Мать матерей
Глава 9. Заяц
Дверь открыли без стука, и Басти вздрогнула — от страха и с непривычки. Раньше, в Бронте, позволить себе такую дерзость значило нарваться на разговор с капитаном гвардии; чем ближе нарушитель был к персоне царицы, тем более короткий разговор ему грозил. А сюда, в спальню хозяина Залесского замка, где уже находились Тулуз и Назин, гвардеец Луго молча привел и впустил трех человек: Ришана, без промедления побледневшего как простыня; мастера Войцеха, пробормотавшего многоступенчатое ругательство; и теперь — повара Мятку, в ужасе и изумлении замершего на пороге.
Басти встала с кровати, уронив полотенце, которым вытирала руки, на пропитанный кровью ковер. Фамара Шилга лежала на спине посреди комнаты — так же, как умерла.
Мятка указал на тело раскрытой ладонью и выдавил:
— Кто… это?..
— Я защищалась.
Тулуз посмотрел на Басти исподлобья и отжал окровавленную тряпку над ночным горшком. Слегка подвинув Мятку в сторону, гвардеец Луго запер дверь на засов. Ришан, который сидел на полу, бессмысленно держась за рукав мертвой госпожи, только сейчас поднял голову и закрыл рот. Мастер Войцех в третий раз проверил, не скрипят ли ставни. Назин продолжала греть пальцы над единственной свечой.
Заметив кровь на хозяйской постели и скомканной ночной рубашке, повар чуть слышно спросил:
— А это?..
— Ее, — ответила Басти, перестав вдавливать в живот застежку кафтана. — Только ее.
Мятка вздохнул наконец, но как-то без облегчения.
Он сделал шаг вперед, и еще один, то и дело поглядывая на Басти — будто бы убеждаясь, что она правда цела. Нынешняя госпожа мастера-повара, перерезавшая горло предыдущей, отошла в сторону и подтолкнула сына в плечо, чтобы тот дал Мятке место и возможность попрощаться. Он опустился на колени рядом с Фамарой Шилгой и покачал головой.
— Бедное дитя…
Не зная, куда деть подрагивающие руки, Ришан щелкнул костяшками и пробубнил:
— Но почему же она это сделала? Вечер прошел так хорошо…
Мятка прошептал что-то себе под нос, на миг прикрыл глаза ладонями, провел ими по щекам и задумчиво потер свежевыбритый подбородок. По движениям век Басти видела, как цепкий взгляд повара проходит вдоль тела Фамары, с ног до головы и обратно. Наконец он опустил руки и осторожно, двумя пальцами, задрал подвернутый край ее штанины, обнажая тонкую лодыжку.
— Назин, — чуть севшим голосом произнес Мятка, — дай огня.
Басти едва не стукнулась с сыном головами, когда все присутствующие — кроме Луго, который сторожил дверь — сгрудились вокруг маленького пятна света. Внутри него темнела чернильная отметина, украшающая ногу мертвой госпожи.
Ришан первым обрел дар речи.
— Точь-в-точь как описывал киртовский псарь…
Басти похолодела, вспомнив невинную светскую беседу в портретной галерее. Эти странные взгляды искоса. «Ну, вы знаете, кто я такая».
Растреклятая гинаватская шлюха!..
— Это она послала ее, — прошипела Басти. — Ганима. Но как она узнала? Мы даже не собирались сюда заезжать…
— Возможно, она где-то рядом, — мрачно предположил Тулуз. — Может быть, прямо здесь.
Он кивнул в сторону двери, имея в виду: «здесь, в замке», и Луго крепко сжал рукоять меча.
Мятка быстро встал на ноги и обратился к Басти:
— Госпожа, вы уверены, что она хотела вас убить?
— А зачем еще ей… — начала Басти, положив ладонь под воротник, и осеклась, заметив это свое привычное движение.
Мятка прищурился, присматриваясь к узелку под тканью, впопыхах перезавязанному после нападения. Басти взглянула на Назин, и та опустила свечу.
— Ей нужны амулеты, — по-берстонски произнесла иш’тарза.
— Твою мать, — по-берстонски произнес Тулуз.
Мастер Войцех почесал седеющую щетину.
— Так, может, муженек-то с ней заодно? Знает что-то?
— Это его оружие, — заметил Ришан тревожным полушепотом, указав на лежащий рядом с телом нож. — Господина Герека.
Басти всплеснула руками.
— И что мы, по-твоему, в связи с этим должны делать? Опоить его и положить с ней рядом? Стукнуть по темечку?..
— Бежать.
Она мысленно обругала себя последними словами: никогда ее сыну не пришло бы в голову подставить человека и заведомо ложно обвинить в убийстве. Голова самой Басти шкворчала, как змеиная яма. Сперва лучшим решением представлялось все объяснить господину Шилге, но Ришан сказал верно: Фамара пришла с чужим ножом, от него и погибла, и неужели ее муж совсем ни при чем?
Проклятье. Задать не тот вопрос в окруженных рвом стенах — это вскрыть себе горло. Значит, нужно бежать.
Но в голову багрового от гнева Тулуза пришла еще одна мысль.
— Мы с Луго можем притащить Шилгу сюда и устроить допрос с пристрастием.
— Нет, — как можно спокойнее возразила Басти, — этого мы делать не станем.
Луго вдруг подал голос:
— Но мы можем, госпожа.
— Я знаю, что можете. Но мы не станем.
— Почему? — холодно поинтересовался Тулуз.
Ей стоило определенных усилий не сорваться с громкого шепота на крик.
— Да потому что это замок его дяди, я больше не царица, а нас только восемь человек!
— Семь, — нервно усмехнувшись, поправил мастер Войцех. — Мелих-то поскакал к узлу.
Гвардеец Луго вдруг молча повернулся к двери боком и принял боевую стойку. Басти ничего не слышала, даже собственного дыхания, пока в коридоре не раздалось торопливое шарканье. «Ну и где эта сраная птица?..» — вопрошал старческий голос, такой скрипучий, что и не разобраться — женский или мужской.
Когда шарканье стихло за поворотом, Басти увидела отблеск свечи в глазах гвардейца и отражение собственных мыслей. «Просто кто-то из слуг, — говорили они. — Могут хватиться хозяйки в любой момент».
Тело Фамары Шилги медленно остывало; темные волосы шевелил ветерок из окна. Басти обхватила себя за локти, пытаясь согреться, и почувствовала мягкое прикосновение к плечу.
— В любом случае, — тихо сказала Назин, — здесь мы не можем просто сесть и подумать. Значит, прямо сейчас отправимся туда, где сможем. Помнишь бронтский лес? Нашу охоту перед церемонией?
Мелко кивая, Басти заговорила по-хаггедски:
— Это первая женщина, которую я убила. — Ее голос споткнулся о тугой ком в горле. — О Индра, бедное дитя…
Лекарь, протяжно фыркнув, полез в рабочую сумку за успокоительным.
— Ладно, согласен. Давайте убираться отсюда.
Мастер Войцех опять с недоверием покосился на ставни.
— Ладно-то ладно. Но как?
— Через ворота и мост, на лошадях, — постановил гвардеец Луго. — Иначе нам не уйти от погони.
Лишь теперь Басти осознала, что за ними и в самом деле будет погоня. По коже пробежали премерзкие мурашки. Хаггедские колдуньи говорят: чтобы стать охотницей, побудь добычей. Но Басти уже опытная охотница, и ей совсем не по душе обратное превращение.
— Я устрою огонь на кухне, — сказал Мятка, обернувшись к Луго. — Подниму шум.
Гвардеец на миг задумался и одобрительно кивнул.
— Но ведь… — Ришан вынужденно сошел с ковра, в который Назин и Войцех уже принялись заворачивать мертвую госпожу. — Бахшед. Но даже при пожаре стражи должны оставаться на своих постах…
— Эти-то? — прокряхтел мастер-зодчий. — Не останутся. В замке у всех родня. А тут вам не бронтская крепость.
Будь у Басти на это время, она бы порассуждала: сын стал таким опасно правильным благодаря ее воспитанию или вопреки? Но времени осталось только на то, чтобы зажмуриться и опрокинуть в себя горькую травяную настойку.
— Молодец, — буркнул Тулуз, торопливо швырнув в сумку опустевший сосуд. — Пояс твой где?
Басти даже не стала злиться. Просто дернула несколько нижних петель на кафтане, обернула вокруг себя полотно из колючей шерсти, вновь застегнулась и сунула под мышку перевязь с искривленным мечом.
Запачканные кровью простыни Тулуз уже порвал на лоскуты, и теперь они обвивали ковер, послуживший Фамаре Шилге саваном. Бедняжка ошиблась дважды: когда приняла обычный оберег за ценность и взяла с собой остро заточенный клинок. Назин сунула его внутрь, к трупу, прежде чем загнуть нижний край ковра, но мастер-повар не дал ей ухватиться за сверток.
— Тяжело будет, — сказал он. — Давай я.
Они с мастером-зодчим обменялись кивками и подняли тело, как мешок с песком. Назин, с прищуром глядя Мятке в спину, вынула из-за пазухи сложенную тетиву. «Если меня убьют по пути, — сказала иш’тарза перед отъездом из Бронта, — брось в костер мой натянутый лук». Басти тогда заметила, что это грозит увечьем тому, кто окажется близко к пламени в момент сгорания тетивы, и Назин улыбнулась, ответив: «На то и расчет». В Хаггеде воля умирающего — закон. Берстонские погребальные традиции сдержанны и строги. Тот, кто не обретет последнее пристанище в кургане, никогда не найдет покоя; дух станет в гневе носиться над землей и являться своим обидчикам в страшных сновидениях.
Мертвая Фамара Шилга с плеском погрузилась в ров. Едва ли она хотела быть похороненной вот так.
— Мы все будем за это прокляты, — выглянув из окна ей вслед, прошептал Ришан.
— Помолчи, — попросила Басти. — Пожалуйста. И без этого тошно.
Мы давным-давно прокляты, подумала она, и виной тому даже не колдовские амулеты.
Залесье ворочалось во сне, доносило до беглецов чьи-то шаги и голоса. Мастер Войцех и Луго двигались по коридору бесшумно, гася редкие лампы на своем пути. Тулуз во всю ширь прикрывал Ришана от невидимых угроз. Назин, замыкающая, держала стрелу на тетиве. Им не хватало герольда, орущего: «Смотрите! Смотрите! Старая царица идет!» — и пьяного барабанщика, отбивать ритм сердца.
Мятка шел рядом, пока не отстал немного, чтобы свернуть к лестнице, ведущей в кухню. Обернувшись, Басти негромко произнесла:
— Я не хочу, чтобы пострадал кто-то еще.
Он замер на мгновение, понял, о ком она думает, и коснулся ее плеча так, будто плыл против течения — сжав и оттолкнувшись.
— Идите. Я догоню.
Она хотела схватить его за рукав — плевать, пусть как-нибудь само разгорится, — но Мятка уже скрылся в темноте, и Басти поспешила дальше.
Она почти ничего не видела и наугад нашла в конце коридора первую ступень вниз. В последний день в столице лестница пахла мылом и мокрым камнем, а здесь под подошвой хрустела наскоро заметенная в углы грязь. Басти пыталась слиться со стеной, слушалась всех молчаливых указаний разведчика и умоляла Матушку о том, чтобы вдруг не подвели колени.
Перед выходом во двор мастер Войцех велел остановиться и подождать, пока они с Луго управятся в конюшнях; он обозначил это таким резким движением, что бедного Ришана передернуло. Басти погладила сына по спине, желая одновременно ободрить и просто к нему прикоснуться.
Снаружи уже потянуло густым печным дымом. В конюшнях что-то звякнуло, будто упал инструмент. Басти сама не заметила, как начала прислушиваться к запахам и звукам изнутри; лошади боятся дыма, и большое сердце Фиалки теперь билось в груди ее незадачливой наездницы. Вместе им стало легче немного успокоиться. Шорох из-под навеса — что-то маленькое, еще более испуганное — они сразу приписали амбарным мышам. Скрученный конюх тонко заскулил за перегородкой, и Луго жестом позвал остальных пройти в стойла.
— Кто заколдует мою лошадь? — взволнованно прошептал Ришан. — Что, если она заметается?..
— Кухня уже горит, — ответила Назин, похлопав своего коня по шее. — Просто держите повод крепче, и все будет хорошо.
Тулуз, наматывая уздцы на оба кулака, выругался по-хаггедски: молодая кобыла мастера-повара вдруг решила поластиться к его жеребцу. Басти рискнула на миг оставить Фиалку и постучаться в голову чужой лошади: здравствуй, подруга, прости, но сейчас нам действительно не до этого. Та покорно пошла вслед за лекарем, вытянув шею. Зов природы немного утих, заглушаемый цоканьем.
Растревоженный замок начал гудеть, хлопали двери деревянных пристроек; стоило кому-то выкрикнуть слово «пожар», проснулся даже спящий у арсенала дозорный. Стража мелькала в бойницах надвратной башни, раздавались сверху лающие приказы: от «стой здесь» до «быстро разбуди деда». Ханза двигалась вдоль неосвещенной стены, а от калитки навстречу летел огонек фонаря над чьей-то головой.
— Эй! — крикнул караульный, и Тулуз, отпустив поводья Мяткиной кобылы, побежал прямо на него. — А… э-э…
Лекарь что-то достал из-за пазухи, выбросил вперед руку и тут же отвернулся, прикрывая нос.
Лицо стражника скрылось в зыбком облаке взвеси. Он закашлялся, споткнулся на ровном месте и, тяжело дыша, осел на землю. Тулуз встряхнул мешочек над макушкой шлема. Человек под ним, уже спящий, походил на стрелка, замаранного порохом — только порох был белым, как морозный иней.
— Шевелись! — прошипел Тулуз. — Больше я не взял.
Они втоптали свет фонаря в холодную землю.
Залесские ворота издали лишь гулкий шорох, когда Луго и мастер Войцех толкнули створки. Ни стука, ни скрипа, все прямо как по маслу — славный тут управляющий, подумала Басти, даром что очень пожилой. Ей пришлось самостоятельно забраться в седло, поскольку услужливый гвардеец сейчас был занят, и в очередной раз мысленно поблагодарить Тулуза: не напомни он про шерстяной пояс, кончилось бы как тогда, на охоте, в последнюю ночь царствования. Двадцать шесть лет трудов, торжественный уход на заслуженный отдых, и вот чем Басти теперь занимается по ночам — убивает красивых женщин и поджигает их дома.
Фиалка с места взяла головокружительный галоп.
Позади раздались крики, с башни или со стен стреляли — наспех оседланная лошадь Мятки получила болт в круп, взвилась и, рванув поводья из руки Тулуза, ускакала прочь без своего всадника. Чаща надвигалась, как гребнистая волна, пока не проглотила коней и людей.
Капюшон мешал Басти оглядываться, и первая же ветка любезно его сдернула. Фиалка мчалась по мшистой тропе, нарушая усердным храпом предрассветную тишину. Наперерез ханзе проползла дорога, а в небе мягко хлопнули большие крылья.
Затем над лесом разнесся колокольный звон.
Басти сразу велела остановиться. Развернула кобылу, чье сердце после галопа колотилось реже ее собственного. В замковый колокол бьют только во время атаки. Поднимают тревогу. Заделывают бреши в обороне. Кивнув мастеру Войцеху, Басти дрогнувшим голосом спросила:
— Где Мятка?
Сова, ворона или другая хищная птица — таких легко узнать по движению глаз колдуна — летела в это время назад по следам беглецов.
— Вижу его, — наконец буркнул разведчик. — Так-то их растак… Дайте плащ потеплее.
Луго расстегнул свой, и они с мастером Войцехом скрылись в утреннем тумане. Ришан, нетвердой рукой пытаясь отряхнуться от хвои, спросил:
— А мы где?
Назин склонилась к седельной сумке, чтобы достать карту, и седина блеснула в свете первого луча. Мы живы, подумала Басти. Все еще живы.
В дополнение к этому сомнительному счастью, подстреленная кобыла увела погоню по своему кровавому следу. Мужчины вернулись втроем на двух лошадях. С Мятки, который трясся позади мастера Войцеха и устало глядел поверх его плеча, вода струилась нитями. Героический повар не был ранен, но Тулуз все равно вздохнул и закатал рукава.
— Ускакала твоя сменная одежда! Луго, раз уж начал — давай, делись.
Назин рассмеялась, заодно выпуская из груди страх, и протянула царевичу карту. Страх превратился в пар изо рта, а пар — в клубы дыма над голыми кронами.
Жаль, подумала Басти, красивый замок. И очень старый. Так что ему не впервой. Да и хватит уже беспокоиться о его хозяевах — они чуть не оставили без матери шестерых ее детей, у которых еще целая жизнь впереди. Жизнь, полная ошибок, которые придется исправлять.
Взяв карту из рук сына, Басти слегка сжала Фиалкины бока. Ханза направилась дальше, пока без плана, просто вперед по тропе — только бы не стоять на месте.
«Беложебь» должна была высадить их уже в Хаггеде, но теперь, на суше, оставался лишь один быстрый путь к корням: по мостам, переброшенным через разлом. Две пыльно-серые черточки к северо-востоку отсюда — длинные столбцы расходов на строительство, над которыми когда-то вздыхал владыка Модвин.
Эту карту сделали гораздо позже: голова о таких вещах болела уже у Басти, вырвавшейся из замкнутого круга чадородия. Границы и очертания много раз менялись за ее годы у власти. Если землетрясение разрушает с дюжину деревень, если волны облизывают густонаселенный берег, как леденец, мы скорбим — а затем просто рисуем новую карту.
Здесь, мысленно заметила Басти, еще обозначена Гарнаталзбета и большой старый город у ее подножия. Может, пришла пора поставить жирную кляксу.
В сумке, висящей на боку у Фиалки, пряталась другая, древняя по нынешним меркам карта. «Возьми, — сказал отец, — вдруг пригодится. Нас с мамой она в свое время привела к тебе». Красноватые реки, все до мельчайших притоков, оплетали отрез мягкой телячьей кожи, соединяли пятна озер и бугорки вершин. Вот так: от сотен людей из гордого маззанского племени остались лишь точные карты, по которым их самих не найти.
Басти думала о маззанах, пока ощупывала пострадавший от ножа шнурок — через два пальца от липового узелка появился еще один, маленький и пустой. Подумав крепче, она сделала такой же с другой стороны. Подумав еще крепче, снова спрятала шнурок под воротник. Если случится с ней другая Фамара Шилга, пусть совершит ту же ошибку — а если и не случится, и не совершит, Басти все равно будет готова.
Настоящие амулеты остались на старых местах: манжет, пола кафтана. Басти наловчилась проверять их, не ощупывая, приучила себя к ощущению почти невесомой ноши, двух еле заметных шероховатостей под одеждой. В мире не было ничего важнее этих шероховатостей — и того, чтобы поскорее от них избавиться.
Басти думала о маззанах. Они покоряли северные горы, лучше всех понимали карты — путевые и гадальные, омывали корни колдовских деревьев кровью своих мужчин. Это племя хранило древнее, как сама земля, знание о первородном гневе — и о том, как заключить его силу в амулет. Царица Нерис была последней, кто видел подобный обряд; колдун, который все исполнил, исчез, и она больше не называла его имени.
Вот так: в год, когда землю терзали чума и война, безымянный маззан сделал резную подвеску из корня Старой Ольхи — а теперь, спустя сорок лет, когда землю терзают все вообразимые бедствия, Басти едет в долину маззанов, где совершенно некого спросить, как звали того колдуна. Жаль. Стоило бы знать, чей именно труд обесцениваешь. Персональные извинения, даже мысленные, весят порой достаточно, чтобы облегчить совесть. Так говорил отец.
Басти не думала о том, куда подевались маззаны. Всем племенем, без какой-либо очевидной причины. То есть думала — изредка, еще реже пыталась об этом говорить: собеседники просто пожимали плечами, меняли тему, и та всегда оказывалась несомненно важнее. Но отец дал Басти карту, и она лежала в седельной сумке, пока Фиалка шагала куда-то в сторону родины маззанов. И, может, все это имело какой-то смысл.
Далеко впереди хрустнула ветка, зашевелилось темное пятно. Мастер Войцех, возглавлявший колонну, поднял руку в успокаивающем жесте и послал мерина рысцой — навстречу брату. Они лишь перебросились словами:
— Жив?
— Цел.
И сразу:
— Есть новости, госпожа.
— Я слушаю, — ответила Басти, объехав остальных всадников по хлюпающему мху.
Мастер Мелих с прерывистым мычанием принялся оглядываться по сторонам, словно искал среди леса укромный уголок.
— Госпожа… Я не знаю, как это сказать…
— Вы знаете два языка, уж постарайтесь найти слова, — вздохнула Басти и оперлась на луку седла, чтобы размять поясницу; разведчик же озадачился еще сильнее. — Я жду.
Мастер Мелих негромко чавкнул, обсасывая зубы. Басти уже подметила, как он сам на себя злится, когда сообщает дурные вести.
— Господин Алеш Ольшанский шлет вам поклон. Сейчас он в Бронте по приглашению вашего отца…
— И?
— Господин Иржи. — Мастер-учитель сглотнул. — Помните, он в последнее время стал пить много воды? Даже во время занятий… Мне передали, что это авес шикер. Сказали, мастер Фабек совершенно уверен.
Басти медленно выпрямилась в седле. Сердце у нее вдруг опухло, надавило на легкие, и понадобилось расправить плечи, чтобы хоть как-то вдохнуть. В ее ушах бесконечно звенел удар колокола, но чуткая Фиалка уловила шепот позади:
— Что это такое? — спросил повар; зубы у него до сих пор немного стучали.
— Авес шикер? — еще тише произнес Ришан. — Это болезнь… Смертельная. Кажется, от нее страдала моя прабабка. Но ей было семьдесят семь, когда… Ох, Хатти…
Наклонившись вперед, Басти перебросила правую ногу через круп лошади и спрыгнула на землю. Мох под подошвами должен был смягчить удар, но боль как будто этого не заметила.
— Тетрам действительно погиб? — спросила Басти, переждав темные пятна перед глазами.
— Ах да… — пробормотал разведчик. — И это тоже. Упал со стены, говорят.
— Как?.. — спросил Ришан, в этот раз — в полный голос. — Шилга тебе сказал? А почему ты не сказала мне?
— Не хотела расстраивать, пока не получу подтверждение. — Басти держалась за ножны притороченного к седлу трофейного меча, и ее пальцы с каждым мгновением становились белее. — Гоздав постоянно хоронят раньше времени. Дядьку Цирила спроси.
Ришан спешился, сделал четыре шага в противоположных направлениях и в конце концов сел на треснутый пенек.
— Они убили Тетрама? — спросил лекарь бесстрастным профессиональным тоном.
— Не знаю, Тулуз, — так же ровно ответила Басти. — Я уже ничего не знаю. Кому в этой стране вообще можно доверять, если даже ты утверждал, что с Иржи ничего серьезного?
Он скрестил руки на груди.
— Может, вылезли признаки, которых раньше…
— Как долго? — перебила Басти. — Сколько он продержится?
— Не знаю. Мне нужно его видеть.
Неужели?! Ей тоже нужно! Больше всего на свете, и без промедления. Их семья в самом деле уже сталкивалась с этой дрянью, «болезнью сладкой мочи». От нее умерла бабка Басти по материнской линии — умерла в окружении потомства и с парой выигранных войн за плечами. Иржи только недавно узнал на уроках истории, что его страна вела какие-то войны. На уроках также рассказывали, что однажды он должен будет встать во главе этой страны. Пусть даже мальчик с младенчества казался немного вялым — за ним всегда присматривали, опасаясь чем-нибудь недокормить, — но авес шикер!..
В последний вечер в Бронте внучка спросила: «Ба, ты успеешь вернуться ко дню рождения?» Теперь успеть бы на похороны маленького внука.
— Бл…дь!!! — рявкнула Басти, распугав живность вокруг, включая спутников.
Все сделали произвольной длины шаг назад — кроме Ришана, обмякшего на пеньке. Телохранители опустили взгляды, разведчики ими обменялись, лекарь зажмурился. Героический повар длинно шмыгнул носом и, кутаясь в плащ, пробубнил:
— Раз мы не боимся погони, давайте поедим.
Конечно, Мятка хотел погреться у костра, и это желание Басти вполне могла понять. Когда в Залесье ей сообщили о смерти Тетрама, она хмыкнула и побоялась протянуть руки к камину, чтобы никто не увидел, как они задрожали.
Но теперь-то, в бегах, какая уже разница.
Двух упитанных зайцев свежевали так, будто лично за что-то ненавидели. Смола шипела, огонь рычал, скрежетало сухое дерево. Все эти звуки перебивал звон стали: Басти вынула гинаватский меч из ножен, когда вдруг поняла, что ни разу его не поднимала — ни в бою, разумеется, ни даже для тренировки.
Теперь они с Назин топтали мох в довольно неизящном танце. Рука в перчатке долго привыкала к весу и балансу, опорная нога вечно оскальзывалась, но Басти велела продолжать. Смуглая Ганима хочет ее Корни и посылает за ними своих детей? Пусть приходят снова — их встретит тот самый меч, который тоже хочет смуглая Ганима.
— А ты… очень даже… еще… ничего, — выдохнула Назин, с каждой фразой блокируя новую атаку. Свободное место кончилось, и Басти уступила инициативу — не впечатывать же единственную подругу в дерево. Назин замахнулась, но вдруг оттопырила палец держащей меч руки, по-мужски оглушительно чихнула и кивком обозначила боевую готовность. — Особенно для царицы.
— Для бывшей царицы. Которая рожала шесть раз. Будь здорова.
Ямочки появились на румяных щеках Назин. В целом она явно чувствовала себя прекрасно и вполне уверенно — в поединке; настолько, что, кажется, имела наглость поддаваться. У Басти, напротив, снова все заболело, а еще она лет двадцать не убивала людей.
Во всяком случае, лично. Одной жертвы, которая сама нарвалась, маловато, чтобы решить: «Да, я и сейчас хороша в этом ответственном деле», — и смело отправиться туда, где государство и культура строятся на умении женщин убивать.
Басти всю жизнь думала на хаггедском языке и вдруг осознала себя до мозга костей берстонкой. Она убивала, если видела в этом необходимость, а не по традиции или из любви к искусству.
Фамаре Шилге, впрочем, уже все равно.
— Бери выше, — советовала Назин, не прерывая цепи ударов, — и сразу отвечай!
Басти взяла выше, отвела ее клинок, резво шагнула вперед и плашмя приложила по плечу. Колени не сказали за это спасибо. Таз прямо послал в задницу.
— Бахшед…
— Вы что там, до первой крови? — спросил Тулуз как будто со смертного одра.
Бровь Назин изогнулась — ни одного седого волоска.
— Хочешь крови?
— Я в серьезнейших раздумьях, — прорычала Басти достаточно громко, чтобы ее услышали на смертном одре.
Назин повела носом, словно могла учуять что-то помимо будущего заячьего рагу.
— Здесь где-то ходит лось, — деловито объявила иш’тарза. — Можем помочь ему сбросить рога.
Басти хмыкнула, вспорола мечом воздух и снова приняла стойку.
— Колоть им тоже можно, — подсказал вдруг Мятка. — Как… прямым клинком.
Он сопроводил эту подсказку жестом: ткнул перед собой раскрытой ладонью, пальцы вместе. Отец Басти так делал в первые годы брака с мамой, когда пытался вспомнить сложные хаггедские слова.
— Ты ж только тушки разделываешь, — невесело усмехнулся Тулуз.
Повар выдержал паузу — и пристальный взгляд Басти, прежде чем ответить:
— С некоторых пор.
Она ткнула меч в землю и стиснула навершие обеими руками.
— Знаешь, о чем я спрашивала господина Шилгу?
Мятка кивнул.
— Я догадываюсь.
Она спрашивала о том, где он работал до кухни Герека Шилги и с какими рекомендациями пришел туда. Обычно Басти не приходилось интересоваться подобными вещами — за это казна платит жалование нужным людям. Никто из них не разузнал о Мятке ничего такого, что могло помешать ему готовить для царицы. В то же время он — просто батрак с побережья, сказали «нужные люди», самый обычный повар из портовой корчмы — откуда-то знал, как моряки принимают баргат, а теперь еще принялся раздавать советы по обращению с оружием чужеземцев.
Назин опускать свое оружие даже не собиралась.
— Ты не знаешь хаггедского, — процедила она, — и по-берстонски путаешь «огонь» с «пожаром». Кто ты вообще такой?
Мятка улыбнулся. В последнее время это случалось нечасто.
— Погляди и подумай. Как узнать меня в толпе?
Высокий, подумала Басти. Совсем не бледный. Странная отрывистая речь.
— Нам надо поговорить.
— Пора. Давно.
Он поднялся, отряхнул плащ и потряс пальцем над котелком, наставляя и без того озадаченного Луго: посолить, помешать после закипания, не проморгать момент, когда загустеет подлива.
Телохранители обменялись взглядами, разведчики устремили их на повара, лекарь сощурился. Ришан едва слышно произнес:
— Мам…
— В этот раз не ходите за мной, — приказала Басти, возвращая меч в ножны. — Я знаю, что делаю.
Ну, она догадывалась.
Подошвы неглубоко утопали в засыпающей земле. Зима витала в воздухе, но кабаньи лужи поблескивали на солнце, а ручьи бежали, не скованные льдом, — похоже, только Белая река решила оправдать свое название в то самое время, когда Басти больше всего на нее рассчитывала. Погода подводит. Тело подводит. Люди подводят. Басти шагала в чащу, смотрела вперед и под ноги — не оборачивалась, не задавала вопросов, пока Мятка сам не заговорил.
Настоящее имя его — Бакрáм.
Что ж, неплохое начало.
Он родился мертвым — вернее, в квартале мертвецов. Это место, которое выглядит, звучит и пахнет одинаково в любом гинаватском городе: отстойник, куда попадают трупы, чьи сердца бьются по недосмотру судейских и при попустительстве комендантов. Люди, мертвые в глазах закона и общества, на бумаге преданные жестокой казни за свои преступления, селятся в кротовых норах, больше не видят солнца и навсегда лишаются других радостей жизни.
Интересно узнать, что же составляет радость жизни гинават. Сладкая дрема баргата? Достаток? Возможность сунуть нос в чужие дела?
Все перечисленное, более-менее. Чистая питьевая вода. И определенное согласно кодексу место, где твои способности послужат во благо. Ничего этого не достается мертвым. Им не достается женщин. А те, что случайно попадают в квартал, быстро кончаются. Мать Бакрама была бледная, но сильная женщина; говорила тихо и спокойно, как журчит вода; истекла кровью на поверхности, куда пробилась с боем, и из окоченевших рук вырвали орущий сверток. Вроде бы его выкормила окапи — это как лошадь, только… ну, не совсем. Или собака выкормила, или ослица. История менялась с годами и в зависимости от рассказчика. Их было двое братьев, старых морских вояк. Они назвали Бакрама третьим, сыном юга, и дали ему место, чтобы служить во благо.
Выходит, он везучий, как господский ублюдок.
Так, пожалуй, оно и есть. Сын юга Бакрам оставался цел там, откуда никто живым не выбирался, и выручал своих людей из безнадежных передряг — зачастую не теми способами, которые одобряет командование. Однажды, по мнению командования, везение Бакрама иссякло. Он попал в плен к пиратам.
Что же в этом хорошего?
Много чего. Взять хотя бы корабль — «Царицу Шакти».
Басти ахнула, чуть не запнулась о замшелый камень, села на него и, вконец растерявшись, выпалила:
— У меня сотня вопросов!
— Корабль нашли в море. Вскоре после войны. Люди там были. Но не владыка Отто. Он ушел на остров, где стоит вулкан.
— Что такое «вулкан»?
— Гора, которая… делает… то, что сделала белая гора, — с трудом проговорил Мятка. — Огонь и пепел. Даже господский ублюдок не выживет.
Ну, Морис Верле выжил, подумала Басти. Может быть, и в его происхождении есть какая-то тайна.
— Индра Шилга хотела бы об этом знать, — сказала она, обозначив коротким жестом у горла судьбу своего предшественника. — Многие хотели бы.
— И я хотел, чтобы вы знали. О нем и обо мне. Но за правду меня могли прогнать. А это было бы плохо.
Басти решила не поправлять Мятку: за такую правду его могли казнить. Это было бы еще хуже. Настоящий кошмар как минимум для ее желудка.
— Как же ты из бойца превратился в повара?
Мятка заулыбался: похоже, он не считал это самой грустной частью своей истории.
Если с головой все в порядке, убивать людей вскоре становится утомительно и неприятно — с этим не поспоришь. Поэтому среди гинават пиратствовать приятнее, чем служить: меньше глупых приказов, меньше приказов в принципе, особенно если не вылезать из трюма. Поначалу Бакрама оттуда просто не выпускали, но он заработал право стать членом команды и со временем занял место корабельного повара, «кока» — так говорят моряки. Капитан утверждал, что пересек бы шесть морей ради тающего во рту угря.
Почему не семь или восемь?
Уже многовато. Хороший капитан всегда видит границы своих возможностей, пределы прочности команды и корабля. Поэтому «Царица» шла прямиком к темной полосе горизонта. Капитан спешил — Бакрам так и не понял, куда, а в тот день почти об этом не думал. Было не до мыслей, не до улыбок и даже не до угрей.
Неужели его просто смыло штормовой волной?
Да, как-то так. Смыло и вместе с мачтой принесло к берегам Черного острова. Эта часть истории разочаровывающе коротка. Бакрам запомнил только удушающую боль, бледные огни и розовые обветренные лица, в которые он с пеной выдыхал: «Мат кенá? Мат кена?» — «Где я?»
Вот откуда взялось его странное имя.
— Постой, — сказала Басти, подняв указательный палец. — То есть я должна поверить, что ты совершенно случайно попал в Берстонь, в услужение к дочери гинаватской шпионки, а потом и ко мне?
Мятка вздернул черные брови и зеркально повторил ее жест.
— По приглашению, — подчеркнул повар, указав прямо на Басти. — Меня пригласили ко двору. — Она скрестила руки на груди, и Мятка снова улыбнулся. — Я говорю правду, госпожа. У меня нет ответа, к которому вы привыкли. Это не заговор, не ловушка. Только судьба. И до госпожи Фамары я работал много… у многих. То есть много у кого.
Закинув ногу на ногу, Басти еще раз прокрутила в мыслях болтовню Герека Шилги: «Откуда он родом? Ой, из какой-то рыбацкой деревни… Я не помню названия. И вообще не уверен, что оно у нее есть. Если когда-нибудь окажетесь на побережье, обязательно велите приготовить моллюсков! Не пожалеете. Я готов был за них убивать!..» Ничего, что противоречило бы рассказу Мятки, — и ничего, что могло бы его подтвердить. Затем она взглянула на мастера-повара и вспомнила, как он сидел, опустив голову и плечи, у тела убитой Фамары. Как бормотал себе под нос.
— Мне показалось, ты питал к ней некие… чувства, — заговорила Басти медленно и осторожно. Мятка непонимающе нахмурился, и она попыталась пояснить: — Чувства, очень похожие на отцовские. А сейчас, в связи с открывшимися обстоятельствами…
— А, нет, нет, — произнес Мятка, расслабившись, — у меня нет детей.
Теперь Басти нахмурилась.
— Ты так в этом уверен?
Он помолчал, как будто вспоминая слово, но очевидно было, что дело не в нем.
— К сожалению.
Она опустила взгляд и обхватила колено обеими руками — они похолодели вдруг, несмотря на теплые перчатки. Край серого плаща гвардейца Луго, забрызганный грязью, прилип к задникам кожаных Мяткиных ботинок; любой другой спутник Басти, одолжив эту вещь, волочил бы ее по земле за собой. Берстонцы с южного побережья обычно невысокие. Видно, рыба в морях гинават питательней, чем здесь.
— У тебя была жена? — спросила Басти, чувствуя, что молчание затянулось. — Возлюбленная?
— Была. — Мятка потряс кулаком. — Я даже дрался за нее в поединке.
— В самом деле?
— Да. Я проиграл. С тех пор стараюсь не доводить до драки.
Басти поджала губы, учуяв подвох.
— Вот оно что. Не любишь драться и потому рассчитываешь на сильную покровительницу. Значит, вот к чему были все наши… танцы? Это вопрос выживания для тебя?
— Гинават не боятся смерти, — ответил Мятка спокойно, будто совсем не почувствовал яда в ее голосе. — Но я люблю жить, когда это легко и привольно. Мне было хорошо на «Царице Шакти», как и тут, и это ваша… вернее, твоя заслуга. Ты правила долго и мирно. Твои люди… молодые люди не могут этого оценить. Я — могу.
Она чуть отклонилась назад, пытаясь вернуть расстояние между ними, которое мастер-повар срезал одним словом «ты». У нее ничего не вышло. Басти не ощущала себя царицей и даже госпожой — она стала обычной женщиной, сидящей на камне в лесу. И ее поясница требовала двигаться дальше.
Но Басти не собиралась сдаваться без боя. Она вздернула подбородок и деловым тоном произнесла:
— Как-то смело ты высказываешься для человека, только что уличенного в измене.
Это производило сильное впечатление на берстонцев и хаггедцев всех возрастов и занятий. Сорокалетний повар лишь добродушно хохотнул.
— Я тебя не боюсь, — ответил он, похоже, первое, что пришло в голову. Потом задумался. — Нет, как это сказать… Я помню тот день, в доме на берегу моря. Помню, что было на столе. И как ты обратилась ко мне, когда вы с дочкой все доели. — Мятке явно грело душу это воспоминание, и Басти стало жаль, что она позабыла детали той поездки — кроме пылких речей Ансельма и Ксанат. В первый же день на новой службе мастер-повар сдружился с мастером-лекарем, чтобы вместе поддерживать хрупкое равновесие гнева и милости своей госпожи. Однако сам Мятка, как сейчас выяснялось, смотрел на это иначе. — Я поехал тогда с тобой, а не в твою столицу. Если теперь ты прогонишь меня, я точно не обрадуюсь, но уйду.
Он замолчал, и с верхушки ближайшей ели донеслось пение одинокой птицы. Басти не знала, что сказать. Трофейный меч, оружие гинават, висел в ножнах у нее на поясе, но Мятка его словно не замечал. Она немного подумала, встала и шагнула ему навстречу, чтобы заглянуть в добрые карие глаза.
Раньше ей очень часто врали. Она тоже врала — по необходимости, в угоду традиции и порой даже из любви к искусству. Если говорить честно, врал ли Мятка когда-нибудь в лицо Басти? Ей ли не знать, какая пропасть между откровенной ложью и скромной недосказанностью.
— Хорошо. Я тебе верю.
— Не веришь. — Он грустно улыбнулся. — Но это дело времени.
Подбоченившись, Басти воскликнула:
— Можно подумать, у нас сто лет впереди! Выкладывай уже, Бакрам из гинават. Это самое худшее, что я могу о тебе узнать?
— После пирога с говядиной? — Повар протяжно хмыкнул. — Вроде бы да.
Пряча горькую усмешку, Басти вздохнула.
— Спасибо, — сказала она и, не удержавшись, прощупала амулет в рукаве, — за тот пирог. Он был вкусный. Несмотря ни на что.
Второй Корень тоже оказался на месте, в подкладке полы кафтана; Басти отошла в сторону на пару шагов, чтобы Мятка не видел ее тревоги. Мастер Мелих сказал, что киртовские собаки его облаяли. Киртовский псарь продался гинават. Тетрам погиб. Сколько еще очевидных опасностей Басти не замечает? Скольким еще будет стоить жизни ее ошибочный расчет? Заболел бы малыш Иржи, не используй она бездумно дар Матушки Земли?..
— Все мои выборы, — заговорил Мятка, снова приблизившись к Басти, — вели меня сюда. К этому моменту. Чтобы я был с тобой в твои худшие дни. Готовил что-то вкусное.
Она коротко рассмеялась, пытаясь разбить ком в горле.
— Тогда оставайся. Кажется, мои худшие дни только начались.
И опять ничего не вышло: у нее на глазах все-таки выступили слезы. Она подняла взгляд, чтобы не дать им пролиться, и увидела смуглое лицо Мятки. У него на лбу написано, что он чужеземец. Как она могла несколько лет не замечать?
— Можно? — спросил Мятка, и Басти сперва не поняла, о чем речь, а потом ощутила сквозь толстую перчатку прикосновение его руки.
Ноги вдруг подкосились, потому что Басти устала. Кровь накалилась и опоясала жаром, потому что так бывает, когда стареешь. Басти сжала руку Мятки в поисках опоры, положила вторую ладонь ему на грудь. На мгновение замерла в раздумьях. Он ждал ее ответа. Она отняла обе руки, сделала шаг назад, в густую еловую тень, и зубами стянула левую перчатку.
Мастер-повар улыбнулся широко и искренне, как раньше. Бросив перчатки под деревом, где посуше, Басти опять шагнула вперед и коснулась плеч Мятки, будто в танце. Она не опустила веки, все еще чувствуя подступающие слезы, и лишь слегка разомкнула губы. Сдержанный, осторожный поцелуй.
Но зачем, тут же подумала она с укоризной, зачем в этом проклятом разваливающемся мире отказываться от того немногого, что еще может утешить? Мать говорила, нельзя отдаваться мужчине из жалости, но не уточняла, как быть, если жалеешь саму себя.
— Мы с тобой тут замерзнем, — пробормотала Басти, не без труда расстегивая гвардейский плащ.
— Нет. — Мятка положил руки ей на талию. — Ты теплая. Как солнце.
Позади него несколькими слоями легло на землю толстое шерстяное полотно. Басти беззлобно фыркнула.
— Солнце — это ненасытная огненная птица.
— В моей вере солнце — первая из звезд.
Он поцеловал ее гораздо смелее — глубже и дольше, чем ей вообще помнились поцелуи. Голова пошла кругом. Басти отступила назад, прижалась спиной к дереву, услышала, как стукнулось о ствол навершие гинаватского меча. Мятка не прерывал объятий, но и оружия не касался, верный своей миролюбивой привычке.
Басти сама сняла перевязь и положила ножны поверх перчаток.
— Ты научишь меня обращаться с ним?
Повар глянул на меч и весело усмехнулся.
— Давай поговорим об этом потом.
Что за коварный человек, мысленно проворчала Басти. Знает ведь: никакого «потом» может не случиться. Впрочем, так она думала о себе самой тоже — будто бы, овдовев, навсегда угасла как женщина. И вот этот коварный человек сказал: «Ты как солнце» — и что-то внутри нее вновь зажглось.
Он встал на одно колено, дернул за обувной шнурок и плотно обхватил правое голенище Басти. Она приподняла ногу и спросила:
— Кому ты служишь, Бакрам из гинават?
Он поднял взгляд, стащил с Басти правый сапог и сразу же принялся за левый.
— Никому.
Конечно, она ожидала совсем другого ответа, но этот ей понравился даже больше.
Распуская завязки на шароварах, Басти другой рукой сняла и подбросила шапку повыше — не отряхивать же ее потом от мертвой хвои. Сидящая у верхушки дерева свиристель смотрела вниз и видела гнездо убранных темных волос. Птица, кажется, наелась подбродивших ягод, и странное пьянящее чувство передалось Басти. Или наоборот.
Она вжалась в колючий ствол, потерлась о него лопатками. Янтарная заколка слегка надавила на затылок. Шаровары сползли, и Басти отбросила их, оставшись в шерстяных чулках выше колена. Мятка постелил ей под ноги сложенный вчетверо плащ. Холода она больше не чувствовала, и все-таки чего-то не хватало.
Или наоборот?
Басти хмыкнула, стянула с Мятки шерстяную шапку, и та отправилась висеть рядом с ее собственной. Все честно. Мятка немного приблизился, встав на оба колена, а Басти провела рукой по его бритой голове.
Сейчас Томаш глянул бы вверх, на застрявшие в ветвях шапки, и сказал бы с улыбкой: «А я доставай!» Посмотрев снизу на Басти, Мятка не произнес ни слова. В конце концов, язык приспособлен не только для слов.
Она запрокинула голову и прикрыла глаза, вытащив из прически дурацкую заколку, — безжалостно развалила присмотренное свиристелью гнездо.
Потом Мятка встал и крепко подхватил Басти под бедра. Все остальное он делал еще ловчее, чем целовался, — при том, что и в лучшие годы ей было не так-то просто угодить. Свиристели не нравилась человечья брачная песня, доносящаяся из-под ветвей: какие-то прерывистые стоны, невпопад и не в сезон. В полный голос охнув, Басти прогнала птицу вместе с непрошеной критикой. Слезы, которые по привычке хотелось удержать, все-таки пролились — и от них сразу стало легче. Басти не сразу поняла, что это другие слезы. Но уж точно не хотела, чтобы Мятка отвлекался.
Она притянула его к себе за плечи, шепнула на ухо: «Подожди». Потом быстро разжала бедра, снова встала на плащ, повернулась к дереву лицом. Шумное мужское дыхание теперь гладило шею и мурашками таяло в спутанных волосах.
Жива, женственна и желанна. Простая радость. Приятная, льстивая мысль. Нужно лишь поймать ее, вырвать из роя других, как делает голодная свиристель — по весне, когда просыпаются насекомые. Круг царского чадородия давно разомкнулся, и впервые в жизни Басти не приходилось думать, чем все это обернется через девять месяцев. Она вспомнила, как Мятка сказал: «К сожалению» — и, кажется, поняла, что он имел в виду.
Ее усталое тело пылало от напряжения, от близости другого разгоряченного тела. Лес дышал с ними в такт, и даже колдовское чутье не улавливало в нем ничего чужого — пока совсем рядом, спереди, что-то не всхрапнуло. Басти вытянулась взглянуть и закатила глаза. Из-за деревьев зубчатыми лопатами торчали лосиные рога.
— Ого, — замерев, присвистнул Мятка. — Он твой?
Басти засмеялась — и с облегчением смахнула слезы, которые теперь можно было списать на смех.
— Давай-ка заканчивать, пока там не спалили наше рагу.
Не тревожа звериное нутро, она просто махнула на лося рукой, и тот грузно утопал в лес. Басти рывком натянула шаровары и, пока пыталась их завязать, оголила живот — могла и не заметить этого в спешке, но Мятка удивленно протянул:
— Откуда?..
Басти прикрыла шрам, заправив за пояс рубашку, и ничего не ответила.
Мятка еще ниже спустил штаны с левого бедра.
— Моя первая война, — представил он пузырящуюся отметину, слишком яркую на его загорелой коже, — дротик с ядом. А это, — Мятка закатал правый рукав, который прятал белую полосу на предплечье, — я обжегся, когда жарил рыбу.
— Бедняга. Стоило того?
— Ну, ты была вполне довольна.
Басти постаралась улыбнуться. Она и сейчас довольна, а он не виноват, что Томаш, который знал о ее теле все, так рано умер. До сих пор Басти даже не представляла, что ей придется кому-то что-то объяснять.
— Это Ришан и Ксанат, — сказала она, прижав ладонь к животу поверх кафтана. — Самые сложные роды.
Мятка некоторое время застегивал крючки и подбирал слова.
— Ты храбрая.
— Ну, рожать я после этого больше не стала, так что…
— По-моему, — хохотнул он, ткнув пальцем себе за спину, в западном направлении, — ты сделала достаточно.
— Похоже, что нет, раз мой отец позвал в Бронт господ стариков, — прокряхтела Басти, наклоняясь за своими сапогами. Она жестом отказалась от помощи Мятки, и он терпеливо дождался, пока бывшая царица, рожавшая шесть раз, натянет обувь и доковыляет до камня, на котором можно будет ее зашнуровать. — Папа очень беспокоился из-за того, что сразу после отречения я покину столицу. Так что мы договорились… да что с этой дурацкой дыркой?.. договорились, что если все пойдет куда-то не туда, он подтолкнет молодежь в объятия умудренных опытом советчиков… Прости, я вечно выражаюсь придворным языком. В общем, письмо может затеряться, да и не все доверишь бумаге, а собрание стариков замедлит развитие событий и наделает достаточно шума, чтобы я услышала об этом из любой точки страны.
Басти заправила концы завязанных шнурков, наконец-то со стоном разогнулась и встретила задумчивый взгляд Мятки, очень внимательно слушавшего ее объяснение. А ведь он всегда управляется с обувью одной рукой, не глядя. Этому тоже учит морская жизнь?..
— И что ты будешь теперь делать?
Пожав плечами, Басти почувствовала, как что-то пощекотало над воротником, и поняла вдруг, почему оказалось так сложно шнуроваться: мешали распущенные волосы, лезущие в глаза.
— Я буду делать то, что задумала. Продолжу путь. Совет в Бронте — сигнал торопиться, а не возвращаться.
Мятка поднял с земли плащ, встряхнул его, и янтарная заколка упала Басти под ноги. Она принялась убирать волосы, вдруг задавшись вопросом, зачем вообще их распустила. Может, глупая свиристель подсказала: «Распуши перышки». А может, почти забытая привычка.
Застегнув на себе плащ, Мятка почесал лысину — похоже, вспоминал, куда подевалась шапка.
— А растолкуешь мне, что именно ты задумала? — спросил он и обнаружил свою пропажу, проследив направление взгляда Басти. — А то в нашем отряде, видимо, я один так и не понял. Не хватает какого-то… знания… — Мятка осекся и замер с первой попавшейся палкой в руке, потому что Басти вдруг во весь голос расхохоталась. — Что? Что такое? Я опять как-то не так сказал?
Она продолжала смеяться, утирая слезы, которые совсем не хотелось ни удерживать, ни прятать. Потом чуть успокоилась, резко выдохнула и указала кивком на трофейный меч.
— Возьми его, он как раз кривой, можешь подцепить шапки. Уф… Теперь я правда тебе верю. После всего… вот этого, — Басти широким жестом обвела раскидистую ель, — спросить настолько в лоб… Либо ты в самом деле никак не связан с Ганимой, либо ты просто-напросто худший шпион на свете.
— Первое, — совершенно спокойно ответил повар, затем взял меч и протянул Басти перчатки. — Но я слышал ее имя. Знаю, из какого она клана. Ее братья… — Даже Мятке с его ростом пришлось подпрыгнуть, чтобы загнутым концом ножен достать до нужной ветви. — Кого-то из них пираты зовут Пронырой. Эти люди любят убивать. Мне с ними не по пути.
Перчатки остались лежать у Басти на коленях. Получив наконец назад свой головной убор, она задумчиво пригладила меховую оторочку.
— И куда же лежит их путь? Чего они хотят?
— Ну, мира и добра. Говорят так. — Мятка топтался под елью, примеряясь для следующего прыжка. — У пиратов есть легенда, что придет женщина, которая даст свободу всем гинават. Но для этого, видимо, надо идти по головам. — Добыв свою шапку, мастер-повар как следует ощупал ее и вытряхнул под ноги пару шишек. — Не знаю, что там на самом деле. Не видел Проныру в лицо. Капитан всегда сам наливает своим гостям.
Он усмехнулся и указал рукоятью меча вверх, за пределы воображаемой корабельной кухни, прежде чем протянуть оружие Басти. Она взялась за ножны, положила их себе на колени, поверх перчаток — точно так же, как они лежали на земле, — и натянула шапку, прикрыв подмерзающие кончики ушей.
— Что ж, ладно. Буду надеяться, палачи вытянут что-нибудь из этого клятого псаря. — Басти взглянула на меч, решая, стоит ли подпоясаться, и шмыгнула носом. — Ну вот, видишь. Получается, я тоже кровожадная убийца.
В конце концов, добавила она мысленно, покойная Фамара Шилга не даст соврать.
— Неправда, — возразил Мятка, вздохнув. — Я ведь понимаю, что иногда без этого никак. Просто сам, где могу, стараюсь избегать. — Он слабо улыбнулся и пожал плечами. — Вот, видишь, до своих лет как-то дожил.
Басти сунула ему перчатки, перехватила клинок под гардой и встала с камня, чтобы не застудиться.
— А сколько тебе лет? На самом деле.
— Сорок. Ровно. Как я и раньше говорил.
Хмыкнув, Басти повесила на себя перевязь с гинаватским мечом; ровно сорок лет назад, в битве на Подбородке, был добыт этот многострадальный трофей. Царица Нерис взяла его с трупа бывшего любовника, пока Басти играла в куклы посреди вражеского лагеря. Люди, которые окружали ее тогда, были гораздо смуглее мастера-повара Мятки. Все же неудивительно, что ей не приходило в голову, будто он один из них.
Басти потерла навершие меча большим пальцем.
— То есть твоей матерью могла быть пленная хаггедка? Ты это имел в виду, когда назвал ее «бледной»?
— Я сказал тебе все, что знаю о ней, — ответил Мятка, и его улыбка стала еще печальнее. — Это со слов моих братьев. Ну, тех, кто вырастил меня. Но она говорила на другом языке. Прорвалась наверх из квартала мертвецов, чтобы дать мне шанс на жизнь. Поэтому — да, я думаю, она могла быть одной из вас.
Тяжелая перевязь упрямо съезжала на бедра. Басти утягивала ремень, пока не охнула, как после каждых родов, когда на ней снова туго шнуровали платье.
— Знаешь легенду о Первенцах?
— Слышал.
— Тогда ты понимаешь, что у нашей жизни насильственная природа. — Словно вторя словам Басти, зимнее солнце выглянуло из-за облаков, чтобы ослепить ее, но нисколечко не согреть. Она зажмурилась и показала жестом: «Будь добр, отдай перчатки». — Я хочу вернуть колдовские амулеты земле. Договориться с ней, чтобы бедствия прекратились. Но пока что… Да ты и сам свидетель. Моя надежда слабеет с каждым днем.
Все еще стоя с закрытыми глазами и протянутой рукой, Басти почувствовала на коже тепло дыхания. Мятка взял ее ладони в свои, сложил лодочкой и прямо в них пробубнил:
— Думаю, у тебя получится. Договориться всегда вернее, чем драться.
— Да что ты говоришь, мудрец заморский, — проворчала Басти, охотно принимая его заботу. Потом пошевелила пальцами и покачала головой. — Сказал бы это кто-нибудь моим детям.
Так ведь было всегда, всю жизнь: эти шестеро ссорятся и дерутся друг с другом, пока не найдут в ком-то общего врага. А поскольку за годы, прошедшие с изгнания гинават, едва ли не все достойные семейства унии успели породниться с династией Гоздав, этот кто-то неизбежно окажется знакомым. Придется договариваться. Не получится воевать без конца.
А молодая царица, царевны и царевичи, позабыв материнские наставления, сразу после отъезда Басти начали творить непонятно что. Хаттуса вышла к людям и сожгла фальшивые амулеты; Марцел дал ей повесить над площадью фамильное знамя, которое означает бунт. Если послание к народу можно истолковать двояко, это полбеды. Если толкований с дюжину, это полная задница. В то же самое время Талис напрашивается на взбучку, а Гаскар, словно ему больше нечем заняться, порывается развестись.
— Они бестолочи, — сказал Мятка, сжав напоследок согретые руки Басти, — но это не мое дело.
Она вскинула голову, отпрянула и выдернула перчатки, которые он вместе с шапкой сунул себе под ремень.
— Уж точно не твое!
— Так я и говорю.
Выдохнув пар из ноздрей, Басти потерла резко взнывшую поясницу. Вся спина оказалась усыпана хвоей и кусочками коры.
— Сегодня ты поразительно много говоришь. А я и не подозревала в тебе талантов к красноречию.
— «Талантов»? — медленно повторил Мятка. — Та-лан-ты. Вот ведь слово. — Он вздохнул, наклонился за упавшей на землю шапкой, и Басти сразу перестала на него злиться. — Да, в этом я плох. Как и во многом другом. Я люблю… руками? Нет? Точно, прикосновениями. Поэтому мне хочется трогать тебя. Иногда.
— Это я уже поняла, мастер Бакрам, — буркнула Басти, натягивая перчатки, но не смогла сдержать улыбку — и увидела такую же у него на лице. — Что?
— Так лучше, — объяснил он, — чем «Мятка». Нелепое имя — я имею в виду, погляди на меня. Но что делать. Прикипело.
Басти пожала плечами.
— Мое имя на хаггедском означает «котенок». Я уже бабушка, мне сорок четыре года, а меня зовут котенком.
Он кивнул, изо всех сил стараясь посерьезнеть.
— Тогда пусть будет «Мятка».
Она усмехнулась и встала к нему спиной.
— Вообще-то тебе подходит. Ты не мог бы?..
Пока с шерстяного кафтана облетали иголки, Басти тщательно проверяла прочие детали одежды: чтобы все оставалось в рамках того небольшого гневного беспорядка, в котором она скрывалась от глаз спутников какое-то время назад. Вроде бы довольный своей работой, Мятка осмотрел ее со всех сторон.
— Еда уже остыла, если не сгорела, — сказал он, заметив сосредоточенность Басти. — Они все равно поймут.
— Разумеется. Пусть знают, но не видят.
— Ну, тогда…
Они обнялись крепко, будто на прощание; Басти спрятала лицо в складках теплого плаща. Томаш был ее первым и единственным мужем. Отец Талис — кратким бунтом цветущей юности. Что такое повар Мятка? Вот и поглядим.
Когда они шли назад по собственным следам, терявшимся в остатках пожухлой листвы, он обронил:
— С твоей подругой я поговорю.
— А? — не сразу откликнулась Басти.
— Назин. Она имеет на меня… виды.
— О, — совсем не сразу откликнулась Басти.
— Не замечала?
— Не приходилось.
Листва сильнее пожухла прямо у них под ногами. Мятка, кажется, выругался на родном языке.
— Надо было помалкивать.
Басти остановилась и подняла палец.
— Я уже предупреждала тебя: не ври. Ничего не утаивай. Особенно теперь. Мы только что достаточно усложнили себе жизнь, поэтому смотри в оба и говори начистоту. Мне в любом случае не помешает пара зорких глаз и чуткое сердце. — Она щелчком сбила хвою с бритой макушки Мятки — живого доказательства своих слов — взяла его за локоть и понизила голос: — Другие твои достоинства тоже пригодятся. Только я откушу тебе язык, если будешь обижать моих детей.
— По рукам.
Поцелуй оказался неожиданным и неловким, но все равно пришелся Басти по вкусу. В конце концов, очень может быть, повар Мятка — последний ее мужчина.
— Когда целуешься, лучше не улыбаться, — заметила она, и мастер Бакрам немедленно повторил свою ошибку.
— Пока не выходит.
Они так и стояли, покуда не покраснел от холода кончик загорелого носа — тогда Басти велела Мятке прикрыть наконец голову и побыстрее возвращаться в лагерь.
Выражения лиц шестерых людей, собравшихся вокруг костра, варьировались от ужаса до гнева — только Ришан, похоже, со своим так и не определился. Как ни странно, горелым не пахло. Подперев кулаком правое бедро, Басти кивнула в сторону своего повара и объявила:
— Этот человек — Бакрам из гинават, бывший военный и морской разбойник. — Она сделала паузу, покосилась на него и добавила: — Зовите его Мяткой. Пока мы не поехали дальше, кто-нибудь еще хочет в чем-нибудь признаться?
Гвардеец Луго сглотнул и сказал:
— Лось был мой.
— Сочувствую.
— Спасибо.
— Что, все? — Басти оглядела застывших в молчании спутников. — Прекрасно. Как там наша еда?
— Вообще-то, — заговорил Тулуз, повернувшись к ней, и под ним жалобно затрещало поваленное дерево, — мы с Луго собирались устроить допрос с пристрастием… Но теперь, я так понимаю, подобных полномочий нам никто не даст.
Басти нарочито одобрительно кивнула.
— Ты всегда понимал меня с полуслова, дружище.
Лекарь смотрел исподлобья, но на нее это не действовало. Тогда он перевел многозначительный взгляд на Мятку.
— Вот от тебя, конечно, не ожидал.
— Я не врал вам, — невозмутимо ответил повар. — Только молчал. Но и это стало трудно в последние недели. Появилась причина заговорить.
— Ганима? — уточнила Назин, все это время, похоже, простоявшая с мечом в руках.
Впрочем, теперь она его хотя бы опустила.
— Нет. — Мятка смотрел прямо перед собой, но Басти поняла, о ком он думает. — Другая.
Став похожим на свеклу, Тулуз потыкал веткой полумертвый костер под котелком. Назин села рядом, подула на тлеющие угли, и красные огоньки отразились в ее глазах. Когда все взялись за разогретых тушеных зайцев, она первой нарушила неловкую тишину.
— Так ты за этим сбрил волосы? Чтобы… зачем?
— Чтобы не грустить, — пожав плечами, ответил Мятка.
Тулуз громко всосал в себя застрявшее между зубами мясное волокно.
— Я в таких случаях советую грызть сельдерей.
— Когда растет залысина? — уточнил мастер Войцех, почесав под шапкой.
— Когда хуже точно не будет.
Мастер Мелих придирчиво глянул на брата, сдул со лба темный вихор и поглубже засунул руку в мешок с семечками.
Ришан так и сидел со сложным лицом, пока не пришло время отвязывать лошадей. Тогда он вдруг оттолкнул гвардейца, который собирался подсадить Басти — хотя Луго и не настаивал, — сам помог ей забраться в седло и тут же схватил за стремя.
— Как насчет тебя, мама? — тихо, но жестко спросил царевич. — Не хочешь ни в чем признаться? О чем еще ты решила не говорить?
Она склонилась к нему, чтобы поправить воротник, и заодно спрятала под чепрак сумку с купленным на корабле баргатом.
— У всех свои секреты, сынок. Некоторые мне придется унести в могилу. Я же не спрашиваю, о чем ты пишешь жене.
Луго бросил на них короткий взгляд и снова занялся сбруей своего мерина. Разговор шел на хаггедском, но слово «могила» на хаггедском знают даже берстонские дети.
Ришан опустил глаза и руки.
— Это ты прости, — пробормотал он. — Мне просто стало жаль дядю Тетрама, и от Саафи до сих пор ни слова.
Басти потрепала Фиалку по светлой гриве.
— Попроси Ксанат. Она все устроит.
— Да, конечно… Ксанат лучше всех.
Обычно Ришан светился, когда говорил о сестре. Сейчас его голос звучал блекло, но и это вполне можно понять.
Вперед, в Хаггеду. К корням и несчастной невестке.
— Как насчет вас, мастер Мелих? — спросила Басти, пустив кобылу рысцой. — Вот почему вы все время грызете семечки?
Разведчик огляделся по сторонам, напустил на себя таинственный вид и довольно громко ответил:
— От глистов, госпожа.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
