Лицензия на авантюру
Глава девятая. Пауки, охотники и светская хроника
Рынок после обеда был пустынен, как городские улицы утром первого января. Только старые лавки при домах подавали признаки жизни. Продавцы сидели возле них в теньке под навесами, неспешно попивали вар да играли в кости и настольные игры, напоминающие шахматы. Мне повезло: владелец кожевенной лавки как раз сидел у странной пятиугольной доски с двумя приятелями и обдумывал ход. То был худой и крепкий мужик лет пятидесяти, с волосами, тронутыми сединой. Заметив меня, он намётанным взглядом определил, что я не просто слоняюсь по округе, а пришёл с конкретным запросом. Пока я оглядывал висящую упряжь и ремни, в огромном количестве свисающие с перекладин в тени, он встал и подошёл.
— Добрых счастливых дней, почтенный. Что-то хотите купить?
— И вам добрых дней, уважаемый. Мне нужны сумки на лошадь.
— Карджин?
— Наверное. Я точно не знаю, как оно называется. Сумки двойные, на лошадь.
— Это называется карджин, почтенный. Какая кожа вам нужна?
— Эээ... Понятия не имею. Непромокаемая, наверное.
— Да они все не боятся дождя.
Мужик ушёл в темноту помещения и вернулся спустя минуту, неся в руках сразу четыре пары сумок разных цветов и размеров.
— Эта из недорогих, обычные кожаные мешки с завязками, стоит всего четыре пила. Эти две подороже, возьму за них по два бинтара, зато сносу им не будет, а верх защищён клапанами. Ну а эта — лучшая. Кожа гаддала, отличная выделка, клапана, дополнительные мешочки и по два отделения в каждой. Смотри, как хорошо она будет смотреться на коне! — продавец встряхнул блестящую, будто покрытую лаком сумку. — Ремни тоже из кожи гаддала, не перетрутся. А перетрутся, так и заменить несложно. Видите? Вещь стоящая, внукам достанется!
— И сколько же она стоит, уважаемый?
— Десять бинтаров! Но стоит каждой монеты!
Ого. Половина золотого.
— А кто такой этот гаддал?
— Тварь такая. Кожа хорошая, прочная! Попробуй поцарапать.
Я поколупал сумку ногтем — ноготь соскальзывал.
— И от колючек не рвётся, и по камню скользит.
— А если куртку сшить?
— Можно и куртку. Только у меня сейчас столько кожи нет, осенью подходи. Берёшь?
— Давай за восемь. Не хочу долго торговаться.
— Эээ, нет. Ты что, меня не уважаешь?
— Я как только тебя увидел, так сразу зауважал! Вон у тебя руки какие. И работа красивая.
Продавец впал в ступор.
— В смысле, красивая?
— Хорошая, говорю, работа. И строчки ровные. Настоящий мастер делал, сразу видно! Давай за восемь, а?
— Ты неправильно как-то торгуешься. Ещё сглазишь. Ругай давай.
— Точно надо?
— Давай.
— Что за косоглазый ишак делал этот великолепный карджин? Посмотрите только на эту ровную строчку, хоть бы дал шанс докопаться!
— Куда докопаться? Кто такой ишак?
— Вглубь. Великий мастер, которому даже копыта вместо рук не мешают! Давай за восемь, а?
— Тьфу на тебя. Никакого удовольствия нет в таком торге. Забирай.
— Просто не научился ещё, почтенный. Давайте я потом поторгуюсь, когда куртку закажу? Обещаю ругаться как следует!
Продавец печально махнул рукой, забрал деньги и ушёл к друзьям. Я пожал плечами и двинулся к скотному рынку. Мохнатые менеджеры автосалона были на месте, развлекаясь неспешной беседой. Неизменный кувшин, конечно же, присутствовал и здесь.
— Добрых счастливых дней, почтенные. Мне бы соли для лошади купить.
— Это камень солёный, что ли?
— Видимо, он.
— Полтора пила.
— Неси.
Косматый встал, неспеша прошёл к ящичку под навесом и извлёк крупный, мутно-жёлтый кусок неизвестно чего. Даже попыток торговаться не стал предпринимать. Я выложил требуемый бронзовый кругляш и десять меди. Кусок соли отправился в рюкзак, а я уж было собрался домой, но заметил очень странного человека.
Человек был в костюме кобры. Нет, не то чтобы он был весь покрыт чешуёй и лениво полз по дороге, нет. Просто капюшон его иссиня-чёрного одеяния очень напоминал клобук королевы змей. С жёсткими бортами, он почти свисал перед лицом абсолютно лысого, болезненно бледного мужчины. Лицо его казалось покрыто чёрными пятнами, напоминающими язвы. Высокий и худой, он смахивал на дементора и Мерлина Мэнсона в одном флаконе.
Я бессознательно подошёл поближе и, будто любопытный ребёнок, уставился на загадочную фигуру. Пятна оказались татуировками. Да, прямо на лице. Ну, или это были нарисованные значки. Краска? Что-то вроде туши, вероятно. Руки незнакомец прятал в широченных рукавах, поэтому я не сразу обратил внимание, что и кисти, и пальцы его тоже были украшены какими-то иероглифами.
Раскрашенный покупал пауков.
Живых пауков разных видов. Тут был и степной «хомячок», и глянцево блестящие твари с широким размахом лап, что с трудом бы поместились на обеденную тарелку, и синие, будто покрытые кобальтом виноградины с лапками. Лысый любитель татуировок указывал на приглянувшийся экземпляр длинным пятнистым пальцем, сообщая количество одними жестами. Вершиной его покупок стал огромный, просто нереальных размеров белый паучище. Он таился в деревянной клетке, накрытой плотной чёрной тканью. Когда ткань приподняли, тварь отчётливо зашипела и спряталась в дальний угол.
— Очень крупный саласс, артан. Сложно было поймать. Дешёво не будет.
Пятнистый вопросительно качнул капюшоном.
— Меньше чем за лигур не отдам.
Клобук медленно кивнул и внезапно посмотрел на меня. Йоож! Так и помереть можно! Я сделал вид, что любуюсь мелким зверьём в клетках, а его белые, будто наполненные туманом глаза некоторое время продолжали следить за мной. Когда он расплатился, к нему подскочил мальчишка в кожаных перчатках до локтя, собрал клетки и мешки в какую-то деревянную приспособу, напоминающую рюкзак, и они ушли. Впереди — чёрный, мальчик отставая на пару шагов. Я искоса поглядел клобуку в спину, и он явно ощутил моё внимание. Капюшон медленно повернулся, и на меня уставились холодные, липкие зрачки. Я уставился на прилавок.
— Впервые видишь мараш-артана, чужеземец?
Что-то знакомое было в продавце. Пёстрая одежда с заплатами, чьи-то клыки на шнурках... Спустя секунду до меня наконец-то дошло: передо мной был охотник!
«Не желай долгих дней охотнику, это звучит, как проклятие. Желай охотнику добрых дней», — прозвучал в голове голос старого ворона.
— Добрых дней тебе. Не помню тебя в стойбище Сефшана. Меня зовут Шан-Амсат. — Я припомнил круговой жест у вечернего костра и на всякий случай повторил.
— Приветствую собрата на путях Арду. Зови меня Газар. Я из стойбища Дарат-Тага. Не видел тебя на весеннем атааре, Шан-Амсат.
— Я совсем недавно получил имя и многого не знаю, Газар. Меня, наверное, и охотником даже не назвать. Я ни разу не кочевал с племенем.
Газар расхохотался.
— Если Сефшан дал тебе имя, значит, ты достоин, брат. Придёт время, и Арду позовёт тебя. Атаар — большой праздник весны. Многие племена приходят, и мы меняемся историями. Вспоминаем ушедших в сумрак. Что ты здесь ищешь?
— Да... Ничего. Просто никогда не видел такого. Эээ... Персонажа. Мараш-артан, ты сказал?
— Да. Это мастер смерти. Они часто берут у меня пауков.
— Смерти? А зачем ему пауки?
— Не знаю. Это его тайны.
— А почему он ни слова не сказал? Не умеет говорить?
— Умеет. Но иногда они молчат. Почему, я не знаю. Давай выпьем вара, Шан-Амсат. Ты голоден?
— Благодарю, я ел недавно. Хорошо, давай выпьем.
Мы присели среди клеток и мешков. Пахло натуральным зверинцем и, почему-то, аптекой.
— Шан-Амсат, убери оттуда руку. Хантак любит кусаться.
Я поспешно отдёрнул конечность, которую случайно опустил на плоский мешок. Изнутри донеслось разочарованное шипение.
— Что за хантак?
— Небольшая полосатая змея, — спокойно сообщил мне Газар. — Очень ценный яд. Целители платят не скупясь.
Я отодвинулся от мешка подальше. Из ближайшей клетки раздался дикий вопль, заставивший меня подпрыгнуть на месте.
— А это ситка.
В клетке сидело непонятное существо с огромными, как блюдца, карими глазами. Лемур?
— Дай ему личинку, — Газар указал на ящичек у моих ног.
Внутренне содрогаясь, я тем не менее послушно полез под крышку, готовясь прикрывать ладонью щель, чтоб непонятные личинки не разбежались. Однако повезло. В ящике лежали желтоватые черви размером с сосиску. Абсолютно спокойные по причине того, что были мёртвыми и сухими. Подцепив пальцами одну, я сунул её прямо в лапки воспрявшему лемуру и получил в награду низкое басовитое мурчание.
— А они для чего? Ситки. Ради шкурок или мяса?
Лемур с ужасом распахнул глаза и перестал жевать. Червяк выпал изо рта. Я вернул нямку обратно. Газар рассмеялся.
— Нет, что ты. Их держат в домах. Они ловят насекомых, жрут пауков, змей и прочую мелкую живность. Ладят с детьми и любят, когда их чешут за ушами.
Ситка фыркнул, повернулся ко мне спиной и продолжил хрустеть. Спина была жирной, как у сибирского кота. Даже полоски имелись.
— А с собаками они как? Не дерутся?
— Ситки ни с кем не дерутся. Если не могут их съесть. Очень умные зверьки.
— Да, я заметил.
— Правда, по ночам орут часто. Но горожане терпят.
Кувшин закипел, и охотник закинул в него катышек вара. Пока настой томился, я оглядывал рядочки ящиков и клеток. Кого здесь только не было. Кроме птиц.
— Газар, скажи, а ты видел таких летающих зверьков, которые летают, живут на деревьях и красиво поют?
— Конечно. В сердце пустыни. Их называют манатами. Они разноцветные, яркие и встречают рассвет. Некоторые поют ночью.
— Так здесь всё-таки есть птицы! Если б ты знал, насколько я соскучился по их пению! А почему они живут только в пустыне и не прилетают сюда?
— Не в пустыне. В Сердце Пустыни. Там растут необычные деревья, течёт много воды и цветут диковинные цветы, которых нет нигде более. Только тарфинха иногда встречается здесь. Странное и опасное место.
— Тарфинха я видел. Мы собирали фрукты с большого дерева, а потом варили вино в стойбище Сефшана.
— Эш, тебе повезло. Я видел тарфинха дважды. Большое было дерево?
— Синдар сказал, большое. Высотой с эту стену, пожалуй. Плодов было много.
— Хан-эрек! Большая, очень большая удача!
— Если хочешь, я расскажу тебе, где оно растёт.
— А как давно вы собирали плоды?
— Нууу... Дней сорок тому назад.
— Тогда его уже там нет.
— В смысле, нет?! Это же дерево! Плоды может и не выросли, но дерево-то куда денется?
— Ты совсем недавно в этих краях, я вижу. Это тарфинха, небесное древо. Оно получило поцелуй Арду, Шан-Амсат.
— Погоди, оно прям ходит?
В голове появилась картинка, как дерево открывает глаза, кряхтит, выворачивает корни из земли и идёт по своим деревянным делам. Энт на максималках. Прям по Толкиену.
— Не ходит, — тут же обломал меня охотник. — Тарфинха всегда выглядит так, будто оно росло на одном месте. Но когда ты возвращаешься к нему спустя несколько дней, его больше нет. Большинство людей вообще никогда не видели, как растут финхаэллен.
— И они могут быть где угодно?
— Да. Вторую тарфинха я видел растущей в глубокой пещере, где ловил салассов. Первую — на лесной поляне, посреди синих цветов.
— Однако... А Синдар мне этого не рассказывал.
— Может быть, он думал, что ты и сам это знаешь.
— Вряд ли. Хотя...
Я задумался. Когда я встретил Синдара, языка ещё не знал, потому все разговоры у костров прошли мимо. А потом не спрашивал как-то. Да кому вообще в голову может прийти, что деревья могут перемещаться?!
— Газар, ты говорил, в сердце пустыни много необычного.
— Да. И опасного. И полезного. Ведь туда приходит за отдохновением сама Медева. Из её снов и рождаются странные звери и травы. Если попадёшь туда однажды, будь осторожен. Не прогневи богиню. Вряд ли ты сможешь убежать тем же способом, что и Арду.
— А почему Арду оттуда сбежал?
— Хо! Ты не знаешь? Что ж, я расскажу. Слушай!
Охотник прочистил горло, глубоко вздохнул, будто собирался запеть, и начал рассказ:
Однажды, на пиру богов, Арду выпил мёда и восхотел Медеву. Но мёд ударил ему в голову, и вместо песен он стал прям и груб в речах, поведав, что бёдра её будут ещё прекраснее, если их раскинуть, а грудь так и просится в руки. Слыша его дерзость, Мангас уже потянулся за своим копьём, но Медева остановила его руку. Насмешливо улыбаясь своими яркими губами, богиня всех живущих сказала, что с такими речами он может попытать судьбу с самкой искаартала, но пусть выбирает не слишком молодую. И пусть не обольщается, ведь и та может не оценить его пыл. Она мало того, что отвергла его, так ещё и высмеяла перед всеми богами! Громче всех смеялся Мангас, отбросив пылающее копьё. Однако же Арду был известен тем, что, поставив цель, никогда не отказывается от пути. И тоже любит добрую шутку. Прознав про тайное место отдохновения, он обманом миновал стражей и уселся на вершине большой тарфинха у серебряного ручья. Глубокой ночью, когда солнце скрылось в море, в чащу пришла золотоволосая. Отведав финхаэллен, дарующих сны, Медева возлегла на пряные травы и задышала ровно и глубоко. Тогда путник спустился наземь, где долго любовался спящей богиней и думал. Придумав же красивые речи, он уж совсем собирался разбудить богиню и спеть ей, дабы растопить холодное сердце, но тут вдруг послышался вздох!
Медева подняла густые ресницы и, отбросив золото волос, развернулась во сне. На горькую беду свою, повернувшись к вечному страннику задом. Арду возрадовался и тут же забыл о речах и песнях...
Карие глаза охотника озорно блеснули.
— То ли плоды в эту ночь были слишком дремотными, то ли Медева, устав от пиров и хмеля, не хотела прерывать сладкие сновидения, но в ту ночь бог странствий возлёг с ней ещё не единожды. А наутро, собираясь двинуться дальше, Арду понял, что притомился и решил подремать. Проснувшаяся богиня сладко потянулась и засияла радостной улыбкой навстречу восходящему Мангасу. А Мангас, разглядев спящего в траве, побагровел, как в самый пыльный из пустынных дней. Тогда Медева внезапно узрела капли золотого семени на своих бёдрах и мгновенно всё поняла. Ох и разгневался Мангас! Он совсем уж было собирался сжечь спящего, но богиня, видать, смекнула, что от гнева солнца в пепел обратится и её лес. Ей стало жаль цветов и сладкозвучных манатами, что были ни в чём пред ней неповинны! Тогда она приказала стражам схватить путника так, чтоб не попрать его сна, и отнести в самое тёмное место. Стражи леса утащили Арду в глухую чащу, а богиня решила дать волю своей ярости. Ох и кляла она наглеца, что воспользовался её беззащитностью! Так звенел её голос! Такие кары она придумывала дерзновенному, что даже Мангас устрашился, просветлел и понял, что жечь Арду действительно слишком просто. Успокоенный, он ушёл, а богиня поклялась, что достойно покарает всех виновных страшного преступления! После столь гневных слов она ушла в звенящую чащу вслед за стражами. Сам Мангас, шесть раз спускаясь с неба, страшился обратиться к Медеве, слыша её яростный крик! И тарфинха у серебряного ручья, внимая мучительным стонам Арду, дрожала всё сильнее, боясь ужасной кары. Ведь именно она укрывала странника в своих ветвях! Никто из живущих не знает, что за ужасы творила Медева в своей чаще, однако на седьмой день Арду повезло ускользнуть. Он вышел на поляну весь израненный, лёг страшно изодранной спиной в серебряный ручей, взглянул в тёмное небо и тихо засмеялся. Тогда тарфинха, страшась наказания, взмолилась к Арду о спасении, умоляя забрать её с собой. Бог странников улыбнулся и подарил дрожащему дереву свой поцелуй. С тех пор тарфинха, обретя свободу, стала прятаться от гнева золотоволосой богини, да так хорошо, что та по сей день её не может поймать даже у себя в лесном сердце. Или не хочет, потому что простила безвинное древо? Кто ведает... Мы знаем лишь, что у богини после примирения с Мангасом родилось семеро прекрасных детей, а Арду продолжает странствия, изредка останавливаясь передохнуть у ствола дарующей сладостные яркие сны.
Газар выдохнул и отхлебнул подостывший напиток. Я прокашлялся.
— Занятно. Боюсь даже представить, что за ужасы творились в чаще.
Газар ухмыльнулся.
— Я тоже. Однако с тех пор многие бездетные женщины уходят в рощи Медевы возносить молитвы, и случается, богиня дарует им детей.
— Какие восхитительные чудеса. А эту историю только дети Арду знают?
— Нет, знают все. Только дети Арду и жрицы Медевы рассказывают её по-настоящему правильно. Чтоб каждый устрашился.
— Я воистину устрашён.
— Это хорошо. Но по поводу осторожности в Сердце Пустыни я не шутил. Там может случиться многое. Уснёшь, например, а сквозь тебя прорастут синие травы. И боли не почувствуешь до самого утра. Или вдохнёшь ароматы чудесных цветов и пойдёшь дальше. А тело останется рядом с цветком. Или тело пойдёт, а разум останется. Но может и повезти. Например, набрать воды из серебряного ручья.
— А что за ручей?
— Источник жизни. Говорят, старики вновь обретают молодость, больные полностью исцеляются, а молодые могут жить трижды, отведав лишь один глоток серебряной воды.
— А почему не вечно?
— Вечно жить очень скучно. Разве вдохнёшь тогда полной грудью? Сама Медева просит сестру подарить ей поцелуй иногда.
— Сестру?
— Великую Мару. Сереброволосую.
— Мараш-артан, это что, жрец смерти?
— Мастер смерти. Он может говорить с ходящей в сумраке. Может помочь вознести ей дары. И может передать её дар.
— Что они делают вообще? Ну, за счёт чего живут?
— Помогают. Уйти легко. Проводить за грань беспокойных. Убрать ненужную жизнь. Подобрать яд, что принесёт облегчение. Идут к ним, и если нужно получить ответ на вопрос.
— И как?
— Кто знает. Спроси у мараш-артана, если хочешь.
— А эти... Они могут... Ну, поднять мёртвого?
— Не знаю. Кто-то говорит, что могут, кто-то говорит, что нет. Я встречал только кукол маарандара.
— Понятно. Глаза у него жуткие. Они все такие?
— Все. Есть ещё страшнее. Может, они сами себя поднимают. Ну, или хозяйка не даёт уйти.
Я передёрнул плечами. Жутковато.
— Охотники к ним не ходят?
— Ходят, почему нет? Яды на стрелы берём. Иногда, если мучается кто, просим помочь.
— А где их храм, или что-то такое?
— Прямо за лечебницей, в глубине. Те, кому надо, находят, Шан-Амсат.
— А ты знаешь, как они становятся мастерами?
— Не знаю. Никто не знает. Просто однажды приходят. Никто из них не рос в городе, где стал мастером. Никто не видел, чтоб их кто-то учил.
— А мальчишка тот, не ученик?
— Нет, ты что! Это обычный таскальщик. Вон их сколько, смотри.
Я поглядел в дальний конец рынка. Действительно. Там было полно подростков лет шестнадцати на вид. Были и постарше. Просто в глаза раньше не бросалось. Так же, как и торговцы, и лошадники, компания сидела и во что-то играла, попивая чай.
— Утром они так не сидят. Ночью тоже работа появится, когда караваны придут. Только и смотришь, как бегают. Особенно те, что на харчевни работают.
Я допил терпкий вар, поставил чашку и поднял глаза на Газара. Тот улыбнулся и сказал:
— Заходи, если что. Я буду на рынке ещё три дня. Потом мы уйдём.
— Спасибо тебе за то, что рассказал много интересного.
— Не стоит, брат. Дети Арду должны помогать друг другу. Только ты трофей повесь на себя. И вещь от друга. Пока ты не сказал про Сефшана, я и не понял, что ты наш брат.
Я сконфуженно улыбнулся и достал волкофак из рюкзака.
— Трофеи вот тут. А зубы я не стал на себя цеплять, хотя Шангай предлагал.
Газар протянул руку. Я отдал ему жезл. Охотник внимательно и бережно осмотрел моё творение и вернул обратно.
— Славная вещь. Я чую в ней силу Арду.
— Серьёзно?
— Конечно. Думаю, ты и сам ощутил веселье, когда делал его.
— Слушай, а и правда!
— Погоди немного.
Газар поднялся и ушёл в лабиринт ящиков. Вернувшись, он протянул мне странную разноцветную верёвочку с деревянной маленькой фигуркой. Кажется, то был маленький лис с большими ушами. Лис задорно улыбался.
— Держи. На память. И вот ещё что.
Он достал нож и отрезал кусочек своей одежды.
— Пришей на свою рубаху, когда пойдёшь к детям Арду.
Вот же блин! Ему обязательно надо дать что-то взамен! Но что? У меня с собой ведь только рюкзак. Пояс? Жезл. Нож? Ладно. Вздохнув, я расстегнул ремень и стащил нож с ножнами. Нечего жадничать. Дома есть тот, что я получил от мастера-оружейника в Габан-Тави. А нож, что я нашёл на первой стоянке, будет в хороших руках. На будущее надо завести несколько вещиц, что можно обменять или подарить охотникам. Взглянув на Газара, я осознал, что и кусок одежды надо отрезать. А на мне рубаха сына старого Лада! Неудобно как-то. Но что поделать. Я отрезал маленький клочок с подола и протянул охотнику вместе с ножом.
— И ты возьми, на память.
Газар тепло улыбнулся и кивнул.
— Добрый дар! Пусть Арду бредёт с тобою рядом, брат!
— Спасибо за пожелания. Надеюсь, с ним вдвоём повеселее будет.
Газар расхохотался.
— За это уж точно можешь не переживать! Если Арду идёт рядом, скучно тебе точно не будет!
За спиной кто-то хихикнул. Я оглянулся. Мальчишки, наверное.
Глава десятая. Степь да степь кругом
С рынка я дополз ближе к вечеру. Сумки хоть и были почти пустые, но всё время сползали. Кожа гаддала, кем бы он ни был, действительно оказалась гладкой. Без надёжного крепежа на плече не держалась совершенно. Дома старик внимательно рассмотрел мои приобретения. По поводу куска соли неодобрительно покачал головой.
— Надо было выбирать самый прозрачный камень. Этот будет горчить.
После чего встал и отнёс соль Гадюке. Я б не сказал, что она осталась недовольна. Судя по длинному языку, увлечённо облизавшему все края лошадиного чупа-чупса, каменюка пришлась ей по вкусу. Потом он оглядел вторую покупку. Сумки Ладу понравились.
— Добрая работа. У Каммала брал?
— Да, как-то не спросил имени. Курчавый такой, с сединой. Крепкий.
— Каммал. Сколько он взял за свой товар?
— Просил десять, сошлись на восьми.
— Бронзы?
— Нет, серебра.
— Эш! Тебе что, деньги некуда девать? Ты почему не торговался?
— Да я же говорю, две монеты скинул!
— А мог бы пять! Но работа добрая... Но мог бы! Ты что, богатей?
— Нет. Скорее раздолбай. Прости.
Он чуть похмурился, но затем сменил гнев на милость.
— Ладно, сейчас сыр варить будем. Помойся и переоденься.
Я молча пошёл к каменной чаше. Кажется, я уже начинаю привыкать к ледяной воде и запаху трав от местного шампуня. Кориандром он пахнет, что ли? Похоже. Поменял рубаху и вернулся. Старик уже поставил чан на огонь.
Сыр в этот раз был немного другой, молоко подкисло, и зёрна стали более упругими. Практически сразу после формовки в сыре начали образовываться дырочки. Во время варки старик всё ещё бурчал про мои способности к торговле, но так. Будто ритуал выполнял. По-домашнему. Наверняка ведь он и с сыновьями так бурчал, подумалось мне. Уж что-что, а поводы для ворчания у старика наверняка не пылились в глубине погреба. Видимо, ему этого не хватало.
— Не спи. Смотри за углями. Сбежит молоко, сарыз подгорит.
Я поспешно подвинул в топке рдеющие красным угли к дальней стене. Оказалось, сарыз — такая штуковина, что-то вроде топлёного кефира. Тот самый йогурт, что старик приносил на завтрак. Под действием тепла он немного темнел, лишняя вода выпаривалась, и получалась кисло-сладкая масса. В неё можно было добавить зелени, а Лад ещё и довольно обильно её солил. Я попробовал, мне тоже понравилось. Хотя в детстве я обязательно клал в кефир сахар. Очень не любил кислое. Пах сарыз карамелью. Глядя на густую глянцевитую массу, я невольно сглотнул.
— Кашу я уже сварил, пока ты на рынке шастал. Сейчас перельём и будем ужинать.
— Я завтра хочу далеко уехать.
— Опять песок будешь искать?
— Нет. В стойбище к охотникам съездить хочу. И в Габан-Тави. Там мне печника обещали, как мастерскую найду. Вот, хочу поговорить, обсудить сроки.
— Ясно. Значит, дня на три уедешь, не меньше. Еды надо сегодня приготовить. И лошади зерна возьмёшь.
— Почему три дня? Я думал, туда и обратно. С караваном-то дольше выходит. А один ведь быстрее обернусь.
Старик посмотрел на меня в немом изумлении.
— Ты что, каждую неделю новую лошадь покупать собираешься? Аш-шартан! Где твоя голова?
— А чего?
— Кобыла тебе что, железная, за день от Румантара до подземелья скакать, да потом ещё и обратно?
— Да тут километров шестьдесят всего...
Гадюка негодующе фыркнула за стеной.
— Не знаю, что ты там за лометры считаешь, но за лошадью уход нужен! Хочешь ей спину сбить?
— Не, я просто ехать...
— Просто ехать! Энгере! Купи себе железного коня и просто езди!
— А что, я б купил... А где продаются?
Старик вытаращил на меня глаза, хлопнул себя по лбу и покачал головой.
— У бабушек в сказках. Учить тебя и учить. Пойдём ужинать! Ездюк ещё нашёлся...
Весь ужин старик вдалбливал в меня лошадиную науку. О том, как ухаживать, да сколько мясной транспорт может проехать шагом, сколько проскакать. Дааа... Оказалось, мои ожидания были несколько оптимистичны. Лихо проскакать я могу максимум километров десять, а потом обязательно должен лошадь выгулять, протереть, напоить, вычесать и тому подобное. Короче, скакать три дня и три ночи, как в сказках, у местных принцев не выходит. Даже на самых породистых лошадках. Ехать-то можно. И довольно долго, почти весь световой день. Но — пешком. В смысле, шагом. Без газа в пол. А на полную катушку лошадей вообще гнать не рекомендуется. Очень уж нежные они. Легко можно угробить коняшку за один пацанский галоп. Километра в шесть. Вон те длинноногие феррари с гривами, что я повстречал в рыночных конюшнях, разовьют скорость гораздо выше моей степнячки. Но недолго. А потом ей нужно менять масло, шины... Тьфу. Обслуживание надо. И отдых продолжительный. Короче, всё как в автоспорте на Земле. Только расстояния меньше. Хоть двигатель менять не надо. Старик жужжал и жужжал разъярённой пчелой, продолжая закидывать меня информацией. Я честно старался запоминать. Наконец он выдохся. Гадюка во время всей этой лекции кивала головой, жуя сено. Зараза. Один мой милый пушистый ангелочек поддерживал мою ногу тёплым боком и даже возмущённо тявкнул на старика, когда тот повысил голос. Я выудил из каши кусок мяса и сунул его Снежке.
— Ты ещё собаку испорти! Так, а ну иди сюда!
Лад встал, насыпал полную миску каши и отнёс еду к её лежанке.
— Собака не должна за столом есть. Ты девка умная, не учись у этого дурня!
Я хмыкнул. Снежка вильнула своим коротким обрубком и подошла к миске. Аппетит у ребёнка был здоров, нос мокр и глаз любопытен. Жопка ещё такая смешная. Как у овцы почти. От любования собакой меня отвлёк надтреснутый голос Лада.
— Доел? Пойдём лепёшки делать на завтра. Вару потом выпьем. Скоро совсем стемнеет, а успеть надо много.
Пока готовили лепёшки, старик продолжал наставлять.
— Завтра с утра через город поедешь, так короче.
— Так нельзя же вроде?
— С утра — можно. До рассвета разбужу. Карджин на лошадь сам повешу.
Наконец всё было готово. Все накормлены, еда приготовлена. Гладко вычесанная Гадюка мотала головой в стойле, а Снежка умостилась на своей тряпочке. «На море не сходил искупаться, — подумалось мне, — завтра уже не успею».
Завели свою вечернюю песню цикады. С моря тянуло вечерней прохладой, и ветер доносил запах водорослей сквозь открытое окно. Я лежал на своей лежанке и думал о завтрашней дороге. Мысли путались, перескакивали с седел на шанов, с шанов на сыр, с сыра на то, что надо будет не забыть взять мешочек с артефактами. Встал, нашёл надам-син, сунул в рюкзак, но всё равно не успокоился до конца. Заснул я, кажется, только под утро, и потому, когда рука Лада легла мне на плечо, я не сразу понял, где нахожусь.
— Вставай. Уже светлеть начинает.
За окном было совершенно черно. Только звёзды над морем — и ни полоски рассвета. Я сел, потёр лицо ладонями. Старик возился у очага: сарыз, лепёшки, чай. Всё как вчера, только вчера это был ужин, а сегодня — ожидание, как на иголках. Впереди — дорога. Первая, самостоятельная и — далеко.
Чуть не забыл нож. Он обычно висел на ремне, а его я на ночь не вытаскивал из штанов. Только ощутив непривычную пустоту, вспомнил, что отдал его охотнику, чертыхнулся и сбегал к себе в комнату за новым. Он был гораздо длиннее, чем я привык. Пока приладил на пояс, поправил, старик неодобрительно хмурился и качал головой.
— Я положил верёвку наговорную. Если ночь застанет в степи, положи вокруг лагеря. Лошадь на ночь не стреноживай. Просто привяжи рядом.
— Верёвка что, шанов отпугивать будет? — улыбнулся я.
— Нет. Зато ни паук, ни змея к тебе в постель не заберутся. Шаны же... Да убережёт тебя Арду. За лошадью смотри. Если нервничать начнёт — и ты будь настороже. Костёр разведи поярче. А лучше всего — не ночуй в степи, Олег. Не испытывай удачу.
Лицо старика потемнело.
Я вздохнул и клятвенно пообещал не рисковать понапрасну. Затем мы оседлали лошадь и накинули новые сумки. Гадюка благосклонно их обнюхала и топнула копытом.
— Что, нравится обновка?
Гадюка фыркнула. Лад самостоятельно проверил подпруги, подёргал седло, уздечку и выдал последние указания:
— Если всё же заночуешь в степи, выбери место повыше, да чтоб кусты окружали. Лошадь тогда не рассёдлывай. Путы не вешай, привяжи к кусту, смотри как надо.
Старик ловко сделал петлю из поводьев, просунул раз, другой и вставил в узел палочку.
— Смотри, дёрнешь раз — привязь распустится. Попробуй.
Я дёрнул палочку, и повод распустился.
— Не так, дурень, другой рукой за узду держи! А то сбежит твоя кобыла, будешь топором среди ночи махать! Попробуй сам затяни.
Я затянул. Раз, другой, третий. До тех пор, пока старик не был удовлетворён. Снежка вертелась под ногами и умоляюще повизгивала.
— Э, нет, пушинка. Рано тебе ещё на такие прогулки ездить.
Я присел и потрепал щенка по голове. Пальцы тут же облизали. В сердце защемило.
— Дома будь, стадо охраняй. Кушай побольше, расти. Обязательно с тобой ещё прогуляемся.
Собака поставила лапы мне на колени и попыталась облизать лицо.
— Не-не! Вон, с дедом сиди! Поцелуями меня не подкупить, хитрая ты кокетка!
Мелочь упала на спину и подставила пузико. Ну как тут не почесать? Лад досадливо цыкнул.
— Не порть собаку. Хвалить за дело надо. Садись уже. А то восхода дождёшься и в объезд города будешь ехать.
Я посмотрел на деда, кивнул и взобрался на лошадь. Снизу донёсся скулёж.
— А ну, тихо! — разозлился вдруг старик. — Нечего мне тут вой на дорогу устраивать!
Белое пятнышко притихло. Пастух присел на корточки, опустил ладонь на спину Снежки и махнул рукой:
— Поезжай!
Гадюка опустила голову и потрогала губами подружку, а потом пошла. Сама. Без единой моей команды. Я только и успел взять поводья в руки.
Копыта цокали по земле.
Предутреннее море клубилось лёгкой дымкой. Наезженная дорога слегка серела под тёмным небом. А в воздухе висела влага. Подъезжая к порту, я увидел горящие светильники у ворот. Было немного зябко. Стража куталась в плащи. Хмурые и невыспавшиеся, они проводили меня взглядом и не задали никаких вопросов. Гадя звонко зацокала копытами по мостовой. Румантар уже не спал. Я заметил подводу с деревянной бочкой. От телеги сновали странные люди, замотанные в тряпки по уши, будто разбойники с Дикого Запада. Чем они занимаются, я понял только подъехав чуть ближе. Ветерок дул с моря, и я не сразу почуял это феноменальное амбре, мигом окунувшее меня в запах зассаных подъездов уральского городка. Фффу, ну и вонь! Смердело от бочки так, что резало глаза. Понятно. Сборщики нечистот вышли на свою неблагодарную работу. Слушая эхо копыт на тёмных улицах, я заметил ещё несколько команд. На рынок проследовал караван, тянущий тяжёлые фургоны. Молодой возница первого махнул мне рукой и белозубо оскалился.
— Долгих счастливых дней, почтенный!
Я махнул рукой в ответ.
— И вам! Хорошей торговли!
— Спасибо на добром слове!
Мы с Гадей миновали гружёную вереницу, и мне пришлось ещё четырежды поздороваться с абсолютно незнакомыми мне людьми. Мимо проплыли городские бани, где с самого утра уже кипела жизнь. Какие-то люди таскали тюки и передавали их стайке разномастно одетых женщин. Были там и старухи, и молоденькие девчонки с обнажённой грудью, несмотря на утреннюю прохладу. Одна из них что-то шепнула своей подруге, и они расхохотались.
— Эй, канамджин, куда ты собрался в такую темень? Иди ко мне под бочок, согрею недорого! А нет деньжат, так вон, Кейта примет за стакан кайджи!
В толпе раздались смешки, потом вперёд выбралась толстая неопрятная женщина и осклабилась щербатой улыбкой.
— А чего? Я согласная! Слезай, мальчик, проведу тебя в рощу Медевы!
Она подхватила огромные обвисшие груди и потрясла ими будто мешками. Под глазом у жрицы любви алела свежая ссадина.
Я приподнял шляпу и крикнул:
— Нет, дамы, вынужден отклонить столь щедрое предложение! Хотя Кейта и вправду средь вас самая красивая!
Баба хлопнула себя по бёдрам и хрипло расхохоталась.
— А ты никак не только на язык длинный, канамджин? Эш, а ну скачи быстрей, а то задеру сейчас платье да догоню, пока эти хапи с мыслями собираются! Я хоть и не так быстра на ногу, как в юности, но уж если обниму...
Она сделала руками хватательное движение и высунула кончик языка.
Старик, выносивший мешок с бельём, тоненько захихикал:
— Ой, беги, молодой стручок, Кейта и догнать может, она такая!
Я сделал напуганное лицо и заёрзал на лошади, тряся ногами. В толпе прачек раздался взрыв хохота. Гадюка задрала морду и недовольно фыркнула. В спину мне долго ещё что-то недовольно кричали очнувшиеся молодки.
Стоило проехать бани, как показались вычурные крыши гостиницы, и наконец я выехал на знакомую площадь у главных ворот. Стража здесь была то ли более выспавшаяся, то ли более любопытная. Мордатый здоровяк сделал надменное лицо и спросил:
— Куда едешь?
Захотелось ответить грубо, но я сдержался.
— Да вот, погулять по степи решил.
Хмырь недовольно засопел, но тут его отвлекли:
— Кандар! Караван идёт! Хватит там щеками трясти! Бегом проверять!
Мордатый мигом утратил всю надменность и, позвякивая кольчугой, опрометью бросился исполнять приказ.
Его старшим оказался сухой и жилистый мужик с седыми, будто присыпанными перцем усами. Меня он оглядел быстро и цепко.
— Долгих счастливых дней, почтенный, — приподнял шляпу я.
— И тебе. Обратно с товаром пойдёшь, или как?
— Не думаю, почтенный. Может, себе что куплю.
— Ага. К подземникам, значит, собрался. Ну, проезжай. Ты, никак, у старого Лада поселился?
Я аж опешил. Нифига у них тут контрразведка поставлена!
— Да, уважаемый. А откуда вы знаете?
— Я в этом городе всё знаю. И всех. И меня люди знают. Звать тебя как?
— Олег, уважаемый.
Худощавый кивнул, будто сверив в уме какие-то сведения.
— Слыхал я, будто ты мастерскую ставишь там, в горах. Что делать будешь?
— Да вещицы одни попробовать собираюсь, — осторожно произнёс я. — Получится или нет, пока не знаю. Если получится, так вам первому и подарю. А пока дела нет и говорить нечего.
Худой по-ястребиному посмотрел на меня сначала одним глазом, потом вторым.
— Не хочешь говорить, значит... Проблем от тебя не будет?
— Да что вы, уважаемый. Никаких проблем. Одна лишь польза. И вам, и городу даже. Если всё получится. Работа просто сложная. Такого у вас ещё не делают.
Стражник остро посмотрел на меня.
— Не будет, говоришь. Хм.
Он помолчал и задумался. Заново оглядел меня, цепко оценивая. Потом принял какое-то решение.
— Ладно. Звать меня Акатан. Люди зовут Акатан-баал. Я — хатан стражи Румантара. Всей стражи. И на вратах, и на рынке. Шутить со мной не надо. Я шуток не люблю. Понял меня?
— Понял, Акатан-баал. Разрешите идти?
— Езжай.
Охо-хо... Непростой дядька. Живо напомнил мне кап-два времён моей срочной службы. Тоже был суров до окаменения. Вся команда по струнке ходила и жила по режиму. Интересно, он каждый день на главных воротах стоит? Начальник стражи города вроде не обязан. Должность-то генеральская! Хотя что я вообще знаю об уставе местных органов правопорядка?
Стоило миновать длинный коридор ворот, как передо мной появилась прямая как стрела и уходящая вдаль дорога хафсат. Чуть сбоку мордатый проверял караван. Судя по лицу караван-баши, Кандар, получив пинок от начальства, вымещал своё недовольство. Я отвёл взгляд и выехал на дорогу. В одиночку ехать было страшновато. Но помнится мне, Синдар упоминал, что путь древней расы защищает путника от всякого зла, тёмные создания на нём не появляются и даже шаны не смеют зайти сюда. Что ж... Посмотрим. Я решительно поправил Волкофак на поясе, пощупал топорище, притронулся к стетсону и тронул Гадюку пятками за бока. Кобыла мотнула головой и пошла неспешным шагом. Спустя пару километров я немного расслабился. Обернулся. Румантар стоял в лучах солнца огромной красной скалой. Вокруг не происходило ровным счётом ничего. По бокам тянулся равнинный пейзаж, разбавленный пятнами песка и редким кустарником. Если слегка додумать окружающий мир, можно было легко возомнить себя героем вестерна. Так что я сдвинул стетсон на затылок, расслабился в седле и принялся насвистывать что-то похожее на Энио Морриконе. Гадя восприняла саундтрек вполне благосклонно, лишь слегка прядала ушами на не слишком, по её лошадиному мнению, удачных нотах.
— Раз ты такая музыкальная, можешь сама петь. Я послушаю.
Кобыла промолчала.
— То-то же! — удовлетворённо кивнув, я продолжил насвистывать.
Спустя полчаса перестал и задумался. Репертуар мой был не слишком богат, вестернов смотрел маловато. В голове покрутилась «Синема, синема» из «Человека с бульвара Капуцинов», потом вспомнились «Пора-пора-порадуемся» из незабвенных с юности «Трёх мушкетёров» и ещё почему-то «Супер перфоратор» из «Мокасина Маниту». Английский я знал плохо, но свистеть это совершенно не мешало. Потом устали губы, а дорога — нет. Лошадь облегчённо выдохнула. Но зря. Я стал с ней разговаривать.
— Вот скажи мне, Гадька, в чём сущность твоя животная?
Кобыла удивлённо подняла ухи и даже слегка обернулась.
— Ходишь себе и ходишь, а мне думать, однако, надо. Обо всём об вот этом. Где, чего, как... А ты топ себе топ. Как считаешь, лошадь, для чегось я в энтот мир обрушился? Грянул, даже. От жабов бегать или стекло варить?
Гадюка, наверное, покрутила бы пальцем у виска, если б у неё были руки. Но рук не было, а уши присутствовали. Не повезло. Плиты сменялись плитами, и взирать на них слегка поднадоело. Я стал смотреть на степь. Там тоже показывали однообразное. И я вернулся к беседе.
— Нам с тобой обязательно надо налаживать контакт. Ездить мне придётся много, а говорить не с кем.
Кобыла возмущённо промолчала.
— Нет, я понимаю, что ты можешь мне сказать, но сама посуди, ничто так не заменяет живое человеческое общение, как общение с существом, которое ответить не может. С людьми вон споры постоянные, какое-то мнение у них, а ты девушка воспитанная и характер свой вербально не проявляешь. Очень хорошая черта, я считаю.
Кобыла всхрапнула и покачала головой.
— Чего ты? Не согласна? А так всё хорошо начиналось!
Я хотел добавить ещё пару фраз, но тут произошло событие, которое мигом сдуло с меня всю дурашливость. Из рощицы впереди, по левой стороне от дороги, донёсся чей-то вибрирующий вопль. Что-то заорало, как потерпевший. Такого крика я ещё в жизни своей не слышал. Он звенел среди притихших холмов как зуммер корабельной тревоги. Уши кобылы встали торчком. Она встала как вкопанная и напряжённо уставилась на темнеющий край деревьев. Звук раскатился вибрирующей волной, и холмы застыли. Никаких человеческих лёгких так бы не хватило орать. Звенящая тишина продержалась минуту, а затем раздался треск деревьев. Что-то ломилось в нашу сторону. До рощицы было метров пятьсот, не больше. Я, проклиная себя за глупость, сдирая ногти, рванул со спины рюкзак. Вот что мне стоило положить жезл в седельную сумку? Что там к нам ломится? Судя по напору — маневровый локомотив. Рюкзак наконец оказался у меня в руках, пара секунд ушла, чтоб справиться с узлом на горловине. Жезл, наполненный таинственной силой, оказался у меня в руке. Деревья затрещали отчаяннее, и на поляну впереди меня вынеслось огромное бурое нечто. Медведь?! Ватная волна прокатилась по напряжённым мышцам. Ещё не до конца осознавая, что именно вижу, я смотрел на поляну. Лось. Блин, это был лось!
— Ты чего разорался, придурок?! Так и до инфаркта довести можно!
Я облегчённо рассмеялся. Кобыла тоже немного расслабилась. Лось молчал. Не разбирая дороги, он нёсся по холму. Слава Богу, не к нам. Я потряс головой.
— Брачные игры у тебя, что ли? Чего так ора...
Я заткнулся. Из леса за большим коричневым пятном выметнулись серые тени. Одна, вторая, третья... По пятам за увенчанным короной рогов лосем неслась стая шанов. Охватив жертву по широкой дуге, стая неслась точно единый отлаженный механизм. Молча. В этом молчании была непреклонная уверенность. Расслабившийся организм не сразу толкнул ледяной ручеёк по спине. Забыв закрыть рот на полуфразе, я молча наблюдал за зловещими догонялками. Лось попытался уйти вправо, к равнине, но, будто ожидая этого, там возникла ещё одна тень. Лось повернулся в сторону города. Отсекая ему путь, возникла ещё одна тень. Шаны гнали жертву прямо на нас. Я сглотнул. На сохатом уже были видны тёмные пятна крови. Неожиданно яркие белки глаз светились незамутнённым ужасом. Я стиснул волкофак. Глядя на молчаливую стаю, до меня вдруг дошло: у меня будет только один выстрел. И в кого его направлять? Пять чёрных спин, рассекающих траву, как плавники акул, не оставляли мне сомнений. Вот ты и допрыгался, Олежа. Я уже слышал шумное дыхание лося, подбегающего к дорожной насыпи. Он оказался чуть сзади, ему оставалось до дороги метров пятьдесят, вот чуть-чуть! Из высокой травы ударили две чёрные молнии. Одна с точностью опытного хирурга буквально на мгновение повисла на горле и тут же отпрыгнула. Другая забралась на круп, вцепилась в спину и будто борец-профессионал перебросила себя на другой бок жертвы. Задние ноги сохатого заплелись. Он тут же выровнялся и даже сбросил второго, но этого мгновения хватило, чтоб его догнала вся стая. Да и поздно. Только тут я увидел, что в шее животного, как огромный багровый рот, разверзлась открытая рана. Он уже не орал, хрипел. В задние ноги вцепились сразу двое и дёрнули. Гигант сделал последний прыжок, но конечности держали крепко. Как огромный коричневый дуб, лось медленно упал набок. Его огромный вытаращенный глаз вертелся в лихорадочном танце, пока не увидел меня. Тело животного затряслось, но то была не агония, нет. Просто, не дожидаясь последнего выдоха, его начали жрать. Крупный шан лениво мотнул головой. Затрещало, и брюхо жертвы открылось будто дверца. Из неё синевато-белой рекой потекли внутренности. Показалась багровая печень, и зубы шана мгновенно оторвали кусок. Лось булькающе захрипел. Он хрипел и хрипел, постепенно слабея, пока две глянцевые от крови морды всё ныряли в его нутро. Остальные пятеро шанов уселись чуть в стороне и склонили головы. Как порядочная американская семейка на молитве. Перед семейным ужином. «Господи, благослови пищу, что ты нам послал сегодня, и мамины зубы, что её приготовили! Аминь!»
Я не мог отвести взгляд. Не мог сделать ничего. Кто знает, может быть, мы с кобылой стали бы вкусным десертом на этом семейном празднике, если бы молодые шаны не устали дожидаться, пока поедят родители, и не решили поиграть. Один из них поднял голову и взглянул прямо на нас. Акульи зрачки уставились прямо мне в душу. «Что, братишка, приуныл? Как там твой жезл называется? Волкофак? Смешно. Доставай, поиграем».
Только тут я вспомнил, что в потной руке зажато оружие. Пока пятёрка с одинаковыми взглядами неторопливо поднималась, я, собрав волю в кулак, поднимал свой последний шанс. Ужасно медленно. И тут Гадюка пришла в себя. Она завизжала будто испуганная девчонка и изо всех сил рванулась вперёд. Не знаю, каким чудом мне удалось удержаться в седле. В шее что-то болезненно хрустнуло, руку рвануло, и молния шарахнула в кусты на насыпи. Метрах в десяти от семейки. Шанов это даже не напугало. Они недоумённо переглянулись, а мы с кобылой уже неслись сломя голову. Всё, что я мог, так это держаться. Пятёрка преследователей сорвалась как стрелы с тетивы.
Они неслись за нами, слегка подрыкивая на ходу и, кажется, не слишком торопились. Гадюка высоко задрала голову, уставив белые глаза в небо. Я понял, что она ничего не соображает. Благо, что она неслась по дороге. Только увидев, что ей страшнее, чем мне, я пришёл в себя. Копыта звенели частой дробью, и меня мотало по всей её спине. Собравшись, я придавил бока лошади ногами и намотал поводья на руку. В другой руке лежал жезл, который я каким-то чудом не выпустил. Сумки взлетали будто крылья бабочки. Я сунул оружие за пазуху и перехватил поводья. Кобыла неслась не разбирая дороги, если я не перехвачу управление взбесившимся транспортом, то нам обоим придёт конец. Держа уздечку, я подправлял движения лошади, когда она опасно приближалась к краю. Бросив взгляд назад, я убедился, что преследователи бегут рядом с дорогой. Рядом. Не по ней. Потому что знают. Творение хафсат не допускает тёмных на трассу. А может быть, и вообще всех животных, если на них нет разумного седока. Конечно. Кому охота, летя по скоростному шоссе, впечататься в милого енотика? Не говоря уж про бешеных лосей и шанов. То есть они просто играют. Если мы не сделаем ошибку. Я успокоился. Осталось донести это спокойствие Гадюке.
— Эй, Гадя! Мы в безопасности.
Я чуть поддёрнул поводья. Не реагирует.
— Слышь, подруга, всё кончилось!
Ноль реакции. Всё тот же бешеный аллюр с задранной головой. Мне не нравится её дыхание. Оно будто с подвизгом.
— Тише, тише, моя хорошая. Шаны просто берут нас на слабо! А мы с тобой русские! Нас на слабо не возьмёшь!
Лошадь патриотическая речь не тронула. Я подправил курс, натягивая правый ремень буквально всем телом.
— Эй, Гадька!
Безуспешно. Я стал лихорадочно размышлять, как привести кобылу в чувство. У лошади неконтролируемая паника. Яснее ясного. Тут и человека в таком состоянии в себя не вдруг приведёшь. Как утопающий не осознаёт, что происходит, и топит и себя, и спасателя, не давая ему двигаться и всеми силами забираясь наверх. Нас учили.
— В таких случаях надо глушить! — потрясал кулаком старшина Никифоров.
На кулаке у него был выбит якорь. Мы заворожённо следили за потускневшей от времени татухой. Ещё у старшины была русалка. С сиськами как арбузы и невероятно шалавистой улыбкой. Видеть её доводилось редко, поскольку русалка была выбита на груди, под тельняшкой. Я первый раз увидел её в гарнизонной бане, куда нас повели после рейда нашего сторожевика.
— Это Натаха! — гордо заявил Никифоров. — Знойная баба, мечта поэта!
И коротко хохотнул. Странно, конечно, что грудь старшины вызывала в неокрепшем салажьем мозгу эротические фантазии, но что поделать. Любые картинки похабного содержания бдительно находились и уничтожались нашим замполитом старлеем Колесниченко, человеком сложной судьбы и бурной фантазии.
— Дрочить вас право имею я! И старшины ещё. Даже командир вас того-этого не будет! Ясно?
— Так точно! Только вы и товарищ старшина!
— Молодец! Свободен!
На журналы и карты сомнительного содержания у Колеса был исключительный нюх. Всё нестойкое и аморальное стабилизировалось и морализовалось до уставного соответствия. Путём разрывания, растаптывания и... Рисования. Не шучу.
— Отдайте, товарищ старший лейтенант!
— Никаких баб на корабле! Тем более голых, Сельцов!
— Так то не баба, товарищ старший лейтенант! То сестра моя! И не голая, а в купальнике!
— Атставить, боец! Верну, но только после приведения в уставной вид, дабы избежать разложения!
И — вернул. В аккуратном сарафане и косыночке, заботливо нарисованных нитроэмалью. Красной. В белый горошек. Творческий, сука, человек. Естественно, на фото была не сестра, а разбитная деваха, пославшая другу детства весьма похабную фотку, но — в рамках приличия. Скромная селянка, стоящая на четвереньках с лукавым взглядом из-под пряди волос, долго радовала наше отделение, пока до неё не добрались руки злобного Колеса. У неё даже взгляд изменился. Серьёзно. Из лукавого стал растерянным. «Что я тут делаю и где земляника у пруда?» Мы разочарованно вздохнули, а сестрица стала Алёнушкой. И заняла место в кубрике, перекочевав из тайной слабости личного состава в уставное страдание.
Это так вся жизнь проносится мимо перед глазами? Перед моим мысленным взором промелькнула Алёнушка в сарафане, потом неимоверно развратная Натаха на груди Никифорова и, наконец, возник якорь. Якорь постучал по лбу старшины.
— Глуши! — заорал Никифоров. — Рраз! — и махнул пудовым кулаком.
Я треснул Гадюку между ушей. Лошадь обиженно заржала, опустила морду и сбавила скорость.
— Тише, тише, моя хорошая. Всё, всё, всё. Ушли от демонов проклятых.
Я оглянулся. В лучах солнца на дальнем холме торчало пять чёрных фигур. Они сидели рядочком, как любопытные суслики. Лошадь пошла шагом, поминутно всхрапывая. Я натянул поводья и остановился. Слез и ощутил, что ноги не держат. Прислонился к дрожащему мелкой дрожью лошадиному боку и зашептал успокоительную чушь.
— Всё, молодец ты у меня, Гадька. Чёрт, вынесла. Ушли от беды, да, зараза ты мелкая?
Лошадь опустила голову и судорожно дышала. На губах её была розовая пена.
«Вот чёрт! Загнал животину!»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
