Маска Смотрителя
Глава 18
Глава 18. Донжон Сафирада
328 год Четвёртой эры. Сафирад. Неделя после взятия.
Юг пах иначе, чем север.
Не хвоей и сырой глиной — пылью, нагретым камнем, сладкой гнилью фруктов на солнце и дымом чужих кухонь. Воздух был гуще. Свет — злее. Даже тень под стенами донжона не охлаждала, а только прятала. На севере тень — отдых. Здесь тень — передышка между ударами жара, короткая, как глоток из фляги.
За стенами Сафирада холмы шли зелеными волнами. Оливы стояли серебристыми пятнами, не лесом — рощами, будто кто-то экономил деревья. Река у нижних ворот — широкая, ленивая, с желтоватой водой — несла тепло, а не холод горных истоков. На севере Берра кусала берега льдом по веснам. Здесь Нижняя Бреста гладила камень и пахла илом, рыбой и чужим мылом прачек.
Сафирад за неделю притерпелся к северянам так, как привыкает город ко всему, что нельзя выгнать сразу: к чуме, к налогу, к чужому флагу. На улицах снова открывались лавки — сначала робко, потом с расчётом. Купцы считали убытки в одной колонке и возможности в другой. Где вчера кровь, там сегодня скидка «для господ с севера». Дети уже не прятались при виде кольчуги — только смотрели дольше, чем следовало. Собаки лаяли на чужой запах и затихали, когда кидали кость.
По ночам ещё стреляли — редко, из окон, из-за угла. Днём город делал вид, что живёт. Между «ещё войной» и «уже пришли» лежала тонкая полоса, и Сафирад балансировал на ней босиком.
В донжоне было прохладнее. Толстые стены держали жар снаружи, как держат врага. Камень здесь был светлее эвирского — песчаник, впитавший века солнца. Центральный зал — высокий, с узкими окнами-бойницами, через которые свет падал косыми полосами на каменный пол. Пыль плясала в лучах золотой мошкарой. На стенах — южные ковры, ещё не снятые: геометрические узоры, синь и охра, цвета, которых на севере не делают из дешевизны красителей. В углу стоял кувшин с водой и миска с финиками — жест «мы не варвары», поставленный интендантом по приказу короля.
Личная гвардия Фариона заняла лестницы и переходы. Их щиты с северным гербом смотрелись на южных фресках как пятна грязи на шёлке — и всё же держали порядок лучше любых речей.
Фарион I сидел во главе длинного стола.
Не на троне — на тяжёлом стуле с резной спинкой, чуть откинувшись, одно плечо ниже другого, рука на подлокотнике. Поза говорила без слов: здесь хозяин не тот, кто вчера держал ключи. На щеке — шов шёлковыми нитями, розовый, ещё живой. Когда он говорил, кожа тянулась, и он это чувствовал, но виду не подавал.
Перед столом стояли двое.
Их приняли с почестями — не из любви, из расчёта. Три дня послов кормили, мыли, одевали. Чистые кафтаны цвета песка и тёмной крови, золотая нить по краю рукавов, пояса с пряжками, которые ловили солнце. Бороды ухожены. Сандалии новые — старые, дорожные, унесли слуги вместе с пылью Бресты. Им дали покои с окнами во внутренний двор, воду в кувшинах, стражу у двери «для безопасности», что означало: и охрана, и клетка.
Старший — сухощавый, с сединой у висков, глаза узкие, привыкшие взвешивать слова. Младший — шире в плечах, молчаливее, смотрел на швы Фариона чаще, чем на лицо.
— Ваше величество, Фарион Первый, — начал старший, кланяясь ровно настолько, чтобы не оскорбить ни своего султана, ни чужого короля. — Мы — послы великого султана Рашида ибн Карима ас-Солари, Владыки Нижнего Солара, Хранителя Южных Брод, Повелителя караванов от Бресты до Соляных Врат. Мы прибыли с миром, хотя мир уже нарушен.
Фарион кивнул чуть-чуть.
— Слушаю. С каким предложением?
Старший выпрямился.
— Для начала — не предложение. Вопрос. На каких основаниях вы вторглись на земли Соларина? Это нарушение торговых и мирных договоров, скреплённых печатями и клятвами. Мы такого не потерпим.
В зале стало тихо. Где-то капнула вода в кувшине. Страж у колонны переступил.
Фарион улыбнулся уголком рта — тем, что не тянул шов.
— Возможно, вы и правы. Договоры — бумага. Бумага горит. Процветание Эвиры для меня дороже клятв, написанных в сытые годы, когда рудники ещё пели, а зерно с юга шло по честной цене. С последствиями, думаю, справимся.
— Последствия, ваше величество, — мягко сказал старший, — бывают разными. Иногда это золото. Иногда — годы крови. Иногда — имя, которое дети учат как проклятие.
— Имена, — отозвался Фарион, — пишут победители. Проигравшие пишут прощальные записки.
Младший посол сжал челюсть. Старший не моргнул. Где-то за стеной крикнул часовой — по-эвирски, резко, и эхо ударилось о южный камень иначе, чем о северный.
— Мы требуем: немедленно выведите войско. Верните Сафирад. Выплатите компенсации жителям и торговым домам, чьи склады разграблены, чьи сыновья лежат в ямах за стеной.
Фарион повернул голову к окну. Свет пятном лежал на полу, доходил до края ковра, не решаясь дальше.
— Это невозможно, — сказал он спокойно. — Увести войско — значит признать, что год сборов, кровь у Бродовицы и мёртвые под этими стенами были ошибкой. Короли могут ошибаться. Признавать — уже роскошь. У меня другое предложение.
Он снова взглянул на свет на полу, будто читал там карту.
— Передайте великому султану Рашиду ибн Кариму ас-Солари: Эвира готова к миру, если он передаст нам во владение Зеленобережье — земли вдоль Нижней Бресты от Сафирада до Соляных отмелей. Пристани. Пошлины. Право ставить заставы. Право судить там по нашим законам тех, кто режет наших купцов. Река кормит оба берега — пусть кормит и казну, которая платит за этот поход. Тогда договоры можно писать заново. На новых условиях. И с новыми печатями — пока старые ещё не совсем истлели.
Младший шагнул вперёд на полступни. Старший остановил его взглядом.
— Зеленобережье — жила Соларина, — сказал старший тихо. — Вы просите не поле. Вы просите горло.
— Горло, — кивнул Фарион, — через которое вас кормили дорого. Теперь цена изменилась.
Тишина стала плотнее.
— Мы поняли ваши слова, — сказал старший. — Передадим их великому Рашиду ибн Кариму ас-Солари.
Они поклонились снова — чуть глубже, чем входили, — и ушли неспешной походкой. Золото на рукавах мигнуло в дверном проёме и погасло.
Фарион сидел ещё минуту, глядя на пыль в луче.
Потом встал. Позвоночник хрустнул. Щека дёрнулась.
Он прошёл в малую комнату при зале — бывшую канцелярию воеводы: стол, карта, кувшин с вином, уже тёплым. Дверь за ним закрылась. Два стража в полных доспехах встали у входа так, будто выросли из камня.
— Позовите герцога Хальдена Мора, — сказал Фарион слуге. — И никого, кроме него.
Герцог Хальден Мор явился быстро. Человек лет сорока, широкий, с рыжеватой бородой, коротко стриженной по походному. На поясе — пустая петля под меч: в малую комнату к королю с железом не входили. Он закрыл дверь плотнее, как велели, и повернул ключ.
Фарион сидел в кресле, разминая пальцами щёку у шва. От долгих речей рана ныла тупо, как зуб.
— Скажи, — прошипел он. — Наш вопрос по Тахиру. Улажен?
Хальден встал у стола, не садясь, пока не кивнут. Кивка не было.
— Почти, мой король. Тахир ещё жив. Но это ненадолго.
— Кого нанял?
— Некоего Брана. Говорят, был магистром у Смотрителей.
Фарион прищурился. Солнце из узкого окна легло ему на колени.
— И выжил после бойни? Интересный человек.
— Мой король… когда Тахир будет у своих богов, нам отправить Брана следом?
— Зачем?
Хальден повёл плечом, как человек, привыкший подчищать следы.
— Если его поймают — чтобы не поняли, чьё золото перевесило на чаше жизнь Тахира.
Фарион отнял руку от щеки. Посмотрел на герцога так, будто тот предложил чинить крышу соломой в ливень.
— Давай подумаем вслух, Хальден. Мы напали на Соларин. Человек — если его можно так назвать, — который одним присутствием мог перевернуть ход битвы, вдруг расстаётся с головой. Кто мог этому поспособствовать? Не расстраивай меня. Тут любой дурак с двумя глазами поймёт связь. Не трать на это силы и деньги. Мёртвый маг — уже ответ. Живой наёмник, который умеет убивать магов, — иногда полезнее мёртвого свидетеля.
— Хорошо, мой король.
— И ещё. Отправьте голову воеводы Сафирада с послами — Рашиду ибн Кариму ас-Солари.
Хальден моргнул.
— Для чего?
— Мы же должны показать, что настроены серьёзно, — сухо сказал Фарион
— Будет сделано.
— Ступай. И держи гарнизон в узде. Город уже почти дышит. Не дай нашим передушить его грабежом второй раз — нам ещё жить в этих стенах, пока идём дальше. Пьяный солдат с отрезанным ухом купца стоит дороже, чем кажется: он стоит нам ворот, которые завтра не откроют добровольно.
— Понял, мой король. Вино разбавим. Патрули утроим. Руки — кто без приказа полезет в дом — отрубим.
— Не отрубим сразу, — поморщился Фарион. — Сначала суд. Мы же цивилизованные.
Хальден хмыкнул — коротко, по-солдатски — и поклонился. Вышел. Ключ щёлкнул снаружи уже по-другому — стража снова на месте.
Фарион остался один. Провёл языком по внутренней стороне щеки, где шёлк колол. На столе карта Соларина: река, отмели, Сафирад отмечен углом ножа. Зеленобережье — полоса вдоль воды, тонкая на пергаменте и толстая в казне, если взять.
Он думал не о славе. Слава — для баллад. Он думал о зерне, о пошлинах, о том, что рудники Эвиры кашляют пустой породой, а юг всё ещё умеет кормить. И о том, что каждый день промедления — это серебро, уходящее в желудки четырёх тысяч ртов и ещё скольких — конских.
За окном кричала какая-то южная птица — резче северных, будто спорила с жарой. Фарион слушал и не узнавал голоса. Чужая земля даже в песнях птиц остаётся чужой.
В богатом доме бывшей гильдии купцов пахло иначе, чем в донжоне.
Жареное мясо. Хлеб с тмином. Вино, открытое слишком рано для серьёзных людей. Воздух был жирный, тёплый; одежда Оррика и Вейра впитала запах так, что его не выветришь до вечера.
Зал широкий, столы тёмного дерева, на стенах — весы гильдии в золотой краске, ещё не соскобленные. У дверей никого. Уши, которые греются от чужих разговоров, сюда не звали.
Граф Оррик Стен поднял серебряный кубок.
— Ну что, граф Вейр. За победу.
Милон Вейр чокнулся краем о край. Улыбка у него была тонкая.
— Это ещё далеко не победа, граф Оррик. Но первый шаг на пути к ней.
Оба рассмеялись — коротко, по-деловому — и выпили. Мясо отрывали руками, как в походе, хотя вокруг был шёлк и чистые миски.
— Первый шаг, — повторил Вейр, вытирая рот. — А дорога длинная. Жара тут пьёт воду быстрее, чем солдаты. Лошади потеют, люди злятся. Юг не прощает северной спешки.
— Пока нам по пути с Фарионом — идём, — сказал Оррик. — Земли, пошлины, добыча. Цели совпадают — армия едина. Разъедутся — останутся отряды с чужими знамёнами.
— А если пути разойдутся?
Оррик поковырял зубом волокно мяса.
— Тогда Фариону придётся рассчитывать на преданность личной гвардии и на милость Семерых. Гвардия любит жалованье. Семеро любят победителей. Остальное — песни.
Вейр наклонился ближе, хотя слушать было некому. Жар делал даже шёпот липким.
— Слаб наш король. Поговаривают — и с королевой тоже слаб. Я бы даже сказал: вял.
Оррик хмыкнул, налил ещё.
— Вял или нет — не проверял. У меня жена в Эвире следит за этим лучше любых шпионов: если б у короля был бастард, она бы уже пришила его к генеалогии из зависти. Но нет детей. Нет бастардов. Ни наложниц в открытую, ни слухов, которые обычно вьются сами, как мухи на мясо. Это… вызывает вопросы. Может, болеет. Может, клинок в ножнах держит из благочестия. Может, хочет стать последним в династии — редкое желание для короля.
— Он без конца твердит, какое королевство оставит потомкам, — Вейр ткнул пальцем в воздух, будто цитировал тронную речь. — «Для детей Эвиры». «Для тех, кто придёт после». Красиво. Пусто, если «после» некому приходить.
— Чтобы оставить потомкам, потомки нужны, — Вейр отрезал хлеб и намазал его чем-то острым, южным. — Для этого из королевы не вынимать нужно, а не восхищаться кузнецами. А он всё про мечи из руды, про грани, про «настоящую магию». Помнишь совет перед походом? Я уж думал, он кузнеца на трон посадит.
— Может, его больше будоражат кузнецы, чем девы.
Оррик рассмеялся так, что вино дрогнуло в кубке.
— В этом проклятом мире бывает всё. Но по крайней мере в таком он не замечен. Пока. А незамеченное — ещё не несуществующее. Пей. За первый шаг. И за то, чтобы второй не споткнулся о чужой кинжал. И за то, — он понизил голос, — чтобы Роэн не решил, будто армия слушает только его.
— Роэн слушает добычу, — сказал Вейр. — Как и мы. Разница в том, кто первый услышит, когда Фарион станет неудобен.
Они снова чокнулись. Металл по металлу — короткий, сытый звук.
За окном гильдейского дома кричал погонщик на языке, в котором северяне разбирали только ругань. Где-то били молотом по кривой подкове — южный металл пел иначе, выше, тонше. В углу зала муха тонула в луже вина и не торопилась умирать — жара учила даже мух терпению.
День тянулся, как расплавленный воск: медленно, прилипая к коже.
Все строили планы и пытались угадать планы союзников с большим рвением, чем замыслы врага. Нож в спину хуже копья в грудь: копьё видно, нож — только когда уже тепло течёт. В донжоне считали серебро. В гильдии — доли. В казармах — дни до жалованья. В домах местных — как пережить чужой порядок, не потеряв своё.
На улочки Сафирада понемногу возвращалась жизнь. Трупы убрали — сначала с мостовых, где кровь уже въелась в швы камня тёмными картами, потом из дворов, куда их стащили в первую ночь. За стеной, в глинистых ямах, копали могилы. Земля здесь была суше, тверже северной: лопаты пели коротко, звонко. Сжигать столько мёртвых было скверно: дров не напасешься, пальмы и олива — не строевой лес Эвиры, а вонь костров добила бы выживших быстрее стрел. Так что копали. Пот лил. Чайки с реки кружили, будто ждали ошибки.
Северяне морщились от солнца, стягивали кольчуги в тень, ругались, что вино здесь кислее, а вода — теплее крови. Местные — от чужого языка и чужих сапог на своих порогах. Рынок пах специями острее Беррегардского: перец, тмин, корица, что-то сладко-дымное, от чего у Эвирских носов щипало. Женщины в тёмных покрывалах скользили вдоль стен. Мужчины торговались жестами, когда слов не хватало. Где-то играла струна — тонкая, южная, не похожая на северную лютню.
Река у нижних ворот блестела шире, ленивее северной Берры — будто сама вода здесь не торопилась. На набережной сушили сети. Дети бросали камни в воду и спорили, чей дальше. Мир, сделанный из привычки, возвращался раньше мира, сделанного из договоров.
К вечеру обозы снова скрипели. Колёса, привыкшие к северной грязи, здесь пели по сухому камню иначе — выше, раздражённее. Запасы пополнили: зерно, сушёное мясо, южные бобы, вино, разбавленное до состояния «чтобы шли, а не пели». Раненые, кто мог стоять, вставали в строй и прятали хромоту, пока сержант смотрел. Кто не мог — оставался под надзором лекарей и под взглядом гарнизона, в домах с выбитыми дверями и свежими метлами.
Кузнецы правили подковы. Оружейники точили наконечники. Монахи Семерых ходил между костров и мазал лбы маслом тем, кто ещё верил, что масло помогает от стрел. Кто не верил — брал лишнюю тряпку на шею от солнца.
Фарион оставил в Сафираде небольшой гарнизон во главе с герцогом Хальденом Мором — человеком, который умел и убивать чужих магов чужими руками, и не задавать лишних вопросов вслух. Над башней подняли Эвирский стяг рядом с городским — на время, «пока не решится судьба Зеленобережья». Местные смотрели на оба полотнища одинаково: как на погоду, которую не выбирают.
На рассвете следующего дня армия вытянулась колонной на южную дорогу. Пыль встала столбом и зависла, не желая падать. Конские крупы блестели. Требушеты снова разобрали по телегам. Авангард ушёл вперёд серой лентой. Разъезды растворились в рыжих холмах. Обоз заскрипел, как старый зверь, которого снова погнали.
Фарион ехал в кольце гвардии. Шов на щеке пульсировал в такт шагу коня.
Послы не вернулись, думал он. Значит, Рашид ибн Карим ас-Солари будет воевать. Или тянуть время. На юге время — тоже оружие: оно пьёт казну быстрее северной зимы.
— Мой король, вы меня звали? — поровнялся Оррик, покрытый дорожной пылью до бровей.
— Да. Нужно понять, где армия Рашида. Нам нужно вывести их на сражение.
— Найдём.
— Не только их. Найди место, где мы их встретим. Времени мало. Казна не бездонна. Этим воинам нужно платить. Кормить. И их лошадей — тоже. Юг жрёт зерно и серебро без жалости.
— Да, мой король.
— И Оррик… — Фарион посмотрел на линию холмов впереди: рыжие, голые, с оливковыми пятнами, не похожие на зелёные хребты Эвиры. Там не было леса, в котором можно спрятать крыло армии. Там была открытость — честная и опасная. — Если услышишь, что Тахир всё-таки жив дольше, чем обещали, — доложи сразу. Мне не нужны сюрпризы из воздуха и иллюзий. И если послы Рашида вдруг вернутся с улыбками — не верь улыбкам. Верь обозам за ними.
— Будет сделано.
— Ещё. Роэну передай: конницу не рвать вперёд ради славы. Юг любит заманивать. Я не хочу узнать, каково это — быть гостем в чужой ловушке.
— Передам. Он будет недоволен.
— Пусть будет. Недовольный герцог лучше мёртвого.
Оррик отъехал к разъезду. Пыль закрыла его спину, сделала из человека силуэт, из силуэта — ничего.
Фарион поправил ремень перчатки. Кровь под шёлком на щеке снова напомнила о себе — тонкой, горячей ниткой. Он вспомнил свист стрелы, крышу, секунду, когда мир сузился до металла у виска. Выжил. Значит, Семеро ещё не поставили точку. Или просто стрелок дрогнул.
Позади оставался Сафирад — первый камень в фундаменте, который он собирался назвать наследием. Впереди — жара, река, чужие имена и свои сомнения, которые не лечатся победой.
Первый город пал. Первый шаг сделан.
Впереди была война, в которой договоры уже не стоили бумаги, а головы на пиках стоили больше печатей. Где союзник улыбается за вином, а враг считает дни по пыли на горизонте. Где король идёт впереди идеи о короне и иногда не успевает за собственной армией.
Так продолжался поход Севера — по чужой земле, под чужим солнцем, среди своих ножей и чужих копий, под крики птиц, которых на севере не знали, и под молчание холмов, которые знали слишком много армий до этой.
Глава 19
Глава 19. Последний шанс
328 год Четвёртой эры. Беррегард.
Утром Эдрика разбудил крик чаек - резкий, голодный, будто кто-то рвал небо на полосы.
Он лежал в кровати Саэры, прикрытый тонким покрывалом. Комната ещё хранила ночь: тёплый запах кожи, фиалок и чуть-чуть перца, который всегда жил в этом доме. За открытыми ставнями блестела Берра. Вода лежала ровной серебряной доской, и чайки кружили над мачтами, споря из-за крошек, которых ещё не было.
Рядом ходила Саэра - полностью обнажённая, без тени смущения, будто нагота для неё была просто удобной одеждой утра. Волосы растрёпаны: пряди липли к вискам, одна упала на плечо. На щеке - след от подушки. Глаза после сна казались темнее и мягче. Она двигалась легко, босиком по тёплым доскам, и каждое движение было домашним, почти ленивым - и оттого ещё желаннее.
На круглом столе снова стояли фиалки. Свежие. Синие, как кусок неба, который кто-то срезал и поставил в воду. Рядом - кувшин, две кружки, крошки вчерашнего хлеба.
Последнее время Эдрик спал плохо. Мысли о выборе крутились в голове, как нож на точильном камне: скрежет, искры, и никакого покоя. Только в её объятиях что-то в груди отпускало - не объяснимо, не по правилам Смотрителя. Просто отпускало.
- Тебе налить воды? - как обычно спросила Саэра.
- Нет, спасибо, - как обычно ответил Эдрик.
Она улыбнулась уголком рта - привычка, ставшая ритуалом.
За окном город поднимался после ночной тишины.
Пристань ожила первой. Грузчики тащили бочки, ругаясь тихо и сочно. Купцы выставляли лотки: рыба в чешуе, ещё пахнущая рекой; связки лука; ткани, которые на солнце казались дороже, чем были. Мальчишка с корзиной угрей кричал цены. Женщина в платке спорила из-за меры соли, тыкая пальцем в воздух, будто мерила справедливость на глазок. Канат скрипел на свае. Где-то хлопнул парус, ещё не натянутый ветром.
Небо было ясным - ни облачка. Солнце уже грело камень. И всё же вдруг пошёл лёгкий дождик: тихий, мелкий, будто небо перепутало день. Капли монотонно стучали по крыше дома Саэры - успокаивающе, как чужой размеренный шаг за стеной. Воздух стал свежее. Пыль прибило. На перилах балкончика заблестели бусины воды.
Вся эта обстановка источала спокойствие так густо, что Эдрику стало не по себе.
- Есть ощущение, - сказал он, разглядывая её, - что это чудесное утро вот-вот перейдёт в отвратительный день.
- Почему ты так решил?
- У меня стойкое ощущение.
- Как говорил мой отец: ощущение - плод неуверенности.
- Или наоборот - уверенности, - процедил Эдрик.
Саэра наклонилась за кружкой. Солнечная полоса легла ей на спину, на изгиб талии, на бедро. Эдрик смотрел не как Смотритель - как человек, которому дали редкую минуту без войны в голове.
- Ты мне так и не рассказала, где твои родители, - продолжил он осторожно.
Голос Саэры сразу стал другим - суше, короче.
- Я не хочу говорить о них.
- Почему? Они живы?
- Я не знаю. И пёс с ними. Не хочу ничего про них знать.
- Странно. Это ведь родители, какие бы они ни были. Я вот хотел бы узнать, что стало с моими после того, как меня отдали в школу Смотрителей.
Саэра села на край кровати. Плечи напряглись. В глазах навернулись слёзы - она моргнула, но одна всё равно скатилась.
- Мои родители меня предали.
Она упёрлась взглядом в стену, туда, где висела простая полка со специями в банках - будничная, безопасная стена.
- Когда мы бежали из Орлезии… мы долго скрывались. Потом оказались здесь. Через какое-то время родители продали меня Хельмуту Грайсу. Торговцу специями. И исчезли.
Голос дрогнул, но она не остановилась.
- После продажи мне запретили называться полным именем - именем по праву рождения. Меня продали, как собаку. За гроши. Разве родители так поступают?
Эдрик молчал. Молчание здесь было честнее утешений.
- И что было дальше?
- Ничего героического. Я стала жить с Грайсом. Помогать в лавке. Он научил выбирать товар: где перец ещё дышит жаром, а где уже мёртвая пыль; где корица сладкая, а где горечь обмана. Научил торговаться - не криком, а паузой. Научил, когда стоит улыбнуться, а когда лучше замолчать и дать цене самой упасть в руку покупателя. Молчание, говорил он, иногда дороже слов.
Она сглотнула.
- Он не бил. Не ласкал. Кормил. Учил. Для проданного ребёнка этого… хватало, чтобы выжить.
- Ты говорила, родители занимались специями.
- Соврала. Я не знаю, чем они занимались.
Эдрик сел, натянул на плечи покрывало - не от стыда, от холода, который шёл не с улицы.
- Я помню восстание в Орлезии. Только-только приступил к должности королевского Смотрителя. Новости разлетелись по материку быстрее гонцов.
- Я старалась ничего не спрашивать. Не узнавать.
- Зря. Там произошло страшное. Одни маги восстали против других. Нам говорили - «захват власти». Сейчас понимаю: неизвестно, чего они хотели на самом деле. Историю пишут победители. Но факт остаётся: восстание захлебнулось. В амбициях. В крови. За отступниками пошла охота. Ловили везде. Убивали без суда. Заподозрили в помощи - виселица.
Саэра смотрела на фиалки.
- Я думала, это был переворот. Один король вместо другого.
- Не только короли. С королём идёт свита - те, кто кормится от трона. Уберёшь короля - не факт, что старые приближённые останутся у кормушки. С магами то же. А в Орлезии маги воевали с магами - это уже из ряда вон. Что ими двигало - до сих пор туман.
Она вытерла щёку ладонью.
- Саэра… Саэра Элен Варис, - тихо сказала она. - Так меня зовут. Полным именем. Которое нельзя было произносить.
Эдрик кивнул - принял имя, как принимают оружие: осторожно, с уважением.
- Саэра Элен Варис, - повторил он. - Скажу то, что считаю нужным. Прости, если будет больно.
Она не отвернулась.
- Если у тебя есть сила проводника, родители, возможно, тоже были с магической кровью. Если бежали - скорее всего, стояли на стороне проигравших. За ними охотились, как за зверями. Продать тебя Грайсу, запретить имя, увести след за собой… это не обязательно жадность. Это может быть спасение. Оставить тебя здесь под чужим именем и утащить погоню за собой.
Голос его стал совсем тихим.
- Думаю, это решение далось им тяжелее, чем тебе твоя злость. Родители тебя любили. Надеюсь, это хоть чуть-чуть закроет ту пустоту, о которой ты говорила.
Саэра поджала ноги под себя. Слёзы текли ручьями, капали на простыню тёмными точками. Эдрик встал, накрыл её покрывалом, обнял за плечи. Она дрожала - не от холода.
- Саэра, тебе воды налить?
- Да, - всхлипнула она.
Он налил. Она сделала два глотка и снова смотрела на фиалки.
- Это любимые цветы мамы. Папа дарил их каждый день.
Эдрик молчал. Слова здесь были бы грубыми, как сапоги в святилище.
- Я всё время винила их, - прошептала она. - Боялась правды. Боялась, что правда именно такая. Мне было проще думать, что меня бросили щенком, чем принять, что они отдали всё… чтобы я жила.
Он продолжал молчать - и держать.
Через какое-то время Саэра легла и укрылась пледом по самые глаза.
- Разве не пора открывать лавку? - спросил Эдрик, натягивая штаны.
- Сегодня людям придётся поесть пресное мясо и крупу, - глухо отозвалась она. - Переживут.
На лестнице послышались шаги.
Ступени, как всегда, предательски скрипели - каждая своим голосом. Медленно из проёма показалась голова. Торвил.
Он шёл медленно, будто нёс не тело, а чужой приговор. Лицо - как в последние дни - было изрезано сомнениями: морщины у рта глубже, взгляд не на человеке, а сквозь него, туда, где обычным глазам ничего не видно. Глаза шамана видели слой мира, который другим лучше не показывать. Он не смотрел на Саэру под пледом. Не смотрел на беспорядок утра. Смотрел на Эдрика - и будто на часы, которых нет на стене.
Внизу глухо спорили охранники лавки - явно пропустили «лесного» случайно и теперь искали, на кого свалить.
- Эдрик, тебе пора, - сказал Торвил. - Он ждёт в твоей комнате.
- Торвил, куда пора?
- К себе. Время выбора. Надеюсь, ты успел определиться.
Саэра приподнялась на локте.
- Я пойду с тобой. Не оставлю одного.
- Нет, - Торвил покачал головой. - Он должен пойти один. И сделать выбор сам. Так нужно.
Эдрик застегнул рубаху.
- Скрыться не получится?
- Нет. Он найдёт тебя везде. Ты ему нужен. Очень нужен.
- Зачем?
- Не могу сказать. Просто поверь.
Эдрик кивнул.
Одевался не спеша. Торопиться было некуда - и незачем. Надел простую городскую рубаху серого льна, тёмные шоссы, мягкие сапоги. Поверх - привычный плащ. За спиной, под плащом, легли бракимары: после встречи с Каелом в замке он больше не оставлял их «на потом». Маска осталась в мешке - на этот раз он шёл как человек, которому задают вопрос, а не как палач на работу.
Саэра смотрела из-под пледа.
- Вернись, - сказала она.
- Постараюсь, - ответил он и понял, как слабо это звучит.
Дорога до «Золотой подковы» будто растянулась вдвое.
Может, улицы и правда стали длиннее от утреннего дождя - камень блестел, лужи отражали куски неба. А может, это Эдрик шёл нарочно медленно: считал стыки мостовой, слушал, как скрипит вывеска у пекаря, как спорят двое из-за мокрой доски на мостках. Город вокруг жил обычной жизнью. Он - шёл к вопросу, от которого обычная жизнь может кончиться.
В голове крутились всего две мысли, и обе были тяжёлыми, как мокрый плащ.
Зачем он нужен Каелу?
И как остаться в живых, когда ответ уже готов - и этот ответ Каелу не понравится.
С выбором он определился ещё у дуба, в тишине, где ветки держали ночь. Но ужас от пустоты - от того, что Чувство не берёт Каела, как не берёт пустой воздух - накатывал тем чаще, чем ближе становилась «Подкова». Будто шёл не по улице, а по тонкому льду над чёрной водой: шаг есть, опоры нет. Магия, которую он привык чуять, как запах крови на ветру, здесь молчала. А молчание врага страшнее его крика.
Он поправил плащ. Рукояти бракимар коснулись поясницы - холодно, знакомо. «Валор», - мелькнуло. Эллиан. Пари. Юность. Всё это казалось сейчас письмом из прошлой жизни.
«Подкова» встретила запахом каши, пива и мокрой шерсти.
Внизу стучали кружки о столы. Кто-то смеялся - коротко, сыто. Кто-то ругался из-за пересоленной похлёбки. Горничная пронесла охапку дров. Пёс у порога чесал ухо. Жизнь шла, как вода в жёлобе: не спрашивая, кто наверху решает судьбы.
Рит стоял на своём месте - тощий, бритый, глаза-буравчики. Молча кивнул. Эдрик кивнул в ответ. В этом кивке было всё: «знаю», «осторожнее», «я тут».
И ни один из тех, кто снизу стучал ложкой о миску, не подозревал, что в комнате на втором этаже сидит один из самых опасных людей этого мира - тихий, как тень.
Эдрик поднялся по скрипучей лестнице. Остановился у двери. Вдохнул.
Открыл.
Каел Дорн сидел за столом напротив окна и смотрел на улицу сквозь чуть приоткрытые ставни. Свет падал узкой полосой на его руки - спокойные, сухие, с коротко обрезанными ногтями. Одет он был просто и дорого одновременно: тёмный кафтан без лишней вышивки, чёрный пояс, сапоги, в которых не стыдно ни во дворец, ни в кровь. Голова гладко выбрита. Лицо - то же, что Эдрик видел без капюшона: пустота во взгляде, которая не кричит, а ждёт. Спина прямая. Посадка - человека, который давно перестал суетиться, потому что суета - для тех, кого ещё можно напугать смертью.
На столе не было чашки. Только край ставни - и тишина.
- Заходишь без стука? - спросил Каел, не отрываясь от улицы.
- Это моя комната. Стучать должен гость, не хозяин.
Уголок рта Каела чуть дрогнул - почти улыбка.
Он повернулся, постучал костяшками по дереву:
- Тук-тук. Можно?
- Не смею отказывать.
- Эдрик, Эдрик… что ты тут делаешь?
- Живу. Комната как раз по карману.
- Я не про комнату. Зачем ты пришёл в Эвиру?
- Климат устраивает. Работа есть.
- За королевские деньги режешь магов?
- За любые. Мне не важно, королевские они или нет.
Каел кивнул - будто поставил галочку в невидимом списке.
- Мы с тобой очень похожи, Эдрик. Очень. Но не во всём.
- Объясни неразумному товарищу.
- Мы оба ненавидим магов и королей за то, что они сделали. Разница в том, что я их не простил. А ты… смирился.
Эдрик прикрыл дверь за спиной. Спиной чувствовал дерево - единственную твёрдую вещь в этой комнате.
- А я думал, разница в другом, - сказал он. - Я не хочу рубить головы без разбора. Если выжечь весь лес, хорошо не будет никому. С гнилью справляются, вырубая отдельные деревья, а не чащу подчистую.
- А зачем разбирать, когда весь лес уже прогнил? - Каел говорил ровно, почти ласково. - Выжги. На пепелище вырастет новый. Молодой. Без ошибок прошлого.
- Ошибки совершаются всегда.
- Да. Но в моих силах заставить молодую поросль их избежать.
- Заставить?
- А как иначе поступают с неразумными овцами? Разговаривать бесполезно. Только палка и дрессировка. Людям всегда нужен пастух. Они не любят брать ответственность. Всегда ищут того, кто скажет «делай так» и ответит за последствия. Не находят - придумывают. Вот тебе Семеро. Чем не выдуманные пастухи человеческого стада?
- Люди - не овцы.
- А овцы - не люди. И не знаю, кому обиднее.
В ту же секунду ремни на плечах Эдрика резко дёрнулись вниз.
Он обернулся взглядом - не телом: тонкая тень, как живая нить, вцепилась в рукоять бракимар и тянула, пытаясь вынуть клинок из ножен. Металл не поддался. Ножны держали, как держат только вещи, привязанные кровью и клятвой.
Холодный пот прошёл по спине.
Снова ничего. Ни толчка Чувства. Ни предупреждения. Пустота.
- Хм, - протянул Каел с лёгким интересом. - Так ты новый владелец бракимар Валора. Эллиан отдал? Похоже, увидел в тебе то, чего не видел никто.
- Брать чужое нехорошо, - пробормотал Эдрик. Голос не дрогнул - он запретил ему.
- Да. Крайне бестактно с моей стороны. Прощения просить не буду.
Тень отползла, растаяла у плинтуса, будто её и не было.
Эдрик стоял у входа, как вошёл: дверь за спиной, перед ним - человек, на которого даже косо смотреть опасно. Комната вдруг показалась тесной. Окно - ловушкой. Свет - соучастником.
- Ну? - Каел постучал пальцем по столу. - Подумал над предложением?
- Подумал. Я ненавижу магов. Но не все они виноваты в гибели ордена. Не у всех руки по локоть в крови. Я не хочу быть мясником, который пустит реки крови, даже если половина реки - кровь виновных. Другая половина - нет.
Каелу будто ударили по старому шраму. Глаза не вспыхнули - наоборот, стали ещё пустее.
- Невиновных тут нет, Эдрик. Когда виновные убивали Элинор, «невиновные» стояли и смотрели. Смотрели. Ничего не сделали. И после этого ты говоришь мне про невиновных? Таких нет. Надеюсь, скоро поймёшь.
- Мне жаль Элинор. И то, что ты пережил. Но твои действия подставили весь орден. Братьев перебили. У них не было шанса.
- Смотрители тоже не безвинные овечки. В школе от нас многое скрывали. Давали картину мира, удобную им. Зачем? До сих пор не понимаю. И да… из моего набора в старшую выжило трое. А из твоего?
- Семеро.
- Хм. Вас лучше кормили? Или вначале били сильнее? Как вас столько пережило янтарь?
Эдрик чуть усмехнулся - сухо, по-солдатски.
- Мы в младшей усердно травились алкоголем. Крепким. Видимо, привыкли глотать всякую гадость.
- Интересный подход.
Пауза повисла, как петля.
- Эдрик. Твой ответ.
- Я его дал, Каел. Я не стану твоим мясником.
Каел медленно кивнул - не согласием, фиксацией.
- Станешь. Когда переживёшь то, что пережил я. Саэра. Твоя Саэра.
Кровь ударила Эдрику в виски.
- Ты её не тронешь.
- Я? О нет. - Каел улыбнулся без тепла. - Когда всё начнётся, её порвут люди, которых ты зовёшь невиновными.
Он поднялся из-за стола. Подошёл медленно. Пол под ним не скрипнул - или Эдрику так показалось.
Эдрик прикрыл глаза на миг. Ждал: тень в груди, горло, голова. Ждал конца, как ждут удара, который уже замахнулся.
- Ну чего встал у прохода? - спокойно сказал Каел. - Подвинься. Дай пройти.
Эдрик в недоумении шагнул в сторону.
- В память о братьях. И о магистре Эллиане - что-то он в тебе разглядел, надеюсь, не ошибся, - Каел говорил тихо, почти по-человечески. - Даю последний шанс. Уходи из Эвиры. Уходи и не попадайся мне на пути. В следующий раз я тебя отодвигать не стану. Просто пройду сквозь тебя.
Он открыл дверь. Снизу ударил гул: смех, стук мисок, чей-то пьяный спор о рыбе.
- А там весело, похоже, - улыбнулся Каел. - Пойду поздороваюсь с Ритом. Ну и по делам.
На пороге обернулся.
- И надеюсь, Эдрик… это наша последняя встреча.
Шаги стихли на лестнице.
Эдрик остался один посреди своей комнаты - со ставнями, с запахом чужого спокойствия, с бракимарами на спине и с выбором, который уже сделан… и который только начал требовать платы.
За окном дождь без туч закончился. Солнце снова стало жёстким.
Внизу Рит, наверное, кивал опасному гостю так же коротко, как кивал ему.
А на пристани чайки всё кричали о голоде - будто ничего на свете не изменилось.
Глава 20
Глава 20. Дневник теней
328 год Четвёртой эры. Беррегард.
Эдрик стоял у двери своей комнаты и пытался осознать простую вещь: он каким-то чудом ещё жив.
Пульс бил в висках так, будто кто-то молотил молотком по тонкой кости. В ушах ещё стоял голос Каела -спокойный, почти ласковый, как нож, который уже не нужно поднимать. За дверью, на лестнице, гул первого этажа «Золотой подковы» шёл своей обычной жизнью: кружки, смех, стук тарелок. Мир не споткнулся. Мир даже не заметил, что в комнате наверху только что решали, жить Эдрику или стать проходом для чужой тени.
-О, доброго вам дня, Вилк. Думаю, вас там ждут, -раздался голос с лестницы.
Каел произнёс это так, чтобы Эдрик точно услышал. Словно ставил точку и одновременно открывал следующую страницу.
Что ответил Вилк, Эдрик не разобрал. Кровь шумела слишком громко.
На пороге появился Вилк.
Он не менялся. Всё тот же шаперон, съехавший набок. Всё то же красное лицо с испариной на лбу, будто он только что бежал за собственным пузом. Всё та же переваливающаяся походка человека, который носит вес власти в животе и привык, что дверь перед ним сама отодвигается.
Вошёл без стука. Как всегда.
-Какой-то странный мужик, -сказал Вилк, оглядываясь. -Откуда он меня знает?
-Да, конечно, проходи, Вилк. Не стесняйся, -ответил Эдрик. Голос вышел суше, чем хотел.
-Что с тобой? Ты как будто смерть увидел.
-Я не увидел. Я с ней разговаривал. Смотрел прямо в глаза.
Вилк прищурился, уселся на край кровати. Кровать жалобно пискнула.
-Штаны не испачкал? Или ты специально такого цвета носишь, чтоб не видно было?
-Что тебе нужно, Вилк? -устало спросил Эдрик.
-Так я это… по контракту, -Вилк устроился удобнее, глядя на Эдрика с явным недоумением. Он ждал язвительности -привычной дуэли слов. Не дождался. Словесная перестрелка умерла, даже не начавшись.
Эдрик подошёл к столу, сел на табурет, дотянулся до ставней и распахнул их полностью.
Солнечный свет ударил в комнату косым столбом. В пыли заплясали золотые нити. Свежий воздух принёс запах улицы: конский навоз, печёный хлеб, речная сырость, дым из чьей-то трубы. Эдрик вдохнул полной грудью -и на миг в груди стало чуть просторнее, будто кто-то отодвинул камень с рёбер.
-Я по контракту, -повторил Вилк. -У тебя есть какие-нибудь новости?
-Нет, Вилк. Честно. Я об этом даже не думал ещё.
-Так и знал. Но я к тебе с просьбой.
-Может, хватит просьб?
-Эдрик, ты конечно ещё та язва, но ты моя язва. А я своими язвами дорожу. Деньги за контракт не малые: королевский верховный маг -это тебе не в тапки гадить. Не хочу, чтоб эти деньги достались кому-то ещё. Да и с тобой работать приятнее. Короче…
-Короче у соседа. Мерились, -автоматически бросил Эдрик.
-О! -Вилк просиял. -Узнаю старого Эдрика! Прекрасно.
Он вытер лоб рукавом и наклонился вперёд, понизив голос до заговорщицкого хрипа.
-Сайрик был ещё той гнидой. Не любили его. Но гнидой умной. Он был очень близок с нашей королевой -только не подумай, что они дружили организмами. Совсем нет. Королева Изольда ценила его как собеседника. Умного. Кем эта гнида и являлась.
-Вилк. К сути просьбы.
-Да-да, прости. Предыстория лишняя. В общем: Сайрик вёл дневник. Записывал недоброжелателей, мыслишки подлые, привычки нехорошие -всё такое. Если ему голову пробил кто-то из списка, информация про него там точно есть.
-Ну так возьми и прочитай. Не думаю, что тебе нужна моя помощь.
-Как раз нужна. После убийства комната закрыта. Приказ королевы Изольды -никого не пускать. А в его библиотеке мозги себе сломать можно: книг от потолка до пола. Как я среди них дневник найду?
-А я как найду?
-Ну ты это… ты умный. Придумаешь. Смотри: все в плюсе. Я закрою контракт, и мне перестанут проедать голову каждый день. Ты получишь деньги. Убийца -кол. Все в выигрыше.
-Даже убийца?
-Ну да. До этого-то у него кола не было, а теперь будет, -ухмыльнулся Вилк.
-Всё-таки ты кровожаден, придворный Вилк.
-Я? Ни в коем случае! Ну так что? По рукам?
-А как я попаду в комнату? Мне что -через всю охрану, через весь замок карабкаться? Я его не знаю -это раз. Два: после смерти Сайрика там охраны, думаю, втрое больше.
-В целом ты прав. За исключением одного.
-И чего же?
-У тебя есть я, -гордо подбоченился Вилк. Пузо выдвинулось вперёд, как государственный аргумент.
-И чем ты мне поможешь?
-Дурак ты, Эдрик. Приходи ночью к северной стене замка. Там будет верёвка. Тихо залезешь. Дальше я тебя встречу и скажу, что делать.
-Похоже на какой-то тухлый трюк.
-Эдрик, трюки -это работа путан в постели. А у нас план.
Эдрик смотрел на него долго. В голове ещё сидел Каел. На языке ещё лежал вкус последнего шанса. Но дневник… дневник мог быть щелью в стене, за которой пряталась тень.
-Хорошо, Вилк. Хорошо. Я приду.
-Вот и ладненько, -Вилк задорно шлёпнул себя по коленям, соскочил с кровати и пошёл к выходу. -До встречи, язва.
-И тебе не хворать, -процедил Эдрик сквозь зубы.
Дверь хлопнула. Ступени под Вилком запели привычную жалобную песню.
Время до вечера пролетело почти незаметно -и одновременно тянулось, как смола.
Эдрик постарался откинуть Каела в дальний угол головы и собрать себя вокруг простой задачи: ночь, стена, комната, книга. Если Сайрик был параноиком -а верховные маги редко бывают другими -в дневнике могло быть хоть что-то о силе, которую Чувство не слышит. Хоть намёк. Хоть щепка.
Это мой шанс узнать хоть что-то про его силу, -твердил он себе, проверяя подсумки, ремни. Не месть. Не героизм. Информация. Информация держит живым дольше, чем простая злость.
За окном Беррегард жил дневной жизнью, будто утро с Каелом случилась в другом городе.
С центральной улицы доносился стук колёс и крики разносчиков. Кто-то спорил о цене. Кто-то ругался на мальчишку, опрокинувшего ведро. Пахло мокрой шерстью, кислым щами из соседнего двора, дёгтем, которым чинили крышу, и сладковатым дымом от жаровни, где жарили каштаны.
Эдрик сидел у окна и слушал город, как слушают море: не различая слов, ловя ритм. Иногда поднимался, ходил от стены к стене, разминал плечо -старый шрам от медведя отозвался тупой памятью. Иногда доставал маску, смотрел на пустые прорези и убирал обратно. Не надевал. Ещё рано.
После полудня на лестнице послышались тяжёлые шаги Рита. Хозяин «Подковы» вошёл без лишних слов, поставил на стол миску и кружку, кивнул -коротко, по-свойски -и ушёл. Между ними давно не требовались объяснения: оба знали больше, чем положено постояльцу и трактирщику, и оба делали вид, что это нормально.
В миске была густая похлёбка -баранина, коренья, лук, чуть перца. Запах ударил сразу: жирный, сытный, домашний. Рядом -ломоть чёрного хлеба с корочкой, ещё тёплой. В кружке —пиво, пахнущее хмелем и чуть скисшим яблоком.
Эдрик ел прямо в комнате, не спускаясь вниз. Ложка стучала о край миски. Жир оседал на губах. Хлеб хрустел. На миг мир сузился до простой твариной радости -еда, тепло, крыша. Потом запах баранины смешался с памятью о крови на полу покоев Сайрика, и горло сжалось. Он доел всё равно. Голодный на вылазке -мёртвый на вылазке. Это правило старше орденов.
К вечеру запахи сменились. Из кухни «Подковы» потянуло жареным луком и пивом. С улицы -холодным ветром с Берры, дымом вечерних очагов, чьими-то духами, слишком сладкими для портового квартала. Эдрик протёр клинки, проверил «вспышку» в подсумке -старую привычку, даже если сегодня она могла и не понадобиться. Надел кольчужную вставку под кафтан. Поверх -плащ. Бракемары Валора -за спиной, рукоятями вниз так, чтобы плащ их прятал. Маску сунул за пазуху, к груди: металл холодил кожу через рубаху.
Солнце садилось за крыши Беррегарда. Красные лучи из последних сил ползли по улочкам, цеплялись за флюгера, за стёкла, за лужи у стоков. Город на миг стал медным -красивым и чужим.
Эдрик стоял у двери.
-Пора, -сказал он себе и вышел задним ходом «Подковы».
Узкие улочки уже тонули в синеве. Где-то лаяла собака. Где-то пели пьяные. Эдрик шёл не крадучись -обычным шагом человека, который знает, куда идёт, -но кожа на затылке стягивалась.
Чей-то взгляд.
Постоянный.
Не Вилк. Не Либра. Другой. Другая привычка смотреть.
Он свернул в безлюдный переулок между складом и кривым сараем, резким движением вскочил на крышу пристройки, прижал плащ, замер. Дыхание выровнял. Чувство -если это ещё можно было назвать Чувством -ловило не магию, а простое человеческое намерение: шаг, пауза, расчёт.
Через некоторое время в переулке появился преследователь.
Кожаная безрукавка. Высокие сапоги, плотно облегающие голени. Голову и лицо скрывал шаперон. На поясе -меч. Подошёл к пристройке, остановился. Постоял. Отошёл на шаг и громко, без страха быть услышанным, сказал:
-Спускайся, Эдрик. Ты же не птица, на крышах сидеть.
Голос показался до боли знакомым.
Эдрик спрыгнул. Подошёл близко -чтобы разглядеть, -и достаточно далеко, чтобы чужой меч не достал с первого взмаха.
-Ты кто?
-Твой старый-старый знакомый. Скажем так.
-И чего тебе от меня нужно?
-Я думал, ты умный. По крайней мере, в школе я так считал. Ты постоянно читал. Твои рассуждения были… неоспоримы. А в ситуации, где нужна холодная логика, ты вдруг начал руководствоваться чем-то другим.
-Школа? Кто ты?
Незнакомец снял шаперон и бросил его на грязный камень.
Лицо. Скулы острее, чем помнилось. Шрам у брови, которого раньше не было. Глаза -те же, усталые и злые.
-Инг? Это ты? -вырвалось у Эдрика.
-Я что, так сильно изменился за эти годы? Даже обидно.
-Зачем ты следишь за мной?
-Сначала это был приказ Каела. Чтоб ты не делал глупостей. После твоего отказа -мой личный выбор.
Ветер шевельнул пыль у их ног. Где-то далеко крикнула чайка, будто и здесь, в переулке, был порт.
-Тебе от меня что нужно?
-Почему ты так резко отупел? Не видишь, что происходит?
-А что происходит?
-Мир летит под откос. А маги и короли только подстёгивают, чтоб полёт был интереснее. Мы можем это остановить. Из хаоса вечных войн, резни, предательств и крови сделать нормальный мир. Тот, который должен быть.
-А какой «должен быть», Инг?
Инг переступил с ноги на ногу. Меч у бедра качнулся.
-Ну как… Без всего этого.
-Ты даже осознать не можешь, о чём говоришь. Кидаешь громкие слова и не понимаешь, что за ними. Ты хочешь вместо одного правителя посадить другого -более властного и жестокого. И на этом пути прольются реки крови. Виноватых и нет. Так зачем платить такую цену, чтобы одного палача сменить на другого?
-Ты несёшь ерунду.
-Инг. Думать -не твоё, я знаю. Но сейчас постарайся. Тебе это зачем?
-Эти суки вырезали наших братьев. Гнали нас как животных. Я ненавижу их всех.
Голос сорвался на хрип. В переулке стало тесно от этой ненависти -старой, школьной, той ночи, которую оба носили в разных карманах.
-А как ты вообще нашёл Каела?
-Он сам меня нашёл. Нашёл и объяснил, зачем нам жить дальше.
-Ну так иди и живи. Че ты до меня докопался?
-Ты меня бесишь. Ещё со школы. Если ты не с нами -значит, против. А я живых противников не перевариваю.
-Ну да. Я не с вами. И живой. Вот так совпадение.
Эдрик понял раньше, чем тело успело спросить разрешения: драка неизбежна. Не из-за Каела даже. Из-за дороги. Каждый уже ступил на свою и не свернёт.
Он сделал быстрый выпад вперёд, срывая бракемар из-за спины. Инг шагнул вправо, клинок встретил клинок -звон короткий, сухой, как щелчок кости.
-Не забывай, -бросил Инг. -Я тебя чувствую так же, как ты меня.
Мда, подумал Эдрик. Когда оба знают следующий шаг, драка будет очень интересной.
Они обменялись ещё двумя выпадами. Оба блока легли чисто. Пыль поднялась. В узком переулке не было места для красоты -только для расчёта и злости.
Эдрик смотрел на старого товарища и не чувствовал жалости. В груди снова была та же пустота, что на поле после Ларса, что в камере после янтаря. Голова работала холодно. Каждый уже выбрал.
Он глубоко вдохнул. Выпад вперёд и чуть вправо. Одна рука скользнула бракемарой вдоль линии груди Инга -ложный выпад. Второй рукой сорвал с себя плащ и швырнул ему в лицо.
Секунда замешательства.
Инг заранее поймал импульс удара -Чувство не врёт своим -но не поймал куда. Меч рванул наотмашь через летящую ткань. Эдрик подсел под дугу. Клинок Эдрика вошёл между рёбер.
Кровь хлынула по металлу горячая, быстрая. Хрип. Инг сложился, жадно хватая воздух, которого уже не хватало.
Пробито лёгкое. Кровь заполняет. Долгая, жуткая смерть, -отметил Эдрик чужим, учебным голосом в голове.
Он постоял над ним. Не отвернулся. Не ускорил. Когда последние силы ушли и взгляд стал стеклянным, наклонился и закрыл ему веки ладонью.
-А ты мне всегда нравился, Инг, -тихо сказал он. -Нравился.
Накинул плащ. На ткани красовался длинный разрез от меча. Вытер клинок о штанину трупа -привычка, от которой тошнило сильнее, чем от крови. И пошёл.
Ноги несли к северной стене. Голова шла рядом, спотыкаясь.
-Вот же сука, Каел. Пользуясь слабостью, превратил Инга в безумного фанатика. Говорит -и не понимает, что говорит.
Улицы ночного Беррегарда качались. В окнах жёлтые квадраты. Где-то смеялись. Где-то кашляли. Эдрик шёл и чувствовал, как на плечи ложится новый вес -не плащ, не клинки.
Он своими руками убил брата.
Не «врага Каела». Не «агента». Брата. Того, с кем когда-то ел кашу в одном зале, с кем слушал, как Бран говорит «сила», с кем вышел из младшей, ещё не зная, что янтарь отберёт двадцать и оставит семерых.
- Другого выхода не было. Каждый выбрал свой путь, -повторял он, как молитву без богов.
Не помогало.
В груди, где обычно жила рабочая пустота, шевелилось что-то острее. Не слёзы -он давно разучился плакать. Скорее злость на себя за то, что рука не дрогнула. И злость на Каела за то, что превратил живого человека в лозунг. И тихий, ядовитый стыд: Инг в последние минуты дышал так же, как дышат все, кого Эдрик «закрывал» по контракту. Одинаково. Братья и не братья. В конце у всех равный хрип.
- Теперь на плечи долг ещё одного. Осталось шестеро.
Семь минус Инг. Арифметика ордена. Жестокая, точная.
Он не заметил, как дошёл до стены.
-Так. Соберись, -прошептал он в темноту. -Сейчас важно узнать что-то про Каела. Или у тебя появится дополнительное отверстие в голове для проветривания. Верёвка. Верёвка…
Вот она. Тёмная, жёсткая, пахнущая дёгтем, висела по северной стене, где ветер бил сильнее и факелы стражи не любили задерживаться.
Эдрик вскарабкался. Наверху его ждал Вилк -ёжась, придерживая шаперон.
-Ты чё так долго? Я уже промёрз тут стоять. Ветер просто с ног сдувает.
-Пришёл как получилось. И не задавай вопросов.
Вилк хотел съязвить -увидел лицо Эдрика и прикусил язык. Кивнул коротко, по-деловому.
-В общем, быстро. Стража сейчас у покоев королевы. По залам почти никого. К двери Сайрика есть ход для кухарок -он любил есть у себя. Через кухню, сразу под лестницей -маленькая дверь. С кухней я… разобрался. Они сейчас, скажем так, отошли. -Он сунул руку в поясную сумку и вытащил ключ. -Это от дверей.
-Где кухня?
-Вон. Вход у северо-восточной, -Вилк ткнул рукой в темноту двора. -Понял?
-Понял. Я пошёл.
-Эдрик. Не вздумай никого убивать!
Эдрик уже спускался во внутренний двор и не ответил.
Камень под сапогами был холодный. Небо над замком -чёрное, без звёзд, в дыму города. Он достал маску, посмотрел на пустые прорези.
В металле на миг отразилось его лицо -чужое, усталое.
-Пора.
Маска легла на кожу. Мир сузился до рабочей щели.
Дорога до покоев Сайрика и правда оказалась простой. Коридоры пахли воском, старым жиром кухни, мокрой каменной пылью. Ни души. Либо Вилк умел «отводить» людей лучше, чем казалось, либо замок и сам устал сторожить мёртвого мага.
Дверь скрипнула.
Эдрик снова оказался в той комнате.
Гобелены. Манекены с нарядами. Стеллажи до потолка. Большая кровать с пологом. И на полу -тёмное, въевшееся пятно, где когда-то растекся Сайрик. Кровь въелась в камень так, будто пол решил помнить сам.
Холодок пробежал по спине под кольчугой.
-Соберись, тряпка, -сказал Эдрик себе сквозь зубы маски.
Осмотр. Ничего «особенного» на первый взгляд -только богатство человека, который любил, чтобы его боялись и обслуживали. Книги. Книги. Книги. Искать дневник в открытую -глупость. Сайрик не был глуп.
Эдрик обошёл комнату, подошёл к кровати. Сбоку -низкий столик, на нём аккуратная резная шкатулка.
Мысль сложилась сама, холодная и ясная:
- Если Сайрик знал силу Каела -а он знал -он не мог писать при свете так, чтобы тени слушали. Каел смотрит через тени. Значит, Сайрик нашёл способ, как этого избежать.
Он открыл шкатулку.
Внутри -небольшая линза в оправе. Оправа садилась на нос; линза вставала перед правым глазом. Стекло отливало синим, как трещинка зимнего льда.
Эдрик надел.
Тёмные углы комнаты вспыхнули -не огнём, а ясностью. Там, где глаз видел мрак, линза показывала пыль, стыки камня, нить паутины. Будто на тень упало солнце, которого не было.
-Интересная вещица, -пробормотал он. -И её, думаю, прихвачу.
Он прошёл по комнате, глядя через синий кружок. За стеллажами что-то блеснуло -не золото, скорее щель света, которого не должно быть.
Протиснулся между стеллажом и стеной. Сукно гобелена сзади оказалось плотным, тяжёлым. За ним -крошечная комнатка, стенами которой служили спины книжных шкафов. Потолок плотно заколочен. «Дверью» был тот же полог -не пропускал ни луча.
- Теней не будет, если их нечему отбрасывать. Умно.
Стул. Стол. Перо. Чернильница. И на столе -большая книга в кожаном переплёте. Не маленький дневничок. Том. История, написанная человеком, который боялся и хотел власти одновременно.
Эдрик сел. Через линзу было видно всё. Без линзы в каморке стояла бы кромешная тьма.
Он открыл.
Почерк Сайрика -мелкий, ядовитый, с завитушками человека, уверенного, что его будут читать после смерти.
«Хозяин представился Каелом Дорном. Он пообещал мне власть -и Изольду. Мне нужна только она.»
«Каел -демон во плоти. Он владеет магией теней. Это невероятно.»
«Сегодня узнал: Каел Дорн -бывший смотритель. Даже представить не могу, как он творит заклинания, если Смотрителей лишают этой способности.»
«В груди Каела -бело-дымчатый камень. Такое ощущение, что камень -часть его кожи.»
«Отыскал сведения об этом камне. И когда узнал -Дорн пугает ещё больше. Он безумен. Но пока нам по пути, буду рядом.»
«Камень бело-дымчатый, формы кола -камень Отрекшихся. По легендам, реликвия сделана из девяти магов-чернокнижников. Каждый заключил договор с демоном в обмен на душу. Из них высосали силу и запечатали в камне. Тот, кто вонзит камень в сердце, заключает договор с одним из демонов: безграничная сила -в обмен на то, что известно лишь демону и человеку. Похоже, я стал свидетелем легенды вживую.»
«Провёл испытания тайком от Каела. Сам он колдовать не может. Он -сосуд. Сила работает на другом уровне. Как звук: обычная магия -то, что слышит ухо. Поэтому Смотрители на неё реагируют. Магия демонов -звуки, которых ухо не берёт. Нужна иная, тонкая настройка. Что с этим делать -ума не приложу.»
«Скоро, скоро, моя дорогая Изольда. Мы будем вместе.»
Эдрик закрыл том пальцем, не захлопывая -как будто книга могла укусить.
В груди похолодело не страхом контракта. Страхом понимания.
Каел не «просто» колдун. Не дыра в учебнике. Он -дыра в самом законе, под который Эдрика точили годами. Чувство молчало не потому, что Эдрик ослаб. Чувство молчало, потому что слушало не тот звук.
-Мне нужен Торвил, -сказал он вслух, хрипло, под маской.
Поднялся. Линзу сунул за пазуху рядом с сердцем. Дневник -под мышкой, тяжёлый, как приговор. Шагнул к выходу из каморки, к щели между стеллажами—
И замер.
В наружной двери покоев медленно, с мягким металлическим скрежетом, поворачивался ключ.
Эдрик погасил дыхание.
За дверью кто-то уже был.
Глава 21
Глава 21. Зеленобережье
328 год Четвёртой эры. Запад от Сафирада.
Походная колонна растянулась, насколько хватало глаза.
Солдаты шли, стаптывая сапоги, обливаясь потом и проклиная солнце, которое било безжалостно, будто само состояло на службе у юга. Лошади устало брели, таща людей, грузы, а иные -и повозки. Время от времени армия останавливалась: разбивали лагерь, водили коней на водопой. Напоить конницу -отдельная война. У каждого всадника минимум две лошади, плюс обозные. Когда вся эта масса сходилась к реке, казалось, Бреста на мгновение превратится в тонкий ручей.
Поход -главная опасность войны. Большинство воинов встречали смерть не от меча, копья или стрелы. От жажды. Болезни. Голода. Дизентерия не спрашивала, король ты или пехотинец.
Шли на запад по Зеленобережью.
Земли южные, но река, хорошая почва и солнце давали плоды: зелёные луга, сочная трава по колено, деревья вдоль старых каналов, поля, где пшеница уже наливалась. Пыль здесь была не серая, как у Эвиры, а рыжеватая -садилась на губы, хрустела на зубах, лезла под доспех. На севере пахло хвоей и сыростью. Здесь -сухой травой, тёплым навозом, дымом кизяка и чем-то сладким от цветущих кустов у дорог.
Именно это нужно было Фариону.
-Главное богатство -земля и люди на ней, -говорил он герцогам, которые всё норовили перевести в серебро. -Серебро можно украсть. Землю -только отнять. А люди на отнятой земле либо пашут на тебя, либо бегут. Третьего не бывает.
Следующей целью был Каср-эль-Вад -город западнее Сафирада, у излучины, где Бреста делала крутой изгиб и кормила сады. Но Фарион рассчитывал встретить армию султана раньше. Разбить её. Через принуждение к договору привести Зеленобережье под руку Севера -не как добычу на один сезон, а как горло, через которое пойдёт зерно.
Очередной лагерь раскинулся на высоком пригорке, окружённом полями.
С высоты было видно далеко: полосы зелени, блеск реки вдалеке, пыльные ленты дорог. Разъезды работали день и ночь. Армия без разведки и охранения не оставалась -Фарион это вбил ещё у Бродовицы.
Запахи лагеря смешивались в густой коктейль: дым костров, варёная крупа, лошадиный пот, мокрые портянки на кольях, как флаги. Кто-то чинил сапог шилом, чертыхаясь на каждую дыру. Кто-то снимал кольчугу и сидел в одной рубахе, красный от жара, растирая натёртые плечи. У котелков кипела похлёбка -жидкая, с запахом лука и чего-то, что когда-то было мясом. Рядом жарили лепёшки на камнях. Кто-то точил клинок, кто-то писал домой на обрывке, зная, что письмо, скорее всего, не дойдёт.
Смех был редкий, грубый -про чужие сапоги, чужих жён, чужое серебро. Сон -урывками. Под головой -свёрнутый плащ, под боком -щит. У краёв лагеря кузнецы чинили подковы: звон молота резал воздух короткими ударами. Конюхи спорили у водопоя. Священник Семерых ходил между костров, бормоча одно и то же -устало, без пафоса, как человек, который уже видел слишком много могил без имён.
В центре стоял королевский шатёр: высокий, с гербовыми полотнищами, охраняемый личной гвардией. Внутри -ковры, привезённые из Сафирада, стол с картой, свечи в медных подсвечниках, запах воска и вина.
Снова собрались герцоги -во главе с королём -обсудить, что делать дальше.
Доспехов не было. Походные одежды: хорошее сукно, кожа, пояса с пряжками, перстни. Роэн -в тёмно-синем кафтане, широкий, спокойный. Оррик -в сером, с золотой цепью на шее. Вейр -в зелёном, выглаженный даже в пыли. Фарион -без короны, в простом, но дорогом платье цвета вина, шов на щеке уже бледнел, но всё ещё напоминал о Сафираде.
-Мой король, -начал Роэн, опираясь ладонями о край стола. -Армия султана Рашида выдвинулась из Кадр-аль-Медин -города в сердце Соларина. Ведёт с собой около пяти тысяч лёгкой конницы и около трёх тысяч пеших.
-Конница, я так понимаю, лучники?
-Да, мой король. Соларин славен конными лучниками.
-Роэн, что думаете?
-Если займём выгодную позицию -можем их перебить. У нас превосходство в тяжёлой коннице.
-Да, но как подвести их под удар? -возразил Оррик. -Не будут же стоять и ждать. Почувствуют опасность -ноги в руки, и поминай как звали.
-Да и конницей в бою управлять тяжело, -размышляя, произнёс Фарион. -Конница знает два манёвра: героическая атака или паническое бегство. Третьего не дано.
Тихий смешок прошёл по шатру -узнавание, не веселье.
-Мой король, -вставил Оррик, -если их лучники сядут на фланг и начнут сыпать… наша тяжёлая конница станет мишенью ещё до удара.
-Поэтому фланг прикрываем щитами и своими лучниками, -ответил Роэн. -Не геройством.
-Мой король, позвольте высказаться, -сказал Вейр.
-Слушаю.
Вейр подошёл к карте, ткнул указательным пальцем у деревушки Таль-Хамра -«Красный холм» на местном наречии: каменистые пригорки, сухие русла, редкие оливы, пыль цвета ржавчины.
-Вот тут. Хорошее место встретиться лицом к лицу с султаном.
-Куча каменистых холмов, -нахмурился Роэн. -Нашей коннице тяжелее.
-Как и коннице султана. И не нужно бодаться лбами. Нужно, чтобы их основные силы увязли в битве.
-Что ты задумал?
-Спешим часть воинов. Выставим на холме. Пригласим на битву -пусть сами придут. Мы выглядим уязвимее, чем есть. Гордыня юга любит такие картины. Граф Роэн… чем в битве отличается наш доблестный король от Рашида?
-Лицом. И у Рашида тюрбан на голове.
Тихий хохот прокатился по шатру. Даже Фарион усмехнулся уголком рта -осторожно, чтобы не потянуть шов на щеке.
-И это тоже, -кивнул Вейр. -Но Рашид никогда не идёт в первых рядах. Командует из глубокого тыла, окружённый личной гвардией. Нам не нужно разбивать всё войско. Даже разбитое -отступит и соберёт новые силы. Это будет изматывающая война. Хватит ли сил -неизвестно. Казна не бездонная. Лошади жрут. Люди жрут.
-Ты предлагаешь захватить Рашида? -с интересом произнёс Фарион.
-Да, мой король. Пока основные войска связаны -обойти и взять султана. Не корону. Человека. Корону он носит на голове. Человек принимает решения.
-Интересно, почему раньше ни у кого не получалось, -спросил Роэн, уже без насмешки.
-Потому что так никто и не делал. На юге это считают низким и недостойным султанов. Когда Юг воевал с Севером, султаны либо сидели в замках, либо принимали битву на своей, заранее подготовленной земле. Здесь Рашид совершил две роковые ошибки: сам идёт нам в руки и не остался в крепости.
-Три, -прошипел Фарион. -Не согласился на мои условия в Сафираде.
Он провёл пальцем по карте от Сафирада к Таль-Хамре, будто уже видел пыль боя.
-Если возьмём его живым -договор подпишет сам. Если мёртвым -Зеленобережье всё равно дрогнет, но дольше. Живым лучше.
-Живым дороже охранять, -заметил Оррик.
-Зато дешевле, чем ещё годы войны, -отрезал Фарион.
Совет тянулся ещё. Спорили, кто в авангарде, кто в отсекающем, кто ведёт вылазку в тыл. Роэн взял тяжёлую конницу и ложный центр -«пусть видят королевский стяг и думают, что ум здесь». Оррик -отсекающие и стрелки на склонах. Вейр -обход и клещи на тыл султана, тихие люди, мало славы в песнях, много в итоге. Каждый выгадывал лучшее место: слава шла рука об руку с землёй и золотом.
Когда герцоги уже почти разошлись, Фарион поднял руку.
-Ещё одно. Никаких лишних костров накануне. Никаких героев, которые «просто разведают» без приказа. Рашид умен. Если он почует клещи раньше времени -уйдёт. А нам нужен не красивый бой. Нам нужен конец.
Кивки. Кто-то сглотнул. Кто-то уже считал свою долю Зеленобережья.
Шатер опустел. Остался король. По периметру -личная гвардия. Слуга убирал кубки и тарелки. Совет на голодный желудок не проводили.
Фарион сидел в боковой комнатке шатра, устало развалившись в кресле. В руках вращал бокал; вино изредка выплёскивалось мелкими каплями на пальцы.
-Мой король, к вам гонец от королевы.
-Впусти.
Вошёл мужчина весь в дорожной пыли. Низко поклонился, протянул свёрнутое письмо, запечатанное воском с печатью Изольды.
-Мой король, королева велела передать лично в руки.
Фарион взял письмо. Жестом отпустил гонца. Тот ушёл, не поворачиваясь спиной, в низком поклоне.
Распечатал. Несколько строк.
«Мой король, моя любовь. В столице убит верховный маг Сайрик. Кто это сделал -пока не ясно, но я чувствую себя здесь не в безопасности. Я со своей личной охраной направляюсь к тебе. Мне спокойнее рядом с тобой, в окружении твоего войска, чем в этих каменных стенах, окружённых убийцами и предателями.»
Свернул. Сердце сжалось.
Он любил Изольду с первого дня. Любил так, как любят то, что нельзя проверить на прочность без страха сломать. А она… казалось, везде ищет опору не в чувстве, а в расчёте: где безопаснее, где выгоднее стоять рядом с короной. Может, это и была её любовь -практичная, как хороший замок на двери. Может, он просто не умел читать женские письма между строк.
Глоток вина. Положил письмо на стол. От движения поднялся лёгкий шлейф -её духи, впитавшиеся в бумагу: что-то цветочное и холодное, как утро у фонтана во дворце, когда она ещё не надевала корону дня. Запах был слабый, почти выдуманный жарой шатра -и оттого ещё больнее: напоминал не о теле рядом, а о расстоянии.
Он прикрыл глаза.
Изольда в Беррегарде без него -в каменных стенах, где только что убили верховного мага. Изольда в походе к нему -по дорогам, где дизентерия и засады не спрашивают титула. Оба варианта плохи. Она выбрала третий: быть рядом с войском, где смерть хотя бы носит понятное лицо.
-Умно, -прошептал он бумаге. -Как всегда.
И не знал, комплимент это или упрёк.
И снова покой потревожили.
-Мой король, к вам человек. В маске. Грамота от Хальдена Мора.
-Впусти.
На пороге -железная маска, прорези для глаз. Стража обыскала, связала руки спереди, привязала короткой верёвкой к столбу посреди шатра.
-Все выйдите, -сказал Фарион.
Полотнище входа запахнули.
-Прошу прощения за приём, -произнёс король. -Война. Нет гарантий, что вас не перекупили.
-Понимаю. И по достоинству ценю, -ответил незнакомец. Голос сухой, рубленый.
-Бран, я так понимаю.
-Верно.
-Как дела с нашим Тахиром?
Бран связанными руками полез в поясную сумку и кинул к ногам Фариона сверток в ткани.
Король носком сапога попинал, пока ткань не развернулась. Отрубленная правая рука. На среднем пальце -кольцо верховного мага.
Фариона это не напугало. Скорее заинтересовало. Потыкал носком кисть.
-Зачем всю руку?
-Кольцо не снималось. Так быстрее. Времени нежно обходиться с трупом не было.
-Допустим. Как убили?
-Как всех. Меч по горлу. Кровь фонтаном. В глазах страх -пока не остекленеют. Маги умирают как обычные люди. Живут -по-другому.
-Всё так, -всё ещё разглядывая кисть, проговорил Фарион. -Зачем хотели меня видеть? Заказ выдал Хальден.
-Интересно было посмотреть. Все ли Смотрители одинаковы. Или есть отличия.
-А вы видели много Смотрителей?
-Лично троих. Тебя. Моего бывшего королевского -Дейна Корта. Эдрика… Хотя вру. Эдрика лично не видел. Его нанял кто-то из моих.
-Эдрик живой, -с явной улыбкой в голосе сказал Бран. -Вот сука хитрая.
-Знакомы?
-Очень. А что с Дейном?
-Не знаю. Исчез за пару дней до резни в вашей школе. Больше не видел.
Тяжёлый взгляд чувствовался даже через прорези маски.
-Не смотрите так, Бран. Врать мне незачем. Не трогал я его.
-А что сейчас будет со мной?
-Ничего. Пойдёте своей дорогой, если она у вас есть.
-Король, небольшая просьба. Раз выполнил вашу и пришёл.
-Слушаю.
-Увидите Эдрика -передавайте привет. От меня и от Зарима. Если захочет увидеться -пусть приходит туда, куда сам знает.
-Нагло. Но мне нравится.
Фарион развернулся к своей комнатке, потом остановился, не глядя на маску.
-И Бран… если Эдрик и правда жив -пусть живёт. Пока. В Беррегарде и без него хватает дыр.
-Отпустите его. Заплатите по договору! -крикнул и скрылся в проходе.
Стража развязала верёвку. Бран растёр запястья, поднял сумку. На пороге обернулся -только раз:
-Король. Маги умирают как простые люди. Короли -тоже. Не забывайте.
И вышел в ночь лагеря, где костры уже оседали до углей.
Ночь король провёл в мыслях об Изольде.
Как перенесёт дорогу? Не заболеет ли? Поход -тяжёлое испытание для королевы: пыль, тряска, чужие глаза, вода из бочек, сон без каменных стен. Мысли путались с картой Таль-Хамры, с тюрбаном Рашида, с рукой Тахира у ног, с именем Эдрика, брошенным как уголёк.
Битву он уже переварил: план был. Плана на поход Изольды не было. Только тревога -тихая, упрямая, как шов на щеке.
Он ещё раз развернул письмо. Строки не изменились. «Моя любовь». Два слова, которые можно носить как щит -или как маску.
Вино кончилось. Свеча оплыла. За полотном шатра кто-то кашлянул, кто-то ругнулся на часового, кто-то молился Семерым коротко, без красоты -чтобы утро просто наступило.
Фарион лёг, не раздеваясь до конца. Спал урывками. Во сне видел Зеленобережье без людей -одну землю, которая ждёт, кого будет кормить.
Утро началось гулом воинов, ржаньем лошадей, запахом похлёбок с костров.
Палатки сворачивали. Обозы скрипели. Священник снова бормотал у края строя. Роэн уже сидел в седле, Оррик спорил с кем то, Вейр молча проверял людей для обхода -тех, кого в песнях не будет.
Армия выдвигалась к деревне Таль-Хамра.
Пыль снова встала столбом. Солнце снова било в глаза. Впереди -красные холмы, где либо поставят точку в договоре кровью, либо начнут долгую войну, которой казне не выдержать.
Именно там боги станут свидетелями: начало процветания Эвиры -или начало её упадка.
На всё воля Семерых.
А пока воля людей топтала сапогами чужую траву и везла с собой жажду, расчёт и королеву, которая уже ехала навстречу войне, пахнущая холодом дворцовых цветов.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
