Крестьянин?
Война 3.5
Версия моего арбалета была, наверное, одной из самых ранних средневековых вариаций этого смертоносного оружия. Простое грубое ложе из ясеня с неглубоким жёлобом для болта, дуга из согнутого тиса, стянутая пропитанной смолой пеньковой тетивой, а спереди — железное стремя, чтобы упираться ногой при взводе. Спусковой механизм один из простейших — примитивный зацеп-зуб и рычаг-хвост, выведенный назад под ложу. Дёрнешь за него — тетива срывается с упора, выбрасывая болт вперёд. Никаких хитростей, никакой защиты от случайного спуска, лишь грубый кусок не самого лучшего железа. Перезарядка ручная, с помощью мышц ног и спины, и настолько же мучительная.
Чтобы перезарядить арбалет, мне пришлось поставить его на землю. Руки ещё не отошли от недавней мясорубки — пальцы мелко подрагивали, и я сперва дважды промахнулся мимо стремени, прежде чем смог упереться в него подошвой. После чего наконец-то взялся за тетиву обеими руками — она была жёсткой, как сталь, пахла смолой и резала пальцы. Тянуть вверх было невероятно сложно: мышцы плеч и спины напрягались до предела, дрожащие пальцы немели от напряжения, и каждый пройденный тетивой миллиметр давался с огромным трудом.
Тисовая дуга сопротивлялась, как живое существо, — и на каждое усилие отзывалась тихим, тревожным треском. На миг у меня от напряжения потемнело в глазах, а в следующую секунду раздался сухой щелчок — зацеп поймал тетиву намертво, и я на секунду замер, тяжело дыша, пока дрожь в руках унималась. Всё-таки даже для взрослого мужика перезарядка подобного арбалета — то ещё испытание, что уж говорить про пусть и отлично развитого для своих лет, но всё же четырнадцатилетнего пацана.
После чего осталось лишь достать из поясного колчана за спиной болт да уложить его в жёлоб, проверив, ровно ли легло оперение. Перья на болте были гусиные, небрежно приклеенные и примотанные тонкой бечёвой, — один уже слегка обтрепался и топорщился, грозя сбить полёт. Жаль, что этих болтов у меня осталось всего шесть. Впрочем, ещё не было ни одного сражения, в котором мне бы понадобилось больше одного.
Чтобы подобрать брошенный арбалет, перезарядить его, закрепить копьё и щит за спиной и вернуться, мне понадобилось не меньше пяти минут. Целая прорва времени — но на поле боя за этот период не произошло почти никаких изменений. Всё так же дымили догорающие остовы телег с непонятным содержимым — то ли промасленная солома, то ли припасы, то ли что похуже, и разбираться в этом прямо сейчас мне совершенно не хотелось.
Повсюду валялись трупы убитых западных ополченцев, редких всадников и нескольких погибших из нашего войска — речников. Один из ополченцев лежал ничком, распоротый от горла до паха, и его сапоги при каждом порыве ветра тихо поскрипывали. Пахло горьким дымом, сырой болотной землёй, железным привкусом пролитой крови и вонью вывалившихся внутренностей. На эти ароматы уже начали собираться первые мухи, а с деревьев слышалось карканье воронов, предвкушающих скорый пир.
В центре всё так же, ощетинившись во все стороны щитами и острой сталью, настороженно замерли западные воины, пока их командир вёл переговоры с нашим. Их со всех сторон окружали готовые сорваться в бой по отмашке рыцари и гвардейцы речных земель, но теперь к ним присоединилось множество лучников, приготовившихся расстрелять обороняющихся почти в упор. Они держали стрелы наложенными на цевьё, в мгновение ока готовые натянуть тетиву и выстрелить. И лишь переговоры командиров отдаляли тот неизбежный миг, когда наша грешная земля вновь умоется кровью.
Впрочем, лично я не собирался участвовать в этом весёлом мероприятии с добиванием окружённых. Так же, как не собирались этим заниматься и остальные парни из группы Грега, — всё-таки наш отряд со своей задачей на сегодня уже закончил. А с не менее чем двукратным перевесом с разгромом оставшихся справятся и без нас.
Сейчас же наш десяток вполне законно использовал эту небольшую паузу для передышки, чтобы прийти в себя. Но окончательно расслабляться никто не собирался.
Сир Рон обрабатывал порез щеки раненого гвардейца — по-моему, его звали то ли Ло, то ли Мо, но я могу и ошибаться. Сир Пренс устало привалился спиной к уцелевшей телеге, стараясь не тревожить свой бок: перелом ребра или просто сильный ушиб — сейчас не понять, но двигаться лишний раз ему точно не стоило. Дени и второй, безымянный гвардеец, по приказу Грега отправились в дозор и теперь внимательно следили за окрестностями неподалёку от нас, переминаясь с ноги на ногу и то и дело поправляя клинки в ножнах. Остальные же издалека внимательно следили за ходом переговоров, оставаясь настороже и проверяя снаряжение.
Сам Грег стоял немного в стороне, пустым взглядом окидывая окрестности и рассеянно поглаживая рукоять клинка. Чужая кровь на его лице уже подсохла, превратившись в густые тёмные потёки, размазанные по скуле и подбородку, но ему не было до этого никакого дела. Он смотрел куда-то за пределы поля боя, и что-то внутри него — не позволяло ему расслабиться ни на миг. Чем-то его окровавленный облик прямо сейчас напоминал дикого зверя, который не знал, что именно его беспокоит, но ясно чувствовал надвигающуюся угрозу — ушами, кожей, тем чутьём, которое не обманешь пустыми разговорами.
— Знаешь, в чём главная ошибка многих хороших воинов и командиров на войне, щенок? — спросил меня Грег, едва я приблизился. Голос у него был слишком отрешенный, и от этого равнодушия становилось не по себе.
— В чём? — автоматически спросил я, остановившись рядом с ним, и после короткой паузы попытался угадать ход его мыслей. — В слабой выучке? В плохой дисциплине? В низком мастерстве или в никудышном плане?
— Херня, — не задумываясь, бросил Грег и наконец повернул голову в мою сторону. — Самая серьёзная ошибка, которая будет стоить тебе шкуры — в бою, на войне и в жизни — это считать, что твой враг глупее тебя. И как только ты решишь, что ты самый умный, — значит ты уже проиграл.
В ответ я лишь неопределённо пожал плечами. Спорить с этим утверждением я не собирался.
— А западные лорды кто-кто, но точно не дураки, — произнёс Грег в пространство, продолжая обдумывать произошедшее.
— К чему ты заговорил об этом именно сейчас? — спросил я, красноречиво обводя окружающую обстановку взглядом.
— Запомни, щенок: если ты чего-то не понимаешь в действиях противника, это значит, что где-то враг тебя уже наебал, — в своей манере пояснил Грег. — А чего именно пытается добиться их командир, я пока не понимаю, и это меня тревожит больше, чем всё остальное.
— Согласен, что-то в их действиях меня настораживает, — сказал я, наблюдая за ходом бессмысленных переговоров.
Наш командир с парой бойцов стоял чуть впереди, перекрикиваясь с рыцарем, который вышел вперёд из строя западных воинов. Тот что-то доказывал — размахивал руками, то ли торговался, то ли оттягивал неизбежное. Почему-то у меня складывалось стойкое ощущение, что западный рыцарь специально тянет время.
— Что делает баба, когда её против воли ебут в тёмном переулке? — неожиданно спросил Грег, не отрывая взгляда от переговоров.
— Кричит? Зовёт на помощь? Но при чём здесь…
Договорить я не успел.
Грег дёрнулся так резко, что рукоять клинка скрипнула под его пальцами. Его взгляд, до этого лениво скользивший по окрестностям, вдруг сжался в одну точку за моей спиной — туда, где дымили телеги. И прежде чем я успел понять, что его встревожило, он уже сорвался с места.
— Тревога! Сучьи выродки, ТРЕВОГА!
Я стоял как вкопанный, не понимая, что на него нашло. Переговоры идут, лучники наготове, всё спокойно и только телеги дымят, и дымят…
Дым.
Сигнал о помощи. Ебучий дым.
— Конница! — разорвал тишину истошный вопль Дени, стоящего в дозоре слева от тракта.
Сначала мы услышали сигнал боевого рога — низкий, рвущий воздух зов от находившихся слева от нашего отряда группы всадников. Стоило нам на него обернуться, как мы увидели двоих конных, во всю прыть скачущих нам навстречу. Один из них прямо на ходу поднёс рог ко рту, набирая воздуха для повторного зова. Трубка блеснула на солнце коротким железным бликом — и в тот же миг шею всадника прошила вражеская стрела. Он даже не вскрикнул. Только качнулся вперёд, уронил рог в дорожную пыль и, захлёбываясь хрипом, свесился с коня. Конь, не понимая, почему всадник перестал двигаться, ещё несколько десятков шагов нёс его волочащимся у бедра, пока сбруя не сползла набок. Второй всадник ещё сильнее пришпорил коня. Он уже не трубил — он просто рвался к нам, спасая собственную шкуру.
А за ними мы разглядели на удалении в метров семьдесят вереницу западных всадников. Скачущий в центре рыцарь прямо на ходу убирал лук за спину, парочка всадников справа и слева от него опускали боевые копья в положение на удар. А следом за ними поднимая клубы пыли появлялись всё новые и новые всадники. Мощные боевые кони, добротные кольчуги, латные доспехи, длинные рыцарские копья и миндалевидные щиты с гербами западных домов. Они накатывались на нас неудержимой, неостановимой волной кожи и стали, через несколько десятков секунд грозя похоронить нас под копытами боевых коней и острого железа.
При взгляде на эту картину я просто замер от шока. Дрожь в пальцах, которую я с трудом унял за перезарядкой, вернулась разом — руки трясло так, что арбалет ходил ходуном в хватке, и палец на спусковом крючке будто окаменел.
И одновременно с сигналом рога, поймав эту короткую заминку, когда всё отвлеклись на сигнал тревоги, окружённые в кольцо западники ринулись в атаку. Вновь сталь зазвенела о сталь, выплеснулась на землю кровь и воздух наполнился криками умирающих. Большая часть наших сил одномоментно оказалась связана боем — и никто уже не мог среагировать на новую, внезапную волну, катившуюся по тракту.
— Стена щитов, выблядки! — прокричал Грег, и в голосе его вместе со злостью слышалась тревога.
Его резкий окрик вывел меня из оцепенения. Я видел, как сир Леон, Крейк, безымянный гвардеец, оруженосец Дени и даже сир Рон с раненым разом бросились к нам, стараясь успеть перегородить речной тракт, пока не стало слишком поздно.
Вражеские кони приближались, и под их копытами брусчатка гудела в такт мощной поступи боевых зверей — этот гул чувствовался даже здесь, через подошвы сапог, сквозь камень и кости.
— Дай сюда! — прорычал Грег, выхватывая закреплённое у меня на спине копьё. Пальцы его рванули ремни так резко, что я едва устоял, а древко больно ткнуло меня между лопаток, прежде чем уйти из-под руки.
Три длинных шага на разбег, разворот всем корпусом от бедра, мощный замах — и моё копьё со свистом устремилось вперёд. До вражеских всадников было немногим меньше двухсот метров; даже олимпийский чемпион не совершил бы такого броска. Но и не они были его целью. Он метил в коня речника, пытавшегося спастись, — единственной преграде между нами и конницей врага.
Древко взвилось выше, чем я ожидал, и мне показалось, что на какой-то безумно долгий миг даже зависло в воздухе. А затем я моргнул и копьё вонзилось в грудь коня речного всадника. Животное захрипело, сбилось с галопа, споткнулось и не удержав равновесия, рухнуло посреди брусчатки речного тракта, заливая дорогу кровью и подминая под себя песок и камень.
Отчаянно пытавшийся выжить рыцарь речных земель вылетел из седла, перекувырнулся через голову и с глухим стуком ударился о камень дороги. Звякнул о брусчатку шлем, откатился в сторону щит. И сам всадник застыл в каких-то десяти метрах от нашей позиции безжизненной, изломанной кучей.
Я не успел удивиться и осознать, что он только что убил одного из наших. Вражеская конница неслась вперёд.
— Стрелять по моей команде! — гаркнул Грег, перехватывая уже готового выстрелить Элрана.
Двести метров — не такое уж и маленькое расстояние, но точно не для несущихся на полном скаку рыцарских коней. Наш десяток едва успел сформировать стену щитов, как первые из западных всадников приблизились к убитому посреди тракта коню. Я видел сосредоточенные вражеские лица, видел, как всадники подаются вперёд в сёдлах, пригнувшись к гривам и вытягивая копья, — и ощущал, как к горлу подкрадывается ледяная паника. Конский топот уже не гулким рокотом отдавался в земле, а звучал так близко, что отдавался эхом в костях.
А в следующую секунду Грег прорычал:
— Залп!
И я тут же онемевшими от страха пальцами разрядил свой арбалет. Щёлкнула распрямившаяся дуга, плечо толкнуло коротким, злым толчком — и болт устремился вперёд, на этот раз попав точно в цель. Снаряд погрузился в шею лошади почти до самого оперения. Животное вздрогнуло от боли, сбилось с шага, запнулось о поваленную тушу — и рухнуло боком прямо на неё, подмяв под себя всадника.
Одновременно выстрелил и Элран. Его тетива пропела свою смертоносную песню, и стрела сорвалась в полёт — две смерти, разминувшиеся на один удар сердца.
Она вошла коню под самую грудь, перебив дёрнувшуюся жилу. Животное гулко заржало, вскинуло голову — и, споткнувшись о всё тот же труп, рухнуло боком, раскинув ноги и окончательно перекрыв путь вперёд. Западный всадник с металлическим грохотом свалился вместе с конём, и правую ногу мужика придавило тушей.
Его дикий, полный боли крик огласил округу — и оборвался, когда его лицо размозжило копытом боевого коня, перепрыгнувшего импровизированную преграду. Вот только само животное запнулось о растущий завал. Копьё в руках седока дрогнуло, вошло остриём в землю, и он сам, не удержавшись в седле, полетел вперёд, вдоль шеи собственного коня.
Ещё парочка всадников дёрнула своих коней вбок, пытаясь обогнуть образовавшийся затор по краю тракта. Но влажная болотная земля растеклась и чавкнула под ногами тяжёлых животных: копыта погрузились по самые бабки, выбрасывая тёмные фонтаны жижи. Всадники теряли скорость с каждым шагом — кони их вытягивали шеи, хрипели, бились в грязи, но набранную до этого скорость было уже не вернуть.
Вся скорость, вся мощь конного удара разом сошла на нет. Завал на речном тракте и болото сбоку сделали своё дело: враг, рассчитывавший смять нас на полном ходу, теперь вяз в грязи и давил собственной массой. Всадникам оставалось либо судорожно тормозить, врезаясь в спины тех, кто впереди, либо сворачивать в сторону трясины — туда, где их кони уходили во влажную землю почти по колено. Многие спешились сами, понимая, что конь сейчас лишь балласт. И толпа врагов, выхватывая мечи и топоры, пешими устремлялась вперёд.
Да, первоначальный запал атаки был потерян. Но их всё ещё было слишком много — гораздо больше, чем мог сдержать наш десяток. Одного из врагов удачным выстрелом ранил Элран, ещё двоих срубили метательным оружием, когда те лезли через завал, но живая волна за спиной просто перебиралась через их трупы.
Время играло против нас. Противников становилось всё больше: они обходили нас слева и справа, теснили вдоль болотины, переминались на тракте, разбирая образованный завал. Стоять и просто ждать, пока они соберутся с силами и задавят числом, было бы глупейшей ошибкой.
— В атаку, — прорычал Грег, выхватывая свой бастард и устремляясь вперёд на одного из западных рыцарей.
Следом за главой нашего десятка ринулись Крейк и сир Рон, с правого фланга нас прикрывал сир Леон, и двое гвардейцев, чьих имён я так до сих пор не узнал. Слева же остался лишь я, да оруженосец Дени.
Разряженный арбалет, ставший бесполезной деревяшкой, я отбросил ещё после выстрела: возиться с перезарядкой было попросту некогда. Так что в бой мне сейчас предстояло идти с боевым топориком, щитом и запасным ножом. Не самый утешительный набор против бронированных всадников.
Самый первый, обошедший завал слева, всадник уже спешился и теперь шёл прямо на нас. Он был одет в добротную длинную кольчугу поверх стёганого поддоспешника, его голову защищал открытый бацинет, из-под которого снизу торчала густая черная борода с редкой проседью. В правой руке он держал бастард, в левой — каплевидный щит с гербом Ланнистеров. Мне хватило одного взгляда в его холодные серые глаза, чтобы понять: он не собирается брать меня в плен — он здесь, чтобы убивать.
Схватка началась с его мощного удара от плеча — наискосок сверху вниз, грозя располовинить меня от шеи до паха. Первый же его удар едва не стоил мне жизни: настолько он был быстр. Я успел подставить щит в последний миг, и отдача отозвалась в левой руке тупой болью до плеча — пальцы онемели, и щит качнулся вниз, чуть не открыв моё лицо. Мне пришлось отступить на шаг, чтобы не завалиться на колени.
От его второго удара я ушёл вбок и назад, не рискнув принимать атаку на щит. Краем глаза я заметил, что Дени столкнулся в бою с ещё одним западным всадником, но раздумывать об этом посреди боя мне было некогда. Мой противник не собирался давать мне времени прийти в себя. Он наносил один удар за другим, слишком часто и быстро, чтобы я решился контратаковать. И если бы не моя скорость и опыт тренировок с Грегом, я бы уже погиб.
Неожиданно за моей спиной послышался свист тетивы. И я сначала даже не понял, что произошло, — лишь заметил, что противник сбавил напор и что замах у него стал короче, чем раньше. Лишь в следующее мгновение я успел рассмотреть торчащее из его правой ноги, ниже колена, оперение стрелы. Это был мой шанс.
Два быстрых шага на сближение, и я парировал щитом ослабевший удар противника, после чего коротким, резким взмахом выбросил зажатый в правой руке топорик ему в голову — но лезвие с треском врезалось в дерево щита: рыцарь успел поймать удар самым краем, и мой топор бессильно завяз в дуге.
Я дёрнул руку, выдирая топор и замахиваясь вновь, — но в этот миг рыцарь ударил меня щитом в челюсть. Коротко, почти без замаха, всем весом: не удар, а толчок, от которого мир качнулся, а я на миг потерялся в пространстве. Челюсть отозвалась глухим звоном, во рту почувствовался привкус крови. А ноги сами отступили на шаг назад, и это спасло мне жизнь: вслед за ударом щита противник тут же выбросил бастард.
Клинок сполз по кромке моего щита, сорвался вниз — и я заорал от вспыхнувшей боли.
По ноге будто провели раскалённым прутом — и боль взорвалась, отдаваясь судорогой в колене. Я мельком глянул вниз: штанина уже набухала тёмным пятном, разрез шёл поперёк бедра. Кровь текла сильно, но нога ещё держала. Этого было достаточно, чтобы понять: я всё ещё могу стоять. Но каждый шаг теперь придётся делать с оглядкой.
Месяц назад я бы свалился от такой боли, не в силах продолжать бой. Но прошедшие бои и тренировки закалили меня, и сейчас я, превозмогая боль, был готов продолжить сражение. Вот только и мой противник тоже за это время пришёл в себя.
Он шагнул вперёд, замахиваясь для удара, и в этот момент я плюнул ему в лицо собравшимся во рту кровавым сгустком. Рыцарь дёрнулся, пытаясь стереть кровь с глаз, — и я, воспользовавшись его заминкой, рванулся в атаку. Не в заляпанное лицо, не в прикрытое кольчугой тело — а по ногам. Я присел и всадил лезвие топорика под кольчугу, в бедро его здоровой ноги, оставшейся без прикрытия. Он взревел, и обильно заливая землю кровью, обрушился на меня всей тушей.
Я успел лишь упереться руками в его грудь — тяжёлую, дрожащую, уже холодеющую под кольчугой, — и опрокинулся на спину, увлекая умирающего рыцаря сверху. Сбитый с ног, задавленный его весом, я извернулся вбок, вытаскивая голову из-под его плеча, — и в этот миг краем глаза успел увидеть схватку Дени.
Дени всё ещё стоял. Смещённый набок шлем, разинутый в крике рот, поднятая для удара рука — он держался. И в следующую секунду боевой топор западного воина обрушился на его голову. Ни крика, ни последнего слова — просто короткий, глухой звук, от которого у меня по спине прошёл холод. Я рванулся к нему, упёрся локтем в мёртвую тушу рыцаря, дёрнулся ещё раз — и не сдвинулся ни на палец. А потом мир сузился до узкой полосы, внутри головы загудело, и темнота сомкнулась раньше, чем я успел произнести хоть что-то.
Интерлюдия Джордж.
7 день 2 месяца 299 г.
«Пиррова победа». Именно это выражение Дейрон сказал мне несколько недель назад за одним из разговоров у костра — и к итогам сегодняшнего сражения оно подходило как нельзя лучше. Да, отряду речников удалось дожать окружённых западников, перегруппироваться, отразить атаку рыцарей Ланнистеров и организованно отступить. Но эта схватка для воинов речных земель обошлась дорогой ценой.
Наши говорят: из сотни бойцов, ушедших в набег тем утром, не вернулась треть. Ещё треть теперь находится в лазарете, страдая от ран и горячки. Если бы тот день сложился чуть иначе, некому было бы и возвращаться.
Невесёлая картина, что уж сказать. И ещё хуже ситуация обстояла с десятком Грега. Как мне удалось выяснить, в том бою оруженосцу Дени ударом топора раскроили череп, а сира Пренса, кинувшегося к нему на помощь, забили толпой. Никто в тот день не стал подбирать их трупы, опасаясь вражеской атаки, — и они так и остались лежать на поле брани на поживу волкам.
Ещё двое из гвардейцев, Ло и Мо, получили настолько серьёзные раны, что не дотянули до лагеря. Они умерли от мучительных ран прямо в пути, и их даже не потрудились отнести в сторону: тела просто выбросили в канаву, чтобы не задерживать движение живых.
Сиру Леону в той схватке сломали колено, сир Рон получил порез ведущей руки, а Крейку ударом клинка пропороли кольчугу, и лезвие вошло в живот на пол-ладони. Даже лучнику досталось — ударом метательного топорика в плечо; к счастью, кость не была задета, и рана, хоть и болезненная, не грозила смертью. И это только открытые раны; многочисленные ссадины, ушибы и синяки считать никто не собирался. Единственным, кто вышел из битвы без видимых повреждений, был Грег. Но и он с утра сплёвывал кровью и держался за бок — я видел, как он прогнал лекаря, когда тот попытался ему помочь.
Все они прямо сейчас находились в лазарете, и для каждого эти раны не обойдутся без последствий. Да и вообще удастся ли им выжить — уже большой вопрос. Дейрон как-то сказал, что если бы у нас были какие-то ан-ти-биот-ики, раненых выживало бы гораздо больше. Но что это такое, мне даже после всех его многочисленных объяснений понять так и не удалось.
Кто знает, возможно, эти загадочные биотики смогли бы помочь и Дейрону. Всё-таки прошло уже больше суток, но мой брат так до сих пор не пришёл в себя. Слишком много крови он потерял, пока раненый сир Рон выволакивал его из-под мёртвого западника. Слишком поздно и неумело ему была оказана первая помощь — из-за огромного количества пострадавших, спешки и паники. Слишком долго отряд воинов речных земель возвращался в лагерь, петляя по лесным тропам, чтобы уйти от погони.
Когда очередь дошла до Дейрона, лекарь сказал примерно следующее: «Брат твой молод, а значит, и за жизнь цепляется крепко. Рана чудом осталась чистой — великая жила цела, а значит, смерть его прошла мимо и не заглянула. Нога, если дать ей время, заживёт». Он говорил это спокойно, почти буднично, но в его глазах читалось другое. «Плохо другое: от удара разум его покинул, и силы теперь он теряет. Теперь всё решат три ночи: если жар не возьмёт его, а разум вернётся — будет жить и драться вновь сможет. А вот если рану загноит — то поминайте с добрым словом. Жизнь его в равновесии между Воином и Неведомым застыла: кто к себе позовёт, к тому он и вернётся».
Лекарь обработал рану вином, грубыми стежками зашил края, стягивая плоть так, будто штопал дыру в старом плаще. Закончив, коротко помолился Семерым и, не глядя на раненого, наказал поить его по каплям — не больше глотка за раз, чтобы не сорвало желудок. Потом пошёл к следующему.
Это произошло вчера ночью, а утром Грег выбил у командования отдельный добротный шатёр для раненых из своего десятка. Ткань была плотной, вываренной в смоле, чтобы не промокала, а полог держался на крепких кольях — не чета тем хлипким навесам, что ставили для рядовых. Было тяжело вместе с парочкой знакомых ополченцев перетаскивать воинов из переполненного общего лазарета на новое место. Каждый шаг давался с натугой: приходилось нести раненых вчетвером, если не впятером, чтобы не растрясти их раны. И, наверное, мне лучше не знать, чего это стоило Грегу.
Впрочем, в том бою погиб кто-то из офицеров гвардии, и хорошо зарекомендовавшего себя гвардейца поставили на его место. Какую-то часть трофеев и добычи он сумел прибрать к рукам — это точно.
С утра за нашими ранеными принялась следить Тейла и ещё одна из деревенских девчонок, нанятая для помощи за небольшую плату. Тейла двигалась по шатру бесшумно, будто сама была соткана из полумрака: меняла повязки, промывала раны травяными настоями, шептала лежачим что-то успокаивающее. Вторая девчонка, помоложе, всё ещё вздрагивала от каждого стона, но старалась держаться: подавала чистую ткань, нагретую у костра, и молча кивала, когда Тейла что-то коротко ей указывала.
Мне же пришлось заступить на дневное дежурство. И сейчас вместе с Селвином, одним из знакомых ополченцев, я стоял в дозоре и следил за окрестностями с юга от лагеря. Солнце уже поднялось высоко, но воздух оставался прохладным, пропитанным запахом сырой земли и дыма от утренних костров.
Селвин был неплохим парнем — на пару лет старше меня, немного выше, но не особо крупнее в плечах. Перед войной он свалил из дома в поисках лучшей жизни в ближайший к их деревне городок, пытался податься то туда, то сюда, но так нигде и не нашёл себе места. А когда началась война, жажда приключений погнала его добровольцем в армию. И сейчас он сильно жалел о своём выборе, но и бежать боялся — помня, чем частенько заканчивается жизнь некоторых дезертиров.
Селвин трепал языком без умолку — про всех и про всё. Но о своих не рассказывал никому. Я сначала не поверил, но потом убедился, что так и есть. Впрочем, даже он сегодня болтал куда меньше обычного, понимая, какие переживания сейчас меня одолевают. Время от времени бросал на меня короткие взгляды, хотел заговорить, но каждый раз осекался, боясь спугнуть мои мысли.
— Один мой знакомый, Беннар, сегодня собраться хочет — втайне от рыцарей, гвардейцев и командиров; речь держать будет. Ты как, после смены не хочешь присоединиться? — спросил друг, на секунду отрывая меня от собственных мыслей.
— Ага, только к брату по пути загляну, проверю, как он там, — рассеянно ответил я.
До конца дежурства оставалось не так много времени, но мысли невольно скатывались к брату и нашему прошлому. Дейрон был самым младшим в нашей семье, и когда остальные братья не хотели брать меня в свои игры, именно с Дейроном мы играли в рыцарей и разбойников. Мы вырезали мечи из ивовых веток и бегали по лугам, крича так, что распугивали всех птиц на полмили вокруг.
Всё изменилось внезапно. Сначала его свалила лихорадка, и наша семья уже думала, что он не жилец. Мы неделями не отходили от его постели: мать меняла мокрые тряпицы на лбу, отец молча сидел в углу, сжимая и разжимая кулаки, а я шептал ему всякие глупости. Но он не слышал, а дыхание его становилось всё тоньше.
Но на следующее утро он проснулся, и взгляд его не был прежним. Да, он помнил всё, но будто стал старше: изменилось то, как он говорил, как думал и как себя вёл. В его словах появилась какая-то твёрдость, которой раньше не было, — не грубость, а именно уверенность, и теперь он знал, что делать, даже когда остальные терялись.
Если уж быть честным с собой, то моя идея отправиться на войну была не более чем простой мечтой. И без Дейрона я вряд ли рискнул бы пойти до конца в противостоянии с Эддом за место оруженосца. А если бы и решился, то без брата точно погиб бы в прошедшей битве на горном перевале у Золотого Зуба. Ведь именно он придумал план с отравлением Эдда, чтобы стать следующим оруженосцем сира Рона.
Мой брат этого не замечал, воспринимая растущее уважение как должное, но, несмотря на юный возраст, к нему прислушивались взрослые воины. Он держался на равных в разговорах с гвардейцами и сирами, не унижался, но и не грубил, умел и пошутить, и вовремя замолчать. И постепенно он вытягивал за собой и меня, заставляя быть собраннее, внимательнее и лучше. Он быстро прогрессировал как воин, всегда следил за чистотой и мог поддержать почти любую беседу. Если бы я не знал, кто он такой, то запросто перепутал бы Дейрона с сыном одного из лордов.
Я немного завидовал брату — его возможностям, его быстрому росту, тому, как легко он находил общий язык с самыми разными людьми. Но одновременно я понимал, что в нашем жестоком мире, посреди войны, лишь родная кровь поможет нам выжить и подняться. Батя за всю жизнь так с лугов и не вылез, а Дейрон… кто его знает, до чего дойдёт. Может, и до рыцаря, а возможно, и лорда. Если только не помрёт в ближайшее время от ран.
А что касается меня, то я постараюсь сделать всё, что от меня зависит, чтобы ему помочь. Буду носить воду, менять повязки, сидеть у его постели и говорить с ним, даже если он этого не слышит. И буду молиться, чтобы нам этого хватило, чтобы выжить.
— Эй, служивые, не устали ещё ждать своей смены? — вырвал меня из размышлений голос Харвина. — Какие новости, есть поводы для беспокойства на посту?
— Скука смертная, — отозвался Селвин, как и всегда, когда кому-то стоило начать разговор. — Поля, деревья, пение птиц, молчаливый Джордж, да редкие проверки злобного сержанта… Ещё пара часов — и я начну разговаривать с кустами, чтобы не сойти с ума.
Он продолжил болтать и дальше, сыпля шутками и сплетнями, но я уже не обращал на их болтовню внимания. Сегодня с Харвином предстояло дежурить Питу, и стоило земляку приблизиться, как я сразу задал ему вопрос, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не выдать своего волнения:
— Как там в лазарете? Не слыхал чего про Дейрона? — нетерпеливо спросил я у Пита.
— Прости, — как обычно боязливо ответил Пит, махнув единственной рукой. — Он открывал глаза, но лишь болтал невнятный бред и тут же опять впадал в беспамятство. Тебе лучше самому сходить проверить его.
Я кивнул, не доверяя голосу: если бы заговорил, голос мог выдать дрожь, которая уже поднималась от груди к горлу.
Смена прошла незаметно — так, поболтали с парнями о том о сём, хлопнули друг друга по плечам, да разошлись.
По пути я невольно обратил внимание на окружение. Солнце медленно заходило за горизонт, окрашивая небо в янтарные тона. Прохладный ветер, вечером уже несущий в себе дыхание осени, шелестел в начавшей желтеть траве и колыхал верхушки деревьев. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой увядающих листьев и едва уловимым запахом влажной земли.
В лагере же эта прекрасная картина оказалась разрушена в один момент. Из лазарета, сейчас занимающего куда больше места, чем раньше, раздавались стоны раненых и умирающих. Лица же тех, кто ещё дышал, были наполнены мрачной решимостью, томительным ожиданием и беспокойством за своих изувеченных друзей и родных. Даже воздух был наполнен густым запахом крови, гноящихся ран и близкой смерти.
У самого входа в лазарет я на мгновение замер, собираясь с духом. И заметил, как Тейла, переговариваясь с Грегом, наклонялась ближе, кокетничая, — но у меня не было сил обращать на это внимание. Сейчас мне было важно только одно: дойти до брата и убедиться, что он ещё дышит.
Я шагнул внутрь, и прохлада вечера тут же сменилась спёртым воздухом, от которого сразу захотелось закашляться. В лазарете было душно и темно. Факельный свет прыгал по стенам, выхватывая то края лежанок, то чью-то руку, бессильно свесившуюся вниз. Пахло кровью и кислым, застарелым потом.
Дейрон лежал на топчане под грубым шерстяным одеялом, его лицо было серым, а дыхание тяжёлым. Я подошёл ближе, стараясь ступать тихо, чтобы не тревожить других выживших из десятка. На соседней лежанке Крейк метался в горячке, бормоча имена родных, а чуть дальше сир Рон лежал неподвижно, не приходя в сознание.
Глаза Дейрона приоткрылись. Взгляд скользнул по мне и ушёл дальше, будто я был просто тенью в углу. Сердце дёрнулось и сжалось, но я не позволил себе отступить.
— Дейрон, — тихо позвал я. — Слышишь меня?
Стоило мне закончить фразу и подойти вплотную, чтобы поправить сползшее одеяло, как он вцепился мне в руку, с силой сжал и сбивчиво проговорил:
— Уровень… мне нужен уровень, — шептал он, продолжая сжимать мою руку мёртвой хваткой, — нужно убить… убить ещё одного…
Слова звучали нелепо в этой палатке, среди стонов и запаха смерти, но в его глазах мелькнуло что-то отчаянное, почти безумное — будто он видел перед собой что-то другое, а не потемневший от времени тент шатра. Затем его хватка разом ослабла, и он откинулся на топчан, погрузившись в болезненный, беспокойный сон. Дрогнув, я отступил и отметил, насколько сильным был его захват.
Через пару секунд я взял себя в руки, но так и не смог снова подойти к нему. А ещё через мгновение и вовсе развернулся и с тяжёлым сердцем покинул палатку. Я вернулся под наш с Питом навес, сбросил всё лишнее снаряжение после дежурства, накинул чистую рубаху, на всякий случай захватил охотничий нож и отправился на встречу.
Селвин, переминаясь с ноги на ногу, уже ждал меня неподалёку. И стоило мне приблизиться, как он тут же спросил:
— Ну что, идём? — в голосе его слышалась скрытая тревога, будто он надеялся, что я передумаю и нам не придётся идти на эту тайную сходку.
— Что случилось? Ты же сам позвал меня на собрание, — в недоумении уточнил я, пытаясь поймать его убегающий взгляд.
— Да так… — в нерешительности махнул он рукой, отвернулся и пошёл в сторону одной из дальних палаток в нашем лагере. По пути он то и дело мялся, открывал рот, будто хотел заговорить, но каждый раз закрывал и молча продолжал идти дальше.
Пока, наконец, терпение моё не лопнуло. Я дёрнулся вперёд, схватил его за ворот рубахи и развернул к себе лицом, уставившись ему в глаза:
— Выкладывай!
Селвин втянул воздух, и на миг мне показалось, что он снова начнёт отпираться. Но потом выдохнул, разом расслабился, будто сбросил с плеч невидимый груз, и заговорил, понизив голос так, чтобы не услышали случайные уши:
— Я поспрашивал тут и там, и вот что тебе скажу, Джордж. Опасный человек этот Беннар. Да, опасный, — кивнул Селвин. — Говорят, в прошлом он с лихими людьми общался, честных людей убивал, а в армию от людей лорда сбежал, чтобы скрыться. Может, не стоит нам туда идти?
«Возможно, и не стоит», — мысленно согласился я с ним. Мало ли что может произойти на этой встрече. А ещё через мгновение подумал, стал ли мой брат в подобной ситуации бегать от опасности. И решительно направился дальше: нужно узнать, что они задумали.
В самом центре горел немаленький костёр, и его пламя взметалось вверх, жадно пожирая сухие ветки, отбрасывая неровные, пляшущие тени на лица собравшихся. Над огнём на вертеле запекалось сразу несколько фазаньих тушек; жир капал вниз, шипел на углях и поднимался едким дымком, смешиваясь с запахом пота и прогорклого масла. Рядом пространство огораживали три достаточно просторные палатки из потемневшей от времени парусины — и их полотнища периодически хлопали на ветру. Вокруг сидели, лежали на топчанах и стояли не меньше двадцати человек: кто-то в потрёпанных плащах, кто-то в кольчужных накидках, а кто-то и вовсе в простой холщовой одежде, но всех их объединяло одно — в их взглядах читались настороженность и готовность в любой миг схватиться за оружие.
У самого костра, чуть в стороне от остальных, сидел Беннар — высокий, жилистый, с лицом, изборождённым шрамами, — и молча разделывал птичью тушку. Рядом с ним стояли двое молчаливых спутников, чьи руки покоились на рукоятях кинжалов, а глаза не задерживались ни на ком надолго. Все остальные же находились на почтительном расстоянии и не рисковали нарушать его пространство.
— Кого ты привёл к нам, друг мой Селвин? — произнёс Беннар дружелюбным тоном, поудобнее перехватывая разделочный нож. И я почувствовал, как от волнения потеют мои ладони.
— Это Джордж, он хороший парень, — споткнувшись на слове, выговорил Селвин. Его голос дрогнул, и в нём прозвучала та самая детская надежда, что если сказать достаточно искренне, беда обойдёт стороной.
— Раз хороший парень… — одними губами улыбнулся Беннар, но от этой улыбки у меня внутри всё сжалось. — Если ты за него ручаешься, пусть остаётся и слушает, что я скажу.
— Да, — дрожащим от страха голосом подтвердил друг и, положив мне руку на плечо, сжал её, будто пытался предостеречь от какой-нибудь глупости или удержать, если я вдруг решу броситься прочь.
В первую секунду я решил, что Беннар всё понял и успокоился. А в следующий миг он одним движением отрубил фазану голову, и та покатилась по земле, разбрызгивая кровь. После этого он указал окровавленным ножом прямо на меня.
— Блядь, я, по-твоему, не знаю, чей он брат? Ты что, держишь меня за дурака? — и теперь в этом тоне доброжелательности не осталось и следа.
— Я не знал, — пролепетал Селвин и уже хотел начать оправдываться, сыпать словами, чтобы заполнить эту звенящую тишину. Но я перехватил его за руку, останавливая поток пустых объяснений.
— В чём проблема? — спросил я, глядя прямо в его глаза, стараясь вложить в взгляд больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. — Тронешь меня — и на звуки схватки слетится пол-лагеря. Не думаешь же ты, что мой брат ничему меня не научил.
Мои слова упали в звенящую тишину, и только в следующее мгновение я заметил, что моя правая рука до онемевших пальцев сжимает рукоятку ножа.
— Не твоё дело, паря, — процедил он, сплёвывая себе под ноги. — Гвардейцев и рыцарей осталось всего ничего, и явится ли кто-то на твой зов — тот ещё вопрос.
— Желаешь проверить? — мрачно уточнил я, хотя совсем не чувствовал в себе уверенности идти до конца. В одном он прав: если б рыцарей в лагере хватало, сходка двадцати мужиков втайне от всех не состоялась бы.
— Мы здесь с мужиками просто решили вина попить. Вот только вас не звали. Поэтому проваливайте, пока я не передумал, — и Беннар, потеряв к нам интерес, снова склонился над птицей, будто вся эта сцена была не более чем досадным отвлечением от ужина.
Селвин схватил меня за рукав и рванулся прочь — от костра, от взглядов, от самой опасности. Я же притормозил его, не давая сорваться в панику. Отходил назад спиной вперёд, оставаясь настороже, не убирая руки с рукоятки охотничьего ножа и чувствуя, как оплётка врезается в ладонь, напоминая, что сейчас нельзя расслабляться ни на миг.
И только отойдя шагов на двадцать, я понял, почему он нас не тронул. Скосив глаз на темнеющие у горизонта облака, я вспомнил, как цепко и молча смотрели на нас его люди. Собраться втайне ото всех — и шуметь из-за двух мальчишек? Крики, сбежавшаяся стража, разбуженный лагерь — не для тех, кто прячется от чужих глаз.
Едва мы отошли на приличное расстояние, Селвин бросился меня благодарить:
— Спасибо, Джордж! Спасибо тебе! — выдохнул он, будто только сейчас позволил себе поверить, что остался жив. Потом принялся сбивчиво пояснять, глотая слова и то и дело настороженно оглядываясь вокруг.
— Я занял у него немного денег, а он сказал приходить сегодня к его палатке одному. Вот я и позвал тебя… думал, с тобой они не рискнут, — он осёкся, поняв, как это прозвучало, и замолчал. — Ну, понимаешь…
В тот же миг ему в челюсть прилетел мой хук с правой, обрывая его речь и роняя на землю. И в этот удар я вложил весь страх, всю ярость и всю обиду за то, что он втравил меня в это, не сказав всей правды.
— Понял, за что? — бросил я, потирая костяшки пальцев. Кожа саднила, но эта боль была честной, настоящей, куда понятнее той, что сжимала грудь от страха совсем недавно. Не увидев на его лице понимания, я решил объяснить: — Стоило сразу мне всё рассказать. А не тащить в самую жопу и надеяться на чудо.
Потом я подал ему руку и помог подняться. Селвин оперся на неё, тяжело дыша, и на его лице застыло выражение провинившейся собаки — смесь стыда, облегчения и детской надежды, что его всё-таки простят. Я не смог найти в себе силы продолжить разнос: злость ушла так же быстро, как и пришла, оставив после себя лишь усталость.
Я не хотел думать, зачем Беннар собирал этих людей. Не хотел гадать, что они замыслили. Просто не мог. Возможно, мой брат решил бы и эту проблему, вот только я не он. А в моей голове сейчас крутилось лишь одно: дойти до навеса, лечь, закрыть глаза и хотя бы на пару часов забыться тревожным сном.
Я попрощался с Селвином, дошёл до навеса, сбросил нож и завалился на привычный, холодный жёсткий топчан. Мысли крутились, как загнанные звери, не давая покоя, но в конце концов я и сам не заметил, как уснул.
— Парень! — рявкнул десятник прямо надо мной, так что в левом ухе зазвенело. — Вчера вечером тебя и твоего дружка видели в компании двадцати дезертиров, что своровали припасы и сбежали этой ночью. Быстро, рассказывай всё что знаешь.
Рот у меня пересох. Я открыл его — и не нашёл ни единого слова. Он стоял надо мной, тяжело дыша, а за его спиной суетились люди у склада — кто-то кричал, кто-то размахивал руками. Было видно, что они пытаются выяснить, что же произошло на самом деле, и в такой ситуации любой, кто хоть раз стоял рядом с Беннаром, становился подозреваемым.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
