Обложка Кредо Волчицы. Под светом Отца-Солнце

Кредо Волчицы. Под светом Отца-Солнце

Ева Маева

0% прочитано
Стандартный
Ева Маева

Кредо Волчицы. Под светом Отца-Солнце

Глава 1. Луноокая

Хруст костей на моих клыках. Гадкий привкус человеческой крови в глотке. Истошные вопли чужих страданий, одним лишь укусом сменявшиеся мертвенным молчанием. И растекавшееся по всему нутру долгожданное чувство возмездия, от теплоты которого хотелось утробно рычать… Всё это было единственным смыслом моего существования ещё каких-то десять минут назад, когда небо надо мной едва начинало подавать признаки зарождавшегося рассвета, а охотники ещё не покинули земли моей стаи, возвращаясь за безопасные стены своего города.

Теперь же всю мою сущность составляло лишь изнуряющее жжение в правом боку, вспоротом клинком павшего под моими клыками врага. И с каждым шагом это жжение проникало всё глубже в моё измождённое тело.

Оно сдавливало и без того усталые после ночного дозора лёгкие. Заполняло огнём артерии и вены, которые медленно покидала моя собственная кровь, будто бы навсегда перекрашивая белую шерсть в тёмно-алый. Убеждало, что если я не решусь обратиться прямо сейчас, то всё равно очень скоро сделаю это, пускай даже бесконтрольно.

Только вот мне ни в коем случае нельзя было перекидываться так близко к моей деревне. Только не теперь, когда я была уже почти под её стенами. И только не в ту ночь месяца, когда Матерь-Луна отдыхала, и охотники могли найти наше лишённое защиты убежище, всего лишь проследив за кем-то неосторожным из нас.

А потому сейчас я должна была стиснуть зубы и держаться. Я была обязана с этим справиться, как справлялась всегда. До дома ведь оставалось пройти ещё совсем немного.

Я – воин. А воинам не больно.

Повторив в мыслях своё неизменное кредо, я приподняла голову и повела носом по холодному предрассветному воздуху, пытаясь в окружающей темноте отыскать один из сотен ничем не примечательных лесных запахов, истинный смысл которого оставался известным только Волкам. Моё обоняние было совсем не таким чутким, как у ловчих нашей стаи, и первое время мне казалось, будто вокруг меня не было ничего, кроме отголосков недавней битвы. Но стоило мне приложить чуть больше усилий, и я, наконец, услышала его: слабый, приятный запах лапчатки, который должен был привести меня к нашему убежищу.

Заставляя себя волочить подрагивавшие лапы, я изменила направление и побрела от одного дерева к другому, следуя за постепенно набиравшим насыщенность ароматом. Уже скоро передо мной появились ничем не примечательные с виду кусты, запах вокруг которых был наиболее ярок, и я, предчувствуя скорое возвращение домой, дерзко раздвинула их мордой, игнорируя лезущие в глаза ветки. Позади лапчатки открылся уходивший под землю тайный проход, едва позволявший протиснуться внутрь взрослому Волку, и я белым туманом проскользнула в его уютную темноту, которую не могло разорвать даже звериное зрение.

Впрочем, моё путешествие по туннелю закончилось довольно быстро: две, может быть, три сотни хвостов, и столь же узкий лаз выплюнул меня из скрытого прохода на щедро укрытую пока ещё спавшими цветами поляну. И я без всякого стеснения и раздумий грузно обрушилась на неё всем телом, расслабляясь и позволяя дару Матери в моих жилах исцелить израненную охотниками плоть.

Ведь я наконец-то оказалась дома, в окружении стаи. И не было в этом мире места роднее и безопаснее для Волчицы.

Превращения всегда происходили не слишком быстро, но зато совершенно безболезненно, и потому я искренне наслаждалась каждым малейшим изменением, которое было даровано мне волей Матери. Густая белая шерсть, покрывавшая всё моё тело, с лёгкой щекоткой пропала, освобождая бледную, будто серебрившуюся в предрассветном сумраке кожу, и оставаясь лишь копной густых, длинных волос на голове, которая тоже до неузнаваемости сменила форму и уже больше не походила на свирепую звериную морду. Мои уши больше не стояли торчком, позволяя улавливать даже самые дальние отзвуки. Нос перестал быть таким чувствительным, и теперь я едва ощущала запах цветов, на которых лежала. Клыки в моей пасти и когти на лапах сильно уменьшились, уступая место мелким смешным зубам и ногтям. Да и сами лапы удлинились и изменили пропорции, становясь совсем непригодными для сражений.

Но что самое важное – рана в моём боку наконец-то затянулась, исчезнув точно с той же скоростью, с которой изменялось моё тело. И с которой погибали подо мною цветы, высаженные другими Волчицами специально для вернувшихся с битвы воинов.

Смерть этих невинных растений становилась моим исцелением. Подобно нашей Матери, тысячелетия назад рождённой из шелеста древесных крон, из отражений облаков в водной глади и из ночных песен сверчков, в момент обращения я сливалась воедино с природой, забирая жизненную силу цветов с безмолвного позволения нашей вознёсшейся на небеса прародительницы. Я знала, что однажды настанет тот час, когда я навеки усну и сполна верну миру свой долг, превращаясь в те же цветы и ту траву, которые погибли сегодня ради меня. Но пока моё время ещё не пришло, и я беззаветно принимала заботу природы, искренне обещая себе позаботиться о ней в ответ.

Моё тело полностью изменило свой облик, и вместе с этим снедавшая меня немощь немедленно отступила. Я лежала совершенно нагая под светом гаснувших звёзд, предусмотрительно заслонённых от зимнего холода стеклянным куполом, который, впрочем, этой июньской ночью скорее мешал любоваться небом, нежели был полезен. Я не спала уже почти целые сутки, и единственное, чего я теперь хотела – это добраться до дома и отрубиться до следующего рассвета. Однако пока я не могла этого сделать и потому давала себе хотя бы небольшую передышку, прежде чем подняться.

– Лу, давай помогу, – тепло окликнула меня Ежевика, одна из Волчиц, встречавших возвращавшихся из дозора воинов, и протянула в мою сторону руки с оставленным мной на закате облачением.

Пускай стесняться в моей наготе было нечего, особенно учитывая, что я едва обернулась, я всё-таки медленно встала и позволила Еже набросить на плечи незатейливое платье-мантию, которое могло и сниматься, и надеваться практически одним движением. А потом, устало улыбнувшись состайнице в ответ, я отошла в сторону, чтобы не мешать исцеляться другим Волкам, и принялась внимательно наблюдать за тем, как из нескольких проходов, подобных тому, через который пришла я, в деревню возвращались другие дозорные. Большинство из них тоже было ранено, и от их обращавшихся тел на поляне также оставались проплешины погибших цветов. Лишь двое из моих сородичей оказались невредимыми, и потому от их превращения на земле не отпечаталось ни единого следа.

После обращения каждый из тех, кто был сегодня в дозоре, обязательно подходил ко мне и отчитывался о прошедшей ночи перед тем, как удалиться к себе домой.

– У меня сегодня трое, – торопливо сообщил Снежнолапый, набрасывая на тело рубаху прежде, чем успел натянуть штаны, – Револьверы забрать не смог, двое других палить стали. Видел ловушку недалеко от берега, где в Иору впадает Красный ручей, похоже, туда и гнали. Нужно будет убрать посветлу.

– Двое, – кивнул мне привычно немногословный Уголь, – Учитель и ученик. Всё в ноль расстреляли, потом добил. Ещё по пути заметил обломанные ветки на лапчатке и Волчью кровь. Кто-то из наших вовремя отвлёк.

– В этот раз пусто, – посетовала Морозная, чьей единственной задачей в наших дозорах, впрочем, была вовсе не охота на охотников, а кое-что более важное, – Ничего про Волкодава не слышала и никого похожего не видела. Правда, у Старого Древа чуть не нарвалась на загонщиков… Но Подсолнух их увёл. Он… Скажи, Лу, он ещё не возвращался?..

Мне оставалось лишь отрицательно покачать головой и разрешить Море посидеть рядом со мной в ожидании её пока не появившегося брата. И доклады всех остальных Волков мы теперь слушали с ней вдвоём.

Игнорируя колоссальную усталость, я старалась запомнить каждую рассказанную мне деталь, по крупицам собирая общую картину прошедшей ночи. Со слов состайников, я внимательно подсчитывала потери со стороны охотников. И возможные с нашей, ведь не только молодой и бойкий Подсолнух в этот час ещё не вернулся в деревню…

Когда самая кромка раннего утреннего солнца показалась из-за горизонта, я громко выдохнула, одновременно и с облегчением, и с бессильным гневом, что с лёгкостью воспламенился внутри меня, несмотря на мою предельную измотанность. Матерь-Луна наконец-то очнулась от сна, и теперь почти целый месяц до её следующего отдыха наша деревня будет защищена великой силой Волчьей прародительницы, которая не позволит ни охотникам, ни кому бы то ни было из людей отыскать наше спрятанное убежище. Однако в то же время три одеяния по-прежнему остались лежать на поляне, так и не дождавшись хозяев, что сбросили их вчера с последними солнечными лучами, обретая истинный облик. И я с застрявшей в горле горечью посмотрела в застланные слезами глаза Морозной и одновременно с Волчицей молча признала, что вряд ли снова увижу их морды где бы то ни было, кроме как у стен Гастиля, показательно насаженные на триумфальные колья охотников.

Впрочем, ещё ни одно новолуние за последние два года не обходилось для нас без потерь. И точно так же, как и каждое посленоволунное утро, мне теперь нужно было предстать перед нашим вожаком с очередным неутешительным докладом.

Двухэтажный, бревенчатый, искусно украшенный резными орнаментами дом главы стаи располагался на небольшом возвышении, с которого просматривалась почти вся деревня. Дверь, как всегда, оказалась не заперта, и потому я вошла без стука, быстро минуя сени и оказываясь в главной комнате первого этажа.

Этот дом всегда был для меня по-своему уютным, несмотря на его попытки выглядеть строгим. Его грубые внутренние стены украшали незамысловатые плетёные панно и подвесные цветочные кашпо, словно пытавшиеся смягчить суровый характер жилища, а пол главной комнаты укрывали разнообразные самотканые ковры, пёстрым беспорядком разбросанные повсюду, куда падал взгляд. На стенах вокруг меня висели написанные углём портреты членов семьи вожака, и хотя один из них, принадлежавший взрослой Волчице, окаймляла чёрная траурная лента, от этих изображений исходила не столько грусть, сколько любовь и тепло, которое так и не погасло с её уходом.

Сам владелец дома расположился почти в центре комнаты за столом, низко склонившись над картой земель, принадлежавших стае. Наш вожак был уже немолод, и обилие морщин делало его лицо похожим на пересохшую растрескавшуюся землю, которую так и хотелось щедро залить водой в попытке её оживить. Серо-седые прямые волосы Волка доходили ему до плеч, а щёки и подбородок прятались в такой же короткой серо-седой бородке, отчего имя его – Пепел – казалось подходившим вожаку как нельзя лучше, пускай и было избрано для него много лет назад, ещё в первое полнолуние его жизни.

Сейчас Волк был настолько сосредоточен над своим занятием, что, кажется, даже не заметил моего появления на пороге. Так что мне пришлось окликнуть его, чтобы привлечь к себе внимание:

– Не занят, отец?

Услышав мой голос, вожак медленно поднял голову, и я заметила, как с его жёлто-карих глаз будто спала некая задумчивая пелена, постепенно возвратив Волка из размышлений в нашу действительность.

– Лу… Неужто уже рассвет.

Отец коротко улыбнулся мне самыми уголками губ, этой вроде бы мелочью выказывая на самом деле глубочайшую радость от встречи с единственной дочерью, которая после сегодняшней ночи могла уже никогда не вернуться домой. Но, как бывало всегда, надолго эта родственная слабость на его лице не задержалась, и уже скоро она уступила место куда более присущей вожаку собранности, с которой он выпрямился и не попросил, а приказал мне, как одному из воинов стаи:

– Докладывай.

Я кивнула, а затем приблизилась к столу и начала водить пальцем по карте, разложенной на его поверхности, по мере необходимости размещая тут и там сухие древесные листья в качестве меток.

– Всего против нас сегодня вышло примерно три десятка охотников. Из них несколько групп загонщиков, в каждой, как обычно, около пяти-шести человек. Скорее всего, они послали по одной группе на каждую ловушку. Их мы смогли обнаружить три: здесь, здесь и ещё на берегу. Также встретили несколько пар и одиночек, в основном вдалеке от ловушек, здесь, здесь и здесь. Смерти среди охотников – десять человек. Скорее всего, четверо опытных и шестеро новичков. Забрать получилось два револьвера, оба заряженные, но не полностью. Ранеными у них ещё около десятка. Как минимум в двух местах охотники смогли подойти к деревне ближе, чем на десять сотен хвостов. Здесь и ещё здесь. В следующее новолуние нужно будет усилить патрули в этих областях. Волкодава вблизи никто не видел. Кривоклык сказал, что возможно встретил его вот здесь, но был ранен и решил не нарываться. Нам нужно отправить больше Волков, чтобы можно было его выследить…

– Каковы потери среди наших? – не дав мне закончить, спросил отец, и я, привычная к частой смене его интереса, быстро сориентировалась:

– В стаю не вернулись трое. Подсолнух, Ясень и Звездосвет. Пока ещё рано утверждать, что они погибли, но…

– Ты прекрасно знаешь, что они погибли, – с разочарованием оборвал меня вожак, а затем жёлчно процедил сквозь зубы, – И свет их вознёсся не иначе как по вине этого неуловимого ублюдка. Да сомкнутся на его шее клыки Матери…

Я сжала ладони в кулаки и прикрыла глаза, отчётливо понимая, что надежды на иной исход у нас действительно не оставалось. И потому попыталась задавить внутреннюю ярость, от которой сейчас уже не было никакого толка.

Пускай даже была твёрдо убеждена, что наткнись я на Волкодава сегодня ночью в дозоре, именно эта ярость помогла бы мне его наконец-то прикончить.

– Если бы мы не отправили в дозор ловчих вместо воинов, мы бы их не потеряли, – без задней мысли заметила я, подняв веки и вернувшись к обсуждению прошедшей ночи, – Они не были обучены и…

– А у тебя есть какое-то решение получше? – рыкнул на меня отец, сверкнув при этом пронзительно-жёлтыми глазами, на миг ставшими будто ещё более яркими, – Воинов уже не хватает, чтобы отправлять в дозор даже самый минимум. А ты ещё предлагаешь мне усиливать патрули и расширять поисковый отряд. Откуда мне, по-твоему, брать новых воинов, самому их рожать, что ли?

Я с большим трудом сдержалась и промолчала, слишком вымотавшись для того, чтобы вступать с вожаком в перепалку, из которой он всё равно вышел бы победителем. Во-первых, потому, что был намного мудрее и опытнее меня. Во-вторых, потому, что любые мои аргументы всё равно разбились бы о его вышестоящее положение. И, наконец, в-третьих, потому, что достойных аргументов у меня на самом деле, вообще-то, не было.

Я всего лишь знала, что воинов нам категорически не хватало даже для защиты деревни в новолуние. Что уж там говорить о каком-то теоретическом наступлении.

Но как это исправить, не имела ни малейшего понятия.

Вожак устало потёр виски и опустился в кресло, бесцельно исследуя взглядом разложенную на столе карту с обилием разноцветных листьев, отражавших наши успехи и неудачи.

Впрочем, по большей части всё-таки именно неудачи.

– Наша стая слишком ослабла за эти два года, Лу, – далёким, будто потусторонним голосом произнёс пожилой Волк, – Целых два года, как охотники словно с цепи сорвались. Помнишь, как раньше спокойно было? Ну, унесли мы чужого оленя, так они глаза на это закрыли. Зашёл кто-то из людей в новолуние дальше, чем полагается – мы отпугнули, чтоб не шатались. Разве что тех, кто лесу вредил, по справедливости наказывали, но и это нам часто прощали за охрану севера от чужаков. В год охотники забирали всего-то пару Волков из стаи, да и с их стороны потери всегда были равноценными. А сейчас что? Рыщут по нашим лесам дни и ночи напролёт. Убивают всех, кого встретят. Неважно, нас или Забывших, Волков или Волчиц. Ещё и детёнышей не жалеют. Толстохвостый вот с прошлой недели так и не нашёлся. Видимо, тоже они забрали…

– Мы ведь запретили детёнышам покидать деревню. – Я нахмурилась, перекрещивая руки на груди. – Как у охотников получается их ловить, если наши стены скрывает Матерь?

– Что ты, сама, что ли, Волчонком не была, – в ответ вздохнул вожак, – Запреты для них что прямые приказы. Убегают, заигрываются… Да так и пропадают.

Старый Волк положил руку на столешницу и устало побарабанил по её тёмному дереву пальцами.

– Волчата – это ведь наше будущее, Лу, – задумчиво изрёк Пепел, – Будущее всей стаи. Если они не смогут вырасти, то не будет у нас ни новых воинов, ни ловчих, ни хранителей логова. И рано или поздно мы, Волки, просто закончимся, как бы сильно нас ни защищала Матерь-Луна.

– Но ведь охотники могут закончиться быстрее нас, если в следующий раз мы выложимся на полную и выйдем против них всей стаей, – пылко, словно забыв о собственной усталости подметила я, резким махом опустив ладони на стол и оказавшись ближе к отцу, чей взгляд теперь был преисполнен терпеливого внимания к тем словам, которые я обдумывала половину сегодняшней ночи, – Они охотятся только кланами, никого со стороны к себе не берут. Да и само обучение отнимает у них много времени. Если мы истребим все их семьи в Гастиле, то получим, по крайней мере, передышку, пока из Бертле вместо них не отправят других. А может быть, нас вообще оставят в покое, когда увидят истинную силу, которой обладают Волки, и наконец-то поймут, что должны нас бояться.

– И как ты себе это представляешь? – невесело хмыкнул вожак, – Отправим ловчих выслеживать охотников по всему лесу вместо того, чтобы добывать нам пищу? Тогда мы все тут уже через неделю подохнем от голода, и эти мерзавцы из города только порадуются. Или, может, будем учить хранителей уворачиваться от пуль и клинков вместо того, чтобы заботиться о логове? Да ведь вы же, воины, самыми первыми взвоете, когда вам больше нечем будет лечиться после дозоров, потому что своими исцелениями вы выпьете все растения в деревне. А в следующее новолуние мы, по-твоему, должны будем послать всю стаю, в том числе и матерей, и старцев, и даже детёнышей, на битву с охотниками? В которой мы всё равно не сможем победить, если только не пожертвуем по меньшей мере половиной из нас.

От выслушанной нотации я слегка сгорбилась, с досадой осознавая, что в очередной раз погорячилась и совсем не подумала о последствиях, которое могло принести стае моё поспешное предложение. К моему облегчению, старый Волк, заметив это, не стал продолжать выговор в хорошо известном мне направлении «Лу, послушай, ты ведь не просто Волчица стаи. Не просто воин. Ты – дочь вожака, ты – мой единственный детёныш. И потому ты сама должна будешь однажды стать вожаком нашей стаи. Но для этого тебе сперва нужно научиться думать прежде, чем что-либо говорить или делать».

Вместо этого Пепел открыл ящик стола и, спрятав внутри него ладонь, вернулся к другому пункту моей тирады:

– К тому же ты не права насчёт охотничьих кланов. Вот, взгляни, что мне тут птички принесли из Гастиля.

Поверх карты лёг небольшой бумажный лист с какими-то рисунками и надписями на веннийском, и я, будучи обученной человеческой грамоте, пробежалась глазами по самому верху страницы:

«Уважаемые жители и гости Гастиля! Дорогие господа и их не менее дорогие жёны, а также млады и девы! Впервые в своей многолетней истории общество «Искоренителей лунной крови» объявляет открытым приём новобранцев в свои ряды! Присоединяйтесь к нашей миссии по освобождению Венны от волколакской напасти! Мы предлагаем Вам полноценное членство в нашем обществе, включающее титул вана, возможность обучения ваших родственников и потомков, а также всеобщее признание и почёт. Напоминаем, что каждая волколакская голова щедро оплачивается из казны Великого князя Касиана Константина Веннийского, и только от вашего усердия зависит...»

– Они что, теперь будут брать к себе вообще всех?! – прервав изучение объявления, воскликнула я, резко вскинув голову на сидевшего в кресле отца, – И неважно, есть ли у тебя хотя бы дальний родственник в клане? Даже женщин принимать собираются?

– Читай дальше, дочь, – вместо ответа сообщил тот, а затем протянул палец и ткнул в определённое место на листе, – Вот здесь всё написано.

Я с неохотой повиновалась вожаку и вернулась к чтению, благо что Волк указал мне место, где заканчивались бессмысленные расшаркивания и начинались точные условия.

«Правила приёма господ и младов: возраст не менее шестнадцати лет. Умение читать и писать на веннийском. Прохождение очных физических испытаний (см. описание ниже). Происхождение значения не имеет».

И следом:

«Правила приёма дам и дев: возраст не менее восемнадцати лет. Умение читать и писать на веннийском. Прохождение очных физических испытаний (см. описание ниже). Происхождение обязательно из клана искоренителей: дочь, сестра или законная супруга состоящего в обществе искоренителя».

– Если даже до охотников дошло, что женщины – существа вовсе не бесполезные, то мы прижали их намного сильнее, чем думали, – хмыкнула я, а затем снова посмотрела на вожака, – Похоже, они в таком же отчаянном положении, как и мы.

– Только вот этим набором они быстро смогут его исправить. Благо что люди очень легко заманиваются на смерть золотом и титулами. – Мой отец покачал головой, а затем в его жёлтых глазах промелькнул зеленовато-хитрый отблеск, и Волк загадочно добавил: – Впрочем, это и нам в какой-то мере может сыграть на лапу.

Я непонимающе уставилась на вожака, и тот, по своему обыкновению не собираясь выкладывать мне никаких прямых ответов, задал наводящий вопрос:

– Дочь моя, скажи, кто из охотников представляет для нас главную проблему?

– Волкодав, – без секунды промедления выплюнула я, не желая держать это имя в своей пасти дольше необходимого.

Пепел утвердительно кивнул, а затем сложил руки на груди домиком и уточнил:

– А почему?

– Потому что большая часть Волков погибает именно от его револьвера, – вновь без запинки ответила я, а после поморщилась, вспомнив поистине варварское зрелище, встречавшее любых гостей Гастиля у каждых его ворот, – У Волкодава больше всего триумфальных кольев с нашими головами. У остальных охотников в разы меньше.

– Именно, – согласился со мной вожак, а затем глубоко и досадливо выдохнул, – И при этом нам о нём до сих пор ничего не известно. Ни его запах. Ни его лицо. Ни хотя бы настоящее имя, по которому его можно было бы вычислить.

Взгляд отца вновь опустился к карте и остановился на трёх отложенных в сторону листочках, что означали наших воинов, которым после сегодняшней ночи было уже не суждено чувствовать на своей шкуре ласковые прикосновения света нашей Матери.

– Столько крови нам этот гад уже перепортил… Стольких наших убил… – вздохнул вожак, – Подумай, насколько проще нам было бы отбиваться от людей, если бы на их стороне не было Волкодава?

Я не стала утруждать себя размышлениями над этим вопросом, куда серьёзней задумавшись над подтекстом, который в действительности несли слова моего отца.

– Ты хочешь, чтобы кто-то из Волков отправился на отбор и притворился охотником-новобранцем. Чтобы таким образом добраться до Волкодава и наконец-то прикончить его, – догадалась я.

Услышав моё предположение, вожак оторвал глаза от созерцания печальной расстановки наших сил и поднял исполненный хитрости взгляд на меня, отчего моя спина распрямилась будто сама собой. И что-то мне совсем не понравилась та улыбка, в которой он изогнул губы, прежде чем ответить на моё утверждение:

– Ты поняла меня почти правильно, Лу, – сообщил мой отец, а затем, после короткой паузы, пояснил, – Я хочу, чтобы ты отправилась на отбор.

Ответ, как всегда, вырвался из меня куда быстрее, чем я успела задуматься, что собираюсь оспорить прямой приказ вожака:

– Я? Отец, но почему я?! Почему не кто-то из Волков, вроде Снежнолапого или Угля? Ты же знаешь, что я притворяюсь человеком куда хуже них. И едва ли смогу долго держать себя в лапах рядом с убийцами…

– Волки нужны мне здесь, для защиты Волчиц и детёнышей. Временная потеря даже одного из них сильно ударит по нашей стае, особенно после сегодняшней ночи, – уже намного более строгим тоном, нежели прежде, заключил Пепел, недовольный очередным проявлением моего своеволия, – К тому же контроль над превращениями у Волчиц всегда был намного лучше, чем у Волков. Сама понимаешь, в городе нельзя будет перекидываться направо и налево, а любой Волк от такого в лучшем случае через неделю уже взвоет. Ты же, в отличие от них, сможешь продержаться куда дольше, прежде чем из тебя самовольно не полезут уши и хвост. Вот на этом и сосредоточишься вместо того, чтобы бросаться с клыками на каждого встречного.

– Но я же всё равно не подхожу по условиям, – продолжила настаивать я на своём, – Пускай даже охотники решили принимать к себе женщин, но они всё равно должны принадлежать охотничьим кланам. И если только я не знаю чего-то тайного о тебе или о маме, то у меня нет ни единого шанса пройти их отбор.

Вожак удостоил меня очередным пристальным взглядом, эмоции за которым я никак не смогла прочитать, а затем вновь ткнул пальцем в самый низ объявления, по-прежнему лежавшего прямо передо мной, и приказал:

– Читай. Вот тут, под звёздочкой.

Я наклонилась и сосредоточилась на мелком тексте, на который, конечно же, не обратила внимания при первом изучении объявления:

«Если дева, успешно прошедшая отбор, в настоящий момент не является членом действующего клана (то есть не является сестрой или дочерью одного из искоренителей), ей будет предложен на выбор представитель любого действующего клана для немедленного замужества. Брак будет зарегистрирован официально по законам Венны и заверен наместником Великого князя в Гастиле, лордом Филиппом Нистором. Если дева не посчитает предложенного кандидата достойным наставником, она имеет право отказаться от замужества, однако тогда результаты её отбора будут аннулированы. В случае же, если претендентов на деву окажется несколько, она сама сможет выбрать в супруги того, кого посчитает достойным».

Я перечитала этот кусок, должно быть, раз пять, однако его смысл никак не желал отпечатываться в моём сознании, заставляя меня раз за разом возвращаться к написанным словам.

«Немедленного замужества». «Представитель любого клана». «Официально по законам Венны». «Результаты аннулированы».

– Отец, я не понимаю… – Я подняла непривычно рассеянный взгляд и кое-как изучила нечитаемое выражение лица сидевшего напротив меня Волка. – Ты хочешь… Чтобы я связала себя узами с охотником?

– Конечно же, не хочу, – к моему глубокому облегчению ответил Пепел, и я успела уже расслабленно выдохнуть, однако следующие же его слова вновь заставили меня перестать дышать, – Но тебе придётся. Ради нашей стаи.

Что? Я не ослышалась? Он и в самом деле это сказал?

Нет, прежде мне уже доводилось получать от него приказы разной степени спорности, и, разумеется, как верный воин я выполняла их без толики ропота. Уже давно я докладывала ему обо всех сплетнях и пересудах состайников, коим стоило бы оставаться в стенах изб, где они прозвучали. Я приняла его волю пока обождать с рождением детёнышей и полностью отдаться войне. Однажды своими руками бросила в пламя записки, которые кто-то из воинов нашёл в карманах поверженного охотника. А как-то раз была даже вынуждена вывести врагов на след Волка – пускай не из нашей стаи, но всё же – лишь потому, что в одном из них заподозрили Волкодава, и я должна была тайно это проверить.

Но если всё это было хоть сколько-нибудь оправдано и объяснимо, то теперь… Как Пепел вообще мог просить меня о чём-то подобном?! Как у него язык повернулся предложить мне такое, пускай даже он вожак?!

И что бы на это сказала мама, если бы услышала, какой приказ отдавал её избранный и мой отец?!

– Нет. – Я твёрдо мотнула головой, одним движением ладони сминая лежавшее передо мной объявление и отбрасывая получившийся комок как можно дальше, словно даже смотреть на него мне было гадко. – Ты знаешь, отец, я на многое способна ради нашей деревни, но только не на это. Я целое озеро собственной крови пролила ради защиты каждого в стае. Я прикончила уж точно не меньше охотников, чем Волкодав прикончил моих друзей. Я жизнью готова пожертвовать ради стаи, но…

– Лу, – мягко попытался прервать меня вожак, однако я была слишком рассержена, чтобы это хоть как-то подействовало.

– У меня ведь уже есть избранный, отец. У меня есть мой Вереск. И хоть ты не дал нам своего благословения, мы свяжемся лунными узами, как только у берегов Иору зацветёт белая мальва…

– Лу… – уже более строго и внушительно повторил мой отец, однако и это не заставило меня закончить тираду.

– Но даже если бы я была свободна… Связь с человеком ниже достоинства любой Волчицы, и ты прекрасно об этом знаешь. Мне ведь придётся изображать, что я счастлива с тем убийцей, которого для меня выберут. Может быть, даже делить с ним постель, повторяя ошибку великой Матери. А если я вдруг понесу от этого человека детёныша? Вряд ли ты забыл, что мне придётся умертвить его сразу после рождения, лишь бы этого существа не коснулся свет…

– Луноокая! – рявкнул на меня Волк, резко поднимаясь с кресла, и вот теперь-то я, столкнувшись с неприкрытым гневом главы стаи, наконец-то догадалась заткнуться.

Несмотря на немалый возраст, вожак оставался всё таким же крепким и сильным, как в ту далёкую пору, когда меня ещё не было на этом свете. Оказавшись на двух ногах, он теперь был со мной одного роста, и его солнечно-карие глаза, устремлённые в лунную серость моих, пылали непререкаемой властностью, которую он показывал крайне редко, куда чаще пытаясь решать споры миром. Под этим тяжёлым взглядом мне непременно захотелось съёжиться, словно нашкодившему Волчонку, которому грозила хорошая взбучка. Однако затянувшаяся война с охотниками вынудила меня стать достаточно упёртой, чтобы сносить нескончаемые удары клинков, так что я осталась стоять перед гневом отца с безупречно прямой спиной, как и полагалось сильной Волчице.

– Охотники не дураки, чтобы принимать к себе в общество женщин и сразу же их брюхатить, – решил начать с последнего из моих доводов Пепел, – Хотели бы найти подстилок для своих мужиков, так бы и написали. А это всего лишь способ обойти их же собственные законы. Просто формальность, тебе это ясно?

Мне жутко захотелось возразить, что ни один человек в здравом уме не откажется от того, чтобы повалять по кровати женщину, которая официально принадлежит ему, однако новый предупредительный отблеск в глазах старого Волка заставил меня прикусить язык и дать ему договорить.

– Я уже сказал тебе, что Волка отправлять на это задание я не стану, – повторил недавнее решение мой отец, – Его, скорее всего, засунут в казарму с парой десятков таких же новобранцев и будут гонять в хвост и в уши, пытаясь натаскать на охоту как можно скорее. И времени у него будет оставаться только на то, чтобы заботиться о прикрытии, не говоря уже о том, чтобы искать какого-то там Волкодава.

Вожак протянул руку к разложенной на столе карте и оторвал от неё небольшой белый флажок, обозначавший меня, пару секунд покрутил его между пальцами, а затем опустил обратно, расположив внутри стен Гастиля.

– Другое дело ты, – продолжил Пепел, – Если повезёт, тебе в мужья сразу выделят опытного охотника, который будет входить в ближайший круг Волкодава, и ты сможешь быстро у него всё разведать. А даже если нет, то всё равно тебе будет намного легче, чем Волкам, потому что ты станешь полноправной женой члена клана. У тебя будет куда больше свободы действий, чем у любого новобранца-мужчины. А как разберёшься с Волкодавом, можешь и мужу своему глотку перекусить, прежде чем вернуться домой. Мёртвые охотники лишними не бывают.

Вожак глубоко вздохнул и снова перевёл взгляд на меня, благосклонно принимая тот факт, что я терпеливо слушала его рассуждения, постепенно проникаясь их раздражающей логичностью.

– Конечно, если ты окончательно упрёшься и не захочешь в этом участвовать, я всегда могу выбрать другую Волчицу и отправить на это задание вместо тебя, – вдруг предложил отец, но, прежде чем я успела обрадоваться, поинтересовался, – Как ты думаешь, может быть, с поисками Волкодава лучше справится Морозная, которая только что потеряла от его рук своего единственного брата? Или мне поручить это задание Ежевике, которая за всю жизнь человека-то ни разу живьём не видела, не то, что их город? Давай, Лу. Если назовёшь мне имя той Волчицы, кто, по-твоему, справится с этим лучше тебя, я разрешу тебе спокойно остаться в деревне. И соединиться с этим твоим Вереском лунными узами под белыми цветочками мальвы, пока кто-то другой будет рисковать жизнью вместо тебя.

Пепел демонстративно приподнял одну бровь в ожидании моего ответа, однако я по-прежнему продолжала молчать, даже не пытаясь обдумать его предложение.

Ни одну из Волчиц я не отправила бы на ту участь, которую предлагал мне отец. Да и сама, пускай и понимала её обоснованность, по-прежнему не готова была её принимать.

Впрочем, вожак, похоже, успел всё для себя решить. И если я не желала подчиняться приказу, то варианта у меня оставалось всего два: либо уйти из стаи и стать изгнанницей, что вариантом для меня, вообще-то, не было, либо вызвать собственного отца на поединок и суметь одержать честную победу, сделавшись новым вожаком нашей стаи.

Пожалуй, я была вполне способна на то, чтобы сбросить старого Волка с насиженного места. Во мне сейчас было намного больше силы, чем в нём, и уж точно больше свирепости. Однако всё-таки отец был слишком прав насчёт моей бесшабашности и лишённой опыта юности. И я, при всей своей Волчьей гордости, никак не могла не признать, что была ещё не готова к тому, чтобы вести за собой нашу стаю. Да и вообще была не уверена, что хотела для себя такой судьбы, всегда будучи прежде всего преданным вожаку воином, а уже только потом – его наследницей…

Будто ощутив разбушевавшееся во мне смятение, Пепел вдруг перестал выглядеть столь же суровым, как прежде. Из непреклонного вожака он снова превратился из моего отца: Волка, который когда-то давно качал меня на коленях и ласково вылизывал первую шерсть за моими ушами.

Он вышел из-за стола, подобрал выброшенное мной объявление о приёме в охотники, подошёл ко мне почти вплотную и мягко вложил комок бумаги в мою ладонь. А затем опустил руки на мои плечи и непривычно доверительно заглянул в мои потускневшие глаза.

– У нас ведь осталось не так много времени, Лу, – прямолинейно выложил старый Волк, – Одно новолуние, может быть, два, и нашу деревню всё-таки обнаружат. Мы должны найти способ лишить охотников преимущества, и… Поверь, если бы у меня было другое решение, я бы не стал просить тебя ни о чём подобном. Однако его нет. И жизни каждого из Волков нашей стаи сейчас напрямую зависят от жизни всего лишь одного человека, оборвать которую – в твоих силах.

Вожак вновь грустно улыбнулся мне самыми уголками тонких губ, почти полностью спрятанных в бороде, а затем наклонился вперёд и прижался своим лбом к моему, ласково потираясь о мою кожу на прощание.

– Прошу, подумай о моих словах, дочь моя. И если ты пойдёшь на это ради своей стаи, Матерь-Луна обязательно благословит тебя за твою жертву.

Всего через пару минут после прощания с отцом, если так вообще можно было назвать мой молчаливый уход из его дома, я находилась уже на противоположном конце деревни. Хижины здесь были построены совсем недавно относительно прочих, и, например, от той, на пороге которой я сейчас стояла, до сих пор отчётливо несло запахом свежей древесины, так что даже мой человеческий нос не мог его игнорировать.

Этот дом выглядел вовсе не таким богатым, как жилище Пепла, которое ещё недавно было и моим домом. Казалось, что он совсем не подходил единственной дочери вожака, ведь был одноэтажным и совершенно простым, без красивой деревянной резьбы и декоративных фигурок на крыше, которые должны были подчёркивать моё место в стае. Однако тусклый свет в окошке этой хижины, который встречал меня, несмотря на столь ранний час, был моему сердцу намного милее любых искусных украшений и вычурных безделушек, которыми Волк мог показать окружающим своё положение. И всякий раз, когда я возвращалась с ночного дозора, именно он вызывал у меня самую светлую улыбку, на какую только была способна Волчица, совсем недавно сражавшаяся со смертью.

Это всё мой избранный. Мой Вереск. Мой любимый.

Этим утром Волк снова ждал моего возвращения, как и каждое новолуние, пускай лишь в эту единственную ночь месяца ему, как певчему Матери, не нужно было возносить нашей прародительнице славящие её песни: по одной на закате, в полночь и на рассвете. Сегодня он не имел права тревожить покой великой Луны, и потому точно так же, как и она, мог позволить себе заслуженный отдых… Но он всё равно дожидался меня. Потому что просто не мог позволить себе уснуть, не убедившись прежде в моей невредимости. Не уложив меня рядом с собой на тёплые шкуры, служившие нам постелью. Не прижавшись как можно теснее к моему обнажённому телу, неважно, были ли мы в этот момент в зверином обличии или в человеческом. И не заглянув своими небесно-голубыми глазами в мои серо-лунные, безмолвно обещая всегда оставаться рядом, отчего моё сердце всякий раз трепетало от счастья, как трепещет ковыль-трава на ветру.

В этот раз всё было точно так же, как прежде. Стоило мне зайти внутрь хижины и, миновав сени, пройти в единственную жилую комнату, как я увидела Вереска сидевшим в кресле возле неразожжённого очага. В руках моего избранного лежала очередная книга из той огромной библиотеки, что занимала почти все свободные стены нашей хижины, а на самом кончике его носа покоились неизменные очки, без которых Вер не мог разглядеть ни буквы. К сожалению, проблема моего любимого со зрением была у него с самого рождения, и перекидывание в истинный облик и обратно решить эту проблему никак не могло. Вереску повезло уже и с тем, что нашим торговцам вообще удалось найти подходившие ему очки на ярмарке в Гастиле, и ему по-прежнему удавалось читать. Что было не просто его любимым занятием, но и долгом перед всей нашей стаей, как мастера обрядов и хранителя знаний, которые передавались Волками из поколения в поколение.

Впрочем, несмотря на увлечённость чтением, мой любимый, в отличие от вожака, сразу заметил моё возникновение на пороге. Волк поднял на меня взгляд, и в ту же секунду на его губах заиграла бесконечно тёплая и нежная улыбка, похожая на ласковое прикосновение света Матери к сумрачной водной глади. Вереск аккуратно отложил книгу и поднялся, сделав ко мне пару шагов и недвусмысленно простерев руки в мою сторону. А затем, когда я приблизилась к нему, принял в объятия так бережно, словно ничего дороже меня для него в целом мире не существовало.

– Что случилось, родная моя? – раздался мягкий шёпот у меня над ухом, – У тебя такой взгляд, как будто ты сегодня повстречалась с самим Лихом.

Я тоскливо улыбнулась в тёплое плечо избранного. Никогда не могла ничего от него укрыть, даже если пыталась. Всякий раз, когда меня что-то тревожило, он читал мои чувства с такой лёгкостью, будто дух мой был для него очередной книгой. Будто Матерь-Луна сама нашёптывала своему верному певчему, какие мысли терзали одну из её потомков, и подсказывала ему именно те слова, которые были мне так нужны.

Я выложила Вереску всё без утайки. О том, сколько охотников легло сегодня под моими клыками, и о том, что этого всё равно оказалось мало, чтобы Подсолнух, Ясень и Звездосвет смогли вернуться домой. Я рассказала ему, что и сама могла сегодня не дойти до деревни, настолько опасна была моя рана.

И, конечно, как бы мне ни хотелось просто проигнорировать жестокий приказ вожака, о нём я тоже не могла умолчать. И тут уже взгляду моего избранного пришёл черёд меркнуть и словно укрываться тяжёлыми, страшными тучами в ответ на услышанное.

– Твой отец совершает ужасную ошибку, – намного более низким, чем обычно, голосом произнёс Волк, когда дочитал принесённое мной объявление и вернулся к нашему разговору.

– Возможно, – согласилась я, поскольку и сама до сих пор окончательно не приняла волю старого Волка, – Но Вер… Ты же понимаешь, что смерть Волкодава… Стоит того. Так у нас появится шанс спасти стаю от истребления.

– В смерти нет никакого шанса на спасение, Лу, – отрицательно покачал головой мой избранный, – Неважно, в смерти Волка или в смерти человека.

– Скажи это охотникам, которые продолжают выслеживать и убивать нас, как неразумный скот, – хмуро протянула я, – И к тому же похищать наших детёнышей. Да пребудет с этими Волчатами свет Матери-Луны, где бы они ни были…

– А ты не думала, для чего людям вообще всё это нужно? – с неожиданным напором спросил Вереск, – Ещё два года назад всё было спокойно, и тут вдруг на ровном месте начались все эти нападения, у которых как будто нет никакой причины. Лу, так ведь не бывает, ты и сама это понимаешь. Ну не могут люди с таким упорством идти на добровольную смерть просто потому, что они плохие и хотят убить как можно больше Волков.

– А почему бы и нет? – хмыкнула я, перекрестив на груди руки, – Люди порочные, злые твари. Ты лучше меня знаешь, что это их жадность, их подлость, их жажда господства погубила великую Матерь. Из-за них под её лапами больше не распускаются цветы. Из-за них от её рычания не вырастают горы. Из-за них ей пришлось оставить нас и уйти на небо…

– И всё-таки без людей нас вообще не было бы в этом мире, – резко перебил меня Вереск, – Вся наша жизнь, жизнь Волчьего рода началась с того, что наша Матерь полюбила человека. И предательство одного из них не должно означать, что все они плохие.

– Если бы ты ходил с нами в дозоры, ты бы так не считал, – раздражённо выпалила я.

И тут же замолчала и широко распахнула глаза, сама удивившись тому, в чём так грубо обвинила своего избранного.

Как я вообще могла ему такое сказать? Что это во мне вдруг так резко взыграло?!

Я ведь не могла не осознавать, что задену любимого этими словами, когда ещё только собиралась их произнести. Ему ведь, как певчему Матери, по нашим же, Волчьим законам просто нельзя было сражаться на поле боя. Именно поэтому певчими часто становились те Волки, которые по тем или иным причинам просто не могли участвовать в битвах.

Часто, но не всегда…

– Не думал, что ты тоже считаешь меня слабым, потому что я выбрал путь певчего, – раздосадованно процедил Вереск сквозь зубы, отстранившись от меня на пару шагов.

– Вер, я не имела в виду…

Я попыталась приблизиться к избранному и простёрла вперёд ладонь, однако Волк снова отодвинулся от меня и не менее разочарованно произнёс:

– Истинная дочь своего отца. Подумать только, как же сильно я его всё-таки не устраиваю, раз он предпочитает отдать тебя человеку вместо меня. Мало того что я был рождён в человечьем обличии, а не в зверином, как ты. Так ещё и решил не багрить клыки людской кровью.

Теперь уже не только глаза Вереска сверкали несправедливой обидой, но и мои. А внутри вновь начинало распаляться гневное пламя, которое в присутствии моего избранного, как правило, затихало.

– Не говори ерунды! – огрызнулась я на Волка, – Мой отец – вожак! Он просто заботится о стае, и то, кто ты и как родился, здесь вообще ни при чём.

– Конечно. Так заботится, что посылает единственную дочь в лапы охотников, – хмыкнул Вереск, перекрестив предплечья у себя на груди, – К тому же, я вижу, что ты и сама не против туда отправиться.

– Я – против, Вереск! – резко воскликнула я, отчаянно взмахнув руками в воздухе, – Но у меня просто нет выбора! Я не могу пойти против воли вожака стаи!

– То, что ты не видишь выбора, говорит только о том, что ты не хочешь его видеть! Хотя я тебе его уже предложил! – не менее резко заявил мне избранный, одним движением шагнув почти вплотную, – Но признайся уже, что тебе намного проще воевать с безликими чудовищами, чем с равными тебе существами, у которых в этой войне есть свои интересы! И поэтому ты специально пойдёшь на эту жертву, чтобы сделать людей ещё более ужасными в своих глазах и оправдать перед собой свою же глупость!

Пламенная речь Вереска закончилась почти звериным рявканьем, которое я едва ли слышала от него прежде хоть раз за те ссоры, что изредка всё же случались между нами. Грудь моего избранного тяжело вздымалась от гнева, а взгляд его потемнел, словно вечный день его радужек вдруг сменился глубокой ночью. И потому сейчас мой возлюбленный был совсем не похож на привычного себя: худощавого рассудительного певчего с вечно собранными в хвост волосами, длинными даже по Волчьим меркам, и спокойным взглядом, в котором плескалась мудрость наших предков.

Скорее, он выглядел словно один из воинов, с которыми я почти еженощно выходила в дозор. Сейчас он сделался свирепым, сильным и непреклонным в своих убеждениях. Вот только сражался он не вместе со мной, а против меня, и я совсем не хотела продолжать этот бой.

– Вер…

Я положила ладонь на грудь Волка в надежде вернуть ему привычную сдержанность, однако это прикосновение сработало немного иначе: оно будто бы обожгло моего избранного, заставив его поморщиться и слегка отшатнуться прочь от меня.

Взгляд его при этом всё же стал намного более осмысленным и привычным. И потому для меня не было ничего неожиданного в том, что Вереск вдруг снял очки, неизменные для человеческого обличия, и начал торопливо стягивать с себя брюки, одновременно с этим обрастая густой коричневой шерстью.

Уже совсем скоро мой избранный принял истинный облик, превратившись в высокого поджарого зверя, который, вопреки очередному оклику, в два прыжка достиг двери и выскочил наружу из нашей хижины, отправляясь в ближайший к деревне лес.

Я не стала гнаться за Вереском, ведь хорошо знала, что это было бессмысленно. Так уже случалось раньше, когда мы о чём-то спорили или когда ему просто нужно было подумать. В таких случаях он любил обратиться зверем и уйти за пределы логова, словно именно там, на диких землях Венны, которые когда-то создала Матерь, ему дышалось и думалось намного легче. Обычно его не было час или два, а потом он возвращался, остывший и расслабленный, принявший какие-то решения и готовый к продолжению разговора.

Но только не в этот раз.

В этот раз он не вернулся ни через час, ни через два, ни даже через сутки. Я искала его по всем окрестностям деревни, и вместе со мной его искали наши состайники. Но всё было тщетно.

Я увидела своего избранного только спустя несколько дней после того, как он сбежал от нашего разговора в лес, когда отправилась с торговцами из деревни в Гастиль как сопровождающая.

А если точнее, я увидела его отсечённую от тела полуобращённую голову, насаженную на триумфальный кол рядом с такими же головами Подсолнуха, Звездосвета, Ясеня и других несчастных, которым не повезло погибнуть от руки охотника, чья именная табличка торжественно стояла неподалёку на радость всем гостям города. И от одного взгляда на эту табличку мой дух немедленно разорвался на мелкие кусочки вины, исступлённого гнева и отчаянного желания убивать.

Ведь написано на этой ней было всего одно, но уж слишком хорошо знакомое мне слово:

«Волкодав».

Визуализации: Луноокая. Пепел. Вереск

Приветствую моих дорогих читателей в первой части моей новой дилогии "Кредо Волчицы"! Очень соскучилась по всем, очень рада снова сесть за перо для вас!

Пожалуйста, не скупитесь на библиотеки и сердечки, если вам понравилась первая глава, и вы хотите читать дальше. Для меня, как для бесплатного автора, это лучшая мотивация продолжать работать.

Также мне будет очень приятно, если вы напишете комментарий. Я их все читаю и обязательно отвечаю)

А теперь, как и обещалось в названии главы - визуализации персонажей, с которыми мы успели познакомиться (а с некоторыми и попрощаться). Все визуализации созданы с использованием нейросети Midjourney

Луноокая

Первая визуализация, разумеется, представлена на обложке книги. Но есть и вторая, чуть менее достоверная (например, в части замечательных ушек)

Пепел

Вереск

Глава 2. Белая Волчица и Чёрная Шляпа

Они за это ответят… Они обязательно за это ответят… Каждый, кто причастен к смерти моего любимого, умрёт самой страшной, самой мучительной смертью, какую я только смогу придумать. Я выверну наизнанку их плоть, сломаю каждую косточку, выпью всю кровь без остатка…

Неважно, на что мне придётся пойти. Неважно, кем я после этого стану.

Неважно, если Матерь-Луна от меня отвернётся.

Сейчас я пойду и сделаю то, что должна.

Я – воин. А воинам не больно.

С этими мыслями я в последний раз обвела взглядом мёртвую голову Вереска, получеловечьи-полузвериные черты которого ещё не успело исказить разложение, и наконец-то заставила себя развернуться и пройти через главные городские ворота, проникая на территорию ненавистного мне людского племени.

В этот раз я прибыла в Гастиль совершенно одна, хотя обычно появлялась здесь только ради охраны наших торговцев. Волки вообще часто приходили в город людей, притворяясь одними из них, чтобы обменивать шкуры убитых животных и другие лесные дары на стекло, металл, книги, ткань и ещё многое из того, на что не хватало наших умений или ресурсов. И это не было чем-то необыкновенным для Гастиля, ведь за товарами сюда постоянно приезжали торговцы из отдалённых небольших деревенек, раскиданных по густым лесам севера Венны, затеряться среди которых нам не составляло труда.

Сегодня я, как и всякий раз, когда мне приходилось изображать человека, изменила привычным Волчьим одеждам, которые слетали с тела буквально по одному взмаху руки. Вместо них на мне была простая рубашка с жилетом и кожаными наручами на обеих предплечьях, удобные брюки с карманами и высокие сапоги, доходившие мне до колена. Конечно, подобный наряд был всё же более свойственен людским мужчинам, а их женщины предпочитали кутаться в юбки и платья… Однако там, куда я сейчас направлялась, именно такая одежда была намного более уместной. К тому же от недоумевающих взглядов горожан меня защищал висевший за спиной короткий лук с колчаном стрел, служивший безмолвным объяснением моего внешнего вида.

Главная охотничья берлога Гастиля располагалась почти в самом его центре, совсем недалеко от резиденции княжеского наместника и от храма Отца и Матери, образовывая вместе с этими зданиями своеобразный треугольник, служивший городу одновременно и сердцем, и мозгом. Официально её названием было чертог «Искоренителей лунной крови», и, может быть, в столице Венны, Бертле, это был на самом деле «чертог», однако здесь такое высокопарное слово было просто неприменимо. От глаз любопытствующих прохожих обиталище охотников почти всегда полностью закрывал высокий забор, из-за которого снаружи не было видно ни расположенных на территории зданий, ни пространства двора. И всего раз за все поездки в Гастиль мне удалось застать редкий случай, когда одни из пары ворот, образовывавших сквозной проход через двор чертога, были открыты из-за проезжавшей внутрь повозки. Тогда я мельком заметила за забором простые двухэтажные здания из камня и дерева, а ещё расположенные между ними тренировочные площадки, на которых охотники сражались с какими-то механизмами.

Правда, в тот давний раз ворота закрылись намного быстрее, нежели я успела заметить хоть что-то полезное. А сегодня они были постоянно распахнуты настежь, и даже издалека я видела, как через них то и дело внутрь заходили какие-то люди: вероятно, либо действующие члены общества, либо такие же кандидаты на вступление, как и я. Женщин я при этом среди вошедших не приметила ни одной, что заставило меня слегка напрячься, ведь только на их участии в отборе и основывался весь план моего отца. Однако переживать раньше времени я давно уже разучилась, а потому продолжала идти вперёд с твёрдым намерением миновать ворота, даже если бы меня попытались не пропустить.

Впрочем, задержаться на входе в чертог мне всё же пришлось, поскольку стоило мне подойти к ним достаточно близко, как некий мужчина на пару с крупной собакой тут же перегородил мне дорогу. Враждебности от него, правда, никакой не чувствовалась. А в руках его довольно быстро возник выуженный из кармана блокнот, над которым незнакомец демонстративно занёс карандаш, чем убедил меня в обыденности происходящего.

– Светлого вам утра, уважаемая. Вы прибыли для участия в отборе? – обратился ко мне охранник, стоило мне остановиться и с недовольством от промедления перекрестить руки на груди.

– Всё так. – Я кивнула в ответ, стараясь держаться как можно невозмутимей.

Несмотря на внешнее дружелюбие человека, слышать его голос, а уж тем более отвечать ему мне было откровенно гадко. Но всё-таки прежде я время от времени наведывалась в Гастиль, и потому знала, как казаться спокойной. По крайней мере, в течение недолгого времени.

Хотя, пожалуй, теперь к этому навыку мне следовало прибегать как можно чаще, чтобы не вызывать у охотников подозрений ко мне раньше времени. У меня ведь и без написанного на морде презрения к роду людскому было достаточно способов перед ними подставиться. Даже одно неверное слово отныне могло положить конец не только моему заданию, но и всей моей жизни. И тогда некому будет взять равную плату за голову Вереска…

Собака незнакомца тем временем подбежала ко мне, старательно понюхала мою ногу, а затем вернулась к хозяину и спокойно уселась слева от него, виляя туда-сюда пушистым хвостом прямо по земле и внимательно глядя на мужчину в ожидании поощрения.

Видимо, искоренители решили подстраховаться на случай, если на их отбор захочет пролезть какой-нибудь любопытствующий Волк, и потому притащили сюда одну из своих ищеек. Ага, как же. Ничего эта псина от меня не почует. Волки в человечьем обличии пахнут точно так же, как люди, и собаки на это не реагируют. А к своей нынешней одежде я, будучи зверем, не прикасалась, и потому моего истинного запаха на ней не найти.

– Ваше имя и статус, пожалуйста, – поинтересовался мужчина, убедившись, что его животное оказалось ко мне совершенно равнодушно, и бросив ему лакомство за старания.

– Дева Дени́ца Йоне́ску, – назвала я «своё» человеческое имя, которым пользовалась в случаях, когда нужно было представляться перед людьми.

Оно было у каждого из Волков, даже у тех, кто в город никогда не ходил. Просто маленькая мера предосторожности на случай, если, например, случайно встретишь человека в лесу и понадобится представиться.

– Йонеску… Не припомню такого клана в Гастиле. Вас сегодня сопровождает кто-то из общества? – продолжил допрашивать меня охранник «Искоренителей».

Я отрицательно покачала головой, на что мужчина поднял на меня взгляд, сделавшийся неожиданно пристальным, и уточнил:

– Дева Деница, скажите, вы знакомы с правилами принятия женщин в «Искоренители»?

– Да, – выплюнула я, всё-таки не сумев сдержать внутреннего раздражения, а затем всё так же досадливо процедила сквозь зубы, – Я… Знаю, что мне назначат супруга из клана, если пройду отбор.

Охранник кивнул – и мне даже показалось, что чуть виновато – но сразу перешёл к новым вопросам, то ли действительно не заметив моего недовольства, то ли тактично притворившись, что оно его не заинтересовало.

– В таком случае подскажите ваш род деятельности и навыки?

Я снова выдала охотнику заранее подготовленную легенду:

– Я охотница. Звероловка. Умею ставить ловушки на дичь и стрелять из лука.

– Охотитесь с собаками?

– Нет. Мне они не нравятся, – передёрнула плечами я, на сей раз совершенно честно.

Охранник перенёс мой последний ответ на бумагу и вновь посмотрел на меня, неожиданно расплываясь в широкой улыбке.

– Что ж, дева Деница, вижу, настроены вы всерьёз, так что желаю вам удачного отбора. И ничего не бойтесь – искоренители не кусаются, в отличие от нашей добычи. Проходите налево, к другим женщинам и вашему сопровождающему, и ждите начала. И да пусть днём ваш путь освещает Отец-Солнце, а ночью – Мать-Луна.

Я, не зная, что отвечать на такое благословение, просто кивнула в ответ охраннику и пошла вперёд, минуя ворота и наконец-то оказываясь на территории искоренителей.

Здесь всё оставалось почти таким же, как в моих беглых воспоминаниях. Те же старые каменно-деревянные здания, те же голые пустоши без растительности, те же тренировочные поля, на которых сейчас, впрочем, не было ни единого человека. Зато вот вокруг них, за ограждениями и на балконах собралось довольно много народа: по-видимому, и охотники, и кандидаты, и даже обычные зеваки, которым было интересно посмотреть на смельчаков, решившихся примкнуть к рядам «Искоренителей». Женщин среди них, впрочем, не было ни одной, ведь все они, как и сказал мне охранник на входе, собрались отдельной компанией слева от ворот. Да и то их здесь было всего около трёх десятков против, пожалуй, целой пары сотен мужчин.

М-да уж. Всё оказалось даже хуже, чем предполагал мой отец. Такое пополнение охотничьего общества может стать для нас действительно крупной проблемой. Остаётся только надеяться, что отбор из этих кандидатов пройдут далеко не все. А те, кто пройдут, выступят против нас ещё не скоро или же окажутся достаточно слабыми, чтобы их можно было убить одним укусом.

Интересно… А ведь Волкодав сегодня тоже должен быть где-то среди собравшихся. Вряд ли такой известный охотник, как он, может пропустить столь важное для своего общества событие. Может быть, пока я жду начала, стоит попытаться высмотреть его в толпе? Хотя бы кого-то, кто больше всех на него похож…

Я так и не добралась до общей женской компании, которая расположилась под навесом, предназначенным для защиты от солнца, в этот ранний час ещё не настолько жаркого, чтобы от него вообще нужно было защищаться. Вместо этого я подошла к натянутому вдоль тренировочного поля тряпичному ограждению и села на пустую лавку как можно дальше от других людей, принявшись внимательно рассматривать собравшихся вокруг охотников.

Видеть их лица, не прикрытые масками, да ещё и днём, оказалось для меня весьма непривычно. Обычно я сталкивалась с охотниками лишь по ночам, пускай и не только в новолуние, ведь мы, Волки, старались всячески не дать им понять, будто именно эта ночь месяца для нас как-то отличалась от всех остальных. Большая часть наших битв проходила в темноте, и уж точно все из них – под густыми лесными ветвями. И потому вплоть до этого самого момента, когда мне нужно было представить охотника, я мысленно воображала тёмный человекообразный силуэт, полностью облачённый в чёрные одежды из плотной ткани и кожи, порой даже с защитными пластинами из металла. Голова этой сущности была неизменно покрыта шляпой или капюшоном, а лицо её прятала полумаска, закрывавшая всё – от носа до самой шеи.

Впрочем, благодаря такому облачению противников я научилась отлично ориентироваться по одним только их глазам. И реагировать на малейшие движения век и зрачков, что спасало мою жизнь и жизнь моих собратьев далеко не один раз.

Пожалуй, именно поэтому я теперь всегда придавала большое значение глазам окружавших меня существ. Неважно, были они Волками или людьми…

– Привет! А ты чего сидишь тут одна-одинёшенька? Жениха себе, что ли, высматриваешь?

Рядом со мной на лавку вдруг бесцеремонно шлёпнулась девушка, которую я уже успела заметить прежде, среди рассевшихся под навесом женщин. Просто потому, что она, в отличие от многих других, несмотря на отбор разодетых в юбки и платья, подобно мне выбрала штаны и рубашку, сидевшие на ней словно вторая кожа.

У этой девушки были светло-пшеничные волосы, заплетённые в две косы, и жизнерадостные зелёные глаза, похожие на листву деревьев, чего никогда не встречалось среди Волков. По едва заметным морщинкам на её лбу казалось, что она была на пару лет старше меня. Но при этом голос её звучал так звонко и весело, будто она ещё совсем не успела познать истинную суть жизни.

Впрочем, может быть, она и в самом деле её не знала, всю юность просидев в безопасных стенах Гастиля.

– Я просто не люблю незнакомцев, – ответила я на вопрос этой девушки, постаравшись звучать как можно спокойнее, но всё-таки даже не пытаясь скрыть от неё нежелание с ней общаться.

Хотя незваная собеседница то ли не услышала мой намёк, то ли выбрала его не слышать, продолжив разговор в своей, судя по всему, привычной непринуждённой манере:

– Тогда ты довольно странная, – сообщила девушка, а затем, когда я повернулась к ней с желанием рявкнуть и прогнать её прочь с моей лавки, улыбнулась и пояснила, – Я тебя уже видела раньше на рынке. Ты иногда приезжаешь к нам в город из какой-то деревни поторговать. Значит, отца, мужа или брата в клане у тебя нет, а иначе ты жила бы в Гастиле. Так что получается, что тебе придётся выйти замуж за незнакомца. А ты говоришь, что ты их не любишь.

Внимательная какая, Лихо тебя раздери…

Впрочем, оно и не удивительно. Пепельно-белый – не самый распространённый цвет волос среди людей. Наверное, меня и правда было несложно заметить в толпе.

– А тебе, что ли, не придётся? – фыркнула я, решив если не избавиться от собеседницы, то, по крайней мере, заставить её сменить тему нашего разговора.

Незнакомка отрицательно покачала головой и одновременно с этим начала по-детски болтать свешенными с лавки ногами, отчего я только сейчас поняла, что она была довольно низкого роста.

– У меня брат в клане. Так что если я пройду, он и станет моим наставником. А я пройду, ты во мне не сомневайся. У меня и отец искоренителем был. Поэтому я тут много кого знаю.

Девушка вновь широко улыбнулась в мою сторону и вдруг подмигнула, словно намекая, что могла бы помочь мне определиться с выбором избранного – то есть, на человеческий манер, жениха – если я всё-таки пыталась его найти.

И пускай она совершенно ошибалась в своих предположениях относительно моего времяпрепровождения… Она всё-таки могла оказаться для меня полезной.

Как знать, вдруг мне теперь и вовсе не придётся участвовать в отборе и уж тем более в брачном обряде…

– И Волкодава ты, стало быть, тоже знаешь? – уже не столь едко поинтересовалась я, пытаясь удержать внимание собеседницы.

Девушка усмехнулась и неожиданно протянула руку в мою сторону, подводя её слишком близко к моей шее. Я едва не шарахнулась от её действия прочь, привыкнув видеть в столь резком приближении человека к себе только угрозу. Однако в последний момент догадалась, что это будет выглядеть странно, и кое-как убедила себя остаться на месте.

Как оказалось, незнакомка всего лишь хотела дотронуться до плеча моего лука, по-прежнему висевшего у меня за спиной.

– Сразу видно опытную охотницу, – произнесла девушка, давая мне понять, что догадалась о роде моих занятий, а затем отняла руку и полюбопытствовала, – Мелкой добычей не интересуешься, да?

– Всего лишь не хочу погибнуть на первой же охоте, – пожала плечами я, делая вид, что справлялась о своём заклятом враге исключительно из практических соображений.

Незнакомка улыбнулась мне, а затем запрокинула голову назад и сокрушённо вздохнула в небо.

– Увы, но про Волкодава я и сама ничего не знаю. Даже среди искоренителей его личность держат в тайне. И просто так никому её не рассказывают, чтобы волколаки о нём ничего не прознали. Эх, а ведь так любопытно! Аж бесит!

Меня едва не передёрнуло от слова, которым моих собратьев назвала эта девушка, даже не догадываясь о том, что для Волков оно было непростительным оскорблением. Однако в какой-то мере мне даже повезло, что незнакомка случайно напомнила мне этот термин, поскольку мне и самой теперь следовало его использовать. Да и искоренителей нужно было величать исключительно этим ужасно претенциозным названием, поскольку охотниками их называли только мои сородичи…

Жаль, что подобраться к Волкодаву, похоже, будет ещё сложнее, чем рассчитывал мой отец. Но что, если эта девушка сможет хотя бы указать мне на самых лучших из гастильских охотников? Тех, кто может быть достаточно близок к Волкодаву, чтобы и меня ввести в его ближний круг как можно скорее.

Или, если Матерь-Луна ниспошлёт мне удачи, мне и вовсе таким образом повезёт наткнуться на самого Волкодава, скрывающего личность от товарищей по оружию, но едва ли способного вечно прятаться от своей супруги.

– А кто из искоренителей в Гастиле самый опытный? – спросила я, и когда моя собеседница резко крутанула головой и буквально пронзила меня испытующим взглядом, сдалась и признала, – Кто из них может стать лучшим наставником?

Пускай я и перефразировала прямой вопрос о поиске пары, однако девушку это, похоже, вполне удовлетворило. Она расплылась в довольной улыбке и обвела глазами собравшуюся вокруг нас толпу мужиков, словно выискивая в ней тех, кто мог бы меня устроить.

– На твоём месте я бы выбирала между Раду́ и Драга́ном, – спустя полминуты сообщила мне незнакомка, а затем протянула руку вперёд и указала куда-то пальцем, – Драган вон там стоит. Такой худой, как палка. И длинный, тоже как палка. Но ты на это не смотри, стреляет он так, как будто только для этого и родился. Да и красотой Отцом-Солнце не обделён.

Я изучила взглядом фигуру мужчины, на которого был направлен палец моей собеседницы, и признала, что её описание получилось достаточно точным. Охотник был примерно нашего с ней возраста, обладал довольно смазливым лицом и, судя по его горделивой осанке, едва ли стеснялся своей худощавости. Правда, с такого расстояния я больше толком ничего не могла разобрать, и потому мне оставалось лишь гадать, встречались ли мы прежде в дозоре. Но кое-что важное мне всё-таки удалось заметить: правая рука Драгана выглядела довольно странно. Она была прямой, как всё та же палка, а её кисть, несмотря на летнее тепло, пряталась под перчаткой.

Может быть, в том было виновато ранение, от которого охотник пока не успел оправиться?...

– Что-то я нигде не вижу Раду, – щурясь и внимательно всматриваясь вперёд, разочарованно протянула моя собеседница, но потом вдруг приподняла ладонь и дружелюбно шлёпнула меня по коленке, – Но это ничего страшного. Он сегодня один из судей, так что ещё обязательно появится.

В ответ на очередное вторжение в моё личное пространство я немедленно смерила девушку крайне недовольным взглядом, однако её это по-прежнему ни капельки не взволновало.

Видимо, я была далеко не первой, кто так реагировал на её непосредственность, и она привыкла не обращать на это внимания.

– Вообще Раду, вроде как, жениться не собирался, да и в целом привык работать один, – сообщила мне девушка, вновь поворачиваясь в мою сторону и весело наклоняя голову вбок, – Но он ценит талантливых новичков. Так что постарайся, как следует, и, может быть, он тебя заметит. И приголубит.

Незнакомка задорно подмигнула мне, а затем вдруг соскочила с лавочки на землю и замерла прямо передо мной, словно собираясь наконец-то оставить меня в покое.

– Ладно, пойду я, разомнусь немного перед началом, – к моему искреннему облегчению, сообщила она, а затем, вновь совершенно неожиданно, протянула мне навстречу растопыренную ладонь, – Кстати, меня зовут Роса́на. Но ты, если пройдёшь отбор и тоже вступишь в общество, можешь звать меня Роса́.

Я удивилась неожиданно Волчьему имени своей новой знакомой и на секунду даже задумалась, не могла ли она тоже быть Волчицей, только из какой-нибудь другой стаи или редкой одиночкой. Но судя по тому, что с «Искоренителями» её вроде как связывали родственные узы, это было попросту невозможно.

– Дени́ца, – ровным голосом представилась я, пожимая выпрямленную руку Росаны.

Я не собиралась позволять девушке фамильярничать со мной и предлагать ей короткую форму моего человечьего имени. Однако та вновь не собиралась спрашивать моего мнения и, с довольным видом встряхнув нашими ладонями, сообщила:

– Тогда, если ты не против, я буду звать тебя Де́ни.

И, прежде чем я успела сообщить, что категорически против, моя новая знакомая уже стремительно упорхнула, возвращаясь под навес, в существовании которого понемногу становилось чуть больше смысла.

А я, наконец-то оставшись в долгожданном одиночестве, вновь повернула голову в сторону тренировочного поля и невольно задумалась о словах Росаны, проходясь внимательным взглядом по судейскому столу, за которым пока что было занято только два места из трёх.

Если порассуждать, то вряд ли охотники позволили бы осуществлять отбор в свои ряды первому попавшемуся человеку. Вероятно, судейская роль была для них своего рода честью, а значит, все охотники за этим столом пользовались среди товарищей уважением и доверием. Может быть, они даже входили в ближайший круг Волкодава, и рано или поздно могли бы свести меня с этим ублюдком лично. А значит, Раду, на которого Росана порекомендовала мне обратить внимание, находился где-то в верхних кругах их общества и мог оказаться для меня полезнее прочих…

С другой стороны, мне было слишком сложно забыть о том, что положение каждого охотника среди соратников и, соответственно, возможность оказаться на месте судьи, были соразмерны количеству крови моих собратьев, пролившейся на землю от револьверов этих самодовольных мерзавцев. И количеству срубленных их мечами Волчьих голов, расположившихся уродливыми рядами у Гастильских ворот…

От этой невольной мысли моя рука сама собой сжалась в кулак, оставляя отчётливые полумесяцы от ногтей на ладони, а лицо исказила предательская гримаса отчаянной ненависти и ярости. И мне оставалось лишь надеяться, что никто из окружавших меня людей не заметил высвобождения этих эмоций, поскольку задавить их в себе я сейчас никак не могла.

Довольно долгое время я ещё продолжала сидеть на лавке и осматривать собравшихся вокруг тренировочного поля охотников, невероятно жалея о том, что при мне сейчас не было ни моего острого чутья, ни тонкого слуха. Поток прибывающих в чертог кандидатов между тем постепенно иссяк, и даже мужчина у ворот начинал выглядеть откровенно скучающим. Собака его так и вовсе давно уснула, свернувшись клубком в подзаборной тени, а люди всё нетерпеливее поглядывали на главные городские часы, башню с которыми было видно почти из любой части Гастиля.

Я же потихоньку начинала звереть от безделья и была готова наброситься на судей с требованием начать уже этот Лихов отбор, потому что у меня заканчивалось всяческое терпение на дальнейшее пребывание в толпе людей.

– Уважаемые ваны, а также господа и дамы, млады и девы, прошу минутку внимания! – вдруг громко заявил один из судей, что занимал центральное место за столом.

Сейчас этот мужчина поднялся на ноги, чтобы его было хорошо видно из любой точки двора, и весь шум чертога вдруг резко затих, точно так же, как бывало, когда наш вожак собирался произнести слово перед стаей.

На всякий случай я насторожилась: что если именно этот охотник и был Волкодавом? Нет, вряд ли. Выглядел этот мужчина слишком уж старым для бешеных гонок по лесу, регулярно отнимавших жизни моих собратьев. Скорее уж он попал за судейский стол из-за неких прежних заслуг перед обществом, но теперь безвылазно сыпал песком в стенах Гастиля.

Пожалуй, сейчас Волкодаву должно быть около лет тридцати пяти – сорока.

Ещё не закат жизни, но уже не рассвет.

– Для тех немногих, кто меня не знает, я представлюсь: моё имя ван Дарк Холм, и я являюсь Старшим искоренителем Гастильского чертога, – продолжил тем временем судья, невольно подтвердив мои предположения, – Я искренне рад, что вокруг меня сегодня, в этот день, когда мы впервые в истории открываем двери для всех желающих, собралось столько молодых и вдохновлённых лиц. Столько смельчаков, готовых присоединиться к нашему обществу, чтобы раз и навсегда положить конец нашествию волколаков. Я приношу извинения за случившуюся задержку, поскольку для нас такое событие тоже является чем-то новым, но мы уже совсем скоро будем готовы начать наши отборочные испытания. В связи с этим я прошу всех заявившихся участников проследовать за выделенными сопровождающими к первому этапу отбора. Которым, согласно заранее оглашённым правилам, станет полоса препятствий.

Я поднялась с лавки и обернулась, чтобы найти глазами того самого сопровождающего, который должен был отвести всех женщин и, соответственно, меня тоже к месту проведения наших испытаний.

– Ах да, и ещё кое-что! – неожиданно добавил судья, который, как я думала, уже закончил свою речь, – Уважаемые девы, прошу минутку вашего внимания! Мне подсказали, что многие из вас заинтересованы в небезызвестном искоренителе Волкодаве как возможном наставнике и супруге. Так вот, я вынужден вас огорчить: Волкодав уже давно и счастливо женат, и потому ни одну из вас не сможет взять к себе в ученицы. Но как мы и обещали, вам обязательно будут предоставлены достойнейшие наставники из других действующих кланов…

От общей компании женщин вдруг отсоединилась и направилась к воротам троица демонстративно насупившихся девиц, разодетых в такие платья, в которых и двигаться-то было сложно, не говоря уже о чём-то большем. И всё же та скорость, с которой они постарались покинуть пределы чертога, не оставила всем присутствовавшим ни малейших сомнений, для чего эти дамочки на самом деле посетили отбор.

– Вот же дуры блохомозглые…

Я правда очень старалась держать себя в лапах, но всё же от увиденного не совладала с собой и презрительно процедила сквозь зубы крайне обидное Волчье ругательство.

Нет, в самом деле, кажется, даже у новорождённых Волчат было больше разума, чем у всех человеческих женщин, вместе взятых. Разве можно было вообще вообразить себе что-нибудь более глупое, чем идти на войну только ради того, чтобы отыскать себе пару?

Кроме как искать себе пару только ради того, чтобы война не смела закончиться…

Отбросив эту непонятно откуда взявшуюся мысль, я всё же отыскала сопровождающего и отправилась за ним к месту проведения испытаний, с удивлением для себя обнаружив, что снаряды, размещённые на тренировочном поле, значительно отличались по сложности для мужчин и женщин. Судя по всему, для приёма применялись совершенно разные требования в зависимости от пола, и это, на мой взгляд как опытного воина, было довольно глупо, ведь в настоящем бою никто не собирался делать тебе поблажки лишь потому, что ты мочилась, не задирая лапу на дерево.

Как я и предполагала, полоса препятствий поддалась мне без малейших проблем, да и с последовавшими за ней проверками я справилась, даже не выдохшись. Однако далеко не все заявившиеся на отбор женщины оказались такими же подготовленными, как и я. И в итоге после первичных испытаний нас осталось чуть больше десятка: я, Росана, которая, подобно мне, выглядела ни капельки не утомлённой, и несколько других девушек, в разной степени усталости развалившихся в тени навеса, обмахиваясь веерами.

Впрочем, дело, скорее всего, было вовсе не в слабости «слабого» пола, ведь и ряды «сильного» значительно поредели. К тому же многие из прошедших проверки мужчин выглядели так, словно уже успели порядком пожалеть о решении подзаработать на охоте на Волков, чему я тихонечко внутренне ухмылялась.

А ведь если верить тому объявлению, которое показывал мне отец, впереди нас ещё ожидал последний, самый сложный этап вступительного отбора. Этап, который должен был продемонстрировать судьям настоящую подготовку оставшихся кандидатов и определить, достойны ли они были занять место в обществе «Искоренителей лунной крови».

Индивидуальные испытания, основанные на тех сведениях, которые каждый из нас сообщил охраннику с блокнотом при входе в чертог.

Всё-таки неспроста ведь я решила назваться перед врагами охотницей, умеющей обращаться с луком: я и в самом деле вполне сносно из него стреляла, пускай даже куда больше времени всегда уделяла тренировкам в зверином обличии. Лук нужен был мне не часто, как раз в тех случаях, когда я выступала в качестве сопровождающей для торговцев и изображала охранницу-человека, которой стоило иметь при себе хоть какое-то оружие вместо клыков и когтей. Так что в том, как прицеливаться и выпускать стрелы, я вполне сносно разбиралась, пускай даже это умение прежде так и не пригождалось мне на практике.

Но зато теперь именно оно должно было стать моим пропуском в общество «Искоренителей».

Правда, ждать возможности блеснуть навыками на поле мне снова пришлось довольно долго: судьи не то решили дать женщинам больше времени на отдых после предыдущих этапов, не то попросту были сильнее заинтересованы в мужчинах и захотели оценить их в первую очередь. Так или иначе, но теперь мне оставалось лишь раздосадованно скрипеть клыками, наблюдая за тем, как другие махали топорами, метали ножи, мастерили ловушки и даже демонстрировали собственных дрессированных собак. И притом представлять, как легко было бы разорвать глотку каждому из этих охочих до золота гадов, ведь пока они и рядом не стояли с тренированными охотниками.

Впрочем, был у этого ожидания и один неоспоримый плюс: сразу двое из тех мужчин, что участвовали в отборе, подобно мне заявили об умении стрелять из лука. Так что когда очередь наконец-то дошла до женщин, и я, взяв в руки оружие, вышла на тренировочное поле, то хорошо понимала, чего мне следовало ожидать от этого испытания. И была уверена, что пройду его безупречно.

– Дева Деница Йонеску? – сверившись с бумагами, уточнил Старший искоренитель, стоило мне выйти в центр поля.

– Да, – кивнула я.

И тут же едва заметно вздрогнула, самым краем глаза уловив, как что-то сбоку от меня вдруг резко оторвалось от земли и сделало стремительный рывок в мою сторону, словно бросаясь на меня в непредсказуемую атаку. Вот только я вовремя сообразила, что это была всего лишь одна из установленных на поле мишеней, которая случайно или специально выстрелила раньше начала испытания. И потому я даже не подумала её испугаться, оставшись на месте и лишь едва покосившись в сторону «нападающего».

А заодно задумавшись о том, что раз во время прохождения аналогичных проверок мужчинами таких осечек не случалось, то это тоже было своего рода частью моего испытания.

Безмолвно подтверждая мои предположения, Старший искоренитель благосклонно проследил за моей почти хладнокровной реакцией и повелительно махнул рукой:

– Можете начинать.

Только этого и дожидаясь, я в ту же секунду повернулась в сторону выскочившей мишени и извлекла из колчана первую стрелу, занимая правильное положение для стрельбы: прямая осанка, ноги на ширине плеч; само оружие в левой руке, а пальцы правой на его тетиве: указательный над стрелой, а средний и безымянный – под. В этой позе я уверенно вскинула лук и натянула его тетиву, почти дотрагиваясь ей до уголка губы, что служил мне опорной точкой, а затем как можно старательней прицелилась в самый центр мишени.

Красный, как кровь моих врагов, расплывавшаяся по ней от выстрела, который пока ещё не случился.

Напряжение в пальцах постепенно стало сходить на нет, и в то же время с их кончиков начала мягко, без рывков и перекрутов соскальзывать тетива, позволяя стреле лететь точно вперёд, пускай и не в самое сердце мишени, но максимально близко к нему, насколько хватало моих умений. Приняв на себя ощутимый удар, мишень ожидаемо упала обратно на землю, оставляя оперение стрелы торчать вертикально вверх, и почти сразу с другой стороны от меня так же резко взметнулась новая цель, которую мне требовалось сразить. Благо что следующая стрела уже успела перекочевать из колчана в мою правую руку и теперь была готова вылететь вперёд в любую секунду, стоило мне натянуть тетиву и позволить оружию придать ускорение снаряду.

Последовавшие за этим проверки отличались от выпавших другим лучникам-мужчинам разве что меньшим количеством выскакивавших мишеней, но не их поведением. Вначале на поле возникали только неподвижные цели, единственным различием между которыми было лишь расстояние от меня до них, почти не влиявшее, впрочем, на успешность моих попаданий. Затем мишени стали сновать вокруг центра поля с разной скоростью, пытаясь запутать меня и время от времени неожиданно меняя направление движения, отчего пару раз я всё же промазала. А кульминацией всего этого действа стало то, что мишени и вовсе начали стремительно приближаться ко мне, и порой сразу по несколько штук, словно угрожая задавить меня, если я не успею поразить их за отведённое время.

И вот в тот момент, когда все мишени наконец-то упали, и я, взмокшая от пота, уже решила, что моё испытание было окончено, я неожиданно услышала за спиной громкое лязганье и странный щелчок. Такой же, с каким раньше с земли вставали мишени, только громче, словно и поднятый механизмом предмет был более тяжёлым.

А обернувшись, я не поверила своим глазам. Потому что увидела перед собой поднимавшееся из-под поля старое, истерзанное и слепое чучело Волка.

Хотя нет. Нет. Конечно же, не Волка. Стоило первичному ошеломлению схлынуть, как я сразу осознала ошибку.

Это существо ни в коем случае не могло быть Волком. Своих умерших мы всегда хоронили в лесной глуши и сами забывали дорогу к их могилам. А убитые Волки оставались в полуобращённом состоянии между зверем и человеком, так что у охотников не было ни шанса заполучить настоящую Волчью шкуру.

Передо мной сейчас стояло чучело Забывшего.

Того, чьи предки настолько давно перестали обращаться в людей, что лишились способности это делать, а вместе с ней – и собственного разума.

Дикого зверя, который уже не помнил нашей Матери, пускай до сих пор сохранял её благородные черты в своём облике.

Похоже, это было очередное испытание моей силы духа, придуманное охотниками специально для женщин. Ни одному из моих предшественников-мужчин не пришлось столкнуться с подобным, словно в расчёте на их смелость, но всё же я краем глаза замечала, как новобранцы нервно переглядывались сбоку от поля, будто только сейчас осознали, против чего им нужно было ставить жизни на карту.

Наверное, по задумке судей Забывший должен был одним видом серьёзно меня напугать. Наглядно продемонстрировать, против каких чудовищ сражались охотники: огромных, доходивших человеку самое малое до пояса, и обладавших смертельно опасными клыками, способными без труда перекусить руку – даже тренированную мужскую, что говорить о неподготовленной женской.

Вот только клыки моего истинного обличия были почти такими же страшными, как у этого чучела, а в глазницах вместо пустоты отчаянно полыхало пламя отмщения. И оттого при виде осквернённого тела одного из детей Матери я до боли в пальцах сдавила рукоять лука, стараясь отвлечься от так некстати заклокотавшего внутри гнева.

Было очевидно, что для успешного прохождения испытания я теперь должна была выпустить стрелу в звериное чучело. Но вот делать это мне было до глубины духа гадко, пускай Забывший и был уже давным-давно мёртв.

– Зачем мне стрелять в чучело животного? – сквозь зубы процедила я, обращаясь к судьям, сидевшим у меня за спиной, а затем, опомнившись от прозвучавшей в собственном голосе злобы, попыталась прикрыть истинные эмоции, – Охотники не стреляют в кого попало. Иначе в лесу давно не осталось бы добычи.

– Если ты хочешь стать искоренителем, тебе нужно забыть об этом правиле, – незамедлительно раздался громкий ответ за моей спиной, и от звучного голоса незнакомца у меня вдоль загривка невольно заползало крайне гадливое ощущение, словно меня поймали на мушку револьвера.

Не собираясь терпеть это чувство на коже, я резко обернулась и с удивлением обнаружила, что услышанные мной слова принадлежали тому охотнику, которого я прежде среди прочих не замечала. И который теперь занимал пустовавшее до сих пор место за судейским столом, заложив руки за голову, да ещё и развязно забросив ноги на рядом стоявший пень.

Что ж, по-видимому, это и был тот самый загадочный Раду, на которого мне следовало обратить внимание по совету Росаны.

На первый взгляд, третий судья был совершенно обычным охотником, выделявшимся из толпы остальных разве что недюжинным ростом, впечатлявшим даже когда мужчина сидел, да смуглой кожей, скорее характерной для южных областей Венны. Его лицо было прикрыто одновременно и короткой бородкой с усами, и широкими полями его шляпы, но даже отсюда, стоило мне присмотреться, как в глаза сразу бросился старый уродливый шрам на половину его левой щеки. По-видимому, когда-то в прошлом эту отметину на мужской физиономии навеки оставили Волчьи клыки или когти, и это, вопреки заблуждениям начинающих воинов, было свидетельством отнюдь не слабости охотника, но его умений и силы. Ведь если бы тот Волк вышел победителем в битве, то к нынешнему моменту голова и тело Раду уже давно лежали бы в могиле, к тому же по отдельности друг от друга. А так мужчина умудрился сохранить не только жизнь, но и глаз, при этом подпустив противника так близко к себе, чтобы нанести столь дерзкий удар.

К сожалению, телосложение охотника сейчас скрывал привычный для моих врагов долгополый плащ, однако чутьё и опыт сами собой дорисовывали мне крепкие мускулы, спрятанные под нарядом мужчины, с каждой секундой изучения становившегося всё более опасным в моих глазах. Пожалуй, Раду должно было вдоволь хватать выносливости, чтобы преследовать Волка и одновременно не сбавлять темпа атак, и всё же едва ли на охоте он выступал в роли загонщика. Скорее уж, он был либо редким одиночкой, либо отвлекающим в паре с другим охотником: смело бросаясь на Волка с мечом, Раду захватывал всё внимание противника, а потом старался подставить его более удачным выстрелам напарника и всячески препятствовал его отступлению.

А в конце безжалостно рубил поверженному врагу голову, пользуясь единственным моментом слабости, который до предела израненный Волк никак не мог контролировать…

– У искоренителя нет времени задумываться о том, жив ли ещё его противник или уже мёртв. Как и о том, стоит перед ним волк или волколак, – тем временем продолжил мысль Раду, заметив, что я требовательно пронизывала его взглядом, и указал рукой в сторону чучела, – Пока у зверя на плечах есть хотя бы что-то, похожее на голову, он остаётся опасным. Потому что в следующую секунду головы может не оказаться уже у тебя.

С последними словами охотника его ладонь переместилась чуть в сторону и теперь указывала уже на мою фигуру, застывшую посреди поля с опущенным луком и целиком обратившуюся в слух и внимание. Пожалуй, тем, кто был далёк от войны, мужские объяснения могли показаться жестокой шуткой, но всё же они ей не были, ведь звучали слишком серьёзно и прямолинейно для этого.

Я всем звериным нутром ощущала, что Раду прекрасно знал, о чём говорил. И что сейчас он словно преподавал мне какой-то важный для каждого охотника на Волков урок.

А мой выстрел в Забывшего должен был стать его кульминацией.

Мне по-прежнему не хотелось изображать, будто я убивала чучело, однако слова мужчины не оставили мне ни шанса. Я вновь обернулась к мёртвому зверю и медленно прошлась по его силуэту немигающим взглядом, убеждая себя в том, что Забывшему давно уже была безразлична его судьба. Пускай даже мне было невероятно трудно отделаться от мысли, что он совсем её не заслуживал.

Зато её сполна и всецело заслуживал Волкодав, при одном воспоминании о котором в моих глазах вновь заплясали бесовские огоньки ненависти, а ладонь негодующе вздрогнула на рукояти лука, требуя без промедления наложить стрелу на тетиву и оставить в моём враге не менее десятка лишних отверстий, через которые из его тела красной пульсацией вытекла бы вся кровь.

Конечно, будь у меня такая возможность, я бы с куда большим удовольствием убила Волкодава истинными клыками. Оторвала бы ему голову точно так же, как охотник оторвал её моему любимому. Но если бы мне вдруг подвернулся шанс застрелить врага или прикончить любым другим способом, выбирать я не стала бы.

И поэтому стоило мне представить на месте чёрного зверя такой же чёрный силуэт Волкодава, как выполнить задание охотников для меня стало неожиданно просто. Стрела словно сама собой легла на лук, ловко взметнувшийся по направлению к Забывшему, и точно так же сама полетела вперёд, к моему утробному ликованию вонзаясь чучелу точно в пустую глазницу.

– Поздравляю, – в ту же секунду раздался позади сдержанный голос Раду, совсем не соответствовавший одобрительному характеру его реплики.

А когда я обернулась в сторону судейского стола, то увидела, что охотник был чрезвычайно сосредоточен и пристально смотрел на моё лицо, отчего мой загривок вновь пробрало тем самым мерзким ощущением, будто искоренитель избрал меня жертвой, а я пока ещё даже не догадывалась об этом.

– Испытание пройдено, – всё так же бесстрастно заключил третий судья, не сводя с меня очень внимательного взгляда.

От глупого порыва рявкнуть на Раду, чтобы он немедленно прекратил так таращиться, меня вовремя спас стоявший на краю поля сопровождающий, который выкрикнул моё имя и ладонью указал проследовать к рядам лавок, где уже сидели мужчины, успешно прошедшие испытания. А гул охотничьих аплодисментов, сопровождавший весь мой путь к сборищу других новобранцев, здорово меня отрезвил и призвал хотя бы попытаться изобразить на морде спокойствие.

Впрочем, я и в самом деле теперь могла немного успокоиться, ведь место среди искоренителей было уже фактически в моих лапах. Сейчас мне нужно было всего лишь дождаться, пока испытания пройдут другие женщины. И это, судя по всему, не должно было занять много времени, ведь следующая девушка, которую позвали на поле после меня, сейчас активно мотала головой и что-то истерично кричала, указывая пальцем на уходившее под землю чучело Забывшего.

Что ж, это хорошо. Одним противником меньше.

Признаться, мне откровенно польстило, что даже после смерти дети Матери казались обычным людям настолько пугающими. Теперь если охотники решатся повторить свой отбор, то в Гастиле найдётся уже не так много добровольцев, готовых присоединиться к ним даже ради звания «вана» и золота за каждую Волчью голову.

Впрочем, моя недавняя знакомая, похоже, страх большинства всё же не разделяла и отступать от цели не собиралась, даже после увиденного смело выходя на поле с мечом, пока ещё лежавшим в ножнах на её поясе.

– Дева Росана из клана Мате́й? – скорее ради формальности уточнил Старший искоренитель, ведь они должны были быть знакомы если не лично, то хотя бы через её родню.

– Это я, – весело подтвердила девушка, улыбнувшись так жизнерадостно, словно не планировала связать судьбу с истреблением целого народа.

А когда в нескольких хвостах от неё точно так же неожиданно, как и в моём случае, выскочил набитый соломой манекен, силуэтом отдалённо напоминавший Волка, она обнажила клинок и направила остриё в его сторону так проворно, что я едва успела проследить за её движениями своими человеческими глазами.

– Можете начинать, – удовлетворившись скоростью девушки, благосклонно кивнул судья.

Мне показалось, что Росана кинулась на тренировочную куклу стремительнее, чем Старший искоренитель вообще успел произнести второе слово, словно ей не нужно было дожидаться его разрешения. Она вихрем налетела на манекен и будто пустилась вокруг него в пляс вместо того, чтобы атаковать, хотя с каждым её движением на мешках, которыми был обшит искусственный Волк, оставались видимые следы её ударов. Уже скоро первый манекен был почти повержен, и рядом с девушкой из-под земли восстали двое новых, но и на них она бросилась с таким видом, словно это не требовало от неё ровным счётом никаких усилий.

Пускай против моей новой знакомой стояли только искусственные неподвижные Волки, но она сейчас выкладывалась на полную, демонстрируя судьям все известные ей приёмы, которые её тело выполняло будто само собой. Да и приёмы эти были для меня хорошо узнаваемы: было очевидно, что она давно готовилась к этому дню, и что её обучением раньше уже занимался кто-то из охотников. Вероятно, тот самый брат, о котором она говорила.

При одной из атак Росаны по манекену мой давно залеченный бок вдруг резко заныл несуществующим томлением, напоминая о той ране, которую я в последнее новолуние получила от такого же выпада. Похоже, даже с нынешними умениями эта девушка может быть опасным противником. А то ли ещё будет, когда она пройдёт официальное обучение и выйдет в лес на пару с более опытным охотником…

Над, пожалуй, при возвращении в стаю унести с собой и её жизнь, помимо жизней Волкодава и моего будущего мужа. Просто чтобы избавить сородичей от возможных проблем.

Перед Росаной тем временем появилось всё то же многострадальное Волчье чучело, из глазницы которого пока не успели извлечь выпущенную мной стрелу, и девушка, не колеблясь ни секунды, размахнулась и нанесла мощный рубящий удар по шее мёртвого зверя. Который, правда, не отсёк чучелу голову, но этого от Росаны пока и не требовалось, ведь достаточно было того, что она вообще не испугалась и сумела нанести сильный удар, сравнимый с мужским.

– Испытание пройдено. Поздравляю, – заключил Старший искоренитель, посмотрев на коллег по столу и получив их молчаливые согласия.

Раду при этом выглядел совсем не таким же внимательным и сосредоточенным, как при оглашении моих результатов. Вместо этого уголок его губы был приподнят словно в усмешке, а руки безразлично перекрещивались на груди, как будто успех Росаны его совсем не заинтересовал.

Словно заметив мой взгляд, охотник вдруг поднял голову и хитро посмотрел на меня из-под полей своей широкополой шляпы, отчего я быстро отвела взгляд прочь от него, стараясь ничем не выдать мужчине, что тайно его изучала.

– Фух! – воскликнула Росана, шлёпаясь прямо рядом со мной, хотя вокруг было ещё достаточно свободного места.

Только теперь девушка позволила себе выпустить наружу внутреннюю усталость, лившуюся с неё крупными каплями пота, и бесцеремонно развалилась на лавке, чуть ли не укладывая голову мне на колени.

Разумеется, я тут же отодвинулась от неё на самый край, однако моя новая знакомая словно опять этого не заметила.

– Рада, что ты прошла. Здорово стреляешь, кстати! Очень поможет с револьвером! – оценила мои успехи Росана, – Теперь нам осталось только итоговое собеседование, и всё…

Что-что?!

– Какое ещё итоговое собеседование? – удивлённо выпалила я, сосредоточив взгляд на беззаботно выглядевшей девушке.

– Как какое? Самое обыкновенное, – улыбнулась та, а затем, когда догадалась, что я по-прежнему ничего не понимала, решила всё-таки пояснить, – Надо будет поговорить с судьями. Вернее, с одним из судей, а то до самой полуночи тут засидимся. Он тебе всякие вопросы позадаёт, вроде как о тебе и о твоём прошлом. Но вот какие именно, я и сама не знаю. Знаю только, что брат тоже собеседование проходил, когда вступал в общество. Но объяснять мне про него ничего не стал. Вот ведь зануда заносчивая!

Росана болтала что-то ещё, но я её уже не слушала, пытаясь убедить себя, что план моего отца ещё можно было спасти, если бы я взяла себя в лапы. А вернее, взяла в них свой предательский дерзкий язык, слишком часто мелющий то, что лучше было оставлять при себе.

Конечно, в сражениях я была достаточно хороша, и будущие охотничьи тренировки меня не страшили. Да и на простой разговор вроде тех, что были у нас с Росаной, ума у меня хватало. Но вот собеседование… Ох, Матерь-Луна, как бы моя Волчья натура ни вышла мне боком!

Оставалось надеяться, что мне не стали бы задавать вопросы, ответы на которые знали только люди. Или Волки, которые слишком много вертелись среди людей. Потому что тогда я смогла бы унести жизнь только одного из судей, прежде чем перекинуться и убежать в лес. И лишь надеяться, что из всей толпы охотников я случайно прикончила именно Волкодава.

Когда индивидуальные испытания наконец-то подошли к концу, и из последовавших за Росаной девушек к нам присоединились ещё шесть, солнце уже начинало постепенно клониться к горизонту. Большая часть собравшихся в чертоге уже разошлась, ведь самые зрелищные состязания отбора были позади, а тех, кто остался, пригласили в один из домов, который внутри выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Действующие охотники общества почти сразу удалились в зал на втором этаже, из которого до всех собравшихся немедленно донёсся запах жаренного с травами мяса и других невероятно вкусных блюд, и в ответ на него многие желудки, включая мой собственный, заполнили здание протяжным ворчанием, напоминая, что пустовали уже с самого утра. Судьи же втроём заперлись в помещении на первом этаже, оставив дошедших до этого этапа участников ждать за дверью, и время от времени вызывали нас к себе поимённо, чтобы избежать споров и толкотни.

Судя по перешёптываниям вокруг, о том, что происходило на собеседовании, никто из собравшихся достоверно не знал. Однако было похоже, что судьи действительно всего лишь задавали кандидату в охотники пару формальных вопросов, ведь спустя недолгое время этот кандидат выходил, весь сияющий и довольный, и сразу поднимался на второй этаж, где пирующие члены общества встречали его озорным и весёлым гулом, смешанным с вновь накатывавшим на меня ароматом мяса.

Были, правда, и те немногие, кто выходил от судей с совсем другим, грустным и рассерженным видом. И вместо второго этажа они направлялись к выходу из здания, всё так же безмолвно и не реагируя на какие-либо вопросы. Очевидно, эти люди проваливали своё собеседование, и всем вокруг было любопытно, какие же ошибки они допустили, чтобы их избежать. Да и во мне вовсю играло желание прижать хотя бы одного из этих молчунов к стенке и заставить выложить всё, что они знали.

Вот только это выглядело бы совершенно дико, и даже я сейчас это понимала. Тем более что ждать вызова мне пришлось не слишком долго, и уже скоро настала моя очередь выяснить всё на собственной шкуре.

Услышав своё имя, я сразу обрадовалась, что мне больше не нужно было терпеть никак не желавшую отлипать от меня Росану. Впрочем, та немедленно стала вываливать на меня одно дружелюбное напутствие за другим, и мне пришлось от них буквально сбегать навстречу искоренителю, охранявшему дверь в помещение. Тот не стал меня задерживать и с пожеланием удачи открыл мне проход, а затем, стоило мне оказаться внутри, сразу же его затворил, чтобы наружу не донеслось ни единого лишнего звука.

Помещение оказалось большим кабинетом, временно разделённым на три части тканевыми занавесками: видимо, по одной на каждого из судей. И судя по теням, отбрасываемым на стенах человеческими фигурами, свободна сейчас была только правая часть этого помещения, где меня и должен был ожидать мой судья.

– Дева Деница, вам сюда.

Подтверждая мои догадки, очередной искоренитель отодвинул тряпичный занавес, предлагая пройти на беседу. И стоило мне приблизиться и заглянуть внутрь, как я поразилась и своей удачливости, и неудачливости одновременно.

Снова он. Раду.

Человек, который явно вертелся в высших кругах охотничьего общества. Который мог стать для меня ключом к тайне личности Волкодава.

И который был настолько опасен, что Волку в человеческом обличии не стоило даже оказываться рядом с ним. Не то, что садиться напротив него и собираться с ним побеседовать.

Сейчас охотник выглядел немного иначе, нежели на протяжении уличного этапа отбора. Он наконец-то избавился от плаща и остался в одной рубашке, через ткань которой хорошо просматривалась предугаданная мной сила его тела, а ещё снял широкополую шляпу, высвободив длинные, словно у Волка, тёмно-коричневые волосы, вольготно разметавшиеся по его плечам. К тому же, что было более важно, теперь я наконец-то могла внимательно изучить его глаза, которые при ближайшем рассмотрении оказались хищными, умными, пронзительными и… Охристыми. Отчего совершенно неожиданно напомнили мне глаза моих собратьев по стае.

Я могла бы обмануться ими и предположить, что в самом деле видела перед собой Волка в человечьем обличии. Если бы не всё тот же старый, давно заживший шрам, искорёживший мужскую щёку глубокой бороздой.

Пускай Раду, очевидно, был далеко не самым простым охотником и хранил множество секретов своего общества, одно о нём я теперь знала наверняка: прежде мне ни разу не доводилось встречать его в дозоре. И это было к лучшему для нас обоих, ведь неизвестно, смогли бы мы оба дожить до момента нашего прощания или нет.

– Рад снова тебя видеть, – довольно дружелюбно произнёс мужчина, стоило мне опуститься на свободный стул и выжидающе сосредоточиться.

Я чуть было не открыла рот, чтобы сказать, что совершенно не разделяю его радости, но вовремя одёрнула себя и натянуто улыбнулась. Впрочем, проницательный взгляд охотника тут же развеял мою мнимую искренность.

– А вот я тебе, очевидно, не по душе, – не попытавшись скрыть улыбку с лица, констатировал Раду.

– Мне не по душе необходимость этого разговора, – хмыкнула я, на этот раз без толики лжи, – Я уже показала все умения на поле и прошла ваши испытания. Что вам ещё нужно, чтобы принять меня в общество и позволить сражаться?

Мужчина отклонился на спинку стула и сложил ладони перед собой домиком.

– Решительность – это хорошо, – неожиданно благодушно воспринял мои слова охотник, – Решительность, но не глупость.

В ответ на заявление Раду моя бровь словно зажила своей жизнью, стремясь вскарабкаться так высоко мне на лоб, что казалось, будто она вот-вот спрячется в волосах.

Глупость? Глупость?! Да как он…

– Ты права, что на тебя невозможно было не обратить внимание, – не дав мне войти в раж, сообщил охотник, – В особенности, на твоё лицо.

От этого неожиданного заявления я сложила руки на груди и ядовито хмыкнула:

– Неуклюжие комплименты – это тоже часть собеседования?

Раду усмехнулся и не стал прямо отвечать на вопрос.

– Уверенность в себе может быть полезна так же, как и решительность. А может быть смертельно опасна, – вместо этого подчеркнул охотник, а затем, придвинувшись обратно к столу, вернулся к теме, – Нет, Деница, я имел в виду не твою внешность. Хотя ты безусловно можешь стать настоящим украшением Гастильского чертога.

В моих глазах сейчас наверняка отразилась растерянность, ведь я никак не ожидала, что хоть раз услышу что-то подобное из уст своего врага. И Раду, судя по его улыбке, это заметил.

Правда, он почти сразу посерьёзнел и вернул тот самый пронзительный взгляд, от которого мне раз за разом становилось не по себе. Поэтому я догадалась, что скитания вокруг да около нашего собеседования наконец-то закончились, и мы перешли к его официальной части.

– Во время твоего испытания всё твоё существо было посвящено одному-единственному чувству, – произнёс охотник, не отрывая своих охристых глаз от серой глубины моих, – То, как ты двигалась. То, как ты смотрела на цели. Даже то, как ты держала лук и как доставала стрелы из колчана. Ты целиком была пропитана ненавистью, Деница. Как будто на месте мишеней ты представляла своих врагов.

Что ж… Пожалуй, было наивно полагать, что никто этого не заметит.

И уж тем более что этого не заметит один из судей, на собственной коже не раз ощущавший на себе ненавидящий Волчий взгляд.

В попытке подавить внутренний вихрь эмоций, я опустила руки и крепко сжала колени кончиками пальцев. Сейчас мне нужно было всего лишь молча выслушать охотника до конца. Пока он ничем не выдал, что в чём-то подозревал меня.

Пока…

– Нельзя ненавидеть кого-то настолько сильно за то, что он просто существует, – внимательно глядя на меня, подытожил Раду, а затем неожиданно спросил, – Это что-то личное, не так ли?

Напряжение моего духа, натянутое струной почти до предела, вдруг схлынуло, едва не вырвавшись из меня облегчённым вздохом, который был бы неуместен перед лицом охотника.

Всё-таки не догадался. Хорошо. Значит, беспокоиться пока не о чем.

Осталось только придумать подходящий ответ. Или изящно от него уйти.

– Ради золота в общество пришёл бы только глупец, – демонстративно хмыкнула я.

– Ты бы удивилась, узнав, сколько таких глупцов находится даже среди действующих кланов, – усмехнулся мне в ответ Раду, а затем, без труда заметив, что я попыталась увернуться от объяснений, направил разговор в исходное русло, – Так всё же, почему ты здесь, Деница? Почему ты решила стать искоренителем?

Мужчина сделал небольшую паузу, а потом повторил вопрос, немного переиначив его:

– Скажи мне, ради чего ты сражаешься?

Перед моими глазами совсем ненадолго возник облик Вереска. Его русые волосы, завязанные в высокий хвост. Мои руки, любовно снимающие с него очки перед сном.

Окровавленная голова, торжественно насаженная на палку у Гастильских ворот.

– Я сражаюсь… Ради мести, – почти вонзив в многострадальную коленку ногти, сообщила я, всем нутром ощущая одновременно и нарастающий жар, и леденящую пустоту.

Впрочем, Раду, похоже, иного ответа от меня и не ждал, ведь следующий вопрос задал так быстро, словно заранее к нему подготовился:

– И за кого же ты так яростно мстишь, Деница? – наклонившись над столом, серьёзно поинтересовался охотник.

И снова перед моим взглядом появился Вереск, только теперь уже в зверином обличии. Цветочная поляна, по которой мы с ним так любили бегать вдвоём. Яркое солнце, в лучах которого шерсть моего любимого словно золотилась, отражая саму сущность его внутреннего света.

А следом его блёклые, безжизненные глаза с грубыми отметинами вороньих клювов…

– За того, кто заслуживал смерти меньше всего, – сквозь разом скрутившую мой дух ярость, от которой вновь захотелось и выть, и рычать, процедила я, не отрывая взгляда от лица охотника.

Тот же, услышав мои слова, всего лишь сосредоточенно кивнул и слегка отстранился назад. Будто он не то снова ждал услышать такой ответ, не то именно его желал получить.

Я коротко посмотрела на пол, отчаянно взывая к Матери-Луне, чтобы она хоть ненадолго утешила мою ненависть и позволила пройти это испытание до конца. А когда подняла глаза обратно к Раду, то увидела, что он терпеливо ждал, пока я приду в себя. И только убедившись, что я была готова продолжать разговор, мужчина поднялся и заложил руки за спину.

– У меня к тебе последний вопрос, Деница, – важно сообщил охотник, – И твой ответ на него определит, станешь ли ты искоренителем или нет.

Я всем телом вжалась в стул от внутреннего напряжения, понимая, что, несмотря на все мои прежние старания, именно сейчас должно было решиться, получу ли я шанс добраться до Волкодава, или же он так и останется неуловимой Волчьей погибелью, захватившей наши леса. И тогда Раду, по-видимому, заметив моё волнение, обошёл разделявший нас стол и присел на его краешек так близко ко мне, словно это должно было облегчить накал моих нервов.

А затем совершенно внезапно осведомился:

– Пойдёшь за меня замуж?

Должно быть, мои глаза в этот момент стали такими большими, какими не бывали ещё никогда прежде. Даже когда я находилась в зверином обличии.

– Что? – переспросила я, до сих пор пытаясь осознать услышанное предложение.

– Если ты не услышала меня с такого расстояния, в «Искоренителях» тебе делать нечего, – вдруг усмехнулся Раду, словно это не он только что предложил мне стать его избранной.

– Если бы вы не опоздали на испытания, то у вас и мысли не возникло бы во мне сомневаться, – возмутилась я, скорее пытаясь хоть как-то задеть мужчину, нежели остроумно ответить на его издёвку.

– Я и не опаздывал, – проигнорировал моё недовольство охотник, но потом всё-таки пожал плечами и исправился, – То есть, почти не опаздывал. Твои успехи я видел от начала и до конца. Просто не все – из-за судейского стола. И вообще, что это у тебя за невежливая манера постоянно уходить от ответа?

Мужчина слегка наклонился ко мне с крайне заинтересованным видом, отчего я порядком опешила. Весь этот разговор был бы ужасно странным даже с Волком, а уж с охотником он был таким и подавно.

– Я не ухожу, – попыталась отрицать я, но быстро сообразила, что с Раду это не сработает, и сразу пошла на него в нападение, – Я просто не могу понять, вам-то это зачем?

И почему мне вообще повезло так легко заполучить предложение от охотничьего судьи, притом не сделав ничего ради этого? Как-то уж слишком удачно для меня всё складывалось…

Раду слегка улыбнулся, словно наконец-то услышал от меня разумный вопрос, и распрямился, оставляя вокруг меня больше воздуха.

– Разве я не могу просто хотеть жениться на красивой и сильной женщине с практичным вкусом в одежде? – усмехнулся мужчина.

В этот раз его лесть уже не застала меня врасплох, и я тут же подозрительно сощурилась, пытаясь высмотреть в его глазах хоть что-то правдивое, но куда быстрее, чем мне удалось это сделать, Раду повторил ответ на мой вопрос. Причём на сей раз без всяких шуток, так что мне даже не пришлось выковыривать правду из его подсознания через взгляд:

– Я вижу в тебе потенциал, Деница. И я не хочу, чтобы ты загубила его раньше времени. Считай, что для меня это такой профессиональный вызов. Но прежде, чем согласиться, ты должна знать, что у моего предложения есть три условия.

Охотник растопырил пальцы передо мной, и я слегка наклонила голову вбок, позволяя собеседнику их озвучить.

– Первое – никаких поблажек. – Раду сверкнул глазами, загибая большой палец. – Мне не важно, что ты не мужчина. Требовать я с тебя буду так же, как с любого другого новобранца. И никакие слёзы на тренировках терпеть не стану, как бы ни было трудно.

Я медленно кивнула, как опытный воин признавая справедливость охотничьего условия. Тем более что я бы скорее предпочла сдохнуть, нежели позволить хоть одному человеку увидеть соль на моих щеках.

Вот только уже следующее условие из списка Раду тут же бросило моей казавшейся непоколебимости вызов, заставив снова крепко сжать колени ногтями и задавить едва не вырвавшийся из груди рык.

– Второе условие – постель. Ты ведь станешь моей законной женой, так что должна понимать, что мне это будет нужно время от времени, – сообщил охотник, загибая указательный палец и внимательно наблюдая за моей реакцией на это требование: хоть и прямолинейное, лишённое гадкой ухмылки и пошлых ужимок, но оттого не менее жестокое.

Пожалуй, ещё месяц… Даже ещё неделю назад я отказала бы ему без малейшего промедления. Вскочила бы и влепила ему пощёчину, или просто зажглась яростным пламенем, увидев которое он побоялся бы даже притронуться к моему телу в том самом смысле. А если бы он оказался глупцом и всё же на это решился, то я бы оставила на его коже отчётливую демонстрацию того, что я не игрушка, и меня нельзя уложить в постель просто потому, что он – самец, а я – самка. Но сегодня…

Сегодня мне было уже всё равно, что станет с моим телом и моим духом, ведь мой разум был целиком и полностью посвящён одной лишь мести за смерть моего любимого. И единственным телом, что меня теперь волновало, было тело Волкодава, которое я отчаянно мечтала разорвать на куски.

– А третье? – сквозь зубы спросила я, расслабляя пальцы в принятии второго условия охотника.

Пускай Раду видел, что я соглашалась на это без счастья, однако оно его, кажется, совсем не заботило. Ему достаточно было, что я согласилась хоть как-то, поэтому он спокойно продолжил:

– А третье… – загадочно протянул мужчина, одной интонацией превращая воздух вокруг меня в туман, обжигающий лёгкие, а затем, загнув последний палец, завершил, – Никаких поблажек.

– Так это же первое? – неуверенно моргнув, уточнила я, сомневаясь, что могла перепутать.

– И первое, и третье, – весомо кивнул охотник, – Потому что важно вдвойне.

«И относится не только к тренировкам» – тут же догадалась я.

Ненадолго в комнате, если так можно было назвать наш отделённый тканями кусок кабинета, повисло молчание. Мужчина спокойно ждал, пока я обдумаю его слова. Я же и в самом деле обдумывала их, устремив глаза в пол, но совсем не в том смысле, в каком он предполагал.

Интересно, как быстро Раду сможет убить меня, если поймёт, что я не та, за кого себя выдаю? У него в поясной кобуре лежит револьвер, а на стуле висят ножны с мечом, значит, он хорошо управляется и с тем и с другим. Так что если я вдруг нечаянно где-то ошибусь, то у меня совсем не останется времени перекидываться и сражаться в Волчьем обличии, тем более на его территории. А выстрелить в него хотя бы из лука у меня при этом не будет ни шанса, если только охотник не потратит все патроны и не позволит мне отбежать на достаточное расстояние, чтобы уйти от тесного столкновения.

С другой стороны, близость к Раду наверняка позволила бы мне выйти на Волкодава намного быстрее, чем если бы я была рядом с другим, более слабым, но и менее полезным охотником. Наверное, этот риск можно было даже назвать допустимым, учитывая, какое преимущество должно было открыть мне замужество за судьёй. Тем более что времени, судя по словам вожака, у нашей стаи и в самом деле оставалось довольно мало, и пренебречь таким предложением было попросту глупо…

– Ну, так что, дева Деница Йонеску? – первым нарушил тишину охотник, решив, что дал мне уже достаточно времени на размышления, и легонько ударив по столешнице ладонями, – Согласна ли ты принять мои условия и стать моей женой? И отвечай поскорее, потому что повторять этот вопрос я больше не собираюсь.

Да или нет… Да или нет… Лихо с ним, да. И да не отвернётся от меня Матерь-Луна за решение пройти этот путь.

– Я согласна, – твёрдо заявила я, поднимая голову и со смелым отчаянием глядя в глаза Раду.

Который от моего ответа радостно улыбнулся и наконец-то оторвал задницу от стола.

– Отлично! Тогда идём?

Мужчина лёгким шагом вернулся к своему стулу и набросил на плечи висевший на его спинке плащ, а затем нахлобучил на голову всё ту же широкополую шляпу.

– Куда идём? – неуверенно уточнила я, наблюдая за действиями своего, так неожиданно, будущего мужа.

– Как это, куда? Жениться, конечно, – огорошил меня охотник, вешая на пояс ножны и выжидающе глядя на меня, – Без этого тебе искоренителем не стать. А значит, не начать свои тренировки. Так что нам нужно поторопиться, если мы хотим успеть в храм до его закрытия. Свадьбы, конечно, обычно играют утром, но и вечером допустимо, пока луна и солнце вместе на небе.

Мне немедленно вспомнилась Росана, которая, очевидно, те самые тренировки уже проходила, ещё не будучи одним из охотников, однако приводить её в качестве аргумента я не стала. Вместо этого я поднялась со стула и встала между выходом и моим торопливым собеседником, останавливая его выставленной вперёд ладонью.

– Подождите. У меня тоже есть условие. Вернее, даже два.

Раду, уже направившийся было прочь к занавеске, служившей нашему кабинетику дверью, от моего жеста послушно замер и изобразил на лице лёгкую заинтересованную усмешку.

– Говори, – коротко разрешил охотник.

– Скажите, как вас зовут, – для начала попросила я.

Пускай я уже знала его имя от Росаны… Но официально мужчина так мне и не представился. И, как знать, может быть, я вообще его с кем-то спутала, и никаким Раду он на самом деле не был.

Впрочем, охотник быстро развеял это предположение:

– Я Раду. Ван Раду Матей. – Мужчина задорно ухмыльнулся, словно и сам забыл, что слегка перепутал порядок знакомства и предложения руки и сердца, а затем присмотрелся ко мне и осведомился: – А второе условие какое? Сказать, сколько мне лет? Двадцать восемь. Но если не возражаешь, другие подробности биографии я тебе как-нибудь потом расскажу. Когда мы не будем так спешить.

Ответ охотника заставил меня слегка призадуматься. Пускай на самом деле возраст Раду меня мало заботил, однако стоило мужчине его озвучить, как у меня сразу появились свежие соображения на его счёт.

Двадцать восемь лет… До сих пор он казался мне старше. Этот человек всего на четыре года старше меня, и уже добился такого уважения среди охотников, что его назначают судьёй на отборе.

Интересно, может ли так случиться, что он на самом деле и есть Волкодав? Да, я представляла главного из своих врагов более взрослым и опытным, но, может быть, Раду довольно рано стал членом общества и к своим годам успел слишком многому научиться? Учитывая, что один только вид охотника просто кричал о его неподдельном профессионализме, и моё нутро по-прежнему подсказывало ни в коем случае не поворачиваться к нему спиной.

С другой стороны, тот, кто назвал себя Старшим искоренителем, сегодня на весь чертог объявил, что Волкодав уже давно был женат. А видимых причин на то, чтобы сознательно лгать своим же соратникам, я с ходу найти не могла.

– Эй, Деница? – окликнул меня мужчина, заметив, что я слишком погрузилась в мысли, – Ты называть второе условие собираешься, или мы тут до летнего солнцестояния друг на друга будем смотреть?

– Да, конечно, – словно очнулась я, – Перед тем, как стать вашей женой… Я сначала хочу поесть.

Искренняя улыбка, возникшая одновременно и на губах, и в глазах охотника обозначила мне, что здоровый аппетит его избранницы пришёлся ему по вкусу.

Визуализации. Раду

Альтернативный образ Раду от нейросети Midjourney

Глава 3. Госпожа Деница Матей

– Дева Деница Йонеску! Вверяете ли вы себя вану Раду Матею так же искренне и всецело, как ночь вверяет себя в объятия дня? Готовы ли вы назвать вана Раду Матея своим мужем, занять своё место подле него и оставаться верной ему до тех самых пор, пока один из вас не примет объятия смерти?

Да уж. Совсем не такой я представляла себе связь лунными узами, о которой, как любая Волчица, мечтала чуть ли не с самого щенячества. Не должен был мой избранный торопливо окидывать взглядом небо, на котором Матерь-Луна соседствовала с наполовину скрывшимся солнцем, а затем вталкивать меня в двери храма и кричать моющему полы священнику, что заплатит двойную цену, если тот успеет поженить нас до заката. Вместо проникающего сквозь древесный полог нежного света ночи, что обнимал бы меня за плечи и указывал путь к священному кругу, сумерки каменных стен освещались лишь полупотухшими свечными огарками. Не звучало вокруг меня ласкового шёпота листьев, что должен был прятать мои шаги от чуткого слуха Лиха и вместе с тем передавал поздравления Матери. Не было здесь и обрядовой чаши с кристально чистой водой, куда мне с моим избранным полагалось пролить немного собственной крови, а затем испить из неё, чтобы духовно соединиться и напитать друг друга, как природа питает всех живых существ. И, уж конечно, по завершении церемонии мы не стали бы обращаться в зверей и переплетать вой в радостном песнопении, что соединилось бы с сердцебиением всей Венны.

Но, что намного важнее прочего, подле меня стоял и ждал моего согласия вовсе не тот, кого я истово и пылко любила. Пускай даже от одного взгляда на моего спутника кровь в жилах начинала кипеть, а дыхание становилось поверхностным и затруднённым.

Впрочем, по словам священника, мне нужно было потерпеть это всего лишь до смерти кого-то из нас. То есть, совсем недолго…

– Дева Йонеску? – Священник вновь окликнул меня, а затем обернулся и посмотрел на окно, через широкую раму которого было отлично видно почти спрятавшееся солнце. – Если вы не готовы, это можно сделать в другой день. Подумайте ещё…

– Я готова, – резко мотнула головой я, перебивая старика за алтарём, – Вверяю себя, и что вы там ещё сказали. Давайте поскорее.

Священник озадаченно моргнул и перевёл взгляд на Раду:

– Ван Раду Матей, принимаете ли вы…

– Принимаю, – без раздумий кивнул охотник, – Моя дорогая невеста права, отец. Переходите скорее к сути.

Старик удивлённо кашлянул, а затем рассеянно поднял дрожащую руку и промакнул платком выступившую на лбу испарину.

– В таком случае под светом Отца-Солнце и Матери-Луны я нарекаю вас, ван Раду Матей, и вас, госпожа Деница Матей, мужем и женой. Теперь вы можете скрепить ваш союз поцелуем священной любви.

Краем глаза я заметила, как мой новоиспечённый супруг с любопытством посмотрел на меня из-под полей своей неизменной шляпы. Но прежде, чем он предпринял хоть какие-то действия, я сделала полшага в сторону от него и буркнула:

– Спасибо, я как-нибудь обойдусь.

Раду на это лишь усмехнулся и настаивать ни на чём не стал, да и священник совершенно не обратил внимания на мою выходку, вместо этого нервно высматривая что-то на алтаре. А затем и вовсе размашисто шлёпнул себя по лбу, совсем не под стать своему почтенному возрасту.

– Ох, голова седая, чуть не забыл, что нужно ещё кольцами обменяться. Хоть они-то у вас есть, я надеюсь? – Служитель окинул взглядом наши совершенно не свадебные наряды и вновь оглянулся на окно. – И пожалуйста, извольте поторопиться, если хотите, чтобы боги приняли ваш союз. У вас осталась буквально одна минута.

Мне всё-таки пришлось найти в себе терпение посмотреть на Раду, поскольку только от него теперь зависело, зачтётся ли наше торопливое бракосочетание за настоящее, или же мы потратили время впустую. Уж я-то о местных обычаях никакого понятия не имела и о каких-то там кольцах слышала впервые. Значит, и выручать нас из этой ситуации следовало моему внезапному мужу.

Впрочем, стоило мне повернуться к мужчине, как оказалось, что он уже снял со своей руки перстень с изображением Волчьего черепа, который я прежде десятки раз видела на телах мёртвых охотников, и теперь протягивал на ладони мне навстречу.

– Возьми его и надень мне на палец, – указал Раду, – Он, конечно, не обручальный, но ради формальности сгодится.

Я постаралась проигнорировать глумливое изображение на украшении, как и необходимость прикоснуться к мужчине для завершения нашего бракосочетания, и молча вернула кольцо на то же самое место, откуда его только что снял охотник, стараясь как можно меньше дотрагиваться до его кожи. А затем подняла взгляд обратно на Раду и сообщила:

– Я не ношу украшений. Так что мне нечего вам дать.

К моему удивлению, охотник не растерялся и теперь. Вместо этого он запустил руку во внутренний карман плаща, извлёк оттуда серебряный кусочек металла, а затем ловко подхватил мою ладонь, недовольно вздрогнувшую от его твёрдого прикосновения, и украсил её безымянный палец изящным кольцом с бледно-голубым камнем.

– Теперь носишь, – доверительно улыбнулся мужчина, выпуская мою руку из своей, – Только не потеряй его. Это моей матери.

Я медленно моргнула, давая Раду понять, что услышала его, а затем подняла ладонь к глазам и внимательно изучила первое в своей жизни металлическое украшение. Я не лукавила перед охотником, и носить подобное у Волков действительно было не принято. Так что кольцо на коже теперь ощущалось холодным, чужеродным и будто сдавливало палец, пускай пришлось мне, кажется, по размеру.

А ещё при ближайшем рассмотрении мне удалось заметить на его поверхности странные закорючки, которые отчасти напоминали мне слова, не то запачкавшиеся, не то расплывшиеся от старости. Вот только едва ли они были составлены из букв веннийского алфавита, хотя и были чем-то на него похожи…

– Там написано «Под светом Отца-Солнце и Матери-Луны», – пояснил охотник, верно интерпретировав беглые перемещения моего взгляда по глади кольца, – Это на старовеннийском, поэтому слова пишутся немного иначе. Но что-то общее всё-таки есть.

Вот уж нет! Раду сейчас ошибался! Стоило ему произнести вслух эту фразу, как я вдруг догадалась, что оттиснутые в металле слова были вовсе не на веннийском. И уж тем более ни на каком не старовеннийском.

Они были на Волчьем! И их значение несколько отличалось от того, которое назвал мне охотник, пускай несведущие могли воспринять его именно так.

А вдобавок те же слова всё это время были куда более отчётливо выложены стеклянной мозаикой вокруг выходивших на запад и восток окон храма, а ещё украшали вышивкой мантию священника, который женил нас с Раду. Но я была слишком занята своей ненавистью ко всей этой церемонии и только теперь заметила, что они были написаны на моём языке, пускай находились прямо перед моими глазами!

Нет, конечно, я прекрасно знала, что Волчий и веннийский звучали совершенно одинаково и отличались только своим написанием. Это было очень удобно, учитывая, как часто Волкам приходилось выдавать себя за людей. Но я и в жизни не смогла бы догадаться, что наши враги принимали Волчий за старовеннийский.

Зато вот мой Вереск наверняка это знал. И, может быть, даже мне об этом рассказывал, только я тогда уже не хотела слышать о людях хоть что-то, кроме количества павших под нашими клыками в дозоре…

При очередном воспоминании об избранном кожу под моим новым кольцом будто лизнуло языком порицающего пламени, так что я поспешно отвела взгляд в сторону и попыталась убедить настигшее меня чувство вины как можно скорее схлынуть.

– Ух, вот и всё! – священник проводил взглядом последние лучи солнца, торопливо укрывшиеся за горизонтом, словно шаловливый Волчонок в густой траве, и с заметным облегчением посмотрел поверх наших с Раду голов, будто после всего случившегося не желал нас даже видеть, – Да озарит ваши счастливые дни свет Отца, и да не оставит вас свет Матери в тяжёлые времена. А теперь, прошу вас, пожалуйста, идите уже домой. Моя жена давно меня к ужину поджидает. И если вам так же срочно приспичит разводиться, приходите в храм завтра.

А затем еле слышным шёпотом добавил:

– Тем более, завтра у меня выходной.

Уже через полминуты дверь храма за нами с охотником глухо захлопнулась, а вдобавок в замочной скважине послышался громкий и даже будто бы демонстративный скрежет, призванный как можно скорее прогнать нас прочь с крыльца. Раду, впрочем, торопиться никуда не собирался. Сперва он спрятал в карман плаща выданную нам напоследок брачную грамоту, а затем всё так же дружелюбно протянул мне свой локоть, недвусмысленно предлагая за него взяться, и деловито предложил:

– Ну что, госпожа Матей, готова идти к нам домой?

Имя врага, отныне ставшее и моим, словно плетью стегануло по ушам, пусть даже они сейчас были не столь чувствительны, как звериные. И я, покачав головой, вновь отстранилась от нового супруга, вынуждая того опустить локоть и с интересом уставиться на меня.

– Йонеску, – твёрдо обозначила я, а затем, наткнувшись на непонимание в глазах Раду, не менее уверенно пояснила, – Ради нашей сделки я и так отдала вам свободу. Будет справедливо, если я сохраню хотя бы имя.

– Тебе, – тут же исправил меня охотник, неожиданно не став спорить с моим заявлением, и без малейшей обиды улыбнулся, – Мы же с тобой как-никак теперь муж и жена. А где это видано, чтобы супруги друг другу выкали.

Я недолго подумала над предложением мужчины, впервые столкнувшись с необходимостью постоянно обращаться к человеку словно к одному из Волков, но в итоге просто кивнула. Пожалуй, с таким уровнем близости с врагом я вполне смогла бы справиться. Тем более, я дала согласие даже на большее…

Раду, удовлетворившись моим безмолвным ответом, не стал пытаться вновь предлагать мне поддержку. Вместо этого он спустился по ступенькам храма и, высмотрев в свете фонарей двухлошадную повозку, стоявшую неподалёку, громко свистнул вознице, чтобы тот подъехал поближе к нам. Мне же оставалось лишь тенью последовать за мужчиной, который, по-видимому, собирался отвезти нас в тот самый дом, что мне теперь какое-то время предстояло называть своим.

– Кстати, разве после нашей свадьбы я не должна была стать не госпожой, а ванной? – наблюдая за неспешно подъезжавшим экипажем, уточнила я, – Или какой там титул «Искоренители» придумали для женщин?

Раду почему-то расплылся в широченной улыбке и весело посмотрел на меня своими охристыми огоньками, показавшимися мне ещё более яркими в сгустившейся тьме ранней ночи. Но я была серьёзна и совершенно не понимала причины его веселья, так что мужчина с трудом подавил странный смех, кашлянув им в кулак, и всё же ответил:

– Быстрая ты, однако. У тебя даже револьвера ещё нет, а ты уже в ваны метишь. В ваны, заметь. Женщин-искоренителей во всей Венне по пальцам можно пересчитать, так что титул отдельный для вас никто не придумывал.

Я едва смогла удержать в себе ворчание, наполненное одновременно и раздражением, и сбывшимся ожиданием. Конечно, в мире людей женщина смела претендовать на те же права, что и мужчина, лишь когда последним не хотелось лишний раз заморачиваться. То ли дело стая, где все дети Матери были равны друг другу по праву рождения, и Волчица называлась воином точно так же, как любой Волк.

Экипаж тем временем успел подъехать к храму и остановился прямо напротив нас с Раду, так что охотник сразу же заскочил на его ступеньку, а после обернулся и протянул мне ладонь, за которую я по-прежнему не хотела браться без особой нужды. Впрочем, на сей раз мужчина явно предвидел мою холодность, ведь буквально загородил своим телом проём повозки, и теперь я уже не имела никакой возможности забраться внутрь, не приняв его показную вежливость.

– В таком случае, когда я получу свой револьвер? – демонстративно перекрестив руки на груди, осведомилась я, прежде чем соглашаться на поездку в одном экипаже с охотником.

Не то, чтобы мне как можно скорее хотелось присоединить к своему имени вражескую приставку. Просто с обычной госпожой люди могли максимум посплетничать о Волкодаве, а для получения более точных сведений мне нужно было по-настоящему стать одной из охотничьего общества. Моя недавняя знакомая Росана тому примером.

– Какая же ты несносная, – хмыкнул Раду, не опуская протянутой ко мне ладони, – Завтра первым делом тебе его отдам. А о луке своём можешь сразу забыть. Для волколака он ровно так же опасен, как твой дерзкий язык.

Я ещё раз скользнула взглядом по устремлённой ко мне навстречу смуглой руке, безымянный палец которой обвивала металлическая полоска с черепом моего сородича, а затем, кое-как убедив себя, что меня от этого не стошнит, дотронулась до мужской ладони своей и поддалась сильному рывку, тут же увлёкшему меня внутрь повозки.

Решив для себя, что этот жест станет для нас с охотником всего лишь своеобразным рукопожатием, которым мы закрепили нашу договорённость. И ничем большим.

Глава 4. Теперь четверо

Дом Раду располагался совсем недалеко от окраины Гастиля, всего в нескольких улицах от защитной стены, сразу за которой начинался дикий, дремучий лес, устилавший почти первобытной величественностью всю северную Венну и добиравшийся до подножия окружавшего её горного хребта, называемого Кольцом. Эти земли испокон веков были гордыми, свободными и не желали принадлежать кому бы то ни было, кроме самих себя. Они пьянили непостижимыми просторами, дурманили сладкими ароматами цветов и утреннего тумана, вызывали отчаянное желание петь от своей безмятежной красоты… Вот только с тех пор, как здесь появились люди и стали вгрызаться в лесную плоть своими металлическими зубами, покой природы становился всё более хрупким, а её красота увядала даже быстрее, чем от осеннего холода.

Мы, Волки, с самого появления на свет тоже были частью этого леса. Наши мускулы состояли из травы и корней, в наших жилах текла смола и древесный сок, а шерсть наша была соткана из хвои и цветочной пыльцы. И оттого мы отчаянно защищали свои земли, не позволяя себе отступать, и порой даже самоотверженно гибли, хоть и понимали, что не были способны избавиться от захватчиков навсегда.

Мы просто не могли допустить, чтобы люди подчинили себе наследие нашей Матери. И потому даже селились как можно ближе к их городам, своими жизнями закрывая дорогу к сердцу нашего мира.

Стае, которую возглавлял мой отец, принадлежала территория леса, почти вплотную прижимавшаяся к Гастилю. Она простиралась от правого берега Иору, могучей реки, пронизывавшей всю Венну с севера до юга, шла дальше на восток и добиралась до вечно холодных вод Слезы Матери: озера, в названии которого отражалась древняя горечь нашей преданной прародительницы. Моя родная земля сейчас была настолько близко ко мне, что я могла бы добраться до неё от дома Раду за какой-то час, если бы выбежала за городскую стену, перекинулась в истинный облик и без промедления помчалась на север.

И всё же, выбравшись из повозки и едва сделав шаг за ворота чужого дома, я словно в один миг оказалась в бесконечной дали от своего.

– Добро пожаловать к нам домой, Деница. – Раду вышел немного вперёд и, не оборачиваясь на меня, широко расставил руки, словно демонстрируя мне свои владения. – Надеюсь, такое жилище тебя устроит?

На первый взгляд, дом охотника выглядел и в самом деле сносно. Подобно большинству Гастильских зданий, кроме, пожалуй, храмов и некоторых богатейших особняков, он был построен из дерева, что хоть и было для меня привычно, но едва ли позволило бы ощущать себя здесь, как дома. Снаружи здание выглядело слегка неухоженным и аскетичным, отчего немедленно напомнило мне скудно отделанные постройки на территории охотничьего чертога. А ещё позволило догадаться, что женская рука этого дома давно уже не касалась. Или, вернее, не подгоняла мужскую руку привести жильё в какой-никакой порядок.

Вдоль дорожки, что вела к входу в дом, были расставлены фонари, однако ни один из них не горел. Сбоку от главных ворот располагалась мертвенно тихая конюшня, дверь в которую была криво приставлена к забору, что позволяло предположить, будто лошадей внутри давно уже не было. А в расположившихся вдоль стен дома клумбах словно отказалась расти даже сорная трава, что уж там говорить о цветах.

Однако из трубы основного здания при этом щедро валил дым, а в некоторых окнах первого этажа виднелся неяркий свет. Стало быть, дом всё-таки не был совсем заброшенным. А ещё в нём явно жил кто-то, помимо Раду.

– На первом этаже общие и хозяйственные помещения, на втором спальни, – не дожидаясь моего ответа на прежний вопрос, сообщил охотник, который по-прежнему не оглядывался на меня и просто водил руками по воздуху вслед за своими словами, – Постоянных слуг у нас нет, только приходящие на день, кухарка и поломойка. Справа от нас с тобой конюшня, но лошадей внутри сейчас нет, разве что собаки прибившиеся. Так что если вдруг надумаешь сбежать от меня, лучше не торопись, чтобы не прихватили за ноги. Вон там в углу сарай с инструментами, на случай, если в тебе проснётся хозяйственная жилка. Сама видишь, за садом уже давно никто не ухаживал… Хотя знаешь, почему-то я думаю, что тебе это всё совершенно не интересно.

Раду будто бы кожей на спине безупречно уловил моё настроение, которое действительно становилось всё более унылым с каждым его словом, и наконец-то развернулся ко мне, вместе с тем играя хитринкой в глазах.

Будто прекрасно понимал, что должно было интересовать меня на самом деле. Просто издевательски тянул время.

– Двор для тренировок за домом, – наконец-то сообщил главное для моего прикрытия охотник, – Пройти туда можно через первый этаж или просто обойдя здание. Там мы с тобой, скорее всего, будем проводить очень много времени. Так что остальное можешь даже не запоминать.

Раду улыбнулся, а затем подмигнул и на всякий случай напомнил:

– Первое правило. Поверь, я насчёт него не шутил.

Я всё так же безэмоционально кивнула, давая охотнику понять, что хорошо усвоила его правила. И даже собралась уже ему заявить, что, несмотря на второе из них, спать я собиралась в отдельной комнате, которая наверняка должна была найтись в таком большом доме. Но вдруг позади меня раздался резкий, неестественный шорох мелких камней, заставивший меня бессознательно напрячь каждую клеточку в моём человеческом теле.

Неужели ловушка, какой-то очередной механизм?! Нет, откуда ему взяться здесь, прямо посреди сада. Другой охотник?! Но разве есть ему смысл бросаться на меня вот так, не выпустив пару пуль? Вряд ли. Тогда в чём же дело? Понятно лишь, что кто-то решил напасть на меня со спины. Вот только терпения ему не хватило, словно Волчонку в засаде, сорвался раньше времени. И тем самым оставил мне возможность уйти.

Повинуясь звериному подсознанию, пославшему нужные импульсы в мышцы прежде, чем я успела об этом даже подумать, я ловко ушла вбок от своего предполагаемого обидчика, ощущая вместе с тем поток воздуха, хлынувший в стороны от его стремительного броска. Правда, из-за моего манёвра нападающий теперь был просто обязан налететь прямо на Раду… Вот только благополучие охотника волновало меня даже меньше, чем расположение пресловутого хозяйственного сарая, так что я не задумалась об этом хотя бы на миг.

Мужчина, впрочем, в отличие от меня, отшатываться даже не подумал. И просто позволил женскому силуэту с двумя пшеничными косами, издавшему оглушительный по своей задорности визг, врезаться себе в грудь, легонько приобнимая его за плечи в ответ. Силуэт же, пускай, очевидно, рассчитывал совсем на другой исход, унывать словно вовсе не собирался и с безграничным весельем обернулся ко мне, оставляя мне лишь в который раз за день широко распахивать глаза и с предельным удивлением созерцать происходящее.

– Дени, вот это рефлексы! – искренне восхитилась Росана, буквально сжигая меня пламенем восторга в глазах, – Хвалю!

– Ты?! – только и смогла прорычать я в ответ, одновременно и с изумлением, и с зарождающейся где-то в груди яростью.

– Вижу, ты уже знакома с моей сестрой, – неизменно расслабленным тоном констатировал Раду, не поведя даже бровью в ответ ни на бесшабашное поведение девушки, ни на мою, мягко сказать, недовольную реакцию на её появление.

Я отчего-то не могла найти в себе желание набрать в лёгкие воздух и исторгнуть хоть какую-то реплику, комментирующую моё знакомство с Росаной. Словно сама моя сущность отказывалась признавать, что нам с этой девушкой теперь нужно было находиться друг к другу слишком близко и слишком часто. Конечно, оставался ещё крохотный шанс, что она здесь не жила и просто забежала в гости к родственнику…

Но охотник тут же его разрушил:

– Забыл тебя предупредить: Роса тоже живёт в этом доме. У нас, искоренителей, принято не только работать, но и жить кланами. Так что весь этот дом принадлежит каждому из членов семьи Матей.

Матей… Ну конечно! Её фамилия ведь звучала на отборе! А Раду потом называл свою. Несколько раз. И во время нашей свадьбы тоже… Как я не сообразила?!

Впрочем, вообще-то очень понятно, «как». Я ведь даже не попыталась запомнить фамилию своей новой знакомой, когда она прозвучала, вот и всё. Потому что посчитала это совершенно неважным. И теперь неожиданно для себя оказалась родственницей самой раздражающей в мире девушки…

Хотя, если всё-таки пораскинуть задним умом, это открытие противоречило всякому здравому смыслу! Ведь если Раду и был тем самым братом, который должен был провести Росану в общество, то теперь ему по охотничьим же правилам запрещено было становиться её наставником! В них явно указывалось: «один представитель клана – одна женщина». И если Раду решил обучать меня…

– А вот, кстати, и ещё один твой новый родственник. – Мужской голос вырвал меня из размышлений, и его хозяин кивнул куда-то мне за спину, предлагая взглянуть назад. – Познакомься со своим… Кто он тебе там… Деверем, кажется.

Заранее ощущая неладное, я медленно повернулась лицом к воротам, чтобы увидеть, куда указывал мне охотник. И тут же раздосадованно вонзила ногти в ладони, всем нутром ощущая себя неразумным Волчонком, впервые в жизни решившим поиграть с пчёлами.

Ну конечно. Конечно же, ещё одним членом этой семьи оказался Драган. Тот самый второй охотник, на которого Росана посоветовала мне обратить внимание на отборе. После всех событий, которые принёс мне сегодняшний день, разве могло оказаться иначе?

Похоже, эта беспечная девушка была далеко не так проста, какой притворялась. И все её ходы, в отличие от моих, были просчитаны с самого начала.

Только вот какого Лиха ей вздумалось уцепиться за меня, как блохе за шкуру? Неужели заподозрила меня в чём-то и теперь собиралась неотрывно за мной следить?..

Пока я размышляла над неожиданно уязвимым положением, в которое меня поставила необходимость жить в человеческом облике рядом с двумя опытными охотниками и чересчур талантливым новобранцем, ван Драган Матей миновал ворота и приблизился ко мне, играя смелой улыбкой на губах. Его правая рука, на странный вид которой я обратила внимание ещё во время отбора, сейчас уже не болталась прямой палкой вдоль тела и была присогнута в локте, а её кисть неподвижно лежала в кармане мужских брюк. Но охотник словно по-прежнему не собирался ей пользоваться, ведь, оказавшись рядом со мной, вдруг отвесил мне галантный поклон, демонстративно отставив левую руку в сторону и притом даже не шевельнув правой.

– Госпожа, молю, не обижайтесь на дерзость, которую вы теперь будете вынуждены услышать от незнакомого вам мужчины, но я ещё с самого отбора столь очарован вашим прелестным ликом, что просто не могу удержать в себе восхищение, – сообщил земле перед моими ногами Драган таким тоном, который он, очевидно, считал обольстительным.

Я же от его заявления заметно опешила и даже непроизвольно сделала небольшой шаг назад, однако охотник тут же выпрямился и ловко подхватил мою ладонь пальцами левой руки, словно не позволяя мне убежать от него прежде, чем он закончит.

– Госпожа, услышьте же, что ваши глаза воистину подобны свету луны, сияющей в ночном небе. Серые и бесконечные, будто совершенно недостижимые для человека.… – продолжил нападать своей обворожительностью Драган, не отрывая от меня взгляда, такого же зелёного, как у его сестры, но совсем иного по характеру, – Признаюсь, во время ваших испытаний сердце в моей груди даже начало биться чаще, когда ваш взгляд стал таким хищным и будто чуть желтоватым. А вот сейчас, когда вы растеряны от моих слов, ваши прелестные глаза стали мягкими и едва заметно голубоватыми. Клянусь Отцом, я с превеликим удовольствием окунулся бы в них без остатка…

– Драг, имей совесть, – беззлобно окликнул брата Раду, до сих пор молчаливо наблюдавший за этой сценкой, – Это моя жена. Если тебя не затруднит, оставь мне купание в её глазах и нарушения сердцебиения.

Смазливый охотник, пускай сделал вид, что напрочь проигнорировал обращённые к нему слова, всё же с элегантным извинением улыбнулся и отпустил мою руку, которую его прикосновение всё это время будто бы жгло, а затем выпрямился и приложил левую ладонь к своей груди.

– Ван Драган Матей или, как вы можете меня называть, просто Драг. Без преувеличения лучший стрелок Гастильского чертога. – Раду на это едко хмыкнул, но промолчал, позволяя Драгану продолжить. – Младший брат вашего, так сказать, законного супруга. И старший брат этой очаровательной девы.

– Всего-то на пять минут! – наигранно обиделась Росана, однако никто из присутствующих не обратил на это внимания.

– Кстати, сам я пока не женат. – Охотник недвусмысленно мне подмигнул, а затем сделал шаг назад, наконец-то переставая давить на меня обаянием, и подчёркнуто громко произнёс. – Так что если этот громила вам наскучит – а я уверен, что так и будет – просто дайте мне знать. И я быстро улажу эту проблему.

– Так, кажется, для первой встречи с семьёй достаточно, – убедительно заявил Раду, сразу после этого поворачиваясь в сторону сестры и дружелюбно ей улыбаясь, – Роса, дорогая, сможешь позаботиться о Денице, пока мы с Драгом болтаем с дороги?

– Конечно! Я с радостью! – восторженно кивнула та, немедленно выпархивая из-под руки охотника, до сих пор лежавшей на её плече, и в два прыжка подскочила ко мне, бесцеремонно хватая меня за локоть.

К этому мне, судя по всему, нужно было просто привыкнуть. Как, очевидно, сделали оба её старших брата и, возможно, добрая половина Гастиля.

– Пойдём, Дени! Я тебе сейчас всё покажу! – пылко воскликнула Росана и, не дожидаясь моего ответа, тут же настойчиво потянула меня за собой навстречу двери к дому.

Так что я едва успела скорректировать её энтузиазм, бросив резкое:

– Не надо! Просто отведи меня в мою комнату!

Мне повезло, и моя реплика в этот раз всё же достигла ушей сумасбродной девушки. Стоило нам оказаться внутри здания, как моя внезапная родственница лишь коротко махнула руками в сторону кухни, столовой и выхода во внутренний двор, а затем отвела меня к массивной деревянной лестнице, вокруг которой, казалось, и строился весь этот дом. В отличие от первого этажа, где хотя бы местами уже ушедшая прислуга оставила лампы зажжёнными, в воздухе над ступеньками безраздельно царил давящий неизвестностью полумрак, и ориентироваться сейчас у меня получалось лишь благодаря тусклому свету, падавшему на тёмное дерево сквозь маленькое окно под самым потолком.

Впрочем, он всё же позволял рассмотреть скудные очертания чьих-то портретов, украшавших стены вдоль лестничных маршей.

– В этом доме живут ещё какие-то члены семьи, о которых мне нужно знать? – на всякий случай поинтересовалась я, стараясь ступать след в след за Росаной, прекрасно ориентировавшейся на просторах дома даже во тьме.

По обыкновению беззаботный ответ не заставил себя долго ждать:

– Нет, тут только мы трое. Ну, теперь четверо. – В мертвенной тишине охотничьего жилища я буквально услышала, как задорно подмигнула мне девушка. – Наша мама умерла уже давно, были тяжёлые роды. А папа погиб около года назад. Он был отличным искоренителем, может быть, даже лучшим, чем сам Волкодав. Но, видимо, в тот раз Отец поддался Матери и позволил ей взять своё. Оно и логично. Не всё ведь нам притаскивать в город волколакские головы, правда? Иногда и им должно что-то перепадать.

От сказанного Росаной я едва не застыла на полушаге, настолько не вязались её жестокие слова с той неизменно озорной интонацией, которую нёс в себе её голос.

Как можно было относиться к чужой смерти… Вот так? И тем более к смерти тех людей, кто был тебе близок? Кто был связан с тобой общей кровью?

Моя мама сгорела от какой-то болезни всего пару лет назад, совсем немного не успев застать разгоревшуюся войну с охотниками. Тогда никто в стае не понимал, что с ней происходило, никто не был в силах ей помочь, и даже Вереск, как ни пытался, не мог найти решение ни в наших книгах, ни в нашей вере. Пускай он истово пел Матери ночи напролёт, порой забывая о сне и отдыхе, но всё же наша прародительница при всём своём милосердии просто не была способна лечить недуги своих детей. И потому нам с отцом оставалось лишь смиренно наблюдать за угасанием моей мамы, а затем, спустя совсем короткое время, принять её неизбежный уход… Хотя иногда я до сих пор забывала, что её больше не было рядом, и почти поддавалась бессознательному порыву найти покой в её глазах, столь похожих на мои собственные. Лишь в самый последний момент вспоминая, что они теперь существовали только на портретах в доме моего отца.

Так неужели сердце Росаны, в отличие от всего её светлого облика, было настолько чёрным и липким, что ему обзавидовалось бы даже само Лихо? Пускай матери своей она и не знала, но разве гибель её отца в этой войне не должна была ранить её хоть на долю того, что испытывала я, новолуние за новолунием теряя тех, кто был слишком мне близок…

– Почему ты всегда такая? – не сдержав любопытства, ядовито спросила я, вперив взгляд в чернильный силуэт девушки.

Тот при этом немедленно остановился на пару ступенек выше меня и обернулся.

– Какая – такая? Неунывающая и беззаботная? – всё так же весело поинтересовалась Росана, глядя на меня во тьме сверху вниз.

– Ужасно раздражающая, – не оправдав ожидания охотницы, выплюнула я.

Это точно были не те обвинения, на которые у нормального человека был заготовлен ответ.

Впрочем, дева Росана Матей нормальным человеком явно не была.

– Потому что мир сам по себе ужасно раздражающий, не находишь? – почти без задержки сказала она, пожав плечами, – И если не быть такой же, как он, слишком быстро начинаешь это замечать.

Девушка положила ладонь на лестничные перила и глубоко вздохнула, направив взгляд в сторону окна, через которое было видно разве что тусклые звёзды.

– Мы с тобой, Дени, живём в мире, состоящем из одной только смерти, – совершенно неожиданно поделилась Росана, – Мире, где живут существа, способные выпить твою жизнь одним прикосновением к твоей коже. Где ты можешь никогда не знать свою маму только потому, что Отец послал ей двоих детей, и её тело этого просто не выдержало. Где вместо твоего папы из леса однажды возвращается только его револьвер, рукоять которого до сих пор сжимает его же оторванная от тела рука.

Девушка усмехнулась, однако на этот раз в её усмешке уже не было ничего весёлого и беспечного. Наоборот, от замогильности этого звука каждая шерстинка на моём теле будто бы встала дыбом, а по коже дрожью пробежало слишком знакомое ощущение, обычно служившее предостережением о том, что смерть устроила на меня засаду.

Вот только на этот раз это было не моё собственное чувство. Это было чувство Росаны, непроизвольно передавшееся мне с надтреснутостью её дыхания.

– Представляешь, мой папа напоследок схватился за своё оружие так крепко, что после смерти их даже не смогли разделить. Так вместе и положили в могилу, чтобы не повредить единственное, что осталось от вана Милоша Матея: его откушенную кисть и пустой револьвер, – сообщила мне девушка, переводя на меня взгляд, тяжесть которого ощущалась даже во тьме, – Они ведь всегда ходили в лес вдвоём с Драгом. И я завидовала тому, как они понимали друг друга будто без слов, словно это они были близнецами. Только в ту ночь им это всё же не помогло. Волколаки загнали их в угол, и наш папа так отчаянно пытался выиграть время для своего сына, что не выпустил оружие из руки, даже когда звери стали рвать его тело на части.

Внизу вдруг послышался хлопок входной двери, вслед за которым в дом вместе с прохладой сумерек сразу проникли перешучивания мужских голосов. И Росана едва заметно сквозь полумрак качнула головой в сторону братьев, которые пока оставались для нас невидимыми.

– А Драг, самый близкий мне человек, с которым я девять месяцев делила утробу, с самого дня похорон ведёт себя так, будто ничего не произошло, – тише, чтобы охотники её не услышали, продолжила девушка, – Он по-прежнему ходит в лес, только теперь уже совсем один. Да ещё и притворяется, будто не слышит меня, когда я говорю, что он не должен ходить туда без напарника, как Раду. Что для него это слишком опасно. И что рано или поздно закончится его смертью.

Росана глухо вздохнула в последний раз, провожая взглядом удалявшиеся по коридору мужские шаги, а затем развернулась и медленно пошла вверх по лестнице, уже не глядя обратив ко мне последний вопрос:

– Вот и скажи мне, подруга: как, по-твоему, в подобных условиях можно не быть ужасно раздражающей?

Я медленно последовала за девушкой, собираясь оставить её вопрос неотвеченным, однако теперь уже по-новому рассматривала её размытый во тьме силуэт, движения которого с каждым шагом возвращали себе задорную лёгкость и пружинистость.

Пожалуй, она была частично права. Наш мир был и в самом деле крайне паршивым местом. И каждый живущий в нём рано или поздно сходил с ума своим особенным образом.

Дева Росана Матей, например, приобрела способность считать первую встречную подругой.

Я же собиралась убить её и всю её семью, как только в моей маскировке отпала бы нужда.

И кого из нас в сложившейся ситуации можно было назвать безумнее?

Дальше мы с моей сопровождающей какое-то время шли в непривычном молчании. Поднявшись по лестнице, Росана свернула направо, в коридор, который провёл нас вдоль ряда незашторенных окон, выходивших на сад перед домом, а также мимо нескольких закрытых дверей. Лишь у последней из них охотница остановилась и, несмотря на наличие замочной скважины, просто взялась за ручку и открыла проход, впуская меня в комнату, которая, видимо, должна была стать моей.

И которая была очевидно обжитой до моего появления.

– Ну вот, это комната Раду. Теперь и твоя тоже, – улыбнулась девушка, спичкой поджигая стоявшую на комоде свечу, которая дала нам хотя бы немного света, – Повезло тебе, это лучшая комната в нашем доме. Раньше здесь была спальня отца, но когда его не стало, в неё переселился Раду. Они с Драгом, правда, слегка поспорили, кто имел на неё больше прав. Но в итоге Драг решил остаться в комнате рядом с моей… А ты чего там застряла, как не родная? Заходи давай, обживайся.

Я и в самом деле по-прежнему стояла на пороге, медленно водя взглядом по обстановке комнаты и наотрез отказываясь мириться с необходимостью жить так близко к охотнику. Тем более что внутри не наблюдалось ничего, хотя бы смутно похожего на отдельное спальное место. Зато отлично наблюдалась огромная двухспальная кровать, под стать впечатляющему росту Раду, занимавшая едва ли не половину спальни. Остальную её обстановку составляли платяной шкаф, комод и напольное зеркало. Да ещё в углу виднелась закрытая дверь, которая, похоже, вела в соседнее с комнатой помещение.

Словом, здесь было бы совершенно невозможно укрыться даже от взгляда охотника, что уж там говорить о физической близости. Так что теперь мне, по-видимому, нужно было забыть о самом существовании такого явления, как сон, и постоянно быть начеку.

Хотя едва ли я в принципе смогла бы сомкнуть глаза так близко к врагу, даже если бы захотела…

– Что, не нравится? – тем временем расстроилась Росана, по-своему оценив моё длительное молчание, а затем, пробежавшись глазами по скудной меблировке, согласилась с моим мнением, которое она сама же придумала, – Знаешь, пожалуй, ты права. Для мужика обстановочка тут подходящая, а вот нам, девочкам, как-то серенько. Ну ничего! Завтра после тренировок мы с тобой пробежимся по магазинам и купим всё, что тебе понравится. Будет в счёт моего свадебного подарка. Вы с моим братцем, конечно, не позвали меня на свадьбу, но отметить-то всё равно нужно.

Девушка по своему обыкновению весело подмигнула, а затем торопливо подбежала ко мне, так что свеча в её руке почти затухла, и настойчиво затянула меня в комнату, схватив за запястье. На сей раз я даже не попыталась сопротивляться её наглости, вместо этого изобретая достаточно убедительные и притом не слишком подозрительные аргументы, которые заставили бы Раду выделить мне отдельную комнату. Или самому съехать куда-то ещё. Меня, в общем-то, устроил бы любой вариант, при котором мне не пришлось бы созерцать физиономию охотника круглые сутки.

– Не стесняйся, Дени, – ещё раз попросила меня Росана, а затем, словно ей в голову пришла очередная догадка, подошла к шкафу и распахнула его, демонстрируя полупустое содержимое, – Вещи свои можешь оставить вот тут. Ой, кстати, а где они?

Понимая, что отставать от меня девушка не собиралась, я подошла к кровати и молча положила на неё лук и колчан стрел. Большего я в человеческий мир взять не решилась, чтобы ненароком не принести на вещах истинный запах. Так что заполнять шкаф мне было попросту нечем.

– Кажется, закупаться мы с тобой завтра будем в счёт не только моего свадебного подарка, но и подарка от Драга, – верно расценив мой поступок, усмехнулась Росана, к моему облегчению не став задавать никаких лишних вопросов.

На какое-то время между нами вновь повисло молчание. Почему-то оставлять меня в одиночестве девушка совсем не спешила, хотя уже выполнила просьбу Раду, проводив меня до спальни. Вместо этого она с явным любопытством покачивалась на пятках, рассматривая моё лицо, и будто бы чего-то от меня ждала.

Может быть… Она хотела ещё со мной пообщаться? Судя по её откровенности, она и правда уже считала меня кем-то вроде подруги.

Вот уж свалилось счастье на мою голову…

В которой как раз появилась сносная идея, как спровадить мою собеседницу без лишних подозрений.

– Росана, – как можно более мягко окликнула я охотницу, хотя и не смогла окончательно скрыть нотки раздражения в голосе.

Девушка в ответ на это слегка вскинула подбородок и с намёком приподняла одну бровь, так что мне нехотя пришлось исправиться.

– Роса, – получив удовлетворённый кивок собеседницы, я скрипнула зубами и продолжила, – А где у вас здесь баня? Сама понимаешь, день был тяжёлый…

– Да уж, это точно. От нас с тобой несёт похлеще, чем от покойников, – не стесняясь в выражениях, живо подтвердила Росана, – Только бани у нас нет, извини. Зато в соседней комнате есть ванна.

По-видимому, моё непонимание оказалось столь осязаемым, что девушка торопливо поставила свечу на комод и начала буквально изгонять его из воздуха, рисуя руками какие-то образы перед собой.

– Ну, ванна. Там, откуда ты родом, такого не было? – Я отрицательно покачала головой, и Росана искренне удивилась. – Это такая штука… Как большой таз, только длинный и с высокими бортиками. Чтобы набрать в неё воду, залезть и помыться. Её, правда, греть заранее надо, но у нас папа хитро придумал: вода нагревается в подвале сама и из крана течёт уже тёплая. Он у нас был на все руки мастер, столько всего в этом доме сам сделал… Ну да это не важно сейчас. Ты как, поняла хоть что-то?

По правде сказать, понятнее от объяснений девушки мне сделалась лишь причина, по которой Раду бессовестно заржал, стоило мне назвать женщину-охотника в моём лице «ванной». Однако я всё-таки деловито покивала, не собираясь выдавать Росане своей невежественности, которая, в свою очередь, могла выдать во мне не просто приезжую из какой-то деревни. Впрочем, девушку это вроде как устроило, потому что она коротко пожала плечами и ловко подпрыгнула, усаживаясь бёдрами на комод.

– В общем, если что – разберёшься, там не сложно. Или меня кричи, у меня комната тоже недалеко, – улыбнулась моя собеседница, – Только учти, что ванная у нас общая на весь дом, так что не забывай запирать дверь, когда моешься. Драг, конечно, насчёт приставаний к тебе не серьёзно… Но мы ведь не хотим давать ему лишний повод, правда?

Девушка, улыбнувшись, слетела с комода так же споро, как и залезла на него, а потом забрала свечку и махнула рукой к выходу.

– Ты пока иди, отсюда сразу налево, и через пару дверей будет ванная. А я сейчас включу всё в подвале и принесу тебе свой халат. Не в грязном же тебе ходить всё-таки…

– Погоди! – резко выкрикнула я и протянула руку вперёд, едва успев задержать собеседницу на полпути к двери.

Мне даже утруждаться не пришлось, чтобы вообразить, насколько ужасной была эта идея. Оказаться рядом с моим вынужденным избранным в одном банном халате, да ещё и довольно коротком, учитывая нашу с Росаной разницу в росте? Да ни за что! По крайней мере, уж точно не добровольно. Вряд ли Раду будет в настроении слушать мои требования об отдельной комнате, когда увидит меня в таком откровенном наряде.

А вот перейти ко второму условию нашей сделки – вполне.

– Пожалуй, я всё-таки дотерплю до завтра, – криво улыбнулась я, – Не хочу никого утруждать.

Моя новая родственница открыла было рот, чтобы убедить меня, будто ей было только в радость помочь мне, или в чём-то подобном. Но мой взгляд вдруг упал на закрытую дверь, что оказалась сейчас прямо позади девушки, и я решила хотя бы попробовать отвлечь её от себя.

– А вон там что такое?

Я уже успела сообразить, что в умении поддерживать одну и ту же тему беседы Росана отчасти была подобна сороке. И потому её можно было легко отвлечь новой блестяшкой, если она оказывалась достаточно… Блестящей.

– А, это папин кабинет, – оглянувшись и пробежав глазами по двери, сообщила девушка, – То есть, раньше был папин. Теперь там работает Раду. Ну и Драг ещё иногда заходит. Но вообще Раду чаще.

Росана протянула руку и подёргала дверь за ручку, а затем, не добившись никакого результата, демонстративно вздохнула и повернулась обратно ко мне.

– Эх, вот всегда тут закрыто. Все двери в доме открыты, а эта вот… Почему-то Раду её постоянно за собой закрывает. Да ещё и глаз с ключа от неё не сводит. Носит его постоянно с собой, куда бы ни пошёл. Сейчас вот уезжал в Бертле за револьверами для новобранцев, так тоже с собой увозил. А любопытно то как, жутко просто. Меня-то они с Драгом никогда туда не пускали, говорили, что не девичье это дело. Смешные такие, как учить меня мечом махать, так девичье, а как бумажки смотреть, так «уйди отсюда».

Девушка обидчиво прикусила губу и погрызла её, бесцельно рассматривая свечное пламя, слегка колыхавшееся от недовольства её дыхания. И вдруг очередной всполох этого огонька будто бы перекинулся на радужку моей собеседницы, так что она резко подняла голову и предвкушающе расплылась в заговорщической гримасе.

– А знаешь что? Пойдём подслушаем, о чём они там болтают без нас? – прямо предложила Росана.

Пускай я не ждала ничего особого от взбалмошного ума этой девушки, однако на сей раз её затея показалась мне неожиданно любопытной. Так что я даже совершенно непроизвольно наклонила голову вбок, внимательно прислушиваясь к идее охотницы.

– А там может быть что-то интересное? – недоверчиво уточнила я.

– Конечно, – живо кивнула девушка, – Я же тебе говорю, Раду только из Бертле вернулся. Наверняка какие-нибудь свежие новости оттуда привёз. И он их сейчас Драгу вовсю пересказывает, а мы с тобой сидим и всё пропускаем!

Росана сердито топнула ножкой, но тут же замерла и присогнулась, будто это мог услышать кто-то, кроме меня. А после, когда из другой части дома на её действие ожидаемо не послышалось никакой реакции, сделала пару шагов мне навстречу и всё же почему-то перешла на настойчивый шёпот:

– Ну давай же, Дени, пошли со мной. Мы ведь с тобой теперь тоже ваны… Почти. Так что нам их секретные разговорчики слушать не только можно, но даже нужно. И очень полезно!

Я на всякий случай ещё раз пробежалась взглядом по светящемуся лицу молодой охотницы, однако не заметила на нём ничего похожего на хитрость или скрытый умысел. По крайней мере, направленный против меня. Зато в шаловливой зелени её глаз вовсю играло нездоровое любопытство, которое составляло будто бы большую часть её сущности.

Вот уж не думала, что после всего пережитого за день мне могло захотеться продолжить наше с Росаной общение. Уж слишком назойливой и шумной была эта девушка, и я успела устать от её настырности ещё утром, при первой же встрече. И всё-таки желание поучаствовать в её затее каким-то образом зародилось в глубине моего усталого разума. Тем более что насчёт полезности подслушивания охотничьих разговоров Росана была невероятно права.

– Хорошо. Показывай дорогу, – как можно дружелюбнее согласилась я.

Наблюдая в ответ возникновение неприлично широкой улыбки на лице своей неожиданной подельницы.

Визуализации. Росана и Драган

Образы героев от сети Midjourney

Глава 5. Хитрости клана Матей

С тех пор как Росана впервые провела меня по лестнице охотничьего жилища, и так уже весьма тёмные краски на небе успели сгуститься ещё пуще прежнего, поэтому возвращаться на первый этаж нам с моей спутницей пришлось практически на ощупь. К сожалению, охотница утянула меня за собой прежде, чем я успела захватить из спальни свечу или хотя бы спички, способные хоть как-то осветить путь, так что теперь мне оставалось лишь щурить глаза человеческого обличия в попытках не отстать от моей подельницы. И вместе с тем искренне сожалеть о недоступности звериного зрения, которое всегда выручало меня такими ночами.

Впрочем, Росана оказалась явно привычной к перемещениям в своём жилище даже в подобной тьме и сейчас довольно уверенно направлялась в сторону гостиной, где, по её словам, должны были заседать за тайными разговорами её братья. Да и красться по дому нам с девушкой в итоге пришлось не так уж и долго: стоило ей только ступить на первый этаж, как она в очередной раз торопливо потянула меня за руку и безошибочно увлекла в один из тёмных коридоров, уже скоро закончившийся затворённой двустворчатой дверью.

Догадаться, что мы пришли куда нужно, было вовсе не сложно: только здесь в целом доме через узкую щель над полом щедро лил тёплый, томно плясавший на дереве свет, который резко контрастировал с окружающей тьмой и самим существованием заявлял о присутствии внутри кого-то живого. А при последующем приближении к двери до моего уха в какой-то момент долетели и неразборчивые голоса самих охотников, услышав которые Росана тут же замерла и показала мне палец, приложенный к губам, обозначая, что отныне нам следовало быть ещё тише прежнего.

Опустившись практически на четвереньки, мы с девушкой подобрались к двери вплотную и уселись на корточки друг напротив друга, чуть ли не опираясь на створки, отделявшие нас от охотников. Теперь нам наконец-то было более-менее слышно, о чём именно секретничали братья Росаны. И, судя по лицу моей спутницы, мы обе с явным нетерпением предвкушали те тайны, которые нам удалось бы выведать таким образом…

Вот только первым отчётливым звуком, который мы с Росаной безошибочно смогли различить, оказался всего лишь недвусмысленный звяк, рождёный ударом друг об друга двух стеклянных предметов.

– В общем, за твой отпуск, в который ты съездил за счёт «Искоренителей», – радостно произнёс Драган, прежде чем залить в себя некую жидкость, скорее всего бывшую алкоголем.

– И за моё успешное возвращение из него, – продолжил за братом Раду, по примеру того выпивая содержимое стакана и громко опуская его рядом с собой.

– Успешное не то слово, – не оставив тост старшего Матея без внимания, беззлобно хмыкнул младший, – Мне бы так: из экипажа да сразу в храм. Везунчик ты, Рад. Хоть и чудище, каких поискать.

– Везунчик, скажешь тоже, – в ответ на это усмехнулся Раду, проигнорировав шпильку брата, – Ты её вообще видел? Это же натуральный зверёк в теле женщины. Мне с ней работать и работать теперь. Не то убьётся об волколака на первой же вылазке, а мне потом её по кускам собирать.

– Зато симпатичная, – убедительно подметил Драган, – И простая. По глазам сразу видно всё, что у неё на уме.

– Ага. Вот будет замечательно, если эти глаза и ум скоропостижно лягут в могилу, – съязвил старший охотник, – Очень просто и симпатично.

Замечание Раду оказалось настолько едким, что едва не нарисовало у меня на губах непроизвольный злобный оскал, который я едва задавила остатками измождённого самообладания. Хотя Росана едва ли смогла бы увидеть мою реакцию в темноте, а если бы и увидела, то в контексте беседы братьев сочла бы её оправданной. Но эмоции начинали путать мои же мысли, которые сейчас нужно было всеми силами удерживать в прямом русле.

Тем более что разговор охотников за дверью вовсе не собирался брать паузу. И уже следующая реплика в нём перевернула всё, что я успела узнать о семье Матей, с лап на голову.

– Честно говоря, я всегда думал, что ни одна чужая баба на тебя не позарится, – сообщил собеседнику Драган, – И что однажды ты просто женишься на Росе.

Я чуть не подавилась слюной от захватившей меня смеси удивления и брезгливости, и вместе с тем покосилась на сидевшую у соседней створки Росану, которая, напротив, после слов единоутробного брата даже не шевельнулась и мирно продолжала подслушивать.

Раду же, судя по всему, тоже не ожидал такого высказывания от Драгана, поскольку следующие его слова оказались полны искреннего изумления:

– Какое жениться? Я ж брат ей.

– Так не по крови ведь, – усмехнулся младший Матей, чем к моему неизъяснимому облегчению расставил всё на места.

Пускай я была уже готова поверить в то, что люди были куда более отвратительными созданиями, нежели я всегда о них думала, но оказалось в какой-то мере даже приятно осознавать, что у них ещё оставались какие-то границы. Потому что иначе всякий раз, как их кровь впредь попадала бы в мою пасть, я не могла бы отделаться от гнилого привкуса, который несли в себе её капли.

– Какая разница, по крови или нет, – тем временем хмыкнул в ответ на замечание неродного брата Раду, – Не смогу я завалить в постель девку, которой сам же на этой постели сказки читал. Кем бы я после этого стал, а? Скажи?

– Тем, кто заделал бы ей моего племянника, чтобы навсегда отбить у неё желание по лесу шататься. А лучше не одного, – тут же нашёлся младший Матей, чей серьёзный тон всё же не скрыл от меня лёгкую отметину шутки, – С тех пор, как Старший объявил этот открытый набор, она как зациклилась на идее драться с волколаками. «Либо я с одним из вас в лес пойду, либо выскочу замуж за первого попавшегося искоренителя и всё равно пойду». Тьфу. И ведь отца с нами уже нет, чтобы она хоть к кому-то прислушалась, если мы для неё не авторитет.

– Это было лишь вопросом времени, Драг, – понимающе ответил на недовольство брата охотник, – Мы ведь сами втайне от отца её научили с мечом обращаться. Так что рано или поздно она всё равно запросилась бы с нами. К тому же ты прекрасно знаешь, что я привык работать один. А вот вы вдвоём можете вполне неплохо сработаться. У тебя револьвер, у неё клинок: получится один полноценный искоренитель.

– Тогда я вообще не понимаю, зачем ты выбрал себе жену на отборе, – намеренно пропуская издёвку своего собеседника, озадаченно протянул Драган, и тут же добавил, будто бы догадавшись о его мотивах: – Или ты просто хочешь использовать её, как приманку?

– Разве что как приманку для боли на свою голову, – осклабился Раду, услышав идею брата, – Нет, Драг, я, конечно, ублюдок, но не в том смысле. Просто никому из наших я бы её не доверил. Напортачат ещё, а потом… Ну, про куски по лесу ты уже слышал, повторяться не буду.

Какого бы то ни было комментария по поводу этого объяснения от младшего Матея далее не последовало. Зато вместо него до нас с Росаной почти сразу донеслись звуки заполнения совсем недавно опустошённых стеклянных ёмкостей.

– В общем, желаю вам с Деницей прожить долгую жизнь под светом Отца и Матери, – через полминуты произнёс Драган, очевидно, протягивая навстречу Раду свежий стакан с алкоголем.

– Если она не будет глупить, то так и будет, – с усмешкой ответил на поздравление старший охотник, громко звякая стеклом о стекло.

Спустя ещё какое-то время молчания, за которое мужчины успели основательными глотками залить пойло внутрь себя, протяжно выдохнуть от удовольствия и размашистым движением убрать стаканы из рук, их разговор снова продолжился. И на этот раз в том ключе, который был для меня куда интереснее родословной семьи Матей.

– Как вообще в столице сейчас, хорошо? – поинтересовался у недавно вернувшегося из поездки брата Драган.

– Жара, как всегда, – вздохнул Раду так, словно эта самая жара прямо сейчас разливалась в воздухе вокруг него, – Отвык я уже от юга за столько лет. На севере мне всё-таки лучше.

– А с волколаками там как ситуация?

– Смирнее сидят, чем наши. Оно и понятно, леса-то там не в пример меньше, – хмыкнул старший Матей, – Если будут наглеть, их оттуда выдавят как нечего делать. Правда, пойдут они тогда к нам, на север. Вот и терпят их, пока те не лезут, куда не надо, чтобы нам ещё больше проблем не создавать.

– Это всё, конечно, здорово. А из главного чертога к нам, случайно, посылать никого не планируют? – уточнил Драган, – У нас тут в последнее время потери почти каждую вылазку. Вон с неделю назад ходили, так не меньше десятка искоренителей полегло. Помнишь Стана? Такого, с козлиной бородкой? Который всё с двумя мечами ходил? Ну так вот, задрали его. Хотя он, судя по всему, зверюгу тоже хорошенько подрезать успел. Тот убежал, и наши не только оружие забрали, но и тело жене Стана вернули. А вот Владану той же ночью в горло вцепились, так не повезло: у волколаков даже револьверы отбить не смогли. Раз – и утащили в кусты.

Во время речи молодого охотника моя ладонь будто сама собой потянулась к моему же боку: тому самому, который был жутко ранен в последнее новолуние. И сражалась я в тот раз именно против некого человека с двумя клинками, оттого и пропустила с непривычки хитрый удар вторым лезвием.

Впрочем, был ли это тот самый «Стан с козлиной бородкой», или же слова Драгана лишь случайно совпали с событиями той ночи? Я не знала и знать не хотела. Тем более что в итоге рана от того клинка не оставила на моей коже даже малейшего следа. Чего уж точно нельзя было сказать о моём незадачливом противнике, всё тело которого превратилось в один большой шрам.

– Увы, Драг, но помощи с юга нам ждать не стоит, – тем временем с лёгкой досадой сообщил брату Раду, чему я немедленно и искренне обрадовалась, – Говорят, что всё понимают, что тяжело и прочее. Но они там у себя просто не привыкли воевать с северными зверями. И если кого-то отправят, то только зря потратят ресурсы, да ещё и их местные волколаки могут воспользоваться ситуацией. Я спросил, конечно, у Главного про перераспределение на севере, он обещал подумать. Но шансов на это, по-моему, тоже немного. У нас в Гастиле и так самый большой чертог из всех северных. Остальным еле удаётся держать волколаков подальше от вырубки и охотничьих поселений.

Мужчина вздохнул и, прежде чем продолжить, задумчиво побарабанил пальцами по какой-то деревянной поверхности.

– Ладно хоть с оружием проблем не возникло, – позволив брату подумать над услышанным, уже более оптимистично сообщил Раду, – Каждому новобранцу в итоге должно достаться, и ещё после этого про запас останется. Ну и патронами не обидели.

– А как с механизмами для тренировок, не предвидятся новые? Наши-то в чертоге уже порядком поизносились, – тут же уточнил Драган, подразумевая, вероятно, те самые устройства, которые использовались на сегодняшних испытаниях.

– Вот с ними, к сожалению, не повезло, – цокнул языком старший охотник, – Пока урожая на юге нет, торговля с Вальдевом приостановилась. А нам самим без их мастеров и фабрик никак не управиться.

– Я тут задумался, а чего ж нашему Величеству князю Касиану не пришла в голову светлая мысль приобрести у них всё нужное в долг? – с усмешкой произнёс близнец Росаны, – Мы ведь каждый месяц шлём ему в столицу отчёты. А во дворце вряд ли сидят одни только дураки, которые не могут прикинуть, что такими темпами мы уже через год останемся совсем без людей, а они – без своей драгоценной северной сосны.

– А ты думаешь, Главный не пытался это пробить? – деловито хмыкнул на замечание брата Раду, – Сказать куда проще, чем сделать. Сам ведь знаешь, что волколаки – это исключительно проблема веннийцев. А наши соседи, благодаря Кольцу, их уже сотни лет в глаза их не видели. Помнишь, как отец рассказывал о своей поездке в Вальдев? Он, правда, уже лет так тридцать назад был там, но всё же…

– Помню, помню, – не иначе как торопливо закивал Драган, – Наше общество – секта, князь – дурак, что нам потакает, а волколакские головы – подделки. И видать они нас на своей земле с басенками про полулюдей-полузверей не желают.

– Хорошо хоть, что тогда им было важно торговать с нами, вот договор и не разорвали, – тяжело выдохнул Раду, – А сейчас, как говорят, они какими-то железными змеями могут что угодно и откуда угодно перевезти, хоть с другого конца материка. Так что если снова заикнёмся о волколаках, нам может уже так и не повезти. Прекратят продавать нам оружие… А для Венны это всё равно что добровольно взойти на плаху.

Старший из клана Матей замолчал, и после этого в гостиной на какое-то время установилась тишина, которая нарушалась лишь еле слышным потрескиванием огня в очаге да очередными звуками безмолвного употребления алкоголя братьями. Помимо этого, из комнаты не было слышно ни единого шороха, что в сочетании с окружающей тьмой коридора непроизвольно создало эффект пускай и не жуткий, но слегка действующий мне на нервы. Так что я непроизвольно затаилась ещё усерднее прежнего, как делала это уже много раз, поджидая в засаде своих врагов. И вдобавок как следует напрягла слух и воображение, пытаясь не упустить ничего, что втайне от меня могло происходить за закрытой дверью.

Впрочем, моё чутьё пускай и было сейчас слабее звериного, но всё же смогло меня несколько успокоить. Как я ни старалась, я не могла расслышать из гостиной ничего слишком уж подозрительного, и охотники сейчас, скорее всего, лишь в размышлениях смотрели на пламя, раскинувшееся перед ними в камине. И я могла только догадываться, что именно их кровожадные разумы были способны разглядеть в его первобытной пляске на поленьях.

– Ну, ладно уж. Нам не привыкать. Обойдёмся своими силами, коль на то воля Отца! – наконец, изрёк близнец Росаны, и голос его неожиданно прозвучал куда более жизнерадостно, нежели я рассчитывала в контексте их мрачной беседы, так что я даже слегка этому огорчилась.

– Вот теперь я наконец-то узнаю своего младшего брата, – в ответ на слова Драгана, не менее радостно хмыкнул Раду, – А то я уж начал переживать, что, пока меня не было, ты с очередным волколаком побрататься успел.

– Нет уж, спасибо, мне и одного раза хватило, – усмехнулся охотник, а затем будто бы над чем-то задумался и легонько скрипнул креслом, видимо, наклоняясь ближе к старшему брату, – Рад, а вот скажи: не бывает у тебя такого, что ты видишь… их?

– Кого вижу? – искренне не понял Драгана тот.

– Ну, тех волколаков, которые…

Младший Матей вдруг остановился, словно в последний момент передумал задавать изначальный вопрос, с протяжным выдохом пересел поудобнее, а после продолжил уже совсем иначе:

– Знаешь, а у меня ведь иногда до сих пор тот ребёнок перед глазами встаёт, прямо как настоящий. И всё точно так же, как в тот раз было: весь израненный, бледный, в ручье на голых камнях лежит в чём мать родила. Ручки свои к берегу тянет, да только сдвинуться с места не может никак. И вода потоки крови с него ручьями уносит… Понимаешь, у меня ведь даже мысли при взгляде на него не возникло, что это, может быть, и не человек вовсе.

– Действительно, – фыркнул в ответ охотник, – В лесу ведь всегда так много голых детей, истекающих кровью. Под каждым кустом лежат. Хоть с корзинкой ходи собирай.

– Да иди ты сам… В лес с корзинкой. Можно подумать, ты бы на десятом году жизни сразу до всего догадался, – огрызнулся Драган, очевидно, задетый словами брата.

– Ну, Росана-то догадалась, – ответил Раду, не собираясь щадить чувства своего некровного родича, – Хоть и не сразу, но сообразила же тебя отпихнуть, когда ты его из воды на берег вытаскивать попёрся.

– Потому что я решил, что это кого-то из наших волколаки утащили, поигрались и умирать в лесу бросили. Что мне ещё было делать? – начал возмущаться младший охотник, однако почти сразу затих, потом медленно выпустил из груди весь оставшийся воздух и глухо признал, – А оказалось-то, что всё было ровным счётом наоборот.

Драган замолчал, словно колебался насчёт того, стоило ли вообще продолжать эту тему. И тогда его брат, в очередной раз задумчиво побарабанив пальцами по чему-то твёрдому, всё же пошёл ему навстречу и без всякой язвительности спросил:

– Больно было?

– Нет, я сначала даже ничего не заметил, – сразу же ответил младший Матей, и в его голосе было хорошо различимо облегчение от серьёзного тона Раду, – Только легко так стало, что я сначала решил, будто это потому что я правильно поступил. Он ведь маленький совсем был, года четыре на наши, не больше. Так и погиб бы в этом ручье, если бы я его не вытащил.

– Сам понимаешь, что тебе ещё повезло. Столкнись ты тогда со взрослым, уже вряд ли вернулся бы, – попытался подбодрить своего родича охотник.

Однако едва ли это произвело на Драгана желаемый эффект, поскольку он на комментарий брата лишь досадливо хмыкнул, а затем будто бы снова наклонился к тому и спросил:

– А знаешь, что в этой истории самое странное? Я плохо помню, что было потом. Не помню даже, как домой добирался. Может, меня вообще Роса на себе дотащила. Но я отчётливо помню один момент. И прокручиваю его в голове, наверное, чаще, чем всё остальное. Когда всё закончилось, и этот ребёнок перекинулся в зверя… Я помню, что он медленно подошёл ко мне на своих коротеньких щенячьих лапках. Заглянул мне в глаза, робко так, по-человечески… А потом просунул свой маленький розовый язык между клычками и боязливо лизнул мне руку. Я в тот момент замер так, будто всё тело разом свело, и даже поделать с этим ничего не мог, только смотреть. И казалось, как будто этот момент длился целую вечность, хотя прошла, наверное, всего пара секунд. Ну а после Роса топнула ногой и что-то крикнула, и этот зверёк сразу перепугался и кинулся в ближайшие кусты, так что только ветки следом зашелестели…

– Драг, а ты это к чему сейчас? – непонимающе уточнил Раду, словно сам того не сознавая перебив брата.

На что тот, впрочем, едва ли обиделся, поскольку сперва ненадолго замолк, видимо, обдумывая точную формулировку ответа, а затем совершенно спокойно пояснил:

– К тому, что он не хотел мне вредить, Рад. И что он извинился передо мной за то, что сделал. Я сначала не понимал этого, злился на него, проклинал. И осознал всё уже только потом, когда вырос и поумнее стал.

Судя по скрипу рассохшихся половиц, внезапно раздавшемуся за запертой дверью гостиной, Драган поднялся с кресла и сделал пару шагов куда-то по комнате. Моей первой мыслью в этот же миг стало отпрянуть и сбежать в темноту коридоров, однако уже вторая мысль убедила меня продолжать оставаться в засаде, ведь шаги охотника отдалялись от выхода, а не приближались. По-видимому, он всего лишь захотел рассмотреть что-то на стене или выглянуть в окно, но пока ещё не закончить разговор с братом.

Вот только когда младшему Матею вздумалось вновь открыть рот, его отдалившийся голос стал таким тихим, что нам с Росаной пришлось навалиться на дверь буквально всем весом, чтобы слышать хоть что-то, о чём он говорил.

– Этот волчонок… Как бы странно это ни звучало, но он ведь не был злым. Не хотел мстить мне даже несмотря на то, что с ним сделали люди. Не пытался вгрызться мне в горло своими щенячьими зубками. Он был просто отчаявшимся ребёнком, попавшим в беду. Ребёнком, которому была нужна помощь… – Драган вздохнул и, видимо, повернулся к брату, поскольку стал звучать немного громче. – Знаешь, я вот думаю, а что если мы всё это время ошибались насчёт них? Вдруг мы с ними уже давно смогли бы как-то поладить, если бы хоть ненадолго отложили оружие и попытались понять их?

– Так чего же ты тогда убивать волколаков пошёл, если на самом деле кипятком от них ссышься? – в ответ на неожиданную мягкость родича удивлённо фыркнул Раду.

Тот на некоторое время снова замолчал, будто бы не был готов сразу дать брату желаемое объяснение, а после, словно ему было тяжело это признавать, глухим, не вязавшимся с его внешней харизматичностью голосом произнёс:

– Времена сейчас такие, вот чего. Мир миром, но виновные должны понести наказание.

Старший охотник на невесёлый вывод Драгана ничего не ответил, и в гостиной вновь единовластно воцарилась задумчивая тишина, которую робкое потрескивание поленьев в камине будто бы выделяло ещё сильнее. Должно быть, мужчины опять взяли небольшую передышку, чтобы вскоре вновь продолжить секретничать. Обсудить другие важные дела общества или, может быть, даже самого Волкодава. Поэтому оставлять своё укрытие я пока не торопилась, тем более что и Росана жадно прислушивалась к происходящему и будто бы приросла к двери всем телом, ничем не выказывая беспокойства очередным затишьем…

И тут вдруг яркий свет, лившийся над полом, слегка поугас.

Сразу за порогом комнаты недвусмысленно скрипнула половица.

Моя подельница издала обречённый нецензурный шёпот.

А затем дверные створки разом распахнулись внутрь, и мы с Росаной, лишившись опоры, одновременно повалились на пол, в один миг оказываясь наполовину в пространстве гостиной.

– А ты был прав, Рад. Они уже здесь, – насмешливо произнёс Драган, который, в общем-то, и распахнул запертую прежде дверь, а теперь с ухмылкой возвышался над нами, словно охотник над пойманной добычей.

Впрочем, ухмылку на его лице я себе только представляла, ведь отказывалась поднимать на него взгляд. И сейчас злобно созерцала лишь его сапоги, жалея, что за такую выходку не могла одним укусом перебить ему кость.

– Не прошло и получаса, – усмехнулся Раду, по-прежнему сидевший в кресле возле камина, – Вот так и доверяй женщинам.

Я злобно дёрнула губами и упёрлась ладонями в пол, чтобы подняться, однако в этот же момент прямо перед моим лицом возникли чужие пальцы, а сверху прозвучал голос Драгана, вновь пытавшегося казаться обворожительным:

– Госпожа, сердечно прошу прощения за неудобство, которое я вам доставил своим поступком. Пожалуйста, дозвольте мне искупить вину и хотя бы помочь вам подняться.

Я резко перекатилась с живота на левый бок, опёрлась на локоть и устремила ставший ещё более раздражённым взгляд на младшего охотника, собираясь рявкнуть ему пока ещё не успевшую окончательно сформироваться в голове фразу о том, что мне его подачки были противны. Однако то, что я перед собой увидела, поразило меня настолько, что я тут же позабыла все слова, какие собиралась выпалить, и просто застыла на какое-то время с открытым ртом.

Драган сейчас почему-то был раздет выше пояса. Его чрезвычайно бледная кожа была обнажена и хвастливо демонстрировала осанистое сухое тело, вне всяких сомнений выдававшее в мужчине профессионального охотника-стрелка. Угрожающую опытность его также можно было посчитать и по нагло выступавшим рубцам, подобно годичным кольцам на срезе дерева служившим грубыми свидетелями битв, что ему довелось пережить.

А ещё его правое плечо, особенно сильно покрытое шрамами, обрывалось в воздухе пустотой, так и не переходя в руку.

Сначала я даже подумала, что мне показалось. Неуверенно сморгнула с ресниц замешательство, чтобы признать, что не бредила, ведь никогда прежде среди Волков не видела ничего подобного. Однако представшее предо мной не было наваждением: у мужчины действительно не было правой руки. Вернее, она была, но только сейчас безжизненно лежала в его левой руке, а с её искусственного плеча свисали кожаные ремешки, которыми она прежде, по-видимому, крепилась к телу Драгана.

Именно пальцы этой мёртвой руки сейчас и зависли в воздухе напротив моего лица, предлагая мне помощь мужчины, ставшего виновником моего тесного знакомства с полом охотничьего жилища. И я, к своему стыду, совершенно не задумываясь взялась за нечеловечески холодную поверхность её кисти, сразу же после этого оказываясь увлечённой вверх сильным рывком младшего Матея.

Правда, едва встав на ноги, я всё-таки сообразила, что вопреки изначальной затее пошла на поводу у охотника, и немедленно выпустила его мёртвую конечность из своей ладони, брезгливо отодвигаясь на пару шагов. Хотя если мужчину это и огорчило, то он не подал даже вида, отворачиваясь и таким же образом помогая подняться сестре, которая выглядела ничуть не сконфуженной нашей выходкой, а скорее расстроенной тем, что нас удалось поймать.

– Хорошие всё-таки вещи делают в Вальдеве, – оптимистично изрёк Драган, покончив с проявлением галантности и небрежно забросив предплечье искусственной руки себе на плечо, – Хоть спину чеши, хоть дамам в беде помогай.

– Ещё бы стреляли сами, и цены бы им не было, – шутливо поддакнул брату Раду, всё это время наблюдавший за происходящим боковым зрением, – Можешь сказать спасибо тому зверёнышу, который выпил твою руку.

– При случае – обязательно, – беззлобно хмыкнул младший Матей.

Я настороженно обвела взглядом обоих охотников, которые сейчас просто безупречно делали вид, будто не поймали нас с Росаной на подслушивании их личной беседы. И вдруг догадалась, что такая их реакция была, судя по всему, своего рода частью нашего наказания за проступок.

Наверное, мы с моей подельницей должны были начать оправдываться за то, что сделали, извиняться или, наоборот, сваливать вину друг на друга. Но я не собиралась радовать врагов ничем из перечисленного, горделиво сложив руки на груди и сделав выражение лица настолько Волчьим, насколько это вообще было возможно в человечьем обличии.

– Это была моя идея, – вдруг заявила Росана, стоявшая чуть позади меня, – И Дени тут вообще ни при чём. Я заставила её пойти со мной, хотя она не хотела.

Я с удивлением обернулась на девушку, прекрасно понимая, что её слова были ложью. По крайней мере, отчасти. И что по какой-то причине она решила прикрыть меня перед братьями, пускай я ни в коем случае не стала бы её об этом просить.

Впрочем, менять своё отношение к ней из-за такого пустяка я и не думала. Её решение соврать охотникам было только её решением. И я не собиралась быть ей благодарной за это, пусть даже теперь она могла навлечь на себя проблемы… Из-за меня.

Драган на смелое заявление сестры никак не отреагировал, а вот Раду заметно усмехнулся, всё так же не оборачиваясь к нам полностью. А после вдруг обратился к брату, словно игнорируя наше с Росаной присутствие:

– Давай продолжим наш разговор завтра, Драг. Сейчас, если тебе несложно, проводи, пожалуйста, Росу в её спальню. А я пока разберусь с моей милой женой.

Вдоль моего позвоночника пробежал противный холодок, ведь слово «разберусь», произносимое охотником по отношению к Волку, никогда не могло означать ничего хорошего. Да и слово «милая» из уст Раду прозвучало так, словно «милой» должна была стать моя голова, в качестве трофея повешанная прямо в этой комнате над камином. Однако пусть дверь позади меня была по-прежнему открыта, сбегать от неотвратимой угрозы я не собиралась даже теперь.

Я была воином. И никогда не пряталась от битвы, какой бы страшной она ни казалась.

Младший Матей, услышав слова брата, с улыбкой кивнул, а затем вновь вскинул вверх искусственную конечность, приложил её кисть ко лбу и ловко козырнул ею мне на прощание:

– Приятных сновидений вам, госпожа. Надеюсь увидеть вас завтра не менее сияющей, чем сегодня.

А затем, забросив настоящую руку на плечо сестры, развернулся на пятках и весёлой походкой направился в темноту коридоров, оставляя меня в компании своего названого брата и одной запоздалой мысли, назойливо запульсировавшей в этот момент в моих висках:

«Да они здесь все сумасшедшие...»

Удостоверившись, что все возможные свидетели нашей первой семейной ссоры наконец-то покинули гостиную, Раду медленно протянул руку к стоявшему на столике пустому стакану, из которого прежде хлестал пойло кто-то из них с Драганом, поднял его в воздух и неожиданно уточнил у меня:

– Не хочешь выпить?

Пускай мои руки последние пару минут и так уже были жёстко перекрещены на груди, однако от предложения охотника я всё же невольно перебрала ими и сцепила будто бы ещё более крепко.

– Я не пью, – хладнокровно сообщила я своему врагу.

И это было чистейшей правдой, ведь среди Волков не нашлось бы ни одного, кто увлекался бы алкоголем, пускай даже мягким, вроде вина из ягод или чего-то подобного.

– Похвально, – с неожиданным одобрением цокнул языком Раду, плавно возвращая стакан на место и вместе с тем делая тон намного более суровым, чем прежде, – Правда, не могу сказать того же о твоей маленькой выходке.

Мужские ладони опустились на подлокотники кресла, сжимая их так твёрдо, что мебель от этого действия даже жалостно скрипнула. После чего охотник, наконец, резко встал, вытягиваясь во весь свой могучий рост, и обернулся лицом в мою сторону, по-видимому, решив всё же удостоить меня пристальным взглядом. Что, впрочем, не принесло мне никаких новых открытий о нём, как в случае с младшим Матеем.

Его плащ остался лежать на кресле, перекинутый через подлокотник, да и шляпа охотника покоилась там же, повешанная на его уголок. От ножен с мечом Раду тоже избавился, и сейчас они были небрежно приставлены к столику позади него. Но вот кобура с револьвером по-прежнему оставалась прикреплённой к мужскому поясу, и от одного взгляда на неё во мне невольно заклокотала смесь опасливости и природной неприязни к моему собеседнику.

Который в ответ на отсутствие моей реакции на последнюю реплику усмехнулся и начал медленно, как настоящий охотник, красться навстречу, отчего у меня на загривке вполне ощутимо встопорщилась несуществующая сейчас Волчья шерсть.

– Не волнуйся так. Я понимаю, что это была идея Росаны, – вкрадчиво сообщил мне Раду, делая очередной хищный шаг в мою сторону, – Я слишком хорошо знаю сестру и её не по возрасту любопытный нос, который всё время вынюхивает то, что его не касается. А вот чего я не понимаю, так это того, зачем ты ввязалась в слежку за нами с Драгом. Есть что сказать в своё оправдание?

– Делать мне больше нечего, как оправдываться по каждому пустяку, – ядовито хмыкнула я, не сдвигаясь с места, – Да и разнюхивать ваши делишки тоже.

– Вот как, – не поверив ни единому моему слову, протянул охотник, – То есть ты пряталась в тёмном коридоре под дверью вовсе не для того, чтобы подслушать нашу с братом беседу?

Раду сделал ещё пару плавных шагов мне навстречу, и теперь оказался уже прямо передо мной, одновременно с ухмылкой на губах обдавая меня отчётливым запахом выпитого им крепкого алкоголя. А значит, и запахом опасного безрассудства, которое теперь заполняло его жилы и могло подтолкнуть на жёсткие или даже жестокие поступки.

Хотя как будто это чем-то отличалось от повседневной природы охотников…

– Я хотела обсудить условия своего проживания в твоём доме. И только, – гордо вскинув подбородок, я смело устремила взгляд в самую глубину глаз Раду, чуть туманных от употреблённого тем спиртного.

На что тот в ответ лишь слегка наклонился ко мне и насмешливо протянул:

– Условия… Какое хорошее слово, Деница.

Не успев разобрать в словах мужчины намёк, который тот определённо в них вкладывал, я самым краем глаза заметила, как рука моего собеседника приподнялась в воздух и стала слишком уверенно приближаться к моему лицу. Так, словно Раду намеревался ухватить меня прямо за подбородок, чего я допускать ни в коем случае не хотела. И потому сумела ловко уйти от этого прикосновения, отступая на шаг назад, однако по-прежнему не собираясь сбегать.

Не до тех пор, пока не заполучила бы желаемое.

Оставшись в этот раз без добычи, охотник рассеянно взглянул на свою ладонь, прошедшую по воздуху вместо моего лица, и беззлобно заложил её за спину, вновь сокращая дистанцию между нами до вызывающе опасной.

– И чего же ты от меня хочешь? – будто бы не собираясь выговаривать мне за очередную дерзость, просто поинтересовался мужчина.

– Отдельную комнату, – без задержки ответила я, по-прежнему не сводя наглого взгляда с собеседника, и тут же добавила, – Которая закрывается на ключ.

Раду будто бы понимающе моргнул, а затем вдруг попытался подойти ко мне ещё ближе, отчего мне невольно пришлось вновь отступить на шаг назад, просто чтобы мужчина не прижался ко мне всем своим телом.

– Ты знаешь, что у меня есть мастер-ключ, который подходит ко всем дверям в этом доме? – никак не прокомментировав моё требование, уточнил Раду.

– Тогда со щеколдой, – отказалась принимать поражение я, – Или с крючком. С цепочкой. Мне всё равно с чем, лишь бы ко мне не мог вломиться любой желающий.

Охотник, разумеется, даже несмотря на опьянение легко смог сообразить, к кому относилось моё последнее заявление. В ответ на него мужчина совершенно не по-доброму изогнул губы, шумно выпустил воздух через слегка расширившиеся ноздри, а после вновь двинулся мне навстречу, только теперь уже куда более напористо и агрессивно, отчего мне пришлось сделать даже не один, а несколько шагов прочь.

И неожиданно для себя оказаться целиком объятой безжизненным мраком коридора, в который я, вообще-то, ни в коем случае не собиралась сбегать…

Впрочем, такое развитие ситуации, по-видимому, вызвало не самые лучшие чувства не только во мне, но и в Раду, которого уже, очевидно, порядком раздражала необходимость постоянно меня преследовать. Вместо того чтобы просто продолжить двигаться мне навстречу, мужчина вдруг запер за собой дверь, превращая окружающую нас темноту в кромешную, чернильную тьму, а после с поразительной проворностью кинулся куда-то в сторону, чем совсем ненадолго спутал моё внимание. Вот только ещё быстрее, чем я успела снова сориентироваться, охотник буквально выскочил на меня, словно ловчий Волк из засады, и практически вжал меня телом в стену, тем самым пресекая дальнейшие попытки к бегству, которые я решилась бы предпринять.

Увы, но как бы я ни скалила теперь зубы в ярости от поступка соперника, его победу в этом поединке было сложно назвать удивительной. Просто потому, что Раду, как охотник, давно привык биться именно так: в непроглядной тьме новолуния, вооружённый лишь своей хрупкой плотью и людскими игрушками. А я без звериных глаз, клыков и когтей сейчас ощущала себя совершенно беспомощной и могла лишь предвкушать, как замечательно будет потом в отместку закусать моего обидчика до смерти.

Правая рука мужчины твёрдо легла мне на правое же плечо, и его пальцы сжимались ещё крепче всякий раз, когда я шевелилась даже совсем немного. Левая ладонь Раду не менее решительно упёрлась в стену прямо рядом со мной, не позволяя улизнуть и в другую сторону. Запах же алкоголя, исходивший от моего соперника, теперь стал будто ещё более отчётливым, не то потому, что все мои чувства невольно обострились в окружающей темноте, не то потому, что лицо мужчины теперь оказалось к моему слишком близко. Так что я почти ощущала, как его губы триумфально улыбались одержанной надо мной победе.

– Тебе не кажется, что ты слишком многого требуешь? – спустя какое-то время, наконец, произнёс охотник, по-видимому, решив, что уже достаточно помучил меня своей омерзительной близостью.

– А ты как-то иначе представлял себе семейную жизнь? – почти выплюнула я в лицо вынужденного мужа, поскольку мой внутренний гнев оставался единственным, что я ещё была способна ему противопоставить.

Впрочем, капли моего яда, судя по всему, на Раду не то не попали, не то не сумели его ранить. Поскольку он лишь наклонился ещё чуть ближе ко мне, царапая мою кожу бородкой, и с нескрываемой дерзостью произнёс:

– Иначе, представь себе. И сейчас я, пожалуй, напомню тебе, жёнушка, о чём именно мы с тобой договаривались.

Рука охотника совсем ненадолго отпустила моё плечо, однако прежде, чем я успела обрадоваться, она вместе со второй рукой мужчины крепко обхватила меня за талию, отрывая меня от пола и одним движением забрасывая на плечо моего врага. Жёстко, болезненно и бескомпромиссно, словно я была бессловесным куском мяса, не имевшим права возражать на подобное.

Впрочем… Если вспомнить выставленные Раду условия, я и в самом деле не имела никакого права на возражения. Сама добровольно отдала ему тело в обмен на тайны, которые хранил его разум, его загадочный кабинет или, может быть, его говорливый брат. И как бы мне ни хотелось сейчас перекинуться и вгрызться клыками в его плоть, вырывая куски жестокости, извращения и чудовищности из его тела, я не имела никакого права этого делать.

Ради благополучия стаи. Ради наших детёнышей.

Ради Вереска.

Я – воин. А воинам не больно…

– Хорошо, что ты не сопротивляешься, – цинично оборвал мои размышления Раду, со мной на плече направляясь прочь от гостиной в ещё более густую тьму коридора, – Будет проще, чем я думал.

– Могу порадовать тебя ещё и тем, что ты не станешь моим первым, – почти прошипела я, не то выпуская вовсю кипевшую внутри злость, не то бездумно пытаясь уязвить честь охотника, которому досталась порченая добыча.

Раду, впрочем, оставил мою интонацию без какого-либо внимания, ничуть не меняя темпа походки и возвращая мне в ответ лишь одно ехидное замечание:

– Я бы удивился, если бы стал.

Дальнейший путь до спальни охотника мы преодолели в полнейшем молчании. Вернее, преодолел его только мужчина, так и продолжавший нести меня всю дорогу, а я старательно изображала труп, безжизненно свисая с его плеча и равнодушно наблюдая за едва заметными в темноте досками и ступеньками, которые отсчитывали неумолимо покидавшие меня с каждым шагом Раду остатки самоуважения. Оказавшись, наконец, в нужной комнате, охотник затворил за собой дверь ногой, а затем подошёл к кровати и не слишком бережно сверзил меня на колючее покрывало, уже через секунду нависая надо мной и не давая даже шанса на очередную попытку побега. Хотя я и не собиралась теперь предпринимать ни её, ни что-либо ещё более дерзкое, просто замерев под движениями мужчины, которые собиралась вытерпеть без единого всхлипа.

Ладони моего супруга опустились на мои плечи и до тошноты медленно провели по моим рукам до самых запястий, разводя их широко в стороны и жёстко придавливая меня к чужой постели. По-Волчьи длинные волосы Раду своими кончиками улеглись на моей груди, пока ещё укрытой одеждой, однако мне было слишком просто представить, как уже скоро меня лишили бы и этой скудной защиты, открывая всё тело жестоким прикосновениям врага. Хотя охотник, судя по хищному взгляду, давно раздел меня глазами и теперь торжествующе предвкушал всё то, что уже через пару минут оказалось бы в его безраздельном владении.

И оттягивать своё удовольствие дальше, он, по-видимому, не собирался, ведь наклонился так близко ко мне, что его губы теперь оказались на каком-то смешном расстоянии от моих, одновременно и вызывая облегчение отсутствием горького поцелуя, и заставляя ненавидеть себя ещё больше.

– Всё ещё хочешь стать искоренителем, Деница? – гортанно уточнил охотник, прежде чем приступить к той мучительной пытке, название которой на его языке писалось как «похоть».

На что я дала ему предельно чёткий и короткий ответ, уже отчаянно мечтая о том, чтобы всё началось как можно раньше и как можно раньше закончилось.

– Да.

– В таком случае…

Губы мужчины вновь уродливо изогнулись, почти дотрагиваясь этой нахальной улыбкой и до моих свирепо поджатых губ, а после стали тянуться навстречу им, угрожая вот-вот закрепить наше брачное обещание, от подтверждения которого в храме я решительно отказалась.

И сейчас я с всё той же решительностью не собиралась закрывать глаза или отворачиваться прочь от охотника, намереваясь пронаблюдать за всем, что он сделал бы с моим телом и всё же будто бы не со мной. Чтобы потом испытывать куда больше утробного, воистину звериного восторга, когда уже его тело досталось бы мне в единовластное пользование. И когда я смогла бы делать с ним всё, чего потребовал бы мой мстительный Волчий дух…

Раду в очередной раз приблизился ко мне до предела, так, что ближе было уже некуда. Его пьяное дыхание смешалось с моим дыханием. Его жёлто-карие глаза сощурились в предвкушении наслаждения.

Его рот слегка приоткрылся, чтобы…

– Спокойной ночи, – вкрадчиво прошептал охотник, едва ощутимо касаясь своими губами моих.

А затем приподнялся чуть выше, совершенно невинно чмокнул меня в лоб и немедленно слез с моего тела, смешливо замирая у изножья кровати, как будто только что не собирался взыскать с меня обещанное.

Я, до сих пор толком не осознавая, что со мной произошло (или едва не произошло), ошарашенно приподнялась на локтях, чтобы лучше видеть лицо своего несостоявшегося партнёра, и смогла выдавить из себя единственное, на что оказался способен мой язык:

– Чего?

– Нет, у тебя точно какие-то проблемы со слухом. – Раду закатил глаза и тут же повторил куда более громким голосом: – Я говорю спокойной ночи, Деница!

Я пару раз моргнула, всё ещё тщетно пытаясь осмыслить случившееся. Вот только мысли разбегались от меня, словно муравьи в разрушенном муравейнике, и оттого даже пылавший внутри меня гнев затух будто бы в один миг, оставив место лишь растерянности и какому-то странному подобию благодарности.

– Но ты же говорил, что твоё условие – постель, – отчаявшись найти решение этой головоломки самостоятельно, практически взрычала я, непонимающе глядя на несомненно довольного своей выходкой охотника, из которого будто разом испарилось всё видимое опьянение.

– Да, говорил, – легко подтвердил тот, – Но не говорил, что в ней будешь ты. Просто не кричи и не сдёргивай с меня одеяло, если заметишь под ним лишние ноги. И тогда мы с тобой отлично поладим.

По-видимому, даже после услышанного я продолжала таращиться на Раду с таким переплетением удивления и недоверия, что ему пришлось пойти наперекор своей загадочности, которую он с таким старанием напускал. И потому, предварительно громко выдохнув, охотник всё же слегка придвинулся ко мне, спустив ноги с кровати, и совершенно спокойно пояснил:

– Ты думаешь, я не вижу, как ты плавишь моё лицо взглядом, стоит мне только коснуться тебя? Не вижу твоего нежелания считать себя моей женой по-настоящему, под светом Отца и Матери? Я не животное, Деница, и не насильник. Меня полностью устраивает твоё отношение ко мне. И я прекрасно знал, на что шёл, когда вёл тебя в храм.

Раду улыбнулся мне так дружелюбно, что его добродушие на каких-то пару секунд даже показалось мне искренним. Ровно до тех пор, пока я не задумалась, ради какого Лиха он устроил весь этот фарс с условием и принуждением, в котором я успела проникнуться отчаянной ненавистью не только к нему, но и к самой себе. И то же чувство вновь заклокотало в моей груди при очередном взгляде в охристые глаза охотника, который будто бы всего лишь воспользовался мной, чтобы потешить своё самолюбие, несмотря на все красивые объяснения.

– Если ты, по твоим словам, не насильник, то для чего это всё вообще было? Это условие, намёки, всё, что ты со мной сейчас делал? – фыркнула я, непроизвольно проводя ладонями по плечам, словно стряхивая с них остатки прикосновений мужчины, которые могли случайно прилипнуть к коже.

– Ах, это. Всего лишь хотел убедиться, что мы с тобой сможем работать вместе, – сообщил мне Раду таким тоном, как будто это должно было мне всё объяснить.

Что, разумеется, было вовсе не так, и потому уже в следующую секунду охотнику пришлось пуститься в более пространные объяснения, буквально изгнанные из него гневным пламенем в моих лунных глазах.

– Ты, наверное, успела услышать из моего разговора с Драгом, что я привык работать один? – Заметив тень воспоминания на моём лице, Раду удовлетворённо ухмыльнулся и продолжил, не отпустив очередного комментария по поводу моей слежки за ним. – И ты, очевидно, тоже всегда была одиночкой. Ты двигаешься, стреляешь и в целом ведёшь себя так, как будто твоя жизнь зависит только от твоих действий. Как будто ты не умеешь или просто не хочешь никому её доверять.

Раду ненадолго прервался, словно давая мне шанс опротестовать это предположение, в котором он вполне мог ошибиться. Однако мне было нечем его исправить, поэтому я слегка наклонила голову, демонстрируя, что внимательно слушала, и охотник, кивнув, продолжил:

– Двум одиночкам, таким, как мы с тобой, очень сложно работать в паре. Чтобы всё получилось, таким людям нужен какой-то фундамент. Что-то, что будет заставлять их без раздумий прикрывать спины друг друга. Какая-то связь или притяжение, если хочешь, которое способно заставить их даже дышать в унисон и из двух одиночек превратить в единое целое. Так что это был всего лишь быстрый способ проверить, получится ли у нас что-то вменяемое, или не стоит даже пытаться. Пускай и не самый лучший, что я, заметь, признаю.

Закончив последнюю фразу, мужчина расслабленно отклонился немного назад, опираясь на выпрямленные руки, ладонями лежавшие на покрывале, и дал мне буквально пару секунд, чтобы я обдумала это высказывание.

Однако уровень его гениальности по-прежнему оставался для меня непостижимым, не то превышая мой на много порядков, не то, что было более вероятно, нелепо бултыхаясь в холодных глубинах Слезы Матери. Так что, не увидев на моём лице никакой внятной реакции, Раду пожал плечами и пояснил ещё более прямо:

– Если бы я был отвратителен тебе. Если бы ты не могла представить себе нашей близости. Если бы тебе была омерзительна сама мысль находиться рядом со мной, ты ни за что не согласилась бы на моё условие. В конце концов, ты не так глупа, чтобы думать, будто смогла бы избежать нашей договорённости после её заключения. Да и я ведь далеко не единственный свободный искоренитель в обществе, и ты легко смогла бы заполучить предложение от другого, кто был бы тебе по нраву.

Охотник вдруг подмигнул мне, после чего совершенно ненавязчиво наклонился в мою сторону и переплёл пальцы своих ладоней между собой так демонстративно, словно любыми способами хотел убедить меня в том, что и в самом деле больше не собирался распускать руки. И что я могла по-настоящему ему доверять, а не считать взбалмошным извращенцем, которому вдруг приспичило прикинуться милосердным. А потом он решил, наконец, покончить со всей недосказанностью и прямо напомнить мне о моём согласии. Что можно было бы назвать чересчур метким, если бы только Раду не ошибался насчёт моих побуждений чуть больше, чем полностью.

– Но ты всё-таки добровольно отдала мне себя. Во всех смыслах. И не отступила от своего решения, даже когда я предоставил тебе такую возможность, – прямолинейно подметил мужчина, при этом будто бы вовсе не осуждая меня за мой выбор, – А значит, я всё-таки чем-то тебе приглянулся. Даже несмотря на рану в твоей душе, которая пока ещё кровоточит. Так что получается, что фундамент для выстраивания партнёрства у нас с тобой уже есть. Осталось только возвести на нём дом. Или хотя бы хижинку. Тут как получится.

Словно не собираясь больше ничего комментировать, Раду легонько шлёпнул ладонью по покрывалу рядом с собой и поднялся, теперь глядя на меня пускай и сверху вниз, но уже без малейшей попытки казаться страшным и сильным, как прежде.

– Впрочем, условие о «поблажках» остаётся в том виде, в котором я тебе сообщил его изначально, – на всякий случай, подметил охотник, а после отвернулся и медленно пошёл в сторону двери, договаривая фразу через плечо, – Твоя первая тренировка ждёт тебя уже завтра с утра, и вот там я так просто от тебя не отстану. Так что советую как следует выспаться, раз уж сейчас есть такая возможность.

– А ты куда? – непонимающе уточнила я у удаляющейся спины моего супруга, продолжая лежать на принадлежавшей ему кровати.

– Как куда? Пойду отдыхать в свою комнату, – ненадолго остановившись и обернувшись, вновь неопределённо ответил Раду.

Вот только на этот раз никаких дополнительных подсказок давать не стал, пока я сама не огляделась внимательнее и не догадалась, что эта спальня, пускай и была очень похожа на ту, что мне показала Росана, однако всё же ей не являлась.

– Это моя прежняя комната. Я жил здесь, пока не перебрался в бывшую спальню отца, – вдоволь насладившись запоздалым облегчением, предательски поселившимся на моём лице, сообщил охотник, – Сейчас ей никто уже не пользуется, так что можешь считать её своей. Кстати, если тебе всё ещё нужна щеколда, поставлю завтра. А сейчас извини, уже поздно. Придётся тебе одну ночь потерпеть.

Дождавшись от меня сдержанного кивка, Раду склонил голову мне в ответ и вновь отвернулся, бодрым шагом направляясь к двери из спальни, чтобы наконец-то оставить меня одну. Вот только прежде, чем бесшумно раствориться в тёмных коридорах жилища, он всё же задержался на пороге ещё буквально на пару мгновений, чтобы взглянуть на меня в последний раз за день и подвесить в воздухе не требовавшее взаимности прощание:

– Спи крепко, жена моя.

Услышав которое, мой усталый разум всё же едва не попытался шевельнуть языком, чтобы вопреки моему же собственному желанию ответить:

«И ты тоже, охотник.»

Пока ещё можешь.

Кошмар охотника

Ночь. Густая, душная, чёрная ночь, сквозь которую не видно ничего уже на расстоянии вытянутой руки.

Ночь, которая буквально слизывает кожу с моих костей, обжигая её одновременно и лихорадочным жаром, и холодом февральской могилы.

Ночь, которая клятвенно обещает никогда не заканчиваться и лишь безмолвно хохочет над моими попытками всё же вырваться из её плена, несмотря на её вечную бесконечность.

Я бегу, но тело будто бы намертво вязнет в воздухе. Стопы прилипают к траве, а лёгкие заполняет разлитый в воздухе яд тумана, от которого каждый вдох становится столь болезненным, словно меня режут на части тупым ножом. С каждым шагом мне становится всё сложнее сопротивляться этой агонии, а рычание сзади – напротив, всё нарастает, уже почти настигая меня своими клыками и уничтожая последнюю надежду на выживание.

Конечно, я мог бы остановиться. Достать револьвер, направить его на преследующих меня зверей и метко всадить каждому из них пулю в лоб. А после сразу же выхватить меч из ножен и одним ударом отсечь их изуродованные безумием головы, не позволяя им исцелиться и продолжить погоню…

Но сейчас мне всего десять лет от роду.

И я могу только бежать в пустоту, отчаянно надеясь, что та самая тьма, которая убивает меня с каждым вдохом, решит хоть немного задержать и моих преследователей, продлевая своё веселье над моей детской слабостью.

Этот сон… Он уже так давно мне не снился. Почему вдруг сейчас? Из-за Драга, наверное. Разворошил прошлое, будь он неладен. Спросил о тех волколаках, и вот мне снова приходится нестись по лесу в ночной темноте, сдирая кожу с лица ветвями, которые я не успеваю заметить.

А ещё постоянно слышать в ушах её крик. Её отчаянный вопль, её плач, её вой, уносящий с собой её жизнь, любовь и надежду…

«Раду! Живи! Пожалуйста, живи!»

Что мы с ней вообще делали в том лесу? Я не помню. Отец ушёл от нас незадолго до того дня, и мы пытались выживать как могли. Наверное, собирали какие-то грибы или ягоды. Но почему среди ночи? Или же всё это на самом деле происходило днём, но мои воспоминания потемнели от времени? Не знаю.

Зато знаю наверняка, что это был последний раз, когда я видел лицо своей мамы.

Что с того дня я больше никогда не прижмусь к ней в объятии и не перепачкаю себе всё лицо мукой, оставшейся на её фартуке. Не лягу спать под полузабытую теперь уже сказку, которую она так любила рассказывать перед сном. Не пойду на рассвете в поле, чтобы собрать букет ромашек на очередной её день рождения, пока она спит.

Что после случившегося от неё не смогут найти даже тела. Хотя, может быть, и вовсе не будут искать.

А меня впереди будут ждать ещё целых четыре года в столичном приюте, куда местные власти поселят меня как оставшегося без родственников сироту. И откуда я буду постоянно сбегать ради того, чтобы пробраться в местный чертог и уже в который раз попытаться убедить «Искоренителей» взять меня к себе на обучение, хоть я и не член клана. Напрасно, как и всегда.

В итоге я буду готов сорваться в лес даже без оружия и какой-либо подготовки, лишь бы найти тех волколаков, благодаря которым я уже в том смешном возрасте видел мир через сплошную пелену ненависти и желания отомстить. И именно в тот момент я встречу вана Милоша, который не просто наречёт меня именем своего клана, но и научит всему, что я к своим годам буду знать…

Но этот сон, как всегда, оборвётся раньше, чем произойдут все эти события. И этот десятилетний мальчик, с животным страхом бегущий по лесу от преследующих его убийц, никогда не узнает о том, что всё-таки выберется из безграничности этой жестокой тьмы, кричащей на него смертью его матери и рычащей десятком диких зверей.

Ему больно. Ему страшно. Он не понимает, почему он всё ещё жив. Почему ему так долго удаётся уходить от погони. Почему звери до сих пор не настигли его и не разорвали в кровавые клочья, как его мать. Ведь в какой-то мере он этого даже хочет…

Нет, это больно не ему. Больно мне. И страшно так дико, что сердце прилипает к горлу и едва не выскакивает наружу.

Это мои глаза предательски застят слёзы, мешая разбирать дорогу, которую и так едва видно под густыми древесными кронами. Это мой рот щедро заполняется кровью от того, как сильно я укусил себя самого, чтобы напомнить о том, что я всё ещё жив.

Каждый вдох прошибает мой позвоночник разрядом такой боли, о существовании которой я прежде не знал. Каждый шаг вперёд делает меня будто бы ближе к смерти, хотя я всеми силами стараюсь от неё убежать… Тщетно.

Я уже готов разорваться на миллионы осколков. Превратиться в далёкое, всеми забытое воспоминание о себе. Остаться на траве под своими ногами багряной росой. Но всё же бегу вперёд, в никуда, в неизвестность лишь потому, что меня об этом просила мама.

И неожиданно для самого себя выбегаю на широкую поляну, которой буквально только что не было у меня перед носом. Звуки волколакской погони, как и предсмертные крики в моих ушах, резко стихают, погружая мир вокруг в невероятное, физически невозможное безмолвие, от которого воздух начинает казаться ещё более вязким. А когда я останавливаю бег и поднимаю голову к небу, то вижу, как в темноте надо мной ярким сиянием переливается жёлто-голубая луна. И как её свечение вдруг начинает расползаться повсюду вокруг, соединяя паутину звёзд в белое полотно и постепенно замещая собой всё, что пугало и мучило меня в этом кошмаре.

После ночи наконец-то наступает ослепительно яркий день. Безраздельное господство Матери-Луны, прародительницы волков, сменяется бесконечным, спасительным сиянием Отца-Солнце, населившего мир людьми. Свет нашего создателя, пускай и холодный, но всё же ласковый и мягкий, постепенно становится столь нестерпимо насыщенным и настойчивым, что я бессознательно опускаю веки и выставляю руки перед собой, пытаясь уберечься от его изгоняющего эффекта.

А когда уже в следующую секунду открываю глаза, то вновь оказываюсь посреди холодной предутренней темноты, просыпаясь в теле взрослого мужчины, который бессознательно нашарил рукой револьвер и теперь целится в пустоту своей комнаты, хотя перед ним, конечно же, никого нет. И который, осознав себя, медленно выдыхает и грузно опускается головой на подушку, тщетно надеясь, что в этот раз кошмар не заставил его кричать. Или что этого, по крайней мере, не услышал никто из его домочадцев.

Я слишком хорошо знаю, что так больше и не смогу уснуть в эту ночь. Что буду неподвижно лежать на постели и круг за кругом гонять в голове мысли о том, другом будущем, которого меня лишили проклятые твари. Что буду отрешённо разглядывать надпись на обручальном кольце своей матери: единственной вещи, которая осталась у меня от неё спустя столько лет. И которая будто бы всё ещё хранила отпечаток моего далёкого детства, стремительно погибшего под отчаянные крики Зораны Василь в лесу на окраине Бертле.

Я не сразу вспоминаю, что сам же сегодня вручил украшение своей мамы Денице. Едва знакомой мне девушке с глазами цвета луны, которую я так внезапно решил сделать законной женой. Передать ей вместе с именем моего клана столь желанное ею право на месть, которой она жила, дышала и мыслила, должно быть, каждой частичкой своего измождённого разума.

Потому что в безумии её взгляда я сегодня увидел того самого десятилетнего мальчика из своих старых кошмаров. Который уже долгие годы пытается продраться сквозь кромешные ужасы густой ночи, что как будто больше никогда его не отпустит.

И который уже почти готов рассыпаться кровавой росой по стылой траве.

Глава 6. Каждый охотник желает знать, как убить волколака

Бам. Бам. Бам.

Гро. Хот. В дверь.

Безжалостно отдавшийся в глубине моего черепа болезненным, раздражающим гулом, немедленно выдернувшим меня из липких объятий полубессонной ночи, которую мне пришлось провести во вражеском доме.

А вслед за этим гулом из коридора сразу прозвучал не менее болезненно зычный голос, неутешительно напомнивший мне о том, кому именно прежде принадлежала насквозь пропахшая кровью и порохом постель, на которой я совсем не от холода свернулась клубком.

– Эй, Деница! Долго ты там ещё кровать давить собираешься? Вставай давай, пока солнце тебя ждать не устало! Или мне войти и помочь тебе в этом?

Услышав угрозу охотника, пускай и явно шутливую, я немедленно оторвала голову от подушки, обернулась через плечо к окну и примерно оценила текущее время взглядом на горизонт. Судя по раскинувшимся на небе цветам и краскам было похоже, что солнце встало всего каких-то десять минут назад. Уж точно не больше пятнадцати-двадцати. И это, учитывая неминуемое приближение летнего солнцестояния, должно было означать, что Раду действительно разбудил меня в немилосердную рань. Во всяком случае, по человеческим меркам.

Может быть, он хотел произвести на меня впечатление и проверить на слабость. Продемонстрировать мне условие про поблажки так же наглядно, как вчера едва не продемонстрировал условие про постель.

Но Волки обладали полезным талантом спать крайне чутко и просыпаться в считаные мгновения. И потому, пускай мне и выпало провести ночь в разбросанных тут и там клочках дрёмы и забытья, уже через пару секунд после стихания встревожившего меня голоса я бодро вскочила на ноги и была готова отражать любые удары нового дня.

– Проснулась? Умничка, – удовлетворённо подметил Раду, всё так же оставаясь за незапертой дверью, – Тогда спускайся во двор, я буду ждать тебя там. У тебя пять минут, пока мне снова не захотелось тебя навестить.

Вопреки наказу охотника, я оказалась внизу уже через две. Всё же ведь вчера даже раздеваться на ночь не стала, решив, что в случае необходимости обратиться лучше просто порву на себе одежду, чем оставлю шанс хоть одному из членов клана Матей случайно увидеть меня такой, какой я была лишь перед стаей и Матерью.

Сегодня, под светом пускай и бодрящего, но всё же веющего предсказанием грядущей теплоты солнца, жилище охотника неожиданно показалось мне уже не столь печальным и полузаброшенным, как вчера, когда во всех его многочисленных комнатах горела едва ли пара блёклых огней. Быть может, дело было в том, что в мягких лучах юного утра мне удалось рассмотреть невидимые прежде ажурные ставни на окнах, покрытые свежей краской; дорожки, расчищенные от сорняков и камней, а ещё зелёные травянистые шапки с венчавшими их макушки дружелюбно-жёлтыми одуванчиками, которые очевидно намеренно обошло лезвие косы.

А может быть, дело было в том, что теперь я попросту оказалась с другой стороны двора: там где обитатели кланового владения проводили куда больше времени, чем внутри дома, и уж точно больше, чем перед ним. И где они день за днём оттачивали навыки убийства моих сородичей, смехотворно нуждаясь при этом в благообразии окружения.

Раду уже ждал меня на краю ограниченной забором площадки, которая, по-видимому, как раз и предназначалась для охотничьих тренировок. И хотя речь шла всего лишь о моём обучении, мужчина всё равно облачился в практически полное обмундирование: по крайней мере, его меч, револьвер, плащ и шляпа были при нём, и не хватало ему сейчас разве что закрывающей половину лица маски из тех, с которыми охотники неизменно выбирались в наши леса. Впрочем, когда я подошла к Раду ещё ближе, то сразу увидела на нём и ту самую тканевую полумаску, которая, правда, в настоящий момент была спущена на шею. От этого у меня внутри возникло странное ощущение, будто стоило охотнику всё-таки поднять её на лицо, как находиться рядом с ним немедленно стало бы для меня в тысячи раз опаснее.

И, к слову сказать, Драгана и Росаны пока не было видно нигде на заднем дворе. Наверное, младший Матей решил пощадить сестру и позволить ей хотя бы позавтракать перед её первой тренировкой в новом статусе искоренительницы лунной крови. Или же, учитывая, насколько она уже была подготовлена заранее, ей и вовсе повезло заиметь не столь плотный график занятий, какой обещался моим наставником мне.

В любом случае в этот ранний час мы с Раду оказались на тренировочной площадке только вдвоём. Так, как часто оказывались в лесу друг напротив друга Волк и выследивший его охотник. И потому всё моё нутро невольно засвербило от естественного, передававшегося в крови из поколения в поколение желания наброситься на моего соперника, пока тот не набросился на меня.

Так что мне повезло, что Раду, по-видимому, счёл неоднозначное выражение моей морды за бодрый азарт, с которым я сейчас собиралась приступить к якобы столь нужным мне тренировкам.

– Рад видеть, что ты последовала моему совету хорошо отдохнуть, – вместо приветствия кивнул мужчина, стоило мне остановиться на безопасном расстоянии от него, – Если продолжишь делать так и дальше, твоё имя скоро будет на устах у всего Гастиля.

– Если продолжу хорошо отдыхать? – проигнорировав пряник, выданный мне охотником, съехидничала я.

– Слушаться моих советов, – вместо закономерной выдачи кнута, исправил меня Раду, – Хотя сон для искоренителя действительно важен. Сон и аппетит, чтобы скорее восполнять силы после драк с волколаками. Правда, кухарка придёт только через пару часов, так что придётся нам с тобой пока поголодать.

В моём желудке от слов охотника о еде и в самом деле вдруг нехорошо засвербило, так что я непроизвольно перекрестила руки на животе, словно укрывая этот звук от своего собеседника, и едко напомнила:

– Между прочим, ты обещал, что сегодня первым делом отдашь мне мой револьвер. Но вот я здесь, и вместо револьвера получаю лишь воспитательные нотации, достойные моей матери, а не вана из прославленного общества «Искоренителей».

Вместо того чтобы выказать хотя бы каплю раздражения очередным из моих выпадов, Раду лишь изобразил на губах какое-то неопределённое подобие усмешки. А затем поднёс ладонь к лицу с таким задумчивым видом, будто бы даже не заметил этого действия, и пару раз медленно провёл большим пальцем по приметному шраму, одновременно с этим проходясь взглядом и по мне с головы до кончиков лап.

– Послушай, Деница, в своей жизни я имел дело с укусами куда похуже твоих. И как видишь, до сих пор крепко стою на ногах, – внимательно оценив мой воинственный облик, сообщил охотник, на что я только с безразличием хмыкнула, нисколько не поддаваясь на его попытку укротить буйство моего нрава.

Вот только уже следующая из этих попыток не просто не заставила себя долго ждать, но даже более того – к моему стыду, оказалась успешной.

Потому что стоило мужчине отнять руку от шрама и, по-прежнему не отрываясь от моих глаз, произнести следующую фразу, которая на первый взгляд казалась совершенно обычной…

Как у меня перед глазами немедленно возникло совсем другое, слишком родное и недостижимо далёкое лицо, которое я теперь могла видеть лишь урывками в беспокойном хаосе сновидений. И совсем другой голос с посмертной тоской будто бы зазвучал у меня прямо в ушах, сам того не осознавая, принимая приговор, который я ему опрометчиво подписала.

– Зря ты считаешь мою мягкость к тебе проявлением слабости. Я ведь не для того выбрал путь искоренителя, чтобы обижать всяких несмышлёных дев.

«Не думал, что ты тоже считаешь меня слабым, потому что я выбрал путь певчего».

Слишком часто за последние дни, часы и минуты я прокручивала эти слова в голове, чтобы они не отозвались во мне и теперь. Слова, процеженные в ответ на мою несдержанность тем единственным, кого я никогда не хотела обидеть. Слова о казавшейся слабости того, кто слабым ни в коем случае не был, хотя моя хвалёно-проклятая спесь заставила меня об этом забыть.

И пускай в тот раз я тут же осознала ошибку и попыталась её исправить, пускай моё помешательство было совсем недолгим… Однако этого всё же оказалось достаточно, чтобы жертвой моей опрометчивости иронически стала не я сама.

А потому теперь мне никак не следовало забывать, что передо мной сейчас находился не просто человек и даже не какой-то случайный ван, существование которого значило для меня не больше хруста его костей. Передо мной стоял единственный, от чьего доверия ко мне напрямую зависело выживание моей стаи, которой я должна была как можно скорее принести голову Волкодава.

И хотя этот чудовищно опытный охотник, старший из живых членов своего клана и судья своего жестокого общества пока ещё относился ко мне с очевидной приязнью, вряд ли это отношение просуществовало бы в нём дольше нескольких дней, если бы я продолжила испытывать его терпение всякий раз, стоило мне открыть свой кусачий рот.

Что мужчина невольно подтвердил уже следующим действием, ведь, не дождавшись от меня никакого ответа, слегка качнулся, расслабленно облокачиваясь на установленное позади него ограждение, а после наклонил голову вбок и назидательно произнёс:

– Знаешь, пожалуй, пока ты не поймёшь, что твои враги не здесь, а за городскими стенами, и я, слава Отцу, не вхожу в их число, я не стану отдавать тебе оружие «Искоренителей». Потому что ты пока его, очевидно, не заслуживаешь.

Услышав крайне неполезное для меня наказание от Раду, я сперва протестующе вскинула вверх подбородок и резко вытянула руки вдоль тела, сжимая пальцы в жёсткие кулаки. Однако почти сразу наткнулась своими невысказанными возражениями на свои же недавние умозаключения и невольно разжалась, заметив при этом лёгкую вспышку удовлетворения в глазах собеседника.

Хотя после прежних проявлений моего бунтарства этого поступка ему было явно недостаточно, чтобы сменить гнев на милость, ведь он продолжал молчать и с интересом посматривать мне в глаза. Так что мне для внутреннего спокойствия пришлось ненадолго опустить веки и прочитать своему Волчьему духу что-то вроде воспитательного монолога, пытаясь обмануть её и примирить с существованием Раду в нашей жизни.

Ведь, в конце концов, слова, которые я собиралась сказать ему сейчас и говорить впредь, пока была вынуждена оставаться рядом с ним, ни в коем случае не смогли бы порезать мой язык, какими бы неприятными для меня ни были. А даже если бы и порезали, это была бы далеко не самая страшная рана в моей жизни, которая к тому же сразу исцелилась бы, стоило мне вернуться к стае и к истинному облику, подаренному мне Матерью.

Что произошло бы скорее ровно настолько, насколько хорошо мне удалось бы скрывать презрение и ненависть к роду охотников. А для этого мне нужно было перестать видеть в Раду исключительно его револьвер и клинок и хотя бы попытаться понять, какие ожидания он мог питать ко мне как к хорошей ученице – убийце Волков.

Чтобы через их оправдание лишить его бдительности и заставить безоговорочно доверить мне тайны своего общества.

– Извини, – нешироко приоткрыв глаза, однако по-прежнему созерцая ими скорее землю, нежели лицо Раду, медленно проговорила я сквозь зубы, – Я просто… Слишком долго ждала этого дня. И впереди ещё не менее долгий путь. Мне хотелось поскорее приступить к обучению, поэтому я… Погорячилась.

– Извинение принято, – с вернувшимся к нему благодушным задором тут же ответил охотник, сразу после чего, впрочем, добавил в голос порядочную долю ехидства и дополнил, – И в следующий раз, когда тебе доведётся просить у меня прощения – а я почему-то уверен, что это успеет произойти даже сегодня – будет неплохо смотреть мне в глаза. А то как-то невежливо получается, не находишь? Как будто совсем не по-настоящему.

Раду подмигнул мне и многозначительно улыбнулся, в ответ на что уголок моей губы тоже слегка приподнялся вверх и сразу вернулся на место.

Просто потому, что это было и в самом деле смешно.

Словно в моих словах вообще была хоть какая-то капля вежливого и настоящего.

– У тебя хорошая базовая подготовка, Деница, – тем временем заявил мне охотник, решив вернуться к обсуждению моего обучения, с которого мы и начали разговор, – У меня почти нет вопросов к твоей ловкости и выносливости. И хотя тебе всё равно придётся постигать револьвер и меч, как любому искоренителю, по большей части тебе придётся учиться совсем не драться. А думать.

Мужчина легко постучал пальцем по виску, обозначая, что я поняла его обвинительный посыл совершенно верно, а потом сложил одну ладонь поверх другой на столбике ограждения и заключил:

– Пожалуй, с этого мы сегодня и начнём.

И пускай мне очень сильно хотелось снова заикнуться про револьвер, который Раду будто и в самом деле передумал мне пока отдавать, я всё же сумела сдержаться. Потому что отчего-то мне показалось, будто то самое умение «думать», в нехватке которого укорил меня охотник, отчасти включало в себя и отсутствие подобных раздражающих его вопросов.

– Скажи мне, Деница, знаешь ли ты, в чём главная цель общества «Искоренителей лунной крови»? – первым делом спросил у меня наставник, как только увидел на моём лице какое-то подобие внимания.

– В том, чтобы убивать волколаков? – скорее утвердила, чем уточнила я, будучи полностью уверенной в истинности своего ответа.

На что Раду мягко улыбнулся и исправил меня:

– Почти. Мы называем это «искоренить ошибку богов».

Как и в случае со многими прежними объяснениями охотника, эти слова едва ли позволили мне сразу понять его мысль, тем более что про какую-то там «ошибку богов» я сейчас слышала впервые в жизни. Так что моя бровь от этой информации заметно дёрнулась вверх, прежде чем я успела её проконтролировать, и этим прямо выдала Раду мою неосведомлённость.

Которая, судя по внимательному прищуру в глазах моего собеседника, заставила его порядочно удивиться. А уже через пару секунд – поинтересоваться у меня напрямую:

– Ты хоть примерно представляешь, откуда возникли волколаки?

Конечно, я представляла, и куда лучше, чем в самых смелых фантазиях мог вообразить себе охотник. Ведь именно эта история, с моего рождения струившаяся древними преданиями в моей дикой крови, подарила мне священное для нашего рода имя, которое я с гордостью носила как дочь вожака и его верный воин.

Каждого Волчонка в стае чуть ли не с рождения учили, что его предки, первые представители Волчьего рода, появились на свет из чрева нашей бессмертной Матери, которая сама когда-то давно была рождена из дыхания леса и сердцебиения гор. Наши легенды, столь бережно хранимые певчими, рассказывали, что наша великая Матерь обладала поистине безграничным могуществом и была способна на непостижимые чудеса; что под её лёгкой поступью распускались цветы, а от громогласности её рыка вырастали настоящие горы. И что много тысячелетий назад она создала Венну и окружающее её Кольцо, дабы навсегда защитить своё творение от посягательства чужаков.

А потом Матерь повстречала смертного человека, что случайно забрёл на её земли и умудрился покорить её сердце. И уже от этой порочной любви между ними появились мы, Волки. Вынужденные познать древнее предательство собственного праотца и великую горечь Матери, что была не способна больше оставаться на земле после его гибели. И потому она вознеслась на небо, обратившись Луной, чтобы продолжать оберегать своих потомков оттуда, но уже больше никогда не встречать людей…

Вот только что-то мне подсказывало, что охотник сейчас вовсе не Волчью легенду во всех подробностях хотел от меня услышать. А так как другой я не знала, пришлось притвориться, будто проведённая вдали от большого города жизнь сделала меня необразованной в некоторых вопросах.

– Не то чтобы у меня было время интересоваться происхождением волколаков голодными лесными зимами. А это так важно? – постаравшись сделать тон заметно любопытствующим, спросила я.

И эта уловка, судя по всему, сработала. Тем более что Раду определённо нравилось ощущать себя в роли всезнающего наставника, и он охотно взялся за возможность просветить меня лишний раз:

– У любого события есть причина, Деница. И да, как правило, она важна, – веско сообщил мне мужчина, – Ты, конечно, уже знаешь легенду о сотворении мира? На заре времён из пустоты появилось Великое Начало, которому уже довольно быстро стало скучно среди ничего, и оно решило создать подобное себе существо, разделив себя же на две половины. Одна из этих половин оказалась более светлой и могучей, а другая – чуть менее светлой, но всё же светлой, и куда более прекрасной. Они нарекли друг друга Солнцем и Луной и продолжили существовать в пустоте, пока им, правильно, опять не стало скучно. Тогда они захотели попробовать что-то новое, и вместо того, чтобы добавить третье существо в свою компанию, они решили заменить пустоту вокруг себя чем-то более интересным. Вот только они никак не могли договориться, что именно хотели создать, и потому разделили всю пустоту на две половины, начав творить каждый по-своему. Солнце создал огромный каменный шар, а Луна окружила его небом и звёздами. Солнце засадил его лесами и цветами, а Луна – проложила реки и выдавила озёра. Солнце породил разных живых существ, которым нравился его яркий свет, и венцом его творения оказались люди. А Луна, подобно ему, создала иных существ, которые предпочитали жить в её мягком сиянии. И самыми любимыми из её созданий стали… Правильно, волки. После чего Солнце и Луна взяли себе титулы «Отец» и «Мать» и начали внимательно наблюдать за своим новым творением, которое им пока, к счастью для нас, не наскучило.

– И где же в этой истории волколаки? – непонимающе поинтересовалась я, смиренно выслушав бредовый человеческий вымысел, в который верил Раду.

– На задворках, где им самое место, – не стал возмущаться моему вопросу охотник, сразу после чего перешёл к завершению рассказа, – Людей и волков, как свой шедевр, Отец-Солнце и Мать-Луна творили в самую последнюю очередь и очень увлеклись процессом. Поэтому, не заметив друг друга, они случайно столкнулись, из-за чего их творения частично перемешались между собой. И в итоге превратились в полулюдей, полузверей, чужих как для одних, так и для других.

– Но почему ты назвал их «ошибкой богов», если сами Отец и Мать решили не исправлять случившееся? И просто оставили всё как есть? – по-прежнему не получив явного ответа, уточнила я.

– Потому что эти существа отнимают чужие жизни, Деница, – пожав плечами, словно это было очевидно, пояснил Раду, – Уничтожая тем самым другие творения Отца и Матери.

– Вообще-то, в мире много животных, которые делают то же самое, – возразила я, отказываясь принимать такой глупый ответ – И люди вовсе не лучше них.

– Не думал, что ты станешь оправдывать волколаков. Но да, ты это верно подметила, – неожиданно согласился со мной охотник, – Вот только никто из истинных творений Отца и Матери не забирает чужую жизнь, чтобы продлевать свою. А волколаки делают именно это. И тем самым они идут против замысла наших богов, которые создали смерть как конец любого существа в мире.

Я бы очень хотела указать Раду на тупость этого заявления, ведь Волки выпивали чужие жизни лишь чтобы исцелять тело, а не чтобы откладывать неминуемую старость. Точно так же, как люди забирали из природы травы и коренья и делали из них средства для лечения ран и болезней. Но это уточнение сейчас явно оказалось бы лишним, тем более учитывая, что я и так сказала уже слишком много в защиту Волков. Поэтому я очень постаралась изобразить согласие со словами наставника и натянуто замолчала в ожидании следующего урока.

Который уже совсем скоро начал исторгаться из явно довольного моей кротостью охотника. И который к тому же отнюдь не пришёлся мне по духу.

– Раз уж мы с тобой определились в отношении того, что волколаков истреблять действительно нужно, и в первую очередь вовсе не ради каких-то личных мотивов, – намекающим тоном подытожил Раду, – Значит, пришло время поговорить о том, как это правильно делать. И чему тебе потребуется научиться, чтобы все мои разглагольствования перед тобой не вылетели из твоей головы вместе с твоими же мозгами в первую нашу вылазку в лес.

Охотник поманил меня рукой за собой, развернулся и, подхватив под мышку какие-то вещи, направился внутрь ограждённой тренировочной зоны, к одной из подставок для мишеней, которая пока что была пустой. И к поверхности которой он, приблизившись, прикрепил свёрнутый прежде лист со схематичным изображением звериного обличия Волка в профиль, после чего обмакнул обычную кисточку для рисования в банку с красной краской и аккуратно передал её мне.

– Ты ведь у нас охотница, Деница, верно? – Я кивнула, следуя той легенде, которую предъявила «Искоренителям» на отборе. – Стало быть, в животных должна хорошо разбираться. Отметь, пожалуйста, краской, где, по-твоему, у волколака могут быть слабые места?

Предоставляя мне простор для «творчества», Раду слегка отступил в сторону от мишени, и я, приблизившись, сразу занесла руку над полотном, прекрасно зная, какой ответ должен был устроить моего наставника.

– Голова, разумеется. – Кисточка в моих пальцах обвела пространство между Волчьими ушами, а затем поставила три крестика на оскаленной морде. – Мозг. Глаза. Пасть, если она распахнута, и получится попасть в глотку. Шея, если задеть артерии, и сердце.

Красная краска переместилась чуть ниже, оставаясь на горле рисунка отметинами поверх сосудов, а затем одним мазком обвела смертельно опасную зону над схематичными рёбрами зверя. После чего я, немного поколебавшись, сдвинулась ещё чуть правее и нарисовала дополнительный овал между грудью и задними лапами Волка, не указывая на определённые точки.

– Брюхо – если нанести несколько ударов подряд. Одного может не хватить, если сразу же не разорвать внутренности. Хотя волколак вряд ли станет показывать свой живот, так что метить туда специально особого смысла нет.

Охотник внимательно обследовал взглядом каждую из отмеченных мной областей и легко кивнул, признавая с видимым одобрением:

– Неплохо. Ты правильно показала все важные органы волколака.

После чего очень неожиданно потянулся ко мне и резко отнял у меня кисточку, при этом случайно задев мои пальцы своими. Едва ощутимо, но всё же достаточно для того, чтобы я невольно одёрнула руку прочь от мужчины и спрятала себе за спину.

– С сердцем только чуть-чуть промахнулась, – вроде бы не заметив моего опасливого жеста, сообщил Раду, рисуя новый круг чуть в стороне от того места, где начертила его я.

И мне оставалось только согласиться с внесённым им исправлением, ведь охотнику по долгу службы было куда лучше известно, в какие именно места на моём теле следовало метить, чтобы убить меня как можно скорее.

– Вот только важные органы волколака вовсе не равны его слабым местам, – внезапно заявил мне мужчина, после чего, к моему удивлению, зачерпнул кисточкой новую порцию краски и перечеркнул мой рисунок двумя жирными мазками, которые будто бы свежей кровью тут же стали стекать по изображению Волка.

– Запомни одну простую вещь, – разделавшись с моей схемой, произнёс охотник, после чего обернулся ко мне и уставился в мои глаза так пристально, словно ничего важнее его следующих слов в этот момент в целом мире не существовало, – У волколака нет слабых мест. Вообще нет. Ни одного. Он неуязвим. Пока ты видишь его таким, как на этом рисунке, ты ни за что не сможешь его убить. И таким, как на этом, тоже.

Раду резко взмахнул ногой, раскатывая лежавший возле мишени рулон, который до сих пор оставался ненужным, и продемонстрировал мне так же нарисованный в профиль силуэт человека, словно бежавшего куда-то за границу белого полотна. А после мужчина отвернулся от меня к покрытому алой краской изображению Волка и начал тыкать в разные его места кисточкой, сопровождая свои действия пояснениями:

– Куда бы ты ни попала: в мозг, в шею, в сердце, да хоть ему в самую душу, если боги ему такую послали – он сможет исцелить совершенно любую рану. И потребуется ему на это всего около минуты, после чего он станет выглядеть так. – Охотник надавил ногой на всё то же лежавшее на земле изображение человека, вслед за чем вновь обратил взгляд на меня и чуть ли не наклонился, будто пытаясь заглянуть мне прямо в мозг через глазницы. – Запомнила? Повтори, внятно и чётко, потому что без этой основы я тебе больше ни слова о волколаках не скажу.

– Волколак полностью неуязвим в обличии зверя или человека, – без запинки отчеканила я, следуя требованию Раду, – Независимо от того, насколько серьёзную рану удастся ему нанести, он может сменить облик в течение минуты. И за это время успеет полностью излечиться.

– Как занятно. – Вместо того, чтобы похвалить меня или продолжить урок, охотник сощурился. – Мало кто из новичков способен говорить об этом так просто. Неужели ты совсем не испугалась? Разве не будет дополнительных вопросов вроде «н-н-но как такое возможно» и «даже если отрезать ему голову»?

На самом деле, у меня и мысли не возникло, что я должна была отреагировать на слова Раду, словно трепетная лань – на появление ловчего Волка. Всё-таки я уже не раз прежде испытывала правоту слов моего наставника на собственной шкуре, и потому не нуждалась ни в каких дополнительных пояснениях или утешениях с его стороны.

И уж тем более я слишком хорошо знала, что его заявление о Волчьей неуязвимости ни в коем случае не равнялось заявлению о Волчьем бессмертии. Намёк на отсутствие которого сейчас чересчур заметно плескался в устремлённых на меня вражеских глазах.

– Ты же сам недавно сказал, что «Искоренители» целенаправленно искореняют волколаков, – напомнила я охотнику, по-прежнему сохраняя спокойное выражение морды, – А значит, у вас, несмотря на твои слова, должен быть какой-то способ это делать. И я так думаю, что ты как раз собирался мне о нём рассказать.

Раду одобрительно хмыкнул и будто бы даже слегка распрямился, явно довольный стремительным развитием того навыка, которого мне, по его словам, порядком недоставало.

– Ты права, способ действительно есть, – подтвердил мужчина, – Пускай и далеко не самый простой. Скажи, ты что-нибудь знаешь о том, как именно волколаки меняют свой облик?

Я знала об этом не что-нибудь, а вообще всё, однако постаралась придать себе как можно более озадаченный вид и медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Признаться честно, «Искоренители» к своему стыду за все годы существования нашего общества успели выяснить не намного больше твоего, – в ответ на моё отрицание, с громким выдохом поведал Раду, – Во-первых, мы знаем, что волколаки умеют превращаться по своему желанию. Это может произойти в любое время суток, в любом месте, при любой погоде, в общем, не зависит от каких-либо внешних факторов. Во-вторых, нам известно, что в момент превращения их тело будто наполовину разрушается и воссоздаётся в ином виде. И если исходный облик волколака был как-то травмирован, неважно, как именно – все эти раны исчезают на нём точно так же, как шерсть и когти. Правда, есть у этого процесса один нюанс. И вот тут мы с тобой как раз подходим к тому единственному моменту, в который волколак, хотя и становится наиболее опасен, вместе с тем наконец-то оказывается уязвим.

Охотник повернулся полубоком к измазанному краской рисунку и вновь ткнул кисточкой в нарисованный мной круг между ушами Волка.

– Если ранить волколака в одно из тех мест, которые ты показала на схеме, или просто изрядно подпортить ему здоровье, это его действительно не убьёт. Однако заставит его перевоплотиться против воли, чтобы исцелить раны. Самому волколаку этот процесс неподконтролен, его тело сделает всё самостоятельно. И если в этот момент вмешаться, если не позволить его преображению завершиться – волколак погибнет и не достигнет ни одного из своих конечных обличий.

Раду отвлёкся от изображения Волчьего тела и внимательно посмотрел на меня, чтобы убедиться в моей сосредоточенности на его объяснениях. Я же и в самом деле не сводила чересчур пристального взгляда с руки охотника, с его последней фразой рассёкшей рисунок на мишени надвое, будто отсоединив голову Волка от его туловища.

Словно это был уже не просто лист, измазанный красной краской. А один из членов моей стаи, израненный и беспомощный, которому Раду слишком привычным движением снёс голову посреди битвы в ночном лесу.

Вереск…

– Деница? – тихо окликнул меня мужчина, чем заставил моргнуть несколько раз, сбрасывая возникшие перед глазами жуткие образы, и перевести взгляд с рисунка на лицо моего наставника.

Застывшие в моих радужках в этот момент злоба и ненависть не должны были его как-то смутить, ведь он ещё вчера нашёл способ оправдывать их для себя. Тем более что я уже придумала, какой вопрос должна была задать следующим, как прилежная ученица. Пускай едва удерживала голос от предательской дрожи, ведь сама вновь слишком хорошо знала ответ:

– Как именно это можно сделать? Довести волколака до превращения и убить его. От начала и до конца.

Пару секунд Раду пристально смотрел на меня и одновременно сквозь меня, забыв будто бы даже о том, что ему нужно было моргать. А затем с предельно серьёзным видом положил руку на поясную кобуру и наконец-то извлёк своё устрашающее оружие, которое, высвободившись, блеснуло в солнечном свете так ярко, что моя несуществующая шерсть вновь будто бы начала подниматься дыбом. Даже несмотря на то, что охотник на сей раз направил дуло вовсе не на меня, а наверх, к проплывающим на утреннем небе облакам.

– Запомни, Деница: каждый искоренитель начинается со своего револьвера, – так естественно, словно эти слова были написаны у него на сердце, произнёс мужчина, – У нас нет ни клыков, ни когтей, чтобы сравниться с волколаками, рыскающими по лесу. Конечно, у нас есть мечи, но… Не знаю, как ты, а я не самоубийца, и не готов каждый раз подходить к здоровому волколаку на такое близкое расстояние, чтобы достать до него клинком.

Раду не глядя шевельнул рукой, и дуло его револьвера ловко упёрлось в самое сердце изображённого на мишени Волка, заставив и моё собственное сердце с разумной опасливостью подпрыгнуть к горлу.

– Сначала ты стреляешь волколаку в сердце, мозг или в другие жизненно важные органы, – пояснил своё движение охотник, – Если он пытается убежать – значит, ты близка к цели, и можешь стрелять по конечностям, чтобы это предотвратить. На худой конец, можешь взять его количеством выстрелов, но так ты рискуешь быстро остаться без патронов. В барабане их всего шесть, а перезаряжать револьвер, особенно во время боя – почти самоубийственная затея. Конечно, есть приспособления, которые это упрощают… Но я тебе их потом покажу, сейчас не об этом. В общем, твоя первоочередная задача – заставить волколака с первых же выстрелов начать бесконтрольно превращаться прямо перед тобой. А дальше…

Мужчина опустил руку с оружием вниз и в очередной раз внимательно посмотрел мне в глаза, будто через них пытался поместить слова прямо в мой мозг.

– Два варианта. Первый – или так совпало, или ты оказалась достаточно умна, чтобы рядом с волколаком в момент превращения не было ничего живого: ни травы, ни деревьев, ни даже тебя самой. В этом случае волколак не сможет выпить чужую жизнь, его раны не затянутся, и он умрёт даже без твоего вмешательства. Главное – не позволить ему за всё ту же минуту добраться до чего-то, что сможет его подпитать. Этим вариантом чаще пользуются загонщики, которые работают в группах и специально ведут волколака в подготовленную ловушку. Однако мы с тобой в условиях леса будем работать иначе.

Запястье той руки, в которой всё ещё лежал охотничий револьвер, коснулось рукояти спрятанного в ножнах клинка, недвусмысленно намекая мне на классическую технику моих врагов.

– Если отделить голову трансформирующегося волколака от его тела, то он мгновенно умрёт. Его организм запутается сам в себе и просто не сможет правильно выстроить процесс смены облика. Но запомни: тут очень важно перерубить зверю голову полностью. Я своими глазами однажды видел, как она осталась болтаться всего лишь на одном лоскуте кожи, и при этом волколак смог закончить превращение и сбежать. Так что лучше не рисковать и проверить.

Мне вдруг показалось, что Раду очень старался для того, чтобы нагнать на новую ученицу как можно больше жути. И уже вложил её в свою речь на порядок больше, чем мы, Волки, вкладывали в рассказы для будущих воинов.

Хотя, если подумать, в этом даже была определённая логика. На нашей стороне всегда стояла Матерь и её бесценное благословение, что позволяло нам быстро исцелять раны и вновь вставать на защиту её творения. На стороне же людей стоял лишь их вымышленный бог на пару с искажённой версией нашей прародительницы. А потому поддержки, подобной нашей, у них отродясь не было, и малейшая опрометчивость перед лицом врага слишком часто стоила охотникам сразу всей их жалкой жизни.

Вот и Раду на достигнутом останавливаться вовсе не собирался и продолжил меня пугать:

– Как ты понимаешь, основная сложность такого подхода заключается в том, что тебе придётся приблизиться к волколаку в момент его превращения почти вплотную. Так, чтобы ты смогла резко и точно перерубить его шею клинком. И если ему вдруг в этот момент удастся ухватить тебя за голую кожу… Ну, скажем так, Драг до сих пор переживает, что стать бродячим музыкантом ему не светит. И это после встречи с волколакским щенком. А взрослая особь, тем более раненная до предела, одним касанием бездумно выпьет тебя без остатка. И ещё цветочками напоследок закусит. Поэтому подходить к волколаку для последнего удара нужно очень аккуратно. А ещё…

Свободной рукой охотник взялся за полу плаща и слегка отодвинул её, позволяя рассмотреть облачение, подобное которому я уже десятки раз видела прежде.

– Все искоренители носят примерно такую форму, – пояснил мужчина, – Из плотной ткани и кожи, желательно многослойную. Кто хочет защититься дополнительно, добавляет металлические пластины. В общем, чем больше твоей кожи закрыто, тем лучше. И тренироваться ты тоже должна только в том, в чём будешь выходить в лес. Тебе нужно знать каждый ремешок, каждую складку ткани, каждую пуговицу на своей форме. Потому что стоит тебе запутаться в плаще или зацепиться за корягу в лесу – считай, ты умерла. Стоит допустить прореху – тоже. Вот, возьми.

Раду запустил руку под плащ и протянул мне какую-то карточку с отпечатанным адресом, по которому я смогла определить лишь что это было где-то в Гастиле.

– Сегодня же сходишь туда, закажешь стандартный комплект, – проследив за тем, что я изучила бумажку и лишь после убрала её в карман, повелел охотник, – Запишешь на моё имя и попросишь стандартную скидку. Если вдруг будут проблемы, скажи, что ты знаешь о «том розовом платье». Тебя поймут и всё сделают в лучшем виде.

Мужчина усмехнулся с невероятным задором, который показался мне поистине безжалостным в контексте нашей беседы, однако тут же свернул тему и больше ничего не разъяснил. Но это было только к лучшему, ведь я и так еле-еле сумела уложить в голове то, что Раду рассказал мне сегодня, как человеку Денице Йонеску, и отделить эти знания от всего, что с молоком матери и шелестом ветвей всю жизнь впитывала в себя Волчица Луноокая.

– Пожалуй, хватит тебе пока упражнений для мозга, – миролюбиво заключил охотник, присмотревшись ко мне и верно оценив усталость в моих глазах, – Но ты не обольщайся, завтрашнее занятие начнём с того, что ты повторишь весь мой рассказ, а потом мы продолжим восполнять твои теоретические пробелы. А сейчас… Может, раз у нас образовалось свободное время, ты захочешь попробовать?

Раду приподнял револьвер к плечу и улыбнулся мне одним лишь уголком губ, совершенно недвусмысленно намекая на то, что мои старательные попытки держать себя в лапах не прошли мимо его внимания, и за них я даже заслужила какой-никакой приз. И пускай я сама едва ли относила к награде возможность прикоснуться к холодному металлу, наделявшему моих противников способностью лишить меня жизни за считаные секунды, новоиспечённый искоренитель Деница должна была всеми силами уцепиться за такую возможность.

Хотя стоило мне только побороть внутреннее отвращение и всё же протянуть руку навстречу смертоносному оружию моего наставника, как тот сразу же отдёрнул его от меня и беззлобно фыркнул:

– Вот ещё. Это мой. Так я тебе его и отдал.

А после, заметив в моих глазах искреннее непонимание происходящего, ловко подбросил револьвер в руке, перехватывая его за ствол, и поднёс чуть ближе ко мне, хотя по-прежнему не настолько, чтобы я могла его коснуться.

– Видишь там буквы? Р. М. Г. – Мужчина легонько качнул головой, указывая на изящные символы, будто бы выжженные в дереве рукояти. – Догадываешься, что они означают? Если это оружие возьмёт в руки хоть кто-то, кто не является Раду Матеем из Гастиля, значит, Раду Матей из Гастиля уже мёртв. И если повезёт, то только для «Искоренителей».

– Но что тогда… – начала было говорить я, начиная уже злиться на загадочное поведение собеседника.

И тут же замолчала, наконец-то сообразив, что тот приз, который изначально собирался отдать мне охотник, был куда интереснее заурядной возможности пострелять из чужого оружия.

Увидев лучи внезапного понимания в моих глазах, Раду улыбнулся и одним отточенным движением спрятал свой револьвер во всё ту же кобуру на поясе. А после наклонился к сумке, скромно притулившейся у полузабытой нами мишени, и извлёк из неё на воздух уже другую кобуру с торчащей из неё простой рукоятью.

Которая принадлежала другому револьверу. Моему собственному.

Подумать только. Волчица с револьвером – где такое вообще видано.

Нет, конечно, это был уже не первый раз, когда я собиралась взять вражеское оружие своими руками. Сама ведь прежде приносила трофейные револьверы в деревню и даже пробовала стрелять из них, чтобы понимать, как они работали. Патронов к ним, правда, нам было неоткуда достать, так что мой опыт обращения с охотничьим оружием всё равно вышел крайне скудным. Но мне, по крайней мере, во время этих упражнений удалось разобраться, что внутри у револьвера всегда находилась цилиндрическая деталь с отсеками ровно под шесть патронов, а те вылетали из него строго по очереди с помощью нажатия на нижний крючок.

Зато теперь у меня вот-вот должно было появиться собственное оружие, которое позволило бы мне наконец-то считаться искоренителем, а не обычной женой охотника. И что намного полезнее этого, мой упомянутый супруг собирался совершенно добровольно рассказать мне всё о его работе и применении, а это стало бы поистине бесценной информацией для воинов моей стаи.

Раду тем временем самостоятельно вытащил мой будущий револьвер из кобуры, откинул в сторону цилиндр с отсеками и принялся пугающе ловко закладывать внутрь него патроны один за одним.

– Он пока ученический, поэтому довольно простой, а на рукояти вместо твоих инициалов – закреплённый за тобой номер, – не отвлекаясь, сообщил охотник, по-видимому, чтобы я не разочаровывалась после того, как сперва увидела его оружие, с дорогим деревом и гравировками по металлу, – И ты можешь передавать его мне, как своему наставнику. Я ведь всё-таки должен научить тебя правильно с ним обращаться. Но только мне, никому больше. Ни Старшему искоренителю, ни даже Главному. Ни хоть самому князю Касиану, если Его Высочество вдруг решит посетить нас с визитом.

Заполнив последний отсек револьвера, Раду вернул на место отброшенный вбок цилиндр, но вместо того, чтобы сразу отдать оружие мне, для чего-то прокрутил механизм вокруг оси и ещё раз пробежался по нему глазами, словно убеждаясь, что все патроны после этой манипуляции остались там, где им и полагалось. И лишь проведя эту проверку, мужчина наконец-то положил револьвер на свою ладонь и протянул его в мою сторону, позволяя мне приблизиться и настороженно коснуться пальцами смертоносного металла.

В тот же миг накрывая мою руку своей и будто бы запирая в хватке ладоней, откуда я сперва тщетно попыталась высвободиться самостоятельно, а после, когда мне это не удалось, со стихийно нарастающим возмущением уставилась прямо в глаза Раду. Который, кажется, именно этого и ждал, поистине запредельной строгостью взгляда отсекая от моего рассудка весь гнев с той же ловкостью, с какой он снёс бы голову превращающегося волколака с его плеч.

– С этого дня револьвер – не просто твоё оружие, – медленно, вкладывая вес в каждое слово, произнёс охотник, – Это твоя честь, Деница. Твоя жизнь. И твоя смерть. Потому что ты умрёшь, если такова будет цена за его сохранение. Умрёшь, но не выпустишь его из рук. Ты точно это поняла? Пути обратно уже не будет.

– Не хочешь со мной возиться, так и скажи. Иначе зачем всё время предлагаешь мне сдаться? – сперва дерзко хмыкнула я, однако тут же заметила, как резко потемнел взгляд моего наставника, и тут же вынудила себя исправиться: – Я всё поняла. Без револьвера меня больше не существует. Обещаю тебе, что не потеряю его. Как и кольцо твоей матери.

Серьёзные, высказанные глаза в глаза слова о том, что я не забыла о его вчерашней просьбе, подействовали на Раду, словно чудеса из сказок для малых Волчат. Мужской взгляд немедленно прояснился, и охотник даже улыбнулся мне в ответ, после чего кивнул и отнял обе ладони от моей, позволяя наконец-то поднести к себе и аккуратно оценить выданное мне снаряжение.

Этот револьвер оказался и в самом деле куда менее затейливым, нежели оружие Раду и многих других охотников, чьи пули прежде прошивали мою шкуру огненными всполохами в ночной тиши. Он выглядел совсем новым, по весу напоминал сердце небольшого оленя и не обладал никакими отличительными признаками, кроме того самого номера на рукояти, который, видимо, по документам общества теперь ассоциировался со мной. А ещё этот револьвер отчего-то заставил меня вспомнить об искусственной руке Драгана, которую мне впервые довелось увидеть вчерашним вечером.

Возможно, потому, что этот вспомогательный механизм служил охотникам такой же заменой естественно острых клыков, унаследованных Волками от Матери. Хотя и, к сожалению, бесспорно более эффективной, нежели безжизненная конечность младшего Матея.

– Убери палец со спускового крючка, – предупредительно рыкнул на меня Раду, стоило мне только неосторожно шевельнуть кончиком пальца под рукоять.

Я почти неосознанно выполнила строгое указание мужчины и в очередной раз покрылась гаденькими настороженными мурашками, поскольку всё это время была уверена, будто мой наставник всецело увлёкся заменой почти уничтоженного краской полотна на мишени и совсем не следил за тем, как я рассматривала новое продолжение своей человеческой руки.

Убедившись, что я послушно вернула все пальцы на рукоять и даже не заикнулась о его резкости, охотник будто смягчился и сделал попытку разъяснить:

– Это револьвер двойного действия, поэтому для выстрела не нужно предварительно жать на курок. Работает не так точно, как одинарные, зато быстро, что нам на руку. В общем, если надавишь на крючок достаточно сильно – сразу же выстрелишь.

Едва ли моё лицо хотя бы попыталось изобразить на себе осознание описанного Раду механизма, поскольку тот сразу глубоко вздохнул и дополнил:

– Потом прочитаю тебе отдельную лекцию о револьверах. А сейчас запомни два правила. Первое: никогда не держи палец на крючке, если не собираешься выстрелить. Даже если идёшь по лесу, и волколак может выпрыгнуть на тебя в любую секунду. Можешь держать палец рядом, но ни в коем случае не на самом крючке. Хоть раз увижу – посажу на весь день выписывать это правило, чтобы лучше запомнилось.

Словно спиной почувствовав понимающее моргание, мой наставник удовлетворённо кивнул, а затем, как раз в этот самый момент завершив прикреплять на мишени новое полотно, слегка отошёл в сторону и повернулся обратно ко мне. Тем самым позволяя мне изучить взглядом уже несколько иное изображение моего сородича, теперь застывшего в другой, но неизменно агрессивной позе, с отмеченными поверх его фигуры ярко-красными пятнами.

– Второе правило, о котором ты всегда должна помнить: никогда, ни в коем случае не целься в людей. Даже если предполагаешь, что это волколак в облике человека, – дождавшись, пока моё внимание снова вернётся к нему, внушающе произнёс наставник, – Я, конечно, осознаю, что у нас нет иного способа выявлять волколаков, кроме как ранить их до полусмерти и заставлять неосознанно превращаться… Но если ты вдруг доведёшь до такого состояния обычного человека без разрешения Главного или Его Высочества, у тебя будут большие проблемы. Запомнила?

Я в очередной раз просто кивнула, рассудив, что второе из озвученных правил было для меня неоспоримо полезным. И сразу после этого охотник медленно, но без вчерашней безрассудной хищности начал приближаться ко мне, спокойно демонстрируя пустые, поднятые вверх ладони.

Я стояла на месте точно так же, как и вчера, не собираясь убегать от Раду только потому, что он был моим врагом, который с каждым шагом оказывался ко мне куда ближе, чем могло выдержать вопившее об опасности чувство самосохранения. Тем более мужчина с самого утра даже не пытался сделать со мной хоть что-то, способное мысленно отбросить меня в прошлую ночь. В смрадный сумрак той заброшенной, промозгло враждебной спальни, где его наглые пьяные губы дерзнули коснуться моих.

Сегодня охотник выглядел и вёл себя так, словно между нами не было вчерашнего вечера. Не было его игры со мной и не было условия, которое, по его словам, должно было доказать, что я смогла бы ему довериться. И даже сейчас, пусть он находился уже слишком близко ко мне, он всё ещё не пытался притрагиваться ко мне даже пальцем.

Хотя, кажется, всё-таки собирался.

– Ты позволишь? – оказавшись в каком-то полушаге от меня, деликатно поинтересовался Раду, по-прежнему недвусмысленно открывая моему взгляду пустые ладони: по-человечески крепкие, однако всё-таки безоружные и оттого совершенно безвредные.

Недолго поизучав затейливое переплетение естественных линий и шрамов, которые покрывали охотничью кожу, я как можно менее заметно сглотнула слюну, смачивая пересохшее от бессознательного напряжения горло. А затем, подняв глаза к лицу моего наставника и внимательно пронаблюдав за терпеливым, выдержанным ожиданием в его взгляде, безмолвно кивнула, понимая, что ему это было для чего-то необходимо.

Заполучив согласие, Раду вновь прямодушно улыбнулся, а затем дотронулся своими пальцами до моих и слегка подправил их положение на рукояти оружия, о существовании которого в ладони я уже успела забыть.

– Старайся держать рукоятку повыше, иначе отдача пойдёт вверх, а не назад. И тогда тебе придётся потратить больше времени на новое прицеливание, – пояснил своё действие охотник, а затем указал на мою левую руку и взмахнул ладонью, подсказывая взяться за оружие и ей тоже, – И используй обе руки, правую – как основную, а левую – как подставку для правой. По крайней мере, пока учишься.

Я, послушав совета Раду, накрыла свободной ладонью правую, и мужчина, на этот раз не спрашивая нового разрешения, вновь прикоснулся к моей левой руке, передвигая её так, чтобы она поддерживала именно вторую руку, а не рукоять револьвера.

– Теперь поставь ноги на ширину плеч и выпрями локти, – голосом указал мне охотник, слегка отстраняясь в сторону и наблюдая за сменой моей позы, – Только, пожалуйста, целься исключительно в мишень. Ты же не хочешь чинить соседское окно и оплачивать врача за свой счёт?

Видимо, отсутствие даже парочки веннийских данов в моих карманах побудило меня на этот раз выполнить инструкции Раду без ошибок. Или, по крайней мере, достаточно сносно для того, чтобы мужчина не стал корректировать положение моего тела своими прикосновениями.

– Хорошо. Теперь выровняй цель по мушке. – Палец охотника коротко указал на небольшое навершие на кончике дула. – Первое время на твоих мишенях будут отмечены жизненно важные органы, которые ты сегодня рисовала. И сами волколаки будут в разных позах, чтобы ты могла ориентироваться в меняющихся условиях. Потом, когда достаточно пристреляешься, останутся только силуэты. Без пометок. Ну как, готова?

Постаравшись соединить одну из отмеченных красным цветом точек с мушкой оружия прямой линией, я всецело сосредоточилась и ответила:

– Да.

После чего Раду одним шагом оказался у меня за спиной, тем самым избавляя от искушения в последний момент выпустить пулю в него, а не в рисунок моего собрата, и приказал:

– Тогда стреляй.

Зычный голос охотника, повелительно прозвучавший позади меня, будто бы почти над самым ухом, едва не заставил мои руки неконтролируемо вздрогнуть. Однако мои плечи, локти и предплечья были уже столь напряжены перед грядущим выстрелом, что это опасливое ощущение прокатилось по рукам почти незаметной волной и без остатка сосредоточилось в указательном пальце. Который тут же лёг на спусковой крючок и с силой надавил на него, вырывая из дула оружия резкий грохот, подобный громовому раскату, а из мишени – небольшой кусок полотна рядом с красной отметиной.

Промахнулась…

– Неплохо для первой попытки, – неожиданно заключил Раду, появляясь с правой стороны от меня и внимательно изучая боковым зрением мой указательный палец, послушно покинувший запретный крючок сразу после выстрела, – Не испугалась звука и почти справилась с отдачей. Ты как будто уже стреляла раньше. Из огнестрельного оружия, я имею в виду. Не из лука.

Вначале я слегка растерялась, не зная, что ответить на догадку охотника, ведь револьверы являлись исключительной прерогативой их общества и ни в коем случае не могли попасть в руки обычного человека. Однако быстро нашлась и по своему обыкновению равнодушно повела плечами, не сводя взгляда с оружия, в котором пока ещё оставалось пять патронов.

– Откуда мне было взять револьвер. Просто повезло.

Охотник хмыкнул, а затем протянул ко мне руки и, вновь не дожидаясь моего согласия, слегка поправил ими положение локтей, после чего точно так же безмолвно положил ладони на мои плечи и заставил их расправиться.

– Чтобы в следующий раз повезло больше, не забывай дышать, – посоветовал Раду, как только оставил в покое моё тело и снова занял позицию сбоку от меня, – В идеале выстрел должен произойти в миг перед началом вдоха. Попробуй ещё.

Новый выстрел из револьвера. Новый промах. И новый совет от охотника:

– И крючок жми не фалангой, а подушечкой пальца.

Снова выстрел.

– Жми не так резко. Мягче, чтобы не сбить прицел.

Очередной выстрел. И новые корректирующие прикосновения мужчины, которые от раза к разу не становились менее раздражающими.

– Пробуй ещё раз.

И я попробовала. Не сводя взгляда с мушки, устремлённой в центр красного пятна на Волчьей груди, нажала на крючок с силой, но мягко. Подушечкой пальца, как можно усерднее привязывая выстрел к промежутку между выдохом и новым вдохом.

На этот раз задевая краем снаряда пресловутую отметину на полотне мишени.

После ряда предыдущих неудач это пускай и сомнительное, но всё же свершившееся попадание оказалось для меня столь удивительным, что я даже опустила оружие дулом к земле и неуверенно заглянула в лицо стоявшего рядом со мной наставника. А тот, заметив мой вопрошающий взгляд, со спокойной улыбкой посмотрел на меня в ответ и довольно цокнул языком:

– Вот видишь, Деница. Не зря я тебе говорил, что у тебя есть потенциал.

– Раду, вот ты как всегда! – Прежде, чем я успела придумать хоть какой-то ответ на охотничью похвалу, откуда-то позади нас раздался подчёркнуто недовольный возглас, который мог принадлежать лишь одному человеку в этом доме. – Не спится тебе, а страдать вынуждены мы с Драгом!

Мы с мужчиной одновременно обернулись через плечо, я – через правое, он – через левое, и тут же обнаружили в одном из широко распахнутых окон охотничьего дома всклокоченную и явно заспанную фигуру его сестры, укутанную в одну лишь тонкую простыню.

А из соседнего с Росаной окна наполовину свешивался на улицу недавно упомянутый ею Драган, сейчас вновь не одетый как минимум выше пояса и щеголявший отсутствием руки, словно это было каким-то достижением.

– Я вовсе не страдаю! – воодушевлённо выкрикнул нам с охотником его младший брат, – Я с упоением наблюдаю за становлением будущей звезды нашего общества! Которой я могу дать несколько индивидуальных уроков по стрельбе, если она пожелает!

Я фыркнула слишком демонстративно, чтобы это не укрылось от расплывшегося в самодовольной улыбке Раду, однако Драган, конечно же, этого не услышал и продолжил посылать в мою сторону шутливо-мечтательные взгляды. Зато вот Росана в ответ на заявление своего близнеца заметно даже для меня закатила глаза, а затем сняла с волос резинку, натянула её на пальцы и метко запустила ей в голову брата, тут же скрывшуюся внутри комнаты с обиженным вскриком. После чего новоиспечённая охотница на Волков и, видимо, уже весьма опытная охотница на своих братьев громко зевнула, потянулась и куда более бодрым голосом уточнила:

– Иоана что, ещё не пришла? А, пёс с вами. Пойду сама блинчиков напеку.

Подвесив в воздухе запах скорого завтрака, единственная девушка в семье Матей ловко исчезла за шторками своей комнаты, а её старший брат, стоявший рядом со мной, забылся достаточно для того, чтобы беспечно опустить ладонь на моё плечо, и мечтательно произнёс:

– Ох, Деница, ты даже не представляешь, как тебе повезло. Блинчики моей сестры – это воистину произведение кулинарного искусства.

Я бы с удовольствием усомнилась в словах охотника просто из желания отпустить уже хоть какую-то дерзость. Однако мой живот, услышав о грядущем завтраке, вдруг заурчал так протяжно, словно принадлежал не Волчице, а собаке, чья миска весь день была пуста. И Раду, конечно же, это заметил. Как наконец-то заметил и мой изгоняющий взгляд, направленный на его руку, которая только теперь перестала согревать моё плечо и переместилась вниз.

Впрочем, не исчезая совсем, а лишь подставляясь мне навстречу ладонью вверх.

– Перед тем как мы с тобой прервём тренировку, отдай мне последний патрон, – попросил охотник.

В ответ на что я переложила револьвер из правой руки в левую, словно убирая новую игрушку подальше от задиры, который пытался её забрать, и воспротивилась:

– И зачем мне тогда револьвер?

– Затем. – Мужчина внушающе шевельнул бровями. – Чтобы ты привыкала к его весу. А если ты его всё-таки потеряешь, то из него, по крайней мере, никого не убьют.

Разумеется, мне совсем не хотелось отдавать Раду единственную вещь, которая превращала моё новое оружие из бесцельно блестящего предмета в поистине смертоносную угрозу, и далеко не только для Волчьего рода. Сейчас, когда лук остался в комнате моего наставника, а всё моё естественное оружие было накрепко заперто под человеческим обликом, выданный мне револьвер оказался единственным, что хотя бы ненадолго подарило мне тень уверенности и спокойствия. Пожалуй, внезапная просьба Раду даже заставила меня проникнуться тем ощущением, которое, должно быть, испытывали все охотники перед готовым к атаке Волком, когда цилиндр их оружия становился пустым.

Однако я никак не могла подобрать такие аргументы против выданного мне указания, которые бы устроили моего взыскательного наставника, и потому лишь обречённо покосилась на свой револьвер будто бы в поисках подсказок. Что и оказалось моим проигрышем в этом бою.

– С левой стороны за барабаном есть защёлка, – проследив за направлением моего взгляда, намекнул Раду, – Открой его и аккуратно извлеки патрон из каморы.

По-прежнему нехотя, я вернула оружие в правую руку, нажала большим пальцем на упомянутую охотником защёлку и извлекла из выброшенного вбок цилиндра последний снаряд, а затем вложила его в требовательно распахнутую мужскую ладонь и вернула названную барабаном деталь на место.

После чего мне осталось лишь с неудовольствием пронаблюдать за тем, как Раду спрятал отнятый у меня патрон в карман плаща, а затем отвернулся к мишени, чтобы собрать использованные нами вещи, и отпустил притом ехидную похвалу:

– А вот теперь пойдём умываться и завтракать. Будущая звезда.

Следующие несколько часов моего первого полноценного дня в охотничьем логове пролетели для меня на удивление быстро. Сначала я наконец-то познакомилась с уже легендарной ванной комнатой, пускай и не так тесно, чтобы оказываться в ней нагой, и к своему неудовольствию выяснила, что это инженерное чудо было и в самом деле куда удобнее, нежели моя деревенская баня или купание в реке. Потом Росана приготовила те самые блинчики, от одного упоминания которых Раду едва не закапал меня слюной ещё во дворе для тренировок. И, уже сидя за столом, я оказалась вынуждена согласиться с его мнением, пускай и не настолько, чтобы присоединиться к шутливому поединку братьев за право съесть последний блин, который в итоге всё равно достался их сестре. А после этих утренних мероприятий Раду выгнал меня обратно во двор, и на сей раз Росане пришлось присоединиться ко мне в наматывании бесчисленных кругов по площадке и выполнении всевозможных физических упражнений, которые приходили в головы опытных охотников.

Уже к обеду я окончательно уверилась, что мой наставник действительно не собирался изменять первому и третьему из поставленных им условий, хоть все его задания и были явно рассчитаны на мужчин. Моё человеческое тело пускай и состояло из тех же мускулов и связок, что и звериное, однако распределялись они во мне по-другому, тренировались куда реже, и оттого управлялась я с ними намного хуже, чем с лапами и клыками.

Даже Росана, к моему неудовольствию, справлялась с некоторыми упражнениями заметно лучше меня, потому что, как я уже знала, братья давно обучали её своему мастерству, пускай прежде лишь ради самозащиты. И, наверное, по задумке Раду, который не отпускал по этому поводу ни слова, однако постоянно занимал такую позицию, чтобы я видела успехи его сестры во всей красе, меня это должно было как-то подстёгивать.

И ведь на самом деле подстёгивало, поскольку я наотрез отказывалась признаться перед собой, что какая-то там человеческая девчонка могла в чём-то превзойти Волчицу-воина, пускай и не в её истинном облике…

В какой-то момент тренировки, которая начинала казаться мне уже практически бесконечной, издалека вдруг раздался мерный бой часовой башни, и Раду, прислушавшись к количеству ударов, одним жестом указал прекратить очередное упражнение, а другим, последовавшим за ним – приблизиться.

– Мне пора идти, – неожиданно сообщил охотник, стоило мне подойти и замереть перед ним в старательных попытках продемонстрировать, будто моё дыхание было вовсе не сбито, и в целом я себя замечательно чувствовала.

– Куда? – вырвалось из меня быстрее, чем я успела проконтролировать мысли, уж слишком привыкшие к тому, что в человеческом мире неподалёку от меня теперь всегда находился Раду.

Мужчина от моего вопроса повёл бровями и весело усмехнулся, а затем запустил руку во внутренний карман плаща и продемонстрировал уголок брачной грамоты, которую нам вчера выдал священник:

– Во-первых, я всё ещё должен заверить наш с тобой брак у наместника, – проследив за мелькнувшей в моём взгляде сумрачностью, напомнил Раду, после чего убрал документ на место и продолжил: – А во-вторых, Старший сегодня созывает собрание общества. Обязательное всем ванам для посещения.

– И Волкодав тоже там будет? – вновь позабыв о самоконтроле, предвкушающе сверкнула глазами я.

В ответ на это мой собеседник неоднозначно хмыкнул и слегка наклонился ко мне, словно пытаясь лучше меня рассмотреть, пускай наша разница в росте едва ли достигала одной головы.

– Повезло тебе, что я не ревнив, – миролюбиво уведомил меня охотник, – И да, Волкодав там тоже будет. Какое же собрание без него. А почему ты спрашиваешь?

Мои зрачки непроизвольно дёрнулись из стороны в сторону, словно пытаясь спрятать мои истинные помыслы от мужчины, так и не сводившего с меня невыносимо внимательного взгляда. После чего я всё-таки смогла вспомнить оправдание, которое вчера выдала его сестре в ответ на похожий вопрос, и возобновила зрительный контакт, отвечая:

– Профессиональный интерес. Хочу увидеть легенду своими глазами.

Мне было сложно определить, поверил ли Раду в моё объяснение или нет. Однако, услышав его, охотник снова хмыкнул, а затем выпрямился и следующей же фразой заставил меня растерянно схватиться за рукоять незаряженного револьвера:

– Тогда придётся тебе потерпеть. Как я уже говорил, на собрание приглашены только ваны. А ты им пока не являешься.

– Как это? – едва удерживаясь от рявканья, переспросила я, ощупывая дерево ученического оружия, – А как же твои слова о револьвере? Вчера у храма?

Мой наставник громко, будто с лёгким разочарованием вздохнул, а после перекрестил руки на груди и пояснил:

– Что я тебе говорил про умение думать? Да, револьвер – это обязательное условие для того, чтобы быть ваном. Но человек с револьвером не равен вану. Сейчас ты всего лишь искоренитель-новобранец. И твоё дело – не за Волкодавом бегать, а отсюда. – Мужчина указал пальцем на землю перед собой. – И до ужина. Ладно, сегодня, так и быть, не до ужина. Тебе ещё за формой нужно будет сходить. Но принцип ты поняла.

Я ещё раз обречённо сдавила пальцами рукоять своего нового оружия, с горечью признавая, что оно принесло мне намного меньше пользы, чем я ожидала. А после расслабила руку, отпуская её болтаться вдоль тела подобно искусственной конечности Драгана, и глухо, с трудом сдерживая раздражение, уточнила:

– И когда я перестану быть «бегающей девочкой» и стану ваном?

– Как только убьёшь своего первого волколака, – незамедлительно отчеканил Раду, – Тогда и титул получишь, и полный доступ в общество. Обычно у новобранцев на это уходит около года. Впрочем, мне кажется, с твоими навыками, усердием и… мотивацией. – Мужчина специально выделил это слово, заметив в моих глазах ту самую ненавистную искру, что зарождалась в них всякий раз при словах о Волчьей смерти. – Я допущу тебя в лес быстрее. Вопрос пары месяцев, не больше.

Сейчас мне едва удавалось сдерживать тот оскал отчаяния и гнева, что нестерпимо рвался из моего Волчьего духа и уговаривал меня покончить со всей этой авантюрой раз и навсегда. Унести жизнь пускай и не Волкодава, но зато целого клана охотников, способного породить и воспитать десятки и сотни других убийц, которые будут так же легко говорить об уничтожении моих сородичей.

И лишь звериная преданность вожаку и тому напутствию, которое он выдал напоследок, не позволяла мне совершить совсем уж опрометчивую глупость и провалить задание из-за одного лишь охотничьего условия. Пускай я надеялась, что до подобного всё-таки не дойдёт.

«Луноокая, послушай меня внимательно. Если так случится, что ради твоего прикрытия тебе нужно будет убить кого-то из нашего рода, из детей Матери, Волков или Забывших… Значит, выполни приказ и убей. Поверь, эта жертва будет вовсе не так велика, как гибель всей нашей стаи в случае твоей неудачи. Твоё дело – только Волкодав, дочь моя. Только его голова. И ты должна принести её мне любой ценой. А ответственность за это перед стаей и Матерью буду нести уже я.»

Как бы мой дух ни протестовал против столь жестоких слов вожака, я всё же была вынуждена принять их и преданно подчиниться его твёрдой воле. В конце концов, Волки и прежде порой убивали друг друга. Изгоев, посмевших нарушить изгнание и вернуться в стаю. Неудачливых претендентов на место вожака. Захватчиков из других стай. Было, конечно, много неправильного в том, чтобы убивать Волков ради завоевания людского доверия, но…

Мне ведь не обязательно было лишать жизни кого-то из моей родной деревни: если бы я встретила одного из своих на охоте, то могла бы просто отпустить их, разыграв битву и якобы случайно позволив уйти. Да и сами Волки прекрасно помнили мой человеческий запах и не стали бы приближаться к его источнику, зная, что я ушла в мир людей за головой Волкодава. А если бы мне довелось застать на землях стаи незнакомого чужака, то по правилам я могла без разбирательств прогнать его прочь, изранить и даже убить, если бы он стал противиться моей воле.

Куда более важной проблемой сейчас выглядело названное Раду время моего обучения: у меня его попросту не было. Не было двух месяцев, о которых он сказал так обнадёживающе, будто по сравнению с целым годом они должны были меня как-то приободрить.

Даже эти жалкие месяцы для меня и стаи означали ровно два новолуния. И каждое из них могло не только привести деревню к уничтожению, но и раскрыть охотникам главную Волчью тайну, по которой им так до сих пор и не удавалось найти ни единого нашего поселения, кроме давно заброшенных.

Хотя иного пути подобраться к тайне личности Волкодава, столь тщательно оберегаемой даже внутри общества самих охотников, я всё равно пока узнать не смогла. И потому мне ничего не оставалось, кроме как приложить все усилия, звериные и человеческие, чтобы как можно скорее войти в лес госпожой Деницей Йонеску, а выйти из него – уже признанным ваном.

Пока стараясь как можно меньше думать о том, что в эту ночь мне придётся направить дуло револьвера уже в настоящую Волчью грудь.

И перед вдохом, подушечкой пальца нажать на спусковой крючок.

Глава 7. Запах жизни

Тренировки будущих охотников оказались почти безжалостными.

Вернее, едва ли они такими задумывались изначально, однако из-за того, что я изо всех сил старалась как можно скорее заполучить допуск «в лес», на тренировочном дворе я встречала рассветы и там же провожала закаты. Поэтому к концу очередного дня мои лёгкие слишком часто начинали будто скручиваться до обжигающей рези, по ощущениям достигая размера сушёной ягоды, и наотрез отказывались снова раскрываться, пока я не добиралась до своей комнаты и не заваливалась безжизненным кулём на постель, лишь тогда судорожно впуская в себя воздух с привкусом крови.

Можно было бы сказать, что ссадины и синяки теперь не сходили с моей кожи, а в глубине моего тела никак не заживали ушибы, разрывы связок и порой даже лёгкие переломы, однако это было бы ложью. Вот только окружавшим меня охотникам знать об этом вовсе не следовало, и от их подозрений меня по-настоящему спасала закрытая форма «Искоренителей», в которой я по приказу Раду была вынуждена не только постоянно ходить, но и тренироваться даже под жарким солнцем.

На моё счастье, члены клана Матей не особо возражали, когда я раз или два в неделю вызывалась прогуляться в лес недалеко от Гастиля, чтобы подстрелить пару уток или кроликов к ужину. Лишь Раду в зависимости от выбранного мной направления указывал не заходить за определённые ориентиры, невдалеке от которых, как я и без него знала, начинались территории Волчьих стай. Тогда я гордо напоминала охотнику, что как-то сумела дожить до своих лет и без его напутствий, после чего брала лук и уходила за городскую стену, ни одним словом или неосторожным шагом не выказывая внутренних травм, от которых порой было сложно даже просто держать спину прямой.

Ведь я была воином. А воинам не больно.

Даже если их кровь кипит у них в горле, а в лапы словно забили сотню гвоздей.

Первым делом оказавшись в лесу, я всегда удалялась на сносное расстояние от Гастиля, а затем обязательно раздевалась и отходила ещё на полсотни хвостов от брошенной одежды, чтобы ни в коем случае не перенести на неё истинный запах. Потом я выбирала как можно менее приметное место, чтобы выпитые цветы и трава не бросились в глаза сборщикам грибов и ягод, которые тут же сообщили бы о находке охотникам. И лишь после этого я ложилась на землю и вместе с долгожданным перевоплощением исцеляла все раны и травмы, вбирая в себя благословение нашей Матери точно так же, как моя шерсть поглощала умирающую зелень растений.

Конечно, всякий раз, стоило мне впервые за несколько дней принять истинное обличие, всю меня тут же охватывало горячее, почти неодолимое желание провести в Волчьей шкуре как можно больше времени. Прочувствовать под голыми подушечками лап мягкость моей земли, а на загривке – освобождающее дыхание Матери. Однако для меня было слишком рискованно задерживаться в лесу надолго, тем более в такой близости к Гастилю. Поэтому я почти сразу с неохотой принимала человеческий облик, лишь после этого возвращаясь к сброшенной ранее одежде, и с её помощью уже по-настоящему перевоплощалась из Волчицы обратно в искоренителя Деницу Йонеску. Под видом которой неизменно отправлялась на охоту за обещанной дичью, чтобы подтвердить пользу своих вылазок в глазах клана Матей.

А на рассвете следующего дня обновлённая я вновь выходила во двор для тренировок и нагружала тело ещё усерднее прежнего, вновь преодолевая самые смелые пределы своих возможностей, которые всякий раз удивляли даже Раду.

Хотя довольно быстро моей основной проблемой стали вовсе не обычные физические упражнения, к которым я адаптировалась в течение недели. И не стрельба из револьвера, приноровившись к которой я научилась попадать в неподвижные цели со сносной меткостью, сравнимой даже с моими успехами во владении луком.

Самую большую сложность, как оказалось, для меня представляло обучение тому треклятому навыку «думать», слишком частое напоминание о котором из уст моего наставника бесконечно меня раздражало.

Как выяснилось со временем, тренировочный инвентарь на заднем дворе охотничьего жилища отличался определённой степенью скудности, и потому не позволял ни мне, ни составляющей мне компанию Росане развиваться в комфортном для нас темпе. Который, по словам братьев Матей, превышал их привычные ожидания от новичков, поскольку прежде те происходили исключительно из кланов, и потому начинали обучение с нуля, стоило им только заявить о желании пойти по стопам предков. Мы же с Росаной были старше привычных новичков и обладали большей базовой подготовкой, нежели они. А потому дней за десять «выросли» из тех снарядов, что предлагал дом клана Матей, и в итоге были вынуждены ежедневно таскаться в центр Гастиля, а именно в Искоренительский чертог, напичканный всевозможными механизмами и приспособлениями для тренировок, сродни которым я прежде ничего не встречала.

Что и логично, ведь все они производились в Вальдеве: южном соседе Венны, куда более подкованном в различных железках, нежели наша укрытая за горами земля. И именно в силу своей дороговизны и редкости все сложные тренировочные приспособления устанавливались исключительно в охотничьих чертогах.

Здесь можно было отыскать смертоносные развлечения на любой вкус: подвижные мишени, как в виде рисунков, так и муляжей; подземные лабиринты для тренировки вылазок, изображавшие тёмный лес с едва заметными следами Волков; диковинные звуковые устройства, воспроизводившие переговорный вой с разных расстояний; площадки для натаски собак, теплицы с полезными лесными растениями, вроде берберки, укреплявшей ночное зрение…

А ещё ловушки, имитировавшие Волчьи нападения.

Причём так умело, что даже я, безупречно знавшая повадки своего рода, крайне редко могла предугадать их появление, если всецело сосредотачивала внимание на прохождении очередной полосы препятствий или расстреливании особо юркой мишени.

И вот за это мне регулярно приходилось выслушивать критику от Раду.

Я до сих пор никак не могла выбросить из головы тот первый раз, когда мужчина подкрался ко мне со спины и жёстко саданул предплечьем по ней, пока я старательно прицеливалась в самое сердце мишени. Тогда я даже опомниться не успела, как мои ноги подкосились сами собой, и я всем весом рухнула на одно колено, едва осознавая, что перестала постоянно ждать атаки охотника и оттого подпустила его так близко к себе. К тому же прежде, чем я сумела вскочить и броситься на обидчика в ответное нападение, он слишком ловко положил ладонь мне на самое горло, слегка сдавливая его пальцами, и насмешливо констатировал:

– Всё. Ты убита. Тебе только что откусили голову.

Доведённая до пика собственной яростности, я крепко обхватила запястье руки охотника, что посмела не только дотронуться до меня, но и ударить, и резко отпихнула её от себя, отказываясь признавать поражение в этом уроке. Однако ладонь мужчины тут же вернулась к моему плечу, дружелюбно протягиваясь навстречу, и её обладатель улыбнулся с такой заботливой вежливостью, будто это не он только что заставил меня упасть.

– Не слишком ушиблась?

– Бывало и похуже, – фыркнула я, игнорируя протянутую ко мне ладонь и поднимаясь на ноги самостоятельно.

Раду в ответ на моё недовольство лишь усмехнулся, а после убрал руку себе за спину и заявил:

– Думай, Деница. Враг не будет дремать, пока ты прицеливаешься в его друга или брата. Смотри одновременно и вперёд, и вокруг себя. Анализируй всё, что видишь, слышишь и чувствуешь. Посвящай каждую секунду, что ты в лесу, вниманию и осторожности, а не своей жажде крови. Если можешь, отрасти глаза на затылке. И только тогда ты выйдешь оттуда ваном, а не мешком костей.

Завершив очередную из своих лекций привычным предостережением, охотник отстранился и спокойно приказал мне продолжить то упражнение, на котором прервал меня. Поэтому сперва я посчитала, что этот случай станет единичным, и что это был всего лишь способ заставить меня воспринимать авторитет моего наставника и быть более послушной ему. Однако это оказалось совсем не так.

Раду никак не оставлял меня в покое. Стоило мне хотя бы немного забыться во время прохождения тренировочного маршрута, слишком увлечься уничтожением очередной мишени, на месте которой мне так нравилось представлять Волкодава, или, озверев от усталости, начать наносить почти беспорядочные атаки по моему искусственному противнику – как охотник или нападал на меня сам, или активировал очередную ловушку, которыми тренировочное поле чертога было буквально нашпиговано. Причём стоило мне привыкнуть к одной из его уловок, сродни тому же подкрадыванию со спины, как он тут же переключался на новую, вроде подсечки моих лодыжек или поднятия мишени прямо у меня под ногами.

Из-за этого я была вынуждена не только беспрерывно постигать охотничье мастерство, порой едва шевелясь от усталости в каждой клеточке своего тела, но и постоянно падать, безмолвно взрыкивая одним лишь взглядом, подниматься, возвращаться на поле и опять падать, выслушивая всё новые и новые нравоучения Раду, которые с каждым из моих промахов становились будто бы более жёсткими и холодными.

И вот, когда я в который раз дошла до предела своей упёртости и полностью разрядила несколько барабанов в метавшихся вокруг меня искусственных Волков, теперь уже лишь с тщетной яростью размахивая тренировочным клинком во все стороны, в мой бок неожиданным муляжом прямо из-под земли вылетела очередная подлость наставника. А когда я с озлобленно-досадливым рыком рухнула на спину прямо в грязь и в ожидании очередной нотации подняла упрямые глаза на приближавшегося ко мне мужчину, то вместо участливой поддержки или назидательной строгости встретила настолько взбешённый взгляд, подобный которому я никогда прежде не видела на его лице.

– Он уже не вернётся! – рявкнул на меня Раду, склонившись так низко, что я отчётливо увидела своё распластанное по земле отражение в его зрачках, – И не оценит того, что ты приносишь себя в жертву ради него!

От напоминания о Вереске мою грудь будто прострелило из револьвера, и я, резко поднявшись на локтях, буквально зашипела в ответ охотнику, напрочь позабыв о стремлении казаться как можно более покладистой:

– Не говори о нём так, будто знал его! Ты понятия не имеешь…

– Каково это – не спать ночами, потому что всё ещё его видишь? Мёртвое тело, которое совсем недавно было целым и тёплым? – оборвав моё возмущение, почти зарычал охотник, – Понятия не имею, каково это – лишиться того, кто был для тебя целой жизнью? Без кого даже солнце перестаёт светить, а внутри остаётся лишь чувство вины? Да что ты вообще обо мне знаешь, Деница?

Беспримерная откровенность Раду, пламенем скорби и бессилия сосредоточившаяся в его взгляде, к моему ужасу отозвалась тянущим ощущением близости и в моём сердце, давно полыхавшем от безнадёжной тоски. Моя пасть захлопнулась будто сама собой, несмотря на весь поднявшийся во мне пыл протеста, который вопреки всему справедливому и естественному, во что я верила, тут же угас. А охотник, заметив, что я впервые за долгое время – а, быть может, вообще за всё время нашего с ним знакомства – всерьёз его слушала, присел на корточки рядом со мной, потянулся к моей правой ладони, которую я почему-то позволила ему взять, стащил с неё кожаную перчатку и трепетно провёл пальцем по серебристому кольцу, что служило моим обручальным, будто бы успокаиваясь от прикосновений к нему.

– Пожалуйста, Деница, прекрати уже биться как животное и думай головой, – глухо, не глядя мне в глаза, произнёс мужчина, – А иначе падёшь в первой же настоящей битве. И даже я тебя спасти не смогу.

Ненадолго отпустив мою ладонь, Раду поднял снятую с неё перчатку и под моим безмолвным наблюдением стал возвращать её на исходное место. А я всё так же лежала на земле, опираясь на левое предплечье, и до сих пор с трудом силилась осознать, чем именно были обращённые ко мне вражеские слова.

Не очередным приказом. Не назиданием. И конечно же не условием, которые охотник так любил ставить.

Они были… Просьбой. Одной из тех немногих, что порой из него вырывались.

Сейчас Раду в самом деле искренне просил меня, чтобы я осталась жива. И вряд ли лишь потому, что я носила кольцо, когда-то принадлежавшее его, по-видимому, погибшей матери. Ведь если бы он хотел, мог бы в любой момент вернуть себе столь дорогое ему украшение и отпустить меня в лес, как он считал, на верную гибель.

Но если его слова действительно были просьбой, а не чем-то иным, то выходило… Что охотник мне доверял. Или, по крайней мере, хотел научиться доверять, именно поэтому проводя наравне со мной долгие часы среди мишеней и ловушек, пока я оттачивала свои реакции почти до бессознательных. Чтобы, как он и говорил, возвести хотя бы хижинку партнёрства на том фундаменте, что у нас якобы уже был. И превратить нас если не в единое целое, то в две тесно чувствовавшие друг друга сущности, подобные человеческим Отцу и Матери.

– И ещё: не надо недооценивать волколаков, – по-прежнему держа мою руку в своей, неожиданно добавил Раду, поднимая взгляд на меня, только на этот раз уже не с яростью, а с привычной серьёзной опытностью, – Пускай они выглядят как дикие звери, но это не так. И любая битва с ними – это в первую очередь битва разумов. Победителем из которой всегда выходит не самый сильный, а самый умный.

В этот раз я оказалась достаточно умна, чтобы послушно позволить мужчине поднять меня на ноги, а затем с поразительным спокойствием вернуться к тренировке, словно между нами не было всей этой драмы.

А ещё наконец-то усмирить свою Волчью непревзойдённость и прислушаться к словам охотника о необходимости «думать» на поле боя. И не упустить из внимания ни следующую, ни многие другие из подготовленных им ловушек, теперь уже к нашему общему удовольствию куда реже оказываясь на земле.

В подобных тренировках я провела ещё пару недель, а общее время моего пребывания на охотничьей территории уже начинало постепенно подходить к месяцу. Что пускай и являлось лишь половиной того срока, который предварительно отвёл на обучение мой наставник, однако всё равно выглядело паскудно долго. И откровенно мучило меня каждый вечер, стоило мне добраться до комнаты и, усевшись на кровати, вперить взгляд в незаряженный револьвер, попадания из которого, по мнению Раду, были по-прежнему недостаточно идеальны.

Повезло ещё, что большой ловкости с мечом охотник решил от меня не требовать. Здраво оценив все мои преимущества и начальные навыки, мужчина куда больше времени уделял тренировкам с револьвером, и притом сам часто ассистировал мне с клинком, «добивая» атаковавшие нас мишени, в которые я, по его мнению, попадала достаточно точно. Упражнениям же с мечом в моём расписании на день отводился едва ли час, в течение которого я в основном училась одним движением перерубать головы муляжей. Одновременно с этим наблюдая, как Росана не в пример искусней меня крутила пируэты вокруг своих мишеней, управляясь с клинком столь изящно и почти танцевально, что способна была запутать любого Волка, не ожидавшего от охотника подобной тактики.

Впрочем, не только мы с соседкой по дому занимались во дворе охотничьего чертога. Вокруг нас постоянно суетились другие новобранцы и их наставники, и прав оказался мой отец, когда предположил, что Волку здесь было бы не в пример сложнее Волчицы: мужчины-новички, в отличие от женщин, почти всюду ходили строем, ночевали, как я знала, всей толпой в казарме на территории чертога, а свободное время посвящали или уборке, или готовке на общей кухне.

С одной стороны, такая большая численность новобранцев, даже несмотря на проведённый отсев, заставляла меня нервно скрежетать зубами всякий раз, когда после их тренировок я окидывала взглядом проделанные в мишенях отверстия. С другой стороны, она отчасти даже сыграла мне на лапу, ведь всю эту толпу теперь ещё нужно было обучить, и оттого выходы уже опытных ванов в лес, по моим ощущениям, сделались куда более скудными: хоть частота их вылазок совершенно не поредела, зато количество охотников в них упало в разы. И это означало, что оставшихся в моей стае воинов должно было хватить на то, чтобы по меньшей мере удерживать наших врагов подальше от деревни в ночь новолуния. А я в итоге получила чуть больше времени, чем мы с вожаком ожидали, чтобы добраться до Волкодава.

Подобно другим охотникам, Раду тоже некоторыми ночами покидал дом. И так как одет он был почти всегда одинаково, заранее никогда невозможно было определить, отправлялся ли он на вылазку или куда-то ещё. Тем более что уходил он всегда безмолвно, ни с кем не прощаясь и тем самым словно обещая вернуться.

Порой он появлялся на пороге только под утро или даже через целые сутки, почти сразу заваливаясь спать и едва успевая выдать мне указания по поводу следующей тренировки. И в такие дни мне даже не нужен был мой Волчий нос, чтобы почувствовать, как сильно от него пахло свежей хвоей, туманом, смолой и немного – порохом. А значит – и отнятыми жизнями моих собратьев.

В другие же дни охотник возвращался в клановую обитель той же ночью, ещё при свете ранней луны. И тогда вокруг него будто бы даже через закрытые двери щедро распространялся запах крепкого алкоголя и женских духов: каждый раз – разных, но неизменно зловонных, пускай и, по утверждению Росаны, не худших из тех, что витали над глубоко спящим городом.

Сегодня Раду, как это бывало прежде, вернулся домой в самое биение сердца ночи. Сперва о его появлении меня настойчиво оповестил хлопок входной двери, который гулко разнёсся на всё жилище клана Матей и немедленно заставил меня сбросить и без того чуткий сон. Открыв глаза, однако пока не отрывая головы от подушки, я прислушалась к окружавшей меня тишине, ожидая услышать привычные пружинисто-расслабленные мужские шаги, ведущие не то в гостиную, не то в ванную, смотря какое настроение подарили охотнику.

Однако в этот раз всё случилось совсем не так, нежели я успела привыкнуть. Ведь сразу за хлопком двери внизу раздался суетливый бег женских ног, довольно быстро оборвавшийся испуганным восклицанием:

– Раду! Это что, кровь?

Я приподнялась на локте и уже с куда большим любопытством прислушалась к развернувшемуся на первом этаже разговору. Конечно, то, что Росана в столь поздний час была ещё не постели, меня вовсе не удивило, ведь эта девушка никогда не засыпала прежде, чем дожидалась возвращения своего близнеца, который, так уж совпало, накануне тоже покинул дом. А вот слова о возможной крови на Раду прозвучали для меня весьма интригующе и отчасти даже настораживающе, учитывая, как много дней я провела буквально бок о бок с этим охотником среди бесконечно нападавших на нас тренировочных механизмов. И потому теперь лишь с большим трудом могла вообразить того Волка, который оставил на моём наставнике кровавую отметину… С сожалением признавая, что вряд ли на это был способен кто-то из воинов моей стаи.

Впрочем, если подумать, едва ли мне сейчас следовало испытывать именно сожаление, а не облегчение или даже радость. Ведь соперник Раду в этом поединке теперь уже явно был мёртв. А воинов в моей стае и без того оставалось мало…

– Чего ты сразу так переживаешь, сестрёнка? – тем временем с подчёркнутой неестественностью усмехнулся внизу охотник, будто бы уворачиваясь от заботливой атаки Росаны, – Это варенье. Брусничное. Я просто неудачно перекусил, пока шёл до дома.

– Варенье, – ничуть не поверив в оправдание брата, фыркнула девушка, не сбавляя своего натиска, – Может быть, я быстро сбегаю за врачом?

– Куда ты побежишь среди ночи ради этой царапины? – продолжил отнекиваться охотник, – Если хочешь помочь, сбегай лучше наверх. За Деницей. Ей будет полезно попрактиковаться.

Я широко захлопала глазами, совершенно не понимая, какую такую практическую пользу могла принести мне сейчас «царапина» моего наставника. Однако судя по тому, что следом за просьбой Раду из Росаны не вылетело ответного протеста, зато уже скоро послышался скрип лестничных половиц, мне ничего не оставалось, кроме как поспешно встать и упрятать наготу под длиннополый халат, который настырная девушка всё-таки всучила мне как подарок.

– Дени, там…

Росана начала стучать в мою дверь, наверное, лишь потому, что я всегда её запирала. Иначе просто ворвалась бы без предупреждения.

– Я слышала, – сухо перебила я девушку, – Уже иду.

– Только руки помой сначала, – напоследок пискнула та, оставляя ещё больше вопросов относительно дела, которым мне предстояло заняться.

Раду я обнаружила всё так же на первом этаже, но только уже в гостиной, куда его, должно быть, привлёк свет каминного пламени, у которого прежде грелась его сестра. Мужчина сейчас стоял ко мне спиной, прижимая правую руку к груди, а левой шарился в шкафу, один за другим доставая оттуда и опуская на столик перед очагом какие-то предметы, предназначение которых по большей части сейчас было для меня непонятно.

– Закрой за собой дверь, будь добра, – не оборачиваясь, попросил охотник, стоило мне появиться на пороге комнаты, – Роса сегодня и так на нервах, не будем лишний раз её беспокоить.

С уже привычной послушностью я затворила дверные створки одну за другой, а после приблизилась к стоявшему у огня креслу и, обняв его спинку пальцами, начала молчаливо наблюдать за Раду в ожидании других указаний.

Однако вместо них, к своему удивлению, дождалась… Чего-то совсем иного.

– Прости, Деница. Сам же тебе твердил, как важен хороший сон, и вот бужу тебя среди ночи, – всё так же не глядя в мою сторону, произнёс мужчина, отчего меня окатило волной замешательства.

– Не страшно. Я всё равно всегда чутко сплю, – сама не зная, зачем, поделилась я с собеседником, после чего отвернулась от его спины и попыталась занять себя догадками о назначении предметов на столе.

Таз с водой, который, видимо, успела принести Росана, пока Раду её не прогнал. Ещё один таз, пустой. Сухая чистая ткань. Несколько коробок разных размеров, накрытых крышками. Пара склянок с неизвестной жидкостью внутри них. И уже знакомая мне бутылка прозрачного алкоголя, которую охотник только что шлёпнул на столик прямо у меня на глазах.

– А это всё для чего? – неуверенно поинтересовалась я, переводя взгляд обратно на мужчину, который наконец-то отвлёкся от шкафа и теперь вместе со мной рассматривал предметы на столе, словно убеждаясь, что ничего не забыл.

– Как это, для чего? – тут же удивился тот мне в ответ, – Ты же охотница. Неужели никогда раньше раны не зашивала?

Левая рука Раду поднялась в воздух ладонью вверх, и её ребро демонстративно упёрлось мужчине в правое плечо, заставляя меня наконец-то обратить внимание на то, что его неизменный плащ в показанном месте был грубо разодран двумя глубокими росчерками клыков, а сквозь появившиеся прорехи виднелась пропитанная засохшей кровью повязка.

– Лес миловал, – растерявшись, только и смогла выдавить я, ощущая, как трещало моё прикрытие, а после, заставив себя собраться, посмотрела прямо в глаза охотника и уже с большей уверенностью добавила, – Не доводилось напарываться на волколакские зубы.

Похоже, моё очевидно неловкое оправдание всё же сработало, поскольку Раду в ответ на него усмехнулся и прямодушно сказал:

– Значит, будет тебе очередным уроком. Не всё же учиться головы резать.

А затем мужчина с очевидным неудобством извернул левую руку и начал стягивать с себя испорченную Волком одежду: сперва – разодранный плащ, следом за ним – импровизированную повязку из тканевой полумаски, успевшую немного присохнуть к его ране, и в последнюю очередь – рубашку, с пуговицами на которой ему пришлось порядочно повозиться. И которая, исчезнув с плеч Раду, впервые с самого момента нашего знакомства позволила мне рассмотреть его тело.

Крепкое, смуглое, густо покрытое полосками старых шрамов, словно предрассветное небо – перистыми облаками…

Неуязвимое и губительное. Точное такое, каким я его себе всё это время и представляла.

– Чего ты так смотришь? – поинтересовался Раду, не сумев не заметить моё внимание к своему обнажённому торсу, – Ты же не думала, что придётся шить прямо поверх одежды?

– Просто раздумываю, как ты выжил после всех этих ран, – со знанием дела ответила я, поднимая взгляд на лицо охотника и будто невзначай задевая им грубую отметину на его щеке, – С твоим братом всё ясно, его прикрывал ваш отец. Он даже жизнь за это отдал. Но ты-то среди «Искоренителей» волк-одиночка, и всё равно выжил.

Мужчина в ответ на мою остроту усмехнулся без всякой злобы, а после своим привычно бессознательным движением погладил пальцем ту самую старую рану под глазом, которую я так до сих пор и не научилась игнорировать, и пояснил, пускай мне это и не требовалось:

– Во-первых, я не всегда ходил в лес один. Я старше, и потому был первым учеником отца, ещё до того, как он стал наставником Драга. А во-вторых, я довольно рано научился думать. И уже не нарывался так, чтобы не выжить, даже если ради победы приходилось подставиться.

Получив в ответ на свой намёк лишь безмолвное недовольство, мужчина понимающе моргнул, а после уселся в одно из кресел и жестом предложил мне подойти ближе. Так что я вновь вернулась к роли послушной ученицы и для удобства опустилась на колени сбоку от столика, принявшись внимательно наблюдать за ладонью моего наставника, неторопливо перелетавшей от предмета к предмету.

– Смотри. Сначала тебе нужно будет промыть рану чистой водой. – Раду указал на подготовленный таз, после чего откинул крышку одной из коробочек и дал мне взглянуть на лежавшие внутри кривые иглы и нитки. – Потом вот этими инструментами будешь шить.

Дождавшись моего пускай осторожного, но всё же свершившегося кивка, мужчина взял со стола одну из маленьких склянок и поднёс её ближе ко мне:

– Только перед тем, как втыкать иголку мне в кожу, не забудь сперва обработать её этим средством. А то я от заражения крови быстрее к предкам отправлюсь, чем на следующую вылазку в лес.

Я снова кивнула, подавляя зародившееся где-то в глубине духа сожаление от того, что нельзя было таким простым способом устранить всех охотников, а затем слегка наклонила голову в сторону притулившейся с краю стола початой бутылки и язвительно поинтересовалась:

– А это тоже как-то пригодится для обработки раны?

Мой вопрос отчего-то заставил Раду осклабиться так весело, словно его руку несколько часов назад не порвали Волчьи клыки, и он неожиданно подтвердил моё лишённое всякой серьёзности предположение, легко вынимая самодельную пробку и поднимая бутылку к губам.

– Это пригодится для обработки меня. А то я, знаешь ли, не особый любитель шитья наживую, – хмыкнул охотник, прежде чем приложиться к горлышку и залпом выпить около половины остававшегося внутри содержимого.

Приняв своё своеобразное обезболивающее, мужчина с рыком выпустил воздух из лёгких, впечатал днище значительно оскудевшей бутылки в столешницу, а затем бросил чистую тряпку в таз и указал на раны ладонью:

– Давай, самая везучая в Венне охотница, приступай к своему уроку. Напоминаю, что начать нужно с промывания раны.

Разумеется, ещё месяц назад я бы возмутилась такому требованию наставника, не попытавшись хотя бы притвориться перед ним, будто мне было не мерзко его касаться. Тем более в те, первые дни в Гастиле, это было и в самом деле вызовом: как моему самоуважению, так и беспричинно раздутой Волчьей спеси, стойко уверенной в том, что ни одному охотнику не было позволено безнаказанно даже просто смотреть на меня. Тогда каждый случай близости этого мужчины ко мне и в самом деле становился почти физически невыносимым, пускай всегда оказывался ни капли не угрожающим и порой даже полезным.

Сегодня же всё было уже совсем иначе. Я успела привыкнуть к Раду. Я смирилась с его почти постоянным присутствием. И потому, когда всего несколько часов назад мы с этим охотником, не сговариваясь, прижались друг к другу спина к спине, в унисон отражая атаки искусственных мишеней чертога, я этого даже сперва не заметила. А чуть погодя, когда всё осознала – не стала отскакивать, словно ужаленная гадюкой в сокровенное место.

Поднявшись с колен я, недолго думая, взяла таз с водой со столика перед креслом и сама уселась на его прежнее место, оказываясь таким образом прямо перед Раду, чтобы было удобнее обрабатывать его раны. Пустой таз я впихнула охотнику на колени и жестом указала ему наклониться ко мне таким образом, чтобы кровь и грязь с его руки стекали не на мебель, а сразу в ёмкость, не загрязняя при этом и воду в моих руках, предназначавшуюся для смачивания тряпки.

Кровь в обеих бороздах, оставленных во вражеской плоти клыками моего сородича, похоже, уже успела остановиться, однако всё же накрепко присохла к коже Раду беспорядочными лохмотьями вместе с его собственным потом и Волчьей слюной. Так что я неуверенно подняла тряпку и начала аккуратно, неумелыми движениями проходить вдоль мужского плеча сверху вниз, постепенно разжижая приставший багрянец и заставляя его послушными ручейками стекать в предназначенную для него ёмкость.

Одновременно с этим всё более отчётливо ощущая, как его пряный запах, столь знакомый мне, столь насыщенный, столь влекущий впиться в охотничью плоть… Неумолимо затекал в мои ноздри с каждой новой кровавой струйкой, проливавшейся на дно таза. А из них проникал будто бы напрямую в клыки моей звериной сущности, которая пряталась сейчас за игрушечными человеческими зубами и душераздирающе выла, вовсю протестуя против моей помощи этому мужчине. Так что в какой-то момент я даже не выдержала и слишком заметно сморщила нос, лишь бы изгнать из пасти опьяняюще сладкий привкус человеческой смерти, о котором так мечтало моё Волчье нутро.

– Не нравится запах крови? – не упустив из вида мою реакцию, спокойно осведомился Раду.

Однако я была столь сосредоточена на внутренней борьбе со своими привычками, что не изобрела ничего лучше, кроме как ответить ему очередной дерзостью:

– Уж приятнее, чем приторная вонь твоих женщин.

Услышав моё обвинение, охотник беззлобно хмыкнул и вместо того, чтобы, как я ожидала, напомнить второе условие, на котором держался наш брак, наклонил голову вбок и с искренним любопытством поинтересовался:

– Духи, получается, ты тоже не любишь? А что же тебе тогда вообще нравится?

Вопрос Раду в который раз за ночь умудрился застать меня врасплох, так что я даже ненадолго прекратила елозить тряпкой и изучающе посмотрела в глаза наставника. Однако в них, пускай и слегка замутнённых выпитым, но не переставших от этого быть менее доверительными, сейчас не светилось никакого подтекста, так что я, пожав плечами, вернулась к своему занятию:

– Цветы нравятся. Хвоя. Мох. Любые живые запахи.

– Разве может быть что-то живее запаха крови? – шутливо подметил мужчина, напоминая об изначальном предмете беседы.

Вот только ответа от меня, всецело сосредоточенной на борьбе с голодом предков, он так и не дождался.

Я кое-как сумела очистить охотничьи раны и торопливо передвинула таз, заполненный натёкшей с них смесью грязи и крови, подальше к каминному пламени, чтобы мой разум наконец-то перестал конвульсировать от растворённого в воде запаха человеческой хрупкости. Затем под руководством Раду я выбрала подходящую иглу из коробки, обработала её сильно пахнувшим содержимым указанного бутылька и продела тонкую нить сквозь её ушко, словно собиралась шить ею обычную ткань, а не человеческую кожу. А после выслушала от наставника очередную краткую лекцию на тему того, как именно следовало действовать дальше: аккуратно сводить края ран между собой, равномерно располагать стежки, стараться делать их не слишком тугими и закреплять каждый из них надёжными узелками.

Конечно же, нам с охотником обоим было понятно, что после его однократных объяснений я никак не могла стать экспертом в вышивании на человеческой плоти. Поэтому, прежде чем позволить мне впервые дотронуться до себя иглой, Раду сделал ещё несколько щедрых глотков из бутылки, и лишь после этого подставил мне, по-прежнему сидевшей на столике напротив него, свою руку, с иронической обречённостью во взгляде принимая судьбу моего подопытного.

Которая, судя по тому, как он нервно моргал или выдыхал всякий раз, стоило проткнуть его кожу иглой, и в самом деле оказалась не слишком уж радостной.

– Твои раны не такие глубокие, какими могли быть, – подметила я, когда уже зашила одну из них и, работая над второй, впервые задумалась, почему же охотник вернулся домой столь рано, – Они не мешали тебе сражаться. Разве что прицел немного сбили, и всё.

– Правильно мыслишь, – неожиданно подтвердил Раду, бросая короткий взгляд на своё плечо, – Но крови, ты сама видела, много вытекло. Её запах даже глупого волколака привлечь смог бы. А с умными встречаться у меня было ещё меньше желания.

Пускай слова мужчины не преследовали такую цель, однако всё же сумели породить во мне очередную волну предположений о том, чьи же клыки оставили будущие шрамы на охотничьем теле. Кто из Волков мог обойти его револьвер и пусть даже вскользь, но всё-таки ударить его зубами? Была ли это ошибка Раду, или, как он объяснил совсем недавно, ему лишь пришлось подставиться ради победы? И что всё-таки произошло с тем из моих собратьев, кому довелось биться против вана Матея?

Не в силах больше сдерживать любопытство, я занесла руку с иглой над кожей мужчины, не приступая к очередному стежку, и тихо поинтересовалась:

– А тот волколак, который оставил эти раны, был глупый или умный?

Какое-то время Раду не отвечал, отрешённо глядя куда-то поверх моей головы, отчего я даже подумала, что он или не услышал меня, или попросту выбрал проигнорировать. Однако стоило мне только вновь коснуться его раны иглой, чтобы заставить мужчину выйти из этого странного забытья, как он вдруг сделал это и без моей помощи, протянув непонятное:

– Он был… Странный.

Слова Раду едва ли сошли за ответ, способный меня устроить. Так что сперва я всё-таки сделала очередной стежок, от которого охотник привычно прикрыл глаза и напряжённо поморщился, а после настойчиво уставилась на мужчину в ожидании дополнительных объяснений.

Которыми он, к моей радости, всё-таки решил поделиться:

– Он выскочил на меня будто из ниоткуда. Могу поклясться Отцом, что ещё секунду назад передо мной никого не было, и вот в мою сторону уже летит его пасть. Я смог увернуться от неё лишь в самый последний момент. И то смог – сильно сказано, ведь мне всё-таки прилетело.

Раду недвусмысленно шевельнул рукой, и я, вспомнив о своём занятии, снова пробила его кожу иглой, ненадолго прерывая мужские объяснения сдавленным вздохом. Однако заканчивать это обсуждение я пока была не готова, так что стоило охотнику прийти в себя, как мой вопрос сразу вернул его к теме:

– И что было дальше?

– Дальше… – Мужчина наполовину прикрыл глаза, словно воспроизводя на веках постыдный момент укуса и пытаясь осмыслить случившееся. – Дальше он оскалился и бросился на меня снова, хотя я уже успел поднять на него револьвер. Вот только почему-то прицелиться в него было сложно. Не то из-за раненой руки. Не то из-за темноты: он как-то уж слишком хорошо с ней сливался, хотя на первый взгляд его шкура была довольно приметной. Так что пару раз мне пришлось просто уворачиваться от его атак, дожидаясь более выгодного момента. А потом… Потом я подгадал и выстрелил ему прямо в сердце. Вернее, я тогда так подумал.

– А на самом деле? – уточнила я, до сих пор с трудом веря в промах наставника.

– На самом деле я не знаю, Деница, – выдохнул охотник, поднимая веки и напряжённо глядя уже на меня, – Потому что волколак не упал и не начал перевоплощаться. Даже с пулей в груди он всё равно бросился на меня. Так что пришлось разрядить в него разом весь барабан, чтобы не подохнуть на том же месте. И даже это никак на него не подействовало.

Раду смотрел в мои глаза с таким безраздельным вниманием, будто пытался разглядеть в них ответы на те вопросы, которые задавал себе сам ещё с тех пор, как его руку разрезали Волчьи клыки. Однако у меня объяснений для него найтись не могло, причём не только как у искоренителя Деницы Йонеску, но и как у воина Луноокой, скрывавшей свою шкуру под человеческой кожей.

Если то, что мужчина сейчас рассказал, было правдой… Значит, этот Волк обладал необъяснимой живучестью даже по меркам моих сородичей. Пускай я могла допустить, что первый выстрел охотника из-за ран на его руке прошёл мимо сердца, однако шесть пуль промеж рёбер ни одному Волку не позволили бы так легко скакать вокруг противника и продолжать нападать на него.

Хотя у Раду, очевидно, всё же нашёлся какой-то способ совладать даже с таким сильным врагом. Раз он вообще смог рассказать эту историю лично, а не изобразить её безмолвными частями своего тела в подлеске.

– Что в итоге с ним стало? С твоим противником? – напрямую спросила я, устав гадать о случившемся.

И гадала я, как выяснилось, совершенно напрасно, ведь ответ охотника никак нельзя было назвать ожидаемым, учитывая накал его битвы с моим сородичем:

– Он ещё пару раз дёрнулся в мою сторону, получил по глазу мечом, лишился уха и удрал, к сожалению. Прыгнул в тень, да будто его и не было. Я быстро перезарядил револьвер и попытался его догнать, но даже следов не нашёл.

Мой недоверчивый взгляд в ответ на это объяснение, похоже, был таким выразительным, что Раду, поймав его, без всякой злобы или язвительности усмехнулся и пояснил:

– Да, Деница, так бывает. Порой у мужчин случаются осечки, и в этом нет ничего постыдного. Хотя ты, конечно, как моя жена, имеешь право быть от меня не в восторге.

Столь неприкрыто плоская шутка в контексте нашего разговора вдруг оказалась такой нелепой, что я сама не заметила, как улыбнулась в ответ на неё. Зато это сразу заметил мой наблюдательный собеседник, который тут же наклонился чуть ближе и будто бы с любопытством стал разглядывать вздёрнутые уголки моих губ.

– Надо же. Не думал, что ты умеешь улыбаться, – одновременно и озорно, и дружелюбно протянул Раду, непреднамеренно заставляя меня саму осознать непривычное для моего лица выражение.

Которое я тут же постаралась спрятать от изучавшего меня охотника, низко склоняя голову обратно к его ране и капая в неё ядом слов:

– Я и не умею. Это, видимо, у тебя всё-таки заражение крови пошло. И уже начался предсмертный бред.

Наверное, Раду успел слишком привыкнуть к моей дикой натуре, или же это я разучилась достойно кусаться за время, проведённое в человеческой шкуре. Однако мои слова сейчас очевидно прозвучали для моего собеседника вовсе не дерзко или цинично, а скорее шутливо. Так, что он даже усмехнулся, а после, заметно вздрогнув от очередного из моих неумелых стежков, вновь бессознательно дотронулся пальцем до шрама под глазом и неожиданно признался:

– Обычно я брежу совсем не так.

Подобный ответ охотника на мою колкость показался мне странным. Причём странным настолько, что побудил меня в который раз прервать работу и, посмотрев наверх, оценить написанную на мужском лице искренность, напрочь лишившую меня сдержанности:

– А как тогда?

Едва ли Раду рассчитывал услышать от меня что-то подобное, поскольку сперва в глубину его глаз на несколько долгих секунд заползло удивление. Но после мужчина мягко улыбнулся и отнял руку от щеки, словно только заметил свои же прикосновения к ней, а затем, несмотря на возникшую у меня неуверенность, всё же заговорил… Правда, будто бы не со мной, пускай всё это время не сводил с меня взгляда, а с собственными мыслями и воспоминаниями, которые были для него до боли мучительны.

– В моём бреду всегда ночь, которой нет конца, – проникновенно объяснил моим серым радужкам охотник, – Что бы мне ни снилось, где бы я ни был, вокруг меня всегда кромешная ночь. Чаще всего я вижу, как я убиваю волколаков. Их десятки, сотни, тысячи… Они никогда не заканчиваются. И ничем не отличаются друг от друга. Вечно одни и те же бурые шкуры и светящиеся жёлтые глаза. Бегут на меня нескончаемым потоком, как крысы во время чумы…

Мужчина вновь сдавленно выдохнул, стерпев следующий стежок, которым я соединила края раны, а после прервался на очередной глоток из бутылки, что, видимо, позволило ему запастись достаточным терпением для продолжения пьяной исповеди.

Которая уже со следующими словами Раду заставила меня замереть прямо в процессе завязывания узелка и с напряжённым вниманием склонить голову вбок.

– Я ведь ненавижу, что мне приходится это делать, Деница, – с надрывом выдал охотник, глядя на меня уже куда более осмысленно, нежели пока его терзали воспоминания, – Из ночи в ночь отстреливать волколаков, что когда я сплю, что когда бодрствую. Я всей душой надеюсь на то, что однажды настанет день, когда мне больше не придётся этого делать. Я больше не хочу видеть их пасти, их глаза, их когти. Не хочу слышать их рычание за собой и её крики… Не хочу чувствовать кровь на лице. Не хочу поднимать голову вверх и видеть полную луну, свет которой застилает всё вокруг и превращает ночь в день. Я…

Мужчина резко замолчал, словно у него вдруг закончился весь воздух в лёгких, а после устало склонил голову и посмотрел вниз, на кобуру, в которой сейчас, как и всегда лежал его револьвер.

– Я просто мечтаю, чтобы наш мир наконец-то вздохнул спокойно, – откровенно, от самого своего мёртвого, как я прежде думала, сердца подытожил охотник, а после, наконец, одной фразой напомнил мне, с кем именно я сейчас говорила: – Без них.

Я немигающе смотрела на склонённую передо мной голову Раду и никак не могла уложить его слова в своём Волчьем разуме. Понять, что именно чувствовал сейчас разоткровенничавшийся охотник, и что я должна была чувствовать в ответ на его признание.

Он не хотел мне зла. Он не хотел зла никому из моих сородичей, и я это ясно видела. Быть может, когда-то давно в этом мужчине действительно жили ненависть, жестокость и ярость. Но не теперь.

Теперь он просто не хотел, чтобы я существовала. Не хотел, чтобы ему приходилось даже думать обо мне и видеть меня во снах.

И это было чем-то столь отличным от всех эмоций, которые я умела испытывать к убийцам Волчьего рода, что я никак не могла определить, было ли это лучше или хуже, чем если бы он мечтал собственноручно убить каждого Волка в Веннийских лесах.

– Там, откуда я родом, говорят, что Матерь никогда не является во снах просто так, – отчего-то поделилась я вместо того, чтобы вспыхнуть куда более ожидаемой от меня злобой или дерзостью, и Раду тут же поднял глаза, с необыкновенной сосредоточенностью впитывая каждое моё слово, – Говорят, что её видят только те, кто запутался. Те, кто потерял её свет. И что она указывает путь к этому свету. Только его нужно суметь разглядеть во тьме ночи.

Не в силах вынести столь пронзительного внимания мужчины, я отвернулась к его плечу и продолжила завязывать очередной узелок, однако всё-таки не удержала себя от того, чтобы закончить урок, который так неожиданно читала наставнику:

– Может быть, Матерь знает о том, что ты ненавидишь свою жизнь. И через твои сны пытается подсказать тебе, что нужно делать. Указать тебе путь к тому свету, который ты потерял. И когда ты увидишь её во сне в следующий раз, ты должен попытаться понять, о чём она тебе говорит. Чтобы на самом деле понять себя.

Пускай я по-прежнему не смотрела в глаза охотника, однако знала, что он сейчас пристально всматривался ими в моё лицо, лишь изображавшее полную сосредоточенность на его ранах. Едва ли он ожидал, что во мне на самом деле могло скрываться нечто большее, чем «натуральный зверёк», которым он обозвал меня перед братом в день нашей свадьбы. И теперь, когда оказалось, что при желании я могла исторгать из себя что-то мудрое, пускай и принадлежавшее на самом деле Вереску, он начал видеть меня будто иначе.

А может быть, он размышлял вовсе не о том, что я сама себе напридумывала. Ведь его следующий комментарий относительно моих советов заставил меня настороженно вздрогнуть:

– Ни разу не слышал, чтобы богиню так называли. Матерь.

Вот Лихо! А ведь и правда! Проговорилась…

– Мать. Матерь. По-моему, одно и то же, – попыталась выкрутиться я, одновременно с этим вгоняя иголку в плечо охотника.

Однако из-за того, что слова Раду буквально прошили все мои кости опасливым напряжением, стежок вышел ещё более неуклюжим, нежели все предыдущие. Настолько, что мужчина буквально взрычал от боли, и я бессознательно прижала ладонь к его ране, словно своим теплом пытаясь его успокоить.

А он сделал в точности то же самое, так что моя рука теперь оказалась заперта под его жёстким прикосновением, которым он безотчётно сдавил своё плечо.

Почему-то я ни слова не сказала по поводу сковавшего меня жеста. Лишь оторопело уставилась на то, как ладонь охотника крепко накрывала мою, и никак не могла понять, почему не вырывалась из его хватки. Пускай даже его рука вскоре перестала прижиматься к плечу и теперь дотрагивалась по большей части лишь до моих нервно дрожавших пальцев, наотрез отказываясь выпускать их из своего тепла, хоть в этом касании уже и не было никакой нужды.

– Прости, – прошептала я, словно едва нашла в себе голос, чтобы выдать хоть что-то по поводу произошедшего, – Я случайно.

«Я случайно… Какая же я Волчица, если случайно раню охотника и ещё извиняюсь за это? Стыд, не иначе. Видел бы меня сейчас мой вожак, изгнал бы из стаи.»

А изгнать меня вполне было за что, ведь мысленная решимость так и не нашла ответа в поступках. И когда я вскинула подбородок, чтобы гордо посмотреть в лицо врага и потребовать меня отпустить…

То едва не потерялась в его слишком Волчьих глазах.

– Сначала меня ранит волколак, – мягко произнёс мужчина, не сводя с меня столь проникновенного взгляда, что у меня даже странно затянуло в груди, – Потом собственная жена. Что за день-то сегодня такой?

Тон охотника пытался казаться шутливым, но эта попытка трещала по столь же кривым и перекошенным швам, как и те, что теперь украшали мужское плечо. И пускай Раду всё ещё смотрел на меня, как мой враг: изучающе, проницательно и серьёзно, но оттенок этой серьёзности теперь был совсем иным. Доверительным, тёплым и чутким.

Таким же, как у Вереска, когда он собирался меня…

– Ночь! – воскликнула я, отчаянно уничтожая возникшее между нами с охотником напряжение, суть которого понравилась мне ещё меньше, чем когда я ощущала себя лишь целью на мушке его револьвера.

Раду неуверенно моргнул, явно не понимая, к чему это я так вскричала. Похоже, мы оба едва не забыли, о чём вообще говорили прежде, и я сумела вспомнить об этом лишь после судорожного перебора всех последних мыслей в голове.

– Ты хотел сказать, ночь, а не день, – более внятно исправила я охотника, – Уже поздно. Это вроде был последний шов. Если мы здесь закончили…

– Да, конечно. – Мужчина будто бы очнулся от охватившего его помрачения и тут же отпустил мою руку, которую я сразу прижала к груди с такой силой, будто едва не лишилась её навсегда. – Спасибо, я тут сам управлюсь. Иди отдыхай. Спокойной ночи тебе, Деница.

Услышав от охотника столь заветное сейчас прощание, я тут же подскочила и почти побежала к двери из комнаты, желая как можно скорее оставить позади и жар камина, и запах крови, и яркие охристые глаза, которые смотрели на меня так, как никогда не должны были. Однако на самом пороге гостиной я всё же замерла, взявшись за обе ручки дверей, помедлила в таком положении пару секунд, а после обернулась и попрощалась со спинкой кресла, прежде чем наконец-то выскочить наружу и раствориться в темноте охотничьего жилища:

– Тебе тоже спокойной ночи, Раду.

Кажется, впервые называя мужчину по имени вслух.

Сначала я думала, что после той ночи ничего между нами с охотником не изменилось. Я всё так же продолжала ежедневно постигать искусство «Искоренителей», изнемогая до предела среди механизмов чертога. А он продолжал нешуточно раздражать меня нотациями и постоянно был рядом со мной, пускай даже его плечо теперь ограничивало наши совместные тренировки.

Лишь спустя примерно неделю или полторы я заметила, что от Раду больше ни разу не несло чужими духами.

А ещё через пару дней, когда я в очередной раз кое-как вползла в комнату и безжизненно упала на кровать, едва осознавая себя и уж точно никак не осознавая всё, что не было мной, то не сразу сообразила, что вокруг меня теперь пахло как-то иначе. Будто бы самой сутью солнца, природы и лета.

А когда я нашла в себе силы оторваться от подушки и оглядеться, то сперва даже не поверила глазам.

Ведь вся моя комната оказалась щедро усыпана душистыми охапками свежих полевых цветов.

Воспоминание охотника

Парень… Парень… Парень…

– Парень!

Словно пробуждаясь от небытия, я встряхиваю головой и недовольно оглядываюсь на Милоша, следующего за мной через тьму леса буквально шаг в шаг.

– Что я тебе говорил? – назидательно произносит наставник, убеждаясь, что я, наконец, обращаю на него внимание, – Сними палец со спускового крючка.

– А смысл? – фыркаю я, не спеша прислушиваться к искоренителю, – Тут же нет никого, кроме нас и этих тварей.

– Откуда тебе знать? – сверкает глазами мужчина, – Тебе что, все ваны общества отчитываются, когда в лес собираются? Не знал, что ты уже в семнадцать лет Старшим по Гастилю заделался. Мои тебе глубочайшие поздравления.

Голос моего наставника сейчас звучит глуше обычного, но я всё же различаю под тканью его полумаски строгость и неохотно ей подчиняюсь. Пускай и не убираю палец далеко от крючка: единственного, что отделяет меня от шести отверстий в шкуре моей бессонницы.

Проклятия моей памяти, каждую ночь бегущего за мной стаей диких зверей.

Я отворачиваюсь от Милоша и продолжаю идти вперёд, с зубовным скрежетом продираясь сквозь кустарник и поваленные деревья. Вокруг меня стоит почти оглушительная тишина, словно в лесу нет ни ветра, ни птиц, ни даже моих собственных шагов по павшей листве. Всё, что я сейчас слышу, это звук моего же сердца, боевым барабаном далёких пустынных племён отдающийся у меня в висках. И не хочу, чтобы он затихал, потому что тогда мне придётся заметить, как вырывается из меня дыхание.

Отчаянно. Мучительно.

Так, словно я захлёбываюсь холодом ночи, но не могу перестать его пить.

Мой наставник молчит и не даёт мне подсказок, ведь это моя вылазка, и я должен выследить зверя сам. Я помню его уроки, но иду по лесу почти наугад, вместо поиска следов перебирая в сознании всего два слова.

Пуля. Клинок. Пуля. Клинок. Пуля. Клинок.

Всего два слова, после которых мой противник будет мёртв. Два слова, и треклятый волколак сгинет в небытие, где ему самое место. А за ним другой, третий, десятый…

Все они.

Все они.

Все они!

Впереди меня, вдалеке между деревьями, вдруг мелькает гибкая тень, и я тут же срываюсь. Забыв о наказе наставника, кладу палец на крючок револьвера и бездумно несусь вперёд, едва улавливая, как тот приказывает:

– Парень! А ну, стой!

– Я справлюсь с ним! Он мой! – победоносно кричу, не страшась, что волколак услышит моё обещание.

Ведь куда больше страшусь, что зверь не заметит меня, и мой клинок останется сегодня голодным.

– Стой, глупый мальчишка! – ещё раз пытается предостеречь меня Милош.

Но ему не замедлить меня. Не угнаться за мной. Он хоть и опытный, но я моложе, и сил во мне куда больше, чем в нём.

Это будет мой поединок. Моя добыча.

Первая из тех, что я насажу на триумфальный кол под своим именем.

А потом эти колья заполнят всю Венну. Им не будет конца и края. Звериные головы встанут цепью от Гастиля до самого Вальдева.

И когда наши соседи наконец-то поверят в существование волколаков… Им уже не во что будет верить, ведь последняя из этих тварей успеет подохнуть от моего меча.

Тень, которая мелькала передо мной, давно исчезла, но я продолжаю бежать, отказываясь верить, что так просто её упустил. К стуку сердца в ушах всё-таки примешивается звук дыхания: свирепого, как у зверя, и такого громкого, что за ним я могу даже не разобрать рыка своей добычи. Однако я едва догадываюсь об этом, как и о том, что волколак мог попросту затаиться, ведь все мои мысли сейчас сосредоточены на кончике пальца, готового в любую секунду нажать на смертоносный металл.

– Выходи, убийца поганый! Трус! Дерьмо собачье! – заслоняя глаза от веток левой рукой, кричу во всё горло, злой одновременно и на себя, и на Милоша, и на всю эту ночь.

Почти срываю свой голос, лишь бы темнота перестала надо мной насмехаться и выплюнула из себя хоть что-то иное. Очередную тень, отголосок воя, следы на земле…

Безмолвный силуэт, одним гибким прыжком бросающийся на меня из кустов так ловко, что я спасаюсь лишь падая на землю и посылая вслед зверю одиночный выстрел из револьвера.

Конечно же, я промахиваюсь. Или, вернее, попадаю, но совсем не туда, куда следовало. Не туда, куда учил меня Милош, а значит, мой противник всё ещё способен сражаться.

Вот только душераздирающий, пронзительный визг боли, который издаёт это чудовище вместе с выстрелом, внезапно оказывается слаще всего, что я когда-либо пробовал. Даже слаще, чем грёзы о том, как мой меч вонзается в его шею, и о том, как свет в его взгляде угасает у меня на глазах.

Я понимаю, что хочу снова испить плач своего врага. Хочу сделать его ещё более жалобным и истошным. Таким, чтобы его услышал каждый волколак его стаи. Нет, каждый волколак в целой Венне.

Поэтому подскакиваю с места, сжимая рукоять оружия ещё крепче прежнего, и, не разбирая дороги, мчусь в ту же сторону, куда убежал от меня противник. Я снова не слышу его, не вижу его тёмной крови на столь же тёмной траве. Будто бы опять бесцельно мечусь в издевательской темноте, в которой нет ни одного волколака.

Но притом знаю, что он просто так меня не оставит. Не убежит в своё логово, раз уж не сделал этого прежде. И наверняка не исцелится, оставив за собой искоренителя, способного нагнать его в любую секунду.

Я должен найти его. Я найду его. Или позволю ему найти меня, раз уж в наш первый раз случилось именно так.

К новому нападению противника я оказываюсь готов. Останавливаюсь, делая вид, будто выдохся. Опираюсь ладонями на колени. И прислушиваюсь, пускай знаю, что зверь может подойти совершенно бесшумно.

Но он ранен, а потому, когда позади на сухую листву ступает неровный шаг…

Я пригибаюсь, оставляя волколаку лишь перепрыгнуть через меня вместо того, чтобы вгрызться мне в шею. И тут же с надрывным криком падаю на колени, почти теряя контроль над собой от жгучего жара, опалившего мою спину вместе с росчерком звериных когтей.

Тварь как-то умудрилась в прыжке разорвать оба слоя моей одежды и добраться до кожи, оставив мне рану, сравнимую с её собственной. Боль разом пробирается до позвоночника, скручивая его против воли, а от него распространяется по всему телу, заставляя его пылать так, словно волколакские когти до сих пор раздирают меня на части. Словно я бегу в темноте прочь от стаи, выкашливая лёгкие по кускам, а каждая моя мышца готова разлететься на осколки от самого слабого удара…

Но мне некогда об этом думать. И уж точно некогда гоняться за волколаком и дальше. Так что, пока он вновь не скрылся во тьме, я поднимаю оружие и выпускаю другую пулю ему вслед.

Снова промахиваюсь. Попадаю в звериную пятку, но так даже лучше: на трёх лапах мой противник уже так не побегает. Похоже, он тоже это понимает, ведь резко разворачивается и, не позволяя мне даже подняться, бросается мне навстречу, распахнув пасть и будто бы намереваясь решить всё одним укусом.

Я стреляю ему прямо в глотку, благо промахнуться с такого расстояния уже невозможно. Так я считаю, и потому не замечаю, что весь манёвр зверя с самого начала был обманкой, ведь в тот момент, когда я жму на крючок, противника передо мной уже нет. Он проворно уходит в сторону, отскакивает подальше, чтобы нельзя было достать мечом. А моя пуля летит в никуда.

Третья. Уже третья не находит пристанища в том месте, для которого она была создана.

Я стискиваю зубы и медленно поднимаюсь с колен, не сводя горящего болью взгляда со зверя, подбирающегося ко мне сбоку. Он считает. Это видно по глазам: он считает мои выстрелы. И если бы он умел улыбаться, он улыбался бы прямо сейчас, заходясь восторгом от того, что всего три пули теперь отделяют его от возможности вырвать мне сердце.

Он недооценивает меня. Думает, что я ошибусь, и напрасно.

Теперь, когда он так близко ко мне, когда он ранен, я мог бы потратить лишь один патрон из своего барабана.

Но из-за его улыбки я потрачу их все.

Волколак отрывается от земли так легко, словно его лапа вовсе не перебита, и вновь летит будто бы на меня, но я успеваю понять, что это снова обман. Отпрыгиваю в сторону и стреляю в зверя. А вернее, туда, куда он приземляется после того, как изгибается в воздухе и меняет траекторию с изрядной сноровкой.

Которой всё же оказывается недостаточно, чтобы моя пуля не разнесла его брюхо и не застряла в кишках.

На сей раз уже я ухмыляюсь под полумаской, ведь попадаю ровно туда, куда целился. Уж не знаю, какие именно потроха мне удалось поразить, но противник наконец-то даёт слабину: его лапы вздрагивают так, что едва не обрушивают его тело на землю, а огненно-жёлтые глаза застилает мутное марево, в котором, пусть и ненадолго, отражается мстительное страдание. Но всё же волколак не исторгает ни звука, лишь глядит на меня куда более ожесточённо, чем прежде. И потому я не чувствую того удовлетворения, что так жаждал.

Мне этого мало.

Зверь кружит и не спешит бросаться на меня вновь, а я не спешу высвобождать одну из последних пуль в револьвере. Мои руки буквально чешутся этим желанием, но я сдерживаюсь, ведь ещё больше хочу, чтобы волколак бросился первым. Чтобы почувствовал надежду на то, что всё ещё способен перевернуть исход боя.

Чтобы я мог увидеть, как эта надежда гаснет в нём так же стремительно, как гаснет крик, от которого я бегу уже столько лет.

Но противник медлит, и я наказываю его за это. Специально целюсь ему не в голову, не в грудь и даже не в живот. Я должен бы вновь промахнуться, но не дарю твари напротив подобной радости. Зато дарю пулю, что попадает в ту же самую лапу, которую зверь и так бережёт.

А та, наконец, отделяется от его тела и падает на сухую траву. Безжизненная, словно протез моего названого брата, но пока ещё тёплая.

Вместе с этим наконец-то исторгая из волколака оглушительный, почти человеческий вопль, который я с наслаждением вбираю в себя всей своей кожей и едва не захожусь сардоническим хохотом.

Хруст его кости напоминает мне хруст ветвей под моими ногами. Его вой напоминает мой собственный плач. А с обрубка его лапы щедро льётся багровая жизнь – та же, что струилась и по пальцам моей мамы за секунды до того, как её голос затих навсегда.

Сейчас ему больно, как было мне. И поэтому его глаза мечтают убить меня точно так же, как мечтаю убить его я.

Но пока ещё рано.

Мне этого мало.

Зверь будто бы что-то прикидывает, явно догадываясь, что я не планирую промахиваться последним патроном. А после вновь бросается мне навстречу, в точности на револьверную мушку, словно мои уроки так ничему его и не научили. Я безошибочно направляю оружие на противника, готовясь отвести дуло влево или вправо, куда тот в последний миг от меня отскочит.

Но волколак вдруг выгибается совсем иначе, нежели прежде. И ныряет мне прямо под ноги, не позволяя мне отступить или поразить его раньше, чем его клыки безжалостно смыкаются на моей щиколотке.

Теперь уже я вынужден зайтись нечленораздельным воплем, в котором живут одновременно и боль, и стыд, и предельная злоба. От перспективы лишиться ноги меня буквально на пару мгновений спасают крепкие сапоги, но я понимаю, что совсем скоро челюсти зверя встретят друг друга, и тогда мои насмешки над его лапой уже не будут казаться мне столь упоительными.

Поэтому быстрее, чем успеваю подумать, я рвано дёргаю рукой и выпускаю пулю в волколакскую морду, надеясь, что выстрел окажется для меня удачным. Хватка зверя тут же слабеет, и он проскальзывает под моими ногами, на короткое время исчезая из поля видимости.

Впрочем, он всё же не убегает. Я не слышу его поступи, в последние минуты ставшей заметно тяжёлой, и когда разворачиваюсь, наблюдаю результат выстрела во всей красе.

Волколак с трудом стоит и не менее напряжённо дышит. Его пасть устало распахнута. Нижняя челюсть болтается на клочке кожи. А его слюна, смешанная с кровью, заливает всё вокруг своей вонью.

И всё же он не сводит с меня своего взгляда. Пускай такого же измученного и почти лишённого жизни, как и весь его облик.

Ведь зверь наконец-то досчитал до шести. И знает, что теперь у него появился шанс сравнять со мной счёт.

Я коротко смотрю на пустой револьвер. В моём кармане есть пара ускорителей заряжания, и с ними я справлюсь секунд за пять вместо стандартных пятнадцати. Но это всё равно сейчас будет недостаточно быстро. И недостаточно мучительно для твари напротив меня.

Мне всё ещё этого мало.

Я хочу больше.

Хочу, чтобы волколак страдал так же, как и она.

Чтобы он страдал куда хуже.

Чтобы все они страдали…

Под немигающим взглядом твари я убираю револьвер в кобуру и извлекаю клинок из ножен. Мой противник пытается досадливо зарычать, но с перебитой челюстью у него ничего не выходит, и он лишь шире расставляет передние лапы, словно готовясь к новой уловке.

Правда теперь, когда я уже не могу ранить его с дистанции, он не торопится, не кружит и просто стоит на месте, поджидая моего приближения. И я даю ему то, что он безмолвно у меня просит, бросаясь на зверя первым с клинком наперевес…

Напрочь забывая о боли в щиколотке, которую тот пусть и не прокусил насквозь, но всё же порядком изрешетил. Так что моя нога подгибается будто сама собой, вновь роняя меня на колени в такой неподходящий момент.

А мне в лицо теперь дышит кровавым смрадом та самая тварь, из-за которой в моих снах не осталось места для солнца.

Конечно, у этого зверя другая морда. Другие глаза. Другая шкура. Но я знаю, что это всё та же тварь, только в другой оболочке. Ей не удастся меня обмануть.

Я не позволю ей обмануть больше ни одного человека.

Сам не успеваю понять, как перехватываю волколака за живот прямо в прыжке и перенаправляю прочь от себя, не позволяя ему повалить меня окончательно. Мой враг всё-таки успевает ранить меня когтями, до алой боли раздирая предплечье, от которого отталкивается задней лапой, и мне в глаза падают капли моей же крови. Я ничего не вижу и лихорадочно взмахиваю мечом, надеясь, что так смогу отогнать от себя противника. Однако мой клинок так и не встречается с его плотью.

Зато его перекошенная улыбка улучает момент и вгрызается в мою спину. В ту самую рану, которую зверь успел оставить мне прежде. Пускай его нижняя челюсть сломана, и он уже не может лишить меня куска мяса, однако его клыки не перестали быть менее острыми, и играючи режут плоть словно надвое.

Перед моими глазами до сих пор стоит багровая темнота, обостряющая все чувства, и потому новая вспышка боли погребает меня под собой полностью. Наверное, я кричу, но даже не слышу этого, растворяя сознание в каждой частице рвущейся под клыками кожи. На доли секунды я забываю, что всё ещё существую, и потому сбегаю из своего тела новыми кровавыми струйками.

Но даже эта агония оказывается бессильна перед нескончаемыми уроками Милоша, которые сами собой перекладывают пальцы на рукояти в обратный хват, а после наугад изгибают локоть в бессознательной попытке остриём клинка поразить воздух у меня за спиной.

И эта попытка, судя по хрипящему визгу волколака, на мою удачу оказывается успешной.

Пользуясь выпавшим шансом, я преодолеваю пылающую в ноге боль, которая теперь кажется мне не такой уж и сильной, и отпрыгиваю как можно дальше от зверя, одновременно с этим вытирая глаза свободной рукой. Мой взгляд, наконец, проясняется, и я верчусь в поисках противника, больше всего опасаясь, что мог позволить ему уйти.

Но он по-прежнему здесь, прямо передо мной. И будто не собирается отступать, пускай его дыхание уже стало поверхностным и свистящим.

Зверь знает, что с такими ранами далеко не сбежит, и что единственным способом выжить для него теперь остаётся моё убийство. А ещё он слишком хорошо знает, что я это тоже знаю. Что буду биться с ним, пока одно из наших сердец не замрёт навсегда.

И предвкушение этого мига доставляет мне неизъяснимое удовольствие.

Я меняю хват меча на привычный и бросаюсь на волколака. Тот отпрыгивает, но не так ловко, как прежде, и мне удаётся оставить ему царапину. Впрочем, мой противник её будто не замечает и немедленно повторяет прыжок, на этот раз оставляя царапину уже мне. Я стискиваю зубы и делаю выпад клинком, но зверь словно обезумел и игнорирует свои раны, отскакивая от меня так резко, как не скакал даже в самом начале битвы. Я сокращаю дистанцию, а он разрывает её, но лишь чтобы подобрать более удачный угол атаки и едва не выбить оружие из руки. Я ловлю его клыки сталью и почти лишаю челюсти окончательно, но зверь ловко выгибается и вновь атакует меня задней лапой, а после странным клубком откатывается в сторону.

Наш поединок с волколаком становится всё более жестоким и постепенно начинает напоминать мясорубку, а не сражение. Повсюду кровь: его, моя, наша. На моём клинке уже будто не осталось металла, не испившего звериного визга. Но и одежда моя в клочья изодрана тварью, противной даже богам, а кожа саднит паутиной бесчисленных ран.

Вот только их всё ещё мало. Мне этого мало. Мне…

«Раду! Живи! Пожалуйста, живи!»

Голос мамы возникает в моей голове будто из ниоткуда. Своими нотами он прорезает звериные хрипы, за которыми я не слышал даже собственных мыслей. Уничтожает лязг, с которым меч ловил острые зубы. И я, наконец, замечаю, что моё сердце лишь чудом не рвётся от ритма, с которым колотится о рёбра. А из моего горла по всему лесу разносится нечеловеческий, предсмертный грай.

Так вот, что я сейчас делаю.

Я не сражаюсь с волколаком. И уж точно не побеждаю его.

Я умираю.

Я по-настоящему хочу умереть.

Я могу обманывать себя сколько угодно. Говорить, что я ищу мести. Говорить, что никогда не прощу их за то, как они обошлись с моей мамой.

Но то, что той давней ночью я скрылся от их преследования, не означает, что я смогу скрыться от правды.

Я просто не хочу существовать с ними в одном мире. А там, за чертой жизни, их уже не будет. Ни в лесах. Ни в городах. Ни в моих воспоминаниях. Нигде…

Зверь напротив меня остервенело ревёт, исторгая всё, на что ещё способен, гортанью. Может быть, он пытается привлечь своих на помощь, а может быть, наоборот, предупреждает их об опасности.

Этим воплем он неожиданно напоминает мне меня самого. Лишённого надежды. Сломленного. Уничтоженного.

Я ведь на самом деле давно уже умер. Раду Василь из Бертле много лет лежит рядом с матерью в лесах на юге Венны. Его сознание угасло, его плоть истлела, и лишь его кости до сих пор зарастают травой и цветами.

Теперь моё имя – Раду Матей из Гастиля.

И прекратить существование волколаков вполне в моих силах.

Зверь видит, как в моём взгляде вновь загорается решимость, и напряжённо припадает к земле. Я больше не жгу его пламенем, не кричу и не бросаюсь вперёд. Теперь я собран и холоден, словно окружающий нас сентябрь одним взмахом век превратился в январь. Я жду момента, когда мой противник не выдержит первым, ведь понимаю, что он уже на грани бесконтрольного обращения и предпочтёт решить обе проблемы разом. Исцелиться, выпив меня, а не пожухлую траву и кусты.

И я оказываюсь прав в своём терпении, ведь волколак отчаянно рыкает и со всей силы толкается от земли тремя лапами, бесстрашно бросаясь прямо мне на грудь.

На острие меча, который я успеваю выставить перед собой, схватившись обеими ладонями за рукоять, лишь бы удержать зверя как можно дальше от тела.

Тварь сипло кашляет, насаживаясь на клинок своей тушей, но я уже ослабел, и локти предательски вздрагивают. Я позволяю шее противника вытянуться настолько вперёд, что его морда достаёт до полумаски, а его клык врезается мне в лицо, сдирая с него ткань вместе с кожей. Я уже настолько устал чувствовать боль, что на сей раз её словно нет, и вместо неё на моих глазах выступает вода. Я понимаю, что промахнулся, и что теперь должен выпустить меч, лишь бы зверь не дотянулся до меня ещё раз.

Но вдруг замечаю, как его черты начинают неуловимо меняться с каждой секундой, и догадываюсь, что его шея становится для этого слишком короткой.

А после прямо передо мной проносится блеск чужого металла, и голова волколака, успевшая превратиться в невнятный комок шерсти и кожи, валится с его плеч на землю.

Звериная кровь попадает мне на лицо и смешивается с моей, бегущей из свежей раны. Затекает мне в рот через открытые для судорожного дыхания губы, но я этого словно не замечаю.

Я вижу перед собой лишь обезглавленное тело чудовища, которое по-прежнему держу на клинке.

А ещё возникающий рядом со мной облик Милоша, бесстрашно обнимающего тушу, словно пушинку, и снимающего её с меча.

Я не сразу догадываюсь, что могу опустить оружие и убрать его в ножны. Рассеянно гляжу на мёртвого волколака и думаю, что он не имел ничего общего с моими воспоминаниями. В нём не было слепого безумия, которое рисовали мои сновидения. Не было ни одного безрассудного действия.

В нём был только острый ум. Дополненный столь мощным телом, что я давно бы уже проиграл, если бы так сильно не наслаждался процессом собственной смерти.

– Рад видеть, что мой сын учится быстрее меня, – улыбается наставник, и я неосознанно вздрагиваю, ведь никто так не звал меня семь долгих лет.

Смотрю на мужчину и словно впервые изучаю его пустую глазницу, а после касаюсь рукой своего лица и погружаю пальцы в багрянец своей же ошибки. Это больно, но здорово отрезвляет, и я, наконец, начинаю осознавать, что всё же не умер.

– Давай, перезаряжайся, подбирай трофей, и будем побыстрее сматываться отсюда, – командует Милош, – А то скоро на вой примчится его подмога, и они не посмотрят, что в лесу теперь два вана, а не ван и его ученик.

Я киваю отцу, соглашаясь с его указаниями. А потом поднимаю голову, и густые ветви деревьев будто бы специально расступаются перед моим взглядом, обнажая хитросплетение звёзд и ночной тишины.

Я уже давно выбрался из этого леса. Моё лицо давно зажило. Моя первая вылазка давно подошла к концу.

Поэтому сейчас мне некуда торопиться. И я могу в который раз посмотреть на луну, безупречным диском переливающуюся в окружающей меня тьме.

Как там Деница говорила? Матерь укажет мне путь к свету. Даст подсказку. Глупо, конечно, но… Может быть, пока меня не выгнало отсюда сиянием Отца-Солнце, стоит хотя бы попытаться об этом подумать?

Почему именно этот сон я вижу сегодня? О чём ты хочешь предупредить меня, Мать-Луна? Напоминаешь, что завтра первая вылазка как раз у Деницы?

Не беспокойся. Она уже не та, какой была, когда я впервые встретил её. Раны её души постепенно стали затягиваться. А я позабочусь, чтобы они не проявились шрамами на её коже. Не допущу, чтобы она поняла, чего всё это время на самом деле искала.

Клянусь тебе перед твоим светом.

Визуализации. Юный Раду

Образ Раду в юности от нейросети Midjourney

Глава 8. Жертвы

На закате очередного августовского дня мы с Раду вошли в лес, который пока даже не догадывался о том, что именно мы собирались в нём совершить.

Хотя, скорее всего, он знал, что от моего спутника не стоило ждать ничего хорошего. Он привык, что всякий раз, когда шаги охотника раздавались в подлеске, другие шаги в нём переставали звучать навечно. Гибкие ветви-разведчики уже давно ощупали меч в ножнах на поясе, предусмотрительно развешанная паутина изучила шрам на мужском лице, а суетливые муравьи пробежали по кобуре и пересчитали патроны.

Лес слишком хорошо понимал, кто к нему идёт. Но никак не мог этому помешать.

Меня же он, должно быть, принимал всего лишь за охотничью тень, искажённую почти угаснувшим солнцем, потому что сейчас ничто не выдавало во мне Волчицу, которая столько лет мерила его бесконечность своими лапами. Точно так же, как у Раду, на моём поясе висела неизменная пара из кобуры с заряженным револьвером и ножен с клинком. Мои длинные волосы прятались в капюшоне, скрученные в тугой пучок, чтобы не помешали в бою. Наконец, всё моё тело было в несколько слоёв завёрнуто в ткань и чужую кожу, к чему я так и не успела привыкнуть за всё время бытности Деницей Йонеску.

Лишь глаза по-прежнему оставались моими. Серыми, чуткими и хищными.

Хотя они позволяли мне только смотреть на лес, не передавая при этом его истинную красоту, пусть даже зрачки мои были слегка расширены укрепляющей зрение берберкой.

Воздух вокруг меня в этот час был свежим и совсем немного прохладным, с лёгким оттенком сосны и земли, который мог бы чувствоваться куда богаче, будь при мне Волчий нюх. Угасающий дневной свет нежно обнимал вовсю наслаждавшиеся его прикосновениями деревья, так что их кора и листья казались немного янтарными. Простодушные птицы всё ещё пели о своём счастье, а из-под моих ног то и дело выскакивали кузнечики.

Но по мере того как мы с Раду углублялись всё дальше в чащу, и как солнце окончательно исчезало за горизонтом, тёплые краски тускнели, а звуки блёкли и становились всё более смурыми. Уже скоро небо из буйной смеси розового и оранжевого превратилось в глубокую черноту, развеять которую получалось лишь у Матери-Луны и тысяч духов моих давно ушедших сородичей. Холод воздуха становился всё более удушающим и колючим. Древесная кора уже не могла скрывать за светом свою мудрую обветренность и истёртость, а мягкий мох, подушками облеплявший стволы, теперь напоминал погребальные саваны, в которые люди закутывали своих мертвецов.

Быть может, я ошибалась, и лес всё-таки догадывался, зачем я отправилась сегодня вместе с Раду. Пытался убедить меня в том, что это было неправильно, и в смерти не могло быть никакого спасения…

Но таков был приказ моего вожака. И у меня не было права его оспаривать.

Мы с охотником шли уже долго, пожалуй, около пары часов, но всё это время – строго в молчании. Сейчас нам нужно было слышать вокруг куда больше, чем звуки друг друга, и в моём напряжении даже сдержанное дыхание Раду позади казалось чересчур громким. Револьверы давно уже лежали в наших руках, готовые в любой момент поймать на мушку противника, способного поджидать нас в засаде у следующего куста.

А я продолжала наивно надеяться, что земля Пепла не столкнёт меня ни с кем из состайников…

– Чужой… Враг…

– Где?..

В бессмертном безмолвии ночи первый вой раздался так резко, что моё сердце тут же подпрыгнуло вверх, а после, с ответом на него, начало колотиться словно у меня в глотке, с волнением одновременно и радостным, и тревожным.

Это переговаривались между собой мои воины. Кажется, Уголь и Эдельвейс. Этими ушами точно было не разобрать, но всё же очень похоже на них…

Как давно я не слышала моих Волков! Как хорошо, что они ещё живы! Я знала, что они должны были продержаться, пусть даже я порядочно задержалась в Гастиле!

Но о ком это они говорят? По Волчьему вою не всегда скажешь наверняка. Вполне не исключено, что о нас с Раду. Легко могли не узнать меня в человеческом запахе, ведь прошло уже столько времени…

– Расскажи, что ты слышишь, – вдруг попросил охотник, заметив, как сильно я насторожилась от разорвавших тишину звуков.

Я обернулась на наставника с молчаливым сомнением, на что тот сразу же пояснил:

– Твоё восприятие воя более чуткое, чем моё. Это было очевидно с первых же тренировок.

Я бы удивилась, если бы было иначе. Но всё-таки признательно кивнула мужчине и, прежде чем ответить, подставила лицо воздуху, по Волчьей привычке пытаясь поймать носом отдалённые запахи.

Которые, конечно, остались для меня недоступными.

– Один волколак на севере. В паре вёрст от нас, – не стала врать я, назвав расстояние на людской манер, – Другой на западе. Примерно так же далеко.

Раду кивнул, словно наша вылазка была очередным тестом, на котором я только что получила балл, а после достал из кармана компас и осведомился:

– Выбор за тобой. Куда пойдём?

Мне, разумеется, не хотелось идти ни в одно из названных мест. Поэтому я уставилась на колебания стрелки в приборе охотника и старательно тянула с ответом, изображая, будто, несмотря на всю мою подготовку, реальность встречи с Волком оказалась для меня неожиданной.

– Близко… Дерево… Большой…

Вой снова раздался с запада, и я тут же обернулась в его направлении, пытаясь скрыть в переливчатом звоне тот вздох облегчения, что вырвался из меня против воли.

Мои Волки говорили не обо мне. Большое дерево – или, как мы называли его в человеческом облике, Старое Древо – находилось совсем недалеко от воина, что сейчас подавал сигнал моему сородичу. Примерно в трёх вёрстах от нашей с Раду позиции. И там, очевидно, слонялся какой-то чужак.

Я едва могла поверить в столь удачное стечение обстоятельств.

Прямо в эту минуту некий враждебный Волк, разведчик своей стаи или изгой, ходил по нашей земле без спроса. Конечно, это мог быть и Забывший, но обычно они не забредали так далеко: у нас была своя территория, а у них – своя, дальше к северу. И тогда его должны были заметить куда раньше, учитывая, что он проник уже почти на самый юг нашей земли.

Нет, это точно был Волк. И теперь мне никак нельзя было упустить такую возможность. Нужно было спешить, пока мои воины не прогнали его, или пока чужак не сбежал от них сам, услышав их переговоры между собой.

Жаль, что в этом обличии у меня не было способа с ними связаться. Тогда я смогла бы попросить его задержать, и он уже точно никуда бы не делся.

Бесполезное человечье горло…

– Тот, что на западе, ближе. Пойдём туда, – распорядилась я, – Тем более мы и так ушли далеко от Гастиля. Не хочется в первый раз забредать ещё дальше.

Тот, что на западе, вообще-то был дальше, пускай и немного. И Раду это, конечно же, различил. Он даже задумчиво шевельнул бровями, выражая сомнение с моими словами, но то ли потому, что это была моя вылазка, то ли потому, что мой слух действительно был острее, решил не влезать. Тем более что второй довод всё равно прозвучал достаточно убедительно.

Мы с охотником ушли с прежнего направления и повернули на запад, отчасти руководствуясь его компасом, но в остальном полагаясь на собственные воспоминания об источнике воя. В отличие от многих искоренителей-одиночек, Раду не использовал собак при выслеживании добычи, и мне, привыкшей в первую очередь сталкиваться именно с этими вестниками погони, а уже только потом с их хозяевами, это казалось странным. Мужчина объяснял это тем, что и сам неплохо справлялся с поисками, а ценные псы на вылазках всё равно гибли куда чаще, чем их противники.

Но за неполных два месяца нашего знакомства я так ни разу и не заметила, чтобы охотник хотя бы приближался к собакам, не говоря уже об их дрессировке или охране дома. И потому не считала, что он был хоть сколько-нибудь сентиментален в их отношении. Скорее даже наоборот.

И мне, как Волчице, оставалось лишь радоваться, что не приходилось постоянно терпеть под ногами вырожденцев нашего племени, продающихся людям за кусок колбасы и ласку между ушами.

– Я… Отступать… Близко… Охотник… Охотник… – сообщил вой всё того же воина его невидимому союзнику, стоило нам с Раду пройти около версты в сторону искомого чужака

Я с удовлетворением усмехнулась: уверена, Волк почуял наше приближение уже давно, но лишь теперь счёл его достаточно опасным, чтобы подать сигнал своему напарнику. И заметил он нас обоих, судя по тому, что повторил последние ноты воя дважды. Вот только меня он, похоже, после человеческого мыла и во всех этих тряпках всё-таки не узнал. Иначе назвал бы другом или хотя бы просто человеком, а не охотником. Это оказалось бы не только точнее, но и порядком запутало бы нашего незваного гостя…

Впрочем, идти тайно для меня сейчас было даже спокойнее. Пускай я никогда не хотела обманывать стаю и прятать от неё те поступки, которые мне было приказано совершить ради её блага… Но всё-таки охота на моих же сородичей была вовсе не тем, чем я собиралась гордиться.

– Чужой? – тем временем уточнил оставшийся на севере вой, и я навострилась, приготовившись сменить направление.

– Близко, – передал западный Волк, – Дерево… Чужой… Чужой…

Я резко встала на месте и вновь подняла голову к небу, словно пытаясь самыми кончиками ушей уловить отголоски послания, стремительно уносившиеся в гулкую тишину ночи. Раду, пускай и шёл почти вплотную ко мне, заметил мою остановку мгновенно и тоже замер, сперва позволив мне постоять так пару секунд, а после, когда я так и не продолжила путь, обогнул меня сбоку и внимательно на меня уставился. Наверное, не то пытаясь найти во мне страх, не то справляясь о моём здравомыслии.

Со мной же на самом деле всё было в порядке. Просто, как оказалось, чужак у Древа бродил не один.

Это ничуть не напугало бы меня, будь я сейчас в истинном облике. Да и в человечьем это было ни капли не страшно, ведь при мне всё-таки были меч, револьвер и один из лучших Гастильских охотников.

Вот только мне и так не слишком хотелось спешить с применением всего этого арсенала. А теперь вероятность сражения возрастала ещё чуть сильнее.

Один Волк на чужой территории – как правило, случайный заблудший или глупец.

Два Волка – уж точно не случайность и едва ли лишённая разума.

– Битва… Ждать… – подтвердил мои опасения северный воин.

– Деница? – коротко обернувшись на вой, окликнул меня Раду.

Голос мужчины странным образом вернул моим ногам способность передвигаться, но всё же не вызвал желания объяснять перед ним своё замешательство. Поэтому я, по новой привычке сдавив рукоять револьвера чуть крепче, проигнорировала обращённый на меня взгляд охотника и безмолвно пошла нашим прежним путём, словно всецело сосредоточенная на грядущем сражении.

– Возьми чуть левее. Вой был оттуда, – подправил меня наставник, уже давно примирившийся с моим своенравием и потому никак на него не отреагировавший.

– Они движутся, – отказалась я, выдав наспех придуманное оправдание, – Мы идём правильно, чтобы преградить им дорогу.

– Движутся? Они? – Раду с недоумением вынырнул справа, само собой, не услышав в вое ни смены источника, ни малейшей второй интонации.

– Они, – всё же не стала отступать я, а после выложила козырь, который должен был убедить даже моего дотошного спутника, – Могу поклясться своим револьвером. Волколаков двое. И они там, куда мы идём.

Пускай в мире охотников просто не существовало лучшего подтверждения уверенности в чём-либо, однако вместо согласия мужчина покосился на меня и задумчиво почесал подбородок.

Неужели всё-таки сомневался?...

– Ты ведь знаешь, что нам не обязательно идти сразу к двум волколакам? – перебил мои мысли охотник, вынуждая удивлённо повернуть голову и столкнуться с его настороженным взглядом, – Это сложно для первой вылазки. И может плохо закончиться.

Слова Раду отозвались во мне неоднозначным внутренним всполохом. С одной стороны, гордая Луноокая сочла их обвинением в собственной слабости и намеревалась со всем пылом указать охотнику на его ошибку. С другой стороны, Деница поняла, что её наставника, как всегда, обеспокоило лишь её безрассудство, а потому злиться не стала и вместо этого усмехнулась:

– Мы – двое одиночек. Там два противника. Лучшего расклада просто нельзя было пожелать.

Я надеялась, что такой ответ заставит мужчину примириться с моим решением и снова скрыться у меня за спиной. Однако тот так и продолжал таращиться на меня прямо на ходу, поэтому я вздохнула и как можно более миролюбиво изрекла:

– Обещаю не делать глупостей. Ты это хотел от меня услышать?

Раду моргнул так медленно, словно опасался спугнуть вылетевшее из меня обещание. Глухо выпустил изо рта воздух, не превратившийся в облачко пара исключительно из-за скрывавшей лицо полумаски.

А потом, наконец, оставил в покое мои глаза и внимательно всмотрелся в темноту раскинувшегося впереди леса, едва дотрагиваясь своими пальцами до моих и произнося будто бы самому моему духу:

– Что бы там ни случилось, будь рядом со мной. Не отходи далеко.

Моя ладонь вздрогнула, неосознанно сдавив рукоять оружия пуще прежнего. А охотник, не проронив больше ни слова, ускорился, и теперь уже он вёл нас обоих в направлении Старого Древа, оставив меня у себя за спиной.

Правила получения титула запрещали ему подобные послабления. Это мне нужно было идти впереди и принимать все решения, чтобы доказать наставнику своё право называться ваном. Но видимо если Волк оказывался не один, то некоторыми правилами можно было и пренебречь. И потому Раду теперь предпочёл занять более опасное место, а мне, к моему сожалению, оставалось плестись у него за спиной.

Зато теперь я могла спокойно подумать о том, что следовало сделать в первую очередь при встрече с заблудшими чужаками.

Я не собиралась бездумно палить в них из револьвера, как только увидела бы. Пускай они нарушили наши границы, но Волчьи правила были строги относительно таких встреч. Я была обязана хотя бы попытаться разрешить ситуацию миром, прежде чем развивать её до кровавой стычки. И если бы меня уличили в том, что я этого не сделала, могли счесть достойной изгнания.

Конечно, сейчас я была в обличии человека, и не сумела бы говорить с Волками на одном языке. Но для подобных ситуаций, как и для любых тайных переговоров среди людей, у нас уже давно существовало решение.

Главное теперь было успеть встретиться с моими сородичами лицом к лицу прежде, чем Раду лишил бы их этого самого лица. Или, вернее, морды…

Спустя какое-то время лес по бокам от нас с моим спутником оборвался так же резко, как начался ещё у Гастильских стен, и перед нами тёмно-малахитовым, безбрежным озером раскинулась чарующая поляна, густо усеянная закрывшимися на ночь цветами, которые безуспешно прятались в короткой траве. Свет Матери в этом месте казался особенно ярким, ведь ему не приходилось вначале просачиваться сквозь шелест древесной листвы, и оттого даже воздух здесь будто бы переливался мягким, эфирным сиянием, дополнявшимся мирным порханием светляков над травинками. Да и пахло здесь иначе, нежели в самой чаще: сладко и пряно, словно шёпотом цветочной пыльцы и теплом, что отдавала нагретая за день земля.

А в центре этой поляны возвышалось оно – Старое Древо. Величественное и в то же время несчастное. Корявое. Ни живое, ни мёртвое. Его выветренная веками кора уже давно превратилась в отражение поколений Волков, что прибегали к нему ради первых поцелуев и первых стычек. Его многочисленные корни торчали из-под земли, словно змеи, упрямо и требовательно обнимая поляну, что когда-то была его, а теперь страдала от своей связи с таким чудовищем. На его кроне не было ни единого листика, но его голые ветви изгибались с такой причудливостью, что в их сплетениях можно было часами разглядывать фигуры и предсказания.

Это место было необыкновенным. Сложным. Очень противоречивым.

Но любоваться им было некогда.

Раду безмолвно посмотрел на меня, а я кивнула в ответ.

Волки должны были быть где-то здесь. Мне не нужен был мой острый нюх, чтобы это чувствовать.

Их сокрытые взгляды всё говорили за них.

Мы с охотником медленно направились в сторону Древа. Раду уже поднял оружие и теперь выцеливал Волчьи уши между изгибов корней, а я пока направляла револьвер в землю и лишь присматривала места, где бы пряталась, будь я чужаком, заявившимся к другой стае без спроса. Да ещё и нечаянно привлёкшим к себе охотников.

– Скорее всего, они нас почуяли и засели в укрытии под корнями, – озвучил мои мысли мужчина.

– Разделимся? – поинтересовалась я, рассчитывая найти сородичей первой, – Дерево широкое. Можем зайти с двух сторон.

– Нет, – отрезал Раду, – Идём вместе. Как тренировались.

Мой наставник подошёл вплотную к границе, очерченной корнями Древа, и сосредоточенно побрёл вдоль неё налево. Во мне пускай и промелькнул соблазн всё-таки отправиться в противоположную сторону, но желание держать охотника под присмотром оказалось сильнее. И потому я на некотором расстоянии последовала за ним, наблюдая, как он преобразился теперь, перед лицом реального противника.

В глазах мужчины осталась лишь холодная сосредоточенность. Каждое его движение было одновременно и осторожным, и твёрдым, словно у ловчего, крадущегося к оленю. Его рука была безупречно прямой, а револьвер лежал в его ладони, словно естественное продолжение тела.

Я едва успела заметить показавшуюся между корней голову моего сородича, как в её направлении незамедлительно прогремел выстрел, подвесивший в воздухе не только слишком знакомый мне запах пороха, но и мой возмущённый крик:

– Постой!

Я видела, что Раду очень хотелось окатить меня всем удивлением, на которое он был способен. Но сейчас он был всецело сосредоточен на Волке, успевшем скрыться под корнями до получения пули, и потому лишь коротко стрельнул в меня взглядом, требуя пояснений.

Которые я кое-как изобрела за пару секунд, подняв револьвер в сторону исчезнувшей головы:

– Это должна быть моя добыча.

Охотник заметно поколебался, но всё-таки кивнул и отстранился на пару шагов назад, уступая мне своё место, с которого открывался лучший обзор на Волчье укрытие. Пока, правда, чужак не показывался оттуда настолько, чтобы его морда вновь подставилась под атаку. Но я знала, что он ещё предпримет попытку спровоцировать меня на выстрел.

Знал это и Раду, который на всякий случай вдумчиво напомнил мне моё же недавнее обещание:

– Без глупостей.

Ничего на это не ответив, я уставилась в пространство между корнями, сама не заметив, как встала в безупречную охотничью стойку. Пускай мой разум пока не собирался атаковать чужаков, но тело твердило иначе, вовсю демонстрируя прятавшимся Волкам такую же угрозу и смертоносность, какими несло от Раду даже издалека. А ещё такую силу, которой никак не могло быть в хрупком человеческом теле, не знавшем, что значило носить в пасти клыки, раздиравшие чужую плоть, словно бумагу.

И эта непоколебимая воля, эта угроза, исходившая от меня, всё-таки спровоцировала моего сородича вновь показаться.

Он всё ещё не спешил выбираться из убежища полностью, а я не спешила стрелять.

Его пасть скалилась мне над корнями. Гортань свирепо рычала.

Его лапы согнулись было, чтобы прыгнуть на меня, и даже начали распрямляться…

И в этот миг я поднесла левую руку к животу, как можно незаметнее для Раду складывая пальцы в подобие звериной головы.

Чужак спружинил обратно, вновь припадая к земле и почти полностью укрываясь за корнями. Наверное, для моего наставника это выглядело как очередная уловка противника, вынуждавшая меня лишиться патрона, но я видела, что Волк понял моё послание и лишь поэтому на какое-то время передумал атаковать.

Именно Волк, а не Забывший. Теперь я убедилась в этом окончательно.

Стараясь никак не менять общей позы, я изогнула кисть в ином знаке: когтистой лапе, повёрнутой ладонью вниз. А после, не меняя положения пальцев, коротко провела рукой вдоль тела к земле, сразу за чем из-под корней ожидаемо последовал рассерженный рык.

Пускай ответ моего сородича нельзя было прочитать так же ясно, как мелодию воя, но я и так понимала, чем именно был возмущён Волк: я ведь показывала ему, что была воином этой земли и имела право говорить с чужаками от лица вожака. Но при этом по-прежнему не сводила револьвера с его укрытия, а это было не чем иным, как явным актом агрессии в его сторону.

Поэтому я вновь расслабила ладонь и приложила её к желудку в проявлении дружелюбия. В исходном смысле это было что-то из разряда «я сыта и не буду спорить за добычу».

Хотя в нашем случае получалось скорее «я не хочу нападать и готова вас отпустить».

На какое-то время чужак настолько затих, что даже казалось, будто он прислушался к моему предложению и вместе со вторым Волком бесшумно ускользнул на обратную сторону Древа, со всех лап улепётывая к чаще под прикрытием необъятного ствола. Но стоило мне только сделать пару шагов вперёд и наступить на ближайший корень, чтобы добраться до его укрытия и проверить это предположение, как у меня буквально из-под ног выскочил второй, до сих пор сидевший тихо чужак.

Его зубы обхватили мой револьвер и потянули, пытаясь вырвать оружие у меня из руки.

Я выстрелила, даже не успев осознать этого.

Дуло револьвера оставалось снаружи пасти, и Волка должно было лишь слегка оцарапать касанием. Но вместо этого он вдруг разжал зубы, захрипел и безвольно повалился набок, заставляя корни Древа под собой умирать с той же скоростью, с какой на его груди расплывалось чёрное пятно.

Теперь я поняла, почему выстрел сперва показался мне таким оглушительным.

На самом деле их было два.

Вторым Раду поразил напавшего на меня изгоя в самое сердце.

У меня не оставалось больше никаких сомнений в том, что эти Волки были именно изгоями своей стаи. Будь они посланцами или разведчиками – прислушались бы и мирно ушли, пока была такая возможность. Пускай даже рассказали бы своим о том, что видели возле Древа Волчицу, одетую, как охотник – с этой проблемой предстояло разбираться уже моему вожаку, а не мне.

Но эти Волки явно увидели во мне возможность вернуться к стае с трофеем. Принести им голову предательницы, насквозь пропахшей порохом и людьми, и заслужить их прощение. И потому напали, пускай против двух охотников на почти открытой местности их шансы были как минимум спорными.

От боя прошла едва ли секунда, а я уже стояла над телом бесконтрольно обращавшегося изгоя и знала, что должна была теперь срубить ему голову. Но прежде, чем я успела хотя бы испытать отвращение от этой мысли, не то, что приступить к её реализации, на меня вдруг выскочил второй Волк. Тот, с которым я прежде переговаривалась. И мне ничего не оставалось, кроме как кинуться в сторону, уходя от гневно распахнутой пасти.

Чужак воспользовался моим отступлением и приземлился рядом с товарищем, хватая того за загривок и утаскивая под корни одним движением. На этот раз ему не удалось избежать пули Раду, но, судя по отсутствию визга, он всё же не подставился под неё чем-то важным и теперь мог без промедления атаковать вновь. Вот только секунды шли, а он так и не появлялся из укрытия, засев там будто бы даже не дыша. И я догадалась, что Волк решил не появляться намеренно: он прикрывал товарища, дожидаясь, пока тот исцелится. Чтобы потом они могли вместе наброситься на нас, повышая тем самым вероятность своей победы.

Вот только если я за прошедшее время успела лишь понять, что задумали Волки, то Раду даже выстроил для нас план:

– Я отгоню целого, а ты добей!

Мужчина вихрем пронёсся мимо меня к корням Древа и, замерев недалеко от укрытия изгоев, выпустил туда пулю, не столько прицеливаясь, сколько провоцируя противника на ошибку. Эта уловка, очевидная для меня, но не для Волка, сработала: тот зарычал, и охотник безошибочно навёл мушку на источник звука, повторяя свой выстрел, на сей раз оказавшийся более успешным. Изгой взвизгнул, а после, не дожидаясь новой пули, помчался куда-то прочь, увлекая внимание Раду за треском корней, через которые тот продирался.

– Скорее! – только и воскликнул охотник, прежде чем отстраниться от укрытия ради удержания второго Волка подальше.

Мой наставник был прав: если я хотела успеть разделаться с Волком до принятия человеческого обличия, мне следовало поторопиться. Время сейчас летело словно быстрее, чем при моём собственном обращении, и каждый миг играл против меня. Спрятав пока бесполезный револьвер в кобуру, я в пару прыжков добралась до расползавшейся черноты и с неудовольствием поняла, что перерубить шею чужака в таком положении было попросту невозможно: мало того, что места для размаха мечом здесь не хватало, так ещё и голова Волка старательно пряталась где-то среди корней.

Почти не раздумывая, я схватила превращавшегося изгоя за полулапу-полуногу и, тяжело дыша от натуги, потащила наружу: на открытое пространство, где смогла бы разделаться с ним. Краем глаза я заметила, что Раду, стоявший в десятке хвостов спиной ко мне, уже расстрелял весь барабан револьвера. Но прежде, чем его противник успел сориентироваться, охотник достал подготовленный ускоритель, и шесть новых патронов разом влетели в каморы, один за другим продолжая отгонять от меня второго Волка.

Как… Необычно. Никогда и никто прежде меня так не оберегал. Никто не спасал мою жизнь. В дозорах я всегда была сама по себе. Все раны получала заслуженно, за ошибки, которые совершала сама. В них не был виноват никто, кроме меня одной. И я не была виновата в ранах других.

Я никогда не искала поддержки. Не искала её и сейчас. Но ощущать её от Раду… Оказалось странно приятно.

Настолько приятно, что я, сосредоточившись на напряжённой спине охотника, даже не заметила, как схваченный изгой извернулся и последними остатками когтей разодрал мне рукав, прочертив на левом предплечье алую полосу. А потом, словно этого было мало, просунул в получившуюся дыру свою лапу, уже почти целиком превратившуюся в ладонь, и вцепился ей в мою кожу…

Разумеется, не сумев меня выпить.

– Предательница, – еле слышно прохрипел мой сородич полуобращённой глоткой, окончательно убедившись теперь, что я не была человеком, откуда-то узнавшим жесты Волков.

– Я дала вам возможность уйти, – беззвучно, одними лишь губами возразила я, а после, легко сбросив его руку со своей, выпрямилась и вынесла окончательный приговор, – Но атака воина на его земле – это атака его вожака.

Клинок одним вызубренным движением вылетел из ножен и поднялся над моей головой, без промедления опускаясь навстречу Волку, который даже не укрылся предплечьями, безропотно принимая положенную ему кару. По нашим обычаям мне следовало казнить его на берегу притока Иору, в конце сбросив тело в поток воды, лишённый жизни, которую можно было бы выпить. Но сейчас меня вели лишь обычаи «Искоренителей», несмываемыми пятнами проникшие в мои мышцы и кости, а потому меч в моих руках не дрожал, не отклонялся и не пытался остановиться.

И всё-таки за долю секунды до того, как рассечь Волчью шею надвое, я не справилась с собой и крепко зажмурилась, неготовая видеть, как голова собрата откатывается в сторону.

Впервые в моей жизни – по моей вине.

– Молодец! – услышав кровавый хруст, с которым разделился позвоночник изгоя, воскликнул Раду, махнув рукой вдоль корней, – Остался второй!

И я без лишних слов поняла, как именно охотник указывал теперь действовать.

Стараясь по-прежнему не смотреть на землю перед собой, я обогнула тело сородича и, на ходу меняя меч на револьвер, побежала по поляне за трескучим следом чужака, в то время как Раду прямо по корням помчался к стволу Старого Древа.

Мы отрабатывали такое на тренировках. Он загонял Волка ко мне, а я должна была поразить того губительным выстрелом. У наших ловчих был похожий манёвр, когда они разделяли стадо и вели одного или нескольких оленей в подготовленную засаду. Да и вся тактика охотничьих загонщиков основывалась именно на таком подходе, когда толпа с револьверами вынуждала Волка бежать в ловушку.

Раду толпой, разумеется, не был, да и я едва ли могла успешно сыграть роль ловушки. Но этот метод не мешало хотя бы попробовать, учитывая, что среди корней изгой всё равно оставался почти недосягаем.

Стоило моему наставнику приблизиться к стволу Древа достаточно для того, чтобы беглец оказался зажат между нами, как его револьвер вновь начал палить по переплетениям корней и земле, то прямо перед Волком, то почти рядом с боком, то поверх головы. Очень быстро в ход пошёл второй ускоритель заряжания, а потом и третий: такая расточительность была почти неприемлемой для искоренителя, но иного варианта безопасно выгнать изгоя из-под корней не было, и потому Раду приходилось выпускать патроны в пустоту один за другим.

Впрочем, охотнику удалось добиться своего: чужак стал шарахаться, метаться из стороны в сторону и, похоже, сам не замечал, как его постепенно вытесняли всё ближе к границе поляны и Древа.

Где его уже поджидала я с пятью патронами в барабане.

Мой наставник в очередной раз выстрелил так, что пуля прошла в каких-то пушинках от Волка. И тот, не то споткнувшись от страха, не то запутавшись в собственных лапах, вдруг со скулением завалился и кубарем покатился по земле, с оглушительным треском ломая тушей хрупкие отростки корней.

– Деница! – на всякий случай подготовил меня Раду, уже со всей скорости помчавшийся вслед за изгоем.

Но я и так не сводила оружия с бесформенного клубка, который буквально вылетел на поляну из-под прикрытия Древа и теперь вставал обратно на лапы, постепенно приобретая очертания Волка.

Наши с сородичем взгляды встретились. Он заложил уши назад, сощурился и зарычал, обвиняя меня ровно в том же, в чём и его погибший товарищ.

Я опустила палец на крючок и уже без всякого приговора нажала.

Один из рассерженных глаз чужака в ту же секунду исчез с его морды, уничтоженный пулей, а из Волчьей глотки наружу вырвался надрывный, почти жалостный стон, пустивший по моему телу столь зудящую дрожь, что захотелось содрать с себя кожу. Но я уже ничего не могла изменить, и лишь немигающе наблюдала за тем, как шерсть изгоя начинала врастать в его тело. А секунды спустя – за тем, как подоспевший Раду почти в прыжке занёс над нашим противником меч. И со всей силы обрушил его на искажённую превращением шею Волка, останавливая распространявшуюся под лапами гибель травы.

Битва закончилась так же быстро, как началась. О том, что она вообще случилась, сейчас говорили лишь бесформенные останки изгоев, разбросанные вокруг, да сосредоточенное дыхание моего наставника, всё ещё не вернувшее себе былую расслабленность. Может быть, именно стремительность моей первой победы не позволила нам с Раду проникнуться её триумфальностью, и потому теперь мы оба просто молчали, глядя на скрючившееся между нами тело Волка.

Охотник позволил себе короткий отдых и опустился на корточки рядом с головой моего сородича, обследуя его поражённую пулей глазницу.

Я же пыталась осознать всё, что теперь нельзя было обратить. И в то же время бежала от этого осознания, словно от охотничьих псов.

Это были изгои, нарушившие правила своего вожака. Чужаки на моей земле. Они не прислушались к предложению мира и напали на воина. У меня было полное право убить их, и никто не посмел бы меня осудить.

Вот только у меня, скорее всего, не было бы нужды прибегать к этому праву, если бы не мой охотничий маскарад…

Оставалось надеяться, что Волкодав стоил голов павших изгоев. За всё время, что я провела в Гастиле, я так и не узнала о заклятом враге ни крупицы чего-то нового. Пускай весь город от храмовых площадей до сточных канав был доверху заполнен слухами как о его револьвере с нескончаемыми патронами, так и о клинке, пившем Волчью кровь и вместе с этим становившемся всё сильнее, но сами охотники о своей же легенде почти не упоминали. И лишь периодически появлявшиеся за городом новые колья, надменно украшенные его пёсьей кличкой, служили бесспорным подтверждением того, что мой враг всё ещё был где-то рядом.

К моему облегчению, с того рокового новолуния, о котором я старалась не вспоминать, мои состайники вели себя осторожнее и больше не становились жертвами его ночей. Миловала их Матерь и от гибели под клинками его менее известных единомышленников. Но всё же другие Волки, изгои ли или мирные члены своих стай, время от времени пополняли коллекцию Гастильских голов. И я, к своему сожалению, не могла даже сопоставить появление этих триумфов с известными мне вылазками охотников, потому что мой наставник не допускал и мысли о ежедневных прогулках за город.

Зато теперь я наконец-то выполнила все условия «Искоренителей лунной крови». Тяжёлыми тренировками выбила себе право пойти на охоту. Получила их титул и всё, что к нему прилагалось. А значит, до моей цели оставалось буквально лапой подать…

Раду легонько толкнул пальцами Волчью голову от себя, чтобы она повернулась мордой к земле, а после стянул полумаску на шею и, посмотрев на меня, ободряюще улыбнулся. Он знал, что я очень долго ждала этого дня. Знал, что я многим пожертвовала ради него, пускай и не знал, чем именно. И сейчас будто бы видел, что я размышляла как раз об успехе, который успехом почему-то не ощущался.

– Поздравляю, ван Деница… – начал было охотник, но тут вдруг его полный тепла взгляд скользнул по моему разодранному рукаву и немедленно окрасился тьмой, – Ты ранена? Сильно?

Не дожидаясь, пока я отвечу, Раду подскочил на ноги и почти побежал ко мне, на ходу убирая клинок в ножны.

– Всё в порядке, это просто царапина.

Я покачала головой, пряча пострадавшую руку от наставника за спиной, но он не стал слушать мои объяснения и ловко схватил за запястье, одним движением закатывая разодранный рукав и вместе со мной обследуя масштаб бедствия.

На самом деле, всё и правда оказалось в порядке. Рана была неглубокой, и кровь из неё уже почти перестала сочиться. Ей точно не требовалось шитьё, да и необходимость повязки была достаточно спорной, но охотник всё равно извлёк из кармана полосу чистой ткани, которую после недавнего происшествия всегда носил с собой, и ловко перемотал ею предплечье, игнорируя мои попытки освободиться.

Впрочем, стоило признать, что попытки эти всё равно были довольно тщетными. И предпринимала я их скорее для вида, нежели потому что действительно хотела избавиться от излишней заботы Раду, отвлекавшей меня от мыслей о битве.

– В лесу не бывает незначительных ран, – в ответ на очередной из моих протестов подытожил охотник, а после, осмотрев результат перевязки, неожиданно мягко взял мои пальцы в свои ладони и с искренней душевностью посмотрел мне в глаза, – Ты действительно молодец, Деница. Я очень тобой горжусь. Знала бы ты, насколько лучше моего первого раза ты сегодня справилась.

– Я же этих волколаков едва задела, – растерялась я, опуская взгляд к мужским прикосновениям, даже сквозь перчатки бережно сжимавшим мои костяшки, – Выстрелила два раза, один из которых мимо. И раз махнула мечом. Ты что, в свою первую вылазку вообще ничего не сделал?

Я не видела, но слышала, как печально усмехнулся охотник, прежде чем напоследок сжать мою ладонь и наконец-то её отпустить, отвечая мне, по обыкновению, едва ли понятно:

– В отличие от тебя, я сделал слишком много.

– Охотник… Да… Охотник… Воин… Да… Чужой… Нет… Чужой… Нет…

– Совсем рядом. – Раду насторожился, сперва оценив протяжную близость воя, а следом изучив поднявшееся во мне волнение. – Тебе уже на сегодня хватит. С этим зверем я сам разберусь.

– Не нужно. – Я схватила охотника за предплечье прежде, чем он успел вытянуть револьвер для перезарядки. – Он уходит. Мы с ним не столкнёмся.

Мужчина задумчиво моргнул пару раз, словно прикидывая, стоило ли доверить жизнь словам новоиспечённого вана, а потом всё-таки отпустил рукоять и вновь отвернулся к источнику уже затухшего воя.

– Ты точно будешь полезна Волкодаву, – почти шёпотом заметил Раду, будто бы случайно обронив передо мной свои мысли, – Нужно будет обсудить это, когда вернёмся.

– Что именно? – переспросила я, в очередной раз не поняв сути его слов.

– Ты слышишь волколаков чутче самого опытного искоренителя, – без малейшей зависти к моему таланту пояснил охотник, – Нам нужно подумать, как это лучше всего использовать.

Я нервно сомкнула зубы, поняв, что нечаянно привлекла к своему пониманию воя слишком много внимания. Тем более что всю вылазку трактовала его, как мне было удобнее, а не как он звучал на самом деле.

Вот и сейчас Волк на самом деле не собирался никуда уходить. Он лишь подавал остальным воинам сигнал о том, что появившиеся охотники разделались с пришлыми чужаками. А ещё судя по тому, что вой назвал меня «охотником-воином», Волк всё-таки смог распознать меня под прикрытием. Наверное, по запаху крови из открывшейся раны.

Теперь мои состайники не стали бы приближаться к нам с Раду, и тем более не стали бы на нас нападать. А ещё мой воин непременно должен был передать вожаку новости обо мне. Пока я жила с людьми, у меня не было способа послать стае весточку, но сейчас запах моей крови, смешанный с запахом моего наставника, сделал всё за меня.

Уже до рассвета Пепел узнает, что у меня всё идёт пускай и медленно, но по придуманному им плану. Что я смогла не просто завоевать доверие охотников, но и полноценно стала одной из них. Отчего приблизилась к Волкодаву настолько, что уже почти ощущала изувеченный смрад его тела своими клыками.

– В любом случае, даже если этот волколак уходит, нам стоит поторопиться, – заключил мужчина, натягивая полумаску на лицо и выуживая из кармана две сетки, по одной на каждую Волчью голову, – Для первой вылазки это более чем достаточно. Нужно возвращаться в Гастиль. К тому же…

Раду поднял голову чуть выше источника воя и посмотрел на далёкое небо. Туда, где над покачивавшимися от ветра деревьями испуганно взмывали предвестники будущего ненастья. А за ними, почти у самого горизонта уже начинали клубиться тёмные тучи, посланные словно Матерью-Луной для оплакивания своих погибших детей.

– Скоро начнётся гроза.

Глава 9. Мёртвые и живые

Ещё каких-то пятнадцать минут назад ничто вокруг не говорило о том, что ливень встанет передо мной стеной такой нерушимой, какая была сродни каменным сводам человеческих храмов или же окружавшему Гастиль частоколу из северовеннийской сосны. Ведь, несмотря на опасения моего наставника, те неприветливые небесные громады, что начали собираться вдалеке ещё пока мы были у Старого Древа, на всём протяжении нашего пути в город продолжали держаться на таком расстоянии, назвать которое почтенным было бы преуменьшением. И я даже безмолвно посмеивалась над спешкой охотника, прокладывавшего нам обратную дорогу сквозь лесную тьму так сосредоточенно, словно вместе с дождём на нас с неба пролилась бы наша собственная смерть.

Всё вокруг переменилось буквально у меня на глазах. Громче и отрывистей стал завывать ветер, отчего зашелестела недовольная пробуждением листва. Словно испугавшись ползущего по небу чудовища, с оглушительным рёвом рвущего мир на части, затихли ночные птицы и попрятались насекомые. А тучи, что прежде лишь издалека намекали на желание щедро напитать землю слезами, теперь уже цеплялись животами за верхушки деревьев прямо над моей головой.

Матерь-Луна спряталась под ними, словно под одеялом, и спрятала туда же сияние своих ушедших детей. Пускай прародительница Волков и не уснула, как в новолуние, отчего Волчьим деревням по-прежнему нечего было опасаться даже в этой углубившейся тьме, но всё же её защитный свет теперь не озарял тропинки перед одной из её потомков. И мне оставалось лишь вновь обвинять в бесполезности свои человеческие глаза, из которых уже выветрился эффект берберки, след в след топая за охотником, будто бы чуявшим нужное нам направление. А когда первые капли дождя смочили траву призраками росы, уже скоро сменившись самыми настоящими водопадами из рассказов Вереска, мне и вовсе пришлось прильнуть к Раду так вплотную, что кончик моего носа почти утыкался в его загривок.

Что угодно, лишь бы не потерять мужчину из виду и не плутать под Гастильскими стенами в охотничьем наряде до утра.

Зато теперь я, наконец, догадалась, почему мой наставник всё это время так торопился. Проведя в лесу слишком много ночей, он на своей шкуре знал, что стоило нам оказаться здесь во время грозы, как мы немедленно заблудились бы, или застыли на месте в ожидании, пока буря схлынет. А для людей, и уж тем более для охотников, это почти наверняка было равно гибели.

Мало того что из револьверов лучше не палить. Так ещё и не видно и не слышно ни Лиха.

Хорошо хоть, что всего через минут десять такого тесного движения мы почти одновременно заметили вдалеке похожие на миражи огоньки, на поверку оказавшиеся отблесками фонарей, которые подсвечивали городские ворота заплутавшим под ливнем путникам. А от них идти до фамильного жилища клана Матей было уже совсем недалеко. Всего каких-то пару улиц.

– Забегай, Деница! – распахнув передо мной дверь, воскликнул Раду, тщетно пытаясь перекричать колотивший по черепице ливень.

Но мне и не нужна была его подсказка, чтобы торопливо юркнуть во чрево дома, чья темнота сейчас отличалась от ночной только благодаря оглушающей тишине, установившейся вокруг, стоило охотнику затворить за нами проход.

Всё те же северовеннийские сосны, из которых в городе было построено почти каждое первое здание, благодаря плотности своей сердцевины защищали от внешнего шума так же уверенно, как свет Матери оберегал деревни Волков. И в эту ночь им, как и всегда, удавалось скрывать беснования гневавшейся природы почти без остатка, намекая на бушевавшую снаружи грозу одним лишь лёгким шуршанием капель по окнам. Но всё же, по моему мнению, куда больше толстых стен почти звеневшему в доме спокойствию сейчас служило нечто иное – а именно отсутствие в нём Росаны.

Сестра Раду сегодня была не на охоте, нет. Мне повезло одержать победу в нашем с ней негласном состязании насчёт того, кого же мужчины клана Матей сочтут достойной отправиться на вылазку первее другой. И титул вана я, стало быть, тоже завоевала вперёд наследницы рода охотников. Но, к сожалению, сейчас никак не могла этим перед ней покичиться: девушки не было не просто дома, но и вообще в Гастиле.

Я не запомнила точно, куда они с Драганом уехали. Всю шелуху этой новости уж слишком застила накатившая от предвкушения несуетных вечеров радость. Я лишь приметила, что люди нынче праздновали что-то там связанное с семьёй: не то День Крови, не то День Рода, в который полагалось собираться огромной родственной толпой и веселиться так истово, будто ныне живущие своими танцами притаптывали могилы предков, не позволяя им восстать и начать шататься по миру. Так что за неимением родичей со стороны отца, близнецам выпало отправиться к некой тётушке их матери, живущей где-то в паре дней от Гастиля. Да к тому же оставить дома всё снаряжение, кроме револьверов, а вместо охотничьей униформы облачиться в такие вычурные наряды, от одного взгляда на которые я, не сумев спрятаться за отстранённостью, громко прыснула смехом.

Должно быть, родительница Росаны и Драгана происходила из весьма богатого рода, не то приближённого к княжескому, не то являвшегося одним из его далёких ответвлений, пускай не претендовавшего на власть, но обладавшего внушительным состоянием. И хоть тяжёлые роды не позволили матери близнецов Матей дожить до нынешних дней, её наследников так и не вычеркнули из списка обязательных участников семейных мероприятий.

Раду к их числу, впрочем, не относился и ни капельки по этому поводу не переживал. Старший сын чужого отца, чью кровь с родом Матей объединял лишь оружейный порох – он не выказывал никакого разочарования тем, что ему, подобно Драгану, не довелось этой ночью сменить плащ на сюртук, а меч – на вычурную трость. Могилы, на которых сегодня «плясали» его младшие родичи, ему были ещё более чужими, чем близнецам, никогда не знавшим тепла матери. И пускай у Раду, судя по металлу на моём пальце, определённо были свои ушедшие предки… Однако сегодня он вместо единения с ними предпочёл отправиться со мной в лес, словно именно там ему и следовало «танцевать».

Та бешеная пляска, объединившая нас с охотником у Старого Древа пару часов назад, теперь словно градом пота катилась с наших плеч дождевой водой, но наследника клана Матей, кажется, вовсе не беспокоила возможность испортить фамильный пол. Словно демонстрируя это, он сорвал с себя шляпу и одним взмахом вылил с неё остатки грозы прямо на коврик, а после водрузил её на вешалку у входа и по-звериному встряхнул волосами, разбрызгивая влагу по портретам чужих прародителей.

– Эй, а ну перестань, я и так вся промокла! – выпалила я, тщетно укрываясь предплечьями от полетевших во все стороны капель, – Ты когда вообще успел в грязи весь измазаться? А воняешь вдобавок к этому… Ух, прямо здоровенный кабан! Мать-Луна, хоть теперь обратно под дождь от тебя убегай, чтобы самой насквозь не пропахнуть.

– Я мог бы догнать тебя, взвалить на плечо и вернуть в дом… Но так и знай, что не буду. – Охотник пожал плечами, осклабившись ровными рядами зубов. – Своими словами ты очень задела мои тонкие чувства, Деница. Я ведь воняю совсем чуточку… Разве что как мелкий кабан, и ни копытцем больше.

– Ну уж не ври. Чего-чего, а вот копытцев, в отличие от брата, у тебя полный набор. Да и размерами ты на хорошего секача тянешь, – шутливо возразила я, после чего решила подкинуть в занимающийся костёр перебранки ещё пару поленьев и задорно качнула подбородком в сторону мужской гривы, – Правда, вряд ли ты сойдёшь за своего в стаде кабанов. Не с такой шевелюрой, будто княжеская дева на выданье. Но зато волколаки вполне могут принять тебя за своего родича. Может, ты рассчитываешь, что однажды эта маскировка сработает, и они приведут тебя прямо к себе на порог?

– Кто бы говорил, – тут же парировал Раду, накрутив одну из своих мокрых прядей на палец, – Знаешь, я уже устал каждый вечер после твоих купаний выгребать из слива столько волос, будто у тебя весенняя линька в самом разгаре.

– А с чего ты вообще взял, что это я виновата, а не Росана, например? – деланно оскорбилась я, не собираясь уступать сопернику.

– Ты это серьёзно, снежинка? – Мужчина махнул рукой в сторону моей гривы, спрятанной на время вылазки под капюшоном. – Только ты тут седая, как, мир костям её, моя бабушка. И ещё спрашиваешь, с чего я это взял.

– Хам, – насупилась я.

– Ну вот, снова обзываешься, – хмыкнул охотник, – Начинаю думать, что рано или поздно ты даже имя моё забудешь. И только подзывать к ноге станешь, как приблудного пса.

Я фыркнула и перекрестила руки на груди:

– Мог бы уже заметить, что я не выражаюсь подобно тебе.

– Как именно? Вежливо? – ни капельки не оскорбившись, подмигнул Раду, – Могу только согласиться.

– Вот знаешь, однажды моё терпение лопнет, и я с тобой разойдусь, – глубоко вздохнув, пригрозила я, – А потом возьму и схожу в храм, ну, скажем, с Драганом. Он-то, в отличие от тебя, явно знает, как нужно обращаться с женщинами. И одного только моего слова и ждёт. Помнишь, какие оды он пел мне при первой встрече? «Госпожа, поверьте, ваши глаза подобны лунному свету, что сияет в небе сегодняшней ночи...»

Я вполне могла бы продолжать издеваться над наставником и дальше. И даже то, что я толком не слушала тогда речь Драгана, мне вовсе не мешало: я могла сочинить её на ходу.

Остановилась я лишь потому, что моя угроза неожиданно сработала не так, как я думала. И вместо всё нарастающего задора в глазах охотника будто бы предостерегающе сверкнула молния, сразу за которой последовал раскатистый гром не то вопроса, не то утверждения, сопровождавшийся незнакомой до сих пор хрипотцой:

– Ты этого не сделаешь.

Голос Раду звучал уже совсем не так ехидно, как раньше, да и вся его поза стала более напряжённой. Но я зашла уже слишком далеко в своей дерзости и не могла так быстро остановиться, поэтому, не найдя ничего лучше, упёрла руки в боки и по-прежнему ядовито напомнила:

– А говорил ещё, что не ревнив.

Охотник слегка шевельнул головой вбок, словно отметая прочь от себя насмешливость моих слов. Всмотрелся в мои глаза своей Волчьей охрой, хищной совсем не так же, как у моих сородичей, но оттого не менее пронизывающей. А потом сделал шаг ко мне. Крошечный. Совсем не грозный.

И всё же сердце моё от этого звериной предосторожностью ударилось о рёбра.

– Да. Ты права. Говорил, – медленно, будто бы стараясь не напугать меня, и вместе с этим невольно разгоняя кровь в моих жилах, произнёс Раду.

Сетки с Волчьими головами, до сих пор лежавшие в мужской руке, качнулись в такт его движению мне навстречу. И я, почти естественно отшатнувшись прочь, рвано махнула ладонью в их сторону, бессознательно рассчитывая отвлечь наставника от себя:

– Что собираешься делать с ними?

Мужчина и сам будто только теперь вспомнил, что до сих пор нёс наши трофеи, и немигающе оглядел их с изрядной долей рассеянности. А затем, к моему облегчению, моргнул, отвернулся и подошёл к всё той же вешалке, устраивая нашу добычу на крючке прямо под своей шляпой:

– Оставлю здесь, пусть повисят до утра, – с прежним задором улыбнулся охотник, после чего, поймав сомнение в моём взгляде, деланно развёл руками, – Нет, я серьёзно. Они же не разлагаются. Или, вернее, разлагаются очень медленно. Ничего им до завтра не сделается. А утром отнесём их в чертог и официально подтвердим твой новый титул.

Оказавшись у меня прямо перед глазами, Волчьи головы будто бы снова ощерились на меня перекосами предсмертных гримас, даже теперь обвиняя меня в своей гибели, избежать которой волей вожака я никак не могла. А с тех пор как признала в них изгоев – не желала и по собственной, воинской воле. Пока мы с наставником возвращались в Гастиль, у меня было достаточно времени на то, чтобы обдумать случившееся и признать, что эти Волки всё равно пали бы если не от моей руки, то от клыков моих же состайников. В своей задиристости они были опасны для деревни и наших детёнышей, и я всего-то лишила их чести погибнуть по нашим, Волчьим законам.

И всё же смотреть на них мне было до сих пор неприятно. Настолько неприятно, что подрагивания моих губ от брезгливости к самой себе заметил даже Раду.

– Могу отвернуть, чтобы так не таращились, – предложил мужчина, перевесив головы пастями в угол, словно наказанных за проделки Волчат, а после, заметив по моему лицу, что это едва ли помогло, вздохнул и всё-таки снял сетки с крючка, пряча их от меня за спиной, – Ладно, пусть полежат в подвале до завтра. Я… Помню, что всё это может быть настолько же тяжело, насколько значительно. Только постарайся изобразить на лице что-то более похожее на торжество, когда мы придём в чертог. А то не все в нашем обществе такие же понимающие, как я. Некоторые будут ждать от тебя только гордость и ничего больше.

– Спасибо, Раду. – Я бесхитростно хлопнула глазами, найдя яркие даже в темноте радужки охотника, и, поймав в них отражение собственной искренности, тут же потупила взгляд и неуклюже попятилась к лестнице, окончательно потерявшись в необычности нашего разговора. – Знаешь, я, наверное, пойду спать. А то по мне сегодня как будто стадо оленей прошлось, и я…

– Только я подумал, что ты стала умнее, как ты снова выдаёшь несусветную глупость. – Не успела я встать на первую ступеньку, как до меня донеслось насмешливое ворчание наставника, сумевшее превратиться в заботливое замечание быстрее, нежели воспрянула моя Волчья гордость: – Ты же и вправду вся мокрая. Куда ты пойдёшь в таком виде? Ляжешь так спать и завтра проснёшься с лихорадкой.

– Тогда сначала приму горячую ванну, – не поддавшись на увещевание Раду, продолжила отдаляться я, – Это ведь не проблема в твоём доме. Обещаю, что на этот раз сама почищу за собой слив.

– Что ж, удачи тебе, – хмыкнул охотник, по-прежнему не двигаясь в мою сторону, но всё же одним лишь тоном голоса заставляя меня задержаться, – Все механизмы в подвале отключены, раз дома никого не было. А пока мы всё включим, и вода достаточно прогреется, ты уже успеешь бесповоротно простыть.

Я остановилась, едва сделав три шага по лестнице вверх, и досадливо опустила ладонь на перила, безмолвно признавая, что слова мужчины были не лишены логики. Я и в самом деле под этим ливнем вымокла так, словно меня не защищали несколько слоёв одежды. Но что ещё было теперь делать…

– Давай так, – миролюбиво предложил Раду, видимо, заметив мои метания, – Сходи наверх, переоденься в сухое. А потом приходи к камину. Я как раз его разожгу, и ты погреешься хотя бы от пламени.

От одного упоминания о трескучем огне, пляшущем на поленьях, мою кожу будто лизнуло его пока ещё не родившимся жаром, предвкушающей дрожью прошедшим от загривка до самых кончиков пальцев. Ни предостережения охотника, ни мои прежние ощущения никак не могли объяснить мне, насколько я и в самом деле продрогла. И лишь этот мираж тепла, дотронувшийся до моего тела облачением в звериную шкуру, оказался для меня достаточной причиной, чтобы бросить короткое:

– Договорились.

После чего я убежала в свою комнату прежде, чем как следует обдумать эту идею и, может быть, от неё отказаться.

Я появилась на пороге гостиной минут через десять. Пара из них ушла у меня на то, чтобы стащить с себя каждый клочок мокрой ткани. Ещё пара – на то, чтобы определиться, что именно из сухой одежды мне следовало надеть. Меньше минуты – на облачение в почти неизменный для охотничьего дома халат, столь напоминавший мне кроем привычные одежды Волков и оттого даже более комфортный моему духу, чем телу.

Последние же пять минут я потратила на то, чтобы убедить себя, будто предложение Раду действительно было разумным. И приняла я его вовсе не потому, что слишком часто видела во снах ту самую ночь, когда нам с охотником довелось остаться наедине перед жарким огнём, среди языков которого загадочно танцевали отблески света Матери…

– Я уж было решил, что ты передумала.

Мужчина, перебиравший кочергой пламеневшее в очаге дерево, обернулся, услышав мои шаги позади. Он тоже снял с себя часть одежды, вот только, в отличие от меня, даже не подумал заменить её чем-либо другим. Его рубашка и плащ были небрежно переброшены через спинку кресла. Рядом стояли сапоги, чьи носки до сих пор переливались уличной влагой. Там же притулились и бесполезные в доме ножны с мечом.

Почувствовав в увиденном некую закономерность, я опасливо поискала взглядом брюки Раду, понимая, что меньше всего хотела обнаружить их где бы то ни было, помимо его и так не слишком одетого тела. Но, к моему облегчению, хотя бы в этом отношении мужчина решил соблюсти пристойность.

– Я же сказала, что мы договорились. – Приближаясь навстречу камину, я поёжилась, в очередной раз ощущая необходимость почти дотрагиваться до огня, лишь бы согреться. – Если я что-то говорю, я это делаю.

Раду согласно кивнул, по опыту нашего с ним общения зная, что лжи в моём объяснении не было, а после выпрямился и картинно указал мне на кресло, которое специально придвинул к камину.

Впрочем, этого мне было сейчас недостаточно. Недолго подумав, я сдёрнула с кресла мягкую овчину и разложила её прямо перед очагом на полу, усаживаясь так, как мне было привычно в моём родном доме: сложив стопы друг к другу, а колени, наоборот, расставив пошире. Полы халата были достаточно длинными, чтобы даже в такой позе по-прежнему успешно закрывать от чужих взглядов всё, чему следовало оставаться закрытым. Так что охотник лишь усмехнулся, наблюдая, как я из своего положения протягивала руки к огню, а после уселся позади меня. На то место, которое изначально отвёл мне.

– Сегодня весь город отмечает День Рода. А мы с тобой оба здесь, – не позволив молчанию установиться даже на пару секунд, задумался вслух Раду, напомнив мне о моих же недавних мыслях, – Всё хотел спросить, почему ты не празднуешь?

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы чувствовать на себе взгляд, доверху наполненный любопытством. Но при всём дружелюбии охотника, удовлетворить его интерес я была не в силах, не выдав свою истинную сущность или не прибегнув к очередной лжи, чей груз уже начинал всерьёз давить мне на голову.

– Я просто не думаю, что мои предки сейчас в земле. – Я пожала плечами, оставшись где-то посередине между Деницей и Луноокой, и решила увести Раду от разговоров обо мне: – А ты почему?

– Моим предкам тоже не повезло, – усмехнулся охотник, по-своему расценив мой ответ, – Моя мама в волколакских желудках. Приёмный отец тоже. Родной… Понятия не имею, вообще-то. Но когда-то надеялся, что там же.

Я ощутила, как мужская рука за моей спиной медленно поднялась в воздух, и невольно вздрогнула в ожидании, что её ладонь сейчас опустится мне на плечо, не то в поиске поддержки, не то ради самого факта прикосновения. Однако этого не случилось: охотник вновь замер и замолчал, будто бы пленённый танцем пламени. Поэтому теперь уже я с любопытством взглянула на собеседника, пересев вполоборота к его креслу и убедившись, что он по своей привычке дотрагивался до старой раны, которая когда-то его изуродовала.

А вместе с этими бессознательными прикосновениями Раду к своим давним воспоминаниям у меня вдруг сложилась такая пугающая догадка, что едва не пересохло на языке:

– Это твой родной отец сделал? – Я качнула подбородком в сторону пальцев Раду. – Он плохо с тобой обращался?

Безмолвно разрушив моё предположение, охотник с недоумением покосился сперва на меня, а затем на свою руку, всё ещё оглаживавшую контуры давно зажившей борозды. Вслед за чем улыбнулся и провёл по щеке уже осознанно, словно подчёркивая в моих глазах и без того заметный изъян.

– Ты о шраме? Давно отчаялся ждать, что ты спросишь. – Заметив укоризну в моём взгляде, мужчина примирительно поднял ладонь, после чего уложил её обратно себе на колено и продолжил серьёзнее: – Нет, это я сам по собственной дурости. Я ведь не всегда был ваном Раду Матеем, как ты понимаешь. Когда-то я был младом Раду, без единой извилины, зато с револьвером. И чихать хотел на все те правила, которым сам же тебя сейчас учу.

Охотник вновь перевёл взгляд на огонь, и я последовала его примеру, не думая, что он продолжит. Однако спустя полминуты мужской голос снова раздался у меня за спиной:

– Нет, с родителями мне не повезло в единственном отношении: все они ушли от меня слишком рано. В остальном они были замечательными. С мамой мы всегда придумывали, как повеселить друг друга, даже когда приходило время урожая, и сил после работы хватало только на сон. Не помню ни единого дня без её смеха и без её улыбки, такой белой, что даже снег мне до сих пор кажется серым по сравнению с ней. Милош, наоборот, был суровым и жёстким, и доброго слова от него приходилось ждать по полгода. Но это было то, в чём я тогда и нуждался. А родной отец… Знаешь, отцом он был хорошим. И, кажется, даже любил меня. А вот мою маму – вряд ли. Хотя и прожил с ней до моих десяти.

– Почему тогда ты думаешь, что он не любил её? – слегка сведя брови, поинтересовалась я, – Что другое могло держать его рядом с ней столько лет?

– Удобство. Её забота. Её дом. Вряд ли причиной была она или хотя бы я, – пожал плечами Раду, – Сколько помню его, он почти не работал и в основном только употреблял. Не алкоголь, нет. Еду, которую она готовила. Одежду, которую она шила. Постель, в которой она спала. Конечно, он помогал по хозяйству, когда было нужно. Возился со мной. А однажды, когда я притащил домой раненого щенка, он даже помог мне его выходить, хотя сам собак недолюбливал. Но всё-таки одним днём он сгинул: не то погиб, не то попросту бросил нас, когда ему подвернулось что-то поудобнее. Не помню даже, когда видел его в последний раз. И лицо его тоже уже забыл.

Охотник печально усмехнулся, едва ли стараясь и в самом деле извлечь из памяти черты своего родителя. А после, вернув в тон прежнюю заинтересованность, спросил:

– А что твоя семья? Надеюсь, повезло знать их дольше, чем мне.

Я невольно втянула голову в плечи, поёжившись от непрошеного любопытства Раду. Однако быстро поняла, что избавиться от него уже не смогу, и лишь простёрла пальцы навстречу огню, словно пытаясь найти в нём силы на поддержание самообладания.

– Мой отец ещё жив, – осторожно начала я, – Он… Очень занятой, и у него всегда было мало времени на меня. В основном меня воспитывала мама, а отец присоединялся к ней, когда я уж слишком шалила. Или когда у него было хорошее настроение. Нередко, в общем-то. Но реже, чем я тогда бы хотела.

Прежде чем продолжить, я вздохнула и перебрала пальцами над пламенем, словно заклиная его всполохи:

– Он и сейчас такой. Считает меня скорее одной из своих подчинённых, чем дочерью. Строит на меня планы. Хочет однажды передать мне… Своё место. Я знаю, что он желает мне лучшего. Но у него слишком много забот и помимо наследницы, которую он хотел бы видеть совсем другой. Поэтому в нём не остаётся сил на отцовские нежности.

– И ты поэтому сбежала от него ко мне, точно так же считающему тебя одной из своих подчинённых и строящему на тебя планы?

Раду предпринял попытку разрядить обстановку, но в этот раз вышло слабо. Я лишь повела плечами, давая наставнику понять, что не была готова шутить на эту тему, и зачем-то объяснила:

– Я не сбегала. Он знает, что я здесь. Можно сказать, он даже настаивал на моём участии в отборе. Особенно после того, что случилось…

Я потупила взгляд, отказываясь видеть знакомый образ в пляске огня, и вдруг ощутила, будто бы загривком, будто сокрытым во мне Волчьим нюхом, что мои слова в один миг привели охотника на ту грань, к которой он не приближался с самого первого из наших разговоров наедине. С того момента, когда я оказалась напротив него, ещё не зная, что час спустя стану его женой. С его вопросов, ответы на которые он будто бы знал заранее.

«Скажи мне, ради чего ты сражаешься?...»

«И за кого же ты так яростно мстишь?...»

Тогда мои объяснения показались ему исчерпывающими. Мои слова о том, кто не заслуживал смерти, неожиданно откликнулись в нём, словно его же собственные. Его глаза в тот миг показались мне столь Волчьими, потому что в них я на самом деле увидела отражения своих глаз. А потом… Как я не спрашивала мужчину о его шрамах, так и он не спрашивал меня о моих. Ему будто достаточно было знать, что моё прошлое гналось за мной быстрее, чем я была способна бежать от него. И по одной лишь этой причине он решил подготовить меня к неминуемому сражению с моим личным Лихом.

Всё это время, все эти изматывающие месяцы, недели и дни Раду не делал из меня охотницу, нет. Сперва он спрятал меня за спиной от того, что пыталось меня поймать, словно по себе зная, что новое столкновение лицом к лицу с преследователями могло стать для меня смертельным. Стежок за стежком охотник зашил те раны, которые не умели исцеляться от одного касания к чужой жизни, и убедил дать им время на то, чтобы хотя бы немного зажить. Вместо того чтобы позволить мне захлебнуться собственной ненавистью и упасть без дыхания, наставник поставил передо мной невыполнимую цель, которую я всё же выполнила ценой отказа от любых лишних мыслей и чувств. Дал мне оружие, способное меня защитить, пускай и запрещал прибегать к нему до тех пор, пока мой ум не стал достаточно ясным. Наконец, навсегда смешал для меня запах собственной крови с ароматом цветов и горящего в очаге дерева…

А затем наступила сегодняшняя ночь. Ночь, когда двое одиночек наконец-то сумели увидеть друг друга во взаимной тьме, что так неожиданно вновь открыла мои старые раны. Вот только вместо холода утекающей жизни из них вдруг полилось странное, щиплющее глаза тепло, которое оказавшийся так близко Раду без возражений впитывал в себя будто бы кожей. Позволяя мне больше не задыхаться от невысказанных терзаний, которых становилось слишком много для моего тела. И наконец-то найти в себе силы, чтобы вдохнуть полной грудью и обернуться на призраков, что столько мучительных ночей гнали меня вперёд.

Лишь для того, чтобы увидеть, как они проносятся мимо и скрываются в потоке света Матери, оставляя мне одной выбирать дальнейшее направление бега.

– Твоя мама? – так осторожно, насколько это вообще было возможно, уточнил охотник.

Очевидно, подразумевая, не была ли она той самой жертвой, что привела меня в чертог.

Я мотнула головой:

– Нет. Она уже не ходит по земле, но её сгубили не люди… И не волколаки.

Кончики моих пальцев в очередной раз почти дотронулись до пламени, приводя в порядок разум, всё настойчивее забывавший об истинной сущности моего собеседника, сейчас казавшегося таким участливым. И лишь после этого своеобразного наказания за свою беспечность я продолжила:

– Пару лет назад мою маму унесла болезнь. Нам с отцом было непросто это пережить. Хоть многим он и кажется холодным и суровым, он любил её так, как мало кто умеет. Он всегда заваривал ей любимый чай по утрам. Мёрз, но терпел вечно открытые окна. А ещё весь дом отдал под её рукоделия. До сих пор всякий раз, когда к нему приходят посетители, он принимает их среди её вышивок и плетёных ковриков. Сидит между них, как сорняк между роз. Её, кстати, так и звали. Роза.

Дикая Роза, вообще-то. Но это имя было бы уж слишком странным для слуха охотника. Хватило ему и тех слов, что уже выдал мой развязанный взаимной откровенностью язык.

– Сочувствую твоей утрате. – Я почувствовала, как мужчина слегка склонил голову, и, не глядя, кивнула ему в ответ, принимая искренность его соболезнований. – Но знаешь, тебе ещё повезло. Далеко не все люди живут так, как довелось пожить тебе. В родительской любви друг к другу. И в их любви к тебе.

– Значит, люди ужасно глупы, – фыркнула я, в очередной раз едва догадываясь исправиться: – Я имею в виду, зачем мучиться в равнодушии? Зачем строить дом из дерева с пустой сердцевиной? Для чего вообще тогда нужна семья, если в ней нет любви?

Беспощадная ироничность этих слов сперва ускользнула от меня, однако её тут же подметил Раду, усмехнувшись так едко, что я немедленно зарделась и едва не засунула руки в огонь по самый локоть.

– Может быть, ты уже целиком туда залезешь? – подколол меня мужчина, глядя на то, как рукава моего халата опасно приблизились к пламени, которое степенно лизало подброшенную пищу.

– Неужто я до сих пор настолько тебя раздражаю, что ты хочешь казнить меня, как пойманного живьём волколака? – так и не отнимая руки от очага, усмехнулась я, в очередной раз пытаясь сменить тему.

– Если бы ты до сих пор настолько меня раздражала, хотел бы я подарить тебе кое-что особенное? – неожиданно сообщил Раду.

Сперва я подумала, будто ослышалась, и оттого недоумевающе обернулась к охотнику, всё-таки устраивая ладони у себя на коленях. Однако тот ничего не пояснил и лишь кивнул на мои бёдра:

– Револьвер с собой?

Приняв слова наставника за очередную проверку, я запустила руку себе под одежду и осторожно, не демонстрируя ничего лишнего, достала оружие из набедренной кобуры, в которой была обязана таскать его даже по дому. Обычно это удовлетворяло Раду, и он позволял убрать револьвер на место, однако на этот раз он протянул руку, и я с любопытством вложила в неё оружие.

Первым делом мужчина откинул барабан и убедился, что револьвер был сейчас разряжен: это правило по важности едва ли уступало правилам о пальце на спусковом крючке и о наведении оружия на людей. Револьвер нельзя было заполнять патронами, если только я не собиралась в ближайшее время использовать их по назначению. И всё же они даже сейчас лежали в моём кармане, готовые в любой момент отправиться в барабан.

Всё потому, что охотники говорили, будто даже городские стены и стены твоего собственного дома не служили совершенной защитой от волколаков. И ни один искоренитель никогда не мог предугадать смертельную встречу с врагом.

Я же и так встречала как минимум одного волколака каждый день: в зеркале. Да и с врагами встреч у меня было хоть отбавляй. Так что я не забывала таскать с собой изрядный запас патронов для самозащиты, даже когда отправлялась в ванную. Что уж говорить о встрече с наставником, способным при желании выпустить в меня пулю быстрее, чем я успела бы только подумать об обращении.

– Ты больше не ученица, так что пора тебе забыть об этой игрушке.

Раду подбросил в ладони моё оружие и отложил его подальше на столик, не позволяя мне вернуть его в кобуру. А после встал и подошёл к одной из книжных полок, аккуратно сдвигая в сторону всё ненужное и, наконец, извлекая из-под прикрытия хлама большую деревянную шкатулку, запертую на крючок.

– Это мне? – всё ещё недоумённо спросила я у приближавшегося с «подарком» охотника.

– Нет, просто решил похвастаться своим мастерством, – хмыкнул тот, протягивая шкатулку мне навстречу, – Тебе, тебе. Держи.

Подарок Раду оказался у меня прямо под носом, и мне ничего не оставалось, кроме как принять его и опустить себе на колени. Изделие местами было шероховатым и неумелым, но всё же было видно, что его создатель в своё время над ним потрудился. Чего стоила только изящная резьба на крышке, в мельчайших деталях изображавшая полную луну среди профилей Волчьих голов.

Живых, в отличие от большей части Искоренительской символики. Пускай и оскаленных невидимым недругам.

– Не знала, что ты работаешь по дереву, – протянула я, внимательно приглядываясь к деталям рисунка.

– Раньше работал, – пожал плечами мужчина, – Когда уставал видеть одни и те же сны по кругу. Думал, таким образом избавлюсь от них. Но выходило всё равно то же самое…

Охотник мотнул головой, словно отбрасывая неприятные воспоминания прочь в каминное пламя. А затем сделал широкий шаг и одним движением опустился на шкуру рядом со мной, едва не заставляя захлёбываться нахлынувшим с его близостью напряжением.

– Шкатулка – это лишь обёртка, Деница. – Раду улыбнулся так мягко, словно продолжал не замечать моё замешательство. – Открывай.

Пускай мне уже не раз доводилось слышать голос охотника так близко к себе, то назидательный и ворчливый, то, наоборот, доверительный и шутливый, а то и вовсе хвалебный… Но в эту минуту мои уши, хотя и не такие чуткие, как звериные, отчётливо утверждали, что тембр мужчины слегка отличался от того, как он говорил со мной прежде.

Сейчас Раду то ли казался мне, то ли на самом деле отчего-то сделался заметно взволнованным. И, может быть, даже совершенно не по статусу робким…

Устав разгадывать причину такой перемены в наставнике, я, едва заметно качнувшись в сторону от него, всё-таки провела пальцами по рисунку будто бы напоследок. А затем наконец-то подцепила крючок и аккуратно откинула крышку.

Внутри шкатулки, разумеется, лежал револьвер. Нет, не так. Револьвер. Исключительно с большой буквы и витающим вокруг ореолом особенности.

Его чёрный, как вороново крыло, металл переливался на красном бархате подложки, словно вступавшая в свои права ночь, отнимавшая последние лучи закатного солнца. Его ствол и барабан оплетали серебряные узоры, рябью лунных дорожек ложившиеся на гладь полночного озера. Даже рукоять его, пускай исполненная всего лишь из дерева, была обработана так искусно, что казалась богаче фамильных драгоценностей княжеского рода людей.

Несколько месяцев назад, ещё в той, прежней жизни, когда это оружие существовало для меня лишь как направленный в мою сторону круг, зияющий ровно шестью возможностями погибнуть, я думала только о том, как поскорее омыть его кровью его же владельца и, уж конечно, не умела восхищаться мастерством его исполнения.

Однако сейчас, к своему стыду, именно и откровенно восхищалась. Пускай принять этот подарок для меня словно означало отказаться от очередной части себя.

– Нравится?

Вопреки обыкновению, Раду не нашёл достаточно терпения, чтобы дождаться от меня хоть какого-то ответа. А ответ ему был действительно нужен, судя по отсутствию в тоне мужчины уверенного и, быть может, даже горделивого самодовольства, которое ему, как опытному вану и старшему наследнику клана, шло куда больше настороженности моим молчанием.

Впрочем… Его сущность ведь на самом деле вовсе не ограничивалась «опытным ваном» и «старшим наследником клана». Уже мне-то, как «опытному воину» и «единственной наследнице вожака», это было известно даже чересчур хорошо.

– Нравится. – Ненадолго оторвавшись от созерцания подарка, я повернулась к охотнику. – Только не нужно было. Я и с прежним хорошо управлялась.

– Твой прежний перейдёт к другому ученику. – От прозвучавшего в голосе Раду облегчения меня отвлекла его же рука, протянувшаяся к шкатулке и почти ласково пробежавшая пальцами по контурам подаренного револьвера. – Ты стала ваном, а значит, теперь тебе нужно собственное оружие. Не хочешь принимать его, как моя ученица – тогда прими его, как первая женщина-ван в Гастиле. Поверь мне, для такого значительного достижения это даже скромная честь.

Найти иных аргументов против слов наставника мне не удалось, а без них перечить ему было делом ещё более гиблым, чем пытаться убить Лихо. Так что я лишь кивнула мужчине, стараясь не замечать, как его взгляд от этого стал более благодушным. А затем вновь опустила глаза на шкатулку и, подобно охотнику, провела по своему новому оружию рукой.

Только теперь обнаруживая пальцами необычную гладкость его рукояти. И осознавая, что на ней не было нанесено ни привычного для меня номера, ни соответствующих статусу вана инициалов: обязательного атрибута каждого револьвера, за отсутствие которого искоренитель мог даже подвергнуться изгнанию из общества.

– Гравировку ищешь? – поинтересовался Раду, стоило мне поднять револьвер с его бархатного ложа, чтобы осмотреть рукоять с другой стороны, и убедиться, что она также была не тронута.

Понимание в вопросе мужчине при этом прозвучало так явно, что у меня не осталось никаких сомнений: недоумевала от отсутствия инициалов лишь я одна, а мой собеседник всё это время владел ответом. Однако, судя по тому, что, прежде чем всё объяснить, он отвёл от меня взгляд и заметно поколебался, едва ли он намеренно мучил меня догадками. Как едва ли и забыл рассказать о чём-то столь важном.

– Её нет, потому что я не хотел всё испортить, – наконец, собравшись с духом, произнёс Раду, – По правилам нужно выгравировать «Деница Матей из Гастиля», но… Ты отказалась принимать мою фамилию. И я подумал, что такая надпись может тебя оскорбить.

Неожиданная забота охотника о моих чувствах порядком меня удивила, так что я внимательно изучила выражение его взгляда и попыталась найти какой-то скрытый подвох. Некую истинную причину, по которой наставник мог оставить моё оружие без метки. Подозрение, остановившее его от нанесения гравировки.

Однако названное им оправдание, кажется, было вовсе не ложным. Как и его забота обо мне на самом деле была не такой уж и неожиданной.

Мою руку ведь до сих пор перематывала повязка, наложенная Раду у Старого Древа.

Мою спину прикрывали его револьвер и клинок, которые буквально пару часов назад могли бы спасти мне жизнь, будь я простым человеком.

Мою дверь каждую ночь запирала щеколда, появившаяся на следующий же день после просьбы.

Наконец, мой палец уже два месяца украшало обручальное кольцо его матери. За право носить которое охотник, вопреки им же установленным правилам, так ничего и не потребовал взамен.

– Матей, – сама не веря своему решению, выдала я, а затем, поймав недоумение уже в глазах собеседника, попробовала повторить более твёрдо и убедительно, – Надо написать «Деница Матей из Гастиля». Раз уж по правилам «так требуется».

На секунду радужки мужчины сверкнули то ли отразившимся в них всполохом каминного пламени, то ли не сумевшей остаться потаённой растерянностью, которую в Раду вызвали столь неожиданные для нас обоих слова, сказавшие ему будто больше, чем даже мне самой. Но эта короткая, словно померещившаяся мне вспышка почти сразу растаяла в мягком тепле, хлынувшем на меня с его новым взглядом, который отчего-то согрел меня даже сильнее, чем трепетавший рядом огонь. И который растворил последние остатки мужской взволнованности в своей густоте.

Охотник явно хотел сказать мне «спасибо» за выбор, который я только что сделала. А я приняла бы его благодарность с неподдельной серьёзностью, ведь этот поступок в какой-то мере был для меня даже труднее, чем путь, по которому я прошла ради этой гравировки на револьвере. Но в то же время нам обоим было понятно, что мужские слова сделали бы установившуюся между нами доверительность ещё более неуклюжей, чем прежде. А шатать выстроенную нами из нашей же крови, пота и взаимного зубоскальства хижинку партнёрства нам было никак нельзя.

Иначе она могла и разрушиться.

– Если по правилам… Или, вернее, по нашей традиции, то сейчас тебе нужно сделать ещё кое-что. – Наконец, приняв решение, которое мы оба безмолвно сочли верным, Раду слегка придвинулся мне навстречу и, подставив моему взгляду ладонь, указал на протянувшуюся поперёк неё тонкую полоску очередного шрама. – Когда ван получает револьвер, он должен связать его с собой не только гравировкой, но и обещанием. Произнести определённые слова и пропитать своей кровью его рукоять… Но я не хочу причинять тебе новую боль ради какого-то старинного обычая. Тебе уже и так от волколаков сегодня досталось.

Я пробежала глазами вдоль почти незаметного следа на мужской коже и вдруг поняла, что мне даже не нужно было смотреть в лицо охотника, чтобы увидеть в нём, как сильно его слова отличались от того, во что он на самом деле верил. Пускай Раду назвал это «обещание» лишь «старинным обычаем», однако я откуда-то знала, что он лукавил передо мной. И что для любого искоренителя, только ставшего ваном, этот обряд был, пожалуй, даже более важным, чем первое угасание искры в Волчьих глазницах.

Поэтому пусть до сих пор мой наставник ни разу не подвергал проверке верность их обществу, да и сейчас вовсе не выглядел так, словно замыслил подобное, я никак не могла рисковать. Не могла подчиниться его послаблению, отступить и тем самым, возможно, разрушить всё, чего таким трудом сумела достичь.

– А как же никаких поблажек? Сам ведь говорил, что не посмотришь, что я не мужчина, – усмехнулась я, к очередному удивлению Раду вкладывая тыльную сторону ладони в его, всё ещё протянутую навстречу, – Давай сделаем то, что нужно. Я готова на всё.

Несмотря на мою убеждённость в обязательности этого «обещания», охотник почему-то не сразу принял согласие на него. Сначала он, многозначительно шевельнув бровями, вытянул шею и тщательно изучил выражение моих глаз. И лишь не найдя в них даже толики сомнения, кивнул и отодвинулся прочь. Совсем ненадолго и недалеко, чтобы только дотянуться до своего меча, ножны с которым были приставлены к креслу за нашими спинами.

Уже скоро Раду вновь оказался рядом со мной, и на этот раз будто бы ещё ближе прежнего. А обнажённое лезвие его оружия оказалось прямо над моей кожей, которая никогда прежде ещё не сталкивалась с клинком охотника.

То есть, разумеется, не сталкивалась в этом обличии.

– Я буду осторожен, но всё равно придётся немного потерпеть, – предупредил меня Раду, – Крови должно выступить достаточно, чтобы револьвер тебя принял.

К моему облегчению, наставник не стал слишком уж долго раздражать мои нервы противоестественной близостью меча к моей плоти. Блестящий металл охотничьего клинка, что до сих пор хранил на себе следы Волчьей крови, не стал дожидаться новых слов хозяина и лёг на мою ладонь с такой бережностью, словно всегда мечтал коснуться меня и теперь лелеял каждый миг нашей близости. Но уже в следующую секунду разрушил иллюзию своей нежности, рассекая мою кожу мягким, совсем непохожим на привычные атаки Раду движением, которое я, даже несмотря на его осторожность, всё-таки не смогла стерпеть без унизительного шипения.

– Тише, тише, уже всё, – успокоил меня охотник, откладывая обагрённое оружие в сторону и с удовлетворением осматривая красные капли, выступившие по краям аккуратно созданной раны.

Ни больше, ни меньше, чем нужно. Вот уж где, в отличие от шкатулки, работа настоящего мастера.

– Теперь бери револьвер и повторяй за мной слово в слово. Кроме пола и имени, здесь подстраивай под себя.

Раду не дал мне времени, чтобы передумать. Сперва он дождался, пока я дотянулась до шкатулки и, поморщившись от саднящего в ране нытья, щедро размазала кровь по рукояти подарка. А затем, убедившись в моей готовности продолжать, извлёк из кобуры собственное оружие и крепко взялся правой ладонью за его рукоять, укладывая ствол поверх левой и наблюдая, как я приняла ту же позу.

– Моим именем прежде было Раду Матей. Но у искоренителя не может быть своего имени, – начал охотник, и я послушно затараторила вслед за ним, заменяя имя на своё человеческое, – Мой путь пролегал под солнечным светом. Но путь искоренителя идёт через самое сердце ночи. Моё оружие служило моим собственным целям. Но оружие искоренителя направлено лишь на лунную кровь. Искоренитель есть тень самого Отца. Есть длань самой Матери. Искоренитель есть затмение тьмы. Тысяча искоренителей была до меня, и тысяча встанет передо мной. А именем каждому будет имя первого – Ван.

Пальцы Раду не то специально, не то случайно сомкнулись вокруг ствола его револьвера, словно в ответ на значительность, горделиво рокотавшую в его голосе с каждым словом клятвы, которая неожиданно звучала для меня пускай отдалённым, но подлинным воспоминанием. Записями на полях книги, которую я когда-то читала, или, может быть, пересказом пересказа древней легенды.

Задуматься об этом у меня не было времени. Ведь наставник замолчал совсем ненадолго, лишь чтобы проследить за положением моих пальцев на револьвере. И продолжил, стоило мне догадливо обхватить ствол ладонью:

– Сегодня настал мой черёд принять его имя. Принять его путь и его оружие, что способно убить саму смерть. Своей кровью связать жизнь с его жизнью. И обещать, что буду верным его пути до тех пор, пока моя рука ещё в силах подняться.

Раду вновь ненадолго прервался, чтобы расположить своё оружие прямо напротив сердца. И я вновь повторила за ним, радуясь, что мне, в отличие от мужчины, не приходилось прикладывать металл к голой коже. Пускай прохлада револьвера всё равно ощущалась даже через тонкий халат.

– Теперь он живёт во мне, – ещё более весомо, чем прежде, словно в заключение всего сказанного произнёс охотник, – В моём оружии. В моей руке. В моём разуме. И будет жить во мне, ване Раду Матее, и моих потомках до тех пор, пока последняя тьма не сгинет с нашей земли. Клянусь в этом под светом Отца и Матери.

Услышав от меня последнюю клятву, Раду тепло улыбнулся и вернул свой револьвер в кобуру, кивком предлагая мне сделать то же самое:

– Поздравляю, молодой ван, боги тебя услышали. Можешь убирать оружие. Сейчас наложу повязку.

На этот раз противиться помощи охотника я даже не попыталась. Место новой раны было куда неудачнее, нежели предыдущей, и кожу неприятно тянуло и дёргало всякий раз, когда я даже чуть-чуть шевелила пальцами. А коль уж возможности обернуться и вылечиться у меня пока не было, стоило хотя бы попытаться прибегнуть к человеческим методам.

Раду ненадолго отошёл от камина, чтобы вернуть в ножны меч и достать с полок уже знакомые мне бутыльки и коробочки. А затем опустился передо мной на колено и начал бережно обтирать мою ладонь шипящей водой, вместе с которой предательски шипела и морщилась я.

Конечно, мы оба уже давно ощущали сходство с той самой ночью, когда точно так же вдвоём сидели перед камином. И в эти минуты, пока моя ладонь бессовестно грелась чужой заботой, это сходство для нас стало только более очевидным. Однако мы с мужчиной не обменялись по этому поводу ни словом, ни даже коротким взглядом.

Быть может, потому, что оба помнили, чем всё тогда едва не закончилось.

– Удобно? Не слишком давит?

Получив в ответ мой кивок, охотник ещё раз осмотрел уже вторую за сегодня повязку, а затем встал и прошёлся до шкафчика, убирая в него всё, чем пользовался для моей перевязки.

Впрочем, вернулся он из похода тоже не с пустыми руками. А с непочатой бутылкой коричневатого алкоголя, служившей ему будто таким же неизменным ваном-напарником, как теперь я сама.

– Не слишком ли часто ты пьёшь? – усмехнулась я, наблюдая за тем, как Раду снова падает рядом со мной на шкуру и наполняет стакан, прежде стоявший на столике позади.

– Конечно, часто. Примерно так же часто, как смотрю в глаза смерти, – не стал спорить охотник, – Но сейчас это не мне. Это тебе.

Словно подсказывая, что я не ослышалась, Раду поставил бутылку на стол и махнул угощением в мою сторону:

– Вот, держи.

Я перекрестила руки на груди и демонстративно приподняла бровь, подсказывая охотнику, что прежде уже говорила о своей трезвенности, и что не собиралась повторять второй раз. Однако мой собеседник, судя по понимающей улыбке, об этом замечательно помнил. И посему теперь предлагал алкоголь вовсе не от забывчивости или из вежливости.

– Я знаю, что ты обычно таким брезгуешь, – не отнимая стакана, подтвердил мою догадку мужчина, – Но обещаю, что это поможет от боли. Не заставит её исчезнуть, конечно. Но ты будешь обращать на неё меньше внимания.

Конечно, слова Раду не убедили меня сразу отринуть те правила, по которым я прожила всю Волчью жизнь. Но, к моему собственному удивлению, задуматься об однократной возможности исключения из них всё-таки заставили.

Я уже так много дней и ночей провела в человеческом доме. Носила человеческую одежду. Держала человеческое оружие. Говорила на человеческом языке. Вся пропиталась человеческим запахом. Так разве могло стать ещё хуже, если бы я просто попробовала один из человеческих пороков, о котором была так много наслышана? Ведь едва ли он сделал бы меня ещё паршивей после того, сколько Волчьих пороков я уже успела собрать.

Окончательную точку в моих рассуждениях поставило случайное движение рукой, из-за которого под повязкой на ладони вновь мерзенько затянуло. И пускай я вполне могла бы это стерпеть, как и куда более страшные раны… Но, раз уж оборачиваться мне всё равно было нельзя, чтобы не выдать себя исчезновением ран, удерживаться от столь близкого лекарства было довольно глупо.

Не издавая ни звука, я потянулась здоровой рукой к стакану и забрала его у охотника, который, к моему облегчению, это решение никак не прокомментировал. Затем, приблизив ёмкость к себе, слегка поболтала внутри янтарную жидкость, заставив её весело кружить по стеклянной темнице. Принюхалась, с неудовольствием отметив, как сильно это пойло ударило в нос. А после приложила стакан к губам и запрокинула голову, выливая в себя всё содержимое разом.

И закашливаясь от этого так удушливо и надсадно, словно мне в лёгкие щедро насыпали сосновых иголок.

– И в самом деле не пьёшь, – беззлобно подметил охотник, отнимая у меня ёмкость и поддерживающе сжимая освободившиеся от неё пальцы, – Кто ж залпом-то столько хлещет, тем более с непривычки.

– И зачем я тебя послушала, – прохрипела я, ощущая, как всё нутро полыхало огнём, и даже мысли теперь словно жгло, – Гадость-то какая. Лучше бы потерпела. Я ведь воин. А воинам не больно. Как-нибудь справилась бы.

За своим кашлем я кое-как, словно одним воинским чутьём заметила, что Раду с недоумением приподнял бровь и любопытствующе наклонил голову вбок. Отчего вмиг сделался таким заинтересованным, словно оброненное мной кредо одновременно и вконец запутало все его представления обо мне, и объяснило всё то, что до сих пор оставалось для него непознанным.

– Знаешь, Деница, ты часто говоришь очень странные вещи. Не зная тебя, я бы решил, что безумные. Хотя зная, думаю, что тебе это даже идёт, – слишком уж метко выстрелил словами охотник, сразу после чего, не иначе как ощутив невольную дрожь в моих пальцах, сжал мою ладонь так подбадривающе, что моё волнение лишь окрепло, – Тьфу, прости. Я не имел в виду ничего плохого и ни в коем случае не хотел обидеть тебя. Просто… Знаешь, с женщинами у меня ведь на самом деле куда меньше опыта, чем с волколаками. И если их сердца я могу найти даже вслепую, то вот ваши... В общем, я всего лишь хотел сказать, что ты не похожа ни на кого в этом городе. Ничего кроме этого.

Я не успела припомнить, что прежде перспектива обидеть меня мужчину совсем не заботила. Как не успела и подумать над тем, для чего ему было искать моё сердце. Просто потому, что подгоняемая пылающим горлом насмешка обожгла мой язык намного быстрее, чем его объяснения проделали хотя бы половину пути до моих мыслей:

– Правда? А мне вот кажется, что среди твоих трофеев было много таких, как я.

Пускай я и обошлась лишь полушутливым намёком на ночные загулы Раду, однако мужчина тут же поджал губы и мрачно вперил глаза в огонь, словно я неожиданно для самой себя сумела его задеть. И ведь сумела по какой-то причине именно сейчас, когда лишь язвила на эту тему, а не кусалась всерьёз, как прежде.

– Ты не ошибаешься в том, что женщин у меня было немало. Вот только кто из нас чей трофей – хороший вопрос, – хмуро поведал охотник, продолжая притом держать мою руку в своей так ненавязчиво, словно этого прикосновения не существовало вовсе, – Знаешь, я не питаю иллюзий и понимаю, что это мою голову они насадили на свои колья, а не наоборот. Я никогда не возражал против этого и даже подыгрывал. Становился тем, кого они хотели видеть во мне: сильным страшным мужиком с огромным стволом. Я о револьвере, конечно.

Услышав, как с его пошлостью из меня вылетел очередной кашель, и заметив мои заалевшие щёки, Раду усмехнулся так едко, что впору было буквально сцеживать яд. А затем мягко, вопреки своему грубому виду, провёл большим пальцем по бархату моей здоровой ладони, отвлекая словами от этого действия прежде, чем я успела осознать его ласку:

– Я ведь и перед тобой однажды сыграл эту роль. И, признаться, никогда не чувствовал себя так гадко, как под тем твоим взглядом, – неожиданно повинился охотник, напоминая детали той ночи, которую погребли под собой как тяжёлые будни, так и мои недавние сны, – Правда в том, что я тогда сам забыл, что умею иначе. Просто потому, что иного от меня никто и не ждёт. Почти все из искоренителей, на самом деле, такие. Хотя Драг вот старается, но получается… Ты и сама видела.

Я улыбнулась, вспомнив нелепую галантность младшего Матея, которая в своей неумелости постепенно начинала казаться мне даже трогательной. А после так же быстро опустила уголки губ, сообразив, наконец, как отчаянно брат Раду на самом деле нуждался в ответном женском тепле. И от собеседника моя догадливость не укрылась:

– Все почему-то думают, что ван может взять себе в жёны первую встречную деву. Просто потому, что для неё это будет жизнь, наполненная почётом, богатством и выводком будущих ванов. Хотя по правде мало кто из женщин готов вручить сердце человеку, который может в любую ночь не вернуться домой. Или вернуться калекой, что для кого-то оказывается ещё худшим исходом. Что говорить, если даже те, кто хотят просто «попробовать» с искоренителем, порой избегают смотреть нам в лицо, лишь бы не показывать, насколько на самом деле брезгуют шрамами. Ведь на самом деле постельная сплетня для них куда важнее самого человека.

Мужчина вздохнул, отчётливо дав понять, что для него это было не выдуманным обвинением, а затем наклонил голову, и его волосы почти заслонили его лицо от меня.

– Вот и приходится тем из нас, кто не согласен покупать жену за наряды и цацки, притворяться хладнокровными, матёрыми кобелями. Или спускать награды за волколаков на тех, кто готовы хотя бы пару часов побыть с нами честными. На другое везёт единицам.

Тепло, которое ещё недавно укутывало меня словно звериной шкурой, теперь отчего-то сменилось настолько зябкой прохладой, что я даже невольно повела плечами, пытаясь разогнать будто бы разленившуюся подле уставшего очага кровь. Но, ничего не добившись этим движением, ещё раз оглядела сидевшего напротив охотника, собираясь попросить его подбросить поленьев в огонь, и вдруг по одной лишь его ссутуленной спине догадалась, что истинным источником окутавшего комнату холода был именно он.

– Вот уж не ожидала, что однажды услышу, как ван Раду Матей жалуется на горькую долюшку. Тем более учитывая, что он-то в итоге получил ровно то, что хотел, – подметила я, заставив мужчину с вниманием покоситься в сторону тут же последовавших перечислений, – За него и в самом деле выскочила замуж первая встречная дева. Которой не нужны от него ни наряды, ни цацки. И которая никогда не скрывала того, что о нём думала.

Незаметно для самой себя, я одним движением подползла чуть ближе к Раду в беспричинной попытке его приободрить. Которая, судя по заметной дрожи, пробежавшей до самых кончиков пальцев мужской руки вместе с моим приближением, сперва показалась ему неожиданной и опасной, сродни волколакской атаке. И точно так же, как нападающего волколака, Раду остановил меня вовремя и умеючи, в момент оборачиваясь и ловко запирая мою ладонь между своих, согревая её притом столь желаемым мной теплом, опасным будто бы даже самим по себе, без неизменно прилагавшихся к нему револьвера и меча.

Теплом, от двойственности которого я застыла на месте по исключительно звериной привычке, дожидаясь, какое действие следом предпримет охотник.

– Вот уж точно, ты ничего не скрывала. – Вместо того, чтобы атаковать в ответ, Раду усмехнулся, освободил мою ладонь и расслабленно запрокинул голову назад, прикрывая глаза. – Ты очень честно скалилась мне, как волколак, взятый на мушку. С первого взгляда не выносила моего присутствия рядом. Требовала себе револьвер так отчаянно, как будто хотела меня из него застрелить. А порой, когда я приходил с вылазок, смотрела на меня так свирепо, что я жалел о том, что не остался в лесу на траве. Мне продолжать?

Охотник повернулся ко мне и иронически приподнял уголок губы, демонстрируя, что был способен перечислять буквально до бесконечности.

– Тебе не нужны были ни наряды, ни цацки, это правда. Тебе нужен был пропуск в общество, пропуск к твоей мести. И ради этого ты терпела меня рядом с собой, – подытожил мужчина, а затем доброжелательно, вопреки сказанному, улыбнулся и вновь всмотрелся в огонь, – Но я ни в чём тебя не обвиняю. Это ведь было и моё решение тоже. И я уже говорил, что понимал, на что шёл, когда вёл тебя в храм. Хотя… Знаешь, нет. На самом деле, не понимал. Тогда я думал, что заполучу всего лишь взбалмошную, неуравновешенную ученицу, из которой может выйти толк. И поначалу так всё и было. А потом…

Раду вдруг замолчал, однако по-прежнему не сводил взгляда с изрядно похудевшего пламени, то ли не желая больше смотреть на меня после своей тирады, то ли почему-то запрещая себе это делать.

Я же сейчас могла видеть перед собой только повисшую в воздухе, почти осязаемую загадку, ответ на которую я теоретически должна была знать, раз она была обо мне. Вот только за оба последних месяца, что я провела в охотничьем доме, случилось слишком много всего, способного стать тем самым «потом». И оттого я не имела понятия, какую именно разгадку охотник вплёл между строками своей откровенности.

– И что же… Что случилось потом?

Мужчина ответил на это не сразу. Сперва он уронил подбородок на грудь. Задумчиво выдохнул, не то подбирая слова, не то решая, стоило ли их вообще подбирать. И лишь затем повернулся вполоборота и глухо, осторожно пояснил:

– Раньше, когда ты смотрела на меня, твои глаза слегка светились жёлтым оттенком. Теперь они светятся голубым.

Должно быть, Раду и сам не был уверен, что ему удалось правильно донести до меня свою мысль. Родившееся из его ответа напряжение теперь, не скрываясь, витало в воздухе повсюду вокруг него: в оттенке его взгляда, в частоте вдумчивого дыхания, в согнутых, словно когти, пальцах, впившихся в овчину под нами. Весь облик моего собеседника будто продолжал говорить со мной за него. Давал мне ещё одну подсказку на случай, если бы я и на сей раз оказалась недостаточно прозорливой.

Но это было уже излишне. Мне за глаза хватило и того, насколько по-Волчьи прозвучали мужские слова, кропотливо, будто бы по кусочкам собранные из тех «странностей», что порой у меня вырывались. И оттого прозвучавшие словно на моём родном языке, тоска по которому нечаянно толкнула меня такую на вопиющую откровенность, какую я не имела права позволять себе перед охотником:

– Это потому что раньше я боялась тебя, – выдохнула я, опуская взгляд, чтобы не видеть, как Раду оборачивается и растерянно рассматривает моё лицо, – Боялась твоей природы. Боялась твоей силы. Боялась твоих шрамов. Боялась того, что ты можешь сделать со мной. Боялась так, что невозможно было не ненавидеть.

Пытаясь убедить себя замолчать, я собрала раненую ладонь в кулак и вновь ощутила ту же самую резь, что и прежде, до того как залить в себя человеческую отраву. Но всё-таки Раду оказался прав, и мои мысли теперь действительно были словно не в моём теле. А потому моя уловка не сработала, и я, не сумев остановиться, дерзко вскинула голову обратно к охотнику, не собираясь прятаться, раз не получилось сбежать:

– Раньше я боялась рядом с тобой, но сейчас я просто в ужасе, – выпалила я, наблюдая, как взгляд мужчины снова меркнет лишь для того, чтобы уже через секунду воспламениться с неистощимой силой, – Потому что я больше не боюсь тебя, Раду. Не могу даже заставить себя бояться. И это пугает меня так, как не пугало ничто в моей жизни. Как ни один враг. Как ни одна ночь. Как ни одна смерть…

Я не сумела закончить свою исповедь. Не сумела сказать, что по-прежнему ненавидела его, только теперь уже за то, что лишил меня страха перед собой. Не сумела выиграть эту схватку, вступая в которую уже ожидала потерпеть поражение.

И, может быть, даже хотела, наконец, проиграть.

Охотник бросился на меня так ловко, словно это он был хищником с убийственным набором клыков и когтей. Мне следовало бы подчиниться природе и отскочить прочь, однако страха во мне по-прежнему не было ни щепотки, и я, вопреки своей сущности, позволила Раду схватить себя и сгрести в объятия. Весь мой рассудок отчаянно вопил, что теперь меня ждала лишь долгая агония и позорная смерть, однако тепло крепкой груди, к которой мужчина ласково, пускай и требовательно, привлёк меня, твердило о совершенно обратном.

Пальцы левой руки наставника бережно вплелись в мои волосы, зарываясь в них, словно в долгожданный, только выпавший снег. Правая же рука обвила мою талию с таким трепетом, что я почти захлебнулась от избытка противоестественной нежности, то ли охотничьей, то ли, к моему ужасу, моей собственной. А губы мужчины растерянно уткнулись в мою макушку, пока ещё не целуя, но будто бы едва удерживаясь от этого.

Последние ноты моей смелости растворились в треске почти догоревших поленьев.

Последние остатки здравого смысла развеялись с моим судорожным выдохом.

– Зачем же ты боялась, светлая ты моя? Я ведь никогда не сделаю тебе ничего плохого. Ни словом, ни делом не причиню тебе боль, – прошептал Раду, поглаживая меня так пугливо и невесомо, словно и для него происходящее было чем-то немыслимым, – Я уже десять раз пожалел о том, что порезал твою ладонь. Сотню раз пожалел, что был жестоким на тренировках. Тысячу раз пожалел, что отвёл тебя в лес. Я пожалел почти обо всём, что делал с тобой. Что заставлял тебя саму делать. Нет во мне жалости только о двух вещах.

Охотник ослабил хватку и слегка отстранился назад, намекая, видимо, на желание встретиться со мной взглядами. Моя звериная природа же в этом движении ощутила близость свободы и немедленно потребовала, чтобы я попыталась вырваться и сбежать.

Однако прикосновения рук мужчины почти умоляли меня побыть с ним рядом ещё немного. Погреться в его тепле. Хотя бы выслушать его до конца. И я, не сумев противиться этой просьбе, решительно вздохнула и подняла голову.

Немедленно оказываясь в новой, охристой ловушке, оказавшейся ещё опасней объятий охотника.

– Я никогда не жалел о том, что надел тебе на палец кольцо. Ведь благодаря ему я услышал о себе столько нового, сколько не слышал за всю свою жизнь, – встретившись с моим смятением, мягко пошутил Раду, – И ещё ни разу не пожалел о том, что заставил тебя ходить в нашей форме целыми днями. Потому что сейчас, когда на тебе её нет…

Пальцы мужчины выпутались из моих волос и легли мне на щёку, заставляя теряться от теперь уже очевидной нежности, неподдельно лившейся на меня с каждым действием, с каждым взглядом, с каждым вздохом… Которые никогда, ни в коем случае не должны были принадлежать мне.

– Я забываю, что не могу касаться тебя так, как мне хочется, – закончил своё признание охотник.

Касаясь меня именно так, как ему хотелось.

Глаза Раду, светившиеся невозможным прежде счастьем, сейчас беззастенчиво любовались тем, как его пальцы поглаживали мою кожу, снедаемую настолько противоречивыми мурашками, что хотелось одновременно и накрыть его руку своей, и расцарапать себе лицо. Его дыхание теперь почти сплеталось с моим, и от этого природного единения остатки моего самообладания предательски разлетались вокруг. Его губы, слегка поджатые от волнения в такой близости от моих, было просто невозможно спокойно терпеть.

Так хотелось в них вгрызться… Укусить… Впиться…

Прильнуть к ним.

Я не успела понять, кто из нас с охотником первым потянулся вперёд. Может быть, это был он, стоило его несвойственной робости сгореть в моём взгляде, заполнившимся осознанием моей безрассудности. А может, это была я, по привычке бросаясь в атаку прежде, чем противник нападёт на меня.

Это было не важно.

Важно было лишь то, что наши губы всё-таки коснулись друг друга. Сначала робко, словно наш поцелуй был диковинной бабочкой, которую мы оба опасались спугнуть. А затем, когда эта бабочка так и не упорхнула – уже более смело. Упоительно, пылко, голодно… Но всё равно – до замирания сердца нежно и сладостно. Так, как имели право целоваться только влюблённые, которыми мы, конечно же, не были.

Но и врагами мы, кажется, больше не были тоже.

Ладонь Раду по-прежнему лежала у меня на щеке, и кончики пальцев её слегка сжимались, словно охотник боялся переусердствовать и затушить едва возжёгшуюся во мне искру. Точно так же напряжённо подрагивала и его вторая рука, сжимавшая мою талию куда крепче прежнего, и в то же время заметно взволнованней, словно моё желание убежать с каждой секундой нашей неожиданной близости должно было лишь расти.

По правде, это желание действительно никуда не исчезло. Оно до сих пор пульсировало во мне, осколками здравого смысла, затравленной природой, спрятанными в дёснах клыками. Но куда сильнее и поработительнее него сейчас были иные желания. Те, которым я была готова отдаться куда охотнее, нежели возвращению к одиночеству, в котором я сама себя ненавидела.

Например, это было желание терзаться мягкими губами Раду, вкус которых предательски оказался слаще текущей в нём крови.

Желание слушать, как ритм его сердца становился всё чаще вместо того, чтобы замедлиться и угаснуть навеки.

Желание вздрагивать под ласковыми прикосновениями его рук, пленявшими меня даже без револьвера, заполненного патронами.

Желание самой касаться его. Так, словно этой ночью под светом Матери не было ничего важнее.

Больше не колеблясь, я подняла руку – левую, не израненную – и запустила её в густые мужские волосы, неизбежно путаясь пальцами среди прядей, но притом упиваясь томлением, зародившимся в животе вместе со сдавленным выдохом моего наставника. Его прикосновения с моим откликом стали чуть твёрже, а поцелуй – чувственней, но мне и этого было мало. Правой рукой я мягко дотронулась до его груди, с удовлетворением собирая кончиками пальцев поселившиеся под его кожей мурашки. Ласково провела ноготками по наготе его тела, бережно обводя рубцы, не позволявшие мне забыть, кем именно был мой партнёр. А затем завела ладонь ему за спину и решительно притянула себя ближе к его обнажённости, вбирая его тепло вместе с пронзившим мою свежую рану саднением. Которое сейчас, впрочем, вовсе не отвлекало, а скорее служило своеобразной пряностью к вопиющей предосудительности моих поступков.

Наша близость с каждым новым вдохом становилась всё жарче, и в то же время, к моему удивлению, оставалась такой ласковой, словно между нами и в самом деле никогда не было той ночи, в которую охотник против воли повалил меня на постель. Его губы сминали мои, впускали его голодный язык внутрь моего рта, но этот поцелуй не выпивал из меня всё дыхание и не пытался уничтожить остатки свободы. Его руки до томительной, волнующей дрожи поглаживали почти всё моё тело: лицо, плечи, талию, спину… Но в то же время не делали ничего, за что я, не будь законной женой Раду, имела бы полное право врезать ему пообиднее. Его смертоносная сила приручала меня, но притом совершенно не пыталась принудить. И даже когда она уложила меня на овчину, подмяв моё тело под могучие мускулы, сделала это столь мягко, что я в мужских объятиях ощущала себя хрупким котёнком, а не Волчицей.

Но всё-таки в какой-то момент даже выдающейся силы воли Раду оказалось недостаточно против желания, которое он носил в себе, должно быть, с той самой ночи, когда оттенок моего взгляда для него изменился. Пальцы охотника опустились под мою грудь, случайно дотрагиваясь до неё через тонкую ткань. Будто бы бессознательно нащупали завязки халата, уже и так распахнувшегося почти до бесстыдства. А после мягко потянули за них, уничтожая хитро завязанный бантик… Но так и не обнажая меня перед взглядом мужчины, ведь тот неожиданно для самого же себя словно опомнился и плавно отнял ладонь от моего одеяния, сохраняя моё спорное целомудрие.

Наш поцелуй Раду притом тоже прервал, хотя едва ли те жалкие крупицы воздуха, теперь отделявшие наши губы друг от друга, вообще можно было назвать разрывом. А освободившаяся рука мужчины уже через секунду после неожиданной остановки огладила контуры моего лица и отбросила упавшие на глаза пряди волос с такой откровенной лаской, по которой я явственно поняла, что наша близость на самом деле никуда не исчезла.

– Я не хочу переставать касаться тебя, – искренне прошептал охотник, сжигающей прямотой слов всё-таки лишая меня воздуха, – Не хочу переставать целовать. И очень хочу стать твоим мужем по-настоящему. Но клянусь: одно твоё слово, и я тебя отпущу.

Одно моё слово… Какое? Слов, которые могли для меня что-то изменить, теперь уже не осталось ни в веннийском, ни в Волчьем. Они все сгорели в близости наших тел. В единении наших дыханий. В унисоне наших сердец.

Даже имя моего избранного больше не было таким словом. Потому что я всё ещё была здесь, в колыбели Матери, а Вереск теперь уже бежал по небу с нашими предками. Стал одной из сотен тысяч звёзд в ночном куполе. Одной из мерцавших частиц, дополнявших могучий свет нашей прародительницы.

Которая в последнее время украшала своим сияющим диском каждый мой сон. Освещая меня и Раду, неизменно оказывавшегося рядом, несмотря на все мои попытки избавиться от него.

– Не… – Мой голос предательски дрогнул, и вместе с ним дрогнули губы охотника, лишь теперь давая мне осознать, какую власть я сумела над ним обрести. – Отпускай.

Казалось, будто Раду не поверил моим словам. Или, если точнее, не поверил своим ушам, всё ещё отказываясь сознавать, что «натуральный зверёк», который ещё совсем недавно его ненавидел, теперь добровольно льнул к нему, целовал его и бессовестно купался в его Волчьих глазах, наполненных таким чарующим светом, в сравнении с которым даже солнце казалось тусклым.

Поэтому мне пришлось самой потянуться пальцами к завязкам халата. Широко раскинуть в стороны его полы, открывая своё белое, безупречное тело взгляду охотника, любовавшегося мной без намёка на похоть. И повторить медленно, непритворно и отчётливо. Так, чтобы он уж точно услышал меня. И доверился.

– Не отпускай, Раду. Стань моим мужем по-настоящему.

Глава 10. За закрытой дверью

Ветер ласково колыхал занавески охотничьей спальни через широко распахнутое окно, за которым ночь медленно, но неуклонно сдавала позиции раннему утру. Остатки выплаканных туч бесформенными тряпками волочились по небу, обещая без следа исчезнуть уже к появлению солнца, словно и не было того страшного ливня, что надрывным стенанием Матери обрушился на Гастиль. Гроза угомонилась уже не меньше пары часов назад, затихнув так же внезапно, как и разбушевалась, но воздух в комнате до сих пор лелеял память о ней, назойливо заполняя ноздри сырой близостью сентября и касаясь мурашками кожи.

От этой зябкой прохлады я и проснулась. Лежащая будто в самом сердце тумана. Совершенно нагая. Смятённая.

Щедро объятая теплом, которое теперь уже не могла называть чужим.

Не имела никакого права после того, как хранившие его руки пылко путались в моих волосах… Как едва дотрагивались кончиками пальцев до моей кожи… Как разводили в стороны мои бёдра… Касались меня всю и везде… Так много раз…

Любили меня.

Неужели я в самом деле сделала это? Возлегла с человеком. С охотником. По доброй воле и, что самое страшное, по велению сердца?

Да. Да, похоже на то. Конечно, я могла бы свалить всё на проклятое зелье, которое дал мне Раду, но это было бы ложью. Я не заметила, чтобы оно всерьёз изменило хоть что-то во мне. И может статься, мои сородичи избегали его вовсе не от презрения ко всему человеческому, а исключительно потому, что по природе своей были к нему нечувствительны.

Нет, истина была в том, что каждый миг этой ночи я оставалась в рассудке. Отчётливо слышала голос разума и сама выбирала превращать его в шёпот. Сознательно игнорировала покрывавшие мужское тело воспоминания о мёртвых Волках. Бессовестно принимала каждый взгляд, бросавший меня в трепет не звериный, но женский.

Цинично наслаждалась тем, как мы с охотником дышали друг другом и всё никак не могли надышаться.

И как мягкий свет Матери сплетал наши тела воедино.

Сейчас Раду спал, обнимая меня со спины. Его рука всё так же ласково лежала на моей талии, невольно напоминая, как совсем недавно привлекала мои движения к его могучему телу. Его мягкие губы касались моего плеча так невесомо и нежно, словно до сих пор покрывали меня всю поцелуями. А грудная клетка его вздымалась медленно и спокойно. Умиротворённо. Доверчиво.

Я могла бы убить его прямо сейчас – в постели, которая стала нашей. Охотник так никогда и не узнал бы об этом. Мне даже не нужно было менять обличье и вгрызаться в его глотку клыками: достаточно было лишь выждать момент и дотянуться до револьвера. Его или моего, было даже не важно; всего одна пуля – и ван Матей больше никогда не повесил бы в прихожей ни одной головы…

Только вот я уже давно не хотела видеть, как глаза Раду стекленели и делались похожими на жухлый осенний лист. Не мечтала снести голову его младшей сестре её же вострым клинком. Не лелеяла грёзы о том, чтобы оставить Драгана и без левой руки, с остервенелым хохотом наблюдая, как его разум поглощало отчаяние.

Всё это были желания другой Луноокой. Остекленевшей, обезглавленной и отчаявшейся. Желания израненной Волчицы, пытавшейся по привычке найти исцеление в чужой жизни. И в самом деле сумевшей его в ней отыскать, вот только вдобавок выяснить, что её раны всё это время умели затягиваться, не заливаясь пульсацией чужой крови.

Впрочем, нет. Ещё оставалась кровь, в которой я нуждалась больше, чем в воздухе, воде и свете луны. Кровь, ради которой я и пришла в Гастиль. Кровь, ради которой изменила себя. Кровь, до сих пор гонимая мёртвым сердцем по жилам убийцы.

Кровь Волкодава, при одной мысли о котором у меня до сих пор темнело перед глазами.

Я должна была отыскать её. Пролить её наземь. Убедиться, что вся она покинула тело.

А после – наконец, уйти прочь. Туда, где никто не готовил для меня нежеланного места. Туда, где ночную тишь никогда не пронзали выстрелы револьвера и жалобный вой. Туда, где меня ни за что не смогли бы найти ни отец, ни Раду… Ни смерть и война, неуклонно ступавшие за мной по пятам.

Я задумала уйти на север, к Кольцу. В исконные земли Забывших, среди которых жили и те, кем теперь собиралась стать я. Мои бывшие братья и сёстры. Отринувшие. Самовольные изгнанники нашего рода, отыскавшие в себе достаточно силы, страха или страдания, чтобы навсегда отказаться от своей человечности.

Отказаться от имени, которое они больше не могли произносить звериными пастями.

От воспоминаний о прошлом, в котором было что-то ещё, кроме щенков и охоты.

Отказаться от дара Матери, исцелявшего их тела даже на грани гибели.

Наконец, отказаться от самого своего гордого сердца… Которое я и так уже вынула у себя из-под рёбер.

Одну его половину я ещё много ночей назад закопала под колом с головой Вереска, всё ещё таращившегося пустыми глазницами на всех прохожих у Гастильских ворот. А вторую сегодня, прямо на этой постели безвозмездно подарила Раду. Никакому не «Искоренителю лунной крови», не безжалостному чудовищу, не врагу, а обычному человеку. Такому же, как и тот, кого когда-то полюбила сама Матерь-Луна.

И если раньше эта часть легенды о ней казалась мне странной… То теперь я даже слишком хорошо понимала, почему наша прародительница совершила такую ошибку.

Спавший рядом мужчина вдруг тихонько пошевелился, словно мои тоскливые мысли ненароком встревожили и его, а затем отстранился от меня и повернулся на спину, устроив одну из ладоней у себя на груди. Я обернулась, чтобы удостовериться, что Раду по-прежнему спал, и вопреки своей стойкости не смогла сдержать печальной улыбки, заметив, насколько влюблённым он выглядел даже во сне.

Будить мужчину мне совсем не хотелось, но от пронизывавшего до костей сквозняка избавиться всё-таки было нужно. Поэтому я осторожно, пытаясь не разрушить чужого сна, который по привычке считала чутким по-Волчьи, встала с кровати и подошла к окну обнажённая, как была, в ответ на холод лишь зябко вжимая голову в плечи. А когда затворила створки и уже собиралась опуститься обратно, растворяя переживания в пелене непозволительно крепкого сна, совершенно случайно заметила рядом с охотником его револьвер. Не в кобуре, как я привыкла, и не в ладони. А на прикроватной тумбочке почти поверх кучи одежды, недвусмысленно напоминавшей о нашем недавнем занятии.

Раду показывал мне его много раз: и намеренно, объясняя какие-то правила, и случайно, когда на тренировках мы оказывались слишком близко друг к другу. Но при этом никогда не разрешал мне брать своё оружие в руки. И потому теперь мне стало невероятно любопытно хотя бы дотронуться до него. Так любопытно, словно это должно было оказаться чем-то даже более интимным, нежели все мои сегодняшние прикосновения к телу охотника.

Решившись, я осторожно отбросила с револьвера упавшую сверху штанину, неторопливо провела пальцами по витиеватой гравировке с инициалами, а затем обхватила рукоять, непропорционально большую для моей ладони, и потянула оружие вверх.

Вместе с этим неуклюже роняя на пол маленькую связку ключей, вывалившуюся из кармана сдвинутых мною брюк.

Я замерла без единого движения, не делая даже попытки изобразить, будто вовсе не прикасалась к револьверу охотника, ведь понимала, что всё равно не успела бы вернуть его на место. И всё же ощущала себя крольчонком, застигнутым посреди грядки… С той лишь разницей, что я, похоже, застигнута всё-таки не была.

Раду продолжал лежать точно в той же позе, что и до произведённого моей неловкостью шума. Его грудь ходила вниз и вверх так же мерно, глаза по-прежнему оставались закрытыми, а на губах играла всё та же умиротворённая, расслабленная улыбка. На всякий случай я всё же подождала немного, полагая, что сон охотника теперь вполне мог превратиться в притворный, однако так и не нашла этому подтверждения.

Похоже, мужчина всё-таки спал. Так что я поторопилась вернуть его оружие на место, а затем наклонилась за связкой ключей, собираясь и её возвратить в карман… И, лишь прикоснувшись к ней, догадалась, что мне в руки словно по лучу Матери с неба скатилась вещь, о которой я мечтала с первого дня в доме клана Матей.

Мой кулак словно сам прижал к груди обретённое сокровище, а я, всё ещё сомневаясь, обернулась на вечно запертую дверь в углу охотничьей спальни и закусила губу, удерживая себя от бездумности.

Там был кабинет Раду. А значит, были и ответы. Разгадка, которую я искала. Которую искали все Волки вокруг Гастиля.

Я это знала. Чуяла близость мести. Предвкушала последнюю агонию жертвы.

Но это было бы совсем не то же самое, что попасться Раду с его револьвером в руках. У меня не получилось бы притвориться, будто это вышло случайно. Забираться на чужую территорию, пока её хозяин оставался так близко, было чересчур нагло. И поплатившиеся за дерзость изгои служили тому слишком свежим примером.

Да и потом, охотник ведь обещал, что совсем скоро представит меня Волкодаву. Якобы мой слух на вой будет как-то ему полезен. Так что, может быть, уже завтра я всё равно столкнусь лицом к лицу с заклятым врагом. И эта дверь вовсе не останется единственным путём к моей цели…

Но разве может здравомыслящий Волк спокойно сидеть на месте, когда столь желанная добыча сама бежит в его лапы?

На всякий случай покосившись на Раду ещё раз, я невесомо, на самых цыпочках подкралась к двери и, убедившись в том, что она действительно была заперта, принялась потихоньку её открывать. Получилось у меня это не с первого раза: ключей на кольце было несколько, и выбирать из них приходилось исключительно наугад, отчего первые попытки принесли мне лишь новые опасения разбудить моего наставника. Но то ли его истории о кошмарах были преувеличением, то ли наша близость настолько его измотала… В любом случае охотник даже не шевелился и лишь равномерно сопел, отчего я не оставляла надежд расправиться с дверью прежде, чем он застанет меня за взломом…

Щёлк! Неужели?.. Ох, Матерь-Луна, сработало!

Замок всё-таки ответил очередному ключу взаимностью и позволил тому провернуть свои механизмы, после чего отозвался на поворот ручки сладким щелчком и, наконец, сдался, открывая мне долгожданный проход в темницу чужих секретов.

Эта комнатка по сравнению со спальней Раду оказалась немного более скромной и куда более мрачной. Пускай здесь и было окно, однако оно было глухо задёрнуто занавесками, которые сперва не позволяли мне разобрать хоть что-нибудь в окружающей тьме. Лишь когда я почти наугад прокралась через кабинет и впустила свет уходящей луны сквозь стекло, давно не знавшее тряпки, то смогла оценить меблировку охотничьего логова, оказавшуюся узнаваемо скудной и однозначно отвечавшую нраву хозяина соседней комнаты.

Средоточием кабинета безошибочно можно было назвать большой письменный стол, на пустой поверхности которого сейчас лежали несколько забытых бумаг и карандашей. По бокам от этой громады размещались тумбочки с ящиками, а рядом с ним стояло крепкое кресло, покрытое кожей. Вдоль одной из стен с пола до потолка протянулась неразрывная цепочка шкафов, чередовавших между собой то открытые, то закрытые полки и ящики, а на другой висела подробная карта окружавшего Гастиль леса, с обозначениями неких стратегических мест и нарисованными пунктиром границами.

На этом всё. Больше в кабинете не было ничего примечательного. Ни трофеев с охоты. Ни запасного оружия. Ни звериных чучел. Ни, разумеется, Волкодава, которого я будто бы предчувствовала увидеть прямо посреди комнаты.

Поэтому мне следовало поторопиться, если я собиралась обнаружить в вещах Раду хоть что-то полезное до тех пор, пока моё чутьё не возопило бы об опасности и не прогнало бы меня прочь.

Сперва я оглядела бумаги на рабочем месте охотника и ожидаемо признала в них безынтересные ежемесячные отчёты об использованных патронах и прочей формальности. Затем обшарила подстольные тумбочки и также не нашла в них ничего, кроме скучных докладов, которые не содержали ни истинного имени Волкодава, ни хотя бы самой его клички. Следом мне на глаза попались корешки книг на полках, после беглого осмотра которых и обнаружения абсурдного слоя пыли было слишком легко догадаться, что никакого тайника они в себе не скрывали. Так что я быстро потеряла к ним интерес и принялась шариться за закрытыми дверцами, с каждым новым отчётом всё больше разочаровываясь в безрассудном порыве ворваться на охотничью территорию.

Пока не наткнулась на очередной ящик, который неожиданно отказался поддаваться моей осторожности. И не проиграл эту схватку даже тогда, когда я решилась применить к нему чуть больше силы.

Его не заклинило. Он явно был заперт. И пускай поверхность его фасада на первый взгляд была такой же гладкой, как и у всех соседних, я уже спустя минуту на ощупь обнаружила безупречно подходившую по орнаменту фальшь-пластинку… Как оказалось, скрывавшую под собой потайную замочную скважину.

Только теперь я сообразила, что с самого начала мне и следовало искать нечто подобное. Глупая бесхитростная Волчица, почти не знавшая запертых дверей до проникновения в город.

Потерянного времени теперь было уже не вернуть, так что я не стала мешкать и вновь обратилась за помощью к связке ключей, теперь выбирая нужный, самый мелкий, с первой попытки. Этот замок, в отличие от дверного, не стал изображать из себя недотрогу и обещающе щёлкнул с нескольких поворотов, а ящик на сей раз поддался даже по лёгкому мановению руки…

Открывая взгляду простую тетрадь с обложкой из чёрной кожи. Подняв которую я обнаружила, что она укрывала собой револьвер: большой, изготовленный из серебрившейся стали, покрытой витиеватыми узорами по металлу и переходившей в белую костяную рукоять.

Револьвер, совершенно для меня незнакомый.

Может быть, это оружие когда-то принадлежало старшему вану Матею? Нет, вряд ли. Росана рассказывала, что револьвер отца положили в могилу с его останками. Тогда, может быть, братья Матей подготовили его для сестры? Точно так же, как Раду подготовил для меня мой? И заперли на ключ, потому что хорошо знали, каким любопытным умеет быть её нос? Тоже вряд ли, размер уж слишком большой. И при чём здесь тогда тетрадь, для отвода глаз? С Росаной бы не сработало, значит, она тоже была важна.

Оставив загадку револьвера на будущее, я пролистала пустые страницы и нашла те, что были покрыты записями. Тоже, впрочем, довольно скудными: здесь были только даты, слова, казавшиеся случайными, и стоявшие напротив них цифры.

Двадцать четвёртое июля. Крыло. Два.

Тринадцатое июля. Окно. Ноль.

Девятое июля. Зеркало. Один.

Шестое июля. Мешок. Три.

Секундочку… Эти даты… Это ведь были ровно те вечера, когда Раду выходил из дома на свои вылазки. А эти слова… Я ведь их тоже уже где-то видела, буквально недавно…

Проверяя догадку, я отвернулась к висевшей позади меня карте и нервно перебрала губами, отыскав на её поверхности такие же метки, обозначавшие границы условных охотничьих зон. Вот Мешок, на излучине Иору. Вот Зеркало, рядом со Слезой Матери. А вот Окно. В самом сердце моей земли.

Из чего выходило, что цифры не могли быть ничем иным, кроме как жертвами, унесёнными Раду в соответствующую вылазку. Тринадцатого июля их не было ни одной, потому что охотника ранили, и он вернулся раньше обычного. Но в другие дни…

Пульс выбил в моих висках рваный ритм, а глаза мои тут же нервно побежали по строкам, пытаясь отыскать дату, перевернувшую всё.

Я должна была убедиться. Я была просто обязана убедиться.

Первое июля. Двадцать восьмое. Двадцать второе… Не то… Где же…

Седьмое июня. Окно. Четыре.

Я, Луноокая, Волчица-воин, единственная дочь и наследница Пепла тут же забыла, как дышать…

Четыре жертвы. Четыре лица, которые тут же возникли у меня перед глазами.

Подсолнух. Ясень. Звездосвет.

Вереск.

Это не могло быть совпадением. Пускай я всем духом хотела верить, что было. Пускай я готова была отдать что угодно, лишь бы нашлись доказательства моей ошибки. Но всё-таки была не слишком глупа или увлечена, чтобы утратить столь старательно вложенный в меня навык думать.

Почти бросив на пол ставшую ненужной тетрадь, я ещё раз посмотрела на обнаруженный револьвер и только теперь разглядела, что на костяной белизне его рукояти не было никакой осмысленной гравировки. Её украшал лишь один Волчий череп, неизменный символ «Искоренителей», которого я, впрочем, прежде на их оружии никогда не встречала.

Охотники всегда метили револьверы либо номером, либо инициалами. Всё иное было лишь украшениями.

Если только их личность не составляла самую охраняемую тайну крупнейшего северного чертога…

Не в силах совладать с охватившей мои руки лихорадочной дрожью, я без раздумий, забыв даже о ранах, схватила найденное оружие, одновременно и надеясь найти гравировку с обратной стороны рукояти, и уже заранее зная, что её там не будет. Вместе с моим рывком дно отсека вдруг резко сместилось наверх, словно револьвер до сих пор придавливал его своим весом. Где-то в нутре ящика раздался подозрительный лязг, вслед за которым его ручка вдруг отвалилась, открывая в передней стенке узкую прорезь. А затем мне в лицо из неё вылетело странное облачко зеленоватой пыли, вместе с моим удивлённым вдохом проникшее в нос едкой горечью и беспощадно выбившее слёзы из глаз.

В голове от этого выброса разом всё помутилось. Реальность стала зыбкой, иллюзорной и будто неосязаемой. Все мысли исчезли прочь, оставив вместо себя лишь гулкую пустоту, в которой ночь и день неустанно сменяли друг друга, а солнце и луна сплетались в постыдном, противоестественном танце. Само пространство вокруг меня словно перестало существовать, и я теперь уже даже не знала, где верх, а где низ, да и вообще сидела ли я по-прежнему на корточках перед шкафом или уже упала и удушливо кашляла на полу.

Все мои органы чувств постепенно отказывали один за другим, обманывая меня невозможными образами. И поэтому я не могла сказать наверняка, что последним увиденным мной перед тем, как моё сознание окончательно исчезло из мира, был и в самом деле нагой силуэт, стоявший в дверном проёме напротив. Точно так же, как не могла быть уверена в том, что силуэт этот действительно выглядел оторопевшим и сонным. И что его слова, обращённые ко мне, звучали с таким неподдельным ошеломлением, словно из меня прямо у него на глазах лезли клыки и шерсть:

– Твою Мать-Луну…

Глава 11. Собака

Голова не просто раскалывалась. Она рассыпалась в крошку. Разлеталась пеплом по воздуху. Разлагалась несвежей падалью.

Похоже, так себя чувствовали все покойники, в числе которых я теперь оказалась.

Сперва я и вправду решила, что уже умерла. И что Матерь-Луна по какой-то иронии подняла меня из могилы, позабыв запустить моё сердце, зато полностью возвратив мой рассудок. Который теперь должен был вечно мучиться в мёртвом теле, в наказание за его решения и желания, противоестественные и запретные для каждого Волка.

Мои руки мне будто больше не подчинялись, и я едва ощущала, что они у меня всё ещё были. Язык и губы пересохли так жгуче, словно слишком долго пропускали через себя жаркий воздух. Даже дыхание сейчас передавливало что-то тугое и смутно унизительное.

Я не видела никакого смысла открывать глаза: потому что ощущала чужой пронзительный взгляд на каждой клеточке по-прежнему нагой кожи. И понимала, что не увидела бы перед собой ничего, что хотя бы отдалённо и прищурившись можно было назвать хорошим. Но окативший моё тело поток ледяной воды заставил меня всё-таки встряхнуть разом промокшими волосами и дерзко вскинуть голову вверх. Лишь чтобы убедиться, что она трещала так оглушительно не только от порошка, который будто до сих пор свербил у меня в ноздрях, но и от того, что меня, похоже, проволокли затылком по ступеням, не пропустив ни одной.

Я сидела на полу в подвале дома клана Матей. Ни разу не бывала здесь прежде, но догадаться было нетрудно. Грубые стены из толстого дерева буквально давили массивностью. За моей спиной громоздилось нечто значительное и металлическое, больше всего похожее на те самые устройства для нагрева воды, о которых я так часто слышала. А под потолком ехидно зияло маленькое окошко, злорадно скалившееся моему положению светом яркого дня.

Следующего за той ночью? Или прошло больше времени? Сколько я была без сознания? Теперь уже не важно…

Я была почти обездвижена, накрепко прикованная к установленным позади механизмам. Мои руки оказались широко разведены в стороны и грубо обмотаны цепями, прикреплёнными к массивным частям конструкции. На моей шее был затянут собачий ошейник, точно так же, как и руки, цепью ограничивавший движения. И когда я немедленно проверила путы, дёрнувшись в них со всей остававшейся силой, то не почувствовала даже малейшего послабления.

Это место было не ловушкой. И не темницей.

Оно было моей могилой.

А я была проклята на то, чтобы оказаться погребённой в ней заживо.

– Выспалась наконец-то?

Голос Раду – а это был именно его голос – будто бы отразился от каждой пылинки в этом запустелом помещении и бросился на меня со всех сторон разом, выворачивая мой дух и выгрызая куски и так измученной плоти.

Сейчас мужчина стоял почти в самом дверном проёме, снаряжённый полным комплектом оружия и облачённый во всю свою неизменную форму. Тяжёлые сапоги, глухо застёгнутая одежда, плащ и шляпа… Ему не хватало разве что полумаски на лице и перчаток, которые должны были защитить его от прикосновений противника. Хотя едва ли Раду теперь собирался подходить ко мне достаточно близко, чтобы я могла дерзнуть его выпить. Тем более что ему и не нужно было ко мне приближаться для разговора, к которому он, судя по стоявшему напротив стулу, как раз собирался приступить. А судя по пустому ведру, которое охотник опускал на пол рядом с собой, ждать моего пробуждения ему в какой-то момент надоело.

– Сначала я думал, что мне только кажется. Отгонял малейшие подозрения. Списывал их на искоренительскую паранойю, – глухо сообщил Раду, начав двигаться в мою сторону так медленно и зловеще, что иному на моём месте впору было забиться в нору и надеяться, что Лихо его минует, – Подумаешь, Деница иногда говорит как будто на другом языке – просто она всю жизнь провела вдали от большого города. Подумаешь, её глаза начинают гореть при одном упоминании волколакской смерти – среди искоренителей много таких. Подумаешь, она отлично разбирается в вое – она охотилась и за долгие годы привыкла знать лес. Подумаешь, влезла в мой кабинет, в который я и так собирался её пустить – любопытство у женщин, похоже, в крови.

Мужчина приблизился к стулу и положил ладони ему на спинку, сдавив её пальцами с такой силой, что старая мебель болезненно скрипнула. Словно в обещании, что следующим заскрипит мой позвоночник.

– Знаешь, что стало последней каплей? Чем-то, на что я уже не могу закрыть глаза? – поинтересовался Раду, но тут же продолжил, потому что мой ответ ему на самом деле не требовался, – У тебя ведь нет шрамов. Ни единого. Ни одной раны кроме тех, которые ты получила вчера. Нет ссадин и синяков. Нет даже мозолей. Всё твоё тело как один белый лист. Вряд ли это возможно для охотницы, которая к тому же прошла столько жестоких тренировок, как ты считаешь?

Сейчас в мужчине не осталось даже всполоха его вчерашнего тепла. Даже отблеска соединившего нас лунного света. Бледной тени объявшей нас пелены ночи. Он обратился именно тем, кем был всегда. Кого я выбрала в нём игнорировать, чтобы не обезуметь и довести своё задание до конца. Но в итоге всё же сошла с ума рядом с ним. И уже никак не могла этого исправить.

Теперь взгляд Раду кромсал меня лучшего любого клинка. Его слова пулями поражали сердце и мозг. Каждый удар его пульса отмерял последние мгновения моей жизни. И всё, что мне оставалось сделать – это, наконец, принять перед ним свой истинный облик. Пускай моё раненое тело, лишённое хоть чего-то живого рядом, и не позволило бы сделать это наглядно.

– Завидуешь, так и скажи, – ядовито, игнорируя лопавшуюся на губах кожу, оскалилась я, а затем напустила в глаза исключительно природной ярости и, наконец, выплюнула своё признание в ответ на его приговор: – Охотник.

Пальцы мужчины едва заметно дрогнули на спинке несчастного стула, который сперва вновь жалобно всхлипнул, а следом и вовсе прекратил своё существование, отброшенный в сторону свирепой силой охотника и с грохотом разлетевшийся на куски от удара.

Хорошо, что всего лишь о стену. А не о моё беспомощно распятое тело, чего я, признаться, куда больше ожидала от своего врага.

– Поверить не могу, что спал с собакой, – почти по-звериному взрычал Раду, начав бродить передо мной из стороны в сторону, будто бы пытаясь увернуться от осознания, которое, несмотря на всю разумность мужчины, только теперь настигло его по-настоящему.

Охотник был в гневе. Не простом и вполне объяснимом для искоренителя, которого волколак так долго водил кругами по лесу. А куда более глубоком, выжигавшем изнутри и пронзительном. Таком, которого я никогда прежде не видела в остервенелых глазах противников. И уж точно не думала, что Раду можно было настолько вывести из себя.

На секунду мне и вовсе померещилось, что мужчина смотрел на меня не охотником, а раненым зверем. Словно из него наживую выдрали кусок мяса, и теперь из образовавшейся пустоты кругом хлестали потоки крови, разлетавшиеся о стены щепками бывшего стула, стекавшие вдоль по руке, которая незаметно для хозяина стиснула рукоять револьвера, и попадавшие даже на моё тело, обездвиженное позорными оковами.

Вот только я так долго жаждала выпить именно этой крови, именно в ней мечтала купаться, именно ей хотела окропить землю вокруг Гастиля… Что сейчас этих жалких капель мне было мало.

– Сам ты пёс блохомозглый, – огрызнулась я, наблюдая за метавшимся словно по собственной клетке Раду, после чего гордо, насколько позволяли цепи, вытянулась и твёрдо рявкнула, – А я Волчица. Попробуй ещё хоть раз назвать меня иначе, и я откушу твой паскудный язык.

– Волчица. – Охотник скривился, попробовав на вкус это слово, а после сплюнул на пол невыносимую горечь моей истинной природы. – Стоило пристрелить тебя при первых же подозрениях.

– Так чего же не пристрелил? – ощерилась я, – Побоялся, что от Главного выхватишь? Или просто разнообразия захотелось? Давить Волков не только в лесу, но и в своей же постели?

Мужчина резко остановился и широко распахнул глаза, глядя на меня по-прежнему изничтожающе, сверху вниз, но в то же время как-то неверяще. А затем всё-таки сверкнул пониманием истинного смысла моих слов и шагнул вперёд, опускаясь передо мной на корточки достаточно далеко, чтобы я всё ещё не могла представлять для него опасность.

– Сообразила, значит, – свирепо сощурился Раду, по-прежнему истекая кровью сквозь каждое слово.

– Я не такая глупая, какой ты меня считал, – фыркнула я.

– Ещё какая глупая, иначе бы не попалась вот так, – отрезал охотник.

Мой враг попал по моему самолюбию, как умел, с нечеловеческой меткостью и бессердечной жестокостью. После чего под моё протестующее рычание встал, отгораживая и без того скудный солнечный свет, и перекрестил на груди руки так жёстко, словно ему едва удавалось находить силу воли, чтобы удерживать их подальше от оружия.

– Зачем ты заявилась в Гастиль? – хлестнул вопросом Раду.

– Сам, что ли, не догадываешься? – зло хохотнула я, – Чтобы тебя убить. И если бы сразу знала, кто ты такой, вгрызлась бы в твоё горло в самую первую ночь. Вот этими самыми зубами. Моих клыков твоё поганое мясо не заслужило.

Застать моего личного судью врасплох оказалось не так уж и просто. Он даже глазом не моргнул, услышав пропитанный ядом и скалившийся словно сам по себе ответ, и лишь слегка наклонил голову, продолжая кое-как сдерживать ярость:

– Только ради этого? Или было что-то ещё?

– Сначала нет. А потом добавились Драган и Росана, – не стала скрывать намерений я, ухмыляясь не менее ядовито, чем прежде, – Я хотела поподробнее изучить их внутренний мир. И обязательно поделиться его краснотой со всеми вокруг.

Взгляд охотника вместе с моей сознательной оговоркой померк ещё пуще прежнего, и я даже удовлетворённо расслабилась. Насколько это вообще было возможно, учитывая моё буквально подвешенное на цепях положение.

Хотя давать мне передышку Раду на самом деле не собирался, уже скоро возвращая себе какую-никакую рассудительность. И незамедлительно перешёл к новому этапу допроса, только набиравшего силу:

– Твоя стая. Где её территория?

– Ох и не знаю, – лживо улыбнулась я, не собираясь сдавать врагу состайников даже под дулом револьвера, – Попробуй спросить у своих друзей, где они встречались с белой Волчицей. Ах да, подожди, не выйдет. Я же их всех убила. Выпотрошила и разорвала на кусочки. Можешь погадать на их костях, если найдёшь. Они всё ещё где-то в лесу.

Моё зубоскальство, наконец, начало приносить плоды. Охотник неразборчиво рыкнул, сделал неосторожно длинный шаг в мою сторону, а затем выхватил из ножен клинок и лихо поднёс его к моему ошейнику, едва касаясь остриём кожи над сосудами.

– Отвечай на вопросы, Волчица, – прошипел Раду, моим новым обозначением одновременно словно и издеваясь, и напоминая самому себе, кем я была и почему он заковал меня в цепи, – Сотрудничай. И тогда будешь жить. Как долго – зависит лишь от тебя.

Я изогнула губы так ехидно, как только умела, потому что знала, что слова охотника не были ложью лишь в единственном смысле – прямом. Они не содержали в себе ничего о том, что Раду собирался оставить мне, кроме жизни, пока я соглашалась разговаривать с ним. Они не предсказывали того, что мне предстояло вынести в будущем, как только польза моих ответов иссякла бы. И хоть моей единственной надеждой на избавление теперь оставались и в самом деле беседы с охотником, вместо смирения я натянула до предела все свои цепи таким дерзким рывком, что почти насадилась горлом на меч врага, который тот едва успел от меня отнять.

– Мне не нужна моя жизнь, Волкодав, – досадливо провожая клинок взглядом, протянула я, почти лишившись способности дышать из-за врезавшегося в горло ошейника, – Только твоя.

Мужчина на это ничего не ответил. Лишь с угрюмой задумчивостью осмотрел моё тело: чистое, как он сам и подметил, скованное, лишённое малейшего клочка защиты… Но всё же не сдавшееся ему. Своенравное, дикое и спесивое. А затем вложил меч в ножны и вернулся к допросу с такой поразительной выдержкой, словно я только что не пыталась лишить себя жизни его оружием.

– Приказ убить меня отдал твой вожак? – клокотавшим от внутренней бури голосом уточнил Раду, – Твой отец, если я всё правильно понял?

Глотку уже саднило от передавившего её ремня, так что я отстранилась назад, пока спина не коснулась холода механизмов, и, стараясь не выдать охотнику долгожданной глубины вдоха, запрокинула голову:

– Я хотела убить тебя по собственной воле. Потому что за все свои поступки ты должен сдохнуть. И я была бы просто счастлива, если бы ты сдох по разу за каждую из своих жертв, но увы, Матерь-Луна не пошлёт мне такой радости. Придётся довольствоваться одной смертью. Жаль, увижу её теперь только с небес.

Я криво ухмыльнулась и вновь посмотрела Раду прямо в глаза, давая понять, что прекрасно осознавала свою судьбу. Что не видела никакого смысла цепляться за останки жизни, которые мне теперь предлагались. И что не хотела говорить с ним ни о чём ином, кроме его смерти во всех возможных вариациях.

Но тем не менее это не остановило мужчину от тщетных попыток выяснить у меня хоть что-то полезное.

– Что ты знаешь о детях? – задал он следующий вопрос.

Который неожиданно прозвучал куда серьёзнее и жёстче всех прежних вопросов охотника, касавшихся моей сути и его собственной жизни. И который на этот раз заставил меня зайтись искренним изумлением.

– О детях? – переспросила я, подумав даже, что ослышалась, – Ну, они бывают разных размеров. Бывают маленькие, которые ещё не успели провонять взрослыми мыслями. А бывают большие. Бегают на двух ногах. И ещё постоянно орут. Сначала просто, а потом что-то про свои чувства, про мысли, про жизнь…

– Хватит меня злить! – рявкнул Раду, выходя из себя ещё быстрее и дальше, чем в предыдущий раз, с которого едва ли прошла минута.

Мужчина будто бы вновь позабыл о моей сущности, подскочив ко мне ещё ближе прежнего. И даже руку надо мной начал поднимать, чтобы размазать свою ярость по моему лицу как можно более сильной пощёчиной.

Только в последний момент вспоминая, что на нём по-прежнему не было перчаток, способных защитить от риска быть выпитым раненым Волком. И лишь поэтому останавливаясь, так и не превратив намерения в реальность.

– Собираешься ударить меня, хотя на самом деле хочешь вмазать себе. А ведь ещё вчера говорил, что никогда не причинишь мне боль, – гаденько усмехнулась я, наблюдая, как мужская ладонь, и так подрагивавшая в воздухе, вздрогнула ещё сильнее от слишком позорного для нас обоих воспоминания, – Что ж, давай, Волкодав. Ни в чём себе не отказывай, только перчатки надень. Хотя можешь не утруждаться, пить я тебя всё равно не стану. Жить благодаря твоей жизни мне будет ещё гаже, чем не жить вовсе.

Рука Раду, безмолвно взиравшего на меня из-под полей шляпы с таким остервенелым презрением, что я готова была купаться в этом взгляде до конца своих немногочисленных дней, всё-таки медленно, бесконтрольно потянулась к его револьверу. И охотнику пришлось буквально хватать самого себя второй, свободной рукой за запястье, чтобы удержаться от этого действия.

Я торжествующе ухмыльнулась, наблюдая за его внутренним сопротивлением.

Пусть не одной мне здесь нужны будут путы, чтобы удерживаться от необходимости привести жизнь собеседника к скоропостижному финалу.

– Я повторю свой вопрос, Волчица, – процедил мужчина так угрожающе, словно ему до сих пор было чем мне угрожать, – И на этот раз тебе лучше ответить честно. Что ты знаешь о детях?

– Я не понимаю, что ты хочешь услышать. – Я передёрнула плечами, сбрасывая с себя чушь охотничьих слов. – Дети – это людские щенки. Это всё, что мне нужно о них знать.

Почему-то именно в этот раз Раду отказывался так просто отстать от меня, пускай я уже дважды не дала ему чёткого ответа, а прежде ему хватало и одного. Мужчина несколько секунд пристально смотрел мне в лицо, тщательно взвешивая мою несведущность, а затем и вовсе наклонился чуть ближе ко мне, заложив обе руки за спину и пытаясь высмотреть через мои глаза истину, которая словно должна была быть выведена извилинами на моём мозге.

– То есть ты понятия не имеешь, почему они один за другим исчезают из Гастиля? – наконец, глухо уточнил охотник.

Тон его при этом был таким давящим, что обязан был убедить меня в откровенности Волкодава, к которому у меня не было и, конечно же, не могло быть никакого доверия. И хотя меня от его слов действительно пробрало нехорошим предчувствием, я не собиралась верить врагу лишь потому, что прежде, будучи просто Раду, он меня не обманывал.

– Ты мне лжёшь, – обвинила я мужчину вместо ответа, проговаривая слова так старательно, чтобы не выдать свою настороженность, – Я впервые об этом слышу. Даже Росана ничего не говорила об этом, а она говорит обо всём, что видит. Так что я давно знала бы, если бы это было правдой.

Зато чистой и неоспоримой правдой было то, что детёныши нашей стаи действительно исчезали куда-то. И я готова была поклясться собственными клыками, угасшими песнями Вереска и светом Матери, что виновником этого были именно единомышленники охотника.

Но упоминать Волчат перед ним пока не собиралась. Не хотела впутывать стаю в это обречённое противостояние. Как не хотела и выставлять напоказ истинную бедственность нашего положения.

– Я лгу. – Охотник саркастически усмехнулся, а затем неожиданно вновь опустился передо мной на корточки и едко поинтересовался: – Скажи, глупая Волчица, ты никогда не задумывалась, почему мы ходим в лес по ночам, хотя это исконно ваше время? Мы, люди, не видим ничего без берберки. У нас не такой чуткий слух. Мы не можем заметить вас заранее хотя бы по запаху. И всё-таки раз за разом лезем на вашу территорию, зная, что находимся в проигрышном положении? Что нам мешает делать это хотя бы днём?

Я гневно изогнула пальцы когтями, уже собираясь вывалить на Раду очередной провоцирующий и исполненный едкости ответ… Но, к сожалению, на этот раз у меня его не нашлось. В отличие от смятения и раздражённости из-за собственной недогадливости.

Волкодав загнал очередного Волка в тупик.

Почему-то я была твёрдо убеждена, что охотники выбирались на вылазки по большей части в ночное время именно ради того, чтобы отыскать и уничтожить нашу деревню, стены которой обнажались чужим взглядам только в новолуние. Но если порассуждать, им просто неоткуда было прознать об этой особенности. Да и не отделяли они одни ночи от других, каждый раз посылая примерно одинаковое число людей.

Которое, если подумать, возросло только в последние пару лет. А раньше охотники, пускай тоже шастали по лесу под светом Матери, делали это куда реже или исключительно большими группами.

Мне невероятно хотелось бы укрыть нахлынувшее на меня недоумение от Раду, который всё это время продолжал пристально изучать каждое малейшее изменение на моём лице. Но все мои эмоции сейчас были раскалены до предела, и погасить хотя бы одну из них во мне не было сил.

– Это потому что именно по ночам в Гастиле пропадают дети, – раздражённо поведал охотник, не то устав ждать ответ, не то разочаровавшись в моём решении его не давать, – И всякий раз их следы теряются в ваших лесах.

– Я не виновата в том, что ваши дети не знают элементарных правил выживания, – насупилась я, – Поищите их в каких-нибудь оврагах. Или в реке. Волки здесь ни при чём.

– Да? И именно поэтому я лично вытащил одного из волколакских зубов? – рявкнул на меня бывший наставник.

Сердце в моей груди ещё не успело зайтись недоверчивым клокотом, как ребро левой ладони мужчины демонстративно упёрлось ему в плечо. То самое, на котором недавно красовались свежие раны от Волчьих клыков. К моему нынешнему стыду, добровольно обработанные и зашитые моими руками.

– В ту ночь, когда меня ранили, я как раз шёл по следу очередного пропавшего мальчика, – свирепо поведал охотник, – Буквально по следу, Волчица. Они всегда оставались после таких исчезновений. Чёрные, четырёхпалые. Ничего общего с обычным выслеживанием по сломанным веткам и отпечаткам в грязи. Родители мальчика спохватились рано, и ещё был шанс найти его живым. Но время шло, а я никак не мог нагнать похитителя. Знал, что в какой-то момент эти следы, как всегда, оборвутся. Чересчур торопился. Был сосредоточен не на себе и не на волколаках, а на ребёнке. И только в самый последний момент заметил прыжок из черноты, который чуть не стоил мне жизни. Чуть не стоил двух жизней.

Раду уставился в самую глубину моих глаз, на зрачки и дальше, удостоверяясь, что до меня дошёл смысл сказанного. И лишь после этого закончил историю:

– В ту ночь я пришёл домой раньше не из-за ран. Бывали у меня и похуже. А потому что вернул родителям украденного ребёнка, которого напавший на меня волколак был вынужден бросить после сражения.

Охотник замолк, и это его выжидающее, яростное молчание немедленно зазвенело в моих ушах оглушительным требованием, после чего прокатилось мурашками по коже и, наконец, вгрызлось внутрь тела, приказывая заполнить установившуюся вокруг тишину хоть какой-то реакцией.

Которая едва ли пришлась бы моему бывшему наставнику по вкусу. Ведь только потому, что его рассказ вышел довольно красочным, я не была обязана в него верить.

– Мог бы придумать что поскладнее, если хотел обмануть Волчицу, – фыркнула я, – Мы не оставляем за собой чёрных следов на земле. Даже когда превращаемся раненые, трава жухнет, а не чернеет. На что ещё твоей фантазии хватит? Может быть, этот Волк ещё и сам был чёрным, как безлунная ночь? Или, например, ходил на задних лапах, чтобы было удобнее таскать ворованных детей передними?

Раду, очевидно, не огорчился моей язвительности, ведь едва ли ожидал услышать что-то, кроме неё. Он лишь продолжал смотреть мне в самую глубину глаз, без движения и будто бы даже почти не моргая.

Но притом не огорчилась и я, удостоверившись, что моя язвительность не перестала действовать на него совсем. Слишком уж заметно охотник старался не поддаваться ей и не реагировать на неё.

– Насчёт окраса ты не так далека от правды. Помнишь, я говорил тебе, что он был приметным? – процедил сквозь зубы мужчина, – Только не чёрным, а белым. Или, скорее, светло-серым, с отдельными тёмными шерстинками. Вроде золы или пепла. Только хвост был такой чёрный, что я даже кончика его разглядеть не мог. И когда волколак убегал или отскакивал от меня, как будто заметал им за собой темноту…

Узнавание в моих глазах сверкнуло совсем ненадолго. Мельком. Как мне показалось, на крошечную долю секунды. А потом я немедленно бросила его в пожиравшее меня пламя отчаянного гнева, надеясь, что охотник этого всё-таки не заметит.

Но он заметил:

– Таких среди вас немного. Обычно вы просто серые или коричневые. – Раду слегка вытянул шею и безошибочно определил: – Этого, я вижу, ты знаешь. Не поделишься?

– Обязательно поделюсь. На две части, когда ты со мной наиграешься и отсечёшь мою голову, – едко хмыкнула я, – С чего мне помогать тебе, Волкодав? Дай хоть какую-то причину, по которой я должна говорить с тобой о чём-то, кроме твоей смерти?

– Двадцать детей, Волчица! – гаркнул мужчина, всё-таки не выдерживая и вытягиваясь надо мной во весь недюжинный рост, – Двадцать пропало! За два года! Это для тебя не причина?

Я ни за что не хотела сжиматься на глазах у охотника, но сейчас всё же не выдержала и сжалась, потупив взгляд и сделавшись как можно менее заметной. Правда, причиной этому был вовсе не его крик, который должен был воззвать к моей совести. Или, учитывая, что в её существование Раду теперь едва ли верил – к рассудку, неспособному игнорировать губительность затянувшейся войны между нашими видами.

Причиной моей растерянности были мои собственные сомнения.

Двадцать детей.

Четверо Волчат.

Они тоже пропали. И все – за два года. Разница лишь в том, что наши пропадали бесследно. А за человеческими тянулись загадочные чёрные отпечатки.

Это никак не могло быть связано. Не должно. В этом не было смысла.

И всё же безумием было не рассмотреть такую возможность.

– Отец не мог, – тихо выдавила я, шарясь глазами по полу и почти не осознавая, что произношу это вслух, – Он не стал бы этого делать. Для чего ему?..

– Отец, значит. – Раду тут же подхватил мою секундную слабость и оскалился ещё болезненней прежнего. – Вожак твоей стаи. И после этого я должен поверить в то, что ты ничего не знала?

– Да не нужны нам ваши дети! – устало завыла я, – Что мы, по-твоему, с ними делаем? Жрём на обед? Мы не людоеды и уж тем более не детоубийцы. И вообще, это вы постоянно крадёте наших Волчат!

– Мы? – теперь уже удивился и не поверил охотник, – Ты что, видела хотя бы одного детёныша волколака за всё то время, пока была здесь? Может, хотя бы трофейную голову? Или я учил тебя их ловить и убивать? Не пытайся играть со мной в эту игру, Волчица! У тебя не выходит!

– По твоей логике весь город должен быть завешан объявлениями о пропаже детей, но их не было! – возразила я с возвратившимся вместе с презрением врага негодованием, – Как удобно, что об этом не слышал никто, кроме Волкодава.

– Да потому что иначе в городе поднялась бы паника! – зачем-то рьяно оправдался Раду, – Искоренителей и так мало, а вашими стараниями их с каждой ночью становится всё меньше и меньше! Такими темпами город скоро некому будет защищать.

– Защищать? От кого? – Цепи едва смогли удержать меня от того, чтобы взвиться и наброситься на охотника, а ошейник вновь врезался в горло, отчего слова мои предательски утонули в хрипе гнева. – Мы всего лишь оберегали свою территорию! Свои семьи! Наследие Матери!

– Вы убивали людей! – обвинительно воскликнул мужчина.

– А вы убивали нас! Ты убивал! Ты! – взревела я.

Мой голос окончательно сорвался на смесь рычания, воя и истеричного плача. В моих глазах полыхали одновременно ненависть, отвращение и досада. И что самое гадкое и мучительное – каждое из этих чувств сейчас посвящалось не моему врагу, а мне самой.

Я могла сколько угодно убеждать себя в том, что влага, сбегавшая по щекам, была всего лишь потом или кровью, которая вытекала из предполагаемой раны на моей голове. Но всё-таки была не так глупа, чтобы действительно в это верить. И потому не могла допустить в охотнике даже проблеска мысли о моей слабости.

– Ты, Волкодав, – гневливо прошипела я, стараясь выдать слёзы за проявление нечеловеческой ярости, – Ты – самая гадкая, тошнотворная мерзость, какая только могла родиться на свет. Меня выворачивает от одной мысли о том, что ты ходишь, дышишь и мыслишь. Твой дух настолько гнусен и гнилостен, что мне сейчас очень хочется сдохнуть лишь от одной его вони. И я могу заверить тебя светом великой Матери, что именно по твоей вине сгинули все близкие тебе люди. От твоей гадливости сбежал твой родной отец. Ты навлёк гнев Луны на приёмного отца и на мать… Хотя знаешь, насчёт неё мне, вообще-то, искренне жаль. Жаль, что это не я перегрызла ей горло. Потому что я бы очень хотела посмотреть, как ты мучаешься, наблюдая за тем, как её тело дрожит между моими клыками…

Перед глазами вдруг забралом опустилась пелена черноты, словно весь мир схлопнулся до единственной крохотной точки. А в голове, наоборот, зазвенело так оглушительно, будто всё пространство вокруг заполнилось колоколами самых разных размеров и форм, от гула которых нестерпимо хотелось укрыть уши ладонями.

Раду всё же не выдержал. Сорвался. Ударил меня кулаком по лицу со всей силы, позабыв о своём обещании, о рассудительности и даже о защитных перчатках…

Всё случилось так быстро, что я просто не успела подумать о том, чтобы втянуть в себя его жизнь. Хотя бы ослабить и ранить его, пускай не убить. Ценой своей жизни отнять часть его плоти.

Но я не лукавила, когда признавалась, что не хотела пользоваться этой возможностью. Словно вместе с его жизненной силой могла впитать в себя и часть его прогнившего духа.

Мне нужна была только его поганая кровь. И мне так отчаянно хотелось увидеть Волкодава покрытым ей, что я наполнила рот своей, собранной с разбитой ударом губы, и щедро выплюнула врагу прямо в лицо. С самым пронзительным в своей жизни удовлетворением наблюдая за переменившимся выражением его взгляда.

Мужчина остолбенел. Сделался ошарашен и зол.

И на короткий миг мне даже показалось, словно это он был пленён предо мной. Словно это он был сломлен и разрушен до основания. Словно это он смотрел в лицо собственной смерти.

И это зрелище неожиданно оказалось настолько слаще предвкушения его крови, что я не смогла сдержаться и жестоко, сардонически расхохоталась.

Вопреки моим ожиданиям, Раду не стал продолжать избиение. Ни телесное, ни словесное. Он медленно дотянулся до кармана плаща, достал и всё-таки надел перчатки. А затем взял мою правую руку своими, почти так же, как делал прежде…

И грубо сдёрнул с меня обручальное кольцо. Вместе с этим ломая мой палец с омерзительным хрустом.

– Всё ещё не больно, воин? – горько усмехнулся охотник под сопровождение предательски вырвавшегося из меня вскрика, – Всё ещё не боишься меня?

– Пошёл ты к Лиху, охотник, – сквозь так и не прекратившиеся слёзы провыла я, – Ты не заслуживаешь моего страха.

Я в самом деле по-прежнему не боялась его. Как и не ненавидела.

Я ведь должна была ненавидеть его, узнав о его истинной сути. Должна была ненавидеть, как ненавидела образ Волкодава. Должна была, должна была, должна… Но почему-то никак не могла себя заставить.

Кажется, в эти минуты, сидя в холодном подвале, прикованная цепями, словно бешеная собака, я, наконец, поняла, о чём охотник пытался рассказать мне в ту ночь, которая сшила нас друг с другом нитями на его плече.

Я не хотела убивать его. Именно его, вана Раду Матея. Не хотела вгрызаться в него клыками. Не хотела разрывать его тело когтями на части.

Я просто не хотела, чтобы он существовал в этом мире. Не хотела, чтобы мне приходилось думать и помнить о нём.

Но это было невозможно. И единственное, что я могла теперь сделать – перестать существовать сама. Тем более что именно это мне всё равно было уготовано.

– Что же ты остановился, Волкодав? – осклабилась я окровавленными зубами, наблюдая за тем, как Раду отстраняется и прячет в карман украшение своей матери, не решаясь смотреть на его будто осквернённый металл, – Давай, сделай то, что умеешь лучше всего. Задави меня. Заставь меня замолчать. Пусти пулю мне в сердце и отрежь голову. Я ведь знаю, что тебе этого хочется просто до дрожи.

Бровь мужчины с вниманием поднялась, и он весь замер, словно всерьёз прислушиваясь к моим нежданным воззваниям. Вот только губы его при этом изогнулись так уничижительно, словно он меньше всего хотел дарить мне столь милосердный исход.

– Согласна, это было бы слишком легко. Не после того, что я тебе сделала, – беспрекословно признала я, и тут же разразилась очередным предложением, натянув цепи в рывке, подобном рывку на его клинок, – Лучше помучай меня напоследок, как я заслужила. Вскрой мои рёбра мечом. Вырви из груди моё сердце. Омой в моей крови свои руки, пока она не остыла. Стань последним, что мне доведётся увидеть. Отомсти мне за каждого, кого ты когда-то лишился.

Рука моего врага вновь начала бессознательно опускаться к оружию, и сейчас тот этого будто бы даже не замечал. Слишком живописно картины моей агонии развернулись перед его невидящим взглядом. Слишком просяще моё тело подставлялось его клокочущей ярости.

Поняв, что мужчина уже почти добрался до грани нового, самого бурного срыва, я широко расплылась в ухмылке безумия.

Всё получалось ровно так, как я и задумала. Мне оставалось лишь немного подтолкнуть Раду к действию…

– Ну давай же, охотник, – прохрипела я, едва не выламывая локти жесточайшим натяжением цепи, – Пусть моя смерть достанется только тебе. Пей её из горла, как своё горькое пойло. Травись ей, давись ей. Разрушь меня так, чтобы ни следа не осталось. Уничтожь мои слова, мои мысли, все воспоминания обо мне. Сотри всю меня из этого мира. Это ведь то, о чём ты всем духом грезишь, Раду?

Такой длинный путь и… Ошибка. Мне не стоило называть его имени. Оно в один миг пробудило охотника от того помрачения, в которое я так самоотверженно вгоняла его. Помрачения, в котором он был Волкодавом, а я была лишь очередной его жертвой.

Ладонь мужчины, уже почти извлёкшая револьвер, замерла и расслабленно опустилась вдоль тела. Туман в его глазах развеялся и сменился привычным здравомыслящим блеском. А на губах его заиграла еле заметная улыбка. Даже не злорадная. Просто… Понимающая.

– Только не теперь, Волчица, – с хорошо подделанным спокойствием покачал головой охотник, догадавшийся, чего я пыталась добиться, – Раз твой отец – тот самый волколак, который мне нужен, ты можешь быть полезнее, чем я рассчитывал.

И, прежде чем я успела осознать свою возможную «полезность», Раду оказался прямо надо мной и пояснил:

– Надеюсь, он заглянет на огонёк.

Только теперь, на этих словах охотника я впервые со времени пробуждения по-настоящему испугалась. И враг, конечно же, прочитал это в моих глазах: такой жуткий, животный, бесконтрольный страх, который затмевал собой всё иное, включая даже моё чувство самосохранения.

В голове сейчас пульсировала лишь одна мысль: «нужно срочно спасаться». Правда, незажившие раны не позволили бы мне обратиться, если бы я сперва не прикоснулась к чему-то живому. Моим единственным шансом теперь было лишь смертельное повреждение, при котором моему телу не осталось бы выбора. Но вчерашние царапины не представляли опасности, да и удар Раду не нанёс мне большого вреда.

Я должна была ранить себя сама. Но Раду хорошо меня приковал. Зубами я никуда не достала бы. Из цепей вырваться не сумела. Разве что кости сломать могла, но тем самым лишь сделала бы свою агонию дольше.

Оставался только один вариант…

– Нет-нет, Волчица, об этом даже не думай.

Прежде чем я успела решиться, охотник достал из кармана металлическую конструкцию и жёстко впихнул её между моими зубами, не позволяя им больше смыкаться друг с другом. После чего схватил мои волосы и грубо дёрнул их вниз, заставляя наклонить голову и подставить его взгляду затылок, на который легла застёжка намордника.

– Это чтобы ты не откусила себе язык раньше времени, – беззаботно пояснил Раду, щелчком закрывая замок, – Мы же не хотим, чтобы ты не дожила до своего праздника.

Я попыталась дёргаться, игнорируя врезавшиеся в кожу цепи, но охотник был куда сильнее моего человеческого обличия и подавил сопротивление почти играючи, не причиняя большей жестокости, нежели было нужно. Так что мне оставалось лишь грызть его взглядом, когда он закончил сковывать меня пуще прежнего и отошёл, чтобы осмотреть результат своего труда.

– Какое-то время придётся потерпеть, Волчица, – поймав моё негодование, безжалостно усмехнулся охотник, – Вы ведь откуда-то узнаёте наши новости? Значит, нужно подождать. Хотя бы неделю, чтобы твоя стая об этом услышала. А пока попытайся чем-нибудь занять свои последние дни. Подумай обо всём, что ты делала. Помолись, если веруешь. Или просто поболтай со своими друзьями. Уверен, у вас теперь может состояться очень интересный разговор.

Мужчина криво ухмыльнулся в последний раз, отказываясь отвечать на недоумение в моём взгляде. А после отвернулся и, не произнося больше ни слова, вышел за дверь помещения, откуда бросил нечто шарообразное в мою сторону прежде, чем запереть за собой проход.

«Подарок» Раду какое-то время пролетел по воздуху, тёмный и неопределённый в полумраке подвала. Затем упал на землю и торопливо покатился к моим ступням. После чего, наконец, устал шевелиться и замер.

К моему безысходному, вырвавшемуся безмолвным криком бессилию вытаращившись на меня двумя осуждающими парами глаз мёртвых изгоев.

Глава 12. Да вспыхнет пламя

Сегодня Ворота Искоренительского чертога были распахнуты настежь. Впервые за много недель, минувших с дня приёма в их общество, охотники впускали на территорию своей главной берлоги едва ли не добрую половину Гастиля, пришедшую поглазеть на зрелище столь же редкое, сколь полное помрачение их драгоценного Отца-Солнце прямо над головой.

В иной день подобной чести удостоились бы лишь единицы: может быть наместник с семьёй, священники да богатейшие жители города. Остальным пришлось бы довольствоваться пересказами, сплетнями да сводками новостей: всё-таки подготовленное охотниками действо было не только зрелищным, но и весьма опасным, и мои враги хотели свести к минимуму возможный ущерб. Но сегодня им пришлось добровольно пойти наперекор их же собственным правилам: доступ в чертог должен был быть открыт полностью и без каких-либо особых условий. Каждый желающий беспрепятственно допускался на территорию священной для «Искоренителей» земли и присоединялся к толпе таких же неотёсанных зевак.

Ведь каждый желающий должен был иметь возможность насладиться показательной казнью пойманного Волка.

Я стояла на деревянном помосте в самом центре двора, на котором провела десятки изнурительных дней. Здесь я выпустила сотни патронов, здесь махала мечом, здесь носилась кругами между мишенями до тех пор, пока лёгкие не начинали выпрыгивать через глотку, а сердце – трепыхаться подобно раненой птице.

Тогда я ещё была в чертоге своей. Ученицей Волкодава. Волчицей в искоренительской шкуре.

Впрочем, сейчас от искоренителя меня отличил бы любой идиот.

Начать хотя с того, что я не просто стояла на помосте, а была обездвижена и прикована: мои запястья связали за спиной так крепко, что я почти не чувствовала рук, голени стянули ремнями между собой, а талию туго примотали к установленному сзади столбу, от которого я не могла отойти ни на шаг. Кроме этого, на меня были направлены несколько металлических вил, что должны были предотвратить или по меньшей мере замедлить побег, если бы мне удалось как-то освободиться от пут. Моё тело на радость собравшимся вокруг мужланам по-прежнему было обнажено, на руках так и не зажили нанесённые раны, а к зубам будто приросла всё та же металлическая конструкция, не позволявшая мне кусать ни других, ни, что было важнее для моих мучителей, саму себя.

Для Волчицы нельзя было представить облика унизительнее, чем тот, в котором меня сегодня выволокли к людям… И всё-таки я, похоже, успела смириться с ним, теперь уже будто бы со стороны наблюдая за тем, как не рвалась, не рычала, не пыталась укрыться, а лишь молча обводила угрюмым взглядом собравшихся, от всего сердца желая каждому познать самую жуткую кару, какую оставалась в силах изобрести.

Я провела в плену у охотников ровно неделю, как в день нашего последнего разговора и посулил мне Раду: какое-то время в подвале его жилища, а после, когда меня снова усыпили тем порошком – в застенках чертога, где меня пускай не пытали, но ощутимо презирали и ненавидели. Мне давали воды, но не кормили и жестоко будили, стоило хотя бы на полчаса забыться неосторожным, бессознательным сном. Меня не морили холодом, но притом не шевелили даже мизинцем, если ночи случалось быть холоднее, чем готово было вынести лишённое шерсти тело. Было похоже, будто меня намеренно лишали последних сил на сопротивление, но притом не давали погибнуть, понимая, что в грядущем представлении именно мне принадлежала главная роль.

И судя по всему, меня ожидал грандиозный успех, ведь поглядеть на Волчью казнь сегодня пришло так много людей, что в устремлённой к моей «сцене» мешанине лиц и силуэтов невозможно было сосредоточиться на ком-то определённом. Пускай я и пыталась отыскать хотя бы намёк на кого-то из своих состайников… Тщетно. И пожалуй, лишь к лучшему, если помнить, что я была только приманкой в огромном капкане.

Зато Гастильские искоренители по такому важному поводу присутствовали почти все без исключений: уж после десятков проведённых среди них тренировок я могла отличать их даже при полной форме, включавшей покрытые головы и полумаски на лицах. Я хорошо помнила тех четверых, которые охраняли подступы к моему помосту, и знала, что в ближнем бою им почти не было равных. Я видела на трибуне Старшего, готовившегося к объявлению моего конца, столь долгожданного для нас всех. Я различила среди прочих охотников даже Драгана, с которым в последний раз общалась ещё в ипостаси жены его старшего брата. Сейчас младший Матей стоял на дальнем балконе полубоком ко мне, заботливо прижимая к груди непривычно молчаливую Росану и о чём-то тихо беседуя с ней, словно и сестре не позволял лишний раз на меня оборачиваться, и сам избегал смотреть в сторону моего эшафота. Но я понимала, что хоть охотник и был далеко, он вовсе от меня не скрывался: просто поразить меня даже с такой дистанции в случае побега ему не составило бы никакого труда. И вдобавок не пришлось бы смотреть мне в глаза, которые так очаровали его при первой встрече.

Казалось, будто среди искоренителей сейчас отсутствовал лишь главный из них, пускай не по рангу, но по статусу.

Прославленный Волкодав. Ван Раду Матей. Старший наследник клана Матей и судья своего общества.

Мой законный, по человеческим законам, супруг.

Как я ни старалась, но всё же никак не могла различить в толпе его характерную даже среди охотников шляпу. Похоже, мужчина решил то ли опоздать на мою казнь, как опоздал на испытания в день отбора, то ли не приходить на неё вовсе. Причём не потому, что для него это не имело значения, нет. С таким огненным вихрем в глазах не смотрят на безразличных. И к револьверу не тянут руку, чтобы наставить его на неважных.

Просто Раду казнил меня для себя ещё в подвале, неделю назад. И теперь не собирался тратить время на осквернение моего трупа, понимая, что куда полезнее для него было иное: выжидать и искать. Скрупулёзно ловить тот момент, когда явится мой отец, на которого Волкодав уже якобы два года охотился. Или, по крайней мере, появится кто-то другой из моей стаи, посланный мне на подмогу. Кто-то, кто будет готов сотрудничать с охотниками больше меня. Пускай я могла лишь посмеиваться над этой надеждой, неспособная назвать имени хотя бы одного Волка, кто был бы готов променять наши тайны на свою жизнь.

– Уважаемые ваны, а также господа и дамы, млады и девы!

Голос Старшего вдруг раздался с трибуны, заставляя меня без промедления вскинуть голову, а зевак – с любопытством обернуться к главе сегодняшнего собрания, который на какое-то время замолк, дожидаясь всеобщего внимания, и пока только взирал на всех с видом одновременно и скорбным, и торжественным.

Впрочем, мне от Старшего ни того ни другого не досталось: когда его взгляд, наконец, дошёл до меня, то сразу переменился. И в тот же миг меня поразило такой холодной враждебностью, что сердце в груди неожиданно для меня самой пропустило пару ударов, пальцы впились отросшими ногтями в ладони, а зубы сами по себе стиснули металл намордника, едва не раскалываясь от напряжения.

Матерь-Луна… Началось…

Я готовилась к этому моменту неделю. Понимала, что никак не смогу его избежать. Знала, что меня ждёт в этот день. Представляла происходящее не меньше тысячи раз. И наверное, оттого до сих пор сохраняла какую-то видимость спокойствия, чем до дрожи в коленках пугала собравшихся поглазеть, пускай даже не могла принять облик зверя, для них куда более ужасающий, нежели хрупкое женское тело, крепчайшими ремнями привязанное к столбу.

Но всё же теперь, несмотря на всю подготовку и осознанность, несмотря на Волчью волю, гордость и силу, несмотря даже на оглушительную пустоту под рёбрами… Я никак не могла заставить дыхание выровняться.

Хотя с каждым новым словом Старшего искоренителя это переставало становиться главной проблемой.

– Вот уже долгие годы… Долгие столетия мы, народ Венны, вынуждены жить бок о бок с тварями ночи, – широко раскинув руки в стороны, объявил мужчина, – Бездушными чудовищами, для которых чужая жизнь не имеет значения. Ошибкой, допущенной самими богами. Проклятыми волколаками.

Взгляд собравшихся вновь обратился к помосту, следуя за простёртой ко мне рукой Старшего. И я горделиво выпятила вперёд грудь, с презрением скалясь так широко и нечеловечески, чтобы никто из толпы не заметил, как на самом деле подрагивали уголки моих губ.

– Обычно их доводится видеть лишь единицам, и одно только эхо их завываний отдаётся в кошмарах невинных, – продолжил глава Гастильских искоренителей, – Но сегодня истинное отродье лунной крови стоит перед вами, скованное, побеждённое и порабощённое. Оно дерзнуло проникнуть в наш возлюбленный город. Набросило на себя нашу кожу. Украло наш язык. Сказалось одним из нас… Но благодаря великому труду моих братьев по оружию чудовище удалось выявить и схватить прежде, чем оно успело познать вкус нашей плоти. Поэтому теперь, в этот воистину великий день мы, люди Гастиля, воздадим ему по заслугам. И отомстим ему за все жизни, унесённые им и его богомерзкими сородичами.

Я перестала водить глазами поверх голов зрителей и повернулась к стоявшему за трибуной Старшему, иронически осматривая его пропитанную ложью фигуру.

Ну, разумеется. Как могла я рассчитывать на упоминание всех моих достижений. Не проронил ни единого слова о том, что я дерзнула проникнуть не только в город, но и в постель к их живой легенде, на которую они молились едва ли не как на своих богов. Куда мне, грязному волколаку, порочить честь самого Волкодава.

Впрочем, и об известнейшем на весь север охотнике Старший искоренитель пока не обмолвился даже намёком. Неужели решил, что одно упоминание его клички в посвящённой мне речи могло как-то раскрыть его тайну? Связать между собой его и охотника, который был моим мужем? И который, к стыду своему, не заподозрил во мне врага, пока я сама не ткнула его в это носом?

– Пускай обличие этой безбожной твари вас не смущает, – словно в продолжение моих мыслей, заявил ведущий собрания, – Пускай в сердцах ваших не селится смута от её невинного облика. Ведь перед вами стоит опаснейшее из известных людям существ, добровольно подтвердившее все свои преступления. Ван, поймавший его, стал свидетелем каждому слову его признания. А его тело, лишённое меток, послужило нам главной уликой.

При одном упоминании о моём теле, позорно выставленном нагишом на потеху собравшимся, их обращённые на меня взгляды стали будто бы ещё более пристальными. Обшаривающими. Голодными. Даже лапающими, пускай нас разделяли не только сажени, но и пики…

Мне вдруг захотелось – до отчаянного скрежета зубов о металл намордника, до бессильного помрачения перед глазами, до звериной ярости – чтобы моя кожа, осквернённая голодом человеческого азарта, поскорее очистилась в убийственном пламени.

И это невысказанное желание будто бы в один миг донеслось до разума Старшего.

– За совершённые преступления, за жизни, разорванные на части, за саму свою богопротивную природу отродье лунной крови приговаривается к смерти, – постановил глава Гастильского чертога, – Не во славу насилия, не во славу жестокости, но во славу любви к нашей земле и безопасности невинных, её населяющих. С тяжёлым сердцем, но твёрдой рукой я повелеваю: да восторжествует справедливость под светом Отца-Солнце и Матери-Луны. И да вспыхнет пламя.

– Да вспыхнет пламя, – вторили Старшему сотни воодушевлённых голосов.

Я в самом деле надеялась, что миг моего позора, миг охватившего меня в подвале неистового испуга, равного которому не существовало нигде в этом мире, со мной больше не повторится. Что когда придёт время, я буду кричать, буду плакать, буду грозиться проклятиями и неминуемой местью сородичей… Что буду вести себя как угодно, только не выказывать предательский страх и отчаяние. Но всё же не смогла сдержать тщетную, совершенно бессознательную и даже не нужную мне попытку шарахнуться прочь, когда охранявшей помост четвёрке мужчин передали зажжённые факелы: по одному на каждого из моих палачей.

Карательное пламя охотников послушно зажглось одновременно со всех сторон. Степенно лизнуло солому, сложенную у меня под ногами. Медленно, даже как-то лениво потянулось к обнимавшему мои голени дереву и придирчиво попробовало его на вкус… А затем бросилось на него с таким голодом, словно долгие годы мечтало только о том, чтобы его пожрать.

Или, вернее, пожрать мою приговорённую плоть, любезно предоставленную ему на съедение.

Жгучий жар разошедшегося огня шершаво лизнул мою кожу, заставляя её шипеть, пузыриться и плавиться. Мои чувства захлестнул едкий запах горящего мяса, от которого меня тотчас бы стошнило, не голодай я последние дни в заточении. Смрадный дым норовисто вскинулся вверх и, предвкушающе облизнувшись, бросился мне в глаза, выедая их так же жадно, как ревущий огонь выедал мою плоть.

В том нечеловечески ужасающем вопле, что разлился повсюду вокруг, раздирая духи людей и наполняя собой весь чертог, весь Гастиль и даже всю Венну, я не сразу признала собственный крик.

Никто, никогда и ни в коем случае не должен был так кричать. Кричать до хрипа, до спазма, до остановки дыхания. Кричать как не способны ни люди, ни звери, ни даже всесильная Матерь.

В этом вое, последнем в моей жизни, яростном, тоскливом и траурном, я словно нашла избавление от всего, что в действительности происходило со мной. От безжалостного огня, поднимавшегося всё выше по телу. От запаха собственной смерти, который невозможно было терпеть. От безумного рёва толпы, пьяной тем, как снег моей кожи неумолимо превращался в золу. Наконец, от неизгладимых воспоминаний, свежие отпечатки которых в моей груди обжигали едва ли не сильнее благочестивого пламени.

Впрочем, даже такая, полумёртвая, истерзанная и поруганная, я всё ещё оставалась воином.

А воинам не больно. Никогда. До конца.

Время моей жизни словно перестало идти. Навеки забыло меня посреди объявшей тело агонии. Моя казнь замкнулась в самой себе бесконечностью. И единственным, чего я теперь хотела, было лишь испытать последнее касание Матери к остаткам той кожи, что ещё не обратились в горячий пепел… Но даже этого охотники лишили меня, обжигая солнцем полудня едва ли не жарче, чем пламенем.

Весь мир вокруг окончательно превратился в огненный водоворот крика, страха и мучения, и я поняла, что моя пытка наконец-то подходила к концу. Моя кожа почернела и истлела, обнажив мышцы и нервы. Моё тело держалось вертикально лишь благодаря нечеловечески крепким оковам. Мои глаза уже почти ничего не видели, я почти не дышала… И тогда я взвыла в последний раз. Взвыла так пронзительно, словно вой этот был последним словом, права на которое мне не дали.

Только слово моё было вовсе не триумфом над Волкодавом, так и не сумевшим достичь своей цели. И приветствием Матери, Вереска и всех ушедших Волков оно не было тоже.

Оно было моей безутешной скорбью. Причитанием по безвременно украденной у меня жизни.

Моей панихидой.

Никто так и не пришёл, чтобы спасти меня из огня. Мне бы радоваться, что состайники удержались подальше от слишком очевидной ловушки. Что, как полагалось, позволили воину принять удар на себя. Что не стали рисковать жизнями ради одной, допустившей ошибку Волчицы… Но отчего-то на сердце была лишь тоска. А внутри черепа бились о кости все те вопросы, что я до сих пор отгоняла от себя всеми силами.

Только вот теперь уже сил во мне не осталось ни капли.

Почему отец никого не послал мне на помощь? Или почему не пришёл за мной сам? Неужели он решил просто пожертвовать мной, своей единственной дочерью? И решил, наверное, ещё в тот момент, когда отдал свой последний приказ?

Может, Вереск вовсе не ошибался насчёт нашего вожака? Может, понимал, что тот просто мной пользовался? Может, видел черноту в духе Пепла так же ясно, как Раду видел чёрные следы на земле? А раз так... Может быть охотник не солгал, как мне было проще считать?...

Что, если отец в самом деле был замешан в похищениях наших детёнышей? И людских детёнышей, стало быть, тоже?

Он поэтому отослал меня прочь из деревни? Чтобы за один укус уложить сразу двух зайцев? Может, он хотел отвлечь искавшего его Волкодава? И не допустить, чтобы я сама сунула нос в его тёмную тайну?

Звучит крайне безумно, но если предположить, что я верю… Неужели всё, на что я пошла для своего вожака, было попусту?

Неужели я гонялась за Волкодавом вовсе не ради стаи, а лишь ради сгубившей Вереска прихоти Пепла?

Неужели у меня в самом деле не было иного пути, кроме как через калеченые мышцы и кости?

Неужели те изгои не должны были обратиться звёздным светом так рано?...

А раз так, то неужели мой отец не нашёл способа предотвратить мою гибель просто потому, что его не искал?...

Ох, Матерь-Луна! Что такое я сейчас думаю? Почему даже обугленная и чуть живая до сих пор надеюсь, что за мной непременно придут? Почему так отчаянно жду, что меня спасут из огня?

Неужели я… Всё-таки истово хочу жить даже после всего, что со мной случилось? После того как меня уничтожили, возродили и предали?

И почему я догадываюсь об этом только сейчас?..

Тело вдруг пробрало родной каждому Волку дрожью: я уже дошла до предела и была неспособна выносить кару огнём. Матерь-Луна отчаянно пыталась спасти своё чадо, заставляя мою шерсть пробиваться сквозь угольки кожи, а клыки – кончиками показываться из дёсен… Но вместо долгожданного исцеления я получила лишь новую порцию агонии, от которой немедленно скрутилась бы в клубок ломавшихся костей и разрушавшейся плоти, если бы не по-прежнему крепкие путы.

Вот ведь Лихо… Почему никто никогда прежде не говорил, что превращаться раненой без подпитки – это ещё ужаснее, чем гореть заживо?

Впрочем, отчасти это меня даже обрадовало. Наконец, появилась определённость в предначертанном мне конце, до которого теперь уже оставалось совсем недолго. Ещё минута, может быть, половина – и моё сознание всё же угасло бы, чтобы разжечься в небе с рассветом новой луны.

Волчица-воин Луноокая в последний раз вздохнула и закрыла глаза…

И вдруг внизу, прямо под эшафотом, раздался слишком знакомый лязг. А сразу за ним вся конструкция тут же начала крениться, рушиться и проваливаться в подземелье охотничьего чертога.

Я даже не успела понять, что случилось. Моё тело попрали так яро, что оно уже почти отказало, а огонь пожрал последние остатки сознания. Поэтому меня ни капли не взволновало, что мою щёку в какой-то момент обожгло уже не пламя, а холод каменных плит. Я не разобрала, как об одну из них разбила глазницу, лишившись и так уже ослепшего глаза. И среди покрывавших всю мою кожу открытых ран я сперва даже не заметила новой.

Но вместе с ней одномоментно пришло ни с чем не сравнимое облегчение. Куда более сладкое, чем долгожданная смерть, вымученная в горниле пытки и пламени. И куда более тёплое, чем само это пламя, старательно обвивавшее всю меня, словно самый драгоценный в его жизни подарок.

В это было просто невозможно поверить, но я… Исцелялась.

Моя плоть, превратившаяся в безобразную смесь человека и зверя, стремительно наливалась свежей кровью и мощью. Не руки и не лапы – конечности – сами вывернулись из пут, неспособных больше удерживать их в изменённом обличии. Располагавшаяся на затылке застёжка намордника не выдержала натуги и лопнула, освобождая из плена мой полурот-полупасть. А по телу подобно тому, как набегает на берег волна, побежала свежая, безупречная кожа. И там, где она отрастала, тут же начинала показываться белая шерсть.

Только несколько секунд спустя, когда утраченная чувствительность начала ко мне возвращаться, я ощутила, что на моём предплечье висело нечто странное: крупное, но подозрительно лёгкое. А ещё чуть позже, когда моё зрение, наконец, прояснилось и позволило увидеть происходящее, я, к удивлению, разобрала во вцепившейся в меня сущности силуэт обычной собаки. А если точнее – стремительно иссыхавшее тело одной из охотничьих ищеек, обученных поиску и травле Волков.

Насколько в обычные дни я ненавидела эти лизоблюдские отродья… Настолько рьяно сейчас готова была возносить Матери песни в честь той из них, что случайно меня спасла.

Впрочем, одной её жизни всё же недоставало, чтобы затянуть все мои раны. Превращение снова замерло, так и не обнажив из-под ожогов мою звериную суть, и очередная волна агонии накрыла меня с головой, остановив даже моё едва возобновившееся дыхание. На том, что было уже скорее лапами, чем руками и ногами, я попыталась отползти в сторону от полыхавших останков помоста, грозившихся вновь присвоить меня себе… И тут в меня снова врезалось нечто сильное и свирепое. Только теперь уже не одно, а целых два разом.

Ещё две собаки умело вцепились в меня слюнявыми от свирепого лая пастями: одна глубоко впилась клыками в бедро, а другая не менее крепко повисла на горле. Это был, без сомнений, отличный приём против здорового Волка: замедлить его, придавить к земле, обездвижить до того, как подоспеет охотник. Псы прыгнули на меня сами, без команды, просто потому, что были обучены этому. Но я сейчас была ранена до предела. Я обращалась. И оттого, даже не задумавшись, выпила их одним махом, уже через десяток секунд стряхивая с себя их обтянутые кожей скелеты словно капли со шкуры во время дождя.

Трёх крепких собак моему телу было более чем достаточно, чтобы навсегда уничтожить следы едва не произошедшей трагедии. Первый снег белой шерсти без остатка покрыл мои чёрные, словно почва, ожоги. Моё зрение не только полностью восстановилось, но и обрело неповторимо звериную пронзительность. В моей пасти прорезались острые, словно охотничий меч, клыки. А все мышцы запели предвкушением скорой победы.

Волчица-воин наконец-то обрела свой истинный облик.

Шум толпы зрителей, и без того гудевший сверху роем злых пчёл, стал ещё громче и ближе, словно мои враги наконец-то нашли подход к провалу в земле и теперь собирались разглядеть, что случилось. Я суетливо осмотрелась вокруг: похоже, мне повезло свалиться в охотничий лабиринт, который использовали для тренировки ночных вылазок в лес.

Вот только действительно повезло ли? Сработал ли механизм крыши сам по себе, или же кто-то ему помог? И если помог, то кто именно? Неужто всё-таки кто-то из стаи? Но как они узнали о том, как всё было устроено? И как подобрались к управлению?…

Нет, неважно. Сейчас нет времени думать об этом. Нет времени искать помощь. Как нет времени думать и о том, откуда в лабиринте вообще взялись эти Лиховы псы.

Сейчас нужно только бежать. Куда угодно, лишь бы в лес, прочь из чертога. Пока охотники не разобрались, что мне удалось спастись. Пока не догадались, куда я решу пойти дальше. О битве с ними не было смысла и думать: их было слишком много даже для целой стаи Волков, что рассуждать о всего одном, истощённом голодом воине. Да и в подземных коридорах спрятаться я могла лишь в компании двух недавних знакомых, с которыми больше не хотела иметь никаких общих дел: усталой безнадёжности и отчаянного желания умереть. Всё же мои враги отыскали бы меня здесь даже быстрее, чем револьверы в своих кобурах, и убили на месте лишь при удачном раскладе. При неудачном же – немедленно вернули пламени отнятое…

Решено. Первым делом нужно выбраться из этого лабиринта. А потом… Будь что будет. Дожить бы до прикосновения света Матери. А там поглядим.

– Она жива! Зверю удалось выжить! – вскричал кто-то наверху.

Поняв, что меня наконец-то заметили, я немедленно взвилась в воздух и одним прыжком метнулась под прикрытие тени, едва уворачиваясь от града пуль, прицельно ударившего по месту, где я только что стояла. Не мешкая больше, я кинулась в угловой коридор и лихо скрылась за поворотом, исчезая из поля видимости охотников, пока наблюдавших за мной только сверху.

Едва ли они осмелились бы погнаться за мной через дыру в крыше. Всё же пламя на помосте горело нешуточное и теперь могло в любой момент перекинуться с его останков на конструкции лабиринта. Даже просто находиться внизу для людей сейчас было опасно, не то, что выслеживать Волчицу, только напившуюся чужими жизнями досыта. Пускай она и улепётывала от огня со всех четырёх лап, надеясь как можно скорее выбраться на поверхность из этой ловушки.

Тёмные коридоры лабиринта переплетались между собой, словно брачующиеся змеи в лунном сиянии. Под моими лапами мелькали то камни, то мох, то щедрые россыпи хвои и веток, пытавшиеся изображать лесную подстилку. Мои ноздри забивала непривычно яркая помесь природы и пороха, сквозь зовущие отголоски которой смутно чувствовалось и нечто столь горькое, отчего в голове мутилось и путалось. А из скрытых щелей временами выскакивали срабатывавшие от моего бега мишени.

Лабиринт очень старался водить меня за нос, но выходило у него плохо. Слишком часто я бродила здесь в человеческом облике, слишком хорошо успела запомнить его повороты. И пускай эти коридоры были построены так, чтобы можно было легко передвигать их проходы и стены, но рано или поздно основные шаблоны всё равно отпечатывались в сознании. Так что сейчас, когда я белым призраком неслась во тьме навстречу свободе, я почти не думала о том, какой из поворотов был верным. Куда больше меня занимали мысли о том, как я вообще собиралась на эту свободу вырваться, не попавшись при этом охотникам.

Из лабиринта на поверхность вели всего два прохода, не считая дыры, через которую я свалилась в него. Один из этих проходов вёл под главное административное здание, расположенное к месту казни так близко, что охотники, не будь дураками, уже поджидали меня там. Другой же проход вёл на противоположный конец чертога, куда враги едва ли могли поспеть за моими быстрыми лапами. Вот только вёл он прямо под оружейную, в которой к тому же круглые сутки дежурили несколько вооружённых охранников. Так что пользоваться этим выходом для меня было почти равносильно прыжку обратно в костёр.

Перед очередной развилкой я совсем ненадолго остановилась, чтобы поднять голову вверх и принюхаться к возможным опасностям, которые могли уже подстерегать меня в переходах. Но увы, это оказалось бессмысленно: здесь, под чертогом охотников, всё пропиталось их запахами будто насквозь, так что определить, насколько близко успели подобраться враги, было невозможно даже в облике зверя.

Зато вместо людей я почуяла странный сквозняк. И недоверчиво повела головой в его сторону, ещё не до конца осознавая, что именно смогла обнаружить.

Вместе с тонкой воздушной струйкой, прилетевшей в подземелье откуда-то из-под поверхности, моего носа коснулись новые запахи, которые, скорее всего, не принадлежали ни лабиринту, ни охотникам. В этом лёгком порыве я вдруг почуяла смазку для механизмов, затхлую солому и шерсть. А ещё мышиный помёт и нетронутую годами пыль, что было так несвойственно помешанным на чистоте своего обиталища «Искоренителям».

Если только запах исходил не из того места, пробираться в которое для регулярной уборки было слишком сложно или даже не нужно…

Я нервно взмахнула хвостом, тем самым словно отметая сомнения, а после опустила голову и побежала вперёд, отдаваясь на волю Матери и позволяя лапам самим определять путь. С каждым широким прыжком я подбиралась всё ближе к выходу на поверхность: тому из двух, который вёл под административное здание. Но и взволновавший мои чувства запах так никуда не улетучился, постепенно становясь лишь навязчивее и гуще. А когда я достигла, наконец, ступеней, которые должны были привести меня к выходу, донимавший меня сквозняк стал и вовсе настолько невыносимым, что сомневаться в его существовании уже не приходилось.

Как и, на самом деле, в его источнике.

Прислушавшись к шагам или другим возможным звукам на лестнице и не обнаружив таких, я припала к полу так низко, что теперь буквально лежала животом на ступенях, опасаясь возможных пуль, которые всё же могли наугад пронзить темноту. А затем поползла вслед за запахом, стараясь не шуметь, но притом поторапливаться, пока охотникам не надоело караулить меня снаружи.

Сквозняк привёл меня почти под самую поверхность земли, к старой двери, из щели под которой всё это время и тянуло моим спасением. Я подняла лапу и попыталась подцепить полотно, но мне, конечно же, не могло повезти и тут: проход был накрепко заперт, и мне не оставалось ничего, кроме как возвращаться на лестницу и выбираться через главную дверь… или попытаться всё же открыть эту.

Я не могла позволить себе задуматься об отказе от этой сумасбродной затеи. И поэтому, не успев как следует взвесить все риски, одним прыжком отскочила на лестницу, после чего буквально бросилась в закрытую дверь, уже больше не заботясь о шуме движений. Приняв на себя удар звериного тела, дерево скрипнуло от натуги, но всё же не поддалось, а сверху немедленно послышались приглушённые голоса.

Досадливо клацнув зубами, я повторила прыжок. А затем ещё раз. И ещё.

Дверь держалась. А возня наверху с каждой секундой становилась всё более громкой и опасной. Мои враги теперь могли решиться на атаку в любой момент. И мне нужно было определиться, продолжать ли попытки открыть проход или забыть о них и выбрать заведомо безнадёжную битву…

Вдруг где-то у истока ступеней щёлкнул замок, и тяжёлая металлическая дверь гулко ударила по стене. Столь близкие и одновременно далёкие отблески света дня пролились на лестницу предвкушением алого…

Охотники всё же решились. Покинули подготовленную засаду и со всех ног побежали ко мне. Теперь всего ничего оставалось до того, как их пули прошили бы моё тело насквозь. Как заставили безвольно корчиться на полу, словно в пламени. Как лишили последней надежды спастись, что едва забрезжила передо мной во тьме подземелья.

Я протестующе зарычала, словно огромная кошка вонзая когти в доски ступеней, а после припала к полу так низко, как только позволяли мои лапы, и сделала последний прыжок.

Не на врагов, пускай их затянутые в чёрное силуэты было бы столь заманчиво испачкать напоследок багровым.

На всё ту же дверь, которая будто бы язвительно потешалась над моим неожиданным стремлением жить.

И которая на этот раз почему-то вдруг смилостивилась надо мной, со спасительным скрипом распахиваясь во тьму, укрывшую меня от охотников прежде, чем хотя бы одна револьверная мушка успела впиться мне в загривок предупредительными мурашками.

Сзади сразу раздалась пара поспешных выстрелов, намеревавшихся хотя бы задержать меня, если не остановить. Но оба раза мои неудачливые враги промахнулись, вместо моего тела поразив лишь скудные пылинки, встревоженно взвившиеся в воздух служебного помещения, которое, само того не зная, теперь собиралось стать моим проводником к свободе.

Я помнила об этом месте лишь смутно, из давних рассказов Раду в самом начале моего обучения. Эта комната, мрачная и будто бы полузабытая, на самом деле полузабытой была только с виду, ведь предназначалась она для обслуживания наполнявших весь чертог мишеней и механизмов. А если точнее – в хранении запасных деталей и инструментов, которыми все эти механизмы бесконечно чинили и совершенствовали. Хранилище это, равноудалённое как от надземных тренировочных площадок, так и подземных, оправдывая предназначение, сейчас было доверху заставлено стеллажами и полками. А те, в свою очередь – густо забиты мешками и деревянными ящиками, за плотные ряды которых я и юркнула, хотя бы ненадолго скрываясь от взоров преследователей. И что намного важнее, от их жгучих пуль.

Отсрочив вражескую расправу на какое-то время, я замерла в напряжении и как можно более торопливо изучила полумрак комнаты, звериным зрением пытаясь откусить от него хоть что-то полезное. Хотя сейчас всё вокруг пыталось убедить меня в том, что я добровольно загнала себя в очередную ловушку, и что отсюда не было выхода, помимо того, через который я ворвалась внутрь. Но до сих пор донимавший мои ноздри сквозняк продолжал упорно твердить: не было выхода, похожего на обычную дверь. И вкупе с воспоминаниями об устройстве чертога я знала, что могла ему доверять.

Ведь где-то же всё-таки должны были прятаться мишени и муляжи, которые то вылетали из-под земли во дворе, то возвращались под неё на покой. Как где-то должны были находиться и те устройства, которые всякий раз, стоило управляющим механизмам сработать случайно или специально, приводили все тренажёры в движение. А лучшего места для размещения доступа к этим установкам, чем в комнате для их же обслуживания, было не отыскать.

Чуть более внимательно рассмотрев темноту, которая клубилась у дальней стены помещения, я тут же мысленно ухмыльнулась. И без сомнений повторила бы это выражение на своей морде, если бы звериная пасть позволяла так растягивать губы.

Я увидела люк, который размещался в углу, прямо на потолке. Сейчас он был прикрыт крышкой, но исключительно ради формальности – уж слишком перекосило её от частого использования, и образовавшаяся щель никак не позволяла ей закрыться до конца. Учитывая, как регулярно местным рабочим приходилось обслуживать тренажёры, это особо никого не тревожило. А тревожиться, пожалуй, стоило. Чтобы не только мыши могли беспрепятственно сновать через этот проход туда-сюда.

Ситуацию, конечно, всерьёз осложняло то, что под люком не было ни полноценной, ни хотя бы приставной лестницы. Зато неподалёку размещались всё те же стеллажи, от которых я могла попробовать оттолкнуться.

Шаги охотников позади становились всё громче, так что я, решительно набрав воздуха в лёгкие, наконец, покинула своё укрытие и бросилась прочь, к противоположной от входа стене, кое-как уворачиваясь от очередных залпов из револьверов. Пускай я вёртко сновала от одного стеллажа до другого, пускай теперь уже нигде не задерживалась и летала по комнате словно дух, которого можно заметить лишь краем глаза, однако цвет моей шерсти играл против меня, будто бы подсвечивая мой силуэт во мраке перед врагами. И пару раз пули всё же ласково погладили мою шкуру, не оставив, впрочем, на ней серьёзных ранений.

Добравшись до угла хранилища, я не стала сбавлять темпа своего бега и, к удивлению преследователей, выстреливших на упреждение рядом со стеллажом и промахнувшихся, подпрыгнула вверх, хватаясь лапами за полки и тут же отталкиваясь от них ещё выше. Мой лоб с силой врезался в крышку люка, отбрасывая её точно так, как я и рассчитывала, а моё тело словно само собой наполовину влетело в открывшийся проход, точно так же само упираясь на локти и тем самым позволяя не падать на пол хранилища. Забраться внутрь одним рывком или хотя бы с короткой задержкой у меня не получилось, и этим, как я понимала, охотники немедленно собирались воспользоваться. Так что я заученно выгнулась, прижимая всю нижнюю половину тела к потолку, и благодаря этому пропустила большую часть выстрелов, метивших мне в спину и в лапы.

Лишь одна из вражеских пуль нашла последнее пристанище в моей плоти, совсем рядом с моим позвоночником. Но, к моему облегчению, только рядом, ведь пускай вокруг раны тут же распустился цветок агонии, шевелить задними лапами – да и вообще шевелиться – я оставалась по-прежнему в силах. Поэтому игнорируя собственное яростное рычание, горячей слюной выступившее в моей пасти, я вновь хитро изогнулась и, получив достаточную раскачку, наконец-то подтянула себя наверх. После чего, не выдыхая в облегчении и не радуясь своему успеху, немедленно отскочила как можно дальше от люка, через который выстрелы охотников вновь попытались меня достать.

Спасибо, конечно, за такую щедрость, но нет. Хватило мне и той пули, что теперь будто бы самовольно перемещалась под моей шкурой при каждом движении. А ведь были ещё и те, которые прошли по касательной, едва оцарапав мне кожу или вырвав из меня столь незначительные кусочки, что по сравнению с огненной пыткой это саднение теперь ощущалось щекоткой.

Хотя пока ещё оставалось неизвестным, сколько пуль и куда мне предстояло принять на дальнейшем пути…

Не мешкая больше, я повернула туда, где по моим прикидкам находились ближайшие ворота чертога, и что было сил поторопилась в их сторону, ловко лавируя между деревянными опорами, креплениями и встречавшимися тут и там основаниями устройств. Крыша в этом пространстве – или, вернее, поверхность земли – оказалась столь низкой, что даже невысокий человек здесь не мог ходить не согнувшись. Но Волчице в зверином обличии потолок едва касался ушей, так что это никак не мешало мне мчаться вперёд даже вприпрыжку. И если враги всё же решили последовать за мной через люк, то теперь уже безнадёжно отстали и могли лишь выслеживать меня по отпечаткам на земле и песке. Хотя порой, правда, даже мне здесь становилось по-настоящему тесно и приходилось буквально протискиваться между препятствиями. Но в остальном путь был несравнимо спокойнее, чем если бы я пыталась прорваться через охотников с боем.

Однако всё спокойное, как известно, однажды заканчивалось. Закончился в какой-то момент и тренировочный двор чертога. А вместе с ним – и усеянное механизмами пространство, по которому я добиралась до выхода.

Теперь я оказалась словно в очередном тупике. Проходов ни вперёд, ни вниз больше не было. А наверху, судя по запаху, толпились, волновались и куда-то спешили люди. Не охотники, нет. Именно люди.

Впрочем… Впрочем, для моей затеи так было даже лучше.

Я остановилась возле ближайшего тренажёра: обыкновенной мишени для стрельбы, сейчас совершенно пустой, без рисунков или других обозначений. О внутреннем устройстве механизма, который удерживал её под землёй, я не имела ни малейшего представления: как-то не входило это в программу подготовки искоренителей. Так что теперь мне оставалось лишь догадываться о том, как заставить ворота открыться, а саму мишень – выскочить на поверхность.

Догадываться и потратить на это время, которого и так было мало… Или махнуть на всё лапой и сломать механизм необдуманной, грубой силой, на которую Волкам жаловаться не приходилось.

Без особых раздумий остановившись на втором варианте, я тут же принялась бить по разным частям конструкции лапами, скрести их когтями и даже кусать их, надеясь, что хоть что-то из моего небогатого арсенала поможет. Увы, металл не отвечал на мои старания желаемым результатом: он натужно скрипел, кряхтел, скрежетал, но поддаваться напрочь отказывался, словно запирал не мишень, а охотничью оружейную. Мне пришлось биться против него никак не меньше минуты, прежде чем мои клыки случайно не перебили тросик, которому до сих пор везло оставаться незамеченным. Вместе с этим в механизме что-то словно освободилось, потягиваясь и расправляя затёкшие плечи подобно только вышедшему из спячки медведю. Металлический скрежет перестал быть натужным, приобретая будто бы даже благодарное звучание, и одна из пружин устройства, прежде натянутая до предела, мигом выпрямилась, выстреливая, наконец, мишенью в воздух чертога.

А вместе с ней выстрелила собой и я, врываясь через распахнувшиеся воротца прямо в толчею людей, спешивших покинуть охотничью обитель.

Пока большая часть моих врагов разбежалась по территории чертога, пытаясь отыскать меня среди его подземелий и построек, другие из них старательно изгоняли прочь гостей моей казни, которые теперь могли оказаться случайными жертвами нашего противостояния. И горожане охотникам, конечно же, подчинялись, но будто бы без желания. Неосознанно – или, по глупости, сознательно – они наверняка рассчитывали увидеть настоящую битву ванов против Волчицы. Так что теперь толпа людей, явившихся посмотреть на мою гибель, вяло топая текла по двору до самых ворот чертога, сразу за которыми собиралась ещё большей толпой, едва ли вообще собиравшейся расходиться. А это означало, что охотники сейчас просто не могли стрелять по мне или бросаться с мечом, опасаясь задеть ни в чём не повинных мирных гастильцев.

О, Матерь-Луна. А ведь всё получилось даже лучше, чем я смела надеяться.

– Боги пресветлые! Оно прямо здесь!

– Пустите!

– Оно всех нас выпьет!

– Отец и Мать!

– А-а-а!

Моё появление, подобное броску камня в спокойную воду, конечно же, не осталось незамеченным для оказавшихся рядом людей, и эффект произвело на них такой же. Горожане тут же с ошалелыми криками бросились от меня врассыпную, без разбора толкая соседей, роняя друг друга или, если повезло меньше, падая наземь. По толпе кругами неумолимо понеслась растущая паника, и неспешное прежде шествие за один взмах ресниц всколыхнулось истинным хаосом. Перепуганные люди орали, застывали столбами на месте, бежали от меня прочь, молились и плакали… Но притом даже не думали наброситься на меня, пускай могли запросто задавить числом, если бы только решились.

Уж слишком силён был в их сердцах первобытный страх перед нами, Волками. В который многие поколения охотников постарались превратить здоровые опасения к тем, кто на тебя не похож.

Я безмолвно неслась через образовавшуюся сутолоку к воротам, разрезая толпу людей телом так же легко, как клинок охотника мог отсечь мою голову. Мне некогда было медлить, ведь любая секунда задержки теперь снова могла стоить мне жизни, и потому я ни на кого не бросалась, не кусала и даже не отгоняла рычанием: трусливые гастильцы и без того отскакивали с пути, стоило мне бросить в их сторону взгляд, а охотники всё никак не могли ко мне подобраться.

– Расступитесь! Дорогу! Прочь, поберите вас Солнце и Луна! – то и дело раздавались их крики вокруг.

Но никто, кроме меня, их как будто не слышал, не иначе как помрачившись от вида воплотившегося в реальность кошмара своих ночей.

К своему удивлению, я смогла добраться до выхода из чертога без единой новой раны. Лишь пара охотников, охранявших ворота, оказалась ко мне достаточно близко, чтобы кинуться наперерез, но скорее от отчаяния, чем с чётким намерением: всё же людей вокруг меня было по-прежнему слишком много, чтобы развязать бой, так что я легко прошмыгнула у врагов чуть ли не под ногами и пулей вылетела на улицу, продолжая успешно прикрываться толпой.

Просторы Гастиля ожидаемо не встретили меня ни духом свободы, ни хотя бы её обещанием: здесь было ещё более суетливо, чем за забором чертога; в ударившем по носу запахе не ощущалось ни одной нотки леса; лишь земля под лапами сменилась брусчаткой да постройки вокруг стали менее строгими. Зато солнце здесь светило будто бы более надменно и жарко, напоминая о том испепеляющем пламени, которая совсем недавно охватывало всё моё тело. А впереди меня ожидал ещё куда более длинный путь, нежели тот, что я успела проделать.

Оказавшись на улице, я без малейших раздумий повернула на север и помчалась туда чуть ли не вдвое быстрее прежнего, словно во мне открылось второе, третье и ещё с десяток дыханий разом. Сперва всё вокруг ничем не отличалось от побега через двор чертога, и я точно так же неслась через испуганно расступавшихся предо мной горожан, игнорируя их потерянные взгляды и вскрики, которые прежде пила бы так жадно, словно они заключали в себе моё исцеление. Но все эти люди, среди которых я укрывалась, закончились намного скорее, чем я надеялась, и мне пришлось вылететь на широкую, почти совершенно пустую улицу, немедленно меняя бег на обманчивый и зигзагообразный, чтобы по мне было куда сложнее попасть.

И неспроста, ведь почти сразу рядом со мной принялись свистеть охотничьи пули: некоторые сзади, от тех из моих преследователей, кто выскочил на дорогу, а некоторые сверху, из сторожевой вышки на ближайшем углу чертога.

Теперь я оказалась перед противниками словно на ладони, и попасть в меня им уже не составляло такого труда. Один из множества выстрелов пришёлся мне в грудь, ломая ребро, но, к счастью, не прекращая биения сердца. Другой – пронзил заднюю лапу, так что мне не оставалось ничего, кроме как поджать её к животу и кое-как нестись дальше. Третий – разорвал ухо, каким-то чудом оставив в порядке голову. И Лихо знает, сколько ещё пуль могло в меня угодить, если бы я не отбежала достаточно от чертога, чтобы точно прицеливаться моим врагам стало сложнее.

На какое-то время вокруг меня всё затихло. Охотники, замедленные толпой паникующих горожан, были вынуждены оставаться вдали, у своего обиталища. Незадачливые прохожие, только завидев меня, прижимались к домам или ныряли в проулки. Редко встречавшиеся экипажи тут же неуклюже сворачивали с дороги, словно мне должно было доставать сил или ярости на уничтожение всех сидевших внутри, а осёдланные лошади, едва услышав хрип моего дыхания, с громким ржанием вставали на дыбы и не желали слушаться всадников.

По сравнению с тем, что мне довелось пережить за забором чертога, улицы города теперь казались совершенно безлюдными и даже спокойными. Вот только, несмотря на всю измотанность и все раны, я понимала, что спокойствие это на самом деле именно казалось. И ничуть не удивилась, когда позади, пока ещё вдалеке, но несомненно по мой дух раздался топот лошадиных копыт.

Это открытие не заставило меня сменить направление, пускай я вполне могла бы нырнуть в переулок и попытаться спрятаться от преследователей. Я и так уже была вся в крови, по каплям которой меня было слишком легко отследить. Да и если бы охотники спустили собак, меня смогли бы найти в любом обличии: хоть в зверином, хоть в человеческом, которое отныне было для них раскрыто.

Моим единственным шансом на выживание теперь было как можно скорее достичь леса на севере. Леса, в котором я так часто изображала охотницу на дичь перед братьями Матей, что знала в нём уже каждое дерево, каждую тропинку и каждый камень. Леса, плотно прилегавшего к земле моей стаи, где я смогла бы, наконец, исцелить раны. После чего спряталась бы на ней так умело, чтобы меня ни за что не смогли отыскать.

И сейчас я бежала к этому лесу самой короткой дорогой.

Стук копыт по земле становился всё громче и смертоносней с каждым моим трёхлапым прыжком. Я не оборачивалась к преследователям, чтобы не терять и так неумолимо скудевшей форы, и оттого понятия не имела, сколько именно охотников пустилось в погоню. Хотя сомневаться в том, что их было несколько, не приходилось ни на секунду: как минимум двое или трое; может быть, даже больше. И это, скорее всего, была лишь первая волна из тех, кто сориентировался в сложившемся беспорядке быстрее других. Так что я не имела никакого права даже на тень мысли об отдыхе.

Когда впереди, наконец, показались городские ворота, мои лёгкие готовы были уже выпрыгнуть из пробитой груди и помчаться вперёд меня. Мои лапы нещадно горели, словно вместо земли я неслась по углям, на губах пузырилась смешанная с кровью слюна, а перед глазами затейливо танцевали тёмные мушки. И я уже не помнила наверняка, существовали ли вообще когда-либо дни, которые я проводила иначе, или же вся моя жизнь всегда заключалась лишь в этом изнурительном беге, сочинившем для меня все воспоминания и желания, чтобы мне оставалось, ради чего бежать.

– Ворота! Сигналь, чтобы закрывали ворота! – раздалось позади с куда большего расстояния, чем был способен преодолеть человеческий слух.

Но звериный справился с этим легко, и поэтому я, едва не взвыв от бессилия, заставила себя мчаться ещё быстрее, подгоняемая витиеватым свистом одного из преследовавших меня врагов.

Сначала будто бы ничего не переменилось: ворота всё так же призывно зияли тёмно-зелёным пейзажем, готовые наконец-то вернуть меня в лес, и их могучие створки были широко распахнуты внутрь города. Но уже секунд через пять из сторожки под частоколом высыпал целый десяток людей, которые вопросительно оглядывались в поисках источника свиста. И которые, стоило охотнику повторить сигнал, наконец, заметили моё приближение и, разделившись на две группы, заспешили к тяжёлым створкам, начиная медленно, но непреклонно запирать путь к свободе.

Протестующе зарычав, я крепко стиснула зубы и опустила раненую лапу на землю, сквозь пронзающие её жестокие спазмы отталкиваясь ей наравне с остальными тремя. Бежать таким образом стало совершенно не легче, но определённо быстрее, и на какое-то время мне даже удалось выдерживать скорость охотничьих лошадей. Отчего позади досадливо загремели по очереди два револьвера, пули из которых так удачно пролетали мимо меня.

– Живо прекратили! Людей задеть можете! – неожиданно гаркнул молчавший прежде охотник.

И, Лихо с ним, этот голос…

Заявился всё-таки Волкодав по мою голову.

И на сей раз он едва ли лишил бы себя удовольствия казнить меня своими руками.

Всё моё существо немедленно потребовало остановиться, развернуться и что было дури броситься заклятому врагу прямо в брюхо, вгрызаясь в него клыками и разрывая его тело на части, пока пули его спутников разрывали бы моё… Но захлестнувшее меня ещё на костре неодолимое желание жить по-прежнему отказывалось меня отпускать, так что я, заревев от накала столь неуместной внутренней битвы, заставила себя опустошить разум и слепо мчаться вперёд. Тем более что куда точнее револьвера Раду продолжительность моей жизни сейчас измеряло то расстояние, которое пока ещё оставалось между створками Гастильских ворот.

Сквозь которые я каким-то чудом, посланным не иначе как самой Матерью, успела ловко шмыгнуть, когда доступный проход превратился в настоящую щель.

Лошади охотников уже не могли угнаться за мной и с оглушительным ржанием застряли с внутренней стороны, кое-как успев затормозить у ворот и едва не столкнувшись друг с другом. Несмотря на успех, я не мешкала и без оглядки неслась мимо столпившихся триумфальных кольев к опушке, преодолевая стегавшее мои нервы желание насладиться озлобленной, глубокой досадой, написанной на лице Волкодава. Всё-таки ворота могли открыться достаточно широко для проезда в любую секунду. А значит, охотники могли продолжить погоню куда быстрее, чем я успела бы хоть немного от них оторваться.

– Любен, возвращайся в чертог, приведи искоренителей и ищеек. – Я услышала отголоски приказов, долетевшие до меня сквозь возбуждённое лошадиное всхрапывание. – А ты, Танас, проследи за воротами. Не выпускай жителей из города ни под какими предлогами. Только впускай, если нужно.

– А ты, Раду, что? Один пойдёшь в лес? – вызывающе поинтересовался тот, кто свистел, и добавил так громко, словно не собирался скрывать охотничьи тайны от случайных свидетелей, – Рука-то поднимется на супружницу? Или только то, что в штанах, подниматься способно?

Лошади моих врагов вдруг заржали громче и беспокойнее прежнего, словно их что-то сильно перепугало. И в этом звуке почти удалось укрыться глухому удару, от которого обидчик Волкодава, судя по негодующему возгласу, не уклонился.

– Сил у меня достаёт, Люб, как видишь, – предупредительно рыкнул Раду на соратника, начавшего возмущаться полученной оплеухой, – Хватит на то, чтобы не дать волколаку вылечиться и сбежать к своей стае.

Охотник на какое-то время замолчал, и ни один из сопровождавших его товарищей ничего ему не ответил, отчего я почти уверилась, что разговор на этом был завершён. Однако это оказалось вовсе не так, и когда я добежала уже почти до опушки, откуда даже звериному уху было тяжело разбирать речь, Раду снова заговорил. Только на этот раз будто бы уже не с соратниками, вместе с которыми за мной гнался. Не с собравшимися вокруг зеваками. И даже, разумеется, не со мной, ведь не имел ни малейшего понятия о том, что я до сих пор его слышала.

Он говорил будто бы сам с собой, роняя в порыв прохладного ветра те беспокойные мысли, что долгие дни отбивали кровавый ритм в его усталых висках.

И потому, наверное, те слова, которые донеслись до моих ушей вместе с этим порывом – или, скорее даже, та неподъёмная, давившая будто бы на самого Волкодава интонация этих слов – непроизвольно заставила шерсть на моём загривке вздыбиться предвестием неизбежного будущего:

– Я ван Раду Матей, чтоб меня. И я поклялся сражаться, пока последняя тьма не сгинет с нашей земли.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге