Крысолов
Глава 1 Мальчик с глазами старика
Пролог
Здесь пахнет плохо. Запах помойки вперемешку с кошачьей мочой и ещё чем-то, что маленький Вилл не может узнать, но уже уверен, что запах не нравится.
Он сидит за полу-сгнившим ящиком, трясётся, нервничает. Сжимает в руке ножку от табуретки с торчащими из неё гвоздями. Первое дело. Его долго не хотели брать в банду, но Вилл не хотел быть с «этими». Не видел смысла, стремился попасть к, как они сами себя называют, «вольным».
И вот этот день настал. Шанс проявить себя, показать, что он чего-то да стоит. Осталось дождаться дурака, которому не повезёт пройти этой улицей.
Ожидание длится мучительно долго. В висках стучит пульс, не давая успокоиться, как барабанная дробь на поле боя, зажигающая кровь и задающая ритм сражения. Осталось только дождаться, а Вилл не подведёт. Точно не подведет!
Через час ожидания, Вилл слышит что-то. Звук, раздающийся с другой улицы. Незнакомый, непонятный и… интересный. Сначала мальчишка всеми силами пытается противостоять, но детское любопытство берет вверх. Да, к тому же, может там можно будет поживиться.
В несколько шагов Вилл оказывается у источника звука. Он спешит, потому что нельзя на долго оставлять пост – на него же рассчитывают. Чтож, видимо, сегодня его удача!
На улице никого. Даже дома кажутся пустыми, но Вилл знает, что там есть люди. Напуганные, не смотрящие в окно лишний раз. И уж тем более не показывающие носа, если услышат крики. «Держись подальше от неприятностей»: - так говорила мама, и эти люди сделали это первым и главным правилом жизни в Норфельде.
На одной из многочисленных бочек сидит некто. Ни фигуры не разобрать, ни лица – его прячет глубокий капюшон. Он играет на дудочке, но звук от неё совсем, до неузнаваемости, другой. Будто ноты тонут в полупрозрачной завесе вечного тумана, растворяются в ней, теряют эхо и становятся… тягучими, обволакивающими.
Растворяющими в себе.
Пряча за спиной дубинку Вилл, набравшись смелости, подходит к незнакомцу. Он делает так, как учил его Эдди. Слегка опускает уголки губ, начинает сутулится. «Выгляди жалко»: - говорил Эдди. У него играть это получалось мастерски.
-С-сэр… - заметно-наигранно заикаясь обращается к незнакомцу Вилл, подойдя ближе, - не найдётся ли у вас для меня кусочка хлеба? Я так давно не ел…
Фигура прекращает играть, и Вилл, на секунду, даже жалеет об этом. Мелодия его убаюкивала.
-Мальчик, а где твои родители?
Вилла предупреждали об этом вопросе. Он может выбить из колеи, но используй это, чтоб давить на жалость.
-Я… не знаю, Сэр, - с этим Вилл не справился. Он и правда не знал, где родители. Хоть все и говорили, что они мертвы, но Вилл не видел трупов. Не было крови. Однажды он просто проснулся в пустом доме. Даже следов борьбы не было.
-А я знаю. – фигура поворачивается к Виллу, и мальчика может разглядеть широкую улыбку незнакомца, - они ждут тебя.
- Откуда вы знаете? – никому нельзя доверять. Норфельд давно перестал быть местом, в котором есть место для доброты. А Вилл и вовсе не знал хороших и честных времен.
- Они мне сказали. Мол, играй на флейте и к тебе подойдёт мальчик с черными волосами и зелёными глазами. А на виске у него будет большая родинка. А звать его будут… как же… забыл.
- Вилл! – выпаливает малец. Это же точно его описание!
-Точно, Вилл. Это же ты? Пойдём. Мама себе места не находит. Она потерялась. Туман её путает, никак найти тебя не может.
-Так… идём скорее! – надежда застилает глаза Вилла слезами. Он роняет дубинку и подходит еще ближе к незнакомому мужчине.
-Конечно идём, малец. – мужчина протягивает руку Виллу. Его ладонь широкая, грубая. Будто не предназначенная для флейты. Вилл тут же хватается за неё.
***
День Августа начался, как обычно. Подъем ни свет – ни заря, утренние хлопоты, молебен, завтрак. А дальше – по старинке. Уборка в кельях инквизиторов, чистка своей обуви и оружия, снова молитвы. А там и обед.
Как раз после обеда для Августа и началась вся эта история.
Он сидел в комнате отдыха, хоть её таковой сложно было назвать. Тут стали манекены, изображающие чудовищных тварей и инквизитора предлагалось отрабатывать на них приёмы боя с мечом. Но сам Август, в этот момент, просто лежал на кушетке, да мечтал о подвигах и приключениях. Как же ему повезло, что в этот самый момент туда зашёл ЛУнарх.
-Кто тут Август Риггер? – грубым баритоном, без приветствий бросил мужчина. Ему было на вид около сорока. Волосы длинные, до плеч и седые, собранные в хвост на затылке. От Лунарха чувствовалась мощь. Это не дряхлый священник, не подтянутый инквизитор. Лунарх – мусклистый и высокий мужчина, с лёгкой щетиной на подбородке и серыми глазами, один взгляд которых будто бросает вызов стойкости. Его инквизитор кий мундир с регалиями висит на плечах, а сам мужчина держит руки скрещенными на груди.
Все присутствующие тут же замирает и вытягиваются по стойке «смирно». И виновник визита – тоже.
- Я, сэр! – выпаливает Август и делает шаг вперёд. Лунарх, окинув парня пренебрежительным взглядом, лишь кивает на дверь и выходит из гомнаты первым. Август спешит за ним.
Когда молодой инквизитор выходит, то едва не врезается в стоящего мужчину.
- Чем могу, сэр?
- Я беру тебя с собой на дело. Мне поручено взять под опеку какого нибудь салагу, и им будешь ты.
- Какая честь, сэр! – глаза парня загораются. Лунарха поручают важные дела, а значит и он тоже наберётся опыта в действительно опасных заданиях. Неужели его заметили? – могу я спросить, чем заслужил ваше доверие?
Кажется губы мужчины дрогнули в ухмылке.
-Именем.
-Что?
- Август. Стоишь первым в списке. Пошли.
Разочарованного парня мужчина хлопает по груди бумажками, на которых аккуратным почерком выведены детали дела.
-Кстати. Меня зовут Рихтер.
-Рад знакомству! – Август салютует старшему по званию, пряча недовольство. « Да и пожалуйста. Какая разница, главное – опыт!», - успокаивает сам себя инквизитор, принимаясь читать бумаги.
Вместе новые товарищи идут по сырым катакомбам, под шипение промасленных факелов и ритмичное капанье воды с потолка. То, что написано на бумажках заставляет волосы на затылке Августа подняться дыбом.
Около трех дней назад в сточных водах были найдены тела четырёх детей. Все четверо – мальчики до двенадцати лет, растерзаны и разодраны очередной Норфельдской тварью. Эриху, главному апотекарию и его Сёстрам Милосердия пришлось постараться, чтоб сопоставить конечности с безжизненный телом.
Однако, судя по отчёту Эриха, следует обратить внимание на детали, которые сразу же отсекают из списка оборотней. Тела ребятишек именно разрезаны инструментом, а не когтями и клыками. Возможно, это очередной кадавр – все они отличаются друг от друга, а метод оживления и сборки явно указывает на то, что они – плод чьей то фантазии и злого гения.
Еще одна деталь, на которую следовало бы обратить внимание – это удалённые резцы и клыки. К тому же у одного из ребятишек, самого маленького, были удалены не только молочные зубы, но и вскрыты десна, чтоб добраться до коренных.
Август заскрипел зубами. Он стал инквизитором, чтоб освободить родной город от монстров и страхов. Но, если это человек… неужели, в такое время, найдутся и такие чудовища? С тяжёлым выдохом Август отдает бумаги Лунарху. Тот усмехается.
- Есть идеи? – будто учитель, уже знающий ответ спрашивает Рихтер свысока посмотрев на Августа.
- Да. Думаю, это проклятый. Найти и…
-Уничтожить? – не сдерживает смешок Рихтер, и Августу становится не по себе.
-Да. Как тот мужчина, который всю ночь забивал жену кочергой.
-А. Да. Проклятый, как есть, - в голосе Рихтера звучит издевательская усмешка.
- Я ответил не правильно?
-Здесь нет правильного ответа, пацан. Если тебе так будет легче, то считай это проклятием.
Коридор, как бесконечный и мрачный лабиринт, петляет, старается запутать, но безуспешно. Инквизитор и лунарх знают тропы как свои пять пальцев. Вскоре узкая кишка катакомб кончается массивной дверью и Рихтер толкает её, как калитку. Августу остаётся лишь завидовать силе этого человека. В нос тут же бьёт запах спирта и трав.
Они пришли в вотчину Эриха. Когда-то это место было коллекторным узлом, соединяющий трубы и подземную речку, закованную в кирпичные стены. Теперь здесь лазарет, где раненых и поверженных ставят, или хотя бы пытаются, на ноги. Запах трав перебивает вонь сточных вод, что в этом месте сливаются в единую реку. Почему именно это место выдали для лечения Август не задумывался. Да и дела ему до этого не было.
Лазарет – редкое место в новом норфельдском соборе, где есть окна. Вот и сейчас, после темного подземелья Август прикрывает глаза от, хоть и тусклого, но, все же, дневного света. По своей вотчине мрачной вороной ходит апотекарий. Высокий и худой мужчина в пальто и в вороньей маске, чуть горбясь, проходится мимо коек больных, над которыми лапочут сестры милосердия. Монахини меняют бинты, дают воды, и, если потребуется, принимают у больных последнюю исповедь.
Отошедшие в мир иной сразу же перемещаются к другой стене, меняя не удобную койку на ещё более неудобный стол, где над ними начинает работу Эрих. Прямо на глазах больных, будто демонстрируя, почему не стоит умирать, он в скрывает тела, изучая их, выискивая новые и новые особенности человеческого тела. Здесь же, под покрывалом, тела дожидаются кремации.
-Рихтер, Август! – доктор поднимает руку, приветствуя гостей. Голос его звучит глухо из-за маски. Рихтер салютует в ответ. Август лишь кивает. Он помнит, как Эрих выходил его, но мрачная фигура по прежнему заставляет мурашки бегать по спине.
Инквизитор и лунарх подходят к врачу и тот отводит их к телу, накрытому покрывалом. Лёгким движением покрывало слетает с небольшого тела, и Август с трудом сдерживает рвотный позыв. Это пятый мальчик. На вид лет десяти, истерзанный чьей-то рукой. Тело его покрыто синяками и ссадинами, а ноги и руки отсечены от тела. Щеки бедолага разорваны, нижняя челюсть противоестественно висит. Как и в документах, у паренька не хватает резцов и клыков.
- Знаете, чем примечательно это тело? – буднично говорит Эрих. Август хотел было возмутиться, что они говорят о мёртвом ребенке, и доктору следовало бы хотя бы изобразить скорбь, но он не делает этого. Эрих навидался мертвых тел побольше, чем молодой инквизитор. Рихтер качает головой. Лунарха скорбное зрелище задевает явно больше, чем странную личность в маске.
- Оно явно свежее. Дня два как. И вот что могу сказать. Зубы удалены при жизни. Руки – тоже. А вот ноги и синяки нанесены уже посмертно. Видимо, убийца не рассчитал и мальчик умер от боли. И он на нем выместил обиду. Хотите осмотреть тело.
Инквизитор и лунарх синхронно качают головами.
-Тогда я сам. Составлю отчёт. Вечером он будет у вас на столе.
-Мальчик?!
-Да нет, отчет. Могу чем то помочь?
Рихтер толкает Августа, потерявшего дар речи, в плечо.
- Давай, пацан, расследуй.
Команда выводит Августа из забытия. Он сначала теряется. Что спросить? Что может быть важно? Мысли улетучились. Тело перед глазами будто гипнотизирует.
- Есть идеи, кто это может быть?
-Кто? Это – мальчик. Наверное сирота. Или нет. Откуда мне знать?
-Откуда, хотя бы примерно, приплыло сюда тело?
- Хм. Ну, могу сказать, что стоки несли его сюда примерно два дня, но трубы у нас узкие и извилистые, он мог застрять где-то. Но я точно могу сказать, что от тела избавились в черте города.
Август смотрит на Рихтера, просит взглядом о помощи, но лунарх не подсказывает. Поняв, что на этом все, он прощается с Эрихом и уходит.
Напоследок доктор бросает:
-Если поймаете, пожалуйста, доставьте его мне живым. Я хочу посмотреть, что за черви у этого нелюдя в мозгах!
«Не могу обещать»: - подумал Август.
-Не могу обещать! – не оборачиваясь ответил Рихтер.
Снова катакомбы, снова кирпичные, извивающиеся кишки.
Шли в молчании. Август пытался переварить увиденное. Он знал, что рано или поздно придётся столкнуться с чем-то таким. Думал, что готов, и ошибался. А Рихтер молчал. Давал пареньку время прийти в себя, остудить голову. Это – не бежать с мечом наголо на явного врага. Не разбить нечисть и нежить. Это – другое. Враг не явный и подлый. Скрывающийся в городе.
Август даже не заметил, как он и лунарх вышли на улицу. Норфельд встретил их привычной сыростью, слякотью, туманом и тучами. Как будто теперь могло быть по другому. Однако перед дверями «собора» их ждало нечто, что Августу ещё не встречалось.
Конечно, кареты Август видел ещё до темнейших дней. Но карета лунарха была совсем другая.
Угольно чёрная, будто обожжённая. На крыше, по всему периметру торчали железные колья размером с мизинец. По бокам, рядом с возницей, висели фонари, светящиеся даже днем странным, будто призрачным, голубоватым свечением. На бабках сидел мрачный возница, держащий поводья. Он был в чёрном плаще с поднятым, высоким воротником, закрывающие лицо. Воротник был стянут шнуровкой, чтоб невзначай не показать лицо возничего, а на глаза была натянута треуголка, прячущая глаза. У двух вороных лошадей, запрещённых в карету, глаза тоже были скрыты.
-Итак, пацан, - дав Августу наглядеться на карету спросил Рихтер, - куда держим путь?
-А? А почему я решаю, куда нам? Я думал, что я здесь набираться у вас опыта.
-Да, но самый важный урок, который ты можешь получить – это на своей шкуре ощутить, что такое ответственность.
Рихтер продолжил после немого вопроса инквизитора.
-Если мы пойдём по не верном следу, то детей продолжат убивать, и ты ощутишь всю цену ошибки.
- Так может не будем…
-Будем. – Рихтер сказал, как отрезал.
В задумчивости Август даже прикусил кулак. Под зубами скрипнула кожа перчаток.
-Эрих сказал, что это может быть сирота. Тогда в приют. Там хотя бы поспрашиваем.
-Как скажешь. Загружаемся. – Рихтер пожал плечами и пошёл к карете. Августа не покидало ощущение, что лунарх уже в курсе, кто виновен в этих ужасах, но специально испытывает его.
В карете было тесно, но, по воему, уютно. Чёрные стенки и алый бархат сидений. Видимо, раньше карета принадлежала какому-то вельможе, но когда Церковь взяла на себя главенство, карету изъяли для нужд.
Щелкнули поводья и карета прокатилась по неровной мостовой. За окнами поплыли дома. Некоторые – пустые, брошенные провожали их пустыми окнами-глазницами. Другие же, в которых ещё теплилась жизнь, будто прятались. Не привлекали к себе внимание светом в окнах, не мелькали в них тени жильцов, и единственное, чем они отличались от заброшек – целыми стёклами и закрытыми дверями.
-Рихтер?
-М?
-А почему возница прячет лицо?
Лунарх, расслаблено сидящий на мягкой кушетке и прикрывший глаза, даже не посмотрел на инквизитора.
-Суеверие. Норфельд путает, сам знаешь. Чтоб быстро добраться до места назначения, нужно, чтоб туман не видел твоё лицо, иначе точно заблудишься.
-А откуда он знает, куда нам ехать? Вы же ему ничего не сказали.
-А вот это тебе знать не надо, пацан.
Такой ответ задел Августа, но он не подал виду.
Не прошло и получаса, как карета остановилась, а возница трижды ударил в стенку кареты локтем. Инквизитор и лунарх вышли на небольшую площадь перед трехэтажным зданием. Оно было широким – в обе стороны от входа в центре Август насчитал по пять окон. У здания была мрачная, темная аура. От неё будто пахло горем. Ещё бы. Тут жили дети, лишившихся в кошмарах Норфельда родителей. Какие ещё чувства могло вызывать такое место.
- Дом, милый дом, - буркнул себе под нос Рихтер и плюнул на землю.
-Вы выросли тут?
-Ага. Ещё до того, как все началось это было поганое место. Сейчас тут наверное совсем плохо.
Рихтер оказался прав. По первому впечатление, Август не понял, почему он так сказал. Деревянные полы в коридорах вычищены до блеска, окна на столько намыты, что кажется, что в них нет стёкол.
Никто не бегает, не шумит. Порядок и дисциплина. Однако, осматриваясь и прислушиваясь, Августа осенило. Не слышно голосов взрослых. Нет здесь уборщицы, нет нянек, что воспитывали бы детей. Всюду священное писание, написано на обороте картин. Возле каждой комнаты – икона, на каждой двери – символ веры.
- А нет, - хмыкнул Рихтер, - здесь все по старому.
- Это религиозный приют?
-Через чур. – сухо ответил Лунарх.
-Поэтому вы пошли в церковь?
-Поэтому я не пошёл в церковь. Я был жандармом, а после – комиссаром Норфельда. К сожалению, мне пришлось снова иметь дело с религией.
В голосе Рихтер слышалось отвращение. Прежде, чем Август снова задал вопрос о прошлом, лунарх громким басом рявкает:
-Нэн! Черт бы тебя побрал, сюда иди!
Голос мужчины эхом проносится по коридору, зов будто бы ищет кого-то. Спустя мгновение вдали открывается дверь и выходит женщина.
-Ась? – кричит она, не уступая мужчине. Заметив инквизиторскую форму, она вытирает руки о белый передник и семенит к гостям. Август даже удивляется, как такая тучная женщина движется так быстро.
-Ой. Батюшки! Рихтер! – улыбается она, а инквизитор слышит, как скрипят перчатки мужчины. Он собирается её ударить?
Нэн подлетает к лунарху, разводит руки, пытаясь обнять Рихтер, но тот отталкивает старуху.
-Я по делу.
-А я думала, соскучился… - старуха надувает губы, будто обиделась.
- Да я и на могилу к тебе не приду.
-Ты так жесток!
У Августа сводит зубы. От старухи буквально воняет фальшью.
-Так, а что ж пришли тогда. Неужто дело какое? – старуха прямо заискивает перед лунархом и инквизитором. Жмёт руки к груди, улыбается, показывая оставшиеся, желтые зубы. Августу не сложно догадаться, как Рихтер хочет выбить ей их, но сдерживается.
-Да. Дело такое. Детишки у вас не пропадают? – сразу начал Август. Давление стен в этом месте будто сводит с ума. Нэн вздрагивает, смотрит на Рихтера, но тот даже бровью не повел.
- А давайте об этом у меня поговорим? Мало ли, кто услышит? – жеманно горбясь говорит старуха, озирается, а затем идет по коридору, но не к комнате, из которой вышла, а к лестнице на второй этаж. Мужчины следуют за ней.
Второй этаж, очевидно, выглядит так же, как первый, только стены покрашены не в тусклый серый, а тусклый, унылый зеленый. Здесь чуть больше дверей, и они явно сделаны не при строительстве приюта, а после. Узкие, наспех сделанные двери с щеколдами снаружи. У Рихтера дергается верхняя губа от гнева.
-Идемте, идемте, - говорит старуха, пока семенит по коридору. Вся ее прыть куда-то улетучилась.
Она похожа на ведьму из сказок, заманивающую детей в хижину в чаще. А мужчины идут за ней.
Внезапно, когда Август проходил мимо одной из таких дверок, изнутри в нее стали колотить.
-Нянечка, нянечка! Выпустите меня, умоляю! – раздался детский голос. Вся троица встала, как вкопанная. Август схватился за меч. Старуха убивает детей? А что? И зубы себе на вставную челюсть собирает.
Нэн вмиг оказывается у двери, открывает ее. Внутри, в темном чулане сидит маленькая зареванная девочка, тут же забившаяся от старухи в дальний угол. Август хотел было выхватить меч, но тут встрял Рихтер. Он схватил парня за руку, остановив.
-А ну заткнись, шаболда мелкая! – рявкает на девочку Нэн, и та начинает сильнее хлюпать носом.
-Я кушать хочу…
- Молись, сучка, молись и кайся. Как заслужишь прощение, так будет тебе еда!
-Я молилась.
-Слышала я как ты молишься. «Хочу, чтоб старуха подохла»!
-Я ее не осуждаю, - встревает Рихтер и отталкивает старуху в сторону. Бабка едва не падает, но не перечит. Лунарх протягивает девочке руку.
- Молить о смерти плохо, дитя. Но… - в этот момент он смотрит на Нэн, с которой будто смыло то наигранное, фальшивое почтение, - властью данной мне Церковью и Престолом, твои грехи прощены. Беги к себе в комнату.
-Но… - шипит старуха, но убийственный взгляд лунарха ее затыкает.
-Хочешь оспорить?
-Простите, Отче… - плюет Нэн, провожая взглядом девочку, убегающую прочь.
Августу потребовалось усилие воли, чтоб убрать с рукояти меча ладонь.
Троица заходит в хорошо обставленную келью. Резной стол, витражное окно. Символы веры повсюду. Тяжело найти место, где не было бы изображена власть престола – полукруг без верхней половины, рассеянный надвое вертикальной линией, с двумя черточками внизу, символизирующий престол и его нисходящую на землю и преисподнюю власть.
-Ни в чем себе не отказываешь? – холодно бросает Рихтер, садясь на кровать старухи. Теперь Августу ясно, какие у него с ней счеты.
-Давайте к делу уже, у меня молебен скоро, - уже без почтения говорит старуха.
-Так пропадают дети? – спрашивает снова Август, но бабка хмыкает.
-А то никто не в курсе? Мелкие оборванцы бегут во грех, как мотыльки на костер. Толпами. Да и черт с ними, всем им гореть, - безразлично бросает ведьма.
Август бросает немой вопрос Рихтеру, и тот кивает. Старая не лжет.
-А куда бегут?
-Да было б мне интересно. Домов пустых в городе пруд пруди, щемятся по углам где-то, закуска для тварей.
-А здесь дети умирают? Может, нашли мертвым кого?
Бабка вздрагивает и, вместо ответа, начинает молится.
-На вопрос отвечай, старая ведьма! – Рихтер рявкает так, что даже Август вздрагивает, а у Нэн на глазах появляются слезы.
-Зачем ты так? Я ж тебя… с пеленок…
-Хочешь продолжить в катакомбах? Я с удовольствием послушаю твои визгми.
-Рихтер… - попытался осадить лунарха Август.
- Заткнись, пацан.
-Умирают. Правда умирают. Дьявол их к себе забирает, каждый месяц.
У Августа даже дыхание сперло.
-Что с ними?
-Да ничего. Сначала говорят, что друга нашли, а потом, коль не отмолятся, так не просыпаются
И все. Ну мы детишкам говорим, что они пропали, а сами по темноте хороним
Не ходит сюда пакость всякая, ночью не опасно. Кровососы детишек не трогают.
Стоило надежде появиться, что дело вот-вот раскроется, как неудача.
-А о том, что кто-то деток рубит знаешь? – бросает женщине Рихтер, вставая с кровати. Кажется, он и сам знает что нет. Старуха начинает бормотать и молится снова, за упокой, но ее молитвам мужчины не верят.
- Пошли, пацан. Делать тут больше нечего.
Уже на улице, когда мужчины садились в карету, Август спросил:
-Так вы знали, что, тут нет зацепок?
-Ага, но проверить надо было. Да и ты не в курсе всего, что тут происходит.
-Тогда я не знаю, куда нам теперь.
-Зато я знаю, – Не оборачиваясь отвечает Рихтер, садясь в карету. Август спешит за ним.
По лунарху видно, как пагубно на его настроении сказался визит в приют. Его явно одолевают тени прошлого, и Август всю дорогу не рискнул выводить Рихтера из раздумий. Рядом с ним инквизитору было не по себе. Что-то было не так. Не было в Рихтере ни веры, ни надежды. Может, он был таким всегда, а может и его сломал Норфельд. Августу это было не ясно, но даже эти пара часов с наставником прошли для него, как сутки. Будто Рихтер вокруг себя создавал давление, заставляющее Августа вжимать голову в плечи.
А может молодой инквизитор сам придумал это себе.
Карета снова виляла между однотипных домов, однако вскоре обжитые дома стали все более редкими. Они заехали в район, где, казалось, вообще жизни нет. Август засмотрелся на практически мертвые, грязные улочки. Но гипнотическая поездка прервалась внезапно. Даже Рихтер засуетился.
Инквизитор глянул в окно и оцепенел. Вот они.
К карете стали выходить дети. Целая толпа голодных оборванцев, с полными глазами слез.
-Хлеба, умоляю.
-Я хочу кушать…
-Пожалуйста, Сэр, сжальтесь над сиротой.
-Хоть кусочек…
Голоса детей наперебой звучали вокруг кареты. Они обходили ее со всех сторон, и только слева Август насчитал десяток сирот.
-У нас есть еда? – обратился к Рихтеру инквизитор, и в ответ получил лиь звериный оскал.
-Даже не вздумай.
-Это же просто дети? Голодные. Неужели мы не можем?
-Если мы поможем им, никто не поможет нам.
-Черт подери, я стал инквизитором, чтоб помочь городу! Это – сироты! Наше будущее! Какого черта, Рихтер?! – Август вспыхнул. Ярость застлала глаза. Почему старик не хочет помочь. Это же их работа. Однако Рихтер, увидев разъяренного Августа засмеялся.
-Ну иди.
Он достал из короба булку и кинул ее в грудь инквизитора.
-Держи руку на мече, герой херов.
Взяв еду, Август открыл дверь и поставил руку на ступеньку, собираясь выходить.
-Ребята, держите…
Договорить он не успел. Спрятавшийся сбоку мальчишка со всех своих детских сил треснул инквизитора по голени, а затем другой, прятавшийся под каретой, схватил его за ногу и дернул, так, что через мгновение Август уже лежал на земле.
-Ах вы… - даже побраниться ему не дали. Еще никогда Августа не били дети. Брань ударом рваного ботинка загнали обратно в глотку. А затем на инквизитора посыпались удары. Били кто чем мог. Палками, ногами, пустыми бутылками. Побои остановил визг одного из пацанов, а затем рык Рихтера.
-Э, мелочь! – вся банда малолеток обернулась на рык, и отступили. После и Август смог поднять голову. Рихтер стоял на ступеньке кареты, держа пацана за грязные патлы. В его руке сиял серебром меч, который он прижал к глотке грабителя-недомерка.
-Мы ищем Эдди. Рассосались. Быстро! – последнее Рихтер кричит, но вместо бегства детишки просто отходят. Пятятся, как стая собак. Как куклу Рихтер бросает мальчишку, и усмехается над Августом.
-Тебя избили дети. «Инквизитор», - говорит лунарх с издевкой и выходит из кареты.
-Меч достань и пошли.
Август вытер кровь. Теперь-то он будет серьезнее. Мало ли у кого найдётся нож или камень. С легким шуршанием ножен инквизитор обнажает меч.
Путь предстоял близкий. Беспризорники разошлись по норам и не мешали на пути, но Августу все равно было не по себе. Этот чертов город испоганил вообще все. Случай этот лишь сильнее побудил Августа спасать Норфельд. Нельзя, чтоб дети нападали на людей. Нельзя, чтоб кто-то убивал ребятишек. Нельзя, чтоб приют был тюрьмой. Над Норфельдом ещё взойдёт солнце!
-Да чего ты напрягся?
-Это неправильно.
-Ааа. Ну да, согласен, - смеется над Августом Рихтер, когда они подошли к большому складу. Снова, как калитку, лунарх открывает массивные двери.
Внутри полно детей. Мальчики и девочки, подростки и совсем малыши
Здесь они выживают, как могут. Оборудовали кровати, делят припасы. Кто-то готовит похлебку, и, хоть пахнет мясом, Август старается не думать о том, откуда оно у них.
Вокруг вытащенные из домов кровати, кресла. Даже пианино приволокли. И в конце, на самом видном, и, видимо, почетном месте, сидит мальчишка, лет четырнадцати. Блондин, не аккуратно стриженый рукой другого ребенка. Все замирают, глядя на гостей, пришедших с оружием.
-Привет, ребятня! – Рихтер поднимает руку. От него даже не веет добродушием, - Мы тут по делу, и в ваших интересах нам не мешать.
- А то что? – кричит в ответ мальчишка с другой стороны склада.
-А то твои ребята продолжат дохнуть, как кошки.
На складе поднимается шум. Дети перешептываются, и, вроде бы, тихо, но звучит это как рой пчел.
-И какое дело? – мальчик встает со своего места и подходит ближе. Под ногами мужчин половицы жалобно скрипят, но вот блондин идет бесшумно.
-Может, поделишься чем знаешь? Мы убийцу найдем, казним. И нам хорошо, и вам спокойнее, - говорит Рихтер. Он самоуверен, и дети это чувствуют. А вот Августу не по себе. Он чувствует, что в западне, нервничает. Ладони вспотели.
Мальчик, наконец, подходит к инквизитору и лунарху, и Август видит то, чего было не разглядеть издали. Глаза паренька серые, выцветшие. Нет в них детского огонька, нет надежды. Вообще ничего.
-Я Эдди. Привет. – он кивает мужчинам, говорит с ними наравне, и не чувствуется, что он рисуется. Он серьёзен. Похож чем-то на Рихтера.
-Рихтер. А это Август. Мы ищем убийцу. Знаешь чего полезное?
Эдди оглядывает своих ребят, а затем, смерив Августа надменным взглядом, начинает рассказ:
-Мы зовем его Крысоловом. Ну. Себя зовем Крысы, а он – Крысолов, смекаешь? Хер его знает, как ловит, ребята будто сами уходят. Но все в курсе, что происходит, зачем тогда идут – непонятно.
-А откуда знаете, что он убивает?
-Так тело потом находим в подворотне. Ну и чтоб всякая мерзость тут не завелась, сбрасываем в стоки. Хоронить тут негде, а вроде бы все равно – в землю. Есть у меня догадка, кто это все делает.
Рихтер и Август даже встрепенулись. Ниточка?
-Я думаю это Марк Джериксон или Рудольф… хер его знает, как фамилия. Были с нами два парня, давно еще. Марк без семейный совсем был, его еще младенцем в приют сдали. А Рудольф был с домом, из предместий. Деревня его Майнхольд называется. Никто там с ним возиться не хотел, и сдали. Все мечтал, что вырастет и домой вернется. Ну и вот. Вырос и ушел. А Марк – за ним.
-Как он выглядит? – Август наклонился, скорее, инстинктивно. Не хотел что-то пропустить. Эдди же от него отпрянул, как от чумного.
-Ну. Рудольф был здоровенный детина, а Марк наоборот, хлюпик. Ясное дело, почему он за ним увязался. Он его защищал постоянно.
-А почему именно на них думаешь?
- Да потому что оба отбитые были на всю голову. Просто конченные. Делиться не хотели, Руд всех щемил, кто помладше, а Марк, как шавка, его на все подначивал. Руд тупой, как пробка, а дохлый – хитрый. Вот и думаю, что оба этих придурка начали ребят резать. Чмошники. Еще вопросы? Или валите нахер, пока отпускают, серебро сейчас пригодится.
-Слушай, Эдди, последний вопрос, - начал Август, когда Рихтер, получив зацепку пошел на выход, - а почему вы бежите сюда? Здесь лучше что ли?
Эдди даже удивился.
-Ты ебанутый? Ты был в приюте? Я не собираюсь молиться всю жизнь, чтоб мне потом какая нибудь тварь перегрызла глотку. Нам всем, и тебе тоже, пиздец. Я не собираюсь прожить жизнь в кладовке, а затем, как исполнится восемнадцать, сдохнуть в первую ночь. Я выживу на улице. И все мы выживем. А потом подохнем, как и все остальные. А тогда – какая разница?
Ответ, сначала, обескуражил инквизитора. Но доля истины в них была, с той разницей, что Крысы оставили надежду. Приняли правила игры. А он нет. Август хотел закончить игру, а не подчиняться ей.
-Пока, Эдди. Живи долго.
-Пиздуй, - не оборачиваясь ответил пацан. Прямо как Рихтер.
***
-Я вам говорю, он настоящий!
Маленький Пит стоит на пороге приюта. Это здание открыли вскоре после появления в Норфельде нечисти: количество беспризорников росло как на дрожжах. Как ни странно, сироток, даже заплутавших на улицах, чудовища не трогали. Они пробирались в дома, обманом выманивали детишек на улицу или наоборот, упрашивали впустить их внутрь, но беспризорники, каждую ночь шляющиеся на улице, вампирам были не интересны. Церковь выделила им брошенный дом и пару монахинь-нянек, чтоб мальчишки и девчонки не опускались до воровства ради выживания.
Вокруг Пита полукругом стояли дети, и их будто бы возглавляла Нэн. Монахиня напоминала Питу медведя – женщина была по-настоящему огромная, и суровая. Лупила она не щадя розг, и была так скора на расправу, что, порой, наказание настигало ребят раньше преступления. Сейчас Пит имел неосторожность рассказать о своем новом друге, но стоило заикнуться, что его новый друг умеет летать, как все вокруг начали гоготать, а Нэн посмурнела и скрестила руки на огромной груди.
-С нечистью якшаться вздумал? – она выплюнула эти слова, и смех затих. Все знали, что это значит.
Чулан.
Всех нашкодивших отправляли в чулан, и это было ужасно. Время там будто замирало, а с учетом того, что в чулане сидеть приходилось сутки, молясь не переставая, то после такого наказания, хотелось розг. Или стоять на горохе. Да что угодно лучше, чем чулан.
-Но я говорю правду… - Пит начинает хныкать. Его новый друг точно не нечисть. Он хороший. Он зовет гулять, сулит приключения. И он всегда прав. Даже в Норфельде, или, вернее, особенно в Норфельде приключения ждут на каждом шагу. Они следили за ходячим чучелом, они даже ходили в лес! Хнычет Пит от обиды больше, чем от осознания того, что его теперь ждет.
Нэн отвешивает Питу звонкую оплеуху, хватает за ухо, и волоком тащит парня в приют. Вместо смеха ему вслед лишь перешептываются. Монашка доводит мальчика до чулана, открывает дверь и легко закидывает того внутрь.
-Сиди. И. Молись, - брызгая слюной говорит Нэн, и хлопает дверью, оставляя Пита наедине с собой, темнотой и молитвой. Однако Пит не готов молиться. Он начинает читать стишок, которому его научил его новый друг:
В волшебной Небыляндии,
В стране цветущих мхов,
Живет мальчишка с феечкой,
Без грусти и забот.
Однажды,еще маленьким,
Из дома он сбежал.
Попал он в Небыляндию,
И вот остался там.
А все это случилось
Всего лишь потому
Что взрослым становиться
Не нравилось ему.
Пит бормочет стишок себе под нос, и добрые воспоминания всплывают сами собой. Как они гонялись за кошками, размахивая палками, как чуть не сбили Петра – старый дровосек лишь покачал им вдогонку кулаком. В вечно хмуром Норфельде, под надзором этой чудовищной монашки у сиротки был шанс на детство, и он им пользовался.
Пит не заметил, как заснул, но проснулся он от похлопывания по плечу. Мальчик вздрогнул, но голос во тьме он узнал сразу.
-Пс. Тихо. Это я!
Пит вздрогнул, но тут же воссиял.
-Привет! Как ты тут оказался!?
-Эээ… фея и магия, дружище.
-Аааа… - Пит сделал вид, будто он все понял, хотя это была ложь.
-Давай я тебя вытащу!
-Как?
Пит встрепенулся. Побег? Вот это да! Еще одно волшебное приключение!
-Ну… понимаешь… я потратил всю магию, чтоб оказаться тут, так что теперь колдовать придется тебе.
Голос во тьме звучит пристыженным, но мальчик, который узнал, что будет колдовать в восторге.
-Я?! Но я же не умею?!
-Ну, просто повторяй за мной все, что я тебе скажу, идет? Только обязательно все, и слово в слово.
Пит встаёт на ноги. Боевой запал не дает ему сидеть, и он даже прыгает на месте.
-Итак… «Я-Питер Вильсон…»
-Я-Питер Вильсон… - с чувством и выражением говорит мальчик. Он даже надувает щеки от серьезности.
-Своею волею, во имя свершения желания
-Своею волею, во имя свершения желания…
-Отдаю свою бессмертную душу и тленное тело…
-Чего?! – Пит аж встрепенулся, - в смысле?
-Ты хочешь в Небыляндию?
Вместо ответа Пит склоняет голову и кивает.
-Тогда повтори!
-От-отдаю свою бессмертную душу и тленное тело…
-Владыке Тьмы.
Пит повторяет последнее, и с шумным выдохом падает на пол. Утром его нашли холодным и улыбающимся. Взрослым Пит уже не станет.
Глава 2 У Отца Амадея есть секрет
Пролог
В Майнхольдской церкви трудно дышать. Старое, ветхое здание не только пахнет прелой древесиной, но и тающим воском от свечей, ладаном и чем то ещё, что дразнит нос, то и дело вынуждая чихнуть.
Внутри царит вечный полумрак. Через узорные витражи окон не проникает тусклый свет. Норфельд всегда в сумерках, сменяемых темнотой ночи. Только свечи своими маленькими огоньками и освещают это место, редко принимающее гостей. Лишь один Отец Амадей и живёт тут. Нет монахинь, нет послушников, даже катары и те предпочли катакомбы города захудалой церквушке, стоящей слишком глубоко в подобравшейся к Майнхольду чаще.
Отец Амадей стар. Суставы уже не те, что в молодости, на плечах лежит невидимый груз, заставляющий горбится под его весом. Седые волосы на висках и затылке окаймляют лысину, покрывшуюся старческими пятнами, а длинная, не ухоженная борода добавляет старику лет. Он проводит много времени в будке исповедальни, раз за разом повторяя молитвы Престолу, но не получая на них ответа. Вера и надежда – все, что осталось у старика. Церковь – и ту он не сможет назвать своей.
- Здравствуй, Отче, - доносится из соседней кабинки знакомый до боли голос. Не было звука шагов, не скрипнула дверь кабинки, не хрустнули доски ветхого сидения.
-Уходи… - не открывая глаз прерывает молитву Амадей, сглатывая слюну. Снова Он.
- Отче. Это Ваша работа, отпускать грехи. Я хочу покаяться, - отвечает невидимка. В его голосе звучит насмешка – снова злодей пришёл глумиться над стариком.
-Нет тебе прощения. Ждёт тебя только ад и погибель! – выпаливает Амадей, начиная усерднее молиться. Четки в его руках быстрее отсчитывают молитвы. Вновь пальцы касаются символа веры. Значит, пятьдесят раз. Священник повторяет молитву пятьдесят первый. Невидимый гость терпеливо дожидается её конца.
-Отче, я убил человека. И знаете, мне это, как обычно, понравилось. Это была девушка, на вид, а точнее, на вкус, ей было тридцать. Как думаете, она хорошо прожила жизнь?
-Уходи, умоляю, оставь меня.
- У неё был на шее символ Престола. Думаю, она часто приходила сюда. После смерти она попадёт в райские кущи? Значит, я сделал благое дело?
-Как ты смеешь оправдывать себя, нечистый? – Амадей рычит это, но затем выдыхает, берет себя в руки. Нельзя гневаться, иначе Он победит.
-Ну а что? Скажете, что жить тут – хорошо? Теперь она будет вкушать самые лучшие фрукты и овощи, не знать страха. Может, её выживание кончилось, а настоящая жизнь началась? – в голосе слышно, что говорящий сам не верит в то, что говорит. Он лишь злит священника, знает, что Амадей не согласится, хочет вывести его на спор и из себя. Для этого он приходит сюда раз за разом.
Амадей лишь склоняется, прижимает руки, сжимающие четки ко лбу, да бормочет себе молитву за упокой души мертвой девушки. Не знает её имени, но знает, что убийца не лжет. Он вообще никогда не лжет. Лишь, порой, недоговаривает.
- О, это Вы, Отче, правильно делаете. Перед смертью она не молилась. Она лишь кричала, сейчас, - он прочитает горло, хоть Амадей и сомневается, что у гостя вообще есть тело, и в следующий миг из соседний кабинки доносится истошный женский вопль, - прошу, не надо, оставьте меня, умоляю! Вы же меня знаете, я никогда ничего плохо не делала, не надо!
Крики женщины вызывают у сердобольного Амадея слезу, которую он не смахивает, позволяет ей, как и многим до неё, скрыться в бороде.
-Так что, отпустите мне грехи?
-Сгинь, попади! – не выдерживает Амадей, вскакивает с лавки и его гнев вызывает лаящий хохот у невидимки. - Изыди, Изыди, Изыди!
Священник кричит, беснуется, чувствует, как кровь кипит как масло на сковородке, шипит. Хохот, под который он продолжает изгнание отдаляется, но Амадей сомневается, что это сила веры изгнала злого духа, а не он ушёл сам, по своей воле.
-За что мне все это? – сил бороться нет. Злость начинает брать верх, и Амадей уходит в свою келью так быстро, как позволяют ему его больные ноги.
В тесной комнатушке в подвале старик падает на колени перед нарисованным на стене символом. Оглядывает свое обиталище – оно все и списано словами «Изыди», «Сгинь», «Сдохни», «Гори в аду».
Со старых плеч на пол падает ряса, Амадей берет восьмихвостую плеть и со всех сил стегает себя по спине. Концы плети рассекают кожу, на которой уже не осталось места без шрамов.
- Да хранит меня свет, да хранит меня свет, - стискивая зубы от доли бормочет старик, повторяя это с каждым ударом. Вера и надежда – все что у него осталось, но Престол ещё ни разу не ответил.
* *Под колёсами кареты перестают стучать булыжники мостовой. Деревянные, о кованные колеса съезжают на грязь проселочной дороги, а за окнами, в последний раз проплывают каменные стены домов.
Карета покинула не дружелюбный, путающий Норфельд, и выехала в предместья.
Август аккуратно отводит шторку на окнах в сторону, глядит в окно. Там, снаружи, под серым пологом бесконечных туч раскинулось пшеничное поле до тонкой полоски темно-зелёного леса на горизонте. Инквизитор помнит это место из детства. Когда-то, когда ещё солнце светило над этим местом, они с ребятами часто играли тут в прятки, дразнили уродливые чучела. Рожь была цвета золота, а в ветер была похожа на море. Теперь же рожь казалось грязной, песочной. Без блеска она только больше вгоняла в уныние. И старое чучело вращаясь от ветра, напоминало об уродливых ночных тварях.
- Чего киснешь, малец? – из воспоминаний инквизитора грубо выдерживает лунарх. Мужчина, сидящий напротив, развернул платок и вытащил сваренное вкрутую яйцо. Два не сильных удара им о подлокотник, и Рихтер начинает считать с яйца скорлупу.
-Вспомнил старые добрые деньки, - хмурится Август. Малец Эдди и его Крысы не выходят у парня из головы. Бедные детишки, которым достался тяжёлый выбор и, вне зависимости, тяжелое детство. Никто не должен так расти, - как думаешь, кем вырастут Крысы?
Рихтер на это лишь пожимает плечами. Скорлупу он завернул в платок и аккуратно убрал в ящик рядом с сиденьем. Однако, по одному виду Августа было ясно, что его такой ответ не устроил.
-Ну смотри. Тут я вижу два варианта.
Рихтер показывает напарнику два пальца, указательный и средний. Указательный он загибает сразу же.
-Первый. Мальчишки и девчонки взрослеют. Идти им некуда, как жить правильно – не знают. Начинают занимать пустые дома, мародёрить, грабить. Часть из них умирают по ночам. Часть ловим мы и отправляем… по адресу.
- Разве так правильно? Кто их научит, как надо?
-Нэн.
-Чуланом и молитвой?
Рихтер после этой фразы наклоняется вперёд, опирается локтями на бедра. Выглядит грозно, и спрашивает тихо, вкрадчиво. От этого его больше не по себе.
-А ты, малец, хочешь мне сказать, что Священное писание и молитвы – плохое пособие?
-Нет, я не… - осекается инквизитор, примирительно поднимая руки. Ляпнул, не подумав. Но Рихтер тут же широко улыбается, хлопает парня по плечу, и откидывается обратно на сиденье.
-Ты бы видел свое лицо! – сквозь глумливый смешок говорит мужчина, - да я сам терпеть не могу все это.
-Лунарх!
-Хей. Я не хотел быть церковником. Я вырос в приюте ещё до Темных Времен, и Нэн тогда была такая же конченная. Только вырос, так сразу решил – вера мне не нужна. И пошёл в жандармы. Кто бы мог подумать, что такое детство с послужным списком мне так пригодиться.
-Позвали в лунархи?
-Да, почти сразу же. Я рекомендовал взять Абигор-палача, но он пришёлся не ко двору.
-Расскажешь?
-Да, а что рассказывать? Я ловил всякую мразь, её судили, если сильно провинился, то встречал Абигоров топор. А по первости у нас тут целая компания была против ведьм. Девок рыжих жгли пачками. Вот он и сказал, что с него хватит и ушёл. Не хотел грех на душу брать за не виновных.
-А ты?
-А что я? Я остался. Кормят вкусно, работа – да такая же.
- Рыжих девок ловить? – почти плюнул Август. Рихтер в его глазах терял авторитет с огромной скоростью. На вопрос Августа лунарх смерил парня убийственным взглядом и рыкнул.
-Если детишек режет рыжуха – то так тому и быть. Понял?
Август ответил кивком. Остаток пути проехали в молчании, погруженные в свои мысли.
Майнхольд выглядит не приветливо. Это небольшое озеро, вдоль которого строят приземистые избы, крытые дерном. Домов, от силы, двадцать, все с огородами. Пахнет сыростью пресной воды, скотом. В деревне тихо. Даже слишком, для деревни.
Первым из кареты выбирается Август, и его сапог тут же, почти по щиколотку, увязает в грязи. Выругавшись, Август тут же посторонился, давая выйти старшему товарищу, так же увядшему в грязи. Однако Рихтер отнесся к ситуации куда проще.
-А где люди? – озираясь, спрашивает у лунарха Август.
-Откуда я знаю, я приехал с тобой. Пошли искать.
-Кого?
-Да кого угодно. Но лучше – местного инквизитора. Зовут Томас.
-Тебе виднее, - вытирая сапог о траву пожимает плечами Август, - я тут никогда не был.
-Не много потерял. Самое Примечательно тут – это лесные озера и самая старая церковь в Норфельде.
-Ну да, не много.
Напарники направляются в путь, вдоль дороги. Уж лучше шаркать по траве, чем вязнуть в грязи. Никого нет. Только собаки на цепях лают за худыми заборами.
-Нам бы таких, - даже с некой завистью говорит лунарх, и Август не может с ним не согласится. Псы – огромные, шерстяные волкодавы, и инквизитор даже не сомневается, что счёт у этих убийц уже идёт на десятки. К деревне слишком близко подобралась кромка леса. Наверняка оборотни с волками любят сюда наведываться.
-Интересно, что будет, если оборотень укусит такую тварь? – будто читая мысли Августа, говорит Рихтер вслух, а затем прыскает от смеха, - А если оборотень в волчьей форме переспит с таким псом? Какой получится волколак? Или пёсолак?
-Рихтер… - тяжело выдыхает Август. Порой ему сложно понять этого мужчину.
Спустя несколько минут прогулки по практически мёртвом Майнхольду, они, наконец, слышат голоса. Тягучее песнопения доносится откуда то из леса, и, недолго прошествовав на звук, напарник видят церковь. Ту самую, самую старую.
Что ж, по ней видно, что титул она заслужила честно. Старые, ветхие доски почти чёрные, в тени деревьев, поросших вокруг. Она более приземистая, чем готичные церкви и соборы Норфельда, а точнее их руины – вампиры сожгли и уничтожили всё, что хоть как-то касалось веры, изгоняя монахинь и священников в катакомбы, где они ютятся до сих пор.
Крадучись Август и Рихтер подходят к церкви. Голоса все громче, и молебен становится хорошо различим. Хор голосов усилен лесным эхом. Они заглядывают внутрь, но там пусто. Рихтер хлопает парня по спине.
-Посмотри, что и кто там, а я пока осмотрюсь здесь.
-Это же просто церковь.
-Когда научишься доверять чуйке – поймёшь. У меня мурашки по коже от этого места.
Август не спорит. Лесная церквушке и правда нагоняет жути. Странный страх, источник которого не понятен. Кивнув, Август идёт в обход церкви.
За ней инквизитор и находит скромное население Мейнхольда. Человек тридцать стоит посреди кладбища. Многие могилы поросли травой и кустарником, а надгробия, сделанные из простых досок, подгнили без ухода. Люди, стоящие скорбно склонив головы, монотонно поют молебен. Получается это у них складно – несмотря на то, что свежих могил не так много, за последние годы они стали напоминать слаженный хор. У выкопанной могилы стоят двое, священник и мужчина средних лет с бородой-топором, еле сдерживающийся, чтоб не забиться в истерике. Слез он не сдерживает. Тело, видимо, уже в могиле. Августу не хватило духа и хватило ума не вмешиваться в церемонию, поэтому он остался следить из-за угла.
Когда пение молебна кончилось, священник, молящийся беззвучно, одними губами, погладил мужчину по спине, а затем осенив священным знамением паству, отпустил майнхольдцев, сам взяв в руки одну лопату, а вторую дав оплакивающему, сказав коротко: «время прощаться».
Среди толпы Август не заметил никого в инквизиторской форме. Казалось бы, кому, как не представителю церкви обязательно нужно присутствовать в такой момент. Но нет. Люди развернулись и пошли к селению, и Август, отойдя подальше, подловил одного из жителей.
Им оказалась старуха, ветхая и горбатая. Черты её лица были изрезаны глубокими морщинами, а из-за прищура не видно было глаз. Горбунья кашляла, и, после, вытерла брузнувшую с губ слюну рукавом.
-Ам… здравствуйте? – неуверенно спросил Август. Проходящие мимо майнхольдцы смеряли его взглядом, но не останавливались. Ну инквизитор и инквизитор. Подумаешь, невидаль.
- Привет, сынок, - бабка оказалась дружелюбно, - чего хотел-с?
-Я ищу инквизитора местного, вы его должны знать. Зовут Томас.
-Так, а чего его искать? – старуха усмехнулась, и, медленно повернувшись показала пальцем на неприметное, гнилое надгробие, находящееся поодаль от кладбища. Там таких было три, - вон он, лежит.
Это ошарашило Августа. На миг он растерялся, но постарался взять себя в руки.
-А что случилось?
-Тю. Сам в мундире, а не знаешь, кого, да почему отдельно хоронят? Сумоубився он. Пояс на балку, петлю на шею и вниз с табуретки. Одни только ножки дрыг-дрыг.
Августу показалось, что старуха над ним издевается. Или, возможно, просто по старости глупеть начала, бывает. Понадеялся на второе.
-Давно хоть?
-Полгода так точно, да и шут с ним, все равно как с козла молока. Непутевый был.
-И не доложил никто?
-А чего докладывать? У нас Отец Амадей есть! – говорит старая с любовью и фанатичным придыханием, - он у нас живой святой! Защитник!
-А подробнее?
-А чего тебе подробнее говорить? Отец Амадей – настоящий святой. Оборотни нас трогать перестали, лес оставили. В озере рыба завелась большая, какой раньше не видывали. От болячек исцеляет. Вот, годину как, Хоуп, девчонку спас. Скосила бедняжку лихорадка какая-то, хворь. Так Отец Амадей её в церковь забрал, три дня и три ночи за неё молился и отмолил. Живехонька девка! А красавица какая, и умница! Не то что ваши шаболды городские.
-Спасибо, Кристинья, дальше я сам.
От незнакомого голоса Август даже подпрыгнул. Он не слышал, как старик подкрался сзади. Амадей, хоть и был стариком, но все же нельзя было его назвать крепким. Спина ровная, широкие плечи. На вид ему было точно к шестидесяти, и Август даже пожелал выглядеть в его возрасте так же.
-Уважаемый инквизитор, думаю, вы тут ищете Томаса?
Голос Амадея был мягкий, тягучий как мед, глубокий. Август сначала кивнул, но затем замотал головой.
-Нет. Судя по всему Томаса я нашёл, - Август кивком головы указал на надгробие, - я ищу человека. Последнее, что о нем слышно было, это то, что но вернулся сюда, на родину, вместе со своим другом.
-Я понял. Инквизитор… - Амадей взял паузу, чтоб дать парню возможность представиться.
-Август, - воспользовался этой возможностью парень.
-Август. Может, поговорим внутри?
Священник ещё до согласия юноши легко кланяется ему и заходит внутрь. Там пахнет ладаном и сыростью.
-Скажите, Август, а где ваш спутник? – старик держит руки, сцепленные в замок у груди, неспешным шагом проходит к одной из многочисленных лавок, стоящих в два ряда и садится за одну из них. Такого вопроса инквизитор не ожидал. Более того, если по приезду Майнхольд ему не понравился, то теперь вселял настоящую тревогу.
-Какой спутник?
-Простите. Не подумайте, что я плохого мнения о вас, но вы молоды. Очень сомневаюсь, что вы бы поехали сюда один.
Священник улыбается уголками рта и прикрывает глаза. Старик будто хочет, чтоб Август считал его каким-то подозрительным. В поведении Амадея Август чувствует наигранность и фальшь, но в чем именно остаётся для молодого инквизитора загадкой.
-Что ж, Отец Амадей, вы правы, я не один и с напарником. Сейчас он занят своей частью расследования. Может, вернёмся к цели моего визита?
-Конечно.
- Итак, мы ищем двух молодых людей. Имена Марк Джериксон и Рудольф вам о чем то говорят?
-Ммм, Рудольфа я знаю. Славный парень, хоть и с изъянами. А вот Марк нет, мне не знаком. Рудольф вернулся в отчий дом. Жил, как я понимаю, в приюте, и вот настало время блудному сыну…
-Один? – перебил Амадея Август. Старик поджал губы, но на грубость не ответил.
-Да, один. А должен был быть с кем-то?
-Собственно с Марком. Он не упоминал его? Может, в исповеди?
-Август, может вы и инквизитор, но тайна исповеди – священна. Я буду говорит только о том, что знаю… из менее личных источников.
Инквизитор зарделся. Он припомнил Рихтера и подумал: «может, надавить на старикашку?». Амадей явно не боялся парня, как должен был. Даже проявленное уважение было скорее игрой или, что хуже, насмешкой.
-Слушай, ты… - начал было Август, но его гневно тираде не суждено было прозвучать. Из боковой двери, ведущей в подобные помещения вышел Рихтер. Август осекся, и тут же перевёл взгляд на старика. Тот не был удивлён. Ни капли. Как сидел, сложив ладони на бедра, так и сидел. Когда лунарх вышел в проход между лавками, Амадей поприветствовал мужчину взмахом руки.
-Нашёл Томаса? – когда Рихтер подошёл к Августу, он казался напряжённым.
-Да. Лежит в могиле.
-Убили?
-Повесился.
Новость ещё больше напрягла лунарха. На его виске забилась жилка. Он повернулся к Амадею.
-Я - лунарх Рихтер. А вы, как я понимаю, отец настоятель.
-Верно.
-Прошу простить за беспокойство. Мы останемся здесь на несколько дней. Можете помочь?
-Ну, дом Томаса свободен. Думаю, инквизиторам там будет комфортнее, чем в избе крестьянина, не так ли?
-Именно, - прежде, чем Август хотел оспорить слова священника, согласился Рихтер, - Пошли, пацан.
Лунарх схватил Августа за локоть и потащил его прочь из церкви. Амадей их провожать не стал. Уже за воротами инквизитору удалось вырвать руку из цепкой хватки.
- Какого черта? Я так и не выяснил ничего толком!
-Погоди, пацан. Дело тут… не чистое.
Рихтер выглядел взведенным, как пружина. Впервые за всё недолгое знакомство перед Августом предстал не расслабленный, хоть и деловой мужчина, а напряжённый лунарх.
-Ты что-то нашёл, да? Только не говори, что еще один труп.
Рихтер ответил не сразу. Он стоял, замерев и не моргая, тщательно обдумывая следующие шаги.
-Рихтер?
-Нет, не детей. Тут другое. У Амадея есть секрет.
-У старика? Да ну?! – выпалил Август. Дед, конечно, казался подозрительным, но и Майнхольд в целом навевал странные чувства. Одно из них Август мог назвать с точностью – тревога. Напряжение Рихтера усугубляло его.
-Что ты собираешься делать?
-Я? Я буду разбираться с этим делом. А ты ищи Марка и Рудольфа. Что узнал у Амадея?
-Что Рудольф пришёл один. Без Марка.
-А про самого священника?
-О нем больше: местные, кажется, считают его святым. Он лечит больных, и рыбу в озере завёл. Или как то так…
Рихтер снял висящий на плечах китель, но лишь затем, чтоб надеть его и застегнуть пуговицы. Выглядел Лунарх серьезно: даже те пугающие огоньки, что зажигаются у инквизиторов, взявшихся за дело, зажглись в глубине глаз.
-И с чего мне начать? Мне то что делать? – спросил у уже уходящего Рихтера Август. Лунарх замер, обернулся, и инквизитор с трудом проглотил подступивший к горлу ком.
-Ты инквизитор или кто? Разберись, пацан, потом доложишь. – сказал мужчина, отправившийся на поиски дома Томаса, оставляя инквизитора наедине с холодком, пробежавшимся по спине.
Август стоял перед церковью с добрую минуту. Что делать? С чего начать?Где искать Рудольфа, и если он и правда тут, то как ему удаётся убивать детишек в Норфельде? Расчленяет средь бела дня и возвращается? Дорога-то не близкая…
Кстати, о дороге. Август щёлкнул пальцами и быстрым шагом двинулся обратно, туда, где их, под фонарём, ждёт карета.
Хоть жители и вернулись в избы, деревня не «ожила». Большей частью майнхольдцы сидели по домам: дневные дела, видимо, оставили на потом. Все такая же, мертвая и мрачная деревенька. Август не мог избавиться от ощущения, что кто-то смотрит на него. Волосы на затылке встали дыбом.
Карета стояла на прежнем месте, и даже возница сидел все в той же позе. Будто бы спал, но дыхание под кучей одежды было не увидеть.
-Хей? – окликнул его Август. Странная фигура делала его робким. Вместо ответа возница медленно повернул в сторону инквизитора голову. По-прежнему за высоким воротником и треуголкой лица и глаз возницы было не видать.
-Нужно вернуться в Норфельд. Передай кому-нибудь из инквизиторов, что нужно доставить Нэн из приюта на допрос. Но не трогать, до нашего с лунархом возвращения. Понял? А утром – обратно. Будем тебя ждать.
И снова Август получает однозначный, молчаливый ответ. Возница щёлкает поводьями и вороные тут же начинают шагать по дороге. Инквизитору даже приходится отпрыгнуть, чтоб шипы на оси колёс не задели его по ногам.
-Урод… - под нос бурчит юноша вслед карете.
Теперь, когда дело сделано, Августу снова надо решить, что же делать дальше? Изначально он планировал по расспрашивать прохожих, но таковых на улице попросту нет. Поэтому выбор падает на дом, стоящий недалеко от озера: на заднем дворе виден даже простенький причал с лодкой и рамой для сети. Туда инквизитор и направляется.
Изба выглядит… ужасно. Здание на столько ветхое, пропитанное сыростью и погрызенное временем, что кажется, будто вот-вот рухнет, достаточно чихнуть погромче. Но и отступать инквизитору не следует. Он трижды стучит в дверь, а затем заходит внутрь – там не заперто. Просить приглашения войти в дом тоже не приходится – не в норфельдских традициях. Теперь.
-День добрый, хозяева! – громко говорит парень, - меня зовут Август, и я – инквизитор.
Последние слова греют душу парня. Он ещё не привык называть себя так.
Внутри халупа выглядит ничуть не лучше, чем снаружи. А в чем-то и хуже. Август жалеет, что не взял с собой надушенный платок: внутри воняет рыбой, потрохами и стариками. Сыро, и кажется, что вместе с влагой этот запах цепляется к одежде, оседает на коже. На стенах и под потолком висят сети, у стен стоят удочки, и практически везде видны рыболовные снасти. На приветствие Августу никто не отвечает, и парню сначала кажется, что дома никого нет, но затем из глубины дома раздается громкий стук. Август тут же идёт на стук, на всякий случай положив руку на рукоять посеребренного меча.
Звук доносится из кухни, где парень и находит хозяев дома. Оба они заняты делом, в молчании.
Живут тут, оказывается, старик и бабка. Старая седовласая женщина стоит перед рабочим, кухонным столом, и, по началу, не обращает внимания на гостя. Из деревянной кадки она достает мёртвую рыбину, со шлепком кладет её на деревянную дощечку, и после, отработанных годами движением, отсекает ей голову – стук ножа и услышал Август. После она вмпарывает рыбине голову и таким же мастерски движением вытаскивает из тушки пороха, которые летят в миску, уже наполовину полную.
Слева от входа на кухню, за обеденным столом сидит старик. Худой, как скелет. Видимо, раньше он был крепким мужчиной, но теперь, когда старость взяла верх, дряблые мышцы под покрытой пятнами кожей висят как одежда не по размеру. Перед ним три тарелки, и, увидев содержимое, Август едва не отскакивает прочь.
В одной из тарелок шевелятся уродливые черви – настоящий «салат» из дождевых, коричневый червей, красных мотылей и белесых опарышей. Старику даётся с трудом взять одного из них, чтоб нанизать червяка на крючок, и положить во вторую тарелку, где доживают последние моменты приманки. В третьей тарелке ничего жуткого – маринованные мальки, которых дед, нанизав очередного опарыша на крючок, отправляет в рот. «Надеюсь, он не перепутывает тарелки»: - с брезгливостью думает Август.
-Добрый день… - начинает заново Август, но бабка перебивает парня.
-Да слышали, чаво надо то? – будто бы лает старуха беззубым ртом. От такой нападки Август опешил, но быстро взял себя в руки.
-Я ищу двух человек. Одного зовут Марк Джерриксон, а второго знаю только имя – Рудольф.
Бабка оборачивается к старику, но тот, видимо, на столько поглощен процессом, что даже не слушает гостя.
-Слышь, старый, а Рудольф это не задохлик, который с приюта вернулся?
-Он самый… - дед хрипит, и кужется, что каждое его слово – последнее.
-Ну был один. Думается мне – подох он.
Слова эти будто выливают на Августа ведро холодной воды. Как умер? Не может быть? Это – тупик?!
-Почему думается? – проглотив ком спрашивает Август. Перед его носом начинает летать муха, и Август безуспешно пытается отогнать её.
-Тык ясное дело. Все дети пропали, и молодёжь тоже одна за другим мрёт и мрёт. Сегодня вон Алиску схоронили. Хорошая девка была.
-А её, случаем, не расчленили? И все зубы на месте?
Старуха смотрит на Августа, как на идиота. Всего миг смеряет его презрительным взглядом, а после возвращается к обезглавливанию рыб.
-Совсем чудной. Глотку ей перегрызли. Оборотни или волки, пойди разбери.
-Не всесильный наш Амадей… - тихо выдыхает старик, и бабка взрывается руганью.
-Рот свой замолчи! Много б ты понимал, хрен бесполезный. Отец Амадей нас всех защищает, единственное святое, что тут осталось! Да кабы не он все бы тут подохли с голоду или волки бы погрызли. А не то, так от болячек по-подыхали бы!
Старик на это молчит. Даже мускул не дрогнул – не впервой от старой упрёки слышать.
-Дети пропали. Вместе с Рудольфом. А вы мне не опишите Рудольфа? Может, приметы какие у него есть? Отличительные черты?
-А то как же. Худой как вот этот старый пень, - отвечает старуха и отрубает голову очередной рыбе. Так сильно, что голова слетает со стола и закатывает под стол, но бабке как будто плевать, - Немощный и чудила какой-то. Домой вернулся, а где живёт – не помнит. Как даже лопатой копать забыл. Вот что город с нормальными людьми делает.
-Ещё что-то?
Тут, прожевав малька берет слово старик.
-Было кое-что. Рожа у него вся исполосованная была. То-ли когтями, то ли ножиком.
-А да. Я ещё подумала, что ему граблями кто—то по мордам заехал. «Красавчик». – старуха усмехается и дед тоже. От такого единения Августу не по себе. Вообще это место хотелось покинуть, как можно скорее.
-А он не говорил, что планирует уехать в Норфельд?
-А ты думаешь мне до недомерка дело есть? – бабка явно начинает злиться, и старик, с трудом повернув к Августу голову, зловонно выдыхает:
-Шёл бы ты, парень, подобру-поздорову.
-А то что? – с вызовом говорит Август. Старичье держит его за сосунка. А он, между прочим, инквизитор. Надо привыкать ставить людей на место. Однако на его вопрос бабка перехватывает нож, и громко, оглушительно громко свистит. Десяток секунд ничего не происходит, но затем раздается цоканье когтистых лап на чердаке. Ещё через миг к бабке, обойдя Августа проходят четыре огромных волкодава.
-Ты узнал, что хотел, парень. Выйди вон. – дед говорит, подняв в сторону слабую руку. Без этого движения старая бы уже спустила псов. Пятясь, Август выходит.
* *Дом Томаса найти было не сложно. Инквизитор явно хотел, чтоб, в случае необходимости, его можно было легко найти – на дверях красной краской был нарисован символ веры.
Рихтер шёл, постоянно озираясь. Сердце стучал, как боевой барабан, грязь больше не замедляла движений. Решительность лунарха играла ему на руку. Мейнхольд мёртв, и это было ясно. Доживает последние дни, как и старики доживающие свои. Остались ещё люди, которые могли бы завести детей, но над деревней повисла тяжёлая аура безнадеги и печали. Никто, в здравом уме, не стал бы растить детей здесь.
То, что нашёл лунарх в келье Амадея его тревожило, но не пугало. Однако в сумме деталей бросать все на произвол судьбы было нельзя. Спятивший священник, чья келья исписана проклятиями и мольбами. Тяжёлая аура места. Повесившийся инквизитор, о котором никто не стал докладывать. Вера селян в то, что их священник святой, вкупе с прекратившимися нападениями оборотней и целительством. И отсутствие детей.
С Майнхольдом что-то не так.
Дверь в дом инквизитора не заперта, и Рихтер входит внутрь. По коже у матерого лунарха пробегают мурашки. Ничего пугающего в доме нет: кровать и стол, шкаф с тряпьем. Правда, петлю никто снимать не стал, но не это вселяет в лунарха тревогу. Что именно, Рихтер и сам не может сказать. Чувство такое, будто через мгновение придётся драться. Чувство опасности. Ожидание нападения и угрозы, не исходящей ни от кого, но витающей в воздухе, повсюду.
Рихтер осматривает стол, но не находит там ничего полезного: бумага, чернила и перья. Хоть одно перо и в чернилах, но самих записей нет. Наверное, это было письмо. Кровать заправлена, и уже давно – последняя дань Томасу или он сам не ложился в ночи перед смертью. Может, его доканало именно это чувство?
Шаги гостя Рихтер услышал до того, как незнакомка вошла внутрь. От неё пахло той же тревогой, но не опасностью, потому лунарх и не схватился за меч.
-Инквизитор? – раздался тихий женский голос.
-Лунарх, вообще-то.
Рихтер оглядывает гостью. Одна из немногих молодых людей здесь. На вид не старше Августа. Русые волосы, крепкое телосложение. Видимо, выросла здесь и с малых лет привыкла к труду. Веснушки на скулах и ярко-зеленые волосы.
-Простите. Я не знала, - на секунду она опускает взгляд, а затем снова смотрит Рихтеру в глаза. Без страха, на что лунарх обращает внимание. Обычно его взгляда избегают, когда он занят делом, - я хочу вам кое-что рассказать.
-По поводу отца Амадея?
Девушка даже опешила и вместо ответа быстро закипала головой. После, прикрыв дверь, она села на кровать Томаса.
-Меня зовут Хоуп. И мне тут… страшно. Думаю, вы тоже это чувствуете.
-Постоянная опасность?
-Да. Я даже как-то думала, на что это похоже. Будто бы ты – дичь в чьих-то охотничьих угодьях. В самый сезон.
Рихтер промолчал. Рассуждать о чувствах в принципе не его конёк. Но девчонка и правда описала чувство довольно точно.
-Это все отец Амадей. У него тут это… ну как будто бы церковь своя. Не знаю, как назвать правильно. Все ему тут поклоняются, зовут святым. Говорят, что он защитник, а про то, что дети пропали – молчат. Что подростков и молодняк раз в месяц убивают, тоже молчат. Думаю, с нечистыми силами он как-то связан. И люди вокруг стали злые. Вы не думайте, раньше тут так не было. Конечно, тоже не сладко приходилось, волки и оборотни эти постоянные. Но сейчас совсем мрак.
-И зачем ты пришла об этом рассказать? Не для того же, чтоб я и инквизитор священника твоего увезли? – Рихтер хмыкает. Видит в девчонке корысть – это не трудно. Да и она, когда вопрос встал ребром сначала растерялась, но затем поняла, что юлить нет смысла.
-Заберёте меня с собой? Я за день до Норфельда не дойду, а кареты и конные сюда не ходят. Не за чем. Заберите, пожалуйста, я монашкой стану, и прачкой, да чем хотите. Только не оставляйте. Я вам помогу, чем смогу, только пообещайте, что меня заберёте с собой!
Рихтер, в ответ, цокает языком. Девчонка явно с повешенным языком, но так просто лунарха вокруг пальца не обведешь.
-Ты ведь просто тоже знаешь, что через пять-десять лет останешься тут одна. Или сколько вас тут? Трое таких ещё? Пять?
-Если доживу. Говорю же, подросткам глотки в скрывают! Пятерых уже закопали.
-Не. Ты смерти не боишься. Говоришь, что страшно, что чувствуешь, что на тебя охоту открыли. Но я тебя, девка, насквозь вижу. Ловить тут просто нечего. Не такой жизни тебе бы хотелось, вот почему ты тут.
Хоуп опускает голову, молчит. А спустя секунд пять тихо отвечает, не поднимая головы.
-Ну и что, если так? Что тут делать? Рыбу бесконечно ловить, потому что скот съедят в первую же ночь? Растить картошку? Так не растёт ни черта без солнца!
Она вскакивает на ноги, стискивая зубы от злости. Следом за ней с кровати взлетает облако пыли. Она хотела продолжить, но Рихтер рявкает ей:
-Сядь!
И девчонка подчиняется. Садится на то же место, собирает длинные волосы в хвост, который наглаживает. Ждёт решения.
-Ты думаешь, что город – это хорошо, да? Что там жизнь кипит. Так вот, девочка, ты сдохнешь в Норфельде. В первую же ночь. Здесь тебя донимают только оборотни и скука. И ты, тупица, даже не представляешь, сколько всякой дряни обитает в городе. А теперь ты мне и так все расскажешь про Амадея.
Рихтер, для убедительности сжимает кулаки и хрустит пальцами.
-Либо я тебя заставлю.
Допрос продолжался с час. Рихтер выудил из девчонки все – когда начались странности, когда появилась рыба, когда перестали нападать волки. Как оказалось, что пропажа всех детей связана с появлением рыбы – раньше в озере ее водилось мало, да и те мальки. А спустя всего неделю озеро наполнилось рыбой. Даже видели сома, метра три в длину. Ловить не стали – пусть живёт. Озерным царём прозвали. С детьми пропал и Рудольф. А ещё, по ночам Амадей куда-то уходит. Раза два в месяц. Зачем – не ясно. Никому и в голову не приходит проследить за святым. Кощунство, так-то. Когда Рихтер решил, что узнал от Хоуп все, он ее отпустил. Не увидел только гладкой улыбки на губах девушки, когда она закрыла входную дверь.
К вечеру вернулся Август. Он обошёл ещё пару домов, пообщался с местными, но нового ничего не узнал: с Рудольфом никто не общался. Парень с трудом прожил с месяц в деревне, а после пропал вместе с детворой. Рихтера он застал за столом, пишущем письмо.
-Как дела? – буднично спросил у старшего товарища парень.
-Ночью идём в церковь.
-Зачем?
-Надо проверить мою догадку. Проверь меч.
Последнее Августа встревожило не на шутку – меч он хотел использовать против чудовищ и нечисти. А рубить старика… Но тон Рихтера был серьёзен, и лунарх у молодой инквизитор доверял.
Ночь опустилась быстро – пока пообедали, пока поделились наблюдениями друг с другом уже стемнело. И без того кажущаяся мертвой деревня и вовсе стала напоминать кладбище с избами вместо надгробий. Тогда то инквизитор и лунарх направились в путь.
Фонарь с собой брать не стали – с учётом того, что вокруг священника построили целый культ, следовало идти в тишине и тайне, чтоб деревенщины не стали путаться под ногами. Старая церковь в ночной, безлунной тьме казалась ещё мрачнее – слишком тёмный силуэт вырисовывался среди деревьев пугающей, монументальной тенью.
Первым меч вытащил Рихтер. Посеребрянное лезвие прошуршало в ножнах и секунду пропело в руке – его гул казался оглушительным в лесной тишине. Примеру лунарха последовал и Август. Мужчины проникли в церковь крадучись, как воры. Внутри царил полумрак, густой, хоть ножом режь: лишь десяток свечей вдоль стен освещали пространство. Инквизитор и его напарник прокрались ко входу к подвал, по каменным, сырым ступенькам спустились к келье Амадея. Вскоре стали слышны всхлипы старика: «Да хранит меня свет. Да хранит меня свет». Однако голос Амадея узнать было трудно – хрипящее, булькающее рычание никак не походило на умиротворяющий, спокойный голос священника.
С мечами наголо Август и Рихтер подходят к двери кельи, приоткрывают её и заглядывают внутрь. Там, в свете свечей и факела на коленях сидит Амадей. Стены его кельи исписаны чем то чёрным, видимо углем и красным – кровью. Он бормочет себе под нос, но у пустой келье и подвале его голос усиливается эхом. Каждый свой рык священник сопровождает ударом по спине плетью, и его кожа лопается, разбрызгивая кровь.
Приглядевшись, Август с шипением выдыхает, поудобнее хватается за меч, готовясь к битве. Рихтер поступает так же. Там, где плеть вспарывает кожу из нутра священника начинает торчать жёсткая, окровавленная плеть. Между лопаток, куда чаще всего попадают удары, шерсти больше – сначала инквизитор принял её за сгустки крови.
Внезапно молитва прекращается, как и самоистязание. Слышно, как шумно выдыхает Амадей, а затем рычит Августу и Рихтеру: «убирайтесь!». Но мужчины и не думают о бегстве. Амадей резко оборачивается и Август вздрагивает. Не доводилось ему ещё видеть обращение оборотня.
Рот Амадея неестественно широко открыт. Кажется, что нижняя челюсть висит всего на паре жил. Из его нутра высовывается волчья морда, но глаз не видно – они лишь сияют где то внутри золотым огнём. Сам Амадей обливается слезами боли и отчаяния, смотрит на незваных гостей умоляюще, пока торчащая из его рта пасть начинает скалиться, показывать зубы и капать на пол слюной.
Рихтер распахивает дверь, врывается внутрь, Август следом.
-Не! Надо! – лает Амадей хватаясь за голову и крича от отчаяния. Одна человеческий вопль сменяется волчьим воем. Лопается кожа на руках, с отвратительным хрустом большие пальцы на руках и ногах смещаются, изгибаются.
-Я! Всё! Об! Ясню! – лает Амадей, пятясь, хватаясь за голову. Он отползает на полу, пряча уродство не менее изуродованными руками.
-Чудовище! – выпаливает Август. Он, попрыгав на месте, будто размявшись, делает большой шаг к Амадею, замахивается на него мечом. Один удар, и все будет кончено. Но в последний миг Рихтер хватает парня за воротник и с силой отталкивает назад.
-Я! Не! Опа! Сен! – лает Амадей, забиваясь в самый угол. Он не боится смерти. Священник тратит последние силы, прикладывает всю волю, чтоб не напасть на Рихтер и Августа, хоть и торчащая волчья пасть истекает слюной.
-Это оборотень, Рихтер. Он грызёт подростков в деревне! – выпаливает Август снова норовя броситься в бой, но Рихтер не пускает.
-Это не он.
-Толь-ко Али-су! – лает Амадей. Вновь в его лае слышен человеческий голос, - не. Удер-жал-ся!
-Мы придем утром. – кивает ему Рихтер.
-Ааааа! – кричит Амадей, хватаясь за голову, а затем ударившись ей же о стену. В тот же миг человеческая голова будто трескается как тыква, и волчья, наконец, появляется.
-Только не убивай! – кричит поверх волчьего воя Рихтер Августу. Лунарх и инквизитор становятся в оборонительные стойки: Рихтер поднимает меч к голове, так, чтоб лезвие было практически у глаз, направив острие в сторону оборотня. Август кладет обе руки на клинок и отводит его вниз и назад, готовясь, в случае чего, нанести мечом удар снизу вверх.
Перед нападением оборотень рычит, опускается на четвереньки, и затем нападает – не человечески быстрый прыжок на стену, а с неё – в сторону жертв, с мощным боковым взмахом лапой, увенчанной когтями. Однако мужчины не даром служители Церкви. От удара сначала защищается Рихтер – один взмах мечом с пируетом, и туша оборотня уже летит в сторону Августа без лапы. Парень встречает прыжок запланированным «апперкотом» клинком, рассекающим грудь Амадея. Обжигающе горячая кровь обрызгивает инквизитора и он, пошатываясь сторониться, пытаясь стереть её с себя. Оборотень снова принимается лаять, разрывает дистанцию, пока на культе отрастает новая лапа – сначала тонкая и розовая, но быстро увеличивающаяся и покрывающаяся шерстью.
-Август. Его надо приколоть. До утра.
-Понял! – стирая рукавом кровь отвечает инквизитор. У обоих мужчин в глазах сияют красные огоньки. Не только Амадей вышел на охоту.
Рана на груди оборотня заросла, как и лапа выросла не хуже прежней. Ею Амадей с рыком проводит по каменной кладке кельи высекая искры.
-Сейчас! – командует Рихтер, и оба мужчины бросаются на оборотня, что кинулся на них. Пирует, обманный маневр, выпад. Меч Августа пронзает ногу оборотня в районе колена. Парень всем телом наваливается на клинок, молясь богу, чтоб оружие не лопнуло. Меч попадает в зазор между плит на полу, пробивает глину и удаётся загнать меч едва ли не по самую рукоять. Рихтер делает тоже самое, только отрубив, попутно, сначала одну переднюю лапу, а пригвоздив ладонь второй.
-Быстро отсюда, запах его только разгорячает! – командует лунарх и мужчины ретируются. Лестница подвала пролетает под ногами, они закрывают подвальную дверь и заваливают её лавками. Трех показалось достаточно.
Как и договорились, пришли утром. Всю ночь не спалось – волки выли, и на их вой отвечали волкодавы. Псы не унимались до самого утра, но и без их лая Августу и Рихтеру не удалось бы уснуть. Редкие разговоры о деле быстро прекращались: Августу было не понять, почему Рихтер пожалел не чистую тварь. А Рихтер лишь односложно отвечал, не собираясь ничего отвечать.
Когда утром инквизитор и лунарх спустились в келью Амадея, то нашли его сидящим на кровати. Мечи лежали на небольшом столике рядом. Увидев мужчин Амадей склонил голову.
-Пришли на костер меня забрать? Быть посему… - он и сам понимал, что для него все кончено.
-Нет, - Рихтер сказал, как отрезал, и для Августа это был сюрприз. Он уж было подумал, что нет смысла тягаться с тварью, если можно с крутить старика.
-Почему? – почти хором спросили Август и Амадей.
-Расскажи. Вообще всё. Я хочу тебя выслушать, - Рихтер забирает со стола меч, садится рядом с Амадеем. Инквизитора будто здесь нет.
- Ладно. Рассказывать, толком, нечего. Раньше за Майнхольдом приглядывал Томас. Строил оборону, брал ребятишек копать волчьи ямы. Капканы расставлял. Когда его не стало, стая напала на церковь. Меня не съели, но просто укусили. Не знаю почему, но как оборотень я сильнее… всех.
Амадей издал горький смешок и посмотрел на слушателей с горечью. На Августа ему было смотреть сложно – в его глазах читалось отвращение.
- И я увёл стаю от деревни. Я решил: «А какая разница? У меня появились силы. Они требуют крови, но и что? Важно, как я их использую». И тогда, мне показалось, что я смогу сдерживать тьму в себе. Использовать во благо. Оборотничество даёт здоровье и силы. Стаи меня слушаются. Я смогу сделать нечто большее, чем скулить счастье после смерти.
И снова горький смешок. Старик гладит себя по бороде, поджимает губы.
- Вам невдомек, что это такое – зверь внутри. Он приходит и шепчет. Хочет крови и упирается ей. Мы делим с ним тело, и лишь однажды я не смог его удержать. Даже демонов внутри нужно кормить. Алиса… мне жаль её.
-Девочка, которую вчера хоронили?
-Скорее девушка, но да. Мне жаль её. Я сдерживался пол года, но… иногда это невозможно обуздать.
Рихтер положил руку на плечо Амадея. Повисло молчание, но его разорвал Август.
-А другие подростки?
Стало видно, как этот вопрос причинил боль Амадею. Ему понадобились силы, чтоб ответить на этот вопрос.
-Это Хоуп. Она хочет стать новым вожаком, но не может меня победить. Она надеялась, что такие убийства привлекут церковь, но местные не хотят новых инквизиторов. Им хорошо со мной. Боюсь, что даже узнай они всю правду, все равно бы не приняли меня.
-Мы уйдём, - Рихтер встает с кровати, игнорируя Августа. Парень не возмущается. Даже на Амадея смотрит другим взглядом, будто стыдясь того, что назвал старика чудовище, - про Томаса ничего не скажем, но сделай для меня кое-что?
-Конечно, Лорд Лунарх.
-Похороните его, как следует. Он был хорошим парнем. Верил в лучшее и церковь. Он достоин этого.
Амадей кивает, и оба служители уходят из церкви.
-Что сделаем с Хоуп? Амадей, как я понимаю, хороший мужик. Сколько-то протянет, но она…
-У меня есть идея, не переживай, пацан, - отвечает Рихтер.
Хоуп было не сложно найти. Точнее – искать даже не пришлось. Девушка ждала мужчин рядом с каретой.
-Вы разобрались с ним? – вместо приветствия засеменив к инквизитору и лунарху.
-Да. Все кончено. И знаешь… - начал лунарх, - я решил забрать тебя.
Слова Рихтера подвергли Хоуп в шок. Она отступила на шаг, одними губами прошептала «нет».
-Знаете, теперь, когда Амадея нет, думаю, мы сможем зажить хорошо…
-Послушай. Девушка ты рука стая, и ловить тут правда нечего. При монастыре ты будешь полезной. Да и за твои наводки я смогу тебя протолкнуть – все будет хорошо.
-Я не…
-В карету. Живо.
Август лишь слушал Рихтера. То, как он проявляет давление статусом и физической силой, его завораживало. Видно было, как Хоуп ищет глазами пути к отступлению, но, в итоге бросила затею – бегство смерти подобно. Нарочно-медленно она села в карету. Август и Рихтер – за ней.
Карета тронулась. Снова поплыли за окном дома и поля. Ехали, как обычно, в тишине, пока Августу не пришла идея допросить о Рудольфе Хоуп.
-Да, видела, общалась с ним. Он казался каким-то… подавленным. Видимо, отвык от жизни в деревне, стал городским. Он ещё мальчишкой был крепким, а вернулся дрищ-дрищом. Нескладный только. Руки, вроде, огромные, ладони, то есть, а вот сам… - вместо объяснений Хоуп показала мизинец. Рихтер хмыкнул.
-А нам говорили, что Рудольф был парень большой. Это дружок его, Марк, был…
Рихтер не договорился. Они переглянулись с Августом. Все стало ясно без слов.
Через час карета качнулась и застучала колёсами по мостовой. Хоуп прилипла к окну – готичные, высокие дома заставляли её охать. Туман между домов, сожжены церкви и разрушеный собор: на все это девица смотрела, разинув рот. За восемнадцать лет ни разу ей не довелось бывать в городе.
Карета остановилась у спуска в катакомбы и троица вышла наружу. Спуск вниз, и снова Хоуп пожирает окружение глазами. Августу, на миг даже стало жаль её. Девицу завели в одну из комнат, и велели ждать. Она покорно села за стол.
-Слушай, а почему мы так легко поверили Амадею? А вдруг она не оборотень? А он просто сбежит в лес?
-Чуйка, - коротко ответил Рихтер, скрестив руки на груди и облокотившись спиной на стену. Не прошло и пары минут, как к комнатушке подбежал катар – монах, служащий при инквизиции. Не так давно и Август был таким же. Он протянул Рихтеру свёрток из ткани и отрапортовал.
-Лорд-Лунарх. За последние сутки в катакомбах найдено еще одно тело! Вот! – он протянул Рихтеру бумаги, но тот сразу отдал их Августу. Инквизитор пробежал по тексту взглядом. Всё то же. Мальчик, расчленен, зубов нет. Только вот теперь на его груди вырезана надпись «Найди меня».
-Да он смеётся! – шумно выдохнул Август. От гнева кровь закипела и даже дышать стало трудно.
-Да. Смотри сюда, пацан. – игнорируя возмущение Августа, Рихтер развернул свёрток. Там оказался серебряный колокольчик. Приказав позвать ещё инквизиторов, и дождавшись их, лунарх вошёл внутрь. Хоуп приподнялась со стула, глядя на мужчину.
-Ну что? Я буду монахиней? – даже в ее голосе было слышно, что она ждёт ответ «нет».
-Вот и узнаем, - пожал плечами Рихтер и позвонил в колокольчик. Сначала Хоуп замерла, а затем завизжала, упала на пол и забилась в конвульсиях. Её визг обратился гулким воем, она начала срывать с себя одежду, а после – драть кожу. В этот момент, обнажая клинки, в комнату забежали инквизиторы. Миг, и волчий вой под звук ударов клинков превратился в жалобный скулёж, а затем и вовсе утих. Подойдя к катару, лунарх отдал распоряжение:
-Всем патрулям, искать и задерживать любого мужчину, худого телосложения, со шрамами на лице, - А отдав распоряжение повернулся к Августу, - Ну? И что планируешь делать дальше?
Глава 3 Ты мой враг
Нэн сидела, прикованная тяжелыми цепями к столу, словно она преступница. Август даже немного смутился и растерялся – не это он имел ввиду, когда предлагал её вызвать на допрос. Старая женщина сидела нахохлившись, как воробушек на морозном ветру. Зрелище было весьма жалкое - втянутая в старушечьи подрагивающие плечи мелко дрожащая голова, растрепавшаяся седая прическа свисает спутанными лохмами. Видно было, что такое положение ей даётся тяжело – сама она всю жизнь прожила праведно, и вот заслуженная награда - сидит в казематах, словно какой-то еретик.
Рихтер встал у входа, скрестив руки на груди. Он явно отдал Августу контроль над ситуацией, это дало ему выгодную паузу для приведения чувств и мыслей в надлежащий порядок. Инквизитор изо всех сил пытался не подать виду, что растерян не меньше Нэн.
Со скрежетом Август пододвинул к столу массивный ивовый табурет, поближе поставил странную пятиугольную оранжевую свечу, горевшую ярким ровным светом. Под источаемый свечой терпкий запах трав инквизитор начал допрос.
-Итак…
-Я ничего не знаю! Ничегошеньки! – после первого же слова Нэн будто прорывает, слова быстрым потоком рвутся наружу - я не виновата! Рихтер, ты же знаешь, я никогда бы не стала…
-Меня не приплетай – сухо отрезает Рихтер. Августу не достает опыта и напора, чтоб остановить бурное словесное излияние Нэн.
-Мы бы сразу рассказали все, если бы знали, что происходит! Как же это – в приюте! Я изо всех сил стараюсь, чтоб там была праведная чистота! Видать, детишек к Престолу забирают, а я не при чем, совсем-совсем!
-Погоди. Ты, о чем это вообще, - неуверенно уточнил Август.
-Как о чем? О том, что ребятки мрут в приюте. Не убиваю я их, они просто засыпают за молитвой и не просыпаются…
-Не о том речь.
-А?
-Я хочу поговорить с тобой о Марке Джерриксоне и его друге Рудольфе. Какими они были? Было в них что-то странное, привлекающее внимание?
Нэн недоверчиво смотрит сначала на Августа. Моргает с таким видом, будто не может поверить, что здесь она не из-за приюта. Даже, чтоб проверить, правда ли – смотрит на Рихтера, который продолжает безучастно стоять в стороне.
-Марк? Да. Был такой парнишка. Хорошенький был, да помер уже, думаю. Это его Рудольф выманил, точно говорю. Слова старухи по-прежнему звучат заискивающе, но уже более уверенно.
-Почему ты думаешь, что Марк умер?
-А что ещё может случиться с ребёнком в Норфельде? Сбежали они лет пять назад. С тех пор о беглецах ни слуху, ни духу. Я так скажу – Да и черт с ними. Отвернулись от Престола, решили пойти против Всевышнего – пусть получают то, что заслужили.
Вместо ответа Рихтер только шумно плюнул себе под ноги.
-Не о том разговор, - Август тоже слегка скрипнул зубами. Старуха его бесит, и он решил использовать это чувство себе на пользу.
Инквизитор резко вскакивает с табурета и бьет ладонями по столу.
-Марк Джерриксон и Рудольф! Какими они были? Чем ребята интересовались? Как проводили время! Быстро, старая ведьма, а то Богом клянусь, я у тебя в комнате столько ведьмовских оберегов найду, что гореть будешь на медленном огне неделю!
Крик Августа заставил старуху откинуться назад. Снова скукожившись, она испуганно закивала. В свете свечи её глаза слёзно заблестели. За что он с ней так? Она же всю жизнь положила на то, чтоб растить праведников. А теперь из-за двух каких-то проклятых еретиков ей гореть? Это несправедливо и абсолютно бесчестно.
-Да что ты о них знать-то хочешь? Два парня, оба обалдуи. Марк, до того, как Рудольф привели, был хорошим мальчиком. Исправно молился, читал писание по вечерам и другим ребятишкам пересказывал. Примерный и хороший мальчик. А потом как привели Рудольфа – испортился. Начал в драки лезть вместе с ним, по вечерам из комнат сбегали. Я их, как только ни воспитывала…
-Знаю я твоё воспитание… - из темноты послышался голос Рудольфа. Тихий, чтоб не перебивать, но и оставить эту фразу без комментария Рудольф не мог. Однако, Нэн его услышала.
-Да, воспитывала! Мужчины должны расти в смирении и покорности. Они изначально во грехе, и тянет их ко греху побольше, чем женщин. Если это не пресечь на корню, то вырастет убийца или, того хуже, еретик! Как я тогда смогу честным людям в глаза смотреть? Что я вырастила еретик? А мальчишки потому и сбегают, что к греху тянет.
-Да, я их всех воспитывала! Дети должны расти в смирении и покорности. Мальчишки более беспокойны и злонравны! Они изначально грешны в своей ранней похоти и тяге к запретному! Рожденные в беззаконии и грехе, они тянутся ко греху куда как больше, чем девочки. Если это не пресечь на корню, то вырастет блудник, убийца или, того хуже, еретик! Как я тогда смогу честным людям в глаза смотреть? Как оправдать и замолить тот страшный грех, что я вырастила еретика? А мальчишки потому и сбегают, что их ко всякому греху тянет!
-Нет, они сбегают, потому что ты чокнутая, старая карга, которая не даёт детям быть детьми, - ответил ей инквизитор и Рихтер у него за спиной довольно усмехается.
-Да как ты…
-Не забывай, где сидишь, ведьма, - грубо прерывает её Август, - Марк и Рудольф. Дальше.
-Да что еще? Рудольф – деревенский детина. Ни о правилах приличиях, ни о простейшем воспитании и речи не шло. А Марка мы с Анжеликой с младенчества воспитывали. Подкинули его нам ещё младенцем в люльке. Слабый и дохлый был, мы этого доходягу вдвоем выхаживали, лечили и слава Богу выкормили. Спасли! А он, не благодарный пёс, сбежал, чтоб с этим хамлом якшаться.
-Интересы?
-Не знаю я, какие интересы у Рудольфа были. Он неотёсанный деревенский увалень, все его интересы - набить пузо да безобразничать. А Марк очень воцерковленным мальчиком был. И все молитвы наизусть знал, и Приход Спасителя наизусть читал. Был крайне благочестив и чист душой. Очень любил Спасителя и ждал его приход. Хороший мальчик был. Не уберегли.
-Пошли, Август.
-Всё?
-Да, всё.
-А как же я? Меня отпустят?
-Разумеется нет. Тобой займутся другие инквизиторы. У тебя в приюте дети умирают, сами собой. Это оставлять нельзя, - бросил Рихтер и трижды постучал в дверь. С гулким шорохом открылся засов и лунарх вышел. На его место вошёл другой мужчина – статный, с волнистыми волосами, зачесанными назад. Серебряные заклепки на его мундире засветились от пламени свечи, а в глазах отражался алый огонек.
-Привет, Эзра.
-Салют, Август! – мужчина махнул рукой, а затем похлопал парня по плечу, - удачной охоты!
Эзра шумно завозился, усаживаясь за стол и раскладывая перед собой инструменты, и перед тем, как закрыть за собой дверь, Август прощается с Нэн. Её ждёт очень незавидная участь.
Снова Август на улице. С неба на Норфельд сыпется мелкая водяная пыль, от которой хочется спрятать лицо за воротником. Прохожих нет – у горожан и так осталось слишком мало причин выходить из дома, а в такую скверную погоду их нет тем более. У входа в катакомбы Августа и Рихтера ждёт мрачная карета, освещаемая мистических голубым светом фонарей, но лунарх ещё не подошёл. Чтоб занять время, инквизитор подошел ближе к возничему. Тёмный, таинственный образ напоминает Августу холеного ворона, сидящему на ветке ещё не покрытого листвой дерева.
-Привет! – Август набирается уверенности в себе. Робость – плохая черта для инквизитора. Возничий поворачивает в сторону Августа голову, но не отвечает.
-Слушай, поделишься секретом? Как ты ездишь сквозь туман, и не путаешь в нем?
После вопроса парня, два черных, как первородный грех, коня встают на дыбы, а затем с силой бьют копытами по мостовой, высекая подковами сноп искр. Глядя на эту великолепную пару, любой человек испытывал восторг и трепет, тонко сдобренный мистическим ужасом перед мощными, холеными животными.
- На то и секрет, чтоб не делиться им с кем попало. – голос возничего звучит, будто один долгий выдох. Так сразу и не разберёшь, говорит он, или голос принадлежит кому-то другому. Лица не видно, а поднятый ворот глушит интонации.
-Ты умеешь разговаривать?
-Как и ты. Это не сложно.
-А что ж ты молчал все время?
-Мне с тобой говорить не о чем. Ты говоришь куда тебя отвезти. Я выполняю.
-Я думал ты какой-нибудь труп, или кукла, или ещё чего. Ты даже не шевелишься!
-Потому что я хороший кучер. А теперь либо садись в карету, либо не приставай, парень.
-Черт, какой же ты жуткий… - отходя на несколько шагов говорит Август. Возничий медленно отворачивает голову к своим лошадям.
-Я приму это как комплимент.
От мороси волосы Августа промокли насквозь, тонкие струйки холодной воды стали течь на лицо, и их пришлось зачесывать назад. В итоге, когда инквизитору надоело мокнуть попусту, он сел в карету – не все ли равно, где ждать лунарха? Решение оказалось верным – Рихтер присоединился к Августу только через полчаса.
-Почему я должен делать работу за тебя? – раздраженно фыркнул мужчина, удобно устраиваясь на сидении, а на немой вопрос инквизитора добавил, - мог бы и сам пройтись и узнать, может, кто видел парня с рассечённой харей?
- Ну и как? Узнал?
-Ага, узнал. У нас только катаров таких – четырнадцать. Примерно. Знаешь, местные кадавры очень любят махать когтями.
-Ещё как знаю, - с горькой ухмылкой ответил Август, вспоминая, как сражался с нежитью, чтоб заслужить право на мундир, - и куда мы отправляемся?
-Эй. Это твоё расследование, ты ищешь крысолова. Я тут скорее для того, чтоб ты не плутал с делом год.
-Тогда подскажи, я понятия не имею, что делать. Где искать?
-Да, сообразительность явно не твоя сильная сторона. Давай я помогу тебе направить мысли в нужное русло. Что мы знаем о трупах?
-Их находят Крысы, и скидывают в сточные трубы. Мы потом находим тела, через два-три дня.
-А это значит…
-Что?
-Что Марк, как мы выяснили, ловит детишек, убивает их на месте и бросает тела там же.
-Значит надо искать его в районе, где промышляют крысы?
Рихтер закатывает глаза.
-А ты точно хотел быть инквизитором?
-Да, но я не думал, что придётся ловить убийц. Я пошёл сражаться с нечистью.
-Ну вот и сражайся. Только сначала поймай, - Рихтер дважды бьёт в потолок кареты, и спустя щелчок поводьев, карета двигается с места.
Снова мрачный город плывёт за окном кареты. Однако теперь, глядя на полупустой Норфельд, Август не думает о нем. Нет в нем мыслей о благосостояния честных горожан, нет места заботе о бедных детишках. Всё, о чем думает Август – это чудовище, ради победы над которым он и стал инквизитором. Не кадавры – оживленные трупы. Не оборотни, которые, оказывается, могут быть человечнее и праведнее людей. Не вампиры, которые уже давно не оставляли горы иссушенных трупов. Всего несколько в месяц, что тоже не хорошо, но уже не так кошмарно, как прежде.
Нет. Чудовище, которое должен победить Август – это простой человек. Такой же, как и он сам. Ровесник даже. И это – его первое инквизиторское дело. Парень бросает взгляд на Рихтера. Мужчина тоже поглощен думами, и Август вспоминает их Майнхольдский разговор о Ловле рыжух. Видимо, лунарх имел ввиду именно это.
За окном проплыла площадь. Платформа там дымиться, катары сгребают пепел и прах после очередной казни, которую инквизитор пропустил. Карета въезжает в туман, и на миг серый морок прячет от глаз Норфельд. Лишь на миг, и вот карета проезжает пустынную, грязную торговую площадь. Раньше тут пахло выпечкой и мясом, сидром и булочками с орехом, было весело и шумно. Буйство красок захватывало – привозили ковры, пестрые ткани, шумные артисты, изящные танцовщицы в ярких костюмах мелькали во всех углах. Теперь тут никого. Даже завсегдатаев-попрошаек нет. Тут их никто не спасёт от всех кошмаров. И Август бы тоже не спас.
Снова марево тумана, и вот теперь склады. То место, что наводнили Крысы, которых не вытравить никакими кошками. Из домов, из окон, лишённых стёкол и всякого человеческого достоинства выглядывает дети. Раньше они прятались в засаде, надеясь на легкую наживу, теперь – от неизвестного ловца, из цепких лап которого ещё не удавалось вырваться. Голодные, грязные, озлобленные на всё дети – крысы.
Рихтер снова стучит в крышу кареты.
-Покружим тут! – громким басом рявкает он, и Август вздрагивает. В своих тоскливых раздумьях инквизитор и забыл, какой мощью обладает голос лунарха. Карета сбавляет ход и выходит на круг по улочкам вокруг складских помещений. Десятки встревоженных, настороженных и совсем не по-детски серьезных глаз провожают карету, следят за голубыми фонариками, за грациозной поступью вороных.
Первый круг, второй… Мужчины смотрят в окна, выискивая любую зацепку, любую странность, неправильность и без того неправильного унылого пейзажа. Все что угодно. И ничего нет. Может, глаз замылился? Сложно найти что-то подозрительное и странное, в месте, где вообще всё неправильно и странно.
Третий круг. Стены складов кажутся уже знакомыми наизусть. Тут лежит гора мусора, там – разломанный на полусгнившие доски ящик. Там – пустой переулок между домами, наполненный мистическим туманом, который не известно куда тебя выведет. Всегда лотерея, в которую сложно выиграть и только кучерам под силу всегда брать над туманом верх.
Однако теперь что-то изменилось. В плотном полотне тумана, на мгновение Август различает худую, сгорбленную фигуру, сбрасывающую со своего плеча мешок. Этот образ, будто кнутом бьёт Августа по щеке, выводя из меланхоличной сонливости.
Это он. Это не может быть не он.
Ничего не сказав Рихтеру, Август едва не сносит плечом дверь кареты, вываливаясь на ходу из кареты. Что есть мочи, вынимая из ножен меч, бросается в туманный переулок. В голове мысли пульсируют в такт яростным прыжкам. Поймать ублюдка. Снести ему голову на месте. И принести её Эриху. Все равно черви из неё уже никуда не денутся. Кровь стучит в висках и ярость заглушает любые попытки разума пробиться наружу.
Вбежав в переулок, Август застает картину, к которой был не готов. Да и как можно быть готовому к такому зрелищу? Худощавый парень в сером плаще стоит, расправив руки в стороны, на манер распятия. Его голова запрокинута, он подставляет лицо водяной пыли и блаженно улыбается. А в его ногах, тяжело дыша, лежит мальчишка, у которого уже нет сил кричать. Его руки и ноги лежат рядом, мешок, в котором его сюда принесли, валяется рядом в луже и ручеек сточных вод, протекающий через неё, окрашивается в густой красный цвет.
-Ты будешь спасён. Я приведу тебя к Престолу, дам шанс увидеть свет… - обращается убийца к мальчишке, не глядя на него.
Сзади к Августу подбегает Рихтер, хлопает по спине, чтоб хоть как-то привести в чувство, и оба синхронно бросаются к худощавому парню, чьё лицо изуродовано шрамами. Тот, заметив угрозу, выпаливает им:
-Вам не понять! – и бросается наутек. Три больших прыжка – и его уже не видно в завесе тумана, но это не останавливает мужчин. Они забегают следом. Туман обволакивает, укутывает прохладным, сырым одеялом. Это продолжается секунду, и Август выбегает из тумана уже один – Морок и проклятье Норфельда вывело Рихтера в другом месте.
Инквизитор озирается, и не может поверить своей удаче. Парень в плаще, с длинными, до плеч, светлыми волосами как ни в чем не бывало идёт по улице. Как горожанин, бредущий по своим делам. Август бросается в погоню, и все бы удалось, если бы грязь и лужи под ногами предательски не выдали шаги. Услышав чавканье грязи, Марк оборачивается. В его глазах сквозит изумление, но он не собирается сдаваться – так же бежит прочь, до ближайшего переулка, чтоб скрыться в городе вновь, но инквизитор следует за ним, ныряя в белесую пучину. «Догоню. Убью. Медленно. Его крик будет гимном возмездия»: - рычит сам себе Август, и снова выбегая ищет взглядом убийцу. И снова находит.
Марк уже не верит в удачу. Чувствуя себя добычей, и не пытаясь маскироваться – просто бежит, пока есть силы. И Август ему не уступает. В этот раз они у самых городских стен, бегут как лис и охотничий пёс. Марк петляет, роняя и переворачивая на пути все, что повернётся под руку, но Август достаточно тренировался, чтоб бег с препятствиями не вызывал проблем. Снова переулок, снова туман, снова новое место. Охотник и добыча сделали круг.
Они вновь на складах, выбегают на улицу, на которой ждёт Рихтера и Августа карета. Марк сходу запрыгивает на козлы, мощным пинком в голову сбрасывает с места кучера и, подхватив поводья, щёлкает ими по спинам лошадей. Обиженные хамским отношением, испуганные и взбешенные лошади рвут с места в карьер. Август бежит наперерез карете, и в последний момент хватается за ручку открытой двери. Но бежать так быстро ему не удаётся.
-Не уйдёшь, тварь! - кричит он, перекрикивая стук колёс по мостовой. Ноги волочатся по дороге, и, приложив недюжинные усилия, Август вскарабкивается в карету. Пару секунд отдышавшись в карете, по внешней стенке, подбирается к Марку. Но встретив сильнейший удар локтем в лицо, чуть не падает – глаза заливает красным, меч выпадает, и инквизитор остаётся висеть на одной руке, держась за один из шипов, которыми щедро украшена крыша кареты по периметру.
- Я делаю благое дело, и никто не посмеет мне мешать! – восторженно вопит Марк, бросая поводья. Достав из кармана обычный кухонный нож, он встаёт на козлах. Сейчас он страшен несмотря на свою худобу - горящие фанатичным огнем безумные глаза, встречный ветер треплет его плащ и волосы. На бледном лице ярко выделяются шрамы от когтей. Он безумен и страшен в своем безумии.
-Я спасу этот город, - снова кричит он, не обращая внимание на то, что лошади, чьи глаза закрыты шорами, несутся галопом в стену одного из складов.
Пришедший в себя Август забирается на крышу кареты, вытаскивая из сапога подарок старого друга – складной нож, больше похожий на бритву. На лезвии виднеется искусная гравировка: «Пусть все твои раны будут смертельными».
-Ты просто убийца. Больной на голову убийца детей! - рычит Август Марку, так же забравшемуся на крышу. Им обоим очень тяжело стоять на ней. Камни под колёсами качают карету, заставляют её постоянно подпрыгивать на ухабах.
-Им всем быть херувимами в Царствии его! Они расскажут про тьму и кошмар и его свет снизойдет на нас!
-Убийство детей – это то, за что ты будешь проклят. Всё выдохнут, когда ты сдохнешь, тварь! – рычит Август, делая короткий шаг на встречу Крысолову.
-Да. Я знаю. Спаситель тоже встречал на пути своем тех, кто желал ему смерти и забвения. Я, как и он, пройду сквозь это! Оставлю позади, в тени, представ перед светом!
Лицо Марка озаряется восторгом. Пропал страх, пропала тревога. Фанатик смотрит на Августа с некой любовью и восторгом.
-Будь врагом моим, будь тем, кого я должен одолеть! Как тебя зовут, враг мой?
-Катись к черту! – после очередной кочки, Август наклоняется вперёд, чтоб наотмашь ударить Марка лезвием по груди, но Марк на удивление слишком легко парирует удар. Лезвия бьются друг о друга, искрят и звенят.
-Умоляю, скажи!
Но Август угрюмо молчит. Снова выпад, и снова неудача. Карета предательски качается и подпрыгивает, инквизитор едва не падает с кареты. Только сейчас, отведя взгляд от Марка он видит, как быстро приближается складская стена. Август хотел продолжить отвлекать внимание Крысолова, но тот, увидев куда смотрит инквизитор, резко обернулся.
-Да! В Писании было и это! Не волнуйся, враг мой. Мы переживём это! Вместе! – почти в исступлении кричит Марк, и карета, на полном ходу врезается в стену, и оба парня летят на встречу доскам, прогнившим без надзора. Удар, и Август теряет сознание.
Через какое-то время, сознание возвращается. Тело нещадно ломит, в голове гудит. Август не может подняться, и последнее, что он видит и слышит перед тем, как снова раствориться в забытье – это уходящий из склада Марк. Он держится за бок, хромает. Тяжело оборачивается и бросает напоследок:
-Мы ещё обязательно увидимся.
После этого темнота обрушилась на Августа.
Глава 4 Герой на двенадцать часов
Полдень.
Сапоги юноши слегка скрипят кожей: долго стоять, преклонив колено очень неудобно, но если он не может выдержать даже такое легкое неудобство, то тогда какой из него инквизитор. Перед ним, за длинным столом сидят четверо мужчин, большие сановники. Именно им решать дальнейшую судьбу юноши. С левого края сидит Марко, настоятель нового монастыря. После трагических событий прошлого, монастырь переехал в катакомбы, где новые поколения монахинь учатся служить благому делу и врачеванию. Рядом с ним Сангвин, мастер над инквизиторами. Его мнение будет решающим, и Август боится лишний раз поднять глаза, продолжая покорно стоять перед мужами. Сангвин попивает вино из кубка, и, кажется, вообще не заинтересован быть здесь – он отрешенно болтает остатки вина, но не дает кубку опустеть, каждый раз пополняя его заново из кувшина. Рядом с ним сидит Преподобный. Имя его Августу не известно, но этого тучного, неприятного внешне, но обожаемого всеми мужчину он знает в лицо. Сколько проповедей он прочитал, скольким людям помог добрым словом и молитвой. Преподобный вызывает мистический трепет перед собой, которому невозможно сопротивляться. Последний за столом – это Эрих, апотекарий Церкви. Мрачная фигура в наряде ворона, от которой пахнет травами и отварами. О нем Августу ничего не известно, но нутро подсказывает держаться подальше. По возможности. -Август Риггер, - Преподобный встает и, наконец, будто впервые замечает стоящего перед ними парня, - твое прошение перейти в сан инквизитора было рассмотрено. Голос Преподобного разносится по темной, сырой зале катакомб. Стены будто дрожат от тембра Преподобного, а свечи, расставленные на полу повсюду самим Августом, покачивают огоньками. -Однако, осталось испытание твоей веры и решительности. Ты должен доказать и нам, и Богу, что ты – достоин. Достоин нести бремя власти, достоин исполнять Волю его, став карающей дланью. А до сих пор…
Преподобный берет свой кубок, наливает в него вина и медленной, грузной походкой подходит к Августу. Встав перед преклонившим колено юношей, Преподобный протягивает кубок и велит пить. Август подчиняется. Терпкое вино отдает металлическим привкусом, слегка щиплет язык.
-До тех пор ты отлучен от Церкви, сын мой. Не будет тебе ни помощи, ни поддержки. Ты мертв в глазах бога и Церкви. Уходи и возвращайся не раньше, чем слава о твоих добрых поступках обгонит тебя. Времени тебе до полуночи. После двери не откроются.
Август даже скрипит зубами. Вот так просто. Годы обучения, богослужения и выматывающих занятий. Служба церковным мальчишкой, после – катаром. А теперь убирайся. Это его последний шанс. Август встает, благодарит Преподобного, кланяется и выходит, сжимая кулаки. Решимость его не знает преград.
Час дня.
За спиной Августа закрываются двери. Он слышит, как тяжелый засов запирает от юноши дверь в его привычный мирок, где он провел последние пять лет. Он уже даже забыл, как выглядит Норфельд, и, оказывается, не много потерял.
Город осенью ещё более мрачный, чем обычно. Темные, тяжёлые тучи над головой моросят мелким, противным дождем. Мистический туман дымкой заволакивает улицы, по которым бредут по своим делам уставшие, бледные люди, утратившие надежду на светлое будущее. Мечты, надежды – все это осталось где-то далеко позади. В том городе, над которым светило солнце, а каждая ночь не была испытанием храбрости. Август сплевывает себе под ноги.
Так будет не всегда. Норфельд восстанет из этой тьмы, а вся нечисть, что наводнила город будет гореть в аду. Для этого он станет инквизитором.
Улочки петляют, путают Августа. Город похож на злой калейдоскоп – никогда не знаешь, куда выйдешь в следующем повороте, но Августу некуда пойти, так что… какая разница? Он проходит мимо заколоченных дверей старой мясной лавки, мимо старого собора, вид которого угнетает. Некогда прекрасное здание будто бы вывернуто наизнанку, показывает свое нутро сквозь искореженные, как листы железа, стены. Один из поворотов выводит в предместья. Как называется деревенька Августу не известно, но выглядит она жалко: худые коровы, скромные посевы. Единственные яркие пятна в сером мареве – это тыквы, стоящие тут и там.
Снова поворот. Сколько Август уже бродит? Час? С этими блужданиями и без солнца сложно почувствовать течение времени. Из раздумий Августа выдергивает душераздирающий вопль. Он доносится сверху, и юноша обращает взор на тучи. Из густого, черного покрова вылетают три богомерзкие пародии на ангелов. Сначала их сложно разглядеть, но они пикируют к крышам и начинают летать над самой черепицей, воя и стеная. Теперь трех уродцев можно разглядеть и нечто подобное Август уже видел.
Тела крикунов сшиты медными скобами и проволокой. Руки и ноги пришиты к телам и явно не принадлежали кадаврам при жизни. Все трое рукокрылые – нетопыриные крылья так же пришиты к рукам, и с их помощью дьявольские создания и парят в небе. Они схожи между собой, кроме одной детали. Их лица. Это медные маски с гротескными выражениями лиц. Уголки губ на одной печально тянуться вниз, в то время как другая наоборот, скалится в злой, клыкастой улыбке. Третья тварь не носит маску. Ее голова – это пришитая голова волколака, что делает мерзость в глазах истово верующего Августа еще более отталкивающей.
-Настоящий ублюдок. Летающий волк, этого еще не хватало… - бубнит себе под нос Август, прячась за углом дома. Сейчас юноша без оружия и нет смысла лезть на рожон. Твари кружат над домами, рвут черепицы, а горожане, коим не посчастливилось встретить троицу на улице бегут в ближайшие дома. С хлопаньем закрываются ставни и двери.
Три уродца будто бы и не жаждут крови. Их дело – террор. Они пугают, кричат, ломают крыши, но не нападают на людей. Вскоре, навеселившись, рукокрылая троица взмывает ввысь и скрывается в черной пучине, из которой явилась. «Мне нужна помощь», - кусая себя за кулак, думает юноша. И на ум приходит только одно место. Два часа. Снова туманные улочки пытаются путать будущего инквизитора, однако теперь, зная конечную цель, Август добирается быстрее. Это улица Ремесленников. Когда-то тут работали плотники, мясники, сапожники и портные. Теперь же лавки забиты досками или, ещё хуже, стоят призраками былых дел: двери открыты нараспашку, витрины разбиты, показывая свое пустое, пыльное нутро. Но не всем так не повезло, и именно туда держит путь юноша. К вывеске – столбику белого цвета с красной спиралью. Мало кого удивляло, что цирюльня еще работает. Многие ходили туда, как в паб. Пообщаться с вечно улыбающимся брадобреем Маркусом. Он был довольно юн, но суровых, побитых жизнью мужчин это не смущало, и они охотно делились новостями с ним и между собой.
Дверь открывается, звенит колокольчик, и Маркус, в этот момент сбривающий чью то бороду, приветливо машет гостю рукой, еще даже не узнав его. -Здравствуйте! – он широко улыбается, но признав Августа улыбка с его губ пропадает. Более того, он бросает на Августа убийственный взгляд. Напрасно. Август сам знает, что надо держать язык за зубами. -Доброго дня… - кивает юноша и садится на лавку, ожидая, когда брадобрей закончит. Стрижка занимает около получаса, показавшихся Августу вечностью. Когда же все было кончено, Маркус берет в руки метлу, и, подметая, дожидается, когда они остались наедине. -Чего тебе? - Я пришел за помощью. -Ты же знаешь. Ты отлучен от церкви, для меня ты практически еретик. Какая помощь? – Маркус всплескивает руками, метла делает взмах, и волосы на полу разлетаются повсюду. Мужчина снова начинает подметать, но теперь еще и грязно матерится. -А я пришел к тебе не как к инквизитору… - начинает Август, и Маркус шипит на него. Лучше об этом не распространяться, иначе клиенты будут куда осторожнее в своих словах, - а как к другу. Август с Маркусом знакомы очень давно. Вместе были служками, вместе пошли катарами, но затем их пути разошлись. У Маркуса был настоящий дар развязывать языки, по-хорошему и по-плохому и его карьера стремительно взлетела. А Август еще пару лет оставался безликим катаром-монахом, грубой силой на службе инквизиции.
Маркус фыркает, а затем кивает другу, мол, «чем могу?». -Оружие, совет, что угодно. Мне не к кому обратится. Я, кажется, знаю, что делать, но… -Силенок боишься не рассчитать? Вместо ответа Август кивает. -Ладно. Жди здесь, - Маркус уходит в подсобку, а затем возвращается не с пустыми руками. -Это дружеский подарок. Я надеюсь, это тебя сбережет. Но, Август, пожалуйста. Не прыгай выше головы. -Только если выше твоей, - с усмешкой отвечает Август разворачивая холщовый сверток. Внутри лежит кортик. Рукоять и ножны его темно-зеленые, с искусно нарисованных на них розами. Вытащив клинок, Август даже выдыхает – красивый серебряный клинок так же гравирован узором шипастых роз, а на обеих сторонах клинка вытравлена надпись: «Пусть все твои раны будут смертельными». -Спасибо, Маркус! -Иди уже. Времени тебе до ночи, потрать его с умом, - насмехается над ним друг, положив руку на затылок Августа и просто выталкивая его из своей цирюльни.
Три часа.
Снова за спиной Августа закрываются двери, оставляя его один на один с туманной улицей. Теперь, хотя бы, у него есть чем защищаться. Однако, как и в первый раз юноша без понятия, что делать. Мрачные твари, летающие и терроризирующие горожан не выходят у будущего инквизитора из головы, но как ему победить тех, у кого преимущество в воздухе? Август снова отправляется слоняться по неприветливому городу и под ногами юноши хлюпает грязь. «А, может, ну его? У Маркуса все вышло гладко. Знай себе – сдавай недовольных, называй еретиками, да жги напропалую. Или как Эзра», - при мысли об этом инквизиторе Август вжимает голову в плечи. Сразу же вспоминаются жуткие глаза инквизитора, в которых вечно горит недобрый огонек. А уж о его методах среди катаров ходят легенды. Если ты попал в эти лапы – тебе не выбраться. И все эти раздумья ведут Августа в одну сторону. Никто из известных ему инквизиторов не сражается с нечистью. Может, есть несколько идейных, но они в деревнях борются с оборотнями. А в остальном – ведьмы, еретики, колдуны-культисты. И все это тоже люди. Такие же напуганные норфельдцы, как те, что приходят молиться каждый день. И кто их защитит? Они молят бога о спасении, но вместо манны небесной получают лишь летающих трупов, вампиров и все новое, и новое горе. «Нет. Я не буду таким», - Август сжимает рукоять кортика до хруста кожаных перчаток. «Я буду тем, кто отправляет мертвецов туда, где им положено быть». Кровь закипает. Август бросает взгляд на бросающий ему вызов город. Когда то он мог назвать Норфельд своим домом. Теперь это мавзолей, склеп, где мертвецы еще пока что живы. А вот кого под этим Август имел ввиду, кадавров или горожан, юноша так и не решил.
Походка становится тяжелее, и теперь юноша знает, что искать – он вслушивается в шум улиц, чтоб снова услышать тот леденящий душу визг и ныряет в разинутые пасти брошенных лавок. В них уже почти ничего не осталось, но Август, все же, находит то, что ему нужно.
Четыре часа
Подходящий дом нашелся неподалеку, на той же улице Ремесленников. Видимо, раньше тут была барахолка – с первого взгляда будущему инквизитору сложно было определить, чем именно торговали тут. Тем лучше. Это было ветхое, двухэтажное здание, в котором первый этаж был отведен под лавку, а на втором расположились три комнаты, объединенные узким коридором. Именно туда Август принес целый мешок всякой полезной всячины и начал готовиться к обороне. Самый действенный и самый сложный способ победить превосходящего врага: это сделать его преимущество недостатком.
На Норфельдскую брусчатку сыпались стекла, когда Август выбивал окна. Соседи могли бы пожаловаться на грохот, но соседние дома пустовали, так что юноша без зазрения совести ломал полы огромным молотом, а позже, выбравшись на крышу, разобрал черепицу, сделав в ней дыру, достаточную, чтоб и он, и твари могли в нее забраться. Однако, Август не зря собирал всякий мусор по лавкам. То тут, то там он оставляет сюрпризы для своих будущих жертв, планирует оборону. Натягивает веревки и находит доски покрепче, вбивая в них гвозди. От работы он пропотел, как старый плотник, но время не ждет. За монотонной работой Августа гложет одна и та же мысль. А не прыгает ли он выше головы? Он – лишь юнец. Последние годы он ходил за опытными мужами, и даже когда инквизиторы шли за ведьмой, они брали с собой подмогу. А сейчас что? Он один против троих, и не просто троих. Настоящих тварей из преисподней, есть ли у него хоть шанс? Август трясет головой. «Это просто страх», - успокаивает он сам себя, - «это нормально. Нормально бояться. Главное, не дать себя победить. Ни ему, ни им».
С этой мыслью, он потуже завязывает подаренный кортик на черенке от лопаты.
Пять часов
Дом ощетинился ловушками, и работа была выполнена, но будущему инквизитору некогда отдыхать. Он прячет оружие на чердаке и выходит на улицу, обращаясь в слух. Где-то должен раздаться паскудный визг кадавров. Август идет медленно, чтоб не мешать самому себе слушать хлюпающими звуками шагов. Пять, десять, пятнадцать минут… И наконец, вот он. В соседнем квартале!
Август мигом сворачивает в переулок. Лишь бы не заплутать, лишь бы… Переулок выводит его на улицу, и юноша стрелой мчится на инфернальный визг. Улицы петляют, переулки похожи на темные, мокрые кишки какого-то зверя. Дважды он едва не сбивает прохожих, трижды не вписывается в поворот, отбивая себе бока и плечи. И, все же, находит «добычу». Тройка кадавров занимаются привычным делом. Они ревут, пролетают над головами, отрывают створки окон. -Эй! – Август машет руками, но тварям нет до него дела. Благо, он подготовился. Из заднего кармана он достает масляную тряпку и огниво. Он бьет о кремень, высекая искры, пока, наконец, тряпка не занимается. -Эй, ублюдки! – снова во всю глотку орет Август, и машет, но теперь уже огнем, - идите сюда, я вас запихаю обратно, откуда вылезли!
Конечно, на слова безмозглым уродцам нет дела, но вот тряпка на них действует. Они замирают на миг, а затем, с воплями и шипением бросаются к Августу, который, не будь дурак, со всей мочи бросается туда, откуда пришел. Теперь, зная, куда ему возвращаться, мороку Норфельда не запутать юного Августа. Парень бежит через переулки и слышит, как за его спиной тяжелые туши кадавров прыгают с крыши на крышу, срывая с домов черепицы, врезаясь в стены. Может, они неплохо летают, но какие же они неуклюжие…
Когда, наконец, Август добирается до своего укрепления, тряпка уже начала жечь ему руку, но юноша никак не решался выбросить ее. Цена ошибки могла быть слишком высока. Он машет ей в последний раз, привлекая внимание уродцев, и забегает в распахнутые двери, где зажигает ей же самодельный факел. Просаленная тряпка на ножке от стула занимается огнем, и Август заходит вглубь дома, который трясется от ярости кадавров. Одна из тварей, как летучая мышь, начинает ползать по стенам, две другие рыщут по крыше. Август поднимается на второй этаж. Ему страшно, но это чувство быстро перерастает в жажду боя. Пора покончить с этим! Кровь начинает закипать, а во рту снова появляется тот терпкий, металлический вкус выпитого часами ранее вина. Но оно уже не щиплет язык, а каленым железом начинает жечь десна. Эта боль не ослепляет, но глаза парня заволакивает красной пеленой праведной ярости. Он сдохнет, но заберет кадавров за собой. Это чувство изливается из него в крике, эхом расходящемся по пустому дому. -Слушайте, твари! – поднявшись на второй этаж кричит Август, - когда в аду ваши жопы начнут жарить черти, вы выдохнете от облегчения, потому что это будет значить, что я с вами закончил! Вряд ли нежить поняла хоть слово, но на его голос в ответ рычит тварь, ползающая по стене, и устремляется к ближайшему окну. Оно приветливо открыто, и тварь залезает в него, видя освященного светом факела Августа. Тварь просовывает в окно плечи, и в этот момент Август ногой дергает за веревку и ловушка захлопывается. Утяжеленная, поднятая рама разбитого окна опускается вниз. Стекла, как клыки, пронзают грудную клетку твари, вонзаются в деревянный подоконник, и, будто этого мало, спину твари пробивают длинные, плотницкие гвозди. К вою твари прибавляется крик боли, но он звучит как музыка для воинственного юноши.
Тварь дергается, рычит, но сил ей недостаточно, чтоб выбраться из этого капкана. В пару прыжков Август оказывается рядом, наотмашь бьет тварь факелом по затылку. Раз, затем еще один. С каждым ударом Август чувствует прилив сил и странное, почти эротическое, удовлетворение. Сам парень не видит, как в его глазах зажигается тот же огонек, что пугает его в глазах другого инквизитора.
Удар, еще и еще. Старая черепная коробка кадавра хрустит под факелом, тухлая кровь, как нефть, льется на пол. -Гори! – не своим голосом ревет Август, и опускает факел на приготовленный ворох книг и тряпья. Огонь чудом моментально занимается, словно это не старая бумага, а сено. Языки пламени лижут голову и плечи твари, она садит по стене на улице ногами, воет, но ничего не может сделать. Так Август и оставляет ее, в горящей комнате. То, что весь дом сгорит, его не заботит. Это будет их могилой.
Тем временем мужчина слышит похожий визг на чердаке. Значит новая жертва попалась в ловушку. Близнец грустной маски, «Комедия», нашла дырку в крыше и забралась в нее, и, грохнувшись на пол, угодила ногами в подготовленные ямы в старых досках. В самих ямках все те же гвозди. Они торчат как снизу, так и под углом в полу сверху – чем сильнее тварь пытается вытащить ногу, тем сильнее впиваются железные колья в стопу. Когда Август поднялся на чердак, тварь настолько дергала ногой, что, под хруст разрывающихся связок, она отрывала себе уже вторую стопу. Ходить и бросаться «Комедия» уже не могла, но заметив Августа поползла к нему, как летучая мышь, на брюхе, перебирая своими слишком большими для маленького чердака крыльями. Рядом со входом Август припас свое копье, и, взяв его, приготовился к бою. Он выставил вперед факел, замахнулся копьем и приготовился. Тварь шипит, цепляется крыльями за доски и, рывком подтянувшись, с невероятной силой бросается на Августа, но не тут то было: мужчина встречает летящее тело ударом факела в морду, и отпрыгивает назад – он не так глуп. Тело «Комедии» оказывается в дверном проеме, и Август ногой бьет по приоткрытой двери, в которой он отломал нижнюю часть. Дверь захлопывается, и тварь застревает в ней, прижатая верхней частью. Август стоит перед пойманной тварью. В голове его вспыхивают образы и все они – о насилии. О том, как можно медленно срезать маску с лица твари, как один за другим распороть швы, лишая кадавра рук и ног. Как после насадить отрезанную голову на копье и пройти по улицам, чтоб все знали, что их можно победить. Или, тем паче, раздать ошметки кадавра горожанам и устроить шествие, чтоб все видели разобранную, как куклу, скотину. Улыбка на лице мужчины становится все шире, напоминает хищный оскал. Он чувствует биение своего сердца… но нет. Надо взять себя в руки. Он – инквизитор, а не садист. Эта тварь тоже когда-то была Норфельдцем. Чей то извращенный ум, злой умысел надругался над павшим. -Я дарую тебе прощение. Все кончено. Возвращайся во всеблагие объятья Создателя. Август шепчет молитву, а затем пронзает шею «Комедии» копьем. Тварь утихает мгновенно.
Шесть часов.
Дом за спиной Августа трещит. Огонь лижет старые доски, вырывается из окон. На сей раз дверь за спиной мужчины не закрывается – некому ее запереть, да и незачем. Он выходит, заляпанный тухлой, тягучей кровью кадавров, в факелом в одной руке и копьем в другой. Ему предстоит еще один бой. Ублюдок ждет на улице.
Тварь Август заметил сразу. Грузное, тяжелое, крылатое тело ожидает его на крыше дома напротив, и, когда будущий инквизитор выходит на улицу, воет, как волк на луну. На секунду Августу кажется, что оно воет по павшим собратьям. Тварь взмывает в небо, а затем пикирует вниз, тяжело приземляясь – тело, как мешок, сваливается на дорогу, разбрызгивая грязь, но Ублюдок не пострадал. Он перекатывается, становится на четвереньки, скалит клыкастую волчью пасть. Здесь ему ничего не мешает. Этот бой будет честным.
Август, раскручивая факел как палицу, медленно идет на встречу верной гибели. Страха нет. Не дрожат колени, но и то пьянящее чувство, которое он испытал, тоже прошло. В голове – пусто, весь Норфельд вокруг будто сжался до размеров этой маленькой улочки.
Ублюдок нападает первым. Он совершает головокружительный прыжок к Августу, и наотмашь бьет его лапой, к которой пришито гигантское нетопыриное крыло, но Августу удается избежать смерти – он пригибается, ныряет под руку и перекатывается по дорожной грязи. А встав на колено замахивается для удара копьем, но самодельное оружие не настигает Ублюдка. Не смотря на то, что тварь такая здоровая, кадавр, оказывается, еще и очень ловкий. Он быстро перепрыгивает на месте, и той же лапой машет в обратную сторону. Крыло сшибает Августа, и он кубарем катится по брусчатке, отбивая плечи и спину. Быстро встать не выходит – все тело жутко болит, и мужчина со стоном хватает себя за бока. Копье отлетело в сторону, но вот факел лежит рядом.
Слышится громкий рык, и Ублюдок, по-животному, бросается на обидчика, целясь в его глотку. Перегрызть и дело с концом. Но Август не такая легкая добыча. Вместо глотки в пасти кадавра оказывается факел, огонь жжет нёбо, и это дает Августу шанс уползти к валяющемуся копью, пока Ублюдок скулит, мотает головой, пытается сбить пламя, перекинувшееся на шкуру на морде искрами.
Август поднимает копье, и пока тварь пятится, ослеплена болью и занята попытками сбить огонь, подскакивает к ней сбоку и втыкает ей копье в бок. Рык боли Ублюдка превращается в визг, он начинает махать лапами хаотично – пламя застилает ему глаза, и один удар когтистой лапы задевает Августа по ноге. Рана глубокая, когти рассекают плоть как нож масло, и мужчина валиться на землю, не отпуская копье - свой единственный шанс на спасение. Услышав стон и падение тела, Ублюдок тут же бросается к цели, но не видит, что копье Августа уже направлено в его тушу. Со всей силы кадавр кидается к мужчине и насаживается тушей на клинок. Хрустят ребра, трещит древко-черенок, но тварь не унимается, тянется к Августу из последних сил, пока не обмякает. Август, сначала не верит, что все кончено. Он победил. Из последних сил, он отползает в сторону. Из бедра хлещет кровь, ребра сломаны, в глазах темнеет, и нет сил оставаться в сознании. Последнее, что он слышит, это голос Маркуса. -Эй! Приведи народ! Скорее!
Семь часов
-Скорее! Август приходит в себя лишь на мгновение. Сколько он был в отключке? Вокруг куча народа, и его волокут куда-то двое, держа под руки. Мужчину слева он не знает, но справа Маркус. Он рявкает на толпу, что собралась рядом с ними. -Бегом в новый собор, пусть приготовят койку! Отойди, не мешай идти! Смотрите, чтоб еще тварей не налетело! Уже стемнело. В Норфельде и так постоянная темень, а уж вечер от глубокой ночи и вовсе не отличить. -Маркус… -Тихо. Из тебя кровь хлещет, молчи. -Маркус, я… - Август говорит это вопрошающим тоном. -Да. Ты справился. Отличная работа, парень.. Услышав это, Август снова отключается на какое-то время, но позже приходит в себя. Вокруг еще больше людей. Все говорят, кричат что-то, но мужчина не может разобрать слов. Это похоже на гул пчелиного роя. Август тяжело смотрит по сторонам.
Неподалеку кто-то тащит телегу, на которой лежит труп Ублюдка, и зеваки не дают пройти. Дети тыкают в труп палками, женщины причитают. Август может заметить, как горожанин смачно харкнул на волкоголовый труп. -Мы можем их убить! -Это был инквизитор. «Не прыгай выше головы», помнишь? -Нет. Это был просто парень. -Кто? -Да вон, тащат его. -А ты, поди, так же хочешь? На ногу его посмотри, ему крышка! Народ ликует. Победа над кадавром придает им уверенности в завтрашнем дне. В воздух поднимаются вилы, факелы, люди нескладно чествуют героя, но сам герой не может насладиться своим часом славы. Рой голосов бьет по ушам. Голова Августа бессильно опускается, и перед очередным обмороком он видит свою ногу. Ему ее перевязали, но рана выглядит жутко: рваные ошметки плоти свисают на месте пореза и истекают желтой, гнойной жижей. Кожа вокруг приобрела болезненно-зеленый оттенок, и каждая вена, каждый сосуд рядом почернел. От такого зрелища к горлу подкатывает едкий ком, но мужчина не знает, вырвало его или нет. Он снова проваливается в обморок.
Очередной раз Август приходит в себя. Больше его не волокут. Маркус, тяжело дыша и надувая щеки, несет его на руках, стискивая зубы. Это привычные катакомбы, в которых запах плесени смешался с запахом свеч и благовоний в мерзкое амбре. Впереди них идут трое. Кадавр с факелом, монахиня, которая носит необычную, кроваво-красную робу и Эрих. Мужчина в вороньей маске изредка оборачивается, и стекла, через которые он смотрит, блестят красным цветом в свете огня. -Мы почти пришли, дружище. Держись. Пожалуйста, только держись. Август не может ответить. В горле пересохло, да и в сознании он пребывает лишь миг. Снова его глаза закатываются. «Так и сдохну?» - спрашивает Август сам у себя и снова теряет сознание. Нога горит огнем, словно Ублюдок так решил расквитаться за опаленную морду.
Восемь часов
Снова пробуждение. Теперь Августа никто и никуда не тащит. Он лежит голый на койке в соборе, и больше не чувствует той слабости, что была с ним в последние, как ему показалось, пару минут. Рядом с ним сидит монахиня, и теперь он может рассмотреть ее.
Кажется, что она красива, но капюшон рясы скрывает ее глаза и нос. Видно только тонкий росчерк губ. На голове ее, поверх капюшона, золотая, искусно выполненная тиара, покрытая торчащей золотой проволкой, имитирующей лучи. За ее спиной, к стулу, на котором она сидит, прислонен странный жезл. На его навершии тоже лучики, как солнце, но более странно выглядят несколько колб. Одна наполнена ярко-желтой жидкостью, будто жидким янтарем. Вторая же, нет сомнений, наполнена кровью.
Рукав монахини закатан, и в ее вену воткнута игла, соединенная с трубкой, которая ведет к руке Августа, в которой находится такая же игла. -Какого… - Август тянется выдернуть из своей вены иглу, но монахиня мягко накрывает его ладонь своей. -Не поминай всуе, - Август слышит глухой, строгий голос с другой стороны. Это Эрих. Словно падальщик, он нависает над Августом. Сквозь красные стекляшки, герой может разглядеть широко раскрытые, разглядывающие его глаза. От этого взгляда неуютно. -Что вы делаете? -Ты потерял много крови. Неприемлемо. Нужно исправить. – отвечает ему Эрих. Голос его холоден, совершенно без эмоций. И говорит он странно. Будто это не речь человека, а просто констатация фактов. -А ты? – на выдохе спрашивает у монахини Август, но женщина молчит. Кажется, что она даже не дышит. -Селеста. Уникальная женщина. Приносит пользу, - Эрих отвечает за нее, и разворачивается на каблуках. Только сейчас Август заметил, что на соседней койке лежит Ублюдок. В его брюхе гигантская дыра, и Эрих достает из нее пороха твари, рассказывая по мискам. -Не говори. Готовь речь, инквизитор. Набирайся сил. Время еще есть, - бросает Августу через плечо Эрих.
Девять часов
Лечение прошло в полной тишине. Кажется, что Эрих и Селеста решили просто игнорировать Августа, и у него было время подумать. Эрих назвал его инквизитором. Значит, все вышло. От этой мысли Август чувствовал в груди тепло, начинал елозить по койке ногами, улыбаться. Тяжкий труд, испытания, через которые он прошел, всё это стоило того. Счастье переполняло его, он был готов расцеловать и монашку и странного апотекария. Когда лечение подошло к концу, Селеста просто вытащила иглы из рук, поклонилась Августу и Эриху и была такова. Эрих тоже отпустил Августа, показав, где лежит одежда. Рана на ноге превратилась в уродливый шрам, но не болела больше. Сапоги до колен, черные брюки, белая рубашка и мундир. Черный, как ночь, с серебряными пуговицами и оборками. Смотря на него, Август чуть не заплакал, но сдержал слезы. Надев новую форму он вышел в сырой коридор, где у стены его ждал Маркус, в точно таком же наряде. -Тебе идет! – усмехнулся цирюльник, подскакивая к Августу и обнимая его, хлопая по спине. -А то! Не то что тебе. Тебе больше подходит фартук, - отвечает шпилькой он, обнимая друга за плечи. Вместе они идут в сторону крыла инквизиции. Там слышатся стоны еретиков и ведьм, редкие вскрики, которые тут же гаснут в захлебывающемся бульканье. Странно, но эти звуки раньше пугали Августа. Теперь наоборот, вдохновляют. -Церемония назначена на одиннадцать, так что у меня есть время тебе все тут показать. -А мне вообще сюда можно? -Ты сам сюда стремился. Стены увешаны алыми стягами инквизиторов и гобеленами со святыми. В каких-то комнатах люди в инквизиторской форме читают при свете канделябра, в каких-то тренируются на деревянных манекенах, покрытых тысячами зазубрин и сколов. Все эти комнаты комментирует Маркус.
-Ну, это понятно, тренировочный зал, это комната отдыха, тут место для молитв. Спальни и кельи, здесь пыточная…
Август пожирает глазами все вокруг. Чучела оборотней и волколаков, странные кадавры здесь – лишь чучела. Проходящие мимо инквизиторы кивают мужчине, кто-то приветствует нового брата. Август хочет пищать, но сдерживается. Не солидно это.
Вместе с Маркусом они приходят в общую спальню, и друг показывает, куда перенесли вещи Августа, и где теперь его койка. -Приведи себя в порядок, и приходи к одиннадцати в большой зал. Там будет церемония. С этими словами Маркус оставляет Августа наедине с его радостью.
Одиннадцать часов.
Все завершается там же, где и началось. Большой, пахнущий плесенью зал, наполненный свечами. Стол, за которым восседают четверо старейшин. Однако теперь Август не один. За его спиной – несколько десятков инквизиторов, так же, как и он преклонивших колено. Преподобный медленно встает, отпивает из кубка и начинает говорить. Голос его громоподобен. -Сегодня днем из этого святилища вышел отреченный от Бога юнец. Он вышел в мир мертвым для нас, но вернулся, доказав, что боле он не тот, что был раньше. Он вернулся мужчиной, сильным и храбрым, готовым нести слово божие и вершить его волю. Я рад приветствовать в рядах священного братства инквизиции Августа Риггера. Встань, сын мой. Ты вернулся домой. Август подчиняется. Новые сапоги скрипят кожей, в свете свечей сияет серебряная броня-рукав, с наплечником в виде волчьей головы. Преподобный выходит из-за стола, так же медленно подходит к Августу, предлагая ему кубок. -Пей, Сын мой. Это даст тебе сил бороться с тьмой, если ты сможешь победить тьму внутри. Снова то странное вино, металлическое на вкус. Оно обжигает глотку, десна снова горят огнем, но Август терпит, изо всех сил. Выпив до дна он получает одобрение Преподобного. -Ты подготовил слова для братьев?, - Преподобный ласково улыбается, а получив в ответ кивок головы отходит на шаг, давая Августу слово. Инквизиторы встают с колена по стойке «смирно»: ноги на ширине плеч, руки за спиной.
-Братья!, - громко начинает Август. Он репетировал шепотом в казарме, но все равно нервничает, - все мы – норфельдцы! Я помню, каким был наш родной город! До вампиров, до оборотней, до всей той нечистой мерзости, до вечных туч! Он купался в лучах солнца, он был честным. Но теперь все не так. Мрак сковывает его. Город в агонии, и каждый день – это его предсмертный хрип. Бог больше не смотрит на нас, но мы здесь, чтоб заменить его взгляд и руку, что направляет нас на благое дело! Мы словно переживаем конец света, и все мы уже – мертвы. Кажется, что всех нас сожрут, убьют и сошьют обратно в богомерзкую тварь! В Норфельде живет тьма, и вампиры наслали на нас долгую ночь…
Август вытаскивает из ножен серебряный меч, и он сияет холодным светом в полумраке зала. Инквизитор поднимает клинок высоко над головой, второй рукой сжимая подаренный кортик. -Но даже самая долгая ночь кончится! С первым! Лучом! Зари!
Глава 5 Твоё имя
Водянистая пыль витает в воздухе, пленкой покрывает все вокруг – дома, мостовую. Оставляет блестящий след на коже, пропитывает сыростью одежду. Когда-то, наверное, Аннет бы предпочла остаться дома, кутаться в плед да сетовать на плохую погоду. Но сейчас - нет. Холод и сырость ее не смущают – кожа ее и без того холодна, а сырая одежда не вызовет в неживом теле простуду.
Городская пустота влечет. Ни людей, ни косых взглядов, которые вампирша ловила на себе еще живой. Сейчас ее красоту дополняет шарм хищника, которому сложно сопротивляться. Норфельд ее радует – вотчина ее супруга Ви стала для таких как они землей обетованной: солнечный свет им не страшен, еда сломлена и не стоит бояться деревенщин с факелами и вилами. У горожан нет сил на борьбу, а нависшее над ними довлеющее присутствие смерти стали привычными: некоторые даже не убегают прочь от повелителей ночи, а просто безропотно опускаются на колени, принимая свою незавидную судьбу. Чем не настоящий рай?
Аннет вздохнула бы сырой, холодный воздух, но только неживым лёгким это не нужно, да и ей тоже. А необходимый запах она учует и без того. Вот и сейчас сверхъестественное чутье улавливает этот аромат. Страх, кровь, боль - то немногое, что может разогреть её стылую кровь. Вампирша ныряет в ближайший переулок, теряя привычный человеческий облик. Подол пышного платья превращается в рванье, аккуратно уложенные волосы теперь топорщатся, будто треплет ветер. Милые черты лица обращаются уродливой, хищной гримасой. Аннет скалит клыки, глаза горят голодом и ненавистью. Соленый металлический запах манит её, и вампирша, невысоко зависнув над землёй, устремляется в туман, чтоб срезать путь.
Из белесого марева она вылетает воплощением смерти. Пальцы увенчаны острыми, длинными когтями. От длинных клыков тяжело оторвать взгляд. Аннет парит над землёй, как призрак, стремиться к добыче, запах которой опьяняет её, но увидев цель, вампирша обескураженно замирает.
В грязной луже, как изломанная кукла, лежит мальчишка, лет десяти на вид. Он ещё жив, но силы, воля к жизни оставили его. Он тяжело дышит, дожидаясь, когда же смерть придёт за ним. У него нет рук и ног: остались лишь кровоточащие культи. Выбиты зубы, глаза красные от слез, которых уже нет. У сломленного мальчишки нет сил на них. Он с протяжным стоном тяжело поворачивает голову, видит Аннет, но даже не вздрагивает: разве может кровососка причинить ему больше вреда? Лишь закрывает глаза. Теперь всё кончено, больше не будет больно, милосердная смерть идет в её обличье.
Вот только Аннет не такого же мнения. Вид покалеченного ребёнка выбивает у неё из-под ног землю, если можно так сказать о парящей в воздухе нежити. Она вспоминает ужасы своей родины. Вспоминает, как приняла дар Ви в такой же подворотне, когда так же прощались с жизнью. Но этот мальчик…
Женщина подлетает к мальчишке, аккуратно берет окровавленное тело на руки. Чувствует слабое, угасающее биение сердца в его груди, и Аннет кажется, что даже её мёртвое сердце вторит ему. Так не должно быть. Она – беспощадный монстр, хищник, воплощение ночи! Но от вида замученного ребёнка её глаза начинает щипать. Как давно она этого не чувствовала…
Свечой она стремительно взлетает ввысь, над мокрыми крышами Норфельда, навстречу темным, тяжёлым тучам. Прямо под их навесом вампирша стремительно летит в сторону полуразрушенного, искорёженного святотатством собора, и залетает в колокольню. Тут тот, кто может ей помочь.
-Гензель! Гензель, чтоб тебя, где ты?! – кричит Аннет, пролетая мимо балок, стропил и лестниц, пока не спускается до пола. Здесь её и ждёт ученый.
Это молодой человек, от силы лет двадцати пяти. Чёрные волосы неаккуратно причесаны, зелёные глаза смотрят на мир сквозь линзы необычных очков – к их дужкам приделаны на шарнирах ещё по три линзы, поменьше, которые можно как убрать, так и подставить перед основными стёклами. Гензель всегда в белоснежной сорочке и чёрном кожаном фартуке мясника. Аннет никогда не видела, чтоб ученый был чем-то запачкан.
-Здравствуй, Аннет! Давно не виделись! – Гензель отвлекается от книги, которую читал при свете масляной лампы.
-Да-да. Мне нужна помощь.
-Всегда к твоим…
-Вот! – Аннет аккуратно кладет тело на стол, и Гензель удивлённо поднимает брови.
-Он же ещё жив. Ты же знаешь, я… -
-А теперь надо не дать кому-то умереть! – снова перебивает Аннет ученого. Тот хмурится. Кажется, что можно услышать, как он усердно думает.
-Ну-с, попробуем, - выдыхает Гензель, надевая перчатки. Он подходит к столбу неподалеку, на котором есть механический рычаг. Он поднимает его и отовсюду начинают сыпаться искры.
Колокольня наполняется гулом проводов, тиканьем и жужжанием шестерней. Зажигаются лампы и Аннет видит, как «оживает» лаборатория Гензеля.
Оживают кадавры, один за другим. Мычащий, уродливо сшитый кузнец поднимает молот, заменяющий ему ладонь. У кузнеца нет ног – их ему заменяет гигантская наковальня. Рядом с ним не менее уродливый подмастерье набирает полные лёгкие воздуха, которые противоестественно надуваются в огромные мешки, а затем выдыхает в печь. Угли начинают гудеть.
Позади Аннет выходит из тени ещё один слуга Гензеля. Жуткая тварь, завернутая в чёрный саван. Чуткая вампирша даже не услышала, как оно подкралось. Из-под вороха ткани показываются руки и их, кажется, несколько десятков. Одна пара бережно берет мальчика со стола на руки, ещё две настолько крепко берутся за культи, что мальчик вскрикивает. Но и кровь перестаёт течь.
-Эй, ты, аккуратнее! - рявкает на кадавра Аннет, и тот поворачивает к ней голову. Под капюшоном не видно лица – он прячет его, прижимая ладони к лицу. По паучьи кадавр поднимается по столбу вверх, хватаясь за него множеством рук и переносит мальчика на операционный стол, стоящий двумя этажами выше. Гензель поднимается по-старинке, лестницей, отдавая слугам указания.
Аннет же уходит. Неизвестно, сколько это займёт времени, и смысла ждать тоже нет. Одно она знает точно. Хоть Гензель и просто человек, теперь мальчишка в надёжных руках.
* * *
Когда Август пришёл в себя, он ощутил то чувство, о котором почти забыл за время службы инквизитором. Наконец-то он выспался.
Он лежал на койке в лазарете – сырое место в затхлых катакомбах, но одно из немногих, где можно было разместить достаточное количество больных и раненых. На соседней койке сидела Селеста. Загадочная монахиня и при первой встрече заинтересовала Августа, и сейчас её общество порадовало инквизитора. Лучше она, чем странный Эрих в его жуткой вороньей маске.
-Рад встрече Селеста, - с лёгкой улыбкой сказал Август, потягиваясь.
-Я, почему-то, даже не удивлён, что ты это сказал, - донеслось с другой койки, справа.
Август ещё по голосу узнал, кто там, но все же, повернулся для приветствия.
-Здравствуй, Рихтер. А вот я удивлён, что ты здесь.
Лунарх сидел с книгой, и с первого взгляда на обложку Август ее узнал. Священное писание. Странный выбор для Рихтера.
-Долго я тут?
-Второй день, - голос Селесты Август слышал впервые. Казалось, что он ей не подходит. Странный, чужой и абсолютно не соответствующий чистой монахине. Будто хрипящий. Сразу захотелось предложить женщине глоток воды.
-Второй?!
-Ты потерял много крови.
-Что случилось за это время?
На этот вопрос инквизитору ответили не сразу. После минутного молчания Рихтер тяжело выдохнул, закрыл и отложил книгу.
-Марк начал тебя искать. Очень настойчиво.
Это не предвещало ничего хорошего. Август приподнялся в постели и захрипел - от движения бок сильно кольнуло.
-Есть жертвы?
-Да. Много. Очень много, Август. Но давай об этом поговорим, когда ты сможешь нормально стоять?
С таким раскладом инквизитор был категорически не согласен. Он попытался встать с кровати, но оказалось, что достаточно девичей руки монахини на его плече, чтоб ему помешать.
Восстановление заняло ещё один день. Все это время Селеста провела рядом с Августом, не отвечая больше на вопросы. Из её руки, по тонкой трубке, в руку Августа медленно текла чудодейственная кровь. Селеста беззвучно молилась, и в эти моменты от нее было не оторвать взгляд – даже тиара с золотыми струнами будто озарялась светом. Однако уже к вечеру прошла слабость и перестал болеть бок. Оставалось одно – ещё разок отоспаться.
На следующее утро Август поспешил найти Лунарха. Жертвы Марка не давали инквизитору покоя. С убийцей надо было покончить как можно скорее. Старшего товарища юноша нашел в одной из тренировочных келий – вместе с ещё парой инквизиторов и отрядом катаров они разрабатывали план поимки Крысолова. Заметив Августа катары отсалютовали, а лунарх лишь кивнул, приглашая к столу, где была карта Норфельда. Сейчас, когда на улицах города царил путающий туман, от неё было не много пользы. Красными крестиками были помечены места нападений: большая их часть произошла в районе складов, но также были ещё несколько нападений: в предместьях и два в жилом квартале.
-Привет. Мы тут как раз обсуждаем одно дельце.
-Я не знал, что пострадал кто-то в жилых районах.
-Это произошло после вашей стычки. Я бы даже не подумал на Марка, если бы не одно «но».
Инквизиторы нервно переглянулись, и Августу стало не по себе. Будто убийств невинных детей мало?
-Не тяни.
-Он ищет тебя. После обсуждения надо будет съездить на место. Лучше бы тебе увидеть это своими глазами.
Рихтер холоден, но в его голосе чувствуется странный восторг, от которого всем присутствующим не по себе.
-Итак. План наш такой. Днем ты, Август, выйдешь на патруль в центре города, у плахи. Тебе важно быть на виду. Мы же отправимся на другие улицы. В первую очередь – к складам. Нужно любым способом передать уродцу, что ты его ждёшь. Ловить его на улицах нет смысла – если он сбежит в туман, то считай все пропало. На площади устроим засаду. Выдадим арбалеты, чтоб пристрелить говнюка, как только покажется.
-А с чего ты вообще взял, что он придёт?
-Он сумасшедший, Август. Неужели ты ещё не понял?
-Ну… он предупреждал, что мне не понять. А я и не собираюсь. Хочу с него шкуру спустить, и все, - пожимает плечами молодой инквизитор. На это Рихтер лишь усмехнулся.
-А вот и зря. Только так мы его и выкурим. Всем все понятно? Тогда Алекс и Карон – на причастие, катарам – за оружием и по местам. А мы с тобой, Август, поедем, посмотрим на то, как Марк тебя ищет.
Снова карета, снова мрачный город, который кажется Августу уже родным именно своим сырым мраком и серостью. Но это не приятная ностальгия мест, с которыми тебя связывает детство. Это обволакивающее, гнетущее ощущение топей, в которых ты родился, вырос, состаришься и умрёшь, сколько бы попыток побега ты не совершил.
Выходят инквизитор и лунарх возле одного из жилых домов, непроходимой стеной стоящих вдоль улицы. Рядом есть люди-прохожие, но в них Август узнает катаров. Они караулят на случай, если Марк вернётся на место преступления.
Август делает решительный шаг к дому, возле которого они остановились, но Рихтер останавливает его:
-Подожди, пацан, - рука лунарха крепко хватает Августа за плечо, - выпей.
Он протягивает ему небольшой флакон, полный красной жидкости. Один её вид заставляет Августа порыться мурашками.
-Это…
-Да, кровь для причастия. Сейчас она тебе необходима.
Звучит это не обнадеживающе. Такое пьют перед ночным патрулем – инквизитор, причастившийся перед ночью преисполняется силой веры. Он лучше слышит, лучше видит. Его не удержать никакими цепями. Вот только нужно ли это сейчас? Однако, Август доверяет лунарху – миг раздумий, и обжигающая жидкость заполняет рот инквизитора. Металлический привкус будто щиплет дёсны. Вытерев губы Август смотрит глазами с алым, горящим огоньком в них, на здание.
-Я готов, - под бьющий шум пульса говорит инквизитор. Только после они выдвигаются.
-Смотри внимательно. Доверься «чутью».
Август кивает. Вдох-выдох. Он прикрывает глаза, чтоб собраться с мыслями, но вместо этого – звенящая тишина. Как давно в его голове не было тихо? Ни раздумий, ни внутреннего голоса, ни навязчивых образов фантазии? Тишина и собранность.
Дверь в дом выломана. Она висит на покорёженной нижней петле. Открытая щеколда с неё осталась в косяке. Перед глазами Августа выстраивается картина – Марк постучался в дверь и ему открыли. Только нечисть не может войти в дом без приглашения, и именно нечисти и бояться в городе. Но жителям этого дома стоило опасаться обычного человека – он ударил по двери и вошёл внутрь. Август тоже входит в опустевший дом.
Судя по обстановке, это не было жилище нищих. Приличная мебель, картины на стенах. На полу валяется разбитая ваза, но тумба, на которой она могла бы стоять, у противоположной стены, рядом с дверью. На осколках вызывающим узором алеют рубиновые капли крови. Марк с силой бросил вазу в того, кого откинул, ударив дверью.
Небольшое кровавое пятно на стене у лестницы на второй этаж, совсем рядом – жертва Марка спасалась бегством.
-Сколько их здесь было? – словно ищейка, пытающаяся взять след, Август водит носом, разглядывает место преступления.
-Трое. Семья - отец, мать и маленькая дочь.
-Он же охотится на беспризорников?
-Ты сам все увидишь, - в голосе Рихтера слышится скорбь.
Август поднимается на второй этаж. Там – узкий коридор с дверями в комнаты членов семьи. На одной из стен крупное пятно крови. Заглянув в ближайшую дверь Август признает в комнате спальню старших членов семьи. Пятно чуть ниже уровня головы, и это не брызги, какие могли бы остаться от удара ножом. Видимо, Марк схватил кого-то и колотил об стену головой.
След ведёт дальше, к открытой двери, крайней в коридоре. Туда Август и идёт, как и Марк до него. И вот там выдержка и собранность его подводят.
Тел тут уже нет, но и без трупов понятно, где они находились. Это спальня маленькой девочки. Повсюду заляпанные кровью куклы, стоящие в шкафу, который сейчас валяется на полу в густой бардовой, уже подсохшей, луже.
Посреди комнаты стоит окровавленный стул, а на полу под ним – верёвки, которыми к нему и была привязана жертва. Под потолком, на сквозняке из разбитого окна тревожно качается опустевшая петля.
-Как он это сделал один?
-Мужчина был под шкафом. Была потасовка, на нем много колотых ран и синяков. Видимо он кинул его в шкаф, а когда того придавило перерезал глотку. Женщину повесил. Девочку…
-Не продолжай!
Хуже всего было то, что, видимо, девочка была жива до последнего. С жаждой к издевательствам Марк наверняка заставил её смотреть на все это. Все стены исписаны кровью мужчины. Марк использовал свои ладони как кисти: «Как тебя зовут?», «Твоё имя», «Скажи мне!», «Найди меня!». Август живо представил какого было маленькой жертве маньяка – смотреть на безумца, который расписывает кровью её отца комнату. А потом… её ждала мучительная и печальная участь.
-Почему он вломился в дом?
-Потому что, обычно, Крысы находят труп первыми и скидывают в катакомбы, помнишь. Это должны были найти и доложить нам. Он действовал наверняка.
- Что ты имеешь ввиду? – голос Августа хрипит от злости. У него нет сил разжать зубы. Он чувствует вину за это.
-А ты забыл?
Кажется, что сердце Августа пропустило удар. Точно. Не типичные три отметки на карте. Две в городе и в предместьях.
- Я буду на площади. Как вы ему дадите знать?
-Тем же способом. Надписи на стенах.
Когда Август выходил из дома он сбил Рихтера плечом и даже не заметил этого.
Глава 6 Кипящая ненависть
Августу никогда не нравилось ждать. Отвратительное чувство, когда время плетётся улиткой. Напряжённое ожидание вкупе со скукой – гремучая смесь. Хуже всего то, что временных рамок тоже нет: каждую секунду кажется, будто вот-вот мука принесёт свои плоды. Но желаемого избавления нет.
Инквизитор сидит на помосте, на котором церковь довольно часто вершит правосудие. Но, если быть более точным, здесь устраиваются представления для затравленных, сломленных жителей. Мол, смотрите, мы боремся за вас, ежедневно и еженощно мы ловим колдунов и ведьм, чтоб придать их огню… От этих мыслей Августу на секунду становится не по себе. От мерзкого ханжества начинает подташнивать. Но лишь на секунду – он тут же представляет, как будет вопить Марк, когда пламя будет жечь его. Его персональный Ад начнётся чуточку раньше.
В руках инквизитора книга, которую ему дал Рихтер перед тем, как они разошлись, но Август её так и не открыл. Копия Писания, священного трактата церкви, которую ещё мальчишкой Август прочёл от корки до корки. Не сказать, что чтиво особо интересное, но к изучению обязательное. Вот и сейчас инквизитор не решается снова окунуться в «тяжёлый», изобилующий архаизмами текст.
Он даже перестал замечать морось – мокрее Август уже не станет. Напряженным взглядом рыщет по проулкам, выжидает фигуру, что должна появиться из тумана. Но вокруг всё то же убогое убранство и всё те же верные служители церкви. На чердаке одного из домов Август замечает силуэт инквизитора. Тот стоит наизготовку с заряженным арбалетом. Возле старой лавки еще двое, тоже ждут гостя. Все надеются, что, увидев Августа Крысолов потеряет голову. А почему он стал так не осторожен – дело десятое. И хоть инквизитор хотел бы сам положить этой истории конец, но Рихтер настоял на своем. Всё-таки это его «дело», а Август у него в помощниках. Мужчина даже усмехается, вспоминая, почему Рихтер его выбрал. Весьма банальная причина-он был первый в списке. А вот теперь он же и главная приманка.
Тишину площади разрывает топот копыт. Подковы звонко отбивают дробь о каменную кладку и эхо, подхватывая, разносит этот звук дальше. На площадь врывается запряженная в карету четверка вороных коней, однако без возницы они несутся куда глаза глядят. Карета прыгает на булыжниках, переваливается, хлопает незапертыми дверьми, будто крыльями.
Того и гляди – взлетит.
Такого не ожидал никто. Выронив книгу Август вскакивает на платформе, озирается. «Где же ты? Что за шутки?!»: - рычит про себя инквизитор, пока его сослуживцы провожают взглядом коней. Кажется, что площадь и была их местом назначения: единожды встав на дыбы, лошади остановились. Издали Август заметил, что что-то красное было привязано к карете сзади. Кажется, сердце пропустило удар – неужели еще один замученный ребенок? Крысолов продолжает свои кровавые безумные игры?
Один из инквизиторов, что был ближе подходит к месиву, оставляющему за каретой алый след. Август тоже пошел проверить, что же это, и по выкрику «Твою мать!» понял, что дело - дрянь. На пол пути инквизитор понял, что же это было. Ноги налились свинцом, будто тело против воли не хотело приближаться. Не тело было красным от крови. А алый мундир на теле привязанного.
-Нет… Нет! Нет! Нет! Не может быть! – пытаясь убедить самого себя Август с титаническим усилием заставил себя подойти ближе. У тела отрублена голова.
Может это все-таки…
С комом в горле, на ватных ногах инквизитор, всё же, подходит к телу. Алый мундир поверх белой рубашки, высокие сапоги, меч на поясе. Вот только хоть голова и отрублена, но привязана к большим ладоням бечевкой. Белые, седые волосы, что раньше были уложены назад растрепались, заляпались кровью, превратившись в сплошной бурый колтун. В посмертной гримасе тяжело узнать хладнокровного лунарха, что умел настоять на своем без лишних слов, показать авторитет одним своим видом. Теперь рот приоткрыт, как у пьяного, челюсть перекосило, а серых, холодных глаз не видно из-под полуприкрытых век.
Во рту у Августа пересохло. Дыхание сбилось и стало тяжелым, хриплым. Он не может поверить в то, что Рихтера больше нет. Злость вперемешку с тяжелой печалью и всеобъемлющим горем бурлят внутри, как просыпающийся вулкан. В глазах начинает щипать. Но затем в голове Августа будто щелкает арбалет – вмиг весь этот ураган эмоций, что так и просился наружу продает. Не утихает, не растворяется в здравом рассудке – пропадает, будто его и не было. Не моргая инквизитор смотрит на тело наставника, а затем, развернувшись на пятках, Август уходит за книгой – подарком, который он выронил.
-Наверное, в лужу уронил. Я не специально. Извини. – бубнит себе под нос Август, обращаясь к Рихтеру. Будто он все так же буравит взглядом спину. Кажется, что он снова скажет: «Ничего, пацан». Но в ответ Августу было лишь молчание. Книга и правда лежит в луже, открытая на случайных страницах. Всё так же, не моргая, Август поднимает ее. Странная тишина давит инквизитору на уши. Хочется избавиться от неё, услышать хоть что-то: шум города, ржание лошадей, споры инквизиторов, столпившихся возле тела Рихтера. Но нет. Все это будто избегает Августа.
***
Хоронили Рихтера с почестями, не как Лунарха, а как бравого жандарма старого Норфельда. Народу собралось много – и старые боевые товарищи, и новые. Эрих и его сестры милосердия, лунархи-коллеги, инквизиторы и даже некоторые катары, которым довелось служить при этом человеке. Народ толпился возле погребальной урны, где лежал прах Рихтера: на само сожжение никого не пустили, кроме Первосвященника и трех плакальщиц. Монахини провожали в иной мир лунарха слезами и молитвами. Август не видел этой церемонии ни разу, но и не понимал её – зачем, если всем праведника уготовано место подле Престола?
Было сказано много слов об усопшем. Было прочитано много молитв. Произнесено много сожалений об утрате. И только Август не вымолвил ни слова. Ему было нечего сказать. Ни прощальных слов, ни сожалений. Все мысли инквизиторы были об одном – приволочь Марка за волосы в казематы, найти самые страшные орудия пыток и измываться над выродком так долго, как получится его не убить. Может Эрих поможет не дать поганой сволочи сдохнуть быстро?
Никогда ещё Август не переживал таких странных чувств. Ярость, с которой он убивал кадавров была привычным кипящим вулканом, извержением гнева, крика и насилия. Но сейчас… что-то другое. Это зверь внутри, голодный, жаждущий крови, мечущийся в клетке. Этот зверь заставляет ноги ныть в нетерпении, когда вся эта церемония кончится. Он заставляет сжимать ладони в кулаки и стискивать зубы, так, что на языке мертвой хваткой держится металлический вкус крови, и инквизитору кажется, что это кровь не его, а Марка. Чудовища, убивающего детей. Убившего его наставника, несколько семей, чтоб просто передать послание.
Сумасшедшего, который…
Август делает глубокий вдох, и сквозь сжатые зубы получается тихий свист. Вот оно! Он шарит по карманам мундира и вытаскивает из внутреннего кармана книжку в кожаном переплёте. Быстро пролистывает страницы, игнорируя осуждающие взгляды стоящих рядом с ним инквизиторов, слушающих речь старого жандарма. Август и так знает, что он говорит: «Он был хорошим мужиком, знатоком своего дела…». Уже не важно. Август листает главу за главой, пока не находит искусно выполненную надпись – заголовок. «Спаситель». В ней уголком выделены абзацы и фразы, и каждая страница на полях содержит небольшую подпись. -Ах ты старый… - впервые со времени, как Август увидел обезглавленного Рихтера, инквизитор произносит что-то с теплом в голосе.
***
Когда церемония кончилась, и урна упокоилась в «Стене плача» - подобии кладбища в подземелье церкви, Август поспешил найти Преподобного. Внутри горит безумное пламя, ноги сами несут инквизитора, глаза будто отказываются замечать что-то вокруг. Для Августа есть только цель.
Старик стоял среди таких же седобородых старцев, обсуждая свои важные церковные дела. Почти подлетев к епархам, Август падает перед ними на одно колено, склонив голову. -Отче, прошу Вас выдать мне несколько отрядов катаров и несколько инквизиторов, я… -Зачем? – перебивает Августа старик, и инквизитор проглатывает это. Он же как раз объяснял! -Я знаю, где мне найти «Крысолова». -Кого? -Убийцу, что режет детей и убил Рихтера. -А, ну так передай это лунарху Бальзаку, и не тревожь нас, - первосвященник не только словом отмахивается от Августа, но и рукой поводит так, будто рядом с его лицом пролетела муха. -Но его же искали мы с Рихтером, Отче! Я готов продолжать! -Нет, парень. Его искал умудренный жизнью Рихтер, и он умер. А ты… не знаю зачем он тебя позвал. Я сразу подумал, что идея плохая. Зелёный ты еще совсем. -Отче! - Хочешь оспорить решение Первосвященника? – встревает в разговор другой старик, с которым Августу ещё не доводилось видеться. -И Церкви в его лице? -Это ересь, инквизитор. Подумай трижды, прежде чем дать ответ. Пока я подумаю, что ты в шоке от смерти Рейнора. -… Рихтера. – поправляет Август старика и встаёт с колен. Смотрит на дряхлых стариков. Они одни, в тёмном коридоре, который освещают лишь пара факелов. Может свернуть им дряхлые морщинистые шеи? Задушить одного бородой второго. А его бородой – третьего. Он бы смог. Что они ему сделают.
Голос в голове настоятельно требует крови и мести. Август делает шаг навстречу старикам, которые, не зная, что происходит у него в голове, продолжают смотреть на него свысока. Но инквизитор лишь кланяется. -Простите, отче. -Пойди прочь, - отвечает старик и когда Август разворачивается, они возвращаются к беседе. Краем уха инквизитор слышит, что они обсуждают бобы, от которых их пучит.
***
Нет ничего хуже, чем внутренняя пустота, которую заполняет ядовитое варево из непонимания, отторжения, злости и всех сортов ненависти. Ненависти к себе, к окружающим, к своему делу и к конкретной персоне. Это варево кипит, булькает, парит едкими испарениями, отравляющими все вокруг.
В этой зловонной жиже варится душа Августа. Все его мысли обращены во тьму. Скрылось под толщей смолы желание спасать горожан и город. Утонула наивная вера в светлое будущее. Захлебнулось доверие к церкви.
Осталось лишь желание отомстить, и оно буйным цветом цветёт на гниющих остатках того, за что так цеплялся Август. Инквизитор сидит в своей келье, сжимает кулаки, сдерживает гневный рык, который так и просится наружу. Приходится приложить усилия, чтоб не броситься прочь из места, где он никому не нужен, где не нужна правда. Где пытают людей, ни в чем не повинных и боятся настоящих чудовищ. Воспоминания ветром мечутся в голове Августа. Как он, ещё катаром, ловил с инквизиторами колдунов и ведьм. Как вламывался и крушил подпольный бордель, и девушки там, зная, что их ждёт, бросались кто куда. Поймали их всех.
А приложи они те же усилия, то не было бы ни кадавров, ни вампиров. Сожгли бы к чертям старый собор с кровососами. Вычистили лес от оборотней – хватило всего лунарха и инквизитора, чтоб справится с одним ликаном. Но нет же. Глаза Августа ищут ответ, будто он может быть написан на сырой стене, но взгляд раз за разом возвращается к маленькой книжке в кожаной обложке. Последний подарок. Вера?
Кажется, это и есть ответ. Старые, брюзгливые трусы, дорвавшиеся до власти. Воспользовались террором в городе, и теперь паства, как буквальные овцы, приносят всё, что только может понадобится. Многие даже не сопротивляется аресту – знают, что теперь им гореть. Может, такая кончина для многих выход?
Рука сама тянется к книжке, открывает её на закладке. «Спаситель». Великий, богоподобный герой, что вывел людей к праведности и свету из гнилого болота. Его отвергали, его не понимали, на его пути встал сам Владыка Тьмы, по имени будто смеющимся над праведностью спасителя – «Священный». Но собрав армию ангелов, воплощенной преданности, спаситель одолел его, и вывел людей на свет. Дал им учение о вере, показал престол, в котором не будет болезней и горя. Рассказал, как можно попасть туда. Дал выбор.
Многие места в тексте подчеркнуты. «И протянул спаситель руку людскому роду. Сказал им: «В вере ваше спасение. Только приняв Престол в сердце, только наполнив себя Светом, найдёте вы путь к счастью». Но ударили Спасителя по руке люди. Отвернулись от него, глубже опустились в чёрное, как соль болото. «Не надо нам ни твоего Света, ни Престола. Родились мы во мраке и грехе, и живём в нем и сгинем. Не нужно нам лучшей участи.»
Весь абзац Рихтер подчеркнул и на полях оставил надпись. Крысы. Август кусает себя за кулак. Значит, Крысолов убивает детишек, потому что те сбежали из приюта? Но ведь он сам тоже беглец? Мысль о Марке словно бросает спичку в смолу. Пламя больше не удержать. Август вскакивает со своего места, бросает на кровать мундир, оставляет на полу меч. Главное, что ему нужно – это подарки близких людей. В левом кармане брюк остаётся писание, как путеводная нить. В голенище сапога возвращается нож. «Пусть все твои раны будут смертельными». Да будет так.
Как и месяцы назад за Августом захлопывается дверь катакомб. Когда-то его изгнали в зловещий Норфельд, и он должен был вернуться, переродившись. Сохранив в себе свет, найдя в себе силы. Теперь же возвращаться нет нужды. Церковь ему не нужна, не нужны реалии инквизитора, не нужны катары за спиной, сырая постель и еда. Норфельд – темное и мрачное место, полное ужасов и кошмарным существ, никого не боящихся. Если нельзя спасти город, то Август, хотя бы, сделает его таким же кошмарным и для тварей ночи.
Снова путь мужчины лежит в брошенный торговый район. Ему нужно было поживиться припасами – прямо как тогда, когда он делал это ради звания. Но теперь… пришло время играть по правилам этого места.
Снова бакалея. В мешок отправляются верёвки, крюки, железные кольца. В ход пойдёт все. В одном из более-менее уцелевших домов Август обустраивает свое новое жилище. Маленькая комната на чердаке обрастает мебелью, стены покрываются бумажками с надписями. Одну найденную копию Писания Август разорвал на страницы, повторил записи Рихтера и добавил несколько своих. Если Марк возомнил себя спасителем, то он будет собирать армию? Какую? На листах вокруг множество предположений. Дети – последователи? Такие же безумцы, что пойдут за ним?
Страница с Владыкой тоже обрастает листками с вопросами. Крысолов сам ищет себе врага? Поэтому ему так надо узнать его имя? Во время размышлений Августа осеняет. В голове будто сам собой вспоминается разговор с Рихтером. Он взял его из-за имени. Август. Величественный или… Мужчину пробивает нервный смех. По пустым улицам эхом проносится истерический, страшный хохот. Старый пройдоха! А говорил, что из-за того, что первый в списке.
Август зажигает самодельный факел, и тут же тушит его, сильно размахивая им из стороны в сторону, пока конец ножки табуретки не превратится в кусок угля. Норфельд встречает мужчину сыростью и холодом, но это стало такой обыденностью, что, если бы на улице дул тёплый ветерок, Август бы удивился.
Под ногами хлюпает жидкая грязь, но стоит отдать должное инквизиторским сапогам – надо постараться, чтоб промочить ноги. Улицы петляют, в проулках висит стеной туман, так и норовящий выплюнуть путника из себя в случайном месте города. Август пока что ещё не разобрался, как с этим ладить. Вскоре путь завершается в складской зоне города, территории банды крыс. Злобные глаза отчаянных детишек провожают мужчину, но он игнорирует их, изредка покачивая потухшим факелом в руке.
Подойдя к стене, Август начинает писать большими буквами. Копоть и угольки сыпятся под ноги, буквы получаются кривыми, не стройными, но это не важно. Главное, чтоб Марк увидел послание. «МЕНЯ ЗОВУТ АВГУСТ. ИМЯ МОЁ – СВЯЩЕННО».
Сделав дело, мужчина направляется обратно в свое новое обиталище. Надо будет все подготовить к вендетте. Мир для Августа сошёлся клином на этой цели. Заставить ублюдка страдать. Уничтожить его на его же поле, показать, как он не прав, или…
Горькая, злобная мысль посещает Августа и он улыбается ей ядовитой ухмылкой. Да. Так будет даже лучше. Пусть безумие Крысолова пытает его. Из фантазий Августа вырывает детский голосок. -Дяденька? У вас не будет монетки, или что-то покушать? Ребёнок позади Августа боится. Глаза размером с грош, коленки трясутся. Они знают о Крысолове, знают, что эта встреча может быть для них последней. Август озирается, видит, как в окна и из-за углов за их встречей наблюдают ещё пара десятков глаз. Так даже лучше.
Невероятно быстрым рывком Август хватает мальчишку за глотку, запросто поднимает его одной рукой и трясет, как тряпичную куклу, а затем с силой роняет его о камни мостовой. Слышатся напуганные вздохи, Крысы боязливо показываются из своих укрытий. -Слушайте сюда! – громко говорит мужчина. Голос его будто рождается в груди, вырывается и несёт в себе ту самую кипящую ярость, - рано или поздно патлатый ублюдок придёт за всеми вами! Мальчишка под ногами Августа всхлипывает, глазами полными ненависти и злых слез глядит на мужчину. Затем он вытаскивает из-за пояса, гвоздь с рукояткой из тряпки, но прежде чем он нанесёт удар, пинок в живот отговаривает его от этой глупой затеи. -И когда он придёт, передайте ему, что Август за ним придёт. И тогда он пожалеет, что взялся за это дело!
ЭПИЛОГ
-Тётя Аннет! Тётя Аннет! По коридору собора эхом раздаётся звук быстрых шагов маленьких ножек. Башмаки стучат громко, мальчишка громко топает, неумело переставляя новые ноги. Вскоре виновник шума оказывается в библиотеке, которую Ви и кадавры Гензеля переделали в гостиную. В камине постоянно горит огонь – дрова туда закидывает странное творение некроалхимика, созданное исключительно для этой цели. Безликое, горбатое существо, ноги которому заменяет ящик с дровами и углем.
Мальчишка быстро привык к странной компании. Вампиршу всегда умиляло, что малыша пугали не сшитые, оживленные трупы, а Леди Мелодика, как приведение блуждающая по коридорам жилища их общего супруга.
В гостиной сейчас двое – Аннет, сидящая в кресле и наслаждающаяся покоем и Беатриче, от которой, если бы мертвая кожа Аннет была на это способна, то бежали бы мурашки. Мрачная женщина в чёрном, проводящая много времени с Гензелем и его странными, противоестественными изысканиями.
-Драсьте, - машет фарфоровой рукой мальчик Беатриче, и та, оторвавшись от старинного фолианта, машет ему в ответ. -Привет, Пьетро. -Тётя Аннет, пришло время сказки! – без лишних затей мальчишка садится на колени Аннет, и та не сопротивляется.
Пьетро похож на куклу, и, по мнению вампирши, именно он – истинный шедевр Гензеля, а не все эти сшитые из разных кусков твари. Лицо мальчишки блестит фарфором, руки и ноги холодны, и он пока не хорошо ими орудует, но каждый день учится. -Что, правда? – наигранно удивляется Аннет. При виде этого ребёнка в ее груди распускается диковинным цветком странное, давно забытое тепло. -Да, ты обещала! -Не помню такого. -Тётя Аннет! -Нет-нет, я точно такого не говорила! Если бы фарфоровое лицо могло передавать мимику, то Пьетро надул губы. Гензель обещал, что поработает над этим. Он никогда ей не отказывает. -Ладно, ладно, дорогой. Если ты так говоришь, то слушай… -Можно и мне тоже? – голос Беатриче похож на шелест листьев. -Конечно… - Аннет закатывает глаза, вслушивается в треск поленьев в камине.
Давным-давно, в далеком царстве-государстве, которое уже даже не найдёшь на карте, жил был Король. Был он мудр и могуч. Знал он ответы на все-все вопросы, мог рассудит любой спор по справедливости и любил людей больше всего на свете.
Давал он им кров и доброту, никогда не развязывал войн и не допускал, чтоб на его землях проливалась кровь. Но была одна беда, с которой не мог он совладать. Кроме людей на его землях жили опасные и жуткие твари, до крови людской охочие. Одни были как летучие мыши: вылетали в ночь на огромных крыльях, охотились на людей и выпивали из них кровь досуха!
Были и другие, похожие на волков – жуткие, шерстяные, клыкастые. Воем на луну они собирались в стаи и нападали на путников, а потом от их жертв не найти было и ботинка. А ещё среди обычных людей жили те, кто знал о мире по больше нас с тобой. Знали они и проклятия, и заклинания. Варили страшные зелья, а раз в году собирались у большого костра, чтоб потанцевать там с тёмными силами и получить их благосклонность.
Король боролся с напастью как мог. Хотел он, чтоб в его городах и сёлах не было таких опасностей для людей, которых он так любил. Говорил он : «Земли мои только для людей, порядочных и честных. А всякая тварь, что пьёт кровь и без убийств жизни не видит должна быть уничтожена!»
Тогда собрал король самых храбрых и сильных своих рыцарей, самых опытных воинов и велел им разойтись во все стороны света, истреблять нечисть и нежить. Огнём и мечом шли храбрые воины. И был среди них один, с самым чистым сердцем. Самый благородный и благочестивый. Рыцарь этот вёл отряд охотников на север, в самые тёмные земли. На пути ему встречались и дремучие леса, и болота, в которых он чуть не потерял свой отряд. В селеньях его угощали мёдом и вином, а слава его шла далеко впереди, обрастая самыми невероятными подробностями.
И вот, долго-ли, коротко-ли, пришёл он в селение, у которого даже названия не было. Чует он – духом злым пахнет. Поселились в селении твари, которых истребить нужно. Начал Рыцарь со своими охотниками дома обшаривать, и в одном из них, самом ветхом и дальнем, нашёл женщину с двумя детьми. Женщина эта знала, что по её душу пришел он. Смотрит на Рыцаря глазами, красными как раскаленный уголь, скалит клыки длинные, а сама двух детишек собой закрывает. Прямо таких как ты, Пьетро. А они тоже клыкастые и красноглазые. -Уходи, человек! – рыкнула она. Хотела выглядеть грозной и страшной, да видно было, что она за детей своих боится. Вошёл внутрь Рыцарь с охотниками, смотрят на них, клинки серебряные обнажили. От вида серебра пуще прежнего зашипели вампиры. -Не несём мы зла! Растим коз и кровь их пьем, незачем нас убивать! А тем временем охотники ближе подбираются. Решил их остановить Рыцарь. -Коль не убийцы они, зачем мы их убивать будем? Думал Рыцарь, что он – воплощение Добра и Света, да только в глазах у детей вампирши увидел он точно такое же чудовище, как и сам до сих пор на них смотрел. -Мы ушли далеко, потому что всюду дом наш сжигали. И мужа моего убили без разбору, только за то, что кровь пьёт! А что мне ещё делать? – взмолилась вампирша, - как мне жить, если нет для меня еды, кроме крови? За это и меня и детей моих убивать нужно? Остановил Рыцарь охотников. Посмотрели они на него, а он стоит, кручинится, думы думает. А и правда, за что?
Да только охотники не того же мнения были. -Околдовала, нечисть! – выпалил один из охотников, что позади Рыцаря стоял, - совратила! Враг он теперь, как они! Выхватил он меч, да в уязвимое место доспеха вогнал. Пал Рыцарь на колено от предательского удара, а охотники, что вину за думы на вампиров положили, бросились на них. Вампирша приняла бой, но не совладала с толпой разъяренных мужчин. Двоих всего с собой на тот свет забрала, но детям её удалось сбежать.
Ушли за ними охотники, и бросили Рыцаря, которого посчитали предателем околдованным, умирать в избе. Да только перед самой смертью, из темноты вышел к нему один из вампирёнышей. -Видел я, что ты задумался. Никто до тебя о доле вампирской и думать не хотел. Но не ты. Не могу я позволить тебе умереть вот так. Снял с него шлем, укусил его за шею, а после напоил своей кровью, в подобного себе обратив. Вот.
-А дальше что? – хоть мимика Пьетро и не передавала эмоций, но одного его голоса было достаточно, что понять, как увлекла его байка Аннет. -А дальше… - голос раздался из-за кресла, на котором сидела Аннет и Пьетро. Мальчишка даже вздрогнул. Не заметил, как туда подошёл мужчина со светлыми волосами до плеч. Лица его было не видно – хоть камин и освещал его, но странная тень лежала на лице, не давая разглядеть черт. Только глаза серебряного цвета сияли из тени. -А дальше Рыцарь решил, что не только людям нужно место, где они смогут жить вольготно. Где не будет на них гонений, не будет всякий пытаться их убить. Где можно будет жить в мире с самим собой. Ви провел рукой по чёрным волосам Аннет, а после, наклонившись, поцеловал её в макушку. -Отличная сказка вышла.
Глава 7 Бездна безумия
Каморка на чердаке все больше покрывается бумажками, ящиками с разным хламом, которому Август обязательно найдёт применение. Какое именно он ещё не знает, но обязательно найдёт. Рано или поздно.
За листами бумаги уже не видно старых, полусгнивших стен чердака. Август растерзал множество книг, и поверх стройных печатных букв написал свои заметки. Любой случайный гость, оказавшись в этом месте точно бы решил, что это и есть убежище маньяка-Крысолова. Здесь есть планы по поимке, чертежи ловушек и хитроумных устройств, и даже карты подземных тоннелей, по которым течёт закованная в кирпич сточная река под Норфельдом. Август перестал узнавать себя в зеркале, но это и не важно. Меньше будет вопросов от церковников. Раньше из зеркала на него смотрел юный, двадцатилетний брюнет. Гладко выбритый, аккуратно подстриженный – Маркус об этом заботился. Сейчас же усталость и не прекращающаяся работа накинули ему лет, а над верхней губой и на подбородке показалась тёмная штриховка бороды и усов. Но это мало волнует бывшего инквизитора. Не проходит и секунды, чтоб мужчина не думал, как поймать убийцу. Но размышления о поимке быстро сменяются кошмарными, гротескными фантазиями, как он будет его бить, кричать и пытать.
Наслаждаться запредельным насилием.
Август просыпается от кошмара, что преследуют его уже полтора месяца с тех пор, как он покинул Церковь. Часто они разные, но всегда похожи в одном. В этот раз он шёл по родному городу, но не узнавал его. Это была улица-коридор. Дома стояли так тесно друг к другу, что между ними нельзя было пройти: таких в Норфельде нет. Даже во снах над городом висели тучи и улицы наполняла сырость. Впереди он видел, как стая ворон собралась над чем-то, провала с громким карканьем и хлопаньем крыльев. И стоило мужчине сделать в их сторону один шаг, как чернокрылая орда кинулась на него, хлопая по щекам и царапая. Воронье не заканчивалось, они летели бесконечным потоком, как рой саранчи, пока за их тушами больше ничего не было видно. Только бесконечная, чернильная тьма. Такие сны ему часто сняться. Иногда это рой мух посреди лесной тропинки, иногда – крысы в подземных коридорах. Но всегда у него нет иного выбора, кроме как двигаться вперёд, и путь ему преграждают орда черных тварей, которые, в итоге, загораживают собой все.
Август вскакивает со своей «кровати» - тряпье на полу. Над головой назойливо гудит муха – эти мелкие переносчики заразы заполонили его жилье. Сколько он проспал? За последнюю неделю, кажется, что и вовсе не спит. Просто ложится, размышляет и теряет контроль над своими жестокими фантазиями на десять минут. Но и работа не ждёт.
Сразу же он обращается к своим запискам. На стене висит список, и Август в тысячный раз сверяется с ним: -Найти Крысолова -Узнать об армии -Проследить за ним -Выманить в ловушку -Замучить до смерти План предельно прост и настолько же сложен в исполнении. Мужчина даже не замечает, что рядом с этим листочком висят десятки таких же списков-планов. -НАЙТИ И УБИТЬ -ВЫКОЛОТЬ ГЛАЗА -ОТРУБИТЬ НОГИ -НАЙТИНАЙТИНАЙТИНАЙТИНАЙТИ Снова он выходит на охоту. Отмахиваясь от мух, Август заворачивается в тряпье, заменяющее ему плащ, выглядывает в щель между досок на заколоченных окнах. Вроде утро. Или уже день? Без солнца сложно понять. Путь лежит всегда в одно и то же место – в склады.
Каждый раз Август надеется найти зацепку. Детишки уже его узнают – смотрят со страхом и любопытством, как дикие собаки, не знающие, чего ожидать от человека, лакомство или удар. Сторонятся, но смотрят в спину. Целыми днями уже месяц Август угрюмым призраком склоняется по району, заглядывает в склады, чтоб поживиться не лишним зерном или нужными вещами. Тряпье, крюки и верёвки, гвозди. Все пойдёт в дело. А затем возвращается домой, к своим догадкам и планам, чтоб перекусить, снова увидеть кошмар и вернуться сюда, в поисках Марка.
И в этот раз ему, наконец, повезло. Он брёл по лужам, из-под «капюшона» разглядывая улицы, обращённый в слух и, наконец, услышал мелодию. Эдди рассказал ему, что некоторые ребята, порой, слышат мелодию. Теперь они уже стараются не ходить на звук, но раньше любопытство их губило. И вот, долгожданная трель флейты.
Август бросается к звуку, то и дело прижимаясь к стене. Не известно, есть ли у этого психа помощники. Переулки складов петляют, и трель флейты становится все громче, пока, наконец, мужчина не видит Крысолова. Как и сам Август, он в рваном тряпье. Он играет на флейте, и на этот зов к нему идёт девочка – ещё не такая худая и ободранная, как прочие Крысы. Может, недавно сбежала из приюта? Впрочем, это и не важно. Она неспеша, боязно подходит к Крысолову, и у них завязывается разговор, который Август не слышит, но за которым наблюдает, не отводя глаз, с замиранием сердца.
Марк убирает флейту, наклоняется к девочке и гладит её по волосам. Август готов кинуться на выручку малышке, но… он так долго искал Марка, чтоб так легко всё испортить. Как говорил Эзра? «Сопутствующий ущерб».
Вот Крысолов протягивает жертве руку и девчонка, пару раз оглянувшись по сторонам и не заметив никого, берет Марка за ладонь. Вместе они заходят в переулок, и как только они пропадают из виду, Август бросается в погоню. Под его ногами даже не хлюпают лужи – как-то сам собой он научился двигаться практически бесшумно. Он забегает следом, и в переулке его поджидает туман, но мужчина без тени сомнения заходит внутрь. Туман путает. Выводит тебя не туда, куда тебе нужно, но Август понял, как с ним обращаться. Всё будет хорошо, если тебе без разницы куда выходить. Главное – к кому. Вампирское наваждение поощряет охоту.
Марка и его жертву Август замечает уже в конце улицы. Это старый жилой район. В нем ещё остались жители, и Август бывал тут. Скорбное место – людей тут можно пересчитать по пальцам, а живых душ – не одной. Живые мертвецы, безучастные ко всему слоняются по улицам, смирившиеся со своей смертью. Гнетущая атмосфера места как раз для подонка, вроде Марка. В самом конце улицы Крысолов с добычей заходят в покосившееся здание.
Наконец-то! Вот это место! Август подходит ближе, но не заходит. Где-то в самой глубине его сознание ещё теплится мысль, что нужно зайти и помочь и девочке, но… он так долго хотел заставить Марка испытывать боль и муки. И он ещё не подготовил все для их встречи. Это лишь убежище. А ещё так много надо сделать…
Поэтому Август прячется возле дома напротив. Слежка ещё не окончена. Где-то в глубине норы Крысолова слышится душераздирающее мычание, но даже редкие прохожие не обращают внимания. Или стараются не обращать. «Наверняка придумают глупую городскую легенду про дом с привидениями. Идиоты»: - думает про себя Август, с презрением провожая людей взглядом.
Из дома Марк выходит с мешком за плечами уже под вечер. Ночи без сна потрепали Августа – так долго стоять на одном месте было настоящей пыткой. Пришлось колоть себя булавкой в бедро каждый раз, как глаза предательски закрывались. Но ожидание стоило свеч и преследование продолжается. Крысолов возвращается тем же маршрутом, и Август идёт по пятам. Бывший инквизитор даже надеется, что Марк обернётся, заметит его. Ощутит взгляд, почувствует кожей жажду его крови. Но нет. Крысолов приходит туда, где и забрал малышку – к складам, а затем попросту вываливает окровавленные обрубки и тело у стены, как всегда, делал до этого. А после уходит прочь.
Август думал, что Марк вернётся обратно, но Крысолову удаётся удивить его, выбрав иной путь. Снова завеса тумана поглощает маньяка, словно растворяя его в молочно-белом мареве, и Август очертя голову заходит следом. Когда серость дымки рассеивается и ей на смену приходит серость города, бывший инквизитор узнает ворота, ведущие в предместья. Места эти брошенные, даже в деревнях дальше люди уже почти не живут – ещё до Темнейших дней об этой части Норфельда ходили дурные слухи. А сейчас никто не хочет подвергать себя лишней опасности – жить в «проклятом» месте, попадая под пристальный, сулящий смерть взгляд темных сил и Церкви, которая точно заинтересуется смельчаком или безумцем, живущим тут.
Путь Марка петляет, и Август, как ищейка идёт следом. Не сводит глаз с тёмной, слегка сгорбленной фигуры. Со стороны они выглядят как члены некой мрачной, еретической, тёмной мессы – замотанные в тёмные тряпки, сгорбленные, таящиеся. Благо, на их пути не встретилось не единой живой (или не живой) души.
Вскоре Марк выходит к тропинке, ведущей в тополиную рощу. Но чтоб пробраться к ней, надо пройти некое испытание, судя по тому, что делает Крысолов. Август лишь успевает спрятаться за пышным кустом шиповника, чтоб пронаблюдать за странным действом Марка – юноша, оглянувшись по сторонам, снимает с себя тряпье, затем сбрасывает бежевую кофту, оголяя торс. Он разводит руки в стороны и запрокидывает голову, будто обращаясь в немой молитве к затянутому тучами небу, а затем шагает в высокие заросли крапивы, окружающей рощу. Он идёт неспешно, аккуратно, чтоб не оставлять за собой тропу, позволяет жгучему растению лизать его тело и руки. Пара-тройка шагов, и Марк исчезает в темно-зелёных зарослях. Август не идёт следом. Сюда он ещё вернётся. Но позже.
Дорога в убежище занимает примерно десять минут – видимо, бывшему инквизитору везёт, или тёмные силы решили, по неведомой причине, больше не мучать его. Всю дорогу Август поглощён своими мыслями. Болезненные фантазии дурманят ему голову, а осознание того, что он позволил той девочке умереть грызёт изнутри, сколько бы мужчина не силился оправдать себя. Чем он стал и стоило ли оно того?
Дома он снова хватается за листки бумаги, но теперь не пишет. Надписями больше верить нельзя – он и сам уже не знает, какой из сотен бумажек можно доверять. Мания захватила его разум, путает, не даёт мыслить здраво. Всё вокруг ложь, кроме единственной истины, которую бывший инквизитор видит своими глазами каждый день на улицах и каждую ночь в кошмарах: тьма сгущается.
Листок за листком к ногам Августа падают рисунки. Рисовать мужчина никогда не умел, но рука будто сама, истеричными, большими линиями рисует ему иллюстрации кошмарного плана, жертвой которого станет Крысолов. Август и сам не замечает, как на его губах застыла улыбка, схожая с оскалом душевнобольного. Он даже не моргает, смотря на каракули, в которых только он видит детали насилия и жестокости. Даже не дёргается, когда по его щеке ползёт муха, привлечённая запахом грязи и пота. На пол падают листы бумаги, один за другим, пока не покрывают собой все вокруг рабочего стола. Свеча, за которой работал Август дрожит, будто боясь попасть под горячую руку безумца, сжираемого своим собственным рассудком – то, что было спрятано в голове Августа, когда он выходил из Церкви растворилось в недосыпе, мании и одержимости. Безумец старательно избегает мысли, что та невинная душа пала жертвой его расстройства в той же степени, что и Крысолова.
Проходит не один час. Руки Августа болят, не моргающие глаза покраснели и зудят, словно в них засыпали песка. Истеричное рисование выжало последние силы из недосыпающего мужчины, и сон, наконец, берет над ним верх, чтоб снова показать ему очередной кошмар.
Теперь Август в приюте. Темно-зелёный коридор оканчивается большим, красивым окном, в который льётся уже не привычный, золотистый солнечный свет. В его лучах Август видит ту самую девочку, мыслей о смерти которой он старательно избегал, а если вдруг и думал о произошедшем сегодня, то сразу же использовал это, чтоб продлить масла в костёр ненависти к Марку. Ведь это он убийца! Он – больной на голову психопат, убивающий детей. А Август – тот, кто даст ему бой и возмездие.
По левую руку от Августа множество окон без стёкол. Сквозняк то и дело поднимает шторы, и за ними образ девочки теряется – белая ткань будто прячет жертву от взгляда мужчины. А по правую руку – двери, которые он видел при визите приюта. За ними были провинившиеся и замаливающие грехи детишки. Хнычущие, плачущие, просящие, чтоб их выпустили. Эти же дети позже сбегут от такой жизни на волю. Они же будут позже найдены такими же ребятами без ног, рук и зубов. -Ты не остановил его, - слышит Август детский голос с того конца коридора, - почему? -Я должен был… - пытается оправдаться мужчина, но его довольно грубо перебивает хор голосов. -Должен был что? -Должен был найти убежище, чтоб воздать по заслугам. -А почему бы тебе просто не зайти туда и не связать его? -Я просто… Снова сквозняк поднимает занавески, и когда они опускаются никакой девочки в конце коридора нет. Да и лучи солнца пропали. Окно разбито, будто вырвано с рамой, и на улице – чернильная тьма. Густая, непроницаемая, смазывающая края оконного проёма. -Ты жаждешь крови, Август, - раздаётся голос за спиной мужчины, и от неожиданности он оборачивается. Позади него, всего в метре, такая же пожирающая чернота. Хуже того – в ней, вне досягаемости зрения раздаются жуткие звуки – крик, приглушенный кляпом. Звуки удара топора, разрубающего плоть и дробящего кости. Методичный стук, как часы. Стук. Стук. Стук.
Мужчина не хочет смотреть в ту сторону. Боится, что тьма рассеется, как он всегда того и мечтал, и оборачивается обратно. Лучше бы он этого не делал.
Двери в коридоре разломаны в щепки. У того самого окна, в самом конце, спиной к Августу стоит черноволосый мясник у ставшей бурой от крови колоды. Очередной чавкающий звук удара топориком, и он поднимает над собой маленькую, человеческую ногу. После, он бросает её к груде таких же и оборачивается к бывшему инквизитору и у того стынет кровь в жилах. Лицо мясника похоже на розовое тесто – ни глаз, ни носа, ни рта. Одна уродливая, богомерзкая мешанина плоти, булькающая и чавкающая ни на секунду не замирающими складками.
Разглядев это, Август бросается бежать. Бежит он назад, туда, где ещё миг назад была всепоглощающая тьма, но теперь её там нет. Там – петляющий коридор приюта, и именно по нему мужчина обращается к бегству. Он забегает за угол, затем подходит к одной из дверей и слышит, как громоподобная поступь мясника приближается. Открыв дверь, Август заходит внутрь обычной, с виду комнаты. Кровать, стол, кресло, открытое окно. Белые обои в мелкий, чёрный горошек.
Мужчина запирает за собой дверь и снова обращается к комнате, ищет путь к спасению, но окна, что было видно до того, как он зашёл внутрь больше нет. Нет и двери, от которой Август лишь на секунду отвернулся. Он запрет в четырёх стенах, и к тому же, те точки, что он принял за горошек на обоях, начинают жужжать, расправлять крылья. Рой мясных мух, злых и кровожадных, бросается на Августа, забивает ему нос и лезет в рот, заглушая крик ужаса.
На этом Август просыпается в холодном поту. Мухи и правда облепили его, и он вскакивает, пытаясь их сбросить себя. Когда кровожадные насекомые разлетаются, мужчина падает на колени, запускает в сальные патлы пальцы. Что с ним такое?
Минуту или две Август обдумывает этот кошмар. А затем, восстановив в его памяти, вновь берётся за бумагу и уголь.
Теперь он точно знает, что делать.
Глава 8 Темный и Спаситель
Я вижу, как Свет покидает меня, как тьма сгущается вокруг, тушит свечи и факелы. Крепкими пальцами зловоние держит меня за глотку, а тени шепчут мне о возмездии, которое вскоре должно настигнуть меня. Они шепчут, в красках описывая муки, что мне предстоят: безумие, голод, забвение. Моих ног касается холод могилы, но я знаю – погребения не будет. Я останусь тут, в темноте, если не смогу победить…
• * * *
Впервые про дом старика Урии я узнал, еще когда был мальчишкой в приюте. Это было беззаботное время, и многие кошмары, которые творились на улицах Норфельда, были для нас такими же байками, какие мы травили по ночам, когда не хотелось спать. Спасибо сестре Анжелике за попытку дать нам детство в это ужасающее время.
Дом этот находился за чертой города, но не был частью какой либо из деревень – мрачное, двухэтажное строение стояло особняком от любых населённых пунктов, что, как мне кажется, и служило поводом для слухов и предрассудков, связанных с этим местом и его хозяином. Поговаривали, что старик Урия был владельцем дурного глаза и скверного характера. Вся семья избегала его, а всякий, кто желал старику зла вскоре умирал в страшных муках.
Конечно, последнее, о страшных муках, было красочным преувеличением. Во всяком случае, я надеюсь на это. Поговаривали, что сначала помер сын Урии, желавший смерти предку – он поперхнулся косточкой и задохнулся, а ту самую косточку, вставшую поперёк горла, так и не смогли найти. Его невеста, не выдержав утраты возлюбленного, повесилась на ветвях тополя, который Урия приказал посадить возле могилы сына, а после засадил тополями все вокруг своего дома.
Злой рок пронёсся по семье Урии, отправляя каждого в родовой склеп один за другим, и последним к ним присоединился и сам старик. Говорят, что его могила пуста, потому что тело не смогли найти. Когда жандармы, ещё до Темнейшего Времени, пришли проведать старика, входящего в городской совет, то не нашли в доме ничего, кроме подгнившей мебели, пыли, и стойкого запаха разложения. Почему и решили, что это Урия приказал долго жить.
Искать его никто не собирался. Более того – многие вздохнули спокойнее. Ах, если бы тогда Церковь имела столько же власти, что и нынче! Тогда бы такие скверные личности не отравляли город и жизнь праведников своим присутствием.
Я выбрал этот дом своим обиталищем по многим причинам. Кажется, он подходит мне идеально: дурная репутация места отвадит гостей, а тех, кто сунется, вряд ли решатся искать здесь. Сам же мистический дух, что пропитал это место – это же та самая зловонная клоака, в которой Спасителю пришлось зализывать раны и готовится к большому бою с Темным Владыкой. А раз я иду по стопам Спасителя, то и мне не стоит чураться подобных мест. Воняющих запретным, оккультным духом из каждой щели, проклятых Престолом и честным людом.
Я очищу это место, а за ним – Норфельд. Солнце и Свет вернутся в эти топи безбожия. Мне всегда казалось странным, что сестра Нэн не видит очевидного. Те болота, в которых тонули люди в писании – это и есть наш город! Только трясина эта не буквальная. Достаточно поднять глаза вверх, чтоб увидеть – мы уже под толщей чёрной жижи, не пропускающей свет, опустившиеся на дно грешники, даже не пытающиеся вернуться к свету. Сколько раз я сидел в чулане за эти слова. И кто из нас ещё слепец?
Я слышу голоса ангелов. Тихие, мучительно далёкие. Они зовут меня, я точно это знаю, хоть и не могу разобрать слов. Каждую ночь, перед сном, закрывая глаза я слышу шепот, который зовет меня к свету и Престолу. Я не могу ему сопротивляться. И не хочу.
Впервые я задумался об этой славной миссии, когда Рудольф уговорил меня бежать из приюта. Там мы встретили Их – маленьких заблудших овец, не ведающих, что творят. В какой греховности прозябают, нарушая завет за заветом, не видя Света и не веря в его существование. Я уговорил Рудольфа уйти оттуда, и он послушал меня, хоть и не сразу. Мы двинулись в Мейнхольд, но по пути случилось страшное – ужасное порождение тьмы, уродливая насмешка над человеческим естеством набросилась на нас. То было подобие человека, но с неестественно длинными руками и ногами, перемещающееся на четвереньках, с бронзовой челюстью полной таких же блестящих клыков. Руд защитил меня ценой своей жизни. Неживая пародия на человека растерзала его у меня на глазах, упиваясь болью и кровью, купаясь в потрохах… а я только и мог думать о спасении души Руда. Знал, что ни одному лекарю не собрать его обратно, и лишь чудо сможет его воскресить. Но в Норфельде чудес не бывает. Тогда я взмолился и Престол ответил мне. Ангел спустился с небес, явился мне во всей своей неописуемой восхитительности. Предстал передо мной как ворох крыльев и глаз, для которых нет границ времени и пространства. Он был окружён десятью нимбами из чистого света, кружащими вокруг него, а когда он заговорил, возвещая меня о моей великой миссии, я увидел закрученный спиралью рот, будто рвущий само мироздание на части. От шока, навалившегося на меня за последние пару минут я упал без чувств. Когда же сознание вернулось, ни твари, ни ангела не было. Я не хотел верить в это, боялся, и пошёл в Мейнхольд, представившись моим другом.
Но какое я имею право бросать людей на произвол судьбы? Особенно, когда есть дети, не ведающие, что творят? Дети безгрешны, коль имеют в сердце веру. А если нет… то есть только один путь. Мученикам всегда открыты врата к Престолу. Мне больно делать это. Их слезы, будто скорбный жемчуг, душат меня. Пролитая кровь невинных навсегда въелась в кожу и разум. Я делаю больно, но это то, что должно быть сделано. Спаситель был твёрд, суров. Он знал что делает правильные вещи. Я тоже это знаю. И не могу себе позволить быть мягким.
Мне предстоит важное сражение. И победа над «Священным» окончит тёмные дни и покончит с тиранией бесконечных ночей.
Я долго готовился к нашей встрече. С тех самых пор как он назвал свое имя и всё встало на свои места. Я почувствовал это. Мы связаны, и в то же время по разные стороны, как Тёмный и Спаситель. Я увидел это в его красных глазах, ощутил, когда он раз за разом выходил за мной из тумана. Он не отступит. Не даст мне завершить начатое. Но, что более важно, ангелы нашептали мне, что его кончина – это тоже часть миссии. Он не отпустит ни меня, ни детей, которые не должны жить в этом месте. С Августом должно быть покончено.
Спаситель собрал свою армию Верностей, и я тоже. Мне долго не открывался секрет, кто бы подошёл на эту роль, пока ко мне не явился, не без помощи небес я думаю, Мика. Это добрый и удивительно преданный пёс, дворняга, чудом вымахавший до размера телёнка. И тогда я понял, что за армию я должен собрать.
Так в доме появились и Габи, и Раф, и Ната. Моя маленькая и удивительно верная армия. Я уверен – это посланники Света на помощь мне. Они сразу понимали мои слова и желания, выполняют приказы безукоризненно. Щенки Наты стали прекрасным подспорьем моему благому делу – дети перестали слушать зов музыки, но щенки справляются даже лучше.
Когда все началось, я готовил инструменты, свою кошмарную коллекцию к новой вылазке. Здесь были и пилы, и клещи – неизменные спутники моих праведных походов. В углу, на столе лежал поднос, на котором я раскладывал зубы, вырванные наживую – еще с приюта, когда у меня заболел зуб, врач вырвал его, и на всю жизнь я запомнил ту ни с чем не сравнимую боль. И если я хочу быть уверен, что смерть была мученической, то не могу даже представить иного способа. Этими же зубами я отдаю дань уважения детям, что пережили ужасные муки – из их зубов я делаю четки, уже ставшие невероятно длинными. Каждую ночь я сажусь перед окном и возношу молитвы престолу, перебирая зуб за зубом за упокой душ: один зуб – одна молитва. Это длится часами, но так должно быть. Я знаю это.
Все произошло внезапно. Сначала я услышал лай Габи, сторожившей убежище, но, что хуже, он быстро обратился в жалобное скуление, а после и вовсе в захлебывающийся хрип, пока не стих. Даже не помню, как я спустился с чердака, где всё прятал – лестница пронеслась под ногами будто сама собой, коридор дома словно вилял по своей воле. Однако, стоило мне подойти к окну, из которого я мог бы увидеть, что произошло, тело моей собаки пробило стекло и с брызгами осколков навалилось на меня, сбивая с ног.
У бедной Габи была сломана спина. Позвоночник торчал из колтунов окровавленной шкуры. А в её пасти я обнаружил листок из Писания, описывающий встречу Спасителя с Темным. На нем углем было написано «выходи».
Через миг я уже оказался на улице. Это словно произошло через секунду после того, как я увидел, что Он сделал с моею верной Габи. Она не заслужила этого, но Он заслуживает то, что я собираюсь с ним сделать. На улице, среди хаотично посаженных тополей, я увидел Его. Вдалеке, у самого края владений Урии, темная фигура маячила на фоне темно-зелёного моря крапивы и темных, как кусок ночи, туч. Я свистнул, подавая сигнал своим верным псам, и те бросились из дома в погоню, а я повременил, пуская их вперёд себя. Заодно проверил, со мной ли мой нож – мы начали всё с дуэли на ножах. Ею и закончим.
Но моя армия не достигла цели. То слева, то справа, я слышал предсмертные визги. Мику я нашёл на полпути. Он угодил в яму с кольями, и смотрел на меня, ожидая помощи. Я видел, как около семи кольев пробили его тело.
Прости, друг, я не могу тебе помочь, но могу отомстить, заставить пожалеть о содеянном. Обещаю.
Когда я выбрался из парка, Августа там уже не было, но на одном из деревьев, прибитым гвоздём я нашёл рисунок на листке из Писания. Святотатство! Коряво и по-детски поверх текста были нарисованы ворота. Сначала я решил, что он издевается, рисуя врата к Престолу, но это оказалось не так – это были ворота в Норфельд. Не зря внутри все было закрашено чёрным.
Если Он затеял какую-то игру, то я приму правила. На моей стороне свет и праведность, и никакими уловками не одолеть меня. Норфельд встретил меня привычной сыростью и туманом, но, что более меня заботит – смрадом грехов и темных сил, царящих в нем. Моя миссия окончит это темное время. Даже колдовскому туману не под силу меня остановить – он подчиняется моей воле, всегда выводя туда, куда мне нужно. Тьма уступает святости, и колдовству не под силу запутать праведника.
На воротах я замечаю новую подсказку этой зловещей игры – мелом на досках нарисованы множество стрелок указывающих на дом неподалеку. А уже на нем новые стрелки – в проулок. Очевидная ловушка. Я ступаю медленно, озираюсь, ожидая коварного удара в спину, но вместо него получаю лишь тягучее, тревожное и изматывающее ожидание.
Прерывается моя тревога, когда в конце проулка, возле самой кромки сгущающегося тумана, я вижу Его. Темная, слегка сгорбленная фигура в чёрной, как сам грех, мантии. Он ждёт меня, ждёт, когда я его увижу. И стоило мне двинуться к нему, как он попросту исчезает в земле, вновь вызывая во мне тревогу. Что за темным силам я бросил вызов? И как мне с ними бороться?
Но я не могу отступить. Не могу дать слабину. Всё было не зря.
Подойдя к месту, где стоял Август, я обнаруживаю секрет, и не могу сдержать смешка над самим собой: моё воображение вкупе с тревогой играет злые шутки. На мокрой мостовой я обнаружил открытый люк в канализацию, которой и сам, порой, пользовался. Вокруг отверстия, как и на воротах, нарисованы множество стрелок, призывающих меня спустится в темное, смрадное царство, как и Спасителя когда-то. Теперь история повторяется, и, более того, движется к неминуемому счастливому финалу. От Света солнца и Престола меня и этот падший город отделяет только последняя битва.
Лестница, вмонтированная в красные кирпичи подземелья насквозь мокрая и грязная, но я не брезгливый. Меня ведёт стремление к победе и спасению, и некогда мне думать о подобных мелочах. Уже внизу, когда лестница кончается, я подбираю один из множества зажжённых факелов, и следую стрелкам, ведущим меня.
Факел разгоняет сгущающуюся тьму. Где то под ногами, закованная в кирпичи и бетон журчит подземная река, отравленная нечистотами.
-Выходи! Я здесь! Покончим с этим! Норфельд будет свободен от страха! – кричу я во тьму и она отвечает мне.
-Тут ты прав… - слышу я мужской голос и озираюсь, освещая тёмный тоннель факелом. Голос этот слышится одновременно отовсюду – и из темноты тоннеля, и совсем рядом, на границе скудного света огня. Сама тьма говорит со мной.
Я озираюсь, машу факелом, словно Август стоит позади меня и я готов ударить его пылающей деревяшкой. Но сзади никого нет. На стене я замечаю новые стрелки заманивающие меня в лабиринт грязи, влаги и плесени.
-Иди ко мне, - слышу я снова шипение Тёмного.
-Хватит бегать, выходи! – кричу ему в ответ я, но слышу только тишину.
Видимо, чтоб встретиться, придётся идти.
Под ногами хлюпает гнилая жижа, нос привык к запаху. Или просто я приучился его не замечать? Тоннель предательски петляет, заставляя подземную реку течь под не-естественными для неё углами. Поворот, снова поворот. Я стараюсь запомнить свой путь, чтоб выйти после. Может, стрелки меня дурачат?
Мои спутники – треск горящей промасленной тряпки на факеле и журчание подземных вод. Стараюсь идти аккуратно, чтоб при неверном шаге не поскользнуться на гнилой жиже и не свалиться в ядовитый поток. За новым поворотом меня ждёт длинный тоннель, на одной из сторон которого, примерно через каждые десять шагов зажжены огни. Здесь тоже течёт река и кажется, что этот коридор бесконечный – даже в дали я вижу маленькие точки – огоньки.
Пара шагов, и мой факел тухнет. Внезапно, без предупреждения, словно задутая кем-то свеча. Я пытаюсь зажечь её от факела на стене, но тщетно – дерево и тряпка не занимаются, как бы я не пытался. Что хуже – деревяшка намертво прилипла к моей руке. Колдовские чары не дают мне её отбросить прочь, взять в руку оружие. Так что потухший факел станет моим мечом в борьбе со тьмой!
Вдали, там где достает тусклый свет крайнего факела висящего на стене, я замечаю тёмную фигуру. Она стоит неподвижно, будто смеётся надо мной, не желая принимать бой. Что ж. Я подойду сам. Отведя руку с деревяшкой чуть назад я бегу вдоль журчащей подземной реки к врагу. Победа будет за мной! Удар, и на потухший факел наматывается тряпка, оставленная трусливым Августом. Колдовство!
Я вновь озираюсь, и вижу, как к тому месту, где стоял всего мгновение назад я, стараясь зажечь факел выходит он. Слышу тихий смех, когда Август, проведя рукой рядом с огнём, тушит очередной светоч, сгущая тьму вокруг меня, растворяясь в ней. Трусливое зло. Свободной рукой я снимаю факел со стены и иду в тёмный лабиринт подземелья. Видимо, дуэли на ножах не бывать.
-Хватит играть в эти глупые игры!
-Заставь меня, - шепчет мне в ответ подземная тьма.
Я освещаю свой путь факелом в левой руке, держа наготове правую. Решить все надо будет быстро. Под ногами скользко и приходится идти осторожно, на шум реки. Однако, через пять-десять шагов я слышу громкий плеск воды, а затем будто бы дьявольское щупальце хватает меня во тьме и дергает за ногу. Я падаю на спину, факел из левой руки отлетает в сторону, а затем невидимая сила тащит меня волоком по коридору. Август призвал демона и тот схватил меня своими щупальцами? Когда коридор заканчивается меня перестаёт тащить по полу, но тут же из тени выскакивает Август.
Он сбивает мне дыхание ударом сапога по ребрам, и пока моё тело судорожно пытается вздохнуть дважды пинает по голове. Ослепительная боль застилает глаза красным, я пытаюсь закрыть голову руками, но Август легко хватает меня за воротник и с силой бьёт от стену – я все еще не могу сопротивляться. Последнее, что я запомнил – как его рука схватила меня за чёлку, а после – удар моей головы о стену, после которой стемнело.
Я пришёл в себя в сущей тьме. Связанный, избитый. Я чувствую кипящую струйку крови на своём лице. Я сижу на стуле и мои руки скованы за его спинкой. И все, что есть в этой тьме – один только повторяющийся звук.
Стук. Стук. Шшширк.
Глава 9 Кромешная тьма
Стук. Стук. Шшширк.
Противный звук раздается откуда-то позади Марка. Обернуться на звук у него не выходит. Стоит лишь дернуться, как туго затянутая верёвка впивается в руки, связанные за спиной, натирая кожу.
Вокруг Марка гнетущая, густая тьма. Лишь маленький огонек от тонкой свечи у его ног освещает пол, но не больше. Кажется, что мужчина сидит в бесконечной темноте, не имеющей границ. -Август? – шипит Крысолов, и сначала ему кажется, что он в темноте один. -Да, Марк? – оттуда же сзади, как и звук, раздается голос бывшего инквизитора. Он спокоен, умиротворен. Не ликует от победы, но ярость, что слышалась в его многочисленных словах до этого поутихла. - Где мы? - Всë там же, - коротко отвечает Август, и точку в этом коротком диалоге ставит бьющий по ушам эхом звук.
Стук. Стук. Шшширк.
Вокруг темно, настолько, что Марку кажется, что его посадили банку от чернил. Звук ритмично продолжается, бьет по ушам эхом. Марк свесил голову, пытаясь собраться с мыслями – они жжужат в голове разгневанным осиным роем. Неужели это поражение? Этого просто не может быть! Он же спаситель. О нем было писание! Или это еще не конец?
-И что теперь? Ликуешь от победы? – зло огрызается Крысолов, и его слова заставляют противный звук затихнуть на миг, - вызвал темные силы, колдовство… будто это не хватало… Зачем? -Что «зачем»? -Зачем ты привел тьму в Норфельд, Август? -Я? Марк, я ничего никуда не приводил, - кряхтит мужчина, но Марк лишь горько усмехается в ответ. - Ты же сам знаешь. Ты – Темный, тот, кто погружает мир во мрак. В Писании сказано… -Писание лишь книга, Марк, - обрывает Крысолова Август и тут же раздается все тот же звук.
Стук. Стук. Шшширк.
-Книжка для тех, кто хочет верить, кто хочет надеяться. Как ты, например. Вместо ответа Август получает лишь молчание, но ему этого достаточно. -Хотя, стоит отдать должное. Ты, конечно, сумасшедший убийца, но ты решил делать хоть что-то, кроме молитв Престолу, который нас не слышит. -Сумасшедший?! – слово колет Марка калëной булавкой. Он снова начинает ëрзать на злополучном стуле, пытается скинуть путы, но всë безуспешно, - я тот, кто спасет Норфельд! Я поведу людей к Свету! -Конечно, поведешь, - успокаивающе, как взрослый ребенку, отвечает ему Август под аккомпанемент бьющего по ушам стука, снова затыкающего Марка на пару минут. -Что за силам ты служишь? -Не понимаю о чем ты. -Это всë колдовство. Я не мог выкинуть потушенный факел, и что-то тянуло меня… -А, это? Никакого колдовства. Клей и веревка. Прости, Марк, но я решил, что ты просто тупой фанатик, - с издевкой отвечает Август, - я даже сначала думал, что это не сработает, но ты и правда тупой. Даже собаки твои не на все ловушки повелись. А ты собрал всë, что я подготовил. -Что?! -Ну… то, что тянуло тебя сейчас на твоих руках. Веревка, бревно и река. Сам догадаешься или тебе подробный план нужен?
Марк подумал, что Август услышит, как скрипят его зубы от злости. Но это было не так. Бывший инквизитор вообще мало что слышал кроме шума текущей подземной реки и повторяющегося звука.
Стук. Стук. Шшширк.
-И что дальше? -А что дальше? Я пойду и дальше ловить таких же как ты. А ты… - Август выдерживает паузу. Он даже репетировал эту речь, но сейчас, в миг триумфа и победы, которому Август не позволяет себя опьянить, слова вылетают из головы.
Хочется смеяться над поверженным врагом. Глумиться.
-А ты, Марк, Спаситель, что спустился в царствие тьмы для сражения. -Что?! -Да-да. Ты тот, что должен был всех-всех спасти. И детишек, которых замучил, и няньку из приюта, и родителей, что тебя бросили. Не осуждаю их, кстати. Я бы, зная кем ты будешь, вообще сразу бы утопил. -Да как ты… - снова стул ходит ходуном, веревка скрипит, но не поддается Марку. Ему только и остается, что слушать, как над ним смеется Август. И этот звук… -Да. Спустился. Спаситель! Ну вот теперь сиди в темноте. Не бойся, одного я тебя не оставлю. -Что? – Марк отталкивается ногами и падает на спину, опрокидывая стул.
Наконец он видит, что происходило у него за спиной.
Там, в чернильной темноте осталось лишь маленькое окошко из недостающих трех кирпичей. В него и смотрит Август, освещенный светом факела. Улыбается, и начинает скалиться, когда видит, что до Марка дошло, что происходит. -Оставайся в бесконечной тьме, «Спаситель». До конца своих дней думай о том, как же сильно ты облажался, - с ядом на губах говорит Август, а затем в отверстие закидывает пищащий мешок. -А это тебе чтоб не одиноко было. -Август! Подожди!
Однако крики Крысолова не помогают ему. Через пару секунд мешок развязывается и из него на свободу высыпают очень разгневанные и, что хуже, очень голодные крысы.
-Август, не надо!
Стук. Стук. Шшширк. Очередной кирпич занимает свое место в еще пока сырой кладке. Лица Августа уже почти не видно.
-Пожалуйста, не надо! -хнычет Марк, дергаясь под лапками крыс, что бегают по нему в поисках лакомого кусочка. Ногой Крысолов задевает свечку и та тут же тухнет, оставляя пленника в кромешной тьме.
Последний кирпич встает на свое место, превращая бывший дверной проем в глухую стену, из-за которой слышатся мольбы о помощи и прощении. Для Августа они звучат как музыка – он садится возле стенки, прислонившись к ней спиной, слушает, как Марк сначала просит освободить его, а после просто визжит. Видимо, крысы не нашли ничего более съедобного чем Крысолов.
Крики Марка преследовали Августа весь его путь по канализации Норфельда и стихли, когда он выбрался на поверхность. Снаружи была глубокая ночь. В небе, под густыми, тяжелыми тучами летали кадавры, издавая пронзительные, полные боли и ярости крики. Никогда еще Август не чувствовал себя так: живым и на своем месте.
Если в Норфельде есть твари, что воплощают кошмары для обычных людей, то Август станет кошмаром для них.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
