Обложка Командировка за «Врата»

Командировка за «Врата»

Контуженый зенитчик

0% прочитано
Стандартный
Контуженый зенитчик

Командировка за «Врата»

Глава 20 Военные сводки 01.01.2026

Приветствую вас, друзья! Вы на канале «Военные сводки», и сегодня мы обсудим ситуацию в мире на 1 января 2026 года. За последние сутки произошло огромное количество важнейших событий, которые буквально переворачивают мировую шахматную доску. Так что давайте сразу перейдём к делу. Главные новости сегодня приходят из России.

Прошли ровно сутки с момента публикации новогоднего обращения Верховного главнокомандующего, президента Российской Федерации. Полную версию, вы уже можете посмотреть на моём телеграм-канале — ссылка, как всегда, в описании под роликом.

Скажу прямо: обращение стало историческим. И дело даже не в непривычной жесткости формулировок. Главное — суть принятых решений.

Первое: Россия продолжает специальную военную операцию в полном объеме и с привлечением новых стратегических резервов. Никаких пауз, никаких кулуарных «рождественских перемирий», о которых всю прошлую неделю так уверенно вещали западные СМИ, не будет.

Второе, и самое главное: все мирные переговоры и негласные контакты с коллективным Западом официально аннулированы. Все без исключения. Включая договоренности, которые с таким трудом были согласованы в Анкоридже — всё это объявлено утратившим силу.

Реакция Вооруженных сил России последовала незамедлительно. Буквально под бой курантов на всей территории Украины начался беспрецедентный по масштабам комбинированный налёт. Воздушная тревога не смолкала почти сутки, а в Киевской области сирены воют до сих пор. В российских военных пабликах эту операцию уже окрестили «Ударом возмездия» за Москву. О его деталях и последствиях для украинской энергосистемы мы подробно поговорим во второй части выпуска.

А сейчас — о главной болевой точке не только для нашей страны, но и для всего мира. О том, что на самом деле происходит в Москве и Московской области.

Верховный главнокомандующий в своей речи прямо назвал декабрьские события в столице беспрецедентным террористическим актом и гибридной агрессией, организованной киевским режимом по прямой указке и при техническом содействии западных спецслужб. Именно этот удар в спину и стал спусковым крючком для денонсации всех договоренностей с Вашингтоном и Брюсселем.

Давайте восстановим картину по крупицам. Я сразу предупреждаю: в столице и области действует жесточайший режим информационной тишины и военной цензуры. Всё, что касается эпицентра событий, проходит под грифом «Совершенно секретно».

Итак, вспомним хронологию этой недели:

25 декабря, середина дня. В один момент Москва и большая часть Подмосковья погружаются в абсолютный информационный вакуум. Полностью ложится сотовая связь всех операторов, отключается проводной интернет, пропадает сигнал GPS и ГЛОНАСС, замолкает даже цифровое телевещание. Одновременно с этим жители окраин видят густые столбы чёрного дыма, поднимающиеся над центром столицы, и слышат непрерывную канонаду.

Последующие трое суток страна жила как на пороховой бочке. Кремль хранил гробовое молчание, а Украинская сторона, явно пользуясь возникшим хаосом и временной потерей связности в центральном военном узле, в эти же часы запускал волну за волной ударных дронов по приграничным и центральным областям России — от Брянска и Курска до Калуги и Тулы.

27 декабря. Первые прорвавшиеся из оцепленного города очевидцы начинают выкладывать в сеть записи со смартфонов и автомобильных регистраторов, сделанные в первые часы в районе Садового кольца, Китай-города, Таганки и непосредственно у стен Кремля.

На кадрах заснеженные московские бульвары в копоти, выбитые витрины, догорающие гражданские машины. На видео отчётливо видны ожесточенные уличные бои. Росгвардия и поднятые по тревоге части Таманской и Кантемировской дивизий буквально с колёс вступали в бой прямо посреди городских кварталов.

С кем именно шли столкновения в самом центре Москвы — официально не раскрывается.

Масла в огонь подливают и западные разведки. Вчера были опубликованы снимки со спутников системы FIRMS от NASA, фиксирующих тепловые сигнатуры: с 25 по 26 декабря вся территория вокруг Красной площади, ГУМа и Зарядья светилась от многочисленных очагов пожаров. Но самое странное — это радиолокационные и оптические снимки коммерческих спутников Maxar. Прямо на брусчатке Красной площади, между Спасской башней и Историческим музеем, фиксируется крупный стационарный объект неизвестной природы, однако само изображение в радиусе пятисот метров вокруг него сильно искажено помехами.

Что происходит в Москве и вокруг неё прямо сейчас, на 1 января?

Судя по кадрам из Подмосковья, в столице введено фактическое военное положение, хотя юридически оно называется режимом КТО особого уровня.

Садовое и Третье транспортное кольцо полностью перекрыты бетонными блоками, противотанковыми ежами и военной полицией. Жители центральных районов экстренно эвакуированы в пункты временного размещения в области и соседних регионах. На выездах из Москвы в первые дни стояли двадцатикилометровые мёртвые пробки, вдоль обочин на МКАДе и шоссе до сих пор стоят тысячи брошенных гражданских автомобилей, заметенных снегом.

Встречным же потоком — из области в саму Москву — уже пятые сутки в круглосуточном режиме идут воинские эшелоны и колонны техники. На кадрах, снятых жителями Химок, Балашихи, Подольска и Люберец, по заснеженным трассам в сторону центра идут коллоны тяжёлой техники, засветились на кадрах и артиллерия большой мощности Пион, реактивные системы Град, инженерные машины, бензовозы и даже строительная техника. Вся техника с нанесенными на борта белыми тактическими знаками в виде ромбов с кругом.

Официальный комментарий Министерства обороны предельно сух:

«Ситуация в столице полностью локализована и находится под абсолютным контролем Вооруженных Сил РФ. Идет плановая зачистка и ликвидация последствий диверсионно-террористической атаки, угрозы для жителей страны нет».

Ну а теперь давайте посмотрим, как на события в Москве и речь президента России отреагировали в западных столицах.

В Белом доме США предсказуемо заявили о «глубокой обеспокоенности» событиями в Москве, а прямые обвинения нашего президента в адрес западных спецслужб категорически отвергли, назвав их «безосновательными и ложными». Более того, Вашингтон попытался перехватить дипломатическую повестку: Госдепартамент официально сообщил, что с 25 декабря — то есть с момента включения московского купола РЭБ — полностью потеряна связь с комплексом американского посольства на Новинском бульваре. В МИД России уже ушла жёсткая нота со ссылкой на Венскую конвенцию и требованием немедленно обеспечить безопасность и каналы связи для американских дипломатов.

Лондон и Брюссель слово в слово повторили тезисы Вашингтона. Совет НАТО уже провёл экстренное закрытое заседание, ограничившись сухой формулировкой о том, что альянс «внимательно отслеживает ситуацию и приводит силы разведки в повышенную готовность». В Берлине и Париже традиционно призвали обе стороны к сдержанности и деэскалации, тут же оговорившись, что без официальных данных из самой Москвы оценить реальный характер происходящего в центре российской столицы невозможно. На завтра в Брюсселе созван внеочередной саммит Совета ЕС, а группа западных стран уже запросила экстренное заседание Совбеза ООН. Пекин, в свою очередь, ограничился традиционным дипломатическим призывом к диалогу и сохранению стабильности.

Отдельно стоит разобрать реакцию Киева. Там сейчас царит откровенная растерянность, помноженная на последствия ночного «удара возмездия». В Офисе президента Украины обвинения Кремля назвали «провокацией» и «попыткой оправдать новый виток ракетного террора». МИД Украины и вовсе выступил с удивительным заявлением, дословно сообщив, что у Киева нет «ни технических возможностей, ни оперативного интереса» проводить масштабные войсковые операции в сердце Москвы. Массированные налёты БПЛА на Калужскую, Тульскую и Брянскую области с 25 по 28 декабря в Киеве пытаются выдать за «симметричный ответ на удары по энергетике».

А вот кто не теряет времени даром, пока взгляды всего мира прикованы к заснеженной Москве, — так это Соединённые Штаты. Давайте перенесёмся в Западное полушарие, где администрация США на наших глазах разыгрывает классическую силовую партию вокруг Венесуэлы.

Американский президент выступил с предельно жёстким, фактически ультимативным заявлением в адрес Каракаса. Он открыто обвинил правительство Николаса Мадуро в использовании нефтяных сверхдоходов для финансирования наркотерроризма и транснациональной преступности, после чего в ультимативной форме потребовал «вернуть Соединённым Штатам нефть, землю и активы», которые в своё время были национализированы у американских корпораций. А в интервью американской прессе глава Белого дома прямо заявил: дни Мадуро у власти сочтены.

Напомню, как планомерно сжималась эта пружина:

С сентября ВМС и береговая охрана США начали охоту в Карибском море, нанося боевые удары по катерам, которые Вашингтон без суда и следствия объявляет судами наркокартелей. По подсчётам журналистов, за три месяца убито уже не менее 90 человек.

24 ноября Госдеп пошёл на беспрецедентный шаг, официально включив действующего президента Мадуро и всё высшее руководство Венесуэлы в список международных террористических организаций.

10 декабря американский спецназ и береговая охрана перешли к прямому морскому пиратству: у венесуэльских берегов был взят на абордаж подсанкционный танкер «Скиппер» из так называемого теневого флота, шедший с отключённым транспондером без флага. Судно с грузом отконвоировали в порты Техаса.

16 декабря президент США официально объявил тотальную морскую блокаду для всех подсанкционных танкеров, следующих в порты Венесуэлы или из них.

А уже 20 декабря американцы перехватили второй крупнотоннажный танкер «Сентюриз» под панамским флагом, который шёл с венесуэльской нефтью в Азию.

Нужно понимать: главный адресат этой нефти — Китай. В декабре КНР забирала из Венесуэлы свыше 600 тысяч баррелей ежесуточно. Перерезая этот маршрут, Вашингтон бьёт одновременно и по Каракасу, и по энергетической безопасности Пекина. При этом Венесуэла уже обратилась в Совбез ООН, назвав блокаду актом агрессии и неприкрытым грабежом ради смены режима, Генсек ООН привычно призвал к деэскалации, а Пекин выразил «решительный протест против одностороннего запугивания», но кораблей для конвоирования своих танкеров пока не прислал.

На этом фоне разворачивается настоящий морской триллер с прямым российским участием. Подсанкционный танкер «Белла-1», который шёл в Венесуэлу под погрузку, 21 декабря отказался лечь в дрейф по требованию американской береговой охраны, дал полный ход и ушёл в открытую Атлантику. Погоня в нейтральных водах продолжалась больше десяти суток! Американские корабли шли за ним по пятам, заявляя, что судно использует ложный флаг, а значит — имеет статус безгосударственного и подлежит принудительному досмотру.

Прямо в открытом океане экипаж краской нарисовал на борту российский триколор. А сегодня утром американская пресса со ссылкой на данные разведки сообщила, что судно официально переименовано в «Маринеру», экстренно внесено в Российский международный реестр судов с портом приписки Сочи, а МИД РФ направил в Вашингтон жёсткое требование немедленно прекратить преследование судна под флагом Российской Федерации. Пентагон, впрочем, упорствует и продолжает считать танкер «безгосударственным». Развязка этой погони в Атлантике может наступить с часу на час.

Примечательна ещё одна деталь: та самая «Белла-1» (она же «Маринера») изначально попала в чёрные списки Минфина США не за венесуэльские рейсы, а за перевозку иранской нефти. И это напрямую перебрасывает мостик к Ближнему Востоку, где синхронно с событиями в Москве и Каракасе начался мощнейший внутренний кризис в Иране — ещё у одного ключевого союзника России.

С 28 декабря Исламскую Республику сотрясают самые масштабные с 2022 года уличные протесты. Детонатором стал сокрушительный обвал национальной валюты. В ход уже пошли спецсредства и слезоточивый газ, власти экстренно сменили главу Центробанка, а из Вашингтона тут же прозвучали заявления о «полной поддержке восставшего иранского народа».

И всё это происходит в стране, которая и без того живёт в режиме осаждённой крепости после июньской двенадцатидневной войны с Израилем, болезненных американо-израильских ударов по ядерным объектам и сентябрьского восстановления санкционного механизма ООН.

Однако Тегеран не намерен молча смотреть, как его душат изнутри и перехватывают его теневой флот в Атлантике. Второй раз за декабрь иранские ракетные войска провели масштабные манёвры, а Корпус стражей исламской революции приступил к ответным действиям в самой чувствительной точке мировой экономики — в Ормузском проливе, через который проходит 20% всей глобальной морской торговли нефтью.

24 декабря — ровно за сутки до событий в Москве — катера КСИР взяли на абордаж у острова Кешм иностранный танкер. Официальная формулировка Тегерана — пресечение контрабанды четырёх миллионов литров топлива. Все 16 членов экипажа (иностранные граждане, чью национальность и флаг судна Иран демонстративно не раскрывает) арестованы. В ноябре по такой же схеме стражи реквизировали груз танкера «Талара».

Как видите, друзья, к 1 января 2026 года мир сплёлся в один тугой, взрывоопасный клубок: аномальные бои и военное положение в Москве, отказ Кремля от любых переговоров, морская блокада Венесуэлы, погоня за российским танкером в Атлантике и полыхающий Ближний Восток. Старый миропорядок окончательно рухнул в последнюю неделю декабря.

А теперь, друзья, от мирового геополитического клубка вернёмся к тому, что для нас ближе всего: к театру военных действий на Украине и к тому самому «удару возмездия», о котором я обещал рассказать во всех подробностях.

Сразу после окончания новогоднего обращения президента, буквально с последним ударом курантов, в воздух поднялась дальняя и стратегическая авиация ВКС России, а из акватории Чёрного моря и с наземных пусковых комплексов пошли первые залпы. Комбинированный налёт продолжался без малого двадцать четыре часа — такого плотного и непрерывного огневого воздействия не фиксировалось с начала специальной военной операции.

Карта воздушных тревог на Украине горела красным весь день 1 января. Даже по официальным, традиционно заниженным сводкам Воздушных сил Украины, в налёте было задействовано свыше семисот ударных беспилотников семейства Герань-2 и новых реактивных модификаций, которые шли роями на предельно малых высотах, полностью перегружая и выжигая остатки натовской системы ПВО. Вслед за беспилотниками в образовавшиеся коридоры ударили более семидесяти ракет различного базирования: крылатые Х-101 и Калибры, баллистические Искандеры-М, а по особо защищённым и заглублённым целям на западе и в центре страны отработали гиперзвуковые комплексы Кинжал и Циркон.

Характер целей в этот раз не оставляет никаких сомнений: российское командование приняло решение о полном и системном выключении украинского тыла. Если раньше удары носили скорее предупредительный или очаговый характер, то в новогоднюю ночь били на гарантированное обрушение единого энергетического кольца.

Под удар попали машинные залы уцелевших ТЭС и ТЭЦ, а также ключевые подстанции классом напряжения 330 и 750 киловольт. Именно эти узлы позволяют перебрасывать мощности от атомных электростанций в крупные промышленные центры и столицу.

Серия мощнейших прилётов с последующей детонацией и факельным горением до утра зафиксирована на объектах газодобычи в Харьковской и Полтавской областях, а также по наземной инфраструктуре подземных газовых хранилищ на западе Украины — в районе Стрыя.

В Киеве, Харькове, Днепропетровске, Одессе и Запорожье всю ночь полыхали цеха заводов, где велась сборка беспилотников и ремонт западной бронетехники, а также железнодорожные тяговые подстанции. Над украинской столицей до самого рассвета стояло плотное багровое зарево, а гул вторичных детонаций на складах боеприпасов в промзонах слышали во всех районах города.

Главный итог этой ночи — тотальный каскадный блэкаут.

Украинская энергосистема не выдержала одновременного выпадения такого количества узловых подстанций и распалась на изолированные «острова». Оператор «Укрэнерго» уже не говорит ни о каких плановых или веерных графиках — по всей стране введены бессрочные аварийные отключения. Света нет не потому, что его экономят, а потому, что его физически невозможно передать потребителям из-за перебитых магистральных линий.

Для крупных мегаполисов в условиях январских морозов это означает мгновенный коммунальный коллапс. Полностью встал весь городской электротранспорт, остановилось движение электропоездов на ключевых железнодорожных ветках, что уже парализовало военную логистику ВСУ и подвоз резервов к фронту. Метрополитены в Киеве, Харькове и Днепре работают исключительно в режиме гигантских подземных укрытий. Из-за обесточивания насосных станций в десятках областных центров пропало водоснабжение, а следом остановились котельные. Без циркуляции воды в трубах коммунальщики вынуждены экстренно сливать систему центрального отопления, чтобы мороз не разорвал магистрали. Температура в многоэтажках стремительно падает. Госпитали и объекты критической инфраструктуры переведены на дизель-генераторы, однако запасы топлива на фоне ударов по нефтебазам крайне ограничены. Базовые станции сотовых операторов массово отключаются по мере разряда аккумуляторов — связь и интернет лежат целыми районами.

В Киеве происходящее назвали «беспрецедентным энергетическим террором» и в очередной раз в ультимативной форме потребовали от западных спонсоров немедленно передать новые батареи ЗРК Patriot и SAMP/T. Впрочем, как мы уже видели по реакции Вашингтона и Брюсселя, у Запада сейчас нет ни свободных комплексов, ни желания прямо вписываться в конфликт, который после событий 25 декабря в Москве вышел на совершенно иной, непредсказуемый уровень.

В Москве же позицию обозначили предельно чётко и без дипломатических реверансов: новогодний удар — это лишь первый акт прямого возмездия за декабрьскую атаку на российскую столицу, и работа по демилитаризации тыла будет продолжена до полной потери противником способности к сопротивлению.

Вне всяких сомнений, друзья, для Украины начались самые тяжёлые и мрачные недели за всю историю этого конфликта. Выстоять на фронте, когда за спиной полностью погас свет, встали заводы и замёрзли города, — задача практически невыполнимая.

Переходим непосредственно к линии боевого соприкосновения на 1 января 2026 года.

Главный фактор последней недели декабря — суточный сбой в системе боевого управления ВС РФ. Как утверждает ГУР Украины, 25 декабря, ровно в момент полного отключения связи в Москве и области, российские группировки на фронте временно потеряли контакт с Генеральным штабом. ВСУ попытались мгновенно реализовать это окно возможностей и перешли к встречным накатам на ряде участков. Российская сторона заявляет, что управление было оперативно восстановлено, кризис купирован, а войска вернулись к наступательным действиям.

Пройдемся по фронтам с севера на юг.

Харьковское и Купянское направления.

Самая противоречивая картина сейчас складывается вокруг Купянска. Несмотря на неоднократные заявления Москвы о полном контроле над городом, Генштаб ВСУ сообщает об успешной контратаке на фоне декабрьской потери связи у противника. По версии Киева, украинские батальоны отбили ряд позиций севернее города (в районе Синьковки и Голубовки), зачистили большую часть правобережной застройки самого Купянска и отрезали передовые российские подразделения у реки Оскол от снабжения. В Минобороны РФ эти данные категорически отвергают, заявляя об отражении всех накатов.

Похожая информационная дуэль идет и вокруг Волчанска, о полном взятии которого Москва отчиталась еще 1 декабря. Украинская сторона настаивает, что бои в руинах агрегатного завода и южных кварталах продолжаются. При этом в треугольнике между Волчанском и Купянском — на Великобурлукском выступе — фиксируется уверенное тактическое продвижение российских войск, которые давят вдоль лесополос, стремясь срезать логистику ВСУ между двумя узлами обороны.

Лиманское и Северское направления.

Здесь инициатива полностью за российской стороной. После того как 23 декабря Генштаб ВСУ официально подтвердил оставление Северска, назвав это «плановым отходом на более выгодные рубежи по господствующим высотам», российские части не остановились. Сейчас идет активное развитие успеха: штурмовые группы давят севернее и юго-западнее города, стремясь обойти укрепрайон в Свято-Покровском и выйти на оперативный простор в сторону Рай-Александровки и Славянска.

Параллельно на дуге севернее Красного Лимана ВС РФ взяли под контроль ряд опорных пунктов вдоль трассы Лиман — Северск (в районе Торского и Ямполовки). Стратегически фронт здесь пока держится, но тактически российскийе войска отлично используют зимнюю погоду: под прикрытием густых декабрьских туманов и низкой облачности, когда FPV-дроны слепнут, малые пехотные «двойки» и «тройки» просачиваются сквозь порядки ВСУ и забирают посадку за посадкой.

Константиновское направление.

Ключевой участок, открывающий южные ворота к Краматорско-Славянской агломерации. Москва заявляет, что штурмовые отряды уже контролируют до половины городской застройки Константиновки. В Киеве это называют информационным вбросом, однако признают резкое обострение ситуации: по данным украинских военных, 26 декабря, под занавес московского блэкаута, российские войска пошли на дерзкий механизированный штурм со стороны Часова Яра и Торецка, прорвавшись бронегруппой непосредственно в городскую черту. Сейчас тяжелые стрелковые бои идут уже внутри промышленных и жилых кварталов.

Покровско-Мирноградская агломерация.

Официальная Москва считает этот вопрос закрытым: о взятии Покровска было объявлено еще 1 декабря, а 27 декабря верховному главнокомандующему доложили о полном освобождении соседнего Мирнограда (Димитрова).

Киев потерю агломерации отрицает. По данным командования ВСУ, украинский гарнизон продолжает удерживать плацдарм площадью около 13 квадратных километров в северной промзоне Покровска, а в многоэтажной застройке и на терриконах шахт Мирнограда идут ожесточенные встречные бои. Тем не менее даже украинский аналитический ресурс DeepState в сводке от 29 декабря вынужденно подтвердил новое продвижение российских штурмовиков в центральных кварталах Мирнограда, а также расширение зоны контроля у Красного Лимана (Покровского района) и Филии, что говорит о постепенном дожимании кармана.

Запорожский фронт: Гуляйпольское направление.

Самая горячая точка на юге. Российское командование заявило о падении сразу двух многолетних бастионов ВСУ — Гуляйполя и Степногорска (на подступах к Запорожью вдоль Днепра).

Силы обороны юга Украины признают критическую ситуацию, но утверждают, что в Гуляйполе под их контролем остается значительная часть города, а Степногорск перешел в «серую зону» лишь частично. При этом оборону ВСУ в Гуляйполе серьезно надломил громкий провал: накануне в сеть попали кадры захваченного российским спецназом батальонного командного пункта прямо в центре города. Позиции сдали настолько стремительно, что внутри остались нетронутыми рабочие ноутбуки с системой «Кропива», шифроблокноты и карты минных полей — в Киеве по этому факту уже идет служебное расследование. 31 декабря ВСУ отчитались об уничтожении нескольких российских штурмовых групп на восточных окраинах, бои в городе не стихают ни на час.

Херсонское направление и северная граница.

На Днепре — без изменений, идет вязкая позиционная война. Артиллерийские дуэли и охота дронов на обоих берегах продолжаются в круглосуточном режиме; в самом Херсоне после новогоднего ракетного удара полностью выведен из строя ключевой объект теплогенерации, который, по словам местных властей, восстановлению в зимних условиях уже не подлежит.

И в завершение — о ситуации на севере. В последние дни декабря в эфире активно циркулируют слухи о формировании ударного кулака ВС РФ в Брянской области для броска на Чернигов. Военные аналитики пока оценивают это как ИПСО и попытку сковать резервы ВСУ у белорусской и российской границ, чтобы не допустить их переброски под Покровск и Гуляйполе. Однако в условиях, когда все дипломатические тормоза сорваны, исключать открытие нового фронта в январе уже нельзя.

На этом всё, дорогие друзья. Канал «Военные сводки» традиционно напоминает, что мы осуждаем любое насилие в мире и призываем все стороны конфликта немедленно сесть за стол переговоров и решить все противоречия исключительно дипломатическим путём. Спасибо, что смотрите. Подписывайтесь на канал, ставьте лайки, берегите себя — и ещё раз с наступившим две тысячи двадцать шестым годом.

P.s: автор пробудился...

Глава 21 Новые территории

Панцирь трясло, но уже как-то неправильно. Будто нас качнуло вниз, потом вбок, потом сразу во все стороны. Холодок прошил спину сразу, я дёрнулся, втянул воздух, очки противогаза мгновенно запотели. В ушах щёлкнуло и заложило до боли. И накатила тошнота, мир поплыл. Лампа в отсеке задёргалась, замигала припадочным светом. Шум в ушах стал густым, как будто голову набили ватой. Я уже не понимал, сколько это длится. Секунду? Вечность? Меня кто-то тряс. Гром орёт что-то прямо в рожу. И только тут до меня дошло — мы стоим. Я сорвал противогаз, жадно хватанул воздух — и меня тут же скрутило с новой силой. Рванул люк, вывалился наружу по пояс и блеванул так, будто изнутри меня выворачивали руками. Потом, сквозь муть, успел заметить одно.

Травка… зелёная, блядь.

Меня вытащили почти волоком, почувствовал, что солнце било прямо в лицо. И воздух… чистый. Тёплый ветерок скользнул по мокрой роже. Сквозь звон в ушах ловил обрывки голосов.

— …вырвало… сознание отключило… знобит…

Вроде Гром говорил, прямо над ухом.

Потом другой голос. Жёсткий, злой, уставший.

— …млять, ещё один. Акклиматизацию не прошёл, к остальным его.

Меня куда-то поволокли и закинули. Быстро и грубо, стянули броник с разгрузкой и ОЗК. Кто-то положил мне на лоб что-то холодное. Потом в руку сунули таблетки. Я машинально проглотил, почти не чувствуя вкуса.

И всё погасло.

Очнулся от громкой канонады, как от удара током, подскочил, жадно хватая воздух, и замер. Перед глазами всё плыло, но первое, что я увидел, заставило меня забыть, как дышать, и лишь судорожно сглотнуть.

— Пиздец…

Лето. Настоящее, без подвоха, без намёка на морозную колкость. Трава зелёная, такая густая и сочная, я лежал прямо на ней. Солнце светило ярко, по-летнему ослепительно, после московской зимы и сугробов по пояс видеть такое было не просто дикостью, это было чудом. Значит, мы прошли.

Я потёр глаза, проморгался. Мы лежали под навесом: наспех натянутый тент КамАЗа на деревянных стойках. Вокруг, насколько хватало взгляда, всё утопало в зелени.

Со мной лежали мои коллеги по несчастью. Видок у них был явно хуже, чем у меня. Рядом — Граф, футболка на лбу, лицо серое, дышит тяжело, как загнанный пёс. Следующий — прапор. Тот вообще, кажется, не дышал: лежал, укрытый бушлатом, неподвижный, как покойник. Дальше двое срочников мычали и стонали во сне, а в самом конце — водитель Графа. Вид у него был пугающий. От него тянулся кровавый след, обе ноги перевязаны свежим бинтом. Лежал, не шевелился.

— Чё происходит… — прохрипел я, пытаясь собрать мысли в кучу.

Новый год. Въехали за Врата. Свет заморгал, а потом — темнота. Я опустил глаза. Берцы — в собственной блевотине. Сам сижу в футболке, полностью мокрой, хоть выжимай. На штанине — подозрительные следы вчерашнего шашлыка. Зашибись, блядь.

Бум!

Выстрел. Следом ещё три. Калибр не детский, Пионы работают. Голова от этих залпов снова запульсировала болью.

Рядом заворочался Граф. От очередного выстрела он распахнул глаза и уставился в потолок. Потом медленно повернул голову. Мы встретились взглядом.

— Ты… — выдавил он.

— Я…

— Мы…

— Да?

— Где…

Я только вздохнул. Граф тоже привстал, огляделся, и его лицо медленно вытянулось.

— Ни… хуево… так вшатало… — прошептал он. — Подожди, мы что, прошли?

Я обречённо вздохнул.

— Прошли.

— Ахуеть. Правду говорили, что здесь пляжный сезон… Бля, только голова чего-то болит. Андрюх?

Я обернулся.

— Поздравляю, — сказал он, криво усмехнувшись. — Хотя жалко, такой момент обосрали. Исторический, можно сказать.

Он откинулся на траву, и тут снова раздались выстрелы. Два наших синхронных вздоха наполнили укрытие.

— Гондоны… — простонал Граф.

Лежали, ловили вертолётики, будто после жуткого похмелья. К этому отчаянию добавилась вишенка на торте: мерзкое жужжание дронов. Не одного, а целого роя: мелкие коптеры и крупные самолётного типа. От звука сводило зубы, сознание снова тускнело под далёкую канонаду.

Вдруг снаружи послышались шаги, пыхтение и мат.

— Бля, да держи ты ровнее! Он тяжёлый, сука, как ебанный слон!

Полог откинулся, и в наш лазарет ввалилась процессия. Володя тянул носилки спереди, на нём тельняшка морпеха, на лбу солнечные очки, привет из Крыма. Костя пыхтел сзади, по пояс голый, вывалянный в пыли, как в муке, кепка набекрень. Прям туристы из Анапы. На самодельных носилках лежал Тихий: без сознания, голова мотается на каждом шаге.

А следом, не торопясь, плёлся третий. Невысокий, жилистый, в грязной тельняшке с голубыми полосами, с огромным медицинским рюкзаком за спиной, на лямке нашивка HILER, за ремень заткнут голубой берет.

— Млять, ещё один, — он обвёл тент взглядом и сплюнул в траву. — Ещё один сука из ваших зенитчиков. Как обычно, блять, то у вас спид, то рак, то сифилис. Откуда вы, блядь, берёте это всё? Вроде не воюете нихуя, сидите на одном месте, яйца чешете, а раненых у вас больше, чем у штурмов. Как вы заебали.

— Слышь, док, — огрызнулся Володя, не оборачиваясь, — ты бы за ноги взялся, чем языком молоть!

— Я тебе не носильщик, я санинструктор. Моё дело, чтоб ваш Тихий дышал, а не чтоб ему жопу о землю ободрал. Головой не ебни, ему и так хватило!

— Да мы это…

— С вашим капитаном я вообще охуел, — перебил санинструктор, не слушая. — Хули он такой дохуя умный? «Нормально, нормально». Ага, блядь, нормально!

Тихого уложили бережно, но рядом со мной спихнули грубо, как мешок картошки. Санинструктор бухнул рюкзак на ящик из-под ЗУРов, пощёлкал фонариком в зрачки, пощупал пульс и пробормотал себе под нос что-то про давление и про то, что к вечеру очухается, если не сдохнет от собственной тупости. Увидев меня, Володя резюмировал сухо, словно приговор зачитывал:

— Принимай пополнение калечей.

— Угу…

— Ты как?

— Хуево.

Володя присел рядом, пока Костя, как заправский фельдшер, прилаживал Тихому на лоб мокрую тряпку.

— Ну ты и дрыхнуть, Андрюх.

— Сколько времени прошло? — просипел я.

Володя глянул на запястье и присвистнул.

— Восемь часов как ты валяешься.

Я перевёл взгляд на его руку. Часы на ней были подозрительно знакомые.

— Ты чё мои напялил?

— Ай, держи, — он без тени смущения расстегнул ремешок и сунул мне в ладонь. — Снял с тебя, чтоб не спиздили. Остальное шмотьё в машине, вместе с ОЗК. Не благодари.

— Блять, — санинструктор копался в рюкзаке и бурчал себе под нос. — Кто вам сказал, что во Врата нужно входить в ОЗК? Тут что, Чернобыль, блядь?

Никто не ответил. Санинструктор и не ждал.

— Ёбаное командование. Ну ясно, им сказали, что тут всё нормально: ни радиации, ни химозы. Только давление атмосферное, сука, выше нашего в разы. И погода, блядь. А нет, всем приказали ОЗК надеть, хуй знает зачем, хуй знает для чего.

— Ну не дебилы же там сидят, — подал голос Костя, не отрываясь от тряпки. — А вдруг магия…

— Хуягия, блядь, — отрезал санинструктор, выдернул из рюкзака тонометр и перебрался к прапору. Бубнил себе под нос про наше командования, а сам щупал пульс и шевелил губами, считая удары.

У меня во рту пересохло, как в пустыне Сахара.

— Пить…

Костя молча протянул бутылку холодной воды, «святой источник», как нектар богов. Я жадно хлебал, потом бутылку отобрал Граф и тоже присосался. Я посмотрел на Володю: тот, как всегда, давил лыбу на мои страдания. Сидел, развалившись, как султан, потянулся было растормошить прапора, который лежал рядом, но санинструктор, не поднимая головы, шикнул на него.

— Руки убрал. Я его мерю.

Володя поднял ладони, мол, понял, и перевёл взгляд на меня.

— Эх, Андрюха… — протянул он с наигранным сочувствием. — А ты говорил «очко, очко».

— Угу…

— Угу-угу… Такой мир классный! — продолжал он, обводя рукой вокруг. — Глянь: трава зелёная, солнце светит, воздух тёплый. Я как будто к себе в деревню вернулся. Благодать!

— Угу…

— Хватит ныть, задолбал.

— Я не ною, мне хуёво.

— Проёбщик ты, — Володя кивнул подбородком куда-то вбок. — Бери пример с Тихого. Тот до последнего держался, пока голову солнцем не пробило. Грохнулся с брони, когда уже слезать пытался.

— И много нас таких?

— Дохуя и больше, почти у всех в расчётах кто-то да слёг. Гром вообще из отсека не вылазит. Забрался в Панцирь, врубил кондиционер на полную и сидит там, как хомяк в норке. Носа не кажет.

— Школьник, — хмыкнул я, представив эту картину. — Хорошо устроился…

Из разговора с пацанами мы поняли одно: сейчас тут спокойно и безопасно. Огненные шары не летают, римляне с мечами по кустам уже не бегают. Колонна прошла Врата тоже относительно спокойно, если не считать того, что у половины экипажей поплыло сознание, а глаза готовы были вылезти из орбит от перепада давления.

Все списывали это на акклиматизацию, баротравму и магический фон. То же рассказывали передовые разведгруппы, которые заходили до нас: вестибулярку выворачивает наизнанку, а мозг отказывается верить, что из мороза Москвы ты попал в июльский зной. И этот зной бил по нам безжалостно.

Плохо стало ещё внутри самих Врат. Пространство искривилось, как будто смотришь через дно стеклянной бутылки. Володя на мгновение отключился, и наш Панцирь чуть не впечатался в корму идущего впереди. Рефлексы сработали раньше мозга: он успел выкрутить баранку и увёл машину, едва не перевернувшись.

На ту сторону техника выползала уже не триумфальной колонной, а разбитым табором. Останавливались, где придётся, глохли, выпрыгивали. Люки распахивались, и наружу вываливались люди. Кто-то падал на колени прямо на нетронутую траву, кто-то на четвереньках полз к кустам освобождать желудок.

Водителю Графа повезло меньше всех. Мужик ещё в Москве хромал после осколков под Курском. На чистой силе воли он вывел Панцирь через искривление, не сбившись с курса. Но стоило колёсам коснуться твёрдой почвы нового мира, он потерял сознание, и кровь из раны хлынула снова, пропитывая штанину и стекая на педаль газа.

Сам Граф полез из отсека помочь, но вестибулярка отключилась, и он рухнул на землю кулём. Минус, очкастый оператор, остался один. В полном ахуе он выносил своих по одному, волоком по траве.

Итого мини-дивизион лишился сразу двоих командиров машин, пары срочников, старшины-водителя и меня, оператора. Для дивизиона, и так укомплектованного «по минимуму», потери охуенные. Запасных людей в природе не существовало, подменить было некем.

Зато черепашки встали в готовность на заранее подготовленные позиции. Все четыре Панциря исправно гудели на холме, крутя СОЦками. Техника не пострадала. Конечно, при переходе был дикий скачок напряжения, и потом какие-нибудь штабные умники в белых халатах будут пиздеть про полярность, магнитные бури и разное магическое поле. Но железо пробило и, блядь, выдержало. В отличие от мяса внутри.

Сколотили что-то вроде полевого госпиталя прямо на сочной траве. Насобирали по кузовам, чьих-то матрасов, спальников, аптечек и пластиковых бутылок с водой. Уложили нас штабелями, как дрова перед баней. Чуть дальше в тени таких же сетей, точно так же штабелями лежали десантники и мотострелки из первых колонн.

Причём, как потом с хриплым угаром рассказывал Володя, генерал Шиманов лично приказал зенитчиков класть отдельно, в тень, и поднимать на ноги в первую очередь. Ибо все небо и радиолокационная разведка лежит только на нас. Пехота и танкисты пока могут потерпеть, мы как не заменимые спецы в первую очередь. Так что над нашим тентом, повис негласный статус «элитного лазарета для VIP-долбоёбов».

Санинструктор всё это время ходил вдоль штабеля, как по складу: щёлкал фонариком в чьи-то зрачки, мерил давление, считал пульс, ворчал вполголоса. Он остановился над водителем Графа.

Тот так и не приходил в себя. Обе ноги перебинтованы, на левой бинт снова пропитался красным до рыжины. Санинструктор присел на корточки, размотал повязку, осмотрел рану и поморщился.

— Что с ним? — Граф приподнялся на локте.

— Швы разошлись, мясо драное, кровищи было… — санинструктор перевязывал быстро, жёстко, без нежностей. — Жить будет. Но скорее всего, поедет на большую землю. Поход в это очко для него закончился.

Вернулся к нам и остановился над Графом.

— С тобой что?

— Живой, — огрызнулся тот.

— Живой он, — буркнул санинструктор, надел ему манжету, накачал грушу, послушал и записал цифры на тыльной стороне ладони. Потом повернулся ко мне. Меня он даже не спрашивал: молча перетянул руку, накачал, выдохнул сквозь зубы.

— Низкое. Пей. И не вздумай вставать.

Сунул мне пару таблеток и бутылку воды.

— Вечером ещё приду, посмотрю. Если чего нужно, кричите, медики тут рядом.

Он уже собирался уходить, но вдруг взял мою руку и повернул ладонью вверх. Провёл большим пальцем по запястью. На коже проступили тёмные точки.

— Кровь сдавал накануне, — сказал я, глядя в сторону.

— Ля, ты пиздабол, — устало усмехнулся санинструктор. — В наркологии, что ли сдавал? Ох и много вас таких торчков. Надеюсь, проблем с тобой не будет. Промедол пиздить не собираешься?

— Нет…

Санинструктор вылез из-под тента, и вместе с ним ушли Володя с Костей. Мехвод на прощание хлопнул меня по плечу.

— Давай, выздоравливай.

Они ушли. Граф лежал, смотрел на водителя, потом в потолок. По лицу старлея было видно — на душе у него скребут кошки.

— Чё, обидно? — тихо спросил я.

Он тяжело вздохнул и скосил на меня воспалённые глаза.

— Да тошно, Андрюх. По-скотски как-то вышло, — глухо отозвался Граф, потирая переносицу. — Хотя головой-то понимаю: Евграфу в госпитале лучше будет. У него швы ещё в Москве начали расходиться и гноиться. Мы с Минусом ему все бинты из аптечек поотдавали...

— А чё он сразу медикам не сдался? И ты какого хрена Ковалю не доложил?

— Да он сам наотрез запретил, взял с нас слово. А ты бы на его месте сказал? Слился бы в тыл перед самым входом, бросил бы свой расчёт?

— Вообще да. Своя шкура всяко ближе к телу.

— Ну, он же не хохол, в отличие от тебя.

Я беззлобно пихнул его локтем в бок. Граф коротко заржал, но тут же зашипел и схватился за виски.

— Дебил, бля, — буркнул я.

— Ой, всё, не начинай, — отмахнулся старлей, снова помрачнев, и в голосе его прорезалась непривычная тоска. — До последнего ведь, старый чёрт держался. Мужику за сорок перевалило, считай, в отцы нам с Минусом годится. Мы-то пацаны совсем зелёные на его фоне, вот он и боялся нас одних сюда пускать. Он же за мной ещё с курского приграничья таскается. Как мы теперь без бати в машине — вообще не представляю.

Я промолчал и отвернулся к стенке. От слов Графа внутри неприятно кольнуло — сразу вспомнился наш Дед, мой, скажем так, первый армейский сенсей. Тот точно так же надо мной трясся и в первые дни буквально за шкирку таскал меня за собой по разбитому Гостомелю, вбивая науку выживания через подзатыльники. Эх, Павел Тимофеевич, не уберегли мы вас тогда. Последний раз я видел его живым весной двадцать второго, а потом только могила.

Тряхнув головой, чтобы прогнать непрошеную хмарь, я снова толкнул приунывшего старлея в плечо:

— Хорош киснуть, не хорони мужика раньше времени. Заштопают твоего Евграфа в Бурденко и вернут как новенького. Пошли лучше покурим.

Поднялись мы только с третьей попытки: ноги после портала всё ещё были ватными, так что выбирались наружу, цепляясь за металлические стойки палатки и друг за друга.

Откинули тяжёлый полог — и в глаза сразу ударило яркое, совершенно не зимнее солнце. Медпункт стоял не на самой макушке высоты, а на пологом уступе чуть ниже по склону. Метрах в пятидесяти выше нас змеилась свежая, уже дочерна разбитая траками и колёсами грунтовка, по которой сплошным ревущим потоком шла наша техника, а на самом гребне холма, подпирая чужое лазурное небо, возвышался каменный силуэт Врат.

Под ногами же расстилалась панорама на десятки километров. Сразу за лазаретом плавный травянистый скат обрывался в глубокий овраг, густо заросший колючим серо-зелёным кустарником. За ним волнами уходили к горизонту соседние сопки — с нашей верхотуры они казались совсем игрушечными. Густая трава местами уже выгоревшая, перемежалась серыми выходами скального плитняка и одинокими деревьями.

Внизу, чадя соляркой, вовсю грохотала стройка: армия вгрызалась в чужую землю, превращая холмы в ощетинившийся муравейник. Над головой не стихал комариный зуд дронов, а позади то и дело содрогалась земля от тяжёлых залпов гаубиц.

Граф с наслаждением затянулся, закашлялся с непривычки и протянул помятую пачку мне. Я чиркнул зажигалкой, пустил в тёплый ветер струю сизого дыма и прислушался к себе.

Странное дело: мы только что шагнули сквозь пространственную дыру на другую планету, в сказку наяву, а внутри пусто. Ни восторга первооткрывателя, ни страха, ни даже банального любопытства. Только тупое раздражение. Хотя вокруг лежали такие виды, хоть сейчас на фотообои печатай.

— Как же охуенно, Андрюха... — выдохнул вдруг Граф, широким хозяйским жестом обводя дымящейся сигаретой раскинувшуюся внизу долину. В его голосе от недавней хандры не осталось и следа — глаза старлея разгорелись злым, хищным азартом. — Я стою, смотрю на всё это и поверить не могу, что не сплю. И знаешь что? Мне, сука, дико интересно, что там дальше, за этими сопками! Какие у них там города, сколько золота в их замках, как они вообще живут и что это за магия такая!

Я только молча кивнул, щурясь от солнца. Ну, поживём — увидим.

Но Графа уже понесло. Он стоял, широко расставив ноги, смотрел на ползущие внизу колонны с белыми ромбами на броне, а потом медленно поднял перед собой ладонь и сжал их в кулак.

— Здесь теперь будет Россия… — с какой-то торжественной, пугающей убеждённостью произнёс он. — Вот так просто: шагнули с Красной площади и перед нами целый девственный мир. И всё теперь наше. По праву сильного и по праву крови, которую они у нас в Москве пролили.

Я вздохнул, косясь на его раскрасневшийся профиль. Ебать, понесло пацана… Видать, переход через портал ему не только сосуды в глазах полопал, но и башню напрочь сорвал. Граф даже не замечал моего скепсиса — стоял и смотрел на расстилающуюся долину так, будто уже лично принимал парад в местной столице.

— Ты только прикинь, Андрюха, сколько тут всего! Леса, руда, нефть — да тут ресурсов на три века вперёд! А охраняют всё это богатство кто? Голожопые дикари с железными мечами да копьями! Да мы тут за месяц управимся! Пройдёмся огненным катком и выжжем всех несогласных, проведём референдум под дулами автоматов и официально включим новые территории в состав Федерации!

Он усмехнулся, с каким-то злым восторгом выдохнух, указывая тлеющей сигаретой на синеющие вдали хребты.

— Нас санкциями задушить пытались, военными базами обкладывали — а тут целый мир под ногами лежит! Да плевать нам теперь будет на любое НАТО! Ебать, да с таким тылом и таким размахом мы через пару лет всех пидорасов в нашем мире разъебем и на колени поставим!

Я аж присвистнул и медленно приподнял бровь. Ебать мой хуй, да у нас в зенитном дивизионе, оказывается, будущий диктатор и император всея Галактики подрастает. Хоть сейчас на броневичок ставь.

Граф наконец повернулся ко мне и с искренним недоумением уставился на мою кислую мину:

— А у тебя чё, вообще ничего внутри не ёкает?

— Башка трещит как с похмелья.

— Да ладно тебе! — Граф даже руками всплеснул от возмущения.

Блядь, клянусь, второй Володя на мою голову. Один про шашлыки и сафари заливает, другой уже континенты делит и Вашингтон на колени ставит.

— Горячий душ меня пробирает, — честно ответил я, выпуская последний клуб дыма. — И восемь часов здорового сна без сирен.

Старлей секунду буравил меня взглядом, потом безнадёжно махнул рукой и тихо хмыкнул. Мы молча добили сигареты до самых фильтров.

— Ладно, Наполеон. Раз уж нам с тобой медики выписали законный постельный режим до вечера — пошли пользоваться, пока твои будущие губернии без нас не поделили.

Мы развернулись и, снова придерживая друг друга за локти, как два пьяных деда, поплелись обратно под тент и с тихим стоном рухнули.

P.s юмор от автора

Глава 22 Холм

Наступил вечер. Мы лежали с Графом в нашем элитном лазарете, пялясь в брезентовый потолок. Тело уже не болело, просто ныло где-то на заднем фоне, требуя покоя и сигареты.

— Слышь, Андрюх, — начал Граф, закидывая руки за голову. — Мы тут лежим, а пацаны там ебутся. Пидорасы мы, конечно.

— Оставили и оставили, похер — буркнул я.

Граф повернулся ко мне, подперев голову рукой.

— Слышь, я как-то по-другому представлял параллельный мир.

— Как же?

— Ну как в Ведьмаке… — мечтательно протянул Граф.

— Ещё один задрот. У меня водила тоже перед отправкой весь мозг проел. Сказка, говорил, рыцари, драконы и прочая фэнтезийная херня.

— Ну, пока ничего такого нет. А может, это вообще не другой мир, — он понизил голос, будто делился страшной тайной. — В смысле, та же Земля, просто с особенностями. Знаешь, я тут роман читал, слышал про планету Альфа Центавра?

— Ой, бля… Не надо.

— Так вот, это планета на не ебическом расстоянии от Солнечной системы…

— Спи давай дальше, — перебил я.

— Андрюх, такой кипеш происходит, а тебе до пизды.

— А чё меня должно волновать? — я пожал плечами, продолжая пялиться в потолок. — Ну вот Врата. Ну вот перешли. Охуеть, нихуя себе, удивление полные штаны. А чё дальше?

— Дальше самое интересное! — Граф аж привстал на локте. — Это ж, блядь, подарок для нас! Зашли, отпиздили этих хуеплётов, захуярили их цезаря и забрали всё себе! Гойда во славу России, ёпта!

Не то чтобы не понимал этот порыв просто слишком хорошо знал, как именно эта гойда будет выглядеть на практике.

Куда всё это может привести? Я аж хмыкнул про себя, представляя наши родные, тёплые кабинеты в высших штабах. Даже зная наше правительство и его бесконечную, любовь к «красным линиям», я ни хуя не верил в «жесты доброй воли», перемирия и уговоры. С кем, блядь, договариваться-то? С теми, кто москвичей на Красной площади резал? Тут начнётся тотальная, беспощадная мясорубка. До последнего легионера. И я сам, если честно, не против. Пусть получат, пидоры, по полной, заслужили, суки.

Но именно эта мысль и царапнула изнутри. Как бы всё не пошло по тому же сценарию. Начало СВО и разговоры: «Киев за три дня», «Верхушку повесим на Крещатике», «Месть за восемь лет».

Ага, допизделись, блядь…

Но тут… Будет намного жёстче чем на Украине. А самое приятное для нашего руководства — секретность. Наш мир даже не будет в курсе существования Врат, а если кто и узнает, то под грифом «особой важности». А значит… какие же грязные, охуенно масштабные чёрные делишки тут можно будет устраивать! Хуй его знает, какой у них там, наверху, генеральный план. Может, мы тут новую империю строим. А может, просто очередную гигантскую кормушку для своих олигархов открываем.

Я медленно выдохнул, не отрывая взгляда от потолка.

— Экстерминатус Древнему Риму за нападение на Терру. Звучит охуенно. Блядь, от Володи заразился.

Граф резко заржал, громко и от души.

— Ебать, Андрюха ваху вспомнил! Мне нравится. Пойдёт.

Артиллерия перестала лупить, техника тоже перестала кататься в таких количествах. Но звук дронов никуда не делся. Так и лежали, наслаждаясь спокойствием. Идиллия, ебаная в рот. Которая очень быстро кончилась. Полог палатки резко откинулся и к нам притащили раненого. С одной стороны носилок, ухватившись за лямки, пыхтел Костя. С другой, слегка прихрамывая, шёл знакомый санинструктор. Они осторожно положили лежащего Коваля. Полковник, к нашему сожалению, был в сознании. И сознание это было настроено крайне агрессивно.

— Вы чё, охуели?! — голос был хриплый, но гремел так, что у Графа дёрнулся глаз. — Какой нахуй лежать и отдыхать?! Медицина совсем прихуела, блядь?! Я кому приказывал?!

Санитар только страдальчески закатил глаза и отстегнул клапаны рюкзака. Видно было, что таких героев он за сегодня уже десятка два видел.

— Товарищ полковник, вы ж не идиот, — устало протянул медик, доставая жгут и ампулы. — Хватит орать, давление опять подскочит.

— Ты, бля, кого идиотом назвал, сук... — огрызнулся полковник, пытаясь привстать, но тут же схватился за грудь и скривился.

— У вас пульс за сто сорок, — невозмутимо продолжил санинструктор, перетягивая жгутом жилистую, в татуировках руку офицера. — Почему вы не сказали, что у вас проблемы с сердцем?

— А тебя ебать не должно! — выдохнул полковник, глядя в потолок. — Я в сознании и на ногах, хули ты мозг ебёшь?

Костя вытер пот со лба, поправляя китель:

— Товарищ полковник, вы чуть сознание не потеряли и за сердце схватились. Хули нам было делать? Сидеть и смотреть, как вы синеете?

— Съебаться и не мешать! — рявкнул офицер, но тут же закашлялся.

Мы с Графом только глазами хлопали, наблюдая за спектаклем. Полковника бережно, почти с нежностью, укладывали на матрас, подложив под голову скатку бушлата, и молча выслушивали его не самые лестные комментарии.

— Товарищ полковник, я вам сейчас магнезию вколю. Будет горячо, говорите сразу.

Сказал медик и начал ломать стеклянные ампулы.

— Да давай уже, не тяни, хули, — махнул рукой Коваль и отвернулся к стенке.

Костя, убедившись, что полковник наконец заткнулся, подсел к нам. Прислонился спиной к стойке тента, вытянул ноги, тяжело выдохнул и начал расспрашивать: как мы, как остальные, кто в сознании, кто нет. Мы с Графом только головами мотали: живы, мол, худо-бедно, но в строю. Из всего нашего расклада только мы двое были в более-менее адекватном состоянии, и это проблема.

Пацанов, которые сейчас торчали на дежурстве, нужно было менять ночью, а менять их было тупо некем. В моей машине сейчас сидел один Гром. Володя носился по позициям: обустраивал, окапывал, тянул маскировку, пахал как проклятый, разрываясь между своей машиной и чужими. У Графа остался только Минус, охуевший, с вытаращенными глазами. У Тихого только оператор. Механика-водителя отправили на строительные работы вместе с Шохой: рук не хватало катастрофически, и каждый, кто мог держать лопату или таскать мешки, был мобилизован на обустройство позиций. Волга сидел на дежурстве. А Митяй, теперь на правах главного по дивизиону рвал жопу на вышестоящих уровнях командования.

Санинструктор закончил возиться с полковником. Магнезия сделала своё дело: офицер обмяк, насупился, глаза закатились, и он провалился в тяжёлый, полубессознательный сон, что-то невнятно мыча. Медик стянул перчатки, вытер руки о штанину и повернулся к нам. Быстро, без лишних слов проверил меня, потом Графа: померил давление, посветил фонариком в глаза, пощёлкал пальцами перед лицом, проверяя реакцию.

— Вы как?

— Нормально, — буркнул я. — Голова только гудит.

— А остальные?

— Лежат без сознания, — хмыкнул Граф. — Пластом.

— Плохо, — поморщился санинструктор, сматывая манжету. — Ладно, можете быть свободны, оба. Только аккуратно. Если опять в голову даст, сами сюда не идите, скажите кому-нибудь, чтобы вас принесли. И лежите смирно, чтобы не искать вас. А то, блядь, нашлись умники.

Он кивнул Косте.

— Веди их. И скажи своим, чтоб воду жрали литрами.

Костя козырнул, махнув нам за собой. Выбравшись из душной палатки, я подставил ветру мокрую от пота спину. Свежий воздух едва уловимо, но безошибочно тянул гарью — за холмом что-то догорало.

Мы двинулись по вытоптанной в грязь тропе: Костя по-хозяйски впереди, я за ним, Граф замыкающим.

Вскоре показался лазарет. Заваленный в канаву КамАЗ с людьми в кузове, залатанные палатки под масксетями и две санитарные буханки. Красные кресты на бортах наспех замазали зелёной краской, нарисовав поверх белые круги с ромбом. В тени на плащ-палатках лежало человек двадцать.

С визгом покрышек из-за поворота выскочил пыльный УАЗ Патриот-пикап с кустарной турелью из четырех калашей. Двое десантников выволокли из кузова мычащего бедолагу с подкашивающимися ногами.

Мы прошли мимо. Покосились, но не остановились.

За лазаретом тропинка ныряла в колею и выводила на основательно укатанную до каменной твёрдости дорогу, если её можно было так назвать.

— Новая федеральная трасса, — хмыкнул Граф.

На повороте красовался знак: доска, подпёртая запаской от Урала, чтобы не завалилась. Углём, корявыми буквами написано: «КАЛЕЧКА». Рядом в землю воткнуты три копья, на каждом по римскому шлему.

— Антуражно, — оценил Граф.

— Ебать декорации, — добавил я.

Пешком идти с гудящей башкой не хотелось совсем. Я уже прикидывал, сколько мы будем ползти до вершины, когда сзади, снизу, послышался натужный рёв дизеля. Костя обернулся, вышел на край колеи и поднял руку. Поднимаясь по склону, выполз КамАЗ с откинутым назад тентом. Скрипнули тормоза, машина встала, и облако пыли догнало и накрыло нас с головой. Я закашлялся и отвернулся, закрывая лицо локтем.

Дверь кабины открылась. Водила в тельняшке, с седыми волосами и набитым на предплечье ВДВ, окинул нас тяжёлым взглядом.

— Наверх не подбросишь? — спросил Костя.

Тот молча мотнул головой назад. В кузове было тесно, пахло пластиком, горелой изоляцией. Вдоль борта лежали обломки дронов и коптеров. На полу, раскинув сломанное крыло, валялся БПЛА Элерон. Напротив, привалившись спинами к кабине, сидели двое. Футболки, балаклавы, у одного поверх балаклавы кепка. На ней нашивка: Соколы Судоплатова. Увидев нас, они молча кивнули.

— Приветствую, — сказал Костя.

— Салют, — отозвался тот, что в кепке.

Разговор не клеился. Мы сели на край кузова, свесив ноги к борту. КамАЗ дёрнулся и пополз вверх, подпрыгивая на колдобинах. Костя с Графом устроились на заднем борту над дорогой и курили одну сигарету на двоих, передавая друг другу. Я привалился плечом к бортику.

Навстречу, вниз по склону, один за другим неслись машины. Пролетела санитарная буханка, следом прогрохотал гружёный чем-то тяжёлым КамАЗ с тентом. Дорога жила: грузовики, Уралы, УАЗы, пару раз мелькнула гражданская Киа с чёрными военными номерами.

— Лазарет решили здесь поставить, — начал Костя, выпуская дым в сторону и передавая сигарету Графу. — Трава высокая, место незаметное, да и эту сторону холма больше разведывали. Ниже по склону овраг, там технику поставили, дальше несколько высоток, мелких. Закрепились десантники с пехотой. За ними равнина километров на десять и какой-то лес. Всё простреливается. Место хорошее, золотая жила. Все окапываются в глухую оборону. Наши только очкуют: слишком плотно сидим. Чуть что, положат всех к хуям. Надеюсь, у римлян нет ни Химарсов ни авиации. Не считая ящеров.

В голове машинально раскладывалась картинка. Плотно сидим — это плохо. Будь мы на Донбассе, это было бы максимально хуёво: там бы нас за такую кучность раскатали за двадцать минут. Но тут другая война. И вся надежда штабных, судя по размаху работ, именно на это: враг отсталый. И дали задачу, полностью оседлать холм, врыться в него, превратить в артиллерийский бастион, и хер кто подойдёт.

Граф затянулся, поболтал ногами над дорогой и спросил:

— А дальше пробивались?

Костя пожал плечами:

— Я ебу, что ли? Километров десять-пятнадцать, не больше. А так только БПЛА запускают. У наших пацанов спрашивал, кто дежурит. Где-то штук двадцать разведчиков в небе висит.

Я смотрел на пейзажи, обычные холмы: трава, камни, кустарник. Земля. Земная. Не кислотная херня из фэнтези и не магические леса с эльфами. Краснодарский край, да и только. А вообще… может, Володя и правда был прав, что тут классно. Отпуск, можно сказать.

Хотя. Что по небу? Как-никак наша основная специальность. Надеюсь, у Рима тут нет суперстелс-виверн. А то обидно будет.

— В небе вообще что-нибудь происходит? — спросил я.

Костя повернулся, пожал плечами и выдохнул дым.

— Нихуя. Тишина вообще. Целей нет на двести километров, пусто. Но, бля, очкуют все, особенно первое время. То и дело в небо смотрели, ждали гадзилу какую-нибудь, с крыльями, зубами и жопой на пол-неба.

— Это радует, — протянул Граф, снова глядя вверх.

По обочине спускалась группа бойцов человек из восьми: бушлаты на плечах, у двоих вместо автоматов на шеях болтались пустые канистры. Один махнул нам рукой, Костя махнул в ответ.

Граф покосился в след за ними и начал расспрашивать Костяна про место у врат и тот оживился, и глаза у него заблестели. И он начал, с азартом, с жестикуляцией, тыкая пальцем в разные стороны прямо из кузова. Я молчал и слушал, потирая висок, а в голове уже складывалась схема: кто где сидит, кто куда смотрит, где можно огрести, а где нет.

Слева от Врат, рассказывал Костя, несколько высоток и зеленка. Дальше поле, и снова зеленка, её уже заняли и зачистили. Там сейчас тихо. Я посмотрел туда. На склоне выше дороги цепочкой копали траншею: десяток бойцов в тельниках. Чуть дальше экскаватор с гражданской жёлтой кабиной вгрызался в землю под будущий блиндаж, двое мужиков тащили на плечах брёвна на накат, ещё кто-то натягивал маскировочную сеть на дуги.

— Справа обрыв. Скалистый, — продолжил Костя, рисуя пальцем в воздухе. — Граф, кстати, там ваша сторона. Ваш Панцирь прямо на скале торчит.

Граф хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес:

— Ну, хоть вид красивый будет. Романтика.

— Ага, романтика, — Костя криво усмехнулся, выпуская дым. — Ты там главное КиШа на всю громкость не врубай, а то сиганешь со скалы.

КамАЗ взревел на подъёме, и Костя повернулся ко мне. На его лице появилась ехидная полуулыбка. Мой Панцирь, оказывается, стоит на самом лучшем и живописном месте. Прямо на месте их лагеря.

— Там лагерь был иноземцев. Ну ещё когда они шли на Москву. Большой лагерь, серьёзный. Палатки, навесы, что-то типа полевых укреплений. Ну и их, понятное дело, перемололи. Наши на ту сторону коптеры запускали. С термитом и фосфором. Ну ты знаешь, как это работает: термит прожигает всё нахер до грунта, а фосфор потом догорает, тлеет, в щели затекает. И термобарами в придачу. Поэтому место у вас немного горелое.

Я мрачно кивнул. Мой дом на ближайшие дни — выжженная чёрная дыра. Костя рассказывал, что трупов дохуя и больше. Что один роботизированный Уран просто увяз в них: гусеницы намотали плоть, как на мясорубку, и встал. Говорил с явным смаком, растягивая слова, будто анекдот травил. Ебанутый маньяк. Со шрамом на пол-лица, вылитый Фредди Крюгер, если бы того отправили на СВО.

— А потом, — продолжал Костя, обращаясь уже больше к Графу, — там ещё бой был крупный. Когда наши разведку боем проводили. Ураны зашли, ну и мелочь наземная ползала, НРТК: Курьеры и Депеши. Часть из них подбили, хз как… Обгоревшие, перевёрнутые, с вырванными катками. Сильно не пугайся, Андрюха.

Я снова кивнул. Прохоровка из мёртвых роботов. Выжженная земля, трупы, обломки, воронки и оплавленный металл. Лучший вид из отсека.

— Охуенно. Что ещё я должен знать?

Костя открыл рот, но Граф вдруг выпрямился, едва не выронив сигарету.

— Погоди, — сказал он медленно, сводя брови к переносице. — То есть эти… чурки с мечами. Они что, реально смогли остановить боевую машину? Пусть не танк, но там же броня, тридцатка, пулемёт… Как, блядь?

— Магия, — сказал Костя, даже как-то буднично.

Граф завис на пару секунд, переваривая услышанное, а потом нервно хохотнул:

— Ты угораешь?

Костя затянулся до самого фильтра, поморщился и задумчиво уставился в пыльный след за кормой КамАЗа.

— Да я сам в душе не ебу, как это работает, — тихо выдал он, почёсывая изуродованную шрамом щеку. — Серьёзно. Я ж с Ковалем у дрончиков видос видел, запись их боев. Сначала вообще как в тире было: Ураны прут, косят их в фарш. А потом воздух вокруг одного робота поплыл, как над раскалённым асфальтом… и пиздец.

— В смысле — пиздец? — Граф даже курить перестал, подавшись вперёд. — Рвануло?

— Если бы, ни хлопка, ни вспышки нормальной. Броня просто взяла и потекла, как пластилин на батарее. А через секунду внутри БК сдетонировал — башню оторвало, катки по всему склону разлетелись. А второй Уран даже не сгорел. По нему просто какая-то голубая сопля чиркнула, типа молнии, и всё — встал колом. Говорят, внутри вся проводка, платы, оптика — всё в труху выгорело. Ни один предохранитель не спас. Вот и думай теперь, чё это за хуйня была. Физика или колдунство ебучее.

После выгоревших экипажей и фаербола на мосту в Москве меня было уже не удивить. Вопрос лишь в том, сколько у них таких магов — явно единицы, штучный товар, иначе столица пала бы в первый же день.

Не зная, что ещё ответить на охуевший взгляд старлея, Костя обернулся ко мне:

— Андрюх, ты с ними в прямом контакте был. Что скажешь?

— Сам же видел запись боя, — отмахнулся я.

— Магия, блять, — протянул Граф, глядя сквозь дорогу. — Не думал я, что после сбитых под Курском Химарей буду на трезвую голову рассуждать, насколько опасны ёбаные фокусники.

Выкинув бычок за борт, он вдруг замер и уставился на обочину. КамАЗ как раз сбросил скорость, объезжая воронку, и я познакомился с очередными обитателями местной фауны.

Три тела лежали у дороги. Какие-то, как сказал бы классик, полурак-полухуй. Я сначала даже не понял, что вижу. Явно прямоходящие: руки, ноги, прямая осанка, почти человеческие пропорции, плечи широкие, грудная клетка развитая. Но голова, блять, как у варана. Вытянутая, плоская, с тупыми ноздрями и пастью, которая даже в смерти осталась приоткрытой, показывая ряды мелких загнутых зубов. Кожа чешуйчатая, серо-бурая, местами с зеленоватым отливом, как у ящерицы. И хвост. Короткий, толстый, отрубленный или оторванный взрывом.

В московский мороз эти твари явно помародёрили — под пробитыми, закопченными латами на них топорщились грязные гражданские пуховики, один вообще женский, розовый. Успели съебаться за Врата, но наши коптеры достали их и здесь. Отработали сбросами ВОГов так кучно, что одному разворотило макушку в кашу — теперь хуй поймёшь, где глаза, а где пасть. Три воронки, три трупа.

Граф смотрел на тела. Лицо у него было такое, будто он сейчас либо заржёт, либо его вырвет.

— Это чё, — сказал он медленно, не отводя взгляда от развороченной головы ближнего трупа. — Мало нам летающих ящериц. Так тут ещё прямоходящие? И разумные? Значит, и воевать умеют.

— Ага, — хмыкнул Костя, сплёвывая за борт. — Умеют. Только хреново.

Он посмотрел вверх. Вершина холма была всё ближе. Дорога шла круче, и по обочинам уже начали попадаться первые следы пиздореза.

— Сейчас будет много трупов. Таких же. И не только.

Я посмотрел туда же, куда он.

На фоне неба уже вырисовывался массивный античный силуэт Врат. Чем выше мы поднимались, тем гуще шли обугленные воронки — земля вокруг казалась черной и мертвой, словно после миниатюрного ядерного удара.

На скалистой вершине застыл ИМР с опущенным отвалом, нагребший целый курган из горелого грунта и битого камня. Склон опоясали свежие укрепления: траншеи, блиндажи, мешки с песком и три ряда колючки. По другую сторону дороги задрали в небо направляющие Грады, а чуть поодаль блестели катапульты для запуска БПЛА. И посреди всего этого — в воронках, канавах и тени камней — сотнями лежали тронутые разложением тела местных: кто в серебристых латах, а кто в нашей одежде.

— М-да, — протянул Граф. — Воняет наверное...

— Не ссы, — сказал Костя, откидываясь на борт. — Бульдозеры уже на подходе.

Обдав нас пылью, мимо пронеслись два КамАЗа с пацанами в тельниках и чёрных беретах. Морпехи ржали, орали и тыкали пальцами куда-то в овраг. Рядом с белыми тактическими ромбами на бортах красовались надписи «СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ — ТОЛЬКО ВПЕРЁД!» и «Печенга». Земляки из Заполярья — походу, с ними мы и летели в Москву.

Когда пыль осела, я проводил грузовики взглядом: дорога стрелой уходила через овраг к соседней невысокой сопке, которую уже вовсю опоясывали свежими укрепами.

В небе над дорогой завис коптер, мелкая чёрная точка. Его тихое жужжание пробивалось даже сквозь рёв дизеля. Я проводил его взглядом и покосился на Костяна.

— Ты свою птичку выпускал?

— Какую птичку?

Граф развернулся и хитро посмотрел.

— Да не пизди, что её нет. Весь дивизион в курсе, что у тебя Мавик под сиденьем.

— Ну… выпускал, — Костя пожал плечами. — Осмотрелся. Коваль на меня сразу наехал: мол, я совсем прихуел, ему не сказал. А потом таскал меня по всему холму, осматриваться. Заебал, дед.

— А РЭБ? — спросил Граф.

— Тут нормально. Не глушится.

— Потому что помехи не проходят через Врата, — раздалось сзади.

Тот, что в кепке, стянул балаклаву на подбородок. Лицо оказалось молодое, с лиловыми кругами под глазами от очков FPV.

— В Москве три слоя купола, — продолжил он. — А тут купол на Вратах обрывается, эфир чистый.

— А вы вообще кто такие? — спросил Граф.

— Операторы БПЛА. Я оператор, — он ткнул большим пальцем в напарника, — он механик.

Механик поднял два пальца к виску и снова уставился в пол.

— А мы зенитчики, — сказал Граф. — Панциристы.

Оператор скривился, будто лимон разжевал.

— Зенитчики… Вас мне в Москве и не хватало. Мы прилетели на третий день, в Кремле ещё шёл бой, над площадью стоял дым. Нас сразу на крышу какой-то гостиницы закинули. Выпустил дрон на разведку, а он…

— Разбился? — проржал Костя.

— Сбили, вы.

— Да ну нахуй! — Костя аж привстал, и по его лицу расплылась счастливая улыбка. — Слышь, Граф, наши коллеги отработали! Может, Тихий?!

— Ты чему радуешься? — оператор посмотрел на него тяжело.

Граф кивнул, нисколько не удивившись:

— А чего ты хотел? Над Москвой налёт хохляцких БПЛА шёл. Любой дрон в небе враг. Не обижайся. Мы сами в те дни по всему, что летит, работали.

— Да я не обижаюсь, — оператор махнул рукой. — Второй вот, — он пнул носком берца разбитый Элерон, — это уже мой личный косяк. Проебал вчера, как раз когда первая колонна заходила: связь пропала, ушёл на автопосадку и сел в овраге на камни. Комбат сказал: потерял, значит, сам ищи. И заодно собирай всё железо, что наши раскидали по холму. Я вообще-то инструктор, пацанов учу пульт держать. А теперь вот по холму хожу как мусорщик.

— Хреново, и чё, вы в Москве вообще летали? — спросил Граф.

— Мало, — ответил оператор. — Очень мало. РЭБ глушило всё, что шевелилось. Да и опоздали, мы на основную зарубку.

— А ретрансляторы? Видел у ваших в Новороссийске. Говорят с ним можно на РЭБ забить.— спросил уже Костя.

— Пробовали, — подал голос механик. — Дрон-ретранслятор, на подвесе направленная антенна: наводит другие дроны, чтобы не терялись. В теории дальность вырастает до пары километров. Мы пытались собрать из них устойчивую сеть, цепочкой, в хохляндии так делали, но...

— Без толку, — оператор махнул рукой. — Купол давит и ретрансляторы, и всё между ними. Сеть собиралась минуты на три и рассыпалась.

— А ещё погода, — добавил механик. — Ебучие снегопады. Видимость метров тридцать. Мокрый снег на винтах обледенение, и батарея живёт вполовину.

— Ясно. А как вы через Врата запускались? — спросил Граф. — Говорят, связь там дохла.

— Дохла, — кивнул оператор. — Сначала мы вообще на оптике летали. Как раз фуру с завода из Подмосковья пригнали, целая партия оптоволоконных FPV, должна была на фронт на Украину поехать, а отправили к нам. С ними залетали во Врата, нитка тянется за дроном, связь идёт как миленькая. Но одноразовые они. Катушку размотал, в цель воткнул, и всё. Фура кончилась быстро.

Оператор помолчал, потом продолжил:

— Когда оптика кончилась, пробовали напрямую, по радио, дроны-рентронсляторы внутри Врат держать. Обычный дрон влетал, передавал картинку секунд десять и падал. Сигнал держался метров сто, дальше обрывался ровно на пороге, будто портал режет канал на входе. Магия или физика, хер знает.

— А что на картинке? — спросил я.

— Серая муть, как через запотевшее стекло. Потом трава. Холм. Вот этот самый. А на холме шеренга, пидоров этих. Стоят и смотрят в камеру. Потом вспышка, и всё. Двадцать дронов-ретрансляторов за один день проебали, — подытожил оператор. — Комбат потом приказал: ставить вышку на тут сторону и тянуть кабель через врата.

— Вышку? — переспросил я. — За Врата?

— Ага. Эпопея целая, — оператор усмехнулся.

Дрончик стал вкратце рассказывать — мы молча слушали. Мне было интересно, как в первые сутки покоряли и исследовали этот мир. Сам я видел лишь, как дроны пачками улетали да время от времени приезжали фуры.

Схема была простой: от станции управления в кунге КамАЗа на Красной площади тянули оптоволокно к наземному дрону Курьер. С него скинули пулеметный модуль, наварили раму под ретранслятор и по приказу комбата «хуярить всем, что найдете» обшили фанерой со стройки у Зарядья — чтобы антенна не словила первую же стрелу.

Первый блин вышел комом: Курьер выкатили за портал, и он тут же намертво завяз в потрохах римлян. Выдергивали вторым роботом. Со второй попытки вперед пустили тяжелый Уран-9 с бульдозерным отвалом — он расчистил площадку и прикрыл огнем подступы, а следом встал ретранслятор.

Как только дали связь и на ту сторону ушла первая птичка, началась бойня. Из Подмосковья фурами гнали партии дронов, предназначавшихся для СВО, а операторов сгребли отовсюду: из отпусков, учебки, госпиталей и с ротации. Собрали целый беспилотный полк, которому дали команду фас. Что может сделать рой коптеров с плотной средневековой пехотой на открытой местности — нам объяснять было не надо.

— Три дня, — подал голос механик. — Три дня весь полк тянул связь между Москвой и этим очком, параллельно выжигая всё, что шевелится. Добавили ещё ретрансляторов и станций, проводами и кабелями всё подножье Врат засрали… Но сеть подняли.

Я вспомнил, где был в эти три дня: бухал в Мавзолее с Лениным и Володей. Мы только видели, как на площади разворачивается лагерь, снуют люди с катушками и без конца разгружаются фуры.

— И как мы этих пидоров гоняли по холму… Я так хохлов в лесополках не гонял! — сказал оператор, и в его уставшем голосе прорезалась злая, хищная весёлость. — Они ж вообще не понимали, что происходит! Для них это кара божья с неба спустилась. Мы работали конвейером: палеты с Мавиками и FPV-шками грузили на Курьера и гнали через Врата на пятачок, чтобы плечо подлёта сократить. Одни пацаны только батареи перетыкали и морковки от РПГ к рамам изолентой мотали, другие в очках сидели безвылазно, пока глаза кровью не наливались.

Он оживился, показывая руками в воздухе траектории заходов:

— Они сначала пытались по науке, в стойку в стать, как ее...а Черепаха! Сомкнули свои щиты, пики выставили, стоят такие красивые, блестят на солнышке, а к ним сверху с воем влетает копеечный камикадзе с термобаром. Бум! Только писюны по стенам. Тридцать рыл внутри этой черепахи просто схлопывает вакуумом и кишками наружу выворачивает, а щиты веером по всему склону разлетаются. Вторая коробка рядом стоит, видит это — и строй сразу в труху, побежали кто куда!

— А от FPV в чистом поле хер убежишь, — глухо вставил механик, глядя в пол кузова. — Эти сбивались в кучи, как бараны. Падали на колени, руки к небу тянули, молились своим богам прямо в камеру за секунду до прилёта. А мы сверху ещё Мавиками со сбросами полировали: ВОГи, гранаты в стаканчиках, термитом…

— Термит, мой любимый, лагерь их им сожгли — это вообще песня была, — оператор аж прищурился от удовольствия. — Там шатров стояло — видимо-невидимо, обозы деревянные, сено для коней, тряпки какие-то богатые. Запустили туда десяток птичек с термитными шашками и со смесью. Оно как полыхнуло по сухой траве! Они мечутся в дыму, горят заживо, пытаются водой из бочек тушить — а как ты, блядь, термит водой потушишь? Он только сильнее брызжет и кожу им до костей прожигает! К концу вторых суток они уже при звуке жужжания просто мечи бросали и головой в землю зарывались, придурки блять. У нас один штабной умник даже предлагал сбрасывать химозу, чтобы из нор и оврагов их выкуривать, не успели римляне кончились.

— А почему в Москве такого не было? — спросил Граф.

— Потому что мы прилетели, когда всё уже горело и в Кремле нечисть добивали, — ответил механик.

— А ты откуда? — спросил Граф, кивнув механику.

— Купянск. Отпуск дали, приехал к себе в Долгопрудный накануне вечером. Жена, ванна, бульмени на столе. Сутки не прошли — уже звонок.

Я посмотрел на него с тоской. Понимаю тебя, братан.

КамАЗ дошёл до крутого участка и сбросил скорость. Впереди, у обочины, стоял ИМР с опущенным отвалом, дизель заглушён, а на гусеницах и между катками намотаны клочья ткани, кожи и тёмных лошадиных волос.

Вот тут я и увидел всё.

В каждом комке жирной чёрной земли, взрытой бульдозерным отвалом, торчали останки: куски кольчуг, обломки мечей и щитов, оторванные конечности и скалящиеся из глины черпа. Рядом возвышался курган братской могилы размером с дом. Вокруг на перепаханном гусеницами грунте валялись сплющенные в лепёшку туши коней и раздавленные вместе с ними всадники.

Среди этого месива то тут, то там мелькала наша зимняя одежда, снятая с мирных. Вывалившись из своего лета прямо в сугробы с голыми икрами и в кожаных юбочках, средневековые мародёры натягивали поверх бронзовых кирас пуховики двадцать первого века, чтобы банально не сдохнуть от холода. Великая армия покорителей миров оказалась абсолютно бессильна перед русским морозом. Смешно — прям Наполеон и Гитлер.

Граф скрестил руки на груди и хмыкнул.

— Ублюдки. Это вам за Москву, — протянул он с удовлетворением, разглядывая курган.

О, ещё один маньяк проснулся, с кем, блядь, я служу. Но видок и правда был атмосферный. Даже приятно стало. Вспомнилась набережная, усеянная трупами. Проклятый «Перекрёсток»: кровь на кафеле, стрелы в спинах гражданских. Те, кто остался лежать в сугробах центра столицы. Ну, суки получили, то ли ещё будет.

Ещё пара поворотов, и машина встала. Водила крикнул из окна.

— Приехали!

Мы спрыгнули на каменистую землю. Оператор натянул балаклаву обратно на лицо и крикнул сквозь рёв дизеля:

— Удачи, зенитчики! Если найдёте ещё один Элерон, не поднимайте. Это моего коллеги!

КамАЗ тронулся и уполз в сторону пусковых направляющих для БПЛА. Вершина была совсем рядом.

— Идём, — сказал Костя. — Чуть-чуть осталось.

Мы одолели последние метры, и первое, что бросилось в глаза, были Врата. Они стояли к нам тыльной стороной — просто серая античная стена с потрескавшимися колоннами, без всякой магии. Зато в тридцати метрах тянулось оцепление: бетонные блоки и спецы в мультикаме без нашивок, при полном обвесе с оптикой и теплаками. Мимо них уже вовсю перла колонна гражданской строительной техники с военными за рулем. Видать, Собянина попросили помочь. Едва зачистили плацдарм, а уже гонят экскаваторы и самосвалы — ебать передовики.

Вокруг на изрытой гусеницами земле кипела работа. Справа под масксетями развернули городок связи: кунги с антеннами и тягач БАЗ с аппаратным контейнером, от которого прямо в портал уходил толстый жгут кабелей. У самих Врат погрузчик перекидывал паллеты с дронами и аккумуляторами из фуры с полустертым логотипом «Ozon» на кузов КамАЗа.

Перекрикивая гул дизелей, Костя тронул меня за локоть:

— Сами дойдете? Граф, тебе к обрыву, твой Панцирь на краю плато. А тебе, Андрюха, прямо, не сворачивая. Я к Митяю за Мавиком.

Разошлись молча, не прощаясь. Я в одиночку двинул через этот кипящий стальной муравейник. Вокруг творилось настоящее броуновское движение. Земля под подошвами берцев мелко, непрерывно дрожала от десятков запущенных дизелей. Впритирку друг к другу, едва не чиркая бортами, ползли тяжелые армейские грузовики, ревели груженые щебнем гражданские самосвалы, лязгали и плевались сизым солярочным выхлопом БТРы. Приходилось постоянно крутить башкой, лавируя между бамперами и колесами, чтобы ненароком не угодить под многотонную дуру — водилы, сами еще шальные после портала, по сторонам особо не смотрели.

Я взял чуть правее, стараясь держаться ближе к обочине, и тут взгляд зацепился за армейский автокран, скрежетнувший тормозами у самых бетонных блоков оцепления. Дверь кабины резко, с металлическим лязгом распахнулась настежь, и оттуда буквально мешком вывалился боец.

На нем поверх бушлата был натянут серо-зеленый плащ ОЗК — видать, в его части отцы-командиры все еще перестраховывались и всерьез ждали от этого мира то ли боевой химии, то ли неведомой инопланетной чумы. Пацан даже за поручень ухватиться не успел: пролетел мимо подножки и со всего маху рухнул коленями на острую каменную крошку. Дрожащими, непослушными пальцами он судорожно стащил с лица запотевший противогаз, уперся ладонями в землю, и его тут же принялось выворачивать наизнанку. Вытряхивало бедолагу знатно: переход через Врата в душной резине явно превратил его внутренности в фарш, а вестибулярку помножил на ноль.

От стоящей неподалеку КамАЗа МЧС к нему уже трусили двое медиков. Двигались они буднично, почти лениво, на автомате — за сегодня через их руки таких космонавтов прошло уже не меньше сотни. Подскочили с двух сторон, привычно подхватили обмякшего, скулящего срочника под мышки и поволокли, пока его берцы беспомощно чертили борозды в пыли.

Я скользнул по этой картине тяжелым, совершенно пустым взглядом, даже не сбив шаг.

Переступив через брошенную кем-то бухту спутанного полевого кабеля и пошел дальше. Чтобы не мозолить глаза снующим тут спецслужбам, я обошел суету широкой дугой и вышел к лицевой стороне Врат. Внутри арки стояла плотная бархатная тьма, в которой холодно, не отбрасывая теней на ступени, дрожало странное сияние.

Из темноты выползла машина. Урал, облепленный снегом по самую крышу, с сосульками на бампере и белой шапкой на кабине. Снег на глазах таял, по бортам стекала мутная вода, из-под колёс поднимался пар. Двигатель чихнул и заглох метрах в десяти от арки.

К кабине тут же кинулись медики из МЧС, с носилками. Дверь рванули, и водилу вытащили под руки. Переход валил с ног всех.

Глядя на это, в голове сама собой зашевелилась мыслишка. Ладно бы просто вестибулярку в узел завязало — проблевался, утерся рукавом, укол в булку вкатили и дальше пахать. А если эта античная щель не просто мозги при входе в миксер взбивает?

Хрен его знает, через какое дерьмо нас протащило по ту сторону. Ни один дозиметр тут не трещит, газоанализаторы у химдымов молчат, но от того, как выворачивает наизнанку здоровых лбов, оптимизма вообще не прибавлялось. Может, эта фиолетовая муть на пороге выжигает клетки похлеще гамма-излучения, переписывая ДНК в какую-нибудь труху.

Не хочется как-то начать заживо гнить на больничной койке от какого-нибудь дикого местного рака, пока врачи будут разводить руками и писать в карте этиология неизвестна.

Я невольно шумно выдохнул через нос, словно пытался выдуть из себя чужой воздух. Меньше знаешь — крепче спишь. Если уж суждено светиться в темноте или кашлять собственными легкими, то сейчас с этим всё равно нихуя не поделаешь.

Через сотню метров наткнулся на патруль: трое солдат без опознавательных знаков. Старший шагнул ко мне и молча протянул руку. Я вынул из кармана кителя военный билет и отдал.

— С дивизиона ПВО, — сказал я. — При переходе вырубился. В лазарете лежал.

Он долго листал, потом сунул мне книжку обратно. Разговаривал со мной сердито и неохотно.

— Форму в порядок приведи, — буркнул старший. — И больше не болей.

Ух, суки, уёбки. Так бы и бросил им в спину средние пальцы. Но я только козырнул и свернул в сторону.

Дорога пошла под уклон. Внизу на каменном пятачке стоял тот самый Курьер с фанерной будкой на горбу, утыканной стрелами, как ёж. По бокам две белые Газели, у одной распахнута дверь, внутри мерцали ноутбуки. От Врат к ним по камню тянулась серая жила кабелей. Я мазнул по нему взглядом и пошёл дальше.

Каменная крошка предательски сыпалась из-под берцев. Шагал, глядя строго под ноги, а когда наконец поднял голову — замер.

Перед глазами раскинулся настоящий филиал ада. Выжженный дочерна склон больше напоминал мертвый лунный пейзаж после ковровой бомбардировки: ни травинки, только перепаханная, вздыбленная земля. И тяжелый, сладковатый смрад паленого мяса вперемешку с гарью. Вдали за гребнем глухо урчали и лязгали оранжевые бульдозеры, сгребая отвалами курганы из трупов и средневекового хлама.

Наш Панцирь отыскался чуть в стороне от мясорубки, на пологом склоне. Сотня метров по разбитой колее, поворот и еще столько же по черному крошеву. Рукой подать.

Продвигался мимо воронок, края которых от дикой температуры термита спеклись в мутную стеклянную корку. У самого поворота в этом пепле ковырялись двое сапёров в полной броне и с мокрыми от пота платками на шеях. Один водил миноискателем, второй шел со щупом. Рядом на камне, словно именинный пирог со свечкой, красовался выкопанный ВОГ, отмеченный красным флажком.

— Эй, боец! — окликнул тот, что со щупом. — Куда прёшь? Левее держи!

— К Панцирю, — кивнул я вниз по склону.

— Вот строго по колее и дуй, там прощупали. Шаг в сторону — твои проблемы, неразорвавшегося говна дохера.

— Понял, не дурак.

За поворотом спасительная колея с флажками оборвалась, сменившись выжженной пустошью, затянутой серебристой паутиной. Километры тончайшего оптоволокна от FPV-дронов опутывали землю бесконечными петлями.

На третьем же шаге ногу резко дернуло назад — едва не пропахал носом пепел. Выматерился, скинул леску. Через десять метров удавка снова намертво затянулась на лодыжке, пришлось приседать и распутывать пальцами. В третий раз я даже не понял, как влетел в сеть: шагнул, нога встала колом, и я со всего маху рухнул на колено. Матерился долго, вкладывая в каждое слово всю душу.

А кладбище тут было знатное, причем не только людское. В рытвинах застыли семь наших наземных дронов — приземистых гусеничных Курьеров, которых пустили в первой волне прощупывать оборону и выжигать передний край. Вблизи эти мелкие железные трудяги, размером едва по пояс взрослому мужику, выглядели жутковато.

Первый Курьер валялся на боку прямо у края колеи, задрав в серое небо покореженный ствол ПКТ.

От второго остался только прогоревший дочерна стальной скелет. Тонкие бронелисты повело от дикого жара, резиновые траки обратились в липкую сажу, а на дне корпуса белесой ядовитой коркой застыла окалина от вскипевших аккумов.

У третьего прямо из разбитого блока оптики, пробив защитное стекло тепловизора, сиротливо торчала длинная деревянная стрела с черным оперением. Ослепшая машина по инерции пропорола носом грунт и уткнулась лбом в обгоревший конский круп.

Чуть поодаль, прямо в центре жирной, перемешанной с пеплом и кровью воронки, намертво увяз по самое брюхо четвертый Курьер — версия огневой поддержки с пакетом направляющих под реактивные огнеметы. Все тубусы с РПО Шмель на его горбу были пустыми, отработать свой боекомплект малыш успел полностью, выжигая вражеский лагерь термобарами. Гусеницы до последнего пытались выгрести из месива, намотав на ведущие звездочки обрывки кольчуг, тряпье и целые мотки тонкой серебристой лески. Тянувшийся за его кормой черный кабель оптоволоконного управления был перебит в нескольких местах — то ли осколком посекло, то ли кто-то из уцелевших легионеров в предсмертной ярости изрубил его топором.

Пятый аппарат, с тяжёлым «Кордом» на турели, застыл метрах в двадцати в стороне, заваленный грудой разорванных тел. Корпус был буквально расплющен и вдавлен в грунт чудовищным ударом огромной булавы. Рядом валялся и её хозяин — здоровенный серокожий орк вроде того, что мы видели в московской «Пятёрочке», превращённый пулемётной очередью в упор в сплошной фарш.

Еще два Курьера виднелись дальше у спуска.

Дальше — тяжеловесы. Три Урана-9. Один перевернулся на башню, порвав гусянку, и на его закопченном борту кто-то уже успел вывести белой краской: «МЫ ЕГО ЗАБЕРЁМ. НЕ ТРОГАТЬ!». Второй превратился в оплавленный кусок черного пластилина в луже застывшего металла и резины. Третий робот просто замер посреди поля — немой стальной памятник посреди пепелища.

Под ногами хрустел сюрреалистичный винегрет из двух эпох. Латунные гильзы от тридцаток, тубусы ПТРК и хвостовики реактивных снарядов лежали вперемешку с обрывками шатров, пробитыми щитами, арбалетами и мечами. И всё это — поверх раскатанных гусеницами тел, черепов и кусков плоти в прогоревших кольчугах. Приходилось смотреть в оба, чтобы не наступить на чью-то оторванную руку.

Взгляд зацепился за россыпь сбитых коптеров. Один из них лежал в черной золе, насквозь пробитый деревянной стрелой. Выглядел точь-в-точь как диковинная пластиковая бабочка на булавке энтомолога.

Я даже хмыкнул. Дикари не дикари, а глазомер у местных снайперов мое почтение. Да и дури дохуя, пробить стрелой коптер.

Наконец доковылял до своей родной черепашки и устало оперся ладонью о холодную, спасительную броню.

Постучал берцами, сбивая жирную копоть. Глянул на подошву — в протектор забилось что-то бурое и склизкое. Даже присматриваться не стал. Молча вытер ногу о жесткую обожженную траву, опустился на корточки спиной к огромному колесу и щелкнул зажигалкой.

Глубоко затянулся, выпуская сизый дым в чужое небо. Перекур. Заслужил.

БПЛА Элерон

НРТК Курьер.

P.s юмор от автора

Спасибо за чтение

Вернуться к книге