Обложка Кровь Дома. Том 2

Кровь Дома. Том 2

Arhitector

0% прочитано
Стандартный
Arhitector

Кровь Дома. Том 2

Глава 7. Чужие семьи

К середине мая слухи за завтраком перестали удивлять даже первокурсников, и всё равно успевали обрасти тремя взаимно исключающими версиями, пока Тьерри допивал чай.

— Говорят, двоих старшекурсников хотят забрать домой прямо сегодня, — сказал мальчик напротив.

— Вчера говорили, что их уже забрали, — заметил старший Блэк.

— А ещё вчера говорили, что директор запечатал совятню.

— Совятня открыта. Я только что оттуда.

Флинт отложил ложку.

— Поэтому слухи надо проверять до того, как начинаешь ими наслаждаться.

Вечером в слизеринской гостиной Тьерри всё-таки спросил Селвина, из-за чего вообще поднялся весь этот шум. Селвин огляделся, дождался, пока двое пятикурсников у камина уйдут к шахматам, и заговорил вполголоса.

— Две семьи, больше года назад. Дочь одного горного клана поехала на свадьбу к дальним родственникам, и там её поймал пьяный наследник английского Рода. Обездвижил и обесчестил.

Тьерри молча ждал продолжения.

— Девушка выжила. Наследник утром отлично всё помнил, а его род сказал, что это клевета и что девушка сама пошла. Двое слуг видели всё своими глазами. Одного нашли через неделю у реки, второго больше никто не видел.

— И клан что?

— Клан сказал, что будет мстить. Виновного род не выдаёт, значит, будут бить по всему Роду, пока не выдадут. У горцев обычай старый.

— Кровная месть, — тихо сказал Тьерри. Он знал это так, как не знал никто в гостиной. — И Министерство?

— Возмущено, но старый закон никто не отменял, так что ему остаётся только следить, чтобы дети не стали разменной монетой. А старые Дома собрали третейский суд из трёх нейтральных семей: они пытаются договориться с кланом о выкупе, но клан пока ничего не принимает. Поэтому школа и объявила убежище: вооружённых сюда не пускают, письма проверяют, кого-либо из учеников забирают домой только по процедуре.

— А имена?

— Скажут на каникулах. И не мне. Я не хочу, чтобы ты написал их главе своего рода раньше, чем школа даст разрешение.

Убежище оказалось огромным количеством скучной работы. На следующее утро у входов появились дополнительные дежурные, совятню разделили на обычную и проверяемую корреспонденцию, а кастелян выпустил таблицу временных маршрутов для посетителей. Директор выступал публичным лицом решения, но исполняли его десятки людей: деканы определяли положение учеников, поверенный проверял документы, мастера меняли режим ворот, егери держали внешние подходы, а медицинская служба готовилась к последствиям, о которых никто не хотел говорить вслух.

Тьерри это понравилось больше, чем если бы Дамблдор лично стоял у двери с палочкой. Хогвартс потому и был старым учреждением, что не зависел от одного сильного человека. В архиве Тьерри нашёл случаи, когда директор выступал против защиты, а деканы и хранитель печати заставляли его соблюдать устав. В нынешнем споре такого разрыва не было: спорили о процедуре, но не о самой защите.

Родственники начали приезжать через два дня. Большинство действовало совершенно законно: матери хотели увидеть детей, отцы привозили поверенных, семейные лекари требовали проверить тех, кто плохо спал. Посетителей принимали в отдельном крыле, где старый контур не позволял незаметно пронести боевой артефакт или наложить обязательство на ученика без регистрации. Трудность была в том, что обязательство не всегда выглядело как клятва.

В одной посылке нашли серебряный медальон, который сообщал семье, где находится владелец. Сам по себе он был законным и даже полезным. В другой лежала поздравительная карточка с фамильной печатью: по старому обычаю принять подарок при свидетеле значило подтвердить участие в семейном соглашении. Тьерри простоял у стола проверки почти четверть часа. Работали там не авроры, а трое: мастер защитных чар, артефактор и школьный юрист, и ни один не мог заменить двух других.

— Если я скажу, что медальон безопасен как артефакт, это ещё не значит, что ребёнок вправе его принять, — заметил мастер, возвращая вещицу в коробку.

— А если я скажу, что подарок законен, это не значит, что вы не найдёте в нём маяк, — ответила юрист. — Поэтому мы сидим за одним столом, а не пишем друг другу возмущённые письма после происшествия.

— Карточку оставляем у меня до решения взрослых, — добавил артефактор. — Отправитель клянётся, что ничего не имел в виду. Верю охотно, это его проблема.

Сколько раз я видел, как всё рушилось на стыке двух ведомств: каждое считало соседнее чужой головной болью. А тут трое сидят за одним столом и спорят по делу.

В субботу возле мастерских устроили обменную выставку: старшие выставили зачарованные футляры и починенные приборы, младшие гербарии, карты и вещи, которые с гордостью называли опытными образцами. Один футляр открывался только после вежливого приветствия, другой не открывался вовсе.

Северус задержался у стола с котлами, провёл ногтем по внутреннему шву и поморщился.

— Этот не выдержит третьего нагрева.

— Ты уверен? — спросил Тьерри.

— Проверять не стану. У меня нет лишних бровей.

Чуть дальше Джеймс с Сириусом пытались обменять бесполезную, зато великолепно украшенную закладку на набор карт. Римус, худой мальчик со шрамом на подбородке, который читал всё подряд и ни на что не жаловался, считал, сколько закладка стоит на самом деле, а Питер, круглолицый и осторожный, первым заметил, что продавец уже готов согласиться. Эти двое оказались в компании Джеймса ещё осенью и к весне стали её неотъемлемой частью: Римус умел остановить любую затею фразой «это закончится больничным крылом», а Питер умел восхищаться так, что у Сириуса пропадало желание спорить. Тьерри поймал себя на том, что запоминает не покупки, а то, как каждый из них торгуется.

У дальней стены на каменном выступе сидел долговязый рыжий старшекурсник и чертил на салфетке что-то вроде схемы. Рядом стоял сундук с приделанным сверху креслом, ремнями и четырьмя странными ручками.

— Кто это? — спросил Тьерри у Римуса.

— Артур Уизли, с Гриффиндора. Тот самый, который клянётся, что скоро полетит на сундуке.

— Уизли? — Тьерри пытался вспомнить, что слышал о роде. — Кто они?

— Рыжие, много, — сказал Римус. — Все ветви рода живут в Ирландии. Дед Артура разругался с кланом и уехал оттуда в Англию. Предателем крови его никто не называет, всем просто нет дела. Чудик с Гриффиндора, и всё.

— Сундук слишком тяжёлый для кресла, — сказал Северус, не отрываясь от котлов.

— Он это знает, — ответил Римус. — Поэтому и чертит.

Артур в это время поднялся, взялся за ручки, и сундук дрогнул, поднялся сантиметров на двадцать и медленно поплыл через двор, пока не врезался в стенд с гербариями. Он вежливо извинился перед гербариями.

Тьерри наблюдал за всем этим с профессиональным интересом, но командовать не пытался. Старая работа научила его, что контрразведчик первым делом пересчитывает каналы, по которым противник может действовать, а злодеев ловит потом. Здесь каналами были совы, подарки, доверенности, семейные визиты, старые формулы гостевого доступа и даже одежда. Он составил для себя список способов воздействия и сравнил его со школьными ограничениями. Один пропущенный вариант передал декану как вопрос, а не как открытие.

Декан выслушал предположение о заранее зачарованной семейной вещи, которая включается не при получении, а при пересечении определённой границы, и попросил оставить записку мастеру. На следующий день Тьерри получил короткий ответ: такая схема известна, внешний контур проверяет её отдельно. Похвалы не последовало, но и не отказывались слушать ученика, если тот говорил по делу.

Обычная жизнь продолжалась с раздражающим упорством. Макгонагалл снимала баллы за плохо выполненное превращение независимо от того, чей дядя вчера участвовал в рейде. Харт требовала правильно сушить шерсть. Слагхорн не позволял семейным новостям служить оправданием для грязного котла. На завтраке спорили о квиддиче, в библиотеке ругались из-за занятого стола, а первокурсники всё ещё терялись на лестницах. Тьерри постепенно понял, что это не равнодушие, а защита: нормальность оказалась одной из её форм.

За ужином Джеймс тихо спросил, почему возле преподавательского стола снова сидят двое егерей в дорожных куртках. Тьерри уже знал ответ, но позволил старшему ученику объяснить самому: часть людей перебросили с внешнего периметра на нижние уровни, где при усилении школьной защиты несколько старых печатей начали давать нестабильный фон.

— В подземельях опять что-то проснулось? — с явным интересом спросил Джеймс.

— Нет. И если повезёт, так и останется. Егерь нужен не только тогда, когда что-то уже кусается. Иногда его работа в том, чтобы дверь продолжала быть дверью и никто из первокурсников не решил проверить, почему на ней три замка.

Тьерри усмехнулся. Настоящий Хогвартс тратил людей, часы дежурств, накопители, расходники для контуров и деньги на то, чтобы большинство приключений вообще не случилось.

Чем оборачиваются семейные слухи, Тьерри увидел через несколько дней. У лестницы на третий этаж Тьерри увидел троих старшекурсников, окруживших худого первокурсника из Пуффендуя. Мальчик был бледен и явно не понимал, чего от него хотят.

— Твой дядя был там, — сказал один из старших.

— У меня два дяди, — растерянно ответил мальчик.

— Не притворяйся. В рейде.

— В каком рейде?

Старшекурсник уже открыл рот, но Тьерри остановился рядом.

— Сам он присутствовал при том, о чём вы говорите?

— При чём? — ещё сильнее растерялся первокурсник.

— Вот это и есть ответ.

— Его семья должна объяснить, — раздражённо сказал другой.

— С какого возраста в Британии ребёнок отвечает на вопросы о делах взрослых родственников, которых он даже не видел? — спросил Тьерри.

— Меровингу легко говорить.

— Мне действительно легко. Последние месяцы половина страны объясняет мне, что делали мои предки тысячу лет назад, и я до сих пор не знаю, что с этим делать.

Мальчик наконец выдохнул. Тьерри повернулся к нему.

— Ты знаешь хоть что-нибудь о том, что случилось?

— Нет. Мама только написала, чтобы я ни с кем не спорил.

— Разумный совет. — Тьерри снова посмотрел на старших. — Если появятся факты о действиях самого ученика, их можно обсуждать. Если вам нужен отчёт его дяди, придётся писать дяде.

Старшекурсники ушли раздражёнными. Первокурсник ещё минуту стоял на месте и наконец тихо спросил:

— А что мой дядя сделал?

Тьерри почувствовал неприятный холод.

— Не знаю. И поэтому не буду рассказывать тебе слухи как правду.Тебе следует спросить у своей семьи.

Вечером он записал этот эпизод в письме Арману. Ответ пришёл короткий: «Вот для чего существует убежище».

Лили Эванс Тьерри видел чаще на совместных занятиях. Андрей знал её имя задолго до знакомства и потому следил за собой, чтобы не подменять живую девочку набором будущих событий. Она была способной, быстро училась и раздражалась, когда кто-нибудь объяснял ей материал снисходительно. Северус рядом с ней становился заметно менее колючим, хотя на остальных это не распространялось. Джеймсу Лили нравилась, и он скрывал это примерно с той же успешностью, с какой можно спрятать фейерверк под прозрачной крышкой.

Одна странность произошла у старого внутреннего перехода, где мастер проверял ученические жетоны после перенастройки защиты. Большинство детей проходило, вызывая короткую световую отметку. Когда через арку шагнула Лили, в камне на мгновение проявился второй знак, старше школьной системы жетонов. Мастер нахмурился, повторил проверку и ничего не получил. Он списал случившееся на остаточный отклик древнего контура. Тьерри запомнил символ, но расспрашивать Лили о предках не стал: один неправильный сигнал был основанием для записи, а не для теории.

— Что ты увидел? — спросил Северус, заметив его внимание.

— Пока не знаю.

— Тогда зачем смотрел?

— Чтобы потом узнать, если повторится.

Северус обдумал ответ и кивнул.

Ксенофилиус, узнав, что Тьерри ищет знаки очага, предложил книгу о дверях, которые открываются только человеку, уже однажды приглашённому внутрь. Тьерри спросил, имеет ли она отношение к Шотландии. Ксенофилиус ответил, что двери редко интересуются государственными границами. Книга оказалась полезной, хотя половина примеров была записана людьми, которых Министерство считало ненадёжными свидетелями. Лавгуды раздражали именно потому, что среди десяти странностей у них регулярно находилась одна вещь, которую нельзя выбросить.

Война за стенами школы становилась менее рациональной. Торговые партнёры обеих семей выбирали сторону не из любви, а из-за долгов и обязательств: один склад закрылся, потому что поставщик боялся пропустить через него груз, который другая сторона могла счесть военным ресурсом, два мастера расторгли договоры, не желая, чтобы их работа попала к вооружённым людям. Время шло, и даже те, кто хотел остаться в стороне, начинали понимать, что и для нейтралитета нужны бумаги и поручители.

На этом фоне помощь Керриденам показала Тьерри старую аристократию с неожиданной стороны. Керридены жили за Чернолесьем, в глубине горного края, и их род считался одним из древнейших в Британии. По слухам, они поклонялись Рогатому, и Тьерри вспомнил разговор у Певереллов, где молодой егерь говорил о британском роде, который почти вымер. Наследница ждала ребёнка, дорогу через опасный участок охраняли добровольцы из многих Домов, часть людей пришлось отозвать из-за семейных обязательств, и лекарь мог не добраться до роженицы. Тогда несколько Домов, чьи союзники уже стреляли друг в друга, письменно подтвердили: медицинский караван, продовольствие и люди на дороге в конфликте не участвуют и задержанию не подлежат.

— Флинты поставили смену бесплатно, — сказал Селвин за ужином.

— Они же слишком охотно прибегают к проклятиям, — заметил младший ученик. — Я думал, они просто драчуны.

Старшекурсник Флинт услышал и ответил совершенно спокойно:

— Если женщина к тому же последняя из Рода умрёт потому, что я снял людей с дороги ради чужой вражды, мой дед встанет из могилы и объяснит мне порядок приоритетов.

Тьерри не был уверен, фигура ли это речи в семье, где проклятия изучали всерьёз, но смысл был понятен.

— Они же поклоняются Рогатому, — сказал Блэк, не поднимая головы от тарелки. — По слухам.

— По слухам, — повторил Флинт. — А род всё равно один из древнейших. Если он исчезнет, мы все станем беднее, и никакое золото этого не исправит.

Тьерри долго молчал. Эти люди могли на следующий день оказаться по разные стороны войны, а сейчас спорили, как лучше сохранить чужую родословную.

Первую серьёзную попытку обойти убежище предприняли без оружия. За Монтегю приехал дядя с заверенной доверенностью от матери: на три дня, для семейной церемонии наследования. Сам мальчик хотел ехать, дома остались мать и младшая сестра. Тьерри как раз сидел с ним на скамье у кабинета декана, когда дверь осталась приоткрытой и разговор стал слышен целиком.

— В тексте обряда нет ни слова о войне, — сказал школьный поверенный. — Наследник называет себя перед семейным алтарём, принимает знак старшего и подтверждает обязанность защищать имущество, кровь и людей Дома. В мирное время это обычный возрастной обряд.

— Тогда в чём затруднение? — спросил дядя.

— В последней формуле. В условиях действующего вооружённого конфликта она превращает двенадцатилетнего ребёнка в связанную сторону. Выезд отклонён.

Дядя потребовал директора. Дамблдор пришёл, выслушал обоих и ответил без раздражения:

— Семья вправе проводить свои обряды. А Хогвартс вправе не отдавать ученика для вступления в вооружённое обязательство, пока тот находится под защитой школы.

— Это наш ребёнок, — сказал мужчина.

— Здесь он ещё и наш ученик, — ответил директор тем же ровным голосом. — Поэтому вы когда-то подписали школьный договор.

Монтегю сидел рядом с Тьерри, не двигаясь. Через минуту он тихо спросил, не нужно ли ему возразить. Тьерри ответил, что взрослые сейчас решают как раз то, что решили бы без него, и лучше ему ничего не говорить, пока не спросят.

Самое важное произошло после разговора. Блэки поддержали решение школы. Малфои поддержали. Нотты прислали заключение, что школьный порядок применён корректно. Даже Флинты не стали спорить. Причина была проста и не особенно гуманна: если сегодня школа позволит одной семье забрать ребёнка для военной клятвы, завтра противник потребует того же от их детей. Нейтралитет был ценен именно тем, что не зависел от того, кому он мешает сегодня.

Джеймс воспринял историю проще.

— Значит, пока мы здесь, взрослые не могут заставить нас участвовать?

— Могут убеждать, писать письма и требовать законного выхода из школы, — ответил Тьерри. — Но превратить территорию Хогвартса в продолжение собственного лагеря не могут.

— Хорошее правило. А на родителей, которые требуют закончить домашнюю работу на каникулах, оно действует?

— Поставь этот вопрос перед Юфимией лично.

Джеймс отказался.

— А если ученик сам хочет уйти? — спросил он уже серьёзнее. — Не потому что его заставляют.

— Тогда начинается процедура, а не похищение из-за ворот, — сказал Тьерри. — Декан выясняет, понимает ли он последствия, школа связывается с законным представителем, фиксируется отказ от защиты. Старые договоры любят бумагу именно потому, что потом все внезапно помнят разговор по-разному.

— Ты умудряешься делать даже побег из школы похожим на нотариальную контору.

— Хороший побег должен быть правильно оформлен.

Римус, читавший рядом, поднял голову.

— Пожалуйста, не говорите этого Питеру. Он запишет.

На хозяйственной магии Харт перешла к ремонту камня и дерева. Она показала, как снять внутреннее напряжение в треснувшей балке, и предупредила, что неправильный ремонт может обрушить конструкцию через несколько часов после внешне удачного. Северус спросил, можно ли задать задержку намеренно. Харт ответила, что поэтому доступ к старым промышленным формулам выдаётся по квалификации. Тьерри услышал отголосок собственного Дома: кровь могла открыть дверь архива, но не позволяла взять с полки всё.

— А если трещину просто стянуть чарами и сверху запечатать? — спросил Джеймс.

Харт посмотрела на него так, будто вопрос был и полезным, и опасным.

— Тогда вы получите красивую балку, которая некоторое время будет притворяться целой. В мастерской за такое лишают допуска.

Северус поднял руку.

— А если сначала снять напряжение, потом заменить повреждённый участок и только после этого закреплять?

— Тогда вы начинаете рассуждать как человек, которому однажды можно будет доверить чужой потолок. Пока только учебную доску.

На практикуме она положила на стол три одинаковые на вид пластины и попросила назвать, какая годится для постоянного нагревательного контура.

— На всех одна и та же руна, — заметил один из учеников.

— Поэтому я спрашиваю не о руне, — ответила Харт. — Материал, обработка, толщина и способ крепления входят в формулу работы не меньше рисунка. Кто хочет проверить на собственной тумбочке, может выбрать наугад.

Желающих не нашлось.

— Вот этого мне не хватало в тех книгах, — тихо сказал Тьерри Северусу. — Там руна выглядела бы как решение на все вопросы.

— Руна — это половина вопроса, — так же тихо отозвался Северус. — Иногда треть.

Тьерри замер. Слова Харт и Северуса легли на оловянный диск, который он оставил в Бурге: руна нормальная, а материал слабый.

Вечером он сел в библиотеке с тетрадью, в которую перерисовал круг своего диска. Северус, который всё равно сидел там над своими записями, заглянул ему через плечо.

— Что ищешь?

— Книги о приборах, которые находят металл. Мой находит железо на несколько шагов и дрожит над мокрой галькой.

Северус долго смотрел на рисунок.

— Руна нормальная. Олово плохо держит заряд, поэтому и дрожит без причины. Ищи не про руны, а про сплавы и про то, как мастера делали накопители из металла и камня.

— Откуда ты знаешь?

— Сам когда-то дрожал над оловянной тарелкой, — сказал Северус и пошёл к каталогу. — Сиди, я принесу.

Через час на столе лежал старый трактат шахтёров «Рудные приметы» и два справочника по сродству металлов и рун. Северус разложил их по порядку, как раскладывал бы корни для зелья, и не сказал ни слова о том, что нашёл больше, чем Тьерри за весь семестр.

— Здесь не руна, — сказал Тьерри, листая. — Здесь сплав.

— Я так и говорил.

Тьерри записал в журнале: «Нужен сплав, а не руна. Спросить Жеро. Проверить медь и железо в разных пропорциях». Ниже добавил: «Снейпу вслух благодарность не выражать».

— Что ты там пишешь? — подозрительно спросил Северус.

— Планы на лето.

Опаснее всего приборы, которым верят вслепую. Мой подвёл на безобидной гальке, когда ничего не стояло на кону, и это лучшее, что с ним могло случиться.

В тот же вечер Тьерри написал Арману о школьном нейтралитете и приписал вопрос, который давно просился на бумагу: зачем старые семьи, способные спрятать целые владения, так строго следят за общим правилом? Ответ пришёл через два дня. «Вспомни, что я рассказывал о Кощее, — писал Арман. — В русской магической среде его давно не воспринимают только как угрозу: для них это нечто между национальной реликвией, неудобным соседом и бедствием, которое научились не беспокоить. Реликвия не означает безопасность. Спроси у своих поморских книг, почему его до сих пор не уничтожили». Ниже стояло: «И ещё пример, из Карпат. Там спит существо древнее любых легенд о Дракуле, и несколько связанных кланов вампиров веками поддерживают условия его сна и оставляют кровь, лишь бы оно не проснулось. За каждую деталь я не ручаюсь. Для урока хватает того, что слишком многие люди слишком долго платят слишком высокую цену за одну и ту же предосторожность. Секретность ограничивает масштаб человеческой глупости».

Тьерри перечитал письмо дважды и убрал в архивную папку. Русские сборники на его столе вдруг перестали быть просто интересными.

Внешнюю границу школы проверили через неделю после истории с обрядом. Три взрослых мага прибыли вечером, предъявили документы на встречу с учеником и отказались ждать сопровождающего. Когда дежурный закрыл внутренний проход, один попытался пройти старой семейной формулой гостевого доступа. Контур Хогвартса её не принял. Второй наложил на ворота раскрывающее заклинание, вероятно рассчитывая показать, что школа превышает полномочия. Это превратило юридический спор в нарушение.

Тьерри находился далеко от ворот. Он услышал низкий звук, похожий на удар огромного колокола, увидел, как на окнах проступают линии защитного рисунка, а двери внешнего крыла закрываются, и дежурные преподаватели без суеты направляют учеников внутрь. С егерской стороны вышла вооружённая группа, на стене появились люди кастеляна. Дамблдор прибыл последним из тех, кого Тьерри мог различить из окна, и стало ясно, что защита началась до него.

Позже он встретил у лестницы одного из егерей, с мокрой грязью на плаще.

— Вы были у ворот раньше профессоров?

— Мы были на дежурстве раньше, чем у ворот появились гости, — поправил егерь. — Защита не начинается в тот момент, когда директор достаёт палочку.

— А нижние уровни усилили?

— Конечно. Когда замок закрывает внешние контуры, часть старых внутренних печатей меняет режим. Не все двери любят, когда вокруг много магии.

Позже восстановили последовательность. После первого заклинания нарушителям предложили отойти. Один подчинился, второй продолжил давить на контур, третий поднял щит и попытался прикрыть его. Школьная защита сбила оба заклинания, егери обезоружили одного мага, а профессор прижал второго к земле связывающим комплексом. Никого не убили. Одному сломало запястье отдачей от собственного заклинания. Через семь минут всё закончилось.

Дамблдор сделал короткое заявление: никого не назвал врагом, кары не обещал, а лишь подтвердил, что убежище действует и попытка преодолеть защитный контур силой будет считаться нападением на школу независимо от фамилии нарушителя.

В слизеринской гостиной после этого спорили уже не о силе Дамблдора, а о том, чья подпись стоит на протоколе раньше: хранителя печати или директора.

— Подпись хранителя раньше, потому что внутренний контур относится к школе как к владению, а не к учебному распорядку, — сказал шестикурсник.

— Не совсем, — возразил старший Блэк. — Директор тоже входит в цепочку, просто не первым. Если бы всё зависело от одного директора, защита менялась бы вместе с каждым назначением.

Флинт нахмурился.

— Тогда кто главный?

— В этом и смысл, — сказал Тьерри. — Для разных задач разные люди. Система, в которой на всё нужен один великий маг, перестаёт быть системой в день его смерти.

Несколько старших посмотрели на него внимательнее. Никто не произнёс фамилию Дамблдора. В этом не было необходимости.

В эти недели в школе появилась и карточная игра. Пробные карточки из Парижа Тьерри раздал без особой цели, и скоро за ними сидело человек сорок. Играли и дети враждующих семей, потому что карточка не спрашивала фамилию. Блэк с младших курсов проиграл Нотту три партии подряд и потребовал реванша, а Монтегю, у которого недавно был дядя с доверенностью, обыграл двоих гриффиндорцев и впервые за неделю засмеялся. Слагхорн посмотрел на это и заметил, что убежище, оказывается, можно считать в игральных карточках.

— Ты, кажется, виноват в этом, — сказал Селвин, показав на стол. — Если декан спросит, я ничего не видел.

Квиддичный матч на следующий день не отменили. Сотни учеников кричали из-за спорного гола, пока у дальних ворот стоял удвоенный патруль. Джеймс едва не врезался в кольцо, выровнялся в последний момент и через минуту уже смеялся. Тьерри сначала показалось почти неприличным, что школа так быстро возвращается к развлечению. Потом он понял, что ради возможности продолжать бессмысленные нормальные вещи нейтралитет и защищают. Если война заставляет детей жить только войной, она уже вошла внутрь, даже если ворота целы.

Вечером пришло сообщение из-за Чернолесья. Новость разошлась по факультетам за час: наследница Керриденов родила. Роды были тяжёлыми, однако мать и ребёнок остались живы. Фанфар не было. Старший Блэк достал из сундука маленькую бутылку, которую ему явно не полагалось иметь, Флинт получил короткую записку из дома и впервые за день улыбнулся, а кто-то из ирландских Уизли прислал в школу такую корзину еды, будто новорождённого собирались кормить сразу пирогами.

Мальчик из полукровок, не понимавший, зачем всем понадобилась почти неизвестная семья за лесом, спросил: «И всё?» Блэк посмотрел на него, потом на бутылку.

— Всё.

Мальчик явно ждал продолжения. Блэк всё-таки добавил:

— Род не прервался.

В его голосе не было торжественности: он говорил о факте, который стоил нескольких недель чужой работы.

На следующий день Харт принесла на урок небольшой мешочек сушёных трав и сказала, что это подарок Лонгботтомов по случаю благополучных родов, и раздала по щепоти тем, кто помогал с хозяйственными работами. Трава была обычной лечебной смесью. Поэтому жест казался правильным: люди отмечали продолжение Рода не великим ритуалом, а тем, что делились полезным.

Артур, которого Тьерри после выставки видел то на лестнице, то у мастерских, оставил ему вырезку из каталога подержанных транспортных артефактов: двухместный ковёр с повреждённой бахромой. Цена была соблазнительной. Маттье по письму попросил не покупать незнакомый летающий предмет с формулировкой «незначительные проблемы стабилизации». Тьерри согласился: желание иметь ковёр не отменяло того, что падать с плохо отремонтированного артефакта было глупее, чем с хорошей метлы.

Тьерри подумал об Армане. Его собственный Дом тоже когда-то мог закончиться несколькими смертями, и вся инфраструктура ничего бы не значила без человека, которому она перейдёт. Эта мысль не вызвала привычного давления: за последние месяцы он начал воспринимать наследование не как долг перед мёртвыми, а как работу между живыми. Арман учил его потому, что пока был рядом и мог исправить ошибку.

В письме домой Тьерри описал убежище, не называя семей. Арман ответил: «Нейтральная территория ценна не тем, что на ней нет конфликтов, а тем, что все заранее знают цену нарушения. Если правило приходится защищать каждому поколению, это не слабость. Каждое поколение решает, готово ли платить за его сохранение». Тьерри перечитал фразу и убрал письмо в архивную папку, а не в личный ящик.

Перед сном Тьерри подумал, что диск слабый и руны для него стоит поискать в русских трактатах или в других словарях рун. Завтра были сдвоенные зелья, затем фехтование, а Джеймс уже предупредил, что снова попытается затащить его на метлу. Рядом с последним пунктом Тьерри мысленно поставил пометку: «Ковёр». Это был достаточно конкретный план на будущее.

К концу семестра вооружённый конфликт не закончился, но перестал расширяться. Третейский суд снова собирался, склады частично открылись, обе стороны согласились, что дети останутся в школе до каникул. Примирением это никто не называл, но все понимали, что предел достигнут. Для Тьерри этого хватало. Войны чаще заканчиваются не великим прозрением, а моментом, когда достаточное число людей соглашается перестать ухудшать положение.

В последний вечер семестра Тьерри зашёл в библиотеку за справочником по руническим свойствам металлов и остановился у доски расписаний, где висели занятия, которые не помещались в обычный школьный день. Дополнительная практика зелий, по рекомендации преподавателя. Работа в теплицах, за допуск к посадочным столам. Разбор старых надписей, для тех, кто прошёл предварительную проверку. Занятия у Флитвика, по отдельной записи и с обязательным соблюдением правил безопасности.

— Ты снова читаешь расписание так, будто собираешься записаться на всё? — спросил Северус.

— Я выбираю, на что не записываться.

— Редкое проявление разума.

Северус задержался у объявления о зельеварении и дважды перечитал условия. Позже выяснится, что он уже договорился помогать с подготовкой ингредиентов ради лишнего времени у котлов.

— Ты вернёшься к сентябрю? — спросил он, не поднимая головы.

— Если Микель не затащит меня в горы.

— Затащит, — сказал Северус.

Вечером пришло письмо Армана: «Микель заберёт тебя на вокзале. Домой заедете позже, сначала на север: у меня есть вопрос, который удобнее задавать на месте». Тьерри убрал письмо в архивную папку и впервые за семестр не стал гадать, о чём пойдёт речь.

Глава 8. Северная складка

Хогвартс-экспресс остановился на лондонском вокзале в шесть вечера, и первым, кого Тьерри увидел на платформе, оказался Микель. В тёмной дорожной куртке, без сумки и без видимой цели, он стоял у колонны так, будто просто ждал знакомого, хотя Тьерри был готов поклясться, что тот уже сосчитал все выходы с перрона и пометил два самых неудобных.

— Письмо получил? — спросил Микель вместо приветствия.

— Получил. Отец пишет, что у него ко мне вопрос, но объяснять его в письме не хочет.

— Значит, объяснит сам. Давай сундук.

Джеймс успел крикнуть из окна вагона что-то про июль и про мётлы. Тьерри помахал в ответ, и они ушли в боковой проход, где Микель открыл неприметную дверь, ведущую совсем не в подсобку. Через несколько шагов в лицо ударил знакомый холод камня и запах дыма.

Бург встретил их в сумерках, как встречал всегда: без огней и без церемоний. Тьерри остановился посреди двора. За полгода в школе он успел забыть, как здесь пахнет мокрым камнём и кухонным дымом, и теперь запах ударил сильнее, чем он ожидал: он соскучился по этим стенам, по молоту в мастерской, даже по сырости, и только сейчас понял, как много месяцев прожил без семьи. У ворот двое слуг разгружали ящики, а в окнах бывшей конюшни краснел отсвет горна. После Хогвартса, где даже ночью что-нибудь двигалось и шептало, здесь стояла тишина.

Арман ждал в кабинете, в своём новом кресле, и первым делом, как всегда, оглядел сына целиком, потом руки и лицо.

— Ты вырос, — сказал он наконец. — На два пальца.

— На три.

— На два. Маттье измерит завтра.

Следующие два дня прошли в обычной предвыходной суете: все ходили по коридорам быстрее, чем нужно, и каждый второй спрашивал, не забыл ли Тьерри про носки. Маттье проверил рёбра, давление и кровь и потребовал письменного обещания не геройствовать. Управляющий принёс список снаряжения с пометками, кто за что отвечает, и спросил, умеет ли Тьерри считать накопители в уме. Хьюэл Морган, валлийский егерь, которого Арман вызвал для этой экспедиции, пришёл вечером второго дня, молча оглядел Тьерри с головы до ног и сказал только одно слово: «Обувь».

Тьерри показал обувь, и Хьюэл, покачав головой, ушёл. Через час на пороге комнаты стояли новые ботинки, подбитые железом, и записка: «Разнашивать до выхода».

Утром они вышли на север.

Первое утро в горах пахло водой, мокрым камнем и хвоей. Тьерри понял это ещё до того, как окончательно проснулся. В Бурге воздух по утрам тоже оставался холодным, особенно возле наружных стен, но там в него неизбежно примешивались запахи человеческого жилья: дым из кухонных труб, хлеб, масло для оружия, старая древесина, иногда зелья из лечебного крыла. Здесь ничего человеческого в воздухе почти не было. Пахло еловой смолой, влажной землёй и водой, которая всю ночь стекала с гор, собиралась между камнями и уходила вниз бесчисленными ручьями. Где-то совсем рядом один из них непрерывно шумел по каменному руслу, и этот ровный звук несколько раз за ночь проникал Тьерри в сон.

Он выбрался из палатки, застегнул куртку из драконьей кожи до подбородка и некоторое время просто стоял. Небо над долиной было низким, серым и очень большим. За ночь облака опустились ниже, спрятав верхние части хребтов, и казалось, что горы обрываются прямо в серой мути. Лес поднимался по склонам неровными тёмными полосами: ниже росли ели и сосны, между которыми попадались берёзы, выше деревья становились ниже, кривее и наконец уступали место вереску, траве и голому камню. Вода блестела повсюду: в углублениях гранита, на листьях, на натянутых верёвках лагеря.

Далеко в стороне что-то закричало. Звук был настолько резким и чистым, что Тьерри непроизвольно повернул голову. Над противоположным склоном показался орёл: он вышел из облачной тени, сделал широкий круг над долиной и снова закричал, на этот раз тише. Несколько секунд птица держалась почти неподвижно на восходящем потоке, затем сложила крылья и провалилась вниз вдоль скалы.

— Беркут, — сказал за спиной Микель.

Тьерри обернулся. Микель уже был одет и держал две жестяные кружки. Одну он протянул ему, и в кружке оказался горячий чай с травами. Тьерри сделал глоток и почувствовал, как тепло постепенно возвращается в пальцы.

— Здесь всегда так сыро?

— Это ещё сухо. Вот когда пойдёт дождь, тогда будет по-настоящему сыро.

Тьерри посмотрел на него поверх кружки. Микель улыбнулся.

— Доброе утро.

Экспедиция вышла через сорок минут. Их было девять человек. Микель отвечал за безопасность Тьерри и связь с Бургом, но на маршруте командовал не он. Северную группу вёл седой егерь по имени Хьюэл Морган, жилистый валлиец лет шестидесяти на вид, с тяжёлым акцентом и совершенно непроницаемым отношением к любым попыткам выяснить его настоящий возраст. Вместе с ним шли ещё пять егерей и молодой специалист по пространственным дорогам, которому предстояло проверить сохранившиеся участки старого пути.

Уже на второй день Тьерри понял, что слово «егерь» описывает их профессию гораздо лучше, чем внешний вид. Хьюэл носил длинную непромокаемую куртку, старые кожаные сапоги и валлийский нож, потёртая рукоять которого говорила, что нож родовой. Его палочка помещалась в защищённом футляре на груди. На шее висели три амулета, назначение которых Тьерри пока не знал, а в разговоре о местности Хьюэл одинаково спокойно ссылался на карты, направление ветра и на то, что определённый холм «лучше оставить в покое».

Йенс Сёренсен, напротив, таскал с собой короткое копьё, большой нож и небольшой топор. Вечерами он тщательно правил лезвия и негромко напевал одну и ту же старую датскую песню. На третий вечер Тьерри спросил о ней и получил простой ответ: песня времён походов викингов, которую в семье Йенса знали столько поколений, что никто уже не мог сказать, от кого именно она досталась.

А Лоран Беккер выглядел так, словно забрёл сюда из магловской альпинистской экспедиции. На нём были фабричные горные ботинки, страховочная система, несколько карабинов, современный рюкзак и часы. Только палочка в наручном креплении и два зачарованных контейнера на поясе нарушали картину.

Подготовка заняла дольше самого первого выхода. Егери требовали маршрутные журналы и резервные точки, целители — карантин для образцов, Маттье — два независимых комплекта пространственных измерителей. Отдельно считали заряд накопителей: не потому, что Дом не мог позволить себе больше, а потому, что избыток активной магии в неизвестной складке был таким же фактором среды, как шум или запах.

— Возьмём ещё два больших накопителя и перестанем считать минуты, — предложил один из молодых сопровождающих.

— И получим два дополнительных источника фона, которые придётся тащить, защищать и потом объяснять местной живности, — ответил старший егерь. — Резерв нужен для выхода, а не для того, чтобы нам было психологически уютно.

Тьерри это понимал. Хорошая экспедиция отличалась от прогулки не количеством снаряжения, а тем, что у каждого предмета была задача, владелец и причина оказаться в рюкзаке.

В первый же день Тьерри не выдержал и указал на карабин.

— Это ведь магловский карабин? — спросил он.

Беккер посмотрел вниз, словно впервые заметил, что именно висит у него на поясе.

— Швейцарский. Лучшее, что делают для гор.

— И не зачарован?

— Не был. Я только повесил на него чары, чтобы не терялся, а на прочность они не влияют. Чары на металле в нужный момент иногда подводят, а честная сталь нет.

Он пошёл дальше, не видя в этом ничего заслуживающего продолжения разговора. Сам старый Северный путь оказался совсем не тем, что Тьерри представлял, рассматривая карты в Бурге. На бумаге линия выглядела почти непрерывной. В действительности дорога то появлялась, то исчезала. Где-то под мхом ещё сохранялись плотно пригнанные камни, где-то в скале виднелись вырубленные ступени, а через полмили от них оставался только едва заметный уступ над ручьём. В нескольких местах обвалы уничтожили путь полностью, и приходилось спускаться к воде или обходить склон по звериным тропам.

Первые два дня они шли вверх по длинной лесистой долине. Вода сопровождала их почти постоянно: ручей, возле которого они ночевали, постепенно превратился в небольшую горную реку, шумевшую между серыми валунами. Иногда она исчезала под каменными россыпями, и тогда на несколько десятков шагов вокруг стояла странная тишина, хотя под ногами всё ещё слышался приглушённый гул воды.

Жизнь здесь тоже редко показывалась сама. Тьерри несколько раз видел птиц, однажды заметил лису и утром обнаружил следы копыт возле лагеря. Егери видели гораздо больше. Хьюэл показывал ему шерсть на нижней стороне ветки, почти незаметные следы на мокрой земле и царапины на коре. Йенс однажды остановился посреди тропы, посмотрел на пустой склон и сказал, что выше находится стадо.

Тьерри смотрел минуты две, прежде чем различил животных. Туры стояли между камнями настолько неподвижно, что их бурые спины сливались с землёй. Потом один поднял голову, и вслед за ним пришло в движение всё стадо. Несколько взрослых животных и молодняк медленно пересекли склон, исчезая и снова появляясь между кустами.

— Как вы их увидели?

Йенс пожал плечами.

— Я шёл по склону и искал именно их. Когда человек ищет, они сами начинают бросаться в глаза.

Ответ был раздражающе точным. На третье утро Хьюэл начал учить Тьерри ещё одному навыку.

Они остановились возле остатков старой дорожной станции, от которой сохранились часть стены и фундамент. Пока пространственник возился с двумя опорными камнями, Хьюэл отвёл Тьерри метров на двадцать в сторону и положил на землю два небольших предмета: обычный речной камень и маленький накопитель.

— Палочку убери, — сказал Хьюэл.

Тьерри спрятал её в чехол. Без палочки в руке он почувствовал себя странно раздетым, как человек, который привык носить в кармане нож и вдруг обнаружил, что карман пуст.

— Теперь закрой глаза.

— Зачем? Мне же проще, если я вижу, куда вы его положили.

— Вот поэтому и закрой. Пока глаза работают, голова решает, что она всё знает, и перестаёт слушать остальное.

Тьерри закрыл глаза. Вокруг сразу стало шумнее: ветер в камнях, шаги пространственника за спиной, где-то в стороне Йенс вполголоса напевал свою датскую песню.

— Теперь скажи, где накопитель.

Он простоял несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию.

— Слева.

— Ты видел, куда я его положил.

— Видел. Но вы потом несколько раз переступили, и я решил, что вы могли их поменять.

— А я мог и не менять, — спокойно сказал Хьюэл. — Тогда зачем ты отвечаешь?

— Затем, что вы спросили.

— Вот это уже честнее.

Что-то стукнуло о камень: Хьюэл снова переложил предметы.

— Ещё раз.

После шестой попытки Тьерри начал подозревать, что над ним издеваются. После десятой понял, что нет: накопитель действительно чем-то отличался от обычного камня, но разницу было почти невозможно ухватить. Он не ощущал ни тепла, ни холода, ни движения, только присутствие чего-то лишнего, настолько слабое, что мысль о нём исчезала в тот миг, когда он пытался на ней сосредоточиться.

— Справа, — сказал он на двенадцатый раз.

— Нет.

Хьюэл снова поменял предметы местами, на этот раз так громко, что это было почти вызовом.

— Слева.

— Тоже нет.

— Вы их вообще меняете?

— Иногда. А иногда просто делаю вид, что меняю. Ты услышишь, как я шевелю камни, и решишь, что они уже другие.

Тьерри открыл глаза и посмотрел на егеря с искренним возмущением. Хьюэл смотрел на него совершенно спокойно, как смотрят на ребёнка, который впервые понял, что взрослые тоже хитрят.

— Это просто издевательство.

— Издевательство начнётся, когда я заставлю тебя искать Источник в болоте. А пока ты учишься отличать то, что чувствуешь, от того, что слышишь.

Микель, проходивший неподалёку с охапкой хвороста, услышал последнее, усмехнулся и сообщил, что в первый день Хьюэл заставил его искать накопитель с завязанными глазами в собственном сапоге. Тьерри снова закрыл глаза.

Через полчаса он впервые угадал три раза подряд, и Хьюэл на этом прекратил.

— Всё?

— На сегодня.

— Я только начал что-то чувствовать, а вы уже заканчиваете.

— Потому и заканчиваем. Ещё немного, и голова начнёт придумывать то, чего нет, а ты поверишь, что это настоящее.

Тьерри хотел возразить, но промолчал: в прежней жизни инструкторы говорили то же самое, и он тоже сперва спорил с ними, а потом убеждался, что они были правы. Следующие два дня Хьюэл время от времени возвращался к упражнению. Накопитель сменился работающим обогревающим артефактом, потом старой дорожной меткой. Тьерри ошибался чаще, чем угадывал, но постепенно научился хотя бы отличать момент, когда он действительно что-то чувствует, от собственного ожидания.

Хьюэл не называл это даром.

— Чувствительность есть почти у всех, — объяснил он однажды, пока они поднимались вдоль ручья. — И почти все её забивают.

— А чем они её забивают?

— Всем подряд. Смотрят глазами, слушают ушами, хватаются за палочку, а саму магию замечают, только когда она уже ударила.

— А егери тренируют это?

— Некоторые.

— А вы?

Хьюэл посмотрел на него поверх кружки чая, которую держал в руке.

— Как думаешь?

Тьерри решил не отвечать. К полудню лес стал редеть. Земля под ногами сменилась мокрым камнем, зарослями можжевельника и низким вереском. Ветер усилился. Иногда он приносил запах снега, хотя сам снег оставался далеко выше.

Первую полезную находку сделал Беккер. Он шёл впереди, неожиданно поднял руку и присел возле скалы. Остальные остановились.

— Что там? — спросил Микель.

— Арника.

Хьюэл подошёл ближе. Между камнями росло несколько низких растений с жёлтыми цветками. Тьерри видел похожие раньше и прошёл бы мимо, не задумавшись.

Беккер уже доставал из бокового кармана плоскую коробку.

— Как насчёт качества? — спросил Микель.

— Отличное. Растёт высоко, почва чистая. Это можно пустить на кровоостанавливающее.

Он не стал выдёргивать растения целиком. Срезал несколько цветущих верхушек, взял часть листьев и аккуратно закрыл коробку. Через два часа Хьюэл нашёл серебряный горечавник. Его тёмно-синие цветы прятались почти у самой земли, а нижняя сторона листьев действительно отливала серебром. Йенс, увидев растение, довольно присвистнул.

— Корень не трогать, — сразу сказал Хьюэл. — Здесь мало.

— А цветы?

— Четыре.

— Жадный ты человек, — сказал Йенс.

— Поэтому они ещё растут.

Тьерри наблюдал, как Йенс отсчитывает ровно четыре цветка, и впервые подумал о том, насколько странно сочетались в этих людях оружие, знание растений и привычка постоянно оценивать пространство вокруг. Егерь мог минуту назад проверять, нет ли на склоне крупного хищника, а теперь спорил о том, сколько цветков можно забрать, не повредив маленькую популяцию.

Позднее нашли морозный очиток: плотное сизое растение, росшее возле полосы старого снега. Срезанный лист оставался холодным даже в ладони. Его использовали в охлаждающих составах и в зельях, которые требовали медленного отвода тепла во время приготовления.

Эдельвейс обнаружили уже ближе к вечеру. На этот раз первым увидел его Йенс.

— О, — сказал он и так резко сменил направление, что Тьерри решил, будто тот заметил след.

— Что там?

— Эдельвейс.

Хьюэл подошёл и присел рядом.

— Семенные коробочки?

— Три.

— Две берём.

— Ты действительно жадный, — сказал Йенс.

— Третья останется здесь и сделает нам ещё эдельвейсов.

Йенс осторожно снял две коробочки и несколько соцветий. Тьерри посмотрел на растения.

— Они настолько ценные?

— Цветы хорошие, — сказал Йенс. — Семена лучше. Для выращивания, но и для зелий тоже.

Хьюэл поднялся.

— Идём. Если хотите обсуждать цены, дождитесь Управляющего.

К концу дня образцовые контейнеры уже перестали быть пустыми, хотя ничего по-настоящему редкого они не нашли. Тьерри начал понимать, что полевая экспедиция вообще редко состояла из больших открытий. Большую часть ценности составляли десятки мелочей: растение, которого раньше здесь не отмечали, состояние старой дороги, новый ручей после обвала, следы зверей, образец почвы.

В тот вечер в палатке, когда стало совсем темно, к Тьерри прилетела сова с двумя письмами. Северус писал коротко и по делу: Слизнорт допустил его к дополнительной практике, но потребовал вести журнал ошибок, а не только удач. Внизу стояла сердитая приписка о том, что хорошие котлы в школе берегут вообще хуже, чем плохие.

Второе письмо было от Лавгуда. Ксенофилиус сообщал, что в библиотеке обнаружился каталог книг, которых библиотека, по уверениям каталога, никогда не получала. «Скорее всего, это обычная ошибка в учёте, — писал он. — Но ошибки, которые повторяются по одному и тому же правилу, перестают быть ошибками, и мне хочется выяснить, чьё это правило».

Тьерри ответил обоим: Северусу о шве на котле, который можно проверить без опасного нагрева, Ксенофилиусу с просьбой не пытаться ночью проникнуть в хранилище. Письма отправились обратно, а дорога продолжилась.

На следующий день они вышли к леднику. Сначала появился только холод. Воздух стал заметно суше, ветер резче. Потом за очередным гребнем открылся широкий серо-белый язык льда, спускавшийся между двумя склонами. Поверхность была грязнее, чем Тьерри представлял по картинкам: полосы пыли, мелкие камни, серые трещины, местами почти чёрные наносы.

В глубине ледника что-то глухо треснуло, и звук прокатился между скалами. Тьерри остановился.

— Нормально, — сказал Беккер.

— Я ничего не сказал.

— У тебя сегодня очень разговорчивое лицо.

Возле края ледника группа задержалась почти на два часа. Пространственник проверял старую отметку пути, а егери занялись образцами.

— Раз уж мы поднялись, берём лёд, — сказал Хьюэл.

Тьерри наблюдал, как Йенс достаёт инструмент.

— Для чего?

— Для зелий. Это идеальная нейтральная основа.

Часть льда нарубили блоками и убрали в зачарованный ящик. Отдельно Беккер и пространственник взяли несколько более глубоких кернов, запечатали их и подписали высоту, место и примерную глубину. Тьерри помогал с маркировкой, когда ниже по склону один из егерей окликнул Хьюэла: в ручье блестели камни.

Они спустились туда после обеда. Среди обычной серой гальки попадался прозрачный кварц, несколько небольших гранатов и кусок дымчатого хрусталя. Ничего особенно ценного, но образцы всё равно собрали. Тьерри повертел один гранат в пальцах.

— Есть смысл искать жилу?

Хьюэл даже не присел. Он посмотрел на русло, потом выше, туда, где вода прорезала старую осыпь.

— Нет. Камни вымыло из почвы, и по следам видно, что искать источник не стоит. А если выше их больше, следующая экспедиция это отметит.

Тьерри положил гранат в пакет.

— Очень прагматичный подход к ингредиентам.

— Это всё обычно плохо окупает сломанную шею.

Возле этого ручья Тьерри впервые нашёл что-то сам. Он уже собирался возвращаться к остальным, когда ощутил знакомое неприятное колебание внимания. Не звук и не запах, а что-то едва заметное, похожее на ощущение работающего накопителя, только слабее и как будто глубже. Он остановился, сделал шаг назад, и ощущение исчезло. Он вернулся, и оно появилось снова. Тьерри присел возле узкой щели между двумя гранитными плитами. Внутри лежала грязь, несколько сухих веточек и что-то тёмное. Он не полез рукой.

— Хьюэл.

Валлийский егерь подошёл не сразу.

— Что?

— Здесь что-то есть.

— Видишь или чувствуешь? Почему не достал?

Тьерри посмотрел на него.

— Чувствую. А не достал потому, что вы слишком хорошо меня воспитали за последние четыре дня.

Хьюэл удовлетворённо хмыкнул и достал длинные щипцы. Предмет вышел из щели вместе с комком старой земли. Сначала Тьерри решил, что это камень. Потом Хьюэл смыл грязь водой.

На ладони лежал коготь. Он был длиннее пальца Тьерри, сильно изогнутый и почти чёрный у основания. Поверхность местами покрывал минеральный налёт. Кончик оказался сломан очень давно, а по одной стороне проходила тонкая светлая полоса.

Йенс подошёл ближе.

— Кошка?

— Нет, — сказал Хьюэл.

— Грифон?

Хьюэл покачал головой. Микель взял коготь только после того, как его проверили на остаточные проклятия.

— Давно лежит. На месте такое не определить.

Хьюэл завернул находку отдельно.

— Отметь место.

Тьерри достал журнал.

— Что писать в графе «вид»?

— Неизвестный.

На следующий день начался настоящий подъём. Старая дорога окончательно ушла под обвал, и группа двинулась по скальному уступу. Ночью прошёл дождь. Камень оставался мокрым, местами покрытым тонкой зелёной плёнкой, и даже хорошие ботинки скользили. Хьюэл остановился перед первым опасным участком.

— Прилипание на подошвы. Слабое.

Тьерри наложил чары и сделал шаг. Потом второй. На третьем понял, что переборщил: ботинок пришлось буквально отрывать от камня.

— Слабее, — сказал Беккер.

— Я поскользнусь.

— Сильнее — через полчаса ноги отвалятся.

Тьерри уменьшил чары.

— Так?

— Теперь перестань думать о ногах.

Следовать этому совету оказалось куда труднее, чем его выслушать. Участок занял почти час. Иногда справа поднималась скала, иногда слева открывался такой крутой спуск, что Тьерри предпочитал не смотреть вниз. Страховочная верёвка шла через карабины, закреплённые в камне. Где-то использовали магические крюки, где-то обычные металлические, и Беккер относился к обоим с одинаковым уважением.

После полудня путь упёрся в почти вертикальную стену. Старая лестница когда-то шла вверх по естественной трещине, но центральная часть обрушилась. До верхнего уступа оставалось метров сорок.

Йенс посмотрел вверх.

— Мётлы.

Хьюэл не ответил. Он смотрел в небо. Тьерри тоже поднял голову. Сначала ничего не увидел, потом над дальней вершиной появилась точка. Она двигалась против ветра. Хьюэл достал небольшой дальномер и несколько секунд наблюдал.

— Ждём.

Тьерри получил прибор после него. Грифон находился настолько далеко, что без увеличения казался птицей, но через линзы расстояние обманчиво исчезло. Он был огромен. Светлая передняя часть тела выделялась на фоне тёмной скалы, задняя казалась почти бурой. Крылья работали редко: большую часть времени зверь просто скользил вдоль хребта, используя ветер. Потом повернул, и Тьерри на мгновение увидел профиль головы и мощные передние лапы.

— Далеко? — спросил он.

Микель оценил направление.

— Ближе лучше не подходить.

На этом разговор закончился, и мётлы оставили лежать. Через двадцать минут грифон сел на далёкий скальный выступ. Через десять минут рядом появился второй, меньше первого. Йенс выругался.

— Молодой? — спросил он, не отнимая бинокля.

Хьюэл снова посмотрел через оптику. На далёком выступе второй грифон неловко переступал лапами и всё время жался боком к большому, как жмутся к матери, когда боятся высоты.

— Подросток. В этом году вылетел, не раньше.

— Значит, гнездо рядом, — сказал Тьерри.

— Скорее всего, но мы его не увидим. Грифоны устраивают гнёзда на таких карнизах, что с земли их не заметишь, пока не окажешься прямо под ними.

Тьерри вернул дальномер Хьюэлу и ещё раз посмотрел на скалы, прикидывая, где бы он сам устроил засаду, будь он зверем.

— К гнёздам вообще кто-нибудь подходит?

— Подходят, — ответил Микель. — Когда есть очень хорошая причина. Лет двадцать назад люди из Дома лазили к одному гнезду за скорлупой: в ней редкий минерал, из него делают зелье для больных лёгких. Шестеро, ночь, маскировка и два дня подготовки. Взяли. Двое потом неделю не могли поднять руку выше плеча: родители вернулись раньше, чем рассчитывали. — Он усмехнулся. — Если у тебя нет такой причины, лучше найти себе другое занятие.

Йенс отложил бинокль.

— А я бы сказал короче. Гриф охраняет не гнездо, а территорию. Пока ты на ней, ты для него гость или добыча, и решает он это быстро и без объяснений.

— Вы умеете объяснять так, что запоминается с первого раза, — усмехнулся Тьерри.

— Это опыт, — ответил Йенс. — Он обычно оставляет шрамы.

Ждать пришлось ещё почти час. Тогда Тьерри, продолжая время от времени смотреть на далёких животных, вспомнил гербы.

— Почему грифоны так часто встречаются на старых гербах?

Йенс, проверявший крепление на метле, не поднял головы.

— Потому что красиво.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Хьюэл усмехнулся.

— Не только поэтому. Часть самых старых изображений, которые сейчас называют грифонами, могла изображать совсем другое существо.

— Какое?

Он некоторое время молчал, словно вспоминая правильное произношение.

— Эрвен.

Название Тьерри ничего не сказало.

— Это вид?

— Спроси магозоолога.

— А вы что думаете?

— Что я егерь.

Тьерри терпеливо ждал. Хьюэл всё-таки продолжил:

— В старых книгах его называют по-разному. Большая птица, львиная голова, иногда другие признаки. Одни считают, что современные грифоны от него происходят. Другие — что это вообще было другое существо.

— Он вообще существовал?

— Если найдёшь хороший ответ, принеси мне. Надёжных свидетельств мало.

Микель добавил:

— Больше всего старых упоминаний, насколько помню, восточные. Очень старые. Дальше сам полезешь в Архив, если заинтересовало.

Тьерри уже знал, что полезет. Он ещё раз посмотрел на грифона.

— А кроме них? Что ещё считается опасным в воздухе?

Йенс наконец поднял голову.

— Драконы.

— Драконов я не забыл.

— Тогда вопрос сформулирован плохо.

Беккер начал загибать пальцы.

— В Восточной Европе тебе назовут сиринов, алконостов и ещё половину существ, о которых западные справочники спорят уже триста лет. В Азии список будет другим. В Америке третьим.

— Пернатые змеи? — спросил Тьерри.

Хьюэл посмотрел на него внимательнее.

— В том числе.

— Кетцалькоатль?

— Это имя лучше не использовать как название вида, — сказал Микель. — Насколько я понимаю, местные специалисты относятся к этому плохо.

— А что в этом плохого?

— Для них это имя бога. Назвать так зверя всё равно что назвать собаку именем святого.

Йенс кивнул.

— Лучший способ испортить переговоры: приехать к людям и объяснить им, как правильно называется то, что живёт у них дома.

Тьерри принял замечание.

— А Рух?

Йенс фыркнул.

— Сказка.

— Возможно, — пожал плечами Хьюэл. — Я сказал «возможно», а не «я собираюсь её ловить».

Беккер застегнул крепление.

— Найдёшь перо, не выбрасывай.

Тьерри усмехнулся.

— А истинные драконы?

На этот раз никто не ответил сразу. Микель посмотрел на Хьюэла.

— Это уже к архивистам.

— Последние европейские свидетельства, которым я бы доверял, очень старые, — наконец сказал валлиец. — Больше тысячи лет. Те, которым я не доверяю, намного моложе.

Йенс поднялся.

— Если мы закончили обсуждать всё летающее от Англии до края света, наш грифон уходит.

Все одновременно посмотрели вверх. Взрослый зверь действительно сорвался со скалы, набрал высоту и ушёл за дальний хребет. Молодой последовал за ним. Хьюэл выждал ещё несколько минут.

— Поднимаемся.

Первым ушёл Беккер. Метла здесь не имела ничего общего с квиддичем. Он поднялся почти вплотную к стене, избегая открытого пространства, сел на верхний уступ и закрепил страховку. Следом поднялись ещё двое. Тьерри отправили пятым. Он держался возле скалы, чувствуя, как порывы ветра пытаются отнести метлу наружу. Справа гранит проходил в нескольких футах, слева открывалась вся долина, и от одного взгляда вниз становилось неприятно.

Подъём занял меньше минуты. На верхнем уступе Беккер схватил его за плечо и буквально стащил с метлы.

— Всё, ты наверху. Слезай и отойди от края, следующий уже на подлёте.

— Я мог сам.

— Мог. Но так быстрее.

Последний человек поднялся через четыре минуты. Мётлы сразу убрали.

Грифоны не вернулись. За стеной местность изменилась. Лес остался далеко внизу, а перед ними лежало широкое каменистое плато, постепенно поднимавшееся к перевалу. Ветер гнал по земле низкие клочья облаков. Между камнями росли жёсткая трава, мхи и вереск, а в неглубоких ложбинах лежал старый снег.

Туры здесь встречались чаще: за один день они увидели два стада. Хьюэлу это не понравилось.

— Что не так? — спросил Тьерри.

Валлийский егерь смотрел на животных.

— Они ниже должны быть.

— Из-за погоды?

— Может быть, и из-за погоды.

Ответ прозвучал так, что Тьерри понял: Хьюэл в это не верит. Позже нашли останки туши. Большая часть мяса исчезла, но кости были ещё свежими, и егери долго осматривали землю вокруг. Хьюэл показал на глубокие отметины.

— Сверху пришёл.

Тьерри посмотрел на далёкие вершины.

— То есть грифоны теперь спускаются сюда на охоту?

— Спускался один, — поправил Хьюэл. — О «грифонах» и «теперь» мы пока ничего не знаем.

К вечеру нашли ещё одну тушу, на следующий день сброшенное перо. После этого даже Тьерри понял, почему Хьюэл постоянно смотрит на карту: грифоны действительно сместили охотничий район. Вопрос был в том, почему. Ответ они получили у перевала.

Утро выдалось яснее предыдущих. Облака поднялись, впервые открыв дальние вершины. Камень после ночного мороза хрустел под ботинками. Ветер пах снегом и чем-то ещё, что Тьерри сначала не мог определить.

Они прошли около двух часов, когда он почувствовал неправильность. Ощущение оказалось сильнее, чем возле старой дорожной метки: не направление и не присутствие конкретного предмета, а окружающий фон, который перестал быть ровным. К этому примешивалось что-то тяжёлое и горячее. Тьерри остановился. Микель сделал ещё два шага и обернулся.

— Что?

— Не знаю.

Хьюэл тоже остановился. Тьерри закрыл глаза. Он чувствовал ветер, холод, запах мокрой шерсти от собственной куртки и под всем этим что-то чужое.

— Здесь магический фон другой.

Хьюэл не стал хвалить его и не стал расспрашивать. Он поднял руку, и колонна остановилась. Беккер достал плоский диагностический артефакт с дрожащей стрелкой, Йенс медленно снял с плеча копьё. Хьюэл несколько секунд стоял неподвижно, затем кивнул.

— Запомни это ощущение.

— Что это?

— Пока не знаю.

Через двадцать минут они нашли обожжённый вереск: не большой пожар, несколько чёрных пятен на склоне, между которыми трава уже начала восстанавливаться. Йенс присел возле одного.

— Старое.

Беккер указал дальше.

— А это нет.

На камне лежала зелёная чешуя. Разговоры прекратились. Хьюэл поднял её щипцами.

— Валлийский.

Микель нахмурился.

— Зелёный?

— Да.

Тьерри посмотрел на перевал.

— Здесь?

— Теперь здесь.

Они пошли значительно медленнее. Дракона обнаружили не заклинанием: его увидел Йенс. Он просто опустился на колено и поднял кулак, и все замерли. Тьерри лёг между камнями рядом с Микелем.

Дракон находился на другой стороне седловины. Даже на расстоянии он выглядел огромным. Зелёная шкура местами почти сливалась с тёмным камнем и пятнами низкой растительности. Длинное тело лежало возле останков крупного тура, одно крыло было частично расправлено по склону. Дракон поднял голову, и Тьерри перестал дышать.

До них было далеко, очень далеко, и всё равно ощущение опасности стало почти физическим. Хьюэл медленно отполз назад, остальные последовали за ним, и только когда каменный гребень полностью закрыл перевал, люди поднялись.

— Обходим? — спросил Микель, стряхивая с рукава каменную пыль.

Хьюэл развернул на колене карту и несколько секунд водил по ней пальцем, прикидывая другие проходы.

— Не этим перевалом. Он занят.

— Можно дождаться, пока уйдёт: драконы подолгу на одном месте не сидят.

— Можно. Только мы не знаем, куда он полетит потом, и узнавать это на открытом склоне я не хочу.

Йенс посмотрел назад, в сторону грифоньих вершин.

— Вот почему они сдвинулись: у них под боком поселился сосед, с которым не поспоришь.

Хьюэл ничего не сказал. Он достал карандаш и сделал отметку на карте. Тьерри присел рядом.

— Выходит, дракон выгнал грифонов? — спросил Тьерри. — Они ушли в соседнюю долину, там взялись за туров, и стада поползли ниже.

— Может быть и так, — осторожно ответил Хьюэл.

— А как иначе?

— Иначе у нас только туши, следы и перья, а кто за этим стоит, мы не знаем. Может, дракон, а может, и что-то ещё.

— Вы всегда так осторожничаете?

— Пока не увижу сам, всегда. В горах человек, который поторопился с выводом, потом обычно долго лежит под этим выводом.

Тьерри замолчал. Микель спрятал улыбку, но картина действительно начинала складываться. Дракон занял часть высокогорной территории, грифоны стали чаще охотиться в соседней долине, туры изменили маршруты, и за ними неизбежно двигались другие животные. Почему сюда пришёл сам дракон, никто не знал, и это беспокоило Хьюэла больше всего.

Через перевал они не пошли. Старый обход начинался почти в миле ниже. На карте он обозначался тонкой линией, входившей прямо в гору и появлявшейся уже в соседней долине.

— Это что, тоннель? — спросил Тьерри.

— Наполовину пещера, наполовину старый проход, — сказал Беккер. — Часть природа проделала сама, часть когда-то расширили.

— Кто расширил?

— Этого никто не знает. В наших записях есть только отметка, что здесь можно пройти.

Хьюэл посмотрел на небо, потом на склон.

— Если вход не завалило, пройдём.

Он оказался открыт. Пещера начиналась широкой трещиной между двумя скальными пластами. Из неё тянуло холодным воздухом и влажной землёй, и уже через десять метров дневной свет почти исчезал. Но никто не вошёл сразу: егери начали готовиться.

Тьерри увидел три коротких металлических жезла. После подачи магии на концах загорелся ровный желтоватый огонь.

— Факелы? — спросил он.

— Артефактные, — сказал Микель. — Не туши.

Каждому выдали ментальный амулет. Хьюэл распределил людей так, чтобы один огонь шёл впереди, второй в середине, третий замыкал колонну, а круги света перекрывались.

— Из света не выходить, — сказал он. — Если амулет начинает греться, говорите. Если кажется, что увидели что-то за границей света, не проверяйте.

Никаких других правил не последовало. Они вошли.

Первые несколько сотен метров оказались почти обычной пещерой. Вода капала с потолка, под ногами хрустел мелкий камень, свет выхватывал бледные натёки, чёрные трещины и редкие лужи. По стенам ползали крупные мокрицы. Один раз Тьерри увидел почти белую ящерицу, которая замерла на камне, а потом мгновенно исчезла в щели.

Дальше появились многоножки. Одна была почти с предплечье длиной. Йенс остановил её коротким движением палочки и сбросил с тропы. Тьерри промолчал: ядовитая она или нет, выяснять не хотелось, и он только отметил про себя, что в этой пещере лучше ничего не трогать руками.

Они пошли дальше. Постепенно Тьерри начал замечать темноту: не отсутствие света, а саму темноту. За границей освещённого круга иногда что-то двигалось. Чёрные сгустки медленно собирались между камнями, отступали, когда факел приближался, и снова стекались позади. По коже на спине прошёл холод.

Факелы приходилось подпитывать: чем глубже они уходили, тем больше магии требовал огонь. Через некоторое время амулет на груди Тьерри стал тёплым.

— Греется, — сказал он.

Микель сразу посмотрел на него.

— Сильно?

— Пока нет.

— Говори, если изменится.

Давление нарастало постепенно. Тьерри несколько раз ловил себя на странном желании остановиться. Потом появилась другая мысль: если сделать всего пару шагов вправо, можно будет лучше рассмотреть стену. Она казалась совершенно разумной, и это его насторожило. Мысль была слишком готовой. Он посмотрел вправо.

За границей света начинался боковой проход. Стена там действительно выглядела необычно: слишком ровная. Тьерри сделал шаг. Амулет обжёг грудь, и он замер. Темнота впереди казалась почти спокойной, надо было только подойти ближе.

Чья-то рука резко схватила его за воротник. Микель дёрнул назад так сильно, что Тьерри едва не упал. Свет факела снова оказался вокруг, и воздух ворвался в лёгкие.

— Смотри на меня.

Тьерри посмотрел.

— Что произошло?

— Ты вышел из строя.

— Я хотел посмотреть стену.

— Я знаю.

Хьюэл не остановил колонну.

— Двигаемся.

Тьерри пошёл рядом с Микелем. Через несколько минут они прошли мимо другого бокового ответвления, и там уже все увидели кладку. За естественной трещиной начинались большие тёмные блоки, обработанные слишком ровно для обычной пещеры. Один уходил в стену под странным углом, на поверхности виднелись неглубокие линии. Тьерри посмотрел на Хьюэла. Тот даже не замедлился, и Тьерри тоже не остановился. Только значительно позже, когда впереди появился слабый серый свет выхода, давление стало отпускать.

Они вышли наружу почти через три часа. Тьерри сделал несколько шагов по мокрой траве и сел. Микель ничего не сказал: сначала дал ему воды, потом расстегнул верх куртки и проверил кожу под амулетом. Там осталось красное пятно.

— Голова не кружится? — спросил он, застёгивая ему куртку.

— Нет, только немного гудит.

— Тошнит?

— Тоже нет. Хотя горячий чай сейчас не помешал бы.

— Чужих мыслей в голове не слышал?

Тьерри на секунду прислушался к себе.

— Только свои. Но их, по-моему, было больше, чем обычно.

— Бывает и хуже: когда чужие мысли звучат убедительнее своих. — Микель улыбнулся краем рта. — Значит, всё обошлось.

Хьюэл подошёл минут через десять. Тьерри ожидал выговора, но егерь сел рядом на камень и несколько минут молча смотрел на гору.

— Стену ты видел, — сказал он наконец.

— Видел. Обработанные блоки, ровные, с какими-то линиями на поверхности. Больше сказать нечего.

— Вот так и надо: говорить только то, что видел. Новички обычно начинают дорисовывать остальное.

Тьерри хотел спросить, знает ли Хьюэл, что там, но решил подождать. Егерь заговорил сам.

— Я не знаю. И мне очень интересно. Но если человек проходит мимо самого большого открытия в жизни, значит, у него есть причина, и эту причину лучше уважать.

— Вы думаете, там духи?

— Духи там точно есть. Только дело не в них одних. Мимо такого проходят, пока не придут люди, которые знают, что с находкой делать, и сумеют вернуться живыми.

Тьерри оглянулся. Вход в пещеру отсюда казался просто тёмной щелью в скале.

— А эта кладка, как вы думаете, очень старая?

— Старше всех наших карт. Она простояла так долго, что подождёт ещё немного.

Вторая долина была совсем другой. Она оказалась шире первой и заметно ниже, но ощущалась суровее. Склоны покрывали тёмные хвойные леса, между которыми лежали огромные пространства вереска и камня. Несколько длинных озёр блестели далеко внизу тяжёлым свинцовым цветом. Ручьи срывались с уступов белыми нитями, соединялись в бурные потоки и уходили между лесистыми холмами.

Ветер здесь почти не прекращался. Он шёл вдоль долины, приносил запах воды, торфа, хвои и холодного камня. Иногда облака расходились, и солнце на несколько минут освещало мокрые склоны. Тогда вереск неожиданно становился лиловым, озёра почти синими, а снег на дальних вершинах вспыхивал белым. Потом свет исчезал. Тьерри нравилось это место, хотя он не мог объяснить почему. В нём не было альпийской аккуратности, которую он помнил по фотографиям прежнего мира. Горы здесь казались старше и тяжелее, скалы были изломаны временем, вода лежала повсюду, а низкие сосны цеплялись за камень. Там, где лес заканчивался, начинались вересковые пустоши, а за ними голая земля, снег и туман.

В первый вечер после пещеры они поставили лагерь возле небольшого озера. Хьюэл долго выбирал место. Одну ровную площадку он отверг сразу.

— Чем вам не нравится эта площадка? — спросил Тьерри. — Ровная, сухая, рядом вода.

Хьюэл не ответил сразу. Он прошёл по краю, ковырнул ногой землю и посмотрел на склон над озером.

— Слишком удобная. В горах такие места занимает не один только человек.

— Следы? — спросил Тьерри, оглядываясь.

— Следов нет. Вот это мне и не нравится.

Тьерри посмотрел на Микеля. Тот пожал плечами и вполголоса сказал, что со старыми егерями спорить бессмысленно: они чувствуют то, чего потом не могут объяснить, и ошибаются реже остальных.

Хьюэл их услышал.

— Хотите ночевать здесь, ночуйте. Но свою палатку я поставлю подальше.

Никто не захотел, и лагерь перенесли метров на двести, к скале, где было теснее, зато спокойнее.

Ночью пошёл дождь. Тьерри проснулся от его шелеста по ткани палатки и долго лежал, слушая воду. Рядом шумел ручей, вдалеке один раз прокричала птица. Потом ветер изменился, и из темноты донёсся низкий протяжный звук, который мог быть животным или просто воздухом между скал. Утром никто его не обсуждал, и дальше они шли вниз по долине.

Теперь Тьерри пытался смотреть так, как смотрели егери. Получалось плохо. Он видел камень, а Хьюэл видел на нём старый след когтя. Он слышал ручей, а Беккер по изменению шума замечал, что ниже находится водопад. Он смотрел на лес, и Йенс показывал ему место, где ночью прошёл крупный зверь. Но иногда получалось. На третий день после пещеры он первым заметил, что орёл над ними уже несколько минут кружит над одной точкой. Хьюэл посмотрел туда.

— Неплохо.

Они нашли тушу тура. На этот раз следы вокруг были другими. Йенс перестал напевать и присел возле земли.

— Росомаха.

Тьерри поднял одну бровь почти так, как это делал Снейп. Микель заметил.

— Вот сейчас будь осторожным.

— Я осторожен.

— Стань ещё осторожнее.

Хьюэл поднялся.

— Следы свежие.

Они перестроились, и Тьерри поставили внутрь колонны.

Первое нападение произошло через час. Он даже не увидел, откуда пришёл зверь. Справа раздался треск, кто-то крикнул, и между камнями мелькнуло низкое тёмное тело. Щит вспыхнул почти одновременно. Что-то тяжело ударило в него и отлетело. Йенс выпустил заклятие, камень раскололся, и росомаха исчезла. На месте, где она стояла, осталась выбитая ямка, а на шерсти, мелькнувшей в последний миг, не было ни царапины.

Всё заняло секунды. Тьерри стоял с поднятой палочкой и смотрел на пустой склон.

— Где она?

— Не вижу, — ответил Беккер.

Хьюэл не приказал искать.

— Двигаемся.

— Она ушла? — спросил Тьерри.

— Вряд ли.

Ответ ему не понравился. Следующие сорок минут оказались хуже самого нападения. Ничего не происходило, стояла тишина, ветер шевелил траву, справа шумела вода. Один раз с дерева сорвалась птица, и Тьерри едва не направил на неё палочку.

Росомаха пришла второй раз сверху. На этот раз он увидел её. Она прыгнула с каменного уступа почти на спину Беккеру. Щит отбросил животное, но не остановил. Росомаха перевернулась в воздухе, ударилась о землю, вскочила и сразу бросилась снова.

Йенс встретил её копьём. Не остриём: древко ударило зверя поперёк груди и сбило в сторону. Два заклятия попали почти одновременно, и росомаху отбросило на несколько метров. Она снова поднялась. Тьерри видел, как оба заклятия ударили в бок и в шею и как зверь будто не заметил этого: шерсть на местах ударов даже не дымилась. Йенс вполголоса выругался. Заклятия, способные расколоть валун, стекали с неё как вода с камня.

Тьерри впервые понял, почему Микель говорил именно таким тоном. Животное было размером с очень крупную собаку, но двигалось так, словно не знало самого понятия осторожности. Тёмная шерсть стояла дыбом, пасть была раскрыта, на боку уже виднелась кровь. Росомаха снова пошла вперёд, Хьюэл ударил её чем-то, чего Тьерри не знал, воздух хлопнул, и зверь перевернулся и исчез за камнями.

— Назад, — сказал Хьюэл.

Никто не спорил. Они начали отходить.

— Её не пробить, — негромко добавил Хьюэл, так, чтобы слышали только свои. — Мы тратим магическую энергию, а ей хоть бы что. Держимся на расстоянии и не бьём первыми.

Беккер хромал. Когти всё-таки достали его через край щита и распороли одежду на бедре. Рана оказалась неглубокой, но Маттье, будь он здесь, уже выдал бы получасовую лекцию о людях, которые называют кровоточащую дыру в ноге «неглубокой». Микель быстро обработал повреждение.

— Идти можешь?

— Да.

— Бежать?

— Если понадобится.

Хьюэл посмотрел на карту. До старой станции оставалось несколько часов.

— Идём туда.

Третье нападение произошло у ручья. Место было плохим: слева вода, справа склон, впереди узкая полоса между валунами. Хьюэл успел только крикнуть:

— Контакт!

Росомаха вылетела почти из-под камня. Первый щит она пробила: не полностью, но поверхность защиты пошла трещинами, и егерь отступил. Второй ударил зверя сбоку. Росомаха развернулась прямо в воздухе. Тьерри получил свой сектор заранее и не вышел из него. Когда зверь пересёк линию между двумя камнями, он выпустил заклятие: не сильное боевое, такое ему бы не доверили, но оно ударило по передней лапе и сбило движение.

Этого хватило Йенсу. Копьё вошло в землю перед мордой зверя, вынудив его отвернуть, и Микель ударил следом. Росомаху отбросило в ручей, и вода взорвалась брызгами. Несколько секунд ничего не было видно, потом зверь выбрался на противоположный берег. Он был жив. Стоял неровно, тяжело дышал и смотрел на людей.

Никто не двигался. Хьюэл держал палочку направленной ему в грудь, Йенс стоял чуть впереди с копьём. Тьерри слышал собственное дыхание, шум ручья и далёкий ветер. Егери, не сговариваясь, отступили на шаг: никто из них не хотел оказаться ближе к зверю, чем уже оказался.

Тьерри не отступил. Росомаха смотрела на людей по очереди, быстро и холодно, как смотрят те, кто считает врагов, а потом её взгляд остановился на нём. Тьерри увидел в нём усталую, упрямую осторожность, почти без ярости, и вдруг узнал её. Так смотрел бы на мир он сам, будь он зверем: один против всех, без права на слабость. Палочка в чехле на поясе стала тёплой и тяжёлой, как будто что-то в ней отозвалось.

Росомаха замешкалась. Всего на одно дыхание она задержала взгляд на Тьерри, словно ждала от него чего-то, чего он сам не понимал, и только потом оскалилась и отвернулась. Она поднялась по камням, остановилась выше, ещё раз посмотрела на них и исчезла.

Несколько секунд никто не опускал оружия. Тьерри первым нарушил тишину.

— Ушла?

Микель всё ещё смотрел на склон.

— Надеюсь.

Хьюэл убрал палочку последним.

— Двигаемся.

Никто не предложил преследовать зверя. К станции они пришли уже в сумерках. От неё сохранились каменный фундамент, часть стены и маленький защищённый склад, который неожиданно всё ещё открывался старым ключом Дома. Внутри лежали сухие дрова, два пустых контейнера и заплесневевший журнал, оставленный неизвестно сколько десятилетий назад.

Беккера уложили первым. Тьерри сидел возле стены и чувствовал, как усталость постепенно превращает всё тело в один большой синяк. Хьюэл раскрыл карту, Микель сел рядом.

— Мы столкнулись со зверем размером с молодую овчарку, — вполголоса сказал он Хьюэлу, глядя на забинтованную ногу Беккера. — А представь, что это был бы предок этого зверя, размером с крупную рысь, а то и с леопарда.

— Не хочу представлять, — ответил Хьюэл.

Тьерри промолчал. Он вспомнил коготь в шкатулке мастера и понял, о чём говорит Микель.

— До контрольной точки меньше дня, — сказал Микель.

— Было меньше дня, — ответил Хьюэл. — Дорога не стала длиннее.

Он посмотрел на забинтованную ногу Беккера, потом на разложенные использованные накопители.

— Мы стали слабее.

Микель кивнул, и на этом решение было принято.

Экспедиция разворачивалась. Тьерри не испытывал разочарования, вернее, испытывал, но оно не имело отношения к решению. Он хотел увидеть дальнюю станцию, хотел понять, куда уходила старая дорога, хотел ещё раз посмотреть на горы за перевалом. Но желание и задача были разными вещами.

На следующий день они пошли домой. Обратный путь оказался спокойнее. Один раз далеко над вершинами снова появился грифон. Тьерри узнал характерный силуэт ещё до того, как Хьюэл достал оптику. На этот раз зверь был один. Он летел низко вдоль склона, затем резко поднялся, сделал круг и ушёл в сторону долины туров. Хьюэл долго смотрел ему вслед.

— Всё-таки кормятся здесь, — сказал Микель.

— Да.

Тьерри не стал добавлять ничего. Вопрос теперь был другим: почему на эту территорию пришёл дракон? Ответа у них не было.

Через два дня горы начали отступать. Сначала вернулся высокий лес, потом тропа снова встретилась со старой дорогой, вода стала шире и спокойнее, а воздух потеплел. На последнем привале Тьерри проснулся раньше остальных. Туман лежал над ручьём. Он спустился к воде, не отходя от лагеря дальше разрешённой границы, и присел возле берега. Вода была настолько прозрачной, что на дне виднелся каждый камень, а течение медленно шевелило длинные зелёные нити растений.

Тьерри сидел у воды и вдруг почувствовал то, чего не чувствовал ни у перевала, ни в пещере: тяжёлое терпеливое внимание где-то глубоко под землёй, как будто кто-то огромный и очень старый лежал в нескольких милях отсюда и не спал. У ощущения не было формы. Но Тьерри знал, что оно не маленькое и не быстрое, не из тех, что скользят между камнями и прячутся в отражении, и что в самой глубине что-то в нём отзывалось, как отзывается дерево на удар топора.

Названия у этого он не знал. Он знал только, что если когда-нибудь придётся выбирать, с кем иметь дело, то хорёк, куница и любая другая мелкая юркая тварь точно не подойдут: то, что смотрело на него из-под земли, было крупнее, тяжелее и первобытнее. С таким не играют в отражения. С таким встают лицом к лицу.

А потом они ушли. Бург встретил их теплом, дымом и запахом еды. После недели гор внутренний двор казался почти шумным: люди разговаривали, кто-то разгружал ящики, из кузницы доносился металлический стук. Тьерри неожиданно почувствовал, насколько привык за последние дни к ветру и воде.

Маттье встретил их в лечебном крыле. Первым делом он осмотрел Беккера, потом Микеля, потом Тьерри.

— Я не ранен.

— Это утверждение пациента.

— У меня нет ран.

— Это уже более проверяемое утверждение.

Через десять минут Маттье признал, что Тьерри действительно вернулся целым. Хьюэл передал образцы Управляющему. На стол постепенно легли коробки с растениями, семенами и лишайниками, пакеты минералов, ледниковые образцы, керны, перо грифона, чешуя валлийского зелёного, несколько образцов шерсти, карты и журналы. Последним появился коготь. Маттье посмотрел на него.

— Что это?

Тьерри сел напротив.

— Это я и хочу узнать.

Специалист по существам пришёл через час, потом второй. К вечеру коготь прошёл через четыре пары рук, три диагностических заклинания и один артефакт, который Тьерри до этого никогда не видел. Результат оказался неудовлетворительным. Коготь принадлежал магическому существу, крупному, хищному или всеядному. Он пролежал в каменной щели очень долго, вероятно не десятилетия: минеральные отложения и состояние внутренней структуры указывали на значительно больший срок. Грифону он не принадлежал, известным современным горным кошкам тоже. Дракону совершенно точно нет. Определить вид специалисты не смогли.

— Значит, это зверь, которого давно нет? — спросил Тьерри.

Магозоолог осторожно положил коготь обратно в футляр.

— Вполне возможно. Но в заключение я такое писать не стану, пока не сравню его хотя бы с двумя-тремя старыми описаниями.

— А вам самому как кажется?

— Мне кажется, что хищник был крупнее любого из нынешних в этих горах и жил там, где сейчас никто не живёт. На этом пока всё.

Тьерри посмотрел на Хьюэла, который стоял у стены, скрестив руки.

— Сегодня все как будто сговорились осторожничать.

— Работа такая, — ответил валлиец. — Привыкай: самые интересные находки почти никогда не имеют названия.

Коготь отправился на дальнейшее исследование. На карту Северной складки легли новые отметки. Гнездовья грифонов не переносили, потому что доказательств для этого не было, зато расширили подтверждённый район их охоты. Отдельным знаком отметили место наблюдения валлийского зелёного, ещё одним три контакта с росомахой. Пещерный проход сохранили как действующий, но возле него появилась отметка о повышенной активности горных духов и необходимости полного комплекта защиты. Боковой обработанный проход тоже отметили, без попытки исследовать.

Тьерри задержался возле карты. Горы занимали огромную площадь, а их маршрут на ней выглядел тонкой неровной линией по самому краю. За перевалом оставались километры неизвестной территории. Дальше начинались участки, по которым у Дома сохранились только старые записи, а ещё дальше карта становилась почти пустой. Где-то там жил дракон, который почему-то пришёл ближе. Где-то летали грифоны. В каменной щели сотни или тысячи лет лежал коготь существа, которому современные специалисты не смогли дать имя.

Глава 9. Черные щиты

Хранитель не сразу нашёл в архиве то, о чём просил Тьерри: упоминание существа, которое Хьюэл в горах назвал эрвеном, большой птицы со львиной головой с самых старых гербов. Одна ссылка вела к поздней копии текста о горных духах, другая — к торговому маршруту. Только на третьей карточке старой рукой стояло: «См. пути, принятые Кровью». Тьерри задержал палец на строке и спросил, что это означает.

— Не сегодня, — ответил Хранитель и медленно забрал карточку. — Это очень старые записи, ими почти никто не пользуется, а лучше всех в них разбирается Леклер. Сейчас он в отъезде и вернётся на днях.

— Теперь я спрашиваю именно об этом.

— А я всё ещё отвечаю на первый вопрос, — невозмутимо сказал тот.

— Вы у Армана этому научились?

— Арман учился у меня, — поправил Хранитель. Это объясняло многое.

Леклер вернулся через четыре дня, ещё с дорожной пылью на сапогах, и сразу принёс тонкую папку: не книгу и не гримуар, а несколько копий. Гербы, объяснил он, лучший след. Старые Дома брали на герб не красивого зверя, а того, которого их основатель когда-то победил, и почти все эти Дома давно вымерли, а звери остались на камне и на печатях. Грифон на самых старых гербах мог оказаться эрвеном или чем-то другим. Сам обряд в бумагах почти не описывался. Зато встречались люди. Охотник, который в молодости победил росомаху, к сорока годам не выносил людных мест и тесных комнат: спал под открытым небом, прятал еду в тайники на неделю вперёд, а на семейных праздниках уходил из-за стола, едва в доме становилось тесно. Ремесленник, чьим зверем стал барс, ходил так тихо, что домашние вздрагивали, когда он входил, и переставал улыбаться, если гостей собиралось слишком много. Воин, получивший родство с медведём, держал удар, как скала, зимой почти не просыпался и приходил в ярость, стоило тронуть его запасы. В записях каждого повторялось одно слово, которое переводчик осторожно передал как «родство». Тьерри быстро понял, что речь не об анимагии и не о трансфигурации.

Леклер назвал это старым соглашением между человеком, его родовой магией и существом, сразу предупредив, что современное слово «соглашение» неточно. Человек не выбирает зверя по прихоти: он ищет родство с тем, чей нрав совпадает с его собственным, и если зверь его признаёт, Кровь принимает часть его умений. Вместе с умениями меняются привычки и характер, как у анимагов, только глубже. Леклер добавил, что некоторые учёные читают «Беовульфа» именно так: победитель чудовища рвёт его голыми руками и остаётся с частью чужой силы и чужого нрава.

— Почему раньше об этом не рассказывали?

— Это очень древний и опасный обряд, о нём не говорят с детьми. Тебе было восемь.

— Мне сейчас двенадцать.

— Ты стал старше на четыре года и всё ещё слишком молод, — сказал Хранитель. — Я предпочёл выдать разрешённые сведения прежде, чем наследник самостоятельно восстановит половину обряда из ссылок. И именно эта предосторожность сильно раздражала Тьерри.

Одно условие повторялось в записях почти слово в слово: обряд проводили на растущей луне, и человек должен был победить в бою магическое животное, которому предстояло стать его зверем. «Победить» писали по-разному: вынудить отступить, сломить, пережить. Цену тоже не скрывали: каждый второй не возвращался, а кого приносили обратно, редко оставался прежним. Поэтому обряд давно оставили, и о нём почти никто не помнил.

Последний лист в папке был перечнем охраны: сколько людей, с каким снаряжением и в каком порядке должны находиться рядом. Они не вмешивались в бой, их делом было вынести человека, если он проиграет. Для небольшого зверя хватало двоих, а для хищника, связанного с землёй, старый автор требовал не меньше шести человек: двух егерей, лекаря, наставника по земле и свидетеля из Рода.

— А если зверь окажется крупным? — спросил Тьерри.

— Тогда людей будет больше, — сказал Хранитель. — Старые правила писали люди, которые хорошо помнили, сколько стоит одна ошибка.

Тьерри вспомнил ощущение, которое поймал у воды на последнем привале в горах, тяжёлое и древнее, совсем не похожее на маленького зверя, и ничего не сказал.

После Северной складки Бург казался непривычно неподвижным. Тьерри ещё несколько дней ловил себя на том, что прислушивается к отсутствующему шуму ручья, ждёт ветра в узком проходе между стенами и машинально смотрит вверх, когда над двором проходит крупная птица. Горы оставили после себя полезное ощущение масштаба: отряд прошёл по краю одной складки, увидел достаточно, чтобы развернуться, и всё равно почти ничего не узнал о её дальних областях. Коготь уже ушёл к специалистам, и Тьерри сознательно не ходил проверять его каждый день: если магозоологи не определили вид с первого раза, его присутствие возле лаборатории сравнительную анатомию не улучшало.

Зато письма становились хуже. Первые отклики на «Тёмного эльфа» были привычными: дети требовали продолжения, издатель радовался тиражу, профессионалы спорили о ядах, вентиляции и шахтах. На четвёртый день Управляющий положил перед Тьерри конверт германского общества исторической маголингвистики. Автор просил указать происхождение нескольких слов гномьего наречия и приложить перечень источников, использованных при создании письменности.

— Я её придумал, — сказал Тьерри.

Управляющий поднял глаза от другого документа.

— Это ответ мне или ему?

— Пока вам. Ему придётся написать длиннее.

Учёного больше всего интересовали вещи, которые Тьерри слишком хорошо помнил: это были боевые формулы и названия, взятые из книг, которые он читал в прежней жизни. Тьерри признал, что источник существует, только он из другого мира.

— Поясни, в каком смысле из другого мира?

— Профессор филологии, писатель Джон Рональд Руэл Толкин в моем мире. Никакого отношения к магическому миру не имеет , насколько мне известно.

Через час на столе лежали словари древних наречий и письмо специалиста, а книг, о которых говорил Тьерри, не нашлось ни в магических, ни в магловских библиотеках. Каждое отдельное совпадение можно было объяснить, совокупность объяснялась хуже.

Второе письмо пришло из Праги, от магозоолога лет сорока пяти, подписанное доктором Краликом. В первой строке он заверял, что не собирается обвинять автора в заимствовании, а дальше задавал вопрос, от которого у Тьерри похолодели пальцы. В романе на тёмных эльфов нападает племя чёрных воинов из пещер под горами, которых автор называет урук-хаями: крупные, упорные, с щитами, на которых нарисован один и тот же знак: белый отпечаток ладони на чёрном фоне. Кралик писал, что недавно в горной пещере нашли разбитый щит с таким же знаком, который нигде не публиковался, и просил сообщить, откуда автор взял сведения: из семейных записей, устных преданий или материалов детства.

Тьерри отнёс письмо Арману.

— Это перестаёт быть любопытством. Кто-то уже ищет, откуда ты это взял, и мне нужно знать, кто и зачем.

Отец читал медленно.

— Письма идут через издателя, а он не знает, кто автор. Значит, кто-то уже связал книги с Бургом?

— Пока нет. Первого специалиста я могу объяснить твоей памятью и совпадением. Этого тоже могу. Проблема в том, что он, похоже, может объяснить и вещь чем-то ещё.

Хранитель вернулся из Архива ещё с одной тонкой папкой. В ней было меньше десятка листов: поздние копии, ссылки на утраченные рукописи, перевод фрагмента хроники и заметка магозоолога девятнадцатого века. Все они говорили об орках, описывали племена гор и предгорий, и только в одном из них, совсем старом, упоминались «чёрные щиты»: род бойцов, который потом бесследно исчез.

Хранитель заставил разложить найденные упоминания не по красивой версии, а по происхождению: оригинал, поздняя копия, пересказ, ритуальная инструкция без комментария, пять разных уровней доверия. Тьерри сначала раздражало, что один и тот же факт приходится проверять заново, пока Хранитель не положил рядом две записи о «чёрных щитах», сделанные с разницей в триста лет: в одной щиты были чёрными, в другой почти чёрными.

— Какая из них точнее? — спросил Тьерри.

— Сначала выясни, кто писал каждую и зачем: одна могла быть военным донесением, другая красивой историей для потомков. Пока ты этого не знаешь, верить нельзя ни той, ни другой.

Всё это напоминало уроки Биннса, чего Тьерри не сказал бы Хранителю вслух. Но правило он принял и с того дня подписывал каждую бумагу: откуда она взялась, кто писал и когда.

Ответ пражского учёного пришёл через неделю, после того как Тьерри, по совету Армана, написал ему коротко и без подробностей, что автор сочинил племя и знак сам. Письмо было длинным, и в нём не было ни одного лишнего слова. Кралик писал, что принимает ответ без возражений и поможет автору понять, что именно тот написал. Орки такого типа, объяснял он, действительно были, но очень-очень давно, в глубокой древности, когда магии было много, а люди ещё не расселились по миру.

«Я узнал это не из книг, — писал он. — Я путешествовал по Азии и несколько месяцев жил у орков в глубине Центральной Азии. Их племя живёт в складке, которую не знают на картах, и в наш мир они стараются не высовываться. Там мне рассказали, что такие воины, урук-хаи, действительно когда-то жили в горах, но их вырезали свои же соплеменники, обычные орки, из-за инородности их происхождения. Чужая порода, выведенная не для их народа, оказалась слишком сильной и слишком непохожей на своих. Их победили, и память о них осталась только у них самих».

Ниже шла приписка, от которой Тьерри на минуту перестал дышать: белый отпечаток ладони на чёрном щите совпадал с тем, что он описал в романе, до последнего пальца, а сам щит отнесли ко временам, когда ни одной печатной книги в Европе ещё не было.

Тьерри перечитал письмо дважды и только потом понёс его Арману. Хранитель уже сидел в кабинете с одним из своих листов, и оба подняли головы, когда он положил письмо на стол между ними.

— Что скажешь? — спросил Арман, дочитав.

— Что я помню книгу, а не источник. — Тьерри сел на край стула. — В книге урук-хаев вывели из обычных орков, и те не считали их своими. Я придумал это не сам, оно было там написано. А здесь, оказывается, всё это когда-то случилось на самом деле, и об этом помнят орки.

— Или совпадение, — осторожно сказал Хранитель.

— Одно совпадение. Потом второе. Потом третье. Вы сами говорили, что три подряд уже закономерность.

— Говорил, — неохотно признал Хранитель. — Но прежде чем искать, кто или что за этим стоит, я хочу увидеть четвёртое.

Арман ещё раз взял письмо и перечитал последние строки.

— Краликом мы займёмся сами, — сказал он наконец. — Ответим вежливо и коротко: автор благодарит за сведения и ничего не добавляет. В Азию мы за этим не поедем. Нам хватает складок, о которых мы знаем, чтобы лезть в ту, о которой нас просят не писать.

— А если он снова спросит про источник?

— Тогда ответит Хранитель. У него это получается убедительнее.

Хранитель вздохнул, но спорить не стал.

А вечером Управляющий выложил на стол стопку бумаг из Италии: предложения о торговле, запросы про старые долги и письмо из северогерманского порта. Каждая бумага по отдельности выглядела обычной, но вместе они задавали один и тот же вопрос: что именно Дом держит на Северном пути и какие права собирается подтверждать. Тьерри проследил одну цепочку до торгового дома в Генуе, а в другой нашёлся директор, прежде служивший семье из дела о незакрытой Крови. Так обычно начинают те, кто собирается предъявить Дому счёт: сначала тихо выясняют, где он слабее всего.

— Они нас проверяют, — сказал Тьерри и положил бумаги перед Арманом. — Выясняют, чем мы владеем на севере и что готовы защищать.

Арман сидел у камина и слушал без тревоги.

— Знаю. Первые письма пришли ещё в августе.

— И мы будем молчать?

— Пока они только спрашивают, отвечать нечего. А если дойдут до дела, ответим так, чтобы им стало неудобно спрашивать дальше.

Тьерри посмотрел на Управляющего.

— А мы уже что-нибудь делаем?

Тот закрыл папку и вежливо улыбнулся.

— Конечно. Мы начали ещё до того, как они написали первое письмо.

В ту ночь Тьерри завёл тетрадь для собственной памяти. Три колонки: «совпадение», «возможное объяснение», «проверка». Напротив гномов он поставил Перумова, германскую филологию и вопросительный знак. Напротив боевого клича два вопросительных знака. Напротив урук-хаев написал: «Центральная Азия, складка, очень давно. Нет данных».

Потом долго смотрел на последнюю строчку. Раньше заимствование чужих книг беспокоило его нравственно и коммерчески. Теперь появилась проблема хуже: он не был уверен, что заимствует литературу, а не историю, которую прежний мир каким-то образом превратил в литературу. Он закрыл тетрадь, не дописав, и решил на время перестать вспоминать названия.

На следующий день он сбежал от книг во двор. После трёх часов сравнительной лингвистики ещё одна таблица согласных вызывала желание выбросить чернильницу в окно, а во дворе хотя бы всё было понятно. Пахло мокрым песком, кожей, оружейным маслом и дымом из кузницы. На дальней стороне площадки две пары отрабатывали бой, и Микель время от времени останавливал их и заставлял повторять движение, если ему не нравилась работа палочкой.

Ответ Северуса пришёл позднее, чем Тьерри ожидал. В конверте лежал обрывок таблицы и всего три строки: «Ты был прав насчёт шва. Я насчёт состава металла. Котёл не испорчен. Профессор позволил повторить опыт». Тьерри положил листок рядом со своими заметками. В этом письме не было ни признаний, ни просьб о помощи, просто человек, оставшийся в школе, продолжал заниматься делом, которое считал важным, и от этой мысли неожиданно стало спокойнее.

Йенс Сёренсен стоял возле стены и ждал своей очереди. Он был без куртки, в одной рубахе с закатанными рукавами. После предыдущего поединка он снял перчатку, вытер ладонью пот со лба и машинально поправил что-то под воротом. На мгновение показалась металлическая подвеска, и Тьерри узнал форму.

— Молот Тора?

Йенс посмотрел вниз и вытащил подвеску наружу. Молот оказался маленьким, потемневшим от времени, без всякого изящества, с почти стёртым орнаментом.

— Дедов. И семейный, если уж тебе так хочется знать.

Со стороны стены послышался смешок. Хьюэл Морган сидел там с кружкой и явно слушал разговор уже некоторое время. Рядом с ним устроился высокий широкоплечий мужчина с рыжеватой проседью в бороде. Тьерри несколько раз видел его в Бурге, но почти не разговаривал.

— Не жалуйся, — сказал Хьюэл. — Мог бы сразу ответить.

— Я собирался.

— Уже минуту собираешься.

Йенс показал ему средний палец, Хьюэл удовлетворённо отпил из кружки, и Тьерри неожиданно улыбнулся. В горах он видел их другими: там Хьюэл оставался командиром экспедиции,молчаливым и собранным, а Йенс человеком, который первым замечал зверя на склоне, и ждущем от каждого звука опасность. Здесь выяснялось, что они способны вести себя как люди, которые слишком давно друг друга знают.

— Если отвечу, что это религиозная вещь, — снова заговорил Йенс, глядя на молот, — ты решишь, будто я каждое утро встаю лицом на север и прошу Тора о хорошей погоде. Я датчанин, мы давно перестали просить о погоде, это бессмысленно. Моя мать ходит в церковь, на Пасху требует, чтобы вся семья появилась в храме, а перед первым выходом в море дед наливал немного пива за борт. Я спросил его, кому, и он сказал: «Тем, кто там есть».

— И ты в это веришь?

Йенс повертел подвеску между пальцами.

— Я не знаю, существует ли Тор. Но я знаю, что существуют драконы и духи, и что неделю назад мы шли по пещере, где темнота пыталась убедить тебя свернуть с дороги. Поэтому человек, который после этого уверенно говорит, будто точно знает, каких существ нет во Вселенной, кажется мне идиотом.

Хьюэл поднял кружку.

— За редкий момент мудрости Сёренсена.

— Ты сегодня нарываешься.

— Малец, я старше тебя.

— Поэтому падать будешь тяжелее.

Рыжебородый громко рассмеялся и протянул Тьерри огромную ладонь, покрытую старыми мозолями.

— Малкольм Макрей, из Россшира. Пресвитерианин, на случай если собираешь статистику.

— Тьерри.

— Я знаю. Все знают, — заметил Хьюэл. — В этом одна из неприятностей рождения Меровингом.

Тьерри посмотрел на Хьюэла с лёгким недоумением.

— Вы христианин и при этом отказались ставить лагерь на хорошей поляне, потому что «не понравилось место», и рассказывали о духах в пещере. Вам это не мешает?

Хьюэл несколько секунд молчал.

— А должно? Это не парламент, молодой человек. Им не обязательно принадлежать к одной партии. Моя мать была методисткой, а бабка знала столько историй про Tylwyth Teg, что могла рассказывать до утра. Если бы ты спросил её в воскресенье, верит ли она в Бога, она обиделась бы на сам вопрос. А если бы в понедельник предложил срезать дорогу через один определённый холм, назвала бы тебя идиотом.

— Потому что там жили феи?

— Не называй их так при моей бабке, — поморщился Хьюэл. — Она решила бы, что тебя плохо воспитывали.

Малкольм кивнул.

— У нас не лучше. Мы говорим «daoine sìthe», и если выговорить это неправильно, в доме будет холодно до весны. Бабка звала их Добрым Народом и добрыми вовсе не считала: в горах иногда полезнее быть вежливым, чем точным.

— Она верила в них?

— Она верила в Бога, в то, что дед слишком много пьёт, и в то, что англичане портят чай, — сказал Малкольм. — И твёрдо знала, что первую чашку нового эля надо оставить возле старого камня за домом.

— Кому?

— Никогда не говорил, что знаю.

— А сами оставляете?

— Когда бываю дома. Нет, я не верю. Я просто не хочу однажды выяснить, что бабка была права.

Йенс поднял палец.

— Вот! Наконец разумный человек.

— Ты пять минут назад сказал то же самое.

— Поэтому и говорю,что разумный.

С другого конца площадки донёсся голос:

— Удивительно. Пять взрослых магов обсуждают богов, и пока никто никого не убил.

К ним подошёл Лоран Беккер с новой страховочной системой на плече: после гор от хромоты у него почти ничего не осталось. Следом, привлечённый шумом, подошёл Эрих Лужицкий. Выглядел он как типичный немец: светлые волосы, аккуратная речь, привычка класть вещи на то место, откуда взял. Только фамилия у него была лужицкая, и Тьерри уже знал, что это значит.

— У нас богословский спор, — сказал Хьюэл. — Сёренсен верит в Тора, Макрей оставляет эль сидам, я боюсь холмов, а мальчик собирает статистику. Ваша очередь, Эрих.

— Я бы предпочёл не участвовать, — сказал Эрих, но сел на край скамьи. — Что именно хочешь знать?

Тьерри немного подумал.

— Вы действительно происходите от полабских славян?

Улыбка Эриха исчезла.

— Документами уверенно до шестнадцатого века. Отдельными записями дальше. Семейная традиция говорит значительно дальше, но она вообще любит жить дольше документов. Мой дед убеждён, что мы потомки лютичей, и я в некоторых вопросах ему верю, а в остальных нет. Вы не видели моего деда.

Йенс тихо рассмеялся. Эрих помолчал.

— У нас сложнее, чем у него, — он кивнул на молот Сёренсена. — Про Тора знает половина Европы, а попробуй спросить среднего немца о лютичах или ободритах.

— Ретра, Аркона, — сказал Тьерри. — Читал.

— Тогда знаешь, чем закончилось.

— Христианизацией.

— Очень аккуратное слово, — сказал Эрих. В голосе впервые появилась жёсткость, и Хьюэл перестал улыбаться. — Мои предки проиграли, потом крестились, потом постепенно перешли на немецкий, и большая часть забыла, что когда-то была кем-то ещё. Ничего уникального, такое происходило по всей Европе. Остались имена, несколько песен, запреты, пара обрядов и семейные записи, которые никто не умеет нормально датировать. Дед уверен, что когда-то их было гораздо больше. А потом он читает толстую книгу о старой вере, ругается и говорит, что девять десятых в ней написал человек, который старую веру никогда не видел.

— А последняя десятая? — спросил Малкольм.

— Украдена у бабушки.

Йенс рассмеялся первым, и Эрих тоже улыбнулся.

— В доме моей бабушки до сих пор оставляют немного еды после некоторых праздников. Воду, принесённую в определённое утро, нельзя выливать куда попало. Есть места в лесу, где нельзя ломать ветки.

— Домовой?

— Нет, — ответил Эрих слишком быстро, и Тьерри это заметил. — У него есть имя, которое я не собираюсь произносить посреди чужого двора ради любопытства двенадцатилетнего мальчика. Я знаю, что часть семейных обрядов ничего не делает: проверял. И знаю, что некоторые работают: тоже проверял. В молодости я решил показать отцу, что один запрет — суеверие, и через несколько часов в доме начала двигаться мебель. Не полтергейст: полтергейста мы умеем выводить, а это пришлось уговаривать. Отец два дня спрашивал, кого именно, а я два дня извинялся.

— Помогло? — тихо спросил Малкольм.

— На второй день. Но что именно сработало, обряд, извинение, дух или остаток старого заклинания, я до сих пор не знаю.

Хьюэл поднял кружку.

— Наконец кто-то сказал правильные слова.

С противоположной стороны площадки Сергей Воронцов, до этого спокойно чистивший нож, произнёс:

— У русских на этот случай есть очень хорошая традиция: не трогать.

— Вот почему ваша страна такая большая, — сказал Йенс.

— Нет. Поэтому она до сих пор существует.

Сергей убрал нож в ножны и подошёл ближе. Тьерри подвинулся, освобождая место.

— А что у вас осталось от старой веры?

— Где именно? — спросил Сергей. — Россия большая. То, что расскажет помор с Белого моря, не обязано совпадать с тем, что расскажет человек из Рязани. На Урале будет третье, в Сибири четвёртое, а Кавказ вообще попросит сначала уточнить, к кому именно ты пришёл. И никогда не говори русскому специалисту по Сибири, что там «шаманизм»: он посадит тебя на три часа объяснять, сколько народов ты смешал в одну кучу. Со мной такое случалось. Четыре с половиной часа.

Йенс сочувственно положил руку ему на плечо.

— Ты выжил.

— Едва.

Тьерри рассмеялся. Разговор неожиданно перестал быть исследованием: он просто сидел среди взрослых людей, которые спорили о бабушках, богах и неправильных терминах. Йенс оказался способен полчаса рассказывать о лодке, которую восстанавливал вместе с отцом, Малкольм признался, что варит собственный эль и не умеет готовить ничего сложнее овсянки, Хьюэл выращивал яблони и с оскорбительным терпением объяснял, почему английские сорта для его участка не годятся, а Эрих собирал старые семейные песни и ужасно пел их сам. Беккер занимался магловским альпинизмом потому, что там нельзя было исправить собственную ошибку одним движением палочки.

Люди постепенно переставали быть для Тьерри должностями: егерь, Управляющий, Хранитель, отец. Дом состоял из людей, которым случилось выполнять эти функции, и эта мысль почему-то задержалась.

Потом он всё-таки спросил:

— Сергей, а Кощей?

Сергей, державший кружку возле рта, остановился, и остальные это заметили. Йенс первым перестал улыбаться.

— Ты сейчас спрашиваешь о сказке или о Кощее?

Тьерри почувствовал знакомое ощущение: то самое, которое появлялось всякий раз, когда невинный вопрос внезапно оказывался не невинным.

— Значит, существует.

— Я этого не сказал. Но в России есть вещи, которые государство считает национальными реликвиями, есть вещи, которые оно считает угрозами, и есть вещи, о которых иностранцам не сообщают даже категорию. Иногда один объект попадает сразу во все три списка. Я много лет успешно не встречал Кощея и намерен продолжать эту традицию.

Это не было ответом, и Тьерри понимал, что другого не получит. Он решил не добавлять ни Бабу-ягу, ни Горыныча, и Сергей это оценил: чуть заметно кивнул и допил чай.

Вечером Тьерри всё-таки открыл тетрадь и несколько минут смотрел на три прежние колонки. Потом ниже провёл новую строку и написал: «Сказка тоже источник, даже если в ней всё неправда». Подумал и добавил: «Семейный обычай тоже, и записывать его надо слово в слово». После сегодняшнего разговора это казалось очень важным. И одновременно ужасно хотелось сделать какую-нибудь глупость.

Тьерри несколько секунд смотрел на последнюю строчку, потом медленно положил перо. Это ощущение он в себе уже узнавал, и оно ему не нравилось. В сорок лет подобные идеи тоже приходили в голову, но между «а что, если» и действием обычно стояли опыт, привычка оценивать последствия и здоровая человеческая лень. Теперь же временами казалось, что кто-то убрал из этого механизма несколько шестерёнок. Разум оставался его, память оставалась его, а вот организм был молодым и периодически предлагал решения, которые взрослый Андрей охарактеризовал бы коротко и нецензурно. Сейчас организм предлагал напугать Министерство. Совсем немного.

Он открыл новую страницу и написал: «Ночной Дозор». Посмотрел и улыбнулся. Потом представил человека из Отдела тайн, который открывает книгу и обнаруживает современный город, где рядом с обычными людьми существуют маги, вампиры, оборотни и прочие Иные. Все они скрываются от населения, имеют собственные организации, следят друг за другом и соблюдают древний договор. Особенно ему понравилась мысль о Великом Договоре: после Статута о секретности это было уже не совпадение, а издевательство.

Тьерри макнул перо в чернила, написал первые несколько слов, остановился и зачеркнул их.

— Нет.

Он слишком хорошо представлял последствия. После «Тёмного эльфа» издатель перестал спрашивать, нужен ли дополнительный тираж, и спрашивал только какой. Письма шли из Британии, Франции, германских государств, Скандинавии и Восточной Европы. Подростки спорили о героях, взрослые о политике народов Упорядоченного, кто-то уже прислал рисунок Тёрна размером почти с дверь, а специалисты делали то, чего Тьерри совершенно не планировал: сравнивали.

Тёмные эльфы оказались особенно неудачной шуткой судьбы. Они существовали. Вернее, существовали когда-то, и последнее было принципиально. Хранитель довольно быстро отучил Тьерри употреблять слово «вымерли»: доказательств вымирания не существовало. Были поселения, предметы, договоры с человеческими Домами и несколько совершенно настоящих войн. А потом в определённый исторический период тёмные эльфы начали исчезать из человеческих источников. Последние достоверные свидетельства становились всё реже, затем прекращались, и куда эльфы делись, никто объяснить не мог. Со временем их тоже стали считать Ушедшей расой.

Поэтому после выхода книги одна часть читателей увидела в Тёрне красивого мрачного героя, другая литературную фантазию на тему древнего народа, а несколько старых семей написали Меровингам очень осторожные письма с вопросом, откуда именно молодой автор получил сведения о социальных обычаях тёмных эльфов. Никаких сведений Тьерри не получал, и это было хуже всего: он просто помнил Перумова.

Он снова посмотрел на слова «Ночной Дозор». Можно было написать, и очень хотелось. Юная часть сознания почти мурлыкала от картины последствий: Аврорат читает, Отдел тайн читает, Министерство читает, кто-нибудь доходит до Великого Договора, потом ещё кто-нибудь до Инквизиции, а потом начинается прекрасное утро, когда в Бург приходит официальное письмо с очень вежливым вопросом, не желает ли господин Меровинг объяснить происхождение своей художественной концепции.

Тьерри усмехнулся. Улыбка продержалась недолго. Следом пришла мысль куда неприятнее: а если кто-нибудь прочитает эту книгу и даже не удивится, потому что давно знает всё это сам?

Он постучал пальцами по столу. Это уже было не смешно. Гномы и тёмные эльфы, урук-хаи в складке Центральной Азии, Эрвен, Кощей, о котором Сергей Воронцов сумел не сказать удивительно много, семейные обряды Эриха, которые то ли являлись религией, то ли остатками магической техники, то ли способом не раздражать нечто, живущее рядом с домом. Список становился длиннее, и «Дозоры» могли оказаться не шуткой над Министерством, а очередным броском камня в тёмную комнату, откуда Тьерри уже дважды слышал недовольное рычание.

Он перечеркнул название не жирно, так, чтобы его всё ещё можно было прочитать, и ниже написал: «Ведьмак». Задумался. Тоже не подарок: ведьмаки, мутации, эликсиры, знаки, проклятия, упыри, стрыги, лешие, вампиры, Дикая Охота. Тьерри дошёл мысленно до последнего и поморщился: после сегодняшнего разговора с Хьюэлом и Макреем некоторые части саги начинали выглядеть значительно менее безобидно, особенно эльфы. Можно было взять Мартина, но он представил реакцию старых чистокровных семей на Ланнистеров и отказался: потом полгода пришлось бы выслушивать рассуждения о том, с какого именно английского Дома их списали. Сапковский хотя бы позволял спрятаться за славянским фольклором, пусть и относительно.

Он снова взял перо, и на отдельном листе появился список. Дозоры: слишком близко к Статуту. Ведьмак: фольклор, монстры, мутации, проверить названия. «Песнь Льда и Пламени»: позже. Архивы Дрездена: Тьерри смотрел на название секунд пять и без комментариев написал «Нет»: современный маг, открыто называющий себя волшебником, вампирские дворы, фэйри, Белый Совет и всё остальное сейчас были ему совершенно не нужны. Получалась уже не очередь будущих книг, а перечень потенциальных дипломатических происшествий, и это окончательно вернуло взрослую часть сознания на место.

Он ведь действительно крал чужие произведения. Эта мысль никуда не исчезала оттого, что авторы находились в другом мире и никогда здесь не родятся. Первые книги он оправдывал необходимостью: деньги, независимый доход, положение Дома. Потом пришёл успех, а вместе с ним оказалось слишком легко сказать себе: ещё одну. Потом ещё, потому что читателям нравится, потому что издатель просит, потому что интересно посмотреть на реакцию. Последняя причина была самой плохой. Андрей слишком много раз видел взрослых людей, которые сначала делали что-нибудь ради интереса, а потом объясняли, почему последствия невозможно было предвидеть, и не собирался становиться одним из них только потому, что снова получил молодое тело.

Тьерри посмотрел на зачёркнутый «Ночной Дозор». Нет, не сейчас. Если он когда-нибудь его напишет, то сначала разберётся хотя бы с тем, насколько близко местные вампиры, оборотни и договоры между магическими сообществами подходят к лукьяненковским. А вот «Ведьмак»…

Здесь тоже придётся быть осторожным: не копировать всё подряд, проверять имена, сверять существ с местными справочниками. Если очередная «сказочная» стрыга окажется существом, которое Министерство последние двести лет пытается не обсуждать в приличном обществе, лучше узнать это до публикации. И эльфов придётся менять: после Тёрна эльфийской дипломатии ему хватало на ближайшие несколько лет. Решение постепенно оформлялось: до лета он допишет то, что уже обещал издателю, а параллельно начнёт писать «Ведьмака» без спешки, проверяя то, что можно проверить, и не спрашивая напрямую о вещах, вопрос о которых сам по себе способен привлечь внимание. «Дозоры» останутся лежать. Пока.

Он посмотрел на зачёркнутое название ещё раз. Юная часть его натуры была категорически недовольна. Взрослая напомнила ей Афганистан, Чечню и несколько случаев, когда любопытство обходилось людям слишком дорого. Спор закончился быстро. Тьерри закрыл тетрадь, через минуту снова открыл и приписал под зачёркнутым названием: «Вернуться после проверки. И только если всё ещё покажется хорошей идеей». Подумал и добавил: «Если очень хочется напугать Министерство, сначала поспать». Утром последняя фраза показалась ему настолько разумной, что он решил сделать её правилом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге