Комсомольский. Последний оплот
Глава 19
Лёша въехал на школьный двор в половине одиннадцатого. Мотор ещё не успел стихнуть, как из дверей школы выскочила Настя. Видимо, заметила подъезжающую машину из окна учительской и решила не ждать. Пальто было застёгнуто наспех, через пуговицу, шапку она не надела, и влажный ветер трепал её волосы. Она подбежала к машине и нетерпеливо наклонилась к стеклу, словно желала убедиться, что все трое вернулись невредимыми. Широко распахнутые глаза быстро скользнули по салону.
— Все целы? — спросила она, едва открылись двери.
— Целы, — сказал Лёша.
Настя перевела взгляд на мальчишек. Из-за безразмерных ватников они выбирались наружу неловко, медленнее, чем положено шестнадцатилетним. Звонарёв прижимал к груди тетрадку, а Белкин вылез, расправил плечи и, не спеша, с прищуром, как шахтёры, поднявшиеся из забоя, огляделся. Взгляд его изменился… И вроде тот же двор и та же облупленная школа, но теперь он будто знал про этот мир что-то такое, чего остальным знать не положено. Он неторопливо, по-взрослому, достал из-за пазухи мятую пачку «Беломора», выбил папиросу, смял гильзу двумя пальцами, сунул в рот и, сгорбившись, загородив огонёк ладонями от ветра, принялся чиркать спичкой о коробок.
— А ну убрал быстро, — без церемоний сказал Лёша.
Белкин дёрнулся, папироса исчезла в кулаке, и вся его взрослость улетучилась вместе с ней.
— Марш в школу, — продолжил Лёша. — И чтоб языки за зубами. Никому. Ничего.
Они кивнули и пошли к крыльцу, оглядываясь то на Настю, то на Лёшу.
— Поехали. — Настя без лишних слов открыла дверь и села в машину.
Лёша тяжело вздохнул и снова вернулся за руль.
— Куда ехать-то? — спросил он.
Голос у него был глухой, выцветший. Похоже, ему сейчас было всё равно, куда ехать. Заполярный не отпускал. Пустая улица, вмёрзшая в чай ложка, слоники на комоде. Масштаб происходящего нарастал с каждым часом, и Лёша вдруг ясно, всем телом, ощутил: они уже проиграли. Тот московский козёл был прав: всё уже произошло, а они просто узнали об этом последними. А что, если Комсомольский и правда последний клочок земли, где люди ещё остались людьми?
Озвучивать это он, разумеется, не стал, но Настя и так почувствовала. Она вдруг отчётливо увидела что-то серое, похожее на половую тряпку, которой годами мыли, полоскали в грязном ведре, а потом забыли на батарее. Тряпка высохла, местами пошла дырами, а по краям расслоилась на нитки. Настя открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь ободряющее, но промолчала.
— Громов заезжал, — сказала она тихо. — Минут сорок назад. Я сказала, что попросила тебя проверить Заполярный. Он поёрничал: мол, кто ж так делает, без подготовки, без согласования, партизаны. Но попросил, как вернётесь, ехать к Сан Санычу.
— Что-нибудь ещё сказал?
— Нет. Только чтоб не тянули.
Лёша тронулся с места, а Настя ждала, хоть это и давалась ей с трудом. Хорошие новости человек рассказывает сам, практически с порога. Но Лёша не торопился говорить об их вылазке, а значит ничего хорошего там нет. Через минуту Настя не выдержала:
— Ну что там? Не томи.
Лёша покосился на неё. Настя сидела, повернувшись к нему всем корпусом, вцепившись пальцами в спинку сиденья, и смотрела не моргая, как на врача, вышедшего из операционной.
— Пусто, — коротко ответил он.
Ей хватило и этого. Она несколько раз мелко кивнула, будто подтверждая что-то самой себе, и отвернулась к окну. Подробности она услышит потом, и не раз.
— Ты сама-то как? — спросил Лёша, чтобы не молчать.
Настя, как всегда, помолчала перед ответом.
— Устала, — сказала она наконец. — Но терпимо. А ты?
— Всё нормально.
Она слабо усмехнулась.
— Это твой любимый ответ.
— Рабочий.
Больше они не разговаривали, и Настя замкнулась в себе, оставшись один на один с улицей за стеклом. Посёлок жил своей дневной жизнью: у магазина топталась очередь с талонами, двое мужиков катили по снегу очередную бочку, женщина в пуховом платке вела за руку закутанного малыша, у подъезда старик сбивал лопатой лёд со ступеней.
Но стоило машине поравняться, как все оборачивались. Люди провожали машину долгим взглядом, кивали, указывали пальцами и переговаривались. Так в Москве смотрят вслед чёрной «Волге» с правительственными номерами: едет начальство, значит, что-то случилось, значит, там, наверху, что-то решают, и от этого решения зависит, что завтра будет с тобой и твоими близкими.
Настя не хотела этого чувствовать, но чувства шли сами. От очереди у магазина тянуло надеждой. Настя увидела стакан топлённого молока, тёплого и чуть густого. От мужиков с бочкой исходило что-то угольное и деревянное, похожее на шахтную крепь, что держит кровлю: недоверие пополам с ожиданием, мол: «ну-ну, посмотрим, чего вы там нарешаете». Старик показался ей восковой свечкой со слабым, дрожащим огоньком, как в церкви перед иконой.
У крыльца администрации стояла громовская «копейка», припорошённая свежим снегом. Едва они вошли в приёмную, Валентина Петровна, бледная, с чуть опухшими глазами, тут же выдохнула с облегчением:
— Наконец-то! — И с опозданием добавила: — Ой… Здравствуйте. Рада, что с вами всё в порядке. Все у Александра Александровича, ждут вас.
Лёша на мгновение задержался у её стола, поймал её взгляд и коротко, с лёгким наклоном головы, сказал:
— Здравствуйте.
Настя отчётливо ощущала, что весь посёлок смотрит на них, как дети на мать: пока она спокойна, спокойны и остальные. Она спрятала усталость куда-то глубоко, под рёбра, и, улыбнувшись широко и бодро, сказала:
— Здравствуйте, Валентина Петровна. Вы, как всегда, при любых обстоятельствах выглядите великолепно!
Бледное лицо Валентины Петровны залилось румянцем.
— Настенька, голубушка, ну что вы… — замахала она руками, но было видно, что ей приятно.
У Сан Саныча было накурено так, что сизый дым плавал под лампами. Михалыч сидел за письменным столом, сдвинув бумаги в сторону. Перед ним рядком лежали пять раций, у одной был снят корпус, и он ковырял её отвёрткой, прищурив один глаз. Громов стоял у карты, заложив руки за спину и выставив грудь вперёд, как на плацу перед строем. Настя задержала на нём взгляд. Он стоял слишком прямо, явно желая показать, что ничего не боится. Громов представился ей начищенной медной бляхой на парадном ремне, под которой тлел тёмно-красный, потрескивающий уголёк. Скрытая злость. Его бесило всё, что нельзя взять за шкирку и допросить.
Сам Сан Саныч стоял у бильярдного стола с кием. Он снова и снова выставлял шары в одну и ту же позицию и отрабатывал один и тот же удар: чужой шар в угловую лузу.
Михалыч, увидев их, вскочил и расплылся в улыбке. От него шло что-то зелёное и клейкое, как первые тополиные листья в мае, когда они ещё пахнут смолой и кажется, что лето будет бесконечным, а вся жизнь ещё впереди.
— О, все в сборе наконец-то! — сказал он, и в голосе звенело деловое оживление, как ложка в стакане в поезде.
Он не стал ждать ничьего разрешения и заговорил о том, как прошло утро на шахте. Настя села на край дивана и почувствовала, как накатывает усталость. В школе она всё старалась держать под замком, и это сильно выматывало. Но, сев к Лёше в машину, она ослабила хватку, и «дверь» тут же распахнулась. Всё потекло, как река: запахи смешивались с цветами и образами, всё мелькало, сменялось, накладывалось одно на другое, и передышки не было ни на секунду.
— …мужики с утра зашли, работают без раскачки, раз-два, раз-два, и полдвора расчистили, — продолжал Михалыч. — К вентиляционке проход тоже есть. Внутри мусор выгребли, даже несколько лестничных пролётов осмотрели, кое-что себе уже наметили. Завтра начнём крепить по-нормальному. И ещё…
Он поднял палец и замолчал, выжидая, пока все оставят свои дела и повернутся к нему. Первым это понял Сан Саныч и из вежливости отставил кий, пристроив его в ложбинку между углом стола и лузой. Громов сообразил чуть позже, оторвался от карты и обернулся. Завладев вниманием, Михалыч продолжил:
— У нас пока ещё есть электричество, товарищи.
И умолк, задумчиво глядя куда-то в сторону.
— Пока ещё… — сухо вставил Громов.
— Да, — кивнул Михалыч. — Я удивлён, что его не рубанули. Мы ж через воргашорскую станцию к Воркуте подключены. Своего-то у нас ничего нет. Думаю, там дежурные на смену как ходили, так и ходят: приборы смотрят, журналы ведут. А рубить нас им пока не велели. Но это крайне ненадёжно, товарищи, там один рубильник всего-то. Одно короткое движение — и привет.
Настя почувствовала, как от Лёши дёрнуло холодом, будто сквозняком из подвала. Он смотрел на рацию в руках Михалыча и молчал.
— А котельная? — спросил Сан Саныч.
— Котельная своя, на угле. Угля хватит, а если что, на отвалах у шахты наковыряем. Беда в другом. Насосы воду по трубам гоняют, дымососы тягу дают, и всё это на электричестве. Свет вырубят — к вечеру батареи остынут, а через сутки по такому морозу трубы порвёт, и всё, приехали. Я Вовку-электрика уже озадачил. На шахте дизельная станция стояла, резервная, может, живая ещё, но с соляркой — беда. Жрут они её, заразы, как не в себя.
— Солярку дам, — сказал Сан Саныч. — Немного. Но дам. А там уже и лето скоро, авось продержимся, тем более, что пока никто ничего не рубанул.
Михалыч кивнул и продолжил:
— Теперь насчёт раций. — Михалыч подвинул к краю стола две из пяти: одну с треснувшим корпусом, другую с изолентой, намотанной у основания антенны. И посмотрел на Лёшу с Настей. — Это ваши.
— Неужто рабочие? — спросил Лёша.
— А то, — с гордостью ответил Михалыч. — Пять рабочих плюс громовская. Больше живого пока не наскрёб, но поищу. Свёл их на одну частоту, друг друга слышат нормально. На первых порах хватит. Нам по одной, у Сергея Викторовича своя есть, и одну на копёр. Её делаем главной: сверху ловит лучше всех. Если кто кого не услышит, говорим через неё, она у нас как перевалочный пункт будет. — Он посмотрел на Громова. — Для Лёни пока не смастерил, уж извиняй. Но что-нибудь придумаю, дай день-другой.
Громов кивнул и мрачно оглядел остальных. Он отошёл от карты и стоял теперь чуть поодаль, привалившись плечом к стене и скрестив руки на груди.
— Но нам позывные нужны. Нас может слушать кто угодно, — сказал Громов.
— Да, — подтвердил Михалыч. — Эфир могут слушать
— Так уж получилось, — усмехнулся лейтенант, — что я стал Соколом, а Михалыч — Дедом.
— Ну, Анастасию Владимировну предлагаю звать Розой. — Сан Саныч оторвался от стола, выпрямился, поймал её взгляд и продолжил, явно желая поразить её изяществом слога: — Ибо вы прекрасны, как её лепестки, и опасны, как её шипы.
Вышло не очень складно, и он сам это почувствовал. Михалыч добродушно рассмеялся:
— А что, очень даже подходяще! Я, Анастасия Владимировна, признаться, глядя на вас вчера и сам оробел, когда с Лёней так… нехорошо вышло. Вы умеете быть строгой.
Громов, как обычно, вздохнул и закатил глаза. От Сан Саныча текло что-то бордовое, переходящее в тёмно-фиолетовое, плотное, как дорогой шёлк. Настя увидела корковую пробку, только что вытащенную из бутылки, и уловила запах дорогого коньяка. Комната окрасилась в лилово-персиковый цвет вечернего неба над морем где-нибудь в Гаграх, куда Настя ни разу не ездила. А от Михалыча шло что-то простое и бесхитростное, как кусок хлеба с маслом.
Сан Саныч смотрел на неё пристально и, не дожидаясь ответа на свой комплимент, добавил уже серьёзнее:
— Вы что-то бледная очень. Вы в порядке?
— Да, — отозвалась она, наконец собрав в кулак остатки сил. — Просто пытаюсь решить, к чему отнести ваш комплимент: к альбомным стихам уездной барышни или к открытке на Восьмое марта. А это, знаете ли, непростой вопрос.
Сан Саныч не обиделся, только коротко усмехнулся в бороду. Но Настя на этом не остановилась:
— В таком случае вас, Сан Саныч, предлагаю назвать Графом. Вы как граф Монте-Кристо: сосланный и злопамятный.
Лёша рассмеялся:
— А что, Сан Саныч, очень даже в твоём духе.
Сан Саныч добродушно махнул рукой: мол, называйте как хотите. Лёша продолжал:
— Тогда копёр предлагаю назвать Башней.
— Ага, давайте, — вскинулся Громов. — Чтоб всем сразу было ясно, о чём речь. Назовём лучше Центром. Нам понятно, а враг с ходу не разберёт.
— Товарищи, по-моему, вы всё усложняете, — сказал Сан Саныч, натирая мелом кончик кия. — Ничего важного мы по рации передавать не будем. А если и придётся, шифровать надо само сообщение, а не имена. Думаю, они и так про нас много знают. Мы с Лёшей там, у черты, засветились, да и Серёжа с Настей стояли ближе остальных. — Он поднял на них глаза. — Они уже поняли, кто тут сейчас командует.
Все замолчали. Возможно, они и правда немного увлеклись.
— Может, ты и прав, Сан Саныч, — сказал Громов.
— Нет-нет, — вмешался Михалыч. — Позывные всем надо. Тем более что все уже определились, кроме Лёши. — Он посмотрел на него. — А ты кем хочешь быть?
Вопрос застал Лёшу врасплох. Память тут же подсунула его старый позывной, из Афгана, короткий и хлёсткий, как щелчок затвора. Но вслух произносить его Лёша не стал: назовёшь — и следом полезет всё остальное.
— Кем я хочу быть? — пробормотал он. Простой вопрос Михалыча задел в нём что-то куда более глубокое, чем он сам ожидал. — Да никем я не хочу быть!
— Серый он, — неожиданно подала голос Настя. — Вот и не хочет.
— А что, — одобрительно кивнул Сан Саныч. — Серый очень даже звучит.
— Ты так говоришь потому что это Анастасия Владимировна предложила? — с усмешкой поддел его Громов.
Сан Саныч тоже усмехнулся, но ничего не ответил.
— Серый — значит незаметный, — сказал Лёша, будто рассуждая вслух. — Мне нравится.
— Вот и чудненько, — отозвался Михалыч.
— А с патрулями и постами как быть? Им бы рации тоже не помешали, — поторопился сменить тему Лёша.
Все посмотрели на Михалыча, и тот закивал:
— Что-нибудь придумаю. И вот ещё что: рации беречь. На морозе батареи дохнут быстро. Долго не болтать. Сказал, принял, отбой.
Снова повисла тишина, которую нарушал только стук шаров. Потом Сан Саныч выпрямился и пристально посмотрел на Лёшу.
— Ну давай, Серый, — он выделил последнее слово, — рассказывай. Что там в Заполярном?
Настя уловила в его голосе напряжение. Лёша потянулся за папиросами, не спеша достал одну, постучал ею о пачку, прикурил, собираясь с мыслями.
— Пусто там. Ни души. Котельная стоит, дыма нет. Света нет, газа нет. Квартиры и дома открыты. Следов борьбы или насилия не обнаружено. Люди просто собрались и ушли. Как по команде. На столах тарелки с едой, чашки с чаем, всё замёрзло. Взяли только то, что имеет практическую ценность: тёплую одежду, одеяла, документы. Фотографии оставили. Слоников на комодах. Машин и техники тоже нет. Похоже на Припять: встали, собрались и… ушли. — Лёша пожал плечами. — Или уехали. По ощущениям, несколько дней назад, до метели.
Стук шаров прекратился. Лёша старался говорить чётко, по-военному, но от волнения получалось не везде. Он набрал в грудь побольше воздуха и добавил:
— В связи со сложившейся обстановкой предлагаю наведаться туда ещё раз и осмотреть каждый дом, квартиру, магазин. Наверняка осталось что-то полезное: еда, топливо, лекарства. Всё надо вывезти. Бывшим жителям Заполярного оно уже не пригодится.
Настя давно уже не слушала. Она сидела с закрытыми глазами и пыталась удержать всё, что в неё текло. Как только Лёша заговорил, она отчётливо ощутила, как в Сан Саныче растёт напряжение. В груди у него зажглась красная точка и стала разрастаться. Сначала пятно не выходило за пределы его тела, только заполняло всё плотнее и плотнее, давило изнутри, как пар на крышку кастрюли. Но едва Лёша произнёс «бывшим жителям Заполярного», раздался взрыв.
Красное хлынуло в комнату. Настя дёрнулась всем телом и открыла глаза.
Всё стало красным, как в детстве в ванной, где отец её подруги под красным фонарём печатал фотографии. Зелёное сукно бильярдного стола потемнело до цвета болотной жижи с запёкшейся кровью. Стена порозовела, как сырое мясо, седые виски Михалыча вспыхнули медью. Но больше всего её поразил сам Сан Саныч.
На его месте стоял старик. Исхудавший, сгорбленный, вместо кия — трость, на которую он тяжело опирался. Черты Сан Саныча угадывались в этом лице с трудом, но глаза были его: тоскливые и выплаканные. Из них текли слёзы, и текли, казалось, уже много лет, не переставая. Как вода годами точит камень в одном и том же месте, так и они проточили на его щеках два русла, гладких и блестящих, и теперь бежали по ним сами, будто по давно проложенной дороге.
Всё произошло очень быстро. Старик посмотрел ей прямо в глаза, и мир переменился.
Настя стояла на улице перед зданием администрации, куда вошла полчаса назад. Под пальцами была гладкая холодная рукоять трости. Она опустила взгляд и увидела на ногах чужие ботинки, мужские, чёрные, из какого-то непонятного материала: не то кожа, не то брезент, что-то матовое и мягкое на вид. Подошва толстая, рубчатая, горчичного цвета. Сбоку белела надпись латинскими буквами: COLUMBIA. Слово ей ничего не говорило.
Она попыталась шевельнуть ногой и не смогла. Тело было не её. Им управлял кто-то другой, медленный и усталый. Старик поднял голову, и Настя обомлела.
Здание администрации лежало в руинах. Его не просто облупило: краска сходила слоями, будто кора со старой берёзы, и сквозь один слой проступал другой, под ним третий. Здесь бледно-жёлтый, там грязно-белый, ниже — голая серая штукатурка, а местами — тёмно-коричневый кирпич.
Дом был весь пятнистый и выцветший, как большой атлас с картой мира. Правое крыло обвалилось, и, судя по всему, давно: обломки сгладились под снегом, превратились в сугроб, из которого торчали ржавые прутья арматуры. Окна зияли пустыми рамами. Через пролом виднелась лестница на второй этаж с выломанными перилами. На площадке стоял одинокий стул, засыпанный снегом по самое сиденье, словно кто-то сел на него передохнуть лет десять назад, да так и ушёл. Над дверью, на одном гвозде, висел кусок вывески с остатками букв. И ни одного следа на снегу.
Длилось это пару секунд. Старик моргнул, и Настя снова оказалась в кабинете. Наваждение исчезло. Сан Саныч слушал Лёшу молча. Потом вдруг склонился над столом и, не глядя, ударил с такой силой, что шар ударился в борт, подпрыгнул и, перелетев через него, с грохотом покатился по полу.
Все невольно обернулись.
— Александр Александрович? — осторожно сказал Михалыч, неожиданно перейдя на официальный тон.
Сан Саныч стоял к ним боком и тяжело дышал через нос. Лицо налилось тёмной краской, на скулах заходили желваки. Привычный сарказм слетел, маска старого чиновника тоже. Лицо осталось голым и злым.
— Значит, так, — сказал он, не поднимая глаз и едва разжимая губы. — Готовим вылазку в Воргашор.
Он посмотрел на Лёшу, потом на Громова и добавил:
— Завтра же.
Громов смотрел на него внимательно, настороженно и, видно, хотел спросить, с чего вдруг такая перемена, но промолчал. Только кивнул.
— А разведка? — осторожно спросил Лёша.
— Бинокль в руки — и на Башню. Куда смотреть, сами знаете. Главное — школа. И на тебе, — Сан Саныч повернулся к Лёше всем телом, — тактика. Маршрут, подход, отход. Если придётся кого-то тащить обратно — продумай, как тащить. И всё остальное тоже.
Снова повисла тишина. Сан Саныч быстро подошёл к шкафчику, достал бутылку и стопки. Спрашивать никого не стал, просто разлил. Рука у него заметно подрагивала, горлышко дробно постукивало о край стопки, и он недовольно поморщился. Потом взял свою и, никого не дожидаясь, выпил.
Михалыч подошёл первым, опрокинул стопку и сказал так, будто ничего не случилось:
— Ну что, товарищи, тогда мы с Лёшей на копёр. Наблюдательный пункт оборудуем. Пока светло, хоть что-то разглядим.
— Езжайте, — кивнул Сан Саныч. — И часовых туда толковых поставьте.
***
Первым делом Громов поехал к Лёне. Всю дорогу, то есть все три минуты, он хмуро курил, приспустив стекло, хотя в кабине и без того было холодно. Объясняться с женщинами он не любил. Правым в данной ситуации он себя не считал, просто за годы службы в северном посёлке, где на одного участкового приходились сотни угрюмых, неразговорчивых работяг, он твёрдо усвоил: принимая решения, чаще всего выбираешь между плохим и худшим. Объяснять это женщине, тем более матери, — последнее дело. Как ни объясняй, останешься сволочью. Но ехать было надо.
Нина Ивановна открыла дверь не до конца, на ширину ладони, и встала в проёме, вытирая руки полотенцем. Лицо у неё было спокойное и вежливое, только из него ушло всё, к чему Громов привык: и ямочки на щеках, и вечное «ой, Сергей Викторович, проходите, проходите». Враждебности не было. Было ровно столько тепла, сколько положено постороннему.
— Здравствуйте, Сергей Викторович.
— Здравствуйте, Нина Ивановна. Лёня дома?
— Дома, — ответила она. Но в дом не пригласила.
— Можно войти? — пришлось спросить Громову.
Нина Ивановна помедлила. Потом распахнула дверь пошире, развернулась и ушла на кухню.
В квартире пахло жареной капустой, и было так тепло, что у Громова защипало обветренные щёки. Сам он возвращался в квартиру, где из «живого» был только холодильник, гудевший по ночам. Это было место, где только ночуют: на подоконнике копились пустые пачки от папирос, а в раковине — кружки с присохшей заваркой.
А здесь каждая вещь знала своё место: половик у порога, салфетка на телевизоре, герань в банке из-под майонеза, даже кот на батарее, казалось, понимал свою роль. Здесь был дом, и Громов вдруг почувствовал себя в нём посторонним, случайно зашедшим на чужой праздник: шапку снял, а куда девать руки — непонятно.
Лёня сидел на кухне, бледный, взъерошенный, в домашней майке. Увидев Громова, он встал и вытянулся.
— Товарищ…
— Да сиди уж, «товарищ», — пробубнил Громов куда-то в сторону.
Нина Ивановна поставила на стол тарелку с пирожками, открытую литровую банку солёных огурцов и разлила по стаканам чай. Громов не притронулся ни к первому, ни ко второму, ни к третьему.
— Да вы ешьте, ешьте, Сергей Викторович. Чего уж теперь.
Сергей Викторович опустил глаза. Вот ведь как… Даже обида не могла в ней этого перебить. Нина Ивановна была из тех женщин, что накормят и врага. Закон в этом доме был простой: кто пришёл, тот должен быть сыт и согрет, а там уж разберёмся. Вот и вся мудрость. Но Громов к еде так и не притронулся. Он набрал в грудь побольше воздуха и сказал:
— В общем, так. Вчера как-то не по-людски вышло.
Лёня моргнул и, кажется, удивился.
— Да ладно вам, Сергей Викторович… — начал он, но Громов его перебил:
— Не «ладно», — отрезал он. — Увлеклись мы вчера. И я в том числе. Так что… — Он запнулся, слово будто застряло в горле. — Хоть это уже ничего и не изменит, но всё-таки… Ты уж прости, Лёнь. И вы, Нина Ивановна, тоже.
Громов помолчал, потом, глядя на Лёню, добавил:
— Ты это, Лёнь… если не хочешь, я тебя не заставляю. Тут ведь как: когда ты на службу пришёл — это одно. А тут… — Он снова запнулся и то ли поморщился, то ли пожал плечами, не зная, как назвать происходящее. — А тут всё не по-человечески. И каждый сам должен… ну…
Слов явно не хватало. Лёня смотрел на него во все глаза, и Громов видел в них удивление. Но куда больше его встревожила Нина Ивановна: она смотрела настороженно и даже как будто оскорблённо.
— В общем, если не хочешь в этом участвовать — я пойму. Да и все поймут.
Лёня открыл рот, но мать опередила его:
— Да вы что же, Сергей Викторович? — сказала она тихо, но в её голосе было больше холода, чем во всей тундре за окном. — Думаете, мой Лёня на такое способен? Спрятаться за мамкину юбку? Да за кого вы нас принимаете?!
Громов стушевался от такого напора.
— Я… — забормотал он. — Я не это…
— Да вы вообще знаете историю нашей семьи?! — не унималась Нина Ивановна.
— Я не в том смысле. Просто это же… — плечи Громова как-то сжались, и сам он сделался меньше. — Просто это опасно. А я… то есть вы… его мама, и как я могу… — Он развёл руками. — Как я могу приказывать, если… вы же переживаете.
— Конечно, переживаю, — Нина Ивановна с грохотом поставила стакан в подстаканнике на блюдце, и оно жалобно звякнуло. — Я его мать! Он чихнёт — я и то переживаю. Так что же теперь? Думаете, я на него поводок надену, а он и рад будет, что рисковать не пришлось? Ты этого хочешь, сынок? — Она резко повернулась к Лёне.
Тот отшатнулся, откинулся на спинку стула, глаза у него округлились, и он быстро замотал головой:
— Нет-нет, не хочу, конечно!
— Я, как и все, не знаю, что происходит. — Она снова повернулась к Громову. — Но одно я знаю точно: что бы ни происходило, мой сын не из тех, кто останется в стороне. Кровь, знаете ли, не позволит. И я горжусь этим! И буду гордиться при… любом исходе, — перед последними словами она сделала паузу. — Вы меня поняли, Сергей Викторович?
Громов быстро закивал.
— Да, Нина Ивановна. Извините. Я не хотел оскорбить вашу семью.
И Нина Ивановна расцвела. Молнии в глазах погасли, как конфорка, когда повернёшь ручку, складка между бровей разгладилась, и на лицо вернулись и ямочки, и мягкость, и эта домашняя, хлопотливая сердечность.
— Вот и славно. Я рада, что мы всё выяснили. Вы кушайте, Сергей Викторович, кушайте, — она провела рукой над столом. — Остывает же.
И только после этого Громов всё-таки взял пирожок, потом второй, и дальше пообедали спокойно, без напряжения. Пока Громов в прихожей возился со шнурками, Нина Ивановна успела набить пирожками целый пакет.
— Это вам домой, вечером поедите.
— Да не надо, Нина Ивановна, что вы…
— Надо, надо. Вы ж там один, небось одной тушёнкой и живёте.
— Да правда не надо…
— Берите, кому говорю.
Громов сдался и взял. Попрощался, велел Лёне завтра с утра быть в отделении и вышел на лестницу с тёплым пакетом в руках, чувствуя себя одновременно пожурённым и прощённым.
Южный пост был недалеко, туда Громов и завернул. На посту оказалось сразу четверо мужиков, и он удивился: приказ ведь был по двое на пост. Но, подъехав ближе, понял, что без дела мужики не сидят. Из досок и всякого подручного хлама они что-то мастерили. Один заметил машину, сказал что-то остальным и мотнул головой в сторону машины.
Мужики поднялись, отряхнулись и выстроились чуть ли не шеренгой. Один среди них был совсем угрюмый, и Громов решил подбодрить всех шуткой. Притормозил, вылез и обратился к ним, процитировав Филатова:
— Что невесел, генерал? Али корью захворал, али брагой обпился, али в карты проиграл? В общем, — Громов усмехнулся и оглядел всех, — докладай без всяких врак, почему на сердце мрак. Я желаю знать подробно, кто, куда, чаво и как.
Мужики заулыбались и полезли за папиросами.
— Да всё в порядке, Сергей Викторович. Решили вот сторожку сладить, чтоб теплее было.
— Молодцы! — кивнул Громов. — Дело хорошее. На других постах тоже надо бы.
Он достал из машины пакет и раздал каждому по пирожку.
— Подкрепитесь маленько.
Мужики приняли угощение с удовольствием и тут же принялись жевать. Громов прошёлся вдоль заграждения, присел на корточки, подёргал тросы, проверяя натяжку, заглянул в бочки и велел набить их камнями или снегом, для тяжести. Каждого спросил о чём-нибудь лично, так, по мелочи. Не то чтобы ему это было так уж нужно, но любому приятно, когда интересуются его мнением. Ответы он выслушивал внимательно и даже, достав блокнот с огрызком карандаша, сделал кое-какие пометки. На прощание пожал всем руки и поехал на следующий пост.
Там повторилось то же самое. Мужики смущённо брали пирожки, благодарили и матерились. Громов курил, поправлял доски, бочки и тросы, проверял крепления, задавал по два-три коротких вопроса и ехал дальше.
Не забыл и про старших по улицам: выслушал жалобы на воду, на дрова, на соседей, на мальчишек, которые лезут куда не надо.
На улице Седова его поймала какая-то женщина и без всякого вступления принялась рассказывать про сына: от рук отбился, дома не ночует, курит, грубит, отец на вахте пропал, а ей одной разве справиться, и не мог бы Сергей Викторович с ним поговорить по-мужски, а лучше припугнуть, а ещё лучше, может, к себе его взять, в патруль, к делу пристроить. Слова у неё сыпались, как сахар из дырявого мешка, и Громов уже минут десять прикидывал, как бы повежливее закончить разговор, когда из машины донёсся треск рации.
— Башня вызывает Сокола. Сокол, как слышно? Приём.
— Приходите в отделение, Марии Александровне всё расскажите, она подумает, — бросил Громов и рванул к машине.
— Сокол, как слышно? Приём, — повторила рация.
Он нырнул в кабину и схватил рацию с сидения.
— Сокол на связи.
— Прошу срочно на Башню.
Громов узнал голос Лёши, и сердце у него забилось чаще. Он выпрямился на сиденье и, хоть и знал, что вопросов задавать не стоит, всё же не удержался:
— Что случилось?
Эфир какое-то время шипел.
— Приезжай. Сам увидишь. Конец связи.
Громов швырнул рацию на сиденье, воткнул первую и газанул так, что колёса с визгом провернулись по снегу.
У шахты ветер был злее, чем в посёлке. А может, Громову так показалось. У ворот его встретил Михалыч.
— Давай за мной, лейтенант, — сказал он, не тратя времени попусту.
— Старший лейтенант, — в очередной раз поправил Громов.
— Как скажешь, — добродушно отозвался Михалыч.
Пока шли к копру, Громов оглядывался. Мужики и правда потрудились на славу. За всю территорию не скажешь, но там, где надо было ходить, всё было расчищено: тропы прокопаны, ржавый лом стащен в кучи, у вентиляционного здания аккуратным штабелем лежал крепёжный лес, завёрнутый в брезент.
Михалыч подвёл его к подножию копра и кивнул наверх. Туда зигзагом уходили крутые железные марши с перилами, скользкими от наледи. А дальше, под самыми шкивами, марши кончались, и на последнем отрезке шла отвесная стремянка, обнесённая стальными дугами, как рёбрами.
— Куда? На самый верх?
— А куда ж ещё.
Громов задрал голову. Копёр уходил в тусклое небо чёрной решётчатой громадой. Наверху, у колёс, желтела лампа в дощатой будке наблюдательного пункта. От одной мысли, что туда сейчас предстоит лезть, ноги стали ватными.
— Мать вашу, — выдохнул он, с тоской глядя наверх. — И сколько там?
— Точно не помню, ну метров пятьдесят будет, — бодро ответил Михалыч. — Ногу ставь ровно. Перекладину когда берёшь — большим пальцем снизу обхватывай. И вниз лучше не смотри.
Михалыч остался внизу, и Громов полез один. Металл пробирал холодом даже сквозь перчатки. Чем выше, тем сильнее дул ветер: внизу он кусался, а здесь, наверху, уже толкал в спину и тянул за полы, будто проверял, крепко ли ты держишься. Громов выполнял всё, что велел Михалыч: вниз не смотрел, ногу ставил ровно, перекладину обхватывал большим пальцем снизу. Лез медленно, но всё-таки лез.
На верхней площадке его ждали Лёша и двое пацанов. В лицо Громов их знал, а вот имён не помнил. Оба красные от холода, но с горящими глазами.
— Ну? — выговорил Громов. И тут до него дошло, на какой он высоте, и у него вырвалось: — Можно я присяду?
Он опустился прямо на настил. Площадка была метра два на три, решётчатая, и сквозь железные ячейки далеко внизу виднелся снег, крошечная фигурка Михалыча и крыши, похожие на спичечные коробки. Над головой нависали ржавые колёса шкивов, огромные, в рост человека. Вчетвером здесь было тесно, и каждый порыв ветра ощущался на площадке мелкой дрожью.
Лёша молча протянул ему бинокль.
— Смотри.
Отсюда Воргашор лежал как на ладони. Бинокль приблизил его, но будто сплюснул: дома теснились один за другим, морозная дымка дрожала над крышами и размывала углы. В окнах горел свет, кое-где ползли машины, ходили люди. На первый взгляд всё выглядело нормально. Разве что людей на улицах было меньше обычного, и двигались они неспешно и ровно. Никто не спешил, не останавливался поболтать, не оглядывался на гул моторов.
— И что? — спросил Громов.
— Правее смотри, — скомандовал Лёша.
Громов повёл биноклем.
— Дорогу вижу.
— Ещё правее.
— Ну, шахта там, и что? — спросил Громов с раздражением.
Воргашорская шахта располагалась на окраине посёлка, огромная, втрое больше их собственной. Длинная серая коробка административно-бытового корпуса, за ней ряд строений, соединённых наклонными галереями на тонких опорах. Белели ровные нитки железнодорожных путей, на них цепочка вагонов, присыпанных снегом. Два чёрных конуса терриконов. Дороги между зданиями расчищены, у АБК стояли машины.
— Они что, шахту запустили? — спросил Громов растерянно.
— Да, но сейчас не об этом, — отозвался Лёша.
Он встал у Громова за спиной и чуть пригнулся, чтобы точнее понять куда тот смотрит. Потом растопырил пальцы, мягко обхватил ими голову Громова прямо через шапку, повернул её чуть левее и немного приподнял.
Поймав ракурс, Громов понял всё в одно мгновение, и по телу будто пробежал ток. В животе вдруг появилась тяжесть.
— Твою мать, — тихо выругался он.
На верхней площадке воргашорского копра, такого же, как тот, на котором сидели они, стояла человеческая фигура. Неподвижная, тёмная на фоне бледного неба. В руках у неё поблёскивало стекло. Бинокль.
Громов отнял окуляры от глаз и снова приложил. Нет, не померещилось. Там и вправду кто-то стоял и смотрел сюда. И каким-то нутром Громов почувствовал, будто тот человек смотрит именно на него. Расстояние между ними будто исчезло. Два человека на двух железных башнях, над снегом, тундрой и пустотой между посёлками, смотрели друг на друга сквозь стекло и ветер.
— Давно он там? — спросил Громов.
— Трудно сказать, — отозвался Лёша. — Как заметили, так я тебя и вызвал.
Фигура на том копре шевельнулась и подняла руку. Простой, короткий жест. То ли приветствие, то ли знак: я вас вижу. Громов сам не понял зачем, но тоже поднял руку на уровень плеча. Фигура постояла так ещё секунду, а потом медленно опустила ладонь.
Глава 20
Весь следующий день Лёша провёл на Башне. К вечеру он знал Воргашор лучше, чем за все годы, что жил по соседству.
Первым делом он разобрался с «буханкой». Она ходила по посёлку по одному и тому же маршруту, который начинался с улицы Фасадной — дороги, которая приходит из Комсомольского и огибает посёлок с восточной стороны. Если представить Воргашор прямоугольником, то Фасадная — его нижняя сторона, а сверху, параллельно ей, идёт Катаева, которая тянется через весь посёлок до главной площади и уходит ещё дальше, к западным окраинам. Соединяются Фасадная и Катаева маленькими безымянными улочками.
Сначала «буханка» заезжала на блокпост и следовала дальше по Фасадной до конца, потом по Катаева огибала посёлок и добиралась до площади. Иногда она уходила от площади на юг, по Воргашорской, оттуда направо на Льва Толстого и по улице Ленинского Комсомола возвращалась на Катаева. Дальше снова ехала через площадь, только на этот раз прямо, а потом поворачивала налево и через квартал выходила на Энтузиастов. Оттуда по той же Воргашорской поворачивала направо, снова выезжала на Фасадную, заезжала на пост и уходила на новый круг. Весь круг занимал около получаса.
Была ещё одна деталь, которую Лёша отметил и записал отдельной строкой, сам не понимая, зачем. Те, кто стоял на посту, не курили. За всё время ни один не достал папиросу. Не то чтобы они стояли как столбы: они исправно смотрели по сторонам, держали оружие наготове, иногда прохаживались вдоль машин. Но не курили. А вот водители «буханки» время от времени выходили из машины, разминали ноги и курили.
Время от времени Лёша поглядывал на копёр Воргашорской шахты. Сегодня на нём никого не было. Лёша долго пытался понять, хорошо это или плохо, но так и не пришёл к однозначному выводу. Скорее всего, все, кому надо, уже в курсе, что в Комсомольском что-то готовится и что люди смотрят в их сторону. А раз так, не опасно ли идти в Воргашор прямо сейчас? Ощущение было, что от них только этого и ждут.
Звонарёв и Белкин по очереди носили наверх термос и бутерброды. Лёша для порядка гонял их, но те всё равно возвращались: то с чаем, то с одеялом. В какой-то момент Лёша заметил, что Белкин весь извёлся, мнётся, переступает с ноги на ногу, как будто хочет что-то сказать и не решается. Лёша не выдержал и посмотрел на него.
— Ну, чего у тебя? Говори уже.
Тот помялся и выдавил:
— Алексей Сергеевич, можно я покурю? Очень уж хочется вот так, стоя на высоте…
Лёша разрешил. Белкин расправил плечи, как будто наступил важный момент, который он хотел запомнить на всю жизнь. Папиросу он прикурил только с третьего раза, ветер гасил спички. Зато после второй затяжки осмелел.
— А можно мне бинокль?
Лёша усмехнулся и протянул ему бинокль. Белкин стоял с очень важным видом. Ватник был расстёгнут, ветер шатал площадку, папироса небрежно зажата между большим и средним пальцами, другой рукой он придерживал бинокль. Вид у него был такой, как будто он вот-вот сообщит, что ничего хорошего впереди не видит. Видимо, ему очень хотелось что-то сказать, потому что через минуту он глянул на свои часы и произнёс:
— Запиши, Звонарёв, — интонацией он заметно подражал Лёше, — четырнадцать сорок семь. Продукты в магазин привезли, идёт разгрузка. Если это каждый день так, можно попробовать организовать налёт на машину или перехватить её по дороге.
Он опустил бинокль и посмотрел на товарища, который молча ждал продолжения.
— Пиши, пиши, — продолжал Белкин, — это может быть важно.
— Слышь, гражданин начальник, — с тем сарказмом, на который способен только подросток, отозвался Звонарёв, — смотри, чтоб мамка запах «Беломора» не учуяла. А то будет тебе и налёт, и перехват, и ремень с бляшкой.
Лёша хмыкнул и отвернулся, пряча улыбку.
Вскоре начало темнеть. Он спустился с Башни и пошёл прямиком к Лёне, где Настя и Нина Ивановна мастерили маскхалаты из старых простыней. План был простой. Раз за ними ведётся наблюдение, идти надо ночью. Сегодня на копре никого не было, но это не значило, что за ними не смотрят с каких-то других точек. Выйти решили в шесть утра.
Школа стояла в паре зданий от южной окраины Воргашора, то есть со стороны Комсомольского. Идти собирались по Свердлова до самого конца, в маленький микрорайон Строительный, там выйти на Тундровую и оттуда напрямик, до первых зданий Воргашора чуть меньше километра. Этой тропой пользовались и сами жители, но патруля на ней замечено не было. Если идти не по самой тропе, а чуть в стороне, всё должно получиться. Главное, что их не будет видно с основной дороги и они выйдут прямо к школе. Метров за двести до окраины предстояло залечь и ждать начала занятий. Дальше — опущенный взгляд, неприметная одежда, плавные движения. Авось никто их не заподозрит, и пару зданий до школы они пройдут благополучно. А дальше как карта ляжет.
И вот, чтобы их труднее было заметить на снегу, Настя и Нина Ивановна решили сшить белые балахоны. Лёня как раз встретил Лёшу в таком наряде: открыл дверь, и на нём от головы до пят висел бесформенный белый мешок, правда, с рукавами. Лёня ухмыльнулся, глядя на Лёшу.
— Ну как? Движения немного сковывает, но в целом… — Он покрутил руками, показывая, что не так уж и сковывает, — и добавил: — Мама с Настей семь простыней извели.
Лёша разулся и прошёл в комнату. Украдкой махнул Насте, потом посмотрел на женщину.
— Здравствуйте, Нина Ивановна.
— Здравствуй, Лёша, — сказала она и тут же кивнула на диван, где лежал ещё один балахон. — Ну-ка примерь. Ты ростом поменьше Лёни, поэтому эту мы чуть подрезали, чтоб в ногах у тебя не болталось.
Лёша взял балахон и тут же запутался в нём: никак не мог найти, где рукав, где ворот. Лёня усмехнулся:
— Давай помогу.
Через минуту они оба стояли в балахонах.
— На самом деле, — медленно сказал Лёша, водя руками из стороны в сторону, — очень даже неплохо. Спасибо!
— На привидение похож, — сказал Лёня и снова усмехнулся.
— Да ты тоже недалеко ушёл, — улыбнулся Лёша.
Настя посмотрела на него и сказала:
— Только тебе надо ещё немного подрезать.
— Да-да, — согласилась Нина Ивановна. — Будем ещё подгонять.
Скоро закончили и «костюм» для Насти. Она крутилась перед зеркалом в прихожей с серьёзным лицом, с серьёзным лицом, как ребёнок в костюме снежинки на утреннике в детском саду. Лёня стоял посреди комнаты с растопыренными руками, а мать обходила его, закрепляла рукав булавкой, примеряясь, насколько ещё можно ушить и прикидывая сколько понадобится пуговиц.
Громов пришёл последним. Он оглядел всю компанию в белых мешках, стиснул зубы, открыл рот, но так ничего и не сказал, и по лицу было видно, как много он сейчас удержал в себе. Он молча снял шапку и позволил Нине Ивановне накинуть на себя балахон. Она долго одёргивала его, поправляла, закалывала булавками и что-то бормотала себе под нос, как будто рассуждая сама с собой. Громов стоял молча, глядя в стену, и Лёша даже отвернулся, чтобы не рассмеяться.
Когда балахоны были готовы, каждый взял свой, и все разошлись по домам: поесть, отдохнуть, зарядить рации. Договорились в пять утра встретиться у Сан Саныча в кабинете, чтобы ещё раз всё обсудить.
Дома Лёша долго не мог найти себе места. Он ходил из угла в угол, зачем-то переставил с места на место чайник, потом поставил обратно. Пытался понять, не упустили ли они чего-нибудь, насколько вообще всё это оправдано. Что произошло с Сан Санычем после рассказа о Заполярном, почему он так резко переменил решение? И насколько вообще осуществима их амбициозная цель? Вопросов было много, ответов не находилось. Он лёг, поставил будильник на четыре утра и уснул в тот момент, когда уже смирился с мыслью, что не уснёт вовсе.
Проснувшись от будильника, он умылся, прошёл на кухню, заварил крепкого чаю, сварил кашу и сделал несколько бутербродов с маслом и сыром. Потом проверил снаряжение. Рация заряжена. Два ножа в чехлах по бокам на ремне. Пистолет с полной обоймой, восемь патронов. Камень лежал во внутреннем кармане ватника, но не то чтобы это успокаивало.
Никто не опоздал, и в пять утра все уже собрались у Сан Саныча.
— Значит так, — деловито начал Сан Саныч, который на удивление выглядел бодро и даже решительно.
Лёша ещё раз подивился произошедшей в нём перемене после рассказа о Заполярном. Сан Саныч стоял у карты на стене, Настя рядом. Лёня подпрыгнул и сел на бильярдный стол, свесив ноги. Сан Саныч посмотрел неодобрительно, но, видимо, чувствуя вину за Лёнин палец, ничего не сказал. Громов, как всегда, стоял чуть в стороне. Сан Саныч продолжил:
— В шесть утра мы стартуем отсюда. Я довожу вас до Строительного, до Тундровой. Оттуда вы выдвигаетесь, огибая основную тропу северо-западнее, — он провёл пальцем по карте. — Старайтесь подобраться как можно ближе к зданиям, но так, чтоб вас никто не заметил. Где-нибудь заляжете до начала первого урока. К тому моменту ещё не рассветёт, но важно, чтоб вас никто не увидел. После начала уроков, то есть примерно в половине девятого, снимаете свои маскхалаты и поодиночке заходите в посёлок, подражая… этим.
Сан Саныч поморщился и продолжил:
— К этому времени я буду дежурить на УАЗике вот здесь, — палец сместился ниже и чуть правее. — Машину поставлю так, чтоб с дороги не было видно. Буду ждать от вас сигнала. До этого режим строжайшей тишины в эфире. На Башне Михалыч лично проконтролирует, чтобы часовые ненароком ничего не вякнули.
Все слушали, прикидывали, готовились. Тишина в кабинете стояла такая, что слышно было, как под потолком гудит лампа. Лёня перестал болтать ногами.
— Наша основная цель, — сказал Сан Саныч, — Андрей Максимович. Необходимо либо проделать с ним то, что сделал Лёша с той женщиной, то есть камнем выжечь из него вот это вот… — он запнулся. — И доставить к нам сюда, в посёлок. Либо, если выжечь не получится, значит, скрутить и доставить. Если… если это будет возможно.
— Ага, — мрачно заметил Громов. — И мы даже не представляем, есть ли у него какие-то… способности. Ненадёжный план какой-то.
Все замолчали, каждый думая о своём.
— Другого нет, — отрезал Сан Саныч. — Как ты сам заметил пару дней назад, что бы мы ни делали, нам придётся действовать вслепую. Заранее этого мы узнать не можем. Так что… Если у него есть какие-то способности, — он помолчал, потом добавил: — Да поможет вам Бог. Больше мне вам нечего сказать, товарищи. С чего-то надо начать.
Снова молчание. Лёша сказал:
— Ну, вообще-то… План довольно дерзкий. Думаю, такого они от нас не ждут. Точнее, может, и ждут какой-то вылазки, но то, что нам нужна школа, им неизвестно.
— Да ну, — с несвойственной ей мрачностью отметила Настя. — Если Андрей Максимович там главный, скорее всего, его охраняют.
Лёша задумался.
— Я не заметил у школы ничего подобного. Нет каких-то машин, нет людей. Учителя да школьники. Хотя вот… — он осёкся и добавил задумчиво: — Если так подумать, самого Максимовича я там не видел.
— Здорово, — сказал Лёня. — А если его вообще нет в посёлке?
— Вы кое о чём забываете, — сказал Сан Саныч и посмотрел на Настю. — Я думаю, что Анастасия Владимировна, оказавшись рядом с посёлком, сможет многое вам рассказать.
— Это правда, — отозвалась она. — Я уже примерно представляю, как это всё работает. Не могу точно сказать, что именно почувствую, но уверена, что что-то будет.
— В общем, — подытожил Сан Саныч, — план есть, и это хорошо, но вы в любом случае действуйте по обстановке. Всего мы просчитать не можем. Вы идёте к половине девятого, я дежурю на точке. Михалыч на Башне будет наблюдать за дорогой. Если заметит что-то совсем экстраординарное, оповестит меня, а я попробую достучаться до вас.
Выпивать на этот раз не стали. Ещё раз проверили пистолеты, проверили камни, которые запрятали поглубже в карманы. Облачились в простыни и ближе к шести вышли из здания администрации. Сан Саныч сел за руль УАЗика, Громов рядом. Остальные расположились сзади.
— Ты как? — тихо спросил Лёша у Насти.
— Нормально. — Она помолчала. — Пока нормально.
Сан Саныч высадил их в Строительном, у последнего дома перед Тундровой, развернулся и уехал, не включая фар. Звук мотора уходил в темноту, пока не растаял. Дальше пошли пешком.
Тундра ночью казалась ещё белее и ещё бескрайнее. Снег уже осел и держал не везде: то выдерживал ногу, то под коркой проваливался чуть ли не до колена. Лёша шёл первым, выбирал, где наст плотнее… Каждый шаг уносил немного тепла, и через полчаса ноги мёрзли и ныли.
Звёзды висели низко, яркие и холодные. Белые простыни на плечах спутников в их свете чуть синели. Лёша оглядывался и каждый раз удивлялся: ни силуэтов, ни тёмных пятен, только низкие двигающиеся сугробы.
Обходили далеко, метров за двести от основной тропы, там, где на карте тянулась пустая полоса между посёлками. Здесь, по его расчётам, была слепая зона, без блокпостов. Шум патрулирующей машины временами доносился и сюда, но отблесков фар ещё не было видно.
— В посёлок будем заходить, как только проедет патруль, — сказал Лёша вполголоса. — Так у нас будет больше времени до их следующего проезда.
— Ага, — отозвался Громов. — Или так нас быстрее сцапают, если у них есть рации и кто-нибудь нас заподозрит и передаст.
— Или так, — не стал спорить Лёша и повернулся к Насте. — Ты что-то чувствуешь?
— Чувствую, — ответила она и, помолчав, добавила: — Но надо дойти до точки, остановиться и разобраться.
Они подбирались всё ближе, и в какой-то момент Лёша поднял руку. Все замерли.
— Ложимся, — тихо скомандовал он.
По Катаева, метрах в пятистах от них, ехала «буханка», прямо им навстречу. Расстояние было ещё большим, и разглядеть с дороги людей в белых простынях было нереально, но Лёша решил не рисковать. Машина миновала их, повернула, проползла одну улицу, свернула на Энтузиастов и поехала обратно, проехав в каких-нибудь двухстах метрах от школы, которая стояла на параллельной улице. Лёша лежал, чувствуя, как холод пробивается сквозь одежду к животу и рёбрам, и слушал ровный, спокойный гул мотора без рывков. Эти люди никуда не спешили.
— Идём дальше, — скомандовал Лёша, когда гул мотора стих. — Метров триста хотя бы ещё надо, чтоб потом не разгуливать долго.
— А если они нас заметят, пока мы там зашухеримся? — спросил Лёня.
— Не заметят, — ответил Лёша, впрочем, не очень уверенно.
Сердце стучало как будто в ушах, но вместе с тем Лёша чувствовал, что находится в своей стихии. Он не торопился. Время было, местность он знал хорошо, знал, куда смотреть, чтобы их не застали врасплох.
Настя сперва держалась хорошо, потом начала сбиваться с шага. Лёша оглянулся и увидел, что она идёт с закрытыми глазами, положив ладонь на внутренний карман. Она выглядела сосредоточенной, будто вслушивалась во что-то и наконец сказала:
— Давайте здесь остановимся.
— Что такое? — тихо спросил Лёша.
— Мне надо немного разобраться, — так же тихо ответила Настя. — Да и мы достаточно близко уже.
Лёша осмотрелся и заметил неподалёку заросли карликовой берёзы, по пояс и выше, а чуть в стороне стояли несколько кривых берёзок, самая высокая немного выше человеческого роста. Под ними можно было укрыться от дороги, да и просто сесть.
— Давайте туда хотя бы дойдём.
Он махнул рукой в сторону и спорить никто не стал. Идти по тундре тяжело, все с удовольствием опустились на снег. Громов достал папиросы, и все, кроме Насти, закурили, пряча мерцающие огоньки в ладонях.
Настя какое-то время сидела, прислонившись к стволу берёзы. Потом сказала:
— Странно. Здесь есть что-то очень сильное, что перебивает всё остальное. Оно исходит из школы и… — Она замолчала. — Я не чувствую ничего, кроме этого. Это какой-то предмет, очень сильный, как будто…
Она бормотала, замолкая и прислушиваясь к себе.
— В нём какая-то сила…
Она вдруг поднялась на ноги во весь рост.
— Мне надо подойти поближе.
Она уже сделала несколько шагов, когда Лёша рывком повалил её обратно на снег.
— С ума сошла? — спросил он.
— Я… — пробормотала Настя. — Мне надо понять.
— Очнись, — тихо сказал Громов.
Она, тяжело дыша, медленно посмотрела на всех и вроде как кивнула.
— Просто говори, — посоветовал Лёша, сам не зная, принесёт ли это какое-то облегчение.
— Не знаю, что сказать. Что-то тёмное. Источник точно в школе. — Настя огляделась. — Он как будто заполняет тут всё, и сквозь него не пробиться. Надо подойти ближе.
— Это Андрей Максимович? — спросил Лёня. — Ты его чувствуешь?
— Нет, — сказала Настя после паузы. Она нахмурилась, явно пытаясь своими новыми способностями прикоснуться к источнику. — Нет, это не человек. Человека бы я распознала. У людей есть… течение. А это какой-то предмет. Вещь. Очень заряженная. Как будто… — Она помолчала какое-то время, а потом резко открыла глаза. — Это тотем.
— Тотем? — переспросил Лёша, удивлённо вскинув брови.
— И что это значит? — чуть грубовато спросил Громов.
— Это значит… — Она посмотрела прямо на Громова. — Что у Андрея Максимовича почти наверняка есть какая-то способность.
Громов украдкой вопросительно покосился на Лёшу. Тот поймал его взгляд и коротко пожал плечами.
— Попробуй увидеть, — тихо сказал Лёша, обращаясь к Насте. — Если можешь.
— Отсюда не могу…
Время до половины девятого тянулось долго. Лёша лежал на боку и смотрел, как бледнеет небо. Светать ещё не начало, но чернота над головой уже не была прежней, в ней проступала серая прозрачность. В окнах крайних зданий начал загораться свет. Машины на окраине почти не ездили, но по гулу вдалеке было слышно, что Воргашор просыпается. Людей на улицах было немного: кто-то выходил из подъездов и брёл, видимо, на работу.
— То есть, — сказал Лёня, явно чтобы заполнить паузу и заглушить волнение, — нас могут видеть, но внимания не обратят, так?
— Нам остаётся только надеяться на это, — мрачно заметил Громов.
— Надо просто идти и ничего не бояться, — сказала Настя.
— Просто идти, — пробормотал Лёня. — Ладно.
Он обречённо махнул рукой.
— Школьники пошли, — сказал Лёша, глядя в бинокль. — Ещё минут двадцать ждём и выходим. Думаю, все, кому куда-то надо, уже как раз пройдут.
Через пятнадцать минут, когда «буханка» проехала в очередной раз, Громов поднялся на ноги.
— Всё, — сказал он. — Я первый.
Он быстро скинул маскхалат, сложил и оставил на снегу, опустил голову и не спеша побрёл к домам. Сердце у Лёши колотилось. Когда Громов поравнялся с первыми домами, Лёша сказал:
— Давай, Лёня. Голову вниз. Спину не держи. Иди как человек, которому всё равно.
Лёня суетливо принялся стягивать простыню, и Лёша заметил, что у него подрагивают руки.
— Не дрейфь.
— Ага, — просто откликнулся тот.
Следом должна была идти Настя, но Лёша не рискнул отпускать её одну далеко вперёд, поэтому пошёл за ней шагах в десяти. Он то и дело прижимал ладонь сквозь ватник к камню, который лежал во внутреннем кармане.
Прошло несколько минут, и… он поравнялся с первыми домами. Вот и всё. Они официально ступили на улицы Воргашора, и теперь были на виду. Лёша почувствовал это кожей, как чувствуют взгляд в спину. Пока никто не смотрел, но людей здесь достаточно…
Воргашорская улица казалась пустой и тихой, как после похорон. Из подъезда вышла женщина в платке, с авоськой, и прошла мимо, не подняв глаз. На него никто не смотрел. Прошёл какой-то дедушка, и Лёша на миг поймал его взгляд: пустой, ласковый, безмятежный. Он кивнул ему, как знакомому, и пошёл дальше, не ускоряя шага, опустив голову, и ощущая, как пульсируют виски.
Впереди шла Настя. Лёша перешёл на другую сторону дороги, чуть прибавил шаг и поравнялся с ней. Он видел её сбоку: бледную, с поджатыми губами, в шапке, сдвинутой на лоб. Она шагала как заведённая, переставляя ноги механически. «Как же это, наверное, трудно», — думал он: удерживать в себе всё, что она чувствует, и при этом делать вид, что не чувствуешь ничего.
По бокам стояли два Г-образных дома. Лёша уже видел их с Башни, но вблизи они выглядели больше и глуше. Следующий дом стоял на опорах, и при желании можно было спокойно пройти под зданием, под бетонным перекрытием, где гулко отдавались шаги и пахло сыростью. Там Лёша заметил Лёню, который, чтобы не маячить на улице, обошёл дом с другой стороны и теперь возвращался со стороны двора. Громов, напротив, шёл с левой стороны, сделав дополнительный круг. Школа располагалась справа: двухэтажное здание из жёлтого кирпича, с широким крыльцом.
Тут уже не было смысла особо скрываться. Школа была прямо перед ними, и, сойдясь на перекрёстке, они вместе двинулись к входу.
— Это кирка, — тихо сказала Настя.
— Чего? — громче, чем следовало, переспросил Лёня.
— Заткнись, — процедил Громов. — Ты чего орёшь?
— Она в какой-то комнате, — продолжала Настя. — Точнее, это школьный кабинет, но не класс. Доска к стене прислонена, стол большой. В углу шкаф, старый, двустворчатый. Сверху папки всякие, внизу ящик. Там…
Лёша заметил, что она вздрогнула, и её стало немного трясти, но она продолжала идти вперёд наравне со всеми.
— Там шахтёрская кирка. Длинная ручка, потёртая. Железо тёмное. Лежит на тряпке, как на подушке. Всё это исходит от неё. Невероятная сила.
— Достаточно, — резко сказал Громов. — Хватит. Закройся пока от этого, потом обсудим.
Она моргнула и стала глубоко дышать.
— Вы же понимаете, что это за кирка? — прошептал Лёша. — Может, она нам и нужна, а не Андрей Максимович.
— Нет, — тихо сказала Настя. — Сейчас мы ничего не можем с ней сделать. Я даже не уверена, что мы сможем к ней прикоснуться. Нет, нам нужен именно владелец. А это Андрей Максимович.
Они стояли у самых ступеней. Даже если они обратили на себя чьё-то внимание, отступать было поздно, и каждый это понимал. Первым пошёл Громов, в нём проснулась какая-то злость. Он резво взбежал по ступеням, плечом толкнул дверь, едва удержавшись, чтобы не выбить её ногой, и всё же, стараясь не шуметь, шагнул в вестибюль. Остальные скользнули следом.
Вахтёрши на месте не было. По правде говоря, там вообще никого не было. Никто никуда не сновал, никто не шёл по коридору. Это было странно. Они знали, что люди в школе есть: в гардеробе ровными рядами висела одежда, аккуратно, плечо к плечу. Под каждой курткой или ватником стояла пара уличных ботинок, а на полу не было ни одной валяющейся шапки. На стене в вестибюле висел стенд «Наши отличники», рядом лозунг «Учиться, учиться и ещё раз учиться», выцветший, но аккуратный.
Но каждый знал: в школе постоянно кто-то куда-то идёт, бежит, кого-то зовёт… Здесь стояла тишина. Все были на своих местах и занимались своим делом, а в коридоре дел ни у кого не было, потому и движения не было. Идеальный порядок, от которого Лёше стало не по себе.
Откуда-то доносился женский голос, спокойный, объясняющий что-то по математике. Они стояли в недоумении. Громов, который вошёл чуть ли не с пистолетом наперевес, снял шапку и почёсывал затылок.
— Шапку надень, — посоветовал Лёша шёпотом. — Руки чтоб свободные были.
Они стояли посередине вестибюля, а вправо и влево уходили два небольших крыла. Лёша кивнул Лёне:
— Ты влево, я вправо, — шёпотом сказал он. — На цыпочках.
— Давай лучше я, — также шёпотом возразил Громов.
— Не надо, — ответил Лёша. — Ты как медведь в посудной лавке. Стой здесь, прикрывай Настю, если что.
Они с Лёней молча разошлись в разные стороны, тихонько ступая шаг за шагом. Лёша прошёл мимо пары закрытых дверей, откуда раздавались голоса учителей. Следующая дверь была открыта. Лёша не рискнул проходить мимо, остановился сбоку и прислушался: судя по голосу, там тоже шёл урок.
Он вернулся одновременно с Лёней и пожал плечами.
— Уроки идут, — сказал он шёпотом.
Лёня кивнул. Громов мотнул головой в сторону лестницы и показал пальцем вверх. Они тихо поднялись на второй этаж и уже на лестнице услышали мужской голос. Он исходил из правого крыла, был громче и как будто отчётливее других. Точнее, даже не отчётливее, а скорее живее. В нём были интонации, паузы.
Едва они ступили на второй этаж, голос стал слышаться ещё ближе, и Настя прошептала, практически одними губами:
— Это он.
Лёша замер, прислушался и через пару мгновений кивнул.
— И что? — шёпотом спросил Лёня. — Что делаем-то?
— Врываемся и жжём его камнями, — отозвался Громов. — Потом на плечо — и ноги.
— Звучит как самоубийство, — ответил Лёша.
— Главное — эффект неожиданности, чтобы не дать ему проявить свою способность, — парировал Громов. — Других вариантов всё равно нет.
Они медленно двинулись на звук, доставая из карманов камни, а Лёша с Громовым ещё и пистолеты.
До них стали долетать фразы. Андрей Максимович говорил, что даже в этом новом мире образование чрезвычайно важно, поскольку необходимо поддерживать жизнедеятельность страны, и что каждый, кто сегодня сидит за партой, завтра сыграет свою роль для общего поддержания мира и комфортной жизни для каждого человека.
Голос был ровный, мягкий, он не поучал, скорее, просто делился, и в нём звучала такая теплота, что у Лёши на секунду защемило в груди: так с ним говорил когда-то школьный учитель, которого он любил.
Они двинулись по коридору. Лёня шёл первым, видимо, решив, что он защищён лучше других. Остальные не возражали. Следом шла Настя, за ней Лёша. Громов шёл сзади, чуть боком, то и дело поглядывая назад, держа под прицелом пустую лестницу.
Дверь класса была открыта. Они шли по центру коридора, и в какой-то момент в тёмном стекле окна напротив открытой двери мелькнуло отражение класса. Настя вгляделась в стекло, и лицо её исказилось от страха. Всё произошло быстро. Лёня уже был метрах в трёх от двери, и Лёша увидел, как Настя вдруг остановилась и предупреждающе вскинула руку вверх, но Лёня уже сорвался с места.
Он собирался ворваться в класс, но даже не успел пересечь порога. Лёша не успел понять, что произошло. Лёню оторвало от пола и швырнуло к противоположной стене рядом с окном, и тут же раздался звук, словно кто-то с размаху вогнал в мёрзлую землю лом: глухой, тяжёлый удар. Из груди Лёни торчала кирка. Железо вошло в стену по самую проушину. Кирка будто сплющила и пробила грудь и ушла дальше, в стену, и Лёня, едва доставая ногами до пола, висел, раскинув руки, как бабочка на булавке.
Он издал нечеловеческий крик. Любого другого убило бы на месте, но Лёня был жив и чувствовал всю боль до последней капли. Вслед за ним завизжала и Настя, когда поняла, что произошло.
— Блядь! — даже вырвалось у неё, и она попятилась, но так и не могла отвести взгляд от кровавой лужи, быстро расползающейся по линолеуму.
Из класса вышел Андрей Максимович. Худой, высокий, с аккуратными залысинами и чистым, добрым лицом интеллигента из старых фильмов. Тёмный костюм, галстук, очки в тонкой оправе. Руки он держал свободно, опущенными, и улыбался мягко, дружелюбно.
Он посмотрел на Лёню, пригвождённого к стене, затем на Настю. Улыбнулся ей и сделал изящный взмах правой рукой, как будто пустил по дорожке шар для боулинга. На мгновение перед ним сгустился воздух, и в Настю полетела вторая кирка.
Настя замерла. Лёша знал это состояние: пара секунд, когда понимаешь, что смерть неизбежна, потому что уже ничего не успеешь сделать. Время в такие моменты замедляется, тянется вязко, как смола, и в каждой его капле можно рассмотреть всё: чёрное железо, поднятую руку, выражение лица, которое уже всё понимает.
Лёша действовал на автомате. Рука сама пошла вверх, он не целился, просто знал, что делать. В тесном коридоре выстрел оглушил, заполнив собой всё пространство. Пуля чиркнула по обуху, и кирка пролетела в сантиметрах от Настиного плеча.
— Назад! — заорал Громов. — Настя, назад!
Лёша уже кинулся к Насте и стал оттаскивать её в сторону лестницы, где можно было укрыться. Громов не стал церемониться и несколько раз выстрелил в Андрея Максимовича. Тело вроде как реагировало на пули, дёргалось, потекла кровь, во всяком случае одежда намокла, но никакого вреда Андрею Максимовичу это не причиняло. Лёня продолжал кричать, обхватив обеими руками рукоять кирки, но вытащить её не получалось. Она вошла под углом, и то ли засела крепко, то ли Лёне было неудобно и не хватало сил.
Коридор был устроен так, что у лестницы из стен выступали широкие бетонные пилоны, за которыми можно было укрыться. Лёша рванул Настю за плечо, и втиснулся рядом с ней с правой стороны. Громов нырнул за противоположную стену. Лёня остался висеть на стене и хрипел, захлёбываясь.
Андрей Максимович шёл по коридору. Не быстро и не медленно, как человек, которому некуда спешить. Лёша выглянул и тоже выстрелил ему по ногам. Раз, другой, третий. Пули вошли в колени и голени, и Андрей Максимович качнулся. На брюках расплылись тёмные пятна. Он остановился, но всего на пару секунд, а потом пошёл дальше.
Тогда Громов выстрелил дважды в голову. Лёша видел, как у Андрея Максимовича мотнулась голова, как лопнули очки и ушла в сторону выбитая кость над бровью, и кровь тёмным веером брызнула на стену. Любой упал бы. Андрей Максимович лишь замер на месте, и Лёша видел, как кость под кожей ползёт обратно, как сходятся края раны, как кровь перестаёт течь. Регенерация была в разы быстрее, чем у Лёни, практически мгновенная. Его это замедляло, но лишь на секунды. А патронов было не так много.
Он снова поднял голову и пошёл дальше, всё приближаясь. Когда до их укрытия оставалось несколько метров, Настя закричала:
— Камни! Кидайте камни, надо сделать барьер!
Лёша выхватил из кармана тёплый чёрный осколок и бросил на линолеум. Громов бросил свой. Настя дрожащими руками вытащила третий, и он покатился по полу. Они легли поперёк коридора неровной линией, и когда Андрей Максимович приблизился к ним, камни зажглись голубым светом. Андрей Максимович остановился в нескольких шагах, и лицо его впервые изменилось. Ласковая маска чуть сморщилась, как от неприятного запаха.
Они могли бы убежать. Но Лёня остался по другую сторону. Лёша выстрелил ещё раз, не в Андрея Максимовича, а в кирку, торчащую из Лёниной груди. Пуля выбила искры, кирка дрогнула, стена хрустнула, и Лёня, захрипев, снова вцепился в рукоять обеими руками, рванул, и железо с влажным чавканьем вышло из тела. Он сполз по стене, потом поднялся на четвереньки. Рубашка на нём была чёрной и мокрой от крови, и кровь капала на линолеум тяжёлыми каплями. Кирка исчезла так же легко, как появилась.
Он встал, шатаясь, и в руке у него заблестел чёрный камень. Лёша не видел, когда он успел его достать. Лёня шагнул вперёд, и Андрей Максимович, который стоял лицом к барьеру и, видимо, прикидывал, как его обойти, не сразу заметил Лёню у себя за спиной. Лёня прыгнул, обхватил его за шею левой рукой и прижал камень к коже над воротником.
Андрей Максимович закричал. Звук был сухой и короткий, как лопнувшая струна. Запахло горелым мясом. Лёня держал несколько секунд. На шее, там, где лежал камень, осталось красное клеймо, но больше ничего не произошло. Андрей Максимович дёрнул плечами, сбрасывая с себя Лёню. Он выпрямился. Медленно, всем корпусом повернулся и посмотрел на Лёню сверху вниз. Лицо у него было удивлённое.
— Ты что, ещё жив, мальчик? — спросил он ласково.
Он взял Лёню за шиворот и швырнул, как тряпку. Лёня отлетел и снова ударился о стену. Андрей Максимович, поняв, что через барьер не пройти, двинулся к Лёне. Тот отбежал в конец коридора, но выхода там не было.
Андрей Максимович снова изящно махнул рукой, и в Лёню полетела новая кирка. На этот раз он смог увернуться. Железо вошло в стену там, где только что была его голова, и дрожало, гудя, как камертон. Лёша судорожно пытался решить, что делать. Лёня оказался в ловушке. Андрей Максимович не мог пройти сквозь барьер, а они не могли обойти его и помочь Лёне. Да и как помочь?!
Лёня попробовал ещё раз, зажал в руке камень и бросился на врага, но был отброшен коротким взмахом руки. В очередной раз Лёня влетел в стену и, несмотря на боль, оценил ситуацию быстро и трезво.
— Бегите вниз! — крикнул Лёня.
Голос у него хрипел.
— Что? — взвизгнула Настя. — Нет! Мы тебя не оставим!
Лёша увидел ещё один короткий замах Андрея Максимовича и тут же вскинул руку. Едва в воздухе материализовалась кирка, он выстрелил, и та ушла в сторону, звякнув о стену.
— Бегите! — крикнул Лёня. — Я знаю, что делать!
Он поднялся на ноги. Рубашка на груди была разорвана, и сквозь дыру Лёша видел чёрную от крови кожу и белую полоску, где уже стягивалась рана. Андрей Максимович не спеша приближался к Лёне, понимая, что деваться тому некуда. Лёня выпрямился и, видимо, подбадривая себя, прокричал:
— За Родину!..
Он бросился к окну. Разогнался, оттолкнулся от пола и нырнул плечом в оконную раму.
— Э! Ты что?! — заорал Лёша, но звук потонул в звоне разбитого стекла. Осколки блеснули в сером утреннем свете, и Лёня исчез.
— Твою мать! — выдохнул Громов.
Андрей Максимович остановился. Повернулся к ним и сказал с нотками восхищения:
— Во даёт.
— Вниз! — заорал Громов, хватая Настю за рукав. — Бегом!
— Камни! — вскрикнула Настя и, вырвав руку, бросилась на несколько метров вперёд.
— Куда?! — выкрикнул Громов, а Лёша, уже предвидя, что будет, вскинул пистолет. Но Андрей Максимович не стал метать кирку. Через пару секунд Настя неслась обратно, прижимая к груди три тёплых чёрных осколка.
— Вы заходите, ребят, заходите ещё, — громко сказал им вслед Андрей Максимович.
Они буквально летели по лестнице, прыгая через ступени. Лёша перепрыгивал сразу через три, Настя, спотыкаясь, летела следом, и Громов ревел где-то сзади. Ни один человек не прибежал на выстрелы, ни одна любопытная голова не выглянула из-за дверей. Школа была маленькая. Двадцать секунд, и они вылетели во двор, но Лёня лежал с противоположной стороны здания.
Лёня лежал на асфальте под окном, раскинув руки. Лёша бросился к нему, предполагая худшее — как ни крути, а подобных тестов они не проводили…, но Лёня уже шевелился и даже пытался подняться, несмотря на ногу, изогнутую под неестественным углом. На лице виднелись порезы, из которых сочилась кровь.
— Больно, — простонал он. — Но ничего. Сейчас пройдёт. Наверное.
— Сваливаем, — сказал Громов.
Он наклонился, подхватил Лёню под мышки, как мешок, и взвалил себе на плечо. Лёня только охнул. Они двинулись в сторону дороги, и метров через десять Лёша оглянулся. В окне второго этажа, в том самом, из которого выпрыгнул Лёня, стоял Андрей Максимович. Он опирался ладонью на раму, на осколки стекла, и они, казалось, не причиняли ему вреда. Стоял спокойно, прямо, и смотрел им вслед. Лицо его не выражало злости или досады. Только любопытство и внимательная, терпеливая доброта.
Бежать решили напрямик: отсюда до главной дороги метров двести, не больше. Руки Громова были заняты, поэтому Лёша на ходу достал рацию. Из головы улетучились позывные, которые они так тщательно подбирали. Лёша нажал кнопку.
— Срочно нужна помощь! Кто-нибудь слышит меня? Мы бежим к главной дороге напрямик, приём!
— Еду! — тотчас же раздался ответ Сан Саныча.
Редкие прохожие даже не останавливались и не провожали их взглядами. Ноги гудели. Кровь стучала в ушах так, что заглушала всё остальное. Громов, согнувшись под тяжестью Лёни, хрипел, но не отставал. Настя бежала рядом.
— Как он это сделал? — выдохнул Громов на бегу. — Как успел так быстро среагировать?
— Окно, — отозвалась Настя, задыхаясь. — Он увидел нас в отражении. А я увидела его, но было поздно.
— И, если вы заметили, — прохрипел Лёня, — он почти не среагировал на камень.
Громов выругался и больше ничего не спрашивал. Они пересекли двор за школой и выбежали в короткий проулок между двумя Г-образными домами, и дальше бежали уже по снегу, среди кустарников. Ноги проваливались, но эту сотню метров надо было преодолеть.
— Лёша, — вдруг сказала Настя. — Там же блокпост.
— Знаю, — ответил он, сжимая в руке пистолет.
И действительно, они двигались прямиком к нему. Вдали уже виднелись всё те же машины, образующие баррикаду, и двое мужчин за ними. Лёня сообщил, что готов двигаться сам, и Громов с облегчением чуть ли не кинул его на снег. Мужчины смотрели в сторону дороги, откуда уже слышался нарастающий рёв мотора. Они повскакивали с мест и открыли огонь по машине.
Лёша вскинул руку. Расстояние до баррикады было метров сорок. С такой дистанции из ПМ можно попасть разве что в тире, да и то не каждому. Но Лёша не стал думать: прицелился и выстрелил. Тот, что был ближе, выронил пистолет и согнулся пополам, схватившись за кисть.
Второй не сообразил, откуда стреляют: увлёкшись машиной, они упустили из виду, что сбоку к ним приближаются люди. Лёша выстрелил ещё раз, и второй, стрелявший из охотничьего ружья, дёрнулся, а ружьё вылетело у него из рук, прокрутилось в воздухе и упало в снег. Огонь был нейтрализован. До дороги, куда уже примчался Сан Саныч, оставалась пара десятков метров, когда Громов вдруг воскликнул:
— Да чтоб тебя!
По Фасадной шла «буханка», и на этот раз она не ползла, а неслась на приличной скорости. Начался хаос. Никто толком не понимал, что делать. Сан Саныч не знал, куда и как лучше подъехать, а мужики на блокпосте стонали и держались за руки. В итоге Сан Саныч резко затормозил, не доехав до поста метров десять, и поставил машину боком. Он выскочил из кабины, в расстёгнутом пальто, без шапки, и без лишних слов распахнул заднюю дверь.
— Залезайте в машину, — крикнул Лёша.
Настя влетела первой. Но по ту сторону баррикады уже остановилась «буханка», и с переднего сиденья тут же выскочил человек с автоматом. Лёша уже ждал его и в ту же секунду с силой метнул нож. Автоматчик успел дать короткую очередь, но пули прошли мимо. Нож вонзился ему в кисть, он закричал, и автомат выпал из рук.
За спиной Лёши Лёня успел залезть в машину вслед за Настей, Громов садился вперёд. Лёша держал наготове второй нож и, тяжело дыша, смотрел на водителя «буханки». Водитель смотрел на него. Лицо у него было живым, и Лёша ясно видел в нём страх. Водитель перевёл взгляд на двух мужиков, всё ещё корчившихся от боли, потом на напарника с автоматом, который ругался сквозь зубы и держался за кровоточащую руку, и… не рискнул выйти из машины.
Лёша убрал нож и быстро залез в УАЗик. Машина рванула с места. Сан Саныч, не отрывая глаз от дороги, прохрипел:
— Что произошло?
Громов откинулся на спинку сиденья и провёл ладонью по лицу.
— Опиздюлились по полной, Сан Саныч.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
