Обложка Маршрут «1918 Россия —1929 США»

Маршрут «1918 Россия —1929 США»

Иван Афанасьев

0% прочитано
Стандартный
Иван Афанасьев

Маршрут «1918 Россия —1929 США»

Медный. Златоглавая

Все описанные в книге люди, государства, уклады жизни, разработки, события и обстоятельства являются вымышленными. У героев и героинь романа нет и никогда не было конкретных прототипов в реальном мире.

Если читатель найдет какое-либо сходство с реальностью – это будет исключительным плодом его фантазии.

Высказывания, любые слова, мысли, действия, мнения героев и героинь романа никоим образом не выражают позицию автора.

Чтобы понять «Маршрут», его нужно пройти до конца.

.........................

Только что он прострелил колено одному «животному» и, кажется, попал в плечо второму. «Мрази вы, а не безопасники! Безграмотные, трусливые и злые подонки! Настоящие безопасники потом от вас еще долго открещиваться будут!» — Богдан Медный знал, о чем говорил. Он путешествовал по многим альтернативным реальностям. Был в 2010 году, в 2027-м, в 2006-м. Там не любили вспоминать «черный террор» и его самых ярых последователей.

Согласно задумке вождя Машина, безопасники должны были стать чем-то вроде элитной службы, которая решала бы задачу по спасению стремительно разваливающейся страны. А здесь никакой элиты даже близко не наблюдалось. Понабрали с улиц много всякой сволочи. Достойные и идейные люди, конечно, тоже встречались, но соотношение явно пока складывалось не в их пользу.

Богдан Медный стоял у здания, которое до революции занимал один известный князь. Лицо морозил пронзительный ветер жестокого и страшного февраля 1918 года.

Прошло меньше четырех месяцев с тех пор, как они с Героем разошлись по разным лагерям. Два «уродца», застрявших в этой щели между пластами альтернативных реальностей.

На удивление, щель оказалась не пустой. Здесь обнаружилась жизнь. Хотя… Какая это жизнь? Сплошные муки. Этакая опухоль в Кубе реальностей.

Трагедия заключалась в том, что Герой после разделения сознания получил лишь теоретические знания по навигации меж альтернативными реальностями. Богдан же располагал инструментом — врожденной способностью к перемещению, но теория без дара была бесполезна, как и дар без теории.

После самого сложного маршрута через 2043-й, 1995-й и 1917 годы они застряли в Ретрограде. Столицу объяла безумная революция, которая потом быстро расползлась по другим городам и территориям Родины. Обнаженный ад буквально за несколько месяцев смог обрушиться на Империю со всей своей неуемной мощью.

Богдан Медный в новой реальности очень быстро превратился в народного командарма, приближенного к самому Кроцкому. Сказались богатый опыт путешествий, навыки общения с властителями разных взглядов и масштабов, а еще — удача. Медный спас Кроцкого от пули за час до начала штурма Летнего, набросившись на радикального социалиста, стрелявшего из толпы. При этом спасение было построено на таком переплетении неожиданных случайностей, словно кем-то невидимым разыгрывалась отрепетированная сцена.

После инцидента, во время короткой аудиенции, Богдан дал Кроцкому несколько дельных советов, которые даже были занесены в исписанный блокнот. Конечно, советы давались не в лоб, а аккуратно, так сказать, к слову.

Потом оставалось лишь почаще мелькать перед руководством, ненавязчиво демонстрируя свою преданность, решимость и эффективность. Богдан участвовал во взятии главного почтамта и телеграфа в Ретрограде. Затем уже помогал выстраивать грамотную систему охраны Смоляного. Руководил этими процессами и операциями Железный, который потом хорошо отзывался о своем помощнике и рекомендовал того назначить командармом.

Герой же отправился на юг, в Ростов, где должен был присоединиться к восставшим офицерам. С тех пор от него не было никаких вестей.

Из недавних донесений Медный знал, что Манилов собирается уходить из Ростова. Скорее всего, Герой двинется вместе с ним, если, конечно, еще жив.

Именно Богдан в октябре 1917 года во время их последней встречи в Ретроградской крепости предложил Герою разделиться между двумя лагерями, потому что не знал, кто возьмет верх в этой кровавой резне: черные или белые. Именно он настоял на такой тактике выживания, чтобы каждый мог спасти другого в случае победы одной из сторон. Герой не видел в предложении особой логики, но согласился, доверившись чутью опытного путешественника между альтернативными реальностями.

Народный командарм закурил, подняв ворот кожаной куртки, которая предназначалась для летчиков. В таких куртках в этом здании ходили многие — подарок бывших союзников по мировой войне.

Склады с этим обмундированием большаки нашли в Ретрограде. Одежда практически не защищала от пронизывающего ветра и проникающего прямо куда-то в сердце мороза, но в ней не заводились вши, что придавало таким курткам исключительную ценность, ведь вши разносили тиф, косивший людей лучше любой пулеметной очереди.

Медный отвлекся от своих мыслей и посмотрел на растерянных прохожих, которые прошуршали мимо. Сразу было видно, что интеллигенция. Одеты соответствующе. Высокий худощавый отец нес на руках девочку лет четырех. Мать держала за руки двух мальчишек лет шести или семи. Они куда-то спешили и постоянно со страхом озирались. Наверное, так на них, на большаков, сейчас боязливо косился и весь город.

— Все бегут из Златоглавой, — услышал Богдан за спиной.

— Оно и понятно. Голод.

— А вы что же?

— Некуда бежать. Нет у нас никого и нигде, да и денег нет.

Это разговаривали двое мужчин, с виду похожие на рабочих, которые прошли рядом.

Совсем недавно новая власть постановила, что вся партийная верхушка должна переехать из Ретрограда в Златоглавую. Решение носило спонтанный характер, как и многое, что задумывал вождь Машин. Иногда казалось, что тот походил на капризного ребенка, который ставил свое «хочу» выше самого здравого рационализма. Даже Кроцкий не был подвержен такой тяге к экспериментам, хоть и сильно презирал тот «материал», из которого приходилось лепить социализм.

Златоглавая разительно отличалась от Ретрограда, как помещики с купцами отличаются от военных и чиновников. Богдан помнил, как город встретил их хаосом. Казалось, здесь никто особо и не ждал никаких Советов. За короткое время неразберихи в Златоглавой образовалось что-то наподобие собственного самоуправления под предводительством людей, совершенно не годных для таких целей.

Никто из прибывших большаков не понимал, как далеко распространяются границы этой самостоятельно образовавшейся власти. Наивные полагали, что они простираются до самой Архангельской губернии на севере и до Курской — на юге. Реалисты считали, что никаких четких границ пока не существует.

Златоглавая представляла собой большую деревню, которая неспеша превращалась в город. Вторая столица считалась среди населения намного более близкой к Родине, чем Ретроград. Эта территория славилась своим хлебосольным сердцем, здесь домом пахло. Ретроград же больше походил на холодного бюрократа-европейца, который ориентировался исключительно на рациональность. Златоглавая давала текстиль, а Ретроград плавил металл.

Вождь Машин и Кроцкий практически с порога начали налаживать отношения с местной властью, что выражалось в незаметном расчленении областных советов народных депутатов в угоду единому центру.

План выполнялся с опережением графика. Через полтора месяца в Златоглавой фактически не осталось самостоятельного правительства. В нем просто не оказалось никакой надобности. По крайней мере, дьявольская, фантастически неуемная энергия Машина и Кроцкого позволила убедить в этом местных жителей и всех членов самоуправления. Все признали необходимость ликвидировать имеющийся здесь зародыш новой власти.

Но прежняя Златоглавая показала большакам и оскал раненого зверя. На Машина здесь уже совершили два покушения. Вождь не пострадал, но был несколько смущен особенностями местного «гостеприимства». Кроцкий и еще ряд приближенных настояли на необходимости создания Чрезвычайной комиссии Родины по борьбе с контрреволюцией и саботажем, так называемой ЧКР.

По сути, образовался орган для устрашения, который никто из лидеров большаков на сто процентов не контролировал. Родилась какая-то мифическая в своем предначертании сила, множившаяся и каждый раз удивлявшая собственными возможностями выхода за грань человеческого.

Требовалось как можно быстрее разместить «новорожденного и быстро растущего монстра» где-то в центре города, там, откуда будет удобно координировать работу «местных отростков» молодой и стремительно ширящейся структуры. Все делалось в какой-то лихорадочной спешке. На взвешенные решения просто не хватало времени. Поэтому временным пристанищем для ЧКР стала усадьба князя Страже.

Медный вспомнил, как впервые увидел это здание. Оно совершенно не годилось для нужд аппарата народных командармов. Об этом в лоб намекали четыре прекрасных классических колонны, украшавшие фасад. Богдан тогда уставился на надпись «Deus Honor et Gloria», а на его лице появилась грустная сатирическая ухмылка.

Он не мог понять, как можно было выбрать более неподходящее помещение для задач их «машины возмездия». Думал народный командарм об этом недолго, потому что в «Бога, честь и славу» прилетела пуля его коллеги. А потом — вторая. Командарм Шмырдяк хохотал, брызгая слюной и указывая зданию на его место в новой истории.

От воспоминаний Богдана оторвал испуганный голос молодого помощника Филипенко, бледное лицо которого появилось где-то сбоку.

— Товарищ, Медный… — голос звучал тихо и робко. — А что с ними делать?

— С ними? — Богдан действительно не сразу вспомнил о происшествии десятиминутной давности.

— Там… Там два раненных безопасника. Вы же сами их расстреливали… — после этих слов Филипенко отошел от него на один шаг, будто опасаясь повторить судьбу попавших под горячую руку коллег.

— А-а, эти? — Медный сказал это так, словно вспомнил про случайных прохожих, на которых недавно задержал свой взгляд. — Их — в карцер. Потом к стенке поставим. Там полный набор: кокаин, контрабанда, разбой. Предали они идеалы социализма.

— Но…

— В карцер! — рявкнул Медный. — Если пойдешь по их тропинке, то и сам там окажешься! Ты понял?

— Да, товарищ, Медный… Понял, — Филипенко, на чьи узкие плечи только что свалилась колоссальная ответственность, на которую он не рассчитывал, резко кивнул и убежал в здание.

Богдан выбросил окурок на снег, раздавив его сапогом и нехотя продолжил проматывать в памяти недавние события.

Примерно пятнадцать минут назад он, в традиционно плохом настроении от творящегося кругом ада, зашел в бывшую усадьбу. С потолков парадных комнат на него привычно смотрели поблекшие ангелы, облака и позолоченные завитки, которые остались на росписи прошлых времен.

Когда-то здесь собирались те, кто размышлял о философии, политике и литературе. Медный был уверен, что эти мыслители сейчас винили всех вокруг в случившемся, а себя считали жертвами. Но, по его твердому убеждению, виноватыми являлись все. А особенно те, кто не давал основной массе населения доступа к знаниям. Теперь же встретили «дитя», которое «растили».

Богдан вспомнил, как проходил по парадным комнатам, которые теперь разбили на клетушки. В каждой такой маленькой комнатке над столом, впечатанным в угол, сидел скрученный молодой безопасник. Мебельное убранство таких кабинетов состояло из чего попало. Кому как повезло. Одни сидели за дорогими столами ушедшей эпохи, кто-то занимал маленькие письменные столы низших чинов, а иные и вовсе довольствовались досками, положенными на козлы.

Работали безопасники в том, в чем заходили в здание с улицы. Зимой окна промерзали так сильно, что спасали всех только куртки и пальто.

Медный в этот день должен был забрать трех «коллег» и заявиться по наводке на перевалочный пункт, где якобы хранили кокаин, который потом расходился дальше по всей Родине. Именно Богдан стал главным идеологом борьбы против зелья, что заливало страну. Машин и Кроцкий не уделяли особого внимания такому ничтожному вопросу, но инициативу поддержали.

Основная часть кокаина в страну поступала из Германии. Противник в мировой войне почувствовал, что Родина разваливается изнутри, поэтому не только продолжил захватывать новые города, но и активно способствовал разложению местного населения.

Неделю назад большаки по разным каналам передали немцам, что подпишут мирный договор, фактически не глядя. А пока лишь просили избежать широкой огласки. Ответа на это щедрое предложение еще не поступило.

Встречался в городе также японский кокаин. Обеспеченная «элита» могла себе позволить и преступно дорогой для таких времен американский кокаин.

Богдан смотрел на происходящее и не мог сравнить этот опыт ни с чем из того, что видел ранее. Он был последним, кто умел строить маршруты через альтернативные реальности. По крайней мере, других таких же не встречал.

В Новом государстве, в таком далеком 2083 году, тоже утверждали, что Медный — тот самый «краснокнижный навигатор». Это и спасло его от утилизации. Вернее, спас его Герой, который до побега занимал там должность высокопоставленного ученого. Именно он настоял на эксперименте по маршруту 2043/1995/1917.

Сколько бы троп и дорог через самые извращенные реальности Богдан раньше ни проходил, он не встречался с подобным разгулом всего самого худшего, что заточено в современном человеке.

Казалось, что его заперли на огромной территории, куда собрали всех самых опасных психопатов в истории человечества. Причем, речь не только про жителей Родины. Заезжавшие сюда в поисках собственной выгоды западные влиятельные люди отлично вписывались в местный ландшафт.

Медный знал, что ЧКР искусственно отвлекали на борьбу с малолетними торговцами папиросами и проститутками, через которых сбывались очень мелкие партии кокаина. При этом во многих донесениях от начальников оперативных частей жаловались, что уголовному розыску совершенно не удается определить центры, через которые Златоглавую снабжали наркотиками. Да и не было никакой статьи за хранение и употребление этой дряни, что связывало руки даже в случае с конечными агентами такой сложной цепочки.

Богдану все чаще доносили о критическом росте распространения кокаина среди безопасников, агентов уголовного розыска и рабочих. А ведь спекуляция на этом наркотике была чудовищной, его торговали за огромные деньги.

Медный неоднократно предлагал срочно вскрыть ключевые очаги и склады, проследить взаимные отношения между спекулянтами, которые находились в тесной связи с аптекарскими магазинами. Наркоторговцы наживались на полном расстройстве общества, на горе и смертях огромного числа людей.

Курировали торгашей смертью не только преступные элементы, влившиеся в ЧКР, гораздо большее влияние оказывали иностранные агенты, которые чувствовали потенциал огромных барышей. Капитализму не важно, что продавать, когда на горизонте маячит сверхприбыль. Парадокс заключался в том, что на капиталистов сейчас работали большаки: одни — напрямую, другие — косвенно, не предавая проблеме должного значения.

Основная масса наркотиков переправлялась в Ретроград, но Златоглавой тоже доставалось. Злая ирония заключалась в том, что значительный объем кокаина и морфия приобретался за рубежом на императорское золото, а затем потоком горной реки поставки текли из военных складов и госпиталей на улицы городов. Там дрянь подхватывали — криминалитет, элита и население без всяких возрастных ограничений.

Наркотики продавали не только за деньги, но и за товары первой необходимости, вещи, украшения, посуду, мебель и последнее, что еще оставалось в домах. Времена складывались такие, что забыться мечтал каждый второй, но только вот какой ценой…

Медный от каждого такого сообщения погружался во тьму, но зверел он от другого. Когда изъятые партии кокаина отправляли на экспертизу в Управление здравоохранения, чудесным образом объем наркотика таял. Это наводило только на одну мысль, которая заставляла искать причину внутри.

И сегодня Медный, зайдя в один из кабинетов, увидел остатки кокаина на столе и на нем же — две буйные и бестолковые головы. Еще двое сидели, пили самогон и скалились. У одного была кровь на гимнастерке и на кулаках. Значит, допрашивал кого-то.

Богдан достал револьвер, но сдержался и вышел. За дверью, в кабинете, раздался звериный, мерзкий смех. Эти твари чувствовали свою полную безнаказанность, и кокаин внушал им эту ложную уверенность.

Медный вернулся. Взглянул в глаза весельчакам, а потом выстрелил: одному — в колено, а второму — в плечо. Затем подошел к каждому и еще раз посмотрел прямо в ту черную и всепожирающую дыру, где должна находиться душа. Он глядел своими бешеными зрачками, которые расширялись в подобных случаях так, что никакого допинга не нужно.

В этот момент взгляд у Медного был очень страшен и даже безумен. Ни один из раненых ничего не посмел сказать, они только скулили.

В памяти пронеслись стены этой каморки, называемой кабинетом, на которых висели какие-то корявые диаграммы и схемы организации ЧКР. Их совсем недавно нарисовали серыми чернилами на желтой бумаге. Богдан знал наизусть эту карго-структуру: Информационный отдел, Организационный отдел, Отдел борьбы с контрреволюцией, Отдел по борьбе со спекуляцией, Отдел по борьбе с борьбой…

Медный, глядя в глаза этим шакалам, не стал никого вести к стенке, хотя такие полномочия у него имелись в достатке. Ими его наделил сам товарищ Железный — человек, который мог не спать неделями и пытался выстроить из хаоса структуру.

Проблема заключалась в том, что хаос состоял сплошь и рядом из ублюдков, а для структуры катастрофически не хватало талантливых людей. Некоторые даже читать и писать не умели: темное и примитивное зло. Но Железному приходилось работать с тем, что революция послала, и он не роптал, а делал свое дело.

— Товарищ, Медный, товарищ Медный! — вышел испуганный командант Шубин, один из немногих, кто мог похвастаться хоть каким-то образованием. — Они же с вами сегодня должны были…

— Уже не должны, — перебил его Богдан. — Железный здесь?

— Нет. Они с Машиным на митинг поехали. На завод.

— После сегодняшнего покушения? — удивился Богдан. Днем по всему городу разлетелись новости об убийстве председателя Вербицкого.

— Ничего не могу на это ответить… — растерялся Шубин.

— Это был риторический вопрос.

— Риторический?

— Забудьте, — Медный снова закурил. — Свободный автомобиль есть?

— Два, но одному нужен ремонт.

— Найдите мне водителя. Что за завод?

— Завод Мещерского.

— Через десять минут я должен туда выехать.

— Есть!

Медный. Покушение

Автомобиль Медному пришлось ждать около часа. Оказалось, что «аппарат», как выражался механик, тоже нуждался в серьезном ремонте. Но все же в машину кое-как удалось вдохнуть жизнь. Этой «жизни» ей должно было хватить на несколько непродолжительных поездок.

На этом ожидание не закончилось. Богдан еще десять минут ждал, пока ему найдут водителя. Поэтому, когда они подъехали к заводу, Машин уже закончил выступать и вышел на улицу. Вождя окружала толпа восторженных слушателей. Повсюду раздавались крики и возгласы, лозунги и признания. Доносилось нестройное «ура!» А потом буквально на несколько секунд громкость поубавилась, как по чьей-то невидимой команде.

Медный нутром почувствовал тревогу. Чутье его очень редко подводило, и он побежал к эпицентру. Когда оставалось метров двадцать, послышались несколько кашляющих звуков, будто кто-то заводил двигатель.

Богдан обернулся и увидел, что автомобиль вождя стоял в одиночестве. В кабине никого не было. Шофер «аппарата», на котором его сюда привезли, тоже шел по направлению к толпе. Других машин рядом не оказалось.

Природу резких сухих звуков он понял еще до того, как увидел лежащего лицом вниз вождя. Очередное покушение.

Толпа стремительно растекалась в разных направлениях. Раздавались призывы «задержать убийцу». Несколько безопасников рванули вслед за убегающими группами людей.

Рядом с Машиным уже собрались несколько приближенных. «Поймали его?» — тихо прохрипел раненый. Богдан слышал этот едва различимый вопрос. К этому моменту он успел подбежать и присесть рядом с вождем, но тут кто-то «выстрелил» своим громким криком прямо рядом с самым ухом:

— Убийца где? Чего сел! Найти его!

Это был Железный. Обычно спокойный и уравновешенный, сейчас главный безопасник вышел из себя. Медный впервые видел его таким. Командарм вскочил, посмотрел, куда бежит народ, и устремился за двумя небольшими группами, которых преследовали «стражи нового порядка».

Когда добежал, то увидел, как двое безопасников ведут молодую скрюченную от хрупкости собственного тела женщину или девушку. Богдан удивился, почему Машин спрашивал про него, а ведут — ее?

Вокруг уже образовалась толпа. Где-то кричали, что убийцу поймали. Им отвечали, что так и знали. Появились свидетели. Некоторые особенно рьяные собирались устроить самосуд. Пришлось взять подозреваемую в кольцо. Только ей уже, казалось, было все-равно. Женщина находилась мыслями совсем в другом месте.

Из секретных донесений Медный знал, что в Златоглавой действовала хорошо организованная группа террористов во главе с Григорьевым — осколком партии радикальных социалистов.

Известно было, что планировались покушения не только на Машина, но и на Кроцкого с Железным, а также других представителей верхушки новой власти. Некоторые источники уверяли, что активность врага развернется не раньше конца лета, но, видимо, тот решил форсировать события и действовать с наскока.

— Зря товарищ Машин отказывается от охраны, — к Медному подошел один из безопасников, которые участвовали в погоне.

— Товарищ Машин верит в пролетариат и доказывает это своей открытостью, — сухо бросил он и посмотрел на безопасника таким взглядом, что тому резко перехотелось трепаться.

Машина уже везли в Златоглавый Кремль, а Медный вернулся в ЧКР, чтобы присутствовать на допросе. Разговор с подозреваемой был настолько секретным, что его туда не допустили. Более того, никто точно не мог сказать, где сейчас находится женщина.

А вот послушать свидетелей удалось.

Комнатушка, где опрашивали очевидцев, была одним из немногих отдельных кабинетов. На столе лежал телефон — рычажный аппарат, который был бесполезен без связиста. Все пространство заполнил дым от десятков выкуренных папирос. В кабинете сидели двое. Их Богдан раньше здесь никогда не видел. Один мордатый и черноволосый, второй — лысый и с острым болезненным лицом. Медный сел на табуретку у двери. Холодное помещение заставило поежиться.

Рассказ некоторых свидетелей, казалось, еще больше запутал. Например, помощник одного из командантов Варягин сбивчиво восстанавливал картину произошедшего таким образом:

— Я услышал первый выстрел и сразу побежал к товарищу Машину, который уже лежал на земле.

— Как вы поняли, что это выстрел? — тихо поинтересовался остролицый.

­— Не знаю… — растерялся Варягин. — Как-то сразу понял. Выстрел он и есть выстрел. Его сразу распознаешь.

— Хорошо, — ворвался в допрос бас мордатого. — Что было дальше?

— Дальше… А дальше я начал кричать, чтобы держали убийцу нашего вождя Машина. И сам побежал…

— Как определили, куда нужно бежать? — узколицый затушил одну папиросу и тут же принялся за следующую.

— Я увидел девушку, которая вела себя как-то странно… В руках у нее была сумочка. Сразу понял, что она замешана и хочет уйти от преследования.

— Как вы это поняли?

— Не знаю, — заелозил на стуле свидетель. — Просто понял, и все. Вид у нее был напуганный.

— Хорошо, рассказывайте дальше, — мордатый не сводил своего внимательного взгляда маленьких черных глаз с Варягина.

— Я подбежал и потребовал от нее не двигаться с места. Потом спросил, что она тут делает? Девушка сначала не ответила, а потом сама спросила, кто я такой и почему ее спрашиваю об этом. Мне пришлось ее обыскать. После обыска попросил пройти со мной. По дороге все больше становилось ясно, что именно она покушалась на вождя. Не выдержав, спросил, зачем нужно было это делать?

— А она? — узколицый оперся локтями на красное дерево крышки стола.

— Она поинтересовалась, зачем я это у нее спрашиваю? После чего стало окончательно понятно, что террористка у меня в руках. Толпа хотела разорвать ее еще до суда, поэтому я подозвал прибывших армейцев и попросил их нас сопровождать.

— Это все? — устало спросил мордатый, не отводя взгляда от лица своего собеседника.

— Вроде, все.

— Можете пока быть свободны, но мы вас еще не раз вызовем, — остролицый жестом предложил свидетелю покинуть кабинет. Варягин не стал ждать повторного приказа, кивнул своей большой головой, поднялся и вышел. Звуки тяжелых шагов вскоре исчезли за дверью.

Потом свидетельствовали еще несколько очевидцев, среди которых присутствовал и личный помощник вождя Машина по фамилии Карп, рассказ которого оказался еще менее информативным и значимым для хода расследования.

— Когда выстрелили первый раз, то я увидел женскую руку с револьвером… Кажется, это был браунинг. Я, как и многие, подбежал к упавшему на землю вождю. Сознания он не потерял и просил «поймать его».

— Не её? — уточнил мордатый, что-то записывая.

— Нет, он спрашивал про него.

— Почему не было телохранителей?

— Машин от них постоянно отказывался, — начал оправдываться Карп. — Постоянно. Говорил, что хочет быть открытым для пролетариата. Даже один раз отругал за оружие, которое мне полагается. Поэтому я его все время прячу от вождя.

— В этот день автомобиль вождя меняли на другой? — узколицый закурил пятую или шестую папиросу.

— Нет… — в ответе помощника послышался даже какой-то вызов, и он почесал свои непослушные рыжие волосы на голове. — У нас почти весь парк стоит, а что не стоит, на то почти нет никакой надежды.

— Понятно.

Богдан не стал слушать дальше. В паузе между вопросами и ответами он тихо покинул кабинет. Когда выходил, то в полутемном коридоре буквально врезался в Железного. Тот, видимо, только что приехал из Кремля.

— Товарищ Медный, вы как раз мне и нужны, — спокойно и холодно произнес он. — Через полтора часа жду у себя в кабинете. Обсудим ваш сегодняшний инцидент с коллегами.

От этих слов по спине и шее Богдана пробежал какой-то загробный холодок. Командарм кивнул и, не допустив дрожи в голосе, произнес: «Так точно».

Медный и Железный

Когда Богдан в назначенное время явился в кабинет начальника, то Железный традиционно сидел за своим столом и что-то записывал. Практически не отрываясь от своего дела, он легким кивком головы указал командарму на стул перед собой. Дописал, согнул лист бумаги пополам и пошел к двери, бросив на ходу:

— Через шесть минут вернусь. Подождите здесь.

Дверь бережно закрылась.

Богдан по привычке осмотрелся, в очередной раз подмечая, как кабинет сочетал в себе несочетаемое. Это был небольшой зал с роскошными высокими потолками и паркетным полом, выложенным из плиток в виде черно-белой шахматной доски. На стенах сохранилась лепнина.

Медный сидел за массивным полированным письменным столом из красного дерева, который стоял у самого окна. На столе лежали стопки дел, телеграмм, карты и схемы. Рядом стоял сейф с толстыми стенами, как отзвук прошлой эпохи.

Остальную часть кабинета от любопытных и лишних глаз скрывала ширма из самого простого полотна, которое можно представить. Богдан знал, что за ней пряталась узкая койка с тюфяком, набитым соломой.

Железный фактически жил в этом кабинете. У него была фантастическая работоспособность. Никто не знал, когда он спит. Правда, такой режим очень сильно бил по здоровью на фоне уже имеющихся с ним проблем.

Интерьер дополняли несколько стульев с высокими спинками. На стене висела карта Родины и портрет Машина. Пахло в кабинете махоркой, сыростью и типографской краской. За окном покоилась тишина. В коридоре периодически слышались шаги.

За короткое время знакомства с Железным Медный успел уже сделать кое-какие выводы об этом человеке. Начальник свято верил в идею освобождения трудящихся от капиталистических оков. Искренне поддерживал свержение императорской власти и выступал за раздачу земли крестьянам. Жесткий, холодный, ответственный, бесстрашный и преданный своим идеалам трудоголик, которому были чужды роскошь и коррупция.

Но про Железного бытовало и другое мнение. В основном распространили его оппоненты и враги. Говорили, что это палач и фанатик, который чуть ли не единолично виновен во всех смертях, начиная с октября 1917 года.

У Богдана было слишком мало времени, чтобы сформировать на этот счет полную и сложную картину, но одно он знал наверняка: Железный являлся исключительно пунктуальным человеком. Поэтому ровно через шесть минут обитая дерматином дверь отворилась так же бережно, как и закрывалась.

— Денёк, — обронил хозяин кабинета, проходят к своему месту и усаживаясь на стул.

— Да уж… — Медный знал, что в таких случаях нужно быть кратким и говорить только по сути.

— И вы тут мне еще сюрпризы подбрасываете, — Железный холодно взглянул в глаза Медному и начал искать в кармане куртки спички. — За сегодняшнюю выходку полагается расстрел.

— Товарищ…

— Пока помолчите, — сухо и спокойно прервал его начальник. — Я вам дал особые полномочия, но не для того, чтобы разлагать ЧКР. Поймите, мы с вами сейчас должны заложить фундамент для обеспечения безопасности быстро строящейся новой страны. Совершенно новой и потенциально великой. Вы согласны?

— Конечно, — тут же ответил Богдан, потому что сам был заинтересован в скорейшем укреплении единой государственной силы.

— А теперь слушайте внимательно, — Железный сделал паузу и несколько секунд растирал пальцами виски. — Вам предстоит искупить вину перед Родиной. После покушения на товарища Машина принято важное решение, о котором завтра протрубят многие газеты. Ознакомьтесь, — начальник положил перед Медным тот самый листок бумаги, с которым выходил из кабинета.

Богдан развернул его и начал читать:

«Совет Народных Избранников, заслушав доклад председателя Чрезвычайной Комиссии Родины по борьбе с контрреволюцией, пришел к выводу, что в сложившейся тяжелой криминогенной ситуации для обеспечения безопасности жителей и будущего нашей Великой страны жизненно необходимо оповестить всех граждан о введении черного террора.

Сегодня как никогда важно усилить деятельность ЧКР, наделив структуру ради большей планомерности исключительными полномочиями и талантливыми кадрами.

ЧКР нуждается в большем количестве ответственных партийных товарищей. Важно обезопасить Родину от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях. При этом расстрелу подлежат все лица, поддерживающие связи с белогвардейскими организациями, анархистами, радикальными социалистами и мятежниками. Необходимо на постоянной основе публиковать имена всех расстрелянных и основания применения к ним высшей меры».

Медного не удивил текст этого объявления. В ЧКР его распространили еще месяц назад. Теперь же решили огласить свои намерения на всю страну. Но был нюанс. Железный собственной рукой зачеркнул фразу «белогвардейскими организациями».

— Вы заметили важную деталь? — начальник дождался удивленного взгляда подчиненного.

— Да, вы…

— Я вас не просил оглашать свое замечание, — опять очень спокойно, но категорично прервал его Железный. — Главное, что заметили. Теперь верните листок.

Богдан выполнил приказ. Железный медленно разорвал улику на очень мелкие куски, высыпал их в железную миску, которая служила пепельницей, и поджег.

— Товарищ Медный, времена сейчас решающие. События ускорились так, что за ними можно уже и не угнаться. Вы готовы послужить Родине?

— Готов, — Медный почувствовал, что зреет или уже назрел какой-то судьбоносный разворот от изначально выбранной линии Партии. Только он не понимал, кто инициатор? Возможно, состояние Машина сейчас не внушает оптимизма, и может начаться кровавая аппаратная грызня, которая развалит все планы.

— Я в вас не сомневался, — Железный встал и подошел к окну, повернувшись к собеседнику спиной. Так он обычно поступал, когда давал понять, что разговор подходит к концу. — Товарищ Медный, через час вас будут ждать в ресторане «Чехия». Просто назовете свою партийную фамилию, вас подведут к человеку, который введет в курс дела.

— Так точно.

— Выполняйте, — начальник продолжал смотреть в окно.

Богдан уже почти подошел к двери, но развернулся и спросил:

— А товарищ Машин… Он как?

— Мы все будем надеяться до последнего, — Железный повернулся к нему. — А теперь идите.

Медный и Каменный

В ресторане «Чехия» Богдана провели к неприметному столику у колонны. Он прибыл на пятнадцать минут раньше намеченного времени. Заведение находилось всего в нескольких сотнях метров от здания ЧКР. Последний «выживший» ресторан, до которого просто еще не дошли руки.

Медный окинул взглядом зал. Некогда гремевшее на всю Златоглавую своей знаменитостью место сейчас жило двойной жизнью. Прежнее богатое оформление осталось: шикарные люстры, в свете которых поблескивали зеркала, бархатные портьеры, дубовые панели стен. Но эти декорации как-то потускнели. И дело было не в их внешнем состоянии. Причины крылись в чем-то неуловимом и глазу не сразу заметном.

Здесь смешались плохо сочетающиеся оттенки запахов. Дорогой табак схлестнулся с дешевой махоркой, аромат французских духов соперничал с запахом пота. А еще пахло капустой, селедкой, пылью и сыростью.

Свободных мест почти не наблюдалось, но привычного шума при такой максимальной посадке Богдан не слышал. Трапезничающие и выпивающие разговаривали приглушенно, как заговорщики. Люди старались максимально убавить громкость собственных голосов, чтобы никто посторонний их не услышал.

— Добрый вечер! — поздоровался неизвестно откуда подкравшийся официант, худой, высокий с заплаткой на правом локте. — К сожалению, сегодня выбор невелик. Есть щи, гречневая каша, гороховый кисель, селедка, калачи. Из напитков — чай и квас.

— Чай и калач, пожалуйста, — Медный хоть и был чертовски голоден, но решил ограничиться этим скромным набором.

— Слушаюсь. Но придется подождать.

— Хорошо, я не спешу. Но чай постарайтесь принести побыстрее.

Богдан знал, что «Чехию» на днях должны прикрыть. Завсегдатаи и персонал об этом тоже знали. Да и сам ресторан, кажется, уже давно обо всем догадался. Когда город находится на грани голода, для изысканных трапез совершенно не остается места.

Медный продолжил рассматривать окружающую обстановку. Он был не ходок по заведениям общественного питания. В основном ел в своем кабинете или где придется, очень редко обедал в самых непритязательных трактирах. Еда его интересовала только как источник энергии и необходимость.

За столиками «Чехии» собралась пестрая компания, которую до революции в одном месте встретить было практически невозможно. Недалеко в углу разместились двое в дорогих, но явно поношенных костюмах. Их глаза нервно бегали. Скорее всего, спекулянты или «мешочники» нового разлива. Портфели, стоящие у ног этих людей, казалось, сейчас лопнут от всего того, чем были набиты.

Рядом сидела компания людей с явной военной выправкой. Говорили мало, ели жадно.

Чуть поодаль со старательной, почти церемонной нерасторопностью поедали селедку дама в боа, мужчина с седыми баками и почти просвечивающаяся от своей худобы юная барышня. Возможно, семья, представлявшая собой островок прошлого мира в этом океане страстей.

Остальная публика являла собой какое-то серое и безликое пятно.

Из буфетной, за тяжелой дверью с матовым стеклом, доносился приглушенный лязг посуды и отрывистые голоса официантов.

Принесли чай, Богдан жадно отпил и обжег губы. Потом подул и сделал уже более осторожный и небольшой глоток. Внутри немного потеплело, но лютый холод февраля 1918 года его никогда полностью не отпускал.

По прямой, в пятнадцати метрах от столика, за которым он сидел, находился вход. За эти десять минут дверь отворилась всего несколько раз. Теперь она снова открылась. Медный почувствовал, что за ней находится человек, который прервет ожидание.

В зал вошло трое. Двое — крепкие, среднего возраста, в кожаных куртках поверх грубых солдатских рубах, с небрежно накинутыми на плечи шинелями. Они на ходу бегло осмотрели помещение и сели за единственным пустым столиком, недалеко от входа, который, казалось, только их и ждал.

Третий направился прямо к нему. Это был мужчина лет тридцати пяти, невысокого роста в темном костюме-тройке с жилетом и галстуком, в белой рубашке. Богдана поразила аккуратность наряда.

Когда человек подошел, то взял стул, который стоял напротив, и поставил его прямо рядом со стулом Медного.

— Чтобы не кричать через весь стол, — объяснил он, когда присел.

Богдан только кивнул, успев разглядеть основные «приметы» лица. У него была фотографическая память. Вытянутое лицо гостя с высокой линией лба, аккуратной прической и прямым пробором никак не сочеталось с густыми и торчащими по разные полюса усами и бородкой, что шла подковой.

— Вы чего так скромно сидите? — на Богдана через тонкую оправу элегантных очков посмотрели внимательные и немного отрешенные глаза. — У вас же есть паек.

— Не стал спешить. Думал, дождусь, чтобы поужинать в компании, — Медный быстро взял себя в руки и уже говорил с гостем, как с равным.

— Спасибо, но это было излишне, — человек улыбнулся своей усталостью и начал выглядывать официанта, не забывая при этом про своего собеседника. — Уверен, что вы очень голодны.

— Спорить не стану, — признался Медный.

— Лев.

— Не понял, — Богдан сморщил лицо. Так он делал каждый раз, когда натыкался на какой-то обрывок фразы без намека на контекст.

— Меня зовут Лев. Фамилия — Каменный, — представился гость, низкий голос которого с едва уловимой хрипотцой намекал, что немного надсажен от бесконечных выступлений.

— Богдан.

— Будем знакомы.

Подошедший официант сразу получил указания. В голосе Каменного не было высокомерия. В нем не прослеживалось ноток, которые бы указывали официанту на статус говорящего, но в тоне звучала такая уверенность и естественность, что сразу становилось ясно — перед тобой очень влиятельный человек.

— Товарищ Медный, у меня для вас есть заманчивое и вполне выгодное предложение, учитывая ваше нынешнее положение, — тихо начал Каменный, когда официант ушел. — По всему видно, что в ЧКД вам гибель.

— Почему… — попытался запротестовать Богдан.

— Потому что мне известно о сегодняшнем инциденте и о причинах. Вам тут не место. Вот и решили для вас подыскать новое.

— Новое? — Медный насторожился.

— Не переживайте, — Каменный снял пенсне, достал платок и начал методично протирать стекла, глядя куда-то в стол. — Вам просто решили найти задачу государственной важности, при выполнении которой вы смогли бы проявить себя лучшим образом, не навредив ни себе, ни Партии. Партия заботится о своих самых ценных кадрах, вы чувствуете это?

— Да, — Богдан пока не понял, согласился, или это был рефлекс.

— Прекрасно… — выдохнул Каменный. — Сейчас такой хаос, что в вашем прошлом копаться никто не будет. У нас людей ценят за поступки. Ваши поступки известны, но четырех месяцев преданной работы недостаточно для высокой степени доверия. Для доверия нужны подвиги. Вы готовы к подвигу?

Медный задумался.

— Есть сомнения? — понимающе спросил Каменный.

— Нет… — Медный сухо опроверг подозрения. — Готов послужить Партии и Родине.

— Если докажете свою преданность во время выполнения такого сложного задания, никто под вас копать не станет… — в этот момент на горизонте появился официант, который нес гречку и щи, поэтому Каменный замолчал.

Когда блюда уже были на столе, а официант удалился, то он продолжил:

— Товарищи Кроцкий и Железный согласовали вашу кандидатуру. Товарищ Машин тоже в курсе этого плана. Он относится к нему крайне скептически, как, впрочем, и Кроцкий с Железным, но обстоятельства заставляют пробовать самые безумные варианты.

— Обстоятельства?

— Обстоятельства, — Каменный нагнулся, достал из портфеля лист бумаги и маленькую коробочку с чем-то черным внутри. — Прежде чем я продолжу, ознакомьтесь.

Богдан начал читать отпечатанный текст:

«Я, Народный командарм ЧКР Богдан Медный 1886 года рождения обязуюсь никому не разглашать сведения, полученные 17 февраля 1918 года от ответственного руководителя проекта в народной столовой "Октябрь" (бывший ресторан "Чехия"). Эти сведения никогда не будут озвучены вслух, даже если я буду находиться в одиночестве. В случае нарушения соглашения с ЧКР прошу меня немедленно расстрелять. Подпись: Медный Б.»

— Расстрелять? — Богдан поднял взгляд на аккуратно евшего гречку Каменного.

— Вы же умеете хранить служебные тайны? — не отрываясь от трапезы, поинтересовался собеседник.

— Конечно…

— Тогда почему вас удивляет эта формальность? — Каменный вытер салфеткой рот. — Готовы подписать, чтобы услышать некоторые детали?

— Да, — сразу же подтвердил Богдан, пусть и сомневался. Но в таких случаях с ответом нельзя было медлить, иначе вызовешь опасные для жизни подозрения. Его мастерски поставили в безвыходное положение.

— Отлично, — Каменный пододвинул к нему прямоугольную коробочку. — Теперь опустите сюда поочередно большой и указательный палец правой руки и оставьте отпечатки под своей фамилией. Затем все то же повторите левой рукой.

— Но ведь этот документ не будет иметь особой силы? — удивился Богдан, выполняя просьбу. — Нужно же от руки…

— Я же вам сказал, что это формальности. Ничего более, — спокойно парировал Каменный, пряча лист в портфель. — Вы готовы услышать кое-какие детали?

— Да.

— Вас ждет лишь весьма поверхностное погружение в проект. Но постепенно вы будете узнавать все больше и больше, — Каменный отпил чай, который ему уже успели принести.

— Можно один вопрос?

— Только один. Времени мало.

— Почему мы встречаемся здесь, в людном месте, а не в ЧКР?

— Нам нужно, чтобы об этой встрече кое-кто узнал, но смысла ее не понял, — Каменный посмотрел на Богдана усталыми глазами. — Теперь позволите перейти к сути?

— Конечно.

— События развиваются по ускоренному сценарию, который если и предполагался, то только через год.

Германия выстраивает свой блок. У нее есть планы на Украину, Белоруссию, Прибалтику и часть Западной России. Целей несколько. Основная — это неприкрытый грабеж. Будут присваивать хлеб, уголь, сырье и даже чернозем. Наше предложение о мире им не особо интересно.

Сейчас, по их мнению, наступил прекрасный момент для расчленения бывшей империи и создания марионеточных государств. Таким образом будет ликвидирован Восточный фронт и предотвращен возможный реванш Родины.

Это одна из самых смертельных угроз для нас. Германские войска занимают огромные территории и уже напрямую угрожают центру. А еще они поддерживают силы контрреволюции.

— Но ведь это произошло из-за… — Богдан попытался совершить смертельную ошибку.

— Не мы втягивали Родину в эту войну, — Каменный не дал ему ошибиться. — Вы лучше помолчите и послушайте. Виновных определит история.

— Извините.

— В Мурманске и Архангельске высадились войска Антанты. Там уже британцы, французы, американцы и японцы. Также британцы с японцами высадились во Владивостоке. В качестве официального объяснения причин они бьют себя в грудь и говорят, что не хотят допустить захвата Германией запасов вооружений и портов. А потом, якобы, хотят восстановить Восточный фронт, чтобы противостоять на нем агрессору. Но главная их цель — уничтожить власть нашей партии и вернуть прежний режим, который можно будет контролировать. Они хотят всеми способами вернуть Родину в эту бессмысленную войну и защитить свои прежние инвестиции. Естественно, им известно о нашем предложении мира.

Понятно, что японцы хотят аннексировать дальневосточные территории. У американцев и британцев тоже свои планы на наши земли. Османская империя планирует наступление на Батум и Баку. По договоренностям с Германией она хочет взять реванш за прошлые войны, захватить Закавказье и установить контроль над бакинской нефтью.

Финляндия планирует постепенный захват Карелии, а формирующаяся Польская Республика тоже посматривает на территории до Минска и Киева. Чувствуете масштаб угрозы и нерв эпохи?

— Да, — Богдан переваривал сказанное Каменным. В этот момент казалось, что Родине остались считанные месяцы.

— Это еще не все, — Каменный допил свой чай, вытер салфеткой рот и продолжил. — Перехожу к внутренним угрозам. Добровольческая армия хозяйничает на Дону и Кубани. Основу белого движения составляют офицерство, часть интеллигенции, буржуазия, небольшая часть казачества, которое пока держит нейтралитет.

Десятки тысяч штыков из Чехословацкого корпуса — это в основном военнопленные австро-венгерской армии, чехи и словаки, которые должны были воевать на стороне Антанты, теперь воюют против нас. Части, которые направлялись по Транссибирской магистрали во Владивосток для эвакуации в Европу, подняли вооруженное восстание против советской власти на местах. Они уже захватили несколько ключевых городов между Пензой и Владивостоком. Центр сейчас фактически отрезан от Транссиба. Власть большаков на сегодня ликвидирована на огромной территории.

Богдана поражало, как спокойно Каменный перечислял причины, которые кричали о неизбежности будущей катастрофы. Словно рассказывал о местах, в которых удалось побывать за последние годы. Медный посмотрел на остывшие щи, но аппетит куда-то улетучился. Людей в «Чехии» стало значительно меньше, будто часть из них тоже сейчас услышала о грядущей трагедии и решила спастись бегством.

— В сельской части Родины, особенно Черноземье, полыхают крестьянские и казачьи восстания. Координируют их так называемые «Зеленые». Не принимает темный народ истины «военного коммунизма», как не желает он видеть у руля и белых. Поэтому идет массовая партизанская война в тылу у любой власти.

Цветет национальный сепаратизм. Многие вдруг захотели независимости. Не дремлют и политические оппоненты внутри нашего революционного лагеря. Нельзя отрицать и экономический коллапс. Первая мировая война привела к разрухе: разорваны хозяйственные связи, остановились многие заводы. Мы столкнулись с гиперинфляцией и бегством специалистов.

И это еще не все, но большего вам пока знать не нужно. Поэтому еще раз хочу спросить, вы готовы послужить Партии?

— Готов, — Богдан чувствовал, что предложение является одним из шагов на пути побега из этой реальности. Такое уже бывало. Спасение приходило оттуда, откуда он не ждал.

— Послезавтра вы должны прибыть на Казанский вокзал и в 6.00 утра стоять на пятом пути у шестого вагона поезда. Детали потом. Очень надеюсь, что у вас не осталось ко мне больше никаких вопросов?

— Нет.

— Тогда можете идти.

Медный встал, пожал руку Каменному и пошел к выходу, где его ждал все тот же жестокий и холодный февраль 2018 года.

Герой. Ростов

Вчера выпал снег. Город на Дону, который все называли Ростовом, уже постепенно готовился к новому этапу. Низкие домики, красивые улицы и замерзающая река, казалось, с нетерпением ждали большаков.

Герой шел из штаба и несколько раз останавливался у стен домов. На них «заплатками» выделялись большаковские объявления. В городе развернулась самая активная пропаганда. Черные отряды уже приближались к Ростову. Диверсантов сегодня заметили на окраинах города. Завязались уличные бои, но никого взять в плен не удалось.

Эта ночь была тихой.

Сегодня решалась судьба их так называемой Добровольческой армии. Генерал Манилов час назад собрал приближенных офицеров, в число которых в последнее время входил и он. Офицеры, адъютанты, несколько представителей казачества и писари никак не походили на оппозиционное правительство. Ситуацию усугублял раскол во мнениях.

К моменту встречи канцелярия уже была фактически расформирована. Почти все важные документы сожгли. Небольшую часть архива уложили в ящики.

Самый жаркий спор разразился по поводу вариантов отступления. Никто толком не понимал, куда идти дальше. Все предложенные варианты не выглядели полноценным планом. Одни догадки и предположения.

Генерал Андреев, несмотря на прогрессирующую болезнь, активно агитировал за поход на Кубань. По слухам, там еще удавалось удерживать сопротивление, и местное население не желало видеть большаков у власти.

Генералы Манилов и Демидов настаивали на необходимости не отступать далеко от Дона. По их мнению, нужно остаться на местных зимовниках и ждать, когда казаки познают все прелести власти большаков, решив наконец поддержать белое движение.

На этой мысли Богдан завернул в подворотню. Свет одного из окон падал на серый от пепла снег. Многие в эти дни жгли документы. Повсюду чувствовалось напряжение и нервозность. Пахло морозом и печным дымом. Здесь тишину нарушал лишь снег, который скрипел под ногами. Но эта тишина казалась какой-то зловещей. И даже одиночные выстрелы, которые иногда раздавались где-то вдалеке, не могли состязаться с ней в этой составляющей.

Герой снова вывернул на почти неосвещенную улицу. Справа стоял некогда роскошный особняк, который бросил бежавший промышленник. Из одного окна торчал ствол пулемета.

В эти дни Ростов захлебывался не только от слухов и неизвестности, но и от потоков беженцев и раненых. Сюда бежали спекулянты, интеллигенция, офицеры, казаки и еще много всякого пестрого люда. Город выполнял функцию перевалочного пункта, который разделял умирающий прежний мир и рождающийся в страшных муках новый.

— Стой, — разрезал тишь ночи прокуренный голос. — Кто такой?

— Твой командир, — он смог разглядеть пьяное лицо Рябого. Этот человек месяц назад прибился к его партизанскому отряду.

— Господин Герой, — улыбнулся Рябой всей своей природной простотой. — Не признал.

— Чего не спите?

— Не спится, вот и патрулирую, — партизан пожал своими плечами так, будто именно они не давали ему спать. — Так что же, завтра отступаем?

— Уходим на более выгодные позиции, — Герой устало ответил заученной фразой.

— Как не называй, а отступаем, — грустно заметил Рябой.

— Отправляйтесь спать. И чтоб завтра трезвы были!

— Виноват, господин Герой, — смутился партизан. — С зазнобой своей прощался.

Они разошлись. Дисциплины в Добровольческой армии оставалось не так много. Манилов уже был близок к расстрелам ради ее поднятия. Но его пока удавалось удерживать от этого решения. Людей и так оставалось мало. Часть отказалась уходить.

Герой вышел на широкую улицу и приблизился к гостинице «Палас», где он утроился два месяца назад. Пятиэтажное здание гордо смотрело на него, потерянного и неопытного путешественника через альтернативные реальности. Когда-то это был отель первого класса, а теперь здесь размещались в основном офицеры. Гостиница готовилась к сдаче, как и весь город.

Последние дни прошли в крайнем напряжении, как физическом, так и психологическом. Настроения ходили самые упаднические. Нужно было поспать хотя бы несколько часов. Завтра утром белые покидали Ростов.

Он хотел снова увидеть сон, который являлся почти каждую ночь. Нужно разгадать его. Как ученому, разглядеть самые неприметные детали, без которых нельзя сложить целостную картину. Картину, которая поможет им с Медным покинуть эту страшную щель, где творится черти что.

Герой никак не мог подобрать хотя бы какой-то научной гипотезы, которую можно натянуть на все те события, что с ними произошли. Как ему удалось практически выбить на время последнего навигатора из его собственного же сознания? Как Богдан смог постепенно вернуться? Как они делили одно сознание на двоих? Как Новому государству удалось разделить одно сознание на два неполноценных? Как они обрели тела в этой реальности? Или это были не тела, а лишь максимально реальное восприятие? Вопросов роилось десятками, а ответов практически не находилось.

Офицер не заметил, как оказался в своем номере. Мысли в последнее время часто отрывали его от текущей реальности. Голова разрывалась от загадок.

В гостинице имелось около 60 двухместных и трехместных номеров. Часть из них отдали под кабинеты. В ресторане на первом этаже сегодня разлилась непривычная тишина. Никаких переговоров, торгов, заговоров и громких встреч.

В его номере гуляла прохлада, но не одна, а вместе с сыростью. Прямоугольник комнаты с высоченными потолками и одним окном на проспект выглядел сиротливо и как-то похоронно.

Героя ждала холодная и массивная железная кровать с непропорционально высоким изголовьем. Рядом стояла маленькая тумбочка, письменный стол с креслом. Дорожки скрыли дощатый пол. В углу мерзла кафельная печь.

Через несколько минут он уже лежал на своем спальном месте. В номере было относительно тихо. Очень редко раздавались приглушенные голоса из коридора. Герой затушил слабый свет керосиновой лампы. Тьма опустилась на шинель, небрежно оставленную на спинке стула, а потом и на всю комнату.

Он ждал своего сна, и сновидение пришло.

Началось все традиционно с хаоса. Являлись бессвязные, психоделические образы из прошлого, мелькали лица, как кадры поврежденной киноленты. Потом их быстро сменила дымка, в которой плыли символы и звуки.

Постепенно хаос стал упорядочиваться, как бы сгущаясь и уплотняясь. Герой увидел структуру, огромную и немыслимую, которая существовала за пределами привычной геометрии. Ее нельзя было назвать кубом. Появилось что-то наподобие многомерной матрицы матриц, где каждая точка представляла не место, а состояние всей вселенной в конкретный момент ее вероятностной истории.

Эта структура постоянно видоизменялась, рождая новые ответвления в виде листов белой бумаги. Затем появилась волна, которая исходила из одной мощной точки в самой матрице матриц и начинала резонировать с окружающими слоями. Она часто искривлялась, шла зигзагами, металась между листами, то сливаясь с их частотой, то отскакивая, оставляя после себя слабый, затухающий след. Эти следы пересекались, сплетаясь в сложную, трехмерную паутину.

Вскоре декорации опять сменились, словно сцену театра подготовили для очередного акта. Перед ним на льду Дона стоял шкаф, словно собранный из темного стекла. Полки заполнили блоки информации, светящиеся изнутри разными оттенками. Они не просто лежали друг на друге, а проникали друг в друга, как перекрывающиеся голограммы.

Каждый «пласт» содержал внутри себя бесчисленное множество «листков» — микроскопических вариаций одного и того же момента. Они не изолировались, а перетекали друг в друга. Информация с одного могла просачиваться на другой через «щели» — места, где вероятностные поля двух вариантов ослабевали, взаимно гася друг друга, создавая зону неопределенности. В этих щелях правила привычной причинности теряли силу.

Затем лед треснул, и вода проглотила шкаф. Дон исчез. Все засыпало снегом. Началась метель. Скоро все стало белым. Появились очертания нереально светлой комнаты. В ней находились две медицинские капсулы: в одной лежал он, бледный, с закрытыми безжизненными глазами и легионом датчиков на теле. В другой находился Богдан, на лице которого даже в состоянии искусственного сна можно было различить едва заметные следы сильного напряжения.

Системы жизнеобеспечения работали почти беззвучно, подсветка капсул отбрасывала голубоватые блики на стены.

И тогда вновь произошло то, что он мог воспринять только во сне. Его собственное тело в капсуле рассыпалось на мелкие фундаментальные осколки, став сетью или решеткой, оплетенной сложнейшим узором из элементарных частиц и полей.

Тело стало проводником, и по нему прошла волна собственного сознания. Она вырвалась из капсулы, став видимой — сияющей сложно модулированной структурой, похожей на разряд тока в невидимой сфере-клетке.

Внутренняя поверхность сферы испускала строгий, монотонный, базовый сигнал Нового государства, который кодировал все восприятие в один узкий, предсказуемый диапазон. Волна Героя билась о стенки этой сферы, отражаясь, резонируя сама с собой, но не в силах вырваться.

Тут Герой заметил, что из второй капсулы вылетела другая волна, дикая и неуправляемая извне. Ее ритм представлял собой координируемый изнутри хаос. Волна не пыталась резонировать со сферой-клеткой, а просто сканировала и прощупывала, стараясь найти малейшие неоднородности. Волна не знала заточения, она постоянно путешествовала в поисках сигналов извне. Сознание Богдана умело покидать тело-антенну, оставляя его на минимальном обеспечении.

Волна Героя, отчаянно пытаясь найти выход, начала копировать паттерны сканирования дикой Волны. Она обнаружила «щель» — микроскопическое образование в сигнале клетки, которое не покрывал протокол безопасности Нового государства. Сознание Героя ринулось туда, догоняя волну Богдана.

Они слились, став единым сложным сигналом, который оказался достаточно мощным, чтобы «прошить» щель, преодолеть барьер между идеально стабильной, но плоской реальностью Нового государства и бурлящим океаном вероятностных миров.

Начался безумный, адреналиновый полет сквозь слои гиперматрицы, который нельзя было контролировать. Богдан почти полностью потерял навыки навигации, поэтому автопилот отправил их в одну из альтернативных реальностей 2043 года.

Вдруг в волну, словно снаряд, выпущенный из катапульты, врезалась какая-то точка света, которой являлась волна излучателя Нового государства. Это был последний выстрел, который еще мог их достать.

Два сознания, несущие в себе память и опыт двух разных миров, после жесткого переплетения и попыток установить доминирование, начали разделяться. Случился не добровольный разрыв, а насильственное, травматичное расщепление единого, но внутренне противоречивого поля на две новые, более упрощенные конфигурации. Каждая из этих волн помнила форму и содержание целого, но восстановить этого уже не могла.

Кабинет исчез. Последовала новая яркая вспышка, ослепившая до черноты, в которой словно в проявителе вскоре начали плыть клубящиеся сгустки света. Это была память. Чужая память. Память Богдана. Она говорила без слов, передавая знание напрямую:

«Он рождён между "листками ". Его сознание никогда не было сфокусировано на одной реальности. Оно всегда было рассеянным, воспринимающим "щели" как данность. Навигатор не научился, но родился с этим и видел не одну тропу, а целую сеть проходов, тоннелей, ведущих через разные пласты, на разную глубину, в разные моменты истории. Он не строил маршруты, а чувствовал их, как рыба чувствует течение».

Картинки все быстрее сменяли друг друга. Вот уже Герой услышал импульс, исходящий сверху, из самой вершины гиперматрицы, холодный и всепроникающий:

«Я — Излучатель. Я — Новая государственность. Я — центральный узел, точка отсчета. Моя волна пронизывает все пласты, задает тон, определяет стабильность. Я — будущее, потому я — венец. Я контролирую все варианты, ибо я — их источник и конечная цель».

Этому импульсу ответил едва уловимый и отчаянный импульс, исходящий из самой глубины спутанных сознаний:

«Ты не контролируешь щели… Есть зоны, где твой сигнал глохнет, где твои собственные варианты глушат друг друга… Там можно пройти незаметно… Там можно спрятаться…»

Сигнал Излучателя дрогнул, исказился и не смог совершить контрольного выстрела по разделившимся волнам, которые вырвались из жесткой схемы. Они материализовались в теле командарма Медного и будущего офицера Героя, в одной точке сборки под названием «Ретроград, октябрь 1917 года».

Потом сон опять начал окончательно разбиваться на фрагменты. Вот уже он видел Богдана в какой-то другой реальности, апокалиптической: груды развалин, ржавая техника, ядовитое небо. Тот сидел на обломке колонны, смотрел слезящимися глазами в недалекое прошлое и сбивчиво произносил свою исповедальную речь:

— Реальность, в которой я появился… Я почти не помню ее… Помню лишь, что она дошла до состояния решета, поросла черными дырами, которые засасывали нас, чтобы потом выплюнуть в совершенно непредсказуемом месте.

И вдруг образ Богдана начал вращаться и растягиваться, превращаясь в геометрическую фигуру — Куб, но не идеальный, а искаженный и мигающий агрессивными цветами. Куб зажигал и гасил в себе целые вселенные. Он навис над Героем, подавляя своим масштабом, и заговорил голосом безликого учебного пособия:

«Здравствуйте, субъект Герой, перед вами концептуальная модель гиперматрицы реальностей. Если совсем упрощенно, то Куб, на вершине которого находится точка стабильного излучения — Новое государство, как вы ее называете. Каждый слой представляет собой "папку" конкретной эпохи. Каждый "листок" в папке — одна реализованная ветвь. Ваша исходная волна была синхронизирована с вершиной, а волна субъекта Богдан похожа на "дефект" в структуре Куба. Это блуждающая частица, ощущающая не плоскость, а объем, и способная находить точки наименьшего сопротивления — так называемые "щели" между "листками". Ваше слияние и последующее расщепление видится мне нештатной ситуацией. И теперь вы оба — артефакты, застрявшие в точке сборки 1918 года. Рекомендуется как можно быстрее адаптироваться, иначе вас сотрет местный контекст».

Куб начал расплываться, стекая вниз исчезающими каплями. Голос становился отдаленным и превращался в навязчивый и неотступающий раздражитель.

Именно благодаря этому звуку Герой начал вырываться из бредового сна, ощутив свое липкое тело, по которому обильно разлился холодный пот. Он опять дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не давала согреться и сосредоточиться, как тогда в карцере Ретроградской крепости.

Сон сбежал, не оставив ни одной новой зацепки. Сегодня он проспал дольше, чем обычно. Целых пять часов. Часы показывали начало седьмого. В восемь утра нужно было быть в штабе.

Герой. Штаб

В начале восьмого утра Герой уже стоял у штаба. Шел мелкий снег, который лениво ложился на вытоптанный серый слой, укрывший замерзшую землю.

На пороге курил Федор Еремеев, высокий, черноглазый и статный офицер-доброволец, который даже в условиях всех свалившихся на них невзгод мог бросать в собеседников ободряющие взгляды.

В 1916 году он командовал одним из партизанских отрядов на германском фронте. В условиях позиционной войны, когда огромные силы кавалерии вынуждены были месяцами находиться в тылу почти без какого-либо дела, такие отряды позволяли проявить себя особо ретивой молодежи. Они совершали набеги и иногда даже занимали небольшие участки в расположении противника.

Но командование скоро признало такую тактику неэффективной. Сплошные укрепления противника часто не давали развить успех. Поэтому у проекта почти не находилось сторонников, к тому же многие отряды или имитировали активную деятельность, или и вовсе начинали искать врагов среди местного населения.

— Новости слышали? — вместо приветствия поинтересовался Еремеев.

— Новости сейчас чуть ли не каждый час приходят, — Герой привычно поежился. — Вы какие имеете в виду? Меня до этого три дня не было в городе. Изучали возможные пути отхода.

— Два дня назад несколько наших офицеров патрулировали улицы, — Еремеев закашлялся. — Увидели толпу рабочих, которые проводили митинг. Не стали накалять обстановку и решили завернуть за угол, но их заметили. Участники собрания пригласили к дискуссии. На словах дали гарантии безопасности. Двое офицеров доверились и вступили в диалог. Сначала разговор складывался спокойно, но постепенно рабочие начали накалять обстановку. Потом и вовсе кинулись, буквально растерзав на месте. Был на их отпевании. Совсем юноши. К тому же, местные.

Герой сразу же вспомнил свою вчерашнюю ночную прогулку. В городе в последние недели очень хорошо чувствовалась злоба рабочего класса к белому движению.

По некоторым районам даже в светлое время дня уже становилось небезопасно перемещаться, а что уж говорить про поздний вечер и тем более ночь. Нападения на офицеров и случаи убийств стали рутиной.

Даже находясь в осадном положении, Ростов пытался вести свою обычную суетливую жизнь, но перелом чувствовался на каждой улочке и в каждом доме. Витал он и в настроениях местных жителей, заражая апатией многих в Добровольческой армии. Все, кто имел возможность покинуть город, уже сделали это, или собирались сделать.

— Чего скрывать, наше положение становится все более отчаянным, — сухо сказал Герой, глядя, как покрывшая землю серость растворяет в себе мелкие белые снежинки. — В Добровольческой армии не насчитывается и трех тысяч человек. Много раненных и больных. Для Ростова мы — обуза. Никто здесь уже не верит, что офицерское движение сможет что-то противопоставить большакам. С черными хотят договориться, а офицеры могут помешать это сделать. Рабочие и вовсе открыто заявляют, что ждут новую власть. Кроме отхода нам почти ничего не остается. Но сейчас паника — это скорейшая погибель, поэтому не станем ей поддаваться.

— Если нас послушать, то получается, что мы оба панику разводим, — Еремеев показал свои идеально ровные и белые зубы, широко улыбнувшись. — Поэтому долой новости и всяческие настроения. Нужно сохранять уверенность в правильности выбранного пути и холодный рассудок.

— Малые группы врага уже замечены на окраинах города. Мы все правильно делаем. Здесь оставаться больше нельзя.

Они зашли в дом-дворец местного книгоиздателя, потомка купцов и благотворителя Пантелеева, где теперь располагался штаб. В просторном зале уже собрались два десятка человек. В нос ударил воздух, спертый, несущий запахи табачного дыма и пота.

Несмотря на достаточно большое число присутствующих, привычного в таких случаях шума не ощущалось. Разговоры велись приглушенно. Многие и вовсе молчали. Все ждали Манилова, который у себя в кабинете разговаривал со своим заместителем — Демидовым.

Вскоре Манилов появился. Генерал выглядел неприметным, скромным и даже где-то застенчивым человеком. Роста небольшого. Выделяли его лишь черты лица, которое походило на монгольское.

Но за этим «простым фасадом» скрывался бесстрашный военный, который отличался не только своей выдающейся боевой деятельностью, но и блестящими теоретическими знаниями. Сложно отыскать среди офицеров, которые собрались в Ростове, человека, более нетерпимого к большакам.

Главнокомандующий Добровольческой армии был плохо одет и выглядел как-то даже для самого себя особенно тощим. Сейчас мало что напоминало в нем военного исключительной храбрости, стальной воли и непреклонной беспощадности к врагу.

Герою бросилось в глаза лицо Манилова. Оно было почти таким же серым, как и снег, смешавшийся с пеплом. У Медного при их последней встрече лицо было такого же болезненного цвета. Словно на нем отражалась вся боль нынешних и будущих трагедий.

— Господа офицеры, — Манилов тихим, но властным голосом начал вводить в курс дела. — Кольцо врага стремительно сжимается вокруг Ростова. После тяжелых боев партизаны и добровольческие отряды фактически отошли в город. Они мужественно цеплялись за каждый метр земли, но силы неравны. Я приказал им присоединиться к нам для дальнейшего отхода из города. Вчера стало известно, что донской атаман Мелешин застрелился.

По залу прокатился вялый рокот приглушенных голосов. Даже на такие ошеломляющие новости ни у кого здесь не нашлось подобающей реакции. Тяжелое осознание всего происходящего упокоилось у офицеров где-то глубоко внутри и не собиралось вырываться наружи в виде каких-то эмоций.

Манилов оглядел присутствующих и продолжил.

— По городу распространяются слухи, что сюда двигаются большие конные силы большаков. Проверить их мы не можем, но даже имеющихся у черных сил на подступах к Ростову хватит, чтобы поставить под угрозу существование Добровольческой армии. Поэтому, как и планировалось накануне, через два часа мы отходим.

— А раненые? — кто-то в зале тихо ворвался в монолог генерала.

— У нас нет возможности эвакуировать их из Ростова, — в тоне Манилова чувствовалась только сухая констатация факта, ни малейшей оправдательной нотки. — Раненых очень много. Буду с вами честен, скорее всего, мы оставляем их на муки и вероятную смерть, которую они должны принять со стойкостью военных людей. Мы вынуждены оставить на произвол и местное население, часть которого с наивностью детей верят в социализм и новую власть. Знаю, что для вас тяжело принять эту данность. Мне тоже ее тяжело принять. Нам придется отходить в тяжелых погодных условиях, по степи, без должного обмундирования, достаточных запасов и транспортных средств.

— Господин генерал, каков наш план? — в этом голосе, который прилетел из зала, чувствовалась вся безнадежность ситуации.

Все понимали, что четких целей и плана у командования нет. Никто в Добровольческой армии не знал, что может произойти завтра. Но Манилов не мог оставить свое войско без надежды. Он выдержал небольшую паузу, сделал шаг вперед и сказал:

— Мы могли бы остаться и погибнуть здесь в неравном и бессмысленном бою, но мы выбрали путь спасения ради сохранения идеи нашего сопротивления. Сначала отходим на Аксайскую станицу. Потом двинемся дальше на станицу Ольгинскую.

— Каким образом мы попадем к Ольгинской? — этот вопрос прозвучал совсем тихо.

— Переправимся по льду через Дон, поэтому мне нужна ваша решимость и вера, — Манилов всем своим видом показал, что больше у него не осталось ни одного слова для своих боевых товарищей.

Офицеры молчали. Им тоже нечего было сказать.

Тишину прервал голос генерала Демидова.

— Господин Герой, вы присоединитесь к нам со своим штабом?

— Конечно, — он выпрямил грудь. — Пусть в моем распоряжении не больше десятка офицеров и примерно столько же солдат, но сейчас каждый человек у нас на счету.

— Хорошо. Господа, прошу через полтора часа всех быть готовыми к отходу из Ростова, — оповестил Демидов.

Герой все больше и больше вживался в свою роль белого офицера. Периодически он ловил себя на мысли, что их с Медным миссия отступала все дальше, исчезая в белой пелене этой суровой и жестокой зимы. Да и жив ли Богдан?

По дороге в гостиницу Герой думал о том, что как-то неестественно легко вписался в движение сопротивления и даже в определенном смысле начал разделять его идеологию. Здесь его уважали, в том числе и за мужество, проявленное в боях, а еще — за острый ум.

Удивляла та легкость, с какой он стал одним из миллионов героев этого времени. Поражала скорость. Завораживала лавина событий. Куда-то незаметно исчез рационализм ученого. Возможно, время складывалось такое, что оно никого не спрашивало, а заставляло безмолвно вписываться в текущий контекст, ломая себя изнутри.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге