Они звенели и барабанили по шлемам, с хрустом впивались в щиты, находили самую неприметную щель. Раненные кричали, убитые молча валились под ноги живым. Стена щитов ломалась, открывая смертоносному ливню новую брешь. Под полотнищами с крестами и белой рыбой начал расти вал из истыканных стрелами людей…
***
— Пока я не разделаюсь с вашими друзьями из пустыни, — ответил Сигард. — Жадность отбила им осторожность. Придётся их научить бояться Белого Вепря!
Феранор непроизвольно покосился на знамя, всё ещё поднятое над самой высокой крышей караван-сарая. Ветер корёжил черное полотнище, изображение вепря съеживалось в комок. Раскрытая пасть смотрелась нелепо. Свирепый кабан замер в ужасе.
— Кстати, — барон возвратил его внимание, — ты не рассказывал, как оказался у хаммадийев.
Эльдар задумался: стоит ли говорить об Асад-Бее? Он ел с вождём лепешки и соль — возможно это имело значение. Как к этому отнесётся барон? Поможет ли это знакомство, или ожесточит его ещё больше?
— Я… — он вспомнил Гасседи, прижившуюся к нему ночью. — Помог их вождю… За это он помогал мне…
Тут ему в голову нагрянула мысль. Дерзкая и безумная. Впрочем, другие в его голову и не заглядывали. Он ободрал языком разбитые губы и улыбнулся, вложив в улыбку всю иронию и высокомерие, на которые способен только перворождённый.
— А давайте заключим сделку, барон? Вы отпускаете меня, я иду к пустынникам и уговариваю их вождя отпустить вас с миром. За это вы отдаёте мне Ключ.
— Хорошая шутка! — Сигард обнажил зубы. — Как звали вождя и что ты для него сделал?
— Я не шучу. Ваша жизнь, ваше войско и ваша добыча, в обмен на мою свободу и похищенную реликвию. Выгодная сделка, барон! Зачем нужна битва, чей исход вам не ясен? Зато если у меня всё получится, вы потеряете только кусок старой бронзы, чей истинной цены никогда не узнаете, но сохраните всё остальное.
Барон двинул челюстью, заложил пальцы за пояс и наклонил голову, по-птичьи рассматривая Феранора, а тот силился понять его мысли и не догадывался, что случайно задел в душе Сигарда самую чувствительную струну.
— Должен сказать, — уголки губ барона скривились, — что до сих пор я проявлял к тебе небывалое великодушие. Но ты моим отношением не дорожишь! Может, подвесить тебя над воротами, чтобы ты понял, каково это быть мне врагом?!
Феранор проглотил сухой ком. Сердце забилось как птица. Он ожидал насмешки, гнева и недоверия, но не угроз. Он спрашивал себя в чём ошибся, но слишком молод и неопытен был чтобы понять: Сигард не верил в случайности, только в расчёт. Эльф заплатил вождям, узнал где Ключ и вызвал их тайным знаком — такова была его логика. А ещё барон верил: если за Ключ не торгуясь готовы были заплатить целый талант, он сможет поднять цену до двух, трёх, а то и пяти талантов, а это был годовой доход крупного графства!
— Очень глупо, — продолжил барон тише, — меня шантажировать, будучи в моей власти.
Он обернулся и выкрикнул что-то на тавантинском. Через минуту слуги подвели к нему грязного испуганного бедина с бегающими глазками, растрёпанной бородой и в порванном полосатом халате. Схватив оборванца за бороду, барон заставил его посмотреть на эльдара.
— Смотри на этого алялата, — прошипел Сигард, переходя на язык атраванцев. — Его зовут Феранор и он друг вождя акхмаров.
Пленник скосился на Феранора. Мутные выпуклые глаза расширились, губы дрожали.
— Видишь? — Барон тряхнул его за бороду. — Запомни имя. Ты пойдешь к красноголовым и скажешь их вождю: алялат Феранор — мой пленник. Если хотят чтобы он жил, пусть отправляют посланца. Говорить будем. Понял?
Бедин мелко затряс головой, выражая полное согласие и понимание, но не издал ни звука. Эльдара прошиб холодный пот. Он уже понял, что Гантрам способен на бесчестье и вероломство. Но тут он подумал, что для торга нужны двое. Барон не продаст Ключ как хочет, если потеряет одного покупателя. Не зря он так озаботился полукровкой!
— Он лжёт! — Феранор крикнул на атраванском. — Он ни…
И замолчал, потому что Сигард быстро шагнул к нему и сунул кулаком в зубы. Эльдар упал. Барон потёр костяшки и отдал приказания слугам на тавантинском. Бедина увели. Феранора схватили под мышки, рывком подняли и потащили к зиндану. Стража с ним больше не церемонилась и просто скинула вниз.
Барон над ямой что-то еще говорил, но слова потонули в тяжком скрипе решетки.
Глинобитный пол холодил спину. Феранор валялся на нем так долго и неподвижно, что мог бы сойти за мертвеца. Над ним нависал перечёркнутый прутьями квадрат темно-синего неба: пустого, унылого, безучастного.
Неловкий вдох взорвал рёбра болью. Эльдар скрипнул зубами, пошевелился. Избитое тело нехотя повиновалось ему. Он перевернулся, отполз к стене, сел на пол, подобрал к груди ноги, привалился к ней и уставился на решетчатый люк. Не было и речи пытаться долезть до него. Одолеть эту стену могла только змея.
Маги Жизни могли превращаться в животных, в том числе в змей. Феранор хотел бы превратиться в змею — в одну из тех длинных, толстых и сильных гадин, ползавших по деревьям в Оазисе Миражей. Тогда бы он смог выбраться из зиндана, нашел барона, обвился бы ему вокруг и крепко сдавил…
До хруста стиснул кулак, представив, как держит Сигарда за шею.
Но Коэнна отправил его без поддержки. Убедил, что продумал все риски заранее, главное следовать его плану. Плану, который полетел в Бездну с первого дня. Выходит и великие маги допускают ошибки…
А если нет? Если это всё испытание? Однажды Даемара призналась, что следила за Феранором с помощью «зрительного камня». Вдруг такая же штука есть у Коэнны? Тогда он может следить за ним в этот самый момент! Значит, он тащился в пустыню и рисковал жизнью, только ради проверки? Исключительно ради неё, а не какой-то реликвии.
Мелькнула совсем безумная мысль: «А если это никакое не испытание, а он просто приманка?» Он отвлекает врагов якобы важной миссией, а действительно важные дела совершает кто-то другой?!
Он попытался вскочить, но вызвал только очередной приступ боли. Едкое чувство обиды зажгло язык, запылало в груди. Как он может пользоваться им так, словно он… словно… Нет… Невозможно! Пусть он раб, но не вечно.
Воспоминания кружились в голове вихрем, складываясь в цепочку: предательство назымана; вор, бегущий к конюшням, и, наконец Дарик-Полукровка — он видел реликвию и у него не возникло сомнений — она то, что он ищет.
Сверху донесся приглушенный крик. Первый предвестник штурма?
Глава 19
Маленький лысый человек, чьё темное лицо рассекали морщины, сжал губы, разглядывая пациента. Распухшая сине-багровая полоска на шее выглядела угрожающе. Он наклонил голову, приблизил ухо к бледному с глубокими тенями лицу. Дыхание было хриплым, с тонким прерывистым свистом. Лекарь знал этот звук. Если промедлит — несчастный задохнётся. Неверные, в чьей власти он сейчас находился, ясно дали понять: его жизнь зависит от жизни пленника.
Он смочил тряпку в растворе уксуса и положил умирающему на горло, чтобы уменьшить отёк. Раскрыл большую кожаную сумку, достал плотный свёрток и развернул походный набор из ножей, пил, иголок, различного вида щипцов и крючков. Раньше он сопровождал караваны, вправлял вывихи и вытаскивал из погонщиков стрелы, поэтому у всех, без исключения, инструментов были серебряные рукояти. У некоторых серебро покрывало и лезвия — суровая необходимость, когда для очистки нет лишней воды.
Выбрав самый широкий нож с кривым лезвием, лекарь обернулся к хрипящему пленнику, снял тряпку и примерился к точке ниже кадыка…
***
Дарика мучил кошмар. Картины ночной резни на улицах Альмадина накладывались на разрушенный Крассборг. Он видел его в огне, с мечущимися в дыму тенями. По улице со звоном и бряцаньем топотала разноплеменная солдатня: гордландцы и тавантины, иаимы и неганты, гноллы и эльфы, покрытые шерстью и лысые, удивительно белокожие и черные, как головешки. Они поют в сотни глоток:
Плачь, порождение Бездны, кричи!
Чёрная кровь воронит нам мечи…
Песня смешивается с рёвом пламени, с треском и грохотом, с воплями раненных и умирающих. Сквозь дым и пламя он видит свой дом. Двери распахнуты, внутри всё сизо от дыма. На крыше бесится пламя, оно перекидывается на крону персика. Огненный дождь падает на труп отца. Песня гремит:
Слаб город Тьмы пред Жнецами Судьбы.
Свету несем очищение светом…
Дарик хватается руками за голову, пытается заткнуть уши, но песня не замолкает. Теперь она гремит в его голове:
Только бессилен предсмертный оскал,
Пустошь теперь там, где Крассборг стоял!
Он сам бросается в пламя. Одежда немедленно вспыхивает. Он весь горит, но не сгорает — только боль давит грудь раскаленной петлей. В огне возникает фигура высокой и худой женщины. Жадные языки обволакивают её как одежда. Дарик не видит лица, но прекрасно её узнает. Голос смешивается с гулом и треском пожара.
Теперь ты знаешь, кто разорил Крассборг! Кто первый ступил на землю и пролил кровь! Не Ангерран, нет — он пришел много позже… Сигард!
Сигард! — В треске пламени ему слышатся детские голоса. — Сигард! Отомсти за нас! Отомсти!
Пусть отправится в Бездну, где его давно ждёт котел! — слышит он целый хор. — Месть!
Месть! — призывает женщина из огня. — Месть!
Дарик кричит.
И крик, и пламя — все исчезло в одно мгновение, вырванное острым холодом у горла.
Он резко открыл глаза. Тело сработало раньше мысли: локоть — вверх, в держащую нож руку, а следом кулак. И только потом сообразил, что сморщенное как урюк лицо не может принадлежать ни алву, ни Сигарду.
Человек вскрикнул. Отпрянул. Кривой серебряный нож глухо стукнул о циновку, проваливаясь между Дариком и стеной. Полукровка рванулся на бок, выхаркнул кровавый комок. Воздух свистом рванулся в легкие. Ярость жгла его изнутри, вытесняя всю боль. Он сидел с убийцей за одним столом, пил его вино и не ведал…
Вспыхнули образы воспоминаний: школа мобедов, красно-белые ленты скорби и гнева, сар-мобед зачитывает послание о разорении Крассборга. Всем, кто из Крассборга дозволено отправиться в ополчение. Дарик делает шаг… «Нет! — восклицает наставник. — В твоей крови не железо. Останься».
Его отвергли, ведь орк он только наполовину! Он все равно убежал, но чуть позже. Присоединился к вольным отрядам. Искал мести…
Лекарь стонал, прижимая руки к лицу.
— Ай-вай, подлец! Ты поломал мне нос!
В этот момент дверь заскрипела. Бедин обернулся к вошедшему, бормоча жалобы и резко осёкся. В проеме, заслонив свет факелов, стояла Сагмира. Её взгляд скользнул по Дарику и задержался на лекаре.
— Иди прочь.
Ей не пришлось повторять. Дарик ощерился, хватая ртом воздух. Она шагнула вперёд.
— Слушай меня, мхаз!
Она широко расставила ноги и заложила большие пальцы за пояс в своей обычной манере.
— У нас с тобой было дело. Теперь его нет. Ты не мой пёс, не мой компаньон и не моя забота! — голос, теплый, как сталь на морозе, резал не хуже ножа. — Решай свои вопросы с бароном, или зови своего ас’сагира. Мне всё равно. Отныне я — капитан Сигарда!
Последняя фраза повисла в воздухе, обжигая его сильнее, чем удавка на горле. Вспомнился пьяный Багаутдин у костра. Верный пёс был прав в своём страхе. Капитан Сигарда?! Дарик попробовал встать, отползти, оказаться от атаманши как можно дальше. Казалось, от нее расползался тяжелый гнилостный смрад, как зараза от зачумленного трупа. Мир в его глазах покачнулся, стены поплыли. Он рухнул обратно на жесткие доски нар, больно ударившись затылком. Она смотрела на него с пустым равнодушием.
— Наш договор кончен. Дела — тоже.
— Сигард… — харкнул он вслед. — Ястреб… променял небо… на клетку… Поздравляю!
Каждое слово резало ему горло словно клинок. Она замерла. Обернулась.
— Теперь… ты не ястреб… а курица! Чернушка… несущая… золотые я… ички…
Он разразился болезненным смехом, захлёбываясь в хриплом кашле. Она выросла над ним, грозная и беспощадная, как скала и взведенная, словно готовая разжаться пружина. Пальцы побелели, стискивая рукоять сабли, а глаза превратились в две горящие щели, выбирая место куда нанести удар. Но удар не последовал.
— Ястреб не живет долго в небе, — она говорила тихо, но каждое слово втыкалось в него как иголка.— А с ним мне не придется больше вырывать завтрашний день из пасти Удачи. И не нужно думать, что псы обернуться против меня, едва покажу слабость — тебе не понять, что это означает для меня!
Она отошла от его ложа и обернулась уже в дверях.
— Оставляю небо тебе. Каркай там на здоровье.
И вышла, не закрыв за собой дверь, оставив Дарика с его болью, злобой и ясным пониманием, что теперь он совершенно точно абсолютно один и не может рассчитывать ни на чью помощь.
Как-то тихо и незаметно появился бедин с распухшим носом. Аккуратно положил на горло Дарика мокрый воняющий уксусом платок, о чём-то вздохнул и стал собирать лекарский инструмент. Его ворчание, жалобы на «глупых мхазов», ломающих носы спасителям — плыло мимо сознания, как шум прибоя за толстой стеной. Дарик лежал, закрыв глаза и не шевелился. Холод компресса не приносил облегчения, а распалял, как вода, выплеснутая на горячие камни. Неудачник. Ничтожество. Даже алва убить не сумел…
Не звук. Какое-то странное ощущение внезапного сквозняка заставило Дарика открыть глаза и прислушаться. Лекарь-бедин молчал.
— Эй, это ты Дарик Борагус?
Лёгкое движение головы отозвалось пульсирующей болью в шее. Посреди комнаты стоял мужчина — не тавантинец и не из банды Сагмиры. Одет он был в популярную в Атраване рубаху с широкими рукавами, темную и длинную. И человеком он не был, потому что глаза его светились в полутьме, как у кошки. У ног внезапного гостя валялся лекарь.
— Тебя… — в Дарике зажглась слабой искрой надежда. — Послал… Адихмар?
Гость широко улыбнулся. Под губой сверкнули клыки, тонкие, длинные как иголки. Он переступил через распростёртое тело. Ногти на его руках удлинились, заострились и превратились в когти.
«Мастер прислал его не для подмоги, — вдруг осознал Дарик, — он прислал палача».
— Хозяин решил, — подтвердил вслух хафаш. — Ты умрёшь.
Значит, статус «амулета удачи» он утерял и его будут наказывать за провал. Ему вдруг подумалось, что у мертвецов нет ответственности, нет долгов, нет страха и боли — только покой и забвение. Захотелось закрыть глаза и дать палачу сделать дело.
Перед внутренним взором вдруг возникла сцена кошмара: горящая улица, труп отца и женщина, объятая языками огня. Этот долг смерть не снимет!
Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное — нож, который он выбил у лекаря! Он судорожно сжал рукоять. Силы хватило только на это.
Не мигая, он смотрел на убийцу. Хафаш навис над ним, перекрыв собой тусклый свет, занёс руку. Светящиеся глаза сузились в полутьме.
В этот момент Дарик резко выбросил руку с ножом перед собой. Плоть нежити встретилась с посеребренным клинком. Отчаянный вопль затопил комнатку. Округлившимися глазами хафаш смотрел на лишенную пальцев кисть. Рана шипела, дымилась, срез полностью почернел.
Полукровка остановил удар на излете, приподнялся на ложе и полоснул по открытому горлу, с мрачным злорадством отметил, как расползается под клинком бледная плоть. Хафаш подавился воем, отпрянул, раздирая рану уцелевшей рукой. Серебро разъедало её, причиняя нестерпимую боль. Но Дарик этого уже не видел.
Он выронил нож, рухнул на нары. Попытался вдохнуть и не смог. На миг стало обидно, что Сигард будет жить, а потом страшно. Смерть оказалась мучительно больной. Скорей, торопил он. Скорей бы всё кончилось. Он мечтал сделать вдох. Хоть один. Хоть маленький. Тьма перед глазами сгустилась, а потом в ней загорелся ослепляющий белый свет.
А в это время через раскрытые ворота караван-сарая проходили последние недобитки из отрядов Маккерни. Грязные, подавленные и израненные, они выжили, прячась среди мертвецов. Среди последних затесался монах — один из тех, кто увязался за войском, нести свет веры погрязшим в ереси дикарям. Этот был совсем ещё мальчишка — только пробился пушок над губой. И счастливчик — глубокий порез пересекал лицо, покрытое запекшейся кровью. Услышав приглушенный крик, мальчишка-монах споткнулся и замер. Глянул в пространство, круглыми от страха глазами.
— Двигай ворона! — страж бесцеремонно толкнул его в спину. — Иди в лазарет!
Закрыл за ним створку ворот и даже не посмотрел вслед. Такое ничтожество не интересовало солдата. Мальчишка юркнул в темный угол между постройками, содрал с лица порез, оказавшийся конским волосом. Лишенное раны лицо было по-женски красивым. Фидаин скинул рясу, под ней скрывался стеганный потёртый катан. Проверил, удобно ли висит на поясе короткий меч и обмотал голову гутрой, оставив узкую щель для глаз. Теперь он выглядел как исайрит — один из бандитов Сагмиры.
***
Услышав долгий приглушенный крик, Сагмира выглянула из окна. Кричали в той части, где устроили лазарет. Подумала, кому-то из тяжелораненых отпиливают раздробленную руку, иначе с чего так орать?
— Что там? — Сигард оторвал взгляд от карты Восточного Атравана. Пальцы барабанили по пятну бирюзы, отмечавшей Изумрудное море.
— Посланник?
Она покачала головой.
Барон отошел от карты, остановился у окна и долго всматривался в предрассветную мглу за пределами лагеря. Она следила за ним, но думала, как ненавидит эти крики из лазаретов, ночевки возле костров и «кошки-мышки» со смертью. Когда-нибудь она будет жить во дворце, в окружении слуг, а не висельников и конокрадов. Может быть, даже появится кто-то, с кем не надо прятать клинок под подушкой. У неё будут дети и род не прервётся.
— Так сколько сабель ты сможешь привлечь под знамёна? — Сигард резко возобновил прерванный ранее разговор. — Я имею ввиду не наемников и бандитов, а тех, кто готов биться за Бога и своё племя.
Ей понадобилось время чтобы оставить мечты и собраться с ответом.
— Смотря что ты хочешь от этого войска…
— Хочу, чтобы ты отвлекала шаха, пока я не высажусь на побережье. Что-нибудь такого же яркого как твой набег на Альмадин. Потом мне понадобится две-три луны на захват портов и переправку остальной части войска…
Это значило ей снова придётся протащить верблюда сквозь игольное ушко. Она заложила пальцы за пояс и бессознательно смяла его в кулаках. В тот раз она тянула узду, а в зад толкал Дарик. Которого больше с ней нет… Как бы верблюд не застрял! А потом её бросят против всего атраванского войска.
Она кинула серьезный взгляд на барона. Осознает ли он сам чего хочет?
Он ободряюще коснулся её плеча.
— Ты столько лет щипала шаха за бороду, что по сравнению с этим ещё пара лун? Помни, что в итоге мы станем повелителями Шинзана!
— Щипала?! — Рассердилась Сагмира. — Я держала его бороду в кулаке!
Она вскинула подбородок и расставила ноги, одной рукой хватаясь за саблю, кулаком другой упираясь в бедро.
В этот момент во дворе загремел сигнальный рожок. До окна долетел звон оружия, стук копыт и возбужденные голоса. Сигард прекратил улыбаться и обернулся к двери. Через некоторое время она распахнулась, запуская Гойче Меллентина.
— Акхмары!
— Послы? — угадал Сигард. — Согласились на переговоры?
Рыцарь золотых львов громко и грязно выругался.
— Конные, с факелами, целое войско. Идут на нас.
Ровно на миг губы Сигарда сжались в тонкую линию, а в глазах — слишком быстро чтобы кто-то заметил — мелькнуло что-то острое, дикое, загнанное.
«Повелитель Шинзана… — Черный Ястреб не сдержала смешка. — Сначала надо пережить этот день!»
***
Во дворе ржали кони, бряцало оружие, гудели встревоженные голоса. Возвращались разведчики, патрули, легкие конники Сигарда.
— Идут! — доложил загорелый до черна разведчик. — Идут, сир. С юга. Много. Сплошной стеной пыль подняли!
Лошадь под ним вздрагивала, крутя головой.
— С севера прут! — вторил другой — старый вояка весь в шрамах. — Сотни. Железо так лязгает, земля дрожит. Впереди бунчуки со змеей. Будут здесь на рассвете!
— Вахаши, — Меллентин сжал рукоять меча. — Их знаки…
Его прервал стук копыт. Третий разведчик из исайритов, осадил перед рыцарями коня. Задыхаясь, залопотал на своем пустынном наречии.
— Всадники с запада, — перевела Сагмира. — Тоже сотни. Бунчуки со львами.
— Шаушиты, — барон облизнул пересохшие губы. — Против нас собрали всю родню.
— Собрались напасть с трёх сторон, — заключил Меллентин. — Видимо, твой эльф сбрехал и никакого ценности для варваров не имеет. Что будем делать, Сигард?
— Выйдем за стены и дадим бой, — ответил барон. — Иного выхода я не вижу. Мы здесь как сельди в бочке. Дадим себя окружить — кончим, как бедняга Маккерни. Помолимся перед битвой!
***
Ворота караван-сарая открылись, впуская десятки всадников и пехотинцев в сумрак рассвета. Тишину разорвал звон шпор, бряцанье, хрипы коней, шелест стягов. Широкие шлемы лучников мелькали на глинобитных стенах. На расстоянии полёта стрелы, войско начало строиться.
Центр заняла укрытая ростовыми щитами пехота. За рощей пик взметнулось чёрное полотнище с белым кабаном. Рядом заполыхал золотой лев на красном поле. Их сомкнутые ряды должны были принять первый, самый страшный удар.
По бокам, чуть позади от пехоты, строились тавантинские рыцари и оруженосцы. Щиты пестрели от горностаев, золотых лилий и львов, разъяренных грифонов. Могучие жеребцы фыркали, рыли песок. Рыцари сидели неподвижно, как железные изваяния, только из узких прорезей вырывались короткие струйки пара.
Войско образовывало полумесяц, чьи «рыцарские рога» упирались в стену караван-сарая и домики кишлака. Всего четыреста воинов. Двести лучников, копейщиков и освобождённых рабов остались в караван-сарае, как гарнизон. Посреди площади толпились исайриты Сагмиры — мобильный резерв, как объявил Сигард.
— Мои псы не щенки! — бывшая атаманша резко развернула коня. — Дай им простор, Гантрам-бек!
— Нет, сказал я! Одно дело стричь караваны, а другое сдержать напор латной конницы.
— Твои висельники побегут, — мрачно предрёк Меллентин, — едва увидят хоть малейшую щель для спасенья. И ты их не остановишь.
Сагмира зыркнула на него и оскалилась.
— Этого не случится! Я — Чёрный Ястреб! Они знают, что я настигну их хоть на краю света!
— Довольно споров! — рявкнул барон. — Они идут! Пусть каждый займет свое место.
Сагмира фыркнула и ускакала.
— Гойче! — он придержал друга, которому полагалось возглавлять гарнизон. — Следи за ней. И за её сбродом.
Меллентин кивнул. Барон опустил забрало и встал под своим знаменем с белым вепрем. Пустыню на западе, востоке и юге заволокло пылью. Земля дрожала. Из дрожи поднялся гул. Он крепчал, наливался силой, и вот уже в его монотонном рокоте явственно проступил мерный, всесокрушающий грохот десятков сотен копыт.
***
Первые акхмарские всадники вынырнули из пыли. В рассветных лучах засверкали щиты и железные шлемы. С дикими криками нахлёстывая лошадей они понеслись к строю пехоты, однако шагов за триста они развернулись, вскинули луки. Тучи стрел взмыли в небо, с грохотом посыпались на щиты, но большинство вонзалась в песок перед строем. Кое-где громко стонали раненные, но урон оказался небольшим, ведь это была просто разминка. Приветствие. Солнце било акхмарам в глаза. Легкие всадники поскакали обратно. Конное войско остановилось. Потянулась минута, затем другая…
— Почему встали? — забеспокоился баронский слуга. — Чего ждут?
Сейчас рядом с ним был только вислоусый Драхом. Верный Пинек остался охранять ларец в его комнате в караван-сарае.
— Тянут время, — ответил Сигард и обернулся на солнце. — А заодно хотят поразвлечься. Сейчас выпустят чемпиона.
На этих словах из акхмарских рядов выскочил всадник. На плечах, как у всех, красный бурнус, но тюрбан и щит непривычно зеленого цвета. Солнце плескалось на медном умбоне щита и обтягивающей торс чешуе. Лицо закрывала бармица, но Сигард решил, что боец наверняка молод. Его правоту подтвердил голос акхмарского чемпиона, когда тот поднял копье и с вызовом прокричал что-то в сторону рыцарей. Барон почувствовал, как на него со всех сторон обратились многочисленные взгляды из-под забрал. Один кивок и откликнется сразу десяток желающих стяжать славу. Традиция начинать бой с поединка — стара как мир. Бывало, что войска стояли друг против друга без битвы весь день, а между ними дрались чемпионы.
Но Сигард молчал и акхмар повторил вызов. На этот раз в нём звучало нечто издевательское. Кони под рыцарями мотали головами и били копытами, словно им передавалось нетерпение всадников. Пауза затягивалась. Кожей чувствуя недоуменные взгляды, устремленные на него сквозь забрала, барон отобрал у слуги арбалет. Вскинул рывком, прижал к плечу — хлопок тетивы слился с выдохом. Акхмар остался в седле, но сила удара опрокинула его на круп лошади. Глухой удар щита о песок слышали оба войска.
По строю пустынников пролетел полувздох-полустон. Убитым был младший сын Асад-Бея. Сигард медленно опустил арбалет.
— Вы слышали, — он вскинул брови, обводя взглядом замерших рыцарей. — Этот щенок меня оскорбил!
Из акхмарских рядов, дико вопя, вылетел первый всадник. За ним целый строй, а потом земля затряслась под копытами красной лавины. Клич «аллула» взметнулся над дюнами и достиг стен караван-сарая, где стояли Сагмира и Меллентин. С их высоты было видно, как стремительно исчезало пространство между всадниками и стеною щитов. Акхмары вскидывали на скаку луки.
В небе мелькнула тень — и жалящий град обрушился на щиты, с хрустом впиваясь в дерево, со звоном отскакивая от железа, выбивая облачка саманной пыли из стен. Стрелы летели беспорядочно, хоть и часто — акхмарам мешало бьющее в глаза солнце.
Бывшая разбойница мысленно усмехнулась тому, как ловко барон свёл на нет все вражеское преимущество в лучниках. Её мнение разделяли не все.
— Очередное бесчестье, — проворчал рядом Меллентин.
Он обернулся и вскинул над головой руку в железной перчатке — сигнал тавантинским стрелкам на стене. Стрелки поднялись, дали залп. Им солнышко не мешало…
Десятки стрел буквально вспороли плотную массу всадников. Кованные наконечники прошивали кожаные щиты и кольчуги, раскалывали шлемы и головы. Сраженные кони падали вместе со всадниками — раненные вставали на дыбы, сбрасывали седоков, бились на земле, молотили копытами.
Вокруг Сагмиры несмолкаемо скрипели арбалетные вороты, гудели тетивы луков. Пехота сомкнулась теснее. До первых конских морд всего два десятка шагов. Она затаила дыхание, словно боялась упустить миг, когда неудержимая яростная волна захлестнет стену щитов…
— Иссайя!!! — рёв тавантинской пехоты глушит на миг все звуки битвы.
Копья синхронно падают, встречая волну в красных бурнусах. Грохот. Крики. Лязг железа и треск. Стена щитов прогибается, но не рвётся. Пики и алебарды движутся, методично, без остановки. Солдаты, как мясники в лавке, колют, рубят, кромсают всё, что подворачивается под руку. Очень быстро перед щитами начинается вырастать вал из убитых и раненных. Кони вперемешку с людьми.
Акхмары разят пехоту копьями сквозь щели между щитами. Особо ослепленные яростью бросают коней вперёд как таран, ломая копья их грудью, подминают щитоносцев их тушами. Потерявшие лошадей карабкаются по телам, подныривают под смертоносные жала, пытаются проползти под щитами и режут ноги.
— Аллула!
Кони визжат и хрипят. Из-под копыт брызжет кровью, летят стоны, влажный хруст, дикий скрежет и треск. И вот, наконец, в картине боя что-то неуловимо меняется. Сагмира осознает это раньше, чем звучат боевые рожки. Такое случалось и с её псами, когда, врываясь в селение, встречали не перепуганных земледельцев, а злых и умелых воинов эмира. В таких случаях азарт грабежа уступал место расчету: стоит ли кишлак большой крови?
Передние ряды бохмитов ещё дерутся, но задние начинают оттягиваться в пустыню. Одни всадники вешают на спину щиты и меняют копья на луки. Далеко не отходят. Злой, жалящий дождь сыпется на пехоту — стрелы вонзаются в ноги, пронзают предплечья, глухо стучат по щитам и звонко бьют по шлемам. Другие подхватывают безлошадных товарищей, усаживают их позади себя.
Их вид будит в Сагмире старый разбойный инстинкт: самое время ударить и превратить отход в бегство! Но пальцы вцепляются в сабельную рукоять и сразу же разжимаются. Притворное отступление и засада — излюбленная тактика хаммадийцев. Она частенько ловила на этом воинов эмира.
— Мы надрали холку щенкам, — замечает Меллентин. — Но главные псы ещё даже не показали нам зубы!
И в подтверждение через барханы начинают перекатываться сотни всадников. Солнце расплескивается по шлемам и чешуйчатым панцирям. Расплавленным золотом горит медь на щитах. Кольчужным доспехом укрыты и кони. Это не безродные пастухи, или полунищие игиды. Слюна во рту стала горькой.
— Джавраны… — она сплюнула. — Они ни за что не настигли бы меня в пустыне!
— Но сейчас ты здесь, — отозвался Меллентин. — И хочешь того или нет, с ними придется сражаться.
— Думаешь, я их боюсь?!
— Нет, ведь им никогда не настигнуть тебя в пустыне.
Лицо её вспыхнуло. Она замерла, несколько ударов сердца разглядывая его суженными глазами. Затем развернулась и ушла к группе стрелков, где схватила выпавший из рук убитого лук. Руки вздулись плотными канатами мышц, когда она натягивала тетиву. Выбрав среди акхмаров одного, она представила вместо него рыцаря золотых львов и пустила стрелу. Тетива злобно щёлкнула. Конь под пустынником встал на дыбы, сбрасывая седока. Воздух над тавантинским оплотом прорезали тревожные звуки рогов.
Она глянула вниз. Сигард внизу быстро жестикулирует. Один за другим в разные стороны от него отправляются вестовые. Пехота начинает перестроение: раненные и утомленные отступают в задние ряды — их место занимают свежие и здоровые.
Джавраны приближаются. На глазах бывшей разбойницы лавина разделяется на два равных потока, обходят легкую конницу справа и слева. Стрелки вскидывают оружие. Сотни гудящих стрел уходят на встречу коннице. Десяток всадников выпадают из сёдел. Видно, как они кувыркаются по песку, но остальных это даже не замедляет. Теперь уже ясно, что они нацеливаются на рыцарские «рога», где завалы из мертвецов меньше и не мешают разбегу. Грохот копыт сливается в один сплошной гул. Лавина всё ближе.
Знамя Сигарда перемещается в середину строя. Скрежещет железо. Когда акхмары оказываются всего в каких-то восьмидесяти шагах, слышится новый сигнал рога и тотчас рыцари приходят в движение. Оба фланга. Сначала рысью, а потом резко в галоп. Копья опускаются одновременно, вымпелы стелются по ветру. Отряды сшибаются и воздух взрывает в диком грохоте и треске ломаемых копий. Первые ряды джавранов сметает — сила удара поднимает в воздух людей и коней, и опрокидывает на следующие шеренги. Рыцари вспахивают красную массу как плуг, но плуг скрежещет и застревает в этой массе как в каменистой земле. Начинается рукопашная и все перемешивается в смертельном водовороте. Сквозь облака пыли мелькают пёстрые перья, бурнусы, кресты на плащах, чешуя, хвосты на шлемах. Солнце взблескивает на лезвиях мечей и сабель. Сталь звенит, медь грохочет, хрустит дерево — всё это тонет в топоте, конских визгах и хрипах. Упавшие безжалостно втаптываются в песок.
На левом фланге битва частично выплёскивается на улочки кишлака и рассыпается десятками разрозненных схваток. Джавраны, зажатые в тесноте глинобитных стен безнадежно проигрывают и гибнут. Другие откатываются в пустыню.
На правом фланге «красные» приходят в себя, перестраиваются. Уступая рыцарям в качестве, они давят числом. Со стороны пустыни наскакивает лёгкая конница. С расстояния в десяток шагов акхмары расстреливают коней, выхватывают тавантинцев арканами. Железный строй тает как кусок льда в горячей руке.
В хаосе мотаются акхмарские бунчуки и рыцарские знамёна. Ветер гонит к стенам пыль и вонь скотобойни.
Внезапно, сквозь лязг и грохот, пробился совсем другой звук — короткий, глухой, басовитый, как удар в барабан. Волна жара обдала спину. Что-то трещит, слышатся крики паники. Сагмира обернулась, увидела.
Дым затягивал стену со стороны пустыни. Внутри нее находились склады, куда перед битвой спрятали нафту и лампадное масло. Пламя рвалось из окон, пожирало тканевые навесы и корзины с добром. Туда уже бежали все тавантинцы бывшие во дворе и даже некоторые из её исайритов — наверняка надеются поживиться чем-нибудь в суматохе.
Она оглянулась на битву, на Меллентина. Суровое невозмутимое лицо рыцаря исказилось: брови съехались к переносице, массивная челюсть выдвинулась и мелко дрожала. Он напоминал кожаный мех, готовый лопнуть от переполнения.
И Сагмира решилась. Бросив лук, она побежала вниз, наводить среди своих псов порядок и потому не увидела, как спустя небольшое время на гребне стены — той, что ближе к кишлаку и противоположна пожару — возникла тень. За ней другая, третья и вот уже на стене — десяток фигур в красных одеждах, а следом лезут ещё…
Глава 20
Глава 20
В зиндане время текло иначе. Его измерял скудный свет, пробивавшийся сквозь решетку, и дрожь пола и стен. Феранор её чувствовал спиной и ладонями, сперва слабая, но потом звучавшая всё отчетливее. Прижав к стене ухо, он уловил тяжёлый и глухой гул.
«Конница, — понял он. — Много».
Он «читал» звуки грунта, угадывая ход битвы как музыкант, узнаёт всю мелодию по первым нотам. По резкости и частоте вибраций он определил порывистый галоп лёгкой конницы и тяжкую поступь рыцарской кавалерии. А потом, сквозь запах сырого камня, пробился едкий запашок гари.
Его судьба решалась сейчас наверху, а он не принимал в том участия. Бездействие и неизвестность сводили с ума. Чтоб отвлечься, он перебирал в памяти все события, от Стан-дур-Апара до этой ямы.
Как вышло, что он очутился здесь? В чём ошибка?
Ответ был до обидного прост. Он видел кто таков Сигард и всё же пытался его использовать как союзника. Самонадеянный глупец! Пытался обыграть шулера по его правилам.
Эту горькую мысль прервал сухой скрежет над головой. Феранор прищурился, вглядываясь в пятно света на потолке. Решетка сдвинулась в сторону. Кто-то заглянул в яму. Детали тонули в контровом свете, эльдар видел только контуры головы и плеч. С легким шорохом в яму упала веревка.
— Кто там живой? — услышал он незнакомый голос. — Выходи!
Феранор медленно и молча поднялся. Тело его всё ещё ныло после побоев. Подошел к веревке, силясь разглядеть лицо незнакомца.
— Быстрее, во имя Алуита!
Внутри что-то дрогнуло. Он схватил за веревку, по-прежнему не отвечая — язык присох к небу. Веревка дернулась, рывками вытягивая его на поверхность.
Яркий свет резанул по глазам, а вместе с ним пришли дым, едкий запах горящей нафты и тяжелый запашок свежей крови. Отовсюду слышался звон оружия, топот, отрывистые выкрики:
— На стены, ублюдки!
— Воды! Быстрее воды!
Незнакомец вцепился эльдару в одежду, помогая встать на ноги. Феранор мельком взглянул на спасителя. В одежде исайрита, но не из них. Те мало отличались по внешности от бединов, а этот лишь чуть смуглее тавантов.
— Говорить будем после, — незнакомец схватил его за рукав. — Сейчас бежим!
И они побежали. Уже через несколько метров Феранор понял, что с радостью бы вернулся обратно в сырую и тихую яму: каждый вдох резал лёгкие, ядовитый смрад жег глаза. Он бы упал не тащи незнакомец его за собой. Внезапно незнакомец рванул его в сторону, прижав рядом с собой к горячей стене. Гремя доспехами, мимо пронеслись несколько тавантинцев. Беглецы перевели дух. Почему-то под стеной дышать было легче. Феранор присмотрелся к спасителю. Молодое, почти женственное лицо, с таким томным изгибом бровей, что вдохновил бы десяток поэтов.
— Тебя прислал Асад-Бей?
— Нет, — дёрнул головой юноша.
— Тогда что тебе нужно?
— Ты и Реликвия из Руздат-Аллута. Где она?
Лицо Феранора не дрогнуло. Только взгляд соскользнул с юноши и метнулся по сторонам. Задержался на миг на палаше в ножнах убитого арбалетчика и вернулся на собеседника.
— У меня её нет. И никогда не было! — он подавил едкий смешок. — Кто ты такой?
— Тогда почему Ястреб гналась за тобой? — свёл брови юноша. — Мы на одной стороне. Кхадд-ин-Аллу! Лгать не надо.
— Говори, кто ты, — эльдар чуть наклонил голову, скрывая очередной взгляд, брошенный на клинок мертвеца. — Или убирайся!
— Машаллут! Пусть будет, что должно быть… Меня зовут Аср! Мне было приказано тайно сопровождать тебя и охранять, но я потерял тебя в Стан-дур-Апаре. Вахит Мурат!
Слова прозвучал чётко, словно из уст Коэнны. Чужак их бы не знал. Не должен был знать. Феранор замер. Сердце заколотилось. Пальцы, успевшие сжаться для удара — разжались.
— Катмэ… — сказал он сквозь зубы — С него бы и начал…
Он медленно выдохнул.
— Я сказал правду. Ваафир ничего мне не отдавал. Ключ похитили в ночь, когда напали на город. Я видел воров своими глазами и гнался за ними от самого Альмадина, но тавантины перехватили воров быстрее. Сейчас он у Сигарда. И я не смог его выкрасть.
Аср плотно прикрыл глаза, будто новость причиняла ему телесную боль. Потом резко открыл.
— Он при нём?
Эльдар дёрнул плечами.
— Если барон не перевесил его на шею, то держит его в ларце, где-нибудь в своей комнате.
— Где комната?
Вместо ответа эльдар кивнул на самое высокое здание, примыкающее к воротам караван-сарая. На крыше всё так же гордо реяло черное знамя с вепрем. Аср шагнул к убитому арбалетчику, забрал у него палаш и рукояткой протянул Феранору.
— Идём туда. Драться сможешь?
Они рванули вдоль стен, сквозь густую пелену дыма. Воздух дрожал от лязга и грохота. Яростная сеча кипела прямо над головами. Вниз летели убитые и умирающие. У подножия лестницы, ведущей со стен во двор, громоздились тела. Кровь заливала бурнусы, и белые котты, стирая разницу между почитателями Исайи и Алуита. Чуть выше, на скользких от крови ступенях, рубились два акхмара и тавантинец.
Эльдар скользнул взглядом выше — стена полыхала от алых одежд и их число росло с каждой минутой. Лезли с той стороны, где саманные хижины ближе всего подступали к защитной стене. Тактика ясна и разумна: отвлечь врага с фронта и ударить с фланга, используя дома как прикрытие для подхода. Он сам бы так поступил. А вот пожар в расчёт не вписывался совсем — он губил будущую добычу. Эту кощунственную поправку мог добавить в план кто-то другой. Тот, кому победа важнее наживы. Феранор бросил взгляд в спину Асра: «Или, — добавил он мысленно, — имеет свои собственные интересы».
Аср назвал ему тайный пароль. Значит, план мага куда сложнее чем он мог бы вообразить. И Коэнна его не бросил, а потерял — никто не смог бы предвидеть его встречу с Глышаком в Стан-дур-Апаре. Грудь Феранора неприятно кольнуло. Выходит, он зря посылал Коэнне все мыслимые и немыслимые проклятия? Раскаяние владело им ровно миг — и тут же исчезло. У него была цель, и только она имела значение.
Аср тронул его за руку и на что-то указал в сторону. Посмотрев в его направлении, он увидел двухэтажное здание с выходящим во двор маленьким балконом — то самое, куда он пытался проникнуть ночью. Над балконом всё ещё висел баронский штандарт. Ответ был очевиден, но эльдар молча кивнул.
В этот момент сквозь грохот сражения прорвался хриплый гул труб. Послышался топот и рёв и из дыма выплеснулись исариане. Железные шлемы тавантов пёстрые платки исайритов, щиты, пики, бликующие клинки — всё слилось в одну яростную толпу, несущуюся заткнуть прорыв.
— Катмэ… — выдохнул Феранор, а его спутник громко проклял Алала.
Толпа не станет их разглядывать и разбираться. Все, кто не бежит вместе с ней либо трусы, либо враги. То есть без разницы — убьют и затопчут. Он глянул на стену. Там тоже смерть — акхмары не станут смотреть на лица.
А потом он увидел дверцу из грубых досок. Спрятанная под лестницей, она манила их тёмным зевом. Аср тоже увидел. Они бросились к ней не сговариваясь, одновременно. Рывок отозвался Феранору тупым уколом в рёбра. Он отстал, позволяя Асру первым ворваться в дверь.
Они попали в длинное полутемное помещение, пропитанное запахом овса, навоза и острого лошадиного пота. Конюшня. Большинство денников были пусты, лишь в некоторых фыркали и беспокойно переступали копытами кони.
— Туда, — Аср указал на новую дверь в глубине помещения. — Пройдем по переходам для слуг.
Эльдар коротко кивнул и тронул ноющий бок. Боль не мешала дышать, но при резких движениях обострялась в том месте, куда пришлись кулаки Дарика. Проклятое отродье…
Они пересекли конюшню. Дверь вела в округлое помещение с винтовой лестницей, на которой шел бой. Узкое пространство было запружено сражающимися и телами убитых. Отряд тавантинов, укрывшись щитами, медленно, ступень за ступенью теснил вверх кучку акхмаров.
Аср резко отступил в тень проёма. Феранор прижался рядом к стене, наблюдая, как бой с лязгом и звоном смещается выше. Через минуту задние ряды исариан скрылись на верхней галерее. На ступенях остались только раненые и убитые.
Они выскользнули из укрытия и поднялись на пролет вверх. У двери лежал убитый акхмар. Кровь текла из безобразной раны на голове, образуя темную лужицу под лицом. Аср попробовал его отодвинуть, но покойник вдруг ожил, схватил его за штанину, что-то залепетал. Юноша наклонился над раненым, коротко чиркнул рукой. Эльдар осознал, что происходит только когда раненный захрипел, брызгая на пол свежей кровью и умер. Убийца просто оттолкнул тело ногой и распахнул дверь.
***
Дым горящих складов стелился по земле, смешиваясь с пылью, поднятой ногами солдат. Исайриты метались возле пожара. Кто-то выволакивал тюк, кто-то уже резал верёвки.
— Ты! — атаманша схватила ближайшего за воротник. — Твоё место на стенах!
Она толкнула разбойника так, что тот врезался в исайрита, который тащил высокую амфору. Глиняный сосуд треснул, содержимое вылилось, и оба рухнули в лужу, отчаянно матерясь. Она пнула верхнего в бок. Остальные замерли, косясь на неё. Кто-то опустил сундук, кто-то попятился к стене. Но двое у дальнего тюка продолжали резать верёвки не замечая её, или просто делая вид.
— А ну бросили, псы! — рявкнула она, выхватывая саблю. — Или я отсеку вам руки, а затем головы!
Яхъин — она узнала его — замер с ножом над верёвками. Второй, им, конечно же, был Азир, успевший получить ожог на всю щёку — выпустил край тюка. Она оглядела двор. Дым ел глаза, но люди замерли и смотрели на неё.
— Ты! — она ткнула клинком в сторону низкорослого исайрита, стоявшего ближе всех к колодцу. Тот вздрогнул. — Собери три десятка, таскайте воду! Черпайте ведрами, бурдюками, шлемами — чем есть. Зальёте огонь! Остальные — на стены.
Она перевела дыхание. Кто-то тяжело опустил руку ей на плечо — Багаутдин. Он не сказал ни слова, только кивнул в сторону. Она обернулась как раз чтобы увидеть летящее с восточной башни полотнище со львом. Ткань глухо шлёпнулась о камни двора. Восточная стена заполнилась красными пятнами.
Акхмары лезли через парапет, рубили немногочисленную охрану. На глазах атаманши прикончили тавантинского латника — тот защищал свой пост до последнего. Одни враги спрыгивали во двор, мчались к воротам, перескакивая через мешки и трупы. Другие бежали по гребню стены к зданию, что высилось над стенами караван-сарая. С балкона били тавантинские арбалетчики. Кованые болты пробивали щиты и доспехи, сбивали бегущих, но первые из них уже ворвались в двери. Из здания донеслись крики и лязг. Сагмира подняла взгляд на штандарт Сигарда над балконом. На миг меж бровей пролегла глубокая складка.
Она обернулась. Её люди уже образовали живую цепь возле колодца, подавали друг другу полные ведра воды. Рядом: Багаутдин, Яхъин с Азиром и ещё трое, кто не успел влиться в цепь и стоял позади, сжимая оружие.
— За мной, псы, — она ткнула саблей в сторону высокого здания. — Порвём их!
— За Ястребом! — Багаутдин поднял над головой кривой меч. — Шевелись!
Сагмира пересекла двор за десять ударов сердца. С разбегу грянулась плечом в дверь — внутри тесная площадка, корзины, крутая деревянная лестница наверх. Сверху топот, лязг, крики. Багаутдин шумно дышал в затылок. Она взлетела по лестнице, перескакивая через ступени.
Новый пролёт, дверь справа открыта. За ней бой. Человек десять пустынников наседают на нескольких тавантинцев. Сомкнув щиты, кнехты загораживают проход. За их спинами коридор и узкая лестница в покои барона.
Она метнулась в самую гущу. Рубила шеи, затылки, незащищённые спины. Кровь брызгала на лицо.
— Умрите, шакалы! — выкрикнула она. — Горите в аду!
И словно в ответ за стеной что-то бухнуло. Резкий порыв распахнул ставни, пыхнуло жаром как из раскалённой печи. Крики акхмаров снаружи перешли в вопли. Это по приказу Меллентина подожгли нафту спрятанную в кишлаке.
Тусклый свет ламп сменился багровыми отсветами пожара. Человек в красном вынырнул справа. Блеснула сталь. Широкая спина Багаутдина заслонила её. Быстро и неотвратимо ударил гросс-мессир. Великан повернулся. На бедре стремительно расползалось пятно.
Тень слева. Сагмира пригнулась, пропуская над шлемом свистящую булаву. Пырнула в ответ — сабля вспорола бурнус и скрежетнула по серебряной чешуе. Противник — акхмар с пером чёрной цапли на шлеме — не возвращая ушедшую на отмах руку, ударил кромкой щита в висок. Атаманша отпрянула. Медь свистнула мимо уха.
В образовавшуюся пустоту ворвались двое — хаммадиец и исайрит. Последний тыкал в горло акхмара кинжалом, а тот удерживал его в нескольких пальцах от кадыка. Булава врезалась в затылок бандита. Шлем вмялся. Цапля отпихнул тело, шагнул вперёд, замахнулся.
Сагмира метнулась на встречу. Ударила. Сабля лязгнула о кромку щита. Рукоять едва не вывернулась из пальцев, ладонь осушило. Акхмар ударил сверху. Бывшая разбойница ушла в бок. Цапля наступал, вертя булавой — воздух гудел, расступаясь перед железом. Она пятилась, уклонялась, не успевала ударить. Задела плечом угол стены и тут же пригнулась. Навершие влетело в саман, на голову брызнула крошка. Она выдернула из ножен кинжал. Распрямилась пружиной. Цапля подался назад, прикрываясь щитом, но рука с булавой ещё была вытянутой. Локоть прямо перед глазами. Она перехватила обратным хватом кинжал. Ударила в самый сгиб, но клинок только скользнул по кольцам. Акхмар вскрикнул — резко, гортанно, скорее в ярости, чем от боли — толкнул щитом в грудь. Сагмиру откинуло — не далеко, но достаточно чтобы снова поднят булаву.
Белая стена выросла между нею и Цаплей. Мелькнул павиз с крестом. Треск дерева. Меч в руках таватнинца взлетает. Звенит медный щит хаммадийца. Слева тень. Акхмар в красной рубахе, замотанный до глаз гутрой, в руке сабля. Сагмира развернулась на опорной ноге, вскинула руку с саблей. Клинки со звоном столкнулись и разошлись.
Не останавливая клинок, Сагмира чуть довернула кисть. Совершив полукруг, сабля вспорола рубаху снизу вверх — тут же обратным ходом, сверху вниз, на одном выдохе. Короткий вскрик. Акхмарская сабля вонзилась в пол, умирающий опрокинулся. Она увидела Багаутдина. Кривой меч взлетает, падает — и очередной враг валится в кучу тел, хрипя и цепляясь за воздух.
Она поворачивается. Зарево полыхающего кишлака врывается через окно. Лица бойцов выхвачены багровым, тени пляшут на стенах и на ступенях. У лестницы Яхъин. Одна нога на ступеньке, в руке сабля. По опущенному клинку метался отсвет пожара. Рядом скалится Азир — едва узнаваемый из-за ожога на полщеки.
— Issaja…— крик заглушил треск.
Брызнули щепки от павиза. Медный грохот. Снова треск, на этот раз влажный. Булава Цапли проходит наискось по лицу кнехта, выплёскивая веер брызг. Удар развернул тавантинца к Сагмире. Лица не было. Красно-белое месиво плоти и осколков костей. Тело ещё падало, а Цапля уже шёл к ней. Щит с зарубленный кромкой поднят, булава на отлет, без натуги. Она попробовала сделать шаг — нога скользнула по крови. Большинство тел на полу в халатах, а не бурнусах. Она выдохнула и сунула саблю в рот, зажав солёный от крови клинок зубами. Кинжал перекинула в правую.
Он прыгнул вперёд — она метнулась на встречу. Поднырнула под булаву, врезалась в щит, вцепилась свободной рукой в край. Цапля толкнул им навстречу, но она не дала себя сбросить. Дёрнула вниз и в бок, нарушая равновесие и открывая плечо. Он ткнул сверху в плечо рукоятью булавы. Рука онемела, но пальцы на щите не разжались. Она притиснулась так, что увидела в прорезях бармицы глаза — тёмные, с расширенными зрачками. Ударила снизу, в обход щита, всаживая кинжал под торчащую из-под кольчужной сетки бородку. Кисть залило горячим липким кармином.
Цапля захрипел, харкнул кровью. Её верхняя губа дёрнулась, обнажая зубы чуть шире. Увидела, как в прорезях стекленеют его глаза, выдернула кинжал и выплюнула саблю в ладонь. Скользнула по сторонам взглядом.
Багаутдин стоял, привалился плечом к стене, дышал шумно, смотрел дико, гросс-мессир в руке, пятно на бедре расползлось до колена. И больше кроме него никого. Убитые лежали вповалку.
— Если эти двое опять мародёрствуют, — прохрипел великан, — я их убью.
Она перевела взгляд на лестницу. Ни Яхъина, ни Азира. У подножия громоздились тела, среди вороха красных тряпок белела тавантинская котта. Кровавый след уводил по ступеням вверх.
***
Аср проскользнул первым и сразу сместился вправо. Феранор застыл на пороге. А после шагнул. Медленно, будто находился в воде.
«Последняя стража Ключа», — подумал эльдар, но мысль скользнула по краю сознания и исчезла. В голове стало пусто. Акхмары и исайриты, Сигард и полукровка, Даемара со своими шпионскими играми, Коэнна с ключом, все их желания, склоки, приказы — казались ему чем-то пустым и бессмысленным. Хотелось отшвырнуть меч, упасть прямо на трупы и уснуть. Или просто закрыть глаза. Только бы не преодолевать очередную стену.
— Сагмира.
Она стояла у лестницы. Рядом глыбой высился Багаутдин. Зарево било из окон, бросая их ломанные тени на лица убитых. Она скользнула пальцами по клинку и вздохнула — как может вздыхать только женщина от ласки любовника.
— Я ведь предупреждала, Феран, — проворковала она. — Что когда-нибудь это закончится. Есть ты, я, моя месть и нет Гантрам-бека.
— Разреши мне прикончить его, Ястреб, — Багаутдин поднял гросс-мессир. — Я давно мечтал увидеть какого цвета его кишки…
Феранор только вздохнул и посмотрел ей в глаза.
— Неужели это всё из-за той ночи?
— Ты втоптал меня в грязь! Ты уничтожил меня в глазах банды!
Память услужливо подсунула воспоминание: холод, тьма, тонкие стенки шатра и обнаженная женщина, чёрная, как эбеновое дерево. Её дыхание на его коже. Её взгляд — влажный, требовательный, зовущий. А потом бросок, борьба, блеск кинжала и глаза полные бешенства. Прикончи он её в тот миг, скольких проблем избежал бы сейчас. Но он не смог бы. Ни тогда, ни теперь. Вонзить кинжал в сердце безоружной — пусть даже той, что пыталась взять его силой — было не по его силам.
Сагмира сорвалась с места, пока он находился в себе. Ударила наискось, без замаха. Свист стали вернул его в настоящее. Рука с палашом вскинулась на чистом рефлексе, встречая со сталью сталь. Она ударила прямо. Наискось. Снова прямо. Тело Феранора дралось, сознание догоняло происходящее на удар сердца позже, чем надо.
Сабля чиркнула по предплечью, но боли не было. Он скосил глаза на рукав. На грязной рукаве выступила карминовая полоса. Кровь. Его кровь…
Он встряхнул головой и следующий выпад пропустил над плечом. Резко выбросил руку с клинком — Сагмира отвела его в сторону кинжалом. Сделала полушаг, стремительно развернулась. Ударила. Он отклонился — сабля прочертила полосу на груди. Крови нет. Он вдохнул и боль пронзила бок так, что не выдохнуть.
Она коротко рассмеялась.
— Что такое? Где твоя ловкость?!
Он отступил молча. Дышал медленно, мелко. Знал, если вдохнуть глубоко — боль вернется. Под ногами лежали тела, и он выбирал место для каждого шага. Сагмира танцевала по трупам, как по ровному полу. Громко и яростно ругался Багаутдин. Аср кружил, нырял под клинок, пытался подойти для атаки. Великан отгонял его широкими взмахами меча, пятился, хромая на обе ноги.
Сабля мелькнула, встретилась с плоскостью палаша. Лязг. Скрежет. Кинжал резанул по щеке. На шею потекло горячее, липкое. Он отшатнулся. Сагмира отступила на шаг. Ноздри вздувались, глаза сверкали, губы растягивала кривая улыбка.
— Не бойся, алялат, ты не умрёшь быстро. Я буду пускать тебе кровь по капле, пока не смою каждое мгновенье той ночи!
По его лицу пробежала лёгкая судорога — впрочем, это можно было списать на игры теней. Угроза не испугала — сабля Сагмиры не страшнее кулаков Дарика. Но страшно, что он умрёт не просто изгнанником, а рабом. Всё будут знать, что он им стал добровольно и никто не будет знать ради чего. Никто не восстановит честь его рода. Никто не вернёт честь ему самому. Она собиралась убить его, и он ничего не мог с этим сделать. И этого он не мог допустить.
Комната стала зыбкой, будто он глядел на нее сквозь грязную воду. Гарь перебивала пот, кровь и железо. Дым тянулся от лестницы, слоился под потолком и застревал в углах плотными желтовато-серыми клочьями. Он крепче стиснул палаш.
— Аср! Аср, мне нужна помощь!
Миг и Сагмира снова возле него. Сабля пластала воздух. Коротко жалил кинжал — в грудь, в горло, в бок — всякий раз, когда эльдар принимал на палаш саблю. Клинок в его руках звенел и гудел. Он уворачивался, отступал, спотыкался о трупы и задыхался.
— Берегись, Ястреб! — голос Багаутдина прорвался сквозь звон и лязг.
Разбойница отступила, закрываясь клинками. Бросила на него взгляд. Феранор — тоже.
Багаутдин вжимался в стену спиной. Ноги его странно подкашивались. Одной рукой он держался за бок, другой крепко стискивал меч, упирая его в пол как костыль.
— Держись, Феран!
Аср встал рядом, сжимая в руках булаву — саблю где-то успел потерять. Сагмира открыла рот, и страшный треск заглушил её. Потолок над лестницей лопнул. Вниз полетели горящие обломки, куски самана. Рассыпая снопами искры, рухнула балка, едва не задев Асра по голове. Жар ударил в лицо, дым заволок комнату, и в этом дыму всё исчезло: Сагмира, Багаутдин, тела, стены. Остался только грохот, сыплющийся сверху мусор и багровое свечение, пробивающееся сквозь дымную пелену. Где-то ругалась Сагмира. Ей вторил сорванный болью голос Багаутдина:
— Спасайся, Ястреб! Сгоришь!
Феранор вскинул голову. В проломе гудело пламя, летели головни, сыпались искры. И где-то там Сигард прятал Ключ. Он представил объятый пламенем ларчик из чёрного дерева — тот самый, который барон показывал, когда назначал торги. Раскалённый воздух перестал жечь лицо, а рубаха прилипла к лопаткам.
Он рванулся вперёд. Лестница не обрушилась, но скрылась под грудами горящего мусора. Он начал карабкаться, но чужие пальцы больно впились в плечо и рванули назад. Эльдар занёс палаш, обернулся — увидел юношк. Аср смотрел на него красными от дыма глазами и тянул прочь.
— Пусти!
— Нет.
Феранор рванулся, выкручиваясь из захвата. Аср перехватил за локоть, заломил. Эльдар вскрикнул, попытался ударить — юноша сместился за спину надавил на изгиб. Ноги подогнулись, он бы упал, не держи его федаин крепко. В боку кололо, перед глазами плыло.
— Ты… — он закашлялся, вонь палёной плоти и дерева жгла в груди.— Не понимаешь… там Ключ! Он сгорит…
— Значит на то воля Алуита!
Аср тащил его сквозь дым. Ноги цеплялись за обломки и трупы — он не пытался управлять ими. В полном оцепенении он глядел на пролом, но видела не пламя, пожиравшее верхний этаж, а нищенское родовое имение, могильный камень отца, строчку в родовой книге, где было вписано его имя, затёртое навсегда. Никогда ему не вернуться домой и не пройтись по улицам Меллорафона, И, странным образом, не было ни боли, ни гнева — лишь тишина, густая и плотная, как в глубоком колодце. Всё, ради чего он сражался, жертвовал честью и рисковал жизнью, — сгорало прямо сейчас, на глазах. Кому нужен нерадивый слуга, или шпион? Там, на верху, сгорал не просто ключ. Там пылал погребальный костёр из надежд.
***
Искры впивались Сагмире в щёки, в веки и в губы, они кололи, резали, жгли. Слёзы залили глаза. Она зажмурилась, отшатнулась и врезалась в стену. Она не видела ни Феранора, ни его женоподобного спутника — только светлые пятна в багровой тьме. В голове промелькнуло: «Только бы не в глаза!» Иначе она до конца дней не увидит ничего кроме пятен.
Сквозь гул и треск ей почудились крадущиеся шаги. Феранор! Сабля все ещё была в руке. Она зарычала и оттолкнулась от стены, полосуя перед собой воздух. Клинок рассёк дым, не встретив ничего, кроме пустоты. Ноги спотыкались о трупы. Кто-то схватил её за штанину. Она едва не ударила, но услышала надсаженный голос:
— Уходи, Ястреб! — это Багаутдин. — Слышишь?! Сгоришь!
Она замерла. Боль резала глаза, Багаутдин настойчиво тянул за штанину. Враг всё ещё был где-то здесь — невидимый и неслышимый, но не спешил нападать. Может его придавило балкой? Она развернулась на голос.
— Не стой, Ястреб! Ястреб… — его голос вдруг сел.
Он застонал, схватил ее за руку с саблей, притягивая к себе, а потом вдруг оттолкнул.
— Туда! Иди туда! Спасайся!
— Только с тобой, Пёс! — она схватила его за запястье.
Пальцы моментом прилипли. Кровь. Но где рана?
Багаутдин задышал часто, хрипло. Дёрнул руку, но она не пустила.
— Не дойду. Мелкий ублюдок задел мне бедро. Отомсти за меня…
— Вставай Пёс.
Над головой заскрипела уцелевшая часть потолка.
— Сагмира! — он выкрикнул её имя будто проклятье.
Он закашлялся, а когда заговорил, голос рвался — то глухо, то резко, словно не мог решить, умолять её или требовать.
— Да наденет Алал тебя на рога, за упрямство! Мы оба… — он запнулся и конец фразы смялся, — …погибнем.
— Вставай Пёс!
Она опустилась на корточки, схватила за плечи, рванула вверх... Попыталась рвануть — Багаутдин весил как мерин. Она упёрлась коленом в пол, рванула снова — великан выругался и приподнялся. Скрежетнуло железо. Мышцы на её спине вздулись под кольчугой. Она просунула плечо ему под мышку, перехватила за пояс и выпрямилась, принимая вес на себя. Позвоночник хрустнул. Она раздробила собственный стон на зубах.
И в этот момент над головой оглушительно затрещало, будто кто-то рвал плотную ткань.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
