Котаро: Король неона
Глава 13: Последний счёт для Токио
Возвращение из Нэримы напоминало триумфальное шествие полководца, который даже не стал доставать меч из ножен, просто похлопав врага по щеке букетом мокрых цветов. «Бугатти» мягко разрезал чёрные, маслянистые лужи на проспекте Омотэсандо. Ноябрьский дождь усилился, превратившись в сплошную водяную стену, за которой размывались неоновые иероглифы дорогих бутиков, витрины часовых салонов и фасады банков. Дворники работали в чётком, гипнотическом ритме.
Я откинулся на бежевую кожу сиденья, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и с наслаждением втянул ноздрями воздух салона — смесь дорогого табака, влажной шерсти костюма, банного пара и моего собственного, ни с чем не сравнимого триумфа.
— Горо, — проговорил я негромко, глядя на затылок водителя. — Запомни этот вечер. Сегодня дядюшка совершил чудо, о котором в книжках по бизнесу не напишут. Ни одного выстрела. Ни одного трупа в багажнике. Даже по морде никому не съездил. Просто зашёл в парную в костюме за пятнадцать тысяч долларов и подарил голому генералу веник из белых хризантем. И всё — двадцать три района Токио теперь срут и мусорят исключительно в карман дядюшке.
Горо чуть повернул голову, в зеркале заднего вида мелькнул его тяжёлый, спокойный взгляд.
— Миура — старый волк, Котаро-сан. Он может попробовать укусить в спину, когда отойдёт от шока.
— Не укусит, — утробно гоготнул я, поглаживая перстнями собственное брюхо. — Старые волки больше всего боятся не пули в лоб, Горо. Они боятся потерять пенсию, дачу у моря и уважение зятя-идиота, который пилит бюджетные миллионы на старых немецких сортировках. Генерал сегодня ночью будет спать плохо, завтра утром выпьет таблетку от давления, а в понедельник лично проследит, чтобы Оути подписал все бумаги от «Кайсо-Эко» без единой запятой. Помяни моё слово.
Мы свернули на закрытую подъездную аллею особняка в Минато. Массивные кованые ворота бесшумно разошлись в стороны, пропуская машину на вымощенный чёрным гранитом двор. Охрана у будки вытянулась по струнке, прижимая зонты к груди. Дядюшка вышел из машины не спеша, дождался, пока Горо раскроет над моей лысиной огромный чёрный купол, и тяжело поднялся по мраморным ступеням крыльца.
Дома пахло тем самым правильным покоем, ради которого тридцать лет назад стоило начинать с ржавых контейнеров в порту и грязных разборок в подворотнях Синдзюку. Пахло дорогим парфюмом, свежемолотым кофе, воском от паркета и тишиной — густой, дорогой тишиной, в которую не пробивался шум ночного мегаполиса.
Амелия ждала в большой гостиной на втором этаже.
Она стояла у панорамного окна, глядя на залитый дождём город. Чёрное шёлковое платье облегало её фигуру именно так, как дядюшка любил — без пошлости, но с тем холодным, хищным изяществом, от которого у старого циника внутри всё ещё теплело под рёбрами. Тяжёлые нитки крупного белого жемчуга на её шее тускло поблёскивали в мягком свете напольного торшера. На низком столике из чёрного эбенового дерева уже стоял хрустальный кувшин со льдом, два тяжёлых рокса и та самая бутылка сорокалетнего «Ямасаки», которую я приберёг для особого случая.
Я вошёл, скинул мокрый пиджак прямо на руки бесшумно возникшему дворецкому, ослабил шёлковый галстук и рухнул в глубокое кожаное кресло, заставив его жалобно скрипнуть под моим весом.
— Ну что, куколка? — выдохнул я, вытягивая ноги в лакированных туфлях к камину, где весело потрескивали сухие поленья. — Дядюшка вернулся с охоты. Добыча жирная, шкура целая, даже манжеты не замочил. Наливай. Сегодня дядюшка хочет пить как человек, который только что купил целую столицу по цене похоронного букета.
Амелия обернулась. Её тёмные глаза блеснули, на идеальных, тронутых тёмной помадой губах появилась та самая тень улыбки — улыбка женщины, которая знает цену власти и не боится пачкать об неё пальцы. Она подошла, взяла бутылку, плеснула в мой бокал янтарную жидкость ровно на три пальца, бросила два идеальных кубика льда. Стекло мелодично звякнуло.
— Звонил Танака, пока вы ехали из Нэримы, Котаро-сан, — тихо произнесла она, подавая мне стакан и присаживаясь на широкий подлокотник кресла. От неё пахло жасмином и прохладным ночным воздухом. — По поводу того человека из «Нисикадзэ». Хана передала сообщение. Хозяин склада... он не дождался вашего визита. Умер два часа назад. Сердце не выдержало.
Я замер с бокалом в сантиметре от губ. Медленно прищурился, глядя на танцующие языки пламени в камине.
— Умер? — переспросил я глухо. — Надо же. А ещё утром грозился, что я у него из-под носа восточный рынок увожу.
— Его люди уже прислали через Танаку портфель с документами, ключи от ангаров и генеральную доверенность на переоформление аренды, — продолжила Амелия ровным, бархатным голосом, перебирая пальцами мою нитку жемчуга. — Они не хотят войны с вами, Котаро-сан. Они согласны выплатить ту самую «аренду за воздух» за последние полгода вперёд и уйти в Осаку. Без единого условия.
Я молчал секунды три. Потом грудь заходила ходуном, и по гостиной раскатился мой короткий, утробный смех — смех человека, которому сама судьба подносит блюда на серебряном подносе.
— Вот так всегда, детка! — Я сделал большой глоток виски. Огненная, дубовая волна прокатилась по горлу, вымывая остатки банного жара и усталости. — Стоит дядюшке только подумать о том, чтобы сходить к кому-то в гости, как хозяева сами освобождают помещение и оставляют ключи под ковриком! Это называется репутация, куколка. Когда твоё имя работает быстрее, чем пуля из «Зиг-Зауэра» Горо.
Я поставил пустой бокал на стол, притянул Амелию за тонкую талию к себе на колени и уткнулся лицом в её прохладное, пахнущее духами плечо. Всё сложилось. Идеально, чисто, без единой осечки. Полигоны «Сэйсо» под контролем, Морита сидит на коротком поводке кредитов и компромата, Оути и генерал Миура куплены с потрохами, восточный рынок сам упал в руки, а на счетах «Кайсо-Эко» каждую минуту прибавляются миллионы йен.
Токио лежал у ног дядюшки, как сытый, ленивый кот, которого нужно только вовремя чесать за ухом и иногда бить тапком по носу, чтобы не гадил мимо лотка.
Прошла неделя. Потом вторая.
Ноябрь перевалил за середину, принеся с собой первые холодные ветра с залива и ясное, почти прозрачное небо. Жизнь вошла в ту самую сладкую, тягучую колею абсолютного всемогущества, к которой дядюшка шёл всю свою сознательную жизнь.
Утром — неспешный завтрак с устрицами или свежим тунцом, которого доставляли прямо с утреннего аукциона в Тоясу ещё до того, как его видели шеф-повара лучших ресторанов Гинзы. Днём — пара ленивых звонков Танаке, который с маниакальным восторгом докладывал, как очередная мелкая контора по вывозу отходов сама пришла проситься под крыло «Кайсо-Эко», потому что санитарная инспекция внезапно нашла у них нарушения на сто миллионов йен. Вечером — виски, сигары, молчаливый Горо у дверей и Амелия в чёрном шёлке.
Морита звонил ровно раз в три дня — вежливым, почти заискивающим голосом отчитывался о графике машин и закрытии банковских траншей. Подполковник Оути больше не брал конверты в кафе у официантки — теперь он получал официальную «консультационную премию» через три подставные фирмы и подписывал акты приёмки так быстро, что чернила не успевали сохнуть. Даже генерал Миура, по словам людей Танаки, поставил ту самую корзину с хризантемами от «Кайсо-Эко» у себя в приёмной на четвёртом этаже главка — как молчаливое напоминание самому себе и всем входящим о том, кто теперь в городе главный по чистоте.
Но на шестнадцатый день с утра в воздухе над Токио повисло что-то чужое.
Я проснулся раньше обычного — около семи утра. Спина ныла на перемену погоды, но дело было не в старых шрамах. В спальне стояла странная, давящая тишина. Не было привычного гула утренних вертолётов над центром, не доносился далёкий шум скоростной эстакады Сюто. Будто кто-то накрыл весь двадцатимиллионный мегаполис огромным стеклянным колпаком и откачал из-под него воздух.
Я накинул тяжёлый шёлковый халат, сунул ноги в домашние туфли и вышел на широкий балкон пентхауса, прихватив со столика недопитую с вечера бутылку коньяка и сигару.
Небо над Токийским заливом выглядело так, словно его подожгли снизу. Густые, рваные облака окрасились в болезненный, багрово-медный цвет, хотя солнце ещё едва показалось из-за горизонта. Ветер с моря дул порывами — тёплый, сухой, пахнущий не солью и водорослями, а горелым металлом и грозой.
В кармане халата завибрировал телефон. Я достал его, глянул на экран. Танака. Звонок в семь утра для Танаки был делом неслыханным — мой бухгалтер и правая рука любил поспать до девяти, если город не горел синим пламенем.
— Дядюшка слушает, — хрипло бросил я в трубку, чиркая зажигалкой и раскуривая сигару.
— Котаро-сан... — голос Танаки звучал так, словно он бежал марафон и одновременно пытался проглотить комок шерсти. На заднем фоне слышался какой-то дикий гвалт, крики, звон разбитого стекла. — Котаро-сан, вы новости видели?! Включайте любой канал! Да что там новости — по закрытой линии из главка только что звонил Оути! Он орал в трубку как резаный, сказал, что все шишки из министерства обороны эвакуируются в бункеры под Фудзи!
Я выпустил густую струю дыма, прищурился на красный горизонт.
— Успокойся, Танака. Дыши носом. Какие бункеры? У нас контракт с министерством обороны на вывоз строительного мусора с базы в Йокосуке только на следующей неделе. Они что, решили переехать до того, как дядюшка выставит им счёт?
— Не до шуток, Котаро-сан! — сорвался на визг Танака. — В Тихом океане... за последние полчаса пропала связь с тремя эсминцами и всей спутниковой группировкой! По экстренным военным частотам идёт открытый текст — зафиксирован массовый пуск баллистических ракет со всех сторон! Они... они обменялись ударами, Котаро-сан! По всему миру! Через десять минут первые боеголовки будут здесь! Я сейчас с семьёй в метро спускаюсь, если успею...
Связь оборвалась резким, сухим щелчком. На экране телефона вместо привычных палочек сети высветился пустой перечёркнутый кружок. Спутники умерли.
Я медленно опустил руку с телефоном. Постоял секунду, глядя на дымящийся кончик сигары. В груди не ёкнуло — за тридцать лет в этом городе дядюшка видел слишком много концов света, чтобы пугаться каждого нового. Но в следующую секунду город внизу ожил таким звуком, от которого по спине пробежал холодный мурашек.
Взвыли сирены.
Не те вежливые, тихие динамики, которые предупреждают о тайфуне или землетрясении в три балла. Взревели старые, чудовищные ревуны гражданской обороны на крышах всех высоток Минато, Гинзы и Синдзюку одновременно. Протяжный, вибрирующий вой, пробирающий до самых костей, до пломб в зубах.
Внизу, на шестиполосной магистрали, в одно мгновение случился ад. Машины начали тормозить в пол, врезаясь друг в друга с оглушительным скрежетом металла. Двери распахивались на ходу, люди в дорогих костюмах, школьники, курьеры на мопедах бросали всё прямо на асфальт и бежали — без цели, без разбора, сбивая с ног друг друга, ломясь в закрытые решётки подземных переходов. Над Сибуей уже поднимался первый столб чёрного дыма — какой-то бензовоз протаранил витрину торгового центра.
Тяжёлая дубовая дверь на балкон распахнулась с таким грохотом, что чуть не слетела с петель. На пороге стоял Горо — в расстёгнутой рубашке поверх бронежилета, с коротким пистолетом-пулемётом на ремне через плечо. Лицо его было серым, как мокрый асфальт, но глаза горели холодным, звериным спокойствием.
— Котаро-сан! — рявкнул он, перекрывая вой сирен. — Тревога красного уровня! У нас меньше семи минут до подлёта! Лифт отключился, но я пробил замок на чёрную лестницу. В гараже стоит бронированный «Гелендваген», я прорвусь до старых катакомб под «Нисикадзэ»! Там сорок метров скальной породы, мы пересидим! Шевелитесь!
Следом за ним в комнату вбежала Амелия. На ней не было шёлка — только накинутое поверх ночной сорочки длинное кашемировое пальто, но на шее всё так же тускло светились те самые нитки жемчуга. В одной руке она сжимала пузатую бутылку «Ямасаки», в другой — два хрустальных стакана. Лицо белое как мел, губы дрожат, но она не кричит и не падает в обморок.
— Котаро-сан... — выдохнула она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Горо прав. Это конец. Настоящий ядерный удар. Мы должны спуститься вниз!
Я посмотрел на Горо. Потом на Амелию. Потом перевёл взгляд вниз — на этот гигантский, суетливый муравейник, где миллионы людей сейчас рвали друг другу глотки за лишний метр бетонного подвала, где генералы в главке наверняка уже давились в дверях своего бункера, а мальчик Морита, небось, забился под стол в офисе и молился всем богам сразу.
И вдруг внутри меня поднялась такая дикая, кристально чистая ясность, какой не было даже после самого лучшего виски.
— В подвал? — медленно переспросил я, делая глубокую затяжку сигарой. — Вы хотите, чтобы дядюшка полез в сырую бетонную нору вместе с крысами? Чтобы дядюшка сидел в темноте, дышал чужим потом и жрал просроченные консервы, пока наверху решается судьба мира?
— Котаро-сан, там радиация и ударная волна! — Горо сделал шаг ко мне, готовый, кажется, даже схватить меня в охапку и потащить силой, если прикажет долг. — Если ударит по центру Токио, от этого особняка останется только пыль!
— Стой на месте, Горо, — сказал я негромко, но так, что гигант замер, словно наткнулся на бетонную стену. — Тридцать лет назад дядюшка начинал в самом низу. В грязи, в помоях, под сапогами у тех, кто сидел наверху. Тридцать лет дядюшка карабкался на самый верх этого города, ломая кости себе и другим, чтобы смотреть на Токио сверху вниз. И вот сегодня, когда дядюшка наконец купил этот город целиком, какие-то придурки в генеральских погонах решили перевернуть игровую доску? Нет, Горо. Дядюшка не побежит прятаться под стол. Дядюшка хочет посмотреть, как они играют. Из первого ряда.
Я повернулся к Амелии, забрал у неё из рук бутылку и стаканы, кивнул на узкую железную лестницу, ведущую с балкона на плоскую крышу особняка.
— Идём наверх, куколка. Сегодня у нас последний вечер в старом Токио. И мы проводим его как короли, а не как тараканы под плинтусом.
Амелия посмотрела на меня секунду, потом резко выдохнула, кивнула и первой шагнула на ступени. Горо глухо выругался себе под нос, передёрнул затвор автомата — чисто по привычке, будто собирался отстреливаться от падающих с неба боеголовок — и пошёл следом, прикрывая спину.
На крыше ветер сбивал с ног.
Плоская площадка из светлого камня, огороженная невысоким парапетом, возвышалась над всем районом Минато. Отсюда открывался вид на весь город — от мерцающей стальной ленты Токийского залива на востоке до зубчатой гряды небоскрёбов Синдзюку на западе. Внизу мегаполис бился в предсмертной агонии: ревели сирены, вспыхивали первые пожары, по магистралям ползли красные змеи стоп-сигналов замерших в мёртвой пробке машин.
Я подошёл к самому краю парапета, откупорил зубами пробку «Ямасаки» — к чёрту этикет, когда до конца света осталось три минуты — и щедро плеснул янтарного виски в оба стакана. Один протянул Амелии. Вторым чокнулся о горлышко бутылки, которую без лишних слов перехватил Горо.
— За хороший бизнес, — сказал я громко, перекрывая свист ветра. — Никто не скажет, что дядюшка ушёл должником.
Мы выпили. Виски обжёг горло горячим, терпким огнём. Амелия прижалась ко мне сбоку, кутаясь в пальто, её холодные пальцы вцепились в лацкан моего шёлкового халата. Горо встал по правую руку, широко расставив ноги и глядя на горизонт так, словно ждал оттуда старого врага.
И в этот миг небо над Токийским заливом раскололось.
Это не было похоже ни на молнию, ни на фейерверк, ни на один взрыв, который я видел в девяностые, когда мы рвали склады конкурентов в порту. Это было так, словно сам Господь Бог наверху полоснул ножом по чёрному холсту неба, и в прорезь хлынул ослепительно-белый, безжалостный, первородный свет второго солнца.
Звука в первую секунду не было. Наступила абсолютная, звенящая, вакуумная тишина, в которой мгновенно испарились все сирены, крики людей и гул машин. Свет был настолько яростным, что я видел кости собственных пальцев, сжимающих хрустальный стакан, даже сквозь плотно зажмуренные веки. Лицо обожгло сухим, мгновенным жаром, будто я открыл дверцу доменной печи. Запахло палёными волосами, расплавленным пластиком и озоном.
Я заставил себя открыть глаза.
Над заливом, поглощая мосты, портовые краны и элитные высотки Одайбы, стремительно росла гигантская, кипящая огненная сфера. Она переливалась белым, оранжевым и ядовито-фиолетовым цветами, пожирая облака и выжигая само небо.
Через мгновение полыхнуло на севере — в стороне Сайтамы. А ещё через две секунды горизонт на западе, там, где высилась священная гора Фудзи, окрасился в жуткий, мертвенно-синий цвет, от которого на зубах появился металлический привкус.
— Держитесь! — рявкнул Горо, вцепляясь железной хваткой в моё плечо.
Ударная волна пришла как невидимый таран весом в миллион тонн.
Сначала задрожал сам бетон под ногами — дом качнулся так, словно стоял не на скальном грунте Минато, а на палубе баржи в шторм. Затем в трёх километрах от нас, в самом сердце финансового центра, стеклянные башни Гинзы и Синдзюку начали складываться внутрь. Не рушиться — именно складываться, бесшумно и страшно, как карточные домики под порывом ветра, поднимая к небу чудовищные стены белой бетонной пыли и сверкающей крошки.
Грохот догнал нас на секунду позже. Это не был звук — это был физический удар по перепонкам, от которого потемнело в глазах, а из носа потекла тёплая струйка крови. Ветер ударил в грудь с такой силой, что нас швырнуло назад от парапета. Если бы не Горо, удержавший нас обоих на ногах, мы бы улетели через крышу как сухие осенние листья.
Стеклянная дверь выхода на террасу внизу разлетелась в пыль. Где-то в глубине особняка затрещали несущие балки, посыпалась штукатурка.
А я стоял. Широко расставив ноги на трескающемся камне, прижимая одной рукой дрожащую Амелию, а в другой всё ещё удерживая стакан, в котором от чудовищной вибрации вскипели остатки дорогого «Ямасаки».
Перед моими глазами в дыму, огне и пыли исчезал весь тот мир, который я так долго и упорно подминал под себя. Сгорали в радиоактивном пепле кабинеты генералов в главке. Испарялись банковские счета, акты приёмки, кредиты Мориты, элитные рестораны с устрицами и дорогие бутики на Гинзе. Всё, за что люди вчера готовы были перегрызть друг другу глотки, превращалось в ничто.
В одну гигантскую, дымящуюся, бесконечную свалку.
Небо окончательно затянуло плотной, чёрной, жирной пеленой пепла. Солнце исчезло, уступив место густым багровым сумеркам, в которых единственным светом были тысячи пожаров, охвативших руины великого города. С неба посыпались первые тяжёлые, маслянистые капли чёрного дождя — радиоактивная грязь, пахнущая гарью и смертью. Они падали на мой мокрый шёлковый халат, на нитки белого жемчуга на шее Амелии, на плечи Горо, оставляя тёмные, жирные разводы.
Я вытер тыльной стороной ладони — той самой, где тускло блестели в отсветах пожаров тяжёлые золотые перстни — кровь из-под носа. Оглядел дымящиеся руины Токио.
И вдруг уголки моих губ медленно поползли вверх.
Сначала это была просто кривая усмешка. Потом из груди вырвался короткий, хриплый смешок. А через секунду я уже смеялся в голос — громко, раскатисто, глядя прямо в чёрное, плюющееся пеплом небо, пока чёрный дождь стекал по моей лысине и щекам.
— Аха... аха-ха-ха! — разнеслось над руинами мёртвого квартала. — Ну надо же! Вот это я понимаю — уборка! Не двадцать три района, Горо! Весь мир за один присест!
Амелия подняла на меня полные слёз и ужаса глаза, не понимая, сошёл ли я с ума от радиации и шока. Горо молча смотрел на меня сбоку, крепче сжимая автомат, но в его каменном взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на восхищение.
Я поднял стакан, допил одним глотком тёплый, пахнущий гарью виски и посмотрел на то, во что превратился этот город.
Старый мир сгорел дотла. Законы, деньги, полиция, чиновники и красивые костюмы — всё обратилось в пыль. Похоже, мир уже никогда не будет прежним.
Но я смотрел на это бесконечное море дымящихся руин, битого бетона, искореженного металла и миллионов тонн свежего, никому ещё не принадлежащего хлама — и улыбался. Потому что для любого другого человека это был конец света.
А для дядюшки, который тридцать лет делал золото из чужого дерьма... это был просто первый рабочий день в новом мире.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
