Красно-синее
Глава 3
День тянулся медленно, пары постепенно сменялись друг другом и наконец наступила последняя. Жозеф медленно шёл по коридору, едва перебирая ногами, тело его было скрючено из-за недавних побоев, от чего он держался за живот. Боль пульсировала где-то глубоко, в спине, в бедрах, отдавала при каждом шаге, от чего Жозеф невольно шипел. Ремень оставил багровые следы вдоль тела, он чувствовал их кожей – под тканью панталон, под кителем. Так уж и быть, отец проявил снисхождение и разрешил Жозефу пропустить одну пару, чтобы тот смог успокоиться в кабинете и не позориться перед одногруппниками своими слезами. Но на последнюю, тот все равно опоздал.
Он кое-как добрался до кабинета, открыл дверь и прислонился к косяку. — Простите... За опоздание, полковник Фурье... Можно войти? — голос его был тихим и сорванным, что совсем не сочеталось с характером Жозефа.
Фурье поднял голову. Посмотрел на него. Внимательно. Оценивающе. — Всё в порядке, кадет Мармонтель?
— Да.
— Проходите.
Жозеф вошел медленно прихрамывая. Кадеты оборачивались ему вслед, перешептывались, кто-то тихо присвистнул, кто-то толкнул соседа локтем.
— Вот это да...
— Что с ним?
Жозеф дошёл до своего места у окна за последней партой и опустился на стул через боль стиснув зубы. Он не хотел показывать свою уязвимость и старался не кривить лицо. Не давать им удовольствие. Фонтейн сочувствующе смотрел на друга, понимая, что дела далеко не хорошо и наклонился к нему. — Ты как?
— Больно...
— Оу... А что так? Всегда же вроде всё нормально было. А тут вон как...
— Да потому что этот дебил Фенелон оказался дофином Подземья.
Фонтейн замер и моргнул в недоумении. — Ага… а это кто?
— Ты тупой? — Жозеф поморщился, ему все еще было больно говорить и сидеть. — Наследник престола. Старший сын короля. Понятно?
Фонтейн затих. Он молчал секунду. Две. И когда осознал весь ужас ситуации – побледнел. — Оу... Мы же его...
— Да, — Жозеф отвернулся в окно, смотря на плац и серое осеннее небо. — А ещё его перевели именно к нам, чтобы мы с ним стали «лучшими друзьями». Одни проблемы из-за него.
— Как же у вас всё сложно... Ужас.
Фонтейн помолчал. Потом – придвинул к нему свои конспекты, написанные ровным почерком. — Хочешь, конспекты дам? Это за всё время, пока тебя не было. Опять какую-то ерунду проходили.
Жозеф кивнул, помолчав пару секунд, а после скользнул взглядом по классу. И вдруг он заметил. Парты Терренса и Альбера – пусты. Никого.
— А где эти двое?
— Так в медпункте же.
— Merde... — Жозеф выдохнул и сжал кулаки. — Хоть бы живой остался. А то папенька меня точно убьёт.
К ним обернулся староста Аим, а на лице сияла все та же ехидная ухмылка. — Жозеф, а ты не хочешь ничего сказать за утреннюю помощь?
Жозеф поднял на него глаза полные ярости и показал два средних пальца. Оба разом. — Да отвали ты. И без тебя тошно.
Аим нахмурился и показал палец в ответ. — Грх. Ну и пошёл ты. Ещё бы хоть раз помог тебе. В следующий раз сделаю так, чтобы тебя в карцер забрали. Придурок.
— Так! — раздалось от доски. — Задние парты! Может, вы хотите рядом со мной у доски поболтать?
Жозеф вздрогнул. — Нет-нет, господин полковник.
— Oh, Jesus… — Тяжело вздохнул Фурье и обвел класс уставшим взглядом. — Ладно уж. Бессмысленно новую тему начинать. Идите. Только в коридорах не орите. Чтобы мне потом Д'Анте не высказывал за вас.
Кадетам дважды повторять не требовалось. Они собрались быстро, сбрасывая книги и чернильницы в сумки. И гурьбой побежали, к выходу, толпясь у дверей, чтобы поскорее сбежать на перерыв с ненавистного учебного корпуса. До физических занятий оставался еще час. Целый час свободы – это было роскошью. Кто-то толкался. Кто-то смеялся. Кто-то уже выбежал. Мармонтель плелся медленнее всех прихрамывая, а рядом таким же медленным шагом двигался Фонтейн, тоже стремясь к улице, чтобы дождаться прихода Кристофа.. И хоть немного – совсем чуть-чуть – не думать о бесконечных занятиях.
*****
Кристоф вышел из соседнего кабинета в медицинском корпусе зевая и потягиваясь. Утро выдалось тяжёлым – бумаги, отчёты, рапорты, бесконечная бюрократия, которая высасывала силы быстрее чего угодно. Он потёр шею. Повел плечами, чтобы размяться. Было видно, что последние несколько часов он проспал, вместо назначенного Д'Анте дежурства. Послушав рассказы воспитателя о своем хроническом недосыпе, врачи сжалились над ним и разрешили ему отдохнуть, а они прикроют перед начальством. И тут Кристофа окликнули.
— Добрый день, Кристоф.
Он опешил, обернулся и перевёл взгляд на скамейку, где сидели двое мальчишек: Альбер и Терренс, прислонившийся к его плечу, с припухшим носом, с темными кругами под глазами.
— А... Что вы тут сидите?
— Да мы тут сидим уже час с лишним, — отозвался Альбер. — Ждём, пока принимать начнут.
— А что случилось?
— Да так...
Альбер посмотрел на Терренса. Тот не двигался. Голова лежала на плече, кровь уже остановилась – платок, бурый, смятый, лежал на коленях, но синеватая нездоровая припухлость осталась вокруг носа и под глазами. — Уже, видимо, ничего, — добавил Альбер.
Кристоф присел на корточки перед Терренсом и заглянул в его лицо. — Терри. Позволь посмотреть.
Терренс медленно приподнял голову, но позволил. Кристоф взял его за подбородок. Осторожно повернул голову вправо, затем влево. Провел пальцами по носу, по переносице, по щекам и отеку под глазами. — Сильно больно?
— Немного.
Кристоф надавил сильнее, пытаясь понять сломан нос или нет. — А так?
— Когда давишь – больно.
— Терпимо?
— Угу...
— Ну, значит, не сломал. — Он выдохнул. Встал и отряхнул колени. — Давай я попрошу тебе что-нибудь холодное в кабинете. Подержишь.
Он вернулся через минуту с компрессом – кусок льда, замотанный в тряпку, после протянул Терренсу, показал, как держать – приложить к переносице и отекам. — Ну что ж... Пойдёмте тогда на занятия. А то преподаватели ругаться будут.
— А вы прикроете? — Альбер посмотрел на него с надеждой.
— Конечно.
— Спасибо. Вы лучший!
Они вышли из медпункта и направились к учебным корпусам. Бледное осеннее солнце светило сквозь облака. Где-то кричали птицы, пахло травой, дымом. И тут Кристоф заметил своих кадетов, которые разбрелись по улице без дела. — Так! — рявкнул Кристоф. — И что вы тут делаете? Почему не на занятиях? Аим, отчитаться!
Аим вытянулся. — Да нас Фурье пораньше отпустил. Ну, мы решили во дворе погулять. Чтобы на Д'Анте или Фуже не нарваться.
— Вот как...
— А как Терри?
— Приемлемо. Но ты подробнее у него сам можешь спросить. — Кристоф обвел взглядом двор. — А где ваши Жозефы? Что-то не вижу их поблизости.
Аим осмотрелся. Налево. Направо. — Да вот тут только что были. Не могли уйти далеко.
— Ясно... Допустим.
И тут подоспел гонец с сумкой для писем через плечо. — Маркиз Виктор-Кристоф де Рабель – это вы?
Кристоф обернулся. — Да. Что случилось?
— Вам письмо. Из Западного княжества. Из резиденции Ле Бо. От маркизы Эмилии де Рабель.
Кристоф замер. — Неожиданно… — Он взял письмо. Конверт был плотный , на нем печать из сургуча с изображением дракона – гербом его рода. Он сломал её и развернул конверт. Буквы были ровные, женские, знакомые до боли – почерк Эмилии.
«Любезный, милый, драгоценный мой муж, как мне тоскливо без тебя, ты бы знал! Любовь моя, как птица Феникс, все горячее и горячее с каждым днем и снова расцвела, как лотос. Пишу тебе, чтобы сообщить приятную весть, ты стал отцом прекрасной девочки, нареченной Мария-Аннетта. Месяц мой ясный, приезжай скорее со службы. Поверь, я могу жить только рядом с тобой, мою тоску прогоняет лишь улыбка нашей дочери. Напиши мне скорее, что ты по прежнему любишь меня и ждешь нашей скорой встречи. Твоя нежная, любящая, тоскующая по тебе Эмилия... 4 брюмера 1794 г.»
Кристоф замер. Медленно – очень медленно – лицо его расплылось в широкой теплой улыбке. Такой, какой кадеты никогда не видели. Он прижал письмо к груди обеими руками, будто самое дорогое.
Кадеты перешептывались и хихикали. — Чего это он?
— Какой он странный...
И тут – крик. — КРИСТОФ! ОСТОРОЖНО!
Резкий удар по голове сзади чем-то тяжелым. Всё поплыло. Мир наклонился, закачался. Кристоф видел сквозь мутную пелену, как к нему бегут. Какие-то два силуэта кричащие что-то неразборчивое. Слова ощущались, будто бы были сказаны из-под воды. И вдруг… Темнота. Письмо выпало из ослабевших пальцев и плавно легло на землю.
— Кристоф!
— Кристоф, очнись!
— Ну пожалуйста, очнись!
— Merde!
— Позовите врача!
— Позовите Д'Анте!
Голоса. Крики. Топот. Всё смешалось в один шум.
А Кристоф лежал на холодной земле с закрытыми глазами, совершенно не реагируя на кадетов. Аим попросил Филиппа присмотреть за группой и Кристофом. А сам – ринулся в кабинет Д'Анте. Он ворвался без стука. Запыхавшийся. Растрёпанный. Застыл в дверях. В кабинете сидели генерал Д'Анте и Мишель в неформальной обстановке, с коньяком в стаканах. Разговор их был отвлеченный, тихий, о мирском, о женах, о детях, но их резко оборвали. Они оба посмотрели на Аима. Строго. Холодно.
— Кадет Д'Анте, — произнёс Константин.
Аим всё ещё пытался отдышаться. Грудь ходила ходуном. — Пап, это срочно.
— Кадет Д'Анте. Вы нарушаете субординацию. В этих стенах я для вас — господин генерал.
Аим чуть приподнялся и выпрямился насколько мог. Голос звучал неровно, но твёрдо. — Папа. Там Кристоф... Он без сознания.
Константин резко встал и подошёл к окну. Во дворе была кучка кадетов, будто бы кого-то окружили. Мишель тоже встал и заглянул через плечо. — Merde... — выдохнул Мишель.
— Блять... — Константин сжал зубы. — Аим. Быстро беги за врачом. Мы сейчас будем.
— Так точно.
Аим убежал. Константин и Мишель, отложили свои личные разговоры, быстрым шагом следуя во двор.
Кадеты окружали Кристофа. Пытались разбудить, тормошили. Кто-то растирал руки. Кто-то кричал в ухо. Он не просыпался. — У него кровь! — Альбер, бледный, с расширенными глазами. — Что делать?!
— Merde, merde... — Жозеф Мармонтель смотрел на свои руки, которые тряслись. На Кристофа. На кровь. В глазах начало двоиться от стресса.
— Кадеты! — рявкнул Константин. — Равняйсь! Смирно!
Кадеты выпрямились и замерли как по линейке. Константин с Мишелем подошли ближе. Генерал опустился на одно колено, проверил пульс. Есть. Жив. Мишель оглядел кадетов. Медленно. По лицам нашёл главного виновника – снова его сын. Опущенный взгляд, бегающий из стороны в сторону. Сжатые руки. Побелевшее лицо.
— Я не хотел... — выдавил Жозеф. — Честно...
Мишель раздраженно потер переносицу. — Тц... Вот бы твоя мать изменила мне с сатаной. Что ты опять устроил?
— Мы играли... Кто сможет сбить фуражку с дерева. Кидали камни... Один отскочил от дерева. И попал в Кристофа...
Мишель закрыл глаза. На секунду. Две. Вдохнул. Выдохнул. — Это же, блять, додуматься надо.
— Ваша Светлость, — Константин поднялся. — Держите себя в руках. Я напишу письмо в Ле Бо. Предупрежу его родителей.
Наконец подоспел пожилой врач и присел рядом с Кристофом. Проверил зрачки. Пульс. Дыхание. Похлопал по щекам. Открыл нашатырь. Поднес к носу.
Кристоф открыл глаза. Всего на секунду. Вокруг туманная пелена, расфокус. И – снова провалился. В темноту. — Надо в медпункт. Срочно.
Мишель подошел ближе, просто наклонился, подсовывая руки под спину и колени. И легко поднял его, перенося его в медпункт. Кадеты в страхе расступились, открывая дорогу. Кристофа уложили на кушетку, укрыли одеялом. Врач обработал рану, обмотал голову марлей, которая тут же начала пропитываться кровью. Константин смотрел и молчал. — И как он?
Врач выпрямился. Вытер руки. Посмотрел на них устало. — Очнется через один-три дня – жить будет. Через неделю – ну, будет... так сказать... кретином. Не проснётся – ну, значит, не проснётся.
Тишина. — Пиздец... — выдохнул Константин.
Мишель стоял. Смотрел на Кристофа. На повязку. На кровь. На письмо. И во взгляде читалась вселенская усталость. — Грх... Господи... — выдавил он. — Мне Стефан его под честное слово дал... Ну что за наказание...
— Спокойно, — Константин положил руку ему на плечо. — Надеемся на лучшее. Кристоф сильный мальчик. Справится.
— Он – сильный? — Мишель резко обернулся. — Если он не очнется – я своими руками Жозефа придушу.
— Ну, Ваша Светлость. Давайте об этом не в лазарете.
Мишель замолчал и сжал кулаки. Медленно. До хруста в костяшках. И ничего не сказал в ответ.
*****
Гонец загнал нескольких коней, но прибыл в Ле Бо в тот же день, попросив аудиенции у княжеской семьи. Резиденция в Ле Бо отличалась от других княжеских своей сдержанностью. Здесь не было архитектурных излишеств, лишь военная строгость, что соответствовала темпераменту владельца. Резиденция была выстроена из белого камня, а в парадной стороне здания возвышалась ротонда с голубой крышей. Гонца впустили внутрь и провели через сад – единственное что в этой резиденции выглядело нежно и нарядно. В саду росли розовые кусты, деревья, подстриженные в виде причудливых фигур, небольшой фонтанчик с фигурой дракона, а чуть дальше текла небольшая река, через которую был протянут маленький каменный мостик с резными мраморными перилами. Было видно, что за садом тщательно следили и тратили огромное состояние для его содержания. Речка вела вглубь сада, а после впадала в небольшой прудик, где плавали лебеди. На берегу пруда росли ивы, склонившие свои кроны над водной гладью, а рядом небольшая скамейка с чугунным цветочным орнаментом, на котором сидела княгиня Жанетт в своем любимом нежно-мятном платье. Рядом находился Стефан, сидя в инвалидном кресле с мягкой кожаной обивкой. Под поясницей и шеей у него лежали подушки, а ноги его накрыты теплым шерстяным одеялом, чтобы тот не замерз от осеннего прохладного ветерка, который покачивал ветки ив. В одной руке он держал трость, а в другой руку супруги, нежно поглаживая ее запястье большим пальцем. Стефан растерял всю свою военную мощь и больше выглядел как обычный старик, нежели бывший солдат. Лицо его было изуродовано с левой стороны – огромный шрам рассекал его бровь, веко и щеку. Некогда изумрудные глаза потускнели, а с изуродованной стороны и вовсе перестал видеть из-за катаракты. Волосы, бывшие огненно рыжими покрылись проседью. Он смотрел вдаль с совершенно мертвым выражением лица. Ни сад, ни лебеди, ни даже Жанетт совершенно не радовали. Жанетт сидела рядом в такой же тишине, спина ее была идеально ровной, но между супругами чувствовалось неловкое молчание. Будто бы оба хотели что-то сказать, но не решались, либо считали это чем-то неважным. Стефан смотрел на лебедей. Долго. И думал о том, какие они свободные. Могут просто вспорхнуть вверх и улететь. Куда угодно. Хоть на другую часть света.
Гонец подошёл к ним сзади и извинился, откланявшись, вручая письмо. — Письмо для Его Светлости князя Теодора-Стефана де Рабеля из кадетской школы Центрального княжества Подземья имени Бонифация Мармонтеля.
Стефан протянул руку и медленно взял письмо, руки его были слабы, а пальцы тряслись, а после передал своей жене. — Это Кристоф. Прочти мне, что там.
Жанетт взяла письмо, на сургуче был герб Мармонтелей – лев, стоящий на задних лапах, адрес и правда кадетская школа. Сам Мишель писал редко, да и подписывал письма от своей резиденции, Даниэль – всегда подписывался, ведь был слишком педантичным, да и у него, как у генерала были личные посыльные. А вот Кристоф часто отправлял письма домой через общую почту, особенно когда его лишали увольнительных или частичного жалования. Да и недавно ему был дан повод для письма домой – рождение дочери. Она раскрыла письмо и начала читать. Но это был не Кристоф. Это был Константин. По мере чтения лицо ее бледнело. Строчка за строчкой. Слово за словом. Руки задрожали.
— Что там? — Стефан повернул голову в сторону Жанетт, видя ее беспокойство. — Что-то случилось?
— Кристофу разбили голову. Он лежит без сознания.
Тишина. Стефан резко дернулся, пытаясь встать со своего кресла. Оно качнулось, а трость упала в траву. Он схватился за подлокотники, что пальцы побелели.
— Ты куда?! — Жанетт вскочила. Схватила его за плечи. — Тебе нельзя вставать! Ты знаешь!
— Там Кристоф! — выдохнул он. — А вдруг что случится?!
— Стефан. Не делай глупостей. Пожалуйста.
Он замер. Долго посмотрел на неё и обмяк. После медленно опустился обратно в кресло. — Поехали домой…
Уже дома, пока жена была занята салоном и детьми – накинул дорожный белый облегченный мундир, взял свою трость и с закрытыми глазами, опираясь на стену, пошел к карете. Шаг. Ещё шаг. Походка была медленная и шаткая. Но смог преодолеть расстояние до кареты и заказать ее. Слуги помогли ему сесть и он поехал к сыну. Жанетт не сразу заметила пропажу, лишь вечером, когда хотела прийти к мужу посидеть с ним перед сном, но в его комнате было пусто. Она ужаснулась А когда заметила – ужаснулась и замерла. Стефан как всегда был упрям. Жанетт посмотрела в окно на дорогу, после решила сама написать письмо в кадетскую школу, чтобы ей дали обратную связь по состоянию мужа.
А карету трясло. Стефана укачивало. Постоянно тошнило, голова кружилась. Тело истощенное недугом ныло от боли и просило остановки и покоя, но сам Стефан его совсем не слушал. Адреналин зашкаливал, страх за Кристофа был сильнее чем боль и здравый смысл. Он преодолел все расстояние за те же сутки. Извел себя. Но доехал. Он не заметил, как оказался на территории школы. Как часовые оповестили Мишеля и Константина. Как они подбежали к нему и подхватили под руки, чтобы он не свалился.
— Ваша Светлость, — начал Константин. — Вам не стоило...
— Как Кристоф?! — перебил Стефан. Голос его звучал хрипло.
— Потрясение мозга, вызванное ударом в голову. Но периодически просыпается. Ненадолго, но прогнозы обещают более-менее положительную динамику.
Стефан выдохнул. Облегчение прокатилось по груди. Но лучше не стало. Тело, как только страх отступил сразу отреагировало. Долгий переезд, ходьба – все сказалось на здоровье. Сначала он закашлялся, после его стошнило, а по телу прошлась мелкая дрожь, тело начало скручивать мелкими судорогами, глаза закатились, а сам Стефан начал заваливаться в сторону и падать. Мишель среагировал молниеносно и подхватил его под спину и колени, не давая тому свалиться на землю. Изо рта Стефана потекла пена, а судороги усилились.
— Блять. — Мишель сжал его крепче, чтобы тот не бился головой. — Кость, позови врача.
Они снова двинулись в лазарет. Стефану организовали отдельную комнату, завесили окна плотными шторами, поправили койку, положив побольше подушек под голову. Врач положил холодный компресс и сделали кровопускание. Стефана отпустило отпустило и его тело обмякло, дыхание выровнялось. Но ему самому нужен был сон и покой.
Мишель стоял у кровати, с тревогой смотрел на бывшего ментора. На этого человека – старого, изломанного, больного, – который только что проехал через огромное расстояние ради сына. Жертвуя последними каплями своего и без того хрупкого здоровья. Мишель сжал кулаки. И – ничего не сказал. Он помнил Стефана совершенно другим, не таким беспомощным больным стариком, от этой мысли становилось не по себе.
На следующий день Мишель зашёл проведать Стефана. Тот лежал в тёмной комнате все на той же кочке. Лицо было все еще бледным, но уже заметно лучше. Тошнота отпускала, голова – не кружилась. Он даже смог приподняться и сесть, опираясь на подушки спиной.
— Стефан, ты как?
— Мм... Пойдёт. — Он облизал пересохшие губы. — Где Кристоф?
— В соседней палате.
— Отведи меня туда.
Мишель помог Стефану надеть его дорожный мундир и встать. Стефан оперся на его руку вставая, пока Мишель его придерживал, он взял свою трость и снова закрыв глаза, все еще опираясь на князя, пошел в сторону палаты Кристофа. Кристоф спал. На его голове была повязка, слегка пропитанная кровью. Дыхание было ровным, а ярко-рыжие волосы небрежно разметались по подушке.
Стефан замер, открыв глаза и долго стоял и смотрел на спящего сына, после – шагнул вперед и опустился рядом с ним. Он мягко дотронулся до его руки. По сравнению с его холодными шершавыми пальцами, руки Кристофа были мягкими и теплыми. Стефан погладил тыльную сторону ладони сына и просто молчал смотря на Кристофа.
Вскоре подтянулись кадеты после уроков в сопровождении Константина. На встречу напросился Жозеф – всё ещё чувствуя вину за случившееся, и Терренс, когда услышал о приезде крестного. Константин провёл их в лазарет, где пахло лекарствами и было как всегда тихо. Терренс вошёл и замер. Стефан.
Он сидел у койки Кристофа, как всегда с ровной спиной, как и подобает его статусу, но сейчас заметно исхудавший и постаревший, с изуродованным лицом, тростью. Столько времени прошло с их последней встречи, Терренс помнил его совсем другим. Но это все еще был Стефан. Его Стефан.
— Стефан!
Тот обернулся и нашел глазами мальчика, после улыбнулся кончиками губ. — Терри. Привет. Ты так вырос. — Он перевёл взгляд. — Ты тоже, Жозеф.
Терренс подбежал к нему, по-детски забыв про всё – про этикет, про выправку, про то, что он дофин, И обнял крепко-крепко. Как обнимают тех, кого давно не видели и кого боялись не увидеть больше никогда. Стефан обнял его в ответ одной рукой. В этот момент он почувствовал себя живым, таким как прежде. Видимо только Терренс мог смотреть на него как всегда с восторгом и любовью, а не со страхом, брезгливостью и сочувствием. Князь понимал, что это не его заслуга, а часть воспитания будущего короля – отсутствие выражения чувств, но наверное, именно сейчас ему этого не хватало. Именно сейчас он смог ощутить себя прежним.
Терренс начал рассказывать обо всем что успел пропустить Стефан. Быстро. Сбивчиво. О том, что учится здесь. О том, что у него есть друг – Альбер. О том, что он получил двадцать баллов у Фуже. О том, что Кристоф – его куратор. Обо всём сразу, что считал искренне важным и что, по его мнению, пропустил его бывший ментор.
Стефан слушал, кивал. Не всё понимал – голова еще гудела, а на слух часть слов сливалась в одну кашу, – но слушал. И в конце – потрепал дофина по голове, как когда-то давно.
— Я очень скучал... — прошептал Терренс.
— Я тоже. — Стефан помолчал. — Расскажите. Что случилось?
Мишель тяжело вздохнул и отвернулся. Он отвечал на этот вопрос не один раз, и он задавал его снова.
— Кадет Жозеф играл, — отозвался Константин ровно, повторно объясняя князю что произошло. — И доигрался. Кидался в дерево камнями и попал в Криса.
Стефан нахмурился и посмотрел на Жозефа. Потом – на Мишеля. Долго. Тяжело. В этом взгляде было столько вселенского осуждения, что Мишель невольно опустил глаза в пол.
Константин достал раствор аммиака и поднес ватку с ним к носу Кристофа. И – на удивление – тот начал просыпаться. Веки дрогнули. Глаза открылись. Взгляд был мутным и едва фокусировался.
— М... — выдохнул он. — Где я...
— Доброе утро, лейтенант, — произнёс Константин.
Кристоф смотрел на него. Ничего не понимал, всё плыло: стены, лица. И тут – почувствовал руку на своей, она была шершавой и слегка прохладной, но такой знакомой. Он повернул голову и увидел Стефана. Отец сидел рядом, смотрел на него. Кристоф был в недоумении, как может отец быть так далеко от дома? Горло сжалось от понимания – он приехал к нему. Крис почувствовал одновременно тепло, от того что он важен, но одновременно вину, что он снова обуза для отца. Княжич просто сжал его пальцы. И закрыл глаза, чтобы обдумать происходящее. Стефан смотрел на него. Молчал. Держал за руку. И впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо.
Князь провёл рукой по лицу Кристофа. Медленно. Осторожно. Как будто касался чего-то хрупкого. — Как же ты меня напугал...
— М... Папенька...
— Тише...
Жозеф шагнул вперёд неловко опустив голову, руки его были за спиной, пальцы скрещены. Он не знал, куда деть себя. Куда деть вину. — Простите... Я правда не хотел. Я не думал, что так выйдет...
Все замолчали. Стефан обернулся и злобно посмотрел на Жозефа. Кулаки сами невольно сжались, а потом он развернулся к Мишелю, кое-как опираясь на трость, и ткнул в него дрожащим пальцем. — Как ты можешь так безответственно относиться к его воспитанию?! Из-за твоего отпрыска мой сын чуть не погиб!
Мишель замер. Потом — криво усмехнулся. — Но не погиб же. И неужели я должен по пятам ходить за твоим лбом двадцатилетним, который, будучи военным, даже по сторонам посмотреть не может? Да и к тому же, он сам за ним не доследил, как воспитатель.
— Я ТЕБЕ ЕГО ПОД ЧЕСТНОЕ СЛОВО ОТДАЛ! — рявкнул Стефан. — А твой сын — вообще будущий преступник! А ты только способствуешь этому!
Кристоф медленно отвернул голову, чтобы меньше видеть и слышать конфликты. В последнее время отец все чаще начал срываться на близких, хотя с Мишелем они часто ругались из-за него, но от этого не становилось легче. От каждого такого конфликта хотелось просто сбежать. — Гх... Опять начинается...
— Правда, прости, Кристоф... — Жозеф виновато, но искренне смотрел на него.
Кристоф кое-как сел на койку, провел рукой по лицу, а после по повязке и устало вздохнул. — Ох, ладно... Всё же в итоге хорошо закончилось. Не бери в голову...
— Спасибо. — Жозеф осторожно приобнял его, будто извиняясь ещё раз без слов.
А два князя уже во всю кричали друг на друга и мерились величием, ресурсами, знаниями. Мишель придерживал Стефана, чтоб не упал и не завалился в сторону, а Стефан пытался вырваться, дергал руками, злился, но Мишель держал крепко, он знал, что если отпустит, то его ментор рухнет на пол.
— Ты тупой. — Злобно кричал Мармонтель, больше пытаясь вывести оппонента на эмоции.
— Нет, ты тупой. — Отвечал ему Рабель, явно уже будучи на взводе.
— Твоя армия без нормального командования – бесполезна.
— Да кто ты вообще такой, чтобы мою армию оценивать?!
— Князь в фаворе. А ты?
— Иди нахуй! Сам же в этой армии вырос!
Жозеф и Терренс смотрели на это молча и с огромным недоумением. — Мда...
Константин тихо сел рядом с Кристофом на край койки, чтобы не мешать и не лезть в чужую войну. — Крис... Ну ты чего так переживаешь?
— Мгм... Да почему хоть день нельзя без вот этой ругани? Он же знает, что я её не переношу...
— Крис. Ты же знаешь положение своего отца. Представляешь – сидеть несколько лет в изоляции? Без друзей. Без знакомых. Одни и те же действия. Маршруты. В лишении от старого любимого дела. Далеко от гусарского мундира. А сейчас есть возможность выплеснуть весь гусарский пыл.
— А может, ему просто наплевать на мои чувства. — Тихо спросил Кристоф, и на его глазах проступили слезы.
Константин мягко по-отцовски приобнял его за плечо. — Крис. Твой отец, несмотря на свое состояние, преодолел несколько лье. Только чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. И быть рядом.
— И снова всё разрушил...
— Взрослые часто делают глупости.
— Наверное… — Кристоф замолчал. Посмотрел на настенные часы и замер. — Чего 9 брюмера? Это сколько я здесь пролежал... Ma chérie... Она так и не дождалась ответа. Я просто ужасен.
Жозеф и Терри переглянулись. — А кто такая ma chérie?
Кристоф чуть покраснел до корней своих рыжих волос. — Ах... Мой лучик. Свет мой.
Жозеф и Терри переглянулись снова и хихикнули по-мальчишески.
— Так. Ну всё, кадеты. Быстро на учёбу. — Константин поднялся. Подтолкнул их к выходу, довольно мягко, но вполне настойчиво.
Кристоф смотрел на него и спросил с надеждой. — Господин генерал... Значит, получается, что завтра разъезд и увольнительные?
Константин тяжело, устало вздохнул и подтолкнул кадетов, которые так и норовили подслушать взрослые разговоры, ещё раз к двери. — У кого разъезд. А у кого подготовка.
— Подготовка к чему?
Константин остановился, обернулся. Посмотрел на Кристофа и долго помолчал подбирая слова, а после ровно сказал. — Ждём объявление войны. От трех сверхдержав: Брадара, Гайи и Торатрейниана. Снова.
Кристоф побледнел.— Снова война? Нет... А отец? Он тоже там будет?
— Изъявил желание послужить символом. Быть рядом с армией. Отказать не имеем права, да и приказывать Князю – не в моей компетенции.
Кристоф смотрел на него и в его изумрудных глазах вспыхнул ужас. Настоящий животный ужас. — Нет-нет-нет... Ему туда нельзя. Он болен. Он едва ходит. И говорит. Нет…
Кристоф встал с койки. От резкости голова закружилась, стены качнулись, а сам он чуть не упал, но удержался, а после сделал шаг. Второй. Третий. В сторону отца. И обнял его за шею, крепко и отчаянно, прижавшись лицом к его плечу, вдыхая знакомый запах дома, которым пропахла его одежда. — Папа!
Стефан замер, руки его повисли, он явно не ожидал такого прилива нежности от сына, Кристоф хоть и был достаточно эмоциональным мальчиком, но по отношению лично к отцу он очень редко был инициатором объятий. Стефан не ожидал.
— Папа! Не уезжай, пожалуйста. — протянул Кристоф.
— А?
— Папа, нет. Тебе нельзя.
— Кристоф, перестань.
Мишель стоял неподалеку. А уголок губ ехидно дернулся. — Ну началось нытье...
Стефан обернулся через плечо, фыркнув в сторону Мишеля, давая ему понять, что его мнение не интересно.
— Это мой долг. И я обязан… — Старший Рабель продолжил успокаивать сына.
— А как же мама? — Кристоф чуть отстранился, посмотрел в это лицо изуродованное, старое, больное, пытаясь призвать к разуму. — А как же Вика? А как же девочки? А как же я?
Стефан замер, медленно положил руку на плечо сына. — Я живу, чтобы защищать вас. И отечество.
— Папа, нет. Ты болен. Ты в отставке.
— Перестань.
— Такие вы, Рабели, нежные, — протянул Мишель с ядом, стараясь снова подначить Стефана.
Стефан резко обернулся и огрызнулся ему в ответ. — Заткнись.
— Вот как мы заговорили.
— А ну рот закрой!
Константин смотрел на это, но молчал, хоть и в глубине души осуждал подобные фразы Мишеля, но положение не позволяло ему высказываться открыто. Но на фоне перепалки он заметил, что Кристоф вполне себе стоит, ходит и даже успевает пререкаться с отцом. Ему явно стало лучше. Заметно лучше. — Равель, раз тебе легче...
Он не договорил. Два раздраженных голоса ударили одновременно в унисон. — Рабель!
Константин мгновенно вытянулся и отдал честь. — Кхкхм... Так точно. Прошу прощения, месье Рабель. Но всё же, Кристоф, если вам легче – вернитесь к своим обязанностям куратора.
Кристоф тяжело выдохнул, долго посмотрел на отца, потом на Мишеля и снова на отца. После – кивнул ничего не сказав. — Так точно.
Он вышел за генералом и кадетами из лазарета на улицу, где уже отдыхала его группа.
Дверь закрылась. Стефан остался стоять в палате наедине с Мишелем. Он смотрел на закрытую дверь. Молчал. И вдруг медленно опустился на рядом стоящий стул, беспомощно сжимая трость в руке.
Мишель смотрел на него, в нем смешивались беспокойство, вина, отвращение, злость и сочувствие. — И куда ты собрался в таком состоянии? Думаешь кому-то на передовой нужен больной старик? Кто тебя под руку будет водить в ставке? Я? Константин? Или может быть Филипп?
— Помолчи. — прервал его Стефан, но он явно выглядел подавленно от этих слов. — Я символ. Я князь, я должен быть с ними, чтобы они верили…
— Верили, что сдохнуть в сражении лучше, чем стать таким как ты? — Мишель ядовито оборвал ментора. — Твой удел – сидеть дома и ждать пока твои девки принесут тебе ночной горшок. Не лезь туда, куда не просят.
— Ты говоришь это… — Стефан не договорил, но Мишель снова его прервал.
— Я тебе это говорю, потому что у других яиц не хватит сказать, что теперь ты обуза. И из-за тебя появятся только лишние неудобства, мы и так там не на курорте. Мы жизнью рискуем, мы должны быть сильными и принимать решения быстро, а не ждать пока ты вспомнишь сказанное тебе четвертый раз подряд. Твое солнце зашло. Смирись с этим и прими. Едь домой. И не мешайся под ногами.
Стефан лишь отвернул голову к стене ничего не сказав в ответ. Но через пару секунд Мишель услышал как его трость упала на пол. Мармонтель обернулся и увидел, как Стефана снова захватывают судороги. Начинался новый припадок. Князь быстро подхватил бывшего наставника на руки, чтобы тот не ударился головой, либо вовсе не упал на пол. Он прижал Стефана к себе, фиксируя движения и отводя его голову, чтобы тот не захлебнулся собственной слюной. Как только трясти перестало, тот положил старика на кровать и дал ему передохнуть.
Как только судороги закончились, Стефан снова отвернул голову. Мишель был прав в своем цинизме. И это было самое горькое, что ему нужно было осознать.
*****
Генерал провожал Кристофа до группы, идя с ним по школьному двору в осенних листьях.
— Крис. Давай не грусти. Все будет хорошо. — Константин похлопал того по спине, мягко, по-отечески.
— Угу... Надеюсь.
И тут его окликнули. — Кристоф!
Он обернулся. Неподалеку стоял офицер в таком же светло-синем мундире, что и кристоф, но без белой ленты через плечо. Офицер был высокого роста, черноволосый, кудрявый, как и многие подземцы, но единственное что отличало его от остальных – пришитый к муниру правый рукав. Он шел к Кристофу быстрым шагом с широкой улыбкой на лице, протягивая единственную руку для объятий. — Я так переживал за тебя! Рад, что всё обошлось.
Кристоф чуть покраснел и отвел взгляд в сторону от смущения, немного улыбаясь кончиками рта.
— Да что ты как неродной! — Офицер шагнул вперёд и крепко по-мужски обнял Криса. Крепко. — Иди сюда!
Кристоф обнял его в ответ с привычной осторожностью, как будто делал это сотни раз. — И я рад тебя видеть, Жильбер.
Константин смотрел и отступил на шаг. — Оставлю вас. — Генерал оставил обоих офицеров наедине, откланявшись и быстрым шагом уходя по делам.
— Спасибо, господин генерал. — Жильбер отстранился. Посмотрел внимательно на Кристофа, вглядываясь в повязку и в бледное уставшее лицо друга. — Надеюсь, у тебя ничего серьёзного не случилось. А то твой отец приезжал – я перепугался аж. Он и до этого здесь бывал только по важным делам, а сейчас у него вообще травма, ты говорил он за пределы поместья то не выходит. А тут даже приехал.
— Да всё в порядке, ничего серьезного. Небольшой ушиб. Жить буду.
— Ой... — Жильбер покачал головой. — Твоя группа – это просто дьяволы во плоти. Сущий кошмар! Даже не представляю, как ты с ними справляешься. Буду на коленях умолять Константина не ставить меня больше никогда к твоим чертятам на замену.
Кристоф тепло усмехнулся. — Да брось. Они же ангелочки.
И тут – звон разбитого стекла. Оба офицера мгновенно обернулись. И синхронно рявкнули. — ЖОЗЕФ, MERDE!
Жозеф Мармонтель стоял у разбитого окна соседнего корпуса и виновато отводил глаза, а за спиной блестели осколки стекла. Фонтейн стоял рядом, совсем растерянно, не зная куда себя деть. — Упс...
Кристоф и Жильбер переглянулись. И одновременно вздохнули, после немного усмехнувшись от абсурдности их разговора. — Ну вот, — произнес Жильбер. — Твои ангелочки.
— Угу. — Кристоф потёр переносицу. — Ангелочки. — Он тяжело вздохнул и, опустив взгляд, посмотрел на друга. — Получается, ты тоже идёшь на сборы?
Жильбер усмехнулся и показал на свою отсутствующую правую руку. — Чего? Я уже сходил, если ты забыл.
Кристоф покраснел от стыда и отвел глаза от друга. — Ой... Прости, да, забыл.
— Хах. Да не бери в голову, я шучу. Нет не пойду, думаю даже увольнительные не брать на выходные, тут посижу, ну и помогу чем смогу на сборах и кадетам, которые не уезжают.
Но тут Кристофа дернула за рукав маленькая ручка Терренса. — А вы идёте на сборы?
Кристоф аж распрямился и замахал руками в качестве отрицания. — Нет-нет-нет, что вы! И слава Богу! — Он показал на серьгу в своём левом ухе. — Вот мой билет в счастливое мирное будущее! Если и решат меня взять, то только в качестве посыльного или в тыловой штаб.
— А почему? — спросил Терренс.
— Эта серьга означает, что я единственный наследник рода, а значит, они обязаны со мной быть осторожны. Особенно учитывая титул моего отца. Но вообще почти все преподаватели здесь не идут на сборы. Одни отставлены по здоровью, как, например, Жильбер. Другие – по старости, как, например, генерал Фуже. Ну а третьи, как я, – последние мужчины или наследники рода, которых нужно беречь.
Жозеф подошёл ближе. — Ну вот! Получается, занятия не отменят? И через неделю каникул опять сюда?
— Да, Жозеф.
— Не честно!! Кристоф, а папа? Он идёт?
Кристоф тяжело вздохнул и похлопал кадета по плечу. — Увы... Да. Пусть поможет ему Господь…
*****
Следующее утро кадеты проводили в своей комнате, собирая вещи к отъезду. За окнами занимался бледный рассвет, и в косых лучах солнца кружились пылинки, поднимаясь над рядами коек и потемневших от времени тумбочек. Пахло кожей, чистым бельём и той особенной тревогой, что всегда витает в помещениях, откуда вот-вот уедут люди.
Терренс уже переоделся в свой дорожный костюм – простой и удобный, но не забыв при этом голубую ленту через плечо и золотую шестиконечную звезду на груди. Он собирал сумку неспешно, аккуратно складывая вещи, и на душе у него было легко и вместе с тем немного грустно. В прикроватной тумбочке он оставил книгу, которую дал ему Фуже, – тот самый том “Учения о победе”, так и не дождавшийся своего пересказа. Они договорились вернуться к этому после каникул, и Терренс решил не рисковать: во дворце книга могла потеряться среди сотни других, а здесь её наверняка никто не тронет.
— Эй, Терри! — окликнул его Альбер, присаживаясь на край койки и болтая ногами. — Ты же совсем не местный. Давай я покажу тебе город?
Терренс просиял. — Да, давай!
— На самом деле тут столько интересного, — оживился Альбер, и в его зелёных глазах заплясали веселые искорки. — Ещё я знаю, где можно купить вкуснейший малиновый щербет в городе. Мне как раз брат дал целый энзоль на развлечения. Могу угостить!
— Хорошо! Я как раз люблю щербет.
Но не успели они договорить, как дверь отворилась, и в комнату вошёл Кристоф – под руку со своим отцом. Кадеты разом обомлели и притихли: перед ними стоял сам Стефан Рабель, живая легенда, человек, о котором слагали песни и рассказывали истории. Но сейчас он пришёл сюда не как легенда, а как крестный – повидаться со своим мальчиком.
— Терренс, за тобой приехали, — негромко сказал Кристоф. — Собирайся, я провожу тебя.
— Bonjour, дорогой, — мягко произнёс Стефан, и в его зеленых, усталых глазах мелькнула тёплая, почти отцовская нежность.
Терренс весь вспыхнул от радости, но тут же погрустнел, вспомнив об обещанной прогулке. — Мгм... Извини, Альбер. Сегодня не получится. Давай в другой раз?
— Мгм... Ну ладно, — Альбер пожал плечами, но грусти в его голосе не было. — Давай тогда я тебя хоть провожу.
— Да, давай.
Они вышли из комнаты втроём, оставив позади притихших кадетов, которые всё ещё не могли прийти в себя от встречи с живой легендой.
Они вышли вчетвером из комнаты кадетов и пошли по коридорам. Кристоф слегка придерживал отца, чтобы тот не заваливался в одну из сторон и шел прямо, а сам Стефан опирался на трость, делая шаги только с закрытыми глазами. Чтобы что-то сказать, он останавливался, навалившись на Кристофа, – иначе голова начинала кружиться, и мир терял свои очертания.
— Ты стал таким взрослым... — тихо произнёс Стефан, и в его голосе слышалась та особая, щемящая грусть, что приходит с годами. — Как быстро растут чужие дети... Да и свои тоже. — Он с теплой усмешкой посмотрел на сына.
— Ну пап! — Кристоф смущенно отвел глаза, и на его щеках проступил легкий румянец.
Терренс улыбнулся и весь засиял от радости. — Это значит, что вы заберете меня к себе обратно и мы продолжим занятия?
— К сожалению, больше нет... — Стефан покачал головой. — Здоровье не позволит...
Терренс заметно погрустнел, и улыбка сползла с его лица, но Стефан мягко положил ему ладонь на голову и ласково потрепал волосы.
— Но я думаю, Кристофу есть чему тебя научить... — помолчав, добавил он. — А я... Я тоже скучаю по нашим занятиям...
Князь провёл ладонью по щеке Терренса – бережно, почти отцовски, и в этом прикосновении было столько тепла, сколько не смогли бы передать никакие слова.
— На самом деле вы с Кристофом очень похожи, — сказал вдруг Терренс, и голос его звучал искренне и светло. — Вы оба очень добрые, и с вами интересно!
Стефан тихо посмеялся и переглянулся с Кристофом, который всё это время помогал ему идти. — Устами младенца?
Кристоф засмущался и почесал затылок, отводя взгляд. — Ну пап, хватит...
— А ты говорил... «не получится, не получится»...
— Ну ладно, ты прав... — Кристоф вздохнул, но в этом вздохе не было ни капли досады. — Мне правда понравилось быть наставником и педагогом... Чувствую себя живым, что ли... Да и дети тянутся. Наверное, я бы хотел продолжить.
Стефан кивнул, и в его усталых серых глазах мелькнула тихая, сдержанная гордость. — Быть педагогом – это очень важная служба. Рад, что это тебе по душе… Когда кстати своих заведешь, когда невесту в дом приведешь? Думаю, ты стал бы хорошим отцом и мужем.
— Кхкхм... — Прокашлялся Кристоф, и лицо его заметно побледнело от такого вопроса.
— Я что-то не то сказал? — Переспросил Стефан, наблюдая за странной реакцией сына.
— Нет... Все хорошо... скоро, пап, не переживай...
Стефан приятно удивился. — Неужели! Скоро познакомишь нас с Жанетт со своей невестой?
— Да... познакомлю... — Кристоф решил не поправлять отца и ничего не объяснять, чтоб тот не чувствовал себя убогим и больным. Хотя сердце щемило от грусти. Отец был на его свадьбе, уже как два года знаком с его женой, и она даже часто помогала ему гулять в саду и носила ему обеды, когда Вика была занята. А совсем недавно у него родилась дочь. И отец это забыл...
Они подошли к воротам, где ждала карета Терренса, и Терренс не удержался – обнял крестного так крепко, что тот чуть не упал, пошатнувшись и тяжело опершись на трость.
— Я очень скучаю по вам... — прошептал он, уткнувшись лицом в грудную клетку Стефана. — Приезжайте к нам во дворец. Или в кадетскую школу.
— Кхкхм... Терри, — Стефан мягко отстранился, и в его голосе слышалась та горькая, неизбежная правда, которую он так не хотел говорить ребенку. — Мне здоровье не позволит так далеко ездить...
— Тогда можно мы с папой к вам приедем? — тут же придумал новый вариант Терренс, и глаза его загорелись надеждой. — По Жанетт я тоже очень скучаю...
— М... Гхгхм... — Стефан замялся, и на его изуродованном лице промелькнула тень чего-то похожего на боль. — Время покажет.
Терренс обнял его ещё раз – крепко, отчаянно, как обнимают в последний раз, не зная, будет ли ещё один. Стефан погладил его по голове, перебирая пальцами кудрявые волосы, и в этом медленном, бережном движении было столько невысказанной любви, что слова оказались бы лишними. Они не хотели расставаться. Но пришлось. Терренс в последний раз долго, пристально взглянул на крестного – словно старался запомнить каждую черту его лица, каждую морщинку, каждый шрам, – и поднялся в карету. Потом высунулся в окно и помахал им рукой. — До встречи! Буду скучать по вам. И по тебе, Альбер!
Альбер стоял у ворот, понурившись, и в его зелёных глазах застыла та тихая, безысходная тоска, что приходит, когда провожаешь единственного друга. Он тоже помахал в ответ – слабо, неуверенно. Карета тронулась. Колёса застучали по булыжной мостовой, и вскоре экипаж скрылся за поворотом, оставив позади ворота, форт и трех человек, которые долго еще стояли на месте. Альбер совсем опустил голову, и плечи его поникли, словно из него разом вынули что-то очень важное.
Кристоф проводил взглядом карету, пока она не скрылась за поворотом, а потом уткнулся в небольшой бланк, который принёс с собой. — Ну все, пап. Я доведу тебя до комнаты, и у меня еще работы полно. И вон Альбер ещё...
Стефан вдруг дёрнул его за форму и притянул к себе. — Иди сюда.
Он обнял сына, и Кристоф на мгновение оцепенел, словно не ожидал этого – или просто не привык. — Ну папа! Ну не при кадетах же...
Альбер тихонько хихикнул, но тут же осёкся, увидев, как Стефан положил руку Кристофу на плечо и достал что-то из-за пазухи.
— А? — Кристоф недоуменно моргнул.
Стефан протянул ему небольшой бумажный свёрток. — Так вот... Мне нужно уехать к армии. И к Филиппу. Прими это, сын мой. Никогда не открывай, но всегда носи с собой... Не знаю, насколько всё затянется, но теперь ты стал совсем взрослым... Поэтому домашние обязанности падут на твои плечи. Обещай заботиться о матери и сестрах. И помни... Что бы ни случилось... Я буду рядом. Всегда.
Кристоф взял свёрток – бережно, словно это была величайшая драгоценность, – и посмотрел на отца с такой нежностью и любовью, что лицо его разом утратило всю свою обычную насмешливость. — Пап...
Стефан улыбнулся – насколько это было возможно его изуродованному лицу. — Ну что?
Кристоф обнял его ещё раз, крепко и молча. — Люблю тебя, пап...
— И я тебя.
Альбер стоял в стороне, раздавленный этим зрелищем. Он бы тоже хотел оказаться на месте Кристофа – в тёплых, живых объятиях отца, — но его отец погиб. А прежде... Прежде он не отличался особой нежностью к детям. И теперь Альбер смотрел на эту сцену с той тихой, глухой тоской, которую невозможно выплакать.
Кристоф сам прервал объятия и спрятал сверток во внутренний карман мундира. — Спасибо, пап. Но мне нужно работать, а то ближайшие увольнительные мне светят дай Бог к Рождеству...
Стефан кивнул, и наконец они смогли вернуться на территорию корпуса. Жозефы уже собрали вещи и болтали, сидя на подоконнике. За окном занимался серый рассвет, и по коридорам форта уже сновали кадеты с сумками через плечо, торопясь успеть к отъезду.
— Наверное, отец будет гордиться мной, — произнёс Еся, болтая ногой и глядя в окно с довольным видом. — Я все оценки до десяти дотянул. И теперь без долгов.
— Думаю, да, — кивнул Жозеф и вдруг улыбнулся, приосанившись. — Я, кстати, всё-таки сохранил стипендию! Фуже сжалился и поставил спорную в мою пользу. Хах, иногда он бывает даже не противным.
— Ой, боже, а ты не знаешь, что будет? — Еся обернулся к нему с ехидной ухмылкой. — Он оторвется на тебе за эту оценку в начале следующей четверти.
— Чёрт! — Жозеф помрачнел, и лицо его вытянулось.
Еся окликнул старосту, который сидел за столом у окна, склонившись над журналом. — Эй, Данте!
Аим уже собрал вещи, но, как староста, вёл учёт журнала класса и писал рапорт для Кристофа, параллельно отмечая уехавших. — Чего тебе? — отозвался он, не поднимая головы.
— А сколько долгов у Фенелона?
Аим на секунду оторвался от бумаг, и на его губах мелькнула странная, почти довольная ухмылка. — Хах. Не поверишь.
— Восемь? Одиннадцать?
— Ни одного.
Еся скривился, словно укусил лимон. — Чего?!
Другие кадеты, что слышали этот разговор, тоже оживились и обернулись к ним.
— Да ты шутишь.
— Никак нет. Сам посмотри.
Еся взял классный журнал и принялся листать его, быстро водя пальцем по строчкам. Напротив фамилии Фенелон – везде стояла аттестация, и к тому же, почти везде, на самые высокие баллы.
— Да не может такого быть! — вырвалось у него. — Он больше тебя набрал, хотя здесь всего две недели.
— Да... — Аим пожал плечами.
— Неужели даже фортификацию осилил и строевую?
— Ну... Меня просили ему помочь, но он на дополнительные ходил, чтобы эти предметы нагнать.
— Нагнать – это пятнадцать баллов? — Еся недоверчиво покачал головой. — Я с вами с первого курса, у меня четырнадцать. Хотя фортификация – один из моих любимых предметов.
— Просто кто-то любимчик, — вставил Филипп Корне, сидевший неподалёку.
— Подожди, Аим, — Фонтейн вдруг подался вперёд. — То есть из-за того, что у него суммарный балл выше, его к нам в старосты определят?
— Эээ! Нет! — воскликнул Еся. — Ты хоть и зануда, но ты наш зануда. А не вот этот выскочка.
— Мгм... Я польщён, Жозеф... — Аим усмехнулся, но тут же резко захлопнул журнал с оценками, и лицо его стало серьезным. — Но... В этом году меня вряд ли сместят. Хотя бы потому, что Фенелон «не до конца адаптировался». Но если честно, преподаватели всерьёз задумываются о том, чтобы поменять меня на него. Пока еще спасает, что я старше по званию, но сказали, что ненадолго.
— Да ну! — возмутился Еся. — Не честно. Ты же столько с нами возишься.
— Ну... Если тебе нужна помощь, — вставил Жо, — мы можем проголосовать за тебя и других убедить голосовать.
Еся хрустнул пальцами, и на его лице появилась хищная улыбка. — Я очень хорошо умею убеждать.
Аим тихо посмеялся. — Ребят, я ценю. Но пока я всё равно с вами, будем решать уже ближе к делу. Но честно, не понимаю, чем этот Фенелон так полюбился. Ну да, умеет книги на слух цитировать. И что...
— Я тебе по секрету кое-что скажу, — Еся понизил голос.
— Слушаю.
Он наклонился к самому уху Аима и прошептал. — Фенелон – это дофин Подземья. Терренс из рода Фрессонов.
Аим отстранился и посмотрел на него с недоверием. — Да ну! Ты брешешь.
— Никак нет. Мне отец сказал.
Аим помолчал, и в его глазах промелькнуло что-то – сначала растерянность, потом понимание, а затем холодный, расчетливый интерес. — Подумать только... Это многое объясняет... И поведение Кристофа, и моего отца, и Фуже... Они же все его знают...
— Ага. Только ты никому не говори об этом, — Еся многозначительно поднял бровь. — Он всё-таки сюда инкогнито приехал.
— Ну... Хорошо? — Аим медленно кивнул, и на его губах снова появилась та самая безупречная, ничего не выражающая улыбка.
*****
Терренс ехал в карете один, и от предвкушения скорой встречи с братом у него теплело на душе. Он уже представлял, как проведёт эти каникулы с Базилем: как они будут играть, читать вслух, носиться по дворцовым коридорам, как когда-то давно. Всего неделя прошла, а он уже успел соскучиться по дому – по его тихим залам, по запаху воска и старых книг, по солнечным бликам на мраморном полу – и по маленькому брату, который рос так быстро, что каждый раз, возвращаясь, Терренс боялся не узнать его.
Он смотрел в окно, и мимо проплывали леса, сменяясь пригородом, а потом снова лесом. Дорога вилась между холмов, и вот уже показался родной Фруадвилль, где на узких улочках суетились горожане, сновали торговцы и играли дети. Вскоре город остался позади, сменившись ровной местностью с небольшими деревьями, дорога стала глаже и ровнее, и наконец вдали показался золотой забор с затейливыми вензелями. За ним раскинулся его дворец – с синими крышами, барельефами, белым камнем, лепниной и высокими колоннами у входа, — и сердце Терренса радостно забилось.
Карета остановилась, и дофину открыли дверь. Он вышел, поблагодарив кучера, и прошёл внутрь. Во дворце на удивление было тихо – ни суеты, ни привычного гула голосов, – и эта тишина показалась ему странной, почти настораживающей. Он поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, туда, где были их с братом покои, и, ступая по мягкому вышитому ковру, позвал — Базиль? Ты тут?
Дверь соседней комнаты приоткрылась, и из-за неё выглянул Базиль. Он был всё таким же маленьким и растрепанным, с темными кудрями, в которых вилась голубая прядь, и с веснушками, рассыпанными по всему лицу: щекам, лбу, носу, подбородку и даже тыльной стороне ладоней. Увидев брата, он на мгновение замер, а потом выбежал и бросился к нему навстречу, и Терренс подхватил его на руки, легко приподняв вверх. — Я тоже по тебе скучал! — сказал он, улыбаясь.
— И я! — Базиль обхватил его за шею и прижался щекой к его плечу.
— Как тебе идея поиграть в прятки? — Терренс опустил брата на пол и посмотрел ему в глаза. — Ты прячешься, я ищу.
— Да! Да! — Базиль запрыгал на месте от восторга.
— Итак, считаю до десяти и иду искать!
Терренс отвернулся к стене и принялся считать, а Базиль, не теряя ни секунды, сорвался с места и побежал прятаться. Его быстрые шаги затихли где-то в глубине коридора, и Терренс остался стоять, слушая эту тишину, в которой еще дрожало эхо детского смеха.
Терри сложил сумку на тумбочку в гостиной.— Un.
Он взял голубую ленту для волос с той же тумбочки. — Deux.
Завязал свои торчащие кудри в аккуратный хвостик. — Trois.
Он отряхнул свой дорожный мундир. — Quatre.
Подошёл к окну. — Cinq.
Раздвинул шторы и раскрыл ставни. — Six.
Выглянул в окно, и ему в лицо ударил прохладный ветер, покачав легкие шторы, – тот самый осенний ветер, что приносит с собой запах опавшей листвы и далёкого дыма. — Sept.
Он посмотрел в окно, где виднелся огромный, пожелтевший от осени, ухоженный сад и королевские фонтаны, в которых вода звенела и переливалась на солнце. — Huit.
Отвернулся от окна и потянулся, разминая затекшие от долгой дороги плечи. — Neuf.
Сделал пару шагов вперёд к выходу из комнаты. — Dix! Я иду искать!
Он прошёлся по комнате, внимательно осмотрел её – никого. Вышел из комнаты в коридор, заглянул за белоснежные дубовые двери – снова никого. — Ага, попался! — И снова пустота.
— Базиль? Ну... Ладно... Может, внизу? — И Терренс спустился по лестнице на первый этаж, ступая по мраморным ступеням, которые отзывались тихим эхом под его шагами.
Он осмотрел первый этаж – несколько залов и комнат, заглядывая за каждую дверь и под каждый стол. — Базиль!
Но ответа не было. Он продолжал искать, и его взгляд вдруг упал на приоткрытую дверь в нижнюю часть дворца. Обычно отец запрещал туда ходить, но сейчас любопытство взяло верх над осторожностью. Терренс осмотрелся – стражи поблизости не было, – и это было странно, но его не смутило. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. — Тут кто-нибудь есть?
Он шагнул внутрь. Перед ним была лестница, ведущая вниз, в темноту, которую тускло освещали факелы, отбрасывающие на каменные стены дрожащие, неровные тени. Всё-таки Терри решил спуститься, внимательно осматриваясь по сторонам. Внизу тянулись разветвленные туннели, иногда попадались комнаты за железными дверьми, и от всего этого веяло сыростью и чем-то древним, забытым. Он шёл, иногда сжимая руки в кулаки, и голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Папенька? Базиль? Вы тут?
И тут из-за стены на него выскочил невысокий человек хрупкого телосложения в темном одеянии с закрытым арафаткой лицом, занесший над Терренсом что-то блестящее. Он схватил его, но кто-то толкнул его сзади, отчего этот кто-то лишь полоснул Терренса по лицу, но не убил. Хватка незнакомца разжалась, а дофин смог выпасть из его рук. Франц ударил незнакомца небольшим ножом для бумаг – первое что попало под руку, ведь он всегда носил его при себе. — Терренс!
Но незнакомец лишь скрыл лицо за плащом и убежал в темноту, и Франц не успел его нагнать. Терренс пошатнулся, будто ноги сами перестали его держать, и он рухнул на землю. Он не сразу ощутил боль, но почувствовал, как что-то теплое течет по его лицу. В панике он судорожно вздохнул и выдохнул, а потом в страхе побежал прочь из темницы наверх. Франц бросился за ним.
— Терренс, стой! Стража! Найти преступника!
Терренс бежал вперед, поднялся на первый этаж и помчался к входу. В это время во дворец приехал Мишель. Он открыл дверь и увидел, как дофин выбегает из той самой открытой им двери. Князь замер в недоумении, оборачиваясь ему вслед приподнимая густую бровь, но тут же заметил бегущего за ним Француа с ножом для бумаг в руках. Он посмотрел на след Терренса, на капли крови, алеющие на белом мраморном полу, и холодная, страшная мысль промелькнула в его глазах. — Вот как...
Он резко схватил короля за плечи, останавливая его. — Что ты творишь!?
— Это не то, что ты...
— Да какая разница! Приди в себя!
Франц посмотрел на свой нож, на свои дрожащие руки, и пальцы сами разжались. Клинок со звоном ударился о мраморный пол и заскользил по нему, коварно сверкая в свете люстр.
— Двор шепчется о твоих психозах, — произнёс Мишель тихо, почти вкрадчиво, и в его голосе было полно яда, он определенно знал куда давить. — Ты правда готов рискнуть своей головой за то, что твой сын достоин жизни?
Франц ударил его в грудь рукой, будто бы ножом, резко, со всей яростью, что копилась в нем годами. — Заткнись.
— Вот как... — Мишель даже не покачнулся, а лишь коварно улыбнулся, давая Француа осознать что он только что попытался сделать.
Осознание пришло быстро. Франц посмотрел на свою пустую руку, потом на нож, лежащий на полу, и, оттолкнув Мишеля, бросился наверх, в свой кабинет. Мишель остался стоять, глядя ему вслед, и на его губах медленно проступила кривая, невеселая усмешка. — Ха...
Он постоял немного, глядя на опустевшую лестницу, а потом наклонился и поднял нож с кровью на лезвии. Покрутил его в руке, наблюдая, как алая капля медленно сползает по стали, и неспешно пошёл за Францем в его кабинет.
А Терренс бежал. Долго и без разбора, не понимая дороги, не чувствуя усталости. Он преодолел забор, пустырь, даже улочки Фруадвилля, и ноги сами несли его вперед, словно в них вселилась чужая, отчаянная воля. Он забрался на окраину города, где начинались трава и кустарники, и побежал через них, чувствуя, как ветки хлещут его по лицу, но не останавливался. И тут он ударился обо что-то – точнее, о кого-то. О мужчину. Но не успел рассмотреть его – перед глазами всё поплыло, залилось красным и потемнело. Он упал спиной на траву, потеряв сознание. Весь его двубортный кафтан, жабо и лицо были в крови, и она продолжала сочиться из его глазницы, которая совсем заплыла.
Франц достиг своего кабинета и, опершись на рабочий стол, опустил голову, тяжело дыша. В комнате было сумрачно и тихо, окна зашторены, только за окном шумел ветер, раскачивая ветви деревьев.
Мишель встал в дверях тёмным силуэтом, сложив руки на груди. — Франц?
Француа разозлился и закричал, и по его щекам текли слёзы. — Его забрали у меня, как ты не понимаешь!
Он отвернулся, снимая ткань с картины, на которой были изображены он сам, его жена и двое сыновей – Фредерик и Терренс. Мишель злобно хихикнул. — Я знаю, Франци.
Никто, кроме Терезы, не называл его так, и это разбило его окончательно. Франц спустился на колени, уткнувшись головой в картину, и слёзы текли по его щекам, а плечи нервно вздрагивали.
Мишель опустился на пол рядом с ним. Франц в нервном психозе повторял одно и то же. — Его забрали у меня... Его забрали...
Мишель приобнял его и положил его голову себе на грудь. — Тише... Тише... Сейчас главная задача – позаботиться о дофине.
Франц понемногу начал успокаиваться и даже прикрыл глаза. — Дофин... Терренс… — Но тут он вздрогнул, пытаясь выбраться из рук Мишеля, но тот не дал ему этого сделать. — Терренс! Что с ним!
— Я сделаю всё в своих силах, чтобы найти его... Далеко уйти он не мог... А ещё у меня для вас небольшой подарок.
— Правда? Какой...? — король с интересом посмотрел на князя.
Мишель пошарил по карманам и достал золотой медальон с изображением семьи Франца – его самого, Терезы, Фредерика и Терренса. Эта была точная миниатюра его картины из кабинета, но в небольшом размере, чтобы можно было носить с собой. — Чтобы они всегда были с вами. Надеюсь, это скрасит вашу боль и утрату...
Франц вытер слёзы и взял медальон, проведя по нему пальцем. На нём он выглядел счастливее, намного счастливее. — Благодарю... Я буду носить.
Он надел медальон на шею, спрятав его под жабо, и Мишель помог ему подняться.
— Мне нужно время прийти в себя... Найди Терренса и верни его во дворец, прикажи страже это сделать. — Француа слегка пошатнулся, прислонив пальцы ко лбу, будто бы пытаясь унять боль.
— Будет исполнено...
А Терренс лежал на траве и не двигался. Мужчина, в которого он врезался, был одет в рубашку и тулуп из собачьей шерсти, а в волосах его был венок из трав. Тёмные каштановые кудрявые волосы, зачесанные назад, открывали лоб, что было совсем нетипично для крестьянина, на шее было украшение в виде зубов и марлевая повязка на всю правую руку. Он не был болен – это было частью его образа или того, что он скрывал под ней. Он смотрел на ребёнка, лежащего в траве с окровавленным лицом. Он видел, что ребенок хорошо одет, видел ленту и орден, а также плащ за спиной, и понимал, что этот мальчик явно не из простых людей, аристократ – не меньше. И как же ему хотелось уйти и не впутываться в эту историю.
— Фрёнок... Ну это же явно не моя проблема?
Но в раздумьях совесть его все же замучила. Мужчина поморщился, от противности того, что он собирался сделать.
— Тц. Глупая клятва. И я же об этом обязательно пожалею.
Он заткнул рану, чтобы она не кровоточила и взял мальчика на руки, прижимая его к себе. Ребенок был совсем легкий, лет девяти-десяти, как он определил на вид, родителей поблизости не было и никто бы ему не оказал помощь. Мужчина решил не оставлять его в траве, или тратить время на поиски, а уволок в лес, пообещав себе разобраться с нахождением его родни позже. А на траве так осталась лежать запутавшаяся голубая лента, которой Терренс подвязывал волосы.
Глава 4
В переговорной было тихо, но само молчание было натянутым, как тетива. Франц стоял спиной к огромному окну, откуда открывался вид на роскошные Фруадвилльские сады, опершись на круглый стол, на котором раскинулась карта и маленькие оловянные солдатики с другими блоками, обозначающих штаб, провиант и орудия. Мишель сидел по другую сторону стола, чуть коварно поглядывая на друга. Комната была совсем небольшая, но не менее богатая чем другие дворцовые: окна в пол, огромный круглый стол со стульями, камин, картины прошлых правителей на стенах. Франц явно нервничал, а Мишель сидел спокойно, иногда переставляя фигуры по карте. Они долго молчали, пока Франц не ударил по столу рукой, что князь невольно дрогнул, и, резко развернувшись, не подбежал к окну. — Я не могу! Где этот гонец?
Мишель поставил солдатика на карту и коварно улыбнулся. — Ну что вы так переживаете, Ваше Величество. На нас всего-то нападут три сверхдержавы, которые десятилетиями держали нашу страну за грудки.
Франц рассвирепел, развернувшись к нему. — МАРМОНТЕЛЬ!
— Ха... Ну-ну. — Мишель ядовито хихикнул, но на душе у самого не было спокойно, ему предстояло вести эту кампанию чуть ли не в полном одиночестве, достойнейшие выбывали из игры.
И тут наконец в белую дубовую дверь постучался гонец, принеся письма на серебряном подносе. — Ваше Величество, Ваша Светлость Князь Мармонтель, только что прибыл с чрезвычайной депешей от послов Торатрейниана, Брадара и Гайи.
Он встал на колено, подавая серебряный поднос монарху, на котором лежало два письма. Франц аккуратно взял одно из них, стараясь соблюдать протокол и не подавать виду, ведь за дверьми уже подглядывала и перешептывалась свита, которую не пустили до аудиенции но руки его дрожали. Он взял письмо – тяжёлое не от веса, а от грядущей ответственности. Лебедь с расправленными крыльями на сургучной печати – брадарский гербовый лебедь. Франц сломал печать и вскрыл письмо, начиная читать.
«В связи с нарушенными договоренностями по перемирию Подземья с тройственным союзом, в одностороннем порядке, тройственным союзом было принято решение разорвать перемирие между Подземьем, Брадаром, Гайей и Торатрейнианом и объявить войну между оными.
Мы Павел I из рода Лавровских Император и Самодержец Всебрадарский, Царь земель Зорницких, Мы Осман III Кылыч султан и падишах Торатрейнианский».
Франц бегло пробежал глазами по письму, и с каждой строчкой его лицо белело. — Война...
На подносе лежал второй конверт с красной сургучной печатью, на которой была изображена роза – гайская роза. Франц быстро вскрыл конверт и прочитал написанное.
«В связи с нарушением условий перемирия вынужден отказаться от финансовой помощи и сотрудничества с Подземьем. Память о Терезе жива, и она и её дети скрепляют наши страны кровью. Не возьму на себя грех братоубийственной борьбы, объявляю нейтралитет с решениями Подземья и Коалиции.
Его Императорское Величество Томас I Гайский».
Франц вернул раскрытые письма гонцу и велел их унести, а слугам закрыть двери от лишних глаз. Он почувствовал неприятное покалывание на кончиках пальцев, отошёл обратно к окну, обернувшись спиной к Мишелю, и начал снимать свою белоснежную лайковую перчатку.
— Ну а что вы хотели, Ваше Величество, — произнёс Мишель, — с такими радикальными заявлениями о возвращении флота. Теперь ни флота, ни перемирия. Замечательно.
Франц, промолчал и снял перчатку, увидев, как кончики его пальцев начали чернеть. — Jesus... Что со мной… — Зрачки его сузились от страха. Что это? Тоже что произошло с…. Нет. Никто не должен был узнать.
Мишель не понял, почему Франц молчит и не отвечает ему. Он приподнял густую бровь, пытаясь добиться ответа. — Всё в порядке, Ваше Величество?
Француа спешно начал одевать перчатку обратно, но она села более небрежно, чем была до этого, но он не попросил о ее замене. — Ничего страшного... Обычная меланхолия.
— Болезнь – это серьёзно. Может быть, вы временно передадите мне бразды правления, как вашей правой руке?
Франц обернулся и с легкой ноткой высокомерия, что присуща монархам, посмотрел на Мишеля. — Нет. Мы в состоянии нести свой долг самостоятельно. Мобилизуйте армию, выдвигаемся к южным границам.
— Да, Ваше Величество. — Ответил Мишель, уже обдумывая планы наступлений у себя в голове.
— Что насчёт Терренса? — Король решил вернуться к этому вопросу, он явно пытался скрыть свое беспокойство о сыне, за маской монаршего безразличия.
— Жандармы обыскали весь город. Риски слишком большие... Вы сказали, он ранен. За такой срок, скорее всего, он уже погиб.
— ...Ищите лучше. — Голос его дрогнул, но он не отступил.
— Ваше Величество, он ребёнок, и прошла уже неделя. Скорее всего, он погиб на улице, его обокрали, либо того хуже, мы его не найдём, лучше сэкономить силы перед боем.
— Ищите. Даже если он погиб, он должен быть предан земле в фамильной усыпальнице. И мир должен видеть, его смерть, чтоб не рождать смуту. — Он снова отвернулся к окну, смотря сквозь сад и ландшафт виднеющегося города. Мысли путались, но он хотел верить, что Терренс жив и вернется.
— Будет исполнено... Ваше Величество.
*****В деревянном домике пахло травами и горячим чаем. Терренс лежал на кровати, которая больше напоминала несколько сдвинутых скамеек, накрытых соломенным матрасом, его укрывало одеяло, сшитое из лоскутов старой выцведшей ткани, набитое пухом и сухой травой. Половина его лица была перемотана марлей из которой выглядывала льняная тампонада. Рядом, в плетеном из коры и веток кресле, сидел тот самый мужчина, который забрал его с собой. Он перебирал травы, но вдруг заметил шевеление мальчика и отложил их в корзину. — Неужели живой?
Он навис над ним, ожидая пробуждения – или снова невнятного бодрствования и потери сознания на несколько дней, как и было до этого. Терренс поморщился и проскулил, кое-как открывая глаз, который был не под повязкой. Вокруг всё было мутным, пахло странно – травами и сгоревшей плотью, голова болела и гудела.
— Хей, давай просыпайся.
Мужчина поднес к его носу что-то едкое и мерзкое, отчего сознание начало возвращаться быстрее. Терренс поморщился и сел на кровати, пытаясь понять, где он. Вокруг травы, снова травы, деревянные стены, полки со склянками, не похожее ни на один дом высшей знати. — Где я?
— Нигде. Сейчас сниму тебе повязку и пойдешь на все четыре стороны.
Терри вдруг осознал ужасную вещь. — ЧТО?! Какая повязка, что вы сделали?! — Он судорожно схватился за лицо, нащупав повязку рукой.
— Если бы я не сделал – ты бы не проснулся.
Он аккуратно снял ему повязку и вытянул тампонаду из пустой глазницы, которая была почти без крови и крошек обугленной кожи, и Терренс начал ощупывать лицо. Под пальцами была неровная кожа с рубцами и швами, она болела, а пальцы с правой стороны он не видел. Терри хотел прикоснуться к пустой глазнице, но Сильвестр его отдернул. — Ну куда грязными руками лезешь в рану, всякую дрянь сейчас заснешь и умрешь.
Терренс начал медленно вставать с матраса, но запнулся об одеяло, он все еще плохо ориентировался в пространстве, и чуть не упал, а потом тут же подбежал, покачиваясь, к небольшому разбитому зеркалу, висящему рядом с кроватью, и заглянул в него. Его лицо было изуродовано: веко рассечено, а глазница пуста и впадала, отбрасывая тень на израненную щеку. Он испугался собственного отражения, и слёзы сами потекли по щекам, а губы начали дрожать.
— Ты чего это там? — спросил Сильвестр, заправляя подобие кровати после Терренса.
Но Терренс медленно сполз на пол, обхватил колени руками и начал истошно рыдать, что от этих воплей холодело в душе, закрывая лицо руками. Сильвестр хотел остаться безразличным и продолжал заправлять кровать. — Ну не надо сейчас тут рыдать. Не я же бегаю и сталкиваюсь со всем подряд.
Но Терренс не отреагировал. И в сердце мужчины что-то сжалось – ему правда было жаль этого ребенка, чья жизнь навсегда изменилась таким образом. Он прекрасно знал, как дворянам тяжело будет без глаза, особенно без правого. Он подошёл к нему и положил руку на плечо, пытаясь подобрать слова, чтоб утешить. — Хей... Да брось. Люди и без глаза живут хорошую жизнь. Научишься фехтовать другой рукой, или что вы там делаете? Хорошо, что ты вообще жив остался...
Терренс не ответил, но встал и прижался к нему, уткнувшись лицом в его рубаху и обняв его руками. Мальчику требовались утешение и защита. Сильвестр оцепенел, не сразу поняв, что с этим делать. Наверное, никто и никогда не нуждался в помощи такого рода в его лице. Да и сам он уже забыл что такое объятия. Сильвестр с неловкостью приобнял ребёнка и нежно положил ему руку на голову, поглаживая его кудрявые волосы и перебирая черные кудри между пальцами. Он смущённо улыбнулся, но в этой улыбке было больше растерянности, чем тепла. — Ну... Хорошо... Успокоишься и пойдёшь...
Терренс продолжал хныкать, уткнувшись ему в грудь, и слёзы его текли на рубаху мужчины, неприятно впитываясь. Сильвестр мягко отодвинул ребёнка от себя и вытер его слезы с лица рукой. — Подожди немного. У меня есть кое-что для тебя.
Он пошарил по полкам, нашёл небольшой кусок ткани, подрезал его и сделал импровизированную повязку на глаз, чтобы скрыть уродство. — Вот, посмотри, какой красавец стал. Как зовут-то тебя, френок?
Терри вытер слезу с единственного здорового глаза. — Я Терри...
— Отлично. А у Терри есть фамилия, род или поместье? Может, я знаю, где ты живёшь?
— Фрессон.
И тут по спине мужчины пробежал холодок. Он мгновенно побелел от страха. — Что...?
Он резко оттолкнул от себя ребёнка, и его доброжелательность сменилась гневом, а улыбка сменилась оскалом. — О нет-нет-нет. Я уже натерпелся от вашей проклятой семейки. Вали к своему отцу и забудь сюда дорогу, змеёныш. А меня ты не видел.
Терри оцепенел и совсем не понял, что произошло. — Что?
Сильвестр грубо взял его за руку, что на тонкой королевской коже появился синяк. — Я сказал, убирайся вон.
Он потащил Терренса к выходу, а тот начал отбиваться и упираться. — Нет, пожалуйста!
Сильвестр без особой жалости вышвырнул ребенка на улицу, что тот пролетел несколько ступенек и рухнул на землю в пыль. — Пустил волка в овчарню. Нужно было оставить тебя умереть, мелкая мразь.
Терри упал с крыльца, и невзирая на боль и спотыкаясь, поднялся на крыльцо, пытаясь докричаться – всё равно в этой глуши у него не было никого, кроме этого мужчины. — Вы не можете!
Но перед его лицом дверь захлопнулась. Терри подбежал вплотную к ней и начал истошно колотить по старой двери, что держалась лишь на божьем слове, чтобы его пустили, но Сильвестр лишь закрылся на двойную щеколду и задернул шторы на окнах. Терри колотил долго и стучал, срывал голос. — Пожалуйста, откройте!
Но через несколько минут решил сменить стратегию и начал давить на жалость. — Ну пожалуйста... Мне больше некуда идти.
— Делать мне больше нечего. Не мои проблемы.
— Ну пожалуйста...
Постояв так несколько минут и поняв, что ответа от мужчины больше нет, он сел на крыльцо и заплакал. Вокруг был только лес, тропинка, ведущая неизвестно куда и больше ничего. Он не знал, куда идти, и не знал, что делать.
*****
Прошёл почти целый день. На улице потемнело и похолодало, а по земле начали стучать мелкие капли дождя, в окнах деревянного домика зажегся тусклый свет от лучины. Сильвестр чуть раздвинул штору и увидел, что Терренс всё ещё сидит на крыльце и не уходит, а лишь сжимается в комок от холода.
Мужчина раздраженно фыркнул, совесть скребла его изнутри, а здравый смысл кричал, что это опасно. — Jesus... Что же я делаю...
Он открыл дверь и молча встал, долго глядя на продрогшего ребёнка. — Заходи.
Терренс не сразу поверил своим ушам, но быстро вбежал внутрь. Сильвестр закрыл дверь и указал на скамейку перед столом. — Садись давай. Хотя бы поешь и согреешься.
Терренс послушно сел за стол, продолжая дрожать, и обхватив плечи руками от холода, а мужчина поставил перед ним ромашковый чай и пару ломтиков хлеба с вареньем, после накинув на него небольшой шерстяной плед.
— Спасибо… — Пролепетал мальчик, обхватив небольшую чашку чая ладонями. Он был теплым и насыщенным, а пах очень успокаивающе.
— Ешь давай.
Сам Сильвестр сел напротив и принялся дальше формировать из сухоцветов и сушеной травы пучки, перевязывая их шпагатом.
— А что вы делаете? — спросил Терри.
Сильвестр нахмурился и недовольно взглянул на него. — Тц. Работаю. Не мешай.
Терренс кивнул и продолжил есть, запивая бутерброды чаем. Спустя пару минут кружка опустела, и Терренс бесцеремонно встал из-за стола, начиная осматривать антураж дома.
— Эй. Ты куда это пошел? — окликнул его Сильвестр.
— А тут у вас уютно.
Терренс медленно обошел комнату, скользя взглядом по скудному убранству. Небольшая печь, грубый стол с лавками, за которым сидел сильвестр, множество разных веников из трав, проход в другую комнату и старая лестница, а через покосившуюся раму окна виднелся небольшой сад с цветами и грядки с поздними культурами, которые ожидали последних сборов урожая перед заморозками – всё здесь дышало запустением и какой-то старой, застарелой тоской. И вдруг взгляд его зацепился за стеллаж. Темный, старый, поцарапанный в некоторых местах и с ощущением, будто кто-то грыз его, отрывая куски дерева зубами, на полках теснились банки и склянки с мутными жидкостями, какие-то корзинки и травы, а выше, под самым потолком, притаились книги. Несколько потрепанных томов, чьи корешки поблекли от времени.
Терренс обожал книги. В них был целый мир – яркий, шумный, куда более живой, чем этот тихий, пропахший пылью угол, да даже дома у него была своя личная детская библиотека. И одна из книг притягивала взгляд особенно. Большая, в необычном переплёте, с каким-то странным, почти чужим корешком, она точно ждала его. Звала.
Он подтащил к шкафу небольшую табуретку – шаткую, с облезлыми ножками, – и взобрался на неё. Но и оттуда не достал: полка была слишком высоко для его небольшого роста. Пришлось вытянуться во весь рост, встать на носочки, вытянуть руку… Пальцы уже касались шершавого корешка, уже хватались за него…
— Эй! — Голос хлестнул по ушам, резкий, как удар хлыста. — Тебе кто разрешал? Слезь быстро!
Но было поздно. Табуретка качнулась под ногами – предательски, подло, и Терренс, не удержавшись, рухнул на пол. Вместе с табуреткой. Вместе с книгой. Пол вздрогнул от глухого удара, и книга, раскрывшись, шлепнулась рядом, взметнув небольшое облачко пыли.
Сильвестр вскочил так резко, что едва не опрокинул склянку на столе. Но в следующее мгновение, как только переплёт ударился о доски пола, он зашипел – глухо, сквозь зубы, – и лицо его перекосилось от боли, словно его пронзило мечом.
— Тц… Сука…
Он всё же нагнулся, подхватил книгу с пола – бережно, точно она была из стекла, – и убрал ее подальше от чужих шаловливых ручек. Прижал к груди, как раненую птицу.
— Что тебе неймется, фря безмозглый? — выдохнул он, и в голосе его дрожала не столько злость, сколько что-то старое, глубинное, что не находило выхода.
Терренс долго ловил звёзды в глазах – яркие, колючие вспышки, что плясали перед взором после удара. Затылок ныл глухо, тяжело. Но он всё же поднял голову и, точно извиняясь, прошептал: — Я в порядке…
И тут взгляд его упал на пол. У ног, наполовину прикрытый тенью, лежал небольшой листок. Должно быть, выпал из книги. Тонкий, пожелтевший от времени, с неровными краями, точно вырванная страница.
— Что это? — Терренс потянулся, поднял его. Листок был старый, но рисунок на нём – яркий, живой, изображение не успело выцвести. Детской рукой, мелками – красным, синим, жёлтым, зеленым – был нарисован маленький мальчик, держащий за руку высокую фигуру в чумной маске. Нелепо, трогательно, наивно. А в углу, торопливым почерком, точно подпись художника: «F. Fresson».
— Ф. Фрессон… — Терренс нахмурился, губы его повторили буквы. — “Ф” – Француа?
И в то же мгновение мужчина передернулся от этого имени. Резко, всем телом, точно от холода. Обернулся так быстро, что полы его одежды взметнулись, и вырвал листок из рук дофина – грубо, судорожно. — Нет. Дай сюда!
— А кто это? — Терренс не отступил. Смотрел снизу вверх, широко раскрытыми голубыми глазами.
Сильвестр закатил глаза – медленно, с той усталой обреченностью, что бывает у людей, которых допытывают, и все никак не могут отвязаться.
— Фредерик.
— А кто это?
— Твой брат.
Терренс нахмурился. Маленькие брови сошлись на переносице, и он топнул ножкой совсем по-детски, обиженно, точно отстаивая что-то своё, кровное. — Моего брата зовут Базиль.
— Старший брат, — отрезал Сильвестр, и в голосе его зазвенела та ехидная, колючая насмешка.
— Чего?! — вырвалось у Терренса.
Сильвестр чуть склонил голову набок, и на губах его появилась улыбка – недобрая, кривая, точно трещина на фарфоре. Он испытывал то злорадство, то брезгливость, то злость.
— Ах да, представляешь… У тебя был старший брат Фредерик. Но он умер лет так… восемь назад. От так называемой «чумы».
Терренс смотрел на него – и в ярко-голубых глазах его, еще мгновение назад ясных, начали наворачиваться слёзы. Крупные, блестящие, они дрожали на ресницах, готовые сорваться от злостных интонаций и всего того, что ему предстояло услышать. А Сильвестр всё говорил – и голос его поднимался, крепчал, и палец, которым он тыкал в сторону мальчика, дрожал от той злости, что копилась годами.
— Ого! Люди умирают! Какая досада! Ведь таким избалованным фря, как ты, и твоей жалкой семейке никогда этого не понять. Вам проще вычеркнуть человека из истории. Плюнуть да растереть, да? — Он шагнул ближе, и голос его сорвался на хрип. — Да чтоб каждый из вашего поганого рода передох от этой «чумы»! Может, вы тогда осознаете ценность жизни!
Тишина. Тяжелая, как камень. Только где-то в глубине дома скрипнула половица и тут же затихла. А Терренс стоял, не двигаясь, а после поднял на него глаза – мокрые, жалобные, полные той детской растерянности. — Я не знал… Правда…
Сильвестр фыркнул, коротко и безрадостно. — Ещё бы.
Терренс помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом, произнес тише: — А откуда вы знаете?
Сильвестр недовольно потёр переносицу. Пальцы его, длинные, с въевшейся в кожу темнотой, на миг задержались у переносицы, точно пытаясь стереть что-то – усталость, раздражение, старую боль. После разворачиваясь к печи, застилая ее шерстяным одеялом – грубым, колючим, с потрепанным краем.
— Больше я ничего тебе не скажу, — отрезал он, и голос его стал сухим, точно старая бумага. — А то у стен есть уши, а я больше не хочу проблем от «Его Величества».
Терренс опустил глаза. Долго смотрел на свои босые ноги, перекатываясь с носков на пятки. Потом тихо, почти шёпотом спросил: — А… Как мне к вам обращаться?
Сильвестр издал горловой звук – не то вздох, не то рычание, – и отвернулся, точно само имя было тяжелым, как камень. — Грх… Сильвестр.
Он кивнул на печь – широкую, добротную, еще хранящую тепло после готовки. — Ты спишь тут.
Терренс растерянно моргнул.— А кровать?
— На ней сплю я. А скамейки я разобрал, да и ты замерзнешь в мокрой одежде в той комнате. — Сильвестр бросил на него взгляд, короткий и острый. — И ты тут всё равно ненадолго. Не привыкай. Спокойной ночи. — И, не оглядываясь, он ушел на второй этаж – по старой деревянной лестнице, что скрипела под каждым шагом, точно жаловалась на свою долгую, усталую жизнь.
— Спокойной ночи… — прошептал Терренс ему вслед.
Он смотрел, как фигура Сильвестра растворяется в темноте наверху, как гаснет последний отблеск лучины. Потом кое-как забрался на печь – неуклюже, цепляясь за край, и укутался в одеяло. Оно было колючим, жёстким, пахло пылью и чем-то горьковатым, травяным. Терренс ворочался с боку на бок, и колючая ткань царапала кожу, и сон не шел – не шел, хоть плачь.
Прошло, быть может, несколько часов. Терренс так и не сомкнул глаз – лежал, глядя в тёмный потолок, слушая, как потрескивает остывающая печь, как скрипят половицы, как шуршит что-то в углу. А потом за окном громыхнуло. Раз. Другой. И хлынул дождь, не мелкий, как был, а как из ведра – шумный, яростный, точно небо разверзлось. Вспышка молнии озарила комнату белым, резким светом, и на стене заплясали тени – длинные, искаженные, похожие на чьи-то скрюченные пальцы, на чей-то силуэт, застывший в углу.
Терренс вскочил. Сердце колотилось где-то в горле, и он, не помня себя, метнулся к лестнице. Старые ступени застонали под маленькими ногами, но он не слышал – бежал, пока не оказался наверху, в тесной комнатке, где в углу стояла кровать.
Он юркнул под одеяло – быстро, отчаянно, точно в нору, – и прижался к теплому боку Сильвестра.
Тот дернулся от движения рядом. Обернулся – медленно, спросонья, – и в темноте блеснули его глаза. — М?
Он сел на кровати. В тусклом свете, что сочился сквозь щели в ставнях, было видно, как дрожит ребёнок – мелко, беззвучно, всем телом. Сильвестр смотрел на него долго. Потом тяжело вздохнул и лёг обратно, уставившись в потолок. — Jesus… — выдохнул он, и в этом слове было столько усталости, что оно прозвучало почти как молитва.
Но он не выгнал его. Не смог. И сам слишком хотел спать, что не хотелось спорить. Он просто отвернулся к стене, натянул одеяло до плеч и закрыл глаза. — Ладно, оставайся.
Тишина. Только дождь стучал по крыше, да где-то далеко громыхал гром. Терренс свернулся клубочком под боком у Сильвестра, и постепенно дрожь его унялась. Дыхание стало ровным, тихим. И в этой тесной, темной комнате, под шум грозы, они оба наконец уснули – каждый в своем одиночестве, но всё же рядом.
*****
В кадетской школе проходили военные сборы. Большинство педагогов оставались на месте и занимались обычными делами – скрипели перьями над журналами, писали рапорты, слушали пересдающих кадетов, чьи голоса монотонно гудели за дверями аудиторий. В школе стояла тишина – та особая, настороженная тишина учебного заведения, где каждый звук разносится по длинным коридорам и гулким лестницам.
Лишь иногда одинокие кадеты, не уехавшие домой по разным причинам, проходили по коридорам – тихие, точно тени, – и снова всё стихало.
Мишель вёл Стефана по коридору под руку. Старый гусар шел медленно, тяжело, с закрытыми глазами, и трость его, постукивая по полу, отбивала ровный ритм – точно метроном, отсчитывающий шаги. Ходить она не помогала, разве что стоять, но проверять неровности пола, борты, стены – вполне себе.. Мишель придерживал его за спину, и в этом движении было столько привычной, отработанной заботы, что казалось – они так ходят уже много лет.
— Слууушай, — протянул Мишель, и в голосе его звучала та ленивая, ворчливая интонация, которой он всегда пытался прикрыть беспокойство, — а тебе правда так необходимо увидеться с этим маразматиком?
— Перестань, — отозвался Стефан, и в голосе его не было ни злости, ни раздражения – только усталая, старая привязанность, которую он давно перестал скрывать.
Мишель подвел его к двери, придерживая за спину. Остановился. Помедлил.
— Дальше сам дойдёшь? — спросил он, и в голосе его мелькнула та же ворчливая насмешка. — Дверь прямо по курсу. Не горю желанием с ним пересекаться.
Стефан не ответил. Только чуть кивнул – и постучал. Трость стукнула о пол, дверь скрипнула, и он шагнул в кабинет.
Фуже сидел за столом, склонившись над тетрадями. Перо его бежало по бумаге – ровно, методично, – и он заполнял журналы с той педантичной аккуратностью, что не покидала его даже в самые усталые дни. На звук открывшейся двери он не поднял головы. Только рука его на миг замерла.
— Я предупреждал, что все работы нужно сдавать вовремя, — произнес он сухо, и голос его был ровным, точно выточенным из дерева. — Сейчас нечего за мною бегать.
Стефан стоял в дверях, опираясь на трость. Тень от фигуры его легла на пол – длинная, прямая. — Так точно, господин генерал.
Фуже замер. Перо дрогнуло в пальцах. Он медленно поднял голову – и лицо его, обычно суровое, непроницаемое, вдруг дрогнуло, точно треснула старая маска. Он привстал, отодвигая стул с тихим скрежетом.
— Стефан… — выдохнул он, и в голосе его было столько всего – изумление, радость, старая боль. — Господи… Садись, пожалуйста.
Он обошёл стол – быстро, забыв о своей обычной размеренности, – и помог Стефану дойти до стула за партой напротив. Придерживал за локоть, точно тот был хрупким, точно мог рассыпаться от неосторожного движения.
— Как ты? — спросил Фуже, и голос его стал тише, мягче, точно он говорил не с генералом, а с кем-то очень близким. — Как Жанетт? Как девочки? Всё не могу найти времени навестить вас. В последнее время не получаю увольнительных.
Стефан опустился на стул. Трость его стукнула о пол – коротко, глухо. Он поднял голову, и в изумрудных глазах его, обычно спокойных и глубоких, как северные озёра, мелькнуло что-то теплое, живое.
— Рад тебя видеть… — произнес он, и в голосе его была та простая, старая искренность, что не нуждается ни в чинах, ни в формальностях.
Тишина в кабинете стала другой – мягче, точно кто-то приоткрыл окно и впустил в душную комнату свежий воздух. За окном шумел двор, где-то далеко перекликались кадеты, и перо Фуже, забытое, лежало на раскрытом журнале, оставив на странице тонкую, неровную чернильную полосу.
Стефан поднял на него глаза – и в этом взгляде было столько усталой, старой тоски, что Фуже почувствовал, как что-то сжалось в груди. — Даниэль, я… Мне нужно поговорить с кем-то…
Фуже отложил журналы. Медленно, аккуратно – точно боялся спугнуть тишину, что повисла между ними. — Я слушаю, Стефан.
Стефан помолчал. Пальцы его, лежавшие на набалдашнике трости, чуть дрогнули. Он смотрел в сторону – мимо Фуже, мимо окна, куда-то в пустоту. — В общем… Я чувствую, что мой путь здесь закончен… Что я… Что я обуза…
— Это не так, Стефан, — произнёс Фуже, и голос его, обычно сухой и ровный, теперь звучал мягко, почти ласково.
— Нет. — Стефан покачал головой, и в этом движении была та горькая, непререкаемая уверенность, что приходит после многих бессонных ночей. — Я слышал, как Вика ругалась с Жанетт. В ссоре она сказала, что устала от меня. Что ждет, когда я умру. Жанетт ничего не сказала… — Он помолчал, и голос его дрогнул. — Я вижу, как она на меня смотрит. Что из-за меня ей нужно жертвовать привычками. Мои младшие дочери… Они боятся меня. Брезгуют. Кристоф меня жалеет… — Он поднял глаза на Фуже, и в изумрудных зрачках его стояла такая боль, что старый генерал невольно отвел взгляд. — Я не могу даже выйти на улицу без помощи. Я чувствую, как отравляю жизнь своим близким… Я не хочу этого… Я хочу уйти, Даниэль. Я больше не могу.
Тишина. Тяжелая, как камень. Фуже смотрел на него долго, не перебивая. Потом тихо, почти шёпотом: — И… Что ты решил?
Стефан выпрямился. Медленно, через силу – точно собирал остатки того, что еще держало его на ногах.
— Долго думал… Но… Хочу умереть в бою, как подобает. Я уйду в последний бой – пусть номинально, — а Филипп заберёт моё тело…
Фуже нахмурился. Пальцы его, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак. — Это большая ответственность. Ты уверен, что он справится?
— Я могу доверять только ему…
Фуже молчал. Долго. Смотрел в сторону, точно искал что-то в темном углу кабинета. Он хочет уйти. Буквально покончить жизнь самоубийством, как последний трус, разве он этому его учил? Разве это достойное поведение для национального героя, великого генерала и князя. Но все же… Разве не он учил его уходить тогда, когда становишься обузой, и твоя деятельность приносит больше вреда, чем пользы. Может его путь и правда закончен, и правда, как бы жестоко и больно это не звучало, всем станет легче, когда Стефана не станет. Его запомнят героем, а не больным немощным стариком, Жанетт сможет сама распоряжаться имуществом, ей выплатят пенсию за потерю мужа, на которую она сможет поднять оставшихся детей, Кристоф станет князем, Вика станет свободнее и займется собой, все кто верил, что Стефан вернется смирятся и помолятся за его покой, сам он перестанет чувствовать ежедневную боль и чувство вины за свою беспомощность, унижение низвержения. Ведь даже неизлечимо больных лошадей рекомендуют умертвить, чтобы она не мучилась. Трусость или милосердие? Неужели Стефан и правда та лошадь, которая лишь отслужила свой короткий век и была просто убита за ненадобностью, безнадежностью? Так ли все безнадежно, а может есть шанс все исправить? Он справится, он сильный, он всегда побеждал судьбу, выбирался из самого ада. Но сам же Фуже почему-то ушел с поста добровольно, просил не отговаривать, а ведь мог бы еще служить, а если Стефану найти новое дело по душе, где он будет полезен? Да хоть картины писать… Либо все они просто не могут осознать что чувствует человек, который вчера был героем, а сегодня лишь тень развалин и минувших подвигов. Жанетт писала, что боится его, он посмел ее ударить, он не контролирует себя, он правда мешает? Вот бы просто повернуть время вспять и все изменить. А может это просто математика войны. От чего его жальче, чем остальных? Потому что он роднее? Разве Господь не дает испытания по мере возможностей? Правда ли Господь? Неужели Стефан не способен взять этот крест и нести его? Либо это жестоко… И если любишь – отпусти. Даниэль думал долго, мысли крутились в голове, заставляя бороться с самим собой. Потом тяжело вздохнул – и в этом вздохе было столько всего, что слова уже не требовались.
— Что ж… — произнес он наконец, и голос его был тихим, ровным. — Наверное, это правда жестоко по отношению к тебе – пытаться отговорить… Я благодарен, что ты доверился мне.
Он помолчал, подбирая слова. Пальцы его медленно разжались, легли на стол – открыто, доверчиво, точно он отдавал что-то очень важное.
— Ты был хорошим солдатом, князем… Отцом, мужем… И человеком в целом. Для меня было честью служить рядом с тобой… И… — Он поднял глаза, и в них блеснуло что-то, чего Стефан не видел никогда – ни в бою, ни при дворе. — Наверное, мне тоже есть что тебе сказать. Я бы хотел, чтобы ты знал. Я ни разу не пожалел, что когда-то дал тебе шанс. Ты стал для меня больше чем другом… Даже, сказал бы, сыном… — Голос его дрогнул, но он справился. — И наверное… Самое правильное, что я могу сделать сейчас… Отпустить тебя… Благословляю тебя, сын мой…
Стефан замер. В изумрудных глазах его, обычно спокойных и глубоких, как северные озера, теперь стояли слезы – тихие, старые.
— Спасибо, Даниэль… — выдохнул он. — Это взаимно. Спасибо за доверие и заботу… Пообещай беречь Жанетт и Кристофа… И… Терренса… — Он помолчал, и голос его стал совсем тихим. — Ему нужно крепкое плечо и трезвый ум… Я больше не могу ему этого дать…
Фуже обошёл стол. Похлопал его по плечу – коротко, крепко. Стефан протянул руку для рукопожатия, и Фуже пожал ее – сухо, по-военному, – но в следующее мгновение перевел рукопожатие в объятие. Крепкое, неловкое, мужское.
— Ступай… — произнес он глухо. — Сын мой…
Стефан откланялся. Медленно, тяжело – опираясь на трость, – пошёл к выходу. Шаги его звучали глухо, точно в пустой церкви. Дверь открылась, закрылась – тихо, почти беззвучно.
И только тогда Фуже позволил себе опуститься на стул. Посмотрел на непроверенные тетради – пустым, невидящим взглядом, словно сквозь них. Потом медленно, точно во сне, открыл тумбочку. Достал коньяк – темную бутылку с потертой этикеткой. Налил в стакан – дрожащими руками, пролив несколько капель на стол. И выпил. Залпом. Одним движением.
*****Король Француа лично посетил военные казармы Мишеля. На полигоне маршировали солдаты – ровные шеренги красно-синих мундиров, – собирались телеги с провиантом, груженые мешками и бочками, и где-то в глубине, за рядами пехоты, били барабаны: глухо, размеренно, точно удары сердца, что гнало кровь по жилам армии. Военные сборы шли очень активно – всё двигалось, кипело, дышало той особой, напряженной жизнью, что бывает только перед выступлением.
Француа выглядел неважно. Лицо его, обычно фарфоровое, с искусным макияжем, теперь казалось серым, точно припудренным пеплом, и впадины под глазами, тёмные, глубокие, он старательно прятал под слоем румян – но они всё равно проступали, как трещины в старой стене. Он скакал на светло-серой лошади с красной попоной, и фигура его в седле была прямой, гордой – он держался так, точно хотел доказать всем, и прежде всего себе, что ещё держится. Грозно проходил он мимо солдат, и те, завидя его, вытягивались, кричали: — Vive le roi!
Франц подскакал к князю Мармонтелю. Осадил коня – резко, так, что тот всхрапнул и попятился. — Monsieur?
Мишель дернулся. Развернул лошадь – быстро, неловко, – и прошептал, чуть ли не прошипел, наклоняясь ближе, так, чтобы не слышали посторонние: — Ваше Величество! Вам же нельзя здесь находиться…
— С чего вы взяли? — отозвался Француа, и голос его был ровным, холодным, точно он говорил о чём-то само собой разумеющемся.
— Видел ваши выписки от придворного врача, — произнёс Мишель, и в голосе его звучала та тихая, упрямая настойчивость, что бывает у человека, привыкшего говорить правду в лицо. — Поэтому и взял сборы в свои руки.
Француа усмехнулся – уголок губ дрогнул, но в глазах не было и тени веселья. — Мы здесь задаём направления. И мы решаем, в состоянии ли мы вести армию. — Он выпрямился в седле, и голос его стал жестче. — Вперёд. Выдвигаемся сегодня.
Король развернулся и поскакал – вслед за пехотой, что уже уходила вперёд, к темной полосе леса на горизонте.
Мишель пришпорил коня. Быстро догнал его и поехал рядом, наклонившись в седле. — Мы оба знаем, что с вами, Ваше Величество, — произнес он тихо, но твёрдо. — Если другие державы прознают о вашей болезни из-за ваших неразумных решений, то это ничем хорошим не закончится!
Француа обернулся. И в голубых глазах его – обычно холодных, педантичных – теперь полыхнуло что-то злое, высокомерное, намного строже, чем обычное поведение высшей знати. — Не слишком ли, Ваша Светлость, мешает вам ваш длинный язык? — произнес он вкрадчиво, почти ласково. — Может, вам помочь его укоротить?
Рука его легла на рукоять шпаги – медленно, демонстративно, так, чтобы Мишель видел. Так, чтобы понял, что еще чуть-чуть и приказ будет не в пользу князя.
— Делайте что следует, — бросил король. И уехал вперёд к уходящим шеренгам, и красная попона его лошади мелькнула среди синих мундиров, точно капля крови на снегу.
Мишель остановил коня. Долго смотрел ему вслед – и в голубых глазах его было что-то тяжёлое, тёмное, точно он сдерживал в себе бурю. Он подъехал к генералу Константину – тот стоял у края поля, наблюдая за построением.
— Не потерять бы контроль… — пробормотал Мишель. — Заканчивай со сборами и выдвигаемся.
Константин кивнул – коротко, по-военному. — Так точно.
Неподалеку от ворот стояла роскошная темно-синяя карета с золотыми вензелями и бело-голубым гербом с черным драконом. Княжеская карета рода Рабелей. Самого Рабеля вели под руки его знакомые солдаты, они раньше служили под его началом, но судьба распорядилась иначе, теперь они были среди остающихся в казармах и школе, они предложили князю свою помощь по старым знакомствам, чтоб довести его до кареты. Но тут со спины Стефана окликнули.
— Стефан, подожди! — Донеслось совсем тихо, но этого хватило, чтобы князь остановился. Он обернулся.
Это был высокий мужчина с проседью в волосах, который шел быстрым шагом, опираясь на трость. Даниэль Фуже. Стефан расплылся в мягкой улыбке, ожидая пока тот подойдет к нему. Как только он был достаточно близко, генерал протянул ему небольшой сверток, который он развязал, чтобы показать.
— Я тут тебе гостинцев собрал в дорогу и на первое время в ставке. Тут сигареты, галеты, немного чая, небольшая головка сыра ну и яйца. В общем… Хорошей дороги. — Он упаковал сверток обратно и замялся, хотелось бы обнять Стефана в последний раз, но терять лицо перед солдатами не хотелось. Все-таки у него сохранялась репутация “железного мэтра”, а излишняя нежность была не мужским делом.
— Благодарю, Даниэль… — Он принял сверток, попросив занести ему в карету. А после решил сделать первый шаг, понимая насколько это важно Фуже. Он раскрыл руки для объятия. Даниэль немного помялся, но все же принял жест и обнял его крепко, по мужски. Объятие было долгим, оба не хотели отрываться, но пришлось, Фуже первым прервал, похлопав князя по исхудавшей спине.
— Расскажешь, идет ли дождь в святой земле… Прощай… — генерал сделал шаг назад.
— Обязательно. Прощай…
Солдаты помогли ему забраться в карету. Дверцы закрылись. Стефан выглянул в окошко и сдержанно помахал генералу и солдатам. Карета медленно тронулась. Фуже еще долго стоял смотря вслед удаляющейся карете, будто бы стараясь оттянуть каждое мгновение. Давно забытое чувство вины и горечи утраты постепенно возвращалось, он надеялся что никогда не почувствует это вновь. Даниэль снова вспомнил Регину с детьми. Когда-то Стефан с Жанетт стали для него лучом света, помочь закрыть ноющую боль утраты. Но сейчас, уходят и они… Не должны родители видеть смерть своих детей. И он бы правда любил Стефана глубоким инвалидом, без будущих побед и орденов, даже если он каждый день будет его забывать и разучится говорить. Но разве это не есть эгоизм, когда ты хочешь видеть дорогого тебе человека, зная, что он страдает каждый день ради твоего “хочу”? От мыслей навернулись слезы, и одна из них предательски скатилась по щеке, а Фуже быстрым движением смахнул ее, чтобы другие не увидели.
Солдаты вскоре разошлись, а Даниэль остался стоять в одиночестве со своими мыслями, смотря куда-то вдаль.
*****Утро в хижине травника началось с солнца. Луч яркий, настойчивый пробился сквозь щель в ставнях и ударил Терренсу прямо в лицо. Мальчик зажмурился, заворочался, и повязка на правом глазу, наложенная накануне, чуть съехала, открыв краешек воспаленной кожи. На первом этаже уже слышались шаги – тяжелые, размеренные, – и плыл по лестнице теплый, сладкий запах, от которого в животе у Терренса заурчало. Он потянулся – долго, с хрустом в костях, – и сел на кровати и огляделся: комната была пуста. Только смятая постель, только утренний свет, сочащийся из-за ставней.
— Сильвестр? — позвал Терренс тихо.
Никто не ответил. Терренс слез с кровати босиком, по холодным доскам и пошёл на запах, вниз по скрипучей лестнице.
— М… Доброе утро, — произнес он, останавливаясь в проеме. — А чем так вкусно пахнет?
Сильвестр стоял у печи. Обернулся коротко, через плечо, и в голосе его не было вчерашней колючести, только усталая, будничная ровность, видимо сон пошел на пользу. — Каша с лесными ягодами и яблоками.
Он поставил на стол тарелку – горячую, с паром, что поднимался к потолку и таял в утреннем воздухе. Терренс сел за стол. Спина его выпрямилась сама собой, по дворцовой привычке. — Спасибо.
Он сложил руки перед тарелкой и склонил голову. Губы его задвигались тихо, размеренно, и слова молитвы полились сами собой – те, что учили с колыбели, что впитались в кровь вместе с материнским молоком: — Благодарю Тебя, Господи, за хлеб наш насущный, за тепло очага, за руки, что его приготовили. Благослови трапезу сию и даруй нам силы на день грядущий. Аминь.
Только после этого он взял ложку. Ел он медленно, аккуратно – не горбясь, не чавкая, – и в каждом движении его чувствовалась та выучка, что не покидала его даже здесь, за грубым деревенским столом. Голод был звериный – но этикет, впитанный с детства, оказался сильнее.
Сильвестр убрал свою тарелку. Начал мыть ее водой из медного бойлера, прохладной и скудной, с очередным утренним чувством размеренности. — Ты где-нибудь учишься? — спросил он, не оборачиваясь.
Терренс прожевал кашу. Проглотил. Выждал секунду – точно собираясь с мыслями, – и наконец сказал: — В кадетской школе Мармонтеля. И там много слов ещё… — Он нахмурился, и в голубых глазах его мелькнула растерянность, он перебирал мысли, но часть их выпала и вместо них зияла пустота. — Если честно, я не могу вспомнить…
Сильвестр вытер руки о полотенце и обернулся. — Такое случается после операции. Не переживай. Память восстановится. — Он помолчал, и в голосе его появилось что-то похожее на мягкость. — Но тебе повезло. Это недалеко отсюда. Завтра с утра отведу тебя туда.
— Хорошо, — отозвался Терренс, и в голосе его была тихая, послушная благодарность.
Сильвестр бросил полотенце на стол. — Так. Ты поел? Если хочешь тут оставаться – работай. — Он кивнул на угол. — Ведро вон там. Набери воды в колодце из соседней деревни. Прямо по дорожке, не сворачивай, – и колодец там будет. Знаешь, что такое колодец?
— Знаю, — ответил Терренс, и в голосе его не было ни обиды, ни высокомерия, лишь детская серьёзность.
Он послушно пошел за ведром – в одной пижаме, босиком, – но Сильвестр одернул его, резко, точно в нём проснулся старый, ворчливый учитель: — Стой! Ну не в пижаме же.
Он сунул ему в руки его сапоги – те, которые были на нем в день их встречи, и верхнюю рубашку с жилеткой. Без платья, без ордена с лентой. Сильвестр посчитал, что сейчас они ему будут не нужны – здесь, в лесной глуши среди пыли, да и работать в них будет крайне неудобно. Вещи были выстираны от крови – он сам стирал их вручную в уличном корыте, – но рубашка всё равно стала чуть пожелтевшей, точно старая бумага: отбеливателя у него не было, и кровь въелась в ткань, давая не такой как прежде белесый оттенок, а нести в прачечную – денег бы не хватило.
— Вот, — сказал он, оглядев мальчика. — Теперь иди.
Терренс оделся, все еще медленно с непривычки собираться самому, да и руки иногда не слушались и теряли координацию, а после вышел из хижины. В руке его покачивалось ведро, и дорожка, пыльная, узкая, вела вперед к новым неизведанным территориям. Терренс шёл по дорожке – сначала через лес, где деревья смыкались над головой темным шатром и пахло сырой землей и хвоей, – а после через небольшую деревеньку. Здесь кипела жизнь: дамы шли с ведрами у колодца, мужчины, что чинили обувь у порогов, пастух, гнавший скотину по пыльной улице. Всё двигалось, шумело, дышало – простой, будничной, утренней жизнью.
Наконец Терренс дошел до колодца. Постоял немного, глядя, как женщины набирают воду – ловко, привычно, – и поставил своё ведро на борт. Только собрался зачерпнуть – как его окликнули.
— Терри? — Голос был звонкий, мальчишечий, до боли знакомый.
Терренс вздрогнул. Ведро соскочило – скользнуло по краю, качнулось – и полетело вниз, в темную глубину. Глухой всплеск донёсся снизу, точно из другого мира. Терренс закрыл лицо руками – быстро, судорожно, ожидая последующий удар. — Нет, пожалуйста, не бей меня!
Фонтейн, что подходил к тому же колодцу, держа в руке ведро, неловко хихикнул. Отвел глаза немного смущенно, почти виновато. — Ахах… Да с чего бы мне тебя бить? Ты ведро, кстати, теперь не достанешь.
Терренс испуганно обернулся. Схватился за бортик колодца, что пальцы побелели, – и заглянул вниз, в темную, непроглядную глубину. — О нет-нет-нет… Что же делать?
Фонтейн помолчал. Потом прищурился, смотря на оппонента в одной рубашке, хоть и более белой чем у него самого, да в жилете – и в глазах его мелькнуло сомнение, будто бы его водили за нос. Он совсем не походил на человека, который был сыном короля. — Так подожди. А что ты тут делаешь? Ты же какой-то важный дворянин… Или… — Он шагнул ближе, и голос его стал тише и жёстче. — Ты что-то недоговариваешь?
Он прижал Терренса к колодцу – не грубо, но твердо, – и посмотрел сверху вниз, строго, испытующе.
Терренс испугался, а слова полились сами собой – торопливые, сбивчивые: — Н-нет… Я… Я правда дофин… Просто я… Сейчас живу у Сильвестра… А… А что ты тут делаешь? Ты ведь тоже…
Жозеф оборвал его – кратко, с неожиданной усмешкой и почесал затылок, снова отводя глаза. — Ахаха. Ты что, слухов не слышал? Я обычный крестьянин, точнее сказать поденщик. Моя мать – прачка, отец был обычным рядовым солдатом. Никогда не умел ни читать, ни писать. Да вот… — Голос его дрогнул, но он справился. — Погиб несколько лет назад. Царство ему небесное… А сейчас я учусь за счёт семьи Мармонтеля, ну и в свободное время пытаюсь прокормить семью и подработать.
И правда, без формы Жозеф выглядел совсем не как представитель привычного мира Терренса. Он немного сутулился, одежда у него была не по размеру, слишком большая, потрепанная, видимо отцовская, где-то была заштопана. Льняного цвета рубашка, из самой дешевой ткани, которую дофин видел впервые. Штаны из того же льна с заплатками, неизвестного цвета. Цвет был между серым, коричневым и синим, но из-за выцветшей краски было невозможно разобрать первоначальный оттенок. Портянки, видимо которые дали в кадетской школе. Обувь – Терренс не сразу разобрал что-это – кусок толстой кожи, завязанной шнурком. На голове – нелепая шляпа, видимо, чтобы солнце не напекло голову во время работы.
Жозеф отвернулся. Набрал своё ведро – ловко, привычно, точно делал это тысячу раз, и вода плеснула через край, блеснув на солнце. — Не знал, что Сильвестр принимает гостей, — бросил он через плечо. — Он тот ещё сухарь. Ну всё, до встречи завтра в кадетке.
Он махнул рукой коротко и небрежно, после пошел прочь, вплетаясь в утреннюю толпу, в пыль и гомон деревни. А Терренс остался стоять у колодца с пустыми руками, с колотящимся сердцем, глядя ему вслед. Терренс долго стоял у колодца, переминаясь с ноги на ногу, глядя в темную глубину, точно надеясь, что ведро само всплывет на поверхность. Наконец решился – и окликнул, неловко, чуть слышно: — Жозеф! Подожди… Можешь помочь достать?
Жозеф обернулся. Медленно и выразительно закатил глаза, – но всё же вернулся. Подошёл, поставил своё ведро рядом и вздохнул, глядя на Терренса с огромной усталой снисходительностью, будто бы ему нужно объяснять взрослому человеку, как держать ложку во время обеда. — Какой же ты неумеха.
Он отвязал верёвку с пояса и привязал её к балке колодца. Дёрнул, проверяя на прочность, и обернулся к Терренсу. — Голову откручу, если отвяжешь. Понял?
— Понял, — отозвался Терренс, и в голосе его не было ни капли сомнения.
Жозеф снял обувь, развязал портянки. Закатал штаны до самых колен, а рукава рубашки выше локтей, открыв жилистые, обветренные руки. Он ухватился за верёвку и начал спускаться медленно, осторожно, перебирая руками, — и фигура его становилась всё меньше, всё темнее, пока не растворилась в глубине колодца, вскоре раздался небольшой шум воды. Терренс смотрел сверху. Сердце колотилось где-то в горле, и он не отрывал глаз от темной дыры, в которой исчез Жозеф. Снизу доносился плеск, ворчание, тихая ругань – и вот наконец показалось ведро. Жозеф поднимался следом, мокрый до пояса, с волос капала вода.
— Фух… — выдохнул он, выбираясь наверх. — Вот я бы не оказался рядом — что бы ты делал?
— Благодарю! — выпалил Терренс, и в голосе его было столько искренней, детской признательности, что Жозеф смутился.
Он отвел глаза и хихикнул неловко и коротко. — Хех… Да не за что в общем. — Он помолчал, потом кивнул на ведро. — Тебе помочь набрать воды?
— Если честно, то да, — признался Терренс.
Жозеф помог ему набрать воды, после подхватил оба ведра – своё и чужое, – и выпрямился, легко, точно они ничего не весили. — Давай донести помогу, а то разольёшь ещё по дороге, а Сильвестр потом наругает. Оно тяжелое.
— Хорошо, — отозвался Терренс, и они пошли вдвоем, по пыльной дорожке, мимо приземистых домов и сонных дворов обратно к хижине Сильвестра. Дорога была молчаливой, видимо Жозеф не очень любил болтать пока работал.
Они вошли в хижину и Терренс сразу почувствовал: что-то изменилось. Сильвестр сидел у стола, склонившись над мужчиной с перевязанной рукой. Пальцы его, длинные, ловкие, держали пучок сушеных трав, и губы двигались тихо, размеренно, выводя слова нараспев – не церковные, не те, что слышал Терренс в храме, а какие-то другие, древние, точно шёпот самой земли: — Сель, владыка небес и земли, отец дождей и солнца, услышь меня. Пусть сок травы сей войдет в плоть и кровь, пусть выгонит хворь, как весенний паводок смывает грязь с камней. Дай силы телу сему, дай мира душе его, и да будет воля твоя – в небе и на земле. Аминь.
Жозеф аккуратно поставил ведро в угол, без стука, точно боясь нарушить тишину, – и негромко произнес: — Утро доброе, месье Фабр!
Сильвестр кивнул – коротко, не отрываясь от дела, – и снова зашептал над повязкой. Терренс смотрел на это хмурясь. На его лице было столько недоумения, столько детского, растерянного изумления, что казалось – он вот-вот спросит что-то, но не решается.
Сильвестр закончил. Выпрямился, вытирая руки о полотенце. — Не снимайте повязку до завтрашнего утра, иначе не подействует. А завтра приходите за новой.
Мужчина завозился, достал из кармана пару монет – потертых два серебряных энзоля, что равнялось двум буханкам хлеба, либо одному бидону молока – и положил их на стол. — Дай бог вам здоровья.
Дверь закрылась. И только тогда Терренс нахмурился сильнее – брови сошлись на переносице, губы поджались. — Вы что… еретик?
Сильвестр замер. Потом медленно обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то злое, он давал взглядом понять, что тот лезет не в свое дело. — Что? Нет. — Он откашлялся, точно слова застряли в горле. — Кхм Кхм. Обсудим это позже с тобой. — Он повернулся к Жозефу, и голос его стал ровнее. — Жозеф, как твой брат?
— Лучше, — отозвался тот, и в голосе его была тихая, усталая надежда. — Но всё ещё температура держится. Матушка просила новую порцию лекарств.
Он положил на стол девять маленьких медных монеток, эквивалентных одной небольшой буханке, видимо последнее, что у него было, и Сильвестр молча собрал небольшой мешочек с травами. Сухие стебли, листья, корешки – всё пахло горько и терпко. — Помнишь, как заваривать?
Жозеф взял мешочек и кивнул. — Да, конечно! Дай бог вам здоровья. До свидания. — Он откланялся – коротко, неловко, – и вышел, унося с собой ведро и мешочек с травами.
Дверь закрылась. И тишина в хижине стала другой – тяжёлой, настороженной. Сильвестр медленно обернулся к Терренсу. Навис над ним и в глазах его не было ни тепла, ни насмешки. — Ты, фря, говоришь очень опасные вещи. — Голос его был тихим, но было слышно как он сдерживает злость. — Можешь считать меня кем хочешь. Хоть самим сатаной. Я занимаюсь медициной – и только медициной. В деревнях нет врачей, либо они берут десять серебряных, а больных достаточно. Скажи мне, откуда у обычного работяги будет десять серебряных, чтобы оплатить один прием? Но помощь нужна каждому. У кого хворь серьёзная, у кого просто выговориться – но я им помогаю. Не твоего ума дело, каким образом я это делаю. Какого Бога я прошу о помощи. Главное – что я помогаю. Что им становится легче. А ты своими разговорами можешь лишить этих людей последнего.
Терренс слушал. И в голубых глазах его не было страха. Была абсолютная твердость и упрямство. Его с детства воспитывали не так. Есть лишь один Бог, и королевская семья – его наместники, посредники между Богом и людьми.
— Но это же неправильно… — произнёс он тихо. — «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа».
Сильвестр усмехнулся. Горько, коротко. — И где же Иисус? Почему он отвернулся от тех, кому нужна помощь? Почему они тогда пришли ко мне, а не к нему?
— «Очи Господа обращены к праведным, и уши Его – к молитве их, но лице Господне – против делающих зло», — отозвался Терренс, и голос его не дрогнул.
Сильвестр прищурился. Наклонился ближе – так, что Терренс почувствовал запах трав и дыма, въевшийся в его одежду. — Ты правда хочешь, чтобы они погибли? — спросил он тихо. — Даже по причине, что они «неправедные»?
— Нет, я…
— Вот и не лезь. — Сильвестр выпрямился, и голос его стал жестче, точно отрезал. — Я мог сделать то же самое с тобой – посчитав тебя недостойным. Но я спас. Будь благодарен и молчи. Дай мне помочь тем, кто просит.
Тишина. Долгая, тяжёлая. Терренс опустил глаза, принимая поражение. — Хорошо… — прошептал он.
*****
Корабли показались на горизонте – сначала тонкие, точно щепки, брошенные в серую воду, – а после всё крупнее, всё грознее, и вскоре с Восточного континента в Западной Торе высадились брадарские и торские суда. Их было много – десятки, – и над каждой мачтой развевались знамёна: сине-бело-жёлтое – брадарское, полосатое, точно рассветное небо, и желтое с черным полумесяцем и звездой – торатрейнианское.
На причал, с разных кораблей, сошли правители. Павел Лавровский – высокий, белокурый мужчина, лет тридцати шести, в зелёном кафтане, с тростью в руке и треуголкой на голове, расшитой золотым узором. Рыжий жилет его был подвязан кожаным ремнём, а через плечо, точно перевязь, шла лента цветов брадарского знамени. Рядом с ним – Осман Кылыч, мужчина лет пятидесяти, грузный, с длинной густой чёрной бородой, в фиолетовом восточном наряде, расшитом мелким, затейливым узором. Они встали друг напротив друга – и пожали руки. Крепко, по-мужски, точно скрепляя договор, что был заключён давно, но только сейчас обрел плоть.
— Давно мы с вами не были по одну сторону баррикад, — произнёс Павел, и в голосе его звучала прежняя ленивая, довольная интонация.
— Общий враг сплачивает, не правда ли? — отозвался Осман, и в тёмных глазах его блеснула хитрая, старая искра.
Павел улыбнулся – коварно, уголком губ, – и в этой улыбке было столько холодного расчёта, что казалось, будто сам воздух вокруг него стал ледяным. — Франц пожалеет о том, что бросил нам вызов вновь. Скоро всё здесь станет нашим, мой друг. — Он помолчал, смакуя слова, точно вино. — Этот самонадеянный кудряшка думает, что сможет нас одолеть. Как глупо с его стороны.
Осман тихо хихикнул в бороду. — Очередная жалкая попытка показать, что он чего-то стоит как правитель. По всей видимости, он никогда не устанет от поражений.
— Хахах. — Павел запрокинул голову, и смех его разнесся над причалом, гулкий, довольный. — Вы правы, друг мой. И он пожалеет, что бросил нам вызов. Чтож, не вижу здесь Томаса, неужели он снова старается усидеть на двух стульях, или хуже – оказать поддержку подземцам?
— Ах этот Томас… Он решил остаться в нейтралитете, потому что чувствует вину за сестричку-шлюху. — Пренебрежительно процедил Осман.
— Пусть подавится своей нерешительностью. Мы с вами и без его помощи поставим Подземье на колени. — Посмеялся Павел. Глаза его блеснули коварной искрой – острой, точно лезвие. А за спинами их уже высаживались армии двух сверхдержав: ровные шеренги, лязг оружия, топот сапог по каменным плитам. Порт наполнялся гулом, движением, запахом пороха и моря. И над всем этим – над кораблями, над солдатами, над двумя правителями, что стояли на причале, точно два хищника перед охотой, – развевались знамёна: сине-бело-желтое и желтое с черным полумесяцем. Знамёна войны.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
