Обложка Легенда о Белом Тигре 8: Истиная Кровь Бай

Легенда о Белом Тигре 8: Истиная Кровь Бай

Екатерина Алферов

0% прочитано
Стандартный
Екатерина Алферов

Легенда о Белом Тигре 8: Истиная Кровь Бай

Глава 1. До встречи

Я проснулся раньше, чем запели первые птицы.

За ставнями было ещё темно, цикады умолкли, а ночные птицы улеглись спать.

Жена уютно спала, уткнувшись лбом мне в плечо, и тихо и ровно дышала. Её рука лежала у меня на груди, пальцы были чуть согнуты, будто она во сне собиралась меня держать, если я вдруг вздумаю куда-нибудь уйти.

Я лежал и не шевелился. Я должен был встать, но никак не мог себя заставить.

…Но дед просил вернуться. Да что там просил, мы с ним вчера почти поспорили, и я ему пообещал, что до праздника буду вести себя прилично.

Ну, относительно прилично, насколько смогу. Одну ночь я себе выпросил, а теперь надо было вернуться, пока слуги не начали разносить по дворцу воду для умывания и не обнаружили пустую постель наследного князя.

Я осторожно переложил её руку на одеяло и выбрался из-под покрывала так медленно, как только мог. Половица под ногой предательски скрипнула. Я замер. Мэй Сюэ вздохнула, повернулась на другой бок и натянула покрывало до самого носа.

Я выдохнул.

Одевался быстро. Нижний халат нашёлся у двери, верхний под кроватью, пояс был под столиком, рядом с моей серебряной заколкой. Я поднял её, покрутил в пальцах и подумал, что если Сунь Чанцин увидит, как я собрал волосы, будет ворчать до самого обеда. Ладно. Пусть ворчит.

Когда я закончил завязывать пояс, то обернулся и увидел, что Мэй Сюэ сидит на постели, завернувшись в покрывало, и смотрит на меня.

Нить между нами дрогнула, и я понял, что она проснулась в ту же минуту, когда я встал, просто не стала мешать.

— Ты бы отдохнула ещё, — тихо сказал я.

Она покачала головой, спустила ноги на пол и потянулась за платьем.

Я отвернулся к окну, пока она одевалась. Я знал, что просто не смогу уйти, увидев её обнажённую…

Через несколько мгновений она подошла и встала рядом. Я протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Она улыбнулась краешком губ. Мы ничего не сказали друг друг, да и что можно было сказать?..

Мы вышли из северных покоев и пошли через храмовый сад.

Храм ещё спал, на листьях лежала роса. Над маленьким прудом поднимался лёгкий туман, и из него время от времени показывалась спина сонной рыбы, а потом снова исчезала.

Мэй Сюэ шла рядом и молчала.

Я тоже молчал. Я перебирал слова в голове, и все они были неправильные. Обещать вернуться было глупо, я ведь не на войну уходил, а всего лишь во дворец деда. Говорить, что буду скучать, тоже было глупо, она и так это знала: она это прекрасно чувствовала. Сказать, чтобы берегла себя и ела вовремя? Я покосился на неё. Можно было, конечно, но тогда она закатит глаза, и прощание будет испорчено.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Она искоса посмотрела на меня и тоже улыбнулась, хотя я так ничего и не сказал. Её пальцы нашли мою руку и тихонько сжали.

Так мы и дошли до самой границы формации, держась за руки, как дети. Там воздух едва заметно дрожал, разделяя Храм и остальной мир.

Я обернулся на коньки крыш. Тёмной фигуры с тыквой-горлянкой там больше не было. Наверное, Сяо Лань сочла, что смотреть на прощание двух глупых влюблённых ниже её достоинства, или просто ушла спать. Я мысленно поблагодарил её ещё раз и повернулся к жене.

Мэй Сюэ посмотрела на меня снизу вверх.

Я посмотрел на неё.

Я не хотел уходить. Мне хотелось остаться, лечь прямо на пороге и рычать на любого, кто приблизится к моей жене.

— Бай Шу, — тихо сказала Мэй Сюэ и замолчала.

Я ждал, но она больше ничего не сказала, и я понял, что она тоже не может подобрать слова. И тогда я наклонился к ней и сказал самое простое, что только можно было:

— До скорой встречи, благородная Лин Шуи.

Она моргнула, глаза у неё заблестели, но голос остался ровным:

— До встречи, дорогой Бай Шу, — эхом откликнулась она.

Она шагнула ко мне, и я очень осторожно обнял её, помня о маленькой звёздочке. Жена уткнулась лицом мне в грудь, а я ненадолго положил подбородок ей на макушку и закрыл глаза. Я чувствовал, как бьётся её сердце, и через связующую нить энергии между нами текли её чувства: немного грусти, немного тревоги и очень много тепла, а потом она отстранилась первой.

— Иди, — сказала она. — Настоятельница скоро возвращается, и князь будет гневаться.

— Он не посмеет, — сказал я.

— Иди, — серьёзно ответила она.

Я рассмеялся, отпустил её и шагнул за черту.

Формация мягко прокатилась по коже, будто кто-то провёл по ней пером, и выпустила меня наружу.

Я шел и не оборачивался, потому что знал, что если обернусь, то никуда не уйду, и деду придётся лично спускаться из высокого замка, чтобы вытащить меня из Храма за шиворот.

До дворца я добрался быстро: привычно перемахнул через внешнюю стену, пробежал по крыше галереи и спрыгнул во внутренний дворик перед своими покоями.

Сунь Чанцин стоял на пороге с тазом тёплой воды в руках.

Мы посмотрели друг на друга.

Он перевёл взгляд на мою кое-как закреплённую заколку, потом на криво завязанный пояс, потом снова взглянул мне в глаза. Лицо у него было совершенно спокойное, как у человека, который ничего необычного не видит.

— Доброе утро, наследный князь, — сказал он. — Вы сегодня рано поднялись.

— Доброе утро, — согласился я. — Ага, да, рано.

— Прогулка перед рассветом весьма полезна для здоровья, — без всякой усмешки заметил он, отступая в сторону, чтобы пропустить меня внутрь. — Особенно прогулка по росе. Позвольте, я перевяжу вам пояс… И волосы… И, пожалуй, подам другой халат, на этом полы и рукава полностью вымокли. Князь сказал, что хочет вас видеть сегодня на плацу, нам следует поторопиться.

Я покосился на рукава: они и в самом деле потяжелели, а я даже и не заметил.

Я молча снял халат и отдал камердинеру. Он принял его так же молча, и унёс, оставив мне воду для умывания.

Тигр внутри коротко фыркнул. Кажется, Сунь Чанцин ему нравился.

Я быстро привёл себя в порядок, накинул одежду для тренировок и поспешил к деду.

Плац в этот час был пуст, лишь знакомая фигура ждала меня в самой середине, делая медленные движения разминки и дыхательных упражнений. Понятно дело, мало кто из офицеров и лучников могли подняться после вчерашней попойки.

Дед скинул верхний халат и был в простой нижней одежде, подпоясанный широким поясом. Я перескочил через ограждение и встал напротив.

Дед посмотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Явился, негодник.

Я ответил ему кривой улыбкой.

Он обошёл меня кругом, внимательно разглядывая.

— Ты всё ещё не восстановился после похода, — сказал он.

— Почти восстановился, — возразил я.

— Почти, — повторил он. — Резерв у тебя не полный, меридианы почти в порядке, но тебе нужно время.

Я хотел возразить, но промолчал, потому что он был прав.

— Я хотел тебя проучить за непослушание, но ты ещё к этому не готов, поэтому сегодня никаких поединков в полную силу, — сказал дед. — Просто покажи, что ты запомнил. Нападай.

И я атаковал!

Приблизился лёгкими шагами, которым меня научил дед, и провёл простой прямой удар в корпус. Князь даже не сдвинулся с места, только чуть повернул тело, и мой кулак прошёл мимо, лишь всколыхнув его одежду. Я бил ещё раз и ещё, а он уходил от каждого удара, почти не переступая ногами, как будто заранее знал, куда я буду целиться!

…А может, и правда знал. Девятая звезда, всё-таки…

— Медленнее, — сказал он. — Ты бьёшь быстро, но думаешь медленно. Сначала думай, потом бей.

Я ударил снова!

На этот раз дед поймал мою руку. Его пальцы легко легли мне на запястье, мир вдруг повернулся, и я обнаружил, что стою на одном колене, а рука моя заведена за спину. Дед держал её двумя пальцами. Мне было не больно, просто я никак не мог пошевелиться.

— Что ж, — сказал он и отпустил. — Вставай. Начнём сначала.

Я встал, потирая запястье, и мы продолжили. Дед почти не атаковал, и я видел, что он нарочно сдерживается: его ладонь оказывалась у моего плеча, у шеи, у солнечного сплетения, легко касалась кожи, и тут же сдвигалась прочь. Каждое касание означало удар, который он мог бы нанести и не нанёс. Я насчитал девять, потом сбился, когда меня в очередной раз подловили и чуть ли не ткнули носом в плац.

Всё это время он мне демонстрировал, что на самом может: ставил наглеца на место. Рассердись он вечером по-настоящему, и я бы не отделался простым разговором прямо там, под сосной.

Ладно-ладно, я понял уже, хватит меня воспитывать… Проучить он меня хотел… А это что тогда?!

Кхх…

Через полчаса дед остановился.

— Хватит, — сказал он. — Садись.

Мы сели прямо посреди плаца, друг напротив друга, скрестив ноги. Дед положил руки на колени ладонями вверх и закрыл глаза.

Я последовал его примеру. Дед заговорил, тихо и ровно, не открывая глаз:

— Вдох. Ци поднимается от земли через ступни. Позволь ей подниматься самой. Выдох. Ци опускается в нижний даньтянь. Вдох.

Я дышал вместе с ним.

Ци текла ровно и спокойно. Я почувствовал, как она поднимается от сонной земли, проходит сквозь ступни, катится вверх по ногам и собирается внизу живота тёплым облаком.

— Хорошо, — сказал дед. — Теперь встань и повторяй за мной.

Он поднялся, и я встал за ним следом.

Князь начал двигаться: он поднимал руки, разводил их в стороны, медленно поворачивался на одной ноге, переносил вес, снова поднимал руки, словно это были крылья. Я почему-то вспомнил прабабушку на болоте, её ветряное крыло из белого света и парящего Линь Вэя, когда он выкрикнул «Разрез Крыла» и на мгновение стал похож на птицу.

Это были движения журавля, и я, тигр, повторял, как мог. Получалось у меня так себе, но я прекрасно помнил, что мне не надо быть журавлём. Я просто следую за девятой звездой и учусь у неё.

Мы двигались около одной палочки благовоний, когда я услышал лёгкие и знакомые шаги. Линь Вэй вышел на плац из-под арки, ведущей к казармам. Он был слегка помят после вчерашнего, но шёл ровно, в простой тренировочной одежде, с неизменным Стальным Пером на поясе (он вообще собирается его возвращать деду или нет?), и волосы у него были ещё влажные, будто он только что умывался. Он остановился у края плаца и некоторое время смотрел на нас, на деда, плавно переходящего из одной позиции в другую, и на меня, пытающегося за ним угнаться, потом он подошёл ближе и поклонился деду.

Князь закончил движение, плавно опустил руки и посмотрел на внука. Я видел, как его взгляд задержался на груди Линь Вэя, там, потом на его руках и, наконец, на ногах.

Потом он кивнул.

— Пятая звезда сияет, — сказал дед. — Можно начинать, вставай слева от Бай Шу. Добро пожаловать на тренировку, внук.

У меня внутри что-то радостно подпрыгнуло. Я знал, как Линь Вэй этого ждал. Линь Вэй смотрел, как дед занимается со мной, с чужаком и белоголовым дикарём с горы, а его самого к этим занятиям не допускали. Он ни разу мне ничего не высказал, но я видел его лицо, когда он был у края плаца и наблюдал.

Теперь он наконец встал рядом.

Я покосился на него. Линь Вэй смотрел прямо перед собой, на деда, и лицо у него было строгое и сосредоточенное, как всегда, только уши немного покраснели.

— Поздравляю, — тихо сказал я. — И добро пожаловать!

— Смотри на деда, а не на меня, — так же тихо ответил он.

Но уши у него покраснели ещё сильнее, и я ухмыльнулся. Какие мы строгие!

Дед начал комплекс упражнений заново, с самого первого движения, и вот тут я понял одну вещь, которая меня, честно говоря, немного задела: у Линь Вэя всё получалось с первого раза.

Он повторял за дедом каждое движение так, будто знал их всегда. Когда дед вставал на одну ногу, Линь Вэй вставал на одну ногу. Когда дед поднимал руки, руки Линь Вэя поднимались так же легко. Когда дед поворачивался, Линь Вэй поворачивался точно так же одним движением. Он даже дышал так же, как дед, с той же частотой и глубиной, хотя ему ничего не говорили о дыхании.

Я чувствовал, как вокруг него движется ци. Она текла по его меридианам легко и ровно, вверх и в стороны, и собиралась не только внизу живота, как у меня, а ещё где-то в груди и в плечах, там, где у птицы растут крылья. Его энергия сама знала, куда ей течь — его тело и его сила были созданы для этих движений.

Где-то в груди шевельнулось неприятное и колючее чувство: ревность и обида. Я ведь занимался с дедом уже не первую неделю. Я учился ходить его шагом, я седьмая звезда, а Линь Вэй всего лишь пятая, и он только сегодня встал на этот плац рядом с нами, и вот, пожалуйста.

Я пошатнулся, опустил ногу и вздохнул, а потом посмотрел на свои руки и ноги, вспомнил, как на болоте я стоял на скользком камне, вбив дротик в трещину, и держал Змея, который весил, как целый дом. Ни один журавль на свете не удержал бы такого. Журавль бы взлетел, а я стоял, потому что я хожу по земле, а не летаю. Земля — мой дом и моя опора, как и положено тигру.

И вообще, я младше, но уже сильнее!

И выдохнул.

Колючее чувство в груди как-то само собой сдулось и исчезло. Осталось только здоровое соперничество.

Ну конечно, у него лучше получается. Он ведь журавль. Было бы странно, если бы у меня это получалось лучше, чем у него.

Я почувствовал, как тигр внутри фыркнул, и успокоился. Журавль хорошо летает, а тигр хорошо бегает.

Каждому своё.

Дед, кажется, видел все мои сомнения. Он закончил очередное движение и остановился, опустив руки.

— Бай Шу, — сказал он. — Знаешь почему у Линь Вэя всё получается?

— Потому что он журавль, — сказал я.

Дед хмыкнул.

— Отчасти, — сказал он. — Он с детства видел, как двигаются воины его семьи, он вырос среди этого, — он помолчал, глядя на меня, а потом добавил: — Тигру не обязательно летать, Бай Шу, но тигру очень полезно понимать, как журавль поднимает свои крылья. Тогда он поймёт, куда тот полетит.

Я кивнул.

— А ты, — дед повернулся к Линь Вэю, — не обольщайся. Ты сейчас повторяешь движения и повторяешь их хорошо, но пока не вложил в них всю свою силу и суть. Они ещё не стали твоими полностью. Когда научишься, то сможешь разрубить такое чудовище, как Змея на болоте, одним ударом.

Линь Вэй поклонился, лицо у него было серьёзное, но я видел, что он доволен.

Мы продолжили.

Солнце показалось над горами.

Мы закончили и снова сели в медитацию. Я мысленно повторил все движения в голове, чувствуя, как моя ци движется по большому и малому кругам. Когда я открыл глаза, то увидел, что дед сидит напротив меня и довольно смотрит на нас обоих.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра в это же время.

Он поднялся, взял свой халат и ушёл, не оборачиваясь.

Мы с Линь Вэем остались сидеть. Некоторое время мы молчали. Потом Линь Вэй вдруг сказал, глядя куда-то в сторону, на каменные стены:

— Я думал, всё будет иначе.

— Что? — спросил я.

— Я так ждал, когда дед меня допустит до занятий, — ответил он. — Думал, буду очень радоваться, а сейчас сижу и не понимаю, что чувствую.

Я подумал.

— Ты очень долго этого ждал, — сказал я. — Когда долго ждёшь чего-то, а потом получаешь, всегда так. Сначала просто не веришь, тебе нужно время, чтобы осознать, что это правда произошло.

Линь Вэй посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — проворчал я.

Он помолчал, а потом коротко рассмеялся.

— Ты, младший брат, иногда говоришь удивительно умные вещи, — сказал он. — А при этом не можешь написать собственное имя.

— У каждого свои таланты, — сказал я.

— Это я заметил, — сказал Линь Вэй.

Мы оба рассмеялись, поднялись и пошли завтракать.

Следующие дни дворец был как растревоженный муравейник.

Я и раньше видел местные пиры, но праздник Двух Семёрок оказался делом совершенно другого размаха. С самого утра по галереям носились слуги с охапками красных и золотых лент, с корзинами фонарей, с лаковыми подносами и со свёрнутыми коврами. Во внешнем дворе плотники сколачивали помост и расставляли ширмы для княжеского пира, и стук молотков не стихал до заката. Во внутреннем дворе вешали гирлянды фонарей на шнурах между колоннами, снимали, вешали снова, потому что распорядитель находил, что один висит на полпальца ниже другого. Повара, судя по запахам, ваяли что-то такое, ради чего стоило дожить до праздника. Музыканты репетировали в дальнем павильоне, и флейту было слышнее всего. У меня от этого пронзительного и высокого звука начинала болеть голова.

Эта суета коснулась и меня: Сунь Чанцин в тот же день приволок портного.

Портной был маленький, сухой и очень сердитый человек, который крутил нас с Лу Яном и так и эдак, качал головой и ворчал без передышки. Особенно его возмутили мои плечи.

— Никакого изящества! Как можно быть таким широким! — сказал он, обращаясь почему-то к Сунь Чанцину, а не ко мне. — Его Светлость никогда таким не был!

— Наследный князь много сражался, — сочувственно ответил камердинер.

— Пусть сражается поменьше, — отрезал портной.

Мы с Лу Яном переглянулись и еле сдержались, чтобы не засмеяться. Не стоило сердить человека, от которого зависят наши наряды на праздник.

Линь Вэй каждый вечер, как и обещал, проверял мои прописи. Он приходил после ужина, садился напротив, брал мою тетрадь и долго молча её листал. Я сидел и ждал приговора. Иногда он вообще ничего не говорил, только иногда поднимал бровь, а один раз, на странице, где я пытался написать своё имя, тихо хмыкнул и перевернул тетрадь вверх ногами, будто так было понятнее.

Вот жеж! Он точно надо мной издевается! Дедовщина! Младших обижают!

— Ну что? — не выдержал я.

— Уже лучше, — сказал он и вернул тетрадь. — Сегодня у этого иероглифа хотя бы есть правая половина. Завтра постарайся, чтобы была ещё и левая.

Я скрипнул зубами, но спорить не стал.

Ничего, на плацу сочтёмся!

Глава 2. Украшения и перья

Одно было хорошо, после того, как Линь Вэй проверил мои тетради, мы с ним сразились в вейци. Да, он опять выиграл, но эта победа ему легко не далась!

На второй день бесконечной предпраздничной суеты я понял, что если не займусь делом, то сойду с ума.

Дел у меня было достаточно. И одно из них ждало меня с самого возвращения с болот, и я всё время откладывал его, потому что сначала был пир, потом ночь в храме, потом портной. Некогда вдохнуть...

Я должен был закончить кое-что.

Перед тем как уйти в болота, я начал делать для Мэй Сюэ украшения, но завершить не успел. Тогда мне показалось, что держать их у себя в покоях неразумно: слишком много народу ходит туда-сюда, убирает, выносит, приносит, вот это всё, а работа была тонкая и хрупкая. И недешёвая! Я делал не просто украшения, а артефакты! Как показала практика, даже простая зачарованная шпилька может один раз спасти жизнь. И вот поэтому я попросил деда подержать шкатулку у себя.

Хорошо, что учёбу перед праздничными днями отменили, я на третье утро сразу после тренировки и медитации, сменил одежду и пошёл к деду.

У дверей малого кабинета стояли двое стражников. Они поклонились мне и переглянулись, но пропустили без слов. Видимо, дед заранее велел пускать меня в любое время.

Князь сидел за письменным столом, заваленным свитками, и уже что-то писал. Свитков было ещё больше, чем в прошлый раз, когда я отправлялся в поход. Они лежали стопками на столе, на полу у стола, на низкой скамье у стены и даже на подоконнике. Дед не поднял головы, когда я вошёл, только кисть на мгновение замерла над бумагой.

— Бай Шу, — сказал он. — Надеюсь, ты не пришёл просить разрешения сходить в Храм.

— Нет, дедушка, — честно сказал я. — Я пришёл за шкатулкой.

Тут он всё-таки поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он отложил кисть, снял с пояса ключ и протянул мне.

— Второй шкаф слева, нижняя полка.

Я открыл шкаф и улыбнулся: всё в сохранности! И даже рисунки барышни Су! Можно сразу садиться и доделывать.

Я хотел было уйти в кузницу, но посмотрел на дверь и вспомнил шум в галереях, зудящую флейту, портного и Сунь Чанцина, и старшенького братца-Журавля, Линь Вэя, который непременно найдёт мне ещё какое-нибудь занятие.

— Дедушка, — сказал я. — А можно я здесь посижу в уголке. Я тихо.

Князь посмотрел на меня, потом на шкатулку, потом снова на меня.

— Здесь? — уточнил он.

— Здесь спокойно, — объяснил я. — А там… — я неопределённо махнул рукой в сторону двери. — Там очень… бурная подготовка.

Он помолчал, потом кивнул на угол у окна, где стоял низкий столик и лежала потёртая подушка для сидения.

— Только свитки не трогай, — сказал он. — Ни одного. Они разложены в определённом порядке.

Я посмотрел на свитки, логики в расположении не обнаружил, но решил, что дед знает лучше.

— Не трону, — пообещал я.

Я устроился в углу, поставил шкатулку на столик и открыл крышку.

Внутри на тёмном шёлке лежало то, что я успел сделать до болот, и надо было закончить с жемчужинами. Я снова разложил перед собой цветы и драгоценности, сосредоточился, собирая ци, и приступил к делу.

Дед за своим столом всё это время писал, читал, откладывал свитки в одну стопку, брал из другой, хмурился, делал пометки. Время от времени в дверь стучали, входил слуга или чиновник с новой пачкой бумаг, кланялся, получал короткий ответ и уходил. Один раз пришёл советник Ань. Он увидел меня в углу и на мгновение замешкался, но тут же вежливо поклонился мне, потом князю и заговорил о каких-то поставках вина для праздника. Дед слушал, кивал и задавал короткие вопросы.

Я особо не вникал, что происходит вокруг, потому что было очень важно не поцарапать нежный жемчуг, зажимая его металлическими скобами.

Это было почти так же трудно, как делать изящные лепестки, потому что жемчуг не металл и моей силе не подчинялся. Каждую жемчужину я брал пальцами, сажал в серединку цветка и обжимал вокруг неё тончайшие тычинки так, чтобы держали крепко, но не давили.

Одну жемчужину я всё-таки сломал, когда не рассчитал силы. Она хрустнула у меня под пальцами, и я замер, ожидая, что дед сейчас скажет что-нибудь о том, сколько стоит жемчуг. Да, мне всё досталось почти бесплатно, но… Дед даже не поднял головы, а через некоторое время, когда я уже собрал осколки, он, не отрываясь от свитка, подвинул к краю стола маленький мешочек. В мешочке было ещё десять жемчужин, ровных и круглых, словно росинки.

Я отвесил ему поклон и забрал мешочек. Дают — бери!

…А ещё я придумал одну вещь, которую никто, кроме благородной Лин Шуи, наверное, не заметит.

В одном большом цветке, на изгибе лепестка, если смотреть очень внимательно, теперь сидел крохотный тигр не больше рисового зёрнышка. Он был больше похож на блестящую росинку, потому что свернулся клубком, как кот на солнце, и спрятал нос под хвостом.

Я усмехнулся. Кто бы ни родился, пусть это будет он, маленький тигрёнок.

Когда советник ушёл, дед ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь, потом вернулся к своим свиткам.

Заглянул Линь И, посмотрел, что стол занят, вздохнул и сказал:

— Я поработаю у себя, — и ушёл.

Мне стало немного стыдно, что я, получается, его выгнал, но дел сказал:

— Сиди уж, раз пришёл.

Мы вместе пообедали в кабинете, прогулялись по галерее беседуя о всяком, а потом каждый сел за свой стол и снова занимался своим делом.

А потом меня обнаружил Линь Вэй и мне пришлось, как арестанту, плестись за ним в мои покои и садиться за прописи.

В это время сам Линь Вэй играл в шахматы с Лу Яном.

Какое коварство!

На следующий день я пришёл в малый кабинет сразу после завтрака. Стражники у дверей поклонились и пропустили меня, даже не переглядываясь. Дед, не поднимая головы, кивнул на угол. На столике у окна стоял чайник с горячим чаем и тарелка с пирожками.

Я сел и принялся за работу. Теперь дело спорилось, и к обеду я полностью завершил шпильку. Я сидел и смотрел на неё, и мне не хотелось ничего говорить.

Она была очень красивая. Она была, наверное, самая красивая вещь, какую я только делал своими руками. И не просто самая красивая, но и самая сильная. Я вложил в неё всё своё желание защитить любимую.

Я долго держал шпильку в ладонях, вливая ци в её сердечник из звёздного металла, медленно и осторожно, чтобы ни одна капля не пролилась. Я вложил в неё силу Белого Тигра и вместе с силой всё, что чувствовал, когда стоял обнимал мою Мэй Сюэ.

Эта шпилька была намного лучше предыдущей.

Если рядом с Мэй Сюэ появится скверна, шпилька нагреется. Если её коснётся чужая злая ци, тигр это почувствует, а я почувствую это через тигра и через звёздный металл, где бы ни находился. А если на неё нападут, возникнет щит, крепче предыдущего.

Тигр внутри меня одобрительно заурчал. Теперь он считал шпильку полностью законченной.

— Готово? — спросил дед, не поднимая головы от свитков.

Я вздрогнул. Я и не заметил, как он перестал писать.

— Готово, — сказал я.

— Покажи, что получается, — сказал он.

Я подошёл и протянул ему шпильку.

Дед взял её двумя пальцами, поднёс к окну и долго разглядывал, любуясь, как она переливается в солнечном свете, потом осторожно положил шпильку на стол, на чистый лист бумаги, и долго смотрел на неё.

— Благородная Лин Шуи, — наконец сказал он, медленно, будто пробуя слова, — будет на празднике самой красивой.

— Она и без шпильки самая красивая, — буркнул я.

Дед посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но теперь об этом узнают все.

Дед повернул шпильку, и я понял, что он обнаружил тигра: крошечную бусинку с намёком на торчащее круглое ухо и хвост.

Уголок его губ дрогнул.

— Вот как, лотос, — сказал он. — С росинкой.

— Да, — ответил я.

— А это кто?

— Это… — я замялся. — Это сторож.

Дед кивнул, как будто это был совершенно логичный ответ, и вернул мне шпильку, и я бережно уложил её в шкатулку на шёлк.

— Хорошая, очень тонкая работа, — сказал он. — Люди оценят. Не хочешь ближе к осени создать ещё украшений и устроить аукцион? Материалы предоставит княжество. Мы не объявим, кто мастер, но все и так поймут. Журавли заберут себе только двадцать процентов, только за организацию, остальное — твоё.

— Звучит отлично, — тут же согласился я. — Может, лучше тридцать?

Дед усмехнулся:

— Не скромничай, Белая Провинция проглотит всё, что ты сможешь получить.

Я помолчал и добавил:

— Тогда я хочу часть получить зерном и информацией. Твоя гильдия наёмников… Они могут узнать для меня то, что я попрошу?

Дед сначала поднял брови, а потом хмыкнул и довольно кивнул:

— Моя? Так ты это тоже сообразил… Быстро учишься! Давай после праздника сядем и побеседуем серьёзно.

— Быть может, мне стоит выковать несколько мечей?

Князь помолчал, поглаживая бороду, потом тихо произнёс:

— Творения твоих рук наполнены концентрированной ци, это настоящие артефакты, способные поранить культиватора. Ты точно уверен, что сможешь контролировать, к кому попадёт оружие созданное тобой, и на кого оно будет направлено?

Я никогда не рассматривал это с такого ракурса…

Хм…

Если я создам оружие, не воткнут ли его же мне самому в спину? И ладно мне, мою шкуру так просто не пробить, но вот если кто-то замахнётся на мою жену?! У меня от одной мысли сжались кулаки.

— Да, ты прав, — я кивнул. — Мужчины тоже носят украшения и шпильки, кольца, ременные бляхи и подвески на пояс. Не стоит создавать что-то убийственное.

Дед довольно покивал и похлопал меня по плечу.

Дальше было проще: браслет, подвеска и кольцо были меньше по размеру. Делать лотосы я уже наловчился, как и вставлять жемчуг. Больше ошибок я не совершал.

Потом я взялся за подвески с надписями.

— Это для кого? — неожиданно хмуро спросил дед.

— Для барышни Су, — я решил его не обманывать. — От братца Цзюня. Он дал мне материалы в обмен на этот заказ.

Я бы ни за что не поверил, что дед не знает об этом.

Князь долго смотрел на меня, и выражение лица у него было очень странное. Потом он откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Ты знаешь, что я запретил ему с ней видеться? — спросил он.

— Я не интересуюсь сплетнями, — я пожал плечами.

— И всё равно делаешь ей подарок.

— Подарок ведь делаю не я, — сказал я. — Его сделает Цзюнь. А что ему подарить своей девушке, это его дело. Разве нет?

Дед молчал долго, потом хмуро произнёс, как будто это всё объясняло:

— Журавли выбирают себе пару один раз и на всю жизнь, — и вздохнул.

Я не нашёлся, что ему на это ответить, поэтому склонился над рисунками и украшениями, стараясь, копировать иероглифы как можно более точно.

С заказом Цзюня было намного проще, все изделия были простой формы. Сложности вызвало только создание цепочек, и пришлось написание иероглифов проверять по три раза, даже оторвал деда от его свитков и попросил прочитать.

— «Чернила смешались» и теперь «не различить твоих и моих строк», — прочитал он и нахмурился. — Вот бесстыжий!

Я скрыл ухмылку, а дед якобы сердито замахнулся на меня свитком:

— Что за внуки, что один, что другой! Один женился без благословения старших, и второй норовит!

Я набрался храбрости и спросил:

— А ты? Ты тоже выбрал одну пару на всю жизнь? А прабабушка знала?

Дед сверкнул на меня глазами и замахнулся снова:

— Ну-ка, забирай свои поделки и катись отсюда!

И меня выгнали из удобного и спокойного места…

Что ж… Не стоило дразнить деда.

Я вернулся в свои покои. Меня ждала последняя важная и очень нужная работа.

Я сидел за столом, вертел в пальцах лезвие гарпуна и раздумывал.

Звёздного металла у меня оставалось совсем мало. Дротики и вот это лезвие. Дротики я трогать не хотел, это было моё запасное оружие, без которого я чувствовал бы себя голым. Лезвие было последним куском. Я собирался сохранить его на всякий случай, а потом после праздника пойти за новым металлом в горы.

Но проблема была в том, что я дал слово.

В лагере на болоте, когда Ван снимал свой амулет-пёрышко и говорил, что жаль отдавать, что он привык, и что с перышком как-то спокойнее. Когда Лу Ян, протягивая мне своё, попросил сделать им новые, как только будет время. Я тогда сказал: сделаю, вы это заслужили. Они отдали свои амулеты отряду Гао и вернулись домой без них, а сектанты-то по-прежнему где-то ходили и творили свои чёрные дела, и Инь Ду, если верить мёртвому алхимику, была уже в Хемине.

И сам праздник был уже через две ночи.

И на праздник прибудет моя благородная Лин Шуи.

Князь скорее всего предпримает какие-то действия для безопасности гостей, но безопасности много не бывает. Мне он не отчитывался, но я даже и не думал, что князь не поверил нашему предупреждению. Большие праздники — это множество людей. А множество людей — это множество проблем. Обязательно будет что-то, что пойдёт не так.

Я посмотрел на лезвие и вздохнул.

— Прости, — сказал я ему. — Придётся тебе стать пёрышками.

Лезвие не возражало, послушно меняясь под моими руками, и я принялся за дело.

Лу Ян, увидев, за что я взялся, встал на охрану моей двери, отгоняя суетящегося Сунь Чанцина.

Сначала я очистил лезвие ещё раз своей ци. Я делал это уже на болоте после гибели Змея, но тогда я просто уничтожал яд и скверну, а сейчас прошёлся по нему ещё раз медленно выжигая всё, что могло остаться. Никаких остатков, к счастью, не было. Мне бы не хотелось, чтобы в амулетах, которые будут защищать от скверны, оставалась даже капля тьмы.

Потом я превратил лезвие в брусок и разметил его на равные части.

Я посчитал их, перебирая в уме: Линь Вэй, Лу Ян, Ван, Дун, Чжао, остальные воины из отряда, кто был со мной в болоте. Я запомнил их всех по именам.

Двадцать две доли.

Потом я подумал и добавил ещё две.

Линь Цзюнь и Линь И.

Линь Вэй-то был со мной на болоте, а вот Цзюнь и И не были, но что-то мне подсказывало, что праздник Двух Семёрок может оказаться опаснее любого болота.

Я не знал, откуда у меня возникло это чувство. Может, из-за того, как дед внимательно просматривал каждый документ, или может, из-за того, что Цзюнь в последние дни, когда я встречал его в галереях, всё так же улыбался, всё так же обмахивался веером, но выглядел очень усталым. Так выглядит человек, который много ночей подряд плохо спит.

Уж если этого беззаботного парня что-то беспокоит, то и мне не следует расслабляться. В то, что Цзюнь просто дни напролёт пьёт перед праздником или плетёт любовные интрижки верилось слабовато.

Он был для этого слишком умён.

Итак, передо мной лежали двадцать четыре маленькие доли, каждая не больше фаланги мизинца.

Пёрышки я легко делал одно за другим.

Звёздный металл словно помогал мне: он вытягивался в тонкий стержень, расходился бородками, загибался на кончике, и через несколько вдохов у меня на ладони лежало маленькое, лёгкое и острое перо, с колечком у основания для шнурка.

Потом я брал его в обе ладони и вдыхал в него свою силу. В каждое вмещалось совсем немного, ровно столько, чтобы оно могло среагировать на скверну, чтобы, почуяв этот смрад, оно нагревалось, предупреждая хозяина.

Когда пришёл Линь Вэй, Лу Ян не смог его удержать. Увидев, чем я занят, он остановился, сел на стул и долго наблюдал за мной со своего места.

— Сколько их? — спросил он, когда я положил на шёлк в шкатулке пятнадцатое пёрышко.

— Двадцать четыре, — сказал я.

— Разве в прошлый раз их не было меньше?

Я поднял на него взгляд и сказал, про княжичей, Линь Вэй нахмурился.

— Им-то зачем? — спросил он. — Они не ходят на мерзостей.

Я пожал плечами.

— Они тоже мои братья, — сказал я. — А праздник будет большой, много людей, мало ли кто придёт.

Линь Вэй, хмурясь, долго смотрел на меня. Я никак не мог понять, что у него на уме, потом он очень медленно кивнул.

— Мало ли кто придёт, — повторил он. — Вот как…

И сел играть с Лу Яном в вейци.

…А я подумал, что деду, наверное, тоже стоило бы сделать пёрышко, но металла больше не было. Да и вообще, он девятая звезда, ему моё пёрышко, наверное, как Каменному Медведю — речная галька. Я решил, что после праздника, когда схожу в горы, сделаю ему что-нибудь особенное к тому журавлю, что уже подарил.

К вечеру, когда Лу Ян дважды обыграл княжича, все двадцать четыре пера лежали на тёмном шёлке ровными рядами и тихо поблёскивали в свете лампы.

Я смотрел на них и чувствовал, что потратил сил больше, чем рассчитывал, но мне не было жалко. Это была хорошая усталость, когда знаешь, что работа удалась.

Глава 3. Подарки

Последнее пёрышко легло на тёмный шёлк, и я замер над шкатулкой.

Двадцать четыре пера лежали передо мной ровными рядами, по шесть в каждом. В свете лампы они тихо поблёскивали, и было видно, что каждое из них слегка отличалось от соседа: у одного бороздки чуть гуще, у другого кончик загнут сильнее, а у третьего стерженёк потоньше. Я не нарочно делал их разными, просто руки сами решали, каким выйдет следующее, я лишь только помогал им воплотиться в реальности.

Лу Ян и Линь Вэй склонились над доской для вейци. Игра была уже третья по счёту, и судя по тому, как напряжённо молчал старший княжич, дела у него шли совсем неважно. Лу Ян сидел прямо, сложив руки на коленях, с абсолютно невинным лицом: эдакий хорошо воспитанный юноша перед строгим учителем. Я мысленно ухмыльнулся. В последний раз именно с таким видом Лу Ян в прошлый раз захватил у Линь Вэя половину доски.

— Ты опять нашёл, куда поставить камень, — сказал Линь Вэй. — Я даже не заметил этой позиции.

— Простите, княжич, — смиренно отозвался Лу Ян. — Я не нарочно.

— Да ладно, — проворчал Линь Вэй.

Я не выдержал и хмыкнул. Лу Ян у старшего братца-журавля явно был в любимчиках. Только при нём высокомерный Линь Вэй позволял себе так себя вести. Княжич будто почувствовал, что я о нём подумал, и поднял на меня глаза:

— Закончил? — спросил он.

— Угу.

Лу Ян сразу оживился, забыл про доску и привстал, чтобы заглянуть в шкатулку. Линь Вэй посмотрел на доску, потом на моего оруженосца, потом снова на доску и смахнул камни одним движением ладони.

— Ничья, — объявил он.

— Княжич! — Лу Ян возмущённо обернулся.

— Ничья, — повторил Линь Вэй жёстким тоном, каким раздавал приказы на болоте, и поднялся.

Лу Ян посмотрел на меня, я развёл руками. Не надо было отвлекаться.

Они подошли к столу, разглядывая перья с видом знатока, оценивающего клинки на оружейном рынке.

Я взял два пера и замешкался на мгновение.

Кому первому отдать?

Сунь Чанцин, если бы видел меня сейчас, наверняка сказал бы, что старшему брату положено вручать подарок раньше, чем оруженосцу. Княжич просто не поймёт, поступи я иначе.

Я протянул перо Линь Вэю. Он принял его двумя пальцами, поднёс к свету и долго вертел, рассматривая стерженёк, бороздки и колечко у основания.

— В прошлый раз работа была намного грубее, — наконец сказал он.

— В прошлый раз и у меня всего была пара часов, — ответил я. — А сейчас я никуда не торопился.

— Ты мог бы написать на каждом имя, чтобы не путать, — заметил он.

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня.

Да ты специально?! Ну точно специально!

В уголках его губ дрогнула улыбка: там притаилось лукавство, которое в последнее время появлялось у него всё чаще и которое меня всё сильнее раздражало.

— Мог бы, — согласился я. — Тогда бы у вас всех были бы надписи со странными иероглифами, которых нет ни в одной из книг Хемина.

Лу Ян кашлянул в кулак. Линь Вэй едва заметно улыбнулся и снова посмотрел на перо.

— Не обижайся, я пошутил.

Я только фыркнул.

Линь Вэй ещё раз повернул перо в пальцах, и мне показалось, что он хочет что-то сказать, но вместо этого он просто коротко и серьёзно кивнул.

Второе перо я протянул Лу Яну. Мой оруженосец взял его обеими руками и прижал к груди.

— Благодарю, — просто и спокойно сказал он, и я кивнул ему в ответ.

Тут выяснилось, что вешать пёрышки не на что. Я сделал колечки, но совсем забыл про шнурки. Старые остались на болоте вместе с амулетами, а новых я заранее не приготовил. Я растерянно огляделся, прикидывая, нельзя ли вытянуть нить из какого-нибудь шёлкового покрывала, и в этот момент в дверь тихо постучали.

На пороге стоял Сунь Чанцин с подносом в руках.

На подносе ровными рядами лежали шнурки из тёмно-серого шёлка, каждый уже обрезанный по длине и с аккуратными узелками на концах, чтобы нити не распускались.

Я пересчитал: ровно двадцать четыре. Мы с Лу Яном переглянулись.

— Откуда вы узнали? — спросил я.

— Наследный князь пол дня просидел над столом, — невозмутимо ответил камердинер, ставя поднос рядом со шкатулкой. — Лу Ян никого не пускал, но я же приносил вам чай утром и посмотрел, чем вы заняты. Более того, тогда же наследный князь сказал вслух, что металла хватит лишь на двадцать четыре части. У меня было достаточно времени. Серый цвет подходит к цветам Журавлей, а шёлк крепче хлопка.

— Я сказал это вслух? — удивился я.

— Дважды, — подтвердил Сунь Чанцин. — И ещё затылок в задумчивости почесали.

— Благодарю за труд, — и я тут же принялся очень осторожно продевать шнурок в колечко.

Сунь Чанцин поклонился и вышел так же бесшумно, как пришёл.

Лу Ян тут же повязал своё перо на пояс, рядом с ножнами, потом развязал и перевязал выше, потом снова развязал и в конце концов повесил на шею, спрятав под нижний халат.

— Если нагреется, — объяснил он, поймав мой взгляд. — я сразу почувствую.

Линь Вэй свой шнурок повязал на рукоять Стального Пера, у самого навершия, и перо, чуть покачиваясь, повисло рядом с мечом. Металл тихо звякнул о металл. Я почувствовал, как Стальное Перо отозвалось на моё маленькое пёрышко, будто старший проверил и понял, что этот — свой.

— Перо к перу, — сказал Линь Вэй, ни к кому особенно не обращаясь.

Я сделал вид, что не услышал, но мне было приятно.

Пока они возились со шнурками, я переложил остальные двадцать два пера в небольшой мешочек из плотной ткани, сверху положил шнурки и затянул завязки. И взял ещё один мешочек. Не так давно там были жемчужины…

Раз уж раздавать подарки, так раздавать.

— Пойдём в казармы, — сказал Линь Вэй.

— Сейчас? — я выглянул в окно.

Небо над дворцовыми крышами уже наливалось вечерней синевой, и где-то далеко снова завела свою песню проклятая флейта.

— Самое время, время ужина, — сказал Линь Вэй. — Тренировки закончены. Все на месте, кроме караульных, никого не придётся искать по всему Хемину.

Я подумал и кивнул.

Мы прошли по шумному даже по вечернему времени дворцу.

Казармы стояли за плацем. Там было множество широких навесов, под которыми солдаты обычно чистили оружие и сушили одежду. Сейчас там горели фонари, на длинных столах стояли миски с кашей и мясом, и над всем этим висел густой запах еды, кожи, пота и масла для оружия и доспехов. Мне этот запах нравился куда больше, чем тонкие благовония в моих покоях. От него веяло чем-то простым и понятным.

Линь Вэй оказался прав, там был весь наш отряд.

Первым нас увидел офицер Ван.

Он поднялся так резко, что лавка под ним качнулась и соседи едва не опрокинулись назад. Следом вскочили остальные, загрохотали лавки, кто-то уронил ложку, кто-то поперхнулся кашей. Через мгновение весь навес стоял навытяжку.

— Сидите, сидите, — замахал я руками. — Мы ненадолго.

Никто не сел.

— Садитесь, — сказал Линь Вэй.

Все опустились на лавки.

Я вздохнул.

Наследный князь почему-то звучит не так убедительно, как княжич. Надо будет потом спросить у него, как он это делает.

Я вышел на середину, к столам, развязал мешочек и вынул на ладонь первое пёрышко. Под навесом стало невероятно тихо.

— Я обещал, — сказал я. — Я сделал. Ну и вот, — и почувствовал, что больше ничего умного сказать не могу.

Линь И бы сложил бы стихи, Линь Цзюнь пошутил бы так, что все бы засмеялись, а Линь Вэй сказал бы что-нибудь короткое и правильное, после чего каждому захотелось бы немедленно жизнь отдать за княжество. Ладно, нет слов, значит, нет слов. Нечего тужиться, пусть за меня говорят мои дела, а не слова. Поэтому я просто начал называть имена:

— Ван.

Он поднялся и подошёл. Я протянул ему пёрышко вместе со шнурком. Ван взял его, посмотрел, и его широкое обветренное лицо вдруг дрогнуло. Он поднёс перо ко лбу, будто кланялся ему, а потом быстро, почти сердито, повязал шнурок на пояс и вернулся на место, ни на кого не глядя.

— Дун.

Дун подошёл, принял перо и подмигнул мне.

— Чжао.

Чжао взял своё перо очень бережно и некоторое время держал на раскрытой ладони, словно проверяя вес, потом поднял на меня глаза.

— Это перо немного другое, — сказал он. — Чуть тяжелее прежнего.

— Так получилось, — подтвердил я. — Зато и скверну будет чуять лучше.

Чжао кивнул и больше ничего не сказал. Дальше пошло как по накатанной: я называл имена одно за другим, и люди подходили ко мне, а я отдавал им перья: Шуан, Чжан, Чен, Хань, Мин, братья Ю…

Когда в мешочке не осталось ничего, кроме двух последних перьев, я затянул завязки и спрятал его за пазуху.

За столами тут же поднялся гомон. Все рассматривали свои перья, сравнивали, кто-то уже приложил своё к соседскому и выяснял, чьё красивее.

— У меня бороздки длиннее! — заявил младший Ю.

— Зато у меня кончик острее, — тут же возразил старший.

— Наследный князь, а оно нагреется, если рядом будет каша нашего повара? — спросил Мин, и под навесом грохнул хохот. — Вчерашняя точно была с какой-то скверной! До сих пор пузо крутит!

— Если нагреется, неси повара ко мне, — сказал я. — Будем разбираться.

Толстый и усатый повар погрозил Мину половником из угла с очагом:

— Только попробуй теперь подойти за добавкой!

За столами снова грохнуло хохотом.

Солдаты потянули нас за стол. Кто-то уже налил чаю, кто-то подвинул миску с мясом, кто-то сбегал за кувшином, в котором плескалось явно не то, что положено пить в казармах накануне праздника. Линь Вэй глянул на кувшин, потом на солдата, который его принёс, и солдат тут же сделал вид, что кувшин появился на столе сам по себе.

— Садитесь с нами, княжич, — позвал Дун. — Мы вас с пира не видели.

Линь Вэй посмотрел на меня.

— Иди, — сказал он. — Я останусь.

И мы с Лу Яном ушли под гул голосов и стук мисок.

Где искать Линь Цзюня я понятия не имел, зато знал, где проживал Лин И: в небольшом павильоне, который больше напоминал библиотеку, чем жилые покои. Полки здесь стояли вдоль стен, от пола до потолка забитые свитками, книгами, связками бамбуковых дощечек и какими-то коробками, подписанными аккуратным почерком.

Сам Линь И сидел за низким столом под лампой и разбирал свитки, раскладывая их в одному ему понятном порядке. Его трость стояла прислонённой к столу, а рядом с ним дымилась чашка чая.

А на широкой скамье у стены на подушках, на спине лежал Линь Цзюнь, закинув ногу на ногу, и лицо его было накрыто раскрытым веером. Светло-голубой шёлк халата раскинулся по скамье, одна рука свисала до самого пола, и пальцы с кольцами почти касались ковра.

Линь И приветственно кивнул, когда я постучался и махнул рукой, мол, заходите!

Я остановился на пороге.

— Он спит? — шёпотом спросил я у Линь И.

— Нет, — ответил Линь Цзюнь из-под веера, не шевелясь. — Он думает. Это очень утомительное занятие, младший братец, тебе не понять.

Линь И чуть улыбнулся и указал мне на подушку напротив себя.

— Садись, братец Бай Шу. Лу Ян, ты тоже. Хотите чаю?

Лу Ян поклонился и вежливо отказался, оставшись у двери, а я сел.

Линь И налил мне чаю в маленькую чашечку, и я заметил, что пальцы у него в тёмных пятнах туши, а под глазами лежат лёгкие тени. Он тоже мало спал и много работал. Похоже, для кого-то праздники это совсем не праздники.

Я не стал спрашивать. Достал мешочек, развязал и вынул два пера.

— Я принёс вам кое-что, — сказал я.

Линь И отложил свиток. Веер на лице Цзюня не шелохнулся.

Поэтому я встал, подошёл к скамье и положил пёрышко ему на грудь, прямо на расшитое платье.

Веер медленно поднялся. Из-под него показался один глаз, потом второй. Линь Цзюнь скосил взгляд на пёрышко и некоторое время молча его разглядывал, не беря в руки.

— Это что? — спросил он наконец.

— Пёрышко, — сказал я.

— Я это и так вижу, — сказал Цзюнь. — Зачем оно мне?

— Если рядом окажется скверна, оно нагреется, — объяснил я. — Чем ближе скверна, тем горячее. Я сделал такие для всего отряда, что был со мной на болоте. Оно помогло найти тайники с ядом и несколько раз спасало людям жизнь, когда напали твари.

Цзюнь сел. Он закрыл веер одним движением и положил рядом, а пёрышко взял двумя пальцами и поднёс к лампе, совсем как Линь Вэй час назад. Я невольно подумал, что братья всё-таки похожи, хотя каждый из них очень старается это скрыть.

— На болоте, — повторил Цзюнь. — А у нас тут, братец, разве болото?

— Журавлей тут целый дворец, — сказал я. — Чем не болото? А если серьёзно, то на праздник придёт очень много людей. Разных людей.

Цзюнь посмотрел на меня поверх пёрышка. Взгляд у него был острый и совсем не сонный. Он смотрел так пару мгновений, а потом снова улыбнулся своей обычной ленивой и насмешливой улыбкой:

— Ты прав, младшенький. Мало ли кто придёт, — сказал он.

Я чуть не вздрогнул. Линь Вэй сказал вчера то же самое и теми же словами.

— Мало ли, — согласился я.

Второе пёрышко я протянул Линь И. Он принял его очень бережно, словно древний свиток, и долго рассматривал, поворачивая к свету то одной, то другой стороной.

— Красиво, — сказал он тихо. — Каждая бороздка хорошо видна. Ты их сделал так же как и журавля для дедушки? Как тогда на пиру?

Я кивнул.

— Потрясающе! — сказал Линь И, и мне почему-то стало неловко от его восхищения.

Он задумчиво провёл пальцем по стерженьку и поднял на меня глаза.

— Ты думаешь, что на празднике будет скверна.

Я замялся.

— Если ничего не случится, — ответил я. — будет просто красивая подвеска. Если случится, вы почувствуете раньше, чем увидите. В бой лезть не надо, просто скажите нам с Линь Вэем. Мы разберёмся.

Линь Цзюнь и Линь И коротко переглянулись. Это был очень быстрый взгляд, и в нём было много всякого, о чём можно было только догадываться, но я решил никуда не лезть. Пока не лезть.

Линь И попытался завязать шнурок сам, но узел никак ему не давался. Я молча забрал у него перо, продел шнурок в колечко, завязал узел и повесил ему на пояс, рядом с маленькой тушечницей в чехле, которую он всегда носил с собой.

— Спасибо, брат, — сказал Линь И.

— Пустяки, — отмахнулся я.

Цзюнь тем временем повязал своё перо сам. Повесил он его, конечно, на пояс рядом с двумя другими подвесками, с кисточкой и с колокольчиком, и теперь при каждом его движении все три тихо покачивались и звенели.

— Будет в хорошей компании, — сообщил он, полюбовавшись на результат.

Я вздохнул и полез за пазуху снова. Мешочек с перьями опустел, но там лежало ещё кое-что.

Я протянул мешочек из-под жемчужин Цзюню.

— А это от тебя сам знаешь кому, — сказал я.

Цзюнь посмотрел на мешочек, потом на меня, потом снова на мешочек, и его брови его медленно поползли вверх.

— От меня? — переспросил он.

— Ну да, — сказал я. — Твой заказ.

Цзюнь не спешил брать мешочек. Линь И отвернулся к своим свиткам и очень сосредоточенно начал перекладывать их с места на место, хотя я готов был поспорить, что он ничего не перекладывал, а просто скрыл улыбку.

Наконец Линь Цзюнь развязал завязки и заглянул внутрь. Всё, как и договаривались: парные кольца и браслеты, и подвеска, серьги и шпилька для барышни Су.

Линь Цзюнь долго молчал, потом вынул шпильку, повертел в пальцах, достал браслеты, тронул кончиком строку о смешавшихся чернилах, и я увидел, как у него дрогнули ресницы. Он тут же моргнул, завязал мешочек, спрятал его за пазуху и откинулся назад на подушки с самым беззаботным видом.

— Надо же, — сказал он, растягивая слова. — Успел до праздника! А я, признаться, был уверен, что тигры настолько дикие, что не умеют считать дни. Думал, получу свой заказ где-нибудь к осени, а то и к Новому году, если повезёт.

— Я же обещал, — сказал я.

— Он обещал, — повторил Линь Цзюнь, обращаясь к Линь И. — Ты слышал? Наш младший братец обещал. Это, знаешь ли, редкость в наше время, чтобы кто-то обещал и сделал. Я даже поставил на тебя три свитка с каллиграфией.

— Поставил, что не успею? — уточнил я.

— Поставил, что успеешь, — сказал Линь Цзюнь.

— И я проиграл, — вздохнул Линь И, не оборачиваясь.

Я моргнул.

Это что, они на меня поспорили? Значит, Цзюнь в меня верил, а И — нет? Вот это новости.

Цзюнь заметил моё лицо, раскрыл веер и принялся обмахиваться с таким видом, будто в павильоне стало невыносимо жарко.

— Не смотри так, — сказал он. — Это же весело! А три хороших свитка с калиграфией на дороге не валяются. Хочешь, подарю тебе один?

Я фыркнул. Бумажка! Что мне делать с бумажкой?

Чего он весёлый такой, бесит. Ладно, сам напросился.

— Дед помог мне иероглифы проверить, — сказал я. — Правильно ли написал.

Веер замер.

— Что? — переспросил Цзюнь.

— Я делал их у него в кабинете, — признался я. — Дед сказал, что ты бесстыжий.

Линь Цзюнь застонал и закрыл лицо веером.

— Братец, — глухо сказал он из-под веера, — ты понимаешь, что ты меня погубил?

Мне даже стало немного стыдно, поэтому я добавил:

— Дед сказал, что журавли выбирают пару один раз и на всю жизнь.

Веер медленно опустился. Линь Цзюнь смотрел на меня, сузив глаза. Линь И у своего стола перестал притворяться, что разбирает свитки, и тоже повернулся к нам.

— Он так сказал? — тихо спросил Цзюнь. — Прямо так и сказал?

— Да, — сказал я. — И вздохнул.

Цзюнь долго молчал, потом хмыкнул:

— Ты меня доконаешь, право слово, в кого ты такой…

Когда я поднялся, чтобы уходить, Цзюнь вдруг окликнул меня.

— Братец Бай Шу.

— Что?

Он был чрезвычайно серьёзен, сел на скамью и в этот момент выглядел совсем не как избалованный бездельник.

— Я тебе должен, — сказал он.

— Ничего ты мне не должен, — сказал я. — Ты дал материалы, я сделал работу. Мы в расчёте. А перья вам обоим просто так. Вы же мои братья.

Цзюнь поморщился:

— Не люблю быть должным, — сказал он. — Это плохо влияет на цвет лица.

— Тогда скажи мне, почему ты толком не спишь, — предложил я. — И будем в расчёте.

Линь И закусил губу, а Линь Цзюнь замер на мгновение, потом расплылся в улыбке и раскрыл веер.

— Барышни, братец, — легкомысленно сказал он. — Ты же знаешь. Ночи напролёт пишу стихи и пою баллады под окнами. И на флейте ещё играю. Столько дел, столько дел! Это ужасно выматывает.

— Флейта? — я нахмурился. — Так это ты так противно дудишь целыми днями?

— Нет, — тут же возмутился второй княжич. — Вот это не я! Думаешь я не могу отличить цзюэ от шан? Я бы ни за что так не сфальшивил! [*]

Линь И кашлянул.

Я посмотрел на Линь Цзюня и понял, что больше ничего не услышу.

Тц.

— Ладно, — сказал я. — Тогда ты по-прежнему мне должен.

— Договорились, — с явным облегчением согласился он.

[*] Китайская музыкальная шкала — пентатоника (то есть пять нот, а не семь, как в западной традиции). Ноты: 宫=gong (до/do), 商=shang (ре/re), 角=jue (ми/mi), 徵=zhi (соль/sol), 羽=yu (ля/la) По-русски произносятся как: гун, шан, цзюэ, чжи, юй

То есть Линь Цзюнь страшно возмущён, что он мог спутать ноты ре и ми

Глава 4. Наряды

Мы с Лу Яном вышли в тёмный сад. В окне павильона за нами горела лампа, и мне было видно, как Цзюнь снова открыл мешочек и склонился над ним, а Линь И что-то тихо ему говорил. Я не стал прислушиваться.

Летняя ночь была тёплой и тихой. Над прудом летали светлячки, отражаясь в чёрной воде, карпы иногда всплескивали у берега, а в дальнем павильоне наконец-то замолчала флейта. Кажется, музыканты всё-таки решили, что на сегодня хватит. Я мысленно поблагодарил их от всего сердца.

Мы молча шли по галерее. Лу Ян шагал за моим плечом.

Я думал о хитром Цзюне, который поставил на меня три свитка с калиграфией, и о Линь И. Как он вообще ввязался в этот спор? О взгляде, которым они обменялись. Если честно, это раздражающе. Выглядит так, будто меня собираются опять использовать вслепую. Я понимаю, что у Журавлей свои дела, а у меня свои, но всё-таки…

Я же не чужой. Впрочем, ладно, надо этому у них учиться: отделять личное от рабочего.

А потом я подумал, что Лу Ян со мной уже очень давно и всё это время почти не отходил от меня ни на шаг, а ведь в Хемине у него есть семья.

Я остановился так резко, что Лу Ян чуть не врезался мне в спину.

— Господин?

— Лу Ян, — сказал я. — Завтра последний день свободный перед праздником.

— Да, господин.

— Ты давно был дома?

Лу Ян моргнул.

— Дома? — переспросил он, будто не сразу понял, о чём речь.

— Дома, — подтвердил я. — У своих.

Он задумался, считая что-то в уме, и я увидел, как он поскучнел.

— У меня был один выходной, ещё до болота, — сказал он.

— Вот, — сказал я. — Значит, завтра забери своё жалование, купи им что-нибудь хорошего и иди домой, весь день твой. Я справлюсь сам, во дворце со мной ничего не случится. И если Линь Вэй один вечер не поиграет с тобой в вэйци, тоже это переживёт.

Лу Ян неверяще смотрел на меня:

— Господин, — сказал он. — Вы уверены?

— Вполне, только вернись к следующей ночи, и чтобы выспаться, потому что послезавтра праздник и ты мне нужен бодрый.

Лицо у Лу Яна осветилось улыбкой, и он поклонился. Когда он поднялся, улыбки уже не было, глаза у Лу Яна сузились, он оглянулся по сторонам, будто проверял, нет ли поблизости лишних ушей, шагнул ко мне ближе и понизил голос:

— Я понял, господин.

— Что понял? — не понял я.

— Перед праздником в город приехало очень много людей, — тихо и очень серьёзно сказал Лу Ян. — Купцы, артисты, гости из других княжеств, паломники. Все постоялые дворы забиты. В такой толпе легко спрятаться, а сектантка, о которой говорил алхимик, уже здесь. Во дворце она ни за что не покажется, тут везде стража, а вот в городе…

Я открыл рот.

Чего?!

— Я потолкаюсь на рынке, — продолжал Лу Ян, и глаза у него горели. — Там все всё про всех знают. Я пройдусь, послушаю и заодно сделаю покупки. Отличное прикрытие, господин!

Я закрыл рот.

ЧЕГО?!

Тигр внутри издал какой-то странный звук и прикрыл морду лапой.

Я собирался сказать Лу Яну, что ничего такого не имел в виду, что я просто хотел, чтобы он поклонился своему деду, обнял родных и выспался. Я уже набрал воздуху, чтобы это сказать, и — передумал. Ладно, пусть делает, что хочет!

Я выдохнул. В общем-то, он не так уж неправ. Лишние глаза и уши в городе перед праздником никому ещё не мешали.

— Хорошо, — сказал я. — Только сначала — к семье. Поклонись деду за меня, спроси, и можно ли их как-нибудь навестить? Чтобы семья видела, что ты пришёл к ним, а не по делам.

— Конечно, господин! — горячо закивал Лу Ян. — Я понял!

Я не стал уточнять, что там он понял. Хватит для меня разных открытий.

Мы дошли до моих покоев. Лу Ян пожелал мне доброй ночи и ушёл к себе. Я покачал головой и закрыл дверь.

Мне спать не хотелось, мне хотелось сбежать. Туда, откуда тянула звенящая нить, но…

Я обещал себя хорошо вести...

Вместо побега я выровнял дыхание и сел в медитацию.

Я должен восполнить силы.

Утро последнего дня началось с Сунь Чанцина, он появился ещё до рассвета. Я как раз закончил свою медитацию и собирался на плац, но камердинер встал у двери, сложил руки в рукавах и сообщил, что князь тренировку отменил.

— Отменил? — не поверил я. — Почему?

— Князь сказал, что у него много дел, — сказал Сунь Чанцин. — Ещё князь сказал, что сегодня наследный князь в моём полном распоряжении.

Мне не понравилось, как он произнёс эти слова. Совсем не понравилось. Слишком уж довольным было его лицо, хотя Сунь Чанцин почти никогда не показывал своих чувств.

— В полном? — уточнил я.

— В полном, — подтвердил камердинер.

За его спиной в дверях показались двое слуг с охапками одежды и какой-то сундучок, а за ними маленький сухой человек, при виде которого у меня заныли зубы.

Портной!

Он вошёл, огляделся, увидел меня, оглядел мои плечи и тяжело вздохнул, как вздыхает лекарь, которого позвали к безнадёжному больному. Ну вот что мне делать-то? Я не настолько высокий и стройный, как братцы-Журавли!

Следующие несколько часов слились для меня в одну бесконечную круговерть.

Меня раздевали и одевали, ставили на низкую скамеечку, чтобы портному было удобнее, и я стоял на ней, раскинув руки, пока он расхаживал вокруг меня и что-то бормотал. Меня поворачивали налево и направо. Поднимали мне руки и опускали. Пока портной трудился над моими рукавами, Сунь Чанцин трудился над моими манерами.

— Завтра все будут на вас смотреть. Князю вы кланяетесь вот так, — показывал он, складывая руки перед грудью и склоняясь. — Спину ровно. Гостям из других княжеств вы не кланяетесь, достаточно вежливого кивка. Поклоны только равному по статусу. Генералу Чэню кивок, он ниже вас по положению, но старше по возрасту, поэтому кивок должен быть уважительным. Советнику Аню так же. Жрицам Храма вы кланяетесь как старшим родственникам, потому что среди них будет Настоятельница, ваша прабабушка.

— А подойти к ним можно? — спросил я.

Сунь Чанцин строго посмотрел на меня:

— Нет, нельзя, — сказал он после паузы, — Жрицы для вас — благородные девицы из уважаемых семей, с которыми вы не состоите ни в каком родстве.

— Но…

— Ни в каком, — повторил Сунь Чанцин с нажимом. — Они — священные девы, несущие благословение. Пока вас не позовёт Настоятельница Лин, вы будете за своим столом.

Я вздохнул.

Да, знаю. Да, понимаю. До поры до времени никто не должен знать, что в Храме моя жена, и уж тем более никто не должен знать про маленькую звёздочку. Слишком много людей при дворе, слишком много досужих ушей, и где-то среди них ходит таинственная Инь Ду со своим ядом из скверны Змея. Чем меньше врагов знают о том, что мне дорого, тем лучше.

…Но кланяться жене как посторонней девице было… обидно, вот.

— Дальше, — сказал Сунь Чанцин. — Когда князь поднимает чашу, наследный князь поднимает свою, держа её двумя руками. Пьёт не сразу, а после того, как выпьет князь. Наследный князь, вы слушаете?

— Слушаю, — сказал я.

— Не тянуться через стол к чужим блюдам. Если хочется чего-то со стола другого гостя, наследный князь смотрит на слугу, и слуга приносит.

— А если слуга не поймёт?

— Слуга поймёт, — сказал Сунь Чанцин тоном, не оставляющим сомнений. — Я лично буду следить за тем, кто будет вам прислуживать.

Я подумал, что, наверное, это и к лучшему. Если Сунь Чанцин будет рядом, у меня будет меньше возможностей опозориться.

— И, — сказал Сунь Чанцин, глядя на меня очень внимательно, — ни в коем случае наследный князь не прыгает с балкона.

Я чуть не поперхнулся дыханием.

— Откуда вы…

— Весь дворец знает, — невозмутимо сказал камердинер. — Повара до сих пор пересказывают, как наследный князь и старший княжич бежали с пира, будто за ними гналась стая волков. Генерал Чэнь потом спрашивал князя, не обидел ли он чем-нибудь героев.

— Он предлагал нам своих дочерей, — пожаловался я. — Сразу трёх!

— Я знаю, — кивнул Сунь Чанцин. — Именно поэтому сейчас мы выучим несколько вежливых фраз, которыми наследный князь откажет генералу, если тот вспомнит о своих дочерях снова, а он вспомнит обязательно.

Я в этом не сомневался.

Следующий час мы учили фразы. Нужно было отказать так, чтобы генерал не обиделся, не решил, что его дочерей сочли недостойными, не стал искать мне других невест и не пошёл жаловаться деду. При этом нельзя было сказать прямо, что у меня уже есть жена, и нельзя было соврать, что я дал обет безбрачия, потому что потом пришлось бы этот обет как-то объяснять.

— Скажите, что наследный князь ещё молод и всецело посвящает себя совершенствованию, — подсказывал Сунь Чанцин.

— Я всецело посвящаю себя совершенствованию, — повторил я.

— С чувством.

— Я всецело посвящаю себя совершенствованию! — сказал я с чувством.

Портной, стоявший рядом, вздрогнул и уронил мой верхний халат.

— Не так громко, — поморщился Сунь Чанцин. — Вы не на поле боя.

К полудню у меня всё болело: скрипели плечи, ныли ноги, гудела голова, а в ушах звенели фразы про совершенствование, поклоны и запрет на прыжки. Я бы с радостью отдал всё это за ещё одну встречу со Змеем. На болоте всё было просто и понятно…

После обеда я ушёл медитировать и прочистить голову, а вот к вечеру по приказу портного принесли большой свёрток.

Он развернул его на моей кровати, и я замер.

Там лежали три наряда.

Первый, самый большой, явно был моим. Нижний халат из плотного белого шёлка, а поверх него верхний, тоже белый, но с широкой чёрной каймой по вороту, рукавам и подолу. По кайме шла тонкая серебряная вышивка, и я не сразу понял, что это за узор, пока не наклонился поближе. Это были полосы. Тигриные полосы, вытянутые, изогнутые, переплетённые так ловко, что издалека казались обычным орнаментом. Пояс был чёрный, с серебряной пряжкой, а к нему прилагалась подвеска из белого нефрита.

Второй наряд был чуть проще, не настолько плотно заткан серебром: чёрный халат с белой каймой, без вышивки, но из такого же хорошего шёлка, и на груди маленькая серебряная нашивка в виде тигриной лапы.

— Для оруженосца, — пояснил портной, заметив мой взгляд. — Он будет стоять у вас за плечом, значит, должен быть с вами в одном цвете, но в обратном порядке, как тень.

Я подумал, что Лу Ян одобрит.

А третий наряд…

…Третий был женским.

Белое многослойное платье из тонкого, почти прозрачного шёлка, а поверх него лёгкая накидка, тёмная, как ночное небо, с серебряными нитями, рассыпанными по ней мелкими точками, будто звёздами. По подолу платья шли вышитые лотосы, белым по белому, так что заметить их можно было, только когда свет падал сбоку. Пояс был узким и чёрным.

Это был очень лаконичный ансамбль: ничего лишнего, ни золота, ни ярких камней. Только чёрное, белое и серебро.

Я смотрел на это платье и не мог отвести глаз.

Оно было сделано для неё! Для моей дорогой Мэй Сюэ, для моей благородной Лин Шуи…

— Это… — сказал я и замолчал.

— Для благородной неназванной дамы, — сказал портной, и в его сухом голосе впервые прозвучало что-то похожее на гордость. — По приказу князя.

— Деда? — не поверил я.

— По приказу князя, — повторил портной. — Князь велел, чтобы все три наряда были выполнены в едином стиле. Чёрное и белое. Цвета семьи Бай.

Я молчал.

Цвета семьи Бай. Белый тигр и чёрные полосы. Дед велел одеть нас троих в цвета моей семьи: меня, мою жену и моего оруженосца. И мы покажемся при всех гостях, при всех в княжестве, при всём Хемине.

Я вдруг вспомнил, как дед сказал про шпильку: «Теперь об этом узнают все».

Старый хитрый Журавль.

…Я оценил этот жест.

Я сам об этом не подумал.

Тигр внутри громко и басовито затарахтел: ему это нравилось, очень нравилось!

Наша Тигрица в наших цветах, рядом с нами, и любой, кто посмотрит, поймёт, с кем она!

Я даже подумал, что его сейчас услышат окружающие, но нет. Он ликовал, и только я его слышал.

— Красиво, — сказал я наконец, и голос у меня немного сел от волнения.

Портной кивнул, будто иного и не ждал, и тут же снова нахмурился.

— А теперь примерим ещё раз, — сказал он.

Я застонал.

Примерка заняла ещё час, потом Сунь Чанцин вернулся к поклонам, и мы повторили всё с самого начала: князю, гостям, генералу, советнику, жрицам. Потом он заставил меня пройти по комнате в новом халате, и выяснилось, что я не умею ходить в одежде с таким длинным подолом. Я дважды наступил на него, один раз чуть не упал и в конце концов подхватил подол рукой.

Сунь Чанцин закрыл глаза. Портной схватился за сердце.

— Наследный князь, — очень тихо сказал камердинер, не открывая глаз. — Отпустите, пожалуйста, подол. Вы не деревенская девица у колодца.

Я отпустил.

— Шаг должен быть короче, — сказал Сунь Чанцин. — Вы не на охоте, вам не нужно никого догонять.

— А если нужно будет?

— Тогда догоните, — разрешил он. — Но не ранее!

Я сделал короткий шаг, потом сделал ещё один. Я прошёл через всю комнату и обратно. Получилось! Подол не колыхнулся!

И камердинер принялся меня гонять:

— Ещё десять раз туда и обратно!

Солнце уже клонилось к западу. Тигр внутри утомился от суеты, ему хотелось наружу. Мне тоже.

Мой взгляд упал на кровать, где всё ещё лежало белое платье с лотосами и накидка со звёздами, и меня осенило.

— А как наряд для благородной дамы попадёт к ней? — спросил я самым невинным голосом, на какой только был способен.

— Вечером его отнесёт слуга, — ответил Сунь Чанцин.

— Слуга может помять, — сказал я.

— Слуга понесёт его в коробе.

— Слуга может уронить короб.

— Наследный князь…

— А ещё туда идти далеко, — продолжал я, чувствуя, как нарастает воодушевление. — А я быстрый! Я донесу и вернусь, вы даже не заметите моего отсутствия.

Сунь Чанцин открыл глаза и посмотрел на меня долгим взглядом. Я еле удерживался, чтобы не начать пританцовывать на месте, потому что больше не мог стоять ровно.

Сунь Чанцин молчал. Я видел, как он всё взвешивает в уме: с одной стороны, князь велел держать меня до вечера, с другой стороны — вечер наступил, с третьей стороны, если меня сейчас не выпустить, я, скорее всего, выйду сам, и неизвестно через какую дверь, а может, и через окно. И может даже прямо в этом наряде!

— Наследный князь, — сказал он наконец. — Если я скажу «нет», вы ведь всё равно уйдёте?

Я подумал и решил не врать.

— Да, — честно сказал я.

Сунь Чанцин тяжело вздохнул. Это был вздох человека, который служил при дворе много лет и видел всякое, но такого наследного князя ему ещё не попадалось.

— Хотя бы снимите новый халат, — сказал он. — Наденьте серый, он чистый. И заколку поправьте.

Я с такой скоростью сбросил белый шёлк, что портной едва успел его подхватить. Влез в свой обычный серый халат, кое-как затянул пояс и, не глядя в зеркало, сунул заколку в волосы. Сунь Чанцин за моей спиной тихо застонал.

Платье и накидку портной сложил сам так тщательно, будто от этого зависела его жизнь, переложил листами тончайшей бумаги, завернул в белое полотно, а поверх ещё в плотную ткань и перевязал шёлковой лентой. Получился неожиданно маленький лёгкий и мягкий аккуратный свёрток.

Я бережно взял его в руки, а потом метнулся к сундуку у стены, откинул крышку и вытащил из-под стопки чистых рубах шкатулку из тёмного дерева.

Сунь Чанцин, увидев её, ничего не сказал, только поднял глаза к потолку.

— Наследный князь, — окликнул он меня, когда я уже был у двери. — Мы не закончили с поклонами!

— Завтра закончим! — крикнул я через плечо.

— Завтра уже праздник!

Но я сбежал, спрыгнув с балкона, и сделал вид, что ничего не слышал.

Я пролетел по галерее мимо удивлённых слуг, перемахнул через перила, пробежал по крыше над кухней, где повара даже перестали спорить и проводили меня взглядами, спрыгнул на внешнюю стену и через мгновение был уже за пределами дворца, даже стража не успела схватиться за оружие.

Свобода!!!

Тигр внутри ликовал, а я с трудом удерживался, чтобы не хохотать на бегу!

Я прыгнул так далеко, как только мог, и на мнгновение завис над всей долиной. Мои рукава взметнулись как крылья! Тигры тоже умеют летать!

Ветер бил в лицо, и после целого дня примерок и поклонов это пьянило лучше любого вина.

Храм Танцующего Журавля стоял на холме за городом, в окружении старых сосен. Вечернее солнце золотило его крыши.

Я подлетел к границе формации и на мгновение замедлился...

Глава 5. В Храме и интерлюдия

Воздух рядом с формацией, как всегда едва заметно дрожал. Я шагнул через невидимую черту, и формация мягко прокатилась по коже, будто кто-то провёл по ней тонким пером. Формация узнала меня и пропустила. Я даже немного обрадовался, что меня здесь считают своим.

…А потом я увидел, кто стоит у ворот.

Настоятельница Лин, моя прабабушка, стояла у входа во двор, сложив руки в широких рукавах серого одеяния. Она была всё такой же маленькой, прямой и строгой, но выглядела гораздо лучше, чем в последний раз, когда я прощался с ней на болоте: бледность ушла с её лица, плечи расправились, и даже морщинки у глаз, кажется, стали мельче. Сразу видно — отдохнула и набралась сил.

И вот она стояла и смотрела она прямо на меня.

Мне показалось, что ждала она меня именно здесь и именно сейчас, будто знала, что я появлюсь, ещё до того, как я сам это решил.

Я застыл на месте со свёртком в руках.

Тигр внутри тоже застыл, а потом прижал уши.

— Прабабушка, — сказал я. — Вы вернулись!

— Вернулась, — подтвердила она. — Сегодня утром.

— А как там лихорадка? А нашли ли все корзины?

— Лихорадку мы вылечили, — сказала настоятельница. — Последних больных жрица Хань отпустила по домам три дня назад. Корзины тоже почти все нашли. Отряд Гао очень старательный, и твои перья им очень помогли. Остались несколько подозрительных мест, два или три, самые дальние, но их найдут без меня. Я решила, что моё место на празднике.

— Это хорошо, — сказал я искренне. — Это очень хорошо.

— Хорошо, — согласилась она.

Мы помолчали.

Я переступил с ноги на ногу. Прабабушка не двигалась. Она явно не собиралась пускать меня во внутренний двор.

— Бай Шу, правнук, — сказала она наконец тем самым тоном, каким дед говорил «явился, негодник», и я сразу понял, откуда этот тон у деда. — Что это за поведение?

Я открыл было рот, но она предупреждающе подняла руку, и я его закрыл.

— Пока я была на болоте, ты приходил в мой Храм, и меня тут не было, — продолжала она ровным голосом. — Тебе некого было спросить, и я тебя простила. Я решила, что не буду тебя ругать, и не ругала, потому что понимала, что тебе не хватает воспитания, и это не только твоя вина, но и моя, я недостаточно в тебя вложила времени и усилий. И я подумала, что ты будешь осторожнее. Тем более, что ты в тот раз принёс жрицам угощения, спасибо тебе за это. Но вот я вернулась и что я вижу и слышу? Я пробыла в Храме всего полдня, правнук. Полдня, и за эти полдня мне уже трижды рассказали, что наследный князь снова приходил ночью и ушёл на рассвете.

Я почувствовал, как у меня горят уши. Лучше бы она кричала, не было бы так стыдно, но нет, она говорила ровным тоном, и я чувствовал себя ребёнком, которого отчитывает непререкаемый авторитет.

— Мне доложили сказала, что ты прыгал по крышам, — сказала прабабушка. — Жрица Су сказала, что видела утром, как ты шёл к воротам и твоя одежда была в беспорядке, а младшие ученицы, — тут её голос стал совсем строгим, — до сих пор хихикают и краснеют, стоит кому-нибудь произнести слово «тигр».

Я молчал и смотрел на свои сапоги, тут нечего было сказать.

— Здесь Храм, — продолжала настоятельница. — Здесь живут женщины, которые посвятили себя служению и целительству. Сюда не приходят мужчины без приглашения, и уж тем более не приходят ночью. Ты наследный князь. Ты мой правнук. И ты ведёшь себя как… — она сделала паузу, подбирая слово, — как кот, который повадился лазить в чужую кладовую за едой.

Тигр внутри обиженно фыркнул. Кот! Назвать его — котом!

Я велел ему молчать. Это не про него, это про меня. Я правда искренне считал, что к своей Тигрице могу приходить когда угодно и прыгать через какие угодно крыши. Но я как-то не подумал, что другие могут не так понять...

Я вспомнил весь сегодняшний день: поклоны, фразы, ровную осанку, ниже, ещё ниже, не так низко, не как человек, который уклоняется от удара. Вспомнил, как Сунь Чанцин объяснял, что старшим родственницам кланяются особым образом, глубоко и с уважением, и что жрицы Храма для меня как старшие родственницы, а Настоятельница выше всех по положению.

Я бережно положил свёрток на каменную скамью у ворот, сверху поставил шкатулку, отступил на шаг, сложил руки перед грудью и поклонился, как меня учили: низко и ровно. Спина была прямая, ни намёка на то, что я уклоняюсь от удара.

Сунь Чанцин, если бы видел, наверное, прослезился бы.

— Прабабушка, — сказал я, не разгибаясь. — Этот недостойный правнук виноват. Он не подумал о том, как его поведение отразится на Храме и на жрицах, и причинил беспокойство старшим. Он просит прощения и обещает впредь приходить только по приглашению.

Я застыл в поклоне и ждал, не рискуя поднимать голову.

Тишина длилась очень долго, так долго, что у меня успела затечь спина. Потом я услышал звук, которого никак не ожидал: прабабушка хмыкнула.

— Ах, вот как, — сказала она, и в голосе её звучало нечто среднее между удивлением и весельем. — Вы только посмотрите на него. Оказывается, на самом деле ты не такой уж и дикий, и знаешь, как себя надо вести?!

Я осторожно поднял голову. Настоятельница смотрела на меня, приподняв брови, и уголки её губ подрагивали.

— Меня сегодня целый день учили, — признался я, выпрямляясь. — С самого рассвета Сунь Чанцин гонял. Я теперь умею кланяться князю, гостям из других княжеств, генералу Чэню и жрицам Храма. И ещё умею ходить в одежде с длинным подолом и почти не спотыкаться.

Прабабушка не выдержала и тихо засмеялась, прикрыв рот рукавом.

— Значит, ты сбежал от камердинера, — сказала она.

— Я не сбежал, я пришёл по делу, — возразил я. — Я принёс наряд для одной благородной дамы. Его прислал князь. И ещё кое-что.

Я поднял свёрток со скамьи и протянул ей. Прабабушка приняла его обеими руками, отогнула краешек бумаги и заглянула внутрь. Лицо её на мгновение смягчилось.

— Чёрное и белое, — сказала она тихо, будто сама себе. — Вот как. Линь Шоу всегда был хитрецом.

Потом я протянул ей шкатулку.

Она открыла её, и я увидел, как свет вечернего солнца упал на лотосы. Шпилька с тигриной росинкой, браслет, подвеска и кольцо лежали на шёлке, и металл тихо светился, а жемчуг мерцал, будто капли воды на настоящих лепестках. Настоятельница долго смотрела на них и молчала, потом она протянула руку и коснулась кончиком пальца большого цветка на шпильке, того самого, на изгибе лепестка которого свернулся клубком крохотный тигр не больше рисового зёрнышка.

Палец её замер.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. Ни один из нас ничего не сказал.

Я так и не понял, знает она или нет. Прабабушка была слишком хорошей целительницей, чтобы не знать, и слишком мудрой женщиной, чтобы сказать об этом вслух.

— Сам делал? — спросила она.

— Сам.

— Красиво, — сказала она, закрывая шкатулку. — Она будет рада.

Я набрал воздуху.

— Прабабушка, — сказал я. — Можно мне увидеть её? Совсем ненадолго. Я только отдам сам и сразу уйду. Просто увидеть её перед завтрашним днём, пожалуйста…

Прабабушка посмотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, который только что пообещал больше не таскать сладости из кухни и тут же попросил ещё одну.

— Нет, — сказала она.

— Совсем ненадолго…

— Нет, — повторила она. — Она готовится. Завтра ей предстоит показаться перед всем двором, перед князем, перед гостями из других княжеств, и всё это под её собственным именем, в первый раз за последние семь лет. Ей нужно отдохнуть, собраться с мыслями и привести себя в порядок, а если придёшь ты, ни отдыха, ни мыслей, ни порядка не будет. В её мыслях будешь только ты.

Я хотел возразить, что я тихо, что я только на мгновение, но понял, что она права.

И понял, что я хочу быть в её мыслях. Я и — только я!

Если я её увижу, я никуда не уйду. Просто не смогу, улягусь у неё в ногах и буду рычать, если меня попробуют выгнать.

— Не мешай ей готовиться, — мягче сказала прабабушка. — Завтра увидитесь.

— Завтра я должен буду кланяться ей как посторонней девице, — пожаловался я. — Будто нас ничего не связывает.

— Вот и потренируешься, — без всякого сочувствия ответила настоятельница. — А теперь иди. Твой камердинер наверняка уже обыскался тебя во дворце.

Она повернулась ко мне спиной, прижимая к себе свёрток и шкатулку, и пошла к воротам. Я стоял и смотрел ей вслед. У самых ворот она обернулась.

— Бай Шу.

— Да, прабабушка?

— Завтра будет не просто праздник, завтра будет твой день. Твой и — её. Ваш. Ты много работал и многого добился, как и она. Тебе тоже надо отдохнуть. Наберись сил, правнук.

Я вздохнул и опустил голову. Она во всём права, но…

—И ещё. Поклон был очень хороший, — сказала она. — Сунь Чанцину передай от меня благодарность.

И ушла.

Ворота за ней тут же закрылись.

А я остался стоять один на дорожке перед Храмом в лучах заходящего солнца с пустыми руками.

Я поднял глаза на коньки крыш. Там, на самом высоком, сидела тёмная фигура с тыквой-горлянкой. Сяо Лань! Она подняла горлянку, будто салютуя мне, и отпила. Мне показалось, что она смеётся. Ну точно смеётся, потешается надо мной!

Я тяжело вздохнул, а потом я почувствовал как тонкая тёплая нить, натянутая между мной и женой, вдруг дрогнула и зазвенела, будто кто-то тронул струну. Мэй Сюэ была где-то там, за стенами, в своих северных покоях, и я чувствовал её так ясно, как будто она стояла рядом. От неё шло тепло, и усталость, и немного волнения перед завтрашним днём, а поверх всего этого искрилось что-то очень весёлое и очень знакомое.

Она тоже смеялась надо мной!

Наверняка она всё видела или сама слышала, или ей уже рассказали. В Храме новости разлетаются чуть ли не быстрее, чем во дворце.

Я улыбнулся и послал ей по нити всё, что у меня было на душе: и обиду, что меня выставили, и радость, что прабабушка вернулась, и белое платье с лотосами, и то, как я хочу её увидеть и обнять. И вообще взять на руки и всегда носить, чтобы её ножки не касались земли. И посмотреть на неё в этом платье... И снять его тоже... Нить отозвалась тёплой волной, такой мягкой и уютной, что у меня на мгновение защемило в груди.

Я шмыгнул носом, глянул на крышу, где устроилась Сяо Лань, и решил, что настоящие герои не трут глаза рукавом на виду у посторонних. Само высохнет.

Поэтому я развернулся и пошёл прочь.

Во дворец я вернулся пешком и не спеша. Прошёл через город, и это заняло куда больше времени, чем дорога туда, когда я бежал. Я не торопился, потому что спешить больше было некуда. Просто гулял и смотрел, как зажигают фонари, как девушки примеряют ленты и шпильки у лотков, как дети бегают с фонариками и бумажными сороками на палочках, изображая Сорочий мост. На одной площади уличный рассказчик собрал вокруг себя толпу и рассказывал о молодом княжиче-Журавле Линь Вэе и его верном брате Белом Тигре, Бай Шу, которые убили злого и ядовитого Водяного Змея одним слаженным ударом.

Я постоял в стороне и даже послушал немного. Оказывается, мы сражались как легендарные герои, Линь Ян и Бай Хао, которые пятьсот лет назад защищали людей от демонов скверны. Рассказчик уделил особое внимание тому, что Бай Хао выковал меч для Линь Яна, а Бай Шу его починил, то самое Стальное Перо, сломанное давным-давно, которое дало название княжеству.

Я хмыкнул и пошёл дальше. Пусть рассказывает, чем больше исторических параллелей со мной и древним героем, которого помнят за добрые дела, тем лучше. Излишняя скромность мне больше не нужна, она не будет мне во благо. Тигр со мной согласился.

Закат догорел, и над крышами выплыла почти круглая луна, чуть ущербная с одного бока, и сразу стало тише.

По пути я поймал себя на том, что прислушиваюсь к перьям, которые раздал бойцам. Первым откликнулось то, что было у Лу Яна: где-то из глубины города, из богатого квартала пошло ровное и спокойное тепло. Значит, никакой скверны.

Вот и хорошо.

Ещё пара перьев тоже гуляли по городу, но всё было спокойно.

Я хотел было завернуть в таверну, но потом передумал. Я так быстро сбежал, что не взял с собой денег… Не просить же в долг? Несолидно.

А чем было ещё заняться? Поэтому просто посидел на перилах моста, меланхолично глядя на суету, и поспешил во дворец, когда за спиной услышал перешёптывания:

— Вы только посмотрите! Белые волосы!

— Неужели это наследный князь Бай?

Я не хотел ни с кем общаться. Настроения не было.

Вот были бы мы вместе с Мэй Сюэ, то прогулялись бы вместе, отведали бы сладостей и чаю…

Ууу… моя Мэй Сюэ… Хочу лечь к ней на колени, и чтобы меня гладили по голове…

Эх…

Поэтому я просто вернулся.

Сунь Чанцин встретил меня у дверей покоев. Он ничего не спросил, лишь посмотрел на мои пустые руки и на мою заколку, совершенно съехавшую на бок, и на моё унылое лицо.

— Не пустили? — спросил он.

— Не пустили, — вздохнул я.

Сунь Чанцин кивнул, будто ничего другого не ожидал.

— Настоятельница передаёт вам благодарность, — вспомнил я. — За то, что отработали со мной поклоны.

Камердинер замер. На его лице, обычно совершенно спокойном и невозмутимом, промелькнуло нечто, чего я раньше никогда не видел. Мне показалось, что он немного покраснел.

— Благодарю, наследный князь, — сказал он, и голос у него был чуть ниже обычного. — Ужин сейчас подадут. Завтра подъём на час позже. Давайте сегодня после ужина мы закончим с поклонами.

— А может, не будем? — с надеждой спросил я. — Настоятельница сказала, что поклон уже очень хороший.

— Это был только один, — безжалостно сказал Сунь Чанцин. — А их завтра будет не меньше сотни.

Я застонал и закрыл лицо руками. Камердинер поклонился и ушёл.

Ужинал я один. Без Лу Яна и без Линь Вэя, без прописей и без вейци. Слуги поставили на стол мою трапезу и тихо исчезли. В покоях было тихо, только с улицы доносился далёкий гул праздничного дворца да где-то в саду пели цикады. Флейта, кажется, наконец-то сдалась.

Лу Ян вернулся, когда Сунь Чанцин наконец-то устал. Он передал привет и приглашение от Лу Бина. Тот писал, что ждёт нас в любой момент, когда наследному князю будет угодно. Я спрятал приглашение в специальный ящик на моём письменном столе, распрощался с камердинером и оруженосцем и отпустил их обоих на отдых.

Когда шаги за дверью затихли, я сел на пол посреди комнаты, скрестив ноги. Пора было серьёзно заняться тем, что я откладывал уже несколько дней.

Мой резерв так и не наполнился до конца с тех пор, как я сильно выложился на болоте, а перья и украшения забрали ещё немало сил. Дед сказал, что я всё ещё не восстановился после похода, и он был прав. Я чувствовал это: звёзды внутри меня горели ровно, но не так ярко, как прежде, а на самом верху даньтяня оставалась пустота, будто кто-то вычерпал из колодца воду.

Завтра будет праздник и очень много людей. Где-то среди них, возможно, будет Инь Ду.

Я не хотел и не мог себе позволить встретить её с неполным резервом.

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и потянулся к живой силе мира.

После болота медитировать во дворце было одно удовольствие. Здесь ци текла легко и свободно. Дворец стоял на хорошем месте, и его строители явно знали, что делают: энергия выходила из скалы, собиралась в садах, струилась через пруды, огибала павильоны, выстроенным по особым правилам фен-шуй, и, наконец, мягкая и послушная, разливалась по комнатам. Я втягивал её в себя, и она широким потоком прокатывалась по меридианам и оседала в даньтяне.

Тигр внутри расслабился, вытянулся и прикрыл глаза. Ему тоже нравилось.

А ещё мы чувствовали, как прибывает наша сила: ещё день и над миром воссияет полная луна.

Хорошо!

Я сидел очень долго. Звёзды внутри меня откликались одна за другой, наливались светом, и пустота в колодце понемногу заполнялась.

Когда я открыл глаза, за окном была глубокая ночь. Луна висела над дворцовыми крышами и лила на пол серебряный свет.

Завтра будет большой день.

Я заставил себя лечь и практически тут же заснул.

Интерлюдия. Чи Ша

Точильный камень ходил по клинку туда и обратно, туда и обратно, и этот звук был единственным, что сейчас удерживало Чи Ша от того, чтобы разнести комнату в щепки. Да, он знал, что на праздник мечи пронести не получится лично. Их передадут подкупленным стражам, а те уже отдадут ему на месте, когда начнётся самое веселье.

Чи Ша сидел у окна, на низкой скамье, положив меч на колени. Второй лежал рядом, уже отполированный до зеркального блеска. Клинки были хорошие, лучшие, какие можно было купить за деньги у оружейников, но они не были Страхом и Ужасом, которые отец вручил ему в день, когда Чи Ша впервые убил культиватора выше себя по уровню. Он носил их столько лет. Напитал их кровью! Он знал каждую щербинку на их лезвиях, каждый изгиб рукояти, вес и баланс!

Теперь их у него не было!

И во всём был виноват тот белоголовый!

Камень сорвался и со скрежетом проехал по кромке. Чи Ша замер, глядя на тонкую царапину, оставшуюся на стали, потом медленно выдохнул сквозь зубы.

За окном догорал последний вечер перед праздником. Хемин гудел, как растревоженный улей. Над улицами тянулись гирлянды бумажных фонарей, торговцы перекрикивали друг друга, где-то стучали барабаны, а под самым окном, на улице, две служанки из соседнего дома уже битый час обсуждали завтрашнее торжество.

Чи Ша их слышал. Он не хотел слышать, но пятая звезда сделала его слух слишком острым:

— …говорят, он ростом с дверной проём, — восторженно рассказывала одна. — И волосы белые, как снег. Совсем белые с чёрными полосами, как шкура тигра, представляешь? А сам молодой, ему и двадцати нет!

— Это потому что он из рода Бай, — со знанием дела отвечала вторая. — У них у всех так. Мне тётка рассказывала, она на рынке слышала от лавочника, а тот возит рыбу с южных болот. Так вот, наследный князь Змея голыми руками задушил!

— Да ну!

— Вот тебе и да ну!

Камень снова сорвался. Чи Ша стиснул рукоять так, что побелели костяшки.

Он узнал всё, стоило героям вернуться в Хемин. Город гудел от пересудов, которые рассказывали каждому, кто готов был слушать: о старшем княжиче Линь Вэе, достигшем пятой звезды прямо посреди битвы, и о наследном князе Бай Шу, внуке самого Линь Шоу, потерянном и вновь обретённом, о звере в человеческом обличье, о седьмой звезде в неполные двадцать лет.

Седьмой звезде!

Как?! Когда?!

Почему?!

Почему ОН?!

Этот... этот...

Белые волосы. Звериная сила, которой не должно быть у человека. Вот урод!

Чи Ша не мог забыть, как этот зверь выстоял против него самого, против пятой звезды, хотя должен был лечь замертво, а Страх и Ужас, подарок отца, остались там, в горах, и вернуть их Чи Ша так и не смог, хотя и пытался…

Будто Чи Ша, сын патриарха Сюй Мо, истинный гений семьи Сюй, был не стоящей внимания помехой на дороге!

Это унижение жгло его до сих пор. По ночам он просыпался от того, что снова видел белые волосы и жёлтые звериные глаза. И в этих снах он никак не мог победить…

А теперь выяснилось, что безродный наёмник никогда не был безродным.

Чи Ша отложил камень и посмотрел на свои руки. Сильные руки воина, привыкшие к оружию, покрытые шрамами от тренировок и боёв. Руки, которые с пяти лет держали меч, потому что иначе отец не взглянул бы на него.

А у этого выродка была семья. И не абы какая!

Была живая прабабка.

Был дед, который принял его, неизвестно откуда взявшегося полузверя, и назвал внуком. Чи Ша слышал, что Линь Шоу лично тренирует его на плацу каждое утро. Лично! Девятая звезда, правитель княжества, тратит своё время, чтобы учить мальчишку, вместо того чтобы стравливать его с другими внуками и смотреть, кто выживет.

…И братья…

Это было хуже всего.

Об этом говорил весь Хемин: слуги, торговцы, стражники у ворот, служанки под окном. Говорили, что наследный князь дружен со старшим братом, с суровым Линь Вэем, который, как всем было известно, никого к себе не подпускал. Что Линь Вэй сражался с ним бок о бок на болоте, а после возвращения они пили вместе. Что второй княжич, Линь Цзюнь, известный своим острым языком и разборчивостью в знакомствах был вместе с ними, а младший княжич, никчёмный калека Линь И, который удержать в руках не мог ничего тяжелее кисти, читал им похвальные стихи.

Чи Ша кое-что знал о Линь Вэе, хоть и не встречал его лично. Секта собирала сведения о княжеской семье много лет. Старший внук Линь Шоу был человеком жёстким, гордым и подозрительным, он не прощал ошибок даже своим офицерам и, по слухам, не улыбался со времён гибели матери. Линь Цзюнь, внешне беспечный повеса, на деле держал при себе только тех, кто мог быть ему полезен, а прочих отшивал так ловко и изящно, что отвергнутые ещё долго не понимали, что их отвергли.

Ладно, калека. Ему, наверное, хватило и доброго слова, но эти двое! Они были не так просты!

И оба приняли этого зверя.

Как?

Как полузверь, выросший неизвестно где, не умеющий, по слухам, даже написать собственное имя, сумел за пару месяцев сделать то, чего Чи Ша не смог добиться за всю свою жизнь?

Его, сына патриарха, уважали в секте.

Ему подчинялись.

Его боялись: стоило ему войти в комнату, как разговоры смолкали и люди опускали глаза. Он умел заставить себя слушать, умел наказать за неповиновение так, что второй раз никто не рисковал ослушаться.

Но никто никогда не пил с ним.

Никто не садился с ним за один стол просто так.

Никто не называл его братом. Кто бы осмелился?

В секте у него было десятка два единокровных братьев и сестёр, но они все погибли от его руки.

Что в этом белоголовом выродке было такого, чего не было в нём?

Чи Ша не знал. Он перебирал всё, что слышал, раз за разом, и не находил ответа. Сила? Он сам был силён. Происхождение? Его кровь была не хуже. Ум? Судя по рассказам, Бай Шу был простоват, как деревенский увалень. Как чистоплюи-Журавли вообще могли принять такого тупицу? Чем он их подкупил? Красота? Чи Ша знал, что на него самого заглядываются женщины, и не только из страха.

И всё-таки у одного было всё, а у другого не было ничего, кроме страха, который он внушал окружающим.

Клинок под камнем звенел тонко и зло, чувствуя гнев хозяина.

— Такой, как ты, не должен существовать, — тихо сказал Чи Ша, глядя в зеркальную сталь, где отражалось его собственное лицо, бледное, с плотно сжатыми губами. — Ты не заслужил ничего из того, что у тебя есть. Ни семьи, ни братьев, ни этого города, который поёт о тебе песни. Я заберу у тебя всё. Всё, что тебе дорого. Одно за другим. А потом, когда у тебя не останется ничего, я посмотрю тебе в глаза. И вырежу их!

Отражение в клинке молчало.

— Красиво сказано, — произнёс насмешливый голос от двери. — Тебе бы стихи писать, племянник.

Чи Ша не обернулся.

Инь Ду стояла в дверях, сложив руки на складках тёмного платья.

— Ужин готов, — сказала она. — Хотя, я вижу, ты занят чем-то куда более важным. Ругаешься со своим отражением?

— Подслушивать некрасиво, тётушка, — ровно сказал Чи Ша, проводя камнем по клинку.

— Сложно не услышать, когда ты разговариваешь с мечом так громко, — Инь Ду прошла в комнату и остановилась у стола, где лежал второй клинок. Она посмотрела на него, не прикасаясь. — Говорят, — продолжала Инь Ду тем же лёгким светским тоном, разглядывая собственные ногти, — что завтра на празднике наследного князя будут чествовать как героя. Я на днях видела пьесу о нём. Его уже называют вторым Бай Хао. Ты знаешь, кто такой Бай Хао, племянник? Тот, кто пятьсот лет назад загнал демонов скверны обратно в их норы, — она подняла на него взгляд. — Как это, должно быть, неприятно: проиграть не просто какому-то наёмнику, а будущей живой легенде. С другой стороны, это ведь тебя оправдывает. Кто же устоит против второго Бай Хао?

Чи Ша медленно положил меч на колени и повернулся к ней.

— Тебя это не касается, — сказал он.

— Меня касается всё, что может провалить миссию, — сказала Инь Ду. — А ты, мой дорогой племянник, последние три дня думаешь только о том, как бы свернуть шею этому тигрёнку. Ты полируешь мечи, будто собираешься завтра выйти с ними на площадь и вызвать его на поединок при всём честном народе.

— Может быть, и собираюсь.

— Тогда ты ещё глупее, чем я думала, — спокойно сказала она. — И поверь, я тебя никогда особо умным не считала.

Чи Ша встал. Он был выше её на голову, и обычно этого хватало, чтобы люди отступали, но Инь Ду не отступила. Она даже не подняла головы, чтобы посмотреть ему в лицо, продолжая разглядывать второй клинок на столе.

— Моё соперничество с ним — моё дело, — процедил Чи Ша. — Не лезь в него.

— Соперничество, — повторила Инь Ду и тихо рассмеялась. — Соперничество бывает между равными, мальчик. А тебя, пятую звезду, обставил наёмник шестой. Для такого есть другое слово.

На мгновение в комнате стало очень тихо.

Рука Чи Ша сама собой легла на рукоять меча. Инь Ду наконец подняла на него глаза, и он увидел, что её пальцы, до того спрятанные в рукаве, уже держат отточенные иглы.

Они стояли так несколько долгих ударов сердца, а потом Чи Ша убрал руку.

— Не здесь, — сказал он хрипло. — Не сейчас.

— Разумно, — согласилась Инь Ду, и стекло исчезло в рукаве так же незаметно, как появилось. — Видишь, иногда ты умеешь думать. Жаль, что это случается очень редко.

Чи Ша отвернулся к окну.

— Ты сама-то уверена, что всё получится? Княжич вернулся в Хемин раньше, чем мы рассчитывали, и вернул Стальное Перо. Да и этот... белоголовый тоже тут, — спросил он наконец, не оборачиваясь. — Твой яд точно сработает как надо?

— Если бы я сомневалась, мы бы здесь не сидели, — ответила Инь Ду.

— Князь девятая звезда. Говорят, он не ест на пирах ничего, кроме того, что сам себе наливает.

— Пусть не ест.

Чи Ша обернулся.

— Тогда как он выпьет твою отраву?

Инь Ду посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который в пятый раз спрашивает, почему небо синее, и широко улыбнулась:

— Яд, племянник, бывает не только в чашке. Он может быть в воде для умывания, в дыме благовоний, в аромате цветов и в краске на фонаре. Он может годами накапливаться в теле, как спящее семя, и ждать, когда его разбудят, но тебе этого не понять. Ты знаешь только одно оружие: то, которым режут.

— Зато оно работает, — бросил Чи Ша.

— Да, — согласилась Инь Ду. — Пока его не вонзят тебе же в спину.

Он дёрнулся, будто она его ударила. Инь Ду больше не улыбалась.

— Ужин стынет, — сказала Инь Ду ровно и направилась к двери. У порога она остановилась, не оборачиваясь: — И ещё, племянник. Завтра ты держишься в стороне. Ты не подходишь к нему, не смотришь на него, не вызываешь его ни на какие поединки. Ты будешь стоять там, где тебе скажет Чжан Хэ, и делать то, что тебе велели. Если ты сорвёшь мне праздник ради своей уязвлённой гордости, я сама лично отправлю отцу письмо. И поверь, я подберу слова так, что он не станет читать его дважды.

— А если он сам меня встретит? — спросил Чи Ша.

Инь Ду помолчала.

— Тогда, — сказала она, — постарайся хотя бы в этот раз не потерять мечи.

Дверь за ней закрылась.

Чи Ша медленно сел обратно на скамью, взял меч и точильный камень и снова повёл им по клинку.

Туда и обратно.

Туда и обратно.

Руки у него дрожали.

Он смотрел в отполированную сталь, где отражались далёкие огни княжеского дворца, и думал о том, что завтра всё изменится.

Он не знал как. Он не знал, что именно принесёт на праздник хозяин этого дома, и что сделает яд Инь Ду, но он знал одно: завтра у наследного князя Бай Шу станет на одного близкого человека меньше. А потом ещё на одного. И ещё. Уж он-то позаботится об этом.

И когда-нибудь этот зверь останется совсем один, без деда, без братьев и без песен.

…Вот тогда они и поговорят.

— Молодой господин? — тихо позвал из коридора Чжу Янь. — Госпожа велела передать, что если вы не спуститесь сейчас же, она начнёт без вас. И что она сама положит вам ужин в тарелку.

Чи Ша закрыл глаза. Потом встал, вложил клинки в ножны и пошёл вниз.

Но есть он в этот вечер так и не стал.

Глава 6. День Двух Семёрок, часть 1

Я проснулся намного раньше, чем Сунь Чанцин постучал в дверь, и некоторое время лежал, глядя в потолок и слушая, как живёт дворец и прогоняя ци по меридианам.

Дворец уже не спал: где-то во внешних дворах грохотали тележки, кто-то кого-то звал по имени, на кухне звенели котлы, а в саду под моим окном двое слуг шёпотом ругались из-за фонаря, который ночью сорвало ветром с крюка.

Я сел на постели, скрестил ноги и закрыл глаза. Резерв за ночь наполнился почти до краёв, звёзды горели ровно и ярко, и только сверху оставалась маленькая, едва заметная пустота, которую уже не успеть было заполнить до праздника. Ничего. Хватит и этого. Я готов ко всему.

Потом я на всякий случай потянулся мыслями наружу, к пёрышкам.

Они отозвались все сразу — двадцать четыре маленькие искорки. Перо Лу Яна за стеной, совсем близко, тёплое и сонное. Перо Линь Вэя в его покоях, неподвижное, будто хозяин ещё спал или сидел в медитации. Пёрышки Цзюня и Линь И в восточном крыле, оба беспокойные, будто их хозяева ворочались с боку на бок или ходили по комнатам, и остальные, в казармах, в караулках, у ворот, разбросанные по всему дворцу, как угольки, рассыпанные из жаровни.

Все были прохладными: скверны рядом с ними не было.

Я выдохнул и открыл глаза.

Пока всё в порядке.

В дверь вежливо постучали.

— Наследный князь, — сказал Сунь Чанцин. — Вода для умывания готова, завтрак тоже готов. И после завтрака у нас будет последняя примерка, портной ждёт.

— Портной всегда ждёт, — проворчал я.

— Сегодня в последний раз, — пообещал камердинер.

Я ему не поверил, но промолчал.

Завтрак был простым и лёгким. Сунь Чанцин сказал, что на празднике будет столько угощений, что мне понадобится свободное место, и я подумал, что это самый разумный совет, который я от него слышал за всё время. Впрочем, до праздника надо было ещё дожить, главные события были назначены на вечер, когда на небе покажутся Вега и Альтаир, Пряха и Пастух. Поэтому я съел три паровые булочки, миску рисовой каши с солёными овощами и добрый кусок жареной рыбы.

Потом пришёл портной.

Он принёс мой наряд, уже полностью дошитый, и разложил его на постели с таким видом, будто готовил к погребению очень знатного покойника: белый шёлк, чёрная кайма с серебряными полосами, чёрный пояс с серебряной пряжкой, подвеска из белого нефрита. Рядом лёг ещё один свёрток, поменьше, и портной развернул его отдельно, с особой осторожностью.

Там лежал широкий чёрный тонкий и мягкий кожаный пояс, без всяких украшений, с четырьмя узкими кармашками по всей длине.

— Это что? — спросил я.

— Нижний пояс, — сухо ответил портной. — Носят под верхним халатом. Князь велел, чтобы наследному князю было куда положить… — он поморщился, будто слово было ему неприятно, — его железки.

— Вообще-то на праздник не принято приносить оружие, — сказал мой камердинер. — Но князь для вас сделал исключение. Поверьте, это знак невероятного доверия и хорошего отношения.

Я понятливо кивнул, взял пояс в руки и пересчитал кармашки. Их было ровно четыре, сколько у меня дротиков. Каждый кармашек был сшит точно по размеру, чтобы дротик входил туда плотно и не звякал, но вытащить его можно было одним движением.

Я посмотрел на портного. Портной смотрел в сторону.

— Откуда вы знаете размеры? — спросил я.

— Я портной, — сказал он. — Мне сообщили. И вообще, я знаю, как прятать то, что не должно торчать. Обычно это животы, иногда кошельки, но железки в первый раз.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Портной что-то пробурчал себе под нос и отвернулся к халату, расправляя складки, которые и так лежали идеально.

Одевали и собирали меня очень долго, чуть ли не до полудня. Сначала камердинер приказал намыть меня до блеска и скрипа, и только тогда мне разрешили надеть нижнее бельё, нижний халат, нижний пояс с дротиками, верхний халат, закрепили чёрный пояс поверх и завязали на поясе подвеску. Сунь Чанцин сам расчесал, заплёл мне волосы, закрепил их заколкой и трижды проверил, хорошо ли она сидит. Портной ползал вокруг меня на коленях, разглаживая подол, а потом встал, отошёл на несколько шагов, склонил голову набок и долго смотрел.

— Повернитесь, — велел он.

Я повернулся.

— Поднимите руки.

Я поднял. Рукава двигались ровно, не натянулись на плечах и не задрались. Дротики в поясе даже не звякнули.

Портной помолчал, потом коротко и сухо кивнул один раз и начал собирать свои вещи.

Я понял, что это было наивысшей похвалой, на которую он только способен.

Лу Ян, свежий и нарядный, появился в дверях как раз тогда, когда портной уходил. Они разминулись на пороге, и портной окинул его таким же придирчивым взглядом, каким осматривал меня, потом поправил ему ворот одним движением пальцев и ушёл, ничего не сказав.

Лу Ян застыл в дверях и уставился на меня. Я тоже уставился на него.

Чёрный халат с белой каймой сидел на нём так, будто Лу Ян в нём родился. Маленькая серебряная тигриная лапа на груди тускло поблёскивала. Волосы были собраны в тугой узел и заколоты простой серебряной шпилькой. За поясом висел его верный меч в чёрных ножнах. Оружие при себе на празднике разрешалось только страже, но оруженосец наследного князя считался частью моей личной охраны, и дед разрешил. Перо висело на шее, под халатом, и я чувствовал, как оно тихо пульсирует.

Лу Ян выглядел старше, выше и серьёзнее, чем обычно. Я в общем-то не забывал, что он намного старше, но внезапно стало ясно, что ещё чуть-чуть и из серьёзного парня он станет суровым воином лет тридцати.

Он придирчиво оглядел меня с ног до головы, и в его прищуре я увидел знакомый взгляд Лу Бина, опытного бойца. Что ж, каков дед, таков и внук.

— Господин, — тихо сказал Лу Ян. — Прекрасно выглядите.

— Это стоило всех мучений с примерками? — спросил я.

— Определённо стоило, — сказал он.

Сунь Чанцин тоже успел переодеться. Он был в тёмно-сером, неброском халате, незаметном, как и положено камердинеру, но ткань была дорогой, а на поясе у него висела маленькая серебряная бирка с моим знаком: белый тигр, свернувшийся клубком.

— Пора, — сказал он. — Наследному князю надлежит занять место до выхода князя. Гости начнут собираться через четверть большого часа.

Я вздохнул, расправил плечи и сделал короткий шаг к двери. Длиннющий подол послушно колыхнулся, но всё-таки лёг ровно.

Сунь Чанцин посмотрел на меня и ничего не сказал. Я счёл это хорошим знаком. Я двигался не просто медленно, а очень медленно, словно не шёл, а плыл, как большое белое облако. И это раздражало, я привык бегать… Но надо было потерпеть. Не я один страдаю. Вон, Лу Яну тоже приходится подстраиваться под мой шаг.

По дороге мы миновали павильон, где одевались княжичи, и я невольно замедлил шаг.

Дверь была открыта, и было видно, как внутри суетились слуги, а посреди комнаты стояли мои братья.

Все трое были одеты одинаково, и я сначала даже не сразу понял, кто есть кто. Белые одеяния, расшитые так тонко, что ткань казалась покрытой настоящими перьями: каждое пёрышко вышито отдельно слоями и внахлёст, и при каждом движении они чуть шевелились и переливались. Ворот у всех был чёрный, как шея журавля. Часть рукавов, от локтя до самого края, тоже чёрная, и когда Линь Цзюнь поднял руку, чтобы поправить волосы, рукав раскрылся, как крыло, и я увидел, что чёрное оперение тянется по краю длинной полосой. Сзади, по подолу, такая же чёрная полоса, будто сложенные хвостовые перья. А на головах у всех троих сидели маленькие круглые красные шапочки.

Журавли. Настоящие журавли, каких я немало видел в небе над горами, когда они улетали прошлой осенью на юг. Наряды полностью повторяли оперение птиц: белые, с чёрными краями крылья и с красными круглыми пятнами на макушках.

Линь Вэй, прямой и неподвижный, стоял посередине и слуга осторожно поправлял на нём пояс. Стальное Перо висело у него на боку, обвязанное шнуром в знак того, что меч нельзя достать из ножен на празднике, и маленькое серебряное пёрышко покачивалось рядом с рукоятью. Линь Цзюнь крутился перед бронзовым зеркалом, придирчиво разглядывая свою шапочку, а его пёрышко висело на поясе рядом с колокольчиком. Линь И сидел на скамье у стены, с тростью на коленях, и смотрел на братьев с лёгкой улыбкой.

Цзюнь первым заметил меня в зеркале, когда я появился в дверях.

— О, — сказал он, поворачиваясь. — Тигр пришёл посмотреть на Журавлей. Братья, держитесь, он сейчас нас съест.

Линь Вэй обернулся. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, по белому шёлку, по чёрной кайме с серебряными полосами, по подвеске и заколке, и задержался на моём лице.

— Неплохо, — сказал он.

— Неплохо, — повторил Цзюнь с притворным возмущением. — Брат, это всё, что ты можешь сказать? Посмотри на него! Он же сияет! Да он нас всех затмит, я уже слышу, как служанки будут вздыхать. Нет, это несправедливо. Я столько лет трудился над своей репутацией первого красавца, а тут приходит какой-то лохматый-полосатый и забирает все взгляды себе.

— Ты был моим примером, — хмыкнул я. — Благодарю за науку.

— Как же так, — скорбно всплеснул руками Цзюнь. — Я вырастил собственного соперника!

Линь И тихо засмеялся.

Я посмотрел на этих троих Журавлей в белом с чёрным, с красными шапочками, и вдруг понял, о чём говорил портной.

Цвета семьи.

Мой наряд был белым с чёрным, и их тоже. Мы были одеты по-разному, у них перья, у меня полосы, но любой, кто посмотрит на нас вместе, увидит одну семью.

Тигр внутри замурлыкал. Он это весьма одобрял.

— Красные шапочки вам идут, — сказал я.

Линь Вэй поморщился и машинально тронул макушку.

— Дурацкий обычай, — коротко сказал он. — Но раз в год можно потерпеть.

— Он её ненавидит, — шёпотом сообщил мне Цзюнь. — С самого детства, говорит, выглядит как лысина пьяницы. Однажды, лет в шесть, утопил её в пруду, чтобы не надевать. Дед потом заставил его нырять и искать, пока не найдёт.

— Цзюнь, — сказал Линь Вэй.

— Молчу, молчу, — Цзюнь поднял руки, и рукава раскрылись, как крылья. — Просто рассказываю младшему брату семейные предания. Это мой долг как старшего, просвещать и передавать нашу культуру.

Сунь Чанцин у меня за спиной деликатно кашлянул.

— Наследный князь, — сказал он. — Время.

Я кивнул братьям. Линь Вэй кивнул в ответ. Цзюнь помахал мне рукавом, а Линь И поднял руку в коротком приветствии.

— Мы скоро тебя догоним, — сказал Цзюнь.

Уходя, я ещё раз проверил их пёрышки. Все три были прохладными.

Мы прошли по галерее, и я остановился, оторопев. Я не узнал главный двор.

Я видел его много раз, но сейчас он выглядел так, будто за ночь его изменили на другое место. Над всем двором, от крыши до крыши, тянулись гирлянды фонарей, красных, белых и золотых, и все они пока не горели, ожидая вечера. Я представить себе не мог, как их все вообще зажгут. Вот это будет зрелище!

Между колоннами висели шёлковые полотнища с вышитыми журавлями и сороками. Сороки летели в одну сторону, журавли в другую, и где-то посередине, над главной террасой, они встречались, образуя большой вышитый мост, через который навстречу друг другу шли две маленькие фигурки: Пастух и Ткачиха.

Сам двор разделён на секции и был полностью заставлен столами и ширмами.

Столов было очень много: маленьких и низких, только на одного человека, с подушкой для сидения и набором посуды. Столы стояли двумя большими рядами, лицом к друг к другу, и ряды эти уходили вглубь двора так далеко, что последние терялись в тени галерей.

Широкая терраса с резными перилами и с лестницей посередине, возвышалась над всем на высоком каменном основании. На самом верху, в центре, стояло два стола, покрытых красным шёлком. Тот стол, что был ровно в середине был местом деда. По левую руку от него, ближе к восточному краю, стоял ещё один стол, поменьше, с белой подушкой и маленькой вазочкой с лотосом — для прабабушки. На той же террасе по правую руку, на западной стороне и на ступень ниже, был ряд из трёх столов. Это выставили для княжичей.

Я сразу понял, что эта ступенька между дедом и братьями неспроста. Дед царит над всеми. Внуки рядом, но ниже. Всё правильно, всё как положено строгой дворцовой иерархией.

А вот моё место было не там, не рядом с внуками.

Сунь Чанцин провёл меня по проходу между столами к самому первому ряду, туда, где он начинался справа от террасы, и остановил у отдельного возвышения. Оно было чуть ниже террасы, примерно наравне со столами княжичей, но выше всех остальных столов. Это была небольшая площадка из гладкого светлого камня с резными перилами по краю.

На ней стояли два стола.

Один точно был мой: белая подушка, белая посуда, чёрная лакированная поверхность, маленький серебряный тигр-держатель для палочек. Второй стоял рядом, вплотную к моему: точно такой же стол, тоже белая подушка, та же посуда, только на нём вместо тигра лежал маленький серебряный лотос.

Я остановился и посмотрел на этот стол. Тигр внутри заурчал и шерсть у него на загривке встала дыбом от радостного предвкушения.

— Наследный князь, — тихо сказал Сунь Чанцин, будто прочитав мои мысли. — Садитесь, пожалуйста и, прошу вас, не смотрите на соседний стол слишком часто.

— В любом случае это вызовет вопросы, — сказал я, садясь.

— Само собой, но это предоставьте старшим, — сказал Сунь Чанцин и встал у меня за спиной.

Лу Ян встал рядом с ним, по другую сторону, позади моего правого плеча, положил ладонь на рукоять меча и замер.

Я сел ровно, как учил Сунь Чанцин, положил руки на колени и огляделся.

Отсюда было всё видно. Терраса нависала надо мной справа, но я прекрасно мог разглядеть всё, что на ней: стол деда, стол прабабушки и ряд столов для братьев. Весь двор лежал передо мной и слева, ряды столов уходили вглубь, а между ними сновали слуги, расставляя последние чаши и кувшины. Ворота были прямо напротив террасы, в дальнем конце двора, распахнутые настежь, и через них уже начали входить первые гости.

Я заметил, что приглашённые делились на две половины.

Первые столы в рядах оставались пустыми. Видимо, они предназначались для генерала Чэня и первого советника Аня.

Справа, по ту сторону от прохода, за которым было моё возвышение, садились люди в длинных халатах с широкими рукавами, с нарядными тушечницами на поясах и сосредоточенными лицами. Это были гражданские чиновники. Слева, по другую сторону главного прохода, за столами княжичей, рассаживались высокие люди, с обветренными лицами и крепкими плечами, привыкшими к доспехам. Это были военные чиновники.

Оружия ни у кого не было: ни мечей, ни ножей, ни даже декоративных кинжалов, которые знатные господа любили носить для красоты. У ворот стояла стража и вежливо, но твёрдо принимала у каждого всё, что могло резать или колоть, и уносила куда-то в караулку. Дары, которые гости несли князю, стражники проверяли тоже, заглядывали в шкатулки, разворачивали свёртки, но знатных гостей не обыскивали. Видимо, не полагалось.

Меня это заинтересовало, и я потянулся мыслями, обращаясь ко всему металлу во дворе. Не то, чтобы я готовился к бою, но я-то меча не принёс. Мало ли что…

Так вот, разного металла было очень много вокруг: бронза светильников, серебро посуды, медные застёжки на поясах гостей, золотые шпильки в причёсках дам, железные скобы в балках крыши, гвозди в столах, наконечники копий и мечи у стражи по периметру. Весь этот металл тихо звенел вокруг меня. Я знал, где что лежит, с точностью до цуня. Если понадобится, я мог бы дотянуться до любой вещи в этом дворе.

Это немного успокаивало. Если что, я найду чем дать отпор.

Стража стояла по периметру двора: за резными ширмами вдоль галерей, у ворот и на ступенях террасы. Я узнал нескольких. Высокий, у самой лестницы, был Шуан. У ворот стоял старший Ю, а младший был где-то рядом — они никогда не расходились далеко. Я почувствовал их пёрышки и мне стало чуть спокойнее. Ван, Дун и Чжао, как я знал, стояли у ворот, принимая оружие. Линь Вэй настоял, чтобы на самые важные посты поставили тех, кто был с нами на болоте.

Гости всё прибывали и прибывали.

Они входили в ворота парами или по одному, с жёнами и детьми, в лучших нарядах, с подарками в руках. Слуги встречали их у входа и провожали к местам, который соответствовал рангу. Старшие чиновники рассаживались в первые ряды, младшие — дальше, самые незначительные располагались почти у самых ворот и в тени галерей.

И почти каждый, проходя по главному проходу мимо моего возвышения, поворачивал голову и смотрел на меня.

Я чувствовал эти взгляды: любопытные, оценивающие, восхищённые и настороженные. Некоторые останавливались на мгновение дольше, чем нужно. Некоторые торопливо отводили глаза, когда я смотрел в ответ. Две совсем юные барышни, дочери какого-то чиновника, прошли мимо, держась за руки, и обе, как по команде, покраснели и захихикали, а их мать бросила на них строгий взгляд.

Тигр лениво приоткрыл глаз, но сделал вид, что нас это не касается.

А потом взгляды гостей падали на соседний со мной стол.

Я видел, как они хмурились, как переглядывались, как шептались друг с другом, проходя дальше. Стол с серебряным лотосом вплотную стоял рядом со мной, белая подушка лежала нетронутой, и никто к нему не подходил. Слуги, разносившие чаши, обходили его стороной, будто его там вовсе не было.

Пожилой чиновник с длинной седой бородой и в тёмно-синем халате, усаживаясь за стол во втором ряду, прямо напротив меня, долго смотрел на пустое место. Потом поманил к себе проходившего слугу и, понизив голос, спросил что-то, кивнув в мою сторону.

У меня был хороший слух, так что разобрать разговор не было проблемой.

— …не ошибка ли это? — услышал я. — Почему стол накрыт, а никого нет? Может, гость задерживается?

Слуга поклонился.

— Так приказано, господин, — ответил он.

— Кем?

— Так приказано, господин, — повторил слуга, кланяясь ещё ниже, и поспешил дальше.

Чиновник проводил его взглядом, потом посмотрел на меня. Я посмотрел на него, обозначив, что заметил его любопытство. Он поспешно отвёл глаза и принялся очень внимательно разглядывать свою пустую чашу. И только тогда я отвёл взгляд.

Я сделал над собой усилие и не улыбнулся. Сунь Чанцин, наверное, гордился бы мной.

Я был само спокойствие.

Тигра не волнуют, о чём крякают утки на болоте.

Тигр внутри полностью с этим согласился.

Шёпот разносился по рядам, как круги по воде от брошенного камня. Я слышал обрывки: «для кого?», «может, для кого-то из Храма?», «говорят, у наследного князя…», «неужто барышня…», «тише ты!». Кто-то предполагал, что место оставлено для посла другого княжества, который опаздывает. Кто-то, совсем тихо, пробормотал что-то про невесту, и на него тут же зашикали.

Я сидел ровно и смотрел прямо перед собой.

Ну когда уже?! Когда второй стол займёт тот, для кого он предназначен?..

Камердинер чуть слышно кашлянул.

Я чуть прикрыл глаза и начал размеренно дышать, будто в медитации.

Я должен сохранять спокойствие… Я должен сохранять спокойствие…

Братцы-Журавли:

Глава 7. День Двух Семёрок, часть 2

Советника Аня в тёмно-зелёном халате с вышитыми облаками по подолу я сразу заметил: он неторопливо вошёл в ворота одним из последних среди старших чиновников. Слуга провёл его к первому ряду гражданских, к столу у самого прохода и у подножия террасы, так, чтобы ему было удобно подняться к князю, когда настанет время поздравлений.

Проходя мимо моего возвышения, советник остановился и поклонился мне. Вот уж чей поклон был идеально правильным, каким полагалось кланяться наследному князю другого княжества, и ни на волос ниже.

— Наследный князь, — сказал он мягко. — Рад видеть вас в добром здравии. Все в Хемине только о вас и говорят.

Я поднялся, как учил Сунь Чанцин, и тоже ответил отработанным заранее приветливым кивком.

— Советник Ань, — сказал я. — Благодарю.

— Вы прекрасно выглядите, — продолжал советник, и его взгляд на мгновение скользнул по моему наряду, по серебряным полосам на кайме. — Чёрное и белое. Как символично.

— Портной расстарался, — сказал я.

— Безусловно, — улыбнулся советник, потом его взгляд сместился на соседний стол, на серебряный лотос, и задержался там на один удар сердца дольше, чем следовало. — Ах, и место накрыто на двоих. Вы ждёте гостя?

— Так приказано, — сказал я.

Это вырвалось само, до того, как я сообразил, что именно я ляпнул. Я услышал, как за моей спиной Сунь Чанцин тихо втянул воздух.

Советник Ань моргнул и улыбнулся ещё шире.

— Разумеется, — сказал он. — Не смею задерживать, наследный князь. Хорошего праздника.

Он поклонился ещё раз и прошёл к своему столу.

Я сел.

— Наследный князь, — едва слышно сказал Сунь Чанцин у меня за спиной, — «так приказано» говорят слуги. Наследные князья говорят «это пожелание князя».

— Ладно, я запомню, — так же тихо ответил я.

— Хотя, — добавил камердинер после паузы, — должен признать, это было неожиданно и действенно.

Я увидел, как в зал вошёл Лу Бин с невесткой. Я ему вежливо кивнул, тот ответил мне поклоном. Я бросил взгляд на Лу Яна, мол, не хочешь подойти к семье и поздороваться? Но мой оруженосец только чуть прикрыл глаза и покачал головой. Он был не на празднике, а на службе. Я не стал настаивать.

Генерала Чэня стало слышно раньше, чем видно: он вошёл в ворота шумно и громко приветствуя знакомых, хлопая по плечам сослуживцев, и за ним следовал его сын, а потом, как утята за уткой, шла дама, и три девицы в розовом и жёлтом, вероятно жена и дочери генерала. Я вспомнил пир и почувствовал, как у меня заныли зубы.

Спокойствие, только спокойствие.

Генерал занял место во главе первого ряда военных, по ту сторону от главного прохода, тоже у самого подножия террасы, и его дочери расселись за столами позади него. Увидев меня, генерал расплылся в широкой улыбке и помахал рукой, будто мы были старыми друзьями.

Я приветственно кивнул и ему, помня наставления: короткий и уважительный кивок, потому что он ниже меня по положению, но старше по возрасту. Сунь Чанцин мог бы мной гордиться.

Генерал кивнул в ответ и тут же что-то сказал старшей дочери через плечо. Та покраснела и уставилась на меня. Потом генерал перевёл взгляд на пустой стол рядом со мной и широкая улыбка у него на лице дрогнула. Он нахмурился, посмотрел ещё раз, потом снова на меня, и его брови поползли вверх.

Я сидел с каменным лицом и делал вид, что не замечаю этих жарких взглядов.

Впрочем, генерал Чэнь был военным и мог с лёгкостью читать поле боя, и мне показалось, что прямо сейчас он прочитал на этом поле что-то такое, что ему очень не понравилось. Он снова что-то сказал дочери. Та перестала краснеть и надулась.

Тигр внутри тихо зафыркал от удовольствия и перебрал лапами, выпуская когти.

Меж тем двор постепенно наполнялся. Скоро все столы оказались заняты, кроме столов семьи Линь и того, что стоял рядом со мной, и пустота на нём бросалась в глаза ещё сильнее, чем раньше. Гул голосов стоял над двором, как над рынком в базарный день. Слуги сновали между рядами с кувшинами, подливали чай, раскладывали на столах закуски: маленькие пирожки, засахаренные фрукты, орехи в меду и тонко нарезанное мясо. Я посмотрел на свою тарелку и протянул руку к засахаренному персику.

— Наследный князь, — прошептал Сунь Чанцин. — Не раньше, чем князь.

Я неслышно вздохнул и убрал руку.

Где-то за террасой ударил гонг.

Низкий и глубокий звук прокатился по двору, и все разговоры разом оборвались. Гонг ударил второй раз, и третий, и на третьем ударе все гости, от первого ряда до последнего, поднялись на ноги. Шорох одежд прошёл по двору, как ветер по траве.

Я тоже встал и повернулся в ту сторону, куда все смотрели.

Двери позади террасы распахнулись.

Сначала вышли двое стражников в парадных доспехах и встали по обе стороны от дверей. Потом вышел распорядитель в длинном красном халате и громко нараспев провозгласил титулы. Я не понял и половины. Там было что-то про Журавлиный престол, про хранителя Хемина, про девятую звезду и защитника западных и южных земель, благодетеля севера, и ещё много-много всего, а распорядитель тянул каждое слово долго-предолго, что я начал бояться, не закончится ли у него дыхание.

Потом вышел дед.

За последние месяцы мы много времени провели вместе. Я видел его почти каждый день на плацу, в кабинете, за доской для вейци, видел уставшим и сердитым, видел смеющимся, но таким я его ещё не видел: он был в белом и чёрном, как и братья, только его одеяние было длиннее и тяжелее, с широкими рукавами, которые свисали почти до земли. Вышитые перья на нём были крупнее, и каждое было обведено тончайшей серебряной нитью, так что, когда он двигался, по всему его телу будто пробегали лёгкие волны света. Ворот, края рукавов и длинный шлейф сзади были чёрными. На голове у него сидела такая же красная круглая шапочка, как у братьев, только чуть больше, и из-под неё виднелись седые волосы.

Он шёл медленно, величественно, и в его походке не было ни капли стариковской усталости: спина прямая, подбородок поднят, взгляд спокойный и твёрдый. Настоящий Журавль, старый и мудрый хозяин этого неба!

Я невольно расправил плечи.

За ним вышли братья, выстроившись по старшинству: Линь Вэй первым, за ним Цзюнь, последним Линь И, опираясь на трость. Они прошли к своим столам на западной стороне террасы и остановились там, стоя лицом ко двору.

Дед подошёл к своему столу и остановился. Князь медленно обвёл взглядом двор, оглядывая ряд за рядом, и я видел, как под его взглядом люди невольно выпрямлялись, как будто часть его величия передавалась и им.

Потом его взгляд остановился на мне.

Он ничего не сказал и не кивнул. Он просто посмотрел на меня, на мой наряд, на Лу Яна и Сунь Чанцина у меня за спиной, потом перевёл взгляд на пустой стол рядом.

В его глазах мелькнуло тёплая и лукавая искорка, и тут же исчезла.

Дед повернулся к гостям и поднял руку. Широкий белый рукав с чёрной каймой раскрылся, как крыло.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Голос у него был негромкий: он не кричал и не напрягал горло, но его слышал каждый в этом дворе. Этот голос доносился до самых дальних рядов. Я понял, что он тонко и незаметно пропускает через голос ци, но при этом звук не бил по ушам, а сам собой тёк, будто будто дед стоял рядом с каждым.

Так. Вот этому мне надо научиться.

— Добро пожаловать в Хемин в День Двух Семёрок, — продолжил дед. — В день, когда сороки строят мост через Небесную Реку, и разлучённые находят дорогу друг к другу. В день, когда мы вспоминаем, что никакая преграда не вечна, если есть те, кто готов её преодолеть.

Я невольно бросил взгляд на пустой стол и тут же отвёл глаза. Да, готовы! Я полностью готов!

— Этот год выдался трудным для княжества Журавлей, — сказал дед. — Мы все знаем это: и северные, и южные земли страдали от чудовищ, которые отравляли землю, воду и убивали людей. Жухли посевы от скверны, а лихорадка косила целые деревни. Наши враги снова подняли голову, и тень их легла на Хемин.

По двору прошёл лёгкий шорох: кто-то переглянулся, а кто-то опустил глаза.

— Но сегодня, — голос деда стал твёрже, — сегодня мы празднуем! Чудовища упокоены, лихорадка отступила, и мы собрались здесь, чтобы почтить тех, кто это сделал.

Он выдержал паузу и опустил руку.

— Объявляю День Двух Семёрок открытым.

Где-то за террасой снова ударил гонг, и в тот же миг заиграли музыканты — флейты, цитры, барабаны — всё разом. И флейта, конечно, была та самая, которая играла три дня подряд. Теперь я наконец узнал мелодию, которую она так мучительно разучивала. Теперь, когда вступил весь оркестр, мелодия оказалась неожиданно красивой: немного грустной, немного светлой, как история про мост из сорок и встречу, которой разлучённые ждут целый год.

Я простил флейте все три дня мучений.

Дед опустился в кресло, и гости сели следом. Братья сели за свои столы, а я сел за свой.

Слуги снова засновали между рядами. Дед поднял свою чашу, и все подняли чаши вслед за ним. Я поднял свою двумя руками, как учил Сунь Чанцин, и подождал, пока дед выпьет первым. Дед пригубил, я тоже сделал маленький глоток вина с лёгким запахом персика.

Я поставил чашу и украдкой глянул на Сунь Чанцина. Тот едва заметно кивнул. Я протянул руку к засахаренному персику.

На этот раз Сунь Чанцин промолчал и сам подлил мне вина.

Музыка играла недолго. Едва гости успели попробовать первые закуски, как дед снова поднялся. Музыка послушно стихла, а с ней и гул голосов.

— Прежде чем праздник продолжится, — сказал дед, — я хочу назвать имена.

Двор замер.

— Когда пришли вести о чудовище на севере, — заговорил он, — я отправил туда отряд, и оттуда не вернулись многие из них. Нашему отряду тогда пришлось отступить, но герой пришёл на помощь моим людям, и мерзость в Северных Горах была повержена. Почти сразу пришли печальные вести с юга, и там подняла голову водяная мерзость. И снова пришлось собрать отряд, двадцать два храбрых воина. Я знал, на что их посылаю, и они знали, на что идут, но в этот раз герой, оказавший помощь ранее, шёл вместе с ними.

Я заметил краем глаза, как Шуан у лестницы выпрямился, и как старший Ю у ворот вскинул подбородок.

— Все двадцать два храбрых воина вернулись, — сказал дед. — Все до единого. И чудовище, отравлявшее наши земли, больше не отравит ни одной реки, ни одного озера. Каждый из этих воинов заслуживает почёта, и каждый его получит, но сегодня я назову двоих.

Он повернулся к западной стороне террасы.

— Линь Вэй, мой старший внук, герой княжества и наследник рода Журавля.

Линь Вэй поднялся.

Он стоял у своего стола, Стальное Перо висело у него на боку, и серебряная рукоять с умиротворяющим шнуром тускло блестела в утреннем солнце.

— Он вёл отряд, — продолжал дед. — Он нашёл чудовище и сразился с ним лицом к лицу. В бою он достиг пятой звезды взяв в руки Стальное Перо, меч нашего рода.

По двору прошёл гул. Я видел, как несколько военных в первом ряду кивнули с уважением, как генерал Чэнь одобрительно хлопнул ладонью по колену. Кто-то в задних рядах начал было хлопать, но тут же смутился и затих, потому что дед ещё не закончил.

Линь Вэй стоял неподвижно. Лицо у него было каменным, казалось, он даже дышал через раз.

Дед повернулся, глядя на меня:

— И Бай Шу, — сказал он.

Я медленно, как учил Сунь Чанцин, встал.

— Мой внук, — сказал дед. — Наследный князь Белого княжества, — он сделал паузу, и я почувствовал, как весь двор затаил дыхание. — Герой, который пришёл на помощь в час нужды.

Я стоял и внимательно слушал, оценивая и взвешивая каждое слово.

Дед сказал «мой внук» при всём дворе, при всех чиновниках, при всех генералах и при всех гостях. Союзником или своим человеком он меня не назвал, только внуком, который пришёл на помощь.

Приемлемо.

Я был внуком по крови, но не наследником Журавлей. Дед поставил меня рядом с собой как родного, но не поставил рядом с Линь Вэем как соперника. Он сказал всем: этот тигр мой внук, но мой престол принадлежит журавлю.

Я посмотрел на возвышение, где стоял дед, и понял, зачем меня посадили именно сюда.

Старый хитрый журавль.

— Судьба жестоко обошлась с моим младшим внуком. После гибели семьи, он потерял память и пропал на долгих семь лет, скитаясь по горам и лесам. Но кровь не вода, даже забыв себя, он помнил своё предназначение: повергать мерзостей. И в один прекрасный день, он явился ко двору и доказал свою силу делом. Бай Шу сражался рядом со своим братом, — продолжал дед. — Он делил с отрядом опасность, еду и кров. Он спас людей княжества, которых заточили в клетках враги. Он стоял на ногах и удерживал ядовитого Змея, когда все остальные воины были оглушены и ранены.

Я почувствовал, как у меня начинают гореть уши.

— Я благодарю обоих внуков, — сказал дед. — От имени рода Линь и от имени всего княжества Журавлей. Небо благословило нас, даровав таких храбрецов.

Он повернул голову сначала к Линь Вэю, потом ко мне и кивнул каждому.

Я глянул на Линь Вэя.

Он смотрел на меня с террасы, его лицо было серьёзным, как всегда, но в уголках губ затаилась тень улыбки.

Старший княжич сложил руки перед грудью и поклонился мне. Сунь Чанцин вчера показывал мне, как кланяются гостю и как кланяются наследному князю другого княжества, но этот поклон был намного глубже. Он кланялся мне как равному, с которым вместе стоял перед лицом смерти.

Я сложил руки и точно так же поклонился ему в ответ, не как младший кланяется старшему, а как соратник — соратнику и герой — герою. Когда я выпрямился, двор взорвался аплодисментами.

Первыми захлопали военные: генерал Чэнь хлопал громче всех кричал «Слава героям! Слава княжеству!». Его сын скорчил рожу, но тут же стёр недовольное выражение, очень уж близко они сидели к террасе деда. За ним подхватили остальные офицеры. Стража у ворот, у стен и у лестницы, как и полагалось, стояла неподвижно, но я видел, как Шуан у лестницы улыбается во весь рот.

Потом захлопали гражданские, и вот тут отношение к героям выражалось совсем по по-разному. Я стоял и смотрел, и видел, как одни, широко улыбаясь, хлопают от души, глядя то на Линь Вэя, то на меня, а другие хлопали медленно и сухо, будто отбывали повинность. Их ладони сходились почти беззвучно, и лица у них оставались спокойными и пустыми. Они смотрели на Линь Вэя с одобрением, а на меня как смотрят на незнакомую собаку, которая забежала во двор и неизвестно, укусит или нет.

И вот этих людей я внимательно запоминал, каждое лицо, каждое выражение с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. Семья Пэй меня не удивила, впрочем, их отношение я уже давно понял. Точно так же я опознал несколько других семей, вспомнив имена соучеников.

Когда аплодисменты стихли, дед жестом позволил всем опуститься. Мы сели, а дед ещё стоял. По обычаю, после того как князь назвал имена героев, кто-то из старших чиновников должен был подняться к нему и поздравить его от имени двора. Сунь Чанцин рассказывал мне об этом вчера, среди тысячи других правил, и я тогда слушал вполуха.

Советник Ань поднялся со своего места у подножия террасы.

Он неторопливо и с достоинством шел по лестнице, ступенька за ступенькой. Стражники на ступенях расступились перед ним. Он остановился на верхней ступени, у самого края террасы, на почтительном расстоянии от деда, и поклонился.

— Великий князь, — сказал он мягким и приятным голосом, достаточно громко, чтобы слышал весь двор. — От имени всех чиновников Хемина и от себя лично позвольте поздравить вас с этим светлым днём. Вы вырастили достойных внуков. Княжество Журавлей может гордиться своим будущим.

Дед слегка наклонил голову.

— Благодарю, советник, — сказал он.

Советник Ань выпрямился, поклонился ещё раз и стал спускаться.

И праздник продолжился: дед махнул рукой, и полилась музыка.

Я бросил короткий взгляд на пустой стол еле удержался, чтобы не начать ёрзать. Ну где? Ну когда уже?.. Камердинер кашлянул. Мне пришлось заставить себя расслабиться и взять палочки.

— Наследный князь, — тихо сказал Сунь Чанцин. — Вы смотрите на пустой стол.

— Я смотрю на пирожки, — сказал я.

— Пирожки вот они, — сказал камердинер. — А вы смотрите в другую сторону.

Я фыркнул, перевёл взгляд на пирожки, взял один и демонстративно откусил. Наверное, он был очень вкусный, но я особо не чувствовал вкуса, потому что внутри что-то ёкнуло.

…Где-то далеко, за воротами дворца, за стенами, за улицами, украшенными фонарями, зазвенели высокие мелодичные колокольчики в такт чьим-то шагам, и звук этот медленно приближался.

Музыканты на галерее подхватили мелодию. Гости начали оборачиваться к воротам.

Я положил пирожок. Тигр внутри меня поднял уши.

Тонкая тёплая нить, которая тянулась от меня через весь город к Храму на холме, вдруг стала короче. Она укорачивалась с каждым ударом колокольчиков, с каждым шагом, и становилась всё теплее и теплее.

Жрицы Храма Танцующего Журавля шли в город!

========

От автора

Тут такие дела. Я хотела сделать перерыв в ноябре на детские каникулы, но не думала, что это жисть внесёт свои коррективы.

На следующей неделе мне предстоит заниматься бюрократией (проклятая жизнь взрослого!) и идтитЬ в суд. Ничего страшного, но есть нюанс: я не знаю, сколько это времени займёт (может и не один день) и могу ли я писать в перерывах, пока будем ждать, и не уверена, что успею написать главы заранее. Я вообще не уверена, что комп можно пронести с собой.

Поэтому предварительный план такой: глава в понедельник 9 ноября выходит по расписанию, а вот пятница (13-е) и следующий понедельник (16-е) - сильно под вопросом.

В общем, держите за меня кулаки, чтобы всё прошло по плану, и мы быстро отстрелялись.

Поэтому вот вам суровый дед Линь Шоу в церемониальном наряде:

Глава 8. День Двух Семёрок, часть 3

…Как же жрицы были ещё далеко! Вот что прабабушке стоило переместить сразу всех сюда?

Мы с тигром хором и тихо ворчали в глубине души, хотя я головой понимал, что проход по городу наверняка часть ритуала. Какие-нибудь там поздравления и благопожелания, и вот это всё.

Чтобы не изводиться я сосредоточился на еде, как раз слуги понесли первые горячие блюда, и двор оживился: сначала суп из лотосовых семян в маленьких фарфоровых чашечках, потом утка, запечённая с мёдом и пятью специями, потом рыба с лепестками имбиря на зажаренной до хруста шкурке, и каждое блюдо ставили сначала на стол князя, а уж потом разносили по рядам. Музыканты играли, а на площадку между рядами столов вышли танцовщицы в чёрно-белых нарядах.

Сунь Чанцин подливал мне вина, а я пил чарку за чаркой и совершенно не хмелел. Для культиватора седьмой звезды этого было недостаточно.

Час шёл за часом, чаши наполнялись и пустели. Гости поднимались один за другим, подходили к подножию террасы, кланялись и произносили поздравления. Кто-то говорил коротко, кто-то длинно и витиевато, кто-то читал стихи собственного сочинения, и по лицу Линь И я понимал, какие из них достаточно хороши, а какие нет: на хороших он чуть заметно кивал, а на плохих смотрел в свою чашу с таким выражением, будто там, в разбавленном водой вине, с наслаждением плещется муха.

Дед каждому отвечал коротким кивком и парой слов, с каждым поднимал чашу и ни разу из неё не отпил. Я это заметил, но не сразу. Сначала я был слишком занят едой: утка была великолепна, кожица хрустела, мясо таяло во рту, и Сунь Чанцин за моей спиной ни разу не сказал «довольно, наследный князь», что само по себе было праздником. Когда я потянулся за третьим куском, то поднял глаза на террасу и увидел, что перед дедом стоит та же самая полная до краёв чаша. Сначала, после его ответных слов очередному чиновнику, мне показалось, что он пригубил, но теперь я понял, что он только поднёс её к губам и опустил обратно.

Тарелки перед ним тоже стояли нетронутыми: утка, рыба, суп и пирожки. Одни слуги ставили перед ним новые блюда, другие слуги безмолвно всё уносили. Дед прямо и спокойно сидел за столом, не дотрагиваясь до закусок, будто они были частью убранства, такой же, как бумажные сороки над террасой.

Я опустил палочки, еда почему-то перестала быть очень вкусной. Он ведь не ест и не пьёт по какой-то причине? Даже думать не надо, по какой.

Дед даже не делал вид, что ест, не подносил ко рту пустые палочки и не прикрывал чашу рукавом. Он просто сидел над полной чашей и полными тарелками у всех на виду, и было совершенно ясно, что так и задумано.

Я сосредоточился на блюдах передо мной, но ничего не обнаружил, хотя в своё время просидел достаточно времени над книгой-травником и запасами лекарств Лао Вэня. Если что-то и было, я не распознал. Оставалось лишь надеяться на своё телосложение культиватора, которого так просто было не взять обычному яду.

Я ненароком прислушался к тому, что говорили за соседними столами.

— Князь опять на празднике не ест, — тихо заметил кто-то из младших чиновников во втором ряду.

— И правильно делает, — так же тихо отозвался его сосед. — После того, что было с княгиней сорок лет назад… На его месте я бы тоже ничего в рот не брал.

— Это всё гордость, — возразил третий, постарше, поглаживая бородку. — Девятая звезда, как никак. Им наша еда что солома. Он и так может месяц ничего не есть.

— Что за глупость! Это осторожность.

— Гордость.

— А может, просто не голоден, — вмешался чей-то юный сын, и все трое посмотрели на него так, будто он сказал глупость.

Я снова посмотрел на деда. Он как раз отвечал на поздравление какого-то заморского купца, и лицо у него было приветливым и спокойным.

Я потянулся к пёрышкам. Все двадцать четыре оставались прохладными. Я выдохнул и заставил себя снова взять палочки.

Если дед решил ничего не есть, значит, у него есть на то причины. Он девятая звезда и правит Хемином дольше, чем я живу на свете. Он пережил смерть жены, смерть сына и дочери и Небо знает сколько покушений. Он точно знает, что делает.

Я глянул на братьев. Похоже, хороший аппетит был только у меня. Линь Вэй больше пил, чем закусывал, Линь Цзюнь вообще прикрылся веером, а Линь И отказался почти от всего, и на его столе было лишь несколько чашек с самыми простыми и лёгкими блюдами, типа супа.

Ух… Выходит праздник, он, действительно, не для всех праздник.

Колокольчики за воротами стали громче.

Звон их уже не заглушался музыкой, он плыл над двором, высокий и мелодичный, и музыканты на галерее подхватили его, перешли на новую, тихую и плавную мелодию. Танцовщицы ушли, освободив место. Разговоры за столами стихали один за другим, и гости поворачивались к воротам.

Дед поднялся, и вслед за ним, с шорохом одежд, поднялся весь двор. Я тоже встал и спрятал руки за спиной. Сложнее всего было сохранить невозмутимый вид. Неужели я дождался?..

И вот наконец-то в ворота вошли жрицы!

И самой первой, шла прабабушка: маленькая и прямая, в элегантном одеянии с перьями и с красной шапочкой на голове. Она степенно шла посреди огромного двора, и весь двор смотрел на неё. Она обвела глазами празднество и посмотрела на меня, и тут же отвела взгляд, но я успел заметить, как её глаза скользнули с меня на пустой стол рядом и обратно. Уголки её губ едва заметно дрогнули, и она чуть кивнула.

Я еле удержался, чтобы не расплыться в улыбке, и поскорее перевёл взгляд на процессию.

Жрицы медленно и плавно шли парами, и каждый их шаг попадал в такт звону колокольчиков, которые висели у них на поясах. Их было больше двадцати, и все они были одеты одинаково: на головах у всех сидели маленькие круглые алые шапочки, одеяния их были длинными и многослойными, расшитыми перьями, как у княжичей, но вышивка здесь была иной: перья лежали свободнее и легче, а поверх платьев на плечи каждой жрицы был наброшен короткий плащ из белого шёлка, нарезанного длинными узкими полосами, края которых были обшиты чёрным. Когда жрицы шли, эти полосы приподнимались и колыхались, и казалось, что у каждой за спиной сложены крылья как журавлиное оперение.

Мимо проходили старшие жрицы Су и Хань, а за ними…

Я затаил дыхание. Тигр внутри меня тоже перестал дышать, потому что одна из девушек, в третьей паре от головы процессии была… она! Моя дорогая Мэй Сюэ! Она была в таком же плаще, как и все, но я узнал бы эту походку среди тысячи других!

Нить между нами натянулась и зазвенела. Она была такая тёплая и яркая, что мне на мгновение показалось, будто она действительно светится и её все видят. А ещё зазвенел боевой веер, спрятанный в рукаве, который я создал специально для неё. И мне стало немного спокойнее.

Жриц никто не посмел обыскивать и вынимать оружие. Значит, случись что, моя дорогая Мэй Сюэ не останется беззащитной и сумеет за себя постоять!

Жена смотрела прямо перед собой, на меня вообще не взглянула ни разу. Лицо её было спокойным и строгим, как у остальных жриц, и алая шапочка ровно сидела на её аккуратно собранных волосах, и белые крылья колыхались за спиной, но по нити до меня докатилась такая волна волнения, что у меня самого задрожали колени. Она ждала, боялась, очень боялась, и нервничала. И очень старалась этого не показать.

Мне хотелось подхватить её на руки и спрятать от всех этих взглядов (нечего пялиться! Она — моя!), чтобы она успокоилась, и рычать, но вместо этого я вцепился пальцами в края своих рукавов. Пришлось себе приказать: Жди! Молчи! И успокойся!

За моей спиной Лу Ян восторженно втянул воздух, и довольно закивал Сунь Чанцин. Я скользнул взглядом по процессии, и едва удержался, чтобы не вскинуть брови, потому что последней, рядом с малышкой Сяо И шла ещё одна жрица. Тоже в белом, тоже в алой шапочке, тоже с журавлиным плащом на плечах, но шла она иначе. Шаг у неё был мягче, тише и пружинистее, а глаза не смотрели вперёд, как у остальных, они пристально скользили по рядам гостей, по галереям, по крышам, по рукам слуг и по лицам стражников. Руки она держала сложенными в рукавах, а под одеждой для меня тихим звоном откликнулись два клинка, которых я создал своими руками.

Сяо Лань!

Я её едва узнал. Без тыквы-горлянки, без привычной мужской причёски и без насмешливой ухмылки, с волосами, гладко убранными под алую шапочку, она выглядела совершенно другим человеком! Если бы не холодный и пронзительный взгляд бывалой наёмницы и не знакомые клинки, я бы прошёл мимо и ничего не заметил.

Её глаза скользнули по мне, задержались на мгновение, и она чуть заметно приподняла бровь. Мол, смотри, дикий тигр, я тоже умею носить шелка.

Я едва не рассмеялся от облегчения.

Вот теперь мне стало действительно спокойно. Если уж Сяо Лань позволили взять оружие и прийти, да ещё и нарядили под жрицу… Кто бы ни осмелился наводить хаос в Хемине на празднике, ему теперь с нами не справиться! Я сокрушу любого, а остальных перережет Сяо Лань.

Приемлимо.

Процессия дошла до ворот, и жрицы двинулись по главному проходу к террасе. Музыка пела, колокольчики звенели, и плащи-крылья колыхались. Гости по обе стороны прохода стояли, склонив головы, и я видел, как некоторые женщины и дети прикладывают ладони к груди, а пожилые чиновники шевелят губами, будто молятся.

Процессия прошла мимо меня. Мэй Сюэ прошла мимо меня на расстоянии пары шагов. Я чувствовал её запах: нежный жасмин и лёгкий дымок храмовых благовоний. Сердце рвалось к ней так, что мне пришлось прикусить губу. Сунь Чанцин только вздохнул, но ничего не сказал.

Жрицы остановились перед террасой, выстроившись полукругом у подножия лестницы. Настоятельница поднялась по ступеням и встала у своего стола, по левую руку от деда. Князь уважительно склонил перед ней голову, и она ответила ему таким же лёгким поклоном, потом она повернулась ко двору.

— Садитесь, — сказала она.

Голос у неё был негромким, но также разносился по всему двору. Люди сели, а жрицы остались стоять.

Настоятельница помолчала, обводя гостей взглядом. Её глаза скользнули по рядам, по жрицам у подножия лестницы, по мне, и наконец она заговорила:

— Давным-давно, — начала она, — на Небе жила Ткачиха, дочь Небесной Владычицы. Она ткала облака, и каждое утро и каждый день её узоры украшали небо. А на земле жил Пастух — простой и бедный человек, без рода и без богатства. У него была только старая корова и чистое сердце.

Я знал эту сказку, её все знали, но двор слушал так, будто никто никогда не слышал её раньше.

— Однажды Ткачиха спустилась на землю, — продолжала прабабушка. — И встретила Пастуха и полюбила его. И что это была за пара: небесная дева и простой человек. Они поженились и жили счастливо, и у них родились дети, но Небесная Владычица узнала об этом и разгневалась. Она забрала дочь обратно на Небо, а когда Пастух бросился следом, провела между ними черту своей шпилькой. И эта черта стала Небесной Рекой, Млечным Путём, широкой и бурной, полной звёзд, через которую не перейти ни человеку, ни божеству, — голос её стал тише. — Двое влюблённых стали звёздами. Пастух стоял на одном берегу. Ткачиха на другом, и они тосковали и плакали так горько, что даже сороки, что летают между небом и землёй и приносят людям счастье, удачу и благие вести, сжалились над ними. Раз в год, в седьмой день седьмого месяца, все сороки мира слетаются к Небесной Реке и строят из своих крыльев мост. И по этому мосту Пастух и Ткачиха идут навстречу друг другу. У них есть лишь один день в году и только одна встреча.

Она замолчала и перевела дыхание. Во дворе стояла такая тишина, что я слышал, как дышат люди и шелестят одежды, когда их касался ветер.

— Эта легенда о разлуке, — тихо сказала настоятельница. — Но больше она о верности. О том, что год за годом, век за веком ждут две звезды, чтобы увидеть друг друга. Река не становится уже, и Владычица не смягчается, а они ждут и каждый год идут друг к другу по мосту, который построили для них чужие крылья, потому что любовь, сильнее любой разлуки и даже повеления самого Неба.

Она обвела взглядом двор.

— В этот день, — сказала она, и голос её снова окреп, — Храм Танцующего Журавля благословляет всех, кто ждёт, всех, кто разлучён и всех, кто идёт навстречу, несмотря ни на что. Пусть потерявший найдёт, ждущий дождётся, а мост из крыльев будет крепок под ногами любящих. Мы не сороки, но Журавли. Мы желаем вам счастья, здоровья и долголетия, и благословляем всех людей, живущих под Небом.

Она подняла обе руки, раскрытыми ладонями ко двору, и я почувствовал, как от неё покатилась светлая, тёплая и мягкая волна силы. Она волной прошла по двору, как ветер по рисовому полю, и все, кого она касалась, на мгновение замирали. Я видел, как разглаживались морщины на лицах стариков, как улыбались женщины, как Линь И закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно ему стало легче дышать. Волна коснулась и меня, и я почувствовал, как по телу разливается тепло, будто я выпил чашку горячего чая в холодный день. Даже скептичная Сяо Лань не стала корчить презрительные рожи, а чуть прикрыла глаза, принимая благословение.

Тигр внутри довольно замурлыкал и потянулся, нежась в тёплом свете.

Когда сияние погасло, музыканты на галерее снова заиграли.

Жрицы у подножия лестницы разом пришли в движение, как одна большая стая птиц, и начали красивый танец.

Я никогда не видел ничего подобного! Это было очень красиво и почему-то немного печально.

Жрицы двигались медленно и плавно, и каждое их движение было похоже на движения журавлей: шаг, поворот, взмах рукавами, как крыльями. Белые плащи-крылья раскрывались и складывались, полосы шёлка взлетали и опускались, и казалось, что посреди двора кружится стая белых птиц. Алые шапочки мелькали, колокольчики на поясах звенели в такт. Жрицы были само изящество во плоти.

А я смотрел только на неё и не мог наглядеться: моя Мэй Сюэ танцевала вместе со всеми, в том же ритме, теми же движениями, но мне казалось, что она одна во всём дворе. Её руки поднимались и опускались, как крылья, её белый плащ взлетал, когда она поворачивалась, и её шаги были лёгкими и невесомыми. Я слышал, как она дышит и видел, как она бережёт себя на поворотах, и знал, почему. Потому что маленькая звёздочка танцует вместе с ней.

Я сжал край стола так, что дерево под пальцами тихо хрустнуло. Сунь Чанцин за моей спиной коротко кашлянул, и я разжал пальцы.

Её место рядом со мной, вот тут, за пустым столом. Мы так долго были в разлуке. Это наш день, чтобы мы наконец-то воссоединились! Она должна сидеть и отдыхать, и смотреть на этот танец, и сама получать благословение, а не благословлять других, но даже такому дикому тигру из дикого леса вроде меня было понятно, что прервать ритуальный танец — чудовищная грубость и непростительная ошибка. Я могу себе много разного позволить, но вот это — точно нет.

Тем временем, танец продолжался: жрицы расходились по двору, двигаясь между рядами столов, к ним неслышно подходили слуги с подносами и кувшинами, и у каждой в руках оказывалась маленькая белая фарфоровая чаша. Жрицы расставляли чаши и собственноручно наливали в каждую чашу из поднесённых слугами кувшинов. Я присмотрелся, это был какой-то светлый и прозрачный настой, пахнущей цветами и травами.

Жрицы прохожили между столами и, не прерывая танца, ставили чаши перед гостями: перед стариками, детьми, женщинами, которые держали на руках младенцев, перед военными с изрезанными шрамами руками. Каждый, перед кем ставили чашу, склонял голову и брал её обеими руками.

— Благословенный настой на горной росе, — шёпотом пояснил мне Сунь Чанцин. — Храм готовит его раз в году, к этому празднику, для здоровья и долголетия. Получить чашу из рук жрицы считается большой удачей.

Две жрицы поднялись по ступеням на террасу. Одна поставила чашу перед князем. Дед кивнул ей, но к чаше не притронулся. Вторая подошла к столам княжичей, и чаши появились перед Линь Вэем, Цзюнем и братом И.

=======

На всякий случай напоминаю про следюущую неделю. Не буду ничего обещать, глава на пятницу написана только наполовину. Если не успею, то глава будет в воскресенье.

И спасибо всем за добрые пожелания!

А это наша прабабушка, Настоятельница Лин в Журавлином оперении

Глава 9. День Двух Семёрок, часть 4

Для младшего княжича чаша была чуть больше остальных, тоже белая, но с тонкой голубой каймой по краю. Жрица склонилась перед Линь И и что-то негромко сказала. Я напряг слух, пытаясь расслышать.

— Для тех, кто слаб телом, младший княжич, — донеслось до меня. — Чтобы укрепить здоровье, настоятельница приготовила это питьё с особым тщанием и добавила для вас нужные средства.

Линь И посмотрел на чашу, потом на жрицу, потом поднял глаза на прабабушку, и та едва заметно кивнула ему. Он улыбнулся, и его улыбка была немного печальной, но отказываться он не стал.

— Благодарю, — сказал он и взял чашу обеими руками.

Глядя на деда и глядя на младшего княжича, я, похоже, стал немного параноиком. Мало ли чего налито в поднесённой чаше. Тигр внутри меня поднял голову и принюхался. Над голубой чашей поднимался густой пар, и пахло от неё травами, корнями, чем-то горьким и сладким, но ничего необычного, что заставило бы шерсть встать дыбом. Просто запах храмовых лекарств, к которому я привык. Я потянулся к пёрышку Линь И, но и оно было прохладным.

Тигр двинул носом ещё раз, фыркнул и лёг обратно. Я тоже успокоился, если он спокоен, то и мне нечего дёргаться. Прабабушка вылечила половину южных земель от лихорадки. Если она приготовила лекарство для Линь И, значит, оно поможет, а если не поможет, то точно не сделает хуже.

Перед советником Анем тоже поставили чашу. Он принял её с глубоким поклоном и почтительной улыбкой.

Перед генералом Чэнем поставили чашу, и он осушил её одним глотком, крякнул и вытер усы, а жрица, поставившая её, едва заметно поморщилась.

На мой стол не поставили ничего. Я обратил на это внимание, когда жрицы уже возвращались к подножию лестницы, заканчивая танец. Мне не дали чаши, наверное, не заслужил. Я посмотрел на свой стол, потом на пустой стол рядом со мной. Там тоже ничего не было. Видимо, так надо. Впрочем, я не чувствовал себя слабым или болезненным. Наоборот, энергии во мне хватало, я вообще еле мог усидеть на месте.

Музыка становилась тише и медленнее. Жрицы вернулись к лестнице, выстроились полукругом и в последний раз раскрыли свои белые крылья. Колокольчики звякнули и стихли. Жрицы замерли, склонив головы, и двор взорвался аплодисментами.

Слуги начали выносить столы для жриц и угощение и расставлять их перед террасой.

Я хлопал вместе со всеми и смотрел на свою жену.

Мэй Сюэ стояла в полукруге, склонив голову, и грудь её часто поднималась и опускалась. Она устала раздавать благословения, но по нити до меня доходило не только усталость. Там было ещё что-то трепетное и напряжённое, будто она стояла на краю обрыва и собиралась прыгнуть: это было необычайно сильное волнение.

Аплодисменты стихли, но жрицы не двинулись с места, чтобы сесть за столы. Они все чего-то ждали.

Прабабушка снова поднялась.

— Сегодня, — сказала она, — у Храма Танцующего Журавля есть ещё одно особое благословение.

По двору прошёл шорох, видимо, для Хемина это было что-то необычное.

— Наследный князь Бай Шу, — сказала настоятельница. — Подойди.

Я встал.

Вот оно!

Ноги у меня были словно чужие, от волнения я их плохо чувствовал, и шаги мои были странными, словно я был большим белым облаком и просто парил над землёй. Я медленно сошёл с возвышения и коротким шагом, как учил Сунь Чанцин, двинулся к террасе. Подол послушно колыхнулся у моих ног, но я ни разу не запнулся. Я проплыл по проходу к подножию лестницы, туда, где стояли жрицы. Я чувствовал, как на меня смотрит весь двор. Сотни глаз следили за каждым моим движением, но чем ближе я подходил к настоятельнице, тем спокойнее мне становилось внутри. Волнения больше не было.

Я сделал всё, что мог, теперь ход Журавлей.

Я остановился перед лестницей и поднял голову.

Прабабушка медленно спустилась ко мне, придерживая полы своего праздничного одеяния. Она остановилась на нижней ступени, так что её глаза оказались почти вровень с моими, и внимательно посмотрела на меня, словно видела впервые, потом она подняла свою тёплую и сухую руку, лёгкую, как птичье перо, и положила ладонь мне на лоб.

— Молодой герой Бай Шу из рода Бай, — сказала она тихо, но так, что слышали все, — внук Линь Шоу, мой правнук, Воплощение Белого Тигра.

По двору прокатилась волна шёпота: кто-то ахнул, генерал Чэнь крякнул, и я видел краем глаза, как советник Ань чуть подался вперёд, его глаза распахнулись от удивления, но он тут же справился с собой.

Я стоял неподвижно и ждал.

— Ты пришёл, когда мы уже отчаялись, — продолжала прабабушка, — когда перестали искать и ждать. Ты принёс с собой силу металла и ветра. Ты сражался за народ этого княжества, хотя оно не было твоим. Ты отдавал, не прося ничего взамен. Храм Танцующего Журавля видел это, и Небо видело это. Мы все тому свидетели.

Мягкая и тёплая сила потекла из её ладони мне в лоб. Она была похожа на свет, который проходит даже сквозь закрытые веки. Сила прокатилась по всему телу, от макушки до пяток, и мне показалось, что звёзды внутри меня вспыхнули ярче. Тигр внутри замер, кивнул, опустил голову и закрыл глаза.

— Да хранит тебя Небо, правнук, — сказала прабабушка. — Да будет твой путь прямым, твой меч справедливым, а твоё сердце верным.

Она убрала руку.

Я сложил перед собой руки и поклонился ей очень глубоко, как кланяются старшей родственнице. Хорошо, что Сунь Чанцин этому меня научил, и сейчас я был ему благодарен, потому что сам бы, наверное, просто упал на колени или стоял бы как болван, не зная, что предпринять.

Когда я выпрямился, прабабушка смотрела уже не на меня, она оглядывала полукруг жриц.

— Благородная Лин Шуи, — сказала она. — Подойди.

Одна из жриц шагнула вперёд.

Нить между нами взвилась и зазвенела так громко, что я удивился, как её звона не слышат остальные. Моя Мэй Сюэ вышла из полукруга и подошла к лестнице. Она встала рядом со мной по правую руку, но не касаясь меня на расстоянии вытянутой руки.

Я не смотрел на неё. Я не мог на неё смотреть. Если бы я посмотрел, я бы, наверное, сделал что-нибудь, за что Сунь Чанцин потом не пустил бы меня ни на один праздник до самой старости. Взял бы на руки и утащил, неважно куда, главное, подальше от жадных взглядов и оценивающих глаз. Я только что был спокоен, и вдруг снова разволновался, как ребёнок. Пришлось вдохнуть и выдохнуть, чтобы успокоиться.

Тигр внутри не дышал, и я вместе с ним затаил дыхание.

Настоятельница обвела взглядом двор.

— Многие из вас знают эту девушку, — сказала она. — Многие видели её в Храме, где она служила долгие годы. Она лечила ваших детей, она перевязывала раны ваших сыновей, она переписывала для вас старые свитки и составляла лекарства, когда у простых лекарей опускались руки. Её зовут Лин Шуи.

По двору прошёл шёпот узнавания. Я видел, как несколько женщин закивали и даже какой-то солдат у стены толкнул соседа локтем.

— Но мало кто из вас знает её историю, — продолжала настоятельница. — Сегодня я расскажу её.

Мэй Сюэ рядом со мной чуть заметно вздрогнула. Нить между нами задрожала, как тонкая ветка на ветру. Первым порывом было обнять её и прижать к себе, но я сдержался.

— Она пришла в Храм совсем маленькой, — сказала прабабушка. — Сиротой десяти лет. Её отец погиб, а дом был разрушен. Храм стал ей домом, жрицы стали ей семьёй, и я стала ей учителем. Она приняла новое имя — Мэй Сюэ, росла в Храме, училась в Храме, и служила в Храме. Многие думали, что она проведёт там всю жизнь, — она помолчала. — Но у Лин Шуи был долг, — продолжила настоятельница. — Давно, когда она была ещё ребёнком, её семья из Храма Белой Сосны дала обещание. Обещание, что она станет женой наследника рода Бай, внука Линь Шоу.

Тишина во дворе стала такой громкой, что казалось, даже неумолчный ветер в ветвях сосен замолчал.

— Род Бай пал, — продолжала прабабушка. — Белое княжество погрузилось во тьму. Все считали, что наследник погиб вместе со своей семьёй. Все, даже его дед, даже я. Мы отступились, забыли, перестали искать, и просто стали жить дальше, — она перевела взгляд на мою Мэй Сюэ. — Но она не верила, — голос настоятельницы стал тише и мягче. — Год за годом она верила, что её жених жив. Ей говорили, что это глупая сказка, что чудес не бывает, и никто не восстанет из мёртвых, что надо смириться и просто жить, но она стояла на своём. И когда она стала достаточно взрослой, она оставила Храм, оставила безопасность, оставила всё, что знала, и пошла искать его по дорогам, где хозяйничали разбойники и чудовища, по горам и долам, через опасности, о которых она до сих пор никому не рассказывает, даже мне.

Я стоял, слушал и чувствовал, что в горле у меня стоит ком. Я знал эту историю, потому что сам немного был её частью, но я никогда не слышал, как её рассказывают другим, как бы со стороны. Это звучало, как какая-то древняя легенда, но я знал, что каждое слово в ней было правдой.

— И она нашла его, — сказала настоятельница. — Нашла, узнала и привела домой, в Хемин, ко мне и моему сыну, — она подняла руку и указала на меня. — Дети сыграли свадьбу, чтобы исполнить свои давние клятвы. И вот, живой наследник рода Бай стоит перед вами и защищает нас всех от скверны, потому что одно верное сердце отказалось перестать верить.

Двор потрясённо молчал, и где-то в задних рядах всхлипнула какая-то женщина, потом ещё одна. Я видел, как пожилой чиновник с седой бородой, который спрашивал ранее о пустом столе рядом со мной, вытирает глаза рукавом. Я видел, как генерал Чэнь медленно кивает, глядя на Мэй Сюэ с удивлённым уважением на лице, Лу Бин поглаживает бороду, а советник Ань задумчиво приподнял брови и неслышно постукивает пальцами по столу.

Дед поднялся со своего кресла, подошёл к краю террасы и остановился над лестницей, глядя вниз, на мою жену. Лицо у него было серьёзным, но глаза светились тёплым светом, и лучики морщин разбегались от глаз.

— Благородная Лин Шуи, — сказал он.

Мэй Сюэ подняла голову.

— Семья Линь в долгу перед вами, — сказал дед, голос его звучал торжественно и ясно, и его слышал каждый. — Вы вернули мне внука, которого я оплакивал. Вы вернули роду Бай наследника, а княжеству Журавлей — защитника. Ни один дар, ни одна награда не будет достаточной платой за это. Семья Линь всегда будет перед вами в долгу пока стоит этот дворец и пока жив хоть один Журавль.

Мэй Сюэ опустилась в глубоком поклоне: белые крылья её плаща легли на ступени.

— Великий князь, — сказала она, и голос её был тихим, но не дрожал. И только я знал и понимал, чего ей это стоило. — Вы ничего мне не должны. Это был мой долг и моя клятва. Я лишь сделала то, что должна была.

Дед долго смотрел на неё, а потом величаво склонил голову. По двору прокатился вздох удивления: князь Хемина, девятая звезда, глава рода Журавлей, склонил голову перед сиротой из Храма!

— Вы сделали гораздо больше, дитя, — тихо сказал дед. — Гораздо больше.

Он отступил назад, к своему столу, но не сел и остался стоять.

Настоятельница снова повернулась к Мэй Сюэ.

— Встань, дитя, — сказала она.

Мэй Сюэ выпрямилась.

Прабабушка подняла руки и медленно, бережно сняла с её головы алую круглую шапочку. Под шапочкой оказались волосы, убранные в высокую причёску, и в этой причёске сверкнула серебряная шпилька: большой раскрытый лотос, с крупной жемчужиной в сердцевине, а на изгибе лепестка росинкой свернулся клубком крохотный тигр, не больше рисового зёрнышка.

Моя шпилька!

Я затаил дыхание.

Настоятельница передала шапочку одной из жриц, потом взялась за застёжку белого плаща с журавлиными перьями на плечах Мэй Сюэ, расстегнула и медленно сняла плащ.

Белое оперение упало, и под ним открылся другой наряд: белое платье, многослойное и тонкое, почти прозрачное на рукавах, с вышитыми по подолу лотосами, белым по белому, которые проступали только тогда, когда свет падал сбоку, узкий чёрный пояс подчёркивал талию, а на плечах покоилась тёмная, как ночное небо, накидка, расшитая серебряными нитями и рассыпанными мелкими звёздами. На запястье тускло блестел серебряный браслет с лотосами, на груди сияла подвеска.

Было белое и чёрное. И стало белое и чёрное.

Перья рода Линь сменились на цвета рода Бай.

По двору прокатилась волна возгласов. Я слышал, как люди ахают, как перешёптываются, как кто-то громко шепчет «смотрите, смотрите, это же…». Я видел, как головы поворачиваются от неё ко мне и обратно. От моего белого халата с чёрной каймой к её белому платью с чёрным поясом. От серебряных полос на моём подоле к серебряным звёздам на её накидке.

Все всё увидели и все всё поняли.

Я наконец позволил себе повернуть голову и взглянуть на жену.

Моя Тигрица стояла рядом со мной, в белом и чёрном, со звёздами на плечах и лотосом в волосах, и смотрела на меня снизу вверх. Глаза у неё блестели, а губы чуть дрожали. Она была самой красивой женщиной на свете, и я подумал, что если бы прямо сейчас напади на нас вся секта Кровавой Луны со всеми своими Бедствиями, я бы, наверное, и не заметил.

Тигр внутри меня тихо, протяжно вздохнул:

Красивая...

Я не мог с ним не согласиться.

Настоятельница передала плащ-оперение жрице Хань, потом повернулась к Мэй Сюэ и взяла её за руки.

— Мэй Сюэ, — сказала она. — Ты была моей ученицей много лет и ты была лучшей из моих учениц. Ты знаешь путь Журавля лучше многих, кто родился и вырос в Хемине.

Мэй Сюэ молчала, и глаза у неё блестели всё сильнее.

— Но путь Журавля больше не твой путь, — продолжала прабабушка. — Ты нашла свою дорогу. Ты идёшь своим путём, и он проложен через Закат, — она сжала руки Мэй Сюэ. — Отныне ты больше не Мэй Сюэ и больше не часть Храма Танцующего Журавля, — сказала она торжественно, и голос её разнёсся по всему двору. — Твоё имя отныне то, что дали тебе родители, Лин Шуи. Твой долг — следовать за мужем в его земли, в Белое княжество. Там, в горах, когда-то стоял Храм Байсун, Храм Белой Сосны, дом твоего отца и наследие семьи Лин, и его больше нет. Ты восстановишь его. Ты зажжёшь там свет, как я зажгла его здесь, и твой муж станет тебе поддержкой и опорой.

Мэй Сюэ, вернее Лин Шуи, слушала, и слёзы наконец покатились у неё по щекам. Она не вытирала их, просто стояла и смотрела на свою учительницу.

— С этого дня, — сказала прабабушка тише, но так, что слышал весь двор, — мы больше не учитель и ученица. Мы — равные, настоятельница с настоятельницей.

Лин Шуи покачала головой:

— Единожды учитель — всегда учитель, — сказала она, и голос её сорвался на последнем слове. — Даже если мы будем на разных концах света, вы всегда останетесь моим учителем.

Прабабушка посмотрела на неё, а потом её лицо, обычно такое строгое и такое спокойное, вдруг дрогнуло и она улыбнулась.

Она отпустила руки Лин Шуи и крепко обняла её, будто обнимала не ученицу, а родную дочь.

— Теперь и навсегда ты — моя правнучка, дитя, — тихо сказала она.

Лин Шуи всхлипнула и уткнулась лицом в её плечо.

Над двором стояла звенящая тишина. Даже музыканты на галерее опустили инструменты. Даже ветер, казалось, затих, и шёлковые полотнища с сороками и журавлями повисли неподвижно.

Я стоял рядом и не мог пошевелиться. В горле стоял ком, глаза щипало, и я понял, что если сейчас моргну, то не удержу слёз.

А потом подумал, зачем сдерживаться? Какой безжалостный сухарь посмеет меня осудить? Да и если осудит, что с того?

Я моргнул, и тут же вытер рукавом лицо.

Прабабушка разжала объятия. Она взяла правую руку Лин Шуи в свою, повернулась ко мне и взяла мою правую руку. Настоятельница вложила руку жены в мою ладонь и накрыла обе своими. Её пальцы были сухими и тёплыми, а пальцы Лин Шуи дрожали.

— Любящие сердца воссоединились, — сказала она, немного подержала наши руки и отпустила.

Я сжал пальцы Лин Шуи. Её рука была маленькой и холодной от волнения, и я держал её так осторожно, будто она была из тончайшего фарфора. Нить между нами вспыхнула так ярко, что мне на мгновение показалось, будто весь двор залит белым светом.

Благородная Лин Шуи, настоятельница Храма Белой Сосны, подняла на меня мокрые и сияющие глаза и светло улыбнулась.

Я тут же расплылся в улыбке ей в ответ. Не знаю, как это выглядело со стороны, наверное, неимоверно глупо. Огромный белоголовый тигр в шёлковом халате стоит посреди княжеского двора и улыбается нежному лотосу, а по щекам у него текут слёзы.

Вот только мне было всё равно.

Тигр и Тигрица, наконец-то вместе:

Глава 10. День Двух Семёрок, часть 5

Я думал, что на этом всё и после нас отпустят, что сейчас музыканты снова возьмутся за свои флейты, а слуги понесут новые блюда, и я наконец смогу просто сидеть рядом с женой и чувствовать её плечо возле своего, но, оказывается, это было ещё не всё…

Дед так и не сел.

Он стоял у края террасы, в своём белом одеянии с чёрными перьями, и смотрел вниз, на нас. Потом поднял руку, и двор, который уже начал было оживать, снова затих.

— Принесите книгу, — сказал он.

Голос был негромким, но я увидел, как вздрогнули сразу несколько чиновников в первом ряду. Советник Ань медленно поставил на стол свою нетронутую чашу.

Линь И поднялся и подошёл к столу деда. Двери открылись, и оттуда вышел старый слуга, сгорбленный и седой, в тёмном халате, и в руках он нёс что-то большое, завёрнутое в красный шёлк. Нёс он это так бережно, будто это был спящий младенец. За ним шёл слуга помоложе и нёс плоскую лакированную коробку. Эти двое медленно приблизились.

Я не сразу понял, что происходит, а потом увидел лицо Сунь Чанцина краем глаза и до меня дошло, что происходит что-то важное: камердинер стоял совершенно неподвижно и будто даже не дышал.

— Что это? — едва слышно спросил я, не поворачивая головы у прабабушки.

— Книга рода Линь, — так же тихо ответила она. — Её выносят из хранилища предков только по самым важным случаям.

Тигр внутри меня заинтересованно поднял голову.

Старый слуга прошёл по террасе и с поклоном передал Линь И свою ношу. Княжич опустил свёрток на стол деда, рядом с полной чашей, которую никто так и не тронул, и потом торжественно развернул шёлк. Под ним оказалась большая и толстая сшитая книга в переплёте из тёмного дерева, обтянутого парчой. Края были окованы потемневшей бронзой, и я почувствовал, как она звенит: это был старый и усталый металл, до которого дотрагивалось очень много рук и который много лет лежал в темноте и теперь тихо отозвался, увидев свет.

Второй слуга передал княжичу свою коробку. Линь И принял её, поставил рядом с книгой и открыл крышку. Под ней лежали кисть, брусок туши и маленькая тушечница из чёрного камня. Княжич своими руками медленно и аккуратно растёр тушь, и я видел, как он волнуется: ему было тяжело стоять, но садиться он не стал. Видимо, князь не садился, и ему было нельзя.

Дед открыл книгу, страницы послушно зашелестели по его руками, и этот звук прокатился по притихшему двору. Князь листал очень долго. Я видел, как мимо проходят и исчезают ровные столбцы иероглифов, тёмные и изысканные, написанные разными руками за сотни лет. И всё это были имена: целые поколения Журавлей, которых давно нет.

Наконец князь дошёл до самого конца. Там, после последних заполненных страниц, был вложен отдельный очень плотный лист, чуть желтоватый, и сверху на нём уже стояли несколько строк, написанных старой, но всё ещё яркой тушью.

— Наследный князь Бай Шу, — сказал дед. — княжна-настоятельница Лин Шуи, поднимитесь ко мне.

Жена вздрогнула так, что я почувствовал это через нить. Я подал ей руку, чтобы она могла опереться. Она изящно взяла её, и я почувствовал пальцы у неё снова стали холодными.

Мы медленно поднялись по лестнице, придерживая подолы. Прабабушка шла за нами. Я чувствовал спиной сотни взглядов, будто кто-то взвалил мне на плечи тяжёлый мешок. Ничего, моя спина была сильна и широка, а мой хребет способен выдержать и не такое. На верхней ступени я остановился, и благородная Лин Шуи остановилась рядом.

Отсюда, сверху, двор выглядел иначе: ровные как по линейке ряды столов, поднятые к нам лица, и шёлковые полотнища с сороками над головой. Мы были словно на горной вершине, вверху, надо всем миром. Генерал Чэнь сидел, подавшись вперёд и уперев ладони в колени. Лу Бин прижимал к левой половине груди ладонь. Советник Ань сидел совершенно прямо, и лицо у него было приветливым и спокойным, как всегда.

Дед обмакнул кисть в тушь, которую почтительно подал Линь И.

— Это книга рода Линь, — сказал он, обращаясь ко двору, и голос его снова разнёсся над всеми. — В ней записаны все Журавли, от первого до последнего. Каждое имя, вписанное сюда, вписано навсегда, — он помолчал и веско произнёс: — Имени Бай Шу в основной части этой книги не будет.

По двору прошёл шорох. Я почувствовал, как пальцы Мэй Сюэ сжали мои. Тигр внутри меня насторожил уши, он смотрел на деда так, будто ждал, что тот скажет дальше.

— Мой внук рождён моей дочерью, — продолжал дед. — Она ушла в род Бай и стала его частью. Её сын принадлежит роду своего отца. Он — истиная кровь Бай, прямая ветвь рода и последний её наследник. И таким он останется. Он сам, своими руками, впишет своё имя в собственную родовую книгу.

Князь посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, пронзительный и тёплый одновременно.

— Здесь, в конце книги, есть лист для тех, кто рождён от дочерей рода. Хоть после брака дочери, мы становимся из разных родов, но по-прежнему связаны кровью, — сказал он. — Этот лист называют приложением о внешних потомках. Здесь записана и моя дочь, когда она уходила к мужу. Это её запись, наверху, ниже я внесу имя её сына.

Он склонился над листом и начал писать.

Я смотрел, как кисть движется по бумаге. Дед писал без остановки, медленно и ровно, и каждая черта ложилась на бумагу так уверенно, будто он сотни раз писал эти знаки. Может быть, так и было.

Я попытался прочитать, но почему-то не мог. Я узнавал только отдельные черты и разрозненные кусочки, и они разбегались у меня перед глазами, как муравьи, даже моё собственное имя, которое я так усердно учился писать плясало и не желало складываться, но один знак я узнал точно: маленькая косая черта сверху, коробочка, черта посередине, всего пять черт.

Бай.

Мою фамилию я мог написать даже с закрытыми глазами. И вот она стояла в книге рода Журавлей, написанная рукой деда.

Я почувствовал, как в горле опять собирается ком. Да что ж такое сегодня!

Дед дописал строку, отложил кисть и выпрямился.

— Здесь написано, — сказал он громко и медленно, чтобы каждое слово успело долететь до самых дальних рядов: — «Внук князя Линь Шоу по дочери Линь Вэйсян, Бай Шу, прямая ветвь рода Бай, ныне возвращается к своему корню, дабы продолжить дело рода Бай».

Он помолчал, обводя взглядом двор.

— Бай Шу возвращается к своему корню, — повторил он. — Пусть это услышат все. Мой внук не входит в род Журавлей. Он возвращается в свой собственный род. Я вписываю это в книгу памяти моей семьи, чтобы мои правнуки и праправнуки помнили: Бай Шу плоть от плоти моей дочери. В нём есть наша кровь, но наш престол ему не принадлежит, и наша власть над его землями не простирается. Род Бай свободен и останется свободным, как и род Линь. Мы родичи и союзники, так будет и во веки веков.

Двор молчал. Я видел, как генерал Чэнь медленно кивнул, несколько чиновников в первом ряду переглянулись, и на их лицах было что-то похожее на облегчение, а несколько других, наоборот, нахмурились, будто у них из-под носа увели кусок, который они уже считали своим.

Советник Ань не шевельнулся, его лицо словно превратилось в застывшую маску. Было невозможно понять, о чём он думает.

Я стоял перед всеми этими людьми и пытался понять, что я сейчас чувствую.

Сначала мне стало обидно, совсем чуть-чуть, где-то в самой глубине души. Будто дед только что сказал всему Хемину, что я ему не совсем свой, а потом до меня дошло, что он сделал, и обида ушла так же быстро, как появилась: он отпустил меня.

Если бы он вписал меня в основной столбец, это значило бы, что Белое княжество отныне принадлежит Журавлям, что наследник рода Бай стал частью рода Линь, что любой настоящий или будущий князь Хемина сможет сказать: эти земли наши, потому что их правитель записан в нашей книге, и тогда к западу от империи пришли бы не мир и не помощь, а армия.

Дед только навсегда что закрыл эту дверь при всех: и при всех Журавлях, и при заграничных гостях.

Старый журавль мог просто вписать меня в свой род и забрать моё княжество себе, но он не стал. А я, болван, сразу бы и не понял, что произошло. А потом было бы поздно, и пролилось бы слишком много крови, чтобы отменить одну строчку и бумаге.

Впечатляюще. Тигр внутри меня медленно потянулся, вытянул передние лапы, обнажил когти и тут же спрятал их, потом опустил на лапы голову и громко заурчал. Он был очень-очень доволен князем. Журавли ещё не забыли, что значит идти Путём Неба. Неплохо, неплохо!

Дед снова взял кисть, обмакнул её в тушь и написал ещё одну строку, ниже моего имени.

— А здесь написано, — сказал он, выпрямляясь: — «В браке с Бай Шу благородная дева Лин Шуи, дочь Лин Юньцина из рода Лин, целителей Храма Белой Сосны, взращённая и воспитанная в Храме Танцующего Журавля. Да укрепит она добрые отношения двух родов».

Лин Шуи рядом со мной перестала дышать. Я посмотрел на неё. Она смотрела на строчку в книге, широко раскрыв глаза, и губы у неё чуть заметно дрожали.

Род Лин, целители из Храма Белой Сосны. Это было признание её отца и её дяди, всей семьи, которую все давно считали исчезнувшей, сгинувшей вместе с Белым княжеством и вместе с её детством. Дед вписал её не безродной сиротой из Храма Журавля, которую подобрали и вырастили из милости. Он вписал её дочерью своего благородного рода, со своим именем, своей кровью и своим наследием.

Я сжал её пальцы. Она сжала мои в ответ так сильно, что мне стало почти больно.

Нить между нами дрожала, и по ней ко мне текло столько всего сразу, что я не мог разобрать отдельных чувств. Хорошо ощущалось только сильнее тепло. Очень много тепла! И я ответил ей тем же, чтобы она знала, что я рядом, и она не одна. И никогда более не будет одна!

Лин Шуи выпрямилась.

— Великий князь, — чуть ли не шёпотом сказала она, но её голос разнёсся по двору. — Род Лин…

— Род Лин служил людям столько же лет, сколько стоит этот дворец, — тихо, но веско ответил дед. — Пусть имя твоего отца никогда не будет забыто, дитя.

Лин Шуи закрыла глаза, по щеке у неё скатилась слезинка, но она не стала её вытирать.

Прабабушка, стоявшая у своего стола, отвела взгляд и посмотрела куда-то на вышитый мост из сорок над террасой. Мне показалось, что у неё глаза тоже блестят.

Дед положил кисть на подставку, подул на свежую тушь, чтобы она быстрее сохла. Выглядело это почему-то как-то по-стариковски, как дуют на горячий чай. Он подождал, пока строки высохнут и только тогда закрыл книгу. Тяжёлая деревянная обложка опустилась с глухим стуком, и бронзовые уголки тихо звякнули, словно замок. Этот звук разнёсся по двору.

— Слово сказано, — произнёс дед. — Дело сделано. Книга закрыта.

Старый слуга шагнул вперёд, снова завернул книгу в красный шёлк и поднял её на руки. Он унёс её обратно за двери, ступая так же осторожно, когда пришёл. Молодой слуга сложил принадлежности в лакированную коробку, закрыл её и ушёл вслед за стариком. и двери закрылись за ними.

Линь И поднял на меня глаза и улыбнулся. В этот раз в его улыбке не было печали.

Я думал, что теперь-то уж точно всё, но нет! Нас никто не спешил отпускать.

Ох уж эти Журавли и их любовь к церемониям!

Дед повернулся к Линь Вэю, и старший брат, встал, и не говоря ни слова, подал ему что-то маленькое, завёрнутое в белый шёлк. Видимо, он держал это у себя всё это время, с самого начала праздника. Дед развернул шёлк и вынул содержимое.

На его ладони лежала небольшая печать. Она была размером с половину моей ладони, квадратная, из белого нефрита, такого чистого, что он светился изнутри. Сверху сидел маленький серебряный тигр. Он не свернулся клубком, как тот, что был на шпильке, нет, он стоял, твёрдо упираясь всеми четырьмя лапами в камень, подняв голову, и грозно рычал, приоткрыв пасть.

Металл мне тут же отозвался. Серебро было молодым и звонким, его отлили совсем недавно, может быть, несколько дней назад, и в нём ещё чувствовалась рука мастера и остатки огня из тигеля, и теплилось что-то ещё. Я прислушался и понял: в серебро была вплетена капля дедовой ци. Она была тонкая, как нить, и острая, как журавлиное перо.

— Бай Шу, — сказал дед.

Я протянул руки. Он вложил печать мне в ладони. Камень был прохладным, а серебряный тигр сверху казался тёплым, будто живым.

— Переверни, — сказал дед.

Я перевернул. На нижней стороне печати были вырезаны четыре знака. Первым шёл всё тот же знакомый: косая черта, коробочка, черта посередине — Бай. А дальше…

Дальше стояло моё имя, то самое, которое я наконец-то смог заучить. Левая половина, правая половина, и столько черт, что у меня закружилась голова.

— Это личная печать князя Бай, — сказал дед, и теперь он говорил громко, для всего двора. — Её дарует не правитель Хемина своему подданному и не глава рода Линь члену своего рода. Её, как старший в семье, дарует дед своему внуку, который возвращается домой. Отныне этой печатью наследный князь Бай Шу скрепляет свои слова и свои указы своей рукой, как князь своей земли и наследник своей семьи до тех пор, пока император не вручит ему новую.

Дед снова повернулся ко двору, и лицо его стало серьёзным.

— Но этого мало, — сказал он. — Престол Белой Провинции дарует не Хемин, его дарует Империя. Поэтому сегодня же мои гонцы отправятся в столицу Империи, Луоян, с бумагами. В них будет написано всё: что наследник рода Бай жив, что его кровь признана, что он вернулся к своему корню и что брак его заключён и благословлён Храмом. Князь Линь Шоу ручается за это своим именем, — он посмотрел на меня. — А ты, Бай Шу, получив вызов от государя, должен будешь сам явиться в столицу. Тебя ждёт аудиенция у императора. Только из его рук ты получишь подтверждение своего права на престол Белой Провинции. До тех пор ты наследный князь, после ты станешь полноправным князем.

Двор загудел. На этот раз никто не пытался тихо шептаться и сдерживать голоса. Я слышал со всех сторон жужжащие голоса: «Империя», «император», «аудиенция», «Луоян», «князь Белой Провинции»! Генерал Чэнь что-то громко сказал соседу и хлопнул себя по колену, но я не смог разобрать, что именно. Лу Бин ответил ему через стол, и они оба важно закивали головами. Пожилой чиновник с седой бородой, улыбаясь, качал головой. Несколько человек в рядах гражданских сидели неподвижно, и лица у них были такие, будто им только что сообщили о неурожае, потопе и заморозках одновременнно.

Я стоял, держа в одной руке печать, а другой сжимая пальцы жены, и чувствовал, как у меня под ногами качается каменная терраса.

Император.

Вот как.

Ещё вчера я учился кланяться генералу Чэню и не опускать рукава в соус, а теперь мне предстояло ехать к самому императору. Не завтра, понятное дело, а только когда меня призовут.

Тигр внутри меня приподнял голову, фыркнул и снова положил голову на лапы. Император так император. Охотник везде остаётся охотником.

Я почему-то сразу успокоился от этих слов. И в самом деле, чего это я? Само Небо на моей стороне.

Я посмотрел на деда, потом на печать в своей руке, потом снова на деда. Мне хотелось сказать ему очень многое, о том, что я понял, что он сделал, что я никогда этого не забуду, как он закрыл книгу, но слов было слишком много, и они, толкаясь, застряли все разом где-то у меня в горле, и ни одно не могло выбраться наружу.

Поэтому я просто передал печать Лин Шуи, сложил руки перед грудью и поклонился ему так низко, как не кланялся ещё никому. Сунь Чанцин этого поклона со мной не учил, но я обязан был выказать своё уважение. Лин Шуи рядом со мной тоже склонилась, прижимая печать к груди.

Когда я выпрямился, дед стоял, глядя на нас и улыбаясь, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— И ещё одно, — сказал дед, и голос его снова стал слышен всему двору. — Мужу и жене не пристало жить порознь, одному во дворце, а другой — за городской стеной. С сегодняшнего дня наследный князь Бай Шу и его супруга занимают западные покои, Двор Закатных Облаков, — Он чуть помолчал и добавил тише, уже для нас двоих: — Этот двор стоял пустым с тех пор, как твоя мать уехала в Белое княжество. Я велел его подновить. Старую сосну у пруда Вэй-Вэй посадила сама, когда ещё была девочкой, пусть дерево снова увидит её семью.

Я так и застыл с открытым ртом. Лин Шуи рядом тихо вздохнула, и по нити до меня докатилась волна облегчения, такая сильная, что у меня самого чуть не подкосились колени. Больше не придётся бегать по крышам на рассвете, перелезать через храмовые стены и прятаться от соглядатаев на коньках крыш. Не придётся смотреть, как Сунь Чанцин с укоризненным молчанием разглядывает мои мокрые от росы рукава.

Тигр внутри вскочил на все четыре лапы, прошёлся кругом и улёгся снова, свернувшись клубком и обвив хвостом лапы.

Логово! Наше логово, да ещё на западной стороне, куда уходит солнце! Старый Журавль, уважил так уважил. Род Линь заслуживает благословения!

Я слышал, как где-то далеко за моей спиной Сунь Чанцин очень тихо пробормотал себе под нос, что ему понадобится ещё минимум трое слуг, два сундука и новый запас благовоний. По его ворчливому голосу мне показалось, что он счастлив.

Князь сделал жест рукой:

— Идите, — сказал он нам. — Садитесь, праздник ещё не закончен.

Мы медленно спустились по лестнице, держась за руки как дети, а двор вокруг нас шумел и никак не мог успокоиться. Слишком много всего и за один раз!

Музыканты снова заиграли, и даже музыка не могла заглушить громкий и взволнованный гул голосов, как над рынком, когда туда привезли что-то неслыханное. Я слышал обрывки разговоров со всех сторон и не мог не слышать.

— …как в сказке, правда? Как Ткачиха и Пастух…

— …сирота из Храма, и вдруг жена наследного князя…

— …столько лет верить и искать, это же надо…

Женщины утирали слёзы, и жена генерала Чэня была одной из них, Лу Бин улыбался, глядя на нас, и качал головой. Две юные барышни, которые хихикали, глядя на меня утром, теперь смотрели на Лин Шуи с откровенным восхищением, и одна из них прижимала к груди руки.

Но были и другие, не столь восхищённые голоса:

— …значит, Белое княжество возвращается…

— …и Храм у них там свой будет. Значит, жрицы, значит, связи с Журавлями…

— …князь при всех признал, что в долгу. Значит, род Бай полностью под его защитой.

— …а жена из Храма, ученица самой настоятельницы. Такой брак и союзом назвать можно…

— … подложили сиротку под варвара…

— … хорошо, что не деву из благородной семьи…

— …правильно, надо же как-то контролировать этого дикого зверя!

— …тише ты…

Всё это говорили совсем другие люди, те, кто хлопал медленно и вежливо, как будто оказывали одолжение. Они не утирали слёз, они смотрели на нас, прищурившись, и что-то считали в уме, и по их лицам было видно, что результат им нравится не всем.

=======

УРА! УРА! УРА!!! Эпопея с судом закончена (даже не начавшись!!!)! Спасибо всем за добрые слова и пожелания!

Глава 11. День Двух Семёрок, часть 6

Генерал Чэнь сидел, откинувшись назад, и смотрел на Лин Шуи, потом на меня, потом снова на Лин Шуи, потом он хмыкнул, повернулся к своим дочерям и что-то им сказал. Старшая надула губы, средняя вздохнула, а младшая, кажется, обрадовалась.

Тигр внутри меня довольно фыркнул. Одной заботой меньше.

Зато Линь Вею стоило бы поволноваться.

А советник Ань сидел за своим столом у подножия террасы и не говорил ничего.

Он так и держал в руках свою белую чашу с благословенным настоем, не отпив из неё ни капли, и смотрел на нас. Лицо у него было спокойным и приветливым, как всегда: мягкая улыбка и внимательные глаза. Он смотрел на Лин Шуи, на шпильку в её волосах, на звёзды на её накидке, на меня, потом поднял глаза на террасу, на деда, который как раз опускался обратно в своё кресло, и на полную чашу перед ним.

И снова на нас.

Он не перешёптывался с соседями, не хлопал и не утирал слёз умиления. Он просто смотрел и оценивал. Настоящий политик.

Я почувствовал, как пальцы Лин Шуи тихонько сжали мои пальцы. Нить между нами дрогнула. Она тоже заметила его внимательный взгляд. Я сжал её пальцы в ответ.

Потом потянулся мыслями к пёрышкам: все двадцать четыре были прохладными.

Медленно и торжественно, придерживая под руку, я довёл Лин Шуи до нашего возвышения. Сяо Лань выскользнула из полукруга жриц и встала у меня за спиной, позади Лин Шуи, как будто так и надо. Сунь Чанцин и Лу Ян покосились на неё, она покосилась на них, и все трое сделали вид, что не заметили друг друга.

Мы остановились перед столами.

Пока нас не было, кто-то из слуг успел навести там порядок: подушки взбили, чаши переставили, а наши столы аккуратно раздвинули на ширину ладони, как полагается двум благородным особам, которые сидят вместе: вроде бы рядом, но не слишком близко. Между столами теперь была раздражающе ровная, абсолютно приличная и совершенно правильная щель. Подушку моей жены тоже отодвинули, чтобы, упаси Небо, наши рукава не соприкоснулись на глазах у всего двора.

Это было бы так неприлично!

Так.

Я прищурился и посмотрел на это расстояние между столами.

Тигр внутри тоже посмотрел на эту щель, поднял голову и посмотрел на меня. Вгляд у него был жёлтый, внимательный и очень недовольный.

Возмутительно!

Я с ним согласился.

Совершенно возмутительно!

Весь прошлый день меня учили и дрессировали как надо кланяться, как ходить, как держать чашу и как не испачкать рукава на приёме. Я честно старался и делал всё правильно, я даже не прыгал с балконов и кивал генералу Чэню. Весь двор видел наследного князя в белом шёлке, который знает, где его место, и помнит все наставления об этикете, чтобы не дай Небо поклониться на полголовы ниже, чем нужно.

Слишком предсказуемо.

Я подумал, что это может всех расслабить, а расслаблять этих людей мне совсем не хотелось. Все эти высокомерные жирные утки из Журавлиного болота, пусть помнят и не забывают, что за белым шёлком притаился дикий тигр, который ещё недавно ел сырое мясо и спал в пещере.

Я наклонился, ухватил столик Лин Шуи за край одной рукой и подтащил к своему. Мне это не стоило никаких усилий: столик был лёгкий и лакированный, на коротких ножках, но на нём стояло столько посуды, что всё это хозяйство поехало вместе с ним. Тарелки звякнули и подпрыгнули, чаши закачались, маленькая плошка с соусом заплясала на самом краю, раздумывая, падать ей или нет, и в последний миг решила остаться. Серебряный лотос, держатель для палочек, проехал по столешнице через весь стол и упёрся в край тарелки. Ножки столика проскребли по камню возвышения с таким противным звуком, что музыкант на галерее сбился и взял фальшивую ноту.

Столы встали вплотную, край к краю. Щели больше не было.

Потом я взял её подушку и подтащил тоже прямо к своей, так, чтобы между ними не пролезла даже палочка.

То-то же!

За моей спиной раздался страшный звук, похожий на свист закипающего чайника. И кипело два чайника сразу:

— НАСЛЕДНЫЙ КНЯЗЬ!!! — прошипели в один голос Сунь Чанцин и Лу Ян.

Шипели они так дружно и так слаженно, будто репетировали это целую неделю. Может быть, и репетировали. Я бы не удивился.

Но я и ухом не повёл.

Ничего не знаю.

Я очень дикий тигр из очень дикого леса.

Я выпрямился, поправил рукава и повернулся к Лин Шуи.

Она стояла рядом и смотрела на сдвинутые столы, на подушку и на меня. Лицо у неё было спокойным и серьёзным, совсем как у прабабушки, когда та выслушивает доклад о количестве больных в лечебнице, только по нити до меня докатилось что-то тёплое, искристое и очень весёлое. Она еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Потом она с достоинством кивнула один раз, будто подтаскивать столы и подушки на глазах у всего княжеского двора было делом совершенно обычным и даже ожидаемым.

Настоящая Тигрица!

Я подал ей руку. Она легко оперлась на неё и опустилась на свою белую подушку, расправив вокруг себя вышитый подол с лотосами и чёрную накидку со звёздами плавно, легко и элегантно, чтобы ни одна складка не легла криво. Так же медленно и с достоинством она бережно поставила печать на стол между нашими чашами. Теперь серебряный тигр стоял на белом камне, твёрдо упираясь лапами, и грозно смотрел на двор.

Я опустился рядом, чувствуя, что меня раздувает от гордости, и наши плечи соприкоснулись.

Вот так. Теперь всё правильно.

Тигр внутри улёгся, вытянулся во всю длину и довольно прикрыл глаза. Он был очень доволен. Кончик его хвоста так и ходил туда-сюда.

Я взял палочки и придвинул к себе блюдо с уткой.

Утку принесли ещё до прихода жриц, и Лин Шуи её точно не пробовала. Я выбрал самый лучший кусок, где кожица была самой хрустящей, а мясо самым нежным, и положил ей на тарелку. Потом ещё один, потом подвинул к себе рыбу, аккуратно отделил от неё самую мягкую часть у плавника, вынул из неё все косточки до последней, и тоже положил ей. Потом засахаренный персик, потому что я помнил, что она любит сладкое. Потом пирожок с бобовой пастой. Потом ещё один персик, потому что одного возмутительно мало, а Тигрицам надо хорошо питаться, чтобы сохранять своё величие и великолепие.

Лин Шуи сидела и смотрела, как её тарелка наполняется горкой всякой всячины.

— Бай Шу, — тихо сказала она.

— Ешь, любимая, — сказал я. — Ты сегодня весь день танцевала и волновалась, и наверняка с утра ничего не ела.

Она открыла рот, видимо, собираясь возразить, а потом задумчиво закрыла его. По нити до меня докатилось признание: да, не ела. Да, волновалась. Да, голодная. Очень голодная!

Я положил ей ещё кусок утки.

Она взяла палочки и, не говоря больше ни слова, принялась за свою трапезу. Она не спешила, наоборот, двигалась медленно и изящно, как настоящая благородная дама, но я видел, как ей вкусно.

Тигр внутри заурчал. Вот теперь по его мнению всё было правильно.

И только тогда я соизволил поднять голову и оглядеться.

…В тишине двор молчал и пристально смотрел на нас двоих.

Не весь, конечно, где-то в дальних рядах, у самых ворот, по-прежнему разговаривали, пили вино и смеялись, не заметив, что произошло, но ближайшие ряды, эдак ряда до четвёртого сидели неподвижно и смотрели на нас. Гражданские чиновники справа застыли с чашами в руках, военные слева тоже застыли, но лица у них были немного другие, кое-кто из офицеров явно сдерживал ухмылку, а кто-то прикрылся чашей с вином и булькал туда. Один пожилой чиновник с седой бородой, сидел с открытым ртом, и из его палочек медленно, по одной, падали в тарелку рисинки.

Две юные барышни, которые хихикали утром, смотрели на нас круглыми глазами, и у одной из них по лицу медленно расползалось что-то мечтательное. Её мать смотрела на неё и, кажется, уже жалела, что взяла дочь на праздник.

Генерал Чэнь сидел, откинувшись назад, и смотрел на меня с таким выражением, будто только что увидел, как молодой боевой конь спокойно жуёт сено посреди парадного строя, потом он медленно повернулся к своим дочерям и что-то сказал. Старшая, которая ещё недавно дулась, вздохнула, а средняя, та, что ездила верхом лучше солдат, вдруг одобрительно хмыкнула и демонстративно подняла за нас чашу. Её мать чуть было не схватилась за голову.

Советник Ань смотрел на нас и улыбался своей мягкой, приятной неизменной улыбкой. Улыбка не дрогнула и не изменилась, вот только пальцы, державшие белую чашу, чуть заметно побелели. Как бы не треснул драгоценный фарфор! Так и порезаться недолго. Нам не надо кровопролития на празднике... Впрочем, тут столько целителей, что они мгновенно залатают любую рану.

Я бросил взгляд на террасу.

Прямой и неподвижный, дед сидел в своём кресле, и лицо у него было совершенно каменным, причём настолько, что я сразу понял: он изо всех сил старается не рассмеяться. Губы у него были плотно сжаты, а в уголках глаз собрались все морщинки, какие только могли там собраться. Он смотрел куда-то поверх наших голов, на вышитый мост из сорок, и я видел, как у него едва заметно подрагивают усы.

Прабабушка за своим столом подняла чашку с чаем и прикрыла ею нижнюю половину лица и пила этот чай очень долго. Там столько чая не было! При этом, её плечи мелко вздрагивали.

Линь Вэй сидел за своим столом и смотрел на меня так, будто я на глазах у всего двора разделся и пошёл купаться в пруду с карпами. Вообще-то, да, лето, жарко, хорошая идея брат, может прямо так и сделать? Он заморгал, встретившись со мной взглядом, открыл рот, потом закрыл, посмотрел на деда, посмотрел на меня, потом на Лин Шуи, потом снова на меня. Видимо, искал в памяти подходящее правило этикета и никак не мог найти. Наверное, потому что такого правила там не было.

Линь И сидел рядом с ним, держа в руке палочки, и тоже смотрел, но лицо у него было совсем другим, задумчивым и немного удивлённым, будто он пытался понять, как относиться к происходящему, а Линь Цзюнь внезапно хлопнул в ладоши. Звук в тишине вышел очень громким, настолько, что несколько человек в первом ряду вздрогнули.

— Сяо Мин! — радостно позвал он, оборачиваясь к слуге за своей спиной, и его весёлый, беззаботный и совершенно непринуждённый голос разнёсся над всем двором. — Возьми вот эти пирожные! Да, эти, с лотосовой пастой, и вот эти, медовые, и миндальные тоже! Отнеси моему брату и невестке. Невестка сегодня танцевала, ей нужно восстановить силы!

Он сказал «невестка» так громко и так отчётливо, что не услышать его было невозможно.

Бледный и ошарашенный слуга подхватил блюдо и поспешил к нам по проходу, поставил всё на мой стол, поклонился и убежал обратно, будто боялся, что я его укушу.

Линь Цзюнь посмотрел на меня через двор и подмигнул, потом раскрыл веер и принялся обмахиваться с видом человека, который совершил что-то совершенно правильное и очень приятное, и он был этим кра-аайне доволен!

Я не сразу понял, что он сделал, а потом как понял.

Он только что сказал всему двору: всё в порядке. Мы всё видели, мы всё одобряем. Мой брат подтащил столик жены, и что? Это же наш брат. Он у нас такой. Да, очень дикий, но наш.

Тигр внутри одобрительно рыкнул.

Прабабушка опустила наконец свою чашку. Лицо у неё снова было строгим и спокойным, только глаза весело блестели. Она подозвала жрицу Хань, стоявшую у края террасы, и что-то ей тихо сказала. Через мгновение старшая жрица спустилась к нам, неся маленькую плошку с чем-то тёплым и пахнущим травами, и поставила её перед Лин Шуи.

— Настоятельница велела передать, — сказала она, кланяясь и улыбаясь, — что это укрепляющий отвар для благородной княжны Лин Шуи. Ей надо восстановить силы.

На последних двух словах жрица чуть заметно запнулась и опустила глаза.

Лин Шуи покраснела до самых ушей. Я почувствовал, как по нити до меня докатилась волна смущения и мягкого тёпла. Жрица Хань вернулась за свой стол.

Дед поднял руку. Слуга тут же подскочил к нему, и дед, не меняя каменного выражения лица, указал на блюдо с засахаренными фруктами, стоявшее перед ним нетронутым весь вечер. Блюдо медленно поплыло к нам: персики, сливы, кумкваты, всё сахарное и блестящее, словно драгоценности.

Линь Вэй ещё мгновение сидел неподвижно. Потом вздохнул, так тяжело, будто сдавался в плен после долгой осады, и кивнул своему слуге на блюдо с жареными орехами в меду. Орехи тоже были доставлены к нам на стол.

— Не обязательно демонстрировать всем, насколько ты силён, таская столы, младший брат, — громко сказал он через двор, не глядя на меня. — В таком случае лучше подозвать слугу.

— Да, нашему младшенькому ещё столькому стоит научиться, — тут же подхватил Линь Цзюнь.

Вот почему даже на празднике они не могут меня не воспитывать?

— Благодарю за наставления, старшие братья, — я не мог оставить это без ответа и поднял чашу.

Несколько офицеров не выдержали и засмеялись. Генерал Чэнь хохотнул басом и в который раз за день хлопнул ладонью по колену.

Наш стол постепенно превращался в гору угощений: пирожные от Цзюня, отвар от прабабушки, засахаренные фрукты от деда и орехи от Линь Вэя. Лин Шуи сидела посреди всего этого изобилия, с прямой спиной и раскрасневшимися щеками, и аккуратно пробовала понемногу от каждого, чтобы выказать уважение, а я сидел рядом, касаясь её плечом, и чувствовал себя так, будто меня только что уважили целым оленем, и тоже пробовал всего понемножку, чтобы показать почтение старшим.

Тигр внутри мурлыкал так громко, что я боялся, как бы его не услышали соседи.

Нас признали. Наша семья признала нас.

Я ещё никогда в жизни не был так доволен.

— Наследный князь, — прошептал Сунь Чанцин у меня за спиной голосом человека, который смирился с судьбой. — Пожалуйста, хотя бы улыбайтесь не так широко.

— И контролируй свою ци, вокруг тебя то и дело возникает серебристое марево, — сурово добавила Сяо Лань.

Я кашлянул и прикрыл рот рукавом, но это не помогло — улыбка расползалась сама по моему лицу. Впрочем, свою ци я благоразумно собрал. Для мастера-культиватора седьмой звезды важно выглядеть так, будто всё контролируешь.

Я поднял глаза на террасу.

Линь И, единственный из всей семьи, пока ещё ничего нам не прислал. Он сидел за своим столом и выбирал. Он оглядел свои блюда, задумчиво и внимательно, как оглядывал полки в своей домашней библиотеке, и наконец остановился на маленьком подносе с лёгкими закусками: тонко нарезанные огурцы в рисовом уксусе, ломтики маринованного лотоса и крошечные рулетики из тофу. Самое лёгкое и нежное, что было на его столе. Мне показалось, что он выбрал именно это для Лин Шуи, а не для меня, потому что понял, что ей сейчас нужно что-то простое.

Он поднял тарелку обеими руками и повернулся к слуге. Слуга тут же приблизился, принимая подношение на поднос и…

Слуга с внезапным возгласом отшатнулся, и поднос выскользнул у него из пальцев!

Поднос упал на стол с громким стуком. Фарфоровые плошки подпрыгнули и опрокинулись, огурцы рассыпались по красному шёлку, ломтики лотоса покатились к краю стола и упали на каменный пол террасы. Одна плошка скатилась со ступеньки и разбилась, и звук бьющегося фарфора разлетелся по двору.

Музыка оборвалась.

Линь И не наклонился, чтобы поднять упавшее. Он сидел совершенно неподвижно, неверяще глядя на свои руки. Тонкие пальцы учёного, которые не держали ничего тяжелее кисти, мелко дрожали.

Я отчётливо видел его ногти: они медленно темнели прямо на глазах от основания к кончикам, будто обмакнул их в чернила. Сначала они стали серыми, а потом очень быстро стали чёрными. Ни от холода, ни от обычной болезни ногти так не темнеют…

Линь И медленно поднял голову и моргнул.

По его щекам, от уголков глаз вниз, побежали две тонкие тёмные дорожки. Они текли медленно, как густые слёзы, оставляя на бледной коже влажный блестящий след, и капали с подбородка на белый шёлк его одеяния, расплываясь на вышитых перьях уродливыми пятнами.

Наши взгляды встретились, Линь И смотрел на меня, через весь двор. Глаза у него были широко раскрыты и совершенно спокойны. Будто он не понимал, что происходит, или понимал слишком хорошо…

— Брат, — тихо произнёс он.

================

От автора.

Вот мы и добрались до середины 8й книги, следующая глава платная. Огромное спасибо за поддержку всем читающим!

Особое спасибо просила передать мой бессменный редактор, моя мама. Именно благодаря ей, ошибок и опечаток становится меньше (но почему-то они не исчезают полностью... что за напасть!). И она очень благодарит вас всех за поддержку!

На следующей неделе у нас каникулы и по мне будут прыгать дети. Глава в понедельник 23 ноября выходит по расписанию, главы в пятницу не будет. Следующая глава выйдет 30 ноября.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге