Мегавольт
Пролог.
Российская империя, Южная Польша, сентябрь 1916 года
Взрыв! Ещё один!
Комья земли осыпали траншею и ударили крупными градинами по каске. Окоп вздрогнул, где-то рядом обрушилась стенка, и на мгновение всё заволокло пылью и дымом.
Горло саднила горечь сгоревшей взрывчатки, и казалось, что весь мир теперь состоит из летящих комьев земли и этого вонючего тумана.
Артподготовка шла полным ходом, но особого страха не вызывала. Их «боги войны» стояли далеко от передовой, да и плотность огня была не той — снарядный голод касался не только нас. Немец тоже экономил.
Налёт длился уже минут десять. Скоро он закончится — и начнётся самое главное веселье. Они пойдут в атаку, а мы снова будем играть в «царя горы».
Сами мы давно уже никуда не наступали. Некем. И нечем.
Из-за поворота траншеи показался унтер-офицер Ефремов — небритый, грязный, с окровавленными бинтами, торчащими из-под каски.
- Вот, твоё благородие, коньяка тебе принёс, - прокаркал он мне хриплым голосом и протянул чуть помятую немецкую фляжку.
Я посмотрел в его выцветшие глаза и понял: дело дрянь. Если этот скряга во время обстрела тащит выпивку — значит, совсем прижало.
Взрыв!
«Совсем рядом стали укладывать, твари», — раздражённо подумал я. Страха не было, он сгорел у меня ещё в первые месяцы войны, оставив вместо себя только вечную усталость и злость…
Ефремов даже не вздрогнул. Так и стоял, ссутулившись, протягивая фляжку.
Я выдохнул и, взяв ёмкость из его рук, выдернул пробку и сделал добрый глоток, не почувствовал ни вкуса, ни горечи — будто воды хлебнул. Только тепло по жилам растеклось.
— Принимай командование, Александр Васильевич, — прохрипел унтер. — Командный блиндаж накрыло. Прямое попадание. И щиты магические не помогли… Там все офицеры были, кто на ногах оставался... – Он вяло перекрестился для порядка и, посмотрев на меня пристально, продолжил: — Из унтеров только я остался, да и то, картечницу же не брошу. А на Петренко даже и не думай! Он хоть и старше тебя по званию, но мы за ним не пойдём…
Опять взрыв! Окоп сильно встряхнуло, и на нас посыпались ощутимые куски земли вместе с какой-то липкой дрянью.
- Не знаю, за что в солдаты твоё благородие разжаловали, но только у тебя есть магия, а сейчас же немец припрётся!..
Опять взрыв!
Я встал с корточек, на которые, оказывается, присел, даже не поняв этого.
Алкоголь, видимо, очень сильно ударил мне по мозгам, так как в итоге непонятно по какой причине я заорал на Ефремова:
- И хер ли ты тут стоишь тогда!? Бегом на позицию, проверять расчёт! Бегом, вошь окопная!
Унтер вскинул руку к каске, отдавая мне честь, и резво припустился на полусогнутых ногах обратно по траншее, а я сделал ещё один глоток из фляжки и, закупорив её, пошёл осматривать и поднимать остальных бойцов. Сейчас немчура попрёт…
***
Холм, который мы обороняли, прыщом торчал на этой голой равнине, и он стал той костью в горле германцев, что не давала захлопнуть им свою волчью пасть. И они с каждым днём совершали всё больше и больше усилий, чтоб сжать свои клыки на нашем горле. Но мы пока держались.
Этот накат германца шёл как-то вяло, и я успел пробежаться по остаткам наших позиций и оценить нашу боеготовность. Взбодрил сослуживцев, кого словом, а кого и глотком из заветной фляжки. Помог пулемётчикам с левого края бронещиток поставить, заодно подрядил пару рядовых им в помощь, чтоб ленты набивали.
Немчики не спешили, они ждали, когда мы покажем все свои огневые точки, и именно тогда выведут своего Магистра, что пройдёт сквозь поле огня и сожжёт нас в остатках наших окопов. Прошлые, что приходили к нам, сдохли, их наши маги втоптали в грязь, но теперь из аристократического сословия остался один я…
И вот показалась фигура, что двигалась по полю со стороны германца во весь рост, в окружении вспышек от ударов пуль в магический щит. Шёл немец спокойно и неотвратимо.
«Вот же ж!.. Идёт как на параде. Красуется, падаль!» — мелькнула у меня в голове злая мысль. — «Жаль, что с этим уродом придётся встречаться мне самому, но ничего, как говорил мой тёзка, русак прусака всегда бивал».
Но хорохорился и накручивал себя я не зря — у меня и в лучшие времена не получалось так насытить энергией щит, что его становилось видно в визуальном спектре, хотя по прочности, может быть, сравним с этим. Вполне возможно, у него какая-то своя модификация, вот и выходит такой блескучий шарик. Но пускать его близко нельзя, так как если дойдёт до окопов, то нам хана, сожжёт тут всех.
И, влив в горло остатки коньяка, хлопнул Ефремова по плечу, полез из пулемётного гнезда, на ходу меняя каску на офицерскую фуражку, что подал мне заботливый унтер. Сейчас пулемётчику придётся несладко, ведь до этого я прикрывал его магическим щитом.
В голове у меня непрестанно звенело, видимо, меня всё же контузило, в груди ныл имплант, и казалось, что во все конечности налили расплавленного свинца.
Шагать во весь рост по полю битвы и под огнём неприятеля было странно, но я устал настолько, что мне было просто любопытно. Мой щит по временам вздрагивал от пулевых попаданий, но пока не проседал в силовом плане.
«М-да… А умылись тут кровушкой немчики, умылись. Ну так у них планида такая, кровью русскую землю поливать. Что в этом мире, что в моём родном», — лениво размышлял я, бредя до германца, что остановился приблизительно на середине поля, что простиралось между нашими позициями.
На немце была чистенькая форма штурмбанфюрера, форменный же палаш на боку, и на другом — кобура с торчащей из неё пистолетной рукоятью. Да и вообще мой противник был свеж, гладко выбрит, и его сытая рожа просто сияла превосходством и высокомерием. А ещё его лицо мне было почему-то очень знакомо, но где я его видел, вспомнить не мог.
Похрен…
А он, видимо, опознал и меня, так как его холёная рожа расплылась в улыбке узнавания.
- Ба! Вот так встреча! Сам Александр Горский – Мегавольт! Не ожидал! — на чистейшем русском воскликнул немчик. — Тебя же вроде разжаловали и в солдаты подстригли, разве нет? — Его голос мне был определённо знаком, но кто это был передо мной, я так и не понял, видимо, меня изрядно всё же контузило.
- Не узнаёшь?! Ну и ладно. Мы предлагаем вам сдаться. Вы храбро бились, и почётная капитуляция не уронит вашей чести…
Он ещё что-то нёс о великой милости его нации к нам, а я мучительно концентрировал остатки энергозапаса, пытаясь понять, смогу с первого удара пробить его щит, или проще не играть в орлянку, а устроить позиционный бой, а там, может, и поймаю его на ошибке.
- Горский, ну что ты молчишь? Контузило тебя что ли? Ну так иди и передай своим командирам мои слова! Или тебе возвратили звание!? То-то я смотрю, у тебя шинелька солдатская, а фуражку ты офицерскую нацепил! Но ладно, иди-иди, время, знаешь ли, — и он повелительно взмахнул своей холёной кистью, и именно по этому жесту мне стало ясно, кто передо мной.
«М-да. От судьбы не уйдёшь», — с мрачным удовлетворением понял я, что мне сейчас нужно сделать, и картинно ссутулив плечи, стал поворачиваться к предателю спиной, краем глаза уловив его высокомерную улыбку.
У меня оставалось немного магического резерва, но на один мощный удар должно было хватить. Тем более, когда мы сошлись, по нам прекратили стрелять. И я незаметно дезактивировал свой щит, сконцентрировав всю доступную мне энергию в единый конструкт и превратив её в тончайшую нить, скрученную спиралью в правой ладони. И как только повернулся правым боком к штурмбанфюреру, резко вскинул руку в его направлении, одновременно со всей силой выбрасывая магический конструкт!
Моя нитка, словно через угольное ушко, прошла ячейки магического щита вражеского мага, и, захлестнув тому шею, в одно движение начисто срезала тому голову! А я же, бросившись на землю, пополз в сторону наших укреплений, стараясь плотнее прижиматься к земле.
Когда до германцев дошло, что я убил их мага, воздух надо мной превратился в свинцовое крошево! А меня раздирал дикий хохот. Извиваясь змеёй, я полз и задыхался от смеха!
«Рожа! Ну и глупая рожа у него была! И такая удивлённая!»
Даже когда добрался до наших окопов, меня продолжало трясти от судорожного хихиканья. Единственный момент, что мешал сейчас моему счастью, это два пулевых отверстия, что появились в моей спине в тот миг, когда переползал наш бруствер.
Упав на дно траншеи, я смотрел на проплывающие надо мной облака, через которые прорывалась небесная синева, и мелькающие лица сослуживцев.
Мне было спокойно и как-то тихо, может, потому что умирал, а может, потому что увидел фигуры бойцов в чистых шинелях, что говорило — к нам пришло подкрепление…
Пролог необязательный.
Российская Федерация.
Москва.
Октябрь 2024 года.
Здесь всегда звучит гул, и кажется, что сама реальность дышит и вибрирует в костях.
Песня трансформаторов заполняла тесную, пропахшую горячим маслом, озоном и пылью будку подстанции. Этот звук был привычным мотивом — фоном для моего одиночества.
Запах озона — острый и терпкий, напоминал о незримой, могучей реке, что текла в медных кабелях, сокрытых под бетоном и асфальтом. Той реке, которой я был сторожем и жрецом, что был призван удерживать её в русле проводов и токоведущих шин.
Склонившись над щитом, поморщился от знакомой, глухой боли в пояснице.
— Дядь Федь! – молодой голос разрезал монотонный гул. – Ну что ты там завис?! Показания одни и те же всегда! Смена заканчивается уже, а ты всё копаешься! Ну пойдём! Журнал я потом заполню!
Сашка, мой напарник, карикатурно молодой и невероятно самоуверенный, облокотился о холодный металл шкафа ЩУ, покручивая в руках длинную, блестящую фирменную отвёртку. Блеск её меня раздражал, но поделать с этим ничего не мог. Не получалось доказать молодому, что держать у себя — электрика, красивый, но никак не заизолированный инструмент — было глупо, а порой и смертельно опасно.
— Не дядькай, – проворчал я ему в ответ. – С электричеством, Шурик, шутить — себя не жалеть. Оно не прощает ни спешки, ни лени, ни дерзости. Забудешься — и сразу расплатишься. Мгновенно и без скидок на возраст. Оно как сама смерть — вежливое, молчаливое и беспощадное.
— Да брось ты, Мегавольт! – Саша фыркнул, его молодой голос, кажется, даже отозвался эхом под низким потолком. – Сколько лет ты пашешь на этом участке? Целая вечность! И ни одной серьезной аварии! Может, правду внучка твоя болтает? Может, ты и вправду «суперзлодей» из мультиков, только под личиной старика-электрика скрываешься? Электричество укрощаешь силой мысли?!
Я почувствовал, как уголки моих губ непроизвольно дрогнули в улыбке.
«Мегавольт». Прозвище, подаренное мне, Фёдору Семёновичу Вольту, пятилетней внучкой Машкой, после просмотра диснеевских мультиков — ярких и абсолютно бессмысленных.
«Деда, ну ты же электрик! Значит — Мегавольт! Только добрый!» – заявила она тогда с той потрясающей, неопровержимой детской уверенностью, перед которой меркнут все законы логики.
Сейчас моя Машуня — Солнышко вместе с дочерью Леной и её вечно хмурым мужем Мишей отдыхала на даче под Питером. А я уже мысленно видел вечер: горячий, смывающий усталость душ, тарелку простого, но такого домашнего борща, что себе варил по холостяцкой привычке сразу на неделю, и… звонок.
Голос Лены: «Пап, как ты?» И беззастенчивый крик радости, смех Машуни в трубке и её нескончаемый поток слов: «Деда Мегавольт! Когда приедешь? Куклу починишь? А наша кошка...»
Простые, теплые радости.
С годами они становились не просто самыми важными — они становились тем единственным, что заставляли меня жить. Единственным смыслом в этой бесконечной череде дней, смен, гудящих трансформаторов, дураков-начальников и вечно что-то просящих соседей.
Единственным, что заставляло подниматься с холодной постели.
Дар чувствовать электричество был у меня всегда. В детстве я знал, какой провод под напряжением, а какой нет. Какая лампочка скоро перегорит и каким инструментом нельзя пользоваться, так как у него нарушена изоляция. А ещё я абсолютно не боялся электрического тока. Мне легко давалось моделирование, ведь я буквально видел полярность в микросхемах! О моём таланте даже писали в газете, и это сильно повлияло на мой характер. Я почувствовал себя особенным, стал задиристым и высокомерным. И именно из-за своего говнистого характера у меня и случились самые серьёзные проблемы в жизни. Именно из-за характера меня поперли из института и отправили в Афганистан…
Усталость навалилась тяжелым и влажным мешком. Не физическая даже — душевная. Гнет лет, ответственности, тихого ожидания смерти…
Еще пара часов, и домой в пустую квартиру, где тишина и тепло. Обязательный звонок внучки…
Я мысленно повторял свой маршрут из раза в раз, как молитву.
Момент, когда изменился звук в трансформаторной, я не уловил. Он стал какой-то более сбивчивым и злым. Словно перетянутая струна, что вот-вот лопнет. И, повернувшись к главному распределительному щиту, увидел яркие, белые, злобные искры, вырывающиеся из-за дверцы электрического шкафа!
— Назад!!! – крикнул я, и тут же рванулся к Саше, пытаясь единым ударом вытолкать парня из опасного места. А тот стоял в проходе с раскрытым ртом и смотрел, как к нему несётся старик-электрик, со страшным криком протягивая к нему свои старые руки!
Молодой не понял, что случилось. Он был неопытен, да и технику безопасности знал плохо. Он просто испугался меня — старика, что стал орать и выталкивать его из помещения щитовой в безопасный тамбур.
И тут весь мир взорвался белым, ослепительным и всепожирающим пламенем! Электрическая дуга с диким гулом вырвалась на свободу, превратив распределительный шкаф в брызги расплавленного металла, что волной невыносимого жара опалили Сашкино лицо.
В белом калейдоскопе боли и ужаса, молодой парень увидел будто сотканную из электрических разрядов змею, метнувшуюся к Семёнычу.
Парень, оглушенный, ослепленный, отброшенный толчком своего напарника в тамбур, видел, как огромная электрическая дуга будто кольцами оплела его спасителя и мгновенно превратила того в чёрный обугленный труп.
***
Боль, материализовавшаяся тысячами раскаленных игл, разорвала меня на части, она вонзилась каждую клетку, в каждую нервную нить. Взорвалась внутри черепа белым светом агонии, выжигающим зрение и сознание.
Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами...
Да, это правда.
Вся моя жизнь, вся моя память буквально посекундно пролетели через моё сознание! Все сказанные мною слова и все прочитанные книги. Я буквально прожил в едином моменте всю свою прошлую жизнь заново, всю её боль и горечь, всю любовь и радость!
Я понял, что мне нужно было совершить в моей жизни! Но белый свет, что пришёл с пониманием, поглотил все. Звук. Боль. Мысли. Саму тьму…
Глава 1
Российская империя.
Санкт-Петербург.
10 октября 1909 года.
Осознал я себя вновь резко, без перехода. Просто понял – я есть.
Но, пожалуй, первым чувством у меня проснулось обоняние. Запах, сладковато-приторный, невыносимый запах горелой плоти. Он стал душить меня, и я закашлялся, судорожно и слабо. Сил не было никаких… Боль огнём путешествовала по всему телу. Горло саднило, будто протертое наждаком. Во рту – знакомый, но от этого не менее отвратительный металлический привкус крови. И сквозь звон в ушах, сквозь хриплый кашель я слышал чей-то смех.
Веки казались тяжёлыми ставнями, приваренными к глазницам… С трудом поддались, и прямой луч света ударил в обожжённые глаза, выбив из них слёзы и заставляя опять зажмуриться, но надо было понять, где я… Всё же смог раскрыть глаза, попытался оглядеться...
Мир плыл. Кружился в каком-то безумном, сером вальсе. Небо в грязно-свинцовых облаках. Под спиной – мокрые камни, запах прелой листвы. Гарь. Резкая, едкая. Озон? Да, несомненно, озон. Но не только. Еще отвратительный запах горелой плоти… моей плоти…
И влажная гниль осенней листвы. Почему-то я знал, что сейчас осень…
Поднял руки к лицу… Что-то было с ними не так… Тонкие. Обожжены, но не критично. Но это не мои руки…
Одежда… Обгоревшие лохмотья какого-то мундира. Темно-синего, с непонятными медными пуговицами и обугленными аксельбантами. Это было не моё тело. Слишком… молодое. Слишком худое. Слишком… незнакомое…
И именно тогда хлынуло! Не память. Лавина. Два потока, два русла, две реки жизни столкнулись в узком ущелье моего сознания. Взметнулись фонтанами обрывков, образов, эмоций. Заплескались, смешались, закружились в водовороте безумия. Взбивая в моей голове коктейль из памяти и ассоциаций!
Я, Фёдор Семенович Вольт, шестидесяти семи лет отроду, родился в Ленинграде, жил, учился. Отчислен из Политеха за драку, тут же взят под белы рученьки военкомом и отправлен в армию. И после полугода учебки – десять долгих месяцев поездок по горам в виде водителя-механика БТР-80. Подстрелили, горел. Чудом выжил... Тяжёлые месяцы реабилитации, восстановился в Политехе. Женитьба, дочь. Предательские девяностые… Но вместе с супругой мы выдержали и смогли пройти через все испытания…
А в 2020 супругу унесла «пандемия», а я продолжал «коптить» небо… Держался только ради внучки. Она очень просила не умирать…
Я, Александр Васильевич Горский, дворянин, семнадцати лет отроду. Родился и жил в Санкт-Петербурге. Мои родители умерли при не выясненных обстоятельствах. Из родни остался только дед, старого магического рода. Но ко времени рождения Александра род захирел, и магическая сила почти иссякла. Пару лет назад дед умер, и остался я круглой сиротой, но так как были некоторые заслуги у Василия Васильевича Горского, отца Саши, перед Имперским троном, то сирота был принят в Михайловское Магическое училище юнкером…
Образы прошлого взрывались и превращались в память… Последние дни моей прошлой жизни… Дуэльная площадка. Князь Оболенский. «Докажи, что не вор, Горский! Или ты трус?!»
Меня охватывал стыд, гнев и обречённый страх. Я не имел столько магических сил, чтоб участвовать в благородной дуэли. Но признать себя трусом? Нет! Лучше смерть!
Фарс с секундантами… Сгусток энергии в ладони аристократа. Каст магической молнии. Ослепительно белая, с шипением рассекающая воздух и рвущая в клочья мой слабенький магический щит. Страшная боль, пронзавшая и скрутившая все его члены! Холод камней. Смерть…
— Смотрите! – раздался насмешливый голос, но теперь он был ближе и резче. – Шевелится! Неужто Горский не помер? Или это агония, господа?
Превозмогая боль, повернул голову в сторону говоривших. Молодые парни в юнкерской форме стояли и с омерзением и брезгливостью смотрели на меня.
«Я в теле юнкера», - с неким равнодушием подумалось мне. – «Умер там. И возродился здесь, в магическом мире?.. И кто я теперь, живой труп? Горец? Дедпул? Гарри Поттер!? Ладно, надо вставать, негоже показывать слабость перед этими мальцами…»
Боль ожогов, что покрывали моё лицо, руки и грудь, пыталась погрузить меня обратно в беспамятство. Дышать было тяжело, но с каждым вдохом из моей головы уходил туман бессознательности.
— Ну что, Горский? – молодой и равнодушный голос заставил меня сфокусировать взгляд.
В трех шагах, безупречный, как с портрета, стоял князь Дмитрий Оболенский. Парадный мундир сидел на нем безукоризненно, золото шитья слепило даже в этом сером свете. Красивое молодое лицо с высокими скулами и хищным орлиным носом было искривлено в презрительной гримасе.
– Признаешь поражение или продолжишь валяться в грязи? Сдашь погоны добровольно или мне ещё раз нужно тебе доказать, что ты не имеешь права называться магом?!
Презрение буквально сочилось из него, и всем окружающим было видно, сколько труда ему стоит нисходить ко мне. Но я видел, что он страшился того, что сделал. Сжигать живьём человека — то ещё удовольствие, хе-хе…
И по большому счёту я был не против, выдохнуть в это серое небо последнее тепло своей старой души…
Но в моей груди пылала чёрная звезда ярости и гнева, что не давала мне покорно принять свою участь! Не для того я прошёл ад Афганистана, видел смерть товарищей, чтоб подыхать жжёной головешкой в угоду какому-то аристократишке! Не уж-то какой-то мальчишка в золотых погонах может у меня что-либо требовать и спрашивать?!
И это чувство смешивалось со жгучим стыдом Александра Горского, с его отчаянным желанием доказать всем, и себе прежде всего, что он достоин! Достоин носить свою фамилию! Достоин своих предков!
Эту смесь эмоций подпитывала уверенность в своей правоте. И это чувство будто дефибриллятор, что побуждал меня не обращать внимания на боль ожогов.
«Встать!» – приказал себе, приказал этому чужому, изувеченному телу. Приказал с той же железной интонацией, с какой когда-то отдавал приказы своему отделению или гнал себя на последнем издыхании. – «Встать! Если я и буду умирать, то по своим правилам!»
Медленно. Мучительно медленно. Молча. Каждый миллиметр подъема давался ценой нечеловеческих усилий. Казалось, кости трещали, обугленная кожа на груди натягивалась, лопаясь и разливаясь сукровицей…
Но воля к жизни, та самая, что вытащила меня из пылающего БТРа, была сильнее какой-то боли… Я поднялся с земли, выпрямился во весь рост этого, уже своего, изуродованного тела. Колени дрожали, подкашивались, и в голове стучал молотком сердечный пульс. Весь окружающий меня мир качался и плыл. Тишина вокруг стала абсолютной, звенящей, нарушаемой лишь моим хриплым, прерывистым дыханием и далеким криком чаек в свинцовом небе.
Один мой глаз почти заплыл от ожога, да и второй видел не особо хорошо, но я нашел взглядом Оболенского.
— Слабоват ты, пацан... – глядя ему в глаза, проскрипел я обожжённым горлом. – Наберёшься силёнок, приходи – поговорим...
И не став ждать ответа и давать князю времени опомниться, развернулся и через боль поковылял к массивному, мрачному зданию училища, чьи высокие шпили упирались в серое Питерское небо.
Каждый шаг был адом. Каждое движение отдавалось спазмом в груди, где пульсировал болью ожёг, посылающий по всему телу волны туманящей боли. Я чувствовал спиной десяток глаз – испуганных, ненавидящих, недоумевающих. Слышал начавшийся гул голосов: «Как?!», «Он же должен был...», «Князь...».
Единственная якорная мысль в бушующем море боли и хаоса сознаний. «Лазарет! Добраться. Выжить... Потом... Потом разберусь с этим безумием».
Тело юнкера, ведомое моей волей, тащилось вперед, со скрипом и молчаливым стоном переставляя ноги.
Прошел мимо группы перепуганных первокурсников, застывших у колоннады. Мимо пожилого унтера, смотревшего на него с немым ужасом и суетливо крестящегося...
Мир вокруг был чужим и одновременно своим, пропитанным магией, с живой и правящей аристократией. Здесь по небу величаво плыли огромные дирижабли. Уличные фонари вдоль набережных светились жёлтым магическим сиянием, что источали артефактные стеклянные шары, внутри которых пульсировали и переплетались магические руны. По булыжной мостовой проносились экипажи, у которых вместо моторов – артефактный движетель, что при работе издавал низкое мощное гудение.
Но мне казалось, что через этот магический антураж проступает теплый свет кухни в хрущевке, лицо дочери Лены, озабоченное и любящее, смешные косички внучки Машки.
«Простите... Теперь не позвоню вам…» - с тоской думал я, ковыляя по коридорам училища в сторону местной лечебной части.
Лазарет встретил меня резким и едким запахом.
«Видимо, «аромат» санчасти одинаков во всех вселенных…» - с умилением промелькнуло у меня в мыслях перед тем, как окончательно нырнуть в темноту забвения…
***
Князь Оболенский стоял в тени портика, что был напротив лазарета.
Его кулаки были сжаты до хруста, костяшки побелели, и лицо было искажено холодной яростью. В ушах все еще звенело: «Слабоват!»
И лица сослуживцев, прячущие ухмылки, от которых он буквально приходил в бешенство!
«Как?!» – этот вопрос набатом стучал в голове, - «Я вложил в удар ВСЮ силу! Не просто убить – стереть в порошок! Сжечь! Должен был сдохнуть, сгореть, как последняя тварь, у всех на глазах! А он не только не умер, он вообще встал! Сам встал! Как?!»
Перед внутренним взором появился холодный, непроницаемый лик Великого Князя, чье доверие он только что подвел... Да и рязанские земли Горских, этот лакомый кусок на границе с московской губернией, что был ему обещан, почти оказался в его руках. Теперь он снова отдалился от него и повис буквально на волоске. На волоске жизни этого выжившего урода!
Ярость кипела в нём, грозя вырваться наружу магическим всплеском, что сожжёт в диком буйстве энергии всё кругом!
Но Оболенский был не просто вспыльчивым юнцом. Он был князем древнейшего рода, и он умел обуздывать свою силу. Холодный расчет начал пробиваться сквозь пелену гнева. Медленно разжав кулаки, сделал несколько глубоких вдохов.
Он представил образ своей сводной сестры, что с насмешливым недоумением, глядя на него чуть вздёргивает свою соболиную бровку.
И почти окончательно успокоился.
«Нет. Это не конец. Это отсрочка! Он хоть и выжил, но выжил чудом! Он изуродован и слаб, а лазарет – лишь начало. Я магией не смог добить его, найду другие инструменты. Более изящные. Более действенные».
План уже кристаллизовался в его голове, холодный и жестокий.
«Я уничтожу тебя, Горский», – мысленно пообещал он ушедшей в лазарет кривой и грязной фигуре, – «Медленно. По кусочкам. Лишу всего – чести, звания, надежды. И когда ты будешь валяться в самой грязи, умоляя о смерти... Вот тогда я тебе ее подарю. Наверное…»
Он резко развернулся. Синий мундир с золотом мелькнул в сумерках и исчез в темноте коридоров училища, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма.
***
Лазарет.
Большая палата, разгороженная ширмами. Стены, покрашенные в незамысловатый серый цвет, белый потолок и неизменный запах сырости, карболки и хлорки.
Пожилой унтер, что служил при лазарете санитаром, с лицом, как у высохшей груши, что смогла отрастить бороду, цокал языком, разматывая пропитанные сукровицей и мазью бинты с моего обожжённого тела. Боли почти не было, за неделю, что прошла после злополучной дуэли, ожоги почти зажили, и теперь не терял сознания при перевязке.
— Живучий вы, ваше благородие… — пробормотал унтер, смазывая лечебным раствором страшный ожог на груди. — Лицо, конечно, у вас теперь такое, что детей пугать. Но вы не баба, главное, что руки работают, ноги целые, да глаза видят. Уд мужской не пострадал, опять же, женится можно, хе-хе… - рассыпался он хриплым смехом от незамысловатой шутки. - А что на груди глубокая вмятина — так радуйтесь, что не сквозная. Волосы на голове расти не будут – тоже хорошо; ни бриться, ни стричься не надо!
Он наложил новую порцию прохладной и вонючей мази, от которой Александра опять замутило.
- Лечение у нас хорошее, вона как быстро лекари подлатали. А как службу окончите, так физиономию вы свою у магов-косметологов поправите...
Он бормотал, утешал и ободрял как мог. Для старого унтера все эти дуэли были аристократической дурью и блажью. Хочешь, думал он, сопернику своему что-либо доказать — ну дай ему в грызло! Не поймёт — так дай ещё раз! Но зачем жечь друг друга-то на смерть! Ведь оттого никакого прибытку, только разорение…
***
Дни в лазарете промелькнули для меня с неожиданной быстротой. Первое время я пребывал в полубреду — мире теней и неясных очертаний. Ко мне приходили маги-лекари, чьи руки светились странным сиянием, и они ругались, но заживляли мои ожоги. То являлись следователи, всё допытывались: «Кто тебя так уделал? С кем был конфликт?» Ну уж конечно, я ничего не сказал. Как можно? Выдавать своих братьев-юнкеров?! Уж лучше сам потом накостыляю обидчикам.
Вся эта чехарда с Оболенским кажется мне теперь верхом абсурда.
Зачем он на меня напал? Из-за чего эта дуэль? И откуда вообще у меня взялось это кольцо в тумбочке?..
Но была проблема куда серьезнее: часть Сашкиных воспоминаний словно отгородилась от меня непроницаемым туманом войны. А именно, что сделал Горский, Василий Фёдорович, со своим внуком? Он проводил над ним какие-то эксперименты, пытаясь разбудить или увеличить магический потенциал Сашки, но что-то у него не вышло. И в конце концов, дед засунул в Александра артефакт, то ли вселил какую-то хрень. Неясно. Все расплывчато.
Остались лишь последние слова старика: «Когда придёт время, ты, Александр, все поймёшь и увидишь. А сейчас – тренируй энергетический резерв. Он тебе очень понадобится в будущем. Фамилия Горских ещё засияет в нашей Империи!»
Ну и конечно я тосковал по своим; по внучке, по дочери, даже по зятю-балбесу, хоть он меня и нервировал изрядно, но эти воспоминания не сильно меня тревожили, я ведь уже давно считал себя мертвым. Как похоронил Машеньку — любимую мою супругу. Вместе с ней что-то ушло, и из моей груди словно вырвали самое главное…
Поэтому и тоска по живым была не острой. Хотя внучку обнять – очень хочется.
Ну что ж. Видно, Божье провидение, или слепая судьба, или еще какая Сила закинула меня в тело этого парнишки, и теперь придется разбираться в этом новом мире и жить. Просто жить. Жить дальше. Жить интересно! Тем более, попал я, похоже, в самую настоящую сказку. Очень странную. Ну, и как все сказки для взрослых – еще и очень жестокую.
А следующей ночью я познакомился со своим имплантом.
Глава 2
Меня разбудила боль.
Дёрнулся всем телом, как от удара током. Глаза дико распахнулись, впитывая серый полумрак лазаретной палаты. Холодный пот струился по вискам, смешиваясь со слезами, выдавленными болью и жутким смешением снов. Грудь вздымалась в конвульсивных рывках.
«Машенька...» – прошелестели мои губы, почти зажившие, ставшие похожими на большой красный свежеприобретённый шрам.
Тишина и неуловимые образы сна в ответ... Только скрип кровати и далёкие звуки города за окном.
Я был здесь один. В чужом, изуродованном теле. С чужими кошмарами в своей голове и с невыносимым грузом тоски в разбитом сердце.
Дважды мертвец. Дважды чужой.
«Хватит! У меня теперь новая жизнь! Да, стартовые вводные не особо хороши, но здесь есть «магия, Гарри!», и это уже огромный плюс к существованию» - так я утешал себя и отгонял боль, которая настигла меня во сне в виде воспоминаний о доме и родных.
Но боль в груди не утихала, она углубилась, стала острой, сверлящей, как будто кто-то вонзал раскалённую спицу прямо в тот энергетический узел под рёбрами, где, как местные считают, находится магическое средоточие человека.
Я застонал, вцепившись пальцами в края койки, стараясь не кричать. И вдруг – в этой боли, сквозь звон в ушах, прорвалось нечто иное. Не звук, а голос прямо в черепе. Механический, лишённый интонаций, как голос дешёвого синтезатора речи из его прошлого века:
[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b]... Загрузка базовых протоколов... Ошибка!... Системный сбой... Критические повреждения носителя... Уровень жизнеобеспечения: 14%... Требуется идентификация... Перезагрузка...
Голос умолк так же внезапно, как появился. Боль утихла, оставив во всём теле истому. Я же лежал и тяжело дышал, уставившись в потолок. Сердце бешено колотилось, пытаясь разломать мои рёбра.
«Что, б...я?! Галлюцинация? Отравление лазаретными вонючими мазями? Или меня всё же накрыло безумие от всего происходящего?» - тут в голове мелькнула идея, но я постарался её отогнать от себя, - «Имплант? Императорский? v0.7b? Бред сивой кобылы... Но ведь что-то такое читал…»
Вообще я заметил, что после вселения в это тело вся память моей прошлой жизни стала мне более доступна. Мне не доставляло никакого труда вспомнить любое произведение, что я когда-либо читал, или фильм, мною хоть раз просмотренный.
Только почему-то лица родных будто подёрнулись дымкой...
Моя дочь очень сильно увлекалась всеми этими новомодными гаджетами, ну и меня приобщала по мере своих сил. Компьютер мне купила, планшет, смартфон. Я, конечно, сопротивлялся - мне эти развлекашечки не больно-то были и нужны, но книжки почитывал, это да. И про мальчика, которого ничем не убьёшь, как он магической палочкой всех затыркивал. Ну и про попавших в компьютерные игрушки, с их статами и нагибаторами. А вот про СССР читать не любил, потому что жил там и видел, и помнил – в общем, не хотел бередить память, тем более у каждого из писателей выходила своя Страна Советов…
А тут такое, «загрузка базовых протоколов». Бред воспалённого разума.
Но холодный пот на спине говорил об обратном. Это было слишком реально. Боль вернулась через несколько минут, еще сильнее. И с ней – голос:
[Перезагрузка...] Сканирование повреждений... Носитель: Александр Васильевич Горский... Род: Горские... Статус: Юнкер ИМУ... Цель: Возвышение Рода... Обнаружен Артефакт Усиления... Целостность артефакта: 32%... Сбой интеграции... Требуется калибровка... Перезагрузка...
На этот раз я не просто услышал. Я понял. Обрывки фраз сложились в страшную, невероятную картину. Дед, Василий Фёдорович Горский, не просто бормотал о «будущем величии» и «энергетическом резерве». Он не просто экспериментировал. Он вживил внуку, то есть теперь мне, эту штуковину! Этот «Императорский Имплант»! Старый фанатик, одержимый возрождением рода, воткнул в единственного внука какую-то полуэкспериментальную хрень! Надеясь, что она разбудит его слабую магию? Или даст преимущество? «Артефакт Усиления...» Так вот что это за узел в груди! Вот почему Александр не испарился сразу от удара князя! Имплант взял на себя часть энергии? Спас его? Или притянул душу умирающего электрика и поменял нас местами?
«ИИ?» – мысленно, сконцентрировав всю волю, попробовал он обратиться к железяке. «Имплант! Отзовись! Что ты такое? Что можешь? Как тебя починить?» Тишина. Лишь тупая пульсация боли в груди. «Ну же! v0.7b! Отзовись!» – заорал я уже мысленно.
В ответ на мои требования пришёл шум. Белый, статичный, как на убитом старом чёрно-белом телевизоре. Он заполнил череп, оглушил, вытеснив все мысли. Шум, смешанный с новой волной боли, заставил согнуться на койке и сдавленно застонать.
«Сука!» – пробормотал я с чувством, полным яростного раздражения, - «Тут будет не возвышение, а полное низложение! Надо же такую хрень сотворить! И как с ней общаться?! Или она должна самостоятельно функционировать? Хотя у Сашки вообще с ней никакого общения не было, да он и не знал о ней ничего…»
Я выпрямился и перевернулся на спину, стараясь дышать ровнее, игнорируя боль и звон в ушах. Сосредоточился. Не на попытке говорить с имплантом – это было явно бесполезно. А на самом ощущении его. На узле горячей, колючей энергии в груди. Я представлял эту хреновину как сгоревшую микросхему, залитую и перегоревшую, которую нужно зачистить и перепаять... И вдруг – увидел!
Не глазами. Внутренним взором, резко и неожиданно. Собственное тело предстало не как плоть, а как многомерная схема.
Скелет – основание, рама. Мышцы – сервоприводы. Внутренние органы как автоклавы, генераторы. Нервы – тонкие, перепутанные провода, многие из них обуглены, разорваны, особенно в области груди и лица. По ним еле-еле текли слабые, прерывистые «токи» жизни – тусклые голубоватые искорки и будто электрические сигналы. В центре же грудной клетки, там, где была боль, горел маленький, тревожно мерцающий «камень» - имплант. От него тянулись едва заметные, обгоревшие на концах «дорожки» – попытки интеграции с нервной системой, с магическими каналами, которые теперь выглядели как пережжённые предохранители. Вся система «электроснабжения» тела была явно в аварийном состоянии, с едва теплящейся подсветкой и выполняющей только базовые функции.
А на месте магического средоточия была чёрное и явно мёртвое пятно... От него отходили провода-энергоканалы, что были скручены и обожжены. И, если мне не изменяет Сашкина память, то было их гораздо меньше, чем на тех картинках, что им показывали на первом курсе училища. Значит, Горский был слабеньким магом, да и потенциал у него был мизерный. Но он хотя бы был! Теперь у меня нет и его. У Александра не было в голове ничего об излечении тех, у кого перегорели магические каналы.
Наоборот. Если «перегорел», то это навсегда - инвалид, обычник. А если и в моих детях не будет магии, то и род будет лишён дворянства.
Не то чтоб это мне было особо важно, но у аристократии есть множество поблажек от государства, да и всё лучшее им. Один минус только – в каком бы ты ни был возрасте, ты всегда военнообязанный. Ну конечно, кроме детей и беременных женщин. А так, если что, то под бой барабанов, вперед на встречу врагам Отечества!
Короче, я завис, наблюдая и исследуя свой организм. Мне очень хотелось что-нибудь поправить или запитать, хотя я ещё в кружке радиотехники понял: не знаешь – не лезь! Изучи, почитай инструкцию, как следует пройдись по схеме… А вот потом можно и подать напряжение.
Но мне было скучно и к тому же дико любопытно, и я уже порядком устал валятся, и меня тянуло на эксперименты, так что решил немного попробовать разобраться с «имплантом», немного попробовать его подшаманить, так сказать.
Воздействовать как-то на сам имплант у меня не получалось. То есть получалось, но эффект моего воздействия был неоднозначный, меня било током так, будто внутри этого «камня» находится генератор на двести двадцать. Мне одного раза хватило, чтобы запомнить – туда лезть не надо. А я, собственно, ничего и не делал, просто попробовал его коснуться своей «волей», будто бы взял в руку и чуть-чуть сжал. А меня как тряхнёт! Как выгнет в дугу!
В общем, видимо, там была какая-то защита от дураков. Так что я просто пытался подпаять перегоревшие шлейфы и соединить всё, что было разорвано.
Это было странно и увлекательно. Времени я не чувствовал совсем. Меня будили, перевязывали, кормили, помогали дойти до уборной, прогуливались со мной в парке и отводили обратно в палату. Я ложился в кровать, закрывал глаза и проваливался во внутренний мир, где интуитивно соединял и припаивал своей «волей» что считал нужным.
Имплант больше не отзывался и никак не проявлял себя, но я почему-то знал, что он работает и восстанавливает себя и меня.
Прошло уже почти две недели с моего попадания в лазарет. Боль становилась терпимей, видимо, организм излечивался, а может, и я помогал ему тем, что «подпаивал» порванные или пережжённые участки нервов.
Несколько раз я устраивал себе «КЗ». Видимо, путал полярность двух рядом расположенных трасс, и меня неслабо так скручивало болью. Не так сильно, как от тряски «импланта», но всё равно неприятно и больно.
Когда засыпал, снились отрывки из прошлого, и моего, и Сашкиного. Иногда радостные, иногда печальные. Моя жизнь снилась реже, только пару моментов всего. Как горел в бэтээре или как меня душит и сжигает в щитовой огромная змея, что была соткана из электрических разрядов.
***
«Конец простой: пришёл тягач, там был трос, и там был врач…»
Да, всё, как и пел Владимир Семёнович, в пятницу утром лазарет посетила целая комиссия из врачей и ещё каких-то странных типов в штатском. Стали меня расспрашивать о моём состоянии и применять на мне разные медицинские техники.
На их лицах было написано, что им заниматься мною нет желания, и у них и так есть чем заниматься, помимо осмотра обгоревшего по «своей» неосторожности юнкера. Тем более от его вида тошнит и повидавших многое врачей.
А видок у меня ещё тот…
Абсолютно лысый череп, ни бровей, ни ресниц, всё лицо покрыто пятнами ожогов. На удивление целый нос, прямой и без горбинки. И обожжённые губы, да так сильно, что теперь они походили на воспалённый рубец, будто края рваной раны воспалились и повылазили наружу сырой плотью.
И на фоне всех этих «прекрасных» черт выделялись глаза. Они у моего реципиента были ярко-голубые.
В общем, стал я красавчиком, да таким, что когда себя увидел в зеркале – долго и изобретательно выражал свои чувства на русском-военном…
- Значит так, Александр Васильевич, - обратился ко мне лекарь, что проводил моё восстановление, - В связи с травмой у вас нарушен энергообмен, и в ближайшее время производить магические манипуляции вы не сможете. Будем надеяться, что ваш источник восстановится, и вы вернётесь в строй. Косметические процедуры мы вам провести не сможем, нет основания на это, мы и так пошли вам на уступки, - он выразительно посмотрел на меня, видимо пытаясь намекнуть, что-де «дуэлянтов не обслуживаем», и если бы дуэль была бы доказана, то выкинули меня со свистом из училища. Но, видимо, решили не раздувать этот момент.
Собственно, мне тоже выгодно такое положение вещей. На «гражданке» я сейчас вряд ли кому-нибудь нужен с такой рожей. Да и учиться интересно, всё же магия.
***
В понедельник меня выпустили из лазарета.
Выписали меня через шестнадцать дней после дуэли. На дворе стоял конец октября, и, как и в моём мире, питерская осень была сыра, промозгла и безрадостна.
Воздух коридоров Михайловского Магического Училища ударил меня в лицо – казённый, спёртый, пропитанный запахом чернил, бумажной пыли и учебной суеты.
Мне выдали новую юнкерскую форму явно с чужого плеча. Рукава и штанины чуть коротковаты, а в талии, наоборот, пара лишних размеров.
Что меня порадовало, так это обувь. После злосчастной дуэли мои сапоги остались относительно целы и были мне впору.
Идя по коридорам училища, ловил на себе множество заинтересованных и любопытных взглядов. Ко мне никто не подходил, и я не чувствовал от этого какого-либо затруднения. Вообще мне казалось, что я попал в какой-то исторический фильм с эффектом реального погружения.
Юнкера перемешались перебежками из одной аудитории в другую. Многие останавливались, буквально замирая на месте от лицезрения моего вида. Фуражку я не носил, и блеск моего обожжённого и лысого черепа буквально шокировал своей чужеродностью местную молодёжь.
Унтера, что были здесь помощниками по воспитательной работе, смотрели на меня нахмурившись и немного сочувственно.
А я шёл и, испытывая странный душевный подъём, напевал себе под нос песенку Фрекен Бок;
«Тра-ля-ля, тра-ля-ля, а я сошла с ума, какая досада!..»
А ведь сейчас меня ждала встреча с моими соседями по комнате. Да, здесь курсанты-юнкера жили в комнатах по четыре человека. А так как мой реципиент был тих и застенчив, то в своей комнате он был на правах парии, его шпыняли и гоняли все, кому было не лень этим заниматься, и порой это принимало очень некрасивые формы.
Всё из-за того, что магические силы были у Сашки малы, и на дуэль он вызвать никого не мог. Ведь махать кулаками людям благородного сословия не вместно, а словами или иными действиями поставить обидчиков на место он не мог, вот и отрывались на нём. Ведь что такое это училище? Это абсолютно замкнутый социум со своими «волчьими» правилами и негласными законами. Где получить увольнительную для побывки домой, это надо очень постараться! Ну или надо иметь волосатую руку в канцелярии, или, как Оболенский, иметь таких родственников, чтобы отпускали на выходные в город автоматически.
Сашке увольнительные особо и не предлагали, так что он «варился» в местном обществе, скатываясь на самое дно иерархии. Да, если честно, то и на дуэль он шёл с желанием «самоубиться» об Оболенского, терпеть издевательства он устал, и вообще всю ситуацию с князем и перстнем воспринял как шанс закончить свои мучения.
Ну а я же, не знаю почему, испытывал кураж и некоторую весёлую злость.
Может, из-за хоть и покалеченного, но молодого тела, а может быть, из-за того, что груз прожитых лет на меня теперь не давил, и передо мной были открыты все жизненные пути?!
А может, из-за того, что чувствовал в себе некую силу, что побуждала меня причинить добро и нанести справедливость?
И начать мне хотелось со своих соседей по комнате, так как моему реципиенту они изрядно задолжали…
***
Дверь в семнадцатую комнату, где жил мой предшественник, оказалась приоткрытой. Из щели доносился громкий хохот и весёлые голоса, видимо мои соседи уже вернулись с занятий и чему-то безудержно радовались. Когда я вошёл, все взоры сразу устремились на меня – что, впрочем, было неудивительно.
Комната, пропахшая потом, сапогами и сырыми носками, была невелика: четыре солдатские койки, расставленные вдоль стен, и по центру у окна большой письменный стол. Моя койка на непочётном месте у двери слева. На ней валялась груда какого-то тряпья, грязных носков, старых подштанников, словно брошенных в порыве лени. Распахнутая тумбочка у моей кровати с полупустыми полками, а вместо вменяемого стула уныло торчало какое-то древнее, расшатанное корявое сооружение на трёх с половиной ногах. Видимо, Сашкин стул бесцеремонно заменили на это барахло.
Двое соседей, Самойлов и Лерхе, переодевались, громко перебрасываясь пошловатыми шутками. Третий – Борис фон Краузе, этакий местный «альфа» в мундире, восседал на стуле посреди комнаты и что-то вещал, усердно жестикулируя. Его развязный смех резал слух, и когда я переступил порог, он обернулся, а его сытое и пышущее здоровьем лицо расплылось в широкой глумливой улыбке.
– О, господа! Взгляните-ка, кто почтил нас своим присутствием! – радостно проговорил Краузе, тыча пальцем в мою сторону, – Сам господин Горский! Точнее, его благородно прожаренные останки! Горский, – он фальшиво сокрушённо покачал головой, – Тебя теперь к зеркалам подпускать нельзя – потрескаются от одного вида!
Он закатился гоготаньем, и к которому присоединились остальные мои соседи. И хохоча, как стая гиен, начали наперебой придумывать, чего ещё мне нельзя делать с моим опалённым лицом – то ли в церковь ходить (иконы почернеют), то ли к девкам (испугаются). Я не стал ждать, пока их фантазия иссякнет, холодная ярость, острая и знакомая, сжала моё дыхание. Взгляд упал на тот самый колченогий стул, что стоял в «ногах» у моей койки. В одно движение я схватил его, взметнул над головой и со всей силой, на какую было способно это новое, ещё совсем нездоровое тело, обрушил на Краузе.
Раздался сухой треск, стул, соприкоснувшись с головой моего соседа, развалился на две части, оставив у меня в руках только две ножки и спинку. Барон Краузе взвизгнул по-поросячьи, схватившись за голову. Из-под его пальцев тут же просочилась алая струйка.
Я не думал. Я бил. Бил этими обломками стула по сгорбленной спине, по прикрытой руками голове, по плечам. Краузе повизгивал от животного страха и боли, и в какой-то момент он затих, руки его разжались, и он рухнул на деревянный пол комнаты. Я пнул его пару раз сапогом в живот, потом ещё раз по голове, намеренно целясь в нос. Сверху швырнул обломки стула. Не глядя на остолбеневших соседей, взял стул, на котором до того сидел Краузе, и поставил к своей койке.
Подойдя к своей постели, спокойно, почти методично, взял все четыре угла покрывала, собрав в него весь мусор – носки, бумажки, тряпки – и, подойдя к лежащему на полу в отключке Краузе, вытряхнул содержимое прямо на него.
Только тогда я поднял голову и посмотрел на остальных. На Самойлова и Лерхе. Они стояли, как пара застигнутых врасплох сусликов, побледневшие, с округлившимися от ужаса и страха глазами.
– Он сам упал, – мой голос прозвучал хрипло и надсадно, – Мусор рассыпал. И стул свой сломал, ударившись об него головой. Понятно? – я уставился на Лерхе, того самого с крайней правой койкой.
Тот глотнул воздух, пытаясь собраться:
– Т-тебе это не сойдёт с рук, Горский! Ты на него первый напал! Он тебе ничего не сделал!
– Да? – протянул я, медленно окидывая их взглядом. – И кто же будет свидетельствовать об этом? Кто из вас пойдёт и пожалуется на меня? – я сделал паузу, давая вопросу повиснуть. – Ну?! Не слышу ответа?!
Они стояли, потупив взоры, избегая моего взгляда. В юнкерском – да и в любом офицерском обществе – «стукачество» было клеймом позора. Попробуй донеси – и ты изгой навсегда. Конечно, доносчики были, тайные и иногда не очень. Но выносить скандал из комнаты, что случился из мелкой ссоры – это было за гранью. Это был конец всему – репутации, карьере, уважению.
– Я вызову тебя на дуэль, Горский! – выпалил Самойлов, второй сосед. Голос его дрожал, выдавая волнение и страх.
Я усмехнулся, коротко и беззвучно:
– Попробуй, Самойлов. Давай. Только подумай: что скажут твои почтенные родители, когда тебя вышвырнут за дуэль из училища? И даже если ты меня убьёшь, что из этого?! Честь защитишь?! – я сделал шаг к нему, - Вы же не Оболенские. Ты поедешь на каторгу из-за того, что издевались над соседом, а потом убили его! Ты сам-то понимаешь, как это мерзко звучит? Или как этот паскудник, – я ткнул пальцем в сторону тела, что валялось без сознания, - Что оскорблял память моих погибших родителей. А вы… – мой взгляд скользнул по их побелевшим лицам, – Вы над этим похабно хихикали... И после всего этого ты смеешь говорить о чести, о дуэли? Какая честь может быть у тех, которые лижут пятки какому-то барончику, чей отец недавно колбасками торговал? У тех, кто, как шакалы перед львом, стелились целый год, подхихикивая и лизоблюдя всё это время?!
Воздух тяжело вырывался из меня, мне казалось, ещё мгновение, и я буквально вспыхну пламенем гнева.
Видимо, у Лерхе от стыда и злости проснулась память о прежних унижениях, которые они мне, Сашке, устраивали. Его лицо побагровело, он выпрямился, сжал кулаки, взгляд из-под нахмуренных бровей стал вызывающим.
– Видно, ты тоже, Горский, стал забывать, кто тут... – начал он, но не договорил.
Мой левый кулак (вернее, кулак долговязого Сашкиного тела, направленный с хирургической точностью) врезался ему прямо под ложечку. Вместе с ударом я послал крошечный, жгучий импульс энергии. Лерхе ахнул, глаза его дико выкатились из орбит. Он согнулся пополам, как подкошенный, и рухнул на свою кровать, согнувшись в немом спазме.
Надо отдать должное Самойлову – он не отпрянул, не струсил. Он лишь нахмурился, уперся в меня взглядом из-под бровей, сжал кулаки. Такая решительность парня мне понравилась, и я не стал развивать конфликт с ним, а лишь усмехнулся. И, развернувшись к нему спиной, и перешагнув через стонущего Краузе, я подошел к своей койке.
– Не нервничай, Самойлов, – сказал я ему, не оборачиваясь. – Бери Лерхе и ведите фон-барона в лазарет. А то глянь – кровь-то бежит. Не ровен час, сдохнет по дурости.
Самойлов бросил беглый, растерянный взгляд на Краузе, потом на Лерхе, уже чуть пришедшего в себя от моего удара и сверлящего меня взглядом. А я снял сапоги, скинул мундир и упал на свою кровать. У меня было недельное освобождение от строя, фехтования и других физических нагрузок. И теперь, с чистой совестью и удовлетворением, стянул сапоги и растянулся на своей койке, незамедлительно провалившись в сон.
____________________________________________________________
...Зима близко, даже в Стиксе, приключения кавказца на арктических кластерах!
https://author.today/work/491324
Глава 3
«Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково, это уже обычай, традиция. Я бы сказал, ритуал» ... - с такими мыслями я занимался гигиеническими процедурами, и вместе со мной, сим увлекательным действием, также занимались человек сорок юнкеров. Все одинаково стриженые, в одинаковых хлопчатобумажных кальсонах, в одинаковых тапочках. Всё было такое родное-казарменное, что даже умилительно.
А за процедурами наблюдали здорового вида фельдфебели-воспитатели, что подбадривали будущих офицеров, ну и следили, чтоб ничего неуставного не происходило.
Я же, и ещё парочка калеченых ребят, не спешил. Так как все сейчас помчаться на пробежку, а инвалиды, типа меня, пойдут по комнатам. Кстати, здесь тоже, как и в наши царские времена, синонимом инвалида является ветеран.
Вчерашний день закончился быстро, мои соседи отволокли барона в лазарет, там его обругали, дали лечебных капель, и видимо лечебных пинков. Так что с утра он поднялся по побудке и побежал на зарядку.
Тут вообще дворяне крепкие на рану, и то, что я об него сломал стул и свернул нос набок - мелочи. Магия, что течёт в жилах тутошних аристократов и не такое стерпит и залечит.
Сегодня соседи молчали и хмурились на меня глядючи, а я улыбался и чесался.
Да, чесался. У меня зудела кожа, что наросла на местах ожогов. Зуд был дикий и нервный. Видимо, та мазь, которой меня обрабатывали в лазарете, как-то этот эффект гасила.
И теперь, когда стоя в строю, вытянувшись по стойке смирно, я ждал окончания «развода» и мне ужасно хотелось почесаться!
Ткань, жесткая и негнущаяся, словно пропитанная солью, натирала свежую, нежную кожу под ожогами, вызывая назойливый, сводящий с ума зуд. И вообще все чувства были будто усилены!
Я слышал, видел и ощущал, как мне кажется, во много раз сильнее, чем когда-либо. Может для местных это нормально, а может просто молодое тело, но меня такое положение вещей радовало. Вчерашний ужин был прекрасен! Замечательная гречневая каша с признаками мясных продуктов, и ломти мягчайшего хлеба со свежайшим сливочным маслом…мм-м… И не понятно, то ли это вкус натуральных продуктов, то ли я был такой голодный…
А ещё электрические цепи в людях… Немного разобрался в этом, разглядывая в помывочной своих сослуживцев. Я вижу не электричество – я вижу магию! (Это магия, Гарри!)
Капитан-воспитатель, сухой и костлявый, как армейский штык, двигался вдоль шеренги построившихся юнкеров, неторопливой мерной поступью. Он сверял имена в списке, держа его перед собой. Взгляд его холодный и оценивающий, лишенный всякого человеческого тепла, задержался на мне надолго, изучающе и брезгливо, словно рассматривая необычный, но неприятный экспонат.
– Горский? – голос капитана был как скрип несмазанной двери, – Жив? Чудо, – в словах не было ни капли искреннего удивления или облегчения, лишь констатация факта, – На теоретические занятия и лекции ходишь. От строевой, фехтования, практической магии и прочих физических нагрузок отстранён до особого распоряжения лекаря, - и равнодушно отвернувшись, двинулся дальше вдоль строя юнкеров
Завтрак в столовой был сытным и разнообразным. Варёные яйца, каша овсяная, яблоки, сладкий чай.
Я уминал завтрак радостно урча. Меня не смущало, что многие на меня любопытно посматривали. В трапезной все сидели без фуражек, и моя красная, лысая и обожжённая голова выделялась особенно ярко, притягивая взгляд своей отвратительностью.
После принятия пищи, воспитатели нас отконвоировали на лекции.
Я старался не выделяться, ну насколько это было возможно с моим внешним видом. Преподаватели меня не трогали, хотя и посматривали с раздражением ведь мною пропущено две недели занятий, и сидя за партой пытался у Самойлова узнавать, что прошли. Того ещё не отпустило от вчерашней экзекуции и отвечал он мне односложно и раздражённо. Между лекциями меня попробовали «пресануть» приятели Оболенского.
Что-то подобного я ждал, тем более чувствовал направленные на меня взгляды с галёрки учебного класса.
- Эй, Горский, ты бы хоть помылся, а то от тебя до сих пор воняет жареным мясом! - крикнули с задних парт и тут же засмеялись, весело гогоча.
Я развернулся.
- Смотрите какой нюхач у нас объявился! А ни чего другого ты не чувствуешь?! Например, вони из своего тухлого рта, а? - мой звонкий голос казалось стал ушатом холодной воды для задир с галёрки. Но оцепенение с них быстро спало, и они, подскочив со своих мест, «свиным» клином выдвинулись к моей с Самойловым парте.
- Господа! Смотрите! У нас появился говорящий кусок недожаренного мяса! - весело и зло проговорил Ушкуев, заводила этой компании.
Я постарался развалится более свободно и глядя на собравшихся, проговорил;
- Что, господа, - постарался я вложить побольше сарказма в голос, - Пришли понюхать, как от меня пахнет? А может кто-нибудь посмелее захочет меня лизнуть?
Видимо моё поведение слишком сильно отличалось от поведения Сашки, но мне не хотелось ни притворятся, ни как-то пытаться прогибаться под местное общество.
- Что-то ты слишком стал разговорчивый, Горский? Дерзишь? Или может то, что Сергей Оболенский тебя не добил из жалости, тебе смелости добавило? – Ушкуев попробовал грозно надомной нависнуть, но у лопоухого юноши каким он по сути являлся, это получилось немного комично, и я в ответ только улыбнулся. И чуть придвинулся к нему, выставив вперед свою лысину.
- Да, ладно тебе, Миш – лизни, я не против, - вокруг все захихикали, а я взглянул в глаза Ушкуеву и тихо произнёс, - Ты же привык у Оболенского лизать, вот и у меня можешь… Или тебе привычно другое место? Так я могу встать.
Мой оппонент выпрямился, побледнел, сжал губы в тонкую полоску. Все окружающие смотрели на нас и молчали.
- Я.. я.. я вызываю тебя на дуэль! – с запинкой стал произносить он, а в конце и вовсе его голос дал петуха.
- Ну какая дуэль, Ушкуев, - спокойно произнёс я, - Ты бы ещё однорукому перчатку бросил или безногому! Мне ранения не позволят сейчас ответить на твой вызов, Миш. Ты бы лучше своему Серёже бросил вызов. А ли трусишь?! Или твоего «благородства» хватает, только на то, чтоб над слабыми издеваться?
В классе повисло молчание. Так смело выворачивать смыслы и слова могли только люди с большим житейским опытом, которых не водилось в юнкерском классе. Ну раньше не водилось, хе-хе…
Тут подал голос дежурный, что стоял у двери и следил за подходом преподавателей;
- Атас! Препод идёт! – и сам бегом бросился к своей парте. Его примеру последовали и все остальные, на том собственно и инцидент этот иссяк. На переменах меня не трогали – присматривались.
А после сытного обеда, когда всех классы построили на плацу перед трапезной и объявляли дальнейший порядок занятий, меня и ещё нескольких мальчишек-юнкеров, такого-же, не особо презентабельного вида, отправили в цех Прикладной Механики. Там проходили практику те, кто не может по какой-либо причине заниматься магией, и это считалось позорнейшим местом для аристократа. Ведь аристо, это прежде всего маг – отдельная боевая единица, который после должного обучения мог за пару десятков минут превратить в лунный пейзаж несколько сотен квадратных метров. Такая своеобразная РСЗО.
Вот только машинерия развивалась, и развивалась быстро, а на войне первой целью становились именно вражеские маги, которых и так было не особо много, а тех, кто мог похвастаться серьёзным энергетическим запасом и вовсе мало, так что мне было предельно ясно, что технологии вскоре победят этих снобов, тем более сейчас местные стоят на пороге глобальных потрясений.
Этот мир был калькой моего предыдущего (или наоборот, мой был калькой, только без магии?), здесь шёл тысяча девятисот десятый год и на Российском престоле восседал Николай Второй, но только не тот, который правил у нас.
Николай Александрович Романов был старшим братом Александра Александровича (что в нашем времени был Александром Третьим) и сыном Александра Второго Освободителя.
В нашем мире Николай Александрович помер при странных обстоятельствах, а здесь живёт и здравствует, будучи шестидесяти семи лет отроду.
Здесь не было русско-японской войны. Был конфликт, но не большой и закончился он благополучно, так что Порт-Артур наш, «Варяг» и «Кореец» целы. С нихонцами мы дружим и всячески культурно влияем друг на друга. Даже здесь, в столичном военном заведении учатся несколько отпрысков японских благородных домов.
Франция, как и в моём мире, стала республикой и серьёзно поднимает свой технологический уровень. А получилось это из-за того, что простолюдины просто вырезали всех аристократов. И не помогло им владение магией, ни серьёзная охрана. Ведь всем нужно кушать и спать, а магические щиты плохо держат удары даже обычных ядер, не говоря уж о тех у которых магическая начинка. Да и предательство никто не отменял.
Так что, теперь там правит Президент, что выбирается якобы народом. Но Российская Империя всё равно дружим с ними, ведь надо же у кого-то брать в долг золото, ведь сами мы нищие…
И глядя на то, как толпа с помощью несложных орудий справляется с аристократией в Российской Империи стали развивать машиностроение, конечно больше военного направления. Старательно избегая давать технику в руки простолюдинов и приставляя к подобным вещам тех из дворян, кто имеет слишком слабый магический дар или таких как я, что потеряли его из-за несчастного случая. Но для них были образованы отдельные учебные заведения, а в Михайловском Магическом был только класс Прикладной Механики, где пытались скрестить «ужа с ежом» - магию и технологию, и куда сплавляли тех, кто по каким-либо причинам не мог нормально магичить.
А вот с Германией Австрией мы попеременно ругаемся, и мне кажется, что первая мировая война всё же произойдет…
В общем аналогия с моим миром почти полная, за исключением магии. Здесь не было такого жёсткого крепостного права как у нас, здесь сословия в обществе поддерживались магической силой аристократов, и это был основной социальный лифт. Если в семье крестьян рождался магически одарённый ребёнок, то это шанс всей его семье подняться из низов.
А ещё тут случались магические Бури, что порой приносили в своём чреве разных тварей или разные артефакты из соседних миров. Были они не частыми, но всё же для местных являлись нормальным явлением. Тем более они возникали в основном в определённых районах, но иногда Бури приходили и в благополучные места. Например, недавно такое событие произошло в пригородах Москвы и «радостные» горожане отбивались от полчищ странных насекомых, что пили кровь у всех теплокровных, и тут же дохли, явно от несварения желудка, ведь мир-то не их.
Но паники было много, это да.
***
Корпус, где располагались классы Прикладной Механики, стоял в стороне от основных зданий училища. Был он достаточно новеньким, но без той столичной помпезности, чем отличались основные корпуса училища. Ну и ещё он был малолюдным и пустоватым. Только в самих мастерских, что были пристроены к корпусу, кипела деятельность и слышался гул работающего оборудования.
Нас привели в большой зал со станками, и моё сердце тут же наполнилось умилением и воспоминаниями. Запах горячего масла и металла, все было очень знакомо и по родному приятно.
Вдоль стен стояли металлообрабатывающие станки, на которых работали люди в солдатской поношенной форме. Испачканные лица, плотные фартуки, металлическая стружка повсюду, яркий свет только над станками и полумрак проходах.
Мы шли вдоль станков и я с ностальгией вспоминал, как проходил школьную практику на Кировском заводе в Ленинграде.
Было это давно и почти неправда…
Нас привели в зал где было нормальное освещение и не было большого количества станков здесь явно занимались отвёрточным ремонтом. И нас встретил фельдфебель. Седой, усатый и имевший хитрый прищур глаз, что смотрели из-под больших и кустистых бровей.
- Господа юнкера, разрешите представится! Фельдфебель Анисимов, старший механик и заместитель командира ремонтной части Его благородия Евгения Александровича, - представился наш работодатель, - Очень рад видеть господ магов в наших мастерских. Хотя говорят, что именно с вами мы не сильно-то и поколдуем. Но я уверен, что вашего Дара должно хватить для ремонта сломанных артефактов, которых нам притаскивают со всего училища. Мы то сами не обладаем нужными способностями, поэтому, вся надежда на вас.
- С той стороны, - Анисимов указал рукой на левый край мастерской, - Находятся нагревающие артефакты. Кто из вас в них что-либо понимает? - вопросительно он посмотрел на нас, - Ага, значит не знаем и не умеем… ну хорошо, - он посмотрел на моего соседа с левой стороны, вихрастого парнишку с огромным количеством конопушек, - Господин юнкер, вот как Вас величать?
- Немиров Пётр, - не запинаясь выдал тут же, поцелованный солнышком парень.
- Отлично, господин юнкер! Вы не против заниматься артефактами подогрева? – и увидев нерешительный кивок, продолжил, - У вашего стола стоит унтер Смирнов, он вам поможет разобраться, если что-то будет не понятно.
Потом фельдфебель распределил ещё второго парнишку, и тоже к обогревающим, только уже там отвечающая за какую-то другую ерунду. Меня же поставили разбираться с фонарями освещения.
У стола, заваленного какими-то деталями, инструментом и бумагами, стоял пожилой унтер. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, глаза под густыми бровями смотрели устало. Над его рабочим столом висела схема магических рун светильника общего освещения
- Ваше благородие, унтер-офицер Бобыщев! – сделал вид, что вытянулся во фрунт передо мной.
- Вольно, меня зовут Александр Васильевич Горский, можете меня звать по имени отчеству, а как вас зовут по батюшке?
- Пантелеймон Акакиевич, ваше благородие! – спокойно представился унтер.
- Вот и познакомились! А теперь объясните, что вы тут делаете, и в чем понадобиться моя помощь?
Ну, все было на самом деле элементарно. Были магические фонари, в которых находились артефакты с определёнными рунами, при замыкании которых те начинали выдавать свет.
Основные неисправности были в том, что фонарь уронили, разбили, то есть появилось механическое повреждение или в фонаре закончилась магическая энергия, и он прекращал светить, что было большой редкостью.
Оказывается, в фонарях стоял контур самоподдерживания, и этот контур в идеальных условиях мог работать, очень и очень долго, то есть почти вечно.
Я, когда узнал об этом, на некоторое время завис - так называл это моё задумчивое состояние мой молодой напарник – Сашка.
Как так возможно, и не противоречит ли такая схема физическим законам, вообще всем законам? А потом оказалось, что не казалось, конечно, противоречит. Но если вкладывать в моё мировоззрение в магию, то в итоге становится все реально!
Повторюсь ещё раз, «Это магия, Гарри!»
В общем-то от меня требовалось только одно, сказать можно ли починить или нет. Ведь здесь, в училище, не было каких-то диагностических столов, аппаратов или приборов, а были только маги, которым нужно было взять в руки фонарь, и сказать можно его починить или нельзя.
Все!
При этом маг не обязательно должен понимать принципиальную схему и вообще знать магические руны, которыми и поддерживается свечение фонаря. Ему требовалось только чувствовать магический поток.
Взял фонарь в руки; пустил магический импульс, проходит-не-проходит, и отдал механику. Тот или пытается его подварить, починить, или отставляет в сторону, где его, этот фонарь просто перешлют на завод или в мастерские. Что без сомнения стоит денег, а труд же юнкеров бесплатен…
Все фонари, которые у нас наличествовали в ремонте были германские. Ни одного фонаря созданного в России не было. По крайней мере у нас в училище. Конечно немецкие считали самыми лучшими. Но снабжать себя как-то надо, или опять будем затыкать производственный дыры «параллельным импортом»?
В общем так дело и пошло, я брал в руки фонарь, пытался почувствовать. есть ли в нем магия или нет (конечно же ни черта не чувствовал!) и экспериментировал с электричеством, пытаясь подавать питание на сам светильник.
Несколько раз они у меня моргали, пару раз я понял (наверное, каким-то шестым чувством), что да, фонарь цел, но неисправность в питании.
Через пару часов подобных монотонных действий мне стало скучно.
Фонарей было полно, мне кажется, не меньше нескольких сотен, как я понял из разговора с Акакиевичем, ими никто и никогда не занимался.
Ещё немножко помучил один светильник, который давал странный «отклик», я отложил его в сторонку и решил погулять по цеху.
Мои сослуживцы-однокурсники имели печальный вид. Видимо и у них раньше никто не занимался ремонтом артефактов, и у меня складывалось такое впечатление, будто ждали именно нас.
Моё любопытство не утихало, я сказал, своему унтеру, что хочу пройтись, по цеху рассматривая стеллажи и присутствующих. И обойдя все помещение по кругу, нашёл неприметную дверь на противоположной стороне от входа в цех. Подойдя к ней, обнаружил, что она не заперта. Открыв, понял, что попал ещё в одну мастерскую. По размерам примерно такую-же, как и предыдущую, только столы стояли не вдоль стен, а по центру помещения, и было на них навалено куча разномастных металлических деталей.
Что именно лежало на верстаках мне было непонятно, а любопытство не отступало, и решив поддаться своим низменным желаниям, вступил в так заинтересовавшее меня помещение.
Здесь было светло, под потолком висело множество того типа фонарей, что я пытался диагностировать на неполадки, только в отличии от моих, эти отлично работали.
А ещё никого живого не было слышно или видно, и я сделал несколько шагов к рабочим столам, когда в гулком послышался девичий голосок раздающейся с противоположного конца верстаков заваленных хламом. И этот голосок издавал слова, что никак у меня не ассоциировались с нежным существом, которым только и мог владеть подобным тембром.
- …ная ...хня! Что тебе надо, …чая параша?! – изливал прелестный голосок в пространство грязные ругательства.
И конечно я не мог пройти мимо и не узнать, что случилось с владелицей этого голоса, правда тут выражение «девушка в беде» не подходит, судя по этим выражениям, пожалуй, «с бедой случилась девушка».
В конце стола из груды металлических деталей и механизмов торчали ноги в обычном мастеровом комбинезоне и обутые в армейские сапоги, венчали эту конструкцию сочные девичьи ягодицы, чью прелесть не могли скрыть уродские одежды.
Я стоял и глупо улыбался.
«М-да, давненько я так не залипал на женские «девяносто», но кажется стоит предложить помощь», - подумалось мне, и я тихонько прокашлялся.
- Кх, кхм.
- Ай, бля! Кто здесь?! – из груды механизмов раздался вскрик и оттуда буквально вынырнуло прелестное существо в рабочем комбинезоне. У существа были белокурые пряди волос, выбивающиеся из-под косынки. огромные васильковые глаза, милый носик и аккуратные алые губки, и перемазанное машинным масло лицо, что впрочем абсолютно не портило милый облик.
- Разрешите представиться, мадемуазель! Юнкер Горский, Александр Васильевич! К вашим услугам! – проговорил я молодцевато и с улыбкой.
Она смотрела на меня задумчиво и только сейчас я заметил у неё в руках большой гаечный ключ, которым она угрожающе похлопывала себе по ладони.
- Прошу прощения, если напугал вас. Мы в соседнем помещении проводим ремонтные работы осветительных артефактов, мне стало интересно, что столь прекрасная особа делает в столь специфичном месте. Разрешите предложить свою помощь? – я пытался с наскока ошеломить милаху.
- Юнкер Горский! А не пойдёте ли вы нах..р! То есть, обратно в свою мастерскую? – в её голосе отсутствовал даже намёк на призрак кокетства, и я, вытянувшись перед ней во фрунт и громко произнёс;
- Р-разрешите выполнять?!
Улыбка на краткий миг осветило её хмурое выражение лица, но тут же маска строгости вернулась на место.
- Разрешаю!
Я чётко как на строевой развернулся через левое плечо и стал печатать шаг в сторону выхода из мастерской.
- Отставить! – прозвучал её голос мне в спину, и когда я повернулся к ней, тут же добавила, - Идите сюда, Горский, поможете мне эту злоеб..чую х..ню поддержать, а то я трахаюсь с ней уже минут пятнадцать, а помочь некому.
В общем, помогал ей в течение часа. Там поддержать, тут подкрепить, тут приподнять. Действовала она спокойно, методично и очень, как-то даже, профессионально.
По временам я заглядывался на её миленькое личико, ровные черты, и мне очень хотелось, увидеть в ответ хотя бы намёк на интерес направленный в мою сторону. Но она была увлечена своим делом и на мои взгляды не обращала внимание…
Я не расстраивался, мне было просто хорошо.
Многие себе просто не представляют, как здорово, когда ты можешь присесть без боли и встать без головокружения. Как прекрасно чувствовать, бурю гормонов, плещущихся в твоей крови от того, что рядом с тобой дышит одним воздухом молодая симпатичная девчушка!
Ну и что, что мне она во внучки годится?! Мне сейчас всего семнадцать! И никакой моральной дилеммы по этому поводу я не испытываю.
А то что опыт и знания пожилого старика со мной, так это не только плюс, это ещё и минус. Ведь мне многие вещи становятся просто скучны и не интересны, а это убивает чистоту порывов и эмоций.
И кто желает со мной спорить, пусть пойдёт в детский сад и посидит в окружении детишек пару часов, хе-хе.
Так что мы молча монтировали эти железяки, прикручивали и крепили, вставляли в пазы, и забивали молотком «эту еб..ую ..рню!». И у меня у появилось желание понять, что это такое, и что за странный механизм?
Ничего подобного никогда раньше не видел, куча тяг каких-то, магические сервоприводы, странные хорошо экранированные провода...
Попытался задать вопрос своей незнакомке, но тут же получил отповедь;
- Нехрен п..деть, Горский, следи за руками!
Её ругательства очень сильно выбивали меня из колеи. От такого нежного существа, которым, по-моему, была эта юная особа, слышать такое количество нецензурщены было неприятно, но указывать ей на это «дураков нет».
В итоге она меня выставила из мастерской.
- Все, Горский. Вали нахрен отсюда, - глядя на меня, произнесла она своим нежным голоском, вытирая тряпкой испачканные руки, - Сейчас ваш фельдфебель должен припереться, а тебя нет на рабочем месте.
- Как скажите, прекрасная незнакомка! Разрешите все-таки поинтересоваться, как вас величать?
- Ой, иди отсюда, ловелас! Ты давно рожу свою видел в зеркале?! Всё иди, иди… - меня как обухом топора ударили, такое чувство возникло у меня в груди от её слов. Я медленно повернулся и побрёл в сторону выхода.
«Да, вот уж женщины! Сколько лет копчу это небо, а понять их не могу. Но оставлять это так нельзя…»
И у самого выхода я повернулся к ней, она всё также стояла и вытирала руки, и весело крикнул ей;
- До свидания, о прекраснейшая! Завтра я буду опять у ваших ног! – и быстро прошмыгнул за дверь, так чтоб она не успела ляпнуть ещё какую-нибудь глупость.
Глава 4
«Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская земля!..»
Не музыкально подвывал я в общем туалете.
Сегодня была очередь нашей комнаты дневалить, и меня, общим голосованием, отправили мыть «очки». Было это занятие позорное и унизительное, особенно для отпрысков аристократических семей, но мне было по хрен на их выёживания. И я занимался любимым делом, то есть творил и вытворял. В данном случае заливал всё помещение водой с раствором обычной пищевой соли.
Эти вьюноши не могли стерпеть мои борзые выходки и обязаны были поставить меня на «место», а так как в комнате это делать не могли, из-за каких-то местных заморочек, на полигон меня со всеми не гоняли, так как лекарь не велит, а в мастерских унтера не дадут меня «построить» и начать «курощать». Вот и остаётся поймать меня на дежурстве, прессовать в туалете не покорных, это ж народный армейский спорт.
Тем более все разговоры о благородстве, заканчиваются там, где, никто тебя не увидит и не сдаст дворянскому собранию.
Но и я не пальцем деланный!
Применять магию вне полигонов было строжайше запрещено, кругом натыканы артефакты слежения, и если поймают на этом, то отчислят сразу и без разговоров!
Было всего одно место где можно было применить магию и не боятся отчисления. Это парк перед входом в училище, именно там меня Оболенский и поджарил своей молнией.
Главное, народу было много, и никто ничего не видел, вот чудо-то какое, а?!
Но я нечаянно обнаружил, что проявления моего «электричества» артефактами контроля не фиксируется как магия, и я могу тут как «Ситх» хреначить молниями всех подряд.
Как быстро загорелся этой идеей, так быстро и потух.
Мощности моего импланта хватало только на небольшой разряд между пальцами, а создать такой разряд, каким меня приложил Оболенский, я смогу лет через триста…
Но!
Зачем через воздух молнии пускать? Можно же себе придумать и проводник с гораздо меньшим сопротивлением, хе-хе…
***
Они пришли, и их было трое; Лерхе, Краузе и Ушкуев. Самойлова видимо оставили дежурить на «тумбочке». И этому я обрадовался, Максим Самойлов мне нравился - парнишка был честный и искренний. Я тешил себя надеждой, что меня «воспитывать» он не пришёл по идейным соображениям.
- Что ты тут развёл, Горский?! – воскликнул Краузе, вступив на пол умывальной. Он был в тапочках, так что большое количество воды на полу его не обрадовало.
- Не ори, Борис, - проговорил Ушкуев, он тоже морщился, наступая почти в сантиметровый слой холодной воды, - Ты зачем водосток забил, Горский? Мы же сейчас заставим тебя выпить всю воду, что ты тут специально разлил.
Лерхе зашёл молча, и плотно затворил дверь.
Я смотрел на этих укротителей великого меня, и думал, что какие же они дурни. Жить в мире магии и не понять, что всего странного надо боятся. Тупицы – с.
- Всё? Все пришли?
Я сидел на деревянном табурете в дальнем конце помывочной.
- А ты ещё кого-нибудь ждёшь, кусочек мяса? - с издёвкой проговорил Краузе, наматывая на кулак полотенце, что до этого держал в руке, - В этот раз, я тебе драться мебелью не дам, сейчас напомню тебе твоё место, обжарка мясная.
Он медленно приближался ко мне, шлёпая по воде тапочками, а его подельники заходили с боков.
Мне не хотелось затягивать финал, тем более вполне возможно придётся использовать план «Б», и я пустил в воду руку и подал всё «электричество» на неё.
Мои "воспитатели" выгнулись дугой, и я тут же прервал подачу напряжение на воду. Три тела расслабились и без сознания рухнули на кафельный пол.
«М-да. Теперь у этих будет фобия на розетки. Хотя, блин, тут же нет розеток. Ну значит, пусть меня боятся».
Так размышляя я проверил пульс у этих дурачков и открыл слив в полу, который ранее закупорил.
Бедному Краузе опять не повезло, с его затылка текла кровь. Я стащил их к стенке и похлопыванием по щекам привёл в чувство.
- Ну что, орёлики, хватит с вас или ещё разок вам по голове надавать? – проговорил я, садясь на табуретку, что поставил перед ними.
- Тебя из училища выгонят за применение силы, Горский, - злобно проговорил Лерхе, что как-то слишком быстро пришёл в себя.
- Да? – с наигранным удивлением ответил я, - Кто же расскажет об этом, а, Костенька? Может ты сбегаешь, да доложишь?
- Идиот… - с трудом проговорил Ушкуев, - Тут кругом артефакты слежения! – он держался за голову двумя руками, и было видно, что ему явно не очень хорошо.
- Так, орёлики! Выгонят или не выгонят, это ещё бабка надвое сказала, а вот полезете ко мне опять – покалечу! - сказал я, и подняв правую руку и пропустил между растопыренными пальцами небольшой электрический разряд.
Фокус был простой, но у моего предшественника на него не хватило бы магических сил, да и в стенах училища было совершать его чревато появлением отцов-командиров.
- Понятно?! – те хмуро кивнули мне в ответ, - Тогда берите этого увальня и тащите в лазарет, скажите, что в умывальне поскользнулся и упал, а я пока тут домою… А, то ходют и ходют тут всякие… - проворчал я уж совсем по стариковскии.
- Ну? Чего сидим? Давай бегом!
***
Следующих три дня пролетели как один. Утро. Звонкий голос дежурного резал предрассветную тишину общежития.
«Рота! Подъем!»
Стон, скрип коек, топот тапочек по холодному полу.
Все, как один к умывальникам, а после - строй, зарядка, пробежка. Я же, с наслаждением потягиваясь на своей койке, ловил завистливые взгляды соседей.
Мне же сегодня в лазарет, на очередной осмотр.
Лекарь, тот самый, что вел мое восстановление, с заспанным лицом, запустил в меня, диагностирующее заклинание. И мельком бросив взгляд поверх моей головы, стал что-то записывать в толстом журнале.
– Силы есть? Голова не кружится? – не отрываясь от записей, проговорил лекарь.
– Вроде держусь, не кружится, ваше благородие, – бодро отрапортовал я, стараясь не думать о вечном зуде под стянутой кожей.
– Ладно. С сегодняшнего дня можешь выходить на практические занятия. Но физические нагрузки пока не рекомендую. На магической практике – осторожно! – он ткнул мне пальцем в грудь, туда, где под ребрами тупо ныло напоминание об импланте, – Ма-а-аленькими порциями. Чувствуешь боль, головокружение, тошноту – сразу стоп. И ко мне. Не геройствуй, Горский. Твой источник... – он махнул рукой, не договаривая очевидного, – Иди.
Видимо информация от лекаря пока не пришла в нужные руки, а может меня ещё по каким-либо соображениям на занятия по практической магии не послали. Но меня опять отправили в мастерские, диагностировать неполадки в светильниках.
В мастерской, после некоторого времени работы, я опять попробовал проникнуть к той ругательной «милахе», ибо прошлые дни дверь между мастерскими была закрыта на засов с той стороны. Сегодня дверь была открыта, и я тихонько зашёл, но её не было на рабочем месте – цех был пуст.
За то как следует разглядел, что она собирала на верстаке.
Это был большой человекообразный робот, по моим примерным прикидкам, в нём было около четырёх метров в горизонтальном виде.
Я бродил вокруг него и просто не понимал, как эта штука должна управляться? И откуда в этом мире такие технологии, с помощью которых можно было воплотить в металле такую махину?! Да здесь элементарных вещей нету! Тут телефоны дикая редкость! Тут металлообработка на уровне нашего девятнадцатого века!..
А в роботе сервоприводы, ну или что-то на них очень похожее…
Поняв, что слишком надолго ушёл со своего рабочего места, вернулся обратно к своим светильникам.
На следующий день меня всё же допустили к практическим занятиям, хотя было видно по лицу капитана, который производил распределение юнкеров после обеда, что ему это не нравится. Да и мне хотелось увидеть свою таинственную незнакомку. Кстати я выяснил как её зовут и откуда она вообще взялась в закрытом военном учебном учреждении.
Мою техногенную музу зовут Елена Евгеньевна Дементьева, дочь командира ремонтной части Михайловского Магического училища, майора Дементьева Евгения Александровича.
Лена была не одарённая или слабо одарённая в магическом плане, являлась участницей движения суфражисток, за что была со скандалом выгнана из Смольного института. Она обладала ужасными манерами и отпугивала от себя всех ухажёров. Но как мне сказал Лерхе, - «… ты и она, идеальная пара – оба déchaîné!». Собственно, именно Костя Лерхе и поведал мне, кто эта милая особа из мастерских.
На лекции по магическому моделированию я сидел, стараясь выглядеть сосредоточенным. Профессор, сухой и статный старик с поставленным командным голосом, чертил мелом на доске сложные голографические схемы, и одновременно объясняя принципы стабилизации энергопотоков. Его слова текли мимо моих ушей, и не то чтобы мне не было интересно, просто все мои мысли были заняты другим обстоятельством…
Стоило мне сосредоточится и сконцентрировать своё внимание на «подарке» от дедушки, то окружающий меня мир преображался.
**[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b]... Интеграция нейронных связей... 47%... Активация сенсорного-визуального модуля "Видение"...**
Внезапно, без боли, лишь с легким давлением в висках, я, то ли «увидел», то ли «ощутил». Что весь класс, профессор, доска – все покрылось тончайшей паутиной сияющих линий.
Энергопотоки!
Тусклые, едва теплящиеся нити тянулись от юнкеров к их рабочим столам, где оперируя магическими полями пытались собрать примитивные голограммы – шары, кубы. Сам профессор был окутан плотным, ярким и шевелящимся коконом. Но самое удивительное – магическая вязь на доске. Те руны, что раньше были просто закорючками, теперь светились для меня изнутри сложной архитектурой, как печатные платы под микроскопом. Я видел точки входа энергии, узлы стабилизации, слабые места. Более того – внутри меня самого, там, где раньше было черное пятно сожженных каналов, теперь тянулись тонкие, едва заметные голубоватые нити.
Имплант! Он дублировал, подменял, создавал новые пути, обходя мертвые зоны магоканалов! Слабо, едва-едва, но «работал»!
Рядом кряхтел Самойлов. На его столе тускло мерцал и плыл угловатый куб, явно собранный кое-как. Его энергопоток был нервным, прерывистым, пульсирующим от усилия. Я скользнул взглядом по его схеме – и сразу увидел ошибку. Энергоузел в основании куба был перекошен, одна из «дорожек» вела в никуда, создавая паразитный вихрь, который и раскачивал конструкцию.
Инстинктивно, почти не думая, я протянул мысленный «щуп», едва заметную ниточку собственного, силового импульса. Не для того, чтобы сделать за него, а лишь подправить, чуть сместить поток энергии, замкнуть разорванную связь. Тончайшее движение, как пайка микроскопического контакта.
Куб на столе Самойлова вдруг застыл, углы стали четче, свечение – ровным и стабильным. Самойлов ахнул, отпрянув, и уставился сначала на свой внезапно послушный артефакт, потом – на меня. В его глазах смешались шок, недоверие и... что-то похожее на испуг.
– Горский! – резкий голос профессора разрезал тишину. – Чем занимаешься?! Что это у тебя за... странная схема? – Он подошел, вглядываясь в мой стол. Я даже не пытался собрать заданный куб. Передо мной на магическом фокусе висела абстрактная конструкция из переплетенных энергетических линий, которую я машинально создавал, играясь с новым видением, пытаясь повторить сложность рун с доски. – Ты слышал задание? Или считаешь себя выше базовых упражнений? – В голосе профессора звенело раздражение. По классу прокатился сдержанный смешок. Ушкуев и его компания на галерке ехидно переглядывались.
– Простите, ваше благородие, – пробормотал я, быстро рассеивая свою игрушку. – Отвлекся. Сейчас соберу куб.
Профессор фыркнул, но отошел. Самойлов все еще смотрел на меня, его куб сиял ровным светом.
***
Холодный осенний ветер гулял по просторному магическому полигону – вытоптанному полю, окруженному низкими земляными валами и защитными руническими столбами. Мы стояли шеренгой, юнкера в синих шинелях и фуражках, ежась от сырости, и поедая глазами инструктора в чине капитана,что стоял напротив нашего строя, и пытался донести до молодых балбесов всю свою премудрость. Щёки его были выбритыми до синевы, с щегольскими усиками под носом и глубоко посажеными глазами, что ныне гневно сверкали в нашу сторону.
– Щит! – рявкнул он. – Основа выживания мага в бою! Струсил – щит треснет, ты труп! Неаккуратен и небрежен – щит построит криво, ты труп! Замешкался – щит не успел возвести? Ты труп! Сегодня учимся не просто создавать энергетический барьер, а укреплять его! Стоять будете парами - один строит, второй бьет импульсом! На первый второй рассчитайсь! Вторые строят щит, первые бьют!
Я оказался в паре с Самойловым. Он нервно сглотнул, избегая моего взгляда. Его пальцы дрожали, когда он поднял руки, пытаясь сконцентрироваться. Перед ним замерцал тусклый, неровный энергетический экран.
– Бей, Горский, – пробормотал он.
Я кивнул, собрал в ладони крошечный сгусток энергии – не магии, а того, что давал имплант, странно холодного электрического импульса. Легко, почти небрежно, ткнул им в щит Самойлова. Экран дрогнул, как мыльный пузырь, но выдержал. Самойлов выдохнул.
Рядом с нами была пара Ушкуева и Панкратова. Щит второго был строен и плотно напитан магией.
- Горский, - громко обратился ко мне Панкратов, - А на полигоне-то у тебя я смотрю не так много сил, а? Подлечить, это тебе не лицом, к лицу стоять? Да, Горский? Давай с тобой встанем в пару, да и посмотрим, у кого щит сильнее? Так и быть, ты вон как ты говорил, калека, и я уступлю право на первый удар! – насмешливо скалился он в мою сторону.
Подначка его была элементарная, но при этом рабочая как лом. Ведь это не дуэль, а простое соревнование.
Я взглядом спросил у Самойлова не против ли он поменяться, тот равнодушно пожал плечами. Мы с Ушкуевым поменялись быстро местами.
Панкратов сосредоточился и напитал свой щит настолько сильно магией, что свечение его магической защиты проявилось даже визуально, но было видно, что вложился он не полностью, были у него ещё силы.
Ну, ещё бы, это же не просто, какие-то там дворянчики мелкопоместные. Панкратовы - древнейший боярский род. Они ещё Рюриковичам служили. Были кем-то там, то ли псарями, то ли конюшенными, в общем дури много и кровь сильная. А у Романовых так вообще в почёте - земли у них, заводы у них…
«Нам ли горе горевать?!» - с сарказмом мелькнуло у меня в голове, - «Все смертны…»
Юный Панкратов стоял в коконе защиты и ухмылялся. Весёлый, белобрысый, злой - только глаза у него блекло-серые, невыразительный, как у мертвеца какого-то.
Я смотрел на него и понимал, что в любом случае меня будет раскачивать и пробовать на зуб. Не уживусь я с этой сворой дворянчиков. И ничего сделать с собой не смогу, после Советской средней школы, после Афганистана, после девяностых - когда повылазили эти богатые воры, олигархи, вся эта новая «аристократия» …
В общем, не любил я этих «блага-а-родных», просто всей своей полуинтеллигентской, полупролетарской душою. Да, я понимаю, что теперь то и сам аристократ, но 1917 год не за горами. И думаю, найдётся здесь собственный Ленин и Сталин и Железный Феликс…
Поэтому будем создавать себе резюме отбитого на голову, того, кого трогать себе дороже. Пусть лучше меня будут считать сумасшедший парией, чем я буду прогибаться перед этими аристократишками!
Глухая ярость, что поднялась во мне, была возбуждена памятью моего Сашки. Ведь Панкратов был единственный, а точнее один из немногих с кем Горский общался. Но было это общение через «губу», Сашке делали одолжение, его терпели в «обществе» …
У меня хорошо отпечатались воспоминания Сашки, как Панкратов похлопал его по щеке и теребил его за вихры с такой надменной улыбочкой - мол хороший пёсик, служи нам, и не пропадёшь!
А теперь решил поставить Горского на место задавив его своей силой.
«Ню-ню...» - с ухмыльнулся я, и оглянувшись по сторонам, убедился, что смотрят буквально все.
Все, кроме инструктора.
Инструктор, как-то даже демонстративно, смотрел в сторону, он почти отвернулся от нас.
«Ну понятно; не вижу, не знаю, а потом, если что, то накажу…»
У Панкратова был мощный щит, толстые жгуты силы, напитаны энергией под завязку, но было видно, что мальчишка недавно занимается магией. Талант – да, сила – да! Но мастерства нет. Не то чтобы я сильно в этом что-то понимал, но увидеть криво слепленную схему много ума не надо. Особенно когда тебе недостатки подсвечивает твой имплант, а заодно подсказывает как перегрузить и разрушить вражеское плетение.
Я сделал просто нелепый взмах руками и точечным импульсом замкнул слабые узлы плетения Панкратова.
Яркая вспышка, сопровождающаяся громким хлопком, и защита моего соперника разлетается как мыльная пена! Самого его, буквально снесло отдачей, он упал на спину и застыл обездвиженной куклой. От его рук валил легкий дымок, в воздухе отчётливо запахло паленой кожей и озоном…
- Отставить! Кому сказал, отставить!!! - заорал инструктор и побежал к нам придерживая одной рукой фуражку.
«А я чего, я ничего. Стою и примус починяю», - думал я, ковыряя носком сапога землю.
Появились фельдфебели, откуда-то вынырнул дежурный лекарь, и бросился к Панкратову.
Занятия возобновилось только после того как унесли на носилках пострадавшего.
Меня же отправили к тренировочному столбу, что генерировал энергетические «плевки», которые мне требовалось принимать на свой магический щит. Само защитное плетение у меня получалось слабым и маленьким по размеру, не было у меня столько сил, чтоб накрыть себя, не то что куполом, но даже и глухую переднюю полусферу я не мог создать. У меня получалось некое подобие баклера – кулачного щита. С помощью импланта, что подсвечивал мне вектора движения «плевков», я без особых затруднений их отбивал или уворачивался.
Через десять минут подобного развлечения, тренировочный столб сам окутался магическим щитом, и теперь моей задачей стало самому «плеваться» в него сгустками энергии.
Защита, что укутала тренировочный столб, была прекрасна!
Ровные лучи энергии, исходившие из артефакта, изгибались и накладывались друг на друга, создавая светящуюся сетку, а та, в свою очередь преломлялась узорчатым светящемся полотном, чей рисунок становился сложным «фракталом».
Созерцание этой защиты меня буквально загипнотизировало! Этот рисунок магических линий был, наверное, на несколько порядков сложнее чем всё то, что я видел в училище. Это было будто какая-то …технология! Будто наследие сверх цивилизации!
В какой-то момент осознал, что подошёл очень близко к самому щиту и поддавшись внутреннему желанию, коснулся его указательным пальцем.
[ИМПЕРАТИВНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b]... Обнаружен модуль w3.789… синхронизация оборудования… синхронизация невозможна. имплантат v0.7b повреждён… статус восстановления: 52%... Уровень энергетических манипуляций – аварийный… Время до восстановления: …
Я отдернул руку и сделал шаг назад от учебного столба. В голове метались множество мыслей и эмоций, и над всем этим хаосом висел один вопрос:
«Что за хрень здесь творится?!» ...
В какой-то момент понял, что меня зовут. Обернувшись увидел инструктора, что сложил ладони рупором и что-то мне кричал;
- … Горский! В бога душу мать! Оглох?! К Его Высокородию Полковнику Леонтовскому! Бегом!!!
Мои рефлексы сработали правильно, и я подхваченный «матерком» старшего по званию, полетел в указанное мне направление.
***
Кабинет Его высокородия полковника Леонтовского Ивана Михайловича дышал прохладой, ароматом дорогого табака и властью. Огромный стол, портреты императоров на стенах, толстый ковер, глушащий шаги.
Сам полковник, статный, с хищным лицом, испещрённым морщинами – словно шрамами, с седыми щеточками усов, сидел за столом, и что-то усердно писал.
Его магическое присутствие ощущалось в воздухе тяжелой, давящей тучей. Я же стоял по стойке «смирно», чувствуя, как эта туча давит на плечи, на виски, пытаясь согнуть, заставить опустить голову.
– Юнкер Горский! – его голос грохнул, как залп картечи, – Избитый сосед! Порча казенного имущества! Постоянные провокации других учащихся! Дуэль, пусть и не состоявшаяся формально! И теперь – тяжелое ранение юнкера Панкратова на полигоне! – он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Вы позорите училище! Позорите мундир! Объяснитесь, что с вами происходит?! За прошлый год у вас не одного замечания, а тут просто невозможное количество!
Я вдохнул полной грудью, игнорируя сдавливающее магическое давление. Поднял голову и посмотрел прямо в его ледяные глаза.
Голос мой звучал ровно, чуть хрипловато, но без тени страха:
– Ничего не делал, ваше высокородие. Пришел в комнату после лазарета. Лег спать. Барон фон Краузе сам упал, ударившись головой о свой стул. В классе молчу. На полигоне стоял, выполнял приказ инструктора. Юнкер Панкратов перестарался со щитом, канал не выдержал – откат его и свалил. Я до сих пор от ожогов отойти не могу, сил нет, – я слегка коснулся груди, где чувствовалась ноющая пустота, – Какие уж тут провокации?
Леонтовский усмехнулся себе в усы, но его взгляд стал пристальнее, изучающее-оценивающим. Давление его магии чуть ослабло.
– Упал? Перестарался? – задумчиво проговорил он, – А твой дед... Василий Фёдорович Горский... – он произнес имя медленно, с некой сентиментальностью в голосе, – Ты знаешь, что мы с ним служили в одном полку? Он тебе не рассказывал? М-да… Безумной храбрости был офицер, да и как маг силён… Ну, энергетический запас у него был средний, но зато какие тонкие и точные манипуляции он мог производить! – на секунду полковник замолчал, похоже погрузившись в воспоминания, но я чувствовал, как его сила меня буквально ощупывает, следит за каждой моей реакцией. Так что я и не на йоту не поверил в его сентиментальность.
- Экспериментировал много с артефактами, что после «бурь» остаются… - он опять замолчал, но сейчас он буквально вонзил свой взгляд в меня, - Собственно из-за этого и погиб. Ты знаешь, Саша, над чем работал твой дед перед своей безвременной кончиной?
Не знаю, что меня так взбесило в поведении или словах полковника, а может это память Сашки отозвалась, а может мои воспоминания о том, как я ходил покалеченный после Афгана и выбивал себе пенсию из военкомовских гнид. Но моя спина ещё более выпрямилась, плечи расправились и я взглянув в глаза Леонтовского, спокойно произнёс;
- Мне не известно над чем мой дед работал перед своей гибелью! Мне только известно, что чтоб организовать достойные его памяти похороны, мне пришлось занимать деньги у соседей, - сухо и спокойно проговорил я.
И клянусь, он отвёл взгляд!
«Ага, значит все и всё знали, но помочь не могли или не хотели… Ладно, об импланте молчим в «тряпочку», и мониторим обстановку»
– Дерзишь, – тихо и с усталостью сказал он наконец, – Прямых доказательств нарушений тобою устава училища нет. Пока нет… – он откинулся в кресло, его магическая хватка ослабла окончательно, сменившись только оценивающим взглядом, – Запомните, юнкер. Еще раз. Еще одна жалоба. Еще один «инцидент». Еще одно «падение» или «самовозгорание» рядом с тобой. Всего один раз! – он пристукнул ладонью по столу, – И будите отчислены. Без разговоров. Без права апелляции. С волчьим билетом. Вам ясно, юнкер Горский?!
– Так точно, ваше высокородие!
– Можете идти.
Я развернулся и вышел, четко печатая шаг, спиной чувствуя его тяжелый, изучающий взгляд. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком. Выйди из приёмной и пройдя почти до фойе, я прислонился к прохладной стене и закрыл глаза.
«Сашка, Сашка… во что тебя втянули? Что им всем нужно, от меня любимого?! Но главное он, явно что-то знает об дедовых экспериментах…»
Глава 5
Идти обратно на полигон после разговора с полковником мне совсем не хотелось. Я решил, что меня все равно никто искать не будет, допрашивать начальника училища на тему того сколько времени он общался с Горским? Бред!
Поэтому принял волевое решение выполнить народно-армейский закос, то бишь потратить образовавшееся свободное время на свои хотелки.
А мне хотелось Леночку. Во всех смыслах…
Но реальность била в лицо холодной октябрьской моросью, так что сильно я губу не разворачивал. Девушка была права, когда указала на мою уродливость – не с моей обожжённой рожей подкатывать шары к симпатичным и молодым барышням. Но имея за плечами большой житейский опыт, знал, что время многое меняет. Тем более получать эстетическое удовольствие мне никто не запрещает.
Так что я с чуть озабоченной миной на лице, не скрываясь, быстро пошёл в сторону корпуса Прикладной Механики. Ведь самое главное, в армии или в службе, куда бы ты не двигался - должен иметь серьёзное и озабоченное выражение лица. Все должны видеть - ты занят и идёшь по делу.
На улице немного распогодилось . Как и бывает в Питере, мелкий дождь сменило осеннее холодное солнышко, и пока я шёл в сторону нужных мне строений даже успел чуть согреться.
Уже почти дошёл до знакомой двери в мастерскую, и остановился перед нею поражённый открывшейся мне картиной. Из главного входа корпуса вышла... незнакомка. Вернее, «знакомка», но в совершенно ином обличии.
Это была Лена, не в замасленном комбинезоне и косынке, а в светло-бежевом пальто и фетровой шляпке, из-под которой выбивались непослушные светло-русые локоны. В руках она держала сложенный зонт и какой-то небольшой саквояж.
Сердце у меня ёкнуло...
Я замер, впитывая картину: стройный девичий силуэт на фоне кирпичной кладки, легкое движение руки, нежный изгиб шеи...
«М-да, кажется я втюрился», – спокойно пронеслось у меня в голове, – «Ну собственно почему бы и нет, она привлекательна, я чертовски привлекателен...».
Лена подняла глаза и увидела меня. На мгновение в её васильковых глазах мелькнуло что-то вроде удивления, даже... растерянности? Но тут же привычная маска стервозности вернулась на её личико. Однако ругательство не сорвалось с её язычка, она лишь слегка поджала свои алые губы.
– Горский? – голос Лены был ровный, без привычной металлической нотки, – Ты чего здесь торчишь? Опять какую-нибудь глупость сотворить собираешься?
Я собрался с духом, откашлялся, стараясь придать голосу максимальную куртуазность, какой только мог добиться от этой хрипловатой Сашкиной глотки:
– Елена Евгеньевна! Просто ослеплён вашим сиянием и не могу сдвинуться с места. Вы превосходны и восхитительны! Я посмел проявить своё внимание Вашему выходу разогнав тучи с небосвода! – на меня накатил ощущение куража, и я почувствовал себе Томом Сойером, что распускает хвост перед Бекки, поэтому попытался изобразить вычурный придворный поклон со взмахами шляпы и расшаркиванием.
Она фыркнула, но уголки губ дрогнули в едва уловимой смущённой улыбке. И приняв строгий вид, она сделала книксен.
- Покорнейше благодарю Вас, Александр Васильевич. Это так мило с Вашей стороны! А подскажите, пожалуйста, долго ли продлится сие чудо? – с лёгкой иронией и лукавой улыбкой произнесла она. На что я, с самым простецким видом, почесал свой лысый затылок, и задумчиво поднял глаза в небо.
- Думаю на час хватит… Но потом придётся творить очередное великое колдунство, – пожав плечами, произнёс я с улыбкой.
На мой пассаж Лена улыбнулась.
- И всё же, что ты тут делаешь, Горский? – произнесла она и в её глазах читался интерес и любопытство.
Вытянувшись поправил фуражку, и заглянув ей в глаза, произнёс;
- Я шёл к Вам, Елена Евгеньевна. Появилась возможность и время, и мне показалось правильно его посвятить... Вам и делу, к которому Вы меня приставите.
Она посмотрела на меня внимательно, оценивающе. Словно впервые видела. Странная мягкость была в её взгляде.
- Сейчас у меня для Вас, Александр Васильевич, дела нет. Единственное, что могу поручить, проводите меня до беседки, - проговорила она и смущённо опустила глаза.
- С огромной радостью подчиняюсь, Елена Евгеньевна, -проговорил я, и взяв из её изящных рук неожиданно тяжёлый саквояж, который она с удивительной легкостью держала в руках.
Беседка стояла у дальних ворот училища, что выходили прямо на набережную Невы. Там в случае непогоды ожидали экипажа или просто отдыхали учащиеся. Ну, а то, что кто-то сидел внутри беседки, можно было увидеть, только подойдя прямо к ней самой, было несомненно её достоинством. Подходы из неё просматривались, и в случае чего, можно было легко ретироваться в кусты,что росли за беседкой, перепрыгнув через её перила.
Сейчас было ещё учебное время, я не боялся, что нас застигнут врасплох.
Войдя в беседку мы уселись на единственную скамейку на пионерское расстояние друг от друга. Было заметно, что Леночке не очень удобно, и эта ситуация её смущает, да и у меня внутри бушевало море чувств. С одной стороны, было нелепо и тяжело, а с другой стороны весело и даже радостно. Странное чувство для старого «кизяка» как я, забывшего, как волновалась кровь в пору юности. Но надо было брать разговор в свои руки, и решившись. чуть повернувшись к девушке, спросил;
- Елена Евгеньевна, скажите пожалуйста, все же, что это за человекообразный механизм на столе в мастерской, с которым вы так мучаетесь?
- Что значит мучаюсь, Горский?! Это, между прочим, дело моего отца! Он всю жизнь, сколько я себя помню, трудится над этим автоматроном. Это даже не просто автоматрон. Это костюм! Настоящий костюм для человека! - от своих эмоций и слов Лена даже раскраснелась, - Только как его одевать и как он работает, пока неизвестно и непонятно… Пока мой папа́ метался по командировкам, защищая нашу Державу от чудищ, которые появлялись из магических бурь, он собирал части разных механических существ. Очень многие детали подходили друг дружке, так и появился этот костюм. Но и сейчас он явно не полон, не хватает источника питания, и кажется ещё модуля управления... - задумчиво начала перечислять она, теребя в платочек, невесть откуда взялся в её ладонях.
- А вот теперь, когда папа поставили исполнять должность в этом училище, он и собирать детали из «бурь» не может, а покупать дорого... Коллекционеров много, и за редкими деталями идёт настоящая охота, а у нас и денег то, таких нет… - в конце её речь уже стала тихой и смущённой, явно застеснявшись порыва своих чувств она мило покраснела.
А мне стало ужасно интересно. Ведь получается, из хаоса, что у нас временами разверзается в виде грозы, сыпется разный мусор из иных миров. И не только мусор, а какая-то даже технологическая дрянь. Видимо в каком-то мире её захватывает и к нам приносит…
– Отец... он верит, – продолжила Лена, глядя куда-то вдаль, – А мой папа собрал почти целый. И сейчас кажется что вот вот и он встанет! Что механика, технологии, они уравняют… хм, - она смущенно стрельнула в мою сторону глазками, - Ведь сколько наши учёные бьются над иномирными механизмами, но так и не смогли запустить ни одного подобного. Да и сами ничего подобного так и не смогли изобрести. Вон только дирижабли, да повозки с магическими двигателями, ну ещё тренировочные артефакты, что на ваших полигонах стоят… - она замолчала, а я был пребывал в задумчивости от осознания новых вводных.
- Вот я ковыряюсь в этом хламе, потому что... – она не договорила, и в беседке опять повисло молчание.
Она перевела взгляд на моё лицо. В её глазах появились искорки любопытства и на губах появилась задумчивая улыбка.
– Ты странный, Горский, – проговорила она, – Раньше был тихим, затюканным, а теперь от тебя прямо пышет самоуверенностью. Это на тебя так молния Оболенского подействовала? Или отсутствие волос так повлияло на характер?
Лена хитро прищурилась, а я понял, что меня сейчас будут стебать. Уже открыл рот, ответить этой, острой на язычок девице, как из-за угла корпуса громко смеясь и что-то обсуждая, вывалилась группа старшекурсников в парадных мундирах, их взгляды сразу упали на нас. На Лену и на меня – лысого, обожженного, в не новом мундире, с нашивками второго года обучения. Один из них, рослый брюнет с нагловатым выражением лица, свистнул:
– Ого! Елена Евгеньевна, Вы зря находитесь в обществе этого недобитка. Хотя любви не прикажешь! Романтика, однако, господа!
Старшекурсники захохотали, а Лена вспыхнула, как маков цвет. Вся её мягкость, вся незащищенность мгновенно испарились, сменившись привычной броней злости и презрения.
– Иди на хрен, Петров! – рявкнула она, вскакивая, – Шуруй давай, пока можешь ещё! – в её взгляде мельком брошенным на меня, была досада и смущение, – Всё, Горский! Меня экипаж ждёт.
И она подхватила свой саквояж и зонтик, и выйдя из беседки почти побежала не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, чувствуя странную смесь разочарования, злости на этих идиотов и... тепла.
***
Трапезная бренчала ложками и чавкала на все голоса. Запах казённой каши и хлеба, сапожной ваксы и горячих печей.
Я механически запихивал в себя еду, почти не ощущая вкуса. Самойлов, сидевший напротив, поглядывал на меня с каким-то странным, не то испуганным, не то уважительным выражением. Ему явно было интересно, что я так долго делал у начальника училища, но спросить он не решался – не настолько мы были дружны.
Панкратов уже вернулся из лазарета и был уже на полигоне, когда я запыхавшийся прибежал с «прогулки» и постаравшись как можно незаметно встать в строй курсантов, шагающих в сторону трапезной.
Уже будучи за столом, он подошёл ко мне и произнёс тихо, но так, что слышно было за соседними столами;
– Рад видеть тебя ещё живым,Горский, – его голос был ровным, без злости, но ледяным, – Наш разговор на полигоне был недосказан. Обязательно будет продолжение, и в самое ближайшее время. Жди.
И коротко кивнув, развернулся и пошел к своему месту.
Самойлов выдохнул.
– Ты влип, Саша, – пробормотал он, – Серьёзно влип это тебе не нашего фон-барона колотить, у Панкратовых не хорошая слава.
Я лишь хмыкнул, доедая чуть тёплую кашу.
«Ох уж эти вьюноши…
И вновь — порывы юных лет, И взрывы сил, и крайность мнений…
Я уже ждал всю свою прошлую жизнь. Хватит! Больше не желаю жить тихо и постоянно чего-то боятся…»
Мысли были тяжёлые, как камни, падающие с обрыва. В груди ныл имплант, ожоги чесались, но перед глазами всё время вставал образ Леночки, от чего постоянно хотелось глупо улыбаться…
***
Суббота началась стандартно. Побудка, толчея в помывочной, зарядка на которую меня тоже выгнали.
Сытный завтрак и построение перед трапезной на плацу. Объявление расписаний нарядов и замечаний, а после фамилии тех, кто идёт в увольнительные.
Я стоял и размышлял как мне сегодня попасть в мастерские, неожиданно почувствовав тычок от соседа по строю, услышал его злой шёпот через зубы;
- …Горский, выходи…!
- Юнкер Горский! Выйти из строя!
- Есть, выйти из строя! – заорал я заполошно в ответ, и сделал шаг в перед.
Капитан-воспитатель продолжал зачитывать список фамилий, кому разрешена увольнительная до вечера воскресенья.
«Что за…? Какой увал?!» - мелькнула у меня паническая мысль, раньше Сашка всеми правдами и неправдами избегал этих поездок. Он чувствовал себя в дедовом доме чужим, лишним, а родительское имение было продана за долги. Особенно чуждость он почувствовал, когда дед взял молодую жену на старости лет, что была всего лишь на пять годочков постарше моего реципиента, которому не удалось наладить хороших взаимоотношений с ней. Да и не особо он старался это сделать, Шурик был замкнутым и нелюдимым парнем.
Но я? Мне было нечего стеснятся, да и любопытно поглядеть на «родовое гнездо» Горских.
А ещё там могло быть что-то, связанное с дедом и его экспериментом. Надо всё же узнать, что такое засунул этот старый хрыч в своего внука.
После получения приказа на руки, забежал в комнату и взял форменную шинель, всё же не май месяц. В кармане шинели нащупал несколько монеток и пару ассигнаций. Пересчитал - 12 рублей с мелочью – всё моё состояние. На извозчика хватит. Пешком идти далеко, да и на улице была «прелестная погода» состоявшая из мелкого дождя, серого неба и холодного ветра.
Я максимально быстро вылетел из училища, и не из парадного входа, чтоб не встретиться с неприятелями, ведь если появилось свободное время, его надо потратить на приятные вещи.
А лишние травмы мне сейчас совсем не нужны, ни Оболенского, ни Панкратова я со своим энергозапасом не одолею.
Нашел извозчика, что мокрой вороной восседал на козлах старенького экипажа, с мотором в одну тощую клячу, запрыгнул под тент на сухой диванчик, и крикнул;
- Екатерининская набережная 174! И давай побыстрее!
Мужичок очнулся, и обернувшись ко мне проговорил каркающим голосом, обдав меня запахом перегара и больных зубов;
- Далековато вашбродь! Только за целковый повезу! Овёс нынче…
- Давай, давай! – перебил я его. – Шевелись!
Извозчик хекнул, и шлёпнув вожжами по крупу лошадёнки, крикнул что-то матерное в её сторону. Та же, всхрапнув переступив с ноги на ногу, скоро потянула повозку к набережной.
***
Копыта звенели по мостовой, мелкий дождь бросал временами горсть капель в лицо, неприятно холодя и пытаясь забрать остатки тепла из-под тонкой юнкерской шинели.
Поездка через Петербург стала для меня путешествием в знакомый-незнакомый мир.
В этом городе была своя атмосфера. Над Невой, низко, величественно и медленно, разрывая собою пелену дождя, плыли гигантские сигары дирижаблей. Не те хлипкие цеппелины моего родного мира, а массивные, металлические чудовища. На их боках поблескивали императорские двуглавые орлы и сложные магические геральдические щиты знатных домов. Бесшумными миражами океанских китов они, кажется, пытались зацепится своим брюхом за городские шпили и кресты многочисленных церквей.
За всю поездку, я заметил только три огромных силуэта, но и этого мне хватило. В памяти моего реципиента хранилась информация о стоимости поездки на такой махине, и она была мне абсолютно не по карману...
Здесь рядом с обычными конными экипажами, порой проносились странные повозки, напоминавшие наши ретро-автомобили. Но были они почти бесшумными, с мерцающими артефактами под капотом - дорогие игрушки богатеев и аристократов.
Знакомые очертания превращались в сказочные образы, при этом оставаясь полностью реальными и осязаемыми.
И все набережные, все мостовые, фасады и цоколи так же одеты были в гранит. Только ещё более вычурно и помпезно.
Множество магических фонарей, светивших ровным, чуть мерцающим светом освещали этот город. На мостах – статуи не только львов и грифонов, но и каких-то фантастических существ. Этот Петербург был пропитан магией, как мой Ленинград – электричеством.
Мы подъехали к дому, когда я уже преизрядно замёрз. Особняк под номером 174 был выкрашен в странный жёлтый цвет. С кряхтением поднявшивсь со скамейки ландо, расплатился с извозчиком и выпрыгнул на мостовую. Взглянул на чуть облупленные стены, на зашторенные окна. Дом деда. Лабиринт прошлого. И, возможно, ключ к моему будущему.
Я стоял перед домом и никак не мог набраться решимости постучаться в дверь.
«Да, что это за приступ страха у меня?! Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут!» - с такими бравурными мыслями, я забежал на крыльцо особняка и с силой вжал кнопку дверного звонка.
За дверью звякнуло, и тут же, будто по команде, она распахнулась!
Передо мной стоял странный сутулый старик, с белёсыми как у трупа буркалами. Лицо его было гладко выбрито и испещрено многочисленными глубокими морщинами, он был в поношенной старинной ливрее, которая явно не принадлежала этому веку.
Но больше всего меня впечатлили его пальцы с большими потрескавшимися чёрными ногтями.
– Барин... Александр Васильевич? Радость-то какая. Сколько-ж уж дома не были… – голос старика, скрипучий и безэмоциональный, как несмазанные ворота, отвлёк меня от разглядывания этого представителя хоррор-фильмов моего мира. – Вас ждёт Марфа Фёдоровна в своих покоях. Приказала проводить, как только изволите явиться, - и неглубоко поклонившись, он повернулся спиной ко мне и скрылся в темноте прохода, давая мне возможность зайти в особняк.
«Ого, вот это страшилище! Сейчас заманит к себе, и будет потом бегать по пятам с криками, отдайте мозги!» - с весельем подумалось мне.
Вообще я заметил, что все мои реакции теперь стали моложе и импульсивнее. Воспоминания прошлой жизни стали более яркими и сочными, вспоминались стихи, книги и фильмы, что читал и смотрел тридцать лет тому назад. Кажется, это перемещение с последующим вселением в молодого парня изрядно стряхнуло старческую пыль с моей памяти, а Санькины гормоны добавляют веселья и юношеского безумства в мои чувства.
– Спасибо, Степан… – произнёс я, переступая порог. Сдал ему на руки свою шинель и снял сапоги, всунув ноги в тёплые тапки, предоставленные мне этим страшноватым лакеем. Внутри особняка пахло пылью, старой древесиной и болезнью. Тяжелый, сладковато-приторный запах аптечных снадобий.
Старик-лакей был в памяти моего реципиента, и да, он всегда так выглядел, просто Сашка никогда не обращал на него внимание. Этот слуга был для него частью антуража дедова дома, как комод или картины на стенах.
В обстановке особняка чувствовалось былое богатство, но теперь от него оставались только воспоминания. Скрипучий паркет и следы от снятых картин на стенах и пустые места вдоль стен, где явно раньше стояла мебель.
Настенные и потолочные бра горели тускло, и их мерцание создавало гнетущую атмосферу.
Мы шли по дому, а в моей голове всплывали воспоминания юноши, что провёл здесь последние 5 лет, перед поступлением в Михайловское училище.
После гибели родителей его забрал к себе дед, что служил в каком-то министерстве. Александр перевёлся в местную гимназию для небогатых дворян, где и учился до поступления в Магическое училище.
Углубиться в воспоминания я не успел, мы подошли ко входу в нужные нам покои, и старый слуга поскрёбся в высокую дверную створку.
– Войдите, – донесся до нас слабый, но чистый женский голос.
Комната вдовы была светлой, в пастельных тонах. Но воздух был густ от запахов лекарств и немощи. У окна, в глубоком кресле, полулежала, укрытая пледом, женщина, Марфа Фёдоровна Турова, вторая жена деда.
Сашка почти с ней не общался, он запомнил её как чуть испуганную и довольно красивую женщину, что казалась постоянно пребывала в неком недоумении и удивлении.
Но болезнь выбелила её лицо до прозрачности, прорисовала синевой вены на тонких руках, наделила впалостью щеки. Черты лица тонкие, правильные, когда-то, красивые, сейчас же изможденные. Только большие и ярко-зелёные глаза горели живым, добрым и чуть печальным светом.
– Сашенька? – она попыталась приподняться, слабая улыбка тронула её губы. – Наконец-то! Подойди, родной. Дай на тебя посмотреть. Ох, Господи... – в её глазах выступили слезы, когда она разглядела мои ожоги, лысину. – Что они с тобой сделали?!.. Этот негодяй Оболенский! Если б мои силы... я б ему показала! – она сжала кулачки с какой-то детской яростью, что мне стало одновременно смешно и больно. – Ну ничего, ничего, – заторопилась она, махнув рукой, словно прогоняя мрачные мысли. – Вот выздоровею немного, съезжу в наше рязанское поместье. Там управляющий, каналья, совсем обнаглел, с доходами мухлюет. Сменю его! Год-другой – и скопим на хорошего целителя. Самого сильного! Он эти... эти шрамы снимет. Как не бывало! Не переживай, Сашенька, всё будет хорошо.
Она говорила с такой искренней верой, с такой жалостью и заботой, что комок встал у меня в горле. Кто я ей? Этой, по сути, девчонки, что выдали за старого деда как живую грелку.
– Спасибо, Марфа Фёдоровна, – пробормотал я, садясь на стул рядом. – А вы как себя чувствуете? Лекаря вызывали?
Она махнула рукой, стараясь казаться легкомысленной:
– Пустяки! Простуда затяжная. Само пройдет. Лекаря... ну, знаешь, цены у них кусачие. Да и зачем тратиться? Экономим, – она кивнула в сторону окна, за которым виднелись крыши и трубы. – Особняк, он сейчас в банке под залог… Но это пустяки. Главное – ты в училище! У тебя есть шанс, Сашенька! Карьера, положение... Василий Фёдорович, – голос её дрогнул при имени деда, – Он так хотел, чтобы ты пошёл по его стопам. Офицером. Настоящим. Ты его не подведи, ладно?
Я мог только кивать, глотая подступившую к горлу горечь. Дела были хуже, чем мне казалось. Денег у неё не возьмёшь. Имение это тоже… Интересно, а на кого оно записано? Это наследство или её приданное? Надо как следует этот вопрос промониторить…
Поговорили ещё немного, она расспрашивала об училище и успеваемости. Журила меня, что редко её посещаю. Я старался отвечать ей уклончиво, но бодро. И по-видимому она утомилась и речь её стала чуть бессвязнее, так что поклонившись и пожелав ей здоровья, отправился в свою комнату, куда меня и сопроводил Степан.
Покои наследника рода, то бишь мои, были обширными и какими-то тёмными. Кровать с колоннами и балдахином, тяжелый письменный стол, книжные полки, заставленные пыльными томами по истории, геральдике, основам магии. Окно выходило во внутренний двор с осенним садом.
Я сел за письменный стол. Куда смотреть? С чего начать? Инстинктивно потянулся к верхнему ящику. Заедал. Я дернул сильнее – ящик с скрежетом открылся. Внутри – беспорядок. Старые письма, какие-то детские рисунки... и толстая папка из грубой кожи. "Завещание В.Ф. Горского. Для вскрытия по достижении совершеннолетия А.В. Горским".
Совершеннолетие в этом мире так-же как и в нашем, наступает в восемнадцать, а мне в сумме прожитых годочков побольше чем восемнадцать лет будет. Так что я смело развязал шнурки и открыл папку. Юридические термины, перечисление имений (большинство с пометкой "заложено" или "проданo для покрытия долгов"), упоминание о скромном содержании для Марфы Фёдоровны... И вдруг из страниц завещания, мне на колени выпал небольшой предмет.
Я поднял его. Металлический, холодный, размером и формой как современная USB-флешка, но непривычный мне пластик, а какой-то темный, матовый металл, и с концов слегка вогнутая и чуть шершавая поверхность. Никаких опознавательных знаков.
Чуть повертел странную штуковину в руках. Буквально в ту же минуту перед глазами поплыли строки, наложенные на реальность:
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]... Обнаружен Ключ-Идентификатор C-Level. Серийный номер: Gamma-0980v.**
**Назначение: Аутентификация и активация Оборудования Сектора C.0980v.**
**Статус Оборудования: НЕИЗВЕСТЕН.**
**Местоположение Оборудования: НЕИЗВЕСТНО.**
**Функционал Оборудования: НЕИЗВЕСТЕН.**
Сообщение исчезло так же внезапно, как появилось. Я замер, сжимая холодный металл "флешки" в потной ладони. Оборудование Сектора C.0980v? Что за хрень?! Я попытался мысленно допросить имплант;
«Эй, железяка?! Что это? Где искать? Что оно делает?»
Ответом стал лишь нарастающий гул белого шума в голове и пришедшая волна боли, что прокатилась по всему телу.
Через пару секунд боль отступила, оставив после себя звон в ушах и холодный пот. Я судорожно сглотнул.
«Понял не дурак, был бы дурак не понял! Дурные вопросы не задаём, ждём, когда имплант регенерирует полностью», - с этими мыслями сунул "флешку" во внутренний карман мундира, а сам вернулся к просмотру завещания. Листал страницы, покрытые аккуратным, но уже выцветающим почерком деда. И нашел в приложении список прочего недвижимого имущества:
"...а также Право Пользования и Доступа к лабораторному помещению, расположенному по адресу: г. Санкт-Петербург, В.О., Кожевенная линия, д. 37, строение 5 (бывшая складская пристройка верфи Ф. Джебеджана). Ключи от помещения хранятся у моего управляющего, Степана Козлова".
Что-то на грани предчувствия сказало мне, - «Вот оно!»…
Я посмотрел в окно. День был в самом разгаре, хотя конечно он был Питерским, а значит серым и быстротечным, но до вечера было ещё несколько часов, и если взять извозчика и рвануть сейчас на Васильевский остров, то можно успеть вернуться домой до темноты.
От азарта сердце забилось чаще.
Я вскочил. Нашел в ящике стола связку старых ключей. Степан, видимо, положил их сюда заранее, зная о пункте в завещании. Один ключ был массивным, странной формы. Ещё раз потрогал "флешку" в кармане. Твердый, холодный кусочек металла, за которым стояла какая-то тайна, и, возможно, моя теперешняя судьба.
Глава 6
Дом деда я покинул с небольшим скандалом, старый лакей ни как мне не хотел отдавать мою шинель.
- Александр Васильевич! Ну куда же Вы! Марфа Фёдоровна распорядилась насчет обеда! Ну ни как нельзя её огорчать! – ворчал и сопротивлялся моему уходу он.
- Степан, я постараюсь вернуться до вечера, так что хватит упрямиться и неси мою одежду!
Наконец выскочив на улицу, я быстро поймал извозчика, назвав адрес и сговорившись с ним за полтину, вскочил в его старенькое ландо, пропахшее мокрой кожей и прелой соломой.
– Ох, ваше благородие, далековато... – ныл извозчик, тем не менее подстёгивая свою кособокую лошадку, – Да и места там ноне... неспокойные. После пожара на верфи Джебеджана, как та пристань обветшала, всякий сброд шастает. Грабежи, говорят...
Я откинулся на жесткую спинку сиденья, не слушая его нытьё, сгорело и сгорело, мне только посмотреть, а там решим.
Мы выехали на Николаевский мост. Ветер сразу усилился, внизу Нева, серая и тяжёлая, несла маленькие кораблики и баржи.
«Надо что-то планировать на будущее, плыть по течению больше не желаю, этот год надо доучится, а после решать. Судя по заголовкам газет война неизбежна. В которой мне, как дворянину придётся участвовать, и моё желание тут никого не интересует».
Дорога тянулась мучительно долго. Дождь не утихал и желание вернуться в тёплый особняк всё сильнее и сильнее охватывало меня.
Васильевский остров был местом скопления трущоб и различных бедняцких доходных домов. Если на набережной ещё стояли приличные и красивые фасады, то уже на линиях, которыми тут называли улицы, мостовые были покрыты грязью, все стены домов будто соревновались в оттенках серости.В общем дома ниже, грязнее, воздух пропах гарью и стоялой водой, пополам с нечистотами.
Промзона-с.
А ещё тут было катастрофично мало уличных фонарей, так что обратно мне будет добираться нелегко.
Память моего реципиента выдавала обрывки: дед, суровый и молчаливый, везёт его сюда в закрытом экипаже... запах краски и металла... страх перед огромными грохочущими станками и смутное ощущение тайны, чего-то спрятанного за толстыми стенами.
Через сорок минут, показавшихся вечностью, извозчик свернул в совсем уж грязный и пустынный переулок.
– Вот, ваше благородие, – буркнул он, останавливаясь у глухого забора из покоробленных досок. За ним виднелись очертания массивного и высокого одноэтажного здания из темно-красного кирпича. Крыша местами была почерневшей, но выглядела целой, окна забиты досками. Рядом полуразрушенные корпуса бывшей верфи, черные скелеты кранов упирались в свинцовое небо. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь воем ветра в разбитых стеклах и скрипом ржавых петель где-то в глубине территории. Место и правда выглядело недобрым и заброшенным.
Выпрыгнув, сунул ему обещанный полтинник.
- Дождись меня, сверху рубль дам. Обернусь быстро, пол часика, не более, - предложил я извозчику, уходить отсюда пешком мне совсем не улыбалось.
– Да не, ваше благородие! Здеся место такое, что чуть стемнеет, так и городовые пропадают! – поспешно ответил мужик, пряча монеты. – Честное слово, места тут лихие! Ещё до темноты выбирайтесь, а то... – он махнул рукой в сторону мрачных развалин, – Тут и днём-то нехорошо, а уж к ночи... всякая нежить, да лихие люди шастают. Оборотни, говорят, водятся! В прошлом месяце двоих купцов ограбили до нитки да в Неву спустили! – он уже разворачивал лошадь, торопясь убраться. – Счастливо оставаться, ваше благородие!
Экипаж, скрипя и подпрыгивая на ухабах, быстро скрылся за поворотом. Я остался один.
Ветер завыл громче, и дождь с новой силой стал поливать окружающую грязь, в общем обстановка после отъезда извозчика стала еще более зловещей. Я подошёл к бывшим воротам в заборе, сами воротины валялись тут же в луже, давая возможность пройти посуху. За ними открылась утоптанная площадка, ведущая к массивной двери пристройки, которая по внешнему виду напоминала большой амбар или ангар. Было это сооружение высотой метров шесть-семь и имело под крышей ряд широких окон, ныне плотно заколоченных. Подойдя ближе к двери из толстых досок, обитых для прочности почерневшим от времени железом, увидел свежие и глубокие вмятины, явные следы топора и лома. Кто-то недавно пытался вломиться сюда и кажется безрезультатно.
Сердце застучало чаще, сейчас станет понятно для какой цели и ради чего я мок и мёрз.
Достал связку ключей, найденных в столе и стал подбирать по одному к расцарапанной скважине. Как всегда, подошёл именно последний, массивный ключ странной, змеевидной формы.
Поворот, тяжёлый щелчок, ещё один и я налег плечом на дверь… не идёт. Тут до меня дошло что скорее всего она открывается наружу. Пронзительный скрип ознаменовал мою победу над этой створкой, и она открывшись пропустила меня в полумрак… совершенно пустого помещения!
Запах ударил в ноздри – пыль, сырость, тление, что-то химическое, едкое, сладковато-приторное. Я шагнул внутрь, прикрыв дверь за собой. Глаза медленно привыкали к слабому свету, проникавшему сквозь щели в заколоченных окнах. Помещение выглядело большим, пустым и мрачным, только в ближнем левом углу виднелась груда какого-то деревянного хлама. Высокий потолок терялся в тенях, на кирпичном же полу пыль, деревянная труха и птичий помёт. На правой стене - большие ворота, заколоченные изнутри.
Вот вообще-то и всё.
Разочарование, холодное и тяжёлое, попыталось сдавить горло, но это было чувство прежнего Сашки, я же понимал, то, чем занимался дед этого тельца, должно быть спрятано очень и очень хорошо.
Я начал методично обходить стены, стуча кулаком по кирпичной кладке в поисках пустот, вглядываясь в каждый скол, каждую трещину. Мои сапоги глухо стучали по полу, но звук моих шагов тонул в шуме дождя и это не облегчало мне задачу...
Ничего. Я слышал только шум осеннего ливня по жестяной крыше и завывание ветра снаружи. Пол под ногами казался монолитным. Ни люков, ни намёков на подвал. Только пыль да запустение.
Час прошёл в бесплодных поисках. Я уже готов был плюнуть, ругнуться и уходить, когда рука инстинктивно полезла в карман и сжала холодный металл ключа-идентификатора.
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]\... Ключ-Идентификатор Gamma-0980v активирован... Сканирование периметра... Обнаружена пространственная аномалия... Интеграция...**
В голове резко дернуло, как от слабого удара током. Мир перед глазами поплыл, затем резко изменился. Пыльный ангар остался, но на его фоне, словно проекция, наложилось что-то иное. В углу, примыкающем к соседнему корпусу верфи, где по всем законам реальности должна была быть сплошная кирпичная стена, теперь явственно проступал контур высокой, узкой двери. Он мерцал призрачным синим светом, очерченный сложным узором энергетических линий – рун, которые мой имплант тут же начал анализировать и частично расшифровывать. Иллюзия. Или портал. Имплант настойчиво «тянул» мой взгляд именно туда.
Сердце бешено заколотилось. Вот оно! Я почти бегом пересек ангар, остановившись перед мерцающим контуром. Двери как физического объекта не было – только светящийся прямоугольник в стене. Я протянул руку. Пальцы встретили не кирпич, а что-то невесомо-упругое и абсолютно не реальное, как мыльная пена, до которой пытаешься дотронуться с закрытыми глазами. Но при этом моя рука не могла пройти через неё.
Внутри импланта что-то пискнуло и на меня опять начал накатывать белый шум обычно предваряющий волну боли, но испугаться я не успел, так как в туже секунду перед глазами побежал текст;
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]\... Аутентификация подтверждена... Доступ C-Level разрешён... Деактивация защитного поля...**
Синий контур двери полыхнул алым и погас. Я опять протянул руку к проёму, но теперь она легко прошла сквозь иллюзорную кирпичную кладку.
«Чёртова платформа три четверти…» - иронично промелькнуло в голове, и более не колеблясь шагнул вперёд. Ощущение было странным – будто идёшь сквозь плотную, холодную завесу из воды. Мгновение темноты, и вот я уже стою не в пыльном ангаре, а в совершенно ином помещении.
Воздух здесь был другим. Сухой, с запахом озона, металла и старого масла, а ещё отчётливо пахло жжёным пластиком. Свет, холодный и яркий, лился с потолка, и его источник был мне не виден, помещение было такого же размера, как ангар снаружи, но обстановка разительно отличалась. Вдоль стен тянулись прочные металлические стеллажи, доверху заставленные деревянными ящиками и какими-то непонятными деталями. Тут был явно свой порядок, но пока я его не улавливал.
В центре помещения, ярко освещённый, стоял массивный стол похожий на рабочий верстак. Он был весь завален десятками мелких и крупных деталей какого-то техногенного вида, поблескивающих серебристо-серыми боками, какими-то хитросплетёнными скрутками странных трубок различного диаметра.
Я узнал паяльную станцию футуристического вида, микроскоп, инструменты странной формы…
И бумаги, много бумаг...
Странного вида чертежи с непонятными схемами испещрёнными пометками, записи формул на языке, что походил на немецкий, непонятные графики напоминающие звездные карты.
Но мой взгляд сразу притянуло то, что стояло чуть поодаль, в тени. Кресло. Массивное, из полированного черного материала, с высокой спинкой, подголовником и множеством шарниров. Оно напоминало стоматологическое кресло из кошмаров или... кресло пилота какого-то космического корабля. К нему тянулись гибкие шланги и пучки проводов, соединённые с непонятными блоками под верстаком.
Увидев его, я замер.
В голове резко, болезненно рвануло. Воспоминания Сашки, касающиеся этого места, вырвались наружу. Я увидел себя – маленького и испуганного, сидящего в этом кресле. Жёсткий свет лампы резал глаза. Дед, Василий Фёдорович, в белом халате, что-то настраивал на панели рядом. Его лицо было сосредоточенным и строгим. Несколько коротких реплик в мою сторону;
«Не бойся! Терпи! Сейчас будет чуть неприятно!»
И жгучая боль где-то глубоко в груди, спазм и крик, который не мог вырваться наружу, ощущение, будто тебя рвут на части изнутри... И темнота. Воспоминания резко оборвались, оставляя во рту вкус страха и металла.
«Так вот где...» – пронеслось в голове с ледяной ясностью. – «Вот где он это в меня вживил».
Я сглотнул комок в горле, отводя взгляд от кресла. Страх сменился холодной яростью.
«Старый фанатик. А ведь он почти убил внука…»
Но сейчас было не до эмоций. Время поджимало. Я бросился к верстаку, лихорадочно перебирая бумаги. Чертежи человекообразных механизмов похожих на тот, что собирала Лена, схемы каких-то устройств и непонятные рисунки, похожие на структурированные чертежи магических заклинаний…
Но не было главного! Ни одного дневника, ни одного отчёта, ни одной пояснительной записки на русском языке!
Где же дед хранил свои мысли? Где инструкции? Где хоть какое-то объяснение, что это за оборудование и что с ним делать? Я рылся в ящиках верстака, заглядывал под него – пусто.
Нашёл несколько закрытых металлических шкафов, у дальней стены. Разумеется, они были заперты, а ключи к ним, что были на моей связке не подходили. Я даже попробовал потыкать в них «флешкой», но эффект был нулевой. Вскрывать их подручными средствами сейчас было мне не с руки, и я оставил их в покое.
Единственный прибыток, это стопочка империалов, что стояла рядом с подобием муфельной печи. Видимо их хотели расплавить и сделать какую-то отливку, но не успели...
В стопке было двадцать монет, то есть двести рублей золотом или, если переводить на ассигнации, где-то триста рубликов.
«Это я удачно зашёл…» - вяло думалось мне пока я перебирал тяжёлые монеты в руках.
Сейчас мне эти деньги были не особо нужны, хотя мундир новый справить требовалось, да и остальной гардероб, всё-таки Сашка изрядно вытянулся и в основном все вещи были мне маловаты…
Но почему-то мысли мои всё время возвращались к вдове деда, Марфе Фёдоровне. В её бедственном состоянии эти деньги были как нельзя кстати…
А гардероб можно отдать на перешивку. Да и дедовы костюмы надо будет посмотреть…
Побродил ещё немного по этому странному помещению, что было помесью склада с мастерской и лабораторией, с удовольствием поглазев на странного вида техногенные артефакты, но руками конечно ничего не лапал, а то мало ли.
Кстати. Что-либо похожие на изделия из моего мира тут не было, по крайней мере я здесь ничего подобного не увидел.
Пора было уходить. В последний раз окинул взглядом помещение – стеллажи с арсеналом непонятных технологий, зловещее кресло, верстак с неразгаданными тайнами.
Сжав в кармане холодный ключ-идентификатор, шагнул обратно сквозь иллюзию стены. Ощущение холодной завесы – и я снова в пыльном, тёмном кирпичном ангаре.
Обернувшись увидел, как контур двери погас за моей спиной, снова став непроницаемой кирпичной кладкой.
Контраст атмосферы был конечно поразительный; там сухо и технологично, здесь же шум дождя по голой жести крыши и запах крысиного помёта.
Выйдя на улицу, запер массивную наружную дверь. Питерские сумерки вступали в свои владения и стремительно приближали наступление ночной мглы. Воздух стал ещё холоднее, ветер резал лицо колючей сыростью.
Я оглядел здание лаборатории, затем соседние постройки. И замер.
Та стена где был вход в секретное помещение, снаружи была абсолютно голой, без окон или дверей, и смотрела она на стену соседнего полуразрушенного цеха. Никаких выступов, никакого дополнительного объёма…
«Пространственный карман…» – с изумлением и долей суеверного страха подумал я. – «Или складка реальности… Это тебе не артефактный фонарь, это брат - рояль».
Это открытие одновременно восхищало и пугало…
«Может я в коме лежу, и у меня мозг умирает, поэтому всякая муть чудится? Может я слишком много читал на ночь своей внучке Гарри Поттера, и теперь мой больной разум перемешивает все мои знания в причудливый микс из прочитанного и увиденного? И именно поэтому я себя веду так импульсивно? А всё окружающее это просто «трип» умирающего мозга?!» - меня стал охватывать страх и, чтоб сразу прервать свои подозрения, я со всей силы на которую был способен, влепил своим кулаком в стену.
Было больно, даже очень больно.
Я смотрел на ободранные об кирпич костяшки и понимал, что такая боль может быть только в реальности, так что нечего тут переливать из пустого в порожнее и выдумывать себе проблемы, хватит и тех, что достались мне с этим телом.
«Но как-же больно-то, массаракш!» - ругался я про себя, слизывая кровь с кровящего кулака.
Пора было двигаться к своей Катерине Матвеевне, то есть к Марфе Фёдоровне, ведь когда мне попадётся извозчик не ясно, а топать через полгорода домой под дождём не самое интересное время провождение.
Подняв воротник шинели и сунув руки в карманы, зашагал быстрым шагом в сторону обжитых мест, где был шанс поймать пролётку.
Тишиною трущобы не отличались, они были полны своих самобытных мелодий; лаем собак, скрипом дверей, далёким пьяным хохотом и чьим-то отчаянным визгом, что резко оборвался на высокой ноте. Под моими сапогами чавкала грязь, и я вся время пытался выбрать путь по суше, пытаясь лишний раз не подвергать себя риску утопнуть в одном из тех водоёмов, которые по чьему-то допущению назывались лужами. Тени в переулках сгущались, превращаясь в чёрные провалы. Запах нечистот и гнили становился всё более устойчивым, но кажется к нему почти адаптировался мой нос, и даже полуразложившийся собачий труп, что плавал поверх грязи, не вызвал у меня никаких мыслей.
Я просто ускорил шаг…
Именно в этот момент почувствовал, что за мной идут. Кажется, я проходил одну из многочисленных подворотен, когда что-то дернуло меня обернуться, и в неверном свете увидел две мужских фигуры, что следовали за мной.
С одной стороны, могло быть и совпадением, но прожив девяностые в родном городе-герое, в такие вещи верил слабо, и мне надо было или бежать, или найти место где буду отбиваться.
Но предчувствие надвигающихся проблем было подобно пауку, ползущему по шее…
Впереди между домов показался отсвет уличного фонаря, и это вселило в меня надежду, что всё обойдётся и не придётся защищать свою жизнь под холодным дождливым небом.
Выскочив из проулка под фонарь понял, что зря надеялся. Под неярким светом, в струях дождя стояли двое, их длиннополые армяки напоминали плащи «чумных» докторов.
Сзади послышался топот ног, и вся ситуация окончательно стала понятна и ясна - миром не разойдёмся.
Мне не хотелось ввязываться в драку, но то что я видел показывало, разговоры разговаривать со мной никто не будет. И как говорил один известный товарищ из моего мира, если драка неизбежна - бей первым. Но всё же я чувствовал, что требуется соблюсти какой-то регламент или обряд, так что не доходя метров до фигур под фонарём, остановился.
- Не подскажите как пройти в библиотеку? – максимально беззаботным голосом с улыбкой произнёс я.
Двое бородатых с некой оторопью поглядели друг на друга, а потом тот что выглядел по старше вопросительно глянул мне за спину, и видимо получил какой-то знак от моих преследователей, улыбнулся мне вовсе свои гнилые зубы и сделал шаг в перёд.
Время для меня застыло, вся та энергия, что скапливалась в моём импланте, моей волей была направлена к ладоням, и вырвавшись на волю - брошена в моих преследователей как некая цепная молния!
Всполох холодного света и треск электрического разряда, и я хоть и временно ослеп яркой дуги, но быстро сместился в сторону, сделав два шага в лево.
С трудом проморгавшись увидел на земле три тела…
«Где четвёртый?!..» - со злостью подумал я, и тут же ослепительная вспышка боли расцвела у меня в затылке и бросила меня в глубокую лужу. Мыслей не было, боли не было… в голове поселилась тяжесть, которая предлагала мне лечь в такую податливую и мягкую грязь и на пару минут закрыть глаза…
- Сволочные аристократики… - произнёс хриплый голос надо мной, а я не дожидаясь следующего удара пустил весь оставшийся резерв в грязную воду, старательно пытаясь направить ток электричества в сторону оставшегося на ногах татя.
-Агррр! – буквально звериное рычание послышалось у меня из-за спины, и я, сделав над собой усилие перекатился в сторону.
Рядом с тем местом где до этого лежал, стоял тот улыбчивый, правда теперь он скалился от боли, а вокруг него светилась энергетическая сетка…
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]\... Сигнал на сопряжение R16d2! Найден купол защиты! Права на доступ… Владелец не найден. Принять административные права?**
- Конечно принять… - я попробовал прокричать, но из горла вырвался только хриплый шёпот.
В голове щёлкнуло и у меня появилось осознание, что теперь у меня есть ещё одна рука или ладонь, которую я незамедлительно с силой сжал!
Крик нестерпимой боли пронзил дождливую мглу и тут же завяз в ней, а то что осталось от здоровяка рухнуло в грязь на землю.
«Надо вставать… И раз, и два, ручку поднимем, ножку поднимем и в ручку возьмём. Блин, какая муть в голову лезет. Надо валить от сюда побыстрее, пока сознательные жители городовых не позвали, хотя вряд ли здесь живут сознательные жители… Хотя фонарь то цел...» - в голове ворочались мысли, с трудом прорываясь через пульсирующую боль, что одарил меня этот улыбчивый.
Имплант подсвечивал модуль энерго-щита на теле незадачливого разбойника, а точнее на том что осталось от тела. Эта хрень – купол защиты – просто, вместе с телом нападающего, сжалась в шар диаметром метр!
От вида тела разбойника меня замутило, и остатки завтрака попробовали вырваться на волю, но мне они были дороги как память, так что я мужественно сдержал «души широкие порывы» и решил пока полюбопытствовать, как дела у остальных разбойничков. Заодно имелась надежда, что и тошнота отступит, ведь мне придётся лезть руками прямо в то месиво, что осталось от улыбчивого, ведь амулет щита он носил на шее под одеждой…
Остальная троица была убита наглухо и бесповоротно. Трупы я ощупал и ничего толком не нашёл; пару серебрушек, дубинка с металлическим оголовьем, кистень которым кажется меня и должны были отоварить сзади и четырёхгранное длинное шило.
«Собственно, что и требовалось доказать, меня собирались убить – просто и незатейливо. Надеюсь у служителей закона ко мне не будет ни каких претензий», - с такими мыслями я и подошёл к человеку-комку, тошнота попробовала опять взять вверх надомной, но мне было уже не до неё – вдалеке послышался свисток городового, пора было срочно рвать когти.
Наверное, поиски этого амулета в моих мемуарах займут почётное место среди самых мерзких манипуляций…
Когда я всё же добрался до освещённых улиц, мой внешний вид оказался настолько грязен и мерзок, что извозчик, увидев меня стал помахивать кнутовищем и грозится, что сейчас меня им огреет. С большим трудом смог объяснить, что я пострадал от разбойников, а после он потребовал у меня рупь за поездку и, прежде чем меня пустить в коляску, ворча постелил чистую рогожу на сиденье, чтоб де – «…незагрязите мне тут, ваш благородие, а то вон у вас и кровище с грязищей, где ж вас тати-то поваляли, а?»
Трясясь в повозке, думал, что сейчас буду говорить, Марфе Фёдоровне о своей отлучки и внешнем виде.
Глава 7
Когда остановился экипаж, я не понял, видимо задремал, и очнулся только от окрика извозчика.
- …Приехали говорю, ваш бродь! Особняк значит, нумер сто семьдесят восьмой по Екатерининской набережной!
- Слышу, не кричи. Пригрелся у тебя, так вёз меня аккуратно, благодарю любезный. Держи оплату, - и передав деньги за проезд, выбрался из коляски.
Ноги затекли, тело ломило, голова пульсировала болью, что сконцентрировалась в затылке, но это было мелочью перед надеждой на большую горячую ванну, которая стояла будто мираж перед моими глазами.
Дверь особняка распахнулась еще до того, как я успел нажать на звонок. На пороге, мрачным изваянием застыл Степан. Его мертвенно-белые глаза без выражения скользнули по моей фигуре, задержавшись на грязных, промокших насквозь сапогах и на разорванном в нескольких местах локте мундира.
— Доброй ночи, Александр Васильевич, — его голос, словно скрип могильной ограды, разорвал ночную тишину улицы.
«Вот, б..я, чёртов зомби!» - ругнулся я мысленно, и кивнув ему приветственно, двинулся в дом, что манил меня своим теплом.
Пока разоблачался, слуга нудел и выговаривал мне за опоздание;
— Поздненько изволили пожаловать. Ужин пропущен. Марфа Фёдоровна беспокоилась, спрашивала. Велела передать вам: как только будете готовы — подняться к ней.
Рассматривая мой мундир, что был в крови и грязи, он качал головой, и его костлявые пальцы с потрескавшимися ногтями шевелились, будто паучьи лапки. — Испорчен, но ничего, сейчас Анне отнесу. Почистит и подштопает… - и глянув на меня оценивающе, - Да и подошьёт его, а то вы вытянулись сильно.
- Замечательно, Степан. А сейчас мне нужна ванна и горячая вода… и найди мне халат, - устало пробормотал я, шлёпая босыми ногами по холодному полу в сторону санузла.
- Вы сейчас очень похожи на Василия Фёдоровича, - проскрипел мне в спину старый слуга, - Он тоже в вашем возрасте постоянно попадал в приключения…
Я не оборачиваясь устало махнул рукой в ответ, сейчас у меня не было никаких сил интересоваться прошлым, но зарубку себе на память сделал - этот сентиментальный зомби может оказаться кладезем полезной информации.
* * *
Над огромной белоснежной ванной, наполненной почти до краев, стелился душистый пар. Аромат мыла, насыщенный и густой, смешивался с благоуханием шампуня и нежными цветочными нотами из стеклянных пузырьков, которые я по неосторожности уронил к себе в воду.
Погрузившись по самые ноздри в это волшебное тепло, зажмурился и издал стон блаженства...
Нега растекалась по закоченевшим мышцам, растворяя собой ход ледяную хватку питерской осени. Единственное, что омрачало моё состояние, это обрывки воспоминаний сегодняшних похождений, что всплывали перед глазами…
«Ладно, надо оставить прокрастинацию для других моментов жизни, сейчас надо решить, что говорить Марфе, а о чём умолчать… Собственно, а зачем мне вообще ей что-либо говорить? Кто она такая для меня? Хотя тут вопрос в другом – зачем она мне? Ведь в завещании деда, а я его отлично запомнил, нет и слова о том, что ей, что-либо тут принадлежит! Даже та земля, про которую она мне говорила, что управляющий там плохой, даже она по завещанию моя… И единственная обязанность, что лежит на мне, это выделять ей как родственнице содержание, надо отметить, не особо большое содержание. Так что как выздоровеет, надо её приставить к какому-нибудь делу или просто выдать замуж…» - мысли мои начали путаться, я понял, что меня неумолимо клонит в сон и пора вставать.
С трудом завершив гигиенические процедуры, я потянулся к небольшому зеркальцу на цепочке, висевшему на стене рядом с ванной, и поднес его к затылку, ловя отражение в большом зеркале над раковиной. Картина открылась нерадостная.
На затылке, чуть левее центра, красовалась внушительная шишка. Кожа над ней была натянута и лоснилась багрово-синюшным цветом. Но, что удивительно, несмотря на внушительный «рог», голова не кружилась и тошноты не было. Мысли, хоть и замедленные усталостью, были ясными. «Магия лечит или имплант? Или просто крепкая башка у Сашки, а теперь и у меня? Ведь бил это урод на наверняка …»
Шишка чуть пульсировала тупой болью, но было терпимо.
«Ничего, переживем. Главное, что череп не треснул», - удовлетворённо думал я, рассматривая себя в зеркало.
Моё нынешнее тело было поджаро и тренировано, совершенно зря я на него грешил в начале. В училище ответственно подходили к развитию своих студентов. Да, бугрящихся мышц не было, но общий каркас был твёрд и рельефен. Так что можно было без стеснения показаться в неглиже перед дамой сердца. Да и уд мужской был адекватных размеров.
В общем собой я был доволен, и вытеревшись насухо вышел в смежный с ванной будуар.
На изящной резной вешалке, слева, висел мягкий халат тёмно-бордового цвета и под ним стояла пара тёплых чуть стоптанных домашних туфель.
Водные процедуры меня несколько взбодрили и настроение стало более радужным, а теплый и уютный халат добавил ещё благодушия.
Деньги, привезённые мною из лаборатории, лежали в кармане мундира, который, вместе с шинелью, забрал на чистку и починку, старый слуга. Сомневался я, что он их тронет, вороватость в нем не чувствовалась, скорее какое-то мрачное, почти монашеское служение дому Горских.
Когда я открыл дверь в коридор, сразу отшатнулся от неё. Прямо за ней стоял Степан, его мрачная фигура была окружена полумраком, и только его белесые буркалы ярко светились.
- Степан, ты меня до инфаркта довести желаешь, что ли?! – ругнулся я на него от неожиданности.
- В роде Горских никогда не было такого, чтобы кто-то умер от испуга, - проскрипел этот тролль в обличии зомби, - В гостиной ожидает лекарь, вызванный для вашего осмотра Марфой Фёдоровной.
На некоторое время я впал в ступор.
— Лекарь? — удивился я — Марфа Фёдоровна? Зачем?
— Так точно-с. Велела осмотреть лекарю Вас, как вернетесь. Беспокоилась.
«Вот те раз», — подумал я с досадой и некой теплотой. — «Себе денег на лечение жалко, а мне лекаря вызвала. Дурочка молодая…» - моё ворчание было скорее привычным щитом от сентиментальности, чем недовольством.
— Ладно… раз уж приехал… пошли посмотрим, с чем здесь лекарей едят…
* * *
Гостиная показалась мне прохладной, несмотря на жарко растопленную голландскую печь, которая гудела от пламени. Воздух был пропитан запахом старой мебели и слабым ненавязчивым ароматом лекарственных трав. У печи стоял невысокий, плотный господин в сюртуке. Его лицо было круглым, добродушным, но глаза – маленькие, острые, как буравчики, — оценивающе скользнули по мне, едва я вошел.
– Разрешите представиться! Апостол Спиридонович Захаркин, маг-лекарь пятого разряда, - произнес он бодро, и протянул мне руку для приветствия.
Я представился в ответ и пожал его мягкую, но в тоже время сильную руку.
- Марфа Фёдоровна попросила Вас осмотреть, говорит, упали и сильно головой ударились? И видок у Вас, Александр Фёдорович, простите, не ахти… ожоги-с, но Вы молоды, а это главное. Давайте-ка Вас осмотрим, снимите-ка халатик, пожалуйста.
Я чуть замешкался, ругая про себя Степана, что явно доложил вдове, о моём, но всё же послушал лекаря и снял халат.
Прохлада гостиной тут же стала вытягивать из меня тепло и покрывать распаренную кожу толпою мурашек.
Стоять посреди гостиной совершенно голым было странно. Шрамы от ожогов, лысина, синяки – вся моя «красота» была как на ладони.
«Ну по крайней мере, я могу признаться, что эксгибиционизм – это не моё, и тем более чувствовать себя лабораторным экспонатом мне не по нраву», - мысли текли вяло, а по коже гуляли мурашки, пока лекарь делал странные пасы руками. Но вся моя дремотность прошла, как только руки Апостола Спиридоновича начали светиться мягким желтоватым сиянием.
В этот момент дверь из внутренних покоев тихо открылась, и на пороге гостиной замерла Марфа Фёдоровна. Она была в простом домашнем платье, бледная, с тенью беспокойства на изможденном лице. Ее взгляд упал на меня, на мое голое обожжённое тело. И она застыла, как вкопанная, широко раскрыв свои большие зеленые глаза, на её лице смешались изумление, смущение и… что-то еще, чего я не мог понять. Казалось, она даже не дышала.
Я постарался не подать виду, что заметил вдову, да и лекарь, увлеченный своим делом, не увидел ее появления. Его светящиеся руки скользили в сантиметре от моей кожи, особенно тщательно обследуя голову и грудь, где ныло под ребрами. Энергетические потоки его диагностики визуализировались моим имплантом, как яркие светящиеся нити – я видел их структуру, точки приложения, как они «щупали» мою энергетику, кости, ткани. Это было завораживающим зрелищем.
— Гм… — промычал лекарь, сосредоточенно хмуря лоб. — Сотрясения, слава Творцу, нет. Шишка конечно знатная, но кости целы. Ожоги… заживают быстро. Просто чудесно, как быстро заживают, — он перевел светящиеся руки ниже, к животу, и стал выписывать пасы вокруг моего паха.
— Скажите, юнкер, проблем с… гм… мочеиспусканием нет? Не замечали темных сгустков в моче? Эректильная функция?
Я едва сдержал усмешку, и сделал титаническое усилие воли, подавляя естественную реакцию на откровенно рассматривающую меня молодую женщину, которая хоть и измождена продолжительной болезнью, но была красива, и достаточно фигуриста, чтоб домашние платье не могло этого скрыть.
— Нет, — постарался я, ответить спокойно и равнодушно, — Ничего такого не замечал. Все в порядке.
— Ну и славно, — лекарь разом погасил магическое свечение рук. — Можно сказать, всё теперь пределах нормы. Гематому я убрал, последствия от удара минимализировал. Прописываю Вам усиленное питание и крепкий сон, - он ободрительно мне улыбнулся, и обернувшись заметил вдову. Тут же его лицо расплылось в учтивой улыбке.
— А, Марфа Фёдоровна! Здравствуйте! Как Ваше самочувствие? Александара Васильевича я посмотрел, Вы совершенно правильно сделали, что позвали меня – травмы головы очень коварны. Но в нашем случае всё хорошо, гематому с его головы убрал, последствия ..хм, тоже убрал. С вас, за визит и лечение, десять рублей. И да, если Вы не можете оплатить, то я отправлю счёт, в учебное заведение молодого человека.
Марфа Фёдоровна, услышав сумму, закашлялась. Не притворно, а по-настоящему, схватившись за грудь. Лекарь тактично отвел взгляд, давая ей откашляться. Когда кашель стих, он повторил, глядя уже на нее:
— Марфа Фёдоровна, я понимаю, Вы сейчас в стеснённых обстоятельствах, но мне тоже требуется кормить семью… - он замялся, но быстро продолжил, - Или я, всё же пошлю счет в училище? Но сразу предупреждаю, что у молодого человека из-за этого могут возникнуть некоторые проблемы. Нет, ни чего страшного! Но могут учинить расследование, а это знаете ли… чревато выводами.
И у нас с Вами и так набежало… - он покопался в потрепанном портфеле, достал записную книжку;
— За лечение вашей служанки Анны, тридцать два рублика. Микстуру и порошки для Вас готовил в этом месяце, ещё шестьдесят два. Итого девяносто четыре рубля. Я, конечно, не настаиваю на немедленной оплате, понимаю обстоятельства… но за юнкера – десять рублей сейчас, пожалуйста. А то накладно ездить по таким пустякам.
Ситуация была дурацкая: я стоял голый, ведь лекарь не дал разрешение одеваться, вместо этого он занялся денежным вопросом, ещё чувствовал, как по мне гуляет женский взгляд, и не справлялся с эрекцией, всё же юношеское тело требовало своего. И не могу сказать, что меня это сильно смущало, но лекарь был для меня сейчас явно лишним. Да и финансовый вопрос требовалось решить, а после заняться смущенной до предела Марфой Фёдоровной, которая пыталась отвести свой взгляд от моего тела, но постоянно проигрывала своему естеству.
— Апостол Спиридонович, Вы не против? — сказал я максимально спокойно, указывая на халат, и получив одобрительный взмах ладони, накинул на себя халат, - И не беспокойтесь, Ваши труды сейчас же оплачу самостоятельно, — я повернулся к Марфе Фёдоровне, стараясь смотреть спокойно и ровно, игнорируя ее смущенный взгляд, скользящий куда-то в сторону, — Марфа Фёдоровна, раз уж господин лекарь здесь, не угодно ли вам тоже осмотреться? Вы же совсем неважно выглядите. Я оплачу Ваш осмотр и, если потребуется, Ваше лечение.
— Сашенька, нет, что ты! — она вспыхнула, замахала руками. — Я же просто… простудилась немного. Пустяки! Не надо тратиться!
— Марфа Фёдоровна, — вмешался лекарь, почуяв возможность заработка. Его голос стал назидательно-отеческим. — Простуда – вещь коварная! Осложнения бывают страшные. Вон у ваших соседей, купцов Громовых, вся семья померла поочередно от воспаления легких. Начиналось все с пустяковой простуды! Лучше перестраховаться. Осмотр – дело минутное.
Молодая вдова растерянно посмотрела на меня, потом на лекаря. В ее глазах читалась паника – и от предложения осмотра, и от осознания новых трат.
- Пожалуйста, Марфа Фёдоровна, — сказал я мягко, но твердо. — Ваше здоровье очень важно для меня… — произнёс я, и тут же осознал ее двусмысленность в контексте моего недавнего вида. Марфа Фёдоровна покраснела еще сильнее. Лекарь едва заметно ухмыльнулся.
«Хрен ли ты лыбишься, крохобор?!» — мысленно выругался я, но произнёс конечно другое.
— Господин лекарь, будьте так добры, позаботьтесь о Марфе Фёдоровне. Я пока поднимусь в комнату и принесу деньги.
Не дожидаясь ответа, я вышел из гостиной, чувствуя на спине два взгляда: один – оценивающе-хитрый, а другой – растерянно-испуганный.
* * *
В моей комнате, на письменном столе, аккуратной стопочкой лежали двадцать золотых империалов и горка остальной денежной мелочи, что была в карманах моей одежды. Рядом стоял Степан с каменным лицом, видимо, только что, принёс эти деньги.
— Александр Васильевич, изволили оставить в мундире.
— Спасибо, Степан, — я взял пару монет, тяжелые, холодные, настоящие. — Скажи, сколько всего долгов сейчас у Марфы Фёдоровны? Кроме лекаря. За дом, за продукты? Хотя бы примерно.
Старик даже не моргнул. Всё его поведение вызывало некую чуждость. Он был словно совсем не человек.
— Дом в банке под залог кредита, проценты за полгода накопились, - монотонно стал перечислять он, - Управляющий в рязанском имении пишет, доходов почти нет, лесопильня не работает. В одной части леса был сильный пожар, а в другой после «бури», что-то завелось, и мужики туда боятся ходить. Бакалейщик на углу кредитует, но уже грозится перестать. Горничная Анна получает жалованье раз в три месяца, когда удается. Повар… повара нету давно. Готовлю я, — его голос был ровным, без упрека, просто констатация фактов. Картина вырисовывалась аховая.
«М-да… Вот тебе, бабка и юрьев день… Ну, собственно, деваться некуда – будем играть с теми картами, которые есть на руках», - думал я, отсчитывая деньги для лекаря. Остальные сгреб обратно в кучку.
— Степан, все финансовые вопросы теперь ко мне. Будем решать, что делать с долгами и остальным имуществом… Вот тебе на ближайшие расходы, - пододвинул к нему оставшуюся кучку денег, предварительно вынув оттуда один империал, - В банк попробую выбраться, на буднях. Буду решать с погашением процентов.
— Так точно, барин, — старик кивнул, ни тени удивления на лице. Как будто, так и должно было быть.
Я спустился обратно в холл. Лекарь как раз выходил из гостиной, застегивая свой портфель.
— Как здоровье Марфы Фёдоровны? — спросил я.
— Здорова, полностью! — лекарь развел руками, улыбаясь, — Как может быть здорова молодая красивая вдова. Небольшая анемия, нервное истощение на почве… гм… жизненных тягот. Прописал ей укрепляющую микстуру и покой. Главное ей сейчас питание получше и поменьше волнений, - он улыбнулся, — За осмотр и исцеление, еще пять рублей, с учетом микстуры.
Я молча отсчитал ему восемь золотых монет.
– Это с учётом долга, - проговорил я, передовая ему монеты. Лекарь с удивлением поглядел на империалы, пересчитал их и убрал в карман сюртука.
— Благодарю, ваше благородие. Всегда к вашим услугам.
Поймав его взгляд, тихо и холодно произнёс;
- Господин лекарь, я ценю вашу помощь, но у меня к вам интимный вопрос. Существует ли у Вас возможность… не распространяться о наших с вами делах? О здоровье и о финансовых взаимодействиях?
Лекарь напрягся и чуть вздёрнул подбородок. Его глаза сузились, холодно смотря на меня, и на лице появилась ироничная улыбка.
— Я человек чести, и врачебная тайна для меня не менее важна, чем здоровье пациентов. Подобных вольностей в своей практике не допускал и не допущу, можете быть спокойны.
В его голосе больше не было мягкости, передо мной сейчас находился дворянин, что заботится о своей чести.
— Ничуть не сомневался в этом, Апостол Спиридонович, но всё же был обязан уточнить. Прошу прощение, если своими словами нанёс Вам оскорбление. Благодарю вас за помощь Марфе Фёдоровне и мне. Надеюсь, что впредь наша семья сможет пользоваться услугами столь умелого специалиста.
Лекарь чуть поклонился, принимая мои извинения, и скомкано попрощавшись со мной - вышел, сопровождаемый незаменимым Степаном.
Уже поднимаясь по лестнице в свою комнату, обдумывал, где взять ключи от кабинета деда, ведь там могли остаться его записи. Степан же вновь неслышно возникший за моим плечом, на мой вопрос, лишь проскрипел своё равнодушное, все ключи, мол, что у него были, он отдал мне с завещанием деда.
И вот пребывая в этих мыслях я и почти столкнулся на площадке второго этажа с Марфой Фёдоровной. Выглядела она теперь по-другому. Помолодевшей, с румянцем на щеках, спину держит прямо, от чего немаленькая грудь волнующе вырывается из декольте домашнего платья. Ну и конечно из её глаз ушла некая обречённость, что разумеется добавляло ей красоты и уверенности. Но случайная встреча со мной на достаточно небольшом пяточке, опять ввергла её в мучительную растерянность и смущение.
— Александр… Сашенька… — начала она, теребя край платья. — Я… я не знаю, что сказать. Эти деньги… ты потратил столько! На мои… Зря, родной, зря! У тебя же свои нужды, мундир новый нужен, а я… я как-нибудь… - она срывалась на обречённый шёпот и не могла найти слов. Стояла передо мной, маленькая, хрупкая, изможденная, но в этот момент – бесконечно трогательная, и бесконечно близкая. Волна тепла и чего-то еще, острого и запретного, накатила на меня. Еще мгновение – и я бы схватил ее в охапку и потащил в свою комнату. Молодое тело требовало своего. Но разум старого Федора Семеновича останавливал меня, - «Стой, дурак! Она же в растерянности, она благодарна, но это не то! Сорвешься – все испортишь!»
Я сделал шаг вперед и не давая ей опомниться, положил указательный палец на её губы. Они были мягкими, чуть прохладными и очень манящим.
— Тсс, тихо-тихо, - нежно произнес я, — Никаких «зря». Никаких оправданий. Теперь я старший мужчина в этой семье, и моя обязанность – заботиться о всех. Не волнуйся, хорошо? Вот и ладушки. Спокойной ночи.
Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Смущение сменилось чем-то другим – удивлением, растерянностью, а потом… теплой волной благодарности. Она кивнула, едва заметно, не в силах вымолвить ни слова. Я убрал палец.
— Степан! — позвал негромко я, с трудом вырываясь из зелёных омутов глаз Марфы Фёдоровны.
- Слушаю внимательно, Александр Васильевич, - прозвучал его скрипучий голос от подножия лестницы.
— Распорядись, чтобы мне что-нибудь перекусить принесли в мою комнату, - и сдержанно кивнув молодой вдове, пошёл в свои покои.
Мой поздний ужин появился быстро, собственно его принёс Степан самолично.
Большая тарелка мясной нарезки с хреном, чуть тёплые тушёные овощи и ломоть серого хлеба. Горячий ароматный сбитень завершал пиршество. Проглотив всё подчистую, я поводил ещё жадным глазом, но добавки просить не стал, ибо лопну.
Умывшись после ночного пиршества, с наслаждением растянулся на своей широкой, пусть и жестковатой кровати. Казалось, что усталость моментально погрузит меня в сон, но мысли путались в голове, выкидывая по переменно образы лаборатории, ключа-идентификатора, Марфы Фёдоровны - превращаясь в планы на будущее. Сквозь эти метания пробивалось одно отчетливое ощущение – ответственности.
За себя. За этот дом. За эту хрупкую женщину, которая вдруг стала… своей? Членом семьи? Да, пожалуй.
Дёрнув за шнурок, погасил артефактный светильник.
Темнота комнаты, знакомая по детским воспоминаниям Сашки, сгустилась. За окном завывал ветер и барабанил опять занявшийся дождь.
Сон стал окутывать меня, и я уже почти нырнул в его уютные объятия, как дверь в мою комнату тихонько скрипнула.
Всю благодушную дремоту как рукой сняло. В приоткрытую створку, озаренную слабым светом из коридора, проскользнула женская фигура в длинном домашнем халате. На миг она замерла в нерешительности, будто прислушиваясь, но спустя пару секунд, неслышными шагами подошла к моей кровати. Я лежал не шевелясь, затаив дыхание, не понимая, что происходит.
Она остановилась у самого изголовья. В полумраке я видел очертания ее лица, большие зелёные глаза, смотрящие на меня. Молодая женщина одним решительным, но удивительно плавным движением сбросила халат, обнажив стройную фигуру, что в призрачном свете, льющимся из окна, казалась вырезана из белого мрамора.
Она была прекрасна!
Молочная кожа, словно светящаяся в темноте, изумительно крупная грудь, с аккуратными ореолами сосков, и светлые кудряшки внизу живота.
И не произнося ни слова, она откинула край одеяла и скользнула под него. Прохлада ее тела коснулась моей кожи, моментально всколыхнув всё моё мужское естество и бросив меня в неистовый пламень желания.
Марфа прижалась ко мне всем своим обнажённым телом, обняла, спрятала лицо у меня на груди. Ее дыхание было частым, неровным. Она дрожала – то ли от волнения, то ли от возбуждения.
Я замер. Весь мир сузился до этой темной комнаты, до жара ее тела, до головокружительного смешения запахов – ее кожи и волос, сандала и цитруса, а ещё чего-то неуловимо женственного.
— Марфа… — прошептал я хрипло, сам не зная, что хочу сказать. Протестовать? Спросить «зачем»? Или просто констатировать факт ее присутствия?
Она не ответила, только приподнявшись на локтях положила свой пальчик к моим губам;
- Тсс… - проговорила она, и убрав свой пальчик жарко поцеловала меня, давая в этот бесконечный миг разрешение на всё.
Мои мысли исчезли, и темнота сомкнулась над нами, густая и сочная, оставляя только огонь двух тел, спутанное дыхание и невероятную, невозможную реальность этого мгновения.
Я брал её всю - ласково и твёрдо, будто укрощал дикое животное, что забыло руку хозяина. Она отзывалась мне хриплым дыханием и бессвязными словами, подаваясь на встречу в беспрестанной нежности и горя желанием получить меня всего.
Сколько раз меня скручивал спазм наслаждения, я не помнил, и выходил ли из нее хоть на мгновение, тоже. Она так и уснула, находясь в моих объятиях и со мной внутри себя. А меня же чуть отпустила похоть, и в голову стали закрадываться мысли, что теперь с этим делать?
Встав и сходив в уборную, я вернулся в кровать, и уже засыпая нежно обнял свою женщину.
Глава 8
Утро началось рано. Сон ушёл как-то быстро и без остатка.
Потянулся рукой на другую половину кровати — простыня была холодной и пустой. В комнате царил полумрак, сквозь щели в шторах пробивались бледные лучи зарождающегося нового дня, мутно подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки.
Марфа ушла, как и пришла. Оставив после себя лишь смятую простыню и призрачный, едва уловимый аромат сандала и чего-то женственного.
Я сел на кровать, потирая лицо ладонями.
«Ну что ж, ушла – ушла, всё же здесь нравы не моего времени и мира, и к внебрачным связям тут отношение негативное. Ладно, как говорится – будем посмотреть», - с этими мыслями встал и накинув домашний халат, поплёлся в туалетную комнату, что находилась на моём этаже, и была она вполне современна и удобна. Кафель по стенам и на полу, небольшая чугунная ванна, унитаз, фаянсовая раковина с вычурным бронзовым смесителем, из которого лилась только холодная вода.
Гигиенические процедуры были быстрыми — умылся ледяной водой, с наслаждением почувствовав, как холод бодрит и прогоняет душевную муть.
Из зеркала висевшего над умывальником, на меня глядел молодой лысый парень, с ожогами на лице, которые сильно и не уродовали его, а наоборот придавали некий шарм образу. Ну и конечно добавляли харизмы на плюс десять, хе-хе…
В комнате надел чистую сорочку и домашние штаны, появившиеся как по волшебству на моей кровати за время моего отсутствия.
По особняку расплывался аромат тёплой, душистой и невероятно вкусный аромат свежей выпечки. Желудок тут же отозвался предательским урчанием, и я словно загипнотизированный, полетел на это благоухание.
Эпицентром этих запахов оказалась столовая, и Марфа Фёдоровна уже находилась там. Она сидела за большим обеденным столом, и перед ней уже парила чашка чая и в плетённой корзинке лежала какая-то сдобная мелочь, что и источала этот вкуснейший и уютнейший запах.
Вдова была свежа, румяна, одета в простое домашнее синее платье, волосы убраны в тугой пучок над головой. Лицо её было спокойным, даже чуть отстранённым. Увидев меня, она чуть зарделась, но лишь кивнула мне приветственно и жестом пригласила к столу.
— Доброе утро, Саш… Александр, присаживайтесь, давайте позавтракаем, чай уже заварился, и Степан принёс из пекарни свежую выпечку, — голос её был чуть сбивчивым, но без намёка на вчерашнюю страсть, даже с некоторой отчуждённостью в интонациях.
— Доброе утро, Марфа Фёдоровна. Пахнет просто волшебно, — проговорил я, стараясь чтобы и мой голос звучал нейтрально-вежливо, — Степан золотой слуга! Он, без сомнения, незаменим.
С этими словами уселся я за стол напротив неё.
— Да, он очень расторопен и умён, - проговорила она, и отломила кусочек от своей булочки и принялась аккуратно его жевать, глядя в окно.
Неловкая пауза повисла в воздухе. Вчерашняя страсть между нами была словно какая-то постыдная тайна, хотя ни я, ни она не сотворили ничего предосудительного, но чужая душа потёмки, а особенно женская, и разбираться с её душевными метаниями мне недосуг – своих проблем хватает.
Мой желудок призывно заурчал, и я, следуя его желанию, приступил к завтраку.
Горячий душистый чай, воздушная булочка, намазанная свежим сливочным маслом, буженина и ветчина, калённые яички, розетки с разнообразными джемами и конфитюрами, мёд, сахар кусковой и засахаренные фрукты. В общем, это было очень вкусно и разнообразно.
Мы трапезничали в полной тишине.
Я видел, что мой аппетит несколько огорчает мою оппонентку по переживаниям, но, как мне подсказывая опыт прошлой жизни – лучше вкусно покушать, чем мало поспать, и продолжал методично «метать» в себя все многочисленные вкусняшки, которыми был заставлен стол. В какой-то момент даже поймал задумчиво-ошарашенный взгляд вдовы.
«Хе-хе, привыкай Марфушенька», - с небольшой долей ехидства подумалось мне, - «Когда твой мужчина насыщается – за столом должно быть благостное молчание, чтоб не нарушать его аппетит».
Кажется, я стал наедаться, так как в голову, помимо вкусной еды, стали попадать не очень съедобные мысли.
«…И что-же мне с тобой делать, а, Федоровна? В жёны тебя взять?! Да вроде слишком юн я для этого… Не то, чтоб мне была противна эта мысль, но прожив прошлую жизнь исключительным семьянином и за тридцать пять лет брака ни разу не изменив жене - сейчас хочется погулять...» - размышлял я, открыто разглядывая Марфу, от чего она кажется смутилась и стала нервно перебирать приборы перед собой.
Внезапно, со стороны парадного входа, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.
Вдова вздрогнула и встревоженно посмотрела на меня, а по моей спине пробежался холодок дурного предчувствия. В такую рань гости - не к добру.
Из коридора раздался равнодушный голос Степана, а в ответ ему прозвучал юношеский басок, и буквально через несколько секунд старый слуга появился в дверях столовой с абсолютно спокойной миной на лице.
— Александр Васильевич. В холле Вас ожидает вестовой из Михайловского училища, - равнодушно проскрипел этот зомби.
С нехорошим чувством я поднялся из-за стола и поспешил к утреннему гостю.
В коридоре ожидал молодцеватый унтер, был он подтянут и худ. Завидев меня, вестовой вскинул руку к фуражке и громко протараторил;
- Ваше благородие, унтер-офицер Сидоров, по приказу его высокородия полковника Леонтовского! Приказано юнкеру Горскому явится в училище немедленно!
В столовой что-то грохнуло и послышались быстрые шаги, и буквально тут же появилась Марфа Фёдоровна.
— Что случилось?! Почему так срочно?! — в её голосе прозвучала неподдельная тревога, маска равнодушия была забыта, и вся её отчуждённость мгновенно испарилась.
— Не могу знать! — чеканил вестовой, глядя куда-то мимо нас. — Мне приказано сопроводить юнкера Горского. Лошадь для него уже у входа.
— Не волнуйтесь, Марфа Фёдоровна, — я стараясь казаться невозмутимым, хотя внутри всё сжалось в комок. — Наверняка, какая-то внеплановая проверка или срочное построение. Обожди, братец, мне требуется немного времени. – и повернувшись к слуге, попросил того, чтоб подал вестовому чаю и сдобы. Я же пулей взлетел по лестнице в свою комнату.
Распахнул дверь к себе — и замер. На спинке стула аккуратно висел мой мундир. Чистый, выглаженный, с аккуратно пришитыми новыми пуговицами. Рядом лежали брюки, тоже отутюженные, и стояли начищенные до зеркального блеска сапоги. Следы вчерашней битвы и поездки на остров исчезли бесследно. Даже локти на мундире были искусно заштопаны — искал и не сразу нашёл место починки.
«Степан... или Анна... Чёрт, да вы волшебники», — с благодарностью подумал я, натягивая сорочку и спешно застёгивая мундир. Форма сидела теперь куда лучше, ушитая в талии и по рукавам. Я даже поправил воротник перед зеркалом — лысый, обожжённый, но теперь хотя бы опрятный юноша.
Через три минуты я уже спускался вниз.
Марфа Фёдоровна стояла в дверях в столовую, сжав в руках платок. Её глаза были полны страха. Кивнул ей, стараясь изобразить уверенную улыбку, выскочил на улицу.
У подъезда, рядом с лошадью вестового, топталась ещё одна верховая — каурая, казённого вида.
«А верхом то, я и никогда не ездил», - с неким страхом промелькнула незваная мысль, но делать было нечего и последовав примеру унтера, взгромоздился в седло.
Мы тронулись, лошадка подо мною пару раз нервно дёрнула поводья, но мне как-то быстро получилось приноровится к её рыси, и она успокоилась.
***
В кабинете начальника училища, куда меня буквально отконвоировали сразу после того, как только я появился на пороге альма-матер, пахло дорогим табаком и проблемами. Сам полковник Леонтовский сидел за своим массивным столом, но сегодня не он был главным именинником.
У стены, в гостевых креслах, расположились двое в синих мундирах с малиновыми кантами.
Жандармы. Один — ротмистр, сухой, с жёстким, как из гранита, лицом и аккуратной седой щёткой усов. Второй — помоложе, штабс-капитан, с невозмутимым, пустым и равнодушным как у змеи взглядом.
Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, будто меня взвешивают и измеряют, при этом оценивая меня как неодушевлённый предмет.
Леонтовский же явственно излучал недовольство, и его магия буквально волнами расходилась по кабинету, заставляя воздух дрожать и чуть искрится, проявляя себя и в визуальном плане. Но было видно, что представителям жандармерии не доставляет неудобства такая атмосфера. Они спокойно и равнодушно препарировали меня своими взглядами.
— Юнкер Горский, будьте любезны ответе на вопросы этих, хм, господ – жандармов. - как бы нехотя проговорил начальник училища.
«Вот тебе, бабка, и Юрьев день! Что от меня охранка то желает, а?» - со злостью подумал я. А злость была, и была очень сильной. Прям как будто я не на лошади сюда мчался, а меня просто пинками гнали в училище, настолько у меня болел отбитый зад.
А ещё у меня было стойкое ощущение, что мои ответы не важны этим господам, и то, что будет сейчас происходить, просто спектакль или некая дань приличиям.
— Вчера вечером, во время проведения плановой инвентаризации в классе Прикладной Механики, была обнаружен пропажа, – проговорил ротмистр, глядя как бы сквозь меня, - Высокоёмкостный магический накопитель, артефакт класса «Велигер-7»… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — При осмотре помещения были обнаружены следы, в том числе охранного плетения, которые и привели нас к вашей комнате. Ваши соседи не имели доступа к артефакту, только вы…
Меня будто окатили ледяной водой.
Чистейшая подстава!
И судя по их равнодушным рожам - оправдываться бессмысленно, но ответить надо.
В кабинете повисло тягостное молчание, все ждали моих оправданий и объяснений, не став их разочаровывать, сухо ответил;
— Я понятия не имею, о чём вы говорите. В этих мастерских занимался диагностикой осветительных артефактов. К накопителям меня даже не подпускали, да и сам о них слышу в первый раз. А про тумбочку, тем более бред…
— Следы говорят об обратном, юнкер, — вступил штабс-капитан, открыв лежащую перед ним папку. — Здесь отчёт мага-криминалиста. Чёткий энергетический отпечаток, аура накопителя и аура последнего пользователя. Совпадение с вашим магическим профилем почти сто процентное.
В голове застучало. Мой профиль? Да у меня его нет! Мои то каналы сожжены! Это же...
— Это невозможно, — мой голос прозвучал спокойно и ровно, хотя внутри у меня была паника. — После ранения я не могу производить серьёзные магические манипуляции. Мои силы не восстановлены. Лекарь училища может это подтвердить.
— Лекарь… хм, он может и ошибаться, — холодно заметил жандармский полковник. — Есть простой способ всё прояснить. Вы согласны пройти сканирование на детекторе аур? Такие артефакты, как «Велигер», оставляют на носителе своеобразный энергетический шлейф. Держится он несколько суток. Если вы не прикасались к накопителю — аппарат ничего не покажет. Согласны?
От этих слов меня будто пробил электрический разряд, и в голове всплыло воспоминание… Дед, склонившийся над маленьким Сашей-мной, суровый и серьёзный: «Запомни, Александр. Никогда, ни при каких обстоятельствах не соглашайся на сканирование ауры. Ни на какое. Это смертельно опасно. Обещай мне».
Тогда я не понял, о чём он. Теперь понимал. Любой мало-мальски чувствительный сканер увидит инородное тело в груди. Увидит имплант. А это — вопросы, на которые у меня нет ответов.
Это была ловушка, почти безупречная. Или признаешься в воровстве, или разоблачишь себя полностью. Нужно попробовать разыграть карту спесивого дворянчика, тем более что-то такое от меня скорее всего и ждут.
Я вытянулся и чуть вздёрнув подбородок, посмотрел прямо в холодные глаза жандарма.
— Нет, не согласен. Если вам недостаточно слова дворянина, то вообще не вижу смысла в нашей беседе.
В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Леонтовский перестал делать вид, что разбирает бумаги на столе.
— Повторите, юнкер, — голос жандарма прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь.
— Отказываюсь от сканирования на основании древнейших дворянских привилегий, что имеет мой Род перед Императором. - спокойно проговорил я, пытаясь вложить в голос всё призрение, что, якобы, чувствую к жандармским псам.
Капитан медленно поднялся из гостевого кресла. Его фигура вдруг показалась мне огромной, заполнившей собой чуть ли не половину не маленького полковничьего кабинета.
— Привилегии?! — он усмехнулся, в голосе его прозвучали рычащие нотки, он сделал шаг вперёд и буквально навис надо мной, — Я расцениваю ваш отказ как попытку воспрепятствовать следствию Императорской Службы Безопасности. И на этом основании арестовываю вас. Полковник Леонтовский, ваш воспитанник передаётся в распоряжение Отдельного корпуса жандармов.
Леонтовский хмуро кивнул, и не встречаясь со мной взглядом стал усердно перекладывать бумажки на столе. Ко мне с двух сторон шагнули тёмные фигуры, что возникли словно из теней. Я готов поклясться, секундой ранее их там не было!
Миг! И мои руки, и локти сжали каменнолицые унтера с пустыми глазами.
Всё это было так нелепо, так гротескно, что я даже не сопротивлялся, когда меня развернули и повели к выходу из кабинета.
«А ведь полковник специально своей силой энергопотоки в кабинете баламутил. Он этих, что в тенях прятались, маскировал. Кааазёл»…
Меня грубо вытолкнули в коридор. Дверь кабинета захлопнулась.
И вот, в коридоре, я увидел его. Оболенский стоял в сторонке, в безупречном мундире, держа в руках белоснежные перчатки. В его глазах читалось ледяное, самодовольное торжество. Наши взгляды скрестились на долю секунды. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, презрительной усмешке.
Всё встало на свои места. Это его рук дело.
***
Дорога в карете жандармского корпуса была для меня тёмной и душной. Сразу после того, как я пересёк порог училища, мне на голову натянули колючий, пыльный мешок. Мир сузился до шума колёс по булыжной мостовой, тряски, запаха дешёвого табака и гнилых зубов моих сопровождающих, что, садясь в карету, буквально подпёрли меня своими масивными плечами с двух сторон.
Я сидел, стараясь дышать ровно, и анализировал. Всё это было слишком грубо для дела о краже. Дворянина, юнкера — и вот так, без суда, без объяснений, с мешком на голове в застенки?!
Нет. Меня окучивают и хотят что-то проверить, что в обычном порядке из меня не выжать… Или просто убрать с глаз долой, воспользовавшись предлогом.
Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний, за холодную усмешку Оболенского.
Карета наконец остановилась. И когда дверь экипажа распахнулась, меня вытащили за руки.
— Шагайте, вашбродь, — проговорил кто-то из конвоиров прямо мне в ухо. — Но только, магичить ни-ни. У нас приказ – так что пристрелим на месте, – и я почувствовал, как мне под рёбра чем-то ощутимо ткнули.
Меня повели, почти поволокли, крепко держа за руки. Ноги скользили по неровному, влажному камню.Потом были ступеньки крыльца, какое-то помещение, а когда я попробовал автоматически дёрнуть руками, чтобы избежать падения, получил пару профилактических ударов по почкам.
Даже под вонючим мешком, что так и оставался на моей голове, я ощутил, что воздух стал другим; спёртым, сырым и пропахшим плесенью. Эхо наших шагов гулко разносилось под сводами.
Мы шли долго. Спускались по лестницам, поворачивали, поднимались опять на несколько пролётов вверх. Я потерял всякое понимание, где нахожусь.
Наконец, мы очередной раз остановились, но теперь заскрежетал ключ, с отвратительным скрипом не смазанных петель отворилась дверь, и меня втолкнули вперёд, а мешок сдернули с головы.
С большим трудом удержав равновесие, остановился и развернулся к двери, но она с грохотом захлопнулась, и тут же послышался звук закрывающегося замка.
Оказавшись почти в полной темноте, лишь под самым потолком маленькое окошко, откуда лился тусклый свет, попытался понять куда попал.
В углу классические нары с тощим тюфяком. У стены — деревянный стол и табуретка, рядом ведро с плотной крышкой. Всё. Больше ничего.
— Обживайся, благородие, — глухо хмыкнул голос из-за двери.
Я остался один, почти в полной тишине, только где-то на грани слышимости звучал странный гул.
«Ну что ж», —промелькнуло у меня в голове, после того как окинул взглядом своё новое жилище, — «Не Лувр, конечно, но и не карцер в Крестах, есть кровать, есть стол. Райские кущи, блин».
Потрогал тюфяк – чуть сыроват, но приемлемо. Подошел к столу и с табуреткой тоже нормально – не развалится подомной.
Требовалось произвести инвентаризацию имущества, и я полез в карманы, став выкладывать содержимое на стол. Денежная мелочь, пару купюр в три рубля и …тот самый артефакт, что я снял с разбойника. Он походил на «флешку», что досталась мне от деда, только эта была оплетена кожаным шнурком, с возможностью подвешивать на шею. Сейчас же он был оборван, и даже отмыт от крови.
Я тупо пялился на эту висюльку, абсолютно не понимая, по какой причине я её не чувствую? Артефакт абсолютно был глух к моим командам…
Да и вообще, по какой причине меня не обыскали, а? По глупости? Или потому, что я считался беспомощным, выгоревшим магом, или тут такая защита, что им плевать на мои потуги? Или это тоже часть какой-то интриги?
В итоге сунул артефакт в карман – посмотрим, может и пригодится. Лёг на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок. В камере было прохладно, но меня сейчас это не очень беспокоило. У меня сию секунду была возможность спокойно подумать-поразмыслить, чем я и принялся с усердием заниматься.
«Что этим уродам от меня надо?! Богатство особого нет, разве что земли на границе, но и там куча проблем… Разработки деда? Ну это более реально. По большому счёту они мне не нужны, и я б их за долю малую сам бы отдал, ну или б бесплатно, если того требовала государственная необходимость… Но этот чёртов старик засунул что-то в своего внука, и боюсь, если начнут из меня эту хрень вытаскивать, то вряд ли я это переживу... Да и не хочется утрачивать возможность магичить. Даже так скудненько, как это сейчас происходит, ведь магическое средоточие выжжено.
Но сначала — попробовать нащупать связь с единственным своим козырем. Сконцентрировался на чувстве, что раньше давало возможность видеть магические плетения.
Тужился, аж вспотел. Не получается. Будто и не было ничего раньше подобного.
Закрыв глаза, я погрузился внутрь себя. Сконцентрировался и мысленно обратился к импланту;
«V0.7b отзовись! Диагностику проведи, что ли…»
Тишина, но буквально через миг знакомый, механический голос произнёс:
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]... Сканирование периметра... Обнаружено многокомпонентное энергополе сдерживания. Природа поля: гибридная, магико-технологическая. Анализ... Анализ невозможен. Артефакт-генератор поля не отвечает на запросы идентификации.**
Ага, значит мои тюремщики как-то умудрились соорудить тут глушилку. Хм, нужно попробовать сформулировать запрос иначе, вполне возможно, что этот вопрос мы решим обходным путём.
«Выведи список доступных для взаимодействия модулей. Предоставь меню команд».
Гул и белый шум нарастал в голове, предвещая очередной приступ боли.
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]... Ошибка. Модуль сопряжения с нейроинтерфейсом носителя не обнаружен. Запрос отклонён.**
Сказать, что я удивился, это ничего не сказать. А как собственно мы раньше общались, и что это значит «запрос отклонён»?! И не выдержав, вслух обратился к импланту;
- Что значит «не обнаружен модуль»? Ты же со мной общаешься?! — шёпотом обратился к непокорной и глючной железке, — Выведи текстом возможный список команд!
Это было последнее, что я произнёс. Боль ударила внезапно, острая, сверлящая, выжигающая все мысли. Она скрутила меня в бараний рог, вырвав из груди сдавленный стон. Мир поплыл, почернел и исчез.
Глава 9
В тюремной камере время тянется по-особенному…
Буквально кожей чувствуешь, что река Хроноса бурным потоком огибает твоё узилище, а ты словно завязшая муха в прозрачной смоле, что беспомощно барахтается в тягучей субстанции безвременья…
Но я старательно пытался себя чем-нибудь занять — не то чтобы от большого ума или врожденной дисциплины, просто иначе можно было свихнуться.
Мой имплант молчал, как партизан. Вернее, не молчал, а бубнил одно и то же, стоило мне попытаться войти с ним в контакт. После той злополучной попытки, что бросила меня в беспамятство от болевого шока, я действовал крайне осторожно. Вёл себя с этой штукой в своей груди, как с заминированным объектом. Без резких движений и эмоций, пытался понять, что этой хрени нужно для работы.
И по крупицам, по обрывкам системных сообщений, которые теперь всплывали лишь изредка и хаотично, я начал кое-что понимать.
**\\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\\]… Попытка синхронизации с нейроинтерфейсом носителя… Ошибка 0xFE3… Модуль не обнаружен…**
**\\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\\]… Переход в пассивный режим диагностики… Поиск совместимых интерфейсов…**
Весь этот «цирк с конями» — всплывающие тексты, подсветка энергопотоков, анализ рун — это были не ответы на мои запросы. Это были крики о помощи самого импланта! Автоматические попытки дотянуться до моего сознания, установить связь, для которой у него не было штатного инструмента. Модуль сопряжения, та самая «нейрошайба», которая должна была стыковать железку с мозгом, либо была повреждена при вживлении в меня, и тогда возможно она восстановится сама, либо дед не успел или не смог её установить.
В общем, Василий Фёдорович вживил внуку «чёрный ящик» с дистанционным управлением, но не припаял пульт...
Списка команд я так и не получил от импланта, он упорно твердил об ошибке и уходил в себя. Моим же главным достижением за эти три дня стало то, что мне удалось научится вызывать эту ошибку, и при этом не терять сознания от боли.
Прогресс, блин.
Чтобы не закиснуть и не упасть в глубины прокрастинации, занялся физкультурой. Отжимания. Приседания. Пресс. Прыжки. Растяжка. Старательно вспоминал занятия боксом, которым вяло занимался до поступления в институт. Сейчас же, в новом теле, с обновлённой памятью, я вспоминал наставления тренера так, будто он стоял у меня над ухом и указывал, как ставить ноги, стопы, положение локтей и рук. Все движения я старался выполнять медленно, плавно и старательно.
Раздевшись до подштанников и сняв сапоги, усиленно занимался, а когда силы заканчивались, обтирался нательной рубашкой, облачался в форму и заваливался на нары – начинал усиленно мучить имплант.
Кормили дважды в день. Утром и вечером. Процесс был отлажен, как на конвейере. В нижней части массивной железной двери было небольшое, узкое окошко с заслонкой с внешней стороны. Раздавался лязг щеколды, заслонка с скрежетом отодвигалась, и в проём на деревянном подносе засовывали мою пайку. И обратно забирали пустую посудину из прошлого раза.
Меню не отличалось разнообразием. Утром — мутная жижа, отдалённо напоминающая овсяную кашу, с ароматом сгоревшего жира, и кусок ржаного хлеба. Вечером — та же каша, и тот же хлеб. Организм требовал большего, желудок сосало от голода, но я ел медленно, растягивая удовольствие, заедая каждую ложку каши глотком воды, чтобы обмануть чувство насыщения. Воду приносили в ведре, и вот её у меня было вдоволь, так что по утрам я позволял себе лёгкие водные процедуры.
Отдельная песня — «удобства». В углу стояло ведро с плотной деревянной крышкой. Пахло от него соответствующе. Выносили его раз в сутки. Процедура была отработана до автоматизма.
Раздавался резкий удар кулаком в дверь.
— Отойти от двери! К стене лицом! — хриплый голос не терпел возражений.
Я послушно отходил к дальней стене, поворачивался лицом к замызганному кирпичу, но при этом так, чтобы краем глаза следить за надзирателями.
Дверь со скрипом открывалась. По шагам понимал, что в камеру входят двое. Их тяжёлое дыхание, скрип кожаных подсумков.
— Не оборачиваться! — предупреждал второй голос, более молодой.
Слышалось, как кто-то третий, видимо, дежурный, хватал ведро и быстрыми шагами удалялся. Потом возвращался, ставил на место пустое, уже ополоснутое, но всё равно смердящее ёмкость. И всё повторялось в обратном порядке: шаги, хлопок двери, лязг замков.
В первый день я попробовал задать им вопрос.
— Братки, а что вообще происходит? — спросил я в спину уходящим, стараясь, чтобы голос звучал просто и без претензий. — Может, поясните?..
Ответом была тишина. Они даже не обернулись.
Но на следующий день, когда они зашли за ведром, один из них, тот что покрупнее, с лицом, будто высеченным из гранита, молча подошёл ко мне сбоку, пока я стоял у стены, и с размаху ударил дубинкой по почкам.
Закрыться я не успел, и боль пронзила всё тело; я рухнул на колени, захлёбываясь воздухом.
— Сказали же тебе, твоё благородие, не оборачивайся и не разговаривай, — прорычал он у меня над ухом. — Не понятно, что ли?
Второй солдат присоединился к «воспитательному процессу». Они не били по голове, работали в основном по рёбрам, по спине, по ногам. Я не попытался отбиваться, только свернувшись в клубок, оберегал от ударов голову и лицо, но против двух здоровых мужиков, вооружённых дубинками, это не особо помогло. Они «месили» меня равнодушно и без особой злости, но со знанием дела, и один из их ударов всё же погасил моё сознание…
Очнулся я, не знаю, через сколько времени. В камере было темно. Всё тело болело, рёбра ныли, но, кажется, были целы, на затылке пульсировала болью небольшая шишка. Но хуже всего было то, что в камере было откровенно холодно, сквозь туман боли, я понял это не сразу. И пока валялся в отключке, изрядно замёрз. С трудом поднялся, пошатываясь, добрался до нар. Завалившись на тюфяк, понял - стена, что раньше источала тепло, теперь была на ощупь просто ледяной.
«Отапливать камеру перестали. Видимо, это очередная часть программы по внушению мне чувства покорности и смирения», — думал я, пытаясь согреться, скрутившись в калачик под своей шинелью.
Холод пробирался внутрь, высасывая последние силы. Всё тело болело, и это ещё более усиливало моё хреновое состояние. Мысли путались, в голову лезли обрывки воспоминаний: магия и энергетические узлы, глаза Лены, жаркое тело Марфы в моей постели. Удивительно, но ко мне не приходили видения прошлой жизни, будто она стала для меня чем-то нереальным, словно прочитанная книга, чей текст я хорошо запомнил, но особых чувств он у меня не вызывал.
Потихоньку картинки размывались и становились нереальными, фантасмагоричными виденьями, реальностью же оставался только этот холодный каменный мешок и ноющая боль во всём теле.
***
На четвертый день, если мой счёт был верен, дверь открылась, и в моё узилище вошли двое, кажется, именно те, что избивали меня.
— На выход, твоё благородие, — проговорил один из них, что постарше.
Я медленно поднялся с нар. Ноги не слушались, спина словно закостенела, и я чувствовал себя промороженной и хорошо отбитой тушкой.
— Шевелись, вашбродь, а то щас добавим тебе для скорости, — со смешком проговорил тот, что был помоложе.
Я не стал отвечать. Смысл? Здоровья у меня не так много, а мир круглый – ещё пересечёмся, тогда и сочтёмся.
Скрежеща зубами, намотал портянки и, сунув ноги в холодные сапоги, застегнул китель и, препоясавшись ремнём, накинул шинель. Почувствовал себя даже как-то уверенней. Видимо, и мои конвоиры тоже что-то такое почувствовали…
Сильнейший удар в солнечное сплетение согнул меня, и, пока я хватал воздух ртом, мне на голову натянули мешок, буквально вынесли за локти из камеры, и потащили по коридору.
На этот раз шли недолго. Минут пять, не больше. Поворотов было немного. Потом меня втолкнули в другое помещение, и усадили на стул, что был явно как-то прикреплен к полу.
Брякнули цепи, и на моих запястьях тут же защёлкнулись металлические наручники. Мешок сдернули с головы.
Я проморгался, привыкая к свету неяркой настольной лампы.
Небольшая комната, без окон. На стенах деревянные панели, высотою чуть выше пояса, а дальше до потолка — ровные стены, крашенные в зелёный цвет. У дальней от меня стены — несколько высоких стеллажей, забитых папками. По центру помещения — массивный стол, за ним сидел человек в синем жандармском мундире в чине капитана. Он что-то усердно писал и ни на что не обращал внимания.
Здесь было гораздо теплее чем у меня в камере, и кажется от того, что я начал наконец согреваться, у меня появилось лёгкое головокружение и в глазах поплыли цветные линии и пятна...
И тут до меня дошло, что это ни какие не пятна! Я снова видел магические плетения!
«Имплант v0.7b! Провести синхронизацию с куполом защиты!» — отдал я команду непослушной железке. Сколько эмоциональных сил мне стоило ожидание ответа, неизвестно.
Но вот перед глазами засветился текст, и, дублируя его, равнодушный голос проговорил:
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]\... Сигнал на сопряжение R16d2… купол защиты, синхронизация произведена! Крайне низкий заряд купола… для дальнейших действий требуется находиться вне энергетического подавителя более пяти тысяч тактов... **
Текст и голос пропали, а на границе разума я почувствовал «белый» шум – предвестник боли. В общем, от дальнейших расспросов я удержался.
«Долбанная железяка! Такты — это сколько, а?! Если сердца - то это где-то около часа, может чуть больше… Ну, думаю, вряд ли меня здесь продержат меньше, так что, может, и зарядится, а там подумаем. Может, придётся идти на рывок… что-то местное гостеприимство мне начинает надоедать».
Капитан, что сидел за столом, отложил перо и поднял на меня глаза. Это был тот же самый офицер, что присутствовал в кабинете у начальника училища, Леонтовского. Только теперь его лицо освещала приветливая, почти дружеская улыбка.
— Александр Васильевич! Наконец-то мы с вами встретились! К сожалению, мы не смогли создать более комфортные условия для нашей беседы, — его голос был бархатистым, спокойным и почти без сарказма. — Прошу прощения за вынужденные мелкие неудобства, надеюсь, вас это не очень затруднило? Но поймите меня правильно - служба есть служба. Кстати, как ваше самочувствие, что-то вы бледновато выглядите? Может, вам ещё немного отдохнуть? А?
Я промолчал. Его провокации были простейшими, но тем не менее более чем действенными.
Видимо, всё же что-то отразилось на моём лице, так как его бледные губы на миг скривились в самодовольной улыбке.
— Понимаю, понимаю! Вы не в духе, — не дождавшись ответа, продолжил капитан. — Предлагаю начать всё с чистого листа. Горяченького чаю с печеньем, а? И вареньем?
«Буржуин, хренов. Сейчас я тебе расскажу главную военную тайну!» — с неким даже весельем подумалось мне.
Но конечно, он был прав. При одном слове «чай» у меня свело желудок от голода, выдав свои чувства немелодичным бурчанием.
— Не откажусь, — хрипло проговорил я.
— Прекрасно! — жандарм повернулся к конвоирам. — Принесите для нас с Александром Васильевичем чаю.
Один из них молча вышел. Капитан вернулся к своим бумагам, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, что находились где-то за моей спиной. Я сидел, стараясь дышать ровно, и чувствовал, как тепло медленно размораживает моё тело. А также усиленно пытался понять, каков сейчас у меня запас энергии в импланте, и смогу ли прорваться через моих конвоиров, если понадобится.
Чувство наполненности сбоило. То казалось, что источник силы полон, а то наоборот – я ощущал промёрзшую пустоту. На запросы имплант не отвечал, а потребовать ответа от него и свалиться в беспамятстве мне не хотелось.
Вскоре солдат вернулся, поставил передо мной на стол стакан в подстаканнике с дымящимся крепким чаем и тарелку с простым, но свежим на вид печеньем. Аромат съестного ударил меня в ноздри и мой рот тут же наполнился слюной. Но что меня заставило как следует задуматься об убийстве этого жандарма, так это то, что цепочка наручников была не слишком длинная, и принесённые угощения были поставлены так, что дотянуться до чая я бы смог, а вот до печенья, уже нет.
Посмотрев на капитана, картинно звякнул цепью на руке, и тот, поняв мою пантомиму, развёл руки и улыбнулся, мол, служба такая, ничего поделать не могу.
Я с максимальным достоинством и некой ленцой взял за ручку подстаканник и, пытаясь унять дрожь в руках, сделал небольшой глоток чая. Терпкая, горячая и сладкая жидкость обожгла мои губы, принеся блаженство и кажется проникая даже самое сердце.
— Ну вот, уже лучше, — прочитав моё состояние, удовлетворённо кивнул капитан. — Мы, кажется, не представлены друг другу. Давайте познакомимся по ближе. Капитан жандармерии, Зубов Иван Сергеевич. Мне поручено разобраться в этой неприятной истории, приключившейся с вами, Александр Васильевич. Сейчас вам буду задавать вопросы, а вы отвечайте максимально честно, хорошо?
И, увидев мой кивок, стал мягко меня расспрашивать.
- Как вам училище?.. Преподаватели?.. Соседи по комнате?..
Он спрашивал неспешно, как бы между делом. Интересуясь о быте, о занятиях, о воспитателях. Потом плавно перешёл к Оболенскому.
— Конфликт между вами, как я понимаю, имел место быть. Не очень красивый конфликт. Молодые люди, горячая кровь… Но скажите, Александр Васильевич, зачем вам понадобилось брать перстень князя Оболенского? Вещь, конечно, не фамильная и не особо ценная, но рисковать карьерой из-за безделушки?
Я чуть не поперхнулся чаем. Перстень? При чём тут перстень? А, понял. Он старается меня хоть чем-нибудь зацепить.
На прошлые вопросы старался отвечать максимально односложно. «Да», «нет», «не знаю». Но здесь он меня почти подловил. Нужно было как-нибудь налаживать диалог со следаком, может, и смогу для себя что-то полезное услышать.
— Никакого перстня не брал, — поставив стакан на стол, проговорил я . — И накопитель не брал. Мне это не нужно, да и бессмысленно. Вы это и сами прекрасно понимаете…
— Всё может быть, всё может быть, — Зубов снисходительно улыбнулся, проигнорировав мой намёк. — Часто мы сами не понимаем, что нам нужно. Вот, скажем, средства на оплату услуг лекаря для Марфы Фёдоровны… Откуда у вас взялась такая сумма? Ведь ваше финансовое состояние, если верить документам, оставляет желать лучшего. А тут — целый лекарь, да ещё вы и с долгами рассчитались..
Вопрос прозвучал так буднично, так невзначай, что я, ослабленный теплом и чаем, ответил почти машинально, не успев обдумать:
— Наследство деда...
И тут же понял, что совершил ошибку. Глаза Зубова блеснули, но лицо осталось невозмутимым.
— Ага… Наследство. — Он сделал карандашом пометку в лежащем перед ним блокноте. — Очень своевременно вы его нашли. Очень удачно, можно сказать.
Допрос продолжился. Капитан Зубов снова вернулся к накопителю, но теперь его тон изменился. Бархатистость исчезла, голос стал жёстче, назидательным.
— Понимаете, Александр Васильевич, ситуация складывается для вас крайне неприятная. Прямые улики. Отказ от проверки. Теперь вот — непонятные деньги... Суд, поверьте, будет не на вашей стороне. А наказание за кражу казённого имущества, да ещё в военном учебном заведении… Каторга. Прииски. Здоровья вашего надолго не хватит, и сгниёте там за год-два. Имущество опишут за долги. Всё, что вы так трогательно пытались спасти, ну и конечно ваша милая Марфа Фёдоровна останется на улице.
И почему-то именно в этот момент, под аккомпанемент его голоса, в моей голове всплыл образ тяжёлого саквояжа Леночки. Того самого, что я нёс до беседки. Лена тогда что-то говорила про отсутствие источника питания для своего автоматрона… Чёрт! Мысль была такой очевидной и такой оглушающей, что, кажется, Зубов заметил мою реакцию и как-то по-своему её интерпретировал.
Он резко встал, ударил кулаком по столу, моментально сменив добродушие, на гнев и злобу.
— Хватит упрямиться, Горский! Где накопитель?! Признавайтесь, пока не поздно! Кто ваш сообщник?!
Он кричал, его лицо исказилось злобой. Я же сидел, опустив голову, и, сжав плечи, старательно показывал, что испугался его угроз. А сам чувствовал, как по спине бегут мурашки.
У меня наконец-то получилось почувствовать свой энергетический резерв, да и артефакт щита отозвался, и теперь у меня появилась возможность действовать на перекор удерживающим меня, но пока ничего серьёзного не произошло, пусть мои силы останутся в запасе, будут сюрпризом дли слишком самоуверенных...
Угроз жандарма я не боялся. Нет, конечно, он мог изрядно испортить мне жизнь, но всё же я являлся, хоть и слабеньким, но всё же магом и аристократом, а в любом сословном обществе есть несколько серьёзных табу. Например, нужно очень серьёзно беречь свои привилегии, иначе вас сожрут нижние, те, на кого вы до этого опирались.
То есть, огульно меня не упечь на каторгу. Хотя по приказу Императора можно сделать со мной почти всё что угодно, но об этом лучше не задумываться – всё равно в этом случае всё будет крайне плохо…
Капитан Зубов вдруг резко замолчал. Он тяжко дышал, потом вытер платком лоб, снова сел в кресло. Его лицо снова стало спокойным, и не много уставшим.
— Простите за несдержанность, — проговорил он, и в его голосе снова зазвучали нотки участия. — Я просто пытаюсь вам помочь. Но вы не идёте мне навстречу...
Зря он это сказал. У меня и так оставалось мало терпения, и я с трудом сдерживал волну гнева и ярости, что накопились за время пребывания в темнице.
- Навстречу? – с деланным удивлением проговорил я. - Как мы можем с вами встретиться?! Кто вы такой?! Вы же даже не аристократ! И то, что на вас навешены магические побрякушки, не делает вас магом! И мы не могли с вами встретиться - ведь я не совершал ничего против Императора! А даже если бы всё же и украл этот чёртов накопитель, так мною должен был заниматься Дворянский суд и полиция. И уж точно не Служба охраны Короны! – с трудом сдерживаясь, цедил я слова сквозь зубы. – Всё, что здесь творится, — чья-то не очень умная интрига. Она приведёт только к тому, что полетят головы. И скорее всего не тех, кто это затеял, а именно исполнителей, то бишь ваша и вон тех холуёв, что за спиной моей! И, вот ещё, на первый раз я их прощаю, всё же служба жандармов не легка… Но! В следующий раз, если попробуют руки на меня поднять и не проявлять должного уважения при общении с аристократом, я им эти руки поломаю. И давайте закончим на этом, мне надоел этот фарс, ведите меня обратно в темницу. Так и быть, я ещё немного погощу у вас.
Следователь смотрел на меня чуть ошарашено и зло, ему моя дерзость не пришлась по духу, но он был тёртый калач, что, видимо, и не такое выслушивал от подозреваемых, так что Зубов быстро нашёл, что мне ответить.
- Вы невнимательно слушали, что вам говорили ваши преподаватели, господин юнкер, - с неприкрытым сарказмом в голосе проговорил он. – Офицеры Службы Императорской Безопасности приравнены к гвардейским чинам, а у меня, получается, седьмой классовый чин, что автоматически даёт мне право на личное дворянство. То есть в этом мы с вами равны. А что касается суда и юридической принадлежности, вы, милостивый государь, находитесь на военной службе, и именно поэтому наши с вами дорожки пересеклись. А с преступниками мы миндальничать не привыкли – будете нарушать приказы, будете наказаны, - с откровенно людоедской улыбкой проговорил Зубов.
Как всегда, неожиданно всплыло сообщение от импланта;
\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]… Режим диагностики окончен… Поиск совместимых интерфейсов выполнен… Вы находитесь в поле действия тренировочного конструкта fa2.078d. Продолжить тренировку?..
«Так, магическое давление и отсутствие энергополя — это тренировка?! И значит, если продолжу… Пожалуй, нет. Сейчас мне нужны все мои силы», — думал я, рассматривая лицо следователя, что также разглядывал меня.
«Имплант! Тренировку заканчиваем!»
И тут же окружающий меня мир будто расцвёл! Все краски и энергопотоки будто высветились, и я почувствовал, как по моему организму стало распространяться тепло. Мне стоило немалых усилий, чтобы скрыть эйфорию и не показать своего состояния следователю.
- Хорошо, — нарушил повисшую паузу Зубов. — Я предлагаю вам соглашение. Вы добровольно передаёте нам на проверку все артефакты, что есть в вашей семье, и если не мы находим ничего противозаконного или опасного для империи, то снимаем с вас все обвинения.
Его глаза были честные-честные, так и просили пролетарского кулака в жандармскую рожу!.. Но обстоятельства были не на моей стороне.
- То есть, так понимаю, что вы хотите, чтобы я вам передал все артефакты, которые есть в наличии у меня и у моей семьи. Правильно? – повторил я его предложения, чтоб внести для себя ясность.
- Не просто передали, Александр Васильевич, а отдали их на проверку. Если они никак не связаны с пропавшим накопителем, то вы их получаете обратно, конечно же, после того как мы удостоверимся, что они не принесут вреда имперской безопасности. Ну и, конечно же, её подданным, — спокойно и размеренно произнёс следователь.
Не знаю, по какой причине, скорее всего, просто психологическая нагрузка дала о себе знать, эти четверо суток, которые провёл в тюрьме, в закрытой пустой камере, вся эта нервотрёпка. Но слова этого следователя-жандарма вызвали во мне дикий приступ веселья. Безумный хохот вырвался из меня, чуть ли не уронив со стула, я смеялся так, что аж похрюкивал и повизгивал. Моя истерика продолжалась, наверное, несколько минут. В конце концов, я уже замахал рукой, чтобы следователь не принимал на свой счёт. Отсмеявшись, вытер рукавом набежавшие слезы и обратился к Зубову, у которого на лице была всёпонимающая и сочувственная улыбка, такая маска-снисхождение, будто у доброго дедушки: «Всё-всё понимаю, вы устали, и я на вас не обижаюсь».
— Ох и насмешили вы меня, Иван Сергеевич, ох и насмешили! Это же надо такое придумать. Вы хотите, чтобы я отдал имущество семьи, остатки наследства от отца, матери, деда? Да ещё и бесконтрольно непонятно кому?! И потом, после некоторого времени, мне отдадут все артефакты, которые, по вашему мнению, могут не причинить вред нашей империи, правильно я вас понимаю. — не без скепсиса проговорил то, что смог расшифровать из предложения следователя.
— Да, Александра Васильевича, всё верно поняли, так и есть. Пожалуй, это единственное, что я могу вам предоставить? Так как вы мне сугубо лично симпатичны. Вы провели много времени в застенках, и вы не встаёте в позу обиженного и оскорблённого. Нет, вы достойно себя вели, поэтому я хочу вам сделать столь выгодное предложение. Прежде всего, по-человечески, по-офицерски. И я, как старший по званию, рекомендую принять наше предложение. Оно даст вам возможность покинуть эти застенки и продолжить жить. Тем более мы постараемся сделать так, чтобы пребывание у нас в гостях никак не сказалось на вашей будущей карьере. Более того, мы готовы помочь облегчить по ней путь! — и увидев, что я собираюсь его перебить, он вскинул правую ладонь в останавливающем жесте. — И не надо произносить необдуманных и резких слов. Мы с вами закончим общение на сегодня. И вас пора проводить обратно в камеру. А завтра мы с вами встретимся ещё раз, и вы скажете, что же решили, хорошо?
Ко мне шагнули мои сопровождающие, и на голову опять был надет чёртов мешок.
Пока меня вели по коридорам и заводили в камеру, меня мучил выбор: что же всё-таки делать, идти на рывок или попробовать как-нибудь договориться?
Если всё же получится сбежать, на меня повесят всех собак, все прегрешения, и стану я вне закона, на дворянстве точно будет поставлен крест, да и имущество точно не сберегу… Особой проблемой для меня это не является – всё равно я с этими позолоченными аристократами не смогу ужиться, но мне не хотелось бросать Марфу на произвол судьбы, да и Лена... А ещё мне хотелось доучиться и понять, что это такое — магия, хотя бы в теории. Разобраться с артефактами, с имплантатом и его функционалом… Да и доступ к дедовой мастерской для меня, скорее всего, будет недоступен.
Но что мне было известно точно, прогнёшься хоть раз, и с тебя не слезут никогда.
Нужен компромисс…
Интерлюдия первая
Квартира начальника Михайловского Магического училища, полковника Леонтовского Ивана Михайловича, располагалась в доходном доме купца Черемушкина, что на углу Саратовской улицы и Финляндского проспекта. Это было неким офицерским гнездом, откуда утром разлетались по службам те, что преподавали и служили на разных должностях в самом Михайловском Училище и Магической Академии, что находилась по близости. Здесь селились в основном семейный, ну и те, кому это по карману.
Доход, что выходил у Ивана Михайловича, был достаточным, чтоб себе ни в чём не отказывать, а вот забот по должности имелось столько, что и тратить не находилось времени, хотя он позволял себе иметь маленькие слабости.
Одна из них была любовь к коллекционированию различных странных и любопытных предметов, что сыпались из магических бурь. Но интересовали его никакие то банальности, типа оружия или части автоматронов – нет! Его увлекали предметы быта иных миров. Такие редкости попадались нечасто и были, по большому счёту, никому не нужны, ну конечно, кроме заядлых коллекционеров, и Леонтовский им являлся.
В его шикарной восьмикомнатной квартире под обширную коллекцию было выделено два больших помещения, заставленных стеллажами с разными причудливыми иномирными вещицами.
Иногда Ивану Михайловичу получалось разгадать предназначение того или иного предмета, и по этому случаю он устраивал небольшие приёмы, где в собрании неравнодушных и думающих людей проводил прекрасные диспуты!
Но это бывало редко, в обычные будни гостей он не принимал…
В его квартире пахло хорошим табаком и едва уловимой пылью одиночества. Всё было функционально, чисто и бездушно – по-холостяцки…
Сегодня, собственно, как и многие дни до этого, полковник ужинал в одиночестве. Иван Михайлович, по обычаю, был облачён в домашний халат и мягкие брюки. Трапеза его же была проста и незатейлива: ростбиф с картофельным пюре, стакан каберне, а на десерт грушевый штрудель с чёрным чаем, и обязательный бокал коньяка в курительной комнате...
Дверной звонок нарушил тишину этого вечера. Он был настолько неожидан, что Леонтовский подумал, что ему почудилось, но звонок настойчиво повторился, и в глубине коридора послышались шаги прислуги и почти тут же раздались приглушённые голоса, Леонтовский нахмурился, отложив нож и вилку. Нежданные гости в такой час не сулили ничего хорошего.
Дверь в столовую приоткрылась, и на пороге возник денщик.
— Иван Михайлович, к вам её благородие, Марфа Фёдоровна Горская. Пускать?
Леонтовский откровенно удивился, но правила приличия хоть и были нарушаемы гостьей, что пришла в неурочный час, но он, как хозяин, должен был принять и выслушать нежданного посетителя, тем более вдову его сослуживца.
- Конечно пускай! И повежливей давай! – рыкнул он на него, сам же поднявшись из-за стола, собирался выйти в прихожую, но гостья сама появилась в дверях.
Горская была именно той, чьё появление на своём пороге, при всём желании, полковник никак предположить бы не смог. А тем более не в своей холостятской берлоге.
Вдова была в приталенном строгом тёмно-синем платье с высоким воротником, на голове у неё имелась аккуратная шляпка с тёмной вуалью, что скрывала только верхнюю половину лица, оставляя возможность наблюдателям видеть притягательный изгиб её чуть припухлых губ цвета розового коралла. Тончайшие перчатки из атласного бархата, добавляющие воздушности образу гостьи. И на сгибе левой руки держался небольшой, вышитый антрацитово-чёрным бисером, ридикюль.
Единственным украшением посетительницы служил серебристый кулон-артефакт, похожий на серп убывающей луны. Он висел на тонкой золотой цепочке у неё на шее, и в приглушённом вечернем свете ламп – мерцал не яркими бликами. И от него отчётливо фонило магией, и, как понял Леонтовский, кулон являлся каким-то защитным амулетом.
«Ну и правильно, времена нынче хоть и спокойные, но такой красивой женщине нельзя выходить в столь поздний час без защиты», — промелькнула у него непрошенная мысль.
Женственный образ вечерней гостьи был настолько чужд этой спартанской обстановке старого холостяка, что казался в глазах полковника чем-то совсем неземным, но, несмотря на всю растерянность, он моментально взял себя в руки и радушно обратился к своей нежданной посетительнице:
— Марфа Фёдоровна, какой приятный визит! — воскликнул Леонтовский и сделал шаг навстречу гостье. И вдова молча, с лёгкой торжественностью протянула ему руку для поцелуя. Полковник склонился и в почтительном и нежном поцелуе прикоснулся тыльной стороны её ладони.
— Простите, Иван Михайлович, что побеспокоила вас в столь поздний час, — с этими словами она сняла свою красивую шляпку и положила её на журнальный столик, чуть встряхнув головой, от чего несколько её прядей взметнулись, создавая очень романтичный образ.
— Помилуйте! Вы — всегда желанная гостья. Прошу, присаживайтесь. Могу предложить вам чаю? Кофе? Или, быть может, хереса? — он вежливо пододвинул к ней стул.
— Благодарю вас. Я бы не отказалась от хереса, продрогла немного, — тихо ответила Марфа Фёдоровна, опускаясь на стул и складывая руки на коленях.
Леонтовский налил в небольшой бокал золотистой жидкости и подал ей. Небольшая светская беседа медленно сдвинулась с мёртвой точки. Они говорили о погоде, о новом памятнике на Невском, о нескольких общих знакомых из былых времён, когда покойный Василий Фёдорович, супруг Марфы Фёдоровны, выходил в свет. Воспоминания были лёгкими, неторопливыми и вежливыми, но под ними чувствовалась напряжённая пружина.
Марфа Фёдоровна допила херес и, поставив бокал на обеденный стол, набравшись смелости, посмотрела полковнику прямо в глаза.
— Иван Михайлович, я пришла к вам не только ради светской беседы. Я умоляю вас о помощи. Речь идёт о моём родственнике и вашем подопечном Александре Горском, вот уже как два дня его забрала Имперская Служба Безопасности, и от него нет ни одной весточки!
Леонтовский вздохнул, лицо его чуть поскучнело и стало деланно огорчённым.
— Я предполагал, Марфа Фёдоровна. Дело это... крайне серьёзное. Жандармы взяли его с поличным или, по крайней мере, с уликами, которые они считают неопровержимыми.
— Я знаю Александра! — страсть впервые прорвалась в её голосе, заставив его дрогнуть. — Он не способен на воровство! Это гнусная подстава, интрига! Его сгубил этот злобный Оболенский, я уверена!
— Уверенность, конечно, дело хорошее, но жандармы оперируют фактами, — холодно парировал полковник. — И давайте, если вы не против, пройдём в мой кабинет. Там нам будет более удобно продолжить нашу беседу…
Кабинет начальника магического училища представлял из себя большую комнату, заставленную стеллажами с папками и книгами, а по центру стоял массивный рабочий стол, заваленный различными писчими принадлежностями.
Полковник предложил вдове гостевое кресло, а сам прошёл к полкам и налил себе бокал, запоздало испросив на это разрешение у своей гостьи, но та была погружена в свои мысли и не обратила на это внимание.
Леонтовский себя не узнавал. Его спокойное и уверенное настроение при виде Марфы сменилось на непонятный внутренний трепет, и он с удивлением понял, что сейчас больше всего на свете он желает эту молодую и ослепительно красивую женщину. И желает не просто как предмет похоти – нет! Он хочет её всю и навсегда!
Встряхнув своей седой головой, старательно отгоняя от себя романтическую одурь, он налил в другой бокал сладкого красного хереса и, подойдя к вдове, поставил его перед ней на журнальный столик, невольно зацепившись взглядом за высокую пышную грудь, которое не смогло спрятать строгое платье. С трудом оторвавшись от созерцания прелестного бюста, он сел во второе гостевое кресло и ободряюще улыбнулся гостье. А та, взяв со стола свой бокал и сделав небольшой глоток, продолжила;
— Иван Михайлович, Саша — дворянин! Он имеет право на привилегии, а его схватили словно мужика какого-то! — воскликнула она, и её пальцы сжали подол платья. — Он сейчас в Петропавловке! Вы же понимаете, что это значит! Его там сгноят, не разобравшись! Умоляю вас, похлопочите за него! Используйте своё влияние, свои связи! Он ваш воспитанник, в конце концов! Неужели вы позволите, чтобы карьера и жизнь молодого человека были уничтожены из-за какой-то интриги?!
Вся охваченная эмоциями, вдова буквально пылала чувствами! Она придвинулась ближе к хозяину дома, сложив руки в молебном жесте, платье на груди натянулось так, что стали видны ореолы призывно топорщащихся сосков, а её изумительные зелёные глаза были широко распахнуты, говоря о том, что из них вот-вот брызнут слёзы.
Леонтовский, не избалованный женским вниманием, от такого чувственного напора просто потерял дар речи!
— Иван, просите у меня всё, что хотите! Я всё сделаю, но прошу вас, помогите ему! – умоляюще проговорила она жалобным голосом. Вся её поза и фигура просили о снисхождении, но это было настолько возбуждающе, что у хозяина дома буквально вскипела кровь!
Полковник буквально выскочил из своего кресла и стал быстро мерить шагами свой кабинет. Груз его лет и опыта говорил, что им попросту манипулируют, но всё его естество кричало только о том, чтоб схватить в охапку эту женщину и прижать к себе так, чтоб они буквально слились в единое целое.
Иван Михайлович регулярно посещал определённые толка клубы, сбрасывая там плотское напряжение. И живя один, он тосковал по семейному теплу и уюту, но неудачная женитьба и бывшая супруга-вертихвостка настроили его против любого союза с женщинами. А сейчас все его чувства будто бы ополчились на его жизненный опыт, и так и подмывали его утешить и приголубить эту вдовушку.
Остановившись перед столиком и сделав добрый глоток из своего бокала, он на миг нависнул над ней, такой хрупкой и такой притягательной, но, опомнившись, сел обратно в своё кресло.
— Марфа Фёдоровна, — голос его звучал хрипло и напряжённо, выдавая бурю эмоций, что горели в нём. — То, что вы просите, сопряжено с огромным риском. Вмешательство в дела Жандармского корпуса... Это может дорого обойтись не только Горскому, но и мне. Вы просите меня об услуге, но цена её может быть и моя жизнь, моя карьера…
— Я умоляю вас о справедливости! — проговорила она, её глаза, полные слёз, блестели и, казалось, даже светились. — О чести!.. Сделайте это для меня, Иван, и обещаю, вы не пожалеете...
Полковник медленно поднялся с кресла и, обойдя письменный стол, подошёл к окну, и, заложив руки за спину, стал исподволь любоваться образом своей посетительницы, что отражался в оконном стекле.
— Я не обещаю вам чуда, Марфа Фёдоровна, — тихо проговорил он, поворачиваясь к ней. Сказал совсем не то, что хотел произнести. Но тот огонь, что полыхал и желал вырваться из его горящего страстью сердца, мог опалить и причинить боль той, что за краткий миг этого общения, стала для него драгоценней всего на свете.
— Наведу справки и поговорю с людьми. Возможно, удастся замять этот инцидент, ну или на время разбирательства перевести его на домашнее содержание…
Она поднялась из кресла и в несколько робких шагов подошла к нему, вглядываясь снизу вверх, будто пытаясь удостовериться, что он её не обманет.
Шаг… ещё один… и вот она стоит вплотную к нему, а он буквально дышит её ароматом, всё сильнее и сильнее задыхаясь от желания.
— Помогите мне освободить Александра, и я стану вашей, Иван Михайлович, — слетело с её губ обещание, и полковника словно ударило молнией осознание того, что он ради неё сотворит всё что угодно…
Он стал склоняться к ней с желанием ощутить вкус её губ, но она как-то ускользнула от него, и, вновь оказавшись у столика, взяла свой бокал в руки, сделав глоток, тихо проговорила;
— Не провожайте меня сейчас, пожалуйста. А то я боюсь не удержусь и брошусь в ваши объятия.
Когда дверь за ней закрылась, Леонтовский вернулся к столу и залпом влил в себя оставшейся в бокале коньяк.
В его ушах звучал её голос, и казалось, что сейчас ему подвластна вся магия этого мира!..
Глава 10
Утро пятого дня моего заточения началось не со скрежета заслонки, сопровождаемого появлением запаха прогорклой каши.
Вместо этого дверь камеры со скрипом и грохотом распахнулась, и в проёме возникли двое знакомых конвоиров. Тот, что покрупнее и с лицом, не обезображенным интеллектом, держал в руках тот самый, уже опостылевший мне, колючий мешок.
— Подъем, твоё благородие! Собирайся! — его голос был таким же бесстрастным, как и всегда.
Внутри у меня жалобно пробурчал желудок, что с отчаянием осознал – кормить не будут, а поведут на очередной допрос к Зубову. С опостылевшими мне хуже горькой редьки психологическими играми… Хотя сейчас я б и редьку с удовольствием сгрыз…
С трудом поднялся с нар. Тело, хоть и отдохнувшее за ночь, всё ещё ныло от старых побоев и промозглого холода. Молча намотал портянки, обул сапоги, надел китель и шинель. Действовал на автомате, экономя силы.
— Шевелись, шевелись, вашбродь, — буркнул второй, молодой, постукивая дубинкой о ладонь.
Я не стал испытывать судьбу и подошёл. Мешок, пропахший потом и пылью, грубо натянули на голову, погрузив мир в привычную, давящую темноту. Меня взяли под локти и поволокли по коридору.
Но почти сразу стало ясно, что ведут не к следователю. Мы не свернули в знакомый боковой проход, где, как я понял, находились допросные, а продолжили движение по главному коридору. Шли долго. Гораздо дольше, почти столько же, сколько вели сюда, забрав меня из училища…
Несмелый огонёк надежды разгорелся в моей душе. Свобода?! Но почему? Я пытался отгородится от этой мысли, но с каждым шагом по гулким коридорам она всё сильнее и сильнее разгоралась во мне.
Я считал шаги, пытался ориентироваться по поворотам, но постоянно запутывался и сбивался, а ещё мне очень хотелось вмазать магией по моим конвоирам и содрать с себя этот чёртов мешок! И именно обуздание своего нетерпения было самым трудным в моей ситуации.
Мы спустились по нескольким лестницам, прошли через помещение, где эхо наших шагов стало другим — более гулким, просторным. Потом под ногами вместо каменных плит захрустел гравий, и я почувствовал, как холодный, влажный воздух забирается под мою одежду. А главное, сквозь ткань мешка пробился слабый дневной свет.
Сердце ёкнуло. Вариантов было немного: либо меня переводят в другую тюрьму, либо… Либо происходит что-то совсем неожиданное.
Послышался скрип дерева и бряцанье упряжи. Очередной рывок от конвоиров и я почувствовал как меня приподняли над землёй и не церемонясь, затолкали в какой-то экипаж. Там мне помогли усесться на достаточно мягкую и явно не арестантскую, скамейку, конвоиры сели рядом, буквально сдавив меня своими телами.
Дверца возка ещё раз хлопнула, и в наш тесный "кружок" присоединился очередной участник.
Экипаж тронулся, заскрипел, покачиваясь на неровностях. Под колёсами застучали булыжники — мы выехали за ворота и, судя по шуму, доносящемуся из-за стен кареты, выехали на оживлённую улицу.
Меня же мучали сомнения и надежды, превращаясь в моей голове в безумный хоровод.
«Бежать или не бежать, вот в чём вопрос.
Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними?!»
Мысленно перефразировал я под свои реалии бессмертные строки.
И тут, нарушая тишину нашего "уютного" молчанья, раздался знакомый, бархатисто-язвительный голос Зубова.
— Ну что, Александр Васильевич, чувствуется пьянящий воздух свободы, а?! Не жалеете, что покидаете гостеприимные стены нашей гостиницы? — в его словах было море самодовольства и издёвки.
Я же молчал, сжимал кулаки в карманах шинели и пытался понять, что эта жандармская рожа имеет в виду. Мешок-то с моей головы не снимали, значит, это может быть и провокация.
— Ну-ну, не стоит дуться, расслабьтесь! — продолжил он, словно читая мои мысли. — Принято решение выпустить вас из-под стражи. Мы пересмотрели улики, и по вновь открывшимся обстоятельствам вам разрешено проживание вне крепостных стен.
Карета резко затормозила, видимо, пропуская другой экипаж, и я чуть не съехал со скамьи, но мои соседи быстренько усадили меня на место .
— Но не думайте, что всё закончилось, — его голос приобрёл стальные нотки. — Расследование продолжается. И пока оно идёт, вам, как подследственному, запрещено посещать присутственные места, учёбу мы вашу тоже приостанавливаем. Незачем получать знания тому, кто может оказаться преступником, не правда ли? Кроме того, вы не имеете права покидать столицу. Выезд за черту города будет расценен как попытка к бегству. Вам это понятно?
Я едва кивнул под мешком. Мысли путались. Отпускают? Но почему?! Что случилось? И этот запрет на училище… Что за безумство? Или попытка меня подтолкнуть к чему-то?
Видимо, заметив мой кивок, следователь продолжил;
— Отлично, — удовлетворённо произнёс Зубов. — Надеюсь, наша следующая встреча будет не менее продуктивной.
Карета снова замедлила ход и наконец остановилась. Дверца распахнулась.
— Выходите, ваше благородие, — прозвучал голос одного из конвоиров.
Меня буквально вынули под руки из экипажа и сразу сдёрнули мешок с моей головы.
Я зажмурился от яркого, пусть и пасмурного, дневного света. Проморгавшись, увидел, что стою прямо напротив особняка Горских. Его жёлтые, чуть облупленные стены казались мне сейчас самым прекрасным зрелищем на свете.
Жандармская карета, закрытая и невзрачная, абсолютно не отличимая от любого другого экипажа этого города, уже трогалась с места, но чуть отъехав – остановилась. Дверца приоткрылась, и из нее высунулось голова капитана Зубова. На его губах играла весёлая людоедская ухмылка.
— И не забудьте поблагодарить Марфу Фёдоровну за своё освобождение, Горский! — крикнул он так, что слова отчётливо прозвучали на всю улицу. — Она очень усердно хлопотала за вас! Ха-ха!
Дверь захлопнулась, и карета, лязгая колёсами, умчалась в сторону набережной.
Я стоял как вкопанный, а слова жандарма медленно впитывались в сознание, обжигая, как раскалённое железо. «Поблагодарить… хлопотала…» Каким образом молодая, красивая, но абсолютно бесправная и бедная вдова могла «похлопотать» перед Имперской Службой Безопасности? Ответ был очевиден, гнусен и вызывал у меня приступ тошноты. Вся ярость, всё унижение, которые копились во мне эти дни, вырвались наружу в одном коротком, сдавленном рычании. Я с такой силой сжал кулаки, что ногти впились в ладони до крови.
«Сволочи… Все они сволочи…»
Сделав над собой усилие, я глубоко вдохнул холодный воздух и направился к дому. Дверь, как и в прошлый раз, открылась до того, как я дошёл до звонка. На пороге, как мрачный страж, стоял Степан. Его белёсые глаза без выражения скользнули по мне.
— Александр Васильевич. Добро пожаловать домой, — проскрипел он.
— Где Марфа Фёдоровна? — сразу, без предисловий, выпалил я, переступая порог и срывая с себя шинель.
Степан принял шинель и ответил с обычным для себя невозмутимым спокойствием:
— Марфа Фёдоровна с утра уехала. Не изволили докладывать, когда вернутся.
Ледяная пустота расширилась внутри меня. Слова Зубова прозвучали с новой, зловещей силой.
— В гостиной для вас лежит пакет из училища, — добавил старый слуга, пока я с силой сдирал с ног сапоги.
Я молча кивнул и, проигнорировав предложенные тапки, всё же я почти неделю не мылся, побежал в гостиную. На полированном столе действительно лежал плотный конверт с печатью Михайловского училища. Сломал печать, вытащил лист. Это был официальный приказ, подписанный полковником Леонтовским. Сухим, казённым языком мне предписывалось «в связи с временным приостановлением следствием права на посещение занятий, явиться в училище в понедельник, к девяти часам утра, для решения вопроса о дальнейшем пребывании в стенах заведения».
Я бессильно швырнул приказ на стол. Всё было ясно. «Для решения вопроса» — это, скорее всего, означало отчисление. Вряд ли мне предложат что-либо другое…
Сначала тюрьма, теперь — изгнание из училища. Оставалось дождаться конфискации имущества…
«Хрен вам по всей роже, твари! Не знаю, как, но вы у меня умоетесь кровавой юшкой!» - ярость красной пеленой стала заволакивать мой разум, и я с огромным трудом сдержался, чтобы не начать крушить мебель и всё, что будет попадаться под руку.
Чуть успокоившись, побрёл в ванну – смывать с себя тюремную грязь.
Весь день я провёл в мрачном, лихорадочном состоянии. Попытался поесть — еда встала комом в горле. Попробовал читать — буквы расплывались перед глазами. Я ходил по дому из угла в угол, как раненый зверь, прислушиваясь к каждому звуку с улицы. В голове крутились обрывки мыслей, образы: ледяной взгляд Оболенского, самодовольная ухмылка Зубова, и над всем этим — образ Марфы. Марфы, которая «хлопотала»…
К вечеру, окончательно погрузившись в мрачное состояние духа, размышлял о том, чтоб пойти и попробовать выследить Зубова, и выпытать из него всё, что он знал о Марфе и моём деле.
Я сидел в гостиной, в старом продавленном, но при этом очень уютном кресле, и смотрел, как угли в камине покрываются сединой золы, когда наконец услышал скрип подъезжающего экипажа. Сердце заколотилось. Послышались шаги, голос Степана, и вот она вошла.
Марфа Фёдоровна. Она была в строгом синем платье, и на её щеках горел нездоровый румянец, а глаза сияли лихорадочным блеском. Увидев меня, она замерла на пороге, и её лицо осветилось радостью, а после смущением и, кажется, даже испугом.
— Сашенька… Ты… ты дома… — её голос дрогнул.
Я медленно поднялся с кресла, не в силах вымолвить ни слова.
Она сделала несколько неуверенных шагов вперёд и, неожиданно для себя и для меня, бросилась мне на шею, обняв с такой силой, будто боялась, что я исчезну.
— Слава Богу… Слава Богу… — прошептала она, прижимаясь к моей груди и целуя меня в щёки. — Тебя отпустили… Я так боялась… так боялась.
Её тело дрожало. Я стоял, окаменев, не в силах ни обнять её, ни оттолкнуть. Благодарность и ревность вели внутри меня яростную войну.
Она отстранилась, всё ещё не глядя мне прямо в глаза, и принялась торопливо, сбивчиво рассказывать:
— Я… Я понимала, что нужно что-то делать… Одними просьбами тут ничего не решить… Татьяна Ленская мне рассказала, и вот я… Иван Михайлович… полковник Леонтовский… он человек влиятельный… Я пошла к нему… Умоляла его помочь тебе, нам!.. И он согласился… Попросил меня побыть пока при нём экономкой… то есть, нанял меня… Временно, конечно! — она быстро осеклась, покраснев ещё сильнее. — Я теперь работаю у него экономкой… Веду хозяйство… Это дало ему формальный повод вступиться за тебя, и как за ученика, и как за родственника своего служащего… Понимаешь?!
Она смотрела на меня умоляющим взглядом, и в её зелёных глазах стояли слёзы. Я понимал. Понимал всё. И её жертву, и её унижение, и тот намёк, который скрывался за словами «нашёл место» и «формальный повод». Леонтовский не из тех, кто помогает просто так. Красивая, молодая женщина, попавшая в беду… Он получил свой гонорар. И она платила его, чтобы спасти меня.
Комок встал у меня в горле. Ярость к миру, к этим аристократическим шакалам, смешалась с жгучей благодарностью к этой женщине и с горечью от собственного бессилия.
— Я понимаю, милая, — наконец проговорил я, и мой голос прозвучал хрипло и устало. — Спасибо тебе. За твою заботу и жертву...
Не смог сказать больше. Не смог расспрашивать её, не смог выказать свою ревность. Что бы ни случилось между ней и Леонтовским, она сделала это ради меня. Упрекать её было бы верхом подлости.
Она с облегчением выдохнула, и по её лицу разлилась улыбка — виноватая, растерянная, но искренняя и нежная.
— Всё наладится, Сашенька, я обещаю… Теперь ты дома… — она погладила меня по щеке и выскользнула из моих объятий, и, отойдя к камину, произнесла тихо и сдержанно. — Я долго думала про нас с тобой, Сашенька. Мне ты очень нравишься как мужчина, но я слишком стара для тебя… Да и наш союз с тобой был бы некрасив и странен — вдова выходит замуж за внука своего почившего супруга. Мне, конечно, лестно внимание такого юноши, но… Мы с тобой не сможем быть вместе, прежде всего для твоей карьеры, это будет очень плохо, а Василий Фёдорович просил меня всячески способствовать твоему росту… А мне очень хочется семью, да и тебя обременять собою будет неправильно…
Она замолкла, и густая тишина повисла в гостиной. Её слова, будто раскалённый нож, приложенный к открытой ране, вызвали во мне дикую боль. Но при этом я понимал, что она совершенно права.
Я юный, недоучившийся, обременённый долгами и в социальном плане почти ничего не вешу. Да ещё и Имперская Безопасность имеет ко мне какие-то вопросы, а от таких все и всегда старались держаться подальше. А если посмотреть в финансовом плане, так и вообще... И, конечно, Леонтовский выигрывает у меня по очкам с разгромным счётом, как гоночный болид обходит деревенскую старую лошадь… Только есть нюанс — мы не на хайвэе, но объяснять это женщине — дураков нет. Набьёт шишки — сама придёт, а если нет, то совет-им-да-любовь.
Я молча подошёл к ней, приобнял и поцеловал в лоб. Чуть сжал её в объятьях и, отпустив, пошёл в свою комнату.
***
Следующие несколько дней прошли в странном, выморочном состоянии. Я отсыпался, пытаясь компенсировать бессонные ночи в камере. Отъедался, поглощая приготовленные Степаном и Анной простые, но сытные блюда, будто пытаясь набрать вес, потерянный в застенках. Но покой не шёл ко мне. Слова Зубова, приказ об отчислении, смущённый взгляд Марфы и её слова — всё это крутилось в голове, не давая расслабиться.
Марфа собрала вещи и переехала поближе к новому месту «работы». Так что я остался в одиночестве, и чтобы не сойти с ума, я решил заняться делом. Единственным местом в этом доме, которое было мне недоступно, был кабинет деда, тот самый, в который я так и не успел попасть.
Степан на очередной мой вопрос о ключах лишь развёл руками — все ключи, что у него были, он отдал мне вместе с завещанием. Значит, нужно было действовать иначе.
Дверь в кабинет была деревянная и массивная, будто монолитная. Сам замок был старый, но другой конфигурации, чем в остальных комнатах дома. Я потрогал его в надежде, что на нём есть заклинание аунтефикации или что-то ещё подобного рода, но ни магических нитей, ни каких-либо других скрытых механизмов не нашёл. Даже непонятно зачем попытался заглянуть в замочную скважину, и от этого почувствовал себя совсем идиотом.
«Ладно, дед, прости, — мысленно извинился я. — Но твои секреты мне сейчас нужнее, чем целостность этой двери, хотя… Окно же в кабинете быть должно?».
Выловленный Степан с полным равнодушием к вопросу произнёс, мол, окно было, но его заложили, и на этом месте в кабинете стоит книжный шкаф.
- Старый параноик… — пробурчал я и, взяв топор и лом из дворницкой, пошёл проявлять свои таланты к разрушению.
- Ваше благородие, Александр Васильевич, — догнал меня хриплый голос слуги, когда я уже почти поднялся по лестнице. — А магией вы не пробовали?
«М-да, а ведь в самом деле, чего-бы и не попробовать?» — промелькнуло у меня в голове. Сам же обернулся к слуге и произнёс:
- Спасибо, Степан.
На что старый слуга только молча и с достоинством поклонился.
Подойдя к двери кабинета и взявшись за дверную ручку, подал немного силы из моего источника. В двери что-то щёлкнуло, и она тяжело, с лёгким скрипом отворилась.
Толщина двери была такова, что сразу стало понятно — к ней только с динамитом стоило подходить...
Из помещения пахнуло пылью, старой бумагой и затхлостью. Кабинет был таким, как я его и представлял. Небольшая комната, заставленная книжными шкафами. Массивный рабочий письменный стол, заваленный бумагами. Кожаное кресло. На стенах — несколько потемневших от времени картин, изображавших батальные сцены.
Я зажёг артефактную настольную лампу и мягкий свет озарил помещение. Первым делом принялся осматривать бумаги на столе. Перебирая кипы документов, наткнулся на пачку писем. Деловые расчёты, черновики отчётов для министерства… Ничего особо интересного. Но в одном из ящиков, под слоем старых газет, заметил небольшую деревянную шкатулку, и хоть она была заперта, но замок поддался по той же схеме, что и дверной — магический импульс силы, и крышка красивой деревянной коробочки раскрылась. Внутри лежала аккуратная пачка писем, перевязанная лентой, и несколько пожелтевших бумаг.
Развернув первый лист, с удивлением понял что это была долговая расписка. Князь Оболенский-старший, дед того самого негодяя, что чуть не убил меня, был должен Василию Фёдоровичу пятьдесят тысяч рублей. Я присвистнул. Следующая расписка — от графа Голицына-старшего. Ещё семнадцать тысяч. И ещё одна… И ещё… В сумме набралось почти сто тысяч рублей золотом.
Вот оно! Дед не просто так написал о «долгах». Он давал деньги в долг самым влиятельным аристократам империи! И, судя по датам, долги эти были давними, и возвращать их никто не спешил. Возможно, надеялись, что со смертью старика Горского расписки канут в Лету. Но они оказались у меня. И кстати, это могут быть и не одолженные деньги, вполне возможно, что это оплаченные услуги или авансы за услуги...
Но в любом случае, это была не просто находка. Это возможность, которую, как палку, можно воткнуть в колёса моим недругам. Особенно Оболенским. Правда, требовалось подумать, как именно её использовать. Приходить к ним с распиской и требовать деньги? В моём положении это было бы самоубийством, хотя сам факт обладания этими бумагами придавал мне уверенности.
Под расписками лежала ещё одна вещь, от которой у меня замерло сердце, очередная «флэшка», ключ-идентификатор. Такой же, как тот, что я нашёл в завещании — холодный, металлический, чуть шершавый. Только этот был не матово-чёрным, а тёмно-серым, с едва заметными золотистыми прожилками.
Я взял его в руки, и тут же перед глазами всплыл текст:
**\\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\\]... Обнаружен Ключ-Идентификатор B-Level. Серийный номер: Beta-0551s.**
**Назначение: Аутентификация и активация Оборудования Сектора B.0551s.**
**Статус Оборудования: НЕИЗВЕСТЕН.**
**Местоположение Оборудования: НЕИЗВЕСТНО.**
**Функционал Оборудования: НЕИЗВЕСТЕН.**
B-Level? Значит, был ещё какой-то секрет, ещё одна лаборатория или хранилище, доступ к которому был на уровень выше?!
Азарт от находки сменился лёгким раздражением. Дед, чёрт возьми, любил всё усложнять! Я сунул новый ключ во внутренний карман, рядом с первым. Разбираться с этим предстояло позже.
Следующие несколько часов посвятил тщательному изучению остальных бумаг. Нашёл переписку деда с какими-то учёными, чертежи, отдалённо напоминавшие схемы энергощита, но ничего конкретного, никаких дневников или отчётов. Старик явно усиленно перестраховывался, так что и в своём кабинете не держал никаких записей о своём эксперименте со мной в главной роли.
Усталый и взбудораженный результатами, пошёл на ужин — обед-то я проигнорировал. Кабинет от меня никуда теперь не денется.
Глава 11
Сытный ужин, который я умял в гордом одиночестве за большим обеденным столом, немного разморил меня. Жирная свиная отбивная с тушёной капустой и кружка кислейшего, но при этом очень вкусного, кваса требовали своего — отдыха и покоя. Но мысль о неисследованном кабинете деда не давала мне расслабиться. Отпив последний глоток, я отставил кружку и, откинувшись на спинку стула, несколько минут просто сидел, прислушиваясь к тишине большого дома. Затем, собрав волю в кулак, поднялся и снова направился в святая святых Василия Фёдоровича, и на этот раз я подошёл к делу методичнее.
Я начал с книжных шкафов.
Тома по истории, геральдике, основам магической теории, тактике и стратегии ведения боя... Всё это было интересно с академической точки зрения, но не сулило немедленных ответов на мои насущные проблемы. Никаких личных дневников, никаких зашифрованных записей о его экспериментах. Лишь однажды я наткнулся на вклеенный в книгу по древним рунам листок с какими-то собственными пометками деда, но и они касались сугубо теоретических выкладок, никак не связанных с имплантом или лабораторией на Кожевенной линии.
Затем я принялся за нижние ящики письменного стола, которые в первый раз осмотрел бегло. И вот здесь меня ждало небольшое открытие. В глубине одного из ящиков, под стопкой черновиков с расчётами прочности материалов для дирижаблей, лежала толстая папка с грифом «Совершенно секретно. Отдел картографии и исследований. Военное министерство».
Моё сердце забилось чаще.
Выложив папку на стол, развязал шнурки и открыл её. Внутри — десятки спецификаций, чертежей и отчётов об испытаниях различных артефактов военного назначения: от персональных защитных кулонов до схем усиления магических орудийных снарядов. В некоторых документах в графе «руководитель разработки» стояла подпись моего деда, Василия Фёдоровича Горского.
«Так вот ты чем занимался, старый хрыч...» — подумал я с изрядной долей уважения. — "Не просто чудил в подпольной лаборатории, а вёл секретные проекты для государства. Интересно, а эксперимент над внуком, это тоже часть их программы или его личная инициатива?»
Просматривая спецификации, поражался размаху и сложности проектов. Одни документы описывали портативные генераторы силовых полей, другие — интерфейсы для управления дирижаблей и другой техникой. Многое было выше моего понимания, но одно стало ясно: дед представлял из себя не кулибина-одиночку, а являлся серьёзной фигурой в некоем сверхсекретном подразделении. И это объясняло многое — и его связи, и его паранойю, и даже, возможно, причины, по которым на меня обратила внимание Имперская Служба Безопасности. Может, они ищут не украденный накопитель, а следы его секретных разработок? Тогда почему просто не изъяли всю эту документацию? Ведь если рассуждать логически, то подобным документам в частном кабинете не место.
Однако, никаких упоминаний об импланте v0.7b или о Секторах B и C я в папке не нашёл. Никаких ключей к разгадке того, что-же вживлено в мою грудь. Утомлённый часами безуспешных поисков, с глазами, слипающимися от усталости, я постарался аккуратно сложить бумаги обратно в папку, вернул её на место и закрыл ящик. Голова шла кругом от технических терминов и магических формул.
«На сегодня хватит,» — мысленно констатировал я. — «Информации много, но для меня она пока бессмысленна».
Погасив лампу вышел из кабинета и, по инерции проведя рукой по дверному косяку, запер её тем же магическим импульсом. Тихий щелчок замка двери прозвучал как точка в сегодняшних изысканиях.
Уже лёжа в постели, я почти проваливался в сон, как мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. На ней лежал артефакт щита, снятый мною с убитого разбойника. Эксперименты с ним в тюремных застенках так ни к чему и не привели, но сейчас обстановка была иной. Я не истощён, и не находился под действием энергоподавителя. Да и имплант, пусть и плохонько, но хоть как-то отзывается.
В магическом зрении, артефакт щита походил на туго скрученный клубок энергетических линий. Самое забавное в манипуляциях с ним, это то что он постоянно пытался от меня отключится. То есть, как только я прекращал пользоваться им и хоть на миг забывал о его существовании – он тут-же переходил в «спящий» режим. И мне это конечно не нравилось, но изменить настройки пользования сим предметом, можно будет только тогда, когда у меня появится модуль управления имплантом.
Как я это понял? Элементарно! В камере-то было скучно и грустно, а мой имплантат меня развлекал – раз за разом выдавая волну боли, массаракш, на мои запросы, триста три раза массаркш!
Зато становилось бодренько и не холодно. Хотя, некоторые крохи информации я получил, да…
От воспоминаний о недавнем пребывании в каменном мешке, мой сон ушёл, и мне захотелось поэкспериментировать, и взяв с тумбочки холодный металлический брусочек, сжал его в ладони.
«Имплант», — мысленно скомандовал я, концентрируясь на ощущении прохлады в груди. — «Просканируй артефакт».
Сначала — ничего. Лишь привычное гудение на грани слышимости, но буквально через несколько секунд перед глазами поплыл знакомый, одновременно озвучиваемый текст:
**\[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b\]... Обнаружен артефакт "Барьер R16d2"!... Уровень заряда: одна тысяча восемьсот циклов… Сопряжение успешно… **
Я почувствовал единение со «щитом», ощущение - словно у меня появился ещё одна конечность, будто она раньше имелась, но ты о ней забыл, а сейчас вспомнил.
Мозгов, не проводить в кровати эксперименты, у меня хватило. И, перебарывая лень, я встал, накинул домашний халат, побрёл в гостиную. Это было единственное место в особняке где хватало пространства на подобные манипуляции.
В доме главенствовала ночная тишина, и только за стёклами окон, плакал промозглый осенний Питерский дождик.
Под скрип старых половиц и ступенек добрался до гостиной. Она была протоплена и пуста. Тяжёлые портьеры на окнах, голландская печь в углу, и стулья вдоль стен. В центр комнаты висела небольшая хрустальная люстра, и ещё тут имелись два больших ростовых зеркала, что находились друг напротив друга, создавая эффект зеркального коридора.
Включив свет, я встал напротив зеркала.
Щит опять отключился к этому времени, я отдал команду импланту его активировать и буквально через миг почувствовал, что опять появилось чувство «третей» руки.
С неким мысленным трепетом, попробовал представить, как вокруг меня возникает энергетический купол минимальной плотности и энергонасыщения. И буквально в тот же миг на расстоянии не более метра возникла едва заметная, мерцающая плёнка. Она имела вид усечённого шара - пузыря, что частью себя уходил мне под ноги, прямо в пол, но я чувствовал, что если потребуется, то и снизу у меня будет идеальная защита. Плёнка была прозрачной и почти невидимой, я видел сквозь неё всё в холле, и сделав шаг в сторону — сфера защиты переместилась вместе со мной.
«Интересно...»
Подойдя к большому настенному зеркалу и посмотрел на своё отражение и обомлел. Внутри сферы моя фигура была размытой, неясной. Контуры тела дрожали и расплывались, словно я смотрел на себя сквозь струю горячего воздуха. Если не присматриваться, можно было принять меня за оптическую иллюзию, за некий дефект зрения.
Я замер, не шевелясь, и эффект усилился. Размытое пятно стало почти невидимым, сливаясь с фоном. И подчиняясь некому наитию, движением воли добавил энергии щиту, но с тем условием, чтоб стать ещё более незаметным. И мой полупрозрачный образ, что был в зеркале – растаял.
- М-да... – протянул я шёпотом, - Вот тебе Гарри, волшебная мантия, кушай и не обляпайся…
Было очень странно видеть сквозь себя в зеркале узор обоев на стене за моей спиной. Если бы не знал, что стою здесь, вряд ли бы заметил. Сфера идеально маскировала меня в визуальном спектре, когда я не двигался, и при этом сам себя, внутри «пузыря» видел.
Но ещё более ошеломляющее открытие стало то, что щит удаляет из визуального спектра только меня. Если я брал в руки стул – он был виден, а я нет!
«Летающий стул, блин! Приведение с мотор-р-рчиком! Дикое, но симпатишное!.. Господи, что за мир мне достался безумный… прямо как я.. блин…» - подумалось мне пока, развлекался со стульями и другими предметами меблировки комнаты.
Дышалось внутри защиты легко, но я почему-то знал, что щит можно настроить так, что он и воздух будет фильтровать. Мне хотелось ещё много чего проверить, но подспудное ощущение садящейся батарейки, говорило, что пора заканчивать с экспериментами.
Деактивировав щит, несколько минут просто и бездумно стоял, пытаясь осознать значение для себя, этого иномирного артефакта. То, что эту хрень сотворили не здесь – было и ежу понятно, уж больно некоторые моменты управления у него были странно реализованы. Например, это отключение при ни использовании, или просачивание в защитную сферу посторонних предметов…
Ну или я просто, очень мало знаю об этом мире и его науке.
Но в любом случае, это очень хорошее приобретение, и надо будет мне сходить в местный храм и поставить свечку за мною упокоенного разбойничка…
Блин!!! Точно! Церковь! Мне же в это воскресенье, то бишь завтра, надо быть в местной церкви!
И уже не завтра, а сегодня…
Местная церковь, была почти полностью подобна нашей, и Библия мало чем отличалась от той, что я читал в моём мире. Были конечно отличия, например, магия и гадания тут не преследовались, и даже более того, долго именно церковь говорила, кто из магически одарённых осенён духом Божьим, а кто является носителем печати дьявола.
Был тут и раскол, как у нас – на восточную и западную церковь. Крестовые походы и религиозные войны, но магия была тем, что не давало церковникам сильно запудрить людям мозги и поэтому многие вещи проходили менее болезненно. Например, в России не было проблем со старообрядцами, и они не сжигали себя в деревянных срубах. Да и Смутные времена прошли легче. Но при этом в Российской Империи, существовал Духовный Приказ, как некий аналог католической инквизиции, что следил за магами и иными потусторонними проявленьями, и, когда было нужно, мог и на костёр отправить аристократа, заигравшегося с «тёмными силами». Так что всем, кто имел магическую искру, вменялось в обязательном порядке посещать церковные службы и регулярно исповедаться. Вот поэтому, мне кровь-из-носу требовалось присутствовать на воскресной службе, а то мне ещё и Духовный Приказ начнёт «хвост» накручивать, и тогда я точно завою и кого-нибудь покусаю…
И с размышлением о своей тяжёлой доле – побрёл к себе в комнату, ведь судя по часам в гостиной, я мог ещё поспать пару часиков.
****
Воскресенья встретило меня назойливым скрипом экипажей за окном, и хриплым голосом Степана, что, приоткрыв дверь в мою спальню, произнёс ненавистное мне;
- Пора вставать, ваше благородие, Александр Васильевич! Утренняя в церкви скоро начнётся!
В общем, это утро меня одарило головной болью и свинцовой тяжестью во всём теле. Встал я с ощущением, будто опять на нарах тюремных спал, а не на перине мягкой кровати. Мысли путались, в голове стоял густой туман, и единственным ясным желанием было зарыться с головой обратно в подушку и забыться. Но Духовный Приказ и его обязательная воскресная служба не оставляли выбора. Наскоро умывшись ледяной водой и натянув свой мундир, что оказался почищенный и подштопанный, и ворча себе под нос матерные частушки, побрёл на обязательную утреню.
Воздух был холодным, влажным, казалось, что ты двигаешься в турецкой бане «наоборот» - где вместо тепла и комфорта, отвешивают в полной мере холода и промозглости.
Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, в которую я должен был посещать, располагалась буквально в нескольких шагах от моего особняка, на Покровской площади, где по воскресным дням проводились небольшие ярмарки, а по будням стояли различные лавки со съестным.
Золочёные купола призывно сияли и показывали всем их видящим, что Царство Божие достижимо даже в этом промозглом и осеннем Питере, но сегодня это благолепие вызывало у меня лишь болезненное и злое равнодушие.
Неспешно добрёл до неё, влился в бурный поток богомольцев. Здесь все друг друга знали, и степенно приветствовали знакомых, раскланиваясь и чинно крестясь при входе в храм.
В церкви пахло ладаном, воском и влажными одеждами десятков прихожан. Я забился в самый тёмный угол, и присев на жесткую скамью, почти сразу провалился в дремоту. Монотонные песнопения церковного хора и густой батюшкин голос, были для меня отличной колыбельной. Я проспал почти всю службу, вздрагивая и просыпаясь лишь тогда, когда меня задевали мимо проходящие.
И странное дело: когда служба наконец подошла к концу, я вместе с остальными вышел на улицу и, вдохнув полной грудью промозглый и сырой воздух, понял, что чувствую себя куда как лучше. Разум прояснился, тело, хоть и затёкшее, не ломило, и заподозрив магическое воздействие, вернулся в храм. Прихожане успели к этому времени разойтись, и я, активировав магическое зрение стал вглядываться в иконы и росписи.
Магии не было тут совсем, будто как следует вычистили от всех подобных эманаций, только на грани видимости улавливалась какая-то туманная дымка. Но сколько я не вглядывался в неё – понять, что это, не смог. И чтоб не нарываться и не привлекать к себе внимание, вышел из церкви устремился к себе домой – там меня ждал завтрак и горячий чай.
Подходя к дому, активировал магическое зрение, решив бегло окинуть взглядом его фасад, и от увиденного чуть не поперхнулся.
Всё пространство вокруг особняка и ближайших домов, и прилегающий к ним тротуар и часть мостовой, были опутаны тончайшей, почти невидимой паутиной магических линий. Они протянулись вдоль стен и колыхались как бы на ветру, образуя хаотический ковёр, высотой примерно по колено взрослому человеку, что в полном беспорядке шевелил своими ворсинками. Они абсолютно не реагировали на прохожих и на гужевой транспорт, что во множестве перемещался по улице и набережной. Но стоило мне сделать шаг в сторону своего дома, как несколько ближайших нитей тут же потянулись в мою сторону, едва ощутимо прилипая к моей ауре, словно щупальца. Они не причиняли вреда, но я отчётливо чувствовал, как через них передаётся информация о моём местоположении, направлении движения, возможно, даже о малейшем всплеске энергии. Паутина была столь искусной и незаметной, что без специального зрения или чуткого магического дара обнаружить её было невозможно.
Ледяная ярость подкатила к горлу, заставим меня на миг сбиться с шага. Так вот как выглядит местное «приглядывание» от правоохранительных органов. Или это СИБ так осуществляет надзор? Зубов и Ко не стали утруждать себя выставлением часовых у дверей — они оплели весь квартал незримыми «волосами», и теперь любое моё перемещение было у них как на ладони. Поездка на Васильевский остров, в мастерскую деда, превращалась в чистую авантюру. Я не смогу отъехать и на двести метров, как за мной тут же пришлют «хвост», а то и вовсе преградят путь, поинтересовавшись куда это я отправился.
Вернувшись в особняк, механически проглотил завтрак, почти не ощущая вкуса. Мысли лихорадочно работали. Нужно было попробовать уйти незаметно. Но как? Пролезть через паутину, не задев ни одной нити, было практически невозможно. Оставался один вариант — артефакт щита.
После трапезы, обратился к слуге;.
— Степан, мне нужен гражданский сюртук. Самый неприметный, какой найдётся.
Тот без единой эмоции на лице кивнул и вскоре принёс поношенный, тёмно-серый сюртук вполне мещанского покроя. Он был мне чуть великоват, но это было даже хорошо. Так же для меня нашлись старенькие, но крепкие сапоги, брюки со с заштопанными коленками и затёртый картуз.
Переодевшись, ощущал себя странно — будто сбросил с себя не только форменный мундир, но и часть прежней жизни.
«Наплевать, танцуем!» - взбодрил я себя, подойдя к чёрному ходу, что выходил на задний двор дома, сжал в кармане холодный металл артефакта, и дал команду на активацию щита.
Ощущение «третьей руки» вернулось мгновенно. Вокруг меня сомкнулось невидимое поле щита.
Открыв дверь во двор, замер на пороге, вглядываясь в магический хаос снаружи. Паутина слежения висела повсюду, и даже несколько нитей сунулись в проём приоткрытой двери.
«Так дело не пойдёт!» - подумал я, захлопывая её обратно, и деактивировав щит, пошёл к слуге, может он предложит какой-нибудь вариант скрытного выхода из дома. Например, подземный ход, отсюда и до финской границы…
Пятнадцать минут спустя…
- Ты не упадёшь, Степан?
- Не беспокойтесь ваше благородие, я достаточно крепок.
- А по тебе и не скажешь… Вон, одни кости! Да ты, вообще словно скелет обтянутый кожей! Степан, ты, когда последний раз принимал пищу?!
- Не помню… Кажется на совершеннолетие вашего дедушки, Василия Фёдоровича…
- Штооо?!
- Шучу, Александр Васильевич, шучу. Утром пил чай.
«Вот какой мне весёлый зомби достался в наследство, блин…» - думал я, сидя на плечах у своего слуги, что преспокойно нёс меня на себе в сторону Аларчина моста. Под теми одеждами, что носил на себе мой Степан, скрывалось настолько худое тело, что я буквально своими ягодицами ощущал его косточки.
По словам слуги, потайного хода, ведущего из усадьбы, не было, но мой дед, когда ему требовалось, умел покидать усадьбу тайно, и так, что все руками только разводили, и конечно же его способ был неизвестен Степану. Зато он знал, как можно пройти и не потревожить подобные сторожевые заклинания, и расспросив у меня, что я вижу, предложил просто вынести меня на руках. И, с небольшими поправками в его плане, мы преспокойно покинули нашу юдоль скорби.
Артефакт щита, посчитал слугу как неодушевлённый предмет, и поэтому Степан со стороны выглядел совершенно нормально, а вот меня видно не было. Ну по крайней мере я точно не отражался в зеркале, да и слуга меня не видел.
Передвигаться верхом долго не получилось, ковёр из заклинаний закончился у моста, и я постарался незаметно слезть со своей импровизированной лошадки и дальше осторожно, но быстро, двинулся в сторону Васильевского острова, а если точнее, то до ближайшей стоянки извозчиков, где смогу нанять пролётку. Не пешком же мне топать? На это у меня времени нет.
Глава 12
(внимание! не вычитал! возможны очепятки и повторюшки!)
Передвигаться в невидимости по людной улице — это то ещё удовольствие, тебя никто не замечает, но тебе приходится быть очень внимательным. Но даже такое передвижение в сотню раз лучше, чем сидеть в камере.
Сильно наслаждаться атмосферой свободы мне не дали, только расслабился, и меня едва не сбил извозчик, который решил прижаться поближе к тротуару на пересечении Английского проспекта и Торговой улицы. Отпрыгнув в сторону, чуть не врезался в лотошника, и, чтобы перевести дух, остановился у стены ближайшего дома, что выходил на перекрёсток, и так, чтоб меня не сбили прохожие.
Почему я решил посмотреть назад, откуда пришёл — непонятно. Может, интуиция, а может, просто случайность, но своих преследователей я увидел сразу же. Они даже не скрывались сильно.
Двое средненьких господ, в чиновничьих шинельках и с фетровыми котелками на головах, шли спешно и не оглядываясь по сторонам. Их причастность к слежке выдавал артефакт, который один из них держал в руке и постоянно к нему приглядывался. Эта магическая «приблуда» походила на узко направленный сонар или эхолот, что выдавала некие световые волны, которые я ясно видел в магическом зрении. Эти волны подсвечивали мои «следы» на тротуаре, и именно по ним шли мои преследователи.
«И что делать?» — метнулась мысль. — «Вернуться обратно? Но тогда та паутина, что у меня вокруг дома наверчена, тут же поднимет тревогу, и в следующий раз выбраться из дома будет почти невозможно… Тогда все мои потуги разобраться с имплантом могут окончиться пшиком… Значит, идём куда шли, а там война манёвр подскажет!»
Медлить было нельзя, и когда мимо проезжала подвода с бочками, я, не долго думая, подбежал к ней, ухватился за край, рывком подтянулся и забрался внутрь, рассчитывая в случае опасности быстро ретироваться. Извозчик, видимо, почувствовал неладное — телега качнулась, и он, что-то матерное пробормотав, оглянулся. Но, не обнаружив ничего подозрительного, лишь сплюнул и мелко перекрестился. Мои преследователи стали отставать, ведь телега двигалась чуть быстрее пешехода, но я почти уверен — мой след они найдут…
Я трясся на телеге и думал, что дальше мне делать, надо как-то скрыть свой аурный и магический след, но каким образом это сделать? Разве что…
Озарение вспыхнуло электрической дугой — канал! Мне нужно отправиться вплавь на Васильевский остров! То есть не вплавь, конечно, а на плавательном средстве. Тем более каналы заполнены различными лодками и катерами.
Подвода, меня вёзшая, стала притормаживать, въезжая на набережную Мойки, и я, спрыгнув на мостовую, быстро перебежал поближе к чугунному ограждению канала.
У самого ограждения был пришвартован изящный прогулочный катер, длиной метров десять. Его корпус был тёмно-зелёного цвета с начищенными бронзовыми деталями, красивые обводы и хищный силуэт говорили, что это явно игрушка богатея.
В кормовой части этого чуда находился явно артефактный двигатель, и от него исходило слабое, едва уловимое даже для моего магического зрения, сияние.
Пока я стоял и любовался этим красивым судном, откуда-то вынырнули пара матросиков и организовали небольшой трап, по которому спустился статный господин в морской офицерской форме; простая чёрная шинель накинута на мундир так, что было невидно погон, на голове – чёрная фуражка.
В этот момент я понял, что застоялся и засмотрелся, и требуется продолжать путь, а то до вечера не доберусь до места, а в темноте шариться по трущобам — это без меня. Лучше обратно вернусь.
И бросив взгляд на Английский проспект, почти полностью уверенный, что мои преследователи безнадёжно отстали, был неприятно удивлён, когда заметил эту парочку следопытов двигающейся на пролётке в мою сторону.
Мои мысли и чувства заметались в нерешительности, и помянув по «матушке» СИБ, Зубова и всю их компанию, я аккуратно перебрался на борт катера, которым до этого любовался.
В это время матросы отдавали швартовые и сошли с судна. На катере нас осталось двое — я и офицер, он встал у штурвала и уверенными движениями активировал двигатель катера. Лёгкие движения рук, переключение каких-то рычажков на панели, и катер спокойно и плавно отчаливает от гранитной набережной. Я же пристроился за каютной надстройкой, стараясь не попадаться в поле зрения капитана нашего судна.
Кого-то он мне напоминал, но сейчас меня волновало другое, а именно та парочка следопытов. Успеют ли они разглядеть, какой катер отчалил, или нет?
И когда катер почти скрылся за поворотом канала, мне показалось, что я заметил их фигуры.
«Так, одной проблемой меньше, теперь надо разобраться, куда плывёт эта ласточка, или, как выражаются моряки, — идёт, плавают у них только фекалии». С такими мыслями стал перебираться поближе к офицеру, что так легко управлял этой посудиной.
И тут катер дёрнулся, и я, покачнувшись, схватился за поручень, и, видимо, сделал это неаккуратно, так что моряк резко обернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по палубе. Он нахмурился, на мгновение задержавшись взглядом именно на том месте, где я замер, затаив дыхание. По моей спине пробежал холодный пот, что делать в этой ситуации — не представлял абсолютно. Атаковать? Прыгать за борт?!
Но через миг здоровяк развернулся обратно и взялся за рычаги управления. Раздался нарастающий мелодичный гул — артефактный двигатель увеличил обороты, и катер плавно стал набирать скорость, описывая дугу и направляясь в акваторию Невы.
Я, чуть успокоившись и стараясь не издавать ни звука, прошёл по палубе и устроился на невысокой надстройке, откуда мог наблюдать за рулевым. Мне было интересно, как управляют этим чудом техномагии, и, стараясь не смотреть прямо на «капитана» катера, тем не менее внимательно наблюдал за его действиями, и для полноты картины активировал магическое зрение.
Вообще эта возможность видеть силовые магические линии очень удобна и полезна, но пользоваться ею постоянно — это то ещё «удовольствие», так как начинаешь теряться и путаться, где натуральный мир, а где энергетический. Ведь помимо магических конструктов в этом мире существует и естественная, так сказать, природная магия. Да, её структура хаотична, но её сгустки и какие-то волны серьёзно путают, а иногда просто пугают. И если всё время ходить и разглядывать эти потоки, то становится ощущение, что попал ты в наркоманский «трип»!
Одни только дети чего стоят! Бежит, значит, такой ребёнок, лет пяти от роду, а за ним тянется цветной туманный шлейф, состоящий из неоформленной магической энергии. У ребёнка просто хорошее настроение, а у тебя глаза на лоб лезут от подобного зрелища…
Короче, хорошо, что можно включать и выключать эту способность.
И сейчас я её включил.
Вокруг крупной фигуры морского офицера стало зарождаться свечение. Сначала это были лишь разрозненные искорки, но буквально через секунду они слились в сплошной, плотный кокон из переплетающихся сине-золотых линий. Защитный магический конструкт! Он возник так быстро и так мастерски, что не оставлял сомнений — этот человек был не простым военным, а аристократом-магом, что почувствовал опасность, и вполне возможно, именно меня.
И да. Энергетическая структура его щита была гораздо более сложной и насыщенной, чем та, что я видел в учебниках или у преподавателей.
Ругнувшись про себя, стал медленно, сантиметр за сантиметром, смещаться по палубе назад, к корме, стараясь не качнуть судно и не выдать себя звуком. Тем временем катер вышел на стрежень Невы. Широкие, серые, тяжёлые воды расступались под его носом. С облегчением увидел, что мы направляемся к Васильевскому острову. Как удачно, ещё немного, и я смогу незаметно покинуть судно у одного из причалов...
Но когда до противоположного берега оставалось примерно полпути, ровный гул двигателя внезапно утих. Офицер плавно перевёл несколько рычагов в нужное ему положение, и мелодичное жужжание артефакта сменилось настораживающей тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт и свистом ветра. Катер, потеряв ход, плавно покачивался на невской волне посреди широкого русла. Мы замерли на самой середине реки.
Водитель отпустил штурвал, развернулся ко мне и, глядя прямо в мою сторону, спокойно и громко, так, чтобы перекрыть шум ветра и воды, произнёс:
— Ну что, невидимый пассажир, не пора ли представиться?
Голос его был подобен гудку парохода из моего мира — густой и насыщенный бас, чьи обертона чувствовались даже костями. А ещё я вспомнил, где его видел — портрет сего морячка висел в одном ряду с изображениями императорской семьи. И даже имя его вспомнил — Алексей Александрович, младший брат Императора. И был он адмиралом и начальником всего Морского Ведомства, ну и конечно, магом огромной силы.
Дергаться и пытаться воевать с таким «мастодонтом» было бы безумием с моей стороны, и единственное, что мне было очень неприятно, так это то, что я сейчас предстану без мундира перед представителем императорской семьи, всё же форма задаёт определённый тон в общении.
Подспудно я чувствовал, что если и упаду в воду, то щит не даст мне захлебнуться или замёрзнуть, но передвигаться не смогу — так и буду качаться на волнах, пока меня не подберут или не потопят.
Поднявшись с надстройки, как мог оправил своё одеяние и убрал невидимость, но при этом укрепил щит.
— Ваше Императорское Высочество! Разрешите представиться! Юнкер Горский, Александр Васильевич! — выпалил я на одном дыхании, стараясь перекричать ветер, ну и конечно по заветам Петра Алексеевича, вид имел «лихой и придурковатый».
Когда я снял невидимость, адмирал чуть дёрнулся от неожиданности, и вокруг его защитной сферы взметнулись атакующие конструкты, но разглядев меня — бросаться заклинаниями не стал.
Он стоял и разглядывал меня, а я, вытянувшись во фрунт, делал вид, что всё отлично и это моё естественное состояние — находится на этом катере посредине огромной реки и пожирать глазами вышестоящее начальство.
— Хм… И что же вы тут делаете на моём личном катере, юнкер?
«Что тут делаю… Ну ты и вопросы задаёшь, барин! И что ж тебе ответить?!» — промелькнула у меня в голове паническая мысль. Вся ситуация была настолько острой, что от осознания этого меня бросило в жар и сердце начало пытаться проломить грудную клетку, но, несмотря на это, я усиленно пытался найти выход из положения.
«Лгать такому бессмысленно», — сквозь шум крови в ушах пытался логически рассуждать я. - «Если узнает, что ему соврал, моё положение может изрядно ухудшиться. Попробовать сбежать? Это будет похоже на извращённую попытку самоубийства. Мне просто нечего противопоставить той ауре мощи и могущества, что исходит от моего оппонента. Но и говорить ему всей правды не стоит. Нужно выставить себя не преступником, а жертвой, разменной монетой в грязных интригах. Стойким оловянным солдатиком».
Множество мыслей и рассуждений, пролетели буквально за одну секунду. Краткий миг, в котором, казалось, замерло время и пространство; серо-стальные воды Невы, брызги небольших волн, разлетевшиеся об борт катера, застывшая в небе чайка, и полное отсутствие ветра и звуков…
Именно в этот миг очнулся имплант.
**[ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b]. Загрузка протокола боевого ускорения... Ошибка!... Отсутствие управляющего модуля… Требуется идентификация... Выполнение протокола невозможно!..**
В тот же миг мир опять «включился». Ветер, звуки и покачивание на волнах вернулось.
«Сволочная машинерия! Но хоть сердце успокоилось», — ругнулся я мысленно.
Алексей Александрович также стоял и ждал моего ответа. По всей видимости, для него прошло не больше нескольких секунд.
Я опустил голову, делая вид, что собираюсь с мыслями, при этом надевая на себя маску юнкера-аристократа. Затем поднял глаза и встретился взглядом с адмиралом. И, вложив в свой тон всё, на что был способен: достоинство, уважение к его чину, горькую обиду и гордую убеждённость в своей правоте, — произнёс:
— Ваше Императорское Высочество, я скрывался от слежки Службы Императорской Безопасности! — при этом усердно старался, чтоб мой голос звучал чуть хрипло, как бы пережитого волнения. — Искал судно, которое будет отчаливать сию секунду. И так сложилось, что ваш изумительный катер именно в этот момент — единственной возможностью скрыться от преследователей.
Алексей Александрович не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я заметил, что энергетические протуберанцы боевых конструктов, плавающие по поверхности его защитной сферы, стали реже и менее агрессивными.
— Всего несколько дней назад меня выпустили из казематов Петропавловской крепости, — продолжил я, делая акцент на последних словах. — Куда угодил по абсолютно надуманному обвинению в краже казённого имущества. Высокоёмкостного магического накопителя из училища. Улики против меня были сфабрикованы, а мой отказ от сканирования ауры, право, данное мне дворянской привилегией, был расценен как доказательство вины! — сделав паузу, давая ему впитать информацию, продолжил:
— Почти полностью уверен, что корни этого дела уходят к князю Дмитрию Оболенскому, — выложил я следующую карту. — Между нами была дуэль, она закончилась моим поражением и двухнедельным пребыванием в лазарете для меня. Но ему почему-то этого мало. И теперь как-то использует СИБ, чтобы добить меня, пока я не окреп после ранения.
И вот главный отвлекающий манёвр. Требовалось направить его подозрения в нужное русло, подальше от моего странного появления, и особенно от вопросов про мой магический щит.
— Но в крепостных застенках у меня требовали, чтоб я отдал им все бумаги деда и всё имущество семьи! Ни о каком накопители и речи не шло, всем причастным к этой истории и так понятно, что я ничего не брал! Им нужны исследования моего деда, Василия Фёдоровича Горского. Капитан жандармерии Зубов на допросе прямо у меня это требовал, угрожая каторгой и лишением дворянства!..
Адмирал молчал и слушал. Он не шелохнулся и не сдвинулся с места, видимо, ждал развязки и окончания моего монолога.
А я, чуть переведя дух, продолжил:
— Ваше Императорское Высочество, я — потомственный дворянин и офицер! И моя присяга не пустой звук! И если бы у меня люди императора спросили о бумагах и исследованиях моего деда, что верно служил до конца своих дней, то, не колеблясь ни секунды, предоставил бы доступ к семейным архивам. Конечно же, попросил бы какую-нибудь финансовую помощь — дед оставил мне много своих долгов. Но этим же гиенам было мало меня ограбить, им ещё нужно было меня и унизить! Меня выдернули из училища, посадили в каменный мешок, позволили нижним чинам избить меня до потери сознания. Глумились и морили голодом, и когда не смогли меня сломать, решили хитростью и подлостью забрать у меня то, что им не принадлежит… — и выпрямившись во весь рост, насколько позволяла качка, продолжил:
— Моя честь и честь моего рода, это то, что я не дам попирать или унижать, — горло у меня пересохло, и внутри всё дрожало от напряжения. Самое странное, что я был абсолютно искренен. И тот пафос, что секундой назад из меня изливался, был именно тем, что так давно хотел сказать. Нет — я не изменил свою точку зрения относительно аристократов и остальной позолоченной шушеры, и революция неизбежна, более того, нужна этому обществу. Но, возможно, именно здесь, в этом мире получится её провести без такого количества крови и боли. Не как разрушение могучей державы, а как некое перерождение…
Но эти мысли я оставлю на потом. Сейчас мне надо понять, сыграла моя ставка на искренность или нет. Ведь если он не поверит, мне останется только прыгать в воду…
Адмирал слушал, не проронив ни слова. Его пронизывающий взгляд не отрывался от моего лица, словно выискивая малейшую трещину в моей маске. Воздух вокруг него, ранее искрящийся от сдерживаемой мощи, теперь казался просто плотным и холодным. Наконец, он медленно, словно размышляя вслух, произнёс:
— Горский... Василий Фёдорович? — его голос был ровным, без эмоций. — Вы, юнкер, очень похожи на своего деда… Я хорошо помню его. Талантливый маг-инженер, с уникальным взглядом на симбиоз техники и магических структур. Он работал над несколькими перспективными проектами для флота, пока Сандро его к себе не переманил, заниматься этими дирижаблями… — он сделал небольшую паузу, и его взгляд скользнул по панели управления катером. — К слову, этот катер разработан и воплощён Василием Фёдоровичем.
Внутри у меня что-то ёкнуло. Во-первых, он подтвердил значимость деда. Во-вторых, он сам находился на аппарате, связанном с его разработками. Это было хорошо. Очень хорошо.
— Капитан Зубов... — адмирал произнёс это имя с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — И что, Служба Императорской Безопасности теперь вольна решать, кто из дворян достоин свободы, а кто — нет, без суда и следствия? На основании одних лишь «подозрений»?
— Они ссылаются на мой статус юнкера и «военную необходимость», Ваше Высочество, — пояснил я. — Дворянский Суд в этой ситуации оказался для меня недоступен. Меня взяли прямо из кабинета начальника училища.
— Полковник Леонтовский позволил это? — в голосе адмирала прозвучало лёгкое удивление, смешанное с неодобрением.
В ответ я пожал плечами и отвёл глаза.
Алексей Александрович медленно кивнул, он чуть расслабился, и с его лица ушла напряжённость, и взгляд стал отстранённым, будто он сопоставлял мои слова с какой-то своей, известной лишь ему, информацией. Сомнительно, что адмирал, как и многие военные высшего эшелона, любит могущественную СИБ, особенно её привычку совать нос в дела армии и флота. И ещё больше он, судя по всему, не любил придворные интриги, которые мешали службе и калечили карьеры перспективных кадров. Не любил, но точно пользовался. До таких чинов не дорасти по-другому, будь ты хоть трижды братом императора.
— Жандармы — это псы Империи, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки задумчивости. — Верные, злые и необходимые. Но проблема в том, что их слишком часто пытаются натравливать на своих же, верных и смелых дворян, в угоду мелким амбициям тех, кто давно забыл о понятиях чести и долга.
Адмирал чуть подёрнул плечами и повернулся к штурвалу катера, но при этом встал так, что краем глаза всё равно контролировал мои движения. Но я не собирался делать опрометчивые поступки… Сейчас уж точно… Наверно...
— Вы, юнкер, поступили неразумно, — его слова были спокойны и равнодушны, как приговор, но в них не было оскорбления, скорее... констатация. — Бегая от жандармов, как заяц, лишь подтверждаешь их подозрения в их же глазах. Своим действием ушли с правового поля, и теперь они могут делать с вами что угодно, ссылаясь на ваше «бегство».
Он помолчал, давая мне осознать сказанное.
— Нужно было сразу после освобождения мчаться в Дворянский суд. И там отстаивать свои права, тогда все недоброжелатели на время успокоились бы. Этого времени должно было бы хватить на выстраивание защиты от СИБ, — на секунду он замолчал, видимо о чём-то вспоминая.
— И вот ещё что. Вы же, с Оболенскими, родственники, хоть и дальние. Попробуйте решить всё полюбовно. Иногда одно вовремя сказанное слово в нужном кругу стоит больше, чем самая искусная интрига, — ошарашив меня этой новостью, адмирал стал чем-то щёлкать на управляющей панели катера.
Меня это известие серьёзно напрягло. Конечно, я знал из памяти Сашки, что семьи были знакомы и общались, но о родстве... Это было ново, и чтоб не выглядеть истуканом, кивнул, стараясь не показать своего удивления.
И тут увидел, как волна неоформленной энергии, подобно туману, стала изливаться из Алексея Александровича и потекла в мою сторону. Обволокла мою защиту со всех сторон и попыталась безуспешно проникнуть вовнутрь моей магической сферы. Чего-то такого я давно ожидал, но при этом чувствовал — этот «туман» не несёт мне прямой угрозы. А ещё он очень походил на то, что проделывал Леонтовский у себя в кабинете.
Адмирал в очередной раз чем-то громко щёлкнул на панели и, повернувшись ко мне, спросил, как бы нехотя:
— И куда же вы так стремились, юнкер? – он смотрел на меня прямо и не отводя взгляд, внимательно улавливая любое моё движение.
«Ну что, вот и настала кульминация нашего общения…», — подумал я и, опустив глаза, произнёс:
— У деда есть тайник с документами и записями. Я надеюсь там найти что-то, что мне поможет выбраться из этой ситуации… Ведь мне ещё выдали приказ на отстранение посещение уроков и лекций. И боюсь, что временный приказ легко может превратится в постоянный, а это сделать несложно, один росчерк пера и останусь недоучившимся офицером… — я сделал вид, что окончательно смутился, и замолчал. Потом, как бы сотворив над собой усилие, поднял голову и выпрямился.
— Тайник, значит. Хм, — протянул в задумчивости Великий Князь. – Мне кажется, что это напрасная трата времени, но смотрите сами. Может, это вам и поможет… А что касается твоего положения в училище... — он окинул меня оценивающим взглядом. — Если Михайловское станет чинить тебе препятствия в учёбе на основании этой глупой истории, у меня есть определённое влияние в Морском Магическом Инженерном Училище. Для человека, способного в твои годы поставить такую... нетривиальную модификацию магического щита, там всегда найдётся место. Таланты, особенно в области оборонной магии, флот ценит.
От этих слов у меня перехватило дыхание. Это было больше, чем я мог надеяться. Не просто прощение за вторжение, а предложение покровительства. Пусть и сдержанное, пусть и с условием. Он, конечно, принял мой артефактный щит за моё собственное умение, и в будущем у меня от этого могут возникнуть проблемы, но сейчас не время было разубеждать его, да и дожить нужно было до этого будущего...
— Я... Я не знаю, как благодарить Ваше Императорское Высочество, — с трудом вытолкнув из себя слова благодарности, добавляя в свой голос смущение и небольшую толику радости, и в этот момент это была чистая правда.
— Служи Империи и усердно учись бороться с её врагами, — коротко бросил он.
С этими словами он спокойно вернулся к штурвалу. Его движения были точными и экономичными. Он нажал несколько кнопок, катер тихо вздрогнул, и мотор судна мерно завибрировал. Ещё одно плавное движение рукою, и мы мягко тронулись и, быстро набрав скорость, понеслись по тёмно-свинцовым водам осенней реки, оставляя за собой лишь пенный след.
Я стоял, держась за поручень, и смотрел на его спину. Холодный воздух снова стал бить меня в лицо брызгами воды, каким-то образом игнорируя мою защитную сферу, но теперь меня это не раздражало. Теперь эта свежесть приносила мне радость и смутную надежду. Мы быстро приближались к Васильевскому острову. Впереди было много различных пристаней и причалов, к одному из них катер и подошёл. Это была явно старая городская пристань, ныне заброшенная и затерянная среди складов и мастерских. Катер беззвучно подошёл к самым сваям.
— Высаживайся, — коротко произнёс Великий Князь, мне через плечо.
Я аккуратно перелез через борт и ступил на скрипящие, влажные доски. Обернулся, чтобы отдать честь своему спасителю. Адмирал, стоя спиной у штурвала, лишь слегка, почти небрежно, поднял руку в ответ. Катер тут же отошёл, развернулся на месте и, как призрак, растворился в сером туманной дымке, не оставив за собой ни звука, ни следа.
«Вот он чего так легко со мной болтал и не опасался, что моё присутствие может его скомпрометировать, а всё просто – маскировка, блин», — с неким удовлетворением подумал я, ведь мне тоже не стоило светиться в обществе брата императора, и так проблем хватает.
Сев на сваю, выдохнул. Все внутренности будто бы потряхивало и немного скручивало. Разговор с адмиралом мне дался нелегко, и теперь меня настиг адреналиновый откат. Но засиживаться не стоило – день не резиновый, хотя поджилки ещё тряслись, и я дал себе ещё пять минут побалдеть и полюбоваться могучей Невою.
Холодный ветер с Невы забирался под поношенный сюртук, заставляя ёжиться.
«Морское Магическое Инженерное Училище… Документы… Надо будет собрать всё, что есть у деда по Морскому Ведомству, и отправить Алексею Александровичу, всё же он мог и не помогать мне… Да и рассказать про артефакт щита, а то как-то неудобно получилось…» — пронеслось у меня в голове.
Проверив, что щит всё ещё активен, включил маскировку и двинулся в глубь промзоны, предстояло найти извозчика и постараться побыстрее добраться до склада.
Поблуждав немного, разобрался, где нахожусь. До нужного мне строения оказалось рукой подать. Меня высадили буквально в двух шагах от Кожевенной линии! И это мне придало надежды, что всё-таки мой поход будет успешным.
***
До нужного мне склада под номером тридцать пять я добрался быстро, но не доходя него несколько строений, встал и, активировав магическое зрение, стал буквально «обнюхивать» окружающее пространство – у меня не было никакого желания знакомится с кем бы ни было. Продвигаясь маленькими шажками и старательно вглядываясь в любые мелочи, так и не смог заметить что-нибудь или кого-нибудь подозрительного.
Ворота так и валялись в луже, разве что она стала более обширна и начала подтапливать дорожку к нужному мне складу. На двери склада новых царапин не обнаружилось. И попав в само помещение, тоже не увидел ничего нового.
Проход на скрытую в незнамо где мастерскую деда, прошёл без эксцессов – буднично и просто, всё как я люблю. И даже «флешка» из дедова стола подошла к закрытому металлическому шкафу, что прошлые раз мне не поддался.
Но с открытием этого сейфа всё моё около-праздничное настроение улетучилось. На верхней полке сейфа лежал большой серый конверт, на котором было написано: «Горскому Александру Васильевичу лично в руки».
Глава 13
Дорогой внук!
Если ты читаешь эти строки, значит, я мёртв, а у тебя получилось разобраться с управлением имплантата.
Эта сухая констатация факта моей смерти заставляет меня быть до конца честным перед собой и перед тобой, не люблю сантименты, да и время для экивоков прошло...
Церковники утверждают, что наши души бессмертны, и за гробом нас ждёт воздаяние за дела, нами совершённые. Не могу сказать, что меня это радует – слишком много я совершил поступков, которые сочтут злыми, и уж точно Рай для меня недоступен. Исходя из этой концепции, я почти надеюсь, что мы больше не встретимся. Но ты – моя кровь, последний Горский, и моя обязанность была сделать всё, чтобы наш род не угас. Всё, что ты найдёшь в этом сейфе, и всё, что мной содеяно, было подчинено одной цели – чтобы ты выжил, и чтобы род Горских продолжился. Всё остальное для меня было вторично.
Имплант версия v0.7b, названный мною Императорским, прошёл слишком мало испытаний, и я знаю, что, скорее всего, ты столкнулся со множеством ошибок в его работе.
Прости старика. Времени на доводку и подгонку под твой магический профиль, не было. Давление недоброжелателей нарастало, и мне пришлось пойти на отчаянный шаг, встроить его в тебе до завершения всех тестов.
Единственное, что после установки стало ясно, что без дополнения массы "живого металла", функционал импланта будет не полон, а активация всех возможностей импланта будет только тогда, когда твой магический резерв достигнет размера, при котором присваивают чин лейтенанта от артиллерии.
И именно поэтому я и отключил v0.7b, от твоих магоканалов, чтобы он не мешал тебе развивать источник силы.
Ты, возможно, спросишь – зачем такие ухищрения? Почему я рисковал своим единственным внуком, единственным продолжателем рода?
Ответ кроется в том проклятии, что медленно, но верно, губит нашу аристократию. Магический потенциал в знатных семьях иссякает, да и в нашем роду всё меньше и меньше рождалось детей со способностью к манипуляциям с мировым эфиром. Это проклятие, пришло с "магическими бурями", что чаще и чаще стали возникать в нашем мире. Но парадокс в том, что среди простолюдинов, напротив, всё больше стали рождаться дети со слабенькими, хиленькими, но всё же магическими источниками.
Имперское дворянство исчезает и вырождается, и те, кто это понимает, стали искать выход.
И я нашёл его. Вернее, он сам нашёл нас, упав с неба в виде обломков иного мира.
Что такое «живой металл», нашей официальной науке до конца неизвестно. Возможно, в Европе или за океаном разобрались в его свойствах, но своими знаниями они делиться не спешат. Этот металл начал появляться в нашем мире с первыми Магическими бурями, а точнее – с частями иномирных автоматронов, которые эти бури приносили. Чаще всего они были разбиты, но иногда попадались и целые экземпляры. Их изучение стало делом моей жизни. (Мои первые записи об этих исследованиях ты сможешь найти в папке Д71).
Главным прорывом стало выделение управляющего контура этих машин. Это была жидкость, что текла по трубкам, словно кровь, и по консистенции напоминала ртуть. Этот «живой металл» служил и проводником энергии, и нервной системой автоматронов. (Подробности – в папке Д83). Но самое удивительное открылось позже: при утере детали живой металл мог превратиться в её точную копию и взять на себя её функции. (Папки 104 - 105). Это навело меня на мысль о симбиозе.
Тогда мы начали эксперименты на живых организмах. (Папка Ф36). Это была тёмная глава моей жизни, Александр. Меня и после смерти будут преследовать тени тех, кто погиб на моём хирургическом столе. Я не оправдываюсь, просто констатирую…
Оказалось, что, будучи отделён от носителя, металл застывает и становится бесполезен. (Папка Ка12). Но при введении в магически одарённый организм происходило чудо. Металл встраивался в систему магических каналов и начинал её дублировать, создавая новую, параллельную сеть.
Потребовались огромные усилия и средства, чтобы разработать формулу, дающую подопытным шанс прожить больше нескольких недель. Однако настоящей головоломкой стало найти одарённых и провести над ними эксперимент, оставаясь в тени и не нарываясь на проблемы с законом и семьями Толком несформировавшиеся магические каналы у детей разночинцев не давали полной картины, и приходилось брать дворянских отпрысков, что несло в себе тоже излишние сложности. Но деньги и связи помогли мне решить и эту задачу.
Предпоследним этапом стал эксперимент на себе. (Папка Р03). Я ввёл себе "живой металл", и с помощью него научился манипулировать электромагнитными потоками, а также на его основе у меня получилось создавать удивительные артефакты. Но полноценно брать под контроль автоматроны иномирцев мне так и не удалось. Может быть, не хватило магического потенциала, или я уже слишком стар, и мой разум не может адаптироваться к требованиям чужой магии… не знаю.
И тогда я принял решение, пожалуй, самое тяжёлое в моей жизни. Вселить в тебя "живой металл". Твои родители были против. Они не хотели рисковать тобой. Но когда их убили, я понял, что медлить больше нельзя. И ты, Саша запомни, гибель твоих родителей, не несчастный случай. У меня есть неопровержимые доказательства, и имена заказчиков, все документы и доказательства ты найдёшь в отдельном конверте в сейфе.
А ещё я знаю, что скоро придут и за мной, и за тобой.
Ради твоего будущего, ради будущих правнуков, которых я никогда не увижу, сделал то, что сделал.
Введение в тебя «живого металла» лишило тебя части памяти и на время ухудшило когнитивные способности. Я знал о риске, но верил в тебя, ты мальчик сильный, да и кровь Горских... В моих дневниках сможешь найти историю, о том, как наш род стал родственным Гедиминовичам, была там история с моей прабабкой, но речь сейчас не о родословной.
В общем я уверен, что последствия вживления в тебя «живого металла» со временем сгладятся, и может быть останется лишь частичная амнезия, но ты получишь великую силу!
Если ты читаешь эти строки, значит ты смог уже получить доступ к иномирным способностям, которые дают возможность манипулировать мировым эфиром, то есть магией, но на принципиально ином уровне. Эксперименты над юными и магически одарёнными подопытными это показывали. Версии v0.6b, предыдущая той, что инъектированная в тебя, быстро выстраивала связь со своим носителем и давали ему возможность оперировать эфиром с высокой точностью и энергонасыщенностью. (Папка Т13-14).
Но живой металл не работает с магическими конструктами, в нашем привычном понимании. Стихийная магия, магия света или тьмы – всё это ему недоступно. Его сила в управлении электромагнетизмом и, как ты уже, надеюсь, обнаружил, силовыми полями. С помощью его, можно создавать и управлять изделиями, созданными на основе иномирных технологий.
Я сам создал множество различных артефактов на основе «живого металла»; ключи доступа и энергетические щиты, синхронизаторы магических полей и управляющие модули для машин наземных и воздушных, а также несколько предметов с расширенным пространством внутри. (Папка У23).
Мой шедевр и моя гордость, эта мастерская! Как ею пользоваться опишу ниже.
И последнее.
Доверяй Степану. Он – плод одного из моих ранних экспериментов, не очень удачных, но тем не менее, Степан - верный страж нашего дома, и твой преданный слуга. (Папка В12).
Прости меня, Саша, за все те страхи, боль и неопределённость, что я на тебя обрушил. Будь умнее и сильнее своего старого, упрямого деда. Не повторяй моих ошибок. Не дай жажде познания затмить человечность. И помни: род Горских в твоих руках.
Твой дед.
Василий Фёдорович Горский.
P.S.
Мастерскую на Кожевенной, возможно свернуть и разместить в безопасном и доступном для тебя месте. В лабораторных журналах найдёшь основные мои наработки, прототипы и, возможно, ответы на вопросы, которые у тебя возникнут.
Оболенские участвовали со мною в разработке управляющих контуров дирижаблей, с ними можешь советоваться и прибегай к их помощи, но про «живой металл» не рассказывай. Они многим мне обязаны, так что не стесняйся к ним обращаться. У меня в столе, в особняке, что на Екатерининской набережной, найдёшь их долговые расписки - смело иди в банк, там тебе их обналичат.
P.S.S.
Разработки по интеграции «живого металла» в человека я вёл самостоятельно, на свои деньги, и о моих экспериментах знал только Степан, но его расспрашивать бессмысленно – я стёр ему этот участок памяти.
Все ключи-артефакты, что найдёшь в моём столе, привязаны только к тебе, больше ими никто не сможет воспользоваться.
Во все контуры управления артефактами, что были мною разработаны, я встроил полный доступ по сигнатуре твоей ауры. Во ВСЕ контуры. (Папка Х12)
Мои эксперименты держи в тайне! Особенно с «живым металлом»! Никому не доверяй эту тайну!!!
Ещё я выяснил, что аурное сканирование не выявляет «живой металл».
В сейфе ты найдёшь шприц с активной субстанцией серебрённого цвета, она находится в стазисе, так что вряд ли застыла. Ляг на кушетку и введи её себе, воткнув иглу шприца в район магического средоточия. В шприце требуемое количество интеграционного материала, что нужно для постройки всего энергетического контура имплантата.
Учти, после введения, ты потеряешь сознание на сутки, которые потребуются для установления связей и слияния магических контуров.
Если ты этого не сделаешь, то имплант может застыть и стать негнущимися металлическими нитями, что изнутри разорвёт твой организм. (Папка Ф66)
Числа 12, месяца июня, 1907 года.
***
Я сидел на холодном металлическом полу (да, пол тут тоже был металлический, собственно, как и стены), больше мне устроиться было негде. Не на «пыточное» кресло мне же садиться и устраивать осмотр дедушкиного «наследства» …
Сидел перед сейфом, что напоминал стеллаж в какой-нибудь бухгалтерии – настолько он был забит папками и бумагами, и сейчас примерно треть от этого добра была вытащена и лежала передо мной.
Когда прочитал исповедь-завещание Василия Фёдоровича, доктора Менгеле местного разлива, состояние у меня было мерзопакостное, я буквально чувствовал, как мой мир медленно сползает в какую-то липкую, чёрную бездну отчаяния и гнева и боли.
Ошарашенный «приветом» от дедушки, где стоял - там и сел. Чуть позже очнулся от того, что пятая точка опоры замёрзла, встал и сделал себе импровизированную подушку из тулупа, что висел на крючках, примастыренных к стеллажу, стоящим рядом с выходом из мастерской.
Письмо родственничка лежало рядом со мной, и я, иногда сверяясь по нему, рассматривал те материалы из папок, на которые ссылался дед…
Некоторые папки отсутствовали в сейфе, и это ещё больше меня настораживало, ведь если это «мерзость» где-нибудь всплывёт, мне останется только по-быстренькому пустить себе пулю в лоб.
После подобных экспериментов, насколько я помню по книгам, различным рассказам и кинофильмам – в живых стараются никого не оставлять, ну или сажают на цепь в подвале, но и такая перспектива меня не радует...
От картины, что развернулась передо мною, меня тошнило, и вовсе не метафорически, а по-настоящему, подкатывало к горлу кисловатой желчью.
Фотокарточки, что были приложены к описаниям опытов, явственно изображали то, до чего докатилось желание аристократов остаться при Силе и Власти. Я совершенно не сомневаюсь, что всё ЭТО совершал мой дед под чьим-то покровительством, и, боюсь, мои «приключения» связанны именно с этими делами. Кто-то мягко и незатейливо подтирает следы за собой. Хотя, если подумать, может и меня испытывают ради того, чтобы понять – получился ли у Василия Фёдоровича приемлемый результат или нет…
Но сейчас, мучал меня не страх за свою жизнь, а осознание, какой ценой она была оплачена… Ведь, судя по записям и фотографиям, здесь, на алтарь науки, было положено не менее десятка жизней неизвестных мне людей. Молодых, магически одарённых, как я. Их похищали и свозили куда-то, где держали в магическом сне (о чём свидетельствуют записи, присутствующие в указанных папках), и мой родной дед с холодным учёным любопытством вскрывал их, вживлял им чужеродный металл и наблюдал, как они умирают. Ради науки и прогресса…
Горькая, циничная мысль пронзила мозг:
«А ты ведь уже пользуешься плодами его трудов, Сашенька. Получая возможность строить магические конструкты и пользоваться артефактами… Хотя щит, что спас меня от преследователей и позволил проехаться на катере с адмиралом, был снят с бандита, но есть у меня подозрение, что и это изделие вышло из-под рук Василия Фёдоровича, уж больно стилистика формы и интеграции схожа…»
Совесть кричала во всю силу, она вопила, что нельзя пользоваться этой мерзостью, нужно выдрать из себя имплант, за существование которого было замучено множество невинных! Взять папки, эти увесистые гробницы чужого страдания, швырнуть их в огонь! Сжечь лабораторные журналы, прототипы, чертежи! Уйти отсюда и никогда, даже в мыслях, не приближаться к этой грязи! Оставить всё как есть и попытаться жить дальше, как будто я ничего не знаю...
Но другая часть меня, холодная и рациональная шептала мне на ухо иные аргументы.
«Что сделано, то сделано. Ты можешь сжечь бумаги, но ты не сможешь выжечь прошлое. Жертвы уже принесены. Их смерть уже случилась, и если ты всё уничтожишь и уйдёшь, то они умрут по-настоящему напрасно. Их страшный опыт канет в небытие, а ты останешься ни с чем - слабым и без магии. Ведь твой «источник» выжжен молнией Оболенского, да и имплант, в любой момент может выйти из строя или свалить тебя болевым шоком, а то и просто убить...
Ты, Шурик - дичь, и предмет охоты Имперской Безопасности, Оболенского, а за одно тех, кто убил твоих родителей и деда. Они точно не остановятся, и придут и за тобой. И у тебя не будет ничего, чем бы ты смог дать им отпор».
Решение было тяжёлое и холодное. Оно будто тисками сжало моё сердце, но других вариантов я не видел...
Отбросил с колен очередной лабораторный журнал и с силой потёр руками лицо. Воздух, пахнущий озоном, старым металлом и бумажной пылью, казался колючим и холодным, он жёг меня изнутри и заставлял мои глаза покрываться мутной слёзной пеленой.
Мне хотелось клясться и обещать, что исправлю и больше никогда не допущу подобного, что, пока дышу этим воздухом, больше никто не умрёт! Что отомщу тем, кто причинял вред и замучил до смерти этих мальчиков и девочек.
Однако я осознаю, что плоды этих экспериментов могут послужить во благо моей стране. Какой бы ужасной ни была участь несчастных, результаты, добытые ценой их мучений, не имеют права кануть в Лету. Конечно, отдавать документы и материалы исследований в руки нынешнему правительству не стоит. Непонятно, к каким для меня последствиям это может привезти, а вот рабоче-крестьянской армии эти наработки бы пригодились...
Я посмотрел на большой стеклянный шприц кубов этак на двести, что лежал в бархатном ложементе шкатулки чёрного цвета, которую открыл, когда рассматривал содержимое сейфа. Субстанция внутри отсвечивала тусклым серебром, словно ртуть, но, присмотревшись, понял, что она переливалась, и в ней, словно какие-то протуберанцы, двигались перламутровые волны «живого металла»…
Поймал себя на желании прикоснуться к этой красоте, и, с большим трудом, оторвал от неё взгляд.
« ...Ляг на кушетку и введи её себя для постройки всего энергетического контура имплантата». — вспомнил я слова из завещания деда.
Глава 13 (продолжение)
«Не, этим буду заниматься в более безопасном месте, да и время уже поджимает. Наверняка ещё и побочки после будут… Стоит, наверное, на это дело выделить себе дня три, а то мало ли что», — подумал я и захлопнул крышку шкатулки, сунув её обратно на полку сейфа. За ней, на свои места последовали чертежи, спецификации, лабораторные журналы. Захлопывая массивную дверцу, я заметил на её внутренней стороне небольшой листок с записью от руки. Верхняя строчка гласила:
«Руководство по свёртыванию Пространственной Мастерской «Убежище – 4А»
Название мастерской резануло память, и сразу пришла ассоциация про трёх поросят с номерами один, два и четыре. Мысленно поплевав через плечо, я пробежался глазами по тексту. Суть была проста: в шкатулке, стоявшей на полке сейфа (которую я до этого не замечал), лежало кольцо пространственного сжатия. Нужно было надеть его, выйти за пределы мастерской и мысленно, через имплант, отдать команду на свёртывание. «Убежище – 4А» со всем содержимым будет сжато и помещено внутрь кольца.
В таком состоянии его можно хранить не более двенадцати часов, после чего пространство начнёт дестабилизироваться, что может привести к «катастрофическим последствиям». И в самом конце жирными прописными буквами:
«НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ СВОРАЧИВАЙТЕ МАСТЕРСКУЮ, НАХОДЯСЬ ВНУТРИ НЕЁ!»
Понятно. Техника безопасности от деда. Не сворачивай пространство, находясь внутри, не ешь жёлтый снег, не лижи метал на морозе… Ясно-понятно.
Меня захватило равнодушие с небольшим привкусом стыда, злобы и тоски - некий обречённый фатализм, ранее мне не свойственный. Хотелось спрятаться и исчезнуть, больно было сознавать себя подопытной крысой, чудом избежавшей умерщвления. Крысой, за которой идёт охота.
Но, встряхнув головой, прогнал от себя эти малодушные мысли.
«Не ссы, Сашка, не знаю как, но мы ещё натянем им глаз на жопу», — злобно взбодрил я себя и, взяв шкатулку, раскрыл её. На красной материи лежало кольцо. Обычный простой ободок серо-стального цвета, без каких-либо украшений и надписей. Взяв его, надел на указательный палец левой руки. Металл был на удивление тёплым.
В голове знакомо кольнуло, и перед глазами поплыл текст:
** [ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b... Обнаружен артефакт «Кольцо Пространственной Мастерской «Убежище – 4А» ... Синхронизация... Успешно. Статус пространства: СТАБИЛЬНО. Доступны команды: СВЁРТЫВАНИЕ, РАЗВЁРТЫВАНИЕ…**
Отлично. Пора уносить ноги.
Надев сюртук и картуз, вышел из мастерской в основное помещение склада. Дверь в потайную лабораторию исчезла, слившись со стеной. Сосредоточившись, ощутив связь с кольцом на пальце.
«Имплант, — мысленно скомандовал я. — Выполни команду: СВЁРТЫВАНИЕ».
\*\* [ИМПЕРАТОРСКИЙ ИМПЛАНТ v0.7b... Получено подтверждение... Инициирован протокол свёртывания пространственного кармана «Убежище – 4А» ...*/*/
Я почувствовал, как из кольца пошла лёгкая вибрация и воздух, там, где была дверь в мастерскую, задрожал, словно от зноя. Затем стена всколыхнулась, поплыла сжимаясь к невидимой точке, и буквально стала втягиваться в артефактное кольцо на моём пальце. Через несколько секунд всё закончилось. Стена напротив была цела, и я отчётливо чувствовал – что могу буквально где угодно вновь развернуть мастерскую.
Ощущение было странное, но всё же чуть развеяло моё хмурое настроение - ведь теперь у меня была своя Нарния!
Помню как внучке прочитал эту книгу, и она долго искала в чужих шкафах волшебную страну. А ещё, в голове сам собой всплыл пошлый анекдот про Ивана-царевича, который нашёл в болоте Царевну-лягушку, и ударом кулака смог преобразовать превращение.
Вот и я, вместо царевны, запихнул в кольцо целую лабораторию.
***
Выйдя из склада на улицу, поднял лицо к холодному мокрому небу, с облегчением и радостью принимая холодную морось на разгорячённое лицо.
Над Питером сгущались классические промозглые сумерки. Небо из серого стало свинцово-сизым, в воздухе висел мелкий дождь, быстро меня остудив, заставляя от прохлады поёжится и вздёрнуть вверх воротник сюртука.
Активировав защитный купол и отрегулировав его на невидимость, я двинулся в сторону людных улиц - пора было возвращаться домой.
Петляя между мрачными, молчаливыми корпусами заброшенных складов и мастерских, размышлял о главной загадке — «живом металле». Дед описывал его свойства: проводил энергию, служил нервной системой для иномирных автоматронов, способный к самовоспроизведению и интеграции в биологическую систему.
«Блин, да это же чистой воды нанороботы!» — озарило меня. — «Или что-то очень похожее! Жидкий металл, способный принимать нужную форму, передавать информацию, а главное, это то , что он абсолютно однороден, являясь по сути неким коллоидным гелем …»
Мысль была одновременно захватывающей и пугающей, если это наниты, то все артефакты, что создал дед — щиты, ключи, интерфейсы — это, по сути, устройства, собранные из этого самого «наногеля». И если они привязаны к моей ауре, как писал дед, то… То теоретически я могу их встроить в себя. Не носить с собой, а сделать их частью себя, разместив внутри себя целый арсенал.
Я на мгновение с почти мальчишеским восторгом представил себя этаким Терминатором Т-1000, способным формировать из своего тела любое оружие, любой инструмент. Рука, превращающаяся в клинок. Пальцы, испускающие энергетические импульсы. Броня, появляющаяся из-под кожи в момент опасности.
Но тут же противоположная мысль отрезвила меня, заставив детские фантазии уйти на второй план.
А если у этих нанитов, есть своя цель? Своя программа заложенная иномирными создателями? Что, если всё это — не просто технология, а некая форма жизни - паразитирующий разум, который использует деда, а теперь и меня, как средство для своего распространения? Дед писал, что металл «встраивался в систему магических каналов и начинал её дублировать». А что, если он не дублирует, а замещает? Что, если однажды я проснусь и пойму, что это уже не я, а нечто другое, носящее моё тело и мои воспоминания? Конечно, это бред, но бред стройный и логичный, ведь истинной цели их появления на Земле никто не знает.
В груди родилось чувство пустоты, и я некоторым удивлением понял, что таким образом мой артефактный щит, даёт понять, что почти исчерпал запасы своей батареи. И чтобы резко не возникнуть перед прохожими, зашёл за покосившуюся афишную тумбу, встав вне зоны предполагаемых наблюдателей - отключил щит. В этот момент мне показалось, что на меня уставилось множество глаз, но это было явно нервное, так что я спокойно вышел из-за тумбы и поспешил в сторону шумевшей улицы.
Трущобы кончились, и передо мной появилась относительно оживлённая и чистая улица. Ажурные уличные фонари были уже зажены, заставляя тёплым светом искрится гранитную брусчатку мостовой, разбавляя питерский промозглый вечер легкой богемной расслабленностью.
Шумно проносились пролётки и более солидные экипажи. Воздух, хоть и пропитанный угольной гарью и запахом лошадей, был куда приятнее, чем миазмы промзоны.
"Контрасты большого города, ёдрён-кочерыжка!" - тихо прокомментировав свои чувства к различиям трущоб и главных улиц, я слился с толпой прохожих, невидимый в своей обычности, спокойно лавирую между прогуливающимися господами и спешащими служивыми.
"Оболенские. Голицыны..." - продолжал я, перебирать известные мне факты, догадки и свои мысли по этому поводу, - "Дед писал, что они участвовали в разработке артефактов. Значит, они были в курсе его изысканий, связанных с иномирными технологиями. Они давали деньги, предоставляли ресурсы, но знали ли они об опытах над людьми? Вряд ли. Но чтобы годами похищать магически одарённых юношей и девушек… Это невозможно без мощного прикрытия. Должен был быть покровитель, из тех, кто на самом верху. Может даже из правящей семьи, или из тех, кому Романовы безоговорочно доверяют. Кто-то, кто был заинтересован в создании нового типа магов, способных противостоять «проклятию» аристократии. Кто-то, чьё влияние позволяло скрывать пропажи и отклонять любые вопросы... Великий Князь Алексей Александрович? Он хорошо отзывался о деде, знал о его работах для флота. Но он кажется мне слишком прямым. Слишком «морским волком», чтобы заниматься такой грязной, подпольной работой. Хотя кто знает? При дворе, на таких вершинах власти, все носят маски"...
Мысли путались, создавая хаотичную картину заговора, в центре которого я - марионетка, что висит на полуоторванных ниточках, готовясь то ли танцевать дальше, то ли умереть от резкого движения кукловода. И с чётким пониманием, что если в ближайшее время не разберусь с основным направлением интриги, боюсь долго не протяну...
Наконец я добрался до места, где дежурили извозчики, не доходя до них надвинул картуз поглубже, чтоб не было видно было моих глаз с козел кучера. Подойдя к одному из экипажей, с ходу бросил:
— Екатерининская набережная, 174, — и быстро запрыгнул в пролётку.
Извозчик, мужичок в потрёпанной шинели и с обветренным лицом, молча кивнул и, не говоря ни слова, тронул поводья. Экипаж тронулся. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. За эти несколько часов вымотался так, что мне уже было наплевать, куда меня привезёт этот водитель кобылы – хоть домой, хоть в острог.
Был только один вопрос, что я боялся задать, но тем не менее он всё же всплыл из глубины моих воспоминаний, и стал словно хищная рыбина, крутится возле моих мыслей.
Почему в завещании Василия Фёдоровича, нет не одного упоминания о своей молодой супруге, Марфе Фёдоровне?
Глава 14
Из тревожного полудрёма меня выдернул голос извозчика;
– Приехали, ваше благородие! Номер сто тридцать девятый по Екатерининскому каналу, – проговорил извозчик, обернувшись ко мне.
С трудом выныривая из сонных видений, я сильно потер ладонями лицо, достал из кармана двугривенный, от дал его вознице, и не слушая его нытьё …«Добавить бы надо, вашество!» - вылез из пролётки, пошатываясь, поплёлся к знакомому жёлтому фасаду. Ноги были ватными, в висках стучало, а единственным желанием было забраться по самые ноздри в горячую ванну.
Дверь отворилась до того, как я её коснулся. На пороге, мрачным монументом стоял Степан. Его бледные, невидящие глаза скользнули по моей фигуре, оценивая запылённый сюртук и усталое лицо.
– Добро пожаловать домой, Александр Васильевич, – прохрипел он, пропуская меня в тепло небольшого холла.
Я лишь кивнул в ответ и переступил порог.
«Вот тоже загадка на мою голову – зомби этот… Не, не хочу, не буду я с этим разбираться. И если Марфушенька от меня сбежала, то надо хотя бы Леночку под бочок, а не вот это вот всё!..» - и только я настроился себя жалеть и прокрастинировать, тут же мои упаднические мысли прервал слуга.
– В гостиной вас ожидает капитан Зубов, - равнодушно проговорил Степан, принимая мою одежду.
Я замер, в голове пролетело множество панических мыслей пополам с обсценной лексикой, но через пару секунд, собравшись и тяжело посмотрев на слугу, проговорил сквозь зубы;
- Так, Степан. Он один? – и, получив утвердительный кивок, продолжил. - Я наверх, переоденусь в мундир и спущусь… Этому… Чаю подай, что ли, - отдав указание, развернулся, и тяжело зашагал на второй этаж, с раздражением думая, что надо было Зубову не чаю подать, а воды из канала.
В своей комнате начал сбрасывать с себя одежду на стул, руки слегка дрожали…
«Вряд ли жандарм пришёл меня в тюрьму забирать, скорее всего, просто по следачьему обычаю решил меня эмоционально «прокачать» в домашней обстановке…» - думал я, надевая форменные брюки.
«Значит, будем спокойны, равнодушны и молчаливы… Или всё же выгнать его?..» - на миг поток моих мыслей прервался от ощущения кольца-артефакта на пальце. Его надо было активировать, но сначала стоило разобраться с жандармом. И, стянув артефакт с пальца, убрал его в карман брюк.
Китель был надет и застёгнут на все крючки, на ногах домашние тапки, шрамированная лысина сполоснута в умывальнике и протёрта мягоньким полотенцем. Посмотрелся в зеркало – почти жених!
Теперь можно спускаться к «дорогому» гостю.
Зубов сидел в гостиной и пил чай. Вид его был беззаботен и как-то слишком спокоен. Одет он был в партикулярное платье полувоенного образца, какого-то невнятного мышиного цвета, на ногах совершенно гражданские туфли.
Сейчас жандарм напоминал небольшого чиновника или юриста. Вся его фигура будто немного оплыла и съёжилась, и если не знать, кто перед тобой, то никогда и не подумаешь, что это офицер могущественной СИБ.
При моём появлении следователь не спеша поставил чашку на блюдце и поднялся. Его и так не особо симпатичное лицо обезобразилось подобием приветливой улыбки.
– Александр Васильевич, добрый вечер! – произнёс он с неким смущением, а от звука его голоса тут же зачесались кулаки.
«Не, ну такая дерзость даже достойна уважения», - с некой оторопью подумал я, - «Это ж надо быть очень смелым, чтоб прийти в дом аристократа, что тремя днями ранее ты держал в застенках… Или очень глупым, или он просто отморозок…»
Отвечать на его приветствие не стал, прошёл в гостиную и, остановившись у окна, стал вглядываться в вечернюю темноту.
Гнев на то, что он творил со мной в камере, желание врезать ему за унижения и побои спорили с холодной яростью, рождённой его пошлым намёком про Марфу. Последнее перевешивало. Вызвать его на дуэль? Бессмысленно, да и бесполезно. Он чиновник и жандарм – им дуэли запрещены, да и слово о чести для них пустой звук. Да и, если подумать по существу, лично он мне не враг. Но если представится возможность… Нет. Всё равно не буду руки пачкать.
Зубов, кажется, даже ничуть не смутился от моего видимого пренебрежения, лишь чуть склонил голову в лёгком поклоне. Казалось, моя реакция его даже развлекала.
– Александр Васильевич, прежде всего прошу прощения за те слова, что были мною сказаны при нашем расставании, – продолжал он, делая небольшую паузу для драматизма. – Сейчас я не на службе, и хочу объясниться, дабы не было между нами недопонимании. Иногда нам, жандармам Его Величества, приходится прибегать к провокациям, дабы вывести подследственных из равновесия, спровоцировать на необдуманные поступки или откровенность. Уверяю вас, ничего личного в отношении Марфы Фёдоровны я не питаю и не смел бы оскорблять даму.
Я чуть развернулся и уже прямо посмотрел на своего собеседника.
– И это всё? За остальное не желаете извиниться, господин капитан? – с трудом сдерживая раздражение проговорил я. - Или то, что происходит в застенках, по вашему разумению, там и должно оставаться?!
Ни одна чёрточка на лице следователя не дёрнулась, он всё так же скромно и все понимающе смотрел на меня. И только сейчас, под светом люстры гостиной я заметил, насколько его лицо испещрено рубцами, и то, что раньше считал старческими морщинами, было мелкой сетью тонких шрамов, что изрядно старили его лицо.
– То, что происходит в стенах следственного изолятора – служебная необходимость, – парировал Зубов мой вопрос. – Ничего чрезмерного, уверяю вас. Дисциплинарные взыскания – обычная практика для нарушителей режима.
Отвечать или ещё что-то спрашивать мне не хотелось – собственно, и так было всё понятно. Передо мной был не человек, а функция. Верный пёс системы, выдрессированный для определённых действий. Он мог лаять, кусаться или вилять хвостом, почти всё что угодно, в зависимости от команды. И неважно, в каком мире – в моём старом или этом, – мент оставался ментом. Его слова, его извинения – всё это было ширмой. У него была задача, и он её выполнял.
И я развернулся обратно к окну, через отражения в стекле следя за своим гостем.
– Вижу, мне здесь не особо рады, Александр Васильевич, – Зубов развёл руками, изображая лёгкую досаду. – И я понимаю ваши чувства, но хочу, чтобы между нами не оставалось недопонимания. Все действия Службы Императорской Безопасности направлены исключительно на благо Российской Империи. И когда подозреваемый в серьёзном преступлении тайно покидает свой дом… это не может не вызывать у нас законных опасений. Мы не стали вам чинить препятствия, но уяснить некоторые моменты всё же хотелось бы…
Он замолчал, испытующе глядя на меня, а я постарался не дать даже намёка на то, чтобы показать своё отношение к его словам, так и стоял у окна, глядя на капли дождя, что чертили замысловатые дорожки на оконном стекле.
«Ну следили. Ну не препятствовали… и что дальше то?! Как меня иногда раздражает их витиеватость в общении… Давай уж, переходи к конкретике», - устало и раздражённо думал я, не делая даже попыток проявить вежливость в общении с представителем закона, хватит ему и того, что из дома не выставил.
Уголки губ Зубова дрогнули в подобии улыбки. Он наклонился и взял с пола свой кожаный портфель, который я до этого не заметил, открыв его, извлёк два небольших прямоугольника фотокарточек, положив их на полированную столешницу рядом с недопитым чаем.
– Александр Васильевич, не соблаговолите ли взглянуть? – он сделал приглашающий жест рукой.
Я не двинулся с места. Лишь чуть склонил голову набок, к плечу, всем своим видом показывая полное безразличие и нежелание иметь с ним какие-либо дела. Выслушать выслушаю, но отвечать ему, играя в его ментовские игры, не намерен.
Зубов вздохнул, словно сожалея о моей неуступчивости.
– Что ж, понимаю-понимаю. У нас с вами сложились не лучшие взаимоотношения… Я оставлю эти карточки, а сам, с вашего позволения, откланиваюсь. Я и так отнял у вас достаточно времени. Вам после прогулки наверняка хочется отдохнуть, – и взяв свой портфель в руки, направился к выходу из гостиной. Шаги были чёткими и уверенными. Но на пороге обернулся. Его взгляд снова стал острым, колющим.
– Вы знаете, Александр Васильевич, – произнёс он с лёгкой насмешкой, – Если вы решите писать жалобу на произвол СИБ… Подумайте, что будет, если жандармерия проявит встречную инициативу и покажет кое-что заинтересованным лицам.
Его глаза выразительно скользнули в сторону фотокарточек, лежащих на столе. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.
И уже стоя в дверях, он бросил через плечо:
– Я оставил свою визитку вашему Степану. Если возникнет желание пообщаться… Я всегда к вашим услугам.
Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, я же продолжал стоять, прислушиваясь к отзвукам его шагов в коридоре, потом к скрипу открывающейся и закрывающейся парадной двери. Только когда в доме вновь воцарилась тишина, я смог расслабить сведённые мускулы челюсти.
Гостиная наполнилась лишь треском огня в печи-голландке и звуком непрекращающегося дождя за окном.
Мне ужасно не хотелось смотреть на то, что принёс мне Зубов. Прямо чувствовал – это принесёт множество проблем на мою лысую голову, но уподобляться страусу было бессмысленно, и подойдя к столу, взглянул на фотографии. И при взгляде на них меня прошиб холодный пот!
Я сел на стул, на котором сидел до этого следователь, и закрыл глаза.
Голова была пустая, и в ней эхом повторялись все матерные слова, что были мне известны…
На фотографиях были изображены две мною не найденные в сейфе, но при этом упомянутые в послании деда, папки 104 и 105.
Глава 15
Утро понедельника началось стандартно – по окну стучал нескончаемый питерский дождь, в комнате было сыро и холодно. Видимо, от сквозняка форточка распахнулась, и за ночь мои покои изрядно выстудило.
«Всё же я правильно сделал, что не вколол в себя эту дрянь жидкометаллическую, ночь переспал с этой мыслью, и уверенность в том только усилилась», — думал я, поглубже закапываясь в тёплое одеяло.
Вчера, после ухода жандарма, долго сидел в гостиной и разглядывал темноту за окном. Состояние отупения прервал мой верный зомби под кодовым именем «Степан». Он загнал меня в горячую ванну и после водных процедур покормил плотным ужином, отправил спать. Придя в свою спальню, активировал кольцо и, зайдя в «Убежище-4А», сунул артефакт на ближайший стеллаж и сразу вышел оттуда — надоели мне эти секреты, эксперименты, шпионские игры. Хватит! Кажется, приключений мне теперь хватит, теперь хочу покоя и семейного уюта! Эх… Где б теперь найти себе жену подходящую, чтоб и умная, молчаливая, красивая и чтоб сирота с приданным, а?!
С этими мыслями и упал в кровать и, забравшись под одеяло, крепко, без сновидений, заснул до самого утра…
И вот теперь, когда меня разбудила осенняя промозглость, я лежал под тёплым одеялом, выставив наружу только нос, сонно размышлял о делах своих тяжких…
Вообще, вся эта ситуация с завещанием, с секретным посланием деда, с вопросами, что возникают каждый раз, когда я смотрю на привычные для местных вещи, даёт мне понять — эксперимент Василия Фёдоровича стёр изрядную часть памяти из головы Сашки. А возможно, и моё вселение удалило часть его воспоминаний.
Хотя те обрывки информации, что мне достались вместе с новым телом, показывали, что мой реципиент был изрядно туповат и заторможен. И совершенно непонятно, на каком основании его, такого, приняли в Михайловское Магическое Училище?! Или те, кто из «тени» следил за экспериментом деда, решили посмотреть, как его «подопытный» будет вести себя в социуме?! А когда меня не убили на дуэли, попробовали проверить на стрессоустойчивость и для этого запихнули в каменный мешок одиночной камеры, и до кучи включили подавитель магии…
Вот, кстати, дуэль…
Ведь, судя по документам, что нашёл в кабинете деда, Оболенские были в одной упряжке с моим родственничком, и совсем непонятно, по какой причине он так себя вёл.
Но если бы Димка меня прибил бы той молнией, то его тоже не оставили бы почивать на лаврах. Дуэли могли проходить только под надзором императорской комиссии, и для их проведения требовалось разрешение Дворянского Собрания. Понятно, что все аристократы «клали» на подобные препоны, но смерть дворянина на подпольной дуэли была абсолютно недопустима, и последствия коснулись бы всех причастных — Император очень строго следил за этим…
А как проводилась наша дуэль? Ведь мы просто вышли из здания, прошли в парк, что напротив училища, и прилюдно (при огромном количестве свидетелей!) стали к «барьеру»!
Бред и безумство…
Можно, конечно, всё происшедшее списать на порывы молодости и аристократический гонор, но я в это не верю. Если что-то неизвестное крякает как утка, ходит как утка и на вид как утка, то вряд ли это бобёр…
А Марфа? Молодую девчонку выдали за старика, а после его смерти оказалось, что наследовать ей нечего, только долги! В кабинет, где хранились, как я теперь понимаю, основные документы, у неё доступа почему-то не было.
К родственникам она не вернулась, друзей или подруг у неё нет. И после более чем скромных похорон супруга она сидела затворницей и ждала, когда кредиторы заберут остатки имущества и она… Вот что она собиралась дальше делать, как жить? Или она ждала изменения в Сашке, чтобы они показали свою силу, и она смогла бы тут же от него свинтить? А та ночь, что мы провели, была заключительным тестом?!
Если в этом теле остался бы его первоначальный владелец, то тем любовным соитием она его серьёзно к себе бы привязала… Тем более таким страстным.
Но я не чувствовал в ней ни грамма фальши или снисходительности, только смущение и дикое плотское желание… Хотя, что мне известно о местных женщинах? Я и в своей-то жизни не был большим специалистом.
И вот Марфушенька-душенька ушла к Леонтовскому…
Хотя тут тоже не однозначно, исходя из слов следака, она за меня усиленно «хлопотала» и таким образом смогла побудить полковника задействовать свои связи. Но речам жандарма доверять всё же не следует, он может так извратить факты, что и чёрт ногу сломит…
М-дааа...
Какая-то слишком взрослая у меня «сказочка» получается. Магия толком не работает, гарема нет, с деньгами тоже проблема. Эх…
Дверь в мою комнату скрипнула, приоткрываясь, раздалось громкое нарочитое шарканье, и в поле моего зрения появился Степан, что дошёл до окна и закрыл злополучную форточку.
— Доброго утра, ваше благородие, Александр Васильевич, — прохрипел мой домашний зомби. — Завтрак накрыт, ваш мундир почищен, и через полчаса подъедет наёмный экипаж, что отвезёт вас в училище.
«Вот тоже очередной «эксперимент» доброго дедушки — слуга-зомби обыкновенный, домашний, дрессированный. Надо с ним пообщаться нормально, устроить допрос с пристрастием. Может, у него инструкция есть с наименованием команд и запретов, по которым он действует, типа трёх законов робототехники Азимова, с поправками на местные реалии. Интересно, и как он узнал о том, что мне нужно сегодня утром попасть к Леонтовскому? Вроде я ему не говорил... Хотя он мог и прочесть, бумаги-то я бросил на столе», — размышляя подобным образом, с усердием чистил зубы.
В этом мире есть крутая магия, и аристократы могут хреначить молниями и огненными плетьми направо и налево, но попадать к стоматологам, даже волшебным, совершенно не имею желания.
Уже завтракая горячими круассанами с бужениной и заливая в себя крепчайший сладкий чай, проникался благодарностью к Степану. Ведь та забота, что он проявляет ко мне, никак не укладывается в размер отношений «слуга и господин». Это что-то большее, и это меня, старого холостяка, воодушевляет гораздо сильнее, чем возможное богатство или какая-то магия.
Отвалившись от стола и искренне поблагодарив своего заботливого зомби, удостоился лёгкого молчаливого поклона и, кажется, тени улыбки, что промелькнула на его землисто-бледном лице.
Пока одевался для выхода в город, размышлял, смогу ли я сегодня зайти в банк. Надо было разобраться с кредитами, а также попробовать продать или заложить банку долговые расписки, что нашёл у деда в кабинете.
Требовать их оплатить у тех, кто их подписывал, — глупость несусветная. Людей и за гораздо меньшие суммы здоровья лишали, так что путь мне только в банк.
А ещё, кажется, у Горских должен быть свой поверенный, в чьи обязанности вменялось следить за документацией рода, но как его зовут и где сейчас находится?
Этот вопрос надо запомнить и задать Степану, он-то должен знать.
Уже сев в коляску извозчика, понял, что мне срочно нужно заводить ежедневник, в который буду записывать вопросы и рацпредложения. А ещё меня мучила мысль о том, что я трачу на пролётки сумасшедшие деньги, эти поездки из дома в училище и обратно, вылазки на Васильевский остров... Надо было срочно решать транспортный вопрос, иначе никаких денег не хватит, а тем более их и так не особо много…
***
Подъезжая к парадной колоннаде Михайловского училища, я был собран и сосредоточен, сейчас мне предстоял тяжёлый и непростой разговор с Леонтовским, и все лишние переживания были решительно отодвинуты мною на задний план. Как бы ни было, но бросаться в объятия морского ведомства я не желал, и поэтому надо было договориться с полковником. Ведь «перебежчиков» нигде не любят, тем более что ничего особого в юнкерском училище не произошло. Подумаешь, дуэль — эка невидаль, тут каждый второй офицер с кем-то дрался, а каждый первый бывал секундантом. Да и «милые» подставы нередки, тем более в юношеской среде, а с ИСБ поругаться — это почти подвиг, тут вообще разного рода фрондерства в моде. А вот если сбегу, то есть переведусь в Морское училище, то вполне возможно могу получить славу человека, боящегося трудностей, что вовсе не добавит мне популярности в офицерской среде.
Так-то, конечно, плевать на них, но мне ещё здесь жить и учиться, а магии в этом мире обучают только у военных.
Под какофонию своих мыслей и рассуждений я, расплатившись с извозчиком, легко спрыгнул с пролётки и почти бегом устремился к парадному входу в училище.
Караул, что на входе, меня не остановил, так мазнули взглядом и всё, я же почти пролетел через большой парадный холл и, взлетев по широкой мраморной лестнице, быстрым шагом устремился по знакомым гулким коридорам к кабинету начальника, старательно отдавая честь встреченным мною офицерам училища, те же в ответ лениво кивали головой или вообще не реагировали на мои движения, что меня вполне устраивало.
Приёмная полковника Леонтовского отличалась некой имперской аскетикой; строгой, зелёной с золотом, расцветки резной массивной мебелью и портретами военных сановников и полководцев, что своими величественными фигурами нависали над интерьером и посетителями. За единственным столом, почти у самой двери в кабинет всесильного начальника училища, сидел молоденький очкастый поручик, что с упоением стучал пальцами по клавишам громоздко-хромированной печатной машинки. Этот аппарат лязгал, звенел и стрекотал, наполняя помещение приёмной безумством и хаосом, а самое интересное, что шум этого печатного чудовища не проникал в общий коридор. Внимание на это я обратил, потому как сначала постучался в приёмную и, не услышав реакцию, просто открыл дверь и зашёл, и вот тогда на меня и навалился грохот и лязг.
Секретарь, а видимо, поручик, что колотил по клавишам, был именно им, глянул на меня хмуро и, не отрываясь от своего дела, мотнул мне головой на стулья, что ранее мною были не замечены, мол «садись и жди». А сам же с неким остервенением и явным огнём безумства, мелькающим в стёклах его очков, продолжил наполнять пространство дикими звуками этого адского агрегата.
Я собрался было присесть, как входная дверь с силой распахнулась, и в приёмную стремительно вошёл сам Иван Михайлович Леонтовский. Был он в парадном мундире и с явным дурным расположением духа. От него так шибало магией, что я еле удержался от активации защитного щита. При его появлении секретарь вскочил, вытянувшись во фрунт, ну и я вместе с ним стал по стойке смирно.
Полковник остановился, окинул приёмную тяжёлым взглядом и, остановив его на мне, и не говоря ни слова, лёгким кивком показал мне следовать за собой, сам же, развернувшись, прошёл в свой кабинет.
Я же, стараясь не отставать, побежал за ним, слыша, как за спиной возобновившийся стук машинки.
Кабинет был таким же, как в день моего ареста: массивный стол, заваленный бумагами, стеллажи с папками, тяжёлые портьеры на окнах. Только теперь здесь не было жандармов, и от этого, казалось, было чуть светлее и спокойнее.
Леонтовский прошёл к столу, налил себе из хрустального графина полный стакан воды и залпом выпил его, затем тяжело опустился в своё рабочее кресло, взял со стола один из лежащих перед ним листов и протянул его мне.
— Горский, — его голос прозвучал хрипло и устало. — Приказ по училищу. В связи с твоим... хм, особым положением, пока идёт следствие, я вынужден отстранить тебя от посещения лекций и практических занятий.
Внутри у меня всё похолодело. Я не сомневался, что именно так и будет, но всё же надежда теплилась. Машинально взял протянутый лист, но буквы расплывались перед глазами.
— Однако, — полковник сделал паузу, давая своим словам улечься в моей голове, — я не считаю правильным, чтобы юнкер, пусть и попавший под следствие, терял время попусту. Тем более тот, чья успеваемость была всегда выше среднего, да и преподаватели довольны тобой. А мундир пока никто с тебя не снимает. Поэтому… кхм… — Леонтовский прервался и чуть откашлялся, — я предлагаю тебе занять внештатную должность консультанта при мастерских класса прикладной механики. Благо, твой дед был там своим человеком и курировал у нас несколько проектов, и фамилия твоя не будет вызывать отторжения. Будешь и при деле, и в училище числиться. Оформим это как прохождение практики, ну и сможешь вольнослушателем посещать теоретические занятия, а когда ИСБ от тебя отстанет, сдашь пропущенные зачёты, и у меня появится возможность тебя восстановить в училище, а если прекратишь враждовать с сокурсниками, у меня будет причина дать тебе возможность поступить в Академию на государственный кошт.
Полковник замолчал и, не глядя на меня, стал хмуро и деловито раскладывать бумаги на рабочем столе, я же наблюдал за ним и отстранённо размышлял, что, может, наконец-то мне повезло, и в предложении «полкана» нет второго дна, а это просто беспокойство о своём воспитаннике-ученике?!
Но нет, вряд ли, это «жу» явно не спроста… Но и вариантов у меня, конечно, не много, и предложенный Леонтовским оптимальный. Впрочем, условие примирения с сокурсниками… Ладно, принимается! Пусть будет практика. Да и лекции смогу посещать, ну и не стоит забывать о Леночке и о её нижних девяносто, чей образ так ранил мою чувствительную натуру.
Так. Что-то меня не туда понесло, нужно отвечать полковнику, а то и так слишком долго размышляю. Леонтовский, вон, зыркает на меня подозрительно.
— Ваше высокоблагородие! С благодарностью принимаю предложение! — выпалил я, симулируя воодушевление от его слов, а лицом усиленно изображая глупую радость пополам с благодарностью.
Ура! Меня не вышвырнули вон! Мне дали возможность остаться, и меня продолжают «пользовать» в своих планах! Изумительно! Приключения, мля, продолжаются! Ведь я опять подписался под какую-то мутную историю! Уррра, товарищи!
Блин. Надо срочно обратиться к психиатру... или ну этих эскулапов. Тем более если судить по нашей истории, то в это время докторишки лечат болезных электричеством и лоботомией, а я и так не особо умный и сообразительный. Хотя тут же магия есть. В общем, стоит провентилировать этот вопрос, а то эти эмоциональные качели укачают меня к хренам.
— Прекрасно, — Леонтовский кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. — На сегодня можешь быть свободен. В дежурное расписание тебя внесут только с завтрашнего дня. Бумаги на вступление в должность получишь в секретариате, там же денежное довольствие на три месяца. Завтра на утреннем построении представлю тебя твоему непосредственному командиру. Вопросы?
— Никак нет, Ваше высокоблагородие, господин полковник! — рявкнул я, ещё сильнее вытягиваясь во фрунт.
— Тогда вы свободны, Горский.
Полковник повелительно махнул мне рукой, мол приём окончен, и я, взяв под козырёк, развернулся через левое плечо вышел из кабинета.
Секретарь-поручик снова стучал по машинке, не обращая на меня ни малейшего внимания, и под дробный перезвон клавиш я выскочил в коридор и почти бегом припустился в сторону канцелярии училищ, в гнездо крючкотворов и главных армейских мздоимцев, и если бы знал, что мне понадобится их посещать, то прихватил бы с собою какой ни будь магарыч, в виде конфет или коньяка, но теперь уж поздняк метаться и придётся «давать» деньгами.
Вообще всю историю Российской бюрократии сопровождает также история традиционного русского взяточничества.
Конечно, мздоимство — это не только русская проблема, это болезнь всего человечества, и почти уверен, что если бы меня перенесло в какой-нибудь фэнтезийный мир, то и там бы с меня требовали взятку.
Но именно в родной стране (а я хоть и перенёсся в другую реальность, но ощущаю себя здесь дома), можно не только страдать от проблем, но и наслаждаться ими. Это как рассуждать о купаже коньяка, о его послевкусии и выдержке, истории виноградников, но в итоге всё равно в нём ищут только опьянение.
В общем, я почти уверен, что как только появились профессиональные бумагомаратели, тут же появились те, кто пытался повлиять на те закорючки, что они наносили на свои бюрократические скрижали. А так как в основном чиновники были государевыми людьми, то давить на них силой было чревато последствиями и санкциями, что обрушивались на посягнувшего сделать таковую глупость. А вот ласково преподнести «барашка в рубашке» было можно и предпочтительно. Более того, правильная чернильная душонка не только «брала», но и делилась подношениями со своим начальником, что помогало тому смотреть на таковые шалости сквозь пальцы. И в армейской среде это процветало сплошь и рядом, и особенно в тыловых частях.
Конечно, когда начиналась война, то армия смахивала с себя эту «вонючую» мздоимную пену, создавай из неё штрафные роты и батальоны. Но не всех, далеко не всех отправляли в окопы, а только самых наглых, глупых и невезучих. Ведь чтобы пройти подобные препоны обычному военному, тоже надо поднапрячь соображалку, и вышестоящее командование это видело и брало таковых на карандаш, ведь умные и деловые всем нужны.
И я почти на сто процентов уверен, что сейчас мне просто устроили очередную проверку – смогу ли я сохранить достоинство и показать разумность или, может, размажусь вонючим пятном об бюрократическую стенку.
Такими рассужденьями и философствованьями я уговаривал свою внутреннюю жабу не препятствовать и не драться за то довольство, что пообещал мне Леонтовский.
Как и предсказывала мне чуйка, так и получилось.
Мне объяснили, что довольствие выделяется только для наёмных сотрудников, а я состою на государевой службе и проживаю за казённый счёт в юнкерском общежитии, меня и так всем обеспечивают. Ну и что, что отстранён от занятий, приказ есть? Нет! Значит, ничего сверх того, что назначено по уставу, получать не должен-с!
И будь я на самом деле семнадцатилетним пареньком, то на том бы всё и кончилось, но долгие бои с чинушами за свои ветеранские не прошли даром. Да и надо отдать должное, что местные крючкотворы и в подмётки не годятся тем «зубрам» бюрократии, что вырастила советская власть, с которыми мне приходилось биться на смерть в своё время.
Из положенного жалования мне удалось выцарапать пятьдесят рублей ассигнациями, а сто пришлось отдать крючкотворам, но за это мне дали бумажку, по которой я смогу ночевать дома, а в расположении училища появляться только на прохождении практики и для прослушивания лекций.
В итоге я покидал стены училища встопорщенный, злой и с желанием кого-нибудь покусать. Но внутри меня было радостное удовлетворение, ведь я получил от посещения Леонтовского гораздо больше, чем ожидал.
Глава 16
По выходу из училища я прыгнул в повозку первого попавшегося извозчика и, мысленно коря себя за расточительность, крикнул кучеру, чтоб вёз меня на Екатерининскую набережную, 174.
Пока трясся в коляске, размышлял о превратностях судьбы.
Ведь я, старый дед, не должен так себя вести и так себя легко чувствовать. А Сашка, чьё тело я занял, не может быть настолько рассудительным и циничным. Наверное, если мне сейчас пройти какой-нибудь тест, что так любят психоаналитики в моём прошлом мире, то выяснится, что моё поведение соответствует максимум тридцатилетнему возрасту. Что наверняка сильно бросается в глаза окружающим, но и поделать с собой ничего не смогу – детство из меня прёт со страшной силой, и чтобы удерживаться от импульсивных поступков, приходится прикладывать серьёзные усилия, что вовсе не способствует скрытию своего возраста.
Сейчас, например, меня подмывало спрыгнуть с коляски и побежать по мокрым булыжникам мостовой, перепрыгивая через лужи и ловя капли дождя раскрасневшимся лицом. И, несмотря на позывы молодого тела, я мужественно сдерживался от необдуманных поступков, сурово и хмуро закутываясь в старый клетчатый плед, что по случаю нелётных метеоусловий предоставил мне всепонимающий водитель кобылы.
Прибыв домой, я кратко пересказал Степану о своих делах в училище и отдал ему на домашние расходы три червонца из средств, полученных в альма-матер, заодно выяснил у него адрес конторы стряпчего, что занимался делопроизводством семейства Горских. И, не переодеваясь, скинув только сапоги, прошёл в кабинет деда и забрал оттуда пачку долговых расписок. Пора поправить своё финансовое состояние!
***
Контора поверенного семьи находилась буквально в двух шагах от моего особняка, в доходном доме Покровского благотворительного общества, что на Садовой улице, 104. Собственно, конторой это было и не назвать, так как принимал посетителей и практиковал он у себя, в своей квартире, что находилась на втором этаже, и именно поэтому я и надеялся его застать на месте.
И вот я перед массивной дверью, слева от которой висит чуть покосившаяся и затянутая зелёной патиной табличка, что гласила «Шварцман Самуил Аронович, нотариус».
«Судя по этой табличке, дела у Шварцмана идут не ахти», - подумал я и нажал на кнопку дверного звонка.
В глубине квартиры что-то немелодично звякнуло, и буквально через десять секунд из-за двери раздался гнусавый мужской голос, в котором явственно чувствовался «одесский» акцент.
- Ви по делу звоните или вам захотелось узнать про моё бедственное положение?! Если первое, то мне таки любопытно, а если второе, то будьте здоровы и не здесь!
Это слегка бестактное вопрошание из-за двери пробудило во мне ностальгию по далёкому детству, по славным жарким денёчкам, что проводил я мальцом у бабушки в прекрасной Одессе.
- И что, если по делу, Самуил Аронович? Мне его надо, наверное, погромче объявлять, чтоб ваши славные соседи были в курсе о нашей нежной дружбе?! – с улыбкой проговорил я.
На миг повисла пауза, но тут же была разрушена скрежетом запоров из-за двери. Вот она немного приоткрылась, и через образовавшуюся щель на меня посмотрели грустные карие глаза, наполненные до краёв скорбью иудейского народа.
- Я так понимаю, это ви нажимали на дверной звонок, при этом имея ко мне дело? – проговорил Шварцман, внимательно окидывая меня цепким взглядом. И, видимо, он всё же меня узнал, так как глаза его округлились, и дверь закрылась, раздался звук бряканья цепочки, и вот она снова распахнулась на всю ширь, теперь уже открывая мне проход в квартиру.
- Ну что ви стоите, будто столб! Прошу, проходите-проходите!! – проговорил этот пожилой еврей и, схватив меня за рукав, буквально затащил в квартиру, а сам тут же захлопнул входную дверь и залязгал многочисленными запорами и цепочками.
- Ой вей, Александр Васильевич! Как ви возмужали! Будь ви так здоровы, как я вас не узнал!.. – мой настойчивый хозяин сыпал словами и всё восклицал и восклицал. А пока я пребывал в сенсорном шоке, то был вынут из шинели и сапог, сунут в меховые тапки и утянут в кабинет, где и смог повнимательней рассмотреть своего говорливого хозяина.
Шварцман являл собою почти точную копию карикатурного жида-бумагомарателя. Потёртые и обвисшие на заду брюки, клетчатая серая жилетка, чёрные нарукавники и застиранная рубашка неопределённого цвета с потрёпанным воротником, что обхватывал тонкую и бледную шею, из которой сломанной костью выпирал острый кадык. Голову жида венчала маленькая кипа, прикрывавшая собой чёрные с серебристой проседью волосы. Высокий морщинистый лоб поверенного на бледном лице выдавал недюжий ум, а густые брови, скорбные еврейские глаза лишали всякое к нему доверие. Ну и, конечно же, крючковато-отвисший нос, что при каждом движении или слове, или вздохе шевелился и как бы жил своей жизнью, будучи в постоянном движении. Я был почти загипнотизирован этим странным органом и даже сам не понял, когда стал отвечать на вопросы нотариуса, который задавал их как бы походя, вставляя их в свои восклицания и причитания.
Наконец я смог скинуть этот «гипноз» и, перебив поверенного, воскликнул:
- Самуил Аронович! Я тоже рад вас видеть, но у меня не так много времени, и поэтому предлагаю заняться делами!
На миг лицо моего суетливого хозяина скорчилось в страдальческой гримасе, но тут же он взял себя в руки и проговорил:
- Конечно, конечно! Садитесь туда, ваше благородие! Там светло и тепло почти как у меня на душе при виде вас! – проговорил он и, указав мне на стул, что стоял за большим письменным столом, сам же подошёл к высокому стеллажу, что опоясывал весь кабинет, забитый различными бумагами, книгами и гроссбухами, и тут же принялся вынимать какие-то папки с документами, часть складывая на столик письменного бюро, а часть ставя на прежние места.
- Я вас давно ждал, Александр Васильевич. Уж и сам собирался на днях посетить, но недавно узнал, что Марфа Фёдоровна вас оставила и переехала на финляндскую сторону, на новое место работы, так сказать… - тут он бросил на меня немного смущённый взгляд и, повернувшись ко мне спиной, прокашлялся и продолжил. – И решил чуть обождать. Так вот. Мне как душеприказчику вашего деда и отца, а также управляющего канцелярией рода Горских, поручено, по восшествии вас в совершеннолетие, помочь вам вступить в дела семейные, и для этого я приготовил документы, с которыми нужно вам ознакомиться, - проговорил нотариус, укладывая передо мной большую стопку бумаг, а потом ещё одну, и ещё одну…
- Я, конечно, понимаю, что ви молоды и ви как всегда, спешите, и поэтому здесь только самое-самое важное! Финансовые отчёты за последние десять лет, договора на аренду земли и матримониальные соглашения. И мы с вами, пожалуй, начнём с финансовых отчётов…
«Так, надо прекращать этот балаган, иначе этот жид сейчас меня похоронит под бумагами», - промелькнула у меня паническая мысль.
- Самуил Аронович! Какое жалование вы получаете от моей семьи? – и, поняв, что сформулировал не совсем верно, поправился;
- А точнее, нет ли у нас перед вами задолженности?
И это был правильный вопрос.
Шварцман явно погрустнел, опустил свои бледные и костлявые руки и, ещё больше сутулясь, подошёл к окну.
Он стоял молча буквально с десяток секунд, потом выпрямился, повёл плечами, повернувшись ко мне, сухо и безэмоционально, абсолютно без акцента, проговорил:
- В последний раз я получал жалование два года назад. Перед самой безвременной кончиной его благородие, Василий Фёдорович, выдал мне оплату моих трудов за год и аванс за будущий, а также сумму на содержание канцелярии и квартирные. На сей момент общая задолженность по моему жалованию составляет одна тысяча восемьсот тридцать семь рублей восемнадцать с половиной копеек. А также на содержание канцелярии и этой квартиры требуется тысячу пятьсот рублей и тридцать восемь копеек.
В помещении повисло тягостное молчание, и именно в этот момент будто бы включили разноголосый шум Садовой улицы, на которую выходили окна кабинета. Перезвон колокольчика конки, карканье ворон и ругань городового, казалось, что этот шум пытался заполнить возникшую паузу.
- Я служу роду Горских уже как тридцать семь лет и видел многое, - голос поверенного был спокоен и ровен. - И нынешнее финансовое состояние рода не самое страшное и печальное из того, что я пережил, управляя канцелярией рода. Но сейчас меня пугает будущее моих родных. Как вы, наверное, знаете, мои сыновья учатся в Сорбонне и мне требуется оплачивать их учёбу, а мои сбережения подходят к концу… Я не прошу у вас, Александр Васильевич, выплатить мне моё жалование, у меня есть несколько подработок, что помогают мне избежать нужды. Но нужно побеспокоиться о переносе семейного архива Горских в особняк, ну или оплатить задолженность за эту квартиру, так как хозяин дома уже угрожает мне приставом. И не то чтобы я боялся проблем от нашей бравой полиции, но страдает мой авторитет как вашего поверенного, и мне бы не хотелось…
- Подождите секундочку, - перебил я его, - У меня есть некоторые бумаги, и мне хочется, чтобы вы на них взглянули.
Расстегнув петлицы на кители, достал из внутреннего кармана конверт, в который уложил долговые расписки, что были взяты из дедова кабинета, и протянул их Шварцману. Тот же чуть нахмурясь принял бумаги и, вынув их из конверта, подошёл к окну и стал быстро их читать. При этом на его лице как бы калейдоскопом сменялись эмоции, да так быстро, что было совершенно непонятно, как на самом деле он относится к этим распискам. Наконец он оторвался от них и, аккуратно положив бумаги на стол, проговорил:
- Что ж, теперь многое становится понятно… - в задумчивости проговорил поверенный. – Мне показалось, что вы бы хотели взыскать с этих господ долги. Не так ли? – на лице его возникла буквально только тень вежливой улыбки, но у меня в голове вспыхнула лампочка понимания – он точно знает, откуда эти расписки.
- Да, конечно, - сказал я и потёр лицо ладонями, пытаясь таким образом активировать мыслительную деятельность. - Но сначала хочу разобраться и понять, по какой причине были даны подобные обещания. Ведь суммы не маленькие, а я, насколько помню, у моего деда не было возможности разбрасываться такими деньгами, и значит, эти финансовые обещания даны на каком-то условии. И если судить по тем датам, что проставлены на расписках, то написаны они были почти перед самой трагической смертью Василия Фёдоровича.
Пока говорил, следил внимательно за мимикой Ароныча, ведь он что-то должен был знать об этих махинациях, а может, и сам участвовал в них.
Ни единый мускул не дёрнулся на лице семейного поверенного, и мои рассуждения он встретил с той же лёгкой задумчивостью на лице.
- Знаете, ваше благородие, есть тут момент один, который может чуть прояснить этот вопрос. Дело в том, что все фамилии, что указанные в расписках, состоят в родственных связях с Оболенскими, и у нас с вами есть интересное соглашение на этот счёт… - в задумчивости сказал Шварцман, и, подойдя к стеллажу с документами, взяв очередную картонную папку, вынул из неё изукрашенный разноцветными печатями гербовый лист и с некой торжественностью протянул его мне.
Говорят, что хорошо развитая интуиция — это признак гениальности. Так вот, когда я увидел, что мне протягивает Аронович, в животе у меня похолодело и стало предельно ясно, что ничего хорошего мне эта бумажка не несёт. И взяв её в руки, тут же в этом убедился…
Если убрать всю обсценную лексику, что я эмоционально и экспрессивно перемежал с рычанием (мысленно, конечно же, ругался я мысленно), а ещё постарается кратко сформулировать суть текста, то окажется, что без меня меня женили!
Этот старый хрыч, который притворялся моим родным дедом, продал меня в рабство! А точнее, заключил соглашение со старым князем Оболенским, что если до двадцати одного года я не получу звание подпоручика (то бишь не обрету магический резерв выше среднего), должен буду войти в род Оболенских, ну и заодно всё моё имущество переходит им же. А вот если магии у меня будет достаточно для получения требуемого звания, то смогу выбрать из их рода или из рода, родственного Оболенским, любую девушку по моему выбору.
Бред! А если она не захочет? Мне что, надо будет жить с тем, кто меня не любит?! Или с каким-нибудь крокодилом?!
Сумасшествие какое-то!..
Подняв глаза на поверенного, стал пристального его рассматривать. Мне очень не нравилось то, что написано было на этой бумаженции, и очень хотелось выплеснуть хоть на кого-нибудь свой гнев.
Под моим взглядом Ароныч как-то съёжился и стал нервно теребить папку, что держал в руках. И даже чуть попятился от стола, но взял себя в руки и выпрямился и поспешно произнёс:
- Ваше благородие, этот договор заключён между вашими родами и завизирован их главами. Со стороны Горских стоит подпись вашего деда, а так как его нет в живых и единственным представителем рода являетесь вы, значит, со дня вашего совершеннолетия вы, соответственно, станете главой рода и сможете изменить, опровергнуть или разорвать этот договор. А так как штрафы за несоблюдение этих договорённостей нигде не прописаны, то вы сможете выйти из него в одностороннем порядке. Единственная тонкость: договор официальный, закреплён клятвами перед императорским представителем, и значит, разорван может быть только в его присутствии, и причина этого разрыва должна удовлетворить имперскую канцелярию.
Шварцман замолчал, чуть потеребив папку, пошёл к стеллажу, поставил её на место, а я отодвинул стопки бумаг, что стояли передо мной, поставил локти на стол и положил голову на ладони.
Запах пыльной бумаги, старых чернил, сырости и одиночества впивался мне в ноздри и мешал сосредоточиться. Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь таким образом чуть успокоить мечущиеся мысли, но получалось явно плохо.
Что мне сейчас делать, совсем не понятно. Воспользоваться расписками я мог, но на них могли быть повешены обязательства, что могут всплыть в самый неподходящий момент. Значит, денег опять нет?!.. Массаракш!
Или всё же рискнуть и обратиться в банк?
Я ещё раз внимательно осмотрел расписки.
Прямоугольные бланки, похожие на вексельные чеки моего времени, только почти весь текст написан от руки – «Обязуюсь выплатить энную сумму Подателю сей расписки». Роспись с расшифровкой, число и дворянская магическая печать. Ну ещё присутствовал отрывной край.
Всё же стоит зайти в банк, может, меня вообще с этими бумажками пошлют в далёкий пеший маршрут.
Я поковырял ногтем на одной из расписки печать, и тут же из неё вылетела искра, и мою руку пронзил нешуточный электрический разряд.
- Мммать!.. – от неожиданности выругался я, рука моя дёрнулась, и бумаги, что рассматривал, разлетелись по столу.
- Где? – ответил мне обернувшейся на это Ароныч.
Отвечать в рифму ему не стал, только с опаской коснулся пальцем расписки – вдруг опять ударит?
- А-а-а, ваше благородие, будьте осторожнее с дворянскими печатями, – с чуть высокомерной улыбкой на лице проговорил поверенный, явно заметивший мою недоумённо-испуганную физиономию. - Если печати намеренно попробовать повредить, то они могут и руку сжечь. На них очень серьёзный контур защиты стоит, и этим они легко отличимые от поддельных. Хотя бывают умельцы, что и магию могут прикрутить к фальшивке, да-с!
Никак не среагировав на его слова (раньше надо было говорить, жид порхатый!), молча собрал невольно мною раскиданные расписки.
Ладно.
С женитьбой разберёмся. Ведь по сути сейчас главой рода буду я, а значит, и с имперской канцелярией смогу нормально взаимодействовать. Но деньги?..
Пойти что ли ограбить кого-нибудь? Или организовать аферу, например, финансовую пирамиду? Или снять деньги с расписок и податься в бега?! Например, в Америку. Уподобиться незабвенному Лёне Голубкову, и вперёд, покорять Пиндосию?!
Мысли путались и организовывали в голове броуновское движение, я понял, что сейчас решение у меня вряд ли появится, да и время пока терпит. Пауза затягивалась, я думал, Шварцман перекладывал бумаги на стеллажах, видимо, тактично давал мне время поразмыслить.
«Блин! Но как-то Горские наживали своё богатство? Ведь не на государственной службе же собирали капитал?» - думал я, рассматривая скудную меблировку кабинета.
- Самуил Аронович, а чем зарабатывал на жизнь мой род? У вас есть информация по этому поводу?
- Это отличный вопрос, ваше благородие! – произнёс мой поверенный и суетливо потёр ладони о полы своей засоленной жилетки. – Род Горских всегда славился изобретателями и механиками. Многие наработки шли напрямую в Военное Министерство! Например, стандартный армейский магический щит придуман вашим далёким предком, а ваш дед участвовал в разработке самобеглых повозок, что вы видите на улице, и дирижаблей, что ныне занимаются частными перевозками! Так что, я бы вам посоветовал, Александр Васильевич, обратиться в само министерство. Думаю, там ещё помнят вашего деда и помогут разрешить проблемы с кредиторами.
Шварцман пристально смотрел на меня своими чуть выпуклыми глазами, и сейчас в них не было ни суетливости, ни страха, никакой либо слабости. Сейчас, я чувствовал это, поверенный был как никогда серьёзен. И мне это совершенно не нравилось.
Глава 17
Покидая квартиру Шварцмана, у меня было ощущение, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали и неаккуратно слепили обратно…
Обыденность подъезда доходного дома, где находилась квартира родового поверенного, хоть и была серая и унылая, казалась теперь почти утешительной и свежей после бумажного вихря в кабинете старого еврея.
Я вышел на Садовую. Холодный осенний ветер, пропитанный речной сыростью и угольным дымом печей, накинулся на меня и быстро стал вытягивать из меня остатки тепла. Застегнув шинель на все крючки и сунув руки поглубже в карманы, я тронулся в сторону Адмиралтейской набережной, где находился Дворянский банк, в который и было заложено имущество Горских. Пройдя пол квартала, я понял, что с такой погодой надолго моего здоровья не хватит, и, поймав извозчика, забрался в пролётку, по ходу называя нужный мне адрес.
Под стук колёс об брусчатку мои мысли хаотично и болезненно перетекали от аллюзий к домыслам и обратно, пытаясь выстроить в голове удобоваримую картину происходящего со мною кавардака.
Дуэль, дед-экспериментатор, что внедрил в меня полуразумные наниты неизвестной цивилизации. Служба Имперской Безопасности, что плетёт непонятные интриги, пользуясь мною, словно статичной фигурой. Загадочная вдова, что совершает совершенно непонятные для меня поступки. А теперь ещё этот идиотский брачный контракт с Оболенскими!
Чувствовал я себя словно щепка, брошенная в горную реку. Течение подхватывало, крутило, било о камни и относило неизвестно куда. Казалось, стоит только чуть ослабить хватку, расслабиться, потерять нить здравого смысла — и меня окончательно затянет в водоворот, из которого уже не выбраться.
И Шварцман… Что-то этот хитрый старый еврей явственно не договаривал. Слишком уж настойчиво он подталкивал меня к Военному министерству. «Обратитесь, они помнят вашего деда». Ага, помнят они… Когда Сашка деда хоронил, даже венок не прислали — словно и не было для них Горского.
А ведь верно! Может, они таким образом хотели дистанцироваться от «трудов» деда? Не. Вряд ли. Скорее всего, очередная сраная подковёрная министерская интрига.
Вот надо же было «попасть» в такой замес, а?!
Хотя не буду Бога гневить — мне досталась молодость, какое-никакое положение в обществе и почти никаких обязательств. То, что есть, мелочи. Вот помню, в девяносто третьем было тяжко; ни денег, ни жилья своего, ни еды, дочь пятилетнюю в садик не взяли, и приходилось её брать на работу, и спала она у меня в картонной коробке... М-да... А ведь я почти своих родных и вспоминать прекратил — так вжился в этот мир...
Вспомнил прошлую жизнь, и настроение поднялось. Проблемы мои нынешние выеденного яйца не стоят — разберусь как-нибудь. Да и вообще! Надо разозлиться и взбодриться — мне сейчас в банке придётся за свои деньги воевать, поэтому настроение должно быть боевое.
О! Вот она, мысль, что так долго крутилась на задворках моего болезненного сознания! Надо гитару найти и Высоцкого перепеть или хотя бы Окуджаву, ну на крайний случай Цоя. Ведь я ж классический попаданец, мне сам Конюшевский велел! А чего?! Мы можем! Когда за своей будущей женой Машенькой ухаживал, серенады ей под окнами распевал, да так, что соседи хлопали и иначе чем «артистом» не называли. И Сашка мой, то есть я теперь, в хоре церковном рулады выводил, да и выводит, когда его очередь в домовой церкви училища петь. У меня сейчас неплохой такой тенорок имеется. Хотя, конечно, ломкий ещё, придавливать не надо, а то мигом «петуха» выкрикиваю, но задел есть-есть...
Под такие мажорно-музыкальные мысли моя пролётка въехала на набережную и скоро подвезла меня к помпезному зданию банка.
Дворянский Кредитный Банк располагался в солидном, массивном здании, с цоколем из серого гранита и красивой лепниной по сандрикам окон, пилястрами и полуколоннами. В общем, дорого-богато и представительно.
Здание вопило о надёжности, о деньгах, которые здесь не исчезнут, но и не дадут просто так.
Двери открыл швейцар в ливрее, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Внутри пахло воском, старым деревом и деньгами. Тихий гул голосов, приглушённый толстыми коврами, шелест бумаг, мерный стук часов где-то в глубине залов. Интерьер богат, тёмно-зелён и разукрашен различными начищенными бронзовыми светильниками. Клиентов было немного, все они говорили вполголоса. Чувствовалась атмосфера закрытого клуба, куда посторонних не пускают.
Меня встретил молодой человек в безупречном сюртуке, с манерами, профессионального лакея.
— Чем могу служить?..
— Меня зовут Александр Васильевич Горский, дворянин. Требуется обсудить вопросы, связанные с долговыми расписками, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Прошу вас, ваше благородие, присаживайтесь, — он указал аккуратным взмахом руки на мягкие стулья, что стояли вдоль стен. — Я оповещу нашего секретаря, и как только нужный специалист освободится, вас пригласят. А сейчас разрешите предложить вам чая или кофе...
Сидя на стуле, рассматривал интерьеры банка и окружающих. Было тепло, и я чуть задремал.
Наверное, минут через двадцать ко мне подошёл местный служитель и тронул за плечо, от чего я очнулся и не сразу понял, где нахожусь, всё же денёк сегодня суматошный.
— Ваше благородие, прошу прощение за беспокойство, разрешите вас сопроводить. Наш консультант по ценным бумагам, Евсевий Полуэктович, буквально через несколько минут освободится и вас примет.
Меня проводили в небольшую комнату ожидания, уставленную тяжёлыми кожаными креслами вдоль стен, где в центре стоял журнальный столик, на котором лежали различные газеты. Чаю мне здесь не предложили, хотя и сейчас бы я отказался. Мало ли у них какие обычаи, напоят наркотиком каким-нибудь, и подпишешь любые бумаги. А потом будешь мучительно доказывать, что опоили…
Через одну из приоткрытых дверей, их в этой комнатке было четыре, была видна контора с большим количеством писарей, счетоводов, что громко гремели счётами и скрипели перьями.
Окно в комнате ожиданий было одно, и оно выходило во внутренний двор, где стояли угольные сараи и старенькая покосившаяся пролётка.
Буквально через несколько минут, не дав мне заскучать, появился тот же молодой человек.
— Евсевий Полуэктович может вас принять. Прошу следовать за мной.
Меня провели по очередному длинному коридору, устланному темно-бордовым ковром, миновали несколько дубовых дверей с латунными табличками и, наконец, ввели в просторный кабинет.
Кабинет был обширен и обставлен со сдержанной, почти аскетичной строгостью. Высокие потолки, стены, обшитые светлыми деревянными панелями, тяжёлые бархатные шторы сейчас распахнуты, и за широкими и высокими окнами была видна набережная Невы и сама река, что несла свои тяжёлые осенние воды под низким промозглым питерским небом.
В центре комнаты стоял огромный письменный стол, заставленный аккуратными стопками документов. За ним сидел немолодой лысеющий мужчина с безупречной прямой спиной. Его лицо было худым, с жёстким, умным взглядом тёмных глаз, и, несмотря на гражданский тёмно-синий двубортный костюм, явственно чувствовалась в нём офицерская выправка.
Он поднялся мне навстречу, движение было плавным и точным.
— Евсевий Полуэктович Терешков, — представился он, голос у него был низкий, спокойный, без излишней теплоты, но и без холода. — К вашим услугам, Александр Васильевич. Прошу, присаживайтесь.
Я сел в предложенное кресло, спинка которого оказалась на удивление удобной.
— Чай? Кофе? — предложил Терешков, вернувшись за стол.
— Спасибо, не стоит, — отказался я. — Лучше сразу к делу.
Он кивнул, взял со стола пенсне в тонкой оправе, водрузил на нос и внимательно, не торопясь, рассмотрел выложенные мной на стол расписки. Его пальцы, длинные и сухие, аккуратно перебирали мною принесённые бумаги. И над каждой он провёл какой-то серой плоской дощечкой серого цвета, и после, вглядываясь в светящиеся закорючки на ней, делал пометку карандашом в журнале, лежащем тут же, на его столе.
— Долговые расписки. Так сказать, векселя… М-да... Составлены корректно, магические печати подлинны, защиты не нарушены. Единственное, что не совсем правильно – не проставлены сроки погашения, но с благородными родами это обычная практика и не является ошибкой. — произнёс он наконец, отложив пенсне. Его взгляд снова устремился на меня. — Осмелюсь поинтересоваться, каким образом эти бумаги оказались у вас, Александр Васильевич?
Вопрос был задан вежливо и с уважением, но было понятно, что от моего ответа зависит всё наше дальнейшее общение.
— Это часть наследства моего деда, Василия Фёдоровича Горского, — ответил я чётко. — Разбирал его бумаги, и вот нашёл.
— Василий Фёдорович… — Терешков кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Талантливейший инженер. Мы были представлены друг другу. А ещё именно в нашем банке он брал кредиты под свои исследования, в залог внеся недвижимость в Петербурге и свои рязанские владения. Да-с... – протянул он в задумчивости, перебирая бумаги, и чуть погодя продолжил говорить. - В общем-то всё в порядке. Счета данных господ есть в нашем банке, суммы, указанные в расписках, на них присутствуют. Банк готов погасить эти долговые обязательства, но с определёнными условиями…
Полуэктович взял паузу и взглянул на меня вопросительно, мол, вы готовы выслушать?
«Ну а как по-другому», - промелькнула у меня мысль, - «Все хотят получить гешефт, особенно с бедного меня».
— Да, конечно, слушаю вас, Евсевий Полуэктович.
— Так как наш банк не занимается напрямую ценными бумагами, то мы сможем выкупить у вас эти бумаги с небольшим дисконтом, — произнёс Терешков, чуть озабоченно и как бы сочувственно. — Скажем, тридцать процентов.
«Тридцать?! Да вы, батенька, грабитель!» — пронеслось у меня в голове. Но вслух я произнёс спокойно:
— Господин Терешков, общая сумма долговых обязательств — сто тысяч рублей. Комиссия в тридцать тысяч?! Это несерьёзно. Я готов обсудить с вами один, ну максимум два процента, не более.
Управляющий чуть склонил голову набок, будто прислушиваясь к далёким звукам за окном.
— Александр Васильевич, вы юны и не совсем понимаете, какие риски несёт банк, выкупая у вас долговые расписки трёхлетней давности, — произнёс он медленно. — А риски велики, и если вы спокойно поразмыслите, то и сами это поймёте. Нам, возможно, предстоит взыскивать эти средства через суд, что может затянуться, потребовать издержек. Но я очень трепетно отношусь к памяти Василия Фёдоровича, на которого вы так походите своей целеустремлённостью… и готов снизить комиссию до двадцати восьми процентов от общей суммы…
Так начался торг — жестокий и бескомпромиссный! Я чувствовал себя так, будто голыми руками вынимал из горящей печи угли.
Терешков был непоколебим, как скала, что за годы практики отточила аргументы и тактику их применения. Он будто мастер-фехтовальщик, что вёл бой с учеником, только взявшим в руки рапиру. Он не пытался победить или унизить неумеху, он проверял стойкость и упрямство юнца, что дерзнул встать на его пути. Он говорил о ликвидности, о временных затратах, о возможных судебных тяжбах с влиятельными дворянами, а я отбивал его выпады дворянской честью и магическими клятвами.
В какой-то момент ему, видимо, надоело торговаться, или мы подошли к предельной черте, он замолчал, и я поддержал его молчание.
В кабинете было тихо и гулко, только мерное тиканье маятниковых часов в углу и отдалённый звон колокола на той стороне реки гармонично вплетались в атмосферу напряжённой тишины.
Пальцы финансиста простучали по столешнице замысловатую дробь.
— Десять процентов. — сухим тоном проговорил он. — С условием, что основная часть средств уйдёт на погашение обязательств перед нашим банком. Это даст вам возможность свободно распоряжаться особняком на Екатерининской набережной и вашими рязанскими владеньями. И у вас останется на руках… — он быстро простучал маленькими счётами, что лежали у него на столе, — у вас останется двенадцать тысяч пятьсот сорок рублей ассигнациями ровно. На таких условиях мы готовы принять долговые векселя, — он произнёс это так, что мне стало понятно — торги закончились.
Двенадцать тысяч. Не бог весть какое богатство, но для меня сейчас — целое состояние. И главное — дом и земли свободны от залога. И я ни капли не сомневался, что он меня ограбил — десять тысяч рублей, это годовой полковничий заработок.
— Кхм… — я прочистил внезапно запершившее горло. — Меня устраивает ваше предложение, хотя, конечно, десять процентов — это тоже очень большая сумма… — произнося эти слова, я попытался выразительно показать, что думаю об этом грабеже, — Но и ваши резоны мне понятны. Давайте подпишем, что требуется, и я больше не буду отнимать ваше, Евсевий Полуэктович, время.
И будто подтверждая мои мысли, на миг лицо Терешкова приобрело выражение глубокого удовлетворения, но он тут же совладал с собой, и маска доброжелательной снисходительности вернулась на его лицо.
«Ба… Да ты себе эти проценты захапаешь!» — моментально понял я, увидев его истинные эмоции, приглянувшиеся сквозь обычную маску дельца.
Не могу сказать, что мне такой расклад больше нравился, чем если бы проценты ушли бы в банк, но я ещё в той, прошлой жизни выработал для себя правило: не зажимай долю компаньонов. Если человек, с которым работаешь, остался доволен, даже если тебе пришлось немного уступить, в следующий раз он охотнее пойдёт на контакт. А в этом мире связи, особенно с такими людьми, как этот финансист, могли стоить дороже сиюминутной выгоды.
После подписей большой кипы бумаг, в которых не было и слова про то, что банку достаются хоть какие-либо проценты, мне выдали оставшиеся деньги и кипу документов о том, что все долги Горских в этом банке погашены. Вместе с этим подарили кожаный портфель для удобства переноса документов. Это был красивый жест, да и портфель и впрямь был хорош, добротно сшит и, как любая дорогая вещь, обладал некой элегантностью. Но когда я коснулся его рукой, то почувствовал некую неправильность и тут же отдёрнул руку, активировав при этом магическое зрение.
Портфель облепляла некая цветная магическая паутинка, от неё не чувствовалась опасность, это была какая-то сторожевая-следящая вариация, что не только указывала местонахождение предмета, но и частично сканировала тех, кто к нему прикасался, и передавала эту информацию тому, кто наложил это заклинание.
Я вопросительно посмотрел на Полуэктовича и попытался выразительно приподнять бровь, которой ныне не существовало. Мол, чё за хрень, уважаемый?! Но тот был тёртым калачом и даже глазом не повёл на мою молчаливую претензию, а спокойно объяснил, что подобные заклинания служат гарантией банка от возможных эксцессов типа кражи или утери. И тати это знают и стараются не связываться с подобными предметами, так как это заклинание очень тяжело снимается, и подобные специалисты все наперечёт.
Что меня дёрнуло, было неясно. То ли обида за упущенные деньги (десять тыщ — это всё же десять тыщ), то ли мальчишеский гонор, что пробивался сквозь мою память и опыт прошлой жизни...
Я чуть презрительно хмыкнул на его тираду о сложности снятия заклинания и легким энергетическим импульсом перегрузил заклинание на портфеле, и оно, тихо вспыхнув в визуальном диапазоне, расползлось на отдельные паутинки и исчезло.
Глаза финансиста попытались вылезти из своих орбит, но он взял себя в руки и стал нахваливать моё мастерство, при этом тактично указывая, что подобные манипуляции в банке лучше не совершать.
Я сухо извинился за несдержанность и объяснил, что не могу терпеть на своих вещах чужие заклинания, уложил документы внутрь портфеля, почувствовав приятную тяжесть в руке. Мы обменялись прощальными вежливостями, и я покинул кабинет, оставив за спиной смущённого управляющего.
На улице уже смеркалось. Фонари вдоль набережной были зажжены, и их жёлтый свет дрожал в сыром воздухе, отражаясь в лужах и мокром граните набережной. Я стоял с портфелем, полным бумаг, которые вернули мне дом, и с неплохой суммой денег, и ощущал удовлетворение и усталость.
И тут ко мне пришло понимание, что голоден, как волк. От завтрака не осталось и следа, а ничего, кроме стакана чая, в рот мне не попадало, а день подходил к концу, и надо было перекусить. И ещё очень хотелось хоть какого-то, пусть маленького, праздника. Чувство самосохранения шептало, что благоразумнее было бы сесть в пролётку и ехать прямиком домой, к Степану и его ужину. Но другая часть, уставшая от постоянной осторожности и лишений, взбунтовалась. Чёрт возьми, я только что избавился от долгов рода! Можно же позволить себе один скромный ужин в приличном месте?
Сев в первого попавшегося извозчика, их у банка стояла целая вереница, крикнул ему:
— Давай на Невский! В какой-нибудь приличный ресторан, но не самый дорогой!
Извозчик, бородатый мужик в засаленном армяке, кивнул, хлопнул лошадь вожжами по костлявому крупу, и мы двинулись.
Долго поездка не продолжилась, мы остановились у двухэтажного здания с огромной застеклённой витриной. Над входом горела вывеска «La chasse», буквы её переливались различными цветными огнями, меняя оттенки от тёмно-красного до ярко-изумрудного.
«М-да, кажется, надо было более чётко формулировать запрос, извозчик, кажется, меня не так понял по поводу недорогого ресторана», — чуть смущённо подумалось мне, но желание покушать переходило в разряд «зверский голод», и я расплатился с водителем кобылы, направился к ресторации.
Три невысоких ступени заканчивались площадкой, на которой и возвышались огромные застеклённые двери, рядом с которыми возвышался швейцар невероятных габаритов. Окладистая, седая до белизны борода, ливрея тёмно-бордовой расцветки с шитыми золотом позументами и обшлагами, и на его мощной груди поблёскивали наградные знаки — солдатский Георгиевский крест и памятная серебряная медаль. При моём приближении он чуть склонил голову в поклоне, и его огромная ручища в чёрной тонкой перчатке стала открывать мне дверь, но на половине остановилась.
Я чуть удивлённо посмотрел на него.
— Сегодня у нас празднуют кавалергарды, — пробасил он негромко. — Может быть беспокойно, но если чуть вниз пройтись, там имеется ресторация «Вена», там тихо и спокойно. И повар сегодня отличный — мастер Грайстнер, шеф-повар от Бога.
Он смотрел на меня умными, видавшими виды глазами, меня это даже тронуло. Я задумался на секунду, потом сунул руку в карман, достал серебряный четвертак и протянул ему.
— Спасибо, братец, но мне некогда расхаживать. Да и не буду засиживаться.
Монета волшебным образом исчезла в его огромной ладони. На каменном лице швейцара дрогнула борода, и я скорее почувствовал, чем увидел, что он признательно улыбнулся.
— Благодарю вас, ваше благородие. Приятного аппетита. Рекомендую ушицу волжскую отведать, она сегодня страсть как хороша, — с этими пожеланьями он распахнул тяжёлую дверь, и меня окутал тёплый и ароматный воздух ресторана.
Само заведение, если перевести на наш посконный-домотканый русский, будет называться «Охота», и охота не в смысле чего-то хочется, а в смысле охота за кем-то, то бишь промысел зверя, ну или рыбы, аль грибов, ежели ты пацифист. Ну и атмосфера создана по теме названия. Чучела животных, ружья, трофеи, но при этом интерьер не перегружен «шерстью». Все нормы соблюдены, высокие потолки с лепниной, стены, украшенные картинами с тематическими образами, огромные зеркала в золочёных рамах, мягко горящие магические светильники, пол устлан толстыми коврами, глушившими шаги. Столики стояли на достаточном расстоянии друг от друга, многие были заняты. Лёгкий перезвон приборов и гул негромких голосов. В воздухе витал неимоверный аромат вкусно приготовленной пищи, и от этого аромата моя голова буквально закружилась.
Метрдотель во фраке, что встретил меня при входе, узнав, что я один, провёл к небольшому столику у дальней стены. Я скинул шинель и положил её вместе с фуражкой и портфелем на соседний стул.
В центре зала, за большим столом, действительно находилась компания кавалергардов. Их было человек двенадцать. Они не все сидели, некоторые стояли, жестикулируя, смеялись, чокались бокалами. Но что было странно — от их стола не доносилось звуков. Видимо, вокруг их компании был активирован магический полог-изолятор, чтобы шум их пирушки не мешал другим посетителям. Мне было непонятно, по какой причине они не взяли себе отдельный кабинет, где могли бы спокойно в своей кампании кутить и веселится.
Мундиры кавалергардов были чёрного цвета, с серебряными позументами, высоким стоячим воротником и серебряного цвета эполетами. У некоторых из них кителя были сняты и небрежно накинуты на плечи, и были видны белые рубашки, что в сочетании с белоснежными лосинами (или брюками, не знаю, как местные обтягивающие штанцы правильно называются) и с чёрными сапогами почти до колен смотрелось удивительно органично.
Когда ко мне подошёл официант подать меню, я уже всё осмотрел и стал несколько злится, так как кушать хотелось сильно, а ждать халдеев не хотелось совершенно.
Подавальщик, видимо, оценил мой не очень презентабельный вид, стал сыпать сложными названиями блюд на французском, и был мною тут же перебит.
— Послушай, братец. Я у вас в первый раз. Давай ты принесёшь самые популярные блюда вашего ресторана, но первое должно быть волжской ухой, а на горячее принеси пару мясных блюд, ну и рябиновки лафинчик с закусками сию минуту неси, а то продрог пока тебя ждал, tu me comprends? (ты меня понимаешь? Фр.)
Официант был сообразительный малый, и возмущаться моим панибратством не стал. Молча неглубоко поклонился и упорхнул выполнять ему порученное.
Как по волшебству на моём столе возникла розетка с чёрной икрой, тарелочка холодного балыка, маленькие ржаные булочки с чесночком, и как украшение композиции – поднос с маленьким графином рябиновки и высокой хрустальной стопки. Мгновенно стопочка была наполнена, и ароматно-огненная волна прокатилась по моему пищеводу, ударилась в желудок, и разливаясь своим жаром по моему телу, бросила меня в пот.
От кашля и излишних телодвижений смог удержаться с трудом, надо было держать марку, всё же в публичном месте нахожусь.
«Вот зараза! Это ж сколько градусов в ней? Не меньше шестидесяти?! Халдей-подлюка решил на слабину проверить борзого юнкера!» — отдышавшись, подумал я. — «Будем надеяться, что в уху он мне не плюнет…»
Организм семнадцатилетнего Сашки был не привычен к крепкому алкоголю, и моя голова слегка закружилась, щёки запылали.
«Ого, а быстро меня повело. Ладно, будем знать, что ближайшие годы от спиртного мне стоит воздержаться», — мысленно посетовал я. Надо закусывать, и побыстрее.
Свежайшая булочка была разломлена пополам, и сверху была положена горочка икры, пару капель лимонного сока, выжатого из дольки, лежавшей на подносе. И лакомство отправилось в рот. М-м-м… Это было великолепно!
Вкус — солёно-маслянистый, с лёгкой чесночной горчинкой и небольшой кислинкой. Тепло от настойки, смешавшись с этим вкусом, начало медленно растекаться по телу, снимая напряжение последних дней.
Пока я блаженствовал, официант принёс уху. Прозрачный янтарный бульон с куском осетрины, раковыми шейками, и сверху щепоть свежей зелени! Я принялся есть, забыв на время обо всём. Это было невероятно вкусно! Налил себе ещё одну стопку, уже зная, что это лишнее, но не в силах удержаться. Выпил, закусил икрой, и продолжил сёрбать восхитительную амброзию под названием уха волжская.
Когда был максимально расслаблен и погружён в созерцание и еду, краем глаза заметил движение. От беззвучного стола кавалергардов отделилась высокая фигура и направилась через зал — прямо ко мне.
Моё умиротворение мгновенно испарилось.
«Не, это уже перебор! Что им всем надо от меня? Дайте хоть поесть нормально…» — с горечью подумал я. Я сделал вид, что полностью поглощён остатками ухи в тарелке, и ничего вокруг не замечаю.
Фигура приблизилась и остановилась у моего столика, молча и чуть угрожающе нависая надо мной. Я доел суп и медленно, будто нехотя, отложил ложку, параллельно дав команду активации энергощита, так чтоб его можно было моментально поднять в защите. И вытер губы салфеткой и поднял взгляд.
Передо мной стоял молодой человек лет двадцати трёх, двадцати пяти. Очень высокий, под метр девяносто, широкий в плечах. Светло-русые волосы были чуть растрёпаны, лицо — правильное, с прямыми чертами, глаза ярко-зелёные, шальные от выпитого, смотрели на меня со злым весельем, тонкие его губы скривлены были подобием приветственной улыбки. Китель с серебряными эполетами его был не застёгнут, а накинут на плечи. Под ним видна была кипельно-белая рубашка с расстёгнутым воротником.
«Блин! Он определённо выше меня по званию, надо вставать и представляться первым… Не, ну что тебе надо, а?! Массаракш!» — зло подумалось мне, и я медленно поднялся со стула, выпрямился.
— Юнкер Горский, Александр Васильевич, — отчеканил я, глядя ему в глаза.
Поручик несколько секунд молча смотрел на меня. В его взгляде было что-то, заставившее меня внутренне напрячься ещё сильнее. Это был не взгляд пьяного гуляки, ищущего приключений. Это был изучающий, почти хищный взгляд.
— Поручик Немиров, Александр Витальевич, — наконец представился он. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Прошу прощения за беспокойство, юнкер. У нас возникли некоторые… затруднения. Не могли бы вы пройти к нашему столу? Надеюсь, вы поможете нам их разрешить.
Я взглянул на его стол. Остальные кавалергарды смотрели в нашу сторону, ни чего опасного от них не чувствовалось, только любопытство и хмельное веселье.
«Приключения, етить их налево…» — с горечью подумалось мне, — «Они никогда не кончаются». Я кивнул поручику Немирову.
— Конечно, господин поручик. Помогу чем смогу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
