Лестница в будущее
Глава 1. Дело о сломанной об колено сабле. Папка № 1.
Золотая равнина простиралась до самого горизонта. Иногда по ней пробегали легкие волны. Это ветер колыхал тучную ниву. Где-то вдали, в синеватой дымке, прятались бескрайние степные выпасы с неисчислимыми стадами. Местами приятное однообразие плоскости нарушали гряды холмов с обильными виноградниками. Селения с вогнутыми крышами кальвинистских церквей поражали крепкими каменными домами под черепичными крышами, обилием домашней птицы и основательностью подворий, увешанных красным перцем. Венгрия! Благодатный край, упирающийся в высокую стену зеленых Карпат.
Горы гремели. В привычный местным гул, издревле поселившийся на высоких склонах, вмешивался посторонний неестественный звук. Металлическое бряцание, надсадный скрип колес, гомон множества человеческих голосов. С карпатских вершин вниз стекала река стальных штыков и лакированных касок с торчавшими вверх пиками-гренадами[1]. Огромная русская армия шла на мадьяр, чтобы покончить с революцией в Европе.
— От же ж расшумелся Карпатыч! Эка рычит, как зверь, – испуганно шептали солдаты, оглядываясь на гудевший за спиной горный массив, где между высоких дубов и сосен вольно гулял ветер, и с надеждой вглядываясь вперед, в такую знакомую золотую колосящуюся рожь.
Наконец-то, свершилось, чего все так ждали. После долгих колебаний и уговоров со стороны австрийцев Николай отважился бросить свои войска за пределы империи. Начался Венгерский поход. Хоть он и закончился победой, ни славы, ни особых дивидендов не принес. Глупый поход. Напрасно-расточительный. И немалые деньги, одолженные у англичан, потратили. И тысячи солдат уморили. И союзника не приобрели. Вскоре австрийцы со всей очевидностью докажут русским, что оказанная услуга ничего не стоит.
(русское вторжение в Венгрию)
Армия спустилась с гор, не встретив сопротивления. Венгры отступали, избегая сражения. Русские за ними особо не гнались. Этакий вежливый танец, когда один партнер смертельно боится наступить на пятки другому. Так и дальше все пошло: лишь передовым разъездам довелось скрестить клинки с гонведской кавалерией, без особых потерь с обеих сторон. Больше всех пострадали лишь поля. За уходящими вглубь мадьярской равнины русскими корпусами тянулась широкая полоса вытоптанных хлебов и оставшихся без дров селений.
— Отчего вы вступили в Венгрию в данную минуту? – спрашивал увязавшийся за офицерами корпуса графа Ридигера ученый немец из Лемберга, обещавший всех лечить, коли будет нужда, и напросившийся в поход, влекомый не то научным интересом, не то любопытством.
—Исключительно по прихоти нашего царя. Никто в России на подобном не настаивал, никто ему подобного не советовал и не пытался выяснить причин, для чего это нужно. К венгерцам мы не испытываем неприязненных чувств.
— И австрийцы не просили?
— Нет, не просили. Сообщили лишь, что настала нужная минута.
— То есть, все-таки попросили защиты?
— Если и просили, то как-то невнятно. Дайте нам войска, говорят. А Государь им в ответ: мы сами с усами. Распыляться не станем. Если бабахнем, так всем кулаком. Чтоб все вздрогнули.
— Как же такое возможно?
— Как-то так, пан доктор. Славянская душа, она широка и нам самим порой непонятна. К слову сказать, пока стояли в Кракове, наши унтера затеяли пирушку с австрийскими. Выпили, поговорили по душам – и набили им морды.
— Как! Союзникам?!
— Как-то так! – разводили руками офицеры. – Уж больно спесивыми их рожи нашим показались. Мы их особо и не ругали.
Эти вздорные разговоры в той или иной интерпретации ходили в офицерских кружках до самого конца похода. На черта полезли за Карпаты? В Галиции их встречали как старых друзей – с распростертыми объятиями, цветами и приглашением на постой в квартиры обывателей. В России, бывало, приходилось с боем выбивать себе жилище для постоя. А тут тебе и лучшая комната, и богатый стол, и вовсю любезничающие дочки хозяев. А в Венгрии – вино по первой просьбе и прямые намеки, что было бы неплохо, если русский царь заберет мадьяр под свою руку. И как тут воевать с таким-то настроем? Постепенно в мозгах укоренилось лишь одно разумное объяснение: во всем виноваты поляки! Понабежали-понаехали к венграм и давай их смущать: мы вам поможем от австрияков избавиться, а вы нам – с Россией поквитаться. Этого Государь стерпеть не смог. Оттого и послал войска, чтобы навсегда избавиться от заразы. А почему не посадил кого-то из своей родни на венгерский престол, то не нашего ума дело. Есть материи, коих лучше не касаться, дабы не получить взыскательной или укоризненной благодарности. С занесением в грудную клетку!
Весь смех – увы, сквозь слезы, ибо была холера (но об этом позже) – в том, что истинной причиной была лишь гордыня, прикрытая фиговым листком идеи возвеличивания России. Государь долго вторгаться никуда не хотел. Созревал, как овощ на грядке, постепенно наливался, как любимая венграми паприка жгучей остротой, уверенностью в своем предназначении спасителя Европы. Хоть и пообещал юному кайзеру Францу-Иосифу всячески его оберегать, но предоставил событиям течь своим чередом[2]. Они и текли – и вовсе не в пользу цесарцев. Отчего-то австрияки панически боялись венгров. Те их колошматили за милую душу. Мадьяры со своим вождем Кошутом распоясались настолько, что взяли да низложили в Венгрии своего законного монарха из подгнившего на корню Габсбургского рода. И давай австрияков гнать взашей из своей страны. А чтоб до них быстрее дошло, что кончилось немецкое время, двинулись на самую Вену, до которой не так уж и далеко от венгерских границ. Европа – тут все близко.
— Спасите-помогите! – заволновались большие шишки в Вене.
Но как-то вяло, что ли. Без огонька. Хотя их посланец на колени бросался и руки наместнику в Польше целовал. А Паскевич, постаревший и потерявший нюх фельдмаршал, купился, как лох на базаре. Решил отправить кайзеру в помощь целую дивизию. Прямиком в австрийскую столицу.
«Эх, отец-командир, командир-отец, что ж ты такой прыткий не по годам?» – расстроился царь-батюшка. Сам-то он страданиям венцев не доверял. И не рвался за них каштаны из огня таскать. Он хотел себя возвеличить в глазах всего мира, совершенно не беспокоясь, что потом станут говорить: Николай задушил европейскую революцию!
Быть может, Николай не хотел допустить республиканизации Европы по французским лекалам? Если по уму, то откуда им, этим лекалам, этим буржуазным идеалам, явиться на свет в стране, где правили бал одни помещики-магнаты? Где фабричных труб на всю страну было меньше, чем в одной Московской губернии? Откуда взяться буржуа средь бескрайних полей кукурузы, ржи и пшеницы? Судьба Венгрии в случае победы Кошута – при лучшем раскладе, это монархия с приглашенным на трон королем, а при худшем – шляхетская республика по образцу панской Польши. При должном маневрировании последний вариант можно было бы и не допустить. Но нет, внутренне Николай уже все для себя решил еще в конце апреля 1849 года: военной помощи австриякам – быть! Не потому, что он был великим стратегом. Просто перекройка границ Европы показалась ему слишком революционной идеей. Так что идея специальной военной операции уже вполне созрела, как и ее параметры. Корпуса должны быть достаточно многочисленны, чтобы самостоятельно выполнить поставленную задачу. И никакого присоединения к австрийским войскам. А тут бац – и в дамки! В смысле – одной дивизией, да в Вену.
И кто пострадал? Паскевич? Как бы не так. Больше всех досталось отставному хорунжему Косте Варваци, продолжавшему наблюдать за развитием событий из Кракова по заданию политической разведки. Из города, в одну минуту превратившегося в узловой центр перемещения русских войск. Его ближайший начальник советник посольства Фонтон припомнил, что до Вены накануне ее штурма Коста добрался вместе с австрийскими войсками по железной дороге. Вот Феликс Петрович и предложил использовать опыт цесарцев, а организацию сложной логистической операции свалил на своего приятеля и подчиненного Варваци, чтобы жизнь медом не казалась.
Если для прибывающих в Краков русских офицеров начался праздник – сплошные банкеты и балы с австрийцами, решившими не ударить в грязь лицом, – то для Косты – сущий ад. Чем только не пришлось заниматься! И переговорами с пруссаками, чтобы перевезли войска по своей территории за полцены[3]. И арестами подозрительных иностранцев – эмигранты толпами рвались в Венгрию. И погрузкой войск в вагоны: перебросить 13 тысяч солдат по железке – это вам не баран чихнул!
Неразбериха была страшной. Один нестроевой солдат даже попал под поезд – первая символическая в своей нелепости жертва будущей венгерской кампании. Войска размещали в открытых вагонах на продольных лавках. Огромным толпам зевак, провожавших отбывающие полки, казалось, что солдаты не сидят, а выстроены повзводно. «Виват, Руссы!», – кричали выстроившиеся шпалерами вдоль железной дороги прусские и австрийские немцы в живописных национальных костюмах.
Дивизия, вернее сводный отряд из разных полков, под командой генерала Панютина до Вены не добралась[4]. Ее задержали в моравском городке Унгариш-Градиш. Оказалось, что прямой угрозы австрийской столице вроде как бы и нет. Чего тогда стоили все эти «спасите-помогите» и уверения, что дорога каждая минута? Тихой сапой австрияки добились, чего хотели. Русское войско против своей воли таки оказалось под командованием венцев.
Неприятная вышла ситуация, особенно, для фельдмаршала. Осадочек, как говорится, остался. Но русская военная тройка уже понеслась в Европу, и ее уже не остановить. Правда, понеслась она отчего-то самым тихим шагом. Когда все-таки решились на СВО, до венгерской границы сводный экспедиционный корпус добирался целый месяц. Ныне Паскевич отчаянно боялся распылить свои силы, получив монарший втык за самоуправство.
Косте все так же было не продохнуть. В Краков продолжали прибывать все новые и новые части, чтобы следовать уже в Галицию. То приходилось объясняться с польскими магнатами, отчего генерал Ридигер выбрал для своего пребывания дом банкира Гецеля, а не особняки графа Потоцкого или графини Платер (Коста посоветовал, чтобы паны не зазнавались). То тормозить не в меру ретивых генералов, желавших отправить евреев-лазутчиков в Венгрию, а жен их держать под арестом, пока не вернутся. То подготавливать парадный банкет в Дворянском собрании. Собравшиеся там офицеры будто и не на войну собрались, а на праздник. Летнее путешествие с целью удовольствия, прогулка – таково было общее настроение.
— Уф, Тамара! Как же я устал! – признался жене отставной хорунжий, когда последние транзитеры из Варшавы наконец-то покинули Краков. – Не то обленился на вольных хлебах. Не то не по мне такая работа. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Сам не заметил, как превратился и в квартирмейстера, и в дипломата, и в мальчика на побегушках.
— Отдыхай, мой дорогой! Кажется, можно выдохнуть!
Раздавшийся стук с улицы в ворота, ведущие во внутренний дворик, ясно показал, что чета Варваци рано расслабилась. Коста встал с удобного кресла, с сожалением опустив на столик чашку с недопитым чаем.
— Кого там черт принес? Открывай, сова, медведь пришел?
— Сова? Медведь? – с подозрением посмотрела Тамара на мужа.
— Игра слов, дорогая. Всего лишь игра русских слов.
Он открыл калитку в воротах и остолбенел. Его взгляду предстала конная группа из всамделишных черкесов в сопровождении жандарма. Восемь горцев в запыленных чохах с газырями и высоких папахах с суконным верхом в цвет бешметов. Бурки по летнему времени приторочены к седлам. Ружья в меховых чехлах за плечами, кинжалы, шашки, пистолеты, заводные кони с вьюками – все, как полагается. Настоящая малая набеговая партия. Лишь жандарм несколько портил картину.
—Эээ… – промычал Коста, на мгновение решив, что по его душу пожаловали кровники из темиргоевцев, которые объявили Зелим-бею канлу больше десяти лет назад. – Чем обязан?
Он мысленно отругал себя, что снова шастает без оружия. Бахадур точно не одобрит.
— Получите! – грозно молвил жандарм и всучил Косте плотный пакет.
Отставной хорунжий его вскрыл. Быстро прочитал бумаги. И чуть не застонал вслух. Родное ведомство уведомляло своего секретного сотрудника, что его заботам препоручается восьмерка добровольцев с правого берега Кубани, вызвавшихся отправиться на войну в Венгрию.
«Расквартированный в Варшаве Кавказский конно-горский дивизион, входящий в состав Кавказского Сводно-Иррегулярного полка князя Бебутова, вот уже более десяти лет испытывает острую нехватку пополнения из желающих послужить Его Императорскому величеству. В связи с событиями в Европе еще в прошлом году был брошен клич среди воинственных горцев. Откликнулись кабардинцы и осетины из узденьских родов, собрав дополнительные две сотни под командой майора Кундухова. Ныне усиленный Конно-горский дивизион уже выдвинулся в Карпаты. Каково же было удивление штаба в Варшаве, когда туда прибыла своим ходом группа из восьми человек, представлявшая племена не вполне покорившихся горцев, хотя и из тех аулов, что перебрались на наш берег Кубани. Его Величество был тронут сим благородством и повелел оказать содействие славным воинам. Выбор по понятным причинам пал на вас, как на человека, обладающего обширными познаниями во всех тонкостях обхождения с черкесскими представителями. Государь находит весьма полезным не оттолкнуть протянутую руку помощи, но крепко ее пожать. Наместник Его Светлость князь Воронцов всемерно поддержал сие важное политическое решение. Посему вам поручается:
1. Доставить в действующие войска восьмерых добровольцев.
2. Остаться при кавказском сводном отряде на весь период военных действий в качестве вольноопределяющегося драгомана и следить за благонадежностью Конно-горского дивизиона, дабы исключить случаи перехода к врагу.
Подписано: тайный советник А. Сагтынский».
Сказать, что Коста был поражен – ничего не сказать! Вот так, за здорово живешь, превратиться в сексота? Да еще и на войну отправляют, хотя был уговор с подросшим в звании шефом русской внешней разведки. Нечего сказать: подсуропил его Превосходительство! От резкого отказа Варваци удержало две момента. Во-первых, не дело с порога гнать гостей с Кавказа, пусть и непрошенных. Во-вторых, к письму прилагалась записка все того же Адама Александровича, и стоило сперва с ней ознакомиться, прежде чем послать к черту всю Российскую Империю!
Частное письмо Сагтынского было составлено в максимально обтекаемых выражениях. Сквозь строчки читалось примерно так: я понимаю, что нарушаю нашу договоренность и слово, данное Тамаре Георгиевне, что больше никакой войны. Но что поделать, раз она началась? Выбрал из двух зол наименьшее. Ваша новая роль пусть и покажется вам стрельбой из пушки по воробьям, но зато лично участвовать в боевых действиях нет никакой необходимости. Считайте новое назначение своей легендой. Третьему Отделению не помешают свои глаза и уши на фронте. И кто знает, как повернутся события? Ваше знание европейских языков, особенно, немецкого, обязательно пригодятся во время будущих мирных переговоров, как и ваш опыт и понимание политической ситуации. Особенно в разрезе грядущих трудностей во взаимоотношениях с цесарцами.
Ну, дела! Вроде и в грязь лицом макнули, и облизали. Коста не вчера родился, чтоб не сообразить: царь-батюшка про него не забыл и вот-вот прижал бы к ногтю. Отчего не служишь в военную страду, сукин ты сын?! Поручение Сагтынского выводило отставного хорунжего из-под удара.
Но лично участвовать в том бардаке, который замутил император?! Ох, как серпом по известному месту вся эта история.
— Унтер-офицер! – обратился Коста к жандарму. – Вы можете быть свободны.
— Что случилось, дорогой? – окликнула Косту подошедшая Тамара.
— У нас гости! Быстро позови Бахадура! Нужно обеденный зал превратить в кунацкую. Стол к стене. Стулья – на вынос. На полы ковры и подушки, да побольше. Дальше я подскажу, что делать. Ах, да! Скажи Манане, чтобы мясо не солила. Пусть тузлук готовит, крепко соленый бульон с травами, чесноком и перцем. И кухарку пулей на рынок – мед, кур, зелени побольше, овощей. Картошки не нужно. И никакой свинины! Баранину и телятину во всех видах!
— Не волнуйся! Все устроим! Гости останутся довольны! – быстро проговорила Тамара и убежала.
— Здравствуйте, гости дорогие! – обратился Коста по-турецки к черкесам. – Гость в дом – посланник Аллаха!
— Мир вашему дому, уважаемый Зелим-бей! Благоденствия домочадцам!
— С приходом гостя придет и достаток! – ответил на автомате Коста, совершенно не удивившись, что к нему обратились по его имени, под которым он был известен в Черкесии.
Горцы слезли с коней. Каждый по очереди подошел к Зелим-бею, и с каждым он обменялся похлопываниями по спине. Даже с самым младшим, с юношей, у которого едва пробился пушок под носом. Кого-то он смутно напоминал, но вот кого? В приветственной суете Коста не смог сразу понять.
Каретного сарая и лошадиных стойл в доме, выделенном семейству Варваци для проживания, не было. Для размещения коней арендовалась конюшня на соседней улице. Коста порадовался тому, что войска покинули Краков и стало посвободнее. Бахадур отправился с юношей отвести на ночевку освобождённых от вьюков красавцев-кабардинцев. С ними пошел и один из горцев проследить, чтобы правильно обиходили коней после долгого похода. Остальные прошли во внутренний двор. Зацокали при виде арочных галерей, напомнивших им любимые террасы.
— Попрошу немного времени, уважаемые, чтобы подготовили кунацкую.
— Еу, еу! Неужели в таком доме есть кунацкая?!
— Не такая, как дома, конечно! Но что-нибудь придумаем. Прошу прощения за бестактность: нет ли среди вас людей из Темиргоя?
— Нет, уважаемый. Мы из аулов, что под рукой князя Могукорова. Он вам привет передал.
Коста удовлетворенно кивнул. И камень с души упал, и приятно добрую весточку с берегов Кубани получить.
— Вдохновились его рассказами о походах против Наполеона? В Европу-то он не попал.
— Все-то вы знаете, уважаемый Зелим-бей.
— Вынужден оставить вас на несколько минут. Отдам нужные распоряжения.
Коста бросился в дом. Там царила суета. Служанки бегали с подушками, обустраивая зал на кавказский манер. Тамара, как Штраус в Дворце танцев «Шпрель», энергично дирижировала процессом, разве что без скрипки.
— Дорогая! У нас проблема! Гостям нужно вымыть ноги!
— Манана справится! – отмахнулась жена. – Хотя ей на кухне хлопот хватает.
— Может, польки? Каждой по гульдену премии!
— Балуешь ты прислугу!
… Прием гостей вышел на славу с учетом всех обстоятельств. Не прошли даром Костины мытарства по черкесским аулам. Нахватался – этого у него не отнять. Помог вместе с Бахадуром освободить гостей от оружия. Развесил его по стенам рядом с древними мечами, при виде которых горцы хором сказали свое «еу!». Служанки, воодушевившись обещанной премией, вполне профессионально вымыли горцам ноги. На ковре постелили, за неимением низких столиков, красиво вышитую ткань, как принято в Грузии. Ее заставили блюдами с закусками и горячим в небольших чашах.
Гости принялись за угощение, не побрезговав и вином.
Коста за импровизированный стол не присел. Стоял у дверного косяка и внимательно смотрел, как едят горцы, всего ли в достатке. Все по обычаю. Никто не удивлялся. Наоборот, поступи он по-другому, адыги посчитали бы себя оскорбленными.
Юноша справился первым. Сполоснул руки в чаше. Вытер полотенцем. Спрятал в ножны подкинжальный ножик – единственный столовой прибор, которым пользовались черкесы.
— Достопочтенный батоно Зелим-бей! Не почтишь ли меня разговором с глазу на глаз? – спросил неожиданно по-грузински.
Коста встрепенулся. Что за новости? Откуда среди черкесов грузин?
— Пойдем воздухом подышим во дворик.
Вышли. Расселись на любимом Тамарином месте.
Тихо журчала вода в фонтане, освежая прогревшийся воздух.
— Не узнали меня, дядя Коста? – прервал молчание юноша.
Дядя Коста? Чудны дела твои, Господи.
— Ты… ты… – пытался сосредоточиться отставной хорунжий. Подскочил, – Ты же Давид!
— Он самый. Сын князя Сандро Гуриели.
— Какими судьбами?! Ты как здесь? Тамара, Тамара! Скорее иди сюда. Посмотри, кто к нам приехал! Смотрю, знакомое лицо, а вспомнить не могу. Я же тебя помню совсем ребенком. Тебе сколько было в 43-м, когда я в Петербург уехал?
— 13.
— Вах, совсем мужчиной стал!
— Дядя Коста! Постойте! У меня к вам серьезный разговор!
— Да подожди ты со своими разговорами! Это ж радость какая! Тамара! Ну, где же ты?
— Не надо тетю Тамару, дядя Коста. Давайте наедине пока поговорим.
— Что за тайны? – весело спросил обрадованный Варваци.
— Я свататься приехал, дядя Коста!
[1] Николаевский шлем из черной помповой кожи, впоследствии названный в прусской армии пикельхельмом, имел шишак по образцу горящей гренады (гранаты).
[2] 18-летний Франц-Иосиф стал императором Австрии, королем Богемии и Апостолическим королем Венгрии 2-го декабря 1848 г., когда Фердинанд I отрекся в его пользу от трона и отправился сажать капусту под Прагой. Тот самый кайзер, который ввергнет мир в Первую мировую войну.
[3] Ж/д дорога Краков-Вена частично проходила по территории тогдашней Пруссии.
[4] Если по уму, то командовать отрядом должен был не генерал-адъютант Панютин, а генерал-лейтенант А.П. Лиснецкий. Из его дивизии взяли три полка против одного Панютинского. Но Паскевич посчитал, что у Лиснецкого меньше военной опытности и иностранными языками не владеет. Забавное обоснование своего выбора, да? Еще добавим: ж/д переброска сводной дивизии стала первым опытом подобного рода в РИ.
Глава 2. Дело о сломанной об колено сабле. Папка № 2.
«Свататься?! Соня же еще ребенок!!!» – первое, о чем подумал бравый воин Зелим-бей заговоренный, когда услышал слова Давида.
Лишь полнейшей растерянностью можно объяснить его реакцию. Впрочем, он тут же сообразил, о ком идет речь и какой же он болван. Вероника! Его приёмная дочь, которую он вывез из Ахульго. Единственный ребенок героического аварца Сурхая, погибшего на развалинах твердыни Шамиля. Та, за кого он готов был биться со всем миром, когда ее хотели обменять на князя Илико Орбелиани. Невероятная красавица шестнадцати лет от роду.
«Как быстро летит время! И как много мы упустили, не видев дочь столько лет!» – грустно вздохнул Коста. Суровым кашлем прочистил горло, успокаивая себя, приводя мысли в порядок.
— Ты разговаривал с папой Мишей и мамой Адонией? – надо было хоть как-то оттянуть серьезный разговор, и ничего лучше этого вопроса в голову не пришло.
Хотя вопрос был, что называется, к месту. Костины греческие друзья Мика и Микри, как он звал их в домашнем кругу, стали для Вероники вторыми родителями и полностью взяли на себя ее воспитание, когда чета Варваци покинула Тифлис.
— Да! Конечно! – горячо ответил Давид. – Как же я мог не поговорить с ними? Но без вас – никак! Вы же официальные опекуны.
Коста важно кивнул, прочистил горло еще раз. Напустил суровый вид.
— Что они ответили?
Вместо ответа Давид полез за пазуху, достал и протянул Косте конверт.
— Пожалуйста, батоно Коста. Это письмо от них.
— Хм... – Коста по-прежнему оставался суровым.
Взял письмо. Распечатал. Начал читать.
«Папа Миша и мама Адония», не отвлекаясь на рассказы о делах, писали, что Давид им нравится, что он без ума от Вероники, что они согласны. Пока читал, окончательно успокоился. И был готов к разговору. Понимал, что это будет не совсем обычный разговор для грузинского, да и вообще – для кавказского менталитета. XIX век, Грузия, княжеский отпрыск из знаменитого на всю Гурию рода просит руки дочери у человека, пробившегося с самых низов. Что бы сделал такой человек? Тут же вскочил бы от радости, бросился обнимать жениха, беспрерывно восклицая: «Да, да, конечно!» Но Коста мало того, что был человеком начала XXI века и сам натерпелся от своднической деятельности родственников. Его собственная судьба и в прошлом времени, и его собственная женитьба во времени настоящем не давали ему никаких прав на то, чтобы своей волей решать судьбу приемной дочери. Тем более что речь шла о совершенно необыкновенной девушке – своевольной, гордой, умной и красивой. Тамара №2, как он часто называл Веронику про себя, будучи убежденным, что в свое время Вероника вполне может и потеснить Тамару №1 на этом условном пьедестале. Ему, в общем-то, было плевать на устои общества, в котором будущую пару сводили, даже не задумываясь не то что о любви, а даже просто о симпатиях молодых людей. «Кака така любовь?!» – недоумевало общество. Мол, пустое все это. Стерпится – слюбится!
Коста поднял голову от письма, посмотрел на Давида. Тот держался, хотя было видно, как нервничает из-за долгого молчания отца.
«Ничего! Подергайся, – усмехнулся Коста про себя. – А как ты думал? Вероника такая девушка, что можно и потерпеть! А парень-то молодец! Это ж надо: когда пригорело, тысячи верст проделал, чтобы своего добиться! Еще и горцев каким-то Макаром охмурил. Значит, любит!»
Дальше подумал о том, что даже если он сейчас бросится обниматься с Давидом и даст свое благословение, «Совет безопасности четы Варваци» в лице Тамары тут же наложит вето на это решение. Ладно – Коста! Другое время, поэтому и другие приоритеты. Но Тамара же из этого времени! Вот уж кто настоящий революционер! Вот уж кто настоящий герой! Это Косте легко было наплевать на устои общества. А каково было Тамаре? На грани между позором и смертью прошла, но свою судьбу сама устроила, выйдя замуж за Косту. И что же она после этого так просто отдаст Веронику за парня, пусть и княжеского рода?! Да ни в жисть! Тамара – за любовь!
— Для меня большая честь, – Коста, наконец, разомкнул уста, – что ты, Давид, хочешь жениться на моей дочери.
— Благодарю вас, батоно Коста! – Давид склонил голову.
— Пока рано! – остановил его Коста. – Я еще не дал своего согласия.
Давид, неожиданно для Косты, в нервную трясучку не впал. Наоборот, чуть улыбнулся. Правда, тут же принял серьезный вид.
— Я слушаю! – склонил голову.
— Ты знаешь нашу судьбу с Тамарой...
Давид кивнул.
— Ты знаешь судьбу Вероники...
Давид кивнул.
— Ты знаешь, как мы все её любим. А потому желаем ей только счастья.
— Да, батоно Коста.
— Наше счастье, мое и Тамары, заключается прежде всего в том, что мы полюбили друг друга и потому поженились. С Мишей и Адонией все было аналогично. Нам не было важно, какого мы рода, кто наши родители. Мы понимали, что каждый из нас не сможет дальше жить, если рядом не будет его второй половинки. Я понимаю, что для тебя это звучит странно, но это так! Для нас, в нашей семье, главное – любовь! В тебе я уже не сомневаюсь. Однако и я, и Тамара должны быть уверены в том, что Вероника тебя любит. И только после этого сможем дать свое согласие на этот брак.
Давид, уже к большому удивлению Косты, опять оставался спокойным.
— Очень правильные слова, батоно Коста! И я, и Вероника считаем так же!
Косте пришлось опять откашляться, заметив очередную улыбку Давида.
— Вероника меня предупредила, что вы мне примерно так и ответите, – Давид уже не прятал улыбку. – И поэтому...
Полез за пазуху, достал еще один конверт, протянул его Косте.
Коста распечатал. Хмыкнул. Это было письмо от Вероники.
«Папа, мама. Не уверена, что папин французский так хорош, чтобы он все понял, поэтому пишу на русском...»
Тут Коста не удержался, рассмеялся. «Вот же, зараза!»
«Зато уверена, что вы не дадите сразу своего согласия на наш брак, пока не убедитесь в том, что Давид мне по сердцу. Люблю вас за это! Папа, мама, мы с Давидом любим друг друга. Я с ним счастлива. Мне с ним интересно. Я согласна стать его женой. Папа Миша и мама Адония согласны также. Они вам это сообщат в своем письме. Только умоляю тебя, папа, не сильно мучай Давида. Он очень нервничает, сто раз со мной репетировал ваш разговор! Поверь, он все понимает и все осознает! Все! Целую. Жду вас».
«Хана тебе, Тамара, – Коста складывал письмо, – свергли тебя с пьедестала!»
Коста с улыбкой посмотрел на Давида.
— То есть ты отдаешь себе отчет в том, какое сокровище ты получишь в свои руки?
— Конечно, батоно Коста! Я, если вы согласитесь, стану мужем лучшей девушки на свете! – Давид не лукавил.
— Это хорошо! – Коста был удовлетворен. – Только с такой уверенностью можно и нужно жениться.
— Так вы...
— Нет. Пока нет, – остановил нетерпеливого жениха Косты.
— Что же еще? – недоумевал Давид.
«Видимо, не все отрепетировали!» – усмехнулся Коста.
— Ну, во-первых, я – как вскоре и ты, возможно, – муж лучшей женщины на свете. И моего согласия недостаточно.
— Я все сделаю, чтобы калбатоно Тамара согласилась!
— Ты уж постарайся! – Коста начинал веселиться.
— А, во-вторых? – Давид насторожился.
— А, во-вторых, я меняю Веронику на твоего коня!
«Вот теперь почувствуй себя в моей шкуре, когда ты сообщил о женитьбе!» – Коста, улыбаясь, наблюдал за совершенно растерянным Давидом.
— Яяяя... – Давид совсем потерялся. – Не понимаю.
— Ты здесь, чтобы просить руки моей дочери и в то же время здесь, потому что идет война. Не так ли?
— Да.
— Ты собрался на войну?
— Да. Я же мужчина... – Давид начал было горячую речь.
Коста остановил его движением руки.
— Так вот, дорогой Давид, если хочешь быть мужем Вероники, о войне придется забыть. Навсегда. Поэтому я тебе и предлагаю такой обмен: Вероника на твоего коня.
— Но как же так, батоно Коста?! Я же мужчина. Я должен. Как вы.
— Нет, дорогой. Ты не должен, как я. Хватит меня одного на всю семью. С этими войнами, с этим бесконечным ужасом. С тем, что Тамара меня месяцами не видела, когда я был офицером и солдатом, каждый день проживая в страхе и не зная, вернусь ли я в этот раз или сгину. Вероника так жить не будет. Это мое твердое слово. Вероника должна жить с мужем, который всегда будет рядом с ней! Тебя назвали Давидом в честь Давида Строителя. Так вот и будь Строителем, а не Воином. Поверь, это не менее почетно и такое же мужское занятие, как и война. У нас уже очень большая семья. У нашей семьи много дел. И вам с Вероникой все это наследовать. Вам нужно будет держать в порядке все отстроенное нами и строить новые дома для уже ваших детей. А все эти разговоры, что война для настоящих мужчин... Плюнь. Не обращай внимания. Настоящий мужчина тот, кто, прежде всего, заботится о семье, содержит её в порядке и благополучии. Вот и вся простая мудрость!
Коста замолчал. Давид смотрел на него, не отрываясь.
— Так как? Конь или Вероника?
— Конечно, Вероника! – сразу ответил Давид.
— Ты дал слово, Давид! – предупредил Коста. – Будь мужчиной и сдержи его.
— Сдержу, батоно Коста!
— Тогда я благословляю вас!
Коста встал, раскрыл объятия. Давид бросился к нему.
— Я рад, Давид. Рад. Но! Ты же понимаешь, что ты прошел самую легкую часть пути? – улыбнулся Коста. – Думаю, понимаешь. Уверен, что Вероника тебя предупреждала.
— Если вы о калбатоно Тамаре, то да, предупреждала! – Давид не удержался, рассмеялся.
— Значит, готов?
— Готов!
— Что ж... Пойду за моей царицей!
Коста выхватил Тамару на кухне. Несмотря на её причитания о том, что не время, что нужно заниматься гостями, потащил во двор.
— Тут дело такой важности, что... – Коста не нашел достойного сравнения, ограничился тем, что закатил глаза.
Вышли во дворик. Давид вскочил на ноги.
— Здравствуйте, калбатоно Тамара! – склонив голову, произнес на грузинском.
Дальше Тамара прошла ровно такой же путь, что и Коста. Впрочем, чему тут удивляться? Муж и жена – одна сатана. Узнала, обрадовалась. Обняла. Долго расспрашивала. Еле Коста её остановил, усадил на стул.
— У Давида к нам очень серьезный разговор! – чуть напугал супругу.
— Что случилось?
— Ну, с Богом, Давид! – не удержался Коста, хохотнув.
Давид собрался. Очень достойно попросил руки Вероники. Тамара, услышав, изменилась в лице. Коста был уверен, что у жены в голове теперь роились ровно те же мысли, что и у него с полчаса назад.
— А с Мишей и Адонией говорил? – первый же вопрос Тамары подтвердил уверенность Косты.
— Говорил, любимая! – Коста пожалел Давида и протянул ей первое письмо.
Тамар прочитала.
— А Вероника? Она...
Коста протянул второе письмо. Тамара начала читать. Ровно в том же месте, что и Коста, не удержалась и рассмеялась, шлепнула мужа по колену, со словами "моя девочка!". Дочитала. Отложила письмо.
— Ты согласился? – спросила супруга.
— Только после того, как Давид дал мне обещание!
— Какое? – Тамара уже улыбалась, догадавшись, о чем идет речь.
— Тамара! – Коста, желая продемонстрировать новоявленному жениху, что значит быть «одной сатаной», предложил супруге высказать требование.
— Никакой войны! – Тамара строго посмотрела на Давида.
— Да, калбатоно Тамара! Я даю вам слово, как уже дал вашему супругу!
Тамара улыбнулась, повернулась к мужу.
— Люблю тебя!
Бросилась целоваться. Давид остолбенел, наблюдая за столь откровенным и нехарактерным для его времени проявлением чувств. Не знал, куда себя деть, опустил голову. Поцелуй был долгим. Наконец, оторвались, услышав сопение Давида.
— Мы согласны! – произнесла Тамара. – Добро пожаловать в семью, Давид!
— Эээ… – замешкался Коста, не смея признаться.
— Что «эээ»? – передразнила его жена.
— Я у Давида коня забираю.
— Значит… – догадалась Тамара и побледнела. – Снова бутылочку готовить?[1]
— Готовить! – повинился Коста.
… Небольшой конный отряд стремительно уходил на восток, через разоренную крестьянскими бунтами Галицию. Шли ходко, как в набеге, делая по 70-80 верст в день. Торопились. А вдруг не поспеют к самому веселию? Если бы не конь Давида, Коста не смог бы угнаться за черкесами. С грустью признался себе на ночевке, что подрастерял навыки джигитовки. За мирные годы в Европе здорово обленился, подрастолстел, мышцой ослаб. Теперь тело каждой своей клеточкой яростно протестовало и жаловалось на отсутствие тренировок.
Вот – выручил, Давид, хоть и против своей воли! Без одолженного Боливара, без привычного черкесского седла превратился бы Коста в глазах гостей с Кавказа из прославленного Зелим-бея в унылое городское говно. Которое только всех задерживает и путается под ногами. Не превратился! Уважения не растерял. Другого, правда, от него и не ждали.
Чего неслись, спрашивается, сломя голову?
В три дня домчались до Дукли. Подкарпатский городок встретил группу мощным запахом гари. Русские хотели здесь сделать главный армейский склад, да случайно сожгли. Задерживаться там не стали. Прошли – скорее перелетели – через перевал и оказались уже в Венгрии, в словакской ее части, где жители встречали интервентов цветами. Там, где войско Паскевича еле-еле карабкалось вверх, а потом также медленно сползло вниз, черкесы промчались со свистом. Кого-кого, а их горами не удивить.
Поскакали дальше, погоняя коней – и уткнулись в хвост армии, все также неторопливо тащившейся по венгерской равнине. Паскевич никому не позволял вырваться вперед. Держал войска как сжатые в кулак пальцы. А что в итоге? Скорость движения всегда задавалась самой неспешной частью – обозом. Вот и плелись корпуса вслед за неприятелем, уклонявшимся от боя. Для Косты, привыкшего к стремительным походам кавказской пехоты, подобное перемещение армии казалось совершенно ненормальным.
Разыскали отряд князя Бебутова, прославленного в ОКК генерал-лейтенанта и Костиного знакомца по Кракову в 1846-м. Он командовал Кавказским Сводно-Иррегулярным полком – кубанцами и инородцами. Казаков постоянно рассылал в разведку, а горских иррегуляров держал под рукой. На них в армии смотрели как на забаву. Чем до крайности бесили гордых джигитов. Особенно майора Кундухова и капитана Казбека – главных командиров Конно-горского дивизиона[2].
— Вы с Кундуховым поосторожнее, – предупредил Косту Бебутов, когда отставной хорунжий ему представился. – Опасный человек. Он несколько лет назад прямо в крепости, на глазах у караула, застрелил своего кровника, но как-то выпутался. Не завидую я вам: за этими чертями нужен глаз да глаз.
Коста отправился знакомиться с горцами. Его приняли как своего. Таиться не стали. Прямо с порога вывалили на него свои обиды.
— Этот Бебутов, сын шайтана, – ругался осетин-мусульманин Муса Кундухов, – с полка не слезет, хотя мне и обещали в Тифлисе, что я его возглавлю. Десять тысяч в год имеет. И не хочет, чтобы мы отличились в деле.
— Кто против нас устоит?! – воинственно вопрошал капитан Казбек. – 7 июня венгры потеснили донцов. А мы в шашки! И что? Нас похвалили? Отчитали как детей за то, что действовали без приказа. И загнали охранять обоз.
— Разве можно так ходить в походе? Что толку в нашей охране? – не унимался Муса. – Были бы мы на Кавказе, чеченцы давно бы и людей перебили, и обоз себе захватили.
Коста был с ним полностью согласен. Тот образ войны, который отложился в его голове за годы, проведенные в ОКК, и то, что он успел увидеть, пока разыскивал отряд Бебутова, выглядели совершенными противоположностями. Куда девался гроза турок и персов, князь Эриванский? Что за странный план он придумал? Огромное войско по-черепашьи ползло в сторону Пешта, позволяя венграм беспрепятственно отступать. Этот неспешный марш с бесконечными бивуаками вскоре все жилы из него повытягивал.
Что же касается поручения следить за черкесами, он находил его абсолютной бессмыслицей. Тот, кто его придумал, ничего не понимал в горцах. Для них слово честь – не пустой звук. Горцы – не поляки! Это ляхи могли придумать частушку «восемь львов, четыре птицы охраняют семерых негодяев» про памятник в Варшаве семерым генералам, которые остались верны присяге и не присоединились к восстанию в 1830 году[3]. Подумать только! По-польски человек чести – это негодяй! Нет, черкесы, они другие. Данное слово держат крепко. И если и есть, чего опасаться, так это их привычки грабить побежденных.
— Венгерские газеты полны сообщений, что русские привели с собой орду дикарей, от которой стоит ожидать любых мерзостей, вплоть до поедания детей. Нужно горцев предупредить, чтобы держали себя в руках, – объяснил Коста командирам усиленного кавказского дивизиона.
— Мы все понимаем, – кивнул Кундухов. – Ты, Зелим-бей, в Европе человек бывалый. Тебе и поводья в руку. Объясни людям, как правильно себя вести. Тебя послушают. Заговоренного не забыли на Кавказе.
Так отставной хорунжий, а ныне толмач отряда, превратился, сам того не ожидая, в комиссара Дикого дивизиона, хотя такого названия и такой должности еще не придумали. До Дикой дивизии и комиссаров еще жить да жить России-матушке.
Неожиданная роль и, оказалось, несложная. Горцы быстро уяснили, что грабить население нет никакой нужды. Венгры сами несли все, что не попросишь. Их привлекала и восточная экзотика, и неожиданное сродство. Как они утверждали, им было понятно множество черкесских слов. Как, откуда? Коста не понимал. Хотя что-то такое азиатское было в белокурых мадьярах. Не в лицах, но, по крайней мере, в одежде. Короткие рубахи, не закрывающие низ живота и спины, широкие шаровары и, главное, бурки. Да, венгры из простонародья щеголяли в бурках-губах, единственное отличие которых от кавказских – рукава. А еще они любили острую еду и быстрый зажигательный танец – вербункош и чардаш, цель которых – показать силу и удаль мужчины[4]. Чем не кавказцы?! Обижать таких – харам.
«Побыстрее бы все закончилось. Когда сравниваешь открытых и приятных венгров с фальшивыми насквозь австрияками, так и хочется сменить сторону. Так не один я думаю, – признавался себе Коста. – Когда же Паскевич хоть немного ускорится?»
[1] О рождении обычая в семье Варваци делить прощальную чашу вина и держать в бутылочке остаток до его возвращения читайте в кн. «Спасти кавказского пленника».
[2] М.А. Кундухов – крайне противоречивая личность. Полжизни воевал в составе ОКК, дослужился до генерал-майора и был награжден множеством орденов. А в 1865 г. вывел в Турцию пять тысяч осетин-мусульман и принял турецкое подданство. Стал пашей и турецким военачальником. Воевал против русских в 1877-78 гг. Его сын Бекирбей стал впоследствии первым министром иностранных дел Турецкой республики.
[3] Интересна судьба этого памятника, возведенного по приказу Николая. Пока он стоял в центре города, каждый варшавянин считал своим долгом плюнуть, проходя мимо. А в 1917 г., когда немцы заняли Варшаву, памятник демонтировали, чтобы не мешал ляхам спрямлять историю и доказывать польское единство в борьбе за независимость.
[4] Название танца вербункош от слова «вербовка». Этим танцем провожали мужчин, уходивших в армию. Чардаш – от слова «чард», трактир по-мадьярски.
Глава 3. Дело о сломанной об колено сабле. Папка № 3.
В чарде, местном придорожном трактире, пахло паприкой, опаленными птичьими тушками и почему-то пачулями.
«Нет, я понимаю, если б пикулями… Но дорогой женский парфюм, откуда ему взяться в этой дыре?» – медленно, но верно заводился Коста.
Его все раздражало. И прошедший день с унылым дневным движением колонн, и офицерская толчея в кабаке, и, главное, жизнерадостный бубнеж корнета, пустившего его за свой стол. Юнец был не иначе как незаконнорожденным сыном поручика Ржевского, решившего перещеголять папашу по количеству выданных пошлостей в минуту. Но избавиться от его общества не было никакой возможности. Первая волна офицеров, добравшаяся до трактира, опустошила его запасы. Вторая вынуждена была ждать, пока хозяин за немалую деньгу что-нибудь сообразит насчет пополнения кухни новыми продуктами. Оставалось ждать, и хорошо, если сидя, а не подпирая стену.
— Вы меня не слушаете, – обиженно отклонился обер-офицер от темы похождений с прекрасными паненками в полуразрушенном городе Лемберг. Столица Галиции сильно пострадала полгода назад от австрийской бомбардировки, но львовянки были отменно хороши, в отличии от сгоревшей городской ратуши. По крайней мере, в описании корнета.
—Не могу сосредоточиться, – честно признался отставной хорунжий. – Эта картина на стене за спиной хозяина чарда – она меня бесит.
— Подумаешь, мазня, – отмахнулся корнет. – Вы лучше послушайте, как я добился благосклонности мадам Жаннет…
— Нет, это роспись на стене что-то да значит. Постерегите, пожалуйста, мой стул. Я хочу сходить и справиться у кабатчика, на что намекают эти странные линии, отказывающиеся слиться в единое целое.
Положа руку на сердце, Коста просто выдумал предлог, чтобы сбежать, но оставить за собой возможность разделаться с заказанной яичницей на сале за столом, а не стоя. Ему до смерти надоели каждодневные шашлыки в отряде. Хотелось чего-нибудь простого и домашнего. Вот и завернул в чард, нарвавшись на корнета, как на коровью лепешку.
Трактирщик был немцем, как и все хозяева сельских кабаков и постоялых дворов по всей Венгрии. Поэтому проблем с общением не возникло.
— Картина? – переспросила немчура. – Ей лет полтораста уже. Ее шведский рейтер намалевал. Что хотел изобразить? Да кто его знает?
«Так вот ты каков, северный модерн! – хмыкнул Коста. – Вернее, его корни. Или все проще? Кавалерист был пьян, и образ не удался?»
Последний вариант мог оказать вполне достоверным. Сквозь нагромождение разноцветных линий и цветных точек с трудом проглядывал женский портрет. Внимательнее приглядевшись, Коста разглядел редкие сияющие звездочки в копне распущенных волос. Венок из цветов? Воображение тут же создало сценку: усугубивший токайского швед из разбитой армии короля Карла дрожащей рукой пытается намалевать лик местной гулящей девки. Его ботфорты, стертые на дорогах Восточной Европы, просят каши. Золотые галуны мундира давно спороты и проданы. Осталась лишь сабля и неистребимое желание вернуться домой…
На плечо Косты вдруг опустилась чья-то рука. Он дернулся и машинально схватился за кинжал.
— Полегче, полегче, дружище! Мы, кавказцы, все тут братья. Если, конечно, ваш наряд не бутафория.
Отставной хорунжий развернулся. На него насмешливо смотрел рано поседевший штабс-капитан, щеголявший в похожей на Костину черкеску, только с эполетами. Вместе с ним была маленькая компания офицеров. У каждого на груди – нехилый орденский иконостас, а у одного вообще сверкала потемневшим серебром медаль за взятие Ахульго. Как ни напрягал Варваци память, но вспомнить этого поручика не смог.
— Давно с Кавказа? – с широкой улыбкой спросил один из обер-офицеров.
— Шесть лет, как уехал, офицер в отставке – улыбнулся в ответ Коста, не видя препятствий поддержать знакомство. – Нынче толмачом пригласили в Кавказский конно-горский дивизион на правах вольноопределяющегося.
— А шрам?
— Ичкерийский лес.
— С Граббе или с Воронцовым? – спросил кто-то, бывший не в ладах с математикой или пропустивший слова про шесть лет. Поход Воронцова через проклятый лес случился четыре года назад.
— С Граббе.
— А он здесь, в войсках. И Лабынцов, и Фрейтаг. И даже Засс!
— Знакомые все имена. Кроме Фрейтага. С ним не пересекался.
— Ужасная с ним вышла несправедливость! Лучшего генерала Кавказского корпуса – и в квартирмейстеры армии. А Граббе в предгорья Карпат отправили, как знатока горной войны.
— А что Засс? Все так и ходит в набеги?
— Попытался. Да ему сразу по рукам. Мол, нечего без приказа прыгать вперед.
— Представляю, как он искусал свои пшеничные усы! – засмеялся Коста.
— Да вы ведь не врете! – только дошло до штабс-капитана, до последнего сомневавшегося в правдивости Костиных слов.
— С чего б мне врать? Отставной хорунжий Варваци, к вашим услугам!
— Черкес! – ахнул поручик, прошедший Ахульго. Судя по возрасту, в мясорубку, устроенную Граббе, он попал юнкером. – Тот, кто подал нам пример спасать детей после завершения осады, посадив себе на коня очаровательную девочку-аварку?!
— Неужели он?! – загомонили офицеры, дружно просветлев лицом.
— Почему черкес? – вежливо уточнил Коста.
— Так вас так прозвали в Отдельном Кавказском корпусе. Вы же легенда! А звать такого героя, как вы, по фамилии Варваци, уж простите, как-то не бонтонно. Как купца из Таганрога. Это князь Аргутинский придумал. Как там он говорил? «Если нужно выполнить что-то немыслимое, зову к себе Черкеса. Ставлю задачу, а мне в ответ: «Нужна лошадь, кавказское оружие и одежда горца» И дело сделано».
— Поверить не могу, что вижу вас вживую! Сам Черкес! Боже милостивый! – выдохнул штабс-капитан. – Вы же у самого Шамиля были и живым вернулись!
— И моряков спасали! Они вас не забыли!
— И в Михайловском укреплении побывали! Наверное, и с Архипом Осиповым лично знакомы?
— И с Чернышевым сцепились!
Гул поднялся такой, что на компанию стали оглядываться.
«Вот как приходит мирская слава! Или посмертно, или когда уедешь далеко и надолго», – с легкой грустью подумал Коста. Хотя чего скрывать: реакция офицеров была ему приятна.
— Что вы все про меня, да про меня. Лучше расскажите мне, как оно было в Дарго.
Все резко помрачнели. Тяжелые воспоминания.
— Такой разговор нужно запивать литрами вина.
— Давайте отойдем к моему столику.
Все подошли к одиноко сидевшему корнету, заинтересованно подглядывающего на внезапно сложившуюся компанию.
— Эх, молодежь, молодежь! – усмехнулся штабс-капитан. – Знал бы ты, с кем сидел рядом!
Корнет ошалело посмотрел на Косту. Потом на офицеров. Снова на Косту. А потом его согнали со стула под негромкий смешок с намеком: «освободи-ка, малец, старшим место».
Кабатчик подтащил кувшины с вином. Разлили. Чокнулись. Выпили. И снова разлили и, уже не чокаясь, выпили за тех, кто остался в горах вокруг столицы Шамиля.
— Это был ад, Черкес, – начал свой рассказ поручик с медалью. – С самого начала все пошло не так. Куча лишних людей, свита наместника, огромный обоз. Пришлось забираться на снежные вершины и сутки греться друг о друга. Свалились с гор на Дарго и взяли его с налета. Пылающим. Шамиль его бросил как ненужную вещь и засел в горах, нас поджидая. И выяснилось, что вопрос был не в том, чтобы что-то взять, а в том, чтобы ноги унести.
Коста поморщился. Незаживающая рана. Так и не смог предотвратить, как ни пытался. Плохо, выходит, пытался. Нужно было в колокола звонить, а он в Париж усвистал.
— Хуже всего стало, когда кончились сухари. Люди начали голодать. К нам рвался Клюки фон Клюгенау с обозом. Глупо действовал. Провалил сухарную экспедицию. Когда ее остатки добрались до главных сил, люди обезумели. Кинулись грабить. Мы были в шаге от полного разгрома. Бросили все, что могли, включая орудия. Воронцов лично приказал все свои вещи разодрать на повязки. Даром, что старик, но держался молодцом. Так и шли в направлении Герзель-аула. Каждый наш шаг стоил десятка солдатских жизней. Если бы не Фрейтаг, прорвавшийся с куринцами нам навстречу, и не Лабынцов в арьергарде, вышло бы поражение, которого Корпус не знал за всю свою историю. А граф Воронцов так ловко составил донесение, что получил князя.
Поручик замолчал, заново переживая все этапы Даргинского похода. Коста кивнул: как все знакомо! Понимал, что слова тут бессильны. Он тоже повалялся на соломе, кишащей червями, в герзельском госпитале. И хорошо помнил, сколько усилий потребовалось людям, чтобы вернуть себя в привычную жизнь после пережитых потрясений. Которые так или иначе отпечатались на телах и душах. На всю оставшуюся жизнь.
Пить больше не хотелось. Всем как-то разом пришла в голову эта мысль. Отставили кружки в сторону.
— Гонведы Гёргия похожи на нас тогда, в Даргинском походе. Даже перещеголяли, – вдруг сказал штабс-капитан. – За их армией тащится огромный обоз с любовницами и дамами полусвета. Ведь у них даже рядовые есть из богатеньких, кого сопровождает милашка.
Теперь Коста понял, откуда в трактире взялся запах пачулей.
— Какая-то дурацкая война, – в сердцах высказал он то, что накипело.
— И не говорите! – согласился штабс-капитан. – От самых Карпат бегаем за ними. Из всех достижений – отбили передвижной бордель второго дня. А если встанем друг против другу, только и делаем, что из пушек стреляем. У них, кстати, пушки лучше, только артиллеристы – неумехи.
— У меня порой складывается впечатление, что Паскевич не желает открытого боя.
— Венгры – отличные ребята, – сказал вдруг кто-то. – Достойны уважения. А австрийцы – вроде союзники, а так хочется иной раз немцу все зубы пересчитать.
Коста согласно кивнул. Он уже давно заметил, что среди русских офицеров сложилось какое-то отеческое отношение к гонведам, среди которых было много дворян. Даже среди рядовых. Сословная солидарность, что ли? Но не у русских солдат. Там все куда сложнее. В полку ему рассказали одну историю. Казаки погнались за гусарами. Один вырвался вперед, догоняя противника. Сшиблись. Свалились на землю. Казак продолжал бороться с гонведом. Подъехали свои. Окружили. «Не мешайте, братишки, я сам», – хрипел кубанец с земли и, выхватив кинжал, истыкал врага до смерти. «Почему вы так с нами жестоки? Что мы вам сделали?» – плакали пленные. Почему? Да все просто! Насмотрелись, как живут в Карпатах русины, забитые, голодающие, не смеющие головы поднять на мадьяра. И как жируют на равнине венгры, не знающие, куда им столько живности, фруктов, хлеба и вина. Вот и начали мстить, что казаки, что солдаты. Объяснять этот феномен русским офицерам Коста не стал. Все равно не поймут. Для них мадьяры и ласковые, и образованные, и богатые, и обходительные.
— Я вам так скажу, друзья. Мне понятно стремление венгров к независимости. Когда видишь богатство этого края, невольно приходит в голову одна мысль: зачем Пешту диктат Вены? Но вот беда! Провозгласив свою независимость, правительство Кошута забыло о славянах. О тех, кому мадьяризация совсем не по сердцу. О сербах, хорватах, словаках и русинах. Они окружают Венгрию со всех сторон, и с ними последователям Кошута нужно было не воевать или загонять под тумбочку, а договариваться.
— Венгры проиграют войну. Это вопрос простой математики. Но знаете, что будет дальше? – неожиданно поддержал Косту штабс-капитан. – Они нас возненавидят. И всё впоследствии сделают для того, чтобы не дать нам сблизиться со славянами. Даже через кровь.
Коста с удивлением посмотрел на новоявленного пророка. Неужели идеи панславизма рождаются здесь, на полях Венгрии?
— Ваша яичница, герр горец! – прервал его размышления кабатчик.
… В подлунном мире немного воистину райских мест. К таким относился Токай, самой природой и упорством его жителей превращенный в цветущий сад, раскинувшийся вдоль ласковой Тейсы. Русские офицеры мечтали о нем, о его тонких знаменитых винах. Грезили о славных пирушках. Добрались. И… превратили процветающий городок в холерные бараки.
Холера ходит не быстрее человека. Даже медленнее. Армия Паскевича догнала ее за Карпатами и потащила вместе с собой. В 47-м от этой страшной болезни, добравшейся в Европу с берегов Ганга, пострадал Киев. Потом она перекинулась на Волынь, на следующий год проникла в Галицию. И армия вляпалась![1] Первые признаки эпидемии обнаружились в венгерском Бартфельде, в маленьком городке на шесть тысяч жителей. А на берегах Тейсы случился прорыв.
Но до того, как городок превратился в лазарет, Косте воочию довелось увидеть предметное воплощение выражения «разбить в пух и прах». Занятию города предшествовала небольшая стычка с венгерцами, устроившими укрепление с пушками на противоположном берегу. Во время артиллерийской дуэли из некоторых домов в городке раздались выстрелы. Казаки и солдаты бросились туда. Убили тех, кто посмел выстрелить, даже одну женщину. И принялись крушить все подряд. Не грабили, а именно уничтожали все, что представляло мало мальскую ценность – посуду, мебель, подворья, погреба. Весь западный конец городка был приведен в полную негодность. Опасность грозила и другим кварталам. Пришлось командованию выводить войска из Токая и вставать бивуаком под открытым небом. В сырой болотистой низменности.
Коста отпросился из отряда в силу своего свободного статуса, чтобы взглянуть на знаменитый на весь мир городок. Отведать знаменитого токайского, отличавшегося по количеству корзин заизюмленного винограда, добавленного в бочку винного сусла. Когда добрался, пожалел. Долго искал себе место, где бы остановиться. Куда там! Вот и попробовал сладкого винца! В домах – пух толщиной с руку на полах вперемешку с глиняными черепками. Окна и двери вырваны. В уцелевших – яблоку негде упасть от набившихся офицеров. Пришлось искать пристанища в походном лагере. Приютил его военный доктор Барниковский, относившийся с симпатией к кавказцам.
Ох уж, эти бивуаки! В нескольких шагах от сотни домов с крепкими крышами и стенами, с магазинами, лавками и трактирами, которые открыли убежавшие, но успокоившиеся и вернувшиеся жители, солдаты устроились на голой земле. Зарядили дожди. 4-й корпус засыпал и просыпался в грязи, промокший до нитки и продрогший до костей. Солдаты вставали, но многие так и не сдвинулись с места. Вскоре их стоны заполнили лагерь. К походным лазаретам потянулись больные, еле переставлявшие ноги. С заострившимися лицами. С запавшими глазами. Обезвоженные. Взывавшие о помощи сиплыми голосами. Многие так и не дошли. Умерли в нескольких шагах от медиков. Те в бессилии разводили руками.
— Болезнь сия проистекает от сырости и незрелых фруктов, которые по глупости своей солдаты срывали в походе, проходя мимо садов, – делился медицинскими познаниями с Костой доктор Барниковский. – Чем помочь несчастным? Лекарства от холеры еще не придумали. Тем и страшна холера – полным моим бессилием облегчить страдания. Только дезинфекция! Дожди промоют телеги. И было бы неплохо окурить дома, которые приспособили под госпитали.
— Вода! – хмуро буркнул отставной хорунжий.
— Что – вода?
— Зараза проникает в воду и через нее распространяется. Через колодцы, ручьи. Туда попадают фекалии и рвотные массы. Как уберечься солдатам, если стирают вместе вещи больных и здоровых? Пьют из уже отравленного источника. Купаются в зараженной воде. Моются. Используют при приготовлении пищи. Еще и шинели с умерших себе забирают…
— Странные вещи вы говорите. Всем известно, что виною всему миазмы, общая нечистота и ослабление организма. Посмотрите на наших офицеров. Никто не заразился!
«Рука-лицо! Ну, как донести до неглупого, вроде, человека идею холерного вибриона? Увы, не то время, и не то место. Вряд ли меня поймут».
— Так они вино пьют, а не воду, ваши офицеры. Вы знаете что, доктор… Вы хоть руки протирайте спиртом после контактов с больными.
— Фельдшеры его употребляют совсем не по назначению. Клянутся, что помогает, – хмыкнул офицер. – Но за совет – спасибо!
Умерших прибавлялось с каждой минутой. Стали копать огромные траншеи в 30 саженей каждая, чтобы захоронить. Счет уже шел на сотни. День-другой – и дойдет до тысяч[2]. И весь этот ужас на фоне пасторальной идиллии Токая, красивых виноградников, манящих погребков со сладким токайским, изготовленным из винограда, побитого первым морозцем…
Коста рассусоливать не стал и рванул обратно в расположение отряда. В Мишкольц, в котором разместился главный штаб Паскевича. Но и там все было плохо. Сараи до отказа заполнили заболевшие. Не успевали ни хоронить, ни вывозить в устроенный в Кашау госпиталь. Для этой цели реквизировали в округе все подводы. Но и их не хватало.
Горцы, не будь дураками, отпросились в рейд за шайками гверильясов, о которых в штабе ходили безумные слухи.[3] Так что Коста отряд не застал. Застоялись воины. Захотелось им свое молодечество показать всей Европе. Эпидемия стала отличным предлогом. Но вот беда: как они без толмача разберутся, кто враг, а кто друг? Варваци поджидал их возвращения с некоторой тревогой. А вдруг что учудят без присмотра?
Как в воду глядел.
Черкесы прибыли в ставку триумфаторами. Первым ехал капитан Казбек в окружении кунаков. Ружья – поперек седел. Лица гордо-радостные и все сияют как новенький полтинник. За ними вели толпу пленных, окруженных смеющимися всадниками.
— Зелим-бей! Все веселье пропустил! Славное вышло дело! Партизан схватили. Даже знамена! – похвалился капитан.
— Это же церковные хоругви! Божья Матерь с Младенцем, – изумился Коста, когда разглядел трофеи отряда.
Капитан Казбек смутился. Потом приободрился. Вытолкнул из толпы пленных связанного мужчину в наряде, выглядевший богатым до встречи с горцами, а теперь напоминавший лохмотья.
— Их предводитель!
— Кто вы, господин? – по-немецки спросил Коста, уже догадываясь, что ответ ему не понравится.
— О, наконец-то! Хоть кто-то меня поймет! Объясните этим зверям, что я никакой не мятежник. Я помещик. Вышел со своими людьми из своей усадьбы поприветствовать русских. А меня скрутили, как какого-то революционера!
— Зачем вы хоругви-то несли?
— Пытался показать, что мы настроены более чем мирно.
— О, мой Бог! – ахнул Коста.
Он быстро объяснил Казбеку его ошибку.
Капитан хладнокровно пожал плечами.
— Оконфузился. С кем не бывает?
— Оконфузился? Ты понимаешь, что наделал? Разве у тех, кого захватил, было оружие? Вляпались так, что не отмоемся! Куда только Муса-бек смотрел?
— Его с нами не было. Он в другом направлении поехал, – Казбек спал с лица. – Что теперь? Скандал? Выручай, Зелим-бей! Запрут нас при штабе, и прощай слава!
— Что мне прикажешь делать? Идти отдуваться за вас перед Бебутовым?
Князь на удивление остался спокоен. Стружки ни с кого не снял. Даже не ругался.
— A la guerre comme à la guerre. Не вижу особой трагедии в случившемся. В ставке ходит немало рассказов, как внезапно нападали на наших казаков. Потом следовало расплата, слезы, клятвы, что больше не повторится. Хотя, признаться, наши опасения, что венгерцы развяжут партизанскую войну, оказались сильно преувеличенными. Смирный народец. Не черкесы!
— Что с мадьярским дворянином-то делать?
— Перед помещиком извинитесь и даже сопроводите его до дома. И больше, попрошу, из отряда не отлучаться. Это дело я прикрою. Не в первый раз. Но желательно впредь избегать подобных ошибок. Мы скоро выступаем к Вайцену. Есть неподтвержденные разведывательные сообщения, что там мы сможем встретиться с армией Гёргия. Надоело туда-сюда бегать. Скорее бы все разрешилось.
— Сам того же желаю, ваше Превосходительство, – не спасовал Коста перед генерал-лейтенантом. – Неправильно все. По-дурацки.
Бебутов заломил бровь, но смолчал. С жандармским ведомством ссориться – себе дороже. Этот Зелим-бей – та еще штучка. И вопросы у него с подковыркой.
— Наше дело – исполнять, что прикажут! – пафосно завершил сложный разговор командир Кавказского Сводно-Иррегулярного полка и решил для себя подать эту историю с мадьярским помещиком как забавный анекдотец.
[1] Три интересных – логичных, но грустных – вопроса! В русском Генеральном Штабе, который подготавливал венгерскую кампанию, об эпидемии не знали? Командующие войск, расквартированных на границе с Галицией, о холере ни сном, ни духом? Хоть кто-то задумался, что тащить почти 200 тысяч солдат в край, по которому совсем недавно прошла и, возможно, еще осталась страшная зараза – это безумие? Многочисленные воспоминания участников похода ясно свидетельствуют: вспышка холеры оказалась неожиданностью.
[2] По разным данным в армии Паскевича от холеры погибло около 8000-12000 человек. Смертность была очень высокой, умирал каждый второй заболевший.
[3] Гверильяс – (исп.) распространённое в то время название партизан
Глава 4. Дело о сломанной об колено сабле. Папка № 4.
Артиллерийская дуэль продолжалась уже шестой час. Выдвинутые перед пехотой и кавалерией орудия перестреливались с венгерцами без видимого успеха. Косте отчего-то вспомнился эпизод, когда Черноморский флот без всякой нужды обстреливал захваченное черкесами и ими брошенное Вельяминовское укрепление.
Отряд князя Бебутова, отправленный вперед главных сил, 1-го июля занял Вайцен. Вскоре к городу подошла вся армия Гёргия. Мусульманский полк ретировался, оповестив Паскевича о месторасположении неуловимого венгерского генерала. Подтянулись корпуса – почему-то крайне медленно. Гёргий выставил на железнодорожной насыпи 120 орудий. Русские развернули свои. Началась ожесточенная перестрелка, но приказа атаковать фельдмаршал все не отдавал и не отдавал. Ждал непонятно чего. Не то хотел, чтобы солдаты отдохнули после переходов. Не то сам утомился с дороги и нуждался в отдыхе. Где-то изволил почивать, наказав без него не начинать. Корпуса на безопасной дистанции маялись в ожидании, хмуро наблюдая, как гибли артиллеристы. Хорошо хоть венгры стреляли дурно. Ядра перелетели батареи и пахали поле перед русскими войсками, взрывая земляные фонтаны. Иногда чугунные шары, катясь по равнине, останавливались у ног солдат в первой шеренге. Гранаты лопались в воздухе, как перезревшие фрукты, не причиняя никакого ущерба.
— Это многочасовое стояние полезно лишь для необстрелянных пехотинцев. Пускай попривыкнут к виду ядер, – сообщил князь Бебутов своим офицерам, наблюдавшим с пригорка за пальбой с обеих сторон.
— Да здесь поголовно собрались войска, пороху не нюхавших. Их бы к нам на Кавказ. Мигом стали бы настоящими солдатами, – усмехнулся майор Кундухов. – Только посмотрите на этих идиотов!
Утомленные жарой роты послали обозников за водой к мосту через речку. Мадьяры направили туда сильный огонь. Солдаты прятались за каменными перилами. После очередного ядра с хохотом высовывали головы и дразнили неприятеля.
— Уходите! Вас тут убьют задаром! – кричал им какой-то обер-офицер.
— Ничаво! Авось не убьют! Дозвольте постоять.
Приказа наступать так и не последовало. Войскам скомандовали отдыхать. А наутро выяснилось, что Гёргий ушел, оставив лишь небольшой арьергард. С ним разделались быстро. И зачем-то встали на несколько дней у вновь захваченного Вайцена. Венгры совершили обходной маневр и перерезали русским коммуникационную линию, заняв Мишкольц. Немногочисленные русские гарнизоны в тылу спешно сворачивались и отходили с пути движения гонведа, забирая провиант и бросая госпитали, забитые заболевшими холерой.
Паскевич с какой-то старческой неторопливостью двинулся за Гёргием. Корпуса образовали нечто вроде загонной сети, стараясь не удаляться далеко друг от друга. Несколько раз догоняли венгерские войска, и повторялось то же, что и под Вайценом – артиллерийская дуэль целый день без видимого результата. Венгры снова ускользали. За ними двигался огромный обоз из шести тысяч повозок – с женами, любовницами, гулящими девками, маркитантами и частными лицами, в армии не служившими и спасавшимися от гнева австрийцев. Когда эта колонна вышла из Мишкольца, она тянулась из города всю ночь.
«Как в таких обстоятельствах мы позволяем венграм спокойно отходить? – с досадой ломал голову Коста. – Совсем этот Паскевич мышей не ловит».
Помог случай. То ли гонвед привык к русской нерасторопности, то ли с ним сыграла злую шутку мадьярская беспечность и склонность к сибаритству. Корпус (скорее дивизия) генерала Надь-Шандора расположилась в Дебрецене, считавшимся вторым по значению городом в Венгрии. Всю ночь солдаты отдыхали, а офицеры пировали. Их чествовали местные жители, восхвалявшие подвиги славных защитников отечества. Утром генерал спокойно выехал из города, покуривая сигару, и застыл в удивлении. Перед ним открылась картина строящейся в боевые порядки огромной русской армии. Спешно отдал распоряжение развернуть батальоны.
После артиллерийской подготовки Паскевич отдал приказ атаковать. Венгры держали фронт три с половиной часа. Но силы были слишком неравны. С левого и правого флангов их стали охватывать русские кавалерийские дивизии. Удача выпала на долю казаков и горцев на левом фланге. Стремительной атакой они смяли мадьярские батальоны и гнали их 14 верст, захватывая пленных, знамя, орудия и часть обоза. В полном беспорядке, потеряв две тысячи человек, корпус Надь-Шандора бросился отступать. Преспокойно проскользнул мимо 2-й легкой кавалерийской дивизии, скрывавшейся в высокой кукурузе на правом фланге.
— Мне не дали приказа атаковать, – оправдывался потом ее командир.
Его особо не ругали. В лагере праздновали победу, вместо того чтобы преследовать Гёргия.
— Этак мы каши быстро не сварим! – в сердцах высказался Коста в кругу знакомых.
— Зато – отличились! – не согласились с ним горцы[1].
Как ни странно, Коста оказался неправ. Не прошло и недели, как в мадьярском стане собрался военный совет, на котором было принято решение о капитуляции.
— Надежда потеряна! Бем разбит под Темешваром австро-русскими войсками, – мрачно сообщил своим генералам Артур Гёргий.
Молодой, честолюбивый и благородно-рыцарственный военачальник, он отчетливо понимал: шесть миллионов храброго народа лишились последнего шанса отстоять свою свободу. С юга к его армии приближался австрийский корпус. На севере русские. Конечно, можно бросить громоздкий обоз и попытаться снова вырваться из окружения, как он с успехом уже делал не раз на протяжении двух месяцев. Но на что дальше надеяться? На холеру? Это противно чести.
— Что вы предлагаете, генерал? – взволнованно спросил его начальник штаба.
На его глазах выступили слезы, как и у многих присутствующих. Он уже знал ответ.
— Капитуляцию! Сложим оружие перед русскими. Только не перед австрийцами. Мы их столько раз били, что они не заслужили такого подарка.
— Вас окрестят предателем!
— Я возьму на себя этот грех. К чему губить цвет нации? Лучшие люди страны собрались под нашими знаменами. Жертвовать ими я не готов, как и простым людом. Поля стоят с неубранным хлебом. Войска, как саранча, оставляет за собой пустые разоренные селения. Мы уже испытываем проблемы с продовольствием. Дальше будет только хуже.
— Австрийцы нас расстреляют!
— Будем надеяться на благородство русских. Буду просить их о защите.
— Мы принимаем ваше решение, генерал! Давайте оповестим всех, чтобы исключить кривотолки, что это мнение не только нашего Артура, но всего Военного Совета!
— Обнимемся, товарищи по оружию! Быть может, другого случая нам не представится.
Офицеры встали и бросились обниматься. Они предполагали, что судьба уготовила им страшный жребий. Но надежда еще жила в их сердцах. Увы, большинство из них ждал расстрел или виселица. Позднее их назовут Арадскими мучениками.[2]
… Мусульманский дивизион, преследуя в составе отряда генерала Ридигера отступавших венгерцев, встал на постой в окрестностях деревни Артанд. Местный помещик пригласил офицеров на обед, клятвенно заверив, что на столе будет одна баранина. Ему было интересно посмотреть на «дикарей», а Косте – расспросить о его отношении к восстанию.
— Лозунг «Элиен Кошут» (Да здравствует, Кошут) уже не так популярен в народе, – уверял отставного хорунжего хозяин дома. – Во-первых, мы устали от войны. Во-вторых, отмена крепостных повинностей больно задела дворянство. Даже мелкопоместное, ибо оно лишилось своего привилегированного положения и освобождения от податей. В-третьих, мы уже видим в Кошуте не пламенного вождя, но недобросовестного мечтателя. Зачем он только провозгласил независимость? От этого акта больше вреда, чем пользы. Красивый жест, повлекший тяжелые последствия.
— Зачем же вы подняли мятеж? Глядя на богатство вашего края, нельзя утверждать, что вас жестоко угнетали.
— Богатство – одна лишь видимость. Нам не давали возможности развивать свою промышленность. А язык? Все официальное делопроизводство велось исключительно на латинском языке. И еще. Австрийцам нет никакой веры. Сегодня они обещают, завтра забирают свои слова обратно. И предельно жестоки. Нет в них благородства…
Интересный разговор прервало появление поручика Исмаила Тукко, родом из натухайцев.
— Зелим-бей, срочно нужна твоя помощь! Мы задержали важных офицеров. Они прибыли с поднятыми вверх белыми платками.
— Переговоры? – с волнением спросил хозяин дома.
— Сейчас все выясним! –ответил Коста, вскакивая из-за стола.
Во дворе его ждали трое офицеров немалых чинов.
— Генерал барон Пельтенберг, мой адъютант ротмистр Габор и полковник Ваницкий, – отрекомендовался самый старший и сообщил официальным тоном. – Имею при себе письмо к генерал-адъютанту, генералу от кавалерии графу Ридигеру от корпусного генерала Артура Гёргия.
— Я немедленно сопровожу вас в штаб нашего генерала!
Доставив парламентёров, Коста остался ждать новостей. На его глазах в Дебрецен, где разместился фельдмаршал, ускакал адъютант Ридигера в сопровождении казаков. Слухи распространились мгновенно. Радостное волнение и надежда на скорое окончание венгерского похода, а также льстящий национальному самолюбию исход кампании – все это привело штабных в неописуемое волнение.
В ожидании ответа от Паскевича граф Ридигер вместе со своим начальником штаба генералом Фроловым дал обед венгерским офицерам. Он уже знал, что венгры пытаются выторговать приемлемые условия сдачи. И был уверен в отказе фельдмаршала. Ненавязчиво убеждал парламентеров в бесполезности дальнейшего сопротивления.
Как и ожидалось, Паскевич потребовал полной капитуляции, причем в довольно грубой форме: «мы прибыли в Венгрию не для переговоров, а для военных действий. Обращайтесь к австрийцам». Парламентеры уехали. Армия продолжила движение в сторону крепости Арад.
В местечке Киш-Йно русских ждали. Адъютанты Гёргия прибыли, чтобы сопроводить представителей штаба Ридигера к своему командиру для обсуждения процедуры сдачи оружия. Также они передали новое письмо – согласие на полную и безоговорочную капитуляцию. Это письмо неисповедимыми путями разошлось среди офицеров в рукописных списках. Один достался и Косте. Он зачитал его в присутствии всех командиров Кавказского Сводно-Иррегулярного полка в собственном переводе:
«Генерал! Вам, без сомнения, известна горестная история моего отечества. Я не стану утруждать вас повторением событий, состоящих между собою в непостижимой связи и вовлекших нас в отчаянную борьбу – сначала за наши законные преимущества, а потом за самое существование. Лучшая и, смею уверить, большая часть народа не искала легкомысленно этой борьбы, но выдержала ее с честью, твердостью и успехом, при помощи многих честных людей, не принадлежащих к венгерскому народу, но по связям своим вовлеченных в борьбу вместе с нами. Европейская политика требовала, чтоб Император России соединился с Австрией для покорения нас и тем сделал невозможною дальнейшую борьбу за конституцию Венгрии. Так и случилось. Многие венгерские патриоты предвидели и предвещали это. История нашего времени обнаружит, что именно заставило большинство венгерского временного правительства не послушать голоса предвещателей. Временное правительство более не существует. В минуту величайшей опасности оно показало себя слабым. Я, человек действия, но не действия бесплодного, признал дальнейшее кровопролитие бесполезным и пагубным для Венгрии; я признал это при самом начале русского вмешательства; и ныне я пригласил временное правительство сложить свою власть безусловно, потому что дальнейшее его существование сделало бы будущность отечества более горестным, более плачевным. Временное правительство, признав это, добровольно отказалось от своей власти и передало ее мне. Я, по крайнему моему убеждению, пользуюсь этим обстоятельством для предупреждения дальнейшего пролития человеческой крови и бедствий моих мирных сограждан, которых с моими слабыми силами я не в состоянии долее защищать, по крайней мере от бедствий войны, и безусловно складываю оружие, а это может быть послужит поводом к тому, что и все другие предводители отдельных от меня отрядов венгерских войск, признав, как я, что ныне для Венгрии ничего лучшего невозможно сделать, вскоре последуют моему примеру. Вполне уверенный в прославленном великодушии Его Величества Российского Императора, я надеюсь, что многочисленных храбрых моих товарищей, бывших прежде австрийскими офицерами и вовлеченных силою обстоятельств в несчастную против Австрии борьбу, он не предаст неверной и горестной судьбе, а народы Венгрии, много уже страдавшие и надеющиеся на его правосудие, не оставит без защиты от слепой мстительной злобы их врагов. Может быть, достаточно будет, чтоб я один пал жертвою. Я обращаюсь к вам, г. генерал, с этим письмом, потому что вы первый дали мне доказательства уважения, внушающие мне доверие. Если вы желаете остановить дальнейшее бесполезное пролитие крови, то поспешите исполнить в самое короткое время горестное совершение дела – сложения оружия, но таким образом, чтоб это было исполнено только перед войсками Его Величества Русского Императора, ибо я торжественно объявляю, что скорее решусь подвергнуть весь мой корпус истреблению в отчаянной битве против сильнейшего противника, чем безусловно сложить оружие перед австрийскими войсками.
Завтра, 12 августа, я иду в Вилягош, послезавтра, 13 числа – в Борош-Иено, а 14 числа – в Беель, о чем я сообщаю вам для того, чтобы вы с своими войсками могли направиться между австрийскими и моими войсками и таким образом окружить меня и отделить от первых. Если это движение не будет иметь успеха и австрийские войска станут следовать за мною, то я с решимостью отражу нападение их и путь свой направлю к Грос-Вардейну для настижения по этой дороге русской армии, единственно перед которою войска мои изъявили готовность добровольно сложить оружие. Я ожидаю вашего ответа в самое кратчайшее время и проч. Альт-Арад. 11 августа в 9 часов вечера. Артур Гергей (венгерский генерал)»
— Какое благородство! – воскликнул майор Кундухов. – Этот Гёргий – человек чести. Настоящий черкес!
— Точно! – согласились все офицеры и даже князь Бебутов.
— Хорошая пощечина австрийцам, – заметил он. – Символический жест, но зато какой! Сдача нашим войскам точно укажет на победителя. Лишь бы Паскевич снова не встал в позу.
Фельдмаршал неожиданно переменил свое мнение в отношении переговоров. Дал добро на отправку наших парламентёров. На четырех найтачках, разновидности венгерских дрожек, в Вилагош отправились генерал Фролов, его адъютант Дроздов, инженер-поручик барон Оффенберг и сапёрный поручик Ахбауер вместе с адъютантами Гёргия.
В городке их ждали. Огромная толпа стояла перед прекрасным каменным домом с галереей в саду. У входа – гренадеры в медвежьих шапках. Гёргий, тонкий, высокий молодой человек тридцати лет, близоруко щурясь, встретил русских на пороге. Его скромный вид, кроткое доброе лицо, повязка на голове – черный шелковый платок, ниспадавший на плечи и прикрывающий рану, полученную месяц назад, – простое черно-коричневое пальто с красными шнурками на груди, дорожная сумка через плечо – ничто не выдавало в нем героическую личность. Он пожал Фролову руку и провел в свой кабинет. Оставшаяся троица присоединилась к блистательному обществу гонведского штаба, состоявшему из молодежи лучших венгерских фамилий.
Отобедали в большой компании из старших офицеров. За столом пробовали шутить, но атмосфера была подавленной, мрачной. Даже на русских офицеров накатила черная меланхолия. Им было жалко мадьяр. Достойные соперники, рыцари, а не грубые вояки – разве они заслужили такую участь?
— Вы встретите от нас лишь обхождение, кое храбрый солдат может ожидать от храброго солдата, – попытался разрядить обстановку Фролов.
Грусть и отчаяние на лицах стали ему ответом.
… Утро 1-го августа выдалось прекрасным. На небе не облачка. Восходящее солнце осветило равнину Шеллош, на которой в боевые порядки построилась русская армия, выступившая в полночь со своих квартир. В 10 часов вдали заклубились пыльные облачка. В походных колоннах подходила венгерская армия, сохраняя порядок, будто шла не сдаваться, а вступить в бой. За ее спиной загремели орудия. Это австрийцы пытались навязать венграм сражение и не допустить их сдачи русским, пока их не остановил посланный Ридигером отряд.
Цесарцы суетились и в русских порядках. Ранее особо не мелькая, они, как падальщики, торжествуя слетелись на скорбное поле. Приставали ко всем подряд с вопросами. Особенно к Дроздову, который беседовал с Костой. Делился с ним впечатлениями от посещения штаба Гёргия и общения с его офицерами.
— Я положительно не мог смотреть на венгров как на врагов. Когда мы сидели с ними за одним столом, меня терзала лишь одна мысль: неужто их собрали на роковое празднование собственной тризны?
— Отчего гонвед строится в боевые порядки? – прервал Дроздова австрийский гауптман с тремя звёздочками на воротнике и с двумя иглами кверху вместо усов. – Разве вы будете биться?
Венгры строили свои войска в две линии. В первой – пехота. За ней артиллерия. Кавалерия на флангах. У артиллеристов дымились пальники. Обе армии – и русская, и венгерская – начали сближаться. Со стороны казалось, что войска сошлись для последней схватки. Дроздов мог бы объяснить происходящее, но сделал вид, что не понимает по-французски.
— Не вышло у цесарцев потянуть воду на свое колесо, – с оттенком презрения молвил он.
— Что он сказал? – спросил австрияк у Косты.
— Он сказал, что рад видеть вас в наших рядах в эту важную минуту.
— О, эта минута! Как долго мы ее ждали! Скажите, раз уж вы открыты к общению, что есть редкость в русском лагере: отчего нас называют цванцигерами?
— Цванцигер?
— Да, это монета в 20 крейцеров, – пояснил капитан. Не дождавшись Костиного ответа, он выдал свою версию. – Наверное, потому что монета белая, как и наши мундиры.
Коста не стал его разубеждать.
«Пусть пребывает в счастливом неведении. Сдается мне, наши офицеры вложили в эту презрительную кличку совсем другой смысл».
— Отчего нам вчера выдали с ваших провиантских складов позеленевшие сухари? – не удержался он от колкости. – Такова ваша плата за помощь? Было бы лучше, если вы проявляли тот же энтузиазм с нашим снабжением, с каким сжигаете кошутовки на площадях.[3]
Австрияк побелел сильнее цвета своего мундира. Потом покрылся красными пятнами. Иглы усов закачались как падающие знамена. Отъехал от Косты в сторону, не зная, что ответить.
Ровно в час дня Гёргий в сопровождении своего штаба, в своем неизменным пальто, с сумкой через плечо и в магерке с пером, помчался к русским шеренгам. Оставив свою свиту на небольшом удалении, он подъехал к Ридигеру. Спешился. С поникшей головой подошел.
— Моя сабля, граф!
Ридигер, самого почтенного возраста боевой генерал, сохранял спокойствие. Он мог бы торжествовать: блестящая точка в его многолетней карьере, начатой на полях Пруссии в войне с Наполеоном. Однако уважение к благородному противнику взяло свое. Граф не поддался мелочному тщеславию. Он принял саблю, покрутил ее в руках, с интересом разглядывая вмонтированную в эфес лупу, через которую близорукий Гёргий разглядывал карты.
— Примите обратно!
— Я настаиваю, господин генерал. Уж лучше вам, чем австрийцам! Позвольте рапорт.
— Извольте, – любезно улыбнулся граф, передавая саблю одному из адъютантов.
— Под моим командованием немногим меньше 30 тысяч нижних чинов. 11 генералов, до двух тысяч офицеров, пять тысяч строевых и три тысячи упряжных лошадей, один понтонный и два артиллерийских парка.
— Передайте мое приветствие своим офицерам!
Гёргий отдал честь и вернулся к своему штабу. В ответ на приветствие графа, венгры закричали: «Элиен русси!». И, пришпорив коней, штабисты понеслись к войскам. Их командир двинулся следом. Когда он приблизился, все закричали:
— Элиен Гёргий! Прощай, Гёргий!
Началась сдача. В мгновение ока блестящая армия, прославленная победами над австрийцами, еще недавно освободившая всю Венгрию от их присутствия и пугавшая их до дрожи, превратилась в покорную толпу, ожидавшую чего угодно – казни, заключения в крепость, жизни в изгнании. Солдаты составляли ружья в козлы. Офицеры рыдали как дети, не стесняясь своих слез. Доблестные гусары – «синие», «коренные» в красных киверах, перешедшие во время восстания на сторону соплеменников, и новые в белых киверах, набранные на деньги магнатов – обнимали коней, не в силах с ними расстаться.
Венгерские полковые оркестры играли «Боже, царя храни». Когда к мадьярским шеренгам приблизился Ридигер и приказал сдавать знамена, русский гимн сменился на похоронный марш[4]. Сдача оружия замедлилась. Казалось, гонведы до последнего лелеяли надежду, что все обойдется, но сдача знамен… Она порвала какую-то нить. Раздались выстрелы. Это стреляли себе в грудь самые непримиримые. Другие начали ломать свои сабли.
Коста, вместе с кавалеристами, назначенными на прием лошадей от гусар, подъехал к спешившимся всадникам в красных чакчирах. Один из них безуспешно пытался переломить свою саблю через колено.
— Дружище! – обратился к нему с участием отставной хорунжий. – Обопри клинок о землю и ударь ногой. Иначе у тебя не выйдет.
Гусар поднял на него искаженное мукой лицо.
— Consumatum est (свершилось – лат.)!
— Ну же, не отчаивайся! Жизнь продолжается!
Мадьяр разломил свою саблю на части, воспользовавшись Костиным советом.
— Мы не хотели воевать с вами. Вы нам не враги. Зачем все так?!
— Зелим-бей, прошу, скажи этим рыцарям-уоркам, чтящим кодекс чести, что кавказцы приглашают их вечером на славную пирушку. У нас много вина и доброй баранты. Они заслужили разделить с нами стол и хмельную чашу, – попросил Косту капитан Казбек.
Не одни кавказцы решили поддержать сдавшихся венгров. Вечером в русском лагере не утихали заздравные тосты в честь доблестного гонведа. Русские офицеры, словно очнувшись от сна, к ярости австрийцев, чувствовали героев народной революции.
[1] Император Николай I пожаловал Кавказскому Сводно-иррегулярному полку знамя «За отличную храбрость, оказанную в делах с мятежными венграми, и за сражение под городом Дебречином 21 июля 1849 г.»
[2] 13 мучеников Арада – генералы гонведа, повешенные или расстрелянные в г. Арад 6 октября 1849 года. Годовщина их казни отмечается в современной Венгрии как день траура.
[3] Кошутовка – венгерский гульден времен революции 1848-1849 гг.
[4] Эти знамена ждала интересная судьба. Они были отправлены в Россию. В марте 1941 г. их вернули венграм в обмен на двух политзаключенных. Потом в 1944 знамена снова вывезли в СССР. Окончательно они вернулись домой в 1948-м. Пару слов о сабле Гёргия. В мемуары офицеров, присутствовавших при сдаче, вкралась ошибка: мол, была шпага, возвращенная венгерскому генералу. Ничего подобного. В письме Николая Паскевичу от 7(19) августа 1849 г. читаем: «Саблю Гёргея прошу в арсенал в Царское Село, равно и прочих начальников».
Глава 5. Дело о сломанной об колено сабле. Папка № 5.
На перроне краковского вокзала было относительно немноголюдно. То ли еще будет через день-два-три, когда подтянутся толпы офицеров, возвращающихся в Варшаву из Венгерского похода. Охотники-горцы из отряда князя Бебутова их опередили. Живи они в Костино прошлое-будущее время, могли бы надменно бросить: «А фигли нам, черкесам, на “тормозов” оглядываться?» Конечно, они так не сказали, но примерно так подумали. И, пришпорив коней, оторвались от основной массы войск, следующей в Царство Польское на свои квартиры. А ныне поджидали поезд в древней польской столице в гордом одиночестве. Чем, безусловно, гордились.
— Что хмурый такой, Керантуко? – спросил провожавший черкесов Коста.
— А чему радоваться, Зелим-бей? Что дома расскажу? Как мы участвовали в деле, отнявшем свободу у людей, на нас похожих?
Отставной хорунжий ничего не ответил. Что тут скажешь? Все точно подметил уздень из племени бжедугов. Сказал – как отрезал.
Вместе с семеркой отважных и разочарованных черкесов возвращался и Давид Гуриели. Тамара давала ему последние наставления. Юный князь выглядел смущенным и слегка не в своей тарелке. Огромный вьюк с подарками от четы Варваци для всех тифлисских знакомых не внушал ему оптимизма.
— Не хмурься, жених, – хлопнул его по плечу будущий тесть. – Купишь в Варшаве вьючную лошадь. Или паровоза боишься?
Давид вскинулся.
— За коней волнуюсь. Как они перенесут поездку по железной дороге?
— Лучше думай, как вы ее перенесете! – хохотнул Коста.
Керантуко и остальные горцы внимательно и даже где-то опасливо на него посмотрели. Было видно, что у них на языке вертелись вопросы о будущем путешествии. На что намекает их сопровождающий? Но промолчали, с трудом себя пересилив и храня фирменную черкесскую выдержку.
Вдруг на перроне словно разлилась какая-то тревога. Возникла нездоровая суета. Атмосферу наэлектризовало появление нескольких знакомых Косте людей, связанных с охраной. И его насторожила группа поспешавших вооружённых солдат в парадной форме во главе с бледным, но решительным обер-офицером.
— Что случилось? – окликнул Коста жандарма, с которым довелось в мае заниматься задержанием подозрительных лиц на вокзале.
— Поезд Цесаревича прибывает из Варшавы. Проездом в Вену, – уточнил он.
— Вот как? Тамара! Подойдем, поздороваемся? Я бы поблагодарил. Если б не Александр Николаевич, еще неизвестно, где был бы сейчас[1].
— Неловко, дорогой. Противно протоколу.
Сомнения четы Варваци были разрешены самым неожиданным образом. Когда прибыл царский поезд, к ним подошел штабс-капитан Лейб-гвардии саперного батальона. На эполетах его мундира с красными лацканами отсвечивали серебром буквы «К.С.».
— Господин Варваци? Павел Головин! Адъютант Его Императорского Высочества Александра Николаевича. Наследник русского престола желает видеть вас с супругой в своем вагоне.
Цесаревич встретил Косту с Тамарой легко, непринужденно и весело.
— Смотрю в окно, а там горцы! И ты с ними, Коста! Если б не наша несравненная Тамара Георгиевна, ей Богу, не узнал бы. Этот шрам и кавказский наряд. Вылитый черкес.
— Так его так и прозвали на Кавказе, Саша, – вмешался в разговор молодой полковник. – Разрешите представиться, граф Адлерберг. Тоже Александр.[2]
— Князь Александр Барятинский! – не остался в стороне генерал-майор с золотым флигель-адъютантским аксельбантом, ненамного старше своих спутников.
— Рад вас снова увидеть! – разбавил толпу Саш старый знакомый Ваня Толстой, с которым чета Варваци познакомилась еще в Лондоне в 1839-м. По его отстранённому виду и не скажешь, что рад.
— Стоп-стоп, друзья! – вмешался Наследник. – Распушили хвосты перед красавицей! Как же я рад вас встретить! Десять лет не виделись. Тамара Георгиевна! Годы над вами не властны! Вы потрясающе выглядите.
— Благодарю, Ваше Высочество! Позвольте от меня и от имени моего мужа поблагодарить вас…
— Ах, мадам, оставьте! Такая мелочь! Я просто исправил допущенную несправедливость. Но что же вы? Чем заняты? Почему Краков?
— Только вчера вернулся из действующей армии в Венгрии, – перевел внимание на себя Коста.
— Серьезно?! Ах, какая жалость, что мы отбываем с минуты на минуту. Так хотелось бы тебя расспросить. По свежим следам, так сказать. Хотя… А вот это идея! Тамара Георгиевна, что вы скажете на такое предложение? Не отпустите мужа в нашей холостяцкой компании в Вену? Всего на несколько дней? Или до Богумина? За день обернется.
— Как я могу отказать Вашему Императорскому высочеству? – Тамара исполнила изящный поклон.
—Эээ… – забеспокоился Коста. – Без вещей? Без фрака? В папахе?
— Подумаешь! – отмахнулся Наследник. – Чистую рубашку мы тебе найдем. Ну же, Варваци! Давай! Будет весело!
Компания тридцатилетних мужчин, и правда, заражала своим энтузиазмом. Понятно, что Наследник ехал в Вену с серьезным поручением. Наверняка, его ждали разговоры с юным Францем-Иосифом и главой правительства Шварценбергом. Но отчего ж не воспользоваться случаем и не повеселиться в кругу своих близких, когда исчез пригляд старичья, окружавшего императора? Обстановка вагон-салона, заставленного корзинами с шампанским, фруктами и цветами, вполне располагала.
— Разрешите попрощаться с моими спутниками?
— Конечно, прощайтесь. Как закончите, я дам команду отправляться. До свидания, Тамара Георгиевна! Надеюсь, наша новая встреча состоится не через десять лет, а гораздо раньше! Вам, друзья, посмотреть бы, как она танцует! Грузинский танец в ее исполнении – это что-то с чем-то! Грандиозно! Ей рукоплескал Винздорский дворец!
— Вы меня засмущали, Ваше Императорское Высочество! – Тамара снова сделал книксен.
… Царский поезд спешил в Вену. В вагон-салоне, где пировала компания молодых мужчин, облеченных важными государственными задачами, а сейчас ставших на короткое время бесшабашными повесами, царила дружеская атмосфера. Пили шампанское. Пели хором. Особенно отличался Ванечка Толстой, выводивший мелодию чистым звонким голосом увлеченно и с изяществом. Ему вторил басом лейб-медик Енохин.
Барятинский, в юности покутивший на славу, был хмур и в общем веселье участия не принимал. Его, как шепнул на ухо Косте Головин, мучили старые раны, полученные на Кавказе, и… неожиданное царское сватовство. Николай ни с того, ни с сего вдруг вознамерился оженить приятеля сына на девице из семейства Столыпиных. Женихом князь был завидным. Обладал несметным состоянием. Вот только связывать себя узами брака не желал. Оттого и подвергался беспрестанно шутливым атакам друзей.
— Я и самому Государю не поддамся, – рычал будущий покоритель Кавказа. – Отстаньте от меня! Давайте лучше послушаем рассказ нашего нового знакомого. Что, Черкес, готов поделиться с нами впечатлениями без утайки? Выложить все, как на духу?
Коста замялся.
— Боюсь, вам мои откровения не придутся по сердцу.
— Говори, как есть! Правду желаю знать! – повелительным тоном выдал великий князь.
Коста внимательно на него посмотрел. Повзрослел, этого у него не отнимешь. И все же, хоть и избавился от юношеской впечатлительной восторженности, осталась в нем какая-то наивная искренность. Александр тщательно пытался копировать отца, но выходила скорее пародия. «Говори, как есть!» Знакомые слова. Что-то похожее отставной хорунжий услышал в царском кабинете в 37-м, когда прибыл в Аничков дворец вместе с названным братом Федором Торнау. Тогда они оба пытались убедить Николая во вредности Черноморской береговой линии. И что вышло в итоге? Катастрофа 40-го года, гибель русских фортов и бессмертный подвиг Архипа Осипова. А, впрочем, что он теряет?! Коста мысленно махнул рукой и принялся резать правду-матку.
— Считаю своим долгом доложить: действия корпусов не отличались энергией и едва ли можно назвать успехом немногочисленные стычки с главными силами противника. Поле боя всегда оставалось за нами, но стратегически победа принадлежала Гёргию, который умело маневрировал и имел часто возможность разбить наши корпуса поодиночке. Почему он ей не воспользовался? Его армия была очень слаба. Славяне, силком набранные в армию, разбегались при первом удобном случае. Дисциплина отсутствовала. Прославленные венгерские гусары предпочитали гулять в трактирах, а не подставляться под пики наших казаков. Так нам казалось, пока мы не встретились со всеми мадьярскими силами на полях Шеллоша, где проходила сдача в плен. И вот тогда, глядя, как повинуются бойцы своему командиру, оценив их боевой дух, я невольно задумался. А что, если Гёргий сознательно не хотел серьезного столкновения с нами? Боялся окончательно сжечь мосты? Возможности у него, повторюсь, были. Да еще какие! Австрияков-то он колотил и в хвост, и в гриву!
Наследник несогласно покачал головой.
— А как же бой Ольгиных гусар с прославленной венгерской конницей?[3] С коренными и новыми полками гонведа? Генерал Толстой отличился! Ротмистр фон Раден зарубил мадьярского начальника штаба отряда и добыл знатный трофей: шарф с серебряными кистями!
— Вас не точно информировали, Ваше Высочество. Если бы генерал Лабынцов вовремя не привел пехотную дивизию, все закончилось бы плачевно. Да и венгры свою задачу выполнили. Им нужно было прикрыть отход армии Гёргия, что и было достигнуто.
— Постой, постой! – прервал Косту Барятинский. Среди собравшихся он был самым опытным военным. Только недавно вернулся с Кавказа, где блестяще командовал Кабардинским полком. – Ты хочешь сказать, что армия ни на что не годна?
— Она очень плохо подготовлена. Не сравнивайте ее со своими кабардинцами. Небо и земля. Рассыпного строя не знает. Перекатными цепями действовать не обучена. Стрельба? Ну, это общая беда. Даже на Кавказе. Годы идут – ничего не меняется. Ни ружья, ни стрелковая подготовка. Пообщайтесь в частном порядке с Лабынцовым или Фрейтагом. Боюсь, их ответы вас разочаруют. При Дебрецене соотношение сил было один к семи с половиной. Восемь тысяч венгерцев против наших шестидесяти. На одно вражеское орудие десять наших. И что в итоге? Четыре часа не могли опрокинуть противника. Лишь атака казаков и горцев на фланге переломила ход сражения. А правый фланг проспал бегство корпуса Надь-Шандора. Простоял без всякого толку в кукурузе!
— А генералы? Паскевич? – заинтересовано спросил Адлерберг.
— Старый пень! – рубанул, увлекшись, Коста.
Взрыв хохота сотряс салон-вагон.
— Ой, уморил! – веселился больше всех наследник. – Ну да тебе позволительно. Ты ж мундира не носишь и можешь иметь свое частное мнение.
— Так не один я думаю. Большинство офицеров.
— А вот об этом лучше помалкивай! – строго осек его Цесаревич. – Ты уже доболтался, когда был на службе. Паскевич есть ближайшее доверенное лицо моего батюшки.
— Сами просили быть откровенным, – буркнул Коста, потупившись.
— Соблюдай рамки! Откровенность и дерзость – разные вещи!
— Виноват! Дурак, исправлюсь! Шампанское в голову ударило, – принялся скоморошничать Коста.
— Будет тебе, Саша, – урезонил наследника Адлерберг. – Тут все свои. Интересно же рассказывает.
— И все же, Коста, если серьезно. Что с генералами не так? – решил уточнить Толстой, ехидно поглядывая на генерал-майора Барятинского.
— Малоинициативны, хотя это насаждается сверху. И многие попросту профаны в военном деле. Как Газенап, например, который командовал кавалерией на правом фланге при Дебрецене.
— Жестко! – не выдержал Барятинский. – Смелый ты парень, как я погляжу.
— А мне бояться нечего. Если что, уеду в Тифлис и буду с пирушки на пирушку кочевать.
— В Тифлис, говоришь? – задумался о чем-то наследник.
— Я понимаю, что мои слова о компетентности нашего генералитета – пустой звук. А вы проведите аттестацию высшего командного состава. И посмотрите, что выйдет.[4]
— Победа русского оружия произвела сильное впечатление на папеньку, – Александр попытался завершить разговор, принявший неприятное направление.
Но Косту уже несло.
— Успех в Венгрии может породить опасные заблуждения о нашей превосходящей силе!
— А разве это не так? – удивились все хором.
Коста замолчал. Что он мог сказать этим людям? Что все пребывают в плену самообмана? Что в России Николая все блестяще сверху и все гнило снизу? Что армия не готова к современной войне? Что такой войны нужно избегать всеми силами, пока не расчистят Авгиевы конюшни, оставшиеся после Чернышева? Нет у него таких слов, чтобы донести столь простые истины до этих неглупых и образованных господ, половина из которых, как и он, понюхала пороху на Кавказе.
— Что пригорюнился, Черкес? – участливо спросил Александр.
— Венгров жалко, – соврал Коста. И не соврал. Венгры заслужили, чтобы их пожалели. – Страшная судьба многих ждет.
Александр мгновенно посерьезнел.
— Я еду в Вену решать судьбу Гёргия.
— А остальных?
— За них тоже буду просить, – как-то неуверенно ответил Цесаревич.
— Многие просились на нашу службу, чтобы через нее спасти свои жизни.
— Государь был категоричен: не о чем нам говорить с теми, кто изменил присяге.
— Могли бы получить толковых офицеров. А вместо этого получим врагов.[5]
— Это не обсуждается, – отрезал Александр. – Как и дикая идея посадить на престол Венгерского королевства моего брата Константина.
— Так что мы выиграли от этого похода, Ваше Императорское Высочество?
— Что выиграли? Отец отныне считает себя третейским судьей Европы. Вот, что мы выиграли! Хватило одного щелчка его пальца, чтобы Пруссия поджала хвост и навсегда забыла думать об объединении Германии. Так что мы помогли Австрии дважды. Не допустили ее превращения во второстепенную державу. Она и целостность свою сохранила, и ведущую роль в Германском союзе.
«Третейский судья? А не поймает ли царь-батюшка звездочку? С таким настроем впору и загордиться, и взлететь в небеса. А потом с размаху шлепнуться! Со смертельным исходом».
— У нас в войсках ходила байка, что Шварценберг сказал: Австрия еще удивит мир своей неблагодарностью. Не верьте австрийцам, Ваше Высочество. Они из той породы, про кого говорят: с такими друзьями и врагов не надо.
— Ты думаешь? – задумался Александр. Рассмеялся, обращаясь к друзьям. – Вот какие у нас отставные офицеры! По всем вопросам есть свое мнение. Заставил ты нас призадуматься. А мы хотели повеселиться, не так ли? Расскажи-ка нам что-нибудь смешное.
— Смешное? Извольте, – не растерялся Коста. – Как известно, разменной монетой в Австрии является крейцер. Когда мы в Венгрию вошли, быстро выяснилось, что там с разменной монетой беда. И народ стал рвать бумажный гульден на четыре части. Одна четверть равнялась – неофициально, конечно – пятнадцати крейцерам и называлась фалаток. Идет наш солдат в лавку и покупает что-то на два-три крейцера. Оторвет от банкноты чистый кусочек – довольно с тебя, хозяин.
Все засмеялись:
— Наш русский мужичок нигде не пропадет!
— Коста, хватит разговоров о войне и политике, – сказал Александр Николаевич и попросил. – Спой лучше нам грузинскую песню.
Спеть? Отчего и не спеть? Главное он уже сказал. Задумался. Начал обдумывать варианты, подбирая, чем удивить.
— Лучшие песни Грузии, Ваше высочество, построены на многоголосие, на хоровом пении. Но кое-что могу изобразить. Правда, певец из меня – так себе…
— Наш Коста не поет, он танцует, – с оттенком высокомерия рассмеялся главный запевала компании Толстой, припомнив лондонский триумф Черкеса в красном мундире Конно-горского полуэскадрона.
— Подожди, Ваня, не сбивай его, – остановил друга детства Александр.
— Песня называется «Чеми танджули цховреба», «моя горестная жизнь». Добрая. О любимой.
Коста прикрыл глаза и негромко запел:
— Ме шенс наквалебс даведзеб пикребши гаменатели…
Когда смолк нежный печальный мотив, его тут же спросили:
— О чем ты пел?
— Примерно так могу перевести:
Я твои следы ищу В мыслях ночь провел Каждое воспоминание о тебе Слезами наполняет глаза Меня твои взгляды опьяняли Твоя нежность усладила меня Твоя красивая улыбка В моё сердце добавилась…
— Так ты о любви пел! Отчего так грустно на душе? У вас все песни с оттенком печали?
— Зато танцы у них – энергичные! Лихие! Эх, если б не мои прострелянные ноги! – вздохнул Барятинский. В его бедренной кости так и осталась черкесская пуля, которую не смог извлечь хирург в 1835-м. А в 45-м, в Дарго, чеченцы навылет прострелили ему голень.
—Да, с этим не поспоришь. Кавказские танцы покорили Россию. А вот песни известны мало.
— Вах! Это вы, господа нашей свадьбы не видели! Вот где танцы – так танцы! Мне скоро предстоит. Уже трепещу.
Все оживились.
— Отчего?
— Скажи!
— Дочь замуж выдаю! Вот! – гордо объявил Коста и вздернул подбородок, как сделал бы любой отец в Тифлисе. – Напляшусь до одури!
— Вот это да!
— За это стоит выпить!
— Поздравляем!
Ударила в потолок пена, когда Барятинский, вспомнив удальство своей гвардейской молодости, кинжалом ловко сбил горлышко с бутылки. Зазвенели бокалы.
— Кто жених?
— Сын моего кунака, князя Сандро Гуриели.
— Знатный род? Богатая семья?
— И род знатный, и семья не бедствует. Но это не важно! Главное – молодые любят друг друга! Моя будущий зять… – Коста впервые посмаковал это слово на языке и с удовольствием повторил. – Мой будущий зять, он через пол России проехал и меня в Кракове нашел, чтобы попросить разрешения на брак. Лично! Не письмом! Как настоящий мужчина! Горжусь им!
— Ничего себе! Вот, Барятинский, тебе пример!
— Идите к черту! Если бы встретил женщину по сердцу, тогда, может, не пол России – пол мира проехал бы. А так… Иди под венец – и никаких разговоров. Не согласный я, так и знайте!
— Когда свадьба? – выручил князя Цесаревич, возвращая всеобщее внимание к виновнику великого переполоха.
— Пока точной даты не наметил. Нужно договориться об отпуске. Потом подготовка – тоже дело не одного дня. Не раньше, чем через полгода.
— Ну, отпуск, считай, у тебя в кармане. Лично распоряжусь. Кому написать?
— Тайному советнику Сагтынскому или графу Орлову.
— Ого! Так ты у нас не просто отставной офицер.
Коста смутился. Вдруг Адам Александрович будет недоволен, что он раскрыл свой род занятий. Хотя… Он вообще-то не только Императору, но и Наследнику престола присягу давал.
— Не тушуйся, Коста. Все будет хорошо. Поедешь к дочери и сопроводишь ее под венец. И знаешь, что… Есть шанс, что и я на твоей свадьбе погуляю!
— Вы, Ваше Высочество?! – Коста так растерялся, что застыл с выпученными глазами.
— Я, я, – усмехнулся Александр. – Недавно говорил с отцом. Он хочет, чтобы я съездил на Кавказ с официальным визитом. Одна беда: пока не могу точной даты назвать. В течении ближайшего года.
— Да я… Да мы… Это ж такая честь! Подгадаем с датой!
— Отличная идея, Саша! – поддержал великого князя Адлерберг. – Нам в поездке такой человек пригодится. И бывалый, и с местными обычаями знакомый, и погулять не дурак.
— Вот и я о том! Сможешь, Коста, нам устроить что-нибудь этакое?
— Да я… – снова замямлил пораженный до глубины души Варваци.
Он ни бога, ни черта не боялся. Впору встать у зеркала, покрутить пальцем у виска и сказать самому себе: «лезть в самую задницу – мой конек, не правда ли?» Но такое?! Об этой свадьбе будут говорить десятилетиями! Весь Тифлис задохнётся от черной зависти. А друзья и близкие будут его восхвалять на все лады. Песни ему посвящать! Кто еще мог бы выдать дочь подобным образом? Никто! Никогда! А он сможет!
Отродясь прожжённый циник и по совместительству подкаблучник Коста Оливийский не испытывал чувств отца, собирающегося устроить свадьбу дочери. Вдруг на него обрушилось, как девятый вал, все разом – и тревога за будущее молодых, и ответственность за то, чтобы все на свадьбе прошло достойно, и слабая ревность родителя, отдающего в чужие руки свою кровиночку, и невероятное предложение Александра Николаевича, и предвидение будущего восторга Тамары, дражайшего Сандро, любимых Мики и Микри. Пусть он не испытывал, как подавляющее большинство русскоподданных, благоговения к царственным особам, но тщеславие ему не было чуждо. Мысли путались. Он почувствовал, как на глаза набежали слезы. Как задрожали колени…
— Отставить тревогу, хорунжий! – гаркнул Барятинский, чтобы дать прийти в себя счастливейшему из отцов. – Смирно! Докладывай своим командирам: сможешь нас повеселить в Тифлисе?!
Коста вытянулся в струнку. Руки по швам, глаза на выкат, морду потупее, как в суровые годы солдатчины.
— Слушаюсь, вашество! Разрешите рапорт!
— Валяй! – подхватил игру князь.
— Согласно полученному распоряжению наиглавнейшего после Государя Императора моего командира торжественно клянусь: в лепешку расшибусь, но Тифлис вы надолго запомните, господа!
Коста поймал себя на мысли, что от волнения применил формулу присяги из будущего. Но на это никто не обратил внимание. Игра так игра! В ней можно все!
— Непросто тебе будет, Коста! – по-доброму молвил довольный Наследник. – Конкурент у тебя будет непростой. Михаил Семенович Воронцов – человек тонкого вкуса и великих возможностей. Уверен, он тоже захочет, как ты выразился, «расшибиться в лепешку».
— Богу богово, Ваше высочество, а кесарю – кесарево. Ничего! Мы, греки, народ ушлый!
За окном вагон-салона мелькали уходящие вдаль аккуратно убранные прусские поля, но Коста мысленно был в другом месте. Казбек сиял в небесах белой вершиной, стремительно несла свои мутные воды Кура, а теснившиеся вокруг Тифлиса горы, пылая жаром раскаленных камней, звали его домой. Домой, Коста, домой! Пора возвращаться.
[1] О знакомстве и совместном путешествии Косты с Цесаревичем в Лондон читайте кн.: «Беззаветные охотники». О роли Александра Николаевича в Костиной судьбе – в кн.: «Было записано».
[2] А.И. Адлерберг был другом детства цесаревича. Единственный, кто обращался к нему по имени.
[3] Ольгины гусары – гусарский полк Его Императорского Высочества Ольги Николаевны. Упомянутое сражение получило название «бой при Туре» 8 (20) июля 1849 г. Многими авторами оценивается по-разному. Упомянутый ниже в тексте венгерский шарф хранился до революции в Офицерском Собрании 3-го Елисаветградского гусарского полка.
[4] Перед Крымской войной была проведена аттестация генералитета будущей Дунайской армии. Результаты вышли ошеломляюще-негативными.
[5] Один из главных ненавистников России в Австро-Венгерской Империи и ее министр иностранных дел граф Дьюла Андраши участвовал в венгерской революции 1848-49 гг. Бежал из страны. Потом вернулся и начал мстить. А ведь могло все сложиться по-другому, если бы сложивших оружие мадьяр приняли бы на русскую службу.
Глава 6. Дело «По местам боевой славы». Папка № 1.
Крученый-верченый грек Александр Лукич Посполитаки нервничал, как гимназист перед экзаменом. Отставной войсковой старшина, богатейший человек кавказского Причерноморья, солеторговец, рыбозаводчик и прочая, и прочая, все не мог успокоиться. Вытирал лоб платком и с завистью поглядывал на лыбящегося Варваци. Вот же кремень!
— Свершилось! Этого не может быть, но оно так и есть, Константин Спиридонович!
Этой странной формуле подчинена вся жизнь огромной Россия – от Тихого океана до Варшавских предместий, от льдов Крайнего Севера до реки Чолок, за которой уже не русская земля, а басурманская. Здесь, в Тамани, точно так же. Наведался сюда больше десяти лет назад великий поэт, да и приговорил на века, как печать палача выжег, а вся Россия прочитала: «самый скверный городишко». И вот чудеса! Этот самый городишко выбрал Цесаревич как точку старта своей поездки по Кавказу. Ровно пополудни 14 сентября к его берегу подошел пароход «Владимир» с венценосной особой на борту.
Тамань встречала Наследника престола многолюдно. На плоской, как поднос, равнине, омываемой двумя морями, лепились друг к другу беленые мазанки под камышовыми крышами. Грязные пыльные улочки были заполнены народом до отказа так, что плетни опасно трещали – того гляди завалят, окаянные. Напыщенные чиновники, усатые военные, черноморцы и азовские казаки в своих синих мундирах с ложными рукавами, простой люд – все слетелись на берег, словно перелетные стаи, споря своим многолюдством с птичьим царством древней Тьмутаракани. Подняли такой же галдеж, тянули шеи, уподобляясь лебедям, аистам, гагарам, пеликанам и бакланам. Этим птицам в сентябре самой природой назначено здесь собраться в своем великом походе на юг, а людей привлекла редкая возможность хоть одним глазком взглянуть на того, кому назначено стать Помазанником Божьим. Что их влекло? Приказ начальства, обычное любопытство, верноподданнические чувства, желание прикоснуться к чему-то великому или шанс подать прошение? Кто ж его знает?! У каждого свои резоны.
У Косты – обещание. И надежда! Показное спокойствие давалось ему нелегко. Год пришлось ему ждать. Целый год! Именно столько прошло с памятного разговора в вагон-салоне и прозвучавшего тогда обещания Александра Николаевича, старшего императорского сына, почтить своим присутствием свадьбу дочери отставного хорунжего. Пришлось Черкесу повертеться! Как мог, все переносил и переносил день торжества, хотя сватовство и обручение провели по всем правилам. На него уже стали поглядывать с подозрением все причастные. Он помалкивал. Ни слова никому не сказал, только Тамаре. Даже сестре в Крыму, куда заехал по пути в Тифлис. Лишь пригласил ее с семейством, предупредив, что дату сообщит дополнительно. Да деньги забрал, накопившиеся от дивидендов по акциям Дилижансной конторы и от бизнеса Умут-аги, любимого зятя и апельсинового короля Причерноморья. Будет теперь на что погулять! Жалеть денег на свадьбу дочери, первой красавицы Тифлиса – себя не уважать и стать всеобщим посмешищем, жалкой ничтожной личностью...
Родня начала о чем-то догадываться, когда пришло известие о прибытии Цесаревича на Кавказ в середине сентября 1850-го года. К Косте зачастили непростые гонцы с письмами из самого Петербурга – не абы кто, а царские фельдъегеря. Какие задания он получил, никто не знал. Он и не делился ни с кем. Лишь вместе с Тамарой развил кипучую деятельность. Она – в Тифлисе среди женского общества, превратив кафе «Жорж Санд» в свою штаб-квартиру. Он – на левом фланге ОКК, куда отправился о чем-то договариваться. Пошли слухи, что свадьба приурочена к визиту Наследника в столицу наместничества. Все задавались обоснованным вопросом: а вдруг? Вдруг сам Александр Николаевич станет посаженным отцом?! Город бурлил, прихорашивался, спешно строился. Наместник Воронцов всех погонял. И в это кипящее варево острого кавказского перчику добавляли пересуды о свадьбе прекрасной Вероники и молодого Давида Гуриели.
Больше всех на Варваци наседали Сандро Гуриэль и братья Орбелиани на праздновании обручения нишноба.
— Кунак! Брат! Так дело не пойдет! Я все ж губернский предводитель дворянства! Мне по чину такое знать, – приставал к Косте Григол Орбелиани, щеголявший уже в генерал-майорском мундире. – Ну, признайся нам! Мы – никому! Могила! Будет на вашей свадьбе наследник престола или нет?
— Да-да, скажи! Потому что, если – да, я сватовство отложу на год, – ярился младший Орбелиани, Илико, дослужившийся до полковника и подумывавший о женитьбе на Варваре, дочери грузинского царевича Элизбара Багратиони.
— Мой будущий и самый любимый навек сват! Мне-то ты можешь открыть, что задумал? По глазам вижу: что-то будет! Смерти моей хочешь? – волновался князь Гуриели-старший, хотя, казалось, поводов для беспокойства нет: все финансовые вопросы обсудили еще во время сватовства.
Что мог им ответить Коста? Он и сам был ни в чем не уверен. Наболтать, а потом развести руками? Не в его правилах. А вдруг непредвиденная задержка? Или передумал Александр? Откуда ему знать планы Цесаревича?
Впрочем, осталось ждать недолго. Под грохот артиллерийского салюта и «Боже, царя храни» в исполнении полкового оркестра тенгинцев Александр Николаевич уже спускался по трапу на берег Кавказа.
— Пойдем, Давид! Представлю тебя Его Высочеству.
Миллионщик Посполитаки с завистью посмотрел вслед Варваци и сопровождающему его юному князю. Какая жалость, что чертов грек не согласился с ним работать. Подумать только: официально включен в свиту Цесаревича наравне с такими людьми! Князь Барятинский, граф Адлерберг – и простой отставной хорунжий, хоть и с двумя орденами. Лукичу со всеми его миллионами ход в это общество заказан. Сколько упущенных возможностей!
Понятное дело, Коста не бросился к Наследнику с вопросом: ну, как, все в силе? Лишь скромно его поприветствовал и обменялся рукопожатиями с его свитскими.
— А где же Толстой? Не приехал?
— Нет, наш Павлин Матвеевич остался в Петербурге[1]. С нами только доктор Енохин. Выбрали бас вместо тенора.
— Как добрались?
— Нормально, без происшествий.
— Чудесное время вы выбрали для поездки. Жара спала, урожай собран, везде праздник. Экипажи ждут.
— И ты ждешь? – хитро прищурился Барятинский. – Не успел дочь замуж выдать?
Коста энергично помотал головой в ответ.
— Не волнуйся, Черкес. Мы про свое обещание не забыли. Будем гостями на твоей свадьбе! – снял камень с души у отставного хорунжего Адлерберг.
— И его Высочество?!
— Куда ж мы без него?!
— Давид! – окликнул Варваци замершего молодого князя. Он поедал глазами Цесаревича, не веря собственному счастью.
— Да, батоно!
— Тебе задание! Берешь наших лошадей и одвуконь мчишь в Тифлис. Важно добраться быстро. Передашь калбатоно Тамаре: «все по плану»!
— Что по плану?
— Она поймет. Ладно. Только тебе скажу, но чтоб молчок! Цесаревич будет на твоей свадьбе почетным гостем.
Давид судорожно сглотнул. Украдкой кинул взгляд на Наследника в генеральском казачьем мундире, о чем-то беседовавшем с наказным атаманом черноморцев Завадовским.
— Правда? – почему-то спросил шепотом.
— Правда-правда! – улыбнулся Адлерберг.
— Помчусь, как ветер, отец!
Пришло черед сглатывать Косте. Надо же, сыном обзавелся на старости лет!
Давид, сломя голову, бросился к лошадям.
«Лишь бы шею себе не свернул по дороге на радостях»! – с тревогой подумал Коста.
— Сейчас отправляемся в Темрюк, там ночуем. Завтра – Екатеринодар. Далее по Линии, по моим, можно сказать, местам боевой славы, через Кисловодск и Пятигорск до Владикавказа. В Тифлисе должны быть 25-го.
— Завадовский, смотрю, вцепился в Сашу, как клещ. Не отцепить. Поехали с нами, Черкес, расскажешь нам, как воевалось на Кубанской линии. Я же тут давненько не был. Пятнадцать лет. С Вельяминовым ходил в поход. Всего одна экспедиция, а потом исключительно на Левом крыле, – признался князь Барятинский.
Все стали рассаживаться по экипажам, запряженными из-за узости местных дорог не тройкой, а гусем. Помчались в Темрюк. Казачий конвой бодро грянул «С краев полуночи на полдень далекий», песню, специально сочиненную к приезду Его Высочества.
— Как ваша борьба за холостое состояние, Ваше Превосходительство? – любезно спросил Коста у князя.
Барятинский промолчал. За него ответил граф.
—О, целая воинская операция! – рассмеялся Адлерберг. – Выкрутился!
— Поздравляю!
Князь хмуро кивнул, а граф продолжал веселиться.
— Он ведь вот что учудил! Приехал к брату и отказался от всего имущества! Даже от Мариинского дворца! Лишь сто тысяч себе годового содержания оставил. И мигом из завидного жениха превратился в простого вояку.
— Я надолго на Кавказ вернулся, – подтвердил слова друга князь. – Назначен командиром Кавказской гренадерской бригады.
“Бедный, бедный князь! Как он только проживет на такие-то деньги?!” – съерничал Коста, но тут же устыдился, вспомнив, как Барятинский за свой счет экипировал штуцерами охотников Кабардинского полка.
— Рад за бригаду, Ваше Превосходительство. Она для меня ведь, почитайте, родная. Эриванский полк.
— Давай, Черкес, рассказывай про свои подвиги.
… Последующие десять дней превратились в череду переездов, встреч, молебнов в церквях и соборах, смотров войск, выступлений казаков, хвалившихся молодеческой джигитовкой, приемов почетных жителей и старшин черкесов. Сколько караваев с солью разломил Наследник, сколько рук пожал, сколько бумаг принял из рук просителей – не сосчитать! Но держался молодцом, этого у него не отнять. Даже поучаствовал в закладке нового каменного моста через Терек в Дарьяльском ущелье.
25-го сентября кортеж из множества колясок приблизился к Тифлису.
… Кавказское гостеприимство – понятие общеизвестное. Среди всех его составляющих – обычаи, нравы народов, любовь к кутежам, к хорошей и вкусной еде и выпивке – есть еще одна, немаловажная. Южный характер склонен к чрезмерности в проявлении эмоций, и, уж что там скрывать, к бахвальству, хвастовству. Пустить пыль в глаза, удивить, поразить, чтобы потом только и было разговоров и восхищенных отзывов – дело святое! Во встречи Цесаревича эта черта характера грузин вышла чуть ли не на первое место. Тифлисское общество, пережившее меньше 15 лет назад приезд императора, уже было другим. Как и сам город. И общество, и город приобрели черты настоящего столичного лоска и шика. И шик этот, и лоск, конечно, пока не шли ни в какое сравнение с тем же петербургским. Но уже точно можно было сказать, что ни деревней, ни глухой провинцией Тифлис назвать было уже нельзя. Сознавая это, важные люди города решили всей стране продемонстрировать новый образ города и его жителей. Тем более что и случай удобный. В том смысле, что не император приезжает, который мог, как и в прошлый свой визит устроить прилюдный разнос кому-нибудь, вроде Дадиани, после чего милейший Розен лишился своего места. От Александра взбучки не ждали. Можно было не бояться за свои головы. А, значит, только веселье и праздник! А по этой части грузины – настоящие доки!
Тут уж следовало беспокоиться не о том, что не справятся, а о том, как бы не переборщить с восточным подходом, забывая о вкусе и чувстве меры. Но и тут все сложилось как нельзя лучшим образом. Установилось равновесие. На одной чаше весов стояли князь Воронцов и его супруга, люди с выдающейся фантазией и знающие толк в том, как сделать по-европейски ярко и красиво, но с кавказским колоритом. На другой – грузинская знать и богатейшие люди города, поставившие себе целью вписать в историю и народную молву роскошь и широту встречи наследника. Чтобы прогремело на весь Кавказ, а, может, и на всю Россию! И уж совсем здорово было то, что подавляющее большинство простых жителей города также были рады визиту Цесаревича, ждали с нетерпением и были готовы выплеснуть все свои радостные эмоции без остатка. Пора, пора было городу заявить о себе в полный голос! В общем, город усиленными темпами наряжался, а люди, образно говоря, доставали лучшие наряды и чистили перышки, наблюдая за "битвой" титанов: Воронцова и знати.
Воронцов в своем дворце наместника подготовил Александру настоящие восточные чертоги. Такой размах был оправдан длительностью пребывания Цесаревича в городе и огромным количеством мероприятий, которые он должен был осчастливить своим личным присутствием. Вход на половину Александра – дежурная комната, кабинет, спальня, гостиная – был устроен через парадные комнаты дворца. Все отмечали изящный вкус и простоту убранства первых покоев. И никто не мог сдержать восторженных восклицаний при виде гостиной. Решена она была в голубом цвете. Цвет стен поддерживали также голубые занавеси и мебель – два дивана, размещенные по углам. На обоих диванах можно было утонуть в больших бархатных подушках, каждая из которых уже претендовала на звание уникальной из-за роскошной вышивки золотом, серебром и разноцветными шелками в грузинском стиле. Ноги, в свою очередь, утопали в коврах. Ковры были повсюду: пол был устлан персидскими, и также они были перед каждым диваном и даже на подоконниках и на столах! А под каждым столом лежали большие тигровые шкуры. На маленьком столе, над которым на стене висел портрет Петра Великого, были расставлены кальян, азарпеши – небольшие серебряные чаши для вина с тонкой ручкой – и курильницы разнообразных форм, осыпанные крупными бриллиантами.
И даже все это немыслимо богатое и изящное убранство комнаты меркло перед древними трофеями. При входе в гостиную глаз сразу реагировал на четыре красных пятна, образуемых драпировками. На них и висели все эти разновеликие доспехи и оружие – щиты, ятаганы, пистолеты, латы, кинжалы, кольчуги, пороховницы, стрелы, шлемы, налокотники, топоры, копья, винтовки. Кроме того, конские сбруи, осыпанные драгоценными каменьями, седла, турьи рога и чубуки с огромными янтарными мундштуками, украшенными бриллиантами, были развешаны с таким вкусом и чувством симметрии, что могли сделать честь любому крупному и знаменитому музею мира. И было понятно – почему. Всей обстановкой руководили лично княгиня Елизавета Ксаверьевна, обладавшая артистическим вкусом, и известный своим художническим талантом флигель-адъютант князь Гагарин.
Городская знать и богатейшие люди, справедливо рассудив, что "не продается вдохновенье, но можно рукопись продать" (в их случае – купить), сами головы ломать не стали, а за полтора месяца до торжественного события обратились к известному воспитаннику Академии Художеств художнику и архитектору Зборжевскому со своей просьбой о "нашем ответе Чемберлену”, то есть Воронцовым. "Ответкой" должно было стать здание для принятия Его Высочества в выделенном для этого месте в саду гражданина Тер-Шмованова в полутора верстах от города на берегу Куры. Зборжевский с задачей справился на пятерку. Его проект павильона в мавританском стиле, соединившем европейский вкус с роскошью Востока, получил полное одобрение. Восьмиугольный павильон, имевший как в диаметре, так и по высоте без малого 22 метра, был покрыт деревянным куполом и убран изящно расположенными решетками. Нижний ярус состоял из 8 арок, а верхний составляли хоры. Вокруг зала были устроены гостиная, дамская, уборная, буфеты и оркестр. Большой карниз, отделяющий купол от стен, а равно и пояса, разделяющие ярусы, украшены фризом, составленным из мавританских надписей, крупными золотыми литерами на голубом поле, перевитыми красными орнаментами. Вместо стен – белые решетки на малиновом бархате, убранные золотом. Здание, несмотря на его размеры и сложность отделки, было выстроено с неимоверною скоростью.
Но в городе помимо четы Воронцовых и знати была еще и третья сила, решившая заявить о себе в полный голос. Женщины! Общеизвестно их место в восточном обществе: на обочине, на задворках жилой половины. Шутка "молчи, женщина, когда джигиты разговаривают!" неспроста появилась. Революций, конечно, устраивать не собирались. И не было в мыслях потеснить мужей и выйти на авансцену. Но! Но и сидеть сложа руки, когда весь город, образно говоря, на ушах стоял в ожидании приезда Цесаревича, дамы тифлисского высшего света тоже не желали.
Их стремление никак не могло найти должного воплощения. Кофейня "Жорж Санд" с утра до вечера гудела в бесконечных разговорах, не дававших результата. Все хотели выступить достойным образом, а ничего достойного придумать не могли. Рано или поздно, но это должно было случиться.
И случилось! Все взоры гранд-дам и мадам попроще сфокусировались в одной точке. Все решили, что только одна женщина способна разрешить их проблему. Выбор пал на Тамару. Что было абсолютно логично, поскольку Тамара, единственная из всех, провела шесть лет за границей. Да еще в таких городах, одно название которых заставляло задерживать дыхание! Да еще и блистала в таких нарядах, которые сводили с ума и изводили многих завистью. Тамара, к удивлению многих, с восторгом и благодарностью приняла предложение возглавить "бабий бунт".
К удивлению, потому что всем казалось, что она с головой ушла в подготовку свадьбы дочери, и у неё нет ни одной свободной минуты. Но это было не так. На самом деле Тамара практически совсем не занималась свадебными хлопотами. Более того, этими хлопотами не занимались ни Миша с Микри, ни семейство Гуриели. О Косте и говорить не приходилось. Всей подготовкой руководил Бесо-Боцман! Гордость Миши! 14-летним пацаном Боцман был нанят на роль мальчика-побегушки. А сейчас в свои чуть за двадцать стал "топ-менеджером" семейной компании.
Тамара же уделяла свадьбе от силы пару часов в день. Все проверяла, давала указания. На это уходил час. Еще час она гоняла Давида и Веронику, обучая их вальсу. Решила, что на свадьбе её дочери не будет одна лишь лезгинка. Плюс втайне мечтала, что обязательно так устроит, что и Александр сделает круг вальса с Вероникой! (Когда выложила свой план Косте, он только и ответил, что очевидно, что Александр никуда не денется и с их дочкой станцует, уж если так замыслила грозная Тамара!)
Учительницей оказалась строгой. Вооружившись прутиком, нещадно хлестала обоих по ногам, рукам и попам, заставляя добиваться того, к чему и сама всегда была склонна – совершенства! Впрочем, в основном доставалось неуклюжему Давиду. Вероника и в танцах оказалась копией Тамары. Схватывала на лету!
В “Жорж Санд” Тамара быстро подала идею, как всех поразить. Идея была настолько грандиозной, настолько ломала сложившиеся традиции, что дамы поначалу онемели. Потом долго хором, перебивая друг друга, обсуждали. Потом поняли, что уж если и удивлять, то только таким "размашистым" образом! Согласились! Приступили к реализации.
Тамара на этом не успокоилась. Явилась к Воронцовым, пользуясь связями супруга. Да и Елизавета Ксаверьевна уже к ней сильно благоволила. Приняла с радостью. Уселись вдвоем. За чаем Тамара внесла свое предложение об иллюминации города и фейерверках, используя свой венский опыт. Воронцова восхитилась и поблагодарила:
— Ах, милая Тамара! Если бы ты знала, как вовремя ты пришла с этим предложением. У меня, знаешь ли, руки до всего не доходят. Я, признаться, вовсе и не подумала об иллюминации и фейерверках. А, ведь, ты так права! Мы же по привычке, как ты смешно выразилась, все зальем светом без разбора и бабахнем (ах, какое, право, задорное слово!) из всех орудий. А твое предложение такое правильное и такое изящное! Мы обязательно так и сделаем!
Казалось, что ночью 24 сентября, накануне приезда цесаревича весь город не спал. Шли последние приготовления. С утра Тифлис кипел. Тысячи и тысячи людей в пестрых и праздничных одеждах двинулись к Московской заставе, заполняя всю дорогу, по которой Александр должен был въехать в город. В другой раз следовало бы и опасаться давки при таком невообразимом количестве народа, пешего и конного, но у всех было такое приподнятое настроение, все были так радостно и доброжелательно настроены, что беспокоиться об этом не имело смысла. Настроение людей поддерживало огромное количество музыкантов и песенников. В руках у всех были зеленые ветки и флаги, которыми они размахивали в такт бодрящей музыки. Люди ждали, всматриваясь вдаль. И уже ничего не могло сдержать поистине громоподобный рев "ура", когда все увидели наследника престола Цесаревича Александра.
[1] И.М. Толстой заслужил кличку Павлин Матвеевич, ибо часто вел себя высокомерно. Про него шутили, что он громким смехом скрывает залпы кишечного недоразумения своего венценосного друга.
Глава 7. Дело «По местам боевой славы». Папка № 2.
— Паниковского бьют!
— Уже?
Этот шикарный обмен репликами сразу вспомнился Косте, когда он увидел реакцию Александра на донесшийся до него рев "Ура!". Видимо, Цесаревич не ожидал, что его встретят на столь далеких подступах к городу. Удивление тут же сменилось улыбкой. Александр даже приосанился.
— Коста? – выглянул он из экипажа, обратившись к хорунжему.
— Да, Ваше Высочество.
— Если я не ошибаюсь, ведь на этой дороге отец чудом избежал смерти, когда перевернулась его коляска?
— Нет, не ошибаетесь, Ваше Высочество! Как раз подъезжаем, – Коста указал рукой на чугунный крест, поставленный на так знакомом ему месте.
Экипаж остановился. Александр – в генеральском мундире Кавказского Корпуса, в полной парадной форме – вышел. Подошел к кресту. Тут же установилась тишина. Люди перестали кричать, смотрели с благоговением на то, как Цесаревич молится о чудесном спасении своего отца. У многих даже выступили слезы от такой картины.
Коста стоял чуть позади Александра. Вспоминал тот день в далеком уже 1837 году.
"Господи, как же я был наивен! Как я верил, что смогу его убедить. А на деле? А на деле, как ни смешно это звучит, в принципе, тогда еще был небольшой шанс. А сейчас – уже, судя по всему, никакого! Никто на свете уже не сможет вразумить Николая! И так получается, что я зря тогда спас его. Ох, грехи мои тяжкие!"
Александр закончил молитву. К нему подвели коня. Сел. Двинулись. Люди опять начали кричать. Вся дорога по мере продвижения цесаревича усыпалась цветами. Можно было не сомневаться в том, что копыта его коня за это время ни разу не коснулись голой земли, настолько много было цветов. Радость народа была столь чистая, настоящая и без капли подвоха, что Александр это почувствовал. И теперь, все время вертясь в седле, казалось, каждого из жителей Тифлиса хотел одарить своей улыбкой и выразить свою признательность за такое проявление искренней любви.
Но даже он вынужден был на мгновение застыть, когда у самого подножия горы с двух сторон послышался топот двух сотен коней. И не только у Александра, у всех глаза полезли на лоб, когда они увидели приближающийся к ним своеобразный отряд амазонок. Двести женщин Тифлиса, принадлежавших к знатнейшим княжеским родам! Молодые красавицы в роскошных одеждах из бархата и кашемира, блестящими золотом, драгоценными камнями и шитьем, окружили процессию, а затем выдвинулись вперед, создав невообразимый эскорт для Цесаревича. Во главе всего этого великолепного отряда ехала, конечно же, Тамара, предложившая эту идею. Александр ее заметил. Обернулся к Косте.
— Бьюсь об заклад: твоя жена это придумала!
— Скорее всего, ваше Высочество! – скромно ответил Коста.
Про себя подумал, что готов был отдать голову на отсечение за эту версию. "Что я, эту заразу не знаю?!"
Тамара, придержав коня, как раз поравнялась с ним. Проезжая мимо, на секунду обернулась к супругу, улыбнулась своей лисьей улыбкой и одними губами прошептала "зараза?", так, чтобы Коста понял. Коста, рассмеявшись, покачал головой.
У Московской заставы Александра хлебом-солью встретил городской глава. Гром орудий с Метеха и колокольный звон всех церквей возвестил о прибытии в город Цесаревича. С Головинского проспекта шествие продолжалась по Атаманской улице, Эриванской площади и Армянскому базару к Сионскому собору.
Старый город предстал во всем своем неповторимом восточном колорите. Торговцы в праздничных платьях толпились у порогов своих лавок, среди груд разной зелени и плодов. Далее потянулись ряды меховщиков, оружейников и портных. Все балконы, окна и крыши домов были забиты рядами молчаливых женщин в чадри, вуалях и покрывалах-накидках. Лишь отдельные, самые смелые позволяли себе легкое приветственное движение руки.
(похожее приветствие тифлисцами князя Барятинского)
— Ты заметил, Саша? – неожиданно спросил Адлерберг у Александра.
— Ты о том, что впереди нас двести красавиц, не скрывающих своих лиц, а над нами сплошной ряд накидок? – усмехнулся Цесаревич.
— Да! Согласись – разительная картина! Древний Восток и просыпающаяся от спячки Грузия.
— Да, ты прав. Коста!
— Да, Ваше Высочество.
— Я тут подумал, а как тифлисцы отнесутся к подобному "демаршу", – тут цесаревич и Адлерберг хохотнули, – твоей супруги? Я, конечно, хорошо знаю Тамару Георгиевну. Женщина смелая и блестящая. Но все-таки... Не рано ли сброшена накидка?
Александр явно получал удовольствие от подкалывания хорунжего. И Адлерберг вовсю улыбался, ожидая ответа Косты: сможет вывернуться или нет?
— Прежде благодарю за такие комплименты в адрес супруги, Ваше Высочество...
— Это не комплименты, Коста! – улыбнулся Александр. – Это – чистая правда. Тебе ли не знать?
— Да. Правда, – согласился Коста. – А что касается тифлисцев... – Коста задумался. – Думаю, их будут раздирать два чувства: негодование от нарушения традиций и восхищение от яркой процессии. И уверен, что восторг обязательно победит. Мы, кавказцы, любим поярче!
— Что ж... Надеюсь. И, признаюсь, столь яркой встречи мне еще не доводилось видеть!
В вратах Сионского храма Его Высочество был встречен высокопреосвященным экзархом Грузии Исидором с сонмом духовенства. Здесь были собраны все воинские и гражданские чины. По отслужении молебствия Александр приложился к местным образам и потом отправился в дом наместника.
На пять часов вечера был назначен обед с приближенными лицами. Коста отпросился. Александр не возражал, понимая, что отставному хорунжему и с супругой надо бы обняться и о свадьбе позаботиться.
С Тамарой "обнимался" до вечера. Был готов и до утра. Но супруга, как обычно, жесткими мерами и непререкаемыми приказами погнала хорунжего вон из постели. Ей не терпелось похвастать перед мужем и второй своей идеей: иллюминацией города. Вышли всей семьей. Коста оторопел.
Он, думавший в Вене, что нашим не подвластно настоящее изящество в украшательстве города, понял, что совсем не задумался тогда о том, что является мужем женщины, которой это самое изящество прислуживает. Наверное, единицы в городе могли оценить и понять то, что Тамара предложила и что было воплощено по приказу Воронцовых. Большинство горожан сейчас просто любовались, не забивая себе голову понятиями о высоком искусстве и подлинном вкусе. Но Коста мог оценить и понять. Как и все гениальное, Тамарина идея была проста. И, в общем, лежала на поверхности. Она всего лишь поставила во главу угла характерный рельеф города, окруженного с трех сторон цепью гор, склоны которых унизаны домами. Тамара не стала все заливать светом. Она "нанесла" точечные удары. На этом огромном пространстве сейчас сияло множество огненных точек, расположенных вензелями, ломаными, кривыми линиями. А хребты гор прорезали огненные полосы. И выяснилось, что Тамара светом попросту нарисовала город, создав самую большую картину Тифлиса.
"Вот же... Да твою ж... И как она до сих пор со мной?" – Коста не мог никак прийти в себя, понимая, что в будущем, даже в Миллениум, в Тбилиси и близко не смогли воплотить или хотя бы приблизиться к такому уровню украшения города.
— Что скажешь? – спросила Тамара. – Хотя и так вижу, что обомлел!
— Любимая, пошли домой. Я должен поцеловать тебе ножку!
Так и сделали. Припустили даже. Так не терпелось, что даже не дождались того момента, когда Александр изволил выйти на балкон, чтобы посмотреть на иллюминацию. Поняли это, когда их любовные крики были перекрыты овацией жителей Тифлиса, приветствовавших Наследника так громко, что она донеслась и до отдаленных частей города.
На следующий день 26 сентября Коста присоединился к Цесаревичу и к "сопровождающим его лицам". Программа дня была насыщенная. Коста оценил её про себя – "без продыха"!
С утра Александр принял экзарха Грузии Исидора и Его Высочество Персидского Принца Бехмен-Мирзу, а с 11 часов – все воинские и гражданские чины. Почти с каждым из них разговаривал, что было непросто. И не только из-за количества этих самых чинов, а, в большей степени, из-за того, что под окнами не умолкал шум музыки и крики восторженной толпы, снова стекавшейся ко дворцу со всех сторон. Александр не мог пройти мимо такого изъявления чувств горожан. По окончании приема вышел на балкон и несколько раз поклонился во все стороны. Оглушительное "ура!" опять эхом накрыло весь город.
Потом до половины пятого отправились с Наместником осматривать, как оценил Коста, "все подряд"! Арсенал сменяла гимназия, казармы – женский институт и пр. и пр. Коста с удивлением отметил, что через пару часов чувствовал себя взмыленным и малость отупевшим от темпа совершаемых визитов, количества мелькающих лиц, да и просто от переездов. А вот Александр держался молодцом! Ни капли усталости, недовольства, скуки. Всегда подтянут, бодр, со всеми любезен.
Коста собрался лишь в тот момент, когда посетили строящийся театр. Хотелось и друга поддержать, и свой шкурный интерес соблюсти. Оперный театр вкупе с торговыми галереями строил Гавриил Иванович Тамамшев, единственный, кто согласился на предложение Воронцова. Условие было простое: театр – городу, торговые галереи – Тамамшеву. Гавриил Иванович не прогадал. И театр выстроил такой, что многие потом славили. В том числе и Дюма через много лет. И галереи себя оправдали, принося хороший доход.
Шкурный интерес Косты заключался в том, что, практически, дверь в дверь с театром находился дом и обширный сад Тамамшева. И сад этот Гавриил Иванович любезно предоставил “девушке-огонь” Тамаре для свадьбы Вероники. В общем, Тамара особо и не усердствовала. Тетя Ануш, жена Тамамшева, сама предложила этот вариант.
И Александр, и Адлерберг, конечно, знали об этом. Но Адлерберг все ж таки не удержался, чтобы не подшутить над Костой. Сыграл вдохновенно. Изобразил небывалую заинтересованность, указал на сад Тамамшева, откуда раздавались разнообразные звуки.
— А что там за шум такой, Черкес?
— Да, действительно! – Александр тут же поддержал розыгрыш друга.
— Гавриил Иванович, это же ваш сад! Вам и ответ держать! – и Воронцов подхватил игру, "набросившись" на Тамамшева.
А вот Тамамшев растерялся, не знал, что ответить, обернулся к Косте за поддержкой. Коста, хоть и понимал, что Цесаревич "со товарищи" шуткуют, сразу и не нашелся.
— Так... там... – откашлялся, – свадьбу готовим. Послезавтра.
— Свадьбу?! – Адлерберга уже было не остановить. – Так, так, так! Эка ловко подгадали с днем! Да, Ваше Высочество?
— Да, да! Ловко! Так, наверное, специально подгадали? И кто такой хитрец, случайно не знаете, Константин Спиридонович? – изгалялся Цесаревич.
Коста было набрал воздуха, чтобы держать ответ, потом не удержался, махнул рукой, улыбаясь. Довольные Александр и Адлерберг попросту заржали. Оба подошли, по очереди хлопнули Косту по плечу. И в таком прекрасном настроении отправились на обед к Наместнику.
Обед сменил бал. Александру очень понравились лезгинка и абхазка. Бал закончился лишь в час ночи.
На следующий день центральным и самым значительным событием стал прием, устроенный губернским предводителем дворянства генерал-майором князем Григолом Орбелиани и городской знатью на берегу Куры в роскошном мавританском дворце. Тифлисское дворянство в грязь лицом не ударило. Прием был восхитительным.
Встретили Наследника у входа в сад. Владелец сада, гражданин Тер-Шмованов по древнему грузинскому обычаю подостлал под ноги Александру богатый пиандаз.[1] По обе стороны виноградной аллеи, которая вела к дворцу и была освещена тысячами разноцветных фонарей, в два ряда стояли князья и дворяне всех уездов Тифлисской губернии. По этой аллее Александра и ввели в роскошный зал.
Бал открылся европейскими танцами. Но вскоре их заменила лезгинка. Александр, хлопая в ладони в ритм танца, подозвал Косту.
— Ты же понимаешь, что я на свадьбе должен буду обязательно еще раз увидеть лезгинку в вашем с Тамарой Георгиевной исполнении?
— Обязательно увидите, Ваше Высочество! – пообещал Коста.
Танцы были прерваны фейерверком, запускаемым с противоположного берега Куры. Небо расцвечивали огненные звезды. В это же время освещенные лодки с песенниками и музыкой плавали по реке, дополняя очарование зрелища. Апофеозом всего действа стал вспыхнувший в небе щит с вензелем Александра. И тут же раздался гром непрерывных залпов, осветивших не только небо, но и все окрестности. Треск разрывающихся фейерверков смешался с криком десятка тысяч людей, наблюдавших за праздником и звуками сотен инструментов. Потом снова начались танцы и продолжались до полуночи.
Между тем в особой аллее для пиршества было накрыто два вида столов. Первый – европейский, с обычными столами. Чуть впереди – кавказский, на коврах, разостланных на земле. Более двухсот князей и дворян сидело на этих коврах, вооружившись огромными турьими рогами, серебряными азарпешами. Началось пиршество по древним грузинским обычаям.
Александр никого не оставил без внимания. Под неумолкаемое "ура" прошел между двух рядов пирующих и занял свое место за столом в отдельной, приподнятой беседке, откуда были видны все присутствующие. Гуляли с размахом, с полагающимися тостами. Стоявший за плечом Цесаревича Коста комментировал каждый акт этой грандиозной пьесы. Александр был впечатлен. Поблагодарил дворянство за радушный прием, сказав те слова, которые, наверное, более всего хотели услышать организаторы и участники приема: "Душевно благодарю вас, и уверяю, что этого дня никогда не забуду".
Прием закончился только в час ночи. Коста, практически, не пил. Понимал, что пир надолго, а силы нужны будут завтра, в день свадьбы. На обратной дороге окончательно договорился с Александром. Все его расписание на 28 сентября расписано по пунктам. Последний – торжественный прием Обществом тифлисских граждан в караван-сарае полковника Арцруни. Александр пообещал Косте, что уделит этому приему не больше часа, а потом сбежит. Так что на свадьбе Цесаревича следовало ждать, начиная с девяти вечера.
На полусогнутых ногах вернулся домой. Прежде чем завалиться спать, предупредил Тамару о пожелании Александра увидеть лезгинку в их исполнении.
— Хорошо. Но сначала вальс с Вероникой! – отрезала супруга.
Коста попытался было привести жену в чувство. Но женушка только лишь отмахнулась.
— А это не твоя забота, любимый! Спи спокойно!
...Венчание, назначенное на пять вечера, было, конечно же, в главном храме Тифлиса, в Сионском. Коста настоял на греческом начале, когда невесту к алтарю ведет отец и уже там передает её в руки жениха. Никто не сопротивлялся. Но приглашенные гости не смогли скрыть своего удивления, которое, впрочем, тут же сменилось восхищением и умилением, когда ровно в пять под звуки колоколов, в храм вошла Вероника в роскошном платье – результат разграбления Тамарой Суконных рядов Кракова, – держа под руки сразу двух своих отцов: Косту и Мишу. Впереди них шла Сонечка с корзинкой в руке, наполненной розовыми лепестками. Забавно держала очень торжественную мину на своем личике и равномерно разбрасывала лепестки по ковровой дорожке. Никто не удивился, когда заметили, как Микри плюнула несколько раз вслед, когда Вероника и папы прошли мимо. Зная, что так будет, Тамара успела всех предупредить и рассказать, что это греческий обычай, отгоняющий все неприятности и беды, нечистые силы и любое зло от молодых.
Веронику подвели к Давиду. Папы подняли ей фату. Расцеловали. И только потом передали её жениху. Юный Гуриэль, получив невесту, поцеловал руки отцам. После этого венчание началось.
Тамара и Микри всю церемонию проплакали. Коста и Миша держались, хотя и у них глаза блестели. Да и многие из гостей, наблюдая за венчанием и за переживаниями родителей, тоже не сдерживались. А потому изысканные платочки часто касались глаз присутствующих.
Под конец венчания, когда Давид и Вероника делала свои первые шаги как законные муж и жена, Тамара крепко прижалась к Косте.
— Вспомнила наше венчание, любимая? – догадался Коста.
— Да. Как мы к нему долго шли, сколько пережили.
— И какое испытали облегчение! – подхватил Коста.
— Да! Да! Знаешь, никогда до этого и никогда после я не испытывала такого облегчения. Даже тогда, когда ты вбежал в дом за мгновение до моего позора и смерти. Даже, когда ты вернулся с того света в станице.
— И я, любимая. Это был лучший день моей жизни, когда я смог назвать тебя женой!
...Застолье шло с привычным кавказским размахом и весельем. И все равно в воздухе незримо висело ожидание всеми Наследника. Нет, никто, кроме Косты, Тамары и Давида точно не знал: окажет ли честь Александр своим присутствием или нет. Да и эта тройка все равно волновалась, с ужасом думая о том, что всякое может случиться. Но не только приглашенные гости, практически, весь город шептался накануне свадьбы о возможности такого неслыханного события. И город можно было понять. Все знали, что свадьба откладывалась без видимых на то причин. Все про себя сказали "Ааааа!", когда узнали, что в назначенный, наконец, день в городе будет Александр. Все знали о близости Косты и Тамары к венценосной особе. И какое, скажите на милость, должно быть первое предположение у людей в таком случае? Ну, конечно же, что хитрый грек и королева коварства, гордая грузинка обо всем с Цесаревичем договорились.
И сколько же пришлось за это время пережить Тамаре! Если Косту «пытали» мужчины, то его супруге достались куда более грозные дознатчики. Больше всего натерпелась от тети Ануш Тамамшевой и Мананы Орбелиани – ближайших подруг, которым была стольким обязана, что каждый раз после разговора с ними просила у Господа прощение за то, что не говорила им правду. И Ануш, и Манана не отступали. Заходили с разных сторон.
— Ну, скажи, дорогая! Потому что, если он будет, тогда мы наденем свои лучшие наряды! – "охмуряла" Манана.
— Новые закажем! Самые, самые! – с другого бока подходила Ануш.
— А, значит, если его не будет, в рубище на свадьбу явитесь? – парировала хитрая Тамара.
Подруги отступали, перестраивались, шли в очередную атаку. Наконец, Тамара не выдержала.
— Ануш, Манана, да, дал обещание, что, скорее всего, будет! Только, умоляю вас, вы и меня поймите. А если не придет! Он же не простой князь. Наследник! И как я буду выглядеть, если растрезвоню, а он не придет! Вы же знаете наш Тифлис!
— Да, да, да! – закивали подруги. – Ты, конечно, права. Не нужно говорить. Вот пусть он переступит порог, тогда и будем радоваться. А до тех пор, клянемся, будем молчать!
Слово подруги сдержали. Настолько, что и с мужьями не поделились. А ведь как раз в этот день Александра на приеме в караван-сарае должен был встречать и Гавриил Иванович. Он с утра, одеваясь, волнуясь, рассказывал об этом еле сдерживавшей смех супруге. И уверял, что постарается как можно быстрее освободиться, чтобы прийти на свадьбу. И какая жалость, что жене не выпадет честь оказаться рядом с Цесаревичем.
"Ну, зато, – думала Ануш, смахивая пылинку с костюма супруга, – ты первый узнаешь, куда Александр поедет после караван-сарая! И поэтому – совесть моя чиста!"
По итогу, все гости, поневоле, часто обращали свои взоры в сторону входа, реагировали на любой шум, доносившийся извне. Все ждали, не забывая при этом пить и есть вволю, слушать и говорить тосты. И нахваливать князей Орбелиани, подаривших на свадьбу два удивительных серебряных фонтана, один из которых бил красным, а другой – белым вином.
Ближе к девяти вечера в сторону входа стали часто поглядывать и Коста с Тамарой. Все это заметили. Как и то необычайное волнение, охватившее прежде державшихся весело супругов. Ситуация тут же наэлектризовалась! Все сразу поняли, что это "ж-ж-ж" – неспроста! Зашептались. Ставки росли! Все ждали появления Александра и все в то же время не верили, что такое возможно! Здесь смешалось одновременно и любопытство, смешанное с нетерпением и жаждой зрелища, и, как ни странно, обычная человеческая зависть! Зависть, потому что Тифлис – город, любящий пустить пыль в глаза, понимал, что после такого всем придется признать тот очевидный факт, что, наверное, уже никто и никогда не сможет переплюнуть свадьбу четверки родителей для своей приемной дочери!
...Александр вместе с Адлербергом переступили порог в четверть десятого, бросив всю свиту в караван-сарае Арцруни. Обычного для его пребывания в городе "ура!" – не последовало. Только единовременный долгий и протяжный выдох удивления и последовавшая за этим на короткое мгновение практически немая сцена, когда все застыли в том положении, в котором находились до его входа. Даже музыканты остановили бег свои пальцев по инструментам. Даже руки барабанщика, легшие в эту секунду на кожу барабана, так и не оторвались от неё! И только Коста и Тамара, чуть ли не перекрестившись прежде, быстро преодолели пространство, отделявшее их главный стол от входа, встали перед наследником и поклонились ему. Их поклон стал для всех командой "отомри". Тут же все повскакали со своих мест и чуть не оглушили императора ревом приветствия. Ожили и музыканты. Их руки и пальцы, будто пережившие стимулирующие уколы, забегали с невиданной быстротой. Многие мужчины, издав первый вопль, начали петь здравицу в честь Александра, пока он шел к своему почетному месту. Те, кто не пел, выражали свой восторг по-разному: от "Да здравствует Наследник!" (громко) до "Ай-да, Коста! Мама дзахли (собачий сын)! Ты посмотри, что он сотворил!" (восхищенный шепот).
Давид и Вероника уже вышли и встали перед столом. Александр поздравил их, передал подарок. Потом гостей рассадили. Но Александр тут же поднялся. Произнес короткий, но очень душевный тост. Поздравил молодоженов, пожелал счастья, здоровья, много детей. И в конце добавил, что им нужно всего лишь брать пример с их родителей, людей достойных и прекрасных, и тогда все в жизни у них сложится! Грузины оценили тост возгласами и аплодисментами. После этого встал отец Давида, как полагается, поблагодарил Наследника за сказанное, за оказанную честь. Потом благодарность выразили Коста и Миша. Решили взять паузу. Дать возможность Александру насладиться едой. Тем более, что Тамамшев ему все уши прожужжал про баранину Микри. Цесаревич попробовал, тут же под общий смех предложил Микри переехать в Петербург, чтобы готовить ему всегда такие мясные блюда. И, может, самое лучшее, что он сделал в этот вечер, так это то, что, поднявшись во второй раз с бокалом в руке, призвал всех присутствующих не обращать на него внимания и считать его сегодня просто гостем на свадьбе у близких ему друзей! Слова растопили и расслабили всех. Свадьба пошла своим чередом.
— Знаете, Тамара Георгиевна, Коста, – сказал он, усаживаясь обратно, – я, действительно, сейчас, в первый раз за все эти дни поездки чувствую себя совсем по-домашнему! Это здорово!
Тамара дождалась того момента, когда Наследник все попробовал, приступила к реализации своей мечты. Кивнула музыкантам. Те заиграли вальс. Строго посмотрела на Давида и Веронику. Те вышли из-за стола. Но Давид остался стоять. А вот Вероника подошла к Александру, сделала подобающий книксен.
— Ваше Высочество! Не окажите мне честь? – спросила, совсем не волнуясь.
— Милая Вероника! – Александр встал. – Это для меня честь!
Кружились в вальсе. Тамара, крепко сцепив пальцы, наблюдала и даже шепотом считала – раз, два, три, раз, два, три.
— Жалеешь, что нет прутика? – Коста наклонился к ушку супруги.
— Нет. Она – великолепна!
Сделав несколько кругов, Александр подвел Веронику к Давиду. Передал мужу его законную жену. Остался стоять, наблюдая за танцем молодых. Потом обернулся к Косте и Тамаре.
— Ты помнишь про свое обещание? – спросил, улыбаясь.
— Да, Ваше Высочество. Следующий танец – наш с Тамарой!
...Коста с серебряной чаркой в руке вышел в центр круга. Все затихли. Коста начал говорить.
— Дорогие Давид и Вероника! Вы сегодня услышали столько красивых слов в свой адрес. И еще услышите! Вы – прекрасная пара! Мы все вас очень любим! А как иначе? Мы же – семья! И вы теперь – семья! Одно целое! И я хочу, чтобы вы запомнили, что мы всегда к вам придем на помощь! Всегда подскажем, посоветуем. Но только вы, слушая наши советы, все равно, должны сами решать, как поступать. Сами! Сами должны построить свое счастье! И, если вы посчитаете, что наши советы не очень хороши, не бойтесь! Живите своим умом! Не слушайте нас! Правда, если честно, я не встречал еще человека, который смог бы ослушаться Тамару!
Грохот смеха накрыл Костины слова. Тамара вспыхнула, рассмеялась, погрозила мужу.
— И вам не советую ей перечить! – продолжил Коста, когда вновь установилась тишина. – Вот, видите, я опять советую! Слушаться? Не слушаться? Вам решать! Только живя семьей, помните главное: любовь – это не только лучшее чувство на свете. Любовь – это еще и веселое и легкое чувство! И, если вы будете так думать и так относиться к любви, то, поверьте, любые горести и страдания сможете пережить, не растеряв её! За любовь! За самое лучшее, великое, легкое и веселое чувство на свете!
Коста выпил под восторженные восклицания и цоканье гостей.
— Любимая! – позвал Тамару, поставив азарпеши на стол. – Иди ко мне! Давай, покажем всем, что такое – настоящая любовь!
Супруги танцевали лезгинку под гром хлопаний. Не сводили глаз друг с друга. Ни на кого не обращали внимания. Потому что в очередной раз признавались друг другу в любви. И в том, что, однажды случайно повстречавшись, соединив свои судьбы и жизни, обрели для себя вечное счастье.
— Ох, и будет меня ругать Воронцов за срыв программы! – нисколько не испуганный шептал счастливейший из отцов счастливейшей из матерей.
[1] Парчовый ковер, затканный золотом, который стелился на землю при короновании грузинских царей.
Глава 8. Дело «По местам боевой славы». Папка № 3.
Путешествие по Кавказу Цесаревича не закончилось гулянками в Тифлисе. Впереди его ждал еще месяц странствий. Задача – объехать весь Кавказ, везде побывать. Отец желал, чтобы как можно больше подданных вживую увидели того, кто ими когда-то будет править. В 1837 году Александр уже совершил большое путешествие по европейской части Империи, которое назвали «венчанием с Россией». Теперь пришел черед Северного Кавказа и Закавказья, причем в рамках весьма напряженного и насыщенного графика. Каравай с солонкой на рушнике, приложения к иконам сменил рог с вином, оправленный серебром. Не поймёшь с ходу, что лучше. И переезды, переезды, переезды… То в колясках, то верхом по размытым дождями дорогам. Завтраки с князьями, обеды с грузинскими владетелями в Кутаиси и повсеместно с военными губернаторами и начальниками по гражданской части. Встречи с патриархом и католикосом всех армян в Эчмиадзине и с персидским послом в Эривани. Смотры войск и посещение крепостных верков на Лезгинской линии, в Ахалцихе и прочих фортах. Лица так и мелькали – грузинские, армянские, осетинские, татарские. Как Александр выдерживал этот хоровод и бесконечные переезды, Коста не понимал. Лишь отметил для себя, что держался Его Императорское Высочество бодро, усталости не выказывая. Двужильный! Сколько одних икон перецеловал! Что бы кто ни говорил – тяжела ты, шапка Мономаха!
— А что ты, Черкес, хотел? Государи – что сын, что отец – каторжники на троне, – объяснил ему Адлерберг, крутя в руках богатый кинжал, подаренный Цесаревичу в Шамахе. На стали золотом были выгравированы орел, клюющий льва, и птицы, клюющие землю, а также надпись «Его Императорское Высочество Цесаревич Александр», чтобы никто не перепутал, кому принадлежит сие оружие и не прихватил по ошибке. – Занятная вещица. Уверен, Барятинский себе выпросит и на надпись не посмотрит. Любит он такие штучки.
Князя «потеряли» в Тифлисе. Ему предстояло принять бригаду, а это дело на целый месяц. Вместо него в компанию добавился наместник Воронцов. Он присоединился к кортежу еще в Усть-Лабе и с тех пор от Александра не отходил, предугадывая все его желания. Князю скоро семьдесят, а ему все нипочем. Железный старикан! В Костином прошлом-будущем пенсионер такого возраста давно бы изнылся, месяц катаясь по кавказским серпантинам на комфортной иномарке с кондиционером. А тут тряский экипаж или конь удалой. «Да, были люди в наше время»![1]
О том, что Баку близко, поняли заранее. Вечернее небо заволакивал дым от многочисленных огней. Впереди светилось оранжевое зарево. Обочины дороги, окрестные горы, город и само море – все пылало. Каспий был спокоен, и по поверхности воды разлили нефть. К прибытию Императора подожгли. Выглядело эффектно, но Коста про себя ругался: «Гринписа на вас нету!»
Как ни пытались бакинцы не ударить в грязь лицом, но по масштабу празднеств, по их яркости, многолюдью и богатству тифлисцам явно уступили. Не набрали еще азербайджанцы ни куража, ни состояний. Нефть уже добывали (Цесаревич даже посетил нефтяные колодцы «Балахны»), однако слава Баку, как города миллионеров, была еще впереди. Из всех достопримечательностей – посещение Бакинских вечных огней и храма индийцев-огнепоклонников. Долго смеялись по дороге к Дербенту, вспоминая подаренный восточными храмовниками большой леденец на тарелке – один на всех.
Далее поезд Цесаревича, насчитывавший 140 упряжных лошадей, двинулся на Левый фланг Отдельного Кавказского корпуса, в незамиренный Дагестан и бурлящую Чечню. Через Дербент, где посетили землянку Петра I, добрались до Темир-Хан-Шуры. Состав встречающих резко сменился. Вместо толп беков, мулл, старейшин и почетных жителей – пехотные шеренги кабардинцев в несколько эшелонов с артиллерией и дивизионы нижегородских гусар. Коста пересел на коня и держался рядом с коляской Цесаревича, хотя конвойцев вокруг хватало. Ни наместник, ни присоединившийся к свите Коцебу его не гнали. Наоборот, вместе с Александром засыпали его вопросами. Расспрашивали, как он в этих местах менял пленных на Сунже и тайком пробирался по горам из Гергебиля с письмом князя Аргутинского-Долгорукова. Князь тоже был здесь, в кавалькаде. Встреча с ним вышла радостной – как принято у двух старых боевых товарищей, многое вместе переживших.
(землянка Петра I в Дербенте)
Коста на вопросы отвечал охотно, но бдительности не терял. Пришла пора заниматься серьезными вещами. Теми, которые он готовил, получив от императора из Петербурга весьма прозрачный намек. До финальной стадии еще далеко, однако, как кто-то верно заметил, дерьмо случается. Очень бы не хотелось, чтобы какая-то неожиданность пустила под откос его изящный план. Вон, буквально две недели назад чеченцы наскочили и разграбили ставку калмыцкого хана в Куме. А другая партия сожгла почтовую станцию на Астраханском тракте. Так что, бдительность, господа-товарищи, и еще раз бдительность!
Без приключений добрались до Чир-юрта. Там коляски решено было оставить, ибо великий князь хотел иметь возможность ближе подъезжать к охраняющим дорогу ротам. Кабардинцы приветствовали его громким “ура!”. До крепости Внезапной добрались поздно и сразу отправились отдыхать.
Поздним утром врио командующего Правым крылом генерал Козловский дал сиятельным путешественникам, утомленным конным переходом, парадный завтрак с батальонными песенниками. Любитель покутить, простой, как пять копеек, малообразованный и довольно бестактный, он оказался редким самородком. Воевал отменно. Лезгины его боялись. В войсках генерала очень уважали, правда, постоянно рассказывали про него анекдоты, к которым он давал массу поводов. Мало того, что постоянно вставлял не к месту слово «как», так еще и порой выдавал на голубом глазу такое, что хоть стой, хоть падай.
Он долго пытался жениться, но служба не отпускала. Пробовал даже такой оригинальный способ: рассылал письма с предложением руки и сердца. Естественно, безуспешно. Но в прошлом году ему повезло. Нашлась и для него дама сердца. Встретил ее случайно в Пятигорске.
— Женаты ли вы, Викентий Михайлович? – любезно поинтересовался великий князь.
— Господь сподобил обрести, как, сердечное согласие. Намедни проводил супружницу мою, Анну Васильевну, как, до станции.
— Какая жалость, что не имеем возможности с ней познакомиться.
Козловский встал со своего места и подошел к Наследнику. Склонился к его уху и громко произнес:
— Беременна, как.
Все засмеялись.
Александр, еле сдерживаясь, махнул рукой Косте: мол, проводи. Вышел в соседнюю спальню и там дал волю распиравшему его смеху.
— У него жена оглохла, вот он и привык громко кричать на ухо, – не поддержал его веселье Коста. – И сам он изранен. Даже зубов лишился. Ходит с вставной челюстью.
Великий князь прервал смех. Поморщился.
— Неловко получилось.
— Вы его спросите, Ваше Высочество, как он у Шамиля аул Эндиреевский отбил. Ему будет приятно.
— Думаешь?
Цесаревич вернулся в столовую и громогласно объявил, что настроен стать восприемником будущего младенца. Козловский расцвел. Чуть не кинулся обниматься.
— Поведайте нам, генерал, как вы защитили Внезапную.
— Известно как. Лезгин-то Шамиль тьму привел, четыре тыщи, как, с орудиями. Пришлось, как, больных из гошпиталя на верках с ружьями разложить. А здоровых было у меня под ружьем, как, не боле двухсот человек. Я и бросился с ними в аул, который лезгины уже затеяли жечь и грабить. Выручил эндиреевцев. Прогнал супостатов, как, штыками и картечью.
— Как же вы решились на такой отчаянный подвиг?
— Кабардинцы своих врагов не считают и всегда честно, как, благородно исполняют свой долг.
«Вот тебе и сиволапый генерал! – подумал Коста. – Не те шаркуны паркетные, что в Венгрии под Паскевичем дыхнуть боялись или в кукурузе отсиживались. Есть же на Руси-матушке достойные военачальники, есть. Незамутненные околосветской чепухой, а зацикленные на бое. Лабынцов ведь такой же со своей «прохвостиной» и дешевой рубашечкой. И Фрейтаг, фанатик хорошей драчки. Не оскудела наша страна воинскими талантами. Им бы только крылья расправить! А кто мешает? Царь! Лучше бы он себя от личной каторги освободил именным указом!»
… Из соображений безопасности, согласно разработанной программе посещения Цесаревичем Левого крыла ОКК, до Сунженской линии решили добираться левым, а не правым берегом Терека – от Шелкопрядческого моста до Червленой, а уж оттуда обратно на правый берег, в Грозную, Воздвиженскую, Урус-Мартан, Гехийский лес до воспетого Лермонтовым Валерика. Опасный маршрут, хотя крупных партий чеченцев не ждали. Мелкие же отряды – привычная история. На них смотрели как на летних оводов: если вовремя не прихлопнуть, могут больно, но не смертельно укусить. Все войска Сунженской линии были приведены в полную боевую готовность. По сигналу они должны были занять просеки, пробитые в глухих чеченских лесах. Никакого русского «авось пронесет». Все боевые и наихрабрейшие командиры – в первую очередь, гроза лезгин и чеченцев, изящный Слепцов и богатырского сложения Бакланов с чудовищной образиной, слава которого уже гремела на Кавказе – лично распоряжались расстановкой войск.[2]
На левом берегу путешественников ждали сорок разномастных повозок – дормезов, колясок, тарантасов и перекладных. По гладкой дороге помчались с ветерком в сопровождении лихого, джигитующего на ходу конвоя из гребенских казаков. За несколько часов долетели до Червленой.
Старики-станичники встречали Наследника хлебом-солью. Тут же, на майдане собрались казачки, разодетые, как на праздник, в богатых приталенных бешметах поверх юбок и увешанные ожерельями и монисто-подбородниками. Александр с удовольствием шёл мимо их рядов, любуясь прехорошенькими личиками, грациозными фигурками и озорными улыбками. Он еще в Петербурге наслушался рассказов про красоту и свободные нравы червленых казачек.
Коста шел за его плечом.
— Ваше Высочество! – вдруг притормозил он Александра. – Дозвольте вам представить мою спасительницу! Ну, здравствуй, милая моя хозяюшка!
Среди красавиц Червленой затесалась постаревшая Глаша, вдова казака Игнашки, в доме которой унтер-офицер Варваци восстанавливался после тяжелых ранений, полученных в Ичкерийском лесу. Не одна она выделялась черной головной накидкой среди белых девичьих платков.
— Здравствуйте, гости дорогие! – поклонилась в пояс казачка, зардевшаяся, но присутствия духа не утратившая. – И тебе не хворать, Константин Спиридонович! Как вы живете-можете? Здорова ли Тамара Георгиевна? Деточки ваши как?
— Какова, а?! – восхитился Александр, оборачиваясь к своей свите. – Бой-баба!
— Гребенский характер, Ваша Высочество! Тут казачки в сады с ружьем ходят и могут чеченцу сами дать отлуп, – развел руками обрадованный встречей Коста. – И непростая она вдова. Муж ее погиб рядом с Архипом Осиповым, геройски защищая Михайловское укрепление![3]
— Награжден? – строго спросил великий князь.
— Никак нет!
— Непорядок! Адлерберг! Подай, сделай милость, мой портрет.
Граф достал из дорожного саквояжа, с которым не расставался, наградной миниатюрный портрет Цесаревича, который можно было носить на шее как орденский крест.
— Получи награду за мужа, почтенная вдовица!
— Благодарствую! – поклонилась до земли Глаша и, распрямившись, дерзко молвила, кокетливо поправляя на плечах цветную шаль. – Обмыть бы надоть! Свежая кизлярка в доме найдеца. И чихирь домашний есть.
Слегка ошеломленный Цесаревич моргнул. Оглянулся на свиту. Вечером его ждал обед с важными местными лицами – со ставропольским губернатором, атаманом кавказского линейного войска, командиром Гребенского полка и прочими достойными людьми. Как ни манила диковинная забава отведать чихиря в доме простой станичницы, он себе не принадлежал. Обязанностей с него никто снять не мог.
— Вот тебе собутыльник, казачка! – подтолкнул Косту Александр. – Ступай, отпускаю. Вижу же, что не терпится со знакомой лясы поточить. А мы хороводы знаменитые посмотрим. И отдыхать. Завтра снова в путь.
За вечерними развлечениями последовали утренние. Вся Червленая провожала Наследника, выйдя за околицу. На накрытых столах на белом холсте теснились огромные калачи, подносы с виноградом и бутылки с чихирем. Поезд тронулся к Николаевскому мосту. Вслед полетели казаки на конях. У каждого на седле или стоя на стремени сестры и жены со стаканами или узкими сосудами-чупраками. Чихиряли на ходу, не боясь бешенной скачки.
— Традиция такая, Ваше Высочество! Каждый раз так казачки своих мужчин в поход провожают, – пояснил Коста великому князю.
… Снова правый берег Терека. Ничем не примечательная крепость Грозная, утратившая после переезда куринцев на новую квартиру, свой вид форпоста на фронтире. Ханкальское ущелье, полностью замиренное. Гехийский и Гойтинский леса, прорезанные широкими просеками. Дорога на Урус-Мартан.
Воронцову нездоровилось. Доконали его перемещения верхом, разболелись старые раны. Получив тут же согласие великого князя, пересел в коляску. Подозвал к себе Косту.
— Лошадь к экипажу привяжи и присаживайся ко мне. Пошепчемся.
Отставной хорунжий безропотно выполнил указание наместника.
— Ругать будете, ваша светлость? За Тифлис?
— За что ж тебя ругать? Я же все понимаю: дело молодое, сам любил в свое время покуражиться и хвост распушить. Мог бы, конечно, предупредить – особенно, насчет амазонок твоей супруги. Но кашу маслом не испортишь, – наместник засмеялся тихим дребезжащим смехом и тут же посерьезнел. – Отчего ко мне не желаешь на службу перейти?
— Подумываю, ваша светлость. Завершим путешествие, вернусь в Тифлис, там и решу.
— Надоела Европа?
— Не то, чтобы надоела, вот только бесит, что все мои предупреждения уходят словно в песок.
— О чем же ты, сокол ясный, пророчишь?
— О том, ваша светлость, что грядет большая война, а мы к ней не готовы. Турки голову поднимают, а за них Европа готова впрячься.
Воронцов досадливо крякнул.
— Думаешь, я этого не вижу?! Кое-кто вбил себе в голову, что с Портой все кончено, что она не сегодня-завтра развалится. А, между тем, доносят мне постоянно, что османы Карс энергично укрепляют и эмиссары их на Кавказе засуетились. И что мне делать? Не разорваться же! У меня тут война с Шамилем – тяжёлая, кровавая война. Что будет, если турки мне в тыл ударят?
— Так в колокола звонить! – удивлённо воскликнул Коста.
— Думаешь, меня кто-то слушает?! – наместник наклонился и зашептал Косте в ухо. – Был я в Варшаве у государя. Пытался донести свои соображения. И знаешь, что я понял? Он после Венгрии так вознёсся, что мнение других ему стало неинтересным. Великим себя считает. Опасное заблуждение!
Варваци побледнел. Только что перед ним изрекли настоящую крамолу. Что это?! Стариковское брюзжание? Или привычка к самостоятельному полету, в котором нет чужих авторитетов? Тот модус вивенди, который усвоен Воронцовым за десятилетия наместничества в Новороссии, а потом на Кавказе, где он был и остается царем и богом? Или эхо александровской эпохи с ее фрондой молодых генералов, ныне доживающих последние деньки и с ужасом глядящих на тех, кто пришел им на смену, кто воспитан в эпоху николаевскую?
— Что задергался? Уже битый-ученый? Ты, говорят, раньше посмелее был.
— Ваша светлость, что могу я – простой отставной хорунжий?
Столь незамысловатой фразой Варваци выразил свое удивление тем фактом, что один из важнейших государственных лиц Российской империи снизошел до муравьишки по имени Коста. Воронцов намек понял. И сразу пояснил:
— У нас ведь как на Руси? Кто ближе к уху – того и слушают! Ты, гляжу, у великого князя плотно за плечом обосновался. Вот и доведи до него невзначай: не все то золото, что блестит! Может, хоть сына отец послушает.
— Да я как бы уже… А толку?
— А ты не отступай. И держи всегда в уме: ты рядом с будущим монархом.
Сказав главное, Воронцов быстро переключился на Черкесию. Коротко расспросил Косту, как он оценивает нынешнюю обстановку на кавказском черноморском побережье, и завел долгий разговор о происках Шамиля среди адыгов. О Мухаммаде-Амине, назначенным имамом наибов черкесов.[4] Отставной хорунжий слушал, не прерывая и не задавая уточняющих вопросов. Он считал, что дело наиба обречено. Никогда черкесы добровольно не откажутся от рабства. И от дорогой их сердцу свободы не откажутся. Не те они люди.
— Доносят мне лазутчики, что этот Шамилев выкормыш железной рукой наводит порядок и везде устанавливает свой закон низам…
Коста, внимательно разглядывая местность и слушая уже в пол-уха наместника, включил в голове шагомер-секундомер от демона коварства. Отсчитывал про себя последние минуты и метры, напряженно вглядываясь в опушку леса, перед которым текла небольшая речушка Рошна. За ней показалась группа всадников, выбравшаяся на открытое пространство.
Отставной хорунжий громко крикнул:
— Чеченцы! – и кинулся прямо с коляски на своего коня. – Ваше Высочество! За мной!
Он выхватил шашку и послал коня вперед. Александр среагировал ожидаемо. Ожег коня плетью и устремился за Варваци. За ними поскакали и все, кто был верхом, издавая тревожные крики. Казаки конвоя уже открыли огонь. Чеченцы, гарцуя на конях и гикая, стреляли в ответ. Конные артиллеристы быстро развернули пушку из походного положения.
Переполошившийся наместник, позабыв про свои болячки, приказал тотчас подать коня и поскакал вдогонку за отрядом молодежи.
Впереди гремели выстрелы. Картечь стригла древесную листву на опушке. Один казак перевязывал руку мирному чеченцу. Кавалькада с великим князем спешилась и что-то обсуждала. На траве лежал труп, рядом валялось традиционное оружие горцев – длинная винтовка с узким прикладом и ничем не выдающаяся шашка с потертым эфесом. Остальная часть чеченской партии скрылась в чащобе.
Коста подъехал к Воронцову и тихо шепнул.
— Ваше Сиятельство! Удобный случай представить Его Императорское Высочество к солдатскому Георгию. Отвага, с какой он бросился на врага, заслуживает награды.
— Думаешь? – озадаченно спросил наместник. Вельможа моментально взял в нем верх. Глаза его по-юношески блеснули. – Господа! Благодаря великому князю, повержен глава вражеской партии. По данному мне праву наместника поздравляю вас, Ваше Высочество, Георгиевским крестом. По возвращении на линию напишу Государю Императору представление.
Все бросились с энтузиазмом поздравлять Цесаревича. Коста бочком-бочком отъехал в сторону.
Воронцов с озадаченным вытянувшимся лицом вернулся в свой экипаж. Умный человек, он быстро сообразил, что дело нечисто.
— А ну-ка, голуба моя, – окликнул он Косту, вернувшегося в коляску, чтобы продолжить прерванный разговор. – Признавайся: твоих рук дело?
— Как бы я посмел, Ваша светлость?! – с видом оскорбленной невинности отнекивался Коста.
Воронцов не очень-то и поверил.
А что делать? Не объяснять же этому умнейшему человеку, что Косте доставили письмо от царя накануне приезда Александра на Кавказ. И там черным по белому было написано. Великий князь Константин, младше брата-наследника почти на десять лет, уже военную награду получил за Венгерский поход, а Цесаревич – нет. Не порядок. Ты уж расстарайся, хитрый грек, да все так обставь, чтобы волосинки с головы Саши не упало. Вот он и расстарался. Шоу вышло что надо! Мало ли свежих трупов чеченцев на Линии? А на всякий случай все вокруг оцеплено секретами кабардинцев. Никто бы не проскочил, кроме ряженых казаков.
[1] Отсылку к поэме в случае с наместником Кавказа натянутой не назовешь. Ведь это он, 30-летний Воронцов, со своей дивизией дрался на направлении главного удара французов на Бородино, на Багратионовых флешах. Именно дрался, а не командовал издалека. Там же был серьезно ранен.
[2] Генерал Н.П. Слепцов погибнет через полтора года при штурме засеки чеченцев. Легендарный Я.П. Бакланов, генерал с черным знаменем и большими бородавками на лице, будет наводить суеверный страх на чеченцев. В Крымскую поучаствует в осаде Карса. Существует мнение, что в этом славном деле русская армия обязана своим успехом именно ему, а не Н.Н. Муравьеву.
[3] О жизни и смерти гребенского казака Игнашки см. кн.: «Рейд за бессмертием». О пребывании в станице Червленой Косты см. кн.: «Было записано».
[4] Мухаммад-Амин – третий наиб Шамиля в Черкесии, видный деятель черкесского сопротивления. Первоначально добившись частичного успеха в установлении законов шариата и своей абсолютной власти на всем западном Северном Кавказе, утратил перед Крымской войной всякое влияние. Приход турок снова поднял его на высоту, но только у абадзехов. Сдался русским через три месяца после пленения Шамиля в 1859 г.
Глава 9. Дело о трех принцессах, сбежавших из дворца. Папка № 1.
Лавры Тифлиса не давали спать спокойно жителям Ставрополя. Разжиревший на военных поставках город вот уже месяц не мог успокоиться. Как же так? Грузинцы смогли не ударить в грязь лицом, а мы, что ль, лыком шиты?
— Гавриил Иванович, поделись секретом, – приставали отцы города и представители губернского дворянского собрания к почётному жителю Ставрополя и купцу 1-й гильдии Тамамшеву. – Как нам встретить Государя Наследника не хуже, чем твои земляки?
— Вы когда узнали об ожидаемом прибытии Царственного гостя?
— Давно.
— До официального извещения?
— До. Еще в начале лета.
— И что сделали?
— Ничего, – понурили головы лучшие люди губернии. – Это все губернатор! Не было от него приказу.
Приврали маленько. Еще в конце июля ставропольский гражданский губернатор повелел устроить выставку всех произведений и изделий фабричной, заводской, ремесленной и другой промышленности края. Да как-то в суете о сем приказе позабылось.
— Скажите-ка, Никита Михайлович, – обратился Тамамшев к городскому главе Плотникову, – вы, когда сукно на шинели закупили в Подмосковье, чьего-то совета спрашивали?
— Вот вы сравнили, уважаемый. Я купеческие дела с общественными не путаю.
— А зря! Вот, тифлисцы заранее подсуетились и вышло у них красиво. И иллюминация, и балы, и специально построенное для приема здание во всей возможной восточной роскоши, и кортеж приветственный из амазонок в дорогих одеяниях и на конях, каменьями драгоценными украшенных.
— Здание мы, конечно, построить не успеем. А вот с иллюминацией как-нибудь сладим. И казачек соберем, чтоб, значицца, все, как у людей вышло.
— Где ж мы коней возьмем? Да еще с каменьями?
— Каменьев не обещаю, но сотню девушек соберу. И конями обеспечу, – вызвался помещик Устинов. – Вы мне только червонцев подкиньте на ткани для архалуков и на оружие казачье, чтоб посолиднее вышло бабское воинство.
Купцы закряхтели и полезли за бумажниками. Дворяне же принялись спорить, как устроить парадный обед. Судили-рядили и ничего не придумали. Решили лишней суеты не наводить: пусть у губернатора или у командующего голова болит. В итоге, Царевич лишился обеда в Дворянском собрании, сам о том не подозревая. Если честно, совсем не расстроился.
Тамамшев на все эти жалкие трепыхания смотрел с усмешкой. Миллионы гребут с Кавказской войны, а достойной встречи организовать не могут. Нет у них ни князя Воронцова с его энергией творца, ни людей с тонким вкусом, ни кавказской широты души, ни тяги к прекрасному. Одни барыши да убытки в голове. Провинциалы – что с них взять?
Стоустая молва передавала все подробности перемещения будущего монарха по Кавказу. Слухами полнился город, изнывавший от нетерпения. Шептали по цепочке, будто Тифлис встретил великого князя вольнодумной надписью на транспаранте: «Ты обращся оживиши ны и люд i е твоя возвеселятся о тебе».[1] Из этой выдумки родился слух, что Наследник — ангельской доброты, любит простой народ, стоит за всех обиженных и угнетенных и поэтому с отцом не ладит. Когда уж тут заниматься подготовкой к приему, когда такое творится?!
29-го октября Цесаревич, наконец-то, добрался до Ставрополя. Вдоль дороги пылали смоляные бочки. Ворота – основательная Триумфальная арка, подаренная городу Тамамшевым – были иллюминованы, как и главная улица. Городской глава вручил хлеб-соль. Александр двинулся к дому командующего. Вслед за ним ломанулась толпа, причем, дамы в своих длинных платьях оказались куда сноровистее прочих. В их размеренную жизнь, сводившуюся к изобретению нарядов, коверканью французских фраз, бренчанию на фортепьяно и гаданию у разных пройдох, ворвался неведомый блестящий мир. Впору потерять голову и столпиться вокруг одноэтажного, деревянного, оштукатуренного особняка, крытого тесом. С жадным любопытством пялились в окна в надежде хоть краем глаза еще разочек углядеть царственную фигуру.
— Вот и закончилось, Константин, наше путешествие по Кавказу, – устало вздохнул Цесаревич. – Завтра двинусь в Новочеркасск к своим донцам. Сердечно тебя благодарю за все оказанные услуги. За то, что все время был рядом.
— Ваше высочество! После того, как вы меня облагодетельствовали в Тифлисе, каких милостей мне еще ждать? Это я у вас в неоплатном долгу.
Отставной хорунжий вышел из дома командующего и провожаемый любопытными взглядами отправился в особняк Тамамшева, друга семьи Варваци. В голове пустота и лишь одно желание: поскорее домой. Доберется до Тифлиса, а там уж будет решать, что дальше.
Гавриил Иванович в городе человек знаменитый. Известный благотворитель. Кроме Арки его трудами Ставрополь приобрел и водопровод, и госпиталь. Любого спроси, где живет – сразу покажет дорогу.
В доме мецената-армянина Косту поджидал сюрприз. Да еще какой! Малое семейство в сборе. И Тамара, и Соня, и Манана с Бахадуром.
— Что случилось? – встревоженно спросил он, как только семья воссоединилась.
— Все началось с газеты, – начала рассказ Тамара, когда все успокоились и расселись по русскому обычаю за столом с самоваром. – Однажды в «Закавказском вестнике» была опубликована статья о несправедливости французов по отношению к сдавшемуся на их милость вождю алжирцев Абдель-Кадеру. Я прочла ее Бахадуру, подумав, что ему будет интересно услышать новости с родины. Там было написано, что эмир отдал своей меч и знаменитого черного коня генералу Ла Морисьеру в обмен на обещание отпустить его в Стамбул, Александрию или в Сен-Жан-д’Акр. Но его обманули. Привезли в Тулон, и там, вместо того чтобы посадить на корабль, заключили в крепость. Потом перевели в замок По. Потом – в королевский замок Амбуаз на Луаре. Вместе с многочисленной свитой из его матери, жен, детей и сподвижников.
— Они там умирают! – Бахадур всхлипнул, что было на него совсем не похоже.
— Тебе-то что за дело до пленников? Да, несправедливо. Но мир полон жестокости. Тебе ли этого не знать?
— В статье было написано, что Абдель-Кадер не араб, а происходит из берберского племени бану-ифрен, – пояснила Тамара, встревоженно поглядывая на Бахадура.
— Я – бану-ифрен! – ударил он себя в грудь. – А последовавшая в заключение с эмиром его родня – моя родня. Его мать, третья жена почтенного шерифа Мухиддина аль-Хасани – моя тетка Лала Зорга.
— Как же ты не догадался, что знаменитый Абдель-Кадер – твой родственник?
— Я знал его как мальчика Абду, сына Мухиддина. Видел его совсем ребенком. Потом он, уже юноша, отправился в хадж и в поездку по Востоку. Больше мы не встречались. Прославленный воин? Да он с книжкой не расставался! И сабли в руках не держал. Все пророчили ему карьеру богослова. Я попался в руки французам в самом начале вторжения, когда они воевали с алжирским деем. Кто же знал, что они полезут в Атласские горы, где никогда не было никаких пиратов? Когда Абдель-Кадер поднял знамя газавата, я уже плавал на «Блиде» в Черном море.[2]
— Так! Я все понял. Но от меня-то что нужно? И почему вы не могли подождать моего возвращения в Тифлис? Зачем приехали всей семьей в Ставрополь?
— Мы едем во Францию, – спокойно, как о само собой разумеющемся, сообщила Тамара.
— Зачем?!
— Спасать Абдель-Кадера и его семью!
— Да ну нафиг! – вскричал пораженный Коста. Непонятное всем словцо вырвалось у него против воли, но никто не заметил. Не до того!
Коста внутренне перекрестился, поблагодарив Господа, что никто не понял его первой реакции. И ему стало стыдно за неё. Потом улыбнулся. Семья, пока не понимая причины подобной улыбки, сбросила напряжение, смотрела на главу с надеждой. А Коста всего лишь подумал о том, что у правильной жизни есть свои хорошие законы. И в такой жизни и по её законам ты можешь отказать Императору, но не можешь отказать другу.
— Что? – не выдержала Тамара. – Придумал план?
— Нет, любимая. Как я его могу придумать, сидя здесь?!
— Так ты поедешь? – вмешался Бахадур.
— Ну, признаться, ты, конечно, все-таки хоть и недоделанный, но хитрый пират, – Коста усмехнулся. – Знал, что тебя могу послать подальше! Поэтому Тамару с собой взял? Да?
— Она сама! – Бахадур шутки не понял, бросился оправдываться.
— Что ты несешь, Коста? – вступилась за любимца Тамара.
И только Манана рассмеялась, понимая, что Коста изгаляется.
— Помнишь, что я сказал на свадьбе?
Бахадур начал расплываться в своей фирменной улыбке.
— Нет на свете человека, который может ослушаться Тамару! – быстро просемафорил.
— Вот, вот! А это значит, что мы едем во Францию!
Бахадур обнял Косту. Потом подскочила Тамара, одарила долгим поцелуем. Потом все заговорили хором, обсуждая поездку. Коста смотрел на семью. Тяжело вздохнул.
— Если ты не сможешь – то, кто сможет?! – с надеждой спросил Бахадур.
— Ты сможешь! – отрубила Тамара. – Мы – семья. Если Бахадуру нужна помощь, значит, так тому и быть!
Коста тяжело вздохнул. Снова прощайте мечты о спокойной жизни.
… Приняв семейный вердикт, Коста начал действовать. Вернулся в дом командующего. Выцепил из толпы начальства молодого графа Адлерберга. Он с ним крепко сдружился за полтора прошедших месяца. Давно перешли на доверительное “ты”, испытывая взаимную симпатию.
— Саша, – признался приятелю Коста. – Мои планы резко поменялись. Возвращаюсь с семейством в Петербург. Буду просить, чтобы меня вернули во Францию.
— Черкес! Так это же прекрасно. Ни о чем не волнуйся. Включу твое семейство в поезд и продолжим веселиться в пути. А в столице прошу остановиться в нашем доме. На Фонтанке, 20.
Коста моргнул. Ничего себе соседство. Ему туда и надо, на Фонтанку. В дом № 16! Не иначе как знак судьбы!
… Семь лет Костиной жизни описали извилистый круг, который завершился все в том же скромном флигеле во дворе дворца Кочубея. Все в том же кабинете тайного советника Сагтынского, откуда началось европейское турне отставного хорунжего.
Теперь за него взялись всерьез. Руки выкручивали, чтобы вернулся на службу.
— Ты пойми, дурья твоя башка! – убеждал его Адам Александрович. – Император после поездки Цесаревича по Кавказу тебе сильно благоволит. Уж не знаю и знать не хочу, чем ты так отличился, но факт остается фактом: тебе прямая дорога во флигель-адъютанты. В свите Наследника, а, возможно, и при дворе самого Государя.
— Нет, Адам Александрович, мое решение твердое. Никакой службы. Лишь секретным агентом в Париж под старой личиной.
— Насчет Франции пока решения нет, – сердился Сагтынский.
В итоге, Коста получил награду, которой совсем не ожидал. Царским указом ему вернули все ордена, отобранные по решению суда. Снова на его груди утвердились и Георгиевский крест, и орден св. Владимира, и медаль за взятие Ахульго. Он иронизировал в кругу семьи: надо же, устроил шоу с чеченцами – наградили, кровь проливал – не заметили. Государь его не принял. Осерчал. Видимо, хотел вернуть и прежнее звание штабс-капитана, но, столкнувшись с упрямством грека, отступил. А Варваци плевать: одной побрякушкой больше, другой – меньше. Лишь медаль за Ахульго для него значила очень многое…
Потянулись дни ожидания решения о поездке во Францию.
Жили во дворце Адлербергов. В трехэтажном большом особняке часто собиралась компания молодых мужчин – не юнцов, а успевших и повоевать, и чинов уже немалых достичь, и кровь свою пролить. И многих товарищей юности похоронить, павших в боях. В основном, на Кавказе. Разговоры крутились вокруг походов. В этом обществе бывалых воинов Коста чувствовал себя своим. И послушать было интересно не приукрашенные описания боевых эпизодов, и сам мог немало рассказать.
К «молодежи» любил захаживать старый граф Адлерберг. Как вскоре убедился Коста, мужчина редкого ума. Как-то раз разговорился с ним наедине, да и спросил в лоб:
— Отчего, ваше сиятельство, ленитесь и не проявляете большего рвения на государственной службе? Разве Почтовый департамент – это ваш уровень?
— Оттого, дружочек, что Государь, хоть и называет меня детским прозвищем Флам и числит меня в числе ближайших своих друзей, да только ничего не слушает из того, что я говорю. На все у него свое мнение. Так что мне проще прикинуться человеком мало трудолюбивым и заслужить прозвание «почтальон», чем прослыть пустобрехом.
… Затянувшееся ожидание было внезапно прервано вызовом к Сагтынскому.
— Принято решение по тебе, Константин Спиридонович. Возвращаешься в Париж. Поступишь в распоряжение не Якова Толстого, а одной важной особы. Дама серьезная. Ответственное поручение выполняет. Будешь у нее на подхвате. Но прежде тебе следует посетить Министерство иностранных дел. Есть у канцлера к тебе разговор. Имей в виду: его вмешательство решило дело в твою пользу. Так что от его просьбы не вздумай отмахиваться.
Имени дамы тайный советник не назвал. Коста шел в сторону Певческого Моста и гадал: кто же эта важная особа? Ничего иного, кроме княгини Ливен, ему в голову не пришло. Но чем он мог быть полезен этой «дозорной вышке Европы», самому важному агенту влияния России во Франции? Оставалась надежда, что Нессельроде ему все растолкует.
От Фонтанки до здания Генерального штаба, раскинувшего объятья Дворцовой площади, недалеко. Извозчик не требовался. Поэтому пошел пешком, втянув голову в плечи, укрываясь от пронизывающего зимнего ветра. Чего по сторонам глазеть? Петербург ему не нравился. Общую картину строгих городских линий портил вид постоянно снующих военных в касках, марширующих караулов, часовых у будок, окрашенных широкими черными и белыми полосами с тонкой оранжевой полоской между ними. В таком соседстве даже силуэты классических желтых дворцов выглядели как казармы. На Невском было поживее. Оттуда убрали деревья, но фланирующая нарядная публика, витрины магазинов, негромкий стук колес нарядных экипажей по шестиугольным дубовым плашкам, заменившим брусчатку, – все это контрастировало с военным лагерем, в который царь превратил Петербург.
Коста отправился в восточное крыло здания Главного штаба, в котором вояк потеснили финансисты и Министерство иностранных дел. Тут же находилась и служебная квартира Карла Васильевича Нессельроде, первого ее обитателя. Нужный Косте подъезд смотрел не на Зимний дворец, а на набережную Мойки. Он поднялся на второй этаж в сопровождении швейцара. Его провели по узорчатым паркетам через анфиладу комнат в кабинет канцлера.
За столом орехового дерева, крытого зеленым сукном, под зеленой же лампой сидел могущественнейший человек маленького росточка, выдающийся дипломатический долгожитель. Злые языки прозвали его «унылым карликом» и «карманным мужем». Он действительно много лет терялся на фоне своей монументальной супруги, которую все те же языки прозвали «брюхастой». Злопыхателей особенно бесил тот факт, что при всей внешней несхожести чета Нессельроде жила душа в душу и всю совместную жизнь поддерживала друг друга. Увы, судьба жестока, рок неумолим. Год назад Мария Дмитриевна скоропостижно скончалась. Ее смерть, а также беспокойство за сына полностью выбили канцлера из колеи. Да и дела в Европе завернулись в опасную спираль. Старый друг Меттерних бежал, революции до конца не побеждены. Есть, отчего прийти в уныние.
Он с таким печально-презрительным выражением смотрел на Косту через круглые очки, что Варваци забеспокоился. Ждал, что эта седая обезьянка сейчас выльет на него поток упреков.
— Вы имели случай сделаться известным важным лицам, но сами лишили себя надежды упрочить свою будущность, – нарушил канцлер тишину. – Потом вы переменили поприще и снова стали обладателем средств, необходимых для достижения успеха. Нынче вхожи в круг отменных людей, хоть и с черного хода. И что же? На что расчет?
— Смотря, что считать успехом, ваше сиятельство.
— Выходит, вы человек прямодушный и лишенный амбиций, хоть и обладающий известной пронырливостью и опасными навыками. Или звезд с неба не хватающий обычный вояка. Так кто вы?
«В переводе на нормальный язык сейчас прозвучал вопрос: ты дурак или притворяешься?»
Коста пожал плечами.
— Выгод для себя не ищу.
— С греками никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Ваши соотечественники сломали выдающуюся конструкцию международных отношений, созданную гением покойного императора. Но то дела уже прошлого. Поговорим о настоящем. Я имел разговор с Сагтынским. Решено удовлетворить вашу просьбу и отправить вас в Париж.
Кажется, первый этап смотрин прошел успешно. Пришла пора второй части Марлезонского балета на Певческом мосту. Сейчас Косту по маковку загрузят политикой.
Вдруг канцлер утратил свой непрошибаемо-бесстрастный вид. В начале разговора он оставался тем, кем был на службе – дипломатом с отточенным годами умением держать лицо. Тем, кто тщательно подбирал слова, умудряясь вкладывать в них много смыслов. Тем, кто одной лишь снисходительной улыбкой четко обозначал дистанцию или мог создать выгодный союз. Теперь же перед Костой был человек, раздавленный утратами. В уголке глаза заблестела одинокая старческая слеза. Высохшие кисти, выглядывавшие из обшлагов мундира и покрытые синими венами, задрожали.
— Я, к своему стыду, позволил семейству Закревских меня околпачить. Взял от них сыну невесту, склонную к непозволительному поведению. Отправилась в Париж подлечить нервы после рождения ребенка и пустилась во все тяжкие. Остается лишь недоумевать над современными нравами. Мы, русские, носящие немецкие фамилии, бываем иногда в трудном положении. Когда из уст в уста передаются порочащие мое честное имя слухи, то ждешь ежечасно, как Хозяин накинется на меня в резких выражениях. Я готов в любую секунду сложить с себя начальство министерством.[3]
Нессельроде тяжело вздохнул. Коста же пребывал в ступоре. Вельможи тоже плачут! Семейная драма в министерских интерьерах!
— Чем же я могу помочь Вашему Сиятельству?
— Дай мне Бог благоразумия пожить еще немного. О тихой жизни в кругу семьи, с почтительной невесткой, пекущейся о моей старости, уже и не мечтаю. Осталось одно: позаботиться о собственной репутации. Сына отправляю во Францию, дабы вернул грешницу на родину. Сдадим ее родителям – пусть сами расхлёбывают кашу, которую заварили.
— Если я правильно вас понял, от меня требуется помочь вашему сыну в Париже справиться с бунтом против семейных устоев?
— Был бы признателен, – кивнул Карл Васильевич. – Официальных затруднений не предвижу. Мы в своем праве, и никто не осмелится оспорить власть мужа над законной супругой и матерью его ребенка, моего внука. Даже революционеры, торжествующие над руинами системы, которой я служил всю свою жизнь.
— В чем загвоздка, ваше сиятельство? – по-деловому спросил Коста, беря быка за рога.
— Бабы! – с сильной обидой в голосе возвысил голос канцлер.
Услышать из уст холодной амебы столь резкое и неподходящее его стилю слово – это было неожиданно. Видимо, крепко допекли старика.
— Речь идет о дамах полусвета? – осторожно осмелился уточнить Коста.
— Можно и так сказать. Хотя речь идет о женщинах почтенных фамилий. В том числе, о моей внучатой племяннице Машеньке Калергис и невестке. Вы бы видели первую! Ангел! Образец для подражания. Прибывает к ней Лидочка под присмотр – и что мне доносят?! Замужние дамы, но открыто живут с мужчинами сомнительного происхождения, из всех достоинств которых – умение владеть пером. Устроили себе вертеп под видом литературно-музыкального салона. Опасаюсь, как бы их парижские воздыхатели не накинулись на бедного моего Дмитрия.
Коста от этих откровений с трудом удержал на месте челюсть, так и норовившую упасть на пол. Если он правильно понял, канцлер хотел, чтобы грек встал стальной стеной между хилым сынком-рогоносцем и экспрессивными французами, любителями то и дело хвататься за дуэльные пистолеты. Что ж тут поделать? Слава боевика и бретера бежала впереди него.
— Калергис – греческая фамилия, я не ошибся?
— Не ошиблись. Богатая семейка. Зерно и сальные свечи. Марии и дом на Невском муж подарил, и более полумиллиона золотых рублей. А она, возьми, да укати в Париж. Музыка ее влекла. Талант есть, не скрою. Скромности не хватает.
«Обычная история для этого времени, – рассуждал Коста. – Брак по расчету. Разбитая семья. Общественное осуждение женщины. Не всем так везет, как Карлу Васильевичу. Он ведь тоже на деньгах поженился. На дочери Гурьева – того, кто кашу придумал. Но стерпелось-слюбилось. А тут, выходит, нет. Но, кажется, особого осуждения племянницы в голосе не слышно».
— Быть может, вам действовать через мадам Марию? Неужели она не сохранила к вам уважения?
Нессельроде принял обиженный вид.
— Конечно, сохранила. Но есть соображения, по которым ее нельзя ни дергать из Парижа, ни мешать ее знакомствам, ни серьезно пальцем погрозить. Вас же к ней в помощь отправляют.
К Марии Калергис? Коста сглотнул. Ничего не понятно. Ему что, уготована роль охранника элитного борделя?!
Видя замешательство на лице собеседника и рассчитывая его слегка подтолкнуть к принятию решения о помощи сыну, Нессельроде позволил себе откровенность:
— Мария готовит бонапартистский переворот.
«Что?!! – хотелось заорать Косте. – Вы своими руками копаете себе могилу?! Совсем ошалел твой Хозяин, наш царь-батюшка? Реваншистов – на царство?»
— Это противно интересам России! – не удержал он язык за зубами.
— Я того же мнения, – развел руками канцлер и встал. – Но воля Государя священна. Как он решил, так и будет. Наше дело – исполнять его предначертания. От вас ждут того же. Засим ваше время, господин Варваци, истекло. Мне пора обедать. Увы, наслаждение едой – это единственное удовольствие, которое могу себе позволить. И даже мысли не допускаю, что мне что-то может помешать сесть за стол в назначенный час. Не задерживаю!
Коста возвращался в особняк Адлербергов и ругался:
«Чертов скряга и сноб! Мог бы и пригласить разделить с ним трапезу. Про стол этого кулинара-министра ходят легенды. Я, значит, защищай твою честь, а мне даже пудинга из каштанов не обломится? Но умен, этого у него не отнимешь. Но пешка, которую царь двигает, куда захочет. В минуту роковую на него бессмысленно рассчитывать. И столь же бессмысленно кормить его пророчествами. Как и всех тех, кто трется возле трона. Что же делать? Пока остается одно: ехать во Францию освобождать Абдель-Кадера и постараться разрушить предательские планы президента Франции, Луи-Наполеона».
[1] Народная молва все переврала. В Тифлисе надпись на вышитом малиновом бархате с вензелем Наследника гласила: «Ангелом Своим заповесть о Тебе сохранит Тя во всех путех Твоих». Судя по всему, крамольные слухи отражали общую усталость русского общества от николаевского правления.
[2] О знакомстве Косты с Бахадуром на бригантине «Блида», названную в честь алжирского города, вырезанного французами, читайте кн.: «Побег из волчьей пасти».
[3] Нессельроде действительно называл Николая I Хозяином в частной переписке.
Глава 10. Дело о трех принцессах, сбежавших из дворца. Папка № 2.
Безнравственный женский дуэт из Марии Калергис и Лидии Нессельроде, о котором поведал Косте русский канцлер, в самом начале 1851-го года превратился в трио. Компания на улице Анжу пополнилась еще более скандальной особой, чем мадам Нессельроде, открыто наставлявшей рога своему мужу. В Париж прибыла зеленоглазая Наталья Нарышкина, урожденная баронесса Кнорринг, сбежавшая от уголовного дела, открытого в Москве в связи с убийством французской модистки. Пикантности ее истории придавал тот факт, что она вынашивала под сердцем ребенка – плод внебрачной скандальной связи с одним из обвиняемых в деле об убийстве. С известным донжуаном, богачом, жестоким барином и… начинающим светилом русской драматургии, с Сухово-Кобылиным.
Так, совершенно фантастическим образом в историю рождения Второй Империи вплелись увлечение музыкой, адюльтер, оргии и уголовка с московскими корнями. Женщина-вамп – это беда. Когда таких трое, когда они спелись – уноси покойников!
Но обо всем по порядку.
Эти три прелестницы никогда не ткали под окном. Их работа сводилась к получению удовольствия во всех его видах. Будь они благонравными девицами, выбрали бы Вену с ее вечным праздником. Нет, австрийская столица была не для них. Слишком пуританская, хоть и католическая, она потребовала бы держать себя в рамках. Или, как настаивали родственники, соблюдать осторожность. Ограничения? Только не для Лиды, Маши и Наташи. Эти три замужние дамы выбрали своим пристанищем Париж. И даже в этом городе свободных нравов смогли произвести впечатление. Поразить! Какие только эпитеты не выдумали восхищенные поклонники. Три грации с улицы Анжу. Посольство красоты! Если положить руку на сердце и называть вещи своими именами, то три бляди 750 пробы.
Откуда что взялось? Что за демоны таились в их изящных головках, напичканных, казалось, правилами хорошего поведения? Из суровых российских глубин – из мира снегов, водки, черного хлеба, армяков ямщиков, великосветских балов, приемов и раутов, жарконатопленных дворцов, французских гувернанток, немецких бонн и великой лени – явились дамы, сорвавшиеся, как говорили, с цепи. Отринувшие все устои. Их имена навсегда свяжутся со скандалом.
Сердцем этой терции эмансипации, опередившей время, была Мария Калергис. Она все подготовила к моменту появлению будущих подруг, расставила декорации, обросла нужными связями – исключительно мужского пола и не связанных условностями света. Немка по отцу-графу, полька по матери, русская по воспитанию и европейка по складу мыслей, юная белокурая красавица была выдана замуж за большие деньги. Муж осыпал ее золотом. Не срослось. Она грезила о карьере пианистки и уехала в Париж после недолгого объяснения. Шел 1840-й год. С ее внешними данными, безукоризненными манерами аристократки, живым умом и богатым содержанием от мужа Марии не составило труда быстро превратить свой съемный меблированный особняк в салон, куда постепенно подтягивался цвет интеллектуальной жизни Парижа. У ее ног музыканты, поэты и писатели. Лист в краткие периоды возвращения в Париж и Шопен, не покидавший столицу Франции, помогали ей стать выдающейся пианисткой. Гейне, Готье и Норвид посвящали ей стихи. Прославленный в то время Эжен Сю описал ее в романе-фельетоне «Вечный жид». Ее образ он черпал из более чем приземленного источника.
— Мое сердце! – вещал он, лежа в постели с Марией. – Ты – воплощенная чувственность, но не та, что ищет грубых наслаждений, а та, которая обожает прекрасное.
("Немного шпионка, совершенно обольстительная и ужасная" Мария Калергис)
Мадам Калергис накинула полупрозрачный пеньюар и щелкнула любовника по носу. Но опровергать его слова не стала. Что поделать? Писатели, как и все женщины, обожали гротескные бездоказательные фразы. Любовники не скрывали своей связи, и все догадывались, что наедине они не в ладушки играли.
— Молва приписывает тебе слишком живой интерес к представителям мира искусства, – позволил себе завуалированный упрек сердечный друг.
Мария рассмеялась:
— Многие желают очутиться у моих ног и воплотить свои эротические грезы. Но посчитать количество родинок на моей спине дано лишь избранным. Тем же, кому не выпал счастливый жребий, остается любоваться моей красотой издалека.
— Они прозвали тебя Снежной Феей.
— Слава Богу, что не Снежной королевой!
— Иди ко мне и докажи, что это гнусная ложь!
Они расстались, не успев надоесть друг другу.
Наивный Эжен. Он и не подозревал, что с годами запах опасности стал привлекать его бывшую любовницу не меньше, чем ароматы обожаемых ею цветов и изысканных духов. Постепенно в салоне Белой феи рядом с литераторами и музыкантами появились политики и генералы. Подобные визиты участились с провозглашением республики. Президент Франции Луи-Наполеон Бонапарт, его брат граф де Морни и двоюродная сестра принцесса Матильда, кровавый генерал Кавиньяк, враг бонапартистов, бывший премьер-министр де Моле – странный подбор визитеров для литературного салона, но вполне подходящий для политического клуба. И весьма выгодный для русской разведки, получавшей оттуда первоклассную информацию.
Тяга ко всех возвышающему обману – это, конечно, прекрасно. Но вот незадача: если с богемой прокатывали поэтические декламации, выступления выдающихся музыкантов и изящная словесная эквилибристика, то воякам и политикам требовались игры другого сорта. Повзрослевшая Мария, та еще штучка, за белокурой красотой которой скрывался изощренный ум искусной манипуляторши, быстро нашла выход. Сложно сказать, что чему предшествовало: появление в Париже Лидии Нессельроде или превращение салона Белой феи в кружок эротоманов. Во всяком случае о «вечерах разврата» на улице Анжу заговорили после того, как русский канцлер имел неосторожность отправить невестку к племяннице в надежде, что та за ней присмотрит. То ли до него вовремя не дошли слухи о царившей свободе нравов в салоне Марии, пропитанном чувственным поклонением женской красоте, флиртом и ухаживаниями. То ли он в силу своего воспитания и мысли не допускал, что невестка кинется в пучину разврата и собьёт племянницу с пути истинного. Как часто люди судят других по себе! И как часто от этого страдают!
Что касается «невинно оклеветанной» в нетолерантной Московии Наташи, то она ждала своего часа. Сейчас над ней хлопотали нежданно обретенные подружки, впечатлённые сродством порочных душ. Когда она родит, волшебный мир, не знающий слова «нет», распахнёт перед ней свои двери…
Статный красавец Дюма-сын предавался черной меланхолии. Умерла его любовь, Мари Дюплесси. Его роман «Дама с камелиями», в котором он обессмертил имя своей любовницы, имел бешеный успех. Все пророчили, что сын затмит славу отца. Он же не знал, как жить дальше.
Старый друг граф Ги де ля Тур дю Пэн пытался его расшевелить загадочными намеками:
— Дружеское расположение к вам и мой возраст – я лет на пятнадцать старше вас – позволяют мне дать вам один совет... Мы только что отобедали у мадам Калергис. У нее бывают самые разные люди. Посетите ее, вы можете изучать там нравы…
Посетил. И познакомился с Лидией. Она свела его с ума своей эксцентричностью, презрением к корсету, безумным обилием жемчугов, гигантскими тратами на драгоценности, цветы и платья с Рю-де-ля-Пе, повадками московской барыни и открыто выказываемым презрением к тем, кто ей был неинтересен. Ее подруга была ей под стать – остроумная полиглотка, способная одним движением бровей и случайной фразой вознести одного на небеса, а другого – вогнать в тоску. Обе дамы создавали контрастную пару и знали, как выгодно себя подать. Лидия – томная пухлая брюнетка с волосами до бедер. Мария – высокая блондинка, хранящая на породистом бесстрастном лице печать великой тайны. Знал бы молодой Дюма, что творилось вечером в их изысканном трехэтажном особняке по ночам! Избранная компания тушила свет, и мужчины выбирали себе случайную партнершу. И не дай Бог, если счастливчик осмелится на следующий день открыто объявить, кто ему достался. Пощечина и изгнание из рая – вот его удел[1].
Хороша же была репутация у мамзелей, коль выбранные ими любовники были сразу названы парижским обществом самыми бесстыдными литераторами. Мария положила глаз на Альфреда де Мюссе, а Лидия – на Александра Дюма-сына. Эта встреча разрушит его жизнь, но пока он витал в грозовых облаках неистовой страсти и вынашивал замысел романа «Дама с жемчугами».
—Отец! – призвал сын мэтра Дюма. – Давай сходим на улицу Анжу. Отправимся вместе, и я тебя представлю своей избраннице.
Пришли.
Лидия встретила мужчин, лежа на кушетке. Наряженная в пеньюар из вышитого муслина, в розовых шелковых чулках и татарских домашних туфлях с загнутыми носками, она повелела младшему Дюма пристроиться рядом с ней на оттоманке, а старшему любезно предложила чаю.
Завязался обычный светский разговор ни о чем. Дюма-отец слегка терялся от раскованности русской аристократки и пытался подсчитать количество жемчуга на ее сдобном теле. Жемчужины, казалось, были везде – на волосах, на запястьях, на щиколотках и, конечно, на груди. Но радуясь за оживающего на глазах сына, был в ударе и сыпал остротами. На вопрос о том, как прошел его вчерашний вечер в салоне Матильды Бонапарт, он без капли смущения ответил:
— Если бы меня там не было, я бы умер от тоски!
— Я слышала от де Мюссе, что принцесса Матильда очень строга. Обед всегда начинается в половине восьмого и опоздавшего больше никогда не приглашают в ее дом. Бедный Альфред имел неосторожность явиться на час позже.
— Тогда ему не остается ничего другого, кроме как избраться в Академию!
Дюма-отец намекнул на постоянные неудачи, которые преследовали де Мюссе, несчастного парижского повесу, завсегдатая публичных домов, переболевшего в юности сифилисом. Академики его уже дважды прокатывали. Странный выбор сделала м-м Калергис. И странный выбор у сына. Его избранница, кажется, не поняла шутки. Ее интересовали иные материи.
«Какие порочные глаза! – думал Дюма-отец. – Мессалина, вылитая Мессалина! Сладострастие и жестокость! Такие женщины идут по жизни, оставляя за спиной кучу трупов соблазненных мужчин. Сын вступил на опасную дорожку, но урок будет ценен».
— Александр! – раздался громкий голос от дверного порога.
Оба Дюма оглянулись, но среагировал старший. Он расхохотался и бросился обнимать старого друга, давным-давно сгинувшего в неизвестности. Виконта Барбариоса или просто Косту – таинственного и смертельно опасного, но только не для мэтра.
Прибывший день назад в Париж Варваци стоял рядом с мадам Калергис и широко улыбался. Он тоже был рад этой встрече. С Дюма-отцом его связывали давние отношения и множество разного рода происшествий – приятных, познавательных, а однажды даже поставивших Александра на грань жизни и смерти.
— Куда ты пропал? Ты давно в Париже? Семья с тобой? А Бахадур? Где устроился? Ты непременно должен переехать в мой замок, хотя бы на время! – мэтр засыпал Косту вопросами и предложениями, не давая вставить и слова.
Коста, не размыкая объятий, похлопывал приятеля по спине. Ждал, пока поутихнут восторги.
— Что за великий день! – продолжал восхищаться эмоциональный Дюма. Он обратился к Калергис, чья холодная красота оставила его равнодушным. – Мадам! Позвольте мне украсть у вас моего друга.
— Не имею ничего против! – не проявляя эмоций, слегка склонила высокую точеную шею блондинка и протянула вперед свои длинные пальцы пианистки.
Дюма-отец галантно поцеловал ей руку.
— Мадам Лидия! Был рад знакомству! – раскланялся Дюма-отец. – Оставляю вам в заложники моего сына. Развлекайтесь, дети мои. Пользуйтесь своей молодостью на всю катушку! Пусть Бог влюбленных позаботится о вас.
Коста удивленно вздернул брови. Лидия и сын Александра! Вот так сюрприз.
— А вы не так безнадежны! – шепнула ему на прощание Мария. – Жду вас в ближайшие дни.
Прибывший из Петербурга отставной офицер вызвал у нее сперва одно раздражение. В первые минуты она решила, что он, грек, отправлен ее мужем следить за ней. Затем, прочитав рекомендательные письма канцлера, решила, что к ней прибыл надзиратель рангом повыше, способный создать ей неслабые препоны. Оценив его знакомство с властителем внимания мировой публики, с мэтром Дюма, она мгновенно переменила свое мнение. И теперь прикидывала, как использовать новый тактический ресурс. Кое-какие мысли у нее уже родились.
Коста был готов к холодному приему. Яков Толстой, которого он посетил сразу по приезду, ввел его в курс дела. Для него не стало неожиданностью ни известие о нравах на улице Анжу, ни о сложном отношении мадам Калергис к грекам. Чего он не ожидал, так это увидеть, как постарел за шесть лет его бывший начальник. Зловещие признаки глобальных перемен ускользали от его внимания. Тонули в наблюдении за мелкой политической возней и за интригами вокруг Елисейского дворца, где обитал президент Франции и будущий император. Проницательный в прошлом Толстой даже не ведал об участии русских агентов в подготовке государственного переворота. Отставной хорунжий не посчитал возможным поставить его в известность. Раз Сагтынский решил максимально все засекретить – так тому и быть.
— Я скучал по твоим шашлыкам![2] – признался Александр.
Голос друга выдернул Косту из его размышлений о свидании с Толстым и м-м Калергис. Дюма вываливал на него ворох новостей – о своей поездке по Северной Африке, о завершении строительства замка Монте-Кристо, о своих похождениях во время революции, начиная с заигрывания с католиками и заканчивая командованием гвардейцами в Сен-Жермен-ан-Ле. Не умолкал всю дорогу, пока они ехали в наёмном фиакре.
Они спешили в городскую квартиру Дюма. По прибытии мэтр наскоро соорудил собственными руками отличный ужин. Как он любил выражаться: «Я готов расстаться с пером только ради ручки сковородки».[3]
— Александр! – начал Коста непростой разговор, когда приятели добрались до десерта – до шоколада, приготовленного по оригинальному рецепту самого мэтра с добавлением амбры. – Связь твоего сына с Лидией Нессельроде обречена. Я прибыл в Париж вместе с ее мужем Дмитрием. Он настроен забрать ее из Франции.
— Неприятная новость! Мальчик будто обрел крылья. И снова его судьба потащит в бездну.
— Я не хотел бы, чтобы он наделал глупостей.
— Что ты имеешь в виду?
— Дуэль!
— Этот Дмитрий так опасен?
— «Этот Дмитрий» опасен разве что для себя самого. Тщедушный несчастный рогоносец, измученный ревностью и потерей лица.
— Выходит, ты… – догадался Дюма.
— Да, меня попросили влиятельные особы ему помочь.
— Ты готов застрелить моего сына?
— Если будет необходимо, – твердо ответил Коста.
— Узнаю виконта Барбариоса. Ты все такой же – прямой и острый как нож Бахадура или кавказский кинжал. За это тебя и люблю.
— Так удержи Александра, когда придет время.
— Нет. Этого я делать не стану. Пусть пройдет весь путь до конца. Но клянусь: я выбью из него обещание не хвататься за дуэльные пистолеты!
— Премного тебе благодарен!
— О чем ты? Это я у тебя снова в долгу. Если бы ты не предупредил… Чем я могу тебе отплатить?
— Ты можешь добыть мне разрешение на свидание с Абдель-Кадером в Амбуазе?
— Ничего себе! Каким боком касается тебя заточенный в замке на Луаре эмир? Неужели…? Бахадур, да? Я угадал?
Мэтр задумался. Коста терпеливо ждал.
— Я наведу справки. Но боюсь, ничем тебе не смогу помочь. Министр внутренних дел – человек осторожный и шагу боится ступить без разрешения Елисейского Дворца. Попробуй действовать через даму, у которой я тебя встретил. Президент ее навещает.
… М-м Калергис все устроила. Быстро просекла, что мужчина, подобный Косте, имеет свое слабое место – не желает быть кому-либо должным. Этим стоило воспользоваться, тем более он сам дал ей возможность превратить себя в должника. Нужен пропуск в Амбуаз? Никаких проблем. Брат президента граф Шарль де Морни все устроит. Даже не стала интересоваться, что нужно Косте от почетного пленника Франции.
— Услуга за услугу, любезный Константин! – холодным безразличным тоном произнесла мадам. – Вы отправляетесь на Луару. Посетите замок Азе-лё-Ридо. Там проживает маркиз Бьенкур. Передадите ему послания из Парижа. Возможно, у него к вам будет поручение. Исполните его, и мы будем квиты.
Вау, Азе-лё-Ридо?! Восхитительное шато, созданное для изящной жизни. Жемчужина в драгоценном колье, собранном из замков в окрестностях Луары. Коста там никогда не был, но кто не слышал об этой туристической Мекке будущего? Блестящая возможность и самому посмотреть, и Тамаре подарить чудные впечатления. Решено: едем вместе. Отчего не воспользоваться оказией и не совместить приятное с полезным? Не только Азе-лё-Ридо и оскверненный предательством французов Амбуаз, но и удивительный по красоте Шенонсо, парящий над рекой и овеянный непримиримой враждой между фавориткой и королевой. И сказочный Юссе, укрывшийся в тени густого Шенонского леса. И огромный Шамбор. И Сомюр, помнивший Ричарда Львиное Сердце. Правда, последний превращен в тюрьму, как и Амбуаз. Там, кажется, сидел в заключении маркиз де Сад.
Разрешение на свидание с эмиром Абдель-Кадером было получено. Отправились втроем – чета Варваци и Бахадур. По железной дороге до Орлеана. Оттуда в наемной карете в Амбуаз, никуда пока не сворачивая и не заезжая. Коста разумно рассудил, что, если эмир согласится на побег, его подготовку, включая разведку окрестностей и путей отступления, можно будет легко замаскировать под туристический зуд иностранцев.
Алжирец был сам не свой. Не знал, как закончится встреча. Сомневался в успехе предприятия. Чужая страна, подозрительные жандармы, национальные гвардейцы на каждом шагу, неизбежная погоня…
— Не спеши сказать «гоп», пока не перепрыгнешь – успокаивал его Коста. – Слишком много неизвестных. Для начала нужно получить согласие эмира, а уж потом будем разрабатывать план.
Алжирец тяжело вздыхал. Внутренне соглашался с другом. И уже жалел, что втянул его в историю, способную разрушить жизнь всей семьи.
Дорога вилась вдоль берега Луары. Довольно скучного и ничем не цепляющего глаз, несмотря на первый весенний солнечный день. То ли дело живописная долина Рейна, прекрасная в любое время года. А Луара… Ну, река, неширокая и неспешная. Ну, поля, виноградники и лес вдали. Однообразие скрашивала не природа, а творения человеческих рук. Замки, один выше и краше другого. Их гордые причудливые шпили возвышались и слева, и справа в небольшом удалении от тихих луарских вод.
Вот и Амбуаз! Королевская резиденция, в которую по преданию то ли привез в подарок Франциску I, то ли в которой дописал свою Джоконду Леонардо да Винчи. Здесь же и проживал последние годы. Вернее, поблизости, в шато Кло-Люсе. Из усадьбы в замок вёл подземный ход.
— Нам бы этот ход найти и им воспользоваться для побега эмира, – поделился Коста своими планами. – Только боюсь, за прошедшие три с половиной столетия он мог прийти в полную негодность. Или засыпан.
— Мощная крепость. Из нее так просто не сбежишь, – пригорюнился Бахадур, глядя на потемневшие от времени фортификационные стены, выглядевшие отсыревшими даже издали. Замок считался красивым. Но сейчас, превращенный в тюрьму, он выглядел как мрачная цитадель.
— Видишь здоровенную круглую башню, не торчащую вверх, а, напротив, направленную вниз? Она предназначена для спуска из замка на лошадях прямо на берег Луары.
— Наверное, или закрыта, или строго охраняется.
— Проще закрыть. А если что-то закрыто, то оно может быть распечатано. Я прихватил с собой отмычки.
— Уже – план! – настроение Бахадура немного улучшилось.
— Сперва – разговор с узником Амбуаза. Потом все остальное.
Замок стоял на горе, возвышаясь над городком у своего подножья, и смотрел на Луару. Чтобы попасть внутрь, пришлось переехать по каменному мосту, обогнуть возвышенность и, оставив карету внизу, подняться по пологому пандусу.
Накрапывал дождь. Печальные солдаты, зябко поводя плечами, бегло просмотрели бумаги, врученные Костой. Вызвали коменданта, капитана Буассоне.
— Как вы собираетесь общаться с сиятельным пленником? – уточнил офицер.
— По-турецки.
— Я сообщу о вас. Визитеры у нас бывают, и эмир никому не отказывает в аудиенции.
— Как он переносит заключение, названное почетным пленом? Почему революция его не освободила?
— Он сдался в плен буквально за месяц до событий в Париже. Ему не могут простить резню, которую устроили его солдаты в отношении французских пленных, хотя давно известно, что лично эмир всегда характеризовался самым положительным образом. Отличался благородным и справедливым поведением и стоял на позициях ислама, противостоящих религиозному фанатизму. Но случилась революция, и голоса генералов, прошедших Алжир, стали стоить много дороже, чем при короле. Меня тяготит навязанная мне роль. Я пытаюсь, сколь возможно, уменьшить бремя узников Амбуаза. Но что можно сделать? «Мы предоставили эмиру королевскую резиденцию», – передразнил капитан неведомых оппонентов. – Посмотрели бы эти болтуны на отведенные алжирцам комнаты. Жилая часть уступает в размерах любому королевскому замку. Почти сотня пленных ютится в холодных каменных стенах, обогреть которые камины не в состоянии. Вдобавок, дров и угля нам выделяют ничтожно мало. От этого и смертность среди соратников Абдель-Кадера, непривычных к нашему климату. К моему восхищению, он переносит все эти тяготы со стоическим спокойствием.
— Какой он? Что за человек?
— Воля, очевидно, составляет основу его характера. Энергичность в действиях, постоянство в усилиях и стойкость в неудачах позволили ему 15 лет сопротивляться современной французской армии. С ним его мать, как и остальные девяносто пять членов семьи и соратников. Они разделили с ним заключение с января 1848 года. К матери он относится с религиозным почтением и нежностью. Остальным является опорой.
— Уже не всем, – хмуро заметил Коста.
— Да, люди умирают. Я оставлю вас. Пойду, расскажу эмиру о вашем прибытии.
Капитана Буассоне удалился. Визитеры терпеливо ждали. Бахадур стискивал рукоять своей трости, словно пытался раздавить деревянную голову верблюда.
— Знаешь, что, Коста, – внезапно нарушила тишину Тамара. – Я, пожалуй, с вами не пойду. Мой наряд европейской женщины, мой пол – все это может вызвать недовольство эмира. Подожду вас здесь, у караульни. Заодно осмотрю, как организована охрана.
Алжирец с признательностью взглянул на свою любимицу.
— Успокойся, мой дорогой, – потрепала она его по плечу. – Сегодня мир устоит на своих слонах.
— Господа! – окликнул капитан гостей из Парижа. – Эмир ждет вас в саду.
Абдель-Кадер действительно вышел на улицу, чтобы поприветствовать своих гостей. Он был похож на средневекового монаха, а не на воина. Белый арабский бурнус с капюшоном, удерживаемым на голове простой верблюжьей веревкой, четки в тонких руках – преобладающее впечатление, которое он вызывал, имело религиозный характер. Широкий лоб, лицо овальное и бледное. Черная непричесанная борода. Татуировка между глаз в виде светло-синего ромба. Относительно молодой – ему было слегка за сорок – он не имел властных манер. Сдержанный, благочестивый – такое определение приходило на ум тем, кто его видел.
«Разительный контраст с Шамилем», – подытожил Коста.
— Чем обязан вашему визиту, господа? – спросил Лев Магриба, против воли помещенный в золотую, но изрядно потускневшую клетку.
[1] Именно такой кружок завела Лидия Закревская, вернувшись из Парижа в Москву, и даже вовлекла в него родную 55-летнюю мать! Свидетельств об обстоятельствах оргий на улице Анжу нет. Лишь граф Орас де Вьель-Кастель 29 марта 1851 г. записал в своем дневнике: три знатные русские иностранки основали «общество по разврату на паях». Далее граф назвал имена их любовников. Дюма-сын напишет роман «Дама с жемчугами». Публике он не понравится.
[2] А. Дюма-отец был большим поклонником шашлыков. После посещения Кавказа в конце 50-х даже открыл в Париже первую шашлычную.
[3] А. Дюма был отменным кулинаром. Вот как писала о нем Жорж Санд: «Весь обед, от супа до салата, приготовил папаша Дюма! Восемь или десять превосходных блюд. Пальчики оближешь!».
Глава 11. Дело о трех принцессах, сбежавших из дворца. Папка № 3.
Снова закапал дождь – холодные редкие капли, падающие сверху вниз подобно слезам. Сами небеса оплакивали участь несчастных узников. Эмир поежился. Из замка, похожего на унылый, угрюмый каменный склеп, выбежал негр-раб и накинул на Абдель-Кадера темный плащ. Помог ему расправить капюшон.
— Я всегда рад гостям. Меня часто навещают разные люди. Но алжирцев еще не было. Кто ты, странник? – обратился почётный пленник к Бахадуру. – Твое лицо мне кажется знакомым.
— Он не может говорить, светоч мудрости…
— Не нужно ярких слов в мой адрес. Я уже не эмир-ам-муминин, повелитель правоверных. Обращайся ко мне просто, как к хафизу. Или называй меня саид.
— Уважаемый хафиз! Этот славный воин – ваш родственник по линии вашей матери. Имя его – Бахадур. Он не может говорить. Французы отрезали ему язык.
— Я вспомнил тебя, Бахадур. Добро пожаловать в мой лагерь. Зайдешь ли в мой шатер, чтобы поприветствовать родню?
Бахадур поднес руку сначала ко лбу, затем к губам и, наконец, к груди. Этот жест означал: «Я думаю о тебе, я говорю о тебе, я уважаю тебя». Потом поклонился, прижав руку к сердцу.
— Бахадур – мой самый преданный друг, саид. Я побуду вам переводчиком. За долгие годы, проведенные вместе, мы научились понимать друг друга.
— Ты же христианин, незнакомец? Мне отрадно смотреть на вашу дружбу. Вражда Востока и Запада мне всегда представлялась ужасно неправильной. Несправедливой. У меня есть преданный друг, епископ Алжира монсеньор Дюпюш. Мы состоим в переписке. Хотелось бы с ним повидаться.
— Прежде чем зайти в эти негостеприимные каменные палаты, в которых вас держат, эмир, против вашей воли, но в которых, я уверен, нас ждет самый теплый прием, мы хотели бы обсудить с вами деликатный вопрос.
— Говори!
— Побег! Нет правды в том, чтобы прятать светило Алжира в темноте сырых каменных чертогов! Мы прибыли сюда, чтобы изыскать возможность добиться вашей свободы.
— Моей или всех моих людей?
— Сомневаюсь, что мы сможем вытащить из замка большую группу.
— Вы предлагаете мне бросить здесь мою мать? Мою свекровь? Детей? – спокойно, без надрыва, почти равнодушно спросил Абдель-Кадер.
— Не они здесь пленники. Они в Амбуазе по своей воле. Если вы исчезните, зачем французам их удерживать?
— Чтобы заставить меня вернуться. Это же очевидно.
— Но саид…
— Ни слова больше! Ваше предложение неприемлемо. Никого здесь не оставлю. Я потерял уже 25 человек из тех, кто последовал за мной в эти холодные края. Сына. Дочь. Племянника. Одну из жен. Других дорогих моему сердцу людей. Они навсегда останутся в земле la belle France. Иншааллах!
—Прекрасная Франция?
— Да, я полюбил эту страну. В моем сердце нет к ней зла или желания отомстить. Напротив, я предпочел бы научить людей по обе стороны Средиземного моря жить в мире. Торговать, учиться друг у друга, уважать друг друга – обычаи, культуру и, конечно, веру. Когда я в юном возрасте совершал хадж в Мекку, мне посчастливилось встретить другого вождя, чье имя сегодня у всех на устах. Его звали Шамиль. Мы принадлежим к разным тарикатам и много спорили по богословским вопросам. И он, и я, мы оба выбрали путь войны. Сейчас я понимаю, что это ошибка. Не этому учил нас пророк. Тарикат кадирия, последователем которого я являюсь, допускает диалог с иноверцами. И мне также ясно со всей очевидностью, что французы всего-навсего временные гости и, даже если останутся в Алжире, как турки, на триста лет, все равно будут вынуждены покинуть страну.
— Но вы же, господин, сражались…
— Я не был рожден воином. Все юность я готовился к другому. В 14 лет я знал наизусть Коран и заслужил титул хафиза. Хотел проповедовать, вразумлять людей, нести им слова Аллаха. Вместо этого, пришлось взять в руки саблю. И потерпеть поражение. Я сдался, чтобы сохранить жизни.
— Вас подло обманули!
— Я всегда считал, что французское слово – это синоним правды, верности и чести. Меня обманули – что ж, этот вызов судьбы нужно пройти до конца. Я не боялся ни густой тьмы, ни рева бури, так мне ли сетовать на то, что в моем шатре сегодня сыро и холодно? Эти пять лет – просто еще одно испытание на моем пути. Я всегда был воздержан в пище и других наслаждениях. Единственное, чего мне не хватает – так это коней и жаркой пустыни.
— Но климат? – вмешался Бахадур, а Коста перевел. – Что, если французы задумали вас здесь уморить?
— Я знаю, что спасусь сам и спасу своих людей.
— Откуда такая уверенность? – заинтересовался Коста.
— Вы не знакомы с мистическими практиками тариката, а потому не сможете понять. Если на то есть воля Бога, все устроится. Пойдемте, наконец, в дом и немного согреем наши кости. И Бахадуру будет приятно встретить свою тетю и братьев. А им – увидеть давным-давно потерянного родича.
В жилых покоях замка не было ни солдат, ни тюремщиков. Алжирцы были вольны свободно перемещаться по замку. Но без привычного им яркого солнечного света, без широких просторов пустыни, суровой красоты Атласских гор они чувствовали себя неуверенно. Оттого все набивались в один зал, тяжелые каменные своды которого давили, как потолок пещеры. Сходство с подземельем подчеркивало слабое освещение. Большинство окон было завешено тряпками, чтобы сохранить тепло. Большой камин не спасал. Его дым, проникавший в зал из-за дурно чищенного дымохода, забивал тонкий запах благовоний из курильниц старинной арабской работы. Лишь эти узорчатые курильницы, редкие ковры на стенах и неизвестно откуда взявшиеся низкие диванчики напоминали пленникам о родине.
Бахадура встретили тепло и с надеждой. Моментально окружили. Трогали. Обнимали. Целовали. Что-то рассказывали, тут же прекратив расспросы, как только узнали о его проблеме. Эмир с мягкой улыбкой наблюдал за суетой. Благодарно кивнул Косте за доставленное всем удовольствие.
«Какие красивые и умнейшие глаза», – признался себе Варваци, чувствуя, что попал под обаяние этого невысокого, но крепкого духом человека.
Костин друг был растерян и не знал, как себя вести в этой доброжелательной и радостной толпе мужчин, женщин и детей в белых бурнусах. То ли чувствовал себя чужим среди них в своем европейском костюме. То ли испытывал неловкость от того, что волен идти куда хочет, а его нежданно обретенная семья – нет…
Через час Костя вмешался:
— Нас ждет Тамара, ты забыл? Хочешь остаться?
Бахадур покачал головой. Он не был готов расстаться со своими греко-грузинскими близкими.
Распрощавшись со всеми, замок покинули в расстроенных чувствах. Бахадур был убит наповал отказом эмира, Коста – задумчив.
— Не унывай, мой друг, я что-нибудь придумаю.
Бывший пират лишь вздохнул в ответ. В его голове рассыпался, как песчаный замок на морском берегу, тщательно продуманный план побега по Луаре на какой-нибудь реквизированной лодке до моря с последующим абордажем «купца». Он не делился пока с Костой этой идеей и – Слава Аллаху! Теперь он понимал, насколько его задумка отдавала романтикой приключенческих романов, которые ему и Соне время о времени почитывала Тамара.
Коста же не мог не вернуться к сравнению Шамиля с Абдель-Кадером. Сколь разительный контраст! Как он мог предлагать парижским щелкоперам описать Льва Кавказа, опираясь на образ Льва Магриба?! Они – противоположность. Два типа лидеров, каждый из которых по-своему прав. Эмир отказался бросить своих людей в Амбуазе. Имам, не дрогнув, оставил своих соратников в Ахульго, чтобы продолжить борьбу. Один благороднее любого рыцаря без страха и упрека. Другой – политик и боец до кончиков пальцев.
— Ну же, Бахадур, взбодрись! – требовательно притопнула ножкой Тамара. – Если Коста сказал, что придумает, значит, так оно и будет!
— Правда? – неуверенно спросил алжирец.
— Столь же истинно, как и то, что мы немедля отправляемся посмотреть Шенонсо!
— Без меня! Я спать!
— Если он заговорил о сне, он на пути к выздоровлению! – заключила Тамара.
Оставив Бахадура в местной гостиничке, поехали в Шенонсо. Добрались за час. Насладились впечатляющим видом раскинувшегося над водами тихой реки бального корпуса. Коста поведал супруге волнительную историю изгнания из замка Дианы де Пуатье, любовницы короля, его вдовой Екатериной Медичи.
На обратной дороге Тамара осторожно поинтересовалась:
— Ты просто пообещал что-то придумать, чтобы успокоить Бахадура, или у тебя есть идея?
— Смутная. Сейчас в голове устроили драчку два противоборствующих желания. С одной стороны, я всеми силами хотел бы не допустить возрождения французской империи. С другой стороны, мое активное участие в будущем перевороте может дать мне шанс изменить судьбу эмира.
— Все так запутанно? А если тебе действовать через республиканцев? И потребовать от них награды в виде свободы Абдель-Кадера?
— Бессмысленно. Эти двадцатипятифранковые депутаты – поголовно демагоги или слепцы.[1] Дюма мне устроил перед отъездом встречу с Виктором Гюго. Он тоже избран в Национальное собрание. Имеет влияние. Но что толку? Даже слушать не стал мои намеки. Как и его коллеги, считает президента трусом и фигляром, пробившимся во власть благодаря деньгам своей любовницы.[2] Не способным на государственное преступление. «Злодеяния подобного масштаба требуют известного роста, а Луи-Наполеон – политический пигмей», – вот его слова, – Коста тяжело вздохнул. – И чем дальше, тем больше я склоняюсь к простой мысли: если не можешь остановить волну, взберись на ее гребень и лети вперед. То есть, нужно стать для заговорщиков незаменимым. А потом, в случае удачи, потребовать награды.
— Свободы Абдель-Кадеру?
— Именно так.
— Уверена, – усмехнулась Тамара, – ты думал об этом еще перед входом в Амбуаз.
— Естественно. План похищения эмира из замка напоминал мне романы моего друга Дюма.
— Выходит, ты готов стать мальчиком на побегушках у м-м Калергис?
— Мальчиком, не мальчиком… Пороха в пороховницах я не растерял. И теперь у меня есть личный мотив. Так что, вперед, к маркизу Бьенкуру. Уверен, что послания из Парижа связаны с подготовкой бонапартистского переворота.
— Милый, объясни мне, я не понимаю одного. Зачем это нужно Петербургу?
— Тут все просто. Николай боится республики. Лучше Империя, как наименьшее зло. По крайней мере, она не станет, как он думает, экспортировать революцию в Европу.
— А на деле?
— Те и другие, мне кажется, хороши. Франция созрела для агрессивной политики. С точки зрения интересов России, цугцванг, выражаясь языком шахматистов. Позиция, из которой нет выхода.
… Азе-лё-Ридо был прекрасен. Казалось, он, словно старинный корабль, величаво плыл в водах Эндра, окруженный рекой со всех сторон. Шато не для войны, а для блаженства, гармонично украшенное по углам островерхими точеными башнями и преисполненное ренессансной горделивой осанки. Тамара задохнулась от восторга. Коста от нее не отставал.
Их восхищение было тем более удивительным, ведь буквально час назад чета Варваци, с трудом удержав рты прикрытыми, восхищались другим замком – Юссе. Они заехали туда по дороге к маркизу Бьянкуру, оставив Бахадура на постоялом дворе. Внутрь усадьбы их не пустили. Стояли у витой решетки ворот и наслаждались прекрасной панорамой. Изящный замок, слегка скрытый от них дождевой завесой и вуалью редкого тумана, притулился у опушки густого, почти черного Шенонского леса и выглядел сказочно, таинственно, романтично.
— Графиня де Ла Рошжаклен никого не принимает, – сообщил им привратник.
— Графиня изволит почивать глубочайшим сном и ждет своего принца, который ее разбудит своим поцелуем, – тихо шепнул на ушко Тамаре Коста.
— А вдруг не красавица? Или успела состариться в своем хрустальном ложе? Шутка звучит двусмысленно. Ты не слишком почтителен к аристократам, муж мой.
— Отнюдь! Если бы ты знала, что именно этот замок вдохновил Шарля де Костера на написание «Спящей красавицы», ты бы не стала меня укорять.
— Правда?
— Чтоб мне провалиться на месте!
— Верю, милый, и спасибо! Ты подарил мне чудесное видение.
Прошло совсем немного времени – и снова потрясение. Новый замок. Новые впечатления. И надежда изучить эту каменную изящную шкатулку изнутри. Было видно, что хозяева уделяют немало времени поддержанию своей собственности в порядке. Две башни выглядели посвежее остальных, если ни новоделом. А деревянный мост, ведущий ко входу в замок, мог похвастать свежими досками и недавней покраской. Телеги с материалами ждали на укрепленном берегу своего часа, пока их разгрузят.
— Денежки у маркиза, похоже, водятся, – оценила вид практичная Тамара.
Визитеры миновали мост и вступили во внутренний двор замка, образующего невидимую с дороги букву «Г».
— Вам нужен старый маркиз де Бьянкур или его сын? Арман-Франсуа-Мари или Арман-Мари? – довольно фамильярно поинтересовался слуга у дверей почетного эскалера. Этакий деревенский увалень, ливрея на котором сидела как седло на корове. Не то дурачок, не то заразился революционными веяниями и позабыл про «Его светлость», «Их светлости» и т.п.
— Одну минуту, – вежливо ответил Коста и достал рекомендательное письмо. – Видимо, сын. На конверте инициалы А-М.
Явившийся встретить гостей Бьянкур-младший оказался 50-летним мужчиной, изрядно потрепанным жизнью. Он пытался молодиться, но седина портила все его усилия. Однако, получив письмо от Марии, расцвел как юнец. Дважды его перечитал. Благоговейно приложил его к губам.
«Безнадежно влюблен», – подвел краткий итог Коста.
— У меня есть еще одно письмо для вашей светлости. Тайное.
— Виконт Барбариос, мадам, – раскланялся маркиз. – Будьте почетными гостями шато. Прошу лишь об одном: о делах при отце ни слова.
Внутри замок оказался не менее роскошен, чем снаружи. Тщательно воссозданные ренессансные интерьеры, обивка стен парчой, шелками или дубовыми панелями, старинные гобелены, огромный камин с лепным изображением саламандры, витражи в окнах, густо отделанные балками потолки.
— Отец всю свою жизнь посвятил реставрации замка, – похвастался Арман-Мари.
— Это же огромные деньги.
— Мы неожиданно получили целое состояние за отобранные у нас революцией земли.[3]
Коста лишь головой покрутил. Скоро русские помещики получат выкупные платежи и за пару десятилетий прокутят-промотают состояния. А французские дворяне превратились в рантье или, как маркиз Бьянкур, вложились в красоту.
Дав усталым путникам немного отдохнуть, маркиз пригласил их на ужин в обеденный зал. Представил отцу – восьмидесятилетнему живчику, сохранившему энергию, несмотря на свой почтенный возраст.
Стол оказался скуден в отличии от помпезной богатой обстановки. Салатики, протертый супчик.
— Жиго из баранины Шармуаз, – торжественно известил всех лакей, внося главное блюдо.
Он водрузил на стол баранью ножку, запечённую с травами и овощами. Тщательно отрезал каждому по тонкому ломтику.
— Унеси на кухню! – тут же распорядился старый маркиз в отношении остатков жиго.
Коста голодными глазами проводил уплывающую от него баранину, которая была очень даже ничего.
— Отец! – взмолился Арман-Мари. – Я хочу еще кусочек.
Бьянкур-старший сердито сверкнул глазами из-под кустистых бровей.
— Принеси ему, – отдал приказ вернувшемуся в зал лакею, и не подумав предложить добавки гостям.
Когда убедился, что злостных покушений на баранину больше не предвидится, он удалился со словами:
— У меня слишком много работы и мало времени, чтобы засиживаться с вами.
— Простите моего отца за отсутствие гостеприимства, – извинился Арман-Мари, когда ужин завершился и все переместились в библиотеку отведать сладкого сотерна. – Он весь в заботах о реконструкции. Заменил старую крепостную башню на две новые, удачно завершив ансамбль замка, создал Китайскую комнату, разбил парк. Моему деду шато досталось в ужасном состоянии. Правда, купил он его за бесценок. Всего за 300 тысяч ливров.
«300 тысяч ливров? Да за это воплощенное в камне изящество можно, не задумываясь, отдать Метехский замок. Тем более, я там дважды сидел. Возвращаться не хочется, – грустно припомнил Коста. – Может, и правда, предложить? А вдруг согласится? Эй, маркиз, махнемся не глядя? Договориться с Воронцовым – беру на себя! Нет, не согласится. А жаль».
— Отец не покидает Азе-лё-Ридо. А ведь когда-то он был в числе немногих защитников Тюильри, когда санкюлоты штурмовали дворец короля.
— А вы?
— О, нет. Я большую часть времени провожу в Париже.
— Вот письмо, о котором я говорил.
Коста вытащил тщательно спрятанный в одежде рулончик из тончайшей рисовой бумаги. Он состоял из двух писем – еще одно от Мари, а второе, как оказалось, содержало обращение президента Франции к военным.
— Послание Луи-Наполеона нужно доставить в Венсен. Эту миссию г-жа Калегрис возложила на вас, – пояснил маркиз, ознакомившись с опасными документами.
— К чему такие сложности? – изумился Коста. – Венсен – почти часть Парижа.
— Проблема в трусости президента. Он смертельно боится доказанного обвинения в подготовке переворота и последующего лишения его власти.
— И для этого мне пришлось проделать полсотни лье?!
— Никакие полицейские ищейки не смогут отследить такой сложный маршрут. Я перепишу письмо, заверю его своим именем. И вы вручите его дивизионному генералу Сент-Арно, с которым я давно состою в переписке. Он знает мой почерк. Вы должны оказаться в Венсенском замке точно 14 марта. Там будет важное совещание, как сообщает мне Мари в своем письме. Время есть, вы успеете. Только не заезжайте в Париж, а сразу направляйтесь в Венсен.
— Позвольте уточнить. Ваш отец роялист. Неужели вы стали бонапартистом?
— О, нет! До господина из Елисейского дворца мне нет никакого дела.
— Тогда зачем вам все это?
— Вы не понимаете?
— Мадам Калергис?
— В точку! Ради этой женщины я готов на все – даже на государственное преступление!
«Все понятно. Седина в бороду – бес в ребро. Последнее танго в Париже стареющего маркиза. 50 лет – страшная дата в жизни мужчины. Он смотрит в зеркало и думает: неужели это конец? И бросается очертя голову в омут страсти к первой подвернувшейся вертихвостке. А если попадется на пути такая женщина, как г-жа Калергис – все, ты пропал. Ну, что сказать? Сбежавшая из дворца на Невском «принцесса» Мари играет на чувствах мужчин с той же легкостью, что и на послушных ей клавишах фортепьяно. Ловка, чертовка. Вот тебе и клуб эротоманов с вечерами разврата. Вербует самых стойких и не чихнет. Недаром подлец де Кюстин предупреждал Европу об опасности русских женщин, прибывающих в Европу. Хоть в чем-то не соврал, трехпалый!»
… 14 марта Коста добрался до военной базы на востоке от Парижа, включавшей Венсенский замок с расположенной в нем стрелковой школой и Форт-Нёф-де-Венсен, в котором размещались венсенские или, как их еще называли, орлеанские стрелки. До Парижа путешественники ехали на дилижансе из Тура. В южном предместье расстались. Отставной хорунжий на наемном экипаже двинулся в одиночку вдоль стены Тьера.
На въезде в замок его остановили.
— Имею частное письмо к генералу Сент-Арно.
— К дивизионному генералу![4] – рявкнул почерневший от африканского солнца начальник караула в кепи и мешковатых штанах. Наверняка, недавно вернулся из Алжира.
Тут же примчался офицер. Представился ординарцем генерала, Антуаном Георг-Виллем.
— Виконт Барбариос? Нас предупредили о вашем прибытии. Вас ждут, – любезно приветствовал Косту офицер.
Они отправились к замку. Когда вступили на каменный мост, ведущий к воротам, сопровождающий указал на растущую во рву замка иву.
— Это место расстрела несчастного герцога Энгиенского.
— Вы монархист?
— Конечно, нет. Мы все здесь бонапартисты! – ответил Антуан, не скрывая своих политических пристрастий. – Когда недавно президент принимал парад, венсенские стрелки прошли мимо него с криками «Да здравствует император!». На верхних этажах донжона и внизу, в казематах, у нас есть тюремные камеры. Они заждались республиканцев.
Замок – вернее, прямоугольник-крепость с мощными стенами и высоченным 50-метровым донжоном, заключённым в отдельный оборонительный квадрат – когда-то служил королевской резиденцией. Здесь каждый камень дышал историей. На первом этаже донжона, в зале заседания Королевского совета, Косту ждало многолюдное представительное собрание, состоявшее из генералов и полковников, оставивших свою свиту из адъютантов и порученцев за пределами здания. Не только венсенцы, но и офицеры из других полков. В действующей стрелковой школе существовали офицерские курсы, и в сборищах ее выпускников или в совещаниях с ними генералов не было ничего необычного. Ничего такого, что могло бы насторожить полицию. Рядовая встреча, а не военный заговор, направленный против конституции.
[1] Депутаты парламента Второй республики получали 25 франков в день и этим бахвалились. Мол, не отрываемся от простого народа. Для сравнения. Президент получал в день почти 77 франков. Дивизионный генерал де Сент-Арно – 822.
[2] Англичанка Элизабет Энн Херриэт, сценический псевдоним – мисс Говард, заложила (по другой версии, продала) свои земли, недвижимость и драгоценности, чтобы обеспечить победу своего любовника Луи-Наполеона на президентских выборах в конце 1848 г.
[3] В 1826 г. правительство выделило миллиард франков на компенсации дворянам потерь от революции.
[4] Во Франции звание дивизионного генерала пришло на смену генерал-лейтенанту. Следующее звание – маршал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
