Обложка Меньше воздуха

Меньше воздуха

Мария Потоцкая

0% прочитано
Стандартный
Мария Потоцкая

Меньше воздуха

Пролог

Раньше я хотел плюнуть в лицо бабушке, чтобы показать, каким успешным смог стать в будущем. Довольно скоро я перестал питать какие-либо надежды на свой счет и просто хотел плюнуть бабушке в лицо из хулиганских побуждений. Потом я смирился и даже начал уважать ее, поэтому слово «бабушка» тоже отпало из этой фразы. Вышло так: я хотел плюнуть в лицо. Итак, сегодня я выступал перед огромной аудиторией, которой собирался рассказать, что я — Иисус Христос.

Глава 1. Что-то в груди

В возрасте одиннадцати лет больше всего на свете я хотел велосипед. Все мои одноклассники имели колеса — избранным повезло обладать собственным великом, другие гоняли на старых отцовских или втихаря забирали у своих братьев. Счастливчиком я еще тогда не стал, а ни братьев, ни сестер, ни даже отца у меня не имелось. Была мама, в нашем коридоре лежало несколько пар ее коньков, но велосипед там никогда не стоял. Даже у соседей по коммуналке его не было, и я думал, что моя судьба — это черная безвелосипедная дыра, которая медленно затягивала меня в пешеходную жизнь навсегда. Медленно — потому что без велосипеда все было так.

Мама работала тренером по фигурному катанию, она сама — одиночница, чемпионка Василевска семьдесят третьего года. В семьдесят пятом у нее появился я, и с тех пор она только тренировала. Поэтому у меня самого были коньки всех размеров, через которые прошла моя нога в процессе развития, хотя мама и не питала больших надежд на мое будущее в спорте с тех пор, как поставила меня на лед. Тогда я упал и ждал, пока меня поднимут, не предпринимая никаких попыток что-либо сделать самостоятельно. Я с обидой смотрел на все эти маленькие коньки, ведь если бы мама не тратила на них деньги, она могла бы купить мне велосипед.

Но однажды она это сделала, не продавая свои воспоминания о моих неуклюжих попытках изобразить ласточку. Отец ее ученицы с совершенно противоположными мне ценностями практически за так продавал свой велосипед, чтобы купить дочери новую форму. До моего дня рождения оставалось еще несколько месяцев, но мама с боем забрала его прямо перед носом у другого покупателя, пока была возможность. В коммунальной квартире не нашлось места, куда бы она могла спрятать его до праздника, поэтому мама торжественно приволокла велосипед мне сразу после покупки.

— Гришка, иди помогай, я тебе коня угнала, — послышался мамин голос из прихожей. Она, гремя сумками с продуктами, толкала дверь ногой, чтобы дать дорогу моему велосипеду. Он больше походил на покореженную проводку, чем на коня, но для меня он стал вмиг милее всего на свете. У него была высокая, по-настоящему мужская рама и даже не скрученный звоночек на руле. Велосипед был выкрашен в подъездно-зеленый цвет, и я уже представлял, как прилеплю на его раму переводилку с гитарой, которая хранилась в коробке под кроватью для этого случая.

— Это ты для меня? Это ты мне подаришь?

Я выхватил из маминых рук велосипед и втащил его в коридор, хотя уже знал, что через несколько минут я буду снова вывозить своего нового друга на лестницу.

— Не-а, бабе Зине на восьмидесятилетие.

Баба Зина за стенкой громко цокнула, к ее возрасту у нее сломался каждый орган в теле, кроме ушей с молоточками и наковальнями внутри головы.

Я забрал сумки и бегом отнес их на кухню, будто боялся, что, если я буду недостаточно хорошим сыном, мама действительно отдаст мой подарок кому-то другому.

— Спасибо, спасибо, мама! Вот я вырасту и куплю тебе тоже велосипед. Нет, лучше даже каток, целый спортивный комплекс и назову его в твою честь.

— Это ж кем ты собираешься стать? Королем неземного государства?

Неземное государство было маминой выдумкой, хотя у меня и появлялись предположения, что не одной ей приходили такие идеи. Когда она читала мне сказки, то за всеми некоторыми царствами шли вполне конкретные неземные государства, а стоило мне отвлечься, она говорила, что я витаю вовсе не в облаках, а все в том же неземном государстве.

— Нет, я после школы в техникум не пойду, а пойду сразу работать на завод паять балки, как дед, чтобы раньше начать откладывать деньги тебе на стадион.

— Твой дедуля по тюрьмам всю жизнь бегает, так что балки паял он за все время от силы полгода.

Я помнил, что дед занимается далеко не честным трудом, но я также знал, что мама любит при любой возможности словом опустить своего отца.

— А ты мне его на день рождения подаришь? Можно я разок прокачусь, а потом до дня рождения он будет стоять?

— Ну, — мама сделала вид, что серьезно задумалась, — Разок прокатись.

Она потрепала меня по волосам и довольно улыбнулась. Мама и сама была счастлива, что смогла достать для меня этот велосипед без чьей-либо помощи.

— Только возвращайся до темноты! — крикнула мама мне вслед, когда я уже выезжал на лестницу.

Друзья со двора научили меня кататься, и, хотя я вряд ли бы таким же искусным ездоком, как они, я смог сразу поехать, только поставив ноги на педали. Во дворе промелькнули несколько знакомых лиц, но, прежде чем хвастаться, мне хотелось самому насладиться своим новым другом. Я помчался в сторону центра Василевска, все быстрее и быстрее набирая скорость. Однотипные облезлые многоэтажки водили вокруг меня хороводы, сливались в одну линию. Я даже не мог сразу сообразить, по какой улице я ехал, пока не наткнулся на массивный памятник Ленину и не понял, что нахожусь на одноименной. Мимо меня пулями пронеслись наш кинотеатр «Союз», краеведческий музей, театр имени Фонвизина, рынок и последовательно Большой парк, а за ним Малый. Я летел так быстро, что только по воле судьбы не сбил ни одного пешехода.

Я остановился лишь тогда, когда у моего ново-старого велосипеда слетела цепь. Пока я поправлял ее, я красочно представлял, как попрошу у Колькиного папы машинное масло, чтобы смазать ее, и уже ощущал въедливый запах и сальность рук после него. Остановка меня отрезвила. Несмотря на то, что я мог бы кататься до тех пор, пока не стер бы все шины в порошок, я вспомнил, что дома меня ждут недоделанные упражнения по русскому языку. В другой ситуации я дописал бы их на перемене в школе, но в этот день я действительно хотел порадовать маму. Я представлял, как я получу пятерку, и она скажет: Гришка, не зря я тебе купила велик.

В нашей комнате у нас не было места, а в коридоре я боялся оставлять свое сокровище, поэтому я решил убрать велосипед в подвал. Ключик от нашего уголка под домом у меня был с собой, и я знал, что в нем много места. Мама хранила там по большей части только банки с соленьями и вареньем, переданные нам бабушкой. Я еще подумал, а вдруг мыши погрызут шины, но решил, что лучше потерять их, чей целый велосипед.

Закрыв подвал на тяжелый рыжий замок, я вбежал на наш этаж. За стеной разносилась музыка из радиоприемника, а значит, мама была там. Я тихонько притворил дверь и стал свидетелем таинства, в которое меня не должны были посвятить. Мама стояла ко мне спиной с расстегнутой рубашкой, а напротив нее маячила тетя Ира, ее лучшая подруга, и сосредоточено всматривалась во что-то.

— Что-то в груди, чувствуешь?

Мама потрогала себя сама, а потом положила руку тети Иры на свою грудь, чтобы та что-то прощупала.

— Какое-то уплотнение, — согласилась тетя Ира, хмуря брови, — И сосок будто немного в сторону.

Если бы я остался дальше, это обернулось бы для меня катастрофой. Я тихонько притворил дверь в надежде, что голос Макаревича из динамика заглушит шум, и побежал на кухню. Уже оказавшись там, я здорово пожалел, что выбрал этот путь, а не направился к выходу из квартиры. Мама могла в любой момент прийти, чтобы согреть чай для тети Иры, и мне уже было не выбраться. Идти назад и снова проходить мимо двери казалось невозможным. Я чувствовал зубодробящий стыд, как мороз, сковавший изнутри, будто бы меня застукали за тем, как я в деталях рассматриваю, что под хвостом у мертвой кошки.

Я тогда подумал о маминых женских тайнах, которые очень хотелось узнать, но спрашивать о них будто бы было не положено. Тогда я больше ничего не подумал, вязкое стыдливое ощущение от этой сцены я не воспринял как сигнал предстоящей беды.

Все время, пока тетя Ира слушали с мамой радио, я просидел на кухне. Приходили ужинать соседи, молодая пара, которая все равно для меня состояла из дяди и тети, оба счастливые, в них чувствовалось биение жизни. Оно и правда, жизнь трепыхалась внутри тети Нади, и они только сегодня узнали об этом наверняка. Мои молодые соседи не верили приметам, поэтому рассказали мне эту новость и угостили тортом. В моей голове быстро родилась ложь, что я скажу маме, будто бы засиделся на кухне из-за неожиданного чаепития. Когда она вышла, я уже полчаса размазывал по тарелке последний кусочек.

Мама, как орел, заметивший мышку, стремительно метнулась к столу и выхватила его из моей ложки.

— Как покатался, ковбой?

— Супер, мы с Даней проехали весь центр, это правда самый лучший подарок, я теперь буду самым быстрым в классе.

В моей лжи не было абсолютно никакого смысла, я мог без смущения сказать, что катался один, но я уже настроил себя скрывать правду, поэтому не удержался.

Мама подняла указательный палец:

— Запомни, сынок, главное — не скорость, а качество, — она сама посмеялась над шуткой, думая, что, кроме нее, ее здесь никто не оценил.

— Так что будь осторожнее на дорогах, — добавила она серьезно.

— Сама будь, я слишком быстрый, чтобы меня успела сбить машина.

— А я и коньком по капоту могу врезать, так что не надо мне тут.

Мама любила поиграться, начиная со мной дурашливый спор. Иногда она так заводилась, что даже обзывала меня, в такие моменты она казалась моей ровесницей. Впрочем, она всегда утверждала, что не критично старше меня, девятнадцать лет — не такая уж большая разница. Но сейчас ни в ее интонации, ни в ее глазах не блистал огонек.

Я попробовал его разжечь:

— Кстати, я уже быстрее тебя, до меня сплетни про соседей доходят первыми.

— Да? — сказала она без настоящего удивления, — Тогда пойдем-ка в комнату, расскажешь мне.

Мамина растерянность длилась всего вечер. На следующий день она уже снова стала бодрой и цепкой ко всем словам. Я знал, что мама несколько раз была в районной поликлинике, но ее это не особенно сильно беспокоило, поэтому и я переключил все свое внимание на то, чтобы прыгать с ребятами с гаража на гараж.

Как-то я подслушал мамин телефонный разговор. Ее голос был тихим, но крайне возмущенным, поэтому я остановился узнать, что ее так беспокоит.

Она говорила в трубку:

— Мне уже пунктировали кисту, а она опять растет! Да, я схожу еще раз, пусть потыкает в меня иголкой снова, но если она в который раз наполнится, то я попробую поискать другого врача. Игнатьев с нашего выпуска вроде бы работает в больнице.

Я не знал, что такое киста, но отчего-то в голове у меня всплывали ассоциации с белыми слюнявыми гусеницами. Я надеялся ошибиться, потому что вовсе не хотел, чтобы моей маме «пунктировали» этих гусениц, даже если они были не настоящими, а лишь отдаленно напоминали их. Я поспрашивал у друзей об этом, и Мишка сказал, что у его дяди от пьянства надулось огромное пузо, в котором скопилось много воды, и врачи протыкали его большим шприцом, чтобы откачать ее. Это и называлось пункцией. Мама была спортсменкой, и живот у нее казался плоским и твердым, то есть совсем в ином агрегатном состоянии, чем вода. Я умел проводить аналогии и понимал, что болезненная жидкость может скрываться где угодно в ее организме.

Но я все равно продолжал прыгать по крышам, кататься на велосипеде, ссориться и снова мириться с друзьями и слушать «Аквариум». Но по ночам перед сном в мыслях всплывали непонятные жидкости, иголки и гусеницы, и я еще долго смотрел на мамин бутылочный силуэт на соседней кровати. Иногда я начинал бояться, случайно наткнувшись взглядом на гнилые листья, пустые банки, выдернутые из земли корешки. Один раз Мишка плевал в грязную вязкую лужу, ее болотную гладь постепенно покрывали белые пузырьки. У меня не нашлось бы внятного объяснения, зачем он это делал, но я почти был уверен, что Мишка бы и сам мне не ответил. От такой картины меня затошнило, зашатало улицу перед моими глазами, будто бы я был девчонкой из прошлого (не того, где они ложились под танки вместе с мужчинами, а из более далекого, дореволюционного и светского), а в луже плавала не слюна, а вырванные глаза или щенячьи лапки.

Я соврал Мишке, что пообещал маме помочь вымыть окно, и побежал домой. Сине-зеленый от тошноты, я сидел в комнате и ждал ее. Я не пытался успокоить себя, наоборот, придумывал еще более отвратительные образы, чтобы не сгладить свой эмоциональный заряд и решиться спросить обо всем у самой мамы.

Она пришла с тренировки вся какая-то расхлябанная, не держала осанку и все терла левое плечо.

— Гришка, слазь на шкаф и поставь коньки в коробку, — сказала она, подталкивая стул ногой. Мне это не составляло никакого труда, но раньше мама всегда делала подобные вещи сама, шкаф не казался высоким, ей достаточно было протянуть руку.

— А то я, кажись, повредила мышцу на тренировке. Она уже давно побаливает, подмышку тянет при нагрузках, но сегодня совсем разболелась. Мне кажется, она даже немного опухла.

Мамино пояснение дало мне надежду, что все мои гусеницы и грязные лужи — лишь моя глупая фантазия. В поврежденной мышце на руке не могло быть ничего страшного.

— Значит, ты заболела растянутой мышцей? Так и болеешь ею, да?

— Я же тебе не доктор, чтобы все знать. Может, растянула, может, разорвала, а может быть, это даже разорватус мускулис вульгарис.

Когда мама хотела обозначить что-то заумным термином, она переходила на свой выдуманный латинский. К каждому слову мама добавляла прилагательное «вульгарис», и я уже понимал, что оно обозначает «обыкновенный».

Я не знал, пунктируют ли растянутые мышцы и бывают ли у них кисты, но, видимо, оно было так. С маминой профессией подобные повреждения не казались новинкой. Страшные образы оставили меня и приходили только от периодической бессонницы.

Как-то к нам в гости приехала баба Тася. Она редко навещала нас, да и сама мама ездила в соседний городок Зарницкий из своего прошлого только по праздникам и в сезон посадки огорода. У мамы были прохладные отношения с бабушкой, хотя откровенных конфликтов я припомнить не мог.

Баба Тася с порога сказала:

— Еще больше похудела! И бледная как моль сидишь.

Я посмотрел на маму и увидел то, что не замечал весь этот час: баба Тася была права.

Мама с бабой Тасей целую неделю куда-то ходили вместе. Я не любил это время, потому что мне пришлось уступить свою кровать и спать на раскладушке. Зато тревожился меньше, чем если бы самостоятельно осознал мамину бледность: теперь она находилась под хмурым бабушкиным крылом.

В тот вечер, когда мы должны были проводить бабу Тасю на остановку до Зарницкого, она сказала маме:

— Нужно собирать деньги.

Мама отмахнулась от нее рукой.

— Какие деньги, мам? Я просто обследуюсь, меня государство вылечит за свой счет.

— Тамара, если будут оперировать, нужно собирать деньги, — упрямо повторила бабушка.

Когда мы шли с мамой вдвоем от остановки, я надеялся, что она заговорит о щекотливой теме сама. Наш путь лежал через аллею, и каждый раз, когда мама выплывала из-за ребристых теней от деревьев на свет, мне казалось, что она должна заговорить серьезно. Но отчего-то мама все болтала только о чемпионате по волейболу, а она ведь даже никогда не играла в него, и я вообще не мог припомнить, чтобы она раньше испытывала какой-либо интерес к этому спорту.

Я прервал ее, когда она рассказывала про казахскую команду.

— Тебя будут оперировать? Это все из-за анемии?

Я прочитал в газете: если ты бледный, это значит, что у тебя анемия. Хотя, возможно, связь была и обратной. Статья призывала к тому, что стоит об этом задуматься.

— Да какая операция, а?! — воскликнула мама, будто разозлившись на меня. Но она быстро смягчилась. — Да, лягу ненадолго, просто обследуюсь, ведь в больнице же это проще и надежнее сделать, чем по поликлиникам ходить. Но не буду скрывать, анемия у меня таки есть.

Но она все равно скрывала.

Мама обогнала меня, видимо, не хотела продолжать разговор. Она всегда смотрелась тонкой, но в ее худобе не было субтильности, ее мышцы крепко скрепляли косточки, фигура выглядела подтянутой и рельефной без вмешательства жирка. Теперь казалось, что сила ее мышц тает, она стала хрупкой и слабой, как многие другие красивые женщины. Лужицы и гусеницы будто искореняли из нее индивидуальность, и она терялась среди прочих, сделавших такие вещи со своим телом практически по собственной воле. Тем не менее это не убивало ее, а лишь притушивало. Поэтому когда вдали показался наш дом, мама остановилась и сказала:

— Кто быстрее до подъезда?

Пока мама была в больнице, я отчего-то жил у тети Иры. Я не мог понять, почему бы бабе Тасе снова просто бы не приехать в нашу комнату. Она все равно сидела на пенсии, и делать ей было нечего. Однажды я даже спросил об этом у тети Иры.

— А действительно… — задумчиво протянула она.

Жить у нее было тягостно, у тети Иры росли две дочери, шести и восьми лет. Они были младше и совершенно меня не интересовали. К сожалению, они не разделяли мою позицию и везде таскались за мной хвостиком. Иногда, чтобы занять себя и их, я рассказывал им свои истории, в которых не говорилось ни слова правды. Но они были слишком маленькими, чтобы это понять, поэтому даже поверили, будто я однажды откусил змее голову. Тетя Ира мне не открывала завесу маминой тайны, хотя я выпрашивал по-всякому.

Возраст мне тоже не позволял делать многое. Например, навестить маму в отделении. Когда я катался на велосипеде один, я доезжал до больницы и ездил вокруг территории, думая, а вдруг случится чудо и маму выпустят погулять именно в этот момент. Я не дежурил там день и ночь, у меня имелись и свои дела, просто если уж я куда-то ехал, то туда.

Мама вернулась из больницы, когда я был в школе. Придя домой, я обнаружил на столе записку, в которой она звала меня вечером на каток. Якобы в это время там никого нет, весь лед будет наш. Я знал это и без того, даже если бы на катке занимались другие люди, весь лед все равно был бы нашим. Когда мы приходили на детскую площадку, она вся становилась наша, как и магазины, автобусы и даже чужие квартиры. Мы с мамой умели замыкаться в собственном мирке и не обращать внимания на окружающую обстановку.

Я добежал до стадиона, когда мама уже шнуровала коньки. Хотя она и выглядела болезной, но не больше, чем до больницы. Может быть, в своей спортивной форме на любимом льду она казалась даже чуточку здоровее. Я думал, мне тоже придется кататься, но она не предложила мне выйти на лед.

— Обследовала руку? Вылечила?

— Вруби-ка музыку. Там должна лежать кассета «Led Zeppelin».

Несколько песен мама разогревалась, ездила по льду, разминала шею и руки, словно готовилась к бою. Движения у нее стали более резкими, нервными, будто ей приходилось преодолевать какое-то сопротивление, и от разгона инерция периодически уносила ее вперед. Несколько раз мама спотыкалась, резала лед коньками, а один раз даже упала, но тут же поднялась, будто бы продолжала выступление, хотя движения ее были разрозненными и не складывались в общий танец. Мне хотелось сказать, что она устала, что нельзя танцевать после больницы, но отчего-то я понял, что это бы обидело ее. Она же уже была взрослая, в тридцать лет она должна знать, как это правильно.

— Гришка, найди «Babe I'm Gonna Leave You», — у мамы был ужасный русский акцент, она даже не старалась, — Мы с девчонками начинали ставить танец под эту песню, они бы просто всех порвали. Сейчас это смешно, что под эту песню, да?

Я не понимал, почему это смешно, поэтому даже не кивнул ей в ответ. Тревога нарастала будто бы не изнутри, а окружала меня снаружи, забирала мой воздух, и мне становилось душно в пустом ледяном стадионе. Я молча домотал до нужной песни и снова прижался к бортику.

Заиграла музыка, и мама собралась, выпрямила спину, вздернула подбородок и плавно поплыла по льду. Ее движения были стремительными в начале, но почти всегда заканчивались воскообразно протяжно. Она вскидывала руки с силой, будто бы собиралась что-то поймать, а опускала так, словно это что-то оказалось полупрозрачным маленьким перышком, медленно парящим вниз, за которое не так легко ухватиться. Мама выпрыгивала, крутилась в воздухе, будто заводная, и я знал, что назвать лутцом, а что акселем. Прыжки шли друг за другом, она не давала себе передохнуть, и каждый раз, когда она приземлялась одной ногой на лед, мое сердце вставало на месте. Под конец песни мама долго крутилась волчком, вытянув свободную ногу вперед и прижавшись к ней лбом, как птица прячет голову в крыльях. Остановив вращение, она впервые за весь танец оступилась. Казалось, что если она выполняла такие прыжки, она не могла упасть на ровном месте.

Мама подъехала к бортику и прижалась к нему с другой стороны.

— У меня рак, — сказала она.

Это мама правда сообщила мне, что умрет? Это жутко, это смертельно, я это знал и в одиннадцать, это заболевание уже стало страшилкой. Я смотрел на маму и не знал, что сказать. У нее тоже не было слов, губы ее болезненно сжались, и она качала головой. Я думал, что если скажу что-то не так, она расплачется, хотя сейчас глаза, несмотря на все несчастье в них, казались сухими.

Но я все-таки сказал не так.

— И ты умрешь?

И мама все-таки заплакала, по ее щекам на ветровку стекали крупные слезы.

— Нет, нет, не умру. Нужно чуть-чуть собрать денег, и мне сделают операцию и вырежут опухоль. Она, правда, большая будет, много отрежут, грудь и вокруг ткани, но после нее все станет хорошо.

То, что маму порежут на кусочки, не было хорошо, и я тоже заплакал, смотря на ее слезы.

После этого я возненавидел свой велосипед, если бы мама не купила его мне, у нее осталось бы больше денег. Я все говорил, давай его продадим, и кассеты мои продадим, и мои кроссовки, и пластиковых животных, и даже мою кровать, но мама в ответ качала головой.

— Я же хочу, чтобы ты у меня был самым быстрым, так что не выпендривайся.

А я был готов и себя по кусочкам продать, чтобы кусочков мамы оставили побольше. Я спрашивал всех своих друзей, не хотят ли они купить мой велосипед, но ни у кого из них не хватало денег даже на звоночек. И у их взрослых в основном не находилось средств на него, да они и не заинтересовывались. Мне удалось продать только несколько наклеек и мяч, это было стыдно, и мама приняла мои деньги не потому, что они бы ей сделали погоду, а лишь только бы не обидеть меня. Парочку раз я помогал одному дядьке из соседнего двора чинить машину, но я ничего особенно не умел, поэтому за то, что я подавал ему инструменты, он заплатил мне не больше, чем вышла моя выручка от наклеек.

После того танца мама больше не поднималась, с каждым часом она сникала все больше. Она перестала ходить на работу, хотя целыми днями где-то пропадала. А возвращалась домой усталая, слушала музыку и рассказывала мне истории из своего детства. Раньше она не была такой сентиментальной, но через пару недель я уже знал по именам не только ее одноклассников, но и всех ее любимых дворовых собак, которых она подкармливала.

Однажды мама покрасила свои светлые русые волосы, передавшиеся мне, в яркий рыжий цвет.

— Зачем? — только и спросил я. Когда она сушила голову полотенцем, на котором оставались рыжие разводы.

— С пятнадцати лет хотела, но все откладывала. Думала, поседею, точно буду краситься. Круто, а?

Но она не поседела. Передо мной сидела незнакомая женщина с исхудавшим лицом, тусклыми глазами и с кричащими неестественными волосами.

Одним вечером мама объявила мне, что на следующее утро поедет в больницу. Я так и не понял, собрала ли она деньги или подошла ее очередь, но в любом случае мама подавала это событие как свою победу. Она улыбалась, и мне казалось, что даже ее зубы потускнели. Мне не удавалось воспринимать это как хорошую новость — завтра маму положат резать. А это значило что? Что так она не умрет? У меня не получалось произнести это как утверждение, хотя мама говорила без вопросительных интонаций. Мне казалось, что мама на самом деле тоже не может обрадоваться тому, что завтра ей отрежут грудь и мягкие ткани вокруг нее, чтобы что-то там не случилось. Я не знал, что это за ткани, может быть, мягкими они были потому, что не были жесткими, не были костями. Иногда я представлял, что их просто вырежут большими ножницами, оставив на маме квадратную дырку, но все не мог понять, какого она должна быть размера. Может, как ее грудь, а может, углы будут заходить на шею, живот и даже руки. А иногда у меня появлялась совершенно дурацкая и страшная фантазия, что раз эти ткани такие мягкие, хирург возьмет валик и будет вертеть его в ране, вытягивая одну мягкую ткань за другой, как мороженое.

Сказав эту новость, мама еще долго стояла и крутилась перед зеркалом, бабушкиным подарком на ее двадцатипятилетние. Она, не стесняясь меня, выпячивала вперед грудь, натягивала на ней кофту, сжимала губы в мультяшном поцелуе и подмигивала отражению.

— Как ты думаешь, я красивая? — зачем-то спросила она, развернувшись ко мне.

Я закивал, в последнее время слова постоянно куда-то пропадали. Я не знал, что сказать, не мог придумать шутку, похвалить ее или даже просто что-то наболтать, как я делал всегда, если у меня не выходило четкого ответа. Молчуном я никогда не был, но сейчас казалось, будто бы все тропки разговоров завалило камнями, и я знал, что они где-то есть, но не мог на них даже посмотреть.

— Ну и хорошо. Пойдем зайдем к Наде и Кириллу, предупредим на всякий. Я завтра провожу тебя в школу, и, скорее всего, Ирка заглянет вечером и заберет тебя к себе, пока я буду в больнице. Я еще не предупреждала ее, но сейчас дойду до ее дома.

— Ты вещи собирай, а я на велике сгоняю быстро.

Мама посмотрела на меня холодно, и я испугался, что зря упомянул свой дурацкий велосипед.

— Я сама в состоянии.

Мы зашли в соседскую комнату. Тетя Надя и дядя Кирилл смотрели «Клуб путешественников» по телевизору. Ее живот арбузом возвышался над диваном, и иногда я думал, вдруг они просто не знают, и на самом деле у нее там тоже опухоль, а никакой не ребенок.

— О, Тома, привет-привет, — они оба как-то растерялись. Дядя Кирилл встал с дивана, закрыв собой тетю Надю. И я как-то сразу понял, что он сделал это не по случайности и не из невежества. Он загородил своим телом жену от моей мамы и беды, растущей в ней. Рак не был заразным — это не чума и даже не простуда, но от него все равно хотелось бежать.

Тетя Надя не попыталась вылезти из-за спины мужа, она только виновато улыбнулась. Мамин взгляд остановился на ее животе, ее лицо вдруг ожесточилось.

— Я завтра уезжаю, Ира может заходить в комнату, — холодно сказала она.

— Э-э-э… далеко? — Кирилл чесал затылок, он чувствовал себя неловко, и он, очевидно, хотел задать более конкретный вопрос.

— Гриша, пойдем.

Мама схватила меня за руку неожиданно сильно для ее слабеющего тела. Она потащила меня в коридор, видимо, даже не замечая, сколько сил отдала в свой кулак. Оказывается, мама решила повести нас на улицу, она на ходу влезла в туфли, и я, лишенный одной руки и времени, кое-как надел сандалии, не застегнув их, и с болтающимися задниками засеменил за ней. Мамино внезапное дело казалось срочным, но в то же время она недостаточно торопилась, потому что отчего-то не стала дожидаться лифта, а потащила меня за собой на лестницу. Может быть, она обнаружила в себе нераскрытый запас энергии, который захотела потратить на движение.

— Мама, а куда мы идем? — спросил я, когда мы уже были на улице и распугали всех дворовых котов своей стремительностью.

— К тете Ире, — ответила она тихим, совершенно не интонируемым голосом.

Уже несколько лет мама не водила меня за руку, этот возраст прошел, я вырос. В одиннадцать такие жесты с родителями казались сюсюканьем, позором, но я и не подумал отпустить ее ладонь, даже когда мы проходили через двор с моими друзьями. Отчего-то мне было тревожно, будто мама вела нас на расстрел, не зная об этом сама. На этаж тети Иры мы тоже взбежали по лестнице, к вершине которой моя мама-спортсменка тяжело дышала.

Дверь нам открыл муж тети Иры, и мама с порога выдала ему, что я завтра приду к ним после школы, так как она будет в больнице. Мама смотрела на него так, что если бы он отказал, она ударила бы его коленом в живот. Но он и не думал не соглашаться, он все сразу понял и был готов помогать. Его положительность немного смягчила маму, и когда он закрыл дверь, она наконец отпустила мою руку.

Мои пальцы покраснели, и я чувствовал, как будто расправляются косточки в руке.

Мы спустились по лестнице и встали в пролете между этажами. Воняло мусоропроводом, но мама почему-то здесь остановилась и заглянула в окно, между рамами которого засохли мухи. И правильно, что погибли, скоро тепло постепенно оставит наш кусочек света, наступят осенние, а потом и зимние холода. Мама постучала по стеклу, и одна из мух, болтающаяся на паутинке, упала вниз.

— Знаешь, Гришка, если тебе будет что-то не нравиться в твоей жизни, посылай их всех смело на… — она тяжело вздохнула, — на все четыре стороны.

Мама всегда так и делала. Когда ей было комфортно, она казалась смешной, дружелюбной и даже милой, но стоило задеть ее хоть пальчиком, она отважным голодным медведем после спячки бросалась на обидчика. Это сегодня мама расстроилась, разозлилась и сбежала. Может быть, когда она боролась с такой великой вещью, как рак, побеждать небольшие обиды было не столь важно.

— Прямо туда и посылать? — я хотел спросить это таким тоном, чтобы мама поняла, что я знаю, куда это туда посылать, но вышло как-то тускло, как ее кожа.

— Посылай, — мама махнула рукой. Ее ладошка тоже до сих пор казалась красной. Она слабо улыбнулась. — Хотела сказать, «когда тебя еще в проекте не было», но в планах и проектах тебя никогда у меня не было, но не принимай близко к сердцу. Короче, как только я только узнала о том, что ты у меня появился и начал жить внутри живота, я была немного обескуражена. Моя тренерша сказала мне, что девятнадцать лет — это уже не возраст начала моей карьеры, если я оставлю спорт на время беременности, кормления и прочих радостей, то обратно мне не вернуться. И несмотря на то, что мои успехи были только на уровне нашей области, она все равно уговаривала меня остаться в спорте и сделать… это с моей беременностью. И она это преподносила так, будто выбор очевиден, понимаешь? А мне нравилось кататься, но я знала, что все равно через несколько лет я стану тренером. И я послала всех в задницу и ни капельки не пожалела.

— Понятно.

Были в ее интонации и отчаяние и гордость. Она будто бы с вызовом посмотрела на мне в глаза, ждала моей реакции, а у меня и не вертелось никаких мыслей. Будь мама в форме, она, наверняка бы добавила что-то едкое, например, будто она ни капельки не пожалела, кроме того случая, когда я объелся малиной и меня вырвало на ее куртку. Никакой шутки я так и не дождался, она с шумом выдохнула через нос и погладила меня по голове.

Мы вышли на улицу, и у нашего подъезда к маме подошел какой-то дядька. Он, видимо, видел ее не так часто, потому что сразу отвесил комплимент ее волосам. Затем он нехорошо осмотрел ее, будто искал, сколько вещества из ее тела вымыла болезнь. Мама отправила меня домой, а сама осталась поболтать с этим дядькой.

Сначала я решил почитать, открыл «Голову профессора Доуэля», но тема разрезанных людей меня сейчас не только не прельщала, а даже немного пугала. По сути профессора тоже лишили кусочков тела, просто ну очень больших. Поэтому я от скуки пошел к окну, чтобы посмотреть, что мама там делает.

Она лежала на скамейке на боку, будто бы вдруг стала бомжом. Дядька ходил вокруг лавочки с сигаретой, люди, шедшие мимо, останавливались и смотрели. Мне в голову не пришла ни одна разумная мысль, я подумал, что поганая киста могла лопнуть и грязная жидкость все заполнила, или с ней что-то сделала ее анемия или даже сам рак. Издалека я заметил машину скорой помощи и ринулся вниз на улицу, едва не потеряв свои тапки у подъезда.

Когда я выбежал, я успел увидеть только ее ноги в туфлях, которые исчезли за дверями машины. Это было дурным знаком, я знал, что покойников выносят ногами вперед, и хотя в скорую ее погружали вперед головой, мне все равно это казалось предвестником беды.

Мамин дядька уложил ее и остался снаружи.

— Стойте, не увозите, это моя мама, — я думал, что я это крикнул, но вместо этого послышался только шепот. Я встал рядом с дядькой, и мы оба смотрели вслед скорой помощи, которая увозила ее.

— Что случилось? — спросил я у него.

— Судороги, — ответил он, не взглянув на меня. Кое-что я знал, но не наверняка, мне виделись сжатые зубы, пена изо рта, изогнутые тела, словно доктор Франкенштейн пропустил через них ток. Я понимал, что я могу представлять все не так, от этого я чувствовал себя безмерно бессильным, ведь даже не знал, что там с ней происходит. И может, оно было хорошо, потому что так картина, которую я вообразил себе, мне совсем не нравилось. Мне казалась и непонятной связь, как ее опухоль в груди связана с судорогами, должен же быть какой-то определенный механизм, по которому ломался организм, не могла же она просто «болеть».

— Не думал, что у нее судороги могут быть, — сказал дядька. Выходит, и он, взрослый, не смог бы дать мне ответ. Я посмотрел на него, пытаясь разглядеть получше. На нем была кепка, похожая на картуз, козырек которой бросал тень на лицо, и у меня не выходило хорошенько рассмотреть его. Он был мужественным, большим, может, даже принцем, которого помотала жизнь.

Я подумал, а вдруг это он?

— А вы случайно не Илья?

— Олег.

Мое отчество было Ильич, но ни одного Ильи в окружении мамы я так и не видел за всю свою жизнь. Вот я и подумал, что раз ее кладут в больницу, то это самое благоприятное время, чтобы появиться перед своим сыном. Но так как он не был Ильей, то пускай катится на все четыре стороны.

Я растерялся, не понимал, что нужно делать, поэтому поднялся в нашу квартиру. Состояние мамы меня пугало, но я знал, что не должен беспокоиться особенно сильно, ведь ее уже забрали врачи, это самое главное. Сейчас я никак не мог ей помочь. Может быть, стоило сходить до тети Иры, но мы там уже были. Или я должен был позвонить бабе Тасе, но мне не хотелось с ней разговаривать. Поэтому я пошел на кухню, налил себе чай и стал макать в него сухарик. Главное – довести маму до больницы, я знал такое по фильмам, а там уже ей помогут, я мог расслабиться, но у меня не выходило. Чай был темным как лужа, и мне расхотелось его пить. Сухарики тоже не лезли в горло, поэтому я просто обмакивал их и облизывал.

Потом на кухню вышла баба Зина. Она стала жарить себе кабачки, периодически кидая на меня недовольные взгляды, будто если бы она отвернулась, я мог слизать ее кабачки со сковороды.

— И чего мы здесь сидим? Где мама? — наконец проворчала она, когда поняла, что взгляды ее бесполезны.

— В больнице она.

— Давно?

— Да только недавно, вот за полчаса до твоего прихода забрали.

Баба Зина молча выключила плиту и куда-то делась. Вскоре за мной пришла тетя Ира и забрала к себе.

Ночь я провел у нее дома, потом приехала бабушка. Прежде чем передать меня ей, тетя Ира сказала:

— Если вам сейчас тяжело, я могу присмотреть за Гришей пока. Мы с ним хорошо ладим.

Она была грустной женщиной все время, что я ее помнил, не только когда мама заболела. С ней все хорошо ладили, она не создавала конфликтов, а если кто-то другой провоцировал ее, она смотрела на обидчика своими оленьими грустными глазами, и агрессия растворялась сама собой. Мне тетя Ира нравилась, к тому же и самому не хотелось ее расстраивать, поэтому с ней я вел себя исключительно хорошо.

Мне думалось, а чего это моей бабушке тяжело? Я проблем не доставлял, за мной не надо было ухаживать. Ну готовить еду, но ведь она и для себя ее делала. Ей могло быть грустно из-за болезни своей дочери, но пока я ни разу не видел, чтобы она плакала. Может быть, баба Тася тоже болела, это казалось бы логичным и даже немного правильным, она же была старше моей мамы больше, чем на целую жизнь. Да и пусть бы болела, две беды в семье не случилось бы, а если одна должна была наступить, то лучше бы не с мамой.

Когда мы с бабой Тасей вошли в нашу комнату, я сразу побежал на мамину кровать, чтобы занять ее. Пускай она спит на моем месте, баба Тася привыкла забирать его у меня, и я капитулировал перед ее старостью, но за мамину постель я был готов бороться. Баба Тася ничего не сказала мне, потому что она вообще не отличалась особой разговорчивостью, но еще долгим тоскливым взглядом смотрела на мамину подушку.

Бабка и тетя Ира стали будто бы тоже лучшими подругами. Они часто перезванивались, иногда тетя Ира заходила к нам, приносила пирожки, а лично для меня леденцы. Они обе постоянно навещали маму и обсуждали ее. Меня к маме сначала не пускали, все говорили, что я схожу попозже, поэтому я продолжал кружить на велосипеде вокруг больницы. Я пытался подслушать их разговоры и замечал, какими тихими становились их голоса, когда в беседе эхом звучало зловещее слово «метастазы».

Однажды я все-таки увидел бабу Тасю по-настоящему грустной. Слезы лились у нее из глаз бесшумным ручьем, тетя Ира беспокойными руками отсчитывала капли корвалола.

— Не видит одним глазом почти, — провозгласила баба Тася.

— Может, это какой-то спазм, — неуверенно ответила тетя Ира.

Раньше бабы Таси дома как раз жила одноглазая кошка, и она представляла жалкое зрелище. А тут они говорили о моей маме, кошка давно умерла, и вряд ли бы баба Тася сейчас вдруг вспомнила о ней.

Тогда я твердо решил, что завтра поеду с ними в больницу. Словно прочитав мои мысли, тетя Ира сказала:

— Тома все-таки который день говорит привести Гришу с собой.

Баба Тася закивала.

На следующее утро я наврал, что после третьего урока у нас вневременный субботник перед холодами, который перенесли с выходных, потому что по прогнозам как раз тогда должен был выпасть первый снег. О нем я тоже наврал, так как понятия не имел, какая будет погода. С субботника меня якобы отпустили, поэтому я рано примчался домой, чтобы собраться в больницу. Мне хотелось взять из дома что-то для мамы, чтобы порадовать ее в палате. Я долго перебирал ее вещи, вспоминая, что она любила, и в итоге взял ее золотую медаль и рижские духи.

Отчего-то я ожидал, что мама будет в очках, раз у нее почти пропало зрение с одной стороны. Но ей почему-то не дали их, она лежала, прикрыв один глаз, а другой щурила совсем не своим жестом. То ли она успела исхудать еще больше, то ли в больничных стенах это казалось для меня заметнее. Руки ее казались тоньше моих.

Когда я зашел, она не стала подниматься, но довольно бодро постучала по стулу рядом с собой.

— Моя радость ко мне пришла. Как ты?

Мама никогда меня так не называла, может быть, только так давно, что я этого уже не помнил. Я пожал плечами, дело было вовсе не во мне.

— Мам, я уже так соскучился!

— И я соскучилась, Гришенька, так бы никогда тебя не отпускала бы, — она протянула ко мне руки, и я ее обнял. Мама казалась хрупкой и костистой, как птица. От нее странно пахло больницей, будто бы та пустила в внутрь свои корни. Хорошо, что я прихватил с собой ее духи. Я протянул ей флакон с медовой жидкостью, а за ней и медаль.

— Не французские, но мои любимые, — мама заулыбалась, — И моя победа.

Она повертела медальку в руках, а потом без лишнего сожаления вложила мне в руку.

— Это тоже тебе, сохрани ее, Гришенька.

Я не понимал, почему тоже, ведь она ничего больше не вручала. Мне было жутко, то, о чем все знали, думали, но не говорили вслух, стало доходить и до меня. Я посмотрел на мамин халат, казалось, что ее грудь осталась на месте. Операции не было, ведь иначе это бы прозвучало хотя бы раз в беседе тети Иры и бабы Таси.

Все время, что мне позволили остаться с мамой в больнице, она говорила, как она любит меня, рассказывала про свое детство и гладила по голове. Я сидел на стуле рядом, и ножки его постоянно скрипели, потому что я пытался податься к ней все ближе. Несколько раз медсестра говорила, что мне пора уходить, но мама меня отвоевывала. Но в конце концов мне все-таки пришлось проститься с ней. Когда я выходил из палаты, мама улыбалась.

Ночью я неподвижно лежал на маминой подушке, которая уже вся пропахла мной. У меня будто бы исчезли мысли из головы, но в то же время я не мог не только уснуть, но и закрыть глаза. Уже когда рассвело, мои мысли снова стали набирать обороты. Я подумал, а вдруг они ошибаются? Все, даже мама. Никакой это не рак, нет никаких метастазов, и даже судороги — это всего-навсего дрожь. Что-то там в груди — просто ее особенность, потеря зрения — это конъюнктивит, слабость и худоба — это от стресса, а анемия — это просто набор букв? Не могло же такое случиться с нами, я всегда был только с ней, бабка не вмешивалась в нашу жизнь особенно сильно, с тетей Ирой они просто вместе веселились, даже для них у нас не было достаточно места, не говоря уже о болезни. И ведь если это случилось с ней, значит, что-то должно было произойти и со мной.

Я хотел поделиться этими мыслями с бабкой, но она вставала ни свет ни заря и уже покинула комнату, когда я все это надумал. Обычно баба Тася готовила мне кашу и уходила гулять вокруг дома. В этом было что-то от умалишенности, но, может быть, так она поддерживала себя в физической форме и справлялась с рассветной тревожностью. Школу я собирался пропустить: мама санкционировала это решение, чтобы я пришел к ней снова. Мне нужно было дождаться бабу Тасю, чтобы позавтракать с ней, а потом дождаться одиннадцати, чтобы вместе отправиться в больницу.

Когда дверь стала открываться, я даже с радостью подумал о том, что вернулась бабушка. Но это оказались дядя Кирилл и тетя Надя. В руках они держали белый сверток с ребенком. Он тонул в завязанном вокруг него одеяле, как моя мама в подушках. За эти дни тетю Надю увезли в больницу, из которой вернулась не только она, но еще и новый человек. Это же на два больше, чем, все думали, вернется из маминой больницы. Я вдруг возненавидел их молодое семейство. Их счастье было мне также некстати, как и им наше горе.

— Знакомься, у нас в доме новый человечек, — счастливым шепотом сказал дядя Кирилл.

— А что, мало у нас людей живет? Пусть вам теперь ЖЭК квартиру выдаст, а то втроем в комнате уже перебор жить. И баба Зина любит тишину, плач детей она не любит. А у моего деда вообще туберкулез, вот он выйдет, приедет к нам с мамой в гости, и все. Это очень опасное заболевание, а младенцы быстро начинают болеть, потом вообще умирают.

Тетя Надя ахнула и стала тыкаться носом в верхушку свертка, а дядя Кирилл уставился на меня так, будто бы как минимум увидел спящего алкоголика в своей новой машине. Постепенно его лицо стало вытягиваться, до него начало доходить, что он взрослый и может всыпать мне хотя бы словами, но из-за обрушившихся на его голову трех килограммов счастья он не мог быстро найти в себе агрессию.

Он так ничего и не успел сказать. В незакрытую дверь влетела тетя Ира. Горлышко ее свитера промокло от слез, она даже не пыталась их вытирать. Она бесцеремонно протолкнулась между тетей Надей и дядей Кириллом, но когда увидела меня остановилась, будто бы ее застукали за чем-то нехорошим, и сейчас ей будет стыдно.

— Твоя бабушка дошла утром до регистратуры и узнала,— она снова залилась слезами, спрятав лицо в рукава. Потом, словно спохватившись, она обняла меня.

Я не верил в реинкарнацию даже в одиннадцать лет, поэтому у меня не возникли мысли, что ребенок тети Нади и дяди Кирилла хранил душу моей мамы, тем более, его только привезли в этот день домой, а родился он раньше. Но если бы я обладал хотя бы частичкой паранормальных способностей, экстрасенсам бы пришлось снимать проклятие с этого ни в чем не виноватого передо мной ребенка соседей, появившемся в нашем доме в день смерти моей мамы.

Глава 2. Зорька в картонной коробке

Время тогда творило невообразимые вещи. Вроде бы детство стремительно пролетало, но в то же время дни тянулись тягуче долго, я просыпался и думал, скорее бы снова посмотреть сновидения. Ночи были беспокойные, я часто пробуждался, от этого сны лезли мне в голову один за одним. Нередко мне снились кошмары, будто бы я снова в больнице или мне самому под кожу заползают гусеницы. Но иногда я видел что-то хорошее или даже смешное. Однажды мне снилась и мама, мы стояли с ней в очереди за овощами, а нам взвесили шоколадные конфеты, и она отдала их все мне, только фантики облизала.

Баба Тася на похоронах все говорила — «она же спортсменкой была, как это могло-то выйти?». Мне становилось вдвойне обиднее, раз спортсмены в глазах бабы Таси были почти бессмертными, то у мамы оставалось еще меньше шансов заболеть. Когда баба Тася вопрошала это несколько раз подряд, она начинала выть, и даже взрослые не знали, что делать. Это был не плач и не совсем крик, а какая-то особенная женская, даже не старушеская печаль. Собралось много пьяных маминых подруг, у них покраснели носы, и они качали хмельными головами каждый раз, когда пытались что-то сказать о ней. Дядьки держались спокойнее, цокали языками, вспоминая о том, что ее больше нет с нами, и всех вокруг утешали. Мне не хотелось это признавать, но сам я был жутко напуган в день похорон, плакал будто бы не от горя, а как маленький, от страха. Все вокруг меня утешали, хвалили мою бабку, говорили, что с ней мне будет хорошо, но никто из них не выглядел достаточно доверительно, чтобы я согласился с искренностью его слов.

Когда передо мной склонилась непонятно откуда-то взявшаяся мамина кузина, я уже был уставшим от суеты вокруг. Мне хотелось пойти в кровать, я совсем не знал, что делать на этих поминках, но уж точно не хотелось говорить с малознакомыми людьми.

— Это период, пойми. Когда-нибудь все наладится.

На ней была черная шляпа с полями и перламутровые малиновые губы.

— Это кто тебе сказал? — мой голос прозвучал резко, но мне это понравилось. Мамина кузина, я не помнил ее имя, смутилась, может быть, она не ожидала, что и я обращусь к ней на «ты».

— Это само собой разумеющееся. Это и не надо говорить.

— Вот и не надо.

Я тогда вдруг обнаружил, что взрослым можно хамить, когда у тебя горе. Детям нет, им в основном наплевать на твою жизнь за пределами ваших границ пересечения. Но я больше этого не делал. У меня не хватало сил сидеть здесь и думать о маме, она же все равно больше придет на этот праздник в ее честь. Поэтому я отвернулся от других и никому не отвечал до тех пор, пока ко мне не подошла тетя Ира.

— Душно тут. Прогуляешься со мной?

Я медленно поднялся, как будто мне совсем неохота с ней идти, хотя это было совсем не так. Просто движения мои словно замедлились вровень бесконечно текущему дню.

Выпал первый не растаявший снег, лужи покрывались нежной пленкой. Наступало мамино холодное время, когда она могла танцевать не только на стадионе.

Плечи тети Иры поверх пальто накрывал черный платок, он был траурным, но я все равно на него смотрел, на нем оседали красивые снежинки. Их скопилось целое звездное небо, мне хотелось об этом сказать, но я постеснялся. Вместо этого я спросил:

— А заберешь меня к себе жить?

Тетя Ира вздрогнула, как будто бы испугалась гудка машины, незаметно оказавшейся за ее спиной.

— Я что, буду жить в той квартире один? С бабой Тасей я не хочу.

Хотя дни перед похоронами я жил у бабки в Зарницком, где маму и закопали, я воспринимал это как временную меру.

— Ты не можешь жить со мной, а тем более один. У тебя есть бабушка, я могу помочь тебе только со сборами вещей.

Слова взрослых воспринимались всерьез: раз не может, значит, тут ничего и не попишешь. Конечно, не всех, утверждения многих я ставил под сомнения не задумываясь, просто потому что они мне не нравились, но тетя Ира, наоборот, была мне симпатичнее других. Иногда хотелось, чтобы она меня обнимала.

Она сдержала свое обещание, и мы вместе собрали вещи. А потом я окончательно переехал к бабушке из Василевска в Зарницкий.

Баба Тася жила в двушке в девятиэтажном доме. Она отдала мне комнату деда, ему оставалось еще несколько лет отсидеть в тюрьме, прежде чем он сможет заявить на нее свои права. Мама рассказывала, что она сама в детстве редко его видела: он выходил на свободу, расправлял плечи, набирал побольше здорового воздуха и шел обратно на зону глотать туберкулез. На самом деле ему это нравилось, он намеренно вел себя нагло, совершая очередное воровство. В тюрьме у него имелся свой статус, лучше, чем был бы на свободе. Все его пальцы были изрисованы чернилами, и мама, смеясь над чем-то своим, предлагала мне спросить его об их значении, если я увижу когда-нибудь деда.

Теперь мне приходилось спать на кресле-раскладушке с вонючими вспотевшими подушками. Баба Тася обещала, что, когда выглянет солнце, она вытащит их прожариться на улицу. Мне казалось, что если они нагреются, то будут пахнуть только отвратительнее. Я ненавидел каждый день за то, что мне приходится по утрам собирать кровать, несколько раз я пытался забыть это сделать, но баба Тася новый день начинала с проверки.

Мебель в доме была все лакированная, полы покрашены в отвратительный оранжево-коричневый цвет, а все поверхности увязаны бабушкиными салфетками. Под потолком болталась крохотная люстра с цветочным буктиком, и иногда я кидал в нее сжеванными листочками, в надежде сдвинуть эту легкую конструкцию.

Каждый раз, когда бабы Таси не было дома, я лазил во множественные картонные коробки со старыми вещами. Из одной из них я достал кусочек ткани с вышитой птицей с оранжевой грудкой. Я сразу понял, кто это, птичка-зорька. Мама рассказывала мне, как ей хотелось для выступления на льду яркий костюм, и моя бабушка вышила ей зорьку на платье. Мама тут же полюбила эту одежду, и, когда форма стала ей мала, она вырезала птичку прямо с груди. Мама брала ее с собой на соревнования, потому что ей отчего-то почудилось, будто зорька приносит удачу. Много лет после, когда мама перестала заниматься спортом, она постепенно забросила талисман в картонную коробку к ненужным вещам. Она и забыла о нем, но птичка не улетела, чтобы я тоже смог ее увидеть.

Я выбежал с кусочком ткани к бабушке и стал выпрашивать, где у нее инструменты для того, чтобы я мог сделать рамку для зорьки. Она сначала нахмурилась, озадачилась, а потом похвалила меня за инициативу и нашла доску и гвозди.

На следующий день я расправился с рамкой, повесил зорьку над своей кроватью, ожидая удачи, и окончательно заскучал.

Птичка висела над моей подушкой, и я не находил себе занятий, кроме как смотреть на нее. Иногда мне нравилось послушать по радио «Пионерскую зорьку», потому что меня смешило, что мою и мамину птичку зовут так же, а еще из-за того, что там дети рассказывали истории и я чувствовал будто бы свою причастность к ним. По факту я не был одинок, ведь я ездил в школу аж в сам Василевск, но от моих одноклассников я оказался в отрыве. Мне приходилось вставать на целую вечность раньше и нескончаемо долго ехать на автобусе до города, из-за этого я уже приезжал на учебу усталым. Даня и Мишка оставались гулять после учебы, а мне приходилось идти на остановку до Зарницкого, и наша дружба потихоньку растворялась. Другие одноклассники мне стали совсем неинтересны. К тому же я знал, что после Нового года меня переведут в Зарницкую школу.

Несколько раз я выходил из автобуса в Василевске, и, отбившись от толпы, бежал что есть мочи в Малый парк и скрывался там среди елей до конца школьного дня. Но это было холодно и небезопасно, люди могли меня заметить и рассказать моим учителям, всем стало бы очевидно, что я пропускаю занятия, поэтому я прогуливал только пару раз.

Мне совсем не хотелось изучать ни сам город, ни людей Зарницкого. Баба Тася часто мне говорила пойти поиграть во дворе с ребятами, но я только смотрел на них в окно: незнакомые мальчишки чудились мне какими-то дурацкими, а к девчонкам я стеснялся подойти сам. На велосипедах дети здесь не катались и казались мне существами с другой планеты. Когда я сообщил об этом бабе Тасе, она посмотрела на меня так, будто бы я сам с Луны свалился.

— Зима же, Гришка, — сказала она и покачала головой.

Но с одним обитателем Зарницкого я все-таки познакомился, его звали Толик-Алкоголик. Как-то я возвращался из школы и увидел около нашего подъезда инвалида. Он сидел в коляске весь красный от холода. Он казался тощим, как моя мама, только страшным и жалким. Черты его лица размылись, подпухали, несмотря на истощенность его тела.

— Здравствуйте, — сказал я, хотя мы и не были знакомы.

— Здрасьте-мордасьте, — ответил колясочник Я удивился такому приветствию, мне казалось, что инвалиды — грустные люди. Однажды я с другими тимуровцами ходил к одному дедку с палкой, он еле передвигался, и в нем мне не виделось ничего веселого. Мужик покосился на мой портфель.

— Что же, дядя, ты стоишь, смотришь как чужой, не несешь ни дров, ни книг школе трудовой.

Я не нашелся, что ему ответить.

— Вам нужна помощь? Помочь подняться в дом или спуститься на улицу?

— Жрать мне неси!

— Вы кушать хотите?

— Ясен пень, жрать давай!

У меня с собой не было еды. Слабым нужно помогать, но я не ожидал, что немощные люди могут быть такими требовательными.

— Сейчас я спрошу у бабушки.

— Это правильно! Это ты верно подметил!

Я вообще ничего не понял, поэтому, кивнув ему напоследок, понесся к бабе Тасе.

— Ба, там дядька в инвалидном кресле, он есть просит!

— Это Толик сидит, не связывайся с ним.

— Какой еще Толик?

— Алкоголик. Это брат Виталика, который живет на нашем этаже напротив. Его, спившегося, нашли в соседнем селе, от водки он всю память потерял, деньги все пропил и так истощился, что на ногах не держится теперь. Виталик с женой забрали его к себе жить. Они утром его выставят во двор и уходят на работу, а вечером забирают. Он поселился у них только этой весной, поэтому еще не понятно, станут ли они выводить его на улицу, когда придет настоящая зима.

Бабушка обычно не рассказывала мне истории, соседская сплетня оказалась одной из первых. Она даже отложила кухонное полотенце, которым вытирала чашки. Баба Тася была той еще чистюлей, ее взгляд лишался человечности каждый раз, когда она видела, как я забрасываю брюки на постель, приходя из школы.

— Да как не кормить, он же помрет.

— Конечно, помрет. Алкоголик проклятый.

— Так чего, ему не помогать что ли?

— Не всем можно помочь. Кто нуждается, тот пусть помощь и получает, а таким безнадежным — что об стенку биться.

До меня начинало доходить.

— Он что, умалишенный?

— Мозги все пропил.

Это, конечно, меня раззадорило, и я, прихватив баранок, побежал вниз снова. Толика-Алкоголика еще не увезли. Я сунул ему баранки

— Меня кстати Гриша зовут.

Он не растерялся и сразу выдал:

— Хрен до колен у Гриши, плакали бабищи.

Видимо, в его разрушающемся разуме оставались какие-то разорванные фразы, которые мозг выплевывал каждый раз, когда находил крючочек, за который можно зацепиться.

— А вас как зовут?

— Анатолий Викторович Богданов. А-на-то-лий Бо-гда-нов. Прописан в Московской области, в городе Зарницкий, улица Свободная, дом три, квартира пятьдесят четыре.

Он говорил намеренно четко, будто бы это была самая важная информация, которую я собирался ее записать. Мы с ним еще совершенно бессвязно поговорили, пока меня не начало одолевать беспокойство, что Толик-Алкоголик тут замерзнет. Зорька принесла мне удачу, так как вскоре появился дядя Виталик и завез его в квартиру. Бабушка не знала всей истории до конца: они забирали его не сразу после работы, ведь Виталик выходил из дома.

Когда я поднялся, бабка вышла ко мне с постным лицом.

— Сказала тебе, не связываться с ним.

— И чего?

— Слушаться меня надо.

Я махнул рукой и ушел в комнату. Баба Тася меня не пугала. Вскоре она зашла ко мне, и я сначала подумал, что она все-таки хочет развить конфликт. Но баба Тася сказала:

— Завтра бы нам в церковь сходить. Свечки поставить.

Я так и не понял, спрашивает ли она меня, предлагает или безапелляционно утверждает необходимость.

— Пионеры по церквям не ходят.

— Тогда не надевай галстук.

Я никогда не заходил внутрь церкви, видел только издалека купола и кресты. Я так и не понял, была ли моя мама коммунисткой в сердце, но по священникам она не ходила и икон не держала. Бабушкина Зарницкая церковь была белокаменной, гладенькой, как выбеленный потолок после ремонта. Ее украшало пять черных широких куполов, напоминавших мне изысканные блюда с огромными круглыми крышками из мультфильмов, которые повар горделиво снимал при подаче второго. А сверху, конечно, возвышались кресты, уводившие от гастрономических ассоциаций к мыслям о смерти и похоронах.

Внутри церкви меня сразу ударило запахом ладана, от него становилось душно, как в бане. Огонечки на свечах дрожали, посмотришь на них — и все плывет перед глазами. Со стен глядели грустноглазые иконы с некрасивыми людьми. Мы купили тоненькие свечечки, я хотел быстрее сунуть свою в нужный угол и пойти. Таинства меня не завлекали, хотя все располагало к ним. Моя тихая бабушка стала еще незаметнее, она будто исчезла перед величием Бога. Да и другие люди в церкви не казались таким уж значимыми.

Когда мы вышли, я подумал, что в церкви я и сам весь скукожился, будто бы из меня выкачали всю воду, только вот не из тела, а из самой моей сути. Все там блестело, золотилось внутри, это должно было вызвать у меня ассоциации с праздниками или дворцами, и я попробовал представить в стенах церкви веселого короля. Но и он в моем воображении, оказавшись внутри, становился хмурым.

— Понравилось в церкви? — спросила баба Тася.

— Не-а, сложно там как-то, — честно сказал я.

— А я сама ничего не понимаю. Мне как-то давали Библию почитать, но я мало запомнила. Хожу туда и не всегда знаю, кто на иконе изображен. Я и молюсь по-своему, но чувствую, что он слышит и защищает меня.

— А чего только тебя?

У спокойной и хмурой бабы Таси промелькнули вдруг живые резвые эмоции, она раздражилась.

— Всех защищает. А ты еще маленький, чтобы понять.

А я был и слишком маленьким, чтобы маму терять, это меня обидело, и я убежал вперед от бабы Таси, и, пока она доковыляла до дома, я уже слушал музыку по нашему с мамой магнитофону.

Она зашла ко мне в комнату.

— Включи потише.

Я сначала делал вид, что не слышу ее, но она продолжала стоять и смотреть на меня, поэтому я сдался и убавил громкость.

— Радио любишь?

— Это магнитофон.

На следующий день она принесла мне стопку журналов «Юный техник», среди которых были номера позапрошлого года и один самый новенький.

— Сходи в двадцать третью квартиру, там живет Екатерина Ивановна, у нее сын увлекался радиотехникой. Потом пошел в армию, погиб в Афганистане. У него осталось много деталей и старых приемников, она тебе их даст.

Мало мне было смерти вокруг, но я все равно сходил. Екатерина Ивановна до сих пор имела траурное лицо, но она не стала нагружать меня воспоминаниями и отдала детальки от своего сына. Я высыпал их перед собой, это был целый конструктор, и в первый вечер мне даже хотелось разобраться во всем этом. Я листал журналы с яркими обложками и желтеющей бумагой, рассматривал схемы, но когда я вчитывался, у меня не выходило вникнуть. Вскоре они мне наскучили, и я их забросил. Еще какое-то время я прикручивал одни детальки к другим, разбирал и заново складывал старые приемники, но и их я отложил.

Баба Тася записала меня в местную библиотеку, она казалась куда меньше, чем в Василевске, но из-за этого казалось, будто в ней хранится множество тайн. Я подумал, что было бы здорово походить тут между стеллажами и заглянуть в самые пыльные уголки, но делать это сразу мне не захотелось. Поэтому я взял книгу по совету тетеньки в толстых очках, работавшей там. Это был сборник рассказов про собак под названием «Эльбрус находит след». У женщины, написавшей его, была смешная для тематики книги фамилия — Волк. Я любил животных, но читалось не очень-то охотно. На всякий случай я спросил у бабы Таси, не можем ли мы позволить себе щенка, но она сразу отказала мне и принялась поправлять многочисленные связанные ей коврики и настоящие цветастые ковры, будто бы только одно упоминание собаки могло их замочить.

— Тебе нужно найти занятие по душе, отвлечься, а то кем ты вырастешь, — говорила мне баба Тася, когда заставала меня лежащем на кровати под зорькой или прыгающим в такт музыке.

В Василевске я посещал туристический кружок, и иногда мама подумывала, не записать ли меня на футбольную секцию, когда видела, как я гоняю мяч по двору с друзьями, но у нас постоянно что-то не складывалось, тренер то болел, то уволился, а то мы с мамой забывали. Я думал, обрадовалась бы мама, что я хотя бы в Зарницком записался в секцию, но быстро решил для себя, что ничего от нее не осталось, чтобы гордиться мной. А если воображать то, что было бы, то всем известно, что от этого во рту могли вырасти грибы. Поэтому я не рассказал бабе Тасе ни про футбольную секцию, ни про кружок, о котором она могла вспомнить сама – мы с мамой рассказывали ей о моих походах, но эта информация не сохранилась в ее памяти.

Как-то утром, пока баба Тася гуляла вокруг дома, я лежал в кровати, задрав ноги на стену, и смотрел на мамин символ удачи на ней. Тогда у меня появилась идея, я решил словить настоящую птичку зорьку и поселить у себя.

Был выходной день, поэтому я до обеда ушел гулять в лес на ее поиски, прихватив с собой картонную коробку и хлебные крошки. Лес уже запорошило снегом, деревья казались одинокими без листвы, но это было мне только на руку. Оранжевое пятнышко должно было разглядываться легче, но мне попадались лишь гроздья рябины, которые я каждый раз издалека принимал за зорьку. От бабки я узнал, что второе ее название малиновка, поэтому я все пытался найти кусты малины, но не мог их опознать без листьев. Сугробы намелись еще хлипкие, я старался ходить только по тропинкам, но все равно набрал полные сапоги снега, ноги заиндевели, и мне пришлось возвращаться домой, не добившись никакого результата. Тогда я решил вечером пойти в библиотеку и поискать книгу про птиц, чтобы лучше изучить зорьку и понять, где она обитает.

Мне хотелось найти свои следы и по ним выйти из леса, но в выходной день их уже успели затоптать, поэтому я шел по тропинкам, вспоминая, где повернул. Когда из-за деревьев стали виднеться дома, мне вдруг в лицо ударился плотный комок снега. Я поднял взгляд от своих мнимых следов и увидел, что прямо на меня бежит девочка примерно моего возраста. Она казалась на треть головы выше меня, ее темно-русые кудрявые волосы растрепались и вылезали из-под вязаной шапки, а лицо раскраснелось от движения и холода. Сзади меня раздался смех, я обернулся и увидел, что там стояла еще одна девочка со снежком в толстых варежках, для которой, видимо, и предназначался этот удар.

Растрепанная девочка добежала до меня и тоже залилась смехом.

— Я не в тебя хотела, — сказала она и выставила вперед локоть, будто бы я сам собирался ответить ей снежком в нос. Из-за локтя в красной куртке я едва мог разглядеть ее лицо, но смог отметить блеск в ее зеленых глазках и трещинку на кукольных губах.

Девочка немного нахмурилась и спросила:

— А ты из какой школы?

— Номер четыре в Василевске.

— О, кто пожаловал в нашу глушь.

Она сорвалась с места и побежала дальше к своей подружке. Если бы я ответил ей и кинул в нее снежок, я мог бы познакомиться с ними. Девочка мне понравилась, я уже готов был набрать в руки боеприпасов, чтобы атаковать ее со спины, но она успела добежать до своей подружки и они вместе смеялись, наверное, надо мной, поэтому я не стал делать этого.

— Наденька, ну осторожнее же надо! — услышал я мужской голос. Неподалеку стоял дядька в нелепом лыжном костюме, который запоздало спохватился о том, что его дочка швырнула в меня снегом. Он замер посреди сугроба недалеко от тропинки, чтобы не мешать никому пройти. Мужик был совершенно нелепого вида, мялся с ноги на ногу и, когда я на него посмотрел, виновато мне улыбнулся, будто бы среди нас двоих взрослым был я.

С именем Надя у меня остались неприятные ассоциации, но они не испортили впечатление об этой девочке. Я думал о ней весь вечер и жалел, что не успел рассмотреть как следует ее лицо. Вот если бы у меня получилось разозлиться на нее в тот момент, я мог бы повалить ее в снег, пускай она даже бы посчитала меня чокнутым. В Зарницком жило около восьми тысяч человек, это казалось много, но в то же время я знал, что не так уж, и, скорее всего, я встречу ее снова. Тем более она, должно быть, жила неподалеку.

Еще несколько дней я гулял около леса, вглядываясь в прохожих, но ни Надя, ни ее подруга, ни даже ее папа мне не встречались. Поэтому я вернулся к своему первоначальному плану и пошел в библиотеку узнавать про зорьку. За книжками я просидел весь день, у меня даже заболели глаза. Это была какая-то странная боль, картинки в моем поле зрения покрылись размытыми пятнами, будто бы экран телевизора облили водой. Голова разболелась, но через четверть часа все закончилось.

В библиотеке я успел выяснить, что зорька имела несколько имен. Кроме малиновки, она носила еще и свое официальное название – зарянка. На зиму она улетала в теплые страны, а это означало, что до весны мне было совсем нечем заняться.

Глава 3. Метка дьявола

Новый год прошел неинтересно, мы отмечали у подруги бабы Таси, тоже бабки. К ней на праздник приехали сын, сноха и их ребенок, но ему было пятнадцать, и он не хотел со мной общаться. Он пальцем нарисовал на моей тарелке в майонезе слово «додик». В каникулы баба Тася все гнала меня на улицу, говорила, что мне нужно двигаться и дышать воздухом, но я не понимал зачем. Я же не собирался становиться спортсменом. Иногда меня веселил Толик-Алкоголик, я совсем перестал его бояться и периодически намеренно к нему подходил с какой-нибудь совершенно бессмысленной фразой в ожидании того, как он за нее зацепится. Особенно я любил, когда он матерился или сыпал пошлости. Немногие взрослые позволяли себе подобное при мне.

Например, однажды, когда уже стемнело, а дядя Виталик все не забирал его, я спросил:

— Тебя, наверное, в подъезд завести нужно?

— Скажем дружно: «Нахер нужно!», — тут же ответил он, правда еще более невежливо. Это фраза запомнилась мне, и каждый раз, когда баба Тася говорила, что мне нужно погулять или съесть суп, я мысленно повторял ее, хотя еще не решался произносить вслух. Я был в восторге от Толика-Алкоголика, мне казалось, что он больше всех в мире знает присказок и прибауток. У меня появилось ощущение, что мы с ним подружились, хотя я не был до конца уверен, что он узнает меня.

Со старой школой и друзьями я простился легко. От моей жизни в Василевске и так ничего не осталось, я ни за что оттуда не держался. Скучал я разве что по тете Ире.

В каникулы баба Тася водила познакомить меня с учительницей, я знал, куда мне идти, поэтому она не стала провожать меня. Когда я спустился вниз, Толика-Алкоголика уже вывезли на улицу. Вокруг никого не было видно, но на всякий случай я решил оглядеться, чтобы убедиться в этом, и смело перекинуться с моим другом-колясочником парочкой фраз. Вдруг я увидел, что около ступенек чуть лежит зажигалка, заметенная снегом. Мне стало интересно, и я поднял ее. Она оказалась бензиновой, уже потертой, но с виду рабочей. На ее корпусе были нарисованы олимпийские круги. Такими вещами не разбрасываются, ее явно кто-то обронил, доставая ключи. Я чиркнул пальцем по колесику, и появился огонек с чуточку масляным запахом.

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, — сказал Толик-Алкоголик, будто бы узнав о моих намерениях. Я положил зажигалку в карман. Когда я обернулся, он уже снова требовал принести ему «жрать» и никаких жизненных советов мне не давал.

В школе учительница сразу представила меня классу. Она говорила, будто бы тут я найду себе не только друзей, но еще и поддержку, поэтому я понял, что она уже все заранее разузнала про мою жизнь. Ее звали Марина Васильевна, ее волосы походили на парик, и одевалась она как бабка, хотя и не казалась старой. Она рассказала всем, что у меня скоро день рождения и пожелала, чтобы к этому времени я уже успел найти себе друзей, которых бы пригласил в гости. Каждый в классе вставал и представлялся мне, но их было слишком много, поэтому я никого не запоминал. Все они странно на меня смотрели, и никто мне не приглянулся.

На перемене ко мне подошел Зубков, высокий мальчик с обиженным лицом.

— А что это у тебя? — он ткнул розовым пальцем мне в щеку. Я сразу понял, о чем он спрашивает, хотя уже давно не вспоминал о родинках на моем лице. В Василевске у меня редко появлялись новые знакомые, а все старые уже давным-давно спросили о них. Мою левую щеку украшали четыре симметричных родинки, каждая из них была не больше спичечной головки, но они все равно привлекали внимание своим расположением, вместе они будто бы ложились по углам ромба или креста. Как-то мы с Даней даже мерили линейкой расстояние между родинками, выходила погрешность в несколько миллиметров, но все равно результаты казались чудесными. Из-за них в моей прошлой школе у меня была кличка Четверка, и каждый раз, когда мне ставили аналогичную оценку, весь класс хихикал.

— Родинки, — остроумный ответ не лез мне в голову.

— Да ты пятнистый.

— Как оспа.

Несколько ребят посмеялись, а некоторые посмотрели на меня с неодобрением.

— А ты что, болел ею? — послышался новый хиленький голос, и я не смог распознать, смеялся он надо мной или правда был глуповатым.

— Не болел он, — авторитетно сказала девочка, чью фамилию я сразу запомнил – Лабода.

Она понизила голос до шепота:

— Может быть, у него метка дьявола. Я слышала, он может оставлять свои отметины.

— Какая чушь, — возмутилась девочка с толстой косой.

— Это что, он печать свою ставит, что ли? — залился смехом мальчик, чью фамилию я тоже не запомнил.

— Помолчи, Гончаров. Это следы его когтистой руки. Или даже копыта.

Мне казалось, что большинству не понравилась фантазия Лабоды, однако вскоре ко мне прицепилось новое прозвище – Меченый. Я все боялся, что оно может незаметно трансформироваться в Моченого.

Потом меня звали покидать мяч после уроков в зале, просили больше рассказать о себе, спрашивали, какие песни я слышал. Я не волновался насчет нашего знакомства, но вся перспектива общения с ними казалась мне тусклой и бессмысленной, поэтому я не принимал приглашения, а о себе говорил неохотно. У меня сложился образ любимого бабушкиного внука, потому что я всем повторял, будто мне нужно ей помочь, а большинство историй сводил к ней, никому не хотелось долго слушать про стариков.

За день привыкнув к раздражающему вниманию, я вообразил, что кто-то обязательно захочет пройтись со мной, потому что мой дом мог оказаться кому-то по пути. Но это вышло не так, из трехэтажного мокрого кирпичного здания я вышел один. Школа походила на старый форт или остатки крепости. Вокруг она была обнесена металлическим забором из спаянных прутьев, он вызывал у меня ассоциации с коваными воротами замков. Поэтому вместо коробки ржавого цвета с потрескавшимся асфальтом вокруг я смог представить нечто сказочное. Мне даже захотелось с кем-то поделиться моим видением, но была опасность, что мой рассказ не пройдет бесследно, и я мог оказаться вовлеченным в дружбу с этими незнакомыми людьми.

Я пошел по направлению к своему дому. Взглядом я наткнулся на разбросанные окурки под козырьком подъезда. Видимо, вчера около него сидела пьяная компания, либо кто-то один очень сильно нервничал, ожидая чего-то у дома. Козырек подъезда защищал их от моросящего снега. Рядом с ним никого не было, я несколько раз оглянулся по сторонам, подбежал и сгреб охапку бесхозных бычков. Я выбрал самый большой среди них и поджег его своей новой находкой. После первой затяжки по телу пробежала дрожь, все сосудики напряглись.

Издалека я увидел, как со стороны школы идет мальчик с рюкзаком. Он вел пальцем по заборчику вдоль дома и сметал с него небольшие сугробики. Снег скопился на его меховой шапке и слепил волоски воротника зеленого пальто. Я не стал тушить сигарету, мы были с ним одного возраста, хотя он мог и рассказать учительнице, если бы оказался из моего класса. Он все приближался, шел будто намеренно ко мне, но я до последнего успокаивал себя, что он просто живет в этом подъезде. Но мальчик остановился, смотря прямо на меня.

— О, так это ты, Меченый, а я тебя в куртке не узнал. А ты меня узнал, да?

Его лицо казалось мне знакомым, но за день в школе я не успел выучить весь класс достаточно хорошо, чтобы определить, кто это, в уличной одежде. Его бледное лицо и в январе было усыпано веснушками, я подумал, что он рыжий, но заметил клок черных волос, вылезающих из-под шапки. Темные глаза казались смешливыми, хотя он и не улыбался, а по-дебильному трогал языком дырку между передними зубами.

— Я тебя не узнал, и меня зовут Гриша.

— Да, мне не нравится, что тебя Меченым прозвали, просто мы сейчас как раз с чуваками после школы обсуждали тебя, и все так называли, и приелось. В общем, короче, у меня есть друг, то есть у моего брата, его называют Арбалетчиком. Так это потому, что у парня реально есть арбалет и он из него стреляет по мишеням. Это понятно, да, откуда такое погонялово, это прикольно, нормально. А у меня в началке был позывной Синяк, так это из-за фамилии дали, но это же тупо по фамилии только, да? Я даже дрался, чтобы меня так не называли, что тогда вообще стебно вышло, типа из-за этого мне реально можно было такое погонялово дать, когда мне вмазывали и оставляли синяки. Но потом не называли. И вот Меченый — это тоже дебилоидно, только по родинкам, ладно бы шрамы там, и ты их сам поставил.

Я немного оцепенел от потока слов, который он выдал о моей кличке, даже я столько не надумал. Иногда мне нравилось зацепиться языками с кем-то, нести околесицу, но в последнее время мысли стопорились и не успевали развиться.

— Вы обсуждали меня после школы, и ты мне про это говоришь?

— Так не всем же классом, не собрание какое-то. Это типа вообще случайно получилось, типа в раздевалке нас было много, а ты уже ушел, и вот мы и говорили. А чего ты сам, что ли, не стал бы обсуждать, да?

— Ты так и не сказал, как тебя зовут.

— А, так я же фамилию свою сказал вроде, когда тебе говорил про погонялово.

— Не сказал. Синяков, что ли?

— Не, такая не существует, наверное. Синюгин Боря. Твоя фамилия Нещадный, странно как звучит, типа как Горький.

— Нещадимов, она не похожа на писательскую.

— А почему не похожа, мог бы быть такой Григорий Нещадимов, поэт, значит, какой-нибудь. У меня сестра поэзию любит, все читает, учит стихи наизусть. Мамка говорит математику подтягивать, она девятый класс заканчивает, скоро поступать, а та хочет только всякую лирику сочинять. А ты не боишься гепатитом заразиться?

Бычок давно догорел, но я все еще сжимал в пальцах, приподняв руку, будто собираясь кинуться им в Борю. Но пока не хотелось этого делать: несмотря на свою говорливость, он мне скорее понравился.

— Через сигарету не заразишься. Тем более она с фильтром.

Я знал, что фильтр не имеет никакого отношения к тому, может ли сигарета стать разносчиком инфекции или нет, скорее мне хотелось проверить его.

— Думаешь, нормально? У моего деда и дяди просто гепатит был, правда, из-за того, что они много пили.

Он взял еще один бычок с земли, который не попал мне в руку. Я по-настоящему, по-взрослому поднес зажигалку к его сигарете и от того же огня поджег себе новый.

— Это что, «Зиппо»? Охренеть, откуда у тебя? У нас машина есть, можно будет бензином наполнять.

— А мне мой папа подарил. Сказал, уже можно, — моя ложь вышла как-то само собой, и я приготовил себя к тому, что теперь мне придется придумывать своего отца. Тем более мне казалось, что было бы здорово, если бы у меня оказался папа, который бы считал меня уже достаточно взрослым. Боря явно впечатлился.

— Ладно, пойдем ко мне, у меня брат сейчас на работе, а потом просмотр будет устраивать, так что вернется поздно и пьяный, может не заметить пропажу пачки.

Мы докурили до фильтров и двинулись в сторону его дома. Оказалось, что это был не его подъезд, он намеренно шел ко мне. Когда мы уже прошли поворот к моему дому, я вдруг понял, что не планировал дружить с одноклассниками, но раз это само собой выходило, я решил ничего не менять.

— А что это еще за просмотр, на который пойдет твой брат? Это далеко?

— Не, у них тут сквот на краю города. Короче, у моего брата, его Дима зовут, свое дело есть. Они типа копили деньги с друзьями, скинулись и купили видеомагнитофон, прикинь. И они по вечерам показывают за деньги фильмы по кассетам, соответственно, подбухивают под кино и с девочками общаются. Но это не всегда, иногда даже у них все цивильно проходит, смотря кого приведут. Сам он комса, но это он чтобы на работе легче было, а то он на наш завод пашет. Но никто его не палит, да, всем кино нравится.

В Василевске я часто рассматривал кассеты в магазине электроники, поэтому я теперь окончательно не жалел, что пошел.

— И ты тоже смотрел фильмы по кассетам?

— В их гадюшник он меня не пускает, но как-то Дима принес магнитофон к нам. Обычно он хранится у его друга, но тот уезжал куда-то на пару дней, а видак, как ты понимаешь, стремно оставлять в квартире с престарелыми родителями, поэтому Дима взял подержать его у нас. И тогда он показывал фильмы мне и нашим сестрам, похвастаться хотел, видать. Он вообще помешался на магнитофоне, ездит в город, все ищет новые кассеты. Он столько денег в них вгрохал, и я теперь не уверен, что просмотры их окупают. А может, и есть выгода, не знаю.

— А чего, у тебя и брат и сестры есть?

— Два брата и две сестры, нас всего пятеро. Хотя Даша говорит, что у нее был брат-близнец, погибший типа в роддоме, но я думаю, она врет, чтобы казаться загадочнее. Значит, Дима, ему девятнадцать, это который с видеомагнитофоном, он все обещает съехать от нас, но не делает, хотя часто ночует у друзей. Мы с ним в одной комнате живем, еще там Ваня, но ему семь, он самый младший у нас, только в первый класс пошел. С ним я нормально общаюсь, он резвый такой, но на место можно поставить. И две сестры, Даша, ей пятнадцать, она должна школу закончить в этом году, но думает пойти в десятый класс, она дура, конечно, немного. И Наташа, ей девять лет, она картавит жутко капец, может, у нее что-то неправильно с зубами, не знаю, только она картавит. А, ну и мама с папой, они оба тоже на заводе работают.

Боря жил в таком же девятиэтажном здании, как я, и тоже на седьмом этаже, только в другой стороне. Квартира у него была трехкомнатная, но не очень большая. В прихожей нас встретила собака, спаниель с черными ушами и каким-то обалделым взглядом, будто бы она впервые попала в эту квартиру.

— Привет-привет, Сабина, соскучилась, моя девочка. Это Гриша, не сожри его, — Боря стал гладить ее по висячим ушам и хлопать по спине. Собака была суетливой и будто несчастной, поэтому мне не показалось, что она может меня сожрать.

Из комнаты к нам вылетела девочка на несколько лет старше нас в черных леггинсах, которые блестели на ней, как шкурка тюленя.

— Борис! Это почему я отводила Ваню в бассейн после школы?! Это ты сегодня должен был его вести! У меня сочинение на завтра!

— Да у тебя все каникулы были, чтобы написать это сочинение, я, что ли, виноват, что ты его сегодня пишешь, а?

— Все каникулы я книгу читала, чтобы его написать!

С кухни с чашкой в руках вышла еще одна девочка, похожая на свою сестру, у них у обеих свисали черные пушистые волосы и длинные носы, только вторая была значительно младше.

— А я слышала, как мама сказала Даше вести Ваню, так что и правильно, что он не повел! — девочка действительно ужасно картавила, видимо, это была Наташа.

— Вот! Слышала, да?! Я вот тоже это с утра слышал, тебе она сказала, так что нечего гундеть!

— Обалдела, что ли?! — взвизгнула Даша, — Я тебе с математикой помогала перед Новым годом, а ты теперь не на моей стороне?

— А как ты ей помогала, если у тебя у самой тройка и по алгебре, и по геометрии, а?

— Я просто слышала, вот и говорю!

— Страна тебе этого не забудет!

Борис взял чашку из рук Наташи и сделал большой глоток. Ее глаза округлились, и она принялась отбирать ее у него обратно, но тот без боя вернул тару уже пустой.

— Проболел половину каникул, а теперь пьешь из кружки Наташи, обалдел совсем! — Даша вступила в новый бой.

— Я вообще все маме расскажу! И то, что ты Ваньку не отвел, тоже!

— Так сама же говорила, что слышала, что это Даха должна была вести!

— Еще раз так меня назовешь, и полжизни по врачам будешь ходить!

Никто из них совершенно не обращал на меня внимания. Я не почувствовал себя лишним, мне нравилось смотреть за этим спектаклем, хотя и чудилось, что и я мог запросто стать его участником. Но я решил попробовать прервать их.

— Привет, меня Гриша зовут, я одноклассник его.

— А, да, это мой друг.

Только тогда обе девочки сфокусировали на мне взгляд. Даша глянула на мою левую щеку и отвернулась, а Наташа посмотрела мне ровно в глаза.

— Добрый совет тебе, Гриша: найди себе другого друга, — сказала Даша и ушла обратно в комнату.

— А я только чай грела, там чайник горячий, налей себе, — голос Наташи снова смягчился, видимо, она росла меньшей стервой, чем старшая сестра, и если бы Борис не атаковал ее кружку, она бы продолжала бы быть милой.

— Отличненько! А теперь иди в комнату, уроки делай или в куклы играй, не знаю, чем ты там занимаешься.

— Я не играю в куклы, — авторитетно заявила Наташа и ушла вслед за Дашей.

Мы налили себе чай в когда-то белые кружки, керамика которых со временем приняла сероватый оттенок, и пошли в его комнату. Собака заметалась по коридору между дверьми и в итоге зашла вместе с нами.

Все кровати были завалены вещами, но по стопкам учебников на тумбочке я понял, какая принадлежала кому. Боря стал рыться в карманах одежды на чужой кровати и вытащил из джинсов пачку сигарет.

— Пошли на балкон, и папа, и мама курят прямо дома, так что можно тут.

Балкон оказался не застекленным, но он все равно был захламлен вещами, которые мог завалить снег без ущерба. Я протиснулся в свободный уголок и оперся на стопку банок, прикрытых старой клеенкой. Куртку я оставил в прихожей, мне было холодно, но казалось, что Боре совсем нет, поэтому и я постарался расправить плечи.

— Нормальные сигареты, мне Дима в семь лет дал попробовать, постебался надо мной так, а с тех пор больше не дает.

Этот его брат заранее пугал меня, и я испытывал перед ним трепетное уважение.

— Надеюсь, он правда не заметит пачку.

— Да все равно на него. Ему вообще, может, и не жалко. А что, у тебя отец в разводе был? Нам училка сказала, ты с бабкой живешь, чего не с ним?

Боря выдохнул дым прямо мне в лицо, я думал, он смеется надо мной, но его взгляд оказался кристально чистым и внимательным. Я молчал, а он ждал, несмотря на его говорливость, он это умел. Мне нужно было придумать своего отца, это не должно было составлять труда, но мои мысли застопорились.

— На самом деле зажигалку я нашел, — зачем-то во всем сознался я. Честно признаться, это был один из последних случаев в моей жизни, когда я обличал свою ложь, не будучи застуканным на ней. Знал бы — использовал этот прием с большим умом на более значимые вещи.

— И чего? С отцом-то что?

Казалось, его не волновало, врал я или нет, ему хотелось докопаться до сути моей истории.

— Я не знаю, — честно признался я, — У меня его нет. Мое отчество Ильич, у мамы какая-то своя шутка была, она говорила, что мой отец — отец всему пролетариату. Короче, в честь Ленина у меня отчество, а может, и правда его Илья звали. Я не видел отца никогда. Поэтому и с бабой Тасей живу. Еще у меня есть дед, но он сидит за воровство, а остальные родственники дальние. Про то, что он в тюрьме, баба Тася сказала не говорить никому лишнему, но ведь это так и есть.

— Фига себе, в тюрьме прямо. Моего отца только в ОВД за пьянство возили. Он, короче, много бухает, но не слишком. Это он там сваркой на заводе занимается, а мама — она инженер там, и короче он один раз напился и порвал ее чертежи. А она в милицию позвонила, вот смеху было. Его, значит, забрали, но затем отпустили на следующий день. Потом они вдвоем с мамой сидели над этими чертежами каждый вечер после работы. А потом, как закончили, оба так ужрались. А как умерла твоя мама?

Боря будто бы вовсе не боялся слов. Он живо рассказывал про свою семью, будто не сомневался, что мне может быть это неинтересно или я могу осудить его родителей, его не ставили в замешательство и личные вопросы.

— Не знаю, как точно, в больнице. У нее рак был. Хотя она умерла не старой. Но я не знаю, прямо как на самом деле. То есть мне не сказали, только то, что умерла. Как от него умирают, сердце, что ли, останавливается? Там еще метастазы были, вроде в мозге, я слышал. Но там с головой правда что-то было. Судороги, они от мозга идут. Может, из-за мозга и умерла. Я не знаю, можно же как-то это сделать?

Горло постепенно наполнялось ватой, а голос дрожал, он казался мне каким-то девчачьим, и я очень боялся расплакаться.

— Инсульт, может.

— Может. Ну или просто от рака, от него же умирают. Может, все перестает работать в какой-то момент. В общем, она в больнице была, с ней там никого не было. А мне, может, надо было быть. Можно же было бы как-то пробраться в больницу, так наверняка кто-то делал. То есть, когда я накануне вечером с ней говорил, она не казалась мне прямо умирающей, понимаешь?

Вата в горле, в глазах, будто бы даже под кожей щек все-таки намокла и прорвалась, и я действительно расплакался. Когда я не смог себя сдерживать, я неожиданно перестал переживать о том, что подумает обо мне мой новый друг. Боря достал еще сигарету, вынул из моего кармана зажигалку и подкурил. Когда ее кончик заблестел огоньком, он передал ее мне. Я плакал и выдыхал дым, и даже сквозь свою боль я успевал подумать, какой я взрослый. Вот моего горя хватало на то, чтобы я не переживал о мнении малознакомого, но понравившегося мне одноклассника, а мысли о внешней зрелости все-таки просачивались.

Боря пытался меня утешить, говорил о сочувствии и рассказывал истории о своих родственниках, я слушал его вполуха. Когда я уже начал успокаиваться, сидя на холодном полу, Боря стоял и скидывал пепел со своей сигареты на улицу. Он смотрел куда-то вдаль между домами, рыскал взглядом по многоэтажкам. Вдруг он вздрогнул, затушил сигарету и резко присел рядом со мной.

— Димка идет.

Это меня отрезвило, отчего-то я тут же представил, как этот Димка спускает меня, нежеланного гостя в своей комнате, прямо с седьмого этажа. Мы ползком выбрались с балкона, Боря всунул мне начатую пачку, дал время надеть ботинки и открыл передо мной дверь. Куртку и шапку я натягивал уже в лифте.

У подъезда я встретил Димку. Его длинные волосы прятались под шарфом, за такую прическу в Василевске его могли и побить. Рядом с ним терлась девица без шапки и в тонких колготках. У меня не было сомнений, что это он, так как я успел услышать отрывок из разговора.

— Сабину возьмем и вернемся. Она будет тебя согревать во время просмотра. Да не стесняйся, пойдем вместе зайдем, там только мелкие, выпьешь чаю или кофе, и сразу вернемся.

Они еще над чем-то смеялись, хотя вроде бы ничего веселого и не говорили. Я пробежал мимо них, будто бы они тоже могли меня узнать, и направился к дому. По пути я мучился, что баба Тася учует запах сигарет, и все думал, как бы от него избавиться. Иногда Толику-Алкоголику на улицу давали с собой еду в железной эмалированной миске, как хорошему песику. Обычно он съедал ее в первые полчаса, но я понадеялся на удачу, так как других вариантов у меня не было. Но она оказалась не на моей стороне, сегодня его забрали рано, я еще видел следы от коляски на налетевшем под крышу подъезда снегу. Мне не хотелось, чтобы баба Тася ругалась, но это волновало меня не слишком сильно. Поэтому я не стал думать дальше над решением своей проблемы, поел немного снега, подождал, пока он растает в моем рту, чтобы прополоскать горло, и пошел в дом.

Пока я снимал куртку, она прошла мимо с тазом с мокрым бельем в руках. Я понадеялся, что баба Тася пройдёт на балкон, но она замерла возле меня.

— Сигаретами пахнет, — утвердила она.

Я пошел в комнату, и когда баба Тася возвращалась с балкона, она остановилась в дверях.

— Можно влиться в новую компанию, и не поддаваясь дурному влиянию.

Она покачала головой и пошла дальше. Никакого дурного влияния на меня не оказывали, это все была воля случая и немного моя. Я даже не чувствовал облегчения от ее ухода, потому что ожидал большей нервотрепки. Но во время ужина она все-таки снова вернулась к этой теме. Она только доела гречку с сосисками, и когда ее тарелка осталась пустой, она с читаемым драматизмом положила в нее вилку.

— Спортом никаким не занимаешься. В той школе учился тяп-ляп. Всего двенадцать лет, а уже сигареты куришь. Разве так можно вырасти приличным человеком?

Утром я слушал, как по радио девочка рассказывала про своего деда, ветерана войны. Он был настоящим героем. И она не упоминала, кем он слыл в школе. Я вот тоже, может быть, мог бы защищать родину, без лишней гордости я бы видел себя обезвреживающим мины. Или летящим на Марс. Казалось, что во мне есть потенциал совершить поступок с риском для жизни и благими намерениями. Я не знал, какой конкретно, но я представлял, как обо мне станут говорить по радио, может быть, не только дети, но и взрослые, а баба Тася будет слушать это и жалеть о своих словах, что из меня не вырастет ничего приличного.

Самое интересное для меня было то, что я никогда и не считал себя особенно плохим.

На следующий день в школе я боялся, что Боря засмеет меня за вчерашние слезы. Было обидно, оттого как я так раскис, мы могли бы стать хорошими друзьями. Мне не хотелось разговаривать с ним перед уроком, поэтому я гулял по холлу, дожидаясь, когда останется одна минута до звонка. Вдоль стены стояли шкафы со стеклянными дверями, за которыми прятались у всех на виду дипломы, медали и даже кубки отличившихся учеников школы номер два города Зарницкого. В городе их всего числилось две, и «вторая» в этом случае означало «последняя».

К одной из витрин, самой скучной, где были только грамоты и никакого золота и серебра, подошли учительница и темноволосая девочка в очках. Я ее сразу узнал, несмотря на то, что там, в лесу, Надя была без очков и в шапке. Казалось, будто бы она снова попала снежком мне в лицо, потому что я весь словно онемел.

— Папа достал для меня книгу про русскую живопись. Когда я буду взрослой, я хочу изучать искусство и работать в Третьяковской галерее.

Учительница растерянно кивала ей, открывая дверцу витрины, будто бы не понимала, как реагировать на речь настолько образцового ребенка.

— Думаете, то, что я пишу хорошо сочинения, может мне пригодиться в этом?

— Конечно, ты — большая умница.

Надя напрашивалась на похвалу, она внимательно смотрела на учительницу, будто ожидая продолжения. Она водрузила грамоту на полку, женщина потрепала ее по плечу, и они обе направились в сторону классных кабинетов. Я подбежал к витрине и на дипломе с поздравлением в победе на конкурсе сочинений прочитал ее данные – Ларионова Надежда, шестой «А». Несмотря на то, что было не так много вариантов школ, в которых она могла бы учиться, мне это казалось невероятным совпадением. Мне думалось, будто бы девочка старше меня, но я сам учился в шестом классе, только под буквой «В».

Новость о том, что я нашел Надю, меня взбудоражила, мне, как дураку, без причины стало весело. Мне даже необязательно было бы самому знакомиться с ней, школа и так бы рано или поздно свела нас вместе на каком-нибудь мероприятии. В Василевске у меня было несколько неблизких подруг-девочек, но они не волновали меня, а теперь я даже позабыл о том, что Боря Синюгин надо мной может смеяться.

— Меченый чуть не опоздал, — послышался шепот, когда я забегал в класс. Я резко обернулся и посмотрел на девочку, которая это сказала, и она отвела взгляд. Дурацкая кличка теперь тоже меня больше не волновала.

На уроке биологии мы конспектировали параграф. Буквы бездумно переносились с учебника ко мне в тетрадь, голосеменные растения не увлекли меня. Мой почерк был аккуратным, мама гордилась им, она говорила, что сама пишет, как человек, перенесший три инсульта. Оттого что мама любила его, я и сам с радостью смотрел на аккуратно выведенные буковки и воображал, как меня попросят заполнить грамоты, и я буду выводить «Ларионова Надежда» на них, а потом они окажутся у нее над кроватью дома.

Незаметно для себя я уже дописывал вторую страницу, как вдруг прямо мне в щеку прилетел комок свернутой бумажки, и отчего-то это оказалось куда неприятнее, чем снежок. Он запутался в моем галстуке, мне долго пришлось его стряхивать с себя, чтобы он не упал мне за шиворот. Пока я боролся с ним, мои одноклассники уже начинали посматривать на меня, поэтому теперь я точно не мог отступиться, хотя и предполагал, что в записке может быть какая-то насмешка. Когда я развернул бумажку, на ней еще более корявыми, чем мамины, большими буквами было написано: «привет». Я обернулся, сзади меня за две парты сидел Боря, он мне помахал.

На перемене Боря Синюгин подошел ко мне.

— Ты, короче, садись со мной на истории, я с Артемом сидел, но он хочет с Андреем быть за партой. А я дружу с ними обоими, но пока мы в ссоре. И пошли они, да? Ты же взял их, да? Я принес зубную пасту, мне Димка сам рассказывал, что он в школе ее с собой таскал, чтобы не запалили с сигаретами, ты тоже потом носи, если у меня закончится. После уроков пойдем покурим, и я тебе сквот покажу, туда можно залезть через окно. Это типа бывшее здание кинотеатра. У нас был кинотеатр «Родина» в Зарницком, но его шесть лет назад закрыли. Может, ты знаешь, у тебя же здесь бабушка и тогда жила, да? Только надо будет перед этим Ваньку быстро довести до нашего двора.

Боря и не думал надо мной смеяться и как-то очень скоро втянул меня в ход своей жизни.

Через две недели у меня был день рождения, который я уже встречал вместе с ним у меня дома. Баба Тася напекла пирогов с яблочным вареньем, которое она как очумелая варила весь сентябрь. Она была подозрительно добродушной, подарила мне денег и предлагала позвонить моим друзьям из Василевска, может быть, кого-то смогли бы привезти родители на праздник. Но они мне были не нужны, поэтому я позвал одного Борю, а на деньги мы накупили сигарет, которые называли запасами на зиму. Я думал потратить их или подкопить на что-то более значимое, но велосипед у меня уже был, мамы не было, а книжки я мог бы взять и в библиотеке.

Мне хотелось поразить Надю своими знаниями про искусство, поэтому я зачитывался книгами по этой теме и сквозь скуку старался разбудить в себе интерес к ней, не пропускал ни слова. Вскоре я всем сердцем полюбил Врубеля и немного влюбился в Серебрякову. О своем увлечении я особенно не распространялся, потому что вряд ли кто-то, кроме Нади, смог бы это оценить. Отчего-то я скрывал это и от бабы Таси, и когда она спрашивала меня, что я там читаю в библиотеке так долго, я отвечал ей, что про войну.

После моего дня рождения баба Тася подошла ко мне.

— Федор и Соня, родители твоего друга, законченные алкоголики. Может, тебе стоит лучше выбирать друзей.

Баба Тася прожила в Зарницком всю жизнь, поэтому знала весь город на несколько поколений назад. Но я знал настоящего обезумевшего алкоголика, Толика, для него-то на самом деле все закончилось. День состоял не просто из поисков еды, которые согласно охотничьим инстинктам, могли увлечь, а из непрекращаемых призывов пожрать. Родители Бори казались не такими, у них была работа, они пили много, но когда я их видел, они почти всегда выглядели скорее веселыми, легкими, чем злобными алкоголиками с улиц. Баба Тася оказалась снова неправа, и после этого я окончательно перестал ее слушать.

А Боря Синюгин стал моим самым лучшим другом, и, несмотря на то, что баба Тася боялась, что он потащит меня на дно, он был моим спасательным кругом из болота отчуждения, в которое я себя загонял после смерти мамы.

Глава 4. Княжна Тараканова

Несколько раз в год мы с бабой Тасей посещали кладбище, все лето она пыталась найти для меня работу на ее садовом участке, и изредка я ходил с ней в магазин, чтобы донести сумки. Уличные контакты на этом заканчивались, а домашние казались еще безличнее. Каждый занимался своим делом, не нужно было идти бок о бок и ориентироваться на другого. Иногда баба Тася говорила о том, что я должен стать нормальным человеком, поэтому она кормила меня три раза в день: она считала, что этого было достаточно, в с остальными аспектами своей жизни я должен разобраться сам.

Выходило по-своему, время после школы я проводил дома у Бори или же вместе с ним лазил по стройке или по лесу. В Зарницком все друг друга знали, поэтому нам постоянно приходилось скрываться по гаражам и подворотням, будто бы мы стали мышами, случайно вырывшими норки на грядке. Нас гоняли, потому что мы были вредителями, мы курили, кидались камнями в автобусы и писали неприличные слова на домах. Ничего особенно плохого мы не делали, мне казалось, что для этого в нас не хватало жестокости, мы просто развлекались, потому что у нас не хватало знаний, чтобы веселиться разумнее. Мы слишком прикипели друг к другу, поэтому несмотря на то, что мы оба периодически вливались в одну мальчишечью компанию в классе, настоящими друзьями мы оставались только друг для друга. Когда Боря был занят, я слушал музыку или читал книги. Надежда поразить Надю Ларионову до сих пор меня не оставила, поэтому я все еще периодически изучал искусство, хотя уже и не был уверен, что она сама им интересуется.

Когда мне было четырнадцать лет, этот случай наконец представился: мы собирались поехать параллельными классами в Москву на экскурсию в Третьяковскую галерею. Нам обещали красивую столицу, приодетую к майским праздникам. Накануне нас с Борей отправили копать грядки. Конечно, он был не обязан пахать на нашем участке, но без возражений принял у бабы Таси лопату. Это было их обоюдное решение, потому что если бы он отказался, она бы не стала настаивать. Участок был большой, много лет назад он слился вместе с соседним ввиду каких-то сложных манипуляций, связанных с родственными взаимоотношениями. Баба Тася красила деревья с одной его стороны, а мы стояли у грядок с противоположной, между нами пролегло расстояние, которое я бы мог назвать даже далеким. Я всаживал лопату в отмерзающую землю, а Боря водил граблями по соседней, уже вспоротой грядке. Иногда я вытягивал из земли червя, чтобы не порубить его лопатой, и кидал в Борю, но вскоре нам обоим это надоело.

— У земли есть червь, — сказал я, откидывая очередного в сторону. Мы придумывали дурацкие рифмы, когда было совсем нечем заняться, и по моей интонации Боря сразу понял, что я начинаю игру.

— У червя есть нерв.

— У нерва есть лев.

— У льва есть гнев.

— Вот это я охерев.

Боря задумался, отставил грабли даже, мне казалось, он решает, как смешнее продолжить наши ассоциации, или просто ищет рифму. Но мысли вели его в другое русло.

— Вот бы нафигачиться после Третьяковки.

— Да нечем.

— А у меня есть одна мыслишка, — она сама ему понравилась, потому что он снова схватился за грабли и стал с особенным усердием разбивать комки.

— Только одна и поместится.

— Не, не, не, она гениальная, достойная похвалы и грамоты. Короче, можно сходить к бабке Зеленухе. Если докопаем быстро, то еще успеем к ней заглянуть.

Бабка Зеленуха была легендой всего Зарницкого, хотя и жила за его пределами. Она слыла ведьмой, женой Лешего и сестрой Кикиморы Болотной, это знали все и многие даже верили. Лет тридцать назад жарким летом случился пожар в деревне Демицы, в котором погорели все дома, кроме одного, где и жила одинокая баба Настя по прозвищу Зеленуха. В деревне погибло четыре человека, как поговаривали, каждый из них был виноват перед ней. Мы все знали их по именам, потому что среди детей ходила страшилка, будто их призраки до сих пор гуляют по лесам вокруг Зарницкого, деревни-то больше нет, только один дом и остался. Егор Миронович, говорят, жениться на ней хотел, одни рассказывали, что он плюнул в нее, когда она отказала, другие — что изнасиловал. Ее соседка Маруся якобы высадила дерево так, чтобы тень падала на ее огород, еще одна, Галина, отравила ее собаку, а маленький Фомка воровал яблоки осенью в ее саду. Мы придумывали истории этих призраков, кто-то ходил с пустой корзиной, кто-то с мертвой собакой, и пугали ими друг друга уже не первое поколение. Меня же ужасало больше следующее: вот умерли эти четверо, и остались в местном фольклоре только их имена и поступки, которые они сделали по отношению к бабке Зеленухе. Вряд ли они считали это особенно значимыми событиями в их жизнях, а может, и они были выдуманы, чтобы выставить бабу Настю ведьмой. Так живешь, а память о тебе останется не о сердце и мозге твоем, а о ноготочке или левой пятке.

Жители Демицев расселились из погорелых домов по Зарницкому, указатель с названием деревни давно убрали, и остался только один-единственный дом бабки Зеленухи. Она не переезжала в город и даже никогда там не появлялась, но все в округе о ней знали, и если и не боялись, то хотя бы испытывали легкий трепет при упоминании ее имени. Вот и мне непроизвольно пришлось сглотнуть, перед тем как отшутиться.

— И чем ты предлагаешь нафигачиться у нее? Волшебными зельями? Кровью первенцев, отданных ей жителями Зарницкого?

Боря засмеялся.

— Она же самогон гонит и приторговывает им. На что ей жить иначе, на одной только картошке с огорода? А ты думал.

О том, что бабка Зеленуха не просто ведьма, но еще и барыга, я не знал.

— Думаешь, продаст? У меня денег нет.

— Да я, короче, подумал, что это плохое как бы дело, да, но нам бутылку только. У нее же распорядок дня деревенского жителя, то есть она рано встает, поздно ложится, и вот мы, короче, как стемнеет, можем попробовать в сарай к ней забраться. Она в нем наверняка его хранит. И мы же не деньги воровать собираемся, так что это ничего ужасного.

— Еще бы предложил убить ее топором.

— Да я тебе говорю, торговать им незаконно вообще. Да и гнать, наверное, тоже. То есть я парюсь по этому поводу, так что иди в жопу, да?

Я осуждал Борю лишь секунду: уже договаривая свою фразу, я не ощущал ни капли вины, потому что согласился с его логикой. Хуже ей не будет, чем если бы она жила по законам. Пугало другое: все-таки это была не просто бабка, а местная ведьма, и хотя я всегда твердо мог сказать, что не верю в мистику, краешек моего подсознания был готов впустить немного предрассудков, несмотря на все убеждения. Теперь это стояло вопросом чести, если бы я отказался, это означало бы, что я струсил перед ней.

— Обнесем ее сарай с заходом солнца. Самое страшное, что может случиться,— она нас проклянет. Или если кроме самогона мы найдем еще прикопанного мальчика, который пытался поступить так же.

— Господи, ты можешь перестать шутить про мертвых детей? Все, погнали.

Мы поменялись с ними лопатой и граблями, и за полчаса закончили с оставшимися грядками. Я знал, что если баба Тася успеет заметить это, она попытается найти новое задание, поэтому как только мы закончили, мы побросали инструменты и побежали к воротам.

— Ба, поем дома! — крикнул я на ходу и скрылся за калиткой раньше, чем она успела разогнуться.

Садовый участок был через небольшой лесок от города, как и дом бабки Зеленухи, только с другой стороны. В принципе все вокруг Зарницкого было через небольшой лесок, такими перебежками можно было добраться и до Парижа. Ее одинокий домик, по слухам, построенный еще в прошлом веке, посерел от сырости, ему не хватало покраски. Только крыша блестела, будто бы политая нефтью. Забор гнил снизу, сверху каждая дощечка была накрыта бутылками, совсем не ведьмовскими, принесенными алкоголиками, упустившими шанс получить копеечку за них после сдачи. Почти весь двор вдоль забора был засажен кустами жасмина, крыжовника и смородины, из-за которых ее владения плохо просматривались. Но ни котлов, ни куриных ножек, ни бородавчатых жаб, ни даже обычных полосатых кошек там замечено не было. Одним летом мы с Борей забирались на дерево на краю леска, чтобы рассмотреть ее двор, но ничего особенно интересного не нашли, кроме пня, обросшего поганками.

Мы остановились напротив забора, пытаясь вглядеться, не ходит ли по двору бабка Зеленуха. Пролетела оса, стрекотали кузнечики, колыхалась нескошенная трава, а больше никакого движения не было. В окошке с настоящими резными ставнями, посеревшими вместе с домом, горел оранжевый свет, безуспешно спрятанный белыми тюлевыми занавесками. Мне казалось, это саван окутал ее дом изнутри, прикрывая еще живые дырочки в нем. Свет и белые кружева вызывали во мне воспоминания о церкви, и это сочетание меня пугало больше, чем ее зелья и проклятия.

Мы забрались обратно в лес, скрылись за деревьями и стали ждать, когда огонек в окошке погаснет. Сами мы закурили наши предпоследние сигареты за сегодняшний день, предусмотрительно оставив парочку для того, чтобы заглушить стресс после ограбления сарая. Мы прикрывали огоньки ладонями, чтобы бабка Зеленуха не следила за нами в ответ.

— Знаешь, почему она больше не баба Настя, а бабка Зеленуха? — зашептал Боря прямо мне на ухо. — Потому что однажды она намазалась болотной тиной и пошла в лес сношаться с Лешим, откуда вернулась, покрытая зелеными пятнами, словно следами от его поцелуев.

Я прекрасно знал эту историю, как и ее альтернативный вариант: после пожара деревенские мужики положили ее в мешок и избили в лесу до зеленых синяков. Эта версия пугала меня больше, хотя и в ее правдивости я не был уверен. Боря рассказал историю про Лешего потому, что в лесу она звучала куда внушительнее. Он постучал по обросшему мхом пню, и мне показалось, будто мокрыми листьями запахло еще сильнее.

— Смотри, у него как будто глаза! Ты это видишь, смотри!

Он тыкал в бугры мха на неровной коре до тех пор, пока я действительно не увидел эти самые глаза. Это было сложно, но вскоре я смог настроиться на его воображение и увидеть пень, как он хотел.

— Тыкай его осторожнее, а то тоже вернешься в город, покрытый зелеными пятнами.

Боря схватил палку с сопливыми коричневыми листьями, готовыми в ближайшие месяцы превратиться в перегной, и ткнул ею меня. Я нашел себе оружие повнушительнее, сук-рогатку с паутинкой между веточек, и у нас затеялась настоящая перепалка. Мы тыкали друг в друга нашими отвратительными мечами, пачкали одежду и лица, а потом Боря вообще стукнул меня этой палкой по рукам до красноты кожи, и мы почти подрались. Ничего серьезного, изваляли друг друга в грязи и палых листьях, и я уже отчетливо представлял разочарованный взгляд бабы Таси и ее ворчание. В лесу мы могли так играться до сих пор, в школе же мы оба старались вести себя серьезнее для учителей и взрослее для наших сверстников.

Пока мы возились, свет в окошке бабы Таси погас. Лес тоже обращался во тьму, у меня был фонарь, только с его помощью мы могли найти дорогу. Для уверенности мы подождали еще минут десять и перелезли через забор. Мы оба спрыгнули ловко и практически бесшумно, бабка Зеленуха могла разве подумать, что тут бегают коты, если они все-таки решаются забраться в ее двор. Боря достал молоток.

— А почему не топор? — зашептал я.

— Задолбал со своей достоевщиной.

— С твоей, не я же это придумал. А думаешь, когда мы долбанем молотком, она не проснется?

— Проснется. Но она же бабка, ей долго сюда идти. Мы схватим самогон и побежим обратно в лес, она не успеет не только нас опознать, но и понять вообще, мы ли это или черти какие. Нормальный план?

Я пожал плечами, другого у нас не было. Я никогда не сбивал замки, да и Боря наверняка тоже, а то бы я обязательно уже знал эту историю, поэтому долбануть нужно было посильнее для надежности. Когда мы свернули к сараю, замка на нем мы не обнаружили, дверь кокетливо приоткрывалась, будто бы и приглашала нас войти.

— Может, уже кто-то самогон скоммуниздил, — сказал Боря.

А мне больше хотелось верить в нашу уникальность, что никому до этого не приходила такая идея, поэтому бабка Зеленуха не запирает сарай. Боря зажег фонарик и спрятал его луч в кулак, чтобы лишний раз не освещать дом. Я потянулся к одной из половинок дверей, она предательски заскрипела, а Боря дал свету фонаря волю и отпустил его.

И тут мы увидели в желтом луче фонарика настоящую ведьму. На столбце из гниющих ящиков сидела старуха с распущенными длинными волосами в тоненькой, прилипающей к телу застиранной ночной рубашке. Ее неказистое тело будто бы сковывали зарастающие суставы, отчего она казалась неестественной и деревянной. Волосы поредели, но сохранили свою пушистость на кончиках, они едва прикрывали череп. В руках ведьма держала самокрутку, а из ее рта валил дым. Ее губы показались мне чересчур яркими и живыми для столь древней старухи, сереющей, как ее дом.

— Пошла вон отсюда, вредители проклятые! — вдруг закричала бабка Зеленуха и обернулась в нашу сторону так быстро, как змея, собирающаяся откусить нам головы. Повторять второй раз было не нужно, Боря выругался, мы сорвались с места и помчались к забору.

— Прошу прощения, — зачем-то крикнул ей я, будто бы это могло ей сделать легче или помирить нас. Мы перепрыгнули через забор, не стесняясь шуметь, и еще бежали по лесу всю дорогу, пока почти перед нами не открылось шоссе. Мы остановились и оба, будто договорившись, склонились пополам, пытаясь наладить свое дыхание и утихомирить взбесившиеся сердца. Я достал нашу пачку сигарет.

— Она нас прокляла! Ты слышал, она сказала о проклятии, да?

— Она сказала, что мы проклятые, а не то, что она собирается как-то колдовать над нашими судьбами.

— А может, мы уже?! И сегодня ночью мы превратимся в жаб, и нас раздавит мусоровоз!

Я почесал лоб, после того, как я увидел ее, я не мог думать ни о чем больше. Баба Тася ходила в косынке, под которой у нее прятались темно-серые волосы, мешающиеся с остатками черных, она была как новенький асфальт. Если она снимала платок, то ее волосы оставались под заколкой, а после душа она надевала полотенце на голову. Я даже не мог припомнить случая, когда я видел ее распущенные волосы или одетой лишь в ночную сорочку. Иногда мне показывалась ее голая шея, но она не казалась такой старой, изъеденной жизнью до огрызочка. Бабка Зеленуха была белая как ее занавески, и огонечек от ее самокрутки горел, как лампочка. Жизнь теплилась и в ее словах; злобная, обиженная, будто бы она хотела прихватить с собой еще парочку детских душ, прежде чем погаснуть. Это могло оказаться глупостями, может быть, она не всегда была такой страшной, все-таки мы застали ее в момент ее одиночества. Тем не менее я думал, что в тот час она могла спокойно засунуть нас в печь, как Баба Яга.

Однако я умел сохранять лицо, какие бы страхи меня ни одолевали.

— Максимум, что может случиться, это то, что она расскажет моей бабке или твоим родителям. Но вряд ли, Зеленуха же в город не выходит и живет одна в деревне.

После этого мне вдруг стало мучительно стыдно, что я нарушил покой старой женщины, решившей перед сном покурить в рубашке в своем же сарае. Может быть, она испугалась еще больше нас, а может, действительно осыпает нас проклятиями. В любом случае, мое лицо оставалось спокойным, и я подкурил две сигареты, для себя и для Бори.

— Ну нахер этот самогон, — сказал он и сплюнул. Боря выпрямился и вдруг рассмеялся, он мог легко избавляться от стресса, как собака, забравшаяся в лужу и отряхивающаяся от грязи. Согнулся от смеха — и вот уже Боря снова был готов к новым приключениям.

Вечер и утро окрасились в неприятный оттенок от нашего поражения. Каким же я героем мог стать, что доказать бабе Тасе, если решил обнести беззащитную бабку на самогон, да еще и испугался ее до чертиков. Я все смотрел на свою бабку, и видел в ней только отпечатки старения, но все еще не окончательного увядания. Да, в ней не было молодости, но и смерть еще не звала ее к себе. А когда-нибудь, может быть, совсем скоро, лет через пять, и она начнет высыхать. Если, конечно, смертельная болезнь, поражающая здоровых людей, не заберет ее раньше.

Баба Тася видела, что я рассматриваю ее, но в ответ только озадачено хмурилась. Утром она подошла ко мне и вручила деньги, больше, чем обычно давала на карманные расходы.

— Держи. Купишь себе чего-нибудь в Москве.

Первым делом я подумал купить пива. Потом я решил, что, может быть, я и правда мог бы приобрести что-нибудь в Москве, но у меня не появлялось никаких желаний. Вот Боря хотел себе швейцарский нож, кассету Наутилусов, попрыгунчик, перчатки, и зачем-то ему понадобился альбом для фотографий. Наверняка он мог бы перечислить еще десяток вещей, которые ему бы хотелось иметь. Я долго думал, ничего не приходило мне в голову, и единственное, что я нашел в своих мыслях, — мне немного нравилась идея иметь фотоаппарат. Но на него мне было не накопить и до конца школы. Да и это желание казалось смутным и неярким, будто бы это не я на самом деле хотел, а подумал, что неплохо было бы мечтать о фотоаппарате, это выглядело как достойное желание.

Я специально вышел пораньше, чтобы поразмыслить над этим вопросом. Если бы я купил нам с Борей пива, у меня бы еще оставались деньги и я все еще мог бы купить себе что-то в Москве или поразмыслить еще раз и сохранить их до появления настоящих желаний. Я постучался к дяде Виталику — в это время он собирался на работу — и вывез в коляске Толика-Алкоголика. Не каждый день, но по возможности я стал вывозить и забирать его с улицы, за что соседи были мне благодарны, особенно тетя Лена. Она говорила:

— Спасибо, Гришка, а то ведь нам еще с ним в квартире ночевать, сил нет никаких.

Я не понимал, что такого плохого было в Толике-Алкоголике, ну разве что им приходилось его мыть. Мне и в четырнадцать лет он казался занятным, даже спустя три года после знакомства мне иногда удавалось выудить из него новую фразочку. За это время он запомнил меня, узнавал и даже называл меня по имени. У меня была цель надрессировать его, чтобы он выучил, кто новый генсек страны, но пока это не увенчалось успехом. Баба Тася говорила, что в психушке, в которой ему и место, часто спрашивают, кто управляет страной и какая сегодня дата. Дни сменяли друг друга, Толик и за своим языком едва мог следить, не то что за календарем, а вот ответ на первый вопрос, мне казалось, я когда-нибудь сумею вдолбить в его разжижающиеся мозги. У меня был оригинальный собственный метод, я им очень гордился, хотя пока он и не имел действия. От одного мужика с улицы я услышал фразочку из народного фольклора в стиле Толика-Алкоголика, только появившуюся позже, чем он пропил свои мозги.

Она звучала так: «На недельку, до второго закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева — будем пить по-прежнему».

Но Толик-Алкоголик не только не хотел ее запоминать, но и злился, видимо, потому, что не понимал ее. Сегодня был день не для тренировок, а для проверки знаний. Закатывая тележку в лифт, я спросил у него:

— Кстати, а кто сейчас стоит во главе страны?

— Не твое собачье дело, — тут же нашелся он. Я не обиделся и даже отдал ему один из своих бутербродов, которые баба Тася дала мне с собой.

— Что же делать, — сказал я, все еще размышляя про деньги.

— А делать нечего, — глубокомысленно поддержал меня Толик.

Надо пить. Я похлопал своего веселого дружка по плечу и помчался по направлению к дому Бори. Алкоголь еще нигде не продавался, но я знал, что Димка торгует им с рук по завышенной цене в своем самодельном кинозале, а иногда и по ночам, особенно отчаявшимся пьянчугам.

Дашка от них съехала, она ушла после девятого класса в техникум в Василевске, и по его окончанию собиралась там и остаться, потому что не хотела работать на заводе, как ее родители и брат. Она по-прежнему писала стихи, но ее ожидала работа бухгалтера. А вот Димка все еще оставался на заводе и жил вместе с семьей, он, в отличие от других детей Синюгиных, никак не изменился.

Дверь мне открыл Ванечка. При виде меня его глаза потемнели, он весь напружинился и выставил руки ребрами ладоней ко мне. Он больше не ходил в бассейн, теперь Ванька занимался карате.

— Мама! — заорал он во все горло, — Он опять пришел, я сейчас его выгоню!

— Я расчесываюсь, Ваня! — послышался хриплый голос Софьи Петровны из ванной комнаты. Отчего-то Ванечка считал меня своим злейшим врагом. Дрался он больно, и уже близился час, когда он мог бы меня перебороть, несмотря на разницу в возрасте. Хорошо, что старшие Синюгины не поддерживали его в ярости, они были даже иногда мне рады, одним ребенком больше, одним меньше в доме, за своими делами они этого даже не замечали.

Мимо меня прошел Боря с зубной щеткой в руках, вовсе не удивленный моим появлением. Он на ходу схватил Ваню и закинул его на диван в комнате родителей.

— Привет, я сейчас быстро, с Сабиной сегодня Наташа погуляла уже.

— У меня есть классная тема, скоро увидишь.

Боря попытался войти в ванную, но был выгнан оттуда с таким же маминым возгласом, только вместо Вани стал Борька. Он пожал плечами и пошел чистить зубы у раковины на кухне.

Я проник в комнату к Боре и Димке. Он завязывал галстук, стоя перед зеркалом.

— Привет, пиво продай мне.

— Ничего я вам не дам, лоботрясам недоделанным. Отстань.

Я достал деньги и протянул ему. Димка действительно никогда просто так не угощал нас пивом, хотя и в первый раз мы попробовали его благодаря нему, когда попросили купить его за наши средства в магазине, где не продавали несовершеннолетним. Он посмотрел на мою протянутую ладошку с деньгами, секунду поколебался, а потом полез под кровать, откуда выудил двухлитровую баклашку.

— Хорошей экскурсии в столицу, малолетка.

Из-за двери показалась голова Наташи с двумя тоненькими косичками.

— Станете, как папа, скоро, — прошептала она и с укором покачала головой. Их отец, Федор Алексеевич, действительно сдавал в последний год и все чаще уходил в запои на целые выходные, но пока что удачно выплывал из них в рабочие будни.

Пока Боря одевался, я провалялся у него на кровати, стараясь никому не мешаться в утренней панике, творившейся в их доме, пока Синюгины собирались на работу и в школу.

По пути к школьному автобусу Боря все тараторил:

— Когда я посмотрел сегодня с утра в окно, знаешь, что я увидел? Черную кошку! Она типа не перебегала мне дорогу, потому что я же стоял на балконе, но она же была там, и как бы считай, что всему дому переходила дорогу, ведь она шляется около него. Думаешь, это может быть связано с тем, что Зеленуха нас прокляла?

— Она нас не проклинала, она вообще даже не пыталась.

— А ты приколись, да, если она на нас разозлилась, и как бы месть сегодня будет, и наш автобус попадет в аварию, и вот из-за нас не только мы погибнем, но и вообще наш класс и даже параллельный.

— Тогда это будет не из-за нас, а из-за бабки Зеленухи, потому что все-таки, согласись, неравноправная месть.

— А если вообще вся Третьяковка обвалится? Типа там стены старые или проводка перегорит. И тогда не только класс, еще и люди в галерее, и даже картины в придачу.

— Ага, и все из-за того, что мы открыли дверь чужого сарая.

— Не, ты не преуменьшай. По сути, да, мы ничего не сделали, как ты и говоришь, просто забрались на чужой участок и заглянули внутрь. Но важны же намерения, что у нас типа было в душе тогда, а было там все хреново.

— За намерения не сажают. Только за неудачные попытки, а это никто не докажет.

Пиво мы решили оставить на обратный путь. У автобуса уже толпились школьники, и я сразу различил Надю Ларионову. Она была выше большинства девочек и ходила в ярко-красной куртке цвета пионерского галстука. Не только ее одежда, но и будто бы природные данные призывали остановить на ней взгляд. Ее губы тронул блеск перламутровой помады, и то ли раньше она никогда не красилась, то ли я обратил внимание на это впервые, а я ведь долгие годы рассматривал ее при любой возможности. Когда нас начали запускать в автобус, я ловко протиснулся за ее спину и занял место за ней.

— Хочешь, я с ней заговорю? Или с подруженцией ее, Бабицкой Олесей, так ее вроде зовут?

— Ага, и чего ты им скажешь?

— Да сейчас разберусь, — Боря уже встал со своего места, чтобы их окликнуть, но я одёрнул его.

— Не смей.

За это время я несколько раз говорил с Надей, но все наши слова были ни о чем. Какой урок у вас сейчас? Тебе говорили, что у тебя странные родинки? Передай всему классу, что математичка заболела. Возьми ключ от раздевалки. Сегодня на концерте выступаешь? Я буду читать стих.

У Нади была компания из девочек, не слишком замкнутая, периодически к ним примыкал кто-то еще, иногда они даже общались с мальчиками. Я бы мог попробовать влиться, но я учился в параллельном классе и все как-то не находилось случая. Тем более, если быть до конца честным перед собой, отчасти мне нравилось наблюдать за ней со стороны, хотя, конечно, и хотелось стать ближе. Недавно я вычислил, что она поссорилась со своей компанией, целый день ходила одна обиженная по школе, это был неплохой шанс. На следующее утро Олеся Бабицкая отбилась от стаи девчонок и приняла сторону Нади, и с тех пор они ходили вместе. Олеся была тихая-тихая, на ее фоне Надя сверкала, как звездочка.

Боря вечно был голодный, ни денег, ни бутербродов ему не положили с собой, поэтому первым же делом мы разделили мою еду, собранную бабой Тасей. Потом долго пялились в окно, смотря на жизнь за пределами Зарницкого. В основном там мелькали бесконечные уже зеленые поля, линии проводов и блеклое серое небо. Иногда мимо пробегали леса и маленькие деревни. Мне было странно видеть особенно их, как там люди занимались своими повседневными делами, копались в огороде, шли на работу, сидели на остановке, в то время как мы вырвались из своего обычного жизненного уклада. Все мы должны были заниматься в школе, я наизусть мог пересказать расписание сегодняшнего дня, но мы катились всем автобусом в Москву. Может быть, со стороны мы и выглядели обычно, дети, ездящие по экскурсиям, не казались новинкой, но для нас это было приключением даже несмотря на то, что несколько месяцев назад на этом же автобусе мы всем классом ездили в театр в Василевске.

Когда мы подъезжали к Москве, Боря увлекся разговором о чемпионате по хоккею с Бубковым за соседним креслом, и я положил голову на переднее сиденье, чтобы прислушаться к Наде и Олесе.

— Она пишет, что у нее с ее мужиком пока нет телефона там,— говорила Надя, голос у нее был взвинченный, похожие интонации часто появлялись у Бори.

— Сука тупая, — ответила ей Олеся грубее, чем я ожидал от нее.

— Неужели во всей Феодосии не найдется ни единого телефона? Может, ее мужик — нищеброд, окей, но у него должны же быть знакомые, или до моей мамы он маялся один-одинешенек во всем белом свете? Бедняга какой, так жалко, что сейчас расплачусь.

И она действительно расплакалась, только немного позже. Тогда Боря стукнул меня по плечу, чтобы поделиться новостью, что кого-то укачало в автобусе, и я не смог услышать продолжение разговора. Надя меня взволновала, она сама была для меня тайной, но вот теперь у нее появился еще один болезненный секрет, который мне хотелось раскрыть.

Мы въехали в прекрасную задымленную торопливую Москву. Она украсилась в красный: висели красные флаги, громыхали красно-желтые трамваи, где-то в центре стояла сама Красная Площадь. Мы проехали под лентой с надписью «Перестройка, демократизация, гласность», для меня тогда это были просто слова, но я чувствовал, как от них электризуется атмосфера.

Я несколько раз ездил в Москву с бабой Тасей, еще чаще посещал ее с мамой, она любила этот город, и, кажется, мечтала когда-нибудь остаться в столице навсегда. Но Москва до сих пор поражала. Здание Третьяковской галереи меня впечатлило не сильно, я больше смотрел на домики вокруг и модных людей. Глядя на наши таблички с номерами классов, нас пропустили без очереди, несмотря на то, что мы уже не казались совсем малышами. Да и эти таблички были нам ни к чему, мы стали достаточно разумными, чтобы не потеряться без них…

В галерее я испытывал странное, до этого неизвестное мне наслаждение, я находил картины и художников, про которых читал раньше, будто ставил плюсики над выполненным домашним заданием. Только никто меня не проверял, я был сам себе судья, поэтому впервые я хвалил себя. Перед всем классом я не стал бы выпендриваться, тем более нашего экскурсовода слушали без особой охоты, но я рассказывал Боре случайные факты, всплывающие в моей памяти. Он же внимательно следил за ходом моих мыслей, стал притихшим, и я почувствовал себя рядом с ним взрослым, способным что-то дать ему. Красоту картин я воспринимал через знания, и те, про которые я читал, казались мне особенно яркими, я рассматривал их с удовольствием. Боря тоже периодически с восторгом подбегал к какой-то картине, он умел видеть красоту в них и сам, но каждый раз немного разочаровывался, если мне было нечего рассказать ему. Все это время я поглядывал на Надю, она что-то обсуждала с Олесей, иногда они вместе начинали смеяться над чем-то, тыкали пальцами в сторону какого-то особенно невнятного лица на картине. Несколько раз, когда я знал, что сказать о каком-то произведении, я проходил мимо и рассказывал о нем Боре, но Надя не обращала на меня внимания.

В один момент я увидел, как она забежала вперед в соседний зал, и я проскользнул за ней. Она встала у знакомой мне картины, я сразу вспомнил, что это «Княжна Тараканова», я видел ее в иллюстрации к книге, но мне никак не приходил в голову ее автор. Мне самому стало интересно, поэтому я без лишнего стеснения подошел к Наде и прочел под картиной имя художника — Константин Дмитриевич Флавицкий.

— Какая она красивая, вся залита светом. У нее лицо, как у античной статуи, — сказала Надя, не оборачиваясь.

Меня обдало жаром, я силился вспомнить, что же я читал о ней. С Борей факты лились легко, а сейчас будто снова я стал чистым, ничего не знающим листом. Постепенно буковки сложились в моем воспоминании, но они показали мне лишь макушку айсберга, окончательно я так и не вспомнил все.

— Знаешь, кто это? — спросил я.

— Напомни.

— Это самозванка, выдающая себя за дочь императрицы Елизаветы. Она была очень красивой и крутила мужчинами, типа многие из-за нее обанкротились. Еще она путешествовала по другим странам, там она тоже выдавала себя за всяких именитых особ, или как это сказать. Вот, а в России княжна хотела заявить свои права на власть, и даже вокруг нее собралась как бы оппозиция. Но по приказу Екатерины ее отловили, допросили и посадили в темницу. А потом говорили, что в Ленинграде случилось наводнение, и там она утонула. Но это неправдивая история, романтизированная, вот, на самом деле она умерла от какой-то болезни. Посмотри, внизу вода, и оттуда к ней выползают крысы, тоже пытаются спастись от наводнения.

Крысы подступали к ее платью, оно их закрывало, и может быть, они даже забрались под него, в надежде спрятаться. А может, и чуяли скорую добычу. Княжна запрокинула голову в ужасе, она истомилась и будто бы молилась не о спасении, а о том, чтобы это все скорее закончилось. Ее плечи и шея были открыты, виднелись выступающие сухожилия, кожа блестела в лучах солнца, насмешливо освещающего ее из окна. Там, за ним, люди борются со стихией, или даже живут своим обычным распорядком, а она, такая молодая и красивая, встречает последние лучи.

— Интересно про ее авантюры. А лицо у нее такое, будто ее шею целует любовник.

Надя развернулась от картины и пошла обратно в зал, где экскурсовод пытался вложить хоть что-то в наши бесполезнее головы. А я остался рассматривать княжну дальше. В ее красном платье, с темными волосами и болезненно белой кожей, она вдруг стала напоминать мне Надю. У меня появилось стойкое взрослое желание оказаться тем ее незримым любовником, о котором она говорила.

После этого разговора Надя уже не отлипала в музее от своей Олеси Бабицкой, она даже держала ее за руку. Я все смотрел на нее, ждал еще одного хорошего момента, но девочки ушли в свой маленький мирок, не обращали внимания ни на экскурсовода, ни на одноклассников, и ходили от одной картины к другой и о чем-то переговаривались.

В один момент мы все-таки встретились взглядом. Надя вдруг показала пальцем в мою сторону, рассказывая что-то Олесе, потом откинула голову, и мне даже почудилось, что она изображает княжну Тараканову с картины. Когда Надя снова кинула на меня взгляд, она поняла, что я все видел, засмеялась и без смущения помахала мне рукой.

В этот момент передо мной возник Боря.

— Ты посмотри, она так смирилась, что он ее украл, она ведь была царской дочерью, и разве она могла разве ожидать такого? Они же не любили друг друга, девица вообще не знала его.

Я попытался отодвинуть Борю, чтобы посмотреть на Надю, но она уже снова повернулась ко мне спиной и рассматривала с подружкой другую картину.

— Ты обалдел?! Я вообще не понимаю, что ты говоришь.

Боря тоже стал меня толкать, пока на нас не шикнула Марина Васильевна. Мы утихомирились, хотя я был еще зол, и Боря продолжил шепотом.

— Вот смотришь на картину, думается, что он ее спас, да? Ну ты посмотри, типа Царевич спасает прекрасную девицу, Елену, кажется, как раз Прекрасную. А нифига, я как раз Ванечке сказку читал, подумал, что ему прикольно будет, он же тоже как бы мог быть Иваном-Царевичем, ну если так посудить. И вот в этой версии Волк просто ее крадет, и они уезжают с ней. Никакого спасения от Кощея Бессмертного и даже никакой любви там не было.

Я, наконец, сообразил, о чем он говорит: за его спиной висела картина Васнецова «Иван-Царевич на Сером Волке». Я подошел поближе, чтобы ее рассмотреть, но Боря все мешался своими комментариями про Елену Прекрасную.

— Он даже в названии не указал ее! А что, думаешь, ей просто могло понравиться, что ее украли? Есть же такие телочки.

Никто из персонажей меня не впечатлил, как Борю, я больше смотрел на туманный злой лес, будто бы почувствовал себя Иваном-Царевичем сам. Я только подумала, что раз Елена простоволосая, может быть, перед тем, как они с волком побежали через синие леса, заметая хвостом озера и тропинки, Иван-Царевич ее того.

— А еще это так несправедливо, что, считай, Иван-Царевич ему только конем заплатил, а Волк ему и жар-птицу, и золотого коня, и телочку, и еще и к жизни вернул.

Столько чудес за одного коня, этот волк был очень щедрым. Я представлял себе все, скорее, наоборот: отдать все на свете за одно чудо. Вот я бы все отдал за одно-единственное чудо, правда, у меня ничего не было, чтобы я мог предложить это чудотворцу или Серому Волку.

После экскурсии я зашел в магазин при галерее. Там я купил открытку с Княжной Таракановой Флавицкого. Я тогда сомневался, оставить ли ее себе или, может быть, подарить Наде, раз та ей так понравилась. В моем воображении она должна была с радостью принять ее и понять, как я люблю искусство. На этом фоне мы бы с ней сошлись, я бы рассказывал ей, что прочитал, Надя бы жутко впечатлилась, хотя несомненно знала бы больше меня. Так бы мы и полюбили друг друга.

Нас покормили в столовой, слишком просматриваемой, чтобы мы с Борей успели выпить пива. Потом нас снова погрузили в автобус, хотя обещали, что мы еще погуляем по Москве, и обманутыми повезли обратно в Зарницкий. Мы с Борей были злы, нам хотелось приключений в столице, а теперь нам оставалось только думать о том, куда бы пойти пить это наше пиво в скучном городе. Я сидел у окна, наблюдал, как тянутся за ним набежавшие облака и гнутся деревья под усилившимся ветром. Казалось бы, я мог смотреть на что-то, чего не увидеть в Зарницком, но привычные картинки меня успокаивали. Я держался за рюкзак, думая, подарить ли эту открытку Наде или нет, и уже на подъезде к городу решил поделиться своими терзаниями с Борей.

— Подари, чего ты мнешься, девчонки любят подарки.

В этом вопросе я мог доверять Боре чуть больше, чем себе, он несколько месяцев близко общался с одной девочкой из соседней школы, пока она не решила, что не любит его. В то время как я переваривал его ответ, Боря просунул руку в щель между сидениями и дернул Надю за кофту.

— Чего?

Боря подтолкнул меня плечом.

— Тебе картина понравилась. Я тебе открытку с ней купил, возьмешь? — картинка лежала у меня под рукой в рюкзаке, я быстро достал ее, избежав вопросов, о чем я говорю. Олеся громко цокнула языком, видимо, я ей не нравился или мальчики в целом были ей не особенно приятны.

— Ой, спасибо, как это мило, прямо вообще. Поставлю ее у себя в комнате.

Я отдал ей открытку. Что я мог еще сказать? Я люблю искусство, приходи ко мне, я тебе расскажу о нем? Ну да. Боря снова толкнул меня в плечо.

— Ты кстати похожа на эту Тараканову с картины.

— Ого, а вот это уже поворот. Спасибо, Гриша.

Она улыбнулась не то чтобы неловко, а скорее показывая своей подружке, что видит мое смущение. Надя уже собиралась отвернуться, как Боря снова дернул ее за кофту.

— Слушайте, а хотите с нами бухнуть? У нас пиво есть, не так много на четверых, но может, еще успеем сходить в магазин.

Сначала я подумал, что это полный крах, но Надя неожиданно быстро ответила.

— Хочу! А я все ждала, когда появятся эти подростки, предлагающие мне выпить, о которых все говорил мой папа.

— А я, пожалуй, пас, — тут же отозвалась Олеся.

Одновременно я жутко обрадовался, но в то же время будто бы немного и разочаровался. Надя в моих глазах и правда стала отчасти княжной Таракановой, мне казалось, она выдавала себя за умницу, пишущую сочинения на отлично, а путь к ней лежал через предложение выпить пива после экскурсии.

Надя снова увлеклась разговором со своей подругой, наверное, она уговаривала ее пойти с нами, потому что когда они выбрались из автобуса, Олеся ушла, не попрощавшись. Боря вызвался купить еще алкоголя, мы знали магазин, в котором продают несовершеннолетним, а мы с Надей остались вдвоем.

— Тебя родители не будут искать? Во сколько можно прийти домой?

— Папа у меня нерасторопный, каждый день часов до девяти вечера засиживается в школе. Он же работает учителем русского и литературы, только не у нас. Но я могу и позже прийти, он, конечно, расстроится, но ругаться не станет.

Вернулся Боря, и мы пошли ко мне на садовый участок. Я не брал с собой ключи, но к терраске примыкало крыльцо, скрытое деревьями от соседей, где можно было посидеть. Высоких тем мы не касались в общении, никакого искусства, пару раз Надя говорила о перестройке, но мы не развивали эту нить далее. Впрочем, ничего низкого или противного тоже не было, я боялся, что Боря может начать активнее пошлить при девочке, но он, наоборот, подсобрался. В основном мы обсуждали наших учителей и одноклассников, и оказалось, Надя любила позлословить. На пьяную голову меня всегда тянуло к какой-то нецеленаправленной активности, сам того не замечая, я постоянно забирался и снова съезжал по перилам, все раздумывая, не залезть ли мне на крышу. Боря становился резким, ему хотелось подраться со мной или покидать бутылки об стены, но пока он только пинал камни, неумело насыпанные в грязь перед крыльцом.

А Надя вот разрыдалась, когда Боря спросил, кем работает ее мать.

— Эта шмара кинула нас!

Надя залилась громкими пьяными рыданиями и спрятала лицо в колени. Я тут же снова съехал по перилам на несколько ступенек ниже нее и сел напротив. Она не поднимала головы, и я обнял ее вместе с ее намокшими коленками и погладил по волосам.

— Чего она кинула? Ты расскажи, чего она кинула, — говорил Боря.

— Мама ездила в командировку и там нашла себе мужика. И она вернулась, собрала вещи и порвала с папой, сказала, что уедет к нему! И меня с собой не взяла! Сказала, что вот окончу школу, и тогда я, конечно, могу приехать к ним на море! А сейчас она даже мне не звонит, а мой папа, он тюфяк, не может ее вернуть, он очень хороший, но совершенно мягкотелый!

Я едва разбирал ее слова за слезами, и совершенно не мог понять, как такое возможно. Моя мама (если бы она не умерла) никогда бы не оставила меня, только через смерть она могла это сделать. А что за мамы такие, которые уезжают к любовникам, бросая детей, я не знал. Я гладил ее по волосам и на самом деле жалел ее, но не находил нужных слов, потому что все непонятное пугало меня. Боря совал ей сигарету, пытаясь просунуть ее к коленям, пока не добился, чтобы она подняла лицо и взяла ее.

— Может, она вернется еще, надоест ей мужик, и вернется к вам, — говорил он.

— Прости меня за мои сопли, я же знаю, что случилось с твоей мамой, — сказала Надя, посмотрев на меня своими опухшими глазами. Она, конечно, не знала ничего, ни как она нашла что-то у себя в груди, ни как искала деньги, ни как растворялась в постели в больнице. Но я не мог винить ее за это, у нее было другое горе, и в этом случае у меня выходило это признать. То, что мы с бабой Тасей тоже несли разные печали, у меня не укладывалось в голове, а вот у Нади была совсем другая мама.

— Ты привыкнешь потом, — сказал я, не до конца уверенный в своих словах.

— Я так злюсь не нее, не представляешь, иногда мне даже хочется, чтобы она утонула там на море. Ты тоже злился?

На болезнь да, на тетю Надю и дядя Кирилла тоже, на бабу Тасю, но вот на маму я не злился. Надя протянула руку и потрогала по очереди мои родинки на лице. Не знаю, был ли это удачный момент, возможно, он являлся как раз наихудшим, но если бы она не отвернулась, чтобы поджечь сигарету, я бы поцеловал ее.

— А у моего папы есть племянник, это кто мне, троюродный брат же получается? Неважно. Короче вот он жил у другой телки полгода, а потом все равно к жене вернулся. И она его простила, потому что они вот еще одного ребенка сделали. И до этого у них был сын, как бы дети, они объединяют, а ты же их дочь, так что она, может, ненадолго.

Отец Бори мог и изредка вмазать своей жене, но отчего-то у него уложилось в голове, что семья — это нерушимая структура, которая все должна перенести вместе. Может, он так думал, потому что жена от него и не уходила, мне казалось, что она по какой-то странной причине любит его.

— Да не хочу, чтобы она возвращалась! Пусть вообще больше не появляется в нашей жизни, уродка моральная!

Надя стукнула рукой по ступеньке над ней, и, видимо, задела локтем по той болезненной точке, от которой немеет и колется все до кончиков пальцев, она взвизгнула и стала ее тереть. Ее кости все были длинными, от этого они казались особенно ломкими, и я испугался, что она их повредила. Надя расплакалась еще сильнее, а я стал тереть ей локоть, разгоняя кровь и проверяя целостность костей. Но плакала она, как казалось, не от боли.

— Дура, дура, дура! — повторяла она. А потом она вдруг на мгновение смягчилась. — Но вообще она имела право уехать искать свое счастье.

И снова зарядила эту свою «дуру». Обычно многоречивый Боря говорил мало, оставлял мне поле для деятельности. Это было благородно с его стороны, потому что он хорошо умел успокаивать, я испытал это на собственном опыте, меня до сих пор иногда накрывало мыслями о смерти матери.

— А ты новорожденных котят видела? — спросил вдруг я, немного не ожидая сам от себя этого. Я подумал, что вышло бы здорово, если бы ее утешило нечто милое, например, пушистые котята. Проблема состояла только в том, что у меня их не было.

— Видела маленьких, но новорожденных нет, — оторопело ответила она и даже прекратила обзывать свою мать.

— У нас тут кошка в подвале родила котят вчера. Я ей коробку с тряпкой принес, они там спят.

— Ого, покань, — сказал Боря, не раскрывший меня.

— Они правда сейчас похожи скорее на крысят, чем котят. Они такие интересные, значит, мама-кошка, она черепаховой расцветки, белая с рыжими и черными пятнами, а отец-кот, видимо, серый. Потому что там котята есть и серые, и рыжие, и черные. Белых только нет. Один рыжий совсем пушистый, остальные скорее гладкие. Носы у них у всех розовые, как у тебя пальцы на морозе.

Мама рассказывала, что в детстве, когда я плакал, она всегда могла меня отвлечь, переключить внимание на что-то другое. Взрослые тоже так отвлекаются, например, на телевидение или гороскопы. Ее напутствие мне помогло, Надя перестала плакать и полезла искать со мной несуществующих котят. Мы облазали весь подвал и ничего не нашли, зато Надя перестала плакать и обзываться. Я не был раскрыт, коробка для кошки действительно существовала, я поставил ее еще прошлым летом, но Мурка не поняла моих добрых намерений и не спала в ней.

После мы стояли с сигаретами расстроенные, даже я, отчего-то я немного надеялся на чудо, что котята и правда там будут, какими я описал. Но зато мы все казались спокойными.

— Мне легче стало, правда, когда я все рассказала. То есть я уже обсуждала это с подругами, но это не так здорово, как поделиться переживаниями с малознакомыми людьми. Вам же нет смысла мне врать. Или все дело в алкоголе, гуляющему по моему инфантильному телу. Но в любом случае, это было круто. Можем стать и куда менее малознакомыми людьми, если захотите.

Она смотрела на меня, будто бы я тут был самым главным. Я закивал.

— Конечно. Мы тебя проводим до дома, а завтра, может быть, у нас еще что-то будет. Или попозже немного. Но надеюсь, это твое заявление не перестанет быть актуальным утром с пришедшей головной болью, да. В общем, мы еще позовем тебя гулять.

— Здорово, — Надя даже снова улыбнулась своими кривоватыми зубками.

Мы повели ее домой. Голова кружилась, она жаловалась несколько раз на это, но мы с Борей стойко молчали, потому что хотелось показаться крепче. Вон, Надя, смотри, сколько мне нужно, чтобы напиться. Впрочем, гордиться было нечем, чем дольше остаешься трезвым, тем хуже организм защищает тебя от алкоголя. Ее папа даже не посмотрел на нас, забрал Надю в квартиру и только покачал головой. Я видел, как он нежен с ней, несмотря на то, что от нее пахло пивом, и от этого я еще больше почувствовал тепло к ней.

А потом мы снова пили в выходные, и в будние дни гуляли на трезвую голову.

Глава 5. Вернулся и занял мою комнату

Лето прошло, закончился и первый учебный месяц. Начинало холодать, но мы с Борей все не хотели переодевать наши спортивные куртки. Надин папа каждый день совал ей с собой шапку, и она милостиво соглашалась положить ее в сумку, чтобы ее тревожный отец беспокоился меньше. Ее тоска прошла довольно быстро, я мог только завидовать, она навещала ее снова лишь иногда. Тогда она начинала злиться, в ней хранилось много энергии на такие вещи. Надя оказалась бодрой и удивительно злобной девочкой. Доброта в ней тоже была, просто она умела становиться колкой и обидной, как терн с его кислыми ягодами. Моей влюбленности к Наде это не убавило, может быть, даже наоборот, мне нравилось изучать ее, я это делал до сих пор, так как не так легко было победить уже сложившийся ее образ в моей голове.

Сегодня я валялся на еще зеленой траве, смотрел в тускловатое, но до сих пор солнечное небо и курил. На самом деле я выпендривался, представлял себя героем фильма. Рядом на поляне Боря и Надя играли в бадминтон, шумели и громко переругивались, отпугивая всех других претендентов посидеть с нами на лужайке под солнцем. Это Надя как-то принесла ракетки, и Боря подхватил эту активность, меня тоже иногда веселило поиграться с ними. До этого я бросал воланчик с Надей, теперь должна была настать моя очередь с Борей, но я слег с мигренозными пятнами перед глазами. Сегодня я стал исследователем, пробовал смотреть на солнце, чтобы понять, усиливаются ли они на свету, казалось, что да. Когда меня все-таки затошнило, я, наконец, закрыл глаза рукой.

— В здоровом теле — здоровый дух, Гришка! Спорт — это здоровье и красота! — окликнула меня Надя.

— Это не всегда работает, у меня есть доказательства!

— О нет, он опять начал чернушные шутки про свою ситуацию с мамой, над которыми может смеяться только он.

Они оба подбежали ко мне, но я не спешил отнимать руку от глаз, защищенный от них локтем. Послышался Надин голос:

— Вы посмотрите, какой у нас тут крутой молодой человек с сигаретой, полный страданий и несбывшихся надежд.

Кто-то ткнул меня под ребра пальцами, скорее всего, Боря, но мне не стало щекотно, поэтому я сумел сохранить свою позу.

— Ладно, оставим его, пусть страдает. Хотя если долго не обращать на него внимания в душевных мучениях, он умрет, — это уже звучал голос Бори. Они уселись по обе стороны от меня на траву, я даже чувствовал тепло от разгоряченных тел после игры.

— Я не страдаю, я размышляю.

— Неужели Роден ничему тебя не научил? На «Мыслителя» ты совсем не похож.

— А я и не его изображаю. Я знаешь кто? Стреляный солдат, например, руки Верещагина. И вот я доживаю свои последние минуты, а это самое время для самых знаковых мыслей.

Боря затряс мою руку, по тому, как он цепко схватил меня, я и с закрытыми глазами распознал его.

— А вот об этом я как раз думал недавно. Вы приколитесь, вот будете вы умирать, и типа правда кажется, что человек должен подумать какие-то свои главные мысли, да? Там, например, какую-то философскую мысль выдать, или поразмышлять там о любви к ближним, или о смысле прожитых лет, или рассказать всем, как надо жить. А у тебя такая засада — песня в голове крутится. И ты такой лежишь, и думаешь, типа если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. А ведь на самом деле все уже очень плохо, а вот мелодия именно эта крутится. Ну или ты думаешь, как у тебя коленка чешется. И ты такой типа, не, подумай о чем-то другом, о великом, а этот зуд все не дает собраться. Ну или еще какая-то такая дребедень. Вот это охренеть подстава, да?

— Я бы о тебе, Надь, думал, — сказал я. Она давно была в курсе, что нравится мне, это уже успело стать шуткой. Она меня не отвергала, но я и сам всерьез с ней не поговорил об этом. Меня устраивало общаться, дружить и фантазировать.

— А я об Англии. Мама говорила, что в неприятной ситуации нужно закрывать глаза и думать об Англии.

— Да это же важно, какая будет последняя мысль! — Боря вдруг разозлился и начал толкать меня. Я наконец убрал руку, пятна перед глазами исчезли, осталось только недовольное лицо моего друга.

— Если не перестанешь тыкать меня, то твоей последней мыслью станут размышления о том, какая будет твоя последняя мысль.

Боря схватился за шею и повалился на траву, хрипя и хватая ртом воздух.

— О нет, Гришка, ты сглазил Борю, это действительно станет его последней мыслью, — Надя покачала головой. Свет гулял по ее щекам от движений, от этого глаза казались темными и загадочными. Боря угомонился.

— Я бы хотел понять, в чем состоял смысл всей моей жизни. Так, чтобы удовлетвориться им и принять, что все, что я делал, и было ради него, да? А потом закрыть глаза и тихо скончаться.

— Тогда тебе нужно умереть миллионером.

— А что, ты думаешь, я обязательно буду жить ради денег? — Боря снова на меня обиделся.

— А мне директором аукционного общества, если такие есть. Еще коммунисткой-феминисткой.

— Феминисткой-то чего?

Надины волосы раздувал ветер, они смешивались с дымом сигарет. По олимпийке Бори ползали зеленые жучки, что-то среднее между клопами и тлей, я не знал их название. Наверняка они поселились и на мне, и на Наде, но Боря был одет в черное, на нем они виднелись особенно четко. Мне вдруг показалось, что я так их обоих люблю, что это отличный день, и пока они оба рядом, я счастлив. Это ощущение было плотным, уверенным, хотя я знал, что оно легко закончится, стоит мне остаться одному. Тем более меня ожидали перемены, о которых мне не хотелось думать, поэтому я даже не сказал им об этом.

— У меня сегодня дед из тюрьмы выходит. То есть вышел уже, но мне неохота его встречать.

— Чего? Дуй домой тогда, это же твой дед! Поздравляю! — Боре отчего-то это показалось хорошим событием.

— Реальный арестант, опроси его, я хочу знать все про жизнь в закрытом казенном помещении. У него есть купола?

— Понятия не имею. В последний раз я его видел, когда даже себя не особенно помнил.

— Интересно, у него есть туберкулез?

— Наверняка есть, да. Нам придется сдать тебя в лепрозорий.

— Это не для туберкулеза!

— Тогда на гноище. Иди на гноище заранее, там такие, как ты, — это норма, — на этот раз Боря стал тыкать в меня ракеткой. Я выхватил ее и сунул ему в руку вторую, призывая к игре. Мне нужно было переключить его внимание, чтобы он снова не пытался отправить меня к деду. Я не собирался возвращаться домой как можно дольше.

Так я и проморочил им и себе голову до позднего вечера, когда даже Боре захотелось домой. У меня были мысли остаться на улице, не возвращаться в квартиру, пока деда снова не посадят или он не умрет, но я, конечно, понимал, что я уже слишком взрослый, чтобы воплощать свою фантазию в реальность. Мы с бабой Тасей приспособились к совместной жизни, почти не мешали и почти ничего не давали друг другу. Конечно, это эгоистичные соображения с моей стороны, она кормила меня, содержала, но ничего обо мне она не знала по-настоящему, не понимала меня и, даже, казалось, — не любила. К ее чести, ненависти или какой-то особой неприязни от нее я тоже не чувствовал. Да и я не давал ей любви, поддержки и радости от ребенка в доме. Но меня, в конце концов, это тоже стало устраивать, так было удобно, тем более у меня оставались люди, которые давали мне тепло и участие.

Дед был мне не нужен. Бабе Тасе тоже не особенно, как мне казалось. За неделю до его освобождения она начала генеральную уборку в и без того чистом доме. Баба Тася вымыла каждый уголок квартиры, просушила на солнце все ковры, постирала всякую тряпочку в доме, протерла многочисленные картинки и фотографии. С вечера она начала готовить, и у меня появлялись дурацкие мысли, что дед — это Робин Бобин Барабек, который скушал сорок человек. Куда ему столько еды, я не представлял. Я теплил надежду, что он все-таки не настолько много ест и мне еще останутся пироги с капустой.

Когда я открыл дверь в квартиру, там было тихо, и я подумал, может быть, дед все-таки не вернулся из тюрьмы. Свет горел только на кухне, и шумела вода. Мне представился ножичек в крови на рыжем крашеном полу, и дед, как бы он ни выглядел, отмывающим руки в раковине на кухне от останков моей бабушки. Он был уголовником, это мне говорили, что он сел за воровство, а на самом деле оно могло оказаться как угодно.

Я тихо прошел на кухню, стараясь остаться незамеченным, баба Тася в одной ночной сорочке мыла посуду. На голове у нее была нарядная косынка, при мне она надевала ее только на юбилей к своей подруге — белая, с рассыпанными по ней красными и голубыми цветами. В этом узоре читалось что-то юное, давно ушедшее от нее.

— Сказала же тебе: быть после школы. Даже не поприветствовал Володю.

Баба Тася не обернулась на меня, она, видимо, уже так привыкла к моим шагам, что смогла различить их в тишине.

— Да завтра поприветствую. Ничего, вон сколько ждал его возвращения, от одного дня не убудет.

Мне хотелось, чтобы она сказала, что на следующий он каким-то образом исчезнет из наших жизней.

— Володя будет спать в своей комнате. Я тебе постелила у себя.

— Но это моя комната уже! Сколько лет в тюрьме сидел, а теперь вот! Тем более ты его жена, пусть у тебя и спит!

Это все жутко мне не понравилось, это была моя комната в моем новом доме. Я только начал считать его своим, делиться с кем-то я не хотел. У меня появлялись самые разные мысли: от уйти из дома до подпалить деду пятки, пока он спит.

— Это его комната, ты там жил временно. Может быть, потом будешь жить вместе с дедом, посмотрим.

Мне хотелось обозвать ее старой дурой, но воспитание взяло свое и я, резко развернувшись, направился в свою-дедовскую комнату.

— Куда ты? Я тебе уже все постелила.

— За футболкой.

— Одежду на ночь и на завтра я тебе взяла.

— Мне другая нужна.

Я не старался быть тихим, но вышло так, что я зашел почти бесшумно. Дед оставался бдительным и во сне и сел в постели, пока я еще не успел дойти до комода. Он включил ночник с оранжевым абажуром, спасавшим меня уже три года от ночных кошмаров. Дед оказался тощим мужиком со впалой грудью и обвисающими неприятными мышцами. В полумраке его кожа виделась темной, загорелой, но будто в ее пигмент подмешали цемент, она была пыльной и сероватой. На его груди синел какой-то бородатый дядька с ореолом вокруг головы, видимо, Иисус, только очень некрасивый, без грусти в глазах с икон. Кисти тоже были в каких-то знаках, а на тощих коленях виднелись звезды.

— Гриша, это ты? — его голос был сухой, будто в горле застрял песок.

— Ага, привет.

— Уважать старших тебя не учили?

— Эм, ладно, здравствуйте.

— Можешь ко мне обращаться хоть через «эй, ты». А прийти и встретить меня было надо. Услышал?

— Не больно мне интересно.

— Юношеский бунт, или ты у нас всегда такой дерзкий? Вон пошел.

Мне показалось, что дед хотел затеять со мной войну. Но несмотря на то, что у меня появлялись самые поганые мысли насчет него, мне было лень вступать в нее, я думал только о том, что хочу вернуть свою комнату, а его выселить обратно в камеру подальше от нашего дома, в остальном я мог даже проиграть ему. Слава победителя меня не прельщала, отсутствие деда удовлетворило бы желания насчет моей нынешней семьи.

Ночью в комнате бабы Таси я лежал на раскладушке и рассматривал новую деревянную тумбу у ее кровати, еще с утра ее не было. Неужели дед с зоны явился с подарком? Вряд ли баба Тася достала ее сама к приходу мужа, хотя она и очень старалась встретить его хорошо. Меня раздражала жесткая раскладушка, мне хотелось вернуться к своему привычно неудобному дивану, и чтобы зорька висела на стене надо мной. А теперь она защищала и приносила удачу ему, и отчего-то мне казалось, что мама бы этого не хотела, я думал, она не любила его и не особенно-то знала.

Когда я проснулся, он уже встал и курил прямо на кухне, положив свои старые локти на белую выглаженную скатерть бабы Таси. Даже мне совестливо было оставить на ней пятно чая, о пепле вообще не могло быть речи. Он сидел в одних трениках, и его грудь колесом вздымалась сильнее, чем надо было, а при выдохе будто бы проваливалась внутрь него.

— Доброе утро, дедушка и бабушка, — я улыбнулся, стараясь быть как можно более очаровательным. После бессонной ночи я выдумал новую стратегию, чтобы вести себя как можно дружелюбнее и узнать врага в лицо. А после этого уже продумывать план, как изжить деда.

Баба Тася пожелала мне в ответ того же, а дед промолчал. Он смотрел на меня, закрыв рот рукой, в которой держал сигарету, и мне показалось, что он улыбнулся мне взглядом. Хотя, возможно, дело было в том, что он в ответ внимательно изучал меня.

Он не спрашивал, но во время завтрака я сам начал рассказывать о школе, моих любимых предметах, хотя по-настоящему таких и не было, и о моих друзьях. Он слушал молча, и вскоре мне надоело болтать, и мы доели завтрак в тишине. Я взял с собой в школу несколько пирожков, не столько для того, чтобы поделиться ими с Борей и Надей, а больше для того, чтобы деду досталось меньше. Пока наша война была тихой, наверняка даже он не до конца уверился, что я принял его вызов.

Как Надя ни просила меня разузнать, дед ничего не рассказывал про тюрьму всю следующую неделю. Он вообще не очень много находился дома, все ходил по разным инстанциям с документами, навещал каких-то знакомых, приносил еду домой, будто не из магазинов. Иногда я крутился рядом и он мог рассказать, как устанавливал шкаф, как получил квартиру, как ссорился с соседями по участку, пока они жили еще в отдельном доме. Про маму со мной он не говорил, не сказал, что сочувствует или скучает по ней. Как-то они ездили на кладбище, это я понял, застав бабу Тасю, вернувшуюся домой, во всем черном. Но меня они не только не звали, а даже не сказали, что были там. Одним вечером он нашел в моей куртке зажигалку и пачку сигарет и подозвал меня к себе.

— Тася не справляется с тобой. А я еще раз увижу, серьезно накажу тебя. На первый раз прощаю, мы же, считай, не поговорили с тобой о правилах, что можно, а что нельзя делать, хотя про курение, думаю, инстинктивно должно быть понятно.

Баба Тася ни разу не лазила по моим карманам, хотя она не могла не знать, что я курю. Эта зажигалка была со мной с самого начала, деду осталось только забрать моего Толика-Алкоголика, чтобы разрушить в доме все мое. И я думал, что дед был бы не против это сделать, потому что Толик-Алкоголик узнал его, людей из прошлого он помнил лучше, загорланил на всю улицу:

— Володька-зек! Володька-зек!

Дед, скрипя зубами, подошел к нему, хотел разобраться, но продуктивного разговора у них не вышло, даже ему стало понятно, что Толика-Алкоголика не перевоспитать.

В выходной день дед устраивал шашлыки на нашем садовом участке. Откуда-то он нашел несколько килограмм свинины, баба Тася весь день возилась с едой, а меня он отправил колоть дрова и искать ветки. Дед, чертыхаясь, разводил костер, мне казалось, он должен уметь все, а у него выходило неумело. Видимо, в тюрьме он такого не делал, а большую часть жизни он провел именно там. Я специально стоял за его спиной, чтобы он видел, что я знаю, как у него ничего не выходит.

Конечно, в итоге он справился, я подавал ему шампуры, а потом дед и вовсе оставил меня с мясом, потому что стали подтягиваться гости. Я почти никого не знал, хотя некоторых видел в городе. Знал я двух бабулек, они были подругами бабы Таси, а их мужья оказались дедовскими друзьями. Никогда не мог подумать, что они тут дружат семьями. Приходили еще старики, у некоторых из них руки тоже казались синими от чернил, и несколько относительно молодых людей, детей этих. Боря все хотел прийти поесть и очень расстраивался, когда именно в этот день отец увез его в Василевск по делам.

Было много водки, мне хотелось ее, и один дедок даже предлагал мне налить, пока мои не видят, но меня не особенно-то прельщала перспектива веселиться вместе с ними. Пару раз я бегал курить со спичечным коробком прямо за баню назло деду, потому что он был слишком погружен в общение, чтобы уследить. Я видел, как он шлепнул по попе одну не самую молодую женщину, но все же моложе его лет на двадцать, и она отреагировала на это удивительно мирно. Один старик так быстро упился, что я с еще малознакомым мне мужиком положили его на диванчик в предбаннике, а какая-то тетка разрыдалась, смотря на бабу Тасю, и выла, роняя пьяные слезы, на всю деревню. Все пили за дедово возвращение и говорили ему хорошие слова, будто бы он не из тюрьмы вернулся, а героем с войны. Заглядывая в некоторые лица, я ловил себя на том, что они прямо трепетали перед ним: улыбались заискивающе, подливали ему водки и подавали блюда.

— За славного нашего Володьку, уважаемого, справедливого, обязательного человека, который всегда держит свое слово! Настоящий человек! За то, чтобы ты и дальше процветал, чтобы стол был полон каждый день, где бы ты ни был, и долгих-долгих тебе лет жизни! Мы все тебя любим и уважаем, многие тебе здесь обязаны, и каждый тебе желает только самого хорошего.

Когда все упились, баба Тася со своими подругами отошли в сторонку на лавочку и затянули песни. Моя бабушка не пила, поэтому у других старушек голоса были пьяными, а у нее просто грустным. Они пели в основном народные песни про женщин, которых обманули мужчины, и про мужчин, вынужденных сложить где-то голову.

Постепенно все стали расходиться, целуя деда в щеку и пожимая ему руки. Важный был для них всех, как партийный работник. Я все не мог понять, откуда столько внимания, неужели они все боялись его или тоже когда-то сидели вместе с ним? По обрывкам разговоров я только понял, что он некоторым здоровски помог, так сильно, что у них слезились глаза от благодарности, когда они смотрели на него. Казалось бы, он сидел за воровство, а люди будто бы этого и не замечали. Да какой хороший советский человек не подворовывает, но все-таки не до такой степени, чтобы сесть за это на несколько лет.

К темноте остались только еще один дед с хитрым взглядом и злыми морщинами на улыбающемся лице, и одна тетка, которая помогала бабе Тасе мыть посуду в тазе. Тетка все пыталась вывести ее на разговор, но баба Тася после ухода ее подруг стала совсем хмурой, молчаливой и будто бы настороженной. Может быть, дело было в том, что дед и Михаил Львович оба остекленели от водки, но продолжали употреблять ее за тихой беседой. Они не вели себя агрессивно, но что-то настораживающее присутствовало в них.

— Шел бы ты домой, Гриша, — сказала баба Тася, когда я подносил им чистую воду для посуды.

— Ой, да вы что, тетя Тась, напьются мужики, как же мы их потащим с тобой вдвоем, — сказала тетка.

— В бане положим, если до дома дойти не смогут.

— Да до бани тоже же добраться надо, это и вы спину надорвете, и я. Я вот лопухи сейчас хожу собираю, пока все не досохли еще, помогает к пояснице привязать. Ты бы тоже своего юнца послала, пусть насобирает тебе.

Баба Тася ничего не ответила, но, видимо, молчаливо согласилась с ней, что мне можно и остаться. Мне было скучно, я как дебил бесцельно шатался по участку, жуя травинки и пугая мотыльков, и когда это стало совсем невыносимо, сел за стол к дедам доедать их закуску. Мне думалось поболтать с ними, но я остался незаметной тенью, дед даже не посмотрел в мою сторону.

Он сидел молча, лупал пьяными глазами сквозь своего собеседника, будто ошалевший кот. Я съел все оливки и соленые огурцы со стола, и уже думал пойти гулять дальше по участку, как он наконец заговорил со мной.

— О твоей матери, о Тамаре, — его язык с трудом продирался через слова. Эта тема меня испугала, я так и замер со стаканом компота в руках.

— Мне жаль, что ты потерял ее.

— Тяжело мальчику, но у каждого своя трагедия, — довольно живо для остекленелого деда сказал Михаил Львович.

— И мне жаль, — наконец сказал я. Это же была не только моя мама, но и твоя дочь, хотелось добавить мне, но язык не поворачивался. За бабой Тасей родительское право я признавал, но отдавать свою маму кому-то еще я не собирался, по рассказам дед почти с ними не жил, вряд ли он мог знать, какая она была по-настоящему. Может быть, я перенял это ощущение от него, поэтому злился на него еще до его возвращения.

— В твоем возрасте она была мало похожа на тебя. Тома была активной, заводилой, так можно сказать. Хотя, возможно, бунтовать ты научился от нее. Кровь — не вода.

Я тогда не думал, что я бунтую, и о нашей похожести ни разу не размышлял. Хорошо бы, если бы я вырос в нее, потому что мама была чудесной, но я особенно никогда не надеялся на это.

— Водки налей юнцу, Миш.

Лицо Михаила Львовича стало хитрым, он подмигнул мне, будто думал, что я только и жду, когда меня пригласят к условно-взрослым развлечениям. Он наполнил рюмку до половины, потом снова с озорством взглянул на меня и долил остальное. К водке я не притронулся.

— Вроде спортсменка, в дисциплине ее держали, а проблем с ней было выше крыши, — дед посмотрел на меня, будто бы я должен понять его и посочувствовать. Если он собирался исповедаться мне в том, что мало уделял маме внимания или поступал как-то не так с ее воспитанием, я не собирался потакать ему и облегчать вину.

— Тебе ли не знать.

Дед скривился, а Михаил Львович глуповато стал оглядываться по сторонам, видимо привлекая к себе его внимание.

— Это что, соловей уже поет? Прислушайтесь. Я думал, они только с рассветом просыпаются, во дела.

— Птицы по ночам петь не должны, — авторитетно сказал дед, не сводя взгляд с меня. — С характером была наша Тома, делала что хотела, никого не слушала. Я, видно, мягок с ней был, нужно было ее закидоны на корню пресекать.

А я вот сейчас слушать его не хотел и оказался полностью солидарным с мамой. Где-то с вершин деревьев и правда надрывалась какая-то птица, но мне думалось, что это зорька, мамина подружка. Баба Тася гремела посудой по медному тазу, тетка продолжала что-то ей надиктовывать, скоро эти звуки должны были спугнуть ночную певицу.

— Она когда принесла весть о тебе, мы же даже не знали, кто отец, не признавалась.

— А я думал, что хоть вы откроете мне эту тайну.

— Кандидатов было много. Ее до дома провожал то один, то другой, она, дура, только смеялась и каждого объявляла женихом.

Он, проклятый уголовник, алкоголик и туберкулезник, смел еще оскорблять мою маму, думал, что это сойдет ему с рук. Мое лицо обдало жаром, так, будто я все-таки выпил водки, я представил, как кинусь на него, заставлю ответить за свои слова. Еще бы звоночек, и я бы сделал это. Меня так поразила эта мысль, что я поначалу даже ничего не ответил ему.

Дед отвернулся от меня и потянулся к своей рюмке.

— Если бы не шлялась по мужикам, то не заболела бы по женской части, подцепила что-то наверняка от них на сабантуе и в расплату в могилу слегла.

И тут я кинулся на него с кулаками, дед уронил рюмку и чуть не слетел с табуретки.

— Тварь! Она болела! Просто болела, потому что так случается! Она не была виновата ни в чем! Безмозглая тупая скотина!

Я так кричал, что совершенно не мог ожидать от себя даже в детстве, когда дрался с детьми во дворе. Тетя Ира объясняла мне, что ей просто не повезло, такое могло случиться с любой женщиной, некоторые болезни приходят безо всякой причины, известной науке, и смерть забирает людей не за что-то, она порой бессмысленна и неумолима. Я бил деда руками и ногами, ничего не чувствуя и не слыша, пока вдруг не смог пошевелиться, оказавшись прижатым к столу с заломанными локтями. Я дергался, но в его с виду дряхлом теле оставалась мужская сила, которую я даже в ярости не мог перебороть. На белой скатерти, заляпанной маслом от шашлыка, расплывались темные пятна прямо передо мной, мое мгновенно суженное сознание стало возвращаться ко мне, и я понял наконец, что это моя кровь, стекающая с лица. Ее вкус обнаружился и во рту, щека слева горела, плечи, казалось, вот-вот выедут из своих суставов, и несколько болезненных отметин еще горели по моему телу.

— А тебя я жизни научу, ой, как научу, — послышался голос деда надо мной. Он говорил спокойно, но я чувствовал кипящую злость внутри него. Где-то рядом вздыхала и охала бабкина тетка, ночная птица не испугалась нас и по-прежнему насвистывала мелодию. Мой гнев постепенно сменялся стыдливым страхом, и я надеялся, что мои глаза мокрые только от ударов по лицу.

— Ты у меня научишься уважению, — он дернул меня за руки, и я подумал, что суставы в плечах все-таки не выдержат. Я попробовал еще раз вывернуться, но в этот раз вышло даже слабее.

— Володь, парню четырнадцать лет, поздновато для таких мер, — примирительно сказал Михаил Львович.

— Никогда поздно не бывает, сам знаешь.

— Да что ты, подмять его под себя хочешь? Слабаком вырастет. А что тебя уважать стоит, думаю, он начинает понимать постепенно.

— Начинает понимать? Начинаешь, тебя спрашиваю, понимать?

Он сильнее прижал меня к столу. Гордость, вредность и обида за маму боролись во мне с желанием высвободиться, но ничто не побеждало, поэтому я продолжал молчать, чтобы не начать оскорблять его и не прогнуться под дедовским напором.

— Володя, ради всего святого, это же Томин сын, — послышался даже в такой ситуации спокойный голос бабы Таси. Она говорила тихо, но слова ее звучали особенно ясно и важно.

— Иди мой посуду. Это только наше с ним дело.

Дед выругался, а потом ослабил хватку. Я выпрямился и быстро выбрался из-под него. В темноте я не мог рассмотреть, остались ли у него хоть какие-то следы от моих побоев, но дышал он тяжело.

— Прогуляйся, подумай, а потом мы с тобой еще поговорим.

Я попятился назад, не выпуская деда из вида, а когда отошел на безопасное расстояние, ринулся в сторону калитки. Мне не так хотелось убежать от побоев, сколько оказаться как можно скорее где-то вдалеке от всех них.

— Гриша, подожди! — услышал я голос бабы Таси за спиной, но останавливаться я уже не стал.

Я замедлил бег только в перелеске между дачей и городом, когда миновал все дома на садовых участках и скрылся от людей. Щека больше не кровоточила, губа распухла, синяки на теле не казались пугающими. С таким же результатом я мог свалиться и с дерева. Обида не проходила, я жалел, что у меня не вышло отмутузить его хорошенько, поэтому я думал, что наша с ним война еще не закончена. Я решил выбросить его вещи из окна и пустить слух, будто бы в тюрьме его опускали.

Но домой идти не хотелось. Я знал, что если бы я пришел к Боре, каждый бы, кого я встретил в квартире, поворчал по поводу моего позднего визита, но никто бы не стал меня выгонять. Мне не составило бы труда и остаться у него ночевать, и вытащить его гулять на всю ночь. Но оказалось, не он был нужен мне сейчас. Я повернул к Надиному дому.

Когда ее отца не было, я уже несколько раз заходил в гости в ее квартиру, где царил вечный бардак, знал ее окна, сейчас в ее комнате еще горел свет. Надин отец должен был быть дома, я не мог туда заявиться просто так. В книгах иногда кидали камушки в окошко, призывая друзей выйти, но на ее окне уже была трещина, заклеенная лентой, и мне казалось, это может закончиться нехорошо. Я топтался возле ее дома, размазывал пыль по своим кроссовкам, не мог устоять на месте. Надя не выглядывала в окно, хотя мне казалось, что от меня искрит, как от грозовой тучи, она не может не заметить мое присутствие. Потом мне вдруг пришло одно очень просто умозаключение: ее отец мягкий слабовольный человек, он не будет ругать меня за ночной визит, а разрешит Наде выйти.

Так и вышло. Я позвонил в дверь и стоял, прижавшись к стене, чтобы в глазок было не разглядеть моего лица, только макушку, в которой нет ничего подозрительного. Послышалось тихое шарканье тапок ее отца, и прежде, чем он успел спросить, кто это, я затараторил.

— Здравствуйте, это Гриша Нещадимов, я друг Нади. Простите, пожалуйста, что беспокою вас так поздно, надеюсь, что вы еще не спали. У нас телефона нет, а мне срочно нужно кое-что Наде передать, а завтра ранним утром я уезжаю и уже никак.

Только бы он не спросил, что именно я хотел передать, рациональной лжи я бы сейчас не смог выдать. Он растерялся, пришлось ждать, пока он ответит, а секунды для меня теперь превратились в минуты.

— Гриша, здравствуй. Ты заходи, конечно, мы как раз чайник только вскипятили…

Я его перебил.

— Спасибо большое, но мне на пару минут, Надя же выйдет сюда сама?

— Ну если на пару минут.

— Пап, это что, ко мне?

— Наденька, к тебе Гриша в гости пришел. То есть не в гости. Ты выйдешь на пару минут к нему?

Ее шаги были тяжелыми, хотя сама она и казалась лёгонькой, это выходило от ее излишней важности. Дверь наконец-то открылась, и она оказалась за ней одна, в коротких беговых шортах и огромной застиранной рубашке, наверное, раньше принадлежавшей ее отцу.

— Вот это морда, звездец.

Мне, конечно, хотелось, чтобы он сказала что-то более ласковое, мне нужно было рассказать ей о том, как мне плохо, она бы послушала, может быть, даже погладила. Лицо больше почти не болело, но у меня по-прежнему все крутило в груди от слов деда, и оттого, что мне казалось — теперь он разрушил всю мою спокойную жизнь. Мой взгляд цеплялся к ее кукольным губам, я пытался посмотреть ей в глаза, но все время соскальзывал к ним. На секунду ей все-таки самой удалось поймать мой взгляд, она смотрела на меня очень серьезно, и я, наконец, подошел к ней и поцеловал ее, схватив за талию и прижав к себе сильнее, чем мне думалось. На моей губе была трещина, как у нее, когда я увидел ее впервые, на ней собралась кровь, поэтому я сразу проник в нее языком, чтобы прикрыть свою ранку. Она целовалась со мной, наверняка все же чувствуя соленый вкус во рту, а я уже не только тянул ее к себе, сам навалился на нее, прижал к двери. Мне ужасно хотелось снять с нее шорты, но несмотря на то, что она обнималась со мной добровольно, вряд ли бы она позволила сделать это с ней в ближайшие годы. Я целовал свою Надю, бывшую отличницу, которая хотела стать искусствоведом, совсем не так, как я себе это воображал. Я сам ее отпустил и сделал шаг назад.

— Вау, мой первый поцелуй такой же кровавый, как я себе представляла дефлорацию. Тоже кое-что первое, кстати, но более ожидаемое до крови.

— А?

— Судя по всему, ты только что победил врага и по зову предков пришел получить женщину в награду.

— Чего?

— Ты что, блин, не видишь, я нервничаю и несу чушь? Гриш, что с тобой случилось? Надеюсь, ты так с Борей подрался?

У соседей на батарее стояла консервная банка с бычками, в воздухе пахло дымом и сейчас, поэтому я мог закурить. Надя обернулась на дверь сзади, но ничего мне не сказала. Я потерял трезвость мыслей окончательно, у меня даже в висках стучало, и я все не мог врубиться, что она говорит. С Борей мы никогда серьезно не дрались, я не мог понять, чем вышло бы лучше, если бы это был он.

— Да дед это. Он такое про мою маму сказал.

— Дедовщина все-таки началась? Расскажи, Гриш.

— Вот если у нее были разные мужчины, это же не значит, что от этого у нее рак груди мог быть? Это же бред?

— Конечно, бред. Это же не венерическое заболевание. Я, наоборот, слышала, что у нерожавших старых дев это может вероятнее случиться. Но вообще рак точно не связан с этим, там же клеточная мутация, а не инфекция. Поверь мне, я самый умный человек в нашей школе.

Мне стало стыдно от своего вопроса. Не потому, что выставил себя глупо, а потому, что засомневался, будто дедовские слова — не полный бред.

На подбородке у Нади осталось красное пятнышко. Когда Надя заметила мой взгляд, она стерла его рукой. Все в голове спуталось, мне хотелось перевести тему, и в то же время было много вещей, которые мне нужно было сказать.

— Я тебя люблю, короче.

— Это потому что я могу развеять твои сомнения? Слушай, в биологии я не особо сильна, как в литературе или истории, но я могу прочитать побольше про рак и рассказать тебе. Или можем вместе поискать информацию, если ты мне не доверяешь.

Вот я не думал, что Надя переключает внимание хуже меня. Я ничего ей не ответил, стоял и рассматривал клеточки на ее рубашке. Если расфокусировать взгляд, они наслаивались одни на другие, и получалась такая бесконечно психоделичная картинка. Надя взяла у меня сигарету, сделала затяжку и отдала обратно.

— Мне это на самом деле жутко приятно. Стараюсь придумать шутку, чтобы разрядить атмосферу, но сама переживаю и не выходит. Да я давно жду, когда ты решишься, так что мне здорово, что ты меня любишь. Я, наверное, тоже, хотя я еще не определила для себя это понятие.

Надя прикоснулась губами к моей щеке, так, должно быть, мы и должны были целоваться в первый раз. Потом она над чем-то тихо засмеялась каким-то неестественным для себя образом, и я подумал, что возможно выгляжу как-то смешно.

— Тебе очень идет эта рубашка.

— Ага, старые протертые вещи не моего размера — это вообще мой конек. Тебе нужно обработать ссадины. И тебе, наверное, блин, больно. За всей нашей любовной драмой я забыла о милосердии! Пойдем, я намажу тебя зеленкой, папа будет не против, наоборот, поможет.

— Да мне особо не больно.

Мне хотелось, чтобы она меня погладила.

— Выбрасывай бычок, пойдем.

Надя затащила меня в квартиру. Ее отец дома ходил в растянутых трениках и точно такой же рубашке, как у Нади. Он испугался моего вида, будто бы у меня как минимум гвоздь из лица торчал, засуетился и стал беспорядочно выставлять все вещи из шкафчика в поисках зеленки. В итоге нашел бутылочку медицинского спирта, зачем-то несколько раз понюхал его и разлил по вате так, что с нее стекало на пол. Надя смотрела на меня, и я старался не корчиться, пока промокал себя ватой.

— Гриша, давай позвоним домой твоей бабушке, — серьезно и даже настойчиво сказал ее отец. Он не представлялся, но я знал, что Надино отчество Валерьевна. В голове у меня так и не сформировался образ, как называть его мысленно, он мог оказаться как Валерием, так и дядей Валерой, а скорее даже Валерием каким-то там.

— Так у меня не работает телефон, — вспомнил я свою прошлую ложь.

— Хорошо, то есть плохо, конечно. Ты можешь рассказать мне о своей проблеме. Ты встретил хулиганов или у тебя какие-то неприятности дома?

— Да, хулиганы, скорее, это ребята из моей школы, но из параллельного класса. Однажды мы с друзьями играли в мяч на их территории, как бы мы не знали, что они там все время ее занимают, и когда они попросили нас уйти, мы уже были слишком гордыми и не пошли, с этого все и началось…

Надя перебила меня.

— Это его дед-уголовник, пап. Гриша не хочет возвращаться домой сегодня, можно он у нас переночует? Предвещая твои опасения — на раскладушке на кухне, например.

От ее слов стало неудобно и мне и ее отцу. Мы оба почесали себе голову, может быть, поэтому я тоже понравился Наде. Она была прямолинейная с отцом, но с другой стороны, будь я с мамой, я наверняка бы тоже ничего от нее не таил.

— Да, конечно, но я считаю, мы все равно должны связаться с твоей семьей. Но если ты думаешь, что там тебе угрожает опасность, то мы обязаны сообщить в соответствующие инстанции.

— Да ничего, я сейчас домой пойду.

Я встал из-за стола. Конечно, я не собирался идти туда, я все еще мог объявиться у Бори, вряд ли бы его родители озаботились вопросом связи с моей бабушкой.

— Тогда я отведу тебя.

— Папа сейчас пытается принять взрослое осознанное решение. Ничего ты не собираешься домой, меня не провести. Пап, давай он останется у нас.

Ее бедный отец взялся за голову, нахмурился. Ему как учителю наверняка приходилось разбираться с детскими проблемами и раньше, но он, кажется, так и не свыкся с этой мыслью.

— Ладно, ребят. Гриша, сейчас поздно уже, я постелю тебе у нас. А завтра мы с тобой подумаем хорошенько, что делать.

Возможно, когда я стану взрослым, я окажусь таким же жалким и нерешительным, как он, потому что даже сейчас я не смог настоять на своем походе к Боре и сел обратно. Валерий какой-то там достал с захламленного балкона раскладушку и постелил мне на кухне, как и сказала Надя. Мы еще попили чай, от еды я отказался, и перед сном он накапал мне валерьянки. Мы с Надей еще посидели, она все пыталась добиться от меня, что я собираюсь делать с дедом, но внятного ответа я не давал ей. Ее папа все ходил по квартире, возможно, контролируя мое общение с его любимой дочкой, а может быть, переживая и за меня. В конце концов, Надя решила, что я устал и ничего не соображаю, так она и сказала мне, и ушла к себе в комнату. Через полчаса она встала, чтобы якобы попить воды на кухне, и поцеловала меня в щеку, прежде чем снова удалиться.

Я лежал на скрипучей раскладушке, сна не было, но и толковых мыслей мне не приходило. Вокруг был бардак, явно ощущалось, что мамы в их доме больше нет, а и Надя не доросла до роли хозяйки, и ее отец не слишком подготовился содержать дом в одиночку. Но он любил свою дочь, а она любила его, в этом состояло их счастье, и мне хотелось, чтобы они понимали это.

Несколько часов мне все-таки удалось поспать, хотя я и поднялся с рассветом. В квартире стояла тишина, за окном пела птица, точно такая же, как у нас на даче. Может быть, это могла оказаться одна и та же, и она преследовала меня или даже оберегала по маминому велению, если там пела все-таки зорька. Хотя при прошлой нашей встрече у нее это вышло не слишком хорошо. Показаться невежливым и неблагодарным я боялся меньше того, что ее отец все-таки решит проводить меня до бабы Таси и деда, поэтому я тихо выскользнул из квартиры, сумев никого не разбудить.

Боря бы не спрашивал меня, а помог найти мне решение. Иногда его отец мог врезать ему, он должен был разбираться в этом вопросе. Я не думал, что он скажет больше не возвращаться домой, но он мог подсказать, как именно лучше это сделать при моем самостоятельном желании. Пока я шел к нему, я так погрузился в свои мысли, что не замечал ничего вокруг. Поэтому баба Тася, сидевшая на лавке у его подъезда, предстала передо мной внезапно, только когда окликнула меня.

— Гриша, Боже мой, я думала, ты у своего друга.

Конечно, она же тоже просыпалась с рассветом и ходила по городу, разгоняя тревожность, я должен был подумать о вероятности встретить ее.

— Привет. Вот, как видишь, к нему шел.

— Присядь, пожалуйста.

Мы с ней уселись на скамейку с облупившейся зеленой краской, и я вдруг подумал, что бабка все-таки смогла стать мне родным человеком. Рядом с ней я чувствовал себя если не хорошо, то хотя бы более уютно, чем мог бы.

— Володя же — мой второй муж.

Я даже этого про нее не знал. Вот бы оказалось, что он не отец моей мамы, и тогда бы я на все мог посмотреть с другой стороны. Неродных детей же можно не любить, вышло бы так, что он и маме, и мне никем не приходится.

— Первый раз я вышла замуж в двадцать лет, это тридцать шестой год шел. Мой муж Саша, он был старше меня, очень энергичный волевой человек. Политикой интересовался. Да только прожили мы с ним меньше двух лет, за это время дети у нас с ним не получились.

Баба Тася замолкла, посмотрела на приоткрытое окно первого этажа и заговорила на полтона ниже.

— Репрессировали его. Дальше — с концами. Так и не знаю точно, что с ним стало там, но думаю, что ничего хорошего. Говорили, нет в живых. Ждала и надеялась я долго, а время мое женское утекало. Потом началась война, эвакуация, смерть кругом. А когда закончилась, встретила я Володьку. Он был гордый, с орденами. Девушек и посвежее жило темным-темно в Зарницком и прилегающих деревнях, а он вдруг выбрал меня. Мы быстро поженились, а только потом я узнала, что его отправили на фронт прямо из тюрьмы. Судьба, видно, была моя такая, с сидевшими мужчинами жить. Тогда, перед войной, он первый раз сел за воровство, но стране были нужны люди, вот его и мобилизовали. Ордена держали здесь его еще какие-то годы, гордился ими, на работу устроился. Потом снова сел. Когда вышел, уже про свою гордость не вспоминал, изменился, приобщился к жизни там. Работать на государство в тюрьме оказалось не в большом почете. Пока здесь жил, вышло у нас ребенка сделать, я на последний поезд вскочила, мне-то уже сорок лет тогда было. Несколько лет с нами пожил и опять в тюрьму ускользнул. Менялся все с каждым разом, я все хуже его знала. Да вот зато помогал, Гриша, нам. Всякий раз, как выйдет, откуда-то деньги у него есть, кто-то ему все должен здесь. Да и садился он не просто так, все помогал этим кому-то, должников вокруг себя собирал. Он — не хороший человек, но и не плохой окончательно, Гриша. Просто он привык жить совсем по-другому.

Баба Тася говорила медленно, делая паузы между предложениями, может быть, это был самый большой рассказ, который я от нее слышал.

— И что мне теперь, понять его? Он не должен был так говорить. То, что побил — фигня, я ведь и сам первый начал. Или к чему ты это вообще все сообщаешь?

Она молчала долго. Лицо ее ничего не выражало, и я думал, что, может быть, от старости она потеряла мысль, которую хотела сказать. Я уже решил встать и все-таки пойти к Боре, но она опомнилась.

— Это я к тому, Гриша, что тебе его недолго потерпеть. Скоро вернется в тюрьму обратно. Я у него вчера об этом спросила.

Такой откровенности от бабы Таси я не ожидал. Видимо она была сама не сильно рада появлению еще кого-то в ее доме. Баба Тася и меня не хотела к себе, но тут уж пришлось смириться. Очередной жилец был в тягость и ей.

У Бори я так и не появился в этот день, решил, что лучше вернусь вместе я бабой Тасей, чтобы встретить его. Когда я вошел в дом, он тоже не спал и уже был занят делом весьма символичным для нашего конфликта, дед точил ножи. Он подозвал меня к себе.

— Все понял?

Он не говорил о том, что был прав насчет мамы, а лишь о том, что нельзя больше перечить ему и тем более бросаться на него с кулаками. Я бы хотел, чтобы он извинился передо мной, и тогда бы в ответ я поступил бы так же. Но этого бы не произошло, поэтому я все-таки кивнул.

— Вот и хорошо.

Дед так и не разъяснил, что именно я должен был понять, и мне вдруг подумалось, что и он не может. Словарный запас у него оказался небольшой, свои мысли он формулировал очень топорно, и ему куда проще и яснее казалось выражаться силой и грубостью. Оставалось только пожалеть его за загубленную жизнь, но я был не настолько милосердным, поэтому единственное, что я смог — это не развивать конфликт дальше.

Дед прожил с нами еще чуть больше недели, я старался попадаться ему на глаза как можно реже, и он теперь не пытался меня воспитывать. Потом у нас появился новый холодильник, не перекупленный у кого-то, а прямо с завода, а на следующий день деда забрала полиция.

Глава 6. Прощай, друг

После того, как дед оставил наш дом, а я снова вернулся в свою комнату, все наладилось. Мы начали встречаться с Надей, хотя продолжали общаться, как раньше: целыми днями зависали втроем с Борей, подкалывали друг друга, смеялись, игрались, пили пиво и только иногда целовались или обнимались. У Бори тоже случился непродолжительный роман в неделю с Олесей, которая наверняка далась ему только из вредности к Наде. Но он вел себя с ней совершенно по-другому, при любой возможности тискал, показывал всем, кому допустимо, что она — его девушка. Олесе это очень быстро надоело, она рассталась с ним, Боря убивался столько же, сколько и длились их отношения, а потом снова стал смешным и легковесным. Мне казалось, что я чувствую себя счастливым, насколько это было возможным, они здоровски меня отвлекали, и только по ночам я лежал под своей птицей-зорькой, мучаясь оттого, что я стал ее хозяином.

После моего дня рождения спокойствие снова пошатнулось. Дядя Виталик схватил сердечный приступ; он промучился несколько дней в стенах больницы, я с трепетом следил за новостями от бабы Таси, добытыми через соседские сплетни, а потом скончался в реанимации, тоже в одиночестве. Прошли похороны, тетя Лена, его жена, еще неделю проходила бледная со стеклянными от горя глазами под черным платком, а потом стала злобная, как опустившаяся алкашка, хотя и не отличалась особенным пристрастием к выпивке. Через стенку я слышал, как каждое утро и вечер она отборным матом орет на моего любимого Толика-Алкоголика, и видел в окно, как тетя Лена злобно плюет на землю, вывозя его к подъезду. Пока она была грустной, она с молчаливой благодарностью принимала от меня помощь, если я приходил вывезти его на улицу, а когда озлобилась, я первые несколько дней не решался зайти за ним сам. Потом я все-таки собрался и зашел за ним, тетя Лена скривила лицо при виде меня, будто воспринимала меня как часть Толика-Алкоголика и я тоже опротивел ей.

Я вывез его на улицу, натянул ему покрепче шапку на уши и вручил бутерброд с маслом.

— Зимой снегу не выпросишь, — сказал он, глядя на нерасчищенные сугробы перед домом. Снег лежал чистенький, свежий, переливался как новогодняя мишура, подражающая ему, как свет на ручейке, которым он, может быть, когда-то был.

— Я тебе и так хлеба вынес, а ты меня жадиной обзываешь,— обиделся я.

— Говядиной. Неси мне обед!

Толик-Алкоголик совсем ничего не понимал, и я даже не знал, осознает ли он, что его брат мертв. Мы с ним не говорили об этом, он не делился со мной переживаниями. Может быть, тетя Лена даже и не сказала ему. У меня оставались какие-то надежды, что смерть родного брата он должен запомнить.

— Хотел тебе посочувствовать, что твой брат Виталик умер.

— И в землю закопал, и надпись написал.

— Повезло тебе, Толик.

— Свезло так свезло.

Мне подумалось, что если мы так же продолжим пить с ребятами, то я и сам смогу стать Толиком-Алкоголиком и совсем все забыть. Его лицо, обтянутое во все сезоны загорелой кожей, ничего не выражало.

Еще через несколько дней, когда я отвозил Толика домой к тете Лене, она встретила меня с доброй, удовлетворенной, будто от сытости, улыбкой.

— Спасибо тебе, Гриша, за Толика, ты очень сильно нам помогал, еще когда Виталя был жив. Но мы с тобой отмучились, я договорилась с интернатом, в понедельник его заберут.

— Это что значит?

— Жить будет в интернате. Да и уход там обеспечат лучше, чем я. Сама я переберусь в квартиру к сыну, в Питер.

Я молча ушел от нее, хотя мне и хотелось поступить совсем по-детски — хлопнуть дверью и убежать с криком, что она предательница. Эта тетка так просто забирала у меня кусочек моей жизни, будто бы только она имела право им распоряжаться. Конечно, это на самом деле было так, краем мысли я это понимал, но не мог ничего поделать с той обидой, которая поселилась во мне. Я весь вечер ломал себе голову над тем, как можно оставить себе Толика-Алкоголика, даже размышлял о том, можно ли попробовать уговорить бабу Тасю забрать его нам, пока не пришел к постыдной мысли, что он мне не собака, его нельзя просто так куда-то пристроить. То есть Толик-Алкоголик имел воли не больше, чем у животного, но не я был вправе ей пользоваться.

В понедельник я проснулся раньше будильника и все слушал шум на лестничной клетке, не забирают ли уже моего Толика-Алкоголика. До моего намечаемого ухода в школу все было тихо, я осторожно поспрашивал бабу Тасю, собирается ли она выходить сегодня из дома, и когда узнал, что нет, решил не ходить на уроки, а караулить около подъезда, пока его увезут. Я бесстрашно стоял на ступеньках, готовый к тому, что соседи расскажут бабе Тасе о том, что видели ее внука здесь в учебное время, но никто толком не обратил на меня внимания. Потом приехала машина скорой помощи и вскоре я увидел, как Толика-Алкоголика вывозят санитары, увлеченные разговором друг с другом, для них он будто бы и не существовал.

— Жрать! Жрать неси мне, врач недоделанный! — заорал Толик-Алкоголик, но эта фраза уже была обращена не ко мне. Не настолько сильно он ничего не понимал, по машине скорой помощи и форме санитаров вычислил, что они имеют отношение к медицине. Может быть, он догадывался, куда его везут, и ему было даже страшно, хотя по выражению его лица так не казалось.

Вечером сидя у Бори в комнате, мы пили за благополучие Толика-Алкоголика в интернате и видели в этом иронию, хотя на самом деле мне было совсем не смешно.

Каждый раз, когда я встречал на лестничной клетке тетю Лену, я жутко злился и даже перестал с ней здороваться. Она только недоуменно смотрела на меня, но у нее было слишком много проблем, чтобы разбираться со мной. Наш конфликт продолжался недолго, через неделю уехала и она.

Вечером в тот же день ко мне в комнату зашла баба Тася с таким тревожным лицом, что я даже выключил музыку. Она присела ко мне на кровать.

— Гриша, у меня будет к тебе просьба, — она замолчала, и я почему-то подумал, что сейчас баба Тася попросит написать деду письмо в тюрьму или даже навестить его. Я ждал.

— Я кое о чем беспокоюсь. Ты слышал про бабу Настю, живущую в сгоревшей деревне? Ее еще кличут бабкой Зеленухой.

— Ну слышал.

— Вот ты, наверное, не знал, а Виталик и Толик были ее сыновьями.

— Не знал.

Это стало для меня действительно откровением, я не думал, что у нее есть дети, и никогда не задавался вопросами о другой семье моих бывших соседей.

— Виталик раньше носил ей продукты, ей до города сложно ходить. Не знаю, делала ли это Лена, но время с его смерти идет, может быть, баба Настя там голодает. Конечно, у нее есть запасы на зиму, но ведь на них одних долго не проживешь. На похоронах ее не было, конечно, ей сообщили, но не знаю, позаботился ли кто-то о ней дальше. Мне туда через снег тяжело идти. Ты бы сходил завтра, отнес ей продуктов, спросил бы, как она, может, она тебе и денег даст за них.

Бабка Зеленуха до сих пор вызывала у меня мистический ужас после той истории, когда мы пробрались в ее сарай. Я не верил в сказки о том, что она — ведьма, ее старость и одиночество вызвали во мне куда больше чувств. В то же время меня это заинтересовало, мне даже хотелось встретиться с этим страхом снова и узнать, как же она, окруженная легендами, там живет.

— Ладно, ба, схожу.

— Ты не беспокойся, про нее все глупости говорят. Она — нормальная женщина, ничего дурного тебе не сделает.

Да даже если и сделает, это волновало меня не сильно. Мне захотелось проникнуть в ее тайну.

— Можешь Борю своего взять, так спокойнее будет.

— Ба, я не боюсь сказок уже лет так с восьми. Я бесстрашен, как народный герой. Плевое дело, схожу к ней.

Напряжение с лица бабы Таси постепенно сошло. Она еще молча посидела со мной, а потом встала.

— Спасибо. Завтра с утра я соберу тебе сумку, и сходишь, как рассветет.

Утром я стоял перед заснеженным полем, которое нужно было перейти, чтобы попасть в такой же непроходимый зимой перелесок, а из него — в дом бабки Зеленухи. Сверху падал снег, от этого небо казалось молочно-серого цвета. Дорожку через поле практически замело, но между сугробами оставалась снежная впадина, по которой я мог понять, где она тянулась. Я не позвал с собой Борю, мне казалось, что если бабка Зеленуха увидит нас вместе, куда выше шанс, что она узнает нас. К тому же я пожадничал, мне хотелось оставить этот опыт только для себя самого.

Я видел в своем пути нечто патриотическое — шкандыбать через заснеженное поле, щуриться от ветра, потирать краснеющие щеки, когда вдали тянулись черные линии электропередач, позади еще слышался гул машин, а впереди виднелась серая полоска леса. Когда я дошел до него, среди деревьев оказались не только голые стволы, но и будто бы Шишкинские косматые зеленые ели. Мое воображение рисовало, будто мой путь наделен еще и религиозной мистикой: мне пришлось преодолеть сугробы, зачерпывать ботинками снег и отморозить пальцы ног, чтобы добраться до одинокой старой ведьмы. Я наткнулся на следы маленьких когтистых лапок, наверняка собаки, но мне представлялось, что здесь пробежала лиса. Впервые за всю дорогу я остановился только на краю перелеска, у того самого дерева, из-за которого мы с Борей наблюдали за домом бабки Зеленухи. Возможно, где-то под снегом еще скрывались наши бычки. В ее доме горел свет, двор был истоптан ходами среди сугробов. Над ним нависла необъяснимая тревога, хотя ничего подозрительного я и не видел. Пришлось идти дальше.

На крыльце сидела распушенная дворовая кошка, которая при виде меня тотчас спрыгнула вниз и скрылась под домом. Ступеньки скрипели, дверь, сшитая из нескольких вертикальных досок и перекрещенной еще одной наискосок, казалась неприступной, надежно запирающей бабку Зеленуху от внешнего мира, и наоборот, людей от старой ведьмы.

Я постучался. Шаги раздались не сразу, пришлось повторить попытку. Я очень боялся, что она снова появится передо мной в старушеской рубашке и с распущенными волосами. Дверь, наконец, открылась, бабка Зеленуха появилась передо мной. На ней были шерстяной платок, толстая куртка, рейтузы, она не походила на ту тощую костлявую старуху, в одежде она, наоборот, казалась округлой. Но я был уверен, что это именно она, я понял это по злому взгляду, которым она меня одарила.

— Что стоишь, выпускаешь из дома тепло? Заходи давай.

Я зашел внутрь, дверь вела на террасу, совмещенную с кухней. Посередине был стол, прикрытый клетчатой скатертью с кружевами, на нем стояли вазочка с засохшими колосками и пустая конфетница. Его окружали крашенные в неприятный рыжий цвет деревянные стулья с вязаными подстилками на них, у стены поместилась газовая плита со страшным высоким баллоном, старый холодильник с чернеющей резиной вокруг дверцы, лишенный магнитиков, буфет с прозрачными стеклами, а на стене без окон висел цветастый бархатный ковер с оленями на водопое. Бабка Зеленуха, прямо как баба Тася, любила чистоту, особую атмосферу старческого порядка.

— Здравствуйте, меня зовут Гриша, я принес вам…

— Обувь сними, тапки есть у двери, и заходи в дом, там теплее. А то пурга разыгралась, промерз весь до косточек наверняка.

Она закрыла за мной дверь на массивную щеколду и, переваливаясь с ноги на ногу, пошла к плите. Я стянул ботинки, которые были все в снегу, и с сожалением о том, что не догадался обстучать подошвы, поставил их на чистенький вязаный половик при входе. Всунув ноги в тапочки, я немного растерялся, не зная куда идти. Я и так был в доме, может быть, она имела в виду проходить дальше.

— Что ты глядишь на меня? На террасе холодно, в дом заходи, — она махнула на еще одну дверь, — хотя прихвати из буфета себе кружку, ту, с девочками, возьми.

Буфет был переполнен разной посудой, и мне потребовалось время, чтобы найти кружку с девочками — два ребенка, нарисованные линией кирпичного цвета на фоне скудных цветочков. Бабка Зеленуха разжигала газ под эмалированным чайником. Я вошел внутрь.

Дом оказался таким, как я его и представлял: застеленные узорчатыми покрывалами кровати, большая кирпичная печь посреди комнаты, кружевной тюль на окнах. Здесь тоже был стол с красивой скатертью, за который я и сел. На нем скопились вещи, оживляющие его: очки, газеты, таблетки, нелепый будильник в виде домика. Оглядевшись получше, я заметил в углу целую полку с иконами, около одной из них горела свеча и стояла маленькая черно-белая фотография молодого мужчины, возможно, это был дядя Виталик много лет назад. Здесь чувствовалось тепло, печка прожарила весь воздух, поэтому я снял с себя куртку, быстро намокающую от тающего снега.

Послышались шаги, хлопнула дверь и появилась бабка Зеленуха с заварным чайником в руках. Она плеснула мне в чашку чай, судя по всему, зеленый: через горлышко просочился маленький листочек.

— Щеки красные с мороза, сидишь, дрожишь тут.

Она покачала головой, смотря на меня, подошла к шкафчику и достала бутыль с жидкостью цвета густого тумана. На стекле не было этикетки, и я догадался, что это самогон. Она поставила передо мной рюмку и плеснула в нее.

— Пей, пока не заболел.

Я пожал плечами и выпил, на вкус он был как водка, хотя я и не славился особым экспертом в этом вопросе.

— А теперь, Гриша, рассказывай, что тебя за лихая завела сюда сквозь пургу. Ой, случилось чего дурного у тебя?

— Не. Дело в том, что я с Таисией Кузьминичной, моей бабушкой, жили по соседству с вашим сыном. И она послала меня отнести вам продукты, подумала, что теперь вам некому их носить.

В руках я до сих пор держал сумку с продуктами, я достал их на стол. Бабка Зеленуха смотрела на меня пристальным недоверчивым взглядом. Радужки ее глаз были мутными, как самогон.

— Что ж, спасибо бабке передай. Пенсию мне носят, я деньги ей отдам. Думала девочку-почтальона попросить, но она не слишком меня любит.

Казалось, что теперь она должна попросить об этом меня, но Зеленуха медлила. Я спохватился, что не выразил ей никакого сочувствия, все-таки ее сын мертв, и только поэтому я здесь. Даже баба Тася ревела на похоронах моей мамы, может быть, у ведьмы тоже имелось сердце.

— Да, и сочувствую, что ваш сын… ну, мертв.

Что ваш сын больше не принесет вам продуктов, не войдет в ваш дом, не почешет по-дурацки сзади шею, не выпьет с вами самогон. Я мало знал о привычках дяди Виталика, не присматривался к нему особенно, хотя некоторые все равно приелись мне, а об его взаимоотношениях с матерью я не знал и подавно. Но даже если они сложились не самым лучшим образом, осталось множество вещей, которые с ним больше не произойдут, и какая бы ни была она ведьма, их утрату тяжело переживать.

— Ой, спасибо, мальчик. Царство ему небесное.

Мне показалось, что в ее интонации был сарказм, я слишком нелепо ей посочувствовал. Я нахмурился, пытался вглядеться в нее, чтобы понять, что она за человек и о чем с ней можно говорить. Пока было непонятно, поэтому приходилось действовать вслепую.

— И второй ваш сын, Анатолий, теперь живет в интернате. Елена его отправила туда.

— У Ленки-прошмандовки никогда не было сердца. Да, пусть Толик там поживет, все равно от разуму ничего не осталось. Ему бы жить подальше от земли, в городе.

Видимо, это была какая-то метафора приближающейся смерти, но я все равно решил переспросить.

— Подальше от земли?

— Вдруг кто-то воспользуется его телом, подселится в него. И вот был Толик-Алкоголик, а стал бесом проклятым.

Мне казалось дивным, что мать тоже называет его Толиком-Алкоголиком, даже страннее чем то, что она говорила про беса.

— Ну понятно. Короче, сочувствую и про него.

— Да про Толика все с самого начала было понятно, родился безвольным. Сказали пить — пил, сказали бы воевать — воевал бы. Он с малых лет ходил в дурной компании, вот и допился до чертиков. Оставил от себя кожу да кости, а душу на дне стакана утопил.

В ее словах чувствовалась трагедия, появился бы в его среде другой человек, и может быть, Толик-Алкоголик оставался бы сейчас здоровым, был бы Анатолием каким-то там.

— Виталик, он не таким рос, жил честно, да еще и этого говноеда вытащил к себе, нашел бомжом на вокзале в Казани. Одному Богу известно, как тот там оказался. А мог бы и жить там оставить. Грех был только один у Виталика — мать свою стыдился.

Выходило это у него здорово — я даже ни разу не услышал про их родственную связь. Мне стало интересно про жизнь их семьи.

— А муж ваш?

— Мужа у меня не было.

— А ведь дети?

— А дети были.

У моей мамы вышло так же, поэтому я не особо удивился. И маму многие осуждали, а бабку Зеленуху — может быть, она была тогда для всех еще просто Настей — в деревне презирали куда сильнее. Настоящая ведьма. Видимо, она каким-то образом поняла, о чем я думаю, поэтому сказала:

— Обоих своих сыновей в лесу нашла, то дети Лешего, он их подкинул. Виталика из дупла достала, он там его спрятал от диких зверей, а Толика из трясины вытащила, отмыла от болотного ила, и оказалось, что он — ребенок, а не лягушка. Леший бежал с ним по лесу, да обронил, когда через болото перепрыгивал.

Таких странностей я, конечно, не ожидал. Ее Леший меня не испугал, велика вероятность, что он был просто Лешей. Со всей наглостью, которую я мог отыскать у себя, я посмотрел на бабку Зеленуху, чтобы она знала, что я не боюсь. Она щурила глаза, рассматривая меня.

— Обычно молодые боятся меня.

— Да вы особо и не пугаете.

— А вдруг в печи тебя изжарю? Или вернешься в дом без руки.

— Это, конечно, было бы странно.

Она усмехнулась как-то чудно, с нестабильной сумасшедшинкой. Мне даже подумалось, что если я обойду печь, то увижу лежащие отрубленные головы ребят, похожих на меня.

— Расскажу тебе сказку, — бабка Зеленуха наконец-то отвела взгляд от меня и посмотрела на свои скрюченные артритом пальцы. — Жил-был кузнец. Все у него в жизни было тихо, шло как по маслу, поэтому решил он пойти Лихо искать. По пути встретил плотника, который тоже никогда Лихо не видывал. Отправились они в лес, заплутали в чаще, и вдруг видят — избушка. Подошли они к ней, а оттуда выбежало Лихо — высокая худощавая старушка с одним глазом. Плотника она сразу в печь кинула, поджарила его и съела на ужин. Смотрит на кузнеца, примеривается, а он не дурак был, говорит Лиху, мол, давай я тебе второй глаз выкую. Лихо согласилось, он его привязал, чтобы не дергалось, а сам штырь в здоровый глаз ткнул. Лихо завизжало, стало вырываться, а как веревки скинуло, мужик выскочил из избы. Бежал кузнец по лесам, не останавливался, Лихо боялся повстречать. Вдруг видит — в пень воткнут золотой топор, он не сдержался и схватился за него. А он не туды и не сюды, а кузнец руку от него оторвать не может. Присмотрелся он в лес, а там на него Лихо бежит. Тогда он достал из кафтана нож и отрезал себе руку, так ему удалось спастись. А потом рассказывал всем в деревне, что Лихо откусило ему руку, а плотника вообще сожрало до косточек.

Я ждал продолжения истории, но, видимо, это и был ее конец. В печке трещал огонь, часы на столе с царапинкой на желтом пластмассовом корпусе отмеряли минуты, за окном дул ветер. Хлопья снега, падающие из ниоткуда в никуда, закрыли собой весь обзор, вид казался бледно-серым, различались только очертания деревьев. Было в бабке Зеленухе что-то безумное, она отождествляла себя не просто с ведьмой, Бабой Ягой или женой Лешего, а с Лихом, живущим в чаще леса. Звучало немного страшно, однако встреча с бабкой Зеленухой оказалась куда менее тревожной, чем представление о ней. О нашей истории с кражей самогона она даже не вспоминала. Сказки меня занимали, но я вырос из того возраста, когда я мог их бояться.

— Как будто у этой сказки должно быть продолжение, она кажется незаконченной. Хотя, возможно, это лишь одна из историй Лиха, а не мужика. Я правильно понял?

— Много историй хранится здесь, — бабка Зеленуха дотронулась до своего виска. — А с тобой что? В школе учишься или окончил?

Она так и не ответила на мой вопрос. Видимо увидела, что к ее сказке я не проявил достаточного интереса. Мне стало приятно, что меня можно принять за человека, окончившего школу, это звучало гордо. Я сразу понял, что она хочет услышать не о моих оценках, а саму мою суть, которая была пока не слишком велика в пятнадцать лет.

— В школе учусь. У меня мама умерла, когда мне было одиннадцать, от рака груди. Отца у меня нет, живу с бабушкой, она пенсионерка. Дед в тюрьме.

— Можешь сказать своей бабушке, чтобы пришла ко мне. Раз твоя мать умерла от болезни молодой, то и бабку скоро она настигнет.

Вот это ты генетик, бабка Зеленуха. Она говорила с такой уверенностью, что я мог только позавидовать.

— А бабке зачем приходить?

— За здоровьем, за травами, я ей все бесплатно сделаю.

— Ну спасибо.

Я на нее немного разозлился. Если травами можно было бы вылечить мою маму, то где была все время она?

— Скоро снег окончится, — вдруг сказала бабка Зеленуха, глянув окно. Она встала и забрала у меня кружку с чаем.

— Деньги отдашь бабушке, себе не бери пока. В следующий раз, может быть, и мимо кассы пойдем. Придешь ко мне дней через десять, я тебе еще напишу список продуктов, что принесешь мне.

Бабка Зеленуха надела очки, ее взгляд стал чуточку добрее. Скрюченными пальцами она стала выводить уродливые слова, почерк у нее был, как у первоклассницы. Ее руки разбивал тремор. Когда она написала последнюю букву, снег за окном закончился. Но в мистику я не верил.

— Тепла набрался, иди обратно к бабушке. Деньги передам. Увидимся.

И мы действительно увиделись с ней еще не раз. Каждую неделю я приходил к ней с продуктами, баба Тася мною гордилась. Она не ожидала такого благородства от меня, обычно я помогал ей после длительных уговоров, корча кислые лица. Ведьма не стала мне заменой Толика-Алкоголика, нашу с ним дружбу некому было переплюнуть, эмоционально она не компенсировала его. Даже если вроде бы я тоже заботился о ней, я ее не опекал. Толик-Алкоголик мог ненамеренно озвучить мне какие-то прикольные фразы, но он не учил меня ничему. Бабка Зеленуха же рассказывала мне о приготовлении самогона, оказывается, она гнала его из чего угодно: из картофеля, рябины, варенья, которое она же сама и заворачивала осенью. Иногда она рассказывала мне про свои иконки, про деревенские обычаи и сказки. Бабка Зеленуха делала это не очень-то дружелюбно и порою даже пугающе. Периодически она находила для меня работу — я носил дрова, перебирал вещи, лазил разбирать чердак, ползал по углам и снимал паутину, вычищал плафоны от мух. Пауков я немного побаивался, и когда над ее кроватью в новенькой упругой паутине мне попался пятнистый большой быстроногий зверь, движениями напоминающий помехи на телевизоре, я попробовал отлынивать от работы.

— Паук же, он к деньгам, может не стоит его снимать.

— Все это глупости, — отмахнулась она. — Бери швабру и работай.

Я не мог этого понять до конца, но казалось, будто у бабки Зеленухи имелся список удобной ей мистики, остальные же приметы она на дух не переносила и была к ним цинична, как атеист.

Иногда я видел еще чьи-то шаги на снегу, разных людей, но бабка Зеленуха не отвечала на вопросы про них, она только загадочно повторяла — «ходят-ходят тут всякие».

Однажды я увидел этих всяких. В тот раз дом был не заперт, я вошел тихо. Мне тогда еще хотелось застать бабку Зеленуху за чем-то незаконным, Надя мне рассказывала, будто бы слышала, что та откусывает головы цыплятам, когда те ковыряют ее урожай. Но никаких ужасов я не увидел, за столом сидела девушка в пушистой шали на плечах с тоненькой лохматой косой до пояса, казавшейся длинной, но жалкой. У нее не только на макушке торчали петухи, но и из самой косы вылезали волосинки, мама их называла крысиными хвостиками. Эти крыски, должно быть, были совсем крошечными, раз сумели забраться в такую тоненькую косичку.

Она протянула бабке Зеленухе руку, та что-то положила в нее.

Мне не удалось остаться незамеченным, тонкие плечи девушки дернулись, и она повернулась ко мне. Гостья оказалась старше, чем я думал, ей, должно быть, было около тридцати, что выходило в два раза больше, чем мне, и примерно в три раза меньше, чем бабке Зеленухе.

— Не обращай внимания, Аллочка, парнишка мне помогает, он нам не помеха.

Аллочка посмотрела на меня, еще раз передернула плечами, на этот раз с раздражением, и снова повернулась к Зеленухе. Та дала мне санкцию послушать их беседу, посмотреть на свое колдовство, поэтому я тихонько прошел и сел на диван позади них.

— Камешек кинешь ночью ему за забор и повторяй слова, которые я тебе сказала.

Та послушно кивнула.

— А с волосами, с ними что делать? — спросила она голосом, полным обиды.

— Ишь какая, все сразу. Но это правильно, тут никакой приворот не поможет, пока расчесываться нормально не научишься.

— Да они у меня такие всегда! — Аллочка была странной, ее голос был наполнен истерическими нотками.

— Не шуми. Сейчас, зимой, где ж тебе средство взять. Пойдешь в аптеку, там купишь сушеной крапивы, вот и мой с ней голову.

Аллочка вроде бы успокоилась и снова послушно закивала. Тогда у меня сразу появилась одна идея, но в тот момент я был слишком впечатлен наличием посетителей у бабки Зеленухи, чтобы развить ее. Оказалось, она им гадала, лечила их болезни, приманивала деньги, делала привороты и всячески колдовала, как и положено старой ведьме. Занималась она в основном хорошими делами, хотя ее взгляд всегда оставался злым, а голос скрипучим. Ее гости общались с ней с уважением и покорностью. Мне казалось, что дело не только в том, что они ее боялись, они еще стыдились самих себя, что пришли и поверили бабке, которую всю жизнь обходили стороной. Для каждого это была тайна, мне думалось, что большинство ее гостей не рассказывали никому о своих визитах, поэтому я их нервировал, как свидетель преступления. Но я старался вести себя деликатно, никогда не смеялся, но и не показывал, что я испытываю особенное сочувствие к их проблемам, уважаю, но не делю с ними их боль. Тогда я казался себе грамотным работником ритуальных услуг, вежливым и учтивым. Бабке Зеленухе было глубоко плевать на чужие проблемы, она это и не скрывала. Постепенно я стал больше включаться в ее работу, носил гостям чай, поджигал свечи, а однажды даже читал молитву в другой комнате. Когда я присоединялся к их ритуалам, то уже чувствовал себя скорее помощником Бабы Яги, маленьким заморышем, который держится за ее юбку.

Приходили в основном женщины, редко молодые, мужчины были тоже исключением. Заглядывал один, которого жена приводила лечить от алкоголизма, другой сам пришел просить, чтобы водка его оставила, жаловался, что черти лезут к нему в дом из-за нее. Как снег сошел, к Зеленухе хлынули бабушки. Никто через пустое широкое поле не шел, это только я с гордостью показывал себя всему городу, обычно люди обходили через лес, скрывались в тенях. Платили в основном едой, редко деньгами. Просили, правда, тоже чаще всего денег или здоровья для себя и своих близких. Бабка Зеленуха явно не голодала, и без моей помощи вряд ли бы ей жилось плохо, но отчего-то она позволила мне ходить к ней. И если Боря и Надя вдруг не могли со мной встретиться (Боре часто приходилось помогать семье, а Надя начала посещать театральную студию и много времени уделяла ей), то я всегда направлялся к ней. Старая ведьма стала моим хобби, других интересов для себя у меня найти не получалось.

Вскоре я научился зарабатывать деньги. Началось все как раз с Аллочки. Я заранее разузнал у бабки Зеленухи, что эта нервная тетка — частый гость в ее доме, для нее все никак не находился муж. Я заранее хорошенько подготовился к встрече. Снег тогда еще не сошел, я не мог набрать травы по лесам, поэтому сходил в аптеку и купил сушеной крапивы, пересыпал ее в тряпичный мешочек и запрятал в доме ведьмы. Аллочка плакалась бабке Зеленухи, я с интересом слушал, как ее новый мужчина провел несколько ночей с ней, а потом послал ее условно на все четыре стороны. Бабка Зеленуха ее не жалела, назвала даже шалашовкой за то, что та так быстро легла в постель с мужчиной, но Аллочка слушала ее слова без обиды. Потом они вместе долго пытались разглядеть лицо ее суженого на огоньке свечки и ниточке с подола платья. Когда Аллочка уже уходила, я нагнал ее со своим мешочком у самой калитки.

— Подождите, баба Настя забыла вам кое-что передать. Вот она нашла у себя в закромах еще с лета крапиву, она сама собирала ее на краю леса и потом сушила вместе с другими своими заговоренными травами. Эта лучше подействует, говорит. Можно купить у нее.

Никаких других заговоренных трав у бабки Зеленухи не было, она вообще ни разу не употребляла такое словосочетание, но, несмотря на то, что от волнения мое сердце колотилось о грудь, как у мыши, у меня вышло сказать эту фразу уверенно. Аллочка лишь на секунду посмотрела на мешочек с подозрением, но не смогла устоять перед искушением быстрее наладить свою жизнь и взяла у меня их в два раза дороже, чем я их купил.

Бабка Зеленуха относилась без трепета к своему колдовству. Скорее всего, она в него верила, но никогда не оскорблялась, если кто-то сомневался в нем. К тому же я подозревал, что иногда она могла и соврать, потому что у нее на все всегда был готовый ответ, и если ее намеренно не учили колдовству в школе, то наверняка она много импровизировала. Поэтому я не постеснялся спросить ее напрямую о возможности заработать больше.

К тому времени она перестала скрывать от меня свои привычки, мы сидели на террасе, и бабка Зеленуха удивительно ловкими движениями для своего возраста набивала самокрутку. Иногда мне хотелось ей помочь, но она не позволяла. Когда Зеленуха закончила, она махнула мне рукой, я вынес для нее стул на крыльцо, сбегал за калитку посмотреть, не идет ли к ней кто, и по моему знаку она вышла из дома. Сам я пристроился на ступенях с сигаретой, она внимательно следила, чтобы пепел я скидывал под дом.

— Баб Насть, давай я буду собирать всякую траву и продавать станем твоим гостям? А еще защитные амулеты можно, ты умеешь их делать? Тоже могли бы продавать.

Она сплюнула с крыльца со старческой злостью, разочарованная во мне. Была бы она более ловкой, могла бы и в меня прицелиться, с нее бы сталось.

— Рожа наглая какая сидит. Что за защитные амулеты такие?

— В нем будут всякие защитные травы и другие вещи, и человек сможет носить его с собой, и, значит, беды будут обходить его, пока амулет с ним. Или сердце будет лучше работать. Нет таких, что ли?

Бабка Зеленуха хмыкнула и сидела молча еще несколько затяжек своей самокрутки. Ум у нее был хваткий, я не думал, что она могла забыть мой вопрос, как сделала бы это другая бабулька за это время.

— Есть такие. Принесешь ткань — научу делать.

Надя пожертвовала для меня мамину ночную рубашку, которую та забыла перед тем, как покинуть дом, и, несмотря на то, что она бы пришлась ей впору, Надя не стала ее носить. Вскоре бабка Зеленуха начала учить меня делать разные амулеты, в основном они представляли собой какой-то секретик, зашитый в тканевой кулечек. Ночная рубашка была белой с фиолетовыми цветочками и бусинками, вот такими стали и мои амулеты. Я зашивал в них в основном пахучие травы: полынь, мелиссу, листья смородины и вишни, иногда к ним примешивались веточки или монетки. Несколько раз мне пришлось заниматься довольно стремными вещами, так в один амулет я зашил куриные косточки, а в другой — засохшего шмеля.

Собранные травы покупали охотнее, в них люди видели практическую просьбу. Но амулеты тоже постепенно расходились, мало кто вешал их себе на шею, зато на угол в доме или под подушку положить могли. Одной тетке я даже продал камень, который якобы лизнула бабка Зеленуха, чтобы та лечила им свою внучку от ячменя на глазу. Несчастных грустноглазых старушек я жалел, мне не хотелось тянуть из них деньги, поэтому я редко им что-то предлагал, а вот бойких бабулек и теток я бессовестно дурил.

Боря и Надя, конечно, тоже познакомились с бабкой Зеленухой, хотя и не сразу. Я рассказывал им про нее, но очень быстро стал относиться к ней ревностно, мне не хотелось делиться ею с ними, это была моя находка, новый друг после того, как из моей жизни ушел Толик-Алкоголик. И если Боря слушал с интересом мои рассказы, я замечал в нем некоторый трепет, свойственный ее доверчивым гостям, то Надя воспринимала все в штыки. Она часто говорила про человеческую глупость, наивность, считала, что бабка Зеленуха брала на себя роль церковников, которых презирали на протяжении многих десятилетий. Но внушаемым неуверенным людям, неспособным самостоятельно справиться и объяснить свои проблемы, нужна вера, помощь от несуществующей силы, такой непонятной для них, что на нее можно списать все свои несчастья. Надя говорила, что в детстве родители являются для нас непонятными всемогущими взрослыми, а когда человек вырастает и вроде бы сам становится самостоятельным, ему все равно хочется, чтобы кто-то такой же сильный и беспрекословно правый решал твои проблемы. Еще она любила повторять, что власть государства над разумами людей ослабевает, не хочется верить даже в него, поэтому таких шарлатанов, как бабка Зеленуха, будет появляться все больше. Когда Надя совсем злилась, она любила восклицать такие слова, как «шизофрения» и «истерия». Боре бы я куда охотнее показал бабку Зеленуху, но я не мог привести его одного. Однажды я даже принес ему амулет для защиты, набитый чесноком и рябиной, чтобы он передал его Даше, у которой начались какие-то проблемы в Василевске. Отчего-то я даже не посмеялся над ним тогда.

Они заявились к нам сами, без приглашения, когда я опрыскивал деревья калины настоем из полыни весной. Бабка Зеленуха знала, что это мои друзья, я рассказывал ей о них, хотя она и слушала меня без внимания, моя личность не слишком интересовала ее. Она их пустила и даже дала мне разрешение налить самогон.

Надя сразу объявила с порога:

— Итак, Гриша Распутин наконец-то раскроет нам тайны своего естества. То есть колдовства, естество оставим для меня.

Бабка Зеленуха так на нее посмотрела, что я тут же понял: невзлюбила с первого взгляда. Боря же, наоборот, сразу начал крутиться вокруг нее и искать внимание.

— А мы столько о вас наслышаны, нам Гриша все рассказывал про вас. Хотели с вами познакомиться, мы ничего с собой не взяли, но можем помочь вам с чем-то. Например, воды принести, дров наколоть, да что угодно, у меня просто нет дачи, а в деревне только дед с бабкой жили, да правда померли давно, я уже и не помню, что на своем участке делают. А что у вас за сушеные веточки висят у двери? Это береза? А это зачем?

Боря тоже ей не понравился, несмотря на свое дружелюбие и умение обаять людей наивными рассказами и вопросами. Бабка Зеленуха не любила излишнего внимания к своей персоне, особенно вопросы о ее делах.

Я все ходил между ними, думал, как бы прогнать их от своей сокровищницы, или, может быть, стоило уйти всем вместе, это было бы эффективно. О том, чтобы показать им свою бабку Зеленуху, у меня не возникало мыслей, потому что это были наши с ней отношения, в которые я не хотел вмешивать друзей. Боря все пытался уговорить ее погадать ему, но та уперлась, настаивала на том, что ей нужно варить суп, а не играться с ним. В конце концов, я решил, что они сами разочаруются и уйдут. Мы еще немного посидим, выпьем, но так как самогон был для нас хоть и интересен, но недостаточно вкусен, то они не захотят задержаться.

Бабка Зеленуха разделывала курицу, кидала кожу своей кошке, которой было разрешено находиться на терраске, и она, не испугавшись гостей, терлась о ее ноги. Боря чистил картошку для ее супа, а Надя пыталась рассказать мне о беспорядках в Прибалтике. За окном начал моросить дождь, я поднял голову и увидел, что все небо заволокли темные тучи. Я никогда не был на море, но отчего-то такая темная синева всегда ассоциировалось у меня с бушующими волнами. Словно помогая продолжить мои представления, задул ветер, зашумели липы, растущие под окнами дома, а воображаемый кораблик закачался на волнах.

— Нужно сходить в сарай за самогоном, пока не ливануло, — сказал я и направился к двери, прерывая Надю на полуслове. Когда я спустился с крыльца и почувствовал на лице первые прикосновения дождя, она нагнала меня.

— А что ты у нас такой хмурый? — Надя прикоснулась к моей руке, мимолетно погладила, и я сразу ей заодно вместе с Борей все простил. И даже во всем ей честно признался.

— Мне сложно, когда два моих мира соприкасаются. То есть с вами я один, с Зеленухой я другой немного. И вот, когда вы столкнулись, я типа теряюсь.

—Ну-ну, мы постараемся быть деликатнее.

Как только мы дошли до сарая, я пропустил ее вперед с намерением подержать дверь, чтобы Надя смогла найти бутылку, света в нем не было. Но я поступился своим планом, зашел за ней, сам поймал ее руку с кривыми ногтями и, притянув к себе, поцеловал. Обещание Нади быть деликатнее очень быстро перестало быть актуальным, и она сказала:

— А зачем ты вообще с ней общаешься? Я могла бы понять твои тимуровские побуждения помочь ей, но ведь она же особенно не нуждается, судя по твоим рассказам? У тебя вообще ничего не шевелится, когда ты дуришь вместе с ней людей?

Нечастые моменты Надиной нежности все равно стоили ее дурного характера, который со временем становился все более резким.

— Она дурит лишь тех, кто в это верит. Плюс она сама считает себя ведьмой.

— Верят, хорошо. А диабетикам сахар можно давать, если они сами его хотят?

— Не думаю, что среди них есть диабетики, да и сама Зеленуха не сахар. И не думаю, что ты решила, что я такой тупой, что не понимаю твоего сравнения. Вот, а о том, что дурю ли я или нет, я действительно не думаю. В конце концов, бабка Зеленуха не делает ничего особенно ужасного кроме того, что берет с них деньги. Так что от этого они не умрут или что там бывает с диабетиками и сахаром?

— Кома, например. Наверное, я привела неудачный пример. А может ли взрослый мужик трогать двенадцатилетку, если леди рано расцвела и ничего против не имеет?

О морали Надя любила поговорить, у нее в этот момент были такие жесткие и свободные нотки в голосе, будто бы она собиралась разоблачить негодяя, блистательно раскрыв преступление, как Шерлок Холмс. Но в то время я еще умел ее довольно легко отвлечь.

— А пятнадцатилетка пятнадцатилетку?

Я снова притянул ее к себе и еще долго целовал и трогал по-всякому. Мы возились с ней в темноте в старом сарае, пропахшем землей с садовых инструментов, и в этом была своя грязноватая романтика. Надя, как и я, не могла ее упустить. Мы совершенно не видели друг друга, от этого наши прикосновения казались чувственнее и смелее. Нам обоим было неудобно, мы не могли пристроиться друг к другу, но это нас только веселило. Когда мы опомнились, я подумал, стоит ли объяснять бабке Зеленухе наше долгое отсутствие, но решил, что ее не слишком волнует моя жизнь, чтобы что-то мне сказать. Я снова приблизился к ее уху, которое наверняка раскраснелось.

— Теперь наш план такой: я открываю дверь, ты находишь бутылку, мы отпиваем по горькому глотку и возвращаемся с такими пьяными лицами, будто бы мы сразу здесь накинулись на алкоголь.

Когда я открыл дверь, оказалось, что дождь разошелся, капли с шумом падали на землю, но пока я его не увидел, я их даже не слышал. Трава местами погрязла в воде, жилище старой ведьмы превращалось в болото.

— О, оказывается вот что: мы здесь с тобой просто пережидали дождь, — сказала Надя, подставляя свою руку под капли. Она продержала ее несколько секунд, а когда убрала, с нее уже стекала вода. Мы взяли бутылку и, снова противореча планам, выбежали под ливень. Наде казалось, что это настоящая свобода, она смеялась на бегу. Перед самым крыльцом она остановилась и открыла бутылку, будто вспомнив, что мы собирались сделать по глотку. До укрытия оставался всего шаг, но ей хотелось выпить плохую жидкость под дождем, под которым не принято гулять. Я поддержал ее в этом.

Когда мы вошли, Боря сидел за одним столом с Зеленухой, между ними лежали карты, и на нем совершенно не было лица. Он будто осунулся и смотрел на меня растерянным взглядом. Бабка Зеленуха сложила карты, когда мы подошли к столу.

— Урожайный год будет, — заявила она. Потом Зеленуха встала и уверенной, хотя и по-старчески медленной походкой пошла в дом. Часы показывали три дня, в это время она всегда уходила дремать. В дверях Зеленуха остановилась.

— Зверобой, Гриша, лежит сверху буфета. Можешь заварить.

Это меня здорово смутило, и я был рад, что Надя не знает всех колдовских секретов, которых я набрался от Зеленухи. Однажды она советовала пить такой отвар одной женщине, которая боялась нежелательной беременности.

Когда она скрылась в своей комнате, мы сели рядом с Борей за стол.

— Она откуда-то знала, что у меня большая семья. Ты говорил ей?

— Может быть.

Я честно не помнил.

— Она нагадала мне, что я сверну на кривую дорожку. Сказала, что я много горя людям принесу. Перетерплю сам море опасностей. Хотя у меня будет любовь в жизни, появятся дети. А еще — я умру молодым.

Эта новость меня не испугала, что бы бабка Зеленуха ни говорила своим гостям, я ей ни разу не поверил. Надя придерживалась такого же мнения.

— Ой, я тебе могу наговорить такого же. Жизнь твоя на этой самой кривой дорожке будет полна приключений, которые могут завести тебя в заключение, после которого тебе понадобится лечение, а еще, скажем, у тебя будет полно мимолетных влечений. И будешь есть без хлеба печенья.

— И ты завалишь черченье по обстоятельств стечению, — продолжил я. Боря поднял на меня грустный взгляд, ему было страшно. Мне стало жаль его, оттого что он такой впечатлительный. А еще я подумал, почему за несколько месяцев общения с бабкой Зеленухой я ни разу не попросил ее погадать себе? Может быть, я ей не верил, но в этом же был свой интерес, прикол даже скорее. Кое-чему я уже выучился на картах, и, наверное, мог бы нагадать себе сам, развить мысль от тех значков на бумажках, которые бы мне попались. Но мое будущее мне представлялось даже не смутным, я вообще его не видел, казалось, что со мной могло случиться все что угодно или вовсе ничего особенного. Я мог бы провести самую обыкновенную жизнь — жениться после школы, работать на неинтересной работе, развестись и навещать своих детей по выходным, а по пятницам выпивать где-нибудь с Борей на лавочке. Потом схватить себе какую-то старческую болезнь и умереть. Или я мог стать моряком и бороздить полжизни южные воды, и в один прекрасный момент вдруг решить заняться пиратством. Или потонуть на этом своем корабле, скажем, со всей командой, и войти в историю как пассажир нового «Титаника». Или я мог бы полететь в космос и там наладить связь с внеземными цивилизациями. Или стать знаменитым на весь мир писателем. Но ни один из вариантов по-настоящему я не мог примерить на себя, даже самый обыкновенный. А вот то, что она сказала про Борю, я мог живо вообразить. Даже ту дурацкую чушь, которую мы придумали с Надей про него, я был способен представить. Многие вещи я мог примерить к другим людям, а вот к себе ничего.

— Да не умрешь ты молодым, — сказал я, — А даже если и так, то что с того?

Я сам прекрасно знал, что с того будет, если умереть молодым, особенно что станется с близкими этого человека. Но все было переживаемо, в конце концов, так что действительно от этого не произойдет ничего по-настоящему особенного.

Боря отпил самогон и махнул рукой. Его настроение не улучшилось, он просто показал, что сейчас он больше не хочет об этом говорить.

Вскоре ливень прекратился, и мы втроем ушли домой по мокрой траве.

Глава 7. Избушка на курьих ножках

Время вокруг менялось, советский строй рухнул, люди в возбуждении обсуждали перемены, денег, как всегда, не хватало. Надя говорила, что в Зарницком мы видим меньше перемен, чем в Василевске, не говоря уже о Москве. Меня это не сильно волновало, бабу Тасю тоже, она следовала новым инструкциям без лишних вопросов. Семью Бори постигли большие перемены, мать и Димку уволили, после массовых сокращений на заводе остался работать только его отец.

Шел март девяносто второго года, я учился в своем последнем классе, и было мне семнадцать лет. Я собирался поступать в институт, все, кто пошел в старшую школу, собирались, вот и я с ними. Только вот куда конкретно, я до сих пор не знал. Надя решила стать журналистом, искусствоведение она оставила в детстве. Родители Бори неожиданно для него посоветовали ему пойти доучиться в старшей школе и попробовать получить высшее образование, и теперь он хотел заниматься атомной энергетикой. В МЭИ, то есть в Московском Энергетическом Институте, у него работала двоюродная сестра мамы, и ему это казалось куда более значимым моментом, чем необходимость подготовки к экзаменам. Баба Тася пыталась настоять на том, чтобы я определился со своей профессией, времени совсем не оставалось, но я все кормил ее завтраками, делал вид, будто нахожусь в тяжелых раздумьях, а у самого в голове была пустота в ответ на этот вопрос.

Я по-прежнему периодически много времени проводил у бабки Зеленухи, зарабатывал небольшие деньги на колдовских принадлежностях, помогал ей по хозяйству. Снег уже сходил, вместе с пробуждающейся природой ее гости тоже должны были отходить от зимней спячки и посещать бабку все чаще. Те, которые бывали у нее не в первый раз, уже привыкли ко мне, я тешил себя надеждой, что они считают меня учеником ведьмы.

В тот разочаровывающе холодный для весны день после школы я забежал к Зеленухе ненадолго. Вечером мы с Надей должны были пойти гулять, а до того я решил проверить, не навестил ли кто-то в этот вечер бабку Зеленуху. Наверное, я сразу мог заподозрить неладное в ее поведение, она слишком разоткровенничалась со мной, но тогда мне это не показалось странным. Мы сидели на террасе и грызли семечки. Бабка Зеленуха далеко не всякий раз утруждалась надеть вставную челюсть, других людей она не смущалась и использовала ее только с целью пережевываниями продуктов. Сначала она чистила семечки руками, потом разозлилась, кинула горсть на стол и вставила челюсти. Этот процесс всегда казался мне жутковатым, но в тот день она решила добавить еще жути.

— Принесли однажды мне сборник с прибаутками про детей. И там была одна смешная история.

В уголках ее губ образовались многочисленные складочки, она улыбалась едва ли, но этого оказалось достаточно, чтобы потревожить ее морщины.

— Бабка как-то готовилась ко сну, а вокруг нее ее внучок крутится. И вот пришлось ей вынуть свои вставные челюсти, и внучок это заметил. Он смотрел на нее внимательно изучающе, а потом говорит ей: бабушка, а теперь вынь глазки.

— Жутковато, — честно признался я, а она скрипуче захихикала. Я не любил, когда она так делает, в эти моменты мне казалось, что она вероятнее засунет меня в печь и съест.

— С детьми у меня, конечно, не вышло, — вдруг сказала она, — Не смогла их достаточно полюбить, вот и радости особой не было. Думала, спасут от одиночества. А ведь еще и намучаешься, пока носишь их, рожаешь в муках, думала, точно буду любить и беречь как зеницу ока. А вышло все в итоге косо-криво.

Мне каждый раз было сложно соединить эти два мира: деревенский дом на отшибе с бабкой Зеленухой и дядю Виталика, который ходил изо дня в день на работу и вывозил из многоэтажного дома Толика-Алкоголика. Такой резонанс в голове заставлял меня слушать внимательнее.

— Жалела их иногда, конечно. Вон Толик тогда еще в школу ходил, так его избили мальчишки, лежал потом неделю, и я от его постели не отходила. А время было семена сажать. Так я потом пришла к ним и стала осыпать их проклятиями, и они все вокруг обомлели. Я уже тогда занималась ворожбой, все-таки дело было молодое, а после этого случая сначала все перестали ко мне ходить от страха, а затем постепенно, наоборот, повалили. Но история не об этом, а о том, что жалеть Толика стала еще больше после всего. Вот он начал бухать по-черному, а я думала, ничего-ничего, может развлекаться, пока молодой. А он, зараза такая, вскоре на шею присел ко мне. Нигде не работал, хозяйством не занимался, только бухал, и в конце концов я выгнала его к чертям собачьим.

На последнем слове она сплюнула на пол шелуху от семечек. Бабка Зеленуха любила это делать, и даже если она сидела в этот момент дома, ее это не останавливало. Если слухи о ее прошлом были правдивы, то у бабки Зеленухи имелись все причины ненавидеть людей.

— И что, он уже вернулся потом такой? Ничего не помнящий?

— Да не вернулся он ни черта. Это Виталик его потом нашел на свою голову. Мне пытался подсунуть, но хер ему, сам отрыл, значит, пускай сам и мучается.

Мне хотелось сообщить ей, что она стерва, но я боялся, что тогда бабка Зеленуха больше ни разу со мной не разоткровенничается. Мы в тишине доели наши семечки, и я стал собираться к Наде, никаких посетителей у Зеленухи в этот день все равно не оказалось.

— Может, послезавтра зайду, принести чего-то?

— Резвый какой. Теперь стой, жди.

Зеленуха, жуя семечки, встала из-за стола и направилась в дом. Там она долго перерывала все свои бумажки в комоде, вытаскивала одну за одной и читала записки, оставленные самой себе. Мне уже не терпелось уйти, я думал ей помочь, но не знал, что искать. Все мои вопросы она игнорировала. Когда она, наконец, нашла нужную бумажку, то еще долго перечитывала ее и хмурилось.

— Вот тут в аптеке лекарство, сходи за ним и в следующий раз принеси. Не знаю уж, сколько оно стоит, дам денег побольше, чек покажешь.

— А что за лекарство?

— Я тебе врач, что ли? От сердца должно быть, оно у меня шалило все утро.

— Сказала б, как я сразу пришел, так уже бы сходил за ним. А сейчас не успею в аптеку, наверное.

— А я тебе и говорю в следующий раз купить, время терпит.

Отчего-то я думал, что бабка Зеленуха лечится только народными средствами и скорее всего даже противник науки. Баба Тася почти каждый день пила корвалол, я думал, что это делают все старушки, но Зеленуха даже свои нервы успокаивала настоями. Серьезность дела требовала скорых решений, но в аптеку я бы уже не успел сегодня. Тревога засела в моем сердце, но ненадолго, когда мы встретились с Надей, я постепенно обо всем забыл.

Мы должны собирались пойти гулять, но в итоге провалялись весь вечер на диване в ее квартире. Периодически нас занимали телепередачи, мы отвлекались друг от друга и смеялись над политиками и ведущими на экране, с удивлением смотрели рекламу. Мы стали такими родными, она теперь была для меня семьей — и женой, и сестрой одновременно. Когда мы не целовались, то общались, словно просто друзья, не флиртовали, и я не уделял ей особого внимания мужчины к женщине, она не была нежна со мной ни в действиях, ни в словах. Со стороны бы никто и не догадался о том, что мы вместе, разве только исходя из логики, что мы молодые и много времени проводим втроем, но с таким же успехом она могла бы встречаться и с Борей. Мне было комфортно общаться с ней так, хотя в этом крылось и много фальши, я до сих пор иногда едва заметно вздрагивал от ее мимолетных прикосновений и мечтал поцеловать, будто бы не мог полноправно сделать это в любой момент. У нас что-то с ней не заладилось в романтическом аспекте отношений, но Наде так вряд ли было это нужно, мы никогда об этом не говорили. Если ее что-то не устраивало, она заявляла об этом, а тут молчала, а значит, для нее все было хорошо.

Незадолго до того, как я должен был уходить, она вдруг выключила телевизор и посмотрела на меня серьезным взглядом.

— Что ты смотришь на меня, как на последнего коммуниста?

— Ты решил, куда будешь поступать?

Мне сразу стало скучно от ее вопроса, мы с ней уже об этом говорили, а еще я вел подобные разговоры с Борей, бабой Тасей и своей классной руководительницей. Из моих близких разве что Зеленуху не интересовало мое жизнеопределяющее решение.

— На что-нибудь гуманитарное.

— Конкретнее. Ты же не физик, чтобы не видеть разницы между гуманитарными профессиями.

— Подготовлюсь писать сочинение, уже начал подтягивать русский. Выучу еще что-нибудь и решу ближе к делу.

Надя взяла мою кружку с недопитым чаем с комода и осушила ее. Свой она давно уговорила, а свои желания она исполняла мгновенно.

— Что еще выучишь? Литературу? Историю? Английский? Кем ты хочешь быть? Конечно, я могла бы тебя поднатаскать за последние месяцы, и ты бы пошел со мной на журналистику. Возможно, у тебя бы вышло интересно писать, и тебе бы в конце концов даже бы понравилось. На людей ты умеешь надавить со своим вытягиванием денег вместе с чокнутой бабкой. Но я не могу утверждать, что тебе бы это понравилось. Тем более я не могу решать за тебя, это важный выбор, который ты должен сделать сам, без моего влияния. Я не хочу испортить тебе жизнь.

Отчего-то мне тогда казалось, что ничего не может испортить ее достаточно сильно, я могу перенести любое потрясение и ошибку. Что бы ни произошло, я бы сумел адаптироваться, не горевал бы, разве что только злился. Мне стало ужасно обидно, что Надя думала, будто бы если потянет меня за собой, то испортит мою жизнь. Может быть, мне только этого и надо было — идти за ней, делить ее увлечения, просто находиться рядом. Какую она могла видеть в этом ошибку, я не мог понять. Она говорила обо всем этом с уверенностью, умаляла мою любовь к ней перед своей будущей работой, которая меня в принципе не особенно волновала. Надя была мне дорога, а о профессии я даже не хотел думать. Вероятность того, что я действительно пошел бы вместе с ней в институт, была небольшой, но оттого, как она беспрекословно обесценивающе об этом говорила, во мне проснулся дух противоречия.

— Да ты не парься. Журналистика — это точно не мое. Мне нужна конкретика. К тому же неохота сидеть с этими газетами, журналами, везде запах типографии, люди все нервные.

— Можно освещать вполне конкретные события.

— Да ну, все равно придется пихать либо свое мнение, с которым у меня все смутно, либо руководствоваться политикой журнала, а я вообще такой анархист, что ничему не следую.

— Ты не анархист, ты просто пассивный.

— Да ладно тебе. Ты разве не знаешь, что я… Я летаю снаружи всех измерений!

— Всех измерений!

Последнюю строчку я пропел, и Надя поддержала меня, и вместе мы стали вспоминать слова песни «Гражданской обороны», любимой Бориной группы, к которой его в свою очередь приучил Димка.

На следующий день я вспомнил о просьбе бабки Зеленухи, поэтому не забыл зайти в аптеку. Лекарство оказалось на месте, по упаковке я узнал, что в аптечке бабы Таси валялось аналогичное, вроде бы это было что-то сердечное. Но ведь баба Тася тоже принимала его, а она выглядела здоровой для своего возраста, да и сама Зеленуха, хоть и была старше, не казалась сильно больной, просто старой. Тем не менее сердечные таблетки всегда ассоциировались с такими вещами, как инсульт, инфаркт, внезапная смерть, и тревога все-таки поселилась в моем сердце.

Я старался идти быстрее, не останавливался на перекуры, но и не переходил на бег, это было бы глупо, ведь она и так полдня прожила без этих таблеток, могла подождать еще. Когда я подошел к ее дому, я все пытался разглядеть ее на улице, в это время дня Зеленуха скорее занималась участком. Из трубы не валил дым. Дверь в дом была закрыта, а на крыльце сидела кошка. При виде меня она напружинила хвост и требовательно и одновременно жалостливо заорала. Я потянул за ручку, дверь оказалась запертой. Обычно бабка Зеленуха закрывалась только на ночь, но мало ли что могло произойти.

Например, она могла умереть. Мне сразу представился ее труп с распущенными волосами и в ночной рубашке, мертвой в моем воображении она была такой же, как в тот день, когда мы застали ее курящей самокрутки в сарае.

— Баб Насть! — позвал ее я и постучал в дверь, но никто не откликался. Я повторил это несколько раз, прикладывал ухо к стене, за ней не было слышно ее шаркающих шагов. Сначала я тешил себя надеждой, что она может слушать радио, но тогда за дверью не стояла бы тишина. Сквозь окна террасы виднелась закрытая дверь в дом, сам он казался пустым.

Тогда я обошел вокруг дом в надежде заглянуть в окно. Но все они оказались закрыты, а занавески внутри задернуты. Я постарался докричаться до нее через каждое окно. Не помогло, я понял, что придется проникать в дом незаконно.

Рамы были двойные, у одного окна наружные створки легко открывались с улицы. Внутренняя рама был заперта изнутри на щеколду. Сначала я пробовал ее продавить, вскрыть, просовывая под нее тонкие палочки, но это оказалось безуспешным. Окно было из стекла, по которому уже бежала трещина, но мне все равно не хотелось портить имущество Зеленухи. Но выбора другого не оставалось, поэтому я разбил его огромным камнем, взятым из сада. Я просунул руку в образовавшееся отверстие и повернул щеколду. Пока я лез, я с замиранием сердца представлял, что она лежит мертвая на кровати или даже валяется на полу, на ней сидят мухи, и, может быть, вокруг ее рта засохла кровь. Мне было жутко, оттого что придется выслушивать ее пульс, пытаться заставить приехать сюда скорую помощь, да и вообще мне не хотелось прощаться с бабкой Зеленухой. Я успокаивал себя, что, скорее всего, это глупое совпадение, и она сейчас спряталась где-то в сарае и угорает надо мной. Худшие варианты никогда не сбываются.

Когда я подтянулся на подоконник и заглянул в дом, там оказалась она, действительно лежащая на полу. Крови не было, но отчего-то я сразу подумал, что Зеленуха мертва. Ее тело лежало под уголком с иконами, а руки она держала на груди. Это было не так, словно бы она сложила руки для того, чтобы ее положили в гроб, и не так, будто молилась. Мне сразу показалось, что она хваталась за грудь от боли. Так и умерла на ее высоте.

Я смотрел на нее и не мог поверить, что это все действительно так, что худшие опасения на самом деле сбываются. Мне нужно было убедиться, что она мертва, хотя я и не питал больше надежд. Это не могло быть ее злой шуткой надо мной, она не смогла бы вот так лечь на пол, бабка Зеленуха вообще тяжело поднималась даже со стула, это сколько сил бы ей пришлось потратить, чтобы вот так неподвижно лечь на пол. Только ради успокоения себя я нащупал в кармане пачку таблеток, не думал, что они ей понадобятся, но крутил их в руках, чтобы не ругать себя, что не достал их вовремя. Стараясь не вглядываться ей в лицо, я присел рядом с ней на корточки, потянулся к руке, она оказалась холодной и напряженной, будто она не хотела давать мне подсказку, что у нее больше нет пульса.

— Баба Настя, ты же не издеваешься надо мной?

Она ничего не отвечала. Я трогал ее руку, пытаясь нащупать биение, у меня не выходило. Может быть, я не знал, где искать пульс, проверил его на своей руке, он с легкостью обнаружился под большим пальцем. Все еще не вглядываясь в ее лицо, я подставил руку над ее носом и ртом, поводил, на секунду мне почудилось, что я почувствовал, как колышется воздух, но это оказалось от моих движений. Оставалось последнее, что я мог сделать, опираясь на свои скудные познания о признаках жизни. Я присел перед ней на колени и приблизился ухом к ее груди, надеясь услышать ее сердцебиение или дыхание. Тишина, только ее шерстяная кофта щекотала мне ухо. Может быть, разгадка таилась в толстых слоях одежды, которые она носила на себе в любое время года, и через них просто не было слышно. Я смотрел на пуговицы на ее груди, может быть, стоило их расстегнуть, поднять все кофты и майки. Но это чересчур, я отодвинулся от нее и сел рядом на пол.

Плакать не хотелось, хотя и адекватных решений я, казалось, не мог принимать в этот момент. Я закурил сигарету, сидел и скидывал пепел прямо на чистый пол дома бабки Зеленухи. Дом был весь деревянный, на мгновение мне показалось, что мои действия могут привести к пожару, но взволновало это меня едва ли.

— И захер я с тобой связался? — спросил я, зная, что ее не обидели бы такие злые вопросы. Мой голос показался мне удивительно спокойным и громким в этом пустом доме.

Я, наконец, решился посмотреть ей в лицо. Платок съехал, закрывал половину щеки. Глаза были открыты, пусты, рот тоже, его немного скосило в одну сторону, от этого чудилось, что она зло кривится. Вообще ее лицо в целом казалось злым, будто бы она не успела высказать еще все свои проклятья. Однажды я услышал от бабы Таси, что у покойников разные лица, будто они выражают то, что скопилось за их жизнь, итоговую эмоцию. Этим она делилась со своей подругой после похорон дяди Виталика, говорила, что его лицо было очень смиренным. Что выражала мамина посмертная маска, я не знал.

Вот, пережила ты своего старшего сына на два года, думал я, смотря на нее. Может быть, и Толика-Алкоголика ты смогла пережить, кто знает, что с ним случилось в доме-интернате. А не умер бы дядя Виталик тогда, может быть, он бы раньше сообразил, что ей нужны эти сердечные лекарства. Хотя если бы он больше знал про них, вряд ли бы сам испустил дух раньше матери. Мне сдавалось, что они умерли от одной болезни, наверняка и у бабки Зеленухи случился сердечный приступ сегодня утром. Или когда? Она могла получить его и ночью, и даже вчерашним вечером, пока мы лежали с Надей перед телевизором. Может быть, это являлось бы лучшим вариантом, тогда бы мне не пришлось корить себя за то, что я не подумал сразу после ее просьбы пойти искать среди таблеток бабы Таси нужные ей. Я бы вернулся, а она уже лежала бы мертвая, только времени со смерти прошло бы меньше, может быть, я не понял бы с первого взгляда, что случилось.

Я включил свет, под плафоном лампы тут же ожил мотылек. Дом изменился, под окном лежали осколки стекла, на полу — пепел и, конечно, сама бабка Зеленуха. Это все было здесь ситуационно, но как раз поэтому оно меняло так сильно дом, будь она жива, ничего из этого бы тут не было. Вряд ли бы кто-то решился кинуть камень в окно, времена травли прошли, люди только сторонились ее или обращались за постыдной помощью. Впрочем, теперь прошли любые времена.

Нужно было что-то делать. Опираясь на фильмы, я подумал, что нужно закрыть ей глаза, но, может быть, это было не в моем праве. Нужно было вызвать какую-то службу, которая бы забрала труп. Вряд ли это сразу делали ритуальные конторы, видимо, следовало обращаться в скорую помощь. Телефона здесь не было, машина бы сюда тоже не проехала. Если первое еще являлось моей проблемой, то второе точно нет. Я залез в комод, чтобы взять ключи, там на глаза мне попался ее кошелек. Мало ли кто здесь будет лазить, может, это будет совсем посторонний ей человек, я забрал деньги оттуда. Их было немного, я знал и про более крупную заначку, я сам лично обменивал для нее устаревшие деньги. Скорее всего, она ее перепрятала с тех пор, но наверняка я бы смог ее найти. Этого я не собирался пока что делать.

Я снял с входной двери щеколду и впервые за несколько лет запер дверь на ключ снаружи. Когда Зеленуха работала на участке, она держала дом открытым, а больше ей и некуда было ходить. Может быть, до нашего знакомства она пропадала по лесам, но прошлые два лета Зеленуха посылала туда меня. Кошка орала, наверное, требовала еду, мне не хотелось придавать ситуации какое-то особое мистическое значение, вряд ли она чувствовала, что хозяйка мертва. У животных хороший слух, кошка даже могла понять, что та давно не ходит по дому, но вряд ли бы на таком расстоянии она отличила бы сон от смерти. Видимо, мне хотелось оттянуть момент, когда мне действительно нужно будет решать проблемы, потому что я снова отпер дверь, заглянул в холодильник, там стоял при мне сваренный куриный суп. Кошку ожидал пир, я наполнил ей целую миску супа и выловил огромный кусок курицы с самым лучшим мясом. Бабка Зеленуха ни за что бы не поделилась со мной филейной частью, вот и не стоит начинать. Это кошка ела все, я собирался налить ей еще, когда вернусь с медработниками, может быть, это был ее последний пир, теперь ей придется добывать себе корм самой, если, конечно, у нее не выйдет найти свое место в другой деревне. В миску для воды я налил ей молока.

Интересно, почему бабка Зеленуха не дала ей имя? Я несколько раз спрашивал ее, как зовут ее кошку, предлагал называть ее хотя бы Муркой, но та только махала рукой. Но я ни разу так и не спросил, почему она не придумала ей имя. Теперь этой тайны мне не узнать, хотя, скорее всего, ее и не было. Ей казалось неинтересным выбирать имя для животного, она не испытывала к ней особенных сентиментальных чувств, поэтому она оставалась просто кошка, как и другие кошки для нее. Это я так думал, а может быть, в ответе все-таки крылась по-настоящему интересная история. Например, после смерти своей любимой кошки Маруси она поклялась больше не давать имена другим животным. Или она увидела в воске на свечах, что кошка с именем принесет ей смерть на хвосте. Причин могло быть много, хотя, скорее всего, все было очень простым, но я больше не узнаю об этом.

Я все-таки закрыл дверь и пошел через поле в сторону города. В голове у меня крутились идеи, как бы я мог сократить дорогу, но это была обманка, я и так избрал самый короткий путь, мне просто не хотелось проходить его. Обычно я шел по нему, впечатленный бабкой Зеленухой, а тут, несмотря на главное действующее лицо в трагедии, я был поражен не ей самой, а смертью в целом. Когда я оказался у дороги, у меня появился странный план поймать машину и попросить отвезти меня до больницы, но это было нерационально. Я все топтался у шоссе, я был не в состоянии мыслить особенно здраво. Машина мне посигналила, когда я задержался на самой дороге слишком надолго, это натолкнуло меня на мысль о звонке.

В ближайшем многоэтажном доме жила Аллочка, я несколько раз приносил ей туда подарки якобы от бабки Зеленухи, у нее должен был стоять телефон. Аллочки не оказалось дома, дверной звонок она не слышала. Тогда я без лишнего волнения позвонил в соседнюю квартиру, и усатый мужик с большим пузом вызвал скорую помощь. Ни ему, ни врачам не пришлось объяснять, кто такая бабка Зеленуха и где она живет.

Я снова вернулся на шоссе в растерянном состоянии. Мне хотелось ходить вдоль по белой линии и стараться думать только о своем равновесии. Но машины постоянно отвлекали меня, это мешало моей собственной медитации. Должен ли я был ждать скорую помощь здесь? Они знали, как пройти в ее дом, не было никакого смысла находиться тут с людьми. Обрывки их разговоров постоянно врезались мне в мысли, и я даже услышал, как одна тетенька рассуждала что-то про бабку Зеленуху и показывала на меня пальцем. Врачи все не ехали, мне надоело ждать, и я снова пошел к ее избушке на краю леса.

Я думал, что мне будет не страшно снова войти в дом, но это оказалось не так. Я остался на террасе, взял блюдце, которое она использовала для гадания на воске, и стал скидывать в него пепел с сигарет, уходивших одна за другой, а скорая помощь все не ехала. Кошка сидела рядом со мной на полу, довольная, она облизывала свои лапы. Наверное, она все-таки ничегошеньки не подозревала.

Сквозь окно терраски я разглядел двух мужчин, несших пустые носилки. Они о чем-то говорили, и вскоре я смог расслышать их голоса.

— Ты приколись, если мы зайдем, а там в бабкином тряпье куча змей. Или чего там у ведьм? Жабы?

— Ага, и одна такая, поцелуй, стану обалденной принцессой. Довоенной Зеленухой. Или сколько ей лет-то было, может, даже дореволюционной. Сколько ей лет-то, правда, всю мою жизнь она уже старухой была.

— И мы такие, да, ты стань сначала, а потом уже начнем реанимационные мероприятия хоть всю дорогу до больницы. А если нет, то констатируем смерть.

Оба были молодыми, они еще над чем-то смеялись, пошлили. Меня это не оскорбляло, может быть, если бы у меня сложились более теплые отношения с бабкой Зеленухой, я бы и разозлился на них. Наверное, я даже мог их понять. Скончалась какая-то очередная бабка, да только на этот раз вышло поинтереснее, звезда всего Зарницкого. Вряд ли бы каждый вспомнил имя бывшего горкома нашего городка, а вот ее знали все. А если не все, то по крайней мере достаточное количество людей, чтобы ее смерть стала местной сенсацией. Наверное, людям стало бы интересно даже увидеть мертвую старую ведьму на фотографии в газете. Мне было любопытно смотреть на заиндевевшего Ленина, а еще однажды я видел фотографию с похорон Маяковского и тоже не смог не задержаться взглядом. Мертвые и знаменитые, они всегда вызывали трепет.

— Да не стучись ты, а то вдруг ответит, — загоготал один из них, прежде чем открылась дверь. Когда они увидели меня, то оба не то чтобы смутились, просто мгновенно взяли себя в руки, стали спокойными, серьезными и даже приятными.

— Прости, пацан, мы думали, что ты ушел в город.

— Нет. Я документы передам и вообще поеду с ней и с вами до морга.

Несмотря на то, что я казался себе сейчас абсолютно спокойным, видимо, я выглядел так себе, потому что один из них вдруг посмотрел на меня с жалостью.

— А ты кем ей приходишься? Неужто у нее внуки были?

— Дальним родственником. А еще учеником. Так, идемте в дом, Зеленуха там умерла.

Они перекинулись выразительными взглядами, посмотрите, кто тут перед нами, и мне понравилось это ощущение. Я не хотел им представляться, тогда они сразу бы поняли, кто я на самом деле, и стали бы выпрашивать, в каком поколении Таисия или Владимир Нещадимовы породнились с Зеленухой. Моя ложь родилась спонтанно, я часто врал, если вопрос заставал меня врасплох.

Когда я снова вошел в дом, меня заново испугало ее тело на полу. Казалось бы, а мог бы и свыкнуться с этой мыслью уже. Теперь для меня не осталось никакой интриги, от меня не требовалось узнать, мертва ли она на самом деле, но мне стало еще тяжелее подойти к ней. Я не поступал, как герой, которым иногда я грозился в мыслях прослыть для бабы Таси, я избирал легкие пути, поэтому я свернул в сторону ее постели и комода. Я видел их спины, старался не опускать взгляд вниз, и мне пришло удивительное открытие, что один из них — фельдшер, а другой — санитар. В это мгновение мне показалось это действительно удивительнейшим открытием, будто я разгадал главную загадку вселенной. Потом я понял, что сильные эмоции на самом деле я испытываю вовсе не от этого откровения, и эти мои эмоции даже не являются удивлением. Хотя и без него не обошлось.

Фельдшер и санитар с грохотом опустили носилки на деревянный пол. Я стал возиться в ее комоде, пока не нашел папку с документами. Оттуда я взял паспорт и полис и долго рылся среди других бумаг, пытаясь сообразить, что ей еще нужно. И необходим ли ей медицинский полис, если она уже ничем не болеет? Здесь нашлось и удостоверение на захоронение, значит, место на кладбище для бабки Зеленухи уже было размечено еще при ее жизни. На всякий случай, я взял и его, хотя вроде бы было и рано. В ее паспорте я прочел — Барашкина Анастасия Георгиевна. Я прыснул от смеха — какая очаровательная фамилия для старой ведьмы.

— Пацан, дверь нам открой! — крикнул один из двух мужчин, то ли фельдшер, то ли санитар. От резкого голоса я вздрогнул и в спешке побросал оставшиеся документы в комод. Обычно мне такая нервозность не была свойственна, поэтому я разозлился на себя самого.

— Меня Григорий зовут, — сказал я, чтобы хоть как-то восстановить свой статус, — нам с вами еще до больницы ехать.

На двери висела занавеска, которую я тоже придерживал и все боялся, что она случайно выскользнет у меня из рук и заденет бабку Зеленуху, и как же потом проходить в дом. Глупый страх, она дотрагивалась здесь до каждого уголка, а ее мертвость ничего не меняла в свойствах других предметов.

Когда санитар и фельдшер спускались с крыльца, я все думал, что они уронят ее с носилок и Зеленуха покатится по ступенькам в подтаявший снег. Мои опасения не сбылись, я все запер и отправился с ними через поле нести труп бабки Зеленухи, тело Барашкиной Насти. Если у нее не было мужа, то под таким ли именем учительница вызывала ее отвечать у доски?

Мы шли через поле, черное и белое, как газета. Снега здесь оставалось больше, чем в городе, тут никто не ходил, и в некоторых местах он до сих пор сохранился белым. В других — смешался с чернотой земли, а где-то его и вовсе не осталось. Следы от наших ботинок отпечатывались в основном черными лунками, я здесь уже ходил и вытоптал кое-что, но иногда мы оставляли их и на снегу. Три пары следов, а человека было четыре. Ведь тело же тоже должно считаться за человека? Интересно, как на законодательном уровне, нужно спросить у Нади. Уж если она и не знает наверняка, то разберется лучше меня.

Нас, наверное, было видно издалека, потому что когда мы подошли к дороге, вокруг собралось много людей. Кто-то смотрел с интересом, а другие делали вид, что им это вовсе не нужно, но раз увидели, то что тут уж поделать. Были и знакомые лица, кого-то я встречал в гостях у бабки Зеленухи, других просто знал, потому что Зарницкий был небольшим городом. Двери скорой помощи открывались с грохотом, будто старый мощный механизм. Я сел сзади вместе с бабкой Зеленухой, а они оба спереди. Может быть, это была их месть, не пустить меня вперед, потому что в пути по полю я не предложил им свою помощь. Мы тряслись с Зеленухой вместе, я снова думал о том, что она может упасть, хотя это было даже менее актуальным, чем тревожиться, что свалюсь я сам.

Ее выгрузили у морга, я долго диктовал ее данные, оставлял свои для связи. Все корпусы больницы были из красного кирпича с белыми карнизами и пилястрами на главном корпусе. Во дворе стоял неработающий фонтан в виде девушки с кувшином, я не знал, отключили ли его на зиму или он не работал совсем. Это было красивое место, куда приятнее, чем панельная коробка, в которой оставалась моя мама.

После больницы я приехал к бабе Тасе, она вязала очередную кружевную салфетку, и спросил у нее новый номер тети Лены. Он у нее оказался, по пути я думал, что сам с ней свяжусь, отчего-то мне думалось, что это я должен заниматься похоронами, но баба Тася сказала, что лучше сообщит сама. Она накормила меня ужином, расспросила и сухо сообщила, что я — большой молодец. А я думал о том, что она лет на пятнадцать младше бабки Зеленухи, но вряд ли обладает такой же злой тягой к жизни, как она. После ужина я сообщил ей, что сегодня ночью не вернусь, взял фонарик и отправился в сторону дома на краю леса.

Уже стемнело, я не раз возвращался от нее в ночи, но сегодня чернота имела особый мистический оттенок. Звезд не было, позади меня раскинулся фонарно-желтый город, впереди — черное поле и полоска деревьев на фоне темного неба с остатками синевы. Снег под ногами хрустел и хлюпал. По небу ползла красная мигающая точка — самолет. Зеленуха верила, что на небе живет Бог, а под землей — черти. Однажды я смотрел альбом с картинами Питера Брейгеля-старшего и видел этих самых чертей, они понравились мне куда больше, чем рогатые дядьки с хвостами, которых я представлял раньше. Они были хвостатые и короткие, с головами рыб и жаб, открытыми ртами, бессмысленными выражениями лиц и зияющими анусами. Пока я шел, я мог представить себе, как они танцуют рядом со мной. Я не боялся, я просто воображал, и в голове моей в этот момент играла музыка, «Пещера горного короля», только покорёженная, потому что я мог вспомнить лишь часть мотива. Уже у калитки я остановился, развернулся и сделал выпад вперед, топнув ногой.

— Ша! — мой голос отражался эхом, прокатился по полю. Мои воображаемые черти разбежались от меня врассыпную. Они могли бы быть отличными спутниками для старой ведьмы, а я бы мог сойти с ума, если бы не отдавал себе отчет, что придумываю их.

Первым делом я пошел в сарай, там выбрал бутылку самогонки, не исключено, что мы варили ее вместе, теперь было не разобрать. Думая о том, что нужно достать из буфета красивую рюмку, я выпил глоток прямо из горлышка, и вопрос сам по себе отпал.

Я вдруг осознал, что весь промерз, и пошел в дом за старой теплой курткой, которую периодически носил здесь. Кажется, она когда-то принадлежала дяде Виталику. Бабка Зеленуха иногда заливала своим гостям, что дух умершего человека может вернуться, и я представил ситуацию в духе комедийного детектива, когда ее призрак действительно приходит и со спины принимает меня за ее сына из-за куртки и, например, убивает…

Нужно было согреться, бабка Зеленуха целыми сутками топила печку зимой. Для этого она купила целую машину дров, я таскал их от самой дороги в тележке. Битое окно бы выпускало тепло, но для меня не стало бы большой проблемой заделать его. Я снова сходил в сарай, принес дров и в ступоре встал перед печкой. Бабка Зеленуха не разрешала мне топить ее самому, она говорила, что руки у меня выросли их жопы и я надымлю в комнате. Я не боялся попробовать сам, дело казалось легким, но из уважения к покойнице я с чувством стыда решил не притрагиваться к печи. Нечего было уважать, что бы я ни сделал, она об этом никогда не узнает. Уважение перед покойниками для меня являлось почтительностью перед их живыми родственниками. Здесь их не было, но кое-каким предрассудкам я все-таки продался.

Было холодно, дома — неуютно, и я решил развести костер во дворе. Я расчистил площадку от снега, кинул на нее крышку от бочки, принес дров и бумаги. Костер получился не с первого раза, пальцы плохо шевелились от холода, а когда огонь, наконец, взял дрова, его размер мне не понравился. В сарае была канистра с бензином, а под домом лежали бревна, иногда Зеленуха грозилась, что я должен их распилить. Я перетащил их все на улицу и очень долго пытался выстроить домик вокруг моего маленького костерка. Вертикально они падали, одному мне было не справиться, и тогда я стал раскладывать их треугольником друг на друга. Вышел целый шаткий кривой домик, а я за работой на холоде умудрился даже вспотеть. Пока я строил, я уговорил треть бутылки, это получилось так незаметно, что я понял — это только начало. Я облил бензином свою конструкцию, и она вспыхнула.

Запах стоял такой, что у меня закружилась голова, зато горело отлично. Духи боялись огня, но будь они существующими на самом деле, мне сдавалось, что бабка Зеленуха ничего бы не испугалась и заскочила на огонек. Костер с меня ростом вызывал восторг, я даже посмеивался и ощущал себя совершенно безумным в этот момент.

Бабка Зеленуха не являлась мне родней, ее даже нельзя было назвать моим другом. Но с ее смертью я чувствовал, как внутри меня всего перекорежило. Может быть, дело было в том, что я ее обнаружил, а может, я все-таки успел к ней сильно привязаться. Это была даже не первая и тем более не самая тяжелая смерть, которую я пережил (человека, которого я пережил), но, может быть, суть как раз скрывалась в этом. Я был взрослым, по крайней мере, почти, и освоил рефлексию к своему возрасту, я мог осознать, что действительно произошло. Ее дом опустел, дела закончились, а я останусь одним из немногих, кто будет хранить память о ней в свои последние годы жизни. А вот о том, каким я был учеником местной ведьмы, уже никто не узнает, эти воспоминания умерли сегодня.

А может быть, и узнают. Пока деревья не покрылись листвой, люди могли различить свет от моего костра в темноте из города. У меня получалось здоровски свистеть, поэтому я как мог громко выпустил изо рта сквозь сжатые губы воздух. Этого было мало, я сделал большой глоток самогона и решил закричать что-нибудь устрашающее. Фантазия на пьяную голову у меня была бедной. Поэтому я заорал «смерть», как самое страшное слово, которое я знал.

Я обернулся к дому, свет не горел, зато в окнах отражалось пламя моего костра. Даже днем бревна казались старыми, медленно гниющими, в темноте дом был черным как земля. Крыша была неровная, сам дом кривился от старости, и единственным признаком былого благополучия оставались наличники на окнах. От алкоголя деревья казались еще ближе к дому, надвигались на него, пространство пульсировало вокруг избушки на курьих ножках, в которой жила наша местная Баба Яга.

Самогонка прожигала мне желудок, в животе резало, но тошнить не тянуло. Нужно было что-то съесть, и я отправился за куриным супом. У меня мелькнула дурацкая идея подогреть кастрюлю на костре, я долго смотрел из окна террасы на него, пытаясь сообразить, как ее приладить над огнем. В конце концов, я подогрел целую кастрюлю на газу, перед выходом вспомнил, что забыл закрутить вентиль, и сначала махнул рукой. Пусть бы дом и взорвался, какая уж теперь разница. Тете Лене вряд ли будет легко продать этот участок в любом случае. Велика вероятность, что меня бы не достала волна взрыва. Уже дойдя до костра, я все-таки решил вернуться и выключил газ.

Сидя у огня, я ел ложкой куриный суп прямо из кастрюли. Если я не смогу справиться с ним за ночь, то остатки пойдут кошке, а она уж не побрезгует моими слюнями. Ел я с остервенением, громко громыхая ложкой по краям кастрюли, и мне вспомнился вечно голодный Толик-Алкоголик.

— Жрать давай! Жрать неси! — крикнул я, передразнивая его интонации. Может быть, на этом же месте он требовал у матери еды, пока она не выгнала его к чертям собачьим.

Когда мой острый голод понемногу утолился, я стал мешать ложки с супом с глотками самогонки. Иногда мне казалось, что в пламени костра мелькала бабка Зеленуха со своими гадальными свечами. Порою она мне виделась со стороны в полный рост, а периодически я концентрировался на воспоминании ее сухих пальцев, как она плевала на них, а потом гасила свечу голыми руками. В эти секунды я удивлялся, почему костер не погас.

Сзади меня послышались торопливые шаги, кто-то ко мне приближался. Я услышал, как чиркает спичка, и мне сразу подумалось о самокрутках бабки Зеленухи. Сколько бы я ни мистифицировал обстановку, это не могла быть она, шаги казались слишком быстрыми. Я упрямо продолжил черпать ложкой суп, будто бы мне без разницы, кто стоит за моей спиной, в этом был элемент понта, хотя и на самом деле меня не слишком пугали гости посреди ночи в доме недавно откинувшейся бабки. Холодная рука легла сзади мне на шею.

— Как пройти на тот свет, не подскажете? — это был Боря, тщетно пародирующий старческий голос. Он отпустил меня и сел на бревно рядом, я передал ему кастрюлю с супом.

— Костер у тебя, конечно, знатный.

— Сам горжусь.

— И бензином воняет, трындец. Надеюсь, не угорим. Дом то не подожжется?

— Тоже думал об этом.

Боря ел суп так же жадно, как я в начале. Когда в кастрюле бульона оставалось на самом дне, он передал ее мне снова.

— Очень мне жаль Зеленуху. И тебя жаль, ты так ей помогал это время. Но ей уже сколько лет было, она, наверное, ровесницей века была. Но ее время пришло, тут уже ничего не поделаешь. И судя по тому, что мне рассказали, вряд ли она особо долго страдала. А ты вообще молодец, реально ведь помощь ей была от тебя в ее последние годы, забота, участие, все это важно.

— Я не заботился о ней и тем более не сочувствовал. Она давала мне немного денег за то, что я покупал ей продукты, я зарабатывал еще сверху на ее гаданиях. И мне просто было весело, что я общаюсь с местной ведьмой. Ничего искренне хорошего она от меня не получила.

Боря схватил меня за плечи и потрепал.

— Не прибедняйся, знаешь же сам, что это не так. Ты не такой циничный прагматик, каким хочешь себя показать. Знаю же, что ты ее любил как родную. Эта семья вообще должна быть здорово благодарна тебе, за ней ухаживал, со своим Толиком-Алкоголиком носился.

— Мне тоже это было весело. Он был для меня как игрушка. Может, как щеночек.

— Как распушился. У тебя вообще большое сердце, просто в своей голове ты ищешь для себя оправдания, чтобы это скрыть.

— Нормальное у меня сердце. Ни большое, ни маленькое. Во, — я сжал пальцы в кулак и прижал к груди.

— Хм, мне кажется, довольно большое. Смотри, мне сдается, мой кулак даже немного поменьше, не?

— И я вообще мародер. Вот сейчас допью и пойду заначку искать. Все заберу. Я очень циничный.

— Ладно, ладно, циничный, так и хрен с тобой. Переубеждать не буду, а то знаю я тебя, чтобы мне это доказать, пойдешь еще и ее дом подожжешь. Вообще хорошо, что ты пришел. Она говорила мне, что плохо, когда в первую ночь после смерти дом пустует. За упокой бабы Насти.

Боря взял у меня бутылку и сделал большой глоток.

Мы пили с ним у костра самогонку, пришлось взять еще одну бутылку. Боря рассказывал, что сегодня узналось о том, что Дашка переехала работать в Москву, а Ванька разбил однокласснику нос. Он очень любил своих братьев и сестер, а я полюбил их за его рассказы. Мы жутко мерзли, надели еще по несколько старых курток, ноги превращались в неподвижный кусок льда, и нам приходилось бегать вокруг костра, чтобы восстановить в них кровоток. В какой-то момент у Бори появилась идея повзрывать шифер в огне, он так делал в детстве, на удивление с самым милым членом семьи, с Наташей, которая кажется, была немного влюблена в меня. Мы с ним безуспешно пытались забраться на крышу, чтобы добыть этот самый шифер, но у нас ничего не вышло. Тогда мы лазили под домом и по сараю бабки Зеленухи, надеясь найти запасы, ведь были же у нее залежи бревен, но и в этом мы потерпели крах. Тогда мы снова вспомнили детские развлечения и бегали по участку, играя в советского солдата и немца, и кидались друг в друга грязным снегом и ветками. Я думал, в моем возрасте кто-то терял своих однополчан, погибал в блокадном Ленинграде, брал Берлин, а меня так тупо поломала смерть неродной бабки, я бы не смог стать героем. Иногда Боря бредил духом Зеленухи, которая якобы вернулась с того света к себе домой, он заливался в крике, если видел тени и вслушивался в ночные звуки, а я смеялся над ним. Когда я окончательно остекленел от алкоголя, Боря пытался потушить костер водой, но ему быстро это надоело. Он дотащил меня до дома бабки Зеленухи, задвинул разбитое окно шкафом и собрал осколки стекла. Кутаясь под несколькими одеялами, мы заснули на диване, и, проваливаясь в сон, даже мне все чудилось, что на своей кровати отдыхает бабка Зеленуха.

Во сне она ко мне приходила. Якобы я зашел в дом, а Зеленуха сидит там на своей постели в ночной сорочке, с торчащими костлявыми плечами, виднеющимися из-под нее. Вид у нее был еще более осунувшимся, когда я подошел к ней, она что-то бубнила себе под нос и не сразу обратила на меня внимание. А когда подняла голову и посмотрела мне в глаза, то выпрямилась как по струнке.

— На лице у тебя метка дьявола, поэтому я и умерла, и твоя мама поэтому. А ты сожги мое постельное белье и похорони меня в платье с синими цветочками.

Я тогда пожал плечами, мол, услышал твои пожелания, может быть, и сделаю, как ты сказала. Слова про метку дьявола от старой ведьмы меня не напугали, я думал о них уже наутро, когда проснулся с жесточайшей головной болью. Я порылся в ее шкафу и не нашел платье с синими цветами, возможно, мое подсознание совместило это с какой-то одеждой бабы Таси. Ее (мои) указания про постельное белье я не стал выполнять. Пока я копался в шкафу, то наткнулся на косметичку, там бабка Зеленуха хранила свои сбережения. Я посчитал деньги и забрал себе половину. Остальные же, я надеялся, тетя Лена потратит на ее похороны.

Когда проснулся Боря, мы позавтракали творожной массой, которую я приносил бабке Зеленухе накануне, покормили кошку, подмели в доме стекло и пепел, убрали следы наших ночных беспорядков. Мы вели себя хорошо, несмотря на наше похмелье. Перед уходом я запер дом на ключ, а его положил к себе в карман, не собираясь делиться им с тетей Леной. Может быть, у нее лежали свои, а если нет, то и через окно вполне реально было залезть.

Тетя Лена привезла с собой их с Виталиком дочь, внучку бабки Зеленухи, у которой уже были свои дети, значит, ее правнуки. Толика-Алкоголика она не взяла, и мои надежды увидеться с ним еще раз угасли. Через несколько дней состоялись похороны, на которых было не так много народу. Тетя Лена с семьей, баба Тася, пришедшая ради меня, мои друзья, Аллочка, еще несколько человек. Другие гости бабки Зеленухи боялись показываться, но я знал, что они навещали ее могилу потом. Роясь в ее документах, я даже не обращал внимания на дату рождения, на могиле же я прочитал: «Барашкина Анастасия Георгиевна, 13 января 1901 года — 13 марта 1992 года». Не ровесница века, но почти.

На следующий день я вернулся на ее могилу и прикрепил к кресту записку — «Григорий Нещадимов, ученик бабки Зеленухи». На обратной стороне я написал свой адрес и добавил, что иногда меня можно найти и в доме покойной.

Глава 8. Полнокровная ярмарка

Когда я окончил школу, все очень быстро изменилось. Сначала я думал — к лучшему, вот она, настоящая жизнь, забурлила, а когда эти перемены понесли за собой потери, то клял себя за то, что решился на них. Еще позже, конечно, я понял, что без перемен никак нельзя, их требовали наши сердца и глаза, это всего лишь очередной этап жизни, ступень, на которую мне следовало подняться, чтобы потом упасть с нее, подвернув ногу.

За месяц до экзаменов я наконец решил, куда буду поступать. Это вышло холодное логическое решение, я не мечтал о своем будущем в этой профессии, более того, я видел его слабо. Ради внимания Нади я начитался много книг об искусстве, может быть, несильно, но все-таки это меня чуть-чуть увлекло, и даже когда мы уже были вместе, иногда я что-то почитывал по теме. Вот я и решил поступать на искусствоведа, потому что подумал, что могу сдать экзамены. У меня вышло, я прошел в институт в Москву, исполнил Надину детскую мечту. Это было справедливо, ведь мою детскую мечту исполнила она.

Надя же тоже добилась, чего хотела. Она поступила на журналистику, и не куда-то там, а в МГУ. Меня тянуло подавать документы с ней в один институт, но она меня отговорила. Не желая меня обидеть, а беспокоясь о моей судьбе, она сказала мне выбрать что-то попроще. У меня, конечно, тут же загорелся в груди дух протеста, я сразу подумал, что все равно буду сдавать экзамены в главный университет страны, и к тому же всем назло поступлю, но потом я испугался. Дело было в моей любви, мне хотелось быть ближе к Наде, если не сидеть с ней в одной аудитории на занятиях на общем факультете, то хотя бы жить в том же общежитии. Но если бы я не поступил в МГУ, мне пришлось бы остаться в Зарницком, а она бы жила в Москве. Я решил пойти в институт, в который я смог бы попасть с большей вероятностью, чтобы жить с ней хотя бы в одном городе.

У Бори все вышло плохо. Когда он узнал, что никуда не прошел, он отреагировал спокойно, махнул рукой — хрен с ним, значит. Потом на следующий вечер, когда мы сидели у него дома вдвоем, он пьяный плакал мне, что его жизнь кончилась. Он остался в Зарницком, совершенно нигде не пригодный. Даже на завод, через который прошла вся его семья, Борю бы не взяли, потому что оттуда и так уволили половину сотрудников. Он сразу думал переехать в Москву, искать работу в столице, но пока не представлял, куда там ткнуться, поэтому медлил. Я боялся, что он сопьется, но у меня не было идей, что ему предложить взамен. Тем более скоро Боре исполнялось восемнадцать и его ждала служба в армии. Мне сложно было оценить, насколько это плохо, в его случае, возможно, это стало бы хорошим выходом. Там у него могли бы завестись какие-то знакомства или хотя бы появиться идеи, куда идти дальше. К тому же ситуация в стране за это время могла измениться, и все стало бы куда яснее.

Мне было немного жаль покидать Зарницкий, в первую очередь из-за Бори. Мне даже казалось, будто я его предаю, что будь я по-настоящему хорошим другом, то остался бы с ним. Надя смотрела на это иначе, говорила, что как хорошие друзья мы должны помочь поступить ему в следующем году, но я не питал больших надежд, что он будет совершать еще попытки, даже если сможет избежать призыва.

К бабе Тасе я тоже привязался, я знал, что на сердце у нее будет неспокойно после моего отъезда, хотя она наверняка мечтала снова жить одна. Мне было печально, но скорее от привычки к ней и из жалости к ее тревогам, а на самом деле я думал, мне будет хватать навещать свою бабку на каникулах и праздниках. Еще немного печально было оставлять свой самостоятельный бизнес: после смерти бабки Зеленухи несколько людей обращались ко мне для снятия порчи, покупки амулетов и, конечно, чаще всего ради приманивания денег, которых сейчас ни у кого не было. Те, кто приходил ко мне, вели себя очень настороженно, все-таки я не обладал знаменитостью местной ведьмы, но идти им было некуда, поэтому самые отчаянные доверялись мне. За несколько месяцев я заработал немного денег, но, как и бабке Зеленухе, иногда мне приходилось брать оплату товарами.

Общежитие удалось выбить и мне, и Наде, и, несмотря на то, что я мог заселиться на пару дней раньше, я дождался ее, чтобы ехать вместе, нагруженными нашими пакетами с вещами. За лето мы уже не раз ездили вдвоем в Москву, и Надя от нее была в полном восторге. Она говорила, что это город возможностей, здесь весь цвет нации, в который мы, молодые, могли влиться, тут кипела полнокровная жизнь. Она говорила, что Зарницкий — это увядающая старушка, Василевск — пожилая женщина на пенсии, которая еще в состоянии кое-как сходить за продуктами, а вот Москва — это человек в самом расцвете сил, который творит историю. Я уточнил, этому человеку оказалось около тридцати лет, а на вопрос, какие же города — дети или хотя бы молодые люди, а Надя мне ответила, что этот человек в расцвете сил скоро их настрогает, трахнув американскую проститутку. Ее аналогия мне была понятна едва ли, но я оценил ход ее мыслей. Мне же Москва казалась сплошным рынком, и когда я делился этими размышлениями с Надей, она поправляла меня, чтобы я называл ее хотя бы ярмаркой. Везде, куда бы мы ни ткнулись, стояли люди, разложившие свои товары на картонных коробках, газетах или просто державшие их в руках. Иногда они продавали довольно интересные вещички, но в основном это был никому не нужный ширпотреб, на который и смотреть казалось стыдно. Единственное, что меня действительно цепляло, это машины с баками будто из-под кваса, разливающие портвейн, в этом мне и виделся прогресс. Надя мне и это объясняла, дело было не в Москве, раньше такого не встречалось повсеместно, виновата свобода торговли, которая пришла к нам со сменой государственного строя. К тому же мне не нравилось обилие людей, торопящихся по своим делам, попрошаек на улицах, обезумевшей молодежи, в которую я должен был влиться, и, конечно же, торгашей. Еще вокруг было слишком много текста — на вывесках, плакатах, газетах и журналах, порою, правда, вызывающих интерес своим эротическим содержанием. Встречались надписи и на иностранном языке, в основном на английском, но как-то Надя показала мне немецкую булочную на Климентовском переулке, на вывеске которой соответственно и буквы значились немецкие, там она мечтала попробовать хлеб. У меня тогда оставались деньги, практически честно заработанные на моих приворотах и украденные у бабки Зеленухи, и я собирался тут же осуществить ее желание, но там была такая огромная очередь, что Надя сказала — потом.

Тогда я помог отвезти Наде вещи до ее Ломоносовского общежития, внутрь которого меня не пропустили, и поехал в свое. Здание было старым, с прокуренными коридорами и текущей ржавчиной по кранам в ванной, это меня не удивило, что-то подобное я и ожидал. Нас в комнате жило четверо, один из ребят, Сережа, еще не вернулся в Москву, как я потом узнал, он не представлял особого интереса. Другой, Загид, интересен мне был только тем, что жил в Дагестане, а вот третий мой сосед затмевал их всех.

Его звали Савелий Литвинов, он был второкурсником-востоковедом, и то, что он родился евреем, было самым неинтересным в нем. Своей специальности он уделял мало внимания, потому что человек он был творческий. Оказалось, что настоящих творческих людей я раньше не встречал, да, Борина Дашка писала стихи, а мои одноклассники сочиняли песни под гитару, но это все были детские шалости по сравнению с Савелием. Он называл себя в первую очередь художником, Савелий рисовал яркие картины московских улиц, и это выходило у него очень неплохо, но сверху них он любил наклеить газетные заголовки о происходящих в этот период событиях, на мой взгляд, совершенно не соотносящихся с изображением. Я считал, что он портит свое творчество, но без них он не называл это искусством. Иногда он связывался с какими-то группами художников, но ни к одной себя не причислял, участвовал в их акциях, например, портил иконы или бегал полуголым с плакатами по улицам. Еще он писал сценарий к своей бесконечной пьесе, которую посвятил беспорядкам в Югославии. Он собирался закончить ее, когда завершится война. Свои чувства он выражал в стихах, в которых, как он говорил, не высвечивали общественные проблемы, а посвящены же они были лишь одному важному человеку — ему самому. К тому же Савелий посещал собрания какой-то секты, грозившей скорым концом света.

Когда я вошел со своими сумками в нашу комнату, в руках я держал бутылку пепси, которой решил себя обрадовать после того, как проводил Надю. Первое, что он мне сказал, было следующее:

— Неужели ты считаешь, что тот, кто завалит страну продуктами, тот и должен быть у власти?

Я ничего такого не считал, поэтому пожал плечами и прошел к свободной кровати. У Савелия были крашеные рыжие волосы, зачесанные назад, и угловатые черты лица, мне тогда подумалось, что модельные.

— Почему ты купил себе эту бутылку?

Он вытянул прямую руку вперед и пафосным театральным жестом указал на мою бутылку пепси. Я снова пожал плечами.

— Потому что это вкусно. Еще я слышал, ей язву можно то ли вылечить, то ли заработать, наоборот. Меня устраивают оба варианта.

В моей фразе не было никакого смысла, но мне вдруг тоже захотелось побыть интересным. Болтать всякую чушь я умел, мне удавалось сделать это с таким видом, будто бы мои слова переполнены скрытым смыслом.

— Что ж, в первом случае ты излечишь свое тело, во втором, ты обрекаешь себя на страдания. Обе крайности изменят тебя, а значит, ты по-настоящему смотришь вперед.

— Нет, для меня важен момент, в котором все по-прежнему. И еще важен вкус пепси. Меня зовут Гриша Нещадимов, я буду учиться на искусствоведении. Сам я из Зарницкого, это город в Василевской области.

— О, а меня Сава, я из Белгорода. Приятно познакомиться. Если нужно, я все тебе здесь покажу. Не волнуйся, никакой дедовщины первакам я устраивать не собираюсь.

Иногда Сава становился совершенно нормальным, человечным. В эти моменты его голос лишался всякого пафоса, в нем отчетливее слышался южный акцент. Он пожал мне руку и выделил полку в шкафу для моих вещей.

Потом он показал, где находится кухня, жалкое зрелище оказалось, и сообщил, что лучше бы мне подписывать все свои продукты. После этого он схватил меня за плечи и сказал очень серьезно:

— Главное, ничего не воруй здесь. Если поймают, тебя ждут очень суровые наказания: закатают в одеяла и сбросят со второго или третьего этажа, в зависимости от степени проступка. Прошлый наш сосед после этого получил серьезную черепно-мозговую травму.

Меня это здорово впечатлило и я действительно решил: воровать в общежитии никогда не буду. Закончив непродолжительную экскурсию, он повел меня снова в комнату, стал показывать свои картины и рассказывать о другой его творческой деятельности. Он мне намекал, что был бы не против, если бы я почитал его пьесу, но я упорно делал вид, что не замечаю этих намеков. Зато его картины я рассматривал с удовольствием. Мне хотелось отодрать от них газетные вырезки, чтобы разглядеть каждый их уголок. Я высказал подозрение, что Савелий скрывает под ними неудачные куски картины, на что он оскорбился и заявил, что это было бы халтурой, а не искусством, и я ему поверил. Иногда он перекрывал значимые детали своей картины, например, мне хотелось рассмотреть кремлевские куранты, а на них была наклеена надпись «Внутри саркофага без перемен», а на другой картине, которая называлась «Белый дом», сам дом правительства был почти полностью прикрыт надписью «Конфликт можно решить мирным путем». Сначала я думал, что Сава довольно агрессивно настроен к людям, но это оказалось не совсем так, наверное, он был пацифистом. По крайней мере, он говорил:

— Незадолго до начала конфликта мы с семьей отдыхали в Приднестровье. Если бы я тогда остался там и со мной было бы десяток людей, похожих на меня, жертв оказалось бы куда меньше.

Самомнение у него было великое, меня это забавляло и даже в какой-то степени вдохновляло. Мне нравилось нести чушь вместе с ним, и мне казалось, что он понимает, что я совершенно не стараюсь в своих высказываниях. В тот вечер в конце нашего общения Сева сказал, что я ему понравился и он будет опекать меня как своего протеже.

Скоро начались занятия, и я узнал, что в своей группе я единственный парень: с одной стороны было очень приятно, но с другой — немного разочаровывало. Преподаватели не раз говорили, что я учусь в цветнике, и отчасти я был с ними согласен. С первого взгляда все мои одногруппницы показались мне воздушными и утонченными, даже самые несимпатичные из них, дело было не во внешности, а в ощущении от общения с ними. С большинством я неплохо пообщался в первый же день, но я быстро понял, что они не смогут для меня стать своими, как Надя. Несмотря на то, что к Наде у меня теплились самые нежные чувства, имелось в ней много и от «своего парня», она была отличным другом в отрыве от моей романтической привязанности.

Занятия меня не увлекли, большую часть времени я скучал. Иногда я оживлялся, если слышал на лекциях то, что читал до этого сам, тогда я начинал гордиться собой. Еще мне нравились сами аудитории с длинными лавками, портретами ученых на стенах, большинство которых не имели отношения к привычным политикам в рамках, голосом лектора, разносящимся по залу. Мне казалось, что стоять за трибуной здорово, вот тут оно, Надино полнокровное чувство, говорить что-то толпе, которая будет принимать твои слова без колебаний за истину. Общественное внимание я не то чтобы любил, я не стремился к нему, но в то же время оно меня не отталкивало, я мог понять, почему оно нравится некоторым. И не то чтобы у меня было, что сказать людям, если бы мне дали такую возможность, я, скорее всего, растерялся бы, но будь у меня настоящая идея, я непременно бы выступил хорошо. Может быть, в будущем мне стоило бы стать преподавателем.

С Надей я встретился только через несколько дней после начала занятий. У меня был телефонный номер ее общежития, и когда мне не с первого раза удалось добиться того, чтобы ее позвали взять трубку, она сообщила мне, что жутко увлеклась каким-то проектом, и это бессмысленно — приезжать к ней в ближайшие дни, и перенесла нашу встречу. Такое заявление, конечно, внушало тревогу, но в этом была Надя — в первый же день вовлечься в какой-то проект, занимающий все ее мысли.

Когда мы с ней встретились, она выбежала из метро и сразу бросилась мне на шею и радостно поцеловала меня в губы. Мы стояли с ней среди курсирующих в разные стороны вокруг нас людей и прижимались друг к другу. Из-за ее порывистости я не сразу смог рассмотреть, что у Нади новая прическа, только пока я обнимал ее плечи, я понял, что ее волосы не достают до них. Когда мы отлипли друг от друга, я отодвинул ее от себя, чтобы рассмотреть: ее темные косы пропали, теперь кончики волос щекотали подбородок. У Нади была длинная шея, и теперь она казалась еще беззащитнее, открытая для ветра и поцелуев.

— Ого, тебе идет. То есть в детстве у тебя были классные косы, но и без них ты выглядишь очаровательно. Может, как звезда двадцатых годов.

— Ой, ой, ой, прямо спасибо за столь изысканный комплимент. Это девочки из общаги меня постригли, Чулпан очень здорово умеет это делать.

— Да я вижу. Хотя будь она самой криворукой Чулпан в Москве, у нее не вышло бы ничего испортить. У меня есть для тебя немецкие булочки, и это не эротический фильм, если ты вдруг подумала.

— О, ништяк. Я, правда, хотела посмотреть, что там внутри есть, но и попробовать не против. Слушай: у меня такие классные соседки в общежитии, полный атас. Они все старше меня и во многом шарят. Представляешь, Катя и Саша готовят такой грандиозный проект, и я хочу поучаствовать с ними. Ты заметил, что среди твоих любимых барахольщиков на улице так много женщин? Даже больше, чем мужчин, обратил внимание?

Я об этом не задумывался, но вроде бы выходило действительно так. Я кивнул.

— И у тебя наверняка родилось несколько теорий, почему. Да, стопудово ты пришел к той же мысли, но я тебе ее озвучу. Да, в стране массовая безработица, несколько миллионов граждан, как говорят, осталось без работы. Увольняют с предприятий, зарплаты платить нечем. Но знаешь, кто подлежит сокращению в первую очередь? Да-да, мужчин стараются оставить. Ведь им кормить семью. Это со стороны работодателей даже кажется справедливым, нельзя же лишить денег кормильцев. Окей. Появляются коммерческие предприятия, и знаешь, кого им выгоднее брать? Того, кому не нужно предоставлять социальную защиту материнства. Женщина может уйти в декрет, который нужно оплачивать, а если у нее уже есть дети, то она скорее возьмет больничный, болеть может не только сам работник, но еще и ребенок, за которым ей нужно ухаживать. Понимаешь? Мы хотим собрать данные. Статистику по безработице, по увольнениям, взять интервью у женщин, которые остались без поддержки со стороны государства и не нашли еще себе места в меняющемся мире.

Она говорила горячо, так, как порою могла спорить, в эти моменты я немного страшился Надю и в то же время любил еще больше, любовался ею со стороны. Мы пошли гулять по Москве: для нас столица пока не стала родной, и нам интересно было рассматривать ее, как новенькую игрушку. Для Нади она была посыпана блестками и сахарной пудрой, для меня она казалась занятной, но будто сшитой наспех, оттого было непонятно, как ее приладить к своей игре. Надя все болтала про феминизм, про начавшиеся интересные занятия и огромную библиотеку, про своих новых подруг, по ее тону я понял, что она действительно от них в восторге. Я тоже ей рассказывал о своем общежитии, и многие мои мысли возвращались к Савелию.

— Ты представляешь, на своем сектантском собрании он два часа простоял с вытянутыми руками, ища связи с Богом. А вчера он покрасил свои джинсы желтой масляной краской, вышел полный трындец.

Мы с ней сплетничали и смеялись, и единственное, что меня напрягало это то, что свою новую жизнь Надя воспринимала слишком серьезно. Может быть, она и была в этом молодец, мне тоже стоило вливаться. Мне хотелось затащить ее куда-нибудь, где мы могли бы остаться вдвоем, но единственное, что нам удалось, — это забраться в безлюдный переулок, где я поелозил руками под ее кофтой. Нужно было спросить у Савелия, куда они водили девчонок и в какие моменты моих соседей не бывает в комнате.

Перед расставанием мы договаривались о встрече и Надя отвергала все мои предложения, пока, наконец, не выкроила для меня время в воскресный вечер. Я даже предлагал ей пробраться к ней в общежитие, чтобы она познакомила меня со своими замечательными подругами, но она как-то смутилась и сказала, что для начала она сама хочет узнать их получше, а потом, конечно же, мы будем общаться все вместе.

В воскресенье Надя опять не смогла, и мы увиделись с ней только на неделе. Она провела меня в общежитие, пока ее соседки где-то гуляли. Со своими подругами она меня так и не познакомила, но я не был разочарован. Мы были слишком заняты друг другом и почти не поговорили, поэтому я так и не успел спросить, все ли в порядке в наших отношениях. В постели все казалось, может быть, даже зажигательнее обычного, и это сгладило мои опасения.

В одну из студенческих пятниц состоялось значимое для моей дальнейшей институтской жизни событие. Сава привел меня на попойку к одному своему знакомому по общаге. В маленькую комнатку набилось больше десяти студентов, некоторые из них были уже мне знакомы, среди них затесалась даже моя одногруппница Марина, тихая девочка, но скромность ей не помешала оказаться в шумной компании. Было очень много портвейна и почти не было еды. Комната казалась куда опрятнее и наполненнее нашей. Если у нас около кровати Савелия и висели его плакаты и наброски рисунков, то ни я, ни Сережа, ни Загид не удосужились украсить хоть как-то наше жилище. По комнате были разбросаны вещи, Сережа вообще скидывал всю свою одежду исключительно на пол, остальное стояло в беспорядке по углам. Здесь же к стенам было прибито множество полочек, заполненных книгами и косметикой, на стенах висели картины и шпаргалки к занятиям, все вещи были разложены по картонным коробочкам. На кроватях лежали покрывала, на столе — клеенчатая скатерть, на окнах — занавески. Даже бельевые веревки были натянуты так, что не мешали проходу. В комнате жили две девушки, и мне, привыкшему находиться дома в женской компании, это было куда милее.

Мы пили, знакомились друг с другом, рассказывали про наши города, а старшие ребята травили истории про сданные сессии. Иногда Сава пытался всех агитировать прекратить демагогию и поставить Гамлета, и, несмотря на периодически вспыхивающий интерес к этой теме, дальше распределения ролей так и не зашло. Кажется, я должен был быть тенью отца Гамлета, а самим Гамлетом, конечно же, Савелий. Курили мы в коридорчике перед ванной, сидя на корточках и приоткрыв дверь, трясясь, как бы мимо нас не прошел комендант.

Как мне ни казалось в начале вечера, что у нас много портвейна, он, в конце концов, закончился. Те, кто был в состоянии, скинулись, у меня тогда еще тоже водились деньги. Нужно было выбрать астронавта, который бы отправился за новой добычей. Добровольцы появлялись, но нас увлек процесс самого выбора, поэтому мы решили играть в карты, проигравший должен был быть снаряжен в долгий путь. Мне везло в играх, я вышел один из первых, и вскоре мы с улюлюканьем провожали в путь продувшего беднягу. Пока мы, сидя на полу в уже не столь аккуратной девчачьей комнате, ждали наш недопитый алкоголь, я взял в руку колоду карт и стал их раскладывать перед собой. Они были липкие, потрепанные, но в них не чувствовалось той бережливой старости, как в колоде бабки Зеленухи.

— Кому погадать?

Желающие быстро нашлись. Мне было в удовольствие рассматривать символы на картах и вспоминать, что говорила об их значениях бабка Зеленуха, в этот момент в голове стоял ее хриплый старческий голос.

«Лишения ждут человека под этой картой, черт его дери, если не ляжет хороший знак сверху, то столько бед обрушится на его дурную голову. А нет, смотри-ка, это к нему относится только по касательной, беды ждут его близких людей, может, какой родственник помрет или придется ухаживать за ним на свою голову».

Что, Зеленуха, эта карта подходила бы и мне в мои одиннадцать, и тебе, когда Толик-Алкоголик потерял разум.

Проситься погадать стал каждый, и я чередовал свои пророчества с рассказами о бабке Зеленухе, нашей местной ведьме, и стал хвастаться своими другими умениями, такими как приворот, порча и прочие радости. Конечно, все воспринимали это со смехом, я тоже высказывал это как шутку, но атмосфера пьяных студентов ночью в общежитие выходила отчего-то мистической.

Когда очередь дошла до Савелия, я ему говорил:

— Здесь есть особая комбинация карт, она ни разу не выпадала на моей памяти, мне о ней только Зеленуха говорила. Поэтому не торопи меня, мне нужно сосредоточиться и все вспомнить. Карты рассказывают, что ты тот, кто может повлиять на судьбы множества людей, думаю, здесь говорится о целом народе или даже стране. Будет ли это хорошая дорога или плохая, сейчас сказать сложно, в зависимости от того, выберешь ли ты в дальнейшем путь сердца, любви, то есть любви к людям, а не к какому-то конкретному человеку, или разума, практичности, когда ты, пытаясь просчитать выгоду, не столько для себя, сколько для целых масс, сделаешь катастрофическую ошибку. Оба они — пути творческого человека, просто толкают на них разные мотивы…

Я что-то болтал еще, и все это было полнейшей чушью даже для колдуна, которым я пытался себя выставить. Когда я разложил перед собой его карты, я вдруг сообразил, что не могу вспомнить значения некоторых, поэтому стал придумывать сказку, способную понравиться Саве, ему-то точно хотелось стать исключительным. Он был сильно взволнован моим предсказанием и весь последующий вечер оставался молчаливым.

Уже тогда я подумал, у кого меньше денег, у студентов или у жителей бедного Зарницкого? А если бы я продолжил здесь делать то, что проворачивал с бабкой Зеленухой? Тогда эта мысль лишь промелькнула и я быстро про нее забыл.

Когда уже рассветало, меня мутило так, что я думал, испоганю им весь туалет, если не справлюсь с подступающей тошнотой. Я ходил по комнате, перешагивая через конечности моих пьяных товарищей, пока не добрался до открытого окна. Небо розовело над множеством многоэтажек серого грязного цвета. Это был седьмой этаж, передо мной открывалась, конечно, не целая Москва, но район, по численности людей превышающий Зарницкий. Веяло прохладой, листья на деревьях внизу колыхались. Один оторвался, и я следил за его падением, свесившись из окна. В тот момент меня посещали дурацкие мысли, и я думал, как было бы забавно узнать реакцию моих собутыльников, если бы я вдруг оттолкнулся и полетел вниз на битый асфальт. Конечно, я бы не узнал ее наверняка, поэтому игра не стоила свеч.

Я стал пытаться рассмотреть на земле тот самый опавший листок, когда вдруг наткнулся взглядом на Борю, стоявшего под окном. Он стоял неподвижно и тянул сигарету, почти не отрывая руку от лица. За то время, пока я жил в Москве, мы несколько раз перезванивались, и если я был бы уверен, что в выходные Надя не сможет встретиться со мной, я непременно бы с ним увиделся с ним и съездил в Зарницкий. Поэтому его появлению я скорее обрадовался, чем удивился.

Я спустился вниз, вахтер сонно пробормотал мне, что не пустит меня обратно, если я выйду, на что я махнул рукой. Боря стоял в той же позе, в которой я видел его из окна. Плечи были сведены, замерз. Я подумал отдать ему свою ветровку, от алкоголя, бродящего по моим сосудам, мне было жарко, но понял, что сам вышел в одной рубашке.

— Воздух на рассвете кажется синеватым будто, не думается тебе так? — сказал я ему вместо приветствия. Боря вынул сигарету изо рта и крепко меня обнял. Хватал он всегда цепко и сильно, он прижал меня к себе так, что даже стало больно.

— Отцепись от меня. Рад тебя видеть.

Когда он отстранился от меня, взгляд у него оказался несчастным, мне виделось, будто бы все черты его лица подрагивают, от любого импульса он готов разрыдаться или закричать. Мне, пьяному, стало заранее его до боли жаль.

— Дашка стала проституткой. Она где-то здесь в Москве, я приехал ее вытащить.

Его любимая сестра Даша, пишущая стихи и убившая свою мечту в ПТУ, теперь проститутка. Мне пришлось еще раз проговорить это у себя в голове, чтобы поверить. Был бы я трезвым, все равно бы мне это так легко не далось.

— Ты знаешь, где она?

— Да там вообще все хреново вышло. Она сначала с нами иногда перезванивалась, говорила, вот в Василевске работы нет, а в Москве нашла. Голос, конечно, бухой был всегда, но это-то ладно. Говорила, торгует все, а мы верили. И потом как ни звали приехать, все ездила по ушам, что не может, даже на Ванькин день рождения не приперлась. Димке как-то нужно было переночевать в Москве, сказала ему, где встретится с ним, и так и не пришла. А знаешь, звонки реже стали, вообще пропадала. А тут в начале года в школе у Наташки какая-то несчастная любовь случилась, та ревела целыми днями, уроки прогуливала, а ведь у Дашки с ней особые отношения. Я думал, она сама к Наташке приедет, а та сказала ей в Москву ехать, что с автобуса встретит. Короче они болтали, а затем к ней какая-то распутного вида мочалка подошла, стала выяснять отношения, а потом она ляпнула Наташе, что вот сестрица у нее — путана, как и она. Да она как-то это так сказанула, что Наташа поняла, что не врет. А она же у нас умнее всех, Наташа, в смысле. Дашка сразу нашла предлог и сбежала, и теперь ни на какие звонки вообще не отвечает.

Пока он рассказывал, я пинал мыском ботинка опавший дубовый лист, покрытый болезненными коричневыми пятнами. Отчего-то мне думалось, что это тот самый, за полетом которого я наблюдал из окна. С ним было все ясно: его поразила какая-то болезнь, поэтому они упал раньше других. С листьями, должно быть, такое случается, и вряд ли это удивляет даже ботаников, а меня так вообще нет.

— И как она, сама на квартире работает или в борделе?

Я особенно не знал, что сказать, вот и задал этот вопрос, ответ на который мало что менял.

— Да по словам той шалашовки Наташа поняла, что у них есть какой-то мужик, начальник. Короче, сутенер, видимо. И она что-то говорила про гостиницу. Информации, значит, немного.

— Да так много гостиниц, что ли? Вот, съездим, проверим, найдем ее скоро. Я могу еще в общежитии поспрашивать, может, связывался кто-то с проститутками в Москве, может, чего подскажут.

Мы с ним сели на лавку, на которой лежал еще один листочек, и я снова подумал — мой. Боря тоже опустил взгляд себе под ноги, ему тяжело было говорить об этом, иногда он резко поднимал взгляд и смотрел на меня так, будто бы я единственный мог решить эту проблему. Боря рассказывал мне про Дашу, многое я уже знал, но не перебивал его. Оказывается, Сабина была Дашиной собакой, именно она ее нашла. Даша встретила ее в лесу, когда она ходила туда вместе с подругой и ее родителями. Та, изголодавшаяся, не могла найти своих хозяев, не понимала, как выбраться из леса. Даша привела ее в город, и, несмотря на свою неприязнь к общению с посторонними, она ходила по улицам и спрашивала, не узнают ли люди эту собачку. Никто так и не узнал, и после долгих слез перед дверями родителей собачка осталась. И назвала она ее так, потому что в детстве играла с Борей в волшебных существ, и у нее была фея Сабина, а у Бори дракон Пастернак. Он смеялся, говорил, что сам тогда был еще совсем маленьким и понятия не имел, что это писатель, услышал слово, и оно отдавало для него волшебством. Тут же Боря сокрушался, что Даше всегда было тяжело сходиться с новыми людьми, только в компании близких она казалась язвительной и напористой, и как же теперь она с незнакомыми мужчинами. Еще он все пытался вспомнить одно из ее первых стихотворений, там что-то говорилось про розу, которая у всех на глазах теряет свои лепестки. Эти лепестки были и как капли крови, и как поцелуи, в стихотворении говорилось об этом. Даша тогда очень гордилась своим первым ужасным творчеством и всем его зачитывала. Через несколько лет она уже до красноты щек стыдилась его и пыталась закрыть рот каждому, кто вспоминал о нем. Еще она любила посидеть на подоконнике, попрыгать под музыку и пила исключительно сладкий чай, а ее любимым цветом был черный. Меня пугали Борины слова, мне казалось, он говорит о ней так, будто потерял навсегда, но я ему об этом не сказал.

Когда совсем рассвело, я сбегал обратно к моим перепившим товарищам, забрал у одного наиболее похожего на Борю парня студенческий билет и выкинул его в окно — вовсе не из хулиганских мотивов. Боря прошел без проблем, я повел его к себе в комнату. Савелий еще развлекался, а два других моих соседа спали. Опьянение до сих пор сказывалось на мне, поэтому от моих попыток вести себя тише я наделал только больше шума, но мои соседи стойко не открывали глаза. Я положил Борю рядом с собой на узкую деревянную кровать, на которой у меня и в одиночку болела под утро спина. Когда мои веки уже слипалились, Боря толкнул меня плечом. Сделать это было несложно, так как оно упиралось в мое плечо.

— Все хотел тебе сказать, и лучше сделаю это сегодня. Перед тем, как я поехал к тебе, встретился с Надей. В общем, она хочет бросить тебя.

Тогда я снова закрыл глаза, но, несмотря на мое нехилое опьянение, в то утро я не проспал ни минутки.

Глава 9. Институтки

Когда Боря проснулся, я уже был на ногах, сварил нам макарон, поговорил с Савой, рассказав ему о своем друге, а потом бесцельно ходил по корпусу, пытаясь справиться с одолевшим меня мандражом из-за Нади. Боря встал хмурый, пока мы ели макароны из кастрюли, он снова говорил про Дашку.

— Знаешь, я даже понять ее могу. У нас сейчас денег нихера нет, питаемся одной гречкой и консервами, еле наскреб, чтобы до Москвы доехать. Работу толком себе не нашел, так, заменял пару раз ребят на станции. У нее-то одной в Василевске тоже наверняка ничего не получалось. А вот в Москве все деньги, конечно, нужно ехать в Москву. Я вот, может, тоже, как найду ее, попробую остаться здесь. Ну а как ей еще было зарабатывать, да? Всем же жить хорошо хочется, а ей двадцать лет, хоть и старше нас, все равно нихера не понимает, что можно делать.

Я все кивал ему, пытался подумать о бедной запутавшейся Дашке, но мои мысли снова и снова возвращались к Наде. Что я делал не так, может быть, стоило больше говорить о своих чувствах, казаться настойчивее? Когда она сообщала, что не может встретиться со мной, нужно было приезжать все равно. Может, ей просто было одиноко в новом городе и обстановке, хотела разобраться со всем сама, а я должен был держаться ближе к ней. Или это оказалась проверка, что я буду делать, если она начнет отдаляться, смогу ли я добиться ее. На нее это было не похоже, она не любила компостить мозги без повода, но вдруг причина для этого нашлась? Или я недостаточно ее понимал, и Наде было свойственно это, как и большинству девушек. Вот была у Бори подружка, которая не давалась ему, пока он прилюдно не начал признаваться ей в любви, оказалось, по ее логике следовало показать, что он не боится своих чувств, перед другими. Надя была человеком иного сорта, тогда она все смеялась над этой Бориной историей, но нельзя было сказать наверняка, что у нее происходило в голове на самом деле. Она не казалась закрытой в своих мыслях, но все-таки и не лежала передо мной как на ладони.

Макароны у меня вышли переваренные, слипшиеся, после вчерашней гулянки я мог их жевать, только не глядя на них. Когда я присмотрелся к бледному тестовому комку на дне кастрюли, я больше не смог продолжать их запихивать в себя и отдал все оставшееся Боре.

Боря собирался покататься по Москве, хотя и понимал, что охоту на проституток лучше начинать ночью. Мы договорились с ним встретиться ближе к вечеру, несмотря на все мое желание ему помочь, я собирался поехать к Наде, и он меня понял.

По пути я думал купить Наде цветы, но и это она не особенно любила. Я шел и злился на нее, еще не зная, в чем причина, Боре она ее не озвучила, я считал ее последней предательницей, хуже Иуды, Брута и даже Павлика Морозова, если бы он был более однозначной фигурой. Периодически мои мысли принимали другой оборот, я начинал признаваться ей в любви, представлял, как буду целовать ей руки, стоя на коленях и просить, чтобы она не уходила от меня.

Я доехал до ее общежития и написал записку, которую одна студентка согласилась передать. Возможно, сейчас Надя не находилась в комнате, но я был готов ждать ее до вечера. Тогда-то она должна объявиться. Если, конечно, у нее не появился другой парень, если все это время она не пропадала с ним. Эта мысль постоянно присутствовала у меня в голове, но я не давал ей развиться.

До вечера ждать не пришлось, Надя вышла быстро, ее волосы выглядели растрепанными, на плечи у нее была накинута папина рубашка, которую она много лет продолжала использовать как домашнюю. Ее фигура казалась не самой хрупкой, для девушки у нее были довольно широкие плечи, но в этой рубашке, которая была велика на несколько размеров, она выглядела крохотной. Когда Надя подошла ко мне, она меня не поцеловала и встала на приличное расстояние, чтобы я тоже не мог это сделать так сразу.

— Привет. Боря вчера ко мне приезжал, наверняка вы тоже увиделись. Даша — проститутка, это, конечно, ужасно. Я уже поспрашивала у девочек, сейчас шмар пол-Москвы. В смысле на Тверской только они и тусуются, да и так по городу полно. Сложно будет найти.

— Надя.

Я пока не знал, как продолжить, но она все поняла, интонация у меня вышла тяжелая.

— Окей, ладно, Борины проблемы обсудим в другой раз. Да, нам нужно с тобой поговорить. Сразу тебе говорю, ты — мой лучший друг не только в Зарницком, но и здесь навсегда им останешься.

Надя нервно терла кисть подушечками пальцев, она никогда не впивалась в кожу ногтями, от беспокойства она начинала себя гладить. Я вдруг отчетливо услышал, как же громко шумит шоссе от машин в Москве.

— Друг?

Она еще погладила себя по рукам, передернула плечами, а потом вдруг вся выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Я люблю тебя как человека, ты мне дорог, но действительно как друг. Все, что между нами было, — было здорово, я ни о чем не жалею, и я рада, что ты был моей первой любовью. Но сейчас все меняется, я уверена, и у тебя в твоем женском царстве искусствоведа полно интересных девиц, и ты быстро не просто себе найдешь подружку, но и полюбишь кого-то. Вот я уже. Я не думала, что я — лесбиянка, то есть у меня были мысли, но я не могла их осознать. А теперь я твердо уверена, я влюбилась в девушку.

Когда она начала говорить, мне хотелось сказать ей о том, как сильно я ее люблю и что мы можем меняться вместе с тем, как все меняется вокруг, но последняя ее фраза выбила из меня всю способность соединять мысли в слова.

— Чего, блять?!

— Не сердись сразу, остынь. Ее зовут Саша, она на четвертом курсе, тоже журналистка. Знаешь, я сначала думала, что я поражена ее образом мыслей, знаниями, способностью писать, а потом я поняла, что она очень красива, мне хочется прикасаться к ней и вся прочая романтическая лабуда. Только потом я узнала, что она сама по девочкам. У меня никогда такого не было, я нереально влюблена. Я вас как-то с ней познакомлю, в смысле и тебя, и Борю, мне хотелось бы показать ей своих друзей.

— Ты издеваешься надо мной?

Надя не издевалась надо мной, она говорила серьезно. Если абстрагироваться от абсурдной ситуации, в которую она меня поставила, то в этот момент больнее всего для меня было не то, что она меня бросала, а то, что с ней происходило нечто такое, чего никогда у нее не случалось со мной, и она мне спокойно об этом заявляла. С каждым человеком по-другому, отлично от иных связей, но Надино «никогда такого не было», должно быть, в ее глазах стояло куда ближе к любви, чем наши годы с ней вместе.

Надя продолжала что-то говорить про свою Сашу, но я больше не собирался ее слушать. Кроме злости, я почему-то сгорал от стыда. Я развернулся и пошел в сторону до ужаса шумного шоссе.

Сзади послышались шаги ее туфелек, первым моим импульсом было бежать, но я не подчинился ему, Надя меня догнала и схватила за руку.

— Послушай, я просто хочу быть честной с тобой. Тебе же было бы только хуже, если бы я придумала причину или пыталась скрывать от тебя. Сейчас в обществе возможно все что угодно, сексуальная жизнь куда разнообразнее, чем мы можем допустить в своей голове. Нам пора повзрослеть. Ты — классный парень, тебе семнадцать лет, и сейчас ты готов более осознанно искать себе пару, чем в четырнадцать. Ты уже кое-что знаешь про себя, чем старше человек, тем больше шансов найти себе кого-то, с кем будешь счастлив. А тогда мы были просто несчастными подростками, которые вцепились друг в друга.

Интересно, какие из этих фраз говорила Надина мать, когда бросала своего мужа? Надя больше не оставалась несчастным подростком, она пережила свою разлуку с мамой, она даже не была в обиде на нее, и сейчас ей было не нужно ни за кого цепляться. А я, выходит, им и остался, и мне было необходимо не просто вцепиться в кого-то, а забрать его целиком себе, и, более того, отдать себя. Казалось, я был готов к самым безрассудным поступкам ради того, чтобы меня любили.

— Ты не понимаешь, я же тебя люблю, мне нужна твоя ласка, — быстро протараторил я и запнулся на полуслове. Я выдернул свою руку из ее захвата и зашагал в сторону метро.

Весь оставшийся день я был одуревший, провалялся в постели, пытаясь почитать книгу. Сава рядом со мной медитировал, но я настолько погрузился в свои мысли, что не спросил его, чем именно он занимается, хотя он этого и очень ждал. Все, кто уходил из моей жизни, делал это не по своей воле. Ничего нельзя было изменить, а тут, прежде чем смириться, мне приходилось вступить на неизвестные земли чувств, в которых я никогда не был до этого.

Когда мы встретились с Борей и поехали на центральные московские улицы, каждая броско одетая девушка казалась мне проституткой. Возможно, отчасти я был и прав. Мы видели и тех, в ком не стоило сомневаться. В ночи сверкали огоньки их сигареток, свет фар машин высвечивал их коленки в капроновых колготках, разукрашенные глаза хмельно блестели. Большинство из них выглядели внешне веселыми, а оставшиеся держали такие лица, что казались крайне недоступными, к такой девушке ни за что не подойдешь днем познакомиться, если бы она не стояла ночью с красными губами у гостиницы.

Проститутки меня не будоражили. Наверное, будь я не таким расстроенным, мне было бы интереснее посмотреть, как работают жрицы любви. Холодной, без желаний, мыслью я подумал, а не снять ли мне одну из них, чтобы показать Наде, как широка моя сексуальная жизнь в современном обществе. Я не сделал этого, потому что не был уверен, что у меня бы вышло развлечься как следует с ней, к тому же это была недешевая потеха для студента, накопления бабки Зеленухи когда-нибудь бы закончились.

У нас была только одна фотография Дашки, где она с недовольным видом разговаривает по телефону, раздражаясь на фотографа, поэтому я таскался за Борей бесполезным грузом, пока он опрашивал девочек. Незаметно это не прошло, в один момент к Боре подлетел лысый парень в кожаной куртке и сказал немедленно отсюда валить, пока не начались проблемы. Он схватил Борю за рукав, и я испугался, что сейчас он разозлится и врежет лысому, у которого наверняка здесь имелись еще друзья. Но Боря смиренно все стерпел и сказал нам двигаться к другой гостинице, мы должны были вернуться к этой по его плану через несколько ночей.

У следующей я наблюдал жуткую по своей сути картину. Там стояла машина, в которой грелась одна из ночных бабочек, и вдруг к ней подъехала еще одна иномарка. Оттуда вышло несколько парней, каждый даже внушительнее, чем тот лысый в кожаной куртке. Они открыли дверь в машину, и девочка к ним вышла, но я видел, как она не хотела. Девица активно качала головой в разные стороны, выдавливала из себя слезы. Потом к ним подошел другой мужчина, о чем-то переговорил с внушительными парнями, шепнул на ухо девочке пару слов, и она, зажато закивав, отправилась в чужую машину.

— Бандиты, — прошептал мне на ухо Боря, — если ничего не получится, то мне надо будет как-то выйти на них. Наверняка они крышуют всех этих сутенёров.

В эту ночь Дашку мы так и не нашли, и Боря сказал, что в следующий раз пойдет один, потому что вдвоем мы вызываем больше подозрений. Я возражать не стал.

Боря прожил у меня в общежитии чуть меньше недели, днем отсыпался, а ночью бродил по городу, вживаясь в режим проституток. За это время он успел подружиться с Савой, тот посоветовал ему ночной клуб, в котором тоже работали девицы. Первые дни он мне рассказывал, как проходят его поиски, а потом почему-то перестал. Затем он решил съехать, объяснив это тем, что не хочет для меня проблем, — вахтер уже привык к нему и отчего-то считал студентом-историком, а вот коменданту бы он вряд ли смог объяснить, почему он спит в моей комнате. Я был готов рисковать, но Боря наотрез отказывался. Он рассказал мне, что нашел себе небольшую подработку и жилье при ней, но пока не решался говорить, какую именно. Объяснял, что боится сглазить, как все устроится, он обязательно мне поведает.

Я много тогда думал о ночных девочках, и каждый раз от этой мысли становилось тошно. Мне сложно было представить, что чувствовал Боря, думая это про свою сестру. Девочки продавали свои тела, поганили души, топтали свои мечты и надежды. У меня не было никаких особенных желаний по поводу своего места в жизни, но я мог это понять, потому что все вокруг к чему-то стремились. Может быть, они зарабатывали деньги, и это и было их радостью, а может, кто-то из них и копил на свою мечту, но мне казалось, что такая жизнь близка к существованию. Я проводил довольно простую аналогию, что мне было бы тошно трогать старых грязных несимпатичных мне женщин, выполнять их желания, делать всякое ртом и руками с ними и терпеть то, что они творят со мной. Даже в мои семнадцать лет, когда, казалось бы, неплохо спустить хоть куда-то.

Когда я жил еще в Василевске с мамой, может быть, мне было тогда лет девять, я впервые видел проститутку у нас во дворе. Мы тогда гуляли с Даней на детской площадке (Даня катил свой велосипед) и сильно впечатлились, когда кто-то из нас догадался о профессии стоявшей там дамы. Мне тогда она казалась старушкой, хотя на самом деле она выглядела просто старше моей мамы, может быть, ей было немного за сорок. Я отлично помнил ее шелковую блузку с вялым бантом на груди, химически завитые волосы, похожие на замусоленную шерстку мягкой игрушки, сильные ноги в разношенных туфлях с ремешком. От нее резко пахло духами, дул ветер, и он доносил этот резкий аромат до нас. Рядом с ней стоял низкорослый мужик, который вполголоса ругался на нее за то, что она якобы заразила его какой-то венерой. Она же отвечала ему громко, из-за этого он все время оглядывался, и недовольным злым голосом говорила, что она — чистая, что это он сует хер куда попало, она тут не причем. Проститутка заявляла, что перетрахала полгорода и никто, кроме него, не жаловался. Я тогда подумал, что чистая она, оттого что моется, а он думает, что она — грязная, а грязь — это зараза.

Боря говорил, что старых проституток в городе тоже пруд пруди. Он называл их профессиональными минетчицами, хотя я был уверен, что они оказывают разные услуги. Они до сих пор вызывали во мне особую жуть.

Без Нади, мне казалось, я погибаю. Все думал, как же я без своей любви, что мне еще нужно было так сильно во всей жизни, как она? Да даже не сильно, а что я вообще желал себе после того, как мама купила мне тот велосипед? Иногда я думал, что вдруг мне показалось, и все она говорила не всерьез. Через несколько дней я решился позвонить ей в общежитие. Ее на этаже не нашли, а когда Надя мне перезвонила, я уже растерял свою смелость.

— Привет, это Гриша.

— Уж я-то твой голос узнаю везде. Тем более, это я тебе звоню. Как ты?

— Ты не передумала? В смысле, все серьезно?

— Ага, я тебе тогда все сказала, и мне очень жаль. Правда, не хочу, чтобы ты сильно переживал. Мы можем встретиться, поболтать. Могу тебя, если захочешь, с Сашей познакомить.

Я повесил трубку. Боре я не мог рассказать об этом, и, несмотря на то, что я надеялся, что Надя не поведает ему, что променяла бедного Гришу на симпатичную старшекурсницу, я знал, что она это сделает. Надя была болтливой и жутко честной, а Боря все еще являлся ее другом. Зато я как-то рассказал об этом Савелию, стараясь преподать это как забавную историю, но он воспринял все очень серьезно.

— Женщина может дать больше нежности, а то есть и получить.

Мне казалось, что тут Сава ошибался. Возможно, я так что-то и не узнал о Наде, но мне не виделось, будто бы она искала нежности. Может быть, взаимопонимания, но скорее даже восхищения, которое она могла отдать и получить. Во мне же действительно не было ничего грандиозного. К тому же я видел в этом поступке некоторое желание попонтоваться перед современными москвичами. Потом Сава рассказал мне про каких-то двух актеров, которым он пытался протолкнуть свой сценарий, они жили вместе. А еще о том, как одна его подруга встречалась с женатой парой. В этот момент я чувствовал себя даже не провинциалом, а стариком.

В выходные я ездил к бабе Тасе, забрал свою птичку-зорьку и повесил у себя над кроватью в общежитии. Весь день я терпел, ничего ей не рассказывал, а перед отъездом все-таки прокололся и без подробностей сообщил ей о нашем с Надей разрыве. Баба Тася, как и всегда она это делала перед ответом не на бытовую ситуацию, сначала помолчала, а потом сказала:

— Вся жизнь впереди, встретишь другую.

Конечно, она оказалась права. Но в тот момент я разозлился на нее, я не знал, была ли у мамы любовь с моим отцом, но ведь она-то никого больше не встретила. Тем более тогда мне казались мои чувства святыми, будто бы я ни за что не смог бы повторить их с кем-то еще.

Долгое время я ночами лежал без сна и смотрел на своего ангела-хранителя над кроватью, пока Савелий не выключал ночник на своей тумбе, он ложился позже всех нас. Тогда зорька исчезала в темноте, я шел перекурить, чтобы справиться с одолевающей меня тревогой без своего оберега и вспоминал что-то из лекций, чтобы уснуть. Занятия в институте я начал периодически пропускать.

Потом Надя сама несколько раз пыталась встретиться, говорила, что не просто не хочет, а не собирается терять нашу дружбу. Это помогало мне злиться на нее, это было лучше печали о ней, но я все эти попытки пресекал. Когда я виделся с Борей, я понял, что она все рассказала ему, от этой новости даже ему становилось неловко, и если он пробовал поговорить об этом, я просил его заткнуться. Про Дашу вестей не было, зато у Бори появились хоть какие-то деньги и он купил мне целую сумку овощей, объяснив, что пока у меня все неладно с жизнью, мне нужно есть больше витаминов.

Я ел эти овощи и надеялся, что от них мне вдруг станет как-то очень хорошо.

Сильно лучше не стало, но кое-что изменилось, я начал все больше времени злиться на Надю. Это помогло мне пригласить Марину погулять. Она не была особенно маленького роста и запястья у нее казались не самыми тонкими, но, может быть, из-за своей тихости, опущенного взгляда и сутулой осанки она выглядела очень маленькой и хрупкой. Марина любила читать, и большую часть нашей прогулки мы разговаривали про книги. Ей нравилось найти что-то такое особенное, что есть не на всех полках библиотек и магазинов. Про некоторые романы она говорила с большим вдохновением, оно побеждало даже ее скромность. Она могла мне рассказывать про книгу, в которой главный герой сношается с негром, а потом долго мяться, прежде чем со стеснением взять у меня мороженое, которое я ей купил в этот не самый теплый день. Такой диссонанс привлекал меня больше всего в ней, я даже представлял, что она может быть неожиданно раскрепощенной в постели. Но как бы я не старался, больших чувств к ней я не мог в себе найти.

На третью прогулку мы как-то вяло поцеловались, казалось, что ей это тоже не доставило большого удовольствия, но, может быть, мне не хватало знаний о ней, чтобы понять, что Марина подумала на самом деле. Мы шли к общежитию, я все размышлял, стоит ли попробовать напроситься к ней в комнату, как у дверей я встретил Борю. Марина сразу распрощалась со мной, чтобы не мешать нам, и я убедился, что пробовать не стоило. На Боре был новый спортивный костюм, по брюкам и рукавам куртки спускались три белые полоски. Он смотрел Марине вслед дольше, чем я.

— Если у тебя с ней ничего не выйдет, я поухлестываю за ней, — без смущения заявил он. Это не вызвало во мне особого протеста, поэтому я понял, что больше не стану гулять с Мариной. Но я не сдержал обещание: через несколько дней она предложила вместе подготовить доклад, и наше вялотекущее общение продолжилось.

Моя жизнь зависла на какой-то мертвой точке, Надя меня не отпускала, с Борей выходило видеться редко, мне казалось, что он занялся какими-то мутными делами, учеба же не вызывала интерес, стипендия была крохотной, и я постепенно растрачивал свою заначку на гулянки с Савелием, хотя они и не доставляли мне большого удовольствия.

Лед тронулся в декабре. Тогда нужен был доброволец, который бы помог отвезти книжки до дома одному преподавателю, не гнушающемуся требовать помощи от студентов, и, естественно, это был я. Кроме того, что я являлся единственным парнем в группе, мне к тому же все равно нечем было заняться. Профессор оказался козлом, я рассчитывал, что он предложит мне хотя бы чаю за мои труды, но он отделался фразой «спасибо, встретимся на зачете» и закрыл передо мной дверь. Это был день, когда выпал первый снег, и я был бы не прочь погреться. Куртка на мне была осенняя, баба Тася говорила, что моя зимняя никуда не годится, тем более для столицы, и настаивала, чтобы я купил себе новую в качестве подарка от нее на Новый год. Я решил порадовать себя хотя бы теплом и отправился на Рижский рынок.

Народу там толпилось целое море даже в будний день. Я побродил по рядам, стараясь не слишком сильно показывать свою заинтересованность, чтобы торгаши ко мне приставали меньше. Товар был разнообразный, но чем больше я присматривался к лавкам с верхней одеждой, тем больше понимал, что это — обманка. Мне было, в общем-то, все равно, какую брать куртку, лишь бы недорогую и не холодную, поэтому я наконец остановился у палатки, где мне понравилась продавщица. Она была молоденькой, к тому же хорошенькой блондинкой, место которой было явно не здесь. Мне подумалось, что ее отчислили из института или она только-только его окончила. Вид у нее был крайне раздраженный, ей было холодно и что-то ее беспокоило, но когда она увидела, что я рассматриваю ее товар, она подсобралась, выпрямила плечи и постаралась изобразить на лице дружелюбие.

— Очень хорошее качество, польские.

Пока я мерил, к ней подошел мужик, кавказец, и вручил пластмассовый стаканчик с чаем.

— Люсь, а знаешь, что я про твоего бывшего жениха Васю услышал?

— Замолчи!

Она сказала это с такой злостью, что, несмотря на то, что куртка мне не особенно подходила, я почувствовал, что мы с ней можем быть в чем-то солидарны, и купил у нее товар, немного поторговавшись. Пахло замшевой кожей, мокрыми коробками и дешевым чаем. Пальцы у Люси были такими холодными, она дотронулась до меня, когда отдавала мне сдачу, что я чувствовал отпечаток ее руки, пока не выбрался с рынка.

Я остановился около мусорных баков за рынком, чтобы перекурить. Меня охватила паранойя, что здесь кто-то может позариться на мою покупку, поэтому я надел куртку сверху своей тонкой, так было бы тяжелее забрать ее у меня. Около одного из мусорных баков я услышал писк. Я как-то сразу понял, что это не крысы, на мгновение я испугался, что кто-то выкинул младенца, я читал такие истории в газетах, но когда звук повторился, я решил, что все-таки это не человеческий детеныш.

— Ну нет.

Одна из коробок, валяющихся около бака, чуть шевельнулась. Делать было нечего, я разворошил мусор и обнаружил крохотного щеночка, который тут же заскулил.

— Твою мать.

Его задняя лапка была неестественно подогнута. Это не было похоже на собачью норку из мусора, в которую прятала его мать, скорее всего, его завалили случайно или даже выкинули.

Я взял щенка на руки, он слабо поскулил, испугался меня. Но сопротивляться не стал, может, еще не освоил этот навык, либо у него совсем не было сил. Морда вокруг его носа была черная, а тельце светлое, как колосковое поле. Его раскраска в моем воображении превратила его в негра в светлом скафандре. Ну что ж, Астронавт, привет.

Других собак вокруг было не видно, я посвистел, поцокал, но его мама так и не объявилась. Мне очень не хотелось его брать, но делать оказалось нечего, я уже увидел его, и ответственность за его жизнь легла на меня. Я сунул щенка под куртку, надеясь согреть своим телом. По пути в общежитие я купил молока и банку тушенки. Для меня это тоже было хорошее дело, потому что я мог разбавить свои привычные постные макароны как тем, так и другим.

Когда уже в комнате я достал щенка из-за пазухи, тот по-прежнему был очень малоподвижный, тогда я подумал, что надежды на его спасение, наверное, все-таки нет. Но ведь собаки должны быть живучими созданиями, наверное, даже более приспособленными, чем люди. Не мог же этот парень встретиться мне только для того, чтобы умереть у меня на руках. Хотя почему бы и нет, может быть, ему передавило не только лапку. Почему бы мне не собрать вокруг себя еще одну смерть?

— Если его найдут, тебя выселят из общаги, — сказал Сережа, выглядывая из-за учебника по философии, из-за этого его утверждение казалось особенно внушительным. Кроме него, в комнате никого не было.

— Ничего, он вряд ли до этого доживет.

— Ну ты покорми его побольше, может, очухается, — сжалился он.

Космического питания для моего Астронавта у меня не было, но я понадеялся, что, живя на улице, он привык есть все, что ему попадается. Главное, чтобы он уже ел самостоятельно, а то щенок выглядел еще совсем крошечным, даже глаза казались подслеповатыми. Я налил ему в тарелку молока, оно его заинтересовало, и он выпил половину. Предложенную тушенку он только полизал.

Отчего-то мне казалось, что мой Астронавт замерзает. Поэтому ночью я положил его к себе под бок, и наглаживал, периодически поднося его к себе и проверяя, жив ли мой новый друг. Я старался не думать, куда мне пробовать его пристроить, потому что не хотел себя травмировать больше, если он окажется не жильцом. Когда мои глаза закрывались, я мысленно желал Астронавту удачного полета.

Первое, что я увидел утром, был Сава, нависший над моей кроватью. Там, где лежал Астронавт, было пусто.

— Ты что, привел в наш дом животное? — строго спросил Сава.

Я, конечно, здорово испугался, что тот выкинул моего пса, пока я спал, или тот упал с кровати и пострадал, но вида старался не показывать.

— Если ты о Боре, то он обычно сам приходит.

— Остроумно. Но я говорю об этой собаке.

Сава выставил палец, показывая мне куда-то в ноги. Я приподнялся и увидел Астронавта, сидящего на краю постели, он смотрел на меня. Глаза у него были черные, в них отражался блик от окна. Вчера при мне он не садился, это был хороший знак.

— О, Астронавт выдержал этот полет, — сказал я, не стесняясь озвучивать любые свои мысли при Саве. Я потянулся своей огромной рукой к его маленькой мордочке, и он отвернул от меня голову.

— Ты так и не вырос из советского прошлого, стараешься все сделать втихаря. А у нас демократия теперь, ты должен был поставить вопрос о заселении нового жильца перед другими жителями нашей комнаты.

Я отмахнулся от него, и мы вместе пошли греть Астронавту молоко. По пути я рассказал ему историю, как я его нашел и почему так назвал. Астронавт на этот раз сам подошел к миске с молоком и принялся его лакать. Он подволакивал заднюю ножку.

— Нужно отвезти его к ветеринару. У меня есть знакомая, которая учится на врача и разводит мопсов. Думаю, она подойдет.

Я не был уверен, что Астронавт готов к новым полетам, но помощь ему тоже была нужна. Он был таким маленьким, я мог ошибиться, ведь я даже с Синюгинской собакой Сабиной не слишком хорошо контактировал. Перед путешествием я накормил его вдоволь, тушенку он тоже поел, и это оказалось совершенно зря, потому что он тут же описал мою новую куртку, когда я взял его на руку.

Снег на земле уже не таял, и земля мне напоминала день, когда умерла бабка Зеленуха. Мне подумалось, что это было бы иронично, если бы мой Астронавт тоже бы отдал душу звездам в этот день. С другой стороны, если бы он не помер, тоже было бы иронично, раз я уж имел совесть сравнивать щенка с бабкой в этот день. Потому что человек в этот черно-белый заснеженный день умер, а собака вот нет. В моей голове это оформлялось в анекдот, который вряд ли бы кто-то понял, кроме меня.

— Ирония у тебя жутковатая, — сказал Сава, когда я поделился с ним этими мыслями, — Но мне хочется обнадежить тебя в твоем пессимизме, скорее всего, мы решаем здесь не вопрос жизни и смерти, а здоровья и болезни.

— Все вопрос смерти, болезни все равно к ней приведут.

— Какой незрелый декаданс, ты даже исказил мои прагматические антонимы и выкинул из них слово жизнь.

Сава был старше меня всего на два года, но отчего-то считал себя гораздо мудрее. Возможно, дело было в обширных связях, имевшихся у него, почти в любой сфере он знал хотя бы кого-нибудь. Сначала я удивлялся, ведь он не так давно живет в Москве, но потом выяснилось, что здесь прописана его тетя, у которой он прожил целый год перед поступлением в институт, потому что с первого раза у него не удалось сдать экзамены, к тому же он навещал ее каждое лето. Вызывало вопросы, почему он не живет у нее постоянно, но оказалось, что им обоим нужна свобода.

Его знакомая студентка жила в Останкино, и Сава с гордостью рассказывал, что из окна ее пятиэтажки видна телебашня. Это меня даже впечатлило, видеть что-то известное из телика из своего окна — это все равно, что если бы вместо кота в квартире жил лев из «Metro Golden Mayer». Когда мы добрались до ее дома, Астронавт в моей куртке стал активнее, шебуршил лапами, и я даже немного приспустил молнию, чтобы показать ему мир. Сложно сказать, как было на самом деле, но мне казалось, что Останкино его удивляет.

Дверь нам открыла девушка в длинной полосатой майке и бриджах, заляпанных краской. С первого взгляда мне подумалось, что она художница, как и Сава, но потом я увидел у нее в руке малярный валик. Спину она держала прямо, хотя шея ее излишне выдавалась вперед, а ноги были широко расставлены, отчего ее осанка и манера стоять подходили больше мужчине. Зато черты ее лица мне казались женственными: пухлые губы, длинные ресницы, маленький носик, круглые щеки — все, что можно было придумать для прелестной девушки. Темно-русые волосы выглядели как с картины прерафаэлитов — тяжелые, длинные, чуть волнистые, на середине копны они были прихвачены резинкой. А самой интересной деталью в ее образе была шляпа из газеты на голове, такие мне встречались только у дедов. Сочетание женской красоты и грубоватости внешнего вида меня немного взбудоражили.

— О, Литвинов. Какими судьбами? — ее голос оказался низким и малоинтонируемым.

— Нелегкая привела. Это Арина, мы с ней познакомились в одном политическом кружке, на который ее занесло случайно, а это Гриша, вчера он спас от верной гибели щенка, и теперь ему нужна твоя помощь.

— Не то чтобы спас, кто-то его выбросил на помойку и его придавило мусором с рынка, и теперь у него повреждена лапа.

— Проходите.

— Нет-нет, я сделал для этого создания все что мог, теперь я вынужден удалится.

Сава обнял Арину, она даже не попыталась ответить ему. Мы пожали друг другу руки, и он легкой походкой сбежал с лестницы, его ботинки звонко стучали по ступенькам. Я был скорее ему благодарен за возможность остаться с приятной девушкой наедине. Ее тоже не смутило, что связующий нас Сава удалился, и она поступила очень по-врачебному — была готова оказать помощь нуждающемуся.

В ее квартире сильно воняло псиной, и даже запах свежей краски не перебивал его. Мне сразу стало ясно, что она была из тех собачниц, которая даже не понимает, как испорчена атмосфера в ее квартире. Узкий коридор весь был заставлен вещами, дальняя комната через снятую дверь сверкала белизной крашенных стен. Видимо, вещи оттуда и стояли в коридоре. Когда я сделал несколько шагов по квартире, раздался собачий лай. Астронавт спрятал морду под моей курткой, к встрече с инопланетной формой жизни он не был готов.

— Ша, свои, — сказала Арина, и мне как-то очень понравилось это слово «свои». Когда мы проходили мимо первой комнаты, я успел заметить большую коробку, в которой сидела черномордая приплюснутая собачка, а за ней копошились крохотные плюшевые создания. Отец этого семейства стоял около корзинки, собирался их защищать. Они были расцветкой похожи на моего Астронавта, только мой родился длинномордой дворнягой.

— Быть того не может, целая коробка щенков. Неужели я умер и попал в рай?

— Разводим мопсов. Уже второй выводок. Если найти покупателей, то их можно продать за неплохую цену.

— Я уверен, это не может быть просто бизнес.

— Собак я люблю. Но если бы я не знала, что их можно продать, то я не позволила бы им размножаться в моем доме.

Арина была очень серьезной, хотя Несмеяной она и не казалась.

— Пойдем в недокрашенную комнату, представим, что мы в больнице.

В таких белых стенах это было легко. Так как пол был голый, а комната не самая маленькая, мне казалось, что это скорее психбольница и мы под наблюдением группы врачей. Мы сели на пол, кончики ее волос доставали до него, и я наконец-то вытащил Астронавта. Он был явно напуган, потому что когда я поставил его на пол, он не сделал ни шагу.

—Вот знаешь эту неловкую ситуацию, когда ты хочешь что-то показать кому-то, что происходило с тобой не раз, но при ком-то другом оно перестает работать? То есть не то чтобы я хочу тебе показать это, но он хромает.

— Да, видно и по положению его лапки. К ветеринару бы его.

Забавно, что она тоже так решила, потому что Сава определил Арину, студентку медицинского ВУЗа и собачницу, на эту роль.

— Но раз ты студент, вряд ли у тебя есть на это деньги. По-хорошему рентген бы сделать. Давай, что ли, перевяжем его.

Несмотря на то, что у нее не было прямых ответов, решения она принимала со всей ответственностью.

— Давай. Астронавт, тебе придется облачиться в скафандр. Его, кстати, Астронавт зовут.

Арина осторожно потрогала его лапку, в ее движениях не чувствовалось профессионализма, зато она была уверена в себе. Она принесла бинты и карандаши и заявила, что мы будем делать Астронавту шину. Арина долго примерялась, как приладить обрубленный карандаш к его поломанной лапке, сверяла с другими его конечностями, крутила по-всякому, я думал вместе с ней, и в конце концов мы приладили его и прибинтовали к ноге. Мне хотелось верить, что так Астронавту станет лучше.

— Так, если будет опухать или боль усилится, нужно будет ослабить повязку.

— Понял. Как только он попросит анальгин, перебинтовываю его. Если я не справлюсь, можно обратиться к тебе?

Она ответственно кивнула. Мне нужно было что-то ей сказать, пока она не заключила, что больше ничем не может мне помочь.

— Хочешь, чудо покажу?

Она чуть вздернула брови, но потом одобрила меня.

— Покажи.

Ничего даже близкого к чуду у меня не было, и я не исключал, что она только больше захочет выпроводить незваного гостя.

— Подержи, пожалуйста, Астронавта и сделай шаг за дверной проем, но не уходи.

Я отмерил шагами середину комнату и лег на спину прямо на пол. Из кармана рубашки я достал сигареты и подкурил.

— Смотри, только что я был обычным студентом, единственными отличительными чертами которого являлись родинки на лице и обоссанная куртка, а пустая белая комната сделала из меня художника-концептуалиста. Присмотрись, когда я практически лишен контекста в виде окружающих меня предметов, мое выражение лица и даже поза стали казаться переполненными смысла.

Арина самую малость ухмыльнулась. Астронавта она поставила на пол, а сама закурила, прислонившись к стене, свободную руку она уперла в бок, но вроде бы таким образом она наблюдала за мной, недовольства в ней не было. Она напомнила мне одну картину, которую нам показывали на занятиях, и я понял, что заворожился ею. Когда я находил к человеку ассоциацию с произведением искусства, он казался мне ближе и понятнее. И, как и Надина княжна Тараканова, пришедшая мне в голову картина была связана с тюрьмой и мало общего имела с образом девушки.

— Я ничего не понимаю в искусстве, так что, может быть, и похож.

— А я как раз искусствовед, потому что ты можешь довериться мне в этом вопросе. Кстати, ты сейчас здоровски похожа на «Саломею в темнице» Гюстава Моро.

— Не вижу ничего общего с женщиной, требующей отрубленные головы на блюдце.

— Это только потому что ты живешь в хрущевке и разводишь мопсов.

Арина подошла ко мне, лежащему на полу, и забрала у меня бычок, пока я не испортил ей пол. Резинка с ее волос слетела, когда мы перевязывали Астронавта, поэтому надо мной раскачивались их пушистые кончики. Я поднял руку и провел по ним пальцем, они защекотали мою кожу.

— Пойдем погуляем с Моникой и Джеком, то есть с мамой-мопсом и папой-мопсом. Щенки пусть остаются, твой тоже, когда вернемся, дадим еды. Может, Моника покормит и твоего Астронавта.

Оказалось, что у всех ее собак человеческие имена, причем иностранные. Мне достался Джек, мне нравилось ощущать, как натягивался его поводок в руке. Пес бежал сильно впереди меня, возможно, он всю нашу прогулку пытался умотать от меня, а не составить компанию.

Арина рассказала про своих собак, истории были не слишком занимательными. В старших классах ей подарили Монику, и вскоре у Арины появилась идеи разводить щенков, так как собака была породистая. А до них у нее жила овчарка, животное совсем другого толка. Родители Арины оказались геологами, и однажды они взяли с собой в поход собаку, которую кто-то из их коллег траванул. Несмотря на спокойный тон, я сразу понял, что эта история принесла ей много боли. У Арины в целом был траурный вид, в ней была какая-то беда, которую мне хотелось распознать.

— И твои родители сейчас в экспедиции тоже?

— Нет, они на конференции в Америке, потом, может быть, останутся там еще на какое-то время по работе. А я крашу стену в один тон, потому что сейчас за границей так модно: не обои, а голые крашеные стены.

Она скучала по родителям, может быть, это и было ее бедой. Но ее хмурый вид говорил о том, что здесь скрывалось большее. Мне казалось, что смерть оставила отпечаток на ее жизни тоже.

Мы прогулялись вдоль домов и гаражей, которые теснили улицу, и я успел нас представить даже молодоженами, гуляющими со своими собаками. Это был не самый приятный образ, просто он пришел мне в голову.

В лифте на обратной дороге ее псы смотрели только на Арину, и я снова глупо почувствовал себя лишним. Это были ее собаки, а мы с ней никем не приходились друг другу, но отчего-то то, что мне казалось, будто у нее есть какая-то беда, заставляло чувствовать общность с ней.

Арина была аккуратной хозяйкой, поэтому после прогулки она отмыла каждой собаке по четыре лапки в ванной. Отца семейства Арина оставила за дверью, будто не хотела пускать его до женского таинства. Когда Моника показалась среди щенят, они все по-крысиному запищали. Мой скромник сидел в стороне и наблюдал за тем, как четыре щенка, меньше его по размеру, но старше по возрасту, окружают мать. Когда они устроились, Арина взяла Астронавта на руки и подвела его прямо под свободный сосок. В этот момент я понял, что мой щенок точно выживет. Вот он уже вилял хвостом, обретая новую маму. Прошлая покинула его навсегда, но он смог это пережить.

Арина вышла из комнаты и закурила, видно, боялась навредить щенкам сигаретным дымом.

— Давай я тебе помогу покрасить стену?

— Не. Это я крашу ее больше от скуки. Родители обещали нанять рабочих, когда вернутся из Америки, а мне нечего делать, поэтому я сама начала. Мы с родителями по всей стране поездили по горнопромышленным районам, я часто меняла школы. Это сейчас они решили, наконец, всерьез заняться статьями и книгами, вот мы и осели в Москве. Плюс я в институт поступила. Поэтому у меня есть друзья, но не то чтобы близкие. Когда родителей не было, я часто звала одногруппников побухать у меня дома, потом ходила по клубам, на разные политические собрания. Даже в театр. Но это все не по мне оказалось, вот и перетаскала всю мебель в коридор, чтобы стены покрасить.

— Это одна из самых грустных вещей, которую я слышал.

— Нет. Нормально. Тем более я не нуждаюсь ни в чем. Родители доллары привозят. Еще у меня есть старший брат, он работает торговым представителем в Праге. Уже несколько месяцев там живет, может, удастся остаться. Он прислал нам хрустальную посуду оттуда. Еще у меня есть крутые вещи. Родители уже трижды ездили в Америку за полтора года, в первый раз они привезли мне джинсы Левис и заводную собачку, хотя казалось бы, какие мне игрушки в моем возрасте. А сейчас у нас дома есть тостер, микроволновая печь и миксер. В этот раз обещают попробовать привести компьютер. Пойдем, я тебе сделаю тост, ты когда-нибудь их ел?

Я с охотой воспринял эту идею, хотя слова Арины меня немного поразили. Она казалась настоящей материалисткой, все вокруг были в постоянной нужде, воровали и подставляли друг друга, чтобы получить лишний кусок, но никто не говорил о вещах так спокойно и уверенно, будто в них заключалась истина. Если бы она не с явной любовью относилась к своим собакам, я бы подумал, что ее душа живет не в сердце, а в картонной коробке, запечатанной скотчем.

Если бы не электрические приборы на кухне, то она казалась бы такой же как и у всех, маленькой, бедной. Я не мог сказать, что родители Арины жили как-то особенно хорошо, просто интереснее. Мы сделали себе тостов с вареньем и маслом Рамой, которое и меня в общежитии спасало от голода, я рассказывал ей про себя, но ни смерть мамы, ни мои колдовские способности ее не особенно впечатлили. Она периодически задавала мне вопросы, но больше была увлечена своими тостами, с аппетитом жевала сухой хлеб, до блеска облизывала ложку с вареньем. Может быть, я даже не видел ни разу, чтобы кто-то с таким удовольствием ел. В этой ее особенности не было ничего противного, наоборот, смотрелось очень естественно, как кошка вгрызается в кусок мяса или котенок лакает молоко.

— А девушка у тебя есть? — спросила она, когда закончила свою трапезу и отставила от себя тарелку.

— Нет, — уверенно ответил я, несмотря на некоторые закравшиеся у меня подозрения относительно Марины.

— Тогда можешь остаться у меня на ночь. Мне нравится твое лицо и то, как ты спас щенка.

Я думал, что про лицо и щенка она несерьезно, что это ее флирт, но она не улыбалась даже взглядом.

— Это замечательно, потому что мне тоже нравится твое лицо и твои собаки. А еще твоя серьезность, ощущение печали от тебя и то, как ты ешь бутерброд, серьезно, я мог бы только на это смотреть и больше никогда не есть. И, конечно, твоя моровская «саломеевстость».

— Супер. Сейчас вымою чашки и пойдем в комнату.

Ее прямолинейность заставляла чувствовать себя неуверенным. Романтический флер девушки с бедой во взгляде почти испарился, зато проснулось предчувствие, что у меня может быть секс в первый день знакомства с красивой трезвой студенткой. Она мыла посуду, а я подошел к ней сзади и провел рукой по ее прямой спине. Это была не моя любимая сутулая Надина спина, эта мысль одновременно и больно кольнула меня, и взбудоражила. Ее картинные волосы были переброшены вперед, они совсем не походили на Надины, поэтому когда я проводил по ним рукой, я чувствовал себя увереннее. Арина позволяла мне себя трогать, даже подалась в мою сторону, когда мои руки с ее талии соскользнули ниже. Она повернулась ко мне, только когда домыла посуду и вытерла руки полотенцем. Зато когда Арина это сделала, она сама прижалась ко мне и шепнула, что в комнате будет удобнее.

Арина сама раздевалась, а я в этот момент стащил с ее дивана матрас и кинул на середину белой комнаты. Тогда я не знал, было ли это началом чего-то нового, но если так, мне хотелось, чтобы это началось с чистого листа и вокруг меня и нее не было бы ничего. Чтобы мы остались с ней первыми точками на новом холсте.

Оказалось, что трахалась Арина с таким же удовольствием, как ела варенье с маслом. За эту ночь, мне думалось, я ее полюбил. Когда она захотела спать, она потребовала переместиться обратно в комнату, потому что в этом деле ей тоже нужен был комфорт. Оказалось, мой Астронавт заснул бок о бок с другими щенками, и только мама-мопс в темноте смотрела на меня обалдевшими глазами.

Глава 10. Асоциальные элементы

Астронавт нашел себе новую семью, и несмотря на то, что мы пережили с ним только одну ночь на моей кровати в общежитии, я все равно считал его своим псом. Мне казалось, что он выделяет меня и любит больше, чем Арину, и я практически был уверен, что я не внушаю себе это. Его приемная мать Моника была удивлена его наличием и его размерами, вскоре он ее перерос, но смирилась со своей судьбой. Он постоянно снимал бинт со сломанной лапки, но в итоге она зажила, несмотря на его старания. Астронавт поселился у Арины, и я не сильно от него отставал.

Мы вместе провели все выходные, выбираясь из дома только для того, чтобы погулять с собаками, а когда в понедельник утром мы собирались на занятия, Арина сказала, что придет домой в районе пяти и будет меня ждать. Она много занималась, глядя на нее, я тоже взял несколько новых книг в библиотеке, и не то чтобы у нее было особенное рвение до учебы, скорее необходимость, чтобы удержаться в медицинском, но она меня вдохновляла. Арина читала исключительно лежа в кровати и просила, чтобы я ее будил, если она заснет, а писала за столом, задрав ноги на тумбу. Больше всего она не любила биохимию и периодически, чтобы проверить себя, она рассказывала мне фрагменты лекций.

— Ты что-нибудь понял? — спрашивала она после этого.

— Слов пять от силы.

— Самое крутое, что я четыре.

Большую часть времени мы ели, трахались, играли с собаками и смотрели видеокассеты. Иногда мы вспоминали про ремонт и за это время мы вместе докрасили стены, поменяли плинтуса и карниз, занесли обратно в комнату всю мебель и повесили картину Савелия во всю стену. Он был крайне вдохновлен, что свел нас, поэтому нарисовал для нас вполне милое полотно — силуэты мужчины и женщины на Крымском мосту с подписью «союз создается, но не советский». Телевизор стоял недалеко от картины, поэтому во время рекламы мы любили ее рассматривать. Затраты на мою новую возлюбленную были в основном на еду, она каждый раз искренне радовалась, если я находил что-то интересное в магазине. Еще мы с ней подсели на быстрое питание из пакетов, поэтому постоянно кипятили и настаивали воду, чтобы заварить лапшу или залить растворимый фруктовый напиток, а если мы готовили еду, то не обходилось без супных кубиков. Мы запоминали с ней песенки из рекламы и готовили, напевая их.

Новый год мы праздновали у нее, ее родители прислали ей из Нью-Йорка Санту Клауса, в руках которого горела свеча, и он пел рождественские песни. Мы в первые же дни посадили его батарейки, потому что не могли угомониться и заставляли его петь снова и снова, представляя, что для самого Санты это жуткий зацикленный кошмар. На Рождество, которое не праздновали ни я, ни она, мы ездили к моей верующей бабе Тасе в Зарницкий, который совсем не понравился Арине, несмотря на мои попытки впечатлить ее колдовским домом покойной бабки Зеленухи. Зато баба Тася одобрила Арину, я думал, дело в том, что они обе часто были хмурыми. Баба Тася сказала мне наедине:

— Девочка неплохая, выбрала благородную профессию. Смотри, Гриша, не испорть все.

Мне показалось, что она ей нравится даже больше Нади. Эта мысль меня немного обидела, хотя мне и думалось, что я отпустил свою любовь к ней.

Мой день рождения мы тоже отмечали у нее, на нем она познакомилась с Борей, который был очарован и ей и собаками. Про свою работу он так и не рассказывал, при расспросах сразу загадочно и самодовольно улыбался, и отвечал общими фразами.

— А, да то там, то сям.

— Нельзя рассказывать, а то сглазим.

— Торгую, как и все в нашей стране.

— С серьезными людьми, главное, не чем занимаешься, а с кем.

Я по-прежнему думал, что он связался с криминалом. Когда я спрашивал его об этом напрямую, тот отмахивался:

— Да кто, скажи мне, сейчас не связан с криминалом?

Я указывал на себя, а Боря называл меня человеком прошлой эпохи. О Дашке он почти не говорил, злился, когда я начинал его спрашивать.

Надя выпрашивала у Бори про меня, хотела прийти поздравить меня с днем рождения. У меня появлялось искушение показаться, чтоб похвастаться перед ней Ариной, но я боролся с искушением.

Весной вернулись родители Арины из Америки. Меня это жутко пугало, потому что я привык жить у нее большую часть времени, мне даже казалось, что мы как молодая семья, уже остывшая до бурных дискотек, но еще не исчерпавшая радость оттого, что можно лежать на диване в обнимку. Когда я возвращался вечером в свою комнату в общежитии, я был переполнен странным одиночеством. Я страдал не из-за отсутствия Арины, не было ощущения, будто у меня оторвали сосуд, ведущий к сердцу, а из-за того, что если бы я сейчас лежал с ней, мне стало бы хорошо и спокойно на душе, как больному горлу после стакана теплого молока. Я встречал Арину после института, но она была вечно усталая, ей хотелось поспать пару часиков дома и поесть лапши быстрого приготовления, поэтому мы гуляли недолго, потом она просилась домой и я провожал ее до подъезда, будто только-только влюбился в нее.

Через несколько недель она сказала мне:

— Родители смирились с тем, что мой парень учится в гуманитарном институте. Сходишь познакомишься с ними, и может, снова сможешь оставаться у меня ночевать.

Мне совершенно этого не хотелось, но ради совместного времени я решил пойти на это. В назначенный вечер я надел свой лучший галстук, нагладил рубашку, и был готов к тому, чтобы обаять их.

И мама и папа Васильевы оказались очень милыми людьми, слишком активными, чтобы уложиться в мой образ ученых. Они суетились вокруг стола, задавали мне глуповатые вопросы, и, в конце концов, расстроившись, что мы попали в неловкую ситуацию, решили показать мне их фотографии из Америки. Я видел на них множество высоток, куда благороднее родных, желтые такси и многочисленные надписи на домах, видел на фотографии двух негритят, играющих в шахматы, людей в масках и улицы, приготовленные к Хэллоуину. Была фотография, где они запечатлели лобстера, задохнувшегося среди фруктов, в достатке разложенных вокруг него. Для Арины в этот раз они привезли ушки Микки Мауса и настоящий компьютер. Однако ободок из Диснейленда ее впечатлил куда больше, она ходила с ним по дому.

Как я выяснил потом, ее родителям я понравился. Они оказались достаточно прогрессивного мышления и вскоре разрешили мне оставаться у нее на ночь. А когда Джек прогрыз мои кроссовки, они купили мне новые.

Во время сессии я немного обогатился на суеверных студентах, заговаривая монетки, которые клались под пятку в ботинки на удачу на экзамене. Я по-прежнему продолжал гадать на картах, и как-то мне попалась в руки книга по хиромантии, и, изучив ее, я стал предсказывать будущее и по линиям жизни. Почти всем я говорил, что их линия ума крайне примечательна, а вот на линиях сердца я отрывался по полной.

Сава на меня обижался, что я мало провожу времени в общежитии, с тех пор как сошелся с Ариной, клялся мне, что я его лучший университетский друг, и называл меня предателем. Но с тех пор, как вернулись родители Арины, я стал больше появляться в нашей комнате и его немного отпустило.

Как-то он попросил меня встретить его после собрания секты. Он все совал мне их брошюры, говорил уверовать в их пророка, который предвещал апокалипсис с приходом нового тысячелетия, и все повторял, что это мне не Чумак, заряжающий воду. Я не слушал его, смеялся над ним и наотрез отказывался посещать их собрания. Во мне играло любопытство, как человеку удается так массово обманывать людей, но я боялся отдать сектантам лишние деньги, потому что Сава постоянно жертвовал им часть своей крошечной стипендии. Ему везло, что родители еще иногда присылали ему деньги и он мог как-то существовать. Но вот встретить его после собрания и посмотреть на истеричек я мог себе позволить. Это Арина их так называла, говорила, что внушить свою странную веру можно было только истеричным психопатам.

Я приехал к назначенному времени, улица пустовала. Собрание проходило в актовом зале закрывшегося детского сада или школы, я так и не понял. Ожидая окончания сеанса, я несколько раз обошел территорию вокруг, рассмотрел качели и фигурки животных, сделанных из покрашенных шин с прибитыми к ним дощечками, и решил, что это могло быть задумано как развлечение и для младших школьников, и для совсем маленьких детей. Я встал с сигаретой напротив зайчика – две шины друг на друге, приделанные к ним деревянные уши и лапки, и нарисованное лицо с улыбочкой — и подумал, что бедным детям такой персонаж должен являться в ночных кошмарах. Хорошо, что в Василевске не находилось таких умельцев, когда я ходил в детский сад, в моем городе вообще у всех было похуже с фантазией.

Через час они начали выходить. Первая выбежала девушка, она смеялась до слез и терла кулаками глаза. В первую секунду мне показалось, что она не выдержала абсурда происходящего на выступлении, ее веселит контингент, собравшийся там, но я быстро понял, что это не так. Девушка казалась абсолютно счастливой. Под курткой у нее торчала длинная хипповая юбка, которую она сжимала в руках, когда отнимала свои кулачки от лица. Затем вышло еще несколько человек с совершенно обалдевшими глазами и глупыми улыбками, а за ними мужчина, широко расставивший руки и смотрящий в небо.

— Этот мир действительно прекрасен, что мы можем, чтобы сохранить его!

Перед ним раскинулся двор детского сада с облезлыми скамейками, редкой пробивающейся травой на мокрой земле, железным забором в его рост, а за ним — высокие дома с некрасивыми балконами и пустыми клумбами. Хорошо было видеть в этом красоту, я его отчасти понимал. Когда мы с Ариной вешали занавески, ради смеха я посадил ее на плечи, а она вдевала петельки в крючки карниза, я посмотрел в окно и увидел похожую картину, только из-за домов выглядывала телебашня, и тоже подумал — какая красота. Но у меня тогда на плечах сидела любимая девушка, а у него в этот момент только экстаз после умелых шарлатанов, и, может быть, тогда я мог признать, что секты — это не такое уж и плохое явление. Если он не отдал еще им все свои деньги, не переписал квартиру и не питался только хлебом и водой, то почему бы и нет. Да если и так, а счастье все равно гуляет гормонами по его крови, то его и сектантов не за что осуждать. С другой стороны, для всего общества в этом тоже нет ничего полезного, но, насколько я понимал, в нашей новой стране можно было особенно не думать об этом.

Потом появился Сава и крепко обнял этого счастливого мужчину. Тот не обратил на него особого внимания, но Сава не расстроился. Он пожимал руки улыбающимся людям, выходящим из дверей, и я стал замечать, что все-таки не все из них были веселы. На лицах некоторых читалась тревога, и вместе с блаженными они складывались в пугающую картинку. Впереди меня стоял улыбающийся заяц из шин, за ним выходил поток людей, и я тоже ощутил в сердце тревогу.

Сава весело замахал мне в приветствии, когда увидел меня, и я понял по его лицу, что тот больше изображает счастье, чтобы влиться во всеобщее безумие, чем чувствует его на самом деле.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, но я невероятно рад тебя увидеть!

— Ты ожидал меня здесь увидеть. Мы договорились с тобой встретиться здесь.

— Правда? Прости, мне сложно вернуться к земным проблемам. Но раз уж мы встретились, думаю, ты не откажешь мне в помощи в одном дельце.

Сава наклонился ко мне и подкурил свою сигарету от моей. Это был его привычный жест, который меня всегда раздражал, и если в общежитии я уже привык к нему, то на улицах мне каждый раз хотелось обернуться и проверить, не смотрит ли кто-то на нас.

— Дело в том, что мы хотим спасти как можно больше людей. Потому что Бог любит людей, а мы созданы по его подобию. Поэтому мне дали особое задание — привлекать новых людей в нашу веру. Поедешь со мной раздавать брошюры? В эту неделю я работаю около психо- и наркодиспасеров. Куда предпочитаешь отправиться?

— Подожди. Около психдиспансера и наркодиспансера?

— Я же только что тебе об этом сказал.

— То есть, ты хочешь сказать, что вы осознанно вербуете в свою секту сумасшедших и наркоманов?

— Эти люди особенно нуждаются в помощи. Так что, куда? Говорят, что наркологички переполнены, можем начать с них.

— Да там наверняка почти все алкаши. Давай лучше поговорим с психами.

Мы поехали на метро до диспансера. В вагоне Сава достал свои листовки и стал ходить между рядами сидений, пытаясь кому-нибудь их вручить. Пару раз их действительно брали, но все это оказывались молодые люди, которых это интересовало разве что для прикола. Мне было некомфортно заниматься вместе с ним этим, поэтому я вскоре уселся и стал читать книгу, подаренную мне Ариной. Это была история про мир будущего, в которой бандит и дочка богатого отца оказались запертыми в баре и рассказывали друг другу истории про свою жизнь, попивая коктейли. Арина любила такие слегка мистические романы, а мне было интересно все, что нравилось ей.

Потом мы долго шли от метро до диспансера. Он оказался на первом этаже жилого дома, внутри он был похож на мою школу, а еще — на любое другое государственное учреждение. Люди стояли в очереди у стойки регистрации, закрывающей стеклом работниц от посетителей, и никто не казался мне чересчур странным. Обычные мужчины и женщины без сумасшедшинки в глазах. Уж я-то надеялся на смирительные рубашки и разговоры с самими собой. Напротив дверей сидел охранник и поэтому Сава решил поработать снаружи.

Он достал свои буклетики с заголовком «Вера спасет тебя» и стал приставать к выходящим людям, большую часть времени безуспешно. Оказалось, что основная масса посетителей являлись вовсе не пациентами, а людьми, пришедшими получить справку для работы или прав. Особенно недружелюбно отреагировал на нас мужчина, которому нужна была справка для разрешения на хранение оружия. Он сказал, что таких нехороших людей, как мы, нужно держать по тюрьмам. За полтора часа, что я простоял рядом с Савой (это было то время, пока не вызвали милицию), достаточный интерес проявила только одна женщина.

— Думаете, действительно ваш батюшка может помочь? А то ведь я про веру я ничегошеньки и не знаю, сами понимаете, в какой стране родилась.

— Я бы назвал нашего учителя скорее мессией, чем батюшкой, но да, он непременно поможет вам обрести себя, справиться с вашими проблемами. Вы почувствуете на сердце покой. Что у вас за проблемы?

Я посмотрел на женщину, она была коротко стриженой, плохо одетой, под глазами у нее залегли мешки. Тем не менее на ее лице играла едва заметная улыбка, хотя она и не смеялась над буклетиками Савы. В лицо мне ударил свет от только что зажегшегося фонаря, который спровоцировал появление мигренозных пятен перед глазами. Я приложил холодную руку ко лбу, надеясь успокоить свою нервную систему.

— А вот парню с головной болью он не помогает, — женщина немного неловко засмеялась и посмотрела на меня пронзительным взглядом, когда я отнял руку ото лба. Проникла в мой разум, значит, считала по движениям мое состояние, тоже психологический прием.

— Да я просто пытаюсь таким жестом услышать божий голос.

Сава толкнул меня в бок.

— Наш учитель не сможет помочь со всей вашей болью, но большая часть уйдет, а та, что останется, будет переносимой.

— Честный ответ вызывает больше доверия. Спасибо вам, еще изучу, может быть, попробую прийти к вам.

Она забрала буклет и быстрым шагом стала отдаляться от нас.

А потом вышел охранник и попросил нас покинуть территорию около диспансера. Сава стал доказывать, что он не нарушает никакие законы и он мог бы проповедовать свою веру и в стенах их учреждения, на что тот погрозился вызвать милицию. Я стал не особенно настойчиво предлагать ему уже двинуться в сторону общежития, тем более мне хотелось добраться до анальгина, но Сава оставался твердым в своем желании исполнить сектантское задание и никуда не ушел. Недовольный охранник скрылся за дверьми диспансера, а еще минут через десять около нас у дороги стала парковаться милицейская машина. На это Савиных нервов не хватило, и мы сорвались с места и побежали во дворы за диспансером. Вроде бы милиционеры за нами не гнались, может быть, они приехали даже не по нашу душу, но мы уже не могли остановиться. От пятен перед глазами картинка передо мной казалась нечеткой, я сосредоточился на асфальте под ногами, чтобы не навернуться, и мы бежали окольными путями до самого метро.

Больше я не ходил с Савой раздавать его буклеты, а постепенно и сам он потерял интерес к своей секте.

В конце весны я как-то разговаривал с Борей по телефону, и он очень взволнованно позвал меня встретиться с ним около одного ресторана на западе Москвы. Он ничего толком мне не объяснил, и я подумал, что, может быть, он нашел Дашку. Его голос казался скорее позитивным, поэтому я хоть и ехал на встречу с волнением, но без лишнего страха.

К моему удивлению, он приехал на место раньше меня, и когда я подходил ко входу, он уже стоял около него и держал в зубах догоревшую до оранжевого фильтра сигарету. На его шее поблескивала серебряная цепочка поверх спортивного костюма. Таких ребят я остерегался, когда возвращался поздно ночью в общежитие или домой к Арине, пару раз я на них даже натыкался, но у меня редко бывали в это время деньги, а тем более ценные вещи, поэтому я выбирался из этих столкновений без потерь.

— Я зарабатываю деньги! — сказал он мне вместо приветствия.

— А я пишу конспекты.

— Нет, ты не понимаешь, ко мне сейчас полились такие деньги, семье я уже отправил, хочу накормить вас в ресторане. Настоящем!

— О, раз ты говоришь о ресторане, то это повод обращаться друг к другу на «вы».

— Это я случайно. Я уже там сижу, заказал закуску, вышел покурить, а тут уже ты. Пойдем, не стесняйся.

Я как раз стеснялся. Мне казалось сомнительной затея пойти в ресторан, тем более в такой, на котором прямо и было снизу под вывеской подписано, что это ресторан и есть. Боря взял меня за плечи и потянул ко входу.

— Подожди-ка, ты уверен, что не лучшим выбором будет попить пиво в парке?

— Я тебе хочу все показать, идем, говорю.

Я немного помялся еще, в свете вывески блестела его цепочка, и, завороженный ее сиянием, я последовал за ним. Это оказался просторный зал со столиками, накрытыми двумя скатертями, — внизу белая, а сверху длинная золотая. Пол тоже был двухслойным, на сверкающей от чистоты мраморной плитке расстилались ковры, стулья с изогнутыми спинками окружали каждый столик с четырех сторон. Сверху стояли горящие свечи, салфетницы и солонки, свет отливал желтизной и на фоне играла тихая музыка. Народу было немного, по залу ходили официанты в костюмчиках куда наряднее, чем спортивка Бори и мои джинсы с застиранной рубашкой. Боря повел меня к столикам у окна, и только когда мы подошли к нужному, я узнал Надю, которую не опознал сразу, пока окидывал зал взглядом. Она не изменилась, те же стриженные волосы, рубашка, просто она никак у меня не укладывалась с обстановкой ресторана, поэтому я опознал ее, только когда увидел лицо. Первым моим импульсом было повернуть назад, но она уже заметила меня и одарила дружелюбной улыбкой, а Боря снова придерживал меня за плечи. С Ариной у меня все шло хорошо, я любил ее, это дало мне больше уверенности при встрече с Надей.

— Только не смей уходить. Вы оба мои друзья, поэтому я хотел вас угостить. Свои обиды оставь на потом, сегодня мы будем есть вкусную еду и напиваться дорогим вином.

— Я живу на стипендию и остатки былой роскоши, думаешь, что-то меня может заставить пропустить халявный ужин? Привет, Надя.

— Рада тебя увидеть, — она мне улыбнулась. Я видел, что ей хочется сказать что-то колкое в ее стиле, точнее в стиле общения нас троих, но она тщательно сдерживала себя. Чтобы скрыть свои намерения, Надя взяла бокал с красным вином. На столе стояла бутылка, он был сервирован на троих — белоснежные большие тарелки, ножи и вилки, салфетка из ткани. Посередине разместилось блюдо с канапе в виде маленьких бутербродиков с красной икрой.

— Нифига себе, красная икра, — сказал я не сколько потому, что она меня действительно поразила, сейчас моему сердцу больше всего милы были пакетики с растворимой лапшой, а чтобы порадовать Борю, что его подарок нас по-настоящему впечатлил.

Я потянулся к бутылке с вином, но Боря стукнул меня по руке.

— Что ты как быдло, смотри, это может сделать официант.

Он не обманул меня, официант действительно разлил вино нам по бокалам. Потом он подал нам меню в кожаных книжечках, как ежедневник, который баба Тася подарила мне на прошлый день рождения, и Боря начал заказывать нам еду за невероятную цену. Он говорил нам самим выбирать, но мы с Надей стеснялись, а он не мог долго ждать и сделал выбор за нас. У меня не было особенной зависти, просто я смотрел на циферки рядом с блюдами и думал, сколько бы времени я смог прожить на эту сумму.

— И где же ты все-таки работаешь, а?

— Он не колется, я пытаюсь вывести его на чистую воду все это время.

Все то время, которое прошло с тех пор, как она меня бросила.

— Да бизнес у меня, сейчас все на продажах зарабатывают большие деньги, что вы, не знаете, что ли? Но сегодня же не о работе говорить будем, посидим, поболтаем как в те времена, пока еще ни у кого и работы не было.

— Так это все-таки что-то криминальное?

— Все ты за свое. Вот расскажу тебе, и ты про меня в своей газете сразу напишешь.

— Так это все-таки что-то, о чем нельзя в газете писать? Мою статью не пропустили пока ни в одну газету, и не думаю, что хорошей идеей начинать карьеру с разоблачения друга. Кстати, Гриша, мы собрали материал по женской безработице для статьи. Хочешь, можешь почитать. Но это на тот случай если мы будем делать вид, что все нормально и ты не захочешь со мной говорить на эти темы. Я это пойму, кстати.

Я проигнорировал ее слова. Мне было слишком сложно собрать свои мысли на ее счет во что-то разумное, даже несмотря на то, что теперь я любил другую.

Я повернулся к Боре.

— А пушка у тебя есть?

Боря заулыбался, то ли она у него действительно была, то ли ему стало приятно, что о нем можно было подумать, как об обладателе оружия. Ему хотелось все нам рассказать, я видел, но вряд ли бы он стал. Его лицо блестело в свете ярких ресторанных ламп, оно оказалось даже неумытым.

— Куда мне пушку, больной что ли совсем? Наде вон и то пушка больше нужна, чтобы респондент на интервью говорил правду.

— А Грише что, не нужна? Если красота требует жертв, то искусство требует оружия!

У Нади действительно был ловкий язык, и вскоре мы строем втянулись в разговор, не задевающий тему наших бывших отношений. Да и друг к другу мы обращались, в осноовном отталкиваясь от Бориных реплик, я не смотрел на нее большую часть времени, а если уж и кидал взгляд, то она старалась его поймать. Нам принесли рыбу, нежнейшие стейки с соусом и пюре, салат с креветками, французские сыры и мидии. Боря все подгонял нас есть, Надя говорила о капитализме и обзывала его буржуем, но не отказывалась от угощений. Официант все подливал нам вина, менял бутылки, пока Боре, наконец, это не надоело, и он не сказал, что будет наливать сам. Несмотря на то, что каждый из нас мог бы назвать себя бывалым выпивохой — мы с подросткового возраста глушили самогон — в этот вечер мы быстро пьянели, вскоре бело-золотая скатерть вся покрылась красными капельками от нашего вина.

Окружающий мир стал казаться блестящим, мерцающим, он несся вокруг меня, а я медленно плыл по нему на своей лодочке. Надя громко неприлично смеялась над шуткой Бори, я знал каждую ее родинку и ложбинку тела, мне хотелось к ней прикоснуться, но я вдруг понял, что трепета перед ней я больше не испытываю. Если бы она оказалась в моих руках, я бы почувствовал себя словно дома, в том месте, где существует наша дружба-любовь, но в котором кроме нас двоих еще есть Боря, Зарницкий и пьяные подворотни. Но мою смешную необыкновенную Надю я знал как облупленную, а в Арине, несмотря на ее прямолинейность и кажущуюся понятность оставались загадки. Я смотрел на худенькие, но широкие Надины плечи, и мне сильнее хотелось в постель к Арининым жадным до любви рукам.

В какой-то момент я думал, что мы вышли на улицу втроем покурить, но Боря куда-то делся, и я в поисках зажигалки понял, что могу стрельнуть ее только у Нади, мы были вдвоем.

— Я не хочу на тебя больше злиться. Я Арину теперь люблю. Слышала о ней? — сказал я невнятно, держа сигарету в зубах, пока Надя подкуривала мне. Но она кажется, поняла, о чем я говорил.

— О твоей докторше из Останкино? Боря мне рассказывал, и я рада за тебя!

— Правда? Я тебя познакомлю с ней как-нибудь.

— Атас! Я ведь правда тебя очень ценю, хочу дружить с тобой, понимаешь?

Надю пошатывало, и меня тоже, видимо, в темноте маячил ее черный профиль в золотой рамке от фонаря, серый дым от огонечка вырисовывался четкими контурами. Я кивал ей, а Надя почему-то смеялась. Потом появился Боря, он обнял нас обоих за шеи, а мы вцепились в него.

— А Дашка-то не нашлась? — спросил я, потому что мне показалось, будто этой парой фраз мы решили наш конфликт с Надей.

— Ищем пока. Возможно, она в Киеве, будем проверять.

Значит, у Бори были помощники в этом деле. Но сейчас мои мысли полностью укачало на волне моего пьяного разума, поэтому я не смог адекватно обо всем этом подумать. Мы вернулись за столик и продолжили нажираться. Надя не упоминала свои лесбийские отношения, поэтому в конце концов я спросил у нее сам, как там поживает ее Саша.

— У нас ничего не вышло, не хочу сейчас об этом рассказывать.

В этой фразе не было сожаления, по крайней мере, на тот счет, что Надя меня бросила ради несостоявшихся отношений. Все это было к лучшему.

Мы просидели в ресторане до самого утра, я видел, как Боря расплачивается валютой за всю ту огромную сумму, на которую мы наели и напили вина. Расстались мы друзьями, и я с теплом в пьяном сердце поехал к Арине с утра в надежде, что ее родители уже ушли на работу. В следующий раз я со спокойной душой увиделся с Борей и Надей втроем, а еще через месяц смог встречаться с ней только вдвоем и ничего больше в моей груди не екало при ее виде.

Глава 11. Красный похоронный цвет

Прошел мой первый учебный год в институте, который я окончил кое-как, а за ним наступил следующий, пролетевший быстро до зимней сессии. Большую часть времени я по-прежнему проводил у Арины дома, вместе с ней учил ее медицину, смотрел американские фильмы, рассматривал открытки от ее родителей, если они были в очередной командировке, и их фотографии, когда они приезжали. Мы лежали дома и слышали выстрелы, пока устраняли демонстрантов у телецентра, видели в окно сигналящие машины и думали, что мы будем делать, если начнется революция. В следующие дни мы боялись выходить на улицу, смотрели новости, читали все газеты подряд и слушали вести от соседей. День траура мы встретили и испуганными и воинственными ко всем людям с оружием, а потом постепенно забыли это вместе с газетчиками.

Мы с Борей часто стали заезжать вдвоем к Наде и потихоньку наша дружба с ней наладилась. Я даже познакомил ее с Ариной, Надя была очень мила с ней, расспрашивала про Америку, восхищалась ее профессией, но моя девочка сама держала обиду на нее за меня и осталась с ней хмурой, лед ее сердца не был пробит.

Мой Астронавт вырос в большую дружелюбную собаку. Его братья и сестры ушли на руки к другим хозяевам за неплохую сумму, а он продолжил жить с приемными родителями у нас. Все-таки он остался моим псом и каждый раз, когда я приходил, прыгал вокруг меня, уже не подгибая удачно зажившую лапку.

Одно время я подрабатывал на складе и носил коробки с замороженными продуктами. Это был недолгий период, когда я истощил все запасы бабки Зеленухи, пожалев, что сохранил для тети Лены хоть что-то, и остался на два месяца без стипендии. Нашу старосту подловили около института и, пригрозив ей ножом, отобрали только что полученную в бухгалтерии стипендию на всю группу. Староста была хорошей девочкой, она в слезах извинялась перед нами, и у меня не на секунду не возникло сомнений в ее честности. Когда пришло время новой стипендии, она отправилась со мной за деньгами как с единственным парнем в группе, и я был рад, что она не отправила меня одного, потому что мне не пришлось бороться с искушением прибрать немного денег к рукам. Оказавшись снова хоть и с небольшими деньгами, но все же со своим привычным прожиточным минимумом, пополняемым иногда подарками Бори, я ушел со своей нелепой работы. Некоторые мои сокурсницы подрабатывали, но меня не мучила совесть на этот счет: денег у бабы Таси я не брал, а Арина ничего от меня не требовала, родители периодически высылали ей приличные суммы.

Зимой у нас с Ариной появилось новое будоражащее меня увлечение. Она как-то взвесилась и с вялым ужасом объявила, что за год поправилась почти на пять килограмм, которые я без плутовства не замечал. Она казалась мне все такой же длинноволосой диванной Саломеей, но ее это взволновало. Арина объясняла это тем, что жир забивает ее сосуды атеросклеротическими бляшками, я ей говорил, что слово «жир» к ней вообще не приемлемо, но она отвечала, что засчитает только мой флирт, но не мой ответ. От растворимой еды она не хотела отказываться, вместо этого ей вздумалось заняться каким-то спортом. Арина любила лежать на диване, но если она выходила на улицу гулять, то могла замучить своих медленных собак прогулками по парку в течение всего дня. Как и от секса, от другой физической активности Арина брала все.

Сначала мы с ней нашли на рынке кассету с аэробикой, на которой длинноногие девушки с белоснежными улыбками и цветными лосинами задирали ноги и трясли ягодицами.

— Как ты думаешь, если я надену купальник и красные штаны под них, я буду смотреться менее дурацкой? — спрашивала она, танцуя перед телевизором, пока я рядом на полу отбирал у Астронавта резиновую косточку.

— Думаю, ты будешь смотреться менее дурацкой, если я буду оттенять тебя рядом в купальнике и лосинах.

Потом я вместе с ней пытался повторить движения с кассеты, но я больше дурачился, пока Арина серьезно вглядывалась в экран. Но в конце концов и она не выдержала и стала смеяться вместе со мной.

— К черту аэробику. Нужно думать что-то другое, — несмотря на явное облегчение в ее голосе, я понял, что она несколько расстроена тем, что ее наметившееся увлечение провалилось. Она перечисляла все, чем могла бы заняться зимой, пока я вдруг сам не спросил:

— А на коньках кататься умеешь?

Я сам испугался своего предложения. После смерти мамы я ни разу не пробовал кататься. В Зарницком зимой заливали каток, но с Борей и Надей мы всю школу больше были любителями глушить пиво, а не заниматься спортом, поэтому я всегда обходил его стороной.

Арина посмотрела на меня очень серьезно, она знала о прошлом моей мамы в фигурном катании.

— Умею. Но мы можем заняться чем-то другим, например, лыжами, потому что я хочу, чтобы мы делали это вместе.

— Неужели я заметно растолстел? — отшутился я, хотя внутри меня всего потряхивало.

Но на следующие выходные мы все-таки поехали в спорткомплекс. Пока я зашнуровывал коньки, я старался без умолку болтать с Ариной, чтобы скрыть свой страх. Меня даже раздражала моя сентиментальность: было множество вещей, которые делала мама и которые повторял за ней не только я, но и все вокруг. Я чистил зубы до завтрака, как и она, постоянно пересаливал еду в своей тарелке, спал на спине, обмотав ноги одеялом. Как и она, ел, видел сны, открывал дверь ключом. Дышал, в конце концов, хотя в детстве мне иногда приходили дурацкие мысли, мог ли углекислый газ, который выдохнула она когда-то, проделать круг и вернуться ко мне с воздухом в кислороде. Мама не единственная женщина, катающаяся на коньках, и даже я наверняка был не единственным сыном матери, которая каталась на коньках и умерла рано. Я пытался сам с собой зло пошутить, чтобы избавить момент от излишних чувств, думал, а хорошо, что мама уже не сможет увидеть мой позор на льду, но это не помогало.

Когда я выехал на лед, в голове понеслись калейдоскопом картинки. Вот мама держит меня за руку, еще совсем маленькую, даже меньше, чем в тот последний раз, когда она ее держала, вот я лежу на льду и жду, что она меня поднимает, вот она сама разгоняется и делает резкий шипящий разворот на льду, а вот она в изнеможении танцует свой последний танец, и вертится, и вертится вокруг себя. Детка, я покидаю тебя, льется музыка, а я все уже понимаю в тот момент, сам того не зная. Лед со всеми влюбленными парочками и визжащими детьми вокруг меня закружился, и я на секунду подумал, что вижу ее глазами, когда она вертелась на месте. Я оступился, но удержался на ногах. Это помогло мне выйти из странного помутнения, охватившего мой разум. Оказалось, что я смог проехать довольно много, несмотря на то, что в детстве у меня не выходило кататься хорошо, я все-таки делал это нередко, и мое тело сохранило эту память.

Я обернулся назад, Арина медленно ехала в мою сторону, балансируя руками.

— Все нормально?

Я подъехал к ней и взял за руку в черной вязаной варежке.

— Когда мама пыталась научить меня выполнять хотя бы какие-то элементы и у меня не получалось, она грозилась, что будет орать на меня, как на своих учениц. Но никогда не орала.

— И ты вообще ничего не умеешь?

— Я люблю тебя.

Я говорил Арине такие признания не раз, но в тот день я чувствовал это особенно сильно. Мне казалось, что она проникла в мои воспоминания, когда я был еще ребенком и взяла меня за руку, хотя это даже не она предложила пойти на каток и ничего утешающего не говорила, а просто была рядом. Я поцеловал ее и долго не отпускал, потом она на обратном пути ворчала, что из-за моей слюны у нее обветрились губы. Когда я наконец смог ее выпустить, мы влились в толпу других парочек и катались по льду, я держал ее за руку, и Арина вскоре тоже смогла уверенно бороздить стадион.

Мы ходили на каток каждый раз, когда ей не нужно было учить огромные главы в ее учебниках, что случалось чаще, чем мне хотелось бы, зато мы не пропускали ни один выходной. Как-то я позвонил бабе Тасе и узнал мамин размер ноги. Выяснилось, он был таким же, как у Арины. Это меня поразило, ведь в детстве мне казалось, что у мамы большая нога, а у Арина была совсем крохотная девичья ножка.

В один из выходных дней я поехал в Зарницкий, чтобы забрать мамины коньки. Это было бы дешевле — снимать обувь только для меня, поэтому я смог уговорить себя на это.

Когда я приехал, баба Тася уже достала коробку с белыми поношенными мамиными коньками, она раскрыла ее и оставила на полу в коридоре, будто бы собрала вещи для своей дочери перед выходом на стадион.

— Хорошие коньки. Я не решилась их никому подарить, — сказала она, когда я достал их из коробки и провел пальцем по блестящему лезвию.

— Кажется, эти ей подарили от школы.

— Ты что, те были черные, и она давно их выбросила. Как давно, еще за пару лет до. Эти она урвала сама.

— Ну точно.

Баба Тася сидела на стуле в коридоре у телефона, который она выставила сюда только пару лет назад, в последнее время ей стало тяжело надевать обувь стоя. Ее мучил варикоз и стала побаливать спина, она постепенно переходила из категории бабушки в старушки.

— Удивительно, и как мне пришло в голову отдать Тому в спорт. Ведь ни у меня, ни у Володи не было спортсменов в роду. А я к тому же еще в дошкольном возрасте водила ее через весь город к тренеру, потом ездила с ней в другие города по соревнованиям, шила костюмы.

— Она любила свое дело. Это здорово, что тебе пришла такая мысль.

Баба Тася всегда к моему приезду готовила пироги с рисом и капустой, которые потом еще заворачивала мне с собой. Мы пошли вместе с ней пить чай, и когда я с коробкой собирался пойти к автобусу, она посмотрела на нее с сожалением.

— Пусть только твоя сердечная подруга хорошо их чистит, — сказала она мне напоследок. Арина любила держать свои вещи в комфортном для себя состоянии, поэтому я заверил ее, что с коньками ничего не случится.

Как-то, когда Арина уже каталась в маминых коньках, я должен был с ней встретиться на стадионе. Меня задержали на парах, и я опаздывал, проклиная занятия, и думал, что буду появляться там еще реже. Около катка ее не оказалось, было холодно и дул ветер, поэтому я решил поискать ее на льду. Коньки я сразу не надел, подумал пройтись по зрительному залу и посмотреть ее с суши. На скамейках всегда находился народ, кто-то отдыхал после тренировок, кто-то ждал своих детей и друзей. Некоторые люди со стадиона были уже знакомы мне в лица — я наткнулся на двух девочек-подростков, обе блондинки, как аккуратненькие куколки в вязаных свитерах, они как-то устроили соревнование со мной и Ариной, подражая нашим движениям. Ни они не сказали о своей игре нам, ни мы не показали видом, что поняли их шутку. Сейчас, когда я столкнулся с ними взглядами, они опустили глаза и зашептались за моей спиной.

Мне казалось, будто Арины вовсе не было на льду. Как-то среди толпы молодежи мне показалась черная непримечательная куртка Арины, которую я хорошо знал, однако ее саму я так и не увидел. Меня охватила тревога, будто бы я потерял часть зрения и что-то произошло нехорошее, а я еще не разобрал, что именно.

Потом куртка Арины снова мелькнула в толпе, затем появилась ближе к моему бортику и двинулась в мою сторону. Я узнал ее движения, американские джинсы и мамины коньки. Ее длинные прекрасные волосы, которые я так любил, стали неестественно красными. С таким цветом маму клали в гроб, точно такой же оттенок у нее был в последние недели ее жизни— ненастоящие волосы, которых у нее никогда не было, пока она была здорова. На мгновение мне показалось, что это сама мама едет ко мне, только не та, которую я любил, а уже уходящая от меня. Я, ошалелый, стоял у края борта, и не сумел сообразить, как Арина подъехала ко мне и дотронулась губами до моего носа. Пахла так же, заграничными духами, вишневым кремом и своим телом, но тут же у моего лица оказался уродливый загробный красный локон.

— Вчера мама меня покрасила. Как тебе? По-моему выглядит панково.

Арина любила все панковое. Она сильно этим не увлекалась, но тем не менее ей нравилось красить ногти в черный цвет, подводить глаза, а кассету с фильмом про Сида и Нэнси мы смотрели раз десять.

— Это… — я замялся, пытаясь подобрать точные слова, но у меня не выходило, — Ужасно.

Арина удивленно скосила брови, будто бы не совсем веря, что я закончу свою плохую шутку серьезно. А я начинал злиться, что не только она так жестоко со мной поступила, а еще и на то, что я на это сам слишком остро среагировал, до кома в горле, до учащенного дыхания. Восемь лет прошло, я уже вырос, не ходил в школу, жил в другом городе, не нуждался в опеке взрослого человека, у меня были совсем иные друзья, чем при ней, другая главная женщина моей жизни, а меня порою накрывала волна ужаса такой силы, будто бы это произошло вчера. Те, у кого была жива мама, не нуждались в ней в моем возрасте, за такой срок давным-давно все мертвецы должны быть похоронены. Я не мог всего этого объяснить Арине, мне хотелось найти причины моего бессилия в ней, поэтому я начинал злиться.

— Тебе жутко не идет этот цвет. Лицо кажется толстым. Краска лежит так, словно ты в ней просто измазалась.

— Поняла.

Арина сглотнула, занервничала, и мне на секунду стало жаль, что она почувствовала себя покинутой мной.

— А вообще закрой рот, Гриш. Если тебе не нравится, мог бы не развивать эту мысль.

— Ты должна перекраситься обратно в свой цвет. Или стать блондинкой. Неважно, главное смой с себя это уродство.

— Ты мне еще поуказывай, что делать! — Арина немного повысила голос, и мне подумалось, что зря я употреблял такие некрасивые слова по отношению к ней.

— Я тебе не указываю, а советую.

— О, какой добрый совет. Уж не для тебя красилась.

— А для кого?!

— Для себя, в рот тебя. Меня твое мнение интересует в последнюю очередь!

— А чье тебя еще может интересовать?!

Я выдохнул, мои слова уже потеряли какой-либо смысл, я не мог понять, зачем мне в тот момент хотелось ее обидеть.

— О, это ты мне намекаешь, что у меня мало друзей? Но они уж получше будут твоего гопника, тупой выпендрежницы и педика!

— Сава и твой друг, и вряд ли он педик, — сказал я, как можно спокойнее, хотя голос у меня еще подрагивал, — Послушай, Арина, извини, давай не будем ругаться. Просто прошу тебя, верни свой цвет волос.

Она тоже успокоилась, ее взгляд стал каменным и отстраненным, будто бы она отдалилась и смотрела на меня с экрана.

— Не думала, что ты такое мелочное мерзкое хамло.

Она оттолкнулась от бортика руками, прокатившись еще метр лицом ко мне, а потом развернулась и быстро поехала на другую сторону стадиона. Я видел, что она вышла с противоположного входа и уселась на лавку расшнуровывать коньки. Я двинулся к Арине, переполняемый злостью и стыдом. Больше чем за год отношений мы ни разу не ругались по-настоящему, все бывало впервые, но этот скандал казался мне катастрофичным, потому что я осознавал себя сволочью и мне думалось, что теперь ничего не наладить, в нашем уютном мире поселился навсегда отвратительный монстр.

Сквозь ряды лавок я не успел дойти до противоположного конца стадиона, она уже схватила коньки и скрылась в коридорах. Я пытался перехватить ее на входе или на улице, но Арина обхитрила меня и мы так и не встретились. Стоя у дверей, я курил одну за одной и думал, что если я буду здесь находиться достаточно долго, она все равно пройдет мимо меня, наверняка Арина затаилась где-то внутри. Потом я сообразил, что вряд ли она воспринимала меня маньяком и ей не нужно было прятаться от меня по всему стадиону, просто она успела проскочить в автобус раньше, чем я оказался на улице.

Тем не менее она убегала от меня, значит, не хотела продолжать разговор. Мне подумалось, что деликатнее оставить ее в покое сегодня и принести свои извинения по крайней мере завтра, но в то же время это могло оказаться слабой позицией, и как мужчина я должен был догнать ее и добиться ее прощения. Арина обычно не вела себя вспыльчиво, а значит, могла компенсаторно нескоро отходить от своих негативных эмоций, поэтому мне думалось, что она может злиться на меня бесконечно долго. Так и ничего и не поняв, я решил поехать в сторону общежития университета и спросить Надиного совета.

Мы сидели с ней на лавочке, как когда-то уже будто давно, когда только приехали в Москву учиться, мы курили и мерзли. Меня это теперь не волновало, скорее раздражало, но я слишком был погружен в свою ссору с Ариной. Надя слушала меня внимательно, коротко кивала, но ничего не говорила до конца моего рассказа.

— Ну и говнюк ты, — сказала она и тут же подняла палец вверх, прежде чем я успел что-либо ответить. — Со стороны выглядит очень херово, но когда ты мне объяснил причину херовости — тоже так себе, но все же понять тебя можно. Если ты расскажешь ей, что это для тебя значит, как это пугает тебя, и извинишься, я думаю, она поймет тебя. Но знай, что ты все равно поступил некрасиво.

— А она тогда волосы перекрасит?

— Свинья.

Я спросил это больше из озорства, так как Надин вердикт меня немного успокоил. Она редко бывала неправа. Мы посидели с ней, пока Надя окончательно не замерзла, и я отправился к себе обратно в общежитие, потому что она посоветовала мне поехать к Арине завтра.

На следующий день после учебы я направился к ней, но дома не оказалось ни ее, ни родителей. Собак тоже не было слышно, возможно, она гуляла с ними. Я прошелся по нашим обычным маршрутам, но не нашел ее. Иногда мне встречались знакомые собачники, мы кивали друг другу, и я чувствовал себя в этот момент таким одиноким без поводка в руках. Я бродил долго, потом вернулся снова к дому, думая, что мы разминулись. На звонок никто не отвечал и по-прежнему не было слышно лая в ответ. Я даже позвал Астронавта по кличке, надеясь, что хотя бы он откликнется на мой голос из-за двери по старой дружбе и выдаст свою хозяйку.

Вернувшись в общежитие, я звонил Арине, но трубку тоже никто не брал. На следующий день я ездил снова, а за дверью была тишина. В голову мне лезли самые нелепые мысли, будто бы она по несчастной случайности умерла вместе со своими собаками. Я сам себя осуждал за глупость, тем более такие идеи мне были не новы, когда я звонил бабе Тасе и не получал ответа, или Боря долго не появлялся, у меня тоже возникали мысли об их смерти.

Она не появлялась неделю, я сходил с ума. По несколько раз за день я звонил ей домой, приезжал к ее дверям, дважды совал записки ей под коврик. В первой я просил ее дать знать о себе хотя бы, а в той, что подкинул ей на седьмой день, было целое письмо, в котором я извинялся перед ней, рассказывал, почему я так поступил, стараясь, чтобы это не выглядело оправданием. Сменить цвет волос я уже ее не просил.

На восьмой день меня позвали к телефону, на трубке была она.

— Привет, это я, — голос ее звучал спокойно, обиды в нем я не почувствовал. Несмотря на то, что пока я шел к телефону, я думал, будто закричу от радости, услышав ее, я как-то оторопел.

— Привет, я сильно переживал. Где ты была? Я виноват.

— Прочитала твое письмо, понимаю тебя лучше после него, но это все сейчас неважно. У меня есть суперновость. Приезжай.

Отчего-то я подумал, что Арина беременна, но быстро понял, что эта новость не стала бы для нее «супер». То есть она хотела детей, мы обсуждали это с ней, когда в новогодние каникулы смотрели «Один дома», но вряд ли она собиралась приобретать себе полноценную семью до того, как закончит свою бесконечную учебу. Еще этой «суперновостью» могло стать то, что она собирается меня бросить, но моя Арина казалась не настолько циничной.

Денег не было совсем, мне хотелось купить ей цветы или конфет, но я так стремился ее увидеть, что вышел, не спросив ни у кого взять небольшую сумму в долг. Я все думал, может ли эта новость действительно оказаться супер, и почти уверовал в положительный ответ, когда Арина с порога кинулась мне на шею.

— Я сейчас реально не хочу ссориться. В тот день на катке я должна была тебе сказать, что мне нужно уехать на недельку в родной город, уладить дела родителей, но не сообщила, из-за того что ты придурок. Но вот вернулась, прочитала твое письмо и снова тебя люблю. Тем более тут такое происходит.

Мы целовались с нежностью после долгой разлуки и ссоры, о наши сцепленные руки терся носом Астронавт. Волосы Арины были забраны в высокий красный хвост, скрепленный красной резинкой, но больше этот цвет не вызывал у меня никаких страхов и агрессии, только стыд.

— Прости. Я так боялся, что ты меня бросишь или с тобой что-то случится, — мой голос казался тише, неувереннее, чем я ожидал, извинения и признания давались мне с трудом. Мне хотелось забраться ей под футболку с волчицей на ней, но я слышал, как шуршало масло на сковороде, кто-то гремел кастрюлями на кухне, а значит, ее родители сидели дома. Я крикнул громкое «здравствуйте» и Арина повела меня к себе в комнату. Но ей было не до любви, она казалась чем-то взволнованной, и, усадив меня на кровать, она стала ходить передо мной по комнате, выкрашенной нами вместе.

Арина, наконец, остановилась напротив мной, чтобы сказать свою суперновость. Глаза ее светились, казались даже больше, на губах играла полуулыбка. Мне снова подумалось про беременность, но лишь по той причине, что в американских фильмах именно с таким видом сообщают о своем желанном пополнении в семье. А это было бы явно не желанное, поэтому я разозлился на себя за свои дурацкие представления.

— Родителям дали постоянную работу в Бостоне. Они туда переедут, и мне тоже выписали разрешение на выезд. Гриша, я перееду вместе с ними и в Америку и поступлю в медицинский колледж!

Мой взгляд больше не смог удерживаться на ее лице, он соскальзывал на дурацкую картину Савы, на белый уголок стены, до которого мы еле добрались, на подушки на кровати, которыми Арина обкладывалась, когда мы смотрели видеокассеты. Потом взгляд стал гулять и по стопке этих самых кассет, прыгая от названия к названию и особенно останавливаясь на тех, что мы посмотрели ни один раз.

Моя Арина, мое сердце и мой покой, мое убежище от грусти и одиночества, собиралась покинуть меня, уехав в свою любимую Америку. Суперновость оказалась достаточно шокирующей, как я и ожидал.

— Я так боялась, что у меня не выйдет уехать с ними, — добавила она и, наконец, не сдерживаясь, улыбнулась. И теперь я так боюсь, что она уедет вместе с ними.

— И когда ты уезжаешь?

— Скоро. На следующей неделе.

— И ты так и оставишь институт?

— Поступлю заново. Если это окажется слишком дорого, то в другое место. Английский я знаю, а медицина мне не так уж и нужна.

— А собаки? Их вы тоже заберете?

— Ты не заметил? Джека и Монику мы уже пристроили, они породистые, нашлись люди. Вышло все самым лучшим образом, они пошли к одному хозяину. Конечно, это было ужасно грустно. А Астронавта мы попытаемся забрать с собой.

Ни медицина, ни собаки, ни я ей были не слишком нужны. Я сомневался, что ей так сильно не хватало бы и родителей, если бы они уехали, ей нужна была эта долбанная Америка с печеньем в разноцветных упаковках и фильмами без смысла.

— Значит, ты уезжаешь в Бостон, а я остаюсь здесь без тебя.

— Нет! — ее голос звучал даже возмущенно, — То есть ты остаешься в Москве на какое-то время, а потом ты приедешь ко мне. Тебе нужно будет заработать денег на билет и на то, чтобы снять жилье на первое время, и ты отправишься ко мне. Я буду тебя ждать. Я даже спросила у родителей, можно ли тебе жить с нами, но у нас будет пока однушка и папа сказал, что тебе лучше будет снять пока комнату, а потом посмотрим. Мы можем даже с тобой пожениться, когда приедешь, так тебе будет легче переехать. Но мы не будем с тобой долго порознь, сейчас в Москве можно быстро заработать денег. Немного придется напрячься, а потом мы окажемся снова вместе, в месте, о котором всегда с тобой мечтали.

Место, в котором я мечтал быть с ней, уже существовало, мы сейчас в нем сидели, в ее спальне с нашей собакой и перегревающемся видаком. Мне не нужна была никакая Америка, ничего было не нужно, кроме моей Арины. Она улыбалась мне, и я вдруг подумал, что у меня получится, я смогу найти деньги, попрощаться со своими друзьями и бабой Тасе, и уехать за чертов океан, чтобы оказаться снова в каком-то похожем месте в ее спальне, с нашей собакой и кассетами.

— Да плевое дело вообще.

И мы целовались, лежали в ее постели, и я чувствовал себя благодарным ей за то, что она позволяет мне приехать к ней, верит в меня и вроде бы не оставляет. Потом мы вместе думали, куда бы я мог устроиться работать, перечисляли иностранные фирмы, в которые я мог бы подать заявления, но я старался уйти от этой темы, то время, что Арина была еще здесь, со мной в Москве, мне хотелось, чтобы мы провели так, как привыкли.

Всю неделю я проторчал у нее, выбравшись только один раз из дома сдать зачет, и то лишь потому что Арина настаивала. Потом я помогал собрать ей вещи, навести порядок в комнате, пытался наиграться на полгода вперед с Астронавтом (столько, мы думали, мне потребуется времени, чтобы заработать). Арина оставила мне кое-какие вещи, ее родители отдали мне набор посуды, чтобы я передал его бабе Тасе, написали мне телефон их родственника, который должен заниматься продажей квартиры, на тот случай, если что-то пойдет не так.

День вылета вышел очень суматошным, Васильевы все бегали по дому, боясь что-то забыть, несколько раз мы все садились «на дорожку», кто-то вспоминал о чем-то еще и мы снова вскакивали и начинали обыскивать весь дом. В аэропорт нужно было приехать за два часа до вылета, но они решили оказаться там минимум за три, так как у них собралось много вещей, да еще и собака. Я ехал с ними в такси, впервые воспользовавшись им, в аэропорт, который тоже видел впервые. В машине я все держал Арину за руку, она жевала жвачку и переругивалась с родителями, потому что они все втроем держались на взводе.

Огромное стеклянное здание Шереметьевского аэропорта мне не понравилось, вокруг кружило много машин, людей, все гудело, бомбилы зазывали прилетевших, пассажиры с чемоданами ошарашено толкали друг друга. Внутри оказалось не лучше, было много света, хотелось все рассмотреть, но толпы и граммофон, по которому постоянно что-то объявляли, не позволяли мне сосредоточиться даже на своей Арине. Вся семья стала еще более нервной, они в панике искали билеты и паспорта, мать пошла глотать валерьянку в таблетках в туалете. Арина тоже не могла успокоиться, мне постоянно приходилось держать какие-то ее вещи, которые она выкладывала из рюкзака, ища что-то на его дне, и я едва мог поймать ее взгляд. Только когда они прошли регистрацию, она, наконец, выдохнула, и повернулась ко мне, посмотрев на меня своим спокойным взглядом.

— Теперь мне пора. Сейчас родители начнут нервничать. Номер телефона ты наш знаешь. А еще я буду писать тебе письма, присылать фотографии. И через полгода ты окажешься вместе со мной в Бостоне.

— Я тебя люблю. Я приеду к тебе.

— И я тебя, конечно, люблю.

Мы целовались, я прижимал ее к себе, но не мог ощутить ее полностью, мешались рюкзак и сумки, навешанные на ее руках. Потом ее позвали родители, она собиралась огрызнуться на них, но сдержалась, не хотела портить момент расставания со мной. Когда я ее отпускал, на ее глазах были слезы, но я знал, что уже в другом аэропорту на другом континенте она будет улыбаться.

— Я буду тебя ждать, — сказала она напоследок, помахала рукой и ушла за родителями. Очень быстро ее уже почти любимые красные волосы потерялись в толпе.

И я поехал в общежитие, что мне еще оставалось делать. Тогда я еще был переполнен надеждами, что приеду к ней и вижу ее не в последний раз.

На выходе из метро меня накрыла паника, что я не попрощался с Астронавтом, и когда я окажусь в Америке в Ариной, он на меня будет жутко обижен. Я думал, что я — плохой хозяин, даже не поинтересовался у ее родителей, как его собираются перевозить, в багажном отделении, в самолете или, может быть, есть какой-то особый отсек для домашних животных. В космосе Астронавт не побывает, но он все равно путешественник похлеще любой другой собаки, рожденной на задворках столичного рынка.

Очутившись в своей комнате, я чувствовал себя совершенно потерянным, думал приступить к поискам работы, но не взял никакую газету, чтобы было хотя бы с чего начинать. Выходить на улицу снова совсем не хотелось, поэтому я решил отложить это дело до завтра. Под подушкой у Савы я взял его плеер, который он не особенно тщательно прятал от гостей, вставил кассету Наутилусов и до вечера слушал по кругу «Последнее письмо», лежа в постели. Гудбай, Америка, где я не буду никогда.

Когда стемнело, я выбрался позвонить бабе Тасе. Я рассказал ей об отъезде Арины, о том, что я собираюсь переехать к ней. Мне казалось, что она обрадуется, что у меня появились какие-то стремления, но баба Тася отреагировала неожиданно недружелюбно.

— У тебя будут еще другие подруги. На Арине свет клином не сходится. Тебе сейчас про учебу нужно думать. Подработать, конечно, можно, но ты сначала институт закончи.

Я сразу с ней попрощался и повесил трубку.

Уже под ночь, когда даже мои неспящие товарищи по комнате расстелили постели, ко мне заявился Боря, в который раз убедив охранника, что он здесь живет.

— У меня замечательная новость, Гриша!

Имел я такие новости, поэтому я с неохотой вытащил наушники, ожидая худшего.

— Ну?

— Заткнитесь или валите отсюда! — огрызнулся Сережа, которому обычно удавалось заснуть с трудом. Я вышел с Борей в коридор, а он прихватил мои ботинки и куртку.

— Одевайся, сейчас бухать пойдем. Праздновать! Я Дашку нашел! Все хорошо с ней, лучше, чем я думал. Я же с кучей шмар перезнакомился, пока искал ее, они все такие несчастные, много больных, наркоманок и прочего. А Дашка замуж вышла! Она, оказывается, смогла научиться у шеста вертеться, значит, в стрипклубе работала, и там с дядечкой познакомилась, он, конечно, ее лет на пятнадцать старше, но вроде мужик неплохой. Она сейчас у него живет, работу оставила, я говорил с ней. Ей, короче, жутко стыдно, поэтому она ни с кем не связалась, но когда увидела меня так обрадовалась, так плакала. Я, конечно, еще пробиваю этого мужика, но по первому впечатлению ничего, при деньгах, да и ее не обижает. Страшный, как моя судьба, но Дашка говорит, нормально. То есть я, конечно, ей предложу потом, что, может, если найду ей легальную работу и жилье, то она умыкнет от него, но сейчас вообще не хочет.

— Вот это действительно суперновость.

— Да? Надевай ботинки, повезу тебя в клуб, мне дали тачку погонять.

Я еще посмотрел на протянутую им куртку, которую я купил за день до того, как познакомился с Ариной, пока Боря сам не стал пытаться накинуть ее на меня своими вертлявыми пальцами.

— У меня Арина в Америку переехала жить.

— Как так? С концами? Дрянь какая, — Боря резко обнял меня. — Кошмар, сильно переживаешь? Конечно, такая же любовь была. Что будешь делать?

— Работу искать, чтобы к ней переехать.

— О, хочешь помогу? Нам нужны ребята, правда, ты должен знать, что это — не просто бизнес.

— Заткнись. Пойдем бухать.

— Пойдем бухать, это правильно. Ты мне сейчас все расскажешь. У меня, кстати, и фотка Дашки есть, я тебе покажу.

Мы поехали с ним в клуб и там здорово напились, обсуждая наши суперновости и чокаясь за будущее Дашки и мою предстоящую работу.

Глава 12. Женьшень

очереди в общепите, ремонтировал технику. В группе историков училась девушка, разводившая дома рыбок и продающая в зоомагазины, а среди бывших Арининых студентов-медиков был парень, который носил из дома весы и за небольшую плату взвешивал людей у метро.

Мне удалось найти работу грузчиком при магазине элитных сыров. То, что они были именно элитными, в моих глазах делало меня куда выше, тех, кто, например, разгружал обыденные продукты из супермаркета. Оказалось все не так, как говорил мой начальник, и кроме элитных мне часто приходилось грузить вполне себе обычные российские сыры. Работа была несложная и скучная, как и мой напарник Гоша, бывший бухгалтер и нынешний алкоголик. В его жизни не было совершенно никаких интересных событий, он жил всегда в Москве, работал на одном месте, пока не уволили, был женат и развелся после продолжительных ссор с женой из-за того, что он никак не мог починить стиральную машинку. Его дети учились нормально и не имели выдающихся талантов, его родители умерли не особенно грустно в пожилом возрасте, и рассказать ему было совершенно нечего. У него не находилось даже истории, которую бы он повторял мне по несколько раз, чтобы она успела надоесть, и все наши разговоры сводились к тому, что мы обсуждали погоду, новости в газетах, цены в магазинах и вес коробок с сырами. Слушателем он был невнимательным и не жалостливым, и очень скоро я прекратил попытки вести беседы, и большую часть времени мы проводили в молчании, отчего оба чувствовали облегчение. Однажды мы наткнулись с ним на милиционеров, потребовавших у нас документы, и я случайно увидел, что его фамилия Гамаюн. Это была вещая птица в славянской мифологии, я знал это по картине Васнецова, и когда я сообщил Гоше об этом, оказалось, что он про это даже не слышал.

Иногда Гоша подворовывал сыры, элитные ему были ни к чему, он обходился обычными. Но даже это не выделяло его среди других, каждый второй хоть что-то да тащил домой с места работы. Делал он это бесхитростно и осторожно, лишнего, чего наши работодатели не воспринимали как очевидное воровство, он не брал, и никем никогда не был замечен. Но хотя бы на кражу Гоша мог вдохновить, и вскоре я, пройдя этап российских сыров, стал тащить к себе в общежитие сыры с синей и белой плесенью, твердые сорта и мягкие из козьего молока. Мы закусывали ими портвейн в прокуренных комнатах вместе с Савой, и иногда мне удавалось продать задешево головку сыра родителям моих сокурсников.

Деньги понемногу копились, но я понимал, что этого мало. Я все пытался найти себе какую-то более серьезную работу, но шанс долго не подворачивался. Иногда я с завистью смотрел по телевизору выступления новых экстрасенсов, растущих как грибы после дождя, с успехом дурящих головы, и думал, что я мог бы быть на их месте. Мои знания от бабки Зеленухи никуда не делись, хотя из-за нехватки времени я все реже их использовал, чтобы погадать студентам.

Иногда я перезванивался с Ариной, но наши разговоры выходили короткими, это было дорого звонить с другого континента. Она рассказывала, что у нее квартира на таком высоком этаже, что видно пол-океана, и если присмотреться, то можно разглядеть Останкинскую телебашню. Рассказывала, что отлично говорит по-английски, что у Астронавта появился друг пудель, у которого хозяин негр, и что в магазинах столько товаров, что она до моего приезда не успеет попробовать их все. Она готовилась поступать в институт, а ее родители мечтали переехать из квартиры в частный дом с лужайкой и вредными соседями и принимать самодельные пироги на новоселье от психопатических домохозяек, как в фильмах. Меня не вдохновляли ее образы, но я невероятно скучал по ней, так что слушал с наслаждением и почти ничего о себе не рассказывал, потому что по сравнению с ее новостями я был просто Гошей. Еще она присылала фотографии, среди них была одна карточка, где она снимала себя в зеркале в красно-синем купальнике с белыми звездами под американский флаг, и несмотря на то, что обычно она предпочитала черные цвета, мне казалась Арина здесь почти такой же настоящей, будто она стояла передо мной. Я смотрел на это фото, и мое сердце то разрывалось, то наполнялось теплом, и я прятал его от всех под подушкой.

На учебе я почти не появлялся, у меня висели хвосты, со мной проводила воспитательные беседы наша староста, но моему отставанию никак не удавалось меня взволновать. Периодически в книжках я встречал такой прием, что герой находил себе в школе или в институте учителя, которым он восхищался, спорил или следовал за ним беспрекословно, взамен тот обучал его профессии, как не могли сделать другие все вместе взятые преподаватели, и, конечно, передавал и свою жизненную мудрость. Отчасти я даже мечтал встретить такого учителя, который хотя бы открыл бы во мне настоящий интерес к искусствоведению, но никого подобного мне не попадалось. Все преподаватели казались мне скучными, как и их предметы, и у меня стали закрадываться подозрения, что такие образы — просто красивый художественный вымысел.

Боря периодически предлагал мне какие-то заработки, но я сторонился криминала, в котором он до сих пор мне напрямую так и не признался, поэтому отказывался даже от возможности перепродать какие-то вполне легальные вещи. Наверное, дело было в деде-уголовнике, променявшем свою жизнь на заключение, и я вел себя слишком параниодально для своего положения. Иногда Боря предлагал оплатить мою поездку в Америку, потом сам расстраивался и начинал убиваться, что он не будет знать, как жить дальше, если его лучший друг покинет его. Он сам себя успокаивал и обычно вскоре заявлял, что ради любви он бы тоже переехал и прекрасно меня понимает.

Как-то мы сидели в его машине, которую он недавно приобрел, хоть она была и не новая, но делала его невероятно гордым собой, ели мой элитный сыр и пили дорогое вино, которое он привез специально под него. На бардачке на своей упаковке лежал сыр с зеленой плесенью, напоминающей какой-то красивый минерал, вино мы передавали друг друга и хлестали из горла, по радио пел Ласковый май и Боря периодически подпевал песню о том, что для поцелуев повода нет. Он некрасиво облизывал пальцы от сыра, выбирал кусочки, где было побольше плесени, и выхватывал у меня бутылку, если я надолго оставлял ее у себя в руках.

— Чуть не забыл. Вот предложения мои ты все отвергаешь, ломаешься, но кое-чем я могу тебе все же помочь.

Боря вытащил слюнявый палец изо рта и полез в бардачок. Немного порывшись, он вытащил оттуда небольшую баночку с яркой картинкой с кривыми корешками на упаковке и надписью «Женьшень. Продлевает жизнь».

— Это не лекарство, это типа добавка с целебными свойствами. Она как бы продлевает жизнь, но это тебе еще рано. Самая суть, что она тонизирует весь организм, ты себя чувствуешь после нее бодрее, работоспособнее, и типа ты больше готов к новым свершениям. Может, с этим у тебя больше появится идей, куда сунуться с работой. Принимать нужно три раза в день по ложке перед едой. Кстати, средство американское, не знаю уж, обрадует ли это тебя или огорчит.

Он протянул мне красивую баночку, внутри была утрамбована зеленая паста. Я повертел ее в руках, открыл крышку, понюхал и меня вдруг разобрал такой смех, что я едва ее не выронил.

— Ты чего? Чего ты? — Боря весь ощерился, и я знал, что если я продолжу смеяться, он на меня обидится или даже пнет, но я не останавливался.

— Ты это с серьезным лицом мне говоришь, да? Ты реально веришь в эту хероту? Которая продлевает жизнь и обладает целебными свойствами? Ох, я сейчас умру от смеха.

— Не веришь, так и отдай давай!

Он попытался забрать у меня банку, но я отдернул руку. Мы еще какое-то время боролись, пока ему не надоело и он не начал переключать радиостанции на магнитоле. Я наконец смог перестать смеяться и продолжил рассматривать баночку с женьшенем, который должен был побудить меня к новым свершениям.

— Где ты это достал?

— Какая тебе разница.

— Нет, серьезно. Где?

— Ну Дашин муж занимается реализацией продукта в России сейчас. Он мне и продал. Мне, между прочем, нехерово помогает.

— Правда? Я хочу это продавать.

— В жопу ты хочешь пойти.

Но прежде чем у меня вышло продавать чудотворные банки, произошло несколько нехороших событий: меня уволили, в меня стреляли и меня отчислили из института.

Первое произошло без излишней драматизации, хотя мне и воткнули нож в спину с неожиданной стороны. Как-то ко мне подошел мой начальник, толстый лохматый дядька в старых джинсах, на которых постоянно расползалась молния, и сообщил мне, что я уволен.

— Но почему? — не особенно искренне удивился я, так как догадывался о причине.

— Гоша показал твою заначку под ящиком.

Вот тут во мне тут пробудился обиженный ребенок, который хочет сдать своего обидчика и поколотить, и я подумал обвинить Гошу в воровстве в ответ, но прежде чем заговорил, понял, что мне это совершенно не нужно. Тем более он не был окончательным дураком , все-таки до того, как стать алкоголиком, Гоша работал бухгалтером, поэтому в день, когда он пошел меня закладывать, наверняка у него ничего не было при себе.

Я думал, что мой разговор с начальником на этом закончится, но в дверях склада он вдруг остановился.

— Ты — падла, Гриша. Я могу тебя заставить платить или вообще заявить на тебя, так что будь благодарен. На это место пол-Москвы захотят пойти работать.

Зарплаты за этот день я, конечно, не получил, но действительно ушел благодарным за то, что это осталось единственной санкцией ко мне, не считая увольнения.

Перед уходом я подошел к Гоше.

— Ты на меня настучал. Я тебе что-то плохое сделал?

Гоша посмотрел на меня растерянным бестолковым взглядом, будто я попросил его назвать точный диаметр Луны или предлагал ему вместе со мной полететь на нее же.

— Как-то так вышло,— он все искал ответ. — Я подумал, что вдруг на меня повесят то, что ты утащил.

Я отчего-то понял, что этот ответ он только что придумал, а на самом деле Гоша и правда не знает, для чего он это сделал. Никакой обиды на него у меня не возникло, я даже не пропитался к Гоше отвращением, скорее наоборот, больше его полюбил.

Конечно, меня расстроило, что я лишился официального заработка и самих сыров, но я понимал, что для поездки в Америку мне нужна более прибыльная работа. Но для начала мне подвернулся только еще более безнадежный вариант — я стал мыть машины в автомойке. Чтобы видеть хотя бы каплю вдохновения в своем новом занятии, я провел для себя аналогию, что я зарабатывал, как американские подростки-неудачники в любимых фильмах любимой Арины.

А стреляли в меня вовсе не из-за Бори, который каждый раз застенчиво улыбался, когда в разговоре упоминалось огнестрельное оружие. Неожиданно виновником стал Сережа. Он подрабатывал сбором цветных металлов, и мне казалось, что это постепенно переросло даже в его хобби. Сначала он делал это вместе с московским другом, найденное они хранили в гараже у него, но постепенно его товарищ слился и нашел себе более престижный вариант заработка, но милостиво предоставлял Сереже гараж. Как-то у Сережи появилась подружка, что немало его расстраивало относительно некоторых аспектов его жизни: ему теперь было непозволительно лазить по свалкам и собирать металлолом. А его к нему все равно тянуло, поэтому Сережа проходил несколько дней, переполняемый тоской и бледный с лица.

Как-то он обратился ко мне, когда я сидел в комнате с учебником по философии, за который взялся впервые за семестр, когда мне напомнили, что у меня на носу экзамен. Пользы от прочтения я никакой не получил, потому что у меня не было ни намека на систематику, и я тыкался в знакомые имена в содержании. Я сидел за нашим общим столиком, положив книгу на него, и с раздражением отметил, что кто-то прожег сигаретой сердцевинку ромашки на скатерти. Из дырочки торчал совсем крошечный кусочек стола, но даже по нему было видно, какой он старый, грязный и жирный.

Сережа сел на второй и последний в комнате стул, и палец его сразу уткнулся в сигаретный прожог, он сделал это машинально, и тогда-то я и понял, что это именно он так охамел и курил у нас в комнате.

— Ты же ищешь сейчас деньги? Пойдем со мной воровать металлолом.

Он рассказал мне свой план. Почти за два года, что он этим занимается, он довольно хорошо изучил склад, охранника и даже его привычки. Сережа придумал пробраться на туда ночью, своровать металл и наутро пойти сдать к тому же закупщику на склад. Он заверил меня, что металлолом не так разнообразен, как я его представляю, и покупатель в жизни не отличит. Это, конечно, была еще одна вещь, за которую я мог попасться на глаза милиции и без Бориного участия, но тем не менее мне показалась эта идея занятной и я согласился.

В этом была своя красота — кирпичное здание, обшитое профильным железом, настолько серое, что неприглядно даже для того, чтобы разрисовать его граффити, вокруг песок и ряды ржавых гаражей, а над всем этим ясное черное небо, усыпанное звездами. Отчего-то я в первый раз обратил внимание на вселенную надо мной, искал созвездия, пытался понять фазу луны. Может быть, загадка крылась в том, что это было время года, не славившееся звездами на небе, а говорят, в Москве их даже в августе не бывает видно, поэтому я так и запомнил их. С тех пор все ангары ассоциировались у меня со звездами в чистом идеально черном небе.

Охранник спал в небольшой пристройке, и моей задачей было приглядывать за ним. У Сережи откуда-то был ключ от тяжелого замка ангара, он тихонько открывал его и вытаскивал металлолом потяжелее, который мы грузили в тачку, тоже найденную им на свалке, и везли его в убежище между гаражами. Мы накрывали переполненную тачку клеенкой и уезжали. На следующий день мы вывозили нашу тележку и заново сдавали ее. Деньги делили пополам.

Четыре вылазки мы совершили удачно. На пятую Сережа что-то задел или уронил внутри ангара, и стоя напротив сторожки охранника, я слушал визги бьющегося друг о друга металла. Сторож сразу же проснулся, весь трясясь от нервов, я продолжал смотреть за его убежищем и рванул с места только после того, как Сережа махнул мне, что пора везти тачку.

Когда я подбежал к нему, внутри склада снова что-то повалилось, потревоженное Сережей, пока он был внутри, но решившее откликнуться только сейчас. Звук казался громче, чем в первый раз, я обернулся и увидел охранника. По его взгляду я сразу понял, что он узнал нас, вспомнил, как мы приезжали к нему с полной тележкой, и он теперь обо всем догадался.

Не сговариваясь, мы оба тут же сорвались с места и побежали в сторону гаражей.

— Воры проклятые! Совсем совесть потеряли! — заорал охранник нам вслед, и, несмотря на кажущуюся безопасность и даже наивность его слов, он выкинул довольно жестокий фокус. Сзади мы услышали выстрелы, и Сережа потом утверждал, будто видел, как встрепенулась вверх горка песка в пяти сантиметрах от него. Я не думал, что я способен на такие скорости, мне было страшно, я услышал четыре выстрела, и тем не менее мне не казалось, что это то, что по-настоящему происходит со мной. Мне захотелось засмеяться, и когда мы очутились среди гаражей и остановились, задыхаясь и откашливаясь, я действительно это сделал.

— Он прикончить нас хотел! Застрелить, а ты ржешь! — неожиданно визгливым голосом прокричал Сережа, а потом присоединился к моему смеху. Я никогда не видел, чтобы он так смеялся, да и про себя я мог вспомнить такое, лишь когда был смертельно пьян с Борей и Надей.

Я понимал, что, скорее всего, старик-охранник хотел просто припугнуть нас, но всегда оставалась вероятность, что он был психопатом или попал бы в нас случайно. Человек с пистолетом имеет возможность застрелить насмерть. Я так боялся чужой смерти, а вероятность умереть самому, оказалась, смешила меня и не ощущалась действительно реальной, потому что мне до сих пор чувствовалось так, будто бы я вижу нас с Сережей как бы со стороны, словно просто сильно погружен в происходящее на экране.

Обратно до общежития мы шли будто оба пьяные, хотя ни у одного из нас не возникла идея купить бутылку. В этот вечер мы стали с ним лучшими друзьями, Сережа вдруг раскрыл свое обаяние, рассказывал забавные истории про то, как он бродил по окраинам в поисках металла, делился интимными подробностями про свою девушку, передразнивал преподавателей. А на следующий день, когда у меня раскалывалась голова как после похмелья и мелькали перед глазами пятна, он снова стал хмурым и недружелюбным. Ввиду состояния моей нервной системы в этот момент я тоже не совершал попыток сблизиться.

К летней сессии я имел множество несданных хвостов по зачетам. Стипендию мне перестали платить, но, моя машины, я все равно получал больше, чем если бы тратил это время на занятия в институте. Пришлось потратиться немного, чтобы купить несколько зачетов, другие я кое-как сдал, и к последней пересдаче экзамена по философии я все-таки был допущен. Перед ним я еще пару часов днем читал учебник, а ночью Сава пытался рассказать мне все, что знает. Выходило весело и отрывисто, и, как оказалось, совершенно бесполезно.

В день сдачи экзамена я нагладил свою единственную приличную рубашку, надел галстук, одолженный по этому случаю у Савы, начистил ботинки. Во внутреннем кармане пиджака я умудрился припрятать тетрадку Марины с конспектами, и мой внешний вид и экипировка оказались куда лучше моих знаний.

Аудитория была старая, пыльная, в ней всегда пахло отсыревшим деревом. На стенах висели портреты ученых в тонких самодельных рамках, несколько мест оставались пустыми с одинокими прямоугольниками от бывших здесь ранее картин. Мне думалось, что после того, как власть сменилась, портреты, висевшие в каждом учреждения, были сняты, а кого поместить на новое место, администрация так и не нашлась. Здесь занимались не только искусствоведы, но мне все равно хотелось посоветовать им снять все портреты и завесить картинами, все-таки искусство могло дать больше, чем эти люди, может быть, даже со всеми их текстами. Тогда я подумал, что сама идея творчества, которое способно пройти через года и по-прежнему вызывать в людях эмоции, меня вдохновляет, а вот его изучение едва ли.

Профессор в аудитории внешне напоминал Карла Маркса, о котором я знал хотя бы что-то, но вряд ли так много, как ему хотелось. Наверно, когда сам Виктор Аркадьевич сдавал философию, с него требовали еще больших знаний, чем было написано в нашем новеньком учебнике, переизданном в этом году. Сам он славился дурным характером и упорным нежеланием ставить хорошие оценки, другие отзывались о нем, как о принципиальном и справедливом. Я взял билет и сел за длинную парту, исписанную именами и шутками поколениями студентов. Прямо под моей ручкой красовалась надпись «Горбачев» с маленьким сердечком вместо буквы «о».

Я развернул билет. Несмотря на то, что к этому вопросу я не готовился, он выглядел так, будто про него можно наговорить — «общество как предмет философского исследования». Второй вопрос поставил меня в полное замешательство.

Философия Лейбница. Учение о монадах.

Сначала я подумал о немецком городе, потом пришел к выводу, что его название звучит все-таки по-другому, но из этого можно было сделать вывод, что мужик, про которого я должен был рассказать, скорее всего, являлся немцем. В учебнике мой глаз не зацепился за эту фамилию, Сава тоже его не упоминал, а среди трех занятий, которые я посетил, рассказывали про каких-то других парней. Лучше я запомнил анекдот, который поведал Виктор Аркадьевич, о студенте, выучившим только один билет про блоху экзамену по биологии.

— Строение собаки. У собаки есть шерсть, в ней живут блохи, поэтому давайте поговорим о блохах…

— Следующий вопрос: строение медведя. У медведя есть шерсть, в ней живут блохи, так что давайте поговорим о блохах.

— Подождите, расскажите мне о строении рыбы.

— Конечно. У рыбы есть чешуя, а вот если бы у нее была шерсть…

Лейбниц был знаменитым немецким философом. Но у него были не менее выдающиеся соотечественники. Давайте поговорим о Марксе.

После этого анекдота Виктор Аркадьевич добавлял, что подобных ситуаций на экзаменах не приемлет. Я мог бы в ответ рассказать ему его же анекдот, мы бы с ним посмеялись, и, может быть, он все-таки выслушал бы про Маркса. Мне вдруг перестало казаться это веселой игрой, в правила которой входило понравиться и облапошить своего преподавателя. Это показалось мне большим унижением, и хотя я любил сочинять и обманывать людей, гадая им на картах, я ощущал себя в тот момент свободным, они цеплялись на мою удочку, а если нет, то я просто пожимал плечами. С Лейбницем и Марксом я чувствовал себя зажатым в тиски, я не мог махнуть рукой в случае провала, мне придется искать новые способы — давить на жалость и просить.

С другой стороны, почему же не мог? Что такое монады, я понятия не имел. Мне казалось, что это нечто непристойное, интересное, и то, чего я оказался лишен в отсутствие Арины. Но вряд ли я был прав. Я сложил свой билет обратно в конверт и вышел из аудитории.

В Америке мне все равно не понадобятся эти монады, как и моя зачетная книжка. Стоило подумать об общежитии, об армии, но все это не показалось мне препятствием для моей заграничной цели.

Вечером я позвонил Боре и еще раз более настоятельно попросил связать меня с продавцом женьшеня. Через несколько дней он организовал мне встречу с одним из его представителей. Это был опухший китаец с заплывшими глазами, который едва на меня взглянул, но зато подробно рассмотрел мой паспорт, пока списывал с него данные. Он вручил мне небольшую коробку, брошюрку про целебные свойства различных веществ и назвал внушительную сумму, которую я должен принести с продаж. Изначально у меня был испытательный срок, товара дали немного, и это оказалось совсем не то, ради чего я пришел сюда. В коробке лежали бальзамы для губ, несмотря на то, что в брошюрке говорилось о целебных маслах, на которых они были сделаны, у них имелся цвет. То есть они имели и какую-то практическую пользу, женщины могли покупать их, чтобы подкрашивать губы. Все они были блеклые, едва давали розовый или персиковый оттенок, но тем не менее он мог быть различим, особенно самой покупательнице, привыкшей замечать любые изменения на своем лице. Мне же хотелось продавать совершенно бесполезную вещь, не имеющую вообще никакого функционала, чтобы это была даже не продажа воздуха, а торговля красной ртутью, философским камнем. Но если эти бальзамы для губ приблизили бы меня к женьшеню по три ложки в день, я был готов.

Пока приказ об отчислении не был выписан, я мог проживать в своей комнате. За эти два года я жил здесь не постоянно, особенно пока Арина не уехала в Америку, но все же довольно привык к нашей маленькой комнате. Мне думалось, что мне будет не хватать Савы со всеми его странностями, но с другой стороны мне следовало быть готовым к переменам, вскоре я собирался оставить все, что я знаю. Боре я еще ничего не сообщал, но я знал, что у него есть съемное жилье, в которое он недавно купил телевизор, я был уверен, что он не откажет мне немного перекантоваться у него. Пока я доживал в общежитии и у меня оставался пропуск в институт, я разделывался со своей порцией бальзамов для губ. Они стоили чуть дороже польской помады, но я старался настоять на полезных свойствах, врал, что такие используют гримеры в голливудских фильмах, когда хотят создать видимость, будто их героини без макияжа, но оживить губы в камере, сравнивал, что они не пахнут прогорклым маслом, как большинство помад наших девчонок. Про Голливуд почти никто не верил, девочки только смеялись, а вот нюхали бальзамы они с удовольствием, соглашались, что аромат приятный, и покупали благодаря ему. Где-то я слышал, будто женщины более чувствительны к запахам, могут влюбляться в вещь или даже человека из-за приятного аромата, и что надушенные письма эффективнее присылать женщинам, а не мужчинам от прекрасных соблазнительниц. Продажи постепенно шли, и меня немного расстраивало, что мои бальзамы имеют практическое значение и я не учусь продавать воздух, но все-таки какой-то опыт общения с клиентами я получал.

Как-то меня отловил Сава, завел в нашу комнату, когда Загид и Сережа куда-то ушли. По карманам у меня уже были расфасованы бальзамы, с которыми я собирался подкатить к нашим филологиням.

— Я всегда держу кулачки за человека, готового к переменам, который из-за возникшей страсти к фотоискусству бросает успешную карьера юриста, продает свою мебель, чтобы купить новые объективы. Несмотря на весь мой творческий потенциал, я буду восхищаться и великим скрипачом, который вдруг решил отдать все свое сердце на выращивание помидоров в огороде, или генералом, пославшим войска на гибель ради спасения любимой или даже прекрасной незнакомки, заставившей его сердце выть. Но когда человек идет на кардинальные перемены из-за равнодушия — это крайне печальное зрелище. Мы можем поговорить с твоим деканом.

Взгляд Савы сейчас казался пронзительно ясным, чуточку был напряжен лоб, его лицо выглядело артистичным, но я, к удивлению, понял, что он по-настоящему беспокоился обо мне.

— Это не равнодушие, наоборот. Считай это страстью, я хочу уехать в Америку к Арине, там у меня все равно будет другая профессия, поэтому институт мне не нужен.

— Заранее сжигаешь все мосты и не оставляешь пути к отступлению?

— Что-то типа того, только не в таких заезженных пафосных фразах.

Сава посмотрел на меня с недоверием, это меня немного обидело.

Меня должны были выселить в конце месяца, когда я уже сбывал вторую партию бальзамов, на этот раз их стало больше, добавились вишневый и шоколадный (с экстрактом дерева Теоброма). За неделю до этого я обратился к Боре с просьбой пожить у него. Сначала он очень раздосадовался, что меня отчисляют, так как обучение в институте он считал делом почетным и сложным, поэтому, видимо, решил, что я не смог осилить эту ношу. А когда разговор зашел о жилье, он и вовсе растерялся.

— Давай я помогу тебе снять комнату где-то? Или даже однушку на окраинах? Или посмотрю, может, кто-то из моих друзей что-то сдает. Идет?

Вряд ли я мог сильно нарушить границы в Бориной квартире, привыкшим жить с большой семьей. Другой бы на его месте, может, и мог бы почувствовать долгожданную свободу и больше никогда не повторять опыт дележки общего воздуха в общих квадратных метрах, но он был слишком контактным, чтобы я в это поверил.

— Если бы у тебя в квартире жила мадам, ты бы мне рассказал.

— А, не, девочки иногда какие-то заходят, но просто у меня сейчас там все кое-как сделано. То есть охренеть какое тупое оправдание для тебя, мы же с тобой где только ни шатались. В общем, ко мне пока не вариант, но я могу помочь тебе найти жилье.

За эти два года мы встречались у меня в общежитии, на улицах, сидели в кафе, его машине, но я ни разу не видел Борину квартиру. Это вселяло тревогу, отчего-то его бандитские жутко скрытные дела казались мне мальчишеством все это время, хотя я и предполагал, что он может заниматься опасными вещами, может, даже причинять кому-то боль, но меня это не трогало. А когда я понял, что он не имеет права или боится показать мне свою квартиру, мне стало жутко. Это проникло в его дом и могло разве что иногда отпустить его погулять.

Боря не только не позвал меня жить к себе, но и сдал меня Наде. На следующий день после нашего разговора она вдруг ворвалась в мою комнату в общежитии, надушенная духами, но лохматая, в мятой рубашке и юбке. В Наде сейчас было столько силы, она стала порывистым ветром, как тот, что запутал ей волосы по пути ко мне, и если бы сейчас ей что-то встретилось на дороге, она могла бы переломать это одним легким ударом ноги, как Джеки Чан.

— Институт бросить решил? Вместо интеллигентной интересной профессии решил торгашом стать?! Для этого ты уехал из убогого сраного Зарницкого в Москву, чтобы косметику толкать? Я тебя спрашиваю!

Никогда я не слышал таких гневных интонаций у Нади, хотя она и могла быть довольно грубой. Мне даже казалось непонятным, откуда она их взяла, возможно от мамы.

— Вообще сейчас многие приезжают из своих Мухосрансков в Москву, чтобы торговать.

— Ты мне еще зубы позаговаривай.

— А на самом деле мне не нужен институт, я надеюсь месяца через четыре попробовать уехать в Америку.

— А если ты не уедешь, то что?! До конца жизни тут будешь продавать дерьмовую косметику?

— Вообще она…

— Даже не пытайся мне залить про ее полезные свойства. Если тебе не дадут визу? Если Арина не захочет тебя видеть? Найдет другого? Разлюбит? Ты поймешь, что страна, в которой ты вырос, с людьми, которые тебя любят, тебе важнее Арины? Как для Арины Америка важнее тебя?

На последней фразе она осеклась, решила, что сказала лишнего, но через мгновение снова стала разъяренной, как фурия. Я тоже думал о том, что Арина больше любит Америку, чем меня. Но если я уеду к ней, когда она уже будет в лучшей стране во всем мире, ей не останется любить что-то больше, чем меня.

— У меня все получится, я уеду, — спокойно сказал я.

Надя еще долго ругалась, призывала меня вернуться к учебе. Все это время в комнате сидел Сава, который первое время помалкивал, но Надин запас слов все не иссякал, и в конце концов он не выдержал. Сава вскочил на подоконник и открыл окно.

— Если ты не будешь учиться, я выпрыгну в окно! — заорал он, видимо проигрывая в своей голове какой-то перформанс, может быть, он играл сейчас в Надины чувства. Меня это не особенно впечатлило.

— Видишь! Если ты не восстановишься, твой дружок выпрыгнет в окно! — она продолжила кричать на той же ноте, но потом резко приложила обе руки ко рту и скосила на меня взгляд. Все-таки она недостаточно знала Саву, чтобы остаться равнодушной.

— Боже ты мой, какая жалость.

Я изобразил скуку, Сава продолжал стоять на подоконнике. Надя стала упрашивать его слезть, и вскоре я сжалился над ней и снял его. Сначала Надя говорила, что не уйдет никуда, пока я не пообещаю ей попробовать восстановиться, но в итоге ушла без моих обещаний.

Найти жилье мне помог как раз Сава, он же настоял на том, чтобы он устроил мне отсрочку от армии, якобы я мог лечь в больницу, где работала его тетя и мне приписали бы диагноз. Я был ужасно благодарен и удивлен, что он стал для меня действительно верным другом.

Квартира оказалась трехкомнатной, сейчас в ней проживало еще шесть человек, то есть это было куда просторнее моей комнаты в общежитии. Изначально, эту квартиру сдавала одна обеспеченная женщина своему любовнику-сценаристу, который переехал сюда вместе с товарищем-звукорежиссером. Потом стали подтягиваться другие творческие люди, делили между собой квартплату. Местные обитатели всегда называли ее не просто квартирой или домом, а именно «квартирой двадцать восемь». Сейчас в ней была одна женская комната, где ютились поэтесса Света Калугина, фотомодель Поля и бывшая оперная певица Нинель, в другой комнате жили актер Олег Блинов с бардом Колькой Медяком, а в той, в которой должен был заселиться я, устроился писатель Сергей Мазур. Куда делись сценарист и звукорежиссер, я не знал, может быть, их и не жило здесь, а это была лишь занятная история. До этого в моей комнате жил еще один музыкант, но мне рассказали, что он умер от передозировки наркотиками. Каждый из них имел дополнительные заработки, поэтесса Света Калугина вошла со своими стихами в сборник современной поэзии, а еще припаривала рисунки на футболки и рюкзаки в магазине. Поля, фотомодель, снялась в рекламе этих самых футболок, дни проводила в поисках агента, иногда ей предлагали еще какие-то рекламные съемки, а порою она сопровождала обеспеченных мужчин на встречах, но отчаянно клялась, что это не проституция. Оперная певица Нинель не нашла работу в Москве, пела в переходах в метро, портила свой голос табаком и марихуаной, и, кажется, единственная не имела никаких надежд, чем мутила общую атмосферу борьбы за вершины славы и признания, царившие в квартире двадцать восемь. Актер Олег Блинов имел несколько небольших ролей в театре, в основном он играл слуг и чьих-то братьев, а в свободное время торговал цветами, которые потом оказывались у его коллег. Колька Медяк косил под Цоя, сетовал на современную музыку и чинил электронику. А мой сосед Сергей Мазур жаловался, что никто не берется издавать его роман, только пара рассказов промелькнули на страницах журналов, работа же у него была неплохая, достойнее остальных, как бы выразилась Надя, он был репетитором по английскому языку.

Я был лишнем в этом творческом безнадежном гнезде, можно было сказать, что я попал сюда по блату, меня приняли только потому, что Сава дружил с Светой Калугиной, а еще потому, что мой предшественник, живший с Сергеем Мазуром, умер от передозировки героином. Среди них я считался изгоем, человеком с низменными целями, обывателем, я чувствовал это в их взглядах, но меня это мало волновало. Мне все они были неинтересны с их надеждами, мне-то казалось, что только у меня реальная цель, поэтому я старался общаться с ними как можно более формально. Иногда мне думалось, что, несмотря на отсутствие у меня любопытства к ним, наверняка мы могли бы вести взволнованные разговоры о жизни, смерти, судьбе, любви и прочих тем, дающих вдохновение, но мне больше хотелось воображать об этом, чем стать участником.

Баба Тася сначала поверила, будто бы номер телефона в общежитии сменился и ее не удивляло, когда на фоне нашего разговора пьяный Колька Медяк признавался матом в любви оперной певице Нинель, а потом голосил на весь дом Высоцкого. Но уже через несколько моих звонков после переселения в квартиру она дозналась о моем отчислении. Оказывается, Боря проболтался своей матери, когда навещал своих Синюгиных, а та рассказала соседке, и она пустила новость еще по всем кругам сарафанного радио Зарницкого, пока не дошла до нужных ушей. Сломанный телефон работал как ему завещали, поэтому баба Тася сначала решила, будто я страшно запил, поэтому меня и отчислили, но я быстро смог убедить ее в том, что это не так. Все ради денег, а они ради Америки, в которой жила одна моя Арина. Баба Тася приняла сторону Нади.

— Ты судьбу себе ломаешь, — тяжело вздыхая, сказала она. — Подруга твоя, может, уже какого-то американца себе нашла. А ты мог бы уже образованным человеком быть! Вот Петр Григорьевич скоро оставит работу в аптеке, а со всего города даже некого взять.

За два года я не успел бы стать образованным человеком, и баба Тася придавала излишнюю значимость дипломам. И насчет Арина она тоже была неправа, когда мы созванивались, она с прежним теплом рассказывала мне о Бостоне, и я не чувствовал, что она скрывает от меня какого-то поганого американца.

Когда я расправился с очередной партией бальзамов, мне стали давать более разнообразные коробки, но там снова не было женьшеня, в основном другая косметика типа кремов. Я стал ходить с ними по офисам, стараясь найти места, где больше женщин. Покупали лучше всего дамы в возрасте, и в скором времени, прости Господи, я научился делать им комплименты.

— Уж вам-то омолаживающий крем покупать смысла нет.

— А это крем для людей с такой же мягкой кожей, как у вас, не нуждающейся в коррекции, но лишний тонус никому не помешает.

— Масло для ваших волос, чтобы блестели в тон глазам.

Моя торговля шла хорошо, мой начальник был мною доволен.

Осенью, после того, как я полежал в стационаре благодаря тете Савы и получил отсрочку от армии по поводу тяжелейшей острейшей язвенной болезни, мне наконец-то выдали коробки с моим долгожданным великим обманщиком женьшенем. Мне не терпелось попробовать вкус от его продажи, но уже наступил темный вечер, поэтому я потащил его в нашу квартиру двадцать восемь. Олег Блинов, Коля Медяк и Нинель выпивали на кухне, Поля разговаривала в коридоре с мамой по телефону и убеждала ее не присылать ей банки с вареньем, а вместо них лучше выделить ей больше соленых огурцов, Света Калугина тихо засела в их комнате. Я решил последовать ее примеру, тем более что Мазур уехал гулять с сыном, которого привезла с собой его первая жена в город. Я собирался почитать книгу или нафантазировать историй про свой женьшень, и то и другое приятнее было делать лежа, поэтому я развалился на кровати. В этот момент раздался тягучий звонок во входную дверь.

Я никого не ждал, поэтому остался на месте. В коридоре послышались тяжелые хмельные шаги, долгая возня с замком и четкие как выстрелы два щелчка при его отпоре. Затем после продолжительной паузы для этой ситуации я услышал громкий оперный голос Нинель.

— Гриш, это к тебе. Борис Синюгин, ты знаешь такого?

Голос показался мне настороженным и трезвым. Обычно гостей в квартиру двадцать восемь пускали, не спрашивая жильцов, знают ли они их, достаточно было представиться чьим-то другом. Я вышел в коридор, Боря стоял в дверном проеме, завернутый в незнакомое мне пальто, которое совершенно по-дурацки смотрелось с его спортивным костюмом, голову он прятал в капюшон. Что-то в его позе было болезненно напряженное, он сутулился больше обыкновенного, руку прижимал к боку, будто бы либо она была поломанной, либо какая-то катастрофа произошла с его животом. Его потряхивало, плечом он привалился к дверному косяку.

— Да, это ко мне, заходи.

Нинель одарила меня вопросительным взглядом, но, не найдя ответа, ушла на кухню. Боря остался стоять на месте, будто не мог войти в дом. Мне вспомнилась история про вампиров, которую мы как-то с ним в детстве читали, будто потустороннее существо не может попасть в дом без приглашения, хотя я его и озвучил.

— Помоги, — сказал Боря, хрипло втянул воздух и добавил, — мне дойти.

Я подошел к нему, он свободной не болезненной рукой схватился за мое плечо, я придерживал его за спину, и мы двинулись в мою комнату. Оказалось, что он еще и сильно прихрамывал, поэтому я практически тащил его.

— У меня проблемы, — сказал он, когда мы остались одни в комнате.

— Ничего себе, я думал, у тебя все благополучно.

Я усадил его на свою кровать, капюшон с него слетел, глаза оказались краснющие, гриппозные, слезливые, под одним синела гематома, под треснутой губой запеклась кровь. Сначала я подумал, что, может быть, Борю пытались ограбить в темном переулке, вот Олегу Блинову недавно приставили нож к спине, чтобы снять с него кожаную куртку, но быстро понял, что ошибся.

— Неудачно съездил, избили меня, короче, как-то хреново.

— Тебе в больницу, наверное, надо, вдруг у тебя сотрясение или что-то еще. Голова болит, кружится, тошнит?

Я взял его за подбородок, вглядывался в лицо, он смотрел на меня своими больными глазами и меня пробивало ужасное осознание, что его повреждения вряд ли заканчивались на этом.

— Да голова болит, но не, не тошнит, не кружит. Я в больницу не могу, не пойду.

Я стал стаскивать с него пальто, все не мог снять рукав с его прижатой руки. Оказалось, она была перевязана тряпкой, пропитавшейся кровью.

— Нож поймал рукой, вот проткнули ее, но это лучше, чем если бы не поймал.

Я побежал на кухню, вышла Света Калугина и выдала мне бинты, спирт, целую корзинку таблеток. Колька и Олег пытались зайти со мной в комнату, спрашивали, что произошло, им как людям творческим, видимо, были интересны такие жизненные повороты, но я закрыл дверь на щеколду прямо перед их любопытными обеспокоенными носами.

— Так, кровь еще сочится, я сейчас тебе заново перевяжу руку. То есть сначала надо, наверное, спиртом протереть, понял?

Боря послушно разрешил мне размотать промокшие тряпки, потом он шипел, когда ваткой в спирту я протирал рану, терпел, пока я путался в бинтах и наматывал их ему на руку, затягивая ее по моему мнению то слишком сильно, то чересчур слабо. На этом все не заканчивалось, я стянул с него олимпийку и футболку, снизу ребер, бугрящихся под кожей, расцветал еще один опасный синяк с нарисовавшимися лиловыми сосудами и фиолетовыми пятнами.

— Кажется, ребро сломано, дышать немного больно.

— А вдруг легкое повредилось?

— Не настолько больно.

Я пытался прощупать под синяком дефект кости, мне казалось, что ребро под ним выпирает сильнее других, но ничего конкретного не находилось, кроме как отечности мягких тканей. Я не знал, можно ли и нужно ли перевязывать его грудь, ведь от каждого вдоха ребро могло расходиться, но ведь ему все равно нужно было дышать. Мне пришло в голову только принести лед из морозилки, но до этого мне хотелось оценить все его повреждения, и мы совместными усилиями стянули с Бори штаны и носки. Обе голени тоже были усыпаны синяками и ранками, мизинец на левой ноге посинел и надулся. Ранки я обработал, палец перевязал и отправился на кухню к холодильнику. Все продолжали пить, к ним присоединились и Света Калугина с Полей, тянувшей ликер через трубочку, и они все вместе накинулись на меня с расспросами. Отмахиваясь от них, я схватил замороженные куриные ноги и вернулся в комнату.

Боря уже лежал на моей кровати, прижимая перевязанную руку к беззащитной груди. Капелька то ли слез, то ли пота, ползла по его плечу. Когда я нагибался к нему, чтобы приложить бройлерные куриные ноги к его груди, Боря вдруг схватил меня за футболку.

— Грих, а давай к нам, а? Ты заработаешь быстрые деньги, и все это весело бывает, правда. И ты представь, какой бы мы с тобой были непобедимой командой? Я тебя бы всему научил.

В его измученном взгляде горели любовь и надежда, будто бы если бы я согласился, это решило бы Борины проблемы и ему больше не было бы больно. Если бы не его взгляд, я бы не постеснялся рассмеяться ему в лицо, даже несмотря на все его ранения. Мне, как человеку знакомому с продажами, казалось это самой неподходящей ситуацией для этого предложения.

— На тебе живого места нет. Ты чего вообще, а?

Боря слабо улыбнулся, закрыл глаза и попросил принести ему воды. У меня вдруг появилась жуткая мысль, что из-за меня он теперь решил тихо умереть, не потому, что не пережил отказ, а потому, что моя поддержка в его сомнительном деле дала бы ему стимул бороться. Это, конечно, было неправдой, просто Боря как-то больно драматично закрыл глаза. Я побежал за водой, а когда вернулся, он стоял у стула, на котором лежали его штаны, в руках на его ладони лежали какие-то таблетки.

— Чего это? Наркота?

— Да что ты, обезбол просто.

Я ему поверил, но так и не узнал потом, зря или нет. Он снова улегся, обнимая куриные ноги, а я рассматривал его синяки на тощем теле. Вот он, мой бедовый любопытный неунывающий дружок детства, с самого начала нашего знакомства чувствовалось, что он может оказаться в такой ситуации по собственной вине, и это я еще драматизировал значение его побоев, история могла закончится и куда хуже. Не я один это видел, не зря же бабка Зеленуха решила предсказать ему раннюю смерть. Мне казалось, будто я могу что-то упустить и Боря умрет, бывают же внутренние кровотечения, разрывы органов и другие страшные вещи, и я представлял, что синяк на его груди образовался из-за лопнувшей печени или размозженного легкого с открытыми сосудиками, которые напускают внутрь него кровь и воздух. Я то открывал окно, то укутывал Борю одеялом, а он легонько улыбался, хотя на лбу дрожали болезненные морщинки. В конце концов я уселся на стул рядом с кроватью, взял его недопитую воду в стакане, налил туда каплю спирта, поболтал в руке и выпил.

— Тебе нужно заснуть, — уверенно сказал я, опустошив стакан.

— Да, может, и засну, — Борин голос казался спокойным.

Идея показалась мне сопливой, но вдохновляющей, в детстве мама читала мне книги, когда я долго не засыпал, она это делала, даже когда я уже стал совсем взрослым, относительно того меня, которого она застала.

— Я тебе почитаю.

— Это было бы так здорово и приятно.

Как назло, книгу, которую я сейчас читал, я куда-то дел в суете и сейчас не мог ее найти. Это была «Тошнота» Сартра, не слишком обнадеживающая книга для моего раненого друга, но единственная, которая была сейчас при мне. Ее дал почитать мне Мазур, и я был уверен, что у него где-то в комнате хранится еще целый чемодан для чтения. Но наткнулся я только на газету «Аргументы и факты» и стал читать Боре анекдоты из нее. Они были жутко несмешными, убогие анекдоты, после каждого я плевался и обещал Боре, что от следующего нам не будет стыдно обоим. Он улыбался мне, поворачивал курицу разными боками к груди, и в конце концов действительно уснул.

Меня осенило, что я, дурак, не догадался позвонить Арине. Она ведь проучилась два года на врача, и, несмотря на то, что в Америке она пошла по стопам родителей и решила заниматься геологией, она могла что-то знать о том, как помочь Боре. Я вышел позвонить ей, у нее как раз должен был настать день на другой стороне Земли, но никто не взял трубку.

Вернувшись в комнату, я зачем-то решил обыскать Борины вещи, надеясь, что там я найду подсказку, и в кармане его большого пальто я обнаружил предмет, который одновременно и давал мне ответы, но в то же время подкидывал еще больше вопросов. Из внутреннего кармана я достал пистолет, настоящее оружие, оттягивающее руки. Я умудрился вытащить обойму, патронов в ней не оказалось. То ли Боря успел их расстрелять, прежде чем его избили, то ли это и сделали лишь потому, что он носил пистолет только для устрашения. С трепетным ужасом я положил его обратно в пальто.

Мне все думалось, для больной мамы я ничего не мог сделать, бабке Зеленухе, может быть, накануне я мог принести лекарства, но все же когда я обнаружил ее, уже было поздно что-либо предпринимать, а вот Боря, вдруг он мог умереть лишь потому, что я не решился вызвать врача или не нашелся, как помочь ему на месте. Эта мысль огромным черным монстром давила мне на голову всю ночь, от нее плясали пятна перед глазами, и я все не мог сделать шаг в сторону от нее, чтобы ее опровергнуть. Когда я выходил на кухню, чтобы налить себе воды и на этот раз самому заглотить обезболивающего от головы, не вызывающего сомнения, я наткнулся на Олега Блинова. Зажав сигарету в зубах, он курил в окно, опираясь на подоконник. В двух словах я изложил ему свои переживания. Олег посмеялся надо мной.

— Да что ты как ребенок? Никогда не били? Мужикам стучат по рожам каждый день, и ничего с ними не происходит.

Несмотря на то, что его слова уничижали мои переживания, он немного успокоил меня. Уже когда на улице рассвело, а Боря все еще не показывал никакие признаки ухудшения, я лег рядом с ним на кровать и заснул в луже от растаявшей курицы, которую перед этим я закинул обратно в морозилку.

Через пару часов, когда я открыл глаза, у меня не было ни секунды блаженного сонного непонимания, я сразу подумал, будто из-за того, что я уснул, Боря бесшумно скончался. Но его больная грудь тихо сжималась, он лежал рядом, прижимая перебинтованную руку к сломанному ребру. Кровать у меня ходила ходуном и скрипела от любого движения, жители квартиры даже шутили, что сценарист специально приобрел такую, чтобы его друг звукорежиссер знал, когда он здесь со своей любовницей и не стоит заходить в комнату, и пока я поднимался с нее, Боря проснулся.

— Ты спи-спи. Или, может, тебе что-то нужно? Воды?

— Еды бы. Жрать хочу.

Он попытался сесть и сморщился от боли.

— Знаешь это поганое чувство, когда наутро все болит еще сильнее? Если ты вдруг не понял, это оно.

Он все-таки поднялся на кровати. Я предложил ему анальгин и пошел на кухню. Сначала я подумал, что, должно быть, Боре сейчас можно употреблять только протертую еду, но решил, что вряд ли в его травме как-то пострадал пищеварительный тракт. Я наварил нам пельменей, сделал бутербродов со шпротами, таких, как любил Боря, прожарив предварительно черный хлеб, натащил конфет у Светы Калугиной.

Ел Боря жадно и с аппетитом, будто бы и не болел. Он был, как всегда, неаккуратен, я уже представлял, как буду ночью чесаться от крошек в кровати.

— Слушай, Грих, — сказал он, пережевывая огромный кусок бутерброда, — у тебя такой вид, как будто это ты меня вчера заказал, ну серьезно. Ты ни в чем не виноват, ты мне, наоборот, по-братски помог, я тебе вообще благодарен.

И действительно, он точно подметил, я чувствовал вину перед ним, то ли за то, что он страдает, а я не, то ли за то, что не смог его вылечить в один момент. Это были глупости, не соотносящиеся с реальностью, и я похлопал Борю по плечу, как бы успокаивая и себя, что все нормально.

Весь день мы проговорили, Боря лежал, поглаживая кожу вокруг ссадин, морщась от боли и пытаясь найти удобную позу, но болтать не переставал. Я рассказывал ему о своих бальзамах и мечтах о женьшене, цитировал свои короткие разговоры с Ариной, показывал присланные из Бостона фотографии, читал книжки. Я думал позвонить Наде, но представил, как она будет ругать его образ жизни, поэтому не стал. Конечно, я и сам его осуждал, но я так переволновался, попался на крючок сочувствия, что мне было не до этого. Боря не говорил, что конкретно произошло той ночью с ним, но стал более открыто упоминать своих «дружков», как он их называл, и не раз упоминал о них в будущем времени. Значит, ничему его жизнь не учила, предсказание бабки Зеленухи могло сбыться. Это стало бы, конечно, худшим вариантом, чуть менее плохим было бы то, что он мог оказаться в компании моего деда, который еще волочил свое туберкулезное существование за решеткой. Перед сном я одолжил феназепам у Светы Калугиной, она порой отказывалась от алкоголя в его пользу, и мы с Борей оба заснули крепким сном.

На следующий день я познакомил его с другими жильцами квартиры двадцать восемь, все они ему жутко понравились, и мне думалось, что он куда бы лучше вписался в атмосферу дома. Ради смеха Колька сыграл «Мурку» на гитаре и Нинель подпела ему своим сильным голосом, настолько красивым, что меня он даже пугал. Вечером явился сам Мазур, чтобы одолжить денег и переночевать, но его так заинтересовали травмы Бори, что он остался и на половину следующего дня, в которую они проболтали.

Еще через день заходила Надя, я все-таки не сдержался и рассказал ей, но Боря убедил ее в том, что его пытались обокрасть на улице. Я не помогал ему в его вранье, мне хотелось, чтобы наша великолепная Надя, которая в последнее время всегда знала, что и как нужно делать, промыла ему мозги, но Боря оказался хитрее. Еще на десять минут забегала Дашка, я ее видел впервые за три года. Перемены меня поразили, я даже оторопел перед ней. Она была старше нас на три года, это всегда нами ощущалось, но тогда мы были мальчишками и она казалась нам девчонкой, а когда нас для некоторых стало можно перенести в категорию молодых людей, она стала в наших глазах девушкой. Сейчас в дом вошла женщина, надушенная, напомаженная, в пальто с настоящим мехом, с тоской в глазах и напряженными губами, будто бы она куда-то опаздывала. Это не я не взрослел так долго, а она слишком рано потеряла свою девичью спесь. С Борей Дашка не игралась, как раньше, не раздражалась, а наоборот, относилась к нему с покровительственной заботой, отчего мне показалось, что ее приход являлся механическим правильным действием, которое она выполнила не по воле сердца, а просто потому, что была должна. Когда Даша прощалась с нами, она поцеловала нас обоих в щеки, и в этом мне почувствовалось было больше холода, чем когда она показывала средний палец и с грохотом закрывала дверь перед нашими носами в Зарницком.

Ночью мы гуляли, Боря все еще хромал, но говорил, что боль осталась только в груди. А на следующий день, когда я вернулся из магазина с продуктами, я застал его болтающим с Полей. Рука его лежала рядом с ее коленкой на кровати, он наклонился к ней бессовестно близко, и она над чем-то смеялась. Если бы я вернулся еще позже, то, может быть, дверь в мою комнату могла оказаться закрытой на щеколду.

Когда я понял, что Боря выздоравливает, мне стало печально. Конечно, чувствовалось и облегчение, что он не умрет, и мои переживания были не оправданы, но это еще означало, что скоро он вернется к своей жизни, и не случившееся в этот раз все-таки может произойти. Но кроме мыслей о его безопасности, меня беспокоил и я сам. Пока я жил с Борей, я чувствовал себя таким счастливым, каким бывал в старшей школе в Зарницком, когда ничего, кроме самого города, не вызывало беспокойства. Я не думал ни об Арине в Америке, ни о деньгах, ни о работе. И несмотря на то, что я был вдохновлен коробками с женьшенем под моей кроватью, не вспоминать о них все равно было лучше. Я чувствовал себя счастливее, потому что кто-то нуждался во мне, потому что получал награду сразу, мне было приятно наблюдать, как он выздоравливает или когда Боря говорил, что обезболивающие или еда, которые я ему приносил, сделали ему лучше. К тому же с Борей мне было легко и интересно. Это ощущалось ярче, чем Арина, ставшая маяком моих действий на другом конце света, я не знал, получится ли у меня и как долго мне придется стараться жить и зарабатывать без нее. Мне не хотелось отпускать Борю, в какой-то степени я считал его в этот момент моим кусочком, а у меня уже давно стали закрадываться подозрения, что я могу чувствовать себя счастливым только в слиянии с другим человеком, потому что самому-то мне самому ничего не казалось достаточно интересным.

Еще через несколько дней Боря уехал, выздоровевший и повеселевший, он был жутко благодарен мне и подсунул под мою подушку доллары. Он бы мог не думать, что я постесняюсь взять деньги, даже несмотря на то, что я мог бы безвозмездно и половину своей жизни потратить на то, чтобы помочь ему, от платы я теперь не отказывался. Сначала я чувствовал острую пустоту, потом позвонил Арине, голос у нее был хриплый, она здорово простудилась и рассказывала мне о вкусных американских шоколадных сиропах и канадских из клена, и я снова вспомнил о том, что я должен был делать для нашего счастья, и с тихой психопатической радостью вернулся к своему женьшеню.

Я пропагандировал его как лекарство от всех болезней, хотя разным клиентам называл не всегда одинаковые заболевания, от которых он мог помочь. Я смотрел на человека и старался предугадать, что конкретно может его заинтересовать, а если уж и не мог, то опирался на пол, возраст и интуицию. Абсолютно всем женщинам и некоторым мужчинам я обещал, что он может способствовать снижению веса, упругости кожи, очистки пор от черных точек. Одним я говорил, что женьшень действует как успокаивающее средство, другим — бодрящее. Он очищал сосуды от холестериновых бляшек, избавлял организм от токсинов и шлаков, способствовал нормализации пищеварения, улучшал передачу между нервными клетками, восстанавливал работу сердца, снижал агрессивную желудочную секрецию, влиял на обогащаемость крови кислородом, расправлял альвеолы легких, прочищал желчные протоки, компенсировал метаболические нарушения, укреплял потенцию, увлажнял кожу, стимулировал иммунитет и, главное, обладал общетонизирующим действием. Я рассказывал о том, что это элитное американское средство, придумывал кадры из фильмов, где на заднем фоне можно увидеть банки с моим женьшенем, рассказывал о китайской мудрости и тибетских рецептах, а в моих историях его принимали мои несуществующие мама, папа, братья, сестры и даже дед, хотя он как раз у меня имелся и наяву, не трогал я лишь только бабушку. От инструкций в брошюрке я всегда отходил, мне нравилась моя импровизация. Его покупали, не так много, как мне хотелось бы, но все-таки женщины и мужчины отдавали за него деньги, за несуществующий продукт, пользу которого выдумал я, и от этого я чувствовал настоящую самодостаточную радость, принадлежащую только мне.

Глава 13. Звонок из другого места

Для меня стало ударом, когда я узнал, что Арина с родителями переезжает в другой дом. Он тоже находился в Бостоне, только на этот раз это была не квартира, а принадлежавший им небольшой частный домик с маленькой лужайкой и будкой для Астронавта. Конечно, там тоже стоял телефон, в этом не было ничего такого страшного для меня, но все-таки часть жизни Арины прошла мимо меня, когда я приеду к ней, я уже не увижу их квартирку из ее рассказов. Я все думал, это ничего, она тоже никогда не видела квартиру двадцать восемь, в которой я жил уже после знакомства с ней, ведь и я не знал всех ее домов в других городах до Москвы, а она хоть и была в гостях у бабы Таси в Зарницком, никогда не гуляла со мной по Василевску. Но все-таки этот новый дом поселил тревогу в моем сердце, мне хотелось быстрее получить эти чертовы деньги и больше не терять ее впечатления. В новом месте у Арины появились друзья, Грейс, Белла и Мартин, и каждый раз мне было странно слышать, что она осталась ночевать у Грейс, с которой она была особенно дружна, девушки с уже привычным именем из фильмов, которые мы любили смотреть вместе, но все-таки таким ненастоящим для меня в переполненной квартире двадцать восемь в Москве. Мартин был ее приемным братом, и я все пытался вслушаться в интонации Арины, когда она говорила о нем. Вроде бы ничего не менялось, но я все равно едва справлялся со своей ревностью и заранее ненавидел этого Мартина, играющего на гитаре в подвале со своей кустарной рок-группой, курящего марихуану, подрабатывающего помощником в ветеринарной клинике и обожающего СССР и эстетику холодной войны. Я себя успокаивал, что вот в нашей квартире я соседствую с Полей с ногами от ушей, после непродолжительного кутежа с Борей никем не занятой, да и Света Калугина была ничего, хотя и старше меня на несколько лет, и ведь все еще котировалась. Арина не спрашивала меня о них, хотя я иногда и рассказывал о своих соседях. Оказалось, то что она не интересовалась ими, тоже меня настораживало. Когда-то же она ревновала меня к Наде.

На мой двадцатый день рождения сначала я подумал, что Арина забыла меня поздравить. Мне казалось, что мне ни к чему эти условности. Я вообще не любил праздники с тех пор, как умерла мама, потому что постыдно представлял, как удивительно, что энное количество лет назад в этот день мама стояла с животом, когда у нее еще меня не было, и в этот же день я уже существовал у нее. А вот прошло двадцать лет, и ее уже как девять лет не существовало у меня. Но на деле это меня сильно обидело, мы с Борей, Надей, Савой, его новой девушкой (политической активисткой) и обитателями квартиры двадцать восемь, которых не слишком волновал мой день рождения, но привлекала водка и вино, сидели на кухне, а я все ждал, когда же раздастся телефонный звонок. Сидел смурной, неразговорчивый, будто бы закончился не мой второй десяток лет, а шестой. В пять часов утра следующего дня, когда я пьяный старался придумать, как заставить всех, наконец, разойтись, Арина позвонила поздравить меня. В ее Бостоне еще шел мой день рождения, у них было всего лишь десять вечера. Оказалось, она ездила с Грейс и Мартином кататься на коньках и, как только вернулась, стала сразу звонить мне. Сначала я почувствовал облегчение и даже благодарность ей, и мысль о том, что она могла позвонить мне до прогулки с друзьями, лишь промелькнула у меня.

— Вспоминала, как мы с тобой катались, — говорила она. — Помнишь, как мы пытались лезвием на льду написать наши имена, и придумали, что если соединить наши имена в одно, получится Грина? И я говорила, что это имя скандинавской великанши, а ты — что украинские деньги?

Она каталась там с другими людьми, но помнила о том, как этим занимались мы, это могло меня сделать счастливым на время.

Еще через месяц я записался на прием в американское посольство. Я рассчитал, что мне хватило бы денег и на билет, и на первые пару месяцев проживания, а дальше я уже мог устроиться там на работу. Мой прием был только через несколько недель, и еще непонятно, как долго бы рассматривали мою заявку, поэтому у меня оставалось время заработать больше. К тому же мне нужно было, наконец, заняться английским языком, изучение которого я все откладывал. Какие-то знания со школы и института у меня сохранялись, но этого было явно недостаточно для жизни в другой стране.

Когда я вернулся домой, Мазур встретил меня с траурным лицом. Он тогда писал рассказ, который давался ему с трудом, поэтому сначала я не принял это на свой счет. Только когда я понял, что обеспокоенно он вглядывается именно в мое лицо, у меня поселилась в груди тревога.

— Из твоего города звонила какая-то Наташа. Она сказала, что твоя бабушка попала в больницу. То ли она поскользнулась на льду, то ли у нее скакнуло давление, и она упала, разбив голову. То есть она сказала, что ударилась головой, не говорила, что разбила, извини.

— О, это хорошо, что ты пояснил, — сказал я и сел на кровать. В этот момент она показалась такой мягкой, просто воздушной, чувствовалось, будто я проваливаюсь в нее, как в облако. Мне представился треск разбитого яйца, голова, разлетающаяся на части, как упавший арбуз, черный асфальт подо льдом и под кровью. Баба Тася ходила все время в платке, поэтому, может быть, ничего разлететься из-под него и не должно было. Я неправильно интерпретировал фразу «разбила голову», раз она попала в больницу, тем более что она ударилась, все равно случилось что-то плохое. Вчера я больно стукнулся локтем, когда меня торопливый дядька толкнул в маршрутке, это, должно быть, примерно так, но головой и сильнее.

Я вскочил с кровати и побежал к телефону. Сначала по глупости я чуть не набрал номер бабы Таси, сбросил и стал звонить Боре домой.

К телефону подошел Ванечка, ему было пятнадцать и он просил его больше так не называть. Боря недавно отмазывал его от милиции после того, как Ванечка у кого-то украл деньги на улице. В старшем подростковом возрасте с ним пошло все еще больше не так, чем с нами с Борей, и мне было странно слышать его в телефоне в этой ситуации.

— Ало, Ваня, Наташа дома?

— Не, а это че, ее пехарь? А не, это ты, Гриш. А ты же не ее пехарь, не? О, блин, извини вообще, я понял, че ты звонишь. Жопа вообще такая произошла.

На фоне раздался женский смех, и Ваня выругался, сказал быть серьезнее.

— Ваня, ты знаешь, что случилось с моей бабушкой? Позови Наташу или родителей.

— Да нет никого дома, я один, то есть с друзьями. Ну еще Сабина тут на ладан дышит, рядом, тяжело чего-то с ней.

— Тебе не говорили, что с бабой Тасей случилось?

— Да говорила, я же тебе говорю — жопа. То есть короче Наташа сказала тебе передать это. В общем, значит, она, кажись, на льду бахнулась недалеко от дома. Ну от твоего, не от нашего, около нашего чего ей делать-то, а? Разве что с Димкой тусоваться, а то он такой сейчас говорит, что ему любая баба сойдет, а то как Катька его киданула, не придет в себя. А, ну вот, извини, значит, упала твоя бабка, головой долбанулась, там типа вроде даже кровь пошла. И как бы скорую сразу вызвали, Наташа говорит, все типи-топ прошло, они скоро приехали, скорая скоро приехала, понял, да? И там у нее чего-то с давлением, и ее в больницу повезли, во. Там как бы номера палаты нет, ее вроде в операционную повезли, а, не, наверное, в реанимацию, точняк. Но я тебе сочувствую прямо серьезно, но это же не значит, что все, дохляк будет. Ты не расстраивайся вот сразу заранее, может, там просто сотряс и все хорошо сложится. Вот у меня был сотряс, и мне нормально. То есть ей много лет, да, но это же не приговор, вообще, поправится твоя бабка.

Я повесил трубку. От бессмысленной болтовни Вани не было никакого толка. Я вернулся в комнату, забрал все свои деньги, раскрыв перед Мазуром заначку, и вышел из дома. Потом были автобус, метро и снова автобус, который должен был увести меня прямо до больницы в Зарницком. Перекупив за тройную цену у какого-то мужика билет на ближайший рейс, я сумел на него попасть.

Сидя у окна я вспоминал, как в прошлый, и, может быть, последний раз я навещал бабу Тасю. Это было около недели назад, я приехал к ней на выходные, и несмотря на то, что она все еще обижалась на меня за институт, она наготовила мне блинов, и в каждый завернула фарш, прокрученный в мясорубке. Ночью я не мог заснуть, и когда баба Тася собралась на свою привычную утреннюю прогулку, я вышел с ней. Ее голова была завернута в толстый пуховой платок, она оделась в распухшую от множества кофт куртку, и даже ее сапоги казались дутыми. Мы прогуливались по нашему темному городу с ярким не московским черным небом, фонарями, похожими на фары машин, асфальтом, с которого откалывались камни и растаскивались по клумбам, очумевшими от холода бездомными кошками. Мы долго молчали, но потом она заговорила первая.

— Да тьфу на эту Америку. Кем ты там будешь?

Никем, не хуже, чем тут, думал я, что там, что здесь я мог устраиваться лишь на низкоквалифицированную работу, только, пожалуй, в своей стране я еще был способен торговать чем-либо. Тогда действительно чем только не торговали.

— Арининым бойфрендом.

— Это грустно звучит. Ты же представляешь собой нечто большее, чем просто чей-то друг.

А меня вполне устраивало не представлять из себя что-либо большее, чем чей-то друг.

— Еще и эта Америка. Уродливая страна. Если бы, например, Англия, это было бы понятнее.

— Англия?

— Там хотя бы литература.

Оказалось, баба Тася любила Джека Лондона и не знала, что он американский писатель. Я никогда и не думал, что баба Тася предпочитала каких-то авторов, при мне она читала только газеты. Как ни странно, Джек Лондон у меня вполне укладывался в ее любимые книги, в нем были холодность и рассудительность бабы Таси.

Больше ничего из нашего разговора мне так и не пришло в голову, поэтому я стал вспоминать все подряд — одинокий москвич, единственный проехавший перед нами за все утро, загорающиеся окна в домах, ее морщины вокруг носа, которые вместе с губами образовывали треугольник. Потом свой день у телевизора, жаркий сон после обеда, когда я проснулся и не понимал время суток, ее вязание и вздохи, если телепередачи прерывались рекламой, за которую было стыдно даже мне. За весь день мы очень мало разговаривали, и только перед тем, как я собирался уехать обратно, она вдруг попросила меня еще раз подумать про восстановление в институте. Теперь это казалось не ворчанием старухи, которая ничего не понимает, а заботой и любовью.

— Молодой человек, вам плохо?

Женщина, сидевшая рядом со мной в автобусе, потрясла меня за плечо. Оказалось, что я прижал лоб к впереди стоящему сидению и беззвучно плакал.

Моя привычная остановка в Зарницком, где находился дом бабы Таси, была в самом конце города, а теперь я выходил в начале. Я опять оказался у нашей красивой кирпичной больницы с белыми колоннами, и снова благодаря пожилой женщине. Только с бабкой Зеленухой все было наверняка, а сейчас еще должны были оставаться варианты. Может быть, если бы хоть раз я сам полежал в этой больницы или кто-то из моих друзей с чем-то не слишком опасным, я бы воспринимал эту бывшую усадьбу с меньшим страхом.

Дул ветер, чтобы закурить, мне пришлось развернуться, и взглядом я наткнулся на пятиэтажный дом, стоящий напротив больницы, в нем жила Олеся. Если я потрачу лишние десять минут, чтобы позвонить Арине в Америку, ничего не должно было случиться, это слишком короткое время для трагедии. Не докурив, я пошел к дому, долго вспоминал нужный этаж, потом квартиру, пока не узнал дверь, которая осталась в моей памяти из-за подпалин на ней, якобы нанесенные когда-то из хулиганских побуждений.

Дверь мне открыла сама Олеся, ее белая майка обтягивала огромный живот. Отчего-то меня это поразило, вот она училась со мной в школе, и несмотря на то, что мне было двадцать лет и я обеспечивал себя сам, я не до конца относил себя в категорию взрослых людей, которые могли заводить настоящие семьи. Я вспомнил тетю Надю и дядю Кирилла, чьему ребенку сейчас уже должно быть девять лет, и беременность мне показалась дурным знаком. Олеся не была мне рада, но разрешила воспользоваться телефоном, взяв у меня немного денег за звонок в другую страну. Она не стала меня расспрашивать, что случилось, а я никак не прокомментировал ни ее живот, ни кольцо на пальце.

К телефону подошла Арина. Она рассказывала мне, что аппарат подвешен к стене в коридоре, а под ним тумбочка, на которой она сидит, пока разговаривает со мной. Я представил ее, услышал Аринин голос, это не успокоило меня, но будто бы в груди стало чуточку теплее. Я рассказал ей о случившемся.

— Так не теряй время, иди скорее в больницу. Если что-то случится плохое, позвони.

Может быть, я ожидал, что мне станет легче оттого, что я выговорюсь, а может быть, я надеялся, что Арина скажет мне, что все будет хорошо. Ничего из этого не сбылось, от Олеси я вышел еще более напряженный, чем был.

Путей к отступлению больше не было, никто не взял бы меня за руку и не провел по больничным коридорам, говоря что делать, поэтому я пошел к красивой лестнице перед входом, с осколками льда по краям, снятого дворниками. Здесь они поработали, а перед моим домом нет, поэтому баба Тася поскользнулась и упала. А может быть, виной было атмосферное давление, которое повлияло на ее кровяное. Или какие-то собственные процессы в организме, такие свои, что и обвинить было некого. В голове крутилась по кругу строчка из песни — майор поскользнется, майор упадет — и мне виделся в ней какой-то неразгаданный тайный смысл, но у бабы Таси не было ничего общего с майором, кроме того, что она поскользнулась и упала.

В больнице серая плитка передо мной темнела, уборщица мыла пол от входа. Мне представилось, что она отгораживает от меня проход, но быстро понял, что мне просто хочется надеяться даже на такие глупости. Я какое-то время рассматривал, как уборщица в фиолетовом переднике обмакивает швабру с тряпкой в мокрых катушках в ведро, пахнущее хлоркой и лимоном, слушал хлюпанье стекающей воды, пока меня кто-то не толкнул в плечо, пытаясь обойти на входе. Тогда я, наконец, сдвинулся с места, подошел к тетке в окошке и совершенно спокойным вежливым голосом спросил, как я могу узнать, что происходит с моей бабушкой, мне назвали этаж и отделение и разрешили пройти. Ко мне вышел врач в хирургическом костюме, мне запомнилось, что у него были жутко волосатые руки, а вот на национальность я не обратил внимания, и он сообщил мне, что баба Тася умерла около часа назад, не приходя в себя.

Сначала я подумал о том, что в этот момент еще ехал в автобусе, а потом уже обо всем остальном. Врач спрашивал, плохо ли мне, пришлось сесть, но в остальном никакой катастрофы не произошло. Я зачем-то сказал, что завтра приедет моя мать, то есть дочь бабушки, и подпишет все документы, обо всем распорядится, если это нужно.

Прощание, погребение, поминки, это я знал, но как их организовывать и что происходит между ними, я совершенно не понимал. А где она должна лежать до похорон? А когда нести одежду? Когда заказывать памятник? Этого все оставалось страшной загадкой. Как-то Надя рассказывала мне, что стоит бояться ритуальных агентов, что они раскручивают на деньги, предлагая ненужные процедуры или беря плату за то, что гражданам предполагается бесплатно. Она читала об этом статью, которую писали в газете, в которой бы она хотела, кстати, работать. Ритуальных агентов я остерегался теперь как огня, и даже подумал, что, когда я выйду из здания больницы, они кинутся на меня.

Я много чего боялся. Боялся, что остался один, винился, что не уделял бабе Тасе время. Это было удивительно, но я в двадцать лет я числился практически самым старым в семье. Еще был дед в тюрьме, но его сложно было назвать нашей частью. Боялся, что потерял близкого человека, которого никогда не знал хорошо.

Мои эмоции, казалось, что-то сковало, будто на высоте сгибания мышц случился спазм, и они не могли больше расслабиться. Я думал о том, что мне следовало бы ощущать сейчас, и я, наверное, делаю что-то не так. Боря бы плакал навзрыд, Надя бы искала причины. Казалось бы, мое отсутствие эмоций не делало трагедию легче, чем их, может быть, я не требовал ни жалости, ни восхищения собой в сложной ситуации. Потом меня осенила мысль, что в болезненных обстоятельствах я не должен никому соответствовать, из-за простоты этой идеи мне захотелось стукнуть себя по лбу.

Снег падал хлопьями, белоснежный и пушистый, ложился рыхлым ненадежным слоем. Я подставлял под него лицо, он попадал мне за шиворот, оседал на ресницах, и от этого я казался себе таким отважным. От снега намокали сигареты, я подкуривал их одну за другой, кидал рыжие бычки в сугробы, которые уже через полчаса будут погребены до тепла. Мне думалось, что быстрее было бы доехать до дома на автобусе, но люди на улице сейчас казались такими далекими, и это было правильно, я не хотел их подпускать ближе к себе, а в общественном транспорте мы столкнулись бы с ними неизбежно. Прохожие поднимали воротники, прикрывали глаза руками, прячась от снега, и я был рад, что мы не видели лица друг друга. Вряд ли мое лицо выражало глубочайшую скорбь, они бы и не догадались, что у меня умерла бабушка, и отсутствие этого знания удивляло меня.

Наш подъезд с щербатыми ступеньками, у которого раньше сидел в коляске Толик-Алкоголик, тоже приукрасился покровом из снега, и больше не казался убогим. То есть, конечно, это теперь был мой подъезд, моя квартира, мои вязанные бабой Тасей кружевные салфетки. Правда, я делил это все с дедом, тоже прописанным здесь, но я сомневался, что он успеет выйти из тюрьмы до конца жизни.

Увидев дома рыжие полы, герань в горшках, коврики, связанные из колготок, керамические фигурки на полке, я, наконец, расплакался. Я сидел в слезах на кровати и вспоминал, как плакала баба Тася после смерти мамы, хотя она казалась мне всегда холодной. Несколько раз звонил телефон, мне думалось, что вряд ли в морге случилось что-то страшное, требующее моего необходимого присутствия, и уж до завтра тело меня подождет. Когда звонили в дверь, я подходил к ней, смотрел в глазок и не открывал. Дважды пыталась попасть в квартиру Кузьминична, подруга бабы Таси, и еще одна бабулька, за заснеженным капюшоном я даже не разглядел, какая именно. Я сам пытался связаться с Борей и Надей, но ни кого из них не было на месте. Все мысли сводились к тому, чтобы напиться, я мог вызвонить Димку или даже Наташу, может быть, найти в телефонной книге номер какого-нибудь своего одноклассника, имевшего тенденцию выпивать без повода, но я так и не добрался.

Для редких гостей непьющая баба Тася хранила бутылку, которую прятала на всякий случай от меня по старой женской привычке, и в ее поисках я наткнулся на фотоальбом в бархатной обложке. В нем был вырезан квадратик, в котором под стеклышком лежали трогательные засушенные цветы. Большинство фотографий внутри оказались очень старыми, напечатанные на матовой бумаге, некоторые пожелтели, некоторые надорвались. Самые старые карточки были оформлены странно, вокруг них обрисовались рамочки, места для подписей. Судя по всему, некоторые из них были еще дореволюционными, но людей на бумаге я совсем не знал. Мне не казались они особенно похожими ни на маму, ни на бабу Тасю, чтобы с первого взгляда различить в них нашу родню, но наверняка они ей являлись. На более поздних фотографиях я вроде бы нашел молодую бабу Тасю, но до конца в этом не был уверен. Там, где она уже была в возрасте, я ее быстро опознал, также различил фотографии маленькой мамы, на некоторых из них она изображалась, конечно, на льду. Была карточка, как еще не старая, но замученная жизнью баба Тася ведет маму школу, а была, где они стоят втроем с дедом и он держит огромный арбуз. И я как-то понял это ощущение, что они купили такую здоровенную махину и радуются, что им попалась такая находка, и в этот момент им должно быть было все равно, сидевший ли их дед и отец и надолго ли он к ним вернулся. Еще было фото, где баба Тася держит маму за руку, крепко, я бы даже сказал, сурово, а мама показывает в камеру медаль у себя на груди, и обе они при этом по-своему, но гордятся. Я стал листать назад, пытаясь все-таки различить среди незнакомых фигур бабу Тасю и нашел ее сидящей на пляже на мокром песке у кромки воды и показывающей в кадр гигантский комок водорослей. Я никогда и не знал, что она когда-то ездила на море. Еще была фотография, где она в косынке, очень похожей на ту, в которой она ходила сейчас, рисовала стенгазету. Она улыбалась как-то смущенно, и отчего-то мне подумалось, что фотограф был в нее влюблен. Оба эти образа, что размахивание водорослями в кадр, что творческая самодеятельность и смущение не укладывались у меня в облик бабы Таси. Я знал, что у нее был брат, погибший на войне, у него была дочь, мамина кузина, которую я видел только однажды на похоронах. Было несколько фотографий мужчин в военной форме, но я до конца не мог быть уверен, что кто-то из них являлся братом бабы Таси, а не первым мужем или, например, другом семьи. В отличие от многих старушек, она не любила рассказывать о себе, и смотря на незнакомых черно-белых людей, я понял, что зря не спрашивал. Теперь воспоминания о них исчезнут навсегда. Фотография — удивительное изобретение, казалось бы, можно было бы переснять всю свою жизнь и показывать потом другим, знакомить с тем, кого и что ты любил. Но для бабы Таси это все осталось личным воспоминанием и людьми из своей истории она ни с кем не поделилась. Теперь их не было вместе с ней.

Я рассматривал фотоальбом весь вечер, пытаясь узнать этих людей, будто бы совсем забыл о смерти бабы Таси. В столе я нашел еще несколько альбомов, сравнивал изображения, пытался проследить взросление и старение людей оттуда. Потом мне попались свидетельства о смерти, где были ее родители. Так я узнал их отчества, потому что знал только по именам, и то прабабку едва вспомнил из маминых рассказов. За ними шло свидетельство о смерти моей мамы, и тут меня снова накрыло горем, и хотя я смотрел на дату рождения и смерти мамы, я плакал по бабушке и тому, что остался совсем один.

Посреди ночи раздался звонок, который мне хотелось проигнорировать, но человек за дверью позвонил еще несколько раз, и тогда я как-то интуитивно понял, что это Боря. В руках он держал бутылку водки, от него уже самого пахло, хотя она была только начата. Видимо, хотя бы рюмку за упокой моей бабки он выпил. Боря обнял меня, сказал, что поможет мне во всем, выразил сочувствие и стал вливать в меня алкоголь. Но после четвертой рюмки Боря спрятал водку под стол, сказал, что мне нужно поспать перед сложным днем, потому что завтра мне придется многое решать. Он выдал мне какую-то таблетку, обозначив ее снотворным, после которой я действительно в скором времени провалился в сон.

Когда я проснулся, пахло яичницей, и у меня не возникло мысли, что ее могла жарить баба Тася даже до того, как я осознал, что она мертва. Запах был насыщенным, подгорелым и масляным, а моя бабушка всегда тщательно следила за приготовлением пищи, у нее даже вода не выкипала, не было лишней капельки жира на сковороде или шкварок. Вкус часто был блеклым, немного недосоленным, но узнаваемым. Маме она не передала это умение, ей постоянно приходилось оттирать плиту от убежавшего молока, а сковороду от прилипших угольков, я тоже так и не научился следить за едой. На столе у своей кровати я увидел пачку мальборо и понял, что это Боря готовит на кухне. Странно, что он не пел и не свистел мелодию, обычно он сопровождал этим не слишком интересную деятельность.

Я пошел к нему на кухню.

— Можешь напеть похоронный марш? — я попробовал пошутить, но вышло как-то не цинично, а жалко.

— О, проснулся, хорошо, а то я бы будил тебя. Я тут звоночек один сделал, мне скоро придется поехать в Москву ненадолго, по пути как раз отпевание закажу на завтра. А ты пока поищи, где твоя бабушка могла хранить документы на место на кладбище, может, завещание или еще какие-то распоряжения.

— Что? Какое еще отпевание?

— Она у тебя верующая была, в церковь ходила, сам говорил, что в последние годы все чаще, стопудово хотела, чтобы ее отпели, попросили Бога простить все ее грехи.

За свою жизнь я был лишь однажды в церкви как раз с бабой Тасей после смерти мамы, и с тех пор религия вызывала у меня только отвращение. Да, баба Тася ходила туда почти каждое воскресенье, постилась, пекла куличи, носила святую воду и ставила ее перед иконами, но все это мне не казалось достаточным поводом, чтобы заказывать отпевание. Тем более какие у нее могли иметься грехи? Она была правильной смиренной женщиной, и несмотря на то, что мне периодически хотелось разозлить ее, и за это получал от нее выговор, она была безгрешной. Какие грехи ей нужно было прощать?

— У нее не будет отпевания, я не верю во всю эту чушь.

— Веришь или нет, но это последнее, что мы можем сделать для нее хорошего. То есть это в натуре для нее, все эти венки, гробы и прочее — это только для живых, а на отпевании мы правда можем спасти ее душу.

— Если ты мне после отпевания не поймаешь эту душу и не покажешь мне лично, то я в это не играю.

— Ты мне тут еще поиздевайся, поиздевайся. Отпевание — нужно, она этого хотела.

— Нет разницы, чего она хотела. Все эти процедуры — они для родственников, как ты и сказал, бабе Тасе уже ничего не интересно. А я— единственный ее близкий родственник.

— Поимей уважение к ней и к другим. Не единственный, у нее еще всякие подруги были, вот одна даже приходила сегодня с утра, выразила соболезнование и передала тебе блины.

— Я уверен, что ее подружки уже похоронили всех своих бабушек, пусть не мешают хоронить мне мою.

Но на отпевание я все-таки согласился. Боря вскоре ушел, и я стал искать ее документы. Все, что мне могло понадобиться, лежало в одном месте. Ее деньги я не нашел, хотя знал, что у нее есть неплохие сбережения. На случай чего? Наверняка там было отложено и на похороны или на лечение. Но уезжая из Москвы, я как-то сумел догадаться взять с собой все свои накопления, может быть, потому что знал, что болезнь требует золота.

Прежде чем поехать в морг, я решил всех обзвонить, кого мог припомнить, и сообщить, что, скорее всего, завтра будут похороны. Я заранее знал, что это глупо, ведь я еще ничего не решил точно, придется перезванивать, сообщать время и место, но мне хотелось потянуть. Все, кому я звонил в Зарницком, уже знали о произошедшем, голоса у них были грустные, неловкие, они скорбели вместе со мной. Деду не хотелось звонить, поэтому я попросил его племянницу сообщить о смерти бабы Таси в тюрьму. Листая телефонную книгу, я наткнулся на имя Ирины Филькиной и вспомнил, что у маминой лучшей подруги тети Иры была именно такая фамилия. Говоря с ней, я вдруг почувствовал, что больше всего она грустит не за бабу Тасю, а за мою маму, она снова вспоминает о ней, и, слыша мой голос, тетя Ира думает о том, какой у Томы вырос сын. Не слишком хороший, не отвратительный, но точно не повод для гордости. Я сердцем почувствовал ее печаль и вдруг попросил ее приехать ко мне в Зарницкий и помочь с похоронами. Тетя Ира не удивилась, ее интонация не стала неловкой, она сообщила, что вскоре у меня будет.

Когда тетя Ира вошла, мне показалось, что она ни капельки не изменилась, наоборот, может быть, помолодела. В одиннадцать лет я воспринимал ее как совсем взрослую тетеньку, а теперь, хоть она и была примерно в два раза старше меня, между нами не числилось никакой массивной возрастной группы, мы были оба взрослыми. Мне казалось, что она оделась в тот же черный шерстяной свитер, в каком и была, когда все случилось с мамой. То ли время, то ли печальное известие делали ее боль в глазах такой настоящей и живой, забрали из них всю тихо тлеющую надежду.

Мы весь день проездили с тетей Ирой вместе, заходили в больницу, заказали гроб, венки и прочее, купили продукты для поминок. Я не скупился на деньги, брал лучшее, и тетя Ира иногда останавливала меня от излишних затрат. Она пришла спать в мою комнату на раскладушке, я промаялся всю ночь и заснул только к утру, а когда открыл глаза, снова почувствовал запах масла с кухни: она с бабой Нюшей готовили еду для поминок.

Потом пришла Надя, одетая в черный цвет, и я тогда сообразил, что не взял с собой никакой одежды, хорошо подходящей для траура. Она обнимала меня, а потом сказала собираться в церковь, где нас уже ждал Боря. Мне снова стало неприятно, Надя меня поддержала, что тоже не одобряет этот атавизм, но люди уже приглашены и сейчас не время отступать. Мы пошли до церкви пешком, и после огромной недружелюбной Москвы меня поразило, что в своем Зарницком я могу дойти до любых знаковых мест в городе не более чем за час. Внутри от запаха свечей мне снова стало невыносимо душно и появились пятна перед глазами от света, отражающегося от золота, но до отпевального зала я все-таки дошел. Там стоял гроб, крышка его была открыта, и это оказалось мне чересчур безумным, я собрался уходить, но Боря схватил меня за руку.

— Тебе нужно проститься, — зашептал он. Я стал вырывать руку из его хватки, я даже был готов ударить его, и он это как-то понял. Не желая потасовки в церкви, Боря выпустил мою руку, и я выбрался на улицу. Ко мне вышла Надя, и мы все отпевание гуляли по тропинкам вдоль церкви, она рассказывала мне, что почти каждый человек после потери другого винит себя, ищет свою неправоту, думает, что он мог бы сделать, чтобы продлить его жизнь или осчастливить ее. Мне казалось, что она угадала мои мысли о том, что я мало помогал бабе Тасе и так и не нашел с ней близости, но раз это правило распространялось на всех, то магии в этом никакой не скрывалось. Она сказала, что я, может быть, если и не был самым хорошим внуком на свете, то точно и не самым плохим. А если я виню себя за то, что я не так много общался с ней, то вряд ли баба Тася ставила мне это в укор, она была закрытой женщиной и любила одиночество. С детской обидой я подумал, что бабе Тасе жилось бы лучше, если бы меня вообще у нее не было, она и нас с мамой навещала нечасто, но взрослыми извилинами я решил, что да, это действительно так, и в этом нет ничего предосудительного. Лучше бы у нее жила дочь на расстоянии, и она довольствовалась бы самостоятельной жизнью. Так и мне было бы хорошо, но в тех обстоятельствах, в которых мы с ней оказались, она если и не дала мне откровенную любовь, то, по крайней мере, заботилась обо мне.

После церкви бабу Тасю повезли на кладбище, мы отправились следом. Народу было много, в Зарницком если не все друг друга знали, то по крайней мере слышали, особенно в ее возрастной категории. Там я наконец-то с ней попрощался. Я был немногословен, прямо как она.

— Спасибо, что была.

Вышло глупо, будто бы я списал эту фразу у кого-то и даже не смог развить мысль и сказать, какой именно она была или хотя бы что со мной. Но я застопорился, ничего не придумал и понял, что сказал все.

Поминать поехали не все, может быть, сама по себе произошла саморегуляция численности, видимо, люди сами понимали, что в квартире я всех не приму. Я сам почти никого не звал, только пару дальних родственников, с которыми я виделся лишь на маминых похоронах, да бабкиных подруг. Я молчал, грустил и бесстыдно скучал, даже не налегал на водку, много говорили Надя и Боря, хотя они и едва знали мою бабушку. Наверное, они делали это ради меня или заполняли паузы. Люди Зарницкого были не особенно красноречивы.

Когда бабки наклюкались, они затянули черного ворона, их старые голоса вдруг показались мне такими красивыми, что я запел вместе с ними, и вскоре уже каждый человек за столом завывал вместе с нами. Мы повторили песню несколько раз по кругу, и в этот момент я чувствовал такое единение с людьми, скорбящими по бабе Тасе, что в эти минуты я полюбил их всех. После песни я будто бы немного растормошился, стал есть и пить, вслушиваться в истории людей за столом и даже припомнил несколько сам.

Гости не сидели до глубокой ночи, наверное, так не было принято. Тетя Ира уехала рано, извинилась, сказала, что и так на вчерашнюю ночь оставила дочерей, другие тоже не задерживались. Хотя Боря был и сам пьяным, он вызвался отвести бабок по домам, и мне подумалось, что это все равно лучше, чем поскользнуться на льду.

Надя осталась помогать мне с посудой, ворча, что Боря тоже должен вернуться и убираться вместе с ней. Я был пьян, но не так сильно, как ожидал, я ходил по кухне, расставлял вымытое и вытирал стаканы. Мне вдруг пришла мысль, что за это время я ни разу не позвонил Арине и даже не думал о ней. Я пытался припомнить, был ли у нее номер от моей квартиры в Зарницком и можно ли с помощью определителя на ее телефоне в Америке вычислить русский звонок. Она могла бы позвонить Олесе, а та бы уж наверняка не завредничала и передала бы мне. Даже сейчас мне не хотелось ей звонить. Арина не нужна была мне в тяжелый момент и, оказывается, дело было даже не в том, что я как мужчина, не хотел выявлять перед ней слабину. Я просто ее не любил больше. Это осознание не испугало меня, я пожал плечами, просто ну вот так вот бывает.

Черная водолазка Нади намокла и прилипла к животу. Над грудью натянулась ткань, мембрана, отделяющая ее от внешнего мира. Я подошел к ней сзади, не дотронулся до нее, но встал очень близко. Она замерла с губкой в руках.

— Гриш?

Ничего предосудительного, а она уже напряглась. Я провел рукой по ее талии.

— Слушай, — она развернулась ко мне, — у меня сейчас никого нет, но я бы не хотела, чтобы кто-либо из нас пользовался твоим горем. Если мы займемся любовью, это не значит, что я хочу быть с тобой.

Сейчас и мне не хотелось быть с ней, мне хотелось только ее. Я прижал Надю к себе спиной, и она не отодвигалась.

— Ты же помнишь, что у тебя есть девушка?

— Помню.

— И мы все равно не будем вместе.

— Да больно уж и хотелось бы.

Я повернул ее голову и поцеловал в губы. Надя подалась ко мне, развернулась и вцепилась мне в плечи. Она никогда не была нежной, и сейчас Надя не старалась меня успокоить. Былого трепета у меня тоже не осталось, я хотел видеть ее тело. Мы дошли до моей комнаты, я раздевал ее, рассматривал и вспоминал знакомые изгибы. С отъезда Арины у меня никого не было, я боялся, что все закончится очень быстро, но мы возились с ней долго. Когда я слез с нее, Надя коротко поцеловала меня в кончик носа и пошла в ванную, а я остался лежать.

Боря так и не явился, и мы с Надей, уже снова одетые, долго вспоминали наши общие моменты с бабой Тасей. В основном мы боялись, что она нас застукает за тем или иным непотребным занятием, но были воспоминания и про то, как она заставляла работать меня на своем дачном участке, и как сидела с другими бабульками во дворе и, должно быть, они обсуждали весь район.

На утро я проснулся злой и будто больной. В груди не просто давило тоской сердце, казалось, меня всего перекорежило. Надя мне была не нужна, только как друг, и хотя это являлось значительной ценностью, меня даже злило, что большего я не хочу. Меня брала некоторая гордость, что мы оказались снова с ней в одной постели, но все волшебное, тревожное и нежное между нами погибло. Я не жалел, что изменил Арине, потому что мне это не виделось на самом деле изменой. То, что я подумал о ней будто бы сгоряча, оказалось ровно таким же. Я не любил больше Арину. Я не любил Америку. А она ее любила и получила, ей оставалось только наслаждаться жизнью, я мог бы вплестись в этот сюжет, но если и нет, то счастья победы над мечтой ей бы это не испортило. Мне хотелось верить, что она меня ждет, что Арина дала мне смысл жизни, но это было больше не так. Я влился в ее мечту, мне казалось это нормальным, ведь собственные желания у меня всегда возникали блеклыми. Но теперь я не чувствовал с ней близости, от расстояния, времени или личного горя я разлюбил ее и больше не мог желать жить ее жизнью.

Я набрал ее номер. Когда Арина взяла трубку, я слышал, как она что-то жует.

— О, Гриша. Как бабушка?

— Умерла. Я не поеду в Бостон.

— Кошмар какой. Тебе нужно встретить сорок дней? Ты не можешь покинуть дом, пока ты в трауре?

— Я просто больше не хочу, Арина. Заводи себе новых американских друзей, жуй макароны, которые продаются прямо с сыром в пакетиках, пропускай на дорогах настоящие школьные автобусы, как в фильмах. Спасибо тебе за тот год, что мы были вместе, и, пожалуй, и за тот, что мы были разлучены. Нет, тут никаких злых шуток, просто ты была моей мотивацией, и что-то делать, желать и стремиться, оказывается, это делает почти счастливым человека. Надеюсь, что мы сможем остаться друзьями. И когда-нибудь ты даже примешь меня в гостях на недельку в своей Америке.

— Я даже не знаю, — сказала она скорее растерянно, без злости и без особой печали.

— Прости, если обидел тебя. Хотя мы же с тобой все знаем. Спасибо, правда ты была прекрасна.

— Видно, ты на похоронах речи говорил. Мне нужно все обдумать, перезвоню.

Я прождал дома несколько часов, пока мыл посуду и убирался после поминок. Так и не дождавшись звонка, я разбудил Надю и мы вместе с ней пошли к автостанции до Москвы.

Я не собирался больше продавать свой женьшень, мне больше не нужны были так сильно деньги. От Москвы я тоже устал, мне следовало найти теперь смысл, подумать, чем заняться, и я слышал, что некоторым людям удавалось обрести счастье и в маленьких городах.

В квартире двадцать восемь я не скупился, оставил оплату за следующий месяц, простил всем долги и собрал вещи. Мазур пытался уговорить меня не отпускать город возможностей, но делал это не слишком пылко.

В подземном переходе замерзший мужик продавал «корочки», среди них были и дипломы. Я подумал, что я ведь обещал бабе Тасе привести из Москвы диплом о высшем образовании и решил выполнить это желание коряво, ведь она уже была мертва. Почти наугад я выбрал аттестат фельдшера и юриста.

Ни о чем не пожалев, я поехал в Зарницкий. Там у меня обнаружилась еще половина накопленных денег. Когда я их пересчитывал, на глаза мне попалась газета, заполненная рекламой. Среди них был благотворительный фонд помощи онкологическим больным. Он назывался «Добрые сердца». Я позвонил по указанному номеру и стал выяснять, как можно сделать пожертвование.

Глава 14. Аптека, улица, фонарь

Сава предлагал мне помочь устроиться свадебным фотографом, у его тети был фотоаппарат, который она могла дать мне использовать первое время. Я говорил ему, что я ни разу не держал технику в руках, Сава меня убеждал, что я научусь после первой же свадьбы, и, более того, вскоре смогу заниматься художественной фотографией. Для него искусство было единственным очевидным смыслом жизни, и ему казалось, что другие люди, конечно, думают точно так же. Просто те, кто не занимается творчеством, не могут решиться или не знают, как к нему подступить. Я отказал ему, и Наде, которая агитировала меня восстановиться в институте.

Я не хотел искать работу в Москве или где-либо еще, кроме Зарницкого. Не то чтобы я мечтал работать в Зарницком, но для меня это было приемлемо. Вспомнив разговор с бабой Тасей о том, что в аптеку нужен новый провизор, я взял свой липовый фельдшерский диплом и отправился туда. Оказалось, что они так и не нашли человека на это место, и, едва взглянув на мои документы, отправили меня собирать другие справки, чтобы я вышел как можно скорее. Мой сменщик, который работал в аптеке все мое детство, для меня всегда был дядей Пашей, но вот теперь он представился мне как Павел. Я, конечно, ничего не понимал в лекарствах и практически честно признался ему, что знаний у меня немного, но тот сказал, что представляет, как молодому специалисту сложно в первый раз выходить на работу. Постепенно, уже стоя за прилавком, я выучил названия препаратов, через какое-то время смог выговаривать их все, знал их назначения и даже пытался советовать покупателям, что взять.

Работа меня не увлекала, но отчасти даже немного волновала. Мне нравилось запоминать странные названия препаратов, будто бы придуманные на ломанном сказочном гномьем языке, нравилось, что люди прислушиваются ко мне и покупают таблетки по моему совету, хотя на самом деле у них не было никакого повода мне доверять, кроме белой формы. Я чувствовал себя так, будто играю в доктора и как-то пытался вспомнить, не хотел ли я в детстве быть врачом, но, кажется, меня привлекало больше тушение пожаров, а если уж и носить белый халат, то лучше в операционной. Как-то ко мне заходил познакомиться один врач из моей нелюбимой больницы и стал заносить мне медицинские журналы, которые он выписывал. Я понимал далеко не все, но мне нравилось их листать. Чтение и просмотр телепередач вообще стали основными моими занятиями.

Конечно, я не от всех жителей получал доверие, некоторых смущал мой возраст, но даже те, кто был настроен ко мне не слишком дружелюбно, пользовались моим мнением, потому что не всем хотелось брать полную ответственность за свое решение. У меня было две любимые присказки:

— Берите-берите, в Москве это сейчас все пьют.

— Еще сам профессор Гофман на лекции для врачей, на которую мне удалось попасть, рассказывал об успешном клиническом рандомизированном испытании этого препарата.

Иногда я называл на его месте другие имена писателей или художников, которые казались мне достаточно профессорскими.

Жители города постепенно привыкали к тому, что я теперь их новый аптекарь. Однажды я услышал разговор двух женщин обо мне, который меня развеселил.

— Это внук бабки Зеленухи, она его перед смертью обучала колдовству, говорят.

Мне казалось, что уже пролетела целая жизнь, но на самом деле прошло не так много времени с тех пор, как я колдовал от ее имени в Зарницком.

Вскоре Зеленуха послала мне еще один подарок с того света. Как-то ко мне в аптеку зашла Аллочка купить таблеток от головной боли.

—Узнал меня, Гриша? — спросила она, нервно пряча таблетки в свою облезлую сумочку. — Вот слышала, что ты тут работаешь, хотела спросить, не осталось ли у тебя каких амулетиков с тех времен? Я бы прикупила у тебя на удачу в любви.

Сначала мне хотелось рассмеяться и пожалеть местную дурочку, но я вовремя смог остановить себя.

— Остались, бабка Зеленуха меня многому выучила. Но у меня с лета не так много запасов сохранилось, поэтому я бы рад тебе продать, но, боюсь, как бы цена тебя не обидела.

Аллочка сразу заулыбалась, почувствовала облегчение, что может вернуть свой старый допинг.

— Да я и в два раза готова больше отдать. Или сколько нужно? В три?

— Я посчитаю, но да, примерно так. А крапива тебе для волос не нужна? Косичка у тебя потолще, смотрю, стала, но, может, результат подкрепить нужно? А то сушеная крапива у меня как раз с собой, забирал из дома Зеленухи, в котором сушил ее. Ой, будто знал, что тебя встречу. Или даже знал.

— Надо-надо, конечно. Правда потолще?

Я кивнул и пошел в подсобку, где провернул свой старый трюк с аптечными сушеными травами.

На следующий день я принес ей амулеты, сразу несколько, вспомнив, какие Аллочка брала у меня при жизни Зеленухи. Она с радостью их купила, и тогда я предложил ей погадать по руке, заодно напомнить себе технику, чему-то я все-таки научился за институтское время. С собой у нее не было столько денег, но я разрешил ей занести на следующий день после сеанса. Я нагадал ей большие сложности по линии сердца и сказал, что мог бы «заговорить ее карму» за несколько сеансов, чтобы она могла ровно пройти по жизни с любовью. Аллочка очень обрадовалась и пошла искать деньги.

История с Аллочкой меня немного растормошила, мне захотелось снова поиграться в колдуна — не столько ради денег, а скорее ради азарта. Когда я увеличивал плату в несколько раз по сравнению с собой в детстве, это тоже придавало интерес, купится человек или нет. За Аллочкой появилась еще бабулька, которая знала меня по мошенничеству у Зеленухи, ее я стал заговаривать против боли в суставах. Мне хотелось большего, поэтому как-то я решил заглянуть в старый дом Зеленухи. Он так и не был продан, и на подходе к нему на знакомой дороге меня охватила тревога, будто я снова вернулся в детство и может оказаться так, что баба Настя встретит меня на пороге. Когда я подошел к дому, я наконец возвратился в свой временной поток и понял: время ее ушло. Окна были заколочены досками, вокруг валялись бутылки и самодельные пепельницы. Одна из досок отгибалась, под ней можно было попасть внутрь. Там все было так же, а поверх деревянных бревен, гордости старых домов, нарисовались граффити. Бывший дом Зеленухи превратился в обитель подростков.

Когда я пришел, их там не было, но и мне не хотелось оставаться надолго. По моему плану я собирался снова зажечь костер, который будет видно из города, чтобы показать людям, как я занимаюсь здесь колдовством, и напомнить о своем возвращении. Но дров вокруг дома уже давно не было, зимой ходить по лесу и собирать ветки оледенелыми руками мне тоже не хотелось, поэтому костер вышел жалким. Может быть, его вообще никто не заметил, потому что новых людей на моих сеансах не появлялось.

Я погадал Аллочке на всем, на чем только мог придумать, в ход шли линии жизни, карты, свечи, кофе, звезды, фотографии, сны и даже ее комнатные растения. Она растратила на меня все деньги, и отчасти мне было в какой-то степени жаль ее. Она бегала ко мне по любому поводу, и я даже взялся исправить ее судьбу за множество сеансов. Она подсела на мои гадания как на иглу и устроилась на вторую работу, чтобы ей хватало. Угрызения совести меня не мучили, но жалость к ее глупости меня не оставляла. Деньги мне были не так нужны, да только бы если я продолжил бы играться с ней бесплатно, я бы потерял этот азарт.

— Квинтэссенция энергетики твоего внутреннего потенциала адсорбируется на непредвиденные события черной обструктивной ауры, то есть опасности со стороны чужого эго, — говорил я, сидя напротив нее, окутанный дымом от свечей. Если бы я записал свои слова и попробовал их перевести, я бы сам ничего не понял. Я нанизывал их, как бусинки на нитки, выбирая красивее и ярче, но не следуя никакому рисунку.

— Вылей расплавленный воск на тарелку перед собой, сложи из него ровный круг, я прошу тебя постараться и ни в коем случае не оставить лишних капель рядом, а то придется начать заново, потому что инвенция выдает твои внутренние проекции.

Я рассматривал ее длинные нескладные руки, небольшую, но уже несвежую грудь под тонкой кофтой с эмблемой чупа-чупса и пытался представить Аллочку в своей постели. Вечно краснеющие от волнения щеки не позволяли мне даже развить фантазию, что она разгорячилась от страсти, в Аллочке было что-то глубинно убогое для меня, из-за чего я не мог представить ее своей женщиной. Мне думалось, что она бы легко позволила мне снять с нее порчу безбрачия любым интересным мне способом, но она совершенно меня не возбуждала. Было бы удобно делить с ней постель, тогда бы остался азарт для того, чтобы продолжать сеансы бесплатно, но я не мог ничего с собой поделать.

Пока Аллочка старательно лила белый воск на тарелку, высунув кончик розовенького языка, мне вдруг пришла идея.

— Послушай, у меня к тебе предложение. Я хочу помогать людям, ты дала мне вдохновение для этого, благодаря работе с тобой я многое понял и про себя. Я прекрасно понимаю, как тебе нелегко искать деньги для наших сеансов, но мне хочется тебе помочь. Ты у нас девушка общительная, поэтому предлагаю тебе поискать еще людей, которым бы я тоже мог попробовать исправить судьбу, рассказал бы про их изначальные позиции, предсказал будущее, может быть, излечил бы или снял порчу. А за каждого такого человека я бы проводил с тобой два бесплатных сеанса, неважно, придут ли они ко мне или они сразу же поймут, что не нуждаются во мне. Что думаешь?

Я чувствовал себя ужасно наглым, оттого что говорил, будто могу помочь людям, и что все выставляю так, будто это я иду ей навстречу. И мне нравилось то чувство, мне думалось, как долго я еще смогу держать лицо, прежде чем она возмутится. Аллочка согласилась.

У нее действительно удалось, она привела ко мне несколько теток и бабок, которые не так были озабочены своей судьбой, а ходили ко мне, чтобы вылечить больные суставы и снять порчу.

Аллочка стала для меня дилером клиентов, я уверен, что в модных офисах даже было название для такой специальности. Не все приходили на второй сеанс, некоторые совершенно не верили мне, и я даже удивлялся, зачем они согласились, неужели только ради самоутверждения, что они-то не такие дураки. Но что бы они ни говорили, как бы ни презирали, я все равно чувствовал себя в выигрыше, перед тем как они протягивали мне деньги за первый сеанс.

Слава обо мне быстро распространялась по Зарницкому, событий в городе было не так много. Даже то, что у нас сменился аптекарь, было небольшим происшествием, но своими экстрасенсорными способностями, переданными мне от самой бабки Зеленухи, я смог затмить самого себя. За это мне пришлось принести свои жертвы, например, те, кто видели во мне перспективного интеллигентного юного провизора среди быдло-молодежи города, разочаровались во мне и смотрели с неприкрытой неприязнью. Но я и не стремился к тому, чтобы всем нравиться, поэтому не беспокоился. Наоборот, когда это замечал, ловил взгляд человека и смотрел на него до тех пор, пока ему самому не станет неловко.

Деньги потихоньку потекли ко мне, а я их совсем не тратил, разве что закупался свечами и выбирал в магазине не самое дешевое вино. Поэтому я снова стал посылать излишки в найденный мной фонд «Добрые сердца». Я представлял раковых больных, с ног до головы лысых, глазастых, тощих и слабых, как моя мама, и надеялся, что хотя бы немного, но мои деньги могут помочь. Я не был один таким святым, раз мне пришла подобная светлая мысль, то многим другим людям тоже. С мира по нитке, и хотя бы одна жизнь будет спасена.

С иной стороны я думал, что если бы после смерти бабы Таси мне попалось другое объявление, я бы сейчас мог беспокоиться за судьбу зеленых лесов или спонсировать новую волну революции.

Совесть меня не глодала, я был спокоен и если не счастлив, то доволен. Единственное, чего мне действительно не хватало, — это были женщины. Мне не хотелось любви от них, это чувство было больше не для меня, только тело, поцелуи и страсть. Мне думалось попробовать подкатить к Наташке, но у нее был жених, и даже если бы он мог подвинуться, Наташа выросла слишком добрая и теплая, чтобы разводить ее на пару свиданий и ничего больше не иметь в виду. Я мог бы попробовать поухаживать за бывшими одноклассницами, но все они разъехались или выскочили замуж. К тому же мы с Борей и Надей будто бы жили в своем внутреннем мире и никого не замечали вокруг, поэтому я вряд ли бы смог перечислить хотя бы половину имен.

Когда заезжала Надя в Зарницкий, чтобы навестить своего несчастного отца, я сам сторонился ее близости, несмотря на то, что мне казалось, что я все для себя решил после той ночи, я до сих пор равно боялся, что забытые чувства дадут о себе знать. Как-то на майские праздники они приехали с Борей оба в Зарницкий и мы пошли жарить шашлык, и под водку, смешливые воспоминания, которыми мы упивались, и запах сирени в первую теплую ночь в году мы снова оказались в моей постели. Но нам обоим повезло, что это снова ничего не поменяло. А уже в следующем месяце Надя рассказывала мне о своих новых отношениях на факультете журналистики, о которых я ничего не хотел знать.

Уже летом как-то я возвращался дворами с работы и встретил Аллочку, которая тут же громко меня окликнула и пути к отступлению у меня уже не было. Она стояла у подъезда своего дома вместе с незнакомой мне женщиной, похожей на нее. Такая же высокая, светловолосая, с вздернутым хвостом, только несмотря на ее худобу, она была вся покруглее, приятнее, с более правильными чертами лица, не таким красным носом, хотя и тоже будто простуженным или заплаканным лицом. Незнакомка крутила в руках бутылку пива, Аллочка не поддерживала ее в этом, потому что пила исключительно валерьянку. Мне подумалось, что это Аллочкина сестра.

— Гриша, знакомься, это Аня Игнатьева, моя одноклассница. Мы с ней жили в одном доме и в начальной школе были подружками — не разлей вода, но потом как-то разошлись. Аня уехала после техникума в Москву, я думала, она там давно замуж вышла, ни слуху ни духу про нее не было, а оказалось, что мы с ней единственные из выпуска, кто так незамужние ходим. Вот, переехала недавно снова в Зарницкий.

— Ухаживать за своим больным двоюродным дедом, — сказала Аня с горькой насмешкой, будто признавалась мне в чем-то плохом.

— Ну это дело хорошее.

— Великолепное, чувствую себя просто ангелом-хранителем в его двушке без наследников.

— Я уже рассказала Аньке про тебя и твои способности, вот, может быть, ты бы ей тоже мог погадать на ее судьбу, и она косо-криво складывается, оказалось.

— То, что сейчас не складывается, не означает, что и будущее ждет такое же. Может быть, есть препятствие на дороге судьбы, которое можно обойти или убрать на корню.

— Замечательная идея. Меня выгнали с работы, бросил очередной козел, соседка выдрала клок волос и выкурила меня из квартиры, я приехала жить к деду в маразме в свой город, из которого хотела сбежать, потому что больше-то мне жить негде и не на что. И вот мне предлагают погадать на судьбу у малолетнего экстрасенса.

— Ну что ты, Гриша мне всегда говорит, что за черной полосой следует белая.

— Нет, я серьезно говорю. Идея замечательная, — она повернулась ко мне. — Ну что, пойдем? Или к тебе нужно записаться в очередь? Есть талоны на экстрасенсорное обслуживание?

Я сразу понял, что времени у меня сегодня предостаточно, подмигнул Аллочке, что ее ждут бесплатные сеансы, и повел Аню к себе домой. По пути я рассказывал ей, что тоже уезжал в Москву, заменив свой искусствоведческий факультет на фармакологический, а продажу женьшеня на работу с ведущими экстрасенсами столицы, а в остальном — ни в чем не соврал. При тщательном рассмотрении я понял, что волосы у нее крашеные, темные корни уже виднелись на макушке, подводка сыпалась под глазами, это казалось мне нелепым, но трогательным. Вечерело, но было еще солнечно, свет проходил сквозь ее бутылку с пивом, которую она не убирала ото рта надолго, и поэтому поначалу мне показалось, что у нее зеленые глаза. Но это было неправдой, когда мы ехали в лифте в моем подъезде, а бутылка уже была оставлена в мусорке у дома, я рассмотрел, что глаза у нее серые как высохший асфальт.

Аня не показалась мне дурой, я еще не мог разгадать, насколько она обладает интеллектом и впечатлительностью, поэтому начал работать с ней осторожно. Мою любимую игру с умными бессмысленными словами я решил приберечь, потому что если бы я недооценил Аню, она бы возмутилась и ушла. Я гадал ей на картах и смотрел ее ауру на предмет негативных влияний, осторожненько расспрашивая про нее. Оказалось, что не так уж и много в ее жизни было много важных событий — то, что я услышал у Аллочкиного дома, это и было практически все. Аня уехала из Зарницкого в Москву вместе с парнем, с которым вскоре разбежалась, но она работала уборщицей в гостинице, при ней и жила, поэтому осталась в столице. Потом менялись мужчины и работы, она состояла в связи то с автослесарем, то с владельцем представительской Волги, то с милиционером, то с парнем, которого посадили за причинение тяжких телесных. Ни с кем из них у нее не выходила семья, да и любви она не чувствовала особенно сильной, но все ложилась к новому мужчине в постель, пытаясь что-то найти.

— Вот ты правильно сказал со своими картами, что я чувствую себя подвешенной над пропастью. У меня половина жизни прошла, а я все еще ощущаю себя не определившимся подростком, как будто я только-только вошла во взрослую жизнь и ничегошеньки не понимаю. Я думала, что, как все, выйду замуж, заведу детей, да только я не знаю, любила ли я хоть одного из своих мужчин, и да, знаю, знаю, что в браке люди не всегда любят друг друга, может, скорее наоборот, но ведь начальное чувство должно же быть какое-то? Да и дети мне как-то не очень нравятся. Профессию я так и не получила, и я даже и не знаю, чем бы я хотела заниматься. Вот официанткой работать лучше, чем уборщицей или продавщицей, но не скажу, что это предел моих мечтаний. Хотя, может быть, и действительно предел, потому что я не знаю ни одного дела, пусть даже самого невероятного, которым бы я хотела заниматься. Что мне Москва с ее перспективами, что Зарницкий, какая разница, если мне все равно ничего не надо. Вот дед помрет, хоть квартира у меня будет, может, от этого что-то можно построить. Да и дело хотя бы немного хорошее совершу, провожу в последний путь. Хотя все это мерзко, и обосанные простыни, и мои мотивы, да и вообще вокруг одна мерзость, куда ни посмотри.

— Хочешь выпить вина?

С гаданиями мы на сегодняшний вечер закончили, и вот скоро мы оказались вместе в постели. Когда я ее обнял, она восприняла это как естественное продолжение нашего общения, а мне было странно. Я ощущал, что она на пятнадцать лет старше меня, и, думаю, ей это осознавалось не менее необычным, чем мне. Аня казалась мне красивой женщиной, но больше меня возбуждало то, что она, как и я, совершенно не знала, зачем она здесь со мной, для нее это тоже ничего не значило. Уже после секса она отчего-то стеснялась своей наготы, оделась и лежала со мной в джинсах и бюстгальтере, еще больше отделяющих нас друг от друга.

— В съемной квартире, в которой я жила в последнее время, со мной снимали совсем молодые девочки твоего возраста, и я, может быть, поэтому чувствовала себя на таком же распутье жизни, как они. Будто бы еще много времени для того, чтобы понять, что же я наконец-то хочу.

— Тридцать пять лет — это не так уж и много, еще есть время что-то найти свое, — сказал я, хотя сам не верил в это. Надя знала с самого начала, что ей нужно от этой жизни, а Боря, хотя и тоже не понимал, когда только приехал в Москву, но быстро нашелся, оказавшись на скользкой дорожке, по которой его отправила судьба. Я же, наверное, в тридцать пять лет буду таким же, как Аня, с поправкой на мою изначальную историю.

— Может быть, твои гадания помогут мне найти что-то, это не безынтересно, — сказала она лукаво, но я понимал, что это вовсе не намек, что я сам как мужчина будто бы мог что-то поменять в ее судьбе.

— Ладно, мне пора кормить деда. Запишешь мой телефон?

Через неделю мы встретились с ней еще, я снова пытался что-то придумать про ее судьбу, и она слушала это с восторгом маленькой девочки, которой соседки по комнате гадают в летнем лагере, но я не мог понять, верит ли Аня мне хоть на каплю. Обычно я искал теткам и бабкам те слова, которые могли их обрадовать, чтобы они попались на мой крючок, заливал им красивые речи про благополучие их детей, повышение пенсии и здоровые спины после моих микстур, а с Аней я не мог понять, за что зацепиться. Мы снова занимались любовью, но она не оставалась на ночь, шла к своему деду и даже не слишком была рада, если я провожал ее до подъезда. Я был озадачен ею, но не влюблен, но сейчас мне казалось, что это идеальные отношения с женщиной, которые я мог для себя найти.

Жизнь устанавливала свой ритм. Я работал в аптеке, в которой старался казаться умнее, чем я есть, по вечерам и выходным дням лил воду про их судьбу в уши потерянным людям, которые хотели найти хотя бы несуществующую надежду для себя, иногда проводил ночи с Аней. Появление новых клиентов меня всегда немного бодрило, мне было интересно придумывать, как я смогу их раскрутить, а уход прежних, разочаровавшихся во мне или посчитавших меня шарлатаном, не тревожил меня. Дни сливались в один пласт: когда у меня было много работы, текли быстро, в другое же время тянулись скучной резиновой массой.

Глава 15. Развеселое лекарство

В аптеке вообще не происходило ничего интересного до тех пор, пока туда не повадился забегать Ванечка.

— Астма у меня жесть какая, просто задыхаюсь иногда так, что думаю, коньки отброшу прямо в раз, и все, улетел на небо к чертям собачьим. Как пылюгу там, пыльцу или плесень увижу, то есть почувствую, то вообще задыхаюсь, понял? Или там еще клубнику, она же тоже для аллергиков опасна. Или это только для аллергиков, а не для астматиков? Короче на клубнику у меня тоже. Вот засада, жизнь портит, а я, может быть бы, футбиком снова бы занялся. Во, держи, рецепт на солутан, с ним хоть как-то жить можно. Хорошее дело вообще, Гриш, что ты в аптеке работаешь, это же людям помогать, это же тоже нужно уметь.

— Чего-то не помню у тебя раньше астмы, да и в пыли ты вечно сидишь в своей комнате.

— Так ты ничего и не знаешь, сколько ты там лет протусовался в своей Москве, вот я и заболел по-страшному за это время. Как там вообще в Москве жилось, а? Боря меня недавно возил в парк Горького, там аттракционы крутейшие, во адреналин, люблю все адреналиновое. Я ему говорю, поведи меня в клуб стриптиз посмотреть, а он такой, маленький ты, и все дела. А чего маленький, водки-то он мне налить может, а телок голых показать не хочет? Это все из-за Дашки, наверное, ты же слышал историю, как она шалавой была?

Я продал ему препарат, но через неделю Ванечка заявился ко мне с новым рецептом, таким же, как и в тот раз, с печатями и подписями. Я бы не обратил внимания, но его-то я знал и запомнил, что он уже у меня был.

— Кажется, я продавал тебе лекарства совсем недавно.

— Да капец, приколись, я потерял лекарство где-то на улице, пока бегал. Мы там с пацанами детство решили вспомнить, играли в зарницу, в зарницу в Зарницком, да, и где-то его просрал. А потом такое удушье началось, думал, окочурюсь, пошел в поликлинику, и как бы доктор все понял, он же не садист какой, а типа врач, и вот выписал еще рецепт, так что во, держи.

Тому, что Ванечка мог потерять капли, я не был удивлен, но все равно что-то меня в нем настораживало. Я отдал ему лекарство, и он заулыбался мне всеми зубами, которые мог показать.

Потом ко мне стали наведываться парнишки его возраста с такими же рецептами, точно такой же фамилией и подписью врача, только они уже не распылялись передо мной по поводу их астмы.

Ровно через месяц Ванечка снова пришел ко мне за своим лекарством, улыбался мне, пока я протягивал ему его назначение. В аптеке в этот момент был еще один мужчина, и после покупки Ваня не ушел, а остался рассматривать витрины с лекарствами. Когда он поймал мой взгляд, Ваня приложил руку к груди и задышал часто-часто, выпучив испуганные глаза. Потом, когда аптека опустела, он подошел снова ко мне.

— Слушай, а может, ты мне еще продашь? Я-то все понимаю, знаю же, что тебе нужно учитывать там все, рецепты, все дела, я же не подставить тебя хочу. Просто, может, я тебе подгоню еще бумажек на другое имя и ты продашь мне еще моих капелек, а? Нормально же будет, Гриш?

— А зачем тебе?

— Да просто мне эти капли мои так помогают, так хорошо от них, ну дышится и все дела, что мне вот не хватает того, что мне на месяц дают. То есть как бы выжить-то можно, но вот типа приходится, знаешь там, плестись в самом конце класса на физкультуре, в футбол не поиграть, даже особо быстро по лестнице не подняться, задыхаюсь. А надо же полноценной жизнью жить, не? Ну сколько мне лет, я еще школу не закончил, а уже такая херовина со мной. Мне же хочется жить, ну как все, понимаешь?

Мне-то было в общем-то без разницы, но все-таки он являлся младший братом Бори, и мне отчего-то казалось, что если я пойду ему навстречу, то каким-то образом наврежу. И откуда он мог достать рецепты на другое имя, тоже было не очень понятно.

— Я же не старик какой-то, ну мне же не хочется себя больным ощущать, а страшно бывает от этих приступов, что кошмар.

Глаза у него блестели, и лицо вмиг стало таким грустным и будто даже больным, что у меня будто сердце заболело за него. Я взял у него еще один рецепт на чужое имя и дал ему капель. Лицо Ванечки тут же просветлело.

— Спасибо тебе вообще, ты просто мой спаситель, как этот, ну, Иисус там, или ангел. Доктор, во! А может, еще одно?

— Иди отсюда.

— Ладно-ладно, понял, ты лучший в натуре!

Ванечка тут же скрылся из аптеки, ушел практически вприпрыжку.

На следующий день я даже зашел к своему сменщику Павлу, чтобы рассказать ему про подростков, закупающийся каплями от кашля. Взгляд его сразу как-то потемнел, и он опустил глаза.

— Если с бумажками все нормально, то продавай. Сейчас все равно его много привозят в аптеку, сам знаешь.

Тем же вечером Аня пришла ко мне домой. Она жарила нам курицу с картошкой, у нас с ней была такая договоренность насчет еды: я покупал продукты, а она готовила, а потом мы делили это пополам. Часть она относила себе и деду домой, чтобы не тратить время на приготовление пищи, а другую половину оставляла мне. Я сидел рядом за столом и мастерил амулеты на продажу и посматривал на ее крепкие бедра, она теперь переодевалась у меня дома в тоненький рыночный халат. Я рассказал ей о своих опасениях по поводу Ванечки. Аня наконец-то мне разъяснила, отчего у меня такое беспокойство насчет этой странной истории с рецептами.

— Так он наркотики варит из твоего солутана. Винт вроде бы. Я сама не употребляла, но вот Гена, который сел, да. Может, у твоего Вани травы можно купить, кстати? Или он знает где. Я бы покурила, расслабилась, ты как к этому относишься?

Сава много курил в институте, я пару раз баловался, но меня это мало интересовало. Но Аня меня удивила.

— Да, мне скоро сорок, моя жизнь не удалась, и я хочу покурить травы, чтобы расслабиться и хоть ненадолго избавиться от вони, постоянно стоящей у меня в носу после дедовских пеленок. Еще я сплю с двадцатилетнем шарлатаном и ненароком думаю, что, может быть, на мне и правда порча. Что-то не так?

— Ты прекрасна. Мне легче снять с тебя порчу, чем достать травы, но я найду.

Я собирался пойти к Ванечке и отчитать его за наркотики, но если бы я в то же время спросил у него, где купить других наркотиков, педагог из меня вышел бы не очень. Хорошо, что у меня имелись еще каналы, через которые я мог порадовать свою ненаглядную. Одна бабуленька — как-то я снимал порчу со всего ее рода — рассказывала мне про своего внука, курившего дурь, так она и говорила. Он торговал на рынке мясом, я хорошо его знал и мог вполне по-дружески обратиться к нему с этой проблемой. У него не возникло лишних вопросов, и уже на следующий день вместе с пакетом охотничьих колбасок он передал мне подарок для Ани. Она обрадовалась и забрала товар домой, нарисовав мне картину, что она будет сидеть вечером перед телевизором с кульком семечек и спящим дедом в соседней комнате и прокуривать помещение.

Однажды я увидел Ваню с его компанией отморозков, мнущихся около другой аптеки в нашем городе. После этого я решил больше не дожидаться еще одного визита к себе на работу и пойти к нему домой. Дверь мне открыл Димка, усталый и заросший, и отправил меня искать Ваню в заброшенном здании на краю города. Он не поинтересовался, зачем мне нужен его младший брат, но и хорошо, потому что пока что ни ему, ни Боре я не собирался рассказывать.

Заброшенное здание, облюбованное подростками, находилось за гаражами через поле, поэтому было довольно скрыто от цивильной части нашего города. Еще на пути к нему я услышал девчачий визг, хохот и крики. Кажется, они ругались, и, подходя ближе, я понял, что там происходила настоящая разборка.

— Да не целовалась я с ним, Серый сам катил яйца ко мне!

— Сам? Да ты шлюха просто!

— Я тебя только люблю, я что, виновата, что я нравлюсь этому придурку!

— Я ему стрелу забью, отмудохую его в мясо, живого места на нем не оставлю! Поняла, да? Чего, думаешь, Серый может подкатывать к чужим девкам? Я его научу, гниду эту беззубую.

— Он не беззубый, но заслужил, придурок.

— Значит, будет. Я за Вано тоже впишусь, вдвоем эту суку покалечим.

— Во, Ланский мне поможет, узнает силу Зарницких парней.

В проеме пустого черного окна здания сидели две девочки в коротких юбках, рядом с ними стояли двое незнакомых мне подростков, которых я, возможно, видел в компании Ванечки, а сам он, злой и нервный, расхаживал из стороны в сторону перед ними. Я окликнул его.

— О, это же Гриша, лучший друган моего любимого брательника. Он у нас волшебник, слышали, а? Рад тебя видеть вообще, чего пришел?

Ваня сразу перестал хмуриться и расплылся в улыбке.

— Пойдем поговорим с тобой.

Он тут же подпрыгнул ко мне и махнул рукой своим ребятам, мол, свободны, можете заниматься своими делами без меня. Мы пошли в сторону небольшого леса, бравшего начало за заброшенным зданием, в котором я давным-давно, когда был даже младше Вани, впервые встретил Надю. Я пытался присмотреться к нему, найти какие-то звоночки о том, что он наркоман, но ничего не мог разглядеть. Ваня иногда потряхивал руками, не то чтобы нервно, просто будто бы от недостатка движений в его напружиненном теле, но это не читалось как настоящая улика. Может быть, у него могли оказаться предплечья в проколах, но он шел в толстовке с тремя полосками, подарком Бори, а раздевать его тут, в лесу, было бы двусмысленно.

— А сигареты есть? Дай прикурить, а то я свои оставил в клубасе. То есть на заброшке, но мы называем ее клубас, потому что это тусовое место, не то что наш реальный клуб в Васике, где танцуют одни придурки. Ты там был? Не-не, ты неправильно понял, я не имел в виду, что ты придурок, это у меня не связанные мысли.

Его мысли действительно были не особенно связанными и летели одна за другой, не давая мне шанса ответить хотя бы на половину из них. Но такая скачка идей ему была свойственна с тех пор, как он вступил в пубертат.

— Ваня, ты принимаешь наркотики?

Моя фраза показалась мне излишне старообразной, отчего-то рядом с ним я чувствовал себя действительно взрослым, хотя и был-то всего на пять лет его старше. Может быть, в Ване так кипела жизнь, что любой в нашем седом Зарницком чувствовал бы себя старым. Я достал мятую пачку из кармана джинсов, протянул ему сигарету и сам закурил.

— Чего сразу наркотики, а? Ты минздрав, что ли? Или как там называются те парни, которые не продают чувакам сигареты до совершеннолетия? Сам курил в моем возрасте, я, что ли, не помню, по-твоему? Да и дома у меня все знают, ты не на того напал.

Боря тоже много болтал, уходил от мысли, у них обоих чаще всего это получалось естественно, но сейчас я понял, что Ванечка намеренно юлит, уводит меня от темы. Обычно я одобрял такие методы, но сегодня я был скучным серьезным взрослым и отступать и поддаваться его обаянию не собирался.

— Ты меня за дурака совсем держишь? Никого не интересуют твои сигареты. Ты варишь метамфетамин. Может быть, не сам, может быть, ты приносишь солутан кому-то и некий зельевар делает из него наркотики.

— Метамфетамин? Так это называется? Прикольно, сколько лет варю винт, а не знал, что он так по-умному называется.

Он засмеялся и толкнул меня в плечо. Я постарался посмотреть на него предельно зло.

— Да шучу-шучу я, ты, что ли, анекдот такой не знаешь? Ну такой, не то что бы смешной, но сейчас расскажу, чтобы не казаться тебе типа идиотом, что ты не понял моей шутки. Типа один чувак спрашивает другого, ты типа знаешь профессора с третьего этажа? Так он пидор. А второй ему так изумленно отвечает, надо же, сколько лет его чпокаю, а не знал, что он пидор. Да ладно тебе, смешно немного же. А знаешь, какой мой любимый? Про неуловимого Джо, слышал его?

— Ваня.

— Хераня, блин. Понял. Я не варю метамфетамин. То есть я не в лесу родился, поэтому знаю, что он называется винтом. Но из чего его делают — я понятия не имею. Ну типа я думал, что его просто покупают у барыг, как героин там, например. Или его тоже можно собрать самому в программе «Очумелые ручки»? Я короче просто болею, ну и как бы шароеблюсь по улицам да там подбухиваю, матерюсь и громко кричу, поэтому про меня такой образ сложился, что я вот совсем плохой подросток и логично что-то такое подумать про меня.

Когда Ваня пытался вызвать жалость, он сразу говорил притушено, играл он умеючи, но все-таки недостаточно, чтобы не попасться. Он глубоко затянулся и туповато уставился на свою сигарету. Я тоже на нее смотрел.

— Значит, ты покупаешь свое лекарство, потому что у тебя астма, верно?

— Ты не знаешь, что ли, что это типа аллергическое заболевание? У меня просто нет аллергии на табак.

Он со злостью выбросил недокуренную сигарету, будто бы она его подставила. Для его выкрутасов это было не самым лучшим решением, я ждал продолжения спектакля.

— Ладно, окей, от курения мне действительно хуже. Но я типа держу весь свой район, я не могу не курить, понимаешь? Это лажа полная будет, меня никто из пацанов не станет воспринимать всерьез, если я такой, ой, я не курю, я бедный астматик. Поэтому я и просил тебя больше мне продавать, потому что мне типа от него лучше. Понимаешь меня? Я курю, а потом глотаю свою микстуру, во.

Иногда, чтобы скрыть свой большой проступок, нужно признаться в чем-то постыдном, но не таком плохом. Но это стратегия прокатывала в основном с любящими людьми. Я думал, что Ванечка сейчас снова схватится за грудь, будет показывать, как ему тяжело дышать, но, видимо, он тоже решил, что это слишком предсказуемо, и пока держался.

— Это все очень прекрасно, но я тебе не верю. Я не буду больше продавать тебе твое лекарство. Моя аптека — не единственная, и если ты так болен, то ты без проблем купишь свое лекарство по своему несомненно настоящему рецепту в другом месте. А что делать с твоей наркоманией, я еще подумаю, но это хреново для тебя закончится.

— Ну как не будешь?! Как не будешь, Гриш? Я же, блин, болен, ты больной в натуре вообще?

— Я думаю, я расскажу твоим братьям или отцу. Но я еще понаблюдаю за тобой перед этим.

Наверное, Ванечка уже был слишком большим для этого, но я знал, что их отец поколачивал своих детей. Не так уж сильно, как можно было бы представить от рабочего алкоголика со стажем, но все-таки я не хотел этому способствовать. Реакции Бори я тоже немного побаивался, потому что не мог исключить, что он сам не чистый, я не стремился разочаровываться. Что я мог сделать сам, я пока не знал, но не собирался это оставлять без внимания.

Ваня не впечатлился тем, что я могу рассказать его старшим родственникам, и продолжил уговаривать меня не прекращать продавать ему лекарство. Я повернул назад и только качал головой на все его манипуляции. Когда я направился в город прочь от его заброшенного здания, его королевских владений, Ванечка крикнул мне еще довольно резкие ругательства, и я показал ему средний палец.

Ваня заходил со своими рецептами только один раз. Я попытался призвать его к разуму, погрозив, что за поддельные назначения его может ожидать встреча с милицией, и он быстро испарился из аптеки. Тут я его переиграл, потому что на самом деле не хотел, чтобы Борин брат приобрел судимость. Еще через неделю Ваня зашел ко мне побледневший и страдающий и купил другой бронхолитик, на этот раз безрецептурный. Его глаза слезились, щеки будто осунулись и дышал он натужно. Как и ожидалось, это оказалось спектаклем для моей совести, потому что уже через день я встретил его на улице румяным и зубастым.

Ребятам его возраста с той же подписью в бланке я тоже перестал продавать, иногда приходили люди взрослее, и с ними раз на раз приходилось. Постепенно я понял, что одного солутана покупают больше, чем может потребоваться больным в Зарницком, и я даже стал следить за новостями про наркоманов в газетах и журналах. Мне хотелось попробовать и самому, понять, из-за чего весь сыр-бор, но это желание было не так остро, чтобы я что-либо сделал для его осуществления.

Как-то я наткнулся на бумаги моего сменщика и обнаружил, что он продавал препаратов еще больше, чем я до того, как обзавелся наркоконтрольными наклонностями. Ванечка с друзьями ходил к нему и в то время, просто, видимо, даже его щедрости не хватало для них. Во мне не было ничего геройского, ни грамма того, что я надеялся найти в себе в детстве, поэтому в милицию я не пошел: в случае если они захотят рассматривать мою жалобу, полетит и моя голова, ведь поначалу я тоже превышал свои полномочия.

Не называя имени Вани, я как-то рассказал Наде о малолетних наркоманах.

— Хорошая тема для журналистского расследования. Но сюда лучше не лезть, — сказала она задумчиво. Но Надя была бесстрашной, поэтому она быстро взяла себя в руки и напустила на себя дружелюбие и решительность.

— То есть я могла бы осветить этот вопрос, но пока я учусь, я осиливаю только статьи для газеты с каталогом мебели. Тем более я занимаюсь реально крутым проектом с девочками про сложность стать донором в России даже после смерти. Может быть, нам удастся продать его в стоящее издание.

Несмотря на то, что я сам себе говорил, что, конечно, не собираюсь перекидывать на Надю мои проблемы, я все-таки надеялся, что она круто разрулит ситуацию. У меня появлялись мысли самому попробовать написать об этом, если бы вышло что-то стоящее, может быть, мою статью могли бы взять и без журналистского образования, но когда я думал об этом как о своем деле, энтузиазм во мне угасал все больше. Постепенно от него остался лишь уголек.

Ванечка появился у меня снова зимой, в мое нелюбимое время, когда не только природа была мертва, но и умерли мои близкие и моя любовь. В холодное время меня одолевала особая тоска, тогда я мог часы проводить на диване с кружкой чая в лучшем случае и не делать абсолютно ничего, таращась в уютные дешевые картины в деревянных рамках с рынков бабы Таси. Для себя я называл это время «часы искусствоведения». Тогда я не пытался зазвать в гости друзей, не звонил Ане и не искал себе новых клиентов для своего колдовства. Аллочка продолжала исправно наведываться ко мне менять свою ауру и судьбу, а другие уже знакомые мне бабуленьки и тетеньки реже добирались до моей квартиры сквозь снегопад. Но в тот вечер у меня сидела Шура, которая сейчас уже несомненно была бабушкой, но когда я только переехал в Зарницкий, она казалась только-только начавшей стареть женщиной, поэтому у меня она не укладывалась в голове в качестве бабы Шуры. Я называл ее просто по имени.

— Ваши энергетические каналы открыты для примирения, для построения вновь старых отношений на лучшем уровне, чем они есть в вашем прошлом. В душе вы очень добрый человек, Шура, в вас виден свет. Он не обжигающе яркий, он теплый, мягкий, готовый обогреть. Но удары судьбы не то чтобы загасили его, нет, он льется с такой же силой, просто они обвалились на него, как разрушенная кирпичная стена, поэтому его не так легко разглядеть без особенной подготовки.

Не для всех я плел околесицу из псевдоумных слов, ведь не со всеми клиентами это бы сработало, некоторым я заливал довольно бессмысленные вещи, в которых можно было отследить малейшую логику моего повествования. Я старался говорить людям хорошие пророчества, утешать их словами и искать беду не в них, а во внешних обстоятельствах. Пускай это не мотивировало моих клиентов работать над собой, ставить цели и преодолевать трудности, но мне не хотелось никого учить. Те, кто обращался за помощью к экстрасенсам, чаще всего были довольно грустными людьми без почвы под ногами, ищущими спасения от своих горестей, и я давал им надежду, хвалил их и старался найти для них утешение. Как я выяснил, некоторые мои коллеги, то есть другие шарлатаны, говорили поначалу, что их ждет плохое будущее, и муж уйдет к другой, и денег ждать не стоит, и полоса неудач так и будет тянуться, если они не поработают с ними как можно скорее. Я же с самого начала пытался дать понять, что все будет хорошо, и сами они — довольно неплохие ребята.

Шура расплылась в смущенной улыбке, обнажив дыры между редкими верхними зубами, и махнула рукой, мол, давай дальше, а то глупости про нее говорю.

— С вашей стороны все готово для примирения, тут вопрос в вашей сестре. С вероятностью, причем довольно большой, вы наладите с ней отношения. Но следовало бы почистить ее энергетические каналы, чтобы она смогла преодолеть свою гордость и завистливую злость и стать готовой не только принять ваши извинения, но и сделать первый шаг вам навстречу. Мне было бы проще работать, если бы вы в следующий раз принесли ее фотографию.

Шура задумалась, наверное, она не предполагала, что будет следующий раз. Она наморщилась, лицо сбилось морщинками, и от этого она стала казаться совсем старой. Потом она махнула рукой.

— Фотографии есть только двадцатилетней давности, может, хоть такие подойдут?

— Тут есть различия, хотя и подойдут любые. Можно принести даже детскую фотографию, там я просмотрю практически чистое ее энергетическое поле, без наносного. Чтобы увидеть энергетику внешних факторов, нужны как можно более новые фотографии. Но мы попробуем поработать с ее изначальным потенциалом.

В этот момент раздался звонок в дверь. И с Аней, и с моими бедными клиентами обычно мы созванивались перед встречей, поэтому это могло означать либо что-то нехорошее, либо что это приехал Боря, он был любителем свалиться как снег на голову без предупреждения. Я извинился перед Шурой и пошел к двери. В глазке на лестничной клетке маячил Ваня.

— Я удивлен. Привет, Ваня, что-то случилось?

Он быстро пожал мне руку и попытался пройти в дом, но я не слишком-то был радушным хозяином и сделал вид, что не вижу его намерений.

— Привет, у меня такая проблема жестяная, а ты же у нас волшебник, да, я подумал, что только к тебе могу обратиться с ней. Короче, хочу, чтобы ты мне погадал, то есть не совсем, но я не знаю, как это называется правильно. Узнал у тетки Дятла, сколько ты тут берешь бабла за эту штуку, вот, принес, наглеть не буду, что типа давай за так, как брательнику своего лучшего друга. Не-не, я при бабках, такое случилось, что озвездинеть, все отдам вообще, чтобы решить ситуацию. Ну чего, надевай свою волшебную шляпу или что там у тебя, четки, мантры, свечи, вода заряженная, и гадай давай.

— У меня сейчас посетительница. Зайди чуть попозже.

— Не-не-не, я тут подожду тогда.

— Полчаса прогуляйся, у меня считай тут врачебная тайна, я не хочу, чтобы кто-то слышал проблемы моих клиентов.

— Да ты чего? Там видел, какой холод?! То есть чувствовал? Я там себе вся яйца отморожу, не будь уродом, я посижу в другой комнате. Смотри, какие руки холодные, у меня видать обморожение вообще будет третьей степени.

Ваня приложил к моей щеке свою руку с действительно холодными пальцами. Я не был уверен, что смогу на сеансе задурить ему голову достаточно хорошо, и не мог поручиться, что он действительно за этим пришел, но его живость пробудила во мне хотя бы какой-то интерес. Ваня вызывал в моей душе отклик, не позитивный, но все-таки это было что-то для серого Зарницкого.

— Ладно, проходи. Поставь себе на кухне чайник, попей с медом чай, если найдешь его, и сиди там.

Он тут же оказался у меня в квартире, занеся на своих совершенно не зимних кроссовках сугробик снега. С его куртки, которую он без моего одобрения повесил поверх моей, тут же потекла стаявшая вода. Чистюлей я не был, но для меня это воспринималось как вторжение в мой дом. Ваня оказался на кухне, и еще до того, как я успел дойти обратно до комнаты, он окрикнул меня.

— У тебя в морозилке пельмехи есть, я сварю, можно? А тебе сварить? А гостю твоему? То есть гостессе, если так можно сказать, судя по пальто.

— Угощайся.

— Спасибо вообще, Гриш!

Я вернулся к Шуре. Она выглядела немного обеспокоенной, ей тоже не нравилось присутствие Вани в квартире.

— Не переживайте, он нам не помешает, я закрою дверь. Так на чем мы остановились? Да, на фотографиях вашей сестры. У вас есть ее фото в детстве?

— Точно есть, вот самая малая, где ей года три, она сидит у меня на руках в вязаном комбинезоне. Ничего же страшного, что со мной? Есть и где одна, но там постарше будет.

— С вами будет даже лучше. Заодно и на вашу изначальную энергетику посмотрю.

Шура поссорилась со своей сестрой около десяти лет назад, когда они не смогли решить, к кому переедет их престарелая мать. Та жила в другом городе, и с тех пор они даже не написали друг другу ни одного письма. Шура долго держалась, но в последнее время стала вспоминать о ней все чаще и намеревалась помириться, но не знала, получится ли у нее. Я собирался на следующем сеансе убедить Шуру написать ей письмо, чтобы та прислала ей новые фотографии. Это было частью моего колдовства, и, может быть, это бы стало действенным шагом для их примирения.

— А можно я пойду в комнату с телеком, пока вода греется? — закричал Ванечка прямо с кухни, а потом я услышал его шаги и дверь в комнату распахнулась.

— У тебя же во второй комнате есть телек? О, здравствуйте, баба Шур.

— Здравствуй. Думаю, я уже потихоньку буду собираться.

— Да не-не-не, вы чего, я вам мешаться не буду. Я сейчас пойду киноху какую-нибудь посмотрю, если идет. Если не идет, то там сериал, новости или вообще какую-то передачу.

Мне думалось, что Ваня будет перечислять все, что можно увидеть по телевизору, но он резко оборвал себя, ему стало скучно и он скрылся за дверью. Я услышал, как включился телевизор в моей спальне, после смерти бабы Таси я действительно перенес его в свою комнату.

— Подождите. У меня к вам будет задание. Перед сном зажгите свечу, очертив вокруг нее круг из соли, и, уже лежа в кровати, постарайтесь припомнить какие-то хорошие воспоминания о своей сестре так, чтобы они были общими для вас. Представляйте ее в этот момент, и как бы пробуйте почувствовать, как вы пробиваете воспоминаниями ее огороженную от вас ауру. Представляйте, как вы проходите через стену, разрушаете ее или, наоборот, просачиваетесь через клеточки. Это может не возыметь должного эффекта сразу, но легкую вибрацию в ее энергетике такой ритуал вызовет при любых раскладах.

Шура задумчиво посмотрела на меня, наткнулась взглядом на мои родинки на щеке, она сомневалась, что мои слова имеют смысл.

— Хороший ты человек, Гриша.

В соседней комнате что-то упало, судя по звукам, я предположил, что моя настольная лампа. Ваня заматерился, а потом закричал еще громче:

— Извините! Все нормально вообще!

Он даже не предполагал, что мы не обратим на его шум внимания, считал себя участником нашей сцены.

— Давайте попробуем с вами сейчас здесь, а вечером вы подойдете к этому еще более подготовленной. Расскажите мне что-то про вас с Ниной, постарайтесь вспомнить хорошее.

— Да я как-то и не знаю, что рассказать…

— Что угодно, любое воспоминание, которое вызывает в вас положительный отклик. Даже самое незначительное, и даже если вам покажется, что я не пойму, что в нем хорошего.

— Да правда как-то не знаю. Но хорошо, сейчас. Однажды родители достали нам обеим новые туфли.

— Это были красивые туфли?

— Очень. У меня были коричневые, то есть такой вот насыщенный цвет, будто даже немного бордовый, с пряжкой, а у нее белые с застежкой. У обеих на каблуках.

— Радовались подарку?

— Конечно, сразу их напялили, хотя мама говорила их приберечь. Мне тогда было лет восемнадцать, а Нине соответственно около шестнадцати, и я в то время крутила в голове мысль, что у меня такой красоты в ее возрасте не было. Но знаешь, хоть я и вредничала, когда все это думала, это не было действительно зло. Мы пошли с ней в этих туфлях гулять, и нам казалось, что все на нас смотрят, на то, какие мы молодые и привлекательные. Мы обошли весь Зарницкий, и в тот момент наш маленький город показался нам неприлично большим.

Шура снова смутилась и опустила взгляд, продолжив уже неотрывно смотря в пол.

— Нет, это не то чтобы нам какое-то откровение пришло, просто мы обе ужасно натерли ноги и ходить было тяжело. И я еще долго шла, делая вид, что все нормально, потому что я была старшей сестрой и не хотела показывать, что не умею носить свои красивые туфли. А Нина была так счастлива, что, мне кажется, действительно, пока не вытащила ногу и не заметила красный след, не обращала внимания на боль. И мы тогда обе с ней стащили с себя туфли и пошли босиком через полгорода к реке и долго-долго отмачивали ноги в холодной водичке.

Я хорошо представил двух красивых счастливых девушек в нашем дурацком городе, и даже Зарницкий вокруг них нарисовался передо мной в ярком солнечном свете. Это было одновременно хорошо и грустно — осознавать, что одна из этих вообразимых мною девочек стала беззубой Шурой, носившей истоптанные широкие сапоги на опухших ногах.

— Вы очень красиво рассказываете. А теперь попробуйте представить, что бы почувствовала Нина, если бы она сейчас тоже об этом вспомнила.

Шура махнула рукой, будто не верила, что ее сестру это может тронуть, а потом вдруг прослезилась.

— А на следующий день мы обе проснулись с больным горлом и скрывали это от мамы, пока у обеих не подскочила температура под сорок!

Шура, поливая свои слова слезами, стала рассказывать без остановки про свою сестру. Счастливые люди ко мне не приходили, поэтому я уже привык к чужим слезам. Я не успокаивал ее до конца, только говорил, какие это хорошие воспоминания и какое счастье, что они у нее были. Мне даже хотелось, чтобы она проплакалась, как следует.

Ванечка на какое-то время притих перед телевизором, но в конце концов ее плач не остался им незамеченным. Когда он открыл дверь в комнату, я думал, что мне придется его выгонять, потому что он скажет что-то необдуманное и неприятное и без того смущенной своих слез Шуре. Но вместо этого его лицо вдруг стало очень обеспокоенным, он подошел к ней и погладил по голове.

— Вышел снять свои пельмени, а тут слышу. Баба Шур, ну вы что? Чего случилось-то, что так капец расстроились? Гриша — дебил просто, если вас до слез довел. Ты чего ей сказал, а?

— Все нормально, мы с ней вспоминали прошлое.

— Ванька, отстань, тебя мне не хватало еще. Сентиментальная я стала. Пойду я все-таки домой. Спасибо тебе, Гриша, я позвоню тебе, если соберусь к тебе и найду фотографии.

Шура встала, протянула мне деньги и, вытерев глаза платком, который она вынула из рукава, пошла к выходу. Я одновременно разозлился на Ваню, но в то же время мне стало его самую малость жаль — и Шурой он воспринимался заранее предвзято, что его хотелось отослать подальше, хотя вроде бы он был действительно доброжелательным сейчас.

— Точно все нормас? Может, чего случилось все-таки?

Шура только отмахивалась от него, надевая пальто. Мы проводили ее до двери и оба вышли покурить на лестницу.

— Ну ты вообще, обидел бабульку ни с хера.

— Бабулькам свойственно вспоминать их молодость и лить слезы.

— Ну не знаю, ладно, поверю тебе на слово. Аж самому херовато стало.

Ванечка прижал руку к груди и стал с шумом вдыхать воздух, будто бы дышалось ему тяжело. Я подумал, что он сейчас потребует принести ему солутан, словно он мог быть у меня дома, но до этого этапа он еще не дошел. Ваня достал из кармана штанов ингалятор и впрыснул себе в горло. Запахло аптекой. Постепенно он стал дышать свободнее, пока снова не вошел в свой ритм. Спектакль закончился.

— Жутко ты болен.

—Жутко, капец как. Но сейчас вообще проблема не в этом. Все, короче, сейчас зайдем в дом, я тебе расскажу. Только ничего, что я в этот момент пельмени поем? Это ж никак не отразится на наших гаданиях-предсказаниях?

— Главное, чтобы ты в этот момент не думал о пельменях, в остальном все нормально будет.

Мы вошли в квартиру, Ванечка сразу кинулся накладывать пельмени. Он залил их майонезом и кетчупом так обильно, что это можно было бы назвать скорее супом из пельменей. Он начал говорить с набитым ртом, успевая жевать между частыми словами, но я кое-как его понимал.

— Вот, короче, слушай. У меня есть девушка, Рита зовут, то есть была, она меня киданула, а это оказалось звездец как больно. Я как бы думал, вот мы встречаемся и это типа круто, она еще красивая такая, прямо чикуля, правда, в очках, но я же не мелкий уже, чтобы думать, что она из-за этого какая-то дурилка. Ты, кстати, щуришься часто, я заметил, ты чего очки не одеваешь?

Ванечка заметил, а я нет. Но да, действительно, мне часто приходилось напрягаться для того, чтобы рассмотреть вдалеке то, что казалось раньше довольно близким. Мне понравилась идея, что, может быть, мне тоже придется ходить в очках.

— Потому что не знаю, какое у меня зрение.

— Херовое. Вот, но сейчас вообще не об этом речь. Хотя мне только черные очки нравятся, Боря обещал мне как-нибудь подогнать. А потом я переспал с Аленой, как бы она просто дала, понимаешь меня? То есть мы бухали, а она такая сама как бы вела себя так, что типа не против перепихона, и я типа тогда сразу к ней подкатил. Ну то есть, ладно, по чесноку, инициатива была скорее с моей стороны, да стопудово, а это уже после того, как я подкатил, то понял, что она не против.

— А Рита оказалась против?

— Во, да! Я как бы не хотел, чтобы она узнала про Алену, но Мамедова все растрепала ей, но ясен же пень, она была не на моей стороне, да и я и сам был не на своей стороне, так я плохо поступил. Я все отрицал вообще, но как бы оказалось без вариантов. Алена тоже все подтвердила, хотя я думал, что она с Ланским хочет затусить. В общем, никаких путей отступления, ну. Отступления-поступления, ха-ха. Во, и Рита меня бросила, это кошмар, ад кромешный теперь.

В скучном Зарницком, когда в моей жизни ничего не происходило, меня даже заинтриговали подростковые отношения Ванечки. Мне было странно его слушать, несмотря на то что мы с Борей и Надей по-страшному напивались в его возрасте и были несомненно плохими подростками, мне казались мы как-то человечнее. Мне хотелось верить, что так сложились обстоятельства, а не то, что это новая примета времени, потому что нас с Ванечкой разделяло не так много лет, мне хотелось быть с ним в одном поколении, я не дожил до того возраста, чтобы судить младших.

— Так будь с Аленой.

— Ты чего, поехал? Не, если бы я хотел, то я выдрал бы Алену снова, я теперь знаю к ней подход, да я только понял, что Риту люблю звездец как. У меня прямо боль такая на душе охрененная, как будто вообще сердце разорвалось и намоталось ошметками мне на кишки, так вот говняно себя чувствую.

— А я тебе чем могу помочь?

— Я тебе говорю, мне так ужасно без Риты, так я ужасно ее люблю, как я жить без нее буду, а? Она вообще все для меня, еле протрезвел, чтобы прийти к тебе. Так чего, ты как экстрасенс можешь мне вернуть ее? Приворожить там, например, но тебе виднее вообще. Ну или, может, мою судьбу посмотреть, и вдруг короче мы и так с Ритой будем вместе, и типа не надо будет ничего делать. Не, не ничего! Я как бы понимаю, что она просто так нисхера не вернется, я готов, блин, в лепешку разбиться для этого, но короче без лишнего колдовства. Понял вообще меня?

Мне было сложно не улыбаться, пришлось приложить кулак к губам. Ваня же казался по-настоящему взволнованным.

— Вань, слушай, обычно, когда ко мне приходят с проблемами дел сердечных, то чаще всего просят, чтобы я помог вернуть мужа, ушедшего из семьи, отвадить его от любовницы или в целом повысить привлекательность женщины для мужчин. А ты хочешь, чтобы я приворожил обратно девочку, которой ты изменял и которую обидел, и она вполне справедливо тебя бросила?

— Да-да, понимаю, но я не могу вообще жить без нее.

— Не знаю, это уже похоже на черную магию, все-таки вещь нехорошая.

— На черную магию? Это жесть, конечно, чего-то не подумал об этом вообще. Или подожди, это вообще плохо?

— Хм, давай сначала посмотрим в целом на картину твоей судьбы, а потом уже будем думать об остальном. Давай руку.

Он протянул мне руку, на этот раз она оказалась очень теплой. С обратной стороны безымянного пальца у него была кустарная татуировка в виде крестика или буквы «х». Я вспомнил, как Боря рассказывал, что пару лет назад Ванечке кто-то набил ее иголкой и Наташа потом водила его сдавать анализы.

Иногда я говорил людям то, что они хотели бы услышать о себе, а потом ставил перед ними проблему, которую только я, великий колдун всего Зарницкого, мог решить. Но с Ванечкой мне не хотелось работать и пытаться тянуть из него деньги, потому что он был Бориным братом и мне не особенно было приятно связываться с плохим подростком в целом.

— Тебя ждет грандиозная судьба, ты создан для чего-то великого, — начал я. Он сразу заулыбался и даже замолк, пока я расписывал ему его геройскую жизнь. Ванечке хотелось быть избранным, великим, и я наплел ему с три короба про его потрясающую судьбу, в которой ему приходилось много бороться, но отовсюду он выходил победителем. Я пытался вести ему пропаганду, что для того чтобы вступить на его геройский путь, ему нужно было избавиться от зависимостей и войти на него чистым и освобожденным, но не был уверен, что он внял мне.

Ваня вышел от меня довольным, улыбчивым и даже забыл про свое разбитое сердце. Он заплатил мне, а вечером, когда я собирался пойти в магазин и купить еды нам с Аней, я обнаружил, что только это и плата от Шуры у меня и остались. Из моего дома пропали мои накопления и зарплата за месяц, и я понял, почему Ваня так рвался в мою комнату и затих там. Меня это не особенно расстроило, большую часть денег я собирался отправить в «Добрые сердца», но я делал это только из-за избытка средств. Когда у меня не оставалось денег, я мог и пропустить месяц.

Я думал поговорить об этом с Аней, но когда она пришла ко мне усталая, разочарованная и злая на своего деда, я подумал, что не найду у нее никакого отклика. Просто рассказал, что денег до конца месяца особенно не будет, она приняла это смиренно.

Все-таки с Ванечкой нужно было разобраться, не столько потому что я хотел вернуть свои деньги или боялся выставить себя терпилой, а потому, что с ним явно творилось что-то плохое. В очередной раз не найдя его дома, я пошел к его клубу. К заброшенному дому вела дорога из протоптанных подростками следов, но в этот раз никакого шума вокруг не доставалось. Конечно, вряд ли это была их единственная обитель, Ваня мог бегать по подворотням или даже быть, как хороший мальчик, у кого-то в гостях и не делать ничего преступного. Казалось, будто бы я пришел в дом в то время, когда хозяева отсутствовали, и мне захотелось посмотреть, как они живут. Я перешагнул через зияющую чернотой дыру на месте дверного прохода, наступил на бутылочные осколки, которые захрустели пронзительно громко среди безмолвного пустыря и практически не смог ничего рассмотреть в темноте. Только свет от луны и звезд едва освещал кусочки расписанных ругательствами стен вокруг окон.

Вдруг кто-то схватил меня за воротник пальто, и я увидел перед собой очертания профиля Ванечки. Одной рукой он держал меня, а в другой поблескивал ножик. Я испугался скорее от неожиданности, чем сверкающего лезвия, хотя я и не подумал, что это его шутка. Может быть, мне казалось, будто из-за того, что он младше меня и меньше ростом, несмотря на нож, я сумею его скрутить, а может, все это виделось мне не таким уж и важным. Взгляд у Вани был диковатым, он скалился мне как-то натужено.

— Ваня, опусти нож, — голос у меня оказался спокойным, даже дружелюбным, будто бы я просил у него дать мне прикурить, к примеру.

— А, Гриша, ты… Я просто подумал, что… — он толкнул меня в грудь, и мы оба от этого с ним пошатнулись, Ванечка сам будто бы не слишком хорошо держался на ногах. Он с секунду посмотрел на меня как-то растерянно, а потом вдруг со всех ног ломанулся к пустому оконному проему на другой стороне дома. Оказалось, не все так плохо было у него с моторикой, он перепрыгнул через окно, и, когда я неторопливо двинулся за ним следом, он уже скрывался среди заснеженного леса.

Я сел на выступ окна и закурил, пытаясь осознать произошедшее. Либо Ванечка поджидал тут дураков, решивших зайти в их обитель, для того чтобы, может, забрать их деньги, либо у него был с кем-то конфликт и он действительно хотел зарезать своего врага. Взгляд у Ванечки в этот момент на самом деле был пугающим, может быть, он вообще не понимал, что делает и зачем. Все заходило слишком далеко, и, наверное, даже я не смогу больше отмалчиваться и смотреть, как этот малолетний дурак себя губит.

Вдруг я услышал в темноте здания, как кто-то шмыгнул носом, возможно, даже всхлипывал от слез. Я приготовился к самому худшему, у Ванечки был нож, я не знал, что он здесь делал до этого, вдруг, охваченный наркотическими видениями, он прирезал кого-то. А если здесь оставались его друзья-отморозки, это могло оказаться приманкой и меня бы все-таки прикончили за жалкие бумажки в моем кошельке. Я сделал шаг в темноту и смог различить на полу у стены фигуру: кто-то сидел, спрятав голову в колени, и дрожал. Ничего опасного, но пугающе жутко. В темноте я не мог понять, кто это, но, видимо, это был один из друзей Вани.

— Эй, тебе плохо?

В ответ мне раздались приглушенные всхлипывания, судя по всему, это был мальчик. Я взял его за плечо, потряс, попробовал приподнять его голову, чтобы рассмотреть. Он протестующе задергался.

— Отстань! Свали отсюда по-хорошему, слышал? — сказал он сквозь слезы. Я снова закурил и поднес зажигалку к мальчику, чтобы рассмотреть его. Крови не виднелось, вроде бы он был целым, но я все равно жутко боялся, что ему плохо, вдруг у него передозировка или что еще может случиться с наркоманами? И он умирает прямо сейчас? Скорая сюда бы не проехала, но я бы смог дотащить его до дороги.

— Ты — Ланский, так же тебя зовут? То есть фамилия твоя. Тебе плохо? Ты не ранен? Я могу отвести тебя до больницы или домой.

— Нормально со мной все, отъебись!

На всякий случай я обошел все здание и просветил зажигалкой, поворошил ногой подозрительные кучи мусора. Вроде бы здесь больше никого не было. Я снова подошел к мальчику, он больше не всхлипывал, но его все еще потряхивало. Я подумал, может быть, он просто замерз, зима была холодной. Пожалуйста, вот бы он просто замерз, даже вот так я подумал. В этот момент я почувствовал себя таким никчемным, потому что мне самому стало ужасно страшно, что я сделаю что-то не так, промедлю или приму неверное решение и косвенно стану виновником в смерти этого мальчика. Может быть, все было не так уж плохо и он не мог умереть, но из-за своих неверных решений продлевать его мучения мне тоже не хотелось.

— Сейчас я тебя подниму, ты замерз, наверное, тебя нужно отвести в тепло.

— Отвали от меня, — он отмахнулся от меня рукой, но когда я стал его поднимать, мальчик не сопротивлялся. На ногах он стоял, и когда я повел его к выходу, он пошел за мной, пряча лицо в плечо. Выведя его на свет, я осмотрел его, казалось, что все-таки физических повреждений на нем не было.

— Сейчас я отведу тебя домой.

Он шел со мной, а я приобнимал его за плечи, поддерживал, потому что несмотря на то, что он не потерял способность ходить, это выходило у него все-таки не очень здорово.

— Я не хочу домой!

— Конечно, не хочешь, там же мама и папа, наверное, а ты вот в каком состоянии. Хорошо, не переживай, я отведу тебя к себе в квартиру, там ты согреешься, поешь, отоспишься, а свеженький утром уже пойдешь к родителям.

Мы с трудом преодолели заснеженное поле, я вел его по вытоптанной тропинке, а сам заметал ботинками снег рядом. Когда мы вышли на асфальт, дело пошло лучше. Я все пытался вспомнить, где я слышал его фамилию до того, как Ванечка его упоминал, и наконец в моей памяти всплыла Дина Даниловна, библиотекарша в Зарницком. Где она жила, я не знал, а библиотека уже должна была закрыться. Несколько раз я пытался выяснить у Ланского, где он живет, но он не признавался мне. Идти ко мне домой он вроде бы согласился, и это было уже хорошо.

Когда мы с трудом добрались до моего дома, я заставил его переодеть промокшие носки и брюки, дал ему свитер и налил теплого чая. Постепенно он перестал дрожать, но все еще ничего мне не рассказывал. Я посадил его на кухню и поставил перед ним тарелку с щами, приготовленными Аней, а сам скрылся в комнате. Там я позвонил соседке и выяснил у нее номер Дины Даниловны.

Когда я обрисовывал по телефону ситуацию с ее сыном, она не удивилась, только тяжело вздохнула. Через полчаса явился его отец со скорбным хмурым лицом, поблагодарил меня и забрал мальчика домой. Я ожидал скандала, но, может быть, они были мягкими родителями или просто не хотели выносить сор из избы, потому что Ланский-старший довольно нежно взял виноватого сына за плечо и повел домой.

Следующим я позвонил Боре и попросил его приехать. Он обещал быть завтра.

Мы встретились на улице и сразу забрались в его машину прятаться от холода. Боря сообщил мне, что приехал ненадолго, в дом заходить не хочет. В машине играла музыка, Цой пел про муравейник, который продолжает жить, Боре хотелось подпевать, но чтобы не портить разговор, он только мычал в такт песне. На зеркале болталась вонючая елочка, которая распыляла запах кокоса, Боря периодически стучал по ней пальцами, и мне казалось, что она танцует под музыку.

— Так что ты хотел сказать мне про Ваню? Я сейчас его в кино отправил вместе с его девчонкой, фильм какой-то интересный вышел, говорит. Тоже надо бы глянуть.

— С Ритой?

— Не, с Аленой, симпатяшка. Приколись, как странно, вроде бы маленький совсем недавно был, а вот с девчонками шуры-муры крутит.

— Ваня сидит на винте.

Боря громко рассмеялся, будто бы я сказал действительно хорошую шутку.

— Чего?

Я рассказал ему всю историю. Мне хотелось оправдать себя, подправить даты, будто бы я не знаю об этом уже столько месяцев, но я выдал ему все как есть. Может быть, имело значение, сколько времени Ваня употребляет наркотики. Боря замер, пока меня слушал, выключил музыку, и даже его елочка перестала колыхаться. Мне казалось, что я один на сцене, зал прислушивается ко мне, и, когда я закончу свое выступление, меня ждет освистывание, и люди поднимутся с места, чтобы покинуть мое шоу. Когда я закончил, в первые минуты я не получил никакой реакции, кроме появившейся головной боли и пятен перед глазами. Все потому, что, рассказывая, я засмотрелся на белый снег под окном, на его блеск, а это был частый триггер моим мигреням.

— Поехали к кинотеатру, может быть, он действительно там, — сказал Боря довольно спокойно и завел машину. — Это все потому, что я его разбаловал и много денег ему подкидывал с тех пор, как начал зарабатывать.

Мы двинулись по зимнему тихому вымершему и без того еле живому городу. Редкие прохожие не пропускали нас на дорогах, машин ездило не так много, чтобы их бояться. Даже голуби были непугаными, один сел прямо на шоссе перед нами, и Боря с силой ударил по рулю, чтобы просигналить ему.

— Тварь тупорылая! Нет, это он сам во всем виноват, школу уже скоро заканчивает, голова своя на плечах должна быть. Ладно бухать, каждый это делает, но не каждый догадается в шестнадцать наркотой колоться. Уж я-то знаю, чем это заканчивается, сука.

Весь город по диаметру можно было проехать за десять минут, поэтому мы вскоре оказались у кинотеатра. Боря выскочил из машины, хлопнул дверью и быстро пошел в сторону здания. Я тоже вышел покурить, хотя это можно было делать и в машине, но я нервничал, поэтому не мог усидеть на месте.

Они вышли из кинотеатра еще до того, как я успел докурить сигарету. Боря шел близко позади Вани, и когда они приблизились, я увидел, что тот выкручивает ему руку, хотя тот и не сопротивлялся идти с ним. Мне представилось, как он тыкает Ване в спину дулом пистолета, такое злое лицо было у Бори: со стиснутыми зубами и вздернутым подбородком.

— Да я не понимаю, чего ты начал, да все это херня, это вообще все не имеет никакого ко мне отношения! Я ж тебя люблю, ну чего ты! — запричитал Ванечка, когда Боря что-то тихо ему сказал.

— Борь, что ты собираешься делать? — спросил я, когда они подошли к машине.

— Отойди, мешаешь дверь открыть.

Как только я подвинулся, Боря затолкнул Ваню в машину, а тот по-прежнему был покладистым и не собирался сопротивляться.

Ваня посмотрел на меня сквозь стекло, я думал, что увижу в его взгляде злость или обиду, но он только кивнул мне, просто поприветствовал.

— Так что ты собираешься делать?

Боря проигнорировал меня, дошел до водительского сидения машины, снова хлопнул дверью и резко вдарил по газу, оставив меня стоять одного.

У меня снова появилось поганое ощущение, будто я все испортил, навредил Ванечке, хотя он сам и был причиной всех своих бед. Он украл у меня деньги, угрожал ножом и совал мне поддельные рецепты, но отчего-то мне все равно хотелось ему помочь. В Бориной семье были свои правила, я вообще, должно быть, плохо понимал семейные отношения, особенно между мужчинами. Боря выглядел злым и угрожающим, опасным, и я знал, что он занимается чем-то бандитским, но это не означало, что он собирается по-настоящему навредить своему младшему брату. Наверное, что бы он ни сделал, если бы это воспитало Ванечку и отвадило его от наркотиков, тому было бы только на пользу.

А Боря действительно кое-что сделал. От Наташи я узнал, что он забрал Ваню на неделю в Москву. Оттуда он вернулся со сломанной рукой и фонарем под глазом. Сестре он говорил, что Ваня подрался с кем-то на улице, но, несмотря на то, что это было похоже на правдивую историю про него, я был уверен, что это не так.

Я тянул деньги из людей, но физическое насилие я не принимал. Я даже задался ужасным вопросом, а что стало с моим с виду добрым другом, я знал о его криминальных делах, но так как я не понимал, чем он занимается конкретно, я мог держать свою совесть под контролем. Избиение брата я мог принять только в том случае, если это по итогам было для его же блага, хотя одна только формулировка меня вымораживала. Страх потерять одного из немногих близких людей не позволил мне рассориться с ним.

Первые месяцы, когда я видел Ванечку на улице, он казался мне каким-то поблекшим, успокоившимся, будто наш город забрал все соки и из него. Но к весне он снова ожил, повеселел, гонял по улицам с другими нехорошими подростками, но я больше не видел его замешанным ни в каких наркотических историях. Ко мне в аптеку он тоже больше не заходил. Со мной он здоровался с равнодушной небрежностью, все вроде бы стало на свои места.

Осенью Ванечка уехал учиться в колледж в Василевск и на несколько лет полностью исчез из моей жизни вместе со своими веселыми лекарствами.

Глава 16. Новый свет

Почти два года в моей жизни не происходило ничего особенно яркого. Я по-прежнему работал в аптеке, а в свое свободное время обманывал людей. Я успел погадать и снять порчу со всех в Зарницком, кто хотя бы на самую малость мог мне поверить. Мои экстрасенсорные владения расширялись, несколько раз ко мне приезжали из Василевска и других городов нашей области, пару раз обо мне написали в местной газете, а один раз меня побили сыновья женщины, из которой я вытянул больше половины зарплаты. Я отделался синяками и испугом, но этот случай ничему меня не научил, я продолжил заниматься тем, что делал, просто Марию Валерьевну больше не трогал. Иногда я сам давал объявления в газетах, рекламируя свои экстрасенсорные услуги, поэтому клиентов было так много. Денег у меня по-прежнему было чуть больше, чем требовалось для моего безрадостного образа жизни, излишки я переводил в фонд. Это помогало мне чувствовать хотя бы какую-то причастность к настоящему доброму миру, который, может быть, мне хотелось видеть, но в который я не верил.

Как-то я проходил диспансеризацию от нечего делать и все-таки выяснил, какое у меня зрение, теперь я носил очки, казалось, они делали меня солиднее.

Я по-прежнему спал и ел вместе с Аней, пару раз я ей изменил, познакомившись на местном пляже с загорающими пьяными девицами, но никаких угрызений совести я не испытал, так же, как и не почувствовал ничего к ним.

С Надей у нас больше не было даже случайных ночей, хотя мы по-прежнему виделись с ней и с Борей и наша дружба не становилась слабее, встречи не урежались, и они оба практически потеряли надежду вернуть меня к успешной жизни и заставить искать себя в чем-то более перспективном. Надя окончила институт, устроилась в московскую газету с желтыми новостями и была крайне ей недовольна, потому что писался там один мусор с провокационными заголовками, пошлыми фотографиями и лживыми текстами.

Димка женился, Наташа вышла замуж, и у обоих вот-вот должны были родиться дети. На одной из свадеб так я жутко напился, что лежал потом под капельницей, с другой ушел рано, как только почувствовал себя сытым.

Все чаще мне приходилось вместо платы заниматься натуральным обменом. Деньги снова кончались в стране, люди были слишком озабочены, где достать средства на еду, поэтому о порчах и приворотах думали все меньше. Одна тетка расплачивалась со мной курицей, другая соленьями, которые мне очень нравились, и я ждал с нетерпением новых сеансов. С Аллочкой я чувствовал себя вообще плантатором, она посадила семена на все заросшие грядки, пустующие без бабы Таси, полола там сорняки и приносила мне то, что взошло. Она тоже играла со мной в игру, искала новые способы получить бесплатные сеансы, и я ей уступал. С ней у меня установились довольно странные отношения: я стал главным человеком в ее жизни, Аллочка верила каждому моему слову, выполняла все, что я говорю, смотря на меня преданными глазами, и, казалось, считала меня практически мессией. Сначала мне было даже немного страшновато от полученной власти над ненужным мне человеком, затем я научился обращаться и с такими объемами. Власть портила меня, потому что чем больше человек попадал под мое влияние, тем меньше я чувствовал жалости, на ее место приходило отвращение.

Поздней весной — я даже запомнил, что это было двадцать пятое мая, потому что с грустью по идущему времени наблюдал за старшеклассниками-выпускниками с лентами на груди — ко мне должна была приехать женщина из Василевска. Она позвонила мне по телефону, и, как и многие другие, идущие ко мне впервые, казалась крайне неуверенной и смущенной. Мне подумалось, что голос у нее молодой, обычно мне было интереснее обманывать кого-то моего возраста, но особыми надеждами я себя не баловал. Она представилась Светланой и сказала, что ей нужно снять порчу, преследующую ее род Соловьевых. Перед встречей я наготовил амулетов, размышляя взять деньги и за них, и думал, стоит ли пытаться разводить человека из Василевска на повторные сеансы, или из-за дальности расстояния не нужно и пробовать.

За окном пели дети, празднующие окончание своей школьной жизни, голоса не казались пьяными, но все равно звучали очень плохо. По телевизору шел американский мультсериал, он был так красиво нарисован, что, оставив его без звука, я все равно периодически завораживался картинками на экране. Мне вспоминалась Арина, я думал, смотрит ли она там, за океаном, на ярких животных с человеческой мимикой, мне казалось, это было бы на нее похоже. Эти мысли не делали мне больно, я просто развлекался с ними, будто бы толкал языком во рту потерявшую вкус жвачку. Светлана уже опаздывала на десять минут, и я думал, что если она не придет, то на следующем мультфильме включу звук. А если будет идти фильм, то почитаю книгу. В этом не было никакой логики, но иногда я придумывал для самого себя нелепые правила, чтобы хотя бы создать видимость контроля над своим временем.

Входной звонок все-таки раздался, и когда я открыл дверь, передо мной на пороге стояла молодая девушка, высокая и светловолосая. Черты ее лица показались мне нежными и светлыми, будто обмакнутыми в молоко. Хотя уже потом, сидя в своей комнате и украдкой посматривая на нее, я рассмотрел, что контуры ее внешности, наоборот, кажутся грубоватыми: длинное рельефное лицо, выпирающие скулы, из-за которых нижняя половина будто проваливалась, большой лоб, губы и даже уши, будто у солдата-новобранца. Однако природа раскрасила ее мягко, светлые волосы казались будто водянистыми, словно если бы пшеница могла расти на дне чистой реки, кожа — кремовой не только по оттенку, но, мне думалось, что и на ощупь, длинные глаза с тяжелым верхним веком стушено блестели серым цветом, как пыльца мотыльков. Она была одета в голубую водолазку — мама такие называла макаронками — и потертые джинсы. Девушка не казалась накрашенной, одежда на ней была очень обычная, однако, несмотря на всю ее пастельность, Светлана мне почудилась ярким утренним лучом в моем окне.

— Здравствуйте. Извините, я позвонила в ту квартиру? Я ищу Григория Нещадимова.

Она, видимо, тоже была удивлена моей молодостью, мне часто говорили, что для своего дела я должен быть старше минимум раза в два.

— Я тоже ищу. Это я. Светлана? Я вас как раз ожидаю, проходите.

Вряд ли она поняла мою самоуничижительную шутку, потому что она даже не улыбнулась. Светлана осторожно зашла, осмотрелась, внимательно изучила каждый предмет вокруг нее, старалась незаметно заглянуть вглубь помещения. Мне хотелось соврать ей, будто в квартире есть еще мама или бабушка, чтобы она не боялась заходить в дом к незнакомцу, но это оказалось бы еще более пугающим, если бы она их не обнаружила. От тапочек Светлана отказалась, и с непонятным трепетом я отметил ее длинные тонкие ступни в прозрачных носках. В ней все было длинным — ступни, кисти, шея, лицо, и, конечно, ноги.

Мне подумалось, что стоило бы сразу предложить перейти на «ты», вряд ли кто-то из нас был сильно старше или младше другого, но я будто весь обомлел перед ней, путал мысли и не находил слов. Это было странное чувство, непонятно почему появившееся, и больше вызывало вопрос не почему оно возникло именно к ней и так сразу, а откуда оно нашлось во мне.

Она скромно села на стул, спрятав руки между колен, хотя к ее выбору было предоставлено и вполне удобное кресло. От чая она отказалась и продолжала украдкой рассматривать помещение, видимо, ей было скорее любопытно, чем она искала опасность. Мне самому стало интересно посмотреть на комнату ее глазами, она не представляла собой практически ничего необычного, все как у всех — обои в цветочек, обивка дивана в него же, пыльные застекленные серванты, тюлевые выцветшие занавески, никому не нужные статуэтки и вязаные салфеточки. На свои нечестные деньги я давно бы мог сделать ремонт, купить современную мебель и зажить в модной квартире, а не отдавать все излишки в раковый фонд. В этом не было большой морали, такой, которой бы я мог потрясать перед людьми, не занимающимися благотворительностью, просто меня обстановка особенно не волновала, а возможность сделать даже немного нечто хорошее втайне ото всех — хотя бы относительно радовала. И, конечно, мне было лень и у меня не имелось никаких оформленных желаний касательно оболочки вокруг себя. Единственное, что хотя бы выделялось из общей обстановки, — это скопление свечей, ароматических палочек, сушеных трав и мешочков-амулетиков на нитках. Светлана рассматривала и их, но с таким же любопытством она поглядывала на сервант, изучала его содержимое с ненужной мне посудой. Ею можно было бы сервировать стол на двенадцать человек, но вряд ли бы я ею воспользовался даже наполовину. Мне подумалось, что Светлана заметила сквозь мутноватое стекло початую бутылку водки, стоявшую среди бокалов, но предложить выпить я пока не решался.

— Так, ну мы начинаем? — спросила она неловко, будто бы боялась нарушить какой-то алгоритм.

— Да, давайте сначала обсудим ваши цели, какая вам нужна помощь? Что вы хотели бы узнать о себе? Я все же буду обращаться к тебе на «ты», так нам будет проще работать, все-таки речь пойдет скорее всего о довольно личных вещах.

— Значит, мне сразу рассказывать о проблеме? — она покосилась на уголок с амулетами и прочими волшебными принадлежностями, будто хотела, чтобы я создал должную атмосферу. Я внял ее молчаливому намеку, поджег свечи, расставил их словно в каком-то определенном порядке на столе, изображая, будто я что-то отмеряю, капнул в огонь ароматическое масло, в середину поставил металлическую мисочку, в которой поджег несколько засушенных листочков. Напоследок я разложил по столу магические камни. История у них была такая: когда еще при жизни мамы мы приезжали в Зарницкий, я, скучая на бабушкином садовом участке, собирал красивые камешки и складывал их в сарай. Как-то я наткнулся на них, камни и сейчас мне казались довольно занятными, но теперь я нашел им применение, правда менее функциональное, чем у бабы Таси: она все намеревалась ими отгородить клумбы.

— Вот мне кажется, что на мой род наложена порча по линии матери. Моя прабабушка Альбина родилась еще в дореволюционной России, у проститутки. Ее мать прижила ее от тогдашнего барина в Василевске, знаете… то есть, знаешь, наверное, заброшенное поместье Куропатовых? Прабабушка росла в борделе, проститутки ее изредка жалели и подкармливали. Иногда прабабушка, еще будучи совсем малышкой, гуляла по Василевску мимо поместья и порою видела барина, который игрался в саду с прекрасными детьми и женой, одетыми в аккуратные платьица с шелковыми бантами. Она ждала, что ее отец когда-нибудь увидит ее на улице и поймет, что эта девочка-замарашка — на самом деле его дочь. Прабабушка рассказывала, что у них были совершенно одинаковые глаза — голубые с едва заметной желтой каемочкой. Но этого не происходило, ей приходилось возвращаться в дыру, называемую ее домом, к пьяным проституткам, выпрашивать у них еду и подворовывать на городском рынке. Ей не стукнуло еще двенадцать, когда ей пришлось начать работу… Ей были отвратительны мужчины, в четыре-пять раз старше нее, их обрюзгшие тела и грязные желания, и с каждым новым клиентом она все больше ненавидела своего отца. Когда началась революция, ей, маленькой глупышке, какой все ее считали, один клиент рассказал, что он прячет у себя под полом барина с семьей. Она сдала их всех, и Куропатовых, и имя того, кто их скрывал. Как ты, может быть, слышал, барина повесили на старой липе в его дворе. Прабабушка потом говорила, что, может быть, ее мать все напридумывала, что ее биологический отец был дворянином, даже если он и похаживал по борделям, как уж тут определишь, от кого именно она залетела. А глаза… может быть, ей только казалось, что она видит эту заветную желтую каемку. Когда барина повесили, она была одной из тех, кто кидал в его тело, качающееся от ударов, камни.

Светлана кинула на меня быстрый нервный взгляд. Пока она говорила, она смотрела на стену за моей спиной, стеснялась, но в то же время выглядела вдохновленной, даже одухотворенной, будто бы рассказывала о каких-то святых вещах для себя. При всей ее замкнутости, которая бросалась в глаза с первого взгляда, она излагала историю красиво и с удовольствием, у меня складывалось ощущение, будто бы на стене за моей спиной она читает заранее написанный текст.

— И что было дальше с Альбиной?

— Она решила не возвращаться в бордель, да и мало кто остался там жив, когда в стране творились такие беспорядки. Она присоединилась к отряду партизан, долгое время Альбина скрывалась с ними по лесам. Там она родила, оказалось, что она была беременна двойней, на свет появились две девочки. Еды не хватало, крики детей могли раскрыть их местоположение, им приходилось много прятаться, поэтому как только у прабабушки начались схватки, она решила придушить ребенка. Но их оказалось двое, а она не успела подготовить себя к мысли, что ей придется взять на душу грех за двоих младенцев. Она не смогла также выбрать, кого же из них убить, ведь с двумя ртами на руках было бы еще тяжелее. Прабабушка оставила их обеих, и назвала их Анфиса и Лиза, как покойных дочерей барина, ее возможных сестер. Они оказались близняшками. Воспоминания о вороватом детстве еще жили в ней, поэтому она без запинки украла у своих в лагере немного еды и денег и сбежала с двумя новорожденными дочерьми. К тому времени градус народных волнений постепенно падал. Альбина все еще оставалась красоткой, поэтому, когда она снова оказалась в городе, на ней женился стареющий портной, потерявший жену во время революции и оставшийся вдвоем с сыном. Прабабушке по старой привычке было все равно, с кем лечь, поэтому она согласилась, у нее появился кров и еда для ее доченек, которых она полюбила за то время, что скрывалась с ними. Каждому на самом деле хочется кого-то любить, она сама никогда не была никому нужна, но смогла отыскать любовь в своем сердце, и ей понравилось это чувство, она впервые в жизни ощутила себя счастливой. Для нее будто бы не существовало ее загнивающего мужа-алкоголика, поэтому когда она родила ему ребенка, тоже девочку, Альбина ее не полюбила. Нет, у нее не появилась ненависть к ней, просто все ее сердце было отдано старшим дочерям, Гликерия — она назвала ее в честь учредительницы борделя, кормившей ее хлебом, — росла без маминого внимания. Это была моя бабушка.

— Какое необычное имя.

— Да, у меня у всех в семье были довольно необычные имена. Ну кроме моего. Это имя греческого происхождения, знаешь, некоторые имена по-разному читаются, например, как Цецарь и Кесарь. На самом деле маман в борделе звали Лукерья, но Альбина назвала дочь на греческий манер.

Я не подумал, что Светалана чокнутая, как большинство моих клиенток, я решил, что она — большая фантазерка.

— Так вот, Альбина старалась обеспечить своих дочерей всем: Анфиса играла на фортепиано, которое ей удалось выменять у соседей, спивающейся интеллигенции, за десять литров водки, а Лиза писала стихи. В своем кругу она была известной поэтессой, может быть, ты слышал про Елизавету Загробную. Сама же Альбина погибла, окончательно не состарившись, — от нейросифилиса. К концу жизни она сошла с ума и называла себя Царицей всея королевства Кровавой Луны. Да-да, именно «всея». Она била мою бабушку и говорила, что таким образом собирает с нее дань. У Гликерии до конца жизни оставались шрамы на спине от ее кулаков и не только. Муж Альбины, кстати, погиб как раз по вине этих соседей с фортепиано. Как-то они решили вернуть свой инструмент, а точнее потребовать у семейства еще водки, чтобы не возвращать, но и прабабушкин муж принимал на душу, поэтому его зарезали в пьяной драке. И вот Анфиса, Лиза и Гликерия остались жить со своим сводным братом Александром. Он любил Анфису и Лизу, и с юности моя бабушка была свидетельницей их любовных сцен на троих.

Я думал, что если мы сейчас только на молодости ее бабушки, то какая же судьба будет у самой Светланы. Мне нравилось, как она рассказывала, я любил вдохновение других людей, даже умел им напитываться, будто вампир, вкушал жизнь с чужой кровью.

— Потом как-то ночью, когда старшим сестрам уже было по двадцать лет, Александра забрали посреди ночи. Они долгое время не знали, куда его отвезли и за что, но потом Анфиса смогла оказаться в постели у человека из органов госбезопасности и выяснила, что его отправили в ГУЛАГ, в Хабаровский край. Бабушка не любила рассказывать, что именно тогда произошло, поэтому я знаю только отрывочно. Он был старше их и работал редактором в газете, и якобы он пропустил в печать статью с опечаткой, где вместо «приезд Сталина» было написано «припезд Сталина». Заметить эту ошибку было несложно, полетело множество заявлений, люди боялись не сообщить. Обе сестры отправились за ним. В товарном вагоне Анфису изнасиловали сбежавшие заключенные, которые тоже пробрались в этот поезд, в то время как Лиза пряталась под корытом, лежавшим там с другими сельскохозяйственными вещами. Она смотрела на сестру в щель в старом дереве и боялась дышать. Анфиса же смотрела на это корыто, она не видела Лизу, но знала, что она там. Через пару станций, когда урки спрыгнули с поезда, Лиза наконец вылезла и еще несколько часов обнимала бездыханное родное тело, точь-в-точь такое же, как у нее самой, только очень холодное. Ночью она сошла с поезда, оставив Анфису ехать дальше в сторону их любимого брата, дождалась следующего и встретила свою смерть под его оглушительно громкими колесами.

Мне подумалось, откуда ее бабушка Гликерия узнала о смерти своих сестер среди незнакомых людей, но мне не хотелось смущать Светлану. Она вскинула голову, задумалась о чем-то, и из-под воротника водолазки показалась родинка. Благодаря своим отметинам на лице к родинкам я относился с особенным трепетом и отвращением одновременно, и вот эти точки на ее шее меня сильно взволновали, будто бы я увидел ее сосок или ощутил тепло между ее бедер.

— А моя бабушка тем временем поступила в университет на факультет фармакологии. Сначала она горевала по сестрам, а потом поняла, что осталась совсем одна в большом глупом мире, но вместе с этим к ней пришло осознание, что она наконец полностью свободна от своей гниющей семьи.

— А друзья у нее были?

Я не мог понять ее Гликерию, потому что не чувствовал свободы от своей семьи, когда остался один. Наверное, мне нужно было прожить ее жизнь, чтобы ощутить подобное.

— Друзья? Да, конечно, они у нее имелись. В школе у нее было несколько подруг, а в институте появились и друзья. На последнем курсе у нее вырисовался жених, но свадьбу они так и не сыграли. Началась война, он отправился туда добровольцем, и через несколько недель его матери прислали похоронку. Гликерию послали работать на завод, где производили пули. У нее не выходило с этим смириться, в ее голове не укладывалось, как она начнет работать на производстве маленьких штучек, которые будут убивать людей. Безликая смерть. Она будет нажимать рычаги, писать номера, укладывать пули по упаковкам, а потом они окажутся у каких-то совершенно незнакомых людей, которые сделают выстрел и убьют каких-то других совершенно незнакомых людей. Ей понятнее было бы, если бы она сама стояла с автоматом и разряжала обойму, зная, кому она несет смерть. Скорее всего, она тоже бы не представляла, кем были эти убитые, но она хотя бы видела их, слышала бы их крики и знала, что творилось рядом, когда она лишала их жизни. Гликерия была верна своей стране, несмотря ни на что, она хотела защитить Родину, поэтому она пошла добровольцем в качестве санитарки. А вышла с войны разведчицей с гроздью орденов. Она видела множество смертей, но свое дело Гликерия выполняла исправно, будто бы сама была готова встретиться с ней в любой момент, ей казалось, словно бы она сама искала этой встречи. На войне она полюбила одного молодого сержанта, его звали Максим, всю беременность она скрывала живот под формой. Однажды Гликерия с ним шли через минное поле, и когда их товарищ перед ними подорвался, Максим защитил ее, ему оторвало ногу, но она смогла остановить кровотечение. На своих плечах она дотащила его до медицинского пункта, он выжил, но у нее от нагрузки начались схватки. Моя бабушка родила девочку и назвала ее Юстиния. Как ты понимаешь, это была моя мама. Первые месяцы она очень боялась, что девочка замерзнет вместе с ней в холодных лесах, вспоминала историю своей матери, которая хотела убить своих первых дочерей, и думала, что если поймет, что Юстиния погибает, то ей придется это сделать. Но кое-как ее удалось отправить в город вместе с Максимом, он позаботился о ребенке и встретил свою любимую на параде.

Мне казалось, что Светлане хотелось больше рассказать про фронтовые приключения своей Гликерии, но она постеснялась. Я должен был готов спрашивать сам, но в то же время я боялся нарушить целостность ее рассказа.

— Они будто бы счастливо прожили несколько лет, но на самом деле они оба не могли быть по-настоящему счастливыми после того, что видели. Гликерия начала спиваться. Максим стал изменять ей, и когда она узнала, что ее безногий муж, которого она тащила на спине несколько километров, так поступил с ней, она в состоянии аффекта зарезала его кухонным ножом. Гликерию посадили, а мою маму отдали в детдом.

Светлана вдруг замолкла, будто бы это был конец истории. Я надеялся, что она расскажет и о себе, должно быть, у нее была интересная профессия или она пережила тяжкие злоключения судьбы, по крайней мере, в рассказе.

— И что было дальше с Юстинией?

— Это долгая история. Суть в том, что когда моя бабушка вышла из тюрьмы, она нашла ее и рассказала о жизни ее семьи.

— Но подожди, довольно долгой историей был и рассказ об Альбине, но мне было интересно послушать. Тем более мне важно узнать побольше о твоей семейной истории, чтобы лучше понять суть проклятия.

— Правда интересно? В общем, суть в том, что Гликерия в конце жизни сильно болела и сейчас уже несколько лет она числится пропавшей. Однажды она пошла в лес за малиной и не вернулась. Мы думаем, что бабушка поступила как кошка, оставившая людей и ушедшая умереть в одиночестве. В общем, мне кажется, что на моем роду по линии матери наведена порча. Моя прабабушка была безродной проституткой, голодала, пряталась по лесам, а в конце жизни сошла с ума и скончалась от сифилиса, моего прадеда убили за водку, брат моей бабушки погиб в лагере, ее сестры обе трагически умерли по пути к нему, дед потерял ногу на минном поле и его убила собственная жена, бабку в детстве никто не любил, она пережила войну и попала в тюрьму. Мама вот росла в детском доме.

Мне казалось, что ей очень хочется рассказать про свою мать, но в то же время ей что-то мешало. Может быть, если бы я надавил, она бы сдалась, но пока я не понимал, к чему такая таинственность.

— А что насчет тебя самой? Ты жила счастливо? Чем занимаешься, с кем живешь?

— А, ну со мной самой пока ничего не случилось, просто я постоянно нахожусь в страхе, что когда-нибудь порча коснётся и меня. А сама я живу еще с родителями, иногда к нам заезжает моя старшая сестра. Работаю я бухгалтером.

— Муж?

— Нет, я не замужем.

— Гражданский муж? Парень?

— Ну кое-кто есть.

— Насколько у вас все серьезно?

Светлана посмотрела на меня с подозрением.

— Понимаешь, я еще недостаточно исследовал твою ауру, но есть вероятность, что твое проклятие так или иначе связано с мужчинами. Во-первых, тот барин Куропатов мог знать, что его сдала Альбина и наслать порчу на весь ее род еще при жизни. Среди дворян было популярно легкое увлечение мистикой, он мог когда-либо разговаривать с черной знахаркой, и она его обучила каким-то азам. Плюс он знал мать Альбины, то есть это уже два человека из семьи, образуется связь на долгие поколения, поэтому проклятие могло тянуться через годы, в том числе подступать к тебе. Если же он не знал, кто именно это сделал, мы с тобой предусматриваем и такой вариант, что его дух, отделившийся от тела, мог наблюдать за ней и увидеть, кто первый кинул в него камень, а проклятия почивших имеют длительную протяженность. Это могло обернуться как порчей на весь род, так и проклятием конкретно для женщин, мужчины здесь выполняли роль орудия и сами могли страдать в ходе происходящего. Сама твоя прабабка заразилась болезнью в ходе сексуального взаимодействия с мужчинами, сводный брат увел за собой в могилу сестер твоей бабки, сама она села из-за ревности к своему мужу. Поэтому мне важно знать, какие отношения связывают тебя с мужчинами и есть ли у тебя уже кто-то, способный погнать твою судьбу под откос. Кстати сколько тебе лет?

Я слишком подробно ей все расписал, но, казалось, Светлана ничего не заподозрила. Наоборот, пока я говорил, она смотрела на меня с таким любопытством, близким к восхищению, будто бы я действительно творил магию.

Светлана оказалась на год младше меня, и у нее был парень, с которым она начала отношения только на прошлой неделе, но она не была уверена, что это может вылиться во что-то по-настоящему серьезное. Она говорила, что влюблена в него, но произносила это без должной уверенности и не так вдохновенно, как рассказывала истории. Быть влюбленной не означало любить, поэтому я не потерял надежду окончательно.

Потом я еще какое-то время ходил вокруг нее со свечами, борясь с желанием нагнуться к ней ближе и почувствовать запах ее волос. Еще я чертил углем символы на бумаге, рассказывая, какие предназначены для того, чтобы узнать, откуда берет начало проклятие, а какие, чтобы поставить защиту для нее самой. Мне удалось подержать ее за руку, когда я решил ей дать амулет от сглаза. Я водил ее ладонью над разложенными кульками на веревочках, говоря, что я почувствую вибрацию воздуха, когда ее рука окажется над нужным. На ее запястье виднелись венки, как ветвистые деревца с нераспустившимися почками ранней весной, а ее кожа была такого цвета, как если бы с этих деревец счистили кору и оставили нежную мокроватую древесину. Даже при таком невинном прикосновении сердце у меня билось часто, как у маленького зверька, и я молчал, боялся, что, если заговорю, голос предаст меня. В конце сеанса я сообщил ей, что снять полностью проклятие мне не удалось, но я поставил мощную защиту. Но я якобы был уверен, что это как-то связано со смертью: либо это проклятие усопшего, либо кто-то навел на нее порчу мертвой водой, собранной с обмывания тела. Для того чтобы определить это наверняка и чтобы я смог восстановить события, мне нужно было бы попасть вместе с ней к местам, связанным с ее прабабушкой.

— Скажем, к поместью Куропатовых в Василевске или на ее могилу, если ты вдруг знаешь, где она находится. На следующей неделе я как раз поеду в город.

Я чувствовал, что Светлана не верит в мой спектакль со свечами, как и в свои собственные слова насчет порчи. Поэтому я настаивал на новой встрече не ради денег, а чтобы еще раз увидеть ее. Тем не менее она смотрела на меня с интересом, и я вспомнил о двух подругах, которые тоже мне не верили, но пошли погадать, так как это казалось им забавным опытом. Я бы мог подумать, что Светлана приехала ко мне с такой же целью, но было странно, что она не хочет разделить это впечатление с кем-то и пришла одна.

— Я не уверена, что смогу отыскать ее могилу.

— Тогда пойдем к поместью. Оставь мне свой телефон, я тебе позвоню, когда соберусь в Василевск. Тем более я чувствую некоторую долю ответственности, у меня сердце останется неспокойным, если я буду знать о твоем проклятии и так и не завершу дело до конца.

Светлана оставила мне свой телефон, значит, она давала мне шанс, что все-таки согласится на прогулку со мной. Я вышел из дома вместе с ней, чтобы побыть еще пару минут рядом.

—Знаешь, колдунам тоже стоит ходить в магазин и стоять свою очередь за пельменями и хлебом, поэтому мне сейчас нужно успеть заскочить за продуктами до закрытия. Кстати, когда я просматривал твою ауру, не в обиду сказано, но мне чувствовалось, что работа с цифрами и бумагами — это не совсем твоя стезя. Это был твой выбор стать бухгалтером, или к этому привели какие-то жизненные обстоятельства?

Я не боялся ее обидеть, я был почти уверен, что к своей профессии она относится без лишней горделивости.

— Меня не особенно волнует моя работа, это не главное в моей жизни. Я отучилась на бухгалтера, но с тем же успехом я могла получить корочку слесаря или вообще без образования работать уборщицей. Это все неважно, у меня есть кое-что другое: я пишу книги.

— То есть ты писатель?

Ей явно понравилось, как я это спросил, несколько смутившись, она кивнула.

— Твои книги можно где-то купить? Никогда не разговаривал с писателем, мне бы было интересно почитать.

Сава сочинял пьесу, а Мазур действительно был писателем. И тот и другой постоянно пытались подсунуть мне свои тексты, поэтому я был уверен, что Светлана захочет показать мне свои работы.

— У меня еще нет изданных книг, хотя я и написала три романа. Пока ни одно издательство мне не ответило, и вот они пылятся на бумаге у меня.

— Ты кому-то показываешь свои тексты? Может быть, когда мы встретимся, чтобы я полностью смог снять проклятие, ты дашь почитать мне хотя бы отрывок? Понимаю, мы едва знакомы и ты обратилась ко мне совсем с другой проблемой, но мне так интересно. Знаешь, всегда мечтал прочитать книгу и поговорить с ее автором. О чем ты пишешь?

Щеки Светланы даже залились красным, я угадал, какие слова следовало подобрать, и если с моим колдовством я ошибся с ней, то в этом вопросе попал в нужную точку.

— Можно, конечно, я возьму свой лучший роман. А так я пишу в жанре ужасов. Мой любимый писатель — Стивен Кинг, и я вовсе не пытаюсь ему подражать, но он дает мне много вдохновения.

Я проводил Светлану до остановки и она немного рассказала мне о своем романе, вышло довольно сумбурно, я понял его плохо, но мне на самом деле захотелось его прочитать, чтобы через текст узнать ее саму.

За несколько лет в Зарницком единственным ярким пятном было происшествие с Ванечкой. Более меня ничего не волновало, не удивляло, я испытывал постоянную скуку, будто бы сидел на бесконечном уроке математики, прослушав к тому же объяснения правил. Сейчас во мне бурлила жизнь, словно в сердце открылся какой-то клапан и я обнаружил, что внутри я не пустой. Мне вдруг захотелось не только получить себе Светлану, а будто бы сразу и множество других вещей: я вдруг понял, что не хочу работать в аптеке, что собираюсь чего-то добиться в этой жизни, а на ужин мне хочется съесть фасоли и шоколадное печенье. Когда меня спрашивали про мою любимую вещь в какой-то категории, я всегда затруднялся с ответом, потому что не знал, что на самом деле мне нравится, а сейчас я слету понял, что моя любимая группа — это Агата Кристи, моя любимая книга — «Посторонний» Альбера Камю, мой любимый художник — Ян Вермеер, мой любимый цвет — белый. Я обернулся на свою жизнь и вовсе не подумал, что я пустил ее под откос, а спокойно отметил, что я всегда могу все исправить.

Неужели чтобы я смог почувствовать вкус жизни, мне нужно было снова любить? А я не сомневался, что Светлану я именно полюбил, гораздо больше, чем можно представить симпатию к человеку, которого ты знаешь всего час, из которого добрую часть времени вы врали друг другу. Сначала она казалась блеклой, почти серой, как маленький вымирающий город, но в ней жило вдохновение, настоящая магическая сила, яркость жизни. Даже когда я не прикоснулся к нему полной ладонью, а только разглядел, я будто пробудился от долгого сна. А если бы Светлана стала бы моей, я больше никогда не смог бы назвать себя несчастливым человеком. То, что ее волшебство прикрывала серая вуаль, делало ее только ближе ко мне, в энергии Нади, бьющей через край, я легко мог утонуть.

Мне хотелось что-то изменить в жизни, но я пока не понимал, что именно. Наверное, мне стоило найти более оплачиваемую работу, это было нелегко, я и так получал больше среднего гражданина, но я мог попробовать уйти в бизнес. Если для Светланы главным являлись вовсе не деньги, а мораль, то я мог бы найти себе работу достойнее, у меня оставались припрятаны еще несколько липовых дипломов. Если для того, чтобы она полюбила меня, мне пришлось бы выучить арабский язык или научиться танцевать фламенко, я тоже бы это сделал легко. Я сам над собой посмеивался из-за вывода, что в моей голове мне непременно предстояло что-то изменить в себе для того, чтобы меня полюбили, но наверняка это было так на самом деле, личностью я был весьма сомнительной.

За несколько дней я заполнил все документы, которые копились у меня уже не один месяц, ровно разложил все упаковки по витринам, прочитал несколько медицинских журналов, к которым уже терял интерес. На своих экстрасенсорных сеансах я был особенно разговорчивым, сообщал людям только хорошее и избавлял их от порч за один прием. Я думал позвонить Светлане, назначить встречу, но я боялся ошибиться и позвать ее слишком рано, тем не менее только мыслить о ней было таким счастьем, что я мог подождать.

Глава 17. Желтушка

Именно в этот счастливый период ожидания еще сильнейшего счастья ко мне на прием явились клиенты, которых я боялся больше всего, — больные тяжелыми соматическими заболеваниями. Психов, причем терминальных, ко мне записывалось полно, каждый второй был дуриком с патологией, видной невооруженным глазом, другие же раскручивались в разговоре. Бабулек с ноющей спиной или тетенек с больной головой я иногда «лечил», потому что считал, что медицина в их случае довольно бесполезна, всех остальных я старался отправить к врачу или по крайней мере не тратить их время и деньги на меня. Иногда я понимал, что дальше меня эти люди все равно никуда не пойдут, но я пытался расписать прелести медицины. Они уходили, пару часов на сердце у меня оставалось неспокойно, а потом я приходил к выводу, что каждый сам кузнец своего счастья. В этот раз я не мог оставить ситуацию, не убедившись, что все действительно нормально.

В тот вечер я шел от Ани, я помог отнести ей продукты, но не стал ее звать к себе после этого. Я собирался заканчивать отношения с ней и мог это сделать легко, даже не сильно обидев ее, но в тот день как-то к слову не пришлось. Хотя я и рассказал ей немного о Светлане в контексте того, что, мол, представляешь, ко мне приходила писательница. Наверное, если бы мы поговорили с Аней чуть дольше, я бы не выдержал и поделился бы с ней новым чувством, которое пробудило во мне тягу к жизни, но время у меня было ограничено: ко мне записалась на прием некая Раиса Степанова из деревни вблизи Зарницкого. Когда я подходил к дому, она уже ждала меня на скамейке.

Раиса была огромной женщиной, высокой, толстой, с такими крутыми бедрами, что вряд ли бы мне удалось сомкнуть вокруг них руки. К ее телу прилипало ситцевое платье в маленький цветочек, оно не смотрелось нежным, фиалки в его узоре не делали свою работу, а как-то будто бы по-русски устрашающе. Разношенные босоножки круто впивались в ее опухшие ступни, уже по-летнему загорелая кожа лоснилась от пота на солнце. С первого взгляда лицо виделось очень недружелюбным, но если всмотреться в него, то ощущение складывалось куда более жуткое — оно казалось будто бы вовсе не живым, маскообразным. Тем не менее мне сразу подумалось, что мне с ней будет легко, я смогу использовать свой любимый вариант беседы — перечисление не связанных между собой терминов. Раз она пришла ко мне, то значит, верила хотя бы отчасти в мои экстрасенсорные способности,

Я распознал ее по внешнему виду так — лицо, не обремененное интеллектом. Конечно, это могла быть не моя клиентка, но время подходило к нашей встрече, а жильцов своего дома я знал по крайней мере в лицо, поэтому я решил рискнуть и продемонстрировать свои экстрасенсорные способности. Я подошел к ней.

— Раиса Валентиновна? Я Григорий Нещадимов, мы с вами говорили по телефону.

Она смерила меня долгим взглядом, видимо, как и все другие подумала о моем возрасте, но ее лицо не отразило удивления.

— Дождались вас, вечер добрый. Леночка, иди сюда, дядя пришел! — крикнула она на весь двор. Дети во дворе казались константой, кто-то всегда катался на качелях и висел на турнике, поэтому я не сразу распознал, что на лавочке около песочницы сидит новая девочка. Ее жиденькие волосы были заплетены в два хвостика с яркими заколками, а одета она была в сиреневый сарафан, я как-то сразу понял, что в праздничный, для выхода в город. Леночка не среагировала тут же на крик матери, только когда та замахала руками, девочка поднялась с места и неторопливо пошла в нашу сторону. Ускорилась она, лишь подойдя совсем близко к нам, чтобы обойти меня и спрятаться за широкую мамину спину.

— Здравствуй, Лена, — излишне официально сказал я, с детьми у меня не получалось общаться. Маленькая головка выглянула из-за маминой спины и посмотрела на меня желтыми белками, какие должны были бы быть у Толика-Алкоголика.

— А, она все равно только бе-ме говорит, даже слово «мама» сказать не может.

А на вид девочке было около пяти лет, насколько я мог судить со своим небогатым опытом общения с детьми.

Когда мы оказались в тесном лифте, Раиса невольно прижималась ко мне, а девочка лишилась возможности прятаться за мать и смотрела на меня в упор своими желтушными белками, меня охватила паника. Как нельзя тесно я столкнулся со своими страхами лицом к лицу, и один из них казался неприятным и скрыто безумным, а другой — больным и безнадежным. Мне думалось, что я задохнусь в этом лифте, и даже мысли о Светлане не были глотком свежего воздуха в этот момент. Когда я попал в свою квартиру, меня немного отпустило, возможно, я воспринял все слишком серьезно, женщина могла оказаться нормальной, а желтые склеры девочки не были признаком тяжелой болезни, все-таки я не был великим диагностом.

Раиса уселась напротив меня в кресло, девочка залезла на подлокотник и принялась пощипывать мать за руку.

— Хочу ее вылечить, целителя искала, была у нас одна знахарка, да она только все хуже сделала. А потом в газете увидела твое объявление, сразу надежда появилась.

В газете-то не обманут. Мне подумалось, а вдруг это случай, где все настолько плохо, что наша встреча не до той степени жуткая, как мне показалось при первом впечатлении. Может быть, девочка неизлечимо больна и врачи просто ничего не могут сделать.

— И что говорят врачи?

Я кинул взгляд на девочку, думая, можно ли задавать такой вопрос при ребенке. Люди часто это делают: говорят так, будто бы их дети не знают русский язык и не понимают ни слова. Леночка не смотрела на меня, она была увлечена маминой рукой.

— Да они мне ее сразу испортили. Как родилась, так сразу забрали от меня, якобы химичить, отвезли в больницу, а там пиши пропало. А когда вернули мне, так она вяла была. Так говорят еще, что смотреть на нее надо, снова хотели забрать у меня оттуда и туда. Еще как-то Генка ее в больницу отвез, а она должна уже была балакать начать, а вернулась из больницы — глупая оказалась. Это потому что они алкашей не любят, а кто их проклятых любят, как отец Желтушки моей, царство ему небесное, заявился в больницу, так они мне потом говорили, что с печенью у Лены проблемы, чуть ли не менять ее надо будет.

— Прости, я не понял. Твоя дочь дважды лежала в больнице? Ей нужно туда еще? Какой у нее диагноз? — я сидел напряженно, говорил серьезно и никак не мог окончательно расслабиться, чтобы обаять ее и заставить себе верить. Хотя казалось, что пока упоминания в газете было достаточно. Раиса говорила путано, и я едва понимал смысл ее слов.

— Да второй раз недолежала, я из больницы-то ее забрала, как смогла, с гнидами этими, прости Господи, оставлять. Они мать мою угробили, не то что-то ей ввели будто, так она и померла там. Надо исправлять это, какой же матери то, если разве что не чертовой, хочется, чтобы дитя страдало. Желтушка моя вялая, как дохлая селедка, изо дня в день, спит, что не посмотри, так не только матери с хозяйством не помогает, так даже бегать-прыгать с детками не хочет. Еще с желудком у нее какие проблемы сделали, то тошнит, то поносит. Да и дура дурой она.

Я долго молчал, прежде чем, наконец, смог из себя выдавить:

— Сейчас я передам вам облагороженный лист черемухи, просушенный по правилам адвентиции. Мне нужно шатировать ее сущность для начала, ее инкарнат, так сказать, чтобы посмотреть, по каким каналам мы можем работать. Приложите лист на пятнадцать минут к ее спинке, напротив сердца, чтобы уголок смотрел на позвоночник, я не должен это видеть глазами, так что на это время я выйду из комнаты.

Я протянул ей листок, на всякий случай перепроверив, действительно ли я взял его из банки с ветками черемухи, в этом-то мне было ее не обмануть, и дождался, пока она суетливо приложит его к спине девочки. Моя просьба вызвала в ней тревогу, но в этом состоянии я мог изучить ее лучше

Сам я вышел на лестницу курить. Мне совершенно не хотелось тянуть с них деньги, я мог бы отправить их после сеанса, сказав, что я сделал все, что мог, чтобы снять с себя ответственность и не дурить голову матери больной девочки, не тратить их время и средства, которые должны были пойти на лечение. Но только ведь это не означало, что они это будут делать. Нужно было заставить их как-то отправиться их в больницу, лишь так я мог бы понять, что я хотя бы не навредил им. Вернувшись в квартиру, я посмотрел по картам область, где отмечена их деревня, увидел, что там находится недалеко речка, и решил придать этому месту волшебства. Когда я снова вошел в комнату, Раиса все еще держала лист черемухи у спины уже спящей девочки. Я забрал его, еще какое-то время нес никому из нас непонятную чушь, а потом сказал, что для того, чтобы целебные ритуалы смогли начать работать, мне нужно отправиться к ним в дом.

Раиса сразу смутилась.

— Да не потяну я, как-то, может быть… сегодня хоть чуть-чуть можно сделать добро ей.

— Недалеко от вашей деревни разливается река, она через соки земли дает мне колдовскую силу. Я знал, что вы приедете, думаете, почему я так быстро согласился вас принять, я поехал бы туда в любом случае. Денег не надо, считайте, что вы оказываете мне услугу, я благодарен скорее.

Я заплатил соседу, чтобы он на машине отвез нас до деревни. Раиса с тревогой и недоверием посматривала на его Жигули, я надеялся, что она боялась, что я буду требовать деньги, а не что она теряла доверие ко мне. В машине девочка с открытым ртом смотрела в окно и грязными ногтями чесала себе руки и коленки до красных полос. Мать периодически хватала ее, заставляла сидеть смирно, Леночка подчинялась на время, но, забыв о мамином наказе, снова начинала чесаться.

Дом у них оказался деревянным, сырым, захламленным до ужаса, и от этого выглядевший еще беднее. В углу комнаты стояли иконы, и я подумал, что можно было бы спросить у местного священника, как живет Раиса, но оказалось, что церковь они не посещают. Раиса жила одна с дочерью, в ходе разговора я выяснил, что с соседями она не общается, родственников в деревне у нее тоже нет, да и сама она ко всем вокруг была настроена плохо. Выписок из больницы у нее не оказалось, никаких рекомендаций тоже, и я так и не смог узнать, тяжело ли больна девочка. Единственное, что я знал наверняка, — желтые белки глаз — привет с того света, может быть, и не слишком настойчивый, но просто так он не появляется. Тем более, девочка действительно не говорила ни бе, ни ме, только мычала и хныкала.

Потом я ездил в Василевск в детскую больницу. Накануне я звонил Светлане, она отказалась со мной видеться, сославшись на дела. Голос у нее был сонный, поэтому я не потерял надежду, что, если бы я позвонил в более благоприятный момент, она бы могла согласиться. Моя вдохновенность Светланой пока имела только облагораживающее свойство, мне было бы легче решать проблему с Леночкой, если бы та встретилась со мной, но, получив отказ, я не ощутил большего упадка сил.

В больнице мне отказались сообщать диагноз девочки даже за деньги. Врач, которого я подловил, говорил, что не имеет право разглашать сведения и что вовсе не факт, что у них сохранились записи. Я рассказал ему все что знаю, опустив лишь тот момент, что Раиса привела ко мне дочь как к экстрасенсу. Он говорил, что девочке лучше лечь в больницу по направлению из поликлиники, но он сможет договориться, чтобы нас приняли и через приемное отделение. Что же касается согласия матери на лечение, то лучше бы мне заранее вызывать органы опеки.

Медлить было нельзя, мне казалось, что Леночка может погибнуть в любой момент и только я в целом мире буду в этом виноват, потому что единственный понимал, что нужно что-то делать. Я занял у Бори деньги, отчего-то мне не хотелось, чтобы он думал, что я могу заниматься хотя бы условно благородным делом, поэтому я соврал ему, что ко мне пьяному зашли в квартиру и вычистили все деньги, а к тому же у меня накопились долги за квартиру.

С опекой мне не хотелось связываться заранее. Я привык, что я верчу людей вокруг пальца и поэтому большинство из них оказываются глупее меня. Я боялся, что дело будет тянуться слишком долго для Лены, может быть, социальные работники окажутся на стороне матери, мои показания могли иметь меньший вес и я останусь единственным самым разумным, кто понимает, что девочке нужна помощь прямо сейчас. Тем более лишать ребенка матери было жутко, у меня теплилась надежда, что в больнице дело решится миром, мать поймет, как она ошибалась, и согласится лечить дочь.

Через несколько дней я снова поехал к ним в деревню, чтобы убедить Раису под каким-нибудь предлогом отвести ребенка в больницу. Когда я появился у них, Раиса копалась в огороде, а девочка спала неподалеку на расстеленном на земле полотенце. Они сразу отвели меня в свой грязный дом, и сначала мы колдовали. Чтобы вызывать меньше подозрений, в качестве платы я предложил забрать у них несколько банок соленых огурцов. Я опять нес ахинею и ходил вокруг ничего не понимающей испуганной девочки со свечами, матери это казалось достаточно внушительным. Я боялся дать Лене даже воду с сахаром, вдруг даже этого ей было нельзя, поэтому принес им в бутылке простую воду, сказав, что она взята из устья реки, дающей мне силу, и окурена целебными травами. Закончив первый акт спектакля, я сел за стол пить чай и долго хмурился, прежде чем заговорить.

— Понимаю, какое у тебя идет недоверие к врачам. У меня у самого мать погибла в больнице совсем молодой, когда ей было всего тридцать лет. Пережив это, я стал открывать в себе способности целителя, которые в дальнейшем смогла развить во мне бабка Зеленуха, может быть, ты про нее слышала. Но кое-какие, не побоюсь этого слова, технологии действительно могут помочь. Для комплексного лечения всего организма через энергию мне нужно узнать точное расположение полного костного скелета. У меня есть один знакомый, которому я когда-то вылечил заболевание кожи, работает в больнице на рентгене. Я бы мог его попросить быстро сделать нам снимки, чтобы сфотографировать кости, и тогда бы мы смогли закончить в следующую бездождливую ночь, когда луна будет идти на убыль.

— Это же облучение, а ты поди посмотри, какое у нее тело хилое.

— Сейчас можно сделать это и с помощью ультразвука, он никак не влияет на здоровье. Ты пойми, если у меня будет достаточно материала, то речь пойдет не только об очищении организма от повреждений, речь и о развитии у Лены слов. Я не из тех знахарок, которые только тянут деньги, для меня дело принципа действительно помочь, когда я сталкиваюсь с проблемой. Тем более она ребенок, а я уже разработал программу, при которой я смог бы исправить ее энергетику.

Раиса сомневалась, а значит, у меня был шанс ее уговорить. Я порядка получаса распинался перед ней, и она сдалась. Следовало собрать для девочки вещи, но я боялся, что это вызовет подозрение, мне нужно было обставить все так, будто бы мы съездим в больницу и этим же вечером вернемся обратно, поэтому я решил, что смогу купить нужные вещи для Лены, когда она уже окажется там. Стоило позаботиться об этом заранее, но мой план до сих пор выглядел не слишком надежным, дрожащим на ветру, поэтому я не успел продумать в нем все.

Когда мы оказались в приемном отделении, я отослал Раису в главный корпус, якобы встать в какую-то очередь, поручившись, что я сам посижу с Леной и проведу ее к своему приятелю. К нам вышел врач, но это оказалась женщина, а не тот парень, с которым я договорился накануне, я стал тыкать в нее фактами, которые я кое-как знал о болезни Лены, говорил об отказывающей печени и желтых белках. Они вызвали заведующего отделения, тот заместителя главного врача, я все-таки позвонил в социальную службу, и к тому же вернулась Раиса, которая очень быстро сообразила, что я не на ее стороне. Она начала скандалить, обвиняла меня во всем, обзывала врачей и рыдала. Выяснилось, что я познакомился с ними вовсе не в аптеке, как я все вокруг твердил, но процесс уже был запущен. Я совал всем подряд деньги, врачам, соцработникам, а когда подтянулась милиция, и я и их не обделил. Если бы ничего не вышло, я бы позвонил Наде, попробовал бы привлечь журналистов, но этого не потребовалось. Как оказалось потом, я мог бы и не давать всем подряд деньги, судьбой ребенка интересовался не один я, и, придя в больницу и начав кипиш, я разделил ее между совестями всех, хотя бы краешком задействованных в этой истории. Все говорили, что это не по правилам, что они не могут забрать ребенка без согласия матери, и если не она, то должно быть другое ответственное лицо, но в итоге решилось, что до решения суда в связи с опасностью для жизни девочки ее все-таки можно госпитализировать. Лену тут же все полюбили, они были куда ласковее, чем я, с ней. На самом деле я не мог сказать, что сама девочка в отрыве от истории хотя бы как-то запала мне в сердце. Конечно, мне было жалко ее, пока все вокруг скандалили, она сидело тихо с распахнутыми глазами, не засыпала, как делала это при всех наших встречах до этого, а когда ее уводили по больничным коридорам от матери, так громко разревелась, что я на мгновение подумал, что совершаю ошибку.

Решалось, забрать Раису в отделение полиции или вызвать психиатрическую помощь, кажется, все дело шло ко второму варианту, но я не дослушал, и, когда на меня перестали обращать внимание за более серьезными проблемами, тихо выскочил из больницы и пошел бродить по Василевску.

Особенно ни на что не надеясь, я набрел на телефонный автомат и набрал номер Светланы. Она ответила сразу, будто бы только и ждала моего звонка. Светлана согласилась встретиться со мной сегодня, и я почти был готов поверить, что кармическая справедливость существует — я вроде бы помог больной девочке и за это мне ниспослали встречу со Светланой. Если бы это было так, то в этот день она тоже должна была совершить нечто хорошее, если наша прогулка понравится ей, или нечто ужасное, если и она пройдет плохо. Если же Светлана использовалась высшими силами как инструмент для моей награды, то ни о какой справедливости в этом мире говорить нельзя было.

Например, перед смертью мамы я точно не успел сделать ничего плохого, разве что уж слишком отчаянно хотел велосипед и с точки зрения кармы я мог предположить только, что моя мама была использована как инструмент для чьей-то кары. Может быть, своей собственной, может, бабы Тасиной, а может, вообще какой-то из ее учениц, которая могла быть чрезмерно привязана к ней. И тогда причем здесь я и о какой справедливости можно было говорить? В общем, в награду высшей силы за хорошее свершение я так и не поверил, скорее осознал еще большую бессмысленность добрых поступков для человека, не верующего во всемогущественные силы. Надя говорила об эпохе рыночной экономики, выгоде и пользе, и даже с этой точки зрения все было не только бессмысленно, но еще и убыточно.

Мы встретились с ней на остановке около кладбища. Это было не самое лучшее место для прогулки с девушкой, в которую я был влюблен и питал большие надежды от этой прогулки. Возможно, оно было даже худшим, я кладбища боялся и раньше посещал мамину могилу лишь под палкой бабы Таси, ну а как не стало и ее, только из уважения к ней, потому что баба Тася не хотела бы, чтобы ее последнее пристанище выглядело безнадежно запущенным. Каждый раз я задавался вопросом, зачем нужно это уважение, мертвецы никогда не узнают о моем отношении к ним, но постепенно понял, что это было для меня самого, ради иллюзии, что если соблюдать какие-то правила наших почивших, то остается незримое ощущение их присутствия.

Когда я нашел нужную остановку, Светлана уже была на месте. Сгорбившись, она сидела на лавочке и читала книгу. Ее серовато-золотистые волосы были собраны в хвост, и я с каким-то странным для себя волнением подумал, что лучше смогу рассмотреть ее шею и уши. Если бы я шел на встречу с Надей, я бы непременно сказал бы, что в следующий раз я позову ее на свидание в дом престарелых или музей концлагеря, но я не понимал, как стоит шутить со Светланой, да и слово «свидание» я, как смущенный пятиклассник, не мог произнести. Это был экстрасенсорный сеанс.

Когда она увидела меня, она быстро убрала книгу в сумку и нервно встала, будто бы это она опоздала, а не я.

— Мне рассказали, где находится могила Альбины, но я, если честно, довольно плохо поняла. Можем немного поискать, и как тебе надоест…

— Я применю свою экстрасенсорные способности. Вызову духов мертвых, они покажут нам дорогу.

— Что?

— Если уже будет темно, то определю по соотношению звезд.

Светлана кинула на меня взгляд и едва заметно улыбнулась, будто не до конца уверенная, что я шучу: она не хотела меня обидеть и в то же время показаться слишком серьезной. Мое лицо не выдало моих намерений, хотя и я собирался ей признаться, что я, точно так же как и она, не верю в свои экстрасенсорные способности.

— Что насчет твоей книги?

— Да, я принесла распечатку нескольких первых глав. Там немного, но я буду очень рада, если почитаешь. Кстати, ты просил рассказать историю про мою мать же?

Она протянула мне внушительную папку, на которую смотрела с благоговением и ужасом.

— Ты готова рассказать про свою мать?

Мы шли по дорожкам мимо могил, периодически останавливались у особенно заросших участков, разглядывали облезлые памятники и кресты, которые порою было почти не разглядеть за бьющей из земли жизнью. Светлана все рассматривала очень внимательно, вглядывалась в имена, иногда беззвучно шевелила губами, читая их, и упорно делала вид, что ищет свою Альбину. Я не верил ей, и если она что-то и собиралась здесь найти, то не выдуманную могилу прабабушки.

Она долго и подробно рассказывала мне историю своей матери. По некоторым причинам я не могу ее передать. Но она тоже была жестокой и интересной, и мне думалось, что же в голове у Светланы, раз ей приходят такие мысли, но отчего-то мне не казалось, что нечто плохое. Когда она закончила, я похвалил ее истории, и Светлана вдруг растерялась, потеряла загадочный вид. Мы обошли большую часть кладбища к этому моменту и стояли около угловатого подъездно-голубого памятника, напоминавшего настольные весы из советского магазина.

— А на скамеечках можно сидеть? — с любопытством спросила Светлана.

— Вроде бы да, ты так невольно поминаешь человека. Но я предпочитаю держаться подальше от чужих мертвецов.

Мне и сейчас ужасно хотелось уйти подальше от могил, но желание быть со Светланой пересиливало.

— Если честно, я никогда не была на кладбище, — тихо сказала она, а потом вздернула голову и постаралась говорить более самоутвердительно, — Я пишу сцену в книге, где героиня приходит на могилу к своей матери, поэтому решила, что мне неплохо бы было самой посетить. А тут как раз ты звонишь.

— Да неважно, все равно я не верю, что можно связаться с душами мертвых.

—Что? Окей, хорошо. Теперь если совсем честно, то эти истории не связаны с моей семьей. Я сейчас пишу книгу про Юстинию, поэтому не хотела тебе рассказывать ее историю в первый раз, чтобы не перегореть идеей после рассказа. Но я уже начала писать, поэтому в этот раз могу поделиться. А истории ее мамы и бабушки тоже будут рассказываться, просто сама книга не про них. Вот. И я подумала, что было бы иронично, что я тут в своем лживом рассказе — дочь своей главной героини, хотя как бы по сути это она — моя дочь, а я — мать-автор.

— Значит, они все из твоей головы? Это здорово. То есть теоретически ты можешь мне рассказать историю и про своих детей, внуков?

— Могу, — серьезно сказала она, — Только тогда нужно для себя историю поинтереснее сочинить.

Мне пришла странная мысль, что если бы она придумала историю про меня, я бы безоговорочно ей следовал, как делал это с Ариной, когда она написала мне сказку об Америке, или поступил в институт, гонясь за Надей. Когда же автором становился я сам, из этого не выходило ничего ни путевого, ни вдохновляющего.

— Вот, и я придумала сцену, где Юстиния должна была пойти к экстрасенсу, но я совершенно не представляла, как все это происходит, поэтому и пришла к тебе. То есть сначала я нашла другое объявление, там некая Ада Чаровальница должна была меня принять, но она заболела гриппом. У меня просто женщина больше укладывается в образ. Но я подумала, что если я не сделаю это сейчас, то потом больше не решусь, вот и позвонила тебе. Ну и я правда думала, что ты будешь как бы более старым, выжившим из ума дедом. Извини.

— Из всех моих клиентов ты пришла с самой необычной целью. Это учитывая, что однажды ко мне приходила женщина, просившая помочь ей избавиться от сверчка в промежности. Прости, что разочаровал, я тоже люблю пофантазировать, так что сам в свое колдовство не верю. Но хочешь, я как-нибудь проведу перед тобой образцово-показательный сеанс, как будто бы ты приехала из администрации проверять школу и я опрашиваю на уроке только лучших учеников?

— Ой, спасибо, не надо, у меня немного поменялась идея, и я решила вырезать сцену с экстрасенсом, хорошо, что я ее еще не успела написать. Сейчас я, кстати, тоже пойду, нужно двигаться в сторону остановки.

Мне показалось, что, рассказав свою идею, Светлана полностью потеряла ко мне интерес и даже немного занервничала. Она перестала обращать внимание и на могилы и стала искать глазами выход, к которому мы уже подходили.

— Нам туда. Я провожу тебя до дома?

— Ни в коем случае! То есть тебе, наверное, до остановки автовокзала, а мне вообще на другой автобус. Тем более я там должна кое с кем встретиться. Кстати, а вон и мой автобус заворачивает!

Она махнула рукой в сторону дороги и сорвалась с места. Даже в очках я не мог разглядеть его номер, но поверил ей на слово, что это действительно ее. Я побежал вместе с ней, мне тоже хотелось запрыгнуть в ее автобус и проводить ее, несмотря на ее отказ, но я вовсе не планировал ее пугать. На остановке столпились люди, пытающиеся просочиться в транспорт, поэтому мы успели. Перед тем, как запрыгнуть на ступеньки, Светлана обернулась ко мне.

— Если ты все-таки захочешь почитать вот эти главы и у тебя появится, что сказать про них, ты же позвонишь мне? Я буду очень рада.

— Конечно, захочу! Конечно, позвоню!

Она снова улыбнулась, помахала мне рукой, и погрузилась в толпу. Я смотрел, как она неловко извинялась перед бабкой, которую она случайно обогнала, потом я уже видел только ее силуэт сквозь окно.

Решение о том, что делать дальше, пришло быстро, и оно показалось мне очевидным в данной ситуации. Я вышел на дорогу голосовать, вскоре передо мной остановилась машина, водитель которой знал, по какому маршруту едет ушедший одиннадцатый автобус, и он совершенно не удивился моему запросу. Вскоре мы догнали автобус, в котором ехала Светлана, и последовали за ним. Если бы так трагически совпало и Светлану бы, например, убили в этот вечер, у меня бы не было возможности отвертеться, да я бы и сел, потому что теперь мне казалось, что белый свет мне окончательно станет не мил без нее. Вместе со Светланой из автобуса вывалился пыхтящий заплывший алкоголик, но вряд ли он мог запутать водителя машины, чтобы он не понимал, за кем из них двоих я слежу.

Остановка оказалась мне до боли знакомой. Я осторожно вышел за ней, но Светлана выглядела слишком погруженной в свои мысли, чтобы заметить меня, и вскоре она проскользнула во двор к моему старому дому, где мы когда-то делили комнату с мамой. Она жила ровно в нем, только подъезд был соседним. Когда Светлана скрылась за дверью, сердце у меня стучало громко в груди, то ли только о мысли о ней, то ли от навалившихся воспоминаний.

Я не собирался следить за ней или преследовать больше, но мне хотелось знать улицы, которые ее окружали, асфальт, по которому она ходила, остановки, на которых она сидела. Оказалось, все это было мне знакомо уже очень давно.

Я постоял еще немного, покурил, всматриваясь в окна и пытаясь догадаться, за каким же из желтых квадратиков скрывается Светлана, и поехал домой.

Была бы у меня машина, я бы смог настойчивее и справедливее предложить ее проводить до дома и у меня оставалось бы еще больше времени для общения с ней. Тогда я решил, что, пожалуй, получу права.

Через несколько дней меня вызвал к себе следователь по поводу истории с Леной. Мне очень не хотелось говорить сотрудникам правоохранительных органов, чем я занимаюсь, и я даже размышлял, нельзя ли сослаться на то, что Раиса была чокнутой и придумала, будто бы я экстрасенс. С другой стороны, мне не хотелось выставлять ее безумнее, чем она есть, но это был спорный вопрос, что более ненормально: ходить лечить свою больную дочь к экстрасенсу или придумывать его. В итоге я в кои-то веки рассказал правду, все-таки испугавшись врать при даче показаний. Следователь смотрел на меня, как на ничтожество, но мне самому ничего не предъявили. Я поспрашивал у него, что там с Желтушкой Раисы, он мне рассказал очень мало, лишь заверил меня, что девочка в надежных руках. Вроде бы эта история закончилась хорошо, но я чувствовал себя все равно как-то плохо: то ли оттого, что я сделал условно правильное дело просто так, то ли из-за того, что все равно где-то ошибся и принял неверное решение. Отчего-то свое беспокойство мне не хотелось унять хорошими делами, наоборот, я стал тянуть еще больше денег из слабых умом людей, приходивших ко мне, даже из тех, кого я раньше бы пожалел и стал бы отказывать в сеансах или по крайней мере не настаивал на их продлении. Это выходило у меня не особенно легко, потому что страна все больше снова погружалась в нищету, но я все равно шел уверенным шагом вниз по лестнице морали.

Глава 18. Телешоу

Несколько месяцев я жил, переполненный энергии от чарующих мыслей о Светлане. Самым волшебным в этой истории было то, что я совершенно точно знал, что хочу быть с ней, и, несмотря на то, что я ожидал, что у нас могло ничего не сложиться, мое желание от этого не меркло. Вероятность несчастливого исхода была не так уж и мала, у Светланы кто-то был, да и она сама меня не слишком жаловала. Через неделю после той прогулки на кладбище я ей позвонил сказать, что я прочитал ее главы, и мы еще больше часа живо их обсуждали, она осмелела и расспрашивала меня о каждой детали ее книги, и я с радостью ее хвалил. Мне и правда нравилось, но больше я любил в ней вдохновение, с которым она обсуждала свое творчество. Потом еще я несколько раз ей звонил, звал гулять, она не соглашалась, ссылаясь на различные дела. Однажды она даже сказала, будто у нее умерла кошка, я очень расстроился вместе с ней, но при следующем моем звонке ей стало стыдно и она призналась, что ее кошка жива и она все придумала, просто ей было неохота выходить на улицу.

Через два месяца она наконец согласилась со мной увидеться, потому что распечатала еще несколько глав и я убедил ее, что жажду их почитать. Она предлагала встретиться в парке, я настаивал забрать ее после работы и отвезти в ресторан, она долго мялась и в итоге согласилась на обед в кафе. Там она снова говорила о своей книге и о ремесле в целом, практически не рассказывая о своей жизни и совершенно не интересуясь моей. Она обмолвилась, что хочет ввести в свой роман мистическую линию с птицами, я соврал ей, что неплохо разбираюсь в орнитологии и в следующем нашем телефонном разговоре припоминал все факты про птиц, которые смог осилить прочитать за неделю. Я все переключал ее внимание на свою птичку-зорьку, мне хотелось, чтобы Светлана выбрала ее и увековечила в книге. Ни обнять ее, ни признаться в любви я не мог, она держалась слишком отстраненно от меня. Руки я не опустил, а довольствовался тем, сколько жизненной силы она мне дала.

Например, я получил водительские права. Это было собственно все, чем я мог похвастаться, но если бы мне захотелось чего-то еще, я бы непременно бы это осилил. В аптеке я скучал, зато с клиентами я придумывал все новые способы обмана, а моя ложь казалась с одними искуснее, с другими безумнее. Например, перед одной женщиной я изображал, будто бы я передаю ей слова уже полвека как мертвой бабушки. В то же время я становился менее жалостливым, растрогать меня было все сложнее.

— Внучке откладывала на свадьбу, но такая бессонница по ночам гадкая, что, чую, возьму деньжат оттудова и приду еще.

— Гараж если удастся продать, тогда я снова к тебе, Гришенька.

— Нашла мужеву заначку, возьму оттуда немножко, пока он не знает, и все-таки закрепим то, что мы от любовницы его отвадили.

— Сын из Москвы деньги пришлет, тогда приду снова.

На все это я говорил, что буду ждать их на следующем сеансе. То есть если бы мне кто-то признался, что берет деньги, отложенные на жизненно необходимую операцию, я бы, конечно, остановился, но на меньшие драмы я был практически не согласен. Однажды я прочитал в газете, как сектанты заставляли людей переписывать на них свои квартиры, и я склонялся к мысли, что мог бы на это подписаться. С другой стороны, никто и не предлагал мне таких больших сумм, поэтому дилемма передо мной не стояла.

С Аней я все-таки закончил свои отношения, слабо напоминающие любовные. Я, конечно, понимал, что Светлану это не волнует, но так было нужно самому мне. Если бы мы с Аней и правда просто занимались любовью, то это бы мне не мешало, но у нас было подобие совместного быта, поэтому я не хотел чувствовать себя лжецом еще и в намерениях, касающихся Светланы. Аня немного обиделась:

— Если бы еще у тебя баба была, я бы поняла, а это что за детский утренник?

Потом она еще поныла про свою жизнь, что даже чокнутый провинциальный (а она-то кем была?) мальчик ее бросил и теперь некому просто-напросто достать для нее травы, настолько она никчемная и ненужная. Я объяснил ей, где можно это сделать без посредников в виде меня, мы еще поболтали и разошлись более-менее с миром.

По крайней мере, когда уже к концу осени Аня подошла ко мне на улице, я не был удивлен. Здороваться она тем не менее не стала, а сразу перешла к делу.

—Вчера вышла из буфета на перекур, и напротив меня остановилась иномарка с тонированными стеклами. Я думала, что к кому-то с завода, просто решили пройти через буфет, а оттуда вышел мужик и давай сразу ко мне направляться. В общем, он про тебя спрашивал.

— Так это, наверное, Боря Синюгин.

Аня закатила глаза и выругалась.

— Знаю я твоего Борьку, не он это. Ничего толком не спросил, просто поинтересовался, что ты за человек, где бываешь, чем занимаешься кроме работы и твоих штучек с ворожбой. Я им все давай отшучиваться, дуру из себя строить, поэтому они уехали неудовлетворенные, но не очень злые. Ты во что вляпался, Гриш?

— Пока не знаю, — честно ответил я.

— Так тебе стоит хорошенько подумать.

— Ничего себе, кажется, эти серьезные парни успели тебе преподать пару уроков, как вести переговоры.

— Я серьезно. Возьмись за голову и меня ни к чему приплетать не смей, первый и последний раз тебя прикрываю.

Аня ушла, разозлившись, а я и действительно не знал, кому я мог быть интересен. Я подумал о бандитах, прознавших про мое ремесло и решивших приобрести процент с моего колдовства. Мне казалось, это довольно мелко для них, но, как говорится, копейка рубль бережет, и, может быть, я не умел правильно рассуждать о бизнесе. Хуже было бы, конечно, если я вдруг когда-то обидел чью-то маму на сеансе, например, или летом трахнул чью-то сестру. Еще был вариант, что они хотели что-то нелегально скупить в аптеке, но тогда ведь с этим вопросом скорее следовало подойти к хозяину.

Я полвечера подумал над этой информацией, а потом махнул рукой и выкинул ее из головы. Надя как-то говорила, что она — мастер остросоциальных вопросов, Боря — мастер пьяных разборок, а я — мастер положить на все хер.

Когда же через несколько дней около аптеки остановился Мерседес, я сразу припомнил Анино предостережение. Отчего-то я знал, что это за мной, и мне казалось, что люди в машине тоже понимают, что я так рассудил. Я вышел на улицу и несколько секунд смотрел на иномарку и видел, как кто-то с пассажирского сиденья рядом с водителем смотрит на меня в ответ. Потом дверь открылась и наружу вышел рыжий прилизанный мужчина в костюме с золотым перстнем на пальце. В зубах он зажимал сигарету, и только по этому жесту я сразу определил, что в костюме он чувствует себя неуютно. Лицо у него было приятное, располагающее и только самую малость пугающее.

— Григорий? Правильно понял, не ошибся?

— Если Нещадимов, то верно, — ответил я и подумал об отсутствии инстинкта самосохранения у себя.

— Вадим Малофеев, будем знакомы, — он протянул мне руку и с радушием ее пожал, — Ну что, Гриш, есть время проехаться, поговорить?

Я подумал, интересно, насколько известен Боря в бандитских кругах и весомо ли знакомство с ним. Я знаю Борьку Синюгина, он — моя крыша, так что давайте расстанемся с миром. Или его называют не так его преступные товарищи? В детстве его кликали Синяк, я бы не удивился, если бы это прозвище пришло в голову и его новым друзьям.

— Ну я даже не знаю.

Вадим рассмеялся и как-то даже неловко почесал затылок, видимо, поняв мои опасения. Зубы у него были ровные и по-рекламному белые, с его приветливым лицом хотелось сказать — какая хорошая улыбка.

— Да чего ты, не кипишуй, то есть не переживай. Говорить нужно учиться правильно. У меня к тебе дело есть, доедем до кафе, обсудим, все же приятнее, чем на улице разговаривать. Ну так что?

Надя как-то рассказывала мне, что люди часто сами себе враги и подставляют себя, когда из-за неловкости не убираются из лифта, когда туда заходит подозрительный человек, а потом их находят изнасилованными и убитыми. Вот и я сейчас я не нашел, как отказать, поэтому пожал плечами и сел к нему на заднее сиденье машины. В общем-то, какая разница, проблем, даже с самым фатальным исходом, я не боялся. На водительском сидении примостился некрупный мужчина, вроде бы не особенно угрожающего вида, не обративший на меня внимание.

— Это Эдя, — представил мне его Вадим, больше ничего не пояснив. Эдя не повернулся ко мне.

В Зарницком был небольшой выбор кафе, точнее их имелось всего два, мы поехали в сторону того, которое находилось буквально через два дома от нас, можно было бы и дойти за минут пять. Сидения оказались кожаными, светлыми, хотя снаружи машина была черной и мрачной, мне пришел в голову гроб из темного дерева с белой обивкой.

— Ты прости, что так вышло и сорвали тебя без предупреждения, можно было бы созвониться, но как-то разговаривать лично приятнее, правильно?

— Смотря о чем разговор. С мамой, которая интересуется, когда приведешь в дом невесту, можно поговорить и по телефону, например.

Вадим засмеялся.

— Это точно, с мамой так точно.

Мы остановились около кафе, у которого не было названия, но славилось оно шашлыком и чебуреками. Когда мы сели за столик снаружи на пластмассовые красные стулья, мы это и заказали: Вадим — шашлык, а я — чебурек с мясом. Эдя с нами не вышел.

— Дело вот какое. Сам я бизнесмен, но я собираюсь со следующими выборами попасть в местную самоуправу Василевской области. Почва в принципе подготовлена хорошая, но я тут говорил с различными людьми и они дали мне такой совет, что неплохо бы запомниться чем-то именно народу. Да, хорошие дела — это, ясен пень, хорошо, всякая благотворительность, школы-фиговы, больницы, обустройство детских площадок, но это все людям не запоминается. Нужно что-то такое, чтобы обо мне говорили, пускай даже нехорошее, может, даже безумненькое. Ты прости сразу, если вдруг обидел.

— Я пока даже не понимаю, о чем речь, чтобы обижаться.

Нам принесли напитки, перед Вадимом поставили кофе в пластиковом стаканчике с ручкой, а передо мной — кружку светлого пива с эмблемой Оболони на стекле с гордыми золотыми грифонами.

— Ты пиво-то будешь? А то я заказал тебе, не поинтересовавшись твоим мнением. Может, чай, кофе?

— Не, пиво сойдет.

— Не, ну хорошо. Время у нас такое, кричащее, понимаешь? Народ нужно удивлять, сейчас все в новинку и нужно пихать людям китч, пока они им еще не пресытились. И вот какая мыслишка нам пришла в голову с ребятами: а почему бы мне не стать избранным спасителем России, например? Не, ты не смейся раньше времени, тебе по твоей профессии не положено. Было бы здорово, если бы какой-нибудь, прости Господи, колдун объявил меня единственной надеждой в наше нелегкое время. Конечно, было бы показушнее, чтобы это сделал какой-нибудь Кашпировский или Лонго, но работаем, с тем, что есть. Мы пробили информацию по Василевску и областным городам, и ты нам, Гриш, приглянулся больше всех. То есть бывают рыбки покрупнее, но с безумием тоже важно не переборщить. К тому же я как-то привык работать с ребятами помоложе в команде. Понимаешь, к чему я клоню?

Несмотря на то, что изначально я не ждал от нашей встречи ничего хорошего, то, что он, видимо, собирался мне предложить, мне неожиданно понравилось. Это ж сколько людей будут верить мне и сколько проклинать меня за наглый обман! Этого я и хотел с тех пор, как впервые познакомился с женьшенем.

— Понимаю, — ровным голосом сказал я. Отчего-то мне показалось, что лучше не высказывать свою излишнюю заинтересованность, чтобы ни в чем не прогадать. Когда я поднял чебурек с одноразовой тарелки, на ней осталось пятно масла, я с жадностью вцепился в него.

—Давай будем честными друг с другом, несмотря на то, что в твоей профессии главное дело — это обман. Ты не веришь во всю эту чепухню, которую заливаешь в уши людям, мы про тебя малость поспрашивали. Поэтому сказать, что надо, ты не постесняешься, как и выставить себя немного чокнутым. Я в этой истории буду делать вид, что я не при делах, как бы даже, может, посмеиваться над тобой придется, но ты-то получишь от нас неплохую плату, так что дураком чувствовать себя не будешь.

— Смотря какая цена вопроса.

— Вот это правильный подход, сейчас с тобой дойдем до этого. Люди тебя в твоем городе неплохо знают, это нам на руку, если пойдут вопросы, откуда ты такой замечательный взялся, то найдутся те, кто приходил к тебе. Кричать о моей избранности ты будешь по телеку, в газетах еще. Но до этого подготовим небольшую почву. Значит, есть у нас телеканал, где сидят хорошие ребята, мы тебя снимем в паре передач, где ты всячески лечишь мозги людям, чтобы хотя бы немного примелькался, а вот на третьей ты уже поговоришь обо мне. Как думаешь, хорошая идея?

Идея мне показалось отличной. Мы просидели еще несколько часов, обсуждая детали, все у Вадима было схвачено, а когда мы натыкались на какие-то загвоздки в плане, то он быстро находил решение, иногда прислушиваясь к моему мнению, иногда совершая кому-то звонки. Он всегда все спрашивал у меня, но в то же время мне казалось, что он все уже решил и его вопросы — не то чтобы вежливость, а скорее желание поставить меня в комфортные условия. Я и подумать об этом успел, только распрощавшись. Мы душевно разговаривали с Вадимом около часа, будто бы мы хорошие приятели и можем потерять весь вечер за пивом и болтовней, но в какой-то момент он посмотрел на часы, быстро, но тепло со мной распрощался, и, оплатив счет, уехал на своем Мерседесе с тонированными стеклами.

Вадим делал все быстро: наутро, пока я еще пытался ужиться с мыслью о том, что мне предстоит совершить, мне позвонили некая Марианна, представившаяся человеком от Вадима, и сказала, что уже едет ко мне обсудить детали моих выступлений на телевидении. Сюжеты казались простыми, в первом я должен был снимать порчу с людей, во втором — лечить. Мы договорились, чтобы я нашел парочку реальных своих клиентов, особенно доверявших мне, для которых бы это все не смотрелось игрой даже на камере, и пару актеров. Кроме нескольких преданных моей чуши женщин и Аллочки, я вспомнил об Ане и предложил ей сыграть то, как я снимаю с нее порчу. Она ответила, что если она появится на телеэкране, может быть, это снимет с нее по крайней мере венец безбрачия, поэтому согласилась. На следующий день, когда я показывал Марианне, что собираюсь говорить, она долго смеялась над моими связанными в одно предложение, но не имеющими смысла терминами и, несмотря на то, что она ожидала от меня больше магии, согласилась пропустить весь текст, ей показалось это интересным подходом.

Еще через несколько дней телевизионщики с местного канала приехали ко мне домой, где мы собирались снять половину сюжета сразу на две передачи, хотя они и должны были выходить с разницей в месяц, вторую же часть предстояло снимать в студии. Меня загримировали: казалось бы, ничего особенно в моей внешности не поменялось, но зато я чувствовал себя еще увереннее, потому что будто бы находился за скорлупой из пудры. Мои тетушки же, наоборот, вели себя неувереннее, молчали, опускали взгляд от глазка камер, мямлили и неестественно выпрямляли спину, будто бы над ними стояла мама, напоминающая о прямой осанке. Одной даже пришлось налить водку, и тогда она стала вести себя раскованнее. Аллочка же, наоборот, излишне много болтала и в какой-то момент расплакалась, переполненная благодарностью ко мне, что было нам на руку. Для съемок пришлось немного переделать обстановку моего дома, стол поставили к книжному шкафу, чтобы он попадал в кадр и придавал мне более разумный вид, к моим свечам, амулетам и травам положили пластмассовый череп и зачем-то Библию. Мой рабочий ванитас на столе теперь меня немного вдохновлял, и я оставил все на местах даже после ухода операторов.

В студии я чувствовал себя поначалу неуютно, свет слепил, операторы переругивались и забывали про меня, но потом я раскачался и мне даже понравилось быть словно бы на сцене перед зрителями.

— Фиксатив вашей семейной истории, вашей беды и вашей проклятости реполяризуется в эстамп фософнирующей аберрации… — говорил я, смотря честным взглядом в окошко камеры. После съемок, удивительно долгих для моего экранного времени, ко мне подошел один из операторов и попросил вылечить шишки на его суставах. Это было высшим призванием моего дела.

Первую передачу со мной показали в декабре, вторую — во время зимних праздников. После этого ко мне посыпались звонки по моим объявлениям в газете, моя клиентская база ощутимо расширилась, я стал отказываться от некоторых Зарницких клиентов, которые платили мне гроши, привыкнув к их расстроенным и растерянным лицам. Люди смотрели на меня на улице, каждый, с кем я разговаривал, сообщал, что либо сам видел меня по телевизору, либо кто-то из их знакомых, и я чувствовал себя настоящей звездой подмосковной Тмутаракани.

После первого шоу звонила Надя и десять минут смеялась в телефонную трубку, прежде чем смогла заговорить.

— Все, Гриш, это ты достиг дна. Скоро по первому каналу будешь объявлять себя экстрасенсом? Можно было бы обойтись меньшим размахом: написать на себе табличку «я — мудак и верчу дураков на своем херу».

А мне было приятно, что мою позицию можно было обозначить такой надписью. Но, конечно, помелькать в телевизоре было лучше.

В новогодние праздники мне позвонила Светлана, предложила встретиться, чтобы передать мне новые главы, если я, конечно, хочу. К идее быть со Светланой я не остывал, я периодически ей названивал, рассказывал про птиц и делился своими впечатлениями про ее книгу. Я знал, что мои комментарии — это повод ей позвонить, поэтому делал вид, что читаю очень медленно, чтобы хотя бы раз в неделю услышать ее голос. Я бы предложил ей встретиться и раньше, мои мысли о ней никуда не уходили, просто мои новые клиенты и съемки немного заняли время, которого обычно было у меня в избытке.

Мы встретились у усадьбы, для меня это стало уже знаковым местом, потому что я знал, что мы могли бы тут гулять, если бы не поехали тогда на кладбище, и в этот раз я прибыл на час раньше и к ее приходу был уже порядком замерзшим. На ней было огромное болоневое пальто, скрывающее огромную часть ее хрупкости, которую, однако, я мог бы увидеть и сквозь армейский тулуп. На голове у нее был вязаный белый берет, и благодаря ему ее глаза казались еще светлее. Чистый снег вокруг будто окружал ее светом.

Мы прогулялись по заметенным снегом дорожкам, обсуждая ее новые идеи, и забыли о красоте вокруг. А тем временем окна усадьбы раскрасил иней, на неработающем фонтане появились шапочки снега у римских героев, изображенных в его центре, а прудик скрывался за толстым слоем льда, порезанного коньками.

Светлана никогда не расспрашивала меня про свою жизнь, а тут вдруг сказала:

— Видела тебя по телевизору.

Даже такую творческую личность, по-своему презирающую массовую культуру, впечатлило, что она гуляет с человеком из телевизора. Я не стал ей рассказывать, почему Вадим это организовал, лишь сказал, что мне помог один мой друг выступить в нескольких передачах.

— Интересно. Расскажешь мне про съемки? Может быть, сделаю в романе сцену, где героиня участвует в телешоу.

Меня так поразило, что я тоже могу стать для Светланы источником вдохновения, что принялся рассказывать ей взахлеб обо всем. Она слушала меня внимательно, и в этот момент более чуткого собеседника к событиям моей жизни я не мог представить.

— А пойдем со мной в театр. Уверен, ты любишь театр. Или пойдем в кино? — перебил я сам себя, когда мы подходили к выходу с территории усадьбы.

— У меня совсем нет времени, мне вот уже пора домой, должна написать сегодня еще страницу текста, — Светлана сразу замкнулась, перестала смотреть на меня и мне показалось, что будто бы даже слушать.

— Ты мне так сильно нравишься, твои… — я хотел снова похвалить ее творчество, а потом по-настоящему признаться ей и попробовать пояснить, что она значит в моей жизни, но Светлана тут же перебила меня.

— У меня же есть парень, его зовут Женя, ты же знаешь. Ты, кстати, любишь Гарри Гаррисона?

Я любил Светлану, а не Гарри Гаррисона. Но после этого не вышедшего разговора я перечитал всего Гарри Гаррисона, хотя тогда не спросил в ответ у Светланы, любит ли она его. Пока я пытался вспомнить название его рассказа, который однажды прочитал в одном сборнике, подошел ее автобус и Светлана уехала. На этот раз я не стал следить за ней. Мне думалось, что она ведет себя все-таки странно, даже если она не хотела давать мне никакой надежды, то могла бы хотя бы поговорить со мной, а не вести себя так дико.

Но у меня были еще ее главы, поэтому я знал, что мы созвонимся еще и, скорее всего, увидимся. А за это время все могло измениться, по крайней мере, она, может быть, рассталась бы со своим Женей.

После новогодних праздников я снова снимался в передаче, на этот раз я должен был объявить Вадима спасением России. Речь мне помогала писать Марианна, но она давала мне большое поле для импровизации. На этот раз репортер якобы спрашивал меня, могу ли я как экстрасенс помочь многим людям сразу или я поддерживаю индивидуальный подход. Я отвечал, что, конечно же, могу.

— Естественно, нацеленная акцидация на одно биополе куда точнее отражает верификацию одной судьбы, этому меня учили в академии, и это логично, посмотрев с любой стороны. Для массового воздействия следует использовать геммы общественных структур, это тоже возможно, но тогда дестабилизация куда вероятнее. Для полноценной детализации обряда мне приходится сопоставлять идеограммы сильных личностей, обладающих энергией, которую они могут употреблять во спасение. Когда я просматривал ментальные поля, используя кристаллизацию образов, я обнаружил человека, чья лантерна имеет огромный купол, невообразимую энергию, и он уже стоит на пути того, чтобы вести эту энергию в праведное победное русло. Обычно я не называю имен, но в этот раз я чувствую, что должен сообщить об этом народу. Я говорю о Вадиме Малофееве, человеке, который уже используют свою ментализацию для человеческого блага, о том самом, который уже поспособствовал не только развитию детского спорта в Василевске, как вы знаете, должно быть, благодаря ему открыты несколько спортивных секций по всей области, а движение в детском возрасте помогает обнаружить новые дикие энергии, но и занялся обустройством больниц. Его потенциал остается в обструкции только последние месяцы, скоро он прорвет его каналы и Вадим Малофеев встанет на путь спасения всех и каждого. Благодаря нему всякий сможет поправить свое жилищное и ментальное благополучие, его энергии и добрых помыслов хватит на то, чтобы птерилии, помыслы и состояние каждого человека привести к улучшению. Я считаю, что он надежда не только нас с вами, но и всей нашей огромной страны, России. Такой человек, как я, сможет использовать микрочастички его энергетики, чтобы способствовать общественному благу…

Я говорил еще много, зная, что какие-то мои слова будут урезаны. Репортер смотрел на меня во все глаза, я видел, что на языке у него вертелся вопрос, понимаю ли я сам смысл своих слов, но он был здесь не для того, чтобы меня разоблачать, наоборот, не подтверждая моих слов, он делал вид, что мысленно соглашается. Марианна упустила одну вещь — случайные термины, которые я вставлял в свою речь, я условно выбирал по алфавиту. Но это была моя игра с самим с собой, и даже бы самый преданный фанат, такой, как, например, Аллочка, ни за что бы меня не раскусил. Легенда у меня была такая: будто бы я имею несколько образований и даже научную степень, поэтому мое колдовство основано не только на моем даре, но и на научных данных.

Вадим приехал под конец съемок и все сидел, посмеивался, но казалось, что не надо мной, а над всей ситуацией. Он постоянно отходил поговорить с кем-то по телефону, выглядел таким деловым, но ему было интересно посмотреть на процесс съемок, и он возвращался, довольный происходящим. Когда мы закончили, я подошел к нему.

— Ты красавец, конечно, есть в тебе это мошенническое обаяние. Честно тебе скажу, не знал бы тебя, подумал бы, что с головой у тебя полная беда, но слушать тебя — одно удовольствие. Ну что, поехали праздновать? Конечно, мы с тобой еще не знаем, как это в обществе аукнется, но мы же с тобой верим в лучшее, верно?

— Я привык к более пессимистичным взглядам, но с тобой действительно хочется верить в лучшее.

— Главное, чтобы избиратели были того же мнения. Ладно, выйди-ка перекури, потом в машину погружайся. Я сейчас с ребятами перетру и тоже подойду.

На улице уже стемнело: зима, поэтому такая темень стояла практически целые сутки, но сейчас мне казалось, что это была хорошая зима. Это время года редко вызывало у меня такие ощущения, слишком много моих личных трагедий пришлось на ее счет, но в этом году у меня появилась новая воодушевляющая любовь в сердце, несмотря на то, что Светлана была еще не со мной, и я шел к своему странному успеху. В машине сидел Эдя, который поглядывал на меня сквозь стекло, но я видел только его силуэт и сложно было понять, настроен ли он ко мне доброжелательно. Пепел с конца сигареты падал на чистый снег и будто бы омолаживал его. У самых древних старух волосы казались белоснежными, потерявшими весь свой пигмент с годами, а те же, кто не дошел до глубин возраста, имели пепельный оттенок. Людей на улице не было, зато появились редкие звезды на небе и много-много света от фонарей, вывесок и окон, Василевск был куда ярче моего сумрачного Зарницкого.

Вадим вышел, и мы поехали в ресторан.

— А Бориса Синюгина знаешь? — спросил я, чтобы проверить свою теорию.

— Это который работал на Васю Автоматчика? — впервые за все наше знакомство подал голос Эдя. Он оказался у него довольно звонким для его неприятного лица.

— Чего? — спросил я, имя его предполагаемого начальника мне совсем не нравилось.

— Да ничего, — сказал Вадим. — Нет, не знаю такого. А что, человек хороший?

— Да вроде бы.

— Ну и хорошо. Честно тебе скажу, не хочу, чтобы меня в твоей компании видели, но не выдал же никто моей жене мои загулы с Марианной, поэтому и тут, надеюсь, нам повезет. Прошмыгнем до столика незаметно, все-таки никто из нас не Элвис Пресли, чтобы каждый на улице узнавал.

Мы зашли в ресторан, настоящий, полный света и белых наглаженных скатертей. В Василевске была и такая жизнь, в Зарницкий она не проникла даже для самых обеспеченных жителей города. На этот раз Эдя вышел с нами, а вскоре подъехали Марианна и какой-то мужчина с телеканала по имени Михаил, должность которого я так и не понял. Мы заказали себе еду, Вадим и Марианна взяли себе красного вина, мы втроем — водку.

— Так, ну что, нескромно за начало моей телевизионной славы? И, конечно, за уже, можно сказать, продолжение Гришиной. Опыт это у нас новый, но мы везде первые, правильно говорю? Посмотрим, поставили ли мы на ту лошадь и что из этого получится, но уж что-нибудь наверняка. Мы все молодцы, и надеюсь, что мы еще раз с вами со всеми соберемся по поводу удачного окончания выборов. Команда мы отличная, поэтому я благодарен всем вам, и, как говорит Гриша, каждому в отдельности.

Мы дружно выпили, довольно улыбаясь, и налили себе еще, сразу потянувшись вилками к дорогим деликатесам. Мне вдруг подумалось, что все мы здесь, должно быть, очень плохие люди и празднуем мы плохие вещи. Я стал обманывать людей с экранов телевизоров и единственную расплату, которую понес, — я выставил себя дураком для большинства людей, из оставшихся я тянул деньги, которые были, в общем-то, не особенно мне и нужны. Я даже не поинтересовался, какая программа у Вадима и чего он хочет добиться, попав в управу. Скорее всего, тоже денег, но раз он, судя по всему, все-таки вышел из криминальной среды, они и до этого у него имелись. У Эди было даже лицо криминальное, поэтому на его счет я не сомневался. Марианна и Михаил, кем бы он ни был, хотя и не делали откровенно ничего плохого, способствовали злу. Но героем мне давно не хотелось быть, а маску мошенника с гнильцой я носил свободно, не нагружая себя каждый раз этическими дилеммами.

Мы ели и пили, курили, смеялись, Вадим знал сотни анекдотов, и даже самые несмешные он рассказывал так, что всякий хотя бы улыбался. Вскоре я напился, подустал от обстановки и решил поехать домой. Остальные еще оставались, веселье было в самом разгаре. На прощание Вадим крепко жал мне руку и признавался, как ему повезло наткнуться на меня. Деньги мне уже заплатили, немалую сумму, но он оговорился, что если пойдет что-то не так, он позвонит мне и попросит снять еще что-нибудь. Мне же он пообещал, что я тоже могу обращаться за любой помощью. А не мог ли ты сделать так, чтобы Светлана меня полюбила и я нашел себе маяк в этой жизни, раз помощь могла быть любой? Но грузные мысли мне лезли не так часто, поэтому, когда я уже ехал в такси, настроение у меня стало снова радостным.

После моего заявления по телевизору обо мне несколько раз писали в газетах и пригласили сняться в еще одной программе, где я снова восхвалял Вадима. Он же в интервью отнекивался от меня и говорил, что если бы он мог, он попросил бы пересмотреть мои взгляды на жизнь и не называл бы его спасителем России, посмеиваясь, какая это ирония.

Тем не менее шумиха вокруг него произвела должный эффект и в этом же году за него насчитали больше всех голосов и он оказался в управление. После его успеха меня уже не звали на ужины в ресторане, и я с глупой самоиронией подумал, что даже продажному чиновнику с сомнительными методами я больше не нужен.

Глава 19. Любовь ничего не меняет

Новое тысячелетие я встретил в компании Нади и ее образованных быстро пьянеющих подруг. Боря тогда укатил праздновать в клуб со своими коллегами и только названивал нам по несколько раз за ночь, забывая о предыдущих разговорах. Начинали мы отмечать в Надиной квартире в Василевске, а проснулся я в доме у ее редактора, все в том же Василевске. Потом я поехал колдовать к клиенту через несколько улиц от ее дома, а еще через пару дней за новыми главами к Светлане. Тогда я понял, что в Зарницком мне больше нечего ловить, половина моих клиентов были из нашего административного центра области, Светлана жила там, да и Надя тоже переехала из Москвы туда, отчаявшись работать в желтых газетах, тут ее ожидало более менее приличное издание. Из аптеки я уже уволился, мне хватало на жизнь с лихвой и заработка от моего обмана, в самом Зарницком не осталось особенно значимых для меня людей. К тому же нужно было ковать железо, пока горячо, уже после выборов меня самого пригласили сняться в передаче, и я не знал, представится ли мне еще в ближайшее время такая возможность, поэтому нужно было расширять свою клиентскую базу уже в Василевске.

Квартиру в Зарницком я не мог продать не из каких-либо сентиментальных чувств к памяти бабы Таси, для этого мне достаточно было бы перевести в новый дом ее кружевные салфетки, а потому, что мой дед вроде бы был еще жив. Я знал, что он вышел, и пару месяцев с раздражением ждал, когда он объявится в моей квартире, но его так и не было. Я бы мог заняться поиском и попробовать узнать, не умер ли он уже, но я надеялся, что ситуация сама как-нибудь разрешится. Сначала я хотел снимать квартиру, но потом мне подвернулся неплохой случай. Была у меня одна полоумная клиентка в Василевске, живущая в общежитии, при том, что она имела в собственности двухкомнатную квартиру. Она когда-то принадлежала ее дочери, но та уехала жить то ли в другой город, то ли вообще в другую страну. Так вот эта добросердечная бедная женщина пустила меня жить в эту квартиру, не беря с меня платы, а из благодарности за помощь ей.

Поначалу мне было непривычно в новом доме, по утрам, когда я просыпался на широкой двуспальной кровати, доставшейся мне от ее дочери, я не сразу мог сообразить, где я нахожусь. Потом я узнавал привезенное из дома свое постельное белье, а затем мой взгляд натыкался на птичку-зорьку на стене над кроватью, для которой я просверлил дырку, попортив обои и спокойствие соседей. У бабки Зеленухи над спальным местом висело распятие, а я перевешивал из дома в дом свою птичку, тоже своего рода идолопоклонство, за которое я даже немного осуждал себя. Окончательно мне помогало прояснить картину то, что если раздвинуть плотные модные шторы спальни, то прямо перед окном можно было разглядеть огромную надпись на газоне, выложенную из цветных дощечек — «Василевск». Прямо за названием был изображен герб, который до сих пор вызывал у меня вопросы: вместо казалось бы очевидных цветов, на нем была изображена рябина.

Квартира вообще мне досталась хорошая — ее владелица сделала здесь ремонт незадолго до отъезда: паркет, мебель из светлого дерева, диван из кожзама, телевизор на специальной подставке для него, пушистые однотонные коврики, минималистичные картинки в рамках, шкаф с большим зеркалом, корзина для грязного белья, кухонная мебель из одного комплекта. Для меня квартира была чересчур светлой, но все равно она скорее мне нравилась, и я даже гордился ей, будто бы эту заслугу можно было приписать мне. Конечно, ее дочь в любой момент могла объявиться и попытаться выгнать меня отсюда, но как я понял со слов моей клиентки, та вышла замуж и счастлива в браке, и даже не стремится навещать свою старую мать.

В конце весны мне как-то позвонил Боря и сказал, что встретил свою любовь и собирается приехать ко мне в гости, чтобы познакомить с ней. Он говорил очень воодушевленно, называл свою новую пассию то невестой, то любимой, и клялся, что летом они поженятся, нарожают детей и будут вместе до гроба. Я весьма скептично был настроен к его словам, но, тем не менее, мне казалось интересным посмотреть на его избранницу и проследить, что из этого выйдет.

Они приехали ко мне поздно вечером в пятницу, и Боря предупредил, что они собираются погостить у меня все выходные. Я был воодушевлен их приездом, потому что еще не успел показать Боре свой новый дом, да и вообще из гостей к этому времени у меня побывали только мои клиенты и одна случайная мадам, даже с Надей мы встречались обычно где-то на улице. В дверь позвонили, и когда я открыл, Боря сразу на меня налетел и крепко обнял, что было не то чтобы удивительным для него, но все равно обычно он встречал меня не с таким радушием. От него пахло качественным одеколоном, а на запястье поблескивали золотые часы.

— Как я рад тебя видеть, спасибо, что пригласил нас!

— Да не то чтобы я приглашал.

— Знакомься-знакомься, это — Ксюша, моя невеста, а это — Гриша, мой лучший друг с детства.

Из-за его спины выглядывала глазастая маленького и хрупка девушка, естественно загорелая, хотя в этом году было еще не так много солнечных дней. Ее длинные каштановые волосы доходили почти до края ее коротенькой юбочки от платья на тонких бретельках, стройные ножки были обуты в босоножки с бантиками на застежках. Я не знал, уместно ли было бы назвать ее красоткой, но симпотяжкой так точно, даже у меня при взгляде на нее будто бы стало немного теплее в груди.

— Привет, ну о-о-очень рада с тобой познакомиться, — заверила меня она, потом вдруг застеснялась, схватила Борю за руку каким-то беззащитным, даже детским жестом, и тот ввел ее дом. У меня возникли подозрения, не посадят ли Борю за близкое общение с ней, но может быть, она просто казалась чрезмерно очаровательной, от этого будто выглядела младше своих лет.

— Да, мне тоже. А сколько тебе лет? Мне вот как и Боре, двадцать пять.

— Восемнадцать ей, а школу закончила вообще два года как, — ответил за нее Боря, а Ксюша закивала в подтверждение его слов.

— Смотрите мне тут. Кладите вещи в комнату, и пойдемте на кухню, я кое-чего из еды купил.

Вещей у них оказалось немало для поездки на выходные, Боря отнес в комнату чемодан и несколько пакетов, сразу поняв, где они будут спать. Он всегда без стеснения подходил к чужому пространству и с первых же минут чувствовал себя, будто в своем доме. Ксюша же пару секунд помялась со мной в коридоре, тря коленку одну об другую, а потом прошмыгнула за Борей в комнату. Сквозь дверной проем я краем глаза видел, как она уткнулась носом ему в плечо, он нагнулся к ней, и она что-то зашептала ему на ухо. Несмотря на все очарование сцены, его рука елозила по всему пространству ее платьица.

— Гриш…, — начал звать меня Боря, но Ксюша вдруг яростно замотала головой и даже замахала руками, чтобы остановить его, и он прислушался к ней.

— Сейчас придем, — закончил он фразу. Боря полез в чемодан, Ксюша крутилась около него. Он достал оттуда белые носки, и прежде чем он выдал их ей, он усадил ее на диван, и обтер ее маленькие ступни руками. Квартира у меня была красивая, но убирался я в ней не часто, по полу гуляли хлопья пыли, а я не выдал босой девочке тапочки. Я даже сумел почувствовать себя от этого неловко, хотя не то чтобы обычно страдал от поимки себя на бескультурье. Обнаружив, что я за ними фактически подглядываю, я вышел на кухню.

К приезду Бори со спутницей я даже немного подготовился, по крайней мере, решил не кормить их привычными для меня сосисками и пельменями. Заниматься кулинарией я тоже, конечно, не стал, но заранее сходил в пиццерию, которая была неподалеку от меня, мой дом стоял относительно в центре города, и взял две большие коробки.

Боря и Ксюша зашли на кухню, в руках он держал упаковку с тортом.

— Ничего себе, правда кое-что из еды есть, я думал, будет опять, как в тот раз, когда я к тебе приехал, а во всем холодильнике — засохший мандарин, банка печени трески, недоеденный йогурт и три пачки майонеза.

— Но интересовал тебя только вискарь в моем холодильнике.

— Не слушай его, моя милая, ты же знаешь, что меня, как настоящего мужика, интересует разве что водка.

— Разве что?

— Поставить чайник? — смело спросила Ксюша.

— Ты садись, не думай ни о чем, пусть этот паразит общества сам все сделает, его только пни хорошенько, и он будет работать, как миленький.

— Ну-ну, от паразита общества я это и слышу, — сказал я и принялся набирать чайник водой. Ксюша села за стол и с любопытством стала рассматривать мою кухню. Я заметил, как загорелись ее глаза, когда она увидела, как блеснула подсветка на моем электрическом чайнике.

— А это что, Америка что ли? — она ткнула пальцем в фотообои с ночным городом над столешницей. Это было иронично, что прошлая жительница квартиры выбрала для интерьера почти такую же фотографию, какая была в Аринином доме. В моей жизни присутствовала некоторая цикличность: Василевск — Зарницкий — Москва — Зарницкий — Василевск. Вот и фотообои с Америкой снова всплыли.

— Да, похоже на Нью-Йорк.

— Ой, только не распускай нюни, что мог бы сейчас жить там на Брайтон-Бич. Вот видишь маленькое никчемное размытое пятнышко на фотографии — это ты в параллельной реальности.

— Неужели это мне говорит физик-ядерщик из этой параллельной реальности? Занятно.

— Иди-ка ты, знаешь же сам, куда?

— Квартира у тебя очень красивая, — сказала Ксюша, не привыкшая к нашей с Бориной манере общения.

— Да, — довольно согласился я, — Очень старался все подобрать так, чтобы выглядело уютно.

Я разлил чай, и когда Ксюша забрала у меня кружку двумя руками, я обнаружил, что на одной руке у нее надето пластмассовое красное колечко с блестками, а на другой — золотое с бриллиантом или чем-то похожим на него. Оно венчало ее безымянный палец, видимо колечко задумывалось, как обручальное.

Я раскрыл коробки с пиццами, а Боря, привыкшей все есть чуть ли не руками и на весу, разложил перед нами тарелки. То, с каким трепетом он относился к своей Ксюше, меня и радовало и отчего-то напрягало, особенно, когда я подмечал такие мелочи.

— Пицца, — заключила Ксюша, — Эта с грибами и колбасой, а эта?

— Гавайская, с курицей и ананасами.

— Ананасами?! Ну да, понятно.

Она казалась немного диковатой, трогательным Маугли, и будто бы тут все для нее было в новинку. Она и пиццу взяла, только когда проследила, как это делает Боря, и что уместно брать кусок руками.

— Я люблю пиццу, — заключила она, съев половину порции.

— Завтра пойдем с тобой погуляем, попробуешь, все, что понравится в городе. А потом, как до Москвы доедем, вообще обалдеешь.

Боря говорил с ней очень мягко, что мне даже казалось, будто бы я снова наблюдаю нечто неприличное. Он постоянно дотрагивался до нее, словно боялся, что она хотя бы на секунду забудет о его присутствие, но его опасения были напрасны, она итак держалась за ним хвостиком.

— Ксюш, а где вы с Борей познакомились? Расскажешь немного о себе?

— Ну-у-у, — протянула она и подняла глаза к потолку, задумавшись, — Я из Краснодарской области. Деревня Рябино. Окончила девять классов, потом родителям помогала, мы цыплят на продажу растим, еще яйца. Ну еще я из бисера плету украшения, даже как бы продавала не только у себя, а на ярмарке в городе. А так я люблю книжки читать, лазить по оврагам и плавать.

Мне не хотелось ее ничем обидеть, но я все-таки не удержался и кинул на Борю довольно скептичный взгляд, который Ксюша, к сожалению, заметила. Она сразу вся подобралась, выпрямилась и сказала с некоторым вызовом:

— Но я может быть, в колледж поступлю. Боря сказал, что в любом возрасте можно. Буду дизайнером или учителем. Это если захочу. А если не захочу, то буду глупой и нищей.

Камешек в ее кольце поблескивал в свете лампы, и я подумал, что нищей она уже точно не будет. Мне понравилось, как она ответила мне, и я беззлобно рассмеялся.

— Милая моя, не забывай, что ты сидишь за одним столом с академиком, получивших аж три диплома об образовании в переходе метро.

— Ты забыл упомянуть, что по одному из них я еще и поработал несколько лет, упорно изображая из себя фармацевта, — я подмигнул Ксюше, и она тут же на моих глазах оттаяла, расслабила плечи и тепло улыбнулась мне.

— А познакомились мы в лесу, когда я был в командировке в Краснодаре, я по пути решил проехаться до ближайшего леса.

— Боже, зачем тебе надо было в лес в твоей командировке? — спросил я с преувеличенным ужасом.

— Да встреча одна отменилась, мы с другом слышали про охоту в этих местах, и решили заехать попробовать уток пострелять.

— А это как раз у нашей деревни оказалось, они сами-то и не знали. Мои младшие увидели машины, рассказали нам, а мать велела мне прогуляться издалека посмотреть, кто приехал и что надово. Так и встретили друг друга.

— История любви просто как в Красной Шапочке, — сказал я, и Боря мне так оскалился, что я сразу понял — волк, а никакой не охотник, даже если он и приехал пострелять туда уток.

— Да ну тебя, в Красной Шапочке не было никакой любви. А я Борю люблю. Ладно, а ты как с Борей познакомился и чем вообще занимаешься?

Я рассказал ей о себе, кратко, но довольно откровенно. Ксюша засомневалась, что я экстрасенс, хотя вроде бы и поверила, что бабка Зеленуха была ведьмой. Она рассказала мне историю, как гадала с подругами на зеркале в бане, но из этого не вышло ничего толкового. Постепенно мы разговорились с ней и, кажется, подружились. Ксюша почти перестала стесняться и с интересом расспрашивала меня обо всем, и даже стала подшучивать вместе с Борей надо мной, объединившись с ним в команду. Когда мы поели торт, я достал бутылку водки, мне стало интересно, будет ли Боря церемониться при своей мадам, да и напиваться было нашей с ним традицией. Боря без лишний сомнений согласился выпить, Ксюша же водку не любила, она довольно быстро заскучала и попросилась пойти смотреть телевизор.

Мы остались с Борей вдвоем, между нами стоял порезанный кремовый торт и бутылка. Боря иногда снимал крем ложкой прямо из коробки, и я думал, вот это да. На самом деле удивляло меня, конечно, другое.

— Ты, значит, увез свою Ксюшу из ее деревни в Москву или она с тобой погостить, а потом вернется в свое Рябино?

Странно, но от обоих вариантов мне становилось и грустно и хорошо. С одной стороны, мне было бы даже жаль Ксюшу, если бы она вернулась к своему разбитому корыту или бы попыталась самостоятельно барахтаться в городе, если бы Боря перестал ей клясться в любви, с другой стороны их союз меня иррационально пугал. У него было немало женщин, Боря и жениться собирался пару раз, но с этой девочкой казалось как-то все трепетнее. И я думал, а что же станет со мной, Боря будет еще реже появляться у меня и звать к себе, и кто у меня останется, кроме Нади, и без того слишком увлеченной своей работой.

— Останется со мной, будет моей. Мы поженимся скоро. Я пытаюсь сделать ей ребенка, — Борин взгляд остекленел, и в этот момент он показался мне помешанным и даже страшноватым.

Он вдруг слишком резко для своего пьяного тела наклонился и вцепился мне в плечо.

— Ты просто не можешь себе представить, какого это. Я так сильно ее люблю, и она так сильно меня любит, понимаешь?

— Поэтично, но стоит использовать больше метафор.

— Пошел к херам. Это такая батарейка, которая нагревает одна другую, чем больше я чувствую, что она любит меня, тем больше люблю ее я.

— Нет такой батарейки.

Боря стукнул рукой по столу.

— Неважно, ты меня понял. Это такое счастье, и как мне страшно представить, что если бы я не поехал тогда в лес, не встретил ее, то и прожил бы всю жизнь, не понимая, что значит по-настоящему любить и быть любимым. Никогда бы не узнал мою Ксюшу.

Я действительно не мог себе представить, какого это. Я думал о Светлане, но мое чувство казалось совсем другим. Дело было даже не в очевидном, что она меня не любила, а в том, как я пытался узнать ее. Я тоже, как и Боря старался проникнуть в нее, я читал ее книги и пробовал изучить ее изнутри, только все равно оставался лишь сторонним наблюдателем, даже если и подобрался к ее сердцевине. Боря же стал участником, хотел сгрызть эту сердцевину и отдать свою. Мне стоило об этом подумать, когда мои мысли не будут течь по сосудам мозга вместе с алкоголем.

— А неужели ты не мог в Москве найти себе такую же любящую мадам? Сколько женщин вокруг, ты богат, и мне кажется, что человек из своей среды более подходит тебе из-за общего опыта.

Боря вскочил на ноги и схватил на этот раз меня за рубашку.

— Ты, Гриша, у меня сейчас огребешь.

Странно, я тоже был пьяным, но отчего-то запах алкоголя от него ощутил отчетливее, чем от самого себя. Рукой он потянулся к бутылке на столе.

— Нет, я верю, что все по-настоящему теперь, но все-таки надо смотреть правде в глаза. Пока ты платишь, музыка играет.

На самом деле я так не думал, и даже бы не сказал подобного, если бы не почувствовал, что Боря начинает злиться. Хватать бутылку Боря не стал, он ударил меня кулаком по лицу, и я ответил ему почти тем же, треснув в живот. Мы подрались, пинали друг друга и били, но несмотря на то, как адреналин стучал вместе с алкоголем в моем сердце, мне казалось, что все, кроме его первого удара, скорее похоже на нашу школьную возню, чем на настоящую драку. Борю остановил Ксюшин визг.

— Прекратите! А ну прекратите! Боря! Гриша!

Боря перехватил мою руку и попытался удержать меня. Я подчинился, мне не особенно хотелось продолжать драку, и когда он убедился, что я остановился тоже, на мгновение зло оскалился, стал подниматься с пола и тянуть меня за собой. В волосах Бори был крем от торта, который оказался на полу, бутылку водки мы как-то инстинктивно уберегли от схожей участи.

— Боренька, ты в порядке? Ой, да что ж такое? Что-то болит, нормально все?

С ним действительно было все нормально, Боря только потирал бок, но я не думал, что там может быть нечто больше, разлившихся синяков. Он успокоил Ксюшу, заверил, что все хорошо и поцеловал ее.

Ксюша повернулась ко мне и показала пальцем на мой подбородок.

— Вот эту хуйню бы пластырем заклеить.

Подбородок действительно немного саднил, и когда я дотронулся до него, пальцы порозовели от крови. Но я был согласен с Ксюшей насчет требуемой мне медицинской помощи, поэтому ушел в ванную, чтобы ее оказать.

Над раковиной у меня весело зеркало, а прямо над ним — маленькая лампочка в оранжевом модном плафоне, которая желтила весь свет. От этого лицо всегда казалось более болезненным, а тут еще и красная точка на моем подбородке. В шкафчике рядом с ручками в виде ракушек стояла маленькая бутылка водки, которой я иногда мазался после бритья. Я снова выпил, обработал ранку и подумал, что я не злюсь на Борю, и он наверняка тоже. По крайней мере, когда я вышел курить на лестницу, он увязался за мной.

— Слушай, Гриш, ты извини, лады? Ты же знаешь, что я не хотел, а просто сорвался. В этот раз у меня все по-настоящему, это правда.

— Да я знаю. Верю, что так.

— Вот и хорошо. Мир?

Мы пожали друг другу руки.

— Слушай, у меня к тебе просьба будет одна, поможешь мне, дружок?

— Ну-ка?

— Поезжай ко мне на квартиру, там Юлька сейчас живет, скажи ей вещички собирать. И денег ей подкинь от меня на первое время.

— Подожди-ка, неужели Ксюша думает, что она у тебя первая?

— Да слушай, все она понимает, просто не хочу лишний раз ее волновать, зачем ее пугать всеми этими сценами.

— Даже так. Ксюша вообще знает, чем ты занимаешься?

Боря покачал рукой.

— Более менее.

— Ты может быть, еще и из криминала своего уйдешь тогда?

— Да нет, ты что, как же я тогда деньги буду зарабатывать?

— Честным путем вроде бы тоже можно.

— Во-первых, кто бы говорил, а во-вторых, но не столько же, а?

Вскоре Боря и Ксюша ушли спать, я выпил еще и тоже попытался провалиться в сон, но вышло только наполовину. Я лежал на своей большой кровати и мысли мои путались, я представлял, как поеду завтра в Москву и силился вспомнить, есть ли у меня уже хорошенькая иномарка или я только планирую ее купить. А не нужно ли поменять шины на зимние? Или зима закончилась и я поеду по сухой ровной дороге? Иногда мне будто виделась Светлана, и я думал, вот бы она любила бы меня, и я знал это с уверенностью Бори в сердце его избранницы.

Утром я проснулся с мыслью, что я должен попробовать еще раз объясниться во всем Светлане. Может быть, она рассталась со своим чертовым Женей, может быть, она сможет полюбить меня. Я разбудил Борю, спросил его существуют ли частные детективы и попросил его за услугу с Юлей сделать кое-что и для меня. Я дал ему адрес Светланы и сказал через- кого-то узнать, встречается ли она до сих пор со своим ненаглядным Женей. Боря не знал, существуют ли частные детективы на самом деле, но пообещал узнать.

Его московская квартира была двухэтажной и вычурно богатой, с кожаными диванами, золочеными рамками и, Боже мой, шкурой медведя в гостиной. Меня это нисколько не волновало, даже на истерику и ругательства его бывшей мадам я не обращал внимания и ни на минуту ее не пожалел. Когда я погрузил последние Юлины вещи в такси, я поднялся обратно в Борину квартиру и позвонил ему спросить, есть ли уже какой-то результат. Оказалось, что нужно еще время, поэтому чтобы убить его, я поехал к Саве в гости. Отчего-то мне казалось, что я должен сразу направиться к Светлане, когда вернусь в Василевск, не заезжая домой, потому что промедление могло утихомирить мой пыл.

Сава уже женился, у него был трехлетний сын с дурацким именем Аркадий. В принципе, я ожидал куда худшего, поэтому его ребенок мог быть благодарен отцу, что его не зовут еще более вычурно. По иронии судьбы его жену тоже звали Юля, я видел ее только однажды на их свадьбе, и она сдавалась довольно неожиданным выбором для моего чувственного университетского друга. Юля была суровой, четкой и, казалось, не любила ничего абстрактного, поэтому я не знал, как она терпела все, что говорит и делает Сава. Но кажется, они жили душа в душу, и это давало мне надежду, что мы-то со Светланой не настолько разные, как они, у нас-то точно все может быть. По крайней мере, мы оба с ней являлись в той или иной степени лжецами.

— Здравствуй, кудесник слова! Язык твой не только до Киева доведет, но и до рая и ада! — встретил меня Сава. Мы посидели с ним довольно тепло, он показывал мне новые работы. Теперь он рисовал яркие экспрессивные портреты, что выглядело довольно симпатично и интересно, но не настолько вычурно, как его прошлое творчество. Стал ли он старше, понял ли что-то или так его изменила семейная жизнь, я не мог сказать, но он казался все равно счастливым. Своего ребенка он любил и дело своей жизни он не оставил. Борю-бандита, сумасшедшего Саву полюбили, значит, можно было и меня, так я тогда думал.

Перед тем как уходить от Савы я снова позвонил Боре, и оказалось, что мой ажиотаж пришел ко мне не зря, я почти был готов поверить в свою интуицию. Боря выяснил, что последние пару месяцев Светлана всегда выходила из квартиры одна, по слухам от соседей она рассталась со своим Женей. В прошлый раз мы с ней перезванивались около недели назад, когда я рассказывал ей впечатления от последних глав ее романа. Она его завершила и сейчас редактировала, но это не стало для меня ужасом, потому что я напросился дать мне перечитать уже готовый текст, и к тому же, у нее снова появлялась идея о чем писать в следующей книге. Я сразу поехал к ее дому, номер ее квартиры Боря тоже выяснил для меня, но сначала я решил подождать Светоану во дворе, если вдруг она куда-то выйдет, чтобы не слишком пугать ее своим визитом и не разъяснять, откуда я знаю, где именно она живет.

Целый час я торчал на улице с букетом цветов, хотя и чувствовал себя с ним глупо, потому что не был уверен, что ей они понравятся, и вот мне снова повезло в этот будто бы волшебный день, я увидел Светлану с сумками из магазина, подходящей к дому. Я пошел к ней навстречу, она смотрела себе под ноги и совершенно меня не замечала, даже когда я уже почти подошел к ней.

— Светлана! — она вздрогнула, повела тонкими плечами и, наконец, подняла голову.

— Гриша? Здравствуй, как неожиданно.

— Я должен тебе кое-что сказать, послушай меня.

Она выглядела напряженной, ее взгляд скользнул по букету в моих руках.

— Что-то не так?

— Послушай, Светлана, я люблю тебя. С тех пор, как я встретил тебя, ты стала моей главной радостью в жизни, я живу от звонка до встречи с тобой. Со мной никогда такого не было, это кажется, будто бы это даже какое-то безумие, что я так в тебя влюбился, но это действительно так. Казалось бы, я совсем тебя не знаю, но это не так, я узнал, прочитав твой роман, слушая твои идеи и то, как ты о них говоришь. Твое вдохновение стало для меня моим вдохновением. Твой слог, твои персонажи самые реальные для меня, самые любимые не только среди всех книг, но они ярче для меня, чем большинство людей. Но главное сама ты, Светлана, без тебя в моей жизни (хотя тебе может быть, и кажется, что твоя роль в ней мала), было все не так, только сейчас я чувствую себя счастливым, зная, что ты просто существуешь. Тебе могут не нравиться вещи, которыми я занимаюсь, это пускай, но я готов меняться ради тебя, только если ты скажешь, что тебе действительно это неприятно. Я люблю тебя, люблю больше жизни, пожалуйста, дай мне шанс быть с тобой или хотя бы узнать друг друга лучше.

Она смотрела на меня во все глаза, и я не понимал, в ужасе ли она или просто удивлена. Я мог бы говорить и говорить еще о любви к ней, но она вдруг выставила руку вперед, будто бы просила меня подождать.

— Гриша, — ее голос стал совсем тихим, — ты же знаешь, я встречаюсь с Женей.

— Нет, вы расстались.

— Откуда ты знаешь?

— Может и не знал, вот теперь знаю. Я понимаю, что это безумно звучит, но если мы с тобой попробуем пообщаться…

— Стой, пожалуйста. Ты мне не нравишься. То есть, мне это до нельзя приятно, что ты читал мой роман, правда, я счастлива слушать то, что ты говоришь о нем. Я очень тебе благодарна. Но ты мне не нравишься, как бы как мужчина.

У меня снова будто отрезало все мысли. Светлана и сама выглядела испуганной, она сама не хотела оказаться в этой ситуации. Но если сейчас я больше ничего не скажу, то поезд будет упущен навсегда.

— Послушай, я же ничего дурного от тебя не требую, мы могли бы просто с тобой по-дружески поговорить…

— Гриша, мне нужно идти. Пропусти меня, пожалуйста.

Я и не мешался ей пройти, когда я промолчал, она замешкалась еще на пару секунд и обошла меня, поспешив скрыться за дверью подъезда, домофон в котором не работал. Тогда мне казалось, что поезд был упущен навсегда. Ее слова «ты мне не нравишься» еще долгое время грохотали у меня в голове.

Глава 20. Смотрите на меня

За три последующих года я прочитал еще три романа Светланы. После того разговора у ее подъезда я думал, что мы больше не увидимся, но тем же летом я ей позвонил, и выяснилось, что она пишет новую книгу. Она думала, что я уже не захочу ее читать, но это, конечно же, оказалось не так. Больше я эту не поднимал тему своей любви, поначалу на наших встречах Светлана была очень напряженной, но постепенно расслабилась. Я по-прежнему любил ее и следил за ней, выжидая, когда же ее сердце даст слабину, и я смогу заполнить его. Я выдал себя лишь однажды, когда Светлана обмолвилась, что она подключила интернет к своему компьютеру, и могла бы высылать мне новые главы по почте. Это означало, что мы больше не будем видеться с ней, и я отказался. Она замешкалась, но вскоре ее желание получать комментарии к ее работе пересилило, и она объяснила, что, наверное, при встрече мне привычнее делиться своим мнением, на что я для нее согласился. У нас появилась еще одна тема разговора, косвенно вытекающая из основной. Светлана посылала свои книги в издательства, но ее работы никуда не брали. Я переживал по этому поводу вместе с ней, по-правде считал, что они ничего-то не понимают в настоящей литературе и силился найти какие-то связи с издателями, но как назло среди сумасшедших, верующих в мои экстрасенсорные способности не находилось ни одного. Даже у Нади никого не оказалось, кроме несколько газет, в которых иногда публиковались короткие рассказы, но Светлана не писала малую прозу.

Сама Надя стала проявлять ко мне некоторую агрессию, она по-прежнему смеялась над моим родом деятельности, но стала настойчивее советовать мне прекращать обманывать малость поехавших, а тем более, окончательно сумасшедших людей. Более того, она грозилась, что в конце концов меня посадят за мошенничество. А началось все с двух случаев, произошедших почти друг за другом со мной. Одна женщина все-таки переписала на меня квартиру, чтобы я приворожил для нее ее любимого. Когда она поняла, что я все-таки не всесильный и ее любимый по-прежнему не с ней, она робко спросила, не могу ли я вернуть ее жилище, на что я поинтересовался, где она сейчас проживает, и узнав, что у своей одинокой стареющей тети, я сказал, что это невозможно. Правда в свою новоприобретенную квартиру я так и не переехал, мне было лень перевозить вещи без повода. Второй случай был более нехорошим, «Гробовщик после похода к колдуну убил себя», вот как называлась статья Надиной коллеги про него. Да, отчасти все было именно так. Ко мне как-то приходил алкоголик, который где только не лечился, и пришел попробовать избавиться от зеленого змея народными методами. Он мне так и сказал — не брошу пить — убью себя. Я не помог ему, этого и не сделали наркологи. А мужик-то свое слово сдержал. Я не винил себя не только потому, что настоящие врачи тоже ничего не могли поделать, и что если бы он не пришел ко мне, то до петли то все равно бы дотянул, но еще и потому, что считал это его выбором, на который он имел право.

Боря женился на Ксюше, в этот раз действительно все оказалось по-настоящему. Они растили двухлетнюю дочь, и жили так, будто бы гуляли между первым и вторым свиданием. Он стал чаще упоминать свое место работы, Боря ни раз говорил о том, что у него есть частное охранное предприятие, и по моим предположением, он уходил все дальше от криминала.

Что касается меня, то я снова снялся в нескольких передачах, расширил свою аудиторию до невозможного, поэтому иногда я стал все чаще отказывать людям в сеансах со мной, если они казались мне недостаточно обеспеченными, постепенно приобретая статус элитного колдуна. У меня появилась парочка занятных клиентов с московских дач, расположенных под Василевском, их я доил так нагло, что они сами поражались, почему отдают мне столько денег, но слишком были заинтересованы моими фокусами. Благодаря моей относительной популярности я купил себе хорошую новую машину и приобрел всякие дорогие безделушки, такие как швейцарские часы и итальянские фирменные ботинки. «Добрые сердца» получали от меня все больше денег, они присылали мне письма с благодарностью и отчетами, на чье лечение я помог собрать средства. Сначала я боялся видеть эти истории, но потом я перечитал их всех, даже чувствовал гордость за то, что смогу помочь людям, но по-прежнему никому не рассказывал о своем добром деле.

Но кроме вещей? благодаря своей популярности и деньгам, я получил целую аудиторию людей, которые были готовы меня слушать. Я снял зал и объявил, что буду проводить лекцию по «восстановлению живой энергии». Пришло не особенно много людей, сначала слушателей было тридцать человек, к концу осталось двадцать семь. Большинство из них я знал, они уже были моими клиентами, незнакомцам же я уделял особое внимание.

Был среди них однако и мой знакомый, который ранее не верил в мои экстрасенсорные способности. На последнем ряду я сразу приметил Ванечку, повзрослевшего, но так и не взявшегося за голову со слов Бори. В течение моей так называемой лекции, он постепенно перемещался на ряды ближе к трибуне, и стал отвечать на мои вопросы активнее всех, перебивал других, громко хлопал, и создавалось ощущение, будто бы все, что я говорю, обращено лично ему.

Это немного испортило ход моего представления, я должен был держать всю аудиторию, а не работать на него одного. Я и так нервничал, хотя и до того, как Ваня активно включился в беседу со мной, мне казалось, что все выходит у меня неплохо. Я лил им в уши людям полнейшую чушь, а потом говорил, что все будет хорошо, если очень постараться (и очистить свою энергию). Как раз тогда Ваня и спросил меня, как же очистить эту энергию, ответ мне тут же пришел в голову — добрыми намерениями, хотя до этого я и не знал настоящего концепта своей ахинеи. Пришлось говорить о добре и любви, и, конечно же, последовательности мешочков с сушеной травой, которые нужно было выложить для очистки этой энергии.

Хотя некий положительный вклад Ванечка все-таки внес, ближе к концу лекции, он вдруг с восторгом заявил, что чувствует, как очищается его энергия, все ненужное пробегается мурашками по его телу и выходит в атмосферу. Еще одна женщина после этого робко заявила, будто бы тоже что-то почувствовала..

Я не понимал, что хочет Ваня от меня, решил ли он подставить меня или помочь, но игнорировать его не получалось, и последние несколько минут остальные зрители только и смотрели, как мы общаемся друг с другом, да и у меня уже с трудом получалось отвести взгляд.

— Раньше я плотно сидел на наркотиках, — вдруг разоткровенничался Ваня, хотя никто его об этом не спрашивал, — Но когда я повстречался с Григорием, как бы для меня на тот момент, если честно, он был типа просто Гришей, то я очистился от своей зависимости, значит. Во, и потом жизнь меня по-всякому помотала, и вот на днях я чуть не сорвался, вспомнил о винтяре, старых знакомых, все дела, чуть не наширялся, но вот на улице увидел объявление, что в этом зале будет выступать Гриша, а там подписано, что он — профессор оккультизма, а я и не знал об этом, вот решил прийти послушать. И вообще не зря, у меня сразу в голове все прочистилось, и я понял, что нужно бороться со своими желаниями, да?

Такие публичные откровения были мне на руку, но я не мог понять, зачем это нужно Ванечке. Я даже параноидно подумывал, не увижу ли я тут где-то Борю, подославшего ко мне своего младшего брата и смеющегося надо мной. Ваня перевирал все факты, потому что к его наркотической зависимости я имел лишь очень косвенное отношение. Но пока я не понял шутки, нужно было пытаться извлечь из этого выгоду.

— Да, Ивана я отметил еще несколько лет назад, увидел брешь в его энергетики, которая по прошествии времени вела в это точечную отметку. Поэтому каждый из вас оказался здесь не случайно. В этом зале собрались люди, которые не только нуждаются в поправке энергетики, но и способны это сделать под мои наставничеством. А что такое очистка энергии? Это здоровье, это любовь и гармония в семье, это хороший достаток, это очистка от негативных влияний, это успешное будущее детей! Поэтому прямо сейчас вы должны сформулировать свою проблемную область в своей энергетике, мысленно произнести ее и попробовать отнестись к ней с любовью. Например, перед нами стоит такая гипотетическая проблема: у меня болит спина. Первой мыслью для очистки энергетики должно стать, что это счастье, что она не болит у кого-то другого. Как вы помните, что все болезни — это черные дыры в нашей энергии. Когда образуется пустота — она всегда чем-то да заполняется. Когда это нездоровый шлак — тогда в нас открываются болезни. Иногда мы сами можем посылать негативные импульсы другому человеку, обидевшему нас, оскорбившему или которому мы позавидовали. Тогда эти пустоты заполняются едкими почти дегтярными сглазами. Наша с вами задача состоит из двух пунктов: первый пункт — это диализ этих лакун, заполненных чернотой, грубо говоря. То есть, мы должны очистить эти пустоты, выскрести их до мельчайших точек. Второй пункт можно выполнять двумя путями. Освободившиеся дыры можно заполонить светлой энергетикой, то есть добрыми намерениями, любовью и другими благами или попробовать затянуть их вовсе: тогда человек не приобретает нового света, но остается в нейтральном состоянии, данном ему судьбой. Поэтому прошу вас сконцентрироваться на одной вашей проблеме для начала, пока вы не достигли профессионального уровня лучше все делать ступенчато. Потом благодаря вышеуказанным упражнениям пробовать очищать от темноты дыру в энергетике, после чего уже на сеансах со мной я избавлю пустоту от последних черных кусочков, и мы будем заполнять ее светом, либо утилизировать вовсе. Ровно в полдень я провожу глобальную повсеместную очистку энергетик окружающих меня людей, поэтому если вы хотите, чтобы я обратил особенное пристальное внимание на вашу ауру, то вы можете сделать пожертвования в специальный ящик у входа. В зависимости от того, насколько вы готовы вложиться в ваше очищение, настолько и я буду посылать импульсы на вас. Важна не конкретная сумма, а значимость ее от вашего общего дохода. Можете подписать свои имена и фамилим, если у вас вдруг возникают какие-то сомнения, но также можно этого не делать, потому что по просмотру аур я все равно пойму от кого пришли эти средства. После того, как вы сделаете достаточное количество упражнений, то вам потребуется записаться на индивидуальный сеанс со мной или узнать дате следующей лекции. Звонить нужно в строго отведенное время, оно указано на плакате у входа. Конечно, если я пойму что человеку действительно нужна помощь, я подойду к телефону и в другие часы, но правильнее стараться не сбивать меня с процесса работы над энергетиками остальных людей. Есть ли какие-то вопросы по последней части лекции?

Ванечка тут же подскочил с места, пока никто другой даже не успел сформулировать в голове вопрос.

— А вот короче когда вот эти дырки, да, очистятся, и мы типа будем их светом заполнять, то мы как бы должны подготовиться каким? Типа он так ни с хера не возьмется, я правильно понял? Поэтому мы как бы должны его подготовить, там типа всякими хорошими делами, не?

— Это очень интересный вопрос. На самом деле, главное — это светлые мысли. А перерастут ли они в поступки или нет, не так важно.

— Понял. Значит, главное думать. Тогда я пошел.

И он действительно встал со своего места в зале и пошел к выходу, погрузившись в свои мысли. Я так и не понял, не понравилась ли ему эта идея или он действительно все понял и не видел смысла оставаться дальше. Если бы Ванечка на самом деле был подставным зрителем, то он бы обязательно положил деньги в ящик для пожертвования перед выходом, чтобы подать пример другим, но он его проигнорировал.

Потом начались более робкие вопросы. Одни касались меня: действительно ли я получил степень профессора оккультизма? А как я открыл в себе способности? Воскрешал ли я когда-нибудь людей? А животных? Суть ответов была не важна, главное было казаться достаточно эффектным. А можно ли очищать ауру других людей? А если ты совершил нечто по-настоящему плохое, можно ли очиститься? А поможет ли это как-то вернуть мужа? Да, да, и еще раз да, я обещал все, что только могло прийти в голову. Были и мои нелюбимые вопросы, которые до сих пор ставили меня в тупик. А можно ли так вылечить рак легких? Нет, можно лишь подкреплять таким образом лечение врачей. А можно ли так вылечить гастрит? А вот это уже можно, отвечал я, хотя еще год назад с таким вопросом бы я тоже отослал к врачу.

Ко мне подходили и после того, как официальная часть лекции закончилась. Обычно я старался не останавливаться надолго на улице при встрече со своими клиентами, чтобы не давать им бесплатное успокоение, но это было мое первое публичное выступление, которое оказалось достаточно успешным, поэтому я никому не отказывал. С последней особенно тревожной женщиной я разговаривал до тех пор, пока охранник не подошел ко мне и не напомнил, что время аренды помещения подходит к концу.

Оказавшись на улице, я поймал свое отражение в витрине: я улыбался. Хотя людей было и не так много, они слушали меня, вещающего им с трибуны, и они верили мне. Теперь моей наглости хватало обманывать массово, не боясь не справиться с толпой. В этот раз все прошло очень гладко, но я был готов, что в следующий раз могут найтись те, кто прямо из зала будут пытаться обвинить меня в мошенничестве, но так как существовали и те кот мне верят, мне было все нипочем.

Машину я припарковал подальше от зала, чтобы лишний раз не сверкать своим достатком. Баба Тася говорила, что врач должен выглядеть хорошо, а лучше даже богато, потому что это показатель успешности, и такому доктору довериться легче. И несмотря на то, что я тоже хотел, чтобы люди доверяли мне практически свои жизни, я все же пришел к выводу, что лучше стараться выглядеть ближе к народу.

Хорошо, что до машины пришлось идти. Казалось торжественно прогуляться по центру города после своего успеха. Здесь был не асфальт, а брусчатка, одинаковые многоэтажки виднелись поодаль, в центре же я проходил мимо двухэтажных домиков с резными карнизами под окнами, стоящие на этом месте не первое столетие, на этой же улице расположились и несколько памятников различным деятелям искусства и политики. Да, брусчатка была усыпана окурками, некрасивые линии цемента скрывали трещины на аристократично молочно-желтых стенах домиков, а на постаменте памятника виднелась надпись «живем как в могиле». Но все-таки центр города, даже такого не слишком большого, как Василевск — это все равно немного праздник.

Когда я уже подходил к повороту, за которым скрывалась моя машина, я услышал сзади торопливые шаги.

— Эй, эй, стой, Гриш, чуть было тебя не упустил! — Ваня схватил меня за плечо. Почему-то в этот момент мне вспомнилось, как он тыкал в мою сторону ножом в заброшенном здании восемь лет назад.

— Еще раз привет, Ваня. Что ты тут делаешь?

— Тут конкретно? Тебя поджидал после лекции. А ты все не выходил, вот я пошел прошвырнуться до магазина, потом зашел, тебя уже нет, но во, нашел.

— Нет, я имею в виду, что ты делал как раз на… эм, лекции?

— Да я говорю тебе, по телеку тебя видел. Потом и на объявление наткнулся, я как бы сразу понял, что это судьба!

— Это еще почему?

— Да потому, я уже давно думаю, как вернулся из своего крестового похода, что я плохо как-то живу. То есть, я еще до него подумал это, а то чего бы мне туда было ездить.

— Я ничего не понимаю, что ты говоришь.

По настрою Вани я сразу понял, что быстро отвязаться от него не получится, поэтому прошел до ближайшей лавочки около неработающего фонтана в виде одуванчика, еще одном символе города.

— Да я крестовым походом как бы в шутку называю, я ж год ездил по разным святым местам России, может, тебе Боря что рассказывал. Ну ты чего, вообще ничего не знаешь, а? После техникума я как бы как и ты ненадолго затусил в Москве, приехал, значит, туда, все пытался к Боре подмазаться. Он же как бы уже хорошо жил, хотел вот работать на него. А он зазвездился до неба, и такой все отсылал меня, типа не нужны им новые люди, ща уже не такое время. Все меня на работу всякую скучную нормальную пытался устроить, а мне это вообще прохладно было. Ну я как бы все равно в его сфере немного побегал, правда не под ним, а скорее под бывшим начальником Дашки. Не-не-не, не в том смысле, так, поручения какие мелкие делал. А потом меня в девяносто девятом ножом пырнули как-то, жестко так, долго по больницам валялся, аж новый год там встретил. Во, смотри.

Ваня задрал футболку, на его животе виднелись несколько ровных послеоперационных рубцов, и один рваный под ребрами, над ним была выбита надпись «Бог меня любит», а из-под резинки трусов можно было рассмотреть часть татуировки со словами «бери до конца», было ли у нее продолжение ниже, я знать не мог.

— Кошмар какой.

— Ага, и я о том же, я как выздоровел, то решил отомстить, девку-то, которая со мной была, вообще придушили. Так вот как бы оно вышло отомстить, но меня потом чуть к херам собачьим не посадили, но Боря отмазал. Но он как бы сказал тогда, чтобы в Москве меня больше не видел. Во, и мне чего-то так фигово стало, и я как бы подумал, что херово живу, и я тогда в церковь пошел, и как бы там все подтвердилось, что живу херово. Ну во, я потом целый год мотался короче по разным монастырям, там все узнавал про мир, про Бога, про себя, да? А потом как-то вернулся обратно в наши края, и как бы ну понял, что я не достоин с правильными ребятами тусоваться. Осел сейчас снова в Василевске, комнату снимаю, а баре за выпивкой работаю по ночам. Надираюсь, конечно, каждый день, работа располагает, но в целом как бы правильно живу. У меня и начальник бара, знаешь, правильный такой чувак, даже имя у него религиозное, жидярское — Лазарь. Мне иногда хреново становится, а он наливает мне и говорит, что надо продолжать искать себя. А у меня все эти мысли-мысли задравшие меня уже пиздец как, про то что я натворил, да и вообще, и они как бы мне мешают искать себя. Не, ну серьезно, я же как бы не создан для того, что бы алкашку разливать по стаканам, я же для чего-то великого, да?

Я думал, что это очередной его вопрос, не требующий ответа, но Ваня замолчал и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я вспомнил, как когда-то перед тем, как Ваня украл у меня деньги, говорил ему о его великой судьбе.

—Я не думаю, что мы вообще для чего-то созданы, кроме как для того, чтобы умереть в конце концов.

Боря рассказывал мне кое-что про Ваню. Я знал, что какое-то он время работал в Москве, даже слышал, что тот подрался вроде бы на улице и лежал в больнице, а вследствие чего у него были какие-то проблемы с законом, после которых он поехал путешествовать. Боря не особенно распространялся, поэтому мы с Надей даже построили теорию, будто Ванечка в бегах. С большей охотой Боря рассказывал про то, что Ваня вернулся в Василевск, и я тогда надеялся, что это все-таки достаточно населенный город, чтобы встретиться в нем случайно.

Больше всего в этой истории меня пугала месть Ванечки, я не понимал, намекает ли он на то, что стал убийцей, или это я сгущаю краски, и я боялся услышать ответ, поэтому не рещился спрашивать.

— Только для смерти все созданы? И я тоже? — чересчур громко с истерической ноткой в голосе спросил он. Потом закивал головой, будто сам отвечал за меня, нашел в кармане штанов сигареты, и, закурив, вдруг улыбнулся мне. Я ощутил запах алкоголя, и только сейчас понял, что он пьяный. Наверное, и на моем выступлении он не был трезвым. Мне самому остро захотелось выпить, хотя я и планировал праздновать свой успех уже дома.

— Хорошо, если только для смерти, это типа всех уравнивает. Типа и чтобы ты не делал, да, то все это по итогам-то неважно. Но ты же говорил про любовь и доброту на выступлении, я слышал и понял вообще все. Короче, я не дебил, врубаюсь, что за этой фразой скрыто больше всего, но ты мне еще разъяснишь.

Я еще раз внимательнее попытался присмотреться к Ване. Его обычно хищное лицо сейчас казалось печальным, просто его живая мимика тщательно это скрывало. Но когда он сидел молча, сжимая в зубах сигарету, я видел это отчетливо. Ваня не смеялся надо мной, по какой-то нелепейшей причине он действительно мне верил.

— Вань, я ничего не скрываю за этой фразой. Я вообще не склонен к философствованию и рефлексии, — осторожно сказал я.

— Да я все понимаю, чего ты. Но ты-то знаешь, как жить надо! Ты так говоришь, как будто знаешь! Я уверен вообще. Ясен хрен про твою ауру это все ботва, но ты же говорил пор хорошие намерения, про любовь. Я знаю, что это людям так помогает, в натуре. Ты всем уже как бы помог, и вот эти люди которые к тебе и раньше ходили, они как бы лучше стали все стопудово. И это как бы все не по-религиозному звучит, с церковью у меня по итогам сложные отношения. Да и многие ее боятся вообще . Но вот ты все понимаешь.

— Слушай, я про любовь и хорошие намерения, как ты говоришь, упомянул вскользь, это ты просто услышал именно это. Потому что видимо для тебя это актуальная тема. Но суть всего, что я говорю лишь в том, что мне нужно платить деньги, чем больше, тем лучше.

— Не гони пурги, Гриш. Это я понимаю, что зная меня, ты можешь не хотеть брать меня в ученики,но я типа буду проситься все равно. Но не гони мне, что ты будто бы на самом деле не знаешь, как жить.

Мне всегда казалось, что я — последний в списке тех, кто знает, как жить, и если я и пытался создать такое впечатление перед своими поехавшими слушателями, то я никак не ожидал возыметь такой эффект среди кого-то из своих настоящих знакомых. Да, Ванечка был нестабильным с самого начала, но мне не хотелось относить его к категории других маразматиков.

— Какой ученик, Вань? Я не скажу, что ты мне друг, но мы с тобой, считай, товарищи через Бориса. Я обманываю людей, чтобы они отдавали мне свои деньги.

— Да у меня сейчас есть кое-какие деньги, я тебя понял, я могу тебе платить типа, чтобы ты меня учил. Не, ну не то чтобы у меня горы золота, но может, мы с тобой сможем договориться. Если чего, я могу достать еще. Только вот научи меня про эти хорошие намерения и доброе сердце.

Меня прошибло от мысли, будто бы Ваня знает про мой фонд «добрые сердца» и намекает мне на него. Но это было лишь совпадение, никто о нем не слышал, даже Боря.

— Вань, давай так. Я отвезу тебя домой, ты протрезвеешь, а потом поговорим с тобой, когда ты будешь в более адекватном состоянии.

— Да протрезвею и чего? Это мое адекватное состояние, понял? Но лады, давай. А можно не до моего дома, а до твоего? У тебя есть еще кровать, я там переночую, от тебя на работу поеду, и как бы вечером поговорим?

— Нет, Вань, нельзя. Или у тебя нет дома тут? Я уже могу ожидать все, что угодно.

— Да есть, я же сказал, что квартиру снимаю. Просто не люблю тусоваться один. Окей, поехали к моему дому.

Мы сели в машину, Ваня всю дорогу крутил радио, ни одна волна его не устраивала, и он все цокал языком, после каждой песни и кусков передач. Мы доехали до адреса, который он мне назвал, и у меня до сих пор зкрадывались сомнения, не оставляю ли я его на улице. Но перед остановкой машины он стал искать в кармане ключи, и, наверное, мои опасения были напрасны.

— Я хочу, чтобы ты меня всему научил. Это типа мне реально важно. Ну бывай, до завтра короче, — сказал он мне перед выходом из машины и поспешил к подъезду.

Дома я не мог окончательно расслабиться. Вроде бы я был на волне своего успеха, но разговор с Ванечкой меня встревожил, отчего-то мне хотелось ему помочь, но в то же время я надеялся, что он больше не объявится у меня с этим вопросом. У меня появлялись мысли позвонить Боре и выяснить, а не убийца ли его любимый младший братик, но я боялся услышать в ответ — а я что ли нет?

Но Ванечка объявился на следующий вечер. День у меня прошел хорошо, я ездил на московские дачи, несколько часов колдовал над лечением ауры одной пожилой мадам, очень сожалевшей, что она не смогла попасть на мое выступление. Она просила рассказать все, что она пропустила, и я согласился, пояснив ей, что это, к сожалению, будет недешевое удовольствие. Мадам была маман одного успешного предпринимателя, который если и не был бы готов платить мне такие деньги, то был готов исполнять любые капризы его матери, идущей мерными шагами к полной деменции. Обрадовавшись успешному делу, я ехал домой в хорошем настроении, и даже избавился от осадка, оставленным вчерашним разговором.

Вечером, когда я уселся перед телевизором с эклерами и тульскими пряниками, которые я купил себе, чтобы отпраздновать свой успех, раздался звонок в дверь. Я понадеялся, что может быть, это Инна, симпатичная кассирша из магазина напротив, уже бывавшая у меня дома, но когда раздался второй нетерпеливый звонок, я заранее понял, что это — не она. Несмотря на то, что мы вытворяли с ней в моей ванной, девушкой она была довольно скромной.

— Гриш, это Ваня Синюгин, открывай,— раздалось из-за двери, еще до того, как я успел посмотреть в глазок. Как только я повернул ключ в замке, Ваня оказался у меня в квартире.

— Во, здорова. Ну что, возьмешь меня в ученики? Я не передумал и я подумал. В смысле я типа сделал, как ты сказал, переспал, значит, с этой мыслью, и во, хочу еще больше. Я кстати не бухой вообще.

Он приблизился ко мне и дыхнул мне в лицо, от него пахло мятной жвачкой и табаком.

— Как ты узнал, где я живу?

— Да как, как, Боря сказал, чего уж, не такая секретная информация.

— Ну да, этот-то меня легко подставит. Снимай обувь, проходи в комнату.

— А пожрать есть? Голодный, как будто пощусь. Но я только в великий пост это делаю, хотя тебе это, наверное, неинтересно. По словам Бори, ты в контрах с религией.

Я вскипятил Ване чай, и пока я возился с кружкой, он уже оказался в комнате и, конечно, ел мои эклеры.

— Хоть бы чая дождался, с ним как-то приятнее.

— Не, мне нормально, — сказал он невнятно, облизывая пальцы от крема.

— Ваня, послушай меня. Мне не нужны ученики. Я кто тебе такой, чтобы учеников набирать, ну серьезно? Пророк, преподаватель? Я — мошенник. Да, я подумывал нанять себе секретаршу или бухгалтершу, дела у меня хорошо идут, можно было бы бумажную и организационную работу на кого-то перекинуть, но это максимум, что мне может понадобиться.

— Я могу бумажную работу для тебя выполнять, не вопрос вообще. Если ты думаешь, что я совсем тупой, то ошибаешься. Не-не, не совсем, я во всем разберусь, только дай мне возможность поработать с тобой, научиться. Можешь даже зарплату мне не платить, только дай мне возможность поделать нечто хорошее для людей.

То ли меня раздражили его слова, то ли я слишком резко подтянул к себе коробку с последним эклером, но я заговорил довольно громко и раздражительно.

— Но я не помогаю людям, очнись. Я обманываю их. Послушай, некоторые бабки отдают мне половину своей пенсии, женщины разводятся со своими мужьями из-за моих бестолковых советов, с молодыми девушками я вообще сплю. Ко мне приходят и шизофреники все в бреду, и вместо того, чтобы отправить их принимать таблетки, я вымогаю из них деньги. Слесари приходят ко мне лечить свой алкоголизм и тратят почти все зарплаты, которые они могли бы отдать за настоящее лечение, а на остатки покупают себе водку. Потому что я действительно не помогаю людям, я только сильнее порчу их и без того поломанные жизни.

— Да это все неважно вообще, это называется психотерапия. Если типа народец готов за это платить, то это нормально отдавать свое бабло тебе. Если уж челу важнее сеансы твои, а не комфорт в теплой квартирке и здоровая вкусная пища. Ты типа понимаешь меня? Это показатель, еще какой.

Как я не пытался убедить Ванечку, что во мне нет ничего святого, он переиначивал все мои слова и продолжал гнать свою линию. Я раздражался, но в итоге сдался, злорадно думая, что через несколько дней Ваня признает мою правоту и уйдет от меня разочарованный.

Оказалось, что помощь мне действительно нужна. У меня постоянно случались накладки с расписанием, я забывал о своих клиентах, обещаниях, и они на меня обижались, разрывали контакты и порою даже строчили гневные письма. Ваня был далеко не самым собранным человеком, поэтому он тоже путался, но мыслил он быстро и очень старался. Все же отметив выгоду от его пребывания со мной, я отправил его разбирать почту. Ваня бегло отсортировал счета и принялся за тщательное прочитывание писем, обращенных ко мне (свой адрес я часто оставлял для возможности общения со мной). Он заразительно смеялся над странноватыми излияниями моих несчастных почитателей и серьезно относился к письмам, тронувшим его. На некоторые из них от вынуждал меня отвечать, долго конючил или вдохновенно говорил о том, как я могу помочь человеку, один раз даже угрожал мне, но быстро успокоился и извинился. Я думал, что с его рвением он мог бы собрать большую аудиторию, я представлял его артистом, и как-то даже будто бы в шутку ему это сказал, но тот отнекивался и стал каяться, какой он нехороший человек. Мои счета он оплачивал сам, как поступал и с другой важной, но неинтересной работой. Например, как-то ему попалось письмо с угрозами обратиться в милицию и посадить меня за мошенничество, и Ваня решил съездить к этому человеку и отдать деньги в знак компенсации, что мои привороты ему не помогли.

Однажды его растрогало письмо одной женщина, просившей меня сделать так, чтобы молодой человек, с которым она вела эпистолярный роман, после выхода из тюрьмы полюбил ее так же как в тексте на бумаге. Я не понимал, почему он выделил эту историю, Ваня объяснял, что она якобы очень проникновенно писала. В итоге я сдался и нашел время для встречи со страдающей дамой. Мы целый час освобождали ее пустоты бессмыслицами и жгли свечи на фотографией убогого изможденного мужичка с куриной грудью. И таких даже любят, думалось мне.

После этого случая я рассказал Ване о своем деде в тюрьме, и его поразило, что я не знаю, вышел ли он. Ваня отпросился у меня на день с работы и на следующий вечер принес весть о том, что мой дед мертв и похоронен его тюремными друзьями под хорошим памятником. Гора с плеч, а мог больше не думать об этом. Стоило проверять почту в Зарницком, я крайне редко вскрывал письма до этого, наверняка мне пытались сообщить об этом, я могу бы выдохнуть раньше.

Я ничего особо не почувствовал, лишь подумал, что теперь официально я остался единственным в своей небольшой семье. Моя фамилия была редкой, по крайней мере, других Нещадимовых не встречал я, и в этом бы нашлось свое очарование и печаль, если бы я остался действительно единственным ее носителем.

Постепенно я смирился с присутствием Ванечки в моей жизни. Он активно помогал мне во всем, я не жалел денег, платил ему, как придется, но немало. Иногда я параноидально думал, а не хочет ли он обучиться у меня обманывать людей и начать, так сказать, свое дело, и, может быть, даже занять мое место, но никаких тревожных звоночков я не замечал.

Когда я снова собрал зал, на этот раз уже больше, Ваня активно участвовал изнутри, подбадривал аудиторию, и если я гипнотически нес свою чушь, то он встряхивал людей, вызывал эмоции, и это все удачно укладывалось в одно большое грамотное шоу. После моей так называемой лекции мы собрали немало денег, и когда Ваня их пересчитывал, во мне снова проснулось то чувство, с которым я принимал его к себе на работу.

— Видишь, казалось бы мои слова ничего не стоят, меньше чем ноль, а дураки их покупают. Никому ненужный беззащитный слой населения попадается в мои гнилые сети.

— Во, вот это задвинул нещадно. Ты типа забрал у них деньги, да, а дал надежду. А чего, все можно купить, вот ты продаешь эту какую-то веру в будущее. А во что твоим поехавшим еще верить, если они в свое время не успели прийти к Богу? Вот и цепляются за тебя, ты хорошее дело для них делаешь. А деньги, квартиры, стиральные машины, побрякушки — это все нахер не надо.

— Тебе же нравятся деньги, Вань? Кто на той неделе купил себе несколько пар часов в Москве?

— А то. Я бы мог от них отказаться ради надежды типа. И ты вот тоже любишь бабло, и почти все любят, а вот в каком отчаянном положении те, для которых оно ничего не стоит по сравнению со словами утешения?

— Ты как слепой.

— А, не, нормально все сейчас будет, я просто подбухнул.

А напивались мы с Ванечкой довольно часто. Каждый раз он начинал заливать мне, что больше не употребляет наркотики, а алкоголь совершенно не в счет, но и от него он может отказаться. Меня же это не волновало, я лишь изредка вспоминал Толика-Алкоголика, и думал, жаль, что у меня нет брата, который в случае моей алкогольной деградации вывозил бы меня в инвалидной коляске утром на улицу. Может быть, я смог бы обеспечить себе такую славу, что это бы делали мои последователи до конца жизни? Или кто это будет делать? Ну кто?

Тогда я отвечал себе, что сотрудники интернатов, глупый ты Гришка-Алкоголишка.

Как-то меня пригласили на ужин в один из московских домов под Василевском. Если быть точным, меня позвали на барбекю, но я надеялся, что это несильно отличается от шашлыков, их-то я любил. Это был дом одной женщины, ее звали Мила, и было ей в районе сорока пяти, но выглядела она всего лет на десять старше меня. Я не очищал ее энергетику, ее больше забавляли гадания на будущее, которых у меня в арсенале было припасено еще на крупную сумму. Я уже перегадал и ее детям и даже ее мужу Андрею, который хоть и посмеялся, но остался довольно беззлобным. Именно он и пригласил меня поужинать с ними, мне подумалось, что возможно он решил узнать получше молодого мужчину, который несколько раз захаживал в гости к его жене. Несмотря на довольно привлекательный вид Милы, я никаких планов насчет нее не пытался построить, но я не был уверен, что смогу сдержаться, если мои предположения про проверки Андрея окажутся справедливыми. Я не планировал трахать его жену, но я мог попробовать, если он будет меня подозревать, я ничего не мог поделать с тем, что мне теперь было сложно остановиться насмехаться над людьми.

Сам Андрей занимался косметическим ремонтом домов. Нет, он не красил и не шлифовал ничего самостоятельно, но то ли у него были в попечении ремонтные бригады, то ли он вообще торговал обоями. По крайней мере, это слово прозвучало в рассказе Милы, суть которого я упустил. По ее словам в их семье плавала и рыбка покрупнее, якобы ее брат владел строительной фирмой, он и помог с бизнесом ее Андрею. Я как-то сумел понять, что это умаляло достоинство мужа в ее глазах.

Ванечка везде просился со мной, и чаще всего я брал его с собой, но тут меня ожидало приключение, которое могло закончится либо большими деньгами, либо скандалом, поэтому я не стал звать его к ним. Ванечка мог напиться и вести себя непотребно, это бы смазало мой имидж. Но тот все равно продолжал ныть, что хочет поехать со мной, и в итоге мы договорились, что он посидит в машине в качестве моего водителя. Оставлять его одного было так же жалко, как привязывать собачку около магазина, но я знал, что тот о себе позаботится, и если ему станет окончательно скучно, то он либо уедет, оставив меня без машины, либо все равно явится к нам.

Дом у моих так называемых друзей был большой, кирпичный, красивый, они переехали в него не так давно, и на втором этаже у них до сих пор шел ремонт, по поводу чего они с периодичностью шутили, вспоминая профессию мужа (кажется, все-таки он торговал ремонтными услугами). На участке насыщенная зеленая трава была ровно скошена газонокосилкой, она вся испещрилась плиточными дорожками, ведущими к различным излишкам, таким как беседка, деревянная баня с парилкой, декоративный прудик. Мы расположились в беседке, окутанные приятным дымом от барбекю, которо неподалеку жарил Андрей, с вином и закусками.

Я долго развлекал их историями о том, как я стал экстрасенсом. И несмотря на то, что и здесь все начиналось с бабки Зеленухи, правды в этом осталось мало. Она и избрала меня учеником, и видела про меня вещие сны, и окропляла святой водой. Я был таким вычурным гостем, что Андрей несколько раз вслух пожалел, что больше никого не позвал. Мила же смотрела на него заговорчески и говорила, что кое-кто все-таки приедет. Я не интересовался, кто именно, если это был не сам президент или не моя Светлана, это бы не вызвало у меня никакого волнения.

Когда я заходил в дом помыть руки, я специально задержался на верхних ступенях, чтобы посмотреть через забор, чем там занимается Ванечка. Машина была пуста, его я обнаружил за несколько домов, прислонившимся к забору и с кем-то болтавшим. Заграждения здесь строили такие плотные, что и не разглядишь ничего за ними, но мне вспоминалось, что вроде бы там живет семья с молоденькой дочерью.

Пока я высматривал Ванечку, я не сразу обнаружил подъезжающую к дому машину. Это была блестящая от чистоты иномарка, водитель которой открыл ворота пультом изнутри. Вот и их загадочный гость, я сразу предположил, что это и есть брат Милы, так и оказалось. Из машины вышел полноватый мужчина с темными кудрявыми волосами и добрым лицом, смутно напоминающим мне хоббита из «Властелина колец».

— Добрый вечер, я — Сергей.

— Добрый вечер. Григорий, — я протянул ему руку, он на секунду замешкался, потом все-таки пожал ее.

— Добрый вечер, Григорий.

— Да-да.

— Вы в беседке ужинаете? Сейчас я к вам выйду.

Когда он заходил в дом, я услышал, как тот тихо повторил «добрый вечер» снова. Мне подумалось, что такой с первого взгляда нелепый человек не может быть директором строительный фирмы. Наверное, он мог бы быть директором академии наук или, например, гениальным художников, но никак не крупным бизнесменом.

Когда мы все вчетвером сели за стол, Сергей перестал казаться таким странным. Он расслабился, выпил вина, стал расспрашивать меня про мое дело. Он слушал внимательно, задавал вопросы, но пока никак не высказывал, какое у него отношение к моим занятиям. Периодически я замечал, что он снова повторяет какие-то отдельные слова, а еще — часто протирает руки салфетками.

Когда Мила пошла ставить чай, а Андрей вышел переговорить с рабочими на втором этаже, Сергей вдруг заговорил о себе.

— Все мои достижения всегда начинались с удачи. В середине девяностых я выиграл неплохую сумму в казино. Представляешь, да, представляешь, я никогда туда не ходил, мне говорили, что оттуда невозможно уйти с карманами, набитыми деньгами, а мне так повезло. Представляешь? А потом я вложился в акции одного предприятия, и неожиданно его дела пошли в гору, и деньги снова полились ко мне. Когда я раздумывал о покупки земли под свое первое строительство, я долго сомневался. В один день я уже почти собрался подписывать документы, но меня срочно вызвали в другой город, и через несколько дней, когда я вернулся, цены на землю резко упали. Однажды мне по ошибке привезли кирпичей вдвое больше, чем я заплатил, а еще как-то моих рабочих задержали и депортировали на родину, и мне не пришлось платить им зарплату за несколько месяцев. Да таких совпадений были десятки! Десятки! Десятки совпадений, и даже мои воспоминания о детстве начались с того, как обломки крыши упали в сантиметре от меня на Милу, она тогда сломала руку и сильно покарябала кожу, а я остался целехеньким. В последние года я все чаще думаю, что когда-нибудь удача должна отвернуться от меня, ну не может быть такого, чтобы одному человеку так сильно везло. Ты о гороскопах не говорил, поэтому я не знаю, как ты к ним относишься, но я вот плотно ими увлекся.

Сергей потянулся к шее и сжал золотой кулон с бараном, овен, значит.

— Астрология — небезынтересная наука.

— Да, да, да, я стараюсь каждый день жить так, чтобы не противоречить звездам. На днях у нас завершается строительство дома, огромный, четырнадцать этажей, мы никогда не строили такие высотки. Но отчего-то у меня большие сомнения на его счет. Я везде считываю дурные знаки, плюс Луна в Марсе будет на его открытие, сам понимаешь. Мне кажется, будто что-то дурное может произойти с домом, вплоть до того, что он обвалится, погребет за собой людей. Хотя он и прошел множественные проверки, но все равно будто бы что-то не так. Так вот, Гриша, ты экстрасенс почетный, уважаемый, смог бы ты взять за проверку этого дома? Интересно ли это тебе и в твоих силах?

Я подумал, что весь мой успех тоже начинался с удачи в той или иной степени: бабка Зеленуха, Аллочка, Вадим… а вот теперь и Сергей. Если он не засомневается в моей компетентности, я смогу стрясти с него такую сумму, которую даже Вадим при всем его радушии мне не предлагал.

— Для начала мне нужно составить твою полную натальную карту, чтобы я понял, смогу ли именно я тебе помочь.

И я смог. Через несколько дней я уже проводил экстрасенсорную экспертизу его нового дома. После этого случая, я стал инспектировать все его дома, как и недостроенные, так и те, что уже отправились под сдачу. Наше сотрудничество было очень продуктивным, и уже на следующий год я мог бы только на его деньги купить себе квартиру, но я решил развиваться дальше и стал вкладывать большие средства в саморекламу, остатки, которые я не успевал спустить, по-прежнему уходили в фонд. Через год у меня уже была собственная телепрограмма и огромные залы моих почитателей каждый месяц.

Глава 21. Добрые сердца

Знакомства с богатыми людьми оказались полезными не только в плане денег, даже в любви они смогли мне помочь. Однажды Сергей упомянул в разговоре издателя, который начинал с типографии и печатал брошюры для его фирмы, а потом развился до художественной литературы, и я попросил его свести меня с ним. Я взял любимый роман Светланы, тот самый, будто бы про ее семью, ее сердце всегда больше всего болело за него, она даже бы написала бы вторую часть, если бы ее издали, и поехал к нему. Я сразу обозначил свою позицию, что я буд готову вкладывать средства в продвижение книги, чтобы настроить собеседника на нужный лад, чем сразу расположил его к себе.

Через неделю он мне позвонил. Все чуть было не сорвалось, потому что к телефону подошел Ванечка, сидевший дома и обзванивающий людей, в поисках людей, согласных сыграть в моей передачи подставных лиц, которых я излечил. Но я вовремя проходил мимо и смог разобрать по контексту, с кем именно он разговаривает, и выхватил трубку. Издатель сказал, что в редакции роман понравился, и даже высказал сожаление, что видимо он затерялся среди почты, когда писательница присылала его сама, и сообщил, что она может подъехать к ним для подписания договора. Я был счастлив так, будто бы сам лично написал книгу, потому что болел за Светланино издание все эти годы.

Я по-прежнему с ней виделся под предлогом и ради книг, я до сих ее любил, ничего не мог с этим поделать, хотя и моя боль от ее отказа почти остыла. В последнее время я снова стал дарить ей цветы, провожать до дома, но ничего не говорил о любви и желании, и стоило ей только поднять недоверчивые глаза, как я отходил от нее на шаг. Схема у нас была такая: она звонила мне, чтобы сказать, что готов новый отрывок — мы встречались, чтобы она передала мне его — после прочтения я звонил ей сам, а потом ждал звонка с сообщением о новом отрывке. Цикличная, отработанная годами схема. Сейчас был период моего ожидания, но в этот раз я вышел за рамки и позвонил ей сам.

— Светлана, нам нужно встретиться! — сказал я сразу вместо приветствия.

— Слушай, я в последнее время мало пишу…

— Нет, это ты послушай. Твою книгу издадут! Я тебя поздравляю, я так сильно рад! На следующей неделе я отвезу тебя подписывать договор.

—Как издадут? Что, Господи! Это невероятно, какую книгу, Гриша? Как это произошло? Если это правда, то я сейчас в обморок от счастья упаду!

— Я все тебе расскажу при встрече за ужином. Через полтора часа я заеду за тобой. Тебе удобно?

— Конечно, конечно. А может сейчас? Хотя ты, наверное, занят. Да, конечно, через полтора часа, я буду ждать!

Она и правда была в восторге. Я мог рассказать Светлане все по телефону, но мне хотелось увидеть улыбку на ее лице, и то как спадает ее недоверие и холодность, я мог рассчитывать, что она хотя бы обнимает меня. На всякий случай я освободил весь вечер, сказал Ване отменить клиента и сам позвонил Наде, которая вдруг решила со мной о чем-то серьезно поговорить. Я уже знал, она собиралась промывать мне мозги по поводу моего глобального обмана, она делала это почти каждый раз при наших встречах.

Была зима, кончался две тысячи четвертый год. Погода постоянно колебалась между плюсом и минусом, но все равно я был удивлен, когда увидел Светлану, ждущую меня у подъезда, в тонких колготках и юбке, торчащей из-под куртки. Она уже ждала меня, хотя я по обыкновению подъехал раньше. Когда я вышел из машины, Светлана даже как-то радостно передернула плечами, увидев меня.

— Гриша, это правда? Меня издадут?

— Тебя издадут, это точно теперь. Твою Юстинию скоро можно будет увидеть в магазинах.

Светлана подалась ко мне и порывисто обняла. От ее волос терпко пахло духами.

Мы поехали в ресторан. Я не стал утаивать от Светланы, что все это произошло по знакомству, но я знал, что она отнесется к этому нормально. Мы как-то обсуждали с ней издательства, и она говорила, что через них проходит огромный поток рукописей, и для того, чтобы редакторы хотя бы открыли роман, нужно чтобы кто-то в него ткнул. Сначала я хотел утаить от Светланы, что я пообещал денег за рекламу, но потом решил сказать и об этом, ведь если она узнает об этом сама, будет неприятнее. Сначала она немного поникла и сказала, что может платить сама, но когда я настоял, она не передумала спорить. Потом Светлана снова повеселела и не раз переспрашивала меня:

— Но им же и правда понравилось? Если бы нет, они бы все равно не стали читать? Так и сказали, что им жаль, что раньше роман затерялся?

— Правда, понравилось, Юстинию невозможно не полюбить.

Мы пили вино, она веселела все больше. Мне казалось, что я никогда не видел более счастливого человека, теперь я знал не только какого это иметь цель в жизни, но и представлял, как сбываются чужие мечты. У меня и у самого уголки губ время от времени ползли вверх.

Когда я встал из-за стола, чтобы перекурить на улице, она вдруг сказала, что тоже хочет, потому что берет в рот сигарету, только когда пьяна или счастлива, а сейчас выходило и то и другое. Она одевала куртку, стоя ко мне ближе обычного, и когда я потянулся к ней поправить капюшон, Светлана улыбнулась мне.

Пока мы шли к выходу, я все пытался понять, правильно ли я считываю знаки, или мне только хочется, чтобы это было так. Сейчас со Светланой в ее счастье я тоже чувствовал себя счастливым, и казалось бы, может быть, это должно было остаться самым лучшим моим моментом вместе с ней. Я относился к ней и к своим чувствам бережно, боялся что-то испортить, но если бы я упустил свой шанс, я бы не простил себя никогда.

— Ты же поделишься со мной сигаретой?

Когда я передавал ей пачку, то прикоснулся к ее пальцам, Светлана вставила сигарету в рот и снова мне улыбнулась. Я приблизился к ней, ее взгляд казался даже озорным, я никогда не видел такого у нее раньше. Я вынул сигарету у нее из-за рта и поцеловал в губы. Она вся прижалась ко мне, тут же я почувствовал ее мягкий язык, и мой волшебный долгожданный поцелуй с принцессой вышел пошлее, чем даже в моих фантазиях о ней.

— Если хочешь, поедем к тебе, — сказала она мне на ухо, когда мы отстранились друг от друга.

Конечно, мы поехали ко мне. Светлана улыбалась, мне не казалось, что мне, хотя она и смотрела на меня, просто будто бы она была счастлива. Я радовался вместе с ней, в машине мы искали по радио песни, которые бы ассоциировались у нас с ее книгой, и говорили о том, что она должна стать сенсацией наступающего две тысячи пятого года.

— Или всех нулевых годов!

— Последнего столетия!

— Наступившего тысячелетия!

— Стать классикой русской литературы!

— И получить Нобелевскую премию!

Несмотря на то, что радоваться вместе с ней тоже было новой для нас двоих активностью, у меня это выходило легко, естественно, я весь заряжался от нее. Когда же в лифте она снова прижалась ко мне, уже там, расстегивая куртку, я вновь почувствовал себя неуютно, будто бы вовсе и не Светлану целовал, а кого-то даже страшноватого, принявшего ее облик. В ее поведении не было ничего такого, что меня могло бы отвратить в иной девушке, но меня переламывал тот факт, что я представлял себе все совершенно по-другому. Мне думалось, что же со мной не так, хотелось собраться, вот же, женщина, о которой я мечтал все эти годы, готова отдаться мне, что меня могло не устраивать? Неужели я настолько не удовлетворен жизнью, что даже исполнение моей мечты не может в достаточной степени меня обрадовать, я все равно ищу и в этом ошибку?

Светлана не рассматривала мою квартиру, ничего не спрашивала, мы сразу оказались у меня в спальне. Я медленно снимал с нее ее нарядное платье, целовал ее спину, и, торопя события, она сама расстегнула бюстгальтер и стянула колготки. Тогда, наконец, мои пугающие мысли смогли оставить меня, я уложил ее на кровать и любил ее так пошло, как ей хотелось.

У нас еще не успело восстановиться дыхание, как Светлана подскочила с кровати, смущенно прикрывая грудь руками и сжимая ноги. Потом будто что-то вспомнив, потянулась и уже больше не прятала свое обнаженное тело.

— Все нормально?

— Супер. Можно я схожу в душ?

— О, конечно, я принесу тебе полотенце.

Пока я рылся в шкафу, Светлана уже выключила воду. Когда я зашел в ванную комнату, она уже собиралась вылезать, но увидев меня, заулыбалась, покрутилась передо мной, а потом наспех вытерлась и натянула трусы.

— Такой здоровский день для меня, мне бы хотелось рассказать эту новость своим подругам. Ты не обидишься, если я сейчас пойду? Мы можем еще завтра вечером встретиться. Или еще вариант, я могла бы позвонить им от тебя по телефону ненадолго и все рассказать.

— Я бы хотел, чтобы ты осталась со мной.

— Тогда я поговорю по телефону? Правда это может немного затянуться, я бы не хотела торопиться, просто такая новость.

— Сколько угодно, только побудь со мной.

Она быстро поцеловала меня и убежала говорить по телефону.

Через несколько часов она снова вернулась ко мне и сама залезла ко мне на колени. Ночью она осталась спать со мной в постели, и я обнимал ее до утра, всматриваясь в очертания ее профиля в темноте.

Утром она упорхнула домой, даже не позавтракав вместе со мной.

На следующий день она взяла отгул на работе, и я повез ее в Москву подписывать договор с издательством. По пути туда она сильно нервничала, а на обратной дороге мы с ней воображали, какая у ее книги будет обложка, и вспоминали режиссеров, которые могли бы снять фильм. Пока мы это обсуждали, она была активной и теплой, а когда я перевел тему, она вдруг снова охладела.

— Хочешь сходить в кино? Ты любишь ужасы, там сейчас идет «Пила», говорят хороший фильм. Или я бы хотел посмотреть кино про Модильяни, может быть, тебе бы было тоже интересно?

— Слушай, мне нужно вечером еще вернуться домой. Может быть, сразу к тебе?

— Покрути радио, может быть, все-таки найдем саундтрек к Юстинии. Поехали.

Дома я снова пытался быть с ней нежным, любящим, но она мне не отвечала, лезла сразу в штаны, раздвигала ноги. Это сводило меня с ума, я чувствовал стыд, будто бы после долгого голодания мне кинули кусок хлеба, и я ем его прямо с грязного пола.

После секса я уговорил ее хотя бы остаться выпить чаю, и Светлана сидела за столом с рассеянным скучающим видом, и если бы у меня там висели часы, она непременно бы смотрела на время.

— У тебя есть домашние животные? — спросил я, выкладывая перед ней конфеты из разных коробок.

— Сейчас нет.

— Значит, раньше были.

— Да.

— Кто?

— Собака.

— А какой породы?

— Лабрадор.

— Как звали?

— Керри.

— В честь книги Кинга?

— Ну да.

— Ну да.

Наши разговоры походили на диалоги из учебников по английскому языку, Светлана не всегда даже пыталась сделать видимость заинтересованности. Когда же я сел рядом, погладил ее пальцы на руке, она не напряглась, не отодвинулась.

— Я люблю тебя, ты же знаешь?

— Ну, наверное.

— У меня есть деньги, их достаточно на какое-то время, и если тебе не нравится то, чем я занимаюсь, я могу измениться, найти что-то более достойное.

— Да нет, меня прикалывает, что ты экстрасенс.

— Ты никогда об этом даже не спрашиваешь.

— Расскажи, что хочешь, я не против.

Она развернула конфетку из обертки, движения ее были спокойными, ничего ее не волновало. У меня же все в груди, в голове ходило ходуном.

— Я хочу быть с тобой, я люблю тебя. Ты будешь со мной?

— Я думала, мы с тобой будем…. Ну просто сам понимаешь.

— Люблю тебя, люблю твои книги всем сердцем. Все читал, знаю каждого персонажа, названия глав. Это же для тебя самое важное? Для меня тоже. Я готов меняться для тебя, готов обеспечивать, оберегать. Что же тебе не нравится? Этого все равно недостаточно?

Я говорил сбивчиво, напористо, мне самому казалось, что это выглядело неадекватно. Светлана подняла на меня взгляд, и даже, наконец, занервничала.

— Послушай, я просто сейчас никого не ищу для серьезных отношений.

Нужно было остудиться, я встал, выпил стакан холодной воды, закурил прямо на кухне, хотя старался в доме этого не делать. Кружащаяся комната вокруг меня вдруг встала на место.

— Ты спишь со мной, потому что я помог напечатать тебе твою книгу?

Светлана кинула на меня быстрый взгляд и опустила глаза. Я ждал, она молчала.

— Скажи мне честно, я не думаю про тебя ничего плохого. Это так?

Она продолжала молчать, собиралась с мыслями, но потом все-таки сказала:

— В этом же тоже есть что-то горячее, правда? — Светлана старалась сделать голос позитивнее, но я видел, что она боится.

— Значит, ты не сможешь меня полюбить. Ты даже из-за неловкости не говоришь, что, может быть, если бы мы пообщались с тобой больше, ты бы полюбила меня. Не пытаешься обмануть, это даже справедливо.

— Просто пойми, я еще раз повторюсь, я сейчас не ищу никого для серьезных отношений.

Я получил Светлану физически, но никакой близости я не добился. Мечта обернулась кошмаром, и если бы она не легла со мной в постель, я бы смог и дальше пребывать в своих романтических иллюзиях, что когда-нибудь она будет любить меня. Ее сердце оставалось холодным, и чтобы я не делал, ирония судьбы была такова: я просто ей не нравился. Конечно, я любил ее годами, растрачивал свои чувства в пустую, и наверное, это было даже хорошо, что все, наконец, окончательно прояснилось. Непонятно откуда я взял надежду, когда она в первый раз мне отказала, но теперь я знал, что мне больше даже в своей голове не найти этой иллюзии.

— Пойду оденусь, отвезу тебя домой.

— Давай я доеду на автобусе, не переживай.

Она сорвалась с места и вперед меня пошла в комнату за одеждой.

Все это было глупости, от Нади, Арины, Светланы я хотел любви, думал, что найду в женщине спасение, отчего-то решил, что так я смогу стать счастливым. Никакой другой цели у меня никогда не было, а мое желание насмехаться и обманывать всех вокруг было простым ребячеством, в которое я тоже ни на грамм не верил. Я добился в своем мошенничестве успехов, но все это вышло случайно, и может быть, даже если бы я и занимался своим поганым делом, думая об этом, как о единственной цели в жизни, я уже был бы счастливым.

Обманывать всех, показывать, как мне на все наплевать на самом деле — вот что мне по-настоящему было нужно. В этом имелась моя правда, в этом я преуспел, а отдушину я находил в том, что тайно от всех мог действительно кому-то помогать, деньгами бороться с болезнью, утащившую мою маму в могилу. Где-то могли существовать люди, которым тоже нуждались в деньгах для победы над смертью, как маме восемнадцать лет назад, и пассивно я давал им спасение. В остальном, я был очень плохим человеком, дурящим больные головы несчастливцев судьбы, и самодурно этим фактом гордясь.

Мне хотелось сделать что-то очень хорошее или что-то очень плохое, одним словом глобальное, мне нужно было что-то сотворить с огромным потоком освободившейся болезненной силы из моего разбитого сердца, фонтанирующей из меня, как кровь из сонной артерии. Энергия была совсем не продуктивной, мне казалось, когда она вытечет вся, я останусь обессиленным.

Но я так ничего и не сделал, и по обыкновению, напился до беспамятства. Наутро перед лекцией Ванечка меня откачивал, даже вызвал медсестру, которая прокапала мое заспиртованное тело. Голова все равно раскалывалась, и уже на лекции перед моими глазами забегали мигренозные пятна. От них помогала темнота, поэтому мне приходилось закрывать глаза, щуриться, прятать лицо руками от ламп, от этого мне казалось, вид у меня становился крайне загадочным. Не долго раздумывая, я объявил, что в этот момент я внимаю голоса вселенской энергии, чем вызвал скепсис среди некоторых моих слушателей. Но не всех, далеко не всех! Когда я понял, сколько людей продолжает воспринимать меня так же, как и раньше, мне захотелось смеяться от жалости и абсурдности. Я чувствовал себя великим актером на сцене, доктором Шарко посреди истеричек.

Всю неделю я назначал много встреч с клиентами, с самого утра и до самого вечера мое расписание было заполнено, чтобы не оставаться один на один со своими мыслями. Я потерял какую-либо осторожность и хитрость, и говорил людям самые несусветные вещи, и только когда они пытались ставить под сомнения мои слова, я начинал юлить.

Несколько ночей я провел в Москве, ездил то к Боре, а то вдруг снова вспоминал про Саву. У обоих были дети, и эти радости семейной жизни меня только расстраивали, но оттенок моей печали был злым, но это казалось лучше, чем то, что могло случиться со мной наедине со своими мыслями. Когда никто не мог, я выпивал с Ванечкой.

Как-то в один из вечеров мне удалось выцепить Надю. Что мне сейчас нравилось в ней особенно сильно — она была одинока и свободна, у нее не было ни постоянного мужчины, ни женщины, зато на счету пару абортов.

Когда я приезжал к Боре, он сразу начинал расспрашивать, что неладного со мной произошло. Надя же не обладала ни его эмпатией, ни жалостливостью, поэтому прямо в начале беседы перешла к нападению. С возрастом черты ее лица обострились, огрубели, и она стала напоминать хищную птицу. Надя размахивала вечно дымящей сигаретой в одной руке и стучала крепкими красными ногтями другой руки по столу, будто расставляя знаки препинания в своей речи.

— Я делаю тебе последнее предупреждение, и я начну тебя валить, Гришка охреневший. Нет, ты реально прифигел, это поражает, даже восхищает, откуда в тебе столько наглости. Я прямо снимаю шляпу перед тем, как ты показываешь свой метафизический хер с экранов телевизоров, и если бы это все не противоречило моим ненавистным тебе принципам, я бы брала у тебя автограф каждый день. Ты же не злой человек по сути, почему тебе настолько наплевать на судьбы людей, которых ты дуришь? Откуда в тебе столько равнодушия, а? Моя коллега недавно брала интервью у бомжа, который якобы продал свое имущество ради посещения курсов какого-то сектанта, и я думаю, что речь идет о тебе?

Я бы не назвал себя сектантом, хотя и помнил мужчину, продававшего комнату в общежитии. Тем не менее, это вполне мог оказаться не Надин бомж, поэтому я повел плечами.

— Что ты молчишь? К твоей совести, предположим, я не смогу пробраться, хотя до сих пор и не понимаю, где ты ее просрал. Окей. Тебе наплевать и на то, что тебя в конце концов посадят, ладно. Но подумай, в какое положение ты ставишь меня. Я занимаюсь журналистскими расследованиями, в том числе, пишу и от тех случаях, когда, скажем чиновники прикрывают незаконные дела своих родственников, а тут посмотрите — мой лучший друг организовал секту у меня под носом, у меня тонны материалы про это, а я ничего не пишу.

— Пиши, пожалуйста, я дам тебе эксклюзивное интервью.

— Напишу, не сомневайся. Только мы с тобой уже не неокрепшие вчерашние студенты. Вокруг тебя крутятся миллионы, но и я меняю судьбы людей нашей области в весьма ощутимых масштабах. Думаю, что еще пять лет назад меня бы прикопали друзья Бори за смелость. Но чтобы ты знал, благодаря моим статьям обратили внимание на то, что творит глава управы по вопросам ЖКХ нашей области, и его, в конце концов, сняли. А мне предлагали деньги, чтобы я заткнулась, даже пытались угрожать и чуть не заставили мое начальство запретить мои статьи. И это я писала о незаконном сборе денег в музыкальной школе, и с тех пор эти практики остановились, по крайней мере, в таком масштабе. Знаешь, какие огромные деньги выкладывали родители, чтобы их ребенок мог обучаться программе, которая по факту должна была быть за государственный счет? Почитай, я присылала тебе статьи. А буквально неделю назад я напечатала статью о поддельном благотворительном фонде, существующим уже десять лет, и против владельцев вот-вот начнется судебное дело. Ты мог даже слышать о нем, «Добрые сердца», мошенники делали вид, будто бы собирают деньги для лечения онкобольных.

— «Добрые сердца»?

— Да, ублюдское название, будто насмехаются. Ты чего лицом сник? Неужели благотворительностью занимался?

— Разок.

— Так тебе и надо тогда, мошенник, обманутый мошенником.

Так мне было и надо. Я отвернулся от Нади, голова в висках запульсировало, будто бы с каждой стороны над моим ухом обнаружилось по сердцу. Все эти годы я считал, что все-таки одно хорошее дело я совершаю, а оказалось, я попался на такую же удочку, какими рыбачил сам, только приманка была насажена другая. Да, это не было моим оправданием, я не был Робин Гудом, который намеренно занимался нечестными заработками, только чтобы отдать все несчастным раковым больным, спасти или облегчить человеческие жизни. Мои пожертвования были побочными, от избытка денег и отсутствия потребностей и фантазии, как их потратить, это было успокоением моей совести. Но все-таки тайно я самонадеянно думал, что я суммарно больше делаю хорошего, помогая человеку выжить, чем плохого, лишая людей денег. Несмотря на то, что я много читал и более менее был в курсе мнений на этот счет, я все равно предосудительно считал психические отклонения, подчиняемость воли и внушаемость слабостью, тем, что хотя бы в какой-то степени человек мог избежать. С опухолями же я имел личные счеты, я думал, они поражают хаотично, несправедливо, забирают лучших. Это были стыдливые мысли даже для самого меня, поэтому я старался не думать о причинах своей благотворительности, и именно поэтому я никогда активно не интересовался деятельностью центра. Когда мне стали самому присылать истории вылечившихся больных, я с благодарностью читал, но самостоятельно даже не пробовал найти информацию. Я тайно считал, что благодаря «Добрым сердцам», само мое сердце хоть и не станет легче перышка, но, по крайней мере, не будет лежать на чаше весов неподъемным свинцом.

Я открыл окно, отчего-то за ним шел ни снег, а дождь, и подставил руку под холодные капли. Все стало таким же бессмысленным, как этот дождь для голых деревьев и ровной земли за окном.

Пиздец.

Все, что составляло хотя бы иллюзию будущего счастья, правильности, спокойствия, покинуло меня. И ничего не осталось в моих ожиданиях от жизни, кроме как стертого желания узнать, насколько наглым я могу быть, все, как и говорила Надя. Мне думалось, если бы я сейчас залез на подоконник и сделал шаг вниз, то со мной бы не покинула этот мир любовь, не стал бы мир вокруг меня ни на грамм хуже.

— Что за картинный страдальческий вид?

— Это картина маслом, написанная неизвестным художником Нещадимовым — «Человек, вспоминающий, осталась ли в холодильнике водка», — мой голос и мои слова никак меня не выдали перед Надей, она и не заметила, как все в моей голове порвалось и полетело вниз.

Все падало и падало вниз, и там на глубине оказалось, как в песни, каменное дно. Земля иссохла и потрескалась, и ни один ливень не мог ее оживить, ни одна травинка бы не пробралась вопреки. Так мне тогда казалось, и я по-алкоголички злобно упивался этим осознанием. Больше меня не стыдил не найденный контакт с бабой Тасей, не разочаровывали упущенные возможности в Москве. Я бы не помог Желтушке, если бы встретил ее снова, и мир оказался справедливее, чем я думал, никого похожего он мне не посылал. Когда я думал о Светлане, внутри все еще иногда сжимался болезненный ком, но он был твердый, ничего трепетного и воздушного не осталось.

Я часто стал задумываться о смерти. Нет, не о своей, про себя я только игрался с мыслью, а в целом, как об итоговом процессе. И добродетелей и паразитов общества, молодых и старых, готовых к ней и живущих на нее без оглядки, она всех сравняет. Имеет ли смысл тогда все, что происходит во время пути, особенно если не знаешь, что может сделать тебя счастливым? Это успокаивало и раскрепощало еще больше.

Я продолжил работать как раньше, по-прежнему не задумываясь над своими словами, но больше старался не делать резких перегибов. Я решил оставить себе тему, будто бы я слышу голоса вселенной, но теперь говорил об этом осторожнее.

Мое пристрастие к бутылке становилось избыточным, и я подумал, что больше не хочу жить один, чтобы не отдаться ему полностью. Я почти больше не верил в любовь, точнее в возможность ее обретения, поэтому и не надеялся найти себе сожительницу с глубокими чувствами ко мне. На моих сеансах я заприметил одну молодую особу, которая приходила скорее не из-за веры в мои слова, а поддавшись на обаяние, выступающего на сцене и на телевидение мужчины, и распознав во мне источник денег. Ее звали Виктория, она казалась поразительно красивой, она красилась и одевалась, как Бритни Спирс, и была бы на нее похожа, если бы поп-певица плотно сидела на транквилизаторах, а не на кокаине. Вика была очень спокойна, холодна, глупа и ленива, и все это идеально подходило для роли моей сожительницы. Она любила деньги и комфорт, мы быстро съехались. Виктория, по канону числящаяся секретаршей в небольшой конторе, тут же оставила работу. Целыми днями Вика смотрела телевизор, листала журналы, гуляла с подругами и красила ногти. Вечерами она разогревала мне полуфабрикаты или покупала готовую еду, без особого интереса спрашивала, как прошел мой день, рассказывала сплетни из газет, в том числе и обо мне, и просила посмотреть ее гороскоп на следующее число, а ночами мы занимались любовью. Если бы я питал по ее поводу какие-то надежды, я бы, наверное, возненавидел ее, но сейчас мы идеально подходили друг другу, оба выхолощенные, ничего не требующие отношений, кроме расставленных заранее ролей. Мы и не скрывали друг от друга выгоду от нашего союза

— Гришаня, дай еще денег, хочется по магазинам походить. Заодно куплю новое нижнее белье, кружевное белое, как тебе нравится.

Был еще один несомненный плюс в нашем сожительстве, мы совершенно без обид могли отсылать друг друга из комнаты, если хотелось побыть одному, и легко соглашались принять роль возлюбленных в обществе. Я периодически таскал ее с собой, как красивую картинку, да и ей иногда хотелось показать меня подружкам. С родителями она меня не знакомила, а я не приглашал ее на встречи с Борей и Надей. Ванечка, чаще других бывавший у меня дома, стараясь действовать за моей спиной, пытался залезть к Вике под юбку, но она оказалась поразительно верна.

Вскоре в Надиной газете вышла ее первая статья обо мне — «филиппика валеолога или попался, профессор!». Мне пришлось посмотреть, что такое валеология, и я так до конца не понял, почему она отнесла меня к ним, но мне было ясно, откуда такое название: в статье Надя приводила цитаты из моих выступлений, изобилующих терминами, и подписывала их истинное значение. Выходило крайне забавно, мне было даже интересно расшифровать весь свой бред, и приятно, что она проделала такую работу. В следующих статьях обо мне печатались интервью обманутых мною людей, писались разнообразные цифры с моими заработками, истории об особенно бессовестных случаях моих разводов на деньги. Я наблюдал с интересом, и думал, жаль, что мы с Надей уже имели роман в прошлом, иначе бы это было очень киношно закрутить нам сейчас. Мне стали писать больше гневных писем, мной заинтересовалась налоговая, и на всякий случай, я нанял юриста к великой обиде моего единственного работника, чтобы тот проверил мои документы. Однажды меня настойчиво приглашали поучаствовать в ток-шоу, в котором должны были обсуждаться мои волшебные дела. Я знал, что это шоу будет построено таким образом, чтобы другие участники на моем фоне казались меньшими дураками, чем они являлись, поэтому я отказался. Мой отказ осветили и в прессе, кажется, уже не из-под пера Нади, называли трусом, не верящим в свое дело, но мне на это все было плевать. О том, что меня ждет тюрьма, стало проскальзывать не только в Надиных и Бориных словах, но даже в мои мысли проскользнула такая ненавязчивая идея.

Еще в газетах меня не раз называли сектантом, сама Надя так писала обо мне, хотя я таковым себя не считал. Наверняка она сама не вкладывала в это слово смысла, оно мелькало в тексте по ассоциациям, привлекало внимание. Выходило, Надя тоже была лгуньей в своей манере, я даже высказал ей это. Тогда я и понял, что вся эта ситуация с ее статьями не только развлекала меня, но и по-настоящему обижала. Один из последних кирпичиков, который и так выстилал не мою мостовую, пошатнулся под моими ногами. Надя продолжала якобы дружить со мной, и как и ранее промывала мне мозг, но как бы неформально она со мной не общалась, я не мог перестать чувствовать себя преданным.

Именно для Нади я и решил больше оправдать свое название сектанта и стать им на самом деле.

Как-то мы с Ванечкой сидели у меня дома. В последнее время он был не в духе, и казался не слишком довольным мной, но успевал увлечься работой, прежде чем начать высказывать свои претензии. Вика смотрела телевизор в соседней комнате, но тепло от ее обогревателя доходило и до нас. Моя мадам все время мерзла, обычного отопления ей не хватало, Ване же, наоборот, почти при любой погоде было жарко, поэтому он и развалился на диване в одних штанах. Он придумывал, какое оформление можно заказать для рекламы передачи со мной, я его практически не слушал, уперся взглядом во вмятины на подушке под весом его тела, а потом и на самого него.

Бог его любит, бессмысленно вертелась мысль в моей голове, повторяя надпись с его живота. Тогда мне пришла идея, что я могу сделать еще, чтобы обнаглеть сильнее и подняться выше в своей абсурдной лжи.

— На следующем выступлении я объявлю, что я — Иисус Христос.

Ваня недоуменно посмотрел меня, а потом даже приподнялся на диване и сел.

— Чего?

— Скажу, что я — воплощение сына Божьего, чего.

— Не понял, это чтобы проповедовать добро и любовь, ты это решил делать?

— Нет, Вань. Я, как и раньше, хочу просто наебывать, и проверять всех вокруг.

— Не понимаю, это как-то кому-то поможет?

— Я никому и не помогаю.

— Не пизди, мы с тобой это уже тысячу раз обсуждали. Это все еще надежда на спасение, все дела. Но ведь к тебе могут ходить и по реалу верующие люди, ты не боишься, что ты им больно сделаешь?

—Я думаю, я должен делать больно людям каждый раз, когда говорю антинаучные вещи, то есть, это примерно всегда.

— Но это же вера, типа как любовь человека, не? Типа для некоторых, это все равно что, если бы ты их мамку со сцены оскорбил. То есть, для меня — это вот так слышать твои слова. Типа от одной идеи твоей дебильной сердце кровью обливается.

Меня вдруг раздражила открытость и наивность Ванечки, что он так без стыда признается в своей религиозности, реагирует остро, с искренним непониманием. Мне подумалось — Ванечка живой до невозможности в каждом своем слове, и в пятнадцать лет будучи наркоманом, и десять лет спустя, став моим последователем. А я за эти годы только мертвел и мертвел, и может быть, я стал помогать тогда Ванечке и оставил его у себя сейчас, потому что надеялся, как вампир, забрать кусочек этой его живости. Не получилось, мы продолжали существовать автономно.

— То есть про энергетику душ тебе слушать нормально, а про Иисуса Христа ранит душу? В чем разница, объясни-ка еще раз. Хотя нет, избавь. Если тебе что-то не нравится, можешь валить на все четыре стороны. Я тебе сразу обозначил твое место у меня, что ты здесь до первого «пошел нахуй». Ну а сам ты волен валить когда угодно.

Ваня резко встал, ощерил зубы. В этот момент он напомнил мне Борю, и я подумал — кинется. Но сдержался, мотнул головой в сторону, будто бы смахивая напряжение.

— Зазвездился, как последний урод. Крыша едет у тебя, это я заметил с тех пор, как у тебя голоса в голове появились. Не-не, не все так банально, хотя и звучит иронично. Нет у тебя их по-настоящему, но все твои слова как бы окрасились каким-то особо зловещим оттенком. Бабло у тебя хорошее, но идешь ты по пизде, тебе самому помощь нужна.

— О, а ты у нас такой святой, что поди еще и предложишь ее сам?

Он всерьез задумался, будто бы я и правда его спрашивал.

— Не, мне ломово. Да я и не знаю как. Короче пошел я, не говорю что насовсем, но надо все хорошенько обдумать, лады? Лады.

И тогда мне подумалось, что мы оба просто оказались в дурном настроении, перепалки у нас с ним случались редко, но я вполне мог их себе представить. В конце концов, захочет денег — вернется. Но Ваня исчез из моей жизни почти так же резко, как и появился. С тех пор он и правда больше не возвращался. Я не был до конца уверен, действительно ли он так оскорбился моим намерением объявить себя Иисусом, или ему просто надоело работать на меня, потому что как впоследствии я узнал, он уехал в Москву искать заработок в массовках в фильмах и начал проходить различные кастинги, намереваясь попасть в какое-нибудь телешоу.

Сначала я только злился на него, но быстро понял, что и скучаю. Все-таки хотя бы капельку своей живости у него получалось отдавать мне, и без нее и воздух вокруг меня стал сухим, как песок.

Глава 22. И узрит Его всякое око

Великолепное сверкающее солнце осветило высохшие трещины бесплодной земли. Не живое, но беспощадно яркое, ясное. Я, наконец-то, четко знал, что мне делать. И если я не ощущал трепета перед своей идеей, как Светлана перед своими книгами, а я перед встречей с ней еще когда-то, то это было не плохо, мое вдохновение было холодным, зато побуждающим к действиям. А это было то, что мне всегда не хватало. Конечно, когда я смотрел в себя, а не вперед, я думал, что мне не хватало чего-то другого, но когда мой взгляд был устремлен вперед, то я понимал, что мне не хватает понятной цели.

А несмотря на абстрактные формулировки, для меня все было достаточно ясно — я хотел плюнуть всему миру в лицо. По крайней мере, той его части, до которой я мог доплюнуть. Обман — был единственной вещью, к которой я пришел сам, и несмотря на то, что я был готов бросить этот путь в любой момент, если бы кто-то только искренни меня попросил, предложил что-то другое взамен, этого так и не случилось, а значит, это была моя дорога. Надя хотела, чтобы я сделал другой вывод — будто бы это означало, что все это было ошибкой. Но если у меня ничего не получилось в жизни, даже если и потому что я сам в этом виноват и выбирал неверные тропинки, а это вышло у меня неожиданно ярко, это означало бы, должно быть, смерть. Мне было тридцать, и будь я энергичным, вдохновленным, любопытным, как большинство людей, к которым я присасывался пиявкой в течение жизни, то я бы не видел большой проблемой все поменять. Но я не был стеничным, но в то же время смиренный безнадежный дух Зарницкого тоже не успел осесть во мне окончательно, чтобы больше не иметь никаких надежд и пойти работать на завод или по-тихому спиться у себя в квартире.

Боря мне говорил:

— Заканчивай это срочно, Гриша, ты теперь ходишь по охуенно тонкому льду. Бросай, заметай следы, продавай все в Василевске и переезжай в Москву. Я тебя устрою к себе задним числом, тут тебе найдем работу.

— Оформишь задним числом к тебе-то на работу?

— Заткнись, у меня все легально. То что Надя начала, тебя потопит, слышишь? Я ее за волосы оттаскаю за то, что она делает. Нет, конечно, нет, но я уже с ней говорил! И буду говорить дальше, чтобы она прекратила о тебе писать. Она дура, но ты дурак еще больший! Если ты, идиот, не закончишь свои махинации прямо сейчас, я тебя насильно увезу оттуда, будешь у меня на передержке, пока мозги в норму не придут.

Но силу он не применял, а угрозы моей безопасности меня не волновали. Даже Надя чуть не пошла на попятную.

— Да, я не понимала, почему до сих пор на тебя никто не обратил внимание, ты наебывал людей все это время, но ничего, тебе позволяли это. Ты башлял ментам? Неважно, ничего мне не говори. Но теперь на тебя, наконец, обратили внимание, слышишь? Эту новость подхватили, об этом пишут в других газетах. Благодаря мне может восстановиться справедливость, какая Надечка Ларионова умница и отличница, но я в ужасе. Ты мой друг, а я так с тобой. Но это надо, надо было сделать, по-другому же ты не понимал. Но сейчас-то, надеюсь, ты понимаешь, как все летит к чертям собачьим? Сваливай отсюда, я тебе говорю это, переламывая свою совесть через колено. Сваливай, пусть Боря тебе поможет, и все еще может закончиться хорошо.

— Думаешь, можно отовсюду сухой выйти из воды? Нет, я не говорю про себя. И совесть свою защитить, и друга своего спасти? Супергероиня?

— Мазохистический ты и злобный. Думаешь, как я тут поплачу, когда тебя посадят из-за меня? Ради этого ты готов сесть, да? О, конечно, Надя, все вертится вокруг тебя одной. Но все равно, в этом есть доля мести и мне?

В этом сейчас ничего не было, кроме моей холодной цели, которую я нашел для себя. Давным-давно, но сейчас, наконец-то, смогу отринуть другие иллюзии. Деньги и власть, обрамленные моим насмехательством, вот что мне было нужно.

Я готовился тщательно. С тех пор, как от меня ушел Ваня, мне стала тяжелее с организацией, но у меня не было настроения грустить о потерях, поэтому я быстро нашел ему замену. Я даже не мог сформировать должность человека, который мне нужен, то ли пиарщик, то ли организатор, одним словом менеджер. Я подумал о Марианне, она занималась видимо чем-то подобным, когда продвигала Вадима к власти, и подумал, что она по старой памяти кого-то может мне посоветовать. Тем более, что я всегда до сих пор очень лестно отзывался об одном из членов управы района, периодически мне все еще задавали вопросы о нем. Неожиданно Марианна согласилась со мной работать сама, оказалось, она ушла из штата Вадима из-за личного конфликта, о котором я не стал спрашивать. Моя деятельность нисколько не смущала Марианну, и она с позитивом восприняла идею собрать максимально большую аудиторию к моему выступлению, в котором я объявлю себя мессией.

Марианна стала часто появляться у меня дома, и я к своему удивлению обнаружил, что Вика ревнует. Обычно равнодушная к моей работе, Вика каждый раз приходила в комнату, когда мы разговаривали о делах, садилась поближе ко мне, вытягивала свои красивые ноги мне на обозрения, задавала Марианне недружелюбные вопросы. Может быть, раньше я мог бы себя обмануть, что ее ревность могла быть приравнена к любви, но теперь меня это только забавляло, хотя и позволило мне ощутить чуточку больше тепла к моей сожительнице.

Нашей целью было собрать как можно больше людей. Поэтому выступление впервые было бесплатным, Марианна вложила приличное количество моих денег в рекламу, даже в Надину газету, где обещала от моего лица дать ответ на обвинения в мою сторону, договорилась с телевизионщиками снять мое выступление.

Мы арендовали огромный концертный зал, Марианна постаралась на славу, в тот самый день он действительно заполнился весь. Как известный музыкант, я не должен был начать во время, Марианна сказала подождать за кулисами, дать время не только собраться всем, кто опаздывает, но еще и создать должный уровень нервозности зала. Мне подумалось, столько ли было людей, когда мама выступала, откатывала свои завораживающие танцы на льду? Я давно не был в спортивных комплексах Василевска и не мог сравнить вместимость зала. Нервировало ли маму такое внимание или, она, наоборот, купалась в его лучах? Может быть, не то и не другое, она думала о своем призвании, и смотрят ли на нее люди или нет, было не так важно, главное, чтобы конек соприкасался со льдом нежно, а тело и разум не оступились.

Мне было тридцать лет, ровно столько, сколько ей было отведено. Мама прожила наполненно, хотя и мало: была в ее судьбе и слава с успехом, и любовь. Любила он меня, это я знал твердо, никаких сомнений будто бы я был ей не в радость, у меня не осталось. Может быть, доживи она до моего отрочества, то я бы взбунтовал и стал искать какой-то подвох в ее любви ко мне, но мне так и не удалось омрачнить ее отношение ко мне.

Всю свою жизнь после нее я пытался бороться с ее смертью. Мне казалось, что если кто-то полюбит меня также сильно, как это умела она, я, наконец, одержу победу над ее отсутствием. Как по-другому мириться с ним, я так и не придумал. Но все женщины, которых я выбирал, не нуждались в этой любви. Все они променяли меня на свою жизнь, и я бежал за ними долго-долго, пока не выдыхался их сил и, в конце концов, понимал, достаточного места для меня там нет. А я ведь думал, мне хватит и маленького коврика у них на пороге, но и это было самообманом, мне хотелось, чтобы они любили меня, как эти их главные шутки в жизнях — саморазвитие, Америку и творчетсво. Я вел борьбу и против самой сути ее смерти, против рака, но оказалось, что я не просто его не победил, я даже не подобрался к нему. Всадник болезни ухмылялся, и скалил зубы его конь, забравший ее жизнь и подмявший мою.

Все это того не стоило, н вышло так, что по-другому я жить не мог. Так и не пережив свою трагедию, я не смог никуда двигаться дальше, так и топтался на месте, так и не сдвинувшись никуда вперед, хотя со стороны могло казаться, что я поднялся очень высоко или пал очень низко, смотря чьими глазами смотреть на меня.

Каждый носил с собой ту или иную трагедию, но некоторые прижимали ее к себе нежно или даже закрывали в сундуке на крепкие замки, мне же она села на шею, и придавила к самой земле.

Я так и не нашел ни одной вещи, кроме любви, которая бы по-настоящему меня вдохновила или которую бы я сам пожелал себе. Понятие, что делать надо (баба Тася писала бы это слово с большой буквы, но отчего-то не научила меня этому), тоже так и не сформировалось у меня.

Мое желание показать всем, как нагло я могу врать, может быть, было просто стечением обстоятельств, а может и результатом моих бессмысленных войн. Если я могу обмануть так ловко людей, то значит, могу обмануть и смерть, как герой фольклора, и главное — самого себя. Если у меня отнять у меня это желание, то останется пустой скомканный лист, который разве что снова будет искать того, кто внес бы записи на нем. Мне все еще могло повести и сохранить свою маленькую тайну, что сам по себе я ничего из себя не представляю, но это должен быть достаточно слепой человек, а меня, увы, самого привлекали только энергичные и наполненные смыслами.

Но пока я был все еще великим лжецом, удивительным волшебником страны Оз, королем неземного государства. Марианна объявила меня, и я вышел на сцену под аплодисменты, стараясь сохранять кроткий вид. Людей было так много, что всех и не рассмотреть. На первом ряду сидела Вика с подружкой, она любила сидеть в первых рядах, это было особым почетам, даже когда она изъявила желание вдруг сходить с мамой в театр, она настаивала, чтобы я взял билеты в первый, самый первый из всех ряд. Почетным гостям у меня была Аллочка, мой символ успеха в начале пути. Ее тоже можно было разглядеть не только потому, что она тоже сидела впереди, но и по все еще преданным глазам, которые сложно было пропустить.

Я многих узнавал — этот заплатил мне кучу денег, снятых со сберегательной книжки, чтобы я передал его покойной жене его послание, эта ограбила своих детей, чтобы я отогнал от нее старость, а вон та продала антикварную флейту, чтобы я помог избавить ее от некой сущности, поселившейся у нее за ухом. В третьем ряду сидела старая дева с обетом безбрачия, в четвертом — женщина с тремя любовниками, о которых не должен был знать муж, в пятом — импотент, в шестом — роженица только мертвых детей. В седьмом — у бабули погибли оба сына, в восьмом — у мужчины повесилась жена. В девятом сидели две женщины с варикозом, несколько человек с давлением и головными болями, четыре алкоголика, и один дед со страшным геморроем. В десятом — девушку по ночам насиловали инопланетные существа, в одиннадцатом — старуха, которой кто-то сделал так, чтобы у нее сгнили все органы, а в двенадцатом — великий изобретатель, чьи мысли воруют поганые американцы. Память у меня была хорошая, а зрение не очень, но я предполагал, что они расселись именно так.

Где-то должна была сидеть Надя, но я ее не мог рассмотреть, и даже не предполагал, где уселась моя первая любовь, лучшая подруга и каратель. В ее характере было усесться поцентральнее, но может быть, она не хотела светиться перед другими газетчиками, которые по обещаниям Марианны и предчувствию моего эго должны были здесь присутствовать.

Пока я рассматривал зал, я вдруг наткнулся взглядом на Светлану, она сидела не очень близко, на боковом ряду, но ее образ я так нежно лелеял все эти годы в своем сердце, что не мог ошибиться, что это она. Несмотря на свое писательское любопытство, она все эти годы не интересовалась моей оккультной деятельностью, а тут вдруг пришла. На днях, наконец, должна была появиться ее книга в печати, может быть, хотела снова меня отблагодарить, а может, и правда заинтересовалась.

Не хватало только Арины, чтобы собрать всех женщин в одном зале, которые так и не полюбили меня. Но Арина пусть остается через океан в своей Америке, так далеко, как только может, и так близко к своему раю.

— Бесстыдник! Обманщик! Вор! — вдруг кто-то закричал из зала. Конечно, были у меня здесь и свои недоброжелатели. По залу покатился гул, кто-то зашикал, Марианна высунулась из-за кулис на сцену, но конфликт не развился, тот человек замолк сам.

Я поправил микрофон и прокашлялся.

— Каждый из вас вправе считать меня кем угодно, я это принимаю. Но прежде чем мы обсудим эти вопросы, прямо здесь со сцены или в частном порядке, я бы хотел донести до вас одну истину, ради которой я и собрал вас здесь. С вашего позволения, я обойдусь без вступительного слова, ибо знание мое не терпит отлагательства во времени. Многим из вас я сумел помочь, это истина, которая не требует споров, вы согласитесь со мной. Мы работали над вашей энергетикой, залатывали в ней пустоты и наполняли их светом. Кому-то из вас я не сумел до сих пор продуктивно помочь, это тоже правда, за эту неполную конструкцию я виню себя больше, чем за что либо, но я надеюсь, что мы совместным трудом мы сможем проработать вместе концепцию, при которой мы придем к общему знаменателю построения вашей энергетике в правильном русле. Вас всегда интересовало, откуда во мне эти знания и сила, а я уходил от ответа, но теперь я, наконец, готов приоткрыть перед вами завесу тайны. Дело в том, что я являюсь воплощением Божьего сына, никем иным, как Иисусом Христом.

Иисусом, мать его, Христом, вот так вот.

Мне показалось, что зал весь вытянулся и замер в напряжение. Еще секунда — и он бы рассыпался в шуме голосов, поэтому мне нельзя было допускать ни секундной задержки.

— Я знал об этом с самого рождения, но держал это тайной по сей день, даже от близких своих. А близкие мои — это каждый человек на Земле, каждая живая тварь и даже колосок в поле, ибо люблю я всех одинаково. От этого у меня и сила, помогать вам. Я явился к вам не для того, чтобы судить, не для того, чтобы карать вас за ваши грехи, ибо нет безгрешных людей, даже чистый душой младенец рожден во грехе. Явился я для того, чтобы спасти вас, для того, чтобы научить любви и доброте. Потому что в этом основа нашего мира, человек, живущий в любви Божьей или даже в любви человеческой, способен на поступки великие, праведные , нравоучительные. Я насмотрелся на мир, в котором никто ни кого не любит, или любит, но без света и чистоты, и понял, что мое время пришло показать вам истинную дорогу. Для этого я бродил по свету, объезжал святые места, обучался наукам, чтобы мои методы стали доступны для всех в третьем тысячелетии. Говоря энергетика — я всегда имел в виду душа, но это слово в техногенную эпоху стало доступнее, даже пугающе, после всех трагедий, обернувшихся на долю людей двадцатого века. Но я явился здесь для того, чтобы очистить ваши души добрых по своей сути людей от скверны.

Я вышел из-за трибуны, сняв микрофон, и встал у края сцены посередине. Голос мой звучал уверенно и громко, а на глазах отчего-то стояли слезы. Я раскинул руки и закричал.

— Вот он я перед вами, и это вы в праве меня судить, я же здесь для того, чтобы спасти ваши бедные души, заполнить их любовью и светом!

Я замолчал и ан этот раз дал свободу залу. Я услышал удивленные, осуждающие и, наконец, восхищенные голоса. Люди зашептались между собой, потом стали громче и, в конце концов, закричали что-то мне. Голоса перебивали друг друга, я не разбирал слова, и даже люди передо мной слились в единую волну, даже макушку Светланы среди других я сейчас бы не различил. По щекам у меня текли слезы, я вспотел, и не понимал, откуда все это во мне, я шел сюда с совершенно холодной головой. Мне вдруг подумалось, что это вершина моего безумного обмана, дальше забираться некуда, и если меня не закидают камнями, то остается только поддерживать свой новый образ. А может быть, оставалось застрелиться, чтобы так и остаться при своем успехе навсегда, и иметь симметричные даты жизни с моей мамой. Эта мысль только на секунду кольнула меня и отступила, и я снова слушал шум зала.

Вдруг люди начали подниматься, кто-то начал хлопать и все по цепочки поддержали его. Не было ни одного человека, который остался сидеть, хотя я знал, что каждый аплодирует мне по своим причинам, я не понимал, сколько людей готовы принять мои слова за правду, некоторые наверняка делали это потому, что сейчас я был великолепным актером, лучшим в театре их жизней.

Я так и стоял с раскинутыми руками, слушая аплодисменты, мне нужно было самому выдохнуть, прежде чем я стану вещать свои новые заповеди, которые мешались у меня сейчас в голове. Люди хлопали долго, громко, и не стихали несколько минут, пока я не опустил голову и постепенно общий шум стал сходить на нет. Постепенно большинство людей перестали хлопать, сели на место, но несколько человек продолжали громко отчетливо аплодировать. Остальные вдруг совсем замолкли, и в зале остались только эти мерные хлопки.

Они не прекращались, и я, наконец, повернул на них голову. Прямо из зала в мою сторону двинулось несколько мужчин. Мое зрение сейчас было расфокусированным, каким-то истерично избирательным, и только когда они уже поднимались на сцену, мой глаз различил на них милицейские знаки отличия. Я опустил микрофон и недоуменно посмотрел на них, наконец, ясным взглядом.

— Вы задержаны по статье сто пятьдесят девять уголовного кодекса Российской Федерации за хищение в особо крупных размерах, — сказал один из них. В его руках блеснули наручники.

Эпилог

Меня лишили свободы на пять лет. Вскрылось многое, не все сумели доказать, я нанял себе лучшую защиту, Боря подсобил в этом. Надя, слишком поздно наплевав на свои принципы, настаивала, чтобы я пытался косить под дурика, что все, что я делал, будто бы можно было уложить в рамки шизофрении, но мои адвокаты отмели этот вариант. Я сам не особенно активно участвовал в своей защите, говорил только то, что мне написали, не пытался дать подсказки моей защите, потому что мозг мой будто бы замер в черепной коробке. Если бы я что-то вспомнил, то я бы помог, но я никогда не заморачивался по поводу своей безопасности, но оказалось, что мой юрист был молодцом, и хотя бы что-то запоздало делал еще до того, как меня задержали. Большую часть времени я ничего не делал, слушал звон в своих ушах, который вдруг как-то появился у меня рано утром на жестком матрасе в СИЗО, и больше не проходил. Окружающая обстановка меня не пугала, хотя я насмотрелся и наслушался многого.

Процесс длился долго, и мне думалось, что это спасло мое тело от смерти. Мне стало казаться все совершенно бессмысленным, больше ничего не осталось, а сил что-либо менять или полюбить у меня так и не было. Уйти из жизни казалось все более привлекательным вариантом, но мне сообщили знатоки, что в СИЗО это сделать не так легко. Вот когда отправлюсь на зону, то это все сделается легче. Конечно, я мог бы найти способ, но искать тоже не хотелось.

Оказалось, что моя фамилия здесь была уже знакома некоторым местным обитателем тюрьмы, дед сидел тут же, поэтому меня лишний раз не трогали. Я все думал, какая ирония, где я, а где мой дед, а вышло так, что я оказался ровно в том месте, где и был мой дед все то время, что я не хотел о нем знать.

Однажды мне написала Светлана, я не знал, откуда она взяла мой новый адрес, может быть, Боря или Надя попросили ее это сделать, чтобы меня подбодрить, а может быть, ей захотелось это сделать самой. Она писала:

«Мне это так все странно, сочувствовать тебе, думать, каково тебе теперь там. Странно не потому, что возможно ты и правда, виновен, я этого не знаю, хотя отчего-то верю, что не совсем, а потому, что я тебя совсем не знаю. Я знаю тебя много лет, но я так боялась твоей странности, твоего непонятного мне помешательства, что я не хотела, чтобы наше общение приобрело какие-то новые грани, но в тоже время я боялась (до жути эгоистично) потерять тебя, как своего читателя. Мне думалось, я такая обычная, и единственное, что есть интересного во мне — это мои книги, что ты, весь такой вычурный и самоуверенный, мог найти во мне. Иногда я самовлюбленно думала, что я так замечательно пишу, что могу влюбить в себя (прости, если это слово уже не актуально), и такую неординарную личность. Но ведь это неправда, а что правда, я так и не поняла. Ты ничего не рассказывал о себе, а я напрасно ничего не спрашивала. И вот тебя посадили, пять лет — это же целая маленькая жизнь, но в то же время, мне кажется, ты ничего можешь и не потерять, некоторые люди толком ничего и не меняют за этот срок, и я стала постоянно думать о тебе. Сама знаю, что это может казаться жестоким, где же были эти мысли, пока ты был здесь, но их суть немного в другом. Меня накрывает ужас, что я так ничего о тебе не узнала, не поняла, ты казался мне привычной частью моей жизни, которая никуда не денется. Может быть, ты мог бы мне рассказать? Это может казаться тебе бессмысленным, но мне было бы важно узнать, что ты за человек, и как ты жил все то время, что мы были знакомы и даже до. Прости, если говорю неправильно, но тебе, должно быть, в тюрьме часто довольно скучно, и, наверное, ты много думаешь. Мне кажется, эти мысли могут оказаться тяжелы, и, знаешь, если уложить их на бумагу, иногда становится легче и яснее. Отчего-то мне кажется, что тебе сейчас все кажется непонятным, не только из-за условий, в которых ты оказался, но и потому, какой у тебя взгляд на судебном процессе, мне удалось там присутствовать. Я же могу рассказать тебе про свои новые идеи для книг, потому что это все-таки действительно настоящая я, самое главное обо мне, но могу и в целом и о других аспектах моего «я». В своей книге, которую уже выпустили (она успешна!), я пишу благодарность тебе, не потому что ты помог ее издать, а как самому понимающему читателю, так что не удивляйся, если вдруг тебе когда-то попадется мой роман, и ты увидишь там свое имя. И еще раз прости, если написала что-то неприятное или обидное. Буду ждать ответа, но если его не будет, то пойму. Удачи тебе во всем!

Светлана Соловьева».

В конце она поставила подпись, и я подумал — автограф.

Я перечитывал это письмо много десятков раз, хватался за голову, и все равно ничего не понимал. Оказалось, я был вычурным и странным, пугающим для нее, и все могло бы пойти по-другому в моей жизни, если бы я просто-напросто раскрылся перед ней. Это не означало, что она обязательно бы меня полюбила, но что-то бы точно изменилось. И вот и теперь я смотрел на листок и не знал, что же я могу рассказать о себе. Да и что я вообще знаю, кроме того, что я всю жизнь гнался за чужими мечтами и насмехался на другими? Так моя жизнь и прошла.

Однажды после особенно длительного смотрения на пустой лист, я вдруг разговорился с одним моим соседом по камере. Его звали Толик, что сразу немного расположило меня к нему, благодаря своему старому другу. Этот Толик, в первую очередь был кетамищик, чем алкоголик, хотя и не без этого, но это рифмовалось не так здорово. На его теле были вытатуированы цитаты и символика из различных религиозных учений вперемешку с хулиганскими тюремными аббревиатурами, и был он здесь местным шутом: сыпал притчами и различными нравоучительными историями, которые почти всегда коверкал или переиначивал на свой лад. Учитывая мой род деятельности, за который меня и посадили, я даже в какой-то мере зауважал его, я делал нечто подобное, только все брал из головы. Впрочем, в свои слова он верил или был настолько хорош, что убедил меня, обманщика, в этом.

Несмотря на то, что еще несколько лет мне с ним было сидеть, для меня он был сторонними слушателем, как я для своих клиентов, поэтому я рассказал ему неожиданно много. В основном мой рассказ сводился к маме, Светлане и своем нежелании жить.

— А, дело, конечно, твое, мочкануть себе или нет, — он махнул рукой, — но твоя девка хорошие вещи говорит. Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у него все живы, во. Ты запиши для нее про мать свою, и как бы жива будет, пока твоя Светлана сама не помрет. А может до этого, она еще кому-то расскажет про нее, будет и дальше жить. Главное-то оно где?

Толик постучал себя пальцем по виску.

— Хорошее дело — написать будет. Вот и цель тебе еще воздух покоптить, а помереть всегда успеешь. А закончишь с письмом, может, я тебе новую цель подкину. Помогу короче тебе.

И несмотря на то, что я меня не утешало существование наших близких в воспоминаниях,. Я подумал, что и правда, идея-то хорошая. А еще о том, что я сам мог бы оказаться в толпе своих бездумных почитателей, потому что я готов был смотреть в рот тому, кто достаточно убедительно подскажет мне, как жить. И если этот Толик не обманет меня и будет готов действительно мне помочь, я сделаю, как он скажет, и может быть, выживу или даже увлекусь какой-то новой идеей. А выйду — зацеплюсь за кого-то, ощущая на своем плече не осязаемую призрачную мамину руку.

Эпилог

Меня лишили свободы на пять лет. Вскрылось многое, не все сумели доказать, я нанял себе лучшую защиту, Боря подсобил в этом. Надя, слишком поздно наплевав на свои принципы, настаивала, чтобы я пытался косить под дурика, словно все, что я делал, будто бы можно было уложить в рамки шизофрении, но мои адвокаты отмели этот вариант. Я сам не особенно активно участвовал в своей защите, говорил только то, что мне написали, не пытался дать подсказки моим адвокатам, потому что мозг мой будто бы замер в черепной коробке. Если бы я что-то вспомнил, то я бы помог, но я никогда не заморачивался по поводу своей безопасности. Оказалось, что мой юрист был молодцом, и хотя бы что-то запоздало делал еще до того, как меня задержали, чтобы весь мой заработок выглядел более легально. Большую часть времени я ничего не делал, слушал звон в своих ушах, который вдруг как-то рано утром появился у меня на жестком матрасе в СИЗО, и больше не проходил. Окружающая обстановка меня не пугала, хотя я насмотрелся и наслушался многого.

Процесс длился долго, и мне думалось, что это спасло мое тело от смерти. Мне стало казаться все совершенно бессмысленным, больше ничего не осталось, а сил что-либо менять или полюбить у меня так и не было. Уйти из жизни казалось все более привлекательным вариантом, но мне сообщили знатоки, что сделать это в СИЗО не так легко. Вот когда отправлюсь на зону, то это станет более подъемным мероприятием. Конечно, я мог бы найти способ, но искать тоже не хотелось.

Оказалось, что моя фамилия была уже знакома некоторым местным обитателем тюрьмы, дед сидел тут же, поэтому меня лишний раз не трогали. Я все думал, какая ирония, где я, а где мой дед, а вышло так, что я оказался ровно в том месте, где и был мой дед все то время, что я не хотел о нем знать.

Однажды мне написала Светлана, я не знал, откуда она взяла мой новый адрес, может быть, Боря или Надя попросили ее это сделать, чтобы меня подбодрить, а может, ей захотелось связаться со мной самой. Она писала:

«Мне это так все странно, сочувствовать тебе, думать, каково тебе теперь там. Странно не потому, что возможно ты и правда, виновен, я этого не знаю, хотя отчего-то верю, что не совсем, а потому, что я тебя вовсе не знаю. Я знаю тебя много лет, но я так боялась твоей странности, твоего непонятного мне помешательства, что я не хотела, чтобы наше общение приобрело какие-то новые грани, но в тоже время я боялась (до жути эгоистично) потерять тебя, как своего читателя. Мне думалось, я такая обычная, и единственное, что есть интересного во мне — это мои книги, что ты, весь такой вычурный и самоуверенный, мог найти во мне что-то еще. Иногда я самовлюбленно думала, что я так замечательно пишу, что могу влюбить в себя (прости, если это слово уже не актуально), и такую неординарную личность. Но ведь это неправда, а что правда, я так и не поняла. Ты ничего не рассказывал о себе, а я напрасно ничего не спрашивала. И вот тебя посадили, пять лет — это же целая маленькая жизнь, но в то же время, мне кажется, ты можешь и не упустить ничего важного, некоторые люди толком ничего и не меняют за этот срок, и я стала постоянно думать о тебе. Сама знаю, что это может казаться жестоким, где же были эти мысли, пока ты был здесь, но их суть немного в другом. Меня накрывает ужас, что я так ничего о тебе не узнала, не поняла, ты казался мне привычной частью моей жизни, которая никуда не денется. Может быть, ты мог бы мне рассказать? Это может казаться тебе бессмысленным, но мне было бы важно узнать, что ты за человек, и как ты жил все то время, что мы были знакомы и даже до. Прости, если говорю неправильно, но тебе, должно быть, в тюрьме часто довольно скучно, и, наверное, ты много думаешь. Мне кажется, эти мысли могут оказаться тяжелы, и, знаешь, если уложить их на бумагу, иногда становится легче и яснее. Отчего-то мне кажется, что тебе сейчас все сдается непонятным, не только из-за условий, в которых ты оказался, но и потому, какой у тебя был взгляд на судебном процессе, мне удалось там присутствовать. Я же могу рассказать тебе про свои новые идеи для книг, потому что это все-таки действительно настоящая я, самое главное обо мне, но могу и в целом и о других аспектах моего «я». В своей книге, которую уже выпустили (она успешна!), я пишу благодарность тебе, не потому что ты помог ее издать, а как самому понимающему читателю, так что не удивляйся, если тебе вдруг когда-то попадется мой роман, и ты увидишь там свое имя. И еще раз прости, если написала что-то неприятное или обидное. Буду ждать ответа, но если его не будет, то я пойму. Удачи тебе во всем!

Светлана Соловьева».

В конце она поставила подпись, и я подумал — автограф.

Я перечитывал это письмо много десятков раз, хватался за голову, и все равно ничего не понимал. Оказалось, я был вычурным и странным, пугающим для нее, и все могло бы пойти по-другому в моей жизни, если бы я просто-напросто раскрылся перед ней. Мне казалось, что она отбивала мои поытки это сделать, но видимо и я расценил ее неверно. Это не означало, что она обязательно бы меня полюбила, но что-то бы точно изменилось. И вот и теперь я смотрел на листок и не знал, что же я могу рассказать о себе. Да и что я вообще знаю, кроме того, что я всю жизнь гнался за чужими мечтами и насмехался на другими? Так моя жизнь и прошла.

Однажды после особенно длительного смотрения на пустой лист, я вдруг разговорился с одним моим соседом по камере. Его звали Толик, что сразу немного расположило меня к нему, благодаря своему старому другу. Этот Толик, в первую очередь был кетамищик, чем алкоголик, хотя и не без этого, но это рифмовалось не так здорово. На его теле были вытатуированы цитаты и символика из различных религиозных учений вперемешку с хулиганскими тюремными аббревиатурами, и был он здесь местным шутом: сыпал притчами и нравоучительными историями, которые почти всегда коверкал или переиначивал на свой лад. Учитывая мой род деятельности, за который меня и посадили, я даже в какой-то мере зауважал его, я делал нечто подобное, только все брал из головы. Впрочем, в свои слова он верил или был настолько хорош, что убедил меня, обманщика, в этом.

Несмотря на то, что мне предстояло сидеть с ним еще несколько лет, для меня он был сторонними слушателем, как я для своих клиентов, поэтому я рассказал ему неожиданно много. В основном мое повествование сводилось к маме, Светлане и своем нежелании жить.

— А, дело, конечно, твое, мочкануть себе или нет, — он махнул рукой, — но твоя девка хорошие вещи говорит. Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у него все живы, во. Ты запиши для нее про мать свою, и как бы жива будет, пока твоя Светлана сама не помрет. А может до этого, она еще кому-то расскажет про нее, будет и дальше жить. Главное-то оно где?

Толик постучал себя пальцем по виску.

— Хорошее дело — написать будет. Вот и цель тебе еще воздух покоптить, а помереть всегда успеешь. А закончишь с письмом, может, я тебе новую цель подкину. Помогу короче тебе.

И несмотря на то, что меня никогда не утешало существование наших близких в воспоминаниях, я подумал, что и правда, идея-то хорошая. А еще о том, что я сам мог бы оказаться в толпе своих бездумных почитателей, потому что я готов был смотреть в рот тому, кто достаточно убедительно подскажет мне, как жить. И если этот Толик не обманет меня и будет готов действительно мне помочь, я сделаю, как он скажет, и может быть, выживу или даже увлекусь какой-то новой идеей. А выйду — зацеплюсь за кого-то, ощущая на своем плече не осязаемую призрачную мамину руку.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге