Обложка Монморанте

Монморанте

Юрий Ель

0% прочитано
Стандартный
Юрий Ель

Монморанте

Глава 1

Венеция, 1750 год.

Уставший взгляд Леона Монморанте упал на тарелку, что не пустела вот уже пять долгих дней. На ней снова появилась еда – запечённая рыба с пряностями. А вчера была телятина в кисло-сладком соусе, а позавчера паста, пироги. Были ещё десерты. Много сладостей, среди которых и марципаны, и различная выпечка… Устанешь перечислять!

В бокалах не высыхало вино. Вот оно, почему-то, отличилось постоянством. Если горячее и десерты менялись день ото дня, то напитки нет. И Леона от вина уже тошнило. А, может, тошнота мучала его не столько из-за вина, сколько из-за беспробудного пьянства? Признаться в этом господину Монморанте даже самому себе было непросто. Он отчаянно игнорировал этот факт и продолжал пить. С одной стороны, это скотство. С другой – а что ещё прикажете делать?

С осени не стихал карнавал. Начался маскарад ещё в октябре, а сегодня уже пятнадцатое февраля. Это по неточным подсчётам. И всё бы ничего, так бывает, праздники затягиваются… Да только вот уже пять дней не было ни одного рассвета. Ночь не сменялась днём, не было ни утра, ни обеда, ни полудня! Луна как висела, точно гильотина, так и висит в небе. Иногда Леону казалось, что она над ним хохочет. А мерзавки-звёзды ей поддакивают, мерцают и подначивают. Но это вино виновато, опять всё то же вино…

И, конечно, все проигнорировали начало Великого поста. Большинство венецианцев исповедовали католицизм и потому ждали Жирного вторника [1]. На сей раз он выпал на десятое число. Ведь на следующий день – в Пепельную среду – стартовали сорок дней строгого воздержания от искушений. То есть приверженцы религии опоздали на целых пять дней. И никого это не смутило. Не смутила и ночь, что с некоторых пор отказывалась уходить. Не уступала, негодяйка, рассвету, как ни проси, ни умоляй!

Леон, думая об этом, нервно посмеялся и тут же сделал пару больших глотков вина. Так сказать, чтобы не отдаться в плен истерике.

Перед ним на столе лежали два важных атрибута: напудренный парик, от которого невыносимо чесалась голова, и роскошная маскарадная маска из белого атласа, она же баута. В таких на карнавале ходили многие представители высших сословий. Носил её теперь и Леон. Хотя, вообще-то, изначально образ его не подразумевал ношение этой маски. Вечером Жирного вторника, пять дней назад, в честь кульминации маскарада он решил облачиться в костюм Пьеро. Выбелил своё слащавое лицо белилами и пудрой до неузнаваемости, нарисовав на щеках чёрные слёзы – символ грусти и нежелания прощаться с праздниками. На деле, конечно, слёзы эти были фальшивые. Дон[2] Монморанте ничуть не грустил, а наоборот был полон желания как следует отметить последний день карнавала. С апломбом! Но теперь никакого настроения не было. Сейчас бы просто сохранить рассудок и совсем не потерять контроль над ситуацией. И бауту эту Леон надевал лишь потому, что грим его давно стёрся. А рисовать новый руки не поднимались. Притом скрывать лицо всё ещё требовало всеобщее веселье – в конце концов, без маски был риск привлечь к себе ненужное внимание.

Несомненно, на Венецию обрушилось доселе неведомое проклятие. Быть может, какой-нибудь алхимик наслал на город забвение и тьму? Или ведьма?.. Нет, нет, это ерунда какая-то! Вероятно, происходящему можно найти объяснение. Правда пока у Леона никак не получалось это сделать.

Он окинул взглядом своё палаццо, кипевшее жизнью, танцами и разговорами. Гостей собралось немало, но теперь уже их присутствие ни капли не радовало. Наоборот – тревожило. Если присмотреться, каждый из них вёл себя странно. Кто-то, например, бесконечно держал в руке пустой бокал, ничего себе не подливая. Как тот мужчина, беседующий с дамами. Причём ходил незнакомец с ним уже не первый день. А вон тот неизвестный господин в красочной маске и шляпе с пушистым пером неподвижно сидел за столом на протяжении нескольких часов. Не ел, не пил и ни с кем не говорил. Потом встал, прошёлся по банкетному залу и вернулся на место.

Но самая главная странность затрагивала абсолютно всех венецианцев – никто не ложился спать. Никто даже не дремал! Даже сам Леон не чувствовал усталости. Разве что только душевную.

Монморанте тяжело вздохнул и продолжил пить.

Музыка всё так же активно играла, как и пять дней назад. Музыканты, точно околдованные, не покидали своих мест и не выпускали из рук инструменты. И народ плясал до упаду, останавливаясь лишь для того, чтобы смести со стола угощения. Подкрепиться, так сказать, и снова отдаться танцу.

А, может, то кара небесная за лицемерие людское? Ведь карнавал этот, проводимый во имя распутства, чревоугодия и другого рода смертельных грехов, плавно должен был перетечь в священный пост. А во время поста, как известно, запрещено обжираться, упиваться и отвлекаться на кутёж. Нужно неистово молиться, посещать храмы и просить у Бога милости. Ну не смешно ли? Венецианцы устраивают масштабное развлечение, дабы насладиться различного рода искушениями. И очень торопятся успеть вкусить запретные плоды до поста! Будто Бог слеп до этого момента! Это если откинуть теорию про ведьм и алхимиков и попытаться найти объяснение, обвинив Владыку Небесного.

Леон, откинув наскучивший чёрный плащ, неуклюже выудил из кармана табакерку. Позолоченную, с чудной картинкой на крышке. Изображала она звёздное небо с солнцем и луной. Леон, когда увидел этакую диковинку у ювелира, ахнул от восторга и, не задумываясь, купил. Сейчас она почти опустела. Придётся найти ещё табака. Может, позаимствовать у кого-нибудь? Да, он не только напивался, но и нюхал табак, не прекращая.

— Дон Леон, позвольте подлить вам вина.

Подошёл слуга, тоже в маске, тоже вычурно одетый. Он держал в руках тёмную бутылку с пёстрой этикеткой.

Леон неохотно глянул сначала на слугу, а потом на чудесным образом опустевший бокал.

— Подлей.

И слуга плавно наклонил бутылку. Потёк дурманящий нектар. Леон в этот момент вдруг ощутил на себе его взгляды – короткие, но пристальные. Будто слуга что-то пытался понять, но боялся привлечь к себе внимание или показаться грубым. В конце концов, по статусу ему не положено пялиться на господ вот так нагло!

Но Леона его поведение не смутило, и он просто уставился на слугу в ответ. Удивительно, но именно он вёл себя страннее всего посреди этого сумасшедшего пира. Маска на нём оказалась простая, из папье-маше. И закрывала она лишь верхнюю часть лица. Движения были какие-то нервные, хотя слуга отчаянно старался скрыть беспокойство. Он будто одёргивал себя, когда озирался по сторонам, а ещё потел – над верхней губой его блестели маленькие капельки пота.

Леон заметил и то, как тряслись руки слуги.

— Вино едва в бокал попадает, - произнёс он, но без осуждения, а как факт. – Ты нервничаешь?

Слуга резко поставил бутылку на стол, и получилось это слишком уж громко, но никто не обратил внимание.

— Мне дурно, синьор. Я, вероятно, болен.

Леон поначалу напрягся и даже невольно отстранился. Взгляд его внимательный заметался по открытым участкам кожи слуги, ища симптомы болезни. Слуга заметил это и тут же поспешил оправдаться:

— Здесь душно! Очень душно. От этого мне и дурно. Не беспокойтесь.

— Как твоё имя?

— Флавио, синьор.

— Весьма благородное имя, - заметил Леон, собираясь отпить вино из бокала. И между делом он спросил: - Не подскажешь, который сейчас час? Или… день. Я слишком пьян, Флавио. И уже давно. Так что не сочти за умалишённого.

Леон усмехнулся, демонстрируя напускную уязвлённость. Мол, видишь же, в каком интересном состоянии твой господин? От того и запутался, бред несёт. Но Флавио в ответ не улыбнулся и, казалось, занервничал лишь сильнее. Однако молчать, когда к нему обращался его господин, он не мог, потому неохотно, но ответил:

— Пять дней уже минуло с… Жирного вторника. А час сейчас поздний – два… ночи.

Тихий голос слуги был отравлен неуверенностью. Кажется, и он не мог точно знать сегодняшнюю дату. Ориентировался, видимо, так же как Леон – по тому, как сменялись на часах каждые двадцать четыре часа. И стрелки на них двигались бесконечно долго. А иногда казалось, что не двигались вообще.

— Танец! Танец! Танец! – объявил кто-то громко.

И Флавио вдруг схватил Леона, заставил подняться на ноги, а потом, точно девицу, повёл в танце. Монморанте не успел ничего понять и вообще едва стоял.

— Ты чего это?.. Что происходит?! – возмутился он, грубо отпихивая слугу.

Но тот не сдавался и лишь крепче схватился за своего господина, с мольбой произнеся:

— Простите! Тысячу раз простите! Но так надо! Поверьте, мой синьор! Просто танцуйте.

В этот же момент абсолютно все разбились по парам. И многие выглядели так же нелепо: некоторые женщины танцевали с женщинами, а мужчины с мужчинами. Кажется, они хватались за первого попавшегося партнёра – кто стоял рядом, к примеру. И гости принялись кружиться в танце. Смеялись, делали реверансы, иногда даже сталкивались друг с другом, но не прерывались.

Леон озирался по сторонам, нахмурив от непонимания брови. Толкаться со слугой он прекратил. Что-то подсказывало – лучше послушаться и не выделяться.

И в подтверждение его догадкам, Флавио тихо объяснил:

— Если не танцевать, они нападут.

У Леона по спине побежали мурашки:

— В каком это смысле?

Флавио активно закивал, будто жест этот добавит правдивости его словам:

— Я не лгу! Я уже столкнулся с их злобой. Поначалу тоже ничего не понял, когда кто-то объявил эти проклятые танцы. А потом на меня накинулась целая толпа, едва не разорвали! Требовали танцевать. Требовали встать с кем-нибудь в пару.

Леон заметил вдруг, что рукав костюма слуги оказался порван, а из-под маски выглядывала ссадина. Пострадала скула. Его и впрямь ударили. И, вероятно, не раз.

— Верю, - отозвался Монморанте испуганно. – Но что же происходит в Венеции? Как объяснить всеобщее безумие?

Слуга на вопросы не ответил, вряд ли мог. Вместо этого он облегчённо выдохнул:

— Боже наш всемогущий, я так рад, что не один. Счастлив, что вы тоже всё видите и понимаете! Мне повезло заметить это за вами.

— Каким же образом? Ты следил за мной?

Флавио ответить не успел. Со стороны раздался осуждающий возглас:

— Он без маски? Взгляните, он без маски!

Гостья указывала на Леона пальцем. Её тут же поддержали другие:

— Неприлично! Неприемлемо!

— Вы думаете, мы хотим видеть ваше лицо? Вы в своём уме?!

— Какая мерзость… Да я вам сейчас глаза выколю этой вилкой, а потом нос отрежу!

Леон невольно попятился, не на шутку испугавшись. Мысли его тревожные метались, руки задрожали. Такой свирепости за гостями за прошедшие пять дней он не замечал. Это поведение оказалось в новинку.

Хотелось развернуться и бежать, но в банкетном зале его родного палаццо сегодня собралось необычайно много народу, поэтому ускользнуть не получится. Его поймают и линчуют! У них аж руки тряслись от злости и нетерпения. Гости жаждали расправы и кровопролития.

Флавио среагировал быстро: метнулся к столу, за которым Леон коротал вечер, схватил его бауту и нацепил её ему на лицо. Сам Леон так и стоял бы как вкопанный не в силах что-либо предпринять. Тело его сковало неумолимое оцепенение. Потому за действиями слуги по спасению своего господина он наблюдал молча и неподвижно.

И в ту же секунду, когда маска оказалась на лице Монморанте, толпа успокоилась. Смолкли осуждения и полные презрения слова. Больше никто не брызгался ядом.

Закончились и танцы. Гости – все как один в масках и костюмах – продолжили беседовать друг с другом, пить, есть и веселиться. А Леон от пережитого шока рисковал лишиться чувств. Флавио и тут оказался рядом – подхватил господина под руку и вывел из палаццо в ночь.

[1] Традиционный праздник, который отмечается во вторник перед началом Великого поста. Это последний день карнавального сезона, наполненный весельем и народными гуляниями.

[2] Почётное обращение к знатному мужчине, патрицию. К женщине обращаются как «донна».

Глава 2

На улице Леон сорвал с шеи важную часть костюма – жабо. Воротник не давал дышать! Промозглый, сырой ветер тут же охотно ощупал оголённую кожу. Горло засаднило от резкого дуновения сырого, но притом ледяного февральского воздуха. В голове, однако, немного прояснилось.

— Что же делается? – бормотал он нервно. – Что же творится? Быть может, опоили чем-то народ? От чего Венеция во мрак погрузилась?

Несчастный воротник, оторванный от блузы, теперь валялся в грязи под ногами и имел жалкий вид. Леон заметил, как Флавио обеспокоенно заозирался по сторонам. Вероятно, из-за грубой и самоличной порчи костюма. Гости в палаццо остро среагировали на лицо без маски. Так, может, пренебрегать карнавальным одеянием было так же опасно?

И в подтверждение догадке Леона, слуга шепнул ему на ухо:

— Нельзя так, мой синьор. Простите.

Он поднял жабо, встряхнул его и кое-как нацепил обратно на шею Леону. Тот скривился от отвращения, но сопротивляться не стал. Придётся потерпеть и пощеголять в заляпанном февральской слякотью воротнике. А потом стоит подыскать другой костюм.

— Так ты ответишь на мои вопросы? – Леон тряхнул слугу за плечо. – Следил, значит, за мной? И как давно? А замечал ещё какие-нибудь странности?

— Я всё расскажу, но не здесь.

Флавио проводил взглядом группу участников карнавала, идущую мимо. Они не обратили на дона и его слугу никакого внимания. Были слишком заняты активной беседой и громко смеялись. Вообще на улице было много народу – неизменно в масках и разнообразных пёстрых костюмах. И что-то подсказывало Леону, что абсолютно во всех районах Венеции ситуация обстояла так же. То есть сейчас опасно везде.

Неужели они с Флавио вдвоём против такого количества умалишённых? Хоть прямо сейчас в воду прыгай и тони от обречённости! Но это слишком уж радикально. Пока прощаться с жизнью рано.

— Что же нам делать?.. – прикусив в напряжённой задумчивости губу, вопрошал Леон. – Вероятно, стоит пойти в Дворец дожей[1]. Возможно, там остались здравомыслящие люди. Можно ли надеяться на Большой совет[2]? Или хотя бы на Совет десяти[3]! Не верю, что никого не осталось! Флавио, нам нужно попытаться найти хоть кого-то…

Слуга не дослушал и торопливо перебил, словно боялся, что его господин вот-вот сорвётся и побежит сломя голову исполнять свой план:

— Послушайте! В вашем палаццо сегодня, к примеру, среди гостей был Паоло Контарини, входящий в Большой Совет. Он являлся одним из тех, кто указывал на вас пальцем и требовал надеть бауту. Там же, за соседним столом, доедал рыбу Карло Пизани, который…

— …также входит в Большой Совет, - обречённо вздохнул Леон, осознав масштаб развернувшейся трагедии. – То есть, ты считаешь, что никого не осталось? Кроме нас, вся Венеция утратила связь с реальностью?

— Я хочу верить, что это не так. Но за прошедшие дни, кроме вас, мне не довелось встретить ни одного здравомыслящего человека.

Леон вглядывался в проходящих мимо людей, наблюдал за их действиями, пытался подслушать разговоры. Он делал это потому, что не желал верить в сказанное слугой. Может, хоть кто-то попадётся? Может, кто-то просто притворяется, пытается влиться в это обезумевшее общество, чтобы его не покалечили? Как это делали они с Флавио. Если и так, с первого взгляда адекватного человека не определишь. Остаётся надеяться, что судьба сведёт их с кем-то, кто так же ничего не понимает и нуждается в компании здравых людей.

— Мой синьор, мы можем пойти в мою квартиру. Там поговорим. И, возможно, в тишине и безопасности мы сможем отыскать какое-то решение, - предложил Флавио, скромно потупив взгляд. – Если я имею честь заручиться вашим доверием.

Леон не на шутку удивился: откуда у слуги квартира? Он знал, что некоторые, не живущие в палаццо вместе со своими хозяевами, могли снимать комнаты где-нибудь в районе Каннареджо или Кастелло[4]. Но квартира?.. Здесь, в Сан-Марко[5]? Образ перепуганного и скромного Флавио начал рушиться. Леон внимательно на него посмотрел, но не спешил задавать вопросы. Внезапно он осознал ещё и то, что никогда раньше среди слуг своей семьи его не видел. Такое вполне возможно, однако всё это казалось весьма подозрительным.

И тем не менее, на данный момент Флавио являлся единственным человеком, с которым сейчас имело смысл вести разговоры и действовать сообща. Поэтому Леон, вопреки подозрениям и недоверию, согласился:

— Идём. Всё равно больше некуда. Даже дом мой родной стал прибежищем какого-то страшного культа. Выбора у меня иного сейчас нет.

И Флавио повёл своего господина по улицам, вдоль водных каналов. Грязные воды Адриатики источали привычный аромат сырости и нечистот. Вид их оставлял желать лучшего – зеленовато-бурый цвет сохранялся даже при дневном свете. В ночи же воды и вовсе казались зловещим чёрным чудовищем, растёкшимся по всей Венеции и сковавшем её красочный образ в тиски. Морозы никогда не заставляли каналы застывать – на это у них попросту не хватало мощи. Но каждую зиму вода порождала туман. Вот в нём-то как раз и была своеобразная прелесть, которую Леон так ценил и любил. Призрачный пар поднимался над городом и замирал в воздухе. В нём виднелись огоньки уличных фонарей. Они, словно большие светлячки, изредка мерцали. А вокруг них формировался ареол, похожий на нимб над головами святых с некоторых картин прославившегося во Флоренции Боиттичелли.

Уважаемая и кроткая мать Леона этого художника любила, потому его картины всё ещё можно было отыскать в некоторых частях их родового палаццо, несмотря на то, что нынче в моду вошла живопись, и пьедесталы заняли другие творцы.

Религиозный мотив картин Сандро Боттичелли успокаивал донну Марию-Розу. Она вообще была очень набожной женщиной. И Леон надеялся, что она смогла обрести покой в объятиях Господа после своей трагичной и преждевременной кончины. Кстати, именно об этом он и размышлял, пока, как скот, упивался вином и вообще всем, что попадётся под руку. Что подольют – то непременно касалось губ молодого, рано осиротевшего Леона Монморанте. И вот, следом за воспоминаниями о матери, надвигались, точно неумолимая буря, воспоминания о дорогом отце. А там и о брате с сестрой. Но это всё сейчас очень невовремя! Некогда теперь Леону предаваться скорби.

Минуя скопления людей в ярких карнавальных костюмах, они добрались-таки до многоквартирного дома. Стоял он, примкнувшись к Гранд-каналу, как и многие похожие. Однако, в доме этом точно не могли жить слуги. На подобную квартиру обычно копили всю жизнь, а Флавио на вид было лет двадцать пять. Уж не вор ли он, не убийца, отобравший жильё у какого-нибудь нотариуса или врача?

— Пойдёмте, синьор, быстрее. – Флавио ускорил шаг, проходя под каменной аркой.

Он скрылся в проходном зале, Леон следовал за ним. Затем они поднялись по лестнице, оказавшись на втором этаже здания. Слуга судорожно выудил из кармана ключи и принялся отворять дверь. Он заметно волновался, не попал в замочную скважину ни с первого, ни со второго раза. Даже выругался шёпотом, будто забыв о том, что рядом с ним его господин. Но Леон вовсе не осуждал и только терпеливо ждал, периодически оглядываясь через плечо. Мало ли, кто мог подкрасться? И до всех этих событий ночами в Венеции не было безопасно. Особенно для богато разодетых патрициев[6], коим и являлся Леон.

Неумолимый замок наконец поддался. Леон услышал, как Флавио едва слышно выдохнул с облегчением. Он толкнул дверь, пропуская вперёд:

— Прошу, входите.

Внутри было тепло. Леон заметил небольшой камин, а в нём – потрескивающее пламя. Оно манило и чарующим светом, и теплом, которого так сильно сейчас хотелось. Ведь палаццо Леон покинул в одном только карнавальном костюме Пьеро, тонком, из атласа. Флавио, очевидно, разделял его чувства. Потому что сразу же направился к огню, сел перед ним и принялся растирать замёрзшие и дрожащие руки. Хотя дрожали они у слуги, возможно, и по многим другим причинам.

— Согрейтесь у огня, синьор. – Флавио учтиво пригласил сесть рядом с ним.

Леон не спорил и, пока отогревался, продолжал осматриваться. Квартира имела три комнаты и была вполне себе хорошо обставлена. Тут имелась приличная мебель, красные стены красовались росписью, и пол был выложен деревом. Заметил Леон и отдельную кухню. Всё это не мог себе позволить простой слуга. Не в возрасте Флавио, точно нет! Да даже камин указывал на то, что владельцем квартиры должен быть обеспеченный человек. Но высказывать подозрения в лоб Леон не собирался и решил расспросить Флавио аккуратно. В конце концов, окажись он убийцей, вполне вероятно, что горло Леона будет тут же перерезано за излишнее любопытство и раскрытие тайны. Это, конечно, не на шутку пугало. Но стоило сохранить хладнокровие и не делать поспешных выводов.

— Ты живёшь один, Флавио? Где твои родные? Я спрашиваю, потому что, возможно, их тоже могло затронуть проклятие, обрушившееся на город. Ты не волнуешься?

Флавио не спешил отвечать. Вместо этого он улыбнулся вдруг и сказал:

— Синьор, здесь можно снять маски. Тут мы в безопасности, клянусь.

И он снял маску первым.

Перед Леоном предстал приятной наружности молодой мужчина с живым взглядом. В его зелёных глазах завораживающе игрались отблески огня. Тонкие губы имели аккуратную форму, как и подбородок с красиво очерченной челюстью. Его лицо не портили даже полученные от обезумевшей толпы ссадины. Они, рассекая острые скулы, напротив, добавляли своеобразного шарма. Будто перед Леоном сидел совсем не слуга, а обаятельный авантюрист, ввязавшийся накануне в драку с пиратами.

Флавио поправил растрепавшиеся тёмные волосы, что были коротко острижены. Рукой он убрал их назад, чтобы непослушные пряди не лезли в глаза.

Леон тоже снял маску и как будто бы только после этого смог вдохнуть полной грудью. Он направился к зеркалу, чтобы осмотреть себя. Привычка выглядеть достойно не оставляла даже в сложившейся ситуации. Он тоже поправил кучерявые волосы, спутанной копной едва достающие до плеч. А на лице своём, к сожалению, обнаружил усталость. Под карими глазами залегли синяки, и кожа в целом не выглядела здоровой. Речь вовсе не про присущую аристократии бледность. В целом Леон казался измождённым. Но на то были причины. Одна из них – беспробудное пьянство. Но дело в том, что и у пьянства были причины.

— Вы выглядите прекрасно, синьор, - произнёс Флавио.

Тон его казался искренним, но Леон всё равно не поверил, хотя и ответил вежливо:

— Благодарю.

— Я могу вас спросить?

Леон отвернулся от зеркала и посмотрел на слугу:

— Можешь. Но только после того, как спрошу тебя я.

Флавио охотно закивал:

— Конечно, дон Леон! Я ведь обещал, что мы всё обсудим. И решим, как действовать дальше.

Леон прошёл обратно к камину и удобно устроился в кресле. Он вдруг почему-то подумал о том, что, когда они вошли, свечи на люстре уже горели. Разве слуга может позволить себе такое расточительство?

Монморанте украдкой взглянул наверх. Да, свечи почти растаяли. То есть Флавио покинул квартиру, не потушив их.

Леон снова ощутил наплыв тревоги, но собирался решительно проигнорировать её. Ещё раз. Внутри теплилась надежда, что всему есть разумное объяснение, и Флавио не окажется жестоким преступником.

— Как долго ты наблюдал за мной? – спросил Леон.

— Пару дней. Или… ночей? Не знаю, как правильно теперь называть то, что происходит. Я заметил, что вы вели себя необычно. Поэтому и решил в итоге подойти.

— Необычно? – Леон вскинул в изумлении брови. – Это как же? Насколько я помню, передо мной не высыхали бокалы. Я просто пил, как и многие другие. Иногда ел.

Флавио поджал и без того тонкие губы и отвёл смущённый взгляд. Какое-то время он не решался ответить.

— Простите, синьор. Я вовсе не хочу, чтобы это прозвучало грубо. Но я заметил, как вы плакали. Среди смеющихся, весёлых гостей вашего палаццо никто не был так печален. А вы периодически скрывались в комнатах и рыдали. А потом и вовсе начали плакать прямо за столом, не обращая внимания на окружающих. Вероятно, потому что и они вас не замечали. Вернее, вашего состояния. Это, несомненно, меня заинтересовало.

Леон покраснел. Он почувствовал, как необычайный жар, зародившись в груди, поднялся к лицу. И глаза от него защипало. Пришлось сделать пару глубоких вдохов, чтобы суметь побороть накатившие эмоции. Было и стыдно, и горько. Флавио не соврал, Леон правда много рыдал в последние дни. Но так смело он показывал истинные свои чувства лишь потому, что верил – никто не видит. А, как оказалось, его видели во всей красе.

— Простите, дон Леон.

— Не за что тебе извиняться, - пробубнил он в ответ и покачал головой. – Ты сказал правду. На твоём месте, я тоже наблюдал бы за таким человеком. Чужие слёзы до омерзения привлекательны. Сразу хочется выяснить, что случилось.

— Карнавал вас совсем не веселил, - сделал справедливый вывод Флавио и с сожалением опустил глаза.

— Меня веселила музыка. Веселило вино. Я и сейчас не до конца трезв. Но говорить об этом пока что не желаю. Ответь на вопрос, Флавио: что с твоими родными? Мы можем поискать их. Вдруг они в такой же растерянности, как и мы? Или, что самое страшное, в опасности.

Флавио прочистил горло, но это не помогло – голос его всё равно сделался хриплым. Говорить о семье ему, очевидно, было непросто. И тем не менее, он ответил:

— Нет у меня семьи. Был отец, но совсем недавно он почил навечно. Влажность Венеции не пощадила его лёгкие. Он долго мучался от болезни и скончался. Эта квартира, кстати, принадлежала ему.

Слуга окинул взглядом комнату:

— Богатая, да. Вы, верно, считаете, что у простого слуги такого имущества быть не может. Это правда. Квартиры этой у меня не было бы, будь отец всё ещё жив. Но теперь она перешла мне в наследство.

— Кем же был твой отец? Не сомневаюсь, успешным человеком. И почему тогда ты стал всего лишь слугой?

Флавио встал и принялся нервно расхаживать вокруг. На лице его заиграли желваки. Воспоминания о родителе его явно злили.

— Отец был успешным врачом. Иронично! Ведь это не спасло его от преждевременной смерти. А ещё он являлся самым настоящим тираном. Жестоким, мерзким человеком, - Флавио скривился и выплюнул последние слова с презрением. – Иногда мне казалось, что он безумен. А ещё я верил, что врачом он стал лишь потому, что в какой-то степени любил наблюдать за людскими страданиями. Причинять боль. Так или иначе, нрав его был необузданным. Именно поэтому у нас не сложились отношения. Воспитывал он меня жестоко. Бил, наказывал так, как не наказывают, вероятно, даже заядлых преступников! И тем не менее, образование дать он мне хотел. Наверное, лишь для того, чтобы я не позорил его.

Флавио смолк ненадолго. Глаза его метались, словно перед собой он видел картинки, показывающие болезненное прошлое. И даже щёки у него раскраснелись.

Леон хотел было выказать непрошенную поддержку, но вдруг Флавио неприятно улыбнулся, взглянув на синьора:

— Он даже готов был раскошелиться для этого. Потратить кровно заработанные не для меня, а ради себя. И хотел отец, чтобы я пошёл по его стопам. Но, к сожалению, его планы с моими расходились. Я не желал быть врачом. Тогда отец впал в ярость и сказал, что иного будущего у меня не будет. Он грозился лишить меня всего: наследства, связей и выбора. Собственно, ему это удалось. И я решился на отчаянный шаг – опозорить его так, как он больше всего и боялся. Я не побрезговал стать слугой. Из дома меня выгнали. Я снимал жалкую комнатушку на пару с другим, подобным мне работягой. Но вот недавно получил известие о том, что отца больше нет. И очень удивился тому, что мне всё-таки оставили наследство.

Флавио спрятал руки в карманы штанов и пожал плечами:

— Не знаю, почему. Быть может, на смертном одре ему было настолько одиноко, что он думал обо мне. Решил, что его собственность пропадёт даром, не оставь он её родному сыну. В любом случае, теперь это для меня неважно.

— А кем же ты хотел стать, Флавио? – с живым интересом спросил Леон.

— Музыкантом. Отец был чёрствым и, вероятно, даже бесчувственным, потому что считал людей этой профессии отребьем. Мол, только тяжким и честным трудом можно заработать правильные деньги. А музыка – ерунда. Ребячество.

Леон не собирался судить уже мёртвого отца Флавио. Он вообще посчитал, что не имеет на это никакого права. Поэтому решил подбодрить слугу иначе:

— Зато теперь у тебя есть возможности следовать зову своего сердца. Купишь себе скрипку или ещё какой инструмент. И, быть может, через пару лет твоё имя будет сиять на объявлениях театров. Или устроим частное представление в моём палаццо. Я был бы рад.

Флавио обаятельно улыбнулся и, кажется, даже смутился – он снова поправил волосы, хотя в этом и не было необходимости.

— Благодарю за тёплые слова, мой синьор, - ответил слуга. – Надеюсь, будущее наше окажется светлым, и мы во всём разберёмся. А пока что – пока руки мои не добрались до инструментов – я побуду вашим слугой. В этой роли привычнее. Я очень уважал ваших родителей. И уважаю вас.

При упоминании родителей Леон снова ощутил прилив жара, но поспешил скрыть истинные эмоции. Дон стянул вдруг с шеи злосчастное жабо и спросил, не может ли Флавио одолжить ему какой-нибудь плащ, чтобы в дальнейшем не замёрзнуть на улице.

— Плащ я, конечно, найду. Но что касается костюмов… Думаю, нам придётся ходить в них. Придётся поддерживать карнавал. И сохранять маскарад. Поэтому, синьор, позвольте почистить ваш воротник? Будет лучше, если вы снова его наденете.

И Леон согласился. А когда Флавио удалился в соседнюю комнату, смог даже поразмышлять наедине с собой. Уставившись на пламя, приплясывающее в камине, Монморанте мысленно вычеркнул один пункт из списка переживаний: Флавио не преступник, и рассказ его звучал вполне убедительно. Ему можно доверять. Это хорошо. Он, к тому же, кажется очень преданным человеком. Но это уже покажет время.

Осталось только решить, как поступить дальше. Куда идти? Кого звать на помощь? Возможно, имело смысл добраться до церкви и там, упав на колени, молиться Господу о прощении? За всех венецианцев, за их грехи и лицемерие.

Леон самонадеянно предположил, что его всеобщий кошмар не затронул как раз потому, что он много молился. О душах родных своих умерших. А ещё о своей душе, нуждающейся более всего в покое и только в нём. В сокровенных беседах с Богом юный сирота искал утешение, потому являлся частым гостем церкви. Его и сейчас тянуло туда. Исповедаться в пьянстве.

Кстати об этом. Глаза Леона нещадно слипались. Сидя здесь, в уютном кресле, сильнее всего хотелось забыться. Сколько он уже не спал? Точно меньше, чем положено. Потому сопротивляться бессилию уже не смог и, опустив-таки веки, задремал.

[1] Главный центр венецианской республики, где заседали высшие органы власти. Венеция XVIII века была независимым государством-городом, управляющимся в основе своей аристократией.

[2] Высший законодательный орган, состоящий исключительно из представителей знатных родов.

[3] Орган, который занимался вопросами государственной безопасности, контрразведкой и пресечением заговоров.

[4] Более дешёвые районы с доступным жильём.

[5] Это политический и коммерческий центр республики. Здесь находились Дворец дожей, Большой совет, Сенат, Совет Десяти и т.д. Самые богатые и влиятельные патрицианские семьи строили дворцы именно здесь — на Гранд-канале и у площади Сан-Марко.

[6] Члены наследственного правящего сословия Венецианской республики, единственные, кто имел право голосовать в Большом совете и занимать государственные должности.

Глава 3.

— Так могу я иметь наглость вас спросить, синьор?

Леон вздрогнул. Голос Флавио прогнал дрёму.

Слуга вернулся в комнату и с собой принёс чистый, насколько это возможно, воротник.

— Спрашивай, - кивнул Леон, потерев сонные глаза.

Флавио опустил ему на колени жабо и сказал:

— Мой синьор, от воротника пахло дурно – сыростью и затхлостью, что присуща, так сказать, нашей местной грязи. Я взял на себя смелость надушить его своим парфюмом.

Леон никакой вони от воротника не ощущал, но не был против парфюма. Поэтому по обыкновению своему просто молча кивнул.

А Флавио спросил-таки то, что его так интересовало:

— Дон Леон, ответьте, почему же всё-таки вы плакали? Но я вовсе не настаиваю! Могу ли? Это просто любопытство, не более. Как вы и сказали, чужие слёзы до омерзения привлекательны.

Конечно, вот так просто душу не вывернешь. Не потому, что Флавио этого не заслуживал. А потому, что было больно. До одури, невыносимо больно. Пора бы уже отпустить и смириться, ведь целый год прошёл. Но этот карнавал Леон праздновал впервые без… без семьи. В одиночестве. Ещё и это гнетущее чувство вины, хоть в петлю лезь. Но умирать рано! Все ему так говорят.

— А ты не догадываешься, Флавио? – глухо поинтересовался дон. – Я думаю, догадываешься.

— Вы родных потеряли.

Он не спрашивал теперь, а утверждал. Леон кивнул.

— Об этом вся Венеция болтала. Чёрная оспа [1]проклятая унесла жизни ваших отца, матери, брата и сестры. А вы выжили.

Леон ощутил, как пересохло в горле. Он слабо произнёс:

— Видишь, ты и сам обо всём знаешь. Я сирота в свои двадцать лет. Меня не было здесь тогда. Я пребывал в университете, в Падуе[2]. Туда мне и пришло тревожное письмо от матери о том, что отцу нездоровится. Она заверила меня не приезжать. И она многое недоговаривала. Скрыла истину.

Флавио внимательно слушал. И в этот момент Леону показалось его лицо слишком уж неподвижным и каким-то неестественно холодным. Те самые зелёные, живые глаза застыли и ничего не выражали. Но, несмотря на перемены в слуге, дон продолжил:

— На самом деле на тот момент отец был уже при смерти. И симптомы той же хвори обнаружились и у моей дорогой матери, и у совсем юных брата и сестры. Насколько я знаю, мою семью заперли в нашем палаццо. То было распоряжение врачей. Для того, чтобы болезнь одной семьи не переросла в эпидемию. Там все мои родные и умерли. Один за другим. В каждой комнате – по мертвецу. И узнал я об этом в следующем письме. Но даже вернуться сразу не мог: мне велели остаться в Падуе и переждать. Готовили палаццо, отмывали. И семью хоронили без меня.

К этому моменту Леон и сам застыл. Рассказывал, почти не умолкая. Методично, ровно. Тогда как внутри скреблась неумолимая скорбь. И даже сердце пару раз кольнуло так сильно, что пришлось впиться ногтями в собственные ладони – так легче переносить душевные тяготы.

Он должен был запомнить родных такими, какими они были перед его отъездом – здоровыми, счастливыми и красивыми. Коими они являлись всегда. Но вместо этого почему-то сознание играло злую шутку и рисовало иные образы. Леон видел и во сне, и наяву их лица. Лица, изуродованные болезнью, с кошмарными рубцами. Он чувствовал холодность их бездыханных тел. Весь дом, честно говоря, стал холодным. Они с собою забрали всё тепло.

И потому он плакал и пил. Пил и плакал. И этот первый карнавал в статусе сироты оказался непосильной ношей, слишком тяжким бременем. Леон, хоть и набил палаццо гостями, всё же облегчения не почувствовал. Ведь не было среди гостей его ярко разодетой мамы в маске, украшенной разноцветными перьями. Не было там отца, прячущегося за баутой, но выдающего себя прекрасными шутками и интересными разговорами. Не было и брата с сестрой, которых приходилось раньше всех отправлять спать в силу нежного возраста.

Был только Леон, его чувство вины и толпа незнакомых, чужих людей.

— Да, я очень виню себя… - вырвалось у него. Эти слова следовало бы придержать.

Флавио вдруг ожил и, проморгавшись, с непониманием спросил:

— За что же, мой синьор?

Молчать уже не было никакого смысла, поэтому Леон честно ответил дрожащим голосом:

— За то, что они мертвы, а я нет. Потому что переждал эту маленькую, но смертоносную эпидемию далеко от дома. И иногда мне кажется, что она всё-таки пришла за мной. Она сейчас здесь. Поэтому Венеция в хаосе. А я в здравом уме и трезвом рассудке наблюдаю со стороны. И жду, когда меня тоже поглотит этот кошмар. В наказание за то, что, как трус, избежал трагедии.

Губы его дрожащие вдруг растянулись в безумной улыбке отчаявшегося человека. За ней последовала горькая усмешка:

— Я иногда бродил по палаццо и намеренно останавливался в углах, вдыхая воздух полной грудью. Надеялся, что стены и полы отмыли недостаточно хорошо, и потому я смогу заразиться.

Флавио ахнул:

— Мой синьор, вы несправедливы к себе! И так молоды! Умоляю, бегите от этих мыслей: их не Господь, а сам дьявол вашему разуму посылает. Вам жить ещё и жить.

Но на это Леон ничего не ответил. Он вновь уставился на пламя. И взгляд его пустой совсем остекленел. Сказанное звучало как проклятие.

И тогда Флавио, видимо, решил сменить тему:

— Послушайте, я знаю, что нам делать дальше. Вернее, предполагаю, что это может сработать.

Леон сбросил с себя цепкое наваждение и теперь внимательно слушал. Флавио, завидев его интерес, продолжил:

— Это может прозвучать глупо, но не стоит ли нам обратиться с вопросами к алхимику?

Брови Леона поползли вверх:

— Алхимику? Это к какому же? Среди моих знакомых таких нет. И, насколько мне известно, их немалое количество во всём городе. И почему вообще ты решил пойти именно этим путём? Как мне кажется, все они поголовно обычные шарлатаны.

— Иных вариантов я не вижу, мой синьор. Алхимики ведь по грани яви и потустороннего ходят. Они мистических дел мастера. К тому же, я знаю одного. Вы, вероятно, о нём тоже могли слышать. Искать других не придётся.

Леон призадумался в попытках вспомнить хоть одного. И на ум пришло громкое имя, которое, что иронично, произносили всегда исключительно шёпотом.

Монморанте усмехнулся, решив, что Флавио пошутил, желая развеселить своего синьора:

— Ты про Гаэтано Эсте? Про городскую легенду, которой ребятишек малых пугают?

Но Флавио не смеялся, и во взгляде его снова сверкнула сталь.

— Он не городская легенда, мой синьор. – Слуга понизил голос и с опаской бросил взгляд на окно, будто кто-то мог подслушивать или даже заглянуть внезапно, напугав обитателей квартиры до смерти. – Он настоящий. Но пугают им обоснованно. Это очень опасный человек.

Он помолчал.

— И, честно говоря, я не уверен, человек ли.

Для набожного Леона изначально задумка эта казалась неправильной. Ощущалось так, словно он намеренно входил в горящее здание, мечтая расстаться с жизнью. А ещё ощущалось как плевок в священный лик Господа где-нибудь в церкви. Как можно связаться с алхимиком? Покровительствует им точно не Бог. А, значит, путь их и методы преисполнены зла и порочности.

Идея казалось самоубийственной. Но Леона она этим и влекла.

— А откуда ты его знаешь? – поинтересовался он.

Флавио охотно поведал:

— Сначала просто на улицах молва ходила. Потом услышал, как о нём перешёптываются служанки в вашем палаццо. Да и у гостей его имя на устах было. В общем, подслушал, каюсь. Говорили, что найти его возможно, но не так просто. Мол, сам город подскажет, по каким дорогам идти следует. Знаки выведут к нему.

— Это какие же знаки?

Флавио пожал плечами:

— Хотел бы я знать! Даже из праздного интереса. Придётся нам послоняться по улицам, посмотреть по сторонам во все глаза и навострить уши. Возможно, кто-то из венецианцев сболтнёт что-нибудь.

— А можно просто спросить. Главное, продолжать прикидываться, что мы одни из них. Таких же спящих и истину не видящих.

Флавио ничего ответить не успел. В дверь вдруг так громко постучали, что задребезжало стекло в окнах. Слуга подскочил, хватаясь за сердце, а Леон вжался в кресло, точно его мягкая обивка была способна поглотить дона полностью, чтобы спрятать от целого мира.

Стук повторился. Так же громко, даже оглушительно! Возникло такое чувство, что сейчас рухнет крыша, а вместе с ней и сам дом, погрузившись в Гранд-канал, как в могилу.

— Кочерга! Возьми кочергу! – сообразил Леон.

Но Флавио оцепенел. Он упал от страха на пол, застыл на месте и смотрел на входную дверь в неподдельном ужасе. Даже глаза сделались мокрыми – настолько велик оказался его испуг.

Тогда Леон решил действовать самостоятельно. Он тихими шагами подбежал к камину, схватил кочергу и, занеся её над головой, принялся на цыпочках продвигаться к двери.

— Н-не открывайте!.. С-синьор, не н-надо! – шёпотом взмолил Флавио.

Но невыносимый стук не прекращался и лишь набирал силу. Даже если не открыть дверь, рано или поздно некто по ту сторону просто снесёт её с петель. Её деревянная основа уже неутешительно потрескивала, грозясь не выдержать.

— Пистолет! У меня есть пистолет, синьор! – вспомнил наконец Флавио.

Слуга едва слышно скрылся в соседней комнате, но уже через секунду вернулся с обыкновенным однозарядным кремниевым пистолетом в трясущейся руке.

— В нём есть одна пуля, - предупредил он. – Но… н-но я не уверен, что умею стрелять.

Леон умел. И непослушные руки перепуганного Флавио не внушали ему доверия. Поэтому дон поспешно забрал у него оружие и на всякий случай перепроверил, действительно ли оно заряжено. Кочергу же вручил слуге.

Следующий стук в дверь оказался почти фатальным. Некто по ту сторону грохнул с такой силой, что по потолку побежала зловещая трещина. Люстра качнулась, задрожали в панике огоньки свечей на ней.

Леон слегка подтолкнул Флавио к центру комнаты, и тот послушно отступил, встав за спиной своего синьора. Сам Монморанте уверенно вытянул руку, сжимающую пистолет, и прицелился.

— Мы вооружены, - выкрикнул он предупреждение. – И я не побоюсь выстрелить. Кто бы там ни был, прекратите!

Флавио заботливо напомнил тихим голосом:

— Мой синьор, помните: пуля всего одна.

Интересно, как долго выдержат дверные петли? А замок? Проверять не пришлось, ведь стук внезапно прекратился. И дверь с жалобным скрипом медленно открылась. В этот момент Леон был готов поседеть от страха, но продолжал неистово стоять на месте, целясь в незримого злодея. Однако на пороге никого не оказалось. Лишь на полу лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

Флавио осел, закрывая голову руками и тяжело дыша. А Леон осмелился подойти к двери поближе и осмотреться. Там же он подобрал листок.

Конечно, за дверью никого не было. И вообще теперь стояла какая-то неестественная тишина. Это было необычно, ведь на улицах и в домах во всю продолжали праздновать карнавал. Отовсюду доносились музыка и несмолкающие разговоры. А сейчас нет. Неужели в соседних квартирах никого? Дон даже задержался на пороге и прислушался. И впрямь тихо. Ни звука. По коже от этого осознания пробежал мороз. Почему-то, именно абсолютное безмолвие насторожило сильнее всего.

Вполне вероятно, что люди попросту затаились, испугавшись этого сверхъестественного стука в дверь. Но тут Флавио произнёс с надрывом, всё ещё закрывая голову руками:

— Тишина… Опять эта тишина!.. Она стискивает и давит. Как будто даже кости от неё ноют. Мой синьор, тут невыносимо находиться.

Не тронулся ли слуга рассудком? Леон не на шутку забеспокоился.

— И что это у вас в руках? Послание от самого дьявола? Или кого похуже?

Леон взглянул на сложенный вчетверо листок и понял вдруг, что он заляпан: то ли грязью, то ли илом каким-то. Пахло сыростью и тухлятиной. Леон скривился от отвращения, но всё равно развернул листок, который какая-то неведомая тварь так отчаянно пыталась им вручить. Дон очень надеялся, что в записке будет нечто важное, иначе чего ради было пытаться снести с петель несчастную дверь?

Но то оказалась совсем не записка, а своего рода приглашение. Леон изумился, разглядев его.

Это был не просто грязный листок, а объявление, какое вывешивают на театрах. И на нём красовался портрет знаменитой на всю Венецию певицы – Констанцы Альтиери. Там же была надпись: «Ровно в полночь! Неподражаемая Констанца Альтиери исполнит песни, что до сегодняшнего дня не слышала Италия! Новый репертуар! Иное звучание! Совершенно необычные куплеты! Ждём вас в районе Каннареджо, в притоне, известном среди «своих» под названием «Конец Пути». Приходите и не опаздывайте к началу представления!»

У Леона аж челюсть чуть не упала.

Он, несомненно, знал эту певицу. Более того, он ею был и очарован, чего вовсе не стыдился. Констанца - благородная красавица с необычайным талантом – много сердец мужских украла. И юный, жаждущий любви Леон не был исключением. О ней он мечтал давно, ещё задолго до того, когда трагедия явилась в его дом и забрала семью. Когда дон Монморанте ещё смел мечтать.

Констанцей он был восхищён, на многих её выступлениях побывал, но никогда не позволял себе подойти и обменяться хотя бы парой фраз. Хотя певица с обожателями охотно вела диалоги. Её можно было даже пригласить на закрытое представление в собственном палаццо. Отец хотел сделать ему такой подарок на день рождения, но не успел. И, к тому же, синьорина Альтиери уехала. Об этом судачили тут и там. Мол, покинула она Венецию, отправившись покорять Европу. Но, выходит, уже вернулась?

Однако удивляло Леона вовсе не это. А то, где должно было пройти её выступление.

— Что значит «в притоне»? – обмолвился он вслух, нахмурив брови от непонимания. – Это какая-то злая шутка? Синьорина Альтиери никогда не переступила бы порог подобного злачного заведения!

Флавио ничего не понимал. Он всё ещё выглядел растерянным, но, заслышав имя знаменитой певицы, тоже удивился:

— О чём вы, мой синьор? Какой притон? Причём здесь уважаемая Констанца Альтиери?

И Леон незамедлительно показал ему листок. Глаза Флавио быстро пробежались по строчкам, а потом округлились.

— Ерунда какая-то! – возмутился он. – Глупости! Нас кто-то дурит!

Но Леон вдруг строго проговорил:

— Нам нужно пойти туда.

К Флавио моментально вернулось самообладание, поэтому он вскочил с пола и приблизился к дону, заглянув ему в глаза с тревогой:

— Нельзя! Одумайтесь, синьор! Всё это слишком уж подозрительно. И вас совсем не смутило то, как именно нам это объявление передали? Да мне едва дверь не выломали! Ещё неизвестно, что за существо было способно с такой силой бросаться на…

Он тараторил и тараторил, кажется, нагоняя на самого себя страху лишь сильнее.

— …да нас убьют, мой синьор! Просто растерзают! Неужели неясно, что это приглашение не на представление, а в… в ад! Нас в преисподнюю зазывают! Лучше всего прямо сейчас отправиться на поиски алхимика.

Но Леон был непреклонен. Не отрывая заворожённого взгляда от портрета Констанцы, он спокойно ответил:

— А если ей нужна помощь? Вдруг синьорина Альтиери в своём уме, как и мы? Судя по всему, она вернулась в Венецию недавно. Её эпидемия безумия могла не затронуть. Вдруг её удерживают? Вдруг ей вредят? Не настораживает, что выступать она будет в притоне в районе Каннареджо?

— Меня настораживает другое! – Флавио сорвался на крик.

Но не потому, что хотел задеть своего синьора. Леон это понимал, потому был терпелив.

— Настораживает сломанная дверь, к примеру! И почему именно нам выпала честь получить приглашение на представление лично? Кто-то… или что-то добралось сюда, нашло нас и слишком уж настойчиво пыталось проникнуть в квартиру ради этого.

Но Леона уже не волновали условности. Он игнорировал вполне себе разумные аргументы, не замечал того, что в самом деле подписывал себя и своего верного слугу на опасные приключения. Возможно, даже смертельно опасные. Приоритетом сейчас была Констанца. Сердце сжималось от мысли, что её могут держать в притоне какие-то негодяи! Истязают ли её? Тянут ли к ней свои грязные, грубые руки? Она прекрасна, и любой мужчина не удержался бы. Тем более сейчас, пока на улицах царят беззаконие и хаос.

Необъяснимая сила влекла дона Монморанте туда. В район Каннареджо, где в первые же часы возрастёт огромная вероятность получить острое лезвие под ребро. Но там ведь Констанца! Та, что Леону столько раз приходила во снах. И та, что наяву околдовывала чарующим голосом.

Периодически, пока напивался, Леон думал о ней. Просто вспоминал, но сердце от того начинало биться чаще. Он одновременно хотел, чтобы Констанца была тут, чтобы спела лишь для него одного. Но также выдыхал с облегчением, понимая, что она в безопасности, раз не в городе сейчас.

Ах, как это глупо всё! Как мальчишка влюбиться без памяти в звезду! Как банально и до умопомрачения смешно! Только вот дело в том, что Леон и был мальчишкой. Всего двадцать лет. Самый подходящий возраст, чтобы отдаться сладким грёзам об обществе обворожительной певицы. Даже если шансов завоевать её сердце и не было никаких. Пусть так, да! Но даже мысли о ней дарили необычайное тепло. Любовь воодушевляет. Позволяет воспарить. И оно того стоит, хотя порой приходится и падать.

Леон считал, что каждый мужчина хоть раз в жизни обязан полюбить женщину так, как он. Потому что это толкает на подвиги. И жить хочется благодаря одним только мечтам о ней. Вот и сейчас молодой дон ощущал подъём сил. Он окончательно протрезвел, осознав, что у него появилась важная цель. Он, во что бы то ни стало, должен добраться до синьорины Альтиери и убедиться, что она не нуждается в помощи. В чём были огромные сомнения.

— Мы пойдём в этот притон сегодня, ты слышишь, Флавио? – проговорил Леон. – А потом отыщем твоего алхимика. Но сначала – Констанца.

Эмоции Флавио дон определить не смог. Не понял его выражение лица. На нём читались одновременно и смятение, и страх, и злость… А ещё снова этот взгляд. Зелёные глаза слуги остекленели и сделались как будто неживыми. В такие моменты Флавио выглядел отталкивающе и даже пугающе. Как сумасшедший, готовый в любой момент наброситься. Или… как дикий зверь, желающий напасть на дичь? Леон связал это с тем, что по наследству ему мог передаться тяжёлый характер отца-тирана. Быть может, Флавио даже не замечал за собой подобного?

Так или иначе, слуга ответил смиренно:

— Как скажете, мой синьор. Хоть затея и рискованная, я всё равно пойду с вами. И буду рядом, чтобы защитить.

Он бросил взгляд на пистолет, который Леон всё ещё держал в руке, а потом нервно усмехнулся:

— Ну, или вы защитите меня. Пожалуйста?

[1] Инфекция, которая сопровождалась тяжелым течением, лихорадкой, сыпью и часто оставляла после себя глубокие рубцы или приводила к летальному исходу. В Венеции XVIII века случались целые эпидемии данного заболевания.

[2] Город Падуя находился в 35–40 километрах к западу от Венеции (на материке, в Терраферме). Там был расположен Падуанский университет, где обучали детей патрициев.

Глава 4.

Выходить сейчас не было никакого смысла. Представление начнётся только в полночь, а сейчас, судя по часам, было только пять утра. И оставшееся до полуночи время Леон и Флавио решили пожертвовать сну. В хорошем отдыхе нуждались они оба, потому позволили себе спрятаться от пугающей реальности в забвении.

А когда проснулись, стрелки уже указывали на девять вечера. Из ночи в ночь, без шанса на рассвет. Так или иначе, настал момент собираться.

Флавио помог дону нацепить надоевший воротник обратно на шею. На всякий случай его даже прикололи иголками к костюму, чтобы не слетел ненароком и не навлёк беды. Не забыли они вдвоём и маски: Леон надел бауту, а Флавио – свою, которая закрывала лишь верхнюю часть лица.

— Пистолет стоит взять с собой, - решил Леон. – Но куда бы его спрятать? Не в руках же носить. И ты уверен, что есть всего одна пуля?

Флавио тут же закивал:

— Я уверен, что пуля всего одна, мой синьор. А что касается ношения… Постойте тут, прошу.

И он удалился в комнату, что до настоящего момента была заперта. Флавио сначала выудил маленький ключик из шкатулки, стоящей на камине, а потом уже отпер загадочную дверь. Леон не сдвинулся с места, хотя ему и стало интересно, что же слуга там хранил. Но раз попросил стоять тут, в пороге квартиры, то лучше так и сделать. Не лезть же не в свои дела, когда не просят.

Однако, мучаться догадками долго не пришлось. Когда Флавио вышел, он, нахмурив брови, пробубнил:

— Это была спальня отца. Не люблю туда заходить.

Он снова запер дверь:

— Держу её закрытой. Когда-нибудь у меня хватит смелости разобраться с его вещами. Надеюсь.

Ключ вернулся в шкатулку. Флавио подошёл и протянул Леону кобуру.

— Вот, мой синьор. Она отцу принадлежала, как, собственно, и этот пистолет. Они не имеют для меня никакой ценности. Если хотите, можете оставить себе.

Кобура, надо сказать, была не из дешёвых, но такую вполне себе мог позволить успешный врач. Как и оружие. Подобные пистолеты носили многие аристократы в целях самозащиты. Похожий был и у отца Леона. Потому ничего удивительного тут не было.

— Её как раз можно скрыть под одеждой. Ваш костюм позволяет.

Леон согласился:

— Высшие силы подсказали мне в него облачиться на этом карнавале, не иначе. Некто свыше знал, что придётся под атласным балахоном прятать оружие. А я бы вот ни за что не подумал.

Дон горько усмехнулся и принялся затягивать на поясе кобуру, затем поместил в неё пистолет. Рубаха и впрямь удачно скрыла оружие, но его всё ещё можно было легко достать.

— А я тогда нож возьму, мой синьор, - уведомил Флавио. – В сапоге спрячу. Кочергу с собой носить всё же не лучшая мысль.

Леон согласился. И вместе они покинули квартиру. Кутаясь в плащи от февральского холода, стояли теперь на улице. Здесь по-прежнему сохранялась та самая угнетающая тишина. И даже издалека не доносилось ни звука.

Леон заметил, что Флавио с осторожностью оглядывался. Но больше всего он смотрел именно на свой дом, и во взгляде вновь поселился страх.

— Нужно найти гондолу и по Гранд-каналу доплыть до Каннареджо, - высказался Леон, потирая замерзающие руки. – Это будет быстро.

— Не факт, что их стоянка не окажется пуста.

Леон согласился:

— Да. Доберёмся до ближайшей и посмотрим, как обстоят дела. А дальше решим.

Вдвоём они направились к площади Сан-Марко. Дальше идти следовало севернее. Однако они не торопились – сбавили шаг, чтобы не привлекать внимание. Здесь, конечно, скопление людей оказалось огромным. Оно и понятно: широкая площадь, без шансов влюбляющая в себя одним своим видом. Тут карнавал не стихал ни на секунду. Как и любой другой праздник. Потому отовсюду звучали разговоры, смех и музыка, которую самозабвенно играли простые уличные музыканты. Тишина отступила в ужасе, не смея бороться с праздником.

Площадь также украшал двухсотлетний, великолепного вида собор Святого Марка. Он не старел. Нет, такая архитектура не может состариться! Леон каждый раз забывался, разглядывая его величественные купола и мраморный фасад. А когда стоящая в центре колокольня – верная спутница собора – начинала бить в колокола, и вовсе перехватывало дыхание. По привычке дону захотелось свернуть туда, чтобы в очередной раз помолиться, но он быстро вспомнил о более важных делах. О Констанце.

Леон вновь подумал о ней и вдруг начал грезить. О том, как они могли бы прогуливаться здесь, заглядывая в торговые лавки или кафе. Как посетили бы вместе службу в соборе. Как посмотрели бы вдвоём какое-нибудь выступление бродячих артистов, устроивших представление на одной из имеющихся на площади сцен. Красивые мечты! Есть ли хоть малейший шанс, что сбудутся?..

Раньше Леону только и оставалось представлять общество певицы, томно вздыхая. Не потому, что он столь в себе не уверен. Отнюдь! Дон Монморанте был хорош собой, воспитан и имел прекрасное наследство. И как раз в наследстве и крылся дьявол. Отец был категорически против брака с какой бы то ни было девушкой, не происходящей из достойного их фамилии сословия. Эти правила не всегда соблюдались строго, и Леон это знал, а потому когда-то даже не прекращал надеяться. Но отец – Бальтассаре Монморанте – хранил непреклонность.

Брак с Констанцей ничего не дал бы их семье. И неважно, сколь благородного она была происхождения. Патриции чаще объединялись лишь с другими патрициями, если говорить прямо. Таким образом наследники семей с громкими фамилиями сохраняли или расширяли власть.

Но теперь Леон один. Отец ничего уже не сможет решить. Об этом молодой дон бесконечно сожалел. Однако отныне единственный наследник фамилии Монморанте способен распоряжаться своей жизнью сам. И если всё-таки есть хоть какой-то шанс заинтересовать Констанцу, то…

Так далеко он загадывать не желал. Будущее переменчиво и порой жестоко.

А тем временем синьор и его слуга шагали к старым Прокурациям[1]. За ними и располагалась ближайшая стоянка гондол.

— Танец! Танец! Танец! – громко объявили выступающие на сцене артисты.

Флавио ахнул от неожиданности и, как ужаленный, схватился за Леона. Как в прошлый раз они быстро сформировали пару для танца и уже плавно кружились, стараясь не слишком пялиться по сторонам.

— Дурь какая, - шепнул раздражённо Леон. – Мы словно на балу у Сатаны.

Флавио нервно сглотнул и тихо ответил:

— Ума не приложу, мой синьор, какое ещё зло могло подобное придумать. От веселья одно название. Только позор на грани издевательства.

Вокруг мелькали другие пары. Некоторые из них - по-прежнему нелепые и неправильные. И все молчали. Смотрели друг другу в глаза, двигались, кружились, но без единого звука. Не унималась лишь музыка. Люди в целом вели себя как… неживые. И от вывода этого Леону поплохело. Казалось бы, танец должен был согреть тело, но сама атмосфера, царящая вокруг, порождала холод. Неужели и впрямь они танцевали в окружении мертвецов?

На сей раз в танце вёл Леон. Это позволило ему скоординировать их с Флавио действия. Слуга быстро понял, что дон постепенно уводил его из толпы, всё ближе и ближе подбираясь к Прокурациям. Если пройти сквозь эти здания, скрывшись в одной из тёмных арок, появится наконец желанная стоянка гондол.

Паника Флавио нарастала. Леон это почувствовал: у слуги нещадно затряслись руки. Они стали скользкими от холодного пота. Несчастный всё резче вертел головой, всё больше ускорял шаг.

— Флавио! Успокойся, - строго шепнул Леон и сам с опасной огляделся. – Всё в порядке.

И чтобы окончательно привести в чувства, дон вдруг резко прокружил слугу, точно девицу какую-то. И как бы смехотворно это ни выглядело, однако же помогло. Флавио выдохнул и закивал:

— Д-да, мой синьор, вы правы. Простите.

И как только им удалось достигнуть арок, Леон отпустил Флавио, и вдвоём они стремительно погрузились в темноту. К тому моменту танец на площади Сан-Марко всё ещё продолжался. Но никто не заметил двух нарушителей.

Удача была на их стороне. У края воды впереди действительно виднелись гондолы. И, что удивительно, рядом с ними не ждали гондольеры.

— Вы были правы, мой синьор! – радостно воскликнул Флавио, подбежав к одной из гондол. – Чистое чудо!

— И правда чудо. Только вот подобные чудеса настораживают. Где гондольеры? Не могли они так просто бросить лодки.

— Карнавал же, мой синьор. Да и к тому же обезумели все. Вполне вероятно, что они попросту веселятся, разодетые в костюмы. Побросали дела и танцуют. Сейчас же иначе нельзя.

Он кивнул в сторону площади и с осуждением добавил:

— Эти варвары в шелках и масках не просто покалечат, а убьют, если не следовать правилам карнавала.

Леон молча кивнул и сел в гондолу.

— Верно. Ты прав. Возможно, я перестану чему-то удивляться ещё через пару дней, а сейчас пока буду вынужден искренне поражаться тому, что вижу.

Флавио усмехнулся, попутно отталкиваясь от берега веслом. Стоя на корме, он задал направление лодке и повёз своего синьора к району Каннареджо. Путь должен был занять около получаса. Они успевали на представление.

Леон закутался в плащ, выдыхая пар. Он слушал умиротворяющий шелест воды и смотрел на дома, вдоль которых они плыли. Из некоторых окон лился свет, а в некоторых замерла непроглядная тьма. Интересно, есть ли там люди? Или внутри царила такая же мёртвая тишина, как в доме Флавио? И снова назрел тот же вопрос: остался ли хоть кто-то в своём уме? Не может ведь очаровательная Венеция пасть вот так просто! Она почти мертва и погребена будет под шелками и бархатом? Родной город Леона, в котором он родился и вырос, сейчас ощущался как гниющие останки. Но спрятаны они притом в роскошную шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями. Какое кошмарное увядание. И сколь омерзителен этот образ.

Дон запрокинул голову и посмотрел на небо. Хоть звёзды те же, хвала Высшим силам! Они постоянны или… тоже застыли вне времени? А есть ли теперь вообще мир за пределами Венеции?

— Флавио, как ты думаешь, в случае ухудшения ситуации, мы смогли бы уплыть отсюда?

— Могли бы попытаться, конечно, мой синьор. Но это ведь не так просто. На одной только гондоле далеко не уплывёшь, а каким-нибудь крупным судном управлять без команды невозможно. Да и до порта как-то добраться надо. А ещё…

Флавио вдруг тяжело вздохнул:

— Ещё я уже пытался. Когда всё только началось. Рассвет не наступил, и я понял, что происходит нечто кошмарное. Тогда и попытался уплыть. Я в панике добрался до одного из портов. И там…

Он понизил голос, словно боялся произносить страшную правду вслух:

— С причала я увидел, что город отрезан от мира, мой синьор.

Леон пожал плечами:

— Так было всегда.

— Нет, вы не поняли! Причал был пуст. На воде не стояло ни одного судна. И небо, уходящее вдаль, лишилось звёзд. Над нами сейчас звёзды есть, а там, вдалеке, их не было! И обычно причал позволял увидеть морской горизонт, вы же знаете. Но дело в том, что и горизонт пропал.

Он продолжал грести, но обернулся на Леона через плечо и посмотрел с таким ужасом, что у того всё похолодело внутри.

— Там только темнота, поглотившая всё. И небо будто обрывалось в ней. Мне показалось, что город окружили огромной непроницаемой стеной, погружённой в море и дотягивающейся до самих небес. И веяло от неё холодом. Не тем самым, что море приносит. А другим. Загробным каким-то.

Леон слушал внимательно и пропускал через себя каждое слово. Они оставляли где-то внутри, с изнаночной стороны тела, серьёзные ожоги. И чем больше Флавио говорил, тем больнее становилось. Даже горло сковало, точно цепью. И дело вовсе не в жабо.

— Мы тут заточены, синьор, - подытожил слуга, дрожа. – Не могу понять, за какие грехи.

Поначалу дон не знал, что сказать. Он молчал. Как будто ему нужно было время, чтобы осмыслить услышанное. Осознать.

Может, всё-таки прямо сейчас в воду спрыгнуть? Гранд-канал не такой глубокий, но утонуть получится запросто. Вернее, утопиться.

Нет! Констанца. Дорогая Констанца. Важно добраться до неё и помочь. Да и Флавио, вероятно, нырнёт следом, чтобы спасти своего синьора.

И снова Леон нашёл отговорку. Даже не одну. Очень самонадеянно.

— Вы сникли, уважаемый дон. Простите. Я не имел цели вас напугать. Надеяться нужно на лучшее. Вместе мы найдём выход.

Леон молча кивнул, хотя не особо и верил в это самое «лучшее».

А гондола тем временем плыла вперёд, пока не свернула в канал Каннареджо. Уже там Флавио пришвартовался на набережной. Вместе они сошли с гондолы, поднялись по ступенькам, преодолев спуск к воде, и очутились наконец на земле. Вернее, на дороге, которая должна была в итоге привести их в тот самый притон. Тут оказалось безлюдно. И хороший знак, и плохой. Мало ли, чего ожидать?

Леон машинально нащупал под одеждой кобуру. Оружие всё ещё при нём. Тревога от сего факта заметно снизилась.

— Интересно, а Синьоры Ночи[2] тоже под властью проклятия? Или в случае чего мы можем уповать на их помощь? – задался вопросом Флавио.

Леон вдруг решил пошутить:

— Знаешь, если они и остались в своём уме, то кто-то должен будет выплатить им особую награду. Ночь-то не кончается.

Флавио прыснул со смеху и сам за собой не заметил, как одобрительно похлопал дона по плечу. И тут же одёрнул руку, как от огня, вылупив перепуганные глаза. Это было видно даже под маской.

— Ох, простите за эту вольность, умоляю!

И тогда уже расхохотался Леон. Он в ответ похлопал Флавио по плечу и ответил:

— Ты как будто человека убил, а не шутку оценил! Так уморительно пугаешься. Всё в порядке, Флавио. Эта «вольность» была забавной. Так или иначе, я уже начал считать тебя другом. Поэтому, прошу, обращайся ко мне на «ты». Нет нужды в формальностях.

Флавио воспрял и засиял. Он робко пожал руку Леону и ответил радостно:

— Это честь, мой синь… Леон!

Но приятная беседа двух приятелей продлилась недолго. Их одиночество нарушили наглым образом.

Когда Леон заметил это нечто, подпрыгнул и отшатнулся назад, ахнув от испуга. Флавио тут же обернулся, чтобы понять, на что смотрел дон. Из переулка выглядывала чья-то голова. Она была хорошо освещена благодаря уличным фонарям, хотя всего остального видно не было. Складывалось впечатление, что случайный прохожий просто решил подслушать разговор двух хорошо одетых синьоров. Быть может, чтобы напасть и ограбить. Да, именно такое впечатление. А потом пришло понимание, что голова эта находилась на уровне земли. То есть человек будто лежал на земле, выглядывая из-за угла дома. И тело его удобно прятала темнота.

Голова принадлежала живому человеку, потому что двигалась, показывала эмоции. Однако от обычного человека её отличало страшное уродство. Верхние веки существа были вывернуты, а нижние – оттянуты максимально сильно. От этого глаза казались дикими.

Оно улыбалось? Уголки тонких губ приподняты, однако рот открыт полностью, гнилые зубы не смыкались. На почти лысой голове тут и там торчали длинные пучки волос.

А кожа… Кожа при таком освещении имела весьма странный оттенок: смесь синюшного и зеленоватого. Будто голова этой твари являлась одним большим синяком.

Ноги у Леона подкосились, но Флавио рухнул первым и истерично попятился, издавая нечленораздельные звуки. Рука дона сама потянулась к пистолету, но по итогу беспорядочно шарила по костюму в попытках найти под ним кобуру. Тело не слушалось.

И в этот момент существо вышло из тени. Оказалось, что оно вовсе не лежало на земле, а просто стояло на руках. На руках и шло к ним, вполне уверенно, ни разу не пошатнувшись. Оно почти бежало, пока его переломанные ноги безвольно болтались, подскакивая.

Флавио завопил. А Леон в свою очередь наконец нащупал пистолет и ловко вытащил из кобуры. Первой мыслью, однако, было не выстрелить в неведомую тварь, а пустить пулю себе в висок. Чтобы отмучаться сразу, до момента, когда чудовище приблизится.

Оно хихикало. Мерзко, злорадно. И, к тому же, всё громче и громче.

— С-стреляй, Леон! – еле выговорил Флавио севшим голосом. – Умоляю, стреляй!

В себя? Или в тварь?

Леон одёрнул себя. Не хватало ещё застрелиться на глазах у несчастного Флавио и зря потратить единственную пулю. Поэтому дон унял дрожь в руке, насколько смог, и, прицелившись, нажал на курок.

Чудовище выстрел чуть откинул, но не убил. И Флавио в этот момент лишился чувств. Леон успел товарищу позавидовать: ему тоже хотелось провалиться в небытие. Но вместо этого пришлось столкнуться с кошмаром лицом к лицу.

Чудовище подобралось совсем близко и, высоко подпрыгнув, налетело на дона. Тот грохнулся на спину и почувствовал, как гнилые зубы отвратительного создания впились ему в шею.

[1] Здания, где жили и работали прокураторы, высшие чиновники Венецианской республики.

[2] Магистратура Венецианской республики, отвечающая за поддержание порядка в ночное время. В их компетенции входили тяжкие преступления, а также надзор за ночными сборищами. Под их началом действовали патрули и сторожа.

Глава 5

— Приволок. Напал зачем? Ты говорить разучился? Не мог сказать человеческим языком, чтобы шли за тобой?

— Хозяин, не удержался! Виноват, хозяин! Очень виноват!

Незнакомые голоса Леон слышал сквозь сон. А вот последовавший за ним звонкий хлопок окончательно заставил его проснуться.

— Марш в угол, урод поганый! Наказан будешь. Вам бы только жрать и жрать, твари неблагодарные!

Дон открыл глаза и огляделся. Лежал он на мягкой софе, под отяжелевшей головой – удобная подушка. Свет в незнакомой комнате приглушён, источником его служил один-единственный канделябр, стоящий рядом, на небольшом столике. Вокруг царил порядок и в целом убранство было приятно глазу. На стенах картины, мебель парчовая. Тут явно живёт не бедняк. Этот вывод напрашивался сам.

К этому моменту Леон и не подозревал, что в комнате находился не один. К нему вдруг приблизился высокий человек. Он засучил рукава чёрного сюртука и потянулся к дону. Тот сжался и отпрянул.

Высокий человек заговорил ровным тоном:

— Дон Монморанте, не бойтесь. Не время. Плохое ещё впереди.

— Вы кто?! Где я нахожусь?

Леон барахтался на софе, словно ужаленный, и тогда незнакомец резко надавил ему на грудь и произнёс уже строже:

— Я вам помогаю! И такой возможности удостаивается не каждый. Поэтому, уважаемый дон Монморанте, советую успокоиться и принять помощь. Не в вашем положении брыкаться. Не будьте ребёнком.

С рядом стоящего столика мужчина взял склянку с сомнительным содержимым, затем промокнул им кусок ткани и прижал его к шее Леона. Тогда-то он моментально вспомнил, что произошло. Спасибо обжигающей боли, которой тут же отозвалась полученная от чудовища рана. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Тело бросило в пот.

— Знаю, как это больно, - тон человека сделался тихим, успокаивающим. – Но скоро пройдёт. С минуты на минуты вы почувствуете себя лучше.

И в самом деле через несколько мгновений мучения отступили. Не сразу, а постепенно угасая. И тем не менее, Леон смог расслабиться. Тогда же он спросил ещё раз:

— Так от кого же я имею честь принимать помощь?

Мужчина слегка улыбнулся, бросив пропитанную кровью тряпку на пол:

— Гаэтано Эсте.

Леон поначалу не поверил, но всё равно внимательно вгляделся в лицо мужчины. Образ его не соответствовал слухам. Рядом с доном стоял вполне привлекательный человек лет так сорока с небольшим. На возраст указывали морщинки, ничуть не портящие вытянутого, утончённого лица. А в тёмных больших глазах читалась безграничная мудрость.

— Рассматривайте, рассматривайте, - произнёс он, снова улыбнувшись. – Я не сочту это за наглость. Ведь все сначала так реагируют.

Он изящно убрал кудрявый локон с лица, выбившийся из длинной копны тронутых сединой волос.

— Простите, - устыдился Леон. – Но мне и впрямь с трудом верится…

Алхимик отошёл от софы и теперь неторопливо расхаживал по комнате: сначала расставлял непонятные склянки по шкафам, потом принялся зажигать свечи. В комнате стало заметно светлее.

— Как там обо мне говорят? Кожа у меня синяя, а глаза красные. И на руках когти растут как у зверя дикого. Какая только молва ни ходит! Просто смешно.

Леон осмелился сесть, и в ту же секунду голова его закружилась.

— Я представлял вас… не так. Думал, вы старик, что душу дьяволу продал и теперь живёт вечно.

Гаэтано обернулся и загадочно улыбнулся:

— Вы сказали две правды и одну ложь. Угадайте, что из них что.

— Вы не старик.

— Ага, верно. Так значит?..

— Продали душу дьяволу и живёте вечно?

— Оставлю вам право додумать самостоятельно, синьор.

Леон вдруг услышал истошный вопль и вздрогнул. Гаэтано тут же вышел из комнаты, а молодой дон – за ним. Он пытался бежать, но ноги то и дело подкашивались. И головокружение усилилось. Перед глазами неумолимо плыло.

И снова раздался тот же самый звонкий шлепок. Кто-то жалобно взвизгнул. Гаэтано выругался:

— Я велел не трогать! Велел же! Погань такая!

Леон отчаянно старался понять, что же происходит. На кого так обрушивал гнев алхимик? Кто кричал?

Здесь, в другой комнате, тоже стояла темень. И маленький огонёк единственной свечи не мог её одолеть.

В ушах зазвенело, и Леону пришлось присесть на корточки, опёршись на стену. Зажмурившись, он боролся с мучительным приступом слабости.

— Простите, простите, простите! Хозяин, простите! Я больше не буду! Ай! Ой! Синьор Эсте, молю, пожалейте!

Голос принадлежал женщине.

— Не забирайте платье, хозяин! Я люблю платье!

Гаэтано шлёпнул её ещё раз:

— Я разочарован! Сволочи. Ещё раз ослушаешься, Фиури, и никаких тебе платьев.

Женщина захныкала. Гаэтано продолжил:

— Прочь с глаз моих. Ползи в тот же угол, где уже сидит наказанный Морено.

Мимо Леона кто-то торопливо прополз. Его обдало холодом и вонью. Это слегка отрезвило, и дон наконец прозрел. В первую очередь он увидел Гаэтано, который и здесь взялся за свечи. А уже потом заметил бедного Флавио, лежащего на диване. Он плакал, борясь с одышкой. Казалось, слуга сейчас умрёт от ужаса. Но этому, судя по всему, не позволил бы случиться Гаэтано. Он налил что-то в стакан и протянул его Флавио.

— Пей.

Слуга не очень-то торопился и смотрел на алхимика с недоверием. Тогда Леон подал голос:

— Флавио, сделай, как он велит. Не бойся.

Только сейчас слуга увидел его и вскрикнул от радости:

— Дон! Вы здесь!

— Пей! – настойчиво рявкнул Гаэтано.

И тогда Флавио подчинился. Леон поинтересовался как бы между делом:

— А что это вы ему дали? Какой-то магический эликсир или целебное зелье?

Гаэтано абсолютно невозмутимо и честно ответил:

— Это бренди. Тоже своего рода магический эликсир, тут вы правы. Расслабляет получше любого заклинания.

Алхимик улыбнулся.

— Могу и вам налить.

Леон с радостью бы сейчас напился, но вежливо отказался.

— А вы и заклинания творить умеете? – спросил он.

— А вы так любопытны, уважаемый дон! Кое-что, может, и умею. Но такие мои услуги вам сейчас без надобности. Я и так вам очень помогаю.

— И какова цена вашей помощи?

— О, не волнуйтесь. Мои услуги уже оплачены, причём сполна. От вас требуется только внимательно меня выслушать и следовать советам, которые дам.

Флавио прикончил бренди и, уронив стакан, судорожно указывал в угол комнаты.

— Она! Она облизывала мне лицо и душила!

Леон обернулся и увидел двух послушно сидящих в углу чудовищ. Одно из них он узнал. Свернувшись калачиком на полу и дрожа, на него нервно поглядывала та самая тварь из переулка.

— А он вцепился мне в шею, - сказал Леон едва слышно.

Но рядом со знакомым сидела женщина. Вернее, она выглядела, как женщина, а на деле же являлась таким же кошмарным существом. Уголки губ оттянуты в пугающей гримасе, само лицо того же зеленовато-синего оттенка неестественно вытянуто. Руки и ноги длинные… Даже слишком. Если бы хотела, она без труда дотянулась бы до Флавио снова, и для этого ей не пришлось бы даже выходить из угла. А расстояние между ними составляло примерно пять с половиной венецианских футов[1].

Женщина была облачена в очень красивое парчовое платье с переливающейся дорогой вышивкой. Видимо, из-за него она так переживала. Хотя это синее платье ей было не по размеру, учитывая особенности строения. Тонкие ноги торчали из-под привычно длинной юбки. Леону даже захотелось отвернуться. Не подобает воспитанному синьору глазеть на голые женские ноги.

Она заметила, как дон учтиво отвёл взгляд, и уставилась на него, занявшись спутанной прядью. Женщина игриво наматывала её на палец.

Гаэтано вроде бы назвал её Фиури. А тот, что с ней – Морено. У них ещё и имена имеются человеческие, хотя выглядят хуже демонов.

— Они вас не тронут больше, - заверил Гаэтано. – И не должны были. За такую оплошность эти гады получат наказание.

Фиури и Морено хором завыли, роняя слёзы.

— Закройте рты! – гаркнул алхимик.

— Они… аристократы? – вдруг предположил Леон.

Вывод он сделал, основываясь на их одежде. Морено не отставал от Фиури – на нём тоже был одет богато украшенный, расшитый узорами жюстокор[2].

— Нет, при жизни они были простыми работягами. Морено так точно, а вот Фиури, скажем так, вела не слишком праведный образ жизни. Но я не осуждаю: она выживала, как умела, - пояснил алхимик. – А разодеты так лишь потому, что мёртвые к красоте вечно тянутся. И выражается это во всём, начиная от тряпок, заканчивая музыкой. Я им кукол завожу, когда ведут себя хорошо. А когда плохо…

Гаэтано подошёл к двум механическим фигуркам в виде синьоры с арфой и синьора с флейтой, что прятались меж книг на книжной полке, и демонстративно вытащил из их спинок ключики, спрятав в карман. Механизмы жалобно звякнули. У чудовищ, внимательно наблюдавших за хозяином, несомненно, разбились сердца. Из уродливых глаз катились горькие слёзы. Леон даже попытался проникнуться к ним сочувствием, хотя всё его внимание было приковано к этим музыкальным куколкам. До чего чудно! Даже он таких видел лишь в театре один раз в жизни – настолько танцующие и поющие фигурки были редкой диковиной. Редкой и невероятно дорогой. Откуда они у алхимика? Ещё и то бренди, которое он так легко споил Флавио. По всей видимости, Гаэтано жил припеваючи за счёт тех, кто обращался к нему за помощью. Его достойно вознаграждали и не всегда деньгами, но также ценными подарками.

— Что значит «мёртвые»? – пролепетал неуверенно Флавио и уставился на алхимика. – Они – мертвецы?

Гаэтано устало плюхнулся в кресло, вытянув вперёд одну ногу. Только сейчас Леон понял, что она не настоящая. Ниже колена правой ноги Гаэтано носил металлический протез.

— Вы снова совсем не пялитесь, уважаемый дон, - сипло посмеялся алхимик. – Но я и тут не в обиде.

— У хозяина протез, но он всё равно хороший! Рассматривать увечья не вежливо! – сделал вдруг замечание Морено.

И тут же на него налетела Фиури. Она с размаху врезала ему пощёчину и завизжала премерзко:

— А тебе кто разрешал с гостями говорить? Хозяин велел рты закрыть, а ты лезешь! Честь интеллигентного человека задеваешь. Ещё и укусил его!

— А ты, шлюха портовая, на одного из гостей чуть не залезла по старой привычке! Ещё и меня смеешь лупить! – Морено вцепился ей в волосы обеими руками.

Гаэтано наблюдал за этой картиной какое-то время, пока чудища не ощутили на себе его взгляд. Да, именно ощутили! Леон увидел, что они, как по команде, успокоились и синхронно притихли, в страхе опустив глаза. Алхимику даже не потребовалось говорить вслух. Сколь же велика его сила?

— Скройтесь в лаборатории, - приказал им Гаэтано. – Приберите там. На полу валяются окровавленные тряпки. Оборудование тоже протрите. И чтобы ни звука больше не издавали. И не вздумайте драться!

Вдвоём они послушно поползли в ту комнату, где ещё совсем недавно без сознания лежал Леон. Напоследок Морено осмелился спросить:

— Хозяин, а можно будет музыку потом? Пожалуйста, хозяин! Мы всё сделаем. А потом музыка из куколок.

— Я подумаю.

Но даже такой неопределённый ответ обрадовал чудовищ. Они от удовольствия хихикнули и, как было велено, скрылись в лаборатории, захлопнув дверь.

— Теперь я отвечу на ваши вопросы, - произнёс Гаэтано, массируя изувеченную ногу. – Но не задавайте слишком много. У нас на это мало времени. Я вижу, как уважаемый дон на часы поглядывает. На представление Констанцы успеете, если не затягивать наше общение.

— Вы знаете про представление? – удивился Леон.

— Естественно. Это я велел доставить вам приглашение. Но перед концертом мне необходимо было с вами повидаться, вот я и подослал Морено. Он должен был вас сопроводить, а не нападать. Но мёртвые часто слишком непослушны, а ещё безумно голодны. Их голод ни одно блюдо, сколь роскошным оно бы ни было, не утолит.

— А что же тогда утолит? – поинтересовался Леон, хотя на деле ему не очень-то хотелось знать.

— Кровь. Не сомневаюсь, прямо сейчас вашу они слизывают с пола в лаборатории. Или жуют окровавленные тряпки.

Леон сморщился и притих. Тогда Флавио подал голос:

— Так они действительно мертвецы? Но как это возможно? Они ведь даже на людей не похожи! Чудища какие-то!

— А вы считаете, что смерть человека не меняет? – невозмутимо ответил алхимик, откинув голову на спинку кресла. – Они оттуда другими возвращаются. Ведь нет в смерти ничего красивого. К тому же, само их возвращение противоестественно. Их кошмарный вид – своего рода цена за нарушение установленных вселенной законов.

— Но зачем вы их возвращаете? Разве можно так? Они покоя найти не смогут! – не унимался взбудораженный Флавио.

— Покой они найти не могут по своим собственным причинам. Я тут не причём. И против воли я ещё не поднял из могилы ни одного из них. Мёртвые сами взывают ко мне, просят дать им тело. Таким образом у них появляется возможность решить какие-то свои дела, а я взамен требую преданности. Они не могут нарушить своё обещание, а я своё.

Леон, всё ещё сидящий на полу у стены, высказал догадку:

— Это вы устроили хаос в городе? Из-за вас Венеция пала?

Гаэтано усмехнулся:

— А Венеция уже пала? Я думал, она пока что только на коленях.

— Да или нет?

— Да, - честно признался алхимик с прежней улыбкой. На лице не отразилось и намёка на стыд или вину. – Но не по своей воле. Самому мне не было надобности насылать на Венецию проклятие. От моих желаний вообще не так уж много зависит.

Он постучал костяшками пальцев по протезу.

— И вот тому доказательство. За своенравность и попытку сделать по-своему меня жестоко наказали. Я не имею права вредить кому-то просто так. Не могу распоряжаться чужими жизнями без особых причин и условий. Бог видит: я пытался. Но наказал меня за своеволие не он. Я поэтому и вас спас. Если бы вы погибли от лап моих чудовищ, расплачивался бы за это именно я, а не они.

— То есть кто-то пришёл к вам и попросил обрушить на Венецию кошмар и вечную ночь? – Леон начал злиться и не заметил, как повысил голос. – Но кому это могло понадобиться? Что за злодей, чьё сердце наполнено такой жестокостью?!

— Да, ко мне обратились за помощью. Попросили всё устроить так, как есть теперь. Взамен пообещали достойную награду.

— Но кто?! – вопрошал Леон требовательно. – Кто этот негодяй?!

— Синьорина Альтиери, - ответил Гаэтано.

Леон лишился дара речи и теперь только беззвучно шевелил губами в попытках вымолвить хоть слово. Страстно хотелось возразить, дать понять гнусному алхимику, что она не могла так поступить. У неё не было причин вредить стольким людям.

— Констанца была ангелом! – наконец выкрикнул в отчаянии дон.

— Была. При жизни.

И снова удар под дых.

Флавио в этот момент совсем помрачнел. Сидел, уставившись перед собой, с потемневшим взглядом. Его, очевидно, услышанное шокировало так же, как и Леона.

— Что вы хотите этим сказать? – пробурчал дон, подняв на Гаэтано полные презрения глаза. – Констанца… мертва? И вы её вернули так же, как тех двух чудовищ?

— Я не хотел об этом говорить. Вы догадались сами, - синьор Эсте пожал плечами.

— Но почему?.. Как? – Леон обхватил голову руками и зажмурился. – Ничего не понимаю!

На какое-то время повисла тишина. Её нарушало лишь тиканье часов. Леон сжал губы в немом ужасе. На него неминуемо надвигалась волна тяжёлой скорби.

Гаэтано в этот момент внимательно наблюдал за доном и его слугой. И что-то было в его глазах, что-то неразборчивое. Леон не смог понять. Да и не хотел.

— Вы её любили, - вдруг выпалил алхимик. – Да, любили.

Говорил он без насмешки. Тон звучал абсолютно серьёзно и ровно. Даже с каплей сочувствия. И Леон просто покивал.

— А вы, синьор? – обратился он к Флавио.

Тот ответил:

— Кто же не любил уважаемую Констанцу Альтиери? У неё недругов не было. Синьорины, подобные ей, лишь украшают этот мир одним своим присутствием и талантами.

Гаэтано кивнул, сделав какие-то выводы. Объяснять их не стал. Вместо этого заговорил о другом:

— Слушайте внимательно. Больше подсказывать не буду. На этом моя помощь вам закончится. Не забывайте, что Констанца вернулась другой. Она больше не тот ангел, каким вы её запомнили. И она, обозлённая, преследует цель. Недобрую. Наш с ней уговор не позволяет мне раскрывать подробности. В конце концов, не было бы так интересно, да?

Гаэтано удобнее устроился в кресле и продолжил:

— У неё есть задание. По Венеции разбросаны три её песни, написанные неким Маэстро. При жизни она не успела их исполнить, поэтому хочет наверстать упущенное. Вам необходимо найти эти песни и принести каждую к следующим выступлениям. А ещё она жаждет встречи с Маэстро. Подскажу: ради него она и устроила хаос. Вам нужно привести его к ней.

— Что за Маэстро? Где нам его искать?

Флавио неловко объяснил:

— Я, кажется, догадываюсь, кто такой этот Маэстро, дон. Но вряд ли моя догадка поможет нам его найти. Мы всё равно не знаем, как он выглядит.

У Леона похолодело в груди, когда он осознал, что до представления осталось всего каких-то двадцать минут.

— Как же нам успеть найти первую песню? – Его глаза округлились. – И что будет, если не выполнить все эти условия?

Гаэтано улыбнулся и вытащил из-за пазухи аккуратно сложенный лист бумаги. На нём красивым почерком была написана песня. Первая песня.

— Она знала, что вы не успеете. Поэтому позволила себе вам помочь.

Он протянул текст Флавио. Тот забегал по строчкам глазами.

— А что касается выполнения её заданий… Не советую пренебрегать ими. Сами венецианцы накажут вас за неповиновение. Ещё сильнее, чем если бы вы сняли перед ними маски. Вся Венеция желает услышать песни Констанцы. Не разочаруйте город.

— Как так вышло, что мы с Флавио единственные оставшиеся в своём уме? Не считая вас.

— Вы правильные вопросы задаёте, дон Монморанте. Но не на все мне можно отвечать. Всё, что мог, я рассказал. Об остальном придётся догадаться самостоятельно. Ах да, и ещё! Вам двоим нельзя говорить с Констанцей. Это уже напутствие от меня. Живые мёртвым не товарищи. Заболтаетесь с ней и сами не заметите, как лишитесь рассудка и присоединитесь к блаженному празднованию карнавала. Сама она с вами не заговорит. И вообще не советую к ней приближаться. Молча отдали тексты песен и слились с толпой. А теперь…

Гаэтано встал и, прихрамывая, прошёл к двери какой-то комнаты.

— Наденьте свои маски, уважаемые синьоры.

И в этот момент в руках у Леона и Флавио необычайным образом появились их маски. Они поспешили нацепить их на лица.

— И не снимайте, - предупредил снова алхимик.

Он открыл дверь, и тут же тихая гостиная, в которой они находились, залили громкие звуки музыки. Играл целый оркестр. С ним на пару гремел гул голосов. Там, за дверью, оказалось огромное помещение с большим количеством людей. Было светло. Пахло алкоголем.

— Прошу, синьоры. – Гаэтано указал на дверь. – Это «Конец пути».Представление скоро начнётся.

И Леон с Флавио, лишённые способности мыслить здраво, прошли через дверь. Очутились они уже в притоне, в который и пытались добраться. За спинами их захлопнулась дверь. Исчезла уютная гостиная алхимика. Там вообще больше не было ничего – только голая стена.

[1] Приблизительно 2 метра.

[2] Приталенный кафтан с расширяющимися полами.

Глава 6

Флавио жался к Леону и с осторожностью осматривался. Он вцепился дону в предплечье, словно ждал, что на них вот-вот нападут и растащат в разные стороны.

Атмосфера вокруг была непривычна для молодого аристократа. В подобном заведении ему бывать не приходилось. Глаза то и дело натыкались на пьяных вусмерть мужчин и развязно ведущих себя женщин. Некоторые сидели за столами, некоторые обжимались в углах. Здесь царили разврат, похоть и пьянство. Пованивало рыбой и потом. Со стен местами слезла краска. Когда-то они были изумрудно-зелёными.

— Душно, - пожаловался Флавио тихо.

Леон согласился. Находиться тут оказалось не только морально тяжело, но и физически.

— Леон, возьми, прошу тебя. – Флавио незаметно протягивал листок с песней. – Умоляю, отдай его синьорине Альтиери сам. Мне слишком страшно. Я… я не смогу! От одних только мыслей приблизиться к ней тошно становится. Особенно после рассказов Гаэтано.

А Леон почему-то не боялся. Он смело забрал песню и принялся осматриваться. Реально ли узнать её в маске? Констанца подскажет, как её найти?

Да. Только подсказала не она, а сердце. У Леона оно забилось чаще, стоило лишь выцепить её образ из толпы. Констанца, словно прекрасный лебедь, плыла, аккуратно обходя неуклюжих пьянчуг, ни разу не задев их.

Флавио в этот момент отпустил руку дона и отошёл, тоже её заметив. И в ту же секунду погас свет. Осталось лишь несколько свечей, горящих на столах. Воцарился полумрак. Но Леон всё равно не сдвинулся с места. К нему теперь было приковано множество глаз. Кто-то из присутствующих громко спросил:

— Песня найдена, синьор? Даст ли синьорина Альтиери сегодня концерт?

— Найдена, - отозвался Леон. – Для меня величайшая честь услышать её голос этой ночью. И потому я здесь.

Смотрел дон лишь на неё. Возможно, позволил себе даже слишком смело разглядывать. В память отныне навсегда врезалось её красное платье с золотистой вышивкой и бархатная маска с роскошным чёрным пером. Она закрывала всё лицо Констанцы, но прорези всё равно позволят встретиться с ней взглядом. Другое дело, позволит ли она сама? И этот проклятый полумрак!

Констанца подошла и плавно протянула изящную руку. Леон не сдержался и коснулся её, прежде чем вложить в раскрытую ледяную ладонь листок с текстом песни. Синьорина Альтиери даже не вздрогнула, не отстранилась. Она, наоборот, приблизилась ещё больше и исполнила маленькое и сокровенное желание молодого дона – заглянула ему в глаза.

В горле пересохло, но ощущение это оказалось приятным. Волнение. Дикое волнение! Близость Констанцы щекотала нервы, и речь опять же шла вовсе не про страх. Сердце Леона колотилось по иной причине – он был окончательно и бесповоротно ею очарован. И если бы позволили обстоятельства, точно заговорил бы с ней. Нашёл бы тысячу слов, чтобы выразить свои чувства. Или всего одно, но чёткое, всеобъемлющее.

Он не знал, как Констанца умерла. Смел лишь догадываться по одной детали – левый глаз певицы помутнел, утратил прежний синий цвет. Не оказалось на веках ресниц. А кожа вокруг была, кажется, обожжена. Леон не мог определить точно из-за плохого освещения. Так или иначе, Констанцу это не испортило. И даже если всё её лицо пострадало, это не имело значения для него. Какая разница? Если молодому дону хватило одного лишь прикосновения, чтобы затрепетали бабочки в животе. И в какой-то момент даже показалось, что мир вокруг замер, оставив их наедине.

Но Констанцу ожидали зрители. Она мягко забрала текст песни и отошла, оставив после себя холод.

— Песню, синьорина! Песню! – взывала к ней пьяная толпа.

Констанца встала в центр помещения и дождалась, когда оркестр настроит инструменты. К этому моменту Флавио снова оказался рядом и, утерев пот со лба, прошептал:

— Ты очень храбр, Леон. Спасибо, что уберёг меня от участи приближаться к ней. А вообще знаешь, что выглядит даже страннее, чем певица в этом притоне? Целый оркестр!

Он кивнул в сторону музыкантов.

— Удивительно, правда? Столь достойные люди, приверженцы искусства в окружении абсолютного сброда.

— Сейчас карнавал, Флавио. Во время карнавала все равны, - напомнил ему Леон. – Под масками не различишь, кто есть кто. Не держи они в руках инструменты, и не отличил бы от обыкновенного пьяницы.

— И то верно, дон.

Констанца тем временем прокашлялась тихо. Готовила связки к выступлению. И что-то потекло у неё по груди.

Когда она приблизилась к свечам, Леон разглядел глубокую, отвратительного виду рану на её шее. И она кровоточила. Брызгала от кашля. Поэтому алхимик сказал, что Констанца не заговорит с ними сама? Вывод напрашивался сам собой. Так её, выходит, и убили? Перерезали горло. За что? Кто посмел?.. Казалось, её не просто хотели убить, а ещё и лишить голоса, если вдруг выживет. Да, с такой раной вряд ли Констанца смогла бы петь. При жизни. Но Гаэтано Эсте дал ей шанс продолжать посмертно.

— Итак, синьорина Альтиери готова исполнить песню, которую ещё не слышала Венеция! – объявил кто-то из толпы. – Куплеты написал сам Маэстро – загадочный и обезличенный. Но, по слухам, невероятно обаятельный и талантливый синьор. И где бы он ни был, пусть услышит же его стихи в исполнении неподражаемой синьорины Альтиери!

Толпа зааплодировала. Оркестр заиграл весёлую и игривую мелодию. И Констанца, подхватив его мотив, в своей привычной манере запела:

— Позови же меня танцевать

Прямо под звёздами ночью холодной.

Я готова с тобой убежать

И никогда больше не быть одинокой.

Ты лишь моё имя скажи

Иль ветру шепни его – пусть меня ищет,

Сам город о встрече моли:

Венеция наши желания слышит!

Я найдена буду везде,

На улицах длинных и в водных каналах,

Но я не представлюсь тебе,

Если встретишь меня в бархатных залах!

Кости мои в сточных водах,

Кожа сгнила, я стала противной!

Уже не спасёт меня мода,

Уже никогда я не стану красиво!

В моём отражении больше не я –

Уродством смертельным испорчен мой лик.

Колокола убиваются, злобно звеня,

Кричат во всё горло: «Милая спит!»

Я спрятана маской, в шелка разодета,

Меня не узнает никто из людей.

Венеция тайну хранит молча эту,

Скрывая меня от судящих очей!

Но помни: я жажду с тобой танцевать

Под звёздами дальними ночью пустой.

Я также мечтаю с тобою сбежать,

Стуча каблуками по мостовой.

Леон так и застыл в изумлении. Какие же отвратительные стихи! Какие мерзкие и гадкие! Не было в них ни изящности, ни красивого слога. И Констанца никогда не пела подобного. Её песни всегда были полны возвышенных смыслов и прелестных метафор. А это что? Будто тот самый Маэстро хотел поиздеваться над ней и написал кошмарную историю в стихах. Написал о будущем Констанцы, в котором и впрямь у неё изувечено лицо, и кости хранятся неизвестно где. Леон испытал приступ тошноты – столь велико было его возмущение. Эмоции били через край. И, судя по всему, его чувства вполне разделял побледневший Флавио. Он не отрывал шокированного взгляда от певицы, а потом посмотрел на дона и покачал головой. Мол, согласен он с другом, во всём согласен! И даже слова не нужны, чтобы понять, о чём речь.

Пока Констанца пела, из горла её то и дело брызгала кровь. Она испачкала ею всех, кто находился рядом во время выступления. Но никто этого, казалось, и не заметил. Пьянчуги и в хорошие времена пребывали в блаженном неведении, а сейчас так подавно.

Кровь залила и её шикарное платье. Настолько много её было, что пропиталась даже юбка.

Присутствующие все как один хлопали в ладоши и выкрикивали слова поддержки певице. Просили выступить снова, но Констанца вместо этого вдруг громко объявила:

— Танец! Танец! Танец!

Флавио уже по привычке хотел взять в пару дона, но тот ускользнул, чем несказанно перепугал слугу. Леон не думал. Вообще ни о чём. Ни о каких-то там последствиях, ни о том, насколько происходящее аморально. Казалось, тело его двигалось само. И двигалось к Констанце.

Когда окружающие разбились на пары, именно Констанца осталась одна. И молодой дон подоспел, чтобы составить ей компанию. Она вроде бы даже не заметила его сначала: уже отвернулась ото всех и, возможно, хотела скрыться в тёмном углу. Но Леон не дал ей уйти. Когда он подхватил её за талию одной рукой, а второй с нежностью коснулся ладони, певица ахнула.

Оркестр к этому моменту прекратил мучать инструменты весёлыми мотивами, которые были абсолютно неуместны в этом кошмаре. Теперь слезливо пела скрипка, а вместе с ней стонал клавесин.

И Леон закружил Констанцу в танце. Она не сопротивлялась и охотно согласилась быть его партнёршей в данный момент. Вернее, Констанца даже не понимала, с кем танцевала. Леон свою личность полностью скрыл под капюшоном плаща и маской. Костюм тоже никак не мог выдать того, кто под ним прятался. Но синьорина будто могла видеть сквозь всю эту обезличивающую атрибутику.

Она дрожащим голосом спросила:

— Ты любишь меня? Даже такую всё ещё любишь?

Леон кивнул. Услышал потом, как она всхлипнула.

— Не верю. Не могу! – шептала она с чувством. – Докажешь? Докажи же! Позови же меня танцевать… И в следующий раз. И потом. Касайся так же, как сейчас. И смотри так же. Не отворачивайся. Будь со мной. Обещаешь, что будешь?

Дон кивнул, ни секунды не сомневаясь. Он дал это обещание не только ей, но и самому себе. Теперь не отпустит. Нет, просто не сможет себе позволить! Не забудет этот момент. Он похож на сон.

Хотелось задать множество вопросов. Кто убил тебя? Что произошло? Какой конец твоей мести? Но пока что нарушить запрет алхимика на разговоры Леон не мог. Уж если сходить с ума, то позже. А сейчас – наслаждаться обществом Констанцы, будучи в себе, в трезвой памяти. Хотя по поводу трезвости он уже уверен не был. Ведь синьорина Альтиери попросту опьянила собой.

Танец тем временем закончился. Раньше это дьявольское действо казалось более затянутым и мучительным. А теперь Леон жалел, что Констанца вдруг отпрянула и исчезла в толпе. Буквально растворилась, точно её и не было. И наступило истязающее ожидание очередной встречи.

Встречи с кем? Леон в полной мере осознавал, что затеял слишком опасную игру. Для его души так точно. Разве Бог простит его за чувства к Констанце? Она ведь теперь не его дщерь, не успевшая, вероятно, даже краем глаза увидеть Царство Небесное. Она вырвана у Бога силой во имя греховного пути, преисполненного мести и зла.

Есть ли смысл молиться отныне? Кто-то услышит, ответит? Или не достоин молодой патриций впредь милости божьей? Пусть так. Даже если вероотступником назовут и будут стыдить, указывая пальцем! Или камнями забросают. Неважно всё это больше. А Констанца – важна.

— Леон, пойдём! – Флавио подтолкнул его к выходу. – Не стоит нам задерживаться.

Дон в свою очередь продолжал таращиться перед собой, туда, где только что в его объятиях стояла Констанца. Как ни умоляй, она не появится снова. Поэтому вдвоём они незаметно покинули притон, оказавшись на улице.

— Нам нужно решить, где искать следующую песню. Ещё и этот Маэстро… - бубнил слуга, расхаживая из стороны в сторону и потирая замерзающие руки.

Леон в это время размышлял о другом: почему внешность Констанцы оказалась не столь страшна? Она отличалась от чудовищ, служащих Гаэтано. Под маской её лицо невозможно разглядеть, но в целом выглядела она как человек. Неужто даже сама смерть не сумела тленом её опорочить?

— …где бы он ни был, его придётся отыскать, дон. Не найдём Маэстро, синьорина Альтиери не найдёт покоя. А вместе с ней и вся Венеция.

Молодой патриций наконец включился в разговор:

— Ты говорил, что что-то знаешь о Маэстро.

Вдвоём они медленно зашагали по улице. Леон обернулся и окинул взглядом здание, из которого они только что вышли. Строение представляло собой ресторан, как оказалось. Не слишком роскошный, но с вижу вполне приличный. Только вот это было прикрытие. На деле подавали там не только еду. Что ж, это понятно. Синьоры Ночи не оставили бы без внимания подобное заведение и точно наведались бы, чтобы установить общий для всех порядок. Ведь даже здесь, в Каннареджо, старались сохранять нравственность и не позволяли тем же проституткам так просто разгуливать по подворотням, торгуя собой. Даже название на вывеске было другим. Не «Конец пути», а «Rosee solo rose[1]». «Конец пути», очевидно, был своего рода кодом. И даже если бы кто-то из доблестных представителей правопорядка услышал его, заведение с подобным названием всё равно не нашли бы. По крайней мере, не сразу.

И всё-таки почему Констанца выбрала местом выступления именно притон?

— Да, о Маэстро я слышал, - принялся рассказывать Флавио. – Но не так много. Говорили, что он человек талантливый. С Констанцей был близок, писал ей песни раньше. А потом Констанца решила уехать – об этом ты, я думаю, слышал.

Леон кивнул.

— Так вот. Она уехала, а Маэстро остался тут. Поговаривали, будто тем самым она разбила ему сердце. И Маэстро – романтик и творец – был безутешен. Но это могут быть домыслы. Известно ведь, как люди любят приврать ради красивой сплетни. Особенно если сплетня касается чьего-то разбитого сердца.

— Но почему Маэстро был так скрытен?

Флавио пожал плечами:

— Возможно, он из тех синьоров, что предпочитают оставаться в тени. Может, не хотел привлекать слишком много внимания к своей личности, чтобы Констанца сияла ярче? Сам понимаешь, женщине, даже талантливой, не пристало затмевать собою мужчину. Не менее талантливого.

Леон счёл такое описание Маэстро достойным:

— Он, видимо, весьма благороден. Вопреки славе и всеобщему обожанию скрывался за светом своей возлюбленной. Наверное, поэтому она ищет его и сейчас. Даже после смерти.

Ревность больно кольнула в самое сердце, но Леон виду не подал. Да и под маской не было видно его поджатых губ и нахмуренных бровей.

— Только вот знаешь, что странно? Раз уж так одарён этот Маэстро, то почему же на сей раз песня его оказалась столь отвратительной? Не сомневаюсь, оставшиеся две окажутся такими же.

Флавио притих. На это у него ответа не нашлось. Да и откуда ему было знать наверняка, что там творилось в голове у Маэстро?

Слуга только покивал:

— Да уж, песня впрямь необычная. Возможно, на него обрушилось безумие? Ведь природа человека априори неидеальна. И даже поэт, сколь ни была бы его душа возвышенной, не защищён от упадка.

— Ты добр, Флавио. А меня вот терзает злость.

— Ты так сильно влюблён в неё, Леон? – Слуга заговорил ещё тише и в смущении опустил взгляд. – Я восхищён.

— Любовь – не подвиг. Тут нечем восхищаться. Кто-то, наоборот, мог бы счесть меня глупцом. Констанца старше меня. Я в её глазах, вероятно, всего лишь мальчишка. Вокруг неё всегда было столько достойных мужчин соответствующего ей возраста…

— И ни на одного она не смотрела так, как на тебя.

Леон резко остановился, взглянув на Флавио изумлённо:

— О чём это ты?

Флавио усмехнулся по-доброму и, махнув рукой, пояснил:

— Я хоть и трясся от страха в стороне, танцуя с какой-то дурно пахнущей синьорой, всё-таки на вас поглядывал. Не подумай плохого! Я просто беспокоился. И нож в рукаве наготове держал: мало ли что. Так вот я и увидел, как синьорина Альтиери от тебя глаз оторвать не могла. В полумраке, конечно, разглядеть было тяжело, но я и без света это… почувствовал. Да! Ваши с ней взгляды друг на друга были почти осязаемы. И, быть может, у тебя есть все шансы её завоевать, Леон?

Патриций зажмурился и скривился, как от боли. Он надеялся, что слёзы не польются из глаз, поэтому пришлось помолчать пару мгновений. А потом ответил-таки приглушённо:

— Не забывай, Флавио: мы говорим о мёртвой девушке. Констанца не вернётся к жизни, хоть на колени падай, хоть прямо к Богу взывай. У меня заведомо нет с ней будущего.

Он всхлипнул, обхватив себя руками. А Флавио неловко поинтересовался:

— К чему же тогда ты себя терзаешь? Лишь сильнее с ней сближаешься. Если как бы крепко ни держал, она всё равно ускользнёт.

Леон хотел бы ответить честно. Он мог бы признаться Флавио, что, потеряв Констанцу навсегда, окончательно лишится желания жить. Тогда уже ни одна отговорка не сработает, не спасёт душу молодого патриция. Тогда он точно решится на смерть. И пусть слабым предстанет перед отцом, учившим быть сильнее всех. Пусть мама не поймёт. И Господь осудит, не пустив на порог желанного Царства Небесного.

Что угодно. Но продолжать жить с такой дырой в сердце невыносимее, чем даже преисподняя.

Леон мог бы рассказать о том, что думает и чувствует. Но пока что на это у него не хватало смелости. Поэтому Флавио он ответил просто, в привычной своей тихой манере:

— Желаю насладиться её обществом, пока это возможно. Я эгоист, Флавио. Потому бросился танцевать с ней, а не с тобой.

Он вдруг нервно усмехнулся:

— Оставил тебя с «дурно пахнущей синьорой». Прости за это.

Флавио подошёл, положил дону руку на плечо и произнёс искренне:

— Да разве же я могу сердиться? Я понимаю! И сам когда-то был влюблён. Мужчины не властны над собой, когда рядом та, из-за которой дыхание сбивается и мысли путаются. Поэтому, дорогой друг, я прощаю. И уж точно не стану препятствовать тебе. Но всё же скажу: будь осторожен! Помни, что сказал Гаэтано. С мёртвыми не стоит вести разговоры.

Леон кивнул. И какое-то время они шли молча. Флавио, возможно, рассуждал над тем, где искать вторую песню. А дон боролся с болью. И всё-таки, несмотря на товарища, он был одинок. Наедине с нескончаемыми муками. Их удавалось игнорировать лишь какое-то время, а потом снова.

Мимо шли три хохочущие дамы. Их сопровождали кавалеры. Компания вела активное обсуждение, и дон услышал обрывки фраз:

— Вы слышали? Тот самый Маэстро там бывал. И частенько.

Две другие женщины ахнули:

— Быть того не может!

— Столь утончённой натуры человек не переступил бы порог этого заведения.

Мужчины, смеясь, отвечали:

— Это правда. Я лично его там видел. И мой слуга тоже его там видел.

— В конце концов, Маэстро этого вашего никто толком и не знает, чтобы судить. Вы, синьорины, слишком романтично настроены. Он видится вам едва ли не ангелом.

— Так и есть! Ведь только ангелы способны писать такие проникновенные песни! – ответила им одна из женщины.

Две другие покивали, соглашаясь.

Но синьоры остались непреклонны:

— Песни проникновенными делал голос синьорины Альтиери. Маэстро тут не причём.

Леон вдруг решил действовать и вклинился в разговор. Тон его сделался весёлым и непринуждённым, а походка – покачивающейся. Будто он пьян, как и многие вокруг.

— Уважа-а-аемые синьорины и синьоры, простите, что вмешиваюсь!

Они остановились. Флавио в этот момент незаметно нащупал в рукаве нож, но Леон встал перед ним, продемонстрировав готовность общаться с безумцами. Он даже отвесил им неуклюжий поклон.

— Я случайно услышал ваш разговор о Маэстро. Мы с моим дорогим другом мечтаем с ним встретиться. Не раскроете тайну: где же его частенько видели?

Один из мужчин радушно посмеялся:

— Тайну раскроем! Да только вот личность он загадочная и скрытная. Вряд ли отыщете его там, даже если он рядом сядет.

— Мы попытаем удачу. Вдруг легендами станем? Даже под маской сумеем его узнать.

Женщина захихикала:

— Только если потом расскажете нам, так ли он красив, как о нём говорят!

— Непременно, синьорина! – заверил Леон и с позволения дамы поцеловал её руку через маску.

— Известно ли вам заведение, на вывеске которого изображена груздь винограда? Оно здесь, в Каннареджо. На набережной в северной части района, если идти вдоль канала. «Bastione di Antonio[2]», если будет угодно. Так вот помимо вина там можно также получить и деньги. Или потерять. Там же располагается игорный дом.

Леон снова театрально поклонился и душевно поблагодарил незнакомцев:

— Спасибо, синьоры и синьорины! Во время поста буду неустанно молиться о ваших душах. Но только не сейчас. Ведь сейчас…

— Карнавал! – закончили они хором и громко рассмеялись.

Леон попрощался с ними, и вместе с Флавио они уже знали, куда направляться. Эта единственная зацепка вполне могла принести свои плоды. Так или иначе, больше догадок не было.

— Удивительно, Флавио. Сам город нам подсказывает? Каков был шанс услышать именно этот разговор прохожих?

Слуга тяжело вздохнул, казалось, ничуть не обрадованный полученной информацией:

— Это страшно, дон. Всё-таки происходит что-то необычайно страшное.

[1] В переводе с итальянского «Розы и только розы».

[2] Бастионе Антонио (в переводе с итальянского «Винная лавка Антонио»).

Глава 7.

На площади Сан-Марко запустили фейерверки. Раздались громкие залпы, а после небо озарилось светом ярких искр. Их было видно и отсюда, хотя и не так хорошо, как хотелось бы.

Флавио вздрогнул от неожиданности и рефлекторно прикрыл голову руками. Леон же просто взглянул в сторону площади и задержал взгляд на цветастых всполохах, рассыпавшихся под небосводом.

Интересно, смогут ли фейерверки преодолеть тёмный купол, что накрыл город? Смогут ли разбить его, прорваться и достучаться до Господа? Он бы увидел через образовавшуюся прореху то, что нынче происходило в Венеции, и… Что бы сделал? Обозлился бы? Или спас?

И снова Леон думал о Высших Силах, хотя ещё совсем недавно размышлял над тем, что готов отказаться от их покровительства во имя любви к Констанце. Стыдно! Хоть прямо сейчас падай на колени и кайся: «Ах, Создатель, прости же меня за то, что искушениям поддался и страсти сердца унять не смог!» Но разве не учил Он любить? И разрешил бы любить вопреки всему, даже воле Его и преданности Ему?..

Гаэтано был прав: общаться с Констанцей опасно. Леон совсем чуть-чуть послушал её речи и уже готов свернуть с пути набожности. Её близость стремительно подорвала моральные принципы, которым юный патриций следовал всю жизнь. Это всё неправильно. Это разрушает душу. Но сопротивляться сил не хватало.

— Слышишь? Мы почти пришли, - объявил Флавио.

И в самом деле послышались многочисленные пьяные голоса, а лёгкий, но колючий ветер принёс запах вина.

Вдвоём они чуть ускорились и свернули за угол, увидев впереди искомую винную лавку. Вывеска на ней – «Bastione di Antonio». Место правильное. И снова оно оказалось довольно непритязательным. По доброй воле Леон вряд ли переступил бы его порог.

Вокруг отирались нетрезвые личности, держа в руках бутылки. Дон и слуга прошли мимо них неспешно, лишь бы не привлечь ненужное внимание. А когда оказались внутри, увидели ещё больше пьяниц: кто-то за столом, кто-то под столом. Помещение, конечно, было тесноватым, поэтому легко обходить посетителей не представлялось возможным. Приходилось постоянно сталкиваться с кем-то, то плечом толкнуть случайно, то споткнуться о чью-то ногу. Но никто, благо, не обращал на грубости никакого внимания – настолько были увлечены громкими разговорами и выпивкой.

Леон направился сразу к прилавку, за которым как раз разливал вино владелец.

— Синьор Антонио? – вежливо уточнил Леон.

Владелец кивнул, даже не оторвав глаз от вина, что перетекало из бутылки в глиняную кружку.

— Могу посоветовать синьорам вино с Кипра? – предложил Антонио весело. – А могу из Греции. Или…

— Нет, синьор, мы проделали долгий путь не выпивки ради, - перебил Леон.

Он облокотился на прилавок и чуть наклонился вперёд, заговорив тише:

— Нам бы сыграть, синьор.

Антонио не терял весёлого настроя:

— Сыграть тут может каждый, но только если вы не доблестные Синьоры Ночи.

Через маску просочился его звонкий смех.

— Моё заведение – вовсе не игорный дом, синьоры, а винная лавка.

Флавио заверил:

— Ох, уважаемый Антонио, разве похожи мы с моим дорогим другом на Синьоров Ночи? Мы лишь ищем развлечения!

Антонио наконец наполнил глиняную кружку и отставил бутылку в сторону, а после спросил заискивающе:

— А на что играть будете? У нас сегодня прекрасный выигрыш – новая песня Констанцы Альтиери.

— На неё и будем, - ответил Леон уверенно.

А сам удивился подобному подарку судьбы. Они явились сюда в поисках Маэстро в первую очередь, но им преподнесли целую песню! И всё-таки Венеция, точно живой и разумный организм, вела их. В этом дон утвердился. И вела она в верном направлении. Следовало внимательнее прислушиваться и приглядываться к знакам.

— А что предложите в случае проигрыша?

Флавио ответил боязливо:

— В случае проигрыша мы просто не получим песню. Разве не так?

— Не так.

— Я могу её выкупить. – Леон начал злиться. – У меня достаточно денег. Не обязательно даже играть.

Антонио вновь расхохотался:

— Но таковы правила! В городе, помимо вас, ещё куча других богатых синьоров, которые могли бы просто выкупить песню. Но суть такова, что её нужно именно выиграть. Сделайте ставку. И будете допущены к игре.

— Если деньги не интересуют, то что же мы можем предложить? – спросил Леон.

— Свой левый глаз, синьор, - ответил Антонио абсолютно будничным тоном, словно не сказал ничего шокирующего.

Флавио прильнул к Леону и шепнул на ухо:

— Дон, это варварство! Разве мы можем согласиться на такую ставку? Он ведь не шутит!

— А разве мы можем отказаться? – недоумённо уставился на него патриций. – Слышал же, что он сказал: таковы правила. И правила эти, сколь бы жуткими и немыслимыми ни были, диктуем не мы. Сам учил меня следовать им! В любом случает, будет только хуже, если песню не достанем к следующему выступлению. Нас просто насмерть забьют.

Флавио отшатнулся, побоявшись спорить. Леон говорил твёрдо, выглядел непоколебимо, и это, видимо, слугу напугало. А ещё, быть может, он решил, будто дон заставит играть именно его. Чтобы не подставлять себя. Поэтому Леон добавил:

— Играть буду я. А ты прикрывай спину.

И тут же он обратился к Антонио:

— Синьор, мы согласны. И каков же репертуар сегодня? Basetta[1], biribi[2]?

— Вы будете играть один на один с нашим завсегдатаем. В picchetto[3].

И снова Флавио занервничал:

— Ты знаешь правила, Леон?

— Играл в неё с отцом по вечерам. Чаще выигрывал.

Вспомнив о тех далёких временах, Леон невольно улыбнулся. Отец никогда не поддавался, и от того каждая игра захватывала, заставляла погружаться с головой. Мама азартные игры не очень-то одобряла, но играть не мешала. В конце концов, этим промышляли многие. В том же Ridotto[4] большинство друзей и знакомых семьи являлись частыми гостями.

— Раз вы так серьёзно настроены, то прошу за мной.

Антонио вышел из-за прилавка и провёл гостей в заднюю комнату, где, собственно, и располагался сам игорный дом. Он почти ничем не отличался от самой винной лавки: те же каменные стены, возле них составлены бочки, прежний запах вина. Но к нему примешался и другой – запах табака. Тут и дым стоял, потому что игроки трубки курили. Леон же предпочитал нюхательный табак, потому лицемерно поморщил нос.

Здесь стояло несколько маленьких столов, и почти за каждым уже сидели посетители. Некоторые играли тихо и сосредоточенно, а кто-то ругался и спорил.

И всё же один стол пустовал. К нему Антонио и проводил гостей, предложив Леону сесть.

— Ожидайте, синьор. Скоро начнётся ваша игра.

И он ушёл.

Что-то подсказывало, что тот самый «завсегдатай» и окажется Маэстро. Встреченные на улице ранее синьорины и синьоры говорили, будто его тут видели частенько. Но совпадение не может быть столь удачным: и песня здесь, и та самая искомая загадочная личность. Нет, не будет так просто. Леон не верил.

Флавио стоял позади и держался за спинку стула, на котором сидел дон, как за спасение. Словно слуга боялся, что, если отпустит, вся эта толпа утащит его куда-нибудь.

— Я тоже никому не доверяю, - произнёс Леон приглушённо. – Будь настороже.

Слуга закивал и нащупал в рукаве нож. Вдвоём они продолжали ждать. Из-за соседнего стола донёсся возмущённый возглас:

— Почему вы не играете? Просто так занимаете стол!

— Да! Это как называется, синьоры?

Леон ответил сдержанно и пробежался взглядом по присутствующим:

— Мы ждём игрока.

— Так мы все здесь!

— Нам нужен некто «завсегдатай».

— Все мы завсегдатаи! А ну живо начинайте играть! Товарищ ваш, синьор, стоит без дела. Он пусть и сядет с вами за стол.

Флавио вцепился вдруг в плечо Леона, с опаской озираясь. Дон хотел уже было что-то ответить, как вдруг игроки с соседних столов встали, как по команде. А потом начали наступать на них. И все хором требовали:

— Играйте! Играйте!

— Н-но мы не можем!.. – промямлил слуга.

— Играйте! Играйте!

Игроки резко приблизились, толкаясь друг с другом. Складывалось ощущение, что каждый из присутствующих торопился напасть и избить несговорчивых гостей. Они всё яростнее требовали начать игру, всё громче ругались и даже начали бросаться угрозами.

— Да я вам глотки перережу!

— Задушить бы вас голыми руками! Сорвать бы маски с наглых рож!

Они мигом взяли Леона и Флавио в круг, а потом и вовсе схватили несчастного слугу под руки и силой потащили к стулу, усадив напротив Леона. Он вопил и активно сопротивлялся, но одолеть обозлённую толпу всё равно бы не смог. Казалось, ещё немного, и Флавио окончательно накроет истерика. Он был готов визжать, как девица, лишь бы отпустили. Потому что понимал, на что их обрекали эти садисты.

А вот Леон молча наблюдал и пытался сообразить, что же предпринять. Их, очевидно, уже не выпустят отсюда. Игра состоится в любом случае. И кто-то из них потеряет глаз. С другой стороны, кто бы ни выиграл, песню они получат. Лишаться глаза дону не хотелось, но и подставлять Флавио – тоже. Какой же выход? Что делать?

И наблюдал ли за ними сейчас из толпы Маэстро, смешавшись с остальными?

Он крикнул так, чтобы услышали все:

— Флавио! Успокойся! Садись и играй со мной.

Флавио захныкал:

— Но как же так?! Дон, мы же!..

— Тихо! Всё будет хорошо. Играем.

И одними только губами он произнёс:

— Верь мне.

Тогда слуга немного пришёл в себя, хотя всё ещё пыхтел и всхлипывал. Он поправил едва не упавшую с лица маску и убрал назад растрепавшиеся волосы. Толпа в свою очередь и не думала расходиться. Нет, они так и остались стоять кругом. Видимо, решили следить за игрой.

— И не поддаваться! – приказал кто-то. – Играйте честно. Выиграть нужно за один ход.

И тут Флавио попытался возразить, но Леон осадил его. Один ход – значит, один ход.

Принесли карты. Игра была объявлена. Правила в ней не так сложны.

Посередине стола лежала колода из тридцати двух карт. Флавио вызвался раздавать. И теперь у каждого было двенадцать карт. Оставшиеся восемь вернулись в центр стола рубашками вверх. Это называлось талоном.

Леон сбросил пять карт и из талона взял столько же. Флавио повторил за ним, но сбросил три. Сброшенные карты отложили в сторону. И теперь соперникам предстояло назвать, какие карты у кого сильнее: лучше масть или последовательность. За это давались очки. И цель была проста: набрать большее количество очков, чем соперник за комбинации в руке. Всего было три этапа: смотрели на самую длинную масть, потом на последовательности, а затем тройки и четвёрки. В этом заключалась суть победы.

Иными словами, побеждал тот, кто лучше считал и запоминал карты. А также следил за ходами и правильно выбирал, какие карты сбросить.

Леон не раздавал карты, потому в игре он считался старшим. Это означало, что первому объявить комбинацию предстояло ему.

— Шесть червей.

— Нехорошо, у меня пять, - дрожащим голосом объявил Флавио и на всякий случай продемонстрировал карты толпе.

Очки в данном случае достались Леону. Он кивнул. А у Флавио задрожали пальцы. Он вперился взглядом в свои карты.

— Пять карт до короля, - произнёс дон дальше.

Слуга нервно сглотнул и тихо ответил:

— Нехорошо… У меня три.

И вновь последовательность карт оказалась на стороне молодого патриция. Если он выиграет последний этап, выиграет и игру. Второго хода им не дадут.

Леон взглянул на Флавио испытующе и мысленно помолился о том, чтобы тот не закатил-таки истерику. Ведь карты в руках дона были очень удачные.

— Четыре туза, - сказал он.

Флавио сначала помолчал, видимо, собираясь с духом, а потом снова продемонстрировал карты толпе. И игроки хором объявили:

— Нехорошо, у него два!

Победа была за Леоном. Он не сомневался, что, закончи они игру как положено, всё равно не проиграл бы. И всё-таки отец прекрасно обучил его. Кто бы мог подумать, что однажды их простое семейное развлечение принесёт настолько судьбоносные плоды? Но расслабляться рано. Как и радоваться.

Флавио сник. В его покрасневших глазах дон разглядел отчаяние. Слуга смиренно сидел напротив него и старался не дышать. Вдруг о нём забудут? Вдруг не тронут-таки? Ведь толпа так радовалась победе патриция, словно все ставки были сделаны именно на него. Они шумели, снимая шляпы. Леон тем временем, пока была такая возможность, продолжал вглядываться в каждого.

— Итак, победителю достаётся прекрасный приз! – объявил вернувшийся Антонио.

В руке он нёс заветный листок бумаги, который незамедлительно вручил Леону. Тот, оттягивая время и пряча песню в карман, спросил громко:

— Синьоры, есть ли среди вас Маэстро?

Они хором ответили:

— Есть.

И у Леона участилось сердцебиение. Он успел обрадоваться и следом спросил:

— Могу ли я поговорить с ним с глазу на глаз? Мои намерения чисты. Я лишь мечтаю встретиться с живой легендой. С прекрасным поэтом поговорить.

Но люди запротестовали:

— Вы сначала игру закончите! Победитель свою ставку получил, а вот проигравший нет.

Флавио застонал, пряча голову руками. И, чтобы не сбежал, один из присутствующих крепко вцепился ему в плечи и пригвоздил к месту.

— Давайте, синьор, выколите ему глаз.

Ни одна мышца не дрогнула на лице Леона, хотя внутри бушевал ураган. Они в самом деле заставляют его сделать это? Ослушается - прибьют. Не ослушается – пострадает Флавио. Действовать изначально пришлось по ситуации, никакого плана придумать дон не успел. Вот и сейчас, видимо, придётся импровизировать.

Он встал и медленно подошёл к слуге. Тот запричитал, принялся умолять, чтобы не трогали. Дёргаться Флавио побоялся, потому по крайней мере не вырывался. Леону в этот момент принесли нож. В лезвии его опасном блеснули огоньки многочисленных свечей.

Антонио подбадривал, торопил:

— Ну же, синьор! Не заставляйте нас ждать.

Сердце сжималось от одного только вида перепуганного до смерти Флавио. Леон не собирался ему вредить. Он судорожно соображал, что делать. И понимание того, как сильно сейчас он пугал слугу, вызывало отвращение к самому себе.

Мужчин тут много. И по виду все они крепкие. Несомненно, большинство из них – моряки и рабочие, что естественно для Каннареджо. Даже если бы Леон был силачом, вряд ли справился бы со всеми.

— Если не сделаете, что велено, мы с вас маску сорвём. А за это последует страшное наказание, - пригрозил Антонио прежним весёлым тоном.

И его тут же поддержала толпа.

— Дон, умоляю, - рыдал Флавио, глядя ему прямо в глаза. – Прошу!.. Я не вынесу этого!

И он закрыл лицо руками, содрогаясь. Леон же отнял одну руку слуги от лица и крепко сжал её.

Да, людей тут много. Но что, если нож всё-таки окажется опаснее, чем численное преимущество?

К голове поднялся жар. В груди трепетало. Леон прошептал неслышно:

— Да поможет нам Бог.

И со всей силы вонзил нож в плечо тому, кто припечатывал Флавио к стулу. А потом дёрнул нож на себя, не выпуская из крепкой хватки рукоять. Пострадавший заорал и, качнувшись, рухнул на пол. Толпа в этот момент ахнула, уставившись на него. А Леон, создав смятение, потянул слугу за руку. Вдвоём они ринулись к выходу. Дон продолжал тащить Флавио за собой и больше всего боялся отпустить. Благо тот не растерялся и теперь со всех ног мчался следом.

Но хаос в толпе не длился вечно. На них тут же налетели со всех сторон, хватаясь за костюмы и плащи. Разъярённые мужчины бросали вслед оскорбления и клялись казнить на месте за нарушение правил. За то, что игра так и останется незавершённой.

Пробиваться через такое количество народу становилось всё сложнее. Поначалу ловко проскальзывать среди них было проще. Но сейчас, когда каждый присутствующий понял, что произошло, они сплотились.

— Убью!

— Задушу!

— Держите их! Хватайте!

Флавио вскрикнул, когда сразу двое вцепились ему в шею и потащили назад. Но Леон действовал быстро, не раздумывая. Он полоснул ножом по их рукам пару раз, и хватки тут же ослабли.

Вырвавшись из игорного дома и оказавшись в винной лавке, они почти добрались до двери. В этот момент послышались оглушительные грохоты и звуки битого стекла: то попадали столы и стулья, а также многочисленные бутылки с вином. По полу потекло. Люди игнорировали бардак, который устроили, и наперегонки друг с другом рвались за нарушителями правил. В какой-то момент Леону показалось, что он даже услышал рычание. Словно за ними гнались сами демоны! Неужто не осталось ничего человеческого в гражданах? Или всё же показалось?

Дверь впереди. Всего в паре шагов.

— Сорвите с них маски, сорвите!

— Не выпускайте!

Леон не терял решительности и не сбавлял шага ни на секунду, благодаря чему даже удалось нескольких человек толкнуть с такой силой, что те упали.

Он, задыхаясь от напряжения, зачитал молитву:

— Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твоё;

да придёт Царствие Твоё;

да будет воля Твоя

и на земле, как на небе…

Вместе с Флавио они выпорхнули из винной лавки, а за ними следом из дверного проёма неуклюже повалилась оставшаяся позади толпа. Они не успели дать команду тем, что оставались пьянствовать на улице. Леон и Флавио уже удрали. Неслись вдоль Гранд-канала и боялись остановиться. И словно в знак их победы, с площади Сан-Марко вновь запустили фейерверки.

[1] Карточная игра банка против игроков, схожая с элементами блэкджека или покера.

[2] Лотерейная игра, прообраз рулетки.

[3] Карточная игра на двоих, сочетающая в себе удачу и мастерство.

[4] Государственный игорный дом. Первое легальное публичное казино.

Глава 8

Преследователи давно отстали, однако желанное чувство безопасности так и не пришло. Патриций и слуга остановились лишь спустя время, спрятавшись в каком-то закоулке. Оба едва стояли на ногах и никак не могли отдышаться. На пару мгновений сняли маски, чтобы дать доступ кислороду. А Флавио умудрился даже найти в себе силы кинуться к товарищу с объятиями. По щекам его всё ещё скатывались редкие слёзы, но, кажется, теперь от счастья.

— Спасибо! Леон, ты спас нас! Господь! Это сам Господь тебя мне послал.

Леон в этот момент вдруг вырвался из объятий и, развернувшись, согнулся пополам. Его стошнило. Может, дело было в сильном напряжении. А, может, в осознании того, что ему пришлось ударить человека ножом.

Оружие, кстати, только сейчас выпало из рук. Звякнуло оглушительно, ударившись о камень. И пусть оно теперь там, внизу, но на руках-то по-прежнему засыхала чужая кровь.

Флавио сочувствующе похлопал его по спине.

— Я убил его? – преисполненный вины, вопрошал Леон.

— Ты ранил того человека в плечо. Не думаю, что это смертельно, - попытался утешить Флавио. – Не сокрушайся! Тебе не оставили выбора. Я точно не осужу тебя за этот поступок. В конце концов, ты выбрал отбиться от этих варваров, а не выколоть мне глаз. Они сами установили эти правила, Леон. И пострадали заслуженно.

— Я никогда…

Леон медленно осел, устроившись на земле рядом с собственной рвотой. Он дрожал, обхватив себя руками.

— Никогда не напал бы на человека. Мне жаль. Правда жаль! До этого момента я и не подозревал, что на такое способен. Флавио, да я же почти не раздумывая занёс над ним нож! А что, если я становлюсь как они? Вдруг тоже разум теряю?

Флавио присел перед ним на корточки и встряхнул за плечи:

— Дон, ты избрал наиболее разумный путь! Они бы нас не пощадили, понимаешь? Мы бы остались там. Лежали бы в углу, забитые до смерти. Ты действовал во имя нашего спасения, пока я сопли жевал! И, знаешь, смотря на тебя, я вижу не убийцу, а героя. Я…

Глаза его снова стали стеклянными, и лицо окаменело. Только губы двигались, заканчивая фразу:

— Я бы так не смог. Я трус. Так что, умоляю, не кори себя.

— А ещё мы упустили Маэстро, - вздохнул Леон. – Он был среди них. Если не соврали, конечно. Что, если его я и ранил? И теперь он умрёт. А он нужен Констанце. Мы обречены? Я действовал так… сумбурно!

— Наверняка мы знать не можем. Сейчас просто стоит двигаться дальше. А ещё нам следует отдохнуть.

— Сна ни в одном глазу. И это так странно. К этому моменту мы должны уже с ног валиться.

Флавио покивал:

— Я тоже вряд ли засну. Но нужно постараться. Хотя бы для того, чтобы мысли в порядок привести. Вернёмся в мою квартиру? Следующее выступление Констанцы ещё не объявлено. У нас есть время. Давай, Леон, поднимайся.

Флавио помог дону встать. Им нужно было вернуться к своей гондоле.

Лодка преданно ждала, слава Господу. Никто её не тронул. Поэтому вдвоём они быстро в неё сели и поплыли в обратном направлении, к району Сан-Марко. Леон опустил в ледяную воду руки и тщательно ополоснул от крови, морща нос.

Плыли медленно. Флавио грёб устало и загадочно молчал. Каждый переживал последние события по-своему. И тишину нарушал лишь ненавязчивый шелест воды. Да, уснуть сейчас было бы прекрасно. И не проснуться.

Леон тряхнул головой, зажмурившись. Это в нём усталость говорила, не иначе. Побыстрее бы оказаться в мягкой постели.

И добраться до Сан-Марко в итоге удалось без происшествий. На сей раз не пришлось останавливаться у Прокураций и вновь пересекать площадь. Достаточно было оставить гондолу прямо у дома, а дальше подняться в квартиру.

Там они с Флавио легли спать.

Минуло несколько часов. Патриций открыл глаза и первым делом увидел Флавио, который сидел на полу, спиной прислонившись к стене, и бешенными глазами пялился на входную дверь.

Леон подскочил:

— Что такое? Кто-то пытался проникнуть сюда?

Слуга отмер и поспешил оправдаться:

— Нет! Всё было спокойно.

А потом добавил нервно:

— Даже слишком. Слышишь, как тихо? Я не могу, Леон! Эта тишина мучает меня! Она даже спать не даёт. Я сомкнул глаза ненадолго, а потом проснулся.

Он дёргался, то и дело поправляя падающие на лицо пряди. Под пустыми глазами его залегли синяки.

Леон не на шутку обеспокоился, обратив внимание не только на внешний вид слуги, но и на его слова о тишине. Что значит «она даже спать не даёт»? Как тишина может нарушать сон?

— А на дверь я смотрю, потому что… - продолжал оправдываться Флавио. – Потому что боюсь, что её вновь попытаются выбить. Мы ведь ожидаем следующее приглашение на выступление Констанцы. Я… наверное, я просто не готов снова пережить тот страх, что испытал в первый раз. Вот и сижу.

Леон свесил ноги с дивана и внимательно посмотрел на него. Ничего не говорил, только думал. Размышлял о том, что же будет дальше. Насколько ухудшится состояние Флавио? Вдруг и он начал сходить с ума? Хотя боялся слуга справедливо. Он-то умереть не хочет.

— Помолимся, Леон? – вдруг предложил он жалобно. – Вот только я молитвы все позабыл. А, может, и вовсе их не знал. Прошу, помолись со мной. Или за меня. Я слышал, ты молился, когда мы удирали от толпы.

В такой невинной просьбе дон отказать никак не мог, поэтому, покивав с пониманием, охотно согласился. Он опустился на колени рядом с Флавио, сложил руки и тихо, не торопясь, зачитал молитву. И с каждым сказанным словом, с каждым священным четверостишием, из красных глаз Флавио всё податливее уходила тревога. Слуга смотрел на патриция, не отрываясь. И даже повторял некоторые предложения. А потом выдохнул, будто изгоняя из себя весь негатив. Так или иначе, ему сделалось лучше. Флавио проморгался и потёр глаза, и взгляд его обрёл прежнее выражение, которое подкупило Леона в момент их знакомства. То было выражение искренности и тепла.

Что же за демоны внутри него поселились? Те самые, каких привёл в жизнь Флавио его отец, должно быть.

Леон перевёл взгляд на запертую комнату. Интересно было бы взглянуть на её убранство. Чем жил тот жестокий человек? Читается ли эта жестокость в вещах: в мебели, в книгах?.. Быть может, даже в стенах. Вероятно, необузданный нрав отца Флавио должен был впитаться в стены, да. Может, там даже пахнет иначе. И делается дурно от одного только пребывания за той закрытой дверью. Поэтому Флавио – сын деспота – её сторонится?

Иногда слуга казался таким сломленным и загнанным, что начинало щемить сердце. Леону не хотелось верить, что душа столь светлого и отзывчивого человека навсегда очернена поступками его родителя. Но, к сожалению, так оно обычно и бывает.

— Спасибо, - шёпотом промолвил он, прикрыв глаза. – Благодарю от всего сердца, Леон. Ты очень добр. Мне в самом деле стало спокойнее.

Леон сжал его плечо в знак поддержки:

— Всем сейчас непросто. Мы с тобой обязаны быть опорой друг друга. По одиночке справиться было бы невероятно тяжело.

Флавио ответил как-то обречённо:

— Как я уже говорил, сам Господь послал мне тебя.

Эта фраза не должна была звучать так. Не было в ней радости или воодушевления. Но Леон не собирался придираться и просто кивнул.

Слуга тем временем тоже взглянул на запертую комнату, а потом метнул взгляд на шкатулку, в которой хранился ключ от неё. И спросил:

— Я ужасный человек, если радуюсь его смерти? Просто подумал о том, что ни при каких обстоятельствах не желал бы, чтобы он вдруг оказался рядом.

— Не мне тебя судить, - ответил Леон честно. – Я не жил твоей жизнью.

— Да. У тебя была другая жизнь. Я тебе даже завидую. Бог дал тебе всё.

Леон с горечью процедил сквозь зубы:

— И всё забрал.

Флавио взглянул на него резко и, казалось, забыл, как дышать. Он выглядел виноватым:

— Прошу, прости. Я сказал это не подумав.

Леон поджал губы и запрокинул голову, уставившись в потолок. Он часто-часто моргал, прогоняя наваждение. А потом покачал головой, мол, не надо. Не нужно этих разговоров. Всё ещё болит, всё ещё невыносимо. И всей жизни не хватит, чтобы пережить. Такие трагедии остаются рядом навсегда. Не положено неокрепшим птенцам так скоро выпадать из гнезда. Ещё многому предстояло научиться: отцовской мудрости, материнской доброте и стойкости… Заботе о детях в лице младших брата и сестры.

Леон часто представлял, как выдавал бы замуж маленькую Джованну, когда та вырастет. Она стала бы замечательной, звонко хохочущей девушкой с румяными щеками. А братец – Винченцо – стал бы очень серьёзным молодым человеком. Он и сейчас… вернее, тогда был слишком серьёзным для ребёнка. Отец, который являлся заядлым весельчаком, вечно подшучивал над ним за это. Называл «суровым господинчиком». А мама в ответ на это принималась утверждать, что Винченцо попросту унаследовал её нрав, вот и всё. Джованне же достался темперамент папы. А Леон… Леона всегда описывали как «загадочного и молчаливого» или «себе на уме», а ещё «слушающий птиц», ведь больше всего на свете он любил созерцать, что бы то ни было.

Леон всхлипнул, но на том всё и закончилось. Волю слезам не дал, а вот словам позволил литься:

— Я по ним так скучаю. Ты не представляешь, как сильно!.. И мне тоже страшно, Флавио, клянусь. Но не настолько страшно, как тебе. Ведь самый большой кошмар я уже пережил. Помни: ничто не потеряно, пока в крышку гроба не забьют гвозди. Пока не осознаешь, что никогда больше не сможешь услышать голоса дорогих сердцу людей. Поэтому завидовать мне не нужно. Я для зависти не подхожу.

— Спасибо, что делишься со мной своей болью. Я принимаю её как дар. Ведь говорить о таком непросто. Я ценю твоё доверие, Леон.

Флавио крепко обнял товарища и не размыкал объятий какое-то время – только когда Леон прекратил дрожать.

— Мы со всем справимся, - сказал слуга твёрдо.

Леон покивал:

— Да. У тебя… у нас всё получится.

И минуло ещё несколько часов. Стрелки указывали на пять вечера. Констанца не давала о себе знать. А Леон в свою очередь считал, что время они теряли даром. Его необходимо было потратить на поиски Маэстро. При этом возвращаться в тот игорный дом опасно. И это мягко сказано! Возможно, злостных нарушителей нынешних правил там поджидают. Игроки не оставят на них живого места, стоит туда сунуться. Но как же тогда поступить?

Вдвоём они слонялись по квартире, точно одурманенные. Она не являлась роскошным палаццо, но тем не менее казалась слишком большой. А там, за окном, не менее большая Венеция. Враждебная ныне и беспощадная. Красивая, утончённая, но озверевшая и голодная. Она выжидала. Заставляла пребывать в тягучей неопределённости. Ощущалось это как затишье перед бурей. И где же, чёрт возьми, приглашение?! Сколько можно ждать?

Леон желал увидеть Констанцу. Муки разлуки не давали покоя. А хотела ли она того же? Ожидала ли встречи и следующего танца? Леон искренне надеялся, что да. А ещё он жалел, что не сблизился с ней раньше, до происходящего сейчас. И до её внезапной гибели. Быть может, уже тогда она выказала бы расположение. Возможно, позволила бы стать рабом её очарования. Ведь Маэстро её недостоин! Леон не сомневался в этом и был очень уверен в себе. Не просто так она говорила ему те сладкие речи, не шутки ради умоляла танцевать с ней снова и снова. Флавио прав: Констанца ощутила в Леоне нечто такое, что впечатлило её. Вероятно, мёртвые способны видеть больше, чем живые. И даже под маской и костюмом певица разглядела достойного её сердца мужчину. Иначе Леон не мог объяснить такую её раскрепощённость и открытость. На недостойных так не смотрят. С них не берут столь громкие обещания быть рядом и не покидать.

И если то гордыня, то так тому и быть.

В дверь постучали. И на сей раз не так настойчиво. Но Флавио всё равно вздрогнул, а Леон поспешил открыть, успев испытать счастье. Он даже не думал о том, что на пороге может оказаться кто-то опасный и злой. И он почти угадал.

За дверью стояла Фиури. Настолько высокая, что ей пришлось наклониться, чтобы не упираться головой в потолок.

Флавио, завидев её, сделал несколько стремительных шагов назад, видимо, вспомнив их последнюю встречу. Когда она лизала его лицо и душила. Но вот Фиури к нему потеряла всякий интерес и не одарила даже взглядом. Смотрела она только на Леона, игриво улыбаясь и накручивая кудрявый локон на палец.

— Синьор Монморанте, - пролепетала она и растянула улыбку, оголив омерзительного вида острые зубы. – Мне было велено доставить вам приглашение и… вот это.

Она протянула листок и пистолет, потерянный при столкновении с Морено.

— Благодарю, синьорина, - отозвался дон и забрал доставленное.

Фиури медленно и вульгарно облизала губы, продолжая улыбаться:

— Мне только в радость, синьор! Одно удовольствие вас видеть.

Леон в свою очередь старался не смотреть на её длиннющие ноги, выглядывающие из-под юбки. Удивительно, но он видел колени. Колени, что находились примерно на уровне его груди.

— Вы и сейчас в смущении взгляд отводите. Каков скромник! И какой воспитанный, синьориной называете.

Патриций снисходительно улыбнулся:

— Это всё, Фиури? Синьор Эсте велел передать только приглашение и пистолет?

— Да. А это уже от меня.

Она медленно приблизилась и, всё ещё склоняясь, как дерево на ветру, чмокнула дона в щёку. Он ощутил ледяное и влажное прикосновение её губ, но не отыскал в нём дыхания, что весьма закономерно для мёртвой девицы.

За спиной кашлянул Флавио. Кашлянул так, будто собирался прочистить желудок. А Фиури, довольная собой, развернулась и пугающе широкими шагами пошла прочь. Казалось, на всю Венецию разносился стук её каблуков.

Напоследок она решилась на слишком уж откровенный флирт:

— Вы, синьор Монморанте, можете смотреть на мои ноги. Я не сочту это за дерзость.

И Леон захлопнул дверь, какое-то время постояв перед ней молча. Ему требовалось несколько минут, чтобы осмыслить случившееся. И мерзкий, грязный поцелуй всё ещё чувствовался на щеке, точно ожог. Будто теперь он осквернён.

— Что в приглашении? – спросил Флавио и наконец подошёл.

Леон развернул листок и прочитал:

— «Синьорина Альтиери рада объявить о том, что вскоре состоится второе выступление! Пройдёт оно в…»

Леон проморгался, поначалу не поверив написанному, а потом вновь перечитал:

— «…в палаццо уважаемого дона Монморанте! Семья синьора Бальтассаре откроет свои двери для всех желающих услышать восхитительный голос…»

Леон не дочитал. На него обрушилось головокружение, мир вокруг поплыл. Удержался на ногах он только благодаря цепкой хватке Флавио.

— Дон? Тебе дурно?

Леон слышал обеспокоенные вопросы слуги сквозь шум в ушах и ничего не мог ответить. Это злая шутка? Издевательство над горем несчастного человека? Или в самом деле Констанца решила сделать подарок и… вернула ему семью? Быть того не может! Нет! Отец мёртв. Мама тоже. Все мертвы! Но кто же тогда от имени отца пригласил её выступать?

Флавио довёл дона до кресла и усадил, а потом принёс воды. Его руки тоже дрожали. Он не находил слов, чтобы утешить или хотя бы поддержать шоковое состояние патриция. Он только бубнил что-то, даже ругался. Очевидно, не был доволен поступками тёмных сил, что затеяли эту игру.

К себе домой дон возвращаться не планировал ещё долго. Даже мыслей таких не возникало! И что же его там ждёт? Совершенно точно – Констанца. А что касается родных… Об этом он не знал. В любом случае, теперь придётся туда пойти. И столкнуться с чем-то таким, к чему юный патриций пока не готов. И никогда не будет готов.

— Выступление пройдёт в полночь, как и в прошлый раз, - сказал Флавио, дочитав приглашение до конца. – Дон, я не знаю, как поддержать тебя. И выхода из этой ситуации не вижу.

Стрелки часов уже указывали на семь вечера. До палаццо Монморанте они доберутся быстро, здесь недалеко. Но сейчас Леон не спешил, как на первом выступление. И если бы мог, то оттянул бы второе насколько возможно.

— Позволишь почистить твой костюм? На нём кровь. И рукава испачканы.

Леон потемневших пятен не замечал раньше. Странно, ведь на белой ткани они должны быть отчётливо видны. Так или иначе, ему было всё равно. Он ничего не ответил и просто молча смотрел на огонь. Тогда слуга отстал, не посмел настаивать.

Так Леон и просидел напротив камина ещё пару часов.

Какими они будут, когда он их увидит? А увидит ли вообще? Так много вопросов! И ни одного ответа. Голова раскалывается, веки сделались тяжёлыми.

— Леон, нам нужно идти, - тихо обратился к нему Флавио, протягивая бауту. – Если бы я мог, то пошёл бы один. Но, очевидно, там ждут нас двоих.

Леон машинально, как по привычке, надел маску, а Флавио заботливо накинул ему на голову капюшон плаща. И вдвоём они покинули квартиру, направившись в палаццо Монморанте.

Глава 9.

Войти патриций не решался. Стоял, как статуя, и обречённо таращился на двери. Взгляд его был схож со взглядом грешника, исподлобья глядящего на изваяние божества. Будто вот-вот оно обрушит гнев на виновного, накажет или же попросту заговорит злыми, ядовитыми словами.

Руки тряслись не от холода. Желудок скручивало в узел не от голода. И губы под баутой дрожали… от чего? От страха, возможно. Или всё же причиной тому мучительная скорбь?

Флавио сжал плечо Леона. Мол, я тут, рядом. И патриций покивал.

Слуга взял на себя смелость толкнуть двери. Леон зажмурился, не хотел смотреть. Но не чувствовать он не мог: в нос ударил запах тухлой еды и разложения. Почему? Откуда так пахнет?! Что там, в стенах родного дома? Неизвестно. Но, так или иначе, от запаха этого внутри что-то перевернулось, растеклось обжигающим холодом. И тело бросило в пот. Первым позывом было развернуться и бежать без оглядки, однако дон оставался на месте.

Флавио взял того за руку и потащил за собой. Он не утешал, не пытался отвлечь разговорами, потому что понимал, видимо: всё бесполезно. Да и что тут скажешь, какие слова подберёшь? Вот и оставалось ему только тянуть своего дона. Сам-то Леон не решался сделать ни шагу.

Вдвоём они оказались внутри. Двери за спинами их закрылись. И с первого взгляда казалось, что атмосфера тут царила прежняя: гости развлекались, перешёптывались, смеялись, болтали, танцевали… Столы всё ещё ломились от еды и напитков.

От тарелок, полных лакомств, и исходила вонь тухлятины. Потому что, как оказалось, вся еда была покрыта плесенью. Она гнила, но каждый кусочек охотно поедали белёсые опарыши. Опарыши и люди. Гости тоже ели, не видя никаких проблем.

Но откуда же тогда доносится тленный смрад?..

Леон вгляделся в людей и понял, что маски их вросли им в лица. И движения сделались ломанными, неестественными. Кто-то прихрамывал, кто-то заваливался набок… Каждый из присутствующих выглядел не иначе как калекой. А костюмы их – грязные, местами рваные – как будто начали истлевать прямо на телах. Но тлеют ли сами тела? Уж не от гостей ли так несёт?

И тем не менее, тревогу никто не бил. Участники карнавала продолжали гулять и веселиться, хотя и давалось им это уже с большим трудом. Они словно решили бросить последние силы на пир и танцы, а потом, изнурив себя, лечь и умереть.

Леон, опешив от увиденного, пришёл к единственной верной мысли: Господь Венецию покинул.

— Нужно найти Констанцу, - сказал Флавио, тоже разглядывающий толпу. – Она ждёт свою песню.

И то верно. Единственная отрада – Констанца. Поэтому Леон присоединился-таки к гостям, аккуратно обходя каждого. Шёл он тихо, очень стараясь не привлекать к себе внимание. Честно говоря, страшно боялся наткнуться на членов своей семьи. Боялся и жаждал.

— Простите, - извинялся он, если случайно сталкивался с кем-то. – Domando scusa[1].

Флавио отстал, и Леон даже не заметил, в какой момент. Наверняка он тоже ищет певицу, волноваться не о чем.

А что там, кстати, за слова в песне? Леон как-то не подумал их прочесть раньше. И только собирался вытащить листок из кармана, как вдруг перед ним возникла Констанца с протянутой рукой.

— Принесли, - удовлетворённо произнесла она. – Благодарю.

И Леон молча протянул ей песню, осмелившись соприкоснуться пальцами. Так же холодна и безжизненна. Но от того не менее притягательна.

Слова он прочесть не успел. Что ж, сейчас представится возможность их услышать.

Констанца пробежалась по строчкам глазами, спрятала листок в складках платья и громко объявила, становясь в центр зала.

— Уважаемые гости, я с превеликим удовольствием готова исполнить для вас новую песню!

Толпа оживилась. Все слушали певицу внимательно, а затем радостно заулюлюкали и захлопали в ладоши. Такой поддержкой Констанца осталась довольна и, кажется, даже смущена. Она сделала пару реверансов и, как в прошлый раз, прочистила горло. Во все стороны брызнула кровь. Гости стихли, ожидая в нетерпении. И в этот момент заиграл сопровождающий Констанцу оркестр, взяв весёлый мотив.

Набрав в лёгкие воздух, мёртвая певица запела:

— Ты на меня совсем не смотришь, дорогая.

А я наоборот - смотрю лишь на тебя!

Так манит и зовёт твоя натура злая,

А ты смеёшься звонко, надо мной шутя.

Но я взмолю: не нужно сожалений!

Мне же совсем не больно, не грусти,

Ведь нам с тобой не избежать мучений:

Сомнения, словно птицу, отпусти.

Но сердцу моему ведь не прикажешь –

Оно ночами воет, точно зверь.

Быть может, меня всё-таки уважишь?

Откроешь в свою комнату мне дверь?

Леон слушал слова и поначалу не понимал, о чём вообще эта песня. Потом до него дошло: она написана от лица Маэстро. Почему-то, в этом дон утвердился быстро. И что же он хотел сказать этими словами? На признание в чувствах не похоже. Скорее на поэтичную претензию. Или попытку достучаться? Так или иначе, Леон слушал дальше.

— Пишу тебе я снова эти строки.

Ты письма все мои сожгла в огне.

Пусть пожелания все твои жестоки:

Они рубцами страшными останутся на мне!

Во мне таланта нет и не было, Констанца!

Стихи мои как мусор для людей:

Они не годны ни для песни, ни для танца,

Ни даже для напыщенных речей.

Не больно мне ни капли, дорогая!

Как я тебе уже сказал – не сожалей.

Но гордость ты задела, точно зная,

Что жизнь Маэстро станет лишь темней!

Оркестр к этому моменту буйствовал. Играл оглушительно, с чувством. Обняв инструменты, музыканты даже пританцовывали. Неуклюже двигались и гости, подначивая Леона тоже не стоять на месте.

Маэстро был навязчив? Констанца не желала его знать? Иначе почему его стихи столь злы и ядовиты? Он, вероятно, был человеком двуличным. О нём говорят как о талантливом и достойном синьоре, притом в песнях своих он пишет угрозы и другие презренные слова! И кому? Милой, ненаглядной Констанце! Она не заслужила такой страшной ненависти, которая была вложена в песни.

Леон даже поймал себя на мысли, что мог бы объявить Маэстро врагом. Его отношение к Констанце – личное оскорбление для дона. Но то говорили в нём эмоции. Нельзя так просто делать выводы и судить кого-то.

— Браво! – выкрикивали люди. – Браво, синьорина!

Леон аплодировал Констанце вместе с ними. А певица тем временем вновь сделала реверанс, отдав честь публике.

— Вы ангел, синьорина! – вторили гости. – Голос был вам послан Господом.

— Когда же следующее выступление, синьорина Альтиери? Не мучайте, скажите. Сколько же ждать нам?

Констанца охотно общалась с обожателями и скромно принимала похвалу. То голову склонит изящно, то ручкой помашет плавно. На вопросы она не спешила отвечать, очевидно, желая сохранить интригу и загадку.

— Вы побудете здесь ещё немного, синьорина? Повеселитесь с нами, умоляем! Составьте компанию. Быть может, подарите пару танцев?

Леон встревожился, уже догадываясь, к чему всё шло.

И Констанца громко объявила уже привычное:

— Танец! Танец! Танец!

Но на сей раз она не пыталась уйти. Стояла на месте, отрезанная от Леона толпой. Люди тут же образовали пары и принялись кружиться, как только заиграл оркестр. Дон сорвался с места и помчался к певице. Она не двигалась к нему навстречу, не сделала даже шага. Не пыталась сблизиться как можно скорее, сохраняя достоинство и загадочность.

А Леон тем временем прорывался через гостей. Они уже начали впадать в ярость, видя, что тот ещё не танцует. Каждый ругался, пытался схватить Леона, даже умудрялись колотить! Пару раз ему прилетело по голове, ещё пару раз – по телу. Чужие руки то и дело норовили сорвать с него маску.

— Нарушитель! Наказать!

— Душите его, душите!

А дон всё рвался и рвался вперёд. Он обещал танцевать с Констанцей и будет танцевать только с ней, вопреки всему.

— Да убейте же его наконец.

— Снимите маску вместе с кожей.

— У меня в руке нож, синьор! Я охотно пущу его в ход, если не прекратите этот балаган!

Леон почти налетел на Констанцу, но успел остановиться. Смело взял её за талию и повёл наконец в танце. Она не сопротивлялась. Очевидно, ждала этого момента так же, как дон.

— Я так страшно скучала, - пролепетала она нежно. – Не представляешь! О тебе одном мои мысли. И ожидание очередной встречи словно пытка.

Леон по-прежнему не говорил с ней. И задался вопросом, почему притом говорила она. Гаэтано утверждал, что Констанца не станет вести разговоры. Цель её – спеть и найти Маэстро. Быть может, стоит ей ответить? Молчание жестоко. Вдруг она решит, что Леону не интересна?

— Ты загадочен, - продолжала певица. – Задумчив, молчалив, как всегда. Но это меня не пугает. У нас будет возможность поговорить. А сейчас, раз так хочешь, молчи. Набирайся мыслей. И смелости. Я дождусь, уверяю. И кружи, кружи меня в танце! Не отпускай, пока у нас есть время.

Он кружил, крепко держа её руку в своей. Едва сдерживался, чтобы не заговорить. Так хотелось проронить хоть слово!.. Пусть она услышит, поймёт, что вовсе дон не холоден, и на деле ему многое хотелось бы сказать. Но ещё больше Леон жаждал сорвать маску со своего лица и с лица Констанцы. Чтобы наконец её увидеть, разглядеть получше. Что за страшное увечье она получила? Оно, конечно, никак не повлияет на отношение к ней, но почему-то это всё равно имело значение.

А вдруг и её маска тоже приросла? Леон не увидел ничего подобного. У других людей они и впрямь стали частью лиц – был виден отчётливый шов между кожей и краями масок. И впрямь обезличены все. Утратили индивидуальность и, возможно, души. От того веселы так и беззаботны. Потому что не тяготит теперь груз ответственности за собственную человечность. Все одинаковы. Все в равной степени оскотинились.

Но вот Констанца!.. Она не такая. Не является дорогая частью бала Сатаны.

Потому что она им правит.

Леон тряхнул головой, отгоняя жестокую правду. Нет! С ней рядом хорошо и спокойно. Может, и вовсе остаться тут навсегда? Всё сложилось наилучшим образом. Констанца сейчас тут, в его палаццо. Выступает, довольная происходящим. И, что самое важное, она в объятиях Леона. Да, всё определённо на своих местах.

Констанца вдруг приподнялась на носочки и поцеловала Леона. Губы их масок соприкоснулись. Дон замер, забыв, как дышать. Мог ли мечтать он о подобном?

— Я счастлива, что ты обо мне думаешь. Исправно выполняешь мои требования. – Певица позволила себе прижаться ещё сильнее. – Но как жаль, что всё случилось так! Ты понимаешь? Осознаёшь, для чего я всё это устроила? Не сомневаюсь, что да. Нам многое предстоит обсудить, но не сейчас. Ещё не время. Последняя песня не найдена и не спета. А её обязательно должна услышать Венеция. Поэтому… до встречи. Скучай по мне ещё сильнее! И я буду – со всей нежностью, какая во мне осталась.

Она мягко высвободилась из объятий Леона и исчезла. Гости прекратили танец, вернувшись к своей карнавальной обыденности.

Очарованный Леон всё ещё чувствовал холод тела Констанцы. Ему захотелось выкрикнуть: «Вернись! Останься со мной!». Но язык не ворочался. Стоя в окружении толпы, дон всерьёз размышлял над тем, чтобы не позволить Констанце уйти. Не дать ей закончить начатое. Пусть маскарад длится вечно, пусть будет красиво и весело! Ведь только рядом с ней удавалось забыть о боли. Быть может, это взаимно, и в обществе Леона несчастная убитая тоже нашла утешение? Какие-то силы свели их, подарили друг другу. И даже если то не Божья воля, то так тому и быть. Ведь Бог, увы, пустоту в сердце восполнить не смог, как ни взывал к нему юный сирота.

Леон медленно пошёл прочь из парадного зала. Хотел побыть один в своих покоях, подумать над значением слов Констанцы. Но как только минул большие двери, оказавшись среди комнат, ужаснулся – здесь вонь разложения ощущалась сильнее всего.

Дон закрыл отверстия маски рукой, борясь с рвотными позывами. Опёршись на стену и склонившись, он кашлял.

Откуда?.. Кто-то умер? Определённо, да, но сейчас речь шла не о семье.

И Леон решил найти источник вони, потому неторопливо побрёл сначала к покоям родителей. Туда он не заходил очень давно, но сейчас придётся. Неужели где-то поблизости разлагается труп? С этим необходимо что-то сделать!

Осторожно приоткрыв двери, Леон заглянул внутрь. Было темно, но через большие окна, выходящие на Гранд-канал, лился лунный свет. Он отпечатался на полу причудливым узором. И этого оказалось достаточно, чтобы окинуть взглядом комнату.

Ничего в ней не изменилось. Мебель на своих местах, пылинки застыли в смрадном воздухе. Казалось, если побеспокоить их, то запах лишь усилится, и тут вообще будет невозможно вздохнуть. Поэтому Леон вошёл, крадучись. По телу пробежала неприятная дрожь. То ли от страха, то ли от отвращения. Так или иначе, нечто внутри дона отчётливо ощущало противоестественность происходящего. Возможно, говорил в нём первобытный страх человека перед мертвечиной. Перед самой смертью.

Он оглянулся, боясь сделать лишний шаг или хотя бы притронуться случайно к интерьеру. Как будто мог заразиться разложением. Словно это какая-то чума. Хотя самой чумы Леон как раз не боялся. Он её призывал. И что же? Она явилась?

Да.

Молодой патриций бросил взгляд на кровать и увидел два тела, укутанных в белые саваны. Мама и папа. И лежали они, конечно, неподвижно. Смиренно. Только лица чёрные выглядывали из их облачения. От тел их и тянулся смрад. Но как это возможно?!

Леон отшатнулся и в первую очередь захотел сбежать от увиденного зрелища.

— Кошмар!.. Какой кошмар! – шептал он на грани истерики.

Но вместо побега наоборот подошёл ближе. Чего хотел этим добиться, не понял сам. Ему не удалось увидеть своих родных перед похоронами, и, вероятно, нечто предоставило эту возможность сейчас.

Почему они не лежат спокойно в могилах? Или то чья-то злая воля? Если руку к этому приложил Гаэтано, то этому мерзавцу не жить! Он не заслуживает прощения! Хотя, с другой стороны, зачем бы ему это делать?

Леон, тяжело дыша и давясь, стоял теперь рядом с телами родителей и смотрел. Слёзы обожгли щёки.

— Как же так? Откуда вы…

Синьор Бальтассаре и его супруга Мария-Роза не реагировали. Как будто явились лишь для того, чтобы сломить выжившего сына окончательно. И чёрные лица их скукожились то ли от естественных процессов, то ли от страданий. Или то злоба? Они судят Леона?

Дон упал на колени и протянул дрожащую руку к отцу, коснувшись савана. Он заскулил, как потерявшийся щенок.

— Простите меня… Я должен был приехать. Я вас бросил!.. Вы вырастили труса, отец!

Они безмолвствовали, равнодушные к мукам сына.

— Как сильно вам было больно? Сколь долгой была ваша борьба? Мне не узнать. И за то вы вправе проклясть меня. Я вас люблю, отец. И маме передайте.

Сам Леон не собирался подходить к телу матери. Не мог. Отказывался видеть её такой.

В этот момент в соседней комнате что-то грохнуло. Стук был приглушённым, словно упало нечто мягкое и тяжёлое.

Дон, найдя в себе силы встать на ноги, отошёл от кровати отца и матери, а потом покинул их покои. Их склеп. Он направился искать источник шума и первым делом заглянул в комнату Винченцо. Маленькое тельце его, укутанное в тот же саван, лежало на кровати, как и родители. Вся семья тут, стало быть? Даже покой детей нарушили. За что?.. Неужели и они старшего брата осуждали? Явились, чтобы наказать.

К Винченцо Леон подходить не хотел так же, как и к матери. Дон знал, что нечто внутри него бесповоротно изменится, если он осмелится взглянуть и на них. Потому, бегло оценив обстановку в комнате, ушёл. И последней осталась комната Джованны. Должно быть, что-то упало там.

Леон зашёл в комнату сестры и обомлел. Да, упало.

Тело Джованны лежало на полу, близко к двери. Поза указывала на то, что она ползла. С трудом, запутавшись в неумолимом саване, но ползла. А сейчас, когда братец вошёл, застыла лицом вниз. С кровати её съехало одеяло. Она зацепила его и поволокла за собой, когда падала.

Леон громко всхлипнул и припал к Джованне, вопрошая:

— Куда же ты? Неужели меня встречать?

Когда Леон возвращался из университета, Джованна узнавала об этом первой. Она ждала его, то и дело выглядывая в окна. Вдруг пропустит приезд старшего брата? Переживала очень, что не успеет обнять самая первая. И всегда неслась ему навстречу, радостно взвизгивая и хохоча. Вот и сейчас девочка торопилась к нему.

— Прости, прости меня, Джованна! – рыдал дон, сидя перед ней на коленях. – Я должен был зайти к тебе в первую очередь. Не сердись, любимая моя малютка.

Оставить её вот так на полу он не мог. Поэтому аккуратно взял на руки, с ужасом ощутив то, насколько тело её стылое было податливым и отяжелевшим, а потом обнял крепко-крепко. Лишь затем вернул обратно на кровать.

Дон сдерживался какое-то время, но сейчас дал себе волю и заплакал громко. Сорвал с лица маску и упал, пряча лицо в ладонях. Объяснить происходящее он не пытался, только сокрушался и выл.

— Господи! – выкрикивал он в отчаянии. – Забери же и меня наконец!

Но на мольбы, как и всегда, никто не ответил. Не обрушилась на него никакая кара, не явился палач, чтобы обезглавить.

Сморщившись от физической боли, Леон стонал сквозь стиснутые зубы. И запах сводил с ума. Больно. Как же невыносимо больно! Почему Господь позволил этому случиться? За что забрал самых близких людей, его опору?! И за какие-то, видимо, страшнейшие грехи оставил Леона одного, жить со своим горем.

— Почему?.. Почему, почему?! – вопрошал он в мёртвой тишине. – Они были хорошими людьми. Безвинными! И за что же Ты привёл их ко мне сейчас? Не дал спать спокойно в объятиях Твоих.

Слёзы падали на пол, пока дон, согнувшись, предавался страданиям.

— Раз так, раз не дал Ты мне утешение, раз издеваешься над болью моей, то я отрекаюсь. Не стану больше к Тебе взывать. Я молил о покое, а Ты дал мне это?! Осуждение на лицах родителей и вину. Ты! Ты и за большее простить способен. Так почему же меня так мучаешь до сих пор? Уж лучше порази огнём своим, обрушь на мой дом небеса… А если нет…

Леон всхлипнул, утирая лицо рукавом.

— Если нет, то не суди в дальнейшем. Закрой глаза на мои деяния и душу мою тоже отпусти, как непутёвую и грешную. Не услышишь Ты больше моих молитв. Потому что отныне я Твоей милости достоин не буду.

Леону пришлось приложить немало усилий, чтобы подняться на ноги. Покинутый, он побрёл прочь, спотыкаясь о собственную ногу. Едва хватало у него сил на то, чтобы просто дышать. И последние он отдал на то, чтобы натянуть на лицо маску.

Не помня себя от горя, патриций добрёл до стола в парадном зале и уселся на стул. Рука сама потянулась к вину, а дальше – туман. Бокал раз за разом наполнялся и осушался. Не сразу дон понял, что пришёл на то же самое место, где ещё совсем недавно его нашёл Флавио. Оно было свободно, никто не занимал. Будто ждало его возвращения. Будто это было предрешено. Неужели некто или нечто знало, что Леон вернётся, чтобы разрушаться? Продолжить пьянствовать и морально разлагаться, как все вокруг. Быть может, так всё-таки лучше? Остаться здесь, посреди бесконечного карнавала. В окружении несмолкающей музыки и безустанных танцев.

Леон уже решил, что от Господа отречётся. Со зла или от отчаяния – неважно. И так легко далось ему это решение! Но почему же теперь на сердце паршиво? Такова цена, очевидно. Вот и пил он, не закусывая. Вливал всё, что видел перед собой, а когда заканчивалось, брал с соседних столов. От кислятины во рту уже было противно, но Леон продолжал. Глотал и глотал вино даже после того, как веки отяжелели, и тело сделалось ватным.

А вдруг Гаэтано способен вернуть их к жизни так же, как вернул Констанцу? За это Леон был готов отдать собственную ногу, и вторую, и руку… Да вообще что угодно! Заплатить любую цену! Лишь бы они были тут, говорили с ним, как прежде, сидели рядом. Пусть даже страшными станут, пусть с таким же чёрными лицами.

— Какой же я эгоист, - промямлил патриций и допил очередной бокал.

И правда. Как мог он только подумать о таком? Ещё и от Господа отрёкся, будто не собирался к нему отправиться после окончания карнавала. После того, как Констанца тоже уйдёт.

— Дон! – раздался голос Флавио. – Дон, слава Богу! Я тебя нашёл. Где ты был? После танца я так быстро потерял тебя из виду, а потом искал и искал среди гостей.

Слуга трепал Леона за плечо, пытаясь достучаться:

— Что случилось? Ты пьян?

А Леон боялся даже взгляд на него поднять. Страшился того, что по глазам его Флавио – добрый и правильный Флавио – поймёт, кем всё-таки стал молодой патриций. Уже видно, как он изменился? Под баутой не разглядеть, но, может, на лице написано, какой он отныне презренный человек?

— Чувствуешь запах? – спросил он слабо. – Гнилью пахнет.

— Да, еда испорчена, - ответил слуга, бросив взгляд на стол.

— Нет, не этот запах. Другой.

Флавио вгляделся в дона, очевидно, не понимая.

— О чём ты?

— Моя семья здесь, Флавио. Лежат в комнатах мёртвые. От них так пахнет…

Флавио ужаснулся и ахнул:

— Как?! Что это значит?

— Иди сам посмотри. Я разрешаю войти в их покои.

И Флавио убежал, но вернулся быстро. Выглядел обескураженно, не сводил с Леона встревоженного взгляда. Он подошёл, присел рядом осторожно и, помедлив, произнёс:

— Там никого нет, Леон. Комнаты пусты. Туда будто никто и не заходил уже давно.

Леон с ответом не нашёлся. Сам проверять не вернулся бы, поэтому быстро принял слова Флавио за чистую монету. По всей видимости, он всё-таки сходит с ума. Но запах! Он до сих пор стоит в воздухе! Или… так пахнет от него самого?

— Пойдём отсюда побыстрее, - настаивал слуга. – Тебе совсем тяжко. Я не виню, Леон. Понимаю. Но нам лучше уйти. Твой дом дурно влияет на тебя. Я помогу.

Он закинул руку патриция себе на плечо и помог тому встать. Леон к этому моменту уже был мертвецки пьян, и стоило только подняться на ноги, как его тут же повело. Но Флавио упасть не дал.

Вдвоём они еле-еле добрели до выхода, а там наконец оказались на улице. Дальнейший путь Леон не помнил. Не осознавал, куда его вели. Слышал обрывки фраз Флавио, ощущал приятную прохладу, но ничего вокруг толком не видел. Перед тем, как окончательно лишиться сознания, осознал одно: они достаточно далеко отошли от палаццо, а смрад разложения всё ещё был тут, бил в нос и удушал.

[1] Прошу прощения.

Глава 10.

Просыпался патриций с трудом. Он замёрз и дрожал – это и стало причиной пробуждения. Глаза едва мог разлепить, поэтому пару мгновений ничего не понимал. Где он находился? Где Флавио?

Наконец прозрев, Леон увидел-таки слугу, сидящего перед ним. Вид у него был тревожный. Он то и дело смотрел по сторонам, съёжившись. И сам замёрз, видимо. Изо рта его вырывался пар.

— Флавио, - позвал Леон слабо. – Что…

— Проснулся! – прошептал Флавио и тут же жестом показал, что говорить громко не стоит – приставил указательный палец к губам.

Леон ощущал качку, лёжа на деревянном полу. Решил поначалу, что от пьянства голова кружилась. Потом он приподнялся на локтях и понял наконец, что никакой это был не пол. Вдвоём со слугой они сидели в гондоле. Посреди Гранд-канала. Флавио укутался в плащ и обнимал колени, дрожа.

— Что происходит? – прошептал Леон.

И Флавио кивком указал направление, ответив:

— Оглянись. Посмотри, что творится.

Леон совету последовал и тут же лишился дара речи. Разинув рот, он смотрел на людей. Толпы людей стояли вдоль Гранд-канала: кто-то на коротких отрезках набережной, кто-то на каменных ступенях у входов в палаццо, а некоторые на мостах. Сложилось впечатление, будто все жители Венеции собрались тут и теперь неподвижно наблюдали за ними, боясь войти в воду. И прежде, чем Леон успел задаться вопросами, в голову стрельнуло осознание: толпы разместились везде, где можно было бы сойти с гондолы на сушу. Словно стражи, охраняющие город от вторжения.

Никакого берега здесь отродясь не было, так просто выбраться нельзя. Дома выходили прямо из воды.

— Они нас не выпустят, - сделал неутешительный вывод слуга, и тон его был обречённым. – Мы здесь уже несколько часов сидим.

Леон тоже закутался в плащ:

— Но как мы тут оказались?

— Я вёл тебя из палаццо в сторону своей квартиры. Больше идти было некуда, ты на ногах не держался. Где бы ещё можно было переждать, как не у меня?

Леон стыдливо потупил взгляд, а Флавио продолжал:

— Всё было спокойно, как вдруг впереди показалась компания людей. Я хотел было прошмыгнуть мимо них, но они как начали кричать и ругаться! Я поначалу не понял, почему. А потом они принялись тыкать пальцами и вторить своё: маска, маска! Всё громче и громче орали! Тогда-то я и заметил, что у тебя маска сползла.

Леон на всякий случай проверил, на месте ли она сейчас, и коснулся лица рукой. На месте, да. Но уже почти не ощущалась кожей. Как родная стала, будто дон всегда её носил, не снимая. Или даже родился в ней.

— И к тому моменту поднялся такой шум, что, кажется, со всех окрестностей сбежались люди поглазеть на нарушителей. – Флавио шмыгнул замёрзшим носом. – На нас налетели мужчины и женщины, зазывали других, приглашали устроить казнь. Стало слишком тесно. Я не знал, что делать! Только пятился от них, но венецианцы напирали со всех сторон. Тогда я подхватил тебя, взвалил на плечо и побежал со всех сил. Они, - слуга кивнул на людей, – отрезали мне все маршруты. Я едва сумел добраться до гондолы. Положил тебя, схватился за весло и погрёб по Гранд-каналу. Думал, оторвусь. А варвары эти в воду зайти не решились, но продолжили преследовать! И куда бы я ни плыл, они шли. Шли и шли! Не сводили с нас глаз, метались, будто коты, охотящиеся на мышей. Представляешь? Это уже ни в какие рамки, Леон! На нас ополчился весь город! И теперь я понятия не имею, как нам выбраться. Они ждут.

Не передать словами, как стыдно было Леону. Всё это произошло, казалось бы, по случайности. Маленькая неприятность с маской, но всё же по его вине. Не напился бы до скотского состояния, не взвалил бы на Флавио ответственность за его безопасность!

Дон тяжело вздохнул, пряча лицо в ладонях:

— Боже, прошу, прости меня.

— Это сейчас неважно, - заверил слуга, встряхнувшись и потерев ладони. – Важнее то, что мы замерзаем. А эти все, те звери в масках, этого и добиваются!

Будь Леон один, так и остался бы лежать в гондоле, ничего не предпринимая. Но с ним был Флавио – невольный соучастник сложившейся ситуации. И нужно было что-то придумать.

Леон выглянул за борт лодки и задался вопросом:

— Почему они в воду не лезут? Если так отчаянно хотят до нас добраться, то плыли бы. Вряд ли их остановил бы мороз.

— Понятия не имею. Может, в вопросах собственного благополучия они и сохранили здравый рассудок и способность к рассуждению. Потому не хотят морозить свои…

Леон перебил:

— Нужно подплыть к ним чуть ближе.

— Совсем с ума сошёл?!

— Хочу кое-что проверить.

И Леон, наклонившись и погрузив руку в ледяную воду, погрёб. Гондола приближалась к ступеньке одного из палаццо, где стояли сразу три человека. Они тут же потянули руки к нарушителям и зарычали. И впрямь зарычали, как животные! Но Леона это не отпугнуло. Подплыв, он всё равно сохранил между ними небольшую дистанцию. Дотянуться до лодки люди не могли. А вот Леон мог брызнуть в них водой, что и сделал неожиданно для Флавио. Слуга вскрикнул:

— Ты чего это?! Для чего балуешься?

Но в этот момент преследователи завопили истошно, запричитали и стали извиваться, словно на них лили кипяток. От брызг они отшатнулись и попытались убежать со ступеньки внутрь палаццо.

— Скверна! Грязная вода!

— Гнилая, мёртвая!

И чем, интересно, им так не угодили воды Адриатики? Речь шла вовсе не о её чистоте. Тут было нечто большее. Они всё пытались спрятаться от брызг и орали:

— Смерть! Вода полна смерти и тлена!

— Остановите их, прекратите это! Они нас отравят.

Флавио, видимо, понял, что к чему, поэтому присоединился к Леону и тоже начал брызгать в душегубов. Те завопили громче и скрылись-таки внутри палаццо, освободив ступеньку.

Слуга восторженно рассмеялся:

— Леон, работает! Что бы это ни было, но оно работает!

Да только вот сам Леон быстро смекнул, что особого смысла брызгаться нет. Можно хоть до посинения поливать «нечистыми» водами толпу и прогнать лишь часть. Эту часть тут же заменят другие. Главное они поняли: люди почему-то боятся воду Гранд-канала.

— Флавио, нам нужно нырнуть, - выпалил дон, не успев даже как следует обдумать эту идею. – Они не посмеют нас касаться, если будем мокрые.

— Ты уверен?

— Нет. Но других мыслей пока не предвидится. Омоемся в воде, выйдем на сушу и сможем по крайней мере обойти их. Как бы ни хотели, не тронут. – А потом добавил с сомнением: - Не должны.

— Дурь какая-то, - высказался Флавио, нахмурившись. – Но давай сделаем это.

А потом добавил, подняв взор к небесам:

— Господи, не дай нам замёрзнуть и утонуть.

Леон осторожно перелез через борт и уже через секунду оказался в воде по самую шею. Флавио повторил за ним.

Лёгкие сжало в тот же миг. Из горла вырвался вскрик, а потом голос пропал. Всё тело сковала в тиски ледяная вода. Леон почувствовал, что ногу его вот-вот может схватить судорога, потому попытался грести быстрее. Он не терял из виду Флавио – страшно за него переживал. Вдруг на дно пойдёт, не удержавшись на поверхности? Но слуга плыл. Тоже вскрикивал, резко выдыхая, но плыл.

— Что они творят? Идиоты!

— Как можно туда погружаться?!

— Бессовестные, ничего святого в них нет.

Народ негодовал, и это хорошо. В Леона это вселило надежду на то, что он всё-таки выбрал верную тактику.

— Ещё немного, дон. – Флавио находил в себе силы подбадривать друга. – Держись за меня, если выдохся!

И Леон не смог сдержать улыбки даже в такой момент. Сердце его зашлось: то ли от ледяной воды, то ли от радости за то, что рядом с ним такой достойный человек.

— И ты! Ты тоже хватайся, если что, - ответил патриций. – Не вздумай на дно идти.

— Только вот… Только вот мы не подумали о том, куда побежим дальше. Где прятаться?

Леон не унывал:

— Придётся действовать по ситуации. Пора уже привыкнуть к этому. Раз Господь великими умами нас не наградил.

Флавио хрипло посмеялся. В этот момент вновь раздались возмущённые возгласы:

— Нет, вы посмотрите на них! Они ещё и хохочут, бесстыдники!

— Нравится им, видимо, чужие кости тревожить, воду мутить.

Леон не понимал значения сказанного, но сейчас у него и не было времени вдумываться. Вполне может быть, что народ нёс несусветицу. Безумные ведь, что с них взять?

Вдвоём с Флавио они почти добрались до той самой ступеньки палаццо, с которой совсем недавно согнали разъярённых умалишённых. Леон забрался на неё первым и тут же подал руку слуге, помогая выбраться из воды. По привычке оба проверили, на месте ли маски и всё ли в порядке с костюмами.

— Не трогайте их! – громко предупредил кто-то из толпы. – Они осквернены! Не прикасайтесь!

Дальше патриций и слуга не слушали – шмыгнули внутрь палаццо, оказавшись, пусть в тепле, но на чужой и враждебной территории. Люди внутри дома шипели, кидались на них, точно бешеные псы, тянули руки, но не трогали. Действительно боялись. Не коснулись и кончиками пальцев.

— Грязные! Изуверы!

— Потоптались по чужой могиле, сволочи?

— Вас Господь судить не будет – вы его суда недостойны. Сам Сатана явится, чтобы вас наказать!

Флавио жался к Леону, а сам Леон осторожно пошёл вперёд, огибая синьоров и синьорин. С одежды их и волос капала вода, заливая полы.

— Свиньи! Посмотрите, что в дом притащили? Не всем, в отличии от вас, нравится иметь дело с мёртвыми водами.

— Я бы вас разорвал прямо тут!

Леону бы стоило молчать и продолжать медленно идти к выходу, но вопросы сами посыпались с губ, за что Флавио тут же дёрнул его за рукав:

— О чём вы говорите? Объяснитесь! Почему Гранд-канал – это могила? Почему вода мёртвая?

— Они не знают! – с издёвкой отвечали люди, всплеснув руками. – Не знают, но лезут, куда не просят!

Кто-то даже дёрнулся в их сторону, желая вцепиться в шеи, но остановился. Флавио истерично вытащил нож из рукава и наставил его на агрессивных граждан, дрожа. Леон жестом приказал тому успокоиться и не паниковать. Всё под контролем.

— Так просветите же, уважаемые! – настаивал Леон, говоря всё громче. – Откройте правду. Чтобы впредь мы, глупые и безнадёжные, ошибок не совершали.

Он даже демонстративно отвесил поклон в знак уважения и извинения.

— Каждому второму известно, синьор, что на дне Гранд-канала лежат… - начала было какая-то снисходительная синьора.

— Да закрой свой рот! – перебил её грубо стоящий рядом мужчина. – Не имеют они права на прощение. Ничего мы им говорить не будем!

Флавио шепнул дону на ухо:

— Леон, мы такими темпами успеем обсохнуть. Осторожнее! Они, быть может, намеренно время тянут.

Но Леон оставался непреклонен:

— Я требую ответов! Хотите соблюдения правил, так объясните же, как всё работает!

Та же женщина долго держать язык за зубами не смогла, потому продолжила-таки мысль:

— На дне Гранд-канала лежат кости уважаемой певицы!

Её поддержала другая, затараторив:

— Ну, уже не лежат. Ясно дело, она вернулась! И кости свои, очевидно, с собой прихватила. Выступает же теперь, как прежде.

— Тело синьорины Альтиери лежало на дне Гранд-канала? – уточнил Леон, хлопая глазами.

— Да-да! А вы знаете ещё какую-то певицу, которую решили похоронить столь безбожным способом? Я вот нет! Поэтому речь идёт именно о милой Констанце, верно.

Женщина захихикала, будто рассказывала не ужасающие подробности чьей-то судьбы, а очередную забавную сплетню. И самое отвратительное, что её поддержала толпа – тоже посмеялись и закивали.

Стараясь сохранить самообладание, Леон продолжил допрос:

— Известно ли вам, кто её убил?

— Конечно!

— Да!

— А как иначе?

— Так скажите мне! – закричал Леон требовательно.

— Вы такой дурак, синьор. Элементарных вещей не понимаете? Её убил Маэстро. Это даже детям известно.

Флавио вцепился ему в руку и потянул за собой:

— Леон, нам нужно уходить! Мы задержались.

Но Леон был готов остаться и обсохнуть, даже если после этого его разорвут голыми руками. Лишь бы узнать подробности. Однако подставлять Флавио он хотел меньше всего, потому спорить не стал. Слуга всё равно его тут не бросит – очень уж преданный.

Потому вдвоём они направились-таки к выходу. Люди, завидев это, бросили болтовню и вернулись к прежнему своему состоянию – неистовой ярости.

Напоследок им бросили угрожающе:

— Свидимся ещё, синьоры. В следующий раз не уйдёте. Не простим кощунство! Но Леон и Флавио уже выскочили из дверей, оказавшись на улице. А дальше помчались в ночи, то и дело озираясь по сторонам. За ними не гнались, никто не видел, куда направились нарушители. И тем не менее в квартиру Флавио они не спешили. Затерявшись в тёмных переулках, решали, как поступить дальше.

— Так город подскажет, где искать последнюю песню, - воодушевлённо заявил Флавио. – Может, нам стоит просто подождать?

Леон расхаживал из стороны в сторону и пыхтел от злости. Он ничего не ответил, потому что боялся, что если откроет рот, то из него непременно вырвется нечто ядовитое и жестокое. Не хотелось обижать Флавио, но эмоции так и распирали! Слуга же, казалось, это заметил и тоже смолк. Решил, видимо, выждать, когда патриций остынет. Наверняка понимал, в чём причина его гнева. И всё же аккуратно поинтересовался, стоя в стороне:

— Ты из-за Констанцы, да? Из-за правды о Маэстро?

— Верно, - пробубнил дон. – И больше всего на свете сейчас меня волнует не последняя песня, а личность этого ублюдка!

Флавио, не привыкший к грубости Леона, осёкся. Потому Леон тут же пожалел о собственной резкости. Всё-таки сквернословить ему не нравилось. Раньше удавалось справляться с накатившей злостью без оскорблений.

— Ты меня пугаешь, - пролепетал поникший слуга. – Уж не задумал ли самосуд учинить?

— А если да? – с прежней резкостью выпалил Леон, и в глазах его промелькнули опасные искры.

Флавио чуть отошёл. Конечно, он напуган! Он – честный и добропорядочный человек, который не стал бы уподобляться столь грешным порывам. Флавио не способен навредить кому-то, в этом дон давно утвердился. Потому и реагировал так болезненно. Быть может, переживал за друга, думал о том, как стремительно Леон начал скатываться на дно? Но Леон в свою очередь оправдываться не спешил и только продолжил:

— Заслужил ли он жить? Как посмел поднять руку на женщину? На Констанцу!

Флавио совсем зажался, сложив руки на груди:

— Но ты ведь не судья! Леон, подумай! Такой грех на душу брать… Чем ты лучше разъярённой толпы, готовой растерзать нас за отсутствие маски на лице? Не гневи Господа!

Леон иронично рассмеялся:

— Маски на лице? Флавио, это несравнимо! Маэстро убил Констанцу. Убил! Перерезал ей горло, изуродовал лицо. Да за такое ему и в аду места нет. А эти безумцы всего лишь хотят линчевать нас из-за каких-то там масок. Они поступают несправедливо. А мой поступок будет оправданным. В конце концов, возможно, Констанца этого и хочет.

— Она говорила об этом?

— Нет.

— Тогда откуда тебе знать?

— Да какая вообще разница? Так или иначе, Маэстро не жить. Я сделаю всё, чтобы до него добраться. Время пришло. Его придётся найти, даже если ты не хочешь – осталось последнее выступление.

Во взгляде Флавио Леон отыскал не иначе как разочарование – глаза слуги привычно остекленели. Оно и понятно: знакомился Флавио с совершенно другим человеком, и сейчас перед ним стоял незнакомец.

— Тебе не обязательно мне помогать, - сказал Леон уже спокойно. – Не за чем пачкаться в крови. На это пойду только я.

— Ты прав. Помогать не стану. Но буду рядом. И, быть может, смогу тебя образумить в последний момент. Оно того не стоит, Леон. Ты пожалеешь.

— Не переживай о моей душе – я о ней поплачу сам.

Флавио какое-то время молчал, опустив голову. Грустил, несомненно, печально вздыхая. Но наглости, видимо, набрался недостаточно, чтобы открыто перечить дону и пытаться поставить на место. А, может, понимал, что сейчас это бесполезно.

Он только ответил приглушённо:

— Я продрог, дон. Для начала нам нужно согреться. А уж потом козни строить. До следующего концерта, даст Бог, успеем.

Леон согласился:

— Хорошо. Отдохнём у тебя, как обычно.

И вдвоём они молча направились в квартиру Флавио, не проронив больше ни слова.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге