Крысиная Алчность
Эпизод семьдесят восьмой. Провокация.
СТАС КОРНИЛОВ
Пятница, 8-е декабря. Липецк, раннее, предрассветное утро.
«Гигантская крыса Вангуну десятилетиями воспринималась внешними исследователями почти как фольклорный персонаж. Островитяне из поколения в поколение описывали крупного древесного грызуна, однако биологи не исключали, что местные жители просто путают его с похожим по размерам сумчатым — северным кускусом (Phalanger breviceps), пока находка 2015 года не подтвердила точность устной традиции».
Непрошеные факты о крысах
Интерьер сто пятой больницы теперь напоминал место ожесточённого боя: разбитые пулями окна и покрытые уродливыми выбоинами стены, многочисленные осколки стекла и облицовки на полу, среди размазанных пятен крови, поблёскивающие среди кроваво-грязных отпечатков обуви многочисленные цилиндрики гильз.
Глядя на все эти и прочие последствия, Корнилов неизменно возвращался мысленно к давно запрятанным в глубинах памяти воспоминаниям о войне, на которую попал во время службы в морской пехоте. Стоило только закрыть глаза, как в ушах зазвенели шквальные выстрелы, командные крики офицеров, грохот гранат, стоны раненых и шум вертолётных лопастей.
— Простите? — мелодичный и робкий женский голос окликнул спецсоветника. — Вы не могли бы нам помочь?
Корнилов ощутил прикосновение к своему левому плечу, открыл глаза, пару раз быстро моргнул и повернулся на звук голоса. Перед ним оказалась среднего роста девушка с аскетичной тонкой фигурой и аккуратным боб-каре. Губы советника тронула мимолётная, едва заметная полуулыбка. Девушка напоминала Риту. Очень отдалённо, но всё же…
— Вы не могли бы нам помочь? — повторила вопрос рыжеволосая.
Медицинская пижама позволяла отнести её к сотрудникам медучреждения.
— Да, конечно, — согласился Корнилов. — Чем именно?
— Спасибо! — тут же просияла рыжеволосая. — Пойдёмте со мной.
— Пойдёмте, — согласился Стас.
Он знал, что легко мог отказаться, ему ничего не стоило прямо сейчас вызвать сюда кого-то из патрульных и приказать им выполнить все указания рыжеволосой красотки, но Корнилов поймал себя на мысли, что совсем не желает делиться с кем-то обществом этой прекрасной особы, во всяком случае сейчас.
Помощь, как выяснилось, требовалась с носилками, на которых стонал пожилой мужчина с окровавленной ногой. Здесь же Стас неожиданно нашёл труп, который заинтересовал его больше прежних: мужчина с нашитыми на куртку металлическими деталями — явный признак принадлежности к ОПГ Чугуновских — лежал лицом вниз, раскинув руки и ноги. В затылке у него темнела ещё влажная, постепенно покрывающаяся запёкшейся коркой мерзкая и глубокая рана.
Корнилов помог отнести носилки со стонущим дедом и вернулся в эту палату. Присел возле тела убитого бандита, осветил фонариком отверстие от смертельной раны. Вокруг следа от пули, на коже мертвеца, серела размазанная копоть, а саму пулевую рану окружал багрово-алый ореол штанцмарки с вывернутыми наружу обагрёнными краями. Когда убийца поднимает оружие и стреляет в свою жертву в упор, зажатым между плотью и оружием пороховым газам некуда выйти, поэтому они проникают под кожу и разрывают подкожные слои, сосуды и ткани, порождая отвратительное зрелище.
Корнилов поднялся, ногой отбросил лежащую на полу смятую испачканную простыню из больничного комплекта постели и несколько осколков пластика от расстрелянного медицинского прибора. Теперь стало видно, что от порога двери палаты к телу убитого члена ОПГ тянется характерный след из чуть смазанных и уже подсохших кровавых капель.
«Подошли сзади, застрелили и отволокли тело сюда», — мгновенно рассудил Стас. — «Полицейских здесь не было, охрана была перебита или бежала. Значит, его убили свои. Точнее… Те, кто пришли вместе с Чугуновскими».
Долго гадать не приходилось. Опрос свидетелей подтвердил предположения советника: среди Чугуновских были те, кто носил хорошо знакомые всем Липецку угловатые крысиные маски.
«Вряд ли бы лидер банды одобрил казнь своих людей», — подумал Стас. — «Вероятнее, он ничего не знает, а Клара избавляется от его ближайших сторонников».
Корнилов подумал, что Казан мог пригодиться Громаковой для поддержания дисциплины внутри его — пока ещё его — людей, а также ради элементарного, но внушительного пиара: сам Казан, лидер Чугуновских, добровольно пошёл под неё.
Ещё более важная новость ждала Корнилова в палатах, где прежде лечились раненые во время перестрелки с полицейскими члены Чугуновских, те самые, что напали на Малыгина и его оперов. Теперь все койки с членами банды Казана и ныне покойного Мотора пустовали. Важнейшей деталью была пустая кровать одного из людей Клары, громилы по кличке Глыба, сына покойной Людмилы Брагиной, которая, как выяснил Стас, когда-то работала в борделе на Прокатной и была фактически одной из личных наложниц Платона Древостального.
«На фоне трагедии нападения — это лучшая новость», — оценил Корнилов.
Расчёт на то, что Чугуновские заберут Глыбу, или Крысы вместе с ним примут к себе лечившихся здесь членов ОПГ Мотора и Казана, в целом оправдался.
«Теперь нужно подтолкнуть к Кларе других», — подумал Стас. — «Тогда…»
А вот тогда, если всё пойдёт хотя бы наполовину так, как прикидывал спецсоветник, Клара столкнётся с проблемой, которую вряд ли сможет разрешить. Во всяком случае быстро. Самое главное — не позволить ей влиять на них, не дать Громаковой с её способностями к управлению людьми остановить их действия.
Стас прикрыл глаза, привычным движением размял шею.
«Нужно добавить новых членов Крыс и… И убирать Клару с доски Липецка».
Мимо Стаса прошли уставшие и порядком запыхавшиеся сотрудники МЧС в защитных костюмах и шлемах. Когда они миновали спецсоветника, тот озадаченно посмотрел им вслед и в задумчивости вскинул подбородок.
«Может получиться, а может нет…» — оценил Стас. — «Но стоит рискнуть. Куш может быть невероятно велик».
От размышлений Корнилова отвлёк звонок смартфона. Это была Ника.
ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ
Пятница, 8-е декабря. Липецк, раннее, предрассветное утро, примерно за час или полтора до звонка Стасу.
«Вика (крыса Вангуну) годами оставалась невидимой для наземных экспедиций, буквально обитая над головами ученых. Как выяснилось из полевых наблюдений и рассказов проводников, полукилограммовый грызун почти не спускается на землю, устраивая убежища в дуплах, переплетениях корней фикусов-душителей и крупных эпифитных папоротниках на высоте десятков метров».
Непрошеные факты о крысах.
Молоко на вкус было странным, с каким-то привкусом, которому я не могла точно подобрать определение или описание. Но больше всего он почему-то напоминал горький застоявшийся чай и какой-то немного забродивший фреш-сок. По дате молоко было в порядке. Сидевший рядом со мной Аскольд, которому я предложила попробовать напиток, сделал несколько глотков, протёр губы салфеткой и без энтузиазма в голосе суховато ответил:
— Оно в порядке. Пей, если решилась и готова рисковать здоровьем ради бандюги.
Я приняла у него из рук упаковку и внимательно посмотрела на лицо Аскольда. Что-то в его отношении ко мне сейчас заметно изменилось. Дело было не только в том, что он переживал за меня — в чём я не сомневалась и была признательна — а в неких новых, но пока ещё ускользающих от меня интонациях и проявлениях.
«Сабуров, сколько я его знаю, всегда проявлял сдержанность и холодную рассудительность в отношении даже отпетых подонков», — вспоминала я. — «В этом он мог даже посоревноваться со Стасом».
Каким бы ни был Вик Сигнал, его уж точно нельзя было ставить на один уровень с тем же Даниилом Жирковым…
Стоило мне вспомнить о лидере «Доберманов», я непроизвольно закрыла глаза и тихо, едва слышно, застонала. Сабуров немедленно встрепенулся, наклонился ко мне через столик, за которым мы сидели, и я ощутила, как его сильные пальцы чуть сдавливают мою руку.
— Ника? Что такое? Тебе больно? Шея или опять то существо?
«То существо». Заполненная тьмой человеческая фигура в традиционном сюртуке и цилиндре дрессировщика на западный манер. Сцена из последнего видения с тем потусторонним театром и гильотиной из крыс вновь пронеслась у меня перед глазами.
— Всё в порядке, Аскольд, — тихо ответила я. — Не беспокойся. Я просто…
Эмоции породили вздох и заставили меня скривиться.
— Я вспомнила, что мне ещё придётся беседовать с нашим «милым» и «добродушным» Живодёром.
— Ты не обязана, — напомнил Сабуров.
Его взгляд и лицо мгновенно посуровели, в интонациях криминалиста удивительным образом сплетались укор и бессильная тревога.
— Больше некому, Аскольд, — невесело усмехнулась я и тут же посерьёзнела. — Банда Живодёра регулярно теряла людей в стычках с другими ОПГ, полицией и охраной влиятельных персон, но после «Крыс» именно «доберманы» самые многочисленные. Ты видел, сколько людей они притащили против Росгвардии? Настоящая армия!
Я покачала головой, до сих пор пребывая под впечатлением. Третий десяток двадцать первого века, у государства благодаря технологиям всё больше инструментов контроля и влияния, а в одном из городов банды, пользуясь бедственным положением, поделили город на своеобразные феоды.
— Ты правда думаешь, что Клара выделила людей для Живодёра? — с сомнением спросил Сабуров. — Зачем ей это?
— Инвестиции, — предположила я.
Тёплая ладонь криминалиста всё ещё лежала на моей руке, полностью накрывая кисть. Аскольд не торопился или вообще не собирался её убирать, а я… Мне не хотелось, чтобы он убирал. Я чувствовала и понимала, что это неправильно, и мне давно следовало попросить его убрать руку или по крайней мере вытащить свою, но сейчас этот простейший тактильный контакт был слишком важен для меня, чтобы я самостоятельно его прервала. Всё-таки мне предстояла сложная работа, и, как показала практика видения из воспоминания Вика, связанная с самым прямым риском для жизни. Но я приняла решение и не собиралась отступать.
— Инвестиции? — непонимающе нахмурился Аскольд. — Со своими силами и возможностями Громакова, подозреваю, и так могла бы получить от Доберманов почти всё, что ей захотелось бы.
— Ты прав, — не стала отрицать я. — Но, возможно, есть что-то ещё, о чём мы не знаем.
Пальцы Сабурова сильнее сжали мою кисть. В этом коротком жесте проявилась почти интимная чувственность. Я с волнением и удивлением посмотрела на криминалиста, и тот внезапно отвёл взгляд.
Этот простой и, на первый взгляд, малозначимый жест криминалиста заставил меня неприлично уставиться на Сабурова, который — это было заметно и понятно — отлично видел и чувствовал, как я смотрела на него.
«Что это с ним?» — с тревогой подумала я. — «Почему он отвёл взгляд? Почему избегает смотреть на меня?»
Мелькнула мысль попросить его сделать это — взглянуть мне в глаза. Но я не решилась: мне показалось это неуместной и грубой наглостью.
Волнительные импульсы пронеслись по телу, обратились в неоформившиеся тревожные мысли и догадки. Но в одном я была уверена: поведение Аскольда объясняется его иным отношением ко мне.
— Мы могли бы узнать это иным способом, — неуверенно ответил Сабуров. — Есть Стас, и он отлично умеет…
— Аскольд, — мягко, но одновременно настойчиво перебила я Подлунного хищника, — Стаса здесь нет. И когда он прибудет, было бы хорошо, чтобы у него на руках уже были добытые сведения.
Криминалист ответил тяжелым протяжным вздохом. Он по-прежнему не отпускал меня.
— Вряд ли Стас готов будет заплатить за эти сведения твоей жизнью.
— Я постараюсь быть осторожной: ведь теперь я знаю, чего ждать.
Конечно, это было убогой полуправдой, мы оба прекрасно понимали, что мне многое неизвестно, непонятно, да и в целом осознание угрозы не исключает печального финала.
— Хорошо, — наконец Аскольд посмотрел на меня, прямо в глаза, пристально и долго, — но если у меня возникнет хотя бы подозрение, что тебе что-то угрожает, я прерву твоё видение.
Сабуров не говорил попусту. Я отлично понимала, что он имеет в виду: как Первопришедшему ему было доступно несравнимо большее количество способов, чем обычному человеку.
Я улыбнулась и с тёплой благодарной улыбкой ответила:
— Я очень ценю это, Аскольд. Мне будет намного спокойнее войти в видение, если ты будешь рядом.
Да, я сейчас довольно коварно манипулировала им, настолько, насколько это возможно. Но, во-первых, это во многом была правда, а во-вторых, мне было необходимо содействие Сабурова.
Чуть помедлив, я осторожно добавила:
— Только давай договоримся, что пока не увидишь очевидных признаков угрозы моей жизни, ты не будешь вмешиваться.
Прежде чем ответить, Аскольд весьма долго смотрел мне в глаза.
— Хорошо, — внезапно низким, тяжелым голосом ответил криминалист. — Хотя мне по-прежнему претит мысль, что ты собираешься рискнуть гневом Светохранителей и обоих Дворов только чтобы спасти Ремникова.
Я ожидала этого прямого высказывания. Оно все эти минуты находило выражение во взглядах, мимике и жестах Сабурова.
Чего я не ожидала, так это внезапной и очевидной для меня ревности — гневной, сильной и безудержной.
***
Чтобы не вызывать лишних вопросов и подозрений, решено было, что нужные мне вещи сотрудников из ГУВД соберёт Аскольд. Сабуров справился безукоризненно: не прошло и часа, как в кабинет, где мы сочли за лучшее уединиться, криминалист притащил чуть больше полутора десятка личных вещей офицеров из ГУВД. Список, у кого именно брать вещи, составляла я: мне понадобилось просто пройтись по кабинетам, этого оказалось достаточно, чтобы выбрать «доноров» крайне положительных воспоминаний.
Да, мягко говоря, это паршивое поведение, подлое и недостойное. Я отлично понимала, что у меня нет никакого морального права отбирать у людей частички их счастливого прошлого. Но… У меня было оправдание в виде их многочисленных не очень честных поступков на службе. К сожалению, далеко не только офицеры из приближенных покойного генерала Сафронова порой могли воспользоваться своим положением. Что утешало: там почти не было тяжких злоупотреблений, за исключением пары-тройки случаев. В основном полицейские, при удобном моменте, закрывали глаза на очевидные нарушения и брали взятки. Но были трое, которые напрямую способствовали тому, что крайне недобросовестные люди избежали наказания.
Я села перед разложенными на столе вещами офицеров полиции и попыталась успокоиться. Сейчас, когда настал «Час-Икс», меня обуяла постепенно усиливающаяся тревога. Я всё чаще и чаще задумывалась, что будет, если я опять встречу то создание, того Дрессировщика?.. В первый раз у меня вообще не получилось хоть что-то ему противопоставить, и что-то мне подсказывает, что и во второй раз сложится примерно такая же ситуация.
Стыдно признаться, но воспоминания о той гильотине из крыс и ощущение гибкого тугого хлыста, жестко стянутого на моём горле, зародили трусливое желание отступить. Но затем я вспомнила диагноз Викентия… И первым делом взяла термокружку подполковника Борисова, который и подстрелил Викентия. Да, он сделал это не совсем специально, но мне казалось справедливым, что он пожертвует одно из своих светлых воспоминаний на благо здоровья Ремникова. К тому же Борисов минимум дважды брал весьма солидные «вознаграждения» на стороне.
— Ты точно не передумаешь, Ника? — спросил Сабуров и поставил передо мной бутылку «Можайского молока».
Жирность была великовата, но мне говорить об этом было бы неприлично. В целом, жирность не критична, просто высокий процент иногда вызывает неприятное послевкусие.
— Боюсь, что нет, Аскольд, — ответила я.
Он вздохнул, сел рядом и вдруг вновь взял меня за руку. Я вопросительно посмотрела на него, и Сабуров ответил:
— Я хочу лучше чувствовать твои эмоции и переживания. Так, в случае чего, я успею быстрее среагировать.
От его слов и прикосновения по руке пронесся приятный внутренний трепет, что разбежался легкой волнительной щекоткой по коже руки и породил сначала чувство глубокой благодарности за заботу, а затем — неловкого любопытства.
«С ним что-то происходит... — подумала я неуверенно и немного сбитая с толку. — Или с нами двумя… Или между нами…»
Я поспешила перестать развивать эту догадку, сейчас она была лишней и даже деструктивной. Пора было действовать.
Чувствуя на себе сдержанно-тревожный и потому недовольный взгляд Аскольда, я сосредоточилась на термокружке Борисова.
Мир расплылся, стал как будто жидким и полупрозрачным. Я медленно, но с нарастающей скоростью провалилась в эту жидкость. Тело окутала прохлада, но примерно такая, какая встречает жарким летом, где-нибудь в Греции или в Крыму, когда ранним вечером окунаешься в нагретое южным солнцем море.
Я погружалась всё ниже, сквозь мутноватую толщу воды, пока внизу не показались огни. Сперва они были очень нечёткими, размытыми и тонули в расплывчатых туманных ореолах, но чем глубже я погружалась, тем ярче и чётче становились источники света и объекты вокруг, границы которых очерчивал этот свет.
Я не выдержала и слегка приоткрыла рот в коротком вздохе удивления от того, какое зрелище открывалось передо мной внизу.
Это был город. Тёмный, с однообразными бесцветно-серыми многоэтажками, с пустыми чёрными провалами окон и лишённый любых признаков жизни. Примерно до девятого-десятого этажа эти многочисленные жилые высотки утопали в какой-то колышущейся и рябящей безобразной массе. Это нечто вздымалось чередой волн, затем успокаивалось ненадолго и вновь волновалось, подобно обычному морю в шторм. Волны, кстати, порой поднимались почти до самого верха, достигая окон последних этажей, но не добираясь до крыш…
Крыши вытянутых кривой линией высоток напротив в контрасте с мрачной серостью всего, что располагалось ниже, были не только озарены светом громадных неоновых вывесок, но отмечены движением хорошо различимых человеческих фигур.
Я облегчённо вздохнула. Хоть что-то в этом видении выглядело живым и ярким… Но радость моя была преждевременной. Как только я выскользнула из плотной жидкости на крышу одной из высоток, передо мной оказались не люди, а подрагивающие, покрытые рябью и слегка расплывчатые двухмерные проекции людей.
Сейчас я стояла под огромной неоновой вывеской в духе прошлых лет, которая изображала дату: 19.05.2018. В желто-золотых лучах неоновых цифр резвились двое парнишек лет двенадцати и восьми, с ними темноволосая женщина и сам подполковник Борисов.
Судя по траве, парковому антуражу и солнцу, семья выбралась на пикник. Сейчас они перебрасывали друг другу небольшой розовый мячик, за которым с задорным тявканьем и радостным азартом носился счастливый джек-рассел-терьер.
— Толик, лови! — женщина в светлом сарафане с цветочным принтом бросила мячик младшему сыну.
Мальчик ловко поймал, пёсик тут же рванул к нему, и младший сынишка подполковника Борисова задорно захихикал от переизбытка счастья и положительных эмоций.
— Толь, кидай мне! — старший мальчик в тёмных шортах и в футболке с аниме-героями вытянул перед собой руки.
Мальчишки больше походили на мать, но в поведении угадывались жесты отца.
Я стояла в стороне, незамеченная этой счастливой семьёй, когда-то отдыхавшей в местном парке девятнадцатого мая две тысячи восемнадцатого года. Я наблюдала за ними, грустно улыбалась и чувствовала себя последней дрянью…
«Я не должна отнимать такие воспоминания! Светлые моменты прошлого – одно из самых важных, что формирует наши личности на текущий момент. Отними их, и человек, оглядываясь на прошлое, будет видеть в нём меньше света, а значит, ощущать себя менее счастливым!» — почти с болезненной печалью подумала я.
Мне давно стало очевидно, что воспоминания – это своеобразная ветвь человеческой личности, из которой последняя произрастает. Наш опыт, впечатления и знания – всё находится там, в череде миллионов воспоминаний, даже если некоторые из них мы не помним.
— Простите, подполковник. Такова цена…
Последнее было слабым оправданием тому, чтобы выдрать из жизни человека столь яркое и счастливое воспоминание, но оно было нужно умирающему Вику Ремникову.
Я нервно сглотнула. Ощущение было такое, словно я сейчас перережу нить чьей-то жизни, подобной древнегреческой мойре… Крайне отвратное ощущение, порождающее отвращение к самой себе.
Но я это сделала. Вобрала в себя воспоминание. Отняла его. Вырвала из жизни подполковника Борисова. Более в его жизни не будет существовать этого дня.
Огромная конструкция неоновых цифр на крыше взорвалась вспышкой слепящего света. Меня окружили вращающиеся лучи света. Они вращались с нарастающей скоростью, затем где-то за моей спиной как будто разбилась бутылка, и эхо звона прокатилось сквозь меня, вонзившись в уши и головной мозг.
Я увидела Борисова, который берёт конверт от какого-то мужчины в деловом костюме. В этот миг на плече подполковника оказалась крыса – толстая, грязная и чёрная. Но начальник СИЗО в здании ГУВД как будто её не замечал: улыбался и с благодарностью пожимал руку тому, кто вручил ему конверт.
В какой-то миг крыса на плече офицера повернула голову в мою сторону и оскалилась.
Я застыла. В один миг тело и мысли парализовало от осознания поведения животного и его взгляда. Глаза крысы глядели в мои, и через этот взгляд внутрь моего сознания опустошающим болезненным жаром врывалась чужая злоба, ненависть и сокрушительная комбинация невысказанных мерзких пожеланий.
Я скривилась. Голову изнутри начала распирать тупая давящая боль, из живота вверх поднялась тошнота, тело охватила слабость и озноб, а следом что-то защекотало губы и подбородок… Сунув руку под маску и вынув обратно, я увидела на пальцах кровь и подняла ошарашенный взгляд на крысу. Теперь от неё прямо в пустом пространстве темнела высокая, метра в три-четыре ростом, громадная человеческая или, возможно, человекообразная тень – в цилиндре, с узнаваемыми очертаниями сюртука и хлыста в руке. Дрессировщик. Тот самый, что пытался убить меня в прошлом видении и, как я подозревала, тот, что говорил со мной хором пугающих голосов, когда я пребывала в воспоминаниях Живодёра.
— Значит, одного раза тебе было мало, синеглазая тварь?! — осведомилась тень. — Мало того, что ты суёшь свою белобрысую рожу в чужие дела, где всё портишь, ты сама ни черта не святая!
Тень позволила себе едкий и ехидный смешок.
— Безжалостно вырвала и уничтожила кусочек человеческой души, потому что считаешь себя выше и лучше этого человека!
— Это ложь, основанная… на твоей ошибочной… интерпретации! — через силу, превозмогая гадкое состояние организма, ответила я.
Тень вновь отозвалась смешком.
— Какая чушь! Мне не нужно ничего «интерпретировать», Ника, потому что я всё увидела своими глазами: ты решила, что можешь распоряжаться чужими судьбами, если этого требуют твои интересы.
Я скривилась.
— Ты просто пытаешься найти повод сравнить нас, чтобы оправдать себя и весь тот ужас, который происходит в городе по твоей вине.
— Мимо, Синеглазая, ми-имо! — расхохоталась тень и с обманчивым умилением покачала головой. — Хуже твоего упрямства только твоя наивность, дура ты безмозглая.
Тень хмыкнула и со звонким угрожающим щелчком взмахнула хлыстом.
— Мне не нужны никакие оправдания. Это ты и твой Корнилов ищете себе оправдание, совершая необходимые и жестокие поступки, а у меня всё просто – важна цель и способы её достижения. Что касается пресловутой моральной стороны, Синеглазка – это глупость и слабость, которая становится лишь препятствием на пути к личному счастью.
В этот миг я смогла сосредоточиться на её голосе в своей голове и проследить его источник…
— Ты что творишь, паскуда синеглазая?! — со злостью и, как мне показалось, со страхом воскликнула тень.
Её низкий, почти что демонический голос внезапно сорвался на более высокий, вовсе не мужской, каким мог казаться вначале.
Живот скрутило такой резкой болью, словно из меня сквозь плоть что-то начало медленно, но настойчиво вылезать. Я упала на колени и закричала, не контролируя резкую раздирающую боль. Из глаз хлынули слёзы, а голос собеседницы ещё громче зазвучал в ушах.
— Да, сука, кричи и кричи громче! Я хочу слышать твой вой и скулёж! Хочу видеть, как ты будешь корчиться от боли у моих ног! Как же я долго ждала этого тела, и наконец-то ты позволила мне воспользоваться своей глупостью и беспечностью…
И тут вокруг нас что-то изменилось. Лучи света сменили оттенок на более холодный, я услышала что-то похожее на звериное дыхание и рычание, затем хруст промёрзшего снега и холод, приятный, лёгкий – он обволакивал моё тело и поразительным образом как будто тушил «огонь» рвущей меня глубокой противоестественной боли.
— Что? Что это?.. — в голосе тени послышалось короткое замешательство, но она быстро взяла себя в руки и зло спросила. — Привела подмогу, тварь?! Я должна была предусмотреть…
Она хмыкнула.
— Кто это? Я чувствую, что это мужчина!.. Но почерк незнакомый…
Тень уже не говорила со мной, а только размышляла вслух.
— Какой интересный… Так вон какой второй Первопришедший, которого я всё это время чувствовала. Хм…
Я поднялась на дрожащих ногах. Тень взмахнула рукой.
— Тебе это не поможет, Синеглазка. Кто бы ни пришёл тебе на помощь, здесь, в сознании этих людей, ты в моей власти и всё равно умрёшь.
В подтверждение своих слов тень щёлкнула хлыстом. В тот же миг многоэтажный дом, на крыше которого мы находились, дрогнул, сквозь него прошёл глубокий и шумный монструозный гул. Поверхность крыши под моими ногами накренилась – меня пронзило секундным шоком ужаса – и я бросилась в сторону, в коротком инстинктивном порыве протянула руки к конструкции вывески на крыше, но не успела ухватиться, когда дом дрогнул с новой и куда большей силой. Я упала на бок, моё тело заскользило по шероховатой поверхности крыши к её краю. Видение с Борисовым, крысой на его плече и тенью Дрессировщицы – исчезло. Зато с поверхности крыши кренящегося дома я увидела то, что прежде приняла за странное «море» вокруг домов.
«Боже!.. — пронеслось у меня в голове. — Это крысы!!!»
Серые безжизненные высотки утопали в море из миллионов серых и чёрных крыс, которые копошились в этой огромной, подрагивающей живой массе. Они переползали друг по другу и пищали единым хором – в едином кровожадном порыве достигнуть крыши тонущего в крысином «море» дома.
Я закричала, поднялась, тело пронзило болью, в сознании заговорила тень:
— Чувствуешь, как рвётся на части твой желудок? Как лопаются твои кишки, Синеглазка? Скажи, каково это? Насколько тебе больно?..
Я закашлялась, почувствовала знакомый и гадкий, солёно-металлический тошнотворный вкус во рту. Кровь. У меня был полный рот крови. В мозг внезапно со всей пугающей ясностью ворвалось осознание: я могу умереть! Да, чёрт побери! Прямо здесь, сейчас, в этом видении!
Первые несколько крыс уже забрались на крышу и шумной визжащей стаей бросились ко мне – мерзкие, крупные, с необычно зубастыми мордами, они стремительно приближались сразу с нескольких сторон.
Я подхватилась вновь, на этот раз мне удалось схватиться за металлическую конструкцию и удержаться, но новый приступ боли заставил меня снова согнуться пополам. Изо рта против воли вырвался крик боли, а в голове, с вибрирующим нарастающим звуком раздавался почти истерический торжествующий хохот Дрессировщицы.
— Как приятно видеть твои муки, сучье ты отродье! Ты вообще не должна была существовать! Не знала? Именно так думают в Красном Дворе! Ты даже не представляешь, скольких ты успела достать! Хочешь открою тайну? Тебя собирались дематериализовать, когда поняли, что ты такое! Решение было почти принято, когда ты полезла в дело того паренька, что сдирал кожу с девушек. Помнишь? Да?
От удивления я застыла, а затем увидела крыс… Они тоже замерли, а затем внезапно заметались из стороны в сторону, но при этом явно потеряли ко мне интерес.
А посторонний голос в моём сознании стих. Вслед за этими двумя неожиданными явлениями начала ослабевать боль. Только дом продолжал заваливаться…
Я поднялась, держась за металлические конструкции вывески, огляделась и увидела решётчатый мост с крыши этого дома на другой. Но следом появилась и новая проблема: мост выворачивался в сторону, куда падал дом, на крыше которого я всё ещё пребывала. Металлические, заметно и во многих частях покрытые ржавчиной конструкции моста отзывались тягучим скрипучим низким стоном и постепенно деформировались. Времени не оставалось, и я бросилась к мосту. Мой побег как будто стал неким сигналом для крыс вокруг — они оживились, опомнились и припустили за мной. Вернулась и боль. Она глубокой вспышкой вынырнула где-то внутри меня и в один миг прожгла огнём область желудка, печени и рёбер. Я закричала, на долю мгновения поддалась слабости и чуть согнулась, но тут же через силу выпрямилась и помчалась дальше.
«Бежать! Бежать! Бежать!» — гремело в моей голове. Это были три слова, которые означали для меня Возможность, Надежду и Спасение. Я оказалась на мосту, ухватилась за его перила, снизу поднялся хор агрессивного визга, шипения и рычания. Крысиное море беспокойными волнами из стай кровожадных грызунов поднялось, вздыбилось, и на его поверхности сформировалась настоящая волна из быстро бегущих друг по другу крыс.
Волна из крысиных тел стремительно увеличивалась в размерах, вскоре её высота достигала моста, но росла ещё выше.
Металлический мост отозвался коротким, но ошеломительно громким скрежетом, я бросила взгляд себе под ноги. Как раз та решётчатая панель, по которой я бежала, начала отламываться от остальной части моста и выворачиваться под ещё большим углом.
Я перескочила на другую часть моста и здесь слегка потеряла равновесие, торопливо замахала руками, стараясь не упасть. Мне удалось устоять, я помчалась дальше. Волна из крыс была уже близко, чувство страха повисло на спине, прожигало насквозь, мощными рывками мышечного напряжения разбегалось по телу.
Я бежала сквозь боль, панику и отчаяние. Под ногами была уже четвёртая панель моста. Я перескочила на пятую — она была перевёрнута чуть ли не под сорока пятью градусами. Я почти легла на неё, вцепившись пальцами в холодные прутья решётчатой поверхности. Теперь мне пришлось ступать по перилам панели.
До следующего дома оставалось ещё две панели. Это немного, но в то же время сейчас критически много!
Я перелезла дальше. Волна крыс выросла выше дома и титанически огромной горой неотвратимо надвигалась на мост.
«Повернуть они уже не успеют», — промелькнуло у меня в голове нервное предположение.
Значит, за пределами моста, как минимум на время, я буду в безопасности.
Шестая решётчатая панель была перевёрнута уже почти вертикально. Позади меня раздался оглушительный раскатистый грохот, ошеломляющий своей громкостью. От неожиданности я охнула, но, не оборачиваясь, перебралась по переворачивающейся решётке дальше, к крыше следующего дома. Мост со всеми решётчатыми панелями резко наклонился вниз, металл застонал, начал разрываться и ломаться быстрее. Я закричала, когда мои ноги повисли в воздухе. Изо всех сил вцепившись в решётку и конвульсивно, до боли сжимая пальцами холодные ребристые прутья, я перебирала руками. При каждом движении уставшие мышцы рук начинали болеть. Мост всё сильнее тянулся вниз, я уже взбиралась наверх, становилось всё тяжелее, даже дышать уже было трудно, но меня подгонял инстинкт и желание выжить: если я упаду — это гарантированная гибель и в реальности. Приступ боли пронзил живот вновь, но в этот раз намного слабее. Я подтянулась выше, переставила руку, парапет крыши уже был рядом. Я почти могла до него дотянуться…
Уперев ноги в решётку, я переместилась выше и левее. Сил не оставалось, дышать было больно от перенапряжения. Я протянула руку, уцепилась за края парапета, затем ухватилась другой. Взобраться не получилось. Я была слишком низко. Так мне не подтянуться. Никак.
Я сменила тактику. Нужно взобраться выше. Решётчатая панель перевернулась на бок, и её правая сторона оказалась заметно выше парапета на крыше. Это можно было использовать!
Под воздействием адреналина мозг воспринимал всё намного уже, но работал быстрее!
Через силу полезла выше, взобралась на перевёрнутые перила панели с правой стороны. Здесь, стараясь сохранить равновесие, выпрямилась — перевёрнутая на бок решётчатая панель дрожала и проседала подо мной, — я рывком и бегом бросилась к спасительному краю крыши и с торжествующим криком облегчения запрыгнула на поверхность парапета.
Здесь я торопливо перебралась на крышу и обернулась. Моему взору предстала впечатляющая своей мрачностью и масштабом разрушения картина: огромный многоэтажный дом, разрушившись и треснув сразу в нескольких местах, уже развалился на несколько крупных обломков, из которых торчали сломанные фрагменты лестничных переходов, виднелись комнаты и коридоры квартир со всем их интерьером.
С басовитым рокотом дом продолжал оседать и разваливаться, а его исполинские развалины тонули в беснующемся море крысиных тел.
Я медленно отвернулась и, чувствуя острую необходимость в отдыхе, присела на парапет. Да, сидение на цементе грозит самыми неприятными последствиями, но сейчас мне было плевать. Я была рада, что каким-то невероятным чудом смогла пережить случившееся.
Отдыхать мне не дали. Передо мной на крыше второго дома алыми огнями зажглись новые цифры: 24.10.2015.
А в свете их сияния предстало новое видение. Фестиваль, музыка, концерт под открытым небом. Среди гудящей толпы радостных людей стоял темноволосый усатый мужчина в летних желтых шортах и светлой майке, которая подчёркивала его очень мускулистые крепкие руки. Мужчина слегка придерживал за плечи девушку лет шестнадцати или чуть старше, а та с нескрываемым восторгом следила за музыкальной группой на сцене и, кажется, что-то напевала. Она то и дело оборачивалась на своего спутника и кричала ему сквозь музыку:
— Пап, ну пой! Ты же знаешь слова! Давай!..
Но её отец только умилённо улыбался, искренне любуясь счастьем на лице дочери и наслаждаясь временем, проведённым с ней.
Я проглотила горечь. Мне придётся забрать и этот счастливый день — я навсегда вычеркну его из памяти этого любящего отца.
СТАС КОРНИЛОВ
Пятница, 8-е декабря. Липецк, раннее утро.
«Крысу Вангуну удалось предварительно «вычислить» криминалистическим методом — без единой визуальной встречи с животным. Задолго до поимки голотипа местные следопыты показывали исследователям аномально крупный помет с остатками растительной ткани и твердые орехи нгали с аккуратными круглыми отверстиями, прогрызенными строго до ядра: такой почерк не подходил ни инвазивным крысам, ни местным сумчатым».
Непрошеные факты о крысах.
Ника говорила торопливо и сбивчиво, отчего в её речи часто проступал польский акцент. Кроме него, в интонациях Лазовской слышался искренний, пережитый и укоренившийся страх. Он заставлял её заикаться, спешить, повторять некоторые слова и фразы, и в целом заметно мешал юной полячке сосредоточиться.
— Ника, — произнёс Стас, наблюдая за пожарными, которых попросил задержаться и подождать разговора с ним, — не торопись, пожалуйста. Давай пройдёмся по пунктам о самом важном.
— Хорошо, давай, — послушно и поспешно согласилась Ника.
— Значит, ты заглянула в воспоминания Викентия Ремникова? Верно?
— Да, и там увидела, как он передавал лекарство или его прототипы… Это не важно… Ну или важно… Я не знаю…
— Ничего страшного, — мягко и успокаивающе ответил Корнилов. — Продолжай, пожалуйста.
— В общем, Вик передавал лекарство Кларе Громаковой!
— Не кричи, пожалуйста. Не нужно, чтобы твои слова кто-то услышал.
— Я одна в кабинете.
— Это не гарантия того, что тебя не подслушают, но сейчас не об этом, — чуть скривив губы, ответил Корнилов. — Итак, мы знаем, что Сигнал передал Кларе лекарства от «Бродяги». Ты не увидела, эти лекарства действительно эффективны?
— Я не видела, не знаю… — в неизменной от пережитого страха торопливой манере ответила девушка. — А это важно? Учитывая, что за этими лекарствами охотились Червонская и Щелкунов, скорее всего, они действенны.
— Хорошо, — закрепляя это вероятное предположение в памяти, ответил Корнилов, — пока что будем исходить из этой версии. Ты успела спросить Ремникова, почему он так поступил?
— Нет! — всхлипнула вдруг Ника. — Его подстрелили, Стас! Подполковник Борисов!
— Это тот, которого он огрел по голове?
— Да.
— Неудивительно, но, признаю, исход печальный.
Для Корнилова прежде всего печальность исхода определялась высокой вероятностью потери потенциально очень важного свидетеля. Тем более такого, который передавал лекарства лидеру банды Крыс! Но Нике об этих уточнениях знать не стоит: девушка тревожилась о другом. И вот это последнее, чем дальше, тем больше заставляло советника переживать. Он понимал, как сильно рискует Никой, но также понимал, какую пользу в случае успеха она сумеет принести, если действительно сможет закрепиться в банде «Брестов». Риск оправдался… Как и присутствие оперативно-тактической группы, которая всё это время фактически сидела на самом низком старте, готовая сорваться. В критический момент парни не подкачали, но случилось другое — симпатия и, как подозревал Стас, влюблённость. Возможно, даже взаимная.
— А теперь я хочу помочь ему, Стас! — вновь всхлипнула Ника. — Я собрала положительные и… одни из самых добрых воспоминаний некоторых офицеров ГУВД.
Корнилов вздохнул, скрывая недовольство.
— Ника, я не слишком хорошо разбираюсь в принципах и политике обоих ваших Дворов, но мне показалось, в прошлый раз в высшем руководстве обеих м-м… «корпораций» и… кхм… и «Арбитражного суда» были очень недовольны твоим вмешательством в судьбы людей.
— Стас, но я…
— Амалия лишилась руки, — напомнил Корнилов. — И это ещё не самое страшное, что могло случиться. Повторный поступок… может повлечь гораздо более серьёзное наказание, и в этот раз Светохранители, если я правильно помню их название, вряд ли согласятся, чтобы кто-то за тебя заступился.
Лазовская замолчала. То ли тихо плакала, то ли обдумывала слова Корнилова. Насколько Стас её знал — она сейчас делала и то, и другое.
— Ника? — Стас отвернулся от ожидающих его пожарных и прошёлся из стороны в сторону.
— Я здесь, — голос девушки прозвучал почти жалобно, в нём слышались усталость и моральное истощение.
«С неё хватит, — тут решил Стас. — Дальше будет участвовать только в самом крайнем случае!»
— Ника, прежде чем ты попытаешься спасти Викентия, мне нужно обговорить это с Амалией!
— Стас, нет! — тут же испугалась Лазовская. — Если она узнает — это…
Спецсоветник услышал преисполненный тревожной печали вздох девушки.
— Если она узнает, — проговорила Ника с нескрываемой опаской, — она будет в ярости. Ты же сам знаешь, Стас.
— Да-а, — понимающе протянул Корнилов, вспоминая характер Марсовой. — Почти наверняка.
«Да не почти, а однозначно! — подумал спецсоветник. — И не в ярости, а в бешенстве!»
Амалия готова была горой встать за Нику и даже понести наказание за свою ученицу, но и саму Лазовскую могла отчитать или даже встряхнуть за шиворот, как щенка. Ника её боялась, хотя потенциально, по понятным причинам, была куда сильнее. Но только потенциально. Потенциал ей, насколько знал Стас, ещё раскрывать и раскрывать…
— А у Вика нет такого времени, Стас! — чуть не плакала Ника. — Пока мы будем ругаться с Амалией, спорить и решать, он… Он же…
Она так и не смогла проговорить это вслух, и Корнилов мысленно выругался. Его и так раздражали парни, которые оказывали Нике внимание или на которых она сама засматривалась, а тут и вовсе главарь банды!
«Чёрт бы его побрал», — беззлобно, но с досадой подумал спецсоветник.
— Ника, если ты попробуешь спасти его сейчас, не позволив выбраться самому и не получив позволения хотя бы от своего Двора, чтобы они, если что, встали на твою сторону, Ремникова почти наверняка убьют, даже если у тебя получится его спасти таким сомнительным способом.
Судорожный вздох Ники отозвался у Стаса почти физической болью от сожаления и жалости к страданиям и переживаниям синеглазой девочки. Если бы он мог — исключил бы любые причины тревог, страхов и боли Ники.
— Поэтому мы поступим так, — рассудил Корнилов.
Соображать ему приходилось практически на ходу.
— Ты можешь находиться рядом с Ремниковым. В таком случае есть шанс, что собранные тобой воспоминания воздействуют на него.
— Стас, ты не можешь этого знать, — после вздоха грустно ответила Ника.
— Я могу это предположить, исходя из того, что видел раньше, а как ты знаешь, мои предположения часто оказываются правдивыми.
Советник врал только наполовину, и хотя это было категорически неприятно и во всех других обстоятельствах совершенно неприемлемо, сейчас ложь была необходима. Какой бы разумной и рассудительной благодаря сотням тысяч воспоминаний ни была Ника, психологически и ментально она во многом всё ещё оставалась ребёнком. А значит, вполне могла поддаться опасным эмоциям и натворить глупостей, с последствиями которых вряд ли справится…
Корнилов чувствовал необходимость и желание уберечь Нику от всего, чего можно. В том числе, если потребуется, от неё самой.
— Хорошо, — в конце концов согласилась Лазовская. — Я… Я сделаю, как ты предлагаешь, Стас.
— Спасибо, — поблагодарил советник.
— Стас, ещё не всё, — поспешила проговорить Лазовская.
А вот следующая информация заставила Корнилова напрячься куда сильнее. Он мало что понимал в делах и возможностях Первопришедших или софитидов, но то, что рассказала Ника, сильно меняло положение дел. Впрочем, Стас всегда следовал старой истине: «Надейся на лучшее, готовься к худшему». Актуально как никогда.
— …Этот дрессировщик был в воспоминании Вика, а потом в воспоминаниях всех тех офицеров ГУВД, у которых я забрала… некоторые счастливые моменты… — одновременно со страхом и последующим стыдом проговорила Ника. — Он… Точнее она, да. Она очень сильна, Стас.
— Она навредила тебе? — резче, чем следовало, спросил Корнилов.
— Стас, я в порядке, — с некоторой неуверенностью ответила Ника.
Советник сделал выводы и не стал задавать лишних вопросов.
— Ника, я вынужден попросить тебя, как минимум пока я не приеду, не погружаться ни в чьи воспоминания.
Лазовская ответила молчанием, которое очень красноречиво передавало удивление и шок полячки.
— Стас, мне тогда придётся… Сидеть где-то взаперти, — несмело предположила девушка.
— Если это максимально снизит риски быть убитой Дрессировщицей — какое-то время тебе придётся потерпеть.
— А как же Вик? Ты же сказал, что можно! — встревожилась Ника. — Я должна хоть как-то ему помочь!.. Стас, он умирает!
— Я помню, — сдержанно ответил Корнилов и мысленно выругался. — Но тебя чуть не убили в его воспоминании. И пока мы не придумаем, как тебя защитить, от воспоминаний держись подальше. Я надеюсь, что ты в полной мере это осознаёшь.
— Я осознаю, Стас, — заверила его Лазовская. — Но Вик…
Корнилов уже был готов возненавидеть Сигнала просто за сам факт его существования и отдельно за то, что Нике его жаль.
— Ника, — Корнилов старался не допускать в голос лишней строгости, но говорил настойчиво, — в самом крайнем случае, даже случись страшное, ты сможешь вернуть его при согласии Белого Двора.
Спецсоветник очень надеялся, что его аргументы подействуют, и Ника действительно прислушается. Чаще всего она и вправду его слушает и подчиняется, но бывают исключения. Особенно, если речь заходит о неконтролируемых чувствах…
«И лишних гормонах», — ворчливо подумал Корнилов.
— Хорошо, Стас, я поняла, — внезапно серьёзным голосом ответила Лазовская. — Я не буду ничего делать. Но… Пожалуйста, постарайся убедить Амалию.
— Постараюсь, — ответил Корнилов, который понятия не имел, как ему убедить Марсову.
Как только они с Никой закончили и так затянувшийся разговор, Стас исключительно из соображений предусмотрительности написал Аскольду.
Теперь настало время переговорить с сотрудниками МЧС, которые и так его заждались. Когда представители их оперативного руководства услышали внезапное предложение Корнилова, «абсолютное замешательство» — это самое мягкое определение для состояния бывалых и опытных спасателей.
КЛАРА ГРОМАКОВА
Пятница, 8-е декабря. Липецк, раннее утро.
«Крыса Вангуну (Uromys vika) попала в руки ученых при парадоксальных обстоятельствах — из-за той самой вырубки, которая угрожает ей вымиранием. В ноябре 2015 года лесорубы спилили гигантское дерево капучу (Dillenia salomonensis) близ деревни Заира, и оглушенный падением зверек выбежал прямо из рухнувшей кроны, где его успел поймать местный рейнджер Хикуна Джадж».
Непрошеные факты о крысах.
Ближе к десяти часам утра вернулась уже четвёртая поисковая группа, которую отправила Клара на поиски беглецов. Тщетно. Двое полицейских, воровка и сын Мелентия Имеретинского с помощью какого-то невероятного везения — другие варианты Громакова даже не рассматривала — всё-таки смогли не только сбежать, но и выбраться из пещер, переполненных самыми крупными из Нового поколения, как их называла сама Клара.
Это был удар. Это было поражение… Тяжелое и горькое поражение. Громакова несколько часов, забыв про еду и сон, металась в своём кабинете, пытаясь понять, как ей быть дальше. Планы пришлось менять — резко и кардинально. Теперь, когда у неё нет воровки, а также нет полезного актива в лице сына Мелентия и двух полицейских, от старого плана действий придётся отказаться.
«Это всё не случайно, это не может быть совпадением!..» — лихорадочно соображала Громакова, пока металась в стенах кабинета. — «Эти двое полицейских… Раскрытие Сафронова… Сокрытие и защита Кривоборской с её щенками!.. Просто случайность?! Да? Просто независимые друг от друга события?!»
Тяжело дыша, Клара замерла. В полумраке помещения её зрачки заметались из стороны в сторону. Как казалось Громаковой, на неё снизошло внезапное озарение.
— Это всё было спланировано, — процедила Клара. — Эти твари!.. Эти подлые суки из Москвы выждали, пока я и мои люди убрали основных конкурентов, кто претендовал на ПМЗ и сокровища Платона, а потом прислали своего цепного пса — Корнилова! Который всё перевернул! Перестроил под себя местную полицию! Размотал свору Сафронова! Вынудил нас убрать его!.. Спрятал Кривоборскую — небось рассчитывает с её помощью влиять на судьбу ПМЗ — копает под меня и… и Глафиру!
Произнесённое имя далось ей с трудом. Каждый раз, когда она его произносила и вспоминала эту… Ругательства остыли на языке, не сумев вырваться из уст или сформироваться в мыслях. Но даже думать об обладательнице этого имени было тяжело. Тем не менее, Клара знала, что должна её почитать.
Это началось со школы и длится до сих пор. Как бы она ни ненавидела, как бы ни желала — с момента пребывания в доме Платона — занять место Глафиры, она всё так же должна была её защищать и выражать должное почтение. «Как минимум потому, что он всё ещё живёт, только теперь в теле своей дочери, в теле Глафиры, в её крови, сердце и мыслях!»
И выходит, со своей главнейшей задачей Клара не справилась. Всегда справлялась, с того момента, как Платон поручил ей это, но сейчас не смогла. А всему виной он — Корнилов.
«Всё, — решительно и гневно подумала Клара. — Я не могу двигаться дальше, что-то предпринимать, бороться за активы Платона и защищать Глафиру, пока Корнилов остаётся в городе и у него есть силы, чтобы давить нас…»
Громакова слышала про Хантоходов и Канбаевых. Первые рассеялись и разбежались по городу, разбившись на мелкие, хоть и очень агрессивные группки — не пережили падения своей мнимой богини — а Татьяна Канбаева, насколько знала Клара, под контролем и влиянием Стаса. Ей уж точно никуда не деться.
Громакова на несколько секунд застыла и даже затаила дыхание — она так всегда делала перед тем, как принять окончательное решение, — и на выдохе проговорила с фанатичной убеждённостью:
— Докучаев. Нужно убрать последнего человека из директоров ПМЗ, а может быть и прибрать кое-что из того, что он успел насосать из крови простого народа. В любом случае это отвлечёт внимание…
Однако это был только первый пункт, чтобы лишь встряхнуть полицию. Второе действие должно было быть ещё грандиознее.
Поэтому Клара вызвала к себе тех, кто занимается технической поддержкой банды и находит нужные сведения. Все они были завербованы относительно давно, и Громакова в них верила — они всегда смотрели ей в рот, когда она говорила, и не смели перебивать или сомневаться в её решениях. Впрочем, так вели себя почти все члены группировки.
Технари явились в полосатых свитерах, наподобие тех, что носил известный детоубийца из старых фильмов ужасов, только комбинации цветов у каждого были свои — чёрный и какой-то иной цвет, за исключением красного. И конечно, маски, как неизменное условие мнимой анонимности, потому что Клара знала всех, но остальным об этом знать было не обязательно. Она оправдывала эту несправедливость бременем лидера.
— Друзья, — проникновенно обратилась к подчинённым Громакова, — для вас есть крайне важное задание, от которого, буду честна, напрямую зависит, сможем мы устоять или нет.
Она, кстати, не врала. Сейчас Клара была искренна, как никогда.
— Мне нужно, чтобы вы выследили по цифровому следу всех тех девушек, кого задержали и — теперь внимание — позже отпустили из-под стражи. Таких довольно много, поэтому и работы у вас будет чрезмерно много. Самое сложное: вы должны в кратчайшие сроки выйти с ними на контакт с уже готовым компроматом. Уверена, вы что-то да найдёте. Не обязательно на всех, для успеха будет достаточно взять под контроль десятка два девушек. Сможете больше — прекрасно. Нет — ничего страшного.
В последние слова Клара намеренно добавила немного успокаивающей ласки.
Насчёт плана с девицами из борделя Жанны Сомовой Клара понимала, что риск неудачи велик. Но также она знала, что гости борделя делали со многими подопечными Сомовой в стенах её заведения. Очень немногие девочки Жанны смогут стойко перенести даже саму мысль о том, что кадры их работы утекут в Сеть и станут трофеем завсегдатаев порносайтов и клубов отбитых инцелов.
«А вот с применением перепуганных дур, конечно, будут проблемы», — рассудила Громакова.
Кто-то часто и с нескрываемой тревогой забарабанил в её дверь. Клара слегка опешила от такой напористости: мало кто в её банде осмеливался так ломиться в её личные апартаменты.
— Клара, прости меня, но это срочно! — раздался громкий, слегка трусоватый и встревоженный голос.
Громакова разрешила войти одному из бандитов. Запыхавшийся мужчина в тёмной куртке поверх светлого свитера торопливо затараторил извинения, а затем объявил:
— Только что стало известно: Корнилов и его люди смогли получить живые образцы «Империума»! Много! Это не самое плохое! Сейчас в город вызывают целую коллегию ратологов и других специалистов из смежных областей!
Клара застыла. Про авторов «Империума», о котором она узнала не так давно, стало известно сегодня, когда Чугуновские и Крысы притащили к Кларе доктора Емалеева. Кто бы мог подумать, что этот докторишка связан с разработкой такого эффективного оружия!..
«И которое Корнилов тоже может отобрать», — с гневной задумчивостью осознала Клара.
Вспышка ярости взорвалась внутри, захотелось взяться за ружье и кого-то пристрелить!.. Всё равно кого!
Несколько секунд Громакова смотрела в одну точку, не замечая стоящего рядом подчинённого. Клара лихорадочно соображала.
«Нужно ударить первыми. Нужно ударить первыми… А как?!»
Она достала смартфон и полистала новости о сто пятой больнице, в которую несколько часов назад вторглись Чугуновские и Крысы. Если снаружи следы и последствия нападения были не так заметны, то внутри… Люди Клары — что новые, что старые — не стеснялись в применении оружия. Но Громакова заинтересовалась не этим.
Почти на каждой второй фотографии больницы были заметны спасатели МЧС: вот они помогают выносить раненых, вот уже заканчивают тушить малые, остаточные очаги пожара, а вот они на улице возле оперативного штаба и внизу, возле окон первого этажа.
Клара расплылась в медленной, предвкушающей и многозначительной улыбке.
Она знала, как добраться до ратологов.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
