Мавкин берегун
Материнское сердце
Всё не так, как она хотела. Не так. Мужья спина, из-за которой раздавался нестройно рокочущий храп. Белый потолок, который резко на косые прямоугольники расчерчивал крест оконной рамы. Пододеяльник, сшитый из бязи, с проклятым ромбом в самом центре. Боже, как же ей хотелось сжечь его и сшить нормальный, со скрытой строчкой да лёгкой молнией. Хотелось, но не моглось.
Потому что всё было совсем не так, как она загадывала когда-то.
Юля повернулась на другой бок, закрыла глаза и провалилась во тьму, полнящуюся запахом холодной бани.
— Ты это затеяла, тебе и идти первой... — пробормотала Аня Серевьёва, бледная, нескладная и курносая. Свечка в её руке капала на закопчённые доски предбанника, прямо меж босых стоп.
— Струсила? — громко фыркнула Юля, внутри, однако, сжимаясь от постыдного для пионера страха. — Давай сюда. — Она забрала у подружки свечку и, подняв подол ночнушки, шагнула через тёмный проём в старую дедову баню. Дверь позади шухнула. Юля вздрогнула, сглотнула подкативший к горлу комок и подняла свечку чуть выше.
Неровный пляшущий язычок света давал мало. Едва хватало, чтобы высветить деревянную кадку на кривой полке с черпаком да разверзнутый чёрный зев печи.
На дрожащих, подгибающихся коленках она подошла к остывающей кладке и выдохнула. Теперь оставалось самое трудное. Обернувшись спиной к печи, она села на холодные и мокрые доски. Подняла свечку и, закрыв глаза, начала наговор:
«Банный дух, печной дух, трубочист да домовой — все сюда идите, мне суженого найдите. Не того, что по дороге ходит, не того, что в поле жнёт, а того, что во сне ко мне придёт. Чтобы мамка не бранила, чтобы батька не гнал, чтобы сам ко мне явился, сам порог переступил, сам за стол сел, сам меня за руку взял. Как свеча сия горит — так и сердце его пусть горит. Как печь сия тепла — так и он пусть тёплым ко мне будет. Не поп, не дьяк, не кузнец, не рыбак, не пьяница, не буян, а добрый молодец, мне суженый-ряженый, Богом назначенный. Ключ — замок, слово — дело. Аминь».
Подуло чем-то холодным откуда-то из потухшего чрева, зябко вдруг стало плечам, и огонёк одинокой свечи, заплясав, утонул в накатившей тьме. Дыхание перехватило. Стало очень тихо. Так тихо, что в ушах набатом заговорила её дурная кровь. И собравшаяся было встать, запаниковавшая Юля вдруг явственно почувствовала, как чья-то рука, высунувшись из печи, схватила её за волосы и, дёрнув, потащила внутрь.
Крик встал поперёк горла. Оглохшая от паники девушка что было сил дёрнулась вперёд и рывком села на кровати. Храпел Володя. Цокали на стене часы. Смолой и ельником воняла густо ряженая в мишуру ёлка. Кто-то тихонько плакал за стеной.
Юля сглотнула густую слюну и, вытерев со лба холодную испарину, спустила на холодный пол ноги. Встала, запахнулась в халат. И тихонечко, чтобы никого не разбудить, прошла в коридор. Из-под двери в ванную лился свет. Оттуда же доносились глухие, задушенные всхлипы.
Растерянная и взвинченная кошмаром, она потянулась к ручке и, зачем-то задержав дыхание, отворила дверь. И застыла на самом пороге.
Девочка, зарёванная и опухшая, повернула к ней лицо, и взрослый вполне гнев исказил детское ещё лицо. На машинке — ножницы, тупые кухонные, те самые, которые уже неделю просила наточить мужа. На полу мёртвой змеёй свернулась Дашкина коса. Толстая и роскошная. Кривые перья светлых волос торчали во все стороны, изгвазданные её полу засохшей басмой.
— Даш... — испуганно пробормотала Юля. — Ты чего тут...
— А, мама. Привет. — Щека, испачканная чёрной краской, дёрнулась. — Не спится тебе?
Даша обернулась и криво улыбнулась заплаканному отражению.
— Теперь уже не схватят, мам. Так ведь?
Желудок сжался, а следом словно вывернулся. Запоздалый страх накрыл Юлю. Да и некогда было ей за дочку переживать — сама еле выкарабкалась. Всё думала: потом. Потом расспросит, потом разберётся. А теперь вот глаза водой затянуло. Бросилась она, обняла тонкие плечики. Запах басмы щекотал нос, разжигая злобу:
— Я этой Варьке все космы бы повыдергивала, — зашептала Юля.
В зеркале отражалось всё ещё взрослое лицо Даши. Хотелось стереть его, вернуть ту детскую серьёзность, которой она так раньше Юлю раздражала. Это было неправильно. Отражение было неправильным. И то, что сделали с её дочкой тоже.
Юля отстранилась, вытерла слёзы, пропустила перья волос через пальцы, пачкая руку в грязно-чёрном.
— Что ж ты басму сразу. Её же с хной надо. Я потому и не трогала её.
Вздохнула, глянув на остатки подсохшей краски в суповой тарелке. Не отмыть уже белое. Да и шут с ней.
— Давай хоть ровно прокрасим, — преувеличенно бодро сказала Юля и потянулась к куску поролона.
После отвела дочь на кухню, ждать, когда краска возьмётся. Сунула кружку с чаем в руки, села напротив.
— В зелень краска уйти может, — покачала головой Юля. — Волосы-то светлые. Обзывать начнут.
— Меня уж обозвали, — буркнула Даша, отводя взгляд.
— Это мавкой-то?
Девочка кивнула только.
— А теперь кикиморой могут.
Сказала, а сама язык прикусила. Вот почто это ляпнула? Иной раз сама себя не понимала.
Даша только рукой махнула.
— Я Аллочке вашей сама скажу, — разбила тишину Юля, разглядывая обрубки волос. — Скажем, что Вадька клеем залил и остричь пришлось, а потом ты вместо шампуня мою краску взяла. Перепутала.
— Угу, — только и ответила Даша.
— Даш, — несмело позвала Юля. — Стоило тогда заявление на эту Варьку написать. Зачем отца остановила?
Даша подняла взгляд от кружки, и Юля поёжилась. Неясный страх сковал, в глазах напротив будто огонь костра мелькнул.
— Пусть живёт свою маленькую никчёмную жизнь.
И замолчала, снова в кружку взгляд опустила.
Юля руку протянула, ладонь дочкину сжала. Холодная, хотя кружку горячую обнимает.
— Ежели что не так. Обижает кто, ты скажи, Даш. Не молчи. Я всегда помогу. И папа тоже.
На знакомом лице расплылась, растянулась незнакомая улыбка. Не улыбка — оскал.
— Ладно, мам, — отозвалась девочка, осторожно сбрасывая её руку.
Юля губы поджала, резче ответила:
— Пойдём. Смывать тебя будем.
Волосы были ещё мокрые, но уже виднелся грязно-зелёный оттенок. Покачав головой, Юля взялась за расчёску. Даша что-то нашёптывала, глядя прямо в зеркало, но явно не различая ничего вокруг. Юлина рука замерла на макушке, когда слова стали громче, разборчивее:
— Спи глазок, спи другой. Третий зорко следи. Четвертый Вадьке отойди.
— Даша, ты что там бормочешь?
Девочка перевела взгляд на её глаза, снова расплылась в этой странной, незнакомой и страшной улыбке:
— Мама, ты помнишь рябину у нашего дома?
— Помню, Дашенька, — чуть погодя ответила Юля, пытаясь отвести взгляд. Только цепкая синь не отпускала.
— Орёл все ягодки склевал, все корни разорвал, — Даша склонила голову набок. — Матушка ему душу и чрево продала.
По коже Юли побежали мурашки, она вздрогнула. Девочка снова улыбнулась:
— Сука ты, матушка. За что ты так с батюшкой? Дорого хоть взяла?
— Даша… — пролепетала Юля, отступая назад.
Девочка не унималась:
— Скажи: дорого? Дорого?
Спина упёрлась в закрытую дверь ванной, и Юля будто очнулась. Схватила Дашу за плечи, затрясла:
— Даша! Что ты такое говоришь? Что с тобой?
По щекам девочки катились слёзы, она продолжала шептать:
— Дорого. Дорого. Дорого.
Юля прижала к себе тщедушное тело, поцеловала в голову.
— Всё хорошо будет, Даша. Всё хорошо. Пройдёт это. Пойдём, тебе поспать надо.
Девочка не сопротивлялась. Юля уложила её, укрыла. Уже через пару минут дыхание Даши выровнялось, она повернулась на бок. Из-под сорочки выглянула её проклятая шишка. Юля потянулась к ней, дотронулась и одёрнула руку, затрясла ею. Пальцы словно разом огнём опалило и иглами тонкими прошило.
— Отдохнуть. Всем отдохнуть надо, — прошептала Юля.
Заглянула в кроватку к Вадьке. Сын спал, сжимая в руках кота. Хотела было прогнать Гешу из кроватки, но махнула рукой — раз им так нравится, то пусть. Вернулась в комнату, легла под бок к храпящему Володе. Уставившись в потолок, думала о Даше, о Лёшке с Верой, её родителях, о том, что сама хотела от жизни семейной.
Паника навалилась разом, будто никуда и не девалась. Будто она всегда только и жила с этой паникой, и в этом тесном, похожем на нору месте. Её грубо тащили за волосы, потом в плечо вонзились когти. Хотелось кричать и от ужаса, и от боли, но она не могла. Горло распухло, словно в нём собрались все слова и крики, но изо рта не выходил даже сиплый звук.
Её швырнули куда-то. Вокруг были навалены толстые ветки, под руками и ногами ощущалось что-то твёрдое и ломкое, каждое движение сопровождал треск. Остро пахло мокрым пером, кровью и почему-то Гешей.
Юля отползла как можно дальше, упираясь спиной в накиданные ветки. Они больно впивались в спину, цеплялись за волосы. Из темноты на неё смотрели яркие жёлтые глаза.
— Суженого, значит, хочешь? — голос звучал словно сразу отовсюду. Свистящий, пугающий. — Чтобы к тебе горел.
Юля подтянула колени к груди, судорожно натягивая на них юбку.
— Ну что молчишь? — два глаза приблизились к ней. От подбородка и ниже побежал коготь, царапая, дошёл до рубашки, на миг замерев, и спустился ниже, отрывая пуговицу за пуговицей. — В моей власти дать всё, что пожелаешь.
Кто-то наклонился над ней, шепнув в самое ухо:
— Чего же ты желаешь, девонька?
Сладкая волна прокатилась внутри вслед за движением когтя и осела где-то внизу. Страх никуда не отступил, но тело само собой выгнулось навстречу непонятному существу.
— Говори! — нетерпеливо щёлкнуло у её уха.
Рубашку распахнули чьи-то руки, оттянули вниз нижнюю сорочку, высвобождая одну грудь. С силой сжали. И ещё.
Из горла Юли вырвался то ли стон, то ли всхлип.
— Мужа, чтобы любил одну меня, — прохрипела она. — Чтобы жил ради меня. Да в достатке.
Она шумно выдохнула, когда когтистая рука прошлась по изгибу талии и дальше по бедру. Мочку уха больно прикусили и оттянули, так что она пискнула.
— Это можно устроить, — ухо обожгло, юбку задирали выше, Юля почти ничего не соображала от накатившей дрожи. — Но у всего есть цена, девонька: одна сейчас, одну заплатишь потом.
Вторая рука огладила ей живот. Так нежно, что Юля, всхлипнув, снова выгнулась навстречу ласке.
Её рывком уложили вниз. В спину снова впились то ли острые ветки, то ли черепки, Юля не понимала, что это. В следующий миг она закричала от резкой разрывающей боли, ослепившей её. А когда боль отступила, ей показалось, что она горит. Но недостаточно. Хотелось ещё больше. Сгореть дотла. Её толкало то вверх, то вниз. Затылок цеплялся о ветки, потом отстранялся от них. И снова. И снова. И так хорошо.
— Юльча! Юль!
Юля с трудом открыла глаза. Её за плечи тряс Володя.
— Что? Что случилось? — сипло спросила она.
Володя хмурился.
— Дашка. — Он обернулся на дверь, потом снова посмотрел на неё. — Волосы… Она…
Сильнее сжал её плечо.
— Володь, это просто волосы. Отрастут, — спокойно ответила Юля и села.
— Ты чего это, а? Споком, чтоль зачиталась? — Прошипел Владимир, на слишком странную реакцию жены. — Хрен с ней с длиной, цвет теперь знаешь какой?
— Знаю, милый, — не смутившись с прежним спокойствием сообщила женщина, — знаю…
Володя, хотел было что-то ещё сказать, возразить или вообще разругаться, да топнуть ногой. Но вместо этого просто постоял, двигая челюстью, словно окунь, лежащий на берегу. Махнул рукой и вышел из комнаты на кухню. Юля осмотрелась, они живут здесь уже больше четырех месяцев, квартира потихоньку обрастает уютом и всё это её заслуга, конечно её. Крошечные детали, которыми она наполняет общий быт семьи, чтобы всем было хорошо здесь находиться. Радостно и светло. «Радостно и светло, правда?» — пронеслось у неё в голове, — «Когда ты уже перестанешь обманываться? Когда, тварь, когда???» Юлия резко встала с кровати и подошла к трюмо. Зеркало отражало её усталые глаза. «Я виновата. Не отрицаю. Только хочу, чтобы с ними всё было хорошо!» — продолжила она внутренний диалог, упираясь руками в столешницу и не отводя глаз от отражения. «Ах, вот как это называется. Благодетельная ты моя. И всё для них, всё для них…» — возразил голос в голове. Если бы кто-то в этот момент зашёл в комнату непременно заметил, странность во всей этой картине. Юля стояла, сверля зеркало и даже не моргая, при этом губы мелко дрожали, словно шептали что-то. «Я делала это всё для них, для их лучшей жизни! И результат перед тобой…» — возразила себе женщина, сжимая дерево ещё сильнее, до белых пальцев и заострившихся костяшек. «Прекрасный результат: прекрасный мужик, которому ты изменяешь то с чёртом, то с дьяволом. Прекрасная падчерица, которую ты не можешь принять всем сердцем, от того вечно шпыняешь и нагружаешь чрез меры. Прекрасный сын, в котором ты души не чаешь, потому что её в нём и нет… Прекрасный результат Юльча! Прекрасный…»
— Аааааааааа! — страшный крик разнесся по квартире, и Юля с силой ударила по зеркалу рукой. Осколки разлетелись в стороны, усыпали столешницу и пол. Несколько мелких стекол впились в тыльную сторону ладони, а один острый кусок зеркала полоснул по предплечью оставив глубокую рваную рану, из которой тут же хлынула кровь.
На крик и звон стекла тут же прибежал Володя. Удивленно заглянула в комнату к родителям Даша с изумрудными волосами. Семёнов не раздумывая и анализируя ситуацию на ходу, подхватил жену на руки и крикнул:
— Зажми рану! Давай-давай, Юленька, сейчас промоем, и жгут наложу, потерпи! — Он вынес женщину в коридор, затем в ванну, открыл воду и крикнул дочке — Даша, неси аптечку!
Девочка не спешила. Она завороженно разглядывала разбитое зеркало. Осколки. Алую кровь. Даша вошла в комнату, наклонила голову влево, чтобы лучше разглядеть своё отражение в сохранившемся свисающем большом осколке со следами крови. В той, другой комнате, из того другого зеркального мира, такая же Даша всматривалась в острый краешек реальности. Она моргнула и заметила, в отражении маму. Бледную, худую, истерзанную, всю в порезах и ссадинах. Следы от когтей глубокими бороздами тянулись через всё тело. Мама смотрела в Дашу молча. Девочка не дрогнула, только растянули губы в неловкой улыбке.
— Даша, етить-колотить! Ну, где ты там? — донеслось из ванной.
— Уже несу папочка, — крикнула девочка, и, подмигнув зеркалу, выбежала из комнаты на кухню.
Кот выкатился из-под кровати Вадьки, повёл носом, обнажил острый клык, и абсолютно неслышно побрёл в соседнюю комнату. Прошмыгнул мимо ванной и в два прыжка оказался на столешнице трюмо. Геша глянул по сторонам, макнул лапу в свежую кровь и с нескрываемым удовольствием принялся вылизывать темную массу меж подушечек. Всё четыре глаза вспыхнули желтым и кот не в силах скрыть удовольствие замурчал.
— Вот пап, тут всё что есть. — Сообщила Даша, протягивая отцу сумку с бинтами и лекарствами.
— Отлично, вот жгут подай, — кивнул Володя, промыв рану и выдернув все осколки. Он перетянул жгут выше пореза, затем обработал края раны йодом, поверх неё наложил стерильный бинт, и забинтовал. Даша, молча и с интересом наблюдала за всеми действиями отца.
— Спасибо вам! — поникшая и потухшая произнесла Юля, — Простите…
— Ой, подумаешь тоже, зеркало! — бодро сообщил Володя, обнимая жену за плечи, — не переживай, сегодня же новое справлю. — Доча, приберись пока в комнате, пожалуйста.
— Конечно! — ответила Даша, и уже было вышла из ванной, как повернулась и спросила, — А ты ничего не сказал о моей прическе, как тебе пап?
Володя немного замялся, потом понял, что долго молчит и нужно срочно что-то говорить:
— А знаешь, цвет хороший! Такой, нашенский, лесной!
— Это верно! Нашенский, пап… — Подтвердила девочка и вышла из комнаты.
— Володя, я хотела тебя попросить… — Начала было Юля, — точнее спросить…
— Вот вечно ты ждёшь до последнего. Ну, если давно хотела, чего оттягивала? Оглашай! — улыбнулся Семёнов, поглаживая жену по руке.
— Может, бросим всё и уедем? — Тихо, почти шёпотом сообщила женщина.
— Прости. Не понял. Чего-чего? — Переспросил Володя, тряся от изумления головой, — Опять Юль? Куда теперь-то? В Прибалтику что ль? Или уж давай сразу в ГДР! Щас только визу оформлю, погоди…
— Вова… Я боюсь! — также тихо продолжила Юля, совсем не замечая, ёрничества супруга.
— Кого ты боишься? Мы живём в самом современном городе! У тебя есть всё, а чего нет, я разбиваюсь в лепешку, но всё одно достаю! — продолжал эмоционировать Семёнов.
— Мне кажется, что Орликов нас погубит… — Внезапно перейдя на повышенный тон, сообщила Юля, смотря мужу прямо в глаза. Володя, от неожиданности запнулся и сбившись задумчиво проговорил:
— Лев Васильевич-то тут, каким боком? Что ты выдумываешь?
Юля очень хотела, прямо сейчас выпалить всё, рассказать как на духу, сознаться во всём. Раскаяться и будь что будет. Она уже было открыла рот, как в ванную с ведром и тряпкой зашла Дашка, и строго глянув на неё, приложила к губам указательный палец. Володя этого жеста не заметил, стоя к дочке спиной.
— Пап, я маме просто рассказала, как он вроде невзначай гладил меня, под столом ногой, когда мы были на огоньке у тебя на работе. — Сказала Даша. Володя обернулся к ней всматриваясь в лицо.
— Как это гладил? — Искренне удивился Семёнов, — ты уверена?
— Да, он же напротив сидел, помнишь? Касался ногой и улыбался. А я всё отодвигалась. А он вот… Специально наверное. — Спокойно сказала Даша. Юля, зажала ладонью рот и только в глазах разгорался ужас.
— Так… Девочки, — проговорил Володя, разведя руки в стороны и выставив ладони, — погодите, мои хорошие! Я всё выясню. Всё!
Семёнов, выскочил из ванной, подхватил куртку, шапку, затянул ботинки и выбежал на площадку, хлопнув дверью.
— Это правда, Даш? — изумленно спросила Юля.
— Оказалось, что правд много и все они разные, мам. Орёл все ягодки склевал, все корни разорвал… — сообщила Даша, вылила ведро с грязной водой, и вышла прочь.
Юлия посмотрела вслед уходящей дочке, перевела взгляд на перебинтованную руку, провела ладонью по волосам, запрокинула голову вверх, но глаза уже предательски заблестели и прорвались потоком горячих слёз.
Гнев праведный
Володя, бледный, с синевой под налитыми кровью глазами, ураганом ворвался в контору. И, пробежав мимо старенькой, шумно и бесполезно обеспокоившейся резонными вопросами консьержки бабы Томы, ринулся вверх по лестнице на третий этаж, туда, где за кабинетами с золотым кантом в табличках восседало всё начальство Горзеленхоза.
Город Роз — Припять — встретил его рисованный плакат во всю стену. Изображения нежных алых бутонов лишь подстегнули его злость, и, найдя табличку «Орликов Л.В. Директор городского хозяйства по озеленению», Володя, зарычав, пнул обитую коричневым дерматином дверь.
Маришка, сидящая на уголке стола, взвизгнула и попыталась отстраниться от мужчины, застывшего напротив. Ослеплённый злостью Володя мимоходом отметил искусанный до крови сосок молоденькой секретарши, прежде чем бедняжка запахнулась в рубашечку и, глубоко дыша, отвернулась к стене, на которой красовались таблички с наградными письмами союзного и всесоюзного достоинства.
— А, Володенька, приветствую, дорогой мой человечек, — Орликов спокойно, хотя и с лёгкой досадой, застегнул ремень, затем, улыбаясь во все тридцать два зуба, обернулся к нему. — Чем могу быть полезен?
— Ты что себе позволяешь, гниль? С Дашкой моей?
Карие глаза спокойно встретили напор ледяного гнева. Щека, выбритая до блеска, гадливо дёрнулась.
— Маришь... — обратился он к девушке, прячущей лицо в узких ладонях. — ...на сегодня, пожалуй, всё. — Всхлипнув, бедняжка проскользнула мимо них в коридор. — Передашь Димке привет? — насмешливо кинул он ей вслед, прикрывая дверь с вырванным замком, болтающимся на одном саморезе.
— Дашка опять, значит... — Орликов хмыкнул, подплыл к шкафу, распахнул стеклянные створки и достал хрустальный графин на подносике. — Вот ведь... Плутья кровь. Значит, запустила камень из пращи? — Пробка вкусно чпокнула, и янтарная жидкость разлилась по рюмкам. — Думала, небось, что в цель, так ведь, Володь?
Володя тряхнул головой, пытаясь вернуть решимость, ещё секунду назад горевшую в венах живым огнём.
— Какая праща? Какой камень, Орлик? Если ты мою дочь лапал, я тебе щас...
— Что ты мне, Володь? — он втиснул в побелевший кулак стопку и оскалился. — М? Лицо разобьёшь? Святая простота... — Сам замахнул коньяка, поморщился и закусил лимончиком. — Фуууф... да хотел бы, уже ноги мне облизывала, Володька. Такие вот дела, друже...
Рюмка упала на ковёр. Железная пятерня, не чуждая простому мужицкому труду, стиснула дряблую шею и с недюжей силой впечатала тело в стену. В карих глазах заплясало удивление и... страх?
— Оххх... — прохрипел пришпиленный к стене Орлик. — Хороша чертовка... — И громко щёлкнул пальцами.
Руки и ноги Володи вдруг налились свинцом, и он, пошатнувшись, рухнул в кресло напротив. Пахнуло полынью и семенем. Гнев бился в висках, гудел рассерженной пчелой на языке, но дальше не шёл, будто разом вся жизнь из конечностей ушла.
— Надо же... — Орликов потёр начинавший уже наливаться синим след на шее. — Интересно, быть может, я и ошибся, может, и придётся мне с ней обстоятельно так поболтать? Как думаешь, папашка? Будет она стонать подо мной? Или, как прочие, выгибаться навстречу? А? Как... Юленька твоя?
Володя стиснул челюсти. Послышался хруст. Из уголка рта на бороду пролилась тонкая струйка крови.
— Нет, ты, конечно, очень полезен мне, Володь, таких слуг поискать: и сильный, и ловкий, и жизни в тебе столько, что чужую смерть совсем не проблема оплатить. Одна беда, — он постучал когтистым пальцем в чужой лоб. — Пластилин он ведь всегда пластилин. Гнётся да прогибается, стоит лишь чуточку продавить. И пользуются этим, вот честно, кто ни попадя.
— Так сделаем: я тебе сопли подотру в этот раз и домой отправлю. — Он задумчиво оглядел жёлтое пятно на белом ворсе. — И даже фингал себе нарисую, чтоб поправдивей было. А ты вот что запомни... — Он опустился к сидящему в кресле мужику и принялся шептать что-то в самое ухо. Зрачки застывшего расширялись с каждым сказанным словом. Затем довольный Орликов отстранился, по-хозяйски хлопнул Володю по заросшей щеке и кивнул. — Всё запомнил, друже?
И когда потухший Володя безвольно кивнул, добавил, не скрывая брезгливости в голосе:
— Тогда приберись здесь и ступай с богом... Володенька...
И мужик, бухнувшись на колени, принялся жадно вылизывать пропитанный коньяком ворс.
***
Дверь в квартиру Семёновых распахнулась, и воняющий перегаром Володя, пошатываясь, ввалился внутрь. Юля, вышедшая из кухни, охнула и бросилась к споткнувшемуся о коврик мужу. Тот пьяненько ей улыбнулся и нежно огладил по светлым волосам. Она перехватила ладонь и тупо уставилась на разбитый кулак.
— Володь, что...
— Не надо нам теперь никуда уезжать, Юльча. — Он уселся на табуретку и принялся стаскивать сапоги. — Мы с Лёвой немного поболтали... И он... В общем, переводится, Юль. В область.
Юля недоверчиво отстранилась. И испуганно уставилась на довольного Володю, раз за разом пытавшегося стянуть застрявший сапог.
— На пузе передо мной ползал. Говорил, что бес попутал, просил жизнь не ломать.
— А ты чего?
— А чего я? Я теперь заместитель директора по хозчасти, Юль. А Дашка едет в «Артек» на две недели. Так вот. — Он кисло выдохнул, икнул и широко улыбнулся. — Макарохи есть ещё, Юлька?
Юля смерила мужа долгим оценивающим взглядом и отчего-то вздрогнула. Почему-то ёкнуло, засаднило нелепое глупое сердце. Но она справилась. Она ведь всегда была сильной и всегда знала, чего хочет.
Она бухнулась перед ним на колени и впервые за целую вечность жарко, трепетно поцеловала опешившего мужа. Чувствуя на языке горечь, кровь и противную мелкую крошку. Похоже, одна из пломб раскрошилась. «Надо бы отправить беднягу к врачу», — пронеслось в укутанной тенью грядущего благополучия голове.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
