Легенда о Яге | Том 3 | Наследие
Две шестёрки
Юг встретил Алёшу зноем и ленью.
После сырого, склочного Правограда, после мокрых западных дорог здесь всё было иное: разморённое, тягучее, пропахшее пылью, виноградом и конским потом. Солнце стояло высоко и жарило без жалости, цикады звенели в сухой траве так, что закладывало уши, и даже собаки у плетней не брехали на чужого, а только приоткрывали один глаз да снова засыпали.
Владения Соловья начинались незаметно, ни стены, ни заставы, но Алёша, у которого на такие вещи был глаз, видел их приметы всюду. Слишком справные дворы для глухого края. Слишком сытые дети у дорог. Слишком быстро, из ниоткуда, появлялись на пустой, казалось, дороге всадники, оглядывали путника молча, издали, и так же молча пропадали, разглядев, что он едет открыто и один. Юг стерёгся. Юг знал, кто тут хозяин, и хозяин знал про каждого, кто ступил на его землю.
Алёшу пропустили. Он ехал, не таясь, назвал на первой же заставе своё имя, и по тому, как переменились лица у стражи, понял, что имя ещё помнят. Богатырёв. Пропавший. Один из тех, кого целый год ищет вся Русь, а сыскать не может.
Ставка Соловья раскинулась на холме, в тени старых орехов: не замок, не крепость, а целый шатровый город. Десятки шатров, больших и малых, стояли не вразброс, а с умыслом, связанные крытыми переходами из цветной кошмы, так что из одного можно было пройти в другой, не выходя под солнце. Шатры богатые: тугой войлок, крашенный в алое и синее, золочёные навершия шестов, пологи, расшитые чужими степными узорами, ковры под ногами даже снаружи, у входов. Между ними текла вода в каменных желобах, журчали небольшие фонтаны, давали тень натянутые на столбах полотнища. Посреди всего поднимался главный шатёр, выше прочих, и над ним на древке висел знакомый бунчук: чёрный соловей на алом поле да конский хвост. Богато, по-степному пышно, но без суеты. Ставка человека, который взял своё и больше не хочет ничего доказывать.
Его ждали. Конечно, ждали: весть о нём обогнала его на день пути.
Провожатый, молчаливый степняк в лёгком халате, повёл коня Алёши в поводу через проходы меж шатров. Пахло жареной бараниной, кизячным дымом, конским потом и чем-то сладким, незнакомым, южным. Где-то за войлочными стенами бренчали на двуструнке, тягуче и заунывно, кто-то смеялся, кто-то точил клинок, и точильный камень пел ровно, неспешно. На Алёшу косились: бабы отводили взгляд, воины провожали глазами, не поворачивая головы. Чужой. Все тут знали, что едет чужой.
Под широким навесом в тени, за низким столом, устланным коврами, сидели трое.
Алёша спешился, бросил повод подбежавшему мальчишке и пошёл к ним неспешно, разглядывая на ходу.
Соловей почти не переменился, всё такой же жилистый, обветренный, цепкий, только раздобрел самую малость, в плечах, в лице; власть и сытость пристали к нему, как пристают к иному. Он сидел боком к столу, и перед ним лежали бумаги, и он что-то помечал на них углём, не отрываясь. Даже здесь, за вином, в полуденной лени, он работал.
Кащей полулежал на подушках, разморённый, расстёгнутый до пояса, с чаркой в руке. Он изменился сильнее. Не похудел, не постарел; напротив, раздобрел, обрюзг слегка, подзаплыл той ранней мягкостью, что приходит к сильным людям, когда сила вдруг делается не нужна. Лицо было красное от вина и солнца, глаза чуть посоловелые, и улыбался он легко, пусто, той улыбкой, какой улыбаются ничему.
А третьим был Леший.
Вот этого Алёша не ждал. Он, конечно, думал застать Лешего при Кащее, тенью, сторожем, как было в сторожке и после, но думал, что тот при деле, в разъездах, где-нибудь в лесу. А Леший сидел тут же, за столом со всеми, и это было странно: Леший не любил столов, не любил людей, не любил сидеть. И всё же сидел.
— Гляди-ка, — протянул Кащей, щурясь на подходящего. — Кого волки принесли. Воскрес, мертвец?
— Воскрес, — сказал Алёша и улыбнулся своей лёгкой улыбкой. — И тебе поздорову, Кащей. Соловей. — Он коротко кивнул хозяину, и тот кивнул в ответ, не отрываясь от бумаг. — Леший.
Леший поднял на него тёмные глаза и ничего не сказал. Как всегда.
— Садись, — Кащей мотнул чаркой на свободные подушки, плеснув вином на землю. — Садись, беглец. Вина налейте ему. Беглецы — народ пьющий, я по себе знаю.
Алёша сел. Ему налили, тёмного, густого южного вина, и он пригубил, не торопясь, оглядывая стол, лица, двор. Складывал. По привычке складывал всё, что видел.
И видел он вот что: эти трое тут не чужие друг другу. Не хозяин и сосланный, не сторож и поднадзорный. Свои. За тот год, что он их не видел, что-то меж ними сплавилось, в этой ленивой перебранке, в том, как Соловей, не глядя, подвинул Кащею блюдо с виноградом, в том, как Кащей, развалившись, чувствовал себя тут как дома. Они сжились. И это Алёше не понравилось, хоть он и сам не сразу понял чем. Что-то кольнуло под рёбрами, мелко, досадно, будто он опоздал к столу, за которым уже всё поделили без него.
Служанка подлила вина, не поднимая глаз. Муха кружила над блюдом с фруктами, Соловей лениво отогнал её углём. Жара стояла густая, недвижная, и под навесом было не продохнуть.
Говорили сперва о пустом.
О дороге, о жаре, о том, как изменился Правоград. Соловей отложил наконец уголь, вступил в разговор, и Алёша с удовольствием отметил, что хозяин Юга охоч потолковать, особенно о своих делах, которыми, видно, втайне гордился.
— Присмирел Юг-то, — говорил Соловей, прихлёбывая. — При мне присмирел. Раньше как было? Что ни тракт, то ватага; что ни ватага, то свой атаман; грабили всё, что движется, друг у друга из-под носа добычу рвали. Резались из-за каждого обоза. А нынче — тихо.
— Приручил? — спросил Алёша.
— Прибрал. — Соловей усмехнулся. — Кого прибрал, кого прикормил, кого... — он повёл рукой, — кого не стало. Был тут месяц назад заговор. Думали, старый Соловей обмяк, забронзовел, сел на одно место да и лови кто хочешь. Решили скинуть. Сговорились атаманы, человек пять, из прытких, что помоложе. Собрать силу, ударить разом.
— И?
— И собрались, — сказал Соловей, и в голосе его не было ни торжества, ни злобы, одна спокойная будничность. — В одном месте собрались. Всех главарей скопом. Думали — тайно. — Он отпил. — А как собрались все до единого, в одном амбаре, мы его и подпалили. С четырёх углов разом. Кто не сгорел, того на выходе встретили. Чисто вышло. Быстро.
Алёша кивнул, будто одобряя чистоту работы. А про себя отметил: вот оно. Знакомая рука. Так, скопом, в одном месте, одним огнём, он и сам не раз прибирал лишних, ещё в бытность свою при Тайном приказе. И мысль мелькнула и ушла: а не он ли, Соловей, и научил когда-то старого Волкова этим ухваткам? Или Волков его? Одного поля ягоды.
— Его затея, — Соловей кивнул на Лешего. — Весь замысел. Я бы грубее сделал, в лоб. А он — тонко. Через своих людей шепнул заговорщикам, что место верное, что собираться там безопасно. Они и слетелись, как мухи на мёд, сами, своими ногами. Двойная игра: их же лазутчик на нас работал, да они и не знали. — Соловей качнул головой с уважением. — Леший умеет. Молчит-молчит, а как скажет — так по полочкам.
Алёша перевёл взгляд на Лешего.
— По полочкам, значит, — проговорил он. — Это кстати.
Леший смотрел на него и молчал. Что-то было в этом тёмном, немигающем взгляде, от чего Алёше захотелось отвести глаза, но он не отвёл, только улыбнулся шире и отпил вина.
Разговор пошёл дальше, завертелся. Леший, против обыкновения, говорил. Скупо, нехотя, но говорил: про заговор, подробнее, чем следовало, про дела на Юге, про то, кто кому платит и где у кого слабина.
Алёша кивал, подливал себе вина и складывал про себя. Год назад он был сила: деньги, связи, Тайный приказ за спиной. А нынче беглец, изгой, и всего капитала у него осталось одно потёртое имя Богатырёвых. Такому не доверяют лишнего. А ему доверяли, и доверяли слишком охотно.
Он отложил это в дальний угол, куда складывал всё непонятое до поры. Разберётся. Сперва главное.
А главное было в Кащее.
И чем дольше Алёша смотрел на него, тем тоскливее ему делалось.
Он ехал сюда с разгадкой в рукаве, с готовым словом, с планом, который казался ему безупречным. Он вёз Кащею дар: правду. Тебя, мол, обошли. Тебя, законного, отец сплавил на Юг, а род, замок, власть отдал другому, тайному, незримому брату. А ты и не знал. Хочешь ли знать? Хочешь ли вернуть своё?
Он думал застать Кащея прежнего, гордого, жадного до своего, тлеющего обидой. Такого Кащея легко было бы раздуть. Поднести искру, и вспыхнет. Законный Волков против незаконного, знамя против тени, а при знамени он, Алёша: советник, тот, кто за спиной.
А Кащей... Кащей гнил на солнце и был счастлив.
Он пил с утра. Он лениво лапал служанок, что разносили вино, одну, другую, без разбора, без охоты даже, просто потому, что они были под рукой и не противились. Он смеялся пустому. Он ничего не хотел. И это было хуже всего: не слабость, не хворь, а именно это сытое, разморённое нехотение, против которого никакое слово не имело силы.
Алёша решил подождать. Поймать его с утра, пока не напился, пока в голове хоть немного ясно. Тогда и сказать.
И назавтра, с утра, он улучил час.
Ночь на Юге была коротка и душна; Алёша почти не спал, слушал, как в темноте ржут кони, перекликаются дозорные да где-то без конца воет собака. А к рассвету стан притих, и в этот сизый, ещё прохладный час, когда роса не обсохла на коврах у входов и дым над потухшими кострами стоял столбом, он и вышел искать Кащея.
Нашёл у воды. Солнце ещё не вошло в силу, тени от шатров лежали длинные, косые. Кащей сидел на краю каменной чаши, босой, в одной рубахе и поясе, на котором, как всегда, висели два кинжала, один Яги, другой отцовский, и плескал себе в лицо, отходя от вчерашнего. Был он мутный, опухший, но трезвее, чем с вечера. Поодаль маячил Леший, всегда поодаль, всегда в поле зрения; но Алёша понизил голос, и слов Леший слышать не мог.
— Кащей. Дело есть. Трезвое.
— Трезвых дел не держу, — буркнул тот, отфыркиваясь. — Все мои дела пьяные. Ну?
Алёша присел рядом. Заговорил тихо, быстро, складно, так, как умел, когда хотел уложить чужую волю в нужную борозду.
— Слушай. Я тут думал. Весь год думал, веришь? Про неё, про ведьму, про то, как она держит престол. И понял. — Он перевёл дух. — Не она держит, Кащей. Не Роксана, не ведьма, никакая баба того не удержит. За ней — другой. Твой отец перед смертью всё передал — не Кащею, нет, тебя он, прости, за дурака держал, сплавил сюда, с глаз долой. А нити, замок, власть — отдал другому. Тайному. Второму своему. Брату твоему, о котором ты и не знаешь. Он и сидит в замке, он и держит всё через эту ведьму, как кукольник через куклу. Тебя обошли, брат. По крови твоё — а сидит на нём чужой.
Он следил за лицом Кащея, ждал, когда дрогнет, когда вспыхнет обида, та искра, которую можно раздуть.
— И вот что я скажу, — Алёша придвинулся ещё. — С войском Соловья, с твоим именем, с моей головой — мы его обставим. Этого тайного. Сдёрнем ведьму, сдёрнем его, посадим тебя. Законного. На твоё, отцово, кровное. Я помогу. Всем, чем смогу. Только скажи слово.
Он знал, что говорит не впустую. Кащей ещё с вечера, захмелев, сам давал ему прочесть письмо, то самое, Яги, где ведьма звала его вернуться и сулила замок. Были, обмолвился Кащей, и другие письма, да эти он не показал. Одного и хватило: Алёша видел её руку, её посулы, и всё это ложилось в его картину ровно, как ложится недостающая фишка. Тайный брат, рассуждал Алёша, стягивает к себе всех, кто уцелел, кто опасен, приманивает лаской через ведьмину руку, чтоб прибрать поодиночке. И Кащея в том числе. Оттого Алёша и спешил, поспеть прежде, чем Кащей клюнет.
Он кончил и ждал.
Кащей слушал, не перебивая, глядя в воду. Отфыркнулся ещё раз. Выпрямился. И, странно, усмехнулся.
А потом его рука метнулась к поясу.
Нож блеснул в утреннем свете и пошёл Алёше прямо в лицо, быстро, без замаха, без предупреждения, так, как бросают, чтобы попасть.
Алёша качнулся вбок, тело сработало само, раньше головы, и клинок вспорол воздух у самого виска, цокнул о камень за спиной. В тот же миг рука Алёши была уже у его собственного меча, пальцы легли на рукоять, и он привстал, развернулся вполоборота, готовый.
Кащей не двинулся.
Он сидел на краю чаши, босой, мокрый, и смотрел на Алёшу с той же ленивой, пустой улыбкой, только теперь в посоловелых глазах его что-то проснулось, что-то острое, трезвое, холодное, что было там всегда, под хмелем и жиром, и никуда не девалось.
— Не дёргайся, — сказал Кащей миролюбиво. — Захотел бы попасть — попал бы. Это я так. Проверить. — Он мотнул головой на нож, торчащий в земле. — Хотел поглядеть, уворачиваешься ли ещё. Уворачиваешься. Скользкий ты, Алёша. Всегда был скользкий.
Алёша медленно убрал руку с меча. Сел обратно. Сердце колотилось, но лицо он удержал ровным.
— Дурные у тебя шутки, — сказал он.
— Какие есть. — Кащей потянулся, хрустнул плечами. — Ты вроде малый неплохой. Мне даже, вот веришь, вроде как родной сделался — за ту зиму, в сторожке, да тут. Я к тебе прикипел. С тобой легко. — Он помолчал, глядя на него уже без улыбки. — А только отец мне про тебя сказал. Ещё тогда. Что ты брата своего убил. Добрыню.
Алёша не шевельнулся. Внутри оборвалось и похолодело, но снаружи не дрогнуло ни черты.
— Поймал его после нашего замка, — продолжал Кащей ровно, будто вспоминал что-то скучное. — На дороге. Опоил. Берсерком — так Леший зелье прозвал; то самое, что он из ведьминых ловушек по крупицам вытянул да довёл до ума. Вдохнёшь дым — и застит рассудок, кидаешься на всё подряд, своих от чужих не разбирая. Вот и Добрыню, видать, так же. Опоил да и порешил. А после обставил, чтоб на отца свалить: стрела с волчьей мордой, всё чин по чину. — Он зевнул. — Отец мне это сказал, а отец зря не говорил. Да и не только отец.
Он глянул в сторону, туда, где поодаль, не двигаясь, стоял молчаливый сторож.
— Леший тогда, по отцову приказу, сыскал одну бабу. С горлом резаным, через весь шрам. И привёл её к Добрыне, покуда тот у нас в замке гостил. И баба та Добрыне в лицо сказала: ты, мол, Алёша, девок губил, и её саму приманил, опоил да по горлу полоснул, в реку бросил. Добрыня сам слышал, своими ушами, перед самой смертью. — Кащей помолчал. — Так что не с одних отцовых слов. Была и свидетельница.
Лицо Алёши не дрогнуло, только пальцы на колене чуть подобрались. Он не сказал ничего.
— Да только баба та была подставная, — продолжал Кащей, глядя в воду. — С самого начала. Шрам-то у неё и вправду был, настоящий, через всё горло — да не твоих рук. Простая девка, коняга дёрнулась, покуда она со сбруей возилась, вот гвоздём ей горло и распороло. Случаем. Чудом жива осталась. А отец с Лешим тот шрам приметили, да и смекнули, как его в дело пустить. Приодели девку, замаскировали под боярскую дочь, вывели: вот, мол, жертва, еле от ножа Богатырёва ушла. — Он усмехнулся криво. — Складно вышло. Для Добрыни — как влитое.
Алёша молчал. Только желвак коротко проступил на скуле и пропал.
— Оттого я с тобой и дружбу вожу, — сказал Кащей, повёл чаркой в сторону Лешего. — Он вот сомневается, что ты тех девок губил и брата своего порешил. А Леший зря не сомневается, я за ним это знаю. Он ведь ту бабу не просто вывел, он с ней загодя и слова разучивал. Отец велел, для пущего убеждения: чтоб не мямлила перед Добрыней, а сказывала складно, затвердила всё назубок. Леший с ней сидел, вдалбливал. — Кащей помолчал. — Вот тогда-то в нём червь и завёлся. Затвердить-то затвердили, да сам он, покуда вдалбливал бабе чужую правду, верить в неё и перестал. Больно уж гладко ложилась, заученно, с чужого голоса. Оттого ты пока и живой сидишь, Алёша. Отец говорил — виновен. Баба твердила — виновен. А тот, кто бабу той правде учил, хмурится да помалкивает. Вот на этом его сомнении ты покуда и держишься.
Он отхлебнул, глядя на Алёшу поверх чарки долгим мутным взглядом, в котором нет-нет да и проступало то трезвое, холодное.
— Да не бойся, — обронил он наконец. — Не трону. Я в это не верю. И верить не хочу. Но вот сомнения у меня появились.
Он зачерпнул ладонью воды из чаши, плеснул в лицо, помотал головой, разгоняя хмель. Капли сползали по щетине, по шее, он не утирал их. Долго молчал, глядя на расходящиеся по воде круги.
— Вот ты зовёшь меня, — сказал наконец, и впервые в голосе его прорезалось что-то живое, не злость, а усталое, пьяное удивление. — Куда? На трон? Второго брата обставить, венец надеть? А на кой он мне, Алёша? Ты подумал — на кой?
Он прищурился, и в уголке рта дёрнулась складка.
— Да и выходит складно: ты, стало быть, предлагаешь мне пойти и убить брата. Родного. По крови. Коли он и впрямь есть, этот твой тайный. — Кащей качнул головой, будто дивясь. — Один раз мне уже рассказали, что брат брата убил. Про тебя рассказали. А теперь ты сам зовёшь меня проделать то же самое. Чудно у вас, Богатырёвых, с братьями-то.
Он обвёл рукой двор, орехи, солнце, чашу с водой, чарку, недопитую ещё со вчера.
— Мне тут хорошо. Понимаешь ты это или нет? Хо-ро-шо. — Он выговорил по складам, будто сам дивился. — Первый раз за всю жизнь — хорошо. Никто надо мной не стоит. Отец в земле. Приказов нет. Дел нет. Хочу — пью. Хочу — сплю. Хочу — читаю; я тут, веришь, книги начал читать, от скуки, а оно затягивает. Баб вон — сколько хочу. Я их за этот год перепортил столько, что и не упомню, зачем мне одна, законная, под венцом, что будет пилить да наследника требовать? На что мне корона, Алёша? Корона — это хомут. Я этот хомут на отце видал всю жизнь. Он в нём и помер.
Он наклонился, выдернул из земли свой брошенный нож и сунул обратно за пояс. А следом, будто невзначай, вытянул оттуда другой, тот, с тёмной рукоятью. И вот на нём-то взгляд Алёши и споткнулся. Узкое, чуть изогнутое лезвие, рукоять чёрного дерева, и по ней, в утреннем свете, тускло горели тёмно-красные камешки. Кащей вертел его в пальцах лениво, задумчиво, не замечая, как переменилось лицо у гостя.
А Алёша этот кинжал знал.
Он держал его в руках, там, у глухой стены, в тупике, где они втроём уходили от погони. Тот самый клинок торчал тогда в земле у порога тайного убежища, обёрнутый письмом; он, Алёша, выдернул его, а после, в лесу, сам же и вернул Кащею, его ведь кинжал, его подарок. Тонкой работы клинок: узкое изогнутое лезвие, рукоять чёрного дерева, тёмно-красные камни. Подарок Яги Кащею на двадцатый его день рождения, об этом Алёша слыхал краем уха. Этим же кинжалом Кащей, сказывали, и полоснул её у реки, уже падая. А она метнула его обратно, с того света будто, вместе с запиской, прямо к их ногам.
— Яга, — проговорил меж тем Кащей, и имя вышло у него странное, мягкое. — Ведьма эта, Роксана, как её. Она ведь мне, может, мечту мою и подарила, сама того не желая. Свободу. Я о такой жизни мечтал всю жизнь, да не смел. А тут — само вышло. Числюсь то ли мёртвым, то ли изменником, терять нечего, взять с меня нечего. Живи да радуйся. — Он усмехнулся клинку. — Чудно, да? Враг, а будто услужил.
Алёша открыл было рот, что-то сказать про кинжал. И закрыл. Лицо Кащея, склонённое над клинком, на один удар сердца сделалось такое, что всякий вопрос застрял. Не трогай. Тут больно.
— Её подарок, — сказал Кащей, будто отвечая невысказанному, и убрал кинжал за пояс. Больше не объяснил ничего.
Помолчали. Над чашей висела стрекоза, подрагивала на месте, сорвалась и пропала. Где-то в стане заорал петух, запоздало, невпопад. Кащей проводил стрекозу мутным взглядом, и лицо его, только что мягкое, затуманенное памятью, снова затвердело, подобралось.
— А ты много знаешь, Алёша, — сказал он вдруг, и тон его переменился.
Он снова вынул нож, тот, первый, и стал водить им по воздуху, лениво, но Алёша напрягся: за ленью этой он уже научился видеть другое.
— Много ходишь, много вынюхиваешь, много болтаешь. Второй брат, тайный, обошли, обставили, то-сё. — Кащей прищурился. — И вот что чудно мне, Алёша. Леший. Он ведь молчун, каких свет не видел, слова лишнего не вытянешь. А при тебе вчера за столом — разговорился. И про заговор рассказал, и про дела. С чего бы вдруг, а?
Он навёл остриё, не всерьёз, играючи, но в самую сторону Алёшиной груди.
— Не затеяли ли вы с ним чего, а? Не игра ли это какая? Может, это он тебя сюда и приманил моими руками? — Остриё качнулось. — А может, и того чище. Может, ты и сам в игре, да роли своей не знаешь. Сидишь в ней, как пешка, и думаешь, будто сам ходишь, а тебя ведут. — Кащей говорил всё тише, глядя на него уже в упор, и хмель будто стекал с лица. — С тобой ведь так уже было, Алёша. Вспомни-ка Соловья. Это ты его к нам привёл — ты, сам, своими руками. Грамоту ему свёз, титул, замок посулил, сманил от отца на царёву сторону. Гордился небось: вот, мол, какого зверя переманил, какую кость из пасти у Волкова вырвал. А вышло-то что? Соловей как был отцов, так отцов и остался. Твоя грамота, твой уговор, вся твоя хитрость — всё легло в отцову игру, он её наперёд расписал. Ты думал, ты Соловья ведёшь, а Соловей вёл тебя. И не знал ты, что у тебя роль. — Он помолчал. — Так, может, и нынче не знаешь. Ходишь гордый, с разгадкой своей в рукаве, а сам у кого-то в руке.
Алёша открыл было рот.
— Да ладно, ладно. — Кащей махнул ножом, отбрасывая собственную мысль, как надоевшую муху. — Может, и нет. Может, мерещится. Мне нынче всё мерещится. — Он вдруг тихо, нехорошо засмеялся. — Знаешь, после Роксаны я ничему не удивлюсь. Ничему. Жил человек, была девка, была война, был отец. А потом — щёлк, и всё не то, всё вверх дном, мёртвые живы, живые мертвы, ведьма на троне, брат на брата. Иной раз сижу тут, пью и думаю: а не сон ли? Дурной, долгий сон, от которого никак не проснуться. Ущипнёшь себя — а не просыпаешься. Так и живёшь во сне. Оно и легче во сне-то.
Он замолчал. Цикады звенели. Солнце поднималось.
И Алёша, сам того не заметив, принялся растирать уши, медленно, костяшками, как трут их спросонья, чтоб разогнать муть, чтоб очнуться. Поймал себя на этом, опустил руку. Но чувство не ушло: будто и впрямь всё вокруг и есть чей-то вязкий, нелепый сон, и стоит встряхнуться посильнее, и балаган рассыплется, и окажется, что ни войны не было, ни короны, ни мёртвого Добрыни, ни этого вот размякшего Кащея с ведьминым кинжалом у пояса.
Алёша смотрел на него, на этого пьяного, несчастного по-своему человека с острым трезвым зверем где-то глубоко внутри, и думал быстро, холодно, как думал всегда.
Нож. Кащей мог и не промахнуться. Кащей хоть и пил, хоть и заплыл, а воином был и остался, таким, с каким лишний раз связываться себе дороже. Лезть на него, спорить, давить? Нет. Не теперь. Не здесь, на чужом дворе, под Соловьёвой рукой, под Лешевым немигающим глазом.
А знамя из Кащея не выйдет. Это Алёша понял твёрдо и с какой-то даже тоской. Не выйдет. Нечего раздувать. Человек не хочет трона, и это не ломается уговором. Самое крепкое «нет» есть «нет» сытого, которому ничего не надо.
Что ж. Значит, и этот ход оказался пустым.
Алёша уже прикидывал, как бы свернуть разговор да откланяться, не выдав досады, когда Кащей сказал то, чего Алёша ещё не знал.
— Письмо ты читал, — обронил Кащей, глядя в воду. — Замок, вишь, сулит, кровное моё. А чего в письме не было — так это про гонки. Про них мне после отдельно шепнули. — Он усмехнулся. — Затеяла она потеху, Яга-то. Через три месяца, по вешней воде, игрища на реке, каких свет не видел. Зовёт всю Русь — и правых, и виноватых, и званых, и прошеных. Съезжайтесь, мол, всем миром, повеселимся, да там, за одним столом, и помиримся. Вот и меня зовёт. На мировую. — Он фыркнул. — Опять какая-то игра, поди. С ними со всеми вечно игра. Но...
Он почесал в затылке мокрой пятернёй.
— А почему нет, если рассудить? Свой замок. Стены, дворы, псарня, винный погреб — а он у отца был знатный, погреб. Свой угол. Это ж получше, чем на чужом юге приживалой. — Он покосился на шатры Соловья, незлобиво. — Соловей-то добр, да всё одно — я тут гость. А там — хозяин. Один, сам себе. Чего ещё надо?
Он вдруг решился, хлопнул себя по колену.
— А согласен! Чёрт с ней, с игрой. Пущай отдаёт замок. Приеду, сяду, буду жить. Хоромы отцовы пропивать. Он бы, старый, в гробу перевернулся — вот и славно, пусть вертится.
Алёша смотрел на него и понимал, что ехал зря. Что всё, с чем он сюда добирался, вся разгадка, весь замысел, весь союз, рассыпалось в прах об это пьяное, довольное, непробиваемое «мне и так хорошо».
Кащей поднялся, пошатнулся, выровнялся. Сунул нож за пояс, рядом с тем, другим, с тёмной рукоятью в красных камнях.
— Ты вот что, — сказал он, глядя на Алёшу сверху вниз, уже отходя. — Ты заходи, если что. Погостишь. Вина у нас много. — Он махнул рукой широко, расслабленно. — А мне пойти надо. Поискать, чем бы ещё опохмелиться. С утра оно идёт тяжело, да надо.
И побрёл к шатрам, большой, обрюзгший, босой, свободный, мурлыча себе под нос что-то бессловесное.
Полог главного шатра опустился за ним, качнулся и замер.
Алёша остался сидеть у каменной чаши.
Солнце жгло. Вода в чаше была гладкая, и в ней отражалось белое небо.
Он думал.
И чем дольше думал, тем сильнее делалось чудное, нелепое чувство, то самое, про которое давеча обмолвился пьяный Кащей. Будто всё вокруг, все эти годы, вся война, кровь, корона, было одним долгим спектаклем, балаганом, где каждому загодя расписали роль. И вот занавес падает, лицедеи расходятся, смывают грим. Главный злодей, гроза Руси, страшный сын страшного волка, оказался не злодеем вовсе, а усталым актёром-пьяницей, что отыграл своё и убрёл за кулисы, к вину да к бабам, доживать праздную жизнь, какой ему всегда и хотелось. А та, кого весь свет держал за безродную ведьму-замарашку, выскочку из грязи, та, выходит, и была настоящей королевой, с самого начала, и лишь играла замухрышку, покуда не пришёл её выход.
Все отыграли свои роли. Все, кроме него.
Он один всё ещё метался за кулисами, не понимая, доиграна пьеса или нет, и была ли у него вообще роль, кроме той, в которой его водили за нос.
И тот нож, что Кащей метнул ему в лицо, вспомнился теперь иначе. Тогда Алёша принял это за пьяную дурь, за проверку на ловкость. А выходило другое. Выходило, это было предупреждение. Будто сказали ему без слов: ты начал играть не по правилам, актёришка. Тут у всех свои роли, своя пьеса, а ты лезешь на сцену со своей, да ещё норовишь всех переписать. Знай меру. Клинок у виска, а за ним ленивая усмешка, мол, в другой раз не промахнусь.
И чем дольше он вертел это в голове, тем крепче ложилась мысль, от которой ему сделалось и жутко, и сладко разом. А что, если нож этот был не просто так? Что, если он, Алёша, своей разгадкой подошёл слишком близко, у самой правды, и ему указали на место? Выходит, тогда все они знают. Знают про второго брата, про тайного, про того, кто за троном. Знают и молчат. Все заодно: и Кащей, и Леший, и Соловей, и ведьма за рекой. Вся свора старого волка. Один он, Алёша, тыкался вслепую, думал, что первым докопался, а они давно сидят в одном кругу и переглядываются поверх его головы: гляди-ка, догадался, выскочка. И нож ему не угроза даже, а так, лёгкий щелчок по носу. Не суй нос, братец. Не лезь, куда не звали.
Алёша стиснул зубы. Хорошо же. Ну, посмотрим ещё, кто кого.
И это Алёше не нравилось. Сильно не нравилось. Ещё день назад, по дороге сюда, он ехал гением, что один на всей Руси разгадал загадку престола, единственным зрячим среди слепых. А теперь всё перевернулось, вывернулось наизнанку. Теперь выходило, что это все вокруг, и Кащей, и Леший, и ведьма за рекой, ведут какую-то свою, большую, давно начатую игру, видят доску целиком, а он, Алёша, один-единственный всерьёз верит в то, что происходит. Один принимает балаган за правду.
Пуще всего пугал его Кащей. Эти переходы: вот размякший пьяный дурак, лапающий служанок, а через вдох, через один удар сердца, из-под хмеля и жира глядит холодный трезвый зверь, что всё помнит, всё взвешивает, всё видит насквозь. И нож этот. И слова про роль, которой не знаешь. Алёша привык читать людей, как открытую книгу, а этого прочесть не мог, и оттого под ложечкой у него холодело всякий раз, как Кащей вот так, без предупреждения, менялся в лице.
Итак. Разгадка, которой он так гордился, оказалась никому не нужна. Кащей не хочет трона, и его не поднять. Знания про тайного брата, про то, чья рука на самом деле держит престол, весь этот балаган, за который он чаял выручить если не власть, то место, союз, будущее, оказался мёртвым грузом. Некому продать. Кащей не купит. Ведьма не купит, такого вестника топят. А больше и нет никого.
Он вспомнил того человека в правоградской таверне, которому платил за вести, и стал прикидывать, не продать ли разгадку ему, пустить слух, нажить с него... И сам усмехнулся. Нет. Пустое. Это знание он нёс не ради денег. Денег у него и так покуда довольно. Он нёс его ради игры, ради того, чтоб снова быть в деле, снова тянуть нити, снова что-то решать. А вот это оказалось никому не нужно, и это было обиднее всего.
Что ж. Значит, по-другому.
Мысль сложилась сама собой, легко, и от неё, как всегда, когда складывалось, на душе потеплело и сделалось весело.
А что, если самому?
Не продавать знание, а пустить его в ход. Самому. Поехать в Царьград. Посмотреть на ведьму вблизи, своими глазами, не с чужих слов. Выследить, тихо, издали, как он умел, того, второго. Тайного. Найти его. А найдя...
А найдя, решить по месту. Может, и мир заключить. Может, этот второй Волков, умный, тихий, незримый, как раз тот, с кем Алёше по пути. Два холодных ума об руку. Может, ему-то, второму, и нужен такой, как Алёша, не знамя на белом коне, а голова в тени. Может, с ним они и поладят, как не поладил бы Алёша с гордым пустым Кащеем за сто лет.
А тут ещё и гонки. Через три месяца, на реке, вся Русь в одном месте, и ведьма, и те, кто за ней. Лучшего случая подобраться поближе и разглядеть всё своими глазами не выдумать. Само в руки шло.
А может, и нет. Может, выйдет нож в спину. Как знать.
И вот это «как знать» и грело сильнее всего. Будоражило. Сердце заходилось тем азартом, какого он не знал уже год, с самой войны, азартом новой игры, новой ставки, новой кости, что ещё катится и не легла.
Он поднялся, отряхнул колени. Он всё решил.
Прощался он скоро, не засиживаясь. Соловью поклонился, поблагодарил за хлеб-соль. Кащея ловить не стал, тот уже снова был где-то в шатрах, слышался его смех, да визг служанки, да звон посуды. Леший проводил Алёшу до коня, молча, как всегда, и у стремени задержал на нём тёмный долгий взгляд, от которого Алёше опять сделалось не по себе: будто Леший всё знал наперёд, всё, что Алёша ещё только задумал, и просто ждал, когда тот сам до этого дойдёт.
— Бывай, Леший, — сказал Алёша и улыбнулся ему своей лёгкой улыбкой. — Спасибо за беседу. Поучительная вышла.
Леший не ответил. Только чуть склонил голову набок, по-птичьи, и отступил.
Алёша вскочил в седло, тронул коня и выехал со двора, не оглядываясь, на север, на дальнюю дорогу, в Царьград, где сидела на троне ведьма с чужим лицом, а за ней, незримый, как мнилось Алёше, стоял тайный, второй сын старого волка, тот, кого так интересно, так сладко, так азартно будет выследить и, кто знает, быть может переиграть.
Солнце поднималось. Цикады звенели. Юг оставался за спиной.
А Леший стоял посреди двора и долго, неподвижно смотрел ему вслед, пока дорожная пыль не осела, пока цокот копыт не стих за орехами.
И едва Алёша скрылся из виду, Леший коротко, скупо черкнул несколько слов на клочке бумаги. Свернул его туго, аккуратно, разогрел сургуч свечой и придавил печатью, чёрной волчьей мордой. Потом поднял руку, и с кровли слетел ворон, сел ему на запястье, покосился круглым глазом. Леший привязал к лапке свёрток, что-то беззвучно шепнул птице, и подбросил её вверх.
Ворон взвился над орехами, набрал высоту, и пошёл ровно, уверенно, в ту самую сторону, куда только что ускакал Алёша.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
