Костянница: Остров мёртвых имен
Глава 16. Стежок
Следующий шаг пугал его больше предыдущего.
Николай стоял на краю очередной ступени, сложенной из спрессованных костей, и смотрел на неё, как смотрят на воду в проруби: ровная, гладкая, ничем не выдающая глубины. Правая нога не поднималась. Колено дрожало мелкой, частой дрожью, какая бывает у натянутой струны, и дрожь уходила выше, в бедро, в живот, туда, где давно завязался тугой холодный узел. Он знал, что ступень выдержит. Все прежние выдерживали. Знание ничего не меняло, потому что кость, на которую он ставил ногу, прогибалась под подошвой с тихим влажным вздохом, как прогибается живот у спящего, и каждый раз, пока подошва искала опору, между подъёмом и касанием проходила длинная, липкая, бесконечная секунда падения.
Гора дышала. Он чувствовал это ступнями: низкий, медленный толчок в глубине, раз в несколько вдохов, будто под тропой лежало огромное сердце и ждало, когда по нему пройдут.
Наверху его ничего не ждало. Он понимал это отчётливо, без надежды, без самообмана, с той ледяной ясностью, какая приходит к человеку на краю. Старуха говорила: «Посмотрим, что ты запоёшь у Алатыря». Она улыбалась при этом, так улыбается палач, называя по имени плаху. Вершина обещала суд. Дороги назад не существовало: внизу, у подножия, копошились те, кто просил отдать им имя, и выше, и ниже, по обе стороны от тропы, воздух сочился чем-то невидимым, терпеливым, неотрывным, и он ощущал на затылке его взгляд, как ощущают взгляд в пустой комнате.
Шагнуть. Или стоять.
Стоять было нельзя. Причины он назвать не мог, но тело знало.
Он поднял ногу, и кость вздохнула под ней.
Тень остановилась раньше, чем он.
Николай заметил это лишь тогда, когда прислонился к стене, чтобы унять дрожь. Красный свет облаков ложился на чёрную скалу, и на скале, в полушаге от его плеча, висел тёмный силуэт, замерший за долю секунды до того, как замер он сам.
Волосы на загривке поднялись. Все, разом, с лёгким щекочущим шорохом, будто по затылку провели пером. Кожа на спине сжалась мелкими бугорками, от лопаток до поясницы, и холод хлынул вниз по позвоночнику, как вода по жёлобу. Он не двигался. Он смотрел на свою тень, которая не двигалась тоже, и сердце колотилось в горле, в висках, в самых кончиках пальцев.
Свет. Это свет. Красный, неверный, из облаков. Тень дрогнула, соврала, запоздала. Он поднёс руку к лицу, проверяя, и тень ответила после долгой паузы, вязкой, тягучей, как отвечает человек, которого разбудили. Он отвёл руку. Тень в ту же секунду подняла свою.
Дыхание сорвалось. Вдох вошёл в грудь рваными кусками, с хрипом, и Николай услышал собственный звук, тонкий, жалобный, как скулёж, который он не успел перехватить, и ему стало стыдно, как бывает стыдно перед пустой комнатой.
Тень повернула голову.
Лица у неё не было, одно гладкое чёрное пятно, направленное прямо на него, и пятно это медленно склонилось набок, под тем самым углом, под которым склоняла голову старуха перед тем, как заговорить. Живот скрутило. Во рту стало кисло. Он понял, что сейчас упадёт, и вцепился пальцами в камень, и камень оказался влажным, тёплым, живым. Тонкая рука на стене поднялась к собственному предплечью. Два длинных пальца сошлись щепотью, удерживая невидимую иглу, и повели в воздухе короткую, аккуратную линию.
Стежок.
Хуже боли оказалось другое: под кожей правого предплечья что-то прошло, мелкое, быстрое, холодное, и прошло так, как проходит живое существо, глубоко и неторопливо, прокладывая свой ход. Николай ощутил нить. Тончайшую, гладкую, ледяную, она вышла наружу, нырнула обратно, потянулась следом, стягивая края, и там, где она проходила, плоть немела мгновенно, до пустоты, и тепло уходило из неё, как уходит из тела, брошенного в снег.
Он закричал.
Он понял это только по обожжённому горлу: звук вылетел из него коротким, рваным, звериным воплем, и скала поглотила его без отклика и без отзвука. Гора проглотила крик, как глотают слюну.
Он рванул рукав. Кожа от запястья до локтя стала восковой, гладкой, чуть просвечивающей, и вдоль неё тянулась цепочка крохотных точек, каждая с булавочный укол, на равных промежутках, строго по прямой. Руки реставратора узнали шов раньше глаз. Потайной, мелкий, на подкладочной нити, какой он накладывал на брюшину барсуков, чтобы заказчик не нашёл линию разреза даже с лупой. Его собственная работа, возвращённая ему на его же теле.
Он вцепился ногтями в предплечье и принялся раздирать кожу, остервенело, мелко, как раздирает человек облепившего его паука. Ногти скребли воск, оставляя красные борозды, кровь выступила, тёплая, живая, а под ней, в красной кашице, нить протянулась невредимая, белая, чистая, и тут же стянула края раны, как стягивает их сапожник, не отвлекаясь от своего дела.
Тень на стене подняла щепоть и сделала следующий стежок.
Николай побежал.
Ноги понесли его сами, по узкой тропе, вверх, прочь от силуэта на скале, и силуэт побежал рядом, хромая, как он, шаг в шаг, ни на мгновение не отставая, и его чёрные пальцы продолжали двигаться в такт бегу, спокойно, по-мастерски, не сбиваясь. Левая нога подворачивалась, правая била о камень с хрустом, лёгкие раздирало, перед глазами плыли красные круги, и каждый вдох заканчивался коротким, придушенным писком. Он споткнулся, упал на колени, разбил подбородок о выступ, вскочил, снова побежал, и тень бежала рядом, и нить шла следом.
Он остановился только тогда, когда не осталось воздуха. Прижался спиной к скале, чувствуя, как по лицу стекает горячее, и увидел стену.
Силуэты стояли вдоль неё.
Когда они появились, он сказать не мог: они уже стояли на всех высотах, друг за другом, как люди в очереди, вытянутые, тонкие, в платьях, с руками, опущенными вдоль бёдер. Десятки. Сотни. Они уходили по виткам спирали вверх и вниз, до самых облаков и до самого подножия, и все они, одновременно, с едва слышным сухим шорохом, склонили головы набок.
Под тем самым углом.
Волосы на его теле поднялись снова, теперь уже везде, на руках, на шее, на бёдрах, и тело покрылось ледяной крупной дрожью. Мочевой пузырь сжался мучительной судорогой. Он слышал собственный пульс в ушах, густой, тяжёлый, как удары молота по наковальне, и между этими ударами различал другой звук, тихий, шелестящий, многоголосый: дыхание. Они дышали. Они дышали по очереди, по цепочке, как передают друг другу по рядам эхо.
Он увидел шпильку.
Тонкая, серебряная, с мелким камешком на конце, она торчала из небрежного узла волос у одного из силуэтов на уровне его глаз, и камешек блестел красным в багровом свете, как блестит капля. Он знал эту шпильку. Знал её тяжесть в собственной ладони, холод металла, когда вынимал её из ещё тёплых волос, чтобы волосы не помялись.
Силуэт шагнул из стены.
Стена выпустила его, как выпускает воду мокрая губка: плотно, влажно, с тихим чавкающим звуком, и чёрная плоская тень обрела объём, цвет, вес. Цвет пришёл первым. Изумрудный. Даже в этом красном свете, в этом мёртвом мареве он узнал бы его с закрытыми глазами. Платье. Нарядное, городское, с отложным воротничком, прилипшее к телу мокрой тканью, и с подола на костяную крошку капала дождевая вода, хотя дождя здесь никогда не было.
Она стояла в двух шагах.
Волосы мокрые, прилипшие к щекам. Лицо бледное, молодое, с размытой тушью под глазами. На шее, под подбородком, ровным тёмным кольцом проступали следы пальцев, синие, лиловые, чёткие, как оттиск печати. Зрачки были расширены до краёв радужки. Она смотрела на него, не моргая, и склонила голову под тем самым углом.
— Двенадцать минут, — сказала она.
Голос был тихим, влажным, чуть сиплым, как у человека, который долго кричал. Слова вошли в Николая, как нож в мягкое.
— Ты считал вслух, — продолжила она. — Тихо. Почти шёпотом. Я слышала каждую цифру.
Он открыл рот. Звука не вышло. Горло перехватило, и воздух остановился где-то на полпути, в груди, твёрдым комом.
Считал. Он считал. Секундомер в голове, привычка, ритуал, способ придать происходящему порядок. Он не помнил, что считал вслух. Он думал, что считал про себя.
— Как меня зовут? — спросила она.
Вопрос лёг между ними, лёгкий и страшный.
Он знал её платье. Знал шпильку, узел волос, ширину запястья, вес тела на плече. Знал, на какой минуте зрачок перестал реагировать на лампу. Он не знал её имени. Он никогда не спрашивал имён, и ему не приходило в голову, что у неё оно есть.
— Не знаешь, — сказала она спокойно. — Ты не спросил.
Она назвала. Он услышал имя, короткое, тёплое, с мягким окончанием, и оно вошло в уши, как вода входит в песок, и вытекло. Он попытался повторить, и язык ударился о нёбо, нащупывая слог, и слога не нашлось: звук ещё стоял в ушах, а имя уже ушло. Остров забирал имена, и сейчас забрал это, пока оно ещё висело в воздухе.
Она шагнула ближе.
— Хочешь, я покажу тебе, как это было?
— Нет, — выдохнул он.
Она подняла руки.
Тонкие, бледные, с обломанным ногтем на безымянном пальце. Они легли ему на шею, мягко, почти нежно, и пальцы сомкнулись под подбородком, там, где сходятся ключицы. Холод ударил в кожу. Он хотел оттолкнуть её, и руки не поднялись.
Мир перевернулся.
Дождь. Тёплый, мелкий, обволакивающий, стекающий по лицу за воротник. Насыпь. Вечер. Фонари горят через один. Она идёт домой и думает о том, что забыла купить хлеб. На ней новое платье, и оно немного натирает под мышками, и она улыбается этому, глупо, одними глазами, потому что платье красивое. За спиной шаги. Ровные. Мягкие. Одинаковые. Она оглядывается. Никого. Сердце уже глухо, настороженно стучит в ушах, как стучит у животного, которое услышало шорох в траве.
Руки.
Они приходят сзади, без звука, без слова, сомкнувшись так точно, что сначала она не понимает, что происходит. Просто нечем дышать. Просто горло стало маленьким, горячим, твёрдым. Пальцы давят с обеих сторон, на жилы, ровно, спокойно, без злобы, как давят на кнопку. Она хватает воздух ртом и ничего не получает. Ноги подгибаются. Она царапает чужие запястья, хватается за рукава, за воздух, и ногти скользят по гладкой ткани, не находя опоры. В ушах нарастает гул, как нарастает он в поезде, въезжающем в туннель. Глаза давит изнутри. Перед ними плывут пятна, красные, чёрные, зелёные, и сквозь них она видит фонарь, жёлтый, расплывчатый, который начинает медленно гаснуть.
За её спиной кто-то шепчет. Ровно. Почти нежно. Цифры.
Двенадцать.
Её разворачивают. Лицо над ней бледное, чистое, сосредоточенное, и она видит его в упор: серые глаза, внимательные, холодные, без тени ярости, глаза мастера, склонившегося над работой. Он смотрит ей в зрачки. Он смотрит, как она угасает, и в этом взгляде светится один интерес. Он следит за ней так, как следят за стрелкой прибора. Последняя мысль приходит к ней тихо, детская, из какой-то глубины, где ещё нет ничего, кроме тепла.
Мама.
Николай рухнул на колени.
Он хватал ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, давился им, кашлял, и слюна текла по подбородку. Горло горело. Он провёл по нему дрожащей рукой и под пальцами нащупал вспухший, горячий, чёткий след: кольцо отпечатков, там, где только что лежали чужие руки. Следы шли ровным полукругом, по пять с каждой стороны. Они были настоящими.
Он увидел своё лицо.
Он увидел его её глазами: бледное, чистое, сосредоточенное, лицо человека, который изучает редкий экземпляр. Он узнал его с первого взгляда, потому что видел его каждое утро в зеркале, и впервые разглядел, насколько оно пустое. Девушка в изумрудном платье стояла над ним и молчала. Вода стекала с её подола на кость, капля за каплей, с тем же интервалом, с каким падают капли с отсыревшего потолка.
— Следующая, — тихо сказала она и отступила, и стена приняла её обратно.
Следующая шагнула из стены.
Он не успел подняться. Она оказалась уже рядом, тоньше, ниже ростом, в тёмном пальто с оторванной пуговицей, и губы её были синеватые, а на шее проступало то же кольцо.
— Лампа была красная, — сказала она. — Я думала, что это от слёз.
Он вскрикнул. Он почувствовал, как красный свет входит в глаза, плавится, течёт по щекам, и это были не его глаза, и не его слёзы. Руки сомкнулись сами. Он согнулся пополам и стал биться головой о камень, пытаясь выбить из неё то, что вошло, и камень принимал удар глухо и ровно.
Третья. Четвёртая. Они выходили из стены по одной, как выходят из очереди к кассе, и каждая говорила своё, коротко, тихо, без обвинения, без интонации, просто называя вещь:
— Ты поправил мне платье. Чтобы не помялось.
— Ты закрыл мне глаза. Я ещё видела.
— Ты положил меня ровно. Руки вдоль тела.
— Ты улыбнулся, когда я перестала дёргаться.
Каждая реплика входила в него с собственным физическим откликом. После слов о платье он ощутил собственными бёдрами, как чьи-то пальцы разглаживают ткань, и его вырвало желчью на камень. После слов о глазах веки его опустились сами, насильно, под нажимом чужих пальцев, и он не мог поднять их минуту, две, вечность, лёжа лицом в костяной крошке и слушая, как над ним ложатся ровным дыханием чужие голоса.
Он больше не пытался встать.
Он лежал на боку, подтянув колени к груди, как лежал в семь лет в подполе, и слышал, как они выходят одна за другой. Стена испускала их без устали. Силуэты уходили вверх по виткам, до самых облаков, и вниз, до самого подножия, и все они, все до одной, ждали своей очереди.
Их было больше, чем он помнил.
Мысль пришла вместе с очередным шагом, лёгкая, ледяная, как первая льдинка по стеклу: он знал не всех. Он не помнил половины. Лица стирались, платья сливались, а они стояли, тихие, терпеливые, и каждая знала про него то, что он забыл про себя сам.
— Имена, — сказал кто-то над ним.
Он поднял голову.
Они стояли вокруг, на узкой тропе, в тесном кольце, и называли имена. Женские. Короткие и длинные, русские и редкие, тёплые, обыденные, имена, какие дают при крещении и в роддомах. Они произносили их по очереди, потом хором, потом вперемешку, и каждое имя входило ему в уши и тут же, едва коснувшись слуха, вытекало из головы, как вода из разбитой чаши. Он напрягал память, цеплялся за звук, пытался повторить, и язык ловил воздух. Он услышал сотню имён. Он не удержал ни одного.
— Мы подождём, — сказала девушка в изумрудном платье, шагнув из ряда. Вода по-прежнему стекала с её подола.
— У нас теперь много времени.
Они расступились.
Тропа открылась перед ним узким коридором из тел, платьев, склонённых голов. Тихо. Шорох стих. Последнее дыхание остановилось, будто выключенное одним рычагом.
Где-то далеко внизу, на самом краю слуха, прозвучал знакомый звук.
Шлёп. Шлёп. Шлёп.
Босые, влажные, ровные шаги. Без запинки, без сбоя, без той крошечной неровности, которая выдаёт живого. Они поднимались по спирали, не торопясь, и с каждым шагом приближали к нему то, что ждало в конце коридора.
— Ко-о-оля, — позвал мягкий, певучий голос.
Он лежал на костяной крошке, с горящей шеей, с воском на правой руке и вшитой в предплечье ледяной нитью, и слушал, как они приближаются. Мать, которой у него не было. Мёртвые, у которых было всё. Вершина, на которой его никто не ждал.
Следующий шаг пугал его больше предыдущего.
Он не хотел вставать. Он знал, что встанет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
