Мосмориэль
Глава 1. Звезда и Тень
В Мосмориэле говорят, что истинное счастье пахнет цветущим жасмином и старой бумагой королевских библиотек. Для Кассиопеи этот запах был первым, что она узнала в жизни. И — единственным, что она унесла с собой.
Её появление на свет заставило замолчать даже ветер в кронах дворцовых садов. В ту ночь небо над столицей раскололось серебром: среди привычных созвездий вспыхнула новая звезда. Она не просто светила — она пульсировала, заливая шпили дворца призрачным, почти осязаемым сиянием, которое проникало сквозь закрытые ставни и тяжёлые бархатные портьеры.
Когда первый крик новорождённой раздался в покоях королевы, люди на улицах подняли головы. Стражники у ворот переглянулись в молчаливом изумлении. В тот миг звезда достигла пика, став настолько яркой, что тени в садах исчезли — стёртые беспощадным, чистым светом.
Король вошёл в комнату, едва касаясь ногами каменного пола, словно боялся потревожить тишину, в которой только что родилось чудо. Он долго смотрел на маленькое существо, завёрнутое в белоснежный шёлк. Хрупкая, почти прозрачная кожа. Крошечные пальцы, сжимающие пустоту.
— Кассиопея, — прошептал он, и в этом имени была вся любовь, какую человек способен вместить в себя.
Он осторожно коснулся её ладони. Девочка, ещё не видя мира, инстинктивно сжала его палец. Король рассмеялся — впервые за долгие годы это был смех, свободный от бремени короны и тяжести государственных тайн. В тот миг он решил, что этот ребёнок будет самым защищённым существом в мире.
Кассиопея росла, впитывая мир, который казался ей бесконечно добрым и понятным. Для неё Мосмориэль был огромным садом, где деревья шептали ей секреты, а птицы приносили вести из дальних земель.
Она была соткана из света и любопытства. Её смех разносился по дворцовым галереям, заставляя даже самых суровых придворных смягчать черты лица. Она могла подойти к больному слуге и просто положить руку на плечо — и эта простая забота значила для людей больше, чем любые королевские указы.
— Помни, дитя моё, — говорила королева, бережно расчёсывая золотистые локоны дочери, — корона — это не только право приказывать, но и обязанность слышать тех, кто молчит.
Кассиопея слушала, заворожённо глядя на мать, и в её маленьком сердце крепло убеждение: мир всегда будет таким — тёплым, пахнущим пудрой и старым шёлком, и абсолютно безопасным.
Но при дворе её не любили.
Советники — люди, привыкшие измерять ценность человека выгодой, — смотрели на маленькую принцессу с плохо скрываемым раздражением. Слишком мягкая. Слишком добрая. Слишком часто спрашивает о слугах, слишком часто заступается за тех, кого не положено защищать.
— Она не создана для трона, — говорили они за закрытыми дверями. — Королевство не выживет на жалости.
Кассиопея чувствовала это. Не словами — взглядами. Тем, как замолкали разговоры, когда она входила. Тем, как советники кланялись чуть ниже, чем требовалось, словно подчёркивая дистанцию.
Она не жаловалась. Но с каждым годом всё острее ощущала: при дворе она чужая.
И только два человека в этом мире смотрели на неё иначе.
Отец. И он.
Золтон появился в её жизни так давно, что она не помнила времени без него.
Он не был нянькой. Не ходил за ней по пятам, не поправлял одеяло и не читал на ночь. У него была своя работа — тяжёлая, опасная, о которой при дворе говорили шёпотом. Военные дела. Границы. Тени, в которых он чувствовал себя свободнее, чем в залах дворца.
Но когда он возвращался, Кассиопея всегда знала об этом первой. Что-то в воздухе менялось. Становилось спокойнее. Словно высокая серая скала снова вставала между ней и миром, готовым обрушиться в любую минуту.
Она не знала, когда он впервые спас ей жизнь. Знала только, что однажды это случилось — и с тех пор он больше не уходил.
Он был константой. Постоянным, молчаливым присутствием. Иногда она специально забегала вперёд, чтобы услышать за спиной мерный, едва слышный шаг его тяжёлых сапог. Ей нравилось осознавать: что бы ни случилось, этот человек с холодными глазами и стальным взглядом не даст ей упасть.
— Вы опять здесь, генерал? — спрашивала она, оборачиваясь после очередного урока музыки, когда пальцы всё ещё дрожали от попыток взять сложный пассаж.
— Как всегда, миледи, — отвечал он.
В его голосе не было ни капли лести — только абсолютная, почти пугающая честность. Кассиопея улыбалась. Ей казалось, что Золтон — часть архитектуры дворца, такой же надёжный и неизменный, как фундамент из чёрного гранита.
Она и не подозревала, что за этой неподвижностью скрывается человек, который боится одной-единственной вещи: совершить ошибку, которая будет стоить ей жизни.
С годами детские игры сменились серьёзным обучением. Кассиопея росла, и её характер, изначально мягкий, обретал форму. Она была доброй, но не слабой; умела сопереживать, но во взгляде её всё чаще появлялась та самая королевская проницательность, которой учил её отец.
Она заметила, что Золтон иногда смотрит на неё странно. Не так, как слуги — с благоговением, и не так, как отец — с нежной гордостью. В его взгляде было что-то похожее на предостережение. Словно он видел в ней не только принцессу, но и мишень.
Но в те годы Мосмориэль всё ещё купался в золотом свете. Весна сменяла лето, лето — осень. Кассиопея становилась старше, её платья — сложнее, а разговоры с отцом — серьёзнее. Она уже не просто слушала: она начала предлагать свои мысли об управлении провинциями, и король смотрел на неё с нескрываемым восхищением.
В такие вечера, когда они втроём сидели у камина — король с книгой, королева с вышивкой, а Кассиопея, свернувшись калачиком на диване, — дворец переставал быть символом власти. Он становился домом. Местом, где она была просто Кассиопеей.
Она никогда не думала, что этот мир может закончиться. Не знала, что звёзды, свидетельницы её рождения, однажды станут единственными ориентирами в пустоте, где больше не будет ни отца, ни матери, ни тепла родного дома.
Она ещё не знала, что скоро ей придётся учиться ходить по лезвию ножа — и единственным, кто будет держать её за руку в этой темноте, окажется человек, который всегда молчал.
Золтон.
Глава II. Последний день
Последний день начался обычно.
Кассиопея проснулась от того, что за окном кричали чайки. Глупые, наглые птицы — они облепили дворцовые башни ещё с рассвета и теперь перекликались так громко, что казалось, будто они собрались здесь специально, чтобы её разбудить.
Она лежала, глядя в потолок. Потолок был высокий, с лепниной по краям — гирлянды из каменных цветов, которые она помнила с детства. Утренний свет ложился на них мягко, золотисто, и в этом свете пылинки медленно кружились в воздухе.
Где-то внизу, в кухнях, уже гремели котлами. Перекликались слуги. Скрипела телега у ворот — привезли свежую зелень с рынка. Обычное утро. Таких было сотни.
Потом пришёл посланник.
Он был невысокий, запылённый, с красными от ветра глазами. Дорога из соседнего королевства занимала пять дней, и он гнал без остановок — на сапогах засохла грязь, а плащ пропитался запахом дорожной пыли и лошадиного пота.
Письмо он держал обеими руками, словно боялся выронить. Пергамент был плотный, перевязанный шёлковой лентой, с тяжёлой восковой печатью — герб соседнего королевства, лев на задних лапах.
Король вскрыл печать и читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть приглашение.
Кассиопея сидела у окна с книгой. Она видела, как отец поднял глаза — и что-то в его взгляде дрогнуло. Что-то, чего она не поняла тогда. И поймёт только много позже.
— Свадьба наследника, — сказал он наконец. — Через две недели. Нас обоих ждут.
Кассиопея подняла голову от книги.
— Обоих?
— Нас с матерью.
— А я?
Король посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на человека, которого хотят запомнить.
— Ты останешься.
— Почему?
— Кто-то должен быть в королевстве.
Это был плохой ответ, и они оба это знали. В королевстве оставались советники, стража, целый двор. Но Кассиопея не стала спорить. Что-то в голосе отца — тихое, серьёзное — заставило её замолчать.
Она только сказала:
— Хорошо.
И это «хорошо» потом будет сниться ей годами.
Она не помнила, как прошла последняя неделя.
Помнила только отдельные куски — слишком яркие, слишком чёткие, как бывает, когда память сама выбирает, что сохранить.
Помнила, как мать расчёсывала ей волосы в последний вечер. Гребень скользил медленно, длинными движениями, дольше обычного. Мать молчала. И Кассиопея молчала. Только слышно было, как потрескивают свечи да за окном шелестит ветер.
Помнила, как отец зашёл в её комнату. Постоял в дверях. Ничего не сказал. И ушёл. Она тогда подумала — странно. Обычно он всегда что-нибудь говорил. Хотя бы «доброй ночи».
Помнила, как пахло в коридорах. Почему-то жасмином. Хотя жасмин не цвёл — был август, и в саду давно отцвели все кусты. Но запах был. Тонкий, сладковатый, он тянулся за ней по пятам, и она не могла понять, откуда он.
Помнила, как утром во дворе стояла карета.
Она не заплакала. Она держалась.
Обняла мать — и на миг прижалась так крепко, что та тихо охнула. Почувствовала, как её руки сомкнулись у неё на спине — крепко, отчаянно, словно мать тоже не хотела отпускать.
Обняла отца — и почувствовала, как его рука на секунду задержалась у неё на затылке. Тяжёлая ладонь. Тёплая. Она запомнила это тепло.
— Мы вернёмся через месяц, — сказал он.
— Обещаете?
— Обещаем.
Она стояла на ступенях, пока карета не скрылась за воротами. Махала рукой, хотя знала, что они уже не видят. Ветер поднял пыль на дороге — серую, лёгкую, — и пыль эта долго висела в воздухе, как будто не хотела оседать.
Рядом стоял Золтон.
Он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил в такие минуты — просто стоял, чуть позади и слева, там, где она привыкла его чувствовать. Она знала, что если обернётся, то увидит его лицо — спокойное, неподвижное, как всегда. Рыжие волосы, собранные в тугую косу. Зелёные глаза, которые смотрели не на дорогу, а на неё.
Она не обернулась.
Месяц — это долго.
Первую неделю она ждала писем. Каждое утро спрашивала у слуг, не пришёл ли гонец. Слуги качали головами. Потом она перестала спрашивать — письма шли медленно, а может, родители просто не писали, зная, что скоро вернутся.
Она считала дни. Иногда сбивалась. Иногда начинала заново, злясь на себя.
Потом наступил день, когда они должны были вернуться.
Она встала рано. Надела платье, которое отец любил больше всего — тёмно-синее, с серебряной вышивкой по подолу. Велела приготовить в их покоях свежие цветы. Проверила, всё ли на месте — книги на столике, шкатулка с вышиванием, плед на кресле.
Она ждала.
День прошёл. Вечер. Ночь.
Она сказала себе: дорога длинная, море непредсказуемое, они могли задержаться на день.
На второй день она уже не находила себе места. Ходила по коридорам — быстро, почти бегом. Заглядывала в окна. Спрашивала у стражников, не видели ли они карету. Стражники качали головами и отводили глаза. Она злилась на них — за то, что они спокойны, за то, что не понимают.
На третий день во дворце стало тихо.
Не та тишина, что бывает ночью. Другая. Такая, когда люди перестают разговаривать. Когда слуги ходят на цыпочках. Когда где-то за закрытыми дверями плачут, а тебе ещё не сказали почему.
Кассиопея почувствовала эту тишину раньше, чем услышала слова.
Она не помнила, как оказалась в своей комнате.
Помнила только, что сидела на полу у окна. За окном шёл дождь — первый дождь за много дней. Крупные капли стучали по стеклу, и по стеклу стекали струйки, кривые, дрожащие.
Она не плакала. Просто сидела.
А потом пришёл сон.
Сон был не как сны. Он был как воспоминание — хотя она никогда этого не видела.
Море. Чёрное, бездонное, оно простиралось во все стороны — до самого горизонта, где небо и вода сливались в одну бесконечную тьму. Волны поднимались выше дворцовых башен, выше гор, выше самого неба. И каждая из них была живой. Они дышали. Они ждали.
Посреди этого моря плыл корабль. Маленький, хрупкий, с гербом Мосмориэла на борту — золочёный лев на чёрном дереве. Кассиопея стояла на берегу — или, может быть, на дне. Она не понимала, где находится. Только смотрела, как корабль качается на волнах, и не могла двинуться с места.
На палубе стояли двое.
Отец и мать.
Она видела их лица так ясно, словно они были рядом. Видела, как отец держит мать за руку — крепко, пальцы переплетены. Как он смотрит в небо — туда, где не было ни звёзд, ни луны, только чёрная бездна. Как мать прижимается к нему, и её губы шевелятся, произнося что-то, чего Кассиопея не могла расслышать.
Она хотела крикнуть. Хотела броситься в воду. Хотела сделать хоть что-нибудь. Но ноги не слушались, а голос не шёл.
А потом море вздохнуло.
Одна волна — огромная, невозможная, выше всего, что можно было вообразить, — поднялась из глубины. Она нависла над кораблём, заслоняя собой небо. И обрушилась вниз.
Кассиопея увидела, как корабль трещит. Как мачты ломаются — с сухим, страшным хрустом. Как паруса рвутся. Как вода заполняет палубу. Увидела, как отец прижимает мать к себе — крепко, отчаянно, словно пытаясь закрыть её собой от всего мира.
А потом волна накрыла их.
Кассиопея смотрела, как их руки разжимаются. Как тёмная вода смыкается над головами. Как море успокаивается — медленно, равнодушно, словно ничего и не было.
И в этот миг она услышала голос матери.
Не слова. Просто голос. Тёплый, знакомый, тот самый, который когда-то говорил: «Какой бы титул ты ни получила однажды, никогда не забывай, что перед тобой всегда человек, моя звездочка».
Голос стих. И Кассиопея поняла, что осталась одна.
Она проснулась от собственного крика.
Сидела в постели, тяжело дыша, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. За окном была глубокая ночь — тихая, спокойная, без единого звука. Дождь давно кончился.
Но перед глазами всё ещё стояла вода. Чёрная, холодная, бесконечная.
Она не сразу поняла, что это был сон. Он казался слишком реальным. Слишком настоящим.
Кассиопея откинула одеяло и подошла к окну. На небе сияла та самая звезда — её звезда, как когда-то говорил отец. Она смотрела на неё и не могла отделаться от чувства, что что-то не так. Что-то очень плохое.
Она не знала, что в этот самый момент море уже забрало её родителей.
Дверь тихо открылась.
Кассиопея обернулась.
На пороге стоял Золтон. Он был в тёмной одежде, без меча — видимо, пришёл прямо из своих покоев. Лицо его было мрачнее обычного. Рыжие волосы распущены — он не успел собрать их в косу.
— Вы не спите, — сказал он.
Это был не вопрос.
Кассиопея смотрела на него, и что-то в её груди сжалось. Она вдруг поняла — по его глазам, по тому, как он стоял, — что он пришёл не просто так.
— Что случилось? — прошептала она.
Золтон молчал. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. И когда заговорил, голос его был тихим и ровным — но в этой ровности было что-то страшнее крика.
— Миледи. Я должен вам кое-что сказать.
Кассиопея покачала головой.
— Нет.
— Маленькая леди...
— Нет. — Она отступила на шаг. — Не говорите. Пожалуйста.
Он остановился. Между ними повисла тишина — тяжёлая, как вода.
— Корабль, на котором возвращались ваши родители, — начал он, — не достиг берега. Его застигла буря. Спасатели ищут выживших, но...
Он не договорил. И не нужно было.
Кассиопея почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за подоконник, чтобы не упасть. В ушах зашумело. Мир вокруг сузился до одной точки — до его глаз, в которых она впервые увидела не холод, а боль.
— Они мертвы, — сказала она. Не спросила. Просто произнесла вслух — и от этого слова стало ещё страшнее.
Золтон не ответил. Но его молчание было ответом.
Кассиопея медленно опустилась на пол. Слёзы не шли — внутри было слишком пусто, слишком тихо. Она просто сидела и смотрела в одну точку, а перед глазами всё ещё стояла вода.
Золтон подошёл и опустился рядом. Не коснулся её. Просто сел на пол — так же, как она. И остался там.
Они молчали долго. Может, час. Может, больше. А потом Кассиопея прошептала:
— Вы обещали, что они вернутся.
— Я знаю.
— Вы обещали.
— Знаю.
Она наконец заплакала. Тихо, без всхлипов, — просто слёзы потекли по щекам, и она не вытирала их. Золтон смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то, что он прятал много лет.
Он протянул руку и осторожно накрыл её ладонь своей.
— Я не смогу вернуть их, — сказал он. — Но я обещаю вам другое. Кассиопея подняла на него глаза.
— Что бы ни случилось. Что бы ни ждало вас впереди. Пока я жив — вы не останетесь одна. Я буду рядом. Всегда.
В его голосе не было ни капли лести. Только абсолютная, почти пугающая честность.
Кассиопея смотрела на него — на человека, который всегда молчал, всегда стоял в тени, всегда был где-то рядом. И впервые поняла: он был единственным, кто не отвернётся.
Она сжала его руку.
— Обещаете?
Золтон посмотрел ей прямо в глаза.
— Обещаю.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти:
Глава III. Королева без слёз
После той ночи Кассиопея не плакала больше ни разу.
Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни тогда, когда во дворце начали опускать чёрные занавеси — молча, без суеты, так, что казалось, будто дворец сам хочет спрятать своё лицо. Слуги снимали гобелены с изображениями охоты и битв и убирали их в кладовые. На освободившихся стенах оставались светлые прямоугольники — следы того, что здесь когда-то было что-то живое.
Ни тогда, когда колокола, звонившие каждый день, вдруг замолчали. Тишина после них была особенно густой — она давила на уши, и казалось, что сам воздух стал тяжелее.
Она просто перестала плакать. Словно что-то внутри неё закрылось — плотно, наглухо, как ставни перед бурей.
Слуги шептались: принцесса не ест. Принцесса не спит. Принцесса часами сидит у окна и смотрит на звезду.
Она слышала эти шёпоты. Они доносились из-за дверей, из коридоров, из кухонь — тихие, осторожные, как мышиная возня. И не отвечала.
Похороны состоялись через две недели.
Середина августа выдалась на удивление холодной. По утрам над столицей стелился туман — густой, серый, он заползал в переулки и висел там до полудня, не желая рассеиваться. Люди говорили, что сам Мосмориэль оплакивает своих правителей.
В тот день столица проснулась необычно тихой. На улицах не было ни торговцев, ни повозок, ни детских голосов. Лавки стояли закрытыми — ставни заперты, двери заложены. Люди вышли из домов и стояли вдоль дороги — молча, плечом к плечу. Кто-то плакал открыто, не вытирая слёз. Кто-то держал в руках белые розы — те самые, которые так любила королева. Их лепестки дрожали на ветру.
Колокола звонили над городом — тяжёлые, медленные, как удары сердца, которое вот-вот остановится. Их звук разносился далеко за пределы дворцовых стен, плыл над черепичными крышами, над площадями, над рекой — и там, в дальних деревнях, люди тоже поднимали головы и крестились.
Кассиопея шла впереди.
На ней было чёрное платье — простое, без украшений, с длинными рукавами, закрывающими руки до самых пальцев. Волосы убраны под чёрную вуаль — тонкую, почти прозрачную, но она скрывала лицо так, что виден был только подбородок и плотно сжатые губы. Лицо — спокойное. Слишком спокойное для девушки, которая потеряла обоих родителей.
Рядом находился Золтон.
Он шёл молча, чуть позади и слева — там, где привык быть. Его рыжие волосы были собраны в тугую косу, лицо казалось высеченным из камня. Но взгляд то и дело возвращался к Кассиопее — короткий, быстрый, словно он проверял, стоит ли она ещё.
Он боялся, что она не выдержит.
Но девушка продолжала идти.
Перед ней стояли два гроба.
Отец. Мать. Два человека, которые обещали вернуться. Гробы были закрыты — тела так и не нашли, и хоронили пустые. Кассиопея знала это. И всё равно смотрела на них так, словно надеялась, что крышка сейчас поднимется.
Она смотрела на них и не могла поверить. Всё происходило словно не с ней. Будто она наблюдала за чужой жизнью из-за стекла — видела, слышала, но не чувствовала.
Люди подходили один за другим. Министры. Военные. Придворные. Простые жители. Кто-то искал в её лице слабость. Кто-то — силу. Она не давала ни того, ни другого.
— Примите наши глубочайшие соболезнования, ваше высочество.
— Они были прекрасными правителями.
— Вы не одни.
Кассиопея лишь кивала. Голоса скользили мимо неё, как вода по камню.
Она не плакала.
Ни одной слезы.
Золтон несколько раз смотрел на неё, пытаясь понять, что происходит внутри. Но её лицо было словно высечено из мрамора — ни трещины, ни тени.
Когда последний человек покинул место погребения, Кассиопея всё ещё стояла там. Ветер шевелил чёрную вуаль, и та трепетала, как крыло раненой птицы.
Золтон подошёл ближе.
— Миледи...
Она не ответила.
— Нам пора возвращаться.
Кассиопея наконец подняла глаза. В них не было слёз — только пустота, глубокая и холодная, как вода в ноябре.
— Я хочу остаться ещё немного.
Он посмотрел на неё. Что-то в её голосе — ровном, пустом — резануло его сильнее, чем крик.
— Хорошо. Он отошёл на несколько шагов, оставляя ей столько пространства, сколько мог.
Кассиопея осталась одна.
Когда она вернулась во дворец, уже наступил вечер. Солнце садилось за крышами — красное, тяжёлое, оно лило на город последний свет, и в этом свете чёрные полотнища на стенах казались ещё чернее. Слуги пытались помочь ей снять плащ, но она отказалась — молча, движением руки. Она сама поднялась в свои покои. Закрыла дверь.
И только тогда рухнула на пол.
Слёзы пришли не сразу. Сначала было только пусто — глухое, тяжёлое, как вата в ушах. Потом что-то дрогнуло внутри. Потом — сорвалось.
Она плакала так, словно пыталась выплакать всю боль, которую удерживала в себе две недели.
— Мама...
Голос сорвался.
— Папа...
Она прижала ладони к лицу.
— Почему?...
Ответа не было. Комната оставалась безмолвной.
Перед ней стояли вещи матери. На кресле лежала книга — раскрытая на середине, с загнутым уголком страницы. Кассиопея знала эту книгу. Мать читала её по вечерам, иногда вслух, иногда про себя, и всегда оставляла на этом месте — там, где начиналась глава о дальних землях.
На столике — маленькая шкатулка. Деревянная, с резной крышкой. В ней королева хранила нитки для вышивания: золотые, серебряные, красные. Кассиопея помнила, как в детстве открывала её и перебирала катушки, и они казались ей сокровищами.
У окна — кресло отца. Продавленное, обжитое, с тёплым пледом на подлокотнике. Плед был серый, грубой шерсти, и пах — до сих пор пах — табаком и старой кожей.
Всё было на своих местах.
Только их самих больше не было.
Кассиопея подошла к креслу отца и провела пальцами по подлокотнику. Дерево было холодным — но ей показалось, что она всё ещё чувствует тепло его руки. Она закрыла глаза. В памяти всплыл его смех — низкий, раскатистый, тот самый, которым он смеялся, когда она бросала в него подушку.
— Разве мне нельзя иногда похитить собственную дочь?
Кассиопея улыбнулась сквозь слёзы.
А затем снова заплакала.
Глава IV. Лес
После похорон она изменилась.
Слуги заметили первыми. Потом учителя. Потом весь двор.
Кассиопея стала тише. Она продолжала выполнять свои обязанности — присутствовала на уроках, читала, отвечала на вопросы, — но делала это как будто по привычке, не вкладывая в это ничего. Книги часто оставались закрытыми на первой странице — она смотрела на них, но не видела строк. Могла долго сидеть у окна и смотреть куда-то вдаль — туда, где за дворцовыми стенами начинался лес.
Иногда её находили в саду. Она стояла возле роз, которые когда-то любила её мать, и не двигалась — просто смотрела, как ветер шевелит лепестки. Розы были ещё живы, но уже отцветали — конец августа, осень подступала медленно, но неотвратимо.
Порой она бродила по дворцу — медленно, касаясь стен кончиками пальцев, словно проверяя, всё ли ещё здесь. Слуги при её появлении замолкали и опускали глаза. Она не замечала.
А по ночам подходила к окну. Над дворцом сияли звёзды. Одна из них всегда была особенно яркой. Та самая, которая появилась в ночь её рождения.
Она смотрела на неё и вспоминала слова матери:
«Какой бы титул ты ни получила однажды, никогда не забывай, что перед тобой всегда человек, моя звездочка».
Теперь рядом не было человека, который мог бы сказать ей эти слова.
Золтон тоже изменился.
После смерти короля на него легло государство. Он был генералом, советником покойного короля — а теперь ещё и регентом, до совершеннолетия Кассиопеи.
Советники не спорили. Никто не посмел. Но за закрытыми дверями шептались: слишком молод, слишком тёмное прошлое, слишком много власти в одних руках.
Золтон знал об этих шёпотах. И ему было всё равно.
Он вёл заседания совета — сидел во главе длинного стола, где раньше сидел король. Принимал решения по армии. Контролировал границы. Подписывал указы, которые раньше подписывал король — и каждый раз, ставя печать, чувствовал, как тяжело она ложится на бумагу. Выслушивал жалобы, доносы, просьбы. И каждую ночь проверял посты — сам, лично, обходя дворец с факелом в руке.
Но сколько бы дел ни было, он никогда не забывал о Кассиопее.
Если она уходила в сад — где-то неподалёку был стражник. Если задерживалась дольше обычного — он спрашивал, где она.
Иногда она даже не замечала, что за ней наблюдают.
Он не хотел лишать её свободы. Он просто не мог позволить себе потерять ещё и её.
Он не спал ночами. И каждый раз, проходя мимо её дверей, останавливался на секунду — прислушивался. Только потом шёл дальше.
Он не называл это страхом. Но это был он.
Прошло несколько месяцев. Наступила осень.
Лес изменился — там, где летом была густая зелень, теперь мерцали золотые и багряные листья. Утром над землёй лежал тонкий туман — белёсый, он стелился по низинам и не хотел подниматься. Ветер срывал листья с ветвей, и они медленно кружились в воздухе, ложась на тропинки.
Кассиопее нравился лес. Здесь никто не называл её «ваше высочество». Никто не говорил о короне. Здесь она могла просто быть Кассиопеей.
Однажды она снова решила отправиться туда.
В тот день во дворце проходил государственный совет.
Золтон вёл заседание лично — как регент. Перед началом он распорядился:
— Если госпожа захочет выйти из дворца, доложите мне.
— Да, генерал.
Он был уверен, что до окончания совета Кассиопея останется во дворце.
Но ей становилось душно среди высоких стен. Слишком много воспоминаний жило здесь. Вот здесь отец однажды поднял её на руки. В этой комнате мать расчёсывала ей волосы. В этом саду они гуляли втроём.
Иногда ей казалось, что дворец превратился в огромную книгу, каждая страница которой рассказывала ей о том, чего больше никогда не будет.
Кассиопея накинула лёгкий плащ и вышла через садовую калитку.
Она собиралась ненадолго. Всего лишь пройтись. Побыть одной.
Она не знала, что именно это решение заставит весь дворец через несколько часов замереть от страха.
Лес встретил её прохладой и тишиной.
Под ногами шуршали листья — сухие, ломкие, они пахли осенью. Ветер приносил запах влажной земли и хвои. Где-то высоко в ветвях перекликались птицы — негромко, сонно.
Кассиопея шла по знакомой тропе, время от времени касаясь пальцами ветвей. Сначала думала вернуться. Но потом увидела впереди холм — и решила подняться.
Ветер растрепал её волосы. Девушка закрыла глаза.
На несколько секунд ей показалось, что она снова маленькая. Что сейчас услышит голос матери — тот самый, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Что отец позовёт её обратно — как звал всегда, когда она убегала слишком далеко.
Кассиопея улыбнулась.
— Я скучаю...
Слова сорвались с губ почти неслышно.
Она открыла глаза. И сделала шаг назад.
Под ногой предательски скользнула мокрая земля.
— Ах!
Пальцы схватили траву, но та выскользнула. Девушка потеряла равновесие.
Покатилась вниз по склону.
Мир закружился. Ветки больно ударяли по рукам. Камешки впивались в ладони. Она попыталась остановиться, но склон оказался слишком крутым.
Ещё мгновение...
И сильный удар пронзил голову.
Перед глазами вспыхнул белый свет.
А затем всё погрузилось во тьму.
Золтон стоял у длинного стола, слушая министра. Свечи горели ровно, отбрасывая длинные тени на стены.
— Если мы увеличим гарнизон на северной границе...
Дверь зала неожиданно открылась. На пороге стоял молодой стражник. По его лицу Золтон сразу понял — произошло что-то серьёзное.
— Что случилось?
— Генерал... принцесса...
Золтон мгновенно напрягся.
— Где она?
— Её нет во дворце.
В зале стало тихо. Министры переглянулись.
— Что значит — нет?
— Госпожа вышла через садовую калитку. Мы думали, что она в саду...
— Сколько времени?
— Около нескольких часов.
Золтон уже направлялся к выходу.
— Поднять стражу.
— Генерал, совет ещё не закончен...
Он медленно повернулся. Его лицо стало совершенно холодным.
— Мне всё равно.
Он взял плащ и меч.
— Прочешите весь лес.
Когда он вышел во двор, небо уже темнело.
На горизонте собирались тяжёлые свинцовые облака. Ветер гнал по двору сухие листья, и те кружились, как обезумевшие. Где-то далеко прогремел гром — глухо, предупреждающе.
Золтон вскочил на коня.
— Разделиться на группы! Проверить все дороги, тропы и овраги!
Дождь начался почти сразу. Сначала редкие капли. Потом — стена воды.
Но Золтон не остановился. Он ехал всё глубже в лес. С каждой минутой тревога становилась сильнее.
Он вспоминал маленькую Кассиопею. Девочку, которую когда-то носил на руках. Девушку, которую обещал защищать.
И сейчас её не было рядом.
Впервые за долгие годы Золтон позволил себе испугаться по-настоящему.
Гроза разразилась внезапно.
Молнии освещали лес яркими вспышками. Гром сотрясал небо. Дождь стекал по лицу Золтона, заливал глаза.
— Не прекращать поиски! Обыщите всё!
Он спрыгнул с коня. Сам пошёл между деревьями.
Каждый овраг. Каждый склон. Каждую тропу.
— Кассиопея!
Ответа не было.
— Миледи!
Только гром.
И вдруг среди тёмных деревьев он заметил что-то светлое.
Золтон замер.
На земле лежала девушка. Платье испачкано грязью. Подол порван. Волосы намокли и прилипли к лицу. На виске темнела кровь.
— Кассиопея!
Он бросился к ней. Опустился на колени и коснулся её лица.
Холодная. Слишком холодная.
— Миледи...
Ответа не было.
Он снял с себя плащ и укрыл её. Затем осторожно поднял на руки.
В этот момент весь страх, который он удерживал последние часы, прорвался наружу.
Она была жива. Он чувствовал слабое дыхание — тёплое, живое, на своей шее.
— Нашёл! Я нашёл принцессу!
Стражники бросились к нему.
— Во дворец. Немедленно.
Золтон поднялся. Он прижал Кассиопею к себе, словно боялся, что если отпустит её хотя бы на мгновение, судьба снова попытается забрать её.
Он вскочил на коня.
— В замок!
И сквозь бушующую бурю они отправились домой.
А где-то далеко, за чёрными тучами, сияла одна-единственная звезда. Та самая, что появилась в ночь рождения Кассиопеи.
И казалось, будто даже сквозь грозу она продолжала хранить свою маленькую хозяйку.
Глава V. Девушка, забывшая себя
Золтон нёс её на руках.
Он не позволил положить её на носилки — даже не обернулся на лекарей, которые бежали следом с носилками и сумками. Просто шёл, крепко прижимая к груди, и его сапоги оставляли на мраморном полу тёмные мокрые следы. Следы эти тут же подсыхали в тепле дворца — но Золтон не замечал.
Стража расступалась. Кто-то из стражников снял шлем и склонил голову. Кто-то просто смотрел вслед.
Дождь ещё стучал по крыше — глухо, отдалённо, словно где-то далеко били в огромный барабан. Гроза уходила за горизонт, и только иногда небо озарялось бледной вспышкой, от которой на мгновение становились видны мокрые крыши и чёрные деревья.
Кассиопея не приходила в себя. Её мокрые волосы прилипли к лицу — золотистые пряди, тёмные от воды, они казались почти чёрными. На виске темнела тонкая струйка крови, уже подсохшая по краям. Кожа была почти прозрачной — той особенной бледностью, которая бывает у людей, потерявших слишком много крови.
Золтон нёс её так, словно она была сделана из стекла. Словно от одного неверного движения она могла рассыпаться.
— Генерал, — тихо позвал кто-то из лекарей. — Мы можем...
— Откройте дверь.
Он не повысил голос. Но в этом ровном, спокойном приказе было что-то, отчего лекарь замолчал и бросился вперёд.
В покоях принцессы зажгли все свечи.
Их было много — десятки. Они горели на столиках, на каминной полке, в тяжёлых канделябрах у кровати. Жёлтый свет дрожал на стенах, и тени метались по гобеленам, словно тоже хотели что-то сказать.
Лекари работали быстро и молча. Один очищал рану — осторожно, смоченной в травах тряпицей. Другой проверял дыхание, приложив ухо к её груди. Третий слушал пульс — долго, нахмурившись.
Золтон стоял у изголовья. Не сел. Не отошёл к окну. Просто стоял — и не сводил с неё глаз.
— Удар сильный, — сказал наконец один из них.
— Есть опасность? — голос Золтона был ровным. Слишком ровным.
— Сейчас её жизнь вне непосредственной опасности. Но она потеряла много крови и сильно переохладилась. Ночь в лесу, под дождём... — лекарь покачал головой. — Она ещё легко отделалась.
Золтон медленно выдохнул. Только сейчас он понял, что всё это время не дышал.
— Что нужно?
— Тепло. Покой. И наблюдение. Если жар поднимется — мы будем рядом.
— Делайте всё.
Лекари вышли. Дверь закрылась тихо, без стука.
Золтон остался.
Он подошёл к окну. За стеклом ещё блестели мокрые крыши, и в лужах отражалось серое небо — тяжёлое, низкое, будто придавленное к земле. Он смотрел на дождь и снова видел её — лежащую среди мокрых листьев, неподвижную, холодную. Её волосы разметались по земле, и в них запутался один багряный лист.
Он закрыл глаза.
Перед ним возникло её лицо. Бледное. Беззащитное. Совсем не похожее на ту Кассиопею, которую он знал — ту, что смеялась, ту, что забегала вперёд, чтобы услышать его шаги, ту, что спрашивала: «Вы опять здесь, генерал?»
— Миледи...
Слово прозвучало беззвучно. Никто его не услышал.
Принцесса проспала весь день. Потом ночь. Потом снова утро.
Дворец постепенно успокоился. Гроза ушла, оставив после себя мокрые сады и лужи, в которых отражалось серое небо. Слуги вышли убирать ветки, сломанные ветром. Садовники осматривали розы — те самые, которые любила королева.
Кассиопея не просыпалась.
Золтон приходил несколько раз. Он не заходил надолго — просто открывал дверь, спрашивал у лекаря о её состоянии и так же тихо уходил.
— Без изменений.
— Температура нормальная.
— Она всё ещё спит.
Каждый раз он кивал. И каждый раз ему не хотелось уходить.
Однажды лекарь, уже немолодой мужчина с усталыми глазами, заметил:
— Генерал, вам тоже нужно отдыхать. Вы не спали две ночи.
— Отдохну, когда она проснётся.
— Она может проспать ещё несколько часов.
— Значит, несколько часов.
Врач ничего не ответил. Но когда Золтон ушёл, он посмотрел ему вслед — долго, внимательно. И покачал головой.
На следующий день Кассиопея открыла глаза.
Сначала она ничего не поняла. Перед глазами было белое полотно потолка — высокого, с лепниной по краям. Где-то рядом тихо потрескивали дрова в камине — уютно, сонно, словно кто-то перелистывал страницы. За окном пели птицы. Их голоса казались странно громкими после тишины, в которой она спала.
Она попыталась пошевелиться — и голова отозвалась тупой болью. Боль шла откуда-то из-за левого виска, растекалась по затылку, отдавала в шею. Девушка тихо застонала и медленно села.
На несколько секунд закрыла глаза.
Где я?
Она огляделась. Большая светлая комната. Высокие окна — сейчас они были приоткрыты, и в них заглядывали ветки дерева с мокрыми после дождя листьями. Тяжёлые занавеси — тёмно-синие, с золотой вышивкой — наполовину задёрнуты. Старинная мебель: тёмное дерево, резные ножки, потёртая обивка. Картины на стенах — пейзажи, портреты. Камин — большой, сложенный из серого камня, с потрескивающими дровами.
Она ничего не узнавала.
Кассиопея опустила взгляд. На ней была длинная белая ночная рубашка — мягкая, из тонкого полотна, с кружевом у ворота. На голове — повязка. Она осторожно коснулась её пальцами — и поморщилась от боли.
Девушка медленно встала. Ноги слегка дрожали — как у человека, который долго лежал. Она подошла к зеркалу.
В отражении стояла незнакомка. Бледная девушка с растрёпанными волосами и повязкой на голове. Глаза — серо-голубые, испуганные. Губы — сухие, потрескавшиеся. На левом виске — край повязки, из-под которой выглядывает тёмная полоска.
Кассиопея смотрела на своё отражение. Долго.
— Кто ты?..
Собственный голос показался ей чужим. Хриплым. Словно она долго молчала.
Она коснулась щеки. Отражение повторило движение.
Но воспоминаний не было. Ни одного.
Она вышла в коридор.
Дворцовый коридор казался бесконечным. Она шла медленно, придерживаясь рукой за стену — холодную, гладкую, с лепниной. Высокие окна пропускали мягкий утренний свет — золотистый, тёплый, он ложился на пол длинными полосами. На стенах висели портреты людей, которых она не знала: мужчины в доспехах, женщины в тяжёлых платьях, дети с серьёзными лицами. На полу лежали длинные ковры — тёмно-красные, с вытканным узором, они заглушали шаги.
Где-то далеко слышались шаги слуг. Кто-то нёс поднос — звякала посуда. Кто-то смеялся — тихо, приглушённо.
Кассиопея оглядывалась по сторонам. Всё было красиво. Но ничего не казалось знакомым. Ни запах — а пахло здесь воском, старой бумагой и чем-то ещё, неуловимым. Ни свет. Ни звуки.
Она не знала, где находится. Не знала, куда идти. И самое страшное — не знала, кто она сама.
Навстречу ей шёл Золтон.
Увидев девушку, он остановился. На мгновение на его лице появилась настоящая радость — та, которую он никогда не показывал при других. Что-то дрогнуло в уголках губ, в глазах, обычно холодных.
— Госпожа...
Он ускорил шаг.
— Вы очнулись.
Кассиопея остановилась. Она посмотрела на него.
Незнакомый мужчина. Высокий. В тёмной форме — с серебряной вышивкой на вороте. С мечом у пояса. Рыжие волосы собраны в тугую косу. Зелёные глаза. Он смотрел на неё так, словно знал её много лет. Словно ждал этого мгновения.
Девушка инстинктивно сделала шаг назад.
Золтон это заметил. И что-то в его глазах погасло — тихо, почти незаметно. Словно кто-то задул свечу.
— Вам не стоит сейчас ходить, — сказал он мягко. — Вы ещё слишком слабы.
Он протянул руку — медленно, не настаивая.
— Давайте вернёмся в ваши покои.
Кассиопея посмотрела на его руку. Широкую ладонь. Пальцы, привыкшие держать меч. Потом — на него.
— В мои покои?
— Конечно.
Девушка отступила ещё на шаг.
— Где я нахожусь?
В её голосе появился страх — тонкий, дрожащий, как струна.
— В вашем замке.
Она оглянулась. Коридор, портреты, окна.
— В замке?..
— Да.
Кассиопея нахмурилась. Её взгляд стал рассеянным.
— Я...
Она покачнулась. Золтон успел поймать её за плечи — осторожно, едва касаясь, словно боялся напугать. Его ладони были тёплыми. Она почувствовала это даже сквозь ткань рубашки.
— Осторожно.
Кассиопея посмотрела на него испуганно.
— Я не понимаю.
— Давайте вернёмся в комнату.
— Я не помню...
Золтон почувствовал, как внутри всё сжалось. Медленно, тяжело, как сжимается кулак.
— Что именно?
Она подняла на него глаза. Серо-голубые. Растерянные.
— Где я.
Пауза.
— Кто вы.
Ещё одна.
— Кто я.
Золтон молчал.
Теперь он понял.
Он помог ей вернуться в комнату.
Лекарь осмотрел её — быстро, привычно — и после короткого разговора с Золтоном вышел. В комнате остались только они.
Золтон сел в кресло — не на край, а чуть поодаль, чтобы не давить. Кассиопея сидела на кровати, держа руки на коленях и глядя на него настороженно. Свечи всё ещё горели — хотя за окном было утро. Кто-то забыл их погасить.
— Вы сказали, что я принцесса?
— Да.
— Почему?
— Потому что вы наследная принцесса Мосмориэла.
Она смотрела на него несколько секунд.
— Я не помню.
Золтон медленно выдохнул.
— Что вы помните?
Кассиопея задумалась. Её брови слегка сошлись.
— Я...
Она закрыла глаза.
— Я помню родителей.
Золтон замер.
— Что именно?
— Их лица.
Она посмотрела на него.
— Только лица.
— Вы помните их имена?
Девушка отрицательно покачала головой.
— Нет.
— Себя?
— Нет.
Золтон опустил взгляд. Он уже начинал понимать масштаб произошедшего. И где-то глубоко, под всей его выдержкой, шевельнулось то самое — глухое, тяжёлое. Чувство вины. Он должен был быть рядом. Он должен был удержать её. Он не удержал.
— Может быть, показать вам кое-что?
Кассиопея посмотрела на него.
— Что?
— Портрет.
Он повернулся к двери.
— Принесите семейный портрет.
Служанка, стоявшая в коридоре, быстро поклонилась и вышла. Через несколько минут она вернулась. В руках у неё была большая рама — тяжёлая, золочёная, с потёртыми углами.
На картине были изображены король, королева и маленькая Кассиопея. Король — в тёмно-синем камзоле, с доброй улыбкой. Королева — в платье цвета слоновой кости, с золотистыми волосами, убранными в высокую причёску. А между ними — девочка лет пяти, с такими же золотистыми локонами и серо-голубыми глазами. Она держала мать за руку и смотрела прямо на художника.
Девушка долго смотрела на неё. Затем осторожно взяла портрет. Пальцы коснулись лица королевы.
Её сердце неожиданно сжалось. Она не могла вспомнить ничего. Но что-то внутри неё отозвалось. Словно очень далёкое эхо — слабое, но живое.
— Это...
Она провела пальцами по изображению.
— Это мои родители?
— Да.
— Они красивые.
Золтон улыбнулся едва заметно.
— Очень.
Кассиопея продолжала смотреть на картину.
— Когда они придут ко мне?
Золтон замолчал.
Она подняла глаза.
— Они ведь придут?
Он не ответил сразу. Надежда в её глазах была настолько чистой, что ему было почти физически больно.
— Они придут?
Кассиопея ждала ответа. Золтон отвёл взгляд.
— Во сне, миледи.
Слёзы медленно выступили на её глазах. Она опустила голову. Одна слеза упала на портрет — прямо на лицо королевы. Золтон смотрел на неё — и не знал, что сказать.
Он мог командовать армиями. Мог принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Но здесь, перед этой девушкой, он снова был беспомощен.
Он хотел коснуться её руки. Хотел сказать, что всё будет хорошо. Но это было бы ложью. А лгать ей он не мог.
Поэтому он просто сидел рядом. Молча. И ждал, пока она выплачется.
— Простите...
Золтон посмотрел на неё.
— За что?
— Я не помню вашего имени.
Он слегка улыбнулся.
— Золтон.
— Золтон...
Кассиопея тихо повторила имя. Словно пробовала его на вкус.
— Я запомню.
— Можете не утруждаться.
— Почему?
— Я всё равно напомню.
Она впервые за весь разговор слегка улыбнулась. Затем снова посмотрела на портрет.
— Когда они умерли?
Золтон замолчал.
— Несколько месяцев назад.
Кассиопея подняла голову.
— Несколько месяцев?
— Да.
Он рассказал ей всё. О том, что король и королева отправились в соседнее государство. О свадьбе. О возвращении морем. О буре — той самой, что подняла волны выше дворцовых башен. О корабле. О том, что их тела так и не удалось найти.
Кассиопея слушала молча. Слёзы постепенно катились по её щекам — тихие, без всхлипов. Но она не перебивала.
— Они ведь были хорошими людьми?
Золтон посмотрел ей в глаза.
— Очень хорошими.
— Хорошими правителями?
— Лучшими, которых я знал.
Кассиопея прижала портрет к груди.
— Можно я оставлю его?
— Конечно.
— Спасибо.
Она улыбнулась. И эта улыбка была настолько похожа на улыбку её матери, что Золтону на мгновение стало трудно дышать.
Он отвёл взгляд.
— Вы сказали, что я наследница?
— Да.
— А я ничего не умею.
— Умеете.
— Я ничего не помню.
— Это не значит, что вы ничего не умеете.
Кассиопея посмотрела на него.
— А если я не вспомню?
Золтон ответил спокойно:
— Тогда мы научим вас заново.
— Вы?
— Я.
— И вы правда будете мне помогать?
В её голосе было что-то почти детское.
Золтон посмотрел на неё.
— Конечно, миледи.
Кассиопея немного подумала.
— Тогда мне нужно скорее начать учиться.
Она попыталась встать. Но ноги тут же подкосились. Золтон мгновенно поднялся и поддержал её — бережно, за локоть, не позволяя себе лишнего.
— Нет.
— Но...
— Сначала вам нужно поправиться.
— Я должна учиться.
— Вы должны есть и отдыхать.
Она недовольно посмотрела на него.
— Я не хочу есть.
— Придётся.
— У вас, наверное, есть дела.
— Главное моё дело сейчас — вы.
Кассиопея нахмурилась.
— Разве главное дело генерала не защищать страну?
— Верно.
Он посмотрел на неё.
— Но вы и есть будущее этой страны.
Девушка замолчала. Эти слова заставили её задуматься.
— Мне всё ещё странно слышать, что я принцесса.
— Привыкнете.
— Надеюсь.
Она снова села на кровать. Некоторое время молчала. Затем тихо сказала:
— Я хочу побыть одна.
Золтон кивнул.
— Хорошо.
Он направился к двери. Но перед тем как выйти, остановился.
— Если вам что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик.
Кассиопея кивнула.
— Хорошо.
Золтон вышел. Дверь закрылась — тихо, без стука.
Кассиопея осталась одна.
Она посмотрела на портрет. На улыбающихся родителей. Потом на дверь, за которой только что исчез Золтон.
Она не знала этого человека. Не помнила его. Но почему-то рядом с ним ей было чуть спокойнее. Словно где-то глубоко, за той невидимой дверью, за которой было заперто её прошлое, всё ещё жила память о том, что этот человек — безопасен.
Девушка легла на подушки и прижала портрет к груди. За окном тихо шелестели деревья — мокрые после дождя, они блестели на солнце. Солнечный свет ложился на белые простыни — тёплый, золотистый.
Кассиопея закрыла глаза.
Она ничего не помнила. Ни своего детства. Ни дворца. Ни людей, которые любили её. Ни человека, который защищал её всю жизнь.
Её прошлое словно оказалось заперто за невидимой дверью.
Но где-то глубоко внутри всё ещё жила маленькая девочка. Та, что любила своих родителей. Та, что однажды увидела на ночном небе новую звезду.
И пока Кассиопея не знала, кто она такая, эта звезда продолжала сиять над Мосмориэлем.
Будто напоминала ей: ты ещё вспомнишь.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти
Глава VI. Утро, которого она не помнила
Утро в Мосмориэле наступило тихо.
После вчерашней грозы воздух стал свежим и прозрачным — таким, что каждый вдох казался глубже обычного. С крыш дворца ещё стекали тонкие струйки воды, и в саду на лепестках роз дрожали капли, переливаясь в первых лучах солнца. Дворцовые коты вышли на прогретые камни и щурились, подставляя бока теплу. Где-то в дальних кухнях уже гремели котлами, и запах свежего хлеба тянулся через открытые окна в коридоры.
Кассиопея проснулась рано.
Она долго лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как тихо в комнате. Ей снился сон — тёплый, светлый, из тех, что не пугают, а оставляют после себя лёгкое послевкусие. В нём она была совсем маленькой. Бежала по садовой дорожке, смеясь, а впереди неё шёл мужчина — высокий, в тёмной одежде. Он обернулся, и Кассиопея почти увидела его лицо. Но стоило ей попытаться приблизиться, как сон рассыпался — как рассыпается отражение в воде, если коснуться её пальцем.
Она открыла глаза. В комнате было тихо. Девушка нахмурилась. Кто это был? Она ничего не могла вспомнить — только странное ощущение тепла осталось где-то глубоко внутри, под рёбрами, и не хотело уходить.
Кассиопея медленно села. Голова всё ещё немного болела, но уже не так сильно, как вчера. Она посмотрела на прикроватный столик — там лежал портрет родителей. Девушка взяла его в руки. Стекло было холодным, а лица на картине — тёплыми.
— Доброе утро, мама...
Она сама не знала, почему произнесла это вслух. Но от этих слов стало немного легче.
Кассиопея позвонила в колокольчик. Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появилась молодая служанка — с рыжеватыми волосами, убранными под простой чепец, и с корзиной белья в руках. Увидев, что принцесса проснулась, она поспешно поставила корзину на пол и поклонилась.
— Доброе утро, госпожа.
Кассиопея внимательно посмотрела на неё. Что-то в этом лице было знакомым — не памятью, а чем-то глубже. Словно она уже видела эти руки, этот наклон головы.
— Ты... — она немного подумала. — Ты вчера приносила мне портрет.
Девушка улыбнулась — открыто, без придворной сдержанности.
— Да
— Как тебя зовут?
— Кассандра
— Кассандра... — Кассиопея повторила имя и улыбнулась. — Называй меня Касиопеей
Служанка удивлённо посмотрела на неё.
— Госпожа, мне не положено обращаться к вам по имени.
— Почему?
— Потому что вы принцесса.
Кассиопея слегка нахмурилась.
— А когда мы одни?
Кассандра замялась. На щеках у неё появился лёгкий румянец.
— Тогда... наверное, можно.
— Договорились.
Девушка улыбнулась.
— Хорошо, Кассиопея.
От собственного имени Кассиопея неожиданно почувствовала странное тепло — как будто кто-то накинул ей на плечи тёплый платок.
— Мне нравится, когда ты так меня называешь.
Кассандра подошла к окну и распахнула тяжёлые занавеси. Комнату залил золотой солнечный свет — яркий, почти осязаемый. Кассиопея прикрыла глаза ладонью.
— Как сегодня солнечно.
— После вчерашней грозы всё кажется особенно ярким.
Кассиопея посмотрела в сад. Там, за стеклом, всё блестело — мокрые листья, капли на розах, дорожки, усыпанные лепестками.
— Я хочу туда.
Кассандра сразу нахмурилась.
— Вам нельзя долго гулять.
— Почему?
— Вы потеряли сознание и провели почти сутки без сознания.
— Но я уже проснулась.
— Это не значит, что вы выздоровели.
Кассиопея посмотрела на неё с лёгким недовольством — тем самым, которое, как она чувствовала, было ей свойственно и раньше.
— Тогда давай хотя бы позавтракаем там.
Кассандра вздохнула — тяжело, как человек, который сдаётся не сразу.
— В саду?
— В саду.
— Хорошо. Но вы должны поесть.
Кассиопея улыбнулась.
— А ты будешь есть со мной.
Кассандра растерялась.
— Госпожа...
— Это приказ.
Служанка рассмеялась — тихо, искренне.
— Как пожелаете.
Через некоторое время Кассиопея вышла из комнаты.
На ней было простое светлое платье — без тяжёлых украшений, без золотых нитей, без вышивки. Ей хотелось чувствовать себя свободнее. Она шла медленно, придерживаясь рукой за перила, и каждый коридор казался ей совершенно незнакомым. Но дворец был прекрасен. Солнечные лучи пробивались через высокие витражные окна и окрашивали каменный пол разноцветными пятнами — красными, синими, золотыми. Где-то далеко звучала музыка — тихая, вполголоса, так, что нельзя было разобрать мотив.
Слуги торопились по своим делам. Стражники приветствовали её поклонами. И каждый раз Кассиопея останавливалась на мгновение. Она не знала этих людей. Но они знали её.
— Почему все меня знают?
— Потому что вы принцесса.
— А я никого не знаю.
Кассандра ничего не ответила. Кассиопея посмотрела на неё.
— Странное чувство.
— Какое?
— Будто я живу в собственной жизни, но всё в ней принадлежит кому-то другому.
Кассандра тихо сказала:
— Вы всё вспомните.
Кассиопея улыбнулась — невесело.
— Надеюсь.
В саду уже был накрыт небольшой стол. На белой скатерти стояли свежий хлеб, сыр, фрукты, мёд и чай — всё простое, но свежее, и от этого казалось дороже любых изысков. Кассиопея села. Кассандра расположилась напротив — сначала нерешительно, потом всё же села удобнее.
— Расскажи мне о дворце.
— Всё?
— Всё, что знаешь.
Кассандра задумалась. И начала рассказывать — не спеша, как рассказывают сказку перед сном. Она говорила о родителях Кассиопеи. О том, как король любил проводить время в саду — он сам обрезал розы, и садовники боялись, что он сделает это лучше них. О том, как королева каждое утро гуляла у фонтана и кормила рыб крошками хлеба. О праздниках, которые длились по три дня. О придворных, которые всегда улыбались, но не всегда искренне. О старых слугах — тех, кто служил семье ещё до рождения Кассиопеи.
Девушка слушала внимательно. Иногда задавала вопросы.
— А Золтон?
Кассандра улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.
— Что именно?
— Как давно он здесь?
— Очень давно.
— Он всегда был генералом?
— Нет.
— А кем?
— Сначала он был простым офицером.
Кассиопея задумалась. Отломила кусочек хлеба, но не съела — просто держала в пальцах.
— И мои родители ему доверяли?
— Очень.
— Почему?
Кассандра посмотрела на неё — долго, внимательно.
— Потому что он не раз спасал им жизнь.
Кассиопея замолчала. Почему-то от этих слов внутри возникло странное чувство — тянущее, тёплое, как будто она стояла на пороге чего-то важного, но не решалась открыть дверь.
— А меня?
— Вас он тоже всегда защищал.
— Всегда?
— Даже тогда, когда вы этого не замечали.
Кассиопея посмотрела на неё с удивлением.
— Как это?
— У вас был личный телохранитель.
— Золтон?
— В том числе.
Кассандра улыбнулась.
— Иногда вы даже не знали, что он рядом.
Кассиопея задумалась. И вдруг ей показалось, что где-то в глубине памяти мелькнуло что-то знакомое. Тёмный силуэт. Шаги за спиной — мерные, тяжёлые. Чья-то рука, придерживающая её, когда она падала. Но образ исчез так же быстро, как появился, — словно рыба, блеснувшая в тёмной воде.
Девушка прикрыла глаза.
— Ничего...
— Что?
— Мне показалось, что я что-то вспомнила.
Кассандра оживилась.
— Правда?
— Но оно исчезло.
— Значит, память возвращается.
Кассиопея улыбнулась.
— Возможно.
После завтрака Кассандра отвела её в учебную комнату. У двери Кассиопея остановилась.
— А кто меня учил раньше?
— Многие учителя.
— И они всё ещё здесь?
— Большинство.
— Тогда я хочу их увидеть.
В комнате уже ждал пожилой учитель — с седой бородой, в тёмной мантии, с очками на носу. Он поклонился.
— Доброе утро, миледи.
Кассиопея села за стол. Дерево было гладким, отполированным годами. На нём лежали книги, перья, чернильница — всё на своих местах.
— Простите, если я буду задавать много вопросов.
Учитель улыбнулся.
— Вы всегда задавали много вопросов.
Кассиопея удивлённо подняла глаза.
— Правда?
— Особенно когда не понимали, почему вам что-то запрещают.
Девушка улыбнулась.
— Кажется, я начинаю нравиться себе прежней.
Учитель рассмеялся — тихо, по-доброму.
— Вы себе нравились и раньше.
Занятия продолжались несколько часов.
Кассиопея старалась изо всех сил. Она не помнила, как именно училась, — но руки помнили. Она решала задачи почти автоматически. Читала старые тексты — и понимала их, хотя не могла объяснить, откуда знает слова. Исправляла ошибки в переводах. Иногда останавливалась, потому что не понимала, откуда знает ответ.
— Откуда я это знаю?
Учитель лишь улыбался.
— Ваша память сохранила больше, чем вы думаете.
К полудню Кассиопея устала. Но была довольна — впервые за всё время после пробуждения она чувствовала, что что-то делает правильно. Когда занятие закончилось, она собрала книги.
— Я хочу продолжить завтра.
— Завтра вы продолжите.
— Обязательно.
Кассиопея вышла из комнаты. Но едва она закрыла дверь, как столкнулась с кем-то в коридоре. Книги выпали из её рук — одна, другая, третья, они рассыпались по каменному полу.
— Осторожнее.
Она подняла глаза.
Золтон.
Он стоял перед ней. В руках у него были документы — свитки, перевязанные лентой. На лице — привычное спокойствие, но что-то в нём дрогнуло, когда он увидел её.
— Простите, генерал.
Он наклонился и поднял книги — одну за другой, аккуратно, словно они были сделаны из стекла.
— Это мне стоит извиниться. Я не заметил вас.
Он передал ей одну из книг. Их пальцы случайно соприкоснулись — коротко, на одно мгновение. Кассиопея тут же убрала руку. Золтон тоже на мгновение замер — и это мгновение длилось чуть дольше, чем следовало.
Это было всего одно короткое прикосновение. Но почему-то оба почувствовали его слишком отчётливо.
— Как ваше самочувствие?
— Уже лучше.
— Голова?
— Немного болит.
Он нахмурился.
— Значит, занятия закончены.
— Что?
— Вам нужно отдыхать.
— Но я только начала.
— Именно поэтому и нужно остановиться.
Кассиопея скрестила руки.
— Вы всегда такой строгий?
— По отношению к вам — да.
— Почему?
Золтон посмотрел ей в глаза. Долго.
— Потому что когда-то это было моей обязанностью.
— А теперь?
Он на секунду замолчал. Где-то в глубине коридора капала вода — мерно, как часы.
— Теперь тоже.
Кассиопея улыбнулась.
— Вы знаете, я совсем вас не помню.
Золтон опустил взгляд.
— Я знаю.
— Но почему-то рядом с вами мне спокойно.
Он поднял глаза. И на этот раз в них было что-то совсем не генеральское. Тёплое. Почти болезненное.
— Это хорошо.
Кассиопея хотела спросить, почему. Но в этот момент в коридоре появилась Кассандра.
— Госпожа, вам пора отдыхать.
— Уже?
— Да.
Кассиопея вздохнула. Золтон едва заметно улыбнулся.
— Слышали? Даже Кассандра со мной согласна.
— Не радуйтесь раньше времени, генерал.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Завтра я всё равно снова пойду на занятия.
— Посмотрим.
— Это звучит как вызов.
— Возможно.
Кассиопея ушла вместе с Кассандрой. Золтон остался один. Он смотрел ей вслед — пока её шаги не стихли в конце коридора. Только после этого его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Он провёл рукой по волосам и тяжело выдохнул.
Он слишком хорошо помнил прежнюю Кассиопею. Девочку, которую когда-то держал на руках, когда она была ещё совсем маленькой. Девочку, за которой следил издалека — с крыш, из тени, из коридоров. Девушку, которую теперь должен был защищать.
Но та Кассиопея, которую он увидел сегодня, была другой. Она смотрела на него иначе — без страха, без придворной дистанции. С любопытством. С доверием. И хуже всего было то, что он сам начал смотреть на неё иначе.
Золтон закрыл глаза.
— Нельзя...
Он произнёс это тихо. Будто пытался убедить самого себя.
— Даже думать об этом нельзя.
Он был генералом. Её защитником. Советником её родителей. Человеком, которому доверили её жизнь. А она была принцессой. Единственной наследницей Мосмориэля. Между ними не должно было существовать ничего, кроме долга.
И он прекрасно это понимал.
Но сердце не знало законов королевства.
Вечером Кассиопея снова долго не могла уснуть.
Она лежала в темноте и смотрела на лунный свет, который падал на пол через окно — длинной белой полосой, холодной и ясной. Перед глазами снова возникло лицо Золтона. Его голос. Его улыбка — та, которую он показал лишь на миг. Его руки, когда он поднимал её книги с пола.
Она не знала, почему вспоминала именно его. Она ведь почти ничего о нём не помнила. Кассиопея перевернулась на бок и закрыла глаза.
И впервые за всё время после пробуждения ей приснился сон.
Она была маленькой. Стояла посреди дворцового сада — там, где цвели розы, и воздух пах жасмином. Рядом находился молодой Золтон. Он держал в руках деревянный меч — игрушечный, но тяжёлый для детских рук.
— Ещё раз, ваше высочество.
Маленькая Кассиопея сердито топнула ногой.
— Я устала!
Молодой Золтон улыбнулся — открыто, легко, как улыбаются только в юности.
— Тогда завтра продолжим.
Девочка посмотрела на него. В её глазах было что-то серьёзное — не по-детски.
— А вы точно придёте?
— Обещаю.
Кассиопея улыбнулась.
— Тогда я буду ждать.
Сон начал таять — медленно, как тает снег под весенним солнцем. Но прежде чем исчезнуть окончательно, она услышала его голос:
— Я всегда буду рядом.
Кассиопея проснулась. Сердце билось быстрее обычного. Она прижала ладонь к груди — и почувствовала, как под пальцами стучит что-то живое, тёплое.
— Золтон...
Она сама не понимала, почему произнесла его имя. Но впервые за долгое время внутри неё появилось ощущение, что где-то там, за стеной забытого прошлого, её действительно кто-то ждёт.
Новые главы уже на бусти!
Глава VII. Следы прошлого
Следующее утро встретило Мосмориэль ясным небом.
После нескольких дождливых дней осеннее солнце снова залило дворец золотистым светом — тёплым, почти летним, словно осень решила ненадолго отступить и дать людям ещё немного тепла перед долгими холодами. В саду раскрывались розы — те самые, поздние, которые цветут до первых заморозков. На мокрой траве блестели капли, и в каждой из них отражалось небо — серо-голубое, с редкими белыми облаками. Над фонтанами кружили маленькие белые птицы: они то взмывали вверх, то падали вниз, и их отражения скользили по воде, как будто птицы играли сами с собой.
Кассиопея проснулась ещё до того, как в комнату пришла Кассандра.
Некоторое время она лежала неподвижно, глядя в потолок — на знакомую лепнину, на тени, которые медленно отступали в углы по мере того, как поднималось солнце. И вспоминала вчерашний сон. Деревянный меч. Сад, где пахло жасмином — тем самым, который не цвёл уже давно. Маленькая девочка, сердито топнувшая ногой. И молодой Золтон — с улыбкой, какой она никогда не видела на его нынешнем лице. Улыбка была открытой, лёгкой, почти мальчишеской.
Она не могла понять, действительно ли это было воспоминанием или просто сном. Но ощущение было слишком настоящим — оно осталось где-то под рёбрами, тёплое и живое, и не хотело уходить.
Кассиопея села на кровати.
— Ты действительно всегда был рядом...
Она сама удивилась собственным словам. Голос прозвучал в тишине комнаты и растаял, не оставив следа.
В дверь постучали.
— Войдите.
Кассандра вошла с подносом — на нём дымился чай, лежал свежий хлеб, масло, мёд. Увидев, что принцесса уже проснулась, она улыбнулась — тепло, как улыбалась только ей.
— Доброе утро, госпожа.
— Доброе утро.
Кассандра поставила завтрак на стол и приоткрыла окно. В комнату ворвался свежий воздух — с запахом мокрой листвы и дыма, который тянулся откуда-то из дальних кухонь, где уже готовили обед.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Голова не болит?
— Почти нет.
Кассандра внимательно посмотрела на неё — долгим, изучающим взглядом, как будто пыталась понять что-то, чего Кассиопея ещё не сказала.
— Вы сегодня какая-то задумчивая.
Кассиопея улыбнулась — слабо, но искренне.
— Мне приснился странный сон.
— Какой?
Девушка некоторое время молчала. Потом взяла чашку, обхватила её ладонями — тепло разлилось по пальцам, поднялось к запястьям.
— Я видела себя маленькой.
— Это может быть воспоминанием.
— Я тоже так подумала.
— А что ещё вы видели?
Кассиопея посмотрела в окно — туда, где за стеклом блестели мокрые розы, и капли на лепестках дрожали от ветра.
— Золтона.
Кассандра едва заметно улыбнулась — уголками губ, чуть-чуть.
— Генерала?
— Молодого.
— Значит, вы действительно его знали с детства.
Кассиопея задумалась. Поставила чашку обратно на стол, но не отпустила — продолжала держать, словно искала в ней опору.
— Странно.
— Что?
— Я ничего не помню о своей жизни. Но почему-то именно он появляется в моих снах.
Кассандра ничего не ответила. Она лишь поправила скатерть — без нужды, просто чтобы чем-то занять руки, — и отошла к окну. Постояла там, глядя в сад, а потом тихо сказала:
— Может быть, память возвращается не так, как мы думаем. Может быть, она возвращается через тех, кто был рядом.
Кассиопея посмотрела на неё, но ничего не сказала.
После завтрака она отправилась на занятия.
Но сегодня её мысли постоянно возвращались к сну. Она смотрела на страницу, но видела не буквы — а садовую дорожку, деревянный меч, чью-то улыбку. Слова учителя проплывали мимо, не задевая. Учитель заметил это почти сразу — он вообще замечал всё.
— Миледи, вы сегодня рассеянны.
— Простите.
— Что-то случилось?
— Я пытаюсь вспомнить.
— Не заставляйте себя.
Кассиопея подняла взгляд.
— Почему?
Учитель отложил перо. Его лицо — морщинистое, спокойное — было лицом человека, который видел многое и ничему не удивлялся. Он сложил руки на столе и посмотрел на неё внимательно, как смотрят на ученика, который задал важный вопрос.
— Память нельзя приказать вернуться. Она не служанка, которую можно позвать. Иногда она приходит сама — когда человек оказывается в знакомом месте или сталкивается с чем-то, что связано с прошлым. Тогда она всплывает — медленно, как пузырь со дна. Если тянуть её силой — она уходит глубже.
— Значит, мне нужно искать такие места?
— Возможно. Или позволить им найти вас.
Кассиопея задумалась. Потом закрыла книгу — тихо, без стука. Обложка легла на стол, и в комнате стало ещё тише.
— Тогда я хочу посмотреть дворец.
— Разумеется.
После занятий Кассиопея отправилась на прогулку.
Она шла по длинным коридорам, рассматривая портреты. Иногда останавливалась — перед одним, перед другим. Вот мужчина в доспехах, с суровым лицом. Вот женщина в тяжёлом платье, с диадемой на голове. Вот дети — серьёзные, в парадных одеждах, они смотрели на неё так, будто знали что-то, чего не знала она.
На одном портрете была изображена королева: молодая, в платье цвета слоновой кости, с золотистыми волосами, убранными в высокую причёску. Она улыбалась — чуть заметно, одними глазами.
Кассиопея подошла ближе.
— Она часто улыбалась?
Служанка, сопровождавшая её, кивнула.
— Очень часто.
— Я тоже?
— Вы были очень весёлым ребёнком. Иногда даже слишком.
— Что я делала?
Служанка рассмеялась — тихо, по-доброму, как смеются, вспоминая что-то хорошее.
— Однажды вы спрятались в библиотеке, чтобы не идти на урок. Мы искали вас три часа.
Кассиопея удивлённо посмотрела на неё.
— Я?
— Вы. Мы обыскали весь дворец. Садовники смотрели в саду, стражники — в коридорах, даже на кухне проверяли. А вы сидели за стеллажом в библиотеке и читали книгу. Когда вас нашли, вы сказали, что «изучаете историю».
Девушка засмеялась. И вдруг смех оборвался — резко, как обрывается струна.
Перед глазами вспыхнул короткий образ. Тёмные книжные полки — высокие, уходящие куда-то вверх. Солнечный луч, падающий сквозь цветное окно. Маленькие руки, закрывающие рот. И чей-то голос — низкий, спокойный, с лёгкой усмешкой:
— Нашёл вас.
Кассиопея замерла. Сердце ударило — раз, другой.
— Что с вами?
Она приложила пальцы к виску. Голова не болела, но внутри что-то гудело — тихо, как далёкий колокол.
— Я...
Перед глазами всё исчезло — растворилось, как дым на ветру. Но сердце забилось быстрее.
— Я что-то видела.
— Что?
— Библиотеку.
Служанка улыбнулась.
— Мы как раз рядом.
Дверь библиотеки открылась.
Внутри пахло старой бумагой, деревом и пылью — тем особым запахом, который бывает только в местах, где хранятся книги. Высокие стеллажи уходили почти до потолка, и сквозь цветные окна падали солнечные пятна — красные, синие, золотые. Они ложились на пол, на корешки книг, на пыль, которая медленно кружилась в воздухе, как будто тоже была живой.
Кассиопея медленно вошла. И остановилась.
Она смотрела на помещение так, словно уже была здесь — давно, в другой жизни. Что-то в этом месте отзывалось внутри — тихо, но настойчиво. Как будто стены помнили её. Как будто книги ждали.
— Мне знакомо это место.
Она подошла к одному из стеллажей. Провела пальцами по корешкам книг — тёмных, потёртых, с выцветшими золотыми буквами. Пальцы скользили медленно, как будто искали что-то, чего она сама не знала. Затем вдруг остановились. Её рука замерла на одной книге — старой, в тёмно-зелёном переплёте.
— Вот эта.
Она сама не понимала почему. Но достала её. Открыла. На первой странице было её имя — написанное детским почерком, крупно и неровно:
Кассиопея.
Девушка замерла. Под именем стояла дата — та, которую она не помнила, но которая теперь что-то значила. Это была книга, которую она когда-то читала вместе с матерью.
В памяти мелькнул образ. Королева сидит у окна — в кресле, с книгой на коленях. Маленькая Кассиопея лежит рядом, положив голову ей на колени. За окном темнеет — медленно, тихо.
— Ещё одну главу, мама.
— Уже поздно, моя звёздочка.
— Пожалуйста.
Королева смеётся — тихо, мягко. Её рука гладит дочь по волосам.
— Хорошо. Но только одну.
Кассиопея резко закрыла книгу. По её щекам потекли слёзы — тёплые, быстрые, они капали на переплёт и оставляли тёмные пятна.
— Мама...
Служанка осторожно подошла к ней.
— Госпожа...
— Я вспомнила.
— Что?
— Она называла меня...
Кассиопея запнулась. Слово застряло в горле — и вышло шёпотом.
— Звёздочкой.
Служанка улыбнулась сквозь слёзы.
— Она всегда так вас называла.
Кассиопея прижала книгу к груди. Впервые за долгое время воспоминание не причинило ей только боль. Оно принесло тепло — то самое, которое она искала все эти дни. Она стояла посреди библиотеки, сжимая книгу, и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что было заперто, — slowly начинает открываться.
Вечером Кассиопея вышла в сад.
Солнце уже садилось — красное, тяжёлое, оно лило на дорожки последний свет. У фонтана стоял Золтон. Он разговаривал с двумя стражниками — тихо, о чём-то своём. Увидев её, сразу закончил разговор. Стражники отошли.
— Миледи.
— Генерал.
Кассиопея улыбнулась.
— Я сегодня кое-что вспомнила.
В глазах Золтона появилось неподдельное удивление — и что-то ещё, более тёплое. Что-то, что он не смог скрыть.
— Правда?
— Мама называла меня звёздочкой.
Золтон улыбнулся — открыто, без придворной сдержанности.
— Она часто так вас называла.
— Вы помните?
— Конечно.
Кассиопея подошла ближе. Фонтан тихо журчал — вода падала с чаши в чашу, и этот звук успокаивал.
— Расскажите мне о ней.
Золтон на мгновение задумался.
— Что именно?
— Всё.
Они медленно пошли по садовой дорожке — в сторону роз, которые когда-то любила королева.
— Ваша мать была очень доброй.
— Какой она была дома?
— Строгой.
Кассиопея удивлённо посмотрела на него.
— Правда?
— Иногда.
— Не верю.
— Тогда вы просто плохо её помните.
Кассиопея рассмеялась — легко, звонко.
— А отец?
— Ещё строже.
— Вы сейчас специально пытаетесь разрушить мои воспоминания о прекрасных родителях?
Золтон впервые за разговор рассмеялся — низко, коротко. Этот смех шёл ему необыкновенно.
— Ни в коем случае.
Они остановились у фонтана. Кассиопея посмотрела на воду — тёмную в свете заката.
— А я какой была?
— Очень упрямой.
— Вот как.
— И любопытной.
— Это плохо?
— Иногда.
— А ещё?
Золтон посмотрел на неё — долго, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать.
— Доброй.
Улыбка Кассиопеи стала мягче.
— Спасибо.
Некоторое время они молчали. Вода журчала. Где-то в саду пела поздняя птица.
— А вы действительно учили меня владеть мечом?
Золтон удивлённо посмотрел на неё.
— Вы вспомнили?
— Только во сне.
— Значит, пришло время вернуть обещание.
— Вы обещали?
— Да.
Кассиопея улыбнулась.
— Тогда научите меня.
— Когда полностью поправитесь.
— Я уже почти здорова.
— Почти — не значит полностью.
— Вы опять командуете.
— Я генерал.
— А я принцесса.
— Именно поэтому я и командую.
Кассиопея рассмеялась. Этот смех разлетелся по саду — и Золтон, глядя на неё, на мгновение позволил себе улыбнуться в ответ.
На следующий день они впервые вышли на тренировочный двор.
Кассиопея держала деревянный меч. Он казался непривычно тяжёлым — тяжелее, чем она ожидала. Ладонь быстро вспотела, и пришлось перехватить рукоять.
Золтон стоял напротив. Ветер шевелил его рыжие волосы — он не собрал их в косу, и от этого казался моложе.
— Ноги чуть шире.
Она послушалась.
— Так?
— Хорошо.
Он подошёл ближе и осторожно поправил положение её руки — чуть выше, чуть ровнее. Его пальцы лишь слегка коснулись её кисти. Но этого оказалось достаточно, чтобы оба на мгновение забыли о тренировке.
Золтон первым убрал руку.
— Не напрягайтесь.
— Я не напряжена.
— Напряжены.
— Совсем немного.
— Тогда расслабьтесь.,
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— А если я не могу?
Золтон на секунду замолчал. Ветер прошёл по двору, поднял пыль.
— Тогда будем учиться.
Кассиопея улыбнулась.
— Хорошо.
Она подняла меч.
— Начнём?
— Начнём.
И в тот день Кассиопея впервые снова почувствовала себя той девочкой, которую когда-то потеряла. Только теперь рядом с ней стоял уже не молодой офицер из её смутного сна — а генерал Мосмориэля. Её защитник. Её наставник. И человек, который всё ещё помнил о ней гораздо больше, чем она могла представить.
А где-то глубоко внутри Золтон понимал: чем больше её память будет возвращаться, тем сложнее ему будет скрывать то, что он чувствует. Потому что однажды Кассиопея вспомнит всё.
И тогда ему придётся встретиться не только с её прошлым.
Но и с собственным сердцем.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти
Глава VIII. Между долгом и сердцем
После первой тренировки Кассиопея несколько дней не переставала говорить о мече.
Она вспоминала каждое движение, которое показывал ей Золтон, — как нужно держать оружие, как ставить ноги, как переносить вес тела, как не бояться противника. Правда, последнее давалось ей хуже всего. Страх не уходил — он сидел где-то под рёбрами и напоминал о себе каждый раз, когда деревянный клинок со свистом рассекал воздух.
— Вы опять слишком сильно сжимаете рукоять, — заметил Золтон.
Кассиопея посмотрела на свои пальцы — побелевшие, напряжённые.
— А если я отпущу её, меч упадёт.
— Если будете держать его так, он упадёт ещё быстрее.
Она нахмурилась.
— Вы специально меня запутываете.
— Нет.
— Тогда почему всё так сложно?
— Потому что вы хотите научиться за один день.
Кассиопея вздохнула — тяжело, по-детски.
— А разве нельзя?
Золтон усмехнулся — уголками губ, чуть заметно.
— Нет.
— Жаль.
Он поправил положение её локтя — чуть выше, чуть ровнее.
— Ещё раз.
Она повторила движение. На этот раз получилось лучше — клинок прошёл ровно, без дрожи.
— Вот теперь хорошо.
Кассиопея довольно улыбнулась.
— Видите? Я способная.
— Я никогда в этом не сомневался.
Она подняла глаза.
— Правда?
Золтон на мгновение замолчал. Ветер прошёл по двору, поднял пыль.
— Правда.
С каждым днём занятия становились дольше.
Кассиопея быстро привыкла к тренировочному двору — к запаху пыли и пота, к звону деревянных мечей, к тому, как солнце к полудню начинало припекать. Сначала ей казалось странным видеть вокруг столько вооружённых людей. Теперь она уже знала многих солдат по именам. Некоторые из них украдкой улыбались, когда принцесса пыталась повторить сложные движения. Другие делали вид, что ничего не замечают.
А Золтон оставался неизменно серьёзным.
— Ещё раз.
— Я уже сделала.
— И сделаете ещё.
— Генерал...
— Миледи.
Она посмотрела на него исподлобья.
— Вы невыносимы.
— Мне часто это говорят.
— И вас это не беспокоит?
— Нет.
Кассиопея рассмеялась. Она сама не заметила, как смех стал привычным. Рядом с Золтоном ей всё чаще хотелось улыбаться — и она не искала причин.
Иногда после тренировок они гуляли по дворцу.
Золтон рассказывал ей о тех местах, которые она когда-то любила. Вот старый балкон, с которого Кассиопея наблюдала за праздничными шествиями. Вот маленькая беседка в саду — увитая плющом, с потрескавшейся скамьёй. Вот библиотека. Вот конюшни.
Иногда воспоминания возвращались. Но не целиком — отдельными мгновениями. Запахом. Звуком. Прикосновением.
Однажды, проходя мимо кухни, Кассиопея вдруг остановилась. Из-за двери тянуло тёплым — и знакомым.
— Здесь пахнет корицей.
Золтон посмотрел на неё.
— Да.
— Я любила что-то с корицей.
— Пирог.
Кассиопея нахмурилась.
— Я сама его готовила?
— Нет.
— Тогда кто?
— Вы пытались.
Она удивлённо посмотрела на него.
— И что получилось?
— Лучше не вспоминать.
Кассиопея рассмеялась.
— Значит, я была ужасным поваром?
— Вы были ужасной угрозой для королевской кухни.
— А мама?
— Она смеялась.
Кассиопея улыбнулась.
— Мне нравится её представлять такой.
Золтон ничего не ответил. Он просто пошёл рядом — чуть позади и слева, там, где привык быть.
Но не все воспоминания были такими лёгкими.
Иногда они приходили внезапно. И приносили боль.
Однажды Кассиопея проснулась среди ночи и не смогла понять, почему плачет. Она видела во сне корабль. Тёмное море. Молнии, разрывающие небо. Крики. Мать. Отец. А затем — бесконечную воду.
Она вскочила с кровати и подошла к окну. Небо было покрыто облаками — ни звёзд, ни луны. Девушка обхватила себя руками.
— Я не хочу это помнить...
За дверью раздались шаги.
— Миледи?
Это был Золтон. Кассиопея вытерла лицо — быстро, ладонью.
— Войдите.
Он вошёл. В тёмной одежде, без меча — видимо, пришёл прямо из своих покоев.
— Мне сказали, что вы проснулись.
Она посмотрела на него.
— Мне приснился корабль.
Золтон сразу понял. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии — там, где можно было не нарушать границу.
— Вы хотите рассказать?
— Нет.
— Хорошо.
Кассиопея удивилась.
— Вы не будете спрашивать?
— Если захотите — расскажете сами.
Она посмотрела на него несколько секунд.
— Спасибо.
Золтон кивнул.
— Хотите, я останусь?
Кассиопея колебалась — недолго.
— Да.
Он сел в кресло возле окна. Она вернулась в постель. Некоторое время оба молчали. Потом Кассиопея тихо спросила:
— Вы ведь тоже их потеряли?
Золтон посмотрел в окно — в темноту.
— Да.
— Вы скучаете?
— Каждый день.
— Но вы почти не говорите о них.
— Некоторые вещи слишком тяжело произносить вслух.
Кассиопея кивнула.
— Понимаю.
Через некоторое время её глаза закрылись. Золтон остался сидеть рядом. Он не уходил до самого утра — и только когда за окном начал брезжить серый рассвет, тихо поднялся и вышел.
Прошло ещё несколько недель.
Кассиопея стала значительно крепче. Голова больше почти не болела. Она снова занималась с учителями. Начала читать — много, жадно, словно пытаясь наверстать потерянное время. Тренировалась с мечом. Гуляла в саду.
И всё чаще сама искала Золтона.
Иногда находила его в кабинете — склонённым над бумагами, при свечах. Иногда — на тренировочном дворе. Иногда — в совете.
Однажды она вошла в зал заседаний и остановилась у двери. За длинным столом сидели министры — человек десять, в тёмных одеждах, с перьями и свитками. Золтон стоял у окна. Он разговаривал с советником — тихо, о чём-то своём.
Увидев Кассиопею, он сразу повернулся.
— Миледи.
Все присутствующие поклонились — синхронно, как по команде. Кассиопея почувствовала себя неловко.
— Простите, я не хотела мешать.
— Вы не мешаете.
Она посмотрела на него.
— Я просто хотела узнать, где вы.
В комнате стало необычно тихо. Золтон заметил взгляды советников — быстрые, оценивающие.
— Я закончу через несколько минут.
— Хорошо.
Она уже собиралась уйти.
— Кассиопея.
Она обернулась.
— Да?
— Подождите меня.
Она улыбнулась.
— Хорошо.
И вышла. Золтон проводил её взглядом. Один из министров тихо кашлянул.
— Генерал...
— Что?
— Ничего.
Золтон посмотрел на него. Министр опустил взгляд к документам. Но Золтон понял.
Люди начинают замечать.
Когда совет закончился, он нашёл Кассиопею в саду.
Она сидела на скамье и читала — ту самую книгу по истории Мосмориэла, которую начала несколько дней назад. Осенний свет ложился на страницы, и буквы казались золотыми.
— Вы долго.
— Вы сказали, что будете ждать.
— Я и ждала.
Он сел рядом — на расстоянии, но близко.
— Что читаете?
— Историю Мосмориэла.
— Серьёзная книга.
— Я должна знать свою страну.
— Должны.
Она закрыла книгу — тихо, без стука.
— Расскажите мне о себе.
Золтон удивился.
— Обо мне?
— Да.
— Что именно?
— Всё, что считаете важным.
Он задумался. Ветер прошёл по саду, сбросил с ветки несколько листьев.
— Я родился далеко отсюда.
— У вас есть семья?
Золтон ненадолго замолчал.
— Нет.
— Совсем никого?
— Уже нет.
Кассиопея посмотрела на него внимательнее — долго, не отводя глаз.
— Поэтому вы так хорошо понимаете одиночество?
Он не ответил. Она не стала давить. Вместо этого сказала:
— Наверное, теперь мы оба немного одиноки.
Золтон посмотрел на неё.
— Вы не одна.
Кассиопея улыбнулась.
— Я знаю.
Она посмотрела на него.
— Пока вы рядом.
Эти слова заставили его отвернуться.
— Я всегда буду выполнять свой долг.
Кассиопея тихо рассмеялась.
— Вы всё время говорите о долге.
— Потому что он важен.
— А если однажды долг вам надоест?
Золтон посмотрел ей в глаза. Долго. Ветер снова прошёл по саду — и в этом ветре было что-то, отчего стало трудно дышать.
— Тогда я всё равно останусь.
Она ничего не ответила. Но улыбка на её лице стала немного теплее.
Вечером Золтон долго не мог заснуть.
Он стоял у окна своих покоев. За стеклом сияли звёзды — крупные, яркие, осенние. Одна из них была особенно яркой. Та самая. Звезда Кассиопеи.
Он помнил ночь, когда она появилась. Помнил счастливых короля и королеву. Помнил маленькую девочку, которую впервые увидел в возрасте пяти лет — испуганную, потерявшуюся в лесу, с разбитой коленкой. Помнил, как король сказал ему:
«Если когда-нибудь со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы именно ты был рядом с моей дочерью.»
Тогда Золтон не сомневался. Это был долг. Простая клятва.
Но теперь всё стало сложнее. Кассиопея выросла. Она больше не была маленькой девочкой. И каждый раз, когда она смотрела на него с доверием — открыто, без придворной сдержанности, — он чувствовал, как внутри рушится то спокойствие, за которое он так долго держался.
Он не имел права забывать, кто он. Генерал. Советник её родителей. Её защитник. А она — наследница престола.
Золтон закрыл глаза.
— Не переходи эту черту.
Он сказал это самому себе. Но впервые понял, что однажды ему может оказаться недостаточно просто знать, где проходит граница.
Потому что сердце уже начало задавать вопросы, на которые долг не давал ответа.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти
Глава IX. И снова лес
Прошло несколько дней.
Кассиопея постепенно возвращалась к привычной жизни дворца — той жизни, которая ещё недавно казалась ей чужой, а теперь понемногу становилась своей. Она снова занималась с учителями, гуляла по саду, читала книги и пыталась запоминать имена людей, которых когда-то знала. Учителя были терпеливы. Слуги — приветливы. Дворец — огромен и полон теней, в которых пряталось прошлое.
Но чем больше она вспоминала, тем сильнее её тянуло туда, где воспоминания, казалось, прятались особенно глубоко.
В лес.
Она часто смотрела на него из окон дворца. За высокой каменной стеной начинались старые деревья, протянувшиеся далеко за пределы королевских земель. Осенью лес становился особенно красивым — зелень почти исчезла, уступив место золоту, багрянцу и тёмной бронзе. Между стволами лежал мягкий ковёр из листьев, а тонкие солнечные лучи пробивались сквозь кроны и ложились на землю длинными светлыми полосами. Издалека лес казался спокойным. Почти сказочным.
Но Кассиопея знала, что именно там когда-то случилось то, из-за чего она потеряла всё. Она не помнила ничего. Ни детства, ни родителей, ни дворца — ни одного дня из той жизни, которая была у неё до падения. Всё, что она знала о себе, начиналось с того утра, когда она очнулась в незнакомой комнате и не узнала собственного отражения. Но иногда ей казалось, что где-то среди этих деревьев остались следы той жизни — осколки, которые ждали, когда их найдут.
Она думала об этом каждый день. Утром — когда просыпалась и видела за окном золотые верхушки деревьев. Днём — когда шла по коридорам и ловила себя на том, что смотрит в сторону сада. Вечером — когда сидела у окна и видела, как лес темнеет, становясь почти чёрным на фоне серого неба. Лес звал её. Тихо, настойчиво, как зовёт что-то давно забытое — но забытое не ею. Забытое для неё.
В ту ночь ей приснился сон. Она снова была маленькой — бежала по лесной тропинке, а рядом кто-то шёл. Она не видела лица, но чувствовала, что это кто-то близкий. Кто-то, кому она доверяла. Кто-то, кто держал её за руку и не давал упасть. Она проснулась с ощущением тепла — и с ещё более сильным желанием пойти туда.
И однажды утром она решилась.
— Я хочу пойти в лес.
Кассандра, помогавшая ей застегнуть платье, замерла — руки остановились на полпути, пальцы застыли на шнуровке.
— В лес?
— Ненадолго.
— Миледи…
— Я не собираюсь идти одна.
Кассиопея посмотрела на неё через зеркало — спокойно, но твёрдо. В её взгляде не было каприза. Была решимость.
— Возьму стражу.
Кассандра всё ещё выглядела обеспокоенной. Она закусила губу, словно борясь с собой, — и в этом жесте было столько знакомого, почти сестринского, что Кассиопея невольно улыбнулась.
— Может быть, стоит предупредить генерала?
Кассиопея на мгновение задумалась. Перед глазами возник Золтон — спокойный, молчаливый, с этим своим взглядом, от которого становилось и теплее, и тревожнее одновременно.
— Если я скажу ему, он наверняка пойдёт со мной.
— Разве это плохо?
— Нет.
Она улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.
— Но тогда я точно не смогу спокойно вспомнить то, что нужно вспомнить.
Кассандра вздохнула — тяжело, как человек, который сдаётся не сразу.
— Тогда хотя бы не уходите далеко.
— Обещаю.
Кассандра ещё несколько секунд смотрела на неё — внимательно, изучающе, как будто пыталась понять что-то, чего Кассиопея сама ещё не сказала. Потом кивнула и вернулась к шнуровке.
— Я всё равно буду волноваться.
— Знаю.
— И если вы не вернётесь к вечеру, я пойду к генералу.
— Договорились.
Кассандра улыбнулась — слабо, но искренне.
— Будьте осторожны, миледи.
— Буду.
Она помолчала, а потом добавила — тихо, почти шёпотом:
— Я помню тот день, когда вас нашли. В лесу. После падения. Генерал принёс вас на руках — бледную, без сознания. Я тогда испугалась так, что не могла дышать. Я думала, что потеряю вас. Мы все так думали.
Кассиопея замерла. Она не помнила этого — но что-то в словах Кассандры отозвалось внутри, глубоко, как эхо.
— Он нёс меня на руках?
— Да. Через весь лес. Не позволил положить вас на носилки. Никому.
Кассиопея ничего не ответила. Только посмотрела в окно — туда, где за стеклом золотился лес.
— Я вернусь, — сказала она наконец. — Обещаю.
К полудню Кассиопея уже стояла у лесной дороги.
С ней были два королевских стражника — молчаливые, собранные, в тёмных плащах. Они шли немного позади, не мешая ей, и их присутствие было почти незаметным — как тень, которая следует за тобой, но не касается. Первые минуты она почти не разговаривала.
Лес встретил её прохладой — той особенной прохладой, которая бывает только под густыми кронами, где солнце не достаёт до земли. Под ногами мягко пружинила земля, устланная опавшими листьями. Сухие листья шуршали при каждом шаге — тихо, убаюкивающе. Ветер двигался высоко над головой, раскачивая ветви, и время от времени с деревьев срывались листья — медленно, кружась, они падали на тропу, как будто хотели проводить её до места.
Где-то неподалёку журчал ручей.
Кассиопея остановилась. Она знала этот звук. Не просто узнала — помнила его. Тонкий, переливчатый, он шёл откуда-то слева, между деревьями, и в этом звуке было что-то, отчего сердце забилось быстрее.
— Туда.
Один из стражников нахмурился.
— Миледи?
Кассиопея указала между деревьями.
— Там ручей.
Они пошли дальше. Через несколько минут между стволами действительно показалась узкая полоска воды — тёмная, блестящая, она вилась между камнями, и на её поверхности дрожали отражения листьев. Кассиопея смотрела на неё, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.
Перед глазами возникла маленькая девочка. Она сидела на большом камне у воды и опускала ладонь в холодный ручей. Рядом кто-то смеялся — низко, тепло. Кто-то говорил:
— Не промочите платье.
Кассиопея резко вдохнула. Воспоминание исчезло — растворилось, как дым на ветру. Но сердце ещё билось быстрее.
— Я была здесь.
Она провела рукой по волосам — медленно, как будто пыталась удержать то, что ускользало.
— Я точно была здесь.
Стражники переглянулись.
— Тогда нам лучше не отходить далеко, — сказал один из них.
Кассиопея кивнула. Она продолжила идти. Теперь ей казалось, что лес постепенно открывает перед ней знакомые места. Старое дерево — с дуплом, похожим на глаз. Большой серый камень — замшелый, тёплый на ощупь. Узкая тропинка между двумя холмами. Она знала, куда повернуть, хотя не могла объяснить почему. Ноги сами несли её — как будто помнили дорогу, которую забыла голова.
Чем дальше она шла, тем сильнее становилось странное чувство. Будто её нынешняя жизнь и забытое прошлое на несколько мгновений накладывались друг на друга — как два рисунка на прозрачной бумаге. Она видела лес — и одновременно видела себя в нём. Маленькую. Смеющуюся. Живую. Она видела мать — как та наклоняется к ней, поправляя выбившуюся прядь. Видела отца — как он поднимает её на руки и кружит, а она смеётся, запрокинув голову. Видела Золтона — молодого, с улыбкой, какой она никогда не видела на его нынешнем лице. Он что-то говорил ей, и она слушала, глядя снизу вверх.
Воспоминания приходили и уходили, как волны. Она не успевала их удержать. Но каждое из них оставляло после себя тепло — и это тепло было важнее, чем сами образы.
Она остановилась перед небольшой поляной. И увидела старую деревянную скамью.
Кассиопея подошла к ней. На досках остались следы времени — тёмные полосы, трещины, мох пророс между камнями у основания. Рядом стояло дерево с низкими ветвями, и на одной из них всё ещё виднелась выцветшая лента — когда-то красная, теперь почти серая. Она коснулась спинки — шершавой, холодной.
И снова вспомнила.
Себя маленькую. Мать сидит рядом. В руках у неё книга. Кассиопея что-то рассказывает, размахивая руками, а мать смеётся — тихо, мягко, запрокинув голову. Её волосы блестят в солнечном свете. На ней платье цвета слоновой кости. Она смотрит на дочь с такой любовью, что от этого взгляда становится тепло даже сейчас, спустя годы.
— Ещё одну главу, мама.
— Уже поздно, моя звёздочка.
— Пожалуйста.
— Хорошо. Но только одну.
От воспоминания стало так тепло, что девушка невольно улыбнулась.
— Мама…
Она закрыла глаза.
Но вдруг услышала звук. Хруст ветки.
Кассиопея открыла глаза. Стражники тоже услышали. Оба мгновенно изменились — спина прямее, рука на рукояти. Один шагнул вперёд, заслоняя её.
— Кто там?
Ответа не последовало. Только ветер прошёл по верхушкам деревьев — и снова тишина. Такая густая, что стало трудно дышать.
Стражник положил руку на рукоять меча.
— Миледи, оставайтесь за нами.
Кассиопея отступила.
Из-за деревьев вышел мужчина. Потом второй. А затем ещё несколько. Их одежда была простой и тёмной, лица незнакомыми — обветренными, с грубыми чертами. Кассиопея сразу поняла: это не путники. Они пришли сюда намеренно. Ждали.
— Нам нужна девчонка, — сказал один из них.
Стражник вытащил меч.
— Вам лучше уйти.
Мужчина усмехнулся.
— Нас двое больше.
— Ошибаетесь.
Стражник встал твёрже.
— Нас достаточно.
Всё произошло почти одновременно. Один из нападавших бросился вперёд. Сталь столкнулась со сталью — резкий, звонкий звук, от которого заложило уши. Второй стражник успел оттолкнуть Кассиопею назад и встретил другого противника.
Лес мгновенно наполнился шумом. Кассиопея отступала, стараясь не мешать им. Звон мечей отдавался между деревьями — гулкий, страшный. Крики птиц вспорхнули над кронами. Она никогда прежде не видела настоящего боя так близко. И от этого ужаса стало трудно дышать.
— Бегите, миледи!
Кассиопея развернулась. Она побежала. Но далеко уйти не успела. Кто-то выскочил из-за дерева и схватил её.
— Отпустите!
Она попыталась вырваться. Мужчина удерживал её крепко — грубо, за плечи.
— Тихо.
— Помогите!
Кассиопея ударила его рукой, попыталась вывернуться, но он потащил её в сторону от дороги. Она цеплялась за ветви. Сухие листья царапали руки. Камни больно впивались в подошвы.
— Отпустите меня!
Она снова закричала.
В этот момент вдалеке раздался конский топот. Быстрый. Стремительный. С каждым мгновением становившийся громче. Нападавший обернулся.
На лесную тропу вылетела лошадь. Всадник остановил её одним движением.
Золтон спрыгнул на землю ещё до того, как она полностью остановилась. Он даже не оглянулся на стражников. Его взгляд сразу нашёл Кассиопею. А затем человека, который держал её.
Лицо генерала стало совершенно спокойным. Слишком спокойным.
— Отпустите её.
Мужчина вытащил нож. Золтон снял перчатку с правой руки. Медленно. Без единого лишнего движения.
— Я не повторяю дважды.
Нападавший бросился первым.
Золтон встретил его без колебаний. Он не стал отступать. Первый удар отвёл в сторону. Второй прошёл рядом с плечом. Третий Золтон остановил у самой рукояти и мгновенно перехватил руку противника. Одно движение. Резкий поворот. Нож упал в листья. Мужчина попытался ударить его свободной рукой, но Золтон увернулся и сбил его с ног. Всё заняло несколько секунд.
Другой нападавший увидел это и бросился на генерала со спины. Золтон обернулся ещё до того, как тот успел нанести удар. Именно в этот момент Кассиопея впервые увидела, почему его имя знала вся армия. Золтон двигался не как человек, который просто хорошо владеет мечом. Он словно заранее знал, откуда придёт удар. Клинок противника опустился — Золтон отклонился ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо. Затем его собственный меч мелькнул в воздухе. Удар пришёлся по оружию. Меч противника вылетел из рук. Следующий удар рукоятью заставил мужчину рухнуть на землю.
Золтон даже не стал добивать его. Он уже смотрел на следующего. Тот попытался бежать.
— Взять.
Двое стражников бросились следом. Через несколько мгновений лес снова стих. Только тяжёлое дыхание людей нарушало тишину.
Золтон убрал меч. И только теперь подошёл к Кассиопее. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Миледи.
Кассиопея смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах всё ещё звенело.
— Вы ранены?
Она покачала головой.
Золтон внимательно осмотрел её — быстро, цепко.
— Точно?
— Да.
Голос дрожал. Он заметил ссадины на её руках — красные, свежие.
— Мы возвращаемся во дворец.
Кассиопея кивнула. Она сделала шаг. Колени вдруг подкосились. Золтон мгновенно поддержал её за плечо — крепко, но осторожно.
— Осторожно.
Кассиопея закрыла глаза. Она всё ещё слышала звон мечей. Чувствовала чужую руку. Чувствовала запах сырой земли. И только теперь до неё окончательно дошло, что произошло. Она могла оказаться там одна. И никто не знал бы, где её искать.
— Я думала, что смогу вспомнить, — прошептала она.
Золтон посмотрел на неё.
— Вы вспомнили.
— Но теперь я хочу забыть.
Он ничего не ответил. Только снял свой плащ и накинул его ей на плечи. Плащ был тяжёлый, тёплый, пах — дымом и лошадью.
— Пойдёмте, миледи.
Кассиопея крепче запахнула плащ. И впервые за всё время, прошедшее после потери памяти, сама подошла ближе к нему. Не потому, что хотела, чтобы её несли. Не потому, что не могла идти. А потому, что рядом с Золтоном лес снова казался просто лесом.
Страшным. Тёмным.
Но уже не бесконечным.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти
Глава X. Лицо во сне
Ночь опустилась на дворец тихо.
После дневного происшествия Кассиопея почти не выходила из своей комнаты. Лекарь ещё раз осмотрел её перед ужином — проверил зрачки, ощупал плечо, смазал царапины какой-то травяной мазью, которая пахла мятой и ещё чем-то горьким. Он заверил, что серьёзных повреждений нет. На ладонях остались небольшие царапины, на плече — след от чужой руки, но всё это должно было пройти через несколько дней.
Тело было цело.
Но Кассиопея чувствовала себя совсем иначе.
Она сидела у окна, завернувшись в тёплый халат — мягкий, из плотной шерсти, с высоким воротом. Смотрела в темноту. За стеклом колыхались ветви деревьев — чёрные, голые, они напоминали лес. Она отвела взгляд. Ей не хотелось его видеть. Не сейчас. На столе перед ней стояла чашка чая, но она давно остыла — поверхность подёрнулась тонкой плёнкой. Кассиопея смотрела на неё и думала о том, что сегодня могла умереть. Эта мысль приходила снова и снова — кругами, как вода в воронке. Она пыталась отогнать её, но та возвращалась. И с каждым разом становилась тяжелее.
Раздался тихий стук.
— Войдите.
Дверь открылась. Золтон остановился на пороге. На нём всё ещё была тёмная форма генерала — с серебряной вышивкой на вороте, с широким поясом. Только меча при нём не было. Он словно пришёл не как генерал, а как кто-то другой.
— Можно?
Кассиопея кивнула. Он вошёл и закрыл дверь — тихо, без стука. Несколько мгновений они молчали. Золтон посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом. И на мгновение — всего на одно мгновение — он позволил себе увидеть её такой, какой она была сейчас. Не принцессой. Не наследницей. Просто девушкой у окна — с распущенными волосами, в тёплом халате, с царапинами на руках. Свет свечи падал на её лицо, и в этом свете она казалась такой хрупкой, что у него сжалось что-то под рёбрами.
Он одёрнул себя. Резко, почти грубо. Это не его дело. Не его право. Он — генерал. Она — принцесса. Он отвёл взгляд и сел в кресло.
— Лекарь сказал, что с вами всё в порядке.
— Физически.
Он понял, что она имеет в виду.
— Да.
Кассиопея снова посмотрела в окно. В темноте отражалось её лицо — бледное, чужое.
— Я всё время думаю о том, что произошло.
— Это естественно.
— Я слышу их голоса.
Золтон сел в кресло напротив — не на край, а чуть поодаль, чтобы не давить. Кресло скрипнуло под его весом.
— Со временем станет легче.
Кассиопея посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше — не страх, а растерянность. Словно она потеряла опору и не знала, где её искать.
— Вы так уверенно это говорите.
— Потому что видел подобное раньше.
Она нахмурилась.
— С другими людьми?
— С солдатами.
Золтон ненадолго замолчал. В комнате было тихо — только ветер за окном да потрескивание свечи на столике.
— После боя человек иногда продолжает слышать его ещё долго. Даже когда вокруг тишина. Он слышит звон стали, крики, свой собственный страх. Это проходит. Но не сразу.
Кассиопея опустила взгляд — на свои руки, на царапины, которые уже начали затягиваться. Она думала о том, что чужая рука на её плече — это не самое страшное. Самое страшное — то, что она не могла вспомнить, как защищалась. Она просто кричала. Просто цеплялась за ветки. Просто была беспомощной.
— А если я больше не смогу ходить в лес?
— Не сможете — значит, не будете.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Но если мне нужно будет вспомнить?
— Память не стоит того, чтобы заставлять себя снова переживать страх.
Кассиопея задумалась. Слова давались ей не сразу — она словно пробовала их на вкус.
— А если я забуду всё окончательно?
— Не забудете.
— Откуда вы знаете?
Золтон чуть заметно улыбнулся — уголками губ, почти незаметно.
— Потому что сегодня вы вспомнили ручей.
Кассиопея тоже улыбнулась — впервые за вечер. Но улыбка вышла слабой, дрожащей.
— И дерево.
— И скамью.
Она замерла. Улыбка сошла с её лица, но не исчезла — осталась где-то в глазах, в уголках.
— Я вспомнила маму.
Золтон кивнул.
— Я видел.
— Как?
— По вашему лицу.
Кассиопея опустила голову. Несколько секунд она молчала. Потом тихо спросила:
— Вы испугались сегодня?
Золтон посмотрел на неё. Долго.
— Да.
Ответ оказался настолько простым, что Кассиопея даже не сразу поняла его.
— Вы?
— Я.
— Когда?
Он немного помолчал. Ветер за окном усилился — где-то далеко скрипнуло дерево.
— Когда увидел, что вас нет рядом со стражниками.
Кассиопея посмотрела на него внимательнее. Впервые она увидела в его лице не только спокойствие генерала. Она увидела усталость — глубокую, старую. И тревогу — ту, которую он прятал под маской ровного голоса. И ещё что-то — она не могла понять что. Что-то, отчего ей вдруг стало не по себе и тепло одновременно.
— Я не хотела вас пугать.
— Я знаю.
— Я думала, что лес поможет мне вспомнить.
— И помог.
— Но теперь я боюсь.
Золтон поднялся. Кресло снова скрипнуло.
— Бояться после такого — не слабость, миледи.
Он подошёл к двери. Кассиопея вдруг окликнула его:
— Золтон.
Он остановился.
— Да?
Она немного помолчала. Слова давались ей трудно — она не привыкла просить. Но сегодня ей не хотелось оставаться одной. Сегодня темнота за окном была слишком похожа на лес.
— Можете остаться ещё немного?
Золтон вернулся к креслу.
— Конечно.
Он сел. Кассиопея легла, отвернувшись к окну. Через несколько минут дыхание её стало ровнее — медленнее, глубже. Золтон остался сидеть в кресле. Он не спешил уходить.
Он смотрел на неё — на её спину, на прядь волос, выбившуюся из-под одеяла. И снова — в который раз за этот вечер — поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Слишком внимательно. Так, как не должен смотреть генерал на принцессу. Так, как смотрит мужчина на женщину.
Он отвёл взгляд. Резко. Почти зло.
— Не смей, — прошептал он одними губами.
Свеча на столике догорела. В комнате стало темнее.
Кассиопея уснула.
Сначала ей снился лес. Тот самый, который днём казался ей почти знакомым. Только теперь он был тёмным. Небо исчезло за густыми тучами — ни луны, ни звёзд. Деревья стояли неподвижно, чёрные, как обугленные. Ни ветра. Ни птиц. Ни звука.
Кассиопея шла по тропинке одна. Она знала, что должна вернуться. Но не знала куда. Тропинка петляла между стволами, и каждый раз, когда она думала, что узнаёт место, оно менялось.
Позади послышался хруст ветки.
Она остановилась. Медленно обернулась. Между деревьями стоял мужчина. Тот самый. Кассиопея отступила.
— Нет…
Он сделал шаг. Она попыталась убежать. Но ноги словно приросли к земле — тяжёлые, чужие. Мужчина приближался. Ещё шаг. Ещё. Кассиопея закричала.
И в этот момент его лицо изменилось. На месте незнакомца оказался Золтон.
Она резко проснулась.
— Нет!
Кассиопея села на кровати. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где находится. Комната. Кровать. Окно. Дворец. Она тяжело дышала. На лбу выступил холодный пот — мелкий, липкий. Кассиопея закрыла лицо руками.
Ей было страшно. Не потому, что нападавший был рядом. Его не было. Но во сне его лицо стало лицом человека, которому она доверяла больше всех. И именно это испугало её сильнее всего. Она не понимала, что это значит. Не понимала, почему её собственное сердце сыграло с ней такую шутку. И от этого непонимания становилось ещё страшнее.
Она посмотрела на кресло. Золтон всё ещё был там. Он проснулся от её крика и уже стоял рядом — на расстоянии, не касаясь.
— Миледи?
Кассиопея посмотрела на него. На мгновение в её глазах мелькнул страх — тот самый, из сна. Золтон это заметил. Но не сделал ни шага вперёд.
— Вам приснился кошмар?
Она кивнула.
— Он был там.
— Кто?
Кассиопея сглотнула. Горло пересохло.
— Тот мужчина.
Золтон помрачнел.
— Понимаю.
Она сжала одеяло — пальцы побелели.
— Но потом…
Она не договорила.
— Потом что?
Кассиопея подняла глаза. В них всё ещё стоял страх — но теперь к нему примешивалось что-то другое. Растерянность. И вина.
— Я увидела ваше лицо.
Золтон ничего не ответил. В комнате снова стало тихо. За окном шумел ночной ветер — ровный, глухой. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Внутри что-то сжалось — тяжело, горячо. Он хотел подойти. Хотел коснуться её плеча. Хотел сказать, что это просто сон, что он никогда не причинит ей вреда, что он скорее умрёт, чем позволит кому-то обидеть её.
Но он не сделал ничего.
— Это был всего лишь сон, — сказал он наконец.
Кассиопея кивнула. Но ей почему-то хотелось услышать что-нибудь ещё. Что он не уйдёт. Что с ней ничего больше не случится. Что рядом есть человек, который её защитит. Она смотрела на него — и в её взгляде было что-то, отчего ему стало трудно дышать. Доверие. Такое полное, такое чистое, что оно почти обжигало.
Золтон понял это без слов. Он вернулся в кресло. Сел — тяжело, устало.
— Спите, миледи. Я останусь здесь.
Кассиопея легла обратно. На этот раз она долго не закрывала глаз. Смотрела в потолок — на тени, которые метались от свечи. Но знала, что дверь комнаты закрыта. Золтон рядом.
И пока он был здесь, ей было немного легче дышать.
А он сидел в кресле и смотрел в темноту. И думал о том, что однажды эта темнота перестанет быть просто темнотой. И что тогда он уже не сможет просто отвести взгляд.
Новые главы появляются в первую очередь на бусти
Глава XI. В тишине
Ночь опустилась на дворец почти незаметно.
За высокими окнами медленно гасли последние огни столицы. Узкие улицы, площади и дворцовые сады погрузились во тьму, и лишь редкие фонари мерцали среди каменных стен — жёлтые точки, дрожащие на ветру. Над крышами висело холодное осеннее небо, затянутое тонкими облаками, и сквозь них иногда проглядывала луна — бледная, неверная.
В покоях принцессы было тихо.
После кошмара Кассиопея долго не могла успокоиться. Её дыхание оставалось неровным — то глубоким, то поверхностным, словно она всё ещё боролась с чем-то во сне. Пальцы время от времени сжимали край одеяла, будто даже в темноте она пыталась отгородиться от того, что увидела.
Золтон сидел неподалёку в кресле. Он обещал остаться. И потому не собирался уходить.
На небольшом столике горела одна свеча — почти догоревшая, с оплывшим воском. Её пламя едва заметно колыхалось от сквозняка, и мягкий свет ложился на стены, кровать и бледное лицо девушки. Тени метались по потолку — длинные, дрожащие.
Золтон смотрел на неё молча.
Теперь, когда опасность миновала, он наконец позволил себе подумать о произошедшем. И от этих мыслей становилось только тяжелее. Он снова видел лес. Золотые листья. Мокрую землю. Испуганное лицо Кассиопеи. Чужую руку, схватившую её за плечо. Он слишком хорошо понимал, чем всё могло закончиться.
Золтон сжал пальцы на подлокотнике кресла — так, что побелели костяшки.
Он прибыл вовремя. Нападавшие были остановлены. Кассиопея осталась жива и практически не пострадала. Но для него этого было недостаточно. Он отвечал за неё. Не только как генерал королевской армии. Не только как советник короля. После смерти её родителей именно ему было поручено защищать наследницу престола.
И сегодня он почти не успел.
Эта мысль возвращалась снова и снова — как волна, которая накатывает на берег и отступает, но оставляет после себя мокрый след. Он мог опоздать на минуту. На полминуты. И тогда...
Золтон перевёл взгляд на Кассиопею. Она немного пошевелилась во сне — он сразу напрягся, но девушка лишь перевернулась на бок и снова затихла. Золтон медленно выдохнул.
— Спите, миледи, — тихо произнёс он.
Она не услышала. И всё же от этих слов ему самому стало немного спокойнее.
Он посмотрел на дверь. Утром он усилит охрану. Отдаст распоряжения стражникам. Потребует выяснить, кто были эти люди и откуда они пришли. Выяснит, каким образом они узнали о её прогулке. Нельзя было допустить повторения.
Но сейчас он не хотел думать о службе.
Сейчас перед ним была только она.
Кассиопея.
Девочка, которую он знал почти десять лет. Он помнил её ещё совсем маленькой — испуганной, потерявшейся в лесу, с разбитой коленкой. Помнил, как она бегала по дворцовым коридорам, как спорила с наставниками и как однажды с совершенно серьёзным видом потребовала дать ей настоящий меч вместо деревянного. Помнил её первые уроки. Первые ошибки. Первые победы.
Он видел, как она росла. И всё это время она была для него принцессой. Дочерью его короля. Человеком, которого он должен был защищать.
Но в последнее время он начал замечать в себе нечто, что заставляло его быть особенно осторожным. Его страх за неё становился слишком сильным. Слишком личным. Сегодня в лесу, когда он увидел её в руках чужого человека, на несколько мгновений в нём исчезло всё остальное. Не было генерала. Не было советника. Не было человека, привыкшего сохранять холодную голову даже перед лицом смерти. Было только одно желание — добраться до неё. Как можно скорее.
Золтон прикрыл глаза. Он вспомнил тот момент слишком ясно — запах сырой земли, звон стали, её крик. И ему не понравилось то, что он почувствовал.
— Нет, — тихо сказал он самому себе.
Он открыл глаза и посмотрел на спящую принцессу. Свет свечи падал на её лицо — на бледные щёки, на ресницы, на прядь волос, выбившуюся из-под одеяла. Она была красива. Не той красотой, которую замечают сразу, а другой — тихой, глубокой, которая открывается постепенно. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. И в какой-то момент понял, что не может отвести взгляд.
Он одёрнул себя. Резко. Почти грубо.
Он не имел права позволять себе подобные мысли. Она была принцессой. Он был её защитником. Между ними существовал долг. Граница, которую нельзя переступать. И если его привязанность к Кассиопее становилась сильнее, значит, он должен был ещё строже держать себя в руках.
Золтон отвёл взгляд. Он знал, что обязан оставаться для неё прежде всего защитой. Человеком, рядом с которым она может чувствовать себя в безопасности. Не больше.
Именно поэтому он не позволял себе даже называть то, что происходило внутри него. Не давал этому имени. Не давал этому формы. Просто сидел рядом. Следил за её дыханием. Прислушивался к каждому шороху. Каждому движению.
Время медленно проходило. Свеча становилась короче — воск стекал на столик, застывая лужицей. За окном усилился ветер, и ветви деревьев тихо ударялись о стекло — ровно, ритмично, как удары сердца.
Кассиопея снова слегка нахмурилась во сне. Золтон сразу поднялся. Он подошёл к кровати и поправил одеяло, которое сползло с её плеча. Ткань была тёплой — от неё. Он почувствовал это пальцами и на мгновение замер. Девушка успокоилась — дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Он несколько секунд стоял рядом, затем вернулся в кресло.
И только тогда понял, насколько сильно устал. Спина ныла, глаза слипались, но он не собирался уходить. Он обещал ей остаться.
Когда-то, много лет назад, он уже дал ей другое обещание.
Я всегда буду рядом.
Тогда это были простые слова защитника, сказанные ребёнку. Теперь они казались ему гораздо тяжелее.
Золтон посмотрел на Кассиопею. На её лицо, смягчённое сном. На её руки, лежащие поверх одеяла — тонкие, с заживающими царапинами. И на мгновение — всего на одно мгновение — он позволил себе представить, что было бы, если бы границы не существовало. Если бы он мог просто сидеть рядом — не как генерал, не как защитник, а как... кто-то другой.
Он закрыл глаза. И снова одёрнул себя. Сильнее, чем в первый раз.
— Я выполню обещание, — едва слышно произнёс он.
За окном начинал светлеть горизонт — серый, холодный. Но ночь ещё не закончилась. И Золтон так и остался в кресле возле её кровати, не смыкая глаз. Он останется здесь до самого утра.
Потому что сегодня ей было страшно.
А он обещал не уходить.
Глава XII. Утро после страха
Утро пришло тихо.
Первые лучи солнца пробились сквозь высокие окна и легли золотыми полосами на каменный пол — длинными, тёплыми, они медленно ползли по камню, словно не хотели торопиться. За стеклом просыпался дворец: где-то далеко звенела посуда, слышались торопливые шаги слуг, голоса стражников и негромкий звон колокола, возвещавшего о начале нового дня. Пахло — через приоткрытое окно — свежим утренним воздухом, в котором ещё держалась ночная прохлада, и мокрой листвой, и чем-то тёплым, что тянулось откуда-то из дальних кухонь.
Кассиопея медленно открыла глаза.
Несколько мгновений она просто смотрела в потолок — на знакомую лепнину, на тени, которые медленно отступали в углы. Ей понадобилось время, чтобы вспомнить, где находится. Дворец. Её комната. Вчерашний лес. Нападение. Кошмар.
Кассиопея резко вдохнула. Сердце забилось быстрее — глухо, в горле. Она почувствовала, как пальцы сами сжали край одеяла, словно пытаясь удержаться за что-то твёрдое. Вчерашний день вернулся разом — шум боя, чужие руки, запах сырой земли. И ночь — кошмар, в котором лицо нападавшего менялось, становясь лицом того, кому она доверяла больше всех.
Она повернула голову.
Золтон был здесь.
Он сидел в кресле возле окна — не в том, что стояло у камина, а в другом, придвинутом ближе к её кровати. Голова немного склонилась набок, глаза были закрыты. По его виду было понятно, что ночь он почти не спал — тени под глазами, складка между бровей, рука, всё ещё сжимающая подлокотник, словно даже во сне он продолжал за что-то держаться. На коленях лежал плащ — тот самый, которым он укрыл её в лесу.
Кассиопея долго смотрела на него. На его лицо — усталое, но спокойное. На его руки — сильные, с длинными пальцами, которые сейчас казались почти беззащитными. На то, как он сидел — чуть сгорбившись, словно позволяя себе расслабиться только здесь, в этой комнате, где никто не видел.
Он действительно остался. Он обещал — и выполнил обещание.
От этой простой мысли внутри стало немного спокойнее. Страх, который только что сжал её сердце, начал отступать — медленно, нехотя, как отступает темнота перед рассветом. Она ещё боялась. Но теперь боялась не одна.
Она осторожно приподнялась на подушках. Шорох одеяла заставил Золтона открыть глаза. Он проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе — взгляд сразу стал ясным, собранным. Так просыпаются люди, которые привыкли, что их могут позвать в любую минуту.
— Вы проснулись, миледи?
— Да...
Кассиопея посмотрела на него внимательнее — на его усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он выпрямился, словно пытаясь скрыть, что спина затекла.
— Вы всю ночь были здесь?
Золтон выпрямился в кресле — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.
— Я обещал остаться.
Она несколько секунд молчала. Смотрела на него — и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Он не спал. Он сидел здесь всю ночь. Из-за неё.
— Вы совсем не спали.
— Спал.
Кассиопея посмотрела на него с лёгким недоверием. И в этом взгляде было что-то — не упрёк, а что-то более тёплое. Она знала, что он лжёт. И он знал, что она знает.
— Вы лжёте.
На лице Золтона впервые появилась едва заметная улыбка — уголками губ, почти незаметно.
— Возможно, немного.
Она тоже едва улыбнулась. Это была маленькая улыбка — слабая, дрожащая. Но после всего, что произошло накануне, она казалась почти невероятной. Как будто солнце выглянуло из-за туч — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы стало светлее.
Кассиопея опустила взгляд на свои руки — на царапины, которые уже начали затягиваться, на тонкие пальцы, которые всё ещё слегка дрожали. Она сжала их, потом разжала. Снова сжала. Словно проверяла, слушаются ли они её.
— Мне снова снился тот человек.
Золтон сразу стал серьёзнее. Улыбка исчезла с его лица — но не резко, а медленно, как исчезает тень, когда солнце уходит за облако.
— Я помню.
— Но теперь я видела его лицо.
Он ничего не ответил. В комнате стало тихо — только где-то далеко звенела посуда, да ветер шевелил занавеску. Тишина была не тяжёлой, а какой-то... ждущей. Как будто даже стены прислушивались к тому, что она скажет дальше.
Кассиопея подняла глаза.
— Мне страшно снова закрывать глаза.
Золтон помолчал, прежде чем ответить. Он смотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она не могла назвать. Не жалость. Не снисхождение. Что-то более глубокое. Что-то, что он, возможно, и сам не решался назвать.
— Тогда сегодня вам не нужно заставлять себя вспоминать.
— Но если я не буду вспоминать, я никогда не узнаю, кто я.
— Вы узнаете.
Он говорил спокойно. Уверенно. Так, как говорят люди, которые знают цену своим словам. Кассиопея смотрела на него — и чувствовала, как его уверенность передаётся ей. Медленно, капля за каплей.
— Память не исчезла, миледи. Она просто спряталась. И мы дадим ей время вернуться.
Кассиопея задумалась. Слова давались ей не сразу — она словно пробовала их на вкус. Память спряталась. Не исчезла. Спряталась. Как будто она — живое существо, которое можно найти, если искать в правильном месте.
— Вы уверены?
— Да.
Она некоторое время смотрела на него.
— Откуда?
Золтон чуть пожал плечами — едва заметно.
— Потому что я видел, как вы уже начали вспоминать.
Кассиопея вспомнила сад. Ручей. Мать с книгой. Детство. Тёплые руки, которые гладили её по волосам. Голос, который называл её звёздочкой. И вдруг спросила — сама не ожидая, что спросит:
— Вы действительно знали меня всё это время?
Золтон замер на мгновение — коротко, почти незаметно. Но она заметила. Заметила, как что-то дрогнуло в его лице. Как будто он не ожидал этого вопроса. Или ожидал — но не сейчас.
— Почти всю вашу жизнь.
— Почти?
Он кивнул.
— Когда вы родились, мне было пятнадцать лет.
Кассиопея удивлённо посмотрела на него. Пятнадцать. Совсем мальчик. Она попыталась представить его — молодого, с рыжими волосами, ещё не генерала, ещё не того, кем он стал. И не смогла. Перед ней был только этот человек — с усталым лицом, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые укрывали её плащом в лесу.
— Вы были совсем мальчиком.
— Тогда я и представить не мог, что однажды стану генералом и буду отвечать за безопасность маленькой принцессы.
— А я была маленькой?
На этот раз улыбка Золтона стала заметнее — тёплой, живой. Той самой, которую она видела редко, но узнавала всегда.
— Очень.
Кассиопея впервые за долгое время тихо рассмеялась. Смех вышел слабым, но настоящим. Он прозвучал в тишине комнаты — и, казалось, даже стены улыбнулись вместе с ней.
— И какой я была?
Золтон задумался. В его глазах появилось что-то далёкое — словно он смотрел не на неё, а куда-то в прошлое. Туда, где была маленькая девочка с золотистыми локонами и слишком серьёзным взглядом.
— Упрямой.
— Я?
— Очень.
— Не верю.
— Вы однажды отказались идти спать, потому что решили, что должны дождаться возвращения короля.
Кассиопея нахмурилась.
— Папы?
— Да.
— И что произошло?
— Вы заснули прямо у двери.
Она прикрыла рот ладонью, стараясь не рассмеяться.
— Это правда?
— Правда.
— Прямо у двери?
— Прямо у двери. Свернувшись калачиком. На ковре. Я нашёл вас там, когда шёл с докладом.
Кассиопея представила это — маленькую себя, спящую на ковре у двери, с упрямо сжатыми кулачками. И не смогла сдержать улыбку. Тёплую, живую. Настоящую.
На несколько мгновений в комнате стало легко. Словно тень, которая висела над ней со вчерашнего дня, немного отступила. Но затем улыбка Кассиопеи постепенно исчезла. Она снова вспомнила родителей — их лица, их голоса. И то, что она не помнила их последних слов. Не помнила, что они сказали ей перед отъездом. Не помнила, обняла ли она их в последний раз.
Золтон заметил это. Он всегда замечал.
— Вам не нужно вспоминать всё сразу.
— Я боюсь, что забуду снова.
— Не забудете.
— Откуда вы знаете?
Он посмотрел на неё спокойно. Долго. Так, как смотрят на человека, которому хотят дать время — не торопить, не давить, просто быть рядом.
— Потому что теперь вы знаете, что можете спрашивать.
Кассиопея опустила глаза.
— А если я буду спрашивать слишком много?
— Тогда я буду отвечать.
Она снова посмотрела на него. И впервые после нападения в её взгляде было не только доверие. В нём появлялось что-то ещё — ощущение, что рядом есть человек, который может помочь ей собрать по кусочкам потерянную жизнь. Она не знала, как это назвать. Но это было тепло. И оно было живым.
— Вы правда останетесь? — спросила она тихо. — Пока я не вспомню?
— Правда.
— Даже если это будет долго?
— Даже если это будет очень долго.
— Даже если я буду бояться по ночам?
— Тогда я буду сидеть в этом кресле.
Она посмотрела на кресло — на то самое, в котором он провёл всю ночь. На его плащ, который всё ещё лежал у него на коленях. На его руки, которые сжимали подлокотник.
— Вы не должны...
— Я знаю, — перебил он мягко. — Но я хочу.
Она замолчала. Смотрела на него — и чувствовала, как что-то внутри неё, что было сжато в тугой комок со вчерашнего дня, начинает медленно разжиматься. Она всё ещё боялась. Всё ещё помнила чужие руки, чужие голоса, звон мечей. Но теперь рядом с этим страхом было что-то другое. Что-то, что делало его не таким всепоглощающим.
За окном солнце поднялось выше. Дворец окончательно проснулся — за дверью слышались шаги, голоса, чей-то смех. Кто-то звал слуг, кто-то отдавал распоряжения, кто-то просто шёл по коридору, не зная, что в этой комнате только что закончилась ночь, которая могла закончиться иначе.
Кассиопея посмотрела на Золтона. На его усталое лицо. На его руки. На плащ, который всё ещё лежал у него на коленях — тот самый, которым он укрыл её в лесу.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Что-то тёплое. Что-то, что он не говорил словами — но что она чувствовала.
— Вам не за что меня благодарить.
— Есть за что.
Он не стал спорить. Просто кивнул — коротко, сдержанно. И в этом кивке было больше, чем в любых словах.
А в комнате принцессы впервые за несколько дней наступило настоящее утро.
Без крика. Без страха. Без кошмара.
Просто утро.
И этого пока было достаточно.
Новые главы уже на бусти!
Глава XIII. То, что осталось с ней
После завтрака следующего дня Кассиопея попросила вернуть ей учебники — впервые с тех пор, как очнулась после падения.
Золтон отнёсся к этой просьбе без особого энтузиазма. Он стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на неё так, словно она предложила что-то опасное — что-то, что могло ей навредить. За окном моросил мелкий дождь, и капли стекали по стеклу кривыми дорожками, размывая очертания сада. В комнате было тепло — камин горел ровно, — и от этого контраста между сырым, серым утром и тёплым покоем становилось особенно уютно.
— Вы ещё не оправились, — сказал он, и в его голосе было что-то, что она слышала редко. Не приказ. Не наставление. Забота. — Вчера недавно пережили нападение. Сегодня — дождь. Во дворце холодно и сыро. Вы простудитесь.
— Во дворце не так уж холодно.
— В ваших покоях тепло. Потому что здесь камин. В коридорах — нет. В учебной комнате — тоже.
— Значит, там можно растопить камин.
Золтон посмотрел на неё с привычной строгостью — той самой, от которой солдаты опускали глаза. Но Кассиопея выдержала его взгляд. Она уже знала, что за этой строгостью прячется не холод, а беспокойство. Он боялся за неё. Боялся, что она переутомится, что ей станет хуже, что она снова пострадает — и он не успеет.
— Я не хочу весь день лежать в постели, — сказала она.
— Отдых — тоже часть восстановления.
— Я могу отдыхать после занятий.
— В коридорах сквозняки, — сказал он, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которую она знала. Твёрдость человека, который привык, что его слово — последнее. — Я не позволю вам ходить по холодному дворцу в вашем состоянии.
Кассиопея посмотрела на него. Долго. А потом сказала — тихо, но твёрдо:
— Тогда проводите меня сами.
Он замер.
— Что?
— Проводите меня. Лично. — Она поднялась с кровати, и хотя ноги ещё слегка дрожали, она стояла прямо. — Если вы боитесь, что в учебной комнате холодно, — пойдёмте вместе. Вы сами убедитесь. Если там действительно холодно — я вернусь. Если нет — останусь заниматься.
Золтон смотрел на неё. В его взгляде боролись что-то тёмное и что-то светлое. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это неразумно, что она ещё слаба, что он не может рисковать. Но он видел её лицо. Видел, как она сжала кулаки. Как выпрямила спину. Как смотрела на него — не как на защитника, а как на человека, который должен понять.
— Вы не отступите, — сказал он.
Это был не вопрос. Она кивнула.
— Не отступлю.
Он помолчал. Потом медленно выдохнул — так, как выдыхают люди, которые сдаются. Не потому, что проиграли. Потому что поняли, что бороться бесполезно.
— Хорошо. — Он отступил от окна. — Но если вам станет холодно — вы скажете мне. Сразу.
— Скажу.
— Обещаете?
— Обещаю.
Он посмотрел на неё ещё несколько секунд. Потом кивнул.
— Тогда идёмте.
Они шли по длинным коридорам дворца — мимо портретов, мимо закрытых дверей, мимо окон, за которыми всё ещё моросил дождь. Кассиопея шла медленно, и Золтон замедлял шаг, чтобы быть рядом. Не впереди. Не позади. Рядом. Она чувствовала его присутствие — тёплое, спокойное, надёжное. Как будто высокая серая скала снова встала между ней и миром.
В коридорах действительно было прохладно. Не холодно — но прохладно. И сыро. Пахло мокрым камнем и дождём. Кассиопея плотнее запахнула шаль, которую накинула перед выходом. Золтон это заметил. Ничего не сказал. Но что-то в его лице изменилось — тень беспокойства прошла по нему, быстро, как облако.
Учебная комната находилась в восточном крыле дворца — той части, где когда-то жили наставники и учителя. Большие окна выходили на внутренний сад, где уже начиналась осень. Листья медленно опадали с деревьев — золотые, багряные, они кружились в воздухе и ложились на дорожки тонким ковром. Дождь прекратился, и в воздухе висел запах мокрой земли и мокрой листвы. Где-то вдалеке пела птица — одинокая, поздняя.
Золтон открыл дверь и пропустил её вперёд. Кассиопея вошла — и остановилась.
В комнате было тепло. Не так, как в её покоях, — но достаточно. Камин, который кто-то уже растопил, горел ровно, отбрасывая на стены тёплые оранжевые отсветы. Пахло деревом, старой бумагой и воском. Высокие книжные шкафы уходили почти до потолка. Письменный стол из тёмного дерева стоял у окна — на нём лежали чернильница, перья и стопки чистой бумаги. Глобус стоял возле окна — старый, с потёртыми странами, с выцветшими линиями на океанах. На стенах висели карты Мосмориэла и соседних государств — большие, с загнутыми краями, с пометками, сделанными разными руками.
Кассиопея посмотрела на Золтона.
— Здесь тепло, — сказала она.
Он огляделся. Медленно. Внимательно. Так, как осматривают место, прежде чем разрешить кому-то остаться. Потом подошёл к камину — проверил, хорошо ли горит. Потом к окну — проверил, не дует ли. Потом посмотрел на неё.
— Тепло, — согласился он. — Но если станет холодно...
— Я скажу.
— Сразу.
— Сразу.
Он кивнул. И в этом кивке было что-то — не поражение, а что-то более тёплое. Что-то, что она видела редко, но узнавала всегда.
— Хорошо. — Он отступил к двери. — Один час.
— Два.
— Полтора.
— Идёт.
Он едва заметно улыбнулся — уголками губ, чуть-чуть. И вышел. Дверь закрылась тихо.
Кассиопея осталась одна. Она стояла посреди комнаты, глядя на знакомые и незнакомые вещи. Она не помнила, что здесь была. Но почему-то всё казалось знакомым — запах дерева и старой бумаги, свет, падающий на пол, даже скрип половиц под ногами. Она провела пальцами по краю стола — гладкого, отполированного, тёплого от прикосновения. Потом открыла один из ящиков. Внутри лежали старые записи. Её записи. Почерк был аккуратным, почти взрослым — с ровными буквами, с правильными линиями. Она писала это. Когда-то. В той жизни, которую не помнила.
Кассиопея долго смотрела на страницы. Пальцы скользили по строчкам — медленно, осторожно, как будто она боялась, что они исчезнут, если она прикоснётся слишком сильно.
— Это писала я? — спросила она вслух, хотя рядом никого не было.
Она и так знала ответ. Она узнала свой почерк. Узнала манеру писать — с лёгким наклоном, с длинными петлями. Это была она. Та девочка, которая когда-то сидела за этим столом. Которая училась. Которая спорила с наставниками. Которая была живой. До всего.
Она взяла первую тетрадь. На первой странице были заметки по истории королевства — те самые договоры, те самые даты, которые она учила когда-то. Она начала читать. Сначала медленно. Потом быстрее. Через несколько минут нахмурилась.
— Здесь ошибка, — сказала она, забыв, что говорит сама с собой.
Она показала на строку — хотя некому было показывать. Потом перевернула страницу.
— Здесь тоже неправильно.
Она подошла к полке и взяла другую книгу — тяжёлую, в кожаном переплёте. Открыла нужную страницу. Кассиопея оказалась права. Она смотрела на страницу, и в её взгляде было что-то — тихое удивление самой себе. Как будто она сама не ожидала, что помнит это.
— Я помню это, — сказала она тихо.
И в этом «помню» было столько, что она сама испугалась. Она помнила. Не всё. Но что-то. Что-то осталось. Что-то жило внутри неё — под слоями страха, под слоями пустоты. Жило и ждало.
Полтора часа пролетели незаметно.
Кассиопея занималась историей, затем перешла к языкам и старым картам. Она ошибалась редко. Иногда останавливалась, чувствуя странное ощущение узнавания — будто нужное слово или дата уже давно жили где-то внутри неё. Как будто она не учила это заново, а вспоминала. Медленно. По кусочкам. Как будто собирала мозаику, у которой не хватало деталей.
Она знала даты. Знала историю. Знала языки. Но не помнила, как мама читала ей книги. Не помнила, как папа смеялся. И эта мысль — простая, тихая — снова и снова возвращалась к ней. Как будто знание без памяти было пустым. Как будто она держала в руках книгу, но не могла прочитать в ней ни строчки.
Когда время занятий закончилось, она сама закрыла книгу. Не потому, что устала. Потому что почувствовала, что на сегодня достаточно. Что если она продолжит — что-то сломается. Что-то внутри. Тонкое, хрупкое. То, что только начинало восстанавливаться.
Она вышла в коридор. Золтон ждал её там. Он стоял у окна — спокойный, собранный, — и когда она вышла, обернулся. Посмотрел на неё. Внимательно. Цепко. Как будто проверял — не замёрзла ли, не устала ли, не побледнела ли.
— Всё? — спросил он.
— Всё.
— Идёмте.
Они пошли обратно — тем же путём, по тем же коридорам. Кассиопея шла рядом с ним, и на этот раз не было нужды замедлять шаг — она сама шла медленно, но уверенно. Она чувствовала, что сделала что-то важное. Что-то нужное. Что-то, что вернуло её на шаг ближе к себе.
Когда они вернулись, она остановилась у двери своей комнаты. Золтон стоял напротив — на расстоянии вытянутой руки.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что позволили.
Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Что-то тёплое. Что-то, что он не говорил словами — но что она чувствовала.
— Я не позволял, — сказал он тихо. — Вы сами настояли.
— Но вы согласились.
— Потому что вы были правы. — Он помолчал. — Я не должен был вас останавливать.
Она улыбнулась — слабо, но искренне.
— Вы беспокоились.
— Да.
— Это... приятно.
Он ничего не ответил. Только чуть склонил голову — коротко, сдержанно. И в этом движении было больше, чем в любых словах.
Он уже собирался уйти, когда Кассиопея вдруг окликнула его.
— Золтон.
Он остановился. Обернулся. Медленно.
Она несколько секунд смотрела на него — на его лицо, на тень от окна, которая падала на его плечо. На то, как он стоял — спокойно, но готовый в любую минуту сделать шаг. К ней. За ней. Куда угодно.
— А я всегда называла вас просто Золтоном?
Он задумался. На мгновение в его глазах появилось что-то далёкое — словно он смотрел не на неё, а куда-то в прошлое. Туда, где была маленькая девочка с золотистыми локонами и слишком серьёзным взглядом.
— Иногда генералом.
— А когда была маленькой?
На его лице появилась улыбка — тёплая, живая, та самая, которую она видела так редко. Та самая, которую он показывал только ей.
— Тогда вы называли меня «дядей Золтоном».
Кассиопея удивлённо моргнула.
— Правда?
— Правда.
Она тихо засмеялась. Смех вышел лёгким, почти детским. Он прозвучал в тишине коридора — и, казалось, даже стены улыбнулись вместе с ней.
— Кажется, мне это не подходит.
— Сейчас — действительно нет.
Они оба улыбнулись. И в этой улыбке было что-то общее — как будто они стояли на пороге чего-то, чего ещё не решались назвать. Чего-то, что было больше, чем просто слова. Больше, чем просто взгляды. Больше, чем просто тишина между ними.
Золтон первым отвёл взгляд. Он ушёл — тихо, не оглядываясь.
Кассиопея ещё долго смотрела ему вслед — на его спину, на то, как он шёл по коридору, не оборачиваясь. Где-то глубоко внутри неё шевельнулось едва уловимое воспоминание. Тёплый солнечный день. Дворцовый сад. Маленькая девочка с деревянным мечом в руках. И совсем молодой Золтон, который стоял перед ней, стараясь выглядеть серьёзным — но в уголках его губ пряталась улыбка.
Она не могла услышать слов. Не могла увидеть лица полностью. Только ощущала знакомое спокойствие. Будто когда-то очень давно рядом с этим человеком ей никогда не было страшно.
Кассиопея закрыла глаза. Воспоминание исчезло. Но на этот раз она не испугалась. Она улыбнулась.
Потом открыла дверь своей комнаты и вошла внутрь. Потому что впервые поняла: не всё потеряно. Что-то осталось с ней. Просто пока ещё спрятано глубоко внутри.
Новые главы уже на бусти!
Глава XIV. Наследница
Прошло несколько лет с того дня, когда Кассиопея потеряла память.
Теперь ей было семнадцать. До её восемнадцатилетия оставалось несколько месяцев — и с каждым днём дворец всё заметнее менялся. Там, где раньше Кассиопею встречали как девочку, потерявшую родителей, теперь перед ней склоняли головы как перед будущей королевой. Слуги обращались к ней иначе — тише, осторожнее. Советники вставали, когда она входила. Стражники вытягивались у стен.
Память почти полностью вернулась.
Вместе с ней возвращалась и прежняя Кассиопея — её привычки, знания, воспоминания о детстве, о родителях, о дворце и людях, которые окружали её с самого рождения. Она снова знала, какие книги любила, какие песни пела мать, как отец смеялся над её детскими выходками. Она снова помнила.
Одним из тех людей, кто помог ей вернуться, была Кассандра.
Когда-то она была просто юной служанкой, которая часто сопровождала принцессу во время прогулок и занятий. Со временем их связь стала гораздо крепче. Кассандра была одной из немногих, кто не относился к Кассиопее только как к наследнице престола. Она была её верной подругой. И даже после потери памяти не оставила её.
Кассандра помогала ей привыкать к дворцу заново, рассказывала о детстве, напоминала о маленьких привычках и смешных случаях, которые сама Кассиопея уже не помнила. Иногда именно её рассказы возвращали воспоминания быстрее, чем толстые исторические книги или уроки придворных наставников. Теперь Кассандра по-прежнему была рядом. Она знала, когда Кассиопее нужно поговорить, а когда лучше оставить её одну. Могла без страха сказать принцессе то, чего не осмеливались говорить советники.
Кассиопея доверяла ей почти так же, как Золтону.
Она снова занималась каждый день.
История. Законы. Дипломатия. Государственное управление. Военное дело. Она проводила много времени с советниками, изучая документы, которые прежде никогда не видела. Иногда до поздней ночи — при свечах, с пером в руке, с усталыми глазами. Она училась быть королевой. И с каждым днём понимала всё лучше: её корона ещё не была надета на её голову.
А значит, власть всё ещё находилась в чужих руках. И особенно много этой власти было у одного человека.
Золтона.
Перед отъездом король принял решение, о котором при дворе знали все. На время своего отсутствия он передал генералу значительную часть государственных полномочий. Золтон должен был руководить армией, следить за безопасностью королевства, принимать неотложные государственные решения и представлять интересы короны там, где присутствие самого короля было невозможно. Король доверял ему настолько, что фактически оставлял значительную часть управления страной в его руках. Он назначил его регентом
После гибели короля это положение не исчезло. Наоборот — в первые годы после трагедии именно Золтон принимал многие решения, без которых государство не смогло бы спокойно пережить потерю правителей. Совет прислушивался к нему. Армия подчинялась ему. Дворец знал его как человека, которому король доверял больше всего.
И при желании Золтон мог бы воспользоваться этим. Он мог бы сохранить власть за собой. Мог бы сказать, что Кассиопея слишком молода. Мог бы оставить её королевой лишь по имени. Но он никогда даже не рассматривал такую возможность.
В день, когда король отправился в последний путь, Золтон дал себе обещание. Он сохранит королевство. Сохранит его для Кассиопеи. И когда придёт её время, передаст ей власть без колебаний. Он мог быть генералом. Советником. Регентом. Защитником. Но он не был королём. И не собирался им становиться.
Несмотря на всё это, отношения между ним и Кассиопеей за эти годы стали необычно близкими.
Настолько близкими, что иногда это замечали даже при дворе. Золтон мог войти в её кабинет без объявления. Мог сидеть рядом во время долгих занятий. Мог первым увидеть её после болезни. Кассиопея могла прийти к нему с государственным документом поздним вечером, когда остальные советники уже разошлись. Если ей было тяжело, она по-прежнему искала именно его. Если она сомневалась в решении, спрашивала его мнение. Если злилась на советников, могла совершенно спокойно пожаловаться ему, не выбирая выражений.
И Золтон позволял ей это. Иногда — даже больше, чем следовало бы позволять генералу.
Он знал это. И именно это временами тревожило его. Он видел, насколько сильно Кассиопея ему доверяет. И понимал, что это доверие нельзя использовать ни в коем случае.
Теперь, когда ей было семнадцать и до совершеннолетия оставалось совсем немного, он особенно остро чувствовал необходимость соблюдать границу. Кассиопея уже почти стала взрослой женщиной и будущей королевой. Но для него она всё ещё была человеком, которого он знал практически всю свою жизнь. Девочкой, которую когда-то носил на руках. Принцессой, за которую отвечал перед её родителями. И наследницей, которую король однажды доверил ему защищать.
А Кассиопея — она начинала чувствовать что-то, чего сама не могла назвать.
Сначала это было незаметно. Просто тепло, когда он входил в комнату. Просто спокойствие, когда слышала его шаги в коридоре. Просто желание, чтобы он остался чуть дольше, когда все остальные уходили. Потом — чаще. Когда он поправлял ей локон, случайно коснувшись плеча, у неё перехватывало дыхание — на одно мгновение, которое она сама не замечала. Когда он смотрел на неё — долго, внимательно, — ей хотелось, чтобы этот взгляд не заканчивался.
Она не понимала, что это. Говорила себе: он защитник. Он старше. Он — генерал. Он знал её ребёнком. Это просто доверие. Просто благодарность. Просто привычка.
Но иногда — поздно вечером, в тишине своей комнаты — она вспоминала его руки. Как он держал её, когда нёс из леса. Как его пальцы коснулись её кисти на тренировке. Как он сидел в кресле у её кровати всю ночь — не смыкая глаз.
И тогда сердце начинало биться чаще. И она не знала, что с этим делать.
Однажды вечером Кассиопея сидела в его кабинете.
На столе между ними лежали документы Совета — свитки, перевязанные лентами, с печатями. Она читала один из них, нахмурившись. Свечи горели ровно, отбрасывая длинные тени на стены. Пахло воском и старым деревом.
Золтон стоял у окна — спиной к ней, глядя в темноту.
— Я не понимаю, почему они откладывают решение, — сказала она.
— Потому что считают, что могут себе это позволить.
— Пока я не королева.
— Именно.
Кассиопея отложила документ.
— Они не хотят отдавать мне власть.
— Некоторые из них не хотят.
— А вы?
Золтон повернулся.
— Что я?
— Вы хотите?
Он посмотрел на неё несколько секунд. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочесть — глубокое, тёмное, как вода в колодце.
— Я хочу передать вам всё, что принадлежит вам по праву.
Кассиопея улыбнулась.
— Даже если Совет будет против?
— Особенно если Совет будет против.
Она поднялась со стула и подошла к окну. Золтон остался на месте — но она заметила, как он напрягся. Чуть-чуть. Едва заметно.
— Мой отец доверял вам.
— Да.
— Он оставил власть в ваших руках.
— Да.
Кассиопея повернулась к нему. Теперь они стояли близко — ближе, чем обычно. Она чувствовала запах его одежды — дым, кожу, что-то ещё, неуловимое.
— Почему вы никогда не воспользовались этим?
Ответ последовал без колебаний.
— Потому что эта власть никогда не была моей.
Она долго смотрела на него. В её груди что-то сжималось — тяжело, горячо. Она не понимала, что это. Но это было сильнее её.
— А если бы вы захотели?
Золтон слегка нахмурился.
— Я не хочу.
— Даже сейчас?
Он посмотрел ей прямо в глаза. Долго.
— Особенно сейчас.
Кассиопея подошла ближе. Ещё на полшага. Золтон почувствовал это сразу — как воздух между ними стал другим. Раньше он позволял ей подходить так. Когда она была ребёнком, это было естественно. Когда ей было пятнадцать, он оставался рядом после кошмаров. Когда она болела, сидел у её кровати. Когда она боялась, позволял ей держаться за его руку.
Но теперь ей было семнадцать. И он уже не мог не замечать, насколько изменилась её самостоятельность — и как она смотрит на него. Не как на защитника. Не как на генерала. Как на мужчину.
— Вы снова отстраняетесь, — тихо сказала Кассиопея.
— Я не отстраняюсь.
— Отстраняетесь.
Золтон вздохнул.
— Кассиопея...
Она улыбнулась — но в этой улыбке была не только лёгкость. Что-то ещё. Что-то, отчего у него сжалось под рёбрами.
— Вы всё ещё помните, что я маленькой называла вас дядей Золтоном?
Он тоже невольно улыбнулся.
— К сожалению, да.
— Я больше так не говорю.
— Я заметил.
Она осталась стоять рядом. Золтон не сделал шага назад — но и не позволил себе забыть о той границе, которую обязан был соблюдать. Он мог позволить ей сидеть рядом. Позволял задерживаться в его кабинете допоздна. Позволял обращаться к нему без официальных титулов, когда они оставались наедине.
Но он всегда помнил о разнице в возрасте, положении и ответственности, которая лежала между ними. Пока Кассиопее не исполнилось восемнадцать, он не собирался позволять этой близости превратиться во что-либо, что могло бы нарушить её доверие к нему.
Для него это было не просто правилом. Это было обещанием.
— Золтон.
— Да?
— Когда мне исполнится восемнадцать, всё изменится?
Он посмотрел на неё. Этот вопрос он ожидал. Но не сейчас.
— Многое.
— А между нами?
Золтон замолчал. На несколько секунд в кабинете стало совершенно тихо — только свечи потрескивали, да где-то далеко за окном кричала ночная птица. Он мог ответить как генерал. Мог сказать, что их отношения останутся прежними. Мог напомнить ей о долге. Но ни один ответ не казался ему простым.
— Посмотрим, — сказал он наконец.
Кассиопея внимательно посмотрела на него. Потом улыбнулась — тепло, открыто.
— Хорошо.
Она вернулась к столу и снова взяла документы. Золтон остался у окна. За стеклом медленно темнел дворец — чёрные крыши, редкие огни, холодное небо.
До восемнадцатилетия Кассиопеи оставалось всего несколько месяцев. А значит, скоро наступит время, когда ей придётся не просто называться наследницей. Ей предстояло стать королевой. И Золтон собирался сделать всё, чтобы к этому дню королевство было сохранено для неё. Так, как когда-то обещал её отцу.
А рядом с Кассиопеей всё это время оставалась Кассандра — её верная подруга, одна из немногих людей во дворце, с которыми принцесса могла быть просто собой, а не будущей королевой.
Новые главы уже на бусти!
Глава XV. Последние месяцы
Время в королевском дворце снова начало течь быстро.
После долгих лет, наполненных восстановлением памяти, учёбой и попытками заново привыкнуть к собственной жизни, Кассиопея впервые почувствовала, что дни больше не тянутся один за другим. Они летели — стремительно, как вода сквозь пальцы. До её восемнадцатилетия оставалось меньше полугода. И весь дворец уже готовился к этому дню.
— Ты опять смотришь на этот список так, будто собираешься объявить ему войну.
Кассиопея подняла голову. Кассандра стояла напротив стола, держа в руках несколько свитков — тяжёлых, с печатями. Свет из окна падал на её лицо, и в этом свете она казалась старше своих лет — спокойной, надёжной.
— Потому что этот список выглядит так, будто война уже началась.
Кассандра рассмеялась — легко, звонко.
— Здесь всего лишь гости.
— Их триста сорок два.
— Триста сорок три.
Кассиопея посмотрела на неё поверх листа.
— Откуда ещё один?
— Я добавила себя.
Принцесса не выдержала и рассмеялась. Смех вышел тёплым, живым — давно она так не смеялась.
— Ты и так будешь там.
— Именно. Я считаю себя особо важным гостем.
Кассандра положила свитки на стол и села рядом. Именно так было почти всегда. Она никогда не боялась разговаривать с Кассиопеей просто. Не как с наследницей. Не как с будущей королевой. А как с подругой. После смерти родителей Кассиопеи таких людей вокруг неё осталось немного. И Кассандра была одной из них.
— Ты волнуешься? — спросила она.
Кассиопея посмотрела на окно. За стеклом сад уже начинал менять краски — где-то золото, где-то багрянец, где-то ещё зелень.
— Немного.
— Из-за бала?
— Не только.
Кассандра сразу поняла.
— Совет?
Кассиопея кивнула.
— Они всё чаще говорят обо мне так, будто я уже должна править. Но когда я действительно пытаюсь принимать решения, некоторые начинают объяснять мне, почему ещё рано.
— Потому что ты молода.
— Мне скоро восемнадцать.
— Для тебя это скоро. Для стариков из Совета — практически вчера ты родилась.
Кассиопея улыбнулась.
— Ты ужасно о них говоришь.
— Зато честно.
Они обе рассмеялись. Но веселье быстро прошло. Кассиопея снова посмотрела на документы — на ровные строки, на печати.
— Иногда мне кажется, что они всё ещё видят во мне ту девочку, которая осталась после смерти родителей.
Кассандра некоторое время молчала. Потом сказала тихо:
— А ты уже не она.
— Нет.
— Тогда не пытайся им это доказать словами.
Кассиопея посмотрела на неё.
— А чем?
— Решениями.
В тот же день состоялось очередное заседание Совета.
Кассиопея впервые присутствовала на нём не как ученица, которую знакомили с государственными делами, а как наследница, чьё мнение должно было быть услышано. Она сидела справа от пустовавшего королевского кресла — тёмного, с высокой резной спинкой. Рядом находились советники — человек двенадцать, в тёмных одеждах, с перьями и свитками. Во главе стола стоял Золтон.
Он выглядел так же спокойно, как всегда. Тёмная форма генерала. Перчатки. Сдержанное выражение лица. Никаких лишних жестов. Только взгляд иногда задерживался на Кассиопее. Не дольше необходимого.
Обсуждали торговые пути на северной границе.
Один из старших советников — седой, с тяжёлым подбородком — закончил доклад и посмотрел на Кассиопею.
— Я полагаю, ваше высочество, окончательное решение лучше будет принять после вашего совершеннолетия.
Кассиопея медленно подняла глаза.
— Почему?
Советник слегка растерялся.
— Потому что это решение имеет долгосрочные последствия.
— Именно поэтому я и хочу участвовать в его принятии.
— Вы ещё не королева.
— Но я наследница.
В зале стало тише. Кассиопея положила ладонь на документы — твёрдо, не отводя взгляда.
— И если через несколько месяцев я должна буду принять ответственность за это королевство, мне следует научиться принимать решения сейчас.
Советник открыл рот, но не успел ответить.
— В этом она права, — спокойно сказал Золтон.
Несколько человек повернулись к нему. Он продолжил — ровно, без нажима:
— Если вы хотите, чтобы будущая королева была готова к власти в день коронации, нельзя впервые дать ей возможность принимать решения в этот же день.
Старший советник нахмурился.
— Генерал, никто не сомневается в её образовании.
— Речь не об образовании.
Золтон посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом.
— Речь об опыте. И о том, что наследница имеет право голоса уже сейчас. Если у кого-то из вас есть возражения по существу — я готов их выслушать. Если возражения только в её возрасте — это не возражения.
В зале стало совсем тихо. Советник отвёл взгляд — первым. Кассиопея ничего не сказала. Но впервые за весь разговор почувствовала, что в зале её не просто терпят. Её действительно начинают воспринимать всерьёз.
После заседания она вышла в коридор. Золтон догнал её уже у лестницы.
— Вы хорошо держались.
— Вы защищали меня.
— Я поддержал разумное решение.
Кассиопея остановилась. Обернулась.
— Вы всегда так отвечаете?
— Почти всегда.
— Тогда я начну считать, сколько раз вы меня защищаете.
Золтон едва заметно улыбнулся.
— Это будет довольно длинный список.
Она посмотрела на него несколько секунд. В коридоре было пусто — только эхо шагов да далёкий звон посуды. И в этой пустоте ей вдруг захотелось сказать что-то большее. Что-то, что она не решалась произнести.
Но она сказала только:
— Спасибо.
Он кивнул.
— Вам не за что меня благодарить.
Кассиопея уже собиралась уйти, но остановилась.
— Золтон.
— Да?
— На балу вы будете рядом?
Он посмотрел на неё.
— Разумеется.
— Как генерал?
— Как ваш защитник.
Она улыбнулась — но в этой улыбке было что-то, чего она сама не поняла.
— Хорошо.
И ушла по коридору. Золтон ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Потом тихо выдохнул и вернулся к своим делам.
Подготовка к балу продолжалась.
Во дворце открывали давно закрытые залы — пыльные, с мебелью под чехлами. Проверяли старые люстры — хрустальные, тяжёлые, они звенели, когда их чистили. Чистили огромные окна. Шили платье для Кассиопеи — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, как то, которое любил её отец. Приглашения отправлялись в соседние земли. На кухнях обсуждали праздничный стол. Музыканты несколько недель репетировали новые мелодии.
Кассандра почти каждый день появлялась в покоях Кассиопеи с новыми новостями. Иногда — с важными. Иногда — совершенно бесполезными. Но именно за это Кассиопея её и любила.
— Сегодня портниха сказала, что тебе нельзя есть сладкое.
— Почему?
— Чтобы платье сидело идеально.
Кассиопея медленно посмотрела на неё.
— Она действительно так сказала?
— Да.
— Тогда я приказываю тебе никому об этом не рассказывать.
— Уже поздно. Я рассказала тебе.
— Кассандра!
Обе рассмеялись. И впервые за долгое время Кассиопея поймала себя на мысли, что действительно ждёт праздника. Не из-за короны. Не из-за гостей. Не из-за того, что после него она станет совершеннолетней. А потому, что это был первый большой праздник после всех лет скорби. Первый день, который не должен был быть связан с её родителями, их смертью или потерянной памятью.
Это должен был быть её день.
Поздним вечером Кассиопея вышла на балкон.
Над дворцом было чистое звёздное небо — глубокое, чёрное, с россыпью звёзд. Она посмотрела вверх. И почти сразу нашла ту самую звезду. Ту, что появилась в ночь её рождения. Она всегда была там. Но теперь Кассиопея смотрела на неё иначе. Когда-то мать рассказывала ей, что звезда появилась как знак надежды.
Кассиопея улыбнулась.
— Скоро восемнадцать, — тихо сказала она.
Позади послышались шаги. Она обернулась. На пороге стоял Золтон.
— Кассандра сказала, что вы здесь.
— Она снова выдала меня?
— Похоже, это её новая обязанность.
Кассиопея улыбнулась.
— Она считает себя главным человеком в моём окружении.
— И, судя по всему, очень серьёзно относится к должности.
Он остановился у двери, не подходя ближе. Кассиопея снова посмотрела на звёзды.
— Когда я стану королевой, всё будет иначе?
Золтон ответил не сразу.
— Да.
— Даже если я не хочу, чтобы всё менялось?
— Власть меняет жизнь человека независимо от его желания.
Она задумалась. Ветер прошёл по балкону, шевельнул её волосы.
— А вы?
— Что я?
— Вы изменитесь?
Золтон посмотрел на неё.
— Я останусь генералом.
Кассиопея тихо усмехнулась.
— Вы всегда всё усложняете.
— Это моя работа.
Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась совсем по-детски.
— Тогда просто пообещайте мне одну вещь.
— Какую?
— Что в день моего восемнадцатилетия вы будете рядом.
Золтон ответил спокойно:
— Обещаю.
Кассиопея снова подняла взгляд к небу. До её восемнадцатилетия оставалось всего несколько месяцев. И никто во дворце ещё не знал, что этот день изменит не только её положение. Он изменит отношения между людьми, которые слишком долго жили рядом с ней. И прежде всего — её отношения с человеком, который всю её жизнь стоял между ней и опасностью.
Золтоном.
Позже, когда Золтон ушёл, Кассиопея вернулась в свою комнату. Кассандра ждала её там — сидела на кровати, поджав ноги, с чашкой чая в руках.
— Ты долго.
— Я была на балконе.
— Одна?
Кассиопея помедлила.
— Нет.
Кассандра посмотрела на неё внимательнее. И, как всегда, всё поняла без слов.
— Золтон?
Кассиопея кивнула. Села рядом — медленно, словно не решаясь.
— Кассандра.
— Что?
— Я должна тебе кое-что сказать.
Кассандра отставила чашку. Повернулась к ней всем корпусом.
— Я слушаю.
Кассиопея молчала долго. Слова давались ей трудно — она словно пробовала их на вкус, и они казались горькими.
— Я не знаю, что это, — начала она тихо. — Но когда он рядом... мне спокойно. Спокойнее, чем с кем-либо. Когда он уходит — я жду, когда он вернётся. Когда он смотрит на меня — я не могу дышать. Когда он не смотрит — я ищу его взглядом.
Она замолчала. Кассандра не перебивала.
— Я знаю, что это неправильно, — продолжила Кассиопея. — Он старше. Он был моим защитником с детства. Он знал меня ребёнком. Он... он генерал. А я — наследница. Между нами столько всего, что... — она запнулась. — Я боюсь.
— Чего?
— Что он никогда не посмотрит на меня иначе. Что для него я всегда останусь той девочкой, которую он когда-то нёс на руках. Что если я скажу... — она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы. — Что если я скажу, а он отстранится? Тогда я потеряю его. А я не могу его потерять. Я не переживу этого.
Кассандра взяла её за руку — крепко, тепло.
— Ты не потеряешь его.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я вижу, как он смотрит на тебя.
Кассиопея подняла на неё глаза.
— Как?
— Так, как смотрят на человека, которого боятся потерять. — Кассандра улыбнулась. — Он сам, может, ещё не понял. Но он уже не просто твой защитник. И ты это знаешь.
Кассиопея опустила взгляд. Слёзы всё-таки потекли — тихие, без всхлипов.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Знаю.
— Что мне делать?
Кассандра сжала её руку.
— Ждать. И верить. Ты ещё не королева. Он ещё не свободен от своего долга. Но время идёт. И когда оно придёт — ты поймёшь.
Кассиопея кивнула. Она не знала, права ли подруга. Но впервые за долгое время ей стало немного легче. Она не одна. У неё есть Кассандра. И у неё есть время.
Пока — только время.
Новые главу уже на бусти!
Глава XVI. Кольцо королевы
Утро её восемнадцатого дня рождения началось ещё до восхода солнца.
Дворец просыпался раньше неё. Где-то внизу торопливо переговаривались слуги — приглушённо, но взволнованно. Звенела посуда. Одна за другой открывались двери кладовых. На кухнях уже начинали готовить праздничный стол — запах жареного мяса и специй тянулся через открытые окна в коридоры. В галереях развешивали цветы — белые розы, любимые розы королевы. Во дворе слуги устанавливали последние украшения. Из города доносились первые звуки музыки — скрипки, флейты, чей-то смех.
Мосмориэль встречал этот день вместе со своей будущей королевой.
Кассиопея стояла у окна своей спальни и смотрела, как над крышами постепенно светлеет небо. Восемнадцать. Она несколько раз повторила это про себя. Восемнадцать. Ещё вчера она была принцессой, которой все время напоминали, что однажды ей предстоит стать королевой. Сегодня это «однажды» наступило.
И почему-то впервые за долгое время ей казалось, что дело было не только в короне. Что-то изменилось ещё раньше. Или, может быть, менялась она сама.
Кассиопея коснулась пальцами холодного стекла. За окном занимался рассвет, окрашивая небо нежным золотом. Ей вдруг подумалось, что сегодня всё будет выглядеть иначе. Дворец. Город. Люди. И даже он.
Она тут же отвела взгляд от собственного отражения.
— Глупости, — тихо сказала она себе.
В дверь постучали. Кассиопея выпрямилась.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял Золтон.
И почему-то одного его появления оказалось достаточно, чтобы её сердце забилось чуть быстрее — глухо, в горле, как перед чем-то важным.
Сегодня он был в полной парадной форме генерала. Тёмный мундир сидел безупречно — ни складки, ни пылинки. Серебряные знаки звания поблёскивали на плечах. Длинные рыжие волосы были собраны аккуратнее обычного — в тугую косу, перевязанную чёрной лентой. Он выглядел так, как должен выглядеть человек, которому доверена безопасность королевства. Строго. Сдержанно. Недосягаемо.
Но стоило ему увидеть её, как его взгляд изменился. Совсем немного. Настолько, что другой человек, возможно, даже не заметил бы. Но Кассиопея заметила. Золтон задержал взгляд на ней чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость — на её простом утреннем платье, на распущенных волосах, на босых ногах. И ей вдруг стало неловко.
— Доброе утро, госпожа.
Его голос прозвучал привычно спокойно. Но она услышала в нём что-то ещё — какую-то хрипотцу, которую он, возможно, не смог скрыть.
Кассиопея улыбнулась.
— Доброе утро, генерал.
Он сделал несколько шагов к ней. Между ними осталось совсем небольшое расстояние. Раньше она не замечала, насколько близко он иногда стоял. Сегодня заметила. Золтон будто тоже это почувствовал и остановился. На мгновение их взгляды встретились.
В его глазах мелькнуло что-то, чего она прежде не замечала. Что-то тёмное, горячее — и тут же спрятанное. Он первым отвёл взгляд.
— Я принёс вам кое-что.
Он достал небольшую бархатную коробочку — тёмно-синюю, с потёртыми углами. Кассиопея удивлённо посмотрела на неё.
— Мне?
— Вам.
Она взяла коробочку из его руки. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Всего лишь мгновение. Но почему-то оба замолчали. Кассиопея первой убрала руку.
Она открыла коробочку. Внутри лежало кольцо.
Золотое. Тонкое, изящное, но при этом удивительно величественное. В центре находился небольшой герб королевского дома, выполненный настолько тонко, что казался частью самого золота.
Кассиопея замерла. Она знала это кольцо. Не разумом. Сердцем. Её пальцы осторожно коснулись золота — тёплого, словно его только что держали в ладонях. И мир на мгновение исчез.
Перед глазами возникли женские руки. Мягкий золотистый свет. Тёплое дыхание рядом. И голос, который она не могла вспомнить, но узнала сразу.
«Когда-нибудь оно будет твоим, моя звёздочка».
Кассиопея резко вдохнула. Память исчезла так же быстро, как появилась. Но чувство осталось — тёплое, живое, оно пульсировало где-то под рёбрами.
— Мамино...
Золтон молча кивнул. Он смотрел не на кольцо. На неё.
— Королевская печать, — тихо сказал он. — Её носила ваша мать. До неё — королева, правившая Мосмориэлем много лет назад.
Кассиопея достала кольцо из коробочки. Несколько секунд просто держала его на ладони — золото поблёскивало в утреннем свете.
— Она хотела, чтобы оно стало моим.
— Да.
— Она знала, что однажды я буду королевой.
— Она всегда в этом была уверена.
Кассиопея улыбнулась, но в глазах появилась влага — тёплая, она жгла изнутри.
— А я не уверена.
Золтон посмотрел на неё.
— В чём?
— Что готова.
Она ожидала привычного спокойного ответа. Но он молчал несколько секунд. Смотрел на неё так, словно хотел сказать гораздо больше, чем позволял себе. И в этом молчании было что-то, отчего ей стало трудно дышать.
Наконец он произнёс:
— Вам не обязательно быть готовой ко всему сразу.
— Но сегодня мне исполнится восемнадцать.
— Я знаю.
— Сегодня я стану королевой.
— Да.
Она подняла глаза.
— А если я не справлюсь?
Ответ прозвучал мгновенно.
— Справитесь.
Кассиопея даже улыбнулась — слабо, сквозь влагу в глазах.
— Вы даже не подумали.
В уголках его губ появилась едва заметная улыбка.
— Мне не нужно было.
Она посмотрела на него дольше, чем собиралась. Почему-то ей хотелось верить именно ему. Всегда. Даже тогда, когда она сама в себе сомневалась. И, возможно, именно это было опаснее всего.
Потому что раньше она просто доверяла Золтону. Теперь же она начала замечать, насколько сильно ей необходимо его мнение. Насколько спокойно ей становилось, когда он был рядом. И насколько неспокойно — когда его рядом не было.
Кассиопея опустила взгляд на кольцо.
— Поможете?
Он на секунду замер — коротко, почти незаметно. И в этом мгновении было что-то, чего она не поняла. Что-то похожее на боль. Или на смирение.
— Конечно.
Золтон протянул руку. Кассиопея вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки осторожно, почти невесомо. Так он держал её много лет. Когда она была ребёнком. Когда училась обращаться с деревянным мечом. Когда падала и злилась. Когда плакала. Когда после потери родителей ей казалось, что весь мир стал чужим.
Но сейчас это прикосновение ощущалось иначе. Слишком тепло. Слишком близко.
Золтон медленно надел кольцо ей на палец. Их руки ещё несколько секунд оставались соприкоснувшимися. Никто из них не спешил отстраниться. Потом Золтон первым отпустил её — медленно, словно с усилием.
Кассиопея подняла руку к свету. Золото сверкнуло. И на мгновение ей показалось, что где-то очень далеко, за пределами памяти, она слышит мамин смех.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Красивое.
— Оно принадлежало вашей матери.
Кассиопея посмотрела на кольцо.
— Поэтому и красивое.
Золтон едва заметно улыбнулся.
— Да.
Она подняла глаза. И снова поймала его взгляд. На этот раз он не отвёл его сразу. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Кассиопея вдруг почувствовала, что ей хочется спросить, почему сегодня он смотрит на неё именно так. Почему его присутствие ощущается иначе. Почему от одного его голоса внутри становится теплее.
Но она не спросила. И он тоже ничего не сказал. Потому что некоторые вещи лучше оставлять между словами. Пока.
Золтон чуть склонил голову. И впервые за всё утро его голос прозвучал совершенно иначе. Без привычной официальности. Без расстояния, которое он всегда так тщательно сохранял.
— С днём рождения, Кассиопея.
Она замерла. Он впервые произнёс её имя так просто. Не «госпожа». Не «принцесса». Не «ваше высочество». Просто — Кассиопея. От этого почему-то стало теплее, чем от всех праздничных поздравлений, которые уже звучали во дворце.
Она посмотрела ему в глаза.
— Спасибо, Золтон.
Он едва заметно улыбнулся.
И в этот момент за окнами над Мосмориэлем поднялось солнце — яркое, золотое, оно залило комнату светом, и в этом свете кольцо на её пальце вспыхнуло, словно маленькая звезда.
Восемнадцать лет. Новая королева. Новое кольцо. И чувство, которому они оба пока ещё не позволяли произнести своё имя.
А Золтон, уходя, ещё долго стоял в коридоре — за дверью, которую только что закрыл. Прислонившись спиной к холодной стене, он смотрел в потолок и молчал. Он знал, что сделал сегодня. Он отдал ей кольцо — не просто украшение. Он отдал ей власть. Свою власть. Всё, что держал в руках последние годы. Он отдал ей трон — и вместе с ним, возможно, отдал и себя.
Он мог бы бороться за это место. Мог бы найти причины остаться. Мог бы сказать, что она слишком молода, слишком неопытна, слишком мягка. Но он не сказал. Он надел кольцо ей на палец — и в этом жесте было больше смирения, чем во всей его жизни.
Он готов был служить. Он готов был отойти в тень. Он готов был отдать ей всё.
Но он не знал, как отдать ей то, что уже принадлежало ей — без остатка. Себя.
Новые главы уже на бусти!
Глава XVII. Последнее поручение
Это было за несколько часов до рассвета.
Дворец спал. Коридоры опустели — только редкие факелы горели у стен, отбрасывая длинные дрожащие тени. Слуги разошлись по своим комнатам. Стражники стояли на постах, привычно всматриваясь в темноту. Дорожные сундуки были собраны ещё днём и стояли внизу, в холле, готовые к погрузке. Лошади в конюшнях уже получили вечерний корм. Экипажи осмотрены, колеса смазаны, оси проверены.
Всё было готово. Оставалось только дождаться утра.
Никому не приходило в голову, что этот день станет последним днём правления короля.
В королевском кабинете было тихо.
Горели несколько свечей — не для света, а скорее по привычке. Их пламя дрожало от сквозняка, и тени метались по стенам. На столе лежали разложенные карты, письма от соседних государств, отчёты пограничных гарнизонов и документы, которые король собирался подписать перед отъездом. За окном стояла глубокая ночь — та особенная, когда даже сад кажется чужим. Ветер шевелил ветви, и в чёрных стёклах отражались лишь огоньки свечей.
Золтон стоял напротив письменного стола.
Ему тогда было тридцать. Он уже несколько лет носил звание генерала и успел заслужить доверие армии. Но даже теперь, ночью, наедине с королём, он не забывал, перед кем стоит.
Король некоторое время молча просматривал бумаги. Затем взял один из документов.
— Подойдите.
Золтон приблизился. Король протянул ему лист.
— Прочтите.
Золтон развернул документ. Первые строки были обычными затем он нахмурился, перечитал ещё раз.
— Вы передаёте мне полномочия наместника?
Король поднялся из-за стола.
— Не совсем.
Золтон медленно поднял взгляд. Король подошёл к нему и указал на несколько строк.
— Во время моего отсутствия вы получаете право принимать государственные решения, если они не могут ждать моего возвращения. Управление армией остаётся за вами. Приказы пограничным гарнизонам — за вами. Вы сможете созывать Совет, требовать от его членов отчёты и отменять решения чиновников, если они угрожают безопасности королевства.
Золтон снова посмотрел на документ.
— А казна?
— В пределах, необходимых для обороны и поддержания порядка.
— И чрезвычайные решения?
— Также ваши.
Несколько секунд Золтон молчал. Он привык отвечать за солдат. Привык отдавать приказы в бою. Привык принимать решения, от которых зависели жизни людей. Но это было другое. Перед ним лежал документ, который фактически передавал ему значительную часть власти короны.
— Ваше величество...
Он положил бумаги на стол.
— Это слишком много.
Король не ответил сразу. Он подошёл к окну и посмотрел в темноту — туда, где за стеклом угадывались очертания розовых кустов. Ночь была безлунной. Только свечи в кабинете давали свет.
— Именно поэтому я отдаю это вам.
Золтон нахмурился.
— Совет будет против.
— Я знаю.
— Некоторые сочтут, что генерал не должен обладать такими полномочиями.
— Конечно, сочтут.
В голосе короля не было раздражения. Только усталость человека, который уже много раз прокручивал в голове один и тот же вопрос.
— Но я не могу передать такую власть человеку только потому, что его кандидатура понравится Совету.
Золтон ничего не сказал. Король продолжил:
— Мне нужен тот, кто сможет действовать, когда государству понадобится решение. Не тот, кто будет искать согласие каждого советника.
Он повернулся к генералу.
— Мне нужен человек, который поставит интересы королевства выше собственного положения.
Золтон посмотрел на подписанные бумаги.
— Вы ожидаете проблем?
Король ненадолго замолчал. Пламя свечи дрогнуло от сквозняка.
— Я ожидаю людей.
Золтон медленно выдохнул. Этого ответа оказалось достаточно. Он слишком хорошо знал придворную жизнь. Большинство советников действительно служили короне. Они спорили, ошибались, защищали свои интересы, но оставались людьми короля. Однако были и другие. Люди, которые слишком долго находились рядом с властью и начинали считать её своим естественным правом.
Король вернулся к столу. На этот раз он не сел.
— Кассиопее четырнадцать.
Золтон сразу понял, к чему ведёт разговор.
— Она ещё ребёнок.
— Именно.
Король произнёс это тихо. Он посмотрел на портрет, стоявший у стены. На нём была изображена королевская семья: король, королева и маленькая Кассиопея между ними. Девочка улыбалась — открыто, счастливо, не зная, что ждёт её впереди. В свете свечей её лицо казалось совсем живым.
— Пока мы с королевой рядом, её положение кажется всем очевидным. Она дочь короля. Единственная наследница. Никто не станет спорить с этим открыто.
Он провёл пальцами по краю стола.
— Но если нас не станет...
Фраза оборвалась. В кабинете стало совсем тихо. Золтон не перебивал.
— Тогда всё изменится, — продолжил король. — Не сразу. Именно это и опасно.
Золтон внимательно смотрел на него.
— Совет предложит регентство.
— Возможно.
— Скажет, что это необходимо, пока она слишком молода.
— Да.
— Что это временная мера.
Король едва заметно усмехнулся.
— Временные меры имеют неприятное свойство становиться постоянными, если кому-то это выгодно.
Золтон сжал челюсть. Король продолжил:
— Сначала они будут говорить, что хотят защитить её. Потом — что хотят защитить страну от неопытного правителя. Затем найдутся законы, толкования, старые обычаи и люди, которые станут убеждать Кассиопею, что она сама ещё не готова решать.
Он посмотрел генералу прямо в глаза.
— И однажды она может обнаружить, что трон принадлежит ей только по названию.
Золтон медленно сжал пальцы. Перед глазами возникла маленькая Кассиопея. Девочка, которая ещё совсем недавно бегала по дворцовому саду. Которая могла часами задавать вопросы. Которая обижалась, если ей не разрешали идти за отцом. Которая однажды спряталась в библиотеке, потому что не хотела заниматься.
— Этого не произойдёт.
Король долго смотрел на него.
— Я рассчитываю именно на это.
Он сделал паузу.
— Но я выбрал вас не только потому, что вы умеете командовать армией.
Золтон поднял взгляд. Король подошёл к портрету.
— Вы знаете мою дочь.
В памяти Золтона одна за другой вспыхнули картины. Светлое платье. Растрёпанные волосы. Крохотная ладонь, когда-то уверенно ухватившая его за палец. Первый деревянный меч. Первое падение. Первый серьёзный взгляд, которым она пыталась показать, что вовсе не испугалась. И её смех — тот самый смех, который много лет назад разносился по саду, когда она убегала от него между деревьями.
Он помнил, как она пряталась в библиотеке. Помнил яблоню. Помнил разбитые колени. Помнил, как она могла отдать свою сладость служанке, а потом совершенно искренне объяснить, что ей самой всё равно достанется другая.
Он видел её почти всю жизнь.
— С пяти лет, — тихо сказал Золтон.
Король кивнул.
— Да.
Несколько мгновений он смотрел на портрет дочери.
— Поэтому я знаю, что поручаю её не просто хорошему генералу.
Он повернулся к Золтону.
— Я поручаю её человеку, которому она доверяет.
Золтон опустил взгляд.
— Она доверяет мне, потому что я был рядом.
— Именно.
Король подошёл ближе. Он говорил уже совсем другим тоном. Без официальности. Как отец, который говорит о самом дорогом ему человеке.
— Если нас не станет, рядом с ней окажутся десятки людей. Советники. Слуги. Учителя. Офицеры. Каждый будет уверять её, что знает, как будет лучше.
Король положил руку Золтону на плечо.
— А вы будете знать её.
Золтон поднял глаза.
— Вы должны остаться человеком, к которому она сможет прийти, когда не поймёт, кому верить.
Король чуть сильнее сжал его плечо.
— Не как тень. Не как надзиратель. И не как человек, который будет решать за неё.
Он сделал паузу.
— Как тот, кто поможет ей научиться решать самой.
Золтон молчал. Эти слова легли тяжелее, чем любой приказ.
— Я сделаю всё, что смогу.
— Нет.
Король произнёс это спокойно.
— Вы сделаете то, что понадобится.
Золтон посмотрел ему в глаза. В этот момент он впервые почувствовал, что речь идёт не просто о служебном поручении. Король доверял ему самое дорогое. Не армию. Не границы. Не казну. Дочь.
Король убрал руку.
— Я не хочу, чтобы однажды Кассиопея проснулась в собственном дворце и обнаружила, что её жизнь уже устроена чужими решениями.
Он медленно вернулся к столу.
— Чтобы ей сказали, кого слушать. Куда идти. За кого выйти замуж. Какие решения принимать. Какие не принимать.
Золтон ничего не ответил.
— И чтобы каждый раз это называли заботой о ней.
В кабинете снова повисла тишина. Золтон посмотрел на документ. Теперь он видел в нём не просто полномочия. Он видел щит. Щит, который король пытался поставить между своей дочерью и теми, кто однажды может решить, что девочка слишком слаба, чтобы распоряжаться собственным наследством.
— Подпишите.
Король протянул ему перо. Золтон взял его. На мгновение задержал взгляд на пустой строке. Потом поставил подпись. Король подписал документ следом. Чернила ещё не успели высохнуть. Но решение уже было принято.
Отныне в случае отсутствия короля Золтон получал право действовать от имени короны в пределах переданных ему полномочий. Фактически он становился человеком, через которого продолжала действовать власть монарха.
Король достал из ящика небольшой металлический ключ.
— Возьмите.
Золтон нахмурился.
— Что это?
— Мой личный архив.
Он положил ключ на стол — холодный, тёмный, с бороздками на стержне.
— Там хранятся документы, о которых не знает даже часть Совета. Старые договоры. Переписка. Государственные распоряжения. Некоторые вещи, которые могут понадобиться, если ситуация станет сложнее, чем кажется.
Золтон взял ключ. Холодный металл лёг в ладонь.
— Вы действительно ожидаете, что всё это понадобится?
Король посмотрел на него.
— Я надеюсь, что нет.
Ответ был настолько простым, что Золтон не нашёл, что сказать. Король сел. Впервые за весь разговор он выглядел не как правитель, а как человек, который устал думать о возможном будущем. Он провёл ладонью по лицу.
— Золтон.
— Да, ваше величество?
— Есть ещё кое-что.
Золтон выпрямился. Король долго смотрел на него.
— Если всё-таки случится худшее...
Он замолчал. Золтон ждал.
— Вы должны помнить одну вещь.
— Какую?
Король положил ладонь на подписанный документ.
— Эта власть не ваша.
Золтон посмотрел на бумаги.
— Я знаю.
— Нет, — тихо сказал король. — Я хочу, чтобы вы именно помнили это, когда вокруг вас будут люди, которые станут убеждать вас в обратном.
Золтон поднял глаза.
— Когда они скажут, что вы единственный, кто способен управлять страной.
Пауза.
— Когда скажут, что Кассиопея слишком молода.
Ещё одна.
— Когда предложат вам оставить всё как есть ради стабильности.
Король покачал головой.
— Не верьте им.
Золтон молчал.
— Вы храните эту власть до того дня, когда она понадобится моей дочери. Не присваиваете её. Не передаёте её другому. Не позволяете никому убедить вас, что она вам больше не нужна.
Золтон кивнул.
— Понимаю.
— Когда Кассиопея станет королевой, вы отдадите ей всё.
— Конечно.
— Даже если к тому времени привыкнете решать всё сами.
Золтон посмотрел на короля прямо.
— Я не забуду, кому принадлежит эта власть.
Король долго не отводил взгляда. Только после этого кивнул.
— Хорошо.
Он откинулся в кресле. Несколько секунд оба молчали. За дверью где-то далеко прошли слуги — глухо, едва слышно. В коридоре послышались шаги, затем снова стало тихо. Только свечи потрескивали.
Король посмотрел в окно — в чёрную ночь.
— Знаете, чего я боюсь больше всего?
Золтон не ответил.
— Не войны.
За стеклом темнел сад.
— Не соседних государств. Не армии, которая может перейти границу.
Он говорил медленно.
— Я боюсь людей, которые никогда не поднимут оружия против моей дочери.
Золтон нахмурился. Король повернулся.
— Они будут улыбаться ей. Кланяться. Называть её миледи. Говорить, что действуют ради её блага.
Его голос стал тише.
— И день за днём забирать у неё то, что принадлежит ей.
Золтон почувствовал тяжесть в груди.
— Я не дам этому случиться.
Король смотрел на него долго.
— Я знаю.
И в этих двух словах было больше доверия, чем в любом официальном приказе. Золтон посмотрел на портрет. Маленькая Кассиопея улыбалась с него так, будто мир был простым и безопасным. Он вдруг подумал о том, насколько мало она ещё знает о мире. И о том, сколько людей однажды захотят объяснить ей, каким этот мир должен быть.
Король поднялся.
— Подойдите.
Золтон подошёл. Король протянул руку. Генерал крепко пожал её. Но прежде чем отпустить, король сказал:
— Если когда-нибудь со мной что-нибудь случится...
Золтон замер.
— Я хочу, чтобы именно ты был рядом с моей дочерью.
Не «охранял». Не «служил». Не «следил». Был рядом.
Золтон понял разницу. Он посмотрел королю в глаза.
— Буду.
Одно слово. Без длинной клятвы. Без торжественных обещаний. Королю этого оказалось достаточно. Он отпустил его руку.
Золтон положил ключ в карман. Документ остался на столе. Два листа бумаги и одна подпись, от которых теперь зависело слишком многое.
Через несколько часов король должен был отправиться в путь. Если судьба окажется милостива, через месяц он вернётся. Заберёт обратно переданные полномочия. Снова сядет в это кресло. И всё вернётся на свои места.
Но судьба не была милостива.
Король ещё не знал этого. Золтон тоже. Никто во дворце не знал. А потому он вышел из кабинета в тёмный коридор, уверенный, что через несколько недель снова услышит знакомый голос своего короля.
Он ещё не понимал, что больше никогда не войдёт в этот кабинет для обычного разговора. Не знал, что подписанный в эту ночь документ на долгие годы сделает его человеком, через которого будет проходить огромная часть власти короны. И не знал, что однажды ему действительно придётся выполнить это поручение.
Не просто сохранить для Кассиопеи трон. Сохранить для неё возможность самой занять его.
Потому что в ту ночь король доверил Золтону не власть.
Он доверил ему будущее своей дочери.
И Золтон уже тогда знал одно: если короля не станет, он не позволит никому отнять у Кассиопеи то, что принадлежало ей с самого рождения.
Новые главу выходят на бусти на 2 неделе раньше!
Глава XVIII. Восемнадцать
К вечеру дворец невозможно было узнать.
Сотни свечей горели в высоких канделябрах — тёплый золотой свет отражался в окнах и зеркалах, дрожал на хрустале, скользил по мраморным полам. Музыка доносилась из главного зала — скрипки, флейты, чей-то смех. По широким лестницам поднимались гости. Во дворец прибывали принцы и принцессы из соседних государств, представители знатных домов, послы и дворяне. Их экипажи один за другим подъезжали к воротам, и слуги в ливреях бросались открывать дверцы.
Но праздник не заканчивался у дворцовых ворот. За ними праздновал весь Мосмориэль. На улицах играла музыка — простая, народная, она смешивалась с дворцовой и плыла над крышами. Детям раздавали сладости — леденцы на палочках, медовые пряники, засахаренные орехи. На площадях накрывали длинные столы. По приказу Кассиопеи каждому жителю города сегодня должны были достаться угощения.
Она настояла на этом ещё несколько недель назад.
— Если празднует принцесса, должны праздновать и её люди.
Так она сказала советникам. Некоторые поджали губы. Но не возразили.
И теперь город сиял огнями.
Кассиопея стояла перед зеркалом.
На ней было платье, которое она выбрала сама — тёмно-синее, с серебряной вышивкой по подолу и корсажу. Оно подчёркивало её фигуру, но оставалось изящным и достойным будущей королевы. Мягкая ткань спадала до пола, а тонкие детали на корсаже мерцали при каждом движении — как звёзды на ночном небе. Волосы были распущены и лежали на плечах мягкими волнами. В них были вплетены маленькие заколки с живыми цветами — белыми розами, теми самыми, которые любила мать. Она не знала, как, но цветы сохраняли свой вид уже несколько дней.
Служанки поправляли последние пряди. Кассиопея смотрела на своё отражение.
Восемнадцать.
Она всё ещё едва могла поверить. Когда-то она проснулась в этом дворце и не знала собственного имени. Не помнила родителей. Не знала, почему все называют её госпожой. А теперь перед зеркалом стояла взрослая женщина. Будущая королева.
Кассиопея подняла руку. На пальце блеснуло кольцо. Мамино кольцо. Весь день она то и дело касалась его — словно боялась, что если перестанет чувствовать золото под пальцами, то вместе с ним исчезнет и та тонкая связь с матерью, которую она так долго пыталась вернуть.
Но сегодня было ещё кое-что. Она почему-то постоянно думала о Золтоне. И это начинало её раздражать. Потому что раньше, когда он входил в комнату, Кассиопея чувствовала спокойствие. Сегодня же она чувствовала совсем другое. Волнение. Странное, почти непривычное.
Она не могла понять, когда именно это произошло. Когда его голос перестал быть просто знакомым голосом человека, который всегда был рядом. Когда его взгляд стал заставлять её забывать, о чём она хотела сказать. Когда она начала замечать его руки — сильные, с длинными пальцами. Его плечи. То, как он поправляет перчатки. Как слегка склоняет голову, когда слушает её. И почему сегодня ей вдруг хотелось знать, что он подумает, увидев её.
Кассиопея сердито посмотрела на своё отражение.
— Это всего лишь Золтон.
Но собственное сердце почему-то не согласилось.
В дверь постучали. Кассиопея вздрогнула.
— Да... входите.
Дверь открылась. В комнату вошёл Золтон. И она сразу поняла, что совершила ошибку, пытаясь убедить себя, будто это «всего лишь Золтон».
В парадной генеральской форме он выглядел непривычно. Тёмный мундир сидел безупречно — ни складки, ни пылинки. На плечах блестели знаки его звания — серебро, холодное и строгое. Длинные рыжие волосы были аккуратно собраны в тугую косу, перевязанную чёрной лентой. Привычно спокойное лицо казалось ещё строже из-за официального наряда. Но глаза — зелёные, глубокие — смотрели на неё иначе.
Кассиопея несколько секунд просто смотрела на него. Слишком долго. Она заметила это лишь тогда, когда Золтон слегка поднял бровь.
— Добрый вечер, миледи.
— Добрый вечер.
Она попыталась улыбнуться. Губы дрогнули.
— Вы... Я хотела сказать... вы выглядите превосходно.
— Лестно слышать.
Он подошёл ближе. И с каждым его шагом она всё отчётливее ощущала его присутствие. Знакомый звук шагов — тяжёлых сапог по паркету. Знакомый запах его одежды — дым, кожа, что-то ещё, неуловимое. Знакомый голос. Она знала всё это много лет. Но сегодня всё казалось новым.
Золтон остановился напротив. Между ними оставалось всего несколько шагов.
— Вам очень идёт этот образ, — сказал он.
Кассиопея подняла глаза.
— Спасибо.
Он посмотрел на её руку.
— И кольцо.
Она опустила взгляд. Золотой ободок мягко блеснул в свете свечей.
— Я всё ещё боюсь его потерять.
— Не потеряете.
— Откуда такая уверенность?
Золтон посмотрел ей прямо в глаза.
— Потому что я буду рядом.
Кассиопея перестала улыбаться. Эти слова были простыми. Совершенно обычными. Он говорил нечто подобное много раз. Но сегодня они прозвучали иначе. Слишком лично.
Она медленно подняла взгляд.
— Вы всегда будете рядом?
Золтон не ответил сразу. И это короткое молчание почему-то испугало её сильнее, чем любой ответ.
— Если позволите.
Кассиопея почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не хотела, чтобы он когда-нибудь перестал быть рядом. Эта мысль пришла так быстро и так ясно, что она сама испугалась её.
— А разве я когда-нибудь запрещала?
На его губах появилась лёгкая улыбка — уголками губ, чуть заметно.
— Иногда.
— Когда?
— Когда решаете, что можете всё сделать сами.
Кассиопея чуть прищурилась.
— Я уже не та девочка.
Золтон посмотрел на неё долго — так, словно видел её впервые. Или словно видел то, что скрывал годами.
— Знаю.
И снова это слово. Но теперь в нём было что-то такое, отчего Кассиопея не смогла сразу ответить. Он действительно знал. Знал её ребёнком. Знал её после смерти родителей. Знал её тогда, когда она сама не знала себя. Знал, какой она была до потери памяти. И теперь стоял перед ней и смотрел уже совсем иначе.
— Тогда что изменилось? — тихо спросила она.
Золтон чуть склонил голову.
— Вы.
У неё перехватило дыхание. Всего одно слово. Но оно прозвучало гораздо интимнее, чем должно было.
Кассиопея попыталась улыбнуться.
— Я надеюсь, это хорошие изменения.
— Очень.
Она почувствовала, что краснеет ещё сильнее. Чтобы скрыть смущение, она отвернулась к окну.
— Сегодня вы какой-то странный.
— Возможно.
— Вы обычно меня не смущаете.
— А сегодня смутил?
Она повернулась к нему. Несколько секунд смотрела в его глаза — зелёные, глубокие, в них отражались свечи.
— Немного.
— Тогда мне следует остановиться?
Кассиопея хотела сказать «да». Это было бы разумно. Правильно. Безопасно. Но вместо этого неожиданно для самой себя ответила:
— Нет.
В комнате стало тихо. Золтон смотрел на неё внимательнее прежнего. Кассиопея вдруг поняла, что слышит собственное сердцебиение. И почему-то ей казалось, что он тоже его слышит.
Он первым нарушил молчание. Протянул ей руку.
— Издавна королевская чета открывала бал первым танцем.
Кассиопея посмотрела на его ладонь — широкую, тёплую.
— Я знаю.
— Если вы позволите, я хотел бы быть тем, с кем вы откроете этот бал.
Она вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Всего на мгновение. Но прикосновение оказалось слишком отчётливым. Тёплым. Надёжным. И неожиданно волнующим.
Кассиопея быстро отвела взгляд.
— Я буду рада, если это будете вы.
Золтон чуть сжал её пальцы и отпустил.
— Тогда договорились.
Она улыбнулась.
— Если честно...
— Да?
— Я сама хотела спросить вас об этом.
— Тогда, полагаю, сегодня мы оба получили то, чего хотели.
Кассиопея посмотрела на него.
— Не всё.
Золтон слегка приподнял бровь.
— Не всё?
Она сама не понимала, зачем сказала это. Но теперь было поздно.
— Вы сами сказали, что сегодня можете быть честнее.
Его улыбка стала чуть заметнее.
— Сказал.
— Тогда будьте.
Он ничего не ответил. Только смотрел на неё. И от этого взгляда Кассиопее стало жарко. Она вдруг подумала, что, возможно, впервые видит в его глазах не только заботу. Там было что-то ещё. Что-то, чему она пока не знала названия.
Наконец Золтон произнёс:
— После бала.
Она едва заметно нахмурилась.
— Почему после?
— Потому что некоторые вещи лучше сказать тогда, когда у нас не будет нескольких сотен свидетелей за дверями.
Кассиопея невольно рассмеялась — легко, звонко. Но смех быстро стих.
— Теперь мне будет сложно думать о чём-нибудь другом.
— Это взаимно.
Она замерла. Золтон уже снова выглядел совершенно спокойно, словно не сказал ничего особенного. Кассиопея прищурилась.
— Вы специально это делаете.
— Что именно?
— Говорите что-нибудь такое, а потом делаете вид, будто ничего не произошло.
— Возможно.
— Золтон.
— Да?
— Это нечестно.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Я обещаю, что после бала буду честнее.
По её спине пробежала лёгкая дрожь. Кассиопея кивнула.
— Хорошо.
Но теперь ей действительно было трудно думать о чём-либо другом.
До бала оставалось ещё некоторое время. Кассиопея вдруг посмотрела на окно — там моросил дождь. Капли скользили по стеклу, размывая огни города.
— Но я надеюсь, в городе всё хорошо?
— Конечно.
— А подарки жителям вы раздали?
— Конечно.
Он улыбнулся.
— Всё было сделано так, как вы велели.
Кассиопея облегчённо выдохнула.
— Тогда что нам делать?
Золтон посмотрел на столик. Там лежала книга — та самая, которую они читали по вечерам уже почти месяц. На итальянском.
— Можем дочитать. Осталось всего несколько страниц.
Кассиопея проследила за его взглядом. Она уже знала эту книгу почти наизусть — но не признавалась.
— Хорошо.
Кассандра уже собиралась остаться, но Кассиопея заметила её взгляд.
— Кассандра, ты можешь идти.
— Миледи?
— Иди. Сегодня праздник. Ты тоже должна его увидеть.
Кассандра улыбнулась — понимающе, чуть лукаво.
— Я всё равно буду неподалёку.
— Я знаю.
Дверь закрылась. В комнате остались только они. И неожиданно Кассиопея почувствовала, что тишина стала совсем другой — густой, тёплой, наполненной чем-то, чего она не могла назвать.
Золтон открыл книгу.
— На каком месте мы остановились?
Кассиопея шагнула к нему — хотела заглянуть в страницу.
— Там, где вы в прошлый раз сказали, что герой совершил глупость.
— Потому что он действительно совершил глупость.
— А мне кажется, он просто был влюблён.
Золтон посмотрел на неё.
— Эти вещи иногда очень похожи.
Кассиопея хотела ответить, но в этот момент зацепилась ногой за край ковра.
— Ой!
Она потеряла равновесие. Золтон мгновенно поймал её. Но вместо того чтобы упасть на диван, Кассиопея оказалась прямо у него на коленях. Они оба замерли.
Её дыхание сбилось. Рука Золтона всё ещё лежала у неё на талии. Осторожно. Надёжно. Но теперь это прикосновение не было похожим на то, каким оно было в детстве. Кассиопея подняла глаза. Он смотрел на неё. Очень близко. Слишком близко. И впервые ей стало совершенно ясно, что Золтон — не только генерал, не только человек, который всегда приходил ей на помощь. Он был мужчиной. Мужчиной, чьё лицо сейчас находилось всего в нескольких сантиметрах от её собственного.
Эта мысль заставила сердце ударить ещё сильнее. Золтон тоже словно осознал расстояние между ними. В его взгляде на мгновение промелькнуло напряжение — тёмное, горячее. Он медленно убрал руку.
— Вы не ушиблись?
Кассиопея покачала головой.
— Нет.
Её голос прозвучал тише, чем она хотела. Золтон помог ей подняться. Она снова села рядом. Теперь уже чуть дальше. Но не настолько, чтобы между ними исчезло это странное ощущение близости.
Несколько секунд Кассиопея смотрела в пол, не видя ни одной трещинки в паркете.
— Читайте, — тихо сказала она.
Золтон открыл книгу. Через несколько минут Кассиопея осторожно положила голову ему на плечо. Впервые. Сознательно. Золтон на мгновение замолчал. Но продолжил читать. Его голос был глубоким и спокойным — он лился, как вода, и Кассиопея слушала не столько слова, сколько сам голос.
Она знала его много лет. И всё же сегодня он звучал иначе. Или иначе слушала она.
— У вас красивый голос, — тихо сказала она.
Золтон посмотрел на неё.
— Вам он настолько нравится, что вы хвалите его каждый раз.
— Потому что мне действительно нравится.
Он задержал на ней взгляд. Кассиопея улыбнулась. Несколько мгновений они молчали. Потом она спросила, словно между прочим:
— А разве ваша девушка не будет ревновать, что вы сегодня будете танцевать со мной?
Золтон удивлённо посмотрел на неё.
— А разве она у меня есть?
— Мне откуда знать?
— Теперь знаете.
Кассиопея улыбнулась.
— Как же так?
Он немного помолчал. Потом произнёс:
— Может быть, я просто ждал, когда одна очаровательная звезда заметит, что ей давно пора обратить на меня внимание.
Кассиопея замерла. Сердце снова забилось быстрее. Она медленно подняла голову с его плеча.
— Вы...
— Да?
— Вы опять меня дразните.
— Возможно.
— А если нет?
Улыбка исчезла с его лица. Не совсем. Она просто стала тише.
— Тогда вам придётся немного подождать.
— До после бала?
— До после бала.
Кассиопея опустила взгляд. Ей вдруг стало страшно. Не потому, что она не хотела услышать его ответ. А потому, что хотела. Очень. Она сжала пальцы на краю платья.
— Золтон?
— Да?
— Вы действительно хотите сегодня танцевать именно со мной?
Он закрыл книгу.
— Первый танец королевы — не просто танец.
— Я знаю.
— Его увидит весь двор. Послы. Знатные дома. Все будут смотреть на вас.
Он протянул ей руку. Кассиопея посмотрела на его ладонь.
— Поэтому я хочу, чтобы первым человеком, с которым вы войдёте в этот зал, был я.
Она вложила свою руку в его.
— Почему?
Золтон чуть сжал её пальцы.
— Потому что этот танец должен принадлежать вам.
Он сделал паузу.
— И если вы позволите... мне.
Кассиопея улыбнулась.
— Я хочу именно этого.
Он посмотрел ей в глаза. И в этот момент она вдруг поняла, что его рука всё ещё держит её. Никто из них не спешил отпускать.
— Тогда договорились, — тихо сказал он.
Она кивнула. Но руку не забрала.
Через некоторое время Золтон снова открыл книгу. Кассиопея прислонилась к его плечу. За окном продолжал идти дождь. Музыка из главного зала становилась всё громче. Скоро им придётся выйти туда. Скоро сотни глаз будут смотреть на неё. Скоро она станет королевой.
Но сейчас ей хотелось только одного — чтобы этот короткий вечер ещё немного не заканчивался.
Она тихо спросила:
— А после танца?
Золтон закрыл книгу.
— После танца я попрошу вас позволить мне остаться рядом.
Кассиопея посмотрела на него.
— Вы ведь и так рядом.
— Я знаю.
Он улыбнулся.
— Но сегодня я хочу попросить вас об этом уже не как генерал.
Её сердце дрогнуло.
— А как кто?
Золтон ничего не ответил. Только посмотрел на неё. И этого взгляда оказалось достаточно. Кассиопея почувствовала, как к щекам снова приливает тепло. Она могла бы заставить его сказать прямо. Могла бы спросить ещё раз. Но не стала. Ей хотелось, чтобы он сам произнёс эти слова. Когда будет готов.
— Хорошо, — прошептала она.
— Хорошо?
— Я позволю.
На этот раз улыбнулся он — тепло, открыто, так, как улыбался редко.
— Тогда после бала.
Кассиопея кивнула. Золтон снова открыл книгу. Но она уже не слушала. Она смотрела на страницу и ничего не понимала. Потому что теперь знала: сегодня ночью он собирается сказать ей что-то важное. И впервые в жизни Кассиопея боялась не услышать ответ. Она боялась услышать его. Потому что где-то глубоко внутри уже начинала догадываться, каким он может быть.
За дверями дворец продолжал готовиться к балу. Музыка становилась громче. Гости собирались в главном зале. Свечи зажигались одна за другой. А Кассиопея сидела рядом с человеком, который был частью её жизни почти столько, сколько она себя помнила, и впервые позволяла себе смотреть на него не только как на своего защитника.
Сегодня он будет держать её за руку перед всем двором. Сегодня он станет первым человеком, с которым она выйдет в зал уже как королева. А после бала они останутся наедине. И тогда Золтон наконец скажет то, что так долго прятал за долгом, обещаниями и осторожностью.
Кассиопея закрыла книгу. Она больше не могла читать. Она могла только ждать.
Его слов. И, возможно, собственного признания, которого пока ещё не решалась произнести даже самой себе.
На бусти главы выходят на 2 недели раньше!
Глава XIX. Корона
Они шли по длинному коридору, ведущему к главному залу.
Чем ближе становились высокие двери, тем отчётливее звучала музыка. За ними уже играл оркестр — скрипки, виолончели, фортепиано. Доносились приглушённые голоса гостей, тихий смех, звон бокалов и шелест многочисленных платьев. Сотни свечей отражались в высоких зеркалах, золотые огни дрожали на хрустале. Музыка звучала мягко и торжественно. За дверями ждали придворные, советники, гости из знатных домов и люди, приехавшие в столицу ради праздника.
Ещё утром она была принцессой. Теперь на ней лежала корона.
Кассиопея глубоко вдохнула. Сердце билось где-то в горле — глухо, тяжело. Ладони вспотели, и она сжала пальцы, чтобы унять дрожь.
— Вы волнуетесь, Ваше Величество? — тихо спросил Золтон.
Она посмотрела на него.
— Немного.
— Тогда смотрите на меня.
Она улыбнулась — слабо, дрожащими губами.
— И это должно помочь?
— Обычно помогает.
— Вы слишком уверены в себе.
— Я просто знаю, что делаю.
Кассиопея покачала головой, но напряжение немного отступило — как отступает вода перед новой волной.
Они сделали несколько шагов. И вдруг Золтон остановился.
Она тоже остановилась.
— Что случилось?
Он ничего не ответил. Несколько секунд просто смотрел на неё. В его взгляде было что-то непривычное. Не строгость генерала. Не спокойствие советника. Что-то гораздо более личное — тёмное, горячее, то, что он прятал годами.
Кассиопея почувствовала, как сердце ударило сильнее.
— Золтон?..
Он сделал шаг ближе. Его пальцы осторожно коснулись её подбородка — тёплые, чуть шершавые. Кассиопея замерла. Он словно ещё секунду позволял себе сомневаться. А потом наклонился и коснулся её губ.
Поцелуй оказался коротким. Почти невесомым. Но для Кассиопеи этот поцелуй оказался совсем не таким простым.
На мгновение исчезли коридор, музыка, праздник, гости и даже предстоящая коронация. Остался только он. Его близость. Тепло его руки. Касание его губ. И собственное сердце, которое вдруг забилось так сильно, что ей показалось — этот стук должен был услышать весь дворец.
Она широко раскрыла глаза. Золтон медленно отстранился. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он выглядел спокойным. Только Кассиопея уже знала его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в его взгляде — тень, которая выдавала его с головой. Он тоже волновался. И, возможно, гораздо сильнее, чем она.
Золтон первым отвёл взгляд. Он слишком хорошо понимал, что сделал.
Ещё совсем недавно он убеждал себя, что должен оставаться только её генералом. Защитником. Советником. Человеком, которому её отец доверил жизнь дочери. И человеком, который должен был однажды отдать ей всю власть, которую король оставил под его защитой.
Он обещал. Годами повторял себе одно и то же. Она — принцесса. Он — генерал. Она — наследница. Он — человек, которому поручено сохранить для неё королевство. Между ними слишком много границ. Слишком много причин, по которым он не имел права позволить себе большего.
Но сегодня Кассиопее исполнилось восемнадцать. Сегодня она становилась королевой. И впервые Золтон позволил себе переступить ту границу, которую столько лет охранял не менее тщательно, чем границы самого королевства.
Не потому, что забыл о долге. А потому, что слишком хорошо его помнил. Он знал: если сейчас не позволит себе хотя бы этого короткого мгновения, то снова заставит себя молчать. И, возможно, будет молчать ещё много лет.
Кассиопея всё ещё смотрела на него.
— Золтон...
Он поднял глаза. В её взгляде не было испуга. Только удивление. И что-то ещё. Что-то, от чего ему стало ещё труднее сохранять привычное спокойствие.
— Теперь можно идти? — тихо спросил он.
Она моргнула.
— Вы только что меня поцеловали.
— Да.
— Перед дверями бального зала.
— Именно.
Она не удержалась от улыбки.
— И после этого спрашиваете, можно ли идти?
В уголках его губ появилась едва заметная улыбка.
— Я хотел убедиться, что вы всё ещё хотите войти.
Кассиопея посмотрела на закрытые двери. Потом снова на него.
— Хочу.
Он протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его. И им пришлось войти.
Главный зал Мосмориэля сиял.
Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, словно был частью ночного неба. Огромные золотые люстры освещали зал сотнями свечей. Хрустальные подвески отражали свет, рассыпая по мраморному полу золотистые блики. Высокие окна были распахнуты. За ними темнел королевский сад, ещё влажный после дождя. На листьях мерцали капли воды, а над крышами дворца уже проступали звёзды.
Стены украшали старинные гобелены с изображениями правителей Мосмориэля. Между колоннами стояли вазы с живыми цветами. Белые розы, алые бутоны и тонкие ветви плюща спускались с балконов, переплетаясь с золотыми лентами.
Но стоило Кассиопее войти, как всё великолепие зала перестало иметь значение.
На неё смотрели. Сотни глаз. Принцы и принцессы из далёких земель. Министры. Дворяне. Военачальники. Послы. Представители знатных домов. Люди, приехавшие сюда не просто на праздник. Они приехали увидеть рождение новой эпохи Мосмориэля.
Кассиопея выпрямила спину. Пальцы её крепче сомкнулись на руке Золтона. Он почувствовал это. Ничего не сказал. Только слегка сжал её ладонь в ответ. Этого оказалось достаточно.
Она снова улыбнулась.
Они прошли через зал и остановились перед возвышением. На нём находился трон — тёмный, с высокой резной спинкой. Рядом лежал королевский посох — длинный, из тёмного дерева, с золотым навершием. А на красной бархатной подушке покоилась корона.
Кассиопея поднялась по ступеням. Золтон остался внизу. На несколько секунд их взгляды встретились. И Кассиопея вдруг поняла, что сейчас произойдёт. Он отдаст ей власть. Ту самую власть, которую три года хранил для неё. Ту власть, которую её отец когда-то доверил ему.
Золтон шагнул вперёд. Оглядел зал. И на мгновение всё вокруг исчезло для него.
Он снова увидел этот зал много лет назад. Увидел короля. Королеву. И маленькую Кассиопею, которая тогда ещё была ребёнком. Он вспомнил слова её отца: «Если когда-нибудь со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы именно ты был рядом с моей дочерью».
Тогда Золтон не сомневался, что сможет выполнить обещание. Он не знал только, насколько тяжёлым оно окажется. Он не знал, что однажды ему придётся стоять перед ней и добровольно отдавать ей всё, что оказалось в его руках. Власть. Авторитет. Право принимать решения. Возможность управлять страной.
Всё то, что другие люди могли бы удерживать годами, оправдываясь необходимостью. Он мог бы оставить власть себе. Мог бы сказать, что юная королева ещё не готова. Мог бы окружить её советниками, которые принимали бы решения вместо неё. Мог бы оставить Кассиопее корону, а самому продолжить управлять королевством. Никто не смог бы легко обвинить его в этом.
Но он никогда этого не хотел.
Потому что любил её. И именно поэтому должен был отпустить власть. Не удерживать её рядом с собой через долг. Не делать так, чтобы она нуждалась в нём только потому, что без него не может править. Если он действительно любил Кассиопею, то не имел права превращать свою любовь в клетку.
Он должен был дать ей свободу. Даже если вместе с этой свободой однажды мог потерять своё место рядом с ней.
Золтон сделал глубокий вдох. Его лицо стало невозмутимым.
— Благодарю всех собравшихся.
Голос генерала разнёсся по залу — ровный, сильный.
— Как вы все знаете, три года назад наши почитаемые король и королева покинули этот мир, оставив свою дочь под моей защитой.
Кассиопея опустила глаза. Ей было тяжело слышать о родителях именно сегодня. Не потому, что она забыла их. Наоборот. За последние годы их лица стали для неё драгоценнее всего. Каждая возвращённая память была словно маленький кусочек прежней жизни. И сегодня среди сотен людей ей особенно хотелось, чтобы родители могли увидеть её.
Золтон продолжил:
— Сегодня госпожа Кассиопея достигла совершеннолетия. И в соответствии с нашими традициями я передаю трон и власть его законной наследнице.
Он подошёл к возвышению. Взял королевский посох. Пальцы его на мгновение сильнее сжали древко. Он держал его всего несколько секунд. Но для него это были годы.
Он вспомнил все решения, которые принимал после смерти короля. Все документы. Советы. Заседания. Приказы. Ночи, когда приходилось решать, что важнее — граница, армия, урожай или безопасность столицы. Всё это время он знал: это не его власть. Он лишь держит её для неё. Чтобы однажды положить в её руки.
Золтон поднялся по ступеням. Кассиопея смотрела на него. И вдруг ей показалось, что он выглядит совсем иначе. Не просто как генерал. Он выглядел человеком, который сейчас отдаёт часть собственной жизни.
Золтон остановился перед ней. И низко поклонился.
— Ваше Величество.
Кассиопея почувствовала, как сжалось сердце. Она видела не генерала. Она видела человека, который три года назад нашёл её среди холодного леса. Человека, который держал её на руках, пока она была без сознания. Который сидел возле её постели. Учил её заново. Оставался рядом, когда она боялась. Который видел её ребёнком. Знал её до того, как она сама успела узнать себя. И никогда не потребовал за всё это ничего.
Теперь он кланялся ей. Потому что она была королевой.
Но Кассиопея вдруг поняла ещё кое-что. Он кланялся ей не потому, что хотел быть ниже неё. Он делал это потому, что признавал её право быть выше. Он отдавал ей то, что мог бы оставить себе. И от этого простого жеста в её груди стало тесно.
Их пальцы соприкоснулись, когда он передал ей посох. Совсем короткое прикосновение. Но оба почувствовали его.
Кассиопея задержала взгляд на его руке. Золтон первым отпустил. Он должен был. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Затем отступил.
Министр поднялся по ступеням с короной. В зале наступила абсолютная тишина. Кассиопея почувствовала холод металла, когда корона коснулась её головы. Она ожидала тяжести. Но вес оказался небольшим. И всё же ей показалось, будто вместе с короной на её плечи легло всё королевство.
Она крепче сжала посох. Министр отступил. Первым преклонил колено.
— Да здравствует королева Кассиопея!
По залу прокатилось эхо. Один за другим на колени опустились остальные. Дворяне. Министры. Военачальники. Послы. Иностранные гости.
Кассиопея смотрела на них. На людей, которые отныне будут ждать от неё решений. И вдруг увидела Золтона. Он тоже стоял на одном колене. Но смотрел только на неё. В его глазах была гордость. Такая искренняя, что Кассиопее захотелось заплакать.
Она вспомнила лес. Его голос. Его руки. И то простое обещание: «Я буду рядом».
Три года. Он действительно был рядом. И сейчас, когда перед ней преклонилось всё королевство, именно его взгляд заставлял её чувствовать себя не королевой. А просто Кассиопеей. Девушкой, которой когда-то было страшно. Девушкой, которую он обещал защищать.
Она моргнула, не позволяя слезам сорваться. Затем подняла голову. Теперь говорить должна была она.
— Здравствуйте, дорогие гости.
Зал затих.
— Я очень рада, что сегодня вы собрались здесь, чтобы разделить со мной этот день.
Она оглядела присутствующих.
— Сегодня я вступаю во взрослую жизнь и принимаю на себя ответственность перед своим народом. Я клянусь всеми силами защищать эту страну и отстаивать её интересы.
Кассиопея сделала небольшую паузу. Её взгляд скользнул по залу.
— И я надеюсь, что наши дружественные связи не ослабеют, а станут ещё крепче.
Она улыбнулась.
— А сейчас я открываю бал.
Кассиопея повернулась к дирижёру.
— Маэстро, будьте любезны.
Дирижёр поклонился. И музыка началась.
Первые звуки были почти невесомыми. Скрипки наполнили зал мягкой мелодией. Виолончели добавили ей глубины. Фортепиано вплело лёгкие, мерцающие ноты.
Золтон вышел вперёд. Поклонился.
— Миледи.
И протянул руку.
Кассиопея улыбнулась.
— Генерал.
Она вложила ладонь в его руку. И они вышли в центр зала.
Первые шаги были осторожными. Кассиопея чувствовала взгляды всех присутствующих — они жгли спину, руки, лицо. Но постепенно перестала замечать их. Золтон вёл её уверенно. Один шаг. Поворот. Ещё один. Она прошла под его рукой. Платье мягко скользнуло по мраморному полу.
Кассиопея смотрела на него. Вблизи он снова казался тем человеком, которого она знала всю жизнь. И одновременно совершенно новым.
— Плохо получилось? — тихо спросила она.
— Что?
— Танец.
Золтон улыбнулся.
— Кассиопея, вы танцуете превосходно.
Она слегка нахмурилась.
— Правда?
— Правда.
— Я думала, что наступлю вам на ногу.
— Я бы пережил.
Она рассмеялась. И впервые за весь вечер напряжение немного отпустило.
Золтон повернул её. Платье разлетелось вокруг неё. Свет свечей скользнул по ткани. И на несколько мгновений Кассиопея забыла, что сегодня стала королевой. Она просто танцевала с человеком, рядом с которым ей всегда было спокойно.
Когда они снова оказались близко, она тихо сказала:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что вы рядом.
Золтон посмотрел ей прямо в глаза.
— Всегда.
Она улыбнулась. Но затем вспомнила коридор. Поцелуй. Его губы. И сердце снова забилось быстрее.
Золтон заметил перемену в её лице.
— Мне показалось, вы хотели что-то спросить ещё у двери.
Кассиопея замялась.
— Там...
— Да?
Она опустила взгляд.
— Что вы тогда сделали?
Он сразу понял.
— Вы имеете в виду поцелуй?
Кассиопея кивнула. Несколько секунд он продолжал вести её, не отводя взгляда.
— Зачем вы меня поцеловали?
На этот раз Золтон молчал дольше. Музыка продолжала звучать. Их движения оставались плавными. Но внутри него снова поднялось всё то, что он годами пытался удерживать. Он мог бы сказать: «Я хотел вас успокоить». Мог бы спрятаться за заботой. За защитой. За привычной ролью. Но сегодня он уже слишком далеко отошёл от прежнего Золтона.
— Потому что не хотел оставлять это несказанным.
Кассиопея подняла глаза.
— Что именно?
Он чуть приблизился. Не настолько, чтобы кто-нибудь мог заметить. Но достаточно, чтобы она услышала его голос только для себя.
— То, что я чувствую.
У неё перехватило дыхание.
— Но вы ведь...
Она не закончила. Золтон понял и без слов.
— Я знаю.
В его голосе появилась усталость человека, который слишком долго спорил с самим собой.
— Поэтому я должен быть осторожен. Не хочу, чтобы из-за меня о вас пошли сплетни.
Кассиопея чуть улыбнулась.
— Обо всём, что касается королевы, и так будут сплетни.
— Именно поэтому я должен быть осторожен.
Она смотрела на него несколько секунд. И вдруг поняла. Он снова защищал её. Даже сейчас. Даже от собственных чувств.
Кассиопея приблизилась едва заметно.
— Тогда спасибо, что всё-таки осмелились.
В его глазах появилось что-то тёплое. Он ничего не ответил. Только его пальцы чуть крепче сомкнулись вокруг её руки. И танец продолжился.
Музыка становилась всё мягче. Кассиопея уже не думала о том, что на них смотрят. Музыка закончилась. Последняя нота растаяла под высоким сводом. Зал разразился аплодисментами.
Они остановились. Несколько мгновений Золтон всё ещё держал её руку. Кассиопея посмотрела на него. И вдруг подумала, что этот первый танец был вовсе не началом её правления. Для неё он стал чем-то другим. Моментом, когда человек, который много лет охранял её жизнь, наконец позволил ей увидеть своё собственное сердце. Пусть пока лишь немного. Пусть осторожно. Пусть через десятки невысказанных слов. Но она его увидела.
И теперь уже не могла сделать вид, что ничего не заметила.
Золтон отпустил её руку. Они поклонились гостям. Аплодисменты стали громче. А затем вокруг Кассиопеи снова появились люди. Поздравления. Поклоны. Пожелания. Новые знакомства. Вопросы. Она отвечала спокойно, улыбалась, благодарила. Но время от времени её взгляд сам собой находил Золтона. Он стоял в стороне. Как всегда. Наблюдал за залом. Следил за безопасностью. Разговаривал с военачальниками. Выполнял свою работу.
Новые главы уже на бусти!
Глава XX. Под звёздами
Поздно вечером праздник начал постепенно стихать.
Музыка в бальном зале звучала всё тише — последние мелодии тянулись медленно, словно не хотели отпускать этот вечер. Гости один за другим покидали дворец, прощаясь с новой королевой. В коридорах ещё слышались голоса слуг, убирающих следы торжества, звенела посуда, закрывались двери, гасли свечи. Ещё несколько часов назад дворец был наполнен музыкой, смехом и сотнями голосов. Теперь он медленно возвращался к привычной тишине — той особенной, которая бывает только после большого праздника.
Кассиопея вышла на балкон.
Ночная прохлада коснулась её лица — свежая, влажная после дождя. Она невольно глубже вдохнула и подняла голову. Почти сразу взгляд нашёл ту самую звезду — ту, что появилась в ночь её рождения. Сегодня она казалась особенно яркой. Кассиопея долго смотрела на неё, вспоминая прошедший день. Утром она проснулась принцессой, а теперь на её голове была корона. Она впервые танцевала как королева перед всем двором — и впервые позволила человеку, который почти всю её жизнь был рядом, поцеловать себя.
От этой мысли внутри снова становилось тепло.
— Вы опять не спите.
Кассиопея обернулась. Золтон стоял в дверях балкона — тёмный силуэт на фоне освещённого коридора. Он вышел следом. Не сразу. Словно ждал, когда она останется одна.
— Не хочу пока заканчивать этот день.
Он подошёл ближе. Внимательно посмотрел на неё — и почти сразу заметил, как она поёжилась от прохладного воздуха. Платье было лёгким, а ночь — холодной.
— Вам холодно.
— Немного, но здесь так красиво.
— Красиво будет и из окна ваших покоев.
Не дожидаясь возражений, Золтон снял с себя камзол — тёмный, с серебряной вышивкой — и осторожно накинул его ей на плечи. Ткань была тёплой. От него. Кассиопея удивлённо посмотрела на него.
— Золтон, вы сами замёрзнете.
— Переживу.
Он поправил камзол у её плеч — медленно, почти невесомо. Убедившись, что он хорошо закрывает её от ветра. Его пальцы на мгновение задержались у ворота — и Кассиопея почувствовала это прикосновение даже сквозь ткань.
— А вот вы уже достаточно долго стоите на холоде.
— Сегодня мне исполнилось восемнадцать. Мне хотя бы одну ночь можно делать то, что хочется.
— Конечно.
В его голосе появилась тень улыбки — та самая, которую она слышала редко, но узнавала сразу.
— Но совершеннолетие ещё не означает, что я перестал беспокоиться о том, простудится ли королева.
Кассиопея тихо рассмеялась — легко, звонко. Смех растворился в ночном воздухе.
— Вы снова командуете мной?
— Нет. Просто настойчиво рекомендую вам вернуться в тепло.
— А если я откажусь?
— Тогда мне придётся стать ещё настойчивее.
Она посмотрела на него с притворным недовольством, но улыбка всё равно осталась на её губах.
— Хорошо. Ещё несколько минут.
Золтон покачал головой.
— Нет.
Кассиопея удивлённо подняла брови.
— Нет?
— Вы уже сказали, что вам холодно.
Он протянул ей руку. Его ладонь была широкой, тёплой — она видела это даже в полумраке.
— Пойдёмте.
Она посмотрела на его ладонь, потом подняла взгляд.
— У меня осталось несколько вопросов.
Золтон на мгновение задержал взгляд на её лице — на её глазах, в которых отражалась звезда, на губах, которые всё ещё помнили его поцелуй.
— Я заметил.
— Вы ответите?
— Постараюсь.
— Здесь?
Он оглянулся на тёмный дворец, где постепенно гасли последние свечи. Где-то далеко закрылась дверь — глухо, едва слышно.
— Не здесь.
Кассиопея слегка нахмурилась.
— Почему?
— Потому что вы стоите на холоде и явно собираетесь спорить со мной ещё как минимум четверть часа.
Она не удержалась от улыбки.
— Может быть.
— Поэтому сначала вы идёте в свои покои, садитесь у камина и согреваетесь.
— А потом?
Золтон протянул ей руку чуть ближе. Теперь их пальцы почти соприкасались.
— А потом я отвечу на ваши вопросы.
Кассиопея посмотрела на него внимательно — долго, не отводя глаз. В его взгляде было что-то, отчего у неё перехватывало дыхание. Что-то тёмное, горячее. Что-то, что он больше не прятал.
— На все?
— На те, которые сможете задать.
Она вложила ладонь в его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её — осторожно, но крепко. И это прикосновение сказало ей больше, чем любые слова.
— Тогда пойдёмте.
Он повёл её к двери. Перед тем как войти, Кассиопея ещё раз посмотрела на небо. Звезда всё так же сияла над дворцом — яркая, одинокая, живая.
— Она сегодня особенно красивая.
Золтон проследил за её взглядом.
— Да.
Кассиопея улыбнулась.
— Вы ведь тоже её видите?
— Каждый раз.
Она хотела спросить, что он имел в виду — но передумала. Некоторые вопросы могли подождать ещё несколько минут. Они вошли во дворец, и дверь балкона закрылась за ними, оставляя звёздную ночь по другую сторону стекла.
Коридоры почти опустели. Свечи одна за другой гасли — слуги тушили их перед сном. Их шаги тихо отдавались под высокими сводами — её лёгкие, его тяжёлые, размеренные. Кассиопея шла рядом с Золтоном, всё ещё укутанная его камзолом и держа его за руку. Ткань пахла дымом и кожей - Его запахом.
Она не отпускала его руку. И он не отпускал её.
Теперь ей оставалось только дождаться ответов. Но чем ближе они подходили к дверям её покоев, тем яснее она понимала: вопросы — это только начало. Сегодня ночью решится что-то большее. Что-то, что они оба откладывали годами.
Они вошли в её покои. Кассиопея закрыла дверь — тихо, без стука. В комнате было тепло — камин горел, дрова потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Свет свечей дрожал на стенах. Пахло воском и старым деревом.
Золтон остановился у камина. Не сел. Просто стоял, глядя в огонь. Кассиопея сняла его камзол и повесила на спинку кресла. Потом подошла к нему. Близко, ближе, чем обычно.
— Я хочу знать, — тихо сказала она. — Почему вы поцеловали меня там у дверей? Почему сказали, что не хотели оставлять это несказанным? Что именно вы чувствуете?
Золтон медленно повернулся к ней, в его глазах отражалось пламя — тёмное, живое.
— Вы уверены, что хотите это услышать?
— Да.
Он смотрел на неё долго. Так, словно решался на что-то, что уже нельзя будет отменить.
— Тогда сядьте, — сказал он. — Потому что этот разговор будет длинным...
Кассиопея села в кресло. Золтон остался стоять. Огонь трещал. За окном сияла звезда. И в этой тишине, в этой комнате, где они остались наедине, должно было прозвучать то, что оба ждали слишком долго.
Новые главы уже на бусти!
Глава XXI. То, что он скрывал
Кассиопея сидела в кресле у камина. Золтон стоял напротив — там же, где остановился, когда они вошли. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном сияла её звезда.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Сегодня между ними впервые не было никого. Ни придворных. Ни советников. Ни сотен глаз. Даже корона осталась за дверями вместе с ролью, которую она играла весь вечер. Здесь она была просто Кассиопеей. А напротив неё стоял просто Золтон.
Он снял перчатки — медленно, одно за другим — и аккуратно положил их на край стола. Потом повернулся к ней. В свете свечей его лицо казалось моложе — или, может быть, просто другим. Без маски.
— Вы хотели поговорить, — тихо произнёс он.
Кассиопея кивнула. Сердце билось слишком быстро — глухо, в горле.
— Да.
Она хотела встать, но он покачал головой — чуть заметно.
— Останьтесь. Вы весь вечер на ногах.
Она осталась. Только руки сжали подлокотники кресла — чтобы унять дрожь.
— Когда вы сказали на балконе, что хотите мне что-то сказать...
Она замолчала. Горло сжалось.
— Я хочу это услышать.
Золтон стоял неподвижно. Но теперь в его лице не осталось привычного спокойствия. Он выглядел так, будто перед ним стояла задача, которую невозможно решить ни приказом, ни силой, ни опытом.
— Я не знаю, с чего начать, — признался он.
Кассиопея чуть улыбнулась. Ей вдруг стало тепло от того, что этот человек — сильный, холодный, привыкший командовать армиями — сейчас стоит перед ней и не может найти слов.
— Вы всегда знаете, что сказать.
— Только когда речь идёт о других.
Она посмотрела на него внимательнее.
— А сейчас?
Он отвёл взгляд — впервые за весь вечер.
— Сейчас я боюсь сказать слишком много.
Улыбка исчезла с её лица.
— Почему?
Золтон долго молчал. Потом тихо сказал:
— Потому что после некоторых слов уже ничего нельзя вернуть назад.
Кассиопея привстала — не удержалась. Он сделал шаг к ней, но остановился, оставляя расстояние. Теперь между ними было всего несколько шагов.
— Возможно, я и не хочу ничего возвращать.
Он поднял глаза. И тогда она увидела это.
Не привычную заботу. Не спокойствие человека, привыкшего отвечать за всё вокруг. Не сдержанность генерала. В его взгляде был страх. Настоящий. Не за неё. За то, что произойдёт, если он наконец позволит себе быть честным.
Кассиопея почувствовала, как внутри всё сжалось. Ей вдруг стало больно — за него. За человека, который годами держал всё это в себе.
— Золтон...
Он закрыл глаза на мгновение. Будто собирался с духом. А потом сказал:
— Я любил вас очень давно.
Она замерла. Слова упали в тишину — и повисли в воздухе.
Но он сразу продолжил:
— Только тогда я не называл это любовью.
Кассиопея не произнесла ни слова. Она не могла. Внутри всё перевернулось — разом, как будто кто-то открыл дверь, которую она годами считала запертой.
Золтон смотрел куда-то поверх её плеча, словно говорить было легче, если не видеть её реакции.
— Когда вы были ребёнком, вы были для меня маленькой принцессой. Девочкой, которую ваш отец доверил мне защищать. Я знал вас почти всю вашу жизнь. Видел, как вы учились держаться в седле — как падали, злились, поднимались и снова садились на лошадь. Видел, как вы пытались командовать слугами, хотя едва доставали им до плеча. Видел, как вы плакали, смеялись и снова пытались сделать то, что не получилось с первого раза.
На его губах появилась слабая улыбка — та самая, которую она видела так редко.
— Я помню деревянный меч. Помню яблоню в саду. Помню, как вы прятались в библиотеке, когда не хотели идти на урок.
Кассиопея тихо рассмеялась сквозь внезапно подступившие слёзы. Она не заметила, когда они пришли — просто почувствовала, как стало горячо в глазах.
— Вы действительно всё это помните?
— Всё, что касается вас.
У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него — на этого человека, который помнил её детство, её падения, её смех. Который знал её до того, как она сама узнала себя.
Золтон снова стал серьёзным.
— Потом вы выросли.
Он сделал паузу. В этой паузе было больше, чем в иных словах.
— И я понял, что то, что я чувствую, больше нельзя назвать только привязанностью к девочке, которую я поклялся защищать.
Кассиопея смотрела на него, не двигаясь. Сердце билось где-то в горле.
— Поэтому вы отдалились?
— Поэтому я держал себя в руках.
Он сказал это просто. Без оправданий.
— Вы были слишком молоды. А я был человеком, которому ваш отец доверил вашу жизнь. Я не имел права смешивать свою любовь с этой обязанностью.
Кассиопея опустила глаза. Внутри неё одна за другой вспыхивали картины. Маленькая ладонь в большой руке. Деревянный меч. Тёплый голос. Смех. Сад. Коридоры дворца. И одна и та же фраза, которую она слышала столько лет:
Я всегда буду рядом.
Она вдруг поняла, сколько всего скрывалось за этими словами. Сколько лет он молчал. Сколько раз стоял рядом — и не позволял себе большего.
— А потом умерли мои родители, — тихо сказала она.
Золтон кивнул.
— Да.
Его голос стал тише.
— А потом вы потеряли память.
Кассиопея подняла глаза.
— И всё стало ещё сложнее.
— Намного.
Он сделал шаг к ней, но остановился, оставляя между ними расстояние.
— Вы должны были заново узнать собственное имя. Собственный дом. Собственное прошлое. Вы не помнили, кем были. Не помнили меня.
На последнем слове его голос едва заметно дрогнул. Кассиопея почувствовала это — и у неё сжалось сердце.
— Я видел, как вы смотрели на меня, будто перед вами был совершенно незнакомый человек.
— Мне жаль.
— Не надо.
Он покачал головой.
— Это не ваша вина.
Золтон посмотрел ей прямо в глаза.
— В тот момент я должен был быть только тем человеком, который поможет вам снова найти себя. Не тем, кто будет ждать от вас чего-то для себя.
Он тяжело выдохнул.
— Я не хотел, чтобы однажды вы посмотрели на меня и подумали: «Он столько лет был рядом. Он защищал меня. Он учил меня. Он управлял страной ради меня. Значит, я должна ответить ему».
Кассиопея покачала головой.
— Я бы никогда...
— Я знаю.
Он впервые позволил себе улыбнуться — тепло, открыто.
— Но я всё равно должен был быть уверен.
Она смотрела на него — и вдруг поняла. Он действительно ждал. Не несколько месяцев. Не несколько лет. Он ждал того дня, когда она сможет сделать выбор, не связанный с благодарностью, долгом или детской привязанностью.
Сегодня этот день наступил.
— Поэтому сегодня? — тихо спросила она.
Золтон посмотрел на неё.
— Сегодня вам восемнадцать.
Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось совсем немного пространства — она чувствовала тепло, которое шло от него.
— Сегодня вы стали королевой.
Его голос был спокоен, но пальцы едва заметно сжались.
— И сегодня я впервые могу сказать вам всё это, не опасаясь, что вы услышите во мне человека, от которого зависите.
Кассиопея почувствовала, как сердце забилось ещё сильнее. Она смотрела на него — и в её груди поднималось что-то огромное, тёплое, живое.
— А если я скажу, что хочу видеть рядом вас?
Золтон застыл. Она увидела, как он на мгновение закрыл глаза. Будто эти слова оказались страшнее всего, что он представлял.
— Тогда я останусь.
— Только как мой генерал?
На его лице появилась почти невесомая улыбка.
— Если вы позволите...
Он сделал паузу.
— Не только как генерал.
Кассиопея поднялась из кресла. Теперь она слышала его дыхание — ровное, чуть сбитое.
— Я весь вечер думала о вас.
Он ничего не сказал.
— О том, что произошло перед дверями. О вашем поцелуе. О том, что вы сказали на балконе.
Она смутилась, но не отвела взгляда.
— И о том, как вы сегодня назвали меня.
— Кассиопея?
Она кивнула.
— Без титула.
Золтон посмотрел на неё так, будто это простое слово значило для него больше, чем она могла представить.
— Кассиопея.
У неё по коже пробежала дрожь. Она улыбнулась — счастливо, открыто.
— Ещё раз.
Он замер. Потом повторил — тише, словно пробуя имя на вкус:
— Кассиопея.
Она рассмеялась — легко, сквозь слёзы.
— Мне нравится.
Он долго смотрел на неё. А потом тихо сказал:
— Я так давно хотел произнести ваше имя именно так.
Кассиопея почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Она не вытирала их. Пусть.
— Тогда почему не произносили?
— Потому что боялся, что однажды не смогу остановиться.
Она подняла руку и осторожно коснулась его щеки. Кожа была тёплой. Немного колючей — он не брился вечером. Золтон не отстранился. Но и не попытался приблизиться. Он просто позволил ей прикоснуться к нему.
— А теперь?
Он накрыл её руку своей — большой, тёплой.
— Теперь я всё равно боюсь.
Кассиопея тихо рассмеялась сквозь слёзы.
— Вы?
— Да.
— Генерал Мосмориэля?
— Именно.
— Человек, который не боится войн, штормов и половины Совета?
— У каждого человека есть то, чего он боится.
— И чего же боитесь вы?
Он посмотрел ей прямо в глаза. Долго. Так, что она почувствовала, как время остановилось.
— Потерять вас.
Кассиопея замерла. Слова вошли в неё — глубоко, до самого сердца.
— Даже теперь?
— Особенно теперь.
Его голос стал совсем тихим — почти шёпотом.
— Потому что теперь я могу позволить себе надеяться.
У неё дрогнули губы. Она хотела что-то сказать — но слова не шли. Только чувства. Огромные, переполняющие, они поднимались изнутри, и она не знала, как их назвать.
— Золтон...
Он осторожно сжал её руку.
— Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь подумали, будто обязаны мне своей любовью.
— Я не обязана.
— Я знаю.
— Нет.
Она покачала головой. И в этом движении было больше, чем просто несогласие.
— Вы должны услышать это.
Кассиопея сделала ещё один шаг. Теперь она стояла так близко, что чувствовала, как ткань его рубашки касается её платья.
— Я не отвечаю вам потому, что вы спасали меня.
Ещё шаг.
— Не потому, что знали меня ребёнком.
Она подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы — но не от боли. От счастья. От облегчения. От того, что всё это время она не была одна.
— И не потому, что были рядом, когда я потеряла память.
Её пальцы чуть крепче коснулись его лица.
— Я выбираю вас сейчас.
Золтон ничего не ответил. Несколько секунд он просто смотрел на неё. А потом тихо спросил:
— Вы уверены?
— Да.
— Кассиопея...
— Я уверена.
Он прикрыл глаза. На этот раз надолго. Будто наконец позволил себе перестать бороться с тем, что так долго держал внутри. Кассиопея смотрела на него — и чувствовала, как её собственное сердце бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она ждала. Не боялась. Просто ждала.
Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах не осталось ни долга, ни осторожной маски генерала. Только он. Только мужчина, который слишком долго любил молча.
Он осторожно коснулся её щеки — так же, как она касалась его. Медленно. Бережно.
— Я люблю вас, Кассиопея.
Эти слова прозвучали совсем просто. Без торжественности. Без красивых обещаний. Но именно поэтому они оказались сильнее всего.
Кассиопея смотрела на него несколько мгновений. Внутри неё всё пело. Всё смеялось. Всё плакало — от счастья. Её чувства оказались взаимны. Все эти годы. Всё это время. Он любил её.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я тоже вас люблю.
Золтон словно перестал дышать. Она увидела, как что-то дрогнуло в его лице — что-то, чего она никогда раньше не видела. Облегчение. Радость. Неверие.
— Скажите ещё раз.
Она тихо рассмеялась — счастливо, легко.
— Я люблю вас.
Он опустил голову, на мгновение коснулся лбом её лба и закрыл глаза. Кассиопея чувствовала его дыхание — тёплое, чуть сбитое. Чувствовала, как его рука — та, что лежала на её щеке, — чуть заметно дрожит. И именно это окончательно разрушило последний страх.
Она сама обняла его. Не потому, что нуждалась в защите. Не потому, что боялась остаться одна. Просто потому, что хотела быть рядом. Потому что больше не могла не быть рядом.
Золтон на мгновение застыл. А затем обнял её в ответ. Крепко. Но всё так же бережно — словно она была чем-то драгоценным, что он боялся разбить.
Кассиопея закрыла глаза и прижалась к нему. Она чувствовала его сердце — оно билось под её ладонью. Быстро. Живо. Так же, как её собственное.
— Я думала, — прошептала она, — что сегодня буду бояться короны.
— А теперь?
Она улыбнулась у его груди.
— Теперь я боюсь только одного.
— Чего?
— Что утром вы снова станете моим строгим генералом.
Он тихо рассмеялся. Смех был низким, тёплым — она почувствовала его всем телом.
— Боюсь, это неизбежно.
Она подняла голову.
— Даже после всего этого?
— Особенно после всего этого.
— Почему?
— Потому что я всё ещё ваш генерал.
Она посмотрела на него с лёгким укором.
— А кроме этого?
Золтон мягко улыбнулся — так, как она никогда не видела.
— Кроме этого...
Он провёл пальцами по её волосам. Медленно. Нежно.
— Я человек, который любит вас.
Кассиопея снова прижалась к нему. За окном сияла её звезда. Та самая, которая когда-то появилась над дворцом в ночь её рождения. Когда-то она была лишь маленькой девочкой, которая смотрела на неё и не знала, что ждёт впереди.
Теперь она стала королевой. Её жизнь изменилась. Её страна ждала от неё решений. На её голове была корона, а впереди — годы ответственности, трудных выборов и неизвестности.
Но впервые за очень долгое время неизвестность не пугала её. Потому что рядом стоял человек, которого она выбрала сама. Не как защитника. Не как генерала. Не как человека, которому когда-то доверили её жизнь. А как мужчину, которого она любила.
И когда Золтон тихо произнёс:
— Я рядом.
Кассиопея улыбнулась. Потому что теперь эти слова значили совсем другое. Теперь в них была не только защита. В них была любовь.
Она подняла голову и посмотрела на него. На человека, который был рядом всю её жизнь. Который видел её ребёнком, потерянной, испуганной, взрослеющей. Который ждал. Который молчал. Который любил.
И теперь она знала: всё, что было раньше — не случайность. Всё вело к этому моменту. К этой комнате. К этим словам.
— Что теперь? — тихо спросила она.
Золтон посмотрел на неё. В его глазах отражалось пламя свечей — и что-то ещё. Что-то, что она теперь могла назвать.
— Теперь мы будем осторожны, — сказал он. — Двор не должен знать.
Она кивнула. Она понимала. Понимала всё — и всё равно была счастлива.
— Хорошо.
— Но я буду рядом, — добавил он. — Всегда.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: счастье, облегчение, любовь. И вера в то, что теперь всё будет иначе.
Потому что теперь она была не одна. У неё был он. И этого было достаточно.
Новые главы уже на бусти!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
