Молчание — золото
Глава 1. Падение
И, встретив тебя, я заранее стал готовить щит и меч.
Каждый раз, поворачиваясь спиной, ожидал удара.
Но, когда вместо громких слов, ты обнял мои плечи,
спустя тысячи выигранных битв
моя оборона пала.
Алдуин рассекал небо над верхушками скал. Из расщелин в низине сочился дым: земля пылала, жадно пожирая верхушки сосен, разрастаясь до самого горизонта. Но этого было мало. Сузив зрачки, Алдуин выискивал среди пламени одну-единственную фигуру, методично заливая огнём русло пересохшего ручья.
Человечишка был где-то там. Прятался в щелях, дрожал и, конечно, молил. Как дрожит и молит всё их нерадивое племя.
От жара мох плавился на скалах, но он всё не выходил. Зрачки превратились в иглы.
«Тебе не скрыться. Я выжгу всё, даже воздух, которым ты дышишь…» — он втянул воздух, надеясь уловить вонь палёного мяса, и в тот же миг, из дыма, из пепельной взвеси ударил ответ.
— JOOR ZAH FRUL!
Слова поймали его на взмахе и швырнули в скалу. Камень от удара треснул, когти тотчас вцепились в опору. Сухая поросль посыпалась в пропасть, увлекая за собой могучее тело. Крылья намертво пригвоздило к спине. Алдуин рванулся вверх — мышцы напряглись, чешуя вздыбилась, но когти сорвались. Он обрушился наземь с такой силой, что раскатилась дрожь.
Поднялся сразу, не мешкая, не чувствуя боли. Пламя вырвалось из пасти, озарив дым и фигуру. Прямо перед ним стоял человек, в глухой маске, с обнажённым клинком. Довакин. Смертный с душой дракона. Тот, кто сумел добраться до Совнгарда и отыскал способ нарушить его пир. Алдуин не знал его имени. Не знал из какого рода происходил этот воин, кому служил и сколько людей успел убить, прежде чем бросить ему вызов. Бравый смертный, возомнивший себя героем песен.
Алдуин усмехнулся.
— Ты зашёл слишком далеко, Довакин. Здесь ты и встретишь свою смерть! — пророкотал он. Камень под лапами отозвался низким гулом.
Довакин шагнул. Не в сторону. Не в укрытие. Прямо на него. Алдуин дёрнул головой, втягивая воздух для нового выброса, и вдруг понял: он его не боится. Совсем. Мышцы под чешуёй окаменели. Пламя выдохнулось с оглушительным рёвом.
Он должен был умереть, как умерли все те, кто смел бросить вызов. Сгореть, обратиться пеплом.
Но человек исчез раньше.
Мгновение — и отблеск мелькнул уже сбоку. Сталь ударила в переднюю лапу, между чешуй. Алдуин резко отдёрнулся. Боль была слабой, но неожиданной. Он повернул голову и увидел, как Довакин отступает, не выпуская оружия.
Маска блеснула.
Алдуин рванулся к нему.
Когти зацепили наплечник, разорвали ремни и отбросили в сторону. Но Довакин снова успел закричать. И на сей раз Алдуин ощутил, как сила чужой речи проникает глубже, чем прежде. Его крылья дрогнули. Лапы подогнулись. Он ударил ими о камень, пытаясь удержать равновесие.
Довакин поднялся. На железе темнела кровь. Алдуин смотрел на него и не мог понять, что раздражало сильнее: упорство смертного или его молчание. Довакин не выкрикивал угроз. Не вёл длинных речей о справедливости и долге. Он просто вставал и снова шёл вперёд.
Алдуин попытался подняться на передние лапы. Мышцы напряглись, когти вонзились в камень. Он приподнял грудь, но очередной удар чужой силы заставил его снова опуститься.
Довакин остановился перед ним. Слишком близко.
Алдуин теперь видел маску отчётливо. Грубое железо, царапины по краям. От прорезей тянулась тень, скрывавшая глаза. Алдуин хотел увидеть его лицо. Хотел знать, кто решил, что достоин стоять над ним.
— Сними это, — произнёс он.
Довакин чуть повернул голову, но не двинулся.
Алдуин оскалился. Рванулся вверх, но лапы лишь глубже врезались в камень. Крылья распластались по земле. Хвост бился о неё, поднимая пыль. Из пасти вырвался огонь, но пламя было слабым, рваным, и рассыпалось прежде, чем достигло Довакина.
Алдуин смотрел на него, не мигая. Он мог бы разорвать этого смертного. Мог бы поглотить его душу, если бы только смог до неё добраться. Но чужие слова держали его крепче цепей.
Оружие поднялось.
Алдуин ударил головой, пытаясь достать Довакина, но тот отступил ровно настолько, чтобы избежать пасти. Затем нанёс удар.
Острое жало вонзилось под челюсть. Алдуин подавился вдохом. Горло сжала судорога, ни звука не вышло из пасти. Голова опустилась, зрачки расширились, наткнувшись на прорези маски.
Два серых глаза смотрели на него, не мигая. В них не было торжества. Не было ярости. Не было даже усталости. Только холодное спокойствие — как у охотника, который склоняется над поверженным зверем не из жалости или жестокости, а потому что так должно быть.
Челюсти лязгнули, схватив пустоту в миллиметре от его головы. Лапы задрожали, заскребли пыль, пытаясь оттолкнуть, отбросить. Хвост забил по земле беспорядочными полосами. Жилы вздувались под чешуёй, мышцы взбухали каменными узлами, но тело не слушалось. Плечи прижимались всё ниже.
Магия больше не держала крылья. Алдуин широко растянул их, закрывая верхушки дымящихся сосен. Голова с усилием поднялась к небу, к его небу, но он не взлетел. Крылья взмахнули один раз и бессильно опали, подняв облако пепла.
Дым от пожара плыл над скалами. Где-то далеко, за перевалом, кричали птицы.
***
Он скользил в темноте долго — или одно бесконечное мгновенье. Боль отступила. Вместе с ней ушли мысли. Образы всплывали и гасли, бессвязные, зыбкие, но один держался дольше прочих: золотой дракон в ореоле пламени. Глаза, светлые и безмолвные. Алдуин разевал пасть, кричал, рвался к нему, но звук умирал раньше, чем рождался, и с каждым беззвучным воплем Отец становился всё дальше, а пламя вокруг — холоднее. Губы шевельнулись, вылепив слово, которое не отозвалось даже шёпотом:
— Борма…
Сырость коснулась кожи мурашками, чуждыми и резкими. Темнота пахла плесенью, мокрым камнем и золой. Кто-то накрыл его тенью, высокой и тяжёлой. Алдуин поднял голову. Над ним нависал покатый козырёк крыши — жалкий, в три доски, но достаточно широкий, чтобы укрыть целиком. Ледяная капля сорвалась с черепицы и ударила в нос. Тело вздрогнуло само по себе, мелко, против воли.
Он опустил взгляд. Лужа у ног поймала отблеск лун.
Из воды глядело лицо. Белая кожа, гладкая, без единой чешуйки. Волосы свисали грязными прядями, липли ко лбу и щекам, и Алдуин вцепился в них на пробу. Пальцы сомкнулись, дёрнули. Тонкая боль прострелила кожу, но пряди не поддались. Эти конечности — он смотрел на них, не дыша, — дрожали. От каждого усилия они тряслись как сухие ветки. Воздух застрял в горле, грудь сдавило. Сердце колотилось где-то у кадыка, забивая уши изнутри частым, мелким, беспомощным стуком.
Руки упали в лужу. Вода разлетелась грязными брызгами. Зубы сжались до скрежета. Перед глазами встала железная маска в огне — металл плавится, кожа пузырится и стекает по шее. Алдуин в своих мечтах убивал его снова и снова, но даже этого мало! Тени в проулке лежали неподвижно. Никто не смеялся, но глухой смех звенел в ушах, далёкий, мерещащийся. Может, Довакин прятался где-то там, за углом? Тешился над его позором?
Алдуин завертел головой. Глаза скользили по стенам, по лужам, по мокрой брусчатке — ни проблеска.
Влажные шаги раздались за спиной. Хлюпнула грязь под сапогом. Алдуин дёрнулся всем телом и развернулся. Тьма не расступалась — он больше не мог пронзать её взглядом, но силуэт, выступивший из-за угла приземистого дома, разглядел. Плащ почти касался земли. Вспыхнул факел, и в его свете, на мгновение Алдуин готов был поклясться, что видит эту железную маску. Человек подошёл слишком близко, и в тот же миг тяжёлый мех опустился Алдуину на плечи, придавив, спеленав. Запах ударил в ноздри: звериная шерсть, пропитанная чем-то кислым.
Человек говорил. Голос гудел над ухом, тёплый и сытый.
— Даже таким, как ты, судьба должна улыбнуться сегодня. Возрадуйся! Возрадуйся, ибо Пожиратель Миров пал!
Смысл слов не сразу достиг сознания. Пожиратель Миров...
Кто это?
На одно дикое, бесконечно долгое мгновение Алдуин не понял, о ком речь — настолько чуждым стало собственное имя. А потом осознание ударило, как обухом. Пал. Он пал. Алдуин задрал голову, глядя на бородатое лицо, на красные щёки, на тонкую жилку, бьющуюся на открытой шее. Не враг. Просто человек. Добродушный, пьяный, улыбающийся сверху вниз.
Рычание поднялось к горлу, но вырвалось не звериным раскатом, а сдавленным, чужим звуком. Комок ярости забился под рёбрами. Пальцы скрючились, ногти впились в ладони. Спина выгнулась, плечи подались вперёд хищно. Мышцы напряглись, как тетива. Оставалось только броситься, вцепиться, разорвать эту улыбающуюся рожу на части.
Жилка на шее смертного билась ровно. Пахло терпкой сладостью. Плащ тяжело давил на плечи. Влага стекала по лицу — уже не от дождя.
***
Снег засыпал тропу, но Гаэлл не замедляла шага. Ноги сами несли её вверх по склону, к чёрной базальтовой плите, одиноко стоявшей под скальным навесом. Она опустилась на колено и привычным движением смела ладонью наледь с резных знаков. Угловатые, сложные линии проступали под пальцами — драконий язык. Губы шевельнулись беззвучно, вылепляя знакомые слова.
Разрушитель. Пожирающий. Хозяин.
Ладонь замерла на последнем знаке.
— Ты говорил, что я обращусь в пепел прежде, чем увижу закат твоей эпохи, — голос прозвучал глухо, без торжества. — А теперь лежишь здесь.
Под плитой, на самом деле, не было тела. Только узкий свёрток из промасленной кожи, а в нём кинжал с бурой коркой на лезвии. Ни костей, ни чешуи. Растворился в тумане, истаял с последним криком. И всё же камень стоял, как последний жест побеждённому. Гаэлл до сих пор не понимала до конца, зачем приходит сюда. Удостовериться, что враг мёртв? Отдать странную, горькую дань существу, которое единственное во всём мире понимало, что значит быть истинно-рождённым с душой дракона?
Гаэлл поднялась. Снег набился под ворот, но она не поправляла плащ.
Её передёрнуло. Вкус крови, горячей и солёной, снова встал в горле. Грязный проулок, лицо пьяницы. Во сне накануне Гаэлл рвала зубами чужую шею, захлёбывалась, а отражение в луже показывало глаза, горящие алым. Глаза, которые Гаэлл знала. Проснулась она на земле, успев только отползти от лежанки, и всё утро её рвало желчью до рези в рёбрах.
Пальцы машинально коснулись собственного лица. Просто кожа. Просто холод.
Гул ветра над горным кряжем изменился. Воздух стал плотным, нажал на уши. Снег за спиной хрустнул глубоко, словно в него вдавили глыбу. Тень легла на плиту, накрыв и знаки, и саму Гаэлл.
Она обернулась.
Янтарные глаза смотрели на неё из-под костяных гребней. Тёмная чешуя не отражала света, поглощала его, как застывший пепел. Шипы вдоль хребта чернели остро. Сложенные крылья терялись в морозной дымке. Дракон стоял молча, лапы утопали в снегу по суставы. Из приоткрытых челюстей вырывался пар, клубился и таял, не долетая до неё.
Гаэлл выпрямилась, не отступила и протянула ладонь, встречая, словно старого друга.
Морда медленно наклонилась. Горячий выдох обдал пальцы.
— Дрем йол лок, Партурнакс.
— Дрем йол лок, Довакин, — голос вибрировал глубоко, ниже порога слуха. — Я парил над вершиной и заметил тебя с высоты.
Он отстранился. Взгляд янтарных глаз скользнул по чёрной плите, по вырезанным знакам и задержался.
— Йорре возводят квот… такие могилы. Но это не для Дова. Многие сочли бы оскорблением — хоронить повелителя, словно смертного.
Гаэлл сжала кулак. Кожа на костяшках побелела.
— Пусть бросают мне вызов. Не хватало ещё курган ему возводить и хоронить с почестями. Мне он вовсе не повелитель, и эта могила не для него. Она для меня.
Партурнакс наклонил голову — медленно, раздумчиво. Ветер перебирал края его чешуи, и казалось, что дракон продолжает двигаться, даже когда замер. Под его лапой просел снег, глубоко, с влажным хрустом обнажив чёрный камень.
— В тебе сильна кровь дракона, — произнёс он наконец. — И столь же сильно ей противоречит твой разум. Ты испытываешь кросис… сострадание. И в то же время ты ненавидишь нас. Ты воздвигаешь камень в память об Алдуине и приходишь сюда снова и снова, думая, что тобой движет желание убедиться в его гибели.
— Так и есть, — Гаэлл подняла голову, встречая его взгляд без колебаний. Но голос сорвался на полтона ниже, чем ей хотелось, и она услышала это сама. — Все эти дни меня не отпускает мысль, что я совершила ту же ошибку, что и мои предки, когда заперли его во временной петле. Я не имею права оставить это бремя потомкам, как они отавили его мне.
Она коснулась края плиты.
— Вик нуз ни крон. Одержали победу, но не победили. Так ты сказал им когда-то. И так ты сказал мне.
Дракон не ответил сразу. Грудная клетка его поднялась и опустилась, выталкивая облако пара.
— Никто из нас не может быть уверен. Алдуин… ок мулаг унслад. Его сила не знала границ во все времена. Но Хакон, Гормлейт и Феллдир заточили его свитком. Ты же вонзила в него сталь. Ты видела его конец.
— Я видела, как он исчез, — в голосе Гаэлл звякнула сталь. — Ни погребального костра, ни тела. Туман.
Она скрестила руки под грудью и отвернулась, подставляя ветру застывшее лицо. Воздух за спиной дрогнул. Партурнакс втянул морозную струю глубоко, медленно, и ноздри его расширились, улавливая не только холод.
— Тебя что-то гложет. Зу’у хузра. Расскажи.
Гаэлл повела плечом, не оборачиваясь. Она долго взвешивала, стоит ли говорить о тревожном сне. Партурнакс уже долгие столетия был на их стороне в борьбе с драконами, для них он был предателем, таким же презренным как она сама. Но его тоска по Алдуину, по своему родному брату, зарождала в Гаэлл сомнения. И в конце концов, она сказала другое. То, что тревожило не меньше:
— Клинки. Дельфина хочет твою голову. Это не новость, но она писала мне уже дважды за этот месяц. Я затянула с ответом, так что, думаю, она уже в пути, — снег хрустнул под сапогом, когда она переступила с ноги на ногу. — Сейчас она не станет тянуть войско за собой. Выждет момент, когда меня здесь не будет.
— Ты не можешь просидеть вечность в подгорье, защищая меня.
— Ты ведь не пойдёшь против людей, — Гаэлл резко обернулась, и в голосе прорезался хлёсткий тон. — Самолично голову под меч сунешь, чтобы рубить было удобнее. И без разницы, кто рубить будет, друг или враг. Дельфина размениваться по мелочам тоже не станет. Для неё ты был и остаёшься тем, кого она привыкла истреблять, и я не смогу её отговорить. Клинки мне больше не подчиняются.
Она хотела добавить что-то ещё, но горло перехватило. Не от ярости — от чего-то другого, к чему она не могла подобрать слова.
Гаэлл подошла вплотную и положила ладони на нос дракона — туда, где тёмная чешуя источала сухой жар. Пальцы белели от холода, но не дрожали. Секунду она медлила, чувствуя под ладонями грубую, живую чешую — не камень, не сталь, не врага — а потом прижала ладони крепче.
— Пообещай, что, пока меня не будет, ты будешь защищаться. Не хочешь драться — не дерись. Просто улетай.
Дракон смотрел на неё долго. Пар из ноздрей окутывал запястья тёплыми клубами. Молчание висело, но не давило — в нём вызревал ответ.
— Ты просишь о том же, о чём когда-то просил меня Феллдир, — пророкотал он наконец. — Он тоже боялся, что я предпочту мученичество битве. Но я прожил тысячи лет в уединении, обуздывая свою природу. Я не ищу смерти, Довакин. Не ищу и войны.
Янтарные глаза мигнули медленно, как угли в костре.
— Если небо позовёт меня прочь от стали, я внемлю этому зову. Обещаю.
Гаэлл выдохнула, и её лоб на мгновение коснулся чешуи.
Партурнакс ещё помедлил. Грудная клетка поднялась и опустилась.
— Твой страх говорит не только о потере, Гаэлл, — добавил он тише. — В этой охоте Дельфина идёт путём, который ты уже видела. Знакомый шаг. Знакомый голос, требующий повиновения и не прощающий сомнений.
Гаэлл отступила. Руки упали вдоль тела. Губы сжались в тонкую линию.
— Я знаю, каково это — нести бремя чужих ожиданий, — продолжил дракон, и его хвост качнулся, взметнув облачко снега. — Алдуин ждал, что я последую за ним. Твой борма… отец ждал, что ты примешь его правду. Мы оба выбрали иначе и оба заплатили одиночеством. Но это не делает нас слабыми.
Ветер рванул сильнее. Снежная крупка застучала по чешуе. Партурнакс развернул крылья, закрыв на миг полнеба.
— Возвращайся к концу зимы. Я буду ждать.
Тень взметнулась, подняла тучу ледяной пыли и растаяла в низком небе.
Гаэлл осталась. Щекой она чувствовала уходящее тепло, но холода не замечала. Опустила взгляд на плиту. Резные знаки потемнели от её дыхания. Алдуин. Пальцы сжались, сгребая снег в горсть.
К тому времени, как она спустилась вниз с перевала в Айварстед, солнце скатывалось за Глотку Мира. Небо над деревушкой, зажатой между скал, наливалось сперва золотом, потом пурпуром, потом густой синевой. Когда-то здесь не смолкал гул паломников, а теперь даже снег лежал нетронутым на порогах опустевших домов.
Трактир пах кислым пивом и дымом. Гаэлл толкнула дверь плечом и шагнула внутрь, привычным движением откидывая капюшон. В ближнем углу дремал местный пьяница, за дальним столом двое стариков двигали по доске фишки. У очага, заняв собой почти всё пространство между лавкой и стеной, сидел Вилкас. Доспех он не снял — только шлем лежал на столе, а меч был прислонён к стене рукоятью вверх, чтобы сразу лечь в ладонь.
Он не поднялся навстречу, просто проводил её взглядом, пока она пересекала зал и опускалась на лавку напротив.
— Где тебя носило? — вместо приветствия спросил он. Голос низкий, ровный, но Гаэлл слишком хорошо его знала. Под ровностью зрело раздражение. — Я искал тебя всё утро, пока один из местных не сказал, что ты ушла в горы.
— Что-то случилось?
Вилкас ответил не сразу. Подошёл трактирщик — суетливый, с мокрой тряпкой через плечо. Гаэлл заказала мяса и эля, не глядя на него, и только когда шаги стихли за стойкой, перевела требовательный взгляд на брата.
Он выложил на стол единственный свёрток. Пергамент затёртый, без печати, без подписи.
— Мне пришлось отобрать письма у гонца, — сказал Вилкас. — Он не хотел отдавать, ему велели доставить лично в руки. А я не хотел, чтобы он тут вертелся до ночи и вынюхивал. Договорились на тридцать септимов сверху.
— Ты сказал «письма», — Гаэлл не притронулась к свёртку. Пальцы замерли на столе, сжались в кулак и медленно разжались. — Должно быть больше одного.
— Второе было от Дельфины. Ты вроде как велела сжечь, если напишет ещё раз.
— Сожги.
— Уже.
Вилкас подвинул свёрток ближе. Гаэлл взяла, поднесла к лицу и поморщилась. Остался запах: сухой, травянистый, с металлической ноткой. Отец теперь душился дрянью, привезённой из Морровинда в подарок, и от этого запаха у Гаэлл сводило скулы.
— Выпью эля и прочитаю, — выдохнула она. — Лучше расскажи, как тракт.
— Скверно. Снег на юге подтаял, дорогу размыло так, что ни одна повозка не проходит. Наша тем более — под весом руды для Йорлунда застрянем в грязи по самые яйца.
— Значит, переждём здесь.
— О, Йорлунд будет в восторге, — Вилкас хмыкнул и потянулся за своей наполовину приговорённой кружкой. — Ты дружишь со здоровым крылатым ящером. Может, попросишь подбросить нас хотя бы до Ривервуда?
Гаэлл пнула его под коленом — резко, без замаха. Вилкас дёрнул ногой, но кружку не расплескал. В этот момент трактирщик вернулся с подносом: миски с мясом, две кружки эля, ломоть хлеба. Гаэлл сдвинула со стола дорожную карту, улыбнулась ему и дождалась, пока он отойдёт. Улыбка сошла мгновенно.
Вилкас понизил голос:
— Слышал ещё новость. Твой отец женится на вдове Торуга.
Гаэлл взялась за кружку, не глядя на него.
— Да, так и есть. Я не вижу в этом ничего удивительного, династические браки не редкость, хотя в нашем положении сомнительны. Половина Скайрима, которая вчера ещё его ненавидела, теперь, возможно, будет обязана ему лояльностью. Но сдаётся мне, всё выйдет как всегда, через известное место.
— И ты молчала? — Вилкас подался вперёд. Лавка под ним скрипнула. — Тебе придётся пойти. Мне всё равно, отец он тебе или нет, Довакин ты или нет. Ты — Соратник, часть клана. Я не позволю тебе позорить нас и портить отношения с человеком, который будет управлять этой страной. Ты отправишься на эту свадьбу и сделаешь всё, чтобы Ульфрик остался доволен.
Гаэлл отставила кружку. Зрачки сузились. Вилкас не отвёл глаз. Тишина между ними натянулась до звона. Старики у дальнего угла перестали двигать фишки. Кто-то кашлянул.
И вдруг оба усмехнулись — почти одновременно. Уголки губ дрогнули, напряжение треснуло, как лёд под сапогом.
— Наглая же ты псина, — произнесла Гаэлл, и усмешка стала заметнее. — Едва стал Предвестником, так и вертишь мной как хочешь.
— Уже жалеешь, что уступила мне?
— Нет. У меня и без этого хватает проблем.
Она отпила ещё. Эль был слабый, местный, чуть горчил.
— Империя ушла. Отец берёт в жёны пленную королеву, которую народ любил и уважал, и мужа которой он буквально разорвал на части. Конечно же, в честном бою. Так вот, если она не отравит его к весне, то к тому времени у границ уже встанут войска, и я склонна думать, что люди сами отопрут им ворота, — Гаэлл повертела кружку в пальцах. — К этому дню я покину Скайрим. Осточертело сражаться за чужие идеалы: убей имперцев, убей драконов… Может, я хочу пахать на ферме. Но кто будет спрашивать?
Вилкас ничего не сказал. Только желваки заходили.
— Всё, что меня интересует сейчас, это чтобы Клинки даже близко сюда не подходили, — продолжила Гаэлл. — Мне нет дела до отца, его войн и его свадьбы. На неё я явлюсь только ради тебя, брат.
— Я не хочу давить на тебя, — сказал Вилкас глуше. — Но переходить дорогу Ульфрику мне не хочется ещё больше. Он и так смотрит на тебя косо. После того, как ты заступилась за предателя и не дала его казнить.
— Хадвар не предатель. Если бы не он, я бы погибла под развалинами Хелгена. Я отдала долг.
— Твоего отца долг не волнует. А учитывая его состояние после войны, он объявит предателем и тебя за любой неверный шаг, — Вилкас кивнул на свёрток. — Так что открой письмо.
Гаэлл посмотрела на пергамент, взяла, развернула медленно, как будто бумага могла укусить. Сухие строки, ни слова «дочь», только «Гальбьорн» — имя, которое отец дал ей сам и которое она носила как чужую одежду. Дальше сразу к сути: дела требовали безотлагательного присутствия.
— Меня ждут не позднее первых дней Заката Солнца в Виндхельме, — подытожила Гаэлл. — Месяц начинается завтра.
Пергамент полетел в жаровню. Вспыхнул, съёжился, осыпался пеплом.
— Я думала, речь пойдёт о подготовке к свадьбе, но что-то больно рано. Даже представить не могу, что там такого срочного, — сказала Гаэлл, глядя в огонь.
— Может, невеста сбежала?
— Куда бы она делась? Из замка просто не выйти, не то что из города, — Гаэлл усмехнулась одними губами. — Нет, там что-то другое.
— И ты поедешь?
— Придётся.
Она вгрызлась в кроличью ногу. Вилкас прищурился. Ему всегда претило, когда Гаэлл легко соглашалась с тем, что пятью минутами ранее отрицала. Слишком быстро, слишком покладисто. Так было, когда она отдала ему Предвестничество. Так было, когда согласилась возглавить атаку на Алдуина. И каждый раз это означало, что она просто не спорит, а делает по-своему потом.
— Что-то мне это не нравится, — сказал он.
— Пусть Фаркас займётся заказом для Йорлунда, если он всё ещё бездельничает в Йоррваскре. А ты езжай следом, — Гаэлл бросила кость в миску и вытерла пальцы. — Хотя я, скорее всего, вернусь раньше, чем он до тебя доберётся. Не переживай, брат. Я почти всю жизнь провела в Виндхельме рядом с Ульфриком. Что мне до какой-то поездки?
Вилкас долго молчал, потом уронил негромко:
— Я до сих пор благодарю богов, что он не стал моим отцом. Но чертовски завидую тому, что нам с Фаркасом не довелось увидеть мать в сознательном возрасте, — он поднял взгляд. — Мне жаль, что ты больше похожа на Ульфрика, чем на неё.
Гаэлл отёрла рот краем рукава. Движение было спокойным, но пальцы сжимали ткань слишком сильно.
— Поверь, это именно то, что я ненавижу в себе сильнее всего.
С едой было покончено. Гаэлл поднялась, закинула сумку на плечо, проверила меч у пояса. Вилкас бросил на стол монеты.
Во дворе, пока он отвязывал вороную кобылу от повозки, Гаэлл остановилась у телеги, накрытой мешковиной. Она сунула руку под край, и мешковина зашевелилась. Показалась широкая лапа с тупыми когтями, потом лохматая голова. Маленькие глаза уставились на хозяйку из-под серой чёлки.
— Вставай, — сказала Гаэлл. — Планы изменились.
Пёс моргнул. Вилкас, натягивавший подпругу, обернулся и хмыкнул:
— Гаэлл, это просто собака. С такими только «сидеть» и «к ноге», а ты с ним беседы ведёшь. Хотя, признаю, зверюга умная.
Пёс выпрыгнул из телеги, встал и оказался вровень с поясом Вилкаса. Уселся у ноги Гаэлл, задрал голову и уставился на мужчину с выражением настолько недружелюбным, насколько это вообще возможно для собачьей морды. Не зарычал. Просто смотрел, не мигая. В свете факела его глаза на мгновение блеснули жёлтым. Не собачьим, глубоким, почти янтарным, с вертикальным зрачком.
— Побольше уважения, — усмехнулась Гаэлл. — Этот пёс — весьма ценный подарок.
Она взобралась в седло. Кобыла всхрапнула, переступила. Гаэлл подобрала поводья и потянулась к седельной сумке, вытащила то, что лежало сверху. Маска — глухая, с витиеватой резьбой на тёмном блестящем металле. Она поднесла её к лицу и закрепила ремни на затылке. Металл лёг на кожу привычной тяжестью. Когда Гаэлл снова подняла голову, от её лица остались только глаза в узких щелях.
Вилкас ничего не сказал. Он видел это десятки раз. Но пальцы, поправлявшие упряжь, на мгновение замерли.
— Я останусь здесь до конца седмицы, — произнёс он, отходя. — Пригляжу за твоей ящерицей. Пиши, если что.
Гаэлл кивнула, надавила пятками — кобыла пошла рысью. Пёс засеменил следом, напоследок одарив Вилкаса долгим, презрительным взглядом через плечо.
Вилкас стоял и смотрел, как их фигуры растворяются в сиреневых сумерках. Ветер доносил цокот копыт ещё какое-то время. Когда он стих, мужчина обвёл взглядом горный кряж на востоке — там, где вершина Глотки Мира тонула в тяжёлых, неподвижных облаках. Он задержал на них взгляд дольше, чем следовало, а потом сплюнул в снег и вернулся в трактир.
***
Первые часы он не чувствовал ничего, кроме отвращения. Пальцы — эти бледные, дрожащие отростки — отказывались слушаться. Алдуин раз за разом пытался подняться, опираясь о скользкий камень стены, и раз за разом заваливался обратно в лужу. Колени подламывались. Позвоночник гнуло не туда. Тело, чужое и тесное, предавало каждым суставом.
На второй день пришёл голод. Не тот великий голод, который он знал раньше: жажда поглощать миры, души, само время. Нет. Мелкий, грызущий, унизительный спазм в животе. Алдуин поймал крысу в проулке. Загнал в угол, навалился всем весом, сжал пальцы на скользком тельце. Хребет хрустнул. Он жрал её сырой, давясь, и его рвало тут же, на камни, а потом он жрал снова, потому что выжить было важнее.
На третий день он понял, что замёрзнет насмерть.
Плащ, который дал ему пьяница, с концами промок и больше не грел. Алдуин брёл по городу, стуча зубами, и ненавидел каждый вдох. Он не узнавал это место. Дома, улицы — всё было чуждым, построенным для существ, которых он прежде не замечал, как не замечают муравьёв под ногами. Теперь муравейником стал весь мир. Люди скользили мимо, пряча лица в меховые воротники. Никто не смотрел на него. Никто не узнавал. Никто не падал на колени.
Он шёл и шёл, пока ноги не привели его к высокому крыльцу. Широкая каменная лестница вела к массивным дверям какого-то здания, а на ступенях догорала жаровня. Алдуин опустился перед ней на колени и сунул руки почти в самое пламя. Кожа зашипела, пошла волдырями. Боль была острой, отрезвляющей, и он держал ладони в огне, пока тепло не добралось до костей. Только тогда выдохнул. Пар изо рта смешался с дымом.
Он сидел так, пока не заметил, что за ним наблюдают.
Женщина. Старая, сгорбленная, в таких же лохмотьях. Глаза выцветшие, слезящиеся на ветру. Она смотрела на его руки в огне и мелко крестилась.
— Ты… ты чего творишь-то? — прошамкала она. — Сгоришь ведь.
Алдуин уставился на неё. Губы разомкнулись по привычке, по памяти тела, которое умело скалиться. Он хотел сказать: «Убирайся». Хотел выплюнуть слово так, как выплёвывал когда-то приказ. Но язык не слушался, горло молчало, и на старуху смотрели не глаза дракона — глаза человека.
И всё же она отшатнулась. Не от слов, от его взгляда. От чего-то, что мелькнуло в зрачках помимо воли: не ярость, не угроза, а отблеск прежней бездны, той, в которую лучше не заглядывать.
Старуха попятилась, крестясь быстрее. Губы задрожали.
— Больной, — пробормотала она. — Совсем больной. Вали отсюда, пока стражу не кликнула.
Она ушла, оглядываясь. Алдуин остался. Смотрел в огонь, и в груди разрасталась пустота. Маленькая, тёмная дыра, в которую проваливалось всё, чем он был. Но он замечал в себе какое-то странное, горькое тепло. Она испугалась. Не тела, не лохмотьев, не немоты. Его. На одно мгновение он снова стал тем, кого боялись. И от этого было почти хорошо. Почти как раньше. Пламя танцевало перед глазами. Когда-то он сам был пламенем. Теперь он просто грел над ним руки.
Ночь он провёл под чьим-то крыльцом, забившись между поленницей и стеной. Дремал урывками, просыпаясь от каждого звука, и к утру четвёртого дня понимал только одно: ещё сутки, и он сдохнет. Замёрзнет, или подохнет от голода, или кто-нибудь из местных решит, что бродяга слишком долго путается под ногами, и перережет глотку. Мысль о том, что он, Пожиратель Миров, падёт от руки какого-то пьяного дурака, вызывала не ярость. Тошноту.
Он должен был найти укрытие. Должен был найти еду. Должен был найти хоть что-то, что даст ему время.
К полудню он забрёл в восточную часть города. Здесь дома стояли выше, богаче, но многие пустовали. У одного из них – тёмный камень, покатая крыша, резные ставни, – дверь оказалась не заперта, просто приоткрыта, словно хозяин вышел на минуту и не вернулся. Дверная ручка была обломана изнутри, как в спешке, оставив торчать кривой штырь. Алдуину было всё равно, кто и почему бежал отсюда. Важно лишь то, что было внутри, а чем поживиться найдётся наверняка.
В доме оказалось холоднее, чем снаружи. Каменный пол обжигал босые ступни. Алдуин стоял, переводя дыхание, и втягивал ноздрями воздух. Пахло пеплом и шерстью зверя. Запах был сухим, резким, с примесью чего-то, что он не мог назвать, но отчего внутри всё сжалось в тугой узел. Он уже ощущал этот запах. Когда-то. Где-то.
Он тряхнул головой, отгоняя мысль, и двинулся вглубь.
В одной из комнат его встретило изобилие. Вяленое мясо, мешки с зерном, банки с солениями, корнеплоды. На большом столе лежали яблоки — свежие, будто только с ветки. Алдуин схватил одно, поднёс к лицу. Кожура гладкая, без единого пятнышка. Он перевёл взгляд на пол. Пыль лежала слоем в палец толщиной, и в ней — его собственные следы, и больше ничьих. Еда не гнила. Дом стоял нетронутым, но хозяина не было давно. Алдуин замер над столом, сжимая яблоко в кулаке. Магия дома? Или ловушка? Он не знал. Но голод перевесил.
Он ел жадно, роняя крошки, давясь слюной. Потом сидел на полу, прислонившись спиной к ледяной стене, и чувствовал, как пища наполняет живот тяжестью. Веки слипались. Но вместо того чтобы уснуть, он заставил себя подняться. Дом следовало осмотреть.
В просторной зале у входной двери оказалось почти пусто. Старый стол, изрезанный глубокими бороздами. Пара полок с простой утварью. В углу, прислонённый к стене, стоял маленький деревянный меч. Алдуин скользнул по нему взглядом и отвернулся.
На стене висела карта. Старая, с потёртыми краями, вся в пометках. Он подошёл ближе. Чёрные линии обозначали дороги, коричневые — горные кряжи. Надписи были сделаны мелкими, угловатыми буквами, но одна заставила его замереть. У вершины, отмеченной крестом, кто-то вывел слово на драконьем языке. «Монавен». Глотка Мира. Ошибка в третьем знаке — лишняя чёрточка там, где должен быть прямой росчерк.
Память ударила резко.
Горное плато, залитое закатным светом. В воздухе ещё висела пыль — он только что поднял из кургана молодого Дова, и тот ждал приказа, парил в небе, распластав за спиной крылья. Внизу, на каменистой осыпи, стоял Он. Маска смотрела вверх. Ветер трепал край плаща.
Алдуин разомкнул пасть и отдал приказ — убить.
Дракон сорвался в пике. А Довакин не шевельнулся. Стоял, задрав голову, и молчал, и его замешательство было таким очевидным, что Алдуин расхохотался. Гулкий, рокочущий смех прокатился по скалам.
— Ты даже языка нашего не знаешь? — прогремел он сверху, и каждое слово сочилось презрением. — Какая наглость. Я покажу тебе, как следует обращаться к Дова…
Тогда это казалось ему забавным. Ничтожество, возомнившее себя драконоборцем, не способное даже понять речь того, кого оно явилось убить.
Видение схлынуло. Алдуин снова стоял в пустом доме, и карта дрожала перед глазами — или это дрожали его руки. Тот самый смертный. Тот самый, что не понимал слов. А теперь его рука вывела слово «Монавен» на этой карте, и даже здесь он сделал ошибку.
Узел затянулся в груди туже.
Он стоял перед картой, не дыша. Взгляд скользнул ниже — на столе лежал кожаный переплёт. Небольшой, затрёпанный, с выцветшей шнуровкой. Алдуин открыл его. Страницы были исписаны убористым почерком. Слова на драконьем — и рядом перевод на язык смертных. Первая же строчка резанула по глазам: «Зу Кри Ру» — «я убью тебя».
Его ту’ум. Его язык. Его наследие, препарированное, как туша, переписанное рукой того, что вонзил ему в горло клинок. Запах пепла и звериной шкуры ударил в ноздри с новой силой, и Алдуин наконец понял, где слышал его раньше.
Он уронил переплёт на стол.
Дом Довакина. Он стоял в доме Довакина. Ел его еду. Вдыхал его запах. И он мог вернуться в любой момент — войти в дверь, увидеть его.
Алдуин попятился. Лопатки упёрлись в стену. Он замер так, загнанный в чужом логове, и единственное, что удерживало его от бегства, — животный инстинкт, требующий еды и тепла. Снаружи были голод и ветер. Снаружи была смерть. Здесь — еда, крыша и враг, который пока не знает, что он жив.
Он сполз по стене на пол, подтянул колени к груди. Здесь он был в большей безопасности, чем на улице. Дом стоял заброшенным, и чем больше Алдуин смотрел на слой пыли под столом, тем увереннее повторял себе: он не приходит сюда. Возможно, у Довакина есть другое логово. Лишь эта еда, чудом уцелевшая от гниения, не давала покоя.
Он не мог уйти. Пока не мог. Он дал себе слово, что выспится, наестся, отогреется — и уйдёт до рассвета. До того, как вернётся хозяин.
С этой мыслью он закрыл глаза.
***
Проснулся от того, что дом вздрогнул. Низкий, утробный гул прокатился под полом, и стекло в окне зазвенело. Алдуин поднял голову. Сон слетел мгновенно. Он знал этот звук. Он слышал его тысячи раз, только раньше сам был его источником.
Крылья. Ударная волна от взмаха.
Снаружи закричали. Сначала один голос, потом ещё, ещё — лавина паники, накрывшая улицу. Алдуин метнулся к двери. Выскочил наружу как раз в тот момент, когда столп пламени ударил в крышу соседнего дома. Черепица брызнула в стороны, занялась солома. Жар дохнул в лицо, и Алдуин зажмурился на мгновение. Не от страха. От унизительной радости: он узнавал этот жар.
Губы разомкнулись беззвучно, вылепливая имя сородича. Горло напряглось — мышцы сократились впустую. Ни звука. Только пар изо рта.
Он побежал. Ноги заплетались, грудь жгло. Люди метались по улице, кто-то толкнул его плечом, кто-то едва не сбил с ног. Алдуин вылетел на площадь, запрокинул голову и увидел его.
Дракон парил в небе. Серо-зелёная чешуя, распахнутые крылья, зрачки, сузившиеся в щели. Молодой. Сильный. Не из его круга, но из его породы. Его крови. Алдуин шагнул вперёд, вскинул руки, разинул рот в немом крике. «Я здесь! Посмотри на меня!» Воздух выходил из лёгких горячими толчками, но не нёс с собой ничего.
Дракон повернул голову. Их глаза встретились, и Алдуин увидел — не узнавание. Нет. Дракон смотрел на него так, как смотрят на всех прочих людей. Как на препятствие. Как на мясо. Грудная клетка существа раздулась, чешуя под горлом налилась.
Время остановилось.
Пламя вырвалось из пасти и понеслось к нему. Стена жара, гула и света. Алдуин не побежал. Он стоял, запрокинув голову, и в последнюю долю мгновения успел подумать: пусть. Сгорю — и воскресну. В своём теле. В истинном обличье.
Удар в плечо сшиб его наземь.
Огонь пронёсся над головой, лизнул стену позади. Алдуин рухнул на камни, обдирая ладони. Кто-то навалился сверху, прижал к земле, и он услышал собственное дыхание. Хриплое, частое, живое. Живое.
А потом его накрыл запах. Тот самый, пепел и звериная шкура. Но не старый, как в доме. Горячий, пропитанный потом и гарью.
Он поднял голову. Чужая рука в кожаной перчатке всё ещё сжимала его плечо. Он проследил взглядом от рукава к наплечнику, от наплечника к шее, от шеи — к лицу. Алдуин хотел рассмеяться. Хотел закричать. Железная маска. Прорези. Серые глаза, глядящие на него сверху вниз. Те самые, что смотрели на него в ущелье, когда сталь вошла в горло.
Глава 2. Самозванец
Довакин.
Алдуин замер, сжался так, будто хотел провалиться в землю. Время уже не замедляло ход — оно лопнуло, как натянутая струна. Рука в перчатке рванула его вверх, и голос, искажённый магией до полной неразличимости, спросил:
— Ты ранен? Можешь идти?
Он не узнал его. Не узнал, потому что перед ним стоял не Пожиратель Мира, а грязный оборванец с волдырями на руках и чужой кровью на плаще.
Алдуин кивнул. Одеревенело, не чувствуя тела.
— Тогда беги, — Довакин повернулся к дракону.
Клинок вышел из ножен с тихим шипением стали. Дракон вскинулся для новой атаки, Довакин шагнул ему навстречу. Алдуин, пятясь к стене, впервые смотрел на этот бой не как участник. Смотрел на того, кто убил его. Смотрел на того, кто только что спас ему жизнь, не зная, кого спасает. И смотрел, как дракон, его сородич, его кровь, открывает пасть, полную огня, готовясь стереть в пыль и врага, и свидетеля.
Алдуин должен был быть там, в небе, вместе с молодым драконом. А вместо этого жался к стене, и руки его била мелкая, унизительная дрожь, которую он не мог унять. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он побежал.
Треск за спиной перерастал в грохот. Он услышал как дракон взревел, коротко и сдавленно. Камни брусчатки брызнули в стороны, простучали по стенам. Кровь сородича ударила в ноздри едким, горячим. Алдуин не обернулся. Он бежал, и каждый шаг отдавался в груди рваным дыханием. Ноги не держали. Колени подламывались. Ладони всё ещё горели от волдырей. В голове — ни мысли.
Он петлял по проулкам, пока не влетел плечом в стену и не сполз по ней на корточки. Камень холодил спину даже через плащ. Грудная клетка ходила ходуном. Воздух Скайрима — холодный, с привкусом гари — врывался в лёгкие и не насыщал. Алдуин зажмурился. Перед глазами всё ещё стояла маска, склонившаяся над ним. Но он заставлял себя думать.
Дракон умрёт. Довакин — несомненно — выживет. Сам Алдуин ночь не переживёт: плащ промок, сил нет, жрать нечего. В этом теле он трижды стоял на пороге смерти и трижды с него уползал. Четвёртого раза не будет. Нужно укрытие. Нужна еда. Нужно оружие.
«Дом», — подумал он. Тот самый дом, где еда и где сейчас не было хозяина. Он не вернётся раньше рассвета, если вернётся вообще. Алдуин оттолкнулся от стены.
Дорогу он уже знал. Ноги сами несли его к тому месту, где стояло логово Довакина. Внутри пахло всё тем же, пеплом и звериной шкурой. Луны светили через щели в ставнях тускло, но он помнил, где что лежит. Из кладовой перекочевали в мешок вяленое мясо, хлеб, яблоки. Со стола — нож для овощей, мелкий, кривой. Из сундука — старый шерстяной плащ, в который он закутался, вдохнул наконец…
И замер.
Из-за угла на него смотрел пёс.
Алдуин не слышал, как он подошёл. Не слышал дыхания, не слышал когтей. Зверь просто стоял и глядел, перекрывая путь к выходу. Громадный, лохматый, с маленькими глазами под серой чёлкой. Пёс не рычал и не скалился. Просто смотрел.
Он не раздумывал. Пожиратель Миров не бегал от собак. Он бросился первым, вложив в этот бросок всю ярость, на какую было способно его измученное тело.
Нож пошёл в горло, туда, где шерсть расступалась. Зверь ушёл из-под удара с непостижимой лёгкостью, словно уже знал траекторию лезвия. Алдуин рубанул снова, наотмашь — и снова мимо. Пёс двигался тенью, бесшумно, лишь когти едва задевали камень.
Алдуин зарычал — глухо, низко — и кинулся вперёд, забыв о защите. В тот же миг пёс прыгнул. Удар грудью опрокинул на пол. Нож вылетел из пальцев и зазвенел в углу. Алдуин попытался сбросить зверя, ударил коленом, рванулся — челюсти уже сомкнулись на предплечье. Не прокусили. Сжали, спеленав руку тугим захватом. Он ударил свободной рукой, целя в глаз — пёс перехватил и её, прижал лапой к полу. Неестественная сила, тяжёлая, словно на него навалилась каменная глыба. Алдуин лежал распятый, глядя в потолок. В груди распалялся жар.
— Отпусти! — хлестнул мысленный приказ.
Ничего.
— Байн док! Я приказываю!
Пёс посмотрел на него долгим, спокойным и совершенно не собачьим взглядом. И Алдуин готов был поклясться, что в этом взгляде он видел усмешку.
Сколько он пролежал так, Алдуин не знал. Руки онемели. Нож валялся в трёх шагах, но был недосягаем. Рассвет просочился сквозь щели в ставнях, и в этом сером, водянистом свете комната казалась ещё более чужой. Где-то за стеной завыл ветер — протяжно, тоскливо, по-зимнему.
Довакин вошёл бесшумно, но запах вошёл раньше. От него разило гарью, драконьей кровью, горячим металлом. Плащ в саже, на наплечнике подпаленный след. Он закрыл дверь и остановился на пороге.
Рассыпанные припасы. Мешок. Нож на полу. Алдуин. Пёс.
Медленно, не говоря ни слова, он стянул перчатки и бросил их на стол. Кожаные, с потёртостями на пальцах. Алдуин нервно облизнул губы.
Первым делом враг подошёл не к нему. К карте на стене — снял, бережно свернул, отложил. Потом поднял с пола кожаный переплёт, пролистал и тоже отложил. И только после этого повернулся к псу.
— Барбас, отпусти.
Голос глухой, лишённый всего человеческого. Зачарованный металл съедал всё, оставляя только слова.
Пёс разжал челюсти, отступил на шаг и сел у ноги хозяина, не сводя глаз с Алдуина. Тот медленно подтянул руку к груди. На коже алели вмятины от зубов, но кровь не шла.
Довакин опустился на корточки так близко, что стало видно каждую линию узора на маске. От него тянуло морозом, который он принёс с собой с улиц.
— Как ты вошёл?
Алдуин разлепил губы. Из горла вырвался бессильный выдох. Довакин смотрел на его рот, на напрягшуюся шею, на дрожащие жилы.
— На этом доме чары. Каждый, кто переступает порог без моего ведома, чувствует страх. Такой, что бежит прочь и не возвращается, — он помолчал. — Кроме тех, в чьих жилах драконья кровь.
Тишина упала между ними, как лезвие. Даже ветер стих за стеной.
— Я знаю эти глаза.
Он смотрел на Алдуина — изучая, без страха, без отвращения, с холодным, почти научным интересом. Затем повернулся к псу и коротко качнул головой. Зверь встал у двери.
Довакин отошёл к столу, отстегнул наплечник, стянул его через голову, бросил на лавку. Обернулся.
— Пригляди за ним, Барбас. Не убей ненароком.
Пёс моргнул. Довакин набросил свежий плащ, поправил перевязь с мечом и, помедлив, оглядел Алдуина ещё раз. На мгновение пальцы коснулись края маски — привычный жест, почти машинальный. Но он не снял её.
— Я решу, что с тобой делать, когда вернусь.
Дверь закрылась. Засов скрипнул снаружи.
***
Одиночество — если можно назвать одиночеством компанию молчаливого пса — Алдуина не сломило. С третьей попытки он встал, держась за стену. Тело слушалось плохо, но ярость гнала вперёд, и он был благодарен ей, единственному знакомому чувству в этом мире.
Он обошёл дом. Окна закрыты ставнями, дубовыми, запертыми снаружи. Толстое дерево, обитое железными полосами. Алдуин налёг плечом, но дерево не шелохнулось. Ударил локтем — бесполезно. Тогда он схватил со стола глиняную кружку и швырнул в окно. Кружка разбилась с сухим треском. Ставни даже не дрогнули. Осколки посыпались на пол.
Алдуин стоял над ними, тяжело дыша. Пёс наблюдал, не вмешиваясь.
Он наклонился и поднял осколок — крупный, с острым краем. Тело сделало это само, без единой мысли, и только когда холодная керамика коснулась кожи на горле, Алдуин понял, что делает.
Он не хотел умирать. Ни одна часть его существа не хотела этого. Но лучше смерть, чем цепь. Лучше небытие, чем милость врага. Если повезёт — воскреснет в истинном теле. Если нет... что ж, пустота даже лучше, чем это.
Он надавил.
Барбас сбил его с ног раньше, чем осколок успел прочертить красную линию. Алдуин рухнул на пол, осколок покатился в угол. Пёс стоял над ним, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на гнев — или на упрёк.
Алдуин расхохотался, беззвучно, одними губами. Даже умереть не дали. Даже эту последнюю свободу у него отняли.
Он ползал по полу, искал осколок, обдирая колени, пока пёс не встал перед ним, закрыв собой угол. Алдуин ударил его — просто кулаком, по морде, от бессилия. Пёс не шевельнулся. Он ударил снова, и снова, и снова, пока рука не отнялась, а костяшки не заалели. Пёс смотрел. И от этого спокойного взгляда Алдуину стало ещё хуже — будто его ярость была не страшной, а просто жалкой.
Выдохшись, он сидел у стены, прижимая к груди разбитую руку.
***
Наутро Виндхельм встретил Гаэлл привычной сыростью. Снег здесь ложился к середине зимы: ветер с моря сдувал его, оставляя на камнях грязную кашу. В воздухе стоял запах соли, рыбы и дыма из труб. Улицы пустовали — не потому, что рано, а потому что город боялся. Это читалось по захлопнутым ставням, по тому, как редкие прохожие жались к стенам и провожали её взглядами. Не Довакина — дочь Ульфрика Буревестника.
Дворец высился над городом мрачной каменной глыбой — древняя нордская твердыня, сложенная из посеревшего от времени камня. Его стены уходили вверх под самыми немыслимыми углами, а узкие окна-бойницы смотрели на улицы, как прищуренные глаза. У ворот замка стража расступилась.
В главном зале советники отца спорили о чём-то вполголоса. Высокие своды тонули в полумраке, и только редкие факелы на стенах разгоняли по углам тени. Длинный дубовый стол, за которым обычно собирались ярлы, пустовал — только карты да пара недопитых кубков. Гаэлл прошла мимо и остановилась у двери в личные покои. На мгновение она прикрыла глаза — усталость навалилась разом, но она задвинула её поглубже и вошла.
Ульфрик стоял у окна, спиной к ней.
Эту спину она помнила с детства. Прямую, широкую, в тёмном плаще из медвежьей шкуры, под которым она любила прятаться маленькой. Тогда, когда мир не был разделён на своих и чужих. Когда она бежала к нему босиком через коридор, врывалась в эти двери, и отец подхватывал её на руки. От него пахло дымом, лошадьми и чем-то пока далёким, незнакомым — в чём позднее она начнёт узнавать кровь.
— Тише, маленькая Пустельга. Весь дворец перебудишь, — говорил он.
Ночь напролёт они сидели у огня. Гаэлл — в его плаще, рукава подвёрнуты втрое. Ульфрик рассказывал о походе: о перевале, где снег лежал даже летом; о волках, что вышли к лагерю; о том, с какой отвагой сражались его люди. Гаэлл слушала, приоткрыв рот.
— А это что? — она ткнула пальцем в его предплечье, где из-под разорванного рукава виднелась длинная, свежая рана, стянутая грубой нитью.
— Царапина.
— От меча?
— От меча.
Она смотрела на рану долго, прикусив губу, потом подняла глаза — светлые, отцовские — и сказала очень серьёзно:
— Я тоже буду храброй. Как ты. Я буду сражаться, и у меня тоже будут такие царапины.
Ульфрик смотрел на неё в ответ. Не смеялся. Он никогда над ней не смеялся. Просто запустил пальцы в её тёмные волосы, небрежно растрепав.
— Лучше. Ты будешь храбрее.
Теперь она стояла перед той же спиной, но уже не бежала сломя голову, чтобы спрятаться от всего мира в отцовских руках. И он не опускался на колени, чтобы подхватить её. Ком встал поперёк горла, горечь ударила по языку. Гаэлл дотронулась до щеки. Там, под маской, зудела царапина. Как у отца. Только глубже.
Ульфрик не обернулся.
— Три трупа за последние дни.
Гаэлл остановилась в трёх шагах. Руки скрестила на груди — короткий, скупой жест, который она когда-то переняла у отца.
— Мне доложили о драконе. Полагаю, ты разобралась с ним?
— Разобралась.
— Хорошо, — он повернулся. Лицо было таким же, как и всегда: резкие черты, тяжёлый лоб и такой же взгляд. Смотрел без малейшей доли теплоты, оценивая. — Тогда займёшься убийствами.
Ульфрик взял со стола свиток и бросил его на край, так, что тот соскользнул вниз, и Гаэлл пришлось подхватывать его налету.
— Первый — четыре дня назад. Пьяница, разодрали горло в проулке. Остальные два — за последние три дня. Почерк похожий, но, как утверждает жрец, не тот же. Меньше силы, больше... энтузиазма. Тела в Зале Мёртвых. Тебе лучше осмотреть их лично.
Она держала свиток, даже не развернув его и не глянув.
— Горожане напуганы. Свадьба через месяц, а имперские шпионы только ждут повода посеять раздор. Мне нужен порядок, Гальбьорн. Через четырнадцать дней либо голова убийцы будет на пике, либо город решит, что власть не способна их защитить. Разберись.
Гаэлл кивнула.
— Что-то ещё?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. На мгновение Гаэлл показалось, что он скажет что-то другое — что-то, не касающееся трупов, драконов и политики. Но он просто кивнул в ответ.
— Иди.
***
В трактире Айварстеда ничего не менялось. День сменился ночью уже трижды, Вилкас готов был выть от скуки. Он сидел за тем же столом, что и тогда, и крутил в пальцах пустую кружку. Огонь в очаге едва теплился, по углам клубился сизый дым, смешанный с запахом кислого пива. От Гаэлл не было вестей. Партурнакс, сколько Вилкас ни ползал по горе, ни разу ему не явился. Теперь он сидел здесь и ждал, как цепной пёс, сам не зная, чего именно. Тревога сидела внутри глухо: то ли за сестру, то ли за её ящера, то ли за всех разом.
Входная дверь распахнулась громко, ударившись косяком об стену.
Вошли трое. Женщина в дорожном плаще и при оружии. Двое мужчин за спиной, крепких, в чудных масках и рясе. Женщину Вилкас узнал сразу — Дельфина не нуждалась в представлении, он хорошо знал её и без слов Гаэлл. Когда-то давно им приходилось работать вместе.
Предводительница Клинков была сухощава и жилиста, с узким лицом и острым подбородком. Плащ сидел на ней как доспех, облегая плечи, не сковывая движений. Волосы, тронутые сединой, были стянуты в тугой узел на затылке, открывая высокий лоб и глубокие залысины. Глаза — светлые, почти бесцветные, с прищуром человека, который привык вглядываться в даль. От неё исходило ощущение сухой, пружинистой силы — так выглядит старый клинок, который не ржавеет.
Она оглядела зал, задержала взгляд на Вилкасе и опустилась на лавку напротив. Мужчины остались у дверей. Один постукивал пальцем по рукояти меча — быстрый, суетливый ритм, выдававший первый выход в поле. Второй стоял неподвижно, как мебель.
— Что за бродячий цирк? — Вилкас кивнул в их сторону. — С каких пор Клинки расхаживают в рясе?
— Не твоего ума дела. Я ищу твою сестру. Мне нужно с ней поговорить.
— Её здесь нет.
— Я заметила. Где она?
— Не знаю.
Дельфина сжала челюсти. Она была из тех, кто не привык слышать отказов. Но когда она заговорила снова, Вилкас уловил в её голосе то, чего не ожидал. Не угрозу. Усталость. Глухую, застарелую, как мозоль на руке мечника.
— Тогда ты послушай. И вразуми её, что Партурнакс — дракон. Он должен умереть, как все прочие. Так будет правильно. Клинки служили Драконорождённым веками, но Драконорождённый, покрывающий дракона, перестаёт быть тем, кому мы присягали.
Вилкас отставил кружку.
— И что? Объявите ей войну?
— Я объявлю её дезертиром, если не одумается.
Вилкас поднялся. Медленно, в полный рост. За меч не схватился — он бы и голыми руками справился.
— Повтори, — сказал он очень тихо.
Дельфина не отшатнулась. Осталась сидеть, только подняла взгляд. На долю удара сердца в её глазах что-то дрогнуло. Зависть. Быстрая, тут же подавленная. У неё не было брата, который встал бы на её защиту так же. У неё вообще никого не было — только орден, только долг, только бесконечная охота на тех, кто когда-то истребил её товарищей.
Она поднялась. Бросила взгляд на пустую кружку Вилкаса и сухо усмехнулась.
— К концу зимы Партурнакс будет мёртв. Или это сделает Гаэлл, или нам придётся вмешаться. Разговор окончен.
Дельфина развернулась и вышла. Молодой Клинок задержался на полшага, словно ждал совсем другой развязки, но наткнулся на взгляд старшего и нырнул в дверь следом.
***
Довакин вернулся к вечеру. Смеркалось рано, зима съедала свет. Он вошёл, снова оглядев разгром: разбитую кружку, царапины на ставнях, кровь на полу и на его руках, осколок в углу. Барбас сидел у двери, бросил короткий взгляд на хозяина.
Он замер на пороге. Всего на секунду, но Алдуин заметил, как дёрнулся его подбородок под маской, как пальцы сжались на дверном косяке, прежде чем он взял себя в руки. Ни ярости, ни жалости. Он снял плащ, отстегнул меч и достал из сундука моток верёвки.
Алдуин поднял голову. В глазах — вызов, злой, упрямый.
— Я знаю, что ты пытался сделать, — сказал он сквозь маску. — И знаю, зачем.
Он подошёл. Алдуин попытался встать — Довакин толкнул его обратно на пол, жёстко, без колебаний. Завёл руки за спину, стянул запястья. Он дёрнулся, выгнул спину, попытался ударить затылком. Враг прижал его коленом к полу и затянул узел. Потом связал лодыжки и привязал к ножке стола, достаточно туго, чтобы не смог дотянуться до стен и окон.
— Ты не умрёшь, — его дыхание сбилось — самую малость, почти неразличимо. — Потому что я не знаю, что случится с тобой потом, и не хочу проверять. Пока я не разберусь с делами, ты останешься здесь.
Глаза глядели в упор. Глухой голос прозвучал ровно:
— К слову, о делах. Четыре дня назад в проулке у пекарни нашли мертвеца. Кто-то разорвал ему горло, — серые глаза оглядели его с головы до ног. — На тебе его плащ.
Алдуин сцепил зубы. Внутри что-то сжалось тугим узлом.
— После этого убили ещё двоих, — продолжал Довакин. — Похожим способом.
Намёк в его голосе не заметил бы только дурак. Алдуин криво оскалился. Осознавать, что Довакин не ставит под сомнение его возможности, было лестно. Но гордость не позволяла лгать. Глядя прямо в прорези маски, он медленно покачал головой: только пьяница.
Довакин хмыкнул, неотрывно глядя на него в ответ. Коротко, невесело.
— Занятно. Даже так ты умудряешься находить слепых последователей, — он поднялся. — Кто-то видел тебя там, в проулке. Кто-то, на кого ты произвёл неизгладимое впечатление. С моим появлением в городе он затаился, но рано или поздно покажется снова. И, как я думаю, придёт сюда за тобой.
***
Зал Мёртвых встретил Гаэлл запахом воска и тлена. Под сводами гулял сквозняк и огоньки свечей у алтаря дрожали, отбрасывая на стены рваные тени. Жрец — старый, сгорбленный, с лицом человека, который давно не удивляется покойникам, — провёл её в боковой предел. Там, на каменных столах, укрытые грубой тканью, лежали трое.
Она откинула край первой ткани.
Пьяница. Она узнала его сразу — тот самый, из сна. Он лежал с открытыми глазами — белёсыми, подёрнутыми мутной плёнкой, как у рыбы, пролежавшей весь день на прилавке. Кожа приобрела желтовато-восковой оттенок, а на шее, чуть выше кадыка, зияла рваная рана. Не разрез — дыра. Края неровные, вывернутые наружу, обнажая чёрно-бордовое мясо и белую полоску трахеи. Его рвали зубами, а когда зубов не хватило, рвали пальцами, оставив на коже глубокие борозды. Запах перегара ещё держался, смешиваясь с холодной вонью смерти, сладковатой, тошнотворной, как гнилые фрукты.
Этот глупый, радостный человек погиб только потому, что оказался не в том месте и не в то время. Потому что решил помочь. Гаэлл тщетно пыталась отогнать от себя воспоминания сна. Во рту встал вкус крови, тело повело.
— Держите, — жрец сунул ей под нос травяной мешочек. — Мне тоже не по себе стало, когда увидел. Дальше только хуже.
Он оказался прав.
Второе тело принадлежало женщине. Она лежала, неестественно выгнув спину — поза, в которой не лежат живые и не должны лежать мёртвые, если только смерть не застала их в судороге. Рот был приоткрыт, язык прикушен до черноты. Горло разодрали с такой силой, что голова держалась лишь на полоске кожи и сухожилий. На руках следы борьбы: ногти сломаны, пальцы стёрты до мяса.
Третий — мужчина средних лет. Убийца, судя по ранам, бил не по горлу, а в грудь. Рёбра торчали наружу, белые, с розовым отливом. Как разделанная туша. Запах здесь был другим, более тяжёлым.
Обычные люди, выбранные без мотива, со своей изощрённой логикой, убитые таким же обычным человеком, безумцем, каких после войны расплодилось в избытке.
— Значит, вы считаете, что это — дело рук фанатиков? — спросил жрец, когда они вышли из зала.
— Фанатиков?
— В своих отчётах я писал, что мне кажется тут замешаны двое, госпожа.
— Хелгирд, приберите своё «кажется» до лучших времён, — невозмутимо заявила Гаэлл. — Я считаю, первое убийство было случайностью. Пробой пера. Но что, если убийца вошёл во вкус и осмелел?
— Но...
— Я осмотрела тела и сделала вывод — убийца один, — настойчиво повторила Гаэлл. — Пишите ярлу, если недовольны моей работой.
***
Дома встретила тишина. Алдуин сидел у стола, привязанный к ножке, и не спал. Вперив бездумный взгляд в свечу, смотрел, как она оплывает. Гаэлл оглядела его. Верёвки на месте, запястья стёрты, но не в крови.
Он обернулся и уставился ей в лицо. Этот взгляд — тяжёлый, злой, оценивающий. Так смотрят не пленники. Так смотрят звери, которые ждут ошибки. И всё же в глубине этих глаз она увидела то, чего не ожидала: не только ненависть, но и странное, вынужденное внимание. Он изучал её так же, как она изучала его.
Самозванец.
Вот что он о ней думал. Он не видел в ней воина. Видел вора. Укравшего язык, укравшего кровь, нацепившего на себя доспех не по размеру. Её записи — жалкие потуги смертного, пытающегося подражать Дова.
Бездарность.
Мысли ударили в сознание Гаэлл как ледяная волна. Она видела их, страницы своего дневника, корявые знаки, пометки на полях. И презрение. Такое чистое, что перехватывало дыхание.
Ты думаешь, что стал Довакином, потому что выучил три слова? Ты даже на Монавен бы не поднялся без помощи. Ты — случайность. Ошибка Богов.
Гаэлл молчала. Маска скрывала лицо, но пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Пламя свечи дрогнуло, словно от сквозняка.
Я видел тебя в Роще Кин. Ты стоял и дрожал, как заяц. Ты не воин. Тебе просто повезло.
***
Многие сомневались. Но находились те, кто шептал, что встреча Довакина и Пожирателя Миров была предначертана — Богами, свитками, пророчеством. Гаэлл слышала эту байку сотни раз. И никогда не думала, что речь шла о ней.
Осень в тот год пришла в Скайрим рано. Деревья стояли в золоте, горные склоны запорошило первым снегом. Их везли в телеге, связанных, избитых, и ветер хлестал по лицам ледяной крупкой. Отряд, с которым они попали в засаду у Чёрного Брода, был разбит. Отец молчал. Смотрел поверх голов, поверх стен, куда-то вдаль.
— Боги, я не хочу умирать... — прошептал кто-то рядом. Оборванец, которого взяли вместе с ними по ошибке. Гаэлл его не знала, но его отчаяние разделяла.
Нордской храбрости ей не досталось. Умирать за чужие идеи она не умела. И принять смерть с достоинством, как готов был принять отец, тоже не могла.
Верёвки на запястьях натёрли кожу до сукровицы. Гаэлл украдкой вглядывалась в лицо отца: кляп во рту, волосы слиплись от грязи и запёкшейся крови. Он не смотрел на неё. Ни на кого не смотрел. Уже смирился.
Их доставили в Хелген — самое сердце Скайрима. Крепость стояла в долине, окружённая частоколом и высокими деревянными башнями, но в тот день всё выглядело хрупким, игрушечным под нависшим небом. Народ выходил на улицы, чтобы увидеть Ульфрика Буревестника, убийцу Верховного Короля. Он убил его в честном бою, твердили они. Честном ли? — возражали другие. Разве можно считать бой честным, если против Ту'ума у юного короля не было ни единого шанса?
— Кто-то зовёт тебя героем, — гремел имперский генерал. — Но герой не станет использовать дар Голоса, чтобы убить короля и узурпировать трон!
Отец стоял в десяти шагах от него. Гаэлл пряталась за его спиной, мечтая забиться под плащ, как в детстве. Исчезнуть. Что-угодно, лишь бы не быть здесь.
Казнь не была достойной. Её вообще нельзя было назвать казнью. Это была расправа. Когда с плеч первого смертника слетела голова и кровь заструилась по плахе, Гаэлл перестала держаться. Палач небрежно спихнул тело сапогом, — как мешок с требухой, — и она вскинула голову к небу, глотая слёзы. На мгновение встретилась взглядом с отцом. Ни надежды. Ни поддержки. Только суровая тяжесть, как если бы сам её страх его разочаровывал.
— Теперь — отродье Буревестника!
Ноги приросли к земле. Двое солдат подхватили её под руки, заломили до боли в плечах. Уже через миг она стояла на коленях, прижатая щекой к холодному камню, в луже ещё тёплой чужой крови. Палач возвышался над ней. Остриё секиры лизнуло шею, занеслось.
«Сейчас всё кончится,» — думала Гаэлл. Мысли неслись вскачь, быстрее, чем она успевала их осознать. Слетит голова с первого удара или останется болтаться на волоске? Будет больно или смерть придёт безболезненно, внезапно? Станет ли отцу хоть немного горько?
В какой-то момент ей показалось, что она сходит с ума. Время растянулось. Секира замерла в воздухе, а в небе над горами она увидела дракона.
Огромные крылья заслоняли горизонт, рассекали воздух широким веером. Чёрная чешуя почти сливалась с тенью грозовых облаков — он тащил их за собой, как шлейф. И от него исходил жар. Не пламя, а его предвестие, сухой, удушливый зной, от которого дрожал воздух. Ветер, что дул с гор, теперь пах озоном и серой — запахом грозы, которая ещё не грянула, но висела в воздухе невыносимой тяжестью.
Каждое движение — текучее, выверенное, как у хищника, который знает, что ему некуда спешить. Хвост, усаженный костяными шипами, чертил в небе плавную дугу. А над головой, венчая её, поднимался гребень из чёрных пластин, корона, которую отнять невозможно.
Гаэлл забыла о плахе. Она хотела бы воспарить вместе с ним, ещё не понимая, какую опасность он несёт. Хотела коснуться чешуи. Хотела заглянуть в глаза — и увидела их.
Алые. Немигающие. Они светились собственным огнём, и в них не было ни ярости, ни любопытства, ни узнавания. Только древнее, как сам мир, знание: всё, на что он смотрит, уже принадлежит ему.
Гаэлл была букашкой. Пылинкой. Ничем.
— Дракон! Обливион его побери!
— Лучники!
— За стены! Бегите!
Крики долетали медленно, словно через толщу воды. Палач обернулся. А потом земля содрогнулась.
Тяжёлое тело рухнуло на сторожевую башню. Камни посыпались вниз, раскалываясь о брусчатку. Дракона окружал свинцово-серый туман — сам воздух, казалось, насыщался его жалосью. Каждое движение заполняло собой всё вокруг. Тень накрыла Хелген.
И в этой тени Гаэлл увидела, как челюсти разомкнулись. Медленно, почти лениво. Обнажились ряды зубов — каждый длиной с её предплечье, загнутые назад. В глубине глотки зародилось свечение, сперва тусклое, потом ярче и ярче, пока не превратилось в клокочущий шар.
— STRUN... BAH QO!
Гром обрушился на землю. Казалось, раскололось небо. Гаэлл почувствовала, как вибрирует всё её тело, как зубы сводит от разряда, пронзившего воздух. Люди бежали. Палач лежал ничком — секира откатилась в сторону. Кто-то кричал ей, но она не слышала. Она смотрела на дракона. И дракон — ей показалось на одно бесконечное мгновение — смотрел прямо на неё.
***
Видение схлынуло. Тишина в доме стала глубже, такая, в которой слышно, как оседает пыль.
Гаэлл моргнула и снова оказалась в сырой комнате, за столом напротив связанного врага. Алдуин смотрел на неё с тем же выражением, что и тогда — холодно, оценивающе. Но теперь в его взгляде было что-то, что она не могла понять.
— Ты прав, — сказала Гаэлл сквозь маску. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Я не знаю твоего языка. Я совершаю ошибки. Но меня избрали Седобородые.
Она поднялась.
— Ты проиграл не случайности. И не из-за того, что мне пришлось вызубрить Драконобой, чтобы спустить тебя с небес на землю. Мы были частью пророчества. Теперь оно исполнено.
Глава 3. Цена силы
Стражник мялся, перекладывая алебарду из одной закоченевшей руки в другую. От него пахло застарелым потом, фасолью и дешёвым пивом — запах человека, которому давно не платили за службу. Восточный квартал Виндхельма, прижатый к крепостной стене, продувался ветром насквозь, и двое гвардейцев, приставленных охранять место, где нашли тела, выглядели так, будто сами вот-вот станут покойниками.
Гаэлл слушала их доклад, не перебивая. Всё то же, что и вчера: ничего не видели, ничего не слышали.
— Мы всё осмотрели, госпожа, — докладывал тот, что постарше, с обветренным лицом и щетиной, поросшей инеем. — Никаких следов.
— Он же не ходит по воздуху, — ответила Гаэлл. — Если вы ничего не нашли, значит, плохо искали.
— Так темно же было, — вставил молодой. — И холодно. Да и место… гиблое, сами знаете.
Гаэлл знала. Она знала Виндхельм как свои пять пальцев. Здесь убивали часто: норды не отличались кротостью, и не щадили тех, кто хоть малую долю от них отличался. Но эти убийства имели совсем другую природу.
Она опустилась на корточки и провела ладонью над камнями — не касаясь, просто чувствуя холод, идущий от земли. Здесь растерзали последнего мужчину. Если следы и были, сейчас их уже не осталось. Грязное месиво, в котором отпечатались десятки сапог, да бурое пятно, которое уже заносило позёмкой. Никто не слышал криков, никто не видел подозрительных лиц, ничего, за что можно зацепиться. А теперь и убийца затаился. Ждал.
— Тут ещё эта… — молодой стражник замялся, шмыгнув распухшим носом. — Местная. Сумасшедшая. Ходит тут, бормочет. Говорит, видела, как кто-то лез в окно заброшенного дома.
— Почему сразу не доложили?
— Так она ж дура. У неё сын погиб на войне, с той поры умом тронулась. Вечно болтает всякое. Мы проверили, дверь заперта, всё тихо.
Гаэлл поднялась.
— Идём. Покажете.
Дом стоял на отшибе, втиснутый между покосившейся кузницей и складом с прохудившейся крышей, распахнутыми настежь окнами. На двери болтался ржавый, но целый замок. Снег, выпавший за ночь, был примят возле самой стены, не сильно, но достаточно, чтобы понять: здесь кто-то ходил. И не один раз.
— Открывайте.
Стражники налегли плечами. Дверь поддалась с третьего раза — с мерзким треском расщеплённого дерева. Изнутри пахнуло холодом, пылью. Гаэлл зажгла факел и вошла первой. Свет выхватил из мрака пустую комнату: стол, пара стульев, опрокинутая лампа. Пыль лежала толстым слоем, но в ней темнели свежие отпечатки босых ног. Огарок свечи на столе — воск ещё не затвердел дл конца. В углу, под окном, валялся скомканный плащ. Старый, в заплатках, но без дыр. Такой не выбрасывают.
— Здесь кто-то был. И ушёл он совсем недавно.
Она оглядела комнату ещё раз. Медленно, давая взгляду подметить детали. Но ничего примечательного не было. Убийца знал, что дом считают заброшенным. Знал, что сюда не сунутся. Он был осторожен. И ушёл до её прихода — видимо, что-то спугнуло.
— Поставить наблюдение — приказала Гаэлл, выходя на крыльцо. — Двоих. Скрытно. Если он вернётся — не трогать, проследить. Если не вернётся, к чему я склоняюсь больше, значит, он понял, что здесь больше не пересидит. Ему придётся шевелиться.
***
Идти в дом, где сидел враг, не хотелось. Но другого места во всём городе, хоть на долю лучше, не было тоже. Гаэлл вернулась затемно, усталая, злая. По привычке остановилась на пороге, первым делом оглядев Алдуина. Как будто боялась, что он мог куда-то деться.
Но всё было, как и всегда. Он сидел у стола, привязанный к ножке, и смотрел на неё из-под спутанных волос. Она видела Алдуина каждый день, но сегодня вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания. Грязь, въевшаяся в складки кожи. Засохшая кровь на руках и лице, смешавшаяся с пылью. Волдыри на ладонях — лопнувшие, запёкшиеся бурой коркой. Ввалившиеся щёки, заострённые скулы. Он выглядел не как пленник. Как покойник, который ещё дышит.
— От тебя воняет, — сказала Гаэлл.
Он не ответил — даже в мыслях. Только желваки прокатились под кожей. Гаэлл принесла миску с водой, колодезной, от холода которой ломило пальцы, и поставила рядом. Он не шевельнулся. Он сидел, запрокинув голову, смотрел на неё, и в каждой линии тела читался вызов: давай, попробуй.
Гаэлл не стала спрашивать разрешения.
— Ты хоть раз купался в реке, когда ещё был драконом? — сухо спросила она, окуная тряпку.
— Что ты делаешь? — резанул в голове вопрос. Алдуин впился в неё взглядом так, будто готов был вцепиться в шею голыми руками.
— Навожу чистоту в своём доме. Сиди спокойно. Тебе станет легче.
Она взяла его пальцами за подбородок и провела тряпкой по лицу. Алдуин дёрнулся — резко, всем телом, будто его ударили. Мышцы под кожей напряглись, челюсти сжались. Гаэлл не остановилась. Она тёрла его лицо, шею, руки — молча, без брезгливости. Как чистят доспех. Как моют лошадь. Как делают то, что просто нужно сделать.
Затем она стянула с него плащ и замерла.
На предплечьях, от запястий к локтям, расходились старые рубцы. Белёсые, глубокие, с неровными краями. Не от верёвок. Не от ножа. Следы когтей, зубов, магии, все старые. Таким шрамам нужны годы. Или века.
— Откуда они?
Алдуин не ответил. Но она видела, как его взгляд скользнул по шрамам — не узнавая. Будто видел их впервые.
Гаэлл провела пальцем по одному из рубцов на запястье. Кожа была сухой и тёплой, и под ней тихо бился ритм сердца. Алдуин напрягся, сжал пальцы в кулак. Она отдёрнула руку. Мысль, которая пришла в голову, была холодной и точной: эти шрамы не принадлежали человеку. Они остались от старого тела, и это старое тело, вестимо, сидело перед ней. Превращённое. Не новое.
***
Алдуин сидел у очага и смотрел в пламя. Рубаха, в которую его одели, пахла чужим домом. Кожа горела в тех местах, где её касались тряпкой. Грязи на теле больше не было. Вместе с этой грязью он, казалось, утратил и защиту. Свою броню. Он всё ещё чувствовал пальцы Довакина на своих запястьях — лёгкое, почти невесомое прикосновение к шрамам, которых он никогда раньше не замечал на этом теле. Но он знал, откуда они, и не сомневался в том, что Довакин догадался. Он видел это в его взгляде. Его меч тоже оставлял эти шрамы.
Ночью Алдуину приснился сон. Первый сон в этом теле, который он запомнил.
Он стоял на Монавен. Снег был багровым от заката, ветер выл в расщелинах. Напротив возвышалась тень — огромная, бесформенная, с очертаниями широких, необъятных крыльев. Тень дракона, как тогда, когда ему явился Отец. Но этот дракон не был Отцом. Он видел его впервые, но узнавал в нём что-то знакомое, совсем отдалённо. Равнодушные, серые глаза с вертикальным зрачком.
Дракон раскрыл пасть и оттуда вырвалось пламя — ослепительное, ревущее. Алдуин не побежал. Он стоял, и пламя обтекало его, как вода. Он чувствовал тепло — не жгучее, а странное, почти приятное, как первый луч солнца после длинной зимы. Он не горел. Он словно был частью этого огня.
Когда он проснулся, очаг прогорел до углей. За окном занимался серый рассвет. Алдуин прижал ладонь к груди — туда, где во сне его касалось пламя. Кожа была тёплой, почти горячей. Слишком горячей для того, кто всю ночь пролежал у погасшего очага. Он отдёрнул руку и уставился на свои пальцы. На мгновение ему показалось, что на них темнеет чешуя — но стоило моргнуть, как наваждение исчезло.
Он сжал кулак. Напряг руку, пытаясь силой воли вернуть хоть малую долю того, что видел. Жилы вздулись, пальцы побелели от напряжения. Ничего. Кожа осталась кожей.
***
Наутро Довакин спустился вниз и отвязал его. Он всё так же был в маске, глухо закрывавшей лицо, и всё так же в доспехе — при Алдуине он никогда его не снимал.
Довакин развёл огонь в очаге — скупыми, выверенными движениями, привычными для человека, который делал это тысячи раз. Повесил котелок над огнём и принялся резать на доске сушёное мясо, коренья. Всё это отправилось в воду, вместе с горстью крупы. В доме запахло едой. Настоящей, горячей.
В драконьей жизни еда смертных была ничтожной вещью — Алдуин в ней не нуждался. Но теперь желудок сводило спазмом. Он жадно наблюдал, как Довакин помешивал варево, и как потом налил его в миску. Одну. Поставил перед Алдуином. Себе не взял ничего.
— Ешь, — сказал он.
Алдуин не двинулся.
— Я понимаю, — продолжил Довакин. — Ты думаешь, что голод — это унижение. Но нашим телам нужна еда. Кто ест — тот силён. Кто не ест — тот слаб. А слабый не возвращает могущество. Слабый просто умирает.
Он помолчал.
— Ты уже ел в моём доме. Яблоки, хлеб, мясо, которое ты стащил в первую ночь. Не притворяйся, что гордость тебе мешает. Мешает что-то другое.
Он кивнул на странный предмет, рядом с миской. Алдуин смотрел на него. Маленькая деревянная палочка с углублением на конце. Что с ней делать?
— Это — ложка. Ей едят. Смотри.
Довакин взял эту странную деревяшку. Придвинулся ближе, зачерпнул похлёбку, поднёс к прорезям маски у рта и опустил. Движение было медленным, утрированным, но достаточно понятным.
— Смертные придумали инструмент, чтобы засовывать еду в рот. Вы настолько беспомощны?
— Мы настолько изобретательны. Пробуй.
Алдуин взял ложку. Неуклюже — пальцы не знали, как держать этот нелепый инструмент. Зачерпнул, пролил половину на стол. Поднёс ко рту. Проглотил. Похлёбка оказалась горячей, слишком солёной, но остановиться после первой ложки он не смог.
Когда миска опустела, он поднял глаза и заметил, что Довакин сам так и не притронулся к еде. Он сидел перед ним, сложив руки в замок, и просто смотрел.
— Ты не ешь, — подумал он. Сомнений, что Довакин каким-то образом читает его мысли, уже не осталось.
— Ем, — ответил он. — Просто не при тебе.
— Из-за маски.
— Из-за маски.
Алдуин перевёл взгляд на пса. Барбас лежал у двери, положив голову на лапы, и равнодушно за ними наблюдал.
— Твой зверь. Ты тоже не кормишь его. Никогда.
— А зачем его кормить? Он не голоден. Он вообще не ест.
Ложка в руке Алдуина замерла.
— Кто он?
— Не так быстро, — Довакин поднял ладонь. — Ты задаёшь слишком много вопросов, при этом сам не ответил ни на один. Я буду отвечать, если ты ответишь мне. Это честно.
Алдуин долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, резко, как отрубил.
— Я начну, — сказал Довакин. — Что было после твоей смерти?
Он опустил глаза. Пальцы сжались на краю стола. Алдуин не хотел отвечать, но уговор есть уговор. Обещаний он не нарушал.
— Ничего. Темнота. Затем я появился здесь, уже в этом теле. Нид кен, — коротко ответил он. Честно, как и просили, лишь опуская пару деталей. — Теперь ты. Твой зверь. Кто это?
— Барбас, — Довакин бросил короткий взгляд на зверя. — Подарок покровителя. Моего покровителя.
— И кто же решился тебе покровительствовать?
— Это уже второй вопрос, — Довакин подался вперёд. — Как ты попал в мой дом?
— Искал укрытие. Я не знал, что это твоя нора.
— Интересно.
— Что интересно? — подумал Алдуин и тут же осёкся. Это был не тот вопрос, который действительно мог бы его волновать, но мысль вырвалась быстрее, чем он успел её удержать.
— Я не верю в совпадения. Я думаю, что-то привело тебя сюда.
— Ты говорил про магию.
— Чары на доме — это просто чары. Сомневаюсь, что они могли тебя приманить. Было что-то другое. Но сейчас моя очередь, — Довакин помолчал, тщательно выбирая вопрос. — Пожиратель Мира. Это известный миф среди нордов, и этим мифом тебя считали последние годы. Ты даже сам себя так называешь. Но разве Пожиратель Мира — не твой отец, Акатош?
— Вы привыкли судить истину по языкам, которые тому не свидетельствовали. Я не Пожиратель Мира. Но я тот, кто разрушил мир предыдущий. Смертные так страшились одного из имён моего Борма, что я не мог противиться искушению.
— Пророчество…
— Не гласит всей правды. Но когда оно попадает в руки таких, как ты… как все те, что шли с тобой на пути… Тариис во ко… Всегда искажаете смысл так, как хотите видеть его.
Довакин не сказал ни слова, только махнул рукой — задавай.
— Кто твой покровитель?
— Даэдра. Клавикус Вайл. Князь Обмана и Сделок.
Алдуин сцепил зубы. Даэдра. Он слышал об этих существах — из шёпота ветра над горами, от своих жрецов в давние времена. Древние сущности. Старше драконов или младше — он не знал. Но он знал, что они опасны, возможно, даже больше его самого.
— Даэдрический князь. Не Акатош, не божественная кровь — грязная сделка с обитателем Обливиона. Хун. Ты ещё более жалок, чем я думал…
— Что бы ты сделал, если бы вернул своё тело? — Довакин обрубил поток его мыслей.
Алдуин не колебался ни мгновения.
— Я бы тебя убил.
Довакин коротко кивнул, принимая его ответ.
— Спрашивай.
— Ты заключил сделку. Что ты попросил?
Довакин не ответил сразу. Молчание затянулось, и за окном впервые за долгое время стих ветер.
— Видеть своих врагов насквозь, — наконец, сказал он. — Знать, куда они ударят. Читать их мысли, их страхи, их ложь. Взамен я отдам ему душу. После смерти.
Тишина в комнате стала абсолютной. Алдуин смотрел на Довакина, и в его взгляде больше не было ни ярости, ни презрения. Он ощутил как что-то в груди резко ухнуло вниз.
— Ты… продал… душу? Душу Дова?
— Два года назад.
***
Она стояла на коленях в снегу. Меч валялся в паре шагов — выбитый из рук удом хвоста. Алдуин только что ушёл в небо, растворился в облаках, но гул битвы ещё стоял в ушах. Она проиграла. Снова.
Ветер бил в лицо колючей крошкой. Снег забивался под доспех. Тело ныло от ушибов, кровь из рассечённой брови заливала глаз. Пальцы, сжимавшие пустые ножны, дрожали — не от холода, а от бессилия. Она не могла победить его. Не могла даже ранить. Он был слишком быстр, слишком силён, слишком чужд всему, что она знала о бое.
Гаэлл поднялась, шатаясь, цепляясь за обломок скалы. Подошла к краю обрыва, где земля уходила вниз, в облака. Где-то там, внизу, лежал Скайрим. Где-то там ждали люди, которые верили, что Довакин спасёт их. А Довакин стояла на краю пропасти и понимала, что не справится.
— У тебя сломаны два ребра, — произнёс голос за спиной. — Трещина в левой ключице. Ты пропустила семь ударов из девяти. Твой противник даже не запыхался.
Гаэлл обернулась.
Он стоял в шаге от неё. Высокий, в чёрном одеянии, расшитом золотыми нитями. Тонкие черты лица, слишком правильные для обычного человека. Ветер трепал его волосы, но он не замечал холода. От него пахло увядшими цветами — запах, которому не место на вершине горы, на ледяном ветру. Запах, от которого хотелось отшатнуться.
Но было в нём то, что казалось страшнее всего — глаза. Полностью чёрные, в которых не отражались даже блики солнца.
— Кто ты?
— Это не важно, — он шагнул ближе. — Важно то, кто ты. Герой, на которого молится весь этот жалкий мир. Стоишь здесь, на краю пропасти, и думаешь, что не справишься. Ты права. Не справишься. Я знаю это. Даже он знает это.
Она не ответила. Он обошёл её кругом, разглядывая так, как разглядывают какую-то редкую диковинку. Остановился у края обрыва, глядя вниз, в облака.
— Ты не хочешь быть здесь. Ты не хочешь сражаться. Не хочешь убивать. Не хочешь быть героем. Ты хочешь, чтобы это всё кончилось. Я могу это дать.
— Я не заключаю сделок с такими, как ты.
— А я и не предлагаю сделку. Пока, — он повернулся к ней. — Подумай хорошо, смертная. Ты знаешь, что тебе не победить. Не в этот раз. Не в следующий. Ты можешь сражаться снова и снова — и каждый раз будешь проигрывать. Или ты можешь принять то, что я предлагаю. Могущество. Знание. Способность читать врага, как книгу. Знать, что он сделает, прежде, чем он сделает. Тогда ты победишь. И станешь свободной.
— Свободной? — Гаэлл растянула разбитые губы в усмешке. — Я не могу быть свободной. У меня есть долг.
— Перед кем, перед народом? — он приподнял бровь. — Перед тем самым народом, который плюёт тебе в след, потому что твой отец убил их короля? Они не верят в тебя. Отец не верит в тебя. Даже Дельфина больше не верит в тебя.
Гаэлл сжала зубы. Он бил точно в цель — потому что знал, куда бить. Он видел её насквозь.
— Ты сражаешься за них. А они не сражаются за тебя. Ты умираешь за них. А они не умрут за тебя. Твой отец сделал тебя оружием. Твой народ сделал тебя изгоем. И когда ты падёшь — а ты падёшь, — никто не вспомнит твоего имени.
Он повернулся к ней. В его тёмных глазах было что-то манящее, неизведанное. Он протянул руку и коснулся её щеки, гладкими пальцами — холодно и обжигающе одновременно. Гаэлл не отшатнулась.
— Я не предам отца.
— А кто говорит о предательстве? Ты не предашь его. Ты просто перестанешь быть инструментом. Станешь тем, кем ты хочешь быть. Ты победишь. И сможешь прожить долгую жизнь, насколько это возможно для смертных. А потом, когда твоя жизнь закончится — ты придёшь ко мне. В мой дом. И останешься там.
Гаэлл замерла.
— Ты хочешь мою душу.
— Тебя, — поправил он. — Душу. Тело. Всё, что ты есть. Это сделка. Самая честная из всех, что ты когда-либо заключишь.
Гаэлл смотрела на него.
Она могла отказаться. Могла снова проиграть. Могла умереть, так и не победив. Или она могла принять эту сделку. Продать душу — когда-нибудь потом. Получить оружие — сейчас. И закончить всё.
Она стояла, и думала о том, что значит быть дочерью Ульфрика. Что значит быть Довакином. Что значит быть героем. Отец бы не колебался. Отец бы плюнул ему в лицо. Но она не отец. Она устала.
— Я согласна.
***
Тишина в доме стояла такая, что было слышно, как трескаются угли в очаге. Алдуин смотрел на Довакина. Довакин смотрел на свои руки. Никто не говорил. Никто не двигался. Слова ещё висели в воздухе. Душа, проданная даэдра. Драконья душа. Как разменная монета. Алдуин осознавал это медленно, как осознают боль от раны, которая ещё не дошла до сознания.
— Ниварийн. Ты отдал драконью душу. Ему. Как вещь. Хин силь фен нахкип бахлоки… Ты даже не понимаешь, что ты сделал. Душа Дова — это дар Акатоша, ты не смеешь…
— Я смею распоряжаться своей душой так, как сочту нужным, — перебил Довакин.
Алдуин поднялся. Стул отлетел в сторону и с грохотом ударился о стену. Барбас тотчас вскочил, но Довакин вскинул руку, останавливая пса. Алдуин стоял, тяжело дыша, и смотрел на него с яростью, какую не помнил со дня их последней битвы.
— Ты ничтожен. Твоя жертва — ничтожна. Ты продал вечность за несколько лет жалкого преимущества. Ты…
За окном мелькнула тень.
Оба замерли. Довакин — уложив ладонь на рукоять клинка, Алдуин — нависая над ним.
— Кто это?
Довакин не ответил. Молча прошёл к двери и распахнул её настежь. Морозный воздух ворвался в дом. На пороге никого не оказалось.
— Понятия не имею, — скупо обронил Довакин, так и не закрыв дверь. — Но мне пора идти. Я заберу Барбаса, поэтому посидишь здесь один.
Он развернулся и направился к сундуку, чтобы достать верёвку.
— Нет.
Довакин подошёл к нему. Алдуин отступил на шаг. Плечи расправились, подбородок вздёрнулся.
— Я сказал — нет.
Довакин не ответил. Он просто двинулся вперёд — быстро, без колебаний. Алдуин попытался оттолкнуть его, но ослабленные руки не могли удержать чужой хватки. Довакин перехватил его запястья, заломил за спину, прижал лицом к столу. Верёвка обвила руки. Узел затянулся.
***
Алдуин остался один — связанный, беспомощный, в доме своего врага.
Он дёрнул руками. Верёвка держала крепко. Он рванул ещё раз, выгнул спину, попытался дотянуться до узла — бесполезно. Довакин вязал умело. Он выдохнул и прижался лбом к столу. Ярость, только что кипевшая в нём, отступила, оставив пустоту.
Время тянулось бесконечно. Свет за окном менял оттенок — серый, золотой, багровый. В доме воцарилась тишина, та особенная, глубокая тишина пустого жилища. Без Довакина, без его пса дом казался мёртвым. Алдуин сидел и вслушивался в эту тишину, пока она не стала невыносимой.
А потом она изменилась.
Шаги. Медленные, крадущиеся. Они приближались снаружи. Алдуин замер. Он знал поступь Довакина — та была твёрдой, размеренной. Эти шаги были другими. Неровными. Осторожными.
Дверь приоткрылась — Довакин на сей раз не запер её. В щели мелькнул силуэт, и в дом просочился запах — будто ржавый металл. Человек вошёл и остановился на пороге, оглядывая комнату. Он был молод, худ. Рваный плащ, ввалившиеся щёки, глаза — пустые, немигающие, как у рыбы, выброшенной на берег.
Затем он двинулся вперёд, медленно, шаркающе. Его глаза продолжали обшаривать комнату, пока не остановились на Алдуине.
— Ты, — произнёс он. Голос оказался сиплым. — Ты — тот самый.
Алдуин рванулся. Верёвка впилась в запястья. Стол, к которому он вновь был привязан, едва сдвинулся. Человек смотрел на него и улыбался, безумно, как тот, кто давно перестал видеть разницу между сном и явью.
Он рванулся снова, пытаясь опрокинуть стол, подтянуть его к углу. Дерево заскрипело, но не поддалось. Стол был слишком тяжёлым. Верёвка — слишком короткой. Человек шагнул ближе. Его пальцы подрагивали — не от страха, от возбуждения.
— Я видел тебя. В проулке. Ты убил того пьяного дурака голыми руками. Разорвал ему глотку. Я видел это.
Ужас, животный, липкий, поднимался откуда-то из глубины его нового тела — того самого тела, которое хотело жить. Которое боялось. Которое дрожало, как дрожит загнанный зверь.
Человек приблизился. Он навис над Алдуином, и в его пустых глазах плясали искры безумия.
— Но я сильнее. Я докажу тебе это. Я убью тебя.
Алдуин рванулся в последний раз. Он не закрыл глаза, он смотрел как чужая рука приближается к его лицу и думал о том, что это не та смерть, которую он заслужил. Не в бою, не в пламени, не от руки равного. От руки безумца, на грязном полу, как скотина на бойне. Это было неправильно. Это было низко. Это было…
Он услышал хруст. Короткий, влажный.
Тело перед ним вдруг рухнуло на пол, дёрнулось раз, другой и затихло. Алдуин перевёл взгляд. Почти сливаясь с темнотой дома, громадный пёс разжал челюсти на горле человека. Кровь текла с клыков на пол — в полумраке чёрная. Пёс поднял голову и посмотрел на Алдуина. В янтарных глазах не было ни злобы, ни торжества. Сухая констатация: сделано.
Дверь открылась. На порог ступил Довакин. Он вошёл неторопливо, оглядел комнату: тело на полу, лужа крови, Алдуин, всё ещё привязанный к столу, на пределе ужаса и ярости.
— Из тебя вышла отличная приманка, — сказал он.
Алдуин замер. Смысл этих слов дошёл до него не сразу — а когда дошёл, то ударил, как пощёчина.
— Ты… Байн йорр… Ты знал.
— Да.
— Ты оставил меня здесь. Связал. Ушёл. Забрал зверя. Ты хотел, чтобы он пришёл. Чары…
— Сейчас ослаблены достаточно, чтобы сюда могли войти. Он наблюдал, и он пришёл, когда подумал, что ты остался один. Теперь убийца мёртв, дело закрыто.
— Ты использовал меня. Как кусок мяса.
— Да.
Алдуин рванулся с такой силой, что стол сдвинулся на локоть. Верёвка впилась в кожу до крови. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость — ту самую, древнюю, драконью, которая когда-то заставляла горы дрожать.
— Я убью тебя.
— Не сейчас. Сейчас ты слишком слаб. Это мы тебе и хотели показать.
Он подошёл к Алдуину, привычно опустился на колено перед ним. В прорезях маски взгляд был спокоен, и это спокойствие жгло сильнее любой насмешки.
— Посмотри на себя. Ты беспомощен. Ты не знаешь этот мир. Не понимаешь его. Не умеешь в нём выживать. Что случится, если ты останешься в этом мире один?
— Я могу попробовать умереть снова, и возродиться.
— Ты уверен? Это тело — твоё, ты сам знаешь. Остаётся только догадываться, что или кто обратил тебя в смертного, и гадать, что будет, если ты умрёшь в этой коже. Ты можешь исчезнуть, навсегда. Сдохнуть в канаве, как бездомная собака. Ты только что чуть не умер, и я вижу, что ты этого всё же боишься.
— Байн зуль. Ты не позволил бы ему убить меня.
— Верно, — согласился Довакин. — Мы были рядом. Но в следующий раз может выйти иначе. И тогда твоя жизнь будет зависеть от того, насколько хорошо ты умеешь держать меч. Или лук. Или хотя бы чёртов кинжал.
Довакин поднялся и одним движением перерезал верёвку. Алдуин рухнул на лавку, растирая запястья. Руки дрожали, противно, мелко.
— Ты унизил меня.
— Нет. Ты увидел правду. Прими её или умри. Третьего не дано, — он перехватил кинжал за лезвие и вложил Алдуину в руку, сомкнул его пальцы на рукояти. — Я не спасаю тебя. Я даю тебе шанс. Воспользуйся им.
Он развернулся и пошёл обратно к двери. Алдуин прожигал его спину взглядом.
— Если я научусь. Если стану сильнее, тогда…
— Тогда ты попробуешь убить меня, — ответил Довакин, не оборачиваясь. — Я знаю. Я жду.
Он ушёл. Алдуин остался — с трупом у ног и псом, методично слизывавшим кровь с лапы, лёжа у двери. Он опустил взгляд на кинжал и увидел в отражении лезвия своё лицо. Человеческое. Чужое. И впервые смотрел на него, не отворачиваясь.
Глава 4. Под маской
— Как он здесь вообще оказался?
— Вот пойди и спроси у Её Высочества. Мне вообще в этом доме как-то не по себе. Будто кто-то в затылок дышит. Слыхал, что в народе болтают?
— Чары, говорят. Накладывает она что-то. От воров.
— От воров, как же, — стражник склонился над трупом, брезгливо оттянув край плаща двумя пальцами. — Этот — не вор. Я его знаю. Сын кузнеца нашего, пугливый парнишка был. Госпожа сказала, будто бы он и есть убийца.
— Да ну? Ты глянь, ему самому горло разодрали. Что если…
— Ты это, давай потише, — он толкнул второго стражника в плечо и кивнул в сторону угла.
Алдуин наблюдал за ними со скамьи. В чужой рубахе, с алыми глазами, которые не выражали ничего, кроме холодного ожидания. Кинжал, который дал Довакин, он так и не выпустил из пальцев. С каждой минутой желание броситься с ним прямо на стражу становилось нестерпимым. Эти двое возились с телом уже четверть часа — заворачивали в грубую холстину, перевязывали бечёвкой. Двигались они сноровисто, привычно, хотя в этих движениях и читалась излишняя торопливость. Алдуин гадал что пугает их больше: ослабленные, но ещё действующие чары дома, или его присутствие в комнате. Последнее грело душу особенно.
— А этот… Кто это такой? Ты видел его раньше?
— Не. Может, слуга.
— Слуга? У нашей госпожи? Не помню, чтобы у неё были слуги.
— А ты помнишь, чтобы у неё вообще кто-то был? — стражник затянул узел на холстине и выпрямился, разминая спину. — Странный он. Как побитый пёс, а смотрит так, будто ты перед ним букашка. Но хрен с этим, не наше дело. Наше дело — труп вынести. Давай, взяли.
Они подняли тело и поволокли к выходу. На самом пороге столкнулись с Довакином. Один из стражников, тот что казался младше и шёл впереди, врезался в него спиной, дёрнулся и сдавленно выругался. Увидев, кто стал препятствием, вдруг побледнел.
— В чём дело? — невозмутимо спросил Довакин.
— Прощения просим, госпожа.
— Пустое. Только смотри назад, не то опять споткнёшься.
Он вошёл в дом и запер дверь. Провёл пальцем по дереву — движение вверх, вниз, полукруг. Странный символ прожёг дерево, затем тут же потух и исчез.
— Ты вселяешь страх.
— Да. И это хорошо. Обходить меня стороной — для них же лучше, — Довакин обернулся. — Ты готов?
Алдуин поднялся.
— Готов.
***
Довакин достал из сундука меховой плащ — старый, но добротный, подбитый мехом. Бросил Алдуину. Следом — сапоги на толстой подошве и тёплые рукавицы.
— За городом будет холоднее, — коротко сказал он. — Обморожения я лечить не умею. Надевай, ты уже знаешь как это делается.
Алдуин одевался медленно. Рубаха цеплялась за плечи, не желая садиться как надо. Штаны оказались слишком широки в поясе — Довакину пришлось затягивать их верёвкой. Сапоги налезли с трудом, сжали ступни так, что Алдуин на мгновение подумал, что не сможет сделать и шага.
Затем он добрался до плаща. Мех был грубым, колол шею, и когда Алдуин набросил его на плечи, лёг неровно, собравшись складками на спине. Он потянул за край — слишком сильно. Плащ съехал набок. Тогда он попытался закрепить застёжку — медную пряжку. Пряжка выскальзывала, никак не попадала в петлю. Он возился с ней, стиснув зубы, и каждая секунда возни подбивала его просто оторвать эту штуковину.
Когда всё наконец было надето, он выпрямился. Плащ осел на плечи непривычной тяжестью. Сапоги давили на пальцы ног при каждом движении. В рукавицах руки казались чужими. Алдуин стоял посреди комнаты и чувствовал себя чучелом.
Довакин оглядел его с ног до головы и кивнул:
— Так-то лучше.
Они вышли из дома. Город ещё спал, только дым из труб свидетельствовал о том, что здесь теплится жизнь. Снег под ногами скрипел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Довакин повёл его не через главные улицы — они шли по узким переулкам, зажатым между каменными домами, с тёмными провалами окон. Здесь было пусто. Двери сорваны с петель, ставни болтались и тоже грозились вот-вот обломиться. На стене одного из домов темнело выцветшее пятно — старая кровь, которую так и не смыли.
— Что здесь было?
— Здесь жили данмеры. Тёмные эльфы, если слышал о них, — ответил Довакин. — Торговцы, ремесленники. После окончания войны мой народ… очистил город. Всех, кто имел острые уши и отказался покидать дом — убили.
— Что за война? Ты воин. Ты тоже сражался?
— Да.
— На чьей стороне?
— На стороне победителей. Братья Бури.
— Кто они?
Довакин помолчал, обходя ржавый остов перевёрнутой телеги.
— Норды, которые не захотели жить под Империей. Империя запретила им поклоняться Талосу.
— Один из ваших вождей, который возомнил себя богом? Я слышал это имя. Он владел ту’умом. Как ты. Но йорре поставили его вровень с Акатошем. Неровен день, они вознесут и тебя.
— Не вознесут. Талос был не просто вождём. Он объединил Скайрим. Для нордов он — бог. Для Империи — ересь.
— Вы убивали друг друга из-за смертного, который научился Кричать. Это просто нелепо.
— Это скорее оказалось последней каплей. Причин было достаточно, — поправил Довакин. — В итоге имперцы убили нашего верховного короля. Мой ярл убил их короля в ответ.
— Как?
— Ту’умом. Я до сих пор не знаю, что это был за Крик, но он разорвал его на части. У молодого короля не было и шанса.
— Твой ярл — тоже Довакин?
— Нет. Он смертный. Один из немногих, кто выучился ту’уму у Седобородых. Этого хватило. Мы победили. Империя ушла и мой ярл…
— Сам стал королём, — докончил Алдуин. — И этот король — твой отец. Те двое в доме называли тебя «Её Высочество». Ты женщина. И ты не просто воин. Кулас. Наследница.
Довакин не ответил. Но его — или всё-таки её — молчание было красноречивее любых слов.
— Значит, я прав.
— Кое в чём. Я не наследница, — выдохнула Довакин. — У нордов другие порядки. И в текущих реалиях, даже если я сяду на трон по праву рождения, я не смогу удержать власть.
Они вышли за городские стены по каменному мосту. Река внизу была затянула льдом, но местами темнели проталины, и вода в них казалась чёрной, как дёготь. Снег здесь был глубоким, нетронутым, и ветер, не сдерживаемый стенами, грозился сбить с ног.
— Здесь, — сказала Довакин, сворачивая к скальному выступу, где деревья росли так густо, что их ветви смыкались над головой. — Доставай кинжал.
***
Алдуин вытащил кинжал из-за пояса. Довакин стояла напротив, без оружия, просто опустив руки.
— Учись держать его правильно. Не сжимай рукоять так, будто хочешь раздавить. Свободнее. Лезвие должно стать продолжением руки.
Алдуин перехватил кинжал. Пальцы не слушались. Это жалкое, нелепое оружие было чуждо ему.
— Теперь нападай.
Он бросился вперёд. Довакин ушла в сторону — легко, почти лениво, одним скользящим движением. Алдуин рубанул снова, в грудь, но лезвие рассекло воздух. Довакин стояла в двух шагах и смотрела на него.
— Ты двигаешься как дракон, — сказала она. — Вкладываешь в удар всю силу. Но у тебя нет хвоста, чтобы удержать равновесие и нет крыльев, чтобы отступить. Ты — смертный. Вот и дерись как смертный.
— Я не йорре. Я — Дова.
— Твоё тело — йорре. Учись его использовать.
Он атаковал снова. Довакин перехватила его руку, вывернула запястье — кинжал вылетел и воткнулся в снег. Алдуин рванулся, попытался ударить свободной рукой, но Довакин уже отступила.
— Ещё раз. Подними.
Алдуин поднял кинжал. Ярость душила его. Он бросался снова и снова, и каждый раз Довакин уходила — то вбок, то назад, то ныряя под руку. Её движения были скупыми, точными. Она не атаковала. Она просто не давала себя ударить.
Через час Алдуин лежал в снегу, тяжело дыша. В боку кололо, рука дрожала. Во рту стоял вкус крови — кажется, он рассёк губу.
Довакин стояла над ним.
— На сегодня хватит. Завтра продолжим.
***
Так пошли дни.
Каждое утро они выходили за стены. Каждое утро Алдуин бросался на Довакина с кинжалом, и каждое утро Довакин уходила от ударов с той же лёгкостью, с какой ветер уходит от ладони. Но Алдуин учился. Он научился держать кинжал так, что рукоять перестала казаться чужой. Научился не бить со всей силы, научился вовремя отступать. Однажды ему даже удалось оцарапать рукав Довакина — та отступила, кивнула, и в этом кивке было что-то похожее на одобрение. Алдуин возненавидел этот кивок, эту ничтожную царапину.
А потом, на четвёртое утро, в нём что-то переломилось.
Доведённый до предела яростью и унижением, загнанный в снег в очередной раз, Алдуин поднялся. Грудь вздымалась, лёгкие горели, и морозный воздух никак не мог охладить этот жар. Пот заливал глаза, застывал на висках ледяной коркой. Довакин стояла напротив — всё так же спокойно, всё так же недосягаемо. И Алдуин, не думая, что делает, открыл рот.
Он напряг горло. Вложил в этот вдох всю свою волю. Он хотел Крикнуть. Хотел, чтобы воздух задрожал, чтобы земля треснула, чтобы эта жалкая смертная отлетела в снег и наконец поняла, с кем имеет дело.
Из горла не вышло ни звука.
Даже сип. Даже шёпот. Алдуин стоял с открытым ртом, в полной тишине. Он попытался снова — и снова ничего.
Довакин смотрела на него. В прорезях маски её глаза были холодны, но не насмешливы.
— Чего ты ждал? — спросила она. — Ты не просто нем. Ты запечатан. И бьюсь об заклад, вовсе не той магией, что доступна смертным.
— А какой тогда? — огрызнулся Алдуин.
— Не знаю. Именно поэтому я приняла решение ехать в Высокий Хротгар.
Алдуин замер. Хротгар. Обитель Седобородых. Место, где живёт его брат-предатель. Внутри что-то сжалось. Сначала он не поверил. Потом не понял. А потом его захлестнула ярость.
Он бросился на Довакина.
Забыв о тренировках, забыв о кинжале, забыв обо всём, чему его учили. Тело двигалось само — резко, рвано, но с той инстинктивной силой, которая не нуждалась в человеческой технике. Он бросился с голыми руками, метя в голову, в маску. Довакин ушла в сторону, и его кулак рассёк воздух. Он тут же развернулся, вложив в движение всю свою силу, и ударил снова — и снова мимо. Алдуин не останавливался. Третий удар — коленом, в живот. Довакин перехватила его ногу, оттолкнула, и Алдуин пошатнулся, но тут же снова бросился вперёд.
Он не давал ей передышки. Его кулаки молотили воздух, пальцы пытались вцепиться в доспех. Он рычал — беззвучно, одним дыханием. Довакин отступала. Не била в ответ — только уклонялась, парировала, уходила из-под ударов, но с каждым его выпадом ей приходилось тратить всё больше сил. Алдуин был быстр — быстрее, чем на тренировках, — и один из его ударов всё же достиг цели: кулак врезался в наплечник. Довакин отшатнулась, и он бросился вперёд, уже не контролируя себя, уже не думая ни о чём, кроме одного — убить.
— FUS!
Воздух сгустился и ударил его в грудь с такой силой, что подбросил вверх и отшвырнул назад, как тряпичную куклу. Снег взметнулся вокруг, забился в рот, в нос, в глаза. Алдуин пролетел несколько шагов и рухнул на спину, врезавшись затылком в наст.
В ушах звенело. Грудь горела так, будто в неё вонзили раскалённый прут. Он лежал, глядя в серое небо, и не мог вдохнуть — весь воздух выбило из лёгких. Фигура Довакина склонилась над ним, заслоняя бесцветные облака.
— Успокоился?
— Нид мейз. Я не вернусь туда. Я не позволю тебе привести меня, как трофей. Мульхаан. Я лучше сдохну здесь, чем...
— Ты не трофей. Ты идёшь за ответом. Если не станешь нападать первым, тебя никто не тронет. Ни Седобородые, ни Партурнакс.
— А если они не дадут ответ? Что будет тогда, байн зуль? Ты не понимаешь! Я не могу предстать перед братом таким. Ты не знаешь, каково возвращаться к тем, кого ты проклинал и кого заставлял подчиняться…
— Знаю, — спокойно оборвала Довакин. — Именно поэтому я иду с тобой.
Алдуин замер. Он всё ещё лежал в снегу, тяжело дыша, смотрел на неё снизу вверх. Слова доходили до него медленно. Довакин продолжала:
— Я не знаю, что с тобой сделали. И не узнаю, если мы останемся здесь. Седобородые и Партурнакс — единственные, кто может помочь. Возможно, единственные, кто вообще может понять, что произошло. Ты поедешь со мной. Не как пленник и не как боевой трофей. Они примут тебя. Я обещаю.
Алдуин закрыл глаза. Снег холодил затылок. В груди всё ещё горело от удара Крика, но ярость ушла, оставив странное, горькое чувство, похожее на… он не знал, как это назвать. Она снова была права. Хотелось снова убить её.
***
Гаэлл вошла в покои отца без стука. Ульфрик сидел за столом, подписывая какие-то бумаги, которые каждое утро ему приносили советники. Когда Гаэлл переступила порог, он даже не поднял головы.
— Ты всё-таки соизволила явиться. Я посылал гонца за тобой, час назад, — сказал он.
— Я его не встретила.
— Значит, была там, где не должны найти. Это на тебя похоже.
Он поднял взгляд. Лицо было тяжёлым, с красными прожилками на щеках.
— Убийца мёртв. Мне доложили. Но мне доложили и другое: его труп лежал в твоём доме. Как это понимать?
— Я устроила ловушку. Убийца попался.
— Ловушку в собственном доме? С каким-то бродягой? Стража мне всё рассказала. Ты хоть допускала мысль о том, что о тебе подумают?
— Мне всё равно, что они подумают. Дело закрыто.
— Дело не закрыто, пока я не скажу, что оно закрыто! — Ульфрик ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и покатилась, расплёскивая чернила на бумаги. — Ты моя дочь. Ты носишь моё имя. Всё, что ты делаешь — это моё дело. И я не позволю тебе позорить меня.
Гаэлл стояла неподвижно. Только пальцы сжались в кулак.
— Я пришла говорить не об этом. Я уезжаю. В Высокий Хротгар. Утром.
Ульфрик замер.
— Это невозможно. Ты нужна здесь.
— Убийца мёртв, — повторила Гаэлл. — В городе тихо. С приготовлениями к свадьбе сладит и кто-то другой. А в Хротгаре у меня дела поважнее.
— Дела? Твоё дело — быть здесь, со своим народом. Подле меня.
— Стоять рядом, кивать и улыбаться, пока ты женишься на бедной вдове, которая спит и видит как бы подсыпать тебе яд в кубок? — голос Гаэлл сорвался, горло сжало спазмом. — Хочешь, чтобы я сделала вид, что всё нормально?
Ульфрик поднялся из-за стола и шагнул к ней. Гаэлл не отступила.
— Ты обязана мне повиноваться. С тех пор, как тебя назвали Довакином… с тех пор как тебя выбрали, всё, что ты есть — принадлежит Скайриму. А Скайрим — это я.
— Я не просила меня выбирать.
Ульфрик замер. На мгновение его лицо стало неподвижным. Потом он шагнул к ней, замахнувшись ладонью. Не мечом, не кулаком — ладонью, как бьют нашкодившего ребёнка. Движение было быстрым, размашистым, но Гаэлл перехватила его руку на середине замаха. Пальцы сомкнулись на запястье, и рука отца замерла в воздухе, не достигнув цели.
— Быть избранным — это великая честь, — глухо сказал он.
— Это не честь. Это бремя, и я его не просила. А сейчас можешь приказать хоть голову мне отрубить, я уезжаю.
Она отпустила его запястье. Ульфрик отдёрнул руку, как от ожога. Он смотрел на дочь, и в его взгляде было что-то, чему Гаэлл никак не могла подобрать имени — не ярость, не обида, что-то другое. Он медленно опустил руку. Желваки всё ещё ходили под кожей, лицо наливалось кровью, но на мгновение Гаэлл показалось, что перед ней стоит обычный человек. Отец, который просто не знает, что сказать собственному ребёнку.
Он отступил на шаг.
— Поезжай, — произнёс он наконец. — Но когда ты вернёшься, ты будешь присутствовать на этой свадьбе. Будешь делать то, что я скажу. И будешь молчать. Это приказ.
***
Домой она вернулась с твёрдым лицом и сухими глазами, обойдя все известные в Виндхельме улицы и проулки, и ступила на порог затемно. Алдуин сидел за столом и смотрел, как она стягивает перчатки, садится напротив. Он не был способен читать её мысли так, как это делала с ним сама Гаэлл, но, кажется, отлично читал язык тела. Он оглядел её напряжённые плечи, бросил короткий взгляд на пальцы, накрепко сцепленные в замок на столе, и сказал:
— Твой Борма вызывает в тебе больше ярости, чем я. Это оскорбительно.
— Для тебя оскорбительно всё, что я делаю, — хлёстко отпарировала Гаэлл. — И тем не менее. Сидишь здесь, уже без верёвок, и даже не пытаешься сбежать.
— Ты обещала вернуть моё могущество.
— Могущество тебе никто не обещал. Я обещала помочь разобраться, что будет дальше — твоя забота.
Она замолчала, глядя в огонь. Алдуин долго смотрел ей в лицо, затем вдруг сказал:
— Сними маску.
— Тебе незачем знать, как я выгляжу.
— Несколько дней назад ты попрекнула меня вопросом. Сказала, что это не честно. А честно ли то, что ты видела меня в этой жалкой шкуре, в то время как я не видел твоей? Ты даже слышишь каждую мою мысль. Всё ещё думаешь, что это честно?
Гаэлл перевела взгляд на него. Долго смотрела, не говоря ни слова. Потом её рука поднялась к затылку, пальцы нащупали ремни. Она отстегнула маску и сняла её, положила на стол.
Алдуин застыл. Он, наверное, ожидал увидеть что-то другое. Шрамы, может быть. Много шрамов. Тяжёлую челюсть, перебитый нос — лицо, переломанное войной. Ожидал увидеть бравого воина, который его победил. Но вместо этого на него смотрела уставшая женщина. Алдуин молчал, и в его голове не было ни единой мысли. Он просто смотрел, в глаза. И впервые в его собственном взгляде не мелькнуло вражды.
— На рассвете отправимся в путь. Я спущусь за тобой, — сказала Гаэлл, поднимаясь из-за стола.
***
Она вошла в свою комнату. Барбас лежал на полу у окна, положив голову на лапы, и ждал. Янтарные глаза следили за ней, пока она закрывала дверь, пока снимала доспех, пока опускалась на край кровати и запускала пальцы в его шерсть. Только здесь, наверху, в тишине, она позволила себя выдохнуть. Плечи опустились. Спина ссутулилась. Она медленно провела ладонью по голове пса, по грубой шерсти под пальцами.
И только она сделала это, как в одно мгновение мир вокруг изменился.
Стены потеряли очертания, растворились в серой дымке, и на их месте возник свет — мягкий, золотой, какой бывает только в середине лета. Запахло травой и нагретой землёй. Где-то вдалеке пела птица. Гаэлл стояла посреди мощёной площади, и вокруг неё был город.
Маленький, аккуратный, словно игрушечный. Вдоль улиц тянулись дома с островерхими крышами, увитыми гирляндами из разноцветных флажков. Флажки колыхались на ветру, и их ткань была яркой, почти неестественно яркой — синей, алой, золотой. За домами, насколько хватало взгляда, простирался бескрайний лес. Солнце стояло высоко, и воздух был сладким от запаха цветов.
Барбас стоял рядом, прижавшись боком к её ноге. В этом мире он казался ещё более чуждым.
Гаэлл пошла по улице. Люди попадались ей навстречу — мужчины в простых рубахах, женщины с корзинами, дети, игравшие в камешки у фонтана. Они улыбались ей, кланялись, и каждый поклон был одинаковым — точным, механическим, как у кукол, которых дёргают за одну нитку. Их лица были приятными, но пустыми. Никто не заговаривал с ней. Никто не смотрел дольше, чем нужно. Они просто существовали, и в их существовании не было ни капли жизни.
Она дошла до рынка. Прилавки ломились от фруктов, тканей, горшков, связок сушёных трав. Молодая торговка с белыми, как лён, волосами протянула ей тарелку с орехами в меду. Орехи блестели, и запах от них шёл густой, приторный.
— Отведайте, госпожа, — произнесла торговка. Голос её был ровным, как у человека, который повторяет заученную фразу в сотый раз. — Ваши любимые. Очень вкусные. Свежие.
Гаэлл взяла один орех, повертела в пальцах.
— Я просила не называть меня так, — сказала она.
Торговка поклонилась — таким же одинаковым поклоном, как это делали все остальные.
— Простите, госпожа. Я исправлюсь.
— Я могу убить её, если хочешь.
Голос прозвучал за спиной. Мягкий, почти ласковый. Гаэлл не обернулась. Она знала этот голос.
— Не надо никого убивать, — ответила она.
Клавикус Вайл обогнул её со спины. Он улыбался — всё той же странной, лёгкой, почти нежной улыбкой, которая обычно не предвещала ничего хорошего.
— Ты не принимаешь власть, — произнёс он, беря её под руку и увлекая за собой. — Это мило. Но они всё равно будут кланяться. Я их сделал такими.
— Это неправильно. Люди не должны…
— Люди склоняют голову перед чем угодно. Перед богами. Перед королями. Перед страхом. Но раз тебе не нравится, я, так и быть, исправлю эту маленькую деталь.
Они шли по улице, и Барбас следовал за ними — безмолвно, как всегда. Вайл говорил, не умолкая: извинялся за недоразумение с поклонами, сетовал, что это место требует доработок, что ему некогда заниматься мелочами, что он слишком занят более важными делами. Гаэлл слушала вполуха. Она смотрела на флажки, на аккуратные домики, на бескрайний лес за городской чертой, и ей было спокойно. Так спокойно, как не было уже давно.
Они вышли за городские ворота — лёгкие, кованые, увитые плющом, — и оказались на поляне. Здесь, на границе леса, стоял стол. Длинный, покрытый белой скатертью, уставленный блюдами — фрукты, мясо, вино в хрустальных графинах, сыры, хлеб, пироги. Всего было слишком много, и всё выглядело слишком красиво, чтобы быть настоящим.
Вайл опустился в кресло, закинул ногу на ногу. Барбас устроился подле него. Гаэлл села напротив.
— Ты выглядишь уставшей, — заметил Вайл. — Даже здесь, в клочке мира, который я выделил для тебя, ты выглядишь так, будто только что вернулась с войны. Разнеси здесь всё по камню, если хочешь. Я разрешаю. Может, станет легче.
— Не хочу, — ответила Гаэлл. — Мне нравится это место.
— Правда? — он поднял бровь. — А мне казалось, ты его терпишь. Из вежливости.
— Я не настолько вежлива.
Вайл усмехнулся. Он взял с блюда яблоко, покрутил его в пальцах, надкусил. Хруст был громким в тишине поляны.
— Тогда предлагаю авантюру, — сказал он. — Прятки. В лесу. Ты и я.
Гаэлл посмотрела на него. Потом на лес. Потом снова на него.
— Это глупо.
— Глупо, — согласился Вайл. — Именно поэтому это весело. Ты слишком серьёзна, Гаэлл. Сидишь и смотришь на меня так, будто я вот-вот потребую твою душу. Я не потребую. Пока. Поиграй со мной.
Она вздохнула. Поднялась.
— Без приза?
— Без приза. Просто игра.
Он исчез раньше, чем она успела ответить. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах сухих цветов.
Гаэлл пошла в лес. Барбас семенил за ней по пятам, бесшумно, лапы даже не приминали траву. Лес был густым, но не тёмным: солнечный свет просачивался сквозь листву, и всё вокруг казалось золотисто-зелёным, как на старых картинах. Она искала Вайла честно и долго — заглядывала за деревья, поднимала ветви, всматривалась в тени. Ничего. Он не прятался за стволами, не сидел на ветвях, не оставлял следов. Барбас ходил за ней, как привязанный, и его янтарные глаза смотрели спокойно, почти насмешливо.
И тогда она поняла.
Она остановилась и посмотрела на пса. Барбас посмотрел на неё. Его морда, как всегда, не выражала ничего, но в глубине зрачков что-то дрогнуло — искра, намёк.
— Ты и Барбас — одно целое, — произнесла Гаэлл. — Я нашла тебя.
Воздух рядом с псом сгустился, и из него выступил Вайл. Он аплодировал — медленно, размеренно. В глазах плясали золотые искры.
— Умница. Я знал, что ты догадаешься. Теперь моя очередь.
Он исчез снова. Гаэлл побежала.
Она углубилась в лес, туда, где деревья стояли плотнее. Нашла старый дуб с толстыми ветвями, взобралась на него — быстро, ловко, как делала сотни раз в юности, когда хотела спрятаться от отца. Устроилась на ветвях, достала кинжал и расчертила на коре несколько знаков. Знаки путали след, сбивали с толку, отводили глаза. Она надеялась, что этого хватит.
Она ждала долго. Тишина в лесу была полной, только листья шелестели над головой. Она уже начала думать, что выиграла.
— Нашёл.
Голос прозвучал снизу. Вайл стоял у подножия дуба, задрав голову, и улыбался. Его одеяние осталось безупречным, ни веточки, ни листка.
— Ты проиграла, — сказал он. — Но должен признать, ты очень ловко меня нашла. Это впечатляет. Я, так и быть, позволю тебе попросить что-нибудь. В рамках разумного.
Гаэлл спрыгнула с ветки, приземлилась мягко, как кошка.
— Почитай мне книгу, — не задумавшись даже на секунду, сказала она.
Вайл моргнул. Впервые за всё время их знакомства, он, кажется, не сразу нашёлся с ответом.
— Книгу? — переспросил он. — Ты хочешь, чтобы даэдрический князь читал тебе книгу?
— Да. Или это выходит за рамки разумного?
Он смотрел на неё долго. Потом рассмеялся — мягко, почти тепло.
— Хорошо. Идём.
Они вернулись на поляну. Стол всё так же стоял у кромки леса, уставленный блюдами. Вайл сел за него, провёл ладонью по воздуху — и в его руках возникла книга. Небольшая, в тёмном переплёте, с потёртыми краями и серебряным тиснением на корешке. Он взвесил её в руке, открыл, пролистал несколько страниц.
— Ложись, — сказал он, кивая на траву. — Ты устала. Отдыхай.
Гаэлл опустилась на землю. Трава оказалась мягкой — нежной, как пух, и пахла летом. Она легла на спину, закинув руки за голову, и стала смотреть в небо. Оно было голубым, без единого облака, и где-то высоко-высоко кружила птица — может быть, ястреб, а может быть, просто ещё одна декорация этого мира. Барбас подошёл и лёг рядом.
Вайл откинулся на спинку кресла.
— Это старая сказка, — произнёс он. — Мне рассказывали её ещё в то время, когда я сам был смертным. Ты даже представить не сможешь, как давно это было. «Дом Плоти», слышала когда-нибудь?
— Нет, — отозвалась Гаэлл. — Это какая-то байка?
— Не совсем. Но тебе понравится.
Голос его изменился. Исчезла обычная насмешливость, исчезла лёгкая, почти нежная ирония, с которой он говорил с ней всегда. Теперь его голос был глубоким, размеренным, как течение реки.
— Жил-был мальчик из бедной семьи. Отец его пил, мать болела. Денег не было даже на соль. Однажды он пошёл в лес за хворостом, и забрёл так далеко, что вскоре потерялся. Голодный, замёрзший, он шёл и шёл, пока не вышел на поляну. А на поляне стоял замок…
Не развалюха, не древний курган: башни до неба, ворота настежь, и пахло вкусной едой. Мальчик вошёл — внутри оказалось тепло, а на дубовом столе посреди залы стояла миска с кашей и кружка с молоком. Никого вокруг, но факелы горели, а пол был выметен. Мальчик наелся, напился, согрелся.
И тут замок заговорил с ним, бесплотный голос из стен: «Ты хочешь ещё? Проси, чего пожелаешь. Всё дам».
Мальчик просил. Он ел еду, которая появлялась сама — горячую, пряную, какой никогда прежде не пробовал. Он гулял по саду, где цветы пели по ночам. Он спал на мягкой кровати — впервые за всю свою маленькую жизнь. Он прожил в замке многой дней, месяцев, лет. А потом мальчик захотел уйти. Он пошёл к воротам, но ворота исчезли. Он пошёл в другую сторону — коридор возвращал его обратно. Мальчик бежал, кричал, бил кулаками в стены, которые смыкались всё ближе и ближе.
Гаэлл уже не слушала. Её дыхание стало ровным и глубоким. Вайл перевернул страницу. Он знал, что она спит. И всё же закончил:
— Пока полностью не поглотили его.
Глава 5. Костяные лики
Рассвет в Виндхельме рождался медленно. Бесцветно-серый свет сочился сквозь щели в ставнях, и в этом свете лицо Гаэлл казалось словно восковым. Она не спала. Всю ночь просидела у окна, глядя на пустую улицу, и бездумно гладила Барбаса. Хотя он никогда не нуждался в ласке, Гаэлл, погружаясь в думы, часто забывала, что он не был обычным зверем.
Всю ночь она думала о том, что скажет Седобородым. Партурнаксу. О том, как поведёт себя сам Алдуин. Слова не складывались. Мысли рассыпались, оставляя глухое, ноющее беспокойство под рёбрами.
Стук в дверь раздался в тот миг, когда первые лучи солнца коснулись шпилей дворца. Гаэлл накинула плащ, застегнула маску на лице и спустилась вниз, где ждал Алдуин. Он сидел за столом. Оделся, на удивление, сам. Вертел пустую миску в пальцах. Его движения стали более уверенными, чем несколько дней назад, но всё ещё сохраняли угловатую, неестественную резкость. Он поднял голову, когда Гаэлл вошла, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не сразу смогла подобрать название. Не вражда. Не покорность. Скорее мрачная, вынужденная готовность, как у зверя, который решил пока не кусать руку, что его кормит.
— Ты всегда носишь эту штуку? — резко прозвучал голос в голове.
— Всегда.
Гаэлл дотронулась до маски кончиками пальцев. Смотреть на мир через неё давно стало слишком привычным. Многие её узнавали, но настоящей причиной, по которой она носила её, не было стремлением скрыть свою личность — если только ещё тогда, первое время. Первое время она пыталась скрыть шрам, слишком заметный. Затем — собственный страх. Теперь, спустя годы, ей не нужно было прятать ни то, ни другое, но маска стала словно вторая кожа.
Смогла бы она без неё так же невозмутимо смотреть в глаза врагу? С тем же равнодушием выдерживать пронизывающий алый взгляд?
— Я голоден, йорр. Я хочу мяса.
Гаэлл бесшумно вздохнула. Молча принесла несколько вяленых кусочков из припасов, но Алдуин сморщился, едва только глянул на них.
— В чём дело? — глухо поинтересовалась Гаэлл. — Если ты ждал сырой окорок, придётся мне тебя огорчить. Наши тела не приспособлены есть такое. Да и помнится мне, раньше в еде ты не нуждался.
— Мои жрецы нуждались в ней. И я хорошо помню запах настоящих яств, которые приносили им в дар. А это, — он подхватил один из кусочков пальцами. — Это даже собаке скормить стыдно. Вся еда в твоей норе выглядит так, будто жизнь уже покинула её?
— Если ты заметил, я здесь почти не бываю, и изыски мне не нужны. Достаточно того, что лежит здесь месяцами и не гниёт под действием чар.
— Тогда где ты живёшь?
— Вопросы — потом, — отрезала Гаэлл. — У нас мало времени. Нас уже ждут на конюшне. Дорога дальняя, если повезёт, доберёмся к вечеру.
***
Они двигались по пустым улицам. Гаэлл шла впереди, Алдуин — следом, на полшага позади, и она спиной чувствовала его взгляд. Он рассматривал город. Дома, крытые дёрном и досками, с тёмными провалами окон. Каменная кладка стен, потемневшая от времени. Вывеска кузницы, раскачивающаяся на ветру с тихим, тоскливым скрипом. Запах соли, рыбы, дыма. Всё это было чуждым ему, и Гаэлл ощущала эту чуждость почти физически, как напряжение, повисшее между ними.
— Ваши города — как муравейники. Тесные. Грязные. Воняют.
— Зато в них тепло, — отозвалась Гаэлл, не оборачиваясь. — И, как по мне, намного лучше храмов и пещер, в которых вы, дова, привыкли ютиться.
Конюшни Виндхельма располагались сразу за южными воротами — длинное здание, широкими воротами, обитыми железными полосами. Конюх, старый норд с седой косицей, уже ждал их.
— Госпожа, — конюх склонил голову, но взгляд его скользнул мимо Гаэлл, к Алдуину, и задержался дольше, чем следовало. — Ваша кобыла, Морра, готова. А для спутника… я вывел Серого, он спокойный, не брыкается.
— Спасибо, Хьорлейф.
Гаэлл взяла поводья кобылы. Морра всхрапнула, переступила с ноги на ногу, но стояла смирно. Затем конюх привёл Серого. Это был крупный мерин, с мохнатыми ногами и флегматичным взглядом. Он шёл за конюхом послушно, даже не прядал ушами, но стоило ему приблизиться к Алдуину, как мерин замер. Его ноздри раздулись, глаза округлились, и он попятился, натягивая поводья с такой силой, что Хьорлейф едва удержался на ногах.
— Стой, стой, дубина! — конюх намотал поводья на кулак, но мерин рванулся снова, захрапел, забил копытами по мёрзлой земле. Морра тоже забеспокоилась: она прижала уши, оскалила жёлтые зубы и попятилась, косясь на Алдуина диким, налитым кровью глазом.
— Убери его, — резко сказала Гаэлл, и конюх, не задавая вопросов, поспешно увёл Серого обратно в стойло.
Гаэлл обернулась к Алдуину. Тот стоял в пяти шагах от конюшни, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение мрачного удовлетворения.
— Они чуют Дова, — заключил он. — Ты не заставишь меня взобраться на это существо.
— А я и не собиралась заставлять, мне было интересно только проверить, — Гаэлл повернулась к конюху, который уже вернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Хьорлейф, запрягай повозку. Одной лошади хватит — Морра потянет.
Конюх кивнул и исчез в глубине конюшни. Через четверть часа он выкатил повозку. Она была небольшой, двухколёсной, но крепкой, с дубовыми бортами и кожаным верхом, натянутым на ивовые дуги. Морра, уже успокоившаяся, дала запрячь себя без возражений, только косилась на Алдуина, но когда между ними оказались оглобли и повозка, её беспокойство улеглось. Гаэлл забралась на козлы, взяла вожжи. Алдуин, помедлив, сел рядом — не в повозку, а на козлы, справа от неё. Она не стала его прогонять, только бросила короткий взгляд: сидит ровно, руки на коленях, смотрит вперёд. Как истукан.
— А псина? — спросил он вдруг.
— Останется здесь, — коротко отозвалась Гаэлл. — Держись за край. Дорога дрянная, постарайся не вывалиться.
— Я не вывалюсь, — мысленный голос Алдуина сочился раздражением. — Я правил небом. Я повелевал бурями. Какая-то повозка…
Кобыла дёрнула, повозка качнулась, и Алдуин, потеряв равновесие, едва не скатился с козел. Он вцепился в деревянный край с такой силой, что побелели костяшки, и замолчал.
***
Дорога на Айварстед шла вдоль реки, петляя меж замшелых валунов и голых, обледенелых сосен. Зимний лес стоял по сторонам частоколом — тёмный, молчаливый, полный теней, которые двигались на границе зрения, стоило лишь отвести взгляд. Ветви, припорошённые снегом, смыкались над головой, и в их переплетении Гаэлл видела знакомые с детства узоры — не то руны, не то просто игра света и тени, которой норды издавна приписывали зловещий смысл. Бабка когда-то рассказывала ей, что в таких лесах водятся духи умерших воинов, неприкаянные и злые, и что путнику надобно бросить за спину горсть соли, чтобы они не увязались следом. Гаэлл не верила в духов, но соль в дорожной сумке всё равно лежала.
Она искоса глянула на Алдуина. Тот сидел молча, вцепившись в край повозки, и смотрел по сторонам с выражением человека, который впервые видит мир. Впрочем, так оно и было — в своём драконьем обличье он видел этот мир с высоты, смотрел на него сверху вниз, как на карту, разложенную перед битвой, и никогда не замечал ни мха на камнях, ни заячьих следов на снегу, ни того, как дрожат на ветру сухие листья, чудом уцелевшие с осени. Теперь он смотрел на всё это — и молчал, и Гаэлл, слушая его мысли, чувствовала в них странную, почти детскую растерянность.
Дорога пошла в гору. Кобыла замедлила шаг, всхрапывая и кося глазом на тени, что сгущались меж деревьев. Гаэлл натянула вожжи, давая ей передохнуть, и в наступившей тишине вдруг услышала:
— Я чувствую себя букашкой.
Она повернулась к нему. Алдуин не смотрел на неё. Он глядел куда-то вдаль, на вершины гор, что белели над лесом, и в его мыслях была такая глухая, безысходная тоска, что Гаэлл на мгновение забыла, кто он такой. Забыла, что перед ней — Пожиратель Миров, существо, которое она убила собственными руками. Перед ней сидел смертный. Уставший, замёрзший, потерянный смертный, который пытался понять, как жить дальше.
— Когда ты была там, внизу, — продолжал Алдуин. — Когда ты стояла на земле и смотрела на меня… ты чувствовала то же самое? Что ты — ничто? Пылинка? Букашка, которую можно раздавить одним движением?
Гаэлл долго не отвечала. Она смотрела на дорогу, на снег, что искрился в лучах низкого солнца, и думала о том дне, когда впервые увидела его. Как стояла на коленях в луже чужой крови и смотрела в небо, и небо смотрело на неё — алое, немигающее, древнее, как сама земля. Она помнила, как дрожали руки, как сердце колотилось где-то в горле.
— Да, — сказала она наконец. — Я чувствовала.
Алдуин повернулся к ней. Глаза впились в её лицо, скрытое маской, и Гаэлл физически ощутила этот взгляд, как прикосновение холодных пальцев к затылку.
— Ты боялась меня.
— Боялась, — согласилась она. — Первое время я боялась даже твоего имени. Убить тебя раньше… мне это казалось невозможным.
— Но ты убила, — в его мыслях не было упрёка, только констатация.
— Убила, — Гаэлл сжала вожжи. Кобыла всхрапнула, почувствовав напряжение хозяйки. — Но не потому, что перестала бояться.
Повозка качнулась на ухабе. Алдуин снова вцепился в край, но на этот раз удержал равновесие. Он молчал, и Гаэлл чувствовала, как в его голове ворочаются тяжёлые, неповоротливые мысли. Мысли существа, которое никогда не знало страха и теперь пыталось понять, как другие живут с этим чувством изо дня в день.
— Что заставило тебя? — спросил он. — Что заставило тебя идти против меня, если ты так боялась? Вы, смертные, обычно бежите от того, что вас пугает. Это в вашей природе. Почему ты не сбежала?
Гаэлл коротко, невесело усмехнулась.
— У меня не осталось выбора, — сказала она.
— Выбор есть всегда.
— Ты так думаешь? — она повернулась к нему, и в прорезях маски её глаза блеснули холодно, как сталь на морозе. Голос, искажённый магией маски, зазвучал так жутко, что будь на месте Алдуина кто-то другой, то непременно бы стушевался. Но Алдуин смотрел открыто и прямо. Выжидал. — Когда ты — дочь короля, у тебя нет выбора. Есть только долг. Есть только то, что ты должен делать, потому что все ждут этого от тебя. Потому что ты носишь его имя. Потому что ты — его кровь. Я пыталась убежать. Пыталась пересечь границу, но меня вернули обратно.
Алдуин смотрел на неё, и в его взгляде читалось странное, почти хищное любопытство.
— Отец затащил меня на Высокий Хротгар, на поклон Седобородым. Они отказались меня учить. Сказали, что я недостойна, даже имея дар Голоса.
***
Она помнила, как они стояли среди колонн. Безмолвные, неподвижные, как статуи. Четверо старцев в тёмных балахонах, ниспадавших до самого пола. Капюшоны, низко надвинутые на лица, скрывали черты, но Гаэлл чувствовала на себе их тяжёлые, испытующие взгляды.
— Ты боишься своего дара. Ты бежишь от него. Довакин — не просто тот, в ком течёт драконья кровь. Довакин — тот, кто принимает свой долг. Кто готов нести его, чего бы это ни стоило. Мы не видим в тебе этой готовности.
Она стояла, не в силах вымолвить ни слова. Опустила взгляд в ноги, чувствуя, как сильно сжимаются на плече отцовские пальцы. Раньше она всегда пряталась за его спиной. Отец заслонял её от мира, и мир, казалось, забывал о её существовании. Но теперь мир был прямо перед ней, и она больше не могла от него сбежать. Посреди гор — попросту некуда.
— Пророчество не ошибается. Она избрана. Вы не можете ей отказать.
— Мы не отказываем. Мы говорим то, что видим. Твоя дочь обладает силой. Но сила без воли подобна мечу без руки — она бесполезна. Опасна даже. Для неё самой и для окружающих. Ты знаешь это не хуже нас, Ульфрик. Ты сам стоял на этом месте много лет назад. Ты помнишь, что мы сказали тебе тогда.
— Я доказал, что достоин. Я учился. Я постиг Путь Голоса. Я использовал свой дар во благо Скайрима.
— Ты использовал свой дар, чтобы убить короля. Мы не этому тебя учили. И мы не хотим повторять ошибок. Твоя дочь должна доказать. Не нам. Себе. Когда она будет готова принять свой дар, когда она перестанет бежать и начнёт искать — тогда мы будем ждать её.
Гаэлл осмелилась поднять взгляд. Старец смотрел на неё в ответ, и в его глазах, впервые за всё время, мелькнуло что-то похожее на… жалость? Или, может быть, понимание? Гаэлл не знала. Она вообще уже ничего не знала.
***
— Айворн сказал мне ещё тогда: то, от чего ты бежишь, всегда настигнет тебя. Он, наверное, ждал, что отпускает меня с миром, но отец тогда взялся за меня с большим усердием, — Гаэлл криво усмехнулась под маской. — И не только он.
— И как тебе удалось доказать свою достойность? — с насмешкой спросил Алдуин.
— Меня заперли в драконьей пещере.
Мысли Алдуина резко оборвались. Гаэлл чуть обернулась к нему. Алый взгляд смотрел неотрывно, не мигая.
— Отец думал, что это пробудит мою силу в полной мере. Он просчитался. Дракон едва меня не убил. Мне не удалось его одолеть, но с тех пор я думала только о том, чтобы казаться старательной, лишь бы меня не засунули ещё куда-то. Шла туда, куда говорили идти. Делала то, что велели делать.
— Ты вернулась к Седобородым?
— А что ещё оставалось? Без силы Голоса я бы не выжила. Пришлось умолять их, стоя на коленях. Так что твоё положение сейчас не сильно отличается от моего прошлого.
Остаток пути они провели в молчании. Алдуин пытался задавить любую мысль, возникавшую в голове, а Гаэлл пыталась абстрагироваться от него, устремив взгляд вперёд.
Когда они добрались до Айварстеда, солнце, как и было предсказано, клонилось к закату, окрашивая небо в густой багрянец. Деревушка, зажатая меж двух скалистых кряжей, предстала перед ними. Глотка Мира возвышалась над ней — громадная, подавляющая, уходящая вершиной в низкие облака.
— Монавен, — прошелестело в голове. Алдуин тоже смотрел на гору. Мысль звучала странной тоской.
Повозка начала спускаться по склону к деревне, и именно в этот момент Гаэлл заметила их — тёмные фигуры на дороге, перегородившие путь. Трое. В длинных рясах, с капюшонами, низко надвинутыми на лица. В руках — никакого оружия, но Гаэлл, наученная годами, знала: отсутствие видимого оружия ничего не значит. Самые опасные враги часто выглядят самыми безобидными.
Она натянула вожжи, останавливая кобылу. Алдуин напрягся рядом с ней.
— Кто это?
— Сейчас узнаем.
Фигуры приблизились. Тот, что шёл первым, остановился в нескольких шагах от повозки и откинул капюшон. Под ним оказалась маска — странная, костяная, с узкими прорезями для глаз и грубо вырезанными знаками на лбу. Гаэлл видела много масок на своём веку, но эта была особенной. От неё веяло чем-то древним, холодным, и в первый миг Гаэлл не могла понять, чем именно.
— Кто вы? — спросил человек в маске. Голос у него был глухой, лишённый интонаций, словно он говорил через толстый слой ткани. — С какой целью направляетесь в Айварстед?
Гаэлл не ответила. Она смотрела на его маску, на знаки, вырезанные на кости, и в её голове медленно складывалась картина — пока ещё неполная, но уже достаточно тревожная, чтобы заставить пальцы сжаться на рукояти меча. Эти люди не были обычными разбойниками. Слишком спокойны. Слишком уверены. И эти маски…
— Я задал вопрос, — повторил человек. — Кто вы и куда направляетесь?
— Это не твоё дело, — отрезала Гаэлл. — Уйди с дороги.
Человек в маске не шевельнулся. Двое его спутников стояли по бокам, такие же молчаливые.
— Мы должны знать, кто входит в Айварстед, — сказал человек. — Таков приказ.
— Чей приказ?
Ответа не последовало. Гаэлл подалась вперёд, готовая спрыгнуть с козел. Она уже прикидывала, как будет бить. Первого — в горло, наискось, пробивая маску вместе с костью. Второго — обратным ходом, по ногам, чтобы упал. Третьего — колющим, в живот, под рёбра, туда, где ряса не защищена ничем, кроме ткани. Три удара. Меньше двух секунд.
— А ну, расступись! — вдруг рявкнули со стороны. Незнакомцы в рясах дёрнулись, оборачиваясь. — Это Её Высочество, чтоб вас волки драли! Дорогу давайте, живо!
Из-за ближайшего дома вышел стражник. Он был один, в помятом шлеме и с алебардой на плече. Шагал он неторопливо, вразвалку, но в его движениях чувствовалась особая, спокойная уверенность, какая бывает только у людей, которые давно перестали бояться смерти.
Маски переглянулись. Тот, что был впереди, помедлил ровно мгновение — Гаэлл видела, как дёрнулся его кадык под краем маски, — но затем отступил в сторону и склонил голову. Не глубоко, не подобострастно, а так, как кланяются равному, которого вынуждены пропустить. Двое других последовали его примеру.
— Прощения просим, — произнёс он. — Не признали сразу.
Гаэлл тронула вожжи, и Морра, фыркнув, потянула повозку мимо ряженых. Гаэлл смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы, но спиной, затылком, каждым волоском на коже чувствовала их взгляды. Они провожали повозку молча, неподвижно, как три изваяния, и в этом молчании было что-то, от чего хотелось выхватить меч и развернуться. Но она сдержалась.
Стражник шёл рядом с повозкой, тяжело дыша и отплёвываясь.
— Простите, госпожа, — буркнул он, понизив голос. — Дурная привычка. С языка сорвалось.
— С языка сорвалось, — повторила Гаэлл ледяным тоном. — Лишнее внимание мне ни к чему.
— Так вы бы от него и не отделались, — стражник покосился на неё. — Я этих залётных тут вторую неделю наблюдаю. Всё вынюхивают, всё выспрашивают. Про вас, в основном, спрашивали: где, мол, Довакин, когда вернётся, куда уехала. Я не отвечал, конечно, но они не дураки. Сами сложили.
— В любом случае, благодарю за помощь. Дальше я сама.
— Да погодите вы, — стражник поднял руку, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Мне же доложить ещё надо. Вас Вилкас ждёт. У него новости. Плохие.
Они дошли до трактира. Стражник остановился у двери, взялся за ручку, но не открыл.
— Что за новости?
— А вот это пусть он сам вам расскажет. Я отгоню вашу повозку, — стражник открыл дверь и отступил, пропуская Гаэлл и Алдуина внутрь.
Трактир встретил их запахом кислого пива и дыма. В очаге горел огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Вечером здесь всегда было достаточно людно — почти все местные собирались. В такой обстановке на них мало кто обратил внимания, а вот Гаэлл сходу удалось отыскать взглядом Вилкаса. Он сидел за столом, у очага, лицом к двери, и неотрывно пилил её взглядом несколько мгновений. Затем уставился на Алдуина.
Пауза затянулась. Вилкас смотрел на Алдуина, Алдуин смотрел на Вилкаса, и Гаэлл физически ощущала, как между ними натягивается невидимая струна: два хищника, оценивающих друг друга. Она схватила Алдуина под локоть и подвела ближе к столу, усаживая за скамью почти силой.
— Кто это? — спросил Вилкас наконец.
— Без вопросов, — Гаэлл села напротив него, рядом с Алдуином. — Скажу только то, что этот человек мне нужен, и он немой. Зовут Альдвин.
Вилкас долго молчал, переводя взгляд то на Алдуина, то снова на Гаэлл, пока не кивнул:
— Хорошо. Без вопросов.
— Лучше скажи: что здесь делают люди в масках? — Гаэлл пододвинула к себе кружку, стоявшую на столе, понюхала, поморщилась и отставила. — Они остановили нас на въезде. Трое в рясах. Кто они?
Вилкас вздохнул и откинулся на спинку лавки. Лавка скрипнула под его весом.
— Они пришли с Дельфиной, — сказал он. — Появились здесь через день после твоего отъезда. Только вот Дельфина уехала, а эти остались. Сидят здесь, ошиваются у подножья горы, смотрят.
— На Клинков они не похожи, — заметила Гаэлл.
— Не похожи, — согласился Вилкас. — Клинки носят доспехи. Эти — рясы. И маски. Я пытался выяснить, кто они, но они не говорят. Просто сидят и смотрят. За мной. За трактиром. За горой.
— За Партурнаксом, — тихо произнесла Гаэлл. — Они смотрят за Партурнаксом.
— Думаю, да, — Вилкас взял свою кружку, отпил, вытер рот рукавом. — Мне разобраться с ними?
— Оставь. Посмотрим, что они будут делать теперь. Я собираюсь подниматься.
— Одна?
— С ним, — Гаэлл кивнула на Алдуина.
Вилкас снова посмотрел на Алдуина. На этот раз дольше, пристальнее, словно пытаясь разглядеть под бледной кожей что-то, что скрывалось глубже. Алдуин выдержал его взгляд, не моргая.
— Хорошо, — сказал Вилкас. — Я останусь здесь. Присмотрю за обстановкой. Если эти твари сунутся за вами, я их задержу.
— Не суйся, — резко сказала Гаэлл. — Если они пойдут за нами — не вмешивайся. Дай им подняться. Если придётся, я разберусь с ними сама.
— Как знаешь, — Вилкас допил пиво и поднялся. — Я снял здесь комнату. Наверху, вторая дверь. Окна выходят на задний двор, если что — можно уйти через крышу. Я буду здесь, в зале.
***
Комната была маленькой и холодной: стены, сложенные из неотёсанного камня, сочились влагой. Окно, затянутое бычьим пузырём, едва пропускало свет. В углу стояла узкая кровать, застеленная грубыми шерстяными одеялами. Гаэлл зажгла свечу, и пламя заплясало на сквозняке, отбрасывая на стены рваные тени. Алдуин сел на кровать — осторожно, словно ожидал, что она развалится под ним, — и уставился в окно. Снаружи уже стемнело окончательно, и только далёкие вершины гор ещё слабо светились в последних отблесках заката.
Гаэлл стащила перчатки, бросила их на стол и принялась расстёгивать доспех. Она делала это машинально, не глядя, пальцы сами находили пряжки и ремни — привычка, въевшаяся в плоть. Нагрудник лёг на пол с глухим стуком. Наплечники — следом. Она осталась в нижней рубахе, и только тогда заметила, что Алдуин смотрит на неё. Не на доспех. На неё.
— Что? — спросила она.
— Эти йорре, — его мысль прозвучала тихо, почти как шёпот. — Их маски.
— Драконья кость. Я заметила.
— Тогда с чего ты решила, что это не Клинки? Если не они, то…
— Клинки убивали драконов, но никогда не делали масок из их костей.
Гаэлл села на другую сторону кровати и нахмурилась.
— Хотя в моё отсутствие в ордене многое могло измениться. По крайней мере, эти люди не были похожи на бравых воинов. Скорее напомнили мне драконьих жрецов. Только одна их половина вымерла, а вторая обратилась нежитью. Появления этих людей в масках здесь… это всё странно, но явно не сулит ничего хорошего.
Дельфина была упрямой, фанатичной, но не глупой. Она не стала бы связываться с тёмными культами — её ненависть к драконам была слишком чистой, слишком личной, чтобы делить её с кем-то, кто носит драконьи кости на лице. Но если не Дельфина, то кто? Кто ещё в Скайриме мог заинтересоваться Седобородыми, Партурнаксом, Глоткой Мира? Талмор? Имперцы?
Гаэлл не находила ответа. И это тревожило ещё сильнее.
Глава 6. Эхо ярости
Снег сливался с небом в единую белёсую пелену. Алдуин шёл по этому снегу, и шаги его были беззвучны, и ног своих он не чувствовал — они утопали в белом, не оставляя следов. Рядом шла Довакин. Вела его вверх.
Сколько они поднимались? Время текло так странно, что Алдуин терялся в нём. Серые скалы смыкались вокруг, и снег на их склонах лежал нетронутым. Они вышли на плато, под порыв нещадного ветра. Там, в центре, где когда-то стоял он сам, распахнув крылья навстречу врагу, теперь лежало тело. Огромное, тёмное, распластанное по снегу. Чешуя его не отражала света. Голова была запрокинута, пасть приоткрыта, и из неё, как последнее дыхание, поднимался лёгкий пар. Янтарные глаза остекленели, подёрнулись мутной плёнкой.
Вокруг тела стояли они. Люди в рясах, с масками из драконьей кости на лицах. Стояли, выстроившись кольцом. Смотрели. А впереди, у головы дракона, стояла женщина. Высокая, с мечом в руке. С острия стекала кровь.
Алдуин смотрел на тело брата и чувствовал… что?
Всё так странно. Всё так заторможенно. Он не мог понять. Партурнакс был предателем. Тем, кто выбрал людей, кто научил их сражаться против собственного рода, кто стоял рядом с Довакин, когда та вонзила клинок ему, Алдуину, в горло. Он заслуживал смерти. Заслуживал презрения. И всё же…
Внутри что-то сжалось. Алдуин прижал ладонь к груди, туда, где под рёбрами трепыхалось это жалкое человеческое сердце, и почувствовал, как оно рвётся, как бьётся о кости, будто хочет вырваться наружу. Ему было тяжело. Не от вида крови. Не от зрелища смерти. А от чего-то, что он не мог назвать. От пустоты в этих остекленевших янтарных глазах. От того, что Партурнакс лежал на снегу, как простая туша. Добыча. Как кусок мяса, который вот-вот разделают на части. Его брат. Его кровь. Существо, равное ему по рождению, низведённое до уровня смертной падали.
Он хотел отвернуться. Хотел закрыть глаза. Но тело не слушалось, и взгляд его был прикован к могучему телу. Он видел, как Довакин вышла вперёд, загородив его спиной. Слышал голос женщины в доспехе, в последний момент перед пробуждением:
— Довакин должен умереть.
***
Алдуин проснулся от того, что его трясли.
Чужие руки сжали плечи, сильно, до боли, и он дёрнулся всем телом. Отшатнулся, ударился спиной о стену. Перед глазами всё ещё стоял белый свет, и труп брата, и кольцо костяных масок, и кровь на снегу. Он не сразу понял, где находится. Только постепенно, когда тьма комнаты отступила, он разглядел над собой лицо. Без маски. Бледное, напряжённое, с серыми глазами, в которых отражался тусклый свет из окна. Довакин сидела на краю его кровати, навалившись вперёд, и держала его за плечи, и в её взгляде было что-то, чего Алдуин никак не ожидал увидеть: тревога. Живая, острая.
Он оттолкнул её руки. Резко, грубо. Довакин отпрянула, но не упала: она просто подалась назад, выпрямилась, и тревога в её глазах сменилась чем-то настороженным, собранным.
— Спокойно, — сказала она. — Ты в безопасности.
Алдуин прижал руку к шее, туда, где под кожей билась тонкая жила, и почувствовал: гортань дрожит. Рот пересох, губы потрескались. Он дышал тяжело, прерывисто, как загнанный зверь, и пот стекал по вискам ледяными каплями.
Довакин смотрела на него, не отводя глаз. Потом поднялась, отошла к столу, зажгла свечу. Пламя вспыхнуло, озарив её лицо. Она налила в кружку воды из кувшина и протянула ему. Алдуин не взял. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и сверлил её взглядом, полным бессильной злобы. Злобы на неё — за то, что видела его таким. За то, что разбудила. За то, что стала свидетелем этой позорной слабости.
— Пей, — сказала Довакин. — Поможет.
Он взял кружку. Пальцы дрожали. Вода была ледяной, колола горло, но он заставил себя выпить, и только потом поднял глаза на Довакина.
— Что тебе снилось? — спросила она, снова усаживаясь на край.
Алдуин не ответил сразу. Он старался контролировать мысли, старался не дать вырваться наружу абсолютно всему. Он не хотел, чтобы она слышала.
Свеча горела неровно, и тени на стенах колыхались, как живые, и в этих тенях ему мерещились очертания костяных масок. Он сжал кружку так, что вода пошла рябью.
— Партурнакс. Мёртвый. На вершине Монавен.
Довакин не шевельнулась. Только зрачки её чуть расширились, и свеча на мгновение отразилась в них двумя дрожащими огоньками.
— Маски, — продолжил Алдуин. — Там были маски. И женщина среди них. Та, что сражалась с тобой.
— Дельфина.
—«Довакин должен умереть» — так она сказала. Стояла у головы Партурнакса, с мечом в руке. Она убила его, — Алдуин наконец отпустил кружку, поставил на пол, и та стукнула о половицы с глухим, неожиданно громким в тишине звуком. — А маски смотрели. Байн… Что это могло значить? Это было знамение? Предупреждение?
Довакин долго молчала. Она опустила взгляд на свои руки. Алдуин не знал, в конце концов, кто такая эта Дельфина, но видел, что его сон отчего-то встревожил заклятого врага.
— Иногда сны — это просто сны, — наконец, сказала она.
— Ты говоришь, как жрец! — огрызнулся Алдуин. — Пустые слова, за которыми нет ничего! Почему мне приснилось… это? Из всех снов, что могли бы явиться йорре, я увидел это! Почему?!
— Что ты хочешь услышать? — она подняла на него глаза, и в них снова мелькнуло что-то тёмное, усталое. — Что твой сон — пророчество? Что Партурнакса убьют? Ты хотел бы его смерти? Теперь, когда сидишь здесь? Не отвечай сразу. Позволь злобе утихнуть.
Алдуин моргнул. Хотел бы он? Хотел, несомненно. Чтобы все они сдохли — все его враги. Партурнакс. Довакин. Все они должны были умереть.
Довакин должен умереть.
Слова врезались в сознание и словно окатили ледяной водой. Алдуин резко отвернулся и уставился в стену. Смутно, но он помнил, как там, во сне, перед самым пробуждением, отчего-то хотел вцепиться этой женщине в глотку. За эти слова. Довакин должен был умереть только от его руки. Как и Партурнакс.
— Я не хочу, чтобы его убила эта жалкая букашка, — очертил он мысль.
Но Довакин, судя по взгляду, успела прочитать намного большее, пока он раздумывал.
— Ты говоришь совсем как мой покровитель, — вдруг тихо усмехнулась она, опуская взгляд на собственные руки. — Я не знаю, что нас ждёт дальше. Я не вижу будущего. Я вижу только то, что здесь и сейчас. А здесь и сейчас Партурнакс жив, и мы идём к нему.
— Что если мой сон — это всё же знамение? — Алдуин подался вперёд. — Я чувствую это. Что-то ждёт нас на вершине.
Довакин выдержала его взгляд. Потом медленно покачала головой:
— Я всё же склонна думать, что твой сон был не более, чем кошмаром. Но если наверху нас действительно будут ждать, я справлюсь.
— Ты не можешь знать наверняка.
— Могу, — она произнесла это так просто, что Алдуин на мгновение опешил. — Неужели ты думаешь, что какие-то сектанты остановят меня?
Она говорила спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. Эта же сталь отражалась в её глазах. Он видел её и раньше: там, в ущелье, когда она вонзила клинок в его горло. Тогда в её глазах был тот же лёд. Но теперь этот лёд был направлен не на него. На тех, кто угрожал его брату. И это было… странно.
— Зачем тебе это? — спросил он. — Зачем умирать за моего брата? За того, кто предал свой род? Наш род?
— Наш?
— В тебе кровь дракона. Дар моего отца, которому ты, в силу слабого ума, придаёшь слишком мало значения. Тебе, может, и было предначертано нас уничтожить, но разве ты никогда не замечала, что твоя душа откликается нам?
Довакин снова замолчала. Она смотрела не на Алдуина, а куда-то в сторону, на стену, где плясали тени, и лицо её было неподвижно.
— Во мне куда больше йорре, чем Дова, — наконец, ответила она. Голос звучал тихо, глухо. — Партурнакс — единственный во всём мире, кто всегда верил в меня до конца. Он не спрашивал, достойна ли я. Не сомневался. Не желал завладеть мной, как оружием. Когда все отвернулись от меня, он остался. Он говорил со мной, учил меня, ждал меня. Он дал мне то, чего не давал никто: покой. Хотя бы на время.
Она перевела дыхание и посмотрела на Алдуина.
— Я защищу его. Чего бы мне это ни стоило. Даже ценой жизни.
Алдуин смотрел на неё, и в нём боролись два чувства: презрение и что-то, похожее на невольное уважение. Он понимал, что такое — быть готовым умереть за того, кто тебе дорог. Он сам когда-то был готов сжечь мир ради отца. Ради Акатоша. Но он никогда не понимал, как можно отдать жизнь за предателя собственного рода. И всё же в её словах не было лжи.
Она поднялась, подошла к окну и отодвинула занавеску. За окном ещё было темно, только над горами брезжила едва заметная полоса света.
— А тот йорре, что остался в зале. Вилкас. Кто он?
Довакин не обернулась. Её рука, державшая край занавески, на мгновение замерла.
— Мой брат.
— Вы не слишком похожи.
— У нас общая мать. Но мы росли порознь. Он похож на неё, я — на отца. Долгое время я вообще не подозревала о его существовании. И он о моём.
Она отпустила занавеску и повернулась к нему. В её лице что-то изменилось. Появилась лёгкая, едва уловимая настороженность.
— Разве не брат должен быть самым приближённым? — спросил Алдуин. — Вы одной крови. Одной стаи. Почему тогда ты так превозносишь Партурнакса? Почему между вами стоит что-то, что не позволяет ему даже спросить, кто я?
Довакин мрачнела на глазах. Скулы её заострились, рот сжался в тонкую линию, и Алдуин подумал, что сейчас она замкнётся, отгородится от него молчанием. Но она удивила его. Она вернулась к кровати, села, оперлась локтями о колени и уставилась в пол.
— Между нами случился раскол, — сказала она. — Несколько лет назад. С тех пор мы так и не смогли найти в себе сил доверять друг другу. Как раньше.
Алдуин молчал, ожидая продолжения. Он видел, что ей трудно говорить, и это доставляло ему странное, мрачное удовлетворение. Но в то же время он ловил себя на том, что не хочет, чтобы она замолчала. Ему было… интересно. Да, именно так. Интересно узнать, каким образом этот суровый смертный внизу смог сломать то, что казалось незыблемым.
— Мы были в одном клане*, — сказала она. — Сражались плечом к плечу против Серебряной Руки. Это… бандиты, можно сказать, достаточно влиятельные. Они давно точили на нас зуб. Внедрили шпиона в наши ряды. Человека, который, как я думала, был моим другом.
Последние слова она произнесла с усилием.
— Он убил нашего Предвестника.
Алдуин слушал молча. Он видел, как сжались её кулаки на коленях, как побелели костяшки, как напряглись жилы на шее.
— Вилкас обвинил во всём меня, — сказала Довакин. — Решил, что я знала. Что была в сговоре. Что не остановила его, когда могла.
Она вдруг обернулась к нему, и взгляды их пересеклись. Довакин что-то говорила, но голос её звучал глухо, как сквозь толщу воды. Алдуин сидел напротив, прислонившись к холодной стене, и смотрел на неё — но уже не видел. Что-то сместилось в воздухе: запах воска стал гуще, тени на стенах поплыли, и в груди, там, где билось сердце, возникло странное, тянущее чувство. Будто падение.
Он хотел отвести взгляд. Не смог.
Тьма сомкнулась.
***
Первым, что он почувствовал, был запах. Кровь. Свежая, тёплая, липкая, пропитавшая воздух. Запах ударил в ноздри, заставил внутренности сжаться, и Алдуин вдруг понял, что стоит посреди огромного зала, а вокруг — тела. Их было много: одни лежали на столах, прикрытые грубыми плащами, другие — прямо на полу, в лужах, которые ещё не впитались в камень. Факелы на стенах горели неровно, чадили, и в их свете кровь казалась почти чёрной.
Он не управлял этим телом. Он был внутри, заперт в чужой плоти, чувствовал, как она двигается, как дышит, как бьётся в груди сердце тяжёлыми, глухими ударами. Сердце Довакина. Она шла вперёд, и он шёл вместе с ней, не в силах ни остановиться, ни отвернуться, ни закрыть глаза.
На него оборачивались.
Люди стояли вдоль стен, у очага, возле лестницы. Мужчины и женщины в доспехах, с оружием, с лицами, серыми от усталости и какого-то горя. Они смотрели на Довакина — на него — и в их взглядах не было ни тепла, ни узнавания. Только настороженность.
Внутри было тяжело. Что-то давило на грудь, мешало дышать, подкатывало к горлу тошнотой. Алдуин не понимал, откуда это чувство. Оно было не его, но ощущалось так, будто его собственное тело пропиталось свинцом. Он попытался отделить себя от этих ощущений, но не смог: они были слишком сильными, слишком настоящими, и он был в них, как в клетке.
Она спускалась по лестнице. Ступени вели вниз, в длинный коридор. Довакин шла медленно, и каждый её шаг отдавался в висках Алдуина глухим стуком. Двери по обе стороны коридора были закрыты — кроме одной, самой дальней. Та была распахнута настежь, и из неё лился свет, и в нём, как в раме, стоял кто-то из Соратников, склонив голову.
Запах крови здесь был гуще. Он словно сочился из стен, из пола, и Алдуин чувствовал его так остро, что горло сдавило спазмом. Он больше не был драконом, но это тело — тело Довакина — помнило, как пахнет смерть. Оно дрожало. Мелко, против воли, и Алдуин не мог заставить его остановиться.
Она встала на пороге.
Первым, что он увидел, было тело на кровати. Старый мужчина с копной седых волос, размётанных по подушке. Его глаза были закрыты, лицо спокойно, почти умиротворённо, если бы не рот. Рот был залит кровью — чёрной, запёкшейся, стёкшей вниз по подбородку и шее, на грудь, на простыни. Рядом, на полу, валялась опрокинутая чарка, и из неё натекло тёмное пятно, уже впитавшееся в дерево.
Вокруг кровати стояли люди. Немного. Пятеро, может, шестеро. Они обернулись, когда Довакин появилась в дверях, и в их глазах он увидел то же самое, что и наверху: настороженность. Но теперь в ней было больше. Страх, недоверие. Взгляды их перекрестились на ней.
Алдуин не успел ни осознать, ни приготовиться. Чьи-то руки схватили его за плечи, сгребли в охапку, дёрнули вперёд и с силой вышвырнули из комнаты. Спина ударилась о стену коридора, и в глазах вспыхнули белые искры. Он почувствовал, как воздух вышибло из груди, как тело сжалось, готовясь к удару, и как руки — руки Довакина — инстинктивно рванулись к мечу.
Перед ним стоял Вилкас.
Он был страшен. Взлохмаченный, с дикими, налитыми кровью глазами, с лицом, перекошенным яростью и горем до неузнаваемости. Он не был похож на того собранного воина, что сидел в зале трактира. Он был зверем. Зверем, готовым рвать зубами всё, что движется.
— Это ты! — прорычал он, и голос его сорвался, захлебнулся ненавистью. — Всё — ты! Ты знала!
Алдуин почувствовал, как в груди что-то рванулось. Не страх — протест. Горячий, отчаянный. Довакин попыталась выпрямиться, но Вилкас снова толкнул её, прижал к стене, и его лицо оказалось так близко, что Алдуин видел каждую пору, каждую трещинку на искусанных губах, каждый бешеный удар пульса на виске.
— Вилкас, прекрати! — донеслось откуда-то сбоку. Голос был женским, напряжённым, но Вилкас не слушал. Он не сводил с Довакина безумных глаз и повторял, как заведённый:
— Это ты. Ты. Ты предала нас.
— Я не…
— Молчи! — Вилкас выхватил меч и отступил на шаг, встав в боевую стойку. Клинок смотрел ей в грудь. — Я убью тебя. Клянусь, убью.
Алдуин ощутил, как её рука легла на рукоять меча. Не он это сделал — она. Её инстинкты, её тело, её решение. Меч вышел из ножен. Они бросились друг на друга.
Тесный коридор взорвался звоном, рычанием, хриплым дыханием. Алдуин чувствовал всё: как Довакин уклоняется, как её мышцы напрягаются, как клинок встречает клинок, выбивая искры, как дрожит от ярости каждая жила. Он чувствовал её ярость. Не ту холодную, что видел в ущелье, а жгучую, бешеную, застилающую глаза.
Вилкас бил с размахом, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть, и Довакин отступала, парировала, уворачивалась, но коридор был слишком узок, стены давили, и манёвра не было. Они сшибались, отскакивали, снова бросались вперёд, и Алдуин задыхался от этого бешеного ритма, от чужой усталости, от чужой боли.
А потом Вилкас ударил.
Клинок прошёл вскользь, по касательной, но этого хватило. Алдуин почувствовал, как острая, обжигающая боль вспорола шею сбоку. Она была такой яркой, такой всепоглощающей, что на мгновение мир побелел. Он услышал собственный — её — вскрик, сдавленный, хриплый, и почувствовал, как по шее бежит что-то горячее. Кровь.
Ярость разгорелась до предела.
Алдуин не знал, что произошло раньше — крик или волна. Из горла вырвался низкий, рокочущий звук.
— FUS RO DAH!
Коридор содрогнулся. Мебель, стоявшая у стен — сундуки, лавки, подставки под факелы, — понеслась, кувыркаясь. Вилкас исчез из виду: его отшвырнуло, врезало в стену в дальнем конце коридора. Меч вылетел из его рук, со звоном упал на камень, отлетев в темноту.
Желание убить. Чистое, раскалённое, не знающее ни сомнений, ни пощады. Оно поднималось из самых глубин, из того древнего, драконьего, что жило в ней, и оно требовало только одного: добить. Закончить. Прервать этот безумный танец.
Она шагнула вперёд.
Коридор сузился до одной точки. До силуэта Вилкаса, лежащего у стены, оглушённого, беспомощного. Довакин сжимала меч, и он чувствовал, как её пальцы скользят по рукояти, влажной от пота и крови. Она подходила. Сокращала дистанцию. Меч уже начал подниматься, заносясь для удара, который невозможно было бы остановить.
— Гаэлл!
Чьи-то руки схватили её. Не грубо, но крепко — сразу несколько, со всех сторон. Её оттеснили, заслонили, вклинились между ней и Вилкасом. Голоса звучали отовсюду, перебивая друг друга:
— Успокойся! Стой!
— Отпусти меч, слышишь!
— Вилкас, не двигайся!
— Растащите их, живо!
Алдуин почувствовал, как её тело рвётся вперёд, как мышцы напрягаются, как с губ срывается хриплое, звериное дыхание. Но руки держали крепко, и кто-то встал перед ней, загородив Вилкаса собой.
— Гаэлл! Хватит. Остановись.
Она замерла.
Алдуин почувствовал, как ярость отступает, оставляя после себя выжженную пустоту. Руки опустились. Меч закачался в ослабевших пальцах, едва не выпал. В глазах потемнело, и мир покачнулся, поплыл.
Он услышал её дыхание. Рваное, всхлипывающее. Почувствовал, как дрожат колени, как по шее всё ещё течёт кровь, тёплая, липкая, смешиваясь с потом. Почувствовал, как внутри, на месте ярости, разрастается пустота. Страшная, бездонная пустота, в которой не было ни победы, ни поражения, ни ненависти, ни любви. Ничего.
***
Алдуин снова был в комнате трактира. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и грудь его вздымалась так, будто он сам только что сражался в том коридоре. На губах стоял вкус крови, такой реальный, что он провёл языком по губам, проверяя, не разбиты ли они. Руки дрожали. На шее, там, где прошёл клинок Вилкаса, пульсировала фантомная боль.
Он поднял глаза.
Довакин сидела напротив, всё так же прислонившись к стене, и устало смотрела на него.
— Что это было?
— Моя память, — глухо отозвалась она. — Я позволила тебе увидеть. Иногда сложнее рассказать, чем показать.
— Тебе подвластна магия разума?
— Можно сказать и так. Но эта сила иного рода. Та же, с помощью которой я рисую знаки на пороге дома от чужаков.
— Говоря иначе, извращаешь нашу кровь жалким шаманизмом.
— Главное, чтобы действовало так, как надо. А твоё осуждение я как-нибудь переживу.
Она подняла руку и невольно коснулась шеи, того места, где из-под грубой ткани рубахи выглядывал край старого шрама. Алдуин задержал на нём взгляд. Его кожа до сих пор горела огнём в том же самом месте так, что он невольно отразил жест.
— Ты хотела убить его, потому что он ранил тебя? Своего брата. Я почувствовал это.
— Нет. Не из-за этого. По правде, никто из нас в трезвом рассудке не хотел бы убить другого. Это было наваждение. Ярость.
В груди Алдуина что-то сжалось. Странное, незнакомое чувство. Тупое, отдающее в рёбра. Он не мог назвать его. Не мог понять, зачем ему вообще слушать всё это, зачем вникать в дрязги смертных, зачем ему есть дело до шрамов на шее женщины, которая его убила. Но он слушал. И чувствовал, как тяжелеет в груди.
— Годы прошли. Мы всё ещё вместе. Мы всё ещё сражаемся бок о бок. Но между нами всегда стоит тот день. И тот человек.
Алдуин долго молчал. Он не знал, что сказать. Точнее, знал, но все слова казались ему либо пустыми, либо неуместными. Он не умел утешать. Не умел сочувствовать. Он мог только ненавидеть, разрушать, поглощать.
Наконец он подумал — медленно, осторожно:
— Что стало с тем йорре и его кланом?
— Я не оставила в живых ни мужа, ни жены, ни младенца из вражьего племени. Их головы на пиках были развешаны вдоль всего тракта, — тихо, едва слышно произнесла Довакин. — Только так я смогла искупить вину перед братом, перед остальными. Хотя бы в меньшей степени. Пускай даже меня зовут Родогубцем. Без разницы. Мой клан проклят народом ещё от отца. Мало кто на этой земле действительно считает меня героем.
— Старик погиб не по твоей вине и не от твоей руки. Что ты искупляла?
— Я была слепой дурой и поплатилась за это. Предатель всегда был рядом, но я не разглядела его помыслов. Не придавала значения намёкам. Совпадениям. Вот в чём моя вина.
— Ру мей. Это глупо.
— Может быть. Но всё уже случилось. Я не могу ничего изменить. Я не могу вернуться в тот день и выбить кубок с отравленным вином из рук Предвестника. Я не могу вернуться и перерезать горло предателю прежде, чем он сделает своё дело. Мы слабы перед лицом обстоятельств. Считай это уроком.
Она поднялась и принялась одеваться, не глядя на Алдуина. Натянула сапоги, застегнула ремни, надела доспех. Маску. Потом обернулась, посмотрела на него в упор. В глазах снова был лёд.
— Нам пора.
————————————————
«Мы были в одном клане*» — пометка для тех, кто так же читает приквел, Порождение Пепла. Чтобы не возникло путаницы, поясню: в Порождении Пепла Гаэлл действительно сбегает в своё первое пребывание в Йоррваскре. Она присоединится к Соратникам намного позже.
Глава 7. Мёртвый покой
Они спустились в зал, когда за окнами уже серело. Трактир ещё спал: только в очаге догорали последние угли, да пьяница в углу похрапывал, уткнувшись лицом в сложенные руки. Вилкас сидел за тем же столом у двери и нарезал хлеб. Нож двигался в его руке размеренно, уверенно, и Алдуин, спускаясь по лестнице, поймал на себе его взгляд. Острый. Пристальный. Неприязненный.
Вилкас смотрел на него, не отводя глаз, и в этом взгляде было что-то, от чего у Алдуина непроизвольно напряглись плечи. Они сели за стол. Вилкас подвинул к Довакину тарелку с хлебом и сыром, а перед Алдуином поставил миску с кашей. Алдуин уставился на неё, не шевелясь. Он не хотел есть. Но Довакин бросила на него короткий взгляд, и он взял ложку. Она лежала рядом с миской, деревянная, грубо вырезанная, и он взял её так, как учился. Свободно, не сжимая.
Вилкас наблюдал за ним, и его нож замер на полпути к хлебу.
— Что это с ним? — спросил он, не сводя глаз с Алдуина. — Он чудной?
Довакин отломила кусок хлеба и тоже взглянула на него. Лицо под маской было непроницаемым. Молчание — слишком долгим.
— Альдвин. Переверни, — наконец, сказала она, накрывая глаза ладонью.
Алдуин опустил взгляд на ложку.
Ну конечно. Наоборот.
Он перевернул ложку и с самым невозмутимым видом принялся за кашу, надеясь, что его, наконец, оставят в покое. Но его ошибка, такая простая и мелочная, поразила этого смертного до глубины души.
— Что происходит? — вкрадчиво поинтересовался Вилкас, переводя взгляд то на него, то снова на Довакина. — Откуда ты его вытащила? Он даже есть не умеет.
— Не начинай, — отозвалась Довакин. — Достаточно того, что он не представляет для меня угрозы. Кто он такой, откуда и как он ест — это совсем не важно.
— Просто утешь меня и скажи, что ты не превратила свою псину в человека.
— Даже если бы могла, то не стала. Барбас остался в Виндхельме. Мне лишние глаза и уши там не помешают.
Ели молча. Алдуин косился на Вилкаса и ловил себя на мысли, что этот человек вызывает у него острую, почти физическую неприязнь. Вилкас отвечал ему тем же. В его глазах не было ни доверия, ни даже любопытства. Он смотрел на него так, словно Алдуин был зверем, готовым вот-вот броситься на них. Отчасти, это было правдой.
Каша была пресной, вязкой, и Алдуин давился ею, но продолжал есть, только для того, чтобы не давать Вилкасу нового повода для насмешек. Каждый глоток отдавался в горле, всё ещё саднившем после утреннего пробуждения. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость, свою зависимость от еды, от тепла, от этой смертной, что сидела рядом и делала вид, будто всё в порядке.
Когда трапеза была окончена, Довакин поднялась и кивнула ему. За столом она так и не сняла маски, а лишь аккуратно приподнимала её, чтобы положить в рот очередной кусок сыра. Алдуин заметил, как она делает это: короткий, почти незаметный жест, выработанный годами привычки. Маска не сковывала её — она была частью её самой, как чешуя была его частью когда-то.
— Мы пойдём с другой стороны Глотки, — сказала она, не оборачиваясь. — Через Гнездо. Так надёжнее.
Они вышли из трактира. Вилкас молча проводил их взглядом, таким, что Алдуин спиной чувствовал его до тех пор, пока дверь не закрылась за ними. Снаружи оказалось морозно и тихо. Людей в масках не было видно. Довакин оглядела пустую улицу, задумчиво обхватила подбородок пальцами.
— Странно, — подметила она.
— Ушли на вершину? — предположил Алдуин.
— Пока я здесь, не посмели бы. Если это действительно люди Дельфины, конечно. Она меня недолюбливает, но столкнуться лицом к лицу боится.
Они пошли по дороге, но вскоре свернули в сторону, на едва заметную тропу, уходящую в лес. Снег здесь был глубже, и Алдуин снова почувствовал, как тяжело этому телу пробиваться сквозь сугробы. Сапоги проваливались по колено, ноги мёрзли, дыхание сбивалось. Он стиснул зубы и продолжил идти, не желая показывать слабость.
Довакин шла впереди, не оглядываясь. Она не торопила его, но и не ждала. Просто шла в своём ровном, выверенном темпе, и Алдуину приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать. Вскоре тропа пошла вверх, и он, наконец, совсем выдохся. Остановился, тяжело дыша. Лёгкие горели. Он опёрся о колени.
— Паршивое слабое тело.
Довакин обернулась.
— Передохни. Я подожду.
Она осталась стоять, глядя вниз, на тропу, по которой они шли. Алдуин перевёл дух, выпрямился.
— Каково было тебе? — вдруг спросил он. — В первый раз. Когда ты поднималась.
Довакин хмыкнула, не поворачиваясь.
— Хреново.
— Хреново? — Алдуин не понял. — Что за слово?
— Это значит «плохо». В самом худшем представлении, — пояснила она. — Когда тебе больно, страшно, холодно, хочется лечь и сдохнуть, тогда ты говоришь: «хреново».
Алдуин повторил это слово про себя. Хреново. Колючее, ёмкое. На удивление, оно отлично передавало его собственное состояние.
Она снова двинулась вверх, и Алдуин последовал за ней. Подъём становился круче, тропа — уже, местами она была покрыта наледью, и приходилось хвататься за выступы. Несколько раз Алдуин поскальзывался, но Довакин каждый раз оказывалась рядом, поддерживая его за локоть.
Когда солнце встало прямо над головой, они достигли середины пути. Алдуин во время коротких передышек посматривал вниз и ловил себя на том, что вид отсюда нравится ему намного больше. Под ногами вновь всё крошечное, далёкое, как когда он был в небе. Он почти чувствовал себя прежним. Почти.
Тропа вывела их на широкий скальный выступ, занесённый снегом, и Алдуин вдруг остановился. Что-то было не так. Не в воздухе, не в скалах. В самом снегу, в том, как он лежал, как был примят с одной стороны и нетронут с другой. Словно кто-то недавно ходил здесь.
Он огляделся. Выступ был пуст, если не считать одного-единственного предмета, стоявшего в центре. Чёрный камень. Грубо обтёсанный, но с ровными гранями, он возвышался над снегом. Алдуин подошёл ближе, и его тень легла на камень, и в этот миг он увидел. Символы. Вырезанные в камне, угловатые, резкие, складывающиеся в слова на драконьем языке. Его собственное имя.
Алдуин замер.
Он узнал этот язык. Он знал каждый знак, каждый росчерк, каждую чёрточку. И всё же он не мог поверить.
— Что это? — мысль прозвучала резко.
Довакин остановилась в нескольких шагах от него. Она не смотрела на камень — она смотрела на Алдуина, и даже сквозь прорези маски он видел, что её взгляд тяжёл.
— Неважно.
Алдуин перевёл взгляд с неё на камень, с камня на неё.
— Это ты сделала?
Довакин молчала. Ветер трепал край её плаща, и снег падал на маску, таял на металле, стекал вниз по резным линиям.
— Зачем? — вырвалось у него. Сомнений не осталось. — Что это за камень?
— Могила, — наконец, тихо сказала она. — Я воздвигла её в дань памяти. Пыталась убедить себя, что ты действительно мёртв.
Алдуин смотрел на неё. Слова её не укладывались в голове. Убедить себя? Что он мёртв? Зачем ей это? Если она видела его конец, зачем ей понадобилось возводить камни, чтобы поверить в собственную победу? Может, она лгала. Может, за этим стояло что-то другое. Что-то, чего она не хотела говорить.
— Что произошло в тот день, когда я пал?
— Ты исчез. Не осталось ни тела, ни костей, — Довакин перевела взгляд на камень и скрестила на груди руки. — В могиле лежит мой клинок, окроплённый кровью. Единственное, что могло бы свидетельствовать о твоей гибели. К слову, так и не состоявшейся.
Алдуин криво усмехнулся.
— Ты говоришь так, будто знала, что я вернусь.
— Я догадывалась. Ведь тебя уже пытались убить однажды, но вместо этого отправили в будущее и повесили мне на шею. Так что, я считала это вопросом времени. Только не ожидала, что ты появишься так скоро, в придачу с ногами. Я-то надеялась, что успею уйти на покой.
Алдуин не сразу понял, что она сказала. Слова её дошли до него как сквозь толщу воды. Глухо, размыто, без смысла. Уйти на покой. Он уставился на неё, ожидая, что она скажет что-то ещё, может, скажет, что пошутила. Но она молчала, глядя куда-то мимо него, и в её лице не было ни тени улыбки.
Покой. Дрем. Она хотела покоя.
Эта мысль была настолько чужда ему, что он не знал, куда её приложить. Покой — это то, чего он не знал никогда. Даже в те мгновения, когда он парил над миром, сжигая города, внутри него не было покоя. Был голод, была жажда, была ненасытная, пожирающая саму себя ярость. Но не покой.
А она говорила о нём так просто, будто это было что-то достижимое. Будто можно было просто лечь и не думать, не сражаться.
Он смотрел на неё, и вдруг его осенило.
Она не хочет сражаться.
Она ждала его возвращения не для того, чтобы снова скрестить с ним меч. Не для того, чтобы доказать, что она сильнее. Не для того, чтобы отомстить. Она ждала его, чтобы сдаться.
Он замер. Внутри что-то оборвалось. Грудь сдавило, в висках застучала кровь.
— На покой?.. Ну конечно, стоило догадаться раньше, — мысль сочилась презрением. — Ты ведь не просто так сохранила мне жизнь. Ты не просто так возишься со мной. Ты ждёшь пока я окрепну, чтобы позволить себя убить и оказаться в чертогах своего драгоценного даэдра. Не так ли?
Довакин вдруг посмотрела на него с лёгким удивлением, словно и не ожидала, что он догадается так быстро. И это распаляло ярость ещё сильнее.
— Не стану отрицать. Но это случится не раньше, чем я разберусь с Клинками.
Она повернулась, намереваясь пойти дальше, но Алдуин выскочил прямо у неё на пути, загородив проход руками.
— Что? — спросила Довакин, скосив взгляд к его лицу. — Разве ты уже передумал меня убивать? Разве ты не этого хотел?
— Я хотел сойтись в схватке с достойным воином! — он ухватил её за ворот плаща и с силой встряхнул. — Я сражался с ним в Совнгарде! Я пал от его руки! Что случилось с этим воином теперь?!
— С этим воином ничего не случилось. Ты просто наконец разглядел его поближе.
Она резко сбросила с себя его руки.
— Этот воин никогда не хотел с тобой сражаться. Но даже приняв вызов, он надеялся, что мирная жизнь придёт, когда ты наконец сдохнешь, — резкий толчок в грудь едва не повалил его наземь. Довакин неумолимо надвигалась на него, и взгляд её горел такой острой ненавистью, что Алдуин невольно подался назад. — А мирная жизнь не пришла. Война не окончена. Ничего не окончено. Но я больше не стану с этим разбираться.
Пальцы с силой сомкнулись на его горле.
— Мне всё равно, что будет дальше. Можешь вернуть своё могущество. Можешь выжечь хоть весь Тамриэль, убить моих братьев, отца — мне нет дела. Моё дело будет закончено, когда я получу головы Клинков.
Воздух перекрыло. Совсем. Алдуин рванулся, но её хватка была железной, нечеловеческой. Пальцы впились в горло, сдавили, не оставляя ни щели. Он вцепился в её запястье, попытался оторвать руку, но тело предательски ослабло. Перед глазами плясали чёрные точки, грудь горела. Он открыл рот, попытался глотнуть — и захрипел, беспомощно, жалко.
Внезапно хватка ослабла. Алдуин рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Каждый вдох резал горло. В груди клокотало, перед глазами плыло. Он опёрся ладонями о снег, чувствуя, как тот обжигает холодом. Его трясло.
Довакин стояла над ним, не шевелясь. Ветер трепал её плащ, заметал снегом сапоги. Она смотрела на него сверху вниз. Не как победитель на побеждённого. Как на пустое место.
— Вставай, — сказала она. — Мы ещё не дошли.
Алдуин не мог. Он сидел на коленях, уронив голову, и не мог даже поднять взгляд. Ненависть, которую он должен был чувствовать, куда-то утекла, оставив пустоту. И в этой пустоте он впервые за долгое время не знал, что делать.
Он хотел убить её. Сжать пальцы на её горле так же, как она на его, и смотреть, как гаснет свет в этих серых глазах. Но вместо этого он просто сидел в снегу, и из горла вырывались хриплые, рваные вдохи.
Алдуин сжал кулаки. Снег хрустнул под пальцами.
— Не боишься, что я сам убью Партурнакса… своего зейма, когда вернусь?
— Нет. Несмотря на всю твою ярость и все слова, ты не осмелишься убить Дова. Тем более, своего брата. Я уже давно это поняла.
Она отвернулась и пошла вверх по тропе.
Алдуин смотрел ей в спину, и в груди у него клокотала бессильная злоба. Он медленно поднялся. Колени дрожали, ноги подкашивались, но он заставил себя выпрямиться. Снег набился в сапоги, холод пробирал до костей. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он пошёл за ней.
Он не знал, зачем. Она не была ему нужна. Он мог бы развернуться, уйти в лес, попытаться выжить в одиночку, сдохнуть в сугробе — какая разница? Но вместо этого он шагнул вперёд, затем ещё, и ещё, и его ноги сами несли его следом за её тёмной фигурой, растворяющейся в метели.
Гора уходила вверх, в облака. Ветер выл в расщелинах, швырял в лицо колючую крупу. Алдуин шагал, проваливаясь в снег, стискивая зубы, и каждая мысль отдавалась в висках пульсирующей болью. Тропа нырнула в расщелину, прошла между двух высоких скал, вновь вывела на небольшое плато. И там, впереди, утопая в снегу, стоял дом.
Он был высечен прямо в скале — так, что камни и дерево сливались в единое целое. Два этажа, невысоких, но крепких, с покатой крышей, на которой лежал снег, и узкими окнами, забранными ставнями. Перед домом — небольшой дворик, огороженный невысокой каменной оградой, с калиткой, занесённой сугробом.
— Что это за место? — невольно спросил он. — Разве Седобородые живут здесь?
Довакин остановилась у калитки и оглянулась.
— Нет. Здесь живу я.
Она отворила калитку, и та заскрипела на промёрзших петлях.
Алдуин не двинулся с места. Он стоял, втиснув ладони в складки плаща, и смотрел, как она проходит вперёд, не оглядываясь. Между ними повисла тишина: между двумя противниками, только что едва не убившими друг друга.
Она не приглашала его войти. Просто толкнула дверь и отступила в сторону, пропуская его первым. Алдуин не принял этот жест за любезность. Это был расчёт: она не хотела, чтобы он оказался за её спиной. Он тоже не хотел, но всё же шагнул через порог первым.
Он ожидал увидеть убожество, подобное тому, что видел в прошлом её жилище: грубые стены, голые лавки, холод, пробирающий до костей, унылую пустоту. И первое впечатление не обмануло: зал, в который он попал, был сложен из того же дикого камня, что и скала, в которой дом был высечен, но камень этот был тёплым на вид, отшлифованным временем, и от него не веяло сыростью. Пол устилали шкуры, брошенные внахлёст, и ноги Алдуина, обутые в грубые сапоги, ступали по ним почти беззвучно.
Довакин прошла вперёд, к очагу, сложенному в дальнем конце зала из крупных, тщательно подогнанных валунов, и опустилась на корточки, разгребая золу. Она двигалась спокойно, привычно, как человек, который возвращается в свою нору после долгого отсутствия и знает здесь каждый камень, каждую трещину, каждую зазубрину на дереве. Алдуин остался стоять у порога, оглядываясь.
Зал был просторным, но не пустым. Слева, у стены, тянулись полки, уставленные глиняными горшками, металлическими кубками, связками сушёных трав. Справа, возле окна, стоял длинный стол, а за ним — лавка с высокой спинкой, покрытая овчиной. У очага, на каменном выступе, лежали клещи, кочерга и небольшой мех для раздувания огня.
Он сделал несколько шагов вперёд, и его внимание привлекла узкая, деревянная лестница, уходящая вверх, на галерею, которая опоясывала зал по периметру. Там, наверху, в полумраке угадывались очертания предметов: пара кресел, низкий столик, что-то ещё, скрытое тенью. Напротив, с другой стороны, виднелась вторая лестница, ведущая на такую же галерею, но там, судя по всему, было устроено спальное место. Алдуин разглядел край кровати, застеленной мехом, и сундук с откинутой крышкой.
Алдуин не стал подниматься. Вместо этого подошёл к очагу, где Довакин уже раздувала первые, робкие язычки пламени, и сел на низкую скамью, обитую шкурой. Огонь занимался медленно, нехотя, но вскоре по дровам побежали золотые змейки, и тепло начало расползаться по залу, прогоняя последние остатки стылости. Алдуин протянул к огню ладони и почувствовал, как по коже пробегает дрожь.
— Пойду смою дорожную грязь.
Довакин ушла, а он остался сидеть, глядя в огонь. В этом доме, всё было иначе. Этот дом, высеченный в скале, посреди ветра и снега, смутно напоминал ему драконье логово. Уединённое, защищённое, надёжное. Он не хотел признавать этого, но здесь было спокойно.
Отогревшись, он встал и принялся осматриваться более обстоятельно. Кухня, как он определил её по рядам полок и очагу поменьше, оказалась неожиданно богатой. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные бутылками. Алдуин взял одну, поднёс к свету, встряхнул — по стенкам забегали разводы. Затем откупорил, вдохнул и поморщился. Крепкое смертное пойло, которое Довакин иной раз хлебала из фляги под вечер, но до какого он сам никогда не дотрагивался.
Он поднялся по лестнице на первую галерею. Примерился в кресле, полистал какую-то книгу, в которой ничего толком не смог разобрать. Порылся в сундуке у изножья кровати в спальне, на другой стороне. Ничего, что могло бы пригодиться, ничего, что могло бы занять его. В конце концов, он снова спустился вниз.
Очаг уже разгорелся как следует, и зал наполнился сухим, потрескивающим теплом. Довакин всё не выходила из той двери, в которую вошла. Алдуин постоял у неё, прислушиваясь: оттуда доносился тихий плеск. Он колебался. Потом, решившись, приоткрыл дверь.
Внутри было парко. Густой, влажный воздух ударил в лицо, осел каплями на ресницах. Каменные стены блестели, а в центре комнаты, в большой деревянной бадье, сидела Довакин.
Она была спиной к нему, так что он видел лишь затылок, блестевший от воды, плечи, поросшие тёмными волосами, прилипшими к коже, и линию позвоночника, уходящую вглубь. Над поверхностью поднимался пар.
Алдуин замер на пороге. Он не собирался входить. Просто смотрел.
Довакин, не оборачиваясь, произнесла:
— Ты долго будешь стоять? Входи или закрой дверь с той стороны.
Он не двинулся. Тогда она, помедлив секунду, поднялась во весь рост. Вода стекла с её тела, и Алдуин увидел её всю — от макушки, с которой капали капли, до ступней, стоящих на мокрых досках. Он разглядывал её с той отстранённостью, с какой рассматривают нечто, не имеющее к тебе отношения: изгиб плеч, небольшие груди, тёмные соски, сжавшиеся от холода, рёбра, проступающие под кожей, длинные ноги, между которыми темнел треугольник волос. Тело её было крепким, поджарым, с белесыми полосами шрамов, разбросанными по бокам, животу, бёдрам. Но в ней не было той животной мощи, что он привык видеть у драконов. Она была… другой.
Довакин повернулась к нему лицом.
Алдуин встретил её взгляд — спокойный, чуть насмешливый.
— У драконов, я полагаю, самки есть? — спросила она, и в голосе её прозвучала едкая ирония. — Или вы все одинаковые?
Алдуин не сразу понял, о чём она. Потом до него дошло: он пялился на неё, как на диковинного зверя, и она отвечала ему той же монетой. Он отвёл взгляд — резко, раздражённо.
— Есть, — подумал он, чувствуя, как к горлу подступает непонятное раздражение. — И они куда более величественны, чем всё, что может предложить ваша жалкая порода.
— Ну ещё бы, — хмыкнула Довакин, переступая через край бадьи. Она принялась вытираться неторопливо и тщательно, не обращая на него внимания. — Тогда чего уставился?
Алдуин не ответил. Он смотрел, как она одевается: простая рубаха, штаны. Всё это она натягивала с той же скупой, выверенной грацией, с какой носила доспех. И в её движениях было что-то, отчего Алдуину стало не по себе. Она — существо, которое победило его. И это существо стояло перед ним обнажённым, уязвимым, и ему ничего не стоило бы убить его прямо сейчас. Но он не хотел. И это нежелание злило его сильнее, чем сама ситуация.
Довакин вышла, оставив его одного.
Он постоял в купальне, глядя на остывающую воду. Потом, повинуясь какому-то смутному порыву, стянул с себя одежду и залез в бадью. Вода оказалась обжигающе горячей, но он не отпрянул — наоборот, погрузился по самые плечи, чувствуя, как жар проникает в мышцы, в кости. Мыться он не умел. Просто сидел, положив руки на края, и смотрел, как пар поднимается к потолку, как на коже выступают капли.
Он думал о словах Довакина. О драконьих самках.
Конечно, они были. Огромные, прекрасные в своей первозданной мощи, с чешуёй, переливающейся в лучах солнца, с крыльями, рассекающими небо, с глазами, в которых горел тот же древний огонь. Алдуин находил их привлекательными — в той мере, в какой дракон вообще способен находить что-то привлекательным. Но он никогда не нуждался в них. Его страсть была иной: она пылала в битвах, в разрушении, в поглощении душ. Ни одна самка не могла дать ему того, что давал вид горящего города. И это тело, в котором он теперь обитал, — человеческое, слабое, смертное, — не вызывало в нём ничего, кроме отвращения.
Он поднял руку из воды. Пальцы — бледные, с короткими ногтями, с въевшейся под них грязью. Повернул ладонью вверх, вниз. Она дрожала от слабости, эта рука. Она не могла удержать даже клинок так, как должно. Он перевёл взгляд на свои ноги — тощие, с выступающими коленями, покрытые редкими волосами. Потом скользнул ниже, где вяло покачивалось в тёплой воде его человеческое естество — жалкое, сморщенное, бесполезное. Он смотрел на него и не чувствовал ничего. Даже любопытства. Просто пустота.
Он сидел, пока вода не начала остывать, а потом, поднявшись, вышел из купальни совершенно голый, оставляя за собой мокрые следы.
Довакин сидела у очага, на шкурах, и ворошила угли кочергой. Когда он появился, она подняла голову, и на её лице промелькнуло выражение, которого Алдуин не смог распознать: не то недоумение, не то едва сдерживаемый смех. Она смотрела на него долю мгновения, потом отвернулась, рывком взяла что-то с лавки и швырнула в него.
— Держи. И не вздумай так выйти к людям.
В него полетела чистая рубаха и шерстяные штаны. Он поймал их машинально, прижал к груди, но не спешил одеваться.
— Почему? — подумал он. — Смертные носят одежду, потому что им холодно. Здесь тепло.
Довакин вздохнула, не оборачиваясь.
— Мы носим одежду не только потому, что нам холодно. А потому что это неприлично. Это смущает. Уясни раз и навсегда: ходить голым перед другими — значит выказывать им неуважение. Или, наоборот, доверие. Но в любом случае это не принято. Если бы ты вышел так к людям, они сочли бы тебя безумцем или дикарём.
— Я и есть дикарь, — отозвался он, но всё же начал натягивать штаны.
— И ломиться в купальню, когда другой моется, — продолжила Довакин. — Тоже не следует.
— Что-то я не заметил, чтобы тебя это смущало, — Алдуин уселся на шкуры рядом с очагом, подтянув колени к груди.
— Меня и не смутило. Меня мало чем можно удивить. Не говоря о том, что тебя трудно воспринять за самца. В человеческом понимании, — сострила она.
— Я не привлекателен для ваших самок?
— С телом, может, и всё в порядке. Дело в другом. У меня ты не совсем не вызываешь интереса.
Алдуин смотрел на неё. Тёплый свет очага играл на её лице, смягчая резкие черты, и отблески пламени дрожали в серых глазах. Волосы, ещё влажные после купания, рассыпались по плечам тёмными прядями. Она выглядела усталой.
Он долго молчал, не решаясь задать тех вопросов, что вертелись в голове с момента, как её пальцы сомкнулись на шее. Едва только мысль подкрадывалась, как Довакин раз за разом возвращала к нему взгляд, в котором вновь зарождалось что-то тёмное, опасное. И Алдуин, в конце концов, решил это тёмное и опасное не будить.
Глава 8. Уроки
Алдуин открыл глаза от того, что ногу пронзило острой, жгучей болью.
Он лежал на шкурах перед очагом, где вчера заснул, и первое, что увидел — серый утренний свет, сочащийся сквозь щели в ставнях. Второе — собственные ноги, обутые в грубые сапоги, которые он, по глупости или от усталости, не снял перед сном. Третье — лицо Довакина, склонившееся над ним, с выражением, которое он поначалу принял за насмешку, но, приглядевшись, распознал как сдержанное беспокойство.
— Что это с тобой?
Она сидела на корточках рядом, уже одетая, при оружии, но без маски. Волосы её были собраны в небрежный узел на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя бледное, сосредоточенное лицо. Алдуин перевёл взгляд на свои ноги. Боль пульсировала, тёплая, злая, и он почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения, смешанная со стыдом.
— Не знаю. Мне… больно, — признался он.
— Где?
— Ноги. Там, внизу.
Довакин не стала тратить время на дальнейшие расспросы. Осторожно стянула его сапоги, оглядела ступни. По тому, как вдруг она поджала губы, Алдуин понял — что-то серьёзное.
— Что со мной?
— Дальше идти не сможешь, — заключила она. — Нужно было перевязать тебе ноги сразу. Мозоли натёрлись.
— Это опасно?
— Нет. Просто ты сапогами кожу натёр, она и слезла до мяса. Как ты вообще умудрился не заметить?
— Не привык обращать внимание на такую малость, — отозвался Алдуин, глядя в потолок. Видеть свои ноги — судя по всему изуродованные, — ему не хотелось. — Сделай уже что-нибудь.
Довакин поднялась, отошла к полке и взяла с неё небольшой горшочек из тёмной глины, заткнутый деревянной пробкой. Затем вернулась и вновь опустилась перед ним на колени. Алдуин дёрнулся. Прикосновение её пальцев к голени было неожиданно тёплым. В его прежней жизни никто не смел прикосаться к нему без позволения. Теперь же он был вынужден позволять этой смертной женщине возиться с его ранами, и от этого по коже бежали мурашки — не от боли, а от ощущения собственной беспомощности.
Она откупорила горшочек, зачерпнула мазь пальцами и принялась наносить на раны, медленно, тщательно. По комнате поплыл густой, терпкий запах.
— Мне придётся тебе ещё многое объяснить, — негромко сказала она. — Я постоянно забываю, как ты далёк от всего, что связано с нашим миром. Тела йорре склонны болеть, и не все болезни можно излечить. Мозоли — это пустяки. Следи за тем, чтобы не болела голова и горло. Это верные признаки простуды и всего остального, что она может повлечь за собой.
Алдуин наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки. Лицо без маски было открыто, и он впервые за долгое время мог рассматривать его без помех. Вчера, в бадье, он видел её тело, но не лицо — оно было повёрнуто в профиль, скрытое паром и мокрыми волосами. Теперь же, в бледном утреннем свете, оно представало перед ним во всех подробностях: высокий лоб, прямые брови с лёгким изломом, нос с горбинкой. Глаза — серые, как небо перед бурей, такие же холодные.
И шрам.
Алдуин дошёл до него взглядом в последнюю очередь. Глубокий, рваный. Должно быть, оставленный в бою каким-то суровым воином.
— Моим отцом, — тут же ответила Довакин, уловив ход его мыслей.
— Что?
— Шрам мне оставил отец. Перестань пялиться, — с неожиданным раздражением в голосе, Довакин сжала его голень так сильно, что Алдуин невольно зашипел.
— Ты чем-то перед ним провинилась?
— Не успела выставить щит. И хватит уже разговоров про моего отца, дальше отвечать не стану. Каждый раз только и делаешь, что возвращаешься к этой теме, а сам про Акатоша ни разу не заикнулся. Может, мне тоже интересно?
Она отпустила его ногу и требовательный взгляд тотчас уткнулся в лицо. Алдуин встретил его спокойно, даже с некоторым вызовом — он не привык отводить глаза.
— Интересно — так спрашивай, — отозвался он. — Я горд своим Борма достаточно, чтобы говорить без утайки.
— Горд? Значит, ты не допускал мысли, что вот это всё, — она обвела его ладонью с головы до ног. — Может быть твоим наказанием?
— Наказанием? И за что же? — усмехнулся он.
— А ты подумай. Лишился драконьего тела, своего голоса. Кто, как не Акатош, мог бы сделать с тобой такое? Не спеши. Думай, — Довакин оборвала его прежде, чем он собрался выплюнуть колкую мысль. — Я поведала тебе, что случилось после твоего падения в Совнгарде. Теперь твоя очередь. Что ты видел после смерти?
Алдуин смотрел ей в лицо, тщательно контролируя поток мыслей в голове. Воспоминание о золотом драконе, о том, как он рвался вперёд и не мог приблизиться, всё ещё сидело под рёбрами занозой. Он не хотел ворошить это. Не хотел показывать, как оно болит.
— Акатоша,— наконец, ответил он. — Я пытался воззвать к нему, но отдалялся всё дальше. Затем я проснулся в той дыре. Больше ничего.
— И после этого ты действительно считаешь, что он не проклинал тебя?
— Я его первенец. Зу'у лос ок маль. Думай, о чём говоришь.
— Как будто это бы ему помешало, — сухо усмехнулась Довакин, отстранившись от него.
Она поднялась, отошла к столу, где стоял кувшин с водой, и налила себе в кружку. Глотнула, вытерла рот рукавом.
— Скажи на милость, почему мы идём именно к Партурнаксу? У тебя ведь теперь есть ещё Одавинг, — ехидно подметил Алдуин. — Его компанию я счёл бы более приятной. Несмотря на то, что он такой же жалкий предатель.
Лицо Довакина вдруг ожесточилось так, что Алдуин разом потерял весь настрой. Он видел, как пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Молчание затянулось. За окном ветер швырнул в стекло горсть снежной крупы, и она застучала по ставням дробно, торопливо.
— Байн. Что с ним теперь? — спросил он, заранее готовясь к ответу.
Она ответила не сразу. Отвернулась, долго вглядываясь в окно.
— Его убила Дельфина.
В очаге трещали поленья. Алдуин молчал. Но затем не выдержал:
— Ты позволила ей? — мысль вырвалась резче, чем он хотел.
— Нет.
Довакин обернулась и в её глазах вновь полыхнула злоба. На долю мгновения, Алдуин подумал, что она схватит его за горло — как там, на склоне горы. Пальцы её действительно дёрнулись, но она сдержала себя.
— Я не знала, что она нападёт. Дельфина выждала момент, когда меня не было рядом.
— Ты должна была убить её.
— Да, — Довакин кивнула, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Должна была.
Она направилась к лестнице, когда голос Алдуина в голове снова настиг её:
— Видишь, что происходит теперь? Теперь, когда ты одержала победу. Переманила на свою сторону моего соратника — и он погиб. И наверняка не один. Надо полагать, Партурнакса ждёт та же участь? Ведь ты не способна удержать власть над своими йорре, которые должны подчиняться тебе без единых сомнений. Да, теперь я вижу. Настоящий герой.
Довакин остановилась. Одна нога уже стояла на первой ступени, рука лежала на перилах. Алдуин ждал, что она обернётся, что ответит — гневно, резко, как умела. Но она не обернулась. Только плечи её едва заметно дёрнулись, и пальцы на перилах сжались сильнее. Так прошло мгновение. Другое. Третье.
А потом она пошла наверх. Медленно, ступень за ступенью, и скрип дерева под её сапогами глухо отдавался в тишине дома.
***
Алдуин лежал долго.
Лежал на спине, глядя в потолок, в тёмные балки, уходящие в сумрак, и чувствовал, как злость медленно, вязко перетекает куда-то вглубь, оставляя после себя пустоту.
Он сказал ей правду. Она не способна удержать то, что взяла. Она проиграла Дельфине. Не спасла Одавинга, не спасёт и Партурнакса. И всё же эти слова, которые должны были жечь, как раскалённое железо, почему-то не принесли ему удовлетворения. Только глухое, тупое ощущение, что он попал не туда, куда метил. Будто ударил по чему-то, что и без него было разбито.
Кросис, — подумал он. Слово пришло само, из глубины, как старая привычка. Сожаление. Слабость. Алдуин стиснул зубы и прогнал его.
Он повернулся на бок, потом на другой. Шкуры, на которых он лежал, пахли дымом и зверем. Под головой была свёрнутая пополам овчина, и от неё тоже шёл сухой, тёплый запах. Он закрыл глаза. Сон не приходил. В голове ворочались тяжёлые, неповоротливые мысли: о доме, о Довакине, о том, что она сказала про Одавинга. Он вспомнил дракона. Старого, покрытого шрамами, с прожжённым боком. Одавинг был предателем, как и Партурнакс. Он служил смертным с тех пор, как пошёл за Довакином. И всё же известие о его гибели что-то сдвинуло внутри, в самой глубине, где ещё жила память о том, каково это — быть частью неба.
Алдуин открыл глаза. Скука. Он не знал этого слова раньше — в драконьей жизни не было места скуке. Были голод, ярость, битва, полёт. А теперь он лежал на полу в чужом доме, и делать было нечего. Совсем.
Взгляд упал на кинжал, лежавший на лавке у стены, тот самый, что Довакин дала ему после случая с безумцем. Алдуин смотрел на него долго. Потом поднялся. Ноги отозвались тупой болью, но он заставил себя встать, доковылял до лавки и взял кинжал в руку. Привычно, как учили. Не сжимая. Свободно.
Он не знал, зачем идёт наверх. Просто шёл, потому что внизу было пусто, а наверху была она. И ещё потому, что в руке лежал кинжал, и это давало хоть какое-то ощущение цели. Ступени скрипели под ногами. Наверху было темнее — окна выходили на север, и свет сюда почти не добирался. Он остановился на пороге.
Довакин сидела спиной к нему, за длинным столом у окна. Перед ней лежали свитки: несколько, развёрнутых, прижатых по краям камнями, чтобы не сворачивались. Она что-то читала, склонив голову, и в правой руке держала перо. Рядом — чернильница, открытая, и ещё один лист, исписанный. Она не обернулась. Только плечи её чуть напряглись. Алдуин понял, что она услышала его шаги, но не подала вида.
Он стоял на пороге, не входя. Смотрел на её спину, на то, как перо движется по бумаге — короткими, быстрыми штрихами, — и в груди что-то сжималось, медленно и тягуче. Он не знал, что это. Может, злость. Может, что-то другое.
— Если хочешь напасть, — сказала она, не оборачиваясь. — Тогда действуй быстрее.
Голос был ровный, без насмешки. Просто констатация. Алдуин сжал кинжал в руке — и разжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете.
— Мы идём тренироваться, — потребовал он.
Довакин наконец обернулась. Лицо её было усталым. Тени под глазами, резче выступившие скулы. Она посмотрела на кинжал в его руке, потом на его лицо.
— Это невозможно. С твоими ногами ты и шага нормального не сделаешь, не то что выпад.
Алдуин опустил взгляд на свои ступни. Боль действительно никуда не ушла. Сидела в пятках и пульсировала при каждом движении. Он не хотел это признавать, но она была права. Он стиснул зубы. Внутри поднималась злость — на себя, на своё тело, на весь этот проклятый мир, где всё решают какие-то мозоли.
Довакин смотрела на него. Молча. И в этом молчании было что-то, от чего Алдуин вдруг почувствовал себя неуютно. Он понял: её задели его слова. Те, внизу. Она не подала вида, не ответила, но они сидели в ней, и теперь, глядя на неё, он видел это. В чуть сдвинутых бровях, в линии губ, в том, как она держала перо, ещё чудом не переломившееся пополам.
Он сделал шаг вперёд. Ноги отозвались болью, но он не подал вида. Подошёл к столу, заглянул через её плечо.
Свитки были исписаны драконьими знаками. Рядом, на отдельном листе, шёл перевод — мелкие буквы йорре, с пометками, зачёркиваниями, исправлениями. Внизу — несколько строк, написанных её рукой: кривые, неуверенные знаки, подражание. Ошибки. Много ошибок. В одном месте перепутано направление росчерка, в другом — лишняя чёрточка.
— Ты учишь язык.
Довакин подняла голову. Взгляд серых глаз был спокойным, но где-то в глубине — он видел это — тлело раздражение.
— Учу.
— Это бесполезно.
Она отложила перо. Медленно, аккуратно. Повернулась к нему всем телом.
— Почему?
— Потому что выучить язык недостаточно, чтобы быть ближе к Дова. Ты можешь заучить все слова, все знаки, все обороты — и остаться йорре. Язык — это не кровь. Это душа. Ты можешь говорить на моём языке, но не понимать ни слова из того, что он значит.
Довакин смотрела на него. Долго. Потом уголок её губ дёрнулся — едва заметно.
— И что же он значит? — спросила она.
Он не ожидал этого. Думал, она станет спорить, огрызаться, как всегда. Но она просто сидела и смотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего ему стало не по себе.
Алдуин отступил на шаг. Кинжал всё ещё был в руке. Он вдруг понял, что так и не убрал его, и это выглядело глупо — стоять с оружием, которое не собираешься использовать. Он сунул кинжал за пояс. Резко, раздражённо.
— Я могу научить тебя, — сказал он. — Но не задаром.
— Чего ты хочешь?
— Твою магию. Ту, которой ты извратила драконью силу. Я хочу знать, как ты это сделала.
Довакин откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди. В её глазах мелькнуло что-то. Удивление, может быть. Или настороженность.
— Зачем? Ты сам назвал это извращением.
— Назвал. И не отказываюсь от своих слов. Но теперь это может мне пригодиться. Я в этом теле, и я не знаю, что с ним делать. Ты умеешь то, чего не умеют другие йорре. Признаю. Мне интересно, как.
Довакин долго молчала. Смотрела на него, изучала. Как будто пыталась понять, где здесь подвох. Алдуин выдержал её взгляд. Не отвёл. Пусть смотрит. Пусть видит, что он не лжёт.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Но это не то, чему можно научить за один вечер. Садись. Будешь смотреть.
Он сел на лавку напротив, по другую сторону стола. Довакин встала, обошла стол, остановилась у стены, там, где дерево было чистым, без полок и украшений. Она подняла руку, провела ладонью по воздуху. Ничего не произошло. Но Алдуин, наблюдавший за ней с обострённым вниманием, уловил странный, слабый запах. И ещё — дрожь в воздухе, едва заметную, как рябь на воде.
— Это знак, — сказала она. — Он отводит глаз. Все, кто проходит мимо этого места, не замечают его, кроме нас. Смотрят — и не видят. Находят тысячу причин не смотреть. Есть ещё и другие знаки.
— Как тот, который был в доме? — сказал Алдуин, вспомнив. — Ты сказала, что каждый, кто переступит порог, захочет убежать.
— Да. Это не сложно. Сложно — вложить в знаки силу. Для этого нужна не только рука. Нужна душа. Драконья душа. Без неё знак — просто царапина на дереве.
Она провела пальцем по воздуху — ещё один росчерк, на этот раз другой. Алдуин проследил за движением. Он видел линии, но не понимал их. Это была не его магия. Не язык. Что-то другое. Чуждое.
— Откуда ты этого набралась?
— От одного чародея. Очень умелого. Он давно умер, но успел передать мне кое-что. Он умел говорить с душами. Учил меня слышать их. Это он помог мне понять, как использовать силу, которая во мне есть — не как оружие, а как инструмент.
— Ты говорила, что училась у Седобородых.
— Училась. Но Седобородые учат Кричать. А я хотела большего. И этот чародей помог мне. Он не был Дова. Но он умел видеть душу.
Алдуин молчал. Он смотрел на её руку, на то, как она чертит знаки в воздухе — один, другой, третий. Они не имели формы, которую он мог бы запомнить, не имели смысла, который он мог бы прочесть. Но что-то в них было. Что-то, что глухо отзывалось в нём.
— Ещё есть передача памяти, — сказала она. — Полезная вещь. Но это сложнее. Нужно смотреть в глаза. Взывать к душе. Не словами — тем, что глубже слов. Ты видел это. Когда я показала тебе тот день.
Алдуин вздрогнул.
— Ты касаешься души, — сказал он.
— Да. Напрямую. Без слов, без заклинаний. Просто… открываешься. И тот, с кем ты связан, видит то, что ты хочешь показать. Но это работает только между Дова. Мы связаны. Все, в ком есть кровь дракона — связаны. Ты это знаешь. Это не магия. Это природа.
Алдуин сидел неподвижно. Внутри у него что-то ворочалось и никак не могло найти себе места. Он не хотел признавать, что это восхищение. Не хотел признавать, что эта женщина, эта йорре, эта смертная — сделала то, чего не делал никто из его рода. Она не просто использовала силу. Она её поняла. Приняла. Переделала под себя.
Он не показал этого. Только скривил губы.
— Полезно, — сказал он. — Допустим. Теперь мой урок.
Довакин села обратно за стол. Смотрела на него, ждала.
— Я не буду учить тебя словам, — сказал Алдуин. — Ты знаешь их лучше, чем большинство йорре. Но слова — это ничто. Наш язык — это не буквы. Это способ думать. Дракон не говорит: «я вижу гору». Он говорит: «гора есть, и я есть в ней». Это не одно и то же. Ты можешь перевести слово в слово — и потерять всё. Твои переводы — мёртвые. Ты читаешь их, но не слышишь.
Она медленно кивнула. Не спорила.
— Понимаешь?
— Не совсем.
— Потому что ты думаешь как йорре. Вы отделяете себя от мира. Смотрите на него. Мы — нет. Мы и есть мир. Му лос леин. Гора, небо, огонь, смерть — это не то, что с нами случается. Это то, чем мы являемся. Пока ты не поймёшь этого, ты не поймёшь ни одного слова на моём языке. Даже если выучишь все.
Довакин откинулась на стуле. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то новое. Что-то, похожее на уважение.
— Ты говоришь так, будто сам верил в это.
— Я верил.
— А теперь?
Алдуин не ответил. Он смотрел в сторону. Он — Пожиратель Миров — принёс раздор на земли смертных. Он разрушал. Он пожирал. Он был тем, кто отнял у мира покой. Противоречил всему.
— Я понимаю, к чему ты клонишь. Ты думаешь, это он, — сказал Алдуин. — Акатош. Ты думаешь, он лишил меня тела, голоса, силы — как наказание за то, что отступил от мира.
— Я не знаю, — ответила Довакин. — Но если так — то, может быть, причина не в том, что ты делал. А в том, что ты не понимал, что делаешь.
— Я понимал.
— Тогда почему не остановился?
Он не ответил. И она не стала настаивать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
