Молот и меч
Глава 1
1 век н. э. Верхняя Мезия , близ города Наиссус.
Он помнил все. Когда они расстались, ему было семь или восемь лет, он не знал точно. Три зимы они провели в этих бараках, значит, привезли его четырех или пяти лет от роду. Он ничего не помнил о том, что было до плена. Все его воспоминания начинались с барака, длинного глинобитного строения, в котором в тесноте и смраде проживало около сотни рабов. Барак делился пополам дощатой перегородкой, и малые дети обитали на женской половине. Женщины везде остаются женщинами и заботились они сообща о детях, своих, которых удалось уберечь, и чужих, разлученных с родителями или вовсе оставшихся без таковых. Маленький Славиус был горд – у него была старшая сестра, и он чувствовал себя защищенным, не понимая, что маленькая девочка, случись что, не сможет защитить ни его, ни себя. Она называла его – славный, славненький - и это стало его именем. Чужие не могли произнести это славянское слово и стали звать его на ромейский манер – Славиус.
У них с Русаной, так звали его сестру, был свой мир – тюфяк в углу барака, набитый соломой и паклей, который стал для него олицетворением родины, началом воспоминаний. Здесь, укрывшись тряпьем, он слушал ее рассказы о далекой стране, неведомой Венетии. Там, в этой сказочной стране их ждали отец и мать, там спокойно, тепло и красиво, много хлеба и добрые люди. Славиус, несмотря на малый возраст, осознавал, что встретились они здесь, в неволе, и никаких отца и матери у них нет. Но это осознание жило в нем отдельно, само по себе, как бы в другом человеке. Он искренне верил рассказам сестры, и они проросли в его сознании и душе, как семена, попавшие на благодатную почву и заботливо орошаемые живительной влагой.
Иногда Русана помогала старшим рабыням прислуживать в вилле и приносила, пряча под платьем, вкусные объедки с хозяйского стола. Укрыв сшитым из кусков тряпья подобием одеяла, она кормила брата и рассказывала сказки, слышанные ею от своей бабки, а он перебивал ее и просил снова и снова рассказывать о далекой прекрасной Венетии.
- Русана, расскажи лучше, как мы катались на санках с горы.
- Я тебе уже сто раз рассказывала. Ну, ладно, слушай.
Теперь он не помнил всех подробностей тех рассказов, но на всю жизнь сохранил впечатление и ощущение Родины, и свою принадлежность к народу, о котором ничего почти не знал, и язык которого стал забываться с годами.
Немало он повидал людей, рожденных в неволе, не ведающих ни роду своего, ни племени, говорящих на чуждом для них ромейском языке и так и не ставших частью народа, населяющего великую страну. В этих людях не было стержня, в трудной ситуации они ломались без отчаяния, без злости, покорно принимая несправедливость судьбы. Куда крепче были люди, помнившие, откуда и кто они, и которым было куда вернуться. И он прекрасно понимал чувства, которые испытывали эфиопы, тоскующие по своей жаркой африканской родине, или отважные галлы-гладиаторы, поющие после боя протяжные свои песни. Только в отличие от них, он никогда не рассказывал о своей родине и чужие рассказы слушал с полным равнодушием.
Глава 2
Все шло своим чередом и маленький Славиус, не ведавший другой жизни, воспринимал окружавшую его действительность как нечто само собой разумеющееся. Мир вокруг него был четко организован, и он был маленькой частицей этого мира со своей ролью.
Была некая мифическая фигура, называемая хозяином, и были они – рабы, взрослые и дети, душами и телами которых этот невидимый хозяин владел безраздельно. Между ними и владельцем существовала прослойка, состоящая из людей, наделенных хозяином властью, то есть правом приказывать и наказывать. К ней относились надсмотрщики, управляющий имением Маркус и прочие люди, называющиеся свободными. Рабы, причисляемые к рабочей скотине, и жили в соответствующих условиях. Но ведение хозяйства требовало, чтобы скотина была здорова и работоспособна и приносила максимальную прибыль. Поэтому невольники, хоть и работали на износ, но еды получали достаточно. Наказания за провинности были жестокими, но справедливыми.
Славиус был частью этого мира и не мог не усвоить закономерностей среды. В мире рабов тоже была своя иерархия, устроенная по подобию внешнего мира. В поле и мастерских выполнявшие роль безропотной скотины, в бараке люди играли другие роли. Самые сильные требовали почтительного уважения к себе и имели право выбирать лучшие куски еды и распределять то, что похуже между другими членами сообщества. Славиус накрепко уяснил – чтобы, если и не отнимать у других, а хотя бы не лишиться своего, нужно быть сильным и жестоким и бить первым. Среди детей, населявших барак, тоже была своя система взаимоотношений, но Славиус стоял чуть в стороне от нее, потому что у него был свой мир, в котором они с сестрой жили обособленно. Ребята постарше, каким либо образом обидевшие Русану, получали такой яростный отпор от маленького ее брата, что попросту решили не связываться с ним. Одному из обидчиков Славиус прокусил насквозь руку, вцепившись в нее как бульдог, за что мальчишки называли его за глаза Волчонком.
Русана выговаривала брату, убеждая его, что она взрослая и может сама постоять за себя, но Славиус только улыбался в ответ и кивал в знак согласия русой головой.
- Славный, ты же обещал мне, что не будешь драться.
- Они назвали тебя нехорошим словом. Так называют взрослых женщин.
- Пусть называют, а ты не дерись. А если бы меня сейчас не было? Тебе бы досталось пуще этого.
Ему даже нравилось, когда она ругала его. Ведь это означало одно – Русана любит его и волнуется, что будет с ним в ее отсутствие, и что на самом деле ей приятна его защита. Бросаясь в драку на обидчиков сестры, Славиус не задумывался о последствиях, таков уж был его характер.
Взрослые рабы трудились в полях и на виноградниках и на других хозяйственных работах. В бараке оставались пожилые женщины и тоже работали не покладая рук. Они пряли шерсть, плели веревки, изготавливали из прутьев корзины и делали еще много всякой работы. Дети должны были помогать взрослым, принося пользу хозяину и отрабатывать свой хлеб. Красивые юноши и девушки отбирались для обслуживания хозяев и большей частью жили на вилле, в специальном помещении для прислуги.
Так прошло три зимы и с приходом весны начались полевые работы. Ничего не предвещало беды. Подросший Славиус в числе других ребятишек работал в поле, помогая взрослым работникам. Вечером он добирался до барака, еле волоча ноги от усталости, но счастливый от мысли, что его ждет Русана и, поужинав жидкой похлебкой, они спрячутся в своем уголке, чтобы вместе мечтать и строить планы о побеге.
К идее побега Славиус относился со всей серьезностью и с жаром убеждал сестру в его реальности. Он считал, что нужно только основательно подготовиться и выбрать подходящий момент. С наступлением весны у них обоих появилась уверенность в скорых переменах в их судьбе. Русана теперь постоянно работала в доме хозяина и тайком приносила объедки с хозяйского стола. Они складывали их в холщовую сумку и прятали ее в ворохе тряпья. Путь домой предстоял неблизкий и трудный.
В тот вечер Славиус вернулся с поля позже обычного и не застал сестру в бараке. Патриций принимал гостей, и Русана опять прислуживала в доме. Такое случалось и раньше, но в этот раз она задержалась надолго. Уже вернулись другие прислужницы, а Русаны все не было. На вопрос Славиуса никто не дал вразумительного ответа, и только пожилая черная рабыня, отводя глаза, сказала:
- Хозяин будет пировать до утра. Много работы в доме. Утром твоя сестра вернется.
Славиус не сомкнул глаз всю ночь, прислушиваясь, не заскрипит ли дверь барака. Еле дождавшись, когда надсмотрщики отомкнут двери, он выскочил на улицу, надеясь, что увидит возвращающуюся сестру. Но надежды его были тщетны. Когда рабов нестройной колонной повели в поле, Славиус, улучив момент, нырнул в кусты крыжовника. Выждав, когда колонна удалится, он, прячась среди деревьев, пробрался через сад к дому хозяина. На террасе он увидел фигуру Маркуса с восковой дощечкой и стилом в руках. Тот что-то писал на дощечке, время от времени кивая головой. Хозяин, видимо, сидел на скамье, скрытый от глаз перилами. Наконец Маркус откланялся и ушел через атрий во внутренние покои виллы. Выскочив из-за кустов, Славиус бросился к террасе, перемахнул через ступеньки и остановился, тяжело дыша, перед хозяином.
Патриций Петроний, тучный мужчина лет тридцати пяти с заплывшим от обжорства лицом, сидел с отрешенным видом на мраморной скамье. Перед ним стоял столик, заставленным едой и напитками. Он всегда мучился с похмелья, а сегодня, после бурного ночного пиршества, чувствовал себя совсем отвратительно. Разглядывая покрытые свежими царапинами руки, он не сразу заметил Славиуса. Поднял глаза и увидел мальчишку с горящими, как у звереныша глазами и некоторое тупо время разглядывал того, недоумевая, откуда он мог взяться. Славиус, с ненавистью глядя в заплывшие жиром маленькие глазки толстяка, задыхаясь, выкрикнул:
- Где моя сестра? Отпусти Русану!
Петроний поднял руку, намереваясь кликнуть слуг, но те уже сами бежали, а с ними и Маркус. Двое рабов схватили Славиуса, и потащили было вон с террасы, но хозяин вдруг остановил их:
- Отпустите его, пусть подойдет. Что ты тут кричал? Какая сестра?- и обратился к управляющему – У него есть сестра?
- Не знаю, сестра ли, но так он ее называет. Они говорят на своем языке, который никто не понимает. – Маркус знал все о своих подопечных – Это вчерашняя девчонка…
- А, так ты братец этой строптивой козы? – и вдруг завопил, протягивая исцарапанные руки – Смотри, что она сделала со мной! Ее высекут и завтра продадут на рынке!
Славиус рванулся к толстяку, но слуги схватили его и держали за руки. Слезы лились из его глаз, он ничего не видел, только жирное расплывчатое лицо с поросячьими глазками. Петроний резко протянул руку и схватил медальон, висевший на груди мальчика. Маленький кусочек меди с изображением круга с расходящимися лучами и двумя перекрещивающимися черточками посередине. Русана объяснила Славиусу, что это молот в солнечном круге, так как их отец был кузнецом, и наказала беречь медный знак как зеницу ока. Это была единственная вещь, связывавшая его с прошлым, которого он не помнил.
Петроний дернул медальон к себе, но волосяной шнурок выдержал. Славиус увидел перед собой пухлую руку обидчика и вонзил в нее острые свои зубы. Толстяк взвыл от боли, вскочил со скамьи, и белый мраморный пол обагрился патрицианской кровью. Слуги бегом потащили мальчишку с террасы, а хозяин закричал им вслед, подвывая от бешенства:
- Пусть всыпят ему плетей! Маркус! Ну что ты стоишь, как истукан! Позови эту черную колдунью с ее снадобьями. Да проследи, чтоб мальчишку насмерть не забили.
Все-таки это был товар, и терять свою выгоду никак нельзя. Из мальчишки все равно работник получится никудышный, и лучше его продать, пока он не натворил чего-нибудь.
Привязанный к столбу позади барака, Славиус потерял сознание после первого же удара плетью. Выполнявший обязанности палача здоровенный надсмотрщик, которым пугали маленьких детей, старался во всю. Если бы не Маркус, который пришел проследить за экзекуцией, то Славиусу пришлось бы совсем худо.
Он очнулся ночью от нестерпимой боли в спине. Черная рабыня, которую хозяин называл колдуньей, та самая, что успокаивала Славиуса в бараке, смазывала его израненную спину каким-то едким снадобьем. Напоив его холодной водой из кувшина, она ушла, не сказав ни слова. Сколько времени провел у столба, Славиус не знал. Потом он валялся на своем тюфяке в бараке, время от времени приходя в сознание. Сердобольные женщины поили его отварами трав, он равнодушно проглатывал горькое варево и только мысли о Русане жили в его воспаленном мозгу. Где она и что с ней? Почему ее нет рядом с ним?
Жизнь его висела на волоске, но молодой организм переборол тяжелое потрясение и постепенно его состояние выровнялось. Рубцы на спине начали затягиваться и почти не болели, но спал он плохо. Опять вернулись кошмарные сны, которые мучили его в первую зиму в бараке. Опять он видел горящие дома и страшные фигуры черных всадников-великанов, сеющих вокруг разруху и смерть. В отсветах пожара тело большого человека в кожаном фартуке и человек этот до боли родной, но кто это, он не знает. Маленький мальчик, прижавшийся к безжизненному телу женщины с огромным животом, торчащим в небо, это он – Славиус. Накрывающая его, как смерть, тень черного всадника с окровавленным мечом и крик “мама”, вместе с непомерным ужасом застревающий в глотке. Крик этот опять будил его среди ночи. Он вскакивал, потный и дрожащий от ужаса, и шарил руками по тюфяку. Но Русаны не было рядом. В ту первую зиму она прижимала его, дрожащего, к себе, гладила по голове, шепча на ухо:
-Ну, что ты, Славный, не бойся, я с тобой.
И кошмары ушли, оставили его. Теперь ее не было и они вернулись, чтобы убить его.
-Убить? А как же Русана? Кто защитит ее, если его не будет?
Эта мысль появилась в его голове в одно из таких пробуждений и вдруг поразила его настолько, что страх кошмара разом куда-то исчез. Равнодушные к жизни разум и тело неожиданно стали наполняться такой яростью, такой ненавистью ко всему окружающему и препятствующему их с сестрой счастью, что он понял со всей ясностью каков смысл его дальнейшего пребывания на земле. Все очень просто – тело должно жить, чтобы защищать их с Русаной, а разум должен руководить всеми его действиями. Эта простая истина прочно утвердилась в его сердце и голове, и он всегда следовал ей.
Утром, как только открыли двери барака, Славиус вышел, пошатываясь от слабости, из смрадного помещения. Жадно глотая густой весенний воздух, он оглядывался в тщетной надежде увидеть сестру и не знал, какие испытания готовит ему судьба. Он не знал, что накануне в имение прибыл грек-торговец, перекупщик рабов, объезжавший раз в месяц окрестных землевладельцев, и Петроний продал ему его, Славиуса и еще двух больных рабов за бросовую цену. Он смутно помнил, как яростно сопротивлялся, отказываясь идти за повозкой торговца. Его, избитого, связали и бросили в задок повозки, он извивался и мычал, потому что не мог кричать. Крик, замешанный на ненависти, застревал в глотке.
Глава 3
Торговец-грек собрал партию рабов из двух дюжин и отправил товар с приказчиком в город Наиссус на продажу. В нанимаемом купцами в складчину помещении - эргастуле собралось сотни две рабов разного пола и возраста. Тут были черные рабы из Нубии, смуглые египтяне, черноволосые парфяне и голубоглазые варяги. Все оттенки цвета кожи и глаз можно было найти здесь. Славиус прислушивался к разговорам, но знакомых славянских слов не услышал.
Каждое утро рабов выводили на рынок на окраине города, и они стояли весь день на солнцепеке, ожидая своей участи. Покупатели разных сословий ходили между рядами, разглядывали товар, ощупывали и приценивались. Без раба, его труда и умения, жизнь в империи остановилась бы. Граждане Рима были развращены изобилием рабов, выполнявших всю необходимую работу. В каждом доме был хотя бы один невольник. Человек, не имеющий своего невольника, считался нищим и презираемым.
Славиуса, как и других рабов, тоже ощупывали, заглядывали в рот, но почему-то не покупали. Видимо, отпугивал его горящий, как у волчонка взгляд, полный ненависти и презрения. Строптивый раб никому не нужен. Приказчик злился и награждал мальчишку подзатыльниками и пинками – всех его рабов разобрали, и остался только этот мальчишка.
- Когда к тебе подходит покупатель, прячь свои волчьи глаза, звереныш. Иначе я тебя забью до смерти. Все равно выгоды с тебя меньше медяка.
На его зуботычины Славиус никак не реагировал - что взять с этого безмозглого холуя?
В конце концов, приказчик сбавил цену и Славиуса сторговал перекупщик из Македонии, который перепродавал рабов владельцам торговых галер на побережье Внутреннего моря. Что такое галеры и море, Славиус не знал, и ему было все равно, куда его поведут. Но он старался запомнить названия городов, поселений, рек и других ориентиров, чтобы потом, когда придет время, было легче отыскать обратный путь.
Вереницу рабов, мужчин, женщин и детей, связанных одной общей веревкой в длинную цепь, повели на юг, к Средиземному морю. Сколько длился путь, Славиус не знал. Дни он не считал, на боль в разбитых в кровь ногах не обращал внимания и вонючую похлебку, которой их кормили, проглатывал машинально. Через две недели они вошли в портовый город Диррахий в Северной Македонии. Многолюдные, шумные улицы, роскошные дома городской знати не произвели на Славиуса должного впечатления. Он равнодушно взирал на всю эту суету, пока их вели через город в порт. Но бесконечная водная гладь моря поразила его своей необъятностью и скрытой мощью. Море ему понравилось, оно существовало само по себе, свободное и равнодушное к людской суете.
Портовая гавань была полна диковинными разномастными судами. Были тут и парусники, но и они имели трюмы для гребцов, чтобы не зависеть от капризов морских ветров. Дюжину мужчин – рабов и троих мальчишек погрузили на шлюпку и переправили на галеру, стоящую на якоре метрах в восьмистах от берега. Это был военный корабль – двухпалубная бирема – приспособленная под торговые нужды. Судно совершало регулярные рейсы в Египет и другие страны через Средиземное море, кишащее пиратскими флотилиями. Военная галера как нельзя лучше подходила для выполнения этих целей.
Команда состояла из пятнадцати бывших легионеров, профессиональных солдат, имеющих опыт ведения морского боя и десяти матросов, которые тоже умели обращаться с оружием. Кроме того на корабле находились семь человек - охранников трюмных рабов-гребцов, под началом гортатора , тоже военного в отставке. Одним словом галера имела на своем борту достаточно профессиональную команду, способную защитить судно в случае нападения пиратов. К тому же, из соображений безопасности, капитаны торговых судов объединялись в небольшие флотилии из восьми – девяти галер, следующих в одну сторону.
Ступив на борт, Славиус с интересом оглядывался, изучая обстановку корабля, который должен был стать местом его обитания. Посреди палубы, длинной и узкой - девяносто локтей в длину и двадцать в ширину, высилась мачта, на которой поднимался парус при попутном ветре. В кормовой части находилась рубка, довольно обширное помещение, в первом ярусе которого располагалась команда корабля, включая трюмных охранников. На втором ярусе находились каюты капитана, лоцмана и двух рулевых, которые по рангу были выше, чем простые матросы и подчинялись лоцману. Там же располагались пассажирские каюты. Взрослых рабов сразу отправили в нижний, гребной трюм, открыв крышку деревянного люка. Верхний трюм под палубой служил товарным отсеком, и его широкие люки были заперты на тяжелые кованые замки, ключи от которых хранились у капитана.
Мальчишек же отвели в носовую часть, где под тентом из грубого промасленного полотна, служившим защитой от дождя и солнца, сидели на полу шестеро подростков. Все они были прикованы цепями к кольцу на бушприте, наклонной носовой мачте, на который крепился косой парус при боковом ветре. Славиус оказался самым младшим в компании.
Рано повзрослевший и уже много испытавший мальчик сразу принялся изучать порядок взаимоотношений в коллективе, пытаюсь понять иерархию. Коренастый, плотно сбитый подросток лет тринадцати с уверенным взглядом, которого все называли Буцин, скорее всего, был вожаком. Он руководил всеми действиями малолетней команды, и гортатор, начальник трюмной команды, отдавал распоряжения через него. Еще двое, которые находились все время рядом с Буцином, были его приближенными, и в их обязанности входило следить за исполнением приказов вожака. Взамен они имели возможность работать меньше других и получать лучшие куски еды после Буцина.
Новички, зачерпнув забортной воды кожаным ведром, обмыли израненные ноги и их приковали к железному кольцу на бушприте. Багровый диск солнца уже соприкасался с морским горизонтом, и им позволено было отдохнуть до утра. Буцин подозвал Славиуса и спросил:
- Тебя как зовут?
- Славиус.
- Странное имя. Ты фракиец, или дак?
- Я славянин, из Венетии.
- А, склавен, слышал о таких. Я – Буцин, здесь все должны слушаться меня.
Едва красная макушка солнца показалась над краем моря, как протрубил сигнал пробуждения и команда галеры, наскоро умывшись и позавтракав, принялась за работу. Судно готовилось к отплытию, и дел было много. К борту то и дело подходили шлюпки с других судов каравана, лоцманы о чем-то перекрикивались с капитаном и отбывали, не задерживаясь. Все это не касалось детей, у них была своя задача, у экипажа была своя.
Люк, ведущий в нижний трюм, открыли и мальчишки, черпая воду за бортом, носили ее ведрами и сливали в деревянную бадью, которую старшие подростки во главе с Буцином опускали на веревке вниз. Смрад, который ударил в нос Славиуса, когда он принес свое первое ведро, едва не свалил его с ног. Запах человеческих испарений и нечистот от без малого сотни людей, находящихся в замкнутом пространстве, был почти осязаем на ощупь. Каким образом гребцы не только дышали, но еще и тяжко работали в таком зловонии, было трудно понять.
Воду по утрам подавали в трюм, чтобы смыть нечистоты за борт. Чтобы избежать попыток побега, все клюзы в гребном трюме были наглухо заделаны. В отверстия для весел воды было не зачерпнуть, поэтому то и подавали воду сверху, с палубы. В той же бадье в проем опустили еду, куски грубого хлеба и полусырого мяса – закованным в железо гребцам требовалась сытная еда. Бадья была на все случаи, потому что в ней же подали в трюм и воду для питья.
Люк захлопнулся и через некоторое время из-под палубы послышались глухие звуки барабана, мерно отбивающего и задающего такт взмахам сорока пар весел. Галера плавно отошла от причала, развернулась и медленно заскользила к выходу из гавани. Буцин подошел к фальшборту и стоял рядом со Славиусом, потом сказал:
- Что, страшно покидать землю. Ничего, привыкнешь. В море лучше, чем на берегу, спокойнее.
Славиус смотрел на удаляющийся берег с холодеющим сердцем. Там, на берегу осталась сестра Русана, и кто знает, какие унижения ей приходится сейчас терпеть. Он должен, но не в силах ей помочь. Сможет ли он вернуться, чтобы выполнить свою миссию, клятву в исполнении которой он дал себе там, в бараке, когда находился между жизнью и смертью? Чтобы вернуться, нужно было выжить, и это было пока его первоочередной задачей.
Глава 4
Первое плавание запомнилось Славиусу надолго. Все было необычно и непривычно для мальчика, никогда ранее не видевшего моря. Ощущение незащищенности и хрупкости судна перед мощной стихией долго не покидало его, но постепенно это чувство исчезло, и он стал привыкать к жизни на море. Ему не раз пришлось отстаивать свое достоинство и место в коллективе в жестоких драках. Самого младшего посчитали и самым слабым, и каждый норовил за счет него утвердиться в своем превосходстве. Славиус, не задумываясь, бросался в драку по любому поводу и вскоре уже никто не пытался отнять у него кусок или обидеть словом.
Жизнь на море шла размерено и по раз и навсегда установленным правилам. Команда поднималась с восходом солнца и начиналась рутинная работа. Утром отстегивали цепи от ножных кандалов, которыми мальчишек приковывали к железному кольцу на бушприте, но сами кандалы снимать не разрешалось. Только Буцин ходил без них, но если гортатор был в плохом настроении, то и для вожака не делалось исключения.
Два раза в день подавали воду и еду в нижний трюм, и это была самая тяжелая работа. Иногда по утрам из зловонного чрева галеры подавали изуродованные трупы гребцов. Их бросали за борт без всякого сожаления на съедение рыбам. Внизу тоже шла борьба за лучшую долю и место под “солнцем” и в ней были победители и побежденные. Но не всегда эти трупы были результатом драк между гребцами. Иной раз надсмотрщики могли переусердствовать, и их кожаные бичи, с вплетенными полосками свинца, отправляли на тот свет какого-нибудь бедолагу. Это был искаженный слепок внешнего мира с теми же звериными законами.
В течении дня ребятня помогала матросам по работе на судне, драила палубу и чистила снаряжение. Старшие помогали в установке паруса при попутном ветре и осваивали морскую науку. Такая жизнь не шла ни в какое сравнение с жизнью в бараке и выматывающим трудом на плантациях. Работы тяжелой было много, но и на отдых времени оставалось достаточно.
Чистый морской воздух и сытная кормежка сделали свое дело, и Славиус окреп. В глазах его появился блеск и интерес к жизни. Взгляд его утратил звериный блеск и плечи расправились.
В детских забавах сверстников он не принимал участия, предпочитая свободное время держаться поближе к взрослым, слушая рассказы ветеранов-легионеров о сражениях и боевых походах. Один из них, самый старший по возрасту, особо благоволил к мальчишке с суровым, недетским выражением лица и иногда позволял подержать в руках оружие, меч или кинжал. Все называли старого солдата Оптион , и никто не знал, было ли это его воинское звание или же имя. Как-то раз легионер спросил Славиуса:
- Малыш, ты знаешь, откуда родом?
- Я из Венетии, это далеко.
- Да уж не близко. Отец, мать живы?
Славиус потерянно молчал, вопрос застал его врасплох. Мальчик почувствовал, как к горлу подкатился комок, и веки его глаз задрожали. Вдруг он встрепенулся и, гордо расправив плечи, сказал с вызовом:
- У меня есть сестра, Русана! Она ждет меня!
- Это хорошо, что ты не один на белом свете.
Легионер положил тяжелую руку на худенькое плечо мальчика и спросил участливо:
- Очень скучаешь по сестре?
Славиус резко повел плечом и, круто развернувшись, отошел к борту судна. Он стоял, сжав зубы, и усилием воли не давал вырваться из глаз расслабляющим душу слезам.
На третьем году пребывания Славиуса на галере из того, первоначального состава остались только он да Буцин, все это время бессменно занимавший место вожака. Славиус был его правой рукой и пользовался привилегированным положением, несмотря на малый возраст. Это позволяло ему работать меньше других и, иногда, в дневное время находиться на палубе без цепей на ногах. Ночью всех пристегивали к бушприту, таков был порядок, хотя вряд ли кто из рабов рискнул бы броситься в открытое море в поисках свободы.
Состав детской команды постоянно обновлялся, поскольку провинившихся или слабых хозяин продавал с выгодой и покупал новых рабов. В тот раз заменили сразу пятерых из их команды. Все вновьприбывшие были знакомы между собой и держались друг друга. Один из новичков по прозвищу Косой, правый глаз его был изуродован, жилистый и нервный паренек, с первых минут вступил в негласную борьбу за лидерство с Буцином. Буцин, за три года спокойной жизни подрастерял навык борьбы, ведь конкурентов у него не было. Косой отказывался выполнять его распоряжения и сам норовил покомандовать ребятней. Его пятерка имела численный перевес и вскоре двое оставшихся ребят перешли на сторону Косого. двое против семерых – расклад явно не в пользу Буцина.
За ужином непременно возникали стычки, так как “одноглазый” старался ухватить куски пожирнее для себя и своих приближенных, не дожидаясь разрешения вожака. Это делалось подчеркнуто демонстративно, и Буцин стремительно терял авторитет. Но физически победить вожака Косому было пока не по силам, к тому же, лидерство Буцина поддерживалось гортатором. До поры до времени все так и шло, но решающей схватки было не миновать. Когда и каким образом она произойдет, никто предугадать не мог.
Поубавив накал отношений с Буцином, Косой все свое внимание переключил на Славиуса. Ему доставалась самая тяжелая работа и меньше всех еды. К тому же это имело и тактическое значение в его борьбе за место вожака. Если Буцин не сможет защитить своего друга, то потеряет авторитет в глазах команды окончательно. Стычки происходили каждую ночь, и Славиус вынужден был в одиночку противостоять старшему, а потому и более сильному обидчику. Косой, используя всякую возможность, постепенно сблизился с гортатором и тот уже большей частью передавал распоряжения именно через него.
Развязка наступила в одну из безлунных ночей, когда, поймав в парус попутный ветер, галера беззвучно рассекала килем морскую гладь. Барабан в трюме молчал, давая отдых изможденным гребцам. Разбуженные шумом на носу корабля, на палубу выскочили раздраженные охранники во главе с гортатором. При свете факелов они увидели картину жесточайшей драки, которую спровоцировал Косой, подговорив своих дружков. Те среди ночи набросились на Буцина и Славиуса, но встретили достойный отпор и подняли шум. На это и делал расчет Косой. Разбуженный среди ночи, и от того злой, гортатор приказал всем построиться и некоторое время молча разглядывал взъерошенных рабов. Потом подошел к Буцину и слова его были приговором:
- Парень, ты, кажется, забыл, для чего ты тут приставлен. Последнее время толку от тебя никакого. Суеты много, а работа делается как попало. Ты не справляешься с этими бездельниками? Найдутся люди, которые справятся с этим лучше тебя. А ты, я смотрю, разжирел на дармовых харчах.
Гортатор ощупал плечи и руки Буцина, похлопал по спине и добавил:
- Совсем уже взрослый раб и достаточно сильный.
Буцин, которому исполнилось шестнадцать лет, действительно вырос и возмужал за последний год. Имея от природы ширококостное, крепкое телосложение, он выглядел старше своих лет. Это и сыграло с ним злую шутку. Будь он похудосочнее, его бы продали в порту какому-нибудь землевладельцу или кому другому. Накануне из трюма вытащили трупы трех гребцов, и не хватало крепких рук на веслах. Гортатор повернулся к стоящим поодаль охранникам нижнего трюма и крикнул:
- Откройте люк! На весла этого ублюдка!
Буцин отправился в ад, откуда не бывает возврата. Славиус, остался один на один с новым вожаком, с которым еще предстояла жестокая борьба. Он решил про себя, что во что бы то ни стало должен избежать участи Буцина. Если над его головой захлопнется крышка люка, то на этом закончится все – не будет неба, солнца, а главное – не будет цели, на которой строилась его судьба.
Глава 5
Новый и теперь уже полноправный вожак Косой с наслаждением властвовал в своем маленьком мире. В отличие от Буцина, своего предшественника, он не работал, предпочитая четко организовать работу команды. Сам же, напустив на себя важности, прохаживался вдоль фальшборта, покрикивая на подчиненных. Гортатор иногда позволял ему подниматься на мостик рубки, где матросы и легионеры, коротая время, играли в кости.
Косой не забыл своих стычек со Славиусом и прекрасно понимал, что тот его не уважает и никогда до конца не подчинится. Отныне Славиусу доставалась самая тяжелая работа и, к тому же, ему теперь не дозволялось ходить по палубе без ножных браслетов с цепями. За утренней и вечерней дележкой ему доставалось меньше всех еды, и это было самое унизительное. Не дать еды в то время, когда ее было достаточно, означало, что ты самый слабый. Не испытывая ни малейшей жалости, Славиус отбирал куски у других своих сверстников. Делал это он не для того, чтобы унизить кого-то или набить брюхо, а только лишь для того, чтобы остальные знали его силу и не растоптали окончательно. Таковы были законы стаи и не он их придумал. Он был один, но он был вторым после вожака. И уступать свое положение просто так не собирался. Возможности и сил справиться с Косым у него пока не было, но он был уверен, что его час придет.
Время шло и, видя, что Славиус не предпринимает попыток занять его место, Косой успокоился и даже пытался приблизить его к себе. Он понимал, что помощник с таким авторитетом принесет немалую пользу. Но юный славянин делал вид, что не замечает попыток сближения. Вскоре его авторитет признали все, и он стал брать еду из котла вторым после вожака. Ему опять разрешено было ходить иногда днем без браслетов на ногах и общаться с командой галеры. Все стало на свои места, и такое положение устраивало всех, включая Косого.
Время шло день за днем, месяц за месяцем и незаметно пролетело два года. Славиус свыкся с жизнью на море и время стоянки в порту его тяготило. Многоголосица людской суеты его раздражала, и мысленно он торопил время отплытия, с упоением работая на ремонтных работах или на погрузке.
В их маленькой команде, как и в любой другой, состоящей из несвободных людей, велись бесконечные разговоры о свободе и способах ее приобретения. Кто-то мечтал попасть к хорошему хозяину, который по своей доброте отпустил бы раба на свободу. Но большинство справедливо полагало, что стать свободным можно только через побег. Считалось, что порт самое подходящее место для побега, потому что в многолюдном городе, куда ежедневно прибывает и откуда убывает бесчисленное множество народу, легко затеряться. Обычно эти разговоры начинал Кот, рослый и медлительный увалень. Он был правой рукой вожака и, пользуясь своим положением, частенько отбирал еду у самых младших рабов. Сощурив и без того маленькие глазки на круглом лице, он говорил мечтательно:
- Когда-нибудь я все-таки удеру отсюда. Уж очень не хочется сгинуть, как Буцин, в вонючем трюме.
Кто-нибудь обязательно задавал вопрос, который мучил всех:
- Как же ты сделаешь это, если в порту нас никогда не отстегивают от цепей? Оторвешь бушприт и уйдешь с ним в обнимку?
- Я знаю как, но пока это секрет. Вот когда я рвану, тогда узнаете и будете завидовать мне.
Кто-нибудь из мальчишек не выдерживал и спрашивал:
- Ну, хорошо, с галеры ты удерешь. А дальше? С браслетами на ногах далеко не уйдешь.
- Да на окраинах города полно маленьких кузниц. Любой кузнец за три медяка в одно мгновенье собьет браслеты, не спрашивая ни о чем.
- Все равно будут искать и, рано или поздно, ты попадешься.
- Можно наняться на судно матросом и в море уйти к пиратам. А с ними можно разбогатеть, и вообще, у них жизнь вольготная.
- Когда разбогатеешь, не забудь про нас.
Думал ли Славиус о побеге? Конечно, много раз он обдумывал такой вариант, но, обладая природным умом и умением анализировать даже скудную информацию, он понимал, что такая задача трудновыполнима. Мало уйти, ведь ему нужно, чтобы достичь цели, пересечь всю страну с юга на север, а это почти невозможно. При кажущейся безалаберности все в Римской Империи подчинялось строгому порядку. Ведущая бесконечные войны страна была насыщена воинскими частями, да и гражданское население при виде подозрительного человека не преминуло бы задержать или доложить куда следует. Какой-нибудь мелкий землевладелец, если и не донес бы в префектуру, то, не раздумывая, присвоил бы бесхозный товар, который еще и сам пришел.
Славиус понимал, что время еще не пришло, что он должен повзрослеть и измениться, ведь толку было бы мало, приди он сейчас в имение Петрония в качестве беглого раба. Для того чтобы освободить человека, нужны были деньги, а он не имел и медного гроша. Ему не оставалось ничего другого, как ждать удобного случая и перемен в своей судьбе. Когда и какие должны произойти изменения, Славиус не знал, но был уверен, что они наступят и он все сделает правильно, когда придет срок.
Глава 6
Очередной рейс в Карфаген начинался как обычно. Как всегда в таких случаях, на борту царило оживление и суета. Верхний трюм галеры был загружен отборным зерном нового урожая, который надлежало обменять за морем на медные листы для обшивки военных кораблей империи и доставить в Остию, порт, что в двухстах милях от Рима.
Заказ был очень выгодный и хозяин купец был доволен в предвкушении солидного барыша. Он пришел к отправке корабля, чтобы лично отдать последние распоряжения капитану и удостовериться в целости груза и исправности судна, которое две недели простояло на верфи на ремонте. Основательно проконопаченное и просмоленное, с новым такелажем, вычищенная галера горделиво покачивалась у причала, принимая в свое чрево вереницу отдохнувших за две недели на берегу гребцов.
Славиус стоял у борта и наблюдал, как галера глотает одно за другим мускулистые тела обреченных, чтобы позже, пережевав, выплюнуть истерзанные трупы. Он всматривался в лица гребцов, но Буцина так и не увидел. Скорее всего, он попал на другое судно. Славиусу минуло четырнадцать, он был крепок не по годам и его еще подростковое, бронзовое от загара тело уже приобретало законченность мужской фигуры. Вожак Косой подошел к борту и встал рядом со Славиусом. Коротко засмеялся и сказал насмешливо:
- Что, думаешь, как не попасть в мышеловку? Держись меня, не пропадешь.
Матросы убрали трап и, после команды капитана, заухал барабан в гребном трюме. Лоцман у форштевня знаками подавал сигналы рулевым. Галера дернулась и отвалилась от причала, разворачиваясь носом в открытое море. Все шло как обычно.
Утром третьего дня плавания море заштормило, ветер крепчал, и капитан отдал приказ поднять парус. Матросы привычно принялись за дело. Косой велел Славиусу встать у люка подавать бадьи в трюм, но тот пропустил его приказ мимо ушей и вместе с двумя другими ребятами полез на мачту натягивать ванты. Рук не хватало и вожаку самому пришлось выполнять грязную и тяжелую работу. Неповиновение должно было быть наказано, иначе его власть грозила ускользнуть из рук.
За ужином, когда Славиус протянул руку к еде после Косого, тот ударил его по руке, сам взял кусок мяса и протянул одному из своих приближенных по имени Кот. Это означало, что Славиус больше не является правой рукой вожака и его место отдано другому. Славиус коротким ударом свалил Кота с ног, поднял с пола выпавший из его рук кусок, и, отойдя в сторонку, насколько хватало цепи, сел на палубу и сосредоточенно принялся есть. Спокойная жизнь кончилась, вызов был брошен и принят противником. Теперь вожак должен был уничтожить претендента на власть, а именно так понимал действия Славиуса Косой.
Ночью Славиус не спал, ожидая нападения, и невольно окунулся в воспоминания, которые жили в нем и которым он не давал воли, боясь ослабнуть. Но иногда он возвращался к ним, чтобы пережить все заново и вновь напитаться ненавистью и решимостью дойти до конечной цели. Снова он ощутил себя маленьким ребенком, пробудившимся от душившего его крика, застрявшего в глотке. Крик иногда напоминал о себе и поныне, но он научился с ним справляться. Русана прижимала его к себе, гладила по голове и ее слова – маленький, я с тобой, я с тобой - звучали в его ушах и ему показалось, что не было нескольких лет скитаний по морю, и он все тот же несмышленый мальчик на соломенном тюфяке рядом с любимой сестрой. И только сейчас он стал понимать, как зыбок был их мир в бараке, и как ничтожны его силы, чтобы справиться с предстоящей задачей.
Погруженный в воспоминания, Славиус пропустил начало атаки, когда Кот и еще кто-то второй навалились на него и стали осыпать ударами. Наугад ткнув кулаком во что-то мягкое, Славиус рывком вскочил на ноги, сбросил с себя нападавших и, не дав им время подняться, несколько раз коротко и сильно ударил сначала Кота, потом второго. Те отползли, вытирая кровь с разбитых лиц, и не рискнули продолжить драку. Юноша постоял еще несколько секунд, потом опустился на свое место и закрыл глаза. Он знал, что этой ночью уже ничего не произойдет и крепко заснул. В отсветах луны под бушпритом хищно сверкнул единственный глаз вожака, предвещая нешуточную борьбу.
Каждую секунду Славиус ожидал нового подвоха от своего противника, но путь до Карфагена прошел как никогда спокойно. Косой смирился с его положением второго, негласного вожака, и даже право на лучший кусок подтвердил сам, подвинув котел с едой на следующий день во время ужина. Но Славиус не поверил уловкам вожака и каждую минуту ожидал какой-нибудь подлости.
Команда и капитан и раньше не очень вмешивались во внутренние дела подростков-рабов, а теперь и вовсе перестали обращать на них внимание. Работа выполнялась вовремя и с надлежащим тщанием, больных и покалеченных не было, то есть порядок соблюдался. В этот рейс и в нижнем трюме все было спокойно, за время пути на поверхность был вытащен всего один труп, да и то бедолага преставился своей смертью, от непосильной работы.
Славиус тоже успокоился и начал соблюдать осторожность только в порту Карфагена, так как время стоянки, разгрузки и погрузки было наиболее удобным для мести. Подножка или незаметный толчок человека с тяжелым грузом на спине на шатком трапе мог закончиться трагически и все списали бы на несчастный случай. Но опасения оказались напрасными, Косой не предпринял никаких действий.
Выгрузив партию зерна, галера приняла в трюмы верхней палубы драгоценную красную медь, тяжело просев до самого бархоута . Пополнили запас воды и провизии и капитан дал приказ отчаливать. Корабль плавно отошел от карфагенского причала и, не дожидаясь попутчиков, вышел в открытые воды. Команда торопилась пересечь море и доставить медь на остийские верфи до прихода северных ветров. Обратный путь был также спокоен, день за днем проходили размеренной чередой. Уже не одинокие залетные, а целые стаи чаек кружили иногда над кораблем в поисках объедков – это означало что берег уже близок, до Остии оставался день ходу.
Последнее время Славиус ловил на себе заинтересованный взгляд гортатора, старого служаки, оценивающего рабов с точки зрения пригодности к работе в качестве гребцов. Вот и сегодня, проходя мимо Славиуса, сворачивавшего ванты, гортатор вдруг остановился и, оглядев его с ног до головы, произнес с ехидной усмешкой:
- Да, а ты вырос, парень. И в кости крепок, и мясом оброс.
Он ощупал мускулы на руках юноши и удовлетворенно хмыкнул:
- Ну ладно, работай… поглядим…
Вожак подошел и, как будто знал, о чем был разговор, дружески похлопал Славиуса по плечу:
- Что призадумался, Славиус? Не дрейфь! Держись меня, уж я-то знаю, как договориться с этим могильщиком.
Слова гортатора могли означать только одно – недалек тот час, когда крышка люка захлопнется над головой Славиуса и перечеркнет все его надежды. Это был сигнал тревоги, и нужно было действовать.
Глава 7
Солнце скатывалось за море, день угасал, и можно было отдохнуть. Славиус окатил себя из ведра морской водой и нырнул под тент из промасленного полотна, который был натянут поверх бушприта от борта к борту для защиты от непогоды. Самые младшие уже притащили из камбуза дымящийся медный таз с вареной рыбой, и все рассаживались вокруг, поглядывая на Косого, ожидая разрешения начать трапезу. Тот не торопился, напустив на себя солидности, зевал и потягивался, всем своим видом показывая, сколь незначительным событием является это пустое дело для настоящего мужчины.
Славиус, не дожидаясь Косого, раздвинул мальчишек за плечи, стал брать куски рыбы и раздавать сидящим без разбору. В результате на дне таза осталась лежать, дожидаясь Косого, одинокая тощая рыбешка, да еще и с оторванным хвостом. Демонстративно набив рот, Славиус делано строгим голосом приказал:
- Чего ждете? Всем быстро есть, пока чайки не налетели!
Ребятня дружно зачавкала, работая челюстями, с них спрос недолог, всю ответственность взял на себя Славиус. Большая часть команды была бы рада, если б место вожака занял сильный и справедливый Славиус. Все ожидали, что Косой бросится в драку, но он молча отошел в сторону и сидел с безразличным видом.
После ужина, стыдливо отрыгивая, Кот подсел к своему покровителю, и они долго о чем-то говорили вполголоса. Никто не мог заснуть, все знали, что такое происшествие не может пройти бесследно, и каждый решал, чью сторону принять, Славиуса или Косого. Опозоренный вожак не предпринимал никаких действий и вскоре усталых морских рабов сморил сон.
Славиус был готов, когда Косой и Кот, посчитав, что он уже спит, навалились на него вдвоем и пытались обмотать цепями. Единственное, чего не мог предусмотреть юноша, так это то, что оба нападавших окажутся свободными от кандалов. Цепь захлестнулась на шее Славиуса, он едва успел подсунуть под нее правую руку, не давая сдавить горло. Удары сыпались градом, но Славиус не обращал на них внимания. Стараясь дышать ровно и глубоко, он невероятным усилием руки ослабил удавку, чувствуя, как кто-то из нападавших пытается цепью обмотать его ноги. Набрав воздуха в легкие, резко и сильно ударил в маячившее перед ним пятно лица. Раздался хруст сломанной переносицы, Кот, а это был он, взвыл и ослабил хватку. Славиус резко сел, сбросив с себя противника. Косой, сидевший на ногах, оглянулся и потерял бдительность, мгновенья хватило защищавшемуся юноше, чтобы освободить ногу и закинуть цепь ножных кандалов на шею вожака. Изогнувшись змеей, Славиус резко выбросил ногу в противоположную сторону, затягивая железную удавку, одновременно схватив отползающего Кота за лодыжку. Обеими руками он тянул извивающееся тело к себе, уворачиваясь от бестолковых и суетливых ударов. В ногах бился в конвульсиях Косой, издавая предсмертные хрипы, а руки искали горло второго противника, который верещал поросенком, почувствовавшего приближение смерти. Последним усилием Кот пытался вырваться из железных рук, одна из которых мертво держала его за поясную веревку. Ему удалось развернуться, и он пытался дотянуться руками до щели между бушпритом и полом палубы. Но левая рука Славиуса уже дотянулась до его шеи и, заведя ее за подбородок, он, чувствуя, как рвутся жилы на руках, потянул голову Кота к себе. Сердце гулко бухало в груди, и на девятом ударе раздался глухой хруст ломающихся позвонков.
Рука плетью бессильно упала на пол одновременно с безжизненным телом несчастного Кота. В ногах уже не дергался Косой. Славиус упал на спину, звездное небо качалось перед лицом победителя, а по лицу его текли слезы. Этих слез не видели остальные члены команды, разбуженные возней и шумом и с ужасом наблюдавшие за смертельной схваткой. Каждый из них жалел теперь, что не оказал помощи победителю, чем обеспечил бы почетное место по правую руку нового вожака.
Славиус с усилием поднялся и сел. Кто-то услужливо подал ему ковш с водой, и он жадно пил, радуясь, что мягкий свинец ковша заглушает стук зубов. Повинуясь взмаху его руки, ребята дружно подтащили и сбросили безжизненные тела за борт. Потом они долго вполголоса переговаривались, обсуждая детали схватки, а Славиус провалился в тяжелый сон.
Глава 8
Утром, когда обнаружилась пропажа двух рабов, началось дознание. Матросы обыскали все судно, но не нашли каких либо следов. Взбешенный гортатор, получив нагоняй от капитана, стегал поочередно плетью подростков и выпытывал, кто что видел. Все как один уверяли, что ничего не видели и не слышали. Гортатор еще больше бесился, хотя прекрасно знал, что даже каленым железом не сможет допытаться до истины. Он был уверен, что не обошлось без Славиуса, но не мог поверить, что тот смог справиться с двумя дюжими парнями, каждый из которых был старше и не на много уступал ему в силе. К тому же разбитое лицо и кровоподтеки на руках и теле юноши говорили о том, что этой ночью случилась нешуточная драка. Но даже у видавшего виды вояки никак не укладывалось в голове, что четырнадцатилетний мальчишка мог убить двоих и выбросить за борт.
Хозяин не будет разбираться и просто напросто вычтет из жалованья стоимость двух рабов. А это ни много, ни мало – шестьсот, а то и семьсот сестерциев. О, боги, если б знать, что так выйдет. Гортатор, самолично отстегнувший цепи на ногах Кота и Косого перед ужином, ожидал совсем другого исхода. Эти двое должны были поднять ночью шум, якобы предотвратив попытку побега Славиуса с галеры, заодно выместив на нем всю свою злость. За попытку побега начальник нижнего трюма на законном основании отправил бы Славиуса на весла, где тот и закончил бы свой путь через год другой.
Легионеры и матросы собрались на мостике кормовой рубки и наблюдали за происходящим сверху. Жизнь на море однообразна, а тут перед их глазами разворачивался настоящий спектакль. Всем была безразлична судьба малолетнего раба и они раззадоривали и без того обозленного гортатора:
- Всыпь ему как следует, старина! Сдери с него кожу своим бичом.
- Сбрось его в трюм, и если он не сломает шею, я выставлю пинту вина.
Бешенству гортатора достигло предела, и он крикнул своим подчиненным:
- Откройте люк! Скиньте этого мерзавца вниз, если не сломает себе шею, сгниет там заживо. Уж я об этом позабочусь.
С рубки спустился ветеран-легионер, тот самый, что иногда разговаривал со Славиусом, и подошел к гортатору.
- Ты не сделаешь этого, парень ни в чем не виноват.
- Какая разница, виноват, или не виноват. Раб, он и есть раб. Его жизнь ничего не стоит, и не важно, умрет он сегодня или завтра, в трюме или в каменоломне.
Старый легионер вытянул на две пяди боевой меч из ножен, его изборожденное шрамами и морщинами лицо затвердело от решимости.
-Сынок, я не знаю, как ты воевал до отставки, может быть смелости тебе не занимать, но твой вчерашний поступок не делает тебе чести. Я видел, как вчера вечером ты отстегнул кандалы на ногах тех двоих. Откуда мне было знать, для чего ты это делаешь. Может они заплатили тебе, чтоб ты помог им бежать, а теперь ты заметаешь следы?
Гортатор побледнел и весь покрылся испариной. Если хозяин узнает, не миновать беды. За пособничество рабам в побеге лишат всех званий, наград и пенсии. Позор всей фамилии, а то и самому наденут рабский ошейник на шею. Ноги его подкосились от таких мыслей, и он прохрипел:
- Что ты хочешь, Оптион?
-Я хочу, чтоб ты забыл об этом парне, а я забуду о вчерашнем. И посоветуй хозяину продать его, здесь ему не место. Придумай чего-нибудь, мол, больной и ленивый.
- По рукам! Я могу быть уверен в тебе?
- Слово солдата тебя устроит? Ну, по рукам!
- И все-таки я не понимаю, какое тебе дело до этого раба?
Славиус, стоял в стороне у фальшборта и не слышал разговора. Он понимал, что речь идет о его судьбе и напряженно ожидал итога. Увидев улыбающееся лицо старого солдата, он облегченно вздохнул и расслабился. Его вчерашний план сработал не так, как он рассчитывал. Он надеялся, что после ночной драки его продадут на берегу, и таким образом ему удастся избежать трюма, куда вознамерился упрятать его гортатор. Но когда ночью цепь обвилась вокруг шеи, он почувствовал, как железные когти смерти приближаются к его сердцу и ему не оставалось ничего другого, как самому убить. Косой, сговорившийся с гортатором и обещавший только наказать Славиуса публично, на самом деле хотел через его смерть вернуть свой авторитет и смыть позор, которому подвергся во время вечерней трапезы. Легионер подошел к Славиусу и, положив руку на плечо парня, сказал:
- Прощай, парень. Тяжело тебе придется с твоим характером, но ты пройдешь свой путь до конца.
- Спасибо, отец!
Славиус вздрогнул от произнесенных собой слов. Он и не подозревал, что знает такие слова, они вырвались из его уст помимо его воли. С трудом сдерживая нахлынувшие на него чувства, он повернулся и пошел прочь.
Старый солдат смотрел ему вслед, покачивая головой и с горькой усмешкой на губах. Жена его умерла при родах много лет назад, и он так и не женился впоследствии, проведя всю жизнь в боевых походах. Может быть, таким он видел своего неродившегося сына, похожим на Славиуса, ловким и сильным, умеющим защитить себя.
Глава 9
Галера бросила якорь в шумной и тесной гавани Остии встала на рейде дожидаться своей очереди на разгрузку. Что и как устроил гортатор, отправившийся вместе с капитаном на берег на доклад к хозяину, Славиус не знал, но его на следующий же день отправили на берег. Он опять оказался на невольничьем рынке, где сотни таких же несчастных рабов всех возрастов ожидали своей участи, надеясь на лучшую долю.
Каждое утро их выводили на невольничий рынок Остии, где они стояли группами, отсортированные по возрасту или по ремеслу, и покупатели осматривали, ощупывали приглянувшегося раба и торговались с продавцами. В четырнадцатилетнем подростке уже просыпался мужчина, и Славиус с интересом приглядывался к молоденьким рабыням. Но не только инстинкты руководили им, но в девичьих лицах он с надеждой искал знакомые черты той маленькой девочки, которая много лет назад стала его сестрой. Однажды взгляд его наткнулся на фигурку девочки лет десяти-одиннадцати с длинной русой косой, стоявшую к нему спиной ярдов в сорока. Славиус рванулся, натянув цепь, девочка в этот момент оглянулась, и он поник, разочарованный - чужое лицо, чужой взгляд. “Да ведь Русане уже лет восемнадцать-девятнадцать, она ведь старше меня. А узнаю ли я ее? Конечно, узнаю” - он был уверен, что они узнают друг друга, сколько бы лет ни прошло с момента их расставания.
В центре рынка находился аукцион, где продавались особо ценные рабы, искусные в каком либо ремесле или отличающиеся красотой юноши и девушки. Рабы стояли на вращающемся помосте, и глашатай выкликал достоинства продаваемых. Он сопровождал свою речь шуточками и прибаутками, привлекая внимание публики. Покупатель приказывал рабу раздеться, осматривал его со всех сторон, щупал его мускулы, заставлял соскакивать с помоста и запрыгивать обратно, чтобы посмотреть, насколько он ловок и проворен.
Специальные люди следили за соблюдением правил продажи: продавец должен был повесить на шею раба табличку и в ней указать, не болен ли раб какой-либо болезнью, нет ли у него физического порока, мешающего работе, не повинен ли он в каком преступлении, не вороват ли и не склонен ли к бегству. В табличке также указывалась и национальность раба. Репутация Славиуса, как склонного к преступлениям и побегу, не позволила торговцу выставить его на продажу с аукциона, не то не миновать бы ему гарема какой-нибудь богатой римской развратницы.
Молодые рабы пользовались большим спросом, и Славиусу приценивалось много желающих, но их отпугивала высокая цена, которую установил его хозяин, желавший хотя бы частично возместить убыток от потери двух рабов. Однажды стареющая матрона, возжелавшая иметь молодых наложников, увидев Славиуса со спины и очарованная его мужественной фигурой, ухватила его за плечо и развернула к себе. Предупрежденный товарищами, юноша обернулся, скосив глаза и пустив слюну, да еще затряс головой. Матрона отпрянула со словами: “О боги, какое страшилище!”.
За несколько дней, проведенных среди таких же, как он, невольников, Славиус узнал много нового. Особым спросом пользовались рабы, обученные какому-либо ремеслу, крепкие и с кротким нравом. Цена на них была втрое, а то и вчетверо больше, чем на рабов, не владевших какими-нибудь навыками. Выбирали невольников также по национальности. Галлы считались прекрасными пастухами, особенно для конских табунов, а рослых, крепких каппадокийцев покупали в богатые дома носить носилки. Даки считались прекрасными овчарами, а особенно высоко ценившиеся врачи, чтецы, учителя, вообще образованные рабы, чаще всего были греками.
А что умел он, шесть лет проведший в море? Купить его могли только для морского дела, или разве какая-нибудь стареющая развратница для телесных утех. За шесть лет он привык к морю, и такая жизнь ему нравилась, но перспектива закончить жизнь в трюмном аду его никак не устраивала. Нужно было ждать - он был уверен, что ему повезет, только бы не прозевать нужный момент.
С этого момента Славиус стал внимательно присматриваться к покупателям, стараясь заранее определить их принадлежность к той или иной профессии, хотя и не знал, кто именно ему нужен. И это дало результат, хотя казалось, что он в его состоянии бесправного раба вряд ли сможет повлиять на ход своей судьбы. В то утро его цепкий взгляд выхватил из толпы необычную процессию, отличающуюся от людской массы, наводняющей рынок.
Пожилой мужчина с суровым лицом воина, в короткой тунике и с мечом на поясе, казалось, не замечал толпы, рассекая ее, как нож масло. Сопровождавшие его двое вооруженных людей вели за собой связанных парами шестерых рабов, одного взгляда на которых было достаточно, чтобы понять, что это не ремесленники и не землепашцы. Это были военнопленные солдаты с окраин империи, где велись бесконечные войны. Какая-то, возможно даже большая часть пленных солдат, став рабами, смирялась со своей участью, и кто-то из них становился хорошим ремесленником. Но была среди них такая категория людей, которую даже рабство не могло лишить достоинства и гордости. Такие солдаты, особенно из так называемых “варварских” народов, предпочитали умереть, нежели стать рабочей скотиной, и у них было только два пути – умереть от бича, отказавшись подчиняться, или умереть на арене цирка с оружием в руках.
Процессия приближалась, но стала забирать чуть в сторону, и Славиус понял, что в поле зрения мужчины с мечом он не попадает. Он раздумывал не больше секунды и, развернувшись, отвесил оплеуху стоявшему сзади рабу. Тот отпрянул назад и закричал от неожиданности. Проходящие мимо горожане останавливались, привлеченные шумом и ожидая развития событий. Какой-то мужчина с корзиной в руках радостно завопил:
- Дай ему сдачу, несчастный! - и заржал, предвкушая интересное зрелище.
Славиус пнул ногой корзину, выбив ее из рук зеваки, и на землю полетели фрукты и всяческая снедь. Толпа заволновалась, раздались громкие и гневные возгласы, требующие немедленно наказать раба. Оскорбленный горожанин хотел ударить Славиуса, но тот перехватил руку и держал ее, глядя перед собой в пустоту. Боковым зрением юноша видел, что суровый мужчина остановился, привлеченный шумом. Прибежавший торговец хлестнул бичом по плечам и спине, но ни один мускул не дрогнул на лице юноши. Славиус отпустил руку, и горожанин отошел назад, тряся занемевшей конечностью. От процессии отделился один из охранников и, жестом остановив поднявшего бич торговца, коротко спросил:
- Сколько стоит этот раб?
- Девятьсот сестерциев – чуть помедлив, втрое поднял цену торгаш. – Это как раз то, что вам нужно. Он, не поверите, убил двух взрослых рабов голыми руками.
- Здесь тысяча – охранник бросил на помост набитый серебром кошелек.
Торговец дрожащими руками оттиснул на восковой табличке свою печать, удостоверяя сделку, и передал покупателю, не сумев скрыть довольной улыбки. Еще бы, раб, за которого вчера не давали и двухсот сестерциев, сегодня продан за тысячу! Удачный, очень удачный день!
Служивый перерезал веревку на шее Славиуса и повернулся, бросив через плечо:
- Следуй за мной.
Еще не зная, куда приведет его очередной поворот судьбы, Славиус с облегчением двинулся за охранником.
Глава 10
Ланиста Мерсенна осматривал во дворе постоялого двора купленный товар перед отправкой в Рим, где у него была одна из знаменитейших в стране гладиаторских школ. Бойцов он всегда выбирал сам, не доверяя даже самым опытным тренерам. В прошлом боевой офицер, выйдя в отставку, он вложил все накопленные за годы службы сбережения в эту школу. В Риме было несколько школ, но благодаря упорству и расчетливости, Мерсенне удалось сделать свою одной из лучших и известных. Воспитанники его школы дрались на лучших аренах Рима со знаменитейшими гладиаторами и нередко побеждали. Не будучи выходцем из знатного рода Мерсенна, тем не менее, водил дружбу со многими влиятельными гражданами города. Богатым патрициям льстила дружба со знаменитым ланистой, что также способствовало развитию его дела.
Сорок новых бойцов, которых он отобрал здесь, в Остии, и столько же в Генуе, должны были восполнить потери в рядах гладиаторов, которые школа несла еженедельно. Сколько из них доживут до следующей весны - вряд ли половина, но некоторых из них ждет короткий миг славы.
Писарь громко зачитал устав, прослушав который, каждый должен был поставить подпись под документом, который гласил, что подписавший его вверяет свою жизнь школе и с этого момента считается мертвым, вследствие чего его убийство на арене не считается преступлением. Все сорок, кроме Славиуса и двух других подростков, не достигших совершеннолетия, не сомневаясь, и даже с радостью поставили крестики на восковой дощечке. После этой торжественной процедуры Мерсенна приказал отправлять новобранцев на речную пристань за городом, где ждала баржа - керкура, на которой отряд должны были доставить в Рим.
Казармы гладиаторов, вместе с другими постройками школы, образовывали двор, называемый перистиль, довольно обширный, размеры которого позволяли упражняться одновременно полутора сотням атлетов. Подростков, привезенных со взрослыми бойцами, поместили в отдельном помещении казармы, присоединив к остальным тринадцати несовершеннолетним воспитанникам. Вновь прибывшим после бани выдали одежду, простые холщовую рубаху и короткие, до колен, штаны.
Забросив полученное суконное одеяло на второй ярус грубо сколоченных нар, Славиус с товарищами отправился знакомиться с новым своим обиталищем. В перистиле, разбившись на пары или группы, гладиаторы упражнялись в боевых искусствах. Кто-то отрабатывал приемы владения и удары мечом или копьем, другие же оттачивали мастерство защиты. В другом месте тренер обучал молодых бойцов приемам борьбы и кулачного боя, причем делалось это в полную силу и у многих учеников были в кровь разбиты лица и руки.
Но особенно понравилось Славиусу в кузнице, где старый кузнец-перс приводил в порядок поврежденное в боях оружие и снаряжение. Как завороженный смотрел он на разогретый до красна бесформенный кусок металла, который под ударами небольшого молота приобретал изящную форму. Запах пота, горячего железа и еще чего-то, чему он не знал названия, волновал его и пробуждал какие-то неясные воспоминания. Кузнец, задержавшись взглядом на медном медальоне на груди юноши, сказал:
- Пообвыкнешь, приходи, я тебя научу понимать металл.
Все было прекрасно, люди, почти ежедневно встречавшиеся со смертью, были добры и веселы, строгий порядок и дисциплина давали чувство защищенности, но только ночью, слушая рассказы своих новых товарищей, Славиус начал понимать, в какую ловушку угодил. Избежав корабельного трюма, из которого не было выхода в жизнь, он попал, на первый взгляд, в более привлекательную, но не менее гибельную ситуацию.
Гладиаторы, большей частью военнопленные или преступники, приговоренные к смерти, были по своему положению ниже всех других рабов. За убийство невольника полагался хотя бы денежный штраф, возмещающий убытки владельца, тогда как убийство гладиатора, к тому же публичное, преступлением не являлось. Единственной задачей бойца было победить, чтобы выжить и через несколько дней вновь вступить в схватку с товарищем, с которым до этого момента делил еду и кров. Эта безжалостная мясорубка работала, перемалывая сотни жизней только лишь для потехи жадной до зрелищ, пресыщенной и развращенной римской знати и плебса, заодно принося несметные барыши устроителям кровавых пиршеств.
Наиболее отважные и удачливые гладиаторы пользовались громкой славой и популярностью среди плебса, но даже денежного вознаграждения им за их подвиги не полагалось. Хотя были счастливчики, которых богатые поклонники или поклонницы одаривали иногда даже значительными суммами, но купить свободу на эти деньги было нельзя. Только единицам удалось получить статус вольного человека по распоряжению императора, но даже эти избранные, о которых ходили легенды, оставались до конца своих дней людьми низшей касты, не имеющими никаких прав, даже права быть похороненными среди свободных граждан.
Век гладиатора, своей отвагой и мужеством добившегося статуса победителя, был недолог. Невозможно побеждать все время, всегда найдется воин, превосходящий по силе и ловкости кумира толпы, и рано или поздно приходит миг, когда вчерашний победитель падает, обагряя алой кровью белый песок арены. Немногим счастливчикам удалось пребывать в звании непобедимого более полутора лет, и итогом их жизненного пути могла быть только смерть.
Славиус ясно осознал всю гибельность своего положения, и в сердце его закралась тень страха. Не дав развиться этому чувству, он решил про себя, что время в запасе у него еще есть, а когда настанет решающий час, то он сумеет найти выход. По правилам, юношей, не достигших семнадцатилетнего возраста, нельзя было выпускать на арену. Значит, два года он мог прожить в безопасности. Приняв решение, он крепко уснул, чтобы утром следующего дня начать новую жизнь.
Глава 11
День за днем Славиус втягивался в размеренный ритм школы, постепенно постигая премудрости военного дела. Жизнь протекала по раз и навсегда установленным правилам, основанным на жесткой военной дисциплине. С восходом солнца начинались тренировки и занятия по всевозможным военным дисциплинам, гимнастике и упражнениям с тяжестями. Основное внимание уделялось, конечно, искусству владения оружием – рубящим, колющим и режущим, одним словом, предназначенным для убийства. Кроме того отрабатывалась тактика ведения боя пара против пары, трое против троих и взаимодействие в больших группах.
Тренировались деревянным оружием, потому что боевое выдавалось непосредственно перед реальным боем из соображений безопасности. Нетрудно представить, что могло произойти, имей оружие две-три сотни хорошо обученных, сильных и бесстрашных воинов. Любая искра недовольства могла перерасти в вооруженное восстание с непредсказуемыми последствиями. Еще не изгладились из памяти римлян события далеких лет, когда знаменитый Спартак едва было не отнял власть у патрициев.
Военное дело Славиус постигал с упоением, часами отрабатывая какой либо прием с мечом на деревянном манекене. Несладко приходилось его товарищам при работе в парах, когда от его ударов едва не разлетались в щепки тренировочные щиты. Его отличала, кроме силы, ловкость и быстрота движений, четкое видение поля боя и способность думать и принимать верное решение в самой критической ситуации.
Учителя-рудиарии , скупые на похвалы, все же не всегда могли скрыть свое одобрение, а иногда и восхищение способностями и упорством ученика, и в разговорах между собой они отмечали его качества и прочили ему блестящее будущее.
Зачастую, когда его сверстники, едва дождавшись окончания занятий, убегали в казарму, чтобы бездельничать и пустословить, Славиус оставался в перистиле и повторял заученные приемы или тренировался с тяжестями. Постепенно у него выработался свой стиль ведения боя и из всех видов оружия он отдавал предпочтение гладиусу – короткому, с острым жалом, обоюдоострому мечу римских легионеров, от названия которого и произошло слово гладиатор. Но и другими видами оружием он в течении года овладел в совершенстве, так же, как и техникой защиты от них.
Пришло время определиться, в каком именно амплуа будет в дальнейшем выступать каждый из воспитанников. Славиус, с одобрения тренера-рудиария, решил стать самнитом , так назывались воины, вооруженные гладиусом, прямоугольным щитом и одевавшие на голову шлем с перьями. Это были универсальные воины, которые могли выступать в схватках со всеми другими разновидностями воинов. Другие же воины, например, ретиарии , могли сражаться только с секуторами и иногда с мирмиллонами , а гопломахи с мирмиллонами и с фракийцами. К тому же в подготовку самнитов входила верховая езда, а к лошадям у Славиуса была особая тяга. Ему нравились эти умные и красивые животные, которых он помогал подковывать кузнецу Клидиону.
Ни с кем из сверстников Славиус близко не сошелся. Все они были отличные ребята и даже в чем-то похожи на него самого, ведь ланиста Мерсенна подбирал для своей школы бойцов, обладающих определенными качествами. И дело было даже не в замкнутости характера Славиуса, а в том, что цель, которая стояла перед ним, держала его в постоянном напряжении, не позволяя расслабиться ни на секунду. Все, что не способствовало достижению цели, не могло интересовать его какое-нибудь длительное время. Нельзя сказать, что он не общался со сверстниками и сторонился их. Он принимал участие в разговорах, но больше слушал, чем говорил и никогда не откровенничал.
Единственный из воспитанников, с кем он несколько сблизился, это высокий, добродушный парень по прозвищу Филин. Его круглое лицо, с голубыми, навыкате глазами, никогда не омрачалось печалью. Несмотря на добродушный характер, дрался юный германец на тренировках жестоко, не жалея противника, и Славиус часто становился против него в пару. Но едва заканчивался бой, как лицо Филина расплывалось в широкой улыбке, и он моментально забывал о том, что несколько секунд назад почти ненавидел противника.
В казарме, перед тем как уснуть на своих узких, деревянных нарах, друзья иногда разговаривали, но это были самые обычные обсуждения событий прошедшего дня или советы по каким-нибудь приемам ведения боя.
Единственным местом, где Славиус мог позволить себе расслабиться, была кузница – здесь он отдыхал душой. Клидион не спрашивал юношу ни о чем и не выпытывал подробностей его предыдущей жизни, как будто знал о ней все. Он сразу уловил тягу Славиуса к ремеслу кузнеца и постепенно, шаг за шагом, раскрывал юноше секреты своего непростого мастерства.
В перерывах между работой они вели беседы на самые разные темы, и Клидион порой поражался любознательности Славиуса. Его интересовали вопросы, о которых большинство людей в повседневной жизни даже не задумывались. Старик, отвечая на тот или иной вопрос, старался не только объяснить суть темы, но вовлекал юношу в дискуссию, поскольку считал, что такой метод не только образовывает, но развивает умственные способности молодого человека.
Глава 12
За год Славиус настолько окреп и возмужал, нарастив на теле броню из мускулов, что в свои пятнадцать лет выглядел мужчиной и тренер безбоязненно ставил его в пары со взрослыми и опытными бойцами. Сверстники еще в первые месяцы знакомства оставили попытки сблизиться с ним, интуитивно чувствуя, что внутренне он гораздо взрослее их. Старшие воины относились к Славиусу как к равному, ни мало не сомневаясь в его бойцовских качествах, которые он, несомненно, должен был проявить в недалеком будущем и стать достойным соперником.
Первое время Славиус с жадностью слушал рассказы бывалых гладиаторов о кровавых схватках. Но вскоре, почерпнув необходимую информацию, постепенно охладел к ним. Все свое свободное время он проводил в кузнице перса Клидиона, бывшего гладиатора. В первой же схватке на арене тот был тяжело ранен, после чего остался хром на одну ногу. Но дрался Клидион так отважно, что публика просила сохранить ему жизнь, и он был награжден деревянным мечом рудиария. Ланиста Мерсенна оставил перса в школе, так как будучи искусным кузнецом, он приносил немалую выгоду, выполняя заказы богатых патрициев.
Обычно немногословный, угрюмый Клидион с приходом Славиуса преображался, но не тратил время на пустые разговоры. Словно обрадовавшись, что сможет передать секреты своего мастерства талантливому юноше, не унеся их с собой в мир иной, он терпеливо обучал его своему ремеслу. Славиус с удовольствием постигал науку превращения бесформенного металла в красивые и полезные изделия. С особенным тщанием он изучал секреты изготовления оружия, которые у каждого мастера свои.
Оказалось, что Клидион обладает весьма обширными и разносторонними знаниями, и было удивительно, что он скрывает их. В те времена, когда по настоящему образованных людей было считанные единицы, Клидион легко мог добиться свободы и сделать блестящую карьеру. Он прекрасно знал философию, астрономию и математику и более дюжины языков. Однажды Славиус не утерпел и спросил:
- Клидион, скажи, кем ты был на родине? Уж, наверняка, не простым солдатом или кузнецом.
- Кем был - не помню, где закончу - путь не знаю. Одно знаю точно – ты дойдешь до своей цели.
- До какой цели? Я ведь тебе ничего не говорил.
- Не надо говорить, Старый Клидион много прожил, старый Клидион умеет читать ненаписанное.
- А те книги – Славиус показал на фолианты в кожаных переплетах – ты все их прочел? Что в них написано?
- В книгах вся мудрость человеческая со времен сотворения мира.
Славиус недоверчиво посмотрел на Клидиона и тот поправился:
- Я имею ввиду - все книги. Их много написано на разных языках и в разные времена.
- А зачем их писать? Разве нельзя запомнить то, что в них внесено.
- Жизнь человеческую легко прервать, и все, что знал человек, теряется безвозвратно. Книги же будут хранить знания вечно.
- Если прочесть все книги, какие есть на белом свете, можно узнать все?
- Нет, чем больше ты узнаешь, тем больше вопросов встанет перед тобой. Все могут знать только боги.
- Почему они не научат людей всему, что знают?
- Тысячи лет назад, когда боги сошли на Землю, они сотворили человеков, и дали им знания и закон. Но пришло время богам покинуть Землю и люди остались одни. Они стали забывать закон и плохо читали книги и несчастья обрушились на род людской. С тех пор миром правят человеческие пороки, а не закон. Много книг было утеряно, и закон изменили люди. То, что осталось от первоначального знания, это крупицы великого. И они, эти крупицы знаний, разбросаны по всему свету, и никто не в силах собрать их воедино.
- Почему же они не соберут все знания и не дадут их людям опять?
- Тогда люди совсем перестанут ценить данное и растеряют его еще быстрее. Достающееся без труда развращает душу человека и делает его ленивым.
- Пусть они тогда, прежде чем вернуть утерянное, накажут людей за леность.
- То, что сейчас происходит в подлунном мире, это и есть наказание роду человеческому. Но люди не понимают этого и продолжают жить не по закону.
- Но не все виноваты, а несут наказание все. Это несправедливо.
Многому научил кузнец Славиуса – латинской грамоте, умению составлять и читать карты, находить дорогу по звездам, но многому не успел.
Еще один год пролетел и еще полгода, словно день и ночь сменили друг друга, и пришло время, когда Славиуса и других, достигших совершеннолетия бойцов привели в кабинет Мерсенны. Здесь писарь зачитал им документ, под которым они должны были поставить свои подписи. Славиус начертил стилом на воске свое имя, как научил его Клидион, и с этого момента стал считаться “юридически мертвым”.
Глава 13
Тот день был самым обычным и похож на множество других, но он стал памятным днем, разделившим жизнь Славиуса на до и после. Субботний день близился к вечеру и гладиаторов, как было заведено, построили в перистиле, чтобы объявить список тех, кому завтра предстояло выходить на арену. Кто будет чьим противником, никогда не было известно, об этом гладиаторы узнают только перед схваткой. Догадаться заранее тоже было невозможно, так как обычно выступало от семи до десяти пар и две, а то и три более многочисленные группы.
Накануне схваток выступавшим полагалось вино, и никто в шумной трапезной не задумывался о том, что, возможно пьет с тем, с кем сойдется завтра в смертельном бою. В списке заявленных воинов последним назвали Славиуса, и за ужином он впервые отведал вина. Терпкий напиток ударил в голову и унял внутреннюю противную дрожь, которая появилась, когда он услышал свое имя, стоя в строю на плацу. О завтрашнем бое никто не говорил – это было не принято. Гладиаторы пели песни, галлы свои, фракийцы свои, и только Славиус не принимал в этом участия, он не знал, какие песни поют в Венетии, а чужие, хоть и были приятны на слух, желания подпевать не вызывали.
Утром следующего дня Славиус проснулся совершенно разбитый, с тяжелой после вина головой. Он выпил залпом ковш холодной воды и слонялся полдня по казарме, ощущая противную тошноту и слабость во всем теле. Занятий с участниками боев в такие дни не проводилось, но Славиус заставил себя повторить упражнения с мечом, хотя сделал это без удовольствия. Дверь кузницы была открыта, но он почему-то не пошел туда, а вернулся в казарму и лежал на нарах, бессмысленно глядя в потолок.
В полдень началась подготовка, и всем участникам боя выдали снаряжение. Славиус тщательно приладил поножи, плотно затянул кожаный пояс на короткой кожаной юбке и примерил шлем с плюмажем из перьев. Много раз он представлял свой первый выход на арену, но сегодня, когда этот миг наступил, не ощутил никакой торжественности. Из сарая вытянули крытые повозки с зарешеченными оконцами, в которых возили гладиаторов в цирк, и запрягли лошадей. Все население казарм высыпало в перистиль, чтобы пожелать удачи смертникам, по крайней мере, половина из которых вернется бездыханными трупами.
Славиус почувствовал противную дрожь в коленях, которая постепенно поднималась выше и выше и забилась, не утихая, где-то под сердцем. Он ничего не мог с этим поделать и смирился с ее присутствием в его теле. Мерсенна вышел из помещений и прошел, не глядя ни на кого, к своей богато украшенной коляске, садясь в которую сделал знак рукой. Рудиарии засуетились, загоняя бойцов в повозки, и процессия из трех с живыми и четвертой, в которой привезут тела побежденных, выехала через распахнутые ворота. Сквозь клетки зарешеченного оконца Славиус увидел старого перса Клидиона, вышедшего из кузницы, и мысленно обругал себя за то, что не удосужился зайти попрощаться со стариком, которому наверняка было, что сказать своему питомцу перед боевым крещением.
Цирк находился в пяти кварталах от школы, так что путь к нему был не долог. Из крохотного оконца мало что было видно, только мелькали стены домов да головы прохожего люда. Въехали в ворота цирка, и стало темно. В просторном полутемном помещении с низкими потолками, куда закатили повозки, гладиаторов без лишних слов затолкали в железные клетки, расположенные по периметру зала.
Славиус чувствовал, как усилилась противная дрожь в коленях и груди, но никак не мог справиться с ней. Нестерпимо хотелось пить, но не было сил попросить воды. Он безвольно опустился на пол и закрыл глаза. Но даже в такую тяжелую минуту Славиус не обратился мысленно к богам, не просил у них помощи или снисхождения. Римские боги были чужие ему, а своих, славянских он еще не знал. Но дело было не в этом, просто с самых ранних лет судьба приучила его рассчитывать в любой ситуации только на себя, свои силы и ум.
Славиус равнодушно смотрел на суетливо пробегающих через зал людей, видимо, работников цирка и не слышал приглушенного шума трибун, заполненных народом. Во рту пересохло, а дрожь в груди заставляла сердце стучать быстрее и быстрее. Только одна мысль билась в мозгу – быстрее, быстрее бы уж. Победа или смерть - все равно, лишь бы скорее исчез этот липкий страх, парализующий волю. Раздались громкие возгласы команд, залязгало железо засовов, и первая пара гладиаторов побежала испытывать судьбу. Трибуны затихли, и Славиус вдруг явственно ощутил тишину, окружившую его. Время тянулось томительно, и тишина вдруг взорвалась гулом кровожадных трибун, который просачивался сквозь каменные стены и холодом проникал в грудь. Еще несколько пар бойцов покинули клетки, а он все ждал своей очереди.
Наконец прибежал возбужденный рудиарий, рывком распахнул дверцу клетки, жестом приказал выходить и быстрым шагом увлек Славиуса ко входу в один из коридоров, ведущих на арену. Там уже ждал каптенармус, который сунул в руки юноши меч и щит и втолкнул в черную дыру в стене, приговаривая: “Бегом, бегом”! Тренер - рудиарий крикнул на прощанье:
- Жду тебя с победой, парень! – но Славиус не слышал его слов.
Он бежал по узкому темному коридору, в конце которого белел квадрат выхода, навстречу нарастающему гулу. Решетка на выходе резко пошла вверх и он, не дожидаясь, поднырнул под нее, едва не уронив шлем.
Яркий солнечный свет ослепил глаза и Славиус, забыв исполнить ритуал приветствия, озирался по сторонам в поисках противника. На трибунах засвистели, заулюлюкали, но он не слышал этого, даже не успел разглядеть чашу цирка, на дне которой его фигура выглядела беспомощной мухой с оторванными крыльями. На противоположной стороне арены поднялась решетка, и на свет выскочил гладиатор в экипировке гопломаха. Ноги его были защищены толстыми стегаными штанами с широким поясом, на котором висел длинный кинжал. Стальные поножи прикрывали голени до колен, а корпус он прикрывал круглым бронзовым щитом. Правая рука, в которой гопломах держал такой же, как у Славиуса гладиус, была одета в железную манику, которой было удобно отражать удары меча. Стальной шлем с опущенным забралом скрывал лицо противника, и Славиус не смог узнать с кем ему выпал жребий сражаться.
На первый выпад Славиус среагировал с опозданием, и меч скользнул по плечу, содрав кожу. Боли он не чувствовал, но кровь залила его спину, приведя публику в восторг. Трибуны заревели, требуя немедленно наказать неуклюжего самнита. Это подзадорило гопломаха, и он раз за разом наносил удары, надеясь на скорую и легкую победу. Славиус, отбивая клинок, делал это нарочито неуклюже, вводя противника в заблуждение. Еще один пропущенный удар рассек кожу на груди венета, вызвав взрыв восторга на трибунах. Славиус обрушил свой меч на шлем противника, чтобы немного оглушить того, после чего удары гопломаха стали менее быстрыми. Рыча от ярости и торопя приближение финала, он начал забывать об осторожности и бросался на соперника опрометчиво.
Пора, решил Славиус и начал опускать руку со щитом, открывая шею и корпус. Он видел, как меч соперника ушел на замах и набирал скорость, приближаясь к шее, но не спешил уклониться. Опасность растянула мгновенья, и он поразился, что успевает подумать о чем-то постороннем. Считанные сантиметры не дошел меч до цели, когда Славиус резко присел на левую ногу, и правая рука заученным движением нашла цель, погрузив сталь в грудь гопломаха. Меч его отлетел на песок, а сам он застыл, наткнувшись на преграду. Юноша выдернул клинок, и тело кожаной куклой упало на песок. Трибуны взревели от восторга, публика, восхищенная мастерством атлета, требовала добить побежденного, который и так умирал у ног победителя. Шлем гопломаха откатился в сторону и Славиус узнал в противнике Филина, прозванного так из-за круглых, выпуклых глаз. Бывший сосед по казарме, годом ранее переведенный из младшего подразделения во взрослое, с которым иногда перед сном они перебрасывались парой ничего не значащих фраз. Добродушный, не унывающий германец был всеобщим любимцем и никогда не обижался на шутки товарищей.
Публика неистовствовала на трибунах так, что Славиус почти оглох. По правилам победитель должен был выполнить пожелания публики и добить противника, но Славиус не мог себя заставить сделать это, продолжая держать острие меча у горла Филина. Губы побежденного гладиатора зашевелились, он что-то прошептал беззвучно и вдруг, схватив лезвие меча обеими руками, вонзил его себе в горло. Пульсирующий фонтан крови вызвал бурю оваций на трибунах и заставил Славиуса отшатнуться. Горячая кровь товарища чернела, сворачиваясь на теле и доспехах. Никто не заметил замешательства гладиатора, а движенье рук Филина было принято за предсмертную конвульсию. Совершая круг почета с поднятым вверх мечом, Славиус видел, как служители цирка, зацепив железными крючьями, поволокли тело мертвого гладиатора с арены, и черные траурные полосы тянулись за ним по белому песку.
Глава 14
В ту ночь Славиус так и не смог уснуть, несмотря на смертельную усталость. Круглые, выкатившиеся из орбит глаза Филина, молили о смерти, стоило только прикрыть веки.
Поздравления гладиаторов с боевым крещением не доставили ему радости, и это внешнее равнодушие было принято товарищами как проявление его угрюмого характера. Он сам и тысячи других гладиаторов в многочисленных школах были принуждены убивать друг друга, подчиняясь бесчеловечным законам могущественной страны, с единственной целью – не имея возможности спасти свои жизни, хотя бы продлить ее течение, пусть даже и ценой убийства вчерашних товарищей. Но он так и не смог найти объяснения причинам, заставлявшим людей свободных и сытых сбиваться в огромные толпы, чтобы насладиться зрелищем публичного убийства и реветь от восторга при виде фонтанов крови, бьющих из взрезанной плоти.
И совсем необъяснимым осталось для него присутствие на трибунах цирка женщин, этих непонятных существ, предназначением которых, по его мнению, было продолжение рода. Он не мог представить среди беснующейся толпы лицо Русаны, а ведь те женщины тоже были чьими-то сестрами, женами и дочерьми. Тот, внешний мир и населяющие его люди были ему непонятны и враждебны, тогда как здесь, в его мире, все было просто и подчинялось, хоть и жестоким, но справедливым правилам.
Клидион ни о чем не спрашивал его, когда Славиус пришел в кузницу вечером следующего дня и сидел у горна, уставившись на пылающие угли. Выждав время, кузнец вынул из огня раскаленную докрасна заготовку меча, сплетенную как женскую косу из тонких прутков, и положил на наковальню. Славиус с наслаждением работал, ритмично поднимая и опуская молот, чувствуя, как с потом, через поры покидает его тело отравляющая душу горечь. Клидион, повторно нагрев заготовку, отстукивал своим молотком по стали, торжественно, словно совершая какой-то священный обряд, и что-то нашептывал сухими губами. Наверное, заказ какого-нибудь патриция или военачальника, подумал Славиус. Он обратил внимание, что сталь светилась необычным цветом и была неподатливой под ударами молота. Ничего не спросив и дождавшись, когда старик опустил будущий меч в корытце со специальным раствором, юноша умылся до пояса холодной водой и, попрощавшись, отправился в казарму.
Жизнь покатилась своим чередом. Недели, заполненные рутинными тренировками, и короткие, яркие, как вспышки, мгновения смертельных схваток чередовались с неизменным постоянством. Страх, который он испытал перед первым боем, исчез, и только легкая дрожь в коленях появлялась перед схваткой. Но она исчезала бесследно, стоило ему войти в круг арены и увидеть противника. Раз или два в месяц выходил Славиус на арену, и каждый раз возвращался в казарму победителем. Помимо уважения сотоварищей, он постепенно завоёвывал славу непобедимого бойца и среди городского населения. О нем говорили в трактирах, на рынках и на площадях.
После празднеств, посвященных Юпитеру, когда власти устроили грандиозное зрелище в цирке, о Славиусе заговорили и в кругах римской знати. В групповом бою, когда на арене сошлись десять лучших бойцов Мерсенны и десять генуэзских гладиаторов, в живых остались только он и черный Эргала, неукротимый гигант из Эфиопии. Остальные восемь их товарищей лежали на белом песке вперемешку с телами побежденных, и вся слава досталась им двоим.
Народ валом валил на представление, как только узнавал из афиш, расклеенных на рынках и площадях, о том, что в воскресных боях заявлен непобедимый Славиус. Публику привлекали не только отвага, сила и ловкость юного гладиатора, но и его умение превратить кровавую схватку в яркое театральное действо.
Мужественный славянин привлекал внимание многих женщин, и кто знает, сколько из них жалело, что он всего лишь раб, хотя и мужественный и красивый. В кругах высшей римской знати были нередки случаи, когда пресыщенные жены патрициев, в поисках новых впечатлений опускались до связи с рабами или гладиаторами. Отдельным счастливчикам даже удавалось приобрести свободу через постель патрицианок. Однажды и Славиусу пришлось столкнуться с этим.
В одно прекрасное утро каптенармус отозвал его в сторонку и сообщил, что в комнате писаря его ждет человек с поручением от очень важной персоны. Славиус вошел в каморку и увидел немолодого человека, сидящего за столом. Посланец сразу приступил к делу:
- Я пришел к вам по поручению одной очень влиятельной и богатой дамы. Она видела вас на арене цирка и восхищена вашим мужеством и – он усмехнулся - красотой. Так вот, эта женщина предлагает вам свою дружбу.
- Каким образом она себе это представляет? Я не имею возможности выходить за пределы казармы.
- Об этом не беспокойтесь. За вами будет приезжать карета и утром привозить обратно. С Мерсенной я уже договорился.
- Но я еще не дал своего согласия.
- Не думаю, что вы сможете отказаться, когда узнаете о вознаграждении, причитающемся вам. Это очень большие деньги.
- То есть, вы хотите сказать, что она покупает меня.
- Ну, зачем так грубо. Считайте, что это оплата за труд, за услуги определенного характера.
Славиус молчал, пораженный прямолинейностью предложения, а посланец продолжал после небольшой паузы:
- Это еще не все. Особа, интересы которой я представляю, очень влиятельна. Со временем с ее помощью вы сможете получить свободу, и даже положение в римском обществе.
- Передайте вашей особе – Славиус посмотрел на свои сжатые кулаки – что некоторые вещи неподвластны даже вашему императору.
- Не спешите отказываться, у вас есть время подумать. И потом, молодой человек, вы не представляете, какими последствиями может обернуться для вас ваш отказ.
Гладиатор уже познал женщин, которых привозили из лупанария раз в месяц, но эти публичные девки, с которыми ему приходилось иметь дело, крикливые, с ярко накрашенными лицами, вызывали у него отвращение. С ними он справлял естественные надобности и только, потому что это было необходимо, так же как, например, потребление пищи или воды. Женщина, покупающая любовь, была ему так же отвратительна, как и продающая свое тело.
Славиус даже не задумался, может ли действительно вызвать какие-нибудь последствия его отказ от предложения любвеобильной патрицианки. Ему казалось, что стены казармы надежно защищают его от любого воздействия внешнего мира. Чем может навредить женщина, пусть даже самая влиятельная, гладиатору – чья жизнь ему и так уже не принадлежит? Гладиатору, который смотрит в глаза смерти чаще, чем иной человек в свои глаза в зеркале. Он вышел из каморки писаря, хлопнув дверью, и тут же забыл о досадном происшествии.
Глава 15
Нельзя сказать, что все шло гладко и ровно. Даже в дружной семье гладиаторов существовало соперничество и такие, присущие людям явления, как честолюбие и зависть. Неукротимый Эргала не желал быть вечно вторым после юного Славиуса и вскоре их соперничество переросло в открытую неприязнь. Темнокожий силач открыто задирал Славиуса и заявил однажды, что если жребий сведет их на арене, то можно не сомневаться, кто из них вернется в казарму триумфатором. Славиус никак не реагировал на выпады эфиопа, но понимал, что, рано или поздно, пути их сойдутся в одной точке и встреча эта будет решающей в его судьбе.
За два года Славиусу пришлось принять участие в десятках боев, каждый из которых мог прервать его путь, но парки, богини судьбы, были благосклонны к нему. На ноябрьские декады были назначены празднования в честь очередной победы римлян в долгой войне с персами, и школа готовилась к грандиозным баталиям, которые решили устроить власти Рима. В выступлениях должны были принять участие до ста гладиаторов в парных поединках, в схватках с дикими зверями и в групповых сражениях. Сам император Тиберий должен был почтить своим присутствием главную цирковую арену Рима – Колизей, где планировалось устроить грандиозное кровавое зрелище.
Накануне праздника, когда стали известны имена участников боев, в триклинии казармы было шумно, как никогда, и чувствовалось напряжение, не исчезнувшее даже после выпитого вина, которого выставили на столы больше обычного. Славиус, помня свое состояние, когда он впервые испробовал хмельной напиток, больше никогда не прикасался к вину перед боем, раз и навсегда решив, что оно делает человека глупым и слабым. Только иногда позволял себе пригубить, поминая погибших товарищей. За ужином стало известно, что драться предстоит с бойцами школы знаменитого ланисты Овидия, куда два месяца назад был перепродан чернокожий гигант Эргала. Это означало, что встреча двух непримиримых соперников неизбежна и завтрашний день будет в судьбе Славиуса решающим.
Никто из гладиаторов не догадывался и не мог предположить, что встреча двух знаменитых бойцов была запланирована еще несколько месяцев назад. Покупка Эргалы ланистой Овидием была продуманным ходом, а не рядовой торговой сделкой. Темнокожий атлет завоевывал все большую популярность среди публики и Мерсенна решил использовать его славу с наилучшей выгодой. Встреча на арене двух знаменитых бойцов была неизбежной, но они были воспитанниками одной школы, и такая схватка таила в себе мало интриги. Мерсенна предложил Овидию весьма выгодную сделку и тот с радостью согласился. Потому то и был продан темнокожий атлет за баснословные деньги, и цена сделки широко обсуждалась публикой. В течении двух месяцев Эргала выходил на арену раз в неделю и сокрушал всех своих соперников. Его слава достигла апогея, и сам собой встал вопрос, кто из двух самых знаменитых гладиаторов Рима сильнее и отважнее.
Устроители празднеств наняли гладиаторов Мерсенны и Овидия за неслыханную сумму, на что и рассчитывали оба ланисты, затеявшие два месяца назад шумиху с продажей Эргалы. Весь Рим бурлил, и горожане обсуждали предстоящие бои в трактирах, на площадях и на рынках.
После ужина Славиус зашел в кузницу к своему старому другу в надежде, что беседа с Клидионом успокоит его. Несмотря на все свое хладнокровие и отвагу, он не мог не волноваться накануне предстоящей схватки. Противник был очень силен и действительно представлял серьезную угрозу. Славиус понимал, что наступил тот самый миг, который случается в карьере каждого гладиатора, когда подняться выше уже невозможно, а можно только взлететь в небо или скатиться по окровавленным ступеням на самое дно.
Клидион отложил книгу и спросил Славиуса напрямую:
- Думал ли ты о смерти и о том, боишься ли ты ее?
- Она всегда была где-то рядом, сколько я помню себя, и мне казалось, я привык к этому. А ты, Клидион, боишься смерти?
- Не знаю. Знаю только, что после смерти я либо не буду несчастен, либо буду счастлив. Смерть неизбежна, она — закон, а не кара. Но страх смерти хуже, чем сама смерть. Страх лишает человека воли творить судьбу.
- Разве человек может творить свою судьбу? Все люди говорят, что все предопределено богами с самого рождения.
- В своих бедствиях люди винят судьбу и богов и все, что угодно, но только не самих себя. Можно сказать: «Это предопределено», пойти и встать под отвесную стену, и стена упадет и придавит тебя. Можно ли это назвать судьбой? Только в делах, когда человек сделал все, что было в его силах, можно говорить о судьбе.
- Значит, человек может изменить предопределенное?
- Изменить – нет. Но выбирать – да.
- Я не выбирал то, что мне предопределили судьба и боги.
- Ты выбрал свою судьбу и свой путь, когда был мал, чтобы понимать это. Ты мужественно переносил все, что случалось с тобой, но все, что ты считал случайностью, на самом деле происходило закономерно.
- Завтра кто-то из двоих, я или Эргала, останется на арене мертвым. Чья смерть закономерна - моя или его?
- Я уже говорил тебе об отвесной стене. Ты можешь встать под нее, а можешь обрушить ее на своего противника.
- Но почему именно я должен встать под стену или обрушить ее? Я всего лишь выполняю чью-то волю, но кто решает за меня, куда мне идти?
- Судьба. Повозка не поедет на одном колесе. Если ты станешь вторым колесом, то судьба повернет туда, куда ты захочешь. Иди, Славиус, тебе нужно хорошо отдохнуть. Не думай о смерти, думай о том, как обрушить стену.
Глава 16
Один за другим покидали свои клетки бойцы, участвовавшие в поединках, и не многие вернулись живыми. Славиус равнодушно наблюдал, как прислужники волокут через зал по каменному полу обезображенные тела его товарищей, чтобы погрузить в фургон во дворе цирка. Нельзя было позволить жалости расслабить душу, но и злостью нельзя было распалить сердце. В серьезном деле тело и разум должны быть спокойны, да и не испытывал он никакой ненависти к людям, с которыми через короткое время придется сражаться, даже к чернокожему Эргале. Эфиоп метался в своей тесной клетке, как лев, и, поймав взгляд Славиуса, характерными жестами показывал, что участь того решена.
Рудиарии загромыхали засовами, по одну отводя гладиаторов в коридор, ведущий на арену. Получив оружие, Славиус пружинистым бегом пересек коридор, отметив про себя, что меч легковат, и усмехнулся, вспомнив свой первый выход, когда пулей промчавшись по коридору, едва не потерял шлем. Он вышел последним, двадцать пятым, из своей команды и двадцать четыре лучших воина-самнита, лично отобранные Мерсенной, дожидались его, оставив место в середине шеренги. Это означало признание его ими своим командиром. Славиус занял свое место в строю и самниты, дружно повернувшись в сторону императорской ложи, подняли мечи и прокричали хором:
- Идущие на смерть приветствуют тебя, император!
Это были единственные слова, которые могли произнести смертники. Разговаривать на арене запрещалось, и изъясняться можно было только жестами. На противоположной стороне выстроилась команда воинов-фракийцев во главе с гигантом Эргалой. Прокричав приветствие императору, они повернулись, дожидаясь сигнала. Наконец прозвучали трубы и полсотни бойцов сошлись в центре арены. Эргала несся на Славиуса, бешено вращая белками глаз, намереваясь одним ударом покончить с противником. Отбив первый удар, венет убрал корпус вправо, давая провалиться эфиопу и чувствуя, как отсохла и занемела рука, державшая щит. Разъяренный африканец наносил удар за ударом, каждый из которых, достигни он цели, развалил бы пополам и лошадь, не то что человека. Дубовый, окованный металлическими пластинами щит, вряд ли долго выдержит такой натиск, на что, видимо, и рассчитывал эфиоп.
Первые минуты боя Славиус только защищался, отбивая удары, кружа и отступая. Казалось, что он обескуражен и сломлен, но внимательный глаз заметил бы, что, отступая, он перемещается так, чтобы прикрыть тыл или фланг кого либо из своих соратников, окруженных двумя, а то и тремя противниками. Почти половина бойцов полегла в первые минуты, и остались самые опытные с той и другой стороны. Убедившись, что команда его справляется со своей задачей, Славиус всецело отдался поединку с гигантом. Эргала дышал уже тяжело, но до настоящей усталости было еще далеко. Казалось, отруби ему голову, он и тогда продолжал бы махать мечом, как ветряная мельница.
Славиус отпрянул на два шага назад после очередного замаха африканца, но тот вдруг наклонился и, подняв с земли фракийский гладиус, с силой метнул его в противника. Меч прошил металл и дерево щита и вспорол предплечье, окончательно обездвижив левую руку. Отбросив щит, Славиус оглянулся в поисках другого, за что чуть жестоко не поплатился. Эргала нанес молниеносный удар, вложив в него всю звериную мощь тела. Подставляя двумя руками свой легкий клинок под падающий с неба меч эфиопа, Славиус равнодушно подумал – все, конец - он был уверен, что тот, сломав гладиус как соломину, располовинит его как восковую куклу. Сноп искр осыпал его сверху, а отскочивший Эргала опустил онемевшую от удара руку и застыл от изумления. Не теряя мгновений, Славиус ударил сверху наискось, но гигант успел подставить щит. Клинок разделил бронзу на две половинки, как хлебный каравай, одновременно отсекая черные пальцы гиганта. Он зарычал от ярости и бросился вперед, но Славиус присел на левую ногу, ныряя под разящую руку и клинок, выполняя отточенную команду, беспрепятственно вошел снизу под подбородком, и вынырнул из темени Эргалы, сбив шлем на окровавленный песок. Только теперь Славиус понял, почему меч показался ему легким. Клидион, несколько месяцев священнодействовавший над сталью, закончил работу. Но как ему удалось договориться с рудиарием, ведавшим оружием, чтобы тот вручил ему именно этот меч? Узнай кто, за это лишились бы головы оба. Выдернув меч и, не оглядываясь на рухнувшее тело, Славиус бросился на помощь последнему самниту, но тот, добив противника, рухнул на бурый песок и испустил дух. По барабанным перепонкам ударил рев восторженной публики. Десять тысяч глоток скандировали:
- Свободу победителю! Свободу Славиусу!
До него не доходил смысл слов, он недоуменно оглядывал круг арены, словно не понимая, как и зачем оказался среди окровавленных мертвых тел. Потом взял себя в руки, повернулся и, не выпуская меча, пошел твердой походкой к черной дыре выхода. В зале он машинально направился к клетке, в которой дожидался выхода на арену, но Мерсенна, вместе с рудиариями встретивший его с поздравлениями, обнял Славиуса за плечи и сказал:
- Теперь ты свободен! Император даровал тебе свободу!
Но Славиус не слышал его, пол закачался под ним и он повалился на руки товарищей. Невероятное напряжение и потеря крови сделали свое дело, и он потерял сознание. Очнулся уже в казарме, где врач обмыл и зашил его раны и влил в него какое-то снадобье. Он провалился в забытье без сновидений и проснулся только утром следующего дня. Все обитатели школы приходили поздравить его с победой и со свободой.
Глава 17
Левая рука плохо слушалась и болела, и пришлось повесить ее на перевязь, перекинутую через шею. Так, в повязках, он прогуливался по двору, когда писарь сказал ему, что его хочет видеть ланиста. Мерсенна встретил Славиуса у дверей своего кабинета и разговаривал как с равным. Он еще раз поздравил гладиатора со свободой и, чуть помявшись, сказал:
- Ты можешь находиться в казарме, пока не поправишься. Ты теперь действительно свободный человек. Только… Понимаешь, сегодня утром курьер принес приказ императора, в котором говорится, что в связи с нехваткой опытных солдат и сложной обстановкой на западных окраинах страны… В общем, в армии нужны солдаты и освобождаемых гладиаторов приказано зачислять в легионы. Через десять лет ты сможешь подать в отставку и тебя уравняют в правах со свободными гражданами Рима. У легионеров хорошее жалованье. Да, это тебе награда за храбрость из императорской казны – он пододвинул Славиусу полотняный мешочек, набитый монетами – здесь сорок денариев, хватит на снаряжение и оружие.
- Спасибо, господин Мерсенна. – Славиус поднялся и направился к выходу.
- Ты должен называть меня просто Мерсенна, ты теперь свободный человек.
- Я не чувствую себя свободным. Ваш император, дав свободу одной рукой, второй – отнял ее. Из одной мясорубки меня отправляют в другую.
- Славиус, ты получил статус свободного человека, а это важнее самой свободы. Война не так беспощадна, как арена цирка. Можешь мне верить, я двадцать пять лет провел в боевых походах. Если бы все солдаты умирали на поле боя, Рим не был бы так велик и силен. Через десять лет выйдешь в отставку и сможешь купить себе землю и дом и обзавестись семьей. Все не так уж плохо, как ты думаешь, Славиус.
Свобода, цена которой – сорок девять трупов на арене - не считая других за прошедшие два года. Свобода, о которой мечтал столько лет, о которой не имел представления, потому что, сколько себя помнил, всегда носил клеймо раба – она не ощущалась Славиусом никак, он был тем же, что и вчера. Он мог выйти за ворота, мог пойти на рынок и купить себе раба или рабыню, но ему совсем не хотелось этого делать. Где-то в глубине души он был даже благодарен Эргале за раны, благодаря которым можно было отдалить день выхода во внешний мир, которого он страшился.
Очнувшись от своих мыслей, Славиус увидел, что стоит у входа в кузницу. Ноги сами привели его к старому Клидиону, единственному человеку, с которым он мог побыть самим собой. Старик, уже знавший все, встретил Славиуса доброй улыбкой и налил вина в чаши.
-Выпей, немного вина пойдет тебе на пользу. Мне кажется, ты не рад свободе.
- Я еще не знаю, какая она.
- Она горькая на вкус, но вкусивший ее пьянеет и желает испить еще и еще раз. В этом сходство свободы с вином.
Славиус сделал глоток из чаши и вдруг увидел висящий на стене меч, вдетый в украшенные серебряной чеканкой ножны. Он снял его со стены и обнажил клинок. Во время вчерашнего боя он не имел возможности разглядеть его и теперь любовался совершенными пропорциями. Идеально гладкая поверхность стали светилась матовым голубоватым светом. Вытянутое острое жало казалось хрупким, но Славиус уже убедился в его прочности и надежности. У самой рукояти вокруг лезвия чернели завитки незнакомых букв. Кузнец, отвечая на немой вопрос своего юного друга, засмеялся:
- Тот самый. Хороший получился меч, он будет с тобой всегда.
- Как тебе удалось передать его мне? Ты заплатил каптенармусу деньги?
- Не все покупается за деньги в этом мире, кое что иногда делается по велению сердца. Даже если существует угроза лишиться за это жизни.
- Меня отправляют в армию.
- Ну что ж, значит, так предначертано.
- Кем предначертано? Богами? А есть ли они вообще?
- У людей много богов, только одни и те же боги носят у разных народов разные названия. И обряды совершаются по-разному, но суть одна.
- Какая же?
- Не пытаясь исполнить предначертанного, люди просят богов о благах, которых не заслуживают.
- Кем предначертанного? – опять спросил Славиус.
- Бог не есть существо, он везде - продолжал Клидион – в космосе, в дереве, в камне, в воде, звере и человеке. Но никто не может увидеть его. Этот мир, его творение - его сущность. Мир бесконечен и бог бесконечен. Им предначертана судьба каждого человека, которая рождается вместе с рождением младенца, и в которой с момента зарождения присутствует частица бога.
- Значит, все предопределено с самого рождения?
- Нет, предначертанность и предопределенность есть разные понятия. Предначертанность - это цель и возможность. Предопределенность – это путь и неизбежность.
Клидион замолчал и смочил горло глотком вина. Славиус не мог сразу осмыслить сказанное стариком. Он ждал и старик продолжил:
- Первые люди знали бога, хотя и не видели его. Слуги бога учили людей понимать его сущность и сущность его творений. Потом слуги ушли и люди забыли бога и его учение. Они помнили его слуг и возвели их в неподобающий ранг и воздавая незаслуженные почести. Люди строят храмы, посвященные мнимым богам, молятся и приносят им жертвы. Тщета и суета. Те знания, которые подарили слуги бога людям, были утеряны ими, и будущим поколениям предначертано по крупицам познавать и накапливать новые знания о знаемом, и путь этот предопределен.
- И мой путь предопределен и судьба предначертана?
- Путь – да. Предначертано предназначение твое, а судьба твоя будет складываться из событий и явлений на твоем пути, как мозаика из кусочков стекла.
Давая понять, что разговор на сегодня окончен, Клидион встал и сполоснул чашки. Затем он истолок в ступе какие-то коренья, смешал порошок с растопленным козьим жиром и подошел к Славиусу со словами:
- Надо снять бинты, я должен осмотреть твои раны.
- А что за слова ты отчеканил на мече?
- Ты должен сам догадаться.
- Но я не знаю таких букв.
- Для этого не надо знать азбуку, для этого надо пройти свой путь до конца.
Путь, начало которого отпечаталось в детской голове страшной картинкой, приходящей в ночных кошмарах, показался ему в тот момент бесконечным. И если это начало, то какие же испытания ждут его за другими поворотами судьбы.
Через неделю Славиус немного оправился и начал выходить в город, прогуливался по улицам и иногда заглядывал на рынок. Покупал какие-нибудь безделушки и сладости, чтобы отдать младшим воспитанникам в казарме. Себе он так ничего и не купил, привыкший обходиться самым минимумом. Раны на его теле затягивались, только левая рука еще побаливала, и он берег ее. Вечерами просиживал в кузнице, коротая время в беседах с мудрым Клидионом. Еще через две недели лекарь разрезал ножом и выдернул суровые нити, которыми ранее сшил вспоротое предплечье левой руки, и пошутил:
- Теперь хоть в армию, хоть обратно на арену. Я смотрю, ты не очень рад свободе. На войне больше шансов остаться живым, уж поверь мне.
- Откуда ты можешь знать?
- Я двенадцать лет был военным лекарем в парфянской армии, прежде чем попал сюда, и знаю, о чем говорю.
Время безделья кончилось, и пора было собираться в дорогу. Славиус купил вина и кое-какой еды и вечером выставил угощение боевым товарищам. Опытные и только начинавшие путь гладиаторы, все говорили ему слова напутствия. Он вдруг ощутил нарастающее чувство тревоги и удивился. Долгожданная свобода пугала его и он с трудом подавил в себе желание остаться. Немало гладиаторов, получив свободу, продолжали выходить на арену, и, зарабатывая деньги, пользовались почетом и славой. Но у всех, свободных и подневольных, был один финал – публичная смерть на арене цирка. Он мог бы тешить себя надеждой, что уж его-то ждет другая судьба и удача всегда будет с ним, но никакие иллюзии не могли удержать его в этом месте. Цель, которую он поставил перед собой много лет назад, звала его вперед.
Настал утро и, сложив нехитрые пожитки в полотняный вещмешок, Славиус последний раз вышел в перистиль школы, где собрались все обитатели школы, вышедшие попрощаться с воином, чье имя еще долгие годы будет звучать в рассказах ветеранов как пример мужества и храбрости. Старые друзья и новобранцы, с которыми был едва знаком, все подходили, пожимали руку и желали удачи, как и полагается в таких случаях. Мерсенна тоже пришел пожать руку герою и просил не забывать его и его заведение.
- Двери моей школы всегда открыты для тебя, Славиус, и семья всегда будет рада принять тебя. Я уверен, что ты вернешься в Рим, приумножив свою славу – сказал ланиста и сразу же ушел.
Не мог ланиста сказать Славиусу, что тот приказ императора был издан под влиянием его любовницы, той самой знатной особы, которая добивалась любви молодого гладиатора, и в полдень того же дня был отменен. Об этом Мерсенна узнал несколько дней назад от знакомого сенатора, но ничего поправить уже было нельзя. Под действие этого приказа попал он, Славиус, в единственном числе, так как больше освобожденных гладиаторов в тот день не было. С Клидионом юноша попрощался накануне вечером, теперь же только махнул рукой стоящему в дверях кузницы старику, и под крики и аплодисменты провожающих вышел через ворота на улицу.
Все-таки это не было полной свободой, потому что он вынужден был выполнять чью-то волю, а не мог строить свою жизнь так, как сам хотел бы. Стань он по настоящему свободным, вряд ли пошел бы наниматься в армию, а как можно скорее добрался бы до виллы патриция Петрония, где ждала его возвращения сестра Русана. Он уже привык к тому, что судьба ставит перед ним одно препятствие за другим, и был уверен, что путь его до самого конца не будет ровным и гладким. Славиус подумал было, но не стал нанимать повозку, и пошел пешком в другой конец города, где находились казармы римского гарнизона.
Глава 18
Сформированный из новобранцев отряд численностью в двести человек через несколько дней отправили к северным границам Римской империи, где он должен был пополнить ряды легиона “Тринадцатый Gemina”. Прославленный легион потерял более половины личного состава в недавнем сражении в Тевтобурском лесу с германскими племенами. Три легиона, объединенные под командованием наместника Вара, потерпели жесточайшее поражение и два из них были полностью уничтожены. Только “Тринадцатому Gemina” удалось переправиться через Рейн благодаря беспримерному мужеству ветеранов первой центурии, пожертвовавших собой ради спасения товарищей.
Война с германцами была затяжной и кровопролитной. Рассчитывавшие на легкую победу римские военачальники столкнулись с жесточайшим сопротивлением варварских племен, и им не удалось закрепиться на левом берегу Дуная. Линия фронта – лимес - проходил по руслу великой реки и был естественной границей между варварским и цивилизованным мирами. С запада римлян беспокоили галлы и иберийцы, и решено было сначала покончить с ними. Теперь, когда Галлия и Иберия стали римскими провинциями, все внимание обратилось к северным соседям.
Приняв временное отступление римлян за слабость, германские племена объединились и совершали опустошительные набеги на северные провинции Реция и Норик. В сражении в Тевтобурском лесу, где под командованием наместника Вара полегли три легиона, “Тринадцатый Gemina” потерял почти половину личного состава и, по сути, формировался заново. Отведенный в северную провинцию Верхняя Паннония, легион базировался близ города Аквинкум , принимал новобранцев и занимался их обучением.
Славиус, привыкший к невзгодам и физическим нагрузкам, без особого труда втянулся в армейскую жизнь и, хотя не имел еще боевого опыта, был принят ветеранами, как равный. Опытные солдаты считали, что бои на арене и война сильно отличаются друг от друга, но в первых же стычках с варварами Славиус, не раз смотревший смерти в глаза, проявил себя как хладнокровный и отважный воин и заслужил должное уважение.
Каких либо масштабных операций римское командование пока не предпринимало, собирая силы для решительного удара. Тринадцатый легион выполнял охрану лимеса, отражая набеги разрозненных германских племен. Римляне, завоевывая чужие земли, всегда рекрутировали местное население в свою армию. Делалось это и в Германии и, хотя германцы и были патриотами, уже появились в легионах солдаты из дикарей, которых использовали в основном как проводников.
Центурия, в которой служил Славиус, время от времени совершала разведывательные рейды, углубляясь на территорию противника иногда на значительные расстояния. Нужны были люди, хорошо знающие местность, и поэтому никто не удивился, когда в отряд приняли германца перебежчика. Звали его Гортилла, и росту он был высокого и силен необыкновенно. С первых дней он невзлюбил Славиуса, который через год службы был отмечен начальством как смелый солдат и толковый разведчик и назначен опционом, заместителем центуриона . Гортилла игнорировал армейский распорядок, и своим поведением грозил расшатать дисциплину в отряде, чего Славиус никак не мог допустить. Узнав о том, что опцион когда-то был рабом и гладиатором, германец совсем распоясался и открыто отказывался подчиняться командиру.
Противостояние вылилось в рукопашную схватку, когда однажды Гортилла позволил себе оскорбительное высказывание в адрес опциона. Славиус без особого труда уложил германца на землю, применив приемы борьбы, которым обучался в гладиаторской школе. Опозоренный Гортилла внешне смирился, но затаил обиду.
В северные провинции прибыл племянник императора Тиберия полководец Германик и войска начали готовиться к большой войне. Отправляясь в очередной рейд в германские леса, Славиус ожидал, что Гортилла будет искать повода, чтобы отомстить за нанесенную обиду. Но все прошло спокойно, и отряд возвращался на базу без потерь. На обратном пути, не дойдя до ближайшего форта десяти миль, разведчики остановились на ночевку в лесу. Ночью, как и положено, Славиус вышел проверить посты. Не обнаружив часового на месте, он насторожился и успел среагировать, когда на него напали сзади. Каково же было его удивление, когда поднятые по тревоге разведчики осветили факелами сбитого с ног нападавшего. Им оказался Гортилла, который объяснил свое поведение тем, что не узнал командира в темноте. Во время стычки опцион мечом рассек щеку германца от брови до подбородка. Славиус недоумевал:
- Ты должен был спросить пароль и ждать моего ответа.
- Я растерялся. Я думал – это лазутчик пробрался в лагерь.
Славиус приказал заменить провинившегося часового и сказал Гортилле:
- Из-за тебя могли погибнуть наши товарищи. По возвращении в легион ты будешь наказан.
Вытирая кровь с пораненного лица, Гортилла кричал:
- Ты не имеешь права! Наказать может только центурион, а ты всего лишь опцион!
Наказанием за провинности в римской армии являлась публичная порка розгами, что было особенно унизительно для гордого сына лесов. Рана, нанесенная Славиусом, вскоре зажила, но лицо Гортиллы осталось обезображенным багровым шрамом. Германец затаил смертельную обиду и поклялся отомстить. Он был уверен, что его час настанет.
Собрав в кулак значительные силы, Германик отдал приказ о начале наступления. Переправившись через Дунай, армия начала широкомасштабные военные действия. Умный и осторожный полководец Германик учел опыт своих предшественников и применил совсем иную тактику. Легионы, не растягиваясь по фронту, медленно продвигались вперед, миля за милей занимая вражескую территорию. Опустошая окрестности, строили деревянные укрепления и форты, в которых создавали запас продовольствия, техники и оружия. Оставив в фортах гарнизоны вспомогательных войск, войска возобновляли продвижение вперед. В случае отступления римляне укрывались в фортах и, дождавшись подкрепления, начинали наступление заново. Такая тактика дала свои результаты. Германцы, после победы над римлянами в Тевтобурском лесу не считавшие тех серьезной силой, столкнулись с военной машиной, жернова которой, пусть медленно, но неумолимо перемалывали попадавшиеся на ее пути препятствия. Дикари, до той поры не знавшие, что такое трусость и паника, были в полной растерянности, и были вынуждены пятиться вглубь своих территорий. Не ведавшие страха, они предпочитали смерть плену и потому бои были жестокие и кровопролитные.
Славиус был частью военной машины, и хотя и не испытывал каких либо чувств к стране, в которой прожил почти всю жизнь, воинскую службу исполнял честно. Ему была доверена сотня солдат, таких же подневольных, как и он, и от принятых им решений зависела их жизнь и судьба. В одном из боев отряд из трех центурий попал в окружение, и гибель казалась неминуемой. В первые же минуты погиб начальник отряда и почти сразу за ним центурион четвертой центурии. Славиус принял командование на себя и, организовав растерявшихся людей, сумел вывести отряд из окружения. За этот подвиг легат Корнелиус Працис назначил гладиатора центурионом его четвертой центурии. Это было принято с одобрением даже ветеранами, многие из которых были вдвое старше его. Человек, не достигший тридцатилетнего возраста, не мог получить звание центуриона, разве что в исключительном случае. Но тут как раз был тот самый случай, когда мнение командования совпадало с мнением ветеранов.
Единственный, кто мог бы быть против, так это Гортилла, ненависть которого к командиру утроилась, подогреваемая завистью к его успехам.
Вряд ли Славиус испытывал чувство гордости, или какое либо другое чувство. Свое повышение по службе он принял ровно, если не сказать равнодушно. Шел к концу второй год его пребывания в армии, а он не приближался, а, наоборот отдалялся от своей цели. Рассматривая военные карты, он видел, что земли славянских племен находятся севернее германской территории. Но пройти через глухие леса и болота, усеянные вражескими поселениями, было практически невозможно. К тому же там, в Риме, оставалась Русана, о которой он не забывал ни на минуту. Бежать из армии и пробираться тайно в Наиссус тоже было невыполнимой задачей, так как прилегающие к границе провинции были густо усеяны воинскими частями. Что повернуло ход дальнейших событий, предначертанное или предопределенное, не смог бы сказать даже мудрый Клидион, но удача улыбнулась Славиусу.
По приказу, поступившему из Рима, Тринадцатый Gemina внезапно был заменен на легион Macedonika и легат Корнелиус Працис получил приказ передислоцироваться в Верхнюю Мезию, восточнее города Сирмий. Там, на границе с Дакией он должен был приступить к строительству форта. Видимо, участь Германии решена, и следующей жертвой римской экспансии вскоре станет богатая Дакия. Славиус, глядя на карту, не верил своим глазам. От места строительства будущего форта до Наиссуса было менее пятидесяти миль. Повозка его судьбы, прежде катившаяся в другую сторону, повернула в нужном направлении, и он вспомнил слова старого кузнеца Клидиона.
Тринадцатый, сдав позиции легиону Macedonika, отправился походным маршем в Верхнюю Мезию. Неспешно и мерно двигались центурии ровными колоннами. Медленно, очень медленно и слишком длинные привалы. Все были рады неожиданной передышке и офицеры шутили:
- Четвертый центурион с начала похода мрачнее тучи.
- Наверное, в германских лесах он оставил прекрасную дикарку, которая теперь льет слезы по нему.
- Теперь понятно, почему он первым вызывался в рейды в тыл неприятеля!
Договориться с начальником когорты не составило труда, и, когда легион достиг окрестностей Наиссуса, Славиус свернул на дорогу, ведущую в имение Петрония Корбиуса. Он торопил коня, и все время поглядывал на солнце. Ему казалось, что если солнце упадет за горизонт прежде, чем он достигнет виллы ненавистного патриция, его встреча с сестрой Русаной станет невозможной.
Глава 19
Центурион Славиус натянул поводья, и конь послушно замедлил шаг. Кругом, насколько хватало взгляда, простирались возделанные поля и виноградники. Все это принадлежало одному человеку и сотни рабов гнули спины от зари и до зари, чтобы поля колосились, а сады цвели и приносили урожай. Плодами же этого адского труда пользовался один человек, римский патриций Петроний Корбиус.
До ворот имения землевладельца оставалось меньше сотни ярдов, и неожиданно Славиус почувствовал, что ладони вдруг стали влажными. Центурион усмехнулся своей слабости и решительно направил коня в створ распахнутых ворот. Выбежавший навстречу ему стражник-вольноотпущенник остановился в нерешительности, не зная как вести себя с незваным гостем. Впускать кого-либо без ведома управляющего имением Маркуса было запрещено, но вид боевого офицера был столь грозен, что стражник не осмелился даже спросить его кто он и зачем прибыл. Взгляд серых глаз на бронзовом от загара, жестком лице с плотно сжатыми губами лишил охранника дара речи, и он топтался на почтительном расстоянии, не осмеливаясь приблизиться.
Всадник несколько секунд оглядывал двор имения, словно вспоминал что-то. Потом соскочил с коня и, не глядя, бросив поводья подбежавшему рабу, решительно направился к входу в дом. Мелкий гравий, которым были посыпаны дорожки виллы - белый и отборный, как китайский рис – отметил про себя центурион, хрустел, разлетаясь под солдатскими котурнами. Навстречу с террасы уже спускался, мелко семеня, управляющий Маркус, тщедушный мужчина неопределенного возраста, бывший раб, верной собачьей службой своему хозяину заслуживший статус вольноотпущенника. Маркус остановился перед офицером, загородив вход на террасу и, подобострастно улыбаясь, осведомился учтиво:
- Вы приглашены, офицер? Как о вас доложить?
Он прекрасно знал, кто и когда приглашен к хозяину, и докладывать о прибытии столь незначительной персоны, как армейский офицер, он не собирался. Высшее сословие Рима, к которому относился его хозяин Петроний Корбиус, презирало военных, своей кровью и жизнями расширявших границы тысячелетней империи. Хотя дети патрициев и служили иногда в армии, делалось это исключительно для карьеры, и редкие единицы могли похвастать участием в битвах, и еще реже какими либо заслугами или подвигами. Большею частью они отсиживались в тыловых службах, подальше от зоны боевых действий или числились контуберналиями при каком-нибудь полководце, и в своем кругу откровенно посмеивались над боевыми офицерами, выходцами из простого сословия.
Офицер посмотрел сквозь Маркуса, как будто перед ним никого и не было, и представился:
- Центурион Славиус, легион Тринадцатый Gemina.
- Вы, верно, интендант, и приехали по поводу поставок зерна?
- Нет, у меня дело личного характера.
- Вы можете изложить суть вашего вопроса мне, а я постараюсь помочь вам. Хозяин очень не любит, когда его беспокоят по пустякам. .
Маркус смотрел куда-то ниже подбородка офицера и когда, закончив фразу, поднял глаза и наткнулся на взгляд центуриона, то не стал дожидаться ответа, и залепетал:
- Я сейчас доложу, но вам придется подождать, господин офицер.
- Поторопись, у меня мало времени.
Маркус поспешно развернулся и мелкой трусцой засеменил в дом. Перед входом в вестибул управляющий остановился, оглянулся на офицера, как будто хотел что-то сказать, но передумал и исчез в проеме арки.
Центурион поднялся по мраморным ступеням на террасу и облокотился о перила, оглядывая панораму обширного имения. Он снял шлем с плюмажем и пригладил короткие темно-русые волосы. Ничего не изменилось за пятнадцать лет, даже Маркус все тот же, только еще больше высох и стал меньше ростом. Так же, как той весной, цветут апельсиновые деревья в саду, из-за верхушек которых выглядывают крыши невольничьих бараков. Фонтаны и скульптуры белого мрамора, призванные поражать воображение гостей, все так же белы. Неужели пятнадцать лет прошло с того дня, когда его, маленького раба, исполосованного плетьми, увезли отсюда, разлучив с сестрой, единственным близким человеком в этом жестоком, кровоточащем мире.
Пятнадцать лет он жил надеждой на встречу и пережить те нечеловеческие испытания, которые выпали на его долю, ему помогла только эта надежда и та святая цель, которую он поставил перед собой в малолетнем возрасте – выжить, вернуться и освободить сестру. Эта мысль – выжить и вернуться – жила в его сознании ежесекундно и заставляла найти верное решение в самых безысходных ситуациях. Если другими людьми руководил инстинкт самосохранения и зачастую подводил, вынуждая совершать бессмысленные поступки, то им руководил холодный разум, подчиненный единственной святой цели.
Сама по себе его жизнь не представляла ценности ни для него, ни для этой Цели, жизнь его была лишь инструментом для ее достижения. И вот, через пятнадцать лет лишений, унижений и кровавых схваток, он оказался в одном шаге от заветной мечты. Лишь несколько секунд отделяло его от встречи с сестрой, которая была старше него, но в памяти осталась маленькой девочкой в застиранном, залатанном платьице, с длинной русой косой и лучезарной улыбкой.
Центурион вздрогнул и обернулся на голос – Маркус, пряча глаза, сказал:
- Господин Корбиус не может вас принять, у него важные гости.
Несколько секунд понадобилось Славиусу, чтобы понять смысл услышанных слов. Ни слова не говоря, он отстранил Маркуса рукой и широким шагом направился в вестибул виллы, где остановился, отыскивая глазами дверь, ведущую в триклиний. Бежавший сзади управляющий ткнулся лицом ему в спину и отпрянул, хотел что-то сказать, но не решился. Славиус распахнул дверь залы и ступил через порог.
На мягких атласных подушках, брошенных поверх устилающих пол персидских ковров, возлежали десятка два людей, мужчины и женщины. Низкие столики перед ними были уставлены блюдами с изысканными яствами и кубками с вином. Пиршество началось давно, о чем можно было судить по беспорядку на столах и по лицам опьяневших гостей. Сам хозяин застолья, обрюзгший толстяк лет пятидесяти, тоже был в изрядном подпитии и недоуменно заморгал маленькими глазками, увидев невесть откуда появившегося солдата. Несколько присутствующих женщин зашушукались и одна из них игриво воскликнула:
- О, боги, какой красавец! Или сам Юпитер пожаловал к нам!
Петроний тоже решил блеснуть остроумием и, хотя прекрасно видел, что вошедший - офицер, громко произнес, зажимая пальцами нос:
- Солдат, когда вы последний раз принимали ванну? - и делая вид, что что-то достает из кубка, стоящего перед ним – бедная мушка так весело жужжала возле моего уха… ее убил запах римской армии!
Военные в Риме пользовались особым положением, но Петроний, при его богатстве и связях, мог не заботиться о последствиях, нанося оскорбление офицеру. В триклиний ворвались вызванные Маркусом вооруженные охранники и бросились к Славиусу, намереваясь продемонстрировать хозяину свою преданность. Несколько секунд и трое вахлаков лишились своих мечей и разлетелись в разные стороны. Двое лишились сознания от ударов стальных кулаков, а третий зажимал рукой распоротый бок, прячась за телами товарищей. Присутствовавшие вскочили с мест, закричали возмущенно и разом замолкли, когда центурион резко повернулся к ним лицом. Петроний тяжело поднялся с подушек и открыл было рот, но не смог вымолвить и слова. Славиус подошел к нему, давя сапогами посуду и фрукты, не глядя ни на кого, словно тут никого и не было, и жестко спросил:
- Где моя сестра? Пусть позовут Русану!
- Какая сестра? – Петроний заикался от страха - Маркус, о какой сестре он говорит?
Бледный и дрожащий Маркус показался в проеме двери и боязливо приблизился к говорившим. Взгляд его метался от лица к лицу и он съежился, когда Славиус сжал его плечо сильной рукой.
- Русана, девочка…- Маркус не мог говорить.
- Я помню, она…
Петроний не выдержал:
- Ну говори же, или язык проглотил?
- Это та девочка, рабыня, пятнадцать лет назад…
- Пятнадцать лет? – Петроний не мог вспомнить, что с ним было неделю назад, а тут такой срок. – И что за рабыня?
- Помните ту дикарку, которая царапалась и кусалась, когда вы…? А это ее брат, мальчишка, его выпороли…
У Маркуса была феноменальная память, он помнил все и мог, не заглядывая в записи, сказать, в каком году какой урожай винограда был собран и по какой цене продан, сколько и когда взято в долг или отдано под проценты. Все, что происходило в имении с того дня, как он появился тут. То-то лицо офицера показалось ему знакомым, но как можно было узнать его через столько лет. Петроний вдруг вспомнил тот день и девчонку, но мальчика вспомнить не мог.
- А, та дикарка, она прокусила мне руку и исцарапала лицо.
Кто-то из гостей прыснул в кулак, и Петроний, вдруг вспомнив, что он патрицианского рода, “потомок отцов”, и его особа неприкосновенна, разъярился и закричал в лицо Славиусу, брызгая слюной:
- Я убил ее, жалкую рабыню! Своим руками! Ты поздно приехал, солдат!
Клинок сам вылетел из ножен и патриций мешком повалился на подушки, заливая согдийский атлас кровью из разрубленной шеи. Женщины взвизгнули и смолкли под взглядом центуриона, а он, вытерев меч белоснежной салфеткой, твердым шагом пошел из триклиния. В дверь забежала молодая женщина с ребенком на руках и застыла, глядя остановившимися глазами на труп толстяка. Ребенок заплакал, и Славиус, не останавливаясь, отстранил рукой матрону и вышел через вестибул на террасу. Поздно, солдат, ты шел слишком долго. Спасал свою жалкую шкуру, а ее уже не было в живых.
Бесшумно, как тень, сзади вынырнул управляющий и шел рядом, мелко семеня дрожащими ногами.
- Господин офицер! Вы зря его… он не убил ее. Убить раба, значит потерять деньги, а при его жадности это было невозможно. Он продал ее, я это точно помню. Ах, если б знать!
- Кому?
- Я не знаю, меня не было в тот день в имении. Ах, если б знать!
Маркус действительно не помнил подробностей, память с годами все-таки ослабла, но он точно помнил, что девчонка была жива.
- Агриппина - вдруг обрадовано воскликнул управляющий – черная Агриппина должна помнить! Идите за мной, господин офицер. Черная колдунья знает все.
Они прошли на задний двор виллы. У стены сарая на низеньком табурете сидела старая, изможденная негритянка, и перебирала овечью шерсть. Не та ли, что поила его водой и смазывала израненную спину, когда он умирал, привязанный к столбу? Она подняла глаза на подошедших мужчин и сказала, глядя на Славиуса:
- Вернулся. Ее увезли купцы-сарматы в свои степи. Этот – она кивнула на Маркуса – говорит правду, она жива.
Центурион присел перед женщиной и спросил:
- Чем я могу помочь тебе?
- Мне уже никто не поможет. Черные, как моя дубленая кожа, воды Стикса давно готовы поглотить меня.
- Я заплачу за тебя выкуп, и ты сможешь вернуться на родину.
- Если бы даже я знала, откуда родом, все равно не вернулась бы туда. Никто не ждет меня там.
Славиус встал и пошел со двора, как вдруг старуха окликнула его:
- Она ждет тебя. Иди вперед и не оглядывайся.
Раб подвел коня и Славиус сел в седло. Он медлил несколько секунд и оглядывал двор имения, как будто пытался понять, зачем он здесь. Потом тронул поводья и медленно выехал за ворота.
Глава 20
Свернув с дороги в редкий лесок, Славиус бросил поводья, и конь сам выбирал дорогу. Надежды, дававшие ему силы на протяжении стольких лет, рухнули в один момент и вновь родились через короткое время. Легионер никак не мог сосредоточиться и обдумать план дальнейших действий. Петрония ему не было жалко, мысленно он убивал его уже тысячи раз. Но убийство патриция ставило его вне закона, и надо было думать, как избежать кары римского правосудия. Маркус наверняка уже послал гонца в Наиссус с известием о происшествии и власти начнут действовать немедленно.
Старик-управляющий все время причитал: - Ах, если б знать! Они - так Славиус мысленно называл всех других людей, не владеющих мечом и не носящих военную форму - всегда говорят так, как будто могут что-то изменить. Даже зная, что последует после их действий, они поступают вопреки здравому смыслу. Не ударив палец о палец, они просят своих богов совершить предопределенное вместо них. Он никогда ни о чем не просил чужих богов и никогда не говорил и не скажет эти глупые слова – ах, если б знать.
Сколько у него времени в запасе? Через час власти Наиссуса отправят курьеров во все близлежащие воинские части. Максимум через три, а то и через два, за ним отправят погоню. Весть об убийстве знатного патриция распространится молниеносно. Скорей всего, добраться до армейской переправы через Дунай раньше курьеров, которые будут мчаться, меняя лошадей на каждом почтовом перегоне, ему не удастся. Славиус хорошо помнил карту и, мысленно определившись с направлением, пришпорил коня.
Вечером следующего дня он достиг берега великой реки и медленно ехал кромкой леса, выбирая место, чтоб пересечь Дунай. Истр – так называют римляне эту реку – катил свои воды неспешно и величаво, плавно обтекая немногочисленные островки, покрытые кустарником. Славиус скинул доспехи и оружие, аккуратно приладил пожитки на спине коня и вошел в воду. Конь послушно пошел за хозяином, и они поплыли рядом. Выйдя на левый берег, Славиус увел коня под деревья, оделся и устроил наблюдательный пункт в зарослях орешника. Судя по следам на дороге, идущей вдоль берега, места эти были не такие уж безлюдные, как могло показаться.
Солнце уже приготовилось нырнуть за горизонт, когда послышался шум и человеческие голоса. Из-за поворота на дорогу выехал караван из полутора десятков тяжелогруженых повозок. В головной, крытой кожаным тентом, позади возницы сидел грузный, черноволосый мужчина средних лет, скорее всего купец и хозяин обоза. На некоторых телегах рядом с возницами сидели солдаты, вооруженные копьями велиты, римские пехотинцы. Другие шли сбоку, вдоль обоза, всего их было не более пятнадцати человек. Ехавший рядом с первой повозкой всадник, по всей видимости – начальник отряда охраны - развернул лошадь и, подняв руку, прокричал какую-то команду. Караван начал замедлять ход и, наконец, остановился, не доехав до кустов орешника метров тридцати. Солдаты помогали возницам ставить телеги, которые образовали прямоугольник, одной стороной примкнутый к лесу. Запылали костры под треногами с походными котлами, возницы повели поить лошадей к реке – обоз встал на ночевку.
За периметром лагеря слуга черноволосого купца под деревьями установил низенький походный столик и готовил ужин для хозяина. Ему помогала молодая русоволосая девушка в длинном, почти до пят, платье грубого полотна, ворот и край подола которого был украшен ярко-красным узором. Что-то давно забытое и знакомое было в сочетании красного с серым полотном, хотя деталей рисунка Славиус разглядеть не мог. Выражение тревоги и испуга на прекрасном лице девушки говорили о ее подневольном положении. Служанка, или, что вероятнее, рабыня, решил центурион. Купец и начальник конвоя, уходившие проследить за порядком и отдать распоряжения, вернулись и прохаживались поодаль в ожидании ужина. Славиус повел коня лесом, чтобы выехать на дорогу в отдалении. Легионер и черноволосый насторожились, увидев приближающегося всадника, но, разглядев форму римского офицера, успокоились. Славиус спешился и поднял руку в приветствии:
- Слава императору и Риму! Центурион Славиус, легион Тринадцатый Gemina.
- Тридий… а это Аристидий – солдат кивнул на купца-грека - далеко путь держите? Отужинаете с нами?
- Не откажусь.
Славиус слез с коня, разнуздал его и отпустил пастись а сам присоединился к новым знакомым. Солдат полюбопытствовал:
- Почему вы один, центурион? Места здесь дикие и обстановка неспокойная.
- Задержался на переправе и отстал от своих.
Начальник конвоя, сам опытный солдат, не стал задавать лишних вопросов – мало ли какие дела у офицера в прифронтовой полосе. За столом Славиус больше молчал, коротко отвечая на вопросы и слушая разговор. Купец-грек вез товар из Сармизегетузы, столицы дакского государства, и, видимо, у него были покровители в военных кругах, раз ему выделили охрану. Кроме того, торговые люди собирали сведения на сопредельных территориях, что тоже служило поводом для их защиты со стороны армии.
С Дакией, после непродолжительной и безрезультатной войны, у Рима был договор о мире. Но с недавнего времени римляне стали переходить границу, которая проходила по руслу Дуная. Небольшие отряды римской армии высаживались на левобережье, строили форты и дороги, чем вызвали недовольство даков. Начались стычки между местными племенами и гарнизонами фортов. Римляне, покорив Германию, начнут завоевание богатой зерном и скотом Дакии, в этом не было сомнения.
Славиус обратился к Аристидию с вопросом:
-Бывал ли ты в Сарматии, грек? Что за народ – сарматы?
- Сам я там не был, но много слышал от бывалых людей. Народ частью земледельный, частью кочевой. Варвары, конечно, но воины отменные.
- Персы и галлы, бриты и германцы – все храбрые воины. Но все они подпали под власть римского императора. Придет черед и даков и сарматов – Тридий провозгласил тост – За Рим и его вечную славу!
Девушка, помогавшая слуге готовить ужин, принесла и выкладывала на столик нарезанный сыр и хлеб. Ее лицо, обрамленное светло-русыми волосами, заплетенными в косу, было прекрасно. Большие серые глаза сияли чистым, лучезарным светом, каким сияют небеса в предутренние часы. Чуть выдающиеся скулы, слегка вздернутый нос и матово-белая кожа, светящаяся изнутри живым теплом, поразили воина своим совершенством. Он залюбовался ею, а она, заметив его пристальный взгляд, испуганно потупила глаза и быстро отошла от столика. Пригубив вина, Славиус показал глазами на прислужницу у костра и спросил Аристидия:
- Кто эта девушка?
- Красивая рабыня – купец оживился – она мне досталась за сущие гроши. Везу в подарок моему клиенту, в Рим.
- Из каких она мест?
- Она дочь вождя какого-то славянского племени, слышали о таких? Дикий народ, живут в лесах почти у самого Свевского моря.
- Как она попала сюда, в Дакию?
- Этого я не знаю. Может германцы взяли в плен, они ведь всегда с кем-нибудь воюют.
- Продай ее мне, за ценой я не постою.
- Она не продается - отрезал купец, и встал, не желая говорить на эту тему.
Тридий засмеялся:
- Зачем она вам, центурион, отправите в свое имение? Или будете возить с собой в обозе? Девчонка, действительно, красива, северная Афродита.
- Далеко ли ближайшего форта? – ушел от ответа Славиус.
- Десять – двенадцать миль. Советую вам, центурион, переночевать в лагере. Утром мы двинемся в свою сторону - вы в свою.
Славиус согласно кивнул и поблагодарил солдата. Тот ушел проверять посты, выставленные вокруг лагеря, и Славиус остался один. Некоторое время он наблюдал за девушкой, которая прибирала после ужина и пугливо озиралась на него. Движения ее гибкого тела напоминали Славиусу грацию дикой пантеры, с которой он однажды столкнулся в лесу. Прибрав посуду и остатки ужина, девушка поспешно забралась под телегу и затихла в своем убежище. Центурион прилег под деревьями, подложив под голову седло. Гасли костры и смолкли голоса – сон сморил усталых людей и только лошади всхрапывали и хрустели травой где-то неподалеку.
Глава 21
Славиус открыл глаза и лежал, прислушиваясь к неясным голосам. Видимо, начальник конвоя сменил дозорных и о чем-то разговаривал с часовым в лагере. Наконец голоса смолкли, но он подождал еще некоторое время. Затем центурион поднялся и неслышно отошел в сторону. Костер в центре лагеря чуть светился, часовой, видимо, задремал. Услышав тихий свист, из темноты приблизился верный конь, как будто знал планы хозяина и ждал поблизости.
Славиус заканчивал седлать, когда к ним подошла кобыла Тридия и встала рядом с его конем. Славиус потрепал друга по холке – молодец, Брут, договорился с подружкой. Затем он бесшумно подошел к телеге, под которой спала пленница, и присел на корточки. Из темноты на него смотрели глаза, полные страха. Он приложил палец к губам и, протянув руку, взял ее за локоть и вытащил из-под телеги. Девушка не сопротивлялась и не кричала и покорно шла рядом, пока он вел лошадей под деревьями за уздцы, оглядываясь, не проснулся ли кто в лагере. Когда отошли достаточно далеко, он достал из мешка свои запасные штаны из кожи и жестом показал – одень. Штаны были велики, и пришлось подвязать их бечевкой. Потом он обхватил ее за талию двумя руками, удивился тонкости стана, и без усилий забросил в седло. Сев в седло сам, Славиус положил руку на плечо девушки и сказал ей по-русски:
- Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Со мной тебе будет лучше, – и подал коня вперед.
Обескураженная пленница, секунду назад готовившаяся к самому худшему, помчалась за своим спасителем, стараясь не отстать. Через время, когда лучи восходящего солнца осветили край небосвода, Славиус повернул лошадей в лес, и они углубились в чащу. Вряд ли Тридий пошлет за ними погоню, но осторожность не помешает. К тому же дорога вела на запад, а им надо было совсем в другую сторону.
Славиус ехал впереди и девушка, как ни пыталась, не могла пустить свою лошадь рядом – лес был густой – и она все время видела перед собой только его спину. Иногда он оборачивался, но на попутчицу ни разу не взглянул, просто по выработавшейся за время службы в армии привычке осматривался и прислушивался, нет ли где опасности.
В полдень остановились на привал на небольшой поляне, где за раскидистым кустом боярышника журчал родник. Умывшись чистой, холодной водой, Славиус подошел к лошадям и отвязал от седла фляжку. Он вернулся к роднику и, обойдя кусты, остановился как пораженный молнией. Его пленница, совершенно обнаженная, стояла у источника. Капли воды играли всеми цветами радуги на ее прекрасном теле в лучах полуденного солнца.
Почувствовав взгляд, девушка обернулась, но не вскрикнула, не стала прикрываться стыдливо, а горделиво выпрямилась и так сверкнула на него серыми глазами, что Славиус невольно отпрянул за кусты. Неловко пятясь, он наступил на камень и упал на спину. Услышав ее звонкий смех, и сам усмехнулся своей неловкости. Вскоре девушка вышла к нему посвежевшая и еще более прекрасная и пытливо всматривалась в его лицо. Но уже ничего нельзя было прочесть на его лице, но оно не было отчужденным, а скорее бесстрастным и задумчивым. Центурион достал из мешка лепешку и, разделив на две части, протянул половину девушке.
- Как тебя зовут?
- Ольга. Откуда ты знаешь наш язык? Ты бывал в наших краях?
- Я - Славиус. Бывал…очень давно.
- Ты говоришь, как мы, но немного не так. Как чужестранец. И имя у тебя странное, немного похоже на наше.
Она уже не боялась его совсем, даже развеселилась, но замолчала, глядя на его сосредоточенное лицо. Славиус еще не знал, как ему поступить. Впервые в своей жизни он сделал что-то, не из расчета и обдуманно, а повинуясь внезапным, непонятным ему чувствам. Отправиться в Сарматию с ней было бы неразумно, она свяжет его по рукам и ногам. Но он почему-то нисколько не сожалел о своем поступке.
- Ты знаешь дорогу домой?
- Нет – она замотала головой – мы так долго ехали, все время на полдень. Мой отец даст тебе денег, много денег – Ольга испугалась, что он оставит ее одну.
Славиус улыбнулся – деньги для него ничего не значили – он уже принял решение.
- Я отвезу тебя домой, потом… поеду по своим делам.
Он сложил в мешок снятые латы и шлем и приторочил к седлу – форма римского легионера могла навредить, ведь по пути придется заходить в селения, чтобы раздобыть еды. Несмотря на перемирие, Рим оставался враждебной страной для дакийцев. Путь беглецов лежал через всю Дакию прямо на север, карту он хорошо помнил, после чего нужно было пересечь территорию бастарнов, родственного славянам народа.
Привал был недолгим, хотя, казалось, им ничего не угрожает. Вряд ли начальник охраны обоза, Тридий, предпримет какие либо действия - людей у него мало, к тому же они пешие. Он сообщит о происшествии начальнику форта, охраняющего переправу через Дунай, а туда он доберется только через сутки. Славиус по опыту знал, что лучше перестраховаться, и предчувствие не обмануло его.
На закате, когда они с Ольгой переправились через небольшую речку и только собирались развести костер, чтобы обсушиться, на противоположный берег выехали из лесу два всадника, к которым вскоре присоединились еще несколько. Славиус сразу определил, что это римские солдаты и насчитал дюжину верховых. Они рассматривали следы на берегу, потом посовещались и, спешившись, стали устраиваться на привал. В свете ярко запылавшего костра гладиатор узнал своего заклятого врага Гортиллу. Не было сомнений, что возглавляемый им отряд отправлен в погоню за ним, Славиусом, который теперь считается преступником и дезертиром.
Но почему именно Гортилла? Скорее всего, он сам вызвался участвовать в погоне, убедив легата Прациса, что при его умении ориентироваться в лесу, кроме него с этой задачей никто лучше не справится. Как бы там ни было, надо было уносить ноги как можно скорее. Но по их следам Гортилла, рано или поздно, приведет свой отряд в деревню Ольги. Решив, что вреда славянам римляне не причинят, так как им нужен только он, Славиус, гладиатор успокоился. Он не собирался задерживаться после того, как отвезет девушку домой. Они отъехали от речки мили на две и остановились на ночевку. Славиус отдал свое солдатское одеяло Ольге, а сам, завернувшись в походный плащ, дремал сидя, прислонившись к дереву. Он разбудил Ольгу задолго до рассвета и она, почувствовав его напряжение, не задавала вопросов.
Теперь они мчались почти без остановок, делая привал только для того, чтобы дать отдых лошадям. Они объезжали попадавшиеся на пути крупные селения, лишь один раз заглянули в маленькую деревушку, чтобы купить съестное. Чем дальше вглубь страны, тем дружелюбнее были люди. Даки никогда не враждовали с северными соседями-славянами и бастарнами, к тому же Ольга немного знала местный язык, а это вызывало симпатию к ним со стороны дакийских крестьян.
Передвигались они в светлое время суток, и ночевали под открытым небом, не рискуя останавливаться в деревнях. Лес был их надежной защитой. Одеяло у Славиуса было одно, и по ночам Ольга доверчиво прижималась к нему во сне, и часто он не мог уснуть, боясь потревожить ее сон. Преследователи их пока никак не давали о себе знать, но Славиус чувствовал их близкое присутствие.
Два года провел Славиус в германских чащобах, но те леса были враждебные. За каждым деревом мог притаиться враг, вооруженный смертоносным оружием. Деревья, кустарники и заросли таили опасность, оттуда в любую минуту могли выскочить толпы варваров, не знающие пощады. Казалось, такая же, как и там, растительность окружала их сейчас, но ощущения были другие, еще не знакомые ему. Природа понемногу открывала ему свою красоту и силу, и он чувствовал себя частью этого совершенного мира.
Хотя темп их движения был напряженным, они не могли не общаться и Славиус уже знал о девушке все или почти все. Она рассказывала ему об укладе жизни ее соплеменников, обычаях и многом другом, сопутствующем жизни человека. Он уже знал по именам ее многочисленных родичей и соседей, и ему иногда казалось, что после долгого отсутствия он возвращается домой. О своем пленении она говорила неохотно, неприятные воспоминания были еще остры в ней, сказала лишь, что ночью на деревню напали неизвестные люди, то ли варяги, а может лангобарды. Славиус не стал допытываться подробностей, а Ольга сразу перевела разговор на другую тему. О себе он ей мало что рассказал, хотя она и делала вид, что крепко обиделась. Не мог же он сказать ей, что убивал людей на арене, просто так, на потеху публике, или о том, как дрался на галере за кусок мяса, безжалостно ломая кости соперникам.
Хрупкая и доверчивая девушка с чистыми сияющими глазами вызывала в его душе чувства, уже знакомые ему. Вся его жизнь была наполнена единственным сокровенным желанием, найти и защитить беззащитное, родное существо, каким для него была сестра Русана. И теперь, глядя на Ольгу, он испытывал подобные чувства, но к ним примешивалось нечто ему незнакомое. Он уже многое повидал в жизни, и она была в его глазах ребенком с чистой душой и помыслами, и трудно было представить ее в его жизни.
Глава 22
Три дня непрерывной скачки измотали Ольгу, но как бы ни жалел ее Славиус, он не мог остановиться на длительное время. Вечером они достигли подножия высокой горной гряды, которую он заметил еще вчера. Она тянулась на восток и на запад на много миль, и объехать ее не было никакой возможности. Теперь стал понятен замысел Гортиллы, который, видимо, знал эти места. Он рассчитывал, что в горах спутница Славиуса не сможет достаточно быстро идти, и догнать их не составит труда.
Солнце село, и беглецы поднимались по пологому склону горы уже в темноте. На небольшой прогалине они спешились, и Ольга повалилась на траву – усталость, накапливающаяся изо дня в день, давала о себе знать. Славиус долго всматривался в темную громаду леса, слабо освещенного луной. Наконец он увидел то, что так долго выискивал - слева и справа от них у подножия гор засветились, едва различимые, огоньки костров. Ольга крепко спала, но он разбудил ее и ждал, пока она проснется окончательно. Потом показал ей огни костров и, когда она разглядела их, сказал жестко:
- Они уже близко, Ольга, нам надо уходить.
Она покорно взобралась в седло, но все-таки спросила:
- Может, все-таки переночуем здесь, а утром поедем? Они ведь не гонятся сейчас за нами.
- Я не знаю, но это может быть уловкой. Вряд ли Гортилла стал бы разводить огонь, зная, что сверху все хорошо видно. Возможно, они уже обходят нас.
- Кто это, Гортилла? Какое страшное имя.
Подъем становился все круче, и пришлось спешиться, и Славиус повел коней в поводу. Ольга еле передвигала ноги, но мужественно боролась с усталостью и не просила передышки. Славиус знал, что двигаются они слишком медленно, но ускорить темп было не в его силах. Один он уже давно оторвался бы от погони, путая следы и меняя направление, и горный перевал скорее помог бы ему в этом, чем помешал. Вдруг он остановился, протягивая руку в темноту, и сказал девушке:
- Видишь, там, огонек наверху? Это не близко, но нам нужно добраться туда до рассвета.
- Я выдержу, Славиус. Ты ругай меня посильнее, если я буду отставать.
Лошади почуяли жилье и верно держали направление. Ольга несколько раз падала, хотя и держалась за стремя Брута, и Славиус поднимал ее и минуту-другую держал в объятиях, чтобы она могла отдышаться. Воздух уже начал сереть, когда, наконец, кончился подъем, и они вышли на плоскую вершину горы. Ольгу уже не держали ноги, и он забросил ее в седло, а она уже засыпала от усталости. Почуяли чужих и громко, остервенело, залаяли собаки. Дом, скорее лачуга, стоял на возвышении и к нему вели вырубленные в скале крутые ступени. Славиус снял Ольгу с седла и, взвалив на плечи, начал подниматься вверх. Чей-то старческий голос прикрикнул на собак, и они смолкли, лишь злобно рычали. Гладиатор перешагнул последнюю ступеньку и остановился, тяжело дыша. У порога дома стоял старик с факелом в руке и придерживал одной рукой открытую дверь.
Славиус осторожно опустил Ольгу на широкую лавку и огляделся вокруг. Тесное помещение с низким потолком едва освещалось лучиной на столе, сколоченным из толстых, грубо отесанных досок. Возле печки в углу на табурете сидела худая старуха вся в черном, она даже не взглянула на вошедших. Вошел старик и закрыл за собой дверь лачуги. Он отводил лошадей в хлев, расседлал и задал им корму. Старик подал Славиусу овчинный полушубок, чтобы тот укрыл Ольгу и пригласил к столу. Старуха достала из печки чугунок с ячменной кашей и поставила на стол. Хозяин пододвинул гостю хлеб и глиняную кружку с молоком и сказал по-русски:
- Поешь, солдат, да ложись, отдохни.
- Ты славянин? – удивился Славиус.
- Моя старуха из венетов, вот я и обучился у нее.
- Почему ты решил, что я солдат?
- Там, в твоем мешке, солдатские вещи. Да и обличье у тебя не простого человека.
Славиус съел несколько ложек каши и отложил ложку. Усталость навалилась свинцом во всем теле, но он заставил себя встряхнуться и спросил старика:
- Есть ли поблизости перевал через горы? Нам надо на ту сторону.
- Есть, но лошади не пройдут. Придется оставить их здесь.
- Мой конь пройдет, а вторая лошадь пусть останется тебе, если ты проведешь нас через перевал.
Старик ничего не ответил на предложение Славиуса и спросил о другом:
- Те люди, внизу, солдаты, они гонятся за вами?
- Да, за нами. Если ты поможешь нам, то я заплачу тебе.
Славиус достал из-за пояса несколько золотых монет и положил на стол перед стариком, но тот отодвинул их и сказал, опустив голову:
- Много лет назад наш сын ушел пасти овец в горы и не вернулся. С тех пор она – старик кивнул в сторону старухи – не разговаривает. Все время держит наготове чугунок с едой и ждет его. Я даже не знаю, спит ли она. Все время сидит на одном месте и не говорит ни слова. Ты ложись, солдат, не бойся, я разбужу тебя, когда будет надо.
Славиус прилег рядом с Ольгой и моментально провалился в сон.
Ему показалось, что он закрыл и тут же открыл глаза, так недолог был отдых. Старик тряс его за плечо и, увидев, что он открыл глаза, сказал:
- Буди жену, пора уходить. Те, что были внизу, уже близко.
Ольга с трудом открыла глаза и непонимающе осматривалась вокруг, пока не встретилась взглядом со Славиусом. Она улыбнулась, и в лачуге стало как будто светлей, даже старик повеселел. Он пошел готовить коня и велел им не задерживаться с завтраком.
Вышли, когда солнечный диск уже выглядывал из-за горных вершин. Подъем был трудный. Крутые, почти без растительности, склоны были сплошь усеяны каменной россыпью. Копыта коня скользили, и он иногда падал на колени передних ног, и Славиус помогал ему подняться. Несколько часов подъема вымотали беглецов настолько, что, достигнув вершины, они не нашли в себе сил радоваться, и упали на холодные камни в изнеможении. Славиус поразился, что старик смог одолеть подъем наравне с ними. Они еще долго шли, спускаясь и поднимаясь по склонам, пока, наконец, не вышли к краю глубокой расщелины, на дне которой бурлил водный поток. Через пропасть был перекинут узкий мост в два бревна, рядом с которым был протянут канат для страховки. Старик снял с пояса приготовленные веревки, одну из них перекинул через страховочный канат и велел Славиусу обвязаться ей у пояса. Ольгу он обвязал сам и, закончив, ободряюще похлопал ее по спине.
- Ты, дочка, вниз на воду не смотри, а смотри на бревнышки. Не торопись и дыши ровно. Ну, идите.
Славиус подошел к краю пропасти и прикинул расстояние – не менее тридцати коротких шагов. Он ступил на мост и, стараясь не глядеть в расщелину, начал медленно отсчитывать шаги. На десятом остановился и повернул голову - Ольга сделала первый шаг. Когда она приблизилась к нему, он еще раз обернулся и сказал ей одобрительно:
- Молодец! Не спеши и не отставай. Дыши ровно. Пошли.
Он дошел до края расщелины и сделал только два шага по скале и не успел обернуться, как услышал крик Ольги и упал от толчка в спину. Она не совладала с собой и последние метры промчалась бегом и с разбегу бросилась на Славиуса, сбив его с ног. Увидев его удивленный взгляд, Ольга потупилась и сказала тихо:
- Ты не оглядывался и шел слишком быстро, вот я и не выдержала.
Славиус развязал веревку на ее поясе, и она отошла и села в стороне.
Ты куда - испугалась она, когда Славиус направился обратно к мосту.
- Мой конь, мне нужно перевести его сюда. Не бойся, я быстро.
На ту сторону он перешел уже более уверенно и подошел к старику попрощаться и поблагодарить. Старик уже все понял наперед и опередил его:
- Не трать время попусту. Когда спустишься, возьми чуть вправо, найдешь хутор – там живет мой брат. Возьмешь у него коня взамен того, что оставил.
- Спасибо, старик. Может, возьмешь все-таки деньги?
Они еще о чем-то говорили, и Ольга видела, как Славиус пожал руку старику и ступил на мост. Он прошел первые десять шагов, остановился и негромко свистнул. Конь его, беспокойно перебиравший израненными ногами, подошел к краю пропасти и, постояв несколько мгновений, нерешительно ступил передними копытами на бревна. Славиус делал несколько шагов и, поджидая верное животное, останавливался и ободряюще свистел и звал:
- Ну же, Брут, смелее!
Наконец хозяин, а затем и его конь, ступили на твердую почву и Брут радостно заржал. Славиус помахал старику на другой стороне пропасти рукой и беглецы, найдя проход среди камней, перевалили через гребень вершины. Отведя Ольгу вниз, Славиус вернулся к расщелине и спрятался недалеко от моста.
Ждать пришлось недолго, вскоре к мосту вышли пятеро римских солдат во главе с Гортиллой. Следов человеческих ног или конских копыт на скалах остаться не могло, но зоркие глаза германского следопыта разглядели капельки крови, упавшие с разбитых ног Брута. Гортилла скомандовал и первым на мост ступил самый старший и опытный солдат. Следом за ним пошли гуськом и остальные, держась за канат, так как веревок, чтобы обвязаться, у римлян не было. Вот и Гортилла ступил на мост последним и Славиус встал. Идущий первым солдат увидел центуриона, и в глазах его заметалась паника. Он остановился и с ужасом наблюдал, как Славиус достает из ножен меч. Перерубленный канат ослаб, и люди потеряли опору. По инерции они мертвой хваткой вцепились в толстую веревку, конец которой, падая в пропасть, своей тяжестью лишил равновесия идущего впереди. Он сорвался с бревен, и вес его падающего тела сдернул с моста следующего, а тот другого. Один за другим солдаты сорвались в пропасть и трое из них повисли на канате, вопя от ужаса. Славиус увидел фигуру старика, возникшую среди камней и, не дожидаясь развязки, исчез за гребнем.
Старик достал нож и с силой провел лезвием по натянутому канату. Увлекаемый весом людей, конец веревки змеей нырнул в пропасть. Старик постоял несколько мгновений, затем развернулся и исчез среди камней. Он уже не видел, как из-за кромки пропасти появилась рука и шарила по скале в поисках трещины или уступа. Наконец рука нашла неровность в камне и вцепилась в нее мертвой хваткой. Через несколько секунд над краем пропасти показалось обезображенное шрамом, багровое от напряжения лицо Гортиллы. Он перекинул вторую руку через бревна моста и стал вытягивать тело из бездны. Жилы на шее его вздулись от напряжения и глаза вылезали из орбит, но он все-таки перевалил торс через мост и отдыхал так несколько минут. Потом перекинул ногу через край пропасти и рывком перекатился на скалу. Обессиленный, он долго лежал на спине, приходя в себя. Потом сел и, оскалив рот в страшной улыбке, погрозил ускользнувшему врагу кулаком.
Глава 23
Северный склон гряды был пологий и не такой каменистый, как южный, и спустились беглецы быстро и без помех. Ольга не понимала, почему они торопятся, но Славиус не стал объяснять ей причину. Через мост пытались пройти пятеро легионеров, а значит остальные семеро пошли другим путем. Рано или поздно они пересекут горный кряж и погоня возобновится. Славиус хотел иметь запас времени, чтобы доставить Ольгу домой и успеть уйти в Сарматию до того, как преследователи приблизятся.
Как и говорил старик, в стороне от места спуска беглецы нашли жилище его брата и, после недолгих расспросов, он дал им хорошую, резвую лошадь. Они не стали задерживаться и продолжили свой путь на север.
На четвертый день непрерывной скачки, уже на бастарнских землях, когда до владений венетов было рукой подать, случилось непредвиденное. Лошади устали и надо было дать им достаточный отдых, и беглецы сбавили темп. Славиус, рассеянно, в пол уха слушал щебетанье Ольгу, но все таки не терял бдительности. Он постоянно оглядываясь назад, не приближается ли погоня. Вряд ли преследователи потеряют след, несмотря на все его ухищрения. Весь расчет был на скорость, и пока он оправдывал себя. Главное, доставить Ольгу до ее дома, а оставшись одному, Славиусу не составит труда оторваться от погони и затеряться в густых лесах. Когда они пересекали небольшую поляну, он заметил шевеление листвы впереди, но было поздно. Со всех сторон из лесной чащи выскочили люди и с громкими криками окружили путников, наставив на них длинные копья с широкими наконечниками.
Вид у нападавших был совершенно варварский и устрашающий. Одетые в широкие бараньи куртки мехом наружу, в остроконечных или круглых огромных бараньих же шапках, они размахивали длинными мечами и дубинами. Лица, не знавшие ножниц и бритвы, по самые глаза заросли косматыми бородами, и казалось, что баранья и человеческая шерсть составляли одно целое. Все это воинство дико хохотало, показывая пальцами на гладковыбритое лицо Славиуса. Он держал руку на рукояти меча, но понимая ничтожность своих шансов, не делал попыток вытащить его из ножен.
Гвалт разом прекратился, когда на поляну выехал на крупной, широкогрудой лошади человек в стальном, чешуйчатом панцире поверх кожаной рубахи. На голове его был шлем в виде головы бизона с огромными, по всей видимости, настоящими рогами. Доспехи и богатое оружие, а также породистая лошадь, все говорило о том, что это не простолюдин, а человек знатный и обладающий властью. Черты его лица были не столь грубы, как у других варваров и борода коротко подстрижена. Умные глаза смотрели на пленников испытующе и насмешливо. Позади него четверо всадников, в латах попроще, свита или телохранители. Дикари грубо стащили пленников с лошадей и, отобрав у Славиуса оружие, подвели к своему вождю. Он что-то спросил на непонятном языке, и Ольга ему ответила дерзко и с вызовом. Вождь спрыгнул с коня, подошел к центуриону и сказал на ромейской латыни:
- Она говорит, что ты славянин, но, похоже – врет. Ты, скорее, сынок богатого римского патриция, которому взбрело в голову попутешествовать в поисках приключений. Угадал?
- Нет, не угадал. Я действительно из Рима, но не сынок патриция. Я Славиус - гладиатор, а вы, как человек образованный, наверняка слышали о таких людях. Но я славянин, я попал в плен четырех или пяти лет от роду. Император даровал мне свободу и сейчас я возвращаюсь на родину.
Вождь варваров что-то громко говорил, обращаясь к своему отряду, видимо, переводил слова Славиуса. Дикари вразнобой закричали что-то с нотками одобрения в голосах. Профессия гладиатора им была понятна, честный поединок эти варвары уважали.
Язык бастарнов и венедов, родственных народов, был одного корня, но Славиус, почти забывший родную речь, не смог ничего понять, как ни старался. Ольга же, понимавшая и слушавшая перевод бастарнского вождя с изумлением, смотрела на своего друга округлившимися глазами. Бастарнский вождь закончил перевод и обернулся к Славиусу:
- Я слышал о тебе, когда два года назад был в Риме. Мои люди, хоть и варвары, по вашему мнению, имеют понятие о чести и уважают воинов, побеждающих в поединках. Тебе вернут оружие и коня, и ты можешь идти куда захочешь – ты свободен. Я знаю, тебя волнует судьба этой прекрасной девушки. Но она – наша законная добыча. Я не смогу объяснить своим людям, почему это сделал, если отпущу ее. Ты можешь сообщить старому Ордогосту, где его дочь, и если он пришлет достойный выкуп, мы отпустим ее и еще одного пленника из его деревни. Он хороший мастер, а они всегда в цене.
Вождь что-то сказал стоящему рядом дикарю и тот выволок из толпы упиравшегося юношу лет пятнадцати. Он был худощав, но крепок на вид, и старался не показать своего испуга, но это ему плохо удавалось. Ольга всплеснула руками:
- Олекса! Это кузнец из нашей деревни – пояснила она Славиусу.
Славянин шагнул к вождю:
- Сколько ты хочешь за них обоих?
- Ну, надо подумать. Кстати, называй меня Эрдубас. А сколько у тебя есть?
Славиус отстегнул от внутренней стороны ремня длинный и узкий мешочек, туго набитый монетами, жалованье за два года службы, которое он откладывал, чтобы выкупить сестру. Взвесив на ладони, он протянул кошель предводителю варваров.
- Этого хватит, Эрдубас?
- Думаю, достаточно. Но есть еще одно условие. Я не могу их отпустить просто так, мои люди не поймут меня. Так вот. Ты сразишься с одним из моих воинов и, если победишь – забираешь мальчишку и девчонку. Если победит Дрангон – ему достанется твой конь и оружие. По моему, справедливо – зачем мертвому оружие?
- Надеюсь, твоему слову можно верить?
- Не оскорбляй меня, латинянин, я ведь могу разозлиться. Эй, освободите место, да позовите Дрангона.
Дикари, весело переговариваясь в предвкушении зрелища, образовали широкий круг. Наверное, они спорили о том, как долго продержится чужестранец против великана Дрангона. Эрдубасу принесли обломок соснового ствола, и он уселся на нем, как на троне и улыбался, довольный своей выдумкой.
Глава 24
Славиус, как когда то на арене, стоял в центре круга, ожидая соперника. Дрангон рывком раздвинул толпящихся бастарнов и вошел в круг. Славиус, как в своем первом бою, ощутил противную дрожь в коленях. Варвар был почти семи футов ростом и могуч, как бизон. Он сдернул с себя овчинную куртку и с рычанием разорвал ее пополам. Длинный меч со свистом рассекал воздух над его головой, образовав почти невидимый круг. Славиус вдруг подумал – жаль, если его убьют на глазах у Ольги, но тут же взял себя в руки. Черный Эргала был не менее могуч, но он был искусным воином, настоящим гладиатором. Дрангон силен и свиреп, в храбрости его не было сомнений – посмотрим, насколько он быстр и точен. Дрангон вышел на бой без щита и Славиус отбросил свой скутум, уравняв шансы. Варвары оценили этот жест одобрительными возгласами.
Эрдубас подал знак и поединок начался. Гигант бросился на противника, намереваясь закончить схватку одним ударом. Славиус легко ушел в сторону, и ожидал провалившегося в пустоту Дрангона с каменным лицом. Тот повернулся, рыча от бешенства, и опять ринулся в атаку. Все повторилось, и дикарь стал более осторожен, не бросался опрометчиво, а стал методично наносить удар за ударом. Рука его не знала усталости, и лезвие варварского меча крошилась, встретившись со сталью Клидиона. В который раз помянул добрым словом Славиус старика-перса, вложившего в клинок свою душу. Горячие брызги металла осыпали лицо и плечи гладиатора, но он не замечал их жжения.
Он знал, что развязка близится, нужно было только не пропустить тот самый миг. Вот он, подумал Славиус, увидев, как загорелись глаза дикаря. Дрангон медлил несколько секунд, собираясь с силами, и, наконец, ударил, вкладывая в удар всю свою мощь. Гладиатор, приседая на левую ногу, послал клинок вперед и вверх и тот прошел под косматой бородой дикаря и вышел из темени, блеснув в солнечных лучах. Гигант застыл, мгновенно испустив дух, и, когда Славиус освободил клинок, рухнул на траву навзничь, широко раскинув могучие руки. В наступившей тишине Славиус вытер клинок о шерсть разорванной куртки и повернулся в сторону Эрдубаса. Бастарны вдруг загомонили вполголоса, одобрительно цокая языками. Они оценили мастерство и мужество чужака, ведь сам по себе выход в круг против Дрангона, равного которому не было во всей Бастарнии, уже был подвигом.
Эрдубас поднялся навстречу Славиусу, и в глазах его было неподдельное уважение. Вождь бастарнов внимательно посмотрел на меч в руках Славиуса, но ничего не сказал. Меч был хорош, он видел – на лезвии клинка не было ни зазубринки. Но чтобы завладеть мечом, нужно было сразиться с гладиатором в поединке. Приказать же дикарям убить Славиуса или просто отнять оружие, он не мог. Они уважали свои законы, а закон гласил – победивший в поединке неприкосновенен и не подлежит мести. Тут бессильна даже безграничная власть вождя. Эрдубас посмотрел на тело поверженного гиганта и покачал головой – он потерял лучшего воина, который стоил двадцати.
- Ты действительно великий воин и слава твоя справедлива. Ты свободен. Но ты можешь остаться, если хочешь, и занять место Дрангона. Нет?
- Нет. Эрдубас, могу ли я просить тебя об услуге?
- Все что в моих силах, но возможности мои не безграничны. Чего ты хочешь?
- За нами гонятся латиняне от самого Дуная. Мне нужно время, чтобы отвезти Ольгу домой. Не мог бы ты задержать наших преследователей?
- С превеликим удовольствием, с ромейцами у меня свои счеты. Что же ты совершил такого, что римский император отправил за тобой своих солдат в логово варваров?
- Ничего особенного. Я убил одного знатного римлянина. Он заслуживал этого, можешь не сомневаться.
- Ну что ж, враг моего врага – мой друг. Езжай спокойно, здесь их дорога закончится.
Славиусу подвели коня, и он сел в седло и оглянулся в поисках Ольги. Она уже была верхом на лошади, и рядом с ней стоял Олекса. Кузнец с гордостью посматривал на бастарнов, мол, знай наших. Те сгрудились толпой и, когда Славиус обернулся и махнул им рукой на прощание, закричали что-то уважительно, подняв мечи вверх.
Олекса бежал рядом с лошадью, держась за стремя, и Ольга пожалела его:
- Садись сзади меня, Олекса, путь то долгий. Да ты еще и босой.
- Нет, я сяду впереди, а ты сзади.
- Почему это ты впереди? Лошадь моя, да и старше я тебя.
- Зато я мужчина, а ты женщина.
Славиус усмехнулся, услышав слова Олексы. В пятнадцать лет он уже прошел ад на галерах и знал, как хрустят ломающиеся позвонки. Он готовился к схваткам на арене, и опытные гладиаторы разговаривали с ним, как с равным. Но он не осуждал кузнеца – у каждого свой путь, предначертанный изначально, и только пройдя его до конца, можно судить о достоинствах того или иного человека.
Олекса все же не выдержал и, смирив гордыню, взгромоздился на круп лошади позади Ольги. На правах старшей она выговаривала ему:
- Ты как к разбойникам-то попал?
- Отец твой, Ордогост послал на дальние поля бороны ладить. Да заплутал в лесу, а тут они налетели.
- Ой, как он, жив, здоров ли – опомнилась Ольга.
- Месяц уж не встает. Ты же не знаешь, его в ту ночь ранило, стрела в грудь попала.
Ольга, услышав такие слова об отце, ударила лошадь пятками, и помчалась, не разбирая дороги. Славиус догнал ее и перехватил поводья, но, увидев глаза, полные слез, отпустил и поскакал впереди, прокладывая дорогу.
Глава 25
Вождь Ордогост узнал об освобождении и возвращении дочери накануне, и сегодня до зари уже был на ногах. В тот день, когда деревня подверглась нападению, старик был ранен стрелой в грудь, и месяц не вставал с постели. Рана плохо заживала – ему было уже за шестьдесят. Крепкий еще организм справился бы с ранением, но старика подкосило похищение дочери. Жена его долго не могла родить, и, забеременев в зрелом возрасте, рожала тяжело и при родах умерла. он так и не женился больше и дочь была единственной его отрадой.
Ольга росла под присмотром теток, которые баловали ее, но капризной она не была. Гордая и своенравная девочка, унаследовавшая от матери красоту а от отца ум, быстро выросла, и пришла пора выдавать ее замуж. Он никак не мог определиться с выбором будущего зятя, который должен был бы возглавить племя после его смерти, а недавняя беда и вовсе прервала его планы. Ордогост, потеряв надежду увидеть дочь, три дня назад позвал к себе колдуна – Волховина и попросил того узнать что-нибудь о ее судьбе при помощи магии. Колдун обнадежил старика, пообещав, что использует все свои сверхъестественные способности, но взамен потребовал согласия выдать дочь за него. Ордогост дал слово, лишь бы увидеть дочь живой и невредимой.
В доме с раннего утра готовились к встрече Ольги, всеобщей любимицы, а сам Ордогост нет-нет выходил к воротам, истомившись в ожидании единственной своей отрады. Когда мальчишки закричали во дворе: «Едут, едут!», старик вдруг почувствовал, что ноги не слушаются его и опустился на крыльцо. Ольга спрыгнула с лошади и припала к нему, обнимая колени, а он гладил ее по волосам и лицу и все приговаривал:
- Все хорошо, милая, все хорошо!
Олекса, не поздоровавшись со стариком, помчался в кузницу проверить, все ли на месте. Родичи матери Ольги столпились у крыльца и дожидались своей очереди обнять любимицу, с любопытством поглядывая на гостя. Наконец Ордогост встал и Славиус подошел поздороваться. Назвавшись, он протянул руку, и старик держал ее обеими руками, пристально вглядываясь в лицо юноши. Потом пригласил в дом, где уже накрывали столы для пиршества.
Вождь не торопился с расспросами, соблюдая обычай – гостю нужно было отдохнуть после трудного пути. Прислужница отвела его в бревенчатую баню в глубине двора, где уже был Олекса, готовивший пар. Славиус, привыкший к римским термам, с интересом оглядывал новую обстановку, потом, раздевшись и спрятав свой медный медальон в одежде, вошел в деревянный калдарий, как он назвал парную на римский манер.
После бани Славиуса привели в просторную горницу, где за длинным столом уже сидели гости. Это были старейшины и наиболее уважаемые люди племени и близкие родственники вождя. Ордогост усадил юношу по правую руку от себя, и никто не высказал недовольства, несмотря на молодость гостя. Ели и пили степенно и мало. Ведь пришли они не бражничать, а выразить свою радость и оказать почет вождю и молодому витязю, который прибыл, как уже знали все, из далекого и неведомого Рима. Гладковыбритое лицо чужестранца поначалу вызвало усмешки на их лицах, но выслушав рассказ Ордогоста о спасении им Ольги, они уважительно закивали головами и стали обращаться к гостю, как к равному. Да и не принято было в те времена осуждать обычаи других стран и народов. Когда же Ордогост и старейшины узнали, что Славиус славянин, то холодок отчуждения и вовсе исчез. Юноша отвечал на вопросы о далекой стране, с трудом подбирая слова, ведь язык он почти забыл. На помощь ему пришла Ольга, с полуслова понимавшая его мысль, и он удивился, как много она знает.
Особенный интерес вызвали гладиаторские бои, о которых славяне слышали впервые. На вопрос о том, откуда происходит обычай устраивать такие зрелища, Славиус поведал услышанное им от Клидиона. Предки римлян, этруски, провожая в загробный мир павших героев, устраивали кровавые поединки между плененными врагами. Со временем этот обычай был забыт, но римляне, спустя века, возродили его в новом обличье. В нынешнее время поединки устраиваются не в честь павших героев, а на потеху праздной публике. Один из старейшин, выслушав рассказ Славиуса, подытожил:
- Мир велик и стран и народов великое множество, а нравы и обычаи одного корня. Наши предки, предав огню тело воина, погибшего в бою, тоже устраивали в его честь ристалища. Только в поединках участвовали лучшие воины, и схватки не велись до смертельного исхода.
Спокойный ход застолья был нарушен неожиданным появлением загадочного гостя. Высокий, смуглолицый человек лет тридцати, одетый в странные одежды, каких Славиус никогда не видел. На нем была длинная черная хламида, сплошь, но не густо, обшитая медными пластинками различной формы. На голове шапка красного меха с круто изогнутыми небольшими бараньими рогами. Из под шапки падали ниже плеч тонкие черные косички, с вплетенными в них красными и желтыми ленточками. В одной руке он держал длинный посох с навершием в виде бараньей головы. Все замолчали, когда он вошел и только хозяин поприветствовал его и пригласил к столу. Гость никак не отреагировал на приглашение и сказал вождю:
- Ты помнишь, Ордогост, своё слово? Дочь твоя вернулась и ты должен отдать ее мне.
- Не ты привел ее, как обещал, и наш уговор не имеет силы.
- Подумай, как бы смогла она вернуться, если бы я не призвал и не умилостивил духов. Этот чужестранец – колдун ткнул посохом в сторону Славиуса – он всего лишь выполнял их волю. Я все сказал.
Он повернулся и вышел, а Ольга бросилась к отцу:
- Ты обещал этому…этой бараньей голове… я к нему не пойду!
Ордогост промолчал и, когда она вышла, попросил совета у старейшин. Те долго совещались и приняли решение – слово нарушать нельзя, но колдун должен представить доказательства своего участия в деле спасения девушки, только тогда сделка имеет силу.
Славиус, молча наблюдавший эту сцену, поймал себя на мысли, что очень не хочет, чтобы Ольга была рядом с этим таинственным человеком. Когда гости разошлись, он спросил Ордогоста:
- Этот человек – жрец? Каким богам он служит?
Вождь не понял, что значит жрец, но вопрос о богах ему был понятен.
- Этот человек – ведун, он из рода волхвов, они всегда были с нами. Он умеет разговаривать с духами и те защищают нас. А богам у нас никто не служит. Мы приносим жертвы Сварогу и Даждь-богу и другим, и совершаем обряды, как того требует обычай. Я слышал, что латиняне строят дома для своих богов, так ли это?
- Да, строят. Богов у них много и у каждого есть свои храмы, где жрецы приносят жертвы и творят таинства.
- А есть ли главный бог, управляющий другими.
- Самый главный у них – Юпитер громовержец, верховный бог Римской империи, царь богов и всего рода человеческого. Юпитер обитает на горе Олимп, сотрясая небо и землю громом и молниями. Он посылает на землю бури и дожди, если хочет выразить свой гнев и наказать людей. Если же хочет выразить свое благосклонное отношение к людям, то посылает хорошую погоду и удачу в делах.
- Это что же, они нашему Перуну поклоняются?
- Один мудрый человек говорил мне, что боги везде одни и те же, только имена у них разные.
Славиус рассказал, что знал, а знал он о религии не очень много. Потом он рассказал Ордогосту те скудные сведения, что помнил о своем пленении и попросил разузнать, может быть, найдутся люди, которые помнят события пятнадцатилетней давности, и кто-то сможет подсказать ему, кто он и кто его родители. Затем он спросил, что тот знает о Сарматии, в степях которой затерялся след его сестры Русаны, и вождь ответил:
- Сарматы – народ кочевой, живут от скота. Кочуют по степи в войлочных кибитках, где найдут пастбище, там и живут. Воины их храбры и искусны, но к нам воевать не ходят. Есть у меня человек, охотник, он бывал в тех краях с торговыми людьми, он тебе и расскажет.
- Ты приведи его завтра, Ордогост, мне торопиться надо, дело не ждет.
- Погостил бы, Славиус, отдохнул.
- Некогда отдыхать. За нами погоня была, ромейцы меня ищут. Боюсь, по моим следам придут к вам.
- Как придут, так и уйдут. Земля эта наша, и ты здесь под моей защитой.
- Спасибо, Ордогост, но не могу я остаться. Слишком долго я шел сюда, боюсь опоздать.
- Ну что ж, как решил, так тому и быть. Чем могу – помогу.
Старик огорчился отказом Славиуса погостить у него несколько дней, но и настаивать не стал. Хотя юноша был немногословен в рассказе о сестре, старик почувствовал и понял, насколько важна эта миссия для него, и спросил только об одном:
- Когда найдешь ее, вернешься ли к нам?
- Примешь? Я сеять-пахать не умею, мое дело – война.
- Ждать буду, нужен ты мне - не стал кривить душой старик.
Они еще долго беседовали, мудрый, старый вождь и молодой воин, и тонкая, незримая нить уже связала их судьбы, но ни тот, ни другой не ведали еще, что ждет их впереди.
Глава 26
Ордогост не мог уснуть и вышел во двор. Звезды низко висели над головой в безлунном небе. Грудь болела и ныла, не давая глубоко вздохнуть, и невеселые думы бродили в седой голове. Последние годы были очень неспокойны, участились нападения разбойных людей, и к заботам хозяйственным прибавились военные. Нужно было охранять дальние поля и поселения, а малочисленное племя его не могло содержать большую дружину. Воевода Здравен почти не бывал дома, днюя и ночуя на заставах. Он не жаловался, но людей у него было мало – две дюжины дружинников, вчерашних пахарей.
Рокосы,так звалось его племя, не имели родовой знати и управлялись старейшинами, старыми и уважаемыми людьми. Совет выбирался всем племенем, и состоял из пяти человек. Последние годы, трудные и насыщенные событиями, как-то само установилось, что Ордогост, хотя и собирал совет, в котором был первым старейшиной, часто принимал решения единолично. Порой обстановка требовала немедленных действий и времени ждать и совещаться попросту не было.
С прошлой весны стали приходить тревожные вести с западной стороны. Там, на германской земле, шла война, вначале казавшаяся далекой, но теперь ее дыхание достигло и славянских земель. Германские племена лангобардов, семнонов и квадов склоняли соседних славян принять участие в войне на своей стороне. Западные славянские племена, многолюдные и зажиточные, имели тесные, порой родственные связи с германскими вождями, и постепенно втягивались в водоворот тамошних событий. Уже и в поселения рокосов зачастили посланцы оттуда, и рассказами о бедах, творимых латинянами, будоражили спокойную жизнь. Неделю назад от соборного совета славян пришло приглашение, но Ордогост не поехал, сославшись на болезнь, и отправил четырех своих сотоварищей. Вестей от них никаких не было, да вождь и так знал, о чем пойдет речь на соборе. Старик понимал, что грядут большие перемены, и малочисленный народ его может просто исчезнуть с лица земли, но выхода так и не нашел.
Дочь Ольга уже заневестилась, и надо было решать ее судьбу. Ордогост клял себя за обещание, данное колдуну, да слово назад не вернешь. Как и всякому родителю, хотелось видеть дитя свое счастливым и надежно защищенным. У нее ни братьев, ни сестер, и если его не станет, то останется одна на белом свете. Молодой витязь, спаситель дочери, был бы надежной опорой Ольге, да не судьба, у него своя дорога.
Словно услышав отцовские думы о ней, на крыльцо вышла Ольга и присела на крыльцо рядом. Он обнял ее за плечи, и она обеспокоенно спросила:
- Что не спишь-то, болит грудь? Зелье Миленино пил?
- Пил, пил… прости меня, доченька.
- Ты о чем? – и догадалась – я за эту баранью голову не пойду. Убегу со Славиусом. Они замолчали оба, потом она спросила: - отец, а ты маму любил?
Ордогост не ответил, только вздохнул тяжело.
- Все говорят о ней, а какая она – любовь?
- Для кого любовь счастье, а для кого горе.
- Не надо мне никакой любви, мне и так хорошо. Так и будем жить, ты да я, да тетки Милена да Радослава.
- А детей кто будет рожать? Женщине нельзя без детей, в этом ее предназначение.
- Да что дети, вон у меня сколько племянников. Пальцев на руках не хватит пересчитать.
Старик улыбнулся, покачал головой и, кряхтя, стал подниматься.
- Спать пойдем, доченька. Дел нынче будет много.
Он хотел сказать ей, как много она значит для него, как похожа на свою мать и что ее счастье и благополучие для него важнее всего остального. Как и большинство мужчин, он не умел говорить о чувствах, даже когда они переполняют душу, и только погладил ее по волосам и по щеке. Ольга чувствовала ту нежность, что исходила от отца, и в ответном порыве прижалась к груди старика.
Ордогост еще долго сидел в горнице и о чем-то думал, прислушиваясь к ноющей боли в груди. Сколько еще отмерено времени – успеть бы поставить дочь на ноги. Кто защитит ее и малочисленный народ, когда духи предков призовут его к себе.
Глава 27
Славиус поднялся рано и начал собираться в дорогу. Нужно было привести в порядок сбрую и другое снаряжение, и он отправился в кузницу. Олекса обрадовался приходу друга и с готовностью вызвался помочь. Он начал уговаривать Славиуса остаться в деревне Ордогоста, но тот перебил его вопросом:
- Ты кем приходишься Ордогосту?
- Никем, приблудный я. Отца не помню, а мама умерла давно. Скитались мы, родичей то никого не было.
- Кузнечное дело откуда знаешь?
- Здесь научился, у прежнего кузнеца. Помер он – старый был. Мама говорила, отец мой был кузнец. Славиус, научи меня драться мечом.
- Научу, обязательно, когда вернусь.
Славиуса позвали в дом и Олекса сказал:
- Ты иди, я сам все сделаю.
У Ордогоста находился человек, с виду не похожий на землепашца. Одет был ладно, на ногах мягкие кожаные сапоги. На лавке подле него лежал длинный лук и колчан со стрелами. Вождь называл его Гуторой и пояснил Славиусу:
- Гутора - охотник и проводник. Бывал с купцами в дальних странах.
Женщины, среди которых была и Ольга, подали завтрак. Славиус задержал на ней взгляд и отметил про себя, что девушка, обычно веселая, была непривычно серьезна и задумчива. Она улыбнулась ему и тут же торопливо вышла из горницы. Вождь кивнул Гуторе и тот начал:
- Слышал я, ты в Сарматию хочешь идти. Бывал я в тех краях. Что знаю – расскажу, а чего не знаю – не обессудь.
Славиус внимательно слушал рассказ проводника, запоминал нужное, и задавал уточняющие вопросы. Но неожиданно разговор их прервали. Во дворе раздался шум и голоса и за дверью мужской голос крикнул:
- Ордогост, гости пожаловали!
Вождь посмотрел через маленькое окошко во двор и повернулся к сидящим за столом. Лицо его стало суровым, и Славиус понял, что произошло что-то серьезное. Во дворе спешивались с коней какие-то люди, среди которых Славиус узнал недавнего знакомого Эрдубаса. Ордогост пригласил неожиданных гостей в дом, и они, сняв оружие, усаживались по лавкам, соблюдая известную им иерархию. Ордогост занял свое место хозяина во главе стола и, после обязательных приветствий, гости приступили к делу. Делегация состояла из трех германцев, трех бастарнов и одного дакийца в богатых доспехах. Эрдубас, сидевший рядом с кряжистым человеком, германцем, как понял Славиус по одежде и говору, переводил его слова на русский язык:
- Римская армия успешно продвигается вперед, занимая территорию германцев, которые вынуждены уходить все дальше на север. Отважные, но плохо организованные германские племена не могут уже сдерживать натиск профессиональной армии римлян. На южной границе Дакии латиняне перешли Дунай и, хотя военных действий еще не предпринимали, ясно, что война не за горами. После завоевания Германии и Дакии наступит очередь бастарнов и славян. Поэтому - переводил Эрдубас - нужно объединить силы и создать мощную армию, способную защитить земли предков. Племена западных славян-росомонов, земли которых граничат с германскими, уже дали согласие. Также поддержали идею некоторые бастарнские вожди, среди которых и отец Эрдубаса, возглавляющий самое многочисленное и влиятельное племя. Каждая родовая община должна была выделить определенное количество воинов, а также необходимое снаряжение, оружие и продовольствие.
Ордогост слушал, не перебивая и, когда Эрдубас замолчал, обратился к германцу:
- Ты, Рудоакр, муж многомудрый, и знаешь установленные правила. Ты знаешь, что старейшины и вожди росомонов и других славянских племен собрали совет. Но мои люди оттуда пока не вернулись и решения совета не передавали. Я своего слова еще не давал и за других не в ответе.
На что германец ответил:
- Ордогост, времени на споры и разговоры у нас нет. Мне поручено передать решение совета старейшин всем родам, в том числе и твоим рокосам. И мне дано право принуждать несогласных, если таковые будут.
Старый вождь, понимая, что прямой отказ погубит его племя, решил оттянуть принятие решения. Он помолчал и сказал уже примирительным тоном:
- Дождусь наших старейшин, что уехали на собор - через неделю должны вернуться. За то время и я обдумаю и скажу свое слово.
- Неделя – слишком много, Ордогост. Даю тебе три дня, не больше. И помни, старейше, остаться в стороне тебе не удастся.
Рудоакр встал и некоторое время два вождя смотрели друг другу в глаза. У каждого из них была своя цель, но пути их судеб пересеклись и две воли вступили в противоборство.
Германец и остальные попрощались и направились к выходу. Никто не вышел проводить их – незванны и нежеланны были гости. Эрдубас, проходя мимо, хлопнул Славиуса по плечу и засмеялся:
- Ты уже живешь в доме Ордогоста? Почему не позвал старого друга попировать на свадьбе?
Глаза Эрдубаса задержались на мече, что висел на поясе Славиуса, но Славиус не обратил внимания на его взгляд.
Глава 28
После отъезда гостей Ордогост послал людей узнать, не вернулись ли старейшины, хотя знал, что тех еще нет. Если бы вернулись, первым делом пришли бы к нему. Их долгое отсутствие могло означать только одно – старейшин намеренно задержали, чтобы лишить его поддержки в принятии трудного решения.
После полудня прибыл Здравен, немногословный человек средних лет, с суровым, загорелым лицом. Он был вооружен мечом и луком, что означало принадлежность его к военному сословию. Община содержала небольшую дружину числом чуть больше двадцати человек, которая занималась охраной поселений. В случае нападения серьезного противника, такой малочисленный отряд мало что мог сделать, но большая часть мужского населения была занята на посевной. Все ждали слова Ордогоста, но он обратился к Славиусу:
- Ты человек в военном деле сведущий, скажи нам, верно ли говорил германец Рудоакр?
- Все верно, вождь. Ромейская армия сильна, многочисленна и обучена, воюет по науке. Я воевал с германцами и знаю – они не ведают трусости, но разобщены и в военном деле мало смыслят. Их дни сочтены. Дакийцы имеют царя, то есть единый центр, и смогут оказать достойное сопротивление. Но, думаю, и их судьба решена. Вопрос только во времени. Римляне будут продвигаться вперед шаг за шагом, и теснимые ими народы, отступая, сомнут на своем пути слабых. От них, от гонимых, и будет наибольшая опасность.
- Что же нам, сидеть, сложа руки и ждать своей участи? Неужто, не сможем защитить себя?
- Уходить надо, Ордогост, уводить людей – подал голос Здравен - места на земле хватит. Гутора сказывал, на восход солнца земля богата и малолюдна.
- Тебе уйти – коня оседлать. А у нас скарб, скотина, женки да дети малые. Здесь предки наши жили испокон века, и нам завещали. Что скажешь, Славиус?
- Уводи людей, вождь. Останешься, всех потеряешь. – Славиус повернулся к Гуторе – Далеко ли те земли? Сам бывал там или понаслышке знаешь?
- Да уж не близко, да зело богаты. Леса непроходимы, никакой ворог не доберется. Озера и реки полны рыбы, а пушнины – в век не перевести. Ордогост сказывал, что те земли за Днепром, это земли наших предков - русов.
- Да, - подтвердил вождь, - наши предки оттуда пришли. - вождь задумался, и все терпеливо ждали его слова. - Хлеб начали сеять, как же бросить…
Думали и судили долго, до сумерек, когда, наконец, старик принял решение.
- Будем уходить. Ты, Славиус, решай – останешься, мы тебе отплатим сторицей. Поможем сестру отыскать, Гутора дорогу найдет. Ты в ратном деле сведущ, Здравен тебе будет правой рукой, а Гутора левой. Что скажешь?
Славиус помолчал недолго и сказал:
- Воевать с германцами или даками не имеет смысла. Победителями, в конечном итоге, будут латиняне. Им даже выгодна ваша междоусобица. Нужно тянуть время, чтобы подготовиться к переходу. Пашню нужно бросать, чтобы обучить людей военному делу. В полях малое количество людей оставить для видимости.
Славиус, как ни торопился, не мог оставить в создавшейся ситуации людей, уже ставших для него близкими. Он хотел спросить Ордогоста, что тот решил в отношении Ольги и его уговора с колдуном, но посчитал это нетактичным. Он здесь человек временный и скоро уйдет, а они уж пусть сами решают свои внутренние дела.
Гутора должен был послать своих людей во все поселения рокосов, чтобы оповестить народ о принятом вождем решении. Помимо этого, охотники должны были собрать по дворам лошадей и оружие, какое имеется, и доставить все это в деревню.
Вскоре в дом Ордогоста начали съезжаться люди, стоявшие во главе родов и их ответвлений и замещающие старейшин в их отсутствие. Всем им было объявлено решение Ордогоста о переселении племени в дальние края и многие были напуганы предстоящими событиями. Некоторая их часть была категорически против перекочевки, и они отказывались подчиниться. Люди, кормившиеся от земли, и подумать не могли, чтобы бросить посевы. Многие поколения их предков осваивали это пространство, и здесь начиналась и заканчивалась вся история народа. Здесь были могилы предков и святилища славянских богов. Народ прирос к этой земле корнями, и изменить привычный уклад жизни, сложившийся за много сотен лет, казалось немыслимым делом.
Велик был авторитет Ордогоста, но и страх людей перед неизвестностью был не мал. Им казалось, что беды, которыми их пугают, пройдут стороной и обрушатся на кого угодно, но их-то обязательно минуют. Так всегда думают люди, и потом, когда беда пожинает урожай, клянут себя за недальновидность и восклицают горестно: «Ах, если б знать»!
Многие из приглашенных к вождю открыто высказались против поспешного переселения, но Ордогост принял решение, и далось оно ему нелегко, и теперь был непреклонен, так что уже ничто не могло его остановить.
Глава 29
Лагерь Эрдубаса, раскинутый на широкой лесной поляне - три десятка шалашей вокруг небольшого походного шатра – жил своей обычной жизнью. Кто-то из бастарнов спал, а другие сидели у костров, жарили на углях дичь и развлекали друг друга байками и россказнями. Сам Эрдубас уехал рано утром со своим дядей Рудоакром к славянам. Мать его, приходившаяся младшей сестрой германскому вождю, умерла рано, и отец его вскоре женился на молодой бастарнке. Отношения между мачехой и пасынком не заладились и, едва достигнув шестнадцати лет, Эрдубас покинул дом отца. Какое-то время он жил у дяди, но вскоре ушел и от него, хотя и поддерживал с ним близкие отношения.
Честолюбивый бастарн понимал, что возглавить племя отца ему вряд ли удастся – мачеха родила достаточно наследников – но надежд не терял и ждал своего часа. Власть передается старшему из сыновей, так завещали предки, и так будет. Он собрал вокруг себя отщепенцев и изгоев и со своим воинством промышлял разбоем, уходя в набеги подальше от родных мест. Сейчас Рудоакру понадобилась его помощь, и он охотно принял его предложение, рассчитывая на помощь дяди в ближайшем будущем. Колдун и маг Волховин, принесший весть от Рудоакра, вчера гадал на бараньих внутренностях и предсказал большие перемены в судьбе Эрдубаса.
Бастарны у костра посмеивались, глядя на черную фигуру колдуна. Тот сидел неподвижно у входа в шатер уже несколько часов и никак не реагировал на их насмешки. Глупые, никчемные люди. Пустоголовые. Он умеет думать. Думать и воплощать задуманное. Люди племени рокосов тоже пустоголовые, только заняты другим делом. Они любят работать и рожать детей. Они сторонятся его и называют Волховином, а когда умирает ребенок, бегут к нему и просят поговорить с духами. Они живут неправильно и подчиняются не тем вождям. Вождями должны быть люди, умеющие думать и разговаривать с духами. Тогда все будет правильно в этом мире. И дочь вождя Ордогоста должна стать его женщиной. Ордогост умеет думать, но не умеет разговаривать с духами. Только думает он о зерне, земле да о своих пустоголовых рокосах. У его дочери хорошая кровь и она родит ему умных детей. Он научит их всему, что знает сам, и они будут управлять рокосами, когда духи призовут его к себе. Эрдубас мнит себя умным, потому что знает ромейский язык и умеет читать книги, написанные пустоголовыми латинянами. Он думает, что умеет думать, и не знает, что выполняет его, Волховина, волю.
Эрдубас приехал ближе к вечеру и был весел и беспечен. На вопрос колдуна, как прошли переговоры, ответил беспечно:
- Ордогост никуда не денется, слишком мало его племя, чтобы противостоять Рудоакру.
- С ним чужестранец, и он может навредить тебе.
- Что он может, он чужой для них. Боишься, что он уведет твою невесту? Да, хороша девка выросла, просто красавица! Слушай, а ведь они, пока добирались, наверное, спали под одним одеялом. Ха-ха-ха!
Волховин промолчал, только пальцы дрогнули, и четки быстрее замелькали в руках. Эрдубас предложил колдуну вина, но тот покачал головой и спросил:
- Ты видел меч чужестранца?
- Ничего особенного, меч как меч. Признайся, что про меч ты выдумал.
- Я видел письмена на клинке. Они сделаны на языке, который знают только избранные. Слова эти обладают чудодейственной силой. Владеющий таким мечом непобедим и неуязвим.
- Ладно, ладно, слышали уже. Я узнал – Славиус не собирается оставаться у Ордогоста. Не сегодня-завтра он отправляется в дорогу.
- Куда?
- Да какая разница, от меня он никуда не денется. Мои головорезы перехватят его по пути.
- Сказал ли ты своему дяде, что германец Гортилла, приведший латинян, нужен тебе?
- В таких вопросах дядя крут и непреклонен, с предателями у него разговор короткий. Как ты собираешься использовать его? Он, конечно, силен необыкновенно, но что он может сделать один против Ордогоста или чужестранца?
Волховин не ответил, поднялся и вышел из шатра. Эрдубас даже не спросил – куда, и не поинтересовался, когда его ждать.
Все время приходится иметь дело с пустоголовыми – думал колдун. Если в их головах появляются мысли, то только о богатстве и красивых женщинах. Как они разделяют женщин на красивых и некрасивых, ему было непонятно. Женщина должна рожать, а если не умеет этого делать, то это не женщина. Вот и вся разница. Эрдубас не сможет сделать все как надо. Его дядя, Рудоакр, больше подходит для этой цели. И тот, служивший у латинян германец, Гортилла, тоже пригодится. Он ненавидит Славиуса, а это очень важно. Чем больше у гладиатора буде врагов, тем быстрее наступит его гонец. Надо не дать Рудоакру умертвить предателя, пусть послужит для людей, умеющих думать. Мало людей среди рокосов, доверяющих ему, Волховину. Все они пустоголовые и алчные, и помогают с единственной целью – присвоить себе то, что им не принадлежит. Проклятая во все века жажда золота. Когда я займу место Ордогоста, все будет делаться правильно. Каждый будет получать по заслугам и ровно столько, сколько отмерит он, умеющий думать.
Глава 30
Утром следующего дня Здравен собрал свою дружину во дворе Ордогостова дома. Две дюжины верховых дружинников, некоторые в кольчугах, были вооружены мечами и луками. На головах - шлемы с остроконечными шишаками, таких Славиус еще не видел. Рокосы содержали дружину сообща, обеспечивая всем необходимым. Помимо снаряжения, лошадей и корма для них, дружинникам выделялась часть урожая для содержания семей. В обязанности воинов входила охрана посевов и селений, а в случае военной угрозы они первыми принимали удар на себя. Все они в совершенстве владели оружием, и храбрость их была проверена в деле.
В сопровождении отряда Славиус и Здравен отправились в лес, примыкающий к западной окраине деревни. На большой поляне уже собрались ополченцы. Было их человек пятьдесят, все пешие и вооружены кто чем. По подсчетам Славиуса рокосы могли выставить более двух сотен воинов, но оторвать от повседневных забот все мужское население было невозможно.
Пятьдесят необученных пеших крестьян и две дюжины дружинников Здравена – не густо, но другого выбора не было. Тем временем подростки пригнали табун лошадей в двадцать пять голов, собранный по дворам. Вместе с конными дружинниками получилась полусотня – это уже боевая единица. Многому за два дня не научишь, но хотя бы основные понятия воинской дисциплины новобранцы должны усвоить. Самых молодых ополченцев Славиус посадил на коней и занялся их обучением. К концу дня они уже научились держать строй и выполнять основные команды, а это уже было неплохо. Остальных двадцать пять человек Здравен обучал обращаться с луками и копьями.
В деревню собрали кузнецов и других мастеров из окрестных деревушек, и теперь на просторном заднем дворе Ордогостова дома кипела работа. Ковали оружие – мечи, копья, наконечники для стрел и набирали кольчуги. Мастерились телеги для перевозки зерна и другого груза. Много всякой работы нужно было сделать для дальнего путешествия, а времени отпущено мало. Ордогост все время находился здесь и руководил всем процессом подготовки.
Славиус вернулся в деревню, когда стемнело. Двор Ордогостова дома опустел, работники разошлись по домам, только кузница была освещена. Голый по пояс Олекса трудился у наковальни, и на приветствие Славиуса только кивнул головой. Славиус скинул панцирь и рубаху и взял из рук кузнеца молот. Олекса откинул висевший на шее оберег за спину и взял молоточек с длинной рукояткой. Поворачивая заготовку меча, кузнец молотком показывал, куда должен опуститься молот. Иногда он бросал восхищенный взгляд на торс гладиатора, покрытый узлами мускулов. Славиус работал с упоением и даже расстроился, не успев насладиться работой, когда Олекса бросил почти готовый меч в корыто с водой. Они вышли из кузницы, и вечерний воздух приятно холодил разгоряченные плечи. Олекса долго не решался, но все-таки не выдержал и сказал Славиусу:
- Возьми меня в дружину, Славиус. Я и меч себе отковал и кольчугу набрал. Только вот коня у меня нет.
- Твое место у наковальни, Олекса. Ратным делом есть кому заняться, а кузнечное не каждый знает. Кузнецы всегда и везде в почете.
- Нас почитают колдунами и ремесло наше – искусством. Перун и Сварог были, по нашим поверьям, кузнецами. Сварог научил людей ковать металл, и подарил клещи и молот. А у ромейцев есть такие боги?
- Есть. Хромой Гефест – бог-труженик, покровитель кузнецов и художников. Боги везде одни и те же, только называют их люди по разному.
Олекса вдруг невпопад спросил:
- Славиус, ты Ольгу то любишь?
Славиус молчал, не зная, что ответить. Он не думал, вернее, не разрешал себе думать об этом. Что значит любить женщину? Желать ее? Нет, что-то большее было в этом понятии, но он не знал еще ответа. Клидион мог бы объяснить, но он далеко, да и знает ли он ответы на все вопросы? Он, Славиус, должен идти вперед и не оглядываться. Русана ждет его уже много лет и ему нельзя опоздать. Он уже опоздал в имение Петрония на целых пятнадцать лет. Что будет потом, когда он найдет ее? Не важно, все предначертано и предопределено.
Глава 31
Три дня пролетели быстро, и сделано было немало, но предстояло еще больше. Каждый вечер в доме вождя подводились итоги дня и составлялся план дальнейших действий. Третий день срока, отпущенного германцем Рудоакром, подходил к концу. Славиус, Здравен и двое помощников Ордогоста только сели за стол, приглашенные хозяином к ужину, как доложили о приезде гостей. Эрдубас вошел в дом в сопровождении двух телохранителей и, не дожидаясь приглашения, сел к столу. Едва поздоровавшись, сразу приступил к делу:
- Верное решение принял, Ордогост. Дружину готовишь, оружие куешь. Только дошли до моих ушей слухи, что ты худое замыслил, старик.
- К войне готовимся, как и был уговор.
- Ты должен выставить через месяц сотню конных и две сотни пеших воинов, таково решение совета старейшин.
- Где ж я возьму столько лошадей? Да и людей столько не наберу, народ мой малочисленный. Кому то ведь и землю пахать надо.
Эрдубас смотрел на вождя, прищурившись, и молчал. Славиус понял, что тот знает все, что делается в деревне и окрест, да это и не мудрено было. Рокосы не жили обособленно, имели торговые, родственные и другие связи с окружавшими их народами, и молва о предстоящем их переселении разнеслась далеко вокруг.
Как всегда, без предупреждения, вошел в горницу Волховин и сел у оконца, молча слушая беседу. Славиус, наблюдавший за Эрдубасом, уловил мимолетный взгляд, которым тот обменялся с колдуном, и уже не мог отделаться от мысли, что они каким-то образом связаны. Волховин вдруг, не глядя ни на кого, заговорил монотонно:
- Ордогост не может нарушить слово. Духи помогли вернуть ему дочь, но теперь духи отвернулись, потому что Ордогост нарушил слово. Чужестранец должен покинуть дом Ордогоста, ему предначертан свой путь. Конец, конец уже близко.
Славиус вздрогнул, пораженный речью колдуна. Что ему известно о его пути и цели? Эрдубас прервал молчание и говорил негромко, но жестко:
- Ордогост, ты, верно, не понимаешь, с каким огнем шутишь? Срок, назначенный Рудоакром, истек. Я не вижу воинов, готовых завтра выступить в поход. Сегодня вождь квадов узнает об этом, и уже завтра здесь все будет объято пламенем. Кто поднимет меч, будет убит. Женщины станут женами и рабынями квадов. Ты хочешь этого, старик?
- Ты меня не пугай, Эрдубас. Я с твоим отцом плечо к плечу воевал даков и языгов. Знает ли он, чем его сын промышляет?
- Он сам по себе, а я сам себе хозяин. Я должен передать твой ответ моему дяде – Рудоакру. Что ты решил, старик?
- Войско будет готово через месяц, как был уговор. Но сотню конных и две сотни пеших я выставить не могу, не по силам нам. Полсотни конных и сотню пеших. Так и передай своему дяде.
Эрдубас поднялся и вышел не прощаясь. Все молчали, не решаясь говорить при колдуне. А тот вдруг заговорил, монотонно, как несколько минут назад, и речь его напоминала песню:
- Чужестранец должен уйти.
Много несчастий получит Ордогост через чужестранца.
Рудоакр не знает жалости, Рудоакр придет с мечом и огнем
Ордогост должен выполнить свое слово.
Ордогост должен отдать дочь.
Чужестранец приведет людей к черной реке.
Черная река поглотит людей.
Ордогост разучился думать.
Ордогост разучился видеть и слышать.
Чужестранец должен уйти.
Волховин умеет думать.
Волховин знает, что надо делать.
Волховин научит Ордогоста, что надо делать.
Колдун также резко, как начал, оборвал монотонную песню и встал, глядя на вождя. Он как будто хотел удостовериться, что все произнесенное им, укоренилось в голове старика. Потом повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.
Тягостное молчание повисло над столом. Люди боялись смотреть друг другу в глаза, словно были чужие. Славиус потянул меч из ножен и резким движением загнал обратно. От громкого щелчка все встрепенулись и, сбросив оцепенение, переглядывались, не понимая, что с ними было. Ордогост передернул плечами и произнес задумчиво:
- Как в омут затянуло. Страшный человек… Стало быть так, времени у нас мало. Пока Эрдубас донесет весть Рудоакру, да пока тот соберется, денька два пройдет. Телег мало, а хлеб бросить нельзя. – и обратился к своим помощникам – успеете за два дня.
- Что ты, Ордогосте, за два дня никак не успеть - один из помощников вскочил со своего места – тут и недели не хватит.
- Надо все закончить в два дня – Ордогост опустил сжатый кулак на стол. – больше сроку нет.
Глава 32
Ночь выдалась душная, и Славиус вышел на воздух. Побродив по двору, постелил свой походный плащ у бревенчатой стены бани и сидел в раздумьях. О своем решении остаться и помочь Ордогосту Славиус не жалел, но мысли о Русане и боязнь опоздать тревожили его сердце. Он мог сейчас же оседлать коня и покинуть деревню, и никто не осудил бы его. Незнакомое раньше чувство долга удержало его, и еще чувство ответственности за этих приветливых, улыбчивых людей.
Свежий ветерок с Припяти прогнал духоту и Славиус с наслаждением дышал полной грудью. Права была Русана, здесь дышится легко и даже хлеб пахнет по-другому, и речь славянская ласкает слух.
Неясный шорох насторожил его и, обернувшись, он увидел приближающуюся Ольгу. Не говоря ни слова, девушка села рядом с ним и некоторое время они молчали. Славиус вдруг почувствовал, что желание защитить эту прекрасную девушку, такое же, что он испытывал по отношению к сестре, рождается в его душе и отпустил волю, давая этому чувству расти и укрепиться. Он почувствовал, как она волнуется, собираясь сказать что-то важное. Чтобы как-то начать разговор, Славиус сказал:
- Люди могут увидеть, будут говорить всякое…
- Пусть говорят. Славиус… спасибо тебе, что согласился помочь отцу. Он очень жалеет тебя…
- Жалеет? – удивился Славиус и засмеялся. - За что можно жалеть меня, солдата, свободного человека?
- Ну как же, ты столько перенес…- она помолчала и вдруг спросила - ты очень любишь свою сестру?
Может быть, она хотела спросить его о чем-то другом, но не посмела. Славиус обнял ее за плечи, и она доверчиво подалась к нему и прижалась, как тогда, когда им пришлось коротать ночи под солдатским одеялом. Ольга спросила о том, что волновало ее последние дни:
- Ты скоро уедешь? Возьми меня с собой…
- Я вернусь, что бы ни случилось. Не знаю когда, но вернусь.
- У тебя было много женщин? Хотя, это не важно…
- У меня не было женщины. Никогда.
Она ждала, а он не знал, как себя вести. Его скудный опыт общения с женщинами не имел ничего общего с тем, что происходило между ними сейчас. Этому не было определения в его познаниях и не было сравнения с чувствами, знакомыми ему. Славиус хотел сказать Ольге, что их встреча была предопределена богами или судьбой, но не мог выразить этого словами и просто спросил:
- Помнишь тот вечер на берегу Дуная? Ты была так напугана.
- Я боялась тебя. Ты был такой страшный в своем шлеме… и красивый.
Он засмеялся:
- Разве мужчины бывают красивы? Мы - воины и можем быть сильными или слабыми, победителями или побежденными, живыми или мертвыми, а красивыми бывают лошади, природа, оружие.
- А женщины, ты не сказал о женщинах - она удивленно смотрела на него – по-твоему, я некрасивая…
- Ты прекрасна…
Он не успел закончить фразу, да и не знал что говорить. Ольга сбросила его руку с плеч и хотела встать, но он удержал ее и прижался губами к ее губам. Луна поспешно спряталась в темных облаках и звезды закружили хоровод в качающемся космосе.
Среди ночи Славиус проснулся и резко сел, тревожно оглядываясь вокруг. Ольга улыбалась во сне по-детски счастливо и безмятежно. Славиус еще не знал, что случилось, но чувствовал ясную тревогу. Обостренная за годы боев на арене и войны в германских лесах интуиция подсказывала, что опасность уже рядом. У дома Ордогоста метались неясные тени и он, крадучись, стал приближаться к ним. Ярко вспыхнуло пламя сразу в нескольких местах, и в его отсветах он разглядел фигуры верховых людей, мечущихся по двору.
Славиус распахнул двери дома, криком будя спящих людей, а сам кинулся в конюшню за конем. Во двор выскакивали из дому женщины и дети и метались среди всадников с факелами. Поджигатели бросали смоляные факела и уходили через распахнутые ворота. Плач и крик заполнил пространство, а нескольких местах пламя уже полыхало и набирало силу.
Сзади нарастал топот конских копыт и Славиус оглянулся. Громадная черная тень всадника надвигалась на него, заслоняя зарево пожара. Ноги словно приросли к земле, и жуткая волна страха поднялась по его телу от ног и застряла в горле удушающим комом. Конь всадника оторвался от земли в прыжке и медленно, как во сне, падал сверху на парализованного ужасом Славиуса. Мгновенье оставалось до столкновения, когда ноги его спружинили и отбросили тело в сторону. Он покатился по земле и, словно пьяный, медленно встал на дрожащие ноги. В свете пожара Славиус увидел знакомую женскую фигуру в белом, мечущуюся в растерянности, не зная куда бежать. Черный всадник, изогнувшись с седла, подхватил Ольгу сильной рукой и бросил поперек коня. Он обернулся назад и Славиус увидел звериный оскал обезображенного шрамом лица. Гортилла, не сбавляя скорости, пересек двор и перемахнул через плетеную изгородь.
Славиус бросился к конюшне за конем и увидел, что ночевавшие во дворе свободные от дозора дружинники уже выводили коней и он, понимая, что поздно, послал все-таки их вдогон поджигателям. Вскочив на неоседланного Брута, Славиус помчался вслед за дружиной, и в воротах врезался в водоворот схватки. Нападавшие, выскочив со двора, ожидали погоню и сшиблись с ней в створе ворот в рукопашной. Славиус проскочил сквозь сечу, с опозданием вспомнив о забытом оружии, и бросился вдоль улицы, уловив в конце ее топот копыт. В кромешной тьме он гнал коня вслед похитителю, с отчаяньем понимая, что расстояние между ними не сокращается. Луна выглянула из облаков, и в ее свете гладиатор ясно различил силуэт, приближающийся к кромке леса. “Не успею” – с ужасом и отчаяньем подумал он и увидел, как из черноты деревьев выскочил всадник, блеснув латами, и сшибся с Гортиллой. От удара конь германца завалился на бок, Гортилла вылетел из седла и бегом бросился в лес. Славиус соскочил с коня и кинулся к Ольге, лежащей на траве. Он тряс девушку за плечи, шепча ее имя, и когда она открыла глаза, он бережно поднял ее на руки и встал. Из темноты раздался голос приближающегося Здравена:
- Ушел или затаился, не видно ни зги. Ольга жива ли, воевода?
Она вдруг разрыдалась и обхватила шею Славиус обеими руками, и он какое-то время шел с нею на руках.
Когда они вернулись, во дворе стоял шум и крик, бабы метались по двору с ведрами, поднося мужчинам воду. Пожар уже потушили, не дав ему набрать силу, и теперь заливали дымящиеся головешки. Славиус передал ослабевшую Ольгу женщинам и вошел к Ордогосту. Здравен был уже там и вместе они подвели итог случившемуся. Дом от пожара пострадал не сильно, Славиус вовремя забил тревогу. Несколько дружинников были ранены, но все были живы. Стычка была недолгой и, столкнувшись с отпором, нападавшие развернули коней, и ушли в темноту. Догнать их не удалось, только у ворот лежало тело убитого, судя по одежде, бастарна. Дело людей Эрдубаса, но действовал он, конечно, не по своей воле, а выполнял приказ Рудоакра.
Это была акция устрашения Ордогоста и, заодно, всех рокосов. Но результат она имела прямо противоположный от того, который надеялись получить организаторы нападения и поджога. Крестьяне-рокосы, увидев, что даже Ордогост, с его авторитетом среди старейшин, подвергся нападению, поняли, что без него они станут совсем беззащитными. Те, кто сомневался в полезности переселения, теперь изменили свое решение, и утром нового дня в деревню, бросив дома и поля, потянулись рокосы со всех поселений со всем скарбом и живностью. Баб и ребятишек расселяли по домам, а мужики, благо было лето, ночевали под открытым небом. Теперь все племя было собрано воедино в одном месте и сплочено общей идеей.
Ордогост опасался повторного нападения, но Славиус считал, что в ближайшие дни этого не случится. Рудоакр и Эрдубас, конечно же, прекрасно понимают, что сейчас рокосы сплочены, как никогда. Скорее всего, они будут ждать от Ордогоста согласия или сами пришлют людей для переговоров. Ночью Славиус насчитал всего восемь-девять всадников, хотя дружинники утверждали, что их было больше. Здравен хотел наказать своих дозорных, проспавших поджигателей, но Славиус отсоветовал:
- Сейчас не время людей злобить, они себя и так клянут. Посты у нас растянуты, и не мудрено, что десять-двенадцать человек пробрались незамеченными.
- Сейчас людей стало больше и можно усилить дозоры. Второй раз придут не десять, а сотня, а то и две.
- Ты, Здравен, объясни дружине, что война не терпит нерадивости. Каждый отвечает не только за себя, но и за своих товарищей и за этих вот баб и ребятишек.
Он приказал довести до сведения всех, что впредь подобное будет строго караться. До этого момента гладиатор исполнял роль консультанта, задачей которого было обучить людей азам военного искусства. Теперь же он добровольно принял на себя обязанности командира, или воеводы, как говорили рокосы, и никто не усомнился в его способностях и праве занимать это положение.
С этого момента все племя сообща стало готовиться к переселению. Ковалось оружие и доспехи, делались повозки и прочее снаряжение, необходимое в дальней и трудной дороге. Всем этим сложным хозяйством руководил старый Ордогост. Он так и не оправился окончательно от ранения, тяжело и надрывно кашлял, но бразды правления держал в руках крепко. Славиус же занимался военным делом, обеспечивая охрану поселения, больше напоминавшего военный лагерь.
Дружина стала пополняться добровольцами, и вскоре под началом воеводы собралось небольшое воинство, которое надо было вооружить и обучить за короткий срок. Слово центурия среди рокосов не прижилось и отряд, насчитывавший сто двадцать пеших ратников, именовался войском. Его Славиус разбил на три части по сорок человек и во главе каждого поставил командира, называемого сотником. В случае нужды в каждый отряд должны были влиться до полусотни ополченцев. Конный отряд тоже пополнил ряды и теперь насчитывал около сотни всадников. Конницу Славиус также разделил на три части по тридцать воинов в каждой. Не найдя подходящего слова, он называл тридцатку всадников турмой , как в римской армии.
Глава 33
Ольга выскочила из дому и, напевая что-то вполголоса, добежала до кузницы. Остановилась в дверях, всматриваясь в полумрак. Олекса сидел спиной к двери, и ей не видно было, чем он занят. Подкравшись на цыпочках, она закрыла ему глаза ладонями и ждала, когда он угадает.
- Ольга, я знаю, это ты.
- Ой, а что это ты рисуешь? - она схватила кусок бересты, на котором углем было выведено что-то непонятное.
- Дай сюда – Олекса выхватил бересту. Но тут же смягчился – буду шелом делать Славиусу и латы новые.
- Нужен ему твой шелом, у него свой вон какой.
- Так то ненашенский, ромейский. А он теперь воевода – ему наши доспехи нужны, венетские.
- Уедет скоро твой воевода и забудет про нас. – печально сказала Ольга.
Олекса вдруг опустился на табурет и сказал тихо:
- Ты что, влюбилась в него? А как же я?
- А что ты? – Ольга непонимающе смотрела на Олексу и вдруг засмеялась – дурачок, ты ж мне как брат. Я уже взрослая, а тебе еще расти, да расти.
- Взрослая. А забыла, как мы в речке купались голые.
- Ну и что, это было давно, а теперь я выросла. Ладно, пойду я, у меня дел в доме – делать, не переделать.
- Вечером приходи, я тебе шелом покажу.
Ольга убежала, и Олекса задумался, машинально поправляя угольком рисунок на бересте. Они росли вместе и, как это часто бывает с мальчиками, детская дружба переросла во влюбленность. Ему казалось, что они всегда будут вместе, но теперь все изменилось. Если б ее избранником был кто-то другой, он, наверное, протестовал бы и наделал глупостей. Но она выбрала Славиуса, и он вдруг понял, что совсем не ревнует, а даже рад ее выбору.
Еще бы, такому витязю только она одна и годится в невесты. Обещал научить владеть мечом, и не появляется. Да оно и понятно, у воеводы забот поболее, чем у кузнеца или плотника. У него войска две сотни, а это не клещами да молотком командовать. А кузнечное дело он знает хорошо, и когда только успел всему научиться. А Ольга, что ж, она ведь и вправду, как сестра ему. Вот поженятся они, и будет у него семья, сестра и брат. Дети народятся, он им игрушек понаделает, каких ни у кого нет. Пора огонь раздуть, работы предстоит много, Ордогост все торопит.
* * *
Колдун вошел в шатер и Эрдубас с Гортиллой прервали беседу и оба смотрели на него с ожиданием, но он сел на бизонью шкуру и молчал. Эрдубас не удержался от замечания:
- Ты никогда не здороваешься и не прощаешься, Волховин. Ты делаешь это из презрения к людям или тебе лень лишний раз открыть рот?
Колдун не отвечал, смотрел в одну точку перед собой и перебирал свои черные четки. Эрдубас повернулся к Гортилле и продолжил прерванный разговор.
- Почему же ты не убил чужестранца, раз был такой удобный момент?
- Убить, это слишком просто. Он должен приползти на коленях и валяться в моих ногах, моля о пощаде.
- Этого тебе не дождаться. Славиус не из тех, кто дрожит за свою шкуру.
- Да, но если бы удалось похитить девчонку, то он уже был бы в моих руках. Если бы ты дал больше людей, Эрдубас, то все так и было бы.
- Людей у тебя было достаточно, ты сам все испортил. Ведь девчонка была в твоих руках.
Гортилла, все больше распаляясь, хотел было сказать, какую участь он приготовил для своего врага, но колдун опередил его.
- Эрдубас, ты должен был сделать все сам, а не доверять важное дело предателю. Рудоакр будет недоволен.
Гортилла схватился за меч и вскочил, но бастарн осадил его:
- Остынь, германец. Не забывай, что ты жив только благодаря мне и этому… человеку, иначе твоя голова давно бы скалила зубы на шесте. Мой дядя Рудоакр не очень-то любит предателей. Если он узнает, что ты не справился с таким важным делом, тебе не поздоровится.
Германец заскрипел зубами, но подчинился и убрал меч. Ну погоди, чародей, придет время и я проверю, хорошо ли держится твоя черная голова на тощей шее. Колдун встал и вышел из шатра и черной тенью исчез в лесу.
- Зря ходил к Эрдубасу. Зря не дал Рудоакру умертвить предателя. Пустоголовые болваны. Не умеют довести до конца пустячное дело. Надо спросить совета у духов.
Колдун подошел к огромному валуну, заросшему со всех сторон колючим кустарником, и огляделся по сторонам. Потом он нагнулся, раздвинул ветви и нырнул в невидимый лаз. В пещере под валуном горел небольшой очаг и едва освещал стены, увешанные пучками трав, засушенными заячьими лапками и оскалившимися кошачьими головами. Колдун поставил на очаг тигель и открыл книгу в толстом кожаном переплете.
Глава 34
Прошло два дня после ночного поджога, когда вернулся Гутора с тремя охотниками, уходивший прокладывать маршрут. Он оставил заставы на всем пути до места переправы через великий Славутич , преграждавший им путь к новой родине. Маршрут должен был пролегать вдоль границы сарматских земель, и Славиус с интересом слушал обстоятельный доклад охотника Ордогосту. Если все пройдет благополучно, то племя рокосов, переправившись через Славутич, продолжит путь на восток, а он должен будет закончить свою миссию. Бескрайни сарматские степи и непросто будет найти след человека по прошествии стольких лет.
Славиус, все свое время отдававший обучению дружины, не забывал и об основной задаче, и в очередной раз спросил вождя, скоро ли готово будет племя к перекочевке.
- Еще день два, и можно будет трогаться.
- Ордогост, два дня – это много. Отправляться нужно сегодня, завтра может быть поздно. Люди должны уйти как можно дальше, иначе свяжут нас по рукам и ногам.
Старик задумался надолго и, вздохнув горестно, произнес:
- Хорошо, сегодня до рассвета тронемся. Сегодня надо совершить жертву Сварогу, как и завещано нашими предками.
- Совершай. Но отправляться нужно сегодня ночью. Понимаю старейше, что трудно оторваться от корней, но иначе мы людей не сбережем.
- Ну что ж, воевода, твое слово веское.
Заполночь все было готово, телеги нагружены скарбом и хлебом, скотина выведена за околицу. Нигде не могли найти колдуна, чтобы совершить необходимый обряд, и ждали его появления. Бабы, настрого предупрежденные, тихо плакали, покидая дома. Славиус не выдержав, подъехал к вождю:
- Пора, Ордогост, не тяни, каждая минута дорога.
- Волховин вот куда-то запропастился.
- Ваш Волховин давно у Эрдубаса, того и гляди, нагрянет с гостями.
Вождь махнул рукой помощникам, и те побежали к обозу, вполголоса отдавая команды. Голова обоза тронулась, бабы подняли было вой, но замолчали под грозными окриками мужиков, иные из которых тоже украдкой смахивали слезу. Только ребятишкам все нипочем, для них это праздник.
Медленно выползала вереница повозок из деревни, растягиваясь по ходу. Скрип тележных колес, сдавленный женский плач, смех и гомон ребятишек, все это сливалось в приглушенный, тревожный гул. Славиус положил руку на плечо вождя, прощаясь без слов, когда подбежала Ольга. Подойдя, не стесняясь отца, прижалась к груди гладиатора, а он только провел рукой по ее русым волосам. Ордогост взял дочь за руку и, не оглядываясь, увел ее. Она же оглядывалась беспрестанно и шептала воинский оберег, которому научила ее тетка Милена.
"Мать сыра земля, ты мать всякому железу,
А ты, железо, поди в свою матерь землю,
А ты, древо, поди в свою матерь древо,
А вы, перья, подите в свою матерь птицу,
А птица полети в небо,
А клей пойди в рыбу,
А рыба поплыви в море;
А ему бы Славиусу было бы просторно по всей земли.
Железо, уклад, сталь, медь на него не ходите бороться ушми и боками.
Как метелица не может прямо лететь, так бы всем вам немощно ни прямо, ни тяжело падать на него и его коня и приставать к нему и к коню его.
Как у мельницы жернова вертятся, так бы железо, уклад, сталь и медь вертелись бы кругом него, а в него не попадали.
А тело бы его было от вас не окровавлено, душа не осквернена.
А будет мой приговор крепок и долог".
Славиус еще некоторое время прислушивался к удаляющемуся шуму каравана, потом вошел в опустевший двор, где ждал его конь. Он оставил под своим началом конную сотню, а пеших ратников отправил с караваном. Окрест деревни были выставлены дозоры, которые должны были дать знать при появлении врага. Вероятнее всего было ожидать нападения с западной стороны, и там еще два дня назад начали рыть ров. Начинался он от глубокого оврага и тянулся на юг на пятьсот саженей. Вынутая земля образовала на внутренней стороне рва вал, в который вкопали заостренные колья и замаскировали дерном.
Дружина должна была задержать германцев, чтобы дать возможность каравану уйти как можно дальше. Славиус еще раз объехал посты, чтобы самому убедиться, что все в порядке. Здравен будет проверять их каждый час, а он воин надежный.
Глава 35
Славиус вернулся в опустевший дом Ордогоста и сидел в горнице, не зажигая огня. Слюдяное окошко едва белело и не пропускало скудный лунный свет. Скрипнула дверь и он положил руку на рукоять меча. В проеме возникла едва различимая человеческая фигура. Постояв несколько секунд, незваный гость прошел к столу и сел напротив Славиуса. Казалось, темнота еще более сгустилась, такой неприязнью веяло от пришельца. Он заговорил и Славиус узнал голос колдуна:
- Оставь оружие в покое, чужестранец. Ты не успеешь им воспользоваться.
- Что тебе надо, Волховин?
- Не называй меня так, это не мое имя.
- Хорошо, но как же мне тебя называть?
- Никак, у меня нет имени. Мы больше не увидимся, потому что завтра ты уйдешь, и уже не вернешься сюда.
- Я сам решаю, где мне быть, и когда уходить.
- Ты умеешь управлять людьми, и делаешь это неплохо. Но нам не по пути, у тебя своя дорога. – Колдун помолчал и спросил о другом – Откуда у тебя этот меч?
- Мне его сделал один старый человек, еще там, в Риме, когда я был гладиатором.
- Рабам не делают оружие, а ты ведь был рабом.
- Я был пленным, рабом я никогда не был.
- Ну что ж, достойный ответ. Тот, кто не признает себя рабом, таковым не является. Ты знаешь, что означают письмена на твоем мече?
Славиус не ответил и колдун продолжил:
- Не знаешь. Эти письмена знают только избранные, те, кому предначертано повелевать людьми. Но ты сказал правду, меч сделан для тебя, хотя я не знаю, с какой целью. Он останется с тобой, если ты завтра уйдешь. Я дам тебе совет - выбери себе другой народ, и властвуй над ним, а этот народ предназначен мне.
- Если я не послушаюсь твоего совета, что ты сделаешь?
- Если я тебе скажу это, твое сердце лопнет от ужаса, и ты не сможешь пройти свой путь.
Глаза колдуна горели в темноте зловещим светом, как будто это был не человек, а существо из загробного мира. Славиус уловил мелькнувшую тень за слюдяным оконцем и, отвлекая внимание волхва, положил клинок на стол. Сияние стали отразилось в зрачках колдуна, и он протянул руки к мечу. Славиус ударил коротко и резко и Волховин рухнул со скамьи. Горница вдруг ярко осветилась – в дверях стоял Здравен с факелом в руках и из-за спины его выглядывал Олекса. Колдун зашевелился и Славиус приказал:
- Свяжите его и заприте где-нибудь до утра. Все ли спокойно, Здравен?
- Все тихо, воевода, отдыхай. А рука у тебя тяжелая, колдун то чуть живой.
Славиус повернулся к Олексе:
- Ты почему здесь, почему с обозом не ушел? Или ты сам себе воевода, и мой приказ тебя не касается?
- Это я Здравена оповестил, что к тебе Волховин наведался – пытался уйти от ответа Олекса.
Здравен подтвердил, но это не смягчило воеводу. Он указал на колдуна:
- Этого заприте в кузнице, а ты – Славиус повернулся к Олексе – будешь охранять его и чтоб ни на шаг. Понял?
- Понял – Олекса стоял, понурясь. Он уже видел себя в гуще битвы рядом с воеводой, и сторожить всю ночь колдуна ему очень не хотелось. А вдруг именно этой ночью начнется сраженье, а его там не будет. Он поддал коленом под зад Волховину – пошли, черная твоя душа.
Глава 36
На рассвете примчался гонец от Здравена. Дозорные заметили группу вооруженных людей числом более сотни, передвигавшихся в сторону поселения рокосов. Славиус вскочил на коня и помчался к западной окраине деревни, где было замечено скопление неприятеля. Две турмы он увел в ложбину ниже того места, где через ров был переброшен мост шириной в две сажени. Третья же турма под началом Здравена спешилась, и дружинники укрылись за валом. Приготовили луки и стрелы и ждали приближения врага.
Из лесу выехали несколько всадников и с опаской отдалились от леса, не дойдя до укреплений славян, которые затаились, и ничем не выдавали своего присутствия. Разведчики подали знак, и из лесу высыпало более сотни всадников. Беспорядочной толпой они двинулись к деревне, уверенные в легкой победе. Когда германцы приблизились достаточно близко, по знаку Здравена лучники открыли стрельбу. Нападавшие понесли первые потери, и подались назад. Понукаемые своим предводителем, германцы оправились от первого замешательства, и бросили коней вперед, но наткнулись на ров. Вся конная масса завертелась, забурлила перед преградой, осыпаемая меткими стрелами. Те, кому удалось перескочить через ров, попадали на остроконечные колья, кони ломали ноги, и лучники с близкого расстояния поражали врагов.
Атака захлебнулась и Эрдубас, а именно он был во главе германцев, направил свой отряд вдоль рва, уходя от града стрел и надеясь отыскать проход через ров. Такой проход нашелся, но деревянный мосток был такой узкий, что два всадника едва могли одновременно проехать через него. Германцы сгрудились у прохода и, разгоряченные боем, торопились, мешая друг другу. Никто из них не обратил внимания, что ров в этом месте широк и глубок. Больше половины их миновало деревянный мостик, когда тот рухнул, разделив атакующих на две части. Сидевшие в засаде дружинники, потянув за веревки, выдернули из-под мостка опорные столбы и подпиленные бревна обломились. Стрелы дождем посыпались на германцев и тут же, не дав опомниться, ударила выскочившая из ложбины конница рокосов. Все было кончено в считанные минуты, растерянные германцы почти не оказали сопротивления. Вторая половина варваров, во главе с Эрдубасом, не имея возможности повлиять на исход боя, развернула коней и умчалась в лес. Рокосы праздновали свою первую победу.
Славиус, не принимавший участия непосредственно в бою, а руководивший им со стороны, подъехал к месту сечи и громкие победные крики смолкли. Он приказал собрать вражеское оружие и доспехи, и сложить тела убитых врагов на другой стороне рва. Здравен доложил, что удалось поймать и собрать германских лошадей в табун числом в тридцать голов. Вместе с оружием и доспехами неплохая добыча.
Славиус вдруг заметил среди дружинников странного воина. Был он одет в длинную, до колен, кольчугу, и на голове его красовался шлем с вытянутым, острым шишаком. Из-под кольчуги выглядывали босые ноги в коротких, домотканых портках. Он пытался взгромоздиться на трофейную германскую лошадь, но та не хотела признать его хозяином и не подпускала к себе. Приглядевшись, Славиус узнал в горе-воине Олексу и крикнул:
- Олекса, подойди. Тебе что было приказано? Где колдун?
- Да куда он денется из кузницы, я дверь подпер колом.
Воевода пришпорил коня и направился в деревню, крикнув Олексе:
- Догоняй, кузнец. Да возьми другую лошадь.
Дверь кузницы была подперта колом, как и говорил кузнец. Отбросив кол ногой, Славиус распахнул дверь – внутри было пусто. Колдун исчез, как будто испарился. Подоспевший Олекса заглядывал во все углы, но в тесном помещении невозможно было спрятаться человеку. Он не мог понять, зачем воеводе нужен Волховин. Славиус не сказал кузнецу ни слова и ушел в дом.
Расстроенный Олекса расседлал кобылу, которую ему выдал Здравен и дал ей овса. Вот не повезло, так не повезло. И на битву не успел, и колдуна проворонил. Если б не Волховин, он бы доказал воеводе, что владеет мечом не хуже других. Он бы убил двух, а может и трех германцев, и еще пленил бы Эрдубаса, и тогда бы Славиус непременно зачислил его в конницу. Ну колдун, попадись только мне на глаза!
Славиус приказал Здравену усилить посты вокруг деревни. Эрдубас может вернуться с подкреплением и попытаться смыть позор поражения. Рудоакр вряд ли даст ему воинов, но лучше перестраховаться.
Вдогонку обозу умчался гонец с вестью о победе. Славиус вдруг поймал себя на мысли, что ему недостает восхищенного взгляда Ольги. Он усмехнулся своему тщеславию, сказал себе: ты становишься как “они”, и отбросил суетные мысли. Впереди его ожидало много трудных задач, а к главной цели он пока не приблизился.
Глава 37
Рудоакр выслушал рассказ Эрдубаса молча. Он не кричал и не ругался, как того ожидал молодой бастарн, но видно было, что внутри его клокочет вулкан ярости. Его грубое лицо покрылось пятнами, а костяшки сжатых кулаков побелели от напряжения. Рудоакр с шумом выдохнул и с едва скрываемой злостью сказал Эрдубасу:
- Я дал тебе сто лучших моих воинов и половина из них не вернулась. Где были твои бастарны, почему ты не взял их с собой? Или они способны воевать только с женщинами и стариками?
- Я думал, что хватит твоей сотни. Не думал, что рокосы сумеют так подготовиться.
- Думал, не думал… мальчишка. Если бы ты не был сыном моей сестры, твоя голова уже красовалась бы у моего шатра, одетая на березовый кол. А ты не подумал, что рокосами руководит офицер римской армии, да еще имеющий опыт войны в наших лесах.
- Да какой офицер! Центурион – это всего лишь командир сотни.
- Иной командир сотни стоит полководца. Во сколько мне обошлась твоя поездка в Рим два года назад, ты не задумывался? Вместо того, чтобы изучать военные и другие науки, кутил с продажными девками… Почему не провел разведку, прежде чем нападать?
- Этот – Эрдубас показал на сидевшего в стороне колдуна – ушел в деревню и не вернулся. Я ждал его до утра, а дальше ты знаешь.
Рудоакр мрачно посмотрел на Волховина, но ничего не сказал. Эрдубас загорячился:
- Пусть скажет, где он был всю ночь. Может это он предупредил Славиуса о нашем нападении?
- Глупец, латинянин знал о твоем приближении и без него. Его разведка работает не в пример твоей.
Эрдубас ненавидяще взглянул на колдуна и только теперь заметил, что оба глаза у того набрякли, покрытые синевой. Бастарн радостно захохотал.
- Вижу, Славиус тебя встретил дружелюбно, Волховин! Угостил хорошим тумаком!
Рудоакр взбесился легкомысленностью племянника и заорал:
- Хватит! - и уже спокойно - Завтра жди меня со своим отрядом у деревни Ордогоста. Латинянин, конечно, уже увел своих людей, так что не строй планы мести. Все, иди.
Когда Эрдубас вышел из шатра, колдун подвинулся ближе к низенькому столику, стоящему перед Рудоакром. Положив в рот несколько сушеных ягод, он медленно жевал и думал о своем.
-«Пустоголовый Эрдубас сделал все, как и ожидалось. Даже разбей он отряд чужестранца, это ничего бы не дало, потому что племя уже ушло. Но все вышло как нельзя лучше. Только Рудоакр может вернуть рокосов и сломать хребет старому Ордогосту. Нелегко было втянуть германца в дела славян, и он в любую минуту мог выйти из игры. Теперь, когда он потерял почти пятьдесят лучших воинов, сердце его горит злобой и жаждой мести. Надо только вовремя подливать масло в этот огонь. Рудоакр умеет думать, но сейчас его голова наполнилась желчью обиды.»
Колдун перестал жевать и сказал германцу:
- Эрдубас глуп и горяч, за ним нужен глаз.
- Вот ты и поезжай к нему и проследи, чтоб не наделал глупостей.
- Сколько воинов берешь с собой, Рудоакр?
- Тебя это не касается, баранья голова. Тебе пора приниматься за дело всерьез. Думаешь чужими руками жар загрести?
- Я отправлю людей к рокосам, чтоб сеяли слухи, рождающие страх. Но ты должен спешить, Рудоакр. Нельзя дать Ордогосту уйти за Данаприй , там его след потеряется.
- Знаю – и, заканчивая разговор – ждите меня с Эрдубасом в условленном месте.
- Ты придешь завтра?
- Я приду, когда посчитаю нужным. Когда закончу другие дела.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
