Обложка Монстр из 6-го "в"

Монстр из 6-го "в"

Тень

0% прочитано
Стандартный
Тень

Монстр из 6-го "в"

Глава 1. Кто я?

Всех ребят в моем 6 «в» я делю на условные группы.

Первая — это мажоры, детки обеспеченных родителей, у которых всегда самые модные шмотки и крутые девайсы. К этой же группе я отношу и тех, кто крутится вокруг них, старается не уступать им в одежде и прибамбасах, и им плевать, как это все отзывается на их родителях. Они все так похожи: у них даже стрижки одинаковые, покрой штанов, кеды, мобилы и тд. Предводители у них Дрюха и Тимур: у отца Андрея своя строительная фирма, у отца Тимура — сеть кафе. Из девчонок выделяется Лилька, под началом ее матери несколько стоматологических клиник. Лилька натуральная блондинка, а, может, врет. Она таскает в портфеле косметичку с очень дорогой косметикой, и ей подражают все девочки, только в их косметичках косметика подешевле.

Вторую группу моя мама называет неформалами — она говорит, что такие подростки были во все времена, даже в Средние века. Это те, кто не желают быть «как все», пытаются выделиться. Они втихаря делают пирсинги и даже тату, они, к ужасу учителей, красят волосы в невообразимые цвета. Они не признают авторитеты первой группы, и между ними постоянные стычки. Еще у них стычки с учителями и родителями. Их трое. У Кати волосы зеленые, после школы она надевает ушки, цепляет хвост и мечтает стать волшебным существом кицунэ. Это японская лиса-оборотень. Вроде бы, у Кати должно быть все оранжевое, но... У Никича волосы до попы, почему-то он их редко моет. Он слушает рок даже во время уроков, он учится играть на гитаре, он говорит, что рок приближает его то ли к потустороннему миру, то ли к самому создателю. Эти еще ничего. Больше всех мне не нравится Дарксана. В самом деле ее зовут Даша. Она гот с ярко-черными крашеными волосами и такими же ногтями. Она говорит, что когда получит паспорт и предки от нее наконец отвяжутся, то станет сатанисткой. Она бредит нечистой силой. Я стараюсь не делать никому зла, даже ей, но у меня это не всегда получается. Я не хочу ее видеть, иногда не хочу видеть Катю, и поэтому они с Дарксаной часто болеют ОРВИ и отсутствуют на уроках.

Третья группа называется «отстой». Это те, кто не смогли или не захотели раскручивать предков на то, чтобы соответствовать лидерам класса. Некоторые из них хорошо учатся, некоторые — плохо. Я делаю вид, что я с ними. Во-первых, я живу только с мамой, и, хотя она нормально так зарабатывает, но пусть лучше тратит на себя. Я хочу, чтобы она хорошо выглядела и вышла замуж за нормального мужчину, когда я тоже получу паспорт и уеду. А во-вторых, меня раздражают наши неформалы. Они не хотят быть как все. Они просто не знают, что такое на самом деле быть не как все и ежедневно держать себя под контролем, чтобы это скрывать. Чтобы притворяться, что ты такая же, как твои одноклассники. Еще я с третьей группой, потому что нормальной девочке нужна подружка, и я делаю вид, что дружу с Юлей. Она добрая, искренне ко мне привязана, она любит смотреть тупые сериалы по телевизору, иногда мы с ней ходим в кино. А дружить с Лилькой, Катей или Дарксаной я бы не смогла. И я знаю, как они ко мне относятся — как к отстою. И все остальные тоже, даже сами «отстойники», кроме Юльки.

Я выгляжу, как обычная девочка, которой через две недели исполнится двенадцать: среднего роста, серые глаза, темно-русые волосы забраны в хвост, худые руки и ноги, даже пупок есть, как у всех. И уже начинают болеть и немного расти железы вокруг сосков, что очень мешает на уроках физкультуры: когда ложишься животом на жесткий мат и делаешь упражнения, то бывает больно. Внешне я похожа на маму. В школу я хожу в форме: синих брюках, джемпере и пиджаке. И в классе, и на школьной линейке я ничем не отличаюсь от стандартной девочки — потому что стараюсь не отличаться. Но я очень давно знаю, что я не человек. А кто — я не знаю. И нет никого рядом, кто мог бы мне об этом рассказать. Вот побывали бы наши девчонки с крашеными зелеными или черными волосами в моей шкуре — были бы рады быть «как все».

Что я не человек, я узнала от моего папы, когда мне исполнилось полгода. Пишут, что дети не помнят себя в этом возрасте, но у меня такая память, что я запоминаю все до мелочей.

Мама возилась на кухне — мыла для меня бутылочки, от нее веяло счастьем и теплом, когда папа вернулся с работы и вошел ко мне в детскую, держа в одной руке большого плюшевого мишку. Папа радостно улыбался, и от него, как лучи от солнца, шла горячая радость:

— Вот, тебе уже полгода, и это почти день рождения! Я решил сделать тебе подарок!

Мне захотелось побыстрее взять мишку, чтобы поблагодарить папу, чтобы искупаться в льющейся от него радости — он был так счастлив своим подарком, и я (это случилось само по себе) переместилась из своей детской кроватки, в которой сидела, прямо к папе, стоящему в дверях, и обеими руками взяла мишку. Я думала, что папа свободной рукой обнимет меня и прижмет к себе вместе с игрушкой. Но он сразу перестал улыбаться, отшатнулся в коридор, врезавшись в косяк двери, и, когда я коснулась руками игрушки, бросил мишку на пол. Меня затопила огромная, никогда раньше не встречаемая волна папиного ужаса. Родители и люди, которых я видела на улице, иногда чего-то пугались, и я чувствовала этот страх. Но паники такой мощности я еще никогда не ощущала ни от кого. Поэтому я не успела ничего предпринять, и вместе с мишкой свалилась на пол, больно ударившись о доски. Я открыла рот, чтобы зареветь, но папа меня опередил:

— Это не человек, — каким-то странным и, как бы это ни смешно звучало в пересказе, нечеловеческим голосом закричал он. — Надежда, это не человек!

Прибежавшая с кухни мама отодвинула его, увидела меня, ревущую на полу в обнимку с огромным медведем, и перевела недоуменный взгляд на папу, чье лицо было белее, чем простынка в моей детской кроватке. Потом, испугавшись сама, схватила меня и стала пытаться успокоить: «Все хорошо, не плачь, все хорошо», — а сама ощупывала меня, проверяя целы ли мои кости. Я знала, что они целы, и что уже никогда ничего не будет хорошо, потому что папа долго стоял, прислонившись к стене и не мог справиться с собой, и он больше не был моим защитником.

— Это не человек, — упорно повторял он. — Люди не летают. У нее глаза сверкали зеленым, как фонари.

— Милый, тебе показалось, — долго уверяла его мама, а испуг внутри нее нарастал и даже начал выходить за пределы ее тела. — Видимо, на ее лицо упал свет с улицы. Посмотри, какие у нее милые глазки. Когда она родилась, они были синими, как у всех малышей, а становятся голубыми. А летать. Ну что ты — ты бы тогда не уронил ее. Посмотри на нее. Это же твоя Татка. Ты же так хотел дочку.

Но черная все сгущающаяся паника (словно кучи птиц все слетались и слетались в его голову), не имеющая ничего общего с испугом мамы, не отпускала его, и он все повторял, как заведенный:

— Она не человек. Нам подсунули в роддоме монстра. Наденька, ты не понимаешь, что ли: от нее нужно побыстрее избавиться. А что если зажать ей нос и рот — она задохнется?

— Что ты говоришь, Игорек?

— Да, ты права. Убивать, глупо, нас посадят. Сейчас такие методики, они сразу поймут, что мы ее убили. Да и можно ли ее убить именно так? Давай вернем ее обратно в роддом... А они смогут отдать ее в дом малютки или еще куда-то. Только нужно предупредить их, что это монстр.

Потом к панике добавилась сильная, огромная злость: папа тоже никогда раньше такую силу не излучал:

— Они знали, знали, что она не человек. Но ничего не сказали нам. Они подсунули нам монстра! Я подам на них в суд. Я...

— Игорек, я родила ее! Я помню, как я рожала Танюшку! Я ее видела, мне сразу ее показали. Что ты заладил про монстра? Кто нам что подсунул? У нее сразу взяли анализы и сказали, что это здоровый ребенок. Мы ходим в детскую поликлинику... Ты же кандидат математических наук, Игорь. Без пяти минут доктор. Что ты несешь?

— Может, ты сама ведьма? — папина злость все возрастала. — А анализы ты подделываешь, ты же врач!

— Игоречек, постарайся успокоиться. Ты просто много работал и переутомился. Твоя докторская... А еще книги, которые ты пишешь по ночам... Понимаешь, тебе показалось. Ты задумался, сам взял ее из кроватки и забыл. Такое бывает от переутомления. Да пойми же ты — она через бортик кровати перелезть пока не может и даже на ногах не стоит.

— Она летала!

— Даже если бы она и вправду летала и ее вправду подсунули, то почему она сразу монстр? Может, она инопланетянка? — мама так говорила, а сама, в это время, прижав к себе меня и медведя, дошла до телефона и, неудобно зажав телефонную трубку между плечом и ухом, продолжала пятиться от папы и вызывала скорую помощь.

— Инопланетян не бывает, ты это отлично знаешь. А про монстров много легенд. Может, они на реальной основе.

В это время в дверь позвонила бригада скорой. С тех пор мы с мамой жили вдвоем, и к нам стала приходить няня.

Так я узнала, что я не человек, а неизвестно кто, предположительно, монстр. Что дети и люди вообще не летают (но я не летала — я просто переместилась в пространстве). А потом узнала, что они не делают кучу вещей, которую делаю я. Не желая потерять еще и маму — от нее шла защита, как куполом закрывающая меня, — я больше не повторяла такой опыт: когда понимала, что делаю движение, чтобы быстрее оказаться в другой точке квартиры, я закрывала глаза и вцеплялась изо всех сил в прутья кроватки.

Я понимала человеческую речь с первых дней и даже помню роддом. А до этого — не помню ничего. Я не помню, как родилась. Просто обнаружила себя в бело-желтоватой пластмассовой кювете, замотанную в пеленку. И я пробовала говорить, спросить, что случилось, откуда я тут, кто я, но до года у меня это не получалось. Хотя читать книги, которые попадали мне в руки, я могла. Это было просто. Откуда-то в доме у нас был большой зеленый букварь. Буква — картинка. Все понятно. Сложнее было листать и удерживать книги: мои ладошки и пальцы были слишком маленькими и неудобными. Вскоре я вычитала, что артикуляционный аппарат ребенка до определенного возраста не предназначен для того, чтобы членораздельно говорить. Вот я и выдавала долго только звуки или ревела.

А когда я смогла, наконец, произносить слова, то опять чуть не прокололась. К счастью, мама была на работе, и со мной была няня, полная молодая женщина, мягкая и очень удобная, от нее не веяло защитой, как от мамы и раньше от папы, и сейчас я идентифицирую эти эмоции как умиление мной и радость от того, что она так легко получает деньги.

— Сейчас я сварю нашей лапочке манную кашу, вкусную-превкусную, — ворковала она, крутясь около плиты. — Танюшка ее съест и будет большая-пребольшая.

Я сидела в манеже и честно делала вид, что играю с погремушками, а сама читала притащенную туда же папину книжку по воспитанию детей. Там было много полезной информации о том, как должен вести себя здоровый ребенок от рождения и лет до трех, и я старалась соответствовать. Сначала книжку пытались отобрать, но я начинала реветь. Потом все успокоились, видя, что я ее не рву, а только листаю. «Умная вырастет, — говорила маме няня. — Надо же, ни одной странички не порвала!»

А зачем их было рвать и лишать себя информации? В полгода ребенок не перемещается в пространстве, а ползает. Я начала ползать. Месяцев в восемь он начинает вставать на ножки, держась за стену. Я тоже стала делать так. Малыш узнает своих, радостно смеется, когда их видит, пугается чужих. Я старательно все это делала. К году — было написано в книжке — девочка готова к тому, чтобы заговорить.

Я попробовала:

— Опять манную кашу, — сказала я и, обрадовавшись, что наконец могу высказывать свои мысли, вновь потеряла бдительность: — в манной каше много растительного белка глютена, это может вызвать аллергию. Еще там высокое содержание фитина — кальцийсвязывающего агента... — я оборвала лекцию, увидев, как округлились глаза няни и как ее всегда розовые щеки, да еще раскрасневшиеся от плиты, побелели. Я вспомнила папу и, вспомнив, как лепечут мои сверстники, которых я видела на улице, заканючила: — Няня, на ючки! Таню — на ючки!

— Свят, свят, свят, — перекрестилась няня, хотя, вроде, говорила маме, что неверующая, и ее лицо стало понемногу принимать нормальный цвет. — Покажется же такое...

На ручки, как прежде, прижимая к себе и целуя, — она меня не взяла. Довольно неловко и больно подхватила под мышки и усадила на высокий детский стульчик. И покормила кашей с ложки, боясь лишний раз дотрагиваться до меня. И, хотя нормальный цвет к ней вернулся, делала это молча и все присматривалась к моим глазам: «Надо же было такому примерещиться. Серые же они...» От нее не шел панический ужас, как от папы — только брезгливость и недоумение, а обычное умиление мной исчезло. А когда вернулась мама, няня попросила расчет, сказав, что у нее в деревне заболела бабушка, и больше я ее никогда не видела даже в будущих мыслях.

Мама отдала меня в младшую группу детского сада, куда брали годовалых детей. Там я и научилась не выделяться — главное было просто смотреть, что делают другие, и подражать им. Никто не выговаривает «р» — картавила и я. Все говорят как-то глупо и смешно, и я так делала. Никто не проходит в туалет или в спальню сквозь стены, все ходят через дверь, и я не стала. И когда я пошла в школу, я полностью была готова «быть как все».

А через месяц маму вызвала в школу Валентина Петровна, моя учительница.

Я сидела в коридоре, но слышала все, о чем они говорят, и даже видела их. Я так и не попробовала, но мне кажется, что если бы я захотела, я могла бы пройти в кабинет не через дверь, а через стенку: стенки я при желании воспринимала прозрачными, как воздух. Меня никто ничему не учил, но я как-то все осваивала сама. И не могу сказать, что каждое новое умение меня радовало. Это был только повод еще сильнее держать себя в руках и еще сильнее чувствовать себя выродком. Так что я очень контролировала себя и, научившись ходить, проходила только через двери. И даже не пробовала, когда я одна, пройти через стенку, чтобы нечаянно не сорваться. Ну и вдруг где-то стоят камеры...

— У вас очень умная девочка, — говорила маме учительница. — Она правильно пишет буквы и цифры и быстро все запоминает. Но она почему-то очень не уверенна в себе: постоянно заглядывает в тетрадку соседки по парте, чтобы проверить, правильно ли она написала. Когда я ее спрашиваю, сколько будет три плюс четыре, она ответит точно, но обязательно проверит, как на это среагируют ребята. Если я что-нибудь говорю смешное — она тоже сначала смотрит реакцию класса, и, если все смеются, тоже смеется. У меня ощущение, что она все время чего-то боится. Она никогда не заговаривает первая: подойдет к группе ребят, послушает и только тогда может что-то сказать. Есть и другие отклонения для ее возраста.

Я впилась пальцами в лакированную деревянную скамейку, стоящую напротив двери нашего 1-го «в». «Что она заметила? Что она еще заметила? Я же так старалась».

— Ей почти семь лет, а она обувает левый туфель на правую ногу, может физкультурную футболку надеть наизнанку.

Я с облегчением рассмеялась. Да, это была единственная моя странность, которую я скрывать не умела, да и не надо было: над ней только смеялись и в садике, и дома. И я знала, что меня за это даже любили. И я не корила себя: это делало меня похожей на обычную маленькую девочку-неумеху.

Мама тоже наконец-то улыбнулась, сидя за первой партой, как школьница, напротив стола учительницы:

— Ничего не могу поделать, как ни борюсь. Путает право и лево, майки и платья надевает наизнанку. Но мы работаем над этим.

— А как вы работаете? — строго спросила учительница. — Возможно, вы ее бьете, поэтому она настолько запуганная?

— Что вы, ее никто в жизни и пальцем не ударил, — заверила мама и, перейдя на шепот, рассказала, что у моего отца однажды был нервный срыв, но я была слишком маленькой, чтобы это помнить, а теперь они развелись, и он с нами не живет. У него своя семья.

— Никогда не знаешь, как и что отразится на детях. Я считаю, что вашей дочке нужно после занятий посещать нашего школьного психолога. И если мы узнаем, что вы плохо обращаетесь с Таней, у нас есть социальные службы. Мы как-нибудь посетим вас и посмотрим, как живется девочке.

— Спасибо за информацию, — мама неловко вылезла из-за слишком маленькой для нее парты, выкрашенной в светло-зеленый цвет. Мне показалось, что лицо у мамы было под стать парте.

Я чувствовала, как сильно она обиделась, как ей стало немного страшно, как сильно ей стало одиноко словно она одна-одна во всем мире, где больше нет людей. Это было ощущение похожее на мое — таких, как я, тоже не было... Но она чувствовала, разумеется, иначе. Я знала, что учительница ей не верит, и почему-то от Валентины Петровны веяло злом. Мама была моим защитным куполом столько лет, и мне захотелось защитить ее. Не знаю, как это получилось. Но я впервые применила новый прием, который неожиданно открыла в себе. Я собрала вместе растекающиеся по кабинету зло, обиду, недоверие, спрессовала — как снежок слепила, и мысленно кинула его в учительницу. И попала.

Та тоже как раз вставала со своего учительского стула, но внезапно схватилась за сердце и опустилась обратно.

— Что-то мне нехорошо стало от нашего разговора, — сказала Валентина Петровна. — Я была слишком резка с вами, извините, Надежда Николаевна. Таня очень хорошая девочка, умница. Просто мне хотелось бы ей как-то помочь. Она такая одинокая и запуганная, как зверек.

— Да, я не против психолога, — внезапно согласилась мама. — Мы живем с ней вдвоем, возможно, у нее в самом деле проблемы с социализацией. Так-то я как детский врач не вижу в ней отклонений.

«Нужно поменьше смотреть на других, — подумала я и закрыла глаза, — в этом времени. Но я не хочу смотреть на них в другом».

Глава 2. "Другое время"

«В другое время" я больше не лазила, хватило одного раза. Что я это могу, я, как обычно, узнала случайно, еще в прошлом году — я подумала: встречу ли когда-нибудь моего папу, и увидела яркую картинку. Как в кино, только я не была зрителем, сидящим в зале, я была действующим лицом, словно на самом экране, и это было как настоящая жизнь. В том фильме мне было двенадцать. После уроков мы вышли с девочкой, в которой я узнала выросшую Юльку, соседку по парте, на школьное крыльцо. Был мой день рождения, по этому поводу я была в клетчатой школьной юбке в складочку, а не как обычно, в брюках. И был май месяц, веселым ковром цвели одуванчики, на оставшихся в школьном саду деревьях распускалась листва.

— Мне мама дала денег, давай сходим отметить мою днюху в Макдак, — сказала я, — а потом в кино. Там фильм про инопланетян. Как думаешь, среди нас могут жить инопланетяне?

— Ой, ну ты, Тань, как всегда насмешишь! — расхохоталась Юлька. — Давно доказано, что мы одни разумные существа во вселенной. А праздновать давай, и в кино! Я думала, что ты хоть в этом году ребят позовешь. Тебе правда моя открытка понравилась? Я сама нарисовала.

— Да ну их, ребят, — отмахнулась я. — А ты знаешь, что доказано, что дельфины тоже разумные...

Я замолчала, потому что около велостоянки увидела отца. Надо же, а в настоящем ее еще не было. Старшеклассники приезжали на велосипедах в школу, но прицепляли их замками к школьной ограде.

Там, в фильме о будущей двенадцатилетней себе, я подумала, что прошло одиннадцать с половиной лет с нашей последней встречи, а я папу узнала, хотя на нем были темные солнцезащитные очки. А в самом-то деле прошло всего пять лет. А узнала я его больше по «нюху» что ли. Я не знаю, как правильно это назвать. Но от каждого человека веет чем-то постоянным, злится он или радуется, и это не запах. Душа, может...

Отец, разумеется, изменился — стал старше, располнел. Он был в летнем светлом костюме, белой рубашке и с галстуком. Волосы у него были все такие же темные, только немного поредели около лба. Он стоял и держал за рули два велосипеда. Один — старый, потрепанный, мужской, другой — новенький, блестящий, розовый, дамский. Мне? Не детский велосипед? Ах да, мне же двенадцать, а не шесть, и я почти взрослая.

— Ну здравствуй, Таня, — сказал он, подойдя поближе и подкатив два велосипеда. — Я вот, захотел тебя повидать и поздравить. Это для тебя велосипед. Ты же умеешь кататься? Есть и еще один подарок.

— Юля, это мой папа, — сказала я. — Сходим в Макдак вечером.

— Папа? — удивилась Юлька. — Ты никогда про него не рассказывала.

— Иди домой, Юль. Позже встретимся, — мне хотелось побыстрее спровадить ее. У меня была куча вопросов к папе, которому я теперь доставала макушкой до плеча, а ведь раньше он мог держать меня на одной ладони. И он говорил еще про один подарок. А еще мне не нравилось, что рядом с нами около школьного крыльца замер взрослый мальчик, светловолосый, высокий кудрявый. Впрочем, высокий в сознании шестилетки. А так-то, почти с меня двенадцатилетнюю. «Влад. Одноклассник. Новенький. Влюблен в меня», — подсказал мне мозг.

Я не знала, смогу ли ездить на двухколесном велосипеде, ведь у меня в обычном времени был трехколесный.

— Ну, не дрейфь, — засмеялся папа. — На велосипеде что ли ни разу не ездила.

Я перекинула ногу через довольно низкую раму, нажала на педали и поехала. Оказывается, двенадцатилетняя я это умела.

Папа тоже сел на свой велосипед.

— Давай съездим тут недалеко. Я же сказал, что хочу сделать тебе еще один подарок.

Я помнила последнюю нашу встречу, но ничего даже близкого страшного от папы не ощущалось. От него веяло радостью открытия, как когда решишь сложную задачу. По отношению ко мне он не испытывал негатива. Наоборот, он весь был в предвкушении скорого счастья, в нем было много всего намешано: и тоска, и те эмоции, которые он испытывал, когда видел маму. Одним словом, я бесстрашно выехала вслед за ним из нашего школьного двора.

Я сначала молча ехала за ним колесо в колесо по автотрассе, прижимаясь к тротуару, а потом папа свернул к дороге, ведущей за город. Туда мы с мамой как-то на машине ездили купаться. На загородной дороге, окруженной сухими высокими стеблями борщевика — довольно злобного растения, но пока неживого, он поравнялся со мной и заговорил:

— Как узнала меня? — весело спросил он. И опять от него шло ненависти. — Только не говори, что мама хранит мои фотографии, и ты узнала меня по фото. Я изменился, и я в очках.

Я молчала. А что тут сказать? Я привыкла врать, а тут не знала, что же мне соврать.

— Да не бойся. Я же знаю, кто ты. Помнишь меня? Тот день помнишь?

— Помню, — наверное, впервые за свою почти шестилетнюю жизнь, я ответила честно. — Помню, как мишку мне принес и сказал, что я монстр.

— Надеюсь, ты не придумала, что ты инопланетянка?

— Я не знаю. Нет. Я в них не верю, как и ты.

— И хочешь узнать, что ты такое?

— Да!

— Я для этого и приехал. Я пытался наладить жизнь без Надюшки. Я был женат, у меня есть настоящие дети, только учатся в младшей школе. Но мне нужна она. Понимаешь? А пока с ней ты, наша совместная жизнь невозможна. А без нее невозможна моя жизнь. Я бросил докторскую. И я даже не смог написать без нее ни одной книги. Мне нужна она как муза, для вдохновения. Ты знаешь, что это такое? Почему ты не исчезла раньше, почему еще с ней? Ты должна была уже или умереть, или исчезнуть.

Я удивилась: почему я должна умереть? Мама — врач. Если я заболеваю, что бывает редко, она всегда меня лечит. А исчезнуть?

— Я не знаю. У меня пока нет паспорта, я не могу уехать.

— А потом?

— А потом я уеду и поступлю в училище.

— В мореходное?

Я помотала головой:

— Я пока точно не знаю. Но зачем мы об этом говорим?

— Потерпи чуть-чуть, скоро приедем, и я все тебе расскажу, — опять засмеялся он. — Ты нетерпелива и любопытна. Это нормально.

Мы еще около часа ехали по загородной дорожке бок о бок и беседовали, как нормальные отец и дочь, которые живут раздельно.

Он расспрашивал, как живет мама, встречается ли с кем. Я отвечала, что ей приходится много работать, и что я еще маленькая (я чуть не проболталась, что мне шесть, и что я из другого времени, просто смотрю фильм о нашей встрече).

— Всю мою библиотеку прочла, маленькая? — с усмешкой спросил он.

— Да, даже дедушкину. Жалко, что его не стало до моего рождения.

— Квантовая физика больше всего понравилась, математика или история? Впрочем, мы уже приехали, — он остановился около крутого берега реки, заросшего зеленой короткой травкой, прошлогодними мертвыми стеблями камышей и новыми юными растениями.

Он поставил велосипед подальше от воды, снял пиджак и аккуратно повесил его на руль, а затем стал копаться в багажнике.

— Отвернись, — сказал он. — Соедини руки сзади и ноги рядом поставь.

Я послушалась, положила велосипед на траву, повернулась к реке, скрестила руки сзади и соединила ноги так, что носки моих кед соприкоснулись. То, что можно, заглянув в будущее, посмотреть дальше в будущее, я не знала. А моих рук коснулось что-то омерзительно-холодное, железное, и не успела я отдернуть руки и обернуться, как на запястьях защелкнулось это мерзкое железо. Я уже в четыре года знала, что я сильная, сильнее любого взрослого, это мне тоже приходилось скрывать. Но ничего сделать с этим кошмарным железом я не могла, сколько ни дергалась. И, пока я тупила, такая же дрянь защелкнулась на моих щиколотках. Все. Я впервые чувствовала, что бессильна. Я спокойно могла раздавить в руке камень, из стального шарика сделать лепешку, но тут происходило что-то непонятное. Папа подхватил меня на руки и отнес ближе к берегу реки.

— Расскажи мне хотя бы, кто я, как обещал, — сказала я, — прежде, чем утопишь.

— Какая ты запуганная, — его голос был по-прежнему веселым. — Просто я думаю, что показать лучше, чем рассказать. Я не собираюсь тебя топить. Честное слово.

И странно, я так и не почувствовала, что он хочет принести мне вред.

Он опустил меня на ноги и крепко удерживая одной рукой за забранные в хвост волосы, сделал несколько шагов к небольшой иве, уже усыпанной маленькими пушистыми вербочками. Я упала на колени и эти несколько его шагов проехалась по траве и мелким камешкам, обдирая кожу. А он, нагнулся, толкнул меня на землю и, наступив ногой на хвост, чтобы освободить две руки и, видимо, даже в таком моем состоянии не ожидать от меня нападения, достал из кармана нож и принялся срезать прутья одной длины.

— Этого хватит, — как-то задумчиво произнес он, а затем взял меня на руки, опустил на небольшую кочку лицом вниз так, что голова и ноги свисали, а зад оказался задран и, продолжая крепко удерживать рукой за волосы, чтобы я не скатилась с кочки, поднял мою юбку.

— Если будешь кричать громче, все скорее закончится, — пообещал он и ударил меня по ягодицам этим пучком прутьев.

Я стиснула зубы. Он обманул. Я впервые обманулась, как самая глупая девочка нашего детсада, которой дают пустую бумажку и говорят, что там конфетка. Было бы чем гордиться — я наконец-то такая же глупая, как все. И я бы гордилась, если бы не было настолько больно.

— Кричи, — заорал отец. — Неужели тебе не больно? Ты настолько монстр, что не чувствуешь боли?

Боль я чувствовала. Он в этом скоро убедился, повернув к себе мое лицо и увидев прокушенную насквозь губу и льющиеся слезы, которые сдерживать было невозможно.

— Неужели ты не чувствуешь? — это уже он явно обращался не ко мне. Сквозь слезы я видела, что он кричит куда-то в сторону воды. — Она не издает ни звука, но ей больно!

Я не знаю, сколько это продолжалось. Я начинала понемногу терять человеческое сознание, потому что услышала, как шепчется трава: «Бедный ребенок». «Прости, я ничего не могу сделать, прости», — тихо причитала ива.

И в этот момент в моего отца, как ненормальная молния, со всего размаху врезался «Влад. Одноклассник. Новенький. Влюблен в меня». Отец потерял равновесие и упал с крутого склона, уйдя под воду с головой. Влад тоже потерял от удара равновесие и свалился с велосипеда. Его велик отлетел в одну сторону, Влад — в другую. Даже сквозь свою боль я почувствовала, как он сильно ударился, а еще я ощутила дикую волну его возмущения и ненависти к моему отцу. Он осторожно опустил мою юбку, а потом бережно поставил меня на ноги.

— Ах ты, гаденыш, что ты наделал. Знал бы ты, что ты наделал, — отец выплыл и, цепляясь за торчащие корни и ветви ивы, пытался вылезти на берег. Он был настолько зол, что, мне кажется, был способен убить этого мальчишку. Не знаю, чья злость на кого была сильнее, но я не могла использовать их эмоции — железки мешали. Я понимала, что отец сейчас вылезет на берег, и пареньку придется плохо. Что такое двенадцатилетний худенький мальчик против здорового тридцатипятилетнего мужчины?

— Помоги мне, пожалуйста, помоги, — прошептала я иве.

И в этот момент оборвались ветви, за которые отец цеплялся. И корень, торчащий из земли над водой, на который он наступил, обломился. И папа опять плюхнулся в воду.

— Конечно, помогу, — сказал Влад, подумав, что я обращаюсь к нему. — Ты не сможешь ехать сама. Я не знаю, как снять с тебя наручники. Ключа в кармане его пиджака нет, наверное, он положил его в карман брюк, а у нас нет времени. Пожалуйста, Танечка, потерпи. Будет больно, но потерпи.

Папа что-то кричал Владу, но мы оба не слушали.

Влад бросил в воду два велосипеда: мой и папин, и мне даже показалось, что одним он ударил отца по голове, и тот надолго ушел под воду, возможно, утонул. Мальчик посадил меня боком на раму своего велосипеда и стал быстро крутить педали, одной рукой держась за руль, другой держа меня, потому что мне было зверски больно, и я все время пыталась потерять сознание. Так он довез меня до ближайшего пункта ГАИ. Дальше была больница.

Я тогда с трудом вернулась в свое время. И, хотя не хотела видеть это опять, переместила себя саму в зрительный зал, оставив папе фантом вместо себя, и несколько раз вызывала картинку снова и снова и стирала ее вымышленной резинкой, пока она не исчезла совсем. Я подумала: а вдруг я не только могу заглядывать туда, но и убирать это «другое время»? Кто бы мне рассказал об этом? Но нежелание еще раз заглядывать в будущее осталось насовсем. Мне было немного жаль, что мой красивый велосипед утонул — глупое сожаление, ведь я не могла бы взять его в настоящее. А еще я иногда думала: а вдруг я не права, и папа не обманывал. И Влад помешал мне узнать, кто я. И вдруг я зря стерла этот случай. Может, лучше бы он случился, и я бы все узнала. Но логика твердила мне, что, во-первых, нет, не зря. Отец меня бы просто забил. А еще логика твердила, что я, возможно, зря считаю, что уничтожила этот эпизод в будущем. «Впрочем, — подумала я тогда, — когда мне исполнится двенадцать, узнаю».

Глава 3. Принять себя

— Таня, — окликнула меня мама, которая вышла наконец из нашего классного кабинета, — заскучала и чуть не уснула?

Я открыла глаза. Я не спала, я просто вспоминала то, чего еще не было. Забавно. Я улыбнулась. Мама тоже пыталась улыбаться. Она взяла меня за руку, и мы пошли домой.

— Учительница хочет, чтобы ты занималась с психологом. Ты не против?

— Нет, — ответила я и сильнее сжала мамину руку.

— Это я во всем виновата. Я постоянно на работе. Эти ночные дежурства. Ты говоришь, что не боишься спать одна и что тебе не нужна няня. Но я знаю, что все дети боятся темноты. И папа. Если бы я была настойчивее и заставляла его больше отдыхать, у него не было бы нервного срыва. Но он старался для нас. И он ведь и хороший ученый, и интересные книги писал…

От мамы продолжало веять одиночеством и отчаянием. И еще чем-то, что я чувствовала, когда шесть лет назад произошла история с папой. Мы с мамой словно были сейчас на одной волне — скорее всего, думали об одном и том же, то есть о папе, и как бы все сложилось, если бы он тогда, как говорила мама, «не переработался и не заболел».

Мне очень хотелось помочь. Как жаль, что у меня нет своих эмоций, которыми я могу делиться с людьми, а то я бы ей помогла — смогла же я «укротить» учительницу ее же собственной злостью.

Мы шли по усыпанной гравием дорожке мимо детской площадки: горки, лесенки, веселые дети младше и старше меня. Они радостно носились по мягкому коричневому покрытию площадки.

— Не хочешь поиграть? — спросила мама.

Я отрицательно помотала головой, но затормозила около площадки: от детей во все стороны шли волны радости. У одной девочки, моей ровесницы, веселье аж зашкаливало, когда она, добравшись по высоким ступенькам, съезжала с желтой пластмассовой несколько раз изогнутой горки-трубы. Я стала собирать радость детей в одно невидимое, но осязаемое внутри меня облако. Нет, детской радости не хватит на взрослого человека. И тут я увидела пару: видимо, это были родители этой моей сверстницы. Они были такие же счастливые, как она, и я поймала их радость.

Остальное я уже умела: я мысленно сжимала этот огромный комок радости и лепила из него снежок. Как же это отличалось от того, что я делала с негативными эмоциями. Насколько же приятнее. И это скорее не снежок был, а теплый желтый мячик, какими играют в теннис. Потом я мысленно взяла этот невидимый мячик и положила маме в руку.

Получилось! Она вдруг засмеялась.

— Танюшка, так нельзя говорить, но и странная же у вас учительница! А знаешь, у меня скоро отпуск, и мы с тобой поедем на море! Ты видела море? Ведь нет! Оно намного красивее, чем наша речка! Потерпишь немного этого психолога?

— Конечно.

Я гордилась собой. Я оглянулась на площадку. Там ненадолго зависла тишина. Дети притихли, родители, будто вспомни о чем-то, тоже перестали веселиться. Но уже через минуту все вернулось на круги своя, и ребятня снова полезла на горку, родители понемногу возвращались в свое счастливое состояние. Да, я монстр, как сказал папа, но разве я кому-то сделала очень плохо? Я ведь не кидалась в них маминым отчаянием, я только взяла у них немного их неиссякаемого счастья, которого не было у нас. И они почти этого не заметили.

Я помнила, как папа обвинял маму в том, что я такая, потому что она ведьма. Но она была обычный человек. У нее были эмоции. А у меня — нет. И у папы они были, и у всех в детском саду, и в нашем классе. Неужели я такая одна на всем свете? Не может же такого быть. Но таких, как я, я никогда не встречала.

Что за монстр вселился в меня, когда я лежала в роддоме в кювете — в тот момент, с которого я себя помню. Ведь мы с мамой почти на одно лицо, значит, я ее настоящая дочка. И она помнит, какая я была, когда она меня родила. Она бы не перепутала, если бы, как говорил папа, вместо меня кого-то подсунули. Я была человеком. Но почему и за что со мной кто-то так поступил?

Как же все непонятно…

После занятий два раза в неделю я стала посещать психолога. Мне повезло. Вместо пожилой неприятной тетки — а эмоциональная составляющая пожилых мне нравилась редко — в кабинете с табличкой «Психолог» сидела совсем молодая девушка.

— Давай знакомиться, — сказала она и улыбнулась мне. — Я знаю, что тебя зовут Таня. А меня зовут Анастасия Андреевна. Давай придумаем, как бы нам было комфортнее друг друга называть.

Я пожала плечами. Мне было все равно. Я здесь потому, что так захотели учительница и мама. Но энергетически эта девушка была совсем так ничего. От нее, как и от нашей учительницы, веяло уверенностью в том, что она знает больше всех, в частности, меня. Это было смешно.

— Хочешь называть меня просто Настя? А я буду звать тебя Таня.

Я опять пожала плечами. Откуда я знала, как лучше ответить, чтобы она поняла, что я не нуждаюсь лично в ее помощи. Мама мне сказала, что если я произведу на нее нормальное впечатление, то эти занятия прекратятся побыстрее. Но мысленно я назвала ее Настей, потому что так короче.

— Ну хорошо, не хочешь говорить, давай порисуем. Любишь рисовать? — спросила она и достала из шкафчика альбом и карандаши.

Я в третий раз пожала плечами. Это время я потратила бы с гораздо большей пользой. Я набрала в библиотеке много интересных книг, и по психологии человека тоже. Жаль, не успела их прочитать: знала бы, что отвечать ей. Рисовать я не любила. Рисовать любила моя соседка по парте, Юлька, и вместо того, чтобы слушать учительницу, разрисовывала тетрадки разными человечками и зверюшками, и получалось у нее здорово. Только учительница не ценила. И у Юльки никогда в тетрадке не стояли «звездочки», которые означали хорошую отметку — в первом классе оценок нам не ставили.

На всякий случай я кивнула. Может, дети в первом классе должны любить рисовать. Когда у нас на уроках начиналось рисование, все ужасно радовались, хотя рисовали отвратительно. Скорее, пачкали альбомы. Кроме Юльки, конечно

— Садись со мной рядышком. Порисуем вместе, — предложила психолог Настя, придвинула к столу еще один стул, открыла альбом и нарисовала на первом листе несколько фигурок.

Две фигурки играли в мяч, две стояли и вроде бы как разговаривали.

— Нарисуй теперь тут себя, — сказала Настя и придвинула мне карандаши.

Книжки из библиотеки я прочесть не успела, но это было понятно и так: если я нарисую себя вдали от детей, значит я социопат. Если я нарисую себя слишком маленькой, значит я неуверенная в себе личность, если наоборот — слишком большой, то это будет означать, что я считаю себя лучше остальных детей. Я нарисовала себя третьей рядом с девочками, которые разговаривают, и точно такого же роста. Я изобразила себя улыбающейся. И, чувствуя, как обрадовалась Настя, поняла, что сделала все правильно, и от этого психолога я избавлюсь быстро.

— Отличный рисунок! — похвалила Настя. — Тебе хотелось бы дружить с девочками в твоем классе. Но у тебя почему-то это не получается. У тебя во дворе есть старшие друзья, и они смеются над тобой, говорят, что ты глупая, и поэтому ты опасаешься говорить с девочками и отвечать на уроках?

Я отрицательно помотала головой. Не было у меня никаких старших друзей, и никто надо мной не смеялся. Только шутили все подряд, и я привыкла к этой шутке, что я путаю лево и право.

— Тогда скажи почему ты боишься вот так подойти к ним на переменах и заговорить? Почему боишься отвечать на уроках?

«Потому что я боюсь заговорить о книгах, которые только некоторые из них прочтут лет через двадцать. Потому что я боюсь решить пример в другой системе отсчета. Что боюсь запутаться и, зная высшую математику или полное собрание сочинений истории российской, выдать что-то неподобающее первоклашке», — разве я могла ответить честно?

Я в который раз пожала плечами, потом подумала, что нужно что-то сказать:

— Девочки такие разные, я не знаю, как им понравиться. Что сказать.

— Конечно, разные, и ты никогда не будешь нравиться всем сразу. Преодолей этот страх, прими себя такой, какая ты есть. Кому-то будет интересно, что ты говоришь, кому-то нет. А девочке нужна подружка.

Я кивнула головой. Я сижу за партой с Юлей. Пусть она будет моей подружкой.

— А почему ты боишься отвечать на уроках? Ведь учительница говорит, что ты всегда все учишь.

— Да, я боюсь, что забуду урок и скажу что-нибудь не то, — соврала я. Уроков я никогда не учила. Зачем?

— А ты старайся представить то, что прочитала в учебнике, — сказала психолог. — Это придаст тебе уверенности.

«Точно, как я сама не догадалась, — подумала я тогда, — надо просто отделить в голове знания, полученные из библиотеки отца и деда, от школьных знаний, от того, что говорит учитель. Построить мысленную стену. И прочитать эти тупые учебники, наконец, хотя куча всего в них такая лажа».

С тех пор я отвечала на уроках без оглядки на одноклассников. Мне хватало получаса, чтобы прочитать любой учебник и запомнить его. А потом рассказать наизусть нужную страницу. А когда одноклассники начали орать, что я вызубриваю все, я стала пересказывать прочитанное своими словами. И у меня появилась подружка Юля. Так что, можно сказать, что уроки с психологом мне помогли.

Была еще пара занятий, где мы говорили про семью, про маму, не скучаю ли я о папе. Потом психолог сделала вывод, что я нормальная девочка. Просто слишком умная и ранимая. И моя единственная проблема — учиться принимать себя и не ждать, что весь мир будет принимать меня.

Глава 4. "Другое время" начинает сбываться

До моего дня рождения оставалось две недели. Все мои одноклассники радовались своим дням рождения, звали гостей, веселились. Веселиться я не умела. Пока я была маленькая, мама приглашала ребят и устраивала ненужные мне праздники, на которых я исправно делала вид, что веселюсь со всеми. А вот теперь, на двенадцатый день рождения, мне, скорее всего, не придется изображать веселье. Я не знала, что бывает, когда стираешь будущее (если стираешь).

Я пришла в школу, начала доставать из рюкзака учебник и тетрадь, и увидела, что Юлька сидит, опустив голову, а на парту одна за другой капают слезы.

— Привет. Что случилось? — спросила я.

— Ой, да у нее вечно глаза на мокром месте, — пренебрежительно сказала Лилька, изящным движением откидывая назад длинные распущенные волосы. — Ее и назвали правильно: Юля-капризуля.

Да, Лилька в чем-то была права. Заплакать для Юли не стоило ничего: она могла лить слезы в кино, если убивали какого-нибудь героя, она могла расплакаться, когда видела бездомного котенка, которого ей бы не разрешили взять домой.

— Мария Никифоровна уже заходила, — шмыгая носом, сообщила Юля и разрыдалась еще горше.

— С ней что-то страшное случилось? — зная Юлину жалостливость, поинтересовалась я.

— Ой, да Марьяша (это была кличка математички, и иначе за глаза ее называла только Юля, видимо, тем самым желая задобрить мироздание) сказала, что на следующем уроке математики будет годовая контрольная, — ответила за Юльку Лариса, правая рука Лильки, и точно таким же движением, как Лилька, отбросила назад волосы. — А Юля же в математике буратино.

— Ты что, правда из-за контрольной так расстроилась? — я чувствовала, что Юлькино горе неподдельное. — Может, еще нормально напишешь, я помогу.

— Она сказала, что сидеть будем по одному, будет два свободных класса. Это какая-то серьезная министерская контрольная. Я без тебя получу двойку, а я еле вытянула математику в этом триместре на четверку. С двойкой годовая оценка будет тройка. А осталось только два дня...

Я не понимала безутешного состояния Юли.

— Ну и тройка, ну и что?

— Меня отец убьет, — прошептала Юля.

— Как убьет? — я вспомнила свою будущую встречу с папой, которая, возможно, случится через две недели. — Он тебя бьет что ли?

— Да, за двойки и тройки, — разрыдалась Юлька. — Говорит, что хоть так вобьет в меня немного ума.

Офигеть. Меня в жизни, да и то в «другом времени», отец бил один раз, точнее, возможно, будет бить, а, возможно, и нет. А, выходит, девочка, с которой я сижу рядом, судя по всему, подвергается такому довольно часто. Юлька редко получала оценки выше тройки. Она была действительно неспособна к учебе, и ее в классе считали самой глупой. Зато рисовала она лучше всех. Не училась этому, а рисовала. И на каждый мой день рождения, и на каждый праздник рисовала мне открытки, которые год от года становились все лучше. Я бывала у Юли дома. Ее папа — водитель автобуса, дядя Коля. Такой огромный, полный. Все время шутил с нами. Представить, что он бьет Юльку, я не могла. Но и мой папа не выглядел садистом.

— Юль, а если ты пятерку получишь?

— То у меня за год по математике будет четверка. Но этого не может быть! Мне хотя бы тройку получить…

Я боялась лазить в «другое время», но тут решилась. До начала урока оставалось несколько минут, но я знала, что успею.

— Юль, не трогай меня сейчас, у меня голова сильно разболелась, — соврала я, села за парту, закрыла лицо руками, зажмурилась и подумала о том, как Марьяша объявляет результаты контрольной. Судя по настенному календарю, я залезла на десять дней вперед и оказалась в том же самом классе, за той же самой партой. Марьяша сидела за столом, очень важная, держала в руках бумагу с печатью и вслух зачитывала оценки.

У меня, как обычно, была четверка — это моя детская привычка скрывать свои знания и специально сделать хотя бы одну ошибку, чтобы не выделяться. А Юлька, услышав свою оценку, молча легка на парту. Она правильно предрекала себе двойку. Ладно. Я сосредоточилась сильнее и подумала о дне, когда будут раздавать варианты контрольных работ — то есть перенеслось на два дня вперед от сегодняшнего дня или на восемь назад от того, в котором находилась.

Я попала в тот же класс, только сидела не за своей партой вместе с Юлей, а за последней, и одна. А Юлька — на первой. Получив свой листок, она обхватила голову руками. Я просмотрела свой вариант, выдержала минут пятнадцать, а затем сделала вид, что у меня разболелся живот. Я училась стабильно хорошо, и у учительницы и проверяющей даже мысли не возникло, что у меня где-то в туалете припрятан смартфон. А я, проходя мимо Юльки, заглянула в ее листок. Все. Одного взгляда мне хватило, чтобы запомнить ее задачи. Теперь нужно сделать вид, что побывала в туалете, и вернуться в сегодняшний день за свою парту. Получилось. Как просто.

Урок уже должен был начаться, хотя звонка я, «погруженная в другое время», не услышала. Но урок еще не начинался. Наша классная руководительница, Василиса Афанасьевна, а попросту Василиса, и Марьяша стояли у доски, а рядом с ними стоял «Влад. Одноклассник. Новенький. Влюблен в меня».

— Ребята, это Владик, Владислав Анисимов. Он будет учиться в нашем классе. Его родители — военные, и их только недавно перевели в наш город. Надеюсь, вы подружитесь.

— Анисимов, займи свободное место, — сказала Марьяша. — На следующем уроке математики — серьезная контрольная. Осталось два дня. Я буду сегодня акцентироваться на очень важных вещах, расскажу о темах и формулах, которые стоит повторить. Постарайся сейчас сосредоточиться, а потом, на перемене, познакомишься с классом.

Но Влад ее словно не слышал. Он стоял и неотрывно смотрел на меня.

— Анисимов, — повысила голос Василиса Афанасьевна, — что с тобой? Не можешь выбрать место.

Влад словно очнулся и, хотя в классе было несколько свободных мест за партами, сел напротив меня в следующем ряду. Вот черт… Неужели все все-таки сбудется?

Но я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, потому что Юлька, хоть и перестала всхлипывать и теперь старательно записывала все, что писала на доске Марьяша, чувствовала себя прескверно.

Я записала в тетрадку ее задание, тут же написала решение.

Это было главное, чему меня научили занятия с психологом — отделять мои истинные знания от написанного в учебнике. Просто представляешь себе учебник за свой класс, и никакие интегралы и двоичные системы тебе не страшны. Ты решишь так, как решил бы твой одноклассник.

— Юля, ты сможешь это выучить за два дня? — спросила я на перемене. — Это будет твое задание на контрольной. Только ни о чем меня не спрашивай и никому не говори. У мамы подруга работает в министерстве. Я знаю заранее все варианты, их не много, и я их уже все решила.

— Таня, я никому. Я выучу, — сказала Юлька, словно клятву давала. — Только откуда ты знаешь, что этот вариант попадет именно мне?

— Он попадет именно тебе. И я просила ни о чем не спрашивать, — сказала я, — а то больше помогать не буду.

И Юлька зажала руками рот. А к нам подошел новенький мальчик.

— Я Влад, — сказал он и засмеялся. — Да, глупо так знакомиться. Учительница же представила меня вам.

— Я Юля! — сообщила веселая Юлька. — А это Таня,— она ткнула в мрачную меня.

— Так странно… — сказал Влад. — Я уже четвертую школу меняю, но у меня впервые такое чувство. Мне кажется, что я вас обеих знаю. Особенно тебя, Таня. И даже имя.

— А! Так это стандартный прием из любовных романов. Там всегда так знакомятся. Говорят: мы когда-то встречались. А в фильмах часто показывают, что и правда встречались, в другой жизни. Смотрел «Облачный атлас?».

— Да я серьезно, ты чего, рассердилась что ли, — огорчился Влад. — А ты много читаешь?

— А что?

— Я тоже люблю читать. Тебе какие книги нравятся? — он говорил, обращаясь только ко мне, и Юлька деликатно отошла к окну и стала зубрить свою будущую контрольную.

А я чувствовала, как от этого мальчика огромной волной идет интерес ко мне. Интереса такой силы, пожалуй, ко мне не испытывала даже мама, вечно занятая на работе и уставшая. И учителя, и даже психолог, с которым я занималась, не интересовались персонально мной. Я была у них не одна, я была их работа, которую они хотели хорошо сделать. А этот мальчик просто с головой затапливал меня зацикленностью на мне. Это было плохо. Я, разумеется, контролирую себя давно и хорошо, но за мной настолько пристально еще никто не наблюдал. Но, к счастью, наш обалденно увлекательный диалог прервали. К новенькому подошли наши мальчики во главе с Дрюхой и Тимуром и, отозвав его в сторону, начали свои мальчишечьи расспросы.

Я потихоньку сбежала на другой этаж, прислонилась лбом к стеклу и тупо смотрела на велосипедную стоянку. Там стоял велосипед Влада. Неужели бы я его сразу не узнала? Сколько километров Влад вез меня на нем до поста ГАИ?

«Влад. Одноклассник. Новенький. Влюблен в меня» — звучала в голове подсказка шестилетней давности. Велосипед был тот же, да и сам Влад был такой же, как тогда. А какой он еще должен был быть? Это же был он. Шесть лет назад в том времени или через две недели в этом. Тогда он был в школьных синих, зауженных, как у всех ребят, школьных брюках и голубой в синюю клетку рубашке с коротким рукавом. Сегодня, видимо, потому что он впервые пришел в класс, он был в белой рубашке и пиджаке. Да и было еще прохладно. Погода была не такой, какой будет через две недели.

Глава 5. Из тетрадки Влада

Я запутался. А так как я перешел в новую школу и друзей у меня тут пока нет, но, кажется, почему-то намечаются враги, то мне не с кем поговорить о том, что произошло. Обсуждать с родителями — себе дороже. Я уже пытался рассказывать им эту историю шесть лет назад. Они посмеялись, но на всякий случай мама отвела меня к врачу, и он выписал мне какую-то горькую микстуру, но ей сказал, что со мной все нормально.

Я еще тогда в школу не ходил, только собирался. И мы с мамой в тот день были на собеседовании в самой крутой школе Саратова, где мы тогда жили. На собеседовании задавали смешные вопросы: показывали геометрические фигуры и спрашивали, какая из них лишняя. Наверное, я отвечал, как надо, потому что в школу меня приняли и первого сентября я туда и пошел. Я плохо это помню. Зато хорошо помню, что когда вернулся домой, мама уложила меня днем спать. И мне приснился сон, который я до мелочей помню до сих пор. Он был такой яркий, как настоящий. Там, во сне, я был взрослый. Ну не дядька, конечно, а старшеклассник. И я любил (а я тогда, в шесть лет еще и не знал, что такое любить, но во сне понимал, что я ее очень люблю) тоже старшеклассницу. Я даже имя ее помнил, когда проснулся. Ее звали Таня. У нее были длинные русые волосы, забранные в хвост, большие серые глаза и короткая юбочка в складку. А еще у нее был день рождения, и я хотел спросить, нельзя ли и мне с ней и ее подругой сходить в Макдоналдс. Но к ней подошел странный тип. И не знаю, почему он меня так насторожил во сне. Таня сказала, что это ее отец. Он подарил ей велик, и они куда-то поехали. Почему-то я поехал на отдалении за ними, а потом, когда они свернули с дороги, я оказался на развилке и поехал не туда. Я понял, что потерял их, и решил ехать домой: мама будет волноваться, что меня долго нет, ну мало ли, вдруг это правда ее отец, а не похититель старшеклассниц. Но тут услышал, как кто-то кричит. Почему-то я понял, что это он так орет на нее, и найти дорогу уже не представляло труда. Я тогда, во сне, потерял голову от ужаса. Этот мужик избивал ее, надев на нее наручники. Я понимал, что не справлюсь с таким взрослым и сильным мужчиной и просто въехал в него на велосипеде. Он упал в воду, и я как можно быстрее, утопив его и Танин велики, повез ее в больницу. Он избил ее до того, что ей было очень плохо.

А потом я проснулся и долго не мог прийти в себя. Мне казалось, что настоящее было там, настолько все было как в реальности. Я осматривал свои руки и ноги. Они были маленькие по сравнению с теми, что у меня были во сне. И мне хотелось вернуться в сон, к Тане. Тут зашла мама, и я подробно рассказал ей все. Ну, про ее реакцию я уже написал. Она еще обсуждала с врачом, почему мне могут сниться такие сны, ведь меня никто даже пальцем не трогает. Врач сказал, чтобы родители следили за тем, какие фильмы я смотрю и в какие игры играю на PSP. Ну мама до сих пор следит…

А дальше — то ли микстура помогла, то ли еще что. Но такие яркие сны, словно настоящие, мне больше не снились. Только вот эту девочку я никак не мог забыть. И все время ловил себя на том, что разглядываю больших девочек — а вдруг Таня на самом деле существует, и я ее встречу. Я рос, и ребята из моих классов говорили, что влюбились в какую-нибудь девочку. Но я с девчонками только дружил. Только иногда, если мне казалось, что какая-нибудь девочка смутно похожа на нее, я вспоминал то чувство, которое мне снилось. Но это была не она, и все проходило. А когда родители повели меня покупать велосипед, я выбрал точно такой же, как в том сне. Сам не знаю, почему. Совсем сбрендил.

И вот сегодня я пришел в новый класс… И сразу, стоя у доски увидел девочку, в которой узнал Таню. Сначала я сомневался, подумал, что опять меня глючит из-за похожей прически, ведь лица я не видел: она сидела, закрыв лицо ладонями, и то ли спала, то ли у нее болела голова. Но когда она наконец убрала руки и посмотрела на меня, у меня сердце ухнуло вниз: не только волосы, но и глаза, и ресницы, и тот же слегка испуганный взгляд. Я выбрал место в классе как можно ближе к ней — через ряд, чтобы можно было за ней наблюдать. Да что тут рассуждать: это была копия девочки из моего сна. Только она была не в юбке, а в школьных форменных брюках. А так — они были как две капли воды.

Я подошел к ней на перемене. Разумеется, она меня не вспомнила. Ведь это же она мне снилась, а не я ей. И мне показалось, что я ей жутко не понравился. Она меня избегала все перемены, а после занятий поспешила убежать со своей подругой.

Мне нужно было идти домой готовиться к контрольной по математике. Но, когда я шел за своим велосипедом, я вдруг понял, что это то самое крыльцо, которое мне снилось, та же велосипедная стоянка. А я — такой же, как был тогда. И как давно, в детстве, я смотрел на свои руки... Они были те же. И выход из школы такой же.

Забыв обо всем на свете, я сел на велик и поехал по дороге, которую помнил до мелочей. Вот здесь я свернул не туда.

Я приехал на тот самый берег. Вот и береза, у которой стоял велосипед ее придурочного отца. А вот ива, за которую он цеплялся, когда пытался вылезти. А вот пригорок, на котором этот кретин избивал Таню.

Я долго сидел на берегу реки. Мне было не по себе. Я же впервые в этом городе. Как мне шесть лет назад до таких вот подробностей могла присниться эта местность и эта девочка? Я ничего не понимал, и мне казалось, что я сошел с ума.

Но от воды веяло прохладой, неприятный ветерок продувал пиджак. А в тот день было жарко. Нет, я не сошел с ума. Нет. Это что-то непонятное. А вдруг это просто судьба? «Ты смотрел «Облачный атлас»?» — спросила Таня. Нет, я не смотрел. Мама не работает и очень внимательно следит, чтобы я смотрел только фильмы для своего возраста. Да даже если они и для моего возраста, но там есть что-то такое, что не проходит ее цензуру, то посмотреть тоже не удастся. Тотальный контроль.

Я не сошел с ума. Это точно. Но рассказывать об этом нельзя никому. Ну как объяснить, что есть люди, предназначенные друг другу самой судьбой? Еще ничего о ней не знав, я знал, что встречу ее. Я читал, что люди могут быть связаны кармой. Наверное, это и есть тот самый случай. А сон? Вещий сон, я про такие тоже слышал — напоминал мне, что мы были когда-то знакомы. А, может, мы живем по кругу, и в той, прежней жизни, все было также? Только все забывают, а сны нам иногда об этом напоминают. Но, так или иначе, а, скорее всего, мы теперь встретились и никогда не расстанемся.

Окончательно замерзнув, я поехал домой.

Едва я зашел в коридор, как почувствовал сильный запах валокордина. Ну так и есть. Мама вышла из спальни, услышав, как хлопнула дверь, держась за сердце.

— Боже мой, Владик, где ты был? Почему так поздно? Почему ты не отвечаешь на звонки? — она говорила еле слышно, и я, как обычно в таких случаях, почувствовал себя гадом. — Ты же обещал позвонить на первой же перемене.

Я вытащил из рюкзака смартфон. Вот дурак... Я отключил и звук, и вибрацию, потому что точно знал: мама, как всегда, не дождется перемены и начнет прямо во время урока слать смс, а то и звонить, чтобы узнать, как у меня дела в новой школе. И это разозлит учителей и вызовет смех одноклассников. Сколько раз уже это было. Она всегда волнуется за меня, как ненормальная. А потом я увидел Таню и забыл включить звук.

Ох, елки-палки: больше ста упущенных вызовов, и все от мамы.

— Мамочка, милая, ну прости, у меня телефон разрядился, — привычно соврал я. — А когда я его зарядил, то забыл включить. Прости, пожалуйста, прости. Такого больше не повториться.

Я подошел к ней, обнял ее и стал целовать. Черт возьми, я уже почти с нее ростом, а веду себя как осел.

— А где ты был? Уроки давно закончились, — все также тихо спросила мама.

— Был классный час сначала, — опять соврал я. Ну что мне делать? Сказать ей правду, чтобы еще сильнее разволновалась? — А потом с ребятами заболтались. Мам, ну правда, перестань ты так каждый раз переживать. Я уже большой.

— Большой... — она провела рукой по моим волосам, приглаживая мои кудряшки, которые так обожала, и наконец обняла (неужели ей стало лучше?). — Владенька, с ребятами — это хорошо, но ты же знаешь...

Я ошибался. Она опять схватилась за сердце, ушла в спальню и легла. Я побежал на кухню разыскивать валидол. Может, вызвать скорую?

Но таблетку мама не стала, от скорой отказалась. И, хвала мирозданию, про ребят не спросила. Потому что опять пришлось бы врать.

— Иди поешь. Суп — обязательно. Погрей сам. Я еще полежу. И переоденься. Почему у тебя все брюки в грязи? Что-то все-таки случилось?

Брюки в грязи, потому что в полутора часах езды на велосипеде от города земля около реки еще не просохла, а я был настолько потрясен, что этого не замечал.

— Мы с ребятами после уроков немного в футбол погоняли, — сказал я и быстро вышел, потому что мне надоело врать и чувствовать себя от этого еще большей сволочью.

— Вот отец с тобой вечером поговорит! — вдогонку мне крикнула мама.

Здорово! Ей лучше. Действительно обойдемся сегодня без скорой. А я все же дурак.

Ребята... По-моему, сегодня пацанов я тоже разозлил. В каждом классе есть лидеры, я их выделяю сразу. И ко мне на перемене подошли Андрей и Тимур и еще несколько мальчишек, чьих имен я пока не запомнил. Но по тому, что мальчишки все время вставали так, что Андрей и Тимура оказывались в центре, я сразу понял, что именно они тут командиры.

— Махнем после уроков в киэфси, — предложил Тимур. — Посидим. Надо же поближе познакомиться.

— Я после уроков не смогу, — честно ответил я, но причину сказать не мог. Мама очень хочет, чтобы я дружил с ребятами, но стоит ей сказать, что я с ними куда-то собираюсь идти, так тут же доходит до вызова скорой (а вдруг у ребят будет вино, а вдруг вы станете пить энергетики, а вдруг они курят, а вдруг наркотики). — Скоро важная контрольная, а у нас в другой школе была немного другая программа, мне готовиться надо.

— А, так ты зубрила-ботан, — презрительно произнес один из мальчишек. — Это ты зря.

Я пожал плечами. На мое счастье зазвенел звонок, и я пошел в класс.

А на одной из перемен ко мне подошли две девчонки. Красавица класса и ее подружка. Я искал глазами Таню, но ее нигде не было видно. После звонка она сразу убегала.

— Меня Лариса зовут, — представилась подружка. — А это Лиля.

— Влад, — коротко сказал я, продолжая высматривать в толпе Таню.

— Мальчишки обиделись, что ты отказался с ними пойти в кафе, — улыбаясь, произнесла Лиля и поправила идеально лежащие волосы.

— Я не могу после уроков, я действительно занят.

"Вот идиот, — подумал я, — надо было парням сказать, что иду на тренировку. Хотя тогда пошли бы расспросы, что за тренировка. А спортом мама мне заниматься не разрешает. В любом городе мы с ней вместе ходили в бассейн. Но об этом же ребятам не скажешь. Если сказать, что занимаюсь плаванием, тут же начинают спрашивать, в какой спортшколе, какой разряд".

— После уроков мы тоже заняты, — сказала Лиля. — А вечером в ТЦ интересный фильм. Пойдешь с нами? Когда девушка приглашает, отказываться неприлично.

— Извините, сегодня правда не смогу, контрольная скоро, — пробормотал я.

— Ну-ну, разумеется. И завтра тоже занят... — сказала Лиля и, взмахнув волосами, резко повернулась и ушла.

— Ну-ну, — эхом отозвалась Лариса и повторила движение подруги.

Они как близнецы, ей богу.

А разговор с папой был вечером. Маме все еще было нехорошо, и мы вдвоем с ним готовили ужин. Вообще, предок у меня что надо. И мне нравится с ним что-то делать, даже ужин готовить. Только он почти все время занят на работе. Он подполковник, а хочет стать полковником.

— Сын, маму надо беречь. Мы мужчины или где? — произнес он, нарезая овощи, пока я чистил картошку.

— Мужчины, — согласился я и вздохнул. Быть мужчиной мне мама как раз и не дает. Но кому, как не папе этого не знать.

— Потерпи, сынок, — вдруг сказал папа, словно прочитал мои мысли. — Ну такая уж у нас мама, нервы у нее. Но это все потому что она нас сильно любит.

— Ага, — согласился я. А потом подумал и спросил: — Бать, а ты с девочками с какого возраста начал встречаться?

— Я в твоем возрасте в Суворовском учился, а недалеко хореографическое училище было, ну мы в самоволку через забор перелезали и гуляли. Правда, потом наряды вне очереди получали. У нас веселая компания была. Я с Мишкой, то есть дядей Мишей, до сих пор дружу, — отец увлекся и явно хотел начать рассказывать о своем веселом детстве, как вдруг сам оборвал себя: Но время другое было.

— А как бы ты посмотрел, если бы я девочку из класса в кино пригласил? — пока отец не совсем вышел из воспоминаний юности, нужно было ковать железо.

— Девочку? Мама разволнуется. Может, ее сначала домой в гости пригласить. Да все равно разволнуется... еще сильнее — отец задумчиво почесал лоб. — А давай, сын, вот что сделаем... Маме скажем, что пойдем с тобой в боулинг играть. Мама боулинг ненавидит. Ну ты с девочкой в кино — а мы с Мишкой в боулинг. Но только уговор: маме говорим, что мы с тобой идем вдвоем, про дядю Мишу — ни гугу.

— По рукам! — сказал я, и мы хлопнулись пятерней.

Я не скажу маме, что папа с дядей Мишей пойдут пить пиво, а папа не скажет, что я пошел с Таней в кино. Главное, чтобы Таня согласилась... Очень легко непринужденно болтать с девчонкой, когда она тебе безразлична. И очень сложно — когда нравится. Но ведь если мы связаны кармой, то я тоже должен ей понравиться? Ведь так? Только про свой сон я ей тоже подробно рассказывать не буду, а то подумает, что я какой-нибудь сумасшедший. Просто скажу ей, что она мне снилась.

Глава 6. Быть как все

Я никогда не опаздываю на занятия в школу. То ли у меня встроенный счетчик времени, то ли меня так приучила мама, которая работает врачом и не имеет права опаздывать к своим пациентам. Я шла в школу и думала о Владе. О том, насколько мне может помешать его интерес ко мне. А если попытаться сделать финт: собрать все его чувства по отношению ко мне, слепить из них какой-нибудь мячик и каким-то образом использовать их, чтобы заинтересовать его кем-нибудь другим. Не знаю, как это сделать. Если кинуть этот мячик какой-нибудь девчонке, то она сама кем-нибудь заинтересуется с такой же силой, и все... Я шла и впервые тупила. Эх, раздобыть бы этакий «Учебник для монстров». А то учеба в школе мне ничего полезного не дает. Хожу сюда, чтобы маму не расстраивать. От нее всегда веет хроническим одиночеством разной интенсивности, так что не хочется добавлять ей негатива.

Или попросить маму перевести меня в другую школу, наврать что-нибудь. Вот, в спортивную, например, и там не будет Влада, который своим пристальным наблюдением за мной точно до чего-нибудь докопается.

Так я шла, думала и у школьных ворот врезалась прямо во Влада.

— Привет! Ну ты и задумалась! Я не стал тебя окликать. Думал — заметишь или нет.

Да уж. Я настолько сильно думала о нем, что даже не заметила идущих от него эмоций, представляя их.

— Привет, — ответила я и хотела его обойти. Но он опять перегородил мне дорогу.

— Тань, прости. Надо поговорить. Ну в общем... — он покраснел со страшной силой. — Я хотел после уроков сказать, но потом не решусь...

— Да в чем дело-то? — я посматривала на часы, украшающие фасад нашей школы. Вот-вот раздастся звонок.

— Пожалуйста, пойдем со мной сегодня в кино. Ну как уроки сделаем. Хочешь — Мстители. Финал или мультик какой-нибудь. Ну не отказывайся. А домой я тебя провожу...

Домой я могу сама кого-угодно проводить. И фильмы я смотрю дома, про монстров, потому что пытаюсь отыскать такую же, как я. Но сейчас начнется урок. А еще меня никто и никогда не приглашал в кино...

— Бежим, — сказала я, — сейчас урок начнется.

— Ура! Ты согласна! — воскликнул он, и мы побежали в класс.

Мелодия из детской песенки, которая, как сказала мне мама, уже лет десять назад, заменила обычный звонок, уже прозвучала, когда мы ворвались в класс.

— О-ля-ля, — сказала Лариса. — Любовь-морковь. У новенького плохой вкус.

— Между прочим, идет урок, — одернула ее Валентина, училка по русскому, и обратилась к нам: — первое опоздание вам обоим прощаю. В следующий раз в класс не пущу.

Мы сели за свои парты, и Юлька усиленно тыкала меня в бок, желая узнать, о чем мы разговаривали и почему опоздали.

А Влад излучал счастье, которое слегка омрачалось тревогой. Но тревога не была направлена на меня, и я ее не понимала.

А после школы я даже не стала делать уроки: для меня это дело одной секунды. Сделаю потом как-нибудь. Я вдруг подумала, что, возможно, в этом мире можно жить и таким, как я. Точнее, не так. Вот чем я сейчас отличаюсь от обычной девочки, которую мальчик пригласил в кино. Да ничем. И я думала, какое платье мне выбрать, чтобы выглядеть красивой. Или лучше надеть новые джинсы и вот этот голубой джемпер. На улице уже тепло. Сверху можно накинуть легкую куртку-безрукавку.

Мы с Владом встретились в парке, неподалеку от торгового центра, где был ближайший к нашему району кинотеатр. Хорошо, что он пришел без цветов. С него бы стало... Но у него в руках было мороженое.

— Я уже купил билеты, до начала сеанса еще полчаса. Мы можем погулять, — он просто весь сиял.

И мы медленно пошли к кинотеатру. Я слизывала шоколадку с мороженого, казалась себе красивой и все думала одну и ту же мысль про то, что ничем не отличаюсь от других таких же девчонок, которые пришли с мальчишками или компаниями в кино.

— Тань, вот ты мне не поверила, когда я сказал, что мы кажется где-то встречались. Правильно не поверила. Мы не встречались. Но ты мне снилась. Честное слово. И я тебя любил, еще не встретив. Глупо звучит, правда? — произнес Влад.

— Разумеется, глупо, — согласилась я. — Нельзя любить кого-то, совсем его не зная. Тебе приснилась девочка, и ты влюбился в свой сон. А я, может, не такая, как в твоем сне.

— Ну как ты не понимаешь! Ты мне снилась, и — раз! Я встречаю тебя. Это судьба, понимаешь? Наверное, мы предназначены друг для друга. Или когда-то в другой жизни были вместе, а потом забыли.

Я заставила себя засмеяться. Кто его знает, как оно было когда-то, если я никак не могу разобраться, почему и откуда возникла такая вот я, непохожая на других. Но сейчас об этом думать хотелось меньше всего.

Мы зашли в кинотеатр, купили еще и попкорн, и сладкую воду, и зашли в зал, когда уже погасили свет. Было почему-то забавно искать свои места, и, ничего не понимая из того, что происходит на экране (меня преследовала одна и та же мысль — я не хуже других!), хрустеть попкорном, и ощущать счастье Влада. А потом он нашел мою руку, и так как я ее не отдернула, сжал мою ладонь. Она была сухая и теплая. И я вдруг ощутила, как часть его счастья через наши руки перетекает в меня. Я не знала прежде, что могу что-то чувствовать, как другие. Я всегда, с раннего детства, ощущала только чужие эмоции, но они не входили в меня. Я воспринимала их, как воспринимают уличный шум.

Теперь я нутром знала, что ощущают счастливые люди. Счастье находится где-то в районе груди. И оно такое странное, когда оно в тебе. Ну не знаю, как передать словами.

Из фильма я так ничего и не запомнила, хотя честно смотрела на экран и, когда зажегся свет и мы с Владом, так и не разжимая рук, шли к выходу из зала, я была на седьмом небе. Я несколько раз была в этом зале кинотеатра. И с мамой, и с Юлькой. Но я никогда не замечала, какие у него удобные малиновые бархатные кресла, какие красивые лампочки встроены в ступеньки. Мир словно стал совершенно другим.

— Ага, вот как ты к контрольной готовишься, — раздался вдруг у нас за спиной голос Лильки. — Правильно Лариска говорила: втюрился в эту уродину.

Мы обернулись. С задних рядов выбиралась компания из нашего класса: Андрей, Тимур, Лилька и Лариска.

Я освободила руку, но Влад обнял меня за плечи, и от его ладони по-прежнему в меня вливалось счастье. А Влад с вызовом посмотрел на ребят:

— Отдыхать от учебы тоже надо.

— Не обращай внимания, — шепнул он мне на ухо, и его губы приятно защекотали кожу у щеки. — Она меня сама в кино приглашала, а я отказался.

— Ну, Танька, конечно, не уродина, — возразил Андрей. — Но вот врать нехорошо, а Влад? Не научили дома, что врать одноклассникам плохо?

Не знаю, чем бы все закончилось, но к нам подошли два мужчины. Один был похож на Влада. В отличие от моего отца, оба были подтянутые, с прямыми спинами, из-под рубашек с коротким рукавом проглядывали накачанные мышцы. «Отец Владика военный», — вспомнила я.

— Так вот она, эта девочка! — сказал тот, который был похож на Влада. — Давай знакомиться. Я — его папа, Никита Петрович. Можешь говорить дядя Никита. Ну пока не поженитесь. Смешно, да? Влад говорил, что ты Никитина, а я — Никита.

Смешно это было, наверное, только после выпитого пива, и он захохотал:

— Ну а потом будешь звать меня «папа».

Он протянул мне руку, и я пожала его огромную ладонь.

— А я Таня.

— А я дядя Миша, — сказал другой мужчина и грозно посмотрел на моих одноклассников. — Что, гоп-компания вас собирается обидеть? Так мы сейчас с ними живо разберемся.

Но наши одноклассники быстро и молча покинули зал, чем вызвали сильное веселье дяди Миши. От него, как и от отца Влада, веяло здоровой радостью жизни и пивом.

Провожали меня домой все вместе. Влад при отце не брал меня за руку и не обнимал. Но вот странно: то чувство, которое влилось в меня, когда мы держались за руки, осталось внутри. Но это как если бы шарик надули воздухом и завязали...

И знакомая дорога домой по аллейке через парк, по которой я тоже ходила сотни раз, казалась мне самой красивой на свете. Я впервые обратила, как гармонируют фонари с резными решетками, обрамляющими зеленую зону, и с завитушками лавочек. И влюбленные, которые сидели на лавочках, мне нравились. Я поймала себя на том, что не ощущаю их чувств: я была переполнена своими. Может, я становлюсь человеком? Может, Влад — это действительно моя судьба?

И так было трудно прощаться. Отец сказал Владу, чтобы тот проводил меня до дверей, а они с дядей Мишей покурят на улице. У двери я стала разыскивать в рюкзачке ключи, потому что думала, что мамы еще не должно было быть дома — она приходила с работы поздно, если вообще приходила: она очень часто брала ночные дежурства. И в этот момент Влад вдруг поцеловал меня. Нет, конечно, не так, как в фильмах. Просто ткнулся губами в губы, и убежал.

А я зашла в квартиру, села у порога и впервые смеялась по-настоящему, не делая вид, что смеюсь.

Глава 7. Сны

Ночью мне не спалось. Я знала, что не буду завтра чувствовать себя уставшей или разбитой, как жаловались нормальные люди, которым приходилось не спать ночь. Но и спать я умела, и мне иногда это даже требовалось, ведь, судя по медицинским анализам, у меня было тело человека. И мне даже снились сны, точнее сон — один и тот же. Бревенчатый дом в лесу, окна открыты, оттуда доносится шум леса. Около окна, где стоит моя колыбель, растет дуб, у него красивые листья. И он поет мне колыбельную. Вдруг деревья начинают кричать: «Опасность, опасность». А потом — короткий гром (как поняла вне сна — это был выстрел). Дуб, молниеносно своими ветками хватает меня, и я оказываюсь высоко в его кроне. И все.

И мама, и Юлька, и другие ребята рассказывали, что им снятся разные сны. Мне — только этот. Мне хотелось думать, что это кусок моего прошлого, и оно бы могло открыть мне, кто я. Но в прошлое я лазить не умела почему-то. Способности открывались неожиданно, а вот эта — никак. Как я ни старалась, как ни сосредотачивалась, представляя тот дом, тот вид из окна, те ветви дуба, которые очень аккуратно спрятали меня в его кроне, ни того, что было дальше, вплоть до моего пробуждения в роддоме, но того что было прежде, я не видела.

Однако не спала я сейчас даже не из-за этих мыслей. Мне показалось, что решение найдено: я нашла человека, благодаря которому смогу хотя бы чувствовать, как все. И, кто знает, возможно, вообще превращусь в нормальную девочку. Но, как ни странно, не спала я и не из-за Влада. Сейчас, когда я чувствовала себя счастливой, я, если так можно сказать, волновалась из-за Юльки. Волновалась — это не то слово. Волноваться я еще не умела, но, возможно, когда Владу придется из-за чего-нибудь волноваться, он разделит свое волнение со мной.

И на сегодняшнюю ночь я представляла весь спектр человеческих эмоций, идущий от людей, но пока сама обладала лишь счастьем. Было и еще одно, что сближало меня с людьми — это то, что я могла, как выяснилось, чувствовать боль. И, хотя я не испытывала человеческих чувств даже по отношению к моей маме: она защищала меня — я платила тем же. А уж девочка, которую я с первого класса использовала лишь для маскировки: «у нормальной девочки должна быть подружка», мне, переводя на язык человеческих чувств, была совсем безразлична. Но мне было хорошо, и я хотела, чтобы было хотя бы не плохо и ей.

Я думала — сумеет ли она хотя бы выучить решение задач. Еще думала — а вдруг будущее все же не настолько стабильно. Что я знаю о нем? И вожделенной «хотя бы тройки» Юлька не получит, и отец будет ее бить. А это ужасно больно.

Я закрыла глаза и представила тот класс, в котором мы будем писать контрольную. Нет, ничего не изменилось. Юлька все также на первой парте, я — на последней. Только Юлька не сидит, в ужасе глядя на задание, а бойко что-то пишет. Значит, будущее все же не стабильно... Как и в прошлый раз, только позже, я отпросилась в туалет, и, проходя мимо Юльки, увидела уже решенную контрольную. Юлька посмотрела на меня, и я кивнула ей: все верно.

Потом, на всякий случай, я заглянула в тот день, когда Марьяша объявляла результаты контрольной. У меня, ну как обычно, — четыре. А Юлька от радости даже заверещала и бросилась меня обнимать. Она получила пятерку.

Под утро я все же уснула, и дуб снова пел мне колыбельную, а потом, после выстрела, вытаскивал меня в окно.

Вот странно — сколько я ни прислушивалась ни днем, ни ночью, я слышала лишь шум листвы, если было ветрено. Только один раз, в моем хождении в будущее я, видимо, умирая как человек, разговаривала с ивой и слышала, как шепчет трава. Больше — никогда.

Школьный день, которого я так ждала — ведь мы теперь встречаемся с Владом — начался замечательно. Я знала наших ребят и, понимая, что они могут начать задевать Влада, когда он будет ждать меня около школьных ворот, вышла из дома пораньше. Но он ждал меня у подъезда. Вот гад. Даже не позвонил на мобильник, я бы собиралась быстрее. Влад взял мой рюкзак и закинул его на плечо, а другой рукой опять взял меня за руку.

— Теперь всегда будем так в школу ходить, вместе, до одиннадцатого класса, — сказал он. — Батя сказал, что мы здесь надолго, и школу я закончу тут. Кстати, ты ему понравилась. Он терпеть не может «фифочек» типа Лили и Ларисы.

— Это он наших неформалок не видел, — засмеялась я.

— Да, их бы он точно не одобрил в качестве моей невесты, — улыбнулся Влад.

А как же мне было хорошо. Второй день за мои почти двенадцать лет...

А волновалась я зря — подпевалы Андрея нас у ворот не поджидали. Первым уроком была контрольная, так что все были уже в классе. Даже обошлось без шуточек на наше совместное появление, только Лиля метнула на нас короткий взгляд, и до меня быстро докатилась волна ее злобы.

И тут ко мне подбежала Юлька. Я даже не успела дойти до своей парты. Кивнув Владу, Юлька громко зашептала на весь класс:

— Таня! Мне такой сон приснился! Про тебя и контрольную! И я теперь совсем писать ее не боюсь! Я сидела на первой парте, а ты — на последней. А потом ты прошла мимо меня и кивнула, что я все написала правильно и ничего не перепутала! А потом мне снилось, как Марья Никифоровна объявила, что я получила пятерку! Таня! — но, встретив мои сдвинутые к переносице брови, Юлька виновато замолчала.

А я тайком оглядела класс. Да что это со мной! Никто же ничего не понял из слов Юльки. Ну приснилось ей, что она получила пять. И, действительно, никто не понял, потому что Лариска громко засмеялась:

— Наша дурочка размечталась, что получит отлично вместо пары!

Ее поддержали дружным хохотом.

— Тань, ну прости, что я об этом заговорила, ты же не велела, — уже гораздо тише зашептала Юлька. — Но сон был такой яркий, настоящий, как будто все происходило наяву. Это был вещий сон, мне бабушка про такие рассказывала.

— Ну приснился, и приснился, — отмахнулась я и уловила идущую сбоку сильную волну эмоций. Она шла от Влада.

Его эмоции можно было бы назвать потрясением, настолько они были мощными. Как жаль, что я умею только принимать, как какой-то испорченный смартфон, сигналы от людей, а вот мысли их читать не умею. Почему он так смотрит? Что он услышал? Что он думает? Почему его настолько зашкаливает? Да даже если бы я не «слышала» эмоции — у Влада все было написано на лице: там тоже было потрясение. Что происходит?

В этот момент вошла Марьяша с другой учительницей. Да-да, той самой, которую я видела в своих хождениях в будущее. Половину ребят завуч, которая тоже работала учителем математики, и другая проверяющая, увели в другой класс. Меня пересадили на последнюю парту — а кто сомневался, Юльку — на первую. Влад остался на своем месте.

Проверяющая вскрыла конверт и раздала нам контрольные. Я писала свою, и, задумав еще раз сломать будущее, решила написать на пятерку. Но меня перекрывали чувства Влада. Они с середины среднего ряда затапливали меня, сидящую на камчатке. Я смотрела на его спину и видела, что он вообще ничего не пишет. Просто сидит, как каменный, а внутри бушует непонятный мне ураган.

Кое-как решив свои задачи, я отпросилась в туалет. Я надеялась, что там, на расстоянии, я смогу отключиться от этих странных эмоций Влада, которые меня просто оглушали. И они нисколько не были похожи на те, которые он испытывал ко мне все эти дни. Да вот только недавно, по дороге в школу, в нем было одно лишь счастье. Что с ним такое сейчас? Он почему-то очень сильно переживал, недоумевал, чего-то боялся. Но не контрольную же! Ну почему, почему я не умею читать мысли?

Проходя мимо Юльки (в третий раз, по-моему), я уже чисто машинально посмотрела на ее лист. Она уже все решила. Все было верно. Перехватив ее взгляд, я кивнула и направилась было к двери, но меня чуть не сбила с ног Марьяша. Я остановилась — Марьяша и проверяющая бежали к Владу. Он потерял сознание.

Я вышла в коридор, отошла к окну и села на подоконник. Проверяющая звонила врачу, потом все вместе приводили Влада в чувство. Вскоре за ним на машине приехала мама. Высокая, очень ухоженная, очень красивая. Моя мама, наверное, была одного с ней возраста, но выглядела вымотанной и более старой. А Влад, когда мама и две учительницы, вели его по коридору к выходу, поддерживая словно больного, все смотрел на меня, сидящую на подоконнике... И задачи, которые задавал мне его взгляд, и его эмоции, были гораздо более важны для меня, чем те, что решали мои одноклассники.

А ведь я, два раза заходя в этот день, всего этого не видела. Может, потому что меня интересовала только Юлька, а может, потому что будущее меняется, а, может, потому что... не знаю почему. И что же, что же все-таки такое случилось с Владом?

Я несколько раз набирала его номер, чтобы узнать, как он себя чувствует, что с ним произошло. Но каждый раз мой звонок сбрасывали. А вечером наконец телефон ответил. Я обрадовалась: наверное, Владу было плохо, он не мог говорить, поэтому скидывал звонки, а теперь ему стало лучше. Но мне ответил женский голос:

— Кажется, вас зовут Таня? — от голоса веяло таким холодом, что можно было замораживать продукты.

— Да... — произнесла я.

— И это вы сегодня звоните чуть ли не в двадцатый раз?

Отпираться было глупо, ведь на мобильнике высвечивался мой номер:

— Да, я только хотела...

— Девочка, пожалуйста, постарайтесь понять сама, что в вашем возрасте еще рано настолько настойчиво добиваться внимания мальчика. Если у вас это не получится, мне придется объяснить это вашей маме. Вам все ясно?

Я несколько секунд молчала, не зная, что мне сказать.

— Но ведь я только хотела узнать, как чувствует себя Влад, — наконец сумела выдавить из себя я.

— Видимо, я вам не очень внятно объяснила? Хорошо. Я свяжусь с вашей мамой.

Я слушала гудки, раздавшиеся в трубке, и еще несколько минут пыталась осмыслить сказанное мамой Влада. Черт, ну почему я не догадалась обменяться мобильниками с его папой? Он бы честно рассказал, как чувствует себя Влад.

Глава 8. Я теряю контроль

На следующее утро Влада не оказалось ни у моего подъезда, ни у школьных ворот. Звонить ему так рано я не решалась. А вдруг он заболел? Еще спит? Или вообще попал в больницу, и трубку снова возьмет его мама?

Каково же было мое удивление, когда я вошла в класс и обнаружила, что Влад уже сидит за партой. Правда, он пересел на другой ряд, сел за Лариской и Лилей, рядом с Димкой. Подальше от меня? Видимо, да. Не поближе ведь к девчонкам. Он упорно не смотрел на меня, делал вид, что читает учебник. Но я же «читала» все его ощущения. Ему было стыдно и немного страшно. Может быть, ему неудобно передо мной за свою маму? Я хотела подойти к нему и спросить, что произошло вчера, но раздался звонок на урок. Что же, спрошу на перемене.

А на перемене Влад, едва я успела встать из-за парты, стремительно исчез. Вернулся он со звонком. То же произошло и на другой перемене. Да, мы явно поменялись ролями. Несколько дней назад я точно также сбегала от его пристального внимания. Только вот он не знает, что я «вижу», где он прячется — в кабинке туалета для мальчиков. Я набрала на смартфоне его номер.

— Таня, это опять вы? Ваше преследование моего сына уже переходит все границы. И если вчера я еще сомневалась — беседовать ли мне с вашей мамой, то теперь, пожалуй, мне придется поговорить и с ней, и с вашей классной руководительницей, — меня вновь обдало льдом, и в смартфоне раздались короткие гудки.

Надо все-таки отловить Влада. Почему его телефон у матери? Он тут явно ни при чем. Это с его мамой что-то не так. Мы поговорим на большой перемене: двадцать пять минут ему в туалете никто просидеть не даст, там всего три кабинки.

Только на большой перемене разразилось ЧП, и опять было не до разговоров. Громко, и я бы сказала, что даже если бы я не чувствовала людей, неестественно громко, разрыдалась Лариса. Следующим уроком была история, и почти весь класс сгрудился около ее парты, рядом с которой висела огромная карта мира, где были обозначены главные сражения.

— Айфон, новый... пропал... украли... — наконец удалось различить сквозь ее всхлипывания.

Эх, ей бы в театральный. А, может, и пойдет после этого случая — талант же. Хотя позаниматься актерским мастерством ей чуть-чуть не помешало бы. Да если бы у Лариски действительно украли айфон, ее горе было бы выше крыши, огромнее, чем вот этот масштабированный мир на карте, да только в натуральную величину. Это Лильке было бы наплевать — ей мама купит новый. А Лариска изо всех сил тянется за Лилькой, хотя ее мама работает кассиром в магазине. И яблоко последней модели для нее — это несколько зарплат. Или взяли в кредит...

— Шесть лет проучились вместе, и что-то никто ни у кого ничего не крал, — сказала Лилька, почему-то глядя на Влада.

— Так, где ты его в последний раз видела? Почему решила, что его украли? Может, ты его дома забыла, — внезапно подключилась к расследованию Дарксана-Даша. Наша готэсса. И я вдруг с удивлением обнаружила, что она действительно переживает из-за Ларисы. От нее прежде все время веяло чем-то темным, словно она все врем думала о смерти, и вдруг...

— Какой твой номер? Давай я на него позвоню, — подала голос кицунэ-Катя.

Вот уж не знала, что у нас настолько дружный класс...

— Я уже звонила, — сообщила Лилька. — Вор не дурак, он его отключил.

— Надо сообщить в полицию, — предложил Тимур. — Они его и отключенным в два счета найдут.

— Сами найдем, еще ментов сюда... — фыркнула Дарксана. — Если и правда украли, а не потеряла сама.

— Он в начале уроков у меня был, я по нему звонила и в рюкзак положила. Вот, у меня отделение на молнии. Я помню, что застегнула. А потом у нас было подряд два английских, и я рюкзак оставляла в классе, а сама уходила в столовую, — по щекам Лариски текли настоящие слезы.

— Короче, пропал он у тебя на прошлой перемене, в классе, из рюкзака, — подвела итоги Дарксана-следователь. — Чего проще. Заходил в класс кто-нибудь посторонний?

— Да вроде, нет... — сказали ребята, — только наши забегали-убегали.

Меня эти все их разборки интересовали мало. Понятно, что Лариска врет. Может, уронила, разбила стекло, теперь, чтобы дома не влетело, алиби выстраивает тупое. Если и правда украли, то я не брала, Юлька сидит спокойная, значит, тоже к этому отношения не имеет. Владу по-прежнему морально хреново, но он вообще все перемены отсутствовал. Да и от остальных ребят страха, что их могут разоблачить, я не ощущала.

— Наши все на месте?

— Да вроде, все.

Перед уроком истории действительно мало кто куда-то уходил. Эльвира Исааковна умудрилась так себя поставить, что ее предмет учили все. Получить от нее двойку боялся даже самый разгильдяистый разгильдяй, которому было пофиг на двойки по всем остальным предметам. Вот ведь энергетика у человека! Прирожденный учитель. Всегда строго одетая, подтянутая, с прямой спиной и высокой прической, волосок к волоску, она и внутренне была такой же — с очень сильной энергией. Ее невозможно было не послушаться. Даже наши школьники все как один поддавались ее силе.

— Эй, кто-нибудь, дверь изнутри заприте, — скомандовала Дарксана и, усевшись за учительский стол, сдвинула в сторону журнал, учебники и тетради, расчистив место. — В общем, подходим по одному и вываливаем все из своих баулов, заодно показываем карманы.

Андрей вставил ножку стула в ручку двери. И подошел к Дарксане.

— Так, все сели на места. Начинаем с первого ряда. И не тяните. Быстрее начнем —быстрее закончим. А вору несдобровать, — пригрозил он, а затем первым показал Дарксане свой рюкзак и вывернул карманы: Я чист…

Я просканировала класс. По-прежнему никто не боялся. Некоторые, усевшись за свои парты, схватились за учебники, вспомнив, что впереди урок.

Ребята послушной очередью потянулись к столу.

Мы с Юлькой сидели на третьей парте первого ряда. Пройдя проверку, мы вернулись на свои места, и Юлька углубилась в учебник истории, а меня вдруг как молния шарахнула. Влад-то убегал на каждой перемене. Но свою сумку, которую он носил через плечо, он оставлял в классе или на подоконнике перед классом, если дверь была еще заперта. Девчонки злятся на него за тот поход в кино. Что если это месть? Мысли заметались в поисках решения, и, чтобы сосредоточиться, я села в свою любимую позу: закрыла глаза и уткнулась лбом в скрещенные руки.

Не знаю, как это получилось, но я оказалась в коридоре перед кабинетом английского. Сквозь прозрачную для меня стену я видела, что в классе от силы человека четыре: Юлька, которая, заткнув уши, зубрила учебник, Никич, который, сидя на задней парте с наушниками, балдел, слушая какую-то музыку и прикрыв глаза. И Лилька с Лариской.

Лариска держала в руках айфон.

— Давай, скорее, пока народа мало, — торопила подругу Лилька.

— А вдруг не найдем потом? Он обнаружит и выкинет, — сомневалась Лариска.

— Это ты бы выкинула. А он скажет: «Ребята, кто по ошибке мне свой айфон в сумку положил?» Все поймет, а сделает вид, что умнее всех, как обычно. И ты поглубже засунь, чтобы не обнаружил сразу. Звук выключила?

— Да... — Лариска медлила. Я чувствовала, что ей жутко жалко расстаться с любимой вещью даже на секунду.

— Ой, да прекрати бояться, ничего с твоим ненаглядным телефоном не случится. Если что, я тебе такой же куплю, — Лилька отобрала у Лариски телефон и расстегнула сумку Влада.

Меня опять осенило: я же могу создать Владу настоящее алиби. Я вытащила из кармана смартфон и сделала фото. Вот черт. Для меня стена была прозрачно, для камеры — нет. На фотке получился лишь светло-зеленый квадрат стены.

Что делать? Прыгнуть по времени вперед и переложить айфон Лильке, опозорив ее перед классом? Она выкрутится — скажет, что перепутала свой и Ларискин, ей поверят. Но она подумает, что это сделал Влад и окрысится на него еще сильнее. Подложить обратно Лариске — будет то же самое. Лариска выставит себя дурой, но они с Лилькой также подумают на Влада и придумают новую каверзу.

Шкаф со стеклянной дверцей, в котором хранятся свернутые в трубочку плакаты с английскими спряжениями — вот что мне надо.

Я вернулась во времени на несколько минут назад, оглянулась, убедилась, что в коридоре до меня никому нет никакого дела, и, пройдя через стенку, оказалась в шкафу. Спрятавшись за картой, я стала снимать видео. Все, телефон в портфеле у Влада. Пора возвращаться туда, откуда я пришла.

Когда я вернулась в настоящее и оказалась за своей партой, около меня стояла Эльвира Исааковна.

— Таня, вам плохо? — спросила она. Вид у нее впервые был растерянный, и аура была под стать виду.

— Со мной все хорошо, просто голова немного болела, — ответила я и обомлела.

В классе мы были только втроем. Я, учительница и Юлька. Причем Юлька стояла и смотрела в окно.

— Что происходит? Урок уже начался, — строго сказала Эльвира Исааковна, но это был совсем не тот голос, к которому мы привыкли. — Где ваш класс?

Я вскочила и отодвинула Юльку. Хорошо, что окна выходили на задний двор школы, где собрались все наши ребята. Влад стоял, прижавшись к стене ограды, а ребята толпой, окружили его и шумели.

— Мобилу нашли у Влада в сумке, — сказала мне Юлька. Она тоже явно была не в себе, потому что на нее не действовало то, что в классе находится Эльвира Исааковна, которую боялись все, а Юлька сильнее всех.

Я настроила слух.

— Да не брал я ее телефон, сколько я могу повторять! — горячо говорил Влад.

— Не брал, ага. Только он в твоей сумке, под двойным дном был засунут. Думал — не найдем? — к нему вплотную подошел Андрей. — Твой отец нас гопниками назвал. И кто тут гопник? Ты даже хуже. Те хоть у своих не воруют. И специально же поближе к Лариске пересел, чтобы айфон стащить незаметно.

— Да что с ним разговаривать? Он считает себя лучше, чем все остальные, никого ни во что не ставит, а сам по нашим рюкзакам шарится. Ты знаешь, что не гопники, а нормальные мужчины с такими, как ты делают, дерьмо? — Тимур замахнулся. Сейчас он заедет Владу в глаз.

Забыв про весь самоконтроль, я оказалась на улице и, перехватив руку Тимура, завернула ее назад. Он взвыл и упал на колени. Попробовал освободиться, но я держала крепко.

— Танька? Ты откуда взялась, — удивленно спросил Андрей. — Ты же в классе оставалась.

— Не твое дело, — ответила я, — хорошо, что успела.

Я отпустила Тимура, который вскочил, потирая руку, и встала, загородив собой Влада.

— Не брал он телефон, — крикнула я. — Чего пристали к человеку. Его на переменах вообще в классе не было!

— Тань, ты лицо заинтересованное, — засмеялась Дарксана. — ты не можешь свидетельствовать ни за, ни против.

Что-то Дашка слишком хорошо знает законы. На юриста что ли действительно готовится?

Я молча протянула ей свой смартфон.

— Посмотри последнее видео.

Ребята сгрудились вокруг Дарксаны.

— Вот это поворот... — произнес Андрей. — Девчата, ну вы даете...

Из-за угла школы к нам торопливо шли директор, Эльвира Исааковна и Юлька.

— Что вы тут затеваете? Всем в класс. Быстро, — сказал директор и вздохнул, промокнув платком в синюю клетку капельки пота на лысине. — Будем разбираться.

Бедный. Как ему жарко в костюме. А положение обязывает. Он плохо себя чувствует, у него давление, а тут мы. Его досада желтыми сгустками выплескивалась на нас.

Все за директором и учительницей потянулись к школьному крыльцу.

Я не знала, что буду говорить, как буду объясняться, поэтому, пройдя сквозь ограду, не пошла со всеми, а уселась под грибок на детской площадке, прилегающей к школе. Я спалилась по полной. Но самое неприятное было не это. Самый ужас был в том, что по отношению ко мне Влад испытывал страх, похожий на тот, что когда-то давно испытал мой отец, когда принес мне мишку. Не было в душе Влада ни благодарности, ни того чувства, которое он называл любовью.

— Тань, ты ниндзюцу владеешь? — ко мне под грибок подсел Андрей, который тоже удрал от Эльвиры и директора.

Я молчала, молча водя носком кроссовки по песку. А это, пожалуй, выход. Только надо продумать все, побольше почитать про ниндзей. Ну не бежать же мне из города? И Юлька, и Эльвира видели, как я в одно мгновение оказалась во дворе. «Почему ты еще с ней, почему не умерла?» — вспомнила я слова отца.

— Тань, так ты ниндзя? О! А я думала: как это ты так сделала — только около меня стояла, и уже на улице. Кстати, Эльвира ничего не поняла. У нее зрение плохое. Она решила, что ты через дверь выскочила, — Юлька, всегда послушная Юлька, как оказалось, тоже не пошла на собрание и села напротив нас на низкую лавочку, окружающую песочницу.

— Тань, возьми свой смартфон, он больше не нужен, — к Юльке подсела Дарксана. — Дело, ясен пень, замнут. Девочки решили подшутить над новеньким. С Лилькиной мамой директор ссориться не будет. Она один из спонсоров нашей школы. Я одного не поняла — ты же из шкафа с плакатами снимала, через стекло. Это было не трудно вычислить. Ты-то как там оказалась?

О! Это был самый легкий вопрос из всех.

— Я утром за ними в школу шла и нечаянно услышала, как они это обсуждали, — ответила я.

— А глаза, когда ты ниоткуда появилась и Тимуркину руку перехватила, у тебя тоже нечаянно зеленым горели? Ты случаем не из числа потусторонних? — продолжала допрашивать Дарксана.

— Не знаю, я своих глаз не видела, — отшутилась я. Разумеется, зеленым они горели нечаянно. Целых двенадцать лет держать себя под контролем и вот так глупо провалиться.

— Она в школе ниндзюцу занимается, — сказал Андрей. — Отстань от нее со своими глупостями.

— Нет, не в школе, — моя фантазия наконец вышла из шока и отмерла. — Мама одному безнадежно больному делала операцию, а он выздоровел и в благодарность со мной занимается с детства. Он учеников не берет, — предупредила я вопрос Андрея. — Ему можно только одного, и только в исключительных случаях. А я пока вообще не имею права даже практиковать. Только ведь несправедливо было бы, если бы Влада ни за что избили.

— Несправедливо, — согласился Андрей. — Тань, а ты мировая девчонка, и чего я раньше тебя не замечал...

— Если я мировая девчонка, то могу я к тебе с одной просьбой обратиться?

— Да, — кивнул Андрей.

— Не рассказывай ребятам о нашем разговоре, — попросила я.

— Ты что? Это же так круто. Ну ладно, если ты не хочешь...

— Юль, Дарксан, я вас о том же хотела попросить.

— Разумеется, — Юлька схватила мою ладонь обеими руками. — Клянусь. Нет, я правда, ни словом, ни вздохом, — добавила она, видимо вспомнив, как обещала мне ничего не говорить о контрольной по математике.

— Про ниндзюцу никому не рассказывать? — расхохоталась Дарксана. — Я просто этот случай обсуждать не буду ни с кем. А про ниндзю ты все врешь. Тут мистика, не иначе.

— Настоящее ниндзюцу и есть в чем-то мистика, — возразил Андрей. — Использование сил природы и резервных возможностей человека.

— Ну да, ну да, — сказала Дарксана. — Мне не очень важно, Тань, кто ты. И болтать я об этом не собираюсь. Будет охота, приходи, поболтаем об этом. Пока. — Она встала, закинула рюкзак на плечо и пошла по направлению от школы.

Мне в школу тоже не хотелось сегодня. Даже не столько из-за того, что все будут пялиться на меня и меня обсуждать. Я не хотела снова чувствовать идущий от Влада страх, так похожий на отцовский. Попросив Юльку вынести мой рюкзак, я попрощалась с ней и с Андреем и тоже направилась домой, где нашла в аптечке у мамы снотворное, выпила сразу две таблетки и легла спать.

Глава 9. Одиночество

Проснулась я, когда уже темнело. Начала вспоминать этот странный день, и вдруг до меня дошло, что я научилась ходить в прошлое. Я побывала там два раза, даже не обратив внимания на новый полученный скил, о котором так мечтала. Теперь я узнаю кто я? Отправлюсь в тот дом, который мне снился. Чуть меньше, чем на двенадцать лет назад. Мне бы так и сделать. Но мне впервые было это совершенно все равно.

Я выспалась, но мне хотелось лежать, натянув на голову одеяло. Меня интересовал только Влад. То счастье, которое он мне передал, постепенно исчезало, и на его месте возникала все усилившаяся сосущая пустота. Вот так это бывает у людей, когда они расстаются? Или у них это еще сильнее? Как же они живут и это выдерживают? Я вспомнила вечное ощущение одиночества, идущее от мамы. Оно было всегда, сколько я ее знала. Даже когда еще с нами был отец. Еще я вспомнила, что ведь Влад был не первый, кто мог делиться со мной своим счастьем. Это мог и отец. Просто я забыла это. Эти воспоминания притупились его последующей злобой. А я ведь и тогда, шестимесячной, рванула к нему, потеряв контроль. А мама так не могла — между нами всегда стояло ее одиночество. Выходит, она не любила отца? И не настолько сильно любила меня? Но я же чувствовала то тепло, которое шло от нее, когда он приходил, и я чувствовала ее тепло по отношению ко мне. Стало быть, полностью любить нас ей что-то мешало. Она потеряла кого-то, кого любила сильнее нас?

А Влад... Возможно, завтра он придет, и мы сможем поговорить? Иначе я просто не выдержу и умру. Не об этом ли говорил мой отец? «Почему ты еще жива?»

Надо собрать свои силы и все-таки сходить в это прошлое. Я несчастлива. Но, может, если я узнаю, кто я, это как-то поможет мне?

Я закрыла глаза, представила себе дом из моих снов и вспомнила то внутреннее движение, которое помогло мне перенестись в прошлое в школе. Пришлось поднапрячься. В школе я переносилась на час или два, и непроизвольно, сама не замечая того, а тут мне нужно было преодолеть почти двенадцать лет. Но получилось. Наконец я оказалась в том самом доме из сна, и впервые — не во сне. Там пахло травами, лесом, прелыми листьями, древесиной. И я действительно лежала в люльке, подвешенной к бревенчатому же потолку. Как в музее про быт древних. И я очень хотела есть. И тут, если бы я была человеком, со мной случился бы шок. Ко мне подошла моя мама! Только молодая, не уставшая. И это была она, хотя одета она была под стать обстановке — в длинный сарафан и белую блузку. Она взяла меня на руки и, развязав шнурки на вороте блузки, приложила меня к груди. Я двенадцатилетней давности с наслаждением сосала, а я настоящая, которая была в ней, ничего не понимала. Мама?

— Да, я твоя мама, солнышко мое! — вдруг ответила она на мои мысли.

Она, оказывается, могла читать мои мысли. Но я по-прежнему не могла. Я считывала только ощущение тихого счастья... и... отсутствие такого привычного мне одиночества. Ей хорошо было там, в том доме, двенадцать лет назад. Она покормила меня и села на длинную лавку, что-то шить. А потом, словно вспомнив о чем-то, взяла ведро и вышла из избы.

Я захныкала, но росший около моего окна дуб стал мне петь. А дальше все было, как в моем сне. Лес громко зашумел: «Опасность, опасность». Раздался выстрел, а потом дверь слетела с петель под ударом чьей-то ноги, и в комнату ввалились трое мужчин и вместе с ними — вместо лесной свежести ворвался сильный запах. Так всегда пахло от алкоголика Витьки, жившего на нашей лестничной клетке, — сильным застарелым перегаром. Видимо, эти люди пили не один день. Они подошли к люльке, но меня уже в ней не было — я была высоко над землей, и ветви дуба бережно держали меня. Все произошло, конечно, в считанные секунды, но они, уже находясь в комнате, ничего не заметили.

— У нее было отродье, — сказал один, — где оно.

— Пошли лучше, мы свое дело сделали, а без матери отродье сдохнет само.

Потом они втащили в избу мою маму и швырнули ее на пол. Дуб зажал мне рот листьями. На белой блузке, на месте груди, которую я недавно сосала, расплывалось красное пятно. Мужчины торопливо выбежали из избы.

А через какое-то время в доме появилась легкая тень.

— Ты опоздал, твоя жена мертва, но твоя дочь здесь, хозяин, — прошелестел дуб.

— Похороню жену позже, — сказал тот, кого назвали хозяином. — Прежде нужно позаботиться о живых.

Он обнял меня, и мы куда-то полетели. Вскоре мы опустились в палате роддома. Мимо прошла медсестра, но она нас не заметила: наверное, мы были невидимы.

Мы прошлись мимо ряда кювет и остановились около одной.

Держащий меня на руках, взял лежащего в кювете ребенка, положил вместо него меня, а затем поцеловал меня в лоб и исчез. Все. Дальнейшее я помнила и так. Но я ничего не поняла, кроме того, что мою маму убили, а вот теперь она жива. И что дало мне хождение в прошлое для понимания того, кто я? Ничего. Я разрыдалась. Это из меня выходили остатки счастья, которое дал мне Влад.

— Танюш, ты не спишь? — в комнату вошла вернувшаяся из больницы мама. От нее веяло одиночеством, и я разрыдалась сильнее.

— Ты не плакала с тех пор, как ушел отец, — сказала мама. — Что случилось?

Она стала, как маленькую, убаюкивать меня. Но нет, не в ее силах было сделать меня счастливой. А тогда, двенадцать лет назад, она была другой. И я не могу рассказать ей все? Или могу? Сказать, что я знаю, что ее убили, и спросить, как она смогла выжить и оказалась тут, со мной?

— Мам, — начала я издалека, — а почему мы живем вдвоем? У всех детей есть бабушки, дедушки...

— Так получилось. Ты уже большая. Наверное, с тобой можно быть откровенной. Папины родственники рассердились из-за того, что я вызвала скорую, когда у него был нервный срыв. Они считали, что без этого можно было бы обойтись. Но я врач, и я понимала, что ему нужна помощь специалистов.

— И они до сих пор не хотят знать даже меня?

Мама только кивнула.

— А где твои родители? Почему я ничего не знаю о них? Почему мы никогда не ездили к твоей маме? Почему я не видела даже ее фотографий?

Мама долго молчала. Видимо, решалась: рассказывать мне все, или нет. Пауза была длинной. Но наконец она забралась ко мне под одеяло и заговорила:

— Твоя бабушка, а моя мама, одновременно родила двоих детей. Понимаешь, у меня была сестра, близнец. Ты знаешь, что такое однояйцевые близнецы?

— Да, когда они появляются из одной яйцеклетки.

— Ну, есть теория, что это один человек. Но это и есть одна клетка, отчего-то разделившаяся на две части. У таких детей один генотип, один фенотип. Они неотличимы, и им тяжело друг без друга.

— И с твоей сестрой что-то произошло, и тебе тяжело без нее? — догадалась я. Так вот откуда это постоянное гнетущее меня чувство.

— Не знаю, насколько мне тяжело, — сказала мама. — Я даже не помню ее. Она пропала, когда мы были еще младенцами. Вдруг неожиданно исчезла во время прогулки, когда мы уснули, а мама села на лавочку читать книгу. Возможно, она не заметила, как задремала. Но ей казалось, что она не спала. Но когда она собралась домой, чтобы кормить нас, то я была на месте, а вместо моей сестры лежало завернутое в ее одеяло полено.

Я вздрогнула.

— Да. Это страшно. Сколько мою сестру ни искали, ее так и не нашли. А мама винила во всем себя. Она говорила, что однажды очень устала — от одного малыша устаешь, а нас было двое. Ну и что-то такое она сказала... В общем, пожелала, чтобы у нее был один ребенок, как у всех нормальных людей. От усталости, сгоряча. Конечно, ничего такого она не думала. И на следующий день сестра пропала. Отец обвинял ее, что она не уследила за ребенком, и она все время плакала. Закончилось все тем, что он ушел, а мама так и не смогла жить нормальной жизнью. Служба опеки забрала меня в детский дом.

— Ты скучала по родителям? — спросила я.

— Нет. Я их тоже плохо помнила.

Мама уснула прямо в моей кровати. А я теперь понимала ее стремление побольше работать, чтобы вымотать себя. А еще я поняла, что если это не очередной финт времени, то моя мама, которая лежит рядом со мной — это моя тетя. А ее пропавший близнец — моя настоящая мама — был убит той ночью. И меня, видимо, заменили на мою двоюродную сестру, родившуюся практически одновременно со мной. Где она? Что с ней? Тот человек-тень. Значит, он был мой настоящий отец. А тот, которого я считала отцом, был бы мне хорошим дядей, если бы все случилось иначе. А еще мой настоящий отец, поцеловав меня в лоб, стер память о себе и многое другое, только почему-то не все. «Хозяин», — сказал ему дуб. Хозяин леса? Возможно, эта ниточка приведет меня к нему.

Мама, а я все равно считала ее мамой, крепко спала. А мне становилось все хуже. «Я теперь всегда буду встречать тебя», «мы связаны кармой», «это судьба»... Влад ведь был искренен, когда говорил это. Тогда почему? Возможно, потому, что я, стирая неприятную мне сцену с отцом, стерла наше с Владом будущее?

Даже для меня столько проблем сразу было слишком много.

А утром, хотя это была самое меньшее, что мне хотелось, я умылась, почистила зубы, даже впихнула в себя оставленный мамой завтрак и пошла в школу. Как еще и где я смогу поговорить с Владом.

Сама того не желая, я проверила, нет ли его в моем дворе. Ну а вдруг он передумал и пришел, как обещал. А потом я точно также с надеждой посмотрела на школьные ворота. Я тащилась, как сонная черепаха, — часы показывали, что до звонка пять минут. А меня и притягивал, и одновременно страшил предстоящий разговор.

И тут я увидела, как от школы ко мне мчится Юлька.

— Влада переводят в другую школу, — запыхавшись, сообщила она. — Его отец сейчас в кабинете у директора, забирает документы.

Стараясь, больше не выходить из-под контроля, я побежала к кабинету директора и, постучавшись, вошла. Отец Влада в самом деле был тут и держал в руках карту сына.

— Никитина, в чем дело? — спросил директор.

Но я, забыв поздороваться и не обращая на него внимания, так как мне просто было не до него, подошла к отцу Влада.

— Дядя Никита, — заговорила я, — почему вы забираете из школы Влада? То, что было вчера, — недоразумение, все выяснилось. Влада никто пальцем не тронул и не тронет, я вам обещаю.

— Извините, Сергей Сергеевич, до свидания, — обратился отец Влада к директору, а потом повернулся ко мне: — Пойдем, Танюша, на улице поговорим. — Он взял меня за плечи и вывел из кабинета.

Мы вышли в школьный двор, потом — на детскую площадку, дальше — в сквер. Дядя Никита сел на лавочку и закурил. Было утро, поэтому, хотя день и обещал был теплым, веяло прохладой. И деревянная лавочка, на которую я присела рядом с ним, была еще холодной. Дул легкий ветерок, и, заметив, что сигаретный дым идет в мою сторону, отец Влада пересел на другую сторону лавки. От проявления такой заботы я опять чуть не заревела. Я же чувствовала его состояние и понимала, что уговаривать его бесполезно. В нем вились туча сомнений, жалость, но настроен он был очень решительно. Но почему? При этом я считывала, как неудобно передо мной этому огромному взрослому сильному человеку. Да что считывала — у него, как и у Влада, все эмоции отражались на лице.

— Понимаешь, Танюш, наша мама хотела забрать сына после контрольной. Она сказала, что он стал в этой школе нервным. А еще она нашла его личный дневник, не школьный, где он писал и про тебя, и прочитала… Да, да, — он поднял ладонь, останавливая меня, — я знаю, что читать чужие дневники плохо, и я его не стал читать. Но пойми ее. Она так за него волнуется, он много болел в детстве, и она боится, что он серьезно заболеет. Она очень переживает за него, а ей самой волноваться нельзя.

— Все родители переживают за своих детей.

— Ну, наша мама из тех, кто переживает особенно, — дядя Никитасмял недокуренную сигарету и бросил ее в урну. — И тут ничего не поделать. У нее очень хрупкое здоровье, ей нельзя волноваться. Теперь я боюсь, что и сын пошел в нее. Этот его обморок во время контрольной.

— В подростковом возрасте организм стремительно растет, в нем происходит гормональная перестройка, влияющая на центральную нервную систему, — сказала я фразу из маминой медицинской книжки. — Так что это вполне в пределах нормы и ничем здоровью вашего сына не угрожает.

— Танюш, нашей маме вчера пришлось вызывать скорую, ее чуть было не забрали в больницу. Я не знаю, что в твоем возрасте знают о любви, поэтому не берусь судить, что за отношения начали складываться между тобой и моим сыном. Но я за эту женщину отвечаю. И я должен беречь ее. Понимаешь? Она не оставит сына в вашей школе. Завтра они вместе уедут в санаторий, подлечатся, а в сентябре Влад пойдет в другую школу. Это уже решено.

Я вспомнила пышущую здоровьем ухоженную маму Влада. У нее слабое здоровье, ее надо беречь?

— Я могу поговорить с ним? — я умоляюще сжала руки. — В последний раз.

— Пойдем, я попробую устроить вашу встречу. Наша мама обычно спит до обеда. Только действительно в последний раз. Наша мама говорит, что ты расшатываешь его нервную систему, плохо влияешь на него, она против вашей дружбы. Ну не могу я. Прости нас, Танюш. Я не против тебя. И я не за нее. Я просто с ней.

Мы подошли к дому Влада, дядя Никита зашел в подъезд и через несколько минут вышел уже одетый в военную форму. За его спиной маячил бледный, действительно похожий на больного Влад. Но я знала, что это всего лишь стыд.

— Мне на работу пора. Вы тут не долго, а то мама проснется и ей опять станет плохо, — сказал дядя Никита, обнял меня за плечи и шепотом повторив: — ты прости, что так получилось, — ушел.

— Привет, — пробормотал Влад, пряча глаза, — я уезжаю завтра, потом пойду в другую школу. Так хотят родители.

— Точнее, мама. А ты уже ничего не решаешь? — с горечью произнесла я, сканируя чувства Влада. Тот же стыд, смешанный со страхом. Все.

— Тань, мама права, — Влад все также смотрел в сторону. — Мы еще маленькие, чтобы встречаться. И эти мои мысли о судьбе, карме — это лишь фантазии из книжек.

— Фантазии, понятно, — усмехнулась я. — Скажи мне честно, чего ты испугался. Я имею право знать.

— Мне снился вещий сон про тебя, потом он снился Юльке. Это ненормально. Что бы ни говорили ребята, но ты появилась из ниоткуда, когда у меня были разборки с классом. Тань, я после этого не верю в судьбу. Я не знаю, в чем тут дело и как ты это все делаешь, но… это не судьба.

— То есть, ты решил, что я монстр?

— Ну зачем так грубо. Но это ненормально. Аномально! Ты же сама понимаешь, что это ненормально! И ты виновата передо мной в том, что ничего не рассказывала мне, когда я распинался про судьбу и о том, что видел тебя во сне, и прочее. Это же ты подделывала эти сны! — тон Влада повышался, он уже не прятал глаза. Видимо, нашел себе оправдание и пошел в наступление.

— Нет, не подделывала! И я бы все рассказала! Просто не успела, все так быстро произошло, — горячо начала возражать я. — Я бы ничего не стала скрывать от тебя, если бы мы успели подружиться ближе.

— Поздно теперь. И не нужно. Мама наводила справки. Твой отец лежал в психушке. Тань, нам не по пути, и дело не в том, что я гад какой-то или врун. Врала именно ты. Молчание тоже вранье. И мама хочет, чтобы я стал дипломатом, я буду готовиться в МГИМО. Я не хочу иметь дело с аномалиями. И я не хочу довести свою маму до могилы. Я пойду? Мама может проснуться, — он говорил все это, пряча руки за спину, как будто боялся коснуться меня.

— Пока, — коротко сказала я, проглотив ком в горле. Посмотрела, как Влад, не обернувшись, скрылся в подъезде, вздрогнула, когда захлопнулась дверь, и села на лавочку. И поняла, что не могу или не хочу больше шевелиться.

Глава 10. Друзья?

— А великие ниндзи тоже вот так любят нюни распускать? — неожиданно со стороны спинки лавочки ко мне подошел Андрей. Рядом стояли Юлька и Дарксана. Все были одеты как для школы, все с рюкзаками.

— Что вы тут делаете? — хотела недовольным голосом спросить я, но у меня получился какой-то шепот.

— А то было неясно, куда тебя понесет, — сказал Андрей. — Давай руку, хватит уже дурить. С самого начала всем было понятно, что это за тип. И чего девчонки такие дуры?

Он взял меня за руку и потянул с лавки.

Я встала и даже поняла, что могу идти. За другую руку меня схватила Юлька.

— На первый урок мы опоздали все, придем на второй, — сказала она.

Я была удивлена: они в самом деле волновались за меня. Ну ладно там глупая Юлька, но даже этот сноб Андрей и эта неведомо откуда берущая черную ауру Дарксана.

Мы не торопясь подошли к школе, и Юлька вышла вперед, чтобы открыть школьные ворота. Что?! Как ни пыталась она замаскировать синяки на ногах пудрой, как ни приспускала школьную юбку, насколько позволяла резинка и длина кофты, как ни натягивала гольфы чуть ли не выше колен, но не заметить их было невозможно.

— Так, стоп. — затормозила я, и все, проследив мой взгляд, тоже посмотрели на Юлькины синяки.

— А, это ей папа, наверное, за вчерашнюю двойку по-русскому вломил, — спокойно сказала Дашка.

— Так ты же пятерку на экзамене по математике получила! — воскликнула я. И откуда у меня взялись силы?

— Да он с первого класса ее так воспитывает, — сказал Андрей. — Мы в одном подъезде живем. Она иногда так орет, что на весь дом слышно.

— На весь дом слышно. Вот, значит как. И все шесть лет всё это знали и молчали, и весь дом молчал. И никто из вас не пошел в директору? Ничей отец из вас не пошел разобраться с ним?

Все молчали, опустив глаза.

— Юль, где сейчас твой папа? — спросила я.

— Отдыхает после ночной смены, — пролепетала Юлька.

— Щас будет ему отдых, — пообещала я. — А ну, Юль, пошли.

Я решительно зашагала к ее дому. Юлька пыталась меня остановить.

— Танюш, не надо, ну я ведь и правда сама виновата. Ну я учусь-учучь, а такая тупая.

— А так поумнеешь, да, — хмыкнула я.

— Мы с тобой пойдем, — хором заявили Андрей и Дарксана.

Я только кинула на них презрительный взгляд. За столько лет они не могли ей помочь. А я? Что я замечала вокруг себя, помешанная на том, что я монстр и не такая как все? Я выбрала в первом классе ее в подруги для прикрытия. И она действительно дружила со мной, как умела. Дарила свои рисунки, ходила со мной в кино, садилась рядом, когда нас классом водили в театр. И никогда не жаловалась на то, что происходит у нее дома, пока ее не доканала та контрольная по математике. А меня! Меня в первом классе заставляли ходить к психологу, подозревая, что мама со мной плохо обращается.

— Можещь так на нас не смотреть. И директор, и все учителя все прекрасно знают. И никто их не накажет. Потому что Юльку уже давно бы за неуспеваемость отчислили — она нашу передовую школу назад тянет по успеваемости. Но ее мама такие подарки и деньги всем в школу таскает, что никому и в голову не придет в службы опеки обращаться.

— Мама? — удивилась я. Я представляла забитую женщину, которая боится защитить свою дочь.

Но Юлька не ответила, она вежливо поздоровалась с сидящими у подъезда старушками.

А, так мы же пришли. Бабки удивленно уставились на нас.

— Ты чой-то не в школе, Андрюш? И не поздоровался?

— Здравствуйте. Уроков сегодня нет, — коротко ответил Андрей и приложил магнитные ключи к двери.

— Может, сначала в домофон позвоним, чтобы папа проснулся? — нерешительно предложила Юлька.

— Нет уж. Ты дверь своим ключом откроешь, и я войду с ним разговаривать, пока он к этому разговору не готов, — отрезала я.

— Танька, это называется борзота, — засмеялась Дарксана.

— Я не знаю, как это называется.

Мы поднялись на третий этаж, и у Юльки так тряслись руки, что она не могла попасть ключом в замочную скважину.

— Дай я, — сказал Андрей, забрал у нее ключи и открыл дверь в ее квартиру.

Я вошла первой. То, что люди называют человеческой аурой, я чувствовала, и мне не нужно было даже спрашивать Юлю, где комната, в которой спит ее отец. Я знала это и так.

Это была спальня, я видела ее сквозь стену. Шикарная дорогая кровать, дорогие бра у причудливой форму тумбочек рядом с кроватью. Зеркальный раздвижной шкаф, тоже не из дешевых. Я распахнула дверь, но дядя Коля не проснулся, он только перевернулся на другой бок и опять захрапел. Трудная ночная смена? Ничего, сейчас будет труднее.

Ребята столпились на пороге комнаты. Дарксана с любопытным взглядом, суровый Андрей, не понимающий, что я хочу сделать, но готовый броситься на помощь. И трясущаяся как заяц Юлька, которая только кулаки в рот не запихала от страха. Они все отражались в зеркальной дверце, которую я решительно раздвинула. Потому что там висели рубашки и брюки дяди Коли, а еще там висели два ремня. Один, я пряжкой потяжелее я вытащила из держателя и направилась к кровати.

— Ну что, дядя Коля, подъем? — громко спросила я, потому что бить спящего как-то нехорошо.

Он сел на кровали, завернувшись до пояса в одеяло, так, что его длинные мускулистые загорелые ноги, поросшие темными волосами, контрастно выделялись на белой простыни, и непонимающе уставился на нас.

— Э, ребят, вы чего не в школе? Юля? — наконец выдал он.

Юлька, увидев его, убежала на кухню, и я услышала приглушенные рыдания.

Я больше не стала медлить, подошла поближе и, размахнувшись, ударила дядю. Колю ремнем по плечам, стараясь попасть пряжкой.

Он от неожиданности даже не уклонился, а потом вскочил, но я толкнула его обратно на кровать. И стала лупить по ногам.

Могу сказать в свое оправдание, что била я вполсилы и недолго. Но на его ногах появились красные и багровые полосы.

Он пытался меня оттолкнуть ногами, руками вырвать ремень, но у него не получалось. Я ускользала, как ртуть.

Наконец я отбросила ремень и сказала:

— Приятно?

— Тань, ты с ума что ль съехала? — он смотрел на меня все еще отекшими с недосыпа глазами. — Я ж тебя сейчас как комара прихлопну.

За моим плечом уже стояли Дарксана и Андрей, но я знала, что справлюсь и сама.

— Не прихлопните. Я уже в полицию позвонила, — соврала я. — Щас приедут. А вашей дочери нравится, когда вы ее вот так лупите постоянно?

— Полиция? Я? Постоянно? — он в самом деле никак не мог толком проснуться и сообразить, что ему делать, что происходит, и вновь произнес самое привычное: Юля, а ну быстро иди сюда.

Я удивилась, но Юлька сразу прибежала с кухни. С красным носом, с текущими по щекам слезами. Жутко боясь. Но прибежала.

— Я тебя что, постоянно бью? Вон, твои одноклассники так говорят.

— Нет, — всхлипнула Юлька, — только за двойки, и если мама велит, то за тройки. Чтобы я училась лучше.

— И ты же знаешь, что я тебя люблю, ты моя единственная и любимая дочка, я тебе вон с каждого рейса какие подарки привожу, и платья, и телефоны там всякие модные. Так чего ты этих бандитов привела?

— Дядь Коль, она нас не приводила, я увидела у нее на ногах синяки, и сама пришла, — сказала я. — Вы не сердитесь, если больно била, но а как еще объяснить?

— М-да, — дядя Коля почесал в затылке. — Крута ты, девка.

— Да весь подъезд знает, что вы ее лупите, — наконец подал голос Андрей.

— И весь класс, — ехидно сказала Дарксана. — Так что мы вас еще и посадим за жестокое обращение с детьми лет на пять.

Она явно собиралась в юридический.

— Ребят, ну а что с ней делать? — беззлобно спросил дядя Коля, и так, словно Юльки тут с нами не было. — Меня отец знаете, как драл, и во благо пошло. Нормальным вон вырос. Дальнобойщиком работаю. На доске почета на работе мой портрет висит. И премиальные постоянно платят. Так я же их все на дочку и трачу. А она, несмотря на битье, никак за ум не возьмется. А вы сопли еще меня учить. Придумали тоже.

Я вспомнила Юльку, которая зубрит все перемены. Не ходит ни в какие секции. Потому что, наверное, также зубрит и дома. Только в кино изредка со мной выбирается.

— У всех разные способности, дядя Коля, — сказала я.

— Так, идите все на кухню, я сейчас оденусь, там и поговорим о способностях, — вдруг спокойно сказал он. — А то я тут в одних семейниках сижу.

Мы прошли на кухню, но я через стенку, все еще боясь, что ярость в нем вдруг вспыхнет, наблюдала за дядей Колей. Он на самом деле оделся в спортивный костюм и вышел к нам.

— О! «Адидас», — похвастался он, и я ощутила, что он успокоился и пришел с нами разговаривать.

— Как ты сказала, подруга? Способности у всех разные? Так у этой дурищи их и нет. Видимо, в меня пошла. Я даже в техникум поступить не смог. Но отец хоть из меня человека сделал. Мозгов немного вбил, и я в ПТУ я смог поступить.. Вот и мы Юльку учим. Жаль вот она не в мать у нас, та умная — главный бухгалтер. Она хочет, чтобы и Юлька по ее стопам пошла.

Дарксана не выдержала и в голос расхохоталась:

— Юлька главбух, держите меня все!

— А вы знаете, что ваша дочь очень способный художник? — спросила я его.

— Чего? — удивился он. — Это то, что она вместо того, чтобы примеры решать, тетрадки разрисовывает? Так я ей потом задницу разрисовываю. Тоже художник.

— Юль. Вот я не верю, что ты только мне открытки рисуешь. Неси сюда свои картины, быстро.

Я видела с кухни сквозь стену Юлину комнату и видела рулоны спрятанной за шкаф бумаги. А Юлька явно привыкла подчиняться приказам, потому что вдруг послушно пошла в комнату и принесла этот пыльный скрученный ватман.

— Че за грязь на кухню тащишь? — я успела перехватить руку дяди Коли, которой он намеревался дать Юльке подзатыльник.

— Покажи, — Андрей где-то взял влажную тряпку, отер пыль и развернул листы.

— Это Танька что ли? — разинул рот дядя Коля. — Ну как живая. О, а это ваша учительница по математике. Ясно, чем ты там занимаешься.

— Я по памяти рисую, дома, — хмуро сказала Юлька и на всякий случай отошла, чтобы оказаться вне зоны досягаемости руки отца.

Видимо, не зря:

— Ага, а мы думаем, что ты там уроки делаешь, — сердито начал он, но вдруг голос его дрогнул: А это… а это… а это я, да, доча, а это мы с тобой?

Юлька махнула головой:

— Это твой портрет, а это ты меня в парк водил.

— Юль, ты настоящая художница, — сказал Андрей. — И ты правда нигде не училась?

— Нигде…

Дарксана, не обращая внимания на нас, возилась в смартфоне, и вдруг радостно воскликнула:

— О! Тут недалеко школа с художественным уклоном. Как раз туда добор в старшие классы идет! Так-то там с первого класса учатся. Все. Юля, хорош реветь. Дядя Коля, кажется? Срочно берите паспорт и свидетельство о рождении. Юлька, неси еще рисунки. Папку по дороге купим.

— Че? — только и спросил Юлькин папа.

— Ниче, — засмеялась Дарксана. — Щас пойдем из вашей Юльки гения делать! Без ремня.

— Юля бухгалтером будет, как наша мама, это решенное дело, — отказался Юлин папа.

Юлька все это время стояла и с остервенением грызла ногти.

— Николай… простите, я не знаю, как вас по отчеству, — подал голос Андрей.

— Савелич я.

— Николай Савельевич, давайте возьмем Юлины рисунки и просто дойдем до этой школы. И послушаем, что профессор скажет.

Видимо, слово «профессор» подействовало на дядю Колю.

— Тут канцтовары рядом, папку надо подороже купить, — вдруг согласился он.

— Папочка! — вдруг ему на шею бросилась Юлька.

Вот же странное создание…

— Ну чего еще, сейчас тот профессор скажет, что ты бестолковая курица.

— Не скажет, — усмехнулся Андрей. — Поверьте, Николай Савельевич, вы еще будете гордиться своей дочерью.

— Да я так горжусь, вон какая красавица. Я бы ее замуж лучше за подходящего парня выдал. Художница, придумали еще.

Мы по навигатору Дарксаны мы быстро нашли эту школу. Юлька в приемной комиссии произвела фурор. Особенно, когда узнали, что она нигде не училась, ее попросили вместо стандартного барельефа нарисовать что-нибудь по памяти. Юлька нарисовала лошадь, а на ней меня.

— Вы отец этой девочки? — спросил дядю Колю председатель приемной комиссии, заросший бородой мужчина в вязаном свитере.

— Да, а что, она вам не подходит? — я расслышала в его голосе надежду.

— Понимаете, талантов много, а гении, говорят, рождаются раз в сто лет. Боюсь, что это тот самый случай. Мы, разумеется, ее берем. Но ей придется не зазнаваться и много работать. Законов перспективы она, например, не знает, — сказал председатель приемной комиссии.

— А вы профессор? — подозрительно спросил дядя Коля.

— Я заслуженный художник России, член Союза художников, если вам интересно, — ответил тот. — А профессора у нее будут, когда она поступит в Академию художеств. В нашу или за границе й.

Мы записали Юльку на следующий год в седьмой класс, и дядя Коля повел нас в кафе.

— Юлька поедет за границу… — недоверчиво говорил он, вместе с нами поедая мороженое.

— А почему бы и нет, — скривил губы Андрей. — Вам так сложно поверить, что ваша дочь более чем талантлива?

— Да какой-то небритый, в свитере. Не мог костюм надеть? — все еще пытался ворчать дядя Коля, а потом признался: Ох, Надька меня теперь со света сживет. Она считает, что сейчас бухгалтер — самая денежная профессия. Она и карандаши от Юльки прятала. Может, тоже понимала, что талант у нее. И пороть меня ее просила, чтобы этот талант выбить.

— Значит, Юле повезло, что я вовремя вмешалась. Вам счастье дочери совсем пофиг? И не жалко ее лупасить? — поинтересовалась я.

— Жалко, конечно… — признался дядя Коля, а потом вдруг строго посмотрел на Юльку: — Ты там только все хорошо учи. А то какую-то вон песпек…

— Перспективу, — засмеялся Андрей.

— Да, перспективу не знаешь.

— Папочка, я тебя люблю, — сказала Юлька. И столько от нее шло счастья, что у меня защипало в носу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге