Обложка Когда мертвые зовут по имени

Когда мертвые зовут по имени

Лада Грэй

0% прочитано
Стандартный
Лада Грэй

Когда мертвые зовут по имени

Глава 5. Шесть лет

Отец пошёл на поправку быстрее, чем можно было ожидать от такой раны, — но не быстрее, чем можно было ожидать от человека, который остался прежним. Через три дня он уже сидел, через пять — вставал, опираясь на лавку, а через неделю настоял, что дойдёт до церкви сам, без чужой руки под локтем. Тело заживало.

Что-то другое — нет.

Мирослава не сразу нашла слова для того, что изменилось. Не характер: Ратий оставался таким же тихим, таким же занятым делами Савватия, как и прежде. Дело было в мелочах, которые складывались в узор, стоило присмотреться. Он перестал обходить дом по вечерам, проверяя ставни, — привычка, которую она помнила с самой смерти матери, вдруг исчезла без следа, будто в ней больше не было нужды. Он ни разу не спросил, что случилось той ночью у дуба — ни у неё, ни у Ярослава, ни у Ведомира, — хотя прежде первым делом требовал бы объяснений. А однажды, когда Нед по привычке хотел завесить на ночь окно, что смотрело в сторону леса — то самое, которое завешивала перед смертью мать, — Ратий остановил его руку и сказал, ровно, без всякого выражения:

— Не нужно. Пусть будет открыто.

Мирослава промолчала тогда, но окно завесила сама, едва отец вышел из комнаты.

⸻

Она вернулась к церковным книгам через два дня после того разговора с Ведомиром — уже не случайно, разбирая бумаги для переписи, а нарочно, с ясной целью, которую сама себе боялась называть вслух. Савватий, увидев, с чем она пришла, не стал ни отговаривать, ни задавать вопросов — только принёс из своей комнаты связку ключей и отпер низкий шкаф в углу, где, по его словам, хранились книги «постарше тех, что ты уже видела».

— Если найдёшь то, что ищешь, — сказал он, — я хотел бы знать. Мне тоже давно пора перестать делать вид, что я не понимаю, о чём речь.

Работа заняла весь день. Пергамент в самых старых тетрадях крошился по краям, чернила выцвели до рыжеватой бледности, а почерк менялся от записи к записи — сменялись поколения писцов, но не менялась одна вещь: через равные, хотя и не идеально ровные промежутки, в книгах повторялись слова, которые Мирослава научилась узнавать с первого взгляда.

Не вернулся. Не найдена. Не отозвался на зов.

Она выписывала даты на отдельный лист, раскладывая их вдоль края стола, как раскладывают карты игры, правил которой не знаешь.

Милена, дочь Твердяты — год, когда нашли Ведомира.

За шесть лет до того — запись о пожаре, уничтожившем треть деревни в одну ночь, «в канун праздника, без грозы и без причины», как было написано незнакомой рукой, — и рядом, почти стёртая временем приписка: «с той поры уговор возобновлён».

Ещё дальше, за двадцать с лишним лет до пожара, — снова пропажа, на этот раз мужчины, пастуха, чьё имя не сохранилось.

А между Миленой и нынешним летом — событие, от которого у Мирославы похолодели пальцы: шесть лет назад, тем же летом, когда Нед замолчал, в записях о деревенских происшествиях, сделанных ещё рукой прежнего дьяка, значилось коротко: «Дитя гончарово ушло к лесу и вернулось немым» — а следом, другим почерком, приписка отца, аккуратная, но такая, будто выведенная дрожащей рукой: «Рогнеда, жена моя, весной сего года стала слаба здоровьем».

Мирослава долго смотрела на эти две строки рядом. Промежуток между ними в книге составлял едва ли палец шириной — а по времени, судя по всему, не больше нескольких месяцев.

Она разложила даты в ряд и увидела то, чего боялась увидеть: интервалы не были случайными. Шесть лет, затем снова около шести. Что-то в лесу отсчитывало время так же терпеливо, как когда-то в её снах отсчитывал удары колокол без языка — и сейчас, этим летом, счёт снова подходил к концу.

Была и другая находка, которую она чуть не пропустила: в самом старом из томов, там, где чернила выцвели почти до полной нечитаемости, значилось имя, показавшееся смутно знакомым — Домна, дочь Ратибора — с пометкой «отмечена, но не взята». Савватий, когда она показала ему запись, долго молчал, прежде чем признаться: Ратибор — это отец её деда. Домна приходилась ей, если верить записи, прапрабабкой.

— «Отмечена, но не взята», — повторила Мира. — Что это значит?

— Не знаю, — честно сказал Савватий. — Но, судя по тому, что ты держишь в руках родословную, а не некролог, — она как-то избежала того, чего избежать, похоже, не всем удаётся.

⸻

Ярослав явился на следующий день, официально — справиться о здоровье Ратия, с корзиной, в которой Яромила, узнав об этом, немедленно опознала собственный пирог, отправленный якобы «от всей семьи». Ратий поблагодарил, устало улыбнулся и вскоре под благовидным предлогом удалился отдыхать, оставив дочь наедине с гостем — маневр настолько прозрачный, что Мира едва сдержала раздражение.

— Ты не обязан был приходить, — сказала она, когда они вышли во двор.

— Обязан. — Ярослав прислонился к плетню, и вид у него был не такой самоуверенный, как обычно на площади для стрельбы. — Мира, вся деревня уже знает, что твоего отца ранили у старого дуба, и что тебя туда водил Ведомир.

— Меня туда никто не водил. Я сама решила идти.

— Знаю. Именно это меня и беспокоит. — Он помолчал, подбирая слова, и продолжил тише: — Про Ведомира ходят разговоры. Не новые — старые, просто их снова стали вспоминать. Что он не отсюда. Что нашли его там же, где потом пропадали люди. Что, может быть, не совпадение, что он всегда рядом, когда что-то случается.

— Он спас моего отца.

— Или знал, где искать, потому что сам знает эти места лучше, чем говорит. — Ярослав поднял руки, останавливая её раньше, чем она успела ответить резкостью. — Я не обвиняю его. Я прошу тебя быть осторожной. С лесом. И с ним.

Мира хотела возразить резко, как привыкла, но что-то в его голосе — не ревность, а настоящая тревога — заставило её сдержаться.

— Я умею быть осторожной, — сказала она вместо этого, мягче, чем собиралась.

— Не всегда, — ответил он, и в этом коротком слове было столько прежней, детской привязанности — они выросли в одной деревне, знали друг друга всю жизнь, — что Мира впервые за долгое время почувствовала укол вины за собственную резкость.

Она думала, что на этом разговор кончится, — обычно так и было, они умели останавливаться за шаг до неловкости, — но Ярослав вдруг протянул руку и снял с её плеча сухой лист, залетевший туда, пока она шла через двор.

Сделал он это машинально, как убирают соринку у сестры или у давней подруги, и точно так же машинально задержал руку на секунду дольше, чем требовало дело, — и оба это заметили. Мира почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань рубахи, и что-то внутри неё, отдельное от разума, шевельнулось в ответ — не так, как шевелилось при виде Ведомира, глубже, а как-то знакомее, роднее, будто тело помнило этого человека дольше, чем помнила голова.

— Прости, — сказал Ярослав, отдёргивая руку.

— За лист?

— За то, что я слишком долго его снимал.

Он сказал это прямо, не отводя глаз, и Мира почувствовала, как у неё краснеет лицо, и разозлилась на саму себя — не на него, — потому что после леса, после Ведомира, после всего, что копилось в ней все эти недели, вот эта простая, дневная, ничем не омрачённая близость подействовала на неё сильнее, чем следовало.

— Ярослав.

— Не отвечай, — сказал он быстро. — Правда. Мне не нужен ответ сейчас. Мне просто нужно было, чтобы ты знала: я не только про Ведомира беспокоюсь.

Он ушёл, не дожидаясь, что она скажет, и Мира ещё долго стояла у плетня, чувствуя тот же самый лист — уже не на плече, а будто где-то под кожей — и думая о том, до чего это несправедливо: бояться одного человека и хотеть его, и при этом чувствовать, как в груди теплеет от прикосновения другого, которого не боишься вовсе.

⸻

Известие пришло на закате следующего дня, и принёс его сам Радован, redко бледный, без обычной громогласности.

— Дочь мельника пропала, — сказал он с порога, не тратя времени на предисловия. — Услада. Восемь лет. Ушла собирать хворост засветло, к вечеру не вернулась. Искать начали уже затемно, толку никакого.

Деревня, ещё утром жившая обычными заботами, к ночи гудела растревоженным ульем. У колодца собралась толпа — женщины с фонарями, мужчины с вилами и топорами, — и Мирослава, придя туда вместе с Ярославом, застала разговор, от которого у неё сжалось сердце.

— …а найдёныш этот церковный третьего дня зачем-то ходил к западной просеке один, — говорила одна из товарок Яромилы, понижая голос, но не настолько, чтобы её не услышали. — Может, неспроста лошадь тогда сдохла, а теперь и девочка…

— Придержи язык, — резко оборвал её Радован, но взгляды, которые бросали в сторону Ведомира — тот стоял чуть в стороне, с фонарём, готовый идти на поиски вместе со всеми, — говорили сами за себя.

Мира шагнула вперёд прежде, чем успела подумать.

— Он спас моего отца, — сказала она громко, так, чтобы услышали все. — Той же ночью, когда вы все спали. Если кому-то нужно кого-то винить — вините лес, а не человека, которого сам этот лес когда-то пощадил.

Повисло неловкое молчание. Ведомир на неё не смотрел — смотрел в темноту, туда, где начинались поля, — но по тому, как напряглись его плечи, Мира поняла: слышал каждое слово.

Поиски продолжались всю ночь. Услады не нашли — ни следа, ни клочка одежды, только у самой кромки леса, там, где начиналась тропа к западной просеке, кто-то заметил примятую траву и, шагах в десяти дальше, маленький красный лоскут, повязанный на ветке орешника.

⸻

Мирослава показала Ведомиру записи только на следующий день, когда деревня немного успокоилась, — разложила перед ним листок с датами прямо на церковном крыльце, где было не так людно.

Он смотрел на цифры дольше, чем требовалось, чтобы просто их прочесть.

— Шесть лет, — сказал он наконец. — Снова и снова.

— Ты знал?

— Чувствовал. — Он провёл пальцем по одной из строк — той, где значилось имя Милены, — и вдруг замер. Лицо у него сделалось странным, отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то внутри себя, а не снаружи.

— Ведомир?

— Милена, — произнёс он тихо, почти неслышно, и тут же поднял на неё глаза — растерянные, испуганные собственными словами. — Почему я это сказал? Мира, я никогда не слышал этого имени. Ты никогда не называла его мне вслух.

Мирослава почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— Не называла, — подтвердила она. — Ты прочитал его сейчас, в списке.

— Нет. — Он покачал головой, и в его голосе прозвучал настоящий, неподдельный страх — первый раз за всё время их знакомства. — Я произнёс его раньше, чем успел прочитать. Оно было у меня во рту ещё до того, как глаза дошли до строки.

Он стоял, глядя на список в её руках так, будто список мог укусить, и Мира, вместо того чтобы отступить, сделала шаг ближе.

Она сама не поняла зачем. Разум у неё за эти недели научился бояться леса, бояться снов, бояться имени Милены, произнесённого раньше, чем прочитанного, — а тело, оказывается, ничему из этого не научилось и упрямо тянулось туда же, куда тянулось с первого дня: к его руке, всё ещё лежавшей на листе, к запаху смолы и земли, который у него никогда не выветривался из рубахи, сколько бы он её ни стирал.

— Ты сам себя пугаешь, — сказала она тихо.

— Есть чем.

— Меня это не пугает. — Она положила ладонь поверх его руки, накрыв список целиком, и почувствовала, как он замер. — Пугает то, что ты можешь оказаться прав. А то, что ты рядом со мной, — нет.

Ведомир посмотрел на неё сверху вниз, и в его лице боролись сразу два выражения: одно — то самое, испуганное, с которым он только что произнёс имя мёртвой девушки, а другое — то, которое появлялось у него всякий раз, стоило ей подойти слишком близко, и которое она за лето научилась узнавать безошибочно.

Он не поцеловал её. Он вообще ничего не сделал — просто стоял, глядя на неё с той смесью голода и вины, какая бывает у людей, боящихся навредить тем, кого хотят, — и от одного этого взгляда у Миры перехватило дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Иди домой, — сказал он наконец, и голос у него был не свой. — Пожалуйста. Пока я не наделал глупостей, о которых потом не вспомню.

Она пошла — но, дойдя до калитки, обернулась, и он всё ещё стоял на том же месте, глядя ей вслед, и в сгущающихся сумерках это было последнее, что она видела, прежде чем свернуть за угол.

Всю дорогу до дома она чувствовала себя так, будто её поцеловали, хотя он к ней даже не притронулся.

Глава 6. Шесть лет

Отец пошёл на поправку быстрее, чем можно было ожидать от такой раны, — но не быстрее, чем можно было ожидать от человека, который остался прежним. Через три дня он уже сидел, через пять — вставал, опираясь на лавку, а через неделю настоял, что дойдёт до церкви сам, без чужой руки под локтем. Тело заживало.

Что-то другое — нет.

Мирослава не сразу нашла слова для того, что изменилось. Не характер: Ратий оставался таким же тихим, таким же занятым делами Савватия, как и прежде. Дело было в мелочах, которые складывались в узор, стоило присмотреться. Он перестал обходить дом по вечерам, проверяя ставни, — привычка, которую она помнила с самой смерти матери, вдруг исчезла без следа, будто в ней больше не было нужды. Он ни разу не спросил, что случилось той ночью у дуба — ни у неё, ни у Ярослава, ни у Ведомира, — хотя прежде первым делом требовал бы объяснений. А однажды, когда Нед по привычке хотел завесить на ночь окно, что смотрело в сторону леса — то самое, которое завешивала перед смертью мать, — Ратий остановил его руку и сказал, ровно, без всякого выражения:

— Не нужно. Пусть будет открыто.

Мирослава промолчала тогда, но окно завесила сама, едва отец вышел из комнаты.

⸻

Она вернулась к церковным книгам через два дня после того разговора с Ведомиром — уже не случайно, разбирая бумаги для переписи, а нарочно, с ясной целью, которую сама себе боялась называть вслух. Савватий, увидев, с чем она пришла, не стал ни отговаривать, ни задавать вопросов — только принёс из своей комнаты связку ключей и отпер низкий шкаф в углу, где, по его словам, хранились книги «постарше тех, что ты уже видела».

— Если найдёшь то, что ищешь, — сказал он, — я хотел бы знать. Мне тоже давно пора перестать делать вид, что я не понимаю, о чём речь.

Работа заняла весь день. Пергамент в самых старых тетрадях крошился по краям, чернила выцвели до рыжеватой бледности, а почерк менялся от записи к записи — сменялись поколения писцов, но не менялась одна вещь: через равные, хотя и не идеально ровные промежутки, в книгах повторялись слова, которые Мирослава научилась узнавать с первого взгляда.

Не вернулся. Не найдена. Не отозвался на зов.

Она выписывала даты на отдельный лист, раскладывая их вдоль края стола, как раскладывают карты игры, правил которой не знаешь.

Милена, дочь Твердяты — год, когда нашли Ведомира.

За шесть лет до того — запись о пожаре, уничтожившем треть деревни в одну ночь, «в канун праздника, без грозы и без причины», как было написано незнакомой рукой, — и рядом, почти стёртая временем приписка: «с той поры уговор возобновлён».

Ещё дальше, за двадцать с лишним лет до пожара, — снова пропажа, на этот раз мужчины, пастуха, чьё имя не сохранилось.

А между Миленой и нынешним летом — событие, от которого у Мирославы похолодели пальцы: шесть лет назад, тем же летом, когда Нед замолчал, в записях о деревенских происшествиях, сделанных ещё рукой прежнего дьяка, значилось коротко: «Дитя гончарово ушло к лесу и вернулось немым» — а следом, другим почерком, приписка отца, аккуратная, но такая, будто выведенная дрожащей рукой: «Рогнеда, жена моя, весной сего года стала слаба здоровьем».

Мирослава долго смотрела на эти две строки рядом. Промежуток между ними в книге составлял едва ли палец шириной — а по времени, судя по всему, не больше нескольких месяцев.

Она разложила даты в ряд и увидела то, чего боялась увидеть: интервалы не были случайными. Шесть лет, затем снова около шести. Что-то в лесу отсчитывало время так же терпеливо, как когда-то в её снах отсчитывал удары колокол без языка — и сейчас, этим летом, счёт снова подходил к концу.

Была и другая находка, которую она чуть не пропустила: в самом старом из томов, там, где чернила выцвели почти до полной нечитаемости, значилось имя, показавшееся смутно знакомым — Домна, дочь Ратибора — с пометкой «отмечена, но не взята». Савватий, когда она показала ему запись, долго молчал, прежде чем признаться: Ратибор — это отец её деда. Домна приходилась ей, если верить записи, прапрабабкой.

— «Отмечена, но не взята», — повторила Мира. — Что это значит?

— Не знаю, — честно сказал Савватий. — Но, судя по тому, что ты держишь в руках родословную, а не некролог, — она как-то избежала того, чего избежать, похоже, не всем удаётся.

⸻

Ярослав явился на следующий день, официально — справиться о здоровье Ратия, с корзиной, в которой Яромила, узнав об этом, немедленно опознала собственный пирог, отправленный якобы «от всей семьи». Ратий поблагодарил, устало улыбнулся и вскоре под благовидным предлогом удалился отдыхать, оставив дочь наедине с гостем — маневр настолько прозрачный, что Мира едва сдержала раздражение.

— Ты не обязан был приходить, — сказала она, когда они вышли во двор.

— Обязан. — Ярослав прислонился к плетню, и вид у него был не такой самоуверенный, как обычно на площади для стрельбы. — Мира, вся деревня уже знает, что твоего отца ранили у старого дуба, и что тебя туда водил Ведомир.

— Меня туда никто не водил. Я сама решила идти.

— Знаю. Именно это меня и беспокоит. — Он помолчал, подбирая слова, и продолжил тише: — Про Ведомира ходят разговоры. Не новые — старые, просто их снова стали вспоминать. Что он не отсюда. Что нашли его там же, где потом пропадали люди. Что, может быть, не совпадение, что он всегда рядом, когда что-то случается.

— Он спас моего отца.

— Или знал, где искать, потому что сам знает эти места лучше, чем говорит. — Ярослав поднял руки, останавливая её раньше, чем она успела ответить резкостью. — Я не обвиняю его. Я прошу тебя быть осторожной. С лесом. И с ним.

Мира хотела возразить резко, как привыкла, но что-то в его голосе — не ревность, а настоящая тревога — заставило её сдержаться.

— Я умею быть осторожной, — сказала она вместо этого, мягче, чем собиралась.

— Не всегда, — ответил он, и в этом коротком слове было столько прежней, детской привязанности — они выросли в одной деревне, знали друг друга всю жизнь, — что Мира впервые за долгое время почувствовала укол вины за собственную резкость.

Она думала, что на этом разговор кончится, — обычно так и было, они умели останавливаться за шаг до неловкости, — но Ярослав вдруг протянул руку и снял с её плеча сухой лист, залетевший туда, пока она шла через двор.

Сделал он это машинально, как убирают соринку у сестры или у давней подруги, и точно так же машинально задержал руку на секунду дольше, чем требовало дело, — и оба это заметили. Мира почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань рубахи, и что-то внутри неё, отдельное от разума, шевельнулось в ответ — не так, как шевелилось при виде Ведомира, глубже, а как-то знакомее, роднее, будто тело помнило этого человека дольше, чем помнила голова.

— Прости, — сказал Ярослав, отдёргивая руку.

— За лист?

— За то, что я слишком долго его снимал.

Он сказал это прямо, не отводя глаз, и Мира почувствовала, как у неё краснеет лицо, и разозлилась на саму себя — не на него, — потому что после леса, после Ведомира, после всего, что копилось в ней все эти недели, вот эта простая, дневная, ничем не омрачённая близость подействовала на неё сильнее, чем следовало.

— Ярослав.

— Не отвечай, — сказал он быстро. — Правда. Мне не нужен ответ сейчас. Мне просто нужно было, чтобы ты знала: я не только про Ведомира беспокоюсь.

Он ушёл, не дожидаясь, что она скажет, и Мира ещё долго стояла у плетня, чувствуя тот же самый лист — уже не на плече, а будто где-то под кожей — и думая о том, до чего это несправедливо: бояться одного человека и хотеть его, и при этом чувствовать, как в груди теплеет от прикосновения другого, которого не боишься вовсе.

⸻

Известие пришло на закате следующего дня, и принёс его сам Радован, redко бледный, без обычной громогласности.

— Дочь мельника пропала, — сказал он с порога, не тратя времени на предисловия. — Услада. Восемь лет. Ушла собирать хворост засветло, к вечеру не вернулась. Искать начали уже затемно, толку никакого.

Деревня, ещё утром жившая обычными заботами, к ночи гудела растревоженным ульем. У колодца собралась толпа — женщины с фонарями, мужчины с вилами и топорами, — и Мирослава, придя туда вместе с Ярославом, застала разговор, от которого у неё сжалось сердце.

— …а найдёныш этот церковный третьего дня зачем-то ходил к западной просеке один, — говорила одна из товарок Яромилы, понижая голос, но не настолько, чтобы её не услышали. — Может, неспроста лошадь тогда сдохла, а теперь и девочка…

— Придержи язык, — резко оборвал её Радован, но взгляды, которые бросали в сторону Ведомира — тот стоял чуть в стороне, с фонарём, готовый идти на поиски вместе со всеми, — говорили сами за себя.

Мира шагнула вперёд прежде, чем успела подумать.

— Он спас моего отца, — сказала она громко, так, чтобы услышали все. — Той же ночью, когда вы все спали. Если кому-то нужно кого-то винить — вините лес, а не человека, которого сам этот лес когда-то пощадил.

Повисло неловкое молчание. Ведомир на неё не смотрел — смотрел в темноту, туда, где начинались поля, — но по тому, как напряглись его плечи, Мира поняла: слышал каждое слово.

Поиски продолжались всю ночь. Услады не нашли — ни следа, ни клочка одежды, только у самой кромки леса, там, где начиналась тропа к западной просеке, кто-то заметил примятую траву и, шагах в десяти дальше, маленький красный лоскут, повязанный на ветке орешника.

⸻

Мирослава показала Ведомиру записи только на следующий день, когда деревня немного успокоилась, — разложила перед ним листок с датами прямо на церковном крыльце, где было не так людно.

Он смотрел на цифры дольше, чем требовалось, чтобы просто их прочесть.

— Шесть лет, — сказал он наконец. — Снова и снова.

— Ты знал?

— Чувствовал. — Он провёл пальцем по одной из строк — той, где значилось имя Милены, — и вдруг замер. Лицо у него сделалось странным, отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то внутри себя, а не снаружи.

— Ведомир?

— Милена, — произнёс он тихо, почти неслышно, и тут же поднял на неё глаза — растерянные, испуганные собственными словами. — Почему я это сказал? Мира, я никогда не слышал этого имени. Ты никогда не называла его мне вслух.

Мирослава почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— Не называла, — подтвердила она. — Ты прочитал его сейчас, в списке.

— Нет. — Он покачал головой, и в его голосе прозвучал настоящий, неподдельный страх — первый раз за всё время их знакомства. — Я произнёс его раньше, чем успел прочитать. Оно было у меня во рту ещё до того, как глаза дошли до строки.

Он стоял, глядя на список в её руках так, будто список мог укусить, и Мира, вместо того чтобы отступить, сделала шаг ближе.

Она сама не поняла зачем. Разум у неё за эти недели научился бояться леса, бояться снов, бояться имени Милены, произнесённого раньше, чем прочитанного, — а тело, оказывается, ничему из этого не научилось и упрямо тянулось туда же, куда тянулось с первого дня: к его руке, всё ещё лежавшей на листе, к запаху смолы и земли, который у него никогда не выветривался из рубахи, сколько бы он её ни стирал.

— Ты сам себя пугаешь, — сказала она тихо.

— Есть чем.

— Меня это не пугает. — Она положила ладонь поверх его руки, накрыв список целиком, и почувствовала, как он замер. — Пугает то, что ты можешь оказаться прав. А то, что ты рядом со мной, — нет.

Ведомир посмотрел на неё сверху вниз, и в его лице боролись сразу два выражения: одно — то самое, испуганное, с которым он только что произнёс имя мёртвой девушки, а другое — то, которое появлялось у него всякий раз, стоило ей подойти слишком близко, и которое она за лето научилась узнавать безошибочно.

Он не поцеловал её. Он вообще ничего не сделал — просто стоял, глядя на неё с той смесью голода и вины, какая бывает у людей, боящихся навредить тем, кого хотят, — и от одного этого взгляда у Миры перехватило дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Иди домой, — сказал он наконец, и голос у него был не свой. — Пожалуйста. Пока я не наделал глупостей, о которых потом не вспомню.

Она пошла — но, дойдя до калитки, обернулась, и он всё ещё стоял на том же месте, глядя ей вслед, и в сгущающихся сумерках это было последнее, что она видела, прежде чем свернуть за угол.

Всю дорогу до дома она чувствовала себя так, будто её поцеловали, хотя он к ней даже не притронулся.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге