Обложка Махагириджа

Махагириджа

Игорь Лес

0% прочитано
Стандартный
Игорь Лес

Махагириджа

Глава 1.

Он очнулся и открыл глаза. Небольшая поляна среди леса. Точнее, среди джунглей. Жарковато, но терпимо. Запахи леса настырно лезли в нос — это тебе не родные болота и леса средней полосы. Сверху, с деревьев, из зелени, орали все подряд, птицы и обезьяны, будто кто-то живьём поедал их детёнышей; впрочем, может, и поедали.

Рядом сидели двое и смотрели на него с нескрываемым интересом.

Один был юноша, тонкий; по лицу и выражению глаз видно было, что он образованный и из благополучной семьи. Второй — мускулистый и широкий в плечах, с бритым черепом и кожей цвета жёлтой мокрой глины. У него было что-то не так с лицом: жёлтые глаза, тяжёлые надбровные дуги, мощная челюсть и хищное выражение делали его похожим на кабана. Интересно, а сам-то он как выглядит?

Он поднёс к лицу руки. Крупные, тяжёлые, с широкими ладонями — но человеческие: пять пальцев, ногти, кожа. Он потрогал лицо — похоже на человеческое. Залез в рот — клыков не было, зубов один ряд.

Тогда он ощупал себя всего, спокойно и по порядку, как проверяют новый, неизвестный ещё слесарный станок. Осмотр его удовлетворил — никаких претензий к новому телу.

Где он? Последнее, что он помнил, — какой-то диковинный, фантазийный мир с орками, троллями и магией. Он сам был орком и с кем-то дрался. Настоящая это память или просто долгий причудливый сон? Кто скажет.

Кто-то же его сюда… поместил. Не сам же он дошёл, ногами, из одного мира в другой.

Он поискал в себе тревогу по этому поводу и не нашёл. Впрочем, покопавшись ещё, он понял, что не находит и многого другого. Сюда он прибыл не весь — по дороге отцепили какие-то вагоны. Если они действительно когда-то были.

Ладно, прошлое в прошлом, даже если оно только сон; заниматься надо настоящим. А для этого в первую очередь следует навести мосты дружбы с аборигенами.

— Привет, парни, — сказал он.

— Намасте, — сказал первый, совсем молодой юноша, складывая ладони у груди и чуть склоняя голову.

— Привет, — сказал второй и протянул руку для пожатия.

Он пожал протянутую руку.

— Меня зовут Сиддхарта Гаутама из рода Шакьев, — сказал первый. — Могу я узнать твоё имя, о просветлённый?

Юноша смотрел на него с уверенностью человека, который уже всё про него решил.

— Я совсем не просветлённый, ты меня с кем-то путаешь. А зовут меня… — Он задумался, вспоминая своё имя. — В последнем мире, который я помню, меня звали Мых Горыныч.

На местном языке его имя прозвучало как «Маха Гириджа».

— О Махагириджа, путешествующий между мирами, у меня нет слов, чтобы описать радость от нашей встречи, — сказал вежливый юноша и снова поклонился.

Такая вежливость удивила Махагириджу — он посмотрел на второго, словно ища у того объяснений.

— Очень легковозбудимый, восторженный юноша, — сказал тот, правильно поняв немой вопрос. — Из таких получаются либо сумасшедшие, либо пророки.

— Да как ты смеешь такое говорить! — возмутился Сиддхарта. — Особенно после того, как ты собирался его съесть, а я тебе это не позволил!

— Ты действительно хотел меня съесть? — спросил Махагириджа.

— Не живьём, только когда ты умрёшь. Не пропадать же хорошему мясу. Правильно?

— Правильно, — согласился Махагириджа. — Но могу я узнать имя того доброго человека, чьим обедом я должен был стать?

Человек весело и от души рассмеялся, показав два крупных клыка, которые вполне могли бы сойти за маленькие бивни — на взгляд какого-нибудь слабонервного человека.

— Сразу видно, что ты приезжий: я не человек, я ракшас. А зовут меня Саша.

— Саша… какое необычное имя, — сказал Махагириджа, потому что имя это было ему точно знакомо, а откуда — он вспомнить не мог.

— Ничего необычного, — не согласился Саша. — Очень распространённое имя среди ракшасов. В честь великого ракшаса, завоевателя земель, Саши Македонского.

— Понятно, — кивнул Махагириджа, понимая, что и это имя ему каким-то образом знакомо.

— О гуру, скользящий между мирами, зачем ты позволяешь этому низкому существу, этому ракшасу, разговаривать с собой?! — воскликнул Сиддхарта.

Махагириджа нахмурился. Ему не нравилось такое проявление расизма.

— Во-первых, я никакой не гуру. Во-вторых, между мирами я путешествую по случайности. В-третьих, мне не нравится слышать такие речи от тебя, Сиддхарта из рода Шакьев. В моём предыдущем мире я и сам не был человеком, мой аватар был чем-то похож на ракшаса. И что? Важно, в каком состоянии твоё сознание, а не как выглядит твой аватар.

— Я понял, гуру. — Юноша почтительно склонил голову.

Махагириджа покачал головой: если уж молодые люди вобьют себе в голову, что нашли гуру, переубедить их невозможно.

— А как вы вообще здесь рядом со мной оказались? — спросил Махагириджа.

— Я вначале падающую звезду на небе увидел, а потом свечение в лесу, — сказал Саша. — Дай, думаю, погляжу, может, что съестное найду. Вышел на эту поляну — а здесь ты сидишь. Недвижный. Я тебя пощупал: живой. Ну, думаю, подождём, может, скоро душу отпустит, тогда и покушаем.

— Да врёт он всё! — закричал Сиддхарта. — Я тоже звезду и свечение видел, прибежал сюда, а он уже тебя кушать собирается. Я на него накричал и запретил это делать.

— Обвиняя меня во лжи, ты наносишь мне оскорбление, — холодно сказал ракшас, вытаскивая из ножен длинный нож. — И, замечу, уже не первый раз. Боюсь, я вынужден требовать сатисфакции.

— Друзья, друзья, — примирительно сказал Махагириджа, — успокойтесь. Поверьте мне, жизнь слишком ценна, чтобы ругаться и портить друг другу настроение.

Ракшас убрал нож, напоследок сверкнув недобрым глазом на Сиддхарту. Тот хотел что-то сказать, но сдержался.

— Я благодарен вам обоим, что вы встретили меня в этом прекрасном мире, — сказал Махагириджа, — и надеюсь, что когда-нибудь, в этом мире или в других, наши пути пересекутся ещё раз, и мы вспомним нашу первую встречу и улыбнёмся. А сейчас, боюсь, мне придётся с вами распрощаться. Мне предстоит найти своё место в этом мире. К тому же я очень голоден и должен срочно найти, где покушать.

— Гуру, я тебя никогда не брошу! — заявил Сиддхарта.

Махагириджа пристально посмотрел на юношу: безнадёжный случай, не отвязаться.

— Легче убить, чем отвязаться от такого, — сочувственно сказал Саша.

— Не надо убивать, — на всякий случай сказал Махагириджа.

— Как хочешь, — пожал плечами ракшас. — Это тебе теперь с ним мучиться.

— Лучше скажи, где здесь ближайшая харчевня? — спросил Махагириджа.

— Есть тут деревня неподалёку. Я и сам туда собирался. Покушать. Раз тут ничего не вышло. Могу проводить, — сказал Саша.

— Пойдём, — сказал Махагириджа, вставая.

Он оказался на полголовы выше Саши и на голову выше Сиддхарты.

— Никогда не видел людей, которые выше нас, ракшасов, — удивился Саша.

— Это потому, что перед тобой не обычный человек, — сказал Сиддхарта, с восхищением глядя на своего свежеприобретённого гуру.

Глава 2.

Первые двадцать минут, как это обычно бывает со всеми походами и путешествиями, были приятными. Махагириджа наслаждался пением птиц и яркой, сочной растительностью. Ни дать ни взять — турист в свой первый день тура, когда всё вокруг выглядит как в рекламном буклете и до кишечного расстройства ещё несколько часов. Затем мошкара стала слишком назойливой, а жара — нестерпимой. Он вспотел. Перепачкался. В волосах застряли насекомые и какая-то лесная шелуха.

Механически переставляя ноги, он попробовал разобраться, что у него лежит на полках склада своей памяти. Получалось, что какой-то вороватый интендант сумел втихаря распродать часть вещей. Женщина по имени Марго лежала почти целиком. Правнук. Имя «Саша»… так многих называют где-то там, в его первом мире. Вот он орк, обладающий стихийной силой вихря и земли. Вот он инженер в офисе. Всё ли это его? Или на полках перемешались вещи разных людей? А главное, стоит ли разбираться, что есть что на полках памяти, или принять себя таким, как он есть сейчас, и считать это исходной точкой?

Ракшас вёл их заросшей, малоразличимой лесной тропой. И из троих только он не испытывал видимых неудобств от прогулки. Махагириджа с завистью смотрел на бритый череп Саши. Ему казалось, что будь он сам без волос, ему было бы не так жарко и пот не затекал бы в глаза.

— Всё, стоп, — сказал он, остановившись. — Ты, Саша, стриги мне волосы, а то мне слишком жарко в вашем мире.

Ракшас ловко срезал ему волосы ножом и гладко побрил — словно делал это не в первый раз. Голове сразу стало легче.

Махагириджа задумчиво провёл ладонью по теперь уже гладкой коже. Ощущение было приятным. Необычность была в том, что он не мог увидеть свою голову, но мог почувствовать её рукой. То есть голова, если её не трогать, была как бы сама по себе. Как нечто, что обязано быть здесь, — ведь на ней находились глаза. Но глаза не могли видеть головы. Он скосил их к переносице и увидел кончик носа. Всё же, как следовало из практического опыта, маленькую часть головы, а именно нос, глаза видели.

Сиддхарта вопросительно посмотрел на своего гуру, скосившего глаза к носу.

— Понимаешь, Сиддхарта, наши глаза не видят головы, на которой сами и находятся, — сказал Махагириджа. — Без зеркала наши глаза не могут увидеть сами себя. То, чем мы наблюдаем, не может наблюдать самоё себя.

Юноша почтительно склонил голову, внимая мудрости учителя.

— У ракшасов есть выражение, — сказал Саша, — которое звучит как угроза: «я засуну тебе твой глаз в задницу». Если это случится, то глаз увидит голову, но не увидит зад.

— Но глаз всё равно не увидит сам себя, — сказал Махагириджа.

— Не увидит, — согласился Саша. — Но я про то, что мы можем видеть либо свой зад, либо свою голову, но не обе части тела сразу.

— Хорошее определение слепой зоны, — сказал Махагириджа.

Все замолчали, обдумывая вопрос наблюдателя и наблюдаемого.

— Ну, отдохнули, пойдём дальше, — предложил ракшас после минутного молчания.

— Стриги и мне голову, — внезапно сказал ему Сиддхарта.

— Тебе-то зачем? — усмехнулся Саша.

— Раз мои глаза их не видят, то я и не буду причёсываться и тратить на них своё время. Лучше заниматься тем, что наблюдается.

— Ну, давай сюда свой котелок, обрею и тебя, мне не жалко, — сказал ракшас, опять доставая свой острый нож.

Деревня начиналась без предупреждения: тропа просто перестала быть тропой и стала улицей.

Дома были простые: палки, перевязанные верёвками и облепленные глиной вперемешку с навозом — этот запах он почему-то знал. На крышах лежали трава и большие листья.

Пахло дымом, едой, жареным маслом и всё тем же навозом. Тут и там в загонах стояли коровы и смотрели на мир вокруг как-то особенно задумчиво.

Харчевня выглядела как простой навес от дождя и солнца, без стен.

На стол подали горку варёного риса и горшочки с разваренными овощами, потерявшими сознание в остром соусе.

Махагириджа сунул в рот первый рисовый шарик, обмазанный соусом. Во рту у него сразу стало одновременно сладко, остро и маслянисто. «Это тебе не дихотомия картошки с селёдкой», — сказал он себе и сделал ещё один рисовый шарик.

Ел он молча, пытаясь понять, как и зачем он попал в этот мир. А главное — как теперь жить? Что делать? Попробовать найти проход обратно в тот мир, где он был орком? Или жить там, где оказался сейчас? «Миров много, а реальность одна», — вспомнились ему когда-то услышанные слова.

Он посмотрел на своих спутников. Сиддхарта ел медленно, с достоинством. Как и подобает юноше из благородной семьи. Саша загребал еду руками, как двумя лопатами; лицо его было перепачкано острой подливой к рису. Восторженный юноша и головорез-людоед — вот кто стал его первыми друзьями здесь.

Следовало бы порасспросить про мир побольше. Но он предпочитал не портить трапезу разговорами: рано или поздно мир придёт сам и всё про себя расскажет, с наглядной демонстрацией.

Неожиданно подул свежий ветер, на небо набежали тучи. Саша нахмурился и повёл своим широким носом. Закапали крупные капли. Запахло дождём и взбитой им уличной пылью. Небо разрезала молния, и следом ударил гром. Ракшас тихо выругался, поминая богов и сложные эротические комбинации. Махагириджа проследил за его взглядом — со стороны, откуда пришли тучи, к ним шёл… бог. Прекрасный и грозный.

Все люди разом исчезли с улиц. Как если бы на всех них одновременно снизошло озарение, что нет никакого отдельного Я, отождествлённого с кожаным мешком мяса и костей, а есть только неотделимая часть целого, волна в океане, — и, осознав это, они слились с окружением и погрузились в него обратно.

Тараканы тоже умеют мастерски это делать.

Сиддхарта загипнотизированно следил за приближающимся богом. Саша продолжал поглощать пищу, демонстративно не глядя на бога. Махагириджа прикидывал варианты разговора — он почему-то не сомневался, что бог явился к нему.

Бог подошёл и встал в нескольких шагах от троицы, чего-то ожидая. Махагириджа молчал: он первый раз в своей жизни встречался с богом и просто не знал должного этикета. Сиддхарта лежал ниц, потеряв рассудок от присутствия бога. Саша продолжал кушать.

— Я — бог Индра, — сказал он, когда ему надоело ждать.

— Меня зовут Махагириджа. Это Сиддхарта Гаутама из рода Шакьев. А это Саша.

— Оставьте нас одних, — приказал Индра, глядя на Махагириджу.

Сиддхарта, как был, распластавшись ниц, так и уполз. Саша не спеша вытер руки и лицо тряпкой. Цыкнул зубом, выплёвывая застрявший кусок мяса, и медленно удалился.

— Угощайся. — Махагириджа сделал приглашающий жест, хотя после последней атаки ракшаса на еду на столе почти ничего не осталось.

— Не голоден, — ответил Индра.

— Чем я обязан приходу главного из богов, громовержца Индры? — спросил Махагириджа, полагая, что назвать бога главным — беспроигрышное вступление.

— Ты знаешь, что существуют разные миры? — спросил Индра.

— Знаю. Я сам из другого мира.

— Так я и думал. Меня попросили передать тебе сообщение из другого мира. Хотя даже я, бог, до конца не понимаю его смысл.

— Я внимательно слушаю, о грозный Индра.

— Дословно: тебя спрятали в бета-версии игры «Ведическая Индия», на резервном сервере. Посиди там тихо, пока агенты корпорации не успокоятся.

— Всё понятно, — скорее для себя сказал Махагириджа, быстро обрабатывая информацию.

На лице Индры проступило раздражение. На небе полыхнули молнии. Раздались угрожающие раскаты грома. Махагириджа понял свой промах и попытался его исправить.

— Я готов ответить на любые твои вопросы, если хоть чем-то могу пополнить копилку твоих бесконечных знаний, о мудрый Индра.

— Что значит бета-версия игры?

— Понимаешь, каждый из миров — он как отдельная игра, танец или… песня. Люди поют песни, чтобы им было радостно. А космос поёт песню, чтобы быть. Космос — это и есть, по сути, эта песня. Когда нет песни, то и миров нет. Я понятно объясняю?

— Продолжай, — благосклонно кивнул бог.

— Ну вот, есть миры, куда могут попадать люди из других миров, таких людей называют игроками. Но в твой мир они не могут попасть, пока…

— Почему?

— Вначале надо проверить, готов ли твой мир для прихода игроков. Такой мир, который проверяется, и называется бета-версия.

— А ты игрок?

— Нет, не совсем. Я был им когда-то, но теперь нет.

— Зачем проверять мой мир? Что с ним может быть не так?

— Это вопрос не ко мне: правила есть правила. Но, например, дождь должен капать сверху вниз, а не наоборот, или как ему заблагорассудится.

— Я могу направить капли в любые стороны.

— Я не сомневаюсь в этом, о всесильный Индра, но я про другое. Я про то, что капли должны идти именно туда, куда ты им приказываешь, и не менять направление случайным, непредсказуемым образом.

— У нас есть одно такое место, где всё сломано и шиворот-навыворот, — буднично сказал Индра.

— Что? — не поверил своим ушам Махагириджа. — Это как же так?

— Есть место, мы его называем Зона, где и дождь может снизу вверх идти. И твари оттуда ужасные лезут. Эта Зона у нас с самого начала была. И ничего с ней не сделать.

— Тогда понятно, почему вы не можете пройти тестирование. Но это плохо, очень плохо.

— Почему?

— Если вы не пройдёте проверку, то ваш мир просто выключат.

— Выключат?

— Ну, это значит, что ваша песня закончится. Никто её петь не будет. И вас, и вашего мира не будет.

— Плохо, — согласился бог. — А что же нам тогда делать?

— Избавьтесь от Зоны, почините свой мир.

— Думаешь, не пробовали? Не получается!

Тучи на небе заклубились, заёрзали, не находя себе подходящего места, — бог был озабочен.

— Скажу тебе по секрету: боги не всесильны. Мы — как командный состав в армии. Нас поставили командовать, вот мы и руководим, пользуясь всеми полномочиями. Не зря нас также называют локапалами, потому что мы отвечаем за разные стороны и части этого мира. Но Зона не принадлежит никому из локапал. Мы сами приходим туда как гости, а там нам дают пинка и выкидывают.

Он помолчал. Махагириджа тоже предусмотрительно молчал.

— Тут, понимаешь, нужен свежий взгляд. Какой-то новый подход. В лоб не выходит.

— Сочувствую, — сказал Махагириджа.

— Может, ты поможешь? У тебя же всё равно дел здесь нет, — с надеждой спросил Индра.

— Нет, нет, я не умею, от меня только всё хуже станет, — замахал руками Махагириджа.

— Ты не переживай. Я тебе помощников дам. Тебе самому и делать ничего не придётся, только руководи.

— Послушай…

Индра не дал договорить, властно подняв руку.

— Мы тебя в нашем мире как родного приютили. Встретили и обогрели. А ты выкобениваешься. Это так люди в твоём мире научены себя вести?

— Хорошо, я помогу, — сдался Махагириджа, понимая, что ему не отвертеться.

— Договорились! — воскликнул Индра, хлопая в ладоши от радости. — Теперь детали. Это хорошо, что у тебя уже есть ракшас-охранник…

— Он не охранник, — остановил бога Махагириджа. — В лесу встретились, он вначале съесть меня хотел, а затем сюда проводил.

— Не проблема, — отмахнулся Индра. — Порешаем, и будет твоим охранником, как миленький. А вот с другим…

— А что с ним? — не понял Махагириджа.

— Ты у нас новенький, я тебе расскажу. С этими брахманами одни неприятности. Молятся, всякие ритуалы справляют, тапас копят, у богов постоянно что-то клянчат… Погоди. Или ты предпочитаешь юных…

— Не предпочитаю, — отрезал Махагириджа.

— Тогда гони его. А я тебе одну апсару дам, горячая как…

— Не надо, у меня уже есть женщина.

— Где? — Индра повёл головой.

— В другом мире.

— Ты меня, Махагириджа, не обижай. Меня другие миры не волнуют — я за свой отвечаю. Раз даю тебе апсару из своей свиты, то не смей отказываться.

Махагириджа кивнул, устав спорить с Индрой. А тот уже знаком подозвал ракшаса Сашу.

— Слушай сюда, Сашок, — сказал Индра. — Пойдёшь с ним. — Он показал божественным перстом на Махагириджу. — Будешь его охранять и делать всё, что он прикажет. Понял?

— А если я не пойду? — набычился Саша.

— Тогда я твои глаза тебе в зад засуну. А на их место твои же собственные колокольца повешу.

Бог расхохотался своей шутке, хлопнул в ладоши и исчез.

Тучи ушли. Опять появилось солнце. Саша грязно ругался.

Глава 3.

Грязно ругаясь и цитируя наизусть позы из Камасутры, с помощью которых он надругается над божественным телом Индры, Саша отошёл подальше: Махагириджа попросил не тревожить селян непристойными криками.

Подошёл Сиддхарта.

— О великий гуру, с которым советуются сами боги, я умираю от любопытства, хоть это и недостойное для меня чувство: зачем к тебе приходил Индра?

— Попросил избавить этот мир от Зоны.

— Но… разве это возможно? Всё, что попадает в Зону, изменяется, портится. К ней нельзя прикасаться. Поэтому её нельзя уничтожить. К тому же Зона очень, очень опасна!

— Я тебя с собой не зову, я понимаю опасность этого предприятия…

— Гуру, не говори таких слов, я везде за тобой пойду!

— Индра предупредил, что наличие брахмана в отряде может всё испортить. Зона особенно нетерпима к проявлениям религиозности. Тебе нельзя будет молиться и совершать ритуалы, — предпринял ещё одну попытку отвязаться от незваного ученика Махагириджа.

— Как же можно оставаться благочестивым без молитвы и ритуалов? — опешил Сиддхарта.

Махагириджа развёл руками: дескать, он всё понимает, но помочь не может.

— Тогда я придумаю такую религию, в которой не надо молиться и совершать обрядные ритуалы! — воодушевлённо воскликнул юноша.

Махагириджа попробовал улыбнуться, чтобы скрыть тяжёлый вздох.

Пришёл Саша и сразу, в лоб, выложил свои требования.

— Раз уж Индра приставил меня за тобой присматривать, вот мои условия: во-первых, я буду называть тебя Гири — так короче и удобнее для военных людей; во-вторых, что касается вопросов безопасности, тут все беспрекословно слушаются моих команд.

— Ты забыл третий пункт, — сказал Махагириджа.

— Третий? — Ракшас был сбит с толку.

— Что каждый день, не менее часа, мы отрабатываем хождение строевым шагом под твоим присмотром.

— Ну… это уж слишком, мы же не отряд профессиональных воинов-кшатриев, — сказал Саша.

— Хорошо, тогда третий пункт зачёркиваем.

— Ты надо мной издеваешься? — понял Саша.

— Я? Над тобой? Разве я могу над тобой издеваться, если сам Индра отдал меня в твоё подчинение и приказал слушаться твоих команд?

Ракшас упёр в Махагириджу свой взгляд, будто пытался свалить того с ног. Махагириджа улыбнулся ему в ответ. И тут раздался тихий, жалобный стон Сиддхарты.

Юноша смотрел вдоль улицы, по которой шла девушка неземной красоты. Выползшие наружу жители селения вели себя так же, как Сиддхарта, — глядели во все глаза на красотку, мужчины постанывали от какой-то внутренней боли; так болит в сердце у ребёнка, когда он знает, что никогда не получит дорогую игрушку, на которую сейчас смотрит.

Махагириджа видел в этой женщине лишь красивую картинку, радующую глаз. Лицо слишком правильное. Кожа гладкая, ровная, без единой отметины — ни шрама, ни прыщика, ни лишней волосинки. Бёдра, ноги, грудь — всё без изъяна. Ему даже стало её немножко жалко: никто и никогда не захочет взглянуть ей внутрь, в сердце, а будут только облизываться на картинку.

— Приветствую вас, о благородные мужи, — сказало прекрасное существо, подойдя к ним. — Бог Индра попросил меня составить вам компанию, если вы, конечно, не возражаете…

Ракшас уже набрал в грудь воздуха, чтобы рассказать, до какой степени он не возражает, но Махагириджа предусмотрительно остановил его жестом руки.

— Это будет для нас незаслуженной честью — иметь вас в нашей компании. Меня зовут Махагириджа, я всего лишь потерявшийся путник, простой турист, в каком-то смысле, — представился он.

Апсара улыбнулась ему обворожительной улыбкой.

Ракшас снова попытался что-то сказать, и Махагириджа опять его остановил.

— Этого славного юношу зовут Сиддхарта Гаутама из рода Шакьев, — представил он Сиддхарту. — Несмотря на юный возраст, он уже вознамерился создать новую религию, в которой не надо молиться и совершать ритуалы.

— Ой, — захлопала в ладоши апсара, — какая прелесть! А будет ли место танцам в этой религии?

— Конечно, будет, — ответил за Сиддхарту, временно потерявшего дар речи, Махагириджа. — Там будет место всему.

— Ах, я уверена, что это будет самая лучшая религия в мире, — сказала апсара, одаривая смущённого юношу очередной улыбкой.

— А это… — начал Махагириджа.

На этот раз ракшас не выдержал и представился сам.

— Саша. Начальник охраны этой экспедиции. Ветеран бесчисленных сражений. Прямой потомок Саши Македонского.

— Не может быть! — вскинула руки апсара. — Прямой потомок самого великого стратега всех времён! От военного гения которого трепетали даже небожители!

Рука Саши сама легла на рукоять ножа, а подбородок приподнялся. Будь рядом скульптор, он обязан был бы вылепить с него статую. Ибо именно так и должен был выглядеть его далёкий предок, Саша Македонский.

— А как нам следует именовать тебя? — спросил Махагириджа.

— Да как хотите. В моей профессии настоящим именем никто всё равно не пользуется.

— Прошу прощения, если мой вопрос прозвучит бестактно, и надеюсь, ты простишь человека, не знакомого с вашим миром, но какая у тебя профессия?

— Шпионаж, шантаж, соблазнение, провокации, организация политических конфликтов и религиозных волнений. Заказные убийства и отравления. Личная охрана.

Махагириджа ухватился за последнее.

— Личная охрана? Это же просто замечательно! Мой начальник охраны как раз собирался покинуть свой пост при первом же удобном случае. Не так ли, Саша?

— Я? Да я просто… — Ракшас придумывал, что сказать.

— Ты не волнуйся, иди, а с Индрой я сам договорюсь. Он поймёт. Зачем мне, право слово, два охранника?

— Нельзя мне уходить! Мы же не знаем количество противостоящих сил.

Махагириджа вопросительно посмотрел на апсару, незаметно ей подмигнув.

— Не знаем, — подтвердила она слова ракшаса. — К тому же, если придётся принимать решения на уровне армий, стратегические способности прямого потомка…

— Ну, даже не знаю. — Махагириджа перевёл взгляд на ракшаса. — Ты говорил, что тебе не нравится наша компания…

— Очень нравится, — выпалил Саша, косясь на апсару.

— Ну… — Махагириджа выдержал паузу. — Тогда разрешаю тебе остаться.

Саша облегчённо выдохнул.

— А имя нам придётся сейчас придумать. Только какое-нибудь короткое. Варианты? — обратился Махагириджа к апсаре.

Та принялась перечислять.

— Гитта, Зитта, Ритта…

— Стоп, — остановил её Махагириджа. — Какое было последнее?

— Ритта.

— Вот это имя вполне подойдёт.

— Спасибо вам, никогда ещё у меня не было такого красивого имени, — сказала апсара, излучая красоту и несбыточные обещания.

— А у нас ещё никогда не было такой прекрасной попутчицы, — рассмеялся Махагириджа. — Правда, ребята?

Сиддхарта кивнул три раза подряд.

— Мы только утром встретились, у нас вообще никаких попутчиц не было, — буркнул Саша.

— Отлично. Вот мы и познакомились. Все рады и довольны жизнью. Что дальше? Куда идём? Где там ваша Зона? — спросил Махагириджа.

— Я знаю, куда идти, — сказала Ритта. — Вначале надо зайти к контрабандисту Янтре, взять у него подходящее для прогулок по Зоне оружие. Только желательно путешествовать скрытно, без посторонних глаз.

Махагириджа отметил про себя, что небесная танцовщица из свиты громовержца уже имела план. Ну да, за этим Индра её и прислал. Ещё хотелось понять — только ли за этим или зачем-то ещё. И кто в этой игре двигает фигурами, а кто сам фигура.

— У меня есть хорошие карты местности, — сказал Саша. — Я могу провести отряд незаметно.

— Сразу чувствуется профессионал, — сказала ему Ритта.

— Предлагаю разложить карты и проложить путь, — сказал Саша, показывая на стол под навесом, где они сидели до прихода Индры и откуда ещё не успели убрать пустую посуду.

— Идите, — сказал им Махагириджа. — А я где-нибудь в тенёчке прилягу, подремлю.

Саша и Ритта пошли прокладывать путь. А Махагириджа нашёл себе подходящий навес с тенью. Сиддхарта тут же расстелил учителю подстилку.

Только он начал проваливаться в грёзы, как послышался тихий голос Сиддхарты.

— Учитель, можно спросить?

— Ну, спрашивай, — сказал Махагириджа, которому очень хотелось дать парню подзатыльник в качестве ответа.

— Как так получается: мы с Сашей рассудок теряем от её красоты, а ты нет?

— Я тоже любуюсь её красотой, но, понимаешь, я знаю, что её красота появляется в моей голове. По отдельности нет ни её, ни меня. Мы возникаем, проявляемся в этом мире с ней вместе, одновременно. Поэтому я, как бы это сказать, любуюсь всей красотой сразу. А красота любуется мной. Понятно?

— Нет, — честно признался Сиддхарта.

— Ну так ты тоже тогда подремли немного. А проснёшься — и всё поймёшь.

Глава 4.

Проснулся Махагириджа только на следующее утро. «Ничего себе подремал», — подумал он, потягиваясь. Очень хотелось есть. От предыдущей реинкарнации в образе орка у него и в этом мире остались высокий рост, мощные мышцы и неуёмный аппетит.

Сиддхарта лежал тут же. На юношеском лице его застыла улыбка счастливого человека, словно в мире не было страданий. А они были. Махагириджа несильно пнул юношу ногой под рёбра.

— У-у, — замычал тот, открывая глаза.

Улыбка счастливого человека исчезла.

— Вот и хорошо, — загадочно произнёс Махагириджа. — Мир полон страданий.

— Что ты хочешь сказать, учитель? — спросил сонным голосом Сиддхарта.

— Я уже всё сказал, — рассмеялся Махагириджа. — Жду тебя в харчевне.

В харчевне к нему сразу присоединилась Ритта. Они вместе заказали еды. К тому времени, когда подошёл Сиддхарта, они уже жевали.

— Что не кушаешь? — спросил Махагириджа юношу, заметив, что тот не прикасается к еде.

— Прости, гуру, но… — замялся Сиддхарта.

— Уже договаривай, а то у меня пищеварение испортится, — приказал Махагириджа.

— Я все свои деньги потратил вчера на еду. За завтрак платить нечем.

Махагириджа был начальником экспедиции и понимал: хочет он или нет, а финансовыми вопросами ему придётся заниматься.

— Иди и найди Сашу. Скажи, чтобы приходил завтракать, а то у нас денег нет.

— А если он откажется платить, что тогда?

— Тогда… тогда скажи, что взамен его денег я дам ему то, что ценнее самого большого алмаза, какой только можно найти.

Сиддхарта ушёл. Вернулся он уже вместе с Сашей.

— Давай, — сказал первым делом ракшас, глядя прямо на Махагириджу.

— Что? — изобразил непонимание Махагириджа.

— Ты меня за провинциального дурачка не держи. Давай мне обещанное за мои деньги.

— Ритточка, дорогая, — обратился Махагириджа к апсаре, — подари Саше свою улыбку.

Апсара улыбнулась, блеснув белыми зубами в лучах утреннего солнца.

— Я бы эту улыбку не обменял ни на какой алмаз в мире. Согласен, Саша? — спросил Махагириджа, и сам улыбаясь во весь рот.

— Согласен, — сказал Саша, садясь за стол. — Но я не понимаю, за что мне такие мучения в виде тебя.

— Ты сам и есть источник своих мучений, — нравоучительным тоном сказал Махагириджа. — Тебе следовало съесть меня там, в лесу. Но ты послушался голоса разума, а не желудка. За это теперь и мучаешься. Страдаешь.

Саша промолчал, принявшись за еду.

Тем временем в поселение въехал военный отряд: телега, запряжённая буйволом, десяток пеших солдат с длинными пиками и командир на лошади. Из харчевни, где сидели друзья, хорошо был виден весь отряд.

— Это кто такие? — спросил Махагириджа.

— Сборщики подати, — объяснил Сиддхарта.

— А кто это, важный усатый гусь на лошади?

— Это их командир, дашанатха.

У командира были большущие усы, которые топорщились в стороны на пол-локтя каждый.

— Если его усы начнут шевелиться, то голова, как бабочка, улетит прочь от хозяина.

Апсара хихикнула.

— А ты, родная, — сказал ей Махагириджа, — прикрой шарфом лицо. А то каждый офицер в присутствии красавицы норовит показать свою удаль. Нам проблемы не нужны.

Отряд проехал по улице и исчез из виду.

— Учитель, вот ты несколько раз сегодня упомянул слово «страдание». А откуда в нашем мире берутся страдания? — спросил Сиддхарта.

— В вашем мире страдания бывают двух видов: встроенные и вторичные.

— Встроенные куда?

— В симуляцию мира, куда же ещё? Например, страдания от жажды и голода — встроенные. Они заставляют вас не сидеть на заднице, а двигаться, искать воду и пищу, то есть жить. Эти страдания первичны, они часть реальности. Хоть сама ваша реальность и нереальна.

Мимо харчевни шли унылые крестьяне.

— Что случилось, люди добрые? — окликнул их Махагириджа.

— Царь Апурва дополнительные подати собирает, на борьбу с Зоной, — сказал один из крестьян.

— И сына моего забирают, в Зону эту треклятую, кровинушка моя-я-я… — завыла одна из женщин, не выдержав.

— Это Ратна, — сказал крестьянин, будто извиняясь за неё. — У неё Кама единственный. Четырнадцать ему. Некому будет за ней в старости присматривать.

Крестьяне прошли. Саша поглядел им вслед.

— Из Зоны не возвращаются, — сказал он. — Даже если не умирают там.

— А вторичные страдания откуда берутся? — напомнил отвлёкшемуся учителю Сиддхарта.

— Вторичные страдания являются галлюцинацией вашей языковой модели. Их вообще не существует. Просто так модель натренирована.

— Я ничего не понял, — признался Сиддхарта.

— Объясняю. Например, царь Апурва страдает, что у него дворец чуть меньше, чем у какого-то другого царя. Откуда это страдание берётся? Оттого что галлюцинирующее сознание Апурвы вначале генерирует последовательность слов типа «мне нужен большой дворец», а потом уже эта последовательность становится частью всех его мыслей — так возникает желание, с последующим страданием.

Мимо прошли солдаты с мешками риса на плечах. За ними с криками тащился крестьянин, с которым они до этого разговаривали.

— Что вы творите! — причитал он вслед солдатам. — Это же последний рис, посевной. Моя семья сдохнет без него.

Солдаты не обращали на него внимания. И тут взгляд крестьянина нашёл людей под навесом харчевни, и глаза его засветились отчаянной надеждой — как это бывает у людей, которые всё теряют и готовы поверить в любое чудо. Он кинулся к ним и сразу бухнулся на колени.

— Благородные люди, только вы можете спасти мою семью! К вам вчера приходил сам бог Индра, вы, должно быть, и сами полубоги! Спасите! Спасите!

— Извини, человек, но мы не полубоги, мы простые путники, — сказал Махагириджа. — Мы ничем не можем тебе помочь.

Надежда в глазах крестьянина потухла. Всхлипывая, он встал и с невидящими глазами пошёл прочь.

На лице Сиддхарты отражалась внутренняя борьба. Наконец он не выдержал.

— Махагириджа, ты так спокойно отказал этому бедному человеку. Неужели у тебя нет к нему сострадания?

— Есть, — ответил Махагириджа. — Но послушай, что я тебе скажу. Имеются ли в вашем мире кукольные представления?

— Имеются.

— Тогда для меня ваш мир есть кукольное представление. Я могу смеяться и плакать, наблюдая за куклами. Но если я полезу на сцену драться с куклами, то это будет просто глупо.

— Значит, для тебя мы все просто неразумные куклы?

— Да. Но я и сам такая кукла. Просто в другом кукольном представлении. Сам подумай, разве может одна кукла участвовать во всех представлениях одновременно?

— Звучит как-то… не по-человечески, — сказал Сиддхарта.

— Я вижу, тебе не нравятся мои слова. А теперь спроси себя, только честно. Хотел бы ты сейчас увидеть своего учителя рвущим солдат на части голыми руками? И можешь ли ты сам убивать одного человека от сострадания к другому? И самое главное — что ты скажешь про всё это в своей религии? Предложишь каждый раз хвататься за меч от сострадания?

— Я… я не знаю, учитель, — потупился Сиддхарта.

— Что тут у вас за крики? — послышался чей-то голос с нотками командного раздражения.

Все посмотрели в ту сторону. Перед ними стоял дашанатха, с хищно топорщащимися усами.

— Мы ведём философский спор. И, как это часто бывает в таких случаях, каждая из сторон горячо и шумно отстаивает свою правоту. Но смею заверить, дашанатха, наш спор не представляет никакой угрозы общественному порядку, — сказал Махагириджа.

— Люди говорят, что к вам вчера приходил бог Индра.

— Кто я такой, чтобы с ними спорить, — ответил Махагириджа.

— Мне не нравится, как ты мне отвечаешь. Мне не нравится вся ваша компания. Кто эта женщина с закутанным лицом? И вообще я приказываю встать, когда разговариваешь с офицером! — На последних словах возбуждённый дашанатха даже взвизгнул и выхватил меч.

Махагириджа медленно встал и навис над дашанатхой всем своим ростом.

— Ритта, покажи лицо, — попросил он, не оборачиваясь и глядя на меч в руках офицера.

Апсара убрала шарф, открывая своё лицо неземной красоты. В этот момент Махагириджа перехватил руку офицера и сломал её в локте. Меч из сломанной руки упал на землю.

Издалека к ним бежали солдаты с копьями.

Махагириджа одним движением мощных рук оторвал дашанатхе голову и швырнул её в ближайшего солдата. Голова в полёте успела ещё два раза моргнуть, пока мозг не умер окончательно. Она летела, крутясь и размахивая усами, оставляя за собой в воздухе след из красных капелек. От ужасного вида летящего на него снаряда солдат замер, и это стало последней ошибкой в его жизни.

От второго солдата Махагириджа заслонился безголовым телом офицера.

— Гири, справа! — крикнул ракшас, уходя кувырком под копьём и подрезая солдату сухожилия.

Махагириджа развернулся, но копьё успело войти ему в бок. Солдат пропихивал копьё дальше и дальше в его тело, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Тогда Махагириджа вырвал ему кадык.

Апсара подхватила выроненный дашанатхой меч. Набегавший на неё солдат увидел её лицо и на миг сбился с шага — красота и маска безразличия небожителя. Лицо смерти. Гибкое тело танцовщицы гнулось и извивалось, уходя от ударов, но и приглашая оценить выверенность всех движений. А меч просто продолжал её движение, как хвост змеи, рисуя смертельный узор металлом по человеческой плоти.

На миг тройка превратилась в многорукого аватара бога разрушения, а затем обратно в трёх существ — убивать было больше некого.

Копьё вышло тяжело, натужно. Махагириджа посмотрел на него, потом на дыру в своём боку. Кровь шла ровно, без спешки, лишь слегка пульсируя в такт сердцу.

Интересно, что с ним будет, если он умрёт. Подсуетились ли искины, загружая его в этот бета-мир, дать ему возможность возрождаться — или забыли, и он просто исчезнет?

Всё это время Сиддхарта просидел, замерев.

— Надеюсь, теперь ты доволен своим учителем, — сказал Махагириджа, отбрасывая окровавленное копьё. — Сострадание восторжествовало.

Сиддхарта нервно сглотнул.

— Ритта, бери Гаутаму и идите раздавать крестьянам отнятое добро. Саша, возьми все деньги, что найдёшь у солдат. Отдай крестьянам их часть, остальное возьмём с собой. Приступайте.

Глава 5.

Чтобы запутать следы и передвигаться незамеченными, Саша вёл их неприметными тропами, петлял и заставлял бежать по колено в воде вдоль ручьёв. Махагириджа считал это всё глупостью, но молчал: не собирался отнимать у ракшаса свободу принимать решения — всё-таки начальник охраны. И в бою себя хорошо показал, убив троих. Да и Сиддхарте шли на пользу физические упражнения — кто знал, что их ждёт впереди, а тащить за собой слабака не хотелось.

Бок болел. Дыра, оставленная копьём, за ночь затянулась тонкой плёнкой, но на каждом шагу под ней что-то тянуло и дёргало. Махагириджа не подавал виду. Заживало быстрее, чем положено человеку, и медленнее, чем хотелось бы… кому? Игроку? Пришельцу из другого мира? Матрице человеческого сознания, потерявшей физическое тело? И где при этом жила боль, в голове или в боку?

В середине дня дорогу им преградили пять лесных аскетов, ванапрастх. Они были так худы и измождены аскезой, что на них было больно смотреть.

— Намасте, — приветствовал их Махагириджа. — Тоже наслаждаетесь прогулкой на свежем воздухе?

— Мы ищем встречи с Махагириджей, праведником, к которому приходил Индра, — сказал один из аскетов.

Махагириджа перевёл вопросительный взгляд на Сашу.

— Я думал, что всё утро мы запутывали следы, чтобы нас никто не нашёл. Я что-то пропустил?

— Я своё дело знаю. Человек, собака, да даже мелкий демон нас не нашёл бы, — уверенно заявил Саша. — Но от человека, который неистово ищет Истину, не спрячется никто и ничто.

— Понял, обвинения в непрофессионализме снимаются.

— Боги, какие они худые, — сказала Ритта.

— Совсем мяса нет, низкая пищевая ценность, — согласился с ней Саша.

— Нельзя так плохо о людях говорить, — укорила его апсара. — Зато они лёгкие, можно брать с собой в качестве вяленого мяса.

Ракшас подошёл и приподнял одного ванапрастху.

— Действительно лёгкий, — подтвердил он.

— Кто из вас Махагириджа? — спросил аскет, которого только что приподняли.

— Я, — честно признался Махагириджа.

— Мы бы хотели поговорить с тобой, увидеть свет твоей мудрости.

Махагириджа тут же захотел послать аскетов в лес. Но посмотрел на Сиддхарту, и ему пришла в голову идея.

— Свет моей мудрости может сжечь вас, как ночной костёр убивает мотыльков, летящих на огонь. Но и оставлять вас во мраке я не могу. Что же мне делать?

Сделав паузу, он показал на Сиддхарту.

— Поговорите с моим учеником, Сиддхартой Гаутамой. Несмотря на юный возраст, он уже успел проникнуться мудростью.

В глазах Сиддхарты появился ужас. Он быстро отвёл Махагириджу в сторону и горячо зашептал ему в ухо:

— Гуру, зачем ты это делаешь? Я же не готов!

— Сколько ещё жизней тебе надо, чтобы быть готовым? Всё, мой мальчик, пришло твоё время, — прошептал ему в ответ Махагириджа.

— Я совершенно не знаю, что им говорить, подскажи!

Махагириджа бросил быстрый взгляд в сторону аскетов.

— Подведи их к тому, что голодать им больше не следует.

С этими словами он подтолкнул ученика в сторону аскетов, а сам нашёл ровное место на земле, где и присел отдохнуть. Саша и апсара тоже сели рядом.

Сиддхарта сел под дерево — с деревом за спиной он почему-то чувствовал себя уверенней. Аскеты уселись перед ним. Мысли в его голове ещё прыгали с ветки на ветку, как всполошённые обезьяны, но совет учителя удивительным образом уже нашёл в нём отклик.

— Начать я хочу с объяснения Срединного пути, который лежит меж двух опасностей. Эти опасности на первый взгляд выглядят разными, но у них одна природа. Первая опасность всем уже известна — не вдавайтесь в излишества, не желайте более того, что вам действительно требуется для жизни. Любой благочестивый человек про это знает.

— Разум человека, не понимающего этой опасности, становится подобен бешеной собаке, которая кусает всех подряд, сама не зная зачем, — сказал один из аскетов.

Сиддхарта заметил, что у этого аскета взгляд оставался ясным, несмотря на измождённое суровой аскезой тело.

— Как тебя зовут? — спросил его Сиддхарта.

— Конданья.

— Ты хорошо сказал, Конданья. Мы знаем, что такое поведение идёт против благочестия. Мы знаем, потому что так говорят мудрые люди. Но известно ли тебе, почему люди себя так ведут, что заставляет их желать без меры?

— Нечистые духи нашёптывают нам нечистые мысли, — сказал Конданья.

— Духи входят только в те двери, которые мы им открываем. А открываем мы сами. Но откуда появились эти двери? Мы сами создали эти двери. Двери желаний. Мы перегородили ими поток мыслей, сансару. И теперь мысли бьются в двери желаний, не могут пройти и создают страдание, дуккху. Как скрипит, страдая, тележное колесо, когда отверстие для оси сломано.

Махагириджа слушал вполуха, пока не услышал про двери.

Этого он мальчику не говорил. Про первичные желания и вторичные — говорил. Про желания как галлюцинации — говорил. Но вот про двери, которые человек сам ставит поперёк течения своих мыслей, — нет.

Он поймал себя на том, что подался вперёд, прислушиваясь. Этот юноша начинал придумывать свою новую мелодию и слова, а не подражал своему горе-гуру. Вот как оно получается — пошутил, называется.

— Не то же самое говорят мудрецы, призывая не поддаваться желаниям? — спросил Конданья.

— Не совсем. Если нет желаний, то и поддаваться нечему. А желания мы придумываем сами, перегораживая реку сансары. Если понять, что дверей нет, то и входить-выходить будет некуда.

— Хотелось бы уже услышать про Срединный путь, а то у нас время скоро кончится, — раздался незнакомый голос из-за дерева.

Все повернулись и увидели вышедшего к ним ракшаса.

— Ты ещё кто такой? — воскликнул Саша, вскакивая и хватаясь за нож.

— Почему время скоро кончится? — одновременно с Сашей спросил Сиддхарта.

— Я — Охотник. Время кончится для вас потому, что я вас всех убью, — ответил ракшас сразу на два вопроса.

— Сначала апсару, — сказал Охотник, будто отвечая на вопрос, которого никто не задавал. — Она быстрая. Потом ракшаса, чтобы не мешал со своим ножичком. Мальчика последним, он никуда не денется.

Он посмотрел на Махагириджу и помолчал.

— А с тобой не понимаю. От тебя Зоной пахнет. Ты тоже сломанный.

В этот момент по телу ракшаса прошла волна судорог. Затем его ноги вросли в землю древесными корнями, а на голове выросли оленьи рога. Придя в себя, он достал из кармана стопку пальмовых листьев, скреплённых бечевой, и прочитал с них что-то.

— Тварь из Зоны, — сказал Саша, совершая руками охранные жесты и сплёвывая через плечо.

Охотник убрал листья и повторил свою просьбу.

— Хотелось бы всё же услышать про Срединный путь. Редко в наше время услышишь действительно что-то интересное, — сказал он.

Сиддхарта бросил быстрый взгляд на учителя. Махагириджа еле заметно кивнул.

— Прежде чем я продолжу, позволь спросить, — обратился Сиддхарта к Охотнику, — случайно ли пересеклись наши жизненные пути, и почему ты желаешь нас убить?

— Я служу царю Апурве. Он приказал вас убить.

— Отродье Зоны, тебе придётся сперва убить меня. — Саша уже полез в драку, но Махагириджа придержал его за руку.

— Я думаю, — сказал Махагириджа, сдавливая руку Саше и одновременно жестом подзывая апсару, — что нам всем будет интересно услышать продолжение от Сиддхарты, а уже после мы спокойно решим, кто кого убьёт.

Сиддхарта заговорил, а Махагириджа шепнул апсаре:

— Выкради у него листья из кармана и дай мне.

Тем временем оленьи рога на голове Охотника успели отвалиться, а на их месте выросла ветка яблоневого дерева с тремя яблоками, которые сразу стали наливаться соком.

— А теперь, — продолжал Сиддхарта, — скажите мне, что будет, если мы пойдём в другую сторону? Если, вместо того чтобы желать излишества, мы начнём желать ограничивать себя?

— Станешь тощим заморенным овощем, как эти, — сказал Охотник, кивая на аскетов.

Аскеты то ли решили сэкономить силы и не злиться на обзывание, то ли были выше этого.

— Правильно, — подтвердил Сиддхарта. — Противоположный путь — это путь аскезы. И на нём человек тоже желает, тоже ставит двери в потоке сансары. Его плоть сохнет, а ум тускнеет. И при этом он желает результата от своей аскезы, желает вознаграждения, хоть внешне и стоит на пути смирения плоти и чувств.

— Я начинаю догадываться, — сказал Охотник. — Ты показал два пути. Следующим ты скажешь, что идти следует между ними, посередине.

— Совершенно верно. Идти надо Срединным путём, не впадая в излишества, но и не истязая свою плоть. Ибо личность на Срединном пути старается не придумывать вторичных желаний и не жить в иллюзии, что вторичные желания реальны. До какой-то степени реальны только первичные желания, такие как жажда и голод.

— Кажется, я начинаю видеть свет Истины за твоими словами, — сказал аскет Конданья. — Но скажи, совпадает ли Срединный путь с путём благочестивых брахманов, ревностно следящих за порядком и чистотой ритуалов?

— Мои глаза видят зелёную траву и голубое небо. — Сиддхарта улыбнулся. — Они не видят, почему один ритуал правильный, а другой нет. Человек на Срединном пути живёт жизнь праведную, но не измышляет ритуалов, ибо это тоже…

По телу Охотника опять прошла судорога, на землю упали два яблока. Ноги превратились в копыта. Сиддхарта замолк.

Охотник пришёл в себя, достал из кармана листья и прочитал последнюю запись: «Отжаться двадцать четыре тысячи раз, и не спрашивай, зачем!»

— Странно, очень странно, — буркнул Охотник и принялся отжиматься.

Махагириджа хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, поскольку взгляды всех были прикованы к отжимающемуся ракшасу. Всех, кроме Ритты, которая хрустела сочным яблоком.

— Не будем мешать нашему новому другу заниматься йогой. Тем более что если он раньше и не имел ничего личного против нас, то теперь имеет. Короче, бежим.

— Но… — начал Саша, держа перед собой нож.

— И не думай! — сразу остановил его Махагириджа.

— Кажется, я что-то пропустил, — сказал Сиддхарта, вставая и следуя за учителем.

— Встаём, ребятки, — приговаривала апсара, поднимая вялых аскетов на ноги, — встаём и уходим отсюда, а то этот парнокопытный вас съест от злобы, а не потому, что вы вкусные.

Глава 6.

Аскеты побрели своей дорогой. А они побежали. И бежали три часа, прежде чем остановились передохнуть.

Сиддхарта опустился на землю без всяких сил. Открыл флягу с водой — пустая. Облизал сухие губы.

— Хочешь яблоко? Сочное, — сказала Ритта, видя страдания юноши, и протянула ему яблоко.

Сиддхарта взял яблоко и жадно надкусил его. Сок потёк по подбородку.

— Вкусное, — сказал он. — А откуда ты его взяла?

— Так с Охотника упало, — ответила апсара.

Сиддхарта принялся судорожно выплёвывать куски яблока. А потом его стошнило.

Саша рассмеялся добрым армейским смехом. Махагириджа тоже не выдержал и рассмеялся. Ритта начала смеяться, но зажала себе рот рукой. Затем сказала с укором:

— Перестаньте. Гаутамочке нехорошо, а вы смеётесь.

Слова возымели противоположное действие — мужчины засмеялись ещё пуще.

Отсмеявшись, Саша достал нож и принялся его чистить — не потому, что нож был грязный, а потому, что, когда руки при разговоре заняты приведением оружия в порядок, то и мыслится легче, спрямлённей, что ли.

— Гири, ты почему не дал мне с ним сразиться?

— Ты слышал, как он разговаривал. Он похож на дурака?

— Нет, — честно признался Саша.

— Он полагал, что может со всеми нами справиться. Может, он ошибался, но зачем рисковать?

— Он же всё равно не отстанет, зачем оттягивать?

— Может, в следующий раз нам удастся договориться.

Саша промолчал, но по лицу его было видно, что в договороспособность наёмного убийцы он не верит.

— А что вообще произошло, почему Охотник принялся отжиматься от земли? — спросил пришедший в себя, но всё ещё бледный Сиддхарта.

— Это я сказал ему делать отжимания.

— Ты? Сказал? Но как?

— Тебя не удивило, что после судорог он лез в карман за стопкой листьев?

— Он же порождение Зоны! Меня больше удивили изменения его тела: рога, копыта и всё такое. При чём тут листья?

— Ритта принесла мне его листья. Он на них записывает, что ему надо делать. Вот я и написал последней строчкой, что надо отжиматься.

— Я всё равно ничего не понимаю, — признался Сиддхарта. — Зачем он пишет на листьях себе команды?

— У него плохая память. Наверное, когда у него случаются судороги, он что-то забывает.

Саша сделал охранный жест, сплюнул через плечо, постучал по дереву и задал вопрос, мучивший его всё это время.

— Гири, а с нами такая же беда может случиться в Зоне? Мы можем превратиться в чудовищ?

— А чего ты у меня спрашиваешь? Откуда я знаю, если я в вашем мире всего несколько дней нахожусь? Вот пускай Ритта нам расскажет.

Все вопросительно посмотрели на апсару.

— Если знать, где нельзя ходить в Зоне и что нельзя делать, и если повезёт не напороться на какую-нибудь агрессивную тварь, то там довольно безопасно, — сказала Ритта. — Уж точно сразу в чудовище не превратишься.

— А ты знаешь? — спросил её Саша.

— Я знаю совсем немного. Знаю, что Зона видит тебя глазами своих тварей, поэтому никогда нельзя откликаться на их голоса. Знаю, что ночью там особенно опасно. И что надо прятаться, когда Зону перетряхивает. Ещё у тварей гон бывает. Но моих знаний слишком мало. Нам потребуется найти проводника в Зону.

— Есть такие сумасшедшие, которые сами туда ходят? — не поверил ей Саша.

— Сумасшедшие есть всегда. Проводники в Зону называют себя странным словом «сталкеры». Те, кто часто в Зону ходят… они как наркоманы, уже без неё не могут. Они вокруг Зоны живут. Мы там себе и найдём одного.

Саша примолк, размышляя над услышанным, — становиться похожим на Охотника ему не хотелось. Сиддхарта беспокойно перекладывал в голове с места на место слова Охотника: что его учитель тоже сломанный и что от него пахнет Зоной.

Махагириджа в очередной раз подумал, что совершенно не знает, что ему делать в Зоне. А ещё — что если Охотник увидел в нём творение Зоны, то, вероятно, этим можно будет как-то воспользоваться. Но и смешно, конечно, что его приняли за аномалию из Зоны. Нет, он не из Зоны… он хуже.

Додумать никто из троих не успел. В джунглях раздался истошный вопль, который можно было бы принять за рёв раненого в грудь тигра, если бы в нём не слышались человеческие слова.

— Всё-таки удивительный у вас лес, — не удержался Махагириджа. — Мы постоянно с кем-то встречаемся, уединиться просто невозможно…

Существо, выползшее из леса на четырёх лапах, без всяких сомнений было порождением Зоны. Морды было не видно из-за спутавшейся копны волос на голове. Шкура висела рваными лохмотьями. Вокруг шеи бугрился болезненный нарост, покрытый змеиной чешуёй.

— Ещё одна мерзкая тварь из Зоны пришла нас убить, — озвучил общую мысль Махагириджа.

— Нет, это простой шиваит-капалик, — улыбнулся Сиддхарта. — Они обычно довольно безобидные, хотя в подпитии и проявляют буйный нрав.

— У меня просто нет слов, — сказал Махагириджа, качая головой.

Через какое-то время стало понятно, что шиваит не просто орёт, а поёт песню:

Буйный нравом, крепкий телом,

Шиваит в лесу скакал,

И бубенчик на запястье

Имя Шивы воспевал.

Славься Шива, славься грозный,

Славься Ганга, матерь рек,

Я напьюсь сегодня сомы,

Я свободный человек.

Приблизившись к людям, шиваит попробовал встать на две ноги. Но тут же принялся заваливаться на бок. И упал бы, не приди ему на помощь Сиддхарта, придержавший его за плечо.

— Пьяный в хлам, сукин сын, — поставил диагноз Саша, принюхиваясь к перегару, исходящему от еле стоящего на ногах незнакомца.

— А мне твой череп нравится. — Капалик показал грязным пальцем на Махагириджу. — Такой большой и… чёткий… Отдай его мне.

— Отдам, когда умру, — ответил Махагириджа.

— А-а-а, ты мне нравишься… как тебя зовут?

— Махагириджа.

— А меня Калян… Хочешь, обменяемся черепами? Смотри, сколько их у меня, разных. — Шиваит принялся перебирать черепа животных и людей, висевшие у него на поясе.

Черепа глухо перестукивались, ударяясь друг о друга.

— Не стоит меняться, я тебе свой просто так отдам, даром, когда умру.

— Золотой ты человек, Махагириджа, можно я тебя расцелую? — Шиваит попробовал приблизиться к Махагиридже.

— Не стоит, — остановил его Махагириджа.

Калян медленно обвёл всех мутными глазами.

— Вы все мне нравитесь. Я с вами пойду. А куда вы идёте?

— В Зону, — ответил за всех Сиддхарта, который продолжал поддерживать шиваита за плечо.

— В Зону? О-о-о, это небезопасное место, вам потребуется хороший проводник, ста… — Калян икнул, собрался с силами и закончил: — Сталкер.

После этих слов он заснул и стал валиться. Сиддхарта его встряхнул.

— Я вас поведу, я хороший сталкер, — встрепенулся Калян. — Только шея чешется. — Он попробовал почесать змеиную кожу вокруг шеи. — Нашёл большую змею, содрал кожу… обмотал… чтобы как у Шивы… завязал узлом… а теперь развязать не могу…

Калян заснул. И на этот раз Сиддхарта дал ему осесть на землю.

— Болтун. По пьяни даже в проводники по Зоне себя записал, — сказал Саша.

— Угу, — отозвался Махагириджа. — Такой доведёт. Такого до ветра нельзя одного отпускать — потеряется.

Саша достал свой нож, нагнулся над шиваитом и срезал змеиную кожу, обмотанную у того вокруг шеи. Калян что-то бормотал во сне и улыбался.

Глава 7.

Зря Ратна радовалась — на следующий день пришёл другой отряд, и от имени царя Апурвы её сына Каму всё-таки забрали на военную службу.

Служить Каму направили прямиком в гарнизон, расположенный на границе Зоны. Ему выдали военную одежду, сандалии и копьё. Каме, проходившему всю жизнь босиком, привыкнуть к сандалиям было трудно — казалось, что идёшь не на своих ногах, а на чужих. Но, как говорил Джарата, старый дашанатха, командовавший Камой, армия на то и существует, чтобы солдату в ней было трудно.

Ещё он говорил, что собирается отучить их всех, новобранцев, от маминой титьки. Слышать это было довольно обидно — лично Кама давно не пользовался маминой титькой. Разве что коровьей. В смысле, любил коровье молоко. Потому что корова — священное животное. И потому что молоко ему нравилось.

Отчего мама так за него переживала, Кама пока не понял. В армии было не так уж плохо, и работать в поле не надо. Особенно, как он успел заметить, хорошо служить дашанатхой. Командир в армии — как будто одновременно и брахман, и раджа: то жизни учит, то требует безоговорочного подчинения. А сам никаким правилам не подчиняется, кроме небесных, конечно. Он успел порасспрашивать, как становятся дашанатхой, но понятного ответа не получил.

Зато Кама понял, как солдат в армии зарабатывает авторитет и хорошую репутацию — надо рассказывать всякие интересные истории, в которых ты сам выглядишь смелым и удачливым. И здесь у Камы было всё в порядке: его жизнь не была одной лишь скучной работой в поле. Нет. Всего несколько дней назад к ним в деревню спустился бог Индра. А потом пришла апсара — существо неземной красоты.

В своих первых рассказах он сам участвовал больше как наблюдатель. Но постепенно его роль в разыгравшихся событиях становилась всё более значимой. Вот Индра остановился перекинуться с ним парой слов. Вот апсара выделила его из всех поселян и улыбнулась. Через пару дней слушатель начинал понимать, что Индра спустился, чтобы увидеть славного Каму. И так восхитился славным юношей, что послал к нему апсару из своей свиты.

До расположения гарнизона добрались без особых происшествий. Если не считать того случая, когда на марше Кама засмотрелся на работающую в поле красивую девушку и нечаянно опустил своё копьё. Древко угодило прямо между ног шагающего рядом солдата. Тот споткнулся, неуклюже завалился вперёд и толкнул солдата, идущего перед ним. И так рухнула вся шеренга.

Джарата в тот раз отвесил Каме крепкий тумак. И дальше на каком-то странном диалекте рассказал про наказание, которое дашанатха применит в следующий раз за такой проступок. Там что-то было про копьё Индры и про то, как Джарата сделает самого Каму апсарой. Слова командира каким-то тревожным образом перекликались с той историей, которую Кама рассказывал сослуживцам. Каме льстило, что командир знаком с его историями, но почему тот грозился сделать его апсарой для утех, оставалось загадкой. Ведь его взяли в армию пехотинцем с копьём, а не кем-то ещё.

С Зоной Кама впервые столкнулся при самых заурядных обстоятельствах.

Гарнизонный повар был хорошим малым, который никогда не жалел солдату еды, если в котле ещё что-то оставалось. Он и сам готовил, и раздавал солдатам еду, ловко орудуя черпаком. На первый взгляд выглядел он вполне обычным человеком. Если бы Кама случайно не подслушал слова Джараты о том, что армия, как жена, никогда не отпустит мужчину, — и если бы тот не привёл в пример повара, — то кто знает, как долго он ещё ходил бы в неведении.

Когда подвернулся удобный случай, Кама прокрался на задворки кухонного двора, нашёл щёлку в стене и принялся наблюдать за тем, что творилось в кухне. А творилось там такое, что у него замерло дыхание и заколотилось сердце. Там готовили еду, и всё было как на самой обычной поварне, но вот сам повар был вкопан в большой глиняный горшок. Когда ему требовалось переместиться, кто-то из помощников переносил его.

Вначале Кама хотел побежать к своему командиру и спросить про повара. Но, поразмыслив, решил, что тот может надавать тумаков и ничего не рассказать. Вместо этого он пошёл к одному ветерану из соседнего отряда, который любил послушать истории про визит Индры и горячие ласки апсары, которыми она наградила удалого Каму.

— Чего тебе, брехун? — спросил ветеран, когда Кама отвёл его в сторону.

— У повара ног нет! Он в горшок вкопан, я сам видел, через щёлку! Его носят!

Ветеран поглядел на него без всякого интереса.

— И чего?

— Как это — и чего?

— Это он в Ваджра-ловушку попал.

— Куда?

— В Зоне всяких пакостей хватает, и одна из них действует как ваджра или топор, только невидимый. Пролетел — вжих — и отрезал тебе что-нибудь, если ты на его пути. Мы эту пакость Ваджра-ловушкой называем.

Каму передёрнуло, так страшно это звучало.

— И ему ноги отрезало этой ваджрой?

— Ровно так отрезало. Я и хороших сабельщиков видел в деле, и мастеров топора, но никто бы так ровно не отрезал. Пакость и есть.

— И как же он не умер? И почему его в горшок вкопали?

— Повезло ему. Рядом Зеленючка была. Её в горшок начерпали, а затем его, родимого, туда воткнули.

От количества новой и неприятной информации у Камы начала болеть голова.

— Что это такое, Зеленючка?

— Пакость такая зелёная. Если уж тебе на кожу или внутрь попадёт, то не избавишься. Зато раны заживляет. Вернее, она становится частью твоего тела.

— Получается, там в горшке эта, Зеленючка?

— Нет, это она сперва Зеленючкой была, а теперь она часть его тела. Не опасная больше. Некоторые в неё палкой или ещё чем тыкают, из любопытства, когда он спит. Но я тебе не советую — он этого не любит. Потом подкинет тебе в еду какой-нибудь пакости, и будешь остаток жизни своё любопытство проклинать. Если, конечно, сразу не сдохнешь.

Продолжать разговор более Кама не желал — была опасность услышать про ещё какую-нибудь напасть, порождённую Зоной. А ему уже хватило на сегодня. Поблагодарив ветерана за объяснения, он уже собрался уходить, когда вспомнил, что не спросил, как миновать Ваджра-ловушку.

— Так это, — начал показывать руками ветеран, — ловушка она всегда меж трёх деревьев селится. Деревья друг от друга на равном расстоянии должны быть. И трава там жухлая растёт — ваджра меньше света и воды на землю пропускает. Если глаз намётан, то всегда увидишь.

Кама ещё раз поблагодарил и пошёл по своим делам.

К несчастью, слова ветерана глубоко засели у него в голове. Так глубоко, что теперь ему по ночам снилась Зона и то, как он по ней идёт. Самым ужасным было то, что даже из четырёх деревьев получалось несколько треугольников, и найти опасный треугольник в тесном лесу было для Камы невообразимо трудной задачей. Его глаза и голова работали с такой силой всю ночь, что наутро он просыпался больным и не способным соображать. За что был много раз бит и наказан Джаратой.

Некоторые сны заканчивались тем, что он попадал в ловушку и терял какую-то часть тела. Обычно после этого почему-то появлялась апсара и засовывала Каму в горшок с Зеленючкой, что-то ласково приговаривая. Тогда он просыпался с криками, будил сослуживцев, и они отвешивали ему тумаков.

Ругаясь и сквернословя, командир отправил Каму к лекарю. Милый старичок выслушал юношу, посоветовал дыхательные упражнения перед сном и объяснил, что это так действует близость Зоны. Сказал, что таких, как Кама, много и ничем тут помочь невозможно.

Каме захотелось домой, к маме. И чтобы утром вкусного коровьего молока выпить.

Ратна в это время доила корову.

Потом перестала доить.

Она не смогла бы объяснить, что произошло. Ничего ещё не произошло… и всё уже произошло. Покидает ли ребёнок тело матери, когда повитуха вытаскивает его на свет? Или это только его аватар, а он сам навсегда остаётся в ней? И вот мать разрывается, рвёт себя на части, не спит, волнуется и кричит от горя. Когда и горя ещё нет. Или когда оно уже случилось. Для матери это одно и то же.

Ратна выпрямилась и закричала так, что корова шарахнулась и опрокинула подойник:

— Сыночек, кровинушка ты моя, где ты?

Соседи выбежали на крик. Ратна уже шла по улице — быстро, не отвечая, не оглядываясь. Её хватали за руки и спрашивали, что стряслось. Она не знала, что стряслось. Она знала только, в какую сторону идти.

В сторону Зоны.

Глава 8.

Нет. Нет. Нет. Думать он про это не будет. Размер дворца не имеет никакого значения. Никакого. Не имеет. Значения.

Царь Апурва ходил по комнате от стены к стене, и на очередном развороте носком сандалии зацепил край ковра — тот сбился складкой. Апурва не сразу заметил складку, а когда заметил, то настороженно огляделся.

Но каков мерзавец — это же он мне назло такой огромный дворец построил. Вот дурак — размер дворца ничего не значит. Всегда было понятно, что он дурак. Всегда. Но теперь с этим надо что-то делать. Нельзя каждому мерзавцу позволять так себя вести. Вот мерзавец — у меня куча других забот, а он себе новый огромный дворец мне назло построил.

Следует проучить мерзавца…

В дверь постучали — достаточно громко, но так, чтобы случайно не разозлить. Вошёл слуга-канчукин, не поднимая глаз выше пояса Апурвы.

— Дэва, пришёл аматья из службы безопасности, по вашему требованию.

— Впускай, — приказал Апурва, не оборачиваясь.

Слуга попятился и исчез.

Дверь снова открылась, и с шумом боевого слона вошёл одетый в доспехи аматья. Ремни скрипели, пластины на груди и плечах цепляли друг друга при каждом шаге.

Мордастый, усатый, с выпяченной грудью и глазами навыкате, он занимал в комнате больше места, чем следовало обычному человеку. Словно это не один человек вошёл в комнату, а въехала целая колесница с фыркающими конями, колесничим и лучником.

Он попытался поклониться пониже, но нагрудник упёрся в брюхо, и аматья тяжело выдохнул.

— Махараджа, я прибыл по твоему повелению.

Апурва смерил его взглядом с ног до головы — медленно, словно пытаясь что-то в нём рассмотреть.

— Ваджрабаху, почему ты… почему тебя так много?

— По службе положено, мой владыка.

— Ну да, ну да… — Апурва махнул рукой, будто отгоняя и вопрос, и самого Ваджрабаху заодно, и уселся, закинув ногу на подлокотник кресла. — Я тебя вот зачем позвал. Что там с этим появившимся из ниоткуда чужеземцем, к которому приходил Индра? Убил его Охотник?

— Не убил. Казус произошёл…

— Я люблю казусы, рассказывай скорей! — Апурва подался вперёд, забыв про ногу на подлокотнике, и чуть не соскользнул с кресла.

Ваджрабаху качнулся с носка на пятку, и доспех крякнул, подбадривая хозяина.

— Ты, господин, знаешь, что у Охотника с памятью плохо.

— Знаю, знаю. — Апурва нетерпеливо повёл пальцами.

— Так вот, этот хитрец, как его… Махагириджа, сумел Охотнику на листе — ну, где он себе памятку пишет, — запись сделать.

— Ай, шельмец, но это уже получается весёлая история. Продолжай. Чего же он написал?

— Не вели гневаться, махараджа…

Ваджрабаху переступил с ноги на ногу, амуниция в нерешительности скрипнула.

— Да не тяни ты.

— Отжаться двадцать четыре тысячи раз, и не спрашивай, зачем.

Апурва замер на мгновение — будто фраза не сразу до него дошла, — а потом расхохотался так, что и аматья непроизвольно хохотнул. Он хлопнул себя по колену, потом ещё раз, уже слабее, вытирая выступившие слёзы костяшкой пальца.

— Ай, шельмец, ай, мерзавец… хорош… — Апурва отдышался, шмыгнул носом и махнул рукой, чтобы Ваджрабаху продолжал. — А что с Охотником?

— Он, конечно, парень… то есть тварь крепкая, но и он на несколько дней слёг… И какой-то совсем нервный и забывчивый стал… Бредит, бормочет, что всё бросит и срединным путём пойдёт.

— Чего, чего? Каким таким срединным путём?

— Не знаю, махараджа… Говорю же, бредит, не в себе… Столько-то раз отжаться…

— Двадцать четыре тысячи, говоришь… А ты знаешь, о чём этот шутник с Индрой разговаривал?

— Не по чину знать дела богов. Извини, махараджа.

— Ну да… ну да… — Апурва вдруг перестал улыбаться. — Тогда вот что: скажи Охотнику не убивать этого чужака. Пускай передаст, что великий царь Апурва смилостивился и приглашает его в гости.

Ваджрабаху едва заметно напрягся — пластины на плечах скрипнули, будто почувствовали перемену настроения самодержца.

— Понимаю. Вы хотите лично видеть, как его пытать будут.

— Нет, я просто на него посмотреть хочу и поговорить с интересным человеком… — Апурва помолчал, глядя мимо аматьи, куда-то в сторону окна. — Хотя потом, конечно, и в пыточной можно продолжить.

— Я пошлю гонца к Охотнику, сей же час.

— Ну и хорошо. Иди уже, Ваджрабаху.

Аматья, пятясь и кланяясь, вышел, и лязг его доспехов постепенно стих за дверью.

Апурва остался один. Он поднялся, подошёл к окну и долго смотрел куда-то вдаль — туда, где, невидимый отсюда, стоял слишком большой дворец. За который следовало проучить хозяина.

Королевская сокровищница находилась под землёй, за множеством дверей. У каждой стояло по двое охранников. Каждый из них был уменьшенной и более скромной копией начальника охраны — и не случайно: Ваджрабаху брал на престижные места своих родственников. Если кому-то такое землячество и не нравилось, то этот кто-то предпочитал молчать и не связываться с начальником королевской охраны.

Нет ничего необычного, если царь любит навещать свою сокровищницу. Какой царь не любит? Разве что совсем старый, больной и бессильный. Но такие на этом важном посту не задерживаются — им помогают отойти от дел и наслаждаться спокойствием… могилы или небытия.

Поэтому никто не удивлялся, когда Апурва туда ходил. Но мало кто знал, что в сокровищнице была потайная дверь, а за ней — длинный коридор, ведущий к большим подземным залам, где собирались и хранились предметы из Зоны. Наверху был ещё один вход, но на него никто не обращал внимания, хотя входили и выходили из него подозрительного вида личности.

Главный хранитель был стар и видел в своей жизни всё, что позволительно видеть человеческим глазам. И ещё чуть-чуть сверх этого. При появлении Апурвы он встал, но поклонился или нет — было непонятно: тело и без того горбилось.

— Что нового? — спросил с ходу Апурва, стремительно входя в рабочую комнату главного хранителя.

Старик принялся чмокать губами, разминая непривычные к работе лицевые мышцы. Разогревшись, он начал говорить.

— Принесли… э… интересный… э, так сказать, предмет…

Апурва знал, что подгонять старика было бессмысленно — это уже была его предельная скорость. Пускай говорит медленно, зато дожил до старости, что случается весьма редко с теми, кто занимается предметами из Зоны. А опыт в этом деле важен. Тем временем хранитель продолжал.

— Чаще всего именуемый… э… Чёрный Глаз.

Глаза Апурвы загорелись от возбуждения. Он схватил хранителя за рукав.

— Веди. Показывай, — приказал он.

Хранитель шаркал тощими ногами в сандалиях, заглушая свой слабый старческий голос.

— Сталкер, принёсший этот предмет, утверждает, что нашёл его…

— На месте отползшей Комариной Плеши, — закончил за старика Апурва.

— Да, владыка, так он и сказал…

Апурва уже почти тащил медленно передвигающего ноги хранителя по коридору.

— А ты, старик, знаешь, как образуется Чёрный Глаз?

— Достоверно неизвестно… но э… предполагаю, что какой-то предмет попадает внутрь плеши, и из-за сжатия…

— Всё верно, — договорил за него Апурва, — из-за сжатия предмет и сам ужимается, становясь маленьким чёрным камешком с огромным весом… Но где же он?

— Вот тут, владыка, — запыхавшийся хранитель показал на бронзовую чашу с толстыми стенками и дном.

Апурва склонился над чашей. На её дне лежал чёрный шарик. Такой чёрный, что совершенно не отражал свет, — казалось, что это дырка куда-то за пределы этого мира.

Хранитель со своего места не мог видеть шарик, но ему и не надо было — он и так хорошо представлял себе этот одновременно ужасный и прекрасный предмет. Опасный, но в каком-то смысле предсказуемый. Не то что человек, склонившийся сейчас над чашей. От этого жди беды в любой момент, и не защитишься.

Апурва еле удержался, чтобы не потянуться к шарику рукой. Тот притягивал его запретной, потусторонней, чужой магией. Но те, кто поддаётся зову Зоны, быстро умирают. Уж кто-кто, а он-то это знал.

— Это правильно, что ты его в чашу положил. Сколько человек его несли?

— Десять самых сильных солдат, владыка.

— Как же один сталкер мог его из Зоны вынести?

— Не сказал…

— Ну да… ну да… Профессиональные секреты… Эти ребята о таком не болтают… — Апурва бормотал скорее для себя, разглядывая чёрный шарик. — Можно в пыточной спросить, но тогда хорошего сталкера потеряем…

Слабые ноги хранителя умоляли его наконец сесть хоть на какой-нибудь стул. А при царе нельзя. Поэтому он решился задать вопрос, дабы закончить с визитом поскорее.

— Что прикажете с ним делать, владыка?

— Попробуй его под курицу положить, посмотрим, растёт ли он.

Хранитель приоткрыл было рот — то ли спросить, то ли предупредить, — но передумал. Ведьмин Студень, конечно, подрос под курицей. Но в подросший Чёрный Глаз может провалиться всё королевство… Ну и пусть. Туда им всем и дорога. А он слишком устал от этой жизни и дураков.

— Будет исполнено, владыка.

Глава 9.

Жертвенная площадка была размечена ещё на рассвете — по всем ведическим правилам, вервью и колышками, вымеряна по сторонам света с дотошностью свихнувшегося на точности счетовода. В её центре высилась ведика — приподнятый прямоугольник утрамбованной земли, обнесённый невысоким бортиком. И если бы нашёлся какой-нибудь вредный брахман, пожелавший указать на неточности, то его ждала бы неудача: ни один из колышков не наклонён, ни одна линия не смазана. Контрабандист Янтра знал, кого нанимать для ритуала.

Янтра и несколько человек стояли неподалёку от жертвенной площадки. Нанятые охранники по большому периметру отгоняли сторонних зевак.

— Янтра, скажи, ну зачем тебе весь этот цирк? — спросила апсара.

Она закрывалась большим шарфом, чтобы брахманы не засмотрелись на её красоту и не забыли слова сутры.

— Ритточка, ну ты же сама с небес. Ты должна понимать, что вопрос «зачем» не имеет смысла. Ничто в этом мире не происходит зачем-то. Но вот на вопрос «почему» я смогу ответить. Потому что это красиво! И все эти бесполезные, но тщательно исполняемые ритуальные действия как раз и создают эстетику.

Махагириджа, услышавший слова Янтры, спросил у Сиддхарты:

— А действительно, зачем они с такой серьёзностью этой ерундой занимаются?

Сиддхарта немного обиделся — всё-таки только что обозвали бесполезной ерундой традиционные ценности его страны. Но вспомнил, что учитель из другого мира, а потому не знает местных традиций и просто спрашивает из любопытства. Поэтому обижаться глупо.

— Через огонь жрец-брахман обращается к богам. Чтобы боги услышали и выполнили просьбу, важна точная последовательность действий, — объяснил Сиддхарта.

Махагириджа посмотрел на небесную танцовщицу.

— Ага, делать им больше нечего, как следить за каждым звуком и движением каждого жреца — предел мечтаний для бога, — сказала Ритта.

Тем временем главный брахман, ведущий церемонию, — немолодой, весь худой, но с упругим пузиком, с трёхпрядной ниткой через плечо — медленно и торжественно очищал руки и лицо водой из медного сосуда, произнося что-то полушёпотом.

Затем принялся за дерево.

Огонь жрецы не разжигали от чужого пламени и не высекали кремнем — тёрли.

— Ну это надолго, — сказал Саша тоскливо.

— Зато какой вкусный запах от разогретого дерева перед появлением огня. Поверьте, время того стоит, — сказал Янтра.

Два бруска арани, нижний — с выемкой, в неё вставлена палочка-мутовка, обвязанная шнуром; помощник-адхварью раскручивал её попеременным движением рук, туда-сюда, туда-сюда, пока в выемке не появился первый дымок, а следом — тлеющая крошка, которую бережно, как что-то живое, пересадили в пучок сухой травы и раздули.

— Янтра, ты всегда заказываешь ритуал перед ходкой в Зону? — спросила апсара.

— Всегда. У каждого сталкера есть собственные приметы и суеверия.

— Ты же не сталкер, ты же перекупщик.

— Я сталкер-перекупщик. Если ты в Зону не ходишь, то ни сталкеры, ни сама Зона с тобой дело иметь не будут.

Три очага были разведены поочерёдно — гархапатья, круглый, «домашний», первым; от него уже без трута, головнёй, — прямоугольный ахавания, «жертвенный», обращённый на восток; и третий, дакшинагни, полукруглый, к югу — оберегающий, обращённый против злых сил. Брахман переходил от одного к другому с ковшом топлёного масла, и каждое движение — не жест, а выученный танец: столько-то капель, под таким-то углом, с такой-то интонацией.

— Красиво у них получается. Но цель неправильная, — сказал Махагириджа Сиддхарте. — Надо не у богов что-то клянчить, а понять самому, что есть благо, и творить его.

— Что плохого в том, чтобы заполучить то, что тебе требуется? — спросил Сиддхарта.

— Что плохого в том, что вор лазает по карманам и берёт то, что ему требуется?

— Кажется, я понимаю. Он всегда останется вором. Это не путь духовного развития.

Полилась речь. Рецитация, размеренная, с чередованием высоких и низких тонов. Жрецы не просили, а зачитывали вслух программный код, который обязан быть исполнен без единой ошибки. Хотар — жрец-рецитатор — вёл гимны Ригведы нараспев, почти монотонно, но с точнейшими перепадами высоты; адхварью, приняв ложку-срук, лил гхи в пламя на каждой строке, не раньше и не позже.

— Сваха! — коротко, отрывисто, после каждого возлияния. Слово-квитанция. Подтверждение, что подношение принято.

— Вот тут разработчики игры не досмотрели, это же прямо какое-то зачитывание текста исходного кода, — сказал Махагириджа, недовольно качая головой.

— Кто не досмотрел? — спросил Сиддхарта.

— Те, кто ваш мир придумали.

В какой-то момент рецитация чуть сбилась — не так, чтобы заметил непосвящённый, но брахман-наблюдатель, до этого молча сидевший в стороне и, казалось, дремавший, вдруг открыл глаза и произнёс одно слово поправки. Хотар не остановился, не смутился — просто повторил строку заново, с самого начала строфы.

Апсара поручилась за контрабандиста. Но Саша был настороже.

Он следил за всеми сразу. И за брахманами, и за нанятыми Янтрой охранниками, и за зеваками, наблюдающими за ритуалом издалека. Поэтому он заметил в стороне от всех знакомое лицо.

— Нас нашли старые знакомые, — сказал ракшас, приблизившись к Махагиридже.

— Кто? — спросил Махагириджа, осматриваясь вокруг.

— Вон туда смотри. — Саша кивнул головой.

— Один из лесных аскетов, — узнал Махагириджа. — Как там его зовут…

— Конданья, — подсказал Сиддхарта, узнав аскета, который больше всех задавал ему вопросов.

— Я всё же не понимаю, как они нас находят? Ты можешь мне объяснить? — спросил Махагириджа у Саши.

— Не могу.

— Как же так? Почему не можешь?

— Слушай, Гири, ты в том мире, откуда пришёл, всё мог объяснить?

— Ну… нет, — честно признался Махагириджа.

— Тогда что ты ко мне привязался? Я же тебе ответил: «Объяснить не могу».

Дальше в обряде настал черёд сомы. Стебли растения растирали каменными давильными плитами, отжимали через шерстяной цедильный покров в глиняный сосуд, разбавляли водой и молоком.

— Ладно, не кипятись, — сказал Махагириджа ракшасу. — Ты что-то ещё подозрительное увидел?

— Пару вещей…

— Говори.

— На аскете мясца наросло. Похоже, они стали лучше питаться.

— Наплевать на мясо, что ещё?

— Это когда сытый — наплевать, а когда голодный, то не скажи…

Махагириджа понял, что Саша издевается над ним.

— Саша, не зли меня, — предупредил Махагириджа ракшаса.

— Я видел кого-то в плаще, похож на Охотника.

Махагириджа задумался — бой в людном месте не входил в его планы.

Процеживание сомы было долгим, почти ритуальным само по себе внутри ритуала: сок должен был идти чистым, без мути, иначе — не годен для возлияния.

Янтра, оплативший ритуал, был доволен — церемония шла положенным ходом, и никто ещё не прибежал его поймать или избить, что, увы, случается сплошь и рядом в жизни контрабандиста. Поэтому, наверное, он и научился ценить эти тихие часы спокойствия.

— Во всех мирах одна и та же история. Ритуал заменяет духовность, — пробормотал Махагириджа.

Но ученик расслышал его слова.

Ритуал шёл к завершению третьим кругом возлияний — уже быстрее, увереннее, будто жрецы, пройдя самые опасные, самые трудные в исполнении места сложного танца, немного расслабились и двигались раскованнее. Брахман, стоявший у ахавании, в последний раз поднял ковш, произнёс заключительную формулу — и замолчал. Пламя осело, но не погасло: три очага должны были гореть ещё долго после того, как люди разойдутся.

Сиддхарта помахал Конданье, и тот подошёл.

— Здравствуйте, уважаемые, — поздоровался Конданья.

— Здравствуй и ты, Конданья, — сказал Сиддхарта. — Я рад тебя видеть. Что привело тебя сюда?

— Мы, я и мои братья, искали встречи с тобой, чтобы ещё послушать слова мудрости.

Сиддхарта повернулся к учителю.

— Гуру, у нас есть немного времени?

Махагириджа обвёл всех глазами, решая, что ответить.

— В нашем деле надо быть всё время на ходу, как дикий зверь, чтобы неприятности тебя не догнали, — сказал Янтра.

— А они нас уже догоняют? — спросил Саша, подозрительно глядя на контрабандиста.

— Неприятности всегда бегут сзади, — уклончиво ответил Янтра.

Махагириджа нашёл решение.

— Конданья, если вы составите нам компанию на какое-то время, то сможете вести беседы с Сиддхартой по дороге.

— О, благодарю тебя, великий гуру, разговаривающий с Индрой. Для нас это будет большой честью и радостью.

— Ну, тогда решено, — сказал Махагириджа. — И мой ученик сегодня вам расскажет про… бесполезность бездуховных ритуалов.

Сиддхарта посмотрел на учителя, который опять застал его врасплох.

— Скажи, Конданья, а видели ли вы Охотника с тех пор, как мы расстались? — спросил Саша.

— Видели. Он приходил к нам пару раз побеседовать о Срединном пути.

Саша посмотрел на Махагириджу, как бы говоря, что он не ошибся: Охотник действительно где-то рядом.

Впереди шли апсара с контрабандистом. За ними шёл Махагириджа — так, чтобы слышать слова Сиддхарты, который шёл сразу за ним в окружении пятерых ванапрастх. Позади всех шёл Саша, зорко высматривая возможные опасности.

Спереди тоже долетали слова. Ритта расспрашивала контрабандиста о делах — легко, между прочим, будто только для поддержания разговора.

— А царю ты много продаёшь?

— Я царю не продаю. Приношу в подарок. Апурва помешан на Зоне и вещах оттуда. Один неосторожный шаг — и глупый сталкер, который пережил Зону, оказывается у царя в пыточной.

— Он чем-то конкретно интересуется? Какими-то определёнными вещами?

— Дорогуша, вот именно такие вопросы могут привести меня в его пыточную. И мне почему-то кажется, что самому великолепному и могучему богу будет не до того, чтобы спасать какого-то смертного человечка.

— Ты же деловой человек, Янтра, любой риск имеет свою цену, — сказала Ритта, и Янтра рассмеялся.

Махагириджа послушал немного и снова повернулся к ученику. Впереди говорили про деньги и риски, позади — про спасение.

Дорога вышла на открытое место, и стало видно далеко вперёд. Там, впереди, была другая земля и другой лес. Они — и земля, и лес, и воздух над ним — стояли словно чужаки, одевшиеся в знакомые одежды, но всё равно другие, отличные, не свои. И сразу от этого страшно становится до жути, когда под своим, под родным, что-то чужое спрятаться может.

— В прошлый раз мы разговаривали о Срединном пути, — сказал Сиддхарта.

— Помним, помним, — закивали аскеты.

— Мы перестали голодать, — добавил Конданья, — уверовав в истинность Срединного пути. И головы у нас теперь не кружатся от голода.

— Хорошо. Но теперь я хочу сказать, что Срединный путь проходит не только между излишними наслаждениями и слишком суровой аскезой. Он проходит по пути истинного поиска.

— Поиска чего? — спросил Конданья.

— В чём смысл ритуала брахманов? — ответил вопросом на вопрос Сиддхарта.

— Смысл в том, чтобы через огонь как посредника принудить богов что-то сделать, — ответил кто-то из аскетов.

— Правильно. Получается, брахманы ищут путь, как лучше что-то выпросить у богов. А теперь посмотрим на аскетов. Чем вы отличаетесь от брахманов? — снова спросил Сиддхарта.

— Мы используем наше собственное тело в качестве алтаря, и внутренний жар, тапас, вместо живого огня, чтобы принуждать богов выполнить наши просьбы.

— Вот, — сказал Сиддхарта, — мы подошли к главному. Брахманы просят у богов по просьбе других людей и за это берут деньги. Аскеты часто просят для себя. Но и те и другие просят у богов и считают, что просьба дойдёт, если правильно исполнить ритуал.

— Что же в этом неправильного? — спросил Конданья.

— Человек на истинном пути должен искать способы прежде всего улучшить себя, исправить себя, переосмыслить себя, попробовать помочь другим. Без этой благой цели и ритуалы не имеют благой цели.

На этих словах Сиддхарта налетел на спину Махагириджи, не заметив, что все остановились.

На их пути стоял Охотник.

— Махагириджа, у меня для тебя послание от царя Апурвы.

Глава 10.

Дашанатха Джарата вёл свой отряд в Зону. Для уничтожения тварей.

Он всегда исполнял приказы и никогда не спрашивал, зачем их дают. Но это не значит, что у него не было своего мнения. Оно было. Просто он не считал, что его мнение важно для кого-либо.

Ему говорят убивать тварей — он убивает. То, что некоторых тварей убивать бесполезно, он тоже знает, но убивает, раз командиры зачем-то всё равно приказывают их убивать. Приказывают — значит, зачем-то это надо. Хотя, по его мнению, занятие это совсем бесполезное.

Вот взять, например, тех же бормоталей. Безобидные твари. Просто ходят и бормочут что-то. Любой сталкер или прослуживший достаточно долго в Зоне солдат знает, что бормоталь больше похож на призрака, на бестелесного духа. То есть он сделан из мяса и костей, но, когда его убиваешь, на его месте возникает копия убитого бормоталя, которая продолжает бормотать с того места, где закончил убитый.

Но начальство всё равно требует их убивать. И вот же всегда найдётся такой солдат, который будет стоять и убивать копии одного и того же перерождающегося бормоталя. И будет лежать куча тел и разлагаться. И никак не объяснишь такому солдату, что достаточно убить одного, для отчёта, и хватит.

Если уж совсем честно, то бормотали очень полезны бывают. Они обходят все ловушки, все опасные участки. Поэтому часто можно увидеть, как сталкер идёт за бормоталем и не беспокоится. Конечно, бормотали любят ходить кругами, и надо вовремя понять, когда следует от него отцепиться.

А ещё бормотали неожиданно могут сказать что-нибудь громким и чистым голосом. Некоторых людей с непривычки это пугает.

Про всё это Джарата рассказал своим солдатам. Поэтому сейчас, когда он им приказал идти след в след за бормочущей тварью, они не взбунтовались, не запаниковали. Боялись, нервничали, но шли.

Бормоталя этого они увидели у самой границы Зоны. А шёл он вглубь, ровно туда, куда нужно было идти их отряду. И Джарата решил не упускать подвернувшуюся удачу.

Сам он шёл первым. Вторым поставил мальчишку Каму. Чтобы, если что, самому за ним приглядеть. Замыкающим шёл последний старослужащий, оставшийся в его отряде.

Бормоталь попался ходкий и шустро шёл по Зоне. Никакие другие злобные твари им не попадались. Никто не кричал в Мясорубке, не расплющивался в Комариной Плеши, не растекался булькающей жижей в Ведьмином Студне. И это настораживало и тревожило старого дашанатху. Жди большой беды — когда всё спокойно.

Когда бормоталь резко развернулся и закричал женским голосом: «Сыночек, кровинушка ты моя, где ты?» — Джарата сразу понял: началось, и будет очень плохо. Будет хуже некуда. Будет так, что если кто выживет, то будет жалеть, что выжил.

Кама узнал голос и слова матери и, сам не отдавая себе отчёта зачем, заорал: «Мама!» Солдат, идущий за Камой, от этого крика, которым каждый новорождённый зовёт свою мать, когда ему плохо, а взрослый — когда ему очень больно, прыгнул в сторону. И попал в Катапульту на границе Комариной Плеши — довольно редкая аномалия. Катапульта подбросила солдата вверх на высоту десяти человек.

Кто-то из солдат заорал нечеловеческим голосом: «Мясорубка!» — и солдаты, позабыв наказ своего дашанатхи ни в коем случае не паниковать и не бежать по Зоне сломя голову, побежали. Джарата застонал от отчаяния и беспомощности.

Оказалось, что бормоталь вёл их по узкому коридору между сразу несколькими аномалиями. Побежавшие прочь от подкинутого в воздух визжащего солдата угодили кто в Ведьмин Студень, кто в Ваджра-ловушки. Один Джарата остался стоять на месте, наблюдая, как гибнет его отряд.

Теперь половина отряда лежала с отрезанными частями тела, истекая кровью. Другая половина булькала лужицами, похожими на очень густой суп. Джарата ждал, пока не стихнут все крики и стоны раненых и все перестанут двигаться, — чтобы аномалии перестали работать.

Дождавшись, он осторожно пошёл искать выживших. Рядом с Ведьминым Студнем никого не осталось — студень всех растворил и сейчас медленно переваривал. Зато рядом с одной из Ваджра-ловушек он нашёл ещё живого Каму. С отрезанными ногами.

Джарата перетянул раненому ноги, чтобы тот не истёк кровью, и тут же вернулся к Ведьминому Студню, чтобы поискать вокруг Зеленючку. И нашёл маленькую зелёную лужицу. Зачерпнув Зеленючки в глиняный горшок на длинной ручке, извлечённый из походного мешка, он вернулся к раненому Каме и налил зелёную тягучую жидкость на обрубки ног. Кама лежал бледный, но живой.

Посидев немного и дав Зеленючке зарастить раны, старый дашанатха взвалил новобранца себе на плечи и медленно двинулся прочь, на выход из Зоны. Что-то зрело в его голове. Что-то неправильное, как сама Зона.

Если бы кто-то мог наблюдать за всеми бормоталями сразу, то увидел бы, что, когда тот бормоталь, за которым шёл отряд Джараты, закричал «Сыночек, кровинушка ты моя, где ты?», то и все остальные закричали те же самые слова. Но что удивительнее всего, так это то, что и в царском дворце кто-то произнёс эти слова. Хотя и сжимал свои челюсти изо всех сил, чтобы этого не случилось.

Несмотря на протесты Саши, Махагириджа вышел вперёд и встал напротив Охотника.

— И какие же слова велел тебе передать мне царь Апурва?

В этот момент по телу Охотника прокатилась волна судорог, глаза закатились, и он сказал: «Сыночек, кровинушка ты моя, где ты?»

— Интересное послание, — удивился Махагириджа. — Вначале он приказал убить меня, а теперь называет своим кровным сыном. Я даже не знаю, что мне нравится меньше.

— Это сейчас не он говорил, — объяснил Янтра. — Это Зона через него говорила. С ней такое иногда бывает. Будто передёргивает её всю, перетряхивает. И вместе с ней всех её тварей.

Махагириджа промолчал. Эти слова он уже слышал — в деревне, от женщины по имени Ратна, у которой забирали сына. Он тогда объяснил Сиддхарте, что весь этот мир — кукольное представление и лезть на сцену драться с куклами глупо.

Теперь кукла стояла перед ним и звала Каму голосом его матери.

Охотник принялся читать свои листы.

— Ты мне послание от царя Апурвы собирался передать, — напомнил ему Махагириджа.

— Ага, точно, — вспомнил ракшас из Зоны. — Царь Апурва приглашает тебя к себе в гости.

— Передай царю, что я благодарю его за приглашение и обязательно зайду к нему в гости, — сказал Махагириджа.

— Когда царь зовёт в гости, то надо идти немедленно, — сказал Охотник.

Саша встал рядом с Махагириджей, готовясь к бою.

Ритта каким-то незаметным движением оказалась чуть в стороне — так, чтобы Охотник не мог видеть её и Сашу разом. Охотник это заметил и переступил, забирая её обратно в поле зрения.

Видят боги, искины и прочие высшие силы, Махагириджа не хотел ввязываться не в свои проблемы — а этот мир был не его проблемой. Он не стал спорить с Индрой. Он не отшвырнул Сиддхарту, который ошибочно считал его гуру. Он подшутил над наёмным убийцей, вместо того чтобы убить его. Но он не из тех, кем можно управлять по своему желанию. И если кто-то этого не понимает, то ему ничего не стоит устроить показательную демонстрацию. Но лучше бы не сейчас. В этом мире хватает насилия и без него.

И даже если этот мир был не его, то его друзей из этого мира требовалось спасти. Он спасёт этот мир. Но для этого надо было прежде всего поглядеть на Зону своими глазами. А царь подождёт.

— Друзья, давайте все успокоимся, — сказал Махагириджа. — Предлагаю всем вместе сходить в Зону, а затем пойти в гости к царю.

Охотник молчал, но было видно, что он не хотел соглашаться.

— Подумай сам, Апурва же запретил тебе меня убивать. Поэтому, чтобы никому не драться, легче быстро прогуляться в Зону. А потом к царю.

Охотник посмотрел мимо него — на Сиддхарту.

— А по дороге ты будешь говорить о своём учении?

Сиддхарта растерянно кивнул. Потом запоздало поглядел на Махагириджу.

— Хорошо. Я согласен, — сказал Охотник.

Махагириджа посмотрел вперёд — издалека ничего не разглядеть, и беспокойство — оно всё равно не там, а здесь, внутри.

И уж тем более отсюда не рассмотреть старого дашанатху, несущего на себе раненого новобранца.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге