Московиты. Книга первая
Глава нулевая, в которой появляется автор
День добрый, читатель.
Я, собственно, автор этой книги. Я знаю, знаю, что воспитанные авторы появляются в книжке только один раз — фамилией на обложке. Но вам не повезло — вам достался автор на редкость неделикатный, и очень словоохотливый, если не сказать болтливый.
Чтобы продемонстрировать бездну своего падения, я с места в карьер займусь совсем уж последним для уважающего себя сочинителя делом — начну рассказывать, зачем я вообще сел за эту книгу и почему решил, что она может быть вам небезынтересна.
Дело в том, что меня с давних пор очень удивляло одно обстоятельство. Период, который обычно именуется «Русь Московская» — от свержения ига и до Петра Первого — мои сограждане знают очень плохо. Московская Русь для рядового российского обывателя — это просто Атлантида какая-то. По каким-то странным причинам даже люди, увлекающиеся историей, предпочтение отдают либо России после Петра, либо наоборот — Киевская Русь и дальше, всякое там «славное язычество». Серединка мало кого интересует.
Маленький тест — ну вот что вы навскидку можете вспомнить из периода «постмонгольской», но «допетровской» России? Рискну предположить, что Грозного, Годунова, Минина-Пожарского и первых Романовых.
Что навскидку, не залезая в энциклопедии, вспомните про Ивана Третьего?
Так я и думал.
А ведь это он, а не Петр, и не Владимир Великий, и не Рюрик создал государство, ныне известное миру как Россия.
Известен ли Вам такой полководец, как Скопин-Шуйский? А ведь ему потомки должны быть благодарны ничуть не меньше, чем Суворову или Кутузову.
Московская Русь — это два с половиной века нашей истории. Примерно столько же, сколько от Петра Алексеевича до Владимира Владимировича. Со всем тамошним историческим содержимым, обсосанным во множестве романов, фильмов, книжек, сериалов, стихотворений, комиксов, телепередач и прочего культурного наследия, от пушкинской «Полтавы» до сегодняшних документальных фильмов. А по Московской Руси — практически ничего. Почему?
История неинтересная была? Куда там! Самый что ни на есть завлекательный период — драка на развалинах империи, создание страны, первые шаги, изумленное осознание себя независимым государством, мучительные раздумья над тем, кто же мы все-таки такие и что мы здесь такое сотворили.
Именно тогда мы зубами выгрызали себе право на существование, рвали соседей и едва не подохли сами. Вставали за близких и знакомились с дальними. Открывали для себя мир и открывались миру, делали глупости и подлости, совершали немыслимые подвиги и в конечном итоге создали страну, которая с тех пор мало поменялась.
Именно так — заметьте, что все свои уникальные «черты лица» Россия приобрела до XVIII века. Именно тогда мы стали самой большой страной мира, все дальнейшие территориальные приобретения ничтожны по сравнению со сделанными в московский период. В эти годы мы расширились от «чуть больше Московской области» до практически сегодняшних границ. Маленький пример — не для кого не секрет, что сегодня мы большей частью живем за счет российских нефти и газа. Другими словами — проживаем наследство, оставленное нам предками-«московитами». Теми самыми людьми, совершившими беспрецедентный бросок «встречь Солнцу», которые за период жизни одного человека прошили континент насквозь, от Уральских гор до крутого берега Тихого океана.
Именно тогда мы приобрели свое кем-то проклинаемое, кем-то обожествляемое мессианское самосознание; решили, что сотворены для чего-то очень большого и важного. Именно тогда сложилась система взаимоотношений власти и народа, чтобы больше уже не изменяться, и события последних лет это просто еще раз демонстрируют. Хотя вру, как минимум одна из самых характерных «своеобразностей» России появилась позже – знаменитая «русская интеллигенция». Но и она законное дитя «московского» периода, прямое его порождение.
Но право слово, интересно — почему не помним? Навскидку видятся три причины.
Первая — у нас слишком долгая история. Пообщавшись в свое время с китайцами, я был изрядно шокирован, узнав, что историю юные китайчата ненавидят лютой ненавистью, титул самого нелюбимого школьного предмета она не уступит никому и никогда.
Причина — самая тривиальная. Даже понятия не имея о китайской истории, несложно догадаться, сколько славных деяний их предки успели наворотить за четыре тысячелетия существования государства китайского. А количество отведенных в школе часов не резиновое, вот и превращается история в лихорадочное запоминание дат и событий. Все подробности обрезаются до скелета и прессуются в кучу по максимуму. Кому это может быть интересно? Слава богу, если династии запомнят.
Мы по сравнению с китайцами сопляки, у нас всего тысяча лет с небольшим. Но, как выясняется, и этого больше чем достаточно. Подобный объем просто невозможно уложить в голову, даже предметно изучая историю. Открою страшную тайну — я, несмотря на запись в своем дипломе, практически не знаю домонгольскую историю, и неважно ориентируюсь в «постпетровской». А я-то, в отличие от многих россиян, пять лет своей жизни только тем и занимался, что учил историю.
Выход единственный: хорошо известна только «живая» история, то есть та, от которой идет максимальное количество ниточек к реальной, проживаемой сейчас жизни. «Мама, а дедушка на войне погиб? — Да. — Мама, а расскажи про войну…». Как правило, это последние сто, ну сто пятьдесят лет, никак не дольше. А дальше? А дальше начинается обычный шоу-бизнес с его системой «звезд».
Как правило, берется несколько имен и событий и РАСКРУЧИВАЕТСЯ. В итоге появляется горстка исторических «суперстар», подпирающий ее «второй эшелон» и никому не известная массовка. А вот кто кем станет… Это, как и в шоу-бизнесе, зависит исключительно от продюсера.
Вы будете смеяться, но я прекрасно помню, как мои соотечественники открывали для себя фактически неизвестного тогда канцлера Горчакова — в 80-е годы теперь уже прошлого века. Почему? Потому что у Александра Михайловича появился мощный продюсер — Валентин Пикуль. С «Битвой железных канцлеров» ознакомился, думается, весь читающий люд страны.
А вот с продюсером кому как повезет. Легла фишка удачно — тебя знают все, не повезло — довольствуйся горсткой «архивных крыс», занимающихся твоим периодом. Два примера из нашего периода.
Подойдите к человеку на улице и спросите, знает ли он Ивана Сусанина?
Понимаю. Уже иду.
А воеводу Михаила Шеина?
А ведь подвиг, совершенный Сусаниным (примем пока каноническую версию) и подвиг Шеина просто несопоставимы. По всем параметрам. Но вот не досталось Михаилу Борисовичу ни Глинки, ни Пушкина, ни даже Глазунова…
То же самое и с событиями. Что вы имеете сказать за Куликовскую битву? А за стояние на Угре?
Я правильно догадался?
А ведь события как минимум сравнимые по значению. Как минимум.
Вы уже наверняка поняли, к чему я веду. Героям Московской Руси очень не повезло на «продюссеров». Кто еще, кроме перечисленных, у нас ходит в «суперстар»? Годунов и Лжедмитрий — поклон Александру Пушкину, Иван Грозный — поклон Сергею Эйзенштейну, Минин и Пожарский — поклон Ивану Мартосу (это автор памятника на Красной площади, если запямятовали). Все?
Пожалуй, все. Есть еще второй эшелон, но тоже немного. Ну мало обращались таланты к этому времени, до постыдного мало. Но это, если подумать, тоже не просто так…
И здесь мы плавно перетекаем к третьей причине — идеологической. Было в нашей истории такое знаменательное явление, как «петровские реформы». Именно после них и появился очередной «заклятый русский вопрос» — «О старой и новой России». Дело в том, что петровские реформы действительно были настоящей революции для России, в том числе и идеологической. И идеология их была прежде всего «антимосковской», Петр истово ненавидел Московскую Русь (и, надо сказать, имел к этому основания). Вот и пытался, как и большевики после 1917 года, начать историю с чистого листа, заново. Впрочем, разговор на эту тему мы, с вашего позволения, отложим — он долгий и сложный, а мы и так заболтались.
Тем более, что до рождения младшего сына царя Алексея Михайловича по имени Петр еще очень и очень далеко. Начинать имеет смысл, как всем известно, с начала. А именно — как же так случилось, что на карте мира появилась страна, в которой мы с вами проживаем. Может, вам это покажется странным, но ее вполне могло и не быть. Скорее даже — не должно было быть…
И последнее предупреждение. Кому-то мои заметки могут показаться общеизвестными, и это чистая правда, никаких исторических сенсаций я не обещаю. Иго было, Иван Третий и Иван Четвертый — это два разных человека, а казаки появились вовсе не во времена Древнего Шумера.
Кто-то сочтет мои заметки спорными, и это тоже так и есть — от тех времен нам осталось не так много источников, поэтому повод поспорить можно найти всегда. Что, собственно, все и делают.
Кто-то назовет их имперско-шовинистическими, либо, наоборот, оскорбительными для памяти предков. Но в этом вопросе я упрям — в истории врать нельзя. Никогда и даже в мелочах. Очень уж это чревато. Как только история становится служанкой политики, она прекращает быть историей и становится идеологией. В нашем прошлом нет вещей, о которых нельзя говорить, и вряд ли есть что-то отвратительнее кастрированной, но припудренной версии собственного прошлого. Потому что принцип «Единожды солгав…» придумали не вчера и не один раз проверили его истинность, а многие, особенно в бывших республиках Союза, проверяют и сейчас.
Все, заканчиваю с этим не в меру затянувшимся вступлением.
С богом.
Глава первая, в которой автор не очень умело пытается обмануть читателя
Хотите, расскажу одну фантастическую историю? Слушайте:
(из утерянной рукописи анонимного автора, датируемой серединой 71 века)
«Заканчивалось седьмое тысячелетие. Цивилизации на Земле больше не было. Люди забыли знания предков и, постепенно дичая, занимались на развалинах прежних городов любимым делом людей разумных — пуская друг другу кровь, дрались за то, что еще оставалось: территорию, богатства, власть и самый главный капитал — других людей.
Человечество все более скотинилось и тупело. Люди уже не умели делать то, что для их предков было обыденностью — им не хватало для этого ни знаний, ни возможностей. Мир для его обитателей сузился почти до предела — люди, запуганные страхом, таившимся за пределами поселений, цеплялись за тот клочок земли, где им выпало увидеть свет. Они жили, не желая знать никого, кроме ближних соседей и наивно думали, что их осторожность и невмешательство кто-то оценит и не тронет таких безвредных существ. Этой иллюзии суждено было жить ровно до первого взгляда, брошенного предводителем проходившего мимо отряда на обитель робких.
Те же немногие, кто рискнул поднять глаза от земли, почему-то не спешили обратить их к небу, а лишь оглядывались по сторонам в поисках чего-либо, что могло бы стать пищей для утоления их желаний, обычно самых низменных.
И лишь один из тысячи стремился не выжить подольше и не хлебнуть перед скорой смертью горячей крови, а утолить ту единственную жажду, которая, снедая одного, в итоге насыщает многих — вожделение знаний.
Однако по неясным до сих пор причинам в одном из уголков планеты таких людей стало появляться все больше и больше. Они извлекали из сырых подвалов книги наших великих предков, сваленные туда за ненадобностью, читали слова, написанные столетия назад и с удивлением и стыдом осознавали собственное ничтожество. Они охотились за знаниями пращуров по всем доступным им землям, и очень скоро выбрали все досуха — не так уж много крох осталось от промотанного всуе наследства. Но на наши земли вновь возвращалось то, что, пусть изрядно преувеличив, можно было назвать «цивилизацией».
Пусть лоно ее возрождения было ничтожно в обширности мира — скоро этот процесс должен был двинуться дальше, на соседние земли. Скоро люди, начнут преумножать скудное наследство сами. Скоро им станет тесно дома, и ляжет им под ноги дорога, открывая необозримость мира…
Но, похоже, этим ничтожным росткам не суждено было налиться колосом. Зима наступала на наши земли, страшная зима дикости. Кровавое безумие охватило весь наш мир, и забыл он про былое единство. И схватывались насмерть братья, и убивали друг друга соседи. И заволновались дикари, охватившие наш мир полукольцом, и двинулись в поход. Искра цивилизации непременно бы погасла, но, по счастью, эпидемия безумия перекинулась и на их варварские государства. Не только наши земли, наследники древней культуры — весь мир, вся планета перемалывались этим зловещим молохом всеобщей Смуты. Столетние империи рассыпались, дробясь на все более и более ничтожные образования, называющие себя государствами лишь по собственной гордыне и глупости. В довершение несчастий снизу, в подбрюшье, ударили появившиеся из ниоткуда неисчислимые полчища неведомого народа, пожиравшие наш цивилизованный мир с той же жадностью и быстротой, как водяная змея заглатывает пойманную снулую рыбу.
Впрочем, не мне, незначительному, повествовать об этом потопе, закончившемуся гибелью моей страны, прямой наследницы самой великой цивилизации нашей планеты. Предмет моего рассказа много меньше и несоизмеримо ничтожнее.
В это злосчастное время на самом краю цивилизованного мира жило отребье. Про этих несчастных мало кто знает даже сейчас, тогда же, за их полной незначительностью, о них ведали единицы. Даже те, кому выпало несчастье жить по соседству, нечасто вспоминали про это племя, глубоко презирая его. Честно говоря, другого отношения оно и не заслуживало. Отребье было многочисленно, но ничтожно. Ученые мужи утверждали, что когда-то у них даже хватило ума создать свое государство, и влиться в цивилизованный мир. Но этот краткий миг торжества разума за давностью был забыт всеми, кроме их самих, да и поверить в него было непросто. Потому как ныне этот выродившийся народ был порабощен, расчленен на три части, и смиренно тащил ярмо, не делая даже робких попыток освободиться.
Первая часть оказалась под властью пусть периферийной и отсталой, но принадлежащей к цивилизованному миру страны и потихоньку приобщалось к разуму. Вторых покорило племя, которое было в несколько раз меньше, но, очевидно, гораздо умнее и мужественнее. По крайней мере, завоевателям хватило ума на то, что бы приобщиться к достижениям цивилизации и теперь правящее меньшинство пыталось подтянуть к культуре и сопротивляющееся отребье, упиравшееся, как коза на веревке.
Третья же их разновидность была безнадежна. Загнанные завоевателями в бесплодные северные земли, эти несчастные попали под власть невежественных дикарей. Хотя память о том, что они когда-то были людьми, и крохи знаний еще не исчезли у них окончательно, никакого будущего у этих одичалых не просматривалась. По стылым лесам прятались многочисленные группы людей, охотно принимавшие к себе беглых изгоев любого роду-племени, не брезгуя никем. Даже дикари гнушались общением с ними, ограничиваясь регулярным сбором дани и, иногда, внеплановыми грабежами.
Никакой единой власти на этих землях не было, и быть не могло. Там правил хаос и лишь удачливые главари многочисленных банд контролировали каждый свой кусок территории, периодически устраивая кровавый передел. Правда дикари, пока были в силе, не позволяли отребью учинить милую их сердцу всеобщую резню и, таким образом, лишить патронов положенной дани. Набеги дикарских орд окорачивали и вразумляли наиболее ретивых и зарвавшихся вождей, и держали отребье в узде.
По сути, лишь две вещи оставались святы для этих ничтожеств, лишь два обстоятельства могли заставить их прекратить взаимные распри и договориться. Трусость заставляла их сообща, вовремя и в полном объеме выплачивать дань хозяевам, а бахвальство требовало периодически подтверждать свое происхождение.
Да, как ни странно, но своей бывшей принадлежностью к цивилизации этот позор культурного мира почему-то безумно гордился. Очевидно — за неимением других поводов для чванства. По этой причине у них существовали единые для всего тамошнего сброда своеобразные «культурные наставники», которых они с присущим цинизмом прямо называли «пастухами». Главного «пастуха» обычно, движимые человеколюбием, отправляли к ним мы, и лишь своих подручных он вербовал на месте. Ни о какой культуре последних, естественно, и речи не было, большинство «пастухов» были столь же дики, как и их стадо. Поэтому роль их сводилась к столь же частым, сколь и тщетным напоминаниям «мы же все культурные люди» и разбору взаимных претензий и обид тогда, когда обращаться к хозяевам-дикарям было слишком дорого или опасно.
Однако наступающее кровавое безумие не обошло стороной и владычествующих над отребьем дикарей. Горькой пародией на цивилизованный мир у них тоже началась междоусобица, одно племя поднималось на другое, и всем стало не до отребья. Думаете, те попытались, пользуясь сумятицей, освободиться? Ничуть не бывало! Предоставленные сами себе, они, по рабской сути своей, платили дань всякому, кому хватило решимости и досуга ее потребовать. Уяснив же, что хозяйское ярмо ослабло, они сначала робко, а потом все активнее и активнее принялись резать друг друга.
Этим взаимоистреблением и должна была закончиться бесславная история опустившегося народа. Думается, никто бы этого не заметил и уж тем более не пожалел — до отребья ли, когда весь мир стоит на грани.
Но случилось немыслимое. И началось оно тогда, когда у одного из вожаков отребья студеной зимой 6948 года родился второй сын…»
* * *
Нет, это не фантастический роман о предполагаемом постапокалиптическом будущем. Это самое что ни на есть реалистическое описание нашего прошлого, которое могло быть написано каким-нибудь византийским ученым монахом.
Седьмое тысячелетие объясняется просто — Иван Третий — а именно он и был тем вторым сыном — был убежден, что родился в 6948 году и с этой уверенностью помер. И внук его в этом не сомневался, и праправнуки так же думали бы, существуй они в природе. Не забывайте, что привычное нам исчисление годов от рождества Христова еще каких-то двести лет назад было иноземной новинкой, введенной Петром Первым. А отцы и деды петровских сподвижников считали годы, как положено, от сотворения мира. 6948 — это год, расположившийся между 1 сентября 1439-го и 31 августа 1440 года.
Цивилизованный мир — это, естественно, мир христианский. Возрождение знаний предков — Возрождение и есть, самое-самое начало Ренессанса, который еще не перекинулся из Италии в другие европейские страны. Три части отребья, это, соответственно, земли, попавшие под власть Польши, Литвы и Золотой Орды. Покорившие «отребье» дикари – пресловутые «татаро-монголы». А люди, обозванные в этом тексте «отребьем», естественно, сами себя называли «русскими».
Прозвище «отребье» обидно, но увы, вполне справедливо. Да, неприятно осознавать, что твои предки когда-то представляли собой весьма жалкое зрелище. Не верите мне, поверьте нашему «первому историку и последнему летописцу» — Николаю Карамзину.
«Нравственное унижение людей. Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая Татар, более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноплеменных тиранов. От времен Василия Ярославича до Иоанна Калиты (период самый несчастнейший!) отечество наше походило более на темный лес, нежели на Государство: сила казалась правом; кто мог, грабил; не только чужие, но и свои; не было безопасности ни в пути, ни дома; татьба сделалась общею язвою собственности»[1].
Деградация всегда неприглядна, именно поэтому, думается, российские историки и стеснялись большей частью называть все своими именами.
Меж тем — чего стесняться? Главное ведь не то, кем ты был. Сдается мне, каждый человек найдет в своей жизни период, о котором он не будет рассказывать внукам у камина. Главное — кем ты стал. А здесь результат известен:
«Человек, преодолев жестокую болезнь, уверяется в деятельности своих жизненных сил и тем более надеется на долголетие: Россия, угнетенная, подавленная всякими бедствиями, уцелела и восстала в новом величии так, что История едва ли представляет нам два примера в сем роде»[2].
Но начинать рассказ, думается, надо все-таки не с выздоровления, а с кризиса, ему предшествовавшего. Тогда станет понятнее, каких сил стоило отребью превратиться в народ, и сделать из бандитского «темного леса» одно из самых заметных государств на планете Земля. Тем более что события того времени были беспрецедентны даже для нашей истории, никогда особой благостностью не отличавшейся.
Поэтому расскажу я не про царствие создателя России Ивана Третьего, когда-то первым получившего прозвище Великий (лишь два российских монарха удостоились его позже — Петр и Екатерина), а ныне практически забытого «благодарными» потомками. Начнем мы с его отца, московского князя Василия Васильевича…
__________
[1]Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.370
[2]Там же.
Глава вторая, в которой говорливый автор наконец-то начинает повествование
Помните великолепный рассказ Георгия Шаха «И деревья, как всадники…»? Дело происходит в далеком будущем, где один страстный любитель литературы решает возродить интерес к незаслуженно забытым произведениям. Способ для этого он выбрал весьма оригинальный — издавал забытую классику под своим именем и, естественно (произведения-то гениальные), имел оглушительный писательский успех, стал живым классиком.
Вот и у меня был искус — написать роман в стиле фэнтези, но ни одного эпизода не придумывать самому, а все беззастенчиво списать из нашей же родной истории. А что — вполне могло сойти с рук…
Антураж, судя по всему, мало кому известен в своем реальном виде, надо просто народы и государства переименовать, да малость скорректировать имена главных действующих лиц. Самое заманчивое — ничего выдумывать не пришлось бы, ни единого лишнего эпизодика!
Литературное произведение, как известно, всегда «про реальную жизнь, но только гораздо интереснее» — а иначе бы никто и читать не стал. Но иногда реальная жизнь подкидывает такие сюжеты, что никакого приукрашивания не требуется, скорее уж наоборот — автора обвинят в неумеренном нагнетании страстей. Берем одну полузабытую распрю между двумя княжескими родами и получаем готовый сериал с шекспировским накалом страстей в духе мартиновской саги «Песнь льда и огня», более известной по сериалу «Игра престолов».
И была бы у нас эдакая «Песнь о несчастном Слепце и трех братьях — Косом, Силаче и Красавчике»…
***
Вася был поздним ребенком.
Когда он родился, его отцу было уже 44 года, мама тоже была немолода, поэтому появлялся на свет Вася очень трудно, долго и мучительно — мать едва не умерла родами. На таких детей родители обычно, что говорится, «не надышатся». Но Васю они должны были любить просто неимоверно.
Мало того, что он был «последыш» — до этого у супругов один за другим умерли четверо сыновей, причем троих снесли на кладбище в первый же год после рождения. Четвертый же, папина гордость, наследник-красавец, уже выросший и женатый, сгорел от болезни за несколько дней на глазах у почерневших родителей. Можете теперь себе представить, что для них значило рождение Васи.
Впрочем, не для них одних. Дело в том, что Вася был не просто поздним ребенком. Он был поздним сыном великого князя Московского Василия Дмитриевича. Мудрено ли, что появление долгожданного наследника взволновало множество людей. В летописях осталась даже легенда о его появлении на свет.
Как уже говорилось, роды у княгини Софьи были очень трудными, и метавшийся из угла в угол отец попросил одного известного своим благочестием инока из Иоанновской обители молиться за княгиню. «Не тревожься! — ответил старец: — Бог дарует тебе сына и наследника всей России». Так и случилось, и лишь только стало известно, что София благополучно родила, во дворце появился взбудораженный духовник князя, священник Спасского Кремлевского монастыря. Оказывается, в своей келье он неожиданно услышал голос: «Иди и дай имя великому князю Василию». Священник очень удивился — зачем князя называть вторично, да еще тем же именем. Поспешил во дворец, и узнал, что в ту минуту у князя родился наследник. Все решили, что княжьего духовника посетил ангел, и назвали младенца так же, как отца — Василием.
Правда это или позже сочиненная легенда — мы, наверное, никогда не узнаем. Но то, что рождение Василия Васильевича для современников было значительным событием — бесспорно.
Но страшные сказки и мрачные саги — особый жанр. Пока счастливые родители светятся изнутри, челядь носится по дому как испуганная, а народ, раскланиваясь при встрече, довольно интересуется: «Слышал, кум? Сын у князя-то, не девка какая. Дал бог наследника, значится…» — непременно должно случиться что-то ужасное. Счастье в сказках никогда не длится более одного мгновения — непременно явится какая-нибудь обиженная невниманием злая фея, дозорный на вышке заорет: «Враги идут!», или просто и незамысловато сглазят младенца — в общем, что-нибудь, да испортит праздник.
Жизнь же, с которой мы списываем нашу сказку, чаще обходится без этих мелодраматических эффектов. Все проще и страшнее. Так и на сей раз — как бы ни были счастливы родители, их ликование было сдобрено изрядной толикой бессильной тоски. Младенец был проклят с рождения, и жизнь, которую он, заполошно крича, начал пару часов назад, не сулила ему ничего хорошего.
Родители гнали от себя эти мысли, не желая портить счастливый миг, но они не могли не понимать, что легкой судьбы у Васи не будет. И избавить его от напастей у них вряд ли получится — все было предрешено задолго до появления на свет пятого сына Великого князя. Забегая вперед, признаемся — реальность превзошла даже самые худшие ожидания князя и княгини.
Рок, нависший над младенцем, имел вполне конкретное имя — Юрий и приходился он новорожденному родным дядей.
Приговор, который был подписан мирной жизни и младенца, и всего Московского княжества, включал в себя всего 23 слова. Звучал он так: «А по грехом отымет Бог сына моего князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел»
Это строки из завещания деда нашего Васи — знаменитого русского князя по имени Дмитрий, по кличке «Донской». Но здесь придется отвлечься и поговорить немного о практиковавшейся тогда системе наследования, тем более, что простой ее не назовешь.
Прежде всего — пусть вас не смущает оспариваемый титул «Великий князь». Тогдашняя система власти вовсе не напоминала знакомую всем по школьному учебнику европейскую чеканную пирамиду феодальной иерархии с королем (великим князем) на вершине. Какая там пирамида! Скорее уж — непрерывно перемешиваемая «солянка сборная».
Во-первых, не было никакой непрерывной цепочки передачи власти от отца к сыну. Титул «великий князь» наследовал не старший сын, а старший в роду. Представим себе этого гипотетического короля с вершины пирамиды. Пусть после его смерти титул перешел к старшему сыну, а другие сыновья остались при старшем брате. Идут годы, у сыновей рождаются дети — внуки нашего короля. Но после смерти старшего сына титул получает не его первенец, а его младший брат — второй по старшинству сын короля. Дальше на очереди — третий, четвертый и так далее. И лишь после смерти всего второго поколения титул отойдет наследнику старшего сына короля. Можете себе представить, как все запутается уже через пару поколений.
Далее — семьи в те времена низкой рождаемостью не отличались. В России вообще вплоть до двадцатого века была самая высокая в Европе рождаемость, в среднем женщины рожали по 7,5 детей (у ближайшего преследователя – Болгарии этот коэффициент был 7,0, у Литвы, Румынии и Сербии – 6,5)[1]. В общем, темпы воспроизводства у нас были стопроцентно азиатские, и власть имущие в этом плане ничем от своего народа не отличались, а если и отличались, то только в большую сторону. К примеру, у того же Петра Первого было пять братьев: Дмитрий, Алексей, Федор, Симеон, Иван (Петр — шестой, младший), и десять сестер: Евдокия, Марфа, Анна, Софья, Екатерина, Мария, Феодосия, Евдокия, Наталья и Феодора. Общим счетом — шестнадцать душ, правда, от двух жен.
Нетрудно понять, что через несколько поколений великокняжеская семья разрасталась настолько, что просто не могла функционировать как единое целое. Что тогда происходило? Правильно. Срабатывал принцип пчелиного роя — какая-нибудь из родовых ветвей отпочковывалась, выделялась в отдельную семью, ее глава немедленно называл себя «великим князем» и все начиналось сначала.
Два завершающих штриха. Во-первых, территория делилась между сыновьями. Полученный кусок каждый из них опять дробил между своими отпрысками. Процесс не прерывался и от перспективы раздробления «всея земли русской» на уделы величиной с носовой платок спасали только высокая смертность (удел покойного, не оставившего наследников, делился между братьями) да собственнические инстинкты родственников, никогда не брезговавших присоединить к своим владениям чужой кусок с помощью законных или незаконных методов.
Во-вторых, не следует думать, будто великий князь безраздельно повелевал всеми своими братьями, сыновьями, племянниками и т.п. Отнюдь. Наши предки весьма активно претворяли в жизнь известный лозунг Бориса Николаевича Ельцина «берите столько суверенитета, сколько сможете унести». Да, княжество, где правила та или иная семья, формально считалось единым. Но на деле каждый из братьев на своей территории, полученной в наследство, был полным хозяином, и подчиняться никому не был обязан даже по закону. Отношения скорее были родственными — старшего брата чуть больше уважали, как главу семейства.
Если читатель продрался через эти дебри средневековой юриспруденции, то для него процитированное выше завещание Дмитрия Донского звучит совершенно недвусмысленно. По давней, освященной авторитетом предков традиции после смерти счастливого отца позднего ребенка Василия Дмитриевича первенство в «московской семье» должно было отойти второму сыну Дмитрия Донского — Юрию Дмитриевичу.
Но пора уже познакомиться и с этим героем нашего рассказа…
_____________
[1]Демографическая модернизация России: 1900-2000. М.: Новое издательство. 2006. С. 158.
Глава третья, в которой рассказывается о злодее, который им быть не хотел
Сразу скажу — во всей приключившейся истории Юрий традиционно считается главным злодеем — именно на него вешают вину за произошедшее едва ли не все учебники. Меж тем второй сын Дмитрия Донского, Юрий, был весьма приличным князем и неплохим человеком. Крестник великого Сергия Радонежского, он был очень популярен в народе. И немудрено — если бы тогда были в ходу характеристики с места работы, то описание нашего героя пестрело бы словосочетаниями «хороший хозяин», «смелый воин», «талантливый полководец» и, главное, «глубоко благочестивый человек».
Великий князь Юрий Дмитриевич (Звенигородский), с фрески Рождественского собора Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде.
При разделе имущества он получил от отца два города — подмосковный Звенигород и далекий, затерянный в лесах Галич. Кроме положенной доли в Москве, естественно — столица традиционно делилась между всеми сыновьями как праздничный торт, каждому доставался свой сектор, с которого он и собирал денежку.
Галич, кстати, был не тот древний русский Галич, которому самая западная область нынешней Украины — Галиция обязана своим названием. Нет, это был его тезка, так называемый Галич Костромской или, иначе, Галич Мерьский. Неблагозвучное название к мерзости отношения не имеет, а происходит от названия фино-угорского племени «меря». Это был практически пограничный город, северо-восточная окраина московских владений. Здесь, в густых северных лесах, заканчивалась территория, издавна населенная русскими и начинались владения, населенные чуждыми племенами.
Пусть вас не удивляет отдаленность друг от друга владений Юрия. Подобная чересполосица тогда была в порядке вещей — территориальные владения завещались примерно так же, как и вещи, без всякого порядка, что у князей, что у бояр. Эту шубу одному сыну, тот серебряный кубок — другому, этому — городок на севере, пару сел на юге, и несколько кварталов в Москве. Пусть с них налоги собирает, на жизнь хватит. Принцип территориальной близости не только не соблюдался — его скорее старались избегать, опасаясь обычных тогда сепаратистских умонастроений. Когда твои владения раскиданы по всему княжеству — попробуй-ка, отделись. Так и мотались хозяева по всей стране, посещая вкрапленные в нее владения.
Получив наследство после смерти отца в 1389 году, пятнадцатилетний Юрий перебирается в Звенигород, где и оседает на следующие 36 лет. Почти сразу юный князь проявил себя, как сказали бы сегодня, крепким хозяйственником. Подданных не прижимал, три шкуры не драл, скорее уж наоборот. Именно при нем Звенигород расцвел пышным цветом, правление Юрия Дмитриевича было поистине «золотым веком» этого города. Практически все нынешние туристические достопримечательности Звенигорода, на которые мухами слетаются туристы, остались городу в наследство от князя Юрия.
В немалой степени этот расцвет был следствием второго таланта Юрия — воинского. Младший брат великого князя считался опытным и умелым полководцем, и эту репутацию он подтвердил на самом излете 14 века. В 1399 году 26-летний Юрий по велению старшего брата «сел на конь», и пошел со своей дружиной в набег на волжскую границу. Волга тогда была поделена — в верховьях жили русские, а ниже обитали местные племена: давно принявшие ислам волжские болгары[1] и оставшаяся языческой «черемиса» — предки нынешних чувашей, мордвы и других волжских народов.
И те, и другие давно уже осели, обзавелись городами и были такими же данниками татар, как и русские. По сути, эти народности служили своеобразной прослойкой между Лесом, занятым русскими, и Степью, принявшей татар. Во владения южных соседей русские поначалу не совались, но когда у татар начались междоусобные разборки, и им стало не до своих вассалов, осмелевшие славяне начали потихоньку пощипывать волгарей. Те, впрочем, тоже огрызались. Незадолго до похода Юрия они разорили самый дальний русский форпост на великой реке — Нижний Новгород, поэтому-то великий князь, решив не спускать наглости, и отправил брата в карательную экспедицию.
С заданием Юрий справился блестяще — трехмесячный рейд принес ему всенародную славу. Огнем и мечом прошелся Юрий по Волге и захватил богатые волжские города Болгары, Жукотин, Казань и Кременчуг («тезка» известного украинского города). Это была блестящая победа русских — никогда еще они не заходили так далеко в чужие владения. Кроме морального удовлетворения и народной любви, Юрий получил и изрядную материальную компенсацию за свои подвиги в виде богатой добычи: «воююще и пленяще землю их, возвратишася со многим богатством в свояси».
После этого рейда жизнь Юрия изменилась. Из категории «гордый, но небогатый» он сразу же переместился в категорию завидных женихов. Именно эти деньги и стали стартовым капиталом для хозяйственной деятельности Юрия. Предпринимателем он оказался успешным — все знали, что деньжата у звенигородского князя водятся. Кроме того, он наконец-таки женился — в 1400 году Юрий сыграл свадьбу с княжной Анастасией, дочерью своего тезки смоленского князя Юрия Святославича. Жениху тогда было 27 лет — возраст более чем зрелый, что-то вроде нынешнего сорокалетнего. По нормам тех времен, когда средняя продолжительность жизни вполне укладывалась в три десятка годов, а пятидесятилетний считался старцем, Юрий женился очень поздно. Свадьбу гуляли в столице, в Москве, и нельзя было не порадоваться, глядя на князя. Ну все при нем — и басурман пограбил удачно, и женился неплохо, и о душе не забыл. Зрелый мужчина в полном расцвете сил, богатый и популярный. Очень положительный персонаж.
После свадьбы жизнь Юрия пошла в гору. Города его, управляемые умело и грамотно, богатели, но богатство Юрию Звенигородскому очи не застило. Часть своих денег он пустил на самое благородное по тем временам дело — на торжество веры православной. Сразу по возращении из памятного набега он жертвует в обитель, основанную монахом Саввой «злато довольно и селы, много имения довольно на строение монастырское». Из этого, как сейчас бы сказали «совместного проекта» князя и монаха вырос знаменитый Саввино-Сторожевский монастырь. Кроме того, в том же победном 1399 году просвещенный правитель (а Юрий был «просвещения сподоблен» от своего знаменитого крестного, Сергия Радонежского, о начитанности князя упоминают и другие источники) закладывает в Звенигороде в честь своей победы белокаменный Успенский собор на Городке. Позже был возведен и Рождественский собор Саввино-Сторожевского монастыря.
Кстати, именно Юрию Звенигородскому мы обязаны тем, что у нас есть Андрей Рублев. Именно младший брат великого московского князя приметил тогда еще никому не известного иконописца, своего ровесника и пригласил его в Звенигород расписывать свои соборы. Именно в подмосковном Звенигороде находятся самые ранние из известных работ художника — в тамошних соборах до сих пор сохранились фрагменты фресок работы Рублева или его товарищей. Кроме того, именно во время своей работы в Звенигороде Рублев написал иконы, известные теперь под названием «Звенигородский чин».
С Юрием связано не только раннее творчество великого иконописца. И на пике творчества Рублева, в период, когда он создавал свои самые великие творения, рядом с его именем мы опять находим имя князя Юрия. В 20 годы 15 века галицкий князь решает отдать дань уважения своему великому крестному и финансирует строительство в загорском Свято-Троицком монастыре (мы его знаем как Троицко-Сергиеву Лавру) нового каменного храма — Троицкого собора. Расписывали новостройку самые именитые тогда на Руси богомазы — Андрей Рублев и Данило Черный. Ценность икон Рублева, кстати говоря, прекрасно понимали задолго до возникновения моды на русские иконы — эти произведения искусства считались настолько ценными, что использовались сильными мира сего в качестве взяток. Так, к примеру, известный церковный деятель Иосиф Волоцкий, желая помириться с тверским князем Феодором Борисовичем, «начат князя мздою утешати, и посла к нему иконы Рублева письма и Дионисиева». И за самую знаменитую икону «Рублева письма» мы должны сказать спасибо нашему герою — именно для Троицкого собора Троицко-Сергиевой Лавры, построенного в основном «иждивением» Юрия Галицкого, Рублев и написал свою великую «Троицу».
В общем, жил себе второй сын Дмитрия Донского вполне достойно — воевал, строил, хозяйствовал. Всю жизнь честно подчинялся старшему брату, по его приказу ходил на войну, на власть никак не посягал. И лишь в одном вопросе братья не могли примириться.
Поводом для распрей было, конечно же, великое княжение…
_______________________
[1] Пусть вас не смущает название. Изрядная часть этого волжского племени когда-то ушла искать лучшую жизнь в направлении Балкан и там растворилась среди южных славян. В наследство они оставили свое название будущей главной советской «незагранице» — Болгарии. А оставшиеся дома так и проживали на родной Волге. Дабы отличать их от балканских родственников, им немного поправили название — на «булгары».
Глава четвертая – об отцовской любви
Дело в том, что появление Васеньки спутало все карты. Все уже практически смирились с тем, что великий князь не оставит наследника и Юрий, безусловно, в мечтах уже примерял бы корону, если бы она в московском княжестве была.
Дмитрий Иванович Донской. Миниатюра из «Титулярника», XVII в.
После появления последыша все изменилось. Великого князя, похоже, сильно пригнула вечная проблема родителей поздних детей — как успеть до смерти вырастить, «поднять» сына. И, надо сказать, Василий-старший сделал все возможное для ее решения. Любящий отец, конечно же, очень хотел обеспечить будущее своего «младшенького» и оставить великое княжение ему. Кое-какие козыри у него были. Обстоятельства сложились так, что уже много лет власть в княжестве московском передавалась не от брата к брату, а от отца к сыну. Это была, конечно, чистая случайность, цепь удачных совпадений, но для престарелого отца — очень удобная. «Де факто» уже несколько поколений в княжестве действовал совсем другой порядок наследования. Но, как мы помним, «де юре» никто не отменял, а по древнему закону шансов у наследника практически не было. Дмитрию Донскому везло на сыновей, и между маленьким Васей и великим княжением стояли еще четверо — младшие братья его отца Юрий, Андрей, Петр и Константин.
Вот их-то и принялся убеждать Василий Дмитриевич. Двое средних — Андрей и Петр, поступиться своим первородством согласились практически сразу. До нас дошли договорные грамоты Василия Димитриевича со всеми четырьмя братьями. В «договорах» с Андреем и Петром все прописано четко — князья обязываются в случае смерти Василия блюсти великое княжение «и под сыном его». В договоре с Юрием этого пункта нет.
Кроме того, изрядная неприятность настигла Василия там, где он ее и не ждал — заартачился и самый младший из братьев — Константин. И это несмотря на то, что младший сын Донского находился в самом невыгодном положении, и больше всех зависел от старшего брата. Дело в том, что он родился всего за четыре дня до смерти отца, и поэтому остался «бесприданником» — в духовной Донского, написанной еще до рождения Константина, ему, естественно, не было завещано ничего. Удел ему от щедрот выдал старший брат: Василий Димитриевич в первом своем завещании говорит: «А брата своего и сына, князя Константина, благословляю, даю ему в удел Тошню да Устюжну по душевной грамоте отца нашего, великого князя».
Однако признать права племянника облагодетельствованный братец неожиданно отказался, заявив: «Этого от начала никогда не бывало!» Гнев великого князя был страшен. Нет, ну в самом деле?! Я его кормлю, пою и воспитываю, а он тут становится в третью позицию… В общем, удел у возомнившего о себе братца был немедленно отобран обратно, и оставшийся без кола и двора Константин подался в дежурное убежище всех недовольных князей — в Великий Новгород. Правда, гордости у младшенького хватило ненадолго — оставшись без средств к существованию и помыкавшись на чужбине, Константин в конечном итоге уступил старшему брату, бумагу подписал и возвратился в Московское княжество, в свой маленький удел.
Но оставалось самое сложное — Юрий. Тот поступаться своими правами не хотел, а экономических рычагов давления на этого крепкого хозяина у Василия почитай что и не было. В итоге несчастному отцу оставалось надеяться на всегдашнее «может, все как-нибудь само собой рассосется». Завещание он все-таки оставил в пользу сына. В нем он по полному праву оставлял сыну свои приобретения: присоединенные им к княжеству Новгород Нижний и Муром, а о великом княжении писал даже с некоторым бессилием: «А даст бог сыну моему великое княженье…». Очень примечательно, что в духовной князь просит позаботиться о малолетнем Василии Васильевиче своего тестя, братьев Андрея, Петра и Константина, и даже троюродных братьев, сыновей князя Владимира Андреевича; но ни разу, ни в одном из вариантов завещания не единым словом не упоминается Юрий Дмитриевич. Комментарии, наверное, излишни — какие еще доказательства требуются в пользу того, что второй сын Донского был упрям и на своем стоял твердо.
Увы, «дожать» ситуацию Василий Дмитриевич так и не успел. В ночь с 27 на 28 февраля 1425 года на пятьдесят четвертом году жизни скончался великий князь московский Василий Первый. Через десять дней у его единственного сына, Василия Васильевича, был день рождения. Ему исполнилось десять лет.
Итак, ситуация проста. Претендентов двое — популярный в народе князь, которому только что перевалило за пятьдесят, и десятилетний пацан.
На кону — великое княжество Московское.
Глава пятая, рассказывающая о молодости древней столицы
Однако давно уже пора подробнее разглядеть наш пресловутый приз — то самое Великое княжество Московское, которое и оказалось на кону в неизбежном споре между дядей и племянником.
Московский кремль при Иване Калите. Васнецов А.М. 1921 г.
Словосочетание «Великое княжество Московское» я предлагаю разбить на две части и поговорить сначала о великом княжестве как таковом, а уже потом — конкретно о московском княжестве.
Прежде всего — не стоит воспринимать тогдашнее великое княжество, как государство в нашем теперешнем понимании. Ничем подобным там и не пахло — никакой тебе «властной вертикали», ни даже «федеративного договора». С точки зрения властных отношений вся территория северо-восточных русских княжеств представляла собой огромное лоскутное одеяло. В роли лоскутков выступали так называемые уделы, от довольно обширных до совсем крошечных – пара нищих деревенек в два крестьянских двора. Но каждый хозяин своего наследственного владения (вотчины, по другому — «отчины», то есть «от отца полученное»), кем бы он ни был, в своих землях являлся полноправным хозяином и плевать хотел на любого князя. Это его земля, только он на ней хозяин, и никто, кроме него, не вправе судить-рядить, карать и миловать ее жителей. С «вышестоящим начальством» его связывали чисто деловые отношения.
Честно говоря, аналогия «великому княжеству», показавшаяся мне наиболее подходящей, лежит вовсе не в сфере государственного права. Помните, когда мы рассуждали о тогдашних принципах наследования, ключевым понятием для нас было «семья». По-итальянски — «мафия».
Именно систему «организованных преступных группировок» русские княжества и напоминали больше всего. Со всеми атрибутами — рыхлой структурой, постоянно заключаемыми, тут же пересматриваемыми и часто разрываемыми личными договоренностями, постоянными внутренними и внешними конфликтами, отпадением и приращением составляющих. Систему, где каждая мафия-семья контролировала ту или иную территорию, те или иные структуры, периодически устраивая внутренний или внешний передел. Как мы помним, каждый член великокняжеской семьи после смерти отца получал удел: те или иные города и села. Цель этого надела была самая благая — что бы сын с голоду не умер. Сходство с мафией усиливало и то обстоятельство, что отношения удельных князей с подданными вполне укладывались в традиционную схему «крышевания».
Именно так. Не стоит думать, будто знаменитые рэкетиры 90-х годов придумали что-то новое. В любые смутные времена (а те времена были куда более лихими, чем пережитые нами на излете XX века) трудолюбивые, но мирные граждане непременно образуют устойчивый симбиоз с ленивым, но дерзким и воинственным асоциальным элементом, и основные принципы этого взаимодополняющего союза не меняются никогда.
Каждое село или город во владениях князя периодически отчисляло ему оговоренную сумму, он же в ответ гарантировал им:
1. Всяческую защиту от многочисленных любителей разжиться чужим добром на дармовщинку.
2. Разбор и справедливое разрешение возникающих между «налогоплательщиками» недоразумений.
3. Партнерскую помощь на случай форс-мажорных обстоятельств: в случае неурожая или мора князь вполне мог поделиться с «крышуемыми» подданными собственными запасами.
Интерес, как мы видим, обоюдный — «подконтрольные структуры» получали более-менее стабильную жизнь, а князь — источник дохода.
Что же, кроме родственных отношений, объединяло между собой самих удельных князей, и какова была роль великого князя, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор?
Да то же самое, только в большем масштабе. Прежде всего — забота о собственной безопасности — уделы у князей часто были небольшими, а врагов хватало. Даже если не брать в расчет иностранные государства, тех же самых русских княжеств и окромя московского было преизрядно, и ни одно из них не отказалось бы поставить под свой контроль еще одно доходное предприятие. Значит, надо было объединять усилия. Поэтому братья обычно заключали военный союз и договаривались о совместном ведении боевых действий: «Сяду я на конь (пойду в поход) сам с своею братьею, то и тебе, брат, послать ко мне на помощь двух своих сыновей да двух племянников, оставив у себя одного сына; если же пойдут на нас или литва, или ляхи, или немцы, то тебе послать детей своих и племянников на помощь; корм они возьмут, но иным ничем корыстоваться не должны. Также если пойдут на вас татары, литва или немцы, то мне идти самому к вам на помощь с братьями, а нужно будет мне которого брата оставить у себя на сторожу, и я оставлю[1]«.
Кстати, как вы понимаете, для того, что бы высылать войско, надо было его иметь. Но воинам надо платить, а с деньгами в нищей тогда Руси традиционно было неважно. Приходилось жертвовать частью своих владений. Со своей военной дружиной — боярами, удельный князь обычно расплачивался теми же самыми селами, на доход с которых они и жили. Боярские вотчины были удельными княжествами в миниатюре — практически такие же суверенные владения, наследуемые от отца к сыну. И даже если боярин переходил на службу к другому князю (а он имел на это полное право при соблюдении определенных условий), вотчина обычно оставалась за ним. Теперь вы можете представить все масштабы «лоскутности» этого одеяла.
Впрочем, князей и бояр связывали не только «служебные», но и самые прозаические финансовые отношения. Дело в том, что великое княжество отнюдь не было вершиной этой «криминальной пирамиды». Суверенных русских княжеств тогда просто не существовало в природе — все они входили в состав того или иного государства. Северо-восточные княжества, в том числе и Московское, были частью государства, ныне известного как Золотая орда. И, как прилежные подданные, время от времени они были обязаны перечислять «в центр» изрядную сумму в виде налогов. Налог этот назывался на Руси «ордынским выходом».
Первые годы после завоевания татары дань собирали самостоятельно, посылая на Русь свою налоговую полицию — «баскаков». Однако в начале XIV века русские князья убедили их, что эту ответственную функцию лучше передоверить товарищам на местах. Мы, дескать, и народишко здешний лучше знаем, поэтому и налога соберем побольше — пришлого-то всяк надуть норовит, а у нас, шалишь, у нас не забалуешь! Мы-то здесь рядышком, мы из них все вынем! Опять же, вам лишний чиновничий аппарат содержать не требуется, какая никакая, а экономия…
Значение великого князя было в том, что именно у него был эксклюзив на право платить «выход» в Орду. Именно в его руки стекался весь «выход» с княжества, пользуясь терминологией тех самых ОПГ, именно он «держал общак». Никто больше право на это не имел. Надо ли разъяснять, какие преимущества это давало? Не случайно любые попытки выстраивания отношений «с центром» самостоятельно, через голову великого князя, пресекались незамедлительно. Во всех договорных грамотах великих князей со своими братьями фраза «Мне знать Орду, а тобе Орды не знать» присутствовала непременно.
А теперь просто попробуйте представить себе, насколько сложно было управлять этой рыхлой и аморфной структурой. Надо выход собирать, а этот плачется — дескать, град у меня был, весь урожай побило, людишки лебеду жуют, не с чего мне выход давать. Другой блажит, что он прошлый раз передал, за соседа доплачивал, поэтому сейчас ему скидка полагается. Третий намекает, что надо бы долю его уменьшить, у него народец в бега подался, три деревни пустые стоят, собаки, и те сбегли. С третьим братцем поругались, он волком смотрит, к нему и не подойди лишний раз, младший тоже обижен — мой боярин на его боярина наехал (не примите за сленг, этот слово тогда очень часто использовалось именно в привычном сегодня значении), а я де на суде неправедно сторону своего держал. А мой собственный набольший боярин тоже губы дует, к рязанскому князю отъехать грозит. Племянник с тверичами сцепился, никак деревеньку пограничную поделить не могут, скоро до сабель дойдет. И ведь не цыкнешь ни на кого, к ногтю не возьмешь — чай не холопы какие. Вольные люди, в своем праве!
В общем, не было у великого князя методов против Кости Сапрыкина. Был он, по сути, чисто номинальной фигурой, которая «царствует, но не правит», не более чем «смотрящим» над буйным, самовольным и разношерстным племенем.
Но пресловутое Московское княжество и в этом отношении стояло несколько особняком. Пора уже познакомится с «нашей древней столицей» во времена ее молодости.
***
К моменту противостояния дяди и племянника Московское княжество было одним из крупнейших и авторитетнейших в татарской части Руси. Но так было отнюдь не всегда, семейство московских князей – классический вариант грязи, выбившейся в князи, или, выражаясь по-иностранному, self-made man.
Город Москву, как мы все помним из школьного курса, основал еще Юрий Долгорукий, который и закатил там «обед силен». Однако тогда ни о каком княжестве и речи не было – Москва долго оставалась небольшим городком, который давался в удел то тому, то другому князю, причем, как правило, самому незначительному – обычно младшим сыновьям. Самостоятельным, как бы сегодня сказали, «субъектом федерации» она стала только при татарах, вскоре после смерти Александра Невского. Дабы хоть чем-то наделить его младшего и малолетнего сына Даниила, было образовано отдельное Московского княжество, а невеликий город Москва стал столицей, или, как говорили тогда, стольным градом.
Думается, скажи кому из старших братьев юного Даниила, что именно заштатной Москве, недавнему селу Кучкино, суждено стать центром не только Руси, но и самого большого государства на Земле – смеялся бы он до родимчика. Но взлет Москвы оказался невиданно быстрым и впечатлял людей даже несколько веков спустя. Через три столетия, в XVII веке одно из записанных сказаний начиналось словами: «Кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти? Стояли на Москве-реке села красные боярина хорошего Кучка Степана Ивановича…».
Мы уже говорили, что новые княжества образовывались обычно тогда, когда старые семьи сильно разрастались. Внутренние противоречия между разными ветвями усиливались и начинали раздирать семью на части. Большая семья дробилась на несколько мелких, владеющих собственными княжествами, однако общего родства это не отменяло. Так и здесь — практически все тогдашние княжества Северо-Восточной Руси управлялись потомками знаменитого многодетного князя Всеволода Большое Гнездо.
На «московский стол» большинство родственников смотрело свысока. Как уже говорилось, основатель московской династии Даниил Александрович был младшим сыном, следовательно, в очереди на великокняжеский престол стоял последним. Реальных шансов достоять эту очередь до конца у него и его потомков просто не было, поэтому московским «данилычам» надо было учиться как-то выживать, не теша себя иллюзиями и высокими притязаниями. Чем они, собственно, и занялись.
«Московские» прекрасно понимали, что им достался «запольный хутор», что в сознании других, «бОльших» князей они надолго, если не навсегда, останутся «младшими», бедными родственниками, которых едва ли не из жалости, «для порядку» наделили уделом. Но они понимали так же, что выбор у них небогат. Им можно было либо удовольствоваться имеющимся, дробить и дробить между детьми доставшийся жалкий городишко с несколькими деревнями. Половинить до тех пор, пока на доход с «доли» будет уже невозможно прожить, и потянутся сыновья один за одним «отъезжать», продаваться в услужение богатым и удачливым родственникам. Либо – всеми правдами и неправдами «подниматься», расширяя свой жалкий удел и завоевывая место под солнцем, на которое ни одна сволочь уже не посмеет раззявить рот.
Правда, для этого «данилычам» необходимо было стать стаей хищников — безответных трудяг в то буйное время жрали без соли, не задумываясь и не рефлексируя. Хищников вокруг – каждый первый сосед, никто из них не упустит шанс откусить малость от слабого. Что ж, в таком случае «меньшим» просто придется стать вдвое злее, безжалостнее и неумолимее соперников.
Но одной злобы не достаточно. Подобный расклад, собственно, вечен – во все века и под всеми звездами молодые и наглые рвут себе кусок у старых и обленившихся. Однако благодаря распространенности этого сюжета мы также располагаем и обширной статистикой, которая убедительно растолковывает – наверх прорвется один из тысячи, остальные по дороге пойдут на фураж.
«Московские» — прорвались. Не в последнюю очередь – именно потому, что были кем угодно, только не злобными садистами-«отморозками». Такие среди них, впрочем, тоже встречались, но погоду делали не они. А те, у кого безжалостность и умение хладнокровно и своеручно удавить подставившегося соперника сочетались с умом, хваткой, терпением и почти звериным чутьем.
Они умели зубами цепляться за каждый предоставляющийся шанс и выжимали из него максимум. Они всегда понимали предел своей силы, и не поднимали хвост на того, кто мог придавить их шутя. Они умели ждать, ничего не забывая, до-о-олго ждать вожделенного момента, чтобы потом одним ударом перебить жертве шею. Умели не брезговать никакими средствами и в то же время никогда не рисковали без нужды, предпочитая планомерно выдирать приглянувшееся, профессионально чередуя мытье с катаньем.
Вот такие-то и составили репутацию московской семье, именно благодаря им семья не только выжила, но и пережила многих.
История возвышения московского клана столь же интересна, сколь и обширна. Об этом написано несколько шкафов умных книг, цитировать которые здесь не с руки. Однако хотя бы краткий экскурс необходим – иначе мы так и не поймем, что же встало между дядей и племянником.
Всякий знает, что бизнес (а управлять княжеством – это прежде всего бизнес) можно делать двумя различными способами. Можно суетиться самому, в поте лица ковать деньгу, честными и нечестными путями потихоньку расширять бизнес и мечтать, что когда-нибудь станешь олигархом. Если, конечно, вы достаточно наивны для подобных мечтаний. Потому как практически во времена и во всех странах олигархами становились только посредством второго способа. Вместо многочисленных книжек «Как стать магнатом» достаточно одного совета: надо присосаться к какому-нибудь серьезному денежному потоку (почти без исключений они текут с пирамиды власти) и счастливо жиреть ускоренными темпами. А заботиться только об одном – как бы не пришли какие-нибудь негодяи, и не оторвали от вожделенной соски.
Как я уже сказал, московских князей никто к власти не пускал и в будущем делать такой глупости не собирался. Пришлось им зарабатывать стартовый капитал самостоятельно. И, надо сказать, получилось это у них неплохо. Однако не спешите осанну петь – большей частью «данилычам» просто «масть пошла», благодарить скорее следовало обстоятельства, которые сложились в их пользу.
Прежде всего, как ни цинично это прозвучит, москвичам повезло с татарским нашествием. Как вы все, наверное, помните из школьного курса истории, татарские дружины прошлись огнем и мечом практически по всем русским княжествам, отсидеться довелось только северянам – новгородцам да «пскопским», до которых отряды Батыя просто не дошли. Что, впрочем, не избавило избегнувших войны северян от необходимости платить дань на общих основаниях. Москва (тогда еще никакое не княжество) тоже получила сполна, город был взят и разграблен. Однако, как бы ни тяжко пришлось северо-восточным княжествам, все-таки главный и самый тяжелый удар пришелся по территории современной Украины. Каток войны прокатился по юго-западным княжествам не один раз, Киев «впал в ничтожество» и пребывал в нем несколько столетий, страну разорили так, что некоторые территории веками (веками!) стояли пустынными.
Вроде как дежурные слова «в результате нашествия область обезлюдела», но просто вдумайтесь – что стоит за этим. Вы когда-нибудь корчевали лес? Мне как-то довелось (больше, конечно, для интереса) корчевать уссурийскую тайгу под дачный участок. Смею заверить – даже для молодого и сильного мужчины это труд на излом, выматывающий и вытягивающий силы досуха. А это смешной участок в десять соток, больше для забавы, чем для работы, для свежей клубники, а не для пропитания. А теперь вдумайтесь, чего стоит только расчистить пашню под нормальное, полновесное поле в несколько гектар, способное обеспечить хлебом большую крестьянскую семью. Поколение за поколением, от отца к сыну, а от него к внукам люди рвали жилы, метр за метром отвоевывали землю у леса, год за годом вели эту бесконечную войну за жизнь с равнодушной природой. А потом все это перечеркнула пара злоклятых дней набега, и весь этот пот и труд пошел прахом.
Лес начал свое медленное, размеренное и неотвратимое наступление, отвоеванные поля вновь зарастали деревьями, опять становились вековечной и безразличной чащобой – будто бы и не было всех этих людей никогда. Записки тех лет пестрят страшными строками: «села наши лядиною поросша…», «села от того нечестиваго батыева пленениа запустели и нане лесом заросша», «от многих лет запустения великим лесом поросша и многим зверем обиталище бывша курская земля».
Отчего же обезлюдели земли, куда делись жители? Многие, конечно, легли в землю, еще больше увели пришельцы в качестве самого ценного и самого ходового товара тех времен – рабов. Кто-то из уцелевших остался на месте начинать все сызнова, но очень и очень многие, помыкавшись, двинулись в путь – искать лучшую долю.
И большая часть этого потока шла в неприветливые северные леса, к родичам, в те русские княжества, «где потише». В том числе – и в новообразованное княжество Московское. И здесь Москва, надо сказать, угадала с местом – она оказалась в центре всех путей, что водных, что пеших.
Северо-восточные княжества, как известно, большей частью тянулись по двум рекам – Оке и Верхней Волге, именно эти две реки вынянчили великоросскую нацию. И именно впадающая в Оку Москва-река соединяла их: ее приток Истра протекал совсем близко от речки Ламы, впадающей в Волгу – вполне можно было переволочь суда из одной реки в другую посуху. Здесь, неподалеку от Москвы, и возник знаменитый Ламский волок с построенным новгородцами торговым пунктом, из которого быстро вырос город Волоколамск. Кроме того, через Москву же шли еще две дороги — путь из Владимира в днепровские земли и из киевских и черниговских земель на Переяславль-Залесский и Ростов.
Оказавшись на главных магистралях движения переселенцев с юга, Москва росла достаточно быстро. Позже ситуация для москвичей стала еще лучше – когда на западе возникло новое государство, молодая и агрессивная Литва, все окрестные княжества — Нижегородское, Рязанское, Ростовское, Ярославское, Смоленское – стали пограничьем, кто с татарами, кто с литвой. Москва же осталась в центре, прикрытая со всех сторон, по сравнению с соседями почти не знавшая набегов. Мудрено ли, что людишки тянулись в Москву? Причем оседали здесь не только одинокие беженцы-крестьяне, хватало и именитого люда. Так, еще при втором московском князе, Юрии Даниловиче, от киевского князя к московскому «отъехал» боярин Родион Нестерович, да не один, а со всеми своими людьми. А двор у него был не маленький – тысяча семьсот человек, по тем временам – население иного города.
И немудрено, что отъехал. Новый хозяин, в отличие от несчастного киевского князя, был, что говорится, с хорошей перспективой. «Московский стол» очень быстро заявил о своих амбициях. Всего лишь через поколение, поднабрав жирка на переселенцах, москвичи решили выйти на большую политическую сцену и сыграть с другими русскими княжествами по- крупному. Рискованно, конечно, но мирно копаясь в огороде, шампанское пить не будешь – брют не брюква, в земле не растет.
Начали эту затянувшуюся на столетия драку под девизом «Москва против всех» старшие сыновья Даниила Московского – Юрий и Иван.
[1]Цит. по Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. Т.3-4. С. 469-470
Глава шестая — как ковался клан
Собственно, еще сам Даниил Александрович успел продемонстрировать братьям, что вовсе не собирается довольствоваться амплуа почтительного младшего брата. Сначала он захватывает рязанский город Коломну. На законное недоумение князя Константина Рязанского «младшенький» никак не реагировал, а когда рязанский князь попытался выставить дебошира, то по зубам досталось и рязанцам, и приведенным ими татарам. Более того, Даниил умудрился хитростью захватить бедолагу Константина и привести его в Москву, где и держал несколько лет, не забывая, впрочем, оказывать родственнику должные почести.
Убийство Юрия Московского Дмитрием Грозные Очи в Орде. Неизвестный художник, 2-я пол. XIX века
Поняв, что Коломна сошла ему с рук, Даниил воспрял духом. Через два года после захвата Коломны умирает, не оставив наследников, племянник Даниила – князь Иван Переяславский. Город Переяславль-Залесский был очень лакомым кусочком, и Даниил долго обихаживал хворого племянника, за лаской попутно растолковывая умирающему, кто ему лучший друг и самый подходящий наследник. Однако после смерти Ивана развернулся классический сюжет на тему «родственники делят квартиру умершей бабушки». Как выяснилось, на Переяславль зарился не только дядя Даниил, но и еще двое дядьев — двоюродный Михаил Тверской, и еще один родный – сам великий князь Андрей Городецкий.
Вот этот главный дядя Андрей и решил все без всяких семейных советов – сразу же завез свою мебель в бабушкину квартиру, в смысле – посадил своих наместников в Переяславле. Сказать, что московское семейство было возмущено – это ничего не сказать. Квартиру-то оставили им! По духовному завещанию покойный отписал Переяславль-Залесский князю Даниилу Московскому. К чести московских – решая дилемму «идти или не идти против великого князя», они не колебались ни секунды. Даниил вышиб наместников Городецкого и занял город, а чтобы у противника не было искуса повторить этот фокус, оставил охранять «наше наследство» своего старшенького, Юрия. Тот так и сторожил город безвылазно, даже на отцовские похороны не поехал.
В общем, к концу своего правления Даниил достал всех. Рязанский князь у него в полоне сидит, сын Юрка в Переяславле засел – не выковырять. И, несмотря на все протесты оскорбленных сторон, не отдает же ничего! Даже и не думает поделиться хоть чем-то из захваченного, хотя кусок заглотил явно не по горлу – один только Переяславль был и древнее, и многолюднее, и богаче всей его занюханной Москвы.
Вот это поведение основателя рода и стало образцом для всех последующих московских князей – со всем, что попадало им в руки, можно было попрощаться, свои приобретения они удерживали хваткой бультерьера.
Основатель династии — князь Даниил Александрович. Миниатюра из «Титулярника», XVII в.
Отчаявшись решить проблему по-родственному, Городецкий решил приструнить зарвавшегося родственника с помощью высшей власти и отправился в Орду. Жаловаться «царю Тохте» на действия Даниила Московского. Тохта, помыслив, назначил осенью 1304 года общий сбор всех русских князей в Переяславле под председательством ханских посланников. Там и должно было разбираться персональное дело князя Даниила. Присутствовали почти все северо-русские князья, прибыл и глава русской церкви – митрополит Максим. Вот только самого Даниила не было – еще в марте князь скончался, и интересы москвичей представлял его старший сын и наследник Юрий Данилович. Дело новый московский князь выиграл – посланники хана оставили Переяславль за Москвой.
Ободренный успехом, новый глава московской семьи быстро доказал всем, что ругаемый ими папа был еще повидлом – жестокость и абсолютная безбашенность Юрия поражала даже привыкших, казалось, ко всему сынов того жестокого века. Посадив охранять Переяславль следующего брата Ваньку (всего «данилычей» было пятеро) он первым делом прикончил сидевшего в Москве в почетных пленниках рязанского князя Константина, а сам решил малость подрезать владения других соседей – Смоленского княжества, заняв вместе с братьями Можайск. Можайский удельный князь Святослав Глебович был пленником приведен в Москву. И все это – в год смерти отца.
Теперь московские князья контролировали все течение Москвы-реки. Захват Москвой трех крупных городов разрушил всю сложившуюся систему баланса сил, а Юрия сделал одним из сильнейших русских князей. Дальше – больше. Вскоре умирает великий князь Андрей Городецкий, и Юрий заявляет о своем намерении получить ни много ни мало – великокняжеский стол. Никаких формальных прав у московского князя на великое княжение не было, и быть не могло – его отец никогда не был великим князем и более того – стоял в ряду претендентов, как мы помним, последним. Но у Юрия было куда большее, нежели формальные права – право силы.
Однако здесь, что называется, нашла коса на камень. В своей безоглядной наглости московский дом получил достойного соперника – Тверское княжество. На пути у внука Александра Невского встал племянник великого полководца, Михаил Тверской.
В отличие от дерзкого москвича, тверич имел все права на владимирский стол – именно его отец, Ярослав Ярославович, один из младших братьев Невского, в свое время стал преемником Александра Ярославовича на великом княжении Владимирском. Впрочем, для Юрия и Михаила великокняжеский стол был скорее поводом, чем причиной для вражды. И московское, и тверское княжество были эдакими молодыми хищниками, вошедшими в силу, пока старшие дети Невского дрались за власть. Пока городецкие и переяславские князья тягались меж собой, и в этой схватке исчерпали свои силы, выросла молодая и зубастая смена. Именно ей теперь надлежало выяснить – кто станет первым.
Силы, кстати, были практически равны – у Твери были все шансы задавить Москву. Да-да! Вполне вероятным был вариант будущего, при котором из динамиков сегодня бы доносилось: «Дорогая моя столица, златоглавая наша Тверь!», а провинциалы-москвичи 80-х ездили бы из своего захолустного областного центра на электричках в набеги на магазины великолепной богатой столицы.
Но случилось так, как случилось, Москва выиграла эту схватку, которая действительно шла уже не на жизнь, а на смерть. Я не буду излагать все перипетии этой многолетней борьбы, отмечу лишь, что жестокость Юрия и его абсолютное пренебрежение любыми нормами, в том числе и моральными, поражали даже татар. Даже его ближайший друг и покровитель в Орде, Кавгадый, прилюдно орал на московского князя, когда люди Юрия зверски убили Михаила Тверского, вырезали ему ножом сердце, а тело, обобрав до нитки, бросили валяться на дороге. «Разве он не дядя тебе? – потрясенно кричал татарский вельможа – Зачем же его тело так брошено нагое?[1]». Но даже после этой отповеди один из людей Юрия лишь небрежно набросил на труп Михаила свою котыгу (верхнюю одежду) и под этой котыгой тверского князя так и везли на Русь, не позволяя доброхотам даже обрядить его должным образом, и оставляя тело не у церкви, как положено, а в хлеву.
Думаю, вы уже все поняли. Первых московских князей сегодня назвали бы «отморозками». Действительно, методы, которыми те шли к власти, ничем не отличались от действий плевавших на любые «понятия» безбашенных «пацанов с волынами». Именно так их и аттестовал наш великий историк Василий Осипович Ключевский, и незнание слова «отморозок» ему не мешало: «Московские князья рано вырабатывают своеобразную политику, с первых шагов начинают действовать не по обычаю, раньше и решительнее других сходят с привычной колеи княжеских отношений, ищут новых путей, не задумываясь над старинными счетами, над политическими преданиями и приличиями. Это обнаруживается как в их отношениях к другим князьям, так и в ведении ими внутренних дел своего княжества. Они являются зоркими наблюдателями того, что происходит вокруг них, внимательно высматривают, что лежит плохо, и прибирают это к рукам. … Московский князь — враг всякому великому князю, кто бы он ни был: казалось, самая почва Москвы питала в ее князьях неуважение к прежним понятиям и отношениям старшинства».
Холодная жестокость и наплевательское отношение к любым законам и обычаям так и остались фамильной чертой почти всех московских властителей. Но только этим они бы не добились ничего. По старому принципу «с волками жить – по волчьи выть» те же тверичи скоро стали не менее жестокими, а храбростью пожалуй что и превосходили москвичей, по крайней мере, в отличие от всегда лояльной Москвы, Тверь несколько раз поднималась даже против татар.
Обычные отморозки не выигрывают никогда, все их войны заканчиваются взаимным истреблением. После чего выжившим бедолагам остается лишь горевать на поминках под жалостливую песню «Братва, не стреляйте друг в друга, так тяжко друзей хоронить». Примерно к тому же шло и в нашем случае – вскоре с Юрием свел счеты сын Михаила Тверского Дмитрий по прозвищу «Грозны очи». Случайно встретив убийцу отца в Орде, он его зарезал, причем собственноручно, за что вскоре и сам поплатился жизнью.
Иван Данилович Калита. Миниатюра из «Титулярника», XVII в.
Эта череда убийств продолжалась бы еще долго, если бы не преемник Юрия – тот самый принявший эстафету по охране Переяславля брат Ванька, оставшийся в истории под кличкой «Ванька-лопатник». Извиняюсь, конечно же, Иван Калита.
Он тоже был истинный «данилыч», и кровушки пролить у него не задерживалось – достаточно вспомнить, какими методами еще при Юрии он совместно с отрядами татарского военачальника Ахмыла подавлял ростовское восстание. Да что там — само великое княжение он получил после того, как по велению хана Узбека огнем и мечом прошелся по поднявшему бунт Тверскому княжеству. Пустил кровь так, что Тверь изрядно обезлюдела на долгие годы. Но получив желаемое, Иван резко меняет тактику.
Великое княжение было нужно Калите вовсе не для престижа. Получив в свои руки тот самый мощный финансовый поток в виде собираемой со всех русских князей ордынской дани, он очень быстро перенаправил его в пользу родного княжества. Детские игры времен «первоначального накопления» с налетами и захватами закончились, не зря Симеоновская летопись сообщает, что в правление Калиты наступила «тишина велика по всеи земли[2]». Новый великий князь предпочитал бить неугодных рублем, а не мечом, забирая за долги, а то и просто покупая там деревеньку, там село, которые отныне становились частью Московского княжества.
Примерно так же действовали и все его потомки. Как писал тот же Ключевский: «С тех пор и московские князья, начав свое дело беззастенчивыми хищниками, продолжают его мирными хозяевами, скопидомными, домовитыми устроителями своего удела, заботятся о водворении в нем прочного порядка, заселяют его промышленными и рабочими людьми, которых перезывают к себе из чужих княжеств, толпами покупают в Орде русских пленников и на льготных условиях сажают тех и других на своих московских пустошах, строят деревни, села, слободы[3]».
Все очень быстро убедились, что цепкости москвичей позавидует любой скупердяй. Великого княжества они из рук больше не выпускали. Утвердились настолько прочно, что татары, разумно опасавшиеся чрезмерного усиления одного из русских князей, скоро вывели из под контроля москвичей изрядный кус, образовав еще три великих княжества – Рязанское, Суздальское и Тверское, даровав тамошним князям право самостоятельно собирать и привозить в Орду «выход». Все равно москвичи остались в прибылях, хотя бы потому, что за ними всегда оставался «выход» Господина Великого Новгорода, а это огромные деньги.
Основная сила москвичей всегда была в преемственности. Этим заветам первых Даниловичей – жесткость, цепкость, гибкость и бережливость, доходящая до скопидомства – оставались верны все их потомки. Верны настолько, что после Калиты московские князья, за исключением, пожалуй, Донского, почти неотличимы друг от друга. Предоставим опять слово Василию Осиповичу: «Прежде всего московские Даниловичи отличаются замечательно устойчивой посредственностью — не выше и не ниже среднего уровня. Племя Всеволода Большое Гнездо вообще не блистало избытком выдающихся талантов, за исключением разве одного Александра Невского. Московские Даниловичи даже среди этого племени не шли в передовом ряду по личным качествам. Это князья без всякого блеска, без признаков как героического, так и нравственного величия[4]».
И дальше: «В чем же состояло это фамильное предание, эта наследственная политика московских князей? Они хорошие хозяева-скопидомы по мелочам, понемногу. Недаром первый из них, добившийся успеха в невзрачной с нравственной стороны борьбе, перешел в память потомства с прозванием Калиты, денежного кошеля. Готовясь предстать пред престолом всевышнего судии и диктуя дьяку духовную грамоту, как эти князья внимательны ко всем подробностям своего хозяйства, как хорошо помнят всякую мелочь в нем! Не забудут ни шубки, ни стадца, ни пояса золотого, ни коробки сердоликовой, все запишут, всему найдут место и наследника. Сберечь отцовское стяжание и прибавить к нему что-нибудь новое, новую шубку построить, новое сельцо прикупить — вот на что, по-видимому, были обращены их правительственные помыслы, как они обнаруживаются в их духовных грамотах[5]».
Именно это и позволяло им в те нелегкие времена, когда все русские княжества едва сводили концы с концами, потихоньку-полегоньку расширять свои границы, увеличивать свои владения и сделать свое княжество одним из крупнейших. Но для этого одного скопидомства и следования отцовским заветам все-таки было недостаточно. Не устоишь на одном этом в те времена, когда шаталось все и вся.
Была у московских князей еще одна фамильная особенность.
Все российские князья знали – московский стол всегда стоит монолитом. Не было тогда на Руси более спаянной семьи, чем московская, все они непоколебимо держались завета отцов: «жити за один». В течение пяти поколений и при семи князьях Московское княжество оставалось, наверное, единственным в «монгольской» Руси, не знавшим междоусобиц. Цапались все – и тверичи, и рязанцы, и нижегородцы. Но «данилычи» никогда не вставали друг на друга. Худо, бедно, со скрипом и сдерживаемыми ругательствами – но договаривались.
И вот теперь, после смерти Василия Дмитриевича, «московские» впервые вплотную подошли к порогу, за которым – смута.
_______________
[1]Цит. по Иловайский Д.И. История России. Т.2, М.: 1896, С. 18
[2]Симеоновская летопись. (ПСРР Т. 18) М.: Знак. 2007. С.90.
[3]Ключевский В.О. Сочинения. В 9 т. Т.2. М.: Мысль, 1987. С. 14
[4]Ключевский В.О. Сочинения. В 9 т. Т.2. М.: Мысль, 1987. С. 47
[5]Ключевский В.О. Сочинения. В 9 т. Т.2. М.: Мысль, 1987. С. 49.
Глава седьмая, напоминающая о камешке, срывающем лавину
Эпоха умирает долго. Нет, закончиться она может в один миг, и нам ли, уроженцам страны Атлантиды, этого не знать? Несколько августовских дней, несколько месяцев на исходе тысячелетия, и все разом посыпалось. Сложилось, как карточный домик. Падая, верхние перекрытия ломали нижние, здание погребало самое себя, и куда там остановить – заметить никто ничего не успел. И все. Не то что страна – весь мир стал другим.
Картина Жана-Жозефа Бенжамен-Констана «Вступление Мехмеда II в Константинополь». 1876 г.
Не страна – эпоха кончилась. И лишь мы, бывшие атланты, разметанные бурей по разным берегам, смотрим иногда на море, сомкнувшееся над нашим прежним миром, и лучше всех понимаем, что прав был лохматый старик, чьи фотографии с высунутым языком так любили вешать над рабочим местом представители почти вымершего племени ИТР-овцев. Все относительно в этом мире. Жизнь человеческая – смешная секунда в сравнении с протяженностью эпохи, но иногда может оказаться длиннее ее. «Ну разве не хорош анекдотец?», говаривал в таких случаях старина Швейк.
Пережившие эпоху, любящие или ненавидящие ушедший мир – все мы донашиваем его внутри, примеряя к себе чудное определение «наследие старого режима». Или она доживает в нас. Так или иначе — эпоха закончилась быстрее, чем закончились мы.
Эпоха заканчивается быстро, но умирает медленно. Все вокруг по-прежнему, сегодня вроде все так же, как вчера, и кажется, что ничего не происходит. Но на самом деле где-то там, глубоко внизу, что-то дрогнуло. И от этого ничтожного толчка, качнувшись, тронулись с места глубинные пласты и сначала еле заметно, потом все быстрее и быстрее двинулись навстречу друг другу. Они скользят, наращивая скорость, что бы однажды встретиться и, столкнувшись, вздыбиться разломом. Старый мир уже обречен, но пока еще не подозревает об этом — эпохи умирают медленно и незаметно. И лишь самые… Даже не самые умные, а самые чуткие люди не разумом, а кожей ощущают – что-то не так. Что-то меняется. Задолго до смерти появляются знаки ее, высыпают, словно сыпь на теле. Так, чепуха какая-то, все не всерьез, все по мелочи, но изменения эти – неотвратимы и неотменимы. Тем и навевают чутким жуть.
Потому что мелкие изменения эти, еще вчера немыслимые, а сегодня вроде как и ничего, будь то расплодившиеся анекдоты про Ленина или изменение порядка наследования в одном мало кому известном северном княжестве – это маркер, которым судьба метит выбракованное. Это печать, тавро, штамп, до срока оттиснутый в уголочке на миропорядке: «Заменить».
Догадывался ли Юрий Звенигородский, что мир вокруг него вскоре качнется, затрещит по швам и рухнет? Что именно ему, ничем особо не примечательному человеку, одному из десятков удельных князей заштатного улуса великой империи, суждено стать одним из тех камешков, что, покатившись, сорвут лавину? И что понесется она, подминая города и царства, и рухнут тысячелетние империи, и встанут на их место новые, и докатится эта лавина до совсем уж неведомых государств, о существовании которых князь и не подозревал никогда? Очень похоже, что чуял – слишком уж неохотно, едва ли не через силу превозмогая себя, делал он то, что назначил ему фатум.
О чем он думал той зимней февральской ночью 1425 года, когда в Москве помирал брат его Васька, отписав, как ему наверняка донесли доброхоты, великокняжеский стол в обход брата своему малолетнему сынку? Попробуем представить эту сцену.
Думал, наверное, о своем — в масштабах истории сиюминутном, но для его конкретной человеческой жизни очень насущном. О том, что ночи этой он ждал длинные годы. О том, что пока он ждал, жизнь, как ни крути, почти прошла – ему уже полвека, и пусть в седле он еще сидит как влитой, но ночью изношенное тело ноет, гоня сон и напоминая о годах. О том, что он, наверное, мог бы стать неплохим великим князем – слава богу, и бою, и труду жизнь его обучила. И наверняка в сотый раз, до исступления катал в голове один вопрос – как же поступить.
Катал – и не находил ответа.
Пацан-то, конечно тьфу – плюнуть и растереть, но вот те, кто за ним стоят, власть добром не отдадут. И бояре московские, морды сытые, просто так нагретое задницей место в кремлевских палатах не уступят – понимают, что новый хозяин своих бояр приведет, тесниться толстомордым придется. Силу сейчас московское боярство взяло, крепко сидит – не сковырнешь! И Софья, жена братова, литвинка бешенная, в сторону не отступит – за своего последыша ненаглядного зубами горло перервет; сдохнет, но не уступит – не тот у нее норов, вся в батюшку. А уж батюшка ее, Витовт Литовский… Костью в горле стоит. Супротив него он, Юрий, что комар летний – Витовт его прихлопнет, не заметив. Одна надежа – зажился старик на свете сверх всякой меры, восьмой десяток уже доживает, в любой момент Господь его прибрать может. Свидригайло, друг сердешный, уж который год ждет того, не дождется…
Так, с этими понятно. А за него, ежли что, кто станет? Ну да, сыновья, понятно. Трое их у него, молодцы один к одному — но ведь тоже пацаны еще. Даже старший, Васенька, и тот в возраст еще не вошел. Братья? Вроде как они здесь никак не в стороне, ведь пацана на стол сажая, не только его – и их обносят! Но на братьев надежа плохая. Андрея и Петьку Василий давно под себя подмял, они ему уж сколько лет в рот заглядывают, слово поперек не молвят. И против воли его последней не пойдут, чую, не пойдут – характера не хватит. Костя, младший? Тот да, тот может взбрыкнуть, но толку от того, если честно? У него и удел-то – двумя лаптями покроешь, и народу – раз, два, а третьим себя считать придется.
Кто еще? Татары? В Орду идти, правду у царя искать? Ну, тут не угадаешь, тут уж как зернь ляжет. Есть у звенигордского князя там людишки, что перед царем слово за Юрия Звенигородского молвят, что таить – есть, обзавелся приятелями за столько-то лет. И не простые людишки, да. И на бакшиш деньги найду, тут уж скупиться не стану. Но ведь и у москвичей серебра хватит, и знакомцы найдутся, которые хану Махмету на ухо пошептать не откажут, а вот которых шептунов он послушает – про то лишь Господь ведает.
Так может и впрямь – отступиться? Зачем на рожон грудью лезть, все одно ж в перекладину упрешься, мне ль не знать – сам сколько медведей на рожно поднял[1].
Так ведь не чужое прошу – свое требую! Мой стол великокняжеский, по всему – мой, по любой правде — мой. Специально у знающих людей спрашивал – отродясь такого не бывало, чтобы в открытую через братьев сыну обносить. Чтобы через голову прыгали, что греха таить – было. И Михаил Ярославич Московский против дяди Святослава на стол садился, и Андрей Александрович Городецкий против старшего брата, Димитрия переяславского шел, и Юрий Московский старшего в роде Михаила Тверского обходил; но ведь все это супротив правды было, против порядка вещей случалось! Прав-то обиженных никто не отрицал, там силой брали!
Да, и батюшка даже, Димитрий Донской, брату Ваське-то завещал старшие столы, и московский и владимирский, мимо двоюродного брата. Но так тот был все-таки, во-первых, брат двоюродный, во-вторых, не мог занять стола по отчине, отец-то его не был никогда великим князем. Потому и сам на то согласился, сам и признал племянника старшим братом.
И мне признать? Но я-то, слава богу, родный, и батюшка наш на столе владимирском тридцать лет отсидел. Да и кого братом старшим признавать?! Дите несмышленое? Нет уж, брат старший у меня один, который сейчас то ли есть, то ли уже был. Тридцать шесть лет я под ним жил, тридцать шесть лет стола ждал. И честно ждал, ни у кого язык на лжу не повернется, что я брату поперечился, или того паче – изводил его. И теперь эти тридцать шесть лет пацану отдать с поклоном?
Ну ладно, ладно, пусть его, что дитя. Батюшка вон тоже малолетним на стол сел, а какой князь получился! Но ведь Васька этот – не батюшка, уж мне ли не знать, в Звенигороде живя, у Москвы под боком! Забаловали его, что мать, что отец. Дыхнуть на него лишний раз боялись, ни с детьми ему поиграть, ни с гор снежных покататься – только кутали да тетешили. Вот и вырос капризным, крикливым, да и крик-то не от силы внутри играющей идет, а от слабости, от боязни. Какой из него князь будет?
Так кто же для земель русских лучше будет – он или я?
Кто будет?
Он?
Или я?
***
Так или примерно так метался мыслью удельный князь звенигородский и галицкий Юрий последней ночью морозного февраля 1425 года. Ближе к утру в Звенигород на взмыленной лошади прискакал посланец от митрополита Фотия. Он сообщил, что нынешней ночью великий князь Василий Дмитриевич скончался, а князя Юрия Дмитриевича митрополит зовет в Москву.
Вот тут-то все и сошлось воедино – смерть брата, приглашение к великокняжескому двору, смысл которого поймет и последний дурень, и необходимость решить наконец этот проклятый вопрос, который вот уже сколько ночей мучил его как больной зуб. Решить прямо здесь и сейчас.
Признать племянника или отказаться? Отказаться от своих прав, которые по старине были совершенно бесспорны, без всякой зацепки, которая давала бы племяннику хоть малейший предлог оспорить наследование? Если поехать в Москву, то тем все и закончится – там у них логово, затем и зовут, чтобы не выпустить, пока не отступится. Отказаться признать посмертную волю брата? Но добром москвичи власть не дадут, значит, придется лить кровь своего семейства. Через что преступить – через отчинное право или через свято исполняемый завет предков не вставать друг на друга?
Ждал гонец. Ждали столпившиеся в дверях люди Юрия, сбежавшиеся со всего города – весть о смерти великого князя облетела Звенигород быстрым соколом. Никто даже не шушукался – все смотрели на князя, ставшего сегодня старшим в роду.
Наконец Юрий поднял голову, недобро зыркнул взглядом мимо гонца – на своих бояр:
— Ну что столпились? Коней седлайте!
Никто не пошевелился. Все ждали ответа на не заданный никем вопрос – куда?
— В Галич уйдем. Нечего здесь у Москвы на виду торчать, как прыщ на носу – добавил он устало.
И покатился камешек с горы…
___________________
[1]Устаревшее слово «рожно» или «рожон» означало заостренный кол, длинное копье, с которым ходили на медведя. А чтобы взятый на рожно медведь, самоубийственно насаживаясь на древко, не дотянулся перед смертью лапой до охотника, посредине древка рожна обычно делалась перекладина, останавливающая зверя.
Глава восьмая. О чудесах, изменяющих историю
Итак, Юрий поднял мятеж. Но это вовсе не означало, что уже назавтра московская и галицкая рати начали пластать друг друга сабельками. Маховик смуты раскручивался медленно…
Святитель Фотий, митрополит Киевский и всея Руси. Собор Московских святых (фрагмент). Икона. Москва. XIX век. Восточная грань юго-восточного столба Успенского собора. Троице-Сергиева лавра.
Юрий, уведший свои войска на север, в Галич, прислал оттуда в Москву гонца со своим отказом признать племянника. Сразу же выяснилось, что самые худшие предположения Юрия оправдались — сторону малолетнего великого князя приняли все младшие братья бунтаря, не только Андрей и Петр, но и бунтовавший еще недавно Константин. И, что гораздо хуже, Софья, узнав о поступке деверя, тут же послала за помощью к отцу — великому князю Литовскому Витовту. Однако ни московский двор, ни тем более оказавшийся в незавидном положении Юрий не спешили — и тем, и другим надо было время, чтобы собрать силы. Век тогда был неторопливый, мир еще был большим, планета пока не съежилась до облетаемого за сутки шарика и обитавшие на ней люди передвигались медленно. Войско ни за два дня, ни даже за две недели собрать было невозможно, поэтому дядя с племянником условились о перемирии на четыре месяца — до Петрова дня, 29 июня.
Думается, вряд ли кто из высоких договаривающихся сторон всерьез отнесся к этим обещаниям. И в Москве, и в Галиче понимали, что при изначальном неравенстве сил промедление на руку только Юрию, который, пользуясь паузой, и без того уже «за тем же перемирием тое весны разосла по всей своеи отчин, по всех людеи своих[1]». Так и случилось — москвичи выступили так быстро, как только смогли. Уже весной 1425 года московская рать двинулась к Галичу. Командовать ею был поставлен самый младший из «дмитриевичей», Константин. Похоже, самого ненадежного из сторонников Василия II отправили делом доказывать свою лояльность — принцип «проверки на вшивость» остается неизменным во все времена.
Останься Юрий в Галиче, смута бы, возможно, закончилась не начавшись — слишком уж велики были силы москвичей. Однако опытный галичанин быстро показал, что старого лиса не так просто обложить, и ушел из Галича в Нижний Новгород. Как выяснилось, мятежник тоже времени зря не терял, и уже успел обзавестись союзниками. Дело в том, что еще несколько лет назад Нижний был равен Москве, по крайней мере формально — наряду с Московским, Тверским и Рязанским существовало и Великое княжество Нижегородское. Прекратило свое существование, став частью Московского княжества, оно только при старшем брате Юрия — Василии Первом.
Кроме того, Юрий был связан с нижегородцами и родственными узами — его мать, княгиня Евдокия Дмитриевна, была дочерью нижегородского князя Дмитрия Константиновича. В нижегородских землях до сих пор обретался многочисленный клан «дмитриевичей» — двоюродные братья и племянники Юрия. Эти безземельные княжата, как несложно догадаться, не питали к отнявшей их княжество Москве теплых чувств, и заручиться их поддержкой, посулив уделы, Юрию наверняка было несложно.
Константин с московским войском последовал за Юрием на Волгу, однако Юрий, не вступая в столкновения, довольно успешно бегал от брата, а затем, перебравшись за реку Суру, встал там лагерем. Константин с московским войском вышел на другой берег, и несколько дней братья стояли друг против друга, разделенные только полоской воды. Можно лишь предполагать, о чем думали оба — и нынешний бунтовщик, и бунтовщик вчерашний, вынужденный теперь доказывать свою лояльность в братоубийственной, в самом прямом смысле, сваре.
Обе стороны замерли, понимая, что переправа через реку сделает раскол в московской семье необратимым. Пролить первую кровь означало перейти некий рубеж, за которым возврата к многовековому московскому братству уже не будет. Возможно, будь на месте Константина кто-нибудь другой, история нашего государства была бы иной. Но младший брат, сам лишь недавно вернувшийся из изгнания, слишком хорошо понимал старшего. Ровно как и наоборот. Да, Юрий не мог не сердиться на младшего брата за его присягу племяннику, которую он наверняка счел предательством. И Константин прекрасно понимал, что, поклявшись в верности малолетнему Василию, путь-дорожку назад он себе отрезал, а его карьера при новом дворе будет ой как зависеть от результатов этого похода. Но для того, чтобы бросится друг на друга, этого все-таки мало. Не было еще в братьях настоящей злости для драки, той, что застит красным глаза и отключает разум. Поэтому два войска стояли и ждали — кто на что решится.
Первым не выдержал младший. Однажды утром Константин развернул полки и ушел обратно в Москву. Там он оправдывался, что де река разлилась и переправиться было никак невозможно, но и тогда все всё прекрасно поняли — «Константин радел не племяннику, а брату, и потому не хотел, как должно, преследовать Юрия[2]». Юрий же с дружиной вернулся в Галич и вновь отправил гонца в Москву, и вновь с предложением о перемирии — но теперь уже на год.
Москвичей, естественно, попытки Юрия затянуть «вялотекущее противостояние» никак не устраивали. Не добившись успеха военными методами, москвичи решили использовать дипломатию. Однако сразу возник вопрос — кому ехать? Братьев отправлять к галицкому затворнику было бессмысленно, да и рискованно, о самом князе и речи не шло. Подались к традиционным посредникам — церкви, благо главный пастырь всех православных русских, митрополит Фотий жил здесь же, в Москве.
Фотий, как вы помните, в событиях активно участвовал с самого начала (именно он после смерти Василия I прислал к Юрию боярина с наказом явиться в Москву), поэтому чиниться не стал и поехал в Галич — русская православная церковь, собственно, никогда мирских дел не чуралась и контакта с правителями не порывала. Юрий, естественно, о визите был осведомлен заранее, поэтому, гордый недавно одержанной полупобедой, решил подготовиться к визиту и произвести на владыку впечатление.
О психологической подготовке переговоров люди прекрасно знали и тогда, поэтому галицкий князь решил прежде всего доказать духовному пастырю, что перед ним отнюдь не строптивый изгой с горстью верных людей, а подлинный властитель с княжеским двором. На подъезде к городу Фотий увидел чудную картину — все склоны холма под галицкими стенами были усеяны толпами народа. Юрий собрал, похоже, всех верных ему людей. Однако пожилой грек тоже не первый год на свете жил, мощью князя не впечатлился, и рот от удивления не разинул. Разглядев за воинами, стоящими в первых рядах, пригнанных для массовки крестьян, он ехидно заметил своему визави: «сыну, не видах столико народа в овчих шерьстех[3]«, намекая на то, что крестьянская сермяга из овечьей шерсти при всех желании за латы не сойдет.
Надо ли удивляться, что после такого начала переговоры шли трудно, вернее сказать — не шли никак. Юрий не соглашался ни на какие предложения о заключении мира, требуя единственно перемирия. В конце концов, Фотий вспылил, и, рассердившись на строптивого князя, уехал из Галича, не благословив ни князя, ни город.
А дальше… Дальше случился один из тех эпизодов, что историю делают сказками. Сразу же после отъезда митрополита в Галиче вспыхнула эпидемия, причину которой и выяснять не стоило — и так всем понятно, что это гнев божий. Юрий в ужасе верхами, как простой гонец, поскакал в погоню за Фотием и, догнав владыку у села Пасынкова, плача каялся в своей гордыне и умолял вернуться. Фотий вернулся, отслужил молебен и эпидемия пошла на убыль. Благодарный князь пообещал митрополиту отправить в Москву послов на переговоры о заключении мира.
Сложно, конечно, судить сегодня — что там произошло на самом деле, тем более что летописи о событиях этих лет рассказывают нам весьма скупо и часто противоречат друг другу. Но, на мой взгляд, вряд ли разумно заниматься конспирологией и предполагать, вслед за некоторыми авторами, что Фотий, например, отчаявшись добиться результата, заслал своих людей пошуровать у галицких колодцев. Мор — это слишком страшно для тогдашних жителей Земли, и играть с этой страстью господней никто бы не решился и в более отчаянном положении.
Скорее всего, перед нами просто совпадение, случайность, произошедшая как нельзя кстати. Маловероятная — да. Но нам ли не знать, что история иногда выкидывает и не такие коленца.
Так или иначе, двое посланных Юрием бояр благополучно прибыли в Москву, и мир был заключен. Правда, говорить о безоговорочной капитуляции не приходится — Юрий не отказался от притязаний на престол в полной мере, он всего лишь пообещал, что «не будет искать великого княжения сам собою, но ханом». Проще говоря — оставил за собой право апелляции к высшей власти — кому хан даст ярлык, тот и будет великим князем.
После этого так и не разгоревшаяся на Руси смута затихла — на целых пять лет. Но и не угасла полностью — Юрий по прежнему осторожно сидел в Галиче, глаза не князю, ни братьям не мозолил, но и от планов своих не отказывался. Московское княжество, едва не сорвавшись в пропасть, в последний момент все-таки сохранило равновесие на самом краю.
Но и назад не отошло.
Да и, честно сказать, не до династических разборок было москвитам в те годы. Другая беда пришла. Страшная. Черная оспа.
Нам сегодняшним, неизвестно слишком многое. Мы, например, не знаем, что такое голод, хотя еще мои родители, пережившие детьми голод 1947 года, этот ужас помнят до сих пор. Точно так же нам сложно представить себе – что такое эпидемия, как живут люди, которых каждый день деловито-равнодушно прореживает мор.
Вот как описывает эту небывалую по масштабам эпидемию, гулявшую по Руси в 20-е годы XV века, наш первый историк Татищев: «В лето 6935 (1427 г.) мор бысть велик во всех городех русских по всем землям, и мерли прысчем. Кому умереть, ино прысч синь и в третей день умираше; а кому живу бытии, ино прысч черлен да долго лежит, дондеже выгнеет. И после того мору, как после потопа, толико лет не почати жити, но маловечнии, и худии, и счадушнии начаша бытии[4]«.
Мор, пришедший из Европы («а пришел от немец в Псков, а оттоле в Новъгород, такоже доиде и до Москвы[5]«) был первой известной эпидемией оспы в России. Она действительно «гуляла» по Руси несколько лет, то исчезая, то вновь возвращаясь. Оспа тогда парализовывала жизнь в целых государствах, и Русь не стала исключением. Этот мор действительно стал рубежным для страны и не зря Татищев сравнивает его с библейским потопом. Несколько лет день за днем люди молились о том, чтобы беда прошла мимо, а когда их надежды оказывались тщетны, оцепенев, всматривались в язвы – красные (черленые) или синие, жизнь или смерть?
Оставим пока наших героев, пережидающих смертную напасть, не будем их трогать. Вернемся к ним позже, хотя, заранее предупреждаю, многих недосчитаемся.
А нам сейчас самое время оглядеться вокруг Московского княжества, потому как события вскоре выйдут за его пределы…
_______________________
[1] Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. XXVI. Вологодско-Пермская летопись. М.; Л., 1959. С.183
[2]Соловьев С.М. Сочинения. Кн. II. Т. 2-3. М.: Мысль, 1988. С.382
[3]Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. XXVI. Вологодско-Пермская летопись. М.; Л., 1959. С.184
[4]Цит. по Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2006. С.21
[5]Там же.
Глава девятая. О ближних наших
Собственно, далеко оглядываться нам не придется — мир, известный нашим сидевшим в лесах предкам, был очень невелик. В нем не было ни Англии, ни Франции, ни тем более Китая и Японии. Почтенные московиты вовсе не были живчиками, шнырявшими по миру. Скорее уж наоборот — убеждеными домоседами-бирюками, не испытывающими ни малейшего желания ни познавать мир, ни представляться миру.
Поэтому знали лишь себя, да самых ближних соседей.
Карта составлена Юрием Коряковым
Давайте пробежимся по этим окрестностям, только имейте в виду — мы не будем углубляться в подробности. Подробный рассказ о каждом из соседей Московского княжества нас ждет впереди, а пока — только обзорная экскурсия по принципу «галопом по Европам».
С понятием «мы» для москвичей все было довольно просто. «Татарские» русские делились на три великих княжества, две республики и одно совсем уж не понятно что. Как я уже многократно поминал, кроме московского, именование «великого княжества» носили еще два «субъекта золотоордынской федерации» — княжества Рязанское и Тверское. Рязанцы жили к югу от Москвы и были пограничной зоной — за ними начинались земли татар. Соответственно, все набеги прокатывались через них, да и вообще, с сюзеренами они общались чаще и дольше всех. В итоге, как сетуют летописцы, рязанцы изрядно отатарились. Тверичи жили, напротив, севернее и были более «европеизированными», так как дела имели обычно с Новгородом и Литвой. Ко времени нашего рассказа оба княжества уже изрядно захирели, и москвичам явно уступали по всем параметрам — времена соперничества Твери и Москвы миновали давно и, судя по всему, безвозвратно. Однако формально по статусу и те, и другие были равными Москве.
Кроме этой тройки, татарскими данниками были еще две северные боярские республики — Псков и Новгород. Как все мы помним из школьного курса, от лежащих к югу княжеств они отличались в первую очередь тем, что власть в них принадлежала не князю, а вече. Нет, князья там, конечно, были, но пребывали они в совершенно ином статусе, нежели в Москве или Твери. Князь в Новгороде или Пскове был не владыкой, а всего лишь временно приглашенным наемным служащим. Богатый Новгород, например, практически никогда не заморачивался созданием собственной армии, предпочитая пригласить к себе какого-нибудь князя с дружиной, и эти-то нанятые профессиональные военные и обеспечат де мирный труд и нерушимость границ. Если же говорить о реальной власти в республиках, то принадлежала, конечно же, не вече – толпа никогда ничего не решает, — а богатейшим боярским кланам, «золотым поясам», как их называли в Новгороде.
Этих двух братьев-республиканцев меж тем никак не назовешь близнецами. Господин Великий Новгород давно уже был не городом, но огромным, по меркам тогдашней Европы, государством. Ему принадлежали необозримые территории, колониальные владения новгородцев простирались от Балтийского моря до Урала и от Белого моря — до Волги. Новгород был очень богат, особенно по сравнению с другими русскими княжествами, и богатство его зиждилось на двух китах — международной торговле (именно Новгород был воротами между Европой и русскими и татарскими землями) и лесных промыслах — именно здесь добывалась львиная доля русской «мягкой рухляди» — вожделенной столь многими пушнины.
Но у Новгорода, этого огромного государства, имелось две ахиллесовых пяты, два уязвимых места. Во-первых, как уже говорилось, он экономил на собственной армии, довольствуясь наемниками, и был, по сути, беззащитен перед любым серьезным вторжением. Во-вторых, это была северная страна, хлебушек там банально не вызревал, поэтому продовольствие они импортировали. А это означало продовольственную зависимость от «Низовской земли» — так новгородцы называли Северно-Восточную Русь.
Псков, который издревле считался «младшим братом» Господина Великого Новгорода, был мало похож на «старшенького». Объединяли их, собственно, только все тот же вечевой строй, да общая вера, даже архиепископ у них был один на двоих. Во всем же остальном братья были совершенно разными. Если Новгород был обширен и богат, то Псков представлял собой карликовое государство, зажатое между тремя мощными и чаще всего недружественными соседями, и всю жизнь едва сводил концы с концами. Если новгородцы войне всегда предпочитали торговлю, которой и занимались с большим успехом, то Пскову на роду было написано не торговать, а воевать. В общем, очень удачное сравнение употребил историк Николай Борисов — перед нами представали богатый хитрый купчина и простоватый бедный рыцарь.
А под «незнамо что» я подразумевал Вятку. Это было действительно уникальное образование в Северно-Восточной Руси. Бывшая новогородская северная колония, раскинувшаяся на одноименном правом притоке Камы, она однажды отложилась от своих хозяев и образовала эдакую северную вольницу со столицей в городе Хлынове. Не то бандитское государство, не то пиратская республика. Вятчане единственные из всех никогда не знали князей, да в них и не было никакой необходимости. Экономика у этих потомков буйных новгородских ушкуйников базировалась на добыче пушнины, речном пиратстве (ушкуйничестве), набегах на московские и новгородские владения, никогда не отказывались вятчане пощипать и местные племена вогулов и пермяков. Соответственно, оружием любой вятчанин и так владел с малолетства — зачем стране охотников и бандитов княжья дружина? Народу, конечно, у них было небогато, поэтому никакой серьезной роли в политических распрях они не играли, и играть не собирались — у них и без того дел хватало.
Вот, собственно, и вся Северо-Восточная, «татарская», Русь. Было еще мощное княжество Смоленское, но его с недавних пор подмяла под себя соседняя Литва. Вот к соседям и перейдем. Однако здесь нам придется задержаться, потому как без расклада внешнеполитической обстановки нам никогда не понять действия Юрия, его племянника и всех остальных наших героев.
Знания наших предков о мире за границами северо-восточных русских княжеств никак не назовешь богатыми и разносторонними. Летописцы наши считали необходимым упоминать о событиях, происходящих лишь в четырех странах — Византии, Тевтонском Ордене, Орде, да Литве. Вот ими, по большому счету, и исчерпывался весь тогдашний мир — с точки зрения обычного человека, естественно.
Причем Византия была скорее виртуальным, воображаемым государством. Слишком уж далеко она расположилась, ее мало кто видел, а уж тем более жил там — «к грекам» все-таки добирались считанные единицы наших соплеменников. Однако знали о ней все.
И немудрено — это все-таки была родительница, «духовная мать» Руси. Связь с ней не прерывалась никогда, даже в самые страшные годы. Именно оттуда к нам прибывали духовные пастыри, именно ей мы считали своим сыновним долгом помогать в трудную минуту, а помощь ей требовалась в те времена ой как часто. Но повторюсь — в представлении рядового русского это была все-таки не реальная страна, а воображаемая держава, некий образ, сконструированный в голове. Ситуация в Византии в те времена была более чем сложной, тысячелетняя империя находилась на грани исчезновения под натиском турок. И эти события, вроде бы происходящие за семью морями, в итоге оказали самое непосредственное, и едва ли не определяющее влияние на судьбу России. Но об этом поговорим в свое время.
Обратимся теперь к непосредственным соседям. На северо-западе с русскими землями граничили владения Тевтонского ордена. В историю этих рыцарей-монахов, палестинских крестоносцев, призванных в наши заглушкинские места польским князем Конрадом Мазовецким мы не будем вникать подробно. Потому как в описываемое время об Ордене, похоже, всерьез помнили только его непосредственные соседи — «пскопские» да «новгородские». Граничащий с нашими боярскими республиками Ordo domus Sanctae Mariae Teutonicorum (так он официально именовался) к тому времени уже не играл серьезной роли в региональных раскладах. После того, как уязвленная Литва в компании с поляками, которым Орден перекрыл выход к морю, перебила ему хребет в Грюнвальдской битве, государство миссионерствующих рыцарей действительно не заслуживало серьезного внимания. От этого удара они так никогда уже и не оправились и лишь глубже и глубже погружались в ничтожество, пока Иван Грозный не разнес это прогнившее строение одним пинком.
Орден, в отличие от многих других государств, «отдав концы, не умирает насовсем» — в этой куколке вызрела Пруссия, из которой, в свою очередь, вылупится Германия, но до этого еще долгие и долгие годы. Пока же Орден де-факто сошел со сцены.
Иное дело — Орда и Литва, это были игроки куда посерьезнее. Здесь нам придется остановиться и осмотреться.
Начнем с Орды. За множество десятилетий русские люди давно уже привыкли жить «под татарином». Привыкли ездить в столицу Сарай с подарками, подобно тому, как при Союзе и большие, и малые номенклатурщики из Риги или Еревана постоянно мотались в Москву — кому партию новых «БелАЗов» для своего автохозяйства выбить, кому вопрос с назначением решить. Привыкли выносить на суд ханский возникающие споры — иметь над собой высшую власть не всегда плохо, и разрешение споров вердиктом высшего судьи почти всегда оборачивалось меньшей кровью и обидами, нежели прежние самостоятельные разборки. Привыкли, наконец, просить помощи, чаще всего — военной. Привыкли до того, что сами воевать практически разучились. Как верно пишет Карамзин: «Однако ж Россияне XIV и XV века вообще не могли равняться с предками своими в опытности воинской, когда частые битвы с неприятелями внешними и междоусобные не давали засыхать крови на их мечах и когда они, так сказать, жили на поле сражения. Кровь лилася и во время ига Ханского, но редко в битвах: видим много убийств, но гораздо менее ратных подвигов[1]».
По большому счету мы привыкли жить за плечом у татар, надежно укрывшись за ними, спрятавшись от злого мира. И не спешите брезгливо кривить губы, в очередной раз поминая «рабскую сущность русских». Во-первых, особого выбора никто не предлагал, а противником татары были страшным. Не забывайте, что не было в свое время во всем мире государства, могущего устоять перед этим невесть откуда взявшимся «кнутом божьим». И если бы не смерть великого хана Угэдэя, прервавшая великий западный поход, кто знает, на берегу какого моря остановили бы свой неумолимый бег эти страшные всадники на низкорослых косматых лошадках?
А во-вторых, сама по себе утрата независимости — не позор, мало кого минула чаша сия, и едва ли не все народы в мире могут вспомнить подобные эпизоды в своем прошлом. Кто чего стоит, определяют не по мозолям от ярма — кто в нем не ходил? Какое у тебя нутро, проверяется тогда, когда тебе приходиться отвечать на вызов, когда судьба дает тебе шанс — тогда-то все и становится ясно: сумеешь ли ты воспользоваться предоставленной возможностью, устоять на ногах и выжить или, помаявшись, побежишь опять проситься в приживалы к кому-нибудь. Именно к этой «точке вызова» и приближались русские, и грядущее испытание становилось все неотвратимее и неотвратимее.
Дело в том, что Золотая Орда, могущественная империя, которую никто и близко не мог поколебать внешней агрессией, оказалась бессильной перед болезнью, которая начала убивать ее изнутри – междоусобными смутами. Недуг этот набухал давно, и лет за пятьдесят до описываемых событий язва прорвалась.
В русском языке есть слово «кутерьма». Значение его всем известно, но знаете ли вы, как и почему оно появилось в нашем языке? Меж тем это тот редкий случай, когда рождение слова датируется довольно точно и связано с конкретными историческими событиями. Обряд возведения хана на престол у тюркских народов был почти идентичен — этот древний монгольский обычай все они наследовали практически без изменений. Вот каким его увидел в Золотой Орде в начале XV века Иоганн Шильтбергер: «Когда они выбирают хана, они берут его и усаживают на белый войлок и трижды поднимают на нем. Затем они поднимают его и проносят вокруг [ханского] шатра и усаживают его на трон, и вкладывают ему в руку золотой меч. По обычаю, ему должны присягать[2]». Этот обряд троекратного поднимания на белой кошме носит название «кутермяк» или «хан-кутермяк».
Фонетическое сходство безусловно, но при чем здесь наша «кутерьма», которая означает совершенно иное? Дело в том, что после смерти великого хана Джанибека в 1357 году в Орде началась страшная смута, которую русские летописи называют «великая замятня». Дворцовые перевороты следовали один за другим, за 22 года в Сарае сменилось 26 ханов, некоторые из которых царствовали не дольше пары недель. Нетрудно предположить, как русские князья, обязанные утверждать свой ярлык у каждого нового хана (а некоторых из них летописцы даже не успевали вносить в летописи) в ответ на вопрос: «Что же там в Орде творится?», бессильно махали рукой и устало отвечали: «Кутерьма».
Это был пик болезни, от которой Орда так и не оправилась. После этого началось медленное угасание. Впрочем, шанс у Орды был. Казалось, самой истории грустно было наблюдать за уходом этого государства с подмостков, и она сделала все возможное, чтобы «подыграть» ему. Именно в этот период угасания судьба подарила Золотой Орде едва ли не самых ярких ее лидеров — Мамая, Тохтамыша и Едигея. Каждый из них достоин отдельного романа, любой из этих троих в иное время и в других обстоятельствах мог бы не только удержать страну от падения, но и в очередной раз потрясти мир. Но, увы, перебороть фатум обреченности оказалось не под силу даже им.
Дело в том, что, на беду Орде, это время оказалось особенно щедрым на героев не только в самой Орде. Так случается в истории — то пусто-пусто, то вдруг густо. Долгие годы суетятся на сцене истории «жалкие, ничтожные люди», а потом, словно в насмешку, одновременно восходит целое созвездие ярких лидеров, титанов, каждый из которых на фоне недавних и последующих — исполин. Будь он один — весь мир лежал бы у его ног за неимением достойных соперников, но их много, и они вынуждены тратить силы в битве друг с другом.
Именно так и случилось во второй половине 14 века. Ордынским «трем медведям» и без того было не ужиться в одной берлоге, а тут еще и на окраинах появились как минимум достойные соперники: в Центральной Азии — «железный хромец» Тамерлан, на Руси — Дмитрий Донской, в Литве — Витовт.
И заполыхала на пространстве от Балтики до Хорезма гигантская свара, вполне заслуживающая именования «Битва титанов». К сожалению, рассказ об этой эпической схватке лежит за рамками нашего повествования, поэтому мы не будем углубляться в перепетии старой саги и распутывать все ниточки этого клубка альянсов и предательств, великих побед и постыдных изгнаний. Подобные схватки исполинов редко остаются без глобальных последствий — так случилось и на этот раз.
Орда, истерзанная внутренними сварами, к которым добавились сильнейшие удары извне, проиграла эту схватку. Смертельный удар нанес Тамерлан. Переиграв Тохтамыша, он в итоге практически уничтожил Золотую Орду и с экономической, и с военной точки зрения.
Благосостояние Золотой Орды держалось на международной торговле, но едва ли не все ее торговые центры — столица Сарай, Ургенч, Астрахань, Азов — были в результате походов Тамерлана разрушены до основания. Если до этого Орда представляла собой уникальный симбиоз кочевников и горожан, то сейчас там остались только номады. Лишь на окраинах империи, в Крыму и на Волге еще сохранялась городская культура, но этого было слишком мало, чтобы восстановить кровообращение и заживить раны. Культурная подпитка городов исчезла, и исчезла в самый неподходящий момент — накануне революции в вооружении. Кочевники упустили появление огнестрельного оружия, и тем самым обрекли себя.
Орда в итоге осталась в живых, не исчезла с карты мира, государство продолжало существовать, но это был уже смертельно раненный волк, приползший в свою нору умирать. У него еще хватало сил на то, чтобы порвать горло неосторожно приблизившемуся врагу, но смерть была только вопросом времени. И, как это обычно бывает, падшего титана начали рвать еще живым, бросаясь со всех сторон, все меньше и меньше обращая внимания на попытки огрызнуться. Тем более, что внутренние междоусобицы полыхали в Орде все ярче и ярче…
Именно они свели на нет власть последнего серьезного властителя Орды — Едигея. После того, как Едигей проиграл в междоусобной сваре и бежал в Крым, Золотая Орда просто затрещала по всем швам. Началась агония — дезинтеграция страны. Улус Джучи разламывался на несколько орд, всерьез подумывавших о самостоятельности. Появились уже и первые ласточки в «параде суверенитетов» — на западе фактически самостоятельную политику вела Ногайская орда, на востоке — Узбекская. Да и в собственно Золотой Орде дела обстояли все хуже и хуже. Вот вам для примера хроника последних лет.
Великий хан Улу-Мухаммед, взошедший на престол за шесть лет до мятежа Юрия, в 1419 году, уже не мог похвалиться властью над всей Ордой — он практически не контролировал регион нижней Волги, где засел «мятежный барон», сын Тохтамыша Кепек, да и в западной части его власть была непрочной — некоторые татарские ханы отказывались ему подчиняться. Междоусобицы трясли империю как лихорадка.
Через три года после воцарения Улу-Мухаммеда, в 1422 году сепаратисты-узбеки отправляются в набег на недавнюю метрополию, и последовательно разбивают и Кепека, и Улу-Мухаммеда, и его двоюродного брата Давлет-Берди. Все три хана бегут на запад, Кепек пытается закрепиться в Рязанском княжестве, но безуспешно. Тем временем узбеки, вволю погуляв, после трехлетнего грабежа возвращаются в родные степи южного Казахстана. Пока Улу-Мухаммед восстанавливал свою власть после набега, Давлет-Берди, воспользовавшись сумятицей, захватывает Крым. Однако уже в следующем году Улу-Мухаммед выбил его оттуда, но его триумф омрачила пришедшая с Руси эпидемия…
Сами понимаете — могли ли наши предки сколь либо серьезно надеяться на помощь и защиту таких сюзеренов. Мудрено ли, что на Руси, которая была в Золотой Орде была примерно тем же, чем Прибалтика в Советском Союзе — самым «невключенным» регионом империи, автономией, пользующимся максимальной самостоятельностью, — все чаще и чаще задумывались о том, как же им жить дальше…
Меж тем кое-кто на западе внимательно присматривался к «татарской Руси» и всерьез подумывал оторвать этот кусок от умирающей Орды.
Этим «кое-кем» был последний реликт предыдущей «героической» эпохи, единственный из участников Великой Свары, оставшийся к тому времени в живых — великий князь Литовский, «Витовт Кейстутьевич», как его уважительно именуют русские летописи. Пусть этот персонаж осенил своим присутствием только начало нашей истории, он без сомнения заслуживает отдельной главы. И сразу предупреждаю – в Литве мы задержимся надолго.
[1]Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С. 393.
[2]цит. по: Г.В. Вернадский. Монголы и Русь. Тверь: ЛЕАН, М.: АГРАФ. 1997. С. 217
Глава десятая. О том, как стать одной из сильнейших держав Европы
Витовт, сын Кейстута, сына Гедимина. Герой, сын героя, и внук героя. Дальше, правда, с родословной начинаются проблемы — Литва была очень молодым государством и суверенной державой она фактически стала лишь при дедушке Витовта, Гедимине, основателе знаменитой династии Гедиминовичей, которых на Руси почитали наравне с Рюриковичами.
Князь Гедимин на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде
Для понимания всего того, что сделал Витовт, нам никак не обойтись без хотя бы конспективного рассказа о Литве, благо, как вы уже поняли, ко времени рождения славного витязя ее история была совсем не длинной. Как я уже сказал, здесь нам придется задержаться подольше, и вот почему. В силу самых разных причин — прежде всего политико-идеологических – «литовская» часть русской истории обывателю практически не известна. И если историю восточной Руси я вполне мог опустить — ну не рассказывать же вам в очередной раз про Куликовскую битву, то здесь, боюсь, этот номер не пройдет. Я не уверен, что битву на Ворскле, имевшую не меньшие последствия, чем сеча на поле Куликовом, вы знаете столь же хорошо. А без знания истории Литвы в принципе невозможно понять ни то, что произошло тогда в московских землях, ни логику поступков тамошних князей.
Как я уже сказал, Литва была молодым государством. Впрочем, ее молодость вовсе не была отличительной особенностью — таких, едва родившихся или нарождавшихся держав в округе было пруд пруди. Казалось, сама история, любопытствуя и развлекаясь, учинила тогда на пространстве от Прибалтики до Афганистана и от Кракова до Тюмени какую-то безумную смесь из площадки молодняка и социальной лаборатории.
Вообще, тогдашняя история этих земель — готовый сценарий для идеальной стратегической компьютерной игры «Построй империю». Государства возникали, распадались, выживали или исчезали в каком-то безумном темпе, и судьбу их часто решал шутник-случай. Разнообразие игроков на этом поле было пестрым до безвкусицы. Огромные и карликовые, суровые деспотии и самые разнузданные демократии, управляемые гениями и ничтожествами, страны бурлили что твой кулеш. Торговали, дрались, мирились, заключали самые немыслимые альянсы, били друг друга насмерть и проявляли невиданное в политике милосердие. Здесь столкнулись все мировые религии, сцепились все толки христианства, и белокурый гигант скандинав о чем-то сговаривался с маленьким кривоногим монголом. Венецианские консулы и узбекские погонщики баранов; католики и буддисты; еврейские ростовщики и профессиональные воины-монахи; китайские интеллектуалы, смиренно приникающие к мудрости столетних книг и самоедские дикари, мажущие кровью рты своих рубленных злобных кумиров — кто только не варился в этом котле. Периодически вся эта молодая и дерзкая братия отправлялась разбираться с окрестными тысячелетними империями, недоуменно взирающими на суету молокососов, бывала жестоко бита или горделиво возвращалась с бакшишем. Что в итоге выплавится из этого месива культур и религий — ведали лишь их боги, и никому не рискнуть предсказать, кто останется завтра, а кого схарчат сегодня.
Литва в этом сумасшедшем забеге стартовала очень мощно. Папашей ее по справедливости следует считать еще одну новорожденную державу — Орден. Крестоносцы, призванные в XIII веке в этот медвежий угол чтобы подвести под длань господнюю последних язычников Европы, были ребята серьезные. И дело свое добре знали — били идолопоклонников пруссов, ливов, эстов и прочих земгалов с куршами так, что пух до небес разлетался. И только с литовцами, а точнее, с их восточной ветвью, аукштайтами (западные литовцы звалась жемайтами, или, по-русски, жмудью) у них вышла промашка. Эти нечестивые поклонники Перкуна и священных ужей не только принялись активно отвешивать сдачи, но и, сплотив в священной борьбе многочисленные племена, образовали собственное государство.
Собственное, правда, тоже с оговорками — Литва от рождения была двунациональной страной, с самого начала в государственном строительстве активно участвовали северо-западные русские княжества, где проживали предки нынешних белорусов. Древняя история Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского (это его полное название), как полагается, скорее мифологична, чем исторична. Тем не менее, известно, что ко времени правления первого реального властителя страны, Гедимина, Литва, кроме собственно литовских земель, уже включала Черную Русь (район нынешнего Гродно) и Полоцкую землю. За ними подтянулись князья Минские, Туровские, Пинские — то есть те области, до которых монгольская конница не добралась, а для самостоятельного существования рядом с недружелюбными соседями они были все-таки слабоваты. Поэтому предлагаемое объединение с многочисленными литовцами их очень устраивало. И не только их, в объединении были заинтересованы обе стороны. В частности, например, наши историки очень любили уточнять, что скорей всего именно русские витязи повели литовцев к победам, обучив «беспорядочные древнелитовские ополчения» правильному строю и прочим военным премудростям.
Вышеперечисленными областями, собственно, все тогда и ограничилось. Да и куда больше – и без того русские области страны Литвы вдвое превосходили по площади собственно литовские земли, да и численно русские преобладали. Впрочем, Гедимину было и не до расширения — первейшей задачей Литвы тогда было отбиться от оскорбленного сопротивлением Ордена. Причем биться приходилось на два фронта, так как Орден был един в двух лицах: на западе — Тевтонский, на востоке — его филиал, Ливонский, бывший Орден Меченосцев, объединившийся с собратом в 1237 году. Первым делом судьба попробовала молодое государство на излом, и первую проверку Литва выдержала — устояла.
Тем не менее, уже тогда обнаружилось стратегическое стремление литовских правителей – явная склонность к тому, что в учебниках обычно именуется «собиранием русских земель». Как ни странно, именно разрозненные русские княжества почему-то привлекали правителей молодого государства больше всего, а родственная Жмудь, к примеру, вызывала у них куда меньший интерес. Может, и правы были наши историки: иноплеменные, но уже обученные воины в условиях перманентной войны действительно были гораздо более привлекательными подданными, нежели родные братья, которых еще муштровать и муштровать…
Напомню, что Гедимин был современником Ивана Калиты, и, стало быть, назревший процесс собирания Руси стартовал одномоментно в двух центрах — западном и восточном. И «московские», и «литовские» занимались одним и тем же — подгребали русские княжества под себя. По сути, это были два альтернативных проекта создания России. Да, если называть вещи своими именами, литовские князья тоже творили Россию, и национальность правящей династии никакого значения не имеет — в конце концов, предки Рюриковичей тоже не природные русаки. Как и следовало ожидать, литовцы очень быстро русели, и процесс этот стремительно нарастал: обе жены язычника Гедимина, Ольга и Ева, были православными, своих детей он не только женил на русских княжнах, но и не препятствовал им принимать православие. Естественно, литовская верхушка вся поголовно владела русским языком — и не только потому, что надо было как-то общаться с товарищами по оружию.
Я как-то спорил с одним молодым белорусом, который убеждал меня, что все основатели Великого Княжества Литовского к нынешним литовцами не имеют никакого отношения, а вовсе даже предки белорусов. Потому как на их личных печатях значилось «Гедимин» или «Витовт», но никак не «Гедиминас» или «Витаутас» (литовские варианты этих имен). Пришлось объяснять, что подписать печать по-литовски они никак не могли. Хотя бы потому, что никакой литовской письменности тогда не существовало. Все граждане этого государства, без различия национальности, писали по-русски — ну, не было альтернативы! Литовская письменность появилась на свет более чем через два века после смерти Гедимина. Наиболее ранний письменный памятник литовского языка датируется 1503—1515 гг. и представляет собой молитву, написанную от руки на последней странице выпущенной в Страсбурге книги «Tractatussacerdotalis». А первая книга на литовском языке, лютеранский Катехизис, была издана Мартином Мажвидасом в Кенигсберге в 1547 году. Литературный же литовский язык окончательно сложился очень поздно — лишь в конце XIX — начале XX веков.
Естественно, Москва и Литва, эти два заочно конкурирующих центра не могли не столкнуться. Но не при Гедимине — тогда их разделяла полоса из Тверского, Смоленского, Чернигово-Северских княжеств, и т.д. Соваться туда, с целью подгрести соседей под крыло, дураков не было и с той, и с другой стороны. Дело даже не в силе этих княжеств и слабости тогдашних «объединителей» – просто Орда, переживающая при хане Узбеке едва ли не зенит своего могущества, и близко не подпустила бы к своим данникам никаких доброхотов. Разбираться — чья же модель государственного строительства сильнее, и кто кого в итоге «сборет» двум русским центрам предстояло много позже.
После гибели Гедимина, который стал едва ли не первым правителем в мировой истории, принявшим смерть от пули (его застрелили при осаде орденских замков близ литовской крепости Велоны из допотопного ружья — огнестрельное оружие еще только входило в употребление в Европе), литовско-русское государство едва не повторило судьбу Киевской Руси. Литвины переняли у русских и поляков обычай дробить землю сыновьям на уделы, а сыновей у Гедимина было изрядно — Монвид, Наримунт, Кориат, Ольгерд, Кейстут, Любарт и Явнут. Они-то и поделили между собой единое при папеньке государство, причем даже не на семь уделов, а на восемь — Полоцкая земля досталась племяннику Гедимина, Любку Воиновичу, сыну Воина то бишь. Плюс — куча мелких удельных русских князей Рюриковичей, сидевших на своих родовых землях. В общем итоге мы имеем тот самый лоскутный коврик, который уже представляли собой соседние русские княжества. Естественно, тут же оживились соседи — польский король выставил претензию на Волынь, которая тяготела к Литве, а оба Ордена уже нехорошо присматривались к ослабевшему пограничью.
На этом, возможно, и закончилась бы история Литвы, но, по счастью, этот разброд продолжался не более пяти лет. Вновь Литву объединили два сына Гедимина, два брата, Ольгерд (Альгидас по-литовски) и Кейстут (Кейстутис), рожденные от одной матери, и остававшиеся лучшими друзьями всю жизнь. Кстати, эта броская деталь — наличие двух братьев-правителей, станет отличительной особенностью Литвы на долгие годы.
Власть братья взяли как нельзя вовремя – как раз накануне большого похода Ордена. Рыцари, жаждавшие разгромить государство язычников и схизматиков, прибывали со всей Европы – из Бургундии и Венгрии, Голландии и Германии. Возглавили войско короли Венгерский и Чешский.
Но сговорившиеся братья вовремя заняли столицу Литвы Вильно, Ольгерд был торжественно возведен на великокняжеский престол, а остальным сыновьям Гедимина ничего не оставалось, как признать переворот. Обиделись разве что выбитый ими из Вильно Явнут, да его брат Наримунт, которые бежали в Москву, правда, потом вернулись на родину. Литва вновь обрела единоначалие – очень вовремя, надо признать. Братья собрали под свою руку изрядное войско и орденское вторжение кончилось провалом. Именно после этой неудачи рыцари меняют тактику и от масштабных вторжений переходят к партизанщине – частым нападениям малыми силами.
Князь Кейстут на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде
В Литве же, как ни странно, все успокоилось. Вообще-то история свидетельствует, что обычно все подобные диумвираты, триумвираты и т.п. заканчиваются одним и тем же – победители, следуя старой пословице «два медведя в одной берлоге не живут», принимаются резать друг друга. Но Ольгерд с Кейстутом обустроились довольно мирно. Кейстут поселился в западной Литве, с центром в своих любимых Троках, и взял на себя орденскую проблему – почти полвека, до самой смерти, он держал границы и резался с рыцарями. Для литовцев он был олицетворением героя-заступника – эдакий матерый волчара, вся шкура в шрамах, для которого жизнь – бой. Он был очень популярен в Литве – и потому, что ни разу за всю свою жизнь не изменил вере предков и так и умер язычником, да и просто из-за своего характера – почти все, пишущие о трокском князе, отмечали и его крайнюю отвагу на войне, и искренние дружелюбие под родными сводами. В общем, эдакий отец солдатам – зверь на поле брани, но хохотун, бражник и заботливый хозяин за столом.
А что же Ольгерд? Ольгерд был едва ли не полной противоположностью брату. Если Кейстут был воином, то Ольгерд – политиком. Он – невиданное дело в те времена – в рот не брал спиртного. Был на редкость умен, прозорлив и выдержан, но при этом крайне осторожен и скрытен – самые близкие люди обычно не подозревали о его намерениях и даже собранная рать не догадывалась о цели похода вплоть до приказа к выступлению.
Чем же занялся Ольгерд, когда защиту страны Кейстут взял на себя?
Величием этой страны.
В самом прямом смысле слова.
Выше я упоминал о том, что оба проекта объединения русской нации стартовали одновременно. Но если задаться вопросом: «Какой проект, московский или литовский, был успешнее?», то ответ будет однозначным, и отнюдь не в пользу Москвы. В то время как московские князья прикупали деревеньки и ползаньем на брюхе с целованием ханских ичиг добывали себе ярлыки, Литва росла стремительно.
«Русский проект» хитроумный Ольгерд реализовывал с математической точностью и последовательностью. И немудрено, он и сам был изрядным русофилом. Великий князь жил в русских землях, был женат на русской — витебской княжне Марье Ярославне, потом – на тверчанке Ульяне Александровне. Он принял православие, причем, по свидетельству летописи Быховца и Густынской, еще до первой женитьбы, т. е. до 1318 г., хотя и не афишировал этого никогда, чтобы не потерять доверие литовских подданных, поклонявшихся не Христу, а Перкуну. Даже умер Ольгерд не только в православной вере, но и приняв перед смертью схиму, то есть монашество, и был погребен в Пречистенском храме, если верить нашим летописям – им же самим и построенном. И если православие, по мнению известного историка Литвы В. Б. Антоновича было для него «не государственным, но частным делом», то сбор русских земель для этого любителя всего русского, был, похоже, не только государственной необходимостью, но и личным делом.
А момент для собирания княжеств был самый что ни на есть благоприятный. Орден затих и масштабной войны затевать пока не собирается, Кейстут избавил от забот по защите страны – самое время заняться расширением границ. Тем более, что исчез самый главный сдерживающий фактор – татары. Как раз во время княжения Ольгерда началась та самая «Великая замятня» с кутерьмой и режущиеся между собой потомки Чингиз-хана мало обращали внимание, что кто-то там отбирал у них русских данников – выжить бы! Свято место пусто не бывает, и Литва начала свой «Дранг нах Остен».
Правда, «нах Остен» не очень получилось, на восточном направлении успехи Ольгерда как раз оказались довольно скромными. Пройдемся-ка по границам, заодно и географию этого мира вспомним. Начнем с северо-восточных границ гедиминовой Литвы.
Попытки Ольгерда укрепиться в Новгороде и Пскове оказались не очень успешными. С Новгородом дело дошло даже до военного вторжения. Повод к нему, кстати, достоин именоваться дипломатическим казусом – языкастые новгородцы, привыкшие лаяться на вече, что называется, «за базаром не следили», и литовские войска вторглись в новгородские пределы под предлогом того, что тамошний посадник Остафий Дворянинцев литовского князя «псом лаял (обзывал)». Закончился этот поход, впрочем, как обычно – литовцы пограбили новгородские волости, а потом зажиточные русские республиканцы, по своему обыкновению, откупились. Этот жирный кусок был Литве пока не по зубам, тем не менее определенных успехов она добилась – оставила свою «пятую колонну»: именно к этому времени относят возникновение в Господине Великом Новгороде так называемой «литовской партии», которая еще долгие годы будет рвать глотки в спорах со сторонниками иных внешнеполитических приоритетов – «московской партией». Примерно такими же были итоги и в Пскове – там тоже появились и укрепились сторонники западных соседей, «тянувших» к Литве. Псковичи даже приняли на княжение ольгердовского старшего сына Вингольда, удельного князя Подольского, после крещения по православному обряду ставшего Андреем. Именно с этого времени и Новгород, и в Псков начинают зазывать к себе на княжение то литовских, то московских князей – в зависимости от внешнеполитических раскладов, надолго став ареной подковерной борьбы этих двух центров силы.
Двинемся дальше. Южнее Новгорода и Пскова – Тверь. Здесь Литва впервые схлестнулась с Москвой, здесь в первый раз столкнулись два великих героя разворачивающейся Большой Свары – Ольгерд Литовский и Дмитрий, тогда еще не Донской. И тот, и другой претендовали на влияние в Тверском княжестве, и во время очередного династического кризиса они поддержали разных претендентов. Для Москвы это едва не обернулось большой бедой – дело в том, что литовской креатурой был Михаил Тверской, ставший позднее едва ли не самым знаменитым тверским властителем – ну богаты были времена Большой Свары яркими личностями. Он и сам по себе стоил много, а в союзе со своим шурином (сестра Михаила Ульяна стала второй женой Ольгерда) был для Москвы страшной угрозой. Впервые со времен Ивана Калиты неприятельские рати вторглись в отвыкшие от врагов московские земли, и дошли до самой столицы. Правда, Москву Ольгерд с Михаилом не взяли – недавно отстроенные крепостные укрепления были надежны, а обороной руководил сам Дмитрий, воин божьей милостью. Конфликт затянулся, в ходе борьбы Литва с Тверью еще дважды вторгались в московские пределы, но в общем итоге и Москва, и Литва остались «при своих». Московский князь в союзе с новгородцами сумел достойно отплатить тверичам за прошлые поражения и заставил все-таки Михаила отказаться от союза с Литвой и признать Дмитрия «старшим братом». Просчитались и Москва, и Литва: Тверь сохранила свою территорию и осталась самостоятельным княжеством, проводящем собственную политику — Михаил Тверской был слишком сильной личностью, чтобы стать чей-то марионеткой.
Ниже Твери лежит Великое княжество Смоленское – еще один камень преткновения между Литвой и Москвой. Когда-то уютно расположившееся в центре русских земель и прикрытое со всех сторон соплеменниками Смоленское княжество неожиданно оказалась пограничьем, клином между двумя непримиримыми соперниками. Здесь Литва добилась больших успехов. Во-первых, имела место «этническая близость» — Смоленск и сейчас является контактной зоной между Россией и Белоруссией. Будущие белорусы, создавшие вместе с литовцами новое государство, никогда не были для смолян чужими, еще до создания древнерусского государства в районе Смоленска жили те же кривичи, что и в Витебске или Полоцке. Кроме того, ко времени литовской экспансии смоленские жители были изрядно обижены на москвичей – как вы помните, «отморозок» Юрий Данилович с братьями в свое время отобрал у них Можайск с уездами. Поэтому «ухаживания» Литвы были приняты благосклонно, Ольгерд стал для Смоленска штатным «заступником» от московских притязаний, именно ему в свое время удалось сорвать планируемый поход Симеона Гордого на Смоленск.
Увы, даром на этом свете дается только родительская любовь, а литовский князь отнюдь не был нежным папашей. Литовцы заняли выделившееся еще в начале XIII в. из Великого княжества Смоленского Торопецкое княжество и прирезали к нему оттяпанный уже у смолян Ржев – смоленский форпост на Волге, важный прежде всего своим географическим положением. Получив Ржев, Литва вышла на границы с Москвой и Тверью. Да и сами смоленские князья чем дальше, тем больше попадали под литовское влияние. Если великий князь Иван Александрович еще пытался противостоять литвинам, опираясь на поддержку Москвы и Твери, то пришедший ему на смену Святослав Иванович был уже послушным подручным Ольгерда. Он по первому требованию литовцев отряжал свои войска для участия в походах на Москву или против крестоносцев. Попытки уклониться от «братской помощи» пресекались неукоснительно – ольгердовы полки вторгались в Смоленскую землю и наводили порядок. Тем не менее, номинально Смоленск еще оставался самостоятельным княжеством, и территориальные приобретения литовцев здесь были не сильно-то велики.
Вы, наверное, уже заметили, что чем дальше на юг, тем успешнее шла «конкиста» Ольгерда. Южнее Смоленска были Черниговско-Северские земли – еще одна транзитная зона, на сей раз между всеми тремя будущими братскими народами: русскими, белорусами и украинцами.
Северские земли в истории нашей страны значат немногим меньше, чем киевские или московские, вот только не досталось им славы «матери городов русских» или пресловутого «порта пяти морей». Им не довелось стать центром ни одного государства, зато и сейчас, как во все долгие века своего существования, они выполняют миссию, возможно, более важную и благородную. Северские земли объединяют три наших народа, каждодневно напоминают нам о родстве, от которого не избавиться, как бы этого кому-то не хотелось – потому, что братья бывшими не бывают. Они могут жить дружно или собачиться до бития посуды и морд, целоваться при встрече или плевать вслед – но при этом все равно остаются братьями, потому, что общность крови отменить нельзя. Братья бывшими не бывают.
Тем более, что нас объединяет не только кровь. Общее прошлое связывает гораздо сильнее, а в Северских землях совместная жизнь будущих русских, украинцев и белорусов день за днем, год за годом, столетие за столетием складывалось в историю: общую историю Северских земель. Забыть об этом трудно, если конечно, не опускаться до предела – до беспамятства. Ведь именно отсюда, из северских княжеств вышли основатели Киево-Печерской лавры — Антоний и Феодосий. Именно северские крестьяне начали наш Великий Северо-Восточный Поход, завершившийся только в XIX веке на тихоокеанских берегах. Это они двинули осваивать соседние пустынные земли и положили начало Рязанскому и Муромскому княжествам. Именно эта земля подарила России множество знаменитых династий. Здесь лежат родовые земли самых прославленных фамилий России, здесь колыбель Воротынских и Трубецких, Одоевских и Белевских. Наконец, именно здешние жители сыграли выдающуюся, без преувеличения, роль в объединении страны и рождении России, но об этом я расскажу в свое время.
Общая память – великое дело, но есть вещь, которая сильнее и политики, и даже истории. Это география. Коль уж выпало судьбой жить рядом – все равно придется жить вместе, другой земли не будет. Жители бывшей Северской Руси и сейчас живут рядом, живут вместе, и не очень важно, что Калужская, Брянская, Орловская и Курская области находятся в России, Черниговская, Сумская и Полтавская — уже Украина, а Гомельщина с Могилевщиной – Белоруссия. У них общая история, общий говор – немыслимый суржик из всех трех языков, и даже страшная беда, с которой им вековать – и та общая. Чернобыльское облако, наплевав на административные границы, как специально накрыло почти исключительно северцев, уравняв перед страшной напастью и хохлов, и москалей и бульбашей.
В какой-то степени эти земли – общее сердце всех трех стран, смущающее оголтелых националистов со всех краев.
Не случайно ведь второму президенту независимой Украины Леониду Кучме так любили поминать, что его родная Черниговщина стала частью России раньше даже чем Смоленская область, а третий президент, Виктор Ющенко, отрицая обвинения в антироссийских взглядах, так любил вспоминать, что родился и вырос в Сумской области.
Ко времени нашего рассказа Северские земли переживали не лучшие времена. Татарское нашествие прокатилось по ним особенно сильно (к примеру, все мы помним со школы про судьбу «злого города» Козельска), а верховный князь этих земель, Михаил Всеволодович Черниговский, принял в Орде мученическую смерть. Его потомство оставшееся наследство откровенно промотало — перекроило землю на множество крошечных лоскутных княжеств, постоянно враждовавших между собой. Эти братоубийственные междоусобицы и близкое соседство Орды привели к тому, что прежние центры — Чернигов, Новгород-Северский, Переяслав – измельчали и захирели, и роль центра земель отошла к лежавшему далее на север Брянску, который пережил трудные времена сравнительно безболезненно.
Как и сейчас, северские земли были тогда тройным пограничьем, оказавшись зажатыми между неторопливо, но неуклонно растущим Великим княжеством Московским, стремительно набирающей силу Литвой и рассыпающейся Золотой Ордой. Остаться самостоятельным и независимым рыхлый конгломерат карликовых северских княжеств никак не мог, поэтому вопрос был только в том, кто успеет первым.
Первыми подоспели литовцы.
Князь Ольгерд на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде
Именно отсюда, с Северских земель, по большому счету и началась «русская конкиста» Литвы, ее становление как великого государства. Литовские набеги в Северские земли летописцы отмечают еще в XIII веке, а в сороковых годах XIV века Ольгерд проводит великолепную военную операцию. Воспользовавшись тем, что в северских землях творилась очередная «замятня велия и опустение града», сын Гедимина захватывает Брянск с прилегающими землями. После этого прибрать под руку оставшиеся мелкие княжества было уже делом техники, и вскоре Великое княжество Литовское приросло богатыми северскими землями.
Успех окрылил Ольгерда и, рассадив сыновей по северским городам, он двинулся дальше на юг. Там было и проще, и сложнее. Проще потому, что, как я уже упоминал, южным русским землям досталось особенно сильно. Разоренный до пепелища и впавший в ничтожество Киев, как никто нуждался в защите и крепкой власти, и потому давно тяготел к сильному северному соседу. Сложнее же потому, что южнорусские земли находились под пристальным вниманием татар, а некоторые из них – под прямым татарским управлением. Поэтому Ольгерд в начале своего княжения действовал крайне осторожно, чтобы не нарваться на открытое столкновение со страшным противником. Потому, например, оставлял все просьбы Киева, который явно «тянул к Литве», без внимания. Хан Джанибек и без того с явным раздражением воспринимал усиление Литвы, и желающий задобрить сильного ордынского владыку Ольгерд в 1349 году даже предлагал татарину союз. Альянс не состоялся, сорванный в том числе и усилиями московского князя Симеона Гордого, но дальше на юг Литва не пошла.
Зато «Великая замятня», страшная междоусобица, развернувшаяся в Орде после смерти Джанибека, прозвучала для Литвы как команда «Старт». Ольгерд сразу же присоединил к своим владениям Киевское княжество и посадил в Киеве одного из своих сыновей – Владимира. Аппетит приходит во время еды, и, разобравшись с левобережьем Днепра, литовцы положили глаз и на земли по правому берегу – так называемое Подолье, территорию между Днепром и Бугом. Эти территории раньше принадлежали Галицкой Руси, и назывались «Понизовьем», однако ко времени Великой замятни никакой княжеской власти там уже не было. Структура власти в этой русской области была необычна — они напрямую управлялись татарами, кочевавшими южнее, в Днепровско-Бугских степях. Серьезных городов в Подолье не было — не считать же городами всякие захиревшие Ушицы и Каменецы со срытыми укреплениями. А так как народишко кучковался вокруг многочисленных селений, то и территория эта была разбита татарами на мелкие волости, во главе которых поставлены так называемые «атаманы». Эти татарские старосты, обогатившие русский язык новым словом, помимо прочего, занимались и сбором дани.
Во время охвативших ее земли страшных междоусобиц Золотой Орде было не до каких-то захолустных улусов на крайнем западе, и помощи от метрополии ждать не приходилось. Этим и воспользовались литовцы. В 1362 году Ольгерд наносит заднепровским татарам серьезное поражение – в битве при Синих водах литовско-русская дружина наголову разбивает объединенное войско трех татарских князей – Кутлубея, Хаджибея и Дмитрия (последний татарский вельможа, судя по имени, принял веру своих подданных и крестился в православие). После этого страшного разгрома серьезного сопротивления татары оказать уже не могли и литовцы мало-помалу выдавили их из Подолья. Разбитая орда ушла на юг, частью на нижний Дунай, частью в Крым.
Если присоединение всех этих земель далось литовцам относительно легко, как пелось когда-то, «малой кровью, могучим ударом», то последнее территориальное приобретение Ольгерда стоило литовско-русскому государству немалых жертв. На юго-западных русских землях, в Галицкой Руси, со смертью сыновей Юрия I — Андрея и Льва, пресеклась династия прямых потомков знаменитого князя Даниила Галицкого. Претенденты не заставили себя ждать, причем претенденты серьезные. В борьбе за Галицко-Волынское наследство молодая Литва схватилась с одним из крупнейших государств тогдашней Европы – Польшей. Эта война, трижды возобновляясь, продолжалась почти четыре десятилетия, и лишь незадолго до своей смерти, в 1377 году Ольгерд заключил мир с польско-венгерским королем Людовиком, по которому за Литвой осталась Волынь, то есть Владимирский и Луцкий уделы с Берестейской областью, а Галиция отошла к Польше.
Польша стала вторым после тевтонов серьезным противником молодого литовско-русского государства. Судьба второй раз испробовала на излом Великое княжество Литовское, и оно второй раз устояло. И не просто устояло, но и сыграло вничью с одним из сильнейших европейских государств. После этого Литва окончательно утвердилась в Европе, и Европа ее зауважала. Да и было за что – за полвека никому не известные северные варвары в несколько раз увеличили свою территорию, собрав практически все «русское наследство». Великое княжество Литовское, Русское и Жемайтское стало одним из крупнейших европейских государств.
Но, пожалуй, больше всего литовцев зауважали их недавние враги – поляки. Так часто бывает – после смертной драки, в которой оба противника держались достойно, они становятся если не друзьями, то, по крайней мере, искренне симпатизируют друг другу. И это польское уважительное внимание и сыграло решающую роль в судьбе молодой страны – как вы наверняка знаете, позже Польша с Литвой объединились, образовав государство под названием «Речь Посполитая».
Глава одиннадцатая. Об осколке великой эпохи
Витовт, сын Кейстута, наивный романтик и профессиональный изменник. Наверное, это был самый противоречивый властитель своего времени, его политика у одних вызывает истовое восхищение, у других — столь же искреннее презрение. Он действительно дал множество поводов и для того, и для другого. Фраза «его жизнь — готовый сюжет для романа» была замылена и истрепана еще до моего рождения, но Витовт или Витаутас, как это имя произносят литовцы, и впрямь максимально облегчил работу популяризаторам своей биографии. Не вызывает сомнения в ней только одно — это был истинно великий воин.
Витовт Литовский на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде
Как я уже говорил, если у прочих героев нашей повести главные события в жизни еще только начинаются, то этот персонаж, признаюсь сразу, появится в моем рассказе только для того, чтобы тут же исчезнуть. Тем не менее, без него никак не обойтись — слишком велика фигура, чересчур много он сделал. Он, ни больше, ни меньше, был одним из главных творцов того мира, в декорациях которого всем остальным предстояло разыграть нашу печальную пьесу.
Мы, естественно, можем лишь предполагать, что делал дедушка нашего Васеньки, великий князь литовский Витовт Кейстутьевич в то время, когда по Руси пошел гулять «мор велик», и соперники отложили свои династические распри до лучших времен. Вряд ли он подводил итоги жизни. Умирать этот железный старец наверняка не собирался, незавершенных, как сейчас бы сказали, проектов у него было — непочатый край. Скорее уж наоборот, если он чего и боялся, то — не успеть, не закончить начатое. Но вот вспоминать — наверняка вспоминал. Когда тебе к восьмидесяти, ты все чаще начинаешь оглядываться назад и оценивать пройденный путь.
Он был стар даже для нас сегодняшних, а по меркам того мира — так вообще дожил до мафусаиловых лет. Витовт пережил не только свое поколение, но и следующее за ним. Потихоньку из этого мира в лучший переселялись уже дети его ровесников — людской век был тогда недолог. Седой старик Юрий Звенигородский, поднимающий ныне мятеж, был для него юнцом сопливым — когда этот Юрка пачкал пеленки, Витовт был уже ветераном многих битв. Ту же Куликовскую битву в те годы уже и не всякий старик мог припомнить, а ведь там бились его двоюродные братья, да и сам он в те годы был матерым 30-летним мужиком. Боязно и вспомнить, сколько лет прошло.
Его эпоха ушла, и люди той эпохи ушли — срок вышел. Все герои буйных лет его молодости лежат в земле. Червей кормят и Тамерлан хромой, и Михаил Тверской, и отчаянный темник Мамай, и Дмитрий Московский, который остался в памяти Донским, и пришедший из снежной Сибири Тоштамыш, и Олег Рязанский, и хитрый Едигей – все там. Один он зажился.
Он, да извечный друг-враг, братец двоюродный Ягайло. Сидят два старых пенька, один в Польше, другой в Литве, и все не успокоятся, старый спор не разрешат, древний узелок не развяжут.
А завязался тот узелок и впрямь давненько, почти полвека минуло, как умер великий литовский князь Ольгерд и встал вопрос — кому теперь править Литвой. Господи, где ж теперь эти два молодых парня, кузены-одногодки, лучшие друзья с малых лет — Витовт и Ягайло? Да ладно, что там сокрушаться — куда делись? Ответ известен. Жизнь пережевала.
И имен-то тех парней уже не осталось, потеряли оба родительские прозвища в своей буйной жизни, сменяли их на другие, а те на третьи в своих многочисленных интригах, да переходах из одной веры в другую. Он, Витовт, сначала Вигандом стал, когда первый раз католичество принял и священных ужей на Христа распятого сменял. Потом в Александра перекрестился, когда православным был, затем обратно в латинскую веру ушел, но имя уже менять не стал — сколько можно. Да и Ягайло не Ягайло давно. Сначала из Ягайлы Яковом православным выкрестился, а нынче вон — Владислав II, король польский.
Великий князь Кейстут. Гравюра А. Пеньковского, 1838 г.
Но это все потом было, а когда узелок завязывался… Тогда старый Кейстут уважил волю брата Ольгерда, как уважал всегда. Слушался его при жизни, не изменил этому обычаю и после смерти. Литовцы придерживались русской системы наследования — по старшему в роду. Несмотря на то, что старшим после смерти брата оставался именно Кейстут, и по всем законам великокняжеский стол отходил ему — старый защитник Литвы не пошел наперекор воле брата, и признал над собой власть ольгердова любимца, старшего сына от второго брака, Ягайлу. Сводные братья Ягайлы — и те на дыбы встали, что поперек всех обычаев Ольгерд власть передал. Обиженный властитель Полоцка, Вигунд, четвертый ольгердов сын, так в открытую наперекор пошел, не захотел уступать старшинства младшему брату. Но никто его в том мятеже не поддержал, даже родные братья, вот и пришлось ему, лишившись своей волости, бежать из Литвы.
Все тогда смолчали, что уж о нем, Витовте, говорить. Ягайло был ему лучшим другом — хоть и не родной, двоюродный брат, да одногодок, росли вместе…
Но вскоре, похоже, все о том молчании пожалели. Несмотря на то, что именно поддержка Кейстута, с его безграничным авторитетом в Литве и Жмуди, помогла Ягайле в борьбе с братьями и дала возможность утвердиться на великокняжеском столе, в благодарностях тот не рассыпался. Скорее наоборот — популярность «литовского заступника» Кейстута стала тревожить молодого князя, и он заключил тайный договор против дяди с Тевтонским орденом. Вот только взять матерого волка было не так просто — Кейстут об измене прознал, внезапно напал на Вильно, захватил Ягайлу и сам занял великокняжеский стол. И не кто иной, как Витовт, тогда упросил отца помиловать лучшего друга. Ягайлу не только оставили в живых, но и вернули отцовские родовые земли: Крево и Витебск. Вскоре, однако, оклемавшийся Ягайло теперь уже в открытую поднялся против дяди. Для Кейстута, всю свою жизнь положившего на защиту Литвы, не было ничего страшнее гражданской войны, ситуации, когда одни литовцы убивали других.
Бирута. Гравюра А. Пеньковского, 1838 г.
Возможно, поэтому он так легко попался на незатейливый крючок — согласился на предложение племянника встретиться для переговоров. Вот только встреча обернулась навалившимися бойцами, позорным пленом и заключением в Кревском замке. И там старый литовский герой был удавлен в своей камере по приказанию Ягайлы, а вслед за этим была утоплена и его жена, Бирута. Витовта, заключенного в Кревский замок вместе с отцом, без сомнения, ждала та же участь. Но переведенный в Вильно молодой Кейстутьевич впервые показал зубы, совершив дерзкий побег. Переодевшись в платье служанки своей жены, Витовт ускакал к своему зятю, князю мазовецкому Янушу, а затем ушел в Пруссию, во владения Тевтонского ордена. Заручившись поддержкой Великого магистра, он отправился поднимать на мятеж боготворившую его отца Жмудь, и вскоре в Литве вновь заполыхала гражданская война.
Читатель уже ждет напрашивающегося финала — молодой герой мстит за отца, убивает вероломного брата и возвращает себе корону. Но жизнь — не рыцарский роман, в ней все обычно сложнее и страшнее. Завязавшийся тогда узелок не развязал никто, напротив, Витовт и Ягайло навязывали все новые и новые петли, запутывая плетение все сильнее и сильнее.
Войцех Герсон, «Кейстут и Витовт в плену у Ягайло», 1873 г.
Дальше в жизни Витовта было много всего — тюремные заключения и отчаянные побеги, громкие победы и проигранные битвы, предательство союзников и собственные предательства. Молодой князь не только выжил, но и стал властителем великого государства.
Обоюдное уважение, возникшее между Польшей и Литвой после хорошей драки, закончилось 14 августа 1385 Кревской унией, то есть объединением. Ягайло женился на королеве Ядвиге, занял древний престол польских королей, а Польша с Литвой должны были слиться в единую страну. И не кто иной, как он, Витовт, вытащил тогда едва не поглощенную Литву из под польского влияния, и, встав во главе родной земли, сделал ее фактически независимым и очень сильным государством. Вот только заплатить за это ему пришлось цену, которую далеко не всякий решился бы выложить.
Повторюсь — Витовт был одним из самых противоречивых людей своего времени, его биография у одних вызывает истовое восхищение, у других — столь же искреннее презрение, и будем честны — он действительно дал множество поводов и для того, и для другого.
Витовт с легкостью переходил из одной веры в другую, предавал доверившихся ему людей, братался с убийцей своего отца, пил с ним во время долгих застолий и клялся в вечной преданности. Злая судьбина выковала из верящего в дружбу юного романтика одного из самых циничных и расчетливых политиков своего времени. Известная формула «за власть душу продаст» к нему неприменима за мягкостью — какой там гипотетический заклад души, если на своем пути к вершинам он хладнокровно пожертвовал самым дорогим?
Грюнвальская битва. Картина Яна Матейко, 1878 г. Фрагмент картины, изображающий Витовта.
Однажды Витовт в очередной раз заключил альянс с Тевтонским орденом. Вот только рыцари, которых он однажды уже предал, на сей раз, ученые горьким опытом, взяли в заложники всю его семью. И что же? Как только появилась возможность примириться с Ягайло и стать официально признанным правителем Литвы — тут же тевтонцев начали резать во всех построенных ими для Витовта замках. С понятными для заложников последствиями.
Можно, конечно, счесть Витовта чудовищем, но если для этого профессионального предателя и было что-то святое, то это была Родина. Всю свою жизнь он положил на интересы Литовского княжества, и в этом Витовт был истинным сыном своего отца, «заступника Литвы» Кейстута. Интригами, предательствами, огнем и мечом, но именно он поднял Литву на такую высоту, на которую она никогда уже больше не поднималась.
Это он в союзе с Ягайлой в Грюнвальдской битве сломал хребет природному врагу Литвы — Тевтонскому Ордену. Это он, единственный из европейских владык, на равных бился с Ордой и был на волосок от того, чтобы победить и ее. Он пользовался громадным уважением и влиянием и на Западе, и на Востоке — восставшие гуситы предлагали ему чешскую корону, а в Орде он ставил ханов, и не случайно именно к нему на службу ушел грозный Тохтамыш, потерпев поражение в борьбе за власть. Наконец, именно при нем Литва заняла львиную долю Восточной Европы, раскинувшись на территории «от моря до моря», от балтийских берегов до черноморского побережья.
Жизнь этого старика протекла по извилистому руслу, праведной ее не назовет и самый елейный льстец, но сделал он очень много.
А взять того самого Вигунда, четвертого сына Ольгерда, поднявшегося против Ягайлы. Вот уж кто был истинным chevalier sans peur et sans reproche, рыцарем без страха и упрека. Не пытайтесь вспомнить это имя, в истории он остался как православный князь Андрей Полоцкий. Приключений и зигзагов судьбы ему в жизни выпало не меньше, чем Витовту. В ней тоже были и долгие тюремные заключения, и бегства от погони, и блистательные победы, и обидные поражения, и громкая слава, и народная любовь. Но в отличие от двоюродного брата жизнь он прожил прямую как стрела. От Ягайлы он бежал в «татарскую» Русь, стал псковским князем, потом служил московскому князю Дмитрию, служил честно и на Куликовом поле был одним из главных героев. Веру не менял, союзников не предавал, в битве не трусил и славу свою заслужил честно.
Вот только не осталось после него ничего.
Разве что легенды.
Много это или мало — каждый решает сам.
И символично, что в последние годы пришел он служить не кому-нибудь, а своему криводушному брату Витовту, поднимавшему страну. И смерть свою, честную солдатскую смерть, принял в битве при Ворскле, когда им чуть-чуть не хватило сил для того, чтобы сломать таки Орду.
А ломаный, битый и гнувшийся Витовт остался. Выжил, и пережил и брата, и многих других. Для того, чтобы еще больше тридцати лет собирать страну.
И в страшные моровые годы, на которых мы расстались с Васенькой и его мятежным дядей, этот железный старик как никогда был близок к воплощению своей главной мечты — собрать под крыло Великого княжества Литовского все русские земли.
Глава двенадцатая. «Идем на Восток»
Старый волк как будто чуял, что ему осталось недолго, и в эти последние годы действовал с удивительной для его возраста энергией и решимостью. Да и грех было не воспользоваться столь благоприятными обстоятельствами. Пока был жив Василий Дмитриевич, Витовту волей-неволей приходилось умерять свои аппетиты – сын Донского был политиком самостоятельным, тестю в рот не смотрел, и даже не раз угрожал родственнику войной.
Великий князь Литовский, Русский и Жемойтский Витовт-Александр. Портрет XVIII в. из брестского монастыря августинов.
Теперь же дело обстояло совершенно иначе – на московском престоле сидел пацан, от которого проку было никакого, а реально всем управляла княгиня Софья, его собственная дочь. Если же приплюсовать сюда назревающую смуту и претензии на престол Юрия Звенигородского, то вывод напрашивался самый тривиальный – главный соперник Литвы в деле собирания русских земель, Московское княжество, временно вышло из игры.
Не сыграть при столь благоприятном раскладе Витовт просто не мог, и он начинает активную деятельность во всех пока еще неподконтрольных ему русских княжествах – Пскове, Новгороде, Твери и Рязани.
Первым под раздачу угодил Псков. Еще в год смерти Василия Дмитриевича, в 1425 году, литовский властитель обратился к извечному противнику «скобарей», Ордену, с предложением о совместном военном походе против Псковского княжества. Верховный магистр Ордена предложения не принял, но эта идея явно запала Витовту в душу. На следующий год он повторяет свое предложение, вновь получает отказ, но на сей раз особо не расстраивается. Миролюбивая позиция рыцарей уже не имела значения – собрав за год большие силы, Витовт, похоже, решил, что справится и самостоятельно.
Силы и впрямь были изрядные – кроме литовских и русских полков, в псковский поход в войске Витовта шли польские, чешские и румынские воинские соединения, усиленные ордой потерявшего власть татарского хана Улу-Мухаммеда, который перешел на службу Литве.
Эта задержка для концентрации сил не случайна – как я уже упоминал, несмотря на то, что Псковское княжество было самым маленьким в «татарской Руси», псковская дружина считалась одной из лучших. Все остальные достаточно долго прятались за широкой спиной татар, и воевать фактически разучились. А Пскову много лет приходилось сдерживать орденский «Дранг нах Остен», вот «скобари» и накопили воинский опыт, которым мало кто мог похвастаться тогда в Северо-Восточной Руси.
Ситуация усугублялась тем, что все потенциальные союзники Псков банально бросили на произвол судьбы. Новгородцы, «старшие братья» псковичей, никакой подмоги не прислали, несмотря на отчаянные просьбы. Более того – новгородский посол все это время находился в стане Витовта, но не помог «меньшим» ни словом, ни делом. Есть, правда, известный рассказ про московское посольство во главе с князем Лыковым. Тот якобы прибыл в ставку Витовта, и предъявил от имени великого князя Василия претензию: «Зачем это ты так делаешь вопреки договору? Вместо того чтобы быть тебе со мною заодно, ты мою отчину воюешь и пустошишь». Витовту после этой выволочки от малолетнего внука стало стыдно, и он заключил мир с псковичами.
Одна беда – все эти рождественские истории со счастливым концом есть только в поздних московских летописях, псковские же летописи о московском посольстве не упоминают ни словом. Поэтому почти наверняка мы имеем дело с творчеством средневековых московских имиджмейкеров.
Так что псковичи остались с Литвой один на один. Военные ресурсы двух княжеств были несопоставимы, поэтому единственный шанс «скобарей» был – бить так, чтобы ужаснуть противника, посеять в нем страх с самого начала. Что и произошло. Через месяц после официального объявления войны, в августе 1426 года, авангард этого интернационала, собранного Витовтом, подошел к стенам псковского города Опочки. Город казался покинутым. Когда литовское войско бросилось к неохраняемым, казалось, воротам, пытаясь взять крепость сходу, псковичи подрезали веревки, на которых держался мост перед городскими воротами. Мост рухнул, и ратники Витовта посыпались на вбитые под мостом колья.
Псковичи ринулись на вылазку, и все из нападавших, кто выжил, попали в плен. Вскоре они пожалели, что не погибли сразу. Историки обычно многозначительно умалчивают о подробностях того, что сделали с нападавшими в Опочке, отделываясь общими фразами вроде «жестоко и позорно изувечили». Летописцы были откровеннее – с пленных живьем содрали кожу, отрезали гениталии, вбили их в рот и в таком виде выставили на стену.
Все кончилось плохо – старик не испугался. После этой неудачи Витовт отошел от Опочки и осадил другой псковский город — Воронач, под которым стоял три недели, уже не решаясь на штурм, а методично разбивая стены. Война могла затянуться, потому что все предложения псковичей о мире Витовт по понятным причинам пропускал мимо ушей. По всему Псковскому княжеству развернулись локальные схватки – то семитысячное литовское войско перехватит полутысячный псковский отряд, пробирающийся в город Котельну, то, напротив, псковичи побьют татарские разъезды Литвы.
Все изменила страшнейшая гроза, случившаяся однажды. Судя по летописным описаниям – буйство природы и впрямь было редкое. Гром гремел почти без пауз, молнии били в землю, как при артналете, и под завывания ветра с небес рушились потоки воды. Сам Витовт, вцепившись в столб своего шатра, чтобы не унесло ураганом, в ужасе кричал в разверзшиеся небеса: «Господи, помилуй!». Эту грозу псковский летописец и благодарит за спасение княжества. Литовцы сочли ее знамением и не только пошли на переговоры, но и согласились на весьма льготные для Пскова мирные условия: Витовт взял с псковичей всего лишь тысячу рублей вместо первоначальных трех, и даже согласился не тащить с собой псковских пленников в Литву, а временно освободить их под честное слово. С условием, правда, что при выплате этой тысячи они сами явятся к нему в Вильно.
И только на этом этапе появляется Москва. Псковские бояре сами обратились к своим давним союзникам, москвичам, попросив великого князя отправить к деду своих бояр, «бить челом за Псков», рассчитывая, видимо, что после ходатайства внука грозный Витовт скосит выкуп за пленников. Московские послы вместе с псковской делегацией повезли к Витовту выкуп и пленников, но оправившийся от шока старец деньги взял, но и пленников оставил у себя. А посол московский, как сетует псковский летописец, «не помог ничего». Пришлось «скобарям» еще раз посылать посадника в Вильно, выкупать пленников деньгами.
Но экспансия Витовта на этом не закончилась. В следующем, 1427 году ее объектами стали Рязанское и Тверское княжество. На сей раз Литва решила действовать дипломатическими методами. Впрочем, надавить на соперника на переговорах Витовт умел не хуже, чем командовать полками. Нажим был столь силен, что рязанский князь Иван Федорович заключил с Витовтом следующий договор: «Я, князь великий Иван Федорович рязанский, добил челом господину господарю моему, великому князю Витовту, отдался ему на службу: служить мне ему верно, без хитрости и быть с ним всегда заодно, а великому князю Витовту оборонять меня от всякого. Если будет от кого притеснение внуку его, великому князю Василию Васильевичу, и если велит мне великий князь Витовт, то по его приказанию я буду пособлять великому князю Василию на всякого и буду жить с ним по старине. Но если начнется ссора между великим князем Витовтом и внуком его, великим князем Василием, или родственниками последнего, то мне помогать на них великому князю Витовту без всякой хитрости».
По дипломатическому протоколу тех времен признать кого-нибудь своим «государем» значило перейти в подданство. Рязань стала частью Великого княжества Литовского.
В том же году был заключен договор и с Тверью. Надо сказать, что по тверскому княжескому дому буйствовавшая в русских землях эпидемия проехалась сильнее, чем по кому бы то ни было. В 1426 году мор забрал великого князя Ивана Михайловича, на престол взошел его сын Александр, но и он вскоре, в том же году, умер. Сел княжить внук, старший сын и наследник Александра, Юрий, но на престоле ему довелось просидеть только четыре недели – мор унес и его.
В Твери началась полная династическая чехарда. В итоге престол занял второй сын, Борис Александрович, причем прав на великое княжение он не имел ни по старому принципу «старший в роду», ни по нарождающемуся новому — «от отца к сыну». Законных претендентов он «схватил» и держал в плену, а чтобы укрепить свое положение, заключил договор с Витовтом. Здесь, правда, о потере суверенитета речь уже не шла (зачем тогда власть брал?), и Витовт именовался, как и положено более сильному союзнику, «господином». Но во всем остальном тверской договор был столь же кабальным, что и рязанский. Тверской князь обязался быть с «моим господином дедом, великим князем Витовтом» заодно, при его стороне, и помогать на всякого без исключения; Витовт с своей стороны обязался оборонять Бориса «от всякого думою и помощию».
Наконец, в этом же году Витовт в своем письме к великому магистру Ордена пишет о том, что приезжала к нему дочь «великая княгиня московская, которая с сыном и великим княжеством своим, с землями и людьми отдалась в мою опеку и оберегание».
Настал черед самого крупного зверя. В следующем, 1428 году Витовт с большими силами вторгается в Новгородское княжество, причем в войске литовском маршируют и новообретенные союзники – тверские полки. Предлог для вторжения был смехотворен даже по тем временам – Витовт обвинил Господин Великий Новгород в том, что какие-то новгородцы «лаяли его изменником и пьяницею» (под «изменником» имеются в виду его многочисленные переходы из католичества в православие и обратно).
Про эту войну я подробно рассказывать не буду. Новгородцам не удалось заручиться союзниками – московская верхушка теперь смотрела в рот Витовту, а псковичи, не забывшие еще недавнюю войну, «старших братьев» банально послали по известному адресу: «Как вы нам не помогли, так и мы вам не поможем».
Подробного рассказа о ходе боевых действий не будет по самой банальной причине – войны, которые Новгород вел самостоятельно, всегда протекали по одной и той же схеме. Раздобревших новгородских богатеев очень быстро били, после чего начиналось самое главное – разговоры о репарациях и контрибуциях.
Впрочем, нет, один эпизод упомяну. XV век – это столетие, когда по Европе победно шествовал Его Величество Порох. На европейском континенте олицетворением изобретения неведомых китайцев очень быстро стали пушки. Началась первая в мире гонка вооружений. Пушка оказалась универсальным и непревзойденным тараном, легкие рыцарские замки, тонкие стены которых до этого росли вверх – для защиты от штурмовых лестниц, кололись под ударами ядер как орехи.
Жить охота всем, и стены очень быстро стали расти не в высоту, а в толщину. На смену замкам пришли цитадели — настоящие фортификационные монстры, строительство которых могло себе позволить только государство. Региональные бароны начали хиреть, а централизованная власть – укрепляться. Кстати, многие историки считают, что пороху мы обязаны не только усилением государств, но и становлением государственных границ. Если раньше они менялись легко и часто – на потерю легких рыцарских замков, переходящих из рук в руки, не обращали особого внимания, то смириться с потерей крепости, в строительство которой вбухали половину государственного бюджета, было вовсе не так легко.
Но военная мысль на месте не стояла, а усиленные стены и ворота порождали все более и более огромные пушки. Одну такую «техническую новинку» и привез с собой Витовт. Во время осады города Порхова (кстати, это была первая на Руси осада, проведенная с помощью только огнестрельного оружия) литовское войско поразило новгородцев гигантской бомбардой по имени «Галка», творением немецкого мастера Николая. Этот монстр был столь огромен, что ее едва тащили запряженные цугом 40 лошадей.
Первый же выстрел великанши не только разнес крепостную башню, но и пробил стену стоящей внутри крепости церкви Святого Николая. Правда, он же оказался и последним – пушку разорвало, из-за чего погибло несколько человек, в том числе сам мастер Николай и любопытствующий воевода Полоцкий. Но защитникам Порхова хватило и этого – возглавлявшие оборону посадник Григорий и знаменитый новгородский боярин Исаак Борецкий (хотя еще более известна его жена, Марфа Борецкая, она же Марфа-Посадница) выбросили белый флаг и выехали из крепости обсуждать условия сдачи. Довольный Витовт, не преминув заметить: «Впредь не смейте называть меня ни изменником, ни бражником», назначил цену за прекращение военных действий.
Она была непомерной. Независимость Новгорода неудержимый старец оценил в 11 тысяч рублей, немыслимые по тем временам деньги. Чтобы было понятнее – это примерно 55 пудов (пудов!) серебра. Выкуп собирали по всем областям этой огромной страны, с каждых десяти человек требуя по рублю.
На сей раз Новгород откупился, но выбрал все свои закрома едва не до донышка.
Подведем итог. Результаты трехлетней экспансии Витовта на восток были следующие. Рязанское княжество стало частью Литвы, с Тверским заключен кабальный договор, фактически лишивший его самостоятельности. Московское княжество – верный сателлит, Новгород обескровлен, Псков спасло только чудо.
Казалось, еще год-два, и северо-восточные княжества сами упадут в руки Витовту, объединение народа завершится, а Вильно станет столицей всех русских земель.
Все изменил случай.
Глава тринадцатая. Искушение короной
Слова Александра I о нашей извечной проблеме с кадрами «Некем взять!» стали крылатыми. Однако ситуация «некому отдать» встречалась в отечественной истории гораздо чаще. Проблема наследника – бич всех творцов империй, от Александра Македонского до Иосифа Сталина. Некому отдать.
Отравление сыновей Витовта. Рисунок Я. Монюшко, 1878 г.
Витовту отдавать было некому и в самом прямом смысле – у него не было сыновей. По одним источникам – они погибли тогда, когда он сдал на убой семью, сидевшую в заложниках, по другим – их никогда и не было. Ухмылка судьбы – ведь человеку удалось практически неосуществимое. Он не только, оставшись нищебродом без роду и племени, вновь пробился к власти, не только удержал Литву от растворения в Польше, но и расширил и укрепил ее настолько, что непонятно стало – кто в этом дуэте должен играть первую скрипку.
И теперь он уже радел и думал не о том, кому оставить Литву, а просто о том, чтобы оставить Литву. Чтобы воссозданная им страна не исчезла с лица земли после его смерти, не стала польской провинцией.
Дело в том, что однажды, в тот момент когда сил у Витовта было довольно для того, чтобы говорить с Польшей на равных, но недостаточно, чтобы делать что угодно, он «отжал» у поляков следующее соглашение. Они в определенной степени признали суверенитет Литвы, ее право на самостоятельную политику, но – только до смерти Витовта. Свои полномочия суверенного властителя он не мог передать по наследству, определенная независимость Литвы должна была прекратиться с его кончиной.
Для правителя, радеющего о благе своей страны не на словах, а сердцем, такая ситуация нестерпима, а Витовт, напомню, если что и любил в своей грешной жизни, то только Родину. Поэтому он и ломал это условие все последние годы. Сначала попытался поиграть на той самой «проблеме наследников».
Ягайло. Гравюра из книги А. Гваньини «Хроника Европейской Сарматии», 1578 г.
В бесконечном прядении мойр две нитки, похоже, сцепились между собой намертво. Два брата, Витовт и Ягайло, пришли на этот свет практически одновременно, да так и не смогли всю свою долгую жизнь отделаться один от другого. Прожили век, не отпуская соперника далеко, периодически заступая друг другу дорожку. Ближе к концу жизни связавший их фатум загнал эту вечную борьбу уже в какие-то заоблачные выси, заставив состязаться в том, что уже не в человечьей, а в божьей воле – смерти и детях.
О том, что двоюродные братья всю свою жизнь играли в игру «кто кого переживет», я уже упоминал. Дело в том, что по договору, в случае смерти Ягайла бездетным, польский престол мог перейти к Витовту.
Уравняла ставки жизнь и в вопросе о наследниках — у Ягайлы тоже не было сыновей. Ни от первой жены, польской королевы Ядвиги (13 лет брака), ни от Анны Цилийской, с которой он прожил 15 лет, но рождались в том браке только девочки. В 1417 году, уже в 66-летнем возрасте, он женился в третий раз на Елизавете Грановской, но брак был недолгим и бесплодным. И тогда он делает четвертую попытку, взяв в жены княгиню Софью из славного рода Ольшанских (Гольшанских). Кстати, (опять эта двоичность!) с ними к тому времени породнился и Витовт – он был женат на Ульяне Ольшанской, и именно в этом браке у него и родилась мать нашего Васеньки, московская княгиня Софья Витовтовна.
Затеваемый Ягайлой брак был, мягко говоря, неравным: жениху 70, его избраннице – 16. Кстати, с этой женитьбой была связана забавная история. Браку препятствовала не только разница в возрасте. Старшая сестра Софьи Василиса все еще сидела в девицах, а по русским обычаям младшую нельзя было отдавать замуж прежде старшей. Ягайле предложили Василису, которая, кстати, считалась более красивой, чем сестра, но король этот вариант отверг. Дело в том, что у Василисы был заметный пушок на верхнее губе, а это, по поверьям тех времен, свидетельствовало о необузданном темпераменте. Пожилой жених засомневался в своих силах, и от греха подальше предпочел отказаться. Пришлось Василису срочно сбывать за князя Ивана Бельского, а Софья стала женой Ягайло и польской королевой.
Вскоре, к ликованию Ягайлы, королева родила мальчика, будущего короля Владислава III. А затем – еще одного сына. Когда у человека в столь преклонном возрасте один за другим начинают рождаться дети, без слухов не обходится никогда, в любом обществе и в любые времена. Но на сей раз шушуканьем за спиной дело не ограничилось.
В 1427 году, в год блестящих дипломатических побед «на восточном фронте», Витовт решил провернуть дипломатическую операцию и «на западе». На сейме в Городне он в открытую обвинил королеву Софью, которая к тому времени уже родила двух сыновей и была беременна третьим ребенком (будущим Казимиром VI), в измене мужу. Причем обвинение не было облыжным, Витовт к атаке подготовился хорошо. Под пыткой признательные показания дали несколько придворных дам, был схвачен и предполагаемый папашка будущих королей – шляхтич Генька из местечка Рогова.
Польский король Владислав-Ягайло. Фрагмент фрески в Краковском замке Вавель. Конец XV в.
Но фокус не прошел — королева присягнула на Библии в своей невиновности, а это в те времена было более чем серьезно. Да и «пойматый» Генька держался геройски – под всеми пытками бормотал лишь одну фразу: «Королева не изменяла королю». Тут еще и третий сын родился, придворные Ягайле во все уши пели, как же он похож на него — под его радостное поддакивание. Ну, еще бы – в утверждении легитимности наследников Ягайло был заинтересован больше всех.
Так или иначе, оспорить законность детей не получилось – династия Ягеллонов, правивших впоследствии Польшей, Венгрией и Чехией, состоялась. Чтобы закончить с этой историей, упомяну, что в данном случае дым, похоже, был не без огня – обеленная Софья пережила мужа на 30 лет и после смерти мужа уже открыто приближала к себе стойкого Геньку.
Потерпев фиаско в расследовании альковных дел, Витовт в своем стремлении к независимости не остановился. Он зашел с другой стороны, уже чисто дипломатической, и «взял в разработку» императора Священной Римской империи Сигизмунда. Империя переживала не лучшие времена, и император едва-едва успевал отбиваться от врагов как внешних – турок, так и внутренних — восставших гуситов. Если называть вещи своими именами, империя была на грани краха. Попытки воззвать за помощью к Польше успеха не имели – Ягайло в помощи отказал, ссылаясь на то, что без Витовта он подобные дела решать не может. Сигизмунд сделал надлежащие выводы, которые наш великий историк Соловьев озвучил так: «Вижу, что король Владислав (христианское имя Ягайло) — человек простоватый и во всем подчиняется влиянию Витовта, так мне нужно привязать к себе прежде всего литовского князя, чтоб посредством его овладеть и Ягайлом».
Император Священной Римской империи Сигизмунд I. Средневековая миниатюра
Началась активная переписка между Сигизмундом и Витовтом, наконец, литовскому властителю удалось зазвать императора к себе в гости. Это был, пожалуй, час высшего торжества Витовта. 1429 год, только что получена огромная контрибуция с Новгорода, Восточная Русь готова упасть к нему в руки, а тут еще у него в Луцке сойдутся властители трех великих держав – Сигизмунд, Ягайло и Витовт.
Знаменитый луцкий съезд прошел блестяще. Дело даже не в том, что в Литву съехалось огромное количество вельмож со всей восточной Европы. Гораздо важнее было, что император был настроен к Витовту более чем благожелательно. Сигизмунд так стремился привлечь на свою сторону симпатии Великого Княжества Литовского, что договорился буквально до кощунства. Помня о том, что абсолютное большинство населения возглавляемой Витовтом страны исповедует православие, император изо всех сил старался показаться своим в доску парнем и выдал на одном из совещаний буквально следующее: «Не должно пренебрегать также и соединением с греками, потому что они исповедуют одну с нами веру, отличаясь от нас только бородами да тем, что священники у них женатые. Но этого, однако, не должно ставить им в порок, потому что греческие священники довольствуются одною женою, а латинские держат их по десяти и больше».
Буквально на следующий же день эти слова разлетелись по всей стране, православные ликовали, а католики просто задыхались от негодования.
Но это были сущие мелочи по сравнению с тем, что Сигизмунд, обихаживая Витовта, сделал ему то самое предложение, которого он так ждал – предложил признать Витовта независимым королем Литвы и Руси, и лично отправить ему корону для венчания на царство. Более того – Сигизмунд вместе с Витовтом надавили на Ягайлу, и тот дал на это свое согласие.
Это означало полную и окончательную победу литовского властителя. Уже неважно, что нет сыновей – престол можно оставить племяннику, брату – кому угодно. Литва независима, корону Священной Римской империи оспорить не посмеет никто.
Когда о заключении соглашения прознали поляки, сказать, что они были в бешенстве – это не сказать ничего. Они рвали и метали – Литва уплывала.
Ягайлу, конечно, практически сразу заставили отказаться от своих слов. В обличении сепаратистов особенно усердствовал Збигнев Олесницкий, епископ краковский, который при полном собрании кричал Витовту нечто вроде: «Мы вас, литовцев, облагодетельствовали, а вы нам что вместе «спасибо»?! Да кому нужны были ваши разоренные войной земли-пустоши, кабы не мы, благодетели!». От этой практически незакамуфлированной ругани не выдержал и сорвался даже всегда державший себя в руках Витовт, и, прокричав: «Пусть так! А я все-таки найду средства сделать по-моему», демонстративно покинул собрание.
Тогда поляки накинулись на Ягайлу: «Разве ты нас за тем сюда позвал, чтобы быть свидетелями отделения от Польши таких знатных владений?» (пустоши сразу куда-то делись). Ягайло плакал, благодарил их за верность, и клялся, что готов хоть сейчас бежать из Луцка, куда они назначат.
В общем, польская делегация покинула луцкий съезд, шибанув на прощание дверью (прелаты и паны собрались и уехали в тот же день, а Ягайло убежал за ними в ночь). Так и закончилась эта «встреча трех держав» — бегством властителя одной из них.
Началась «борьба за корону». Я не буду подробно описывать все перипетии развернувшейся «холодной войны», скажу лишь, что дело доходило до смешного. Сперва решили попробовать уговорить Витовта – посланный ходоком тот же Олесницкий попытался сыграть на гордости: «Знай, — нашептывал он, — что корона королевская скорее уменьшит твое величие, чем возвысит: между князьями ты первый, а между королями будешь последний. Что за честь в преклонных летах окружить голову небольшим количеством золота и дорогих камней, а целые народы окружить ужасами кровопролитных войн?». Но тертый дипломат Витовт на такие детские подначки не велся, и отговаривался тем, что короны он никогда не просил, хотя император давно ему ее предлагал, а когда и брат Ягайло присоединился к уговорам, он, уступая мольбам брата, согласился в присутствии всех, а изменить свому слову никак не может, ибо противно то рыцарской чести.
Потерпевший фиаско епископ отъехал обратно в земли Короны, но вскоре вернулся с новым, неслыханным предложением – черт с тобой, забирай польскую корону, будешь королем Польши и Литвы.
Но Витовта заботило другое. Похоже, и впрямь ему уже нужна была даже не власть, а лишь залог независимости Литвы. Он отказался и от этого более чем щедрого дара, заявив, что считает гнусным делом отбирать корону у брата, и добавил, что сам больше и пальцем не шевельнет, чтобы получить корону, но если ее пришлют, то принять не откажется – нельзя оскорблять императора.
Поляки, естественно, общением с Витовтом не ограничились. Была заслана делегация к папе, которому популярно объяснили, чем грозит отторжение православной в большей части Литвы от католического мира. Реакция была незамедлительной – императору был послан запрет посылать корону в Литву, а Витовту — запрет принимать ее.
Витовт же немедленно заявил, что поляки опорочили его перед папой, наврав тому с три короба, поэтому это письмо не считается. Сигизмунд с удовольствием присоединился к мнению подельника.
Меж тем приближался назначенный день коронации — праздник Успения богородицы, но так как посланцы Сигизмунда к этому дню не успевали, то торжество было перенесено на Рождество богородицы, и приглашены практически все окрестные властители. Главный переговорщик епископ Олесницкий сновал туда-сюда челноком, но спевшаяся парочка Витовт-Сигизмунд держалась твердо.
Казалось – дело сделано. Еще несколько дней, и цель жизни Витовта будет достигнута. Старик даже привел своих бояр к присяге, обязав их, в числе прочего, служить ему даже против короля и королевства Польского.
Великий князь Московский Василий Васильевич в гостях у Витовта в Вильно. Фрагмент миниатюры из русской летописи XVI в. Из гостей, съехавшихся на коронацию Витовта, изображены митрополит Фотий, король Ягайло, великий князь Тверской Борис Александрович, князья Мазовецкий, Рязанский, Одоевский, римский кардинал и др.
Начали съезжаться приглашенные на коронацию гости. Здесь был весь тогдашний бомонд. С востока прибыли главы Тверского и Рязанского княжеств. Конечно же, приехал с маменькой и внучек Васенька, князь Московский. Были знатнейшие роды Литвы — Одоевские, Мазовские. Да кого там только не было — Великий Магистр Прусский, ландмаршал Ливонский, послы императора Византии, хан Перекопской Орды, изгнанный Господарь Валахии Илия, митрополит Киевский и всея Руси Фотий, и прочая-прочая…
Гуляли тоже по-царски, вот как описывает это торжество Карамзин: «Летописцы говорят, что сей торжественный съезд Венценосцев и Князей представлял зрелище редкое; что гости старались удивить хозяина великолепием своих одежд и многочисленностию слуг, а хозяин удивлял гостей пирами роскошными, каких не бывало в Европе и для коих ежедневно из погребов Княжеских отпускалось 700 бочек меду, кроме вина, Романеи, пива, — а на кухню привозили 700 быков и яловиц, 1400 баранов, 100 зубров, столько же лосей и кабанов. Праздновали около семи недель, в Троках и в Вильне».
Ягайлу поляки на этот пир духа не пускали.
По самой просто причине – они не сомневались в том, что как только их престарелый круль окажется в родных литовских лесах, он опять размякнет и непременно даст согласие на коронацию. К концу жизни Ягайло стал совсем слабовольным, и, как написали бы сегодня, «находился под полным влиянием своего кузена». Может, и впрямь являлись ему призраки убитых Кейстута и Бируты, а может, просто совесть замучила. Эту ведь поганку не изведешь, она периодически просыпается и в конченных, казалось бы, негодяях.
А поляки встали накрепко – никогда и не при каких обстоятельствах Витовт не должен получить корону. Они решились на крайний шаг – вдоль всей границы были отправлены многочисленные сторожевые отряды, чтобы не пропустить Сигизмундовых послов в Литву.
И не прогадали. Вскоре на границе с Саксонией и Пруссией схвачены были двое императорских послов — Чигала и Рот, везшие Витовту известие, что корона уже отправлена, и грамоты, подтверждающие его право на королевский титул. Вторая часть делегации, более знатная и многочисленная, должна была ехать с короной вслед за первой.
Но вельможи, возглавлявшие посольство, узнав о пленении своих коллег, поняли, что сквозь польские заградотряды им не прорваться. Подумав, они повернули назад.
Известие о том, что короны ему не дождаться, подкосило литовского старца.
Так бывает в жизни, всему положен свой предел, в том числе и человеческой стойкости. Держит человек удары, стоит, из немыслимых, казалось бы, ситуаций выкарабкивается, а потом – раз… И все.
Кончились силы.
Сломался Витовт.
К чести старца надо сказать, что, хотя силы его слабели день ото дня, Витовт держался до конца и еще пытался что-то изменить. В Литву наконец-то приехал Ягайло, не один, естественно, а под присмотром надежного Олесницкого. Озадаченные гости, глядя на угасающего хозяина, начали разъезжаться. Император Сигизмунд прислал письмо, где предлагал венчаться короной, сделанной в Вильно, заверяя, что это не помешает Священной Римской империи признать Витовта королем.
Ухватившись за эту соломинку, литовский князь кинулся к Ягайле, требуя его согласия на коронацию. Но совсем уже расклеившийся старик только плакал, да кивал на Збигнева Олесницкого, дескать, я бы хоть сейчас, но без его согласия Сейм мое решение не признает.
Витовт взял в оборот поляка. Дипломатический политес полетел к чертям, разговор шел без обиняков и ритуальных танцев. За согласие великий князь предложил епископу огромные деньги, «каких никто до сих пор не получал еще в Литве», но гордый шляхтич отверг их без всякого колебания.
Тогда вспыливший Витовт сменил пряник на кнут, и пообещал, что все эти огромные средства он пустит на то, чтобы лишить Збигнева краковского епископства, и сделает его ничтожеством, но стойкий поляк не испугался.
Этот взрыв ярости был последней вспышкой.
27 октября 1430 года скончался Витовт Литовский, великий воин и собиратель земель. Вышел срок.
Железный старец умер, так и не завершив ни отделения Литвы, ни завоевания Восточной Руси.
Памятник Витовту в Каунасе (Ковно). Скульптор Винцас Грибас, 1932 г. (восстановлен в 1992 г.)
И трудно придумать ему лучшую эпитафию, нежели ту, что дал наш великий историк и писатель Николай Карамзин:
Сей Князь, тогда славнейший из Государей северной Европы, был для нашего отечества ужаснее Гедимина и Ольгерда, своими завоеваниями стеснив пределы России на Юге и Западе; в теле малом вмещал душу великую; умел пользоваться случаем и временем, повелевать народом и Князьями, награждать и наказывать; за столом, в дороге, на охоте занимался делами; обогащая казну войною и торговлею, собирая несметное множество серебра, золота, расточал оные щедро, но всегда с пользою для себя; человеколюбия не ведал; смеялся над правилами государственного нравоучения; ныне давал, завтра отнимал без вины; не искал любви, довольствуясь страхом; в пирах отличался трезвостию и подобно Ольгерду не пил ни вина, ни крепкого меда, но любил жен, и не редко, оставляя рать в поле, обращал коня к дому, чтобы лететь в объятия юной супруги.
С ним, по словам Историка Польского, воссияла и затмилась слава народа Литовского, к счастию России, которая без сомнения погибла бы навеки, если бы Витовтовы преемники имели его ум и славолюбие.
А мы, попрощавшись с Витовтом Кейстутьевичем, возвращаемся назад, в Московское княжество, к нашим героям.
Глава четырнадцатая. Последняя осень
С тех пор, как мы расстались с Васенькой, его мамой Софьей, Юрием Звенигородским и другими участниками нашей драмы, многое изменилось. Васеньку, к примеру, вы бы просто не узнали: вместо десятилетнего мальчика мы видим пятнадцатилетнего юношу, по меркам того времени – практически взрослого человека.
В. Н. Курдюмов Александр Невский в Орде
Юрий все так же сидит в своем Галиче, счастливо избежав многолетнего мора, который не затронул ни самого звенигородского князя, ни его семью. Но не все были так счастливы – как я уже упоминал, эпидемия оспы изрядно проредила род властителей Твери, да и в Московском княжестве погуляла изрядно. Мор практически полностью выкосил многочисленный род серпуховских князей – остался лишь несовершеннолетний князь Василий Ярославич. Да и того, честно говоря, обидели – воспользовавшись малолетством, московская клика «обнесла» его при передаче наследства, изъяв в свою пользу Городец на Волге и Углич. Тем, кто недоумевает, откуда взялись еще какие-то «серпуховские князья», на всякий случай напомню, что в Московском княжестве, помимо великокняжеской семьи, проживало еще множество удельных княжат (в первую очередь ярославские и суздальские), чьи семьи когда-то гремели на всю Русь, а потом если не впали в ничтожество, то были близки к этому. Взять тех же ростовских князей, которые все половинили и половинили свои уделы и доигрались до поговорки «В Ростовской земле князь в каждом селе». Много в те времена было безденежных донов, много.
Не миновал мор и великокняжескую семью: 23 февраля 1428 года умер дядя нашего Васеньки Петр Дмитриевич Дмитровский. Из пяти братьев осталось трое – Юрий, Андрей и младший Константин.
Так как Петр умер бездетным, встал вопрос о наследстве. По обычаю, да и по завещанию Донского, выморочный удел делился между родственниками, и Юрий имел все права претендовать на свою долю. Пришлось галицкому «почтимятежнику» после трех лет разрыва вновь вступить в отношения с родственниками. Да он, кажется, и сам был не против. Согласитесь, сложно было найти лучший повод для разрешения непонятной ситуация «признания – непризнания», которая тянулась уже несколько лет. В итоге Юрий все-таки подписывает договор, в котором признает племянника своим «старшим братом», расписавшись в собственной зависимости. Казалось бы, все, Смута утихла, так и не начавшись.
Ничуть не бывало. Вопрос не решился, его только отложили. Признание не было безоговорочным. Юрий все-таки выторговал себе маленькую зацепку, дописав в конце договора, что князья должны жить в своих «уделах» по завещанию Дмитрия Донского. Такая формула докончания оставляла за ним возможность обратиться к высшей власти – ханскому суду. Но годы шли, а этим правом Юрий пользоваться не спешил.
Что же его останавливало? Догадаться несложно – Витовт. Обострять отношения с племянником при жизни его грозного деда мог только безумец. Иное дело – сейчас, после трагического завершения съезда в Троках.
Витовт умер поздней осенью, 27 октября 1430 года. А уже зимой «князь Юрьи Дмитреевичь разверже мир с великим князем Васильем Васильевичем». Юрий разрывает договор 1428 года, и отправляет его обратно московскому князю вместе со складной грамотой и сообщением о том, что он едет в Орду – искать правду: «А сю грамоту князю великому прислал (со) складною вместе князь Юрьи, к орде ида».
Сейчас это называется «пойти на обострение». Юрий, бесспорно, очень устал от неопределенности, которая тянулась почти шесть лет. Сыновья вырасти успели, а пресловутый воз и ныне там же, где остановился памятной февральской ночью 1425 года. Нет уж, поедем к хану, а там – пан или пропал.
В этой поездке обе стороны играли «ва-банк». Поэтому и готовились к ней долго и тщательно – выбирали подарки, потрошили казну «на бакшиш», реанимировали старые связи в Орде, искали новые выходы на нужных людей и т.п. Провозились всю зиму, весну и почти все лето. Москвичи успели первыми – Васенька, вернее уже не Васенька, а Василий II отъехал в ставку хана 15 августа 1431 года.
И здесь постараемся хотя бы немного понять, что значила и для Юрия, и для Василия та поездка. Это не обыденное, в общем-то, путешествие в Литву к друзьям или к дедушке, вроде того, что Вася совершил совсем недавно. В Литве, при всех пограничных цапаньях и политических распрях все же свой, русский народ, среди которых масса родни, да и литовцы, несмотря на свой непонятный язык, тогда мало чем от московских жителей отличались.
Орда – это совсем иное. Дело, конечно, не в том, что путешествие дальнее – путь в Орду тогда занимал от одного до двух месяцев. Доехать-то доедешь, а вот когда вернешься? Восточный народ – неторопливый, и иногда русских князей, приехавших решать свои проблемы, держали в Орде годами. Часто – силой. Да что далеко ходить – брат Юрия и отец Васеньки, князь Василий Дмитриевич еще юношей просидел как-то в Орде почти три года, сидел бы и дольше, но ушел в бега. Кстати, именно во время этого побега, когда он пробирался домой через Литву, Витовт и обручил князя со своей дочерью Софьей, той, что сейчас собирала своего ненаглядного сыночка в дальнюю дорогу.
Да что долго рассуждать – Орда это Орда. И этим все сказано. Другие люди, другие обычаи.
Другой мир.
Совсем другой, в основе своей. Степь, а не Лес. Кочевники, а не горожане. И поездка сынов Леса к детям Степи могла закончиться чем угодно – на Руси еще не забыли судьбу Михаила и Александра Тверских.
К тому же Орда чем дальше, тем больше становилась для московитов таинственной и неизвестной землей. Давно минули те времена, когда московские князья, тот же ушлый Калита, мотались туда через год на второй, и жили там едва ли не дольше, чем дома. Теперь властители русских княжеств появлялись в Орде все реже и реже, тот же Василий I за 36 лет царствования был там всего лишь дважды. Русь и Орда отъезжали друг от друга — все дальше и дальше.
Мудрено ли, что провожать своего 15-летнего князя на ханское судилище вышла едва ли не вся Москва, а сам юный властитель, не сдержавшись, банально разревелся: «князь велики … слезы излиа»? Впрочем, отрок скоро успокоился «и поиде ко Орде того же дне, а обедав на своем лузе (лугу) противу Симонова (монастыря) под Перевесием, и поиде в путь свой».
Через три недели, 8 сентября, вслед за ним двинулся в тот же путь и князь Юрий Звенигородский со своими людьми.
Последуем и мы за ними.
***
Расклад сил накануне судилища был… Пожалуй, наиболее точное слово – «непонятным». Козыри на руках были и у той, и у другой стороны. «Юридическую» ситуацию относительно наследства я вам уже обрисовывал. Но и теперь, и тогда очень многое зависело не от буквы закона, а от текущей ситуации, сиюминутной расстановки сил. И здесь у каждого были и плюсы, и минусы.
Денег на взятки, без которых на Востоке не решается ничего в любое столетие, хватало и у того, и у другого. «Свои людишки» в Орде тоже имелись у каждого. Но с точки зрения «влияния» московская сторона понесла очень тяжелые потери, чем и спешили воспользоваться «галицкие».
Сам Василий был, естественно, никто, и звали его никак. Не знавший жизни паренек представлял интерес только как внук своего деда, которому ордынский хан Улу-Мухаммед был очень сильно обязан. Но вот беда – Витовта больше не было, а мертвый благодетель в политике благодетелем быть перестает сразу же после поминок. Кроме того, буквально накануне отъезда московская группировка понесла еще одну более чем серьезную утрату. За месяц до отъезда в Орду, 2 июля умер убежденный сторонник Василия, митрополит Киевский и всея Руси Фотий. Тот самый, что отправлял к Юрию своего боярина Акинфа Ослебятева, сына знаменитого героя Куликовской битвы, с требованием присяги племяннику; тот самый, что ездил в Галич уговаривать князя и так далее, и тому подобное.
Влияние этого доброхота было бы сейчас очень кстати – православные иерархи пользовались в Орде большим уважением, особенно после того, как московский митрополит Алексий исцелил от слепоты любимую жену хана Джанибека Тайдулу. Да и вообще церковь в Орде была, что называется, «в авторитете». Достаточно напомнить, что в столице Орды Сарае была учреждена православная епархия во главе с епископом Сарайским, а церковь на протяжении всего татарского владычества пользовалась беспрецедентными льготами – от налогов были освобождены не только служащие церкви. Все люди, проживавшие на церковных землях, никогда не давали «выхода».
Но у Василия были не только «заграница» и церковь, чье заступничество он утратил. За ним стоял еще один мощный союзник, который, по счастью, никуда не делся. Это было богатое и сильное московское боярство. Именно его представитель и был сейчас фактическим главою «московской делегации».
Звали этого человека Иван Дмитриевич Всеволожский, и с ним нам придется познакомиться поближе.
Иван Дмитриевич был потомком смоленских князей (если точнее – внуком великого князя Смоленского Александра Глебовича), потерявшим княжеский титул при переходе на московскую службу. Впрочем, московская карьера с лихвой искупила утрату княжьего звания. Всеволожский женился на дочери одного из виднейших московских бояр – Вельяминова, и этим обеспечил себе успешную карьеру. Судя по многочисленным подписям Ивана Дмитриевича на жалованных грамотах, еще при Василии Дмитриевиче он становится московским наместником. Переведя в современный табель о рангах – занимает ту же должность, что и мэр Москвы. При вдовствующей княгине Софье Витовтовне Всеволожский фактически начинает управлять не только московским боярством, но и всем княжеством, проводит в нем судебные реформы и вообще взлетает на предельную для боярина высоту.
Этот «боярин хитрый, искательный, велеречивый», как его аттестует Карамзин, набрал такую силу, что немногие из князей могли потягаться с ним в мощи. Собственно, он стал ровней князьям, и это они сами признавали. Достаточно вспомнить, что одну из своих дочерей Всеволожский сосватал за князя Юрия Тверского, другую — за Андрея Радонежского, удельного князя не из последних.
Правда, за два года до поездки в Орду с Иваном Дмитриевичем случился небольшой казус. В пределы княжества вторглось ордынское войско, желающее малость пощипать переживших мор москвичей. Сначала они осадили Галич, но старый вояка Юрий Звенигородский легко отбился. Тогда орда ушла к Костроме, с ходу взяла город, и, качественно почистив его от ценностей и главного товара — людишек, покатилась вниз по Волге. В погоню были посланы Васины дядьки, Андрей и Константин «и с ними Иван Дмитреевич, с своими полки». Погоня «доидоша» до Нижнего Новгорода, но за татарами так и не «угонивши». Там, в Нижнем, Всеволожский и уговорил князей вернуться – мол, не угнались, так не угнались, дело житейское, сами знаете — не в первый раз.
На беду предводителей похода, с ними был еще один князь. Очень молодой, но уже очень амбициозный. Звали его Федор Давидович Пестрый. Один из последних удельных стародубских князей, перешедших на службу в Москву, сын удельного князя стародубского Давида Андреевича Палицы. Федору решение бесславно повернуть назад совсем не понравилось. Он столковался со своим другом, воеводой Федором Константиновичем Добрынским, и они решили действовать на свой страх и риск. Юноши отстали от отступающего войска и, «утаивься у князей да у воевод, и своими полки погнаша за татары, и угониша да их биша, татар и бесермен, и полон весь отняша, а царевича и князя Али-бабы не догониша». Несмотря на то, что предводитель набега со звучным именем Али-баба ушел, все-таки молодые самовольники сделали главное – спасли от рабства «полон», русских пленников. В итоге осторожному Всеволожскому достались лишь насмешки, а двум юным героям, говоря словами летописца, «при животе честь, а по смерти вечная память».
Между прочим, «при животе честь» князь Федор Пестрый заслужил еще не раз. Спасение пленных — это лишь первая громкая победа этого юноши, ставшего одним из самых известных полководцев своего времени. Жизнь его была очень долгой, и особенно ярко воинское дарование Пестрого проявилось уже в преклонные годы, во времена правления сына нашего Васеньки – великого Ивана III. Любители современной прозы, кстати, прекрасно с ним знакомы – князь Пестрый является одним из героев прекрасного романа Алексея Иванова «Сердце Пармы».
Но это все будет много позже, а пока уязвленный унижением боярин Всеволожский рвется реабилитироваться, пусть не на воинском, так на дипломатическом поприще, знакомом ему не в пример лучше. Но добиться победы, как прекрасно понимал многомудрый боярин, будет стоить трудного. Потому что действительно – все непонятно. И главная причина этой непредсказуемости – ситуация в Орде.
Орда трещала по швам. Уже фактически отделились и стали самостоятельными государствами дальние орды – узбеки и ногайцы. Те же братья-тюрки, что еще не разошлись, потеряли всякий страх и даже острастку, и дрались между собой, не обращая внимания на волю хана. Да и ханов давно уже ставили сильные роды, и менялись они с невиданной прежде частотой. Вон, ныне сидящий на престоле хан Улу-Мухаммед еще пару лет назад был ничтожным изгнанником, пришедшим с оставшимися людьми проситься в услужение к Витовту. И в памятный поход на Псков с ним ходил, и именно его людей, первыми кинувшихся на мост, выставили псковитяне на стены в похабном виде. Потом он, наверняка не без помощи Витовта, вернул власть, но претендентов на трон и сейчас более чем достаточно, и кто знает – что будет завтра? Судьба людская непредсказуема, на все воля божья, или, как говорят сами татары — «кысмет».
Впрочем, судьба была благосклонна к москвичам. Дебют партии Всеволожский уверенно выиграл.
Прибыв в Орду раньше Юрия, он, быстро рассовав кому надо подарки, добился того, чтобы русских князей, прибывших судиться, отдали на попечение его старому приятелю – московскому дароге Минбулату. Дарога или даруга, если кто не в курсе – это ханский вельможа, ведающий сбором дани. Соответственно, московский даруга – чиновник, курирующий московское направление, отвечающий за своевременное поступление налогов с Великого княжества Московского. Мудрено ли, что Иван Дмитриевич, руливший этим княжеством уже много лет, прекрасно знал своего «куратора» и давным-давно наладил с ним контакт?
Московскому посольству была оказана «великая честь», а на долю запоздавшего Юрия достались «безчестье и истома велика».
Казалось – дело сделано. Москвичи узнали, что аудиенции у хана им придется ждать еще очень долго, а что стоит за это время через приближенных настроить хана должным образом? Притом, что Юрий «стеснен» и шагу лишнего по ханской ставке сделать не может? Ну, братцы, это уже дело техники. Наша партия.
Но тут звенигородский старик показал, что и он не все козыри на стол выложил. Однажды утром обе «российские делегации» проснулись, услышав за войлочными стенами юрт звон сабель и шум схватки. Оказалось, о прибытии Юрия прознал его ордынский покровитель, могущественный эмир Тегин («Тегиня» в русских летописях), глава рода Ширинов. Но Минбулат наотрез отказался выдать Тегину своего «гостя». Спор в итоге перерос в вооруженную схватку между людьми Тегина и Минбулата. Одно то, что своего приятеля эмиру пришлось отбивать силой, лучше всего свидетельствует о тогдашних нравах в Орде.
Так или иначе, друга своего Тягиня отбил. Старый звенигородский лис ускользнул из-под опеки Всеволожского, и достать его вновь не было никакой возможности. Выяснив, что раньше весны никто дело разбирать не будет, Тегиня от греха подальше увез друга на свои родовые земли – в Крым.
Там они и кочевали вдвоем этой осенью. Гуляли на радостях от встречи, запивая жирную баранину кумысом или айраном. Вели за достарханом долгие неспешные беседы. А то и просто молча сидели вечером под высоким, как шатер, крымским небом. Или, неспешно покачиваясь на конях, любовались волнистой крымской степью с уже жухнувшей травой, втягивая ни с чем не сравнимый запах крымской яйлы. Иногда выходили к морю, и долго смотрели со скалы на уже наливающиеся свинцом волны.
Впереди их ждала зима.
Но пока у них была эта осень.
Все должно решиться только весной, и оставшееся время двум друзьям, русскому с татарином, надо было прожить хорошо. Они оба были не молоды, оба уже прожили большую часть своей жизни. Юрий Дмитриевич приканчивал свой шестой десяток, Тегиня тоже был кем угодно, но не юношей. Эмир еще застал времена Большой Свары и успел повоевать под командой самого Едигея, участвуя в его знаменитом марше на Москву. Помните первые фразы древнерусского «Сказания о нашествии Едигея»?
Той же зимой некий князь ордынский именем Едигей по повелению царя Булата пришел с войском на Русскую землю, а с ним четыре царевича и много татарских князей. Вот имена их: Бучак-царевич, Тегриберди-царевич, Алтамырь-царевич, Булат-царевич, князь великий Едигей, князь Махмет, Юсуп Сюлименев-сын, князь Тегиня Шихов-сын, князь Сарай Урусахов-сын, князь Ибрагим Темирязев-сын, князь Якши-бей Едигеев-сын, князь Сеит-Али-бей, князь Бурнак, князь Ерыкли Бердей.
Когда они познакомились, и что свело вместе этих двух опытных и битых мужиков, переваливших зенит жизни и уже спускающихся к старости – история не сохранила. Эта их встреча – вот и все, что нам оставила память. Эдакий моментальный снимок, и можно лишь гадать, где когда-то сошлись тропинки татарского эмира и русского князя.
Но, как бы то ни было, им наверняка было о чем поговорить в ту осень. Поговорить, продумать и прочувствовать. Они давно научились чуять, иначе просто не выжили бы в тот век. И оба наверняка уловили носящуюся в воздухе тревогу – что-то заканчивается. Вот-вот мир сдвинется, и в этом, изменившемся новом мире, скорее всего не останется места для них.
Но пока этого не случилось, надо улыбаться жизни и брать от нее то, что она предлагает. Старая воинская мудрость – пока не сыграли тревогу, не дергайся, а лучше поспи или покури. Нет ничего прекраснее этого затишья, когда хоть час – но твой. И место, где они кочевали, подходило для этого отдыха перед боем как нельзя лучше.
Таким уж создал Господь ли, Аллах ли этот дивный край – Крым. Если надо тебе неспешно разобраться в себе, понять свою жизнь и набрать сил перед очередным рывком – приезжай сюда, и древняя земля Тавриды встретит тебя понимающей улыбкой мудреца.
Это была последняя в истории поездка русских князей в Орду.
Это была последняя мирная осень на долгие десятилетия вперед.
Скоро Юрия Звенигородского закрутит кровавая карусель братоубийственной войны, а Московское княжество обильно умоется юшкой.
Скоро рухнет Орда, и Тегине, после того, как хана свергнет группировка Кучук-Мухаммеда и мангытских беков, придется бежать в Крым уже насовсем, и стать здесь легендарным основателем крымских Ширинов, оставшись в крымской истории под именем Дангы-бея.
Но пока у них была эта осень.
Последняя осень – ни строчки, ни вздоха
Последние песни осыпались летом
Прощальным костром догорает эпоха
И мы наблюдаем за тенью и светом
В последнюю осень.
Глава пятнадцатая. Ханский суд
Перезимовав в Крыму, весной 1432 года Юрий Звенигородский вместе с Тягиней вернулись в столицу Орды.
«Хан Золотой Орды Узбек принимает у себя Михаила Ярославича Тверского», рисунок Василия Верещагина
Сыну Дмитрия Донского предстояло пройти через ханский суд. Сыграть, наконец, решающую партию с племянником, сделать-таки ставку, которую он откладывал много лет.
Ордынская столица встретила их нерадостно — обнаружилось, что надежды на успех практически не осталось.
Старый лис Всеволожский все время отсутствия князя вел активную разъяснительную работу среди знатных ордынцев. Гордым эмирам, всем айдарам, минбулатам и прочая, он ясно и доходчиво объяснял то, что ныне именуется «геополитической расстановкой сил». Смотрите – втолковывал всесильный боярин – допустим, хан отдаст московский стол Юрию. Что мы тогда получаем? Слово звенигородского князя станет решающим в Северо-Восточной Руси. А теперь переведем взгляд на Русь юго-восточную, литовскую. И что мы там видим? А там мы видим унаследовавшего престол после Витовта князя Свидригайло. Который – на минуточку – не только ярый русофил, но и, позвольте напомнить, старый приятель и побратим Юрия, и, более того – его родственник. Звенигородский и литовский князья – свояки, оба были женаты на дочерях смоленского князя Ивана Святославича. И пусть овдовевший Свидригайло не так давно женился на дочери тверского князя Ивана Ивановича вторым браком – что это меняет? В такие годы старая дружба ржавеет редко.
А теперь, господа татарские князья, внимание – вопрос. Как вы думаете – выгодно ли Орде, что двумя сильнейшими русскими княжествами будут командовать закадычные друзья, которые, случись что, всегда договорятся? Ну да бог с ней, с геополитикой, поговорим о более насущном. Как вы думаете, как изменится положение вашего давнего соперника Тягини, ныне, слава богу, отсутствующего, после того, как один его друг будет рулить северной Русью, а второй – южной? Не боитесь ли вы, почтенные, что этот тройственный альянс представителей трех великих держав региона так подомнет под себя всех, что даже пискнуть никто не успеет?
Эмиры мрачно кивали, делали нужные выводы, и при очередной встрече с ханом не забывали поделиться с ним кое-какими конфиденциальными соображениями.
Хан, впрочем, и сам был прислушиваться рад, не дурак, слава богу, а геополитические расклады разобрать несложно. Тягиня, конечно, не имел прав на престол, он был всего лишь племянником Тоштамыша. Но он реально владел Крымом, и собирался сделать крымским ханом малолетнего Хаджи-Гирея, сына Гиас-эддина, дабы править от его имени. А в Литве Свидригайло, в противовес Улу-Мухаммеду, поддерживал своего кандидата на ордынский престол – Сеид-Ахмата, внука Урус-хана. Кроме того, в это же время начал борьбу за власть ещё один сильный претендент на власть в Орде – Кичи-Мухаммед.
Вряд ли эта ситуация нравилась Улу-Мухаммеду. В таком положении в Москве ему – кровь из носа — нужен был свой человек, кто-то, на кого бы он мог при случае опереться. А Юрий в этой роли смотрелся из рук вон плохо – слишком уж тесно он был связан и с Тягиней, и со Свидригайло. По сути, вердикт хана по поводу затеянной Юрием тяжбы был предрешен изначально.
Более того — нашептывания льстивых доброхотов, наложившись на собственные тягостные раздумья, довели Улу-Мухаммеда едва не до истерики. Вернувшиеся Тягиня и Юрий узнали, что ситуация гораздо хуже, чем им представлялось даже в самых пессимистичных прогнозах. Как шепнул им оставшийся в ставке тягинин «братанич», постельник Уссин, первое же слово Тягини в поддержку Юрия станет ему смертным приговором. Накрученный эмирами Улу-Мухаммед, оказывается, давно предупредил: «Аще что речет Тягиня за князя Юрья о великом княжении, то убити его повелеваю».
Юрий лишился последнего козыря.
Все, что ему оставалось – напирать на юридическую обоснованность своих прав на престол, которая и впрямь была почти неоспорима. Это он и сделал.
Даже летописец отмечает, что дискуссия на суде была жаркой – «многа пря бысть межи их» (слово «пря», от которого и пошли «прения сторон», переводить, думаю, не надо?). Сначала о своих претензиях заявил Васенька, ищущий престола «по отечьству и по дедству», то есть, напирая на то, что отец его сидел на этом престоле, дед его сидел на этом престоле – так стоит ли нарушать традицию? Затем слово предоставили Юрию. Тот прочел татарам небольшую лекцию о средневековом русском наследственном праве, постоянно ссылаясь на «летописцы старыми, спискы и духовною отца своего великого князя Дмитрея».
Вслед за Юрием слова попросил хитрый боярин Всеволожский. Да, в этом человеке определенно умер великий адвокат. Родись он в другое время – Плевако бы желчью изошел, завидуя успехам конкурента. Боярин не стал забивать головы судей зевотными ссылками да параграфами, а сразу же перевел вопрос в другую плоскость. Вышел, и сказал примерно следующее.
Смотри, великий хан, вот перед тобой двое. Один просит, другой требует. Он хочет великого княжения, приволок с собой какие-то пожелтевшие бумажки, и чего-то домогается «по мертвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованью волного царя». А ведь ты, великий хан, «волен в своем улусе, кого восхощеш жаловати на твоей воле…». Так кто ты – великий царь или юрисконсульт? Неужели что-то изменилось, и больше не твоя воля дарует подданным твоим милости, а, напротив, ты вынужден подчиняться каким-то распоряжениям давно умерших людей, которые к тому же много ниже тебя по происхождению?
Мы же ищем не княжества великого, а «твоего улуса, по твоему цареву жалованью и по твоим девтерем и ярлыком». К тому же Василий уже сидит на престоле («на твоем жалованье»),исправно неся службу «тебе, своему государю, волному царю», о чем «самому тебе ведомо». Если он шесть лет княжит и не свергнут тобою, следовательно, княжит по твоей же милости.
Смотри сам: ты — хан, мы — твои подданные. Нам, ничтожным, теперь остается только склониться перед твоим решением, каким бы оно не было.
Это был нокаут. Удар, после которого не встают.
Хан и так не жаловал Юрия, а после триумфальной речи Ивана Дмитриевича просто пришел в ярость. Решение было категоричным – московский стол безо всяких условий отходит Васеньке, а кляузник Юрий, посмевший обеспокоить хана своими глупыми претензиями, должен публично продемонстрировать полную покорность своему племяннику, великому князю Московскому.
Для этого, в знак вассальной преданности, Юрий поведет под уздцы коня, на котором будет восседать великий князь Василий Васильевич.
Услышав приговор, все похолодели. Для тех времен это было невиданное унижение – шестидесятилетний старик, уважаемый князь, почитаемый воин будет, как холоп, вести коня под мальчишкой, молокососом, да к тому же — своим племянником. Если Юрий пойдет на это – он будет растоптан в глазах всех, кто его знал. Если откажется – поплатится головой за неисполнение ханской воли.
На счастье звенигородского князя, ханскому решению ужаснулся даже триумфатор Васенька. Он кинулся к «царю ордынскому» и начал упрашивать его не позорить старика, «не захотя дядю своего обесчестити». Хан, уступив просьбам, отменил свое решение, но это мало что меняло – Юрия Звенигородского просто не стали добивать.
Казалось – судьба старого князя решена окончательно и бесповоротно. Но судьба ветрена как всякая женщина, и переменчивость ее непредсказуема.
В чем наши герои скоро и убедились.
Глава шестнадцатая. Об источниковедении, но вы не пугайтесь
Любая эпоха оставляет свои свидетельства. Неважно, вещи это, документы, или песни. Все, что угодно годится — от каменных ножей до годового балансового отчета ООО «Карусель». Главное, чтобы это было создано людьми именно в тот период, который мы изучаем. Тогда это наследие называется историческими источниками. В какие-то времена таких свидетельств невообразимо много, в другие – непозволительно мало.
Так вот, эпоха, о которой я веду свой рассказ – очень бедная на источники. От нее почти ничего не осталось. Скоро, буквально через несколько десятилетий, когда начнет править сын нашего Васеньки, количество источников начнет увеличиваться лавинообразно, возрастет в разы. Но пока – полная нищета. Европейцы о нас не писали потому, что во времена татарской Руси мы жили как бы за «железным занавесом», и к нам никто не совался – не было дураков лезть во владения далекой, варварской и страшной империи. Мы к ним тоже не ходили, потому как сидели за этим занавесом смирно, никуда не высовываясь. Вели себя настолько тихо, что некоторые соседи просто забыли о нашем существовании. Это на Западе. На Востоке было не лучше. Азиатские соседи с давней летописной традицией, всяческие персы-сарты, жили от нас далековато, да и дела им до нас не было. А хозяева, татары, про нас, конечно, и знали, и интересовались, и фиксировали. Вот только что писали золотоордынские историки про Русский улус – никто, боюсь, никогда не узнает. Потому как от татарских летописей практически ничего не осталось, до наших дней дошли крохи, вроде «Истории Хорезма» золотоордынского автора XV века, которая сейчас хранится в Стамбуле в Фонде Валиди.
И что же осталось в итоге? Да всего ничего — только наши же свидетельства о самих себе. Проще говоря – летописи. Если вы думаете, что летописи – это такие многостраничные толстые фолианты альбомного размера, какими их обычно показывают в кино, то ошибаетесь. Уж кем-кем, а словоохотливыми говорунами наши предки не были. Все происходящее они описывали предельно лаконично, дорогой пергамент экономили и жадились на каждое слово. Отмечали только самые важнейшие (причем — важнейшие на их взгляд!) события, да и о тех рассказывали двумя-тремя фразами.
В общем, на сегодняшних журналистов, которые все равно выпустят газету или сделают выпуск новостей с несколькими сюжетами, пусть даже весь мир за сутки не ударил палец о палец, летописцы не походили совершенно. Если ничего экстраординарного не происходило, летописцы невозмутимо писали что-нибудь вроде «В лето 6750 не бысть ничтоже» (не было ничего) — и этим ограничивались. В итоге – ВСЕ русские летописи, за ВСЕ времена, в печатном виде помещаются на одной книжной полке.
Но вот как раз с тем самым ханским судом ситуация обратная. Он расписан на удивление подробно, во всех красках. Настолько подробно, что практически нет сомнений – этот рассказ писался со слов непосредственного участника событий. А если учесть, что в центре внимания всех московских летописей оказались блестящие дипломатические способности боярина Всеволожского – становится вполне понятно, что же за участник это надиктовывал.
До приговора, вынесенного Улу-Мухаммедом, никаких разночтений нет – дело, похоже, и впрямь происходило именно так. А вот после ханского вердикта – начинаются непонятки. По официальной московской версии Улу-Мухаммед, растроганный заступничеством Васеньки за дядю, дал проигравшему тяжбу старику в утешение город Дмитров, да и отправил потерявшего теперь уже все законные права на великокняжеский стол Юрия восвояси. Но кое-что мешает поверить в эту версию.
Во-первых, этому не благоволит репутация боярина Всеволожского. Потому как хитрый боярин имеет несколько сомнительных достижений. Он, и никто другой, является первым известным нам историческим деятелем в родном Отечестве, активно использовавшим исторические хроники в целях личного самопиара. Малость поправляя при этом историю, само собой.
Помните, как вся страна смеялась, когда в мемуарах маршала Жукова «Воспоминания и размышления» появился анекдотический эпизод о том, что, находясь в 18-й армии генерала К. Н. Леселидзе, маршал якобы хотел «посоветоваться» с начальником политотдела армии Л. И. Брежневым? Правда, к сожалению, будущего генсека в штабе армии не было, «он как раз находился на Малой земле, где шли тяжелые бои»? Меж тем поистине – ничего не ново под луной, меняются только благоволившие герои. Сегодня – Жуков, тогда – Донской.
Незадолго до поездки наших героев в Орду книжники Троице-Сергиева монастыря составили знаменитое «Сказание о Мамаевом побоище». Где, помимо всего прочего, очень восхваляются два «князя» — Дмитрий и Владимир Всеволожские. Якобы сам Дмитрий Донской любил их всем сердцем, ценил выше всех, настолько, что вверил им свой передовой полк, и они храбро атаковали татар в начале Куликовской битвы. Все бы хорошо, да вот только героизм Всеволожских не подтверждается никакими другими источниками. Да и «князем» отец нашего Ивана Дмитриевича, боярин Дмитрий Всеволожский не был никогда.
Недоумение легко разрешается, если вспомнить, что Троице-Сергиев монастырь располагался в уделе князя Андрея Радонежского. А после смерти этого князя управлял уделом кто? Абсолютно верно. Не кто иной, как Иван Дмитриевич Всеволожский, приходившийся покойному тестем. Это – во-первых.
А во-вторых, панегирик о выдающихся дипломатических способностях боярина, подарившего Василию великокняжеский стол, смотрится, конечно, убедительно. В московских летописях. А убедителен он именно потому, что представляет собой худшую и опаснейшую разновидность лжи – полуправду.
Все эти рассказы о ханском суде очень интересны и почти наверняка – правдивы. А вот концовку московские источники почему-то бездарно скомкали, невнятно пробормотав что-то вроде – «в общем, все закончилось хорошо, все ушли довольными». Что странно само по себе – Васенька проявил благородство, простил негодяя, да еще и попросил за него перед ханом, отдал милостивый хан Юрию в утешение Дмитров — да это же истинный триумф Василия Второго и Всеволожского! Почему бы и не расписать звездный час делегации подробно?
В таких случаях историки делают примерно то же самое, что и следователи. Если кто-то путается в показаниях, их истинность проверяют свидетельствами других лиц. Поэтому обратимся к летописям, написанным не в московском княжестве. И что мы видим?
В Ростове о результатах поездки несут какую-то ерунду – мол, ордынский царь придал князю Юрию Дмитриевичу к Галичу еще Звенигород, Рузу и Вышгород, хотя всеми этими городами Юрий и так владел задолго до поездки. Показания северян более понятны и согласованы. Псковский летописец: Василий II с дядей и все бояре с ними выехали из Орды «добры и здравы, а княжений не взят ни един». С ним солидарен и его новгородский коллега – по Новгородской летописи «выидоша князи рустин из Орды без великаго княжения».
Стоп! Как никому не дали великого княжения? А ханская воля?
Что же произошло с этим, казалось бы, раз и навсегда решенным делом? Дело в том, что практически сразу после шумного суда в ставку Улу-Мухаммеда прискакал гонец с нерадостной вестью – на ордынского хана идет войско под предводительством другого претендента на престол — Кичи-Мухаммеда.
А степень готовности и моральное состояние ордынских войск, увы, оставляли желать лучшего. Потому как Юрий вовсе не стал плакать от счастья после того, как его освободили от позора. Как свидетельствует автор Медоварцевского летописца, старик начал «бить челом» ордынским князьям (прежде всего, естественно, Тягине) – мол, царь его «седину старую» обесчестил, ибо «великое княжение дал младенцу».
Тягиня же, узнав о результатах суда, очень обиделся за старого друга. Всерьез. Настолько, что даже собрался поискать себе другого сюзерена, откочевать со своими людьми к другому властителю — «хотел… отъехати». А для Улу-Мухаммеда остаться в такой ситуации без многочисленных полков одного из сильнейших своих эмиров означало верное поражение.
Приоритеты хана очень быстро поменялись. Обещание прикончить Тягиню, если тот начнет просить за Юрия, мгновенно забылось, и недавно грозный хан всеми силами пытался исправить ситуацию. Именно тогда царь и передал Юрию в единоличное владение удел умершего брата Петра – Дмитров, который вообще-то по закону должен был быть разделен между оставшимися братьями и их наследниками. Всеволожский попытался возражать «Дмитров изначала великого княжениа улус, и мне, холопу великого князя, зде того не мощно от великого княжениа Дмитров отдати» — но его быстро заткнули. Не вякай, ради бога, не в твою пользу расклад, сейчас Тягиня в фаворе. Не слышал что ли — Кичи-Мухаммед идет!
Кстати, на всякий случай поясню, что Улу-Мухаммед и Кичи-Мухаммед — не имена, а, скорее, прозвища. На самом деле ханы были тезками, и для того, чтобы отличать, им и дали клички Улу- (Улуг) и Кичи- (Кичик) – в дословном переводе «Большой Мухаммед» и «Маленький Мухаммед».
На море существует команда «Поворот все вдруг». Именно так и случилось. Недавно униженный Юрий уезжал из Орды обласканный ханом, который, похоже, намекнул старику, что и вопрос великого княжения еще не закрыт. Именно этой непонятной неопределенностью и объясняется недоумение псковских и новгородских летописцев.
Вскоре, впрочем, хан определился – через три с половиной месяца на Русь прибыл ордынский посол царевич Мансырь Улан, который торжественно посадил на великое княжение Васеньку. После этого ситуация наконец прояснилась окончательно, и в новгородских летописях появилась новая запись о том, что Улу-Мухаммед дал великое княжение Василию.
Почему именно Василию? Скорее всего, вопрос решили деньги. Накануне войны «Большой Мухаммед» наверняка нуждался в деньгах, а уж московское боярство всяко было зажиточнее галицкого. За поставление на стол Василия Васильевича стоявшие за юным князем московские толстосумы во главе с Всеволожским выплатили татарам годовой налог в удвоенном размере, да еще сверху накинули. Причем не только за самих себя, но и за «отказника» Юрия Звенигородского.
Как свидетельствовал сам Юрий в княжеском договоре 1433 г., великий князь «платил в Орде за мою отчину за Звенигород и за Галич два выхода и с распанами (надбавками)».
Вот так вот – позорной суетой и откровенным мздоимством и закончился этот «справедливый царский суд».
На мой взгляд, этот малозначительный, в общем-то, эпизод отозвался в нашей истории последствиями, которые без преувеличения можно назвать судьбоносными. Настолько серьезными, что для их описания мне понадобится отдельная глава.
Глава семнадцатая. О фатальности утраты веры
Эта поездка русских князей в Орду не случайно оказалась последней. Она стала неким водоразделом в отношениях Руси и Орды, что-то после нее непоправимо сдвинулось. Не в политическом отношении, нет. В политическом как раз все оставалось по-прежнему, по крайней мере, на первый взгляд. Русские князья и после этого ханского суда по прежнему исправно платили выход в Орду, причем в течение долгих десятилетий, и вроде бы оставались лояльными ханскими подданными, ни на словах, ни в поступках не стремившимися к отделению.
Хан Улу-Мухаммед. Реконструкция внешнего облика Т. С. Балуевой
Но перелом был. Психологический.
Государства чаще всего умирают не под ударами вражеских сабель и даже не раздавленные тяжестью нерешаемых проблем. Нет, смертельный вирус поселяется в них раньше, когда собственные подданные перестают ощущать органичность собственного существования.
Еще вчера жить по-другому казалось немыслимым, невозможным. Мы жили так годы, десятилетия, при этом укладе родились и умерли наши отцы и деды. И вдруг, из мелочей, из частностей, из каких-то ничтожных глупостей откуда-то взялось ощущение того, что самое главное, самое неотменяемое – исчезло, пропало. Что-то, кажется, перегнило внутри, куда-то делся тот самый стержень, на котором все держалось. Это ощущение, поначалу робкое, крепнет и утверждается, и однажды, часто после какой-то мелочи, вдруг становится окончательно ясно – это не мнительность, так оно и есть. И после этого, вслед за пониманием приходит и осознание – жить по-прежнему больше нельзя.
Потому что то, прежнее, умерло.
Нельзя жить мертвым. Кончилась эпоха. Все.
Вот тогда и сыплются на глазах пораженного мира еще вчера казавшиеся незыблемыми колоссы. Просто потому, что их обитатели перестали верить, потеряли ощущение собственной правоты. Не одной экономикой или военными успехами стоят империи. Есть еще и какой-то нематериальный, едва ли не мистический элемент веры, который, как цемент, скрепляет все здание. Вот если что-то случится с этим раствором – рушится вся кладка, сколь бы крепкими не были кирпичи. Просто однажды жители империи в большинстве своем теряют ощущение, что они живут правильно.
Раз-у-вериваются.
И тогда на сцену выходит цинизм, глумливое отрицание. Появляются, например, анекдоты про Ленина, которые еще лет пять назад казались немыслимыми. «Слава Украине!» перефразируется в «Сало уронили!». Народ (или изрядная часть народа) начинает хихикать над тем, что еще вчера казалось священным. И этого оказывается достаточно.
Ученые наверняка для объяснения этого процесса найдут кучу умных слов – «десакрализация власти», «утрата высшего императива» и т.п. Но на самом деле процесс этот довольно житейский, и наверняка каждый из вас переживал или переживает сейчас нечто подобное. Люди, сколько бы там не просили их заповеди, склонны обзаводиться кумирами. Кто из нас не ставил не пьедестал другого человека? А уж кто оказывается на том алтаре – школьная красавица из параллельного класса, смазливый модный певец, подавляющий широтой мысли научный руководитель или ошарашивающий масштабами содеянного давно умерший политик – зависит большей частью лишь от некоторых личностных характеристик поклоняющегося.
Но кумиры на то и кумиры, что падают они с ничуть не меньшей частотой, чем воздвигаются. Вот когда заканчивается поклонение — тогда и происходит то, что именуется мудреным словом десакрализация. Тогда всезнающий мудрый гуру в одночасье оборачивается в обычного склонного к полноте мужика, невзрачного и лысоватого, а спустившаяся в этот мир богиня с загадочной улыбкой вдруг предстает визгливой истеричной теткой с некрасиво задирающейся в разговоре верхней губой.
Верить и поклоняться человек перестает по самым разным причинам, и постоянно в этом разнообразии лишь одно – наличие той самой причины. Ну, или хотя бы повода. Ничто не происходит просто так, всегда – из-за чего-то. Разочарование может вызревать внутри тебя давно, но прорывается наружу оно всегда после какого-то события. Для того чтобы кумир упал, нужен толчок. Пусть слабый – но толчок.
Везде – что в личной жизни, что в карьере, что в политике. А уж что станет этим толчком, что приведет к потере веры – чужие носки под семейной кроватью или самолет Руста на Красной площади – по большому счету не так уж и важно. Важно, что отныне твоя жизнь перерезана на две части – до и после.
В отношениях московских князей с татарами таким психологическим рубежом легла эта поездка в Орду. Своей несмешной пародией на справедливый суд Улу-Мухаммед, сам того не подозревая, нанес государству Джучидов еще один фатальный удар. После этого русские княжества перестали ощущать себя частью чего-то большего. Окончательно потеряли «чувство империи».
Как бы не уверяли нас школьные учебники истории в том, что русские только и думали, прерываясь на сон, как бы им сбросить иго – это, конечно, неправда. Сказку эту сочинили уже после окончательного развала Золотой Орды и создания суверенного русского государства. Сочинили с понятной целью – с той же самой, с которой сегодня взахлеб рассказывают с экрана телевизора о непрекращающейся все годы Советской власти борьбе молдаван или азербайджанцев за независимость.
На самом деле жизнь «под татарами», несмотря на все связанные с этим неудобства, наших предков в целом вполне устраивала. До определенного момента, конечно, но – устраивала. Империи вообще во многом держатся на практическом расчете. Империя незыблема, пока все ее обитатели в ней нуждаются, пока они получают от нее больше, чем дают. Или хотя бы так думают.
От татар же русские княжества получали преизрядно. И одним из главных преимуществ сложившегося положения дел как раз и было право апелляции к ханскому суду. Да, мы были одним из улусов большой степной империи. Да, мы не имели собственного государства и независимости, но зато всегда могли рассчитывать на высший суд, на внешний арбитраж, решения которого были неоспоримы, и безоговорочно признавались всеми сторонами.
Татары ведь не только поработили нас, они же нас и прикрывали. И не только от внешних врагов. Защищали в том числе – и от нас самих. В ситуации, когда количество властителей исчислялось десятками, если не сотнями, когда дрязги и споры были нескончаемыми, а решение в свою пользу обычно приходилось оплачивать изрядным количеством кровушки людской – это было очень серьезное преимущество.
Конечно, слова «зато мы теперь независимы, и сами будем решать свои проблемы» звучат очень красиво. Сегодня. В мире с санаторным климатом. В мире, где даже самое слабое и нежизнеспособное государство может существовать бесконечно, находясь, подобно недоношенному младенцу, «на сохранении» десятилетиями, получая из-за границы не полчища алчных до соседских богатств завоевателей, а гуманитарную помощь.
Тогда же свобода стоила много дороже, и далеко не все рисковали попытаться заплатить эту немалую цену.
Вам стыдно читать в учебнике «История Отечества» слова «Придите к нам и владейте нами» (безвестные ходоки к варягам) или «Видим, что нелзя нам жити боле без царя…» (Богдан Хмельницкий) или «А мы все есми рабы твои, и вся земля буди царствия твоево…» (царь Кахетии Теймураз I)? Вы, брезгливо поджав губу, почитаете потому своих предков трусами с рабской психологией?
Попробуйте вспомнить о том, что вам просто повезло. Ваши предки сумели протянуть цепочку до сегодняшних дней, до вашего рождения. А сотни народов и этносов, десятки государств сделать этого не сумели. Они бесследно исчезли с лица земли, и вы о них никогда не слышали. А исчезли они только потому, что им не повезло – они не сумели вовремя найти влиятельного и сильного сюзерена. Или просто не смогли распорядиться доставшейся свободой, исчерпав силы на внутренние свары.
Нашим предкам в определенной степени повезло – мы пересидели за спиной татар самый опасный период, период феодальной раздробленности, когда множество народов истекло кровью в братоубийственных войнах. Прикрытые ханской саблей от врага внешнего и ханской волей от внутренних распрей, мы, чувствуя себя в относительной безопасности, окрепли во всех отношениях – именно за эти века русские стали самым многочисленным из славянских народов, и самым богатым из народов православных. Однако теперь это спокойное время заканчивалось.
Вернее – уже закончилось.
Постыдная суетливость Улу-Мухаммеда, который, как ребенок, поддался на нехитрую лесть Всеволожского, стали той соломинкой, которая сломала верблюжью спину. Мы долго закрывали глаза на неурядицы в Орде, успокаивая себя тем, что весь этот бардак – временное явление. Верили, что скоро придет настоящий лидер, который жахнет кулаком по столу, наведет порядок, и страна выпрямится. Когда навести порядок не получилось даже у трех великих властителей — Мамая, Тохтамыша и Едигея, даже до людей среднего ума дошло — проблема гнездится вовсе не в голове, болен весь организм.
Однако надежда действительно умирает последней – еще целое поколение наши предки упрямо надеялись, что все как-то рассосется и станет по-прежнему. И лишь после фарса последнего ханского суда перестали обманывать себя.
Русские князья поняли – время татар закончилось, и не случайно после этой поездки больше никто и никогда не обращался к ханскому суду. Барина, который приедет и рассудит, больше нет, и все наши проблемы нам отныне придется решать самим. Хорошо ли, плохо решать, но – самим.
Получилось плохо.
Глава восемнадцатая. О младших
Отношение к ханскому суду недавние «сутяжничающие стороны» продемонстрировали практически сразу после приезда. Как вы помните, «в компенсацию» хан присудил Юрию Дмитриевичу выморочный удел его бездетного брата Петра – город Дмитров. Москвичи же, чувствуя себя победителями, быстренько «подкорректировали» ханскую волю. Едва Юрий успел отправить в полученный Дмитров своих наместников, как в город нагрянули московские представители и популярно объяснили, что лузерам компенсация не положена: «Князь великий взял Дмитров за себя и наместников сослал, а иных поимал».
Князь Димитрий Юрьевич Шемяка. Портрет в росписи Парадных Сеней Государственного исторического музея, созданной артелью Фомы Торопова, 1883 г.
В общем, все вернулось на круги своя – прав тот, у кого больше прав. Как и не было ханского суда. Но самоуправство корыстолюбивых москвичей имело и оборотную сторону – после столь демонстративного наплевательства на решения суда Юрий тоже мог считать себя свободным от всех обязательств. А значит – суд ничего не решил. Его «вялотекущий мятеж» продолжался, вот только напряжение не спадало, а наоборот – нарастало все сильнее и сильнее. Все как будто повисло на нити, уже звеневшей от напряжения, но дать ей слабину так никто и не хотел, а любые попытки ослабить натяжение тут же пресекались новым рывком. Утрату Дмитрова Юрий проглотил, но очередную зарубку сделал – он вообще ничего не забывал.
Казалось – сама судьба расчищала поле для грядущей битвы, убирая с доски лишние фигуры. Пока Юрий с Васенькой судились в Орде, умер еще один Юрьев брат, а Васин дядя — Андрей Дмитриевич. Из всего потомства Дмитрия Донского теперь в живых оставались лишь двое – Юрий, и самый младший в роду – Константин. Смерть Андрея, по счастью, не стала причиной новых тяжб и дрязг между родственниками. В отличие от других братьев, Андрей имел семью, и поэтому его Можайский уезд поделили два сына — старший Иван получил Можайск и Калугу, а младший Михаил — Верею и Белоозеро.
Запомните этих двоюродных братьев Васеньки, в грядущих событиях они сыграют не последнюю роль.
Вообще надо сказать, что с момента возвращения наших героев из Орды на сцене происходит что-то вроде смены поколений. Старшие, как мы видим, отыграв свою роль в этой печальной пьесе, один за другим навсегда удаляются за кулисы. На сцену выходят их дети. До сих пор единственным знакомым нам представителем поколения внуков Донского был Васенька. Пора познакомиться с остальными.
Из пятерых сыновей Дмитрия Донского потомство оставили лишь трое старших – Василий, Юрий и Андрей. Младшие – Петр и Константин остались без наследников, скорее всего, не по своей воле. Дело в том, что в княжеских семьях того времени правила бал своеобразная «политика ограничения рождаемости» — чтобы не дробить уделы княжества сверх всякой меры, главы семейств обычно ограничивали количество «наследников» всеми возможными способами, в том числе и прямым запретом.
У старшего Василия, как мы помним, выжил только последыш Васенька. Андреевых Ивана и Михаила Можайских мы уже упомянули. Что же касается Юрия, то у него было сразу четверо сыновей – Василий, Дмитрий, еще один Дмитрий и Иван. Иван, похоже, был не то экзальтированным религиозным фанатиком, не то просто не очень психически здоровым человеком. Так или иначе, но никакого интереса к мирским делам он не испытывал, очень рано принял пострижение и в том самом 1432 году, когда его отец вернулся из Орды, неожиданно умер в своем монастыре.
Оставалось трое – Василий и два Дмитрия. В отличие от нашего Васеньки, про детство «Юрьевичей» практически ничего не известно. Летописи не сохранили сведений даже о том, когда они родились. Из последующих событий понятно лишь, что все шестеро двоюродных братьев (один Васильевич, два Андреича и три Юрьевича) были примерно одного возраста или, по крайней мере, не сильно рознились годами. Вполне возможно, что после рождения Васеньки его отец, понимая весь риск полагаться лишь на одного-единственного младенца (Софье Витовтовне было уже за сорок и больше рожать она явно не могла), и, опасаясь пресечения не только своей семьи, но и всего рода, позволил братьям обзавестись потомством. Вот и получился в итоге у московских князей целый выводок погодков.
Но вернемся к Юрьевичам. Трое наследников звенигородского князя были очень разными. Старший, Василий, стал известен под прозвищем «Косой». Возможно, из-за этого своего физического недостатка он вырос очень нелегким и неприятным человеком – озлобленным, угрюмым и обиженным на весь мир. Его не любили даже в собственной семье, и он платил миру той же монетой. Впрочем, раздражать Косого было чревато – в придачу к злобе судьба щедро отпустила ему и воли, и смелости, и воинского умения. Опасный был человек, одним словом — ум и воля в сочетании со злобой обычно образуют гремучий коктейль, от которого лучше держаться подальше.
Полной его противоположностью был младший, Дмитрий-второй. Тихий, ласковый и очень добрый, он и внешне был сущим ангелочком: недаром в истории он остался как Дмитрий Красный – то есть «Красавчик». У него был лишь один недостаток – для тамошнего времени он был слишком тихим и домашним. Но это как раз объяснимо. Красный был любимцем Юрия Звенигородского, и тот всегда держал его при себе, не отпуская ни на шаг. Наверное, как многие отцы поздних детей он пытался, сколько это возможно, прикрыть собой младшенького, защитить его от жестокого мира. Последствия этого отношения для любимых детей обычно бывают самыми печальными, но кто осудит отца, который, доживая шестой десяток лет, пестует сына-подростка?
Если клички старшего и младшего из братьев не вызывают проблем с пониманием и сегодня, то прозвище среднего брата, как правило, ставит людей в тупик. Этого Дмитрия Юрьевича прозвали «Шемякой». Именно он оставил после себя нам в наследство поговорку о неправедном «шемякином суде», но что значит это слово – ученые спорят и поныне. Известно, что прозвище это носили и другие – так, в «Повести о граде Курске» упоминается некий Василий Шемяка, рыльский князь XIII в. Александр Александрович Зимин, пожалуй, лучший наш исследователь этого периода, возводит слово «шемяка» к татаро-монгольскому «чимэху», что означает «украшать», а отсюда чимэк — украшение, наряд. Однако другие исследователи склонны придерживаться иного толкования – как сокращенный вариант слова «шеемяка». Шеемякой (сравните, например, с «кожемяка» — тот, кто мнет кожу), по их мнению, называли человека, способного «намять шею» любому желающему, то есть попросту – силача.
Эта гипотеза подтверждается и антропологическими данными. Дело в том, что останки Дмитрия Шемяки сохранились, и в середине прошлого века их исследовал наш великий антрополог М.М.Герасимов – тот самый, который восстанавливал облик Ивана Грозного, Тамерлана и прочих мальчиков из пещеры Тешик-Таш. Так вот, согласно его заключению, костяк Дмитрия Шемяки свидетельствует о том, что Дмитрий был хоть и невелик ростом (порядка 160 см., по тем временам – средний рост), но, судя по всему, обладал изрядной физической силой, проще говоря, был мощным коренастым крепышом.
Шемяка, как и положено среднему брату, был «и так, и сяк» — то есть совмещал в себе черты и старшего, и младшего братьев. Как ни странно – лучшие. Так тоже бывает, хотя и редко. В нем не было угрюмой злобы Косого, но он вполне мог потягаться с ним по части волевой решимости и жизненной силы. В нем не было и уступчивой мягкости Красного, но люди любили его не меньше, чем младшего брата, хотя и по-другому. Такие, как Шемяка, часто становятся вождями, и вождями любимыми. Но была и у нашего силача ахиллесова пята, даже две – с одной стороны, он был слишком подвержен влиянию других людей, а с другой, приняв решение, уже никуда не сворачивал, стоял на этом до конца, демонстрируя редкое упрямство. Шемяке не хватало гибкости, как ума, так и характера. Больше всего он напоминал чугун – тяжелый, несгибаемый, но хрупкий. Согнуть нельзя, но можно сломать, правда, для этого вам придется изрядно попотеть.
Впрочем, все эти качества братья продемонстрируют позже. Пока же Косому и Шемяке по 15-16 лет, они только начинают самостоятельную жизнь, Красный же вообще еще подросток, живущий «при папеньке». Поэтому пока покинем большое галицкое семейство и перенесемся в Москву, тем более, что там назревают интересные события…
Глава девятнадцатая. О переменчивости Фортуны
А события эти связаны с нашим давним знакомым – хитрым боярином Иваном Дмитриевичем Всеволожским. Как и у любого человека, достигшего потолка в своей должности, у него была заветная мечта – перейти на следующий уровень, изменить свой статус. И он уже все продумал.
Старый лис решил породниться с великим князем.
Как я уже говорил, по богатству и влиянию Всеволожский, этот олигарх тогдашнего мира, был равен князьям, которые нос перед боярином не драли – вспомните, что дочери Всеволожского были замужем за князьями Радонежским и Тверским. Но вот беда – «зятьев при власти» на тот момент у него больше не осталось. Андрей Владимирович Радонежский умер еще в 1408 году, тверской великий князь Юрий Иванович опочил в 1425-м. Мудрено ли, что «московский градоначальник» положил глаз на Васеньку?
И действительно – мальчик вырос. Василию Васильевичу исполнилось уже 17 лет, и он все настойчивее рвался править самостоятельно. А это значило, что всевластию Всеволожского, который по малолетству Васеньки в компании с Софьей Витовтовной и патриархом Фотием фактически управлял княжеством, приходит конец. Но если остальных членов триумвирата изменения мало заботили – Фотий уже пребывал в лучшем из миров, а статус Софьи девальвации не подлежал, — то Всеволожского грядущие перемены пугали.
Чтобы обеспечить свое влияние на князя и в дальнейшем, боярин перед отъездом в Орду сосватал ему свою младшую дочь. Свадьбу должны были сыграть по возвращению. Теперь, думаю, вы не удивляетесь той активности, с которой Иван Дмитриевич отстаивал в Орде интересы князя? Согласитесь, у него были все резоны удержать великое княжение за Василием.
Здесь я немного отвлекусь, и замечу, что не перестаю удивляться, как же много в этой практически забытой драме параллелей с нашей дальнейшей историей. Как будто в этой давней распре, действительно ставшей для нас судьбоносной, вызрела не только страна под названием Россия, но и притаились зародышами другие узловые моменты ее истории.
Вспомните – завязка истории вам ничего не напоминают? Богатый, влиятельный, волевой и умный боярин, забравший непомерную власть при юном и слабом властителе, рвется стать царским тестем… Действительно, «Борис Годунов» в чистом виде. И хотя далеко идущие планы временщика в нашем случае потерпели крах, пьеса в итоге пришла к тому же самому финалу.
К Смуте.
Но не будем забегать вперед. Как это часто бывает с прожженными интриганами, погорел Всеволожский на сущем пустяке. На такой глупости, попасться на которую ему, с его-то опытом подковерной борьбы, было просто обидно. В своем усердии он запамятовал простейшее, забыл древнюю как мир поговорку: «Уже оказанная услуга не стоит и гроша».
Так оно и случилось.
Софью Витовтовну давно смущали растущие аппетиты могущественного боярина, и она решила, что самое время дать ему укорот. Когда довольные триумфаторы вернулись из Орды, многомудрого хитреца просто кинули. Обманули, как приезжего колхозника на Курском вокзале.
Сразу же после того, как ханский посол торжественно посадил Васеньку на великокняжеский стол, по московскому двору потекли нехорошие слухи. Начались разговоры о том, что Улу-Мухаммед отдал Дмитров Юрию не просто так, и не тягиниными стараниями, а «по Иванову слову». Сплетничали также, что Всеволожский начал «глядеть на сторону», и во время сидения в Орде даже пытался сосватать свою дочь за вдовствующего князя Юрия.
Боярин забеспокоился, но было поздно. Софья уже нашла сыну новую невесту. Сразу же после возвращения из Орды, осенью 1432 г., состоялось обручение Василия Васильевича. Но не с дочерью Всеволожского, а с сестрой серпуховского князя Василия Ярославича Марией. Надо полагать, делу немало поспособствовала и конкурирующая «олигархическая группировка» — влиятельнейший клан бояр Кошкиных (этот знаменитый боярский род известен всеми миру под принятой позже фамилией – Романовы). Одному из предводителей «Кошкиного дома», Ивану Федоровичу, новая невеста великого князя приходилась родной племянницей.
Свадьбу великого князя назначили на февраль.
Что до Всеволожского, то он стал при московском дворе посмешищем. Вчера еще всесильный боярин не захотел слушать смешки и перешептывания за спиной, и объявил, что намерен воспользоваться древним правом смены сюзерена — хочет “отъехать” от московского князя.
Сказать-то легко, а вот к кому отъезжать? Поначалу Всеволожский решил перебраться к последнему сыну Донского, князю Константину. Боярин жаждал мести, поэтому и решил податься к одному из немногих людей в Московском княжестве, кто сохранял хотя бы формальную независимость от великокняжеского двора. Увы, очень быстро Иван Дмитриевич убедился, что все фрондерство Константина осталось в прошлом. Младший сын давно вырос, огрузнел и поседел. Он вполне обжился в своем невеликом уезде, смирился с тихой жизнью, а вспоминать былые обиды и вставать, как в молодости, против московского князя полагал невообразимой дурью.
Тогда обиженный интриган перебирается из константинова удела в Тверь, надеясь, видимо, возбудить в тамошнем князе былую вражду между двумя великими княжествами. Но и здесь его ждала неудача. Времена могущества Твери миновали навсегда, и великий князь невеликой области сильного соседа явно опасался. Посему в московских разборках держал строгий нейтралитет, и привечать у себя в доме всяких кочующих подрывных элементов не собирался. Всеволожскому быстро указали на дверь.
Думаю, вы уже сами догадались, где в итоге оказался Иван Дмитриевич. Жизнь человеческая переменчива и сейчас, а уж тогда судьба сплошь и рядом сводила вместе недавних смертных врагов. Из Твери Всеволожский уехал в Галич и попросился на службу к Юрию Звенигородскому. Юрий дураком никогда не был, старое правило «минус на минус дает плюс», то есть «враг моего врага – мой друг» затвердил давным-давно, поэтому недавнего обидчика на службу взял. К тому же переход на его сторону столь могущественного союзника усиливал позиции галичан многократно – отъезжали-то бояре со всеми людьми, деньгами и землями
В Галиче, естественно, реваншистские планы Всеволожского нашли благодатную почву. День за днем обиженный боярин подбивал Юрия перейти, наконец, от слов к делу и решить затянувшийся спор раз и навсегда и, судя по всему, немало в том преуспел. К тому же на новом месте Иван Дмитриевич начал обосновываться со всем тщанием, вживался в новый двор глубоко и надолго, действуя тем же привычным и проверенным способом – через матримониальные связи. Состоявшийся альянс решили скрепить самыми надежными связями — родственными. За старшего сына Юрия, Василия Косого, которому тоже подошла пора жениться, Всеволожский довольно быстро сосватал одну из своих внучек (дочь радонежского князя Андрея).
Ну а пока Всеволожский нашептывал да внедрялся, подошло время свадьбы юного великого князя Московского Василия Васильевича.
Там-то и прорвался годами зревший нарыв.
Глава двадцатая. Свадебные страсти
Зимним воскресеньем, 8 февраля 1433 года Василий Московский играл свадьбу. Пир был богатый, туда съехались почти все окрестные князья и бояре. Был здесь и единственный брат невесты, юный серпуховской князь Василий Ярославович. Последний уцелевший представитель некогда многочисленного рода серпуховских князей, практически полностью выкошенного недавним «великим мором». Этот брак крепко привязывал обезлюдевшее серпуховское удельное княжество к Москве. Всего несколько месяцев назад этот юный серпуховско-боровский князь подписал со своим не менее юным тезкой “докончание” — договор, практически лишавший его удел самостоятельности.
Конечно же, отметить начало семейной жизни кузена собрались и двоюродные братья великого князя. Здесь были и «Андреевичи» — можайский князь Иван и верейско-белозерский Михаил. Прибыли даже взрослые Юрьевичи – Косой и Шемяка. Из близких родственников счастливого жениха отсутствовал только дядька Юрий, не пожелавший пить горькую за соперника, да оставшийся с папенькой юный Красный.
Гуляли по-русски – шумно и весело. Пир продолжался уже несколько часов, наиболее благоразумные из хмельных гостей начинали подумывать о том, чтобы вылезти из-за стола и откланяться, благодарно облобызав хозяев, как вдруг произошло одно из самых непонятных событий в нашей истории. Непонятных, но памятных – не случайно великий Карамзин назвал происходящее «странным случаем, который на долгое время остался памятным для Москвитян».
И впрямь, помнили о нем долго. Если вы бывали в Государственном Историческом музее после открытия новой постоянной экспозиции, то в одном из залов на втором этаже могли видеть картину «Софья Витовтовна снимает пояс с Василия Косого». То же самое и в Русском музее в Петербурге, где услужливая табличка сообщит вам, что за полотно «Софья Витовтовна срывает с Василия Косого пояс Дмитрия Донского» художник Павел Чистяков получил в 1861 году Большую золотую медаль Академии искусств и право на стажировку в Италии.
В XIX веке еще помнили, а вот среди наших современников уже сложно найти эрудита, который смог бы внятно объяснить – что же за событие послужило для художников источником вдохновения.
А произошло вот что. Для Шемяки с Косым эта свадьба была своего рода «первым балом Наташи Ростовой». Это был первый выход в свет, первое появление среди сильных мира сего не детьми сопливыми, а в качестве взрослых самостоятельных мужчин. Естественно, оба брата старались изо всех сил произвести самое лучшее впечатление. Особенно горд был Косой – незадолго до свадьбы будущий тесть – опальный боярин Всеволожский — подарил ему в счет приданого за нареченной невестой роскошный мужской пояс. Пояс был очень красив – золотой и украшенный драгоценными камнями («на чепех с камением»). В этой обновке он и поехал на свадьбу.
Все шло хорошо, пока гости не поднабрались. Тогда и случился скандал. Один из старых бояр (по одним источникам – Петр Константинович Добрынский, по другим – родственник невесты Захарий Иванович Кошкин) вдруг поднял шум. Перегнувшись через стол, он, тыча пальцем в Косого, вдруг начал орать, что пояс на Косом – краденый! Мол, на самом деле, по справедливости, он должен принадлежать жениху, а к Юрьичу попал обманом.
Окаменевшие от ужаса и неожиданности братья попытались оправдаться. Косой сбивчиво объяснял, что пояс ему подарил будущий тесть, но его тут же перебили криком вроде «Да кто бы сомневался!». Недоумевающим гостям боярин громогласно объяснял, что пояс этот должен был получить Дмитрий Донской от своего тестя, князя Дмитрия Константиновича Суздальского, когда женился на его дочери Евдокии – ну, в качестве приданого. Но раньше на другой дочери князя женился сын московского градоначальника («тысяцкого»), Николай Вельяминов. Тот тоже получил в приданое пояс, но много хуже. И надо же такому случиться, что папашка Вельяминовский был распорядителем на свадьбе Донского. Увидел он среди приданого пояс красоты необыкновенной, и позавидовал. Помялся-помялся, да и подменил пояса – князю сунул сыночкин ширпотреб, а себе забрал роскошную вещь.
Дальше следовала долгая история в стиле «Авраам родил Исаака». Мол, поясу этому так и суждено было «ходить по дочкам». Николай Вельяминов, в свою очередь, тоже отдал пояс в приданое за дочкой, когда она выходила замуж за нашего знакомого, Ивана Всеволожского. Старый лис тоже передал пояс зятю – князю Андрею Радонежскому. Тот, как всем известно, помер давно, но вот дочку его, а свою внучку Всеволожский сосватал за Косого. Вот и отдал Ваське пояс – чтобы не нарушать традиции! Но на самом деле – наш это пояс, московский!
Все застыли в молчании, пялясь то на раскрасневшегося от крика боярина, то на стоящих в центре пунцовых от стыда братьев. Косому с Шемякой происходящее, наверное, казалось кошмаром, которого просто не может быть. Это сон, надо просто проснуться, и все станет как прежде – хорошо и весело.
Можно только себе представить, как эти два 15-16-летних пацана ждали этой свадьбы. Как считали дни в ожидании, когда они оба, в первый раз одни, без отца, придут на пир. Сядут за стол, такие уже взрослые и красивые, рядом с опытными бывалыми мужиками. Будут вести с соседями неспешные солидные разговоры, поднимать заздравные чаши, плясать. А все будут смотреть на них, таких молодых и сильных, и спрашивать: «А это что за два орла?». «А это Юрьевы старшие выросли» — будут отвечать осведомленные, а в ответ будут цокать языком – «Да, время летит… Вот только сопляками бесштанными бегали, а теперь гляди – богатыри!»
И тут их жизнь – костистым кулаком по сусалам! Вместо ожидаемого триумфа – несусветный, невообразимый, невозможный позор. Лучше бы их голыми в центре зала выставили – и то стыда меньше. Косой и Шемяка, непричастный, но не бросавший брата, просто окаменели от ужаса, лишь глаза метались — как у затравленных волчат.
Все еще можно было если не исправить, то поправить. Еще мог раздаться спасительный голос кого-нибудь из старых, авторитетных князей: «Да ладно тебе, Захарий, что разорался? Они-то здесь при чем? Что – пацан что ли пояс подменял? И вообще – нашел время разборки устраивать. Это свадьба или что? Ну-ка, давайте лучше за молодых поднимем!».
Но все случилось по-другому. В звенящей тишине, которая наступила после того, как боярин наконец-то заткнулся, послышались шаги. Это была старая княгиня. «Литвинка бешеная» шла прямо к ним, шла, как всегда – с безукоризненно прямой, несмотря на годы, спиной, выпятив вперед острый подбородок и поджав тонкие губы.
Подойдя, она, не говоря ни слова, сняла с Косого пояс. Сняв, смерила племянника с головы до ног презрительным взглядом, так же молча выждала еще секунду, затем чеканно повернулась через плечо и в тишине пошла прочь. Все это время оба брата простояли как завороженные, не пошевелившись – будто заколдовал кто.
И лишь когда Софья Витовтовна уже подходила к своему месту за столом, кто-то, глядя на вытянувшиеся лица братьев, не выдержал, и хихикнул. И тук как будто плотину прорвало – через мгновение хохотал весь зал. Гулко ухали, как в бочку, здоровенные мужики, серебряными колокольчиками звенели юношеские голоса, глуховато хихикали старички.
И только теперь братья опомнились, и, глотая на бегу слезы, кинулись из зала… Прочь отсюда!
Случившееся на той памятной свадьбе, надо сказать, ввергало в недоумение еще современников. Поступок Софьи не выдерживает никаких объяснений. Начать войну (а в том, что подобное оскорбление просто невозможно оставить без ответа, не сомневался никто), и из-за чего? Из-за пояса! Даже московские летописцы понимали, что имеют дело с явной нелепостью, почему и прибавляли: «Се же пишем того ради, понеже много зла с того ся почало». Нашлась, понимаешь, пропажа семидесятилетней давности.
Объяснения этому неадекватному поступку выдвигались самые разные. Во времена «легитимизации власти» московские «пиарщики» пошли на явный подлог. Стремясь хоть как-то оправдать действия московских правителей, они выдумали историю, что, мол, Косой с Шемякой на свадьбе оскорбили жениха, и лишь для того, чтобы поставить зарвавшихся хамов на место, с Косого и сняли пояс.
Версия эта не выдерживает никакой критики. Во-первых, она не подтверждается никакими источниками, поэтому о ней даже не упоминает ни один приличный историк. Да и просто рассудить логически – ну с чего бы стали задираться в высшем обществе два пацана, впервые туда попавшие? Тем не менее, как и любая историческая фальшивка, она оказалась невероятно живучей и время от времени всплывает в тех или иных текстах даже и в наши дни.
Хватает и других версий. Одни подозревают в случившемся провокацию Всеволожского, который, мол, вовсе не случайно вручил свой подарочек накануне свадьбы. Жаждущий мести боярин, дескать, решил подстегнуть события, для чего, зная московское боярство как свои пять пальцев, и подсунул юным Юрьевичам «казус белли». Не без основания полагая, что хоть кто-то из бояр пояс опознает.
Другие, напротив, видят руку Софьи Витовтовны, которая устала от затянувшейся неопределенности, и, чувствуя приближение смерти, боялась, что ненаглядному Васеньке придется разбираться с этой миной замедленного действия в одиночку. Вот и «сыграла на обострение», чтобы решить уже проблему раз и навсегда.
Третьи говорят о том, что для многих азиатских народов (а мы тогда были стопроцентно азиатской страной) пояс является не просто предметом гардероба. Он имеет фактически сакральное значение, выступая эдаким символом мужской или семейной чести. Потому мол, украденный пояс надо было вернуть, невзирая ни на какие последствия.
Все эти версии имеют право на жизнь, и каждая из них вполне может оказаться правдой.
Но на мой личный взгляд, все было несколько проще. Во-первых, важную роль сыграл характер «дочери Витовта». Судя по всему, «бешеная литвинка» была очень резкой и импульсивной женщиной, склонной к неожиданным поступкам и поспешным решениям. Она всегда чувствовала себя одинокой при московском дворе, где ее не любили за «норов» и чужеземное происхождение. Она же платила всем высокомерным презрением, которое год от году только усиливалось. Наконец, к старости у людей характер частенько портится, а адекватность снижается, а Софья была вовсе не молода. Поэтому случившееся вполне могло быть просто непредсказуемой вспышкой ярости, ослепившей княгиню ненавистью к соперникам ее ненаглядного Васеньки.
Во-вторых, следует принять во внимание настроения при московском дворе. А их иначе чем «неадекватные» и «шапкозакидательские» не назовешь. Как мы вскоре убедимся, московские власти явно неверно оценивали ситуацию. Считая (и не без оснований) себя сильнейшим княжеством Северо-Восточной Руси, москвичи, особенно после того, как обеспечили себе поддержку Орды, преисполнились презрения ко всем возможным соперникам. Зарвались, короче говоря.
Ну и, третье, не стоит сбрасывать со счетов материальный фактор и простую человеческую алчность.
Правильно понять время, о котором идет речь, нам всегда мешает штука, именуемая «аберрацией восприятия». Правитель – значит правитель. Мы, вольно или невольно отожествляем тогдашних московских князей с царями, а то и императорами российскими. У которых, как известно, золотые павлины на каждом углу, где малахитом полы стелят, а бриллианты безменом взвешивают.
И все время забываем, что тогдашний “великий князь Московский”, несмотря на пышный титул, реально управлял всего лишь несколькими районами сегодняшней Московской области с несравненно меньшим количеством населения. И доход получал с них же, а потому по степени богатства уступал большинству из вас, мои читатели.
Смею вас уверить, сундуки у князей от сокровищ не ломились. На наше счастье, мы располагаем полной описью богатств московских князей. С присущим им тщанием они перечисляли все, что оставляли детям, в своих «духовных» — завещаниях. Судите сами.
Самым богатым был, в полном соответствии с прозвищем, Иван Калита. Вот что он оставил после себя, перечислю полностью, без купюр:
Двенадцать цепей золотых, три пояса золотых, пояс большой с жемчугом и с каменьем, пояс золотой с капторгами, пояс сердоничный окован золотом, пояс золотой фряжский с жемчугом и каменьем, пояс золотой с крюком на червчатом шелку, пояс золотой царевский; две чаши золотые с жемчугом, два овкача золотых, две чашки круглые золотые, две чары золотые; блюдце золотое с жемчугом и каменьем, десять блюд серебряных, два чума золотых больших, два чумка золотых поменьше, коробочка золотая. Кроме того, Калита упоминает еще о золоте, которое он «придобыл», и о серебряных сосудах. Не забыта и верхняя одежда, Калита упоминает кожух червленый жемчужный, кожух желтый объяринный с жемчугом, два кожуха с аламами и с жемчугом, коц великую с бармами, бугай соболий с наплечками, с жемчугом и каменьем, скорлатное портище, саженое с бармами, шапку золотую.
Но это Калита, это золотой век Московского княжества, это сбор налогов со всей Северо-Восточной Руси, это феноменальный талант финансиста и предпринимателя.
А вот описи имущества его потомков напоминают скорее казну атамана разбойничьей шайки.
Димитрий Донской оставил после себя одну икону, одну цепь, восемь поясов, бармы, шапку золотую, вотолу саженую, снасть золотую, наплечки, алам, два ковша золотых.
Это все. Хотите верьте, хотите нет.
У его детей не лучше.
Вот что наш Васенька получил от отца, Василия Первого: страсти большие, крест патриарха Филофея, икону Парамшина дела, цепь кресчатую, шапку золотую, бармы, три пояса, коробку сердоничную, ковш золотой князя Симеона Гордого, сосуд, окованный золотом, каменный сосуд, присланный в подарок от Витовта, кубок хрустальный, присланный в подарок от польского короля.
А Юрий Звенигородский оставил сыновьям всего лишь три иконы, окованные золотом, три пояса и блюдо большое двухколечное.
Сам же Васенька осчастливит детей следующим ассортиментом: пять крестов золотых: один из них Петра чудотворца, другой Парамшинский, третий патриарха Филофея; икону золотую и на изумруде, шапку, бармы, сердоликовую коробку и два пояса.
Наш историк Соловьев абсолютно верно замечает: «Мы видим, что движимое имущество великих князей московских вовсе не увеличивается после Калиты, напротив, уменьшается; бедность завещанных вещей особенно поражает нас в духовной Димитрия Донского, сына и внука его».
Что поделать, русские были бедным народом. Необходимость ежегодно выплачивать немалую дань татарам, помогать единоверцам (об этом позже), плюс – периодические набеги, плюс – не менее периодические пожары, плюс – постоянные неурожаи. Все это привело к тому, что основным богатством были земли и люди, а вот с сокровищами было небогато.
Согласитесь, при подобном «богатстве» золотой пояс “на чепех с камением” — более чем завидная «добыча», и страсти из-за него вполне могли разгореться ничуть не меньшие, чем сегодня случаются из-за оставленной бабушкой квартиры на «Соколе».
Ну да ладно, что сделано, то сделано. Так или иначе, пояс у мальцов отобрали, «и с того князь Василей и князь Дмитрей, раззлобивъшеся, побегоша с Москвы к отцу в Галич». К чести Юрия, на сей раз он не колебался ни секунды. Старый воин мог спустить собственное унижение, но оставлять безнаказанным позор, который приняли его любимые сыновья, он не собирался.
Юрий немедленно объявляет сбор войск, и уже через несколько недель его дружина быстрым походным маршем двигалась к Москве.
Глава двадцать первая. Первая битва
Последующие события наглядно продемонстрировали шапкозакидательские настроения москвичей. Как не рвался отомстить Юрий, он, как опытный воин, понимал, что месть – блюдо, подаваемое холодным. Поэтому какое-то время потратил, собирая войска и подтягивая все резервы. Задержала его и наступившая весна – весной в русских княжествах в дорогу выбирались только самые отчаянные. Путешествовали обычно или зимой – по замершим руслам рек, или летом – по дорогам. Весной и осенью дорог временно не было, и даже направлениями то, что возникало на их месте, назвать язык не поворачивается. Грязь была непролазная, и это не фигура речи – частенько в дорожной грязи тонули сани, а лошади увязали по брюхо.
Поэтому к Москве Юрий с войском подошел только в конце апреля.
Это выглядит как минимум странно, но, как выяснилось, москвичи оказались беспечными до идиотизма – войну они просто проспали. За прошедшие после памятной свадьбы два месяца никто не только не озаботился подготовкой к войне, но даже и не подумал проследить – что же там делает галицкий князь. В итоге о выступлении Юрия с сыновьями московские власти узнали только тогда, когда галицкое войско уже подошло к Переяславлю-Залесскому. А это, на минуточку, всего 140 километров от Москвы.
В столицу самолично прискакал ростовский наместник Петр Константинович Добрынский, который и привез сообщение о том, что идет князь Юрий со своими детьми и “многою силою”. Москвичи, естественно, запаниковали. Войско не собрано, с союзниками тоже швах. Все князья и бояре, бывшие на свадьбе, давно “разъехашася по домом”. Чтобы подготовиться к битве и успеть подтянуть хоть кого-нибудь из верных князей, Софья с Василием попытались потянуть время на переговорах, для чего и отправили к Звенигородскому делегацию. Посольство возглавили два боярина — Федор Андреевич Старко, с очень подходящим к ситуации прозвищем – «Лжа», и некий боярин Федор Григорьевич по кличке «Товарко».
Переговорщики встретились с Юрием Звенигородским у Троицкого монастыря, но миссию свою блистательно провалили. Будь Юрий один, он, в силу своей наивной рыцарственности, может быть еще и мог клюнуть на эту нехитрую уловку. Но с ним шел настоящий дипломатический гроссмейстер — многоопытный Всеволожский. Уж он-то, руливший московской политикой много лет, знал все эти неуклюжие увертки лучше всей московской делегации вместе взятой, а всяких Товарок Лживых с кашей ел. Разменивать темп на болтовню он не собирался, особенно теперь, когда сладостная месть была так близка. Поэтому, как утверждает летопись, Всеволожский ”не дал о миру и слова молвити”. Более того – он устроил незадачливым дипломатам своеобразный «мастер-класс», показав, что бывает, когда переговоры ведет профессионал. После нескольких едких замечаний боярина бедолаги Лжа и Товарко сцепились уже между собой и едва не подрались: ”…бысть межи их, обоих бояр, брань велика и слова неподобные”. В итоге два Федора, полностью провалив задание, вернулись в Москву ни с чем — ”безделнии”.
Тем временем Васенька с мамой пытались собрать в Москве войско. С союзниками по-прежнему было плохо. Подоспели лишь брат молодой жены князя, Василий Ярославович Серпуховской, да отряд, присланный рязанским князем Иваном Федоровичем. Надо сказать, что, в отличие от тверичей, твердо придерживавшихся политики «мы не лезем в ваши разборки», рязанцы нейтралитета отнюдь не соблюдали. Великий князь Рязанский Иван Федорович периодически начинал помогать то одной, то другой стороне. Но, если честно, стратегом он оказался неважнецким, ставил всегда неудачно, и после очередного вмешательства вскоре вынужден был каяться, и давать победителю «признательные показания»: ”А что есми посылал свою рать с твоим братычем, со князем с Васильем, и воевали, и грабили, и полон имали”.
Из-за малого количества войск москвичи наскоро ставили под ружье всех, кого можно. Набирали даже всякую шушеру вроде дворовой челяди или купцов («москвич гостей и прочих»). Во главе этого разномастного войска Василий вскоре и выехал из Москвы навстречу своему грозному дяде.
Васенька ехал на свой первый бой. И чувства, которые он испытывал, наверное, были чем-то сродни ощущениям его братьев накануне свадьбы. Он чувствовал себя настоящим князем, ведущим своих людей на славную битву. Галицкого войска, похоже, никто особенно не боялся – ну, в самом деле, что это лесные затворники могут сделать с сиятельной Москвой? Оглядываясь назад, он видел ряды своей дружины в блистающих на весеннем солнце доспехах, и сердце его сладко сжималось. Скорого боя Васенька ожидал с томлением, как первое в жизни настоящее приключение, где негодяи получат по заслугам, а герои, первым из которых будет он, добудут себе немеркнущую славу и прочие венки и розы.
Судя по всему, войско разделяло чувства своего предводителя. Разнежившиеся в многолетнем спокойствии москвичи уже позабыли, что такое настоящая битва. Поэтому ехали скорее на веселую потеху, а не на смертный бой. Многие подверстанные в суматохе рекруты из московского воинства так вообще заранее начали праздновать. Да, именно, все тем же привычным по сей день способом: ”мнози бо пьяни от них, а и с собою мед везяху, что пити еще”. ССЫЛКА А что вы хотите – юный князь потом-то, конечно же, слуг своих верных не забудет, но надо же будет чем-то и сразу после боя победу отметить? Тут-то и пригодится взятая с собой заначка. А юному князю и пить не надо было – у него и без того кружило голову. Василий II ехал на свою первую битву. За первой победой.
Вот только для его противника этот бой был далеко не первым.
Войска встретились 25 апреля 1433 года в двадцати верстах от города, на берегу Клязьмы. Все решилось на первых же минутах. Юрий наглядно продемонстрировал, чего стоят закаленные войска под предводительством опытного полководца против рати «с бору по сосенке», ведомой неумелым юнцом. Галицкие рати с ходу опрокинули московское войско одним ударом, и началась кровавая резня. Устояли только закаленные в пограничных боях с татарами рязанцы, от всех же остальных, особенно от перепившихся москвичей, не было никакого проку: ”А от москвич не бысть никоея помощи”. Заросшие косматыми бородами по самые ноздри, галицкие лесовики резали врагов играючи, как овец, обильно разбавляя воды Клязьмы русской кровушкой.
Вскоре войско Василия, моментом протрезвев, бежало во все лопатки. Неслось очертя голову, не разбирая ни дороги, ни встречных поперечных. Бежало, подгоняемое самым действенным на свете стимулом – желанием жить. А сзади, наступая на пятки, на рысях шли воины Юрия. Эти страшные, чужие, звериные люди, пришедшие из непроходимых галицких лесов, где закон — тайга, а тиун – медведь, неслись за ними по пятам, пригнувшись к шее коня. Неслись для того, чтобы вдруг, привстав на стременах, с утробным хэканьем рубануть сзади сабелькой по незащищенному куяком телу. Очень умело, с профессиональной сноровкой, не тратя лишних усилий – убивали, убивали, убивали…
Несостоявшийся великий полководец бежал одним из первых.
Васенька почти не видел страшных всадников. Сразу же убедившись в поражении, он, не дожидаясь конца битвы – хотя какой там битвы, резни – развернулся, и, нещадно нахлестывая лошадь, поскакал обратно в Москву: ”и побився мало, и побеже к Москве”.
Все закончилось неправдоподобно быстро.
Наверное, Юрий сам был ошарашен той быстротой и легкостью, с которой пал московский колосс. Стоило ли ждать эти долгие и такие дорогие в старости годы, чтобы вот так – играючи, тычком, едва ли не мимоходом сокрушить давнего врага? Неужели путь к власти, принадлежащей ему по праву, был настолько легок? Неужели стоило всего лишь собрать войско, и все бы было решено еще семь лет назад?
Впрочем, ничего еще не было решено. Впереди – Москва, старая крепость, каменные стены которой оказались не по зубам даже полчищам Едигея. Если юнец сядет в городе, и умело организует оборону, разгрызать этот орешек придется с кровью, ломая зубы.
Но беспокоился Юрий зря.
Василий был уничтожен. Дяди он боялся всегда. Страх перед соперником Вася впитал с детства, собрал из обмолвок матери, из случайно услышанных фраз отца, из досужего трепа дворовых людей. Всю жизнь он в глубине души замирал при мысли, что однажды придет страшный дядя и потребует свое. И вот дядя пришел.
Теперь Василий боялся его смертельно.
Ему и в голову не пришло запереться в Москве. «Бежать, бежать!» — кричала вся его натура, и, едва успев прихватить мать и молодую жену, он, не медля ни минуты, поскакал в Тверь. Бежал так, как будто за ним по пятам неслись все демоны ада. А рядом с ним верхами скакали две его любимые женщины.
Юная княгиня Мария, лишь три месяца назад соединившая с ним свою жизнь. Их совместную жизнь «в горе и в радости» судьба испытала на горе не медля, и вот уже впереди — страшное изгнание.
И старая княгиня Софья, жизнь которой только что рухнула. Рок, от которого она берегла своего ненаглядного последыша 17 лет, все-таки пришел и забрал у ее кровиночки все. И она не только не смогла ему помешать, но не сумела даже на миг замедлить смертельный удар. Но даже это горе не только не сломало, но и не согнуло дочь великого Витовта. Она еще жива, а, значит, ничего не кончено. Почти двести километров до Твери 60-летняя Софья проскакала (а из-за весенней распутицы путь можно было проделать только верхом) без единого стона и жалобы. Железная леди.
Меж тем войско Юрия заняло брошенную князем Москву без малейшего сопротивления. Великое княжество Московское принял новый хозяин.
Великий князь московский Юрий II.
Глава двадцать вторая. О тягостных раздумьях
Бегал Васенька недолго. Тверской великий князь Борис Александрович своей объявленной «политики неприсоединения» держался твердо, и, как и в случае с Всеволожским, лезть в дела соседей не захотел. Вскоре после того, как московские беглецы объявились при тверском дворе, непрошеным гостям деликатно, но твердо указали на дверь. Извините, мол, гости незваные, мы вам, конечно, рады, и все такое… Но свои московские дела вы, пожалуйста, решайте без нас, в кругу семьи. А вот когда между собой разберетесь – тогда и приходите, приветим гостей дорогих с удовольствием и угощением, по русскому обычаю.
То, что его как напрудившего щенка выставили за дверь, добило Васеньку окончательно. Он, похоже, был просто раздавлен. Деморализован целиком и полностью. До сих пор жизнь баловала этого юношу, ему еще ни разу в жизни не приходилось держать удар. И вот при первом же ударе он сломался. Сразу. Поплыл, как боксер, пропустивший прямой в голову.
В какой-то прострации Василий со своим невеликим двором потащился из Твери обратно в московские владения, добрался до Костромы и остановился там. Почему в Костроме, зачем – наверняка и сам Вася не смог бы ответить. В этом невеликом городишке он просто сидел, ничего не делая. Не собирал сторонников, не засылал ходоков к соседним властителям, не пытался договориться с дядей, нет. Просто сидел и ждал невесть чего, пока однажды в Костроме не появились сыновья Юрия с войском и не повязали двоюродного братца.
Безо всякого сопротивления.
Меж тем в Москве Юрий привыкал к своему новому статусу. Дела у него поначалу шли просто великолепно. «Внешнеполитическая обстановка» опасений не внушала – практически все соседи восприняли его как законного властителя. Так, псковский летописец, отмечая законность восшествия Юрия на престол, отмечал, что новый московский князь ”седе на великом княжении во граде Москвы во своей отчине”. ССЫЛКА Внутри княжества тоже никаких неожиданностей не предполагалось – единственного потенциального зачинщика смуты уже везли из Костромы в Москву. Более того, судя по договору Юрия с Василием Васильевичем, заключенному год спустя, Юрий ”поймал” не только самого князя, но и ”казну” и ”поклажу” Василия II.
Итого – международное признание получено, финансовое положение стабильное, внутриполитическая ситуация некритична. Но с поимкой Василия перед Юрием дамокловым мечом повисла проблема – что делать с прежним князем.
Политика не терпит сантиментов. Уж где-где, а там чистых людей не бывает по определению. Юрий, безусловно, давно уже не был наивным юношей, и прекрасно понимал, что оставлять Василию жизнь – нерационально. Юный князь будет постоянной угрозой, вечным дестабилизирующим фактором, бомбой с часовым механизмом, которая неизвестно когда рванет.
Вариант с устранением соперника прельщал и тем, что момент для радикального решения проблемы был исключительно удачным. Васенька едва успел жениться, у него не было не то что сыновей, но и детей вообще, а молодая жена не была ”в тягости”. На данный момент Василий был последним побегом в роду, и с его смертью эта ветвь московского княжеского дома засохнет навсегда.
Таким образом, умучив Васеньку, Юрий обеспечивал спокойное правление не только себе, но и всем своим потомкам – его династия становилась абсолютно законной. Даже если придется передать престол брату Константину (а из всех сыновей Донского в живых остались только они двое) – ничего страшного. Последыш был уже не молод, и, что гораздо важнее, – бездетен. После смерти Константина великокняжеский стол по всякому отходил бы Косому, как старшему в московском доме, а следующим в очереди стоял Шемяка, которого, для гарантии, подпирал Красный.
Расклад был настолько прост и прозрачен, что и Юрий, и Васенька, и все жители московского княжества просто не могли его не понимать. Объявлению о том, что у заключенного Василия неожиданно возникли проблемы со здоровьем, быстренько отправившие его в лучший мир, не удивился бы никто.
Были, естественно, и сдерживающие факторы. Смерть Василия наверняка вызвала бы серьезное возмущение среди жителей Москвы, но тут в дело вступала бы жестокая и циничная правда политики – непоправимые последствия хороши тем, что после них поправить уже ничего нельзя. При всем желании. А значит – не стоит и дергаться. У возможных оппонентов Юрия не будет, и никогда не появится равнозначной фигуры на замену.
По сути, единственное, что стояло между Васенькой и удавкой тихого ночного убийцы – тот простой факт, что до сих пор московские князья никогда не убивали друг друга.
Для Юрия, искренне гордящегося своим родом, это было существенно. Несмотря на весь его прагматизм «крепкого хозяйственника».
Так или иначе, но вокруг дальнейшей судьбы пленного князя развернулась бурная дискуссия. «Единственное правильное решение вопроса» всеми силами лоббировал боярин Всеволожский – новоприобретенный союзник Юрия всегда отличался прагматизмом, а о сентиментальности не имел понятия. Его мнение всячески поддерживали и Косой с Шемякой – молодость во все времена соединяет в себе жестокость и склонность к радикальным решениям.
Противную им партию «гуманистов» возглавлял старый, заслуженный боярин Юрия по имени Семен Федорович Морозов. Этот человек, в отличие от Всеволожского, не был недавним и, чего греха таить, случайным союзником. Он служил князю много лет, с ранней юности и давным-давно стал не слугой или подчиненным, а старым и испытанным другом. Морозов был, судя по всему, признанным лидером звенигородского и галицкого боярства, и имел на «сына Донского» изрядное влияние. В летописях Морозов прямо называется ближайшим советником и другом Юрия – вот только тогдашний термин для обозначения влиятельных фаворитов ныне звучит весьма двусмысленно — ”любовник”.
Можно предположить, что, убеждая своего князя не трогать Васеньку, ”любовник” Семен Федорович напирал на то, что противник и так уже полностью деморализован, и бояться этого слизняка просто смешно. Опять-таки – негоже начинать княжение со злодейства, причем злодейства давно не виданного. Но, самое главное – единственным и главным обоснованием сидения Юрия на великокняжеском столе была законность его прав ”по старине”. Я, мол, лишнего не прошу и взял лишь то, что мне принадлежит по праву. По устоявшимся законам, по заветам предков. Публично наплевав на законы «гнезда Калиты», похерив первым делом традиции, Юрий терял эту легитимность. Да, уморив племянника, ты уничтожишь все надежды врагов на реванш, но от клейма узурпатора, пришедшего к власти на крови, отмыться после этого будет уже невозможно.
Итак, как не прикидывай, но логика правителя требовала смерти Василия. На другой чаше весов не было ничего весомого – один лишь сопливый идеализм из серии «я же потом себя уважать не смогу», который политику противопоказан категорически.
Вскоре Юрий принял решение. Все будет по заветам предков.
Василий не имеет права на великокняжеский стол – тот по праву принадлежит Юрию, а после Юрия — его младшему брату Константину. Василий Васильевич узурпатор чистой воды. Вот только от этого он не перестает быть князем московского дома. И посему – по высшей справедливости — имеет право не только на жизнь, но и на удел.
Поэтому, по распоряжению Юрия, Васеньке выделялся кусок московских земель. Великий князь Юрий отдал ему Коломну. Этот город Васенькин отец, а Юрия брат получил от Дмитрия Донского в наследство. Но, в отличие от других его земель, Коломна не была частью «великокняжеского» наследства. Василий Дмитриевич получил ее не как наследник – это была его доля, как одного из сыновей.
Юрий рассудил, что будет справедливо, если теперь этот удел получит его сын – то бишь Васенька. Новый удельный московский князь может отъехать туда, и жить в Коломне невозбранно. Естественно, вслед за Василием в Коломну могут отъехать его двор и бояре – по тому же самому древнему праву.
Вот так. Все по-честному.
Решение алогичное, наивное, дурацкое. И — вызывающее уважение.
Глава двадцать третья. О древних флешмобах
Как и следовало ожидать, рыцарского жеста Юрия не оценил никто.
Спору нет, в те былинные времена, в отличие от времен нынешних, власть имущие еще были способны на нелогичные поступки. Пусть редко, но находились люди, которые шли поперек собственной выгоды из каких-то высших соображений. Вот только жить этим немногочисленным романтикам приходилось не в книжном, а в реальном мире. Среди людей, которые были ничуть не менее приземленными и прагматичными, чем мы с вами.
Поэтому Юрия Звенигородского, отпустившего давнего соперника, сочли дураком и свои, и чужие.
Сразу после того, как Василий откушал на шикарном прощальном обеде, устроенном дядей, получил от него же подарки, и отъехал в свою Коломну, вслед за ним потянулись москвичи. Московским жителям вообще было не очень уютно с пришельцами. Юрия и его людей они считали худородными выскочками, наглыми провинциалами, понаехавшими в столицу и сломавшими устоявшуюся систему со сложившейся иерархией и расписанными полномочиями. Каково, например, было московскому боярству терпеть притязания бояр звенигородских и галицких? При том, что даже самый родивитый из пришельцев, тот самый Семен Морозов, принадлежал к младшей ветви этого знаменитого рода, и в происхождении безнадежно уступал и московским родственникам, и представителям других многочисленных «сильных» фамилий.
Юрий не учел главного: просто взять власть – это только оседлать необъезженного жеребца, удержаться на нем – вот задача. Любой начальник знает, что при новом главе аппарат управления надо не подстраивать, а перебирать, как мотор застучавшей машины. Где-то поставить своих людей, кого-то купить, кого-то припугнуть, накопившийся шлак вычистить, обеспечить если не лояльность, то хотя бы управляемость структуры… Без этого сложившийся аппарат отторгнет тебя, как палец – занозу. В нашем случае, правда, все произошло наоборот – заноза осталась на месте, а обиженно удалился сам организм.
После отъезда Васеньки в Коломну в Москве началось то, что сегодня назвали бы флешмобом. Вот как рисуют произошедшее летописи: ”Многие люди начаша отказыватися от князя Юрья за великого князя и поидоша к Коломне безпрестани”. Потому как ”москвичи вси, князи, и бояре, и воеводы, и дети боярьскые, и дворяне, от мала и до велика, вси поехали на Коломну к великому князю, не повыкли бо служити уделным князем”. А после того, как сидящий в Коломне Василий II, вместо того, чтобы проявить ответное благородство и образумить «переселенцев», напротив, сам ”нача звати к себе людей отовсюду” — поток демонстративно хлопающих дверью москвичей усилился многократно.
По сути, это действительно был флешмоб. Демонстративная акция. Показательная обструкция. Образцово устроенный бойкот пришельцам.
Вот как описывает последствия этого показательного бойкота Карамзин: «В несколько дней Москва опустела: граждане не пожалели ни жилищ, ни садов своих и с драгоценнейшим имуществом выехали в Коломну, где недоставало места в домах для людей, а на улицах для обозов. Одним словом, сей город сделался истинною столицею Великого Княжения, многолюдною и шумною. В Москве же царствовали уныние и безмолвие: человек редко встречался с человеком, и самые последние жители готовились к переселению. Случай единственный в нашей истории и произведенный не столько любовию к особе Василия, сколько усердием к правилу, что сын должен быть преемником отца в Великокняжеском сане!».
Справедливости ради надо заметить, что в своем описании Николай Михайлович несколько сгущает краски и переставляет акценты. Вряд ли ”ушельцы” действительно были так уж сильно озабочены принципами наследования. Главной причиной этой акции в стиле политики ненасильственного сопротивления имени Махатмы Ганди была, думается, все-таки не беззаветная любовь к своему князю, а неприязнь к пришельцам. К тому же о поголовном бегстве из Москвы говорит только один источник — Ермолинская летопись, в других же переселялись не ”вси”, а лишь ”многие люди”. Но, так или иначе, приходится признать – многолюдный исход из Москвы в Коломну летом 1433 года действительно, как говорится, «имел место быть».
Конечно же, сегодня, когда много десятилетий в стране действует непоколебимый принцип «из Москвы хода нет», когда поселившихся в Первопрестольной оттуда не выковырять никакими средствами – поверить в добровольно обезлюдевшую столицу непросто.
Но так было далеко не всегда. В нашей истории встречалась не только пустая Москва – были случаи, когда власти прямым текстом призывали где-нибудь наловить в столицу жителей.
К примеру, вскоре после Смутного времени, в апреле 1613 года, когда избранный Михаил Федорович еще ехал на царство в Москву из Костромы, Боярская дума приняла решение о возвращении в тягло разбежавшихся москвичей. В столичные жители насильно зачислили всех оказавшихся в это время в Москве, а за укрывательство удравших от творившегося в столице беспредела москвичей тогдашние «главы местных администраций» могли оказаться на плахе. Так, воеводе Устюжны Железнопольской прямым тестом объясняли: «А будет вы закладчиков всех тотчас не сыщете и на поруки их подавати не велите, то вам за то от нас быти в смертной казни».
Но я отвлекся.
Юрий стал заложником тех самых традиций, за которые он так ратовал. Древний обычай, позволяющий любому свободному человеку откланяться и без всяких объяснений ”отъехать” к другому господину, обернулся против него. Народ демонстративно покидал Москву, и масштабами происходящего впечатлилось даже его собственное войско. Крысы побежали с корабля.
Одним из первых сделал ручкой боярин Всеволожский. Нечаянный союзник Юрия однажды собрал манатки и, не попрощавшись с новыми друзьями, поехал в Коломну к своему прежнему сюзерену. Судя по всему, бурные события последних лет изрядно впечатлили хитроумного боярина — до настоящей утраты адекватности. Он окончательно уверовал в собственную изворотливость и неуязвимость, и, похоже, не сомневался, что без особых проблем сможет в очередной раз перекраситься, и, повинившись, влиться в команду победителей.
Да и у оставшихся верными сторонников звенигородского князя все происходящее не вызывало положительных эмоций. Упустившим удачу лидером был недоволен не только коварный Иван Дмитриевич, ”но и инии мнози бояре и слуги, разъяришася о сем, и не любо им бысть сие всем”. Но болезнее всего произошедшее восприняли старшие дети Юрия – Косой и Шемяка. Братья были просто в бешенстве от последствий отцовской мягкосердечности. Злобу они сорвали на главном, по их мнению, виновнике отцовского позора – «гуманном советчике» боярине Морозове.
Столкнувшись однажды с Семеном Федоровичем ”в набережных сенех” Кремлевского дворца, братья не удержались. Началось бурное выяснение отношений. Шемяка с Косым сначала иступлено обвиняли непрошенного советчика во всех грехах и поносили его последними словами: ”Ты учинил ту беду отцю нашему и нам; издавна еси коромолник, а наш лиходеи, не дашь нам у отца нашего жити”, а потом кто-то из братьев, не совладав с собственной яростью, пырнул старого боярина ножом.
Вот уж поистине ”не дашь нам у отца нашего жити”. Остыв и осознав содеянное, братья пришли в ужас. Понятно было, что смерти старого друга отец им не простит, и гнев его будет страшен. Василию с Дмитрием ничего не оставалось, как бежать из Москвы. Наскоро собрав своих людей, братья покинули столицу, и ушли в ту самую Кострому, откуда они совсем еще недавно возвращались счастливыми победителями, везя отцу плененного кузена.
Сколь мимолетна мирская слава! Еще вчера галичане праздновали полную победу над Василием II, и что уже стало с триумфаторами? Рок настиг всех предводителей галицкого войска.
Семен Морозов принял смерть. Принял от руки мальчишек, которых он пестовал с малолетства и, на правах старшего боярина, сам учил бою. Шемяка с Косым из наследников великокняжеского стола в одночасье превратились в безродных беглецов, бунтарей, скрывающихся и от двоюродного брата, и от собственного отца. Коварному Всеволожскому судьба тоже не порадела.
В стане Василия его появление вызвало бурную радость, но это ликование его не порадовало. Как выяснилось, зарвавшийся лис сам явился на псарню охотника. Науськиваемый московскими боярами, давно ненавидевшими своего высоко взлетевшего собрата, Василий поспешил свести счеты с Всеволожским. Конец этого дважды предателя был страшен – его ослепили (”того же лета князь велики Ивана Дмитреевича поимал, и с детьми, да и очи ему вымали”), а все многочисленные владения временщика были конфискованы. Так и кончился на Руси род Всеволожских.
А Юрий… Что Юрий? После предательства сыновей и бегства части войска стало окончательно понятно – ”непрочно ему седение на великом княжении”.
Юрий потерпел сокрушительное поражение – вожделенная власть, которой он добивался так долго, просто растворилась. Утекла водой между пальцами.
В отличие от своего юного соперника старый князь не боялся смотреть правде в лицо и умел держать удар. Поэтому ушел он красиво.
Ушел сам.
Москва не далась князю Юрию, и тот ”великого князя Василья на великое государьство призвал, а сам с великого княжения в пяти человецех съехал”. В сопровождении всего лишь пяти всадников старый князь выехал из ворот так и не покорившейся ему столицы — путь его лежал в любимый Звенигород.
Жалкая кучка победителей уступила место побежденным.
И новые победители потекли в Москву рекой. Домой возвращались все недавние московские «эмигранты». Как писал Карамзин, «зрелище было необыкновенное: вся дорога от Коломны до Москвы представлялась улицею многолюдного города, где пешие и конные обгоняли друг друга, стремясь вслед за Государем, как пчелы за маткою, по старому, любимому выражению наших Летописцев».
Победителей всегда много. Это закон.
Глава двадцать четвертая, где начинаются «казаки-разбойники»
В Звенигороде Юрию предстояло ждать посланцев победившего соперника и договариваться о будущем мирном сосуществовании. Такова планида неудачника – терпеть наглые ухмылки победителей и смиренно слушать их условия. Договариваться – каким же образом дозволит племянник-триумфатор дожить свой век оставившему притязания дяде.
Где-то между 25 апреля — 28 сентября 1433 года противоборствующие группировки подписали мирный договор. Сторону победителей представляли все уцелевшие к тому времени князья московского дома: кроме Васеньки, в коалицию входили дядя Константин, два можайских кузена Васеньки – Иван и Михаил Андреевичи и удельный князь Василий Ярославич. Проигравших было только двое – сам Юрий и его младший сын, юный князь Дмитрий Красный, который только-только «вошел в возраст».
Условия, предложенные победителями, были, впрочем, довольно приемлемыми. Юрий отказывался от претензий на великокняжеский стол и признавал старшинство племянника (“имети ми тобя, великого князя, собе братом старейшим”). Второе важнейшее условие – ничем не помогать бунтующим старшим сыновьям: “…детей ми своих болших, князя Василья да князя Дмитрея, не приимати, и до своего жывота, ни моему сыну меншому, князю Дмитрею, не приимати их”. Ну и традиционное – поддерживать великого князя во всех его военных походах. С одной единственной оговоркой – Юрий выбил себе «нейтралитет» в возможных конфликтах с Литвой, где великим князем сидел его побратим и свояк Свидригайло: “а в Литву ти у меня помочи не имати”.
Кроме того, стороны провели своеобразный «квартирный размен» и наконец-то разрешили давнюю проблему того самого «выморочного» города Дмитрова, который Юрию отписал хан, и претендовать на который старый князь никогда не прекращал. По уговору Дмитров оставался за Москвой, которая владела им «де-факто», но взамен галичанам отдавался Бежицкий Верх – очень перспективные территории, формально находившиеся в «сместном» владении с Новгородом, фактически же давно отошедшие Московскому княжеству. Примечательно, что компенсацию Юрий «оформил» на младшего сына – официальным владельцем Верха стал Дмитрий Меньшой. Юрий, похоже, и впрямь даже в мыслях уже собрался «доживать», поэтому напоследок решил обеспечить будущее своего любимца.
Сразу же после заключения договора стороны разъехались – московские князья отправились по своим уделам, а Юрий с сыном поехали из Звенигорода в тихий Галич – недавний мятежник резонно рассудил, что незачем ему нервировать победителей, мозоля глаза житьем по соседству.
Но оставалась еще одна проблема – два смутьяна, старшие Юрьевичи, окопавшиеся в Костроме. Пребывающий в победной эйфории Васенька решил немедленно заняться ими, и уже окончательно «замирить» свое вновь обретенное княжество. Почти сразу же после подписания договора было собрано войско и отправлено «воевать» Шемяку с Косым. Во главе «карательной бригады» поставили московского воеводу Юрия Патрикеевича. Этот литовец, сын выехавшего в Москву князя Патрикия Наримонтовича, был не только доверенным лицом «московской группировки», но и близким родственником Васеньки — Юрий Патрикеевич был женат на его сестре.
Вот только обученные военному делу настоящим образом Юрьевичи дожидаться «федералов» не стали, и ушли из Костромы вниз по Волге. Похоже, Патрикеевич имел самые строгие инструкции во что бы то ни стало довести дело до конца, и начались сущие «казаки-разбойники». Косой с Шемякой бегали по всему княжеству, а московская дружина бегала за ними. Обе стороны, похоже, вошли в азарт, и московский воевода не прекратил погоню даже тогда, когда оказался в совершенно незнакомых ему заволжских лесах, которые Юрьевичи, выросшие неподалеку, знали как свои пять пальцев.
Да, вы догадались правильно – это была ловушка. Косой с Шемякой бегали не просто так. Волчата вовсе не собирались превращаться в жалких затравленных беглецов – не та порода. Старшие Юрьевичи всерьез вознамерились показать кузену зубы. Как выяснилось, братья заслали верных людей к восточным соседям Галицкого княжества — в буйную Вятскую республику, и своим анабасисом всего лишь тянули время, ожидая подхода отряда, навербованного в этом краю охотников и бандитов.
Когда же подошли вятчане, тактика братьев резко изменилась. 28 сентября 1433 года они неожиданно нападают на московское войско, стоявшее лагерем на берегу лесной речки Кусь, и разбивают отряд гордого литвина наголову. Разгром был полный, сам воевода чудом избежал смерти и попал к мятежникам в плен.
Братья, счастливые своей первой победой, немедленно послали к Юрию, предлагая развить успех и, соединив усилия, пойти походом на Москву: “Отче, поиде на княжение”. Однако Юрий со своими старомодными рыцарскими понятиями нарушить только что подписанный договор отказался наотрез. Штурмовать Москву в одиночку Косой с Шемякой не решились, и вернулись в Кострому. Там они дождались зимы, и, перейдя Волгу по льду, ушли зимовать на юг, в «ничейные» земли, к каким-то неведомым сегодня «Турдеевым оврагам».
Меж тем известие о «Кусевском разгроме» дошло до Москвы и вызвало там настоящую истерику. Князя Василия можно понять – все его попытки проявить себя в воинском искусстве заканчивались самым постыдным образом. Восстановить свое реноме он мог только одним способом – немедленно уравняв счет и покарав обидчиков. Но вот беда – он прекрасно понимал, что гоняться за старшими Юрьевичами по диким землям можно долго и безрезультатно. Братья наглядно продемонстрировали, что папа их кое-чему обучил, и, по крайней мере, совершать длительные марши и стремительные переходы они умеют. Поэтому обиженный Васенька выбрал другую цель. Как ему казалось, попроще — князя Юрия.
В самом деле – с точки зрения чистой логики это решение казалось резонным. Старый затворник не бегает по лесам, а безвылазно сидит в Галиче, при осаде которого безусловное численное превосходство москвичей будет как нельзя кстати. Кроме того, разбив дядю, он навсегда ликвидирует возможность его альянса со старшими сыновьями. Потому как соединенные силы всех Юрьевичей – это да, это серьезно. Если же Москва берет Галич, то лишенные базы Косой с Шемякой превращаются в изгоев, и прижать их к ногтю – всего лишь вопрос времени.
Резонов, как видим, хватало. А то, что решение это, особенно с учетом отказа Юрия, выглядело подловато… Ну что вы хотите? Это политика. Было бы желание, а предлог найдется. Немедленно был пущен слух о том, что Юрий осенью отправил отряд в помощь сыновьям, и готовящийся поход сразу перестал быть сведением старых счетов, а стал наказанием изменника.
На коленке сработанный «казус белли», правда, мало кого обманул. В Пскове, например, прямо обвиняли Василия II в нарушении договора – мол, пошел на князя Юрия “через мирную руку и правду”.
Но кого это волновало? Огромная рать «москвичей» уже вышла к Галичу. В походе участвовали войска практически всех союзников Василия. Нарушать договор шли все недавние «подписанты» — и князь Боровский Василий Ярославич, и юные можайские Андреевичи, собравшиеся в свой первый военный поход, и сам Васенька. Пришло даже войско от рязанского князя Ивана Федоровича. Не было только дядьки Константина, но по уважительной причине – младший сын Дмитрия Донского умер накануне.
Юрий отныне оставался последним представителем старшего поколения «московской семьи».
И вышедшее в поход «племя молодое, незнакомое» всерьез намеревалось избавиться и от этого реликта.
Вот только списывать со счетов последнего дядьку было рановато. О решении, принятом в Москве, Юрий узнал заблаговременно, и действовать начал сразу же. Скорее всего, старый князь при известии о грядущих неприятностях даже вздохнул с облегчением. Давние обиды все равно никуда не делись, висели гирей на шее, а Василий своим предательством развязывал князю руки. Теперь, слава богу, уже не надо, скрипя зубами, демонстрировать лояльность и изображать благонамеренного подданного, наблюдая со стороны, как травят твоих сыновей. Какие бы они не были, что бы ни натворили, а все-таки своя кровь, и сердце отцовское – не камень. Племянник избавил его от необходимости принимать решение, он сам выбрал за всех, и теперь, слава богу, все просто. Сталь на сталь, и кто сдюжит, тот и прав.
Юрий моментально посылает гонца к старшим сыновьям с наказом возвращаться домой. Вскоре все галицкое семейство было в сборе. В качестве наказания за прошлые грехи князь оставил Косого и Шемяку оборонять Галич, сам же он сидеть в этой мышеловке не собирался. С основными силами галицкой дружины Юрий уходит на север, в Белоозеро – не только выводя из-под удара войско, но и попутно наказывая дебютирующих на большой политической сцене «можайских» племянников: Белозерский край принадлежал одному из братьев, Михаилу Андреевичу.
Пока Юрий разорял Белоозеро, москвичи делали то же самое с Галицким краем. Вся земля была опустошена, но вот взять город Василий так и не смог – старшие сыновья отца не подвели. Москвичи даже сожгли посады, но Юрьевичи «отсиделись» в крепости. Силы, конечно же, были слишком неравны, и московская рать рано или поздно ворвалась бы в Галич, но только затягивать осаду не представилось возможности. Потому как Юрий со своими людьми, пройдя маршем по северным землям и описав петлю, вышел в район речки Межи и теперь угрожал тылам московского войска. Опасаясь повторения недавнего разгрома, Василий осаду снял, и его войско ушло на Переяславль, а оттуда – в Москву.
Так – фактически вничью, и закончилась эта зимняя кампания. Юрий сохранил войско и столицу, но зато вся его земля подверглась страшному опустошению. Как писали летописцы, московский князь «люди в плен поведе и много зла сотворив земле той». Убедившись в масштабах разрушений, Юрий воспылал жаждой мести и начал готовить ответный поход. И вновь поскакали гонцы на север – вербовать союзников из «лихих людей» Вятки.
Собирали войско и в Москве. Обе стороны понимали, что проблема не решена, а лишь отложена. Все решит весна 1434 года.
Глава двадцать пятая, где vae victis
Главным союзником Василия в предстоящей решающей схватке стал двоюродный брат Иван Можайский. Почему – вопросов не возникает. Во всей московской коалиции «Андреевичи» пострадали в зимнюю кампанию больше всех, и, естественно, рвались рассчитаться с дядей. Но Михаилу было не до военных походов – ему просто некого было туда вести, всем хватало забот на разоренных Юрием землях. Поэтому в роли мстителя выступал старший брат со своими можайскими полками.
Юрий же поставил под знамена всех трех сыновей с дружинами, немалым подспорьем стала и пришедшая «Вятьска рать». Обе стороны, надо сказать, сделали выводы из прошлогоднего похода Юрия на Москву. Галицкий князь начал поход раньше, чтобы успеть до того, как дороги раскиснут в непроходимую топь. Василий же решил встретить противника загодя, подальше от Москвы, чтобы сохранить себе возможность для маневра или, не приведи Господь, отступления.
Вотще! Противники встретились на Ростовской земле, у села Никола-на-горе в “субботу Лазареву”, т.е. 20 марта 1434 (6943) года. И вновь все закончилось неправдоподобно быстро – пришедшие с дикой окраины галицкие и вятские полки просто смели москвичей и можайцев, вырезая привыкших к спокойной жизни соплеменников как овец (”войска его побили много”).
Юные предводители позорно бежали с поля. 19-летний московский князь, был, как вы наверняка уже поняли, преизрядным истериком, и новое позорное поражение, похоже, просто лишило его разума. На сей раз он ускакал с немногочисленным отрядом куда глаза глядят, потеряв в суматохе своего союзника. Если в прошлый раз он хотя бы заехал в Москву за семьей, то ныне не случилось и этого. Почему же Василий, опомнившись, не отправился в изрядно укрепленную Москву, где оставалась хотя бы теоретическая возможность все переиграть? Большинство историков считает, что Василий просто не доверял москвичам, ожидал измены и боялся, что столица станет для него западней. Как показали последующие события – основания для подобных опасений у князя были.
Перед Василием во всей своей неприглядности встал вопрос – куда бежать? Скакать, как прошлый раз, в Тверь было бессмысленно – тверской властитель еще тогда недвусмысленно дал понять, что беглого князя ждет в лучшем случае высылка, в худшем – выдача. Рязань и Псков были слишком малы и зависимы от Москвы, чтобы стать укрытием. Литва отпадала – там давно уже не сидел всесильный дед, а правил бал лучший друг Юрия Свидригайло, чье решение предугадать не составляло никакого труда. Оставались всего две дороги – в Господин Великий Новгород или в Орду. Последний вариант был хуже всего, поэтому Василий направил коней на север…
Что же до Юрия, то он не стал терять темп, размениваясь на преследование беглецов, а продолжил поход на Москву, где находились и старая, и молодая княгиня, а воеводой был оставлен Роман Иванович Хромой из рода Ратшичей. Тех самых, предков Пушкина, что когда-то ”мышцей бранной святому Невскому” служили.
Время, столь неспешно текшее в прежние времена, казалось, понеслось вскачь. Оба соперника спешили. Счет пошел на дни.
Всего лишь через десять дней после разгрома, преодолев в бешеной скачке более 800 верст, Васенька объявляется в Новгороде. 1 апреля он остановился на Городище, где обычно жили новгородские служивые князья. Здесь он узнал, что его соратник, Иван Можайский, нашел убежище в Твери – князь Борис доводился ему родственником, был женат на сестре можайского князя. Туда же, к дочери, бежала и мать Ивана.
Убежище Ивана было относительно надежным, чего нельзя сказать о Васеньке. Надежда найти в Новгороде если не союзников, то хотя бы пристанище была, похоже, тщетной. Великий северный город встретил беглецов неприветливо. Уже через четыре дня после прибытия, 5 апреля, к резиденции московского князя прорвалась толпа вооруженных новгородцев: «вси людие… выехаша ратию на поле на Городище». До вооруженной стычки дело не дошло, но отношение горожан к пребыванию Василия было выражено весьма недвусмысленно. Дело в том, что склоки в Москве привели к усилению в Новгороде так называемой ”литовской партии”, ориентировавшейся не на южных, а на западных соседей. С осени 1432 г. на кормлении там сидел литовский князь Юрий Лугвеньевич (Семенович), а фактический глава Новгорода, архиепископ Евфимий II (Вяжицкий) на поставление ездил в Смоленск, к «литовскому» митрополиту Герасиму. Ни тот, ни другой сочувствовать Василию не имели никакого резона – как мы уже говорили, великий князь литовский был на другой стороне.
К тому же именно там, в Новгороде Василия настигла ожидаемая, но оттого не менее страшная весть. Как выяснилось, за день до прибытия Василия в Новгород, 31 марта 1434 года, после недельной осады Юрий вступил в Москву. Город был взят без сопротивления, так как воевода Роман Хромой самолично распорядился открыть ворота. Казна московского князя досталась Юрию, а великих княгинь Софью Витовтовну и Марью Ярославну галицкий князь распорядился выслать из столицы. Княгини поехали в ссылку под надзор верных Юрию людей, в один из его городов – по одним сведениям, в Рузу, по другим — в Звенигород.
После этого князь Юрий Дмитриевич торжественно взошел на великое княжение Владимирское.
Василий вновь стал низложенным изгнанником.
Надежды вернуть престол у князя было немного, да и поддержать его, хотя бы морально, было некому – в отличие от прошлого раза рядом не было ни матери, ни жены. Василий едва ли не впервые в жизни остался один. В отчаянии он попытался опереться на единственного оставшегося близким человека, и написал своему последнему союзнику, князю Ивану в Тверь. В письме Василий заклинал своего двоюродного брата, чтобы тот не «не отступал» от своего князя, «а был бы с ним заодин». Вскоре посланный в Тверь боярин Андрей Голтяев привез ответ. Иван Можайский, который был еще моложе 19-летнего Васеньки, ответил по-юношески честно: «Господине государь, где ни буду, а везде есми твои человек, но чтобы ныне вотчины не потерял да матка бы не скиталася по чюжеи отчине, а всегда есми твои»[1].
Встревоженный паникерскими настроениями своего компаньона, Вася принял решение ехать в Тверь, чтобы лично ободрить собрата – все равно в Новгороде жизни не было. 26 апреля, не проживши и месяца, он покинул северную столицу Руси.
В Твери его ждал новый удар. Как выяснилось, вскоре после его письма в центр Тверского княжества прибыл посол Юрия Яков Жестов. Он привез известие о том, что новый великий князь прощает своего недавнего противника и предлагает Ивану Можайскому присоединиться к победителям. Старший Андреевич колебался недолго и почти сразу отъехал в Москву, присягать Юрию.
Сколько раз мир слышал эти слова? ”Дружище, мы все делали правильно, я ни в чем не раскаиваюсь и горд тем, что рядом со мной был такой человек, как ты. Если бы речь шла только обо мне – я бы не ушел никогда. Но сам посуди – я не один. У меня семья. Пойми, не всем быть героями. Ну не могу я допустить, чтобы моя мама, которая виновата только в том, что родила меня, на старости лет осталась без гроша и скиталась на чужбине…”.
Слова, наверное, правильные. Вот только преданному союзнику от этого не легче.
Случайно так получилось или нет, но вся молодость нашего героя – непрекращающаяся череда предательств. Поспешное «отыгрывание назад» ордынского хана. Измена Всеволожского. Предательство москвичей, выдавших дяде мать и жену. Теперь вот – нож в спину от Можайского. А единственный порядочный человек, встретившийся на жизненном пути Василия, князь Юрий, иронией судьбы изначально был его главным врагом.
Вот эти горькие уроки и слагались для Васеньки в учебник жизни…
Теперь у него не осталось никого. Тверской князь, встретивший Василия крайне нелюбезно, настойчиво указывал незваному гостю на дверь.
А идти ему было абсолютно некуда.
Единственное место, которое могло бы стать для низложенного князя убежищем – это Орда. Тоскливый путь изгнанника сам повернул в этом направлении, не оставив юному князю других вариантов. И Васенька поехал в Орду — ”побеже… по Заволжью к Новугороду Нижнему, а оттоле въсхоте пойти в Орду, не бе ему стати с кем противу его” (не с кем ему было идти против князя Юрия)[2].
Что ждало его в ханской ставке, в последние годы все более напоминающей банку с дерущимися насмерть пауками?
Да ничего хорошего.
Теперь у Васи не было за спиной ни верного Всеволожского с обширными связями среди татарских мурз – где теперь доживает свой век этот слепой старик? Не было и (что гораздо важнее) денег – княжья казна досталась победителю. Ну и кому он там нужен, молодой, никчемный и нищий иноверец? Даже если хан не выдаст его – какая судьба ждет изгнанника?
К несчастью, Вася знал ответ. Та же самая судьба, которая досталась молодым князьям из разогнанного его отцом Нижегородского княжества. Насмешки татар, жирный кусок баранины, поданный из милости, беспрестанная череда унижений, ночевки на кишащей вшами кошме, и, как итог — ”обесерменивание”. В лучшем случае – дружба с каким-нибудь забубенным «царевичем», совместные кровавые набеги на Русь, совершаемые безо всякой надежды, просто от тоскливой жажды мести. А однажды они кончатся пленом, и придется держать ответ перед «людьми руськими».
Впрочем, до Орды надо было еще добраться — путь во владения степного царя лежал через земли Юрия, который никогда не забывал преподнесенных жизнью уроков.
[1] ПСРЛ, т. 26, С.190.
[2] ПСРЛ, т. 23, С. 148.
Глава двадцать шестая, где gloria victoribus
Юрий получил второй шанс. Обычно суровая судьба не балует милостью людей, проворонивших выпавшую удачу, справедливо полагая, что все надо делать вовремя. Но иногда, в знак особой милости, она может разрешить счастливчику переиграть, совершить вторую попытку, сделать работу над ошибками. Юрию выпала возможность переписать все набело, и он твердо намеревался выжать из второго шанса все, что можно.
Теперь все будет по-другому – больше никаких потачек, никакой мягкости. Княжество должно почувствовать сильную руку, понять, что пришел настоящий хозяин. И, надо сказать, Москва, уставшая от бесконечных военных авантюр и поражений Васеньки, с охотой приняла нового хозяина.
Даже ближайшие союзники Василия спешили признать власть нового князя. И оба Андреевича, и рязанский князь Иван Федорович, еще зимой ходившие в набег на Юрия, поспешили подписать с новым великим князем договор, где обязались ”сложити” крестное целование к князю Василию Васильевичу и не в какие контакты с ним не вступать (не ”ссылатися”).
Юрий вообще крепко прижал недавних обидчиков. Рязанский великий князь в договоре отныне назывался «братаничем» Юрия, т.е. племянником, а не «братом молодшим». Это было очень серьезно – именование степеней родства в тогдашней Руси значило очень много, это был самый показательный индикатор самостоятельности и степени зависимости того или иного князя. Чем ниже он ставил себя в системе «родственных связей», тем в большую зависимость от своего визави он попадал. То же самое касается и договора с Андреевичами – ”отсидевшимся” Михаилом и «покаявшимся» Иваном. Отношения ”брат старейший” и ”брат молодший” кончились, новый князь властно подводил всех под свою руку. Отныне Можайский и Белозерский князья должны были «иметь» Юрия ”отцом”, а он обязывался их держать ”в сыновьстве”. Новую коалицию Юрий сколачивал накрепко, калеными гвоздями и, почуяв сильную руку, вся эта фрондирующая удельная мелкота моментом затихла, как бандерлоги перед Каа.
Все хорошо было и на внешнеполитическом направлении – назревал крепкий альянс с Литвой. Еще 7 апреля «лепший сябра» Юрия, великий князь литовский Свидригайло уже ликовал. Дело в том, что в Литве творилась та же самая междуусобойная замятня, что и в Москве, и вот что писал Свидригайло своему союзнику, гроссмейстеру Ордена: «Князь Юрий, великий князь Московский, и великий князь Василий, сын его брата, дрались с многочисленными силами и с ужасным упорством и ожесточением. Всевышний помог князю Юрию низложить врага своего, кн. Василия, и разбить его воинство; завладеть городами, селами и всею его землею; взять в плен не только старую великую княгиню и супругу Василия, но и всех поднявших против него оружие и, наконец, изгнать самого Василия из его владений; князь же Юрий, с давнего времени искренний и верный наш друг, обещал подать нам помощь и прислать к нам своего сына[1]».
Ну и, конечно же, Юрий не забыл про своего поверженного врага. Повторять ошибки он не собирался, тем более что после смерти Константина путь его детей к великому столу сократился до одного звена.
И этого звена скоро не будет.
Как только было получено известие, о том, что Василий перешел границу и пребывает в московских владениях, на перехват племянника в Нижний Новгород Юрий отправил двух младших сыновей — Дмитрия Шемяку и Дмитрия Красного.
Итак, самое начало лета 1434 года.
Василий — в Нижнем Новгороде. Он остановился на этом краю православной земли, замер перед тем, как окончательно покинуть привычный мир и уйти, может быть навсегда, в мир чужой и враждебный. Остановился, не зная, что в каких-то трех днях пути уже скачут по его душу жаждущие мести братья.
Два Дмитрия – под Владимиром, летят, пригнувшись к шеям лошадей, на перехват брата Василия, сына дяди Василия.
Юрий – в Москве, ждет известий от посланных в погоню сыновей. Еще несколько дней – и все будет кончено. Годами стоящий костью в горле племянник окажется в его руках, и уже ничто больше не помешает исполнению мечты всей его жизни – стать подлинным и бесспорным властителем Московской земли. Получить то, что он давно заслужил и по рождению, и по таланту, и по трудам.
Он все-таки покорился ему, самый просторный, самый злой, и самый прекрасный город на Земле. Город, который всегда, во все времена, не верил слезам и бил с носка — все-таки принял его, пусть и на шестидесятом году жизни.
Юрий обвел взглядом свою Москву…
И умер.
[1] Цит. по Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в.- М.: Мысль, 1991 г. С. 66.
Глава двадцать седьмая, про «поворот все вдруг»
Смерть человека редко случается к месту и вовремя. Но старый князь Юрий Звенигородский умер как-то особенно неожиданно, нелепо и очень некстати.
Еще хотя бы месяц – и пошедшая вразнос и развалившаяся вдрызг система так или иначе сложилась бы в новом виде, оформилась бы заново, собралась в новую мозаику. Хорошую мозаику или плохую – уже не важно. Не до жиру. Важно, что терзавший уже который год Московское княжество хаос сменился бы хоть условным, но порядком.
Увы. Злой фатум не дал Москве и года передышки, да что там года – не дал просто перевести дух. Со смертью Юрия все откатилось назад, на исходную. Все надо было начинать заново, с нуля, вновь как-то выстраивать систему отношений, протягивать властную вертикаль, отлаживать внутренние и внешние связи.
Все с начала.
Вот только делать это предстояло новым людям. Юным, неопытным, но уже очень злым.
Последний из сыновей Донского покинул этот суетный мир. Смена поколений в Московском княжестве завершилась.
Власть в Московском княжестве отошла молодым князьям. К несчастью – очень молодым. Самому старшему из них, Васеньке, было всего девятнадцать лет. Все его двоюродные братья – и трое Юрьевичей, и двое Андреевичей были еще моложе.
По сути, Московское княжество оказалось в руках компании подростков. Зеленых пацанов, не успевших еще ни родить детей, ни испытать радости строительства или эйфории постижения мудрости. Но уже успевших обучиться ненависти, обагрить руки кровью, узнать кровавый угар битвы и неподъемную тяжесть предательства.
И это обстоятельство сыграло едва ли не решающую роль в дальнейших страшных событиях. Волчата остались без старших. Отныне они могли полагаться только на себя. И постигать нехитрую истину, что созидание лучше разрушения, им пришлось самостоятельно. А пришли они к ней далеко не сразу.
Дети часто бывают жестоки. Но в большинстве своем не по свойствам своего характера, не по природным наклонностям, а просто по наивности и незнанию. «Ибо не ведают они что творят», да. Время — это ведь тоже капитал, это не только нажитый геморрой и седые волосы, но и накопленные в коре головного мозга умственные сбережения. Если ты старше, ты не обязательно умнее, но ты обязательно жил дольше. Значит, ты просто больше видел и знал, и у тебя была возможность набрать критическую массу информации, чтобы на ее основе сделать обобщения. А молодые до этого просто не доросли, река жизни еще не донесла их до этого переката.
Вот только жестокость «чистых глазенок» иногда оказывается куда более страшной, чем жестокость взрослых, жестокость осознанная и продуманная. В чем мы вскоре и убедимся. Но прежде чем перейти к живописанию того жутковатого гибрида из «Праздника непослушания» и «Повелителя мух», что учинили молодые князья, давайте на минуту остановимся и попрощаемся со старым князем Юрием. Честное слово, он того заслуживает.
Я не буду говорить о том, что он был неплохим человеком – обо всех его достоинствах и заслугах перед страной я уже рассказывал – и про Рублева, и про храмы, и про все остальное. Но дело даже не в том, что он оставил потомкам.
Князь Юрий, как вы наверняка уже поняли, был невезучим человеком. Он прожил долгую и, по большому счету, честную жизнь хорошего человека, но ему всегда не везло. Он всегда опаздывал, недопустимо медлил, или был непозволительно мягок – в результате казалось бы пойманная птица счастья все равно выскальзывала из рук. Невезение не оставило его и в момент смерти, не рассталось с ним и после нее. Ему не досталось даже заслуженной посмертной памяти.
Историю, как все знают, пишут победители, а хвалить Юрия ни у его соперников, ни у их потомков не было ни малейшего резона. Поэтому посмертный его портрет, написанный историками, не отличался благообразием. Сказалось и влияние авторитетов – большинство просто повторяло (с вариациями) незаслуженную и несправедливую эпитафию, выписанную князю создателем российской истории Николаем Карамзиным: «Юрию было около шестидесяти лет от рождения: не имея ни ума проницательного, ни души твердой, он любил власть единственно по тщеславию и без сомнения не возвысил бы Великокняжеского сана в народном уважении, если бы и мог удержаться на престоле Московском[1]».
Позже оценки историков смягчились, но все равно в лучшем случае мы имели что-нибудь вроде «князь Юрий олицетворял собой старую, отжившую систему, выступая против прогрессивных тенденций к централизации власти» и т.д. и т.п. Но чаще всего о Юрии просто предпочитали не вспоминать – ну малозначащая фигура, да и неудобная очень, слишком уж разителен контраст между его субъективной привлекательностью и объективной «ретроградностью».
Смерть Юрия, конечно же, спутала все карты. Но если пренебречь невнятностью расклада, то следует признать, что козыри были на руках у Юрьевичей. За ними оставалась Москва, где сидел оставленный отцом Косой, два Дмитрия с изрядным войском стояли в нескольких переходах от Нижнего Новгорода, а Васенька, несмотря на смерть заклятого врага, оставался все тем же нищим и беззащитным беглецом.
Казалось, что со смертью Юрия изменится только имя Великого Московского князя – не более, а династия Юрьевичей, закончив дело отца, прочно утвердится на престоле. К тому все и шло. Оставшийся старшим в семье Василий Косой объявил о своем восшествии на московский стол и отправил к братьям гонца с известием о новом великом князе: «По сем же и сам присла к ним, поведа отчю смерть, а свое здоровие и княжение[2]».
Но тут случилось неожиданное, и случившийся казус до сих пор смущает умы историков. Оба младших брата категорически отказались признавать Василия Косого своим господином и великим князем. В ответ Косому в Москву ушло послание, примечательное одновременно и дерзостью, и каким-то грустным фатализмом: «Аще не восхоте Бог да княжить отец наш, а тебе мы сами не хотим…[3]».
Исследователи по-разному трактуют это решение обоих Дмитриев: в этом видят и опасливый прагматизм – мол, им стало известно, что положение Василия Юрьевича в Москве было далеко не прочным; и боязнь сильного конкурента. Дескать, кто бы ни стал князем, младшие Юрьевичи в любом случае оказывались в подчиненном положении, а правление слабого и ничтожного кузена им показалось выгоднее, чем владычество сильного и волевого брата.
Все эти догадки выглядят вполне резонными, но главным при принятии решения, наверное, было не это. Ни Шемяка, ни Красный еще не были — не успели стать — политиками. Особенно Красный, которому все произошедшее наверняка казалось каким-то дурным сном, затянувшимся кошмаром. Последыш, отцовый любимчик, он едва ли не впервые в жизни покинул тятеньку, в первый раз был отпущен на свободу – и в этот самый миг потерял отца навсегда. Никогда не живший самостоятельно, привыкший во всем подчиняться отцу, он остался без малейшей опоры под ногами. Слишком мягкий и добрый для этого сурового времени, Красавчик, привыкший быть за надежной спиной отца, наверняка просто не знал, не имел представления – как жить дальше. На счастье, рядом есть взрослый и сильный брат, который все решит и скажет, что делать.
Но и Шемяка, хоть уже и повидал уже кое что в жизни, был еще очень молод. Жизнь просто не успела научить его расчетливому цинизму политического деятеля. Сами помните: в 17-18 лет человек живет не умом, а чувством, и его поступками правит не разум, а порыв. В это время бесполезно убеждать: «Не делай глупостей» — хотя бы потому, что ничего другого человек в этом возрасте делать не в состоянии. Предугадывать реакцию юнца бессмысленно — пока жизнь не выдубила шкуру, он способен как на величайшую низость, так и на немыслимое благородство.
А теперь взглянем, что мы имеем. Есть двое братьев, юноша и подросток, которые только что потеряли любимого отца. Папу, который был самым лучшим человеком на Земле, потому что не шел против совести и правды. Который никогда не был мятежником, а всего лишь хотел получить то, что принадлежало ему по праву, по многовековым заветам предков. Да, человек предполагает, а бог располагает. Господу почему-то не угоден был звенигородский князь на московском столе («Аще не восхоте Бог…»), и сейчас, когда Провидение во второй раз не позволило отцу править, сомневаться в этом больше не приходилось.
Но права-то его на престол были истинными! И горькая ирония судьбы состояла в том, что сейчас, согласно той самой древней системе преемственности, которую галичане и отстаивали всегда не жалея сил, московский стол должен был отойти Василию Васильевичу. Без вариантов. По любому счету — и как сыну своего отца, и как старшему в роду. Оспаривать это – значило расписаться в том, что семья Юрия дралась не за правду, а за собственную выгоду, а галичане были не борцами за торжество справедливости, а презренными мятежниками.
И значит, как это ни противно, придется отдать Москву этому ничтожному слизняку Васеньке – хотя бы ради того, чтобы не запятнать доброго имени отца.
Конечно, наверняка все было не так благостно – жизнь есть жизнь. Наверное, свою роль сыграла и обида на Косого, который принял решение самолично, ни словом не посоветовавшись с братьями. Безусловно, на выбор Дмитриев повлияла и личность Косого – перспектива оказаться под властью этого угрюмого и злобного человека не радовала даже родных братьев «…а тебе мы сами не хотим…».
Так или иначе, но сидевший в Нижнем Васенька скоро получил известие, которым, надо думать, был просто ошарашен. Стоявшие во Владимире младшие Юрьевичи признавали его права на Великое княжество Московское, и предлагали свое содействие в его утверждении на великокняжеском столе. Естественно, изгой не раздумывал ни минуты – «…прииде к ним князь великий, и смирившеся, поидоша к Москве[4]». И очень показательно, что московские летописцы позже ни словом не обмолвились о том, что Василий II посажен был на престол в 1434 г. его злейшим врагом Дмитрием Шемякой.
Все в очередной раз перевернулось с ног на голову.
Теперь уже сидевший в Москве Косой оказался в положении одинокого изгоя. Войска у него не было – московские и галицкие полки отец отправил с братьями в погоню за Васенькой, на чью либо поддержку рассчитывать не приходилось – после бунта братьев он оказался в политической изоляции. Ну а полагаться на верность москвичей в перспективе приближающегося войска мог только идиот.
Василий Косой не был ни идиотом, ни даже дураком. А в придачу к уму обладал еще и ослиным упрямством и бешеной волей.
Поэтому ни оборонять Москву до последнего, ни сдаваться на милость торжествующего тезки не собирался. Он просто выгреб все московские сокровища, прихватив не только великокняжескую, но и городскую казну, собрал все оставшееся в городе войско, кликнул всех своих сторонников, на самый худой случай прихватил с собой в качестве заложницы тещу нашего Васеньки Марию Голтяеву – и утек из города.
Позже посчитаемся.
[1] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.264.
[2] ПСРЛ. Т. 26. 1959 г. С. 191
[3] Там же.
[4] ПСРЛ. Т. 26. 1959 г. С. 191
Глава двадцать восьмая, где волчонок вьет петли
Юношеский идеализм двух Дмитриев был, пожалуй, последней вспышкой благородства в этой истории. После этого – все. Перелом. Именно после бегства Косого из Москвы в этой давней саге почти окончательно исчезает даже намек на что-то светлое и высокое, и начинается тоскливая мерзость жизни. Если до сих кровавые распри сторон имели под собой хоть какое-то моральное обоснование, то отныне все раздоры потеряли даже намек на легитимность. Ну чем, в самом деле, мог тот же Косой оправдать свою борьбу против законного (по любому счету – законного) владельца московского стола? Да ничем, кроме честного «власти хочется» вкупе с «глубокой личной неприязнью».
А раз исчез даже намек на какие-то высшие цели вроде восстановления справедливости или обуздания узурпатора, то и варившие братоубийственную кашу кузены полностью перестали стесняться в средствах. Оправдывает средства и развязывает руки, как известно, далеко не всякая цель. Начался, как теперь говорится, «беспредел», а если не увлекаться лаконизмом уголовного жаргона, то придется признать — участники распри начали с пугающей быстротой терять человеческий облик.
О том, что всякая щепетильность осталась в прошлом, практически сразу дал понять Косой. Первые вести о беглом бунтаре пришли, когда вернувший себе престол Васенька раздавал награды и пожалования. Посадившим его на престол Юрьевичам и впрямь было грех жаловаться – растрогавшийся Васенька оделил их весьма щедро. Шемяка в дополнение к завещанной ему отцом Рузе получил удел умершего дядьки Константина — Ржеву и Углич. Любимцу Юрия Дмитрию Красному и так досталась лучшая доля отцовского наследства — Галич и Вышгород, поэтому его великий князь поощрил не столь роскошно: Красавчик получил от московских властей в управление Бежецкий Верх – территорию, которая была в совместном владении Московского княжества и Новгорода.
Тут и пришли вести о Косом. Как выяснилось, бунтарь подался в традиционное «место пересидки» московских неудачников – в Великий Новгород. Причем туда «шел весело», грабя все на своем пути. Помимо прочего, старший Юрьевич по дороге «поймал» ярославского князя Романа. В Новгороде Роман попытался бежать, но неудачно. И вот здесь Косой сразу дал понять, что миндальничать, подобно отцу, не собирается – пойманному пленнику отрубили ногу и руку, после чего тот скончался. О политическом убежище в Новгороде после этого душегубства Косой мог и не мечтать, поэтому великий северный город он покинул, пробыв там всего восемь недель, и вместе с дружиной ушел обратно в московские земли, решив, очевидно, что пришла пора сводить счеты.
Огнем и мечом он прошелся по Мете, затем перебрался в Бежецкий Верх и Заволочье, и «много зла бысть от него[1]». Очевидно, и до Косого дошел слух о пожалованьях братьям, именно поэтому он с большим удовольствием пакостил на новоприобретенных ими территориях. В том же самом Бежецком Верхе, он явно собирался создать себе базу для дальнейших набегов, резонно рассудив, что тихоня Красный по малолетству и робости не сумеет организовать на своих новых землях достойного сопротивления. Под его руку перешло и соседнее с Верхом (и тоже «совместное») Заволочье: «заволочани задашася за него, и крест к нему целоваша, а от Новагорода отъяшася[2]».
Развивая успех, Косой захватил еще и Кострому, а затем нахально двинулся на Москву. И полной мерой получил за свою самонадеянность. Во время этого спонтанного похода его и настигла первая неудача – 6 января 1435 года московское войско разбило полки Василия Косого в битве на реке Которосль. Разгром был полный, однако сам Косой уцелел, и утек с небольшим отрядом. «Князь великы посла за ним в погоню воевод своих[3]», но за месяцы скитаний волчонок изрядно заматерел, поэтому от погони ушел без труда, скрывшись в Тверском княжестве.
Казалось, Косой проиграл – он потерял войско, а союзников у него отродясь не водилось. Но все галицкое семейство (за исключением разве что Красного) обладало одной фамильной чертой – каким-то непробиваемым, несокрушимым упорством. Определив цель, они шли к ней с упорством фокстерьера и хваткой бульдога. Никакие неудачи, никакие поражения просто не принимались в расчет – едва поднявшись, они тут же вновь выбирались на заветную стежку и рвались по ней к заветной цели.
Так и Косой. Великий князь тверской Борис Александрович, не так давно гнавший взашей Васеньку, принял очередного московского беглеца на удивление ласково. Очевидно, хитроумный тверичанин резонно рассудил, что чем дольше будет продолжаться междоусобица между потомками Донского, тем лучше для Твери. А сидевшего на столе Васеньку можно и подразнить немного – это не Юрий Звенигородский, которого в Твери просто боялись. Поэтому Косого любезно приютили в городе Кашине, помогли ему собрать, в дополнение к оставшимся дружинникам, небольшой отряд местных искателей приключений величиной в три сотни бойцов. Кроме того, тверской князь прислал обнищавшему до крайности Василию Юрьевичу кой-какой амуниции – «кони, и порты, и доспех». С этими невеликими силами Косой и двинулся обратно в Московское княжество.
Там его, естественно, ждали. Московские власти понимали, что традиционный путь по Волге перекрыт надежно – там Косому пришлось бы идти через жаждавший крови Ярославль, чьего князя он недавно отправил к праотцам. Поэтому засаду выставили в Вологде – на случай, если Косой двинется окольными тропами через лесные дебри ярославского Заволжья. Однако Косой проявил себя истинным сыном Юрия Звенигородского – в чем в чем, а в таланте полководца старшему сыну галицкого князя отказать было нельзя. Бог знает, какими звериными тропами пробирался он к Вологде, но факт остается фактом – нежданно-негаданно отряд Косого оказался под стенами этого северного города и взял его с ходу. В плену оказались едва не все посланные на захват великокняжеские воеводы — бояре Федор Михайлович Челядня, Василий Михайлович Шея (Морозов), Андрей Федорович Голтяев и другие. Изрядно пограбив Вологду и навербовав на добычу новых бойцов, он двинулся дальше – к богатому торговому городу Великому Устюгу.
Все-таки он был невероятно удачлив, этот волчонок. Начав с нуля, он за считанные месяцы отбил у кузена едва ли не половину Московского княжества. По сути, в то время Косому удалось поставить под свой контроль весь заволжский Север – лишь один из местных князей, Дмитрий Заозерский, рискнул заступить ему дорогу. И наверняка пожалел об этом – старший Юрьевич разбил его наголову, взял в заложники мать и сестру Заозерского, и «имение его все взяв». При этом воевал Косой с уже привычной для него жестокостью: «много же людей заозерян на том бою избьено бысть[4]».
Победоносный марш по русскому Северу продолжался – в середине апреля Косой вышел к Великому Устюгу. В городе в то время находились московский воевода князь Глеб Иванович Оболенский и представитель ростовского архиепископа Иев Булатов. Они и возглавили «движение сопротивления» устюжан, но быстро поняли, что шансов у них — никаких. На устюжский гарнизон никакой надежды не было – после череды блестящих побед старшего Юрьевича откровенно боялись. Тут у них и родился блестящий, как казалось, план – как раз и навсегда покончить с Косым и заслужить милость великокняжескую. Для успеха требовалось всего ничего – лишь пойти на святотатство. Ну да беда невелика, находившийся среди заговорщиков «десятинник владычен» грех отмолит…
Обе стороны окончательно перестали стесняться в средствах.
Город Великий Устюг встретил войско Косого открытыми городскими воротами и сдался без сопротивления. Дальнейшие события московские летописцы, старающиеся по возможности не компрометировать предков своих князей, излагают очень скомкано и невнятно, однако воссоздать неприглядную картину не составляет труда. Вот, например, что пишет Ермолинская летопись: «И там на Устюзе хотели его убити, на порании Велика дня, на заутрени, и бысть ему весть, он же един перебеже меж кор Сухону, на Дымкову сторону…[5]».
А теперь то же самое, но подробнее и понятнее. Дело в том, что приближался великий христианский праздник – Пасха. В 1435 году она была ранняя – 15 апреля. Как и сегодня, накануне в церквах шла всенощная, а пасхальная заутреня начиналась крестным ходом. Князь Василий, как православный, естественно, праздновал Воскресение Господне, а как самый родовитый из находившихся в то время в городе, должен был в окружении местной знати идти во главе крестного хода. И вот, когда процессия двигалась вокруг храма, собравшиеся вокруг Косого заговорщики по сигналу должны были кинуться на князя.
План, если отрешиться от моральных проблем, и впрямь был хорош. Косой никак не мог ожидать нападения, он был один и без охраны — его разоружившиеся дружинники наверняка шли где-то позади в толпе устюжан. Скученность и темнота сделают свое дело – сунуть бунтарю в давке нож под ребра, а там перед господом оправдаемся.
Но даже самые блестящие планы иногда проваливаются. Утвержденная программа действий начала сыпаться с мелочи — кто-то из слабых духом заговорщиков решил перестраховаться, и, когда толпа выходила из церкви, шепнул Косому: «Готовься князь, убивать тебя будут». Предусмотрительно, не так ли? Если план заговорщиков удастся, то разоблачить предательство будет некому, а если вдруг что-то пойдет наперекосяк, то молодой князь услуги не забудет. Конечно, услуга эта была горчичником умирающему – крестный ход уже двинулся вперед, до покушения было несколько минут, и переиграть что-либо у Косого элементарно не было времени. По сути, Косого просто предупредили о неминуемой смерти заранее.
Но в случае со старшим сыном Юрия и это значило многое. «Кто предупрежден, тот вооружен» — утверждали знавшие толк в заговорах древние римляне.
У Василия Юрьевича был, может быть, один шанс из ста, но он сумел им воспользоваться – когда по команде убийцы кинулись на него, случилось невероятное – молодому и сильному князю каким-то чудом удалось отбиться, а затем и бежать — темнота и начавшаяся суматоха обернулись против нападавших. По темным и пустым по случаю праздника улицам он несся вниз, к реке, и слышал позади крики убиваемых товарищей – «… а кто не поспел людеи его за ним, и устюжане тех побили[6]». Опередив погоню, Косой добрался до берега реки. На счастье князя, зима в том году стояла лютая, «а весна была вельми студена», поэтому, несмотря на середину весны, ледоход на Сухоне еще не начался. Лед уже вздыбился, пойдя торосами («корами»), но еще стоял.
Как загнанный заяц, метался некогда гордый князь меж этих торосов, прячась от алчущих крови устюжан, и уцелел-таки. Ушел, утек на другой берег.
Как посветлело, собрал горстку спасшихся подельников и ушел в лесную чащобу, увязая в глубоком снегу. Ушел на юго-восток. Там родные места, там он родился и вырос, там его не взять, там он знает каждое дерево…
Там Вятка.
Этот дикий край по завещанию Юрия оставался в совместном владении всех трех братьев, но реально это означало лишь, что каждый из Юрьевичей вправе орудовать там, как считает нужным. Власть князей над этим «Диким Востоком», краем бандитов и звероловов была чисто номинальной, вятское буйное население всерьез воспринимало только две вещи – силу оружия и власть денег. Но если кто и мог похвастаться, что если не покорил, то приручил Вятку, то это было семейство князя Юрия Звенигородского. Авторитет старого князя и его сыновей в этом краю был велик настолько, насколько это вообще возможно в тамошних диких местах. Их репутация нарабатывалась годами, каждый вятчанин знал, что галицкое семейство никогда не предаст, не кинет, и в накладе не оставит, и добычей не обидит.
Пришла пора этой репутацией воспользоваться. Вятка была, наверное, единственным местом в русской земле, где оставшийся без денег и людей Косой мог навербовать войско. Где люди пойдут за ним авансом, полагаясь на его слово, в расчете на будущую добычу.
Ничего еще не кончено, тезка! Ты слышишь!?
Я вернусь.
Жди.
[1] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., Л. 1950 г. С.417
[2] Псковская летопись. Вып. 2. М. 1955 г. С. 131
[3] ПСРЛ, т. 23, 1910 г. С. 148.
[4] ПСРЛ. Т. 24. 1921 г. С. 183.
[5] ПСРЛ, Т. 23, 1910 г. С. 148.
[6] Там же.
Глава двадцать девятая, про ростовскую охоту на крупного зверя
Долго ждать не пришлось – всего лишь через месяц Косой с набранным войском уже был в Костроме, где и расквартировался, начав подготовку к очередному походу. Но на сей раз укрепиться основательно ему не дали – к городу подошло московское войско и встало неподалеку от Ипатьевского монастыря.
Казалось бы – Косой в очередной раз попался. Силы его в этот момент явно были невелики, и все, что требовалось от москвичей – это напрячься, взять город и покончить с упертым мятежником раз и навсегда.
Но Васенька вновь удивил. Вместо того чтобы воевать, московский князь неожиданно предлагает Косому мировую – заключить «договор о ненападении» и получить в качестве отступного удел покойного дядьки Петра – все тот же многострадальный Дмитров, который стал уже какой-то разменной монетой, кочующей из рук в руки.
И здесь промосковские историки вновь начинают юлить и путаться в показаниях – одни ссылаются на разлившуюся по весне реку Кострому, разделявшую врагов, которая «помешала биться», другие говорят о том, что Василий II узнал о скором приходе к Костроме отряда вятчан, посему и решил упредить неблагоприятное развитие событий заключением мира. Но на самом деле, и об этом тоже говорят, и все чаще, Васенька, похоже, пошло испугался. Побоялся испытывать судьбу. Своим каким-то безоглядным презрением ко всем препонам и вывертам судьбы Косой, похоже, просто запугал московского князя, подавил его волю, как удав у кролика. И все потому, что с избытком был наделен именно теми качествами, от отсутствия которых Васенька и маялся всю жизнь – волей к победе и безудержной отвагой.
Этот безбашенный отморозок вообще мало походил на своего знаменитого отца, и был, по большому счету, примитивным хищником, но его стойкость и личное мужество не могут не вызывать уважение. Да, с прочими достоинствами у Косого и впрямь было не ахти, но зачем отрицать очевидное – стойкости и мужества ему не просто отвесили сполна – ему их явно переложили. И эта бьющая через край жизненная сила, какая-то нарочито-вызывающая демонстративность «смотри, тля зеленая, каким ты не будешь никогда!» — просто гипнотизировали Васеньку. Своего тезку он боялся отчаянно, при виде Косого ему, наверное, хотелось зажмуриться, закрыть ладошками уши и забиться в темный уголок – пусть оно как-нибудь само собой рассосется.
Косой, как мы уже упоминали, дураком не был, и в случае крайней необходимости свою злость смирять умел. Он прекрасно понимал, что передышка ему нужна как воздух, что необходимо собраться с силами – и поэтому, придавив свою неуемную жажду мести, договор подписать согласился. Он признал Василия Васильевича «старшим братом», обязался не брать великого княжения, даже если татары ему предложат, обязался отдать все награбленное в Москве… Думаю, если бы ему предложили признать Васеньку губернатором острова Борнео, он бы и это подписал не раздумывая – все равно выполнять этот договор Косой не собирался ни секунды.
Вскоре двоюродные братья разъехались: один Васенька поехал в новообретенный Дмитров зализывать раны и собираться с силами, другой, счастливый тем, что хотя бы на время избавился от дамоклова меча, отправился в Москву.
Как и следовало ожидать, в тихом Дмитрове Косой долго не просидел – слишком горяч был. Уже осенью он отослал в Москву соответствующие «разметные грамоты», сообщая что «ипатьевский договор» отныне стоит не дороже пергамента, и выехал из Дмитрова в Кострому. А по дороге, в ознаменование своего выхода на тропу войны, пограбил владения ростовской епископской кафедры, чей представитель в Устюге сделал все, чтобы не понравиться Василию Юрьевичу.
В Костроме, собирая силы, Косой просидел до холодов. Когда же встал «зимний путь», сделавший возможными его излюбленные быстрые переходы, князь перешел к активным боевым действиям. Для начала он решил вернуть себе родовое гнездо — Галич. Сидевшего там Дмитрия Красного он всей душой презирал, в расчет принимать не собирался и действительно – вышиб младшего брата из города без особого труда. Не этому агнцу блаженному тягаться с тем матерым волком, в которого вырос Васька Косой.
Главной целью Косого была, конечно же, Москва, но перед тем, как идти на столицу, отверженному князю надо было сделать еще одно неотложное дело. Вернуть давний должок.
Путь Косого лежал на север. В Устюг. Напомнить кой-кому про 15 апреля.
1 января 1436 года дружина Косого, традиционно сопровождаемая воинственными вятичами, осадила Великий Устюг. Жители города прекрасно понимали, какую участь назначил им Косой, поэтому держали город с мужеством людей, которым нечего терять. Девять недель, больше двух месяцев стоял небольшой и слабо укрепленный Устюг. И лишь в конце зимы на улицы города прорвались люди Косого.
Судьба устюжан была печальна – мстительный князь залил город кровью. Косой «город взял, а князя великого воеводу Глеба Ивановича убил Оболеньского, и десятинника владычня Иева Булатова повесил, и многих устюжан, бояр и гостеи, посекл и повешал, поминая им ту злобу, что хотели его самого изъимати[1]».
Как мы видим, всем участникам давешнего заговора Косой отвесил полной монетой. Об участи неизвестного доброхота, как и об имени сего предусмотрительного мужа, история умалчивает. Зная характер Косого – вполне мог и угодить под горячую руку.
Куда двинется Косой после расправы над Великим Устюгом – можно было только гадать. Московским властям ясно было только одно – со старшим сыном Юрия Звенигородского надо кончать, и затягивать с этим делом нельзя, иначе его бешеный напор мог вылиться во что угодно.
***
Драки с кузеном Вася боялся отчаянно, поэтому войско собирал, как будто не на расправу с невеликой бандой буйного «полевого командира» отправлялся, а как минимум на завоевание соседнего княжества шел. Московских войск ему показалось мало, поэтому под ружье поставили всех, стянули все подконтрольные силы.
На усиление московской дружины прибыли с войсками представители всех ветвей семьи — Иван Андреевич Можайский и Дмитрий Юрьевич Красный. К походу присоединился и алчущий мести преемник казненного Косым князя Романа — ярославский князь Александр Федорович Брюхатый. Наконец, вызвали знаменитого литовского князя Ивана Друцкого по кличке «Баба». Чем этот русский витязь заслужил столь неблагозвучное прозвище – ведает только небесная канцелярия, причин может быть сотня – до банального «бабьего лица» или «бабьего голоса». Но уж точно — не характера. Иван «Баба» Друцкий был одним из самых знаменитых русских воителей того времени, за что, собственно, и был зван в компанию, подобно тому, как храбрейших героев Эллады собирали на какую-нибудь Калидонскую охоту. Баба ждать себя не заставил, благо зимой 1435/36 года жил в Пскове, и вскоре прибыл к московскому двору со своим отрядом, снаряженным по европейскому образцу – так называемыми «копейщиками», тяжеловооруженными всадниками.
Компания, как мы видим, собралась более чем солидная. Перевес сил мог быть и большим, если бы не сволочной (извините, но другое слово подобрать сложно) характер нашего Васеньки.
Дело в том, что, когда Косой еще терзал сопротивляющийся Устюг, в Москву прибыл Дмитрий Шемяка. Средний сын Галицкого князя все это время сидел в своем Угличе, и ни в какие разборки не встревал, будучи занят более приятными делами. В Москву он прибыл по важному делу – звать великого князя на свою свадьбу. Наш силач собрался жениться на дочери удельного князя Дмитрия Заозерского Софье.
И тут нашему московскому невротику вдруг примерещилось, что Шемяка намерен изменить и переметнуться к старшему брату. Поэтому вместо поздравлений он, не мудрствуя лукаво, повелел Шемяку схватить, и бросить в темницу. Несостоявшегося молодожена быстренько оправили «в железо», и заточили в каменном мешке в Коломне.
Если честно, иногда дурость и подлость моего героя меня просто шокирует. Да что меня – даже явно не любивший галицкое семейство Карамзин, и тот должен был заметить: «Злобясь на его брата, Василий оковал Шемяку цепями и сослал в Коломну. Действие столь противное чести не могло быть оправдано подозрением в тайных враждебных умыслах сего Юриева сына, еще не доказанных и весьма сомнительных[2]».
Действительно, предположения некоторых историков в стиле «по-видимому, в данное время Василий Юрьевич поддерживал связь со своим братом Дмитрием Шемякой» не выдерживают никакой критики. Это каким же надо быть идиотом, чтобы накануне собственной свадьбы не только ввязаться в заговор, но еще и отправиться после этого в Москву – добровольно и в одиночку!
Так или иначе, ничего хорошего своей подлостью Васенька не выгадал. Скорее наоборот – узнав о вероломном пленении своего господина, весь «двор» Шемяки снялся и в полном составе отправился под знамена Василия Косого. Когда тот, расправившись с устюжанами, до начала весенней распутицы успел привести свое войско в Вологду, там его ждал приятный сюрприз – порядка полутысячи всадников «княжи Дмитреевы братки[3]» во главе с воеводой Акинфом Волынским. Узнав об уходе воинов Шемяки, Василий понял свою ошибку и попытался «отыграть назад» — по его приказу Шемяка был освобожден от оков и смог жить в Коломне на положении «расконвоированного». Но это ничего не изменило.
И та, и другая рать уже были собраны, и теперь судьба московского княжества должна была решиться в большом сражении.
Решающая битва произошла 14 мая 1436 года где-то в окрестностях Ростова. Незадолго до этого Косой в очередной раз продемонстрировал редкостную самоуверенность. Своего московского кузена он, похоже, искренне презирал, и в победе над ним не сомневался, поэтому, дождавшись ледохода и перейдя Волгу, он (накануне генерального сражения!) разделил свои силы. Изрядная часть рати Косого — 400 вятичей — ушла вверх по Волге к Ярославлю. Московская разведка, впрочем, тоже не дремала, и на перехват была отправлена изрядная дружина, во главе которой защищать свои земли отправился ярославский князь Брюхатый. Но если для московской рати эта потеря была малосущественной – людей и без того хватало, то невеликие силы Косого уход ударной группировки изрядно обескровил.
Поэтому, когда войска московской коалиции и силы Косого сошлись, стало ясно, что численное превосходство москвичей просто подавляющее. Косой понял, что шансов на победу у него практически нет. Разве что…
И тут у него возник авантюрный до предела план, который, однако же, при всем при том мог и сработать.
Когда обе рати, наконец, подтянули все свои обозы, и встали в пределах видимости, Василий Юрьевич отправил Василию Васильевичу парламентера – монаха Русана из расположенного неподалеку Борисоглебского монастыря. Тот и сообщил великому князю, что кузен предлагает ему не мучить уставших на марше людей, и отложить сражение до утра. Предложение было резонным и вполне обыденным – в те времена подобные джентльменские жесты на поле боя были в порядке вещей. Васенька на отсрочку согласился и распустил свои полки, которые разъехались по окрестностям «вси кормов деля» — война войной, а обед по распорядку.
И вот, когда московское войско мирно шуровало по окрестностям по части пожрать себе и лошадям, к шатру великого князя прискакал орущий во все горло дозорный. Оказывается, предложение Косого было лишь уловкой, а на деле вся галицкая рать в полном составе и боевом построении уже несется, набирая ход, с тем, чтобы ударить по лагерю Василия II.
Расчет Косого был прост – не имея достаточно войск, чтобы одолеть все силы собравшегося альянса, он решил, усыпив бдительность, прицельно ударить по ненавистному двоюродному брату, обезглавив таким образом коалицию. К тому же, насколько Косой знал брата, велика была вероятность того, что Васенька по своему обыкновению струсит и побежит с поля боя сломя голову, сея панику и удобно подставляя спину для удара.
Косой действительно был талантливым полководцем. Его расчет был безукоризненным – это действительно был единственный реальный шанс на победу.
Но гениальный план сорвался из-за досадной мелочи.
Васенька не побежал.
Да, жизнь действительно лучший педагог. Она учит всех.
Даже Васеньку.
Каким-то образом он собрал в кулак все свое невеликое мужество и приказал трубить тревогу. На его счастье, московские полки не успели разбрестись далеко – пылкий Косой в очередной раз поторопился, и эта ошибка стала для него роковой. Услышав сигнал, разбредшиеся московские силы со всех сторон устремились назад к княжьей ставке, на ходу перестраиваясь в боевой порядок — и просто опрокинули невеликое войско княжьего тезки.
Косой понял, что битва проиграна, и попытался повторить то, что ему удалось полтора года назад под Которослью – пользуясь суматохой, уйти с небольшим отрядом. Вырваться из этого не побоища даже, а избиения, запутать следы, уйти от погони, скрыться где-нибудь за кордоном, зализать раны – чтобы потом вернуться, все начать заново, и на сей раз уже непременно дотянуться до тонкой шейки ненавистного братца…
Не получилось. Уходящего галичанина опознал один из московских воевод, Борис Тоболин, и, крикнув на подмогу рубившегося неподалеку Бабу Друцкого, кинулся в погоню.
Когда-то это должно было случиться. Столь милостивая к бесшабашному князю госпожа удача изменила ему. Баба с Тоболиным догнали Юрьевича и сдернули с седла. Все закончилось буднично и страшно — пока Косой, хрипя от ярости, катался по весенней духмяной траве и грыз землю, победители, навалившись вдвоем, умело вязали пленнику руки…
Бывший удельный князь московский Василий Юрьевич Косой был привезен в лагерь победителей, а оттуда под усиленным конвоем отправлен в Москву.
С решением великий князь не медлил – ровно через неделю после битвы под Ростовом старший сын звенигородского князя был ослеплен в московской тюрьме и брошен в каменный мешок, где ему предстояло гнить долгие годы.
Соратников Косого ожидала столь же незавидная участь – вятский воевода Дятел был повешен в Москве, а другого вятича, Семена Жадовского, и до столицы не довезли, отдав на расправу разъяренной толпе «в Переславли», где его «чернь мужики ослопы убили[4]», то есть забили насмерть дубинами. Отправленные «пошалить» в Ярославле вятичи, надо сказать, малость поквитались за смерть земляков, весьма удачно разобравшись с посланным на перехват московским войском. Им даже удалось схватить князя Александра Брюхатого и увести его в Вятку, но что это уже решало? Так, подсластить пилюлю окончательного поражения.
13 июня 1436 года княжьим велением из-под стражи был освобожден удельный князь Дмитрий Юрьевич Шемяка.
Средний сын покойного звенигородского князя подписал с Васенькой «докончание», в котором этот раз признал себя «молодшим братом» Василия Васильевича. Шемяка подтвердил также переход удела Василия Косого (Дмитров и Звенигород) Василию II и обещался городов этих не оспаривать. Ржеву и Углич ему оставили.
Ровно через месяц после битвы Дмитрий Шемяка тихо отъехал в свой удел. А что? Жить-то надо. Если подумать, участь удельного князя не худшая из возможных. Брату очи обратно не вставить, а его самого вот уже полгода дома ждет молодая невеста. В общем, обиду средний брат проглотил.
Но не забыл.
Василий II, казалось, одержал окончательную победу. Междоусобица в Московском княжестве затихла. Затихла надолго – на годы.
_______________
[1] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149
[2] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.266-267.
[3] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149
[4] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149
Глава тридцатая, где автор занимается нумерологией и сокрушается о падении нравов
И вот здесь, почтенный читатель, нам придется остановиться для того, чтобы провести длинную и жирную черту, которая рассечет надвое не только нашу печальную повесть, но и в какой-то мере русскую историю.
По самой простой причине — ослепление Василия Косого стало рубежом. Попранием некоего порога, которого до этого не переступал никто и никогда. Васенька сделал шаг, после которого – все. Пути назад больше не было.
Это деяние поразило всех, не только князей — все княжество. Все просто потрясенно примолкли, и не случайно столь непривычно тихим и послушным стал даже буйный Дмитрий Шемяка. Неслыханность свершенного просто придавила его, и от этого шока он оправился далеко не сразу.
Дело даже не в злодеянии, «о коем» — как скорбно резюмировал Карамзин – «не слыхали в России со второго-надесять века[1]». Большего или меньшего масштаба злодейства были тогда вовсе не диковинкой. Даже в нашем рассказе печальная участь расправы – и страшной расправы — постигла уже не одного героя: Морозов, Всеволожский, ярославский князь Роман, устюжане… Но сейчас… Сейчас свершилось неслыханное – один член семьи поднял руку на другого.
Почему неслыханное? Я уже говорил и еще раз повторю – московские властители были семьей. В самом прямом смысле – группой родных людей. Обычной семьей со всеми прилагающимися атрибутами – приветами и гостинцами, тетелюбами и дядесережами, с походами в гости, поездками детей на лето к бабушке и шумными многолюдными сборищами «всех наших» на свадьбах или похоронах. Где молодые отцы, как горделивые петухи, взахлеб хвастают братьям своими первенцами, а постаревшие матери отправляются в вояжи по семьям давно выросших детей – повидаться и посмотреть, кто как живет. Да, они были княжеской семьей. Но и в княжьих семьях все так же, как и у простых людей – в одних «роднятся», в других – живут отчужденно.
Московские держались кучно и были, пожалуй, самой дружной семьей среди всех русских князей. Они на протяжении поколений ощущали себя родней. Близкими людьми, собранными судьбой воедино, и нарушить эту общность, заданную свыше, не в правах человеческих. «Кровь никогда не предаст», «кровь себя напомнит», «наша кровь» — все это люди сказали не сегодня, и не вчера. Даже в самые тяжелые времена человеку необходимо на кого-то полагаться, и обычно людьми, которым веришь по умолчанию, становятся кровные родственники. Не случайно во все времена и во всех культурах преступление против «своей крови» считалось самым тяжким.
Но Вася нарушил не только этот общечеловеческий принцип. Он попрал гораздо большее – завет предков. Да, в истории, а тем более в непосредственной близости от трона случалось всякое – но не у москвичей. Завет великого князя Семеона Ивановича Гордого, слова, которыми он завершил свое завещание, стали своеобразным девизом этой семьи:
«А пишу вам се слово того для, чтобы не перестала память родителей наших и наша и свеча бы не погасла[2]».
Впрочем, об этом лучше меня сказал Александр Панченко, один из признанных мэтров изучения Древней Руси: «Судя по духовным грамотам первых московских князей, они любили выражение: «свеча бы не погасла». Ему придавалось особое, даже чрезвычайное значение. Это были заветные слова, «ясак», выражаясь по-старинному,— то есть пароль, своего рода семейный девиз, притом девиз созидательный. Московские князья … крепко держались друг за друга, почитали родителей и заботились о чадах: в первых пяти поколениях, от младшего сына Александра Невского Даниила, который получил в удел Москву в 1263 году и «затеплил свечу», и до Василия Дмитриевича, наследовавшего победителю Мамая, нет или почти нет фамильных распрей — дело для тогдашней Руси неслыханное[3]».
Это в самом деле так – и про «почитание родителей», и про «заботу о чадах». Читая завещания московских князей невозможно отделаться от впечатления, что князей в них не видно. Есть лишь обычные отцы, разговаривающие со своими детьми. Вот, к примеру, как дед моих героев, Дмитрий Донской обращался к наследникам: «Дети мои, младшие братья князя Василия, чтите и слушайте своего брата старшего, князя Василия, вместо меня, своего отца; а сын мой князь Василий держит своего брата князя Юрия и своих братьев младших в братстве без обиды…[4]».
Эту свечу хранили пять поколений. Пять поколений. В шестом Васенька поднял руку на двоюродного брата.
И пролитая кровь Косого стала своеобразным проклятьем, наложенным на следующие пять поколений.
Жестокость, какая-то звериная безжалостность, станет отныне в этой семье страшной обыденностью, позволившей «первому русскому диссиденту» Андрею Курбскому публично обозвать московских князей «издавна кровопивственным родом». Ни одной семье больше не быть счастливой, брат будет вставать на брата в каждом поколении. О Васеньке речь впереди, его сын, Иван III, поднимет руку на братьев и внука, следующий, Василий III – сведет счеты с племянником, Иван IV Грозный убьет двоюродного брата и сына… На последнем проклятом поколении — пятом, на тихом и кротком Федоре Ивановиче «свеча погаснет». Династия прервется.
Кончится семья.
Как мы увидим дальше, с ослеплением Косого ничего не завершилось. Стрелка жестокости зашкалила. Нас еще ждет какая-то безумная вакханалия братоубийственной резни, где ни в грош не будут ставить даже кровных родственников, резать князей, что уж говорить о боярах. А ведь когда-то Дмитрий Донской публично казнил одного своего боярина, уличенного в наведении на Москву татар, и летописец отметил это как чрезвычайное происшествие. Впрочем, жестокость, продемонстрированная Васенькой, не была исключительной привилегией княжеской семьи.
Читая летописи тех лет, трудно отделаться от впечатления, что не только над Москвой — над всем регионом разбили пресловутое зеркало тролля из сказки Андерсена. Люди озверели во всех краях. Ведь везде резались, резались с каким-то безумным ожесточением – везде! И в «татарской» России, и в «литовской», и в Орде, и в Литве, и в Польше, и в Чехии, и в Прибалтике…
Нормальные, мирные и добродушные ранее люди вдруг ни с того, ни с сего превращаются в каких-то зверей и начинают злодействовать. Литовские правители творили преступления, перед которыми васенькино злодейство выглядело невинной шалостью – достаточно вспомнить Свидригайло. Этот друг князя Юрия, который до сей поры выглядел в летописях эдаким добродушным хлебосолом, любившим поесть и выпить, вдруг ни с того, ни с сего совершает неслыханное злодейство. За два года до ослепления Косого, в июне 1435 года он, заподозрив не боярина, и не князя даже, а главу русской церкви митрополита Герасима в какой-то «измене», приказал сжечь его на костре.
По меркам того времени поступок не просто неслыханный – немыслимый, дикий! Ни до, ни после история русской церкви не знала ничего подобного. Преступление Свидригайло просто не укладывалось в голове у людей, и даже летописцы, не сговариваясь, устроили вокруг этого эпизода истории какой-то «заговор молчания». Ни в одной летописи вы не найдете объяснения, да что объяснения – просто детального изложения этих событий. В итоге историкам пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы восстановить хотя бы общую канву событий. Полное впечатление, что монахи, писавшие летописи, боялись осквернить себя даже простым рассуждением об этом немыслимом святотатстве.
Причем этот неизвестный науке вирус зверства поразил не только сильных мира сего, но и простых людей. Летописи, естественно, о них не писали никогда, и чтобы заслужить себе строчку в этой объемной разлохмаченной книге, надо было совершить что-то из ряда вон выдающееся. Но вы только гляньте — летописи того времени просто пестрят записями вроде строчки, о которой мы подробно поговорим ниже: «Тое же весны Федко Блудов Сука Василья убил да Ивана Григорьевича Протасьева утопил. Того же лета и самого Федка, поимав, повесили на Коломне на осокори (тополе)[5]». А сколько таких Федек повисло на тополях, не удостоившись упоминания на драгоценном пергаменте?
Эту странную особенность описываемых времен заметил, естественно, не только я. Вот что пишет известный историк русского Средневековья и очень хороший писатель Николай Борисов: «В середине XV столетия на смену патриархальному добродушию приходит невиданная ранее свирепость. Эта перемена была ускорена московской усобицей времени Василия Темного. Однако она случилась бы и без нее, хотя несколько позже. Жестокость – необходимый инструмент правителей переломной эпохи[6]».
Николай Сергеевич абсолютно прав. Эта вспышка жестокости действительно была неизбежной. В истории вообще крайне редко что случается «просто так». Я сейчас попробую изложить свое мнение о причинах случившейся «эпидемии свирепости».
Но для этого мне придется забежать немного вперед, и рассказать вам эпизод, который случится через несколько лет после ослепления Василия Косого. Не волнуйтесь, связности повествования такое «заглядывание в будущее» не нарушит. Это именно что эпизод, малозначащий исторический факт, промелькнувший в хронике между делом, и никаких последствий не имевший. Таких много, они не имеют никакого отношения к теме моего рассказа, и я их обычно пропускаю, чтобы не перегружать повествование.
Но мимо этого пройти не могу – при всей своей малозначимости он очень символичен. Поэтому слушайте повесть о незадачливом налетчике Мустафе…
[1] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.268.
[2] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XVI вв. М., Л. 1950 г. С. 14.
[3] Гумилев Л., Панченко А. Чтобы свеча не погасла: Диалог. цит. по электронной публикации http://gumilevica.kulichki.net/TNEC/tnec02.htm
[4] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XVI вв. М., Л. 1950 г. С. 36.
[5] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 150
[6] Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 585
Глава тридцать первая, о незадачливом налетчике Мустафе
Это случилось зимой 1443/44 года. В Рязанской земле объявились татары – как вскоре выяснилось, набегом командовал какой-то неведомый рязанцам степной «царевич» Мустафа. Как уже в наше время установили историки – немудрено, что неведомый. Потому как сегодня этого оглана (царевича) называли бы или казахом, или узбеком, и постоянное его место жительства располагалось довольно далеко от Рязани – в Кыпчакской степи, на территории нынешнего Казахстана.
Именно там кочевала так называемая Узбекская орда, к которой и принадлежал Мустафа — человек пока еще непонятной национальности. К тому времени Узбекская орда уже успела отделиться от трещавшего по швам «улуча Джучи», но еще не успела расколоться на две части, одна из которых оставит себе название «узбек», а другие назовут себя «казахами». Первые уйдут на юг, захватят древние города Средней Азии и мал-помалу осядут там, впитав в себя эту древнюю и очень красивую культуру, превратятся в ремесленников и садоводов, хлопкоробов и болельщиков команды «Пахтакор», что, собственно, и переводится как «хлопкороб». Другие останутся в Кыпчакской степи, номадической цивилизации не изменят, и так и будут кочевать вплоть до сталинской коллективизации. Осевших узбеков, изменивших духовитой степной полыни с зеленью садов, будут считать ренегатами, обзывать их не «узбеками», а «сартами» («оседлыми») и сочинять про них всякие обидные стишки вроде «Озбек — оз агам, сарт – садагам» (Узбек – мой предок, сарт – моя добыча). Но в целом парочка «узбек-казах» представляет собой своеобразную азиатскую версию «москальско-хохлячьей» дихотомии – это такие же братья-соперники, всегда помнящие о близком родстве, но не упускающие ни малейшей возможности помериться всем, чем только можно помериться.
Впрочем, до этого еще далеко. Пока же оглан Мустафа привел свою орду в далекие земли урусов – прибарахлится.
Ну и, надо сказать, сходил он не без успеха – Мустафа сотоварищи взяли неплохую добычу «повоева власти и села Рязанскиа». Взяв «полон многий», он повернул лошадей, но почему-то не ушел окончательно, а «ста на Поле». Через какое-то время от него в Рязань прибыли ходоки с предложением к рязанцам выкупить полон обратно: оглан решил не тащить добычу в Казахстан, а продать на месте – по вполне божеской цене. Рязанцы, радуясь, что так славно все обернулось, выкупили своих пленников и довольные отъехали обратно.
Но вскоре узнали, что история с Мустафой еще не закончилась. Этот незваный гость никак не мог откланяться, и через какое-то время опять объявился под Рязанью. Но на сей раз не за добычей: «Мустафа же паки прииде в Рязаньна миру, хотя зимовати в Резани: бе бо ему супротивно на Поли нужи ради великиа». Зимовать он решил в Рязани, слышали?
Все это, конечно, со стороны выглядит смешно – «люди добрые, дайте напиться, а то переночевать негде», но на деле комичное поведение Мустафы летописец вполне нормально объясняет. Дело в том, что зима 1443/44 года выдалась на редкость суровой – «а зима люта и вельми зла, и снези велици и ветри, и вихри силни». Встав «на Поле», Мустафа, по всей видимости, понял, что с добычей он до родных кочевий не дойдет. И не спасет их даже умение косматых татарских лошадок разрывать копытами снег и добывать мерзлую траву – просто добывать было нечего, «Поле все в осень пожаром погоре». «Местные» татары, зная о случившемся, откочевали южнее, а пришедший издалека Мустафа из-за своего неведения и влип, оказавшись в положении хуже губернаторского. Тогда он по бросовым ценам «скинул» весь полон, но пока распродавался, снега, очевидно, еще подвалило, и стало ясно, что татарам не уйти и налегке. Выбор у Мустафы был не богат – помирать в степи или проситься на зимовку к тем, кого он только что ограбил.
Рязанцы, к их чести, вошли в положение незадачливого командира, и дозволили недавнему налетчику остаться. Тем бы и завершилась эта анекдотичная история, но тут вмешалась Москва, и комедия обернулась трагедией.
Москва, как вы знаете, в то время уже потихоньку пыталась подгрести Рязань под себя, и тамошний князь, узнав о заключенном рязанцами соглашении, осерчал. Дело в том, что татары в последнее время просто повадились наезжать с набегами. Не далее как год назад на Рязань уже приходили набежники, правда, не из Узбекской, а из Большой орды: «Приходиша татарове Болшиа Орды на рязаньскиа украйны и много зла сотвориша и отъидоша с полоном».
Посему нынешних налетчиков Васенька решил наказать – из Москвы на Рязань вышло войско под командованием воевод князя Василия Оболенского и боярина Андрея Федоровича Голтяева. По пути к нему присоединились отряды «мордвы на ртах (лыжах) с сулицами (короткими копьями) и с рогатинами и с саблями», а уже в рязанских землях к московскому войску примкнули какие-то «казаки рязаньскиа» (и это первое упоминание о казаках в русских летописях).
Рязанцы же, узнав о приближении московского войска, велели татарам покинуть город – сами, мол, между собой разбирайтесь. Поэтому отряд Мустафы ждал московскую рать в заснеженном поле, на берегу речки Листани. Казалось, комедия продолжается – степное воинство больше напоминало толпу бомжей: «Татари же отнюдь охудеша и померзоша, и безконни быша, и от великаго мраза и студени великиа и ветра и вихра луки их и стрелы ни во что же быша; снези бо бяху велици зело».
Если кто не понял – поясню. Отряд Мустафы оголодал и обморозился, у них практически не осталось лошадей, и биться против московской конницы и «мордвы на лыжах» им пришлось в абсолютно непривычном для кочевников пешем строю, причем в глубоком снегу. Страшный мороз и сильный ветер сделали практически бесполезным главное оружие татар – лук, и полагаться они могли только на свои сабли. Тем не менее, бой они приняли.
Как вы наверняка догадываетесь, ни русские летописцы, ни русские историки особой любви к татарам не испытывали. Но об этом последнем бое татарского царевича Мустафы все, не сговариваясь, пишут с искренним уважением и к царевичу, и к его обреченному отряду. Мустафа был невезучим атаманом и, наверное, неважным полководцем, но смерть свою он принял красиво. Умер, как подобает истинному воину. Вот как описывает эту битву Николай Карамзин:
«Татары, цепенея от сильного холода, не могли стрелять из луков и, несмотря на свою малочисленность, смело пустились в ручной бой. Они, конечно, не имели средства спастися бегством; но от них зависело отдаться в плен без кровопролития: Мустафа не хотел слышать о таком стыде и бился до изнурения последних сил. Никогда Татары не изъявляли превосходнейшего мужества: одушевленные словами и примером начальника, резались как исступленные и бросались грудью на копья. Мустафа пал Героем, доказав, что кровь Чингисова и Тамерланова еще не совсем застыла в сердце Моголов; другие также легли на месте; пленниками были одни раненые, и победители, к чести своей, завидовали славе побежденных».
Вот, собственно, и вся история.
А теперь я объясню – к чему я вспомнил эту грустную повесть о невезении и милосердии, стойкости и мужестве.
Глава тридцать вторая, о соседях вампира
Что больше всего удивляет в этой незамысловатой, в общем-то, истории? На мой взгляд – вовсе не стойкость и мужество татар, хотя, безусловно, Мустафа сотоварищи достойны всяческого уважения. Самым загадочным для меня лично было поведение рязанцев – налетчики мало того что покуражились, так еще увели в рабство их родичей – жен, детей… Почему они вели себя как какие-то окончательно сбрендившие поклонники Махатмы Ганди, непротивленцы злу насилием? Поселили их у себя, кормили-поили, и только когда прижившихся бандитов соседи бить пришли, вместо того, чтобы мстителям помочь, попросили всех в сторонку отойти – чтобы в драке случаем ничего не поломали.
Ответ очень простой – у них не было железной двери. Ну, которую можно захлопнуть перед носом у налетчика. Рязанцы были соседями Степи. И деваться им от этого соседа было некуда.
Давайте представим на секунду, что ваш сосед – людоед. Самый настоящий, не сказочный. Или вампир, это даже лучше – про вампиров сейчас модно. Убить вы его не можете – силы не те. Съехать вам тоже некуда. Что вы будете делать?
А я вам скажу. Вы будете налаживать отношения с вампиром. Сначала будет страшно, потом потихоньку притерпитесь. Страшно-то быть не перестанет, вампир все-таки, но к постоянному страху вы постепенно привыкнете. Человек вообще крайне неприхотливое и изворотливое создание, если прижмет. Выживает практически в любых условиях. Так что вы не только выживете, но и во вкус к жизни постепенно войдете. Каждому дню прожитому радоваться станете. Может быть, и приятельствовать с вампиром станете, если сосед зарываться не будет, и кровушки от вас отсасывать умеренно. Даже хвастать другим таким же бедолагам начнете – ваш-то, мол, совсем упырь, на всю голову больной и дикий, а наш — мужик нормальный. К людям с пониманием, лишку не требует, последнюю шкуру не дерет, и даже, случись что, в положение входит, если не злой сегодня.
Если вы решили, что я иронизирую и издеваюсь, то это вы зря. Я абсолютно серьезен и никого клеймить не собираюсь. Жизнь на планете отнюдь не всегда была столь же сытой, благостной и безопасной как сегодня. Кроме того, не так-то много и поменялось. Не все рождаются сильными, и какой-нибудь очкастый козел отпущения в классе или хилый новобранец-первогодок в армии могут вам изрядно порассказывать про подобную жизнь, вся разница только в масштабах.
И все вышесказанное — вовсе не оправдание рабства и трусости. Это, как бы странно не звучало, вполне себе тривиальный, обыденный алгоритм человеческого поведения. Обычная жизнь в необычных условиях. Кроме того, в этом описании надо правильно расставить акценты. Выделить жирным следующие фразы – «убить вы его не можете» и «если сосед зарываться не будет».
Сначала поясню первую фразу. Как я уже сказал, русским княжествам не повезло – они соседствовали со Степью. Почему не повезло? Потому что отношения оседлых и кочевых цивилизаций всегда одни и те же – земледельцы всегда добыча скотоводов. Да, да, то самое «Узбек – мой предок, сарт – моя добыча». По-другому не бывает. Это закон.
На определенном уровне развития общества крестьяне заведомо слабее скотоводов, и сопротивляться им не могут по умолчанию. По разным причинам. Во-первых, одни достижимы в любой момент, другие всегда неуловимы. Крестьянина или горожанина не надо искать, он всегда на одном и том же месте, с которым связан тысячью незримых нитей, он прикован к земле. Желающим пощипать его надо всего лишь отправиться по знакомому адресу. Кочевников же достать непросто. Степь огромна, и в какой ее части ныне обретается обидчик со своими стадами – знают лишь сами номады. Оседлые всегда обременены – домом, полем, лавкой, и мобильность у них близка к нулевой. Кочевники – это вода, утекающая меж пальцев, их ничто не держит и не связывает.
Во-вторых, земледельческая цивилизация держится на специализации, она состоит из множества социальных групп, обойтись без которых невозможно. Это общество не может существовать без ремесленников, крестьян, торговцев, строителей, управленцев, воинов и т.п. Любая специализация забирает твое время полностью, и ты можешь заниматься только своим делом. «Поле попашет, попишет стихи» — это благоглупости поэтов. Кочевники, напротив, гомогенны, это монолит, однородная масса. Там все занимаются одним и тем же делом – гоняют стада, просто у одних они больше, у других меньше. А труд чабана – очень специфический. С одной стороны, это на редкость суровая работа, не позволяющая изнежиться. С другой – она оставляет достаточно времени, чтобы постоянно оттачивать потребные тебе умения и навыки, доводить их до совершенства. Как правило, умения эти – очень подходящие для войны. Чабан, проводящий в седле всю жизнь, не может не быть великолепным всадником. Он по умолчанию мастерски владеет оружием – ему необходимо охотиться, чтобы кормить себя и семью, и надо постоянно защищать отару или табун от четвероногих и двуногих хищников, коих в те времена было предостаточно. Наконец, кочевник мастерски владеет навыками автономного выживания. Это земледельцы и горожане сами по себе мало что стоят, ибо не могут жить иначе, чем растворившись в массе – слишком много видов работ могут быть выполнены только коллективом. Номад живет в одиночку и кочует семьей.
К чему это приводит, вы, думаю, уже догадались. Земледельческая цивилизация может позволить себе содержать для защиты и нападения относительное небольшое количество людей – профессиональные воины обычно составляют лишь несколько процентов популяции. У номадов же в случае необходимости под ружье встают все взрослые мужчины. Поэтому кочевые цивилизации, обладая несопоставимо меньшей численностью, всегда имели куда более многочисленные и умелые армии.
Чтобы не быть голословным – пара примеров. Полная мобилизация давала Крымскому ханству в XVI веке до 150 тысяч воинов. Для сравнения, одно из сильнейших государств Европы, Великое Княжество Литовское, чье население было больше почти в 5 раз, могло выставить только 40 тысяч ратников. Ногайская орда, крайне аморфное и размытое государственное образование без единого города за душой, собирала армию в 120-140 тысяч сабель. Это, на минуточку, численность наводящей ужас на всю Европу армии Наполеона накануне Бородинского сражения.
Что и говорить — до тех пор, пока сабля и лук не проиграли вчистую свинцу и пороху, кочевники были неуязвимы и непобедимы.
Стоит ли удивляться, что города и села земледельцев всегда были для них постоянным искусом? Каждый номад в глубине души был свято убежден, что живущих там изнеженных людишек «должно резать или стричь». Потому как на что еще пригодны эти прорехи на теле мироздания, эти людишки, не умеющие даже натянуть лук, всю свою жизнь раскидывающие навоз на полях, и никогда не знавшие того, что только и делает жизнь человека осмысленной и достойной? Не знающие ни воинской доблести, ни сладости победы в поединке, ни пьянящего чувства свободы, ни свиста ветра в ушах во время бешеной весенней скачки по цветущей степи…
Поэтому и скакали, и грабили, и делали это весьма часто – для многих народов так называемое «набежничество» было немаловажной статьей экономики. Многие номады просто делали его своей профессией. Вспомните хотя бы известный ответ чиновников Крымского ханства турецким послам: «А ведь вот есть больше ста тысяч татар, не имеющих ни земледелия, ни торговли. Если им не делать набегов, то чем жить станут?». Но здесь важно не впасть и в другую крайность. Да, набежничество часто играло важную роль, но никогда – определяющую. Истории неизвестны государства, чья экономика базировалась бы на грабеже. Нормальные, устойчивые, развивающиеся страны, естественно, а не недолговечные квазигосударственные образования вроде «пиратских республик» или бандитствующей Запорожской Сечи. Для государства, которое намерено жить долго и развиваться стабильно, набег – это всегда приработок, побочный промысел. И как бы не любили подданные пограбить, власти, как правило, довольно быстро давали им в этом окорот.
Здесь, как и везде, чувствам мешали резоны. Да, номады Великой Степи веками грабили все агро-цивилизации, до которых только могли дотянуться – от Китая до Польши. Но бесшабашным и безоглядным этот процесс был только поначалу, а потом, рано или поздно, бездумному удовлетворению потребностей мешала логика. Эмпирические знания профессионального скотовода довольно быстро подсказывали – процесс необходимо упорядочить. Если резать овец каждый день, ты очень быстро останешься без отары. Кроме того, постоянные набеги рано или поздно доставали даже самых тихих и смирных земледельцев, и те начинали отбиваться с мужеством отчаяния. Поэтому чаще всего земледельцы и номады заключали взаимовыгодное соглашение, и беспорядочные нерегулярные набеги сменял фиксированный и регулярный откуп. Это устраивало обе стороны. Крестьянам и горожанам больше не надо было с замиранием сердца каждую секунду ждать – не появятся ли на горизонте страшные всадники, а кочевники получали желанную добычу без каких либо хлопот и авансом.
Теперь и те, и другие могли со-существовать, жить рядом. А вот продолжительность этого периода зависела уже от множества причин. Соглашение могли разорвать земледельцы, почувствовавшие, что накопили достаточно сил для того, чтобы встать с колен и дать в зубы. Оно могло быть нарушено и по вине кочевников – номады народ вольный, и стоило лишь немного ослабнуть стальной воле хана, державшего их в узде, как они тут же принимались «баловать». И чем слабее становилась власть – тем более частыми и многочисленными были набеги.
Ордынская власть была твердой, шутить не любила, поэтому русские княжества долгие десятилетия жили относительно спокойно. Русские земли знали карательные экспедиции татарских войск – что было, то было. В основном – после проблем с выплатой дани, ни один рекетир не любит, когда «крышуемые» его кидают. Были и любители пограбить – как без них? Ни одно самое сильное государство не в состоянии окоротить и успокоить все отчаянные головы. Но, как правило, это были так называемые «бешбаш», в дословном переводе: «пять голов» — по числу участников налета. То есть – весьма немногочисленные шайки во главе с каким-нибудь забубенным мурзой, щиплющие добычу «по мелочи». И хотя набеги этих «бешбашенных» (кстати, русский жаргонизм – именно оттуда) наглецов изрядно досаждали русским князьям, по большому счету претензий к соседям у них не было – вся эта самодеятельность была явно за рамками договора.
Вы можете сказать – ну ладно, богатые страны вроде Китая или Персии. А на Руси-то что грабить? Ты же, почтенный автор, сам не так давно приводил опись имущества не кого-нибудь, а князей русских – и те чуть позажиточнее сегодняшнего креакла жили. А уж у крестьян-то безпортошных чего брать было?
Ну как чего? Их самих и брать.
Люди в условиях Средневековья, при тогдашней незаселенности планеты – огромное богатство. Зачем тебе жалованные земли, если на них некого «посадить», если землю некому обрабатывать? За людьми шла постоянная охота во всех странах мира, и именно люди, прежде всего – дети, и приманивали на Русь степных грабителей.
Как проистекала эта охота за живым товаром? Достаточно буднично. Каждый из участников брал с собой трех коней, доспехи и корм. Если кочевник был слишком беден, чтобы иметь двух «заводных» коней – не беда. «Средства производства» всегда можно было взять взаймы у состоятельных соплеменников и рассчитаться за аренду с добычи. Как писал свидетель последнего набега крымских татар (на Подолье, в середине XVIII в.) барон де Тотт, арендатор обязывался «по контракту своим кредиторам в положенный срок заплатить за одежду, оружие и живых коней — живыми же, но не конями, а людьми. И эти обязательства исполнялись в точности, как будто бы у них всегда на задворках имеются в запасе литовские пленники». Очень показательно, что в своем презрении к «земляным червям» оружия в набег кочевники почти не брали, ограничиваясь саблей и не более чем двумя десятками стрел, но непременно в избытке запасались ремнями для пленных. Тихо, скрадываясь как звери, пробирались к жилым местам, и, взяв полон, тут же оттягивались в родные степи.
А сама «технология» этого дела, похоже, была неизменной много веков. Вот как описывает степные набеги в своем сочинении «О государстве русском» английский дипломат Джайлс Флетчер, бывший одним из первых английских послов в Москве: «Главную добычу, которой татары домогаются во всех войнах своих, составляет большое количество пленных, особенно мальчиков и девочек, коих они продают туркам и другим соседям. С этой целью они берут с собой большие корзины, похожие на хлебные, для того, чтобы осторожно возить с собой взятых в плен детей; но если кто из них ослабеет или занеможет на дороге, то ударяют его оземь или об дерево и мертвого бросают». Это XVI век. А вот середина XVIII-го, тот же самый барон де Тотт: «Пять или шесть рабов разного возраста, штук 60 баранов и с 20 волов — обычная добыча одного человека — его мало стесняет. Головки детей выглядывают из мешка, подвешенного к луке седла; молодая девушка сидит впереди, поддерживаемая левой рукой всадника, мать — на крупе лошади, отец — на одной из запасных лошадей, сын — на другой; овцы и коровы — впереди, и все это движется и не разбегается под бдительным взором пастыря».
Да, еще — если вы думаете, что «охотой за людьми» грешили только кочевники, то вы ошибаетесь. В этом промысле в ту эпоху никто ничего худого не усматривал — занятие как занятие, ничем не хуже любого другого. Охотой за живым товаром не брезговал никто.
На «промышленную основу», кстати, этот промысел в нашем регионе поставили вовсе не татары, а «просвещенные европейцы». Именно обосновавшиеся в Крыму генуэзцы обустроили там отлаженную систему добычи и сбыта пленных, и сделали принадлежащую им Кафу, сегодняшнюю Феодосию, одним из крупнейших мировых центров работорговли. Именно оттуда славянские невольники потянулись поднимать рабским трудом итальянскую экономику, и поток этот был столь обилен, что даже великий поэт-гуманист и зачинатель Возрождения Франческа Петрарка, не любивший гастарбайтеров, писал из Венеции архиепископу Генуи Гвидо Сетте очень раздраженное письмо: «И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица и беспорядочным разбродом, словно мутный поток чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля, где ее (Нужду) поместил Назон, зубами и ногтями рвало бы скудные растения. Впрочем, об этом довольно». 1367 год, между прочим, почти за столетие до возникновения Крымского ханства.
Да что там итальянцы? Если вы думаете, что наши предки как-то стеснялись охотиться за живым товаром, то вы ошибаетесь. Для чего, по вашему, предназначались все те «полоны», которые наши герои «взя» то тут, то там? Тешить княжеское самолюбие количеством пленных? Да вспомните хотя бы известный спор о межевой границе между молодыми Дмитрием Донским и Олегом Рязанским, случившийся незадолго до Куликовской битвы, и последующую битву при Скорнищеве. Ту самую, где рязанцы, «полоумные и безумные людища, аки чудища», настолько уверились в победе, что не взяли оружия: «в безумии своем начали говорить друг другу: не берите с собою доспехов и оружия, а возьмите только ремни и веревки, чем было бы вязать робких и слабых москвичей». Ничего не напоминает, нет?
Кочевники отличались от других только одним – возможностей для того, чтобы расправиться с соседом, у них было несопоставимо больше. Поэтому своеобразный «налог плотью людской» Русь, издревле соседствующая со Степью, платила испокон веков. Как это не страшно звучит, даже привыкла к нему. Но в те годы, о которых мы и ведем повествование, все начало меняться. Меняться страшно.
Как вы наверняка уже догадались, я о второй выделенной фразе: «если сосед зарываться не будет».
В том-то и дело, что сосед начал зарываться. Орду трясло, она трещала по швам, или, как писал Карамзин, «Моголы, ослепленные безрассудною злобою, терзали друг друга, упиваясь собственною кровию». Кочевники уже встали брат на брата, и кто в такие времена будет думать о соглашении с презренными земледельцами? Именно с XV века начинаются планомерные набеги степняков на Русь, вроде похода оглана Мустафы. Походы, уже не имевшие ничего общего с точечными уколами «бешбашей». Походы многочисленные, организованные и уже не жалящие, а кусающие, отхватывающие куски мяса.
Да, это было только начало. Да, еще не наступили те страшные года, когда полноводная река русских рабов потечет к югу, когда в полон будут угонять десятками тысяч (хан Селим-Гирей в 1533 году хвастался, что вывел в этот год не менее 100 тысяч людей из Московского государства, а Девлет-Гирей в 1571 году сжег Москву, и тогда, по словам современников, погибло до 800 тысяч человек, а в рабство уведено до 150 тысяч). То самое половодье, что заставит Ивана Грозного ввести невиданный в мире налог – «полоняничные деньги», для выкупа русских, угнанных в полон. Тот самый поток, что прекратится только в конце XIX-го (девятнадцатого!) века, когда захват Российской империей среднеазиатских ханств освободит бывших астраханских мещан и каспийских рыбаков, проданных в рабство в Хиву или Бухару захватившими их туркменами или казахами.
Это было только начало, да. Но уже тогда было понятно, чем это закончится. Орду корежило и ломало, и рано или поздно степная вольница должна была ударить волной по русским рубежам. Наступал новый передел, новая война всех против всех. Степняки будут биться за жизнь – ничего другого им судьба не оставила. И рано или поздно они ударят по Руси – просто потому, что спину им будут подпирать клинки более удачливых собратьев. Глобальная свара в Степи просто не могла не коснуться русских княжеств – слишком многих злая судьба согнала с привычных кочевий, заставив биться за новое место под солнцем.
Выстоять будет непросто. Русские дружинники, изрядно разнежившиеся в последние годы, были в лучшем случае сторожевыми псами. В степи же жили волки. Любой охотник вам скажет – против волка у обычного пса нет шансов, серый хищник любого домашнего пустобреха задавит на раз. Да, бывают волкодавы. Но только владельцы волкодавов – волкодавов не по породе, а по образу жизни, — могут сказать вам, чем платит собака за умение взять волка.
Я видел волкодавов у казахских чабанов, смею заверить – их образ жизни немногим отличается от звериного. Для примера — только один «штришок к портрету». Как вы наверняка знаете, у кавказских и среднеазиатских овчарок, тех самых волкодавов, уши купируют. Но это в городах. В степи же у новорожденных щенков хозяин уши не режет, а отрывает – так проверяется низкая болевая чувствительность. И если щенок во время этой процедуры запищит, заплачет – этим он подписывает себе смертный приговор.
Чтобы встать вровень со зверем, надо зверем стать самому. И русским, и литовцам, и полякам – всем, кого угораздило оказаться соседом Степи в эти буйные годы – ничего не оставалось делать, кроме как озвереть. Просто для того, чтобы выжить.
А этот процесс только в мультике про кота Леопольда выглядит смешно и весело.
Глава тридцать третья, где появляется позабытый было герой
В замиренном Московском княжестве вроде бы наступили новые времена. После поимки и ослепления Косого жизнь начала налаживаться – Васенька правил в Москве, выведенный из игры Косой сидел в железе там же, а Шемяка мирно жил в своем уделе, обустраивая маленькое семейное счастье с молодой женой. Никто ни с кем счеты не сводил, и ничьи вооруженные отряды не шастали по московским землям туда-сюда. Эта пастораль продолжалась чуть больше года, пока в столицу не пришла тревожная весть – неподалеку от границ княжества объявились татары. Причем не пришедшие пограбить и исчезнуть, а, судя по всему, решившие обосноваться надолго. К границам русских земель прибило небольшой обломок разваливающейся степной империи; группу изгнанников, которым некуда было податься. Тоже, надо сказать, ничего выдающегося, если бы не одно обстоятельство — возглавлял эту «орду малую» не какой-нибудь заштатный эмир, а недавний «царь ордынский» Улу-Мухаммед.
Дело в том, что за те годы, пока мы наблюдали за московским княжеством, в Орде произошло немало интересных событий. Как вы помните, со «степным царем» мы распрощались, когда тот, после разбора тяжбы Васеньки с дядей Юрием, собирал войско против идущего на него войной «маленького тезки» — Кичи-Мухаммеда. Ту битву Угу-Мухаммед выиграл, но дальше удача отвернулась от старого хана. Мельтешение алчущих власти чингизидов вокруг степного престола и не думало завершаться. Через несколько лет Улу-Мухаммеду не повезло – его выбил из Сарая пришедший из Литвы хан Гиас-эдин. Победитель, впрочем, торжествовал недолго – буквально через несколько месяцев Гиас-эдин неожиданно скончался. После его смерти в степи осталось три главных претендента на вакантный престол – сам Улу, уже знакомый нам Кичи-Мухаммед, кочевавший в Нижнем Поволжье, и некто Сеид-Ахмат с западных улусов империи, сосед Литвы. В опустевший Сарай первым успел Кичи-Мухаммед, который и был провозглашен ханом.
Осевшего после изгнания в Крыму «Большого Мухаммеда» такой расклад, естественно, ни мало не устраивал, и он пытался вернуть себе престол. Два Мухаммеда, Большой и Маленький, схлестывались в битвах несколько раз, но решительной победы не смог одержать никто. Устав терять людей, и резонно опасаясь Сеид-Ахмада, который, подождав еще немного, вполне мог без особого труда разобраться с обескровившими друг друга противниками, оба чингизида вражду прекратили и заключили договор. Долгая распря закончилась «вничью», заключенный пакт просто закреплял «статус-кво» — приволжские земли и сарайский престол на законном основании стали принадлежать Кичи-Мухаммеду, а Крым остался за Улу-Мухаммедом.
Увы, неприятности старого хана на этом не закончились. В Крыму старый чингизид не прижился – на полуострове сарайский хан, несмотря на свое происхождение, все-таки был чужаком и довольно быстро повздорил с местной аристократией. Разругавшийся с новым ханом могущественный крымский эмир Хайдэр ушел со своими людьми к Сеид-Ахмату, сделал ему соблазнительное предложение, и скоро их объединенное войско двинулось от литовских границ на юг, в Крым.
Бывший властитель улуса Джучи оказался в крайне незавидном положении. Изрядную часть войска он потерял в стычках со своим «маленьким» тезкой, а на крымчан особой надежды не было. Страшнее всего было то, что Улу-Мухаммед потерял репутацию. Напасти, преследующие его в последние годы, не заметить было нельзя, и по степи поползли слухи – удача, мол, отвернулась от «Большого Мухаммеда». А вот это уже было очень серьезно. Вы никогда не обращали внимания, сколь часто слова «удача», «фарт», «пруха» даже сегодня упоминают люди так называемых «мужских профессий» — опера, моряки, геологи и т.п.? Любой человек, вынужденный действовать за пределами стерильного и упорядоченного мира офисов и кабинетов, не может себе позволить игнорировать фактор везучести.
Дело в том, что так называемый «порядок» (в книжках его часто пишут с большой буквы – Порядок) по сути своей гомункулус; искусственное образование, созданное людьми. Только поэтому в нем и действуют строгие законы, причинно следственные связи, и предсказать будущее не составляет труда: опоздал со сдачей ответа – получишь нахлобучку. Но любой порядок вещей, созданный без участия человека – то, что мы называем «естественным» — хаотичен и потому непредсказуем. Именно потому, едва выйдя за пределы мира порядка, хоть одной ногой оказавшись в царстве хаоса, люди тут же начинают исступленно взывать: «Ваше благородие, госпожа удача!».
Что уж говорить про времена Средневековья? Удачливость в то открытое всем ветрам время была одной из важнейших характеристик вождя, ничуть не менее важной, чем смелость, богатство или ум. «К нему ласковы боги» — и у тебя не будет отбоя от желающих выступить под твоими знаменами, «он потерял фарт» — и тебя могут бросить самые близкие. Потому как невезучесть штука заразная, это все знают.
В общем, выстоять и отбиться у незадачливого хана не было никаких шансов. Опереться ему было не на кого, брошенного Судьбой чингизида оставляли даже самые верные люди. Решив не дожидаться разгрома, Улу-Мухаммед бежал из Крыма. С ним ушла малая горстка людей, оставшихся верными своему хану – жалкие три тысячи всадников.
Но уйти из Крыма – это даже не полдела. Самый насущный вопрос был – куда идти.
Улу-Мухаммед был битым волком и видал в жизни если не все, то всякое. Не была для него откровением и сложившаяся ситуация — в молодости ему уже довелось досыта наесться горького хлеба изгнанника. Правда, это было давно – когда суставы еще не крутило на погоду, собственные силы казались беспредельными, а впереди была вечность. А куда идти зажившемуся на свете старику, все друзья которого давно уже ждут его в лучшем из миров?
Татарские улусы отпадают – кто из соперников не поддастся искусу покончить с ним раз и навсегда? Опять русские земли? Да, тогда, в молодости, он ушел в Литву к Витовту, воевал с ним плечом к плечу, а потом при помощи сына Кейстута вернул себе престол. Но старый друг уже много лет как мертв, в Литве братоубийственная свара, и у каждого из соперников – и у Свидригайло, и у Жигимонта, которого ляхи зовут Сигизмундом, хватает собственных забот. Да и предложить ему урусам нечего – жалкие три тысячи сабель не тот товар, чтобы торговаться. К тому же Свидригайло дружен с обидчиком — кочующим рядом с Литвой Сеид-Ахматом, и тот не раз помогал упертому «защитнику православных» в борьбе за престол.
В общем, Литва никак не тянула не то что на приличный, но и на приемлемый вариант. Как ни крути, идти надо к московскому князю, который по нормам того времени никак не должен был забыть — кому он обязан своим великокняжеским столом.
Правда, существует еще и верная для всех времен поговорка «уже оказанная услуга не стоит и гроша». Хан, безусловно, с этой максимой был хорошо знаком, и, возможно, именно поэтому повел себя осторожно. Он не сунулся очертя голову в Васины земли, его небольшое войско стало лагерем близ города Белева. Ныне это тихий райцентр в Тульской области, самая что ни на есть российская глубинка, тогда же это было суровое пограничье, по сути — ничейная земля на стыке Литвы, Москвы и Орды. Формально Белевское княжество относилось к владениям Литвы, фактически тяготело к Москве, а на деле было слишком маленьким и неспокойным, чтобы представлять для кого-то серьезный интерес. Жизнь в пограничье трудна и опасна, но в ней есть и свои плюсы. По крайней мере, от внимания сильных мира сего ты гарантирован – кому они сдались, эти разоряемые раз в несколько лет земли. Белевцы сами выстраивали отношения и с литовцами, и с москвичами, и с рязанцами, умели ладить и с постоянно наезжавшими татарами.
Поэтому и выросший под городскими стенами в одну ночь лагерь татар особого беспокойства у белевцев не вызвал. Ну встали и встали. Как встали, так и снимутся. Хану тоже было не до них – надо было как-то решать с князем вопрос о своем убежище.
И вот тут начинается обычная для этого времени свистопляска с источниками. Никто не спорит с тем, что Улу-Мухаммед со своими людьми прожил под Белевом довольно долго – как минимум несколько месяцев. Но вот о его отношениях с московским князем Василием можно только догадываться. Московские летописи ничего не говорят о том, заручился ли Улу-Мухаммед княжьей поддержкой, да и вообще – общался ли он с Василием. Другие же прямо заявляют о том, что князь и хан заключили договор. Так, согласно «Казанскому летописцу» хан и князь договорились безо всяких проблем и полюбовно: «…прибежал изгнанный из той же восточной страны царь Большой Золотой Орды, по имени Улу-Ахмет, с небольшой дружиной своей, и с царицами своими, и с детьми, …царства своего лишенный. И приблизился он к границам Русской земли, и послал свое моление со смирением к великому князю Василию Bасильевичу Московскому, …не рабом, но господином и любимым своим братом называя его, чтобы позволил тот ему беспрепятственно отдохнуть недолгое время от похода у границ своей земли и постепенно собрать разогнанных многочисленных его воинов, и возвратиться вскоре, на врага своего… Великий же князь разрешил царю приблизиться к своей земле, и сперва ни в чем не чинил ему препятствий и даже с честью принял его не как беглеца, но как царя и господина своего, и почтил его дарами, и большую дружбу с ним завел, относясь к нему как сын к отцу или как раб к своему господину… И дали друг другу царь и великий князь клятву, что не будут ничем обижать друг друга до тех пор, пока царь не уйдет из Русской земли. И дал князь великий царю для кочевья Белевские места[1]».
«Казанский летописец», конечно же, не самый достоверный источник, но именно в нем эта история рассказана как нигде подробно. Кроме того, наличие договора между Василием и Улу-Мухаммедом подтверждает сказание, «изображенное на доске» — на святой иконе Николая Угодника, которая славилась как чудотворная и хранилось в селе Гостуни в Николо-Гостунском соборе: «Муж праведный и святый, ты был порукой нашему договору и нашим клятвам!»[2].
Не будем пока гадать, заключил ли наш Васенька договор со своим бывшим благодетелем, или просто молчаливо терпел его присутствие на русских землях. Важно то, что вскоре отношение князя к татарскому войску стало меняться.
И здесь я хочу сказать вот что. Наш Васенька нередко совершал поступки, которые иначе как дуростью не назовешь. Но в данном случае его поведение можно если не принять, то понять. Во-первых, с началом зимы татары дали понять, что уходить никуда не собираются, они обосновывались вблизи Белева всерьез и даже выстроили для себя ледяную крепость. «От хврастия (из хвороста) себе исплет, и снегом посыпа и водою поли, и смерзеся крепко, и, со своим малым воинством, «хоте ту зимовати«[3]. Во-вторых, татарам, понятно, надо было чем-то кормиться, а добывать себе средства они могли только старым проверенным способом – грабить земледельцев. Пусть даже Улу-Мухаммед честно следовал принципу «Не гадь там, где живешь», и московские земли не трогал — «уходя в походы, разорял он чужие земли, словно орел, далеко отлетая от своего гнезда в поисках пищи[4]». Все равно, хорошим отношениям с соседями такое поведение пригретых Московским княжеством татар отнюдь не способствовало.
Проблема, по большому счету, стара как мир. Что делать, если у тебя в соседях оказался народ, который живет совсем не так как ты, верит в совершенно другие вещи, ни в грош не ставит твои принципы, бесконечно тебя этим раздражает, и, главное, не может и не хочет жить по-другому? Вариантов в таком случае всего два.
Первый, все равно учиться жить вместе – долгий, муторный и унизительный. Потому что притираться друг к другу придется через ярость, истерики, слезы и кровь. Через узнавание и через понимание, через страшные проклятия и через прощение невозможного. Причем узнавание и понимание будут вызревать очень медленно, а вот ярость, ненависть и жажда мести, как известно, вспыхивают мгновенно. И каждая такая минутная вспышка отбрасывает тебя назад на годы. К тому же этот вариант возможен только и только тогда, когда к пониманию необходимости меняться, притираясь, приходят обе стороны, что бывает отнюдь не всегда.
Гораздо проще, резоннее и справедливее представляется второй вариант, и именно он обычно первым приходит в голову: «С выродками вместе жить не будем, пусть они убираются куда подальше, а если нет – мы, слава богу, воевать еще не разучились. Вырежем всех, до последнего».
Примерно так, похоже, и рассуждал юный московский князь. Да и не он один – старые летописи донесли до нас рассуждения княжьих советников, убеждавших Васеньку: «Князь, господин наш, когда зверь тонет, тогда его и убить спешат, ибо если он на берег выберется, то многих поразит и сокрушит, и неизвестно, — будет ли убит или же живым убежит[5]». Совет был услышан, и вскоре участь старого хана была решена.
Москва начала собирать войско.
[1] Казанская история. Цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5148
[2] Киприн В.А. Из истории Николо-Гостунского храма в Московском Кремле // Белевские чтения, вып. III — М.: Изд-во МГУЛ, 2003. С. 39.
[3] Софийский временник или русская летопись с 862 по 1534 гг. Часть вторая, с 1425 по 1534 гг. — М., 1821. С. 15
[4] Казанская история. Цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5148
[5] Там же.
Глава тридцать четвертая, про братания с шайтаном и чужую землю
О том, как отреагировал на это фатальное для него решение Москвы Улу-Мухаммед, мы знаем из одного-единственного источника:
«Расстался царь с надеждой просить у смертного человека милости, и молясь, обратил глаза свои звериные к небу. И когда случилось ему остановиться на пути в некоем селе, пришел он к русской церкви. И упал он на землю перед дверями храма, у порога, не смея войти внутрь, стеная, и обливаясь слезами, и говоря так:
«О, русский Бог! Слышал я о тебе, что милостив ты и праведен и не на лица человеческие смотришь, но отыскиваешь правду в сердцах. Увидь ныне скорбь и беду мою, и помоги, и будь нам справедливым судьей, свершив правосудие между мною и великим князем, и укажи вину каждого из нас. Ведь намерен он безвинно убить меня, выбрав удобное время, и хочет неправедно погубить меня, видя, что сильно притесняем я ныне многими напастями и бедами, и погибаю. Нарушил он обещание наше и преступил клятву, которую дали мы друг другу, и забыл он большую заботу мою о нем и прежнюю любовь к нему, как к любезному сыну. И не знаю я ничего, в чем бы помешал ему или обманул[1]».
К этому рассказу из «Казанского летописца» историки, конечно же, относятся весьма критически. Во-первых, сам источник сомнителен: слишком уж часто автор «Летописца» — так и оставшийся безвестным русский раб, проведший 20 лет в татарском плену, — рассказывает то, что не подтверждается другими источниками. Да и сама история выглядит на первый взгляд фантастически – татарский хан, правоверный мусульманин – и вдруг молится на пороге православного храма…
Но справедливости ради замечу, что Улу-Мухаммед, как и все тогдашние татары, вряд ли был столь уж истовым мусульманином. Прошло чуть более века с тех пор, как хан Мухаммед Узбек объявил ислам государственной религией Золотой Орды. Магометанство еще просто не успело пустить глубокие корни среди недавних язычников, почитателей Небесной Синевы – Тенгри. И то, что массово переходящие на русскую службу татары столь же массово, если не сказать охотно, крестились – косвенно это подтверждает.
К тому же среди кочевников Великой Степи эта монотеистическая религия вообще укоренялась довольно плохо. Среди оседлых народов – хорошо, а среди номадов – плохо. Не все знают, например, что после окончательного присоединения Казахстана к Российской империи царское правительство приняло беспрецедентное для государства, где православие было государственной религией, решение. Империя принялась укреплять в Казахстане… ислам. Как выяснилось, даже в XIX веке религиозные убеждения казахов и киргизов были, мягко говоря, не очень сильны. Повсеместно и те, и другие проводили похороны, свадьбы и другие религиозные церемонии согласно своим старым шаманским традициям. Знаменитый Чокан Валиханов оценивал религиозность своих соплеменников достаточно жестко: «Мусульманство еще не въелось в нашу плоть и кровь. Оно грозит нам разъединением народа в будущем. У нас в Степи теперь период двоеверия, как было на Руси во времена преподобного Нестора[2]». Русские сочли, что монотеистическая религия гораздо предпочтительнее язычества и на уровне государственной политики занялись укреплением «агарянской веры». После чего православные колонизаторы занялись строительством мечетей и формированием корпуса духовных служителей из поволжских татар.
Дело в том, что найти грамотных мулл на месте было проблемно, поэтому правительство всячески стимулировало переселение на казахские и киргизские земли грамотных и глубоко религиозных казанских татар, которые и должны были воспитать должным образом своих братьев по вере. Политика эта, надо сказать, оказалась довольно успешной, тот же Валиханов отмечал: «Под влиянием татарских мул … народность наша все более и более принимает общемусульманский тип[3]».
Ну и третье обстоятельство, позволяющее если не поверить, то хотя бы счесть поступок Улу-Мухаммеда возможным, заключается в том, что старый хан находился на русских землях. Более того – он намеревался здесь и остаться. А почти забывшиеся сегодня понятия «наша земля» и «не наша земля» влияли на человека Средневековья очень и очень серьезно. Но здесь нам без долгого рассказа не обойтись. Давайте, пока московское войско движется к провинциальному Белеву, поговорим немного на тему «Зачем нам, поручик, чужая земля». Тем более что проблема эта вскоре станет для моих героев весьма злободневной.
Начать можно с одной истории, приключившейся в XVIII веке и изложенной Михаилом Акишиным в статье «Побратался поп с шайтаном». Там тоже про борьбу Российской империи с пережитками язычества у новообретенных подданных. Началась эта история в феврале 1723 года, когда протопоп Покровской церкви Самаровского яма Иванов объезжал свою епархию. Во время инспекции новокрещенные остяки (ханты) повинились в том, что «забыв заповедь Божию… по прежней своей остяцкой вере приносили жертву бездушному кумир[4]у». А попутно сдали своего батюшку — священника Дорофея Скосырева, который о чинимом нерадивой паствой непотребстве знал, но от своего церковного начальства всячески скрывал «за мзду».
Понять батюшку можно — и начальство ему за плохое исполнение своих обязанностей всыпать могло, и опять-таки, шкурный интерес имелся.
Иванов рассказом, естественно, заинтересовался, и начал допрашивать каявшихся грешников уже всерьез. Выяснились весьма любопытные подробности. Батюшка, оказывается, не только покрывал «раскрестившихся» прихожан, но и узурпировал себе право приносить жертвы кумиру. Причем бизнес поставил на широкую ногу — меха «на жертву» идолу собирал с остяков не только в своей волости, но отправлял посыльных собирать приношения божку со всего окрестного народа, вплоть до Сургута.
Более того — для утверждения своей монополии он «побратался с идолом». Вот что рассказали доносчики: «…одного шайтана называл себе братом болшим, того ради, что он, поп брал всякое приношение с ним, шайтаном, пополам. А братался он, поп, с ним, шайтаном, расою своею черною, канфовою, которая ряса обретается на нем, шайтане, и доднес, а за тое рясу взял он, поп, с него, шайтана, за братство лисицу ценою в 8 рублев, да выдру ценою в рубль[5]». Ну, ряса за возможность жить с ренты — невеликая цена…
Народ начал было возмущаться размером поборов, но батюшка разговоры пресек старым как мир доводом — я, де, не себе все на карман пускаю, а и с начальством делюсь — часть пойдет на лапу скимонаху Феодору. Новокрещен Мазарга простодушно предложил — коль, мол, начальство в курсе и не возражает, давай «шайтана» в церковь занесем и рядом с иконами поставим, что бы два раза молиться не таскаться, ноги не быть. Однако поп почему-то осерчал, и гонялся за Мазаргой по двору с палкой.
Дело дошло до митрополита, корыстолюбивого батюшку повязали. На допросе тот «ушел в несознанку», признал только что «пьянским обычаем… говорил, называя шайтана… братом болшим». А все остальное — навет. Идола в глаза не видел, рясу шайтану не отдавал, мзды не вымогал, все меха прихожане несли ему «в почесть».
Но следственная комиссия, посланная к виноватым и допросившая 65 остяков Шайтанчиковых, Миткиных, Кеушковых, Кондинских юрт и Вас-Пукольской, Белогородской и Сухоруковской волостей, установила, что батюшка брешет. Все подтвердилось, более того, батюшка сам же помогал доставить идола в стойбище, работая «на шухере» — ехал впереди, что бы, при встрече с русскими, предупредить тащащих своего божка хантов.
Остяков, естественно, построили и, вызывая «по кликовому списку», заставляли их «един по единому проклинать и плевать» на кумира. После чего «шайтана» сожгли вместе с рясой священника. Провинившийся же батюшка получил по полной мере — был расстрижен и отдан под гражданский суд. В 1727 году Тобольская губернская канцелярия приговорила бывшего священника Скосырева «бить кнутом и, вырвав ноздри, сослать в Нерчинск на серебряные завода вечно в работу». То есть – вечная каторга.
Такая вот смесь из комедии с трагедией. Ничтожный эпизод из истории освоения Сибири. Можно, конечно, похихикать над корыстолюбивым батюшкой, а можно и призадуматься. Сидит он себе одинешенек в окружении «идолопоклонников» — дни, недели, месяцы, годы… С чужими, непонятными людьми, на «чужой земле». И тогда за историей незадачливого попа встает очень серьезная проблема — мироощущение человека, попавшего в чужие, «бесерменские» земли.
А это уже не комедия. Здесь вполне серьезная драма, если не трагедия. Дело в том, воспринимали тогдашние люди «свои» и «чужие» земли совсем не так, как сейчас. Сейчас что — слетал в командировку в Улан-Удэ или в Ханты-Мансийск — и что? О чем говорить-то?
Другое дело тогда. Выезд, тем более надолго в, как ее назвал Грозный, «безбожную и невернейшую землю» — это не просто тяготы командировки. Это реальная возможность не то что погибнуть — помереть в те времена было пара пустяков. Опасность была куда серьезнее — погубить свою бессмертную душу. И с этой точки зрения путешествие в «неправедные» земли мало чем отличалось от схождения в преисподнюю.
Нырнем гораздо глубже во времени, поближе к моим героям. Помните тверского купца Афанасия Никитина, который через двадцать лет после описываемых событий уйдет в свое знаменитое путешествие? Безусловно, помните. А сочинение его, знаменитое «Хождение за три моря» читали? Наверняка ведь — нет. Я тоже, как ни стыдно признаться, прочел уже после университета. И с удивлением обнаружил, что это вовсе не путевые заметки первого «руссо-туристо». Нет там никакого тревел-блога, записки эти, по сути, представляют собой истошный вопль человека по своей гибнущей православной душе и фактически уже погубившего самое дорогое, что у него было.
Вроде бы — чего волноваться? Веришь — ну и верь себе, хоть в Японии, хоть в Зимбабве. Но я напомню, что по церковным канонам почти все вы, как, впрочем, и я, давно не имеете к православию никакого отношения, и неважно — крестили вас или нет. Потому что человек, не посещающий церковь, не причащающийся, не исповедующийся, не выполняющий все потребные обряды, православным быть перестает. Он просто исключается из числа правоверных. А что было делать бедному Афоне, которого шесть лет (!) мотыляло по «нечистым» землям, от Персидского залива до Индии, и от Эфиопии до Казанского ханства?
«А когда Пасха, праздник Воскресения Христова, не знаю; по приметам гадаю — наступает Пасха раньше бесерменского байрама на девять или десять дней. А со мной нет ничего, ни одной книги; книги взял с собой на Руси, да когда меня пограбили, пропали книги, и не соблюсти мне обрядов веры христианской. Праздников христианских — ни Пасхи, ни Рождества Христова — не соблюдаю, по средам и пятницам не пощусь….[6]».
Естественно, православный делает единственно возможный вывод: «О благоверные христиане русские! Кто по многим землям плавает, тот во многие беды попадает и веру христианскую теряет. Я же, рабище Божий Афанасий, исстрадался по вере христианской». Мудрено ли, что уже на обратном пути Афанасий, мягко говоря, невесел: «А иду я на Русь с думою: погибла вера моя, постился я бусурманским постом».
Я практически каждый год езжу в Феодосию. И практически всегда, когда появляюсь на старом Карантине, захожу в церковь, в которой, по преданию, молился Афанасий, высадившись в Кафе. Эта была первая христианская церковь, встреченная им за шесть невыносимо долгих лет. С каким чувством он там молился — пусть каждый представит сам.
Возникает вопрос — а что делать, коли ты в землях, «куда Христос не дошел», и остаться христианином, по сути, у тебя нет никакой возможности. Умирать не хочется никому, а уж губить душу — тем паче. Но человек на то и человек, что всегда найдет выход, по крайней мере, договориться с самим собой.
Приведу еще одну цитату, на сей раз очень позднюю. Это уже середина 19 века, воспоминания русских рабов, выведенных из Хивинского ханства (тех самых – последних, кто заплатил этот многовековой русский «налог»). Вот что говорит бывший рыбак, украденный в рабство на Каспии: «Некоторые только, может быть, лишившиеся в России родных и привыкшие к Хиве, не пошли из плена и особенно те которые обусурманились; а это случилось потому, что ни церкви, ни священника у нас не было, — а русские находились там и по 20 и по 30 лет, не исполняя никаких обрядов, ни исповеди, ни причастия, ни венчания, ни крещения. Нужда заставила омагометаниться и привыкнуть к мечети и мулле[7] (разрядка моя – ВН)».
Примерно к тому же выводу приходит и Никитин. Совсем без веры человек традиционного общества жить не мог, атеизм — это ведь очень позднее изобретение. И наш странник делает единственный возможный для себя выбор: «А правую веру бог ведает. А правая вера — бога единого знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту». Единственная доступная в тех землях вера, которая «бога единого знати» — это ислам. Монотеистическая религия, к тому же изрядно напоминающая христианство.
Именно этим и объясняется та самая пресловутая «тарабарщина» в его «Хождении», когда он с русского непринужденно переходит на тюркский или персидский. Про это двуязычие все уши прожужжали и Л. Гумилев, видевший в ней доказательство тесной смычки Руси и Орды, и шарлатаны Фоменко с Носовским, и прочие эквилибристы от истории, вроде Бушкова или Аджи, так и норовящие все переставить с ног на голову.
А все проще — страдал человек, и очень хотел спастись. Хоть так, пусть суррогатом, но сохранить душу. Отсюда и знаменитая его молитва, которой завершается «Хождение за три моря»:
Олло перводигер!
Милостию Божиею преидох же три моря. Дигерь худо доно, олло перводигерь дано. Аминь! Смилна рахмам рагим. Олло акьбирь, акши худо, илелло акшь ходо. Иса рухоало, ааликъсолом. Олло акьберь. А илягаиля илелло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукур худо афатад. Бисмилнаги размам ррагим. Хуво могу лези, ля лясаильля гуя алимуль гяиби ва шагадити. Хуя рахману рагиму, хубо могу лязи. Ля иляга иль ляхуя. Альмелику, алакудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазизу, алчебару, альмутаканъбиру, алхалику, альбариюу, альмусавирю, алькафару, алькалъхару, альвазаху, альрязаку, альфатагу, альалиму, алькабизу, альбасуту, альхафизу, алльрравию, алмавизу, алмузилю, альсемилю, албасирю, альакаму, альадюлю, алятуфу.
Дам и перевод финала этой повести, нелепого и грустного смешения русских, персидских, арабских, татарских, староузбекских, азербайджанских и таджикских слов:
«Боже, творец!
Милостию Божией прошел я три моря. Остальное Бог знает, Бог покровитель ведает. Аминь! Во имя Господа милостивого, милосердного. Господь велик, Боже благой, Господи благой. Иисус дух Божий, мир тебе. Бог велик. Нет Бога, кроме Господа. Господь промыслитель. Хвала Господу, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Бога милостивого, милосердного. Он Бог, кроме которого нет Бога, знающий все тайное и явное. Он милостивый, милосердный. Он не имеет себе подобных. Нет Бога, кроме Господа. Он царь, святость, мир, хранитель, оценивающий добро и зло, всемогущий, исцеляющий, возвеличивающий, творец, создатель, изобразитель, он разрешитель грехов, каратель, разрешающий все затруднения, питающий, победоносный, всеведущий, карающий, исправляющий, сохраняющий, возвышающий, прощающий, низвергающий, всеслышащий, всевидящий, правый, справедливый, благой.
Отсюда и совет Афони всем, кто может угодить в такую же ситуацию. Который, как мне кажется, не оправдание ренегата, и тем более не агитация, а искренне желание предупредить, избавить людей от тех душевных мук, от которых он сам настрадался, подсказать выход: «Ино, братие рустии християня, кто хощет поити в Ындейскую землю, и ты остави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета да поити в Гундустанскую землю».
Принял Афоня ислам или нет — темна вода. Леннхоф полагает, что да. Но мне почему-то больше верится во мнение ряда исследователей, и в том числе Б.А.Успенского, которые считают, что говорить об «обесермлении» Никитина нет оснований: «его неправильное поведение определялось тем, что он находился в нечистой земле».
У вас нет ощущения, что безысходная мольба русского купца Афанасия Аллаху и отчаянная молитва Иисусу татарского хана Улу-Мухаммеда – явления одного порядка? Звериный вопль человека, которому не оставили выхода?
У меня – есть.
Период, о котором я пишу, интересен (и страшен) именно тем, что в движение пришли не люди – народы. Котел закипел, и забурлило его содержимое. Ломались границы, устоявшиеся с незапамятных времен, и не один единственный странник, а тысячи, многие тысячи людей – татар, русских, литовцев, поляков, немцев и прочая – скоро окажутся в положении несчастного тверского купца, в чужих странах.
И оттого, как люди будут относиться к чужим пришельцам, какую, говоря казенным языком, модель поведения они изберут, зависело очень и очень многое. Приход Улу-Мухаммеда с ордой в русские земли, под крыло московского князя был первым выплеском кипевшего в Степи котла на земли московского княжества. И всем было понятно, что первым, но не последним — дальше подобные удары людских волн будут только чаще и масштабнее. Потому как:
Смута настала в Идиль-стране.
Гибли в междоусобной войне
Множество отцов и детей,
Как предсказал муж Идегей,
Темный день на землю пришел.
Сотворенный Чингизом престол
Стал престолом, где кровь лилась.
Ханский дворец исчез из глаз.
Край разоренный стал пустым.
Аждаркан[8], Казань и Крым
Отошли друг от друга тогда,
Золотая распалась Орда[9].
И оттого, как примет Русь пришельцев, чем она их встретит, повторюсь, зависело очень многое.
А вот теперь вернемся под стены выстроенной татарами близ Белева ледяной крепости.
[1] Там же.
[2] Валиханов Ч. О мусульманстве в Степи / Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. Алма-Ата, 1985. С.71
[3] Там же.
[4] Цит. по электронной публикации в журнале «Сибирская заимка» http://zaimka.ru/religion/shaitan.shtml
[5] Там же
[6] Здесь и далее «Хождение за три моря Афанасия Никитина» цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5068
[7] Н. Михайлов. Голос хивинских пленных. Нива, 1873, № 30 С. 469
[8] Аждаркан — Астрахань
[9] Идегей. Татарский народный эпос. — Казань, 1990. С. 240
Глава тридцать пятая, с неожиданным поворотом сюжета
Рать для добивания Улу-Мухаммеда Москва собрала огромную, поставив в строй едва ли не всех московских князей и бояр. Но командовал ею отнюдь не великий князь – во главе войска были поставлены второй и третий человек в тогдашней московской иерархии – то есть два брата, два Дмитрия – Шемяка и Красный. А с ними – «прочих князей множество, с ними же многочислении полки». Мотивы этого решения вполне прозрачны, резонов для этого кадрового назначения было предостаточно.
Во-первых, Васенька не пятнал себя самоличной расправой с недавним благодетелем. Во-вторых, это традиционнейшая для всех времен и народов «проверка на вшивость» недавних бунтовщиков – и грязным делом недавних противников повязать, и свою власть над ними лишний раз продемонстрировать. Ну, наконец, можно предположить, что после всех проигранных битв Василий Васильевич уже уяснил, что сам он вовсе не великий полководец, вот и решил перепоручить важное дело куда более даровитому брату. Расчет беспроигрышный — и в случае победы Шемяка особых лавров не стяжает – разборка, что ни говори, «с душком»; ну а случится так, что одолеет старый татарин Юрьевичей – весь позор на них ляжет, а Василий чистым останется.
Последнее, впрочем, было совсем маловероятным – слишком уж неравны были силы. Это понимали и русские, и татары. Все источники на редкость единодушны – когда московское войско подошло к Белеву, «царь убоявся, видев многое множество полков русских» и «начат даватися во всю волю князем русским[1]». Те же, напротив, «видевъше своих вои множество, а сих худо недостаточьство[2]», преисполнились уверенности, и решили ударить по Улу-Мухаммеду с ходу. И действительно, воинское счастье было на их стороне – первое сражение закончилось быстрой победой русских: «и бысть им бои силен. И поможе бог христианом, побиша татар много, зятя царева оубиши и князеи много и татар, и в город вогнаша их[3]». Русские же потеряли двух князей, Петра Кузьминского и Семена Волынца, которые попытались в горячке боя ворваться «на плечах» татар в город, но поплатились за свой азарт жизнью.
В принципе, все уже было решено – «малолюдные» татары в своей «худой крепосце» было обречены. Соотношение сил было таково, что какую бы тактику не избрали русские, итог был бы одинаков – горстка воинов Улу-Мухаммеда не могла выдержать ни штурма, ни осады. Единственный плюсик, который можно было поставить татарам в графе «Преимущества» был бы в строчке «вожди». Здесь расклад у русских и татар был несопоставим. Предводительствующий русскими Шемяка (верховенство юного и невоинственного Красного было, конечно же, чисто номинальным), думается, прекрасно понимал ситуацию, и вряд ли возложенная почетная обязанность таскать каштаны братцу Васеньке приводила его в восторг и стимулировала боевой дух. Да и трудно было бы ожидать, чтобы человек костьми ложился за интересы того, кто всего год назад ослепил его брата. Кроме того, Дмитрий-старший был хотя и весьма перспективным, но пока еще очень неопытным полководцем — белевская операция была по сути первой, где ему пришлось самостоятельно командовать большими силами.
Оба этих фактора – неопытность вкупе с подавленностью привели к тому, что Шемяка, похоже, то ли не захотел, то ли не смог ни навести дисциплину во вверенных ему войсках, ни сделать из массы дружин единое боеспособное соединение. Источники сообщают о поголовном мародерстве, которым отметилась на пути в Белев московская рать: «все пограбиша у своего же православнаго християньства и мучаху людеи из добытка, и животину биюще, назад себе отсылаху, ни с чим же не разыдошася, все грабяху и неподобная и скверная деяху[4]».
Иное дело — Улу-Мухаммед. Во-первых, в отличие от стригунка Шемяки, это был матерый, испещренный шрамами волчара. Опытнейший полководец, выигравший (да и проигравший) в своей жизни столько битв, сколько Шемяка и лет не прожил, а воинский опыт на поле боя – это очень серьезный и часто бесценный капитал. Хуже того – это был волк, загнанный в угол, ему нечего было терять и некуда отступать. Войско было под стать вожаку – из Крыма с изгнанным ханом ушли, надо полагать, самые верные и преданные.
Но, повторюсь, никакой боевой дух не может пересилить неумолимую арифметику – если превосходство сил многократно, масса ломит любую доблесть. Татары были обречены, и они сами понимали это как никто другой. Оставалась единственная надежда – вдруг все-таки удастся договориться миром. На переговоры съехались «зять царев» Елбердей и князья Усеин Сараев и Сеунь-Хозя, с русской стороны — воеводы Андрей Федорович Голтяев и Василий Иванович Собакин. «И сказали татары к ним: ханово слово даю вам, даю вам сына своего Мамутка и князей своих даю в заклад тому, если даст мне Бог буду на ханстве, и доколе буду жив, дотоле мне земли Русской остерегаться, а выходы мне не посылать, ни иное что; только прошу дать мне место до весны пребывать в странах сих и пропитаться[5]».
Русские татарам отказали – не затем шли. «Когда зверь тонет, тогда его и убить спешат».
А потом… Потом случилось необъяснимое. Русские были разбиты, разбиты наголову. Воинство Шемяки и Красного бежало. Бежали страшно, давя ничего не понимающие соседние ряды, бежали безоглядно, бездумно, слепо и наугад – лишь бы подальше от страшных гортанных криков: «другие полки, стоящие по сторонам и позади стоящие, побежали, никем не гонимые. Сие видев, прочие побежали… Князи же старшие, которые ранее гордились, думали уже, что хана пленили и всех татар победили, и потому мира не улюбили и устроения военного не хранили, ныне убежали со стыдом и скорбию многою[6]».
Кто-то бежал по Калужской дороге, кто-то уходил по бездорожью, кто-то пытался утечь берегом, и, натолкнувшись на крутой длинный овраг с речкой Лютимкой, бросался с высокой кручи на лед Оки… Бежали все, и лишь кровь стучала в виски: «побежи, побежи! И побегоша, а тотарове погнаша, секучи«.
Ушли очень немногие.
Это была не проигранная битва, это была резня. Татары сняли в тот день небывалый кровавый урожай. «И многое множество побито было русских воинов, так что один агарянин десять или более русских одолел. Тогда убили князей множество и бояр, а князья бежали с малой дружиной, а тотарове все целы остались[7]».
Такого страха божьего на Руси не случалось уже много десятилетий. В истории земли русской появилось страшное слово «Белевщина». На крутом берегу Оки возле мелкого городишки Белева остался лежать цвет московского воинства и на многих страницах летописей остался скорбный мартиролог князей русских: Андрей Константинович Шонуров, Федор Торусский, Андрей Стародубский, Лобана Ряполовский, внуки Боброка-Волынского – Акинф и Полиевкт Борисовичи, Дмитрий Иванович Каиса, Кузьма Порховской, Петр и Иван Кузминские, Семен Астафьевич Горсткин, Константин Данилович Плещеев, Семен Федорович Свиблов, Алексей Игнатьевич Жеребцов, Андрей Хоробров, Иван Федорович Кутузов, Федор и Никита Федоровичи Туриковы, Никита Васильевич Заболоцкий…
«А инех бесчисленное множество побьено бысть».
***
Гибель русской дружины была не только пугающей и страшной. Она была еще и очень странной – настолько странной, что исследователи уже много лет ищут разгадку Белевщины. Как я уже говорил, соотношение сил было таково (и с этим согласны все источники без исключения), что русские никак не могли, не имели права проиграть. И, тем не менее – были разбиты.
Что же произошло в тот черный день 5 декабря 1437 года?
Я уже говорил как-то, что работа историка часто сродни ремеслу детектива. Историку-медиевисту часто, как какому-нибудь Шерлоку Холмсу, приходится восстанавливать картину произошедшего по немногочисленным обломкам, обрывкам свидетельств, показательным недомолвкам и многозначительным умолчаниям. Как и у следователя, свидетелей произошедшего приходится очень долго искать, да и найденные очевидцы частенько вовсе не горят желанием помочь следствию. Они лгут, меняют показания, запутывают и юлят, и твоя главная задача – сложить у себя в мозгу эту головоломку, уложить пазл так, чтобы все эти обломки мозаики сложились в непротиворечивую картину.
Период, о котором мы говорим, особенно беден на свидетельства. Все показания давным-давно известны, приняты к сведению, учтены и осмыслены. Но вот беда – их очень мало. Непозволительно мало. Пройдет каких-нибудь лет пятьдесят-семьдесят – и количество источников увеличится взрывообразно, в несколько раз. Там уже, как говорили в моем детстве, «хлюзда на правду выйдет» однозначно, там истину не скроешь.
Именно так – истину спрятать невозможно. Начитавшиеся разоблачительных книжек сторонники теории «власти скрывают» с их постоянным рефреном «все свидетельства уничтожены, архивы зачищены, информация сфальсифицирована и правды уже не найти» просто никогда не работали с документами. Иначе бы знали, что даже в конце XV века массив документов был таков, что вычистить что-нибудь из истории бесследно уже тогда было решительно невозможно. Нет, пытались, конечно, кто спорит – власти во все времена не любили правду о себе, и всегда были не прочь поправить историю задним числом.
Но если задаться целью – все спрятанное, затертое и выдранное восстанавливается на раз. Всегда найдется какой-нибудь болтливый человек в замшелом захолустье, про которого забыли, запамятовали, поленились или руки не дошли. Но даже если вдруг все зачистили предельно тщательно, и прямых свидетельств не осталось – не такая эта большая беда. Дырки все равно обнаруживаются очень быстро, а они – свидетели немногим менее красноречивые, чем изъятое из них содержимое.
Именно поэтому компрометирующую информацию давно уже не изымают. Ее перетолковывают, объясняют «единственно правильным образом». Интерпретация часто куда важнее фактологии, особенно в наше время, с его информационным «половодьем», в котором неопытный пловец просто-напросто утонет.
Но, повторюсь – это все справедливо для определенного периода, для времени, когда источниковая база перепрыгивает на новую ступень, достигает некоего показателя, делающего преднамеренную фальсификацию бессмысленной.
К первой половине XV века, в которой мы пребываем, это, к сожалению, не относится. О событиях, происходящих в русских землях в эти года, мы знаем от очень немногочисленных свидетелей. Все, что мы имеем – это летописи, часто дублирующие друг друга, да горстка сохранившихся документов.
Кроме того, что свидетелей мало, они еще и очень ненадежны – попусту говоря, часто врут как дышат. История всегда была служанкой политики, и летописи при переписывании правились почти всегда. Ну не любят сильные мира сего слушать некоторые неприятные вещи – как про себя, так и про своих предков. Кроме того, частенько эта правка объяснялась государственными интересами – легитимизации, например, утвердившейся династии.
Первое, что делает каждая новая власть – это начинает творить легенду, сочинять свой собственный миф. Всеми способами утверждать в сознании людей – случилось именно то, что не могло не случиться. Все произошедшее правильно, другого и быть не могло, и подданные должны быть счастливы, потому что любая альтернатива была бы не в пример хуже. Отдельные ошибки, конечно, были, но не ошибается тот, кто ничего не делает. К тому же все ошибки — это частности, а стратегическая линия движения вперед была наилучшей, да и вообще – единственно возможной, все остальные вызвали бы только всеобщий крах и хаос.
В нашем случае мы именно это и наблюдаем – сын нашего Васеньки, как известно, стал первым правителем независимого государства и основателем династии русских царей. Поэтому едва ли не все исторические хроники были при переписывании подправлены – сглажены острые углы, выкинуты некоторые эпизоды, порочащие властителя и его предшественников, другие эпизоды переписаны и т.д. и т.п.
Изменить истину, конечно же, все равно не возможно – это не получалось ни у кого. Но вот скрыть правду, сделать ее весьма труднодоступной вполне реально – если документов тех лет осталось мало. Именно это у нас и произошло.
В силу двух обстоятельств – малого количества свидетелей и их ненадежности — у нашего «исторического следователя» весьма туго с «доказательной базой». Разъясняя загадки истории, исследователь этого периода поневоле не столько ищет новых свидетелей, сколько складывает-перекладывает в голове обломки головоломки, пытаясь сложить их в непротиворечивую картину.
Впрочем, что я объясняю на пальцах? Вот давайте на примере «Белевской загадки» и проведем показательное историческое расследование.
[1] ПСРЛ. Т.12. СПб., 1901 г. С.24
[2] Софийский временник или русская летопись с 862 по 1534 гг. Часть вторая, с 1425 по 1534 гг. — М., 1821 г. С. 24
[3] ПСРЛ. Т.12. СПб., 1901 г. С.24
[4] Там же.
[5] Татищев В.Н. История российская с самых древнейших времен. Т. 4. Спб. 1784 г. С. 521
[6] Там же.
[7] Севернорусский летописный свод 1472 года, цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5067
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
