Обложка Моздокская крепость

Моздокская крепость

Олег Попов

0% прочитано
Стандартный
Олег Попов

Моздокская крепость

Вместо пролога. Краткая историческая справка

Терская быль.

Посвящается моим родителям, упокой, Господи, их души – моздокчанам Виктору Фёдоровичу и Людмиле Александровне Поповым.

***

- Где именно находилась крепость Моздок? Кто-нибудь в курсе? – Chispa 1707.

- А она реально существовала? В «Атласе крепостей Российской империи» такой нет – ext 3337552.

Из открытой переписки в интернете, Живой журнал. 2017 год.

***

В последней трети 18 века Моздокский уезд представлял самую южную окраину молодой Российской империи, стремительно прирастающей новыми народами и территориями на Северном Кавказе. Подобным просторам и природным богатствам в ту пору могло позавидовать и любое европейское государство…

На юге уезд вбирал в себя почти всю современную Северную Осетию и Ингушетию. И доходил до самой границы с Грузией. На востоке – подступал к Кизлярской крепости. На севере - соседствовал с Астраханью… Казаки Екатериноградского и Георгиевского военных поселений прикрывали западную границу уезда.

На этой обширной территории, входящей в состав Астраханской губернии, имелось всё. И заснеженные горы, и дикие, непроходимые леса с вековыми деревьями, и раздольные караногайские степи, с сочными травами по пояс... Текли полноводные реки, бежали прозрачные родники, плескались многочисленные озёра.

Здесь царил самый разнообразный животный мир – с пугливыми оленьими стадами, бесшумными хищниками-одиночками барсами, свирепыми вепрями, лисами, зайцами, волками, медведями… В небе носились бесчисленные стаи разных птиц.

По территории уезда, в основном, протекала и главная его река – Терек. В ней изобиловали осётр и лосось… А в более холодных верховьях косяками скользила меж пёстрых камней в прозрачной воде пятнистая форель. Плавало в Тереке и множество другой рыбы, служившей легкодоступной пищей людям, диким зверям и птицам.

А одно место на левом берегу этой стремительной реки - там, где она, спустившись с кавказских предгорий и круто повернув на восток, устремляла свой бег к Каспийскому морю - издавна привлекало к себе внимание человека. Оно представляло собой поросшую кустарником и дикими чащами обширную лесостепную равнину с невысокими холмами. Место идеально подходило для возведения тут укреплённого поселения.

С юга протекал холодный и быстрый Терек, относительно широкий и глубокий. Его сильное течение могло легко сбить человека с ног… Или обрушить и унести к морю вековое дерево, растущее на краю берега.

С востока и запада стояли дикие притеречные леса. А с севера лежали степь. Первозданная, совершенно безлюдная… Открытая человеческому взору на многие вёрсты.

Северо-восточную сторону этого прибрежного местечка ещё прикрывало от незванных гостей обширное болото… Вязкое, труднопроходимое, кишащее лягушками, пиявками, отъевшимися ужами и тучами комаров.

Эта дикое место у кабардинцев именовалась урочищем Мез-догу… Что в переводе на русский язык означало «глухой лес».

В начале восемнадцатого века здесь решался селиться далеко не всякий человек… Даже из самых отчаянных, предпочитающих уединённую жизнь аборигенов. Уж больно место было необустроенное и опасное!

Эту, практически безлюдную и по сути никем не контролируемую территорию считали, в описываемое время, своей исконной, законной землёй кабардинские феодалы, оспаривавшие её у России. А ещё, Богом забытое местечко на самой южной границе империи, очень беспокоило астраханских губернаторов... Поскольку служило, на протяжении многих десятилетий, постоянным раздражителем и источником головной боли для российских чиновников.

В урочище Мез-догу, вдали от любой власти, вопреки всякому порядку и дозволениям, самовольно селились, обзаводились хозяйством и даже пытались заниматься земледелием, никониане. Так тогда в православной России официальная церковь называла старообрядцев.

Эти люди жили идеями реформирования общегосударственной религии. Они, подавляющим большинством жителей империи, считались христианскими раскольниками и вероотступниками.

Власть всегда смотрела на никониан косо. Постоянно облагала их повышенным налогом… А в отдельные времена и прямо считала раскольников государственными преступниками.

В урочище Мез-догу старообрядцы, сбежавшие от уголовного преследования, годами обитали скрытно от всех. Труднодоступное место выбирали для уединённого проживания так же беглые крепостные крестьяне, горцы, бежавшие по разным причинам из своих селений, солдаты-дезертиры...

Через эту, фактически обширную брешь на плохо охраняемой южной границе империи, в пределы государства, постоянно, тайно и явно, вторгались извечные враги России - турки. С самыми недобрыми намерениями…

По пути они обычно объединялись со своими местными вассалами и союзниками. Подбивая их – где добрым мусульманским словом, где турецким золотом, а где и прямыми угрозами - на активное сопротивление гяурам… Главному и самому сильному геополитическому противнику османов на Северном Кавказе.

Вооружённые отряды правоверных, под турецким управлением, продвигаясь через урочище Мез-догу дальше на север, вглубь российской территории, грабили и жгли встречающиеся им на пути селения – как христиан, так и местных язычников… А магометан убеждали подниматься на борьбу с неверными кафирами.

Захваченных пленников – самую ценную свою добычу – налётчики сгоняли на невольничьи рынки целыми караванами… И обращали людской товар в золото.

Работорговля на Северном Кавказе превратилась к середине 18 века в основное и весьма доходное занятие... Невольничьи рынки тогда бойко торговали людьми по всему восточному Черноморскому побережью. А самые крупные базары располагались в Турции и Крыму.

По свидетельству современников, особенным спросом у покупателей и ценителей живого товара пользовались светлокожие молодые женщины, с красивым лицом и полными бёдрами… А если невольница обладала ещё и тонкой талией – за такую яростно, до хрипоты торговались.

К началу нашей истории, в Российской империи уже давно назрела пора наводить порядок на кавказской границе… В этом регионе государства царили жестокие, даже по меркам 18 века нравы, лилась бесконечным потоком кровь, постоянно вспыхивали межэтнические и религиозные конфликты.

Под крыло более сильной, организованной и относительно стабильной Российской империи настоятельно просились уставшие от набегов своих беспокойных соседей ингуши, осетины, грузины, некоторые адыгские и татарские племена… Эта бесконечная война на Северном Кавказе всех со всеми уже никого не устраивала.

Однако обеспечить мирную жизнь дружественным малым народам и ликвидировать, наконец, проходной двор на своей терской границе, недостойный сильной державы, России было совсем непросто… Молодая, только набирающая мощь империя, в ту пору имела на юге весьма шаткие позиции.

Кавказскую границу здесь постоянно защищали три казачьих войска – Гребенское, Кизлярское, и Терско-Семейное. Звучало это достаточно грозно… Вот только в сумме защитников южного кордона было не более тысячи всадников. Они сообща противостояли набегам турок, крымских татар, немирных тавлинцев (горцев Дагестана), чеченцев, кумыков, части ногайских племён… И представителям других местных народов.

В то время лидирующее положение в интересующем нас регионе Северного Кавказа занимало кабардинское общество. Обширные земли, которые оно контролировало и с которых регулярно собирало дань, представляли собой многоязыкое «лоскутное одеяло». Здесь веками сосуществовали люди разных народностей, со своими обычаями, историей и культурой.

Само же господствующее кабардинское племя делилось на два враждебных друг другу феодальных княжества – Большое и Малое… Знать этого кавказского народа в 18 веке чувствовала себя хозяином на обширной территории от верховьев Кубани до низовьев Терека. Все остальные малые горские племена, находящиеся под властью кабардинских князей и узденей платили более сильному соседу тяжелую и унизительную плату за своё существование. Причём, не только в виде скота, части урожая и разным имуществом… Но и людьми.

Два родственных княжества, при этом, непрестанно сорились и конфликтовали между собой. Постоянно образовывали друг против друга альянсы и партии, плели интриги... И если Большая Кабарда, в своей внешней политике, больше ориентировалась на Турцию и Крымское ханство, то Малая, напротив, - старалась поддерживать добрососедские, союзнические отношения с Россией. Хотя, по большому счёту, каждый в этой игре, преследовал исключительно собственные интересы.

В 1739 году, после завершения очередной войны, не первой и далеко не последней между Россией и Турцией, был заключен Белградский договор. Две империи постарались в очередной раз окончательно разделить зоны влияния на Северном Кавказе.

По условиям подписанного соглашения, вся Кабарда, Большая и Малая, объявлялась свободной… И вмешательство в ее внутренние дела со стороны сильных держав не допускалось. Но, как это обычно бывает в политике, договор соблюдался больше на бумаге.

Согласно подписанному межправительственному документу с турками пограничное урочище Мез-догу навсегда отходило в собственность России... Однако кабардинская знать все равно продолжала считать эту землю своей. И весьма болезненно реагировала на всякое появление посторонних людей в урочище.

Надо сказать, что отношения у кабардинцев, и прочих родственных им адыгских племён, с Российской империей, ко второй половине 18 века, сложились весьма неоднозначные и противоречивые… Вот, например, что один из высокопоставленных деятелей того времени, дипломат Артёмий Волынский, писал с Кавказа Екатерине Второй в секретном донесении:

- Вся Кабарда находится теперь под рукою Вашего Величества, только не знаю, будет ли от того какая-нибудь польза, ибо между ними и во веки миру не бывать. Житье у них самое зверское, и не только посторонние, но и родные друг дружку за безделицу режут, и чаю, такого удивительного дела, чтобы сыскался виновный, никогда не бывало, да и правого нет никого; а за то что первая началась ссора, то уже из памяти у всех вышло.

И так, за что дерутся и режутся, того истинно сами не знают, а только вошло у них это в обычай, что и переменить невозможно. Приводит их к этому еще такая нищета, что некоторые князья для того ко мне не едут, что не имеют платья, а в овчинной шубе ехать стыдятся; купить же негде и не на что, понеже у них монеты нет никакой, а лучшие богатства их – стада и табуны разграблены соседями, так что кормят их даже их же слуги, но всего мерзкого житья их и описать невозможно. Одно только можно похвалить, что все такие воины, каких в здешних странах не обретается, и где татар и кумыков нужна тысяча, там их довольно двухсот…

В 1739 году Россия не зря определила за собой стратегически важное урочище Мез-догу. Укрепляющаяся на Кавказе империя имела на это местечко собственные, далеко идущие планы…

В августе 1753 года Коллегия иностранных дел Сената в секретном порядке предписала Кизлярскому коменданту дотошно исследовать урочище. В этом распоряжении оно уже получило своё официальное название «Моздок». Кабардинское наименование местечка царские чиновники быстро переделали в более благозвучное для себя.

Коллегия иностранных дел поручила специалистам дать экспертное заключение о возможности возведения в урочище военной крепости. А те, проведя в скором времени изыскания на местности, признали лесостепное плато на левом берегу Терека вполне подходящим для подобного строительства… И пригодным для размещения при будущей цитадели обширного жилого посада.

Однако, постоянная политическая напряжённость на Северном Кавказе, непростые русско-турецкие отношения, вечно грозящие вспыхнуть новым конфликтом между империями, всё никак не позволяли развернуть в урочище большую стройку... Год проходил за годом. Но в местечке Мез-догу почти ничего не менялось.

Ещё в начале 18 века казаки, представлявшие на Северном Кавказе, пусть и не великую, но вполне реальную боевую силу, защищавшую южную границу Российской империи, разделились на гребенских (т. е. – горных) и терских. Это своеобразное воинское сословие выглядело тогда здесь очень неоднородным.

Любому аборигену, например, не составляло труда попасть в гребенцы... Для этого было достаточно принять православие и поселиться в одной из горных казачьих станиц.

А терцы – так те поначалу вообще набирали в свои ряды всех желающих служить интересам России, без разбора… Зачастую - даже независимо от вероисповедания и постоянного места проживания!

Это было очень удобно для представителей многочисленных кавказских племён… И некоторые из них пользовались подобной уловкой, чтобы решать свои сиюминутные житейские проблемы.

Например, спасающийся от преследования абрек (разбойник), кровник или горец, похитивший невесту, доскакав до любой гребенской станицы, наспех крестился в местной церквушке… А затем называл себя при свидетелях казаком… И – всё! Дальше они уже могли жить относительно спокойно среди гребенцов.

Вся станица поднималась на защиту такого новоявленного казака… Если преследователи, все-таки, решались отбить силой нарушившего законы гор. Гребенцы и терцы своих никогда не выдавали...

Неудивительно, что среди представителей казачьего сословия на Северном Кавказе, к середине 18 века, было много, как тогда говорили, «воровского народа». А попросту – небольших шаек головорезов из разных местных племён.

Они никому не подчинялись… Ни правительственным чиновникам, ни национальным обычаям кавказских народов, ни даже казачьим законам и чужим атаманам. Этакая гуляющая по степям, горам и лесам безбашенная вольница.

А промышляла она, чаще всего, грабежами армянских купцов, набегами на зажиточные селения, участием за плату в краже невесты, для богатого заказчика, угоном отар и табунов... Подобные лихие отряды даже нанимались воевать в конфликтное время за враждующие стороны. За деньги эти люди готовы были сражаться, где угодно и за кого угодно…

Не все знают, что целое казачье войско - так называемые «некрасовцы» – участвовало в походах турецкого султана против России. Это боевое подразделение османские предводители очень ценили за храбрость... Настолько, что позволяли казакам свободно придерживаться своей православной веры и соблюдать все христианские обряды на турецкой земле.

Часто сменявшиеся на престоле султаны всегда одинаково щедро делились военной добычей с «некрасовцами», после каждого успешного совместного похода. Правительство Оттоманской Порты даже отвело казакам участки земли для постоянного и безбедного проживания на турецкой территории.

И это был, увы, не единичный случай, когда свой же, славянский брат и единоверец, вставал с оружием под знамёна врагов Российской империи… На стороне крымского хана против царского правительства сражался, например, казачий отряд «аграхановцев». Это подразделение состояло, в основном, из христиан-староверов.

А часть кубанцев во главе со своим атаманом, оставшимся в истории под именем «Костьки Иванова» долгое время жила среди чеченцев и кумыков «по их обычаям». И даже совершала вместе с горцами набеги на соседние гребенские станицы… Грабила и жгла хаты казаков, не гнушаясь и убийствами людей.

К 18 веку на Северном Кавказе десятки разноязыких народов уже успели тесно сблизиться между собою - культурно, экономически, политически… А порою - и кровно.

Чеченцы, в те времена, стояли как бы особняком среди других горских племён, в силу своего демократического социального строя. У них отсутствовала, какая бы то ни была, феодальная верхушка.

Служившие на Кавказе российские чиновники, как правило, из потомственных дворян, и часть местной горской аристократии, не всегда понимали, как им следует вести себя на переговорах с чеченцами... По рангу ли знатным, родовитым обладателям «голубой крови» обсуждать важные дела на равных с теми, кто не имеет за плечами унаследованного «благородного» происхождения?

Интересно, что со своими ближайшими соседями, гребенскими казаками, до самой середины 17 века чеченцы особо не враждовали… И жили себе вполне мирно. По кавказским меркам той поры, понятное дело.

Случались между ними, конечно же, обоюдные набеги на селения, угоны скота и грабежи… Но это тогда считалось невеликим грехом - «молодечеством»! И даже не было причиной, чтобы объявлять войну соседу. Имеешь достаток, так и охраняй его надёжно, будь добр!

Происходившие же иногда убийства с обеих сторон, во время подобных набегов, носили случайный, непреднамеренный характер… И, по большому счёту, тоже не считались серьезным преступлением. Ну, бывают свои издержки у рискованных мужских забав! Никто от несчастных случаев не застрахован.

А вот если налётчикам маленьким дерзким отрядом удавалось ворваться в хорошо укрепленное чужое поселение, разграбить его и безнаказанно вернуться восвояси с богатой добычей – этим фактом потом долго гордились... Даже героические песни слагали! Такие, вот, лихие нравы были в моде.

Кстати, гребенцы не считали зазорным “умыкнуть” невест, да и просто наложниц себе, из соседних горских аулов... И даже казачек похищали из других станиц!

За долгие годы жизни на Кавказе, гребенцы уже сами мало чем внешне отличались от горцев. Чернобородые, с загорелыми и суровыми лицами, темноглазые, в черкесках и всегда при больших кинжалах на поясе… В лохматых папахах зимой и летом на коротко стриженных, а то и вообще обритых головах.

Кошка же пробежала между казаками и чеченцами, как передавали потом внукам седые старики рассказы своих дедов, вот почему...

Ещё в середине 17 века в приволжских степях стали набирать силу калмыцкие кочевники. Эти представители некогда могущественной монгольской расы, активно захватывая жизненное пространство вокруг себя, начали теснить своих более слабых соседей – ногайцев. Сопротивляясь и отступая с боями с исконных, родовых земель, те постепенно дошли до самого Терека.

Большинство кабардинских князей и представителей других адыгских племён, владевших в описываемые времена значительной областью Северного Кавказа, предпочли не вмешиваться в чужой конфликт... И даже не стали особо возмущаться по поводу вторжения враждующих сторон в свои земли.

Напротив - адыги сумели быстро наладить, если не союзнические, то уж вполне нейтральные отношения с воинственными калмыками. И, в результате дипломатических переговоров с предводителем кочевников Аюк-ханом (годы жизни – 1642-1724), преследовавшим и беспощадно истреблявшим отступающих ногайцев, пропустили тех и других через свою территорию… Дальше – за Кубань и за Терек. Разбирайтесь, мол, сами между собой.

Неожиданное нашествие, тем самым, было направлено кабардинскими переговорщиками в обход и мимо адыгских селений, полей и пастбищ… Значительной поток ногайцев устремился на юг, в земли никому не подчиняющейся Чечни.

Здесь, на Тереке, на пути противоборствующих сторон оказались и станицы казаков... Последним пришлось тоже задуматься, как следует поступить в сложившейся ситуации?

Здравый смысл не позволил гребенцам и терцам рисковать своим худо-бедно налаженным бытом и ссориться с вторгнувшейся к ним многотысячной армией степняков. Аюк-хан не собирался конфликтовать с казаками, поскольку воспринимал их, как союзников и собратьев по оружию, состоявших на службе у русского царя… Которому подчинялся и сам калмыцкий предводитель.

Аюк-хан в ту пору платил императору Петру Первому небольшой ясак (натуральную подать), как верный вассал... Вождь кочевников также отправлял своих лучших всадников на войну, если того требовали интересы русского государства.

И гребенцы с терцами благоразумно решили в яростном чужом противоборстве тоже отсидеться в сторонке... Постарались станичники сохранить нейтралитет и в ссоре, вскоре вспыхнувшей между Аюк-ханом и вайнахами.

Чеченцам, дорожащим своей независимостью, очень не понравилось, что на их равнинные, недавно освоенные земли за Тереком, вдруг вторглось столько вооружённых, да ещё и воюющих друг с другом людей. Вайнахи не стерпели… И ввязались в явно неравную драку с агрессивными степняками.

Дети гор не пожелали спокойно наблюдать, как многотысячная конница непрошенных гостей бесцеремонно вытаптывает плодородные поля и пастбища по правобережью Терека, гоняясь за остатками ногайского войска… И хозяйничает на чужой земле.

Вайнахи восстали. И развязали против калмыков ожесточённую войну…

В ответ на такое сопротивление чеченцев, Аюк-хан со своими полчищами разорил их земли. Завоеватель-кочевник загнал вайнахов с равнин обратно в горы… И сам поселился на несколько лет на берегах Сунжи.

До сих пор в наименованиях некоторых чеченских земель сохранились отзвуки того давнего бедствия. Взять, например, название села Улус-Керт в современном Шатойском районе республики... Оно переводится на русский язык, как «Калмыцкая крепость».

Или другое чеченское село - Элистанжи в Веденском районе… Это место выбрал когда-то сам завоеватель Аюк-хан в качестве одной из своих военных ставок. И название села явно созвучно с названием современной калмыцкой столицы Элиста.

Сохранились и другие красноречивые топонимы… Старинные предания горцев и степняков гласят, что в конце концов вайнахам, ценой большой крови, удалось оттеснить захватчиков обратно за Терек… Чеченцам пришлось даже выдать за Аюк-хана свою самую красивую девушку, чтобы умиротворить безжалостного завоевателя. После чего калмыки окончательно ушли… И поселились в более комфортных для себя астраханских степях.

Но этот нейтралитет в войне с кочевниками горцы своим ближайшим соседям-казакам не простили... И уже в первой половине 18 века, совершая привычные набеги на станицы гребенцов, чеченцы не только забирали, если получалось, чужой скот и имущество, но и уводили в рабство людей, жгли дома и добивали раненых. В общем, поступали с казаками так, как полагалось себя вести с заклятыми врагами.

Естественно, что вскоре и станичники стали действовать подобным образом, во время своих набегов на чеченские селения. Обоюдное ожесточение росло… Кровопролитная вражда ближайших соседей набирала силу.

Армяне, судя по историческим материалам, особого участия в междоусобицах и сражениях на Северном Кавказе в середине 18 века не принимали... Зато постоянно встречаются в письменных документах тех лет имена армянских промышленников и купцов. Эти предприимчивые люди активно занимались, например, выращиванием, обработкой, доставкой в Россию через южную кавказскую границу такого важного стратегического сырья, как хлопок.

Примечательно, что ещё Петр Первый принял армян под свое особое покровительство. Так, он писал на Кавказ русскому наместнику, генерал-майору Кропотову: «Народ армянский… мы в протекцию приняли и для поселения желающим удобные места отвести повелели… Селить их по рекам Сулаку, Аграхани и Тереку и содержать тебе оных в крепком охранении».

А доля купца, надо сказать, в те далекие времена, была совсем не сладкой… А порой - и смертельно опасной.

Торговые караваны подстерегали в лесах и степях Северного Кавказа многочисленные разбойничьи шайки. Купцов и их обозы грабили все, кому не лень… И безжалостно расправлялись со свидетелями, никого не оставляя в живых.

По тогдашнему закону, всякий иноземный торговец обязан был, пересекая границу Российской империи, доложиться царскому чиновнику о своём прибытии… Уплатить пошлину в казну и получить разрешительный документ на проезд вглубь страны.

Затем, купцу выделялась охрана из солдат… Которая и сопровождала караван с товарами до указанного места назначения.

Но… Армянские, грузинские, греческие, персидские и прочие торговцы упрямо, на свой страх и риск, пытались проводить свои гружённые обозы, через плохо контролируемые южные рубежи Российской империи, нелегально.

Купцы гнали караваны в обход таможенных постов и приграничных селений, сквозь дремучие леса и безлюдные степи. Часто – с самой мизерной, случайной охраной... Ставя на кон собственные жизни и имущество.

А все потому, что алчные царские чиновники на Северном Кавказе славились своим безмерным мздоимством. Они грабили пытавших въезжать в Россию законным порядком иноземных торговцев не хуже разбойников с большой дороги... Разве что жизни не лишали!

Не помогали купцам и многочисленные жалобы, направляемые царскому правительству в Санкт-Петербург, на процветавшее взяточничество и самоуправство русских чиновников на южной границе… Вот и водили торговые люди свои караваны в империю смертельно опасными контрабандными тропами.

В 18 веке Россия, в результате частых и жестоких военных походов по немирным землям Северного Кавказа, установила, наконец, мало-мальский контроль над значительной частью Кумыкии... К описываемому времени на этой территории уже успело сложиться несколько политических национальных образований – шамхальств, во главе со своими феодальными правителями. И среди них особое место занимал тарковский шамхал, провозгласивший себя валием (т.е. – владетелем) всего многоязыкого Дагестана.

Но при этом, некоторые кумыкские князья продолжали вести довольно независимую внешнюю политику... Не всегда согласующуюся с дипломатической тактикой верховного правителя края. Нередко они выступали, со своими вооружёнными отрядами, на стороне турок и крымских татар - извечных противников Российской империи.

Царское правительство, в связи с этим, не раз посылало войска наказывать строптивых кумыкских князей… И разорять их земли с селениями.

Так, вместе с казаками, малой частью ингушей, осетин, кабардинцев и других союзников-горцев, русская армия во главе с генерал-майором Кропотовым жестоко расправилась, в начале 18 века с аксаевцами и эндерийцами, спалив дотла многие аулы… А заодно - и селения проживавших по соседству ногайцев, часто изменявших своим союзным обязательствам перед империей.

Спустя всего шесть месяцев эту кровавую экспедицию в Дагестане повторил другой царский военачальник - полковник Еропкин...

Летом 1770 года в состав Российской империи добровольно вошла часть вайнахов - ингуши. Они торжественно присягнули на верность государыне Екатерине Второй в присутствии двадцати четырёх своих самых уважаемых старейшин.

Весьма тесные союзнические отношения в середине 18 века стали налаживаться между русскими и осетинами... Два дружественных народа активно искали поддержки друг в друге. Этот многолетний объединительный процесс также завершился в 1774 году добровольным вхождением Осетии в состав империи.

После разгрома Аланского государства монголо-татарами, потомки древнего народа, оттесненные с плодородных равнин в горы, долго обживали ущелья Северного Кавказа... В результате чего, здесь образовалось, к началу 18 века, четыре крупных осетинских сообщества - Дигорское, Алагирское, Куртатинское и Тагаурское.

Представители этого народа проживали и на противоположных, южных склонах Кавказского хребта… Правда, там они находились в зависимости от грузинских князей.

К началу строительства Моздокской крепости движение навстречу друг другу Осетии и России было в самом разгаре. Горцы неоднократно официально обращались к царскому правительству с просьбой принять их народ в состав империи… И помочь в переселении людей из сырых и холодных, малопригодных для жизни ущелий обратно на плодородные равнинные земли. Для решения этой стратегической задачи, ещё в 1749 году, в Санкт-Петербурге, было образовано осетинское посольство.

Все упомянутые народы и представляли, в основном, пёстрое, разноязыкое население, обитавшее в 18 веке поблизости от урочища Мез-догу… А до основания здесь новой русской цитадели, единственным крупным административным центром империи на левобережье Терека оставался город-крепость Кизляр.

Каменная, хорошо вооружённая твердыня, имела сильный и закалённый в частых стычках с врагом гарнизон. Вокруг высоких стен цитадели раскинулось обширное предместье с огородами местных жителей и виноградниками.

Самым же примечательным местом в Кизлярской крепости был, конечно же, шумный и красочный базар... Здесь, на нейтральной, безопасной территории, часто сходились друзья и враги. Тут горцы высматривали невест и кровников, обсуждали последние политические новости и заключали важные имущественные сделки...

В базарной толпе можно было встретить представителя, пожалуй, любого местного племени. И осетина, продающего сыр и бурки, и черкеса с зелеными сотами диких пчел, и лезгина с медною посудой, и чеченца с ружьями и шашками, и караногайца с овцами, козами, калмыцкими тулупами, и терского казака с рыбой… Аборигены нередко предлагали свой товар на обмен, поскольку денег у них в широком обращении тут ещё не было.

Да и территориальное деление Северного Кавказа по местам проживания местных народов являлось тогда весьма нечётким… С условными и порою меняющимися границами обитания.

Сами племена аборигенов делились внутри себя на более мелкие родовые общины... Нередко – даже разговаривающие на разных диалектах.

Именно город-крепость Кизляр и стал отправной точкой для строителей новой русской цитадели на Тереке... Уже с конца 1762 года в это пограничное поселение стали прибывать будущие колонисты, намеривающие осваивать урочище Мез-догу.

Среди них были и военные, и ремесленники, и горцы-переселенцы с семьями... И даже некоторые представители кавказской знати со своей челядью.

Все они готовились составить вскоре большую экспедицию из сотен гружённых повозок. Этот караван, под защитой трёхсот хорошо вооружённых всадников, с началом лета 1763 года, должен был тронуться в долгий и опасный, по тем временам, путь на запад… Вверх по левому берегу Терека.

А накануне, ещё осенью 1762 года, царское правительство направило в Кизлярскую цитадель финансовые средства на нужды строителей нового пограничного форпоста. И послало, специальным обозом из Астрахани, колонистам готовые изделия, которые невозможно было тогда сделать на месте – «оконницы стеклянные, печные затворки, железное литьё»… И другие, первоочередные для переселенцев вещи.

Для нужд собравшихся в дорогу колонистов у кизлярского гарнизона было изъято 40 топоров, 30 лопат, 66 кос… И прочий рабочий инвентарь. Да ещё переселенцы позаимствовали у кизлярцев две чугунные колёсные пушки – отбиваться, на первых порах, от возможных набегов немирных горцев и разбойников.

В июне 1763 года длинный, вооруженный обоз под командованием подполковника Петра Ивановича Гака, двинулся из крепости к урочищу Мез-догу... Здесь уже находился, к тому времени, небольшой отряд квартирьеров, во главе с генерал-майором Алексеем Алексеевичем Ступишиным. Именно он выбрал место и определил границы новой цитадели.

Дорог в глухое и отдалённое урочище тогда не было никаких… И путь, более чем в двести пятьдесят вёрст, по диким степям, в объезд непроходимых лесных чащ и болот, занял у колонистов не одну неделю. Лишь в июле обоз благополучно добрался, наконец, до места своего назначения... И сразу же в урочище закипела работа.

Строящуюся крепость подкрепили, через несколько лет, ещё пять новых казачьих общин с волжскими переселенцами. Усилив, тем самым, уже имевшиеся на границе империи, по левому берегу Терека, малочисленные и редкие, далеко отстоящие друг от друга, станицы и мелкие хутора, между Моздоком и Кизляром.

На этом отрезке, по указанию Сената, в 1770-1771 годах, волжские переселенцы-казаки основали Галюгаевскую, Ищерскую, Наурскую, Калиновскую и Мекенскую общины. И этот новый расклад сил на Северном Кавказе возмутил давнего геополитического противника России - Османскую Турцию...

Теперь, благодаря двум цитаделям, Кизляру и Моздоку, молодая православная империя прочно укреплялась на Тереке. Но далось это России ценой обострения политического противостояния с Оттоманской Портой... И тут же последовавшего ухудшения отношений со всеми союзниками турок на Северном Кавказе.

До сих пор этот регион османы считали «задним двором» своей развивающейся империи… И чувствовали себя здесь полновластными хозяевами.

Число вооружённых стычек на южной российской границе с немирными племенами Северного Кавказа, начиная с середины 18 века, резко увеличилось. Местная аристократия с удвоенной силой плела свои политические интриги, выстраивала тайные военные альянсы с Портой и между собой... В воздухе всё отчётливее ощущался запах нового русско-турецкого конфликта. Большая война империй могла вспыхнуть в любую минуту...

Вот в такой, довольно сложной (а когда она была на Кавказе простой?), общественно-политической обстановке и разворачивались события, о которых пойдёт речь дальше. В основе нашего повествования лежат реальные исторические факты, случившиеся на юге Российской империи за весьма короткий промежуток времени – с весны 1763-го по лето 1774 года.

В этом рассказе есть, конечно, и доля авторской фантазии… Надеемся, она позволит читателю более ярко и объёмно представить себе далёкий, неоднозначный и противоречивый век… И его героев, давно канувших в лету.

Многие тысячи людей оставивили в истории Российской империи свои следы. Иногда - заметные и впечатляющие нас, потомков, до сих пор…

Однако автор должен предупредить, что все совпадения имён и фамилий героев романа с современными людьми, любое проецирование описанных событий на ныне здравствующих персон - безосновательны. Итак, начнём наш рассказ…

Глава первая. Квартирьеры

Начало мая, 1763 года. Левый берег Терека, урочище Мез-догу.

- Ваше превосходительство! – дверь слабо скрипнула, и в небольшую комнату с невысоким потолком и с земляным утрамбованным полом, из тесных прохладных сеней, заглянул денщик в зелёном солдатском мундире с начищенными до блеска пуговицами. – Отец Феофан просит аудиенции... Пускать?

- Конечно пусти, дурень, - генерал-майор Алексей Алексеевич Ступишин оторвал взгляд от план-карты будущей крепости и потёр пальцами переносицу. Энергично поморгал уставшими от напряжения, покрасневшими глазами...

Детальный чертёж закладываемой на Тереке новой русской цитадели генерал-майору, по его распоряжению, оперативно подготовил, всего за несколько дней, инженер-капитан Спиридон Дудин. Прибывший в эту глухомань вместе с Алексеем Алексеевичем… В сопровождении малого вооружённого отряда, состоящего из полсотни солдат с казаками.

Военный строитель, офицер и дворянин Спиридон Дудин начертал подробную карту уже на точно указанном генерал-майором месте, с конкретной привязкой плана к особенностям природного рельефа. Большой лист сероватой плотной бумаги, щедро испещрённый по полям специальными пометками и знаками, был развёрнут на широком столе. И аккуратно прижат по углам разными подручными предметами.

А поверх этого чертежа, в рабочем беспорядке, лежали блестящий металлический циркуль, деревянный угольник, линейка, графитный карандаш… И небольшой кусочек плотного хлебного мякиша, скатанного в шарик. Им Алексей Алексеевич периодически подчищал свои огрехи в уточняющих карандашных замечаниях на карте, поверх уже нестираемых чёрных линий, нанесённых чернилами.

Сам план занимал почти всю столешницу. Над ним и корпел теперь генерал-майора с пышными, уже чуть тронутыми сединой бакенбардами, переходящими в густые, рыжеватые усы.

Этот массивный письменный стол и кресло с мягкими подлокотниками, Алексей Алексеевич привёз сюда, в урочище, на отдельной телеге, со всеми предосторожностями и заботой… Из самой канцелярии Кизлярской крепости!

Тяжёлый, с гнутыми резными ножками и бронзовыми накладками на них, в виде узора из дубовых листьев, сей непременный атрибут высокопоставленного чиновника, напоминал хозяину о лучших временах в его карьере... А дорогое зелёное сукно столешницы, приятное к ладоням, тешило генеральское самолюбие даже здесь, на самом краю империи.

Алексей Алексеевич, вздохнув, поднялся из кресла и вышел на середину комнаты. Два маленьких стеклянных оконца в обмазанных глиной и побелённых извёсткой стенах простого, без всяких изысков, человеческого жилища, пропускали в помещение минимум света. Его едва хватало генерал-майору днём для комфортной работы за своим статусным письменным столом. Да и то – если погода за стенами этой хаты стояла безоблачная и солнечная… Похожая на нынешнее весеннее утро.

Кроме небольшой основной комнатки и тесных сеней при входе, это нехитрое жилище Алексея Алексеевича состояло ещё и из крохотного закутка за печкой. Здесь, на жёстком топчане, укрывшись тёплой епанчой, генерал-майор иногда отдыхал днём. И спал ночью.

Большую печь, как и стены, покрывал толстый слой глины, густо забеленной сверху свежегашеной известью… Не столько для красоты, сколько для защиты его превосходительства от разных кровососущих насекомых и паразитов.

А они, окаянные, с первым весенним теплом, уже начинали просыпаться. И радостно устремлялись из своих укромных мест, под прелой листвой с травами, и из раскисших притеречных болот, на манящий человеческий запах.

Солдаты сваяли и отделали этот дом для генерал-майора, ставший сразу же и штабом квартирьерам, всего за неделю… Из того природного строительного материала, что нашли на берегу Терека и в ближнем лесу.

В итоге получилось вполне себе добротное жилище для командира. Простое, даже неказистое… Но компактное и тёплое, для весны 1763 года. А внешне оно напоминало приземистую малороссийскую хату с камышовой крышей.

Неподалёку, на этом же холме вблизи Терека, находилась ещё одна скромная турлучная постройка, возведённая солдатскими руками. Была она похожего стиля… С выбеленными извёсткой стенами и двускатной крышей из плотных вязанок камыша.

Над ней, кроме курящейся дымной струйкой печной трубы, светлел на фоне голубого неба ещё и свежеотёсанный деревянный крест, приколоченный к коньку фронтона. Христианский символ был виден издалека… И обозначал действующую православную церковь.

Сооружение выглядело явно временным на этом холме… Но являлось первоочередным и обязательным для любого христианского поселения 18 века в Российской империи.

А вокруг и между двух этих близлежащих построек располагались утеплённые солдатские палатки и шалаши. Здесь разместились остальные офицеры и рядовые из числа квартирьеров.

Этот тесно заселённый людьми пятачок на холме, рядом с протекавшим внизу полноводным и стремительным Тереком, окружал неплотным кольцом ретраншемент. Так, у осваивавших дикие земли Кавказа колонистов в то время, называлось оборонительное полевое укрепление из составленных в круговую линию распряжённых повозок.

А далее, за поставленными на бок телегами, соединёнными оглоблями меж собой, курились дымами небольших костров, уже по склонам пологой возвышенности, господствовавшей над остальной местностью, ещё десятка два человеческих жилищ. Открытые свежему ветерку очаги, заботливо обложенные камнями, выдавали обитаемые примитивные землянки с камышовыми крышами, едва виднеющимися поверх травы.

При появлении в урочище русских военных, ещё в начале марта, к ним стали выходить из лесной чащи и со стороны степи разные люди… Малыми группами и поодиночке.

Некоторые передвигались даже на своих повозках, обременённые нехитрым скарбом. Сопровождаемые женщинами и детьми. Они и теперь продолжали прибывать, едва ли не каждую неделю… И просили у квартирьеров разрешения поселиться рядом с русским лагерем, под защитой вооружённого отряда.

Эти неприкаянные люди, странствующие по Северному Кавказу на свой страх и риск, в поисках лучшей жизни, представляли собой пёструю группу. Состоявшую из беглых рабов, из семейных горцев разных местных племён, в отчаянии покинувших свои бесплодные ущелья и спустившихся на скудно заселённую, но весьма опасную равнину… И из всевозможных бродяг самого подозрительного вида.

Все они, выйдя к военному отряду, готовящему площадку для размещения основных сил, собирающихся скоро строить в этом диком месте русскую крепость с форштадтом, пожелали тоже примкнуть к будущим колонистам... Алексей Алексеевич лично беседовал с каждым новым человеком.

Понимая, сколько рабочих рук потребуется здесь уже нынешним летом, генерал-майор никого не гнал прочь. Он даже указал и определил территорию всем желающим поселиться рядом с квартирьерами, с учётом границ будущей цитадели.

А пришлых людей новость о скором начале возведения русской крепости в урочище обрадовала и воодушевила. Они уже сейчас, едва обустроив свои землянки, спешили предложить квартирьерам, столь благосклонно отнёсшимся к их появлению и взявшим под защиту, всяческую посильную помощь.

…Генерал-майор Ступишин водрузил на голову бархатную треуголку. В помещении со столь низким сводом, она чуть ли не упиралась своими перьями в потолок. Тем не менее, уважаемое духовное лицо Алексей Алексеевич посчитал необходимым встретить при полном параде.

Генеральской голове под напудренным париком и треуголкой сразу сделалось жарко. Надо отдать должное денщику Ваське - печь служивый топил исправно, со знанием дела. Дров не жалел вовсе… И тепло на нужном градусе в хате поддерживал начальству самым заботливым образом.

И всё-таки на душе у генерал-майора, вот уже который день, царила тщательно скрываемая меланхолия… Алексей Алексеевич не удержался и топнул досадливо каблуком сапога по земляному, плебейскому полу своих нынешних апартаментов, столь контрастирующему с лакированными, резными ножками дорогого стола и почти царского кресла. Неуместной и странной мебелью в подобном убогом жилище…

Да уж, не таким служебным кабинетом и вооружённой командой располагал генерал-майор ещё недавно! В бытность свою комендантом обустроенной и обжитой русскими офицерами Кизлярской крепости. Хотя, откровенно говоря, и то место службы для высокопоставленного царского чиновника, являлось сродни настоящей ссылке... Даже не по сравнению с желанным Санкт-Петербургом или Москвой! Относительно Северного Кавказа и столица южной губернии – Астрахань, многим дворянам, приехавшим на Терек, казалась истинным раем.

А ведь и года не прошло с его комендантства… Неужто он ещё будет тосковать здесь по своей кизлярской канцелярии? И сколько же ему куковать тут теперь?! В сей тьмутаракани, со странным для русского слуха названием местечка «Мез-догу»…

Сорокавосьмилетний генерал-майор думал, ещё совсем недавно, что крепость Кизляр на терской границе – вот настоящая глубинка для человека благородного звания, исполняющего на самом краю Отечества волю своей государыни и Сената! Дикий Кавказ. Глухое, отдалённое от цивилизации место. Ни тебе балов со знатными прелестницами в пышных кринолинах, ни светских раутов, ни пиров с изысканными угощениями... Даже собеседника найти, равного по статусу – и то проблема!

Ан нет… Выходит, он ошибался. Есть места службы в этих краях, для человека его ранга, и похуже Кизляра...

- Бог в помощь, Алексей Алексеевич! – высокий священник в чёрной рясе, вошёл, пригнувшись, из сеней в комнату. Батюшка, первым делом, повернулся лицом к небольшой и единственной иконе в правом углу, торжественно осеняя себя крёстным знамением. Перед строгим ликом Спасителя в массивном серебряном окладе с дорогими каменьями слабо теплился жёлтый огонёк масляной лампадки.

Батюшка шагнул к преклонившему голову генерал-майору, осенил скупым знамением и его… Священник протянул Алексею Алексеевичу серебряное распятие, покоившееся на груди, поверх рясы, для традиционного поцелуя.

Генерал-майор послушно приложился… И тут же пригласил жестом священника присесть для беседы на лавку, под оконцем.

- С чем пожаловали, отец Феофан?

- Тревожные вести доносят мне новые прихожане Христовы из кабардинских черкесов, - низким певучим голосом проговорил батюшка, присев на грубо сколоченную скамью и оглаживая чёрную, густую бороду. – Намедни крестил две семьи горцев, с детьми и бабами, желающих поселиться навечно в нашей будущей крепости… И просящихся войти в подданство к русской государыни.

Священник сделал многозначительную паузу и продолжил с возмущением:

- Говорят сии человецы, что знакомые им гребенцы, обитающие по Тереку и Сунже, совсем впали здесь в ересь никонианства! Всенародно осеняют себя двумя перстами, пугают слабых духом казаков и горцев, скорым пришествием Антихриста... А в одной станице, представьте себе, даже иерея, назначенного им астраханской епархией, выгнали из своего поселения. И храм Божий, где он служил, сожгли.

- Вот сукины дети! – не удержался генерал-майор. – Погодите, батюшка… Недолго осталось наблюдать нам подобное безобразие под боком! Потерпите ещё чуть-чуть, любезнейший... Скоро сюда прибудет подполковник Гак с нашими основными силами. Вот тогда мы и будем всех грешников вразумлять. А пока – самим бы здесь уцелеть…

Алексей Алексеевич поиграл желваками. И добавил с нескрываемым раздражением:

- Кабардинские князья мне ещё с конца марта своих гонцов шлют… Одного за другим. Каждую неделю, почитай, петиции нахальные предъявляют! Требуют сейчас же выдать им обратно всех своих убежавших и окрестившихся у нас холопов… Велят мне снести уже возведённые в урочище постройки. И убираться обратно к себе в Кизляр!

Готовят даже делегацию из черкесских владельцев с челобитной к государыне нашей отправлять… В самый Санкт-Петербург собрались ехать! С жалобами на моё самоуправство.

- Это хорошо! - облегчённо выдохнул отец Феофан. - Коль депутацию готовят к государыне, значит, нападение с их стороны сейчас нам не грозит… Черкесы теперь будут дожидаться возвращения своих послов из Санкт-Петербурга. И окончательного вердикта государыни по поводу нашего пребывания здесь... А значит – пока продержимся, Алексей Алексеевич! Коли Бог даст.

Батюшка улыбнулся в усы и добавил с оптимизмом:

- Да и людьми, способными противостоять ворогу, мы продолжаем неуклонно прирастать. Полтора месяца всего, как обосновались тут, а я уже сто пятьдесят душ языческих, из разных кавказских народов, окрестил в веру православную! Мужчин, баб, недорослей, младенцев… Бегут горцы целыми семьями к нам, под защиту государства российского.

- Никого обратно владельцам местным не отдадим! – твёрдо пообещал генерал-майор Ступишин. – Дозволяю вам, батюшка, говорить это всем окрестившимся горцам от моего имени. Пусть себе спокойно обустраиваются рядом, на отведённом месте. И помогают нам осваивать эту дикую землю. Русский солдат их всегда защитит.

А работники тут скоро нам потребуются в большом количестве - лесорубы, землекопы, перевозчики, добытчики разные… Много людей! Большое дело затеваем.

- И какие такие возмутительные постройки князья кабардинские здесь узрели? – усмехнулся священник. – Которые надлежит немедля снести… Пока таких только две. Ваш скромный домишко и малый Храм Божий, поставленные солдатами на скорую руку. Остальное-то - и постройками грех называть! Армейские палатки да землянки…

Батюшка задумался, покачал головой и гневно закончил:

- Храм им снести… Ишь, чего захотели, нехристи!

Отец Феофан пошарил в складках рясы и извлёк на свет сложенный вдвое лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Священник протянул его генерал-майору.

- Я тут, Алексей Алексеевич, - скромно пояснил батюшка своим певучим баском в ответ на вопросительны взгляд собеседника, - долгие беседы вёл с каждым горцем, примкнувшим к нам… Прежде чем совершить над грешной душой святое таинство крещения.

Различными рассуждениями крепость людей в вере православной испытывал… Подмечал лукавство утаиваемое и выявлял чистоту помыслов языческих сердец, желающих быть с нами. Много чего любопытного прознал! И вот, составил - по собственной инициативе, уж не обессудьте - список горцев, достойных вашего полного доверия… На мой пастырский взгляд, конечно! Полагаю, что они будут нам весьма полезны при строительстве будущей цитадели. И для налаживания здесь удобного сожительства разных людей.

Генерал-майор Ступишин с интересом развернул бумажный лист. И пробежал глазами по чернильным строчкам, аккуратно выведенным тонко очиненным гусиным пером…

Заурбек Нехтиев - кузнец и оружейник, - прочёл Алексей Алексеевич первую фамилию, открывающую список и одобрительно хмыкнул, бросив быстрый взгляд на батюшку, - Эльчин Тотров – искусный рыболов и охотник, Иса Короев – ведает толк в уходе за лошадьми, волами и овцами, а также умеет лечить их от разных скотских хворей…

Пока генерал-майор молча знакомился с этим перечнем, отец Феофан терпеливо ждал. А Алексей Алексеевич уже весь погрузился в чтение.

…Патимат Генцаурова – опытная повитуха, Одиссей Михайлов – толмач, кроме русского, изъясняется на греческом (родной язык!), а так же легко - на турецком, чеченском, кумыкском и грузинском наречиях…

Прошло несколько томительных минут в полнейшей тишине. Наконец, генерал-майор оторвал глаза от бумаги:

- А вот за это, батюшка, спасибо огромное! Важную для нас работу сделали. Своевременную… А то вокруг столько новых лиц! Только, кто есть кто из них – один Бог ведает. А мы здесь важные дела исполняем… Волею матушки – государыни продиктованные. И доверяться нам случайным людям тут следует с великой осторожностью.

- Время покажет, кто есть кто, - философски заметил отец Феофан. – По моему скромному разумению человецы из этого списка чужды подлому коварству людскому… Просты и бесхитростны, аки дети! Они прямодушны и не корыстны.

Впрочем, вам окончательно решать – с кем из них иметь в дальнейшем более доверительные дела. А мне на этом позвольте откланяться, любезный Алексей Алексеевич…

Отец Феофан поднялся с лавки и развёл руками:

- Заботы духовные не терпят отлагательств! Изо дня в день молюсь неустанно за успех наших замыслов в этом глухом краю... И вы не забывайте уповать на Господа! Непременно приходите в Храм Божий на каждую заутреню… Не след вам отговариваться важными делами. Нехорошо.

Батюшка с твёрдой убеждённостью подвёл черту доверительному разговору:

- Дорогой Алексей Алексеевич, вы даже не представляете себе, как вид ваш бравый при шпаге дворянской, и этот мундир генеральский, с золотым шитьём и эполетами, укрепляют дух наших новых братьев и сестёр во Христе! Образ сей воздействует на аборигенов не хуже церковной проповеди… Укрепляет малостойких в вере и вселяет в сердца обращённых спокойствие и уверенность.

…Священник ушёл. А генерал-майор, проводив гостя до самого порога, постоял ещё несколько минут в сенях, задумчиво продолжая изучать список фамилий у себя в руках. Вернувшись, наконец, к своему письменному столу, Алексей Алексеевич, спохватившись, громко окликнул денщика:

- Васька!

- Слушаю, ваше превосходительство! – тут же вырос в дверях солдат. И вытянулся во фрунт, прижимая к бедру болтающуюся саблю в ножнах.

- Инженер-капитана Дудина ко мне… Срочно! - распорядился генерал-майор.

Отложив в сторону список священника, Алексей Алексеевич склонился над разложенной на столе картой и вновь погрузиться с головой в работу, вымеряя циркулем расстояния между пушечными бастионами на чертеже. Он только крикнул, не отрываясь от своего занятия, вслед кинувшемуся исполнять приказ солдату:

- И Аврору мне потом оседлай!

***

Не успел Алексей Алексеевич спокойно обдумать мысль, сколько именно потребуется орудий с северной стороны будущей цитадели, как входная дверь снова хлопнула. И из сеней в комнату, вежливо постучав об косяк костяшками пальцев, ступил широкоплечий, молодой офицер.

- Разрешите, Ваше превосходительство? Инженер-капитан Дудин по ва… - начал традиционный доклад офицер по полной форме.

- Полноте! – оборвал его нетерпеливо генерал-майор. – Входите, капитан... И докладывайте без всяких церемоний. Почему задерживаете с утренним рапортом? Ещё и посылать за собой заставляете?

Офицер, замолчав, хмуро слушал Алексея Алексеевича… В связи с неспокойной обстановкой вокруг лагеря квартирьеров, в последние две недели, всю организацию охранной службы малого поселения генерал-майор Ступишин возложил сразу на двоих подчинённых – инженер-капитана Спиридона Дудина и казачьего сотника Илью Сороку.

Первый командовал пешими солдатами и ближними караулами, по периметру ретраншемента защищающего слабой баррикадой центр военной колонии… Второй - отвечал за дальнюю разведку. И организовывал круглосуточное конное патрулирование на подступах к лагерю.

Спиридон Дудин в этом охранном тандеме числился старшим. Он обязан был каждое утро лично являться к генерал-майору и докладывать обстановку. События прошедшей ночи – самым подробным образом.

Однако, солнце уже показалось над кронами деревьев. А положенного рапорта Алексей Алексеевич, так пока и не дождался.

И сейчас, взирая строго на молодого офицера с лихо закрученными усами, генерал-майор испытывал глухое раздражение... Разболтались, чёрт возьми!

- Тут вот какая диспозиция, Алексей Алексеевич, - виновато проговорил инженер-капитан. – Один из наших дальних конных дозоров обнаружил минувшей ночью на правом берегу Терека, в лесной чаще, костерок малый… Явно устроенный скрытно от чужих глаз! И почти неприметный с нашей стороны.

Казак Фрол Савкуцанов, попросил у сотника дозволения сплавать на коне через реку, на разведку. Мы с Ильёй Сорокой, не беспокоя вас по пустякам, посовещались в полночь меж собой... И разрешили Фролу сей одиночный рейд. Тем паче, что вызвавшийся доброволец – сам кабардинских кровей. Хорошо разбирается в местных наречиях и нравах...

- Ну и? – поторопил подчинённого генерал-майор.

- Сплавал казак за Терек, - заторопился с докладом инженер-капитан. – Оставил коня в камышах, а сам незаметно подкрался к тому тайному лесному костру… И подслушал ночные разговоры греющихся у огня людей.

Оказались это известные местные разбойники… Сам абрек Ахмед-гирей и ближайшие его сподручники! А всего было там пять головорезов - при саблях, пистолях и ружьях… Лошади с ними добрые, со сменой. Шалаш себе тати соорудили от непогоды. А в нём какие-то тюки... Видимо - с награбленным добром.

…Спиридон Дудин увлёкся описанием ночного приключения рискового казака. В рассказе офицера чувствовался азарт охотника… И выглядел инженер-капитан, при этом, несмотря на всю свою молодость, как опытная гончая, почуявшая дичь... Лицо у Спиридона Дудина потемнело, а голос сделался хриплым.

- Как понял наш разведчик из разговоров разбойников у костра, - сжимая нервно рукоять пистолета, торчащего из-за пояса, доложил инженер-капитан, - вырезали душегубы на днях, с другими татями, целый армянский купеческий караван! Он через кабардинские земли в Астрахань следовал, с малой охраной. Никого в живых абреки не оставили.

Взгляд у офицера блеснул холодной сталью:

- А теперь они, разделив богатую добычу, разбежались по своим тайным обиталищам. Эта пятёрка направляется с награбленным хабаром в горы. Мы лишь сейчас, с сотником Ильёй Сорокой, закончили подробный разговор с Фролом, благополучно и незаметно для абреков вернувшимся на нашу сторону… Потому, вот, и задержался я с рапортом. Виноват!

- И что делать думаете, командиры? – посмотрел испытующим взглядом на возбуждённого инженер-капитана Алексей Алексеевич.

- Хочу просить вашего дозволения атаковать разбойников! – решительно выпалил Спиридон Дудин. – Они в этом своём лесном логове ещё ночь собираются провести, как минимум. Один из абреков ранен не тяжело в схватке с охраной купеческого каравана. Отлежаться теперь хочет... И сил подкопить перед долгой дорогой верхом.

- Ну вот что, любезный, - строго заметил молодому и горячему подчинённому рассудительный генерал-майор, обременённый тяжким грузом служебной ответственности. - Остынь! Мы сюда государыней нашей не за абреками гоняться посланы... А товарищам тех несчастных армянских купцов, да знакомцам случайных наёмных охранников, подвизающихся сопровождать подобные торговые караваны – наука. Не ходи за кордон тайными тропами, в обход таможни! Себе дороже станет…

Потом, глядя, как поскучнело сразу лицо у собеседника, Алексей Алексеевич несколько смягчил тон. Ну чего он, в самом деле, так суров с азартным молодым подчинённым, воспылавшим праведным гневом к душегубам? Понятно ведь – рвётся инженер - капитан в драку. Не навоевался ещё, поди, как следует в свои двадцать пять лет! Славы и наград жаждет нетерпеливая, бесстрашная молодость…

- Ну хорошо, - едва заметно, снисходительно улыбнулся в усы генерал-майор, вспомнив вдруг себя самого в таком же возрасте. – Бог с вами! И правда, жалко отпускать разбойников.

Дозволяю вам немедля собрать команду из охотников на душегубов! Продумайте с сотником Сорокой детали операции по уничтожению разбойничьего логова. Но только - чтобы мне без лишнего риска! И пустого геройства. Да сами с Ильёй в рукопашную схватку с абреками не суйтесь. А лучше всего - подберитесь в ночной темноте незаметно к разбойничьему костру… И кончите их всех дружным залпом.

- Добро! – вмиг повеселел инженер-капитан. – Этой ночью получат душегубы, что заслужили давно... Всё сделаем в лучшем виде, ваше превосходительство, не сомневайтесь!

Но тут молодой офицер вспомнил, что от него ещё ждут отчёта по итогам прошедшей ночи в лагере и вблизи ретраншемента. Спиридон Дудин сейчас же сделал серьёзное лицо. И продолжил уже сухим, деловым тоном:

- Теперь, что касается караульной службы и постов… Ночь, в целом, прошла без заметных происшествий. Подробно докладывать сейчас, или совместим, как обычно, мой рапорт с обходом лагеря?

- Объединим, - согласился генерал-майор. – Пойдёмте, посмотрим, чем народ занимается.

***

…Офицеры вышли за порог. От стремительной, многоводной реки в пятистах шагах от подножья занятого квартирьерами холма веяло прохладой. Алексей Алексеевич набрал полные лёгкие свежего, бодрящего воздуха, замешенного на пряном степном ветре, весеннем солнце и прелом лесном запахе.

С невысокого крыльца штаба открывался прекрасный вид на мутный, неукротимый Терек внизу, непролазные лесные чащи по обоим его берегам и степные просторы за ними. Из земли уже всюду дружно тянулась к свету яркая и сочная зелёная трава.

Терек с неудержимой силой нёс свои жёлто – серые воды к далёкому Каспийскому морю, петляя и разделяясь на рукава. Он с лёгкостью крутил и ворочал в бурных, холодных волнах стволы вековых деревьев, словно щепки.

Часовой у крыльца привычно отсалютовал командирам своим длинным ружьём с примкнутым штыком. Офицеры же, продолжая беседовать, зашагали к проходу в окружающем центр полевого лагеря укреплении из составленных повозок и подручного материала.

В отличии от часового, который так и остался на своём посту, Васька привычно последовал за господами командирами. Денщик вёл за собой двух осёдланных лошадей - белую тонконогую кобылу Алексея Алексеевича и горячего жеребца инженер-капитана. Возбуждённый конь Спиридона Дудина нервничал, бил землю копытом, всхрапывал и косил чёрным глазом на соблазнительную четвероногую спутницу...

Май отсчитывал первые дни. Погода в урочище демонстрировала решительный поворот на лето. Щебетали наперебой птицы в кустах и кронах. Кукушка в ближней чаще отсчитывала кому-то оставшиеся годы… И деловито долбил кору невидимый дятел.

А ещё до слуха беседовавших на ходу офицеров доносились частый перестук топоров, визг двуручной пилы, какие-то отдалённые людские возгласы и неразборчивые обрывки разговоров… Этот покатый холм с малым, укреплённым на скорую руку, военным поселением на самой макушке господствовал над округой. Он был почти свободен от деревьев и кустарника. Генерал-майор Ступишин выбрал это место и обозначил, как центр будущей крепости.

Пока здесь стояли только два простых, обмазанных глиной домика под камышовыми крышами – церквушка и штаб квартирьеров. Солдаты, спешно возводившие их в урочище, в самом начале весны 1763 года, на холоде и пронизывающем ветре, без всяких чертежей и планов, в последнюю очередь озадачивались архитектурной красотой построек.

Рядовой военнослужащий в русской армии 18 века был мастером на все руки. Солдаты работали и поварами, и кузнецами, и кучерами, и санитарами… И даже служили няньками, присматривавшими за господскими детьми!

Ну, и возводили, само собой, всевозможные постройки… Как умели.

Призванные в солдаты в молодом возрасте из рязанских, уральских, поволжских деревень, крепостные и неграмотные, в большинстве своём, крестьяне двадцать пять лет отдавали воинской службе. И, как минимум, треть этого срока проводили в изнурительных походах и сражениях.

Назад, в свои деревни, возвращались единицы… Да и то – искалеченными, седыми ветеранами. Большинство пропадали в солдатах навсегда и бесследно. Отец с матерью, провожая молодого, здорового сына на воинскую службу, прощались с ним, как правило, навеки.

В солдаты забирали, в основном, холостых, крепких парней 18-20 лет от роду. А к этим годам трудолюбивый деревенский житель, в многодетной, патриархальной семье уже успевал постичь немало. Он умел и обед приготовить из нехитрых продуктов, и рыбы наловить, и зверя добыть, и со всякой домашней скотиной управиться... И избу поставить, с печью и колодцем во дворе!

…Под третью важную постройку на облюбованном холме - будущий склад - пятеро солдат из квартирьеров пока лишь рыли фундамент и погреб. Уже наметившаяся глубокая прямоугольная яма должна была стать вместительным подвалом-ледником, для долговременного хранения продуктовых запасов колонистов.

Проследовав мимо землекопов за пределы ретраншемента, господа офицеры, сопровождаемые поотставшим денщиком с командирскими лошадьми в поводу, оказались вскоре на северном, противоположном реке, склоне. Эту часть холма занимали землянки. Примитивные человеческие жилища, с камышовыми крышами, едва выглядывающими из травы, начинались сразу за баррикадой из распряжённых и поставленных на бок армейских повозок.

Защитный круговой барьер образовывали не только казённые воинские телеги и подводы… Но и весь имевшийся здесь у людей, и не занятый сейчас в работе, гужевой транспорт. Широкие и вместительные армейские телеги скреплялись оглоблями с двухколёсными, высокобортными арбами примкнувших к русскому лагерю горцев. Между повозками ретраншемента ощетинились острыми кольями наружу десятки рогаток.

Преодолеть с ходу всаднику такой барьер было невозможно. Да и пешему вражескому воину прорваться к штабу и церквушке, через кажущееся хлипким укрепление, представлялось непростой задачей.

В случае внезапного нападения на лагерь, эта постоянно охраняемая вершина холма должна была стать последней защитой всем людям, поселившимся тут… Сейчас же, в первых числах мая, ретраншемент составляли пятьдесят две, соединённые между собой, разномастные повозки. По внутреннему периметру укрепления прохаживались часовые с ружьями.

Караульные находились , примерно, через каждые двести шагов друг от друга. Они внимательно наблюдали сверху за окружающей местностью... И за людьми, работающими на пологих склонах.

А там трудилось сейчас около сотни колонистов. Махали топорами не переставая солдаты в зелёных мундирах и островерхих шапках, валя вековые деревья… Орудовали двуручными пилами казаки. Часть служивых яростно рубили шашками и саблями непролазные колючие кусты, расширяя проходы людям в диких зарослях. А между этими, распределёнными по окрестностям группами квартирьеров, зачищающих под будущую крепость и посад территорию, разъезжали на конях, раздавая указания, младшие командиры.

А вот не связанные строгой армейской дисциплиной, многие гражданские поселенцы, из мужчин и мальчиков-подростков, обрадовавшись солнечной погоде, помогали военным в их трудах, обнажившись по пояс. Горцы с удовольствием подставляли живительным лучам свои бледные, жилистые тела... Однако у каждого работника, совмещавшего важное дело с солнечными процедурами, на голове непременным мужским атрибутом оставалась папаха. И большой наточенный кинжал на поясе.

Все колонисты дружно трудились по единому плану... В первую очередь, освобождалась от деревьев и кустов местность, подпадающая под уже размеченную генерал-майором Ступишиным территорию самой цитадели. А это был весьма обширный участок земли, вместе с холмом в центре… Размером не меньше полутора квадратных вёрст.

Будущую строительную площадку Алексей Алексеевич и Спиридон Дудин тщательно вымеряли и высчитывали лично, ещё месяц назад, в шагах, саженях и аршинах. И отмечали на местности вбитыми в землю колышками, выделяли разложенными в траве камнями, окрашенными для видимости издалека белой известью.

Мужчинам и мальчикам-подросткам помогали женщины, закутанные в тёмные платки и платья до самых пят. Пока другие расчищали обозначенную командирами территорию от лишней растительности, горянки сновали без устали позади своих отцов, мужей и военных, собирая с земли нарубленные ветки. Женщины с девочками умело и быстро скручивали из хвороста большие вязанки для растопки очагов.

Между работающими на склонах холма людьми и лагерем квартирьеров на господствующей пологой вершине постоянно курсировали несколько двухколёсных повозок, запряжённых неутомимыми осликами. Правили арбами дети горцев.

Подростки подвозили и даже пытались помочь солдатам разгружать на охраняемой территории уже очищенные от сучьев брёвна, напиленные толстые доски и толстые вязанки хвороста. Все люди в поле зрения генерал-майора и инженер-капитана были заняты своим делом… Работа кипела.

Оба офицера и денщик Васька с лошадьми, между тем, уже миновали землянки за ретраншементом… И продолжали своё неспешное движение вниз по склону. Спиридон Дудин, постёгивая себя прутиком по голенищу высоких ботфорт, докладывал генерал-майору:

- Минувший вечер и ночь у нас, Алексей Алексеевич, прошли спокойно, слава Богу… Я уже говорил вам ранее, что дозорные, чуть ли не с первого дня тут, пребывают в сильнейшем нервном напряжении. Постоянно ощущается чужое внимание к нам. Весьма пристальное и недоброе… За лагерем и всеми перемещениями охранения постоянно кто-то наблюдает. Пока, правда, только издалека. Конные казачьи патрули регулярно обнаруживают одиночных всадников, кружащихся вокруг нас.

Инженер-капитан с тревогой заметил:

- Подъезжать ближе эти джигиты не стремятся… Держат дистанцию. И сразу же спешат скрыться при внимании казачьих разъездов к своей персоне. Полагаю, что посланы к нам соглядатаи явно не друзьями…

Алексей Алексеевич слушал молча. А Спиридон Дудин уже перескочил на следующую тему:

- За прошедшую ночь к нам ещё горцы присоединились! Черкес Хабиб и осетин Батраз. Оба вышли на конный казачий патруль из лесной чащи со своими семьями и скарбом… На трёх и двух арбах, соответственно. Повозки скитальцев запряжены ослами и волами… Лошадей при семьях не имеется.

Инженер-капитан деловито заключил:

- Записал всех новоприбывших горцев в большую подушевую книгу, как вы и приказывали... А всего явилось ночью восемь человек, разного возраста и пола. Главы семейств хоть и едва говорят по-русски, но порядки наши знают хорошо. Наслышаны уже и про скорое начало строительства цитадели в урочище Мез-догу. Затем, собственно, и явились сюда…

Готовы оба, со всеми своими домочадцами, ради получения плодородного земельного надела при крепости и дозволения навсегда поселиться в предместье, под защиту гарнизона, принять православную веру. И поклясться, соответственно, русской государыни в своей вечной верности... Представлю сегодня глав этих двух семейств вам и отцу Феофану на личную беседу.

Алексей Алексеевич кивнул удовлетворённо… И опять вернулся к охране лагеря квартирьеров:

- Хватает ли вам дозорных на все посты? Удаётся ли справляться со службой столь малыми силами?

- Пока да, ваше превосходительство, - успокоил генерал-майора Спиридон Дудин. - Круглосуточных постов и тайных секретов расположено мною вокруг нашего поселения - полтора десятка. Желательно бы побольше, конечно! Но и это позволяет худо-бедно контролировать подходы к лагерю…

Инженер-капитан развёл извиняюще руками:

- Иногда мне приходится даже привлекать к охранной службе горцев, уже принявших у нас крещение. Из самых надёжных и проверенных персон, разумеется!

Молодой офицер посетовал:

- По причине малолюдства нашего отряда, за два месяца непрестанных бдений, солдаты уже изрядно утомились. Ночью в караулах, днём - на работах... Не успевают толком отдохнуть! Но то ещё не беда…

Вновь прибывшие горцы доносят, что кабардинская знать не признаёт урочище Мез-догу российской землёй. Впрочем, и между собой владельцы всё никак не могут определиться – кому теперь и в каких границах эта безлюдная территория принадлежит. Спорят, враждуют, плетут интриги…

Но, как не посмотри, мы, русские, для них всех – захватчики! Затеявшие здесь незаконное строительство... И привечающие, к тому же, беглых черкесских рабов и местную, разноплеменную чернь.

Спиридон Дудин усмехнулся:

- В последнее время, по словам наших горцев, кабардинские князья, свою междоусобную войну за урочище Мез-догу весьма усилили… Ругаются и чуть ли не режутся за эти степные пастбища и леса на кинжалах!

- Сия территория, - хмуро заметил генерал-майор, - согласно указу нашей государыни, и в соответствии с условиями Белградского мирного договора с турками, принадлежит навечно лишь одной России… А отведено урочище Мез-догу, милостью Ея императорского Высочества, насколько я помню, под заселение, в основном, крещённым осетинам и ингушам. Дозволено тут свободно жить и всем прочим кавказским народам, принявшим православную веру.

Алексей Алексеевич решительно резюмировал:

- И пусть все местные владельцы успокоятся! Отдана сия российская земля, решением Сената, под наследственное управление одному лишь кабардинскому князю Кончокину-Черкескому и его потомкам… Союзнику нашему, и верному подданному матушки-государыни.

Генерал-майор жёстко добавил:

- А коли придётся – будем защищать присягнувшего Российской империи кабардинского владельца всеми силами своими, от алчных соплеменников… И разных его дальних родственников, спешащих делить чужие леса и пастбища!

Кстати, князь Кургоко Кончокин, в чине подполковника русской армии, с десятью дворами подвластных и множеством повозок со скарбом, скоро сам к нам прибудет из Кизлярской крепости… Во главе ожидаемого каравана строителей будущей цитадели. Князь избрал её постоянным местом жительства для себя и своих потомков.

Алексей Алексеевич что-то подсчитал в уме, шевеля беззвучно губами и двигая рыжеватыми густыми усами... А потом уверенно выдал:

- Уже через полтора месяца прибудет! Вместе с главным зодчим - подполковником Гаком... Мне вчера вечером почта с нарочным казаком была из канцелярии Кизлярской крепости. Там уже заканчивают формировать большой караван. Скоро экспедиция двинется в путь...

- Быстрее бы уже подмога! - вздохнул инженер-капитан. – Не нравится мне такое повышенное внимание непонятных лиц к нашему лагерю… Как бы не сговорились непримиримые черкесы между собой. И не решились ударить сообща по непрошенным гостям, вздумавшим обустраиваться на спорной территории столь малыми силами!

Спиридон Дудин скептически хмыкнул:

- А потом спишут кабардинские владельцы резню на злых, никому не подчиняющихся абреков… Иди, кизлярский комендант, разбирайся, кто напал на лагерь! Определяй и вылавливай душегубов по лесам и степям, со своими солдатами… А наши джигиты здесь не при чём!

***

Мирная картина занятых полезным делом людей радовала глаз генерал-майора... Он с удовлетворением наблюдал, как поселенцы медленно двигаются вниз по склону редкой цепью, оставляя за собой очищенное от деревьев и кустов пространство.

С обозримой стороны холма землю прорезали три малых родника с журчащей прозрачной водой. Теперь, когда этот склон люди уже почти освободили от лишних зарослей, Алексею Алексеевичу открылось, что один из источников питал большое болото на северо-востоке урочища. А два других – вливались разными извилистыми путями в Терек.

Генерал-майор, слушая вполуха Спиридона Дудина, не уставал отмечать новые выгоды окружающего ландшафта для разворачивающегося в урочище военного строительства... Нет, всё-таки удачное место он нашёл для будущей цитадели! Если, конечно, довести до ума все эти природные преимущества для защитников проектируемой крепости.

…С западной стороны холма, от группы военных и горцев, занимающихся расчисткой территории, отделился всадник. Это был чернобородый казак в папахе и черкеске, на сером жеребце. Бока, шею и голову животного покрывало множество мелких белых пятнышек... Запоминающийся и необычный был у коня окрас.

Наездник пригнулся е тёмной гриве, присвистнул, ударил пятками в лёгких кожаных ичигах в лошадиные бока… И пустил жеребца вскачь, прямо к офицерам.

- А вот и наш сотник спешит доложиться, - прервал речь собеседника Алексей Алексеевич, невольно любуясь и завидуя молодецкой стати приближающегося всадника.

Ловкого наездника на пятнистом жеребце звали Илья Сорока... Это был двадцатишестилетний терский казак среднего роста, худощавый и жилистый.

Про таких враги писали в своих мемуарах с глухим раздражением – мол, глянешь на него – ну ничего особенного! Человек, как человек, каких много… Обыкновенный верховой воин. И конь у него невысокий, без особых претензий. Вот только вместе с этими двоими в бою лучше не встречаться!

Враги свидетельствовали, с каким-то мистическим страхом, что во время сражения казак и его конь совершенно преображались… Наездник, словно обретший бессмертие, вертелся ужом в самом пекле схватки. Рубил врага без устали шашкой направо и налево. И метко стрелял на скаку из своего укороченного ружья и пары пистолетов… Со всех мыслимых и немыслимых положений.

А дрессированный, словно собака, конь под казаком бесстрашно летел сквозь дым и огонь, послушный воле хозяина… Яростно кусал зубами противника и чужую лошадь, добивал ударами кованных копыт свалившихся на землю раненых врагов.

Кстати, донская порода животных – а под седлом у Ильи Сороки был именно такой зверь, названный казаком за своеобразный окрас «Пеплом» – только успела появиться... Вывели её заводчики в самом начале 18 века, скрещивая лучших ногайских (этих малорослых, но очень выносливых лошадей предпочитали степные кочевники!) с карабахскими, персидскими и туркменскими скакунами.

У казака с боевым конём испокон веков существовали свои особые отношения... Зверь являлся человеку, в первую очередь, другом и лучшим товарищем по жизни. Это была отнюдь не рабочая скотина!

Конь донской породы отличался завидным здоровьем и исключительной преданностью одному хозяину. Зверь был не прихотлив в корме и содержании, не боялся выстрелов и открытого огня, прекрасно переносил, как жару, так и лютую стужу.

За время службы на кавказской границе Илья Сорока с Пеплом уже не раз принимали участие в сражениях. Отчаянного и храброго в бою, порой - на грани безрассудства, казака ценили и уважали товарищи… А враги - побаивались. Да и звание сотника (чин у казаков исключительно выборный!), говорило само за себя.

Единая военная форма в описываемое время только вводилась в регулярных частях российских войск. Она являлась обязательной пока, лишь для наиболее боеспособных подразделений, гвардии и офицерского состава. А вот у вольного казачьего сословия в этом вопросе царила ещё полная неразбериха!

Многие выходцы с Дона, например, по старинке, всё ещё носили привычные зипуны и шаровары, уральцы - татарские халаты с малахаями, волжане (волгцы) – кафтаны… А стиль верхней одежды казаков, проживавших на берегах Кубани, Терека и в горах (гребенцов!) – вообще формировался под влиянием местных кавказских племён.

Отличались также у разных станичников причёски, головные уборы, предпочтения к породам боевых лошадей… Даже обряды и традиции разнились! Порой, настолько сильно, что казаки, прибывшие служить на кавказскую границу, из разных мест России, не всегда выглядели, как представители одного народа.

Впрочем, за долгие годы жизни здесь, на южном рубеже империи, все станичники перемешались… А многие и породнились между собою и горцами – через браки, обряды куначества и побратимства. Подобные связи тогда были широко распространены и часто практиковались на Северном Кавказе.

Эти казаки постепенно образовали на южной границе империи своё отдельное, самостоятельное сообщество... Они, подобно аборигенам, тоже предпочитали носить бурку, черкеску с газырями, большой кинжал на поясе, шашку и обтягивающие икры тонкокожие ичиги.

Одним из важных обстоятельств, кстати, было для терского казака удобство боевой одежды, её «обношенность». На справном воине она обязательно имела лёгкую потёртость и сидела, как влитая, без складок и пузырей.

В отличии от трофейного оружия (его присутствие в доме станичника и количество развешанных на стенах, привезённых из похода, сабель и мушкетов свидетельствовало о доблести хозяина!), ношение любой одежды, снятой с убитого, не одобрялось. Подобное разрешалось казаку только в случае крайней нужды... И лишь после тщательной стирки и совершения специального очистительного обряда с участием православного священника.

Суеверные казаки опасались не столько заразиться всякими болезнями через чужую одежду, сколько боялись унаследовать печальную судьбу ее прежнего хозяина. Многие верили, что убитый, с помощью своих вещей, может утянуть живого на тот свет.

…На мчащемся сейчас к офицерам казачьем сотнике была тёмная черкеска с поблёскивавшими на солнце металлическими газырями. Чёрная лохматая папаха венчала голову. С левого боку подскакивала шашка в ножнах. А кривой турецкий кинжал на поясе глухо постукивал на скаку о деревянную рукоять большого кремниевого пистолета, торчащего у всадника из-за кушака.

Чернобородый, с заросшими щеками, по самые колючие, глубоко посаженные глаза на загорелом суровом лице, Илья Сорока мало чем отличался внешне от горца. В отряде квартирьеров он верховодил тремя десятками казаков, откомандированных служить на Терек с Дона и Волги.

Сотник имел явные способности к местным языкам... За долгие годы жизни на Кавказе, где ему довелось родиться и воспитываться с малых лет, в окружении представителей разноплеменных народов, Илья Сорока сумел неплохо овладеть чеченским и кабардинским языками.

А с прочими горцами сотник, не зная местных диалектов, бойко изъяснялся, активно используя минимальный набор из самых распространённых и понятных всем аборигенам слов. Именно по этой причине генерал-майор и поручил Илье Сороке, не только охрану лагеря конными казачьими патрулями… Но и обязал налаживать приятельские отношения с объявляющимися в урочище кавказцами. Поскольку большинство из присоединявшихся к квартирьерам горцев русским языком едва владели…

- Сотник –то видом своим – чистый басурманин! А правду ли говорят, ваше превосходительство, - не удержался от вопроса инженер-капитан Дудин, глядя на скачущего казака, - будто бы наш Илья был в юности усыновлён старухой-чеченкой? Трижды целовал ей голую грудь по их диким обычаям… И стал, таким образом, кунаком и названным братом шести её взрослым сыновьям?

Все чеченцы теперь, якобы, кличут нашего сотника уже не Ильёй, а Ильясом… На магометанский манер. Или всё это - слухи пустые?

Генерал-майор ответил неопределённо и уклончиво:

- Кто ж его точно ведает… Казаки – сословие своеобразное. Со своими порядками, обычаями и даже воинскими чинами! Самое главное, что бойцы они, на фоне других, храбрые, к дисциплине приученные. С раннего детства готовящиеся служить Отечеству нашему... И, живя рядом с магометанами, вере своей православной никогда не изменяют. А во всём остальном - не нам с вами лезть в их монастырь с собственным уставом!

Алексей Алексеевич помолчал несколько секунд и решительно заключил:

- А коли породнился сотник с каким-то там чеченским тейпом – преступления в том не вижу... Зато обычай сей позволяет казаку беспрепятственно разъезжать в одиночку по всем глухим вайнахским селениям, не беспокоясь за свою жизнь! И быть всегда осведомлённым в делах аборигенов… Зачастую – немаловажных и для нас!

…Сотник, выглядевший вблизи старше своих двадцати шести лет, лихо соскочил с коня, не доезжая шагов двадцати до офицеров. И направился к ним мягким кошачьим шагом.

Серый, в белую крапинку жеребец, остался стоять позади, переминаясь на месте, помахивая хвостом, полностью предоставленный сам себе... Казак козырнул Алексею Алексеевичу, кивнул по-приятельски Спиридону Дудину.

- День добрый, господа! – улыбка тронула и несколько смягчила суровое выражение бородатого лица Ильи Сороки. – Погода нынче хорошая… Благоприятствует нам в делах, как давно не было! Дозвольте доложить диспозицию подробно?

Генерал-майор благосклонно кивнул… И казак продолжил:

- Все подчинённые мне люди, а также гражданские, порученные вашим превосходительством моему попечению, заняты сейчас несением службы и текущими хозяйственными делами. Пять казачьих патрулей, по два всадника, постоянно осуществляют дозорные объезды вокруг лагеря...

С раннего утра на вырубке деревьев и кустарника мною задействованы все свободные от несения службы по охране поселения солдаты и казаки. К работам по очистке обозначенной вами территории я привлёк сто восемь человек из прибившихся к нам горцев… Все – добровольные помощники. Некоторые явились ко мне со своими бабами и детьми. Я сформировал из гражданских семь трудовых отрядов на сегодня. Назначил им старших, определил фронт работ и нормы...

- Скажите людям, - распорядился генерал-майор, – пусть не отдаляются чрезмерно от лагеря! А старшим групп прикажите почаще делать переклички.

Алексей Алексеевич испытующе посмотрел на казака:

- Вы постоянно общаетесь с примкнувшими к нам горцами, господин сотник… Можете вести с некоторыми подробные разговоры на их наречиях. И, вероятно, знаете чаяния аборигенов. О чём они толкуют меж собою? Можно ли будет положиться на них в бою? Если у нас появится в том нужда…

И, не дожидаясь ответа, засыпал казака новыми вопросами:

- А как у наших добровольных помощников обстоят дела с оружием? И всяким рабочим инструментом? Хватает ли у присоединившихся горцев пропитания на каждый день?

- Бегут сюда люди не от хорошей жизни, - осторожно заметил сотник. – Всё сплошь беднота обездоленная… Едоков в семьях много, а имущества при горцах - едва в одну арбу уместится.

Илья Сорока наморщил лоб, припоминая важное:

- Есть ещё несколько кровников… Чьи дома в горах и весь скот отобраны старейшинами селений. И отданы пострадавшим от вражды родам, в счёт примирения фамилий.

Есть горцы, попавшие в крайнюю кабалу к знатным соплеменникам… И сбежавшие с семьями от непомерных долгов.

Сотник нахмурился:

- А поодиночке к нам прибились бывшие рабы и пленники. Некоторые из них долго сидели по зинданам в колодках… Терпели всякие лишения и побои. И лишь чудом обрели свободу. Большинству нет дороги назад. В общем, все люди разные… Каждый - со своей непростой судьбой.

Казак встрепенулся:

- Однако, мотыга и казан имеются у хозяйки в каждой семье… Как и кинжал у мужчин.

Некоторые горцы пришли к нам со своими топорами и даже пилами! Эти рабочие орудия нынче нарасхват… А вот с запасами провианта у гражданских неважно. Хотя никто пока и не голодает, слава Богу! Сложно у горцев с солью, мукой, крупами…

На охоту в ближние леса и в степь я людям, до прибытия наших основных сил, ходить запретил. Стараюсь объяснять каждому, что дело это пока – крайне опасное…

Илья Сорока ухмыльнулся:

- А настоящего голода здесь умелому человеку никогда не будет! Одной только рыбы всякой в Тереке – ввек поселенцам не переловить. Сама людям в руки прыгает. Учу с моими соратниками, донцами да волгжцами, прибившихся к нам горцев запруды на реке мастерить, донки ставить, мотни из тонких ивовых прутьев плести… Мы, казаки, в этом - большие искусники!

Сотник вздохнул:

- Все, конечно, ожидают с нетерпением и надеждой обоз из Кизляра… С множеством переселенцев, мастеровых людей, солдат и казаков с ружьями и пушками.

Что же касается необходимого сейчас инструмента… В пересчёте на имеющееся количество работников, пришедших к нам со своими орудиями труда, особой нужды пока не наблюдается. Хорошо бы ещё, конечно, пару пил двуручных! И топоров с пяток… Да верёвок крепких, с сотню аршин, - деревья валить, да к повозкам подтаскивать. Но – спасибо Господу и за то, что имеем!

- А ещё, ваше превосходительство, - вдруг вспомнил казак, - часто у меня горцы спрашивают – когда у русских начнётся большая война с турками? В заключённый долгосрочный мир и добрососедство между христианами и правоверными никто не верит! Мало того, многие полагают, что ещё одну крепость на Тереке русская царица надумала ставить, явно готовясь обороняться от османов и их союзников.

Губы генерал-майора тронула лёгкая ироничная улыбка:

- Ну, горцам видней… Только я о великодержавных планах государыни и Сената столь подробно не осведомлён.

Илья Сорока озвучил свой прогноз:

- Думаю, что в случае нападения на нас, мы можем теперь рассчитывать ещё и на сотню крепких горцев в бою. С кинжалами и топорами…

Уж не знаю, какими воинами окажутся примкнувшие поселенцы в действительности, но на словах эти джигиты готовы сражаться бок о бок с русскими солдатами и казаками до конца! Защищая наш лагерь и свои землянки от любого врага.

…Трое командиров, беседовавших на виду у нескольких десятков работающих людей, и составляли пока всё главное руководство маленьким поселением в отдалённом от жилых мест глухом краю. От хладнокровных решений и действий этих русских офицеров зависело многое…

Скромный военный лагерь на левом берегу Терека развернулось столь неожиданно и быстро, что нехорошо возбудившиеся предводители местных племен, пока лишь с изумлением и негодованием наблюдали за дерзкими колонистами... И решали, как теперь быть с этими самоуверенными нахалами, потерявшими, похоже, всякий страх.

Весной 1763 года на Северном Кавказе, надо сказать, царил относительный мир и благоденствие... По местным понятиям, конечно.

Вот уже двадцать лет здесь не было кровопролитных, больших войн. Хотя локальные, мелкие стычки между ста сорока нациями, народностями и родовыми общинами, исстари живущими бок о бок на Кубани, Тереке и Сунже, никогда не прекращались.

По поводу примкнувших к квартирьерам разноплеменным горцам командование малого русского отряда не обольщалось… Офицеры прекрасно понимали – безлошадные, плохо вооруженные и слабо обученные военному делу крестьяне в реальном бою - им слабая поддержка.

Это осознавали и внимательно следившие за русским лагерем предводители адыгских, чеченских, ногайских и других близлежащих местных племён… Многие из них давно имели собственные планы на сочные пастбища и вековые леса урочища Мез-догу.

Теперь же все эти наблюдатели мрачнели и наливались гневом. Начиная с ранней весны 1763 года… Месяц за месяцем.

Нет, никто из аборигенов не сомневался, что злосчастное поселение обустраивающихся в урочище гяуров будет в считанные минуты сметено одной-единственной конной атакой. И безжалостно вырезано. Вместе с дерзким русским генералом!

Аллах свидетель, слабый лагерь не устоит… Даже если за его уничтожение придётся заплатить многими жизнями джигитов!

Однако наблюдавших за наглыми действиями поселенцев сдерживало от немедленной атаки, кроме понимания неизбежной потери части своих воинов, и ещё одно малоприятное обстоятельство с далеко идущими последствиями... Этот быстрый, победный штурм стал бы проявлением открытого противостояния России. Казусом белли. А столь явного вооружённого конфликта с сильным соседом никто не хотел.

За четверть века, даже самые воинственные народы Северного Кавказа уже привыкли жить в сложившемся, устраивающем многих, политическом равновесии… Без большого кровопускания друг другу.

Постоянные стычки между племенами из-за лучших пастбищ, рыбных озёр, кража друг у друга женщин и угоны скота, и даже случавшиеся, порой, на подобном фоне смертоубийства – всё это не в счёт… Кавказские народы всегда отличались горячим, взрывным нравом.

Но нападение на целый отряд русской армии, убийство генерала – это совсем другое дело! Даже если не оставить в живых ни одного свидетеля, дознаватели гяуров всё равно придут в урочище, в сопровождении сильного войска. И обязательно докопаются до истины… И разгром русского лагеря обойдётся себе дороже.

Многие из непримиримых горцев ещё хорошо помнили тяжёлую поступь имперской армии северного соседа по их землям и селениям, в ходе русско-турецкой кампании 1735-39 годов... И как тогда ощутимо пострадали те кавказские племена, которые решили открыто выступить против гяуров на стороне османов.

А крымский хан, к слову сказать, традиционно поддержавший Оттоманскую Порту в очередной войне с неверными, вообще потерял, в итоге, свою стратегически важную крепость Азов! А эта цитадель, между прочим, многие годы считалась непреступной.

За четверть века относительной стабильности на Северном Кавказе, явные и тайные союзники турок в регионе едва успели оправиться от последствий войны двух империй. И хотя политические интриги некоторых предводителей местных племён против России продолжались, несмотря ни на что, до открытых враждебных действий дело пока не доходило. Худой мир был для всех выгоднее новой ссоры.

…Командиры на склоне холма исчерпали, наконец, все животрепещущие темы и генерал-майор Ступишин, обернувшись, махнул рукой денщику, застывшему с лошадьми в отдалении. Васька тут же, без промедления, подвел к господам застоявшихся коней.

А сотнику Илье Сороке достаточно было лишь негромко свистнуть своему Пеплу особым образом. И его серый жеребец в белую крапинку, до того мирно пощипывавший травку неподалёку от хозяина, сразу же вздрогнул. Обученный зверь повёл чуткими ушами, поднял голову... А повернувшись мордой к казаку и встретившись с сотником глазами, послушно потрусил к офицерам.

…Командиры взобрались на своих лошадей и поскакали на северо-восток, где в низине поблёскивало под солнцем заросшее камышом болото, окружённое с трёх сторон лесом. Здесь, на самом краю обширного мелкого водоёма, трудились человек двенадцать солдат и горцев. Им помогали несколько женщин в тёмных платьях до пят, с лицами, замотанными в платки до самых глаз.

А ещё тут крутились двое босоногих подростков... Они правили на пару скрипучей крестьянской арбой, запряжённой неутомимым трудягой-осликом. Мальчишки грузили сейчас заготовленные взрослыми вязанки камыша на свою повозку с большими деревянными колёсами.

Три всадника мчались к этому трудовому отряду, начиная каждодневный, привычный объезд рабочих команд, по прямой, кратчайшим путём… Из-под копыт коней летели во все стороны комья размокшей весенней грязи.

А над урочищем, высоко в небе, раскинув широко крылья, парил степной орёл. Всего несколько дней назад он вернулся из дальних тёплых краёв к своему пустому гнезду. И теперь облетал территорию, следя сверху настороженным, зорким глазом за странными перемещениями людей на знакомой земле.

В глухом урочище этой весной царила непонятная, пугающая птицу суета. Впрочем, маленькие с такой высоты, ползающие по склонам пологого холма человечки далеко внизу, рядом с серо-жёлтой лентой реки, казались ничтожными и слабыми...

Но инстинктивно орёл чувствовал – чтобы встретить ещё не одну весну в своей птичьей жизни, ему никогда не стоит приближаться к этим неугомонным созданиям. Не способных парить в небе, к счастью… Но умеющим зато легко и ловко убивать других. Летающих, плавающих, ползающих, скачущих… И даже - себе подобных!

Глава вторая. Два подполковника

Конец июня, 1763 года. Лесостепь, восточный въезд в урочище Мез-догу.

Ползущему по знойной степи длинному обозу не было, казалось, ни начала, ни конца… Сотни телег и арб, нагружённых разнообразным скарбом, с натянутыми на деревянные дуги пологами, защищавшими людей от палящего солнца, тащил вперёд, парами и поодиночке, рабочий тягловый скот. Его в этом растянувшемся караване представляли, в основном, большерогие могучие волы и выносливые ослики.

И люди, и животные восприняли бы сейчас с радостью лёгкий летний дождь… И даже сильный ливень! Но освежающей влаги и прохлады, за две недели странствий, небо путешественникам, пока, так и не подарило.

Над ползущим в неведомую даль караваном кружили с утра до вечера лишь полчища слепней, оводов, тучи комаров и мух. Душный воздух звенел тонким кровожадным писком и назойливым, надсадным жужжанием.

Рядом с безостановочно вращающимися колёсами движущихся повозок шагали устало люди, обливаясь потом… Караван составляли множество горцев-переселенцев с семьями, решившие начать новую жизнь на равнине.

Бородатые, немногословные мужчины в застёгнутых, несмотря на изнуряющую жару, на все пуговицы и крючки чекменях и в лохматых папахах шли во главе своих нагруженных арб и телег, направляя запряжённую скотину, постукивая её по спинам и бокам длинными палками... У каждого горца на поясе висел непременный кинжал.

Хозяева повозок следили, чтобы их животные не сбивали общий темп движения обоза. И не замедляли его скорость, постоянно отвлекаясь на аппетитное степное разнотравье вокруг.

А в самих раскачивающихся на бездорожье скрипучих арбах и телегах, под тенью холщёвых пологов, на тюках с пожитками, сидели женщины... Многие - с малолетними детьми на руках.

В этом пёстром, шумном обозе находился гужевой транспорт и побогаче. Запряжённый уже парой, а то и четвёркой лошадей.

Некоторые подобные кибитки выглядели, как настоящие экипажи – на мягком, рессорном ходу, с маленькими застеклёнными окошками, имевшие под дверцами откидные ступеньки для пассажиров. Такими повозками управляли с облучков и козел бородатые возницы.

Одна из богато отделанных, крытых кибиток, с развевающимся над крышей штандартом, с золотым двуглавым орлом на синем фоне, возглавляла караван. Вокруг неё постоянно крутились свита из вооружённых всадников в черкесках.

Со стороны эта картина напоминала великое переселение народов... Длинный обоз хорошо охранялся. В его составе шагала колонна солдат, с длинными ружьями на плечах. Примкнутые к стволам штыки грозно поблёскивали на солнце. Следом за пехотой катились прицепленные к армейским телегам две пушки.

Канонирские повозки, тащившие эти орудия были ещё и нагружены бочонками с порохом, плетёнными корзинами с картечными зарядами, зажигательными бомбами и чугунными ядрами... А за артиллерией рабочие армейские лошади тянули десятки казённых подвод, доверху заполненных провиантом для служивых и разным воинским имуществом.

Следом ехал конный строй гусар... А за ними опять – шумная и пёстрая обозная река.

Караван сопровождали, кроме этого, беспрерывно блеющие отары овец, стада коз, мычащие волы… Даже верблюды! Носились вокруг и заливались хриплым лаем пастушьи собаки, не позволяя животным разбредаться. А в самом арьергарде обоза, прикрывая тыл, следовал на конях большой казачий отряд.

Ещё не менее сотни вооружённых всадников, рассыпавшись веером по степи, впереди и по обеим сторонам этой живой многоголосой реки, постоянно охраняли переселенцев в пути. Маршрут каравану в диких, нехоженых местах, полных опасных сюрпризов, прокладывали опытные разведчики, знакомые с краем… Среди них находились и казаки, и черкесы из свиты кабардинского князя Кургоко Кончокина, одного из командиров обоза.

Переселенцы медленно продвигались на запад, по левому берегу Терека, вверх по течению... Шли по открытому ровному пространству, остерегаясь приближаться к лесным массивам, холмам и оврагам.

Вооружённый отряд конных дозорных кружил в голове каравана, иногда отдаляясь от него за пару верст… Пропадая надолго за горизонтом. Потом разведчики возвращались назад и корректировали направление движения.

Хотя этот обоз также напоминал собой и военную экспедицию, никаких масштабных боевых действий в разгар лета 1763 года на Северном Кавказе никто не вёл. Напротив, по знойной июньской степи, под звон цикад в траве и птичий пересвист в редких рощицах вдалеке, двигался к своей цели караван созидателей… Призванный исполнить волю Екатерины Второй и Сената Российской империи - основать на левобережье Терека, в урочище Мез-догу, новый пограничный форпост.

Обоз покинул относительно безопасные пределы Кизлярской крепости уже давно – ещё две недели назад. И с тех пор, каждый участник этой экспедиции, невзирая на статус и чин, пребывал в постоянном нервном напряжении... Путь, более чем в двести вёрст, явно затянулся.

Скорость каравана, как известно, ровна скорости движения самой медленной его единицы. И наш обоз, обременённый отарами и стадами, семенил к цели коротким овечьим да воловьим шагом...

А вокруг лежали безлюдные, неосвоенные человеком земли. Даже мощная вооружённая охрана и солдаты с пушками не могли избавить путешественников от гнетущего чувства тревоги. Ожидание опасности постоянно висело в воздухе… И изнуряющим жарким днём на марше, и душной короткой ночью на привале.

С наступлением сумерек, люди и животные сбивались в охраняемый походный лагерь, с ретраншементом в центре, составленном из распряжённых повозок. А едва рассветало, путешественники опять выстраивались в привычную колонну. И вновь шагали за проводниками и разведчиками целый день… На запад. Медленно и упорно пробираясь к месту, о котором подавляющее большинство переселенцев имело весьма смутное представление.

По словам же черкесских проводников, караван уже сутки, как продвигался по родовым владениям князя Малой Кабарды Кургоко Кончокина… Эти преданные слуги своего господина, совсем недавно, вместе с ним, присягнули на вечную верность русской императрице. И приняли, в доказательство необратимости своего решения, православную веру.

Добровольно поменяв даже, как и пятидесятипятилетний господин, после обряда крещения, собственные имена и фамилии. На русский лад.

Сам князь Кургоко Кончокин, ставший теперь Андреем Ивановым, ехал в том самом передовом экипаже, с развивающемся на крыше сине-золотым штандартом. В крытой кибитке с господином находились двое телохранителей. Вся же остальная челядь князя – включая семью, близких и дальних родственников - разместилась где-то в середине обоза.

Маленькие оконца головного экипажа, были сдвинуты в сторону. И кибитка продувалась теперь порывами степного ветерка насквозь… Обдавая, словно тёплым дыханием, бородатые лица Кургоко Кончокина и его молчаливых спутников.

Время от времени, к экипажу князя подъезжал, гарцуя на разгорячённом коне, казак в черкеске, с короткоствольным ружьём в чехле за спиной. Это был старший передового дозора. Вооружение казака ещё составляли кремниевый пистолет за поясом, кинжал и шашка.

Здоровенный возница-черкес на облучке, при приближении главного разведчика, тут же приостанавливал кибитку. И Кургоко Кончокин выслушивал из своего открытого окошка короткий рапорт дозорного.

Отчитавшись и получив новые указания, казак разворачивал коня… И быстро исчезал впереди, растворяясь в знойном степном мареве. А княжеская кибитка с трепещущим имперским штандартом медленно катилась дальше, задавая направление движения всему каравану.

Кургоко Кончокин с полным правом командовал казаками и прочими армейскими подразделениями, входившими в обоз... И всеми русскими офицерами, младше по званию.

После принятия православия год назад, а затем и подданства, с торжественным принесением присяги на верность государыни, ему был пожалован Екатериной Второй чин подполковника. Отныне князь состоял на военной службе.

…Кургоко Кончокин рассматривал задумчиво медленно проплывавшие мимо покачивающейся кибитки земли. Эта обширная территория принадлежала ему по праву благородного рождения, после смерти могущественного отца.

Но разглядывал князь свои владения без особой радости… Даже с какой-то досадой. Сколько ценной земли его кланом почти не используется!

А тут было где разгуляться рачительному хозяину… Привольные пастбища для овец и лошадиных табунов, чистые родники, озёра, полные рыбы, леса, изобилующие непуганым зверьём! И всё это фамильное богатство, из-за вечных междоусобиц с соседями и соплеменниками, нынче заброшенно… Оно разворовывается и нагло используется всеми кому не лень!

Ничего, утешал себя мысленно кабардинский князь, сжимая яростно кулаки. Под защитой будущей русской крепости в моём родовом урочище и при поддержке мощного гарнизона, я быстро наведу здесь порядок!

Кургоко Кончокину уже рисовались в воображении бесчисленные отары и табуны, пасущиеся среди этого буйного разнотравья. Его бараны, козы и лошади! А ещё бескрайние поля и виноградники, возделываемые подвластными крестьянами…

Однако, до претворения заманчивых планов в реальность было пока далеко. И светлейший князь Андрей Иванов (Иванович) Кончокин-Черкасский – так теперь полностью, после святого крещения полагалось официально величать круто изменившего собственную судьбу кабардинского владельца – неспешно, под скрип рессор, перебирал в памяти бурные события последних лет своей жизни...

Новым русским именем его мало кто звал. Пожалуй, только педантичные царские чиновники. Вот уже год они обращались к князю в официальных посланиях, как к Андрею Иванову. Остальные же знакомцы, включая соплеменников, и даже многие русские офицеры, продолжали величать кабардинского владельца по-прежнему – Кургоко.

Из глубин памяти новоиспечённого подполковника неожиданно всплыли два имени - Никита Михайлов и Терентий Тимофеев. Кажется, так звали этих пришлых на его землю христиан - раскольников... Они появились со своими семьями, скарбом и малой группой единомышленников в урочище Мез-догу, как неожиданная заразная болезнь! Князь тогда ещё был совсем ребёнком.

Старшие в роду Кургоко Кончокина говорили, что самовольные русские поселенцы, нахально обосновавшиеся на чужих землях, нарушили какие-то важные обычаи у себя на родине. И поэтому были вынуждены бежать на Кавказ от мести своих правителей и гнева священников.

Но всё бы ничего… Свободной территории у семейства Кончокиных хватало! И компромисс между владельцами земли и переселенцами был вполне возможен... Однако, эти русские не желали платить дань его прадеду и деду! А потом и отцу.

Мало того – раскольники стали охотно принимать в свою общину всех желающих! Среди них оказались и беглые солдаты, и вероотступники разных конфессий, и бывшие рабы...

Кормились эти люди, поначалу, одним лишь рыболовством и охотой. Но как-то незаметно слабая, нищая община, до которой у кабардинских владельцев не доходили руки, доросла до скотоводства и меновой торговли с ближними соседями... А потом – и до земледелия!

За несколько лет раскольничье поселение, особо никем не притесняемое, сильно разрослось за счёт всевозможного, примкнувшего сброда. И укрепились в урочище Мез-догу настолько, что выбить отсюда незваных гостей законным хозяевам земли стало уже непросто. По крайней мере – своими силами и малой кровью.

Князь вновь ощутил давнюю, детскую тревогу. Он её чувствовал малышом, а потом и подростком… Когда речь в доме заходила о фамильном урочище Мез-догу – одном из угодий, принадлежащих клану Кончокиных.

Беспокойство и раздражение взрослых передавалось тогда и беспечному мальчишке, ничего не понимавшем в назревающем конфликте. Рано или поздно этот болезненный нарыв должен был лопнуть.

Надо признать, что Никита Михайлов и Терентий Тимофеев руководили вдвоём своей раскольничьей общиной дружно и умело. Всего за каких-то пять-шесть лет они сумели превратить её в вооружённое и укреплённое поселение… К которому уже так просто было не подступиться.

Раскольники наладили круглосуточную охрану общины, частично огородили жилища частоколом, а частично – окопали рвом… Понаставили везде рогаток. А количество поселенцев выросло настолько, что они даже возвели себе две молельни со старообрядческими восьмиконечными крестами, видимыми издалека!

Раскольники осеняли друг друга двуперстным сложением… Читали псалмы по ветхим рукописным книгам, принесённым с собой. Поклонялись древним иконам.

Община христианских старообрядцев и дальше бы продолжала омрачать жизнь семейству Кургоко Кончокина, потомкам славного и древнего княжеского рода Джиляхстановых... Но тут (подполковник злорадно улыбнулся!) об относительно благополучной жизни русских еретиков прознало, наконец, командование Кизлярской крепости. Слух почти одновременно дошёл и до самой столицы губернии, до Астрахани!

Всё это было не случайно, естественно… Возмущённые владельцы Малой Кабарды передали сигнал, кому надо, когда дерзкие русские раскольники умудрились отбить несколько атак горцев. Своими силами семейству Кургоко Кончокина прогнать поселенцев с захваченной земли не получилось.

А в то время, в которое жил кабардинский князь, любое искажение религиозных канонов у православных христиан считалось серьёзным государственным преступлением. Еретики в Российской империи беспощадно преследовались и правительством, и церковью. Каждого выявленного и арестованного вероотступника, после дотошного разбирательства, ждало суровое наказание... И вообще - религиозный вопрос являлся одним из основополагающих для законопослушных подданных империи.

Надо признать, что и действия князя Кургоко Кончокина, связанные с его внезапным желанием принять православие, не сразу нашли понимание у русских властей... С чего это вдруг целый владелец Малой Кабарды решил изменить вере предков и стал, с подозрительной настойчивостью, проситься в подданные у тогдашней государыни Елизаветы Петровны?

Причём, письма свои он слал в Санкт-Петербург неоднократно… Начиная с конца пятидесятых годов 18 века.

И просился у русской императрицы не только взять его со всеми слугами и фамильными землями под вечное покровительство… Но и немедленно привести себя с родственниками и челядью ко святому крещению!

Это вызвало в Санкт-Петербурге, мягко говоря, некоторое удивление. И породило множество вопросов… Как у самой государыни Елизаветы Петровны, так и у Сената с представителями высшего православного духовенства.

Хотя, надо отметить, кабардинский владелец Кургоко Кончокин и раньше нередко обращаться к русским за заступничеством и поддержкой в своих политических и повседневных делах. Так, например, сохранились официальные письма, где он сообщал с тревогой императрице, что жить ему сделалось, на родной адыгской земле, совсем невыносимо.

С плохо скрываемыми горечью и гневом, князь информировал Елизавету Петровну о том, как пользуясь активной поддержкой турецкого султана и союзничая с крымским ханом, владельцы Большой Кабарды резко усилили набеги на его фамильные пастбища и селения.

Кургоко Кончокин писал государыне: “Изпустя яд свой и, оказав злое намерение свое… нападками своими завсегда скот и имение наше грабят и от разорения подвластных наших не воздерживаются и жалобы не слушают”.

А это были тревожные вести для Российской империи. С возможным падением дружественной Малой Кабарды (а дело, похоже, и шло к подобному финалу!), и дальнейшим присоединением её к владениям протурецких и промусульманских соплеменников Кургоко Кончокина, Санкт-Петербург не только терял союзника на стратегически важном Северном Кавказе... В 18 веке сторонников здесь у России и без того было немного.

Подобная потеря дружественного кабардинского клана грозила дальнейшим усилением турецко-крымского влияния в регионе. И неминуемым ростом напряжённости на юге империи.

Нет, желание князя Кургоко Кончокина заручиться покровительством и защитой сильного соседа было Елизавете Петровне вполне понятно. Но, всё-таки, столь массовый и демонстративный переход кабардинцев в православие, вместе со своим предводителем – это выглядело как-то уж очень необычно…

В конце концов, государыня поверила в добрые намерения Кургоко Кончокина. Так совпадавшие с её международной политикой на Кавказе… И 22 августа 1759 года кабардинский князь, со своими родственниками и верными слугами, первыми приняли в Кизлярской крепости православную веру.

Тем не менее, Сенат срочно потребовал у астраханского губернатора тайно разведать причину подобного религиозного и верноподданнического рвения у Кургоко Кончокина... И незамедлительно доложить.

Уже в следующем, 1760 году, в секретном донесении, астраханский губернатор генерал-майор Жилин, сообщал в Санкт-Петербург, что “…по тамошнему разведыванию, он, Андрей Иванов, крестился по согласию трех двоюродных его братьев, дабы через то по причине чинимых им от владельцев Большой Кабарды обид получить к переселению своему на выбранном ими месте позволение, а более никаких других причин не сказывается”.

Впрочем, обо всех этих обменах срочными и секретными депешами между Санкт-Петербургом и Астраханью Кургоко Кончокин так никогда и не узнает… А для значительной части своих соплеменников тогда, три года назад, кабардинский князь в одночасье превратился в вероотступника и национального предателя.

Смертельным врагом он сделался враз и для турок с крымскими татарами, тайно и явно распространявших своё религиозное и политическое влияние на Северном Кавказе. И, всё-таки, Кургоко Кончокин пошёл на столь решительный, радикальный шаг, когда почувствовал серьёзную угрозу для себя и ослабевшего клана лишиться всего – подвластных крестьян, земель, имущества... Но мы немного отвлеклись.

…Итак, царские чиновники в Кизлярской крепости и в Астрахани прознали, наконец, про возмутительно разросшееся поселение раскольников в урочище Мез-догу. Терпеть столь многочисленную преступную общину вероотступников рядом с собой власти никак не могли. Да уже и не имели права бездействовать, получив подобный сигнал.

Кизлярское командование, по приказу астраханского губернатора, собрало сильный военный отряд - с артиллерией, пехотой, конницей… И отправилось в урочище Мез-догу, в карательный поход. Наводить законный порядок на пограничной территории.

Община раскольников была разгромлена... На радость владельцам Малой Кабарды, которым, на сей раз, эта долгожданная воинская операция по возвращению наследных земель обошлась вообще без затрат! И людских потерь.

Русская армия сожгла дотла неправильные молельные дома и защитный частокол. Засыпала рвы, уничтожила все до единого жилища раскольников, вытоптала конницей поля с огородами... А разбежавшихся после короткого сражения, уцелевших вероотступников, всадники переловили и заковали в кандалы.

Нельзя сказать, чтобы этот поход окончательно решил проблему с самовольными поселениями в урочище Мез-догу. Раскольники, дезертиры и бродяги всех мастей упрямо пытались, снова и снова, малыми группами обосноваться в столь глухом, потаённом от царских властей местечке.

Ещё не раз русским солдатам приходилось наведываться сюда с внезапными инспекциями… Правда, не всегда успешно.

Случалось, что соседи-казаки, гребенцы и терцы, прослышав об очередном карательном рейде, спасали нелегальных поселенцев от жестокой расправы. В душе станичники сочувствовали раскольникам… Христиане, все-таки!

А некоторые старые казаки и сами тайком придерживались древних дедовских обрядов и раскольничьих традиций.

Кургоко Кончокин, подозревал о подобном тайном саботаже со стороны станичников. Только поделать ничего не мог.

Предупреждённые раскольники и дезертиры, перед появлением в урочище русского карательного отряда, скрывались в непроходимых лесных чащах. А когда солдаты уходили, спалив и разрушив, в очередной раз, всё незаконно построенное, вновь возвращались к своим разоренным очагам…

В конце концов, коменданту Кизляра надоела эта бесконечная игра в кошки-мышки. И он поставил в урочище Мез-догу постоянный вооружённый пост.

Малому и отдалённому от крепости подразделению кизлярского гарнизона вменили в обязанность не только разгонять и отлавливать появляющихся на слабо контролируемом участке терской границы раскольников и дезертиров. Дозорные автономного поста внимательно отслеживали и оперативно сообщали голубиной почтой своему командованию в цитадели обо всех настроениях, царивших среди местных племён... И наблюдали за передвижениями любых крупных вооружённых отрядов поблизости, за прохождением через урочище торговых караванов.

После того, как служивые обосновались в беспокойном местечке на постоянной основе, раскольникам с дезертирами пришлось искать себе другое укромное пристанище, для относительно безмятежной жизни. Зато сожжённые и заброшенные жилища, под самым боком у русских солдат, стал занимать и потихоньку обживать иной гражданский народ, прибившийся к военным…

За плечами у этих поселенцев было не очень понятное служивым прошлое. Но пришлые люди разных национальностей точно не являлись разбойниками. Они добывали себе пропитание тяжёлым трудом и никаких крамольных разговоров на религиозные темы, или против власти, меж собою не вели.

Солдаты этих мирных, безвредных поселенцев не трогали. Напротив – старались наладить добрые связи. Военные выменивали и покупали у гражданских еду и разные вещи, привлекали соседей к решению собственных задач. Заводили приятельские отношения… Так и жили долгое время.

…Кибитка резко качнулась вбок, угодив передним колесом в небольшую яму, которую возница проглядел в густой траве. И неспешный ход мыслей Кургоко Кончокина сбился.

Князь потёр пальцами лоб, стукнувшийся о край оконца кибитки… И постарался восстановить нить воспоминаний.

…Не в первый раз интересы двух сильных соперничающих империй, России и Турции, сталкивались на его родовых землях. И не всегда он, законный владелец урочища Мез-догу, Мекени и прочих терских угодий мог свободно распоряжаться наследным семейным достоянием! Без оглядки на политику сильных мира сего…

По итогам Белградского договора с Турцией, в 1739 году, русские настояли, чтобы пограничный участок терского левобережья навсегда отошёл к северной империи.

Князь горько усмехнулся… Исконная земля его предков стала мелкой разменной монетой в чужом политическом торге!

Сильные мира сего то воюют друг с другом, то мирятся. И постоянно делят чужие территории, как им заблагорассудится! Судьбы слабых государств и интересы малых народов никого не волнуют… Попробуй-ка уцелеть тут, в столь циничном и алчном окружении! Выжить, когда тебя рвут на части и свои, и чужие…

А ему, как главе клана, надо ещё сохранить и передать правнукам собранные предками фамильные земли. Если уж не хватает силёнок и ума это наследство приумножить!

…Итак, крохотное поселение в урочище Мез-догу, под боком у русских солдат, опять стало расти и укрепляться. На сей раз – с молчаливого попустительства военных.

У солдат был конкретный приказ - ловить и переправлять в кизлярскую темницу только раскольников, дезертиров и разных личностей вне закона. Новые же мирные поселенцы ни под одну из этих преступных категорий не подпадали.

Слухи на Северном Кавказе всегда разносились стремительно… Заслышав об относительно спокойной жизни под крылом у малого отряда русских солдат, в урочище Мез-догу массово потянулись горцы и беглые рабы.

Грабить и обижать мирных людей, поселившихся рядом с военными, никто не осмеливался… Ведь это бы считалось уже нападением на русский дозорный пост. А он находился под защитой кизлярского гарнизона.

Так что, не прошло и пяти лет, как разноплеменная община вокруг дозорного поста превратилась в целую деревню! По этому поводу не только семейство Кургоко Кончокина, но и вся местная знать в округе пребывала в сильном раздражении.

Они сообща даже написали гневную жалобу на имя русской императрицы Елизаветы Петровны… И выразили государыне в своей петиции серьезное недовольство политикой невыдачи военными скрывающихся в урочище Мез-догу беглых рабов и провинившихся холопов.

Ситуация вокруг этого отдалённого поста кизлярского гарнизона накалилась, со временем, до предела… И, чтобы не обострять более отношения с аборигенами, астраханский губернатор принял решение убрать солдат из урочища Мез-догу.

После ухода русских, плохо вооружённое, самовольное поселение на левом берегу Терека было обречено... И вскоре люди, обосновавшиеся здесь, разбежались по лесам и степям, не в силах далее отражать постоянные нападения соседей. Обжитое местечко, в который уже раз, пришло в полнейшее запустение… На долгие годы.

Однако, именно в это время в Санкт-Петербурге государственные умы окончательно утвердились в мысли строить в стратегически важном для империи урочище Мез-догу крепость. С сильным гарнизоном и многолюдным форштадтом, заселённым дружественными к России горцами.

Хотя новая цитадель и грозила, в перспективе, превратиться в вечный раздражитель для враждебно настроенных к Санкт-Петербургу местных владельцев, возведение её теперь стало очевидным и неизбежным. Вопрос заключался лишь в сроках начала стройки. И выборе наиболее подходящего политического момента для этого.

Хотя русские и не распространялись о своих планах до поры до времени, умный кабардинский владелец Кургоко Кончокин догадался и сам, что соседи будут ставить крепость на его фамильных землях. Он решил не ждать, пока всё окончательно определится без него, где-то там, во властных коридорах Санкт-Петербурга. И начал действовать на опережение.

…Князь, покачиваясь в двигающейся неторопливо передовой кибитке переселенческого обоза, в кампании своих немногословных телохранителей, припомнил события 1760 года. Случившиеся три лета назад.

Тогда он, с несколькими слугами и соплеменниками, тоже предпринял долгое и опасное путешествие… В столицу русской империи. Можно сказать - судьбоносное для себя и всего клана. Нынешняя экспедиция являлась прямым следствием того важного вояжа.

Много месяцев Кургоко Кончокин провёл вдали от родных мест. И теперь, вот, он вернулся домой, на свою землю! Победителем. С целой армией русских солдат, офицеров, строителей и переселенцев. Полный смелых надежд и грандиозных планов.

Два с половиной года знатный кабардинский владелец прожил в холодном и высокомерном Санкт-Петербурге, поражаясь безмерно чужому богатству, расточительству и распутству. И завидуя тихо в душе безмятежному, по сравнению с его жизнью, быту русского дворянства. Князю казалось, что представители местной знати прожигали свои земные дни в чрезмерной роскоши и нескончаемых развлечениях.

А ещё кабардинский владелец удивлялся множеству золотых куполов величественных русских храмов, ослепительно сияющих под лучами северного солнца… В Санкт-Петербурге царил строительный бум. Начавшийся ещё с петровских времён и продолжавшийся уже полвека.

Гость с Кавказа не уставал изумляться белокаменным домам столичной знати, напоминающим дворцы, и количеству комнат в этих хоромах, высоким расписным потолкам… И свободе нравов, царящих у русских.

Князь стыдливо опускал глаза перед искусными высеченными мраморными статуями в человеческий рост и более, столь натурально представлявшими голых женщин и мужчин, с едва прикрытым срамом, что горец чувствовал себя неловко. Особенно, если рядом с ним, при этом, находились благородные дамы.

Кургоко Кончокин поражался количеству дорогих карет на ровных, мощённых улицах Санкт-Петербурга, множеству каналов и мостов в русской столице… В 1760-е годы берега Невы как раз одевались в гранит и металл. А на смену устаревшим деревянным проходам через десятки проток и речек в городской черте возводились каменные сооружения.

Кабардинского князя чуть ли не каждый вечер любопытные столичные аристократы приглашали на званные приёмы и пиры. И Кургоко Кончокину не всегда удавалось сохранять невозмутимое лицо в кругу русских вельмож, при виде невероятного количества изысканных блюд, подаваемых за столом, одно за другим… Вкуснейших яств, которые горец не всегда даже успевал попробовать за разговорами!

Не мог скрыть кавказский гость, как не старался, и простодушного восхищения многочисленными огненными фейерверками в ночном небе, сделавшимися в ту пору особенно модными в Санкт-Петербурге, искусной игрой музыкантов и лицедеев, постоянно развлекавших пирующих господ до самого утра…

А днём кабардинского князя, в непривычном для местной публике одеянии, - в черкеске с серебряными газырями на груди, при большом кинжале на поясе, и не снимаемой папахе на голове, - знатные особы зазывали на охоту, рыбалку, попариться в бане… Или просто провести время в благородной беседе.

На какой-то срок Кургоко Кончокин сделался модным и желанным гостем в аристократических кругах Санкт-Петербурга. Крепкий, в обтягивающих мускулистые ноги тонкокожих ичигах, с суровым, неулыбчивым лицом, говорящий со своими людьми на непонятном языке, он вызывал у знати живейший интерес... Особенно у дам.

Среди российской великосветской верхушки кабардинский владелец встретил и соплеменников – потомков целой плеяды князей Черкасских. Многие из них с удовольствием общались с Кургоко Кончокиным на родном наречии.

Эти славные представители адыгского народа, их дети и внуки, в чьих венах успела смешаться за несколько поколений кровь людей разных национальностей, верой и правдой служили российской империи на разных ответственных постах. Начиная ещё со времён Ивана Грозного…

Но Кургоко Кончокин прибыл летом 1760 года в Санкт-Петербург не пировать и развлекаться. Он предпринял эту дальнюю и продолжительную поездку с вполне конкретной целью.

Князь желал закрепить за собой и своей фамилией право на вечное владение урочищем Мез-догу. Для чего и задумал устроить в этом глухом месте главную резиденцию себе и потомкам.

Столь хитрый опережающий ход Кургоко Кончокин сделал, поскольку наблюдать дальше за чужими притязаниями на его наследные земли было нельзя… Подрастающие молодые князья Большой Кабарды явно положили глаз на урочище Мез-догу. Честолюбивые, алчные и дерзкие, как расплодившиеся волки! Они даже между собой ругались, деля заранее чужие владения.

Предвосхищая возможную потерю фамильного урочища, Кургоко Кончокин задумал обыграть всех – и агрессивных соплеменников, и русских, решающих свои задачи на его земле. Безусловно, власти Санкт-Петербурга сильно обострили политическую обстановку на Северном Кавказе и среди кабардинских владельцев, официально закрепив пограничное урочище Мез-догу за собой… И даже внеся это отдельным пунктом в Белградский мирный договор с турками, почти четверть века назад.

Но для Кургоко Кончокина было выгоднее не конфликтовать с сильным русским соседом по поводу прав на фамильную землю… Лучше уж оставаться реальным хозяином своих пастбищ и лесов, формально вверив их под контроль союзного государства!

Тем более, что князь точно выяснил, за время многомесячного пребывания в Санкт-Петербурге, - лишать его и потомков клана наследных владений русские не собираются... По крайней мере, до тех пор, пока Курогоко Кончокин будет поддерживать с могущественным северным соседом союзнические отношения.

Зато в согласии князя на главенство русских в фамильном урочище имелись и свои немалые плюсы! Теперь мало кто из соплеменников рискнёт в открытую оспаривать у Кургоко Кончокина эту землю… Или даже малую её часть, добровольно переданную законным владельцем дружественной империи для совместного хозяйствования.

…Государыня Елизавета Петровна радушно восприняла неожиданное появление кабардинского князя в Санкт-Петербурге. В знак особой царской милости знатному гостю и верному кавказскому союзнику был пожалован сторублевый кафтан... Щедрый презент по тем временам! Достаточно вспомнить, что годовое жалование русского солдата, например, составляло тогда всего семь рублей.

Согласно дворцовому этикету, между князем и государыней начался неспешный, обоюдный обмен подарками и любезностями… Кургоко Кончокин приехал в Санкт-Петербург тоже не с пустыми руками. А попутно начались встречи с важными вельможами и государственными чиновниками, способными замолвить словечко за кабардинского гостя перед императрицей.

Князь только предполагал приступать к деловой части переговоров на высшем уровне… Но тут случилась незадача. Императрица Елизавета Петровна скоропостижно скончалась. И её место на троне занял царь Петр Третий.

Едва огорчённый и растерянный таким поворотом событий Кургоко Кончокин стал привыкать к новой ситуации и думать, как ему теперь действовать дальше, в Санкт-Петербурге произошел дворцовый переворот… На престол империи взошла Екатерина Вторая.

Лишь только всё во властных коридорах немного успокоилось, ошеломлённого и дезориентированного подобной чехардой с правителями российского государства Кургоко Кончокина, пригласили на личную беседу к Её Высочеству. Все пожелания и мнение кабардинского князя по поводу положения дел на Северном Кавказе были любезно выслушаны…

Смиренная просьба знатного горца, позволить ему с подвластными людьми принять российское подданство и поселиться с семьёй и челядью в урочище Мез-догу на постоянное местожительство, совпала с первоочередными государственными планами новоявленной императрицы... Касающимися, в том числе, и укрепления беспокойной терской границы на самой южной точке страны.

В итоге, Кургоко Кончокин получил почти всё, на что рассчитывал, предпринимая свою поездку в Санкт-Петербург. Однако минуло ещё много месяцев, прежде чем официальное прошение князя – уже принявшего российское подданство и торжественно произнёсшего присягу на верность Екатерине Второй, крещённого со слугами и родственниками по православному обряду - прошло все необходимые согласования... И поступило, наконец-таки, на окончательное рассмотрение в Сенат.

…Светская жизнь, к тому времени, уже успела порядком поднадоесть не привыкшему к подобной затяжной праздности и частому обжорству горцу. За два с лишним года вдали от родного дома, князя всё чаще посещала тоска по оставленной семье, жаркому кавказскому солнцу и ярким южным краскам...

9 октября 1762 года Сенат вынес прошение кабардинского владельца на окончательное утверждение императрицы. Чиновники предлагали государыне, в дополнение к удовлетворению многих пожеланий нового, вошедшего в состав России адыгского клана, заложить в урочище Мез-догу пограничную цитадель. И советовали правительнице разрешить свободно жить под защитой гарнизона будущей крепости “всякой нации людей, то есть чеченцев, кумык и других из горских народов и ногайцев, крестится желающих”, подчинив их всех кабардинскому князю Андрею Иванову.

Причем, в документе особо подчёркивалось - “магометан в цитадели не селить”. На жителей и защитников этого пограничного форпоста распространялись особенные правила.

Сенат предлагал государыне принять новообращённого православного владельца урочища на постоянную военную службу… С пожалованием ему звания Кончокина-Черкесского, к уже утверждённому княжескому титулу.

Императрице советовали наградить принятого в подданство дворянина чином подполковника и выделить знатному горцу государственное содержание. В соответствии с его новой должностью и статусом.

Сенат также рекомендовал Екатерине Второй и опытного человека, способного возглавить строительство будущей пограничной крепости “Моздок”, названной так по местному наименованию урочища. Чиновники предлагали кандидатуру подполковника Петра Ивановича Гака, ранее зарекомендовавшего себя, как умелого зодчего оборонительных фортификаций и успешного военачальника «по калмыкским делам».

Екатерина Вторая одобрила и подписала подготовленный Сенатом документ. А уже 17 декабря 1762 года Кургоко Кончокин был официально приглашен в “публичную экспедицию” на Северный Кавказ, организуемую и полностью финансируемую российским правительством… С целью основать на Тереке, в урочище Мез-догу, новую пограничную крепость.

Князь, кстати, в середине декабря, все еще находился в Санкт-Петербурге. Он потихоньку собирался к отъезду восвояси, на Северный Кавказ. Дорога предстояла долгая, опасная, затратная... И требовала самой серьёзной предварительной подготовки.

А тут Кургоко Кончокину свалилась такая нежданная оказия! Причём - полностью за казённый счёт.

Поиздержавшийся в столице князь с трудом скрывал свою радость, разглядывая присланную Сенатом официальную бумагу с печатями… А уже перед самым отправлением Кургоко Кончокина на родину горца наградили ещё и золотой медалью от правительства. Обласкали щедро другими почестями и подарками... И выдали первое офицерское жалование – пятьсот рублей.

Одарила напоследок государыня и всех кабардинцев, сопровождавших князя в его долгом путешествии в российскую столицу. Не остались без презента даже те из них, кто не последовал примеру своего господина… И не пожелал, за два с лишним года жизни в Санкт-Петербурге, приняв российское подданство, поменять заодно и веру. Они так и остались магометанами. Оказались в свите Кургоко Кончокина и такие соплеменники… Верные господину, но непреклонные в религиозном вопросе.

***

- О чем задумались, князь? – размеренный ход мыслей Кургоко Кончокина нарушил чуть ироничный голос. Знатный кабардинский владелец, уставившийся отрешённым взглядом в оконный проём своей кибитки, даже вздрогнул от неожиданности...

Голос принадлежал коренастому мужчине, лет сорока, с рыжеватыми усами и бакенбардами, молодцевато сидевшему в седле на гарцующем, рядом с движущимся экипажем, коне. Плотную фигуру всадника обтягивали украшенный золотым шитьём синий офицерский мундир с алыми обшлагами подполковника российской армии, красные рейтузы и высокие походные ботфорты. На голове наездника трепетали белоснежные перья, украшавшие чёрную бархатную треуголку.

Князь дружелюбно улыбнулся всаднику:

- А-а, это вы… Решили размяться верхом, Пётр Иванович?

- Утомился уже трястись в своей повозке, - посетовал подполковник Гак, натягивая поводья и придерживая коня. - В такую жару париться в крытом экипаже - пытке подобно! А здесь, на степном просторе, хоть какой-то свежий ветерок… Не составите мне компанию на своём скакуне? Сократим нашу однообразную дорогу приятельской беседой...

Пётр Иванович крутанулся на месте, пытаясь совладать с заупрямившимся, разгорячённым животным под собой:

- Мне, кстати, только что доложили приятную новость! Мы уже, оказывается, пересекли ориентиры, заметные проводникам… И вступаем в пределы вашего родового урочища.

- Совершенно верно, - несмотря на всё ещё сильный кавказский акцент, русские слова князь, благодаря продолжительной речевой практике в Санкт-Петербурге, выговаривал и складывал в предложения уже почти безошибочно. - Начинаю узнавать дорогие и приятные сердцу места! Почему-то возвращаться на свою землю после долгого отсутствия всегда и радостно, и немного грустно…

Чернобородый всадник грозного, диковатого вида в черкеске и папахе, гарцевал неподалёку от передовой кибитки, не сводя преданного взгляда с князя. Это был ещё один верный телохранитель Кургоко Кончокина, постоянно сопровождавший экипаж господина верхом на лошади.

Слуга, круживший вблизи повозки кабардинского владельца оберегал своего князя во всеоружии. При верховом горце имелась сабля, кинжал, пистолет на поясе… И даже ружьё в матерчатом чехле за спиной.

Кургоко Кончокин встретился глазами со своим телохранителем на лошади и, возвысив голос, перешёл на родной язык:

- Анзор, пусть мне приведут коня!

Возница - кабардинец на облучке передовой кибитки, услышав распоряжение господина, тут же остановил четвёрку лошадей, запряжённую цугом… И пока растянувшийся по степи обоз неспешно подтягивался к головной повозке, к выбравшемуся из экипажа князю подвели осёдланного коня вороной масти.

Породистый, тонконогий скакун радостно заржал при виде хозяина. Забил нетерпеливо копытом, потряхивая чёрной гривой... И чуть ли не по-собачьи завилял перед князем хвостом.

А Кургоко Кончокин, не торопясь, с наслаждением размял затёкший стан, плечи… Покрутил шеей. И, вставив носок тонкокожей обувки в стремя, с неожиданной ловкостью, одним движением взлетел в седло.

В отличии от подполковника Гака, на князе военного мундира с золотым шитьём не было. И положенной русскому офицеру шпаги на поясе у кабардинского владельца тоже не имелось… В фамильное урочище Кургоко Кончокин въезжал в привычной для себя одежде – черкеске и папахе.

Высокий статус князя выдавали лишь шестнадцать, украшенных тонким узором, серебряных газырей на груди… Да старинный кинжал дорогой работы с драгоценными каменьями на поясе. Ну и, конечно же, этот вороной конь. Стоивший, по кавказским меркам, целое состояние.

- Ещё две походные ночёвки и мы будем на месте, - уверенно заметил Петру Ивановичу князь, ударяя слегка невысокими каблуками ичиг в бока своего красавца-скакуна.

- Вот и слава Богу! – не скрывая удовлетворения, откликнулся радостно подполковник Гак. – Считай, добрались до цели благополучно, без всяких неприят…

Докончить свою фразу Пётр Иванович не успел. До слуха обоих офицеров донёсся далёкий, едва различимый, но вполне отчётливый, пистолетный выстрел.

- Накаркал, дьявол! Не говори, Гак, пока не перепрыгнул,– полным досады голосом пробормотал себе под нос, в густые усы, Пётр Иванович, перефразируя расхожую поговорку... А сам, поднявшись на стременах и повернувшись к вновь начавшим движение повозкам, заорал во все лёгкие:

- Обоз, стоять! Всем занять круговую оборону! Женщин с детьми и скотину в середину, за телеги… Пушки, пехота и гусары ко мне, на переднюю линию!

Верховые военные, крутившиеся во главе каравана, рядом с двумя подполковниками, рванули, во весь опор, вдоль протяжённого ряда кибиток, передовая по колонне прозвучавший приказ... Обоз застыл на мгновение. А потом возницы, крича на запряжённую скотину на разных наречиях и щёлкая звонко кнутами, начали быстро составлять из телег и арб временное полевое укрепление - ретраншемент. Как это уже не раз делали, располагаясь в степи на ночлег.

Люди действовали слаженно, без особой паники. Сотни повозок за считанные минуты образовали на открытой и ровной местности замкнутое ограждение. В центр ретраншемента спешно сгонялся весь скот переселенцев. Здесь же находились уже галдящие женщины и дети…

А снаружи этой круговой баррикады из быстро распряжённых и соединённых друг с другом повозок, у колёс кибиток и арб, уже занимали стрелковые позиции первой линии обороны солдаты с пешими казаками. За телегами и подводами хладнокровно готовились к бою все мужчины обоза из гражданских переселенцев, способных сражаться.

Присев на одно колено в траве и ощетинившись пиками, стволами фузей с примкнутыми штыками, кремниевыми мушкетами служивый люд напряжённо и молча всматривался в жаркую и зыбкую линию горизонта. Военные вне ретраншемента и гражданские, укрывшиеся за баррикадой из повозок ждали атаку на караван с любой стороны.

Кабардинский князь, тем временем, в окружении своих слуг, с подоспевшим отрядом гусар, рванул галопом на звук выстрела... А подполковник Гак, с основными силами, остался защищать обоз.

Не слезая с нервно пританцовывающего коня, которому передалось возбуждение наездника, Пётр Иванович отрывисто командовал десятком пеших казаков, суетящихся вокруг него на земле. Этот малый отряд представлял полевую артиллерию.

Канониры, обслуживавшие два орудия на колёсных лафетах, уже выкатили свои пушки на переднюю линию… И готовили их к бою, нацелив, по указанию подполковника Гака, в сторону прозвучавшего выстрела.

Ласковый ветерок обдавал тёплым дыханием лица защитников каравана. Время тревожно отсчитывало свой ход...

Однако больше выстрелов до изготовившихся к бою сотен людей, не доносилось. Как не вслушивались защитники обоза в степные звуки... В знойном воздухе лишь стрекотали оглушительно кузнечики и посвистывали в высокой густой траве, то ли птицы, то ли юркие суслики.

…Кургоко Кончокин возвратился к остановившемуся каравану, примерно, через полчаса, в окружении своего конного отряда. К верховой свите князя прибавились и нескольких казаков, из дозорного охранения.

Один из этих передовых разведчиков, спешившись, вёл свою лошадь в поводу… Сильно поотстав от других казаков. А в седле его коня сидела, покачиваясь ритмично на ходу, девушка.

Просторное, длинное платье, измятое и рванное местами, позволяло наезднице ехать верхом по-мужски, обхватив бока лошади ногами в тёмных шароварах, выглядывавших из-под задравшегося подола. Голову девушки с копной взлохмаченных, чёрных волос покрывал сбившийся на сторону платок.

Всадница, всё никак не решалась его поправить, испуганно вцепившись побелевшими пальцами обоих рук в луку седла… Боясь потерять равновесие и свалиться с лошади.

На коне сидела совсем ещё девчонка. Лет тринадцати, не старше. Загорелая, с большими карими глазами… Худющая и напуганная до смерти всем происходящим.

- Пётр Иванович, не извольте беспокоиться, - махнул пренебрежительно рукой князь, подъехав к подполковнику Гаку. – Ложная тревога! Причин готовиться к баталии нет... Путь впереди свободен.

- А как же выстрел? – вскинул брови Пётр Иванович. – Кто панику поднял?!

Кургоко Кончокин иронично улыбнулся:

- Переполох случился из-за чрезмерной опасливости дозорного казака Сапронова... Молодой воин заметил человеческую фигуру, затаившуюся в кустах, в малой рощице у нас по курсу.

Князь, гарцуя на коне, ехидно добавил:

- Он не только испуганную девицу в панике своей не разглядел… Но ему ещё и нацеленное ружьё в женских руках почудилось! Вот и поспешил казак первым пальнуть по кустам из пистоля. Да не попал, слава Богу! Впрочем, вот он и сам… Везёт к нам свою добычу на коне!

Подполковник Гак облегчённо перевёл дух... Отвернув свою лошадь от подъехавшего князя, Пётр Иванович громко распорядился, обращаясь к верховому офицеру крутящемуся неподалёку, у составленных в оборонительную линию повозок:

- Отбой, майор! Собирайте своих солдат обратно в походную колонну… И разворачивайте обоз в прежнем порядке. Как будете готовы к движению - доложитесь нам с князем.

- Слушаюсь! – козырнул из седла секунд-майор Ярцев. Это был тридцатишестилетний обладатель щегольских, закрученных кверху усов и выбритого до синевы волевого подбородка.

Храброго, исполнительного офицера, прибывшего служить на Северный Кавказ из далёкого Симбирска, и уже имевшего к лету 1763 года достаточный боевой опыт, прикомандировали к обозу переселенцев в качестве начальника охранения. И сейчас, под началом секунд-майора находилась слаженная армейская команда. Она состояла из одного обер-офицера, трёх унтер-офицеров, двух капралов, ротного писаря, барабанщика, двухсот солдат и пятидесяти казаков.

Секунд-майор Ярцев пришпорил коня и умчался исполнять приказ... А подполковник Гак спешившись, отдал поводья подскочившему солдату.

Пётр Иванович поправил шпагу, одёрнул мундир… И зашагал навстречу казаку, ведущему за собой лошадь с девчонкой в седле.

Вид у дозорного Кузьмы Сапронова был самый, что ни на есть, разнесчастный… Он только теперь, глядя округлившимися глазами на поднимающихся из травы солдат с ружьями, бомбардиров суетящихся у орудий, составленные в ретраншемент повозки, в полной мере осознал, к какому ажиотажу привёл его выстрел. Да и суровое лицо приближающегося подполковника Гака не сулило молодому казаку ничего хорошего.

- Ну, - лаконично произнёс Пётр Иванович, остановившись напротив дозорного и нахмурив грозно брови. – Докладывай…

- Виноват, ваше высокоблагородие! – тоскливо затянул Кузьма Сапронов, потупив взгляд. - Думал, засада… Кто же знал, что в тех кустах девка прячется! Сплоховал…

- Ступай к своему десятнику, - жёстко произнёс Пётр Иванович, - и передай ему мой приказ. Да прибытия на место я снимаю тебя с дозорных! В общем обозе будешь следовать, с остальными казаками… Скажи своему командиру – пусть поучит тебя ещё раз хладнокровному поведению в дозоре. И меткой стрельбе!

Находись в кустах настоящий абрек с ружьём – лежать уже тебе бездыханным в этой степи. От такого дозорного всей экспедиции беда! Ступай…

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – вытянулся во фрунт казак, и добавил, ещё раз, скорбным голосом. – Виноват, ей Богу…

Кузьма Сапронов помог девчонке слезть с лошади. А сам молча вскочил в освободившееся седло… И поспешно скрылся с глаз недовольного начальства, быстро затерявшись среди суетящихся, галдящих людей и разъезжающихся повозок.

Составленный ретраншемент распадался на глазах. Обоз вновь медленно разворачивался в привычную походную линию. И готовился продолжать движение…

Пётр Иванович подошёл ближе к бледной, дрожащей девчонке непонятного возраста и национальности. Она стояла в безмолвном напряжении. Вся - комок нервов… И испуганно постреливала по сторонам влажно поблёскивающими большими глазами.

Царящий вокруг переполох ввергал девчонку в настоящую панику. Совсем рядом сновали множество пеших и конных людей. Громко переговаривались бородатые мужчины сурового вида, кричали визгливо женщины, плакали дети, истошно блеяли овцы... На маленькую застывшую фигурку в измятом платье никто не обращал внимания.

Карие глаза девчонки переполняли с трудом сдерживаемые слёзы. Она изо всех сил старалась не разрыдаться. Но с длинных ресниц, то и дело срывались дрожащие капли… И стекали по грязным щекам, оставляя на лице мокрые следы.

Тёмно-зелёное платье девчонки, с изодранным подолом, покрывали какие-то бурые пятна и брызги... Петру Ивановичу они показались похожими на следы засохшей крови.

- Кто ты, бедное дитя? – голосом, полным сострадания и отеческой теплоты произнёс подполковник Гак. – Как тебя зовут? И какого ты будешь роду-племени?

Но девчонка испуганно молчала. И лишь продолжала беззвучно заливаться слезами, трясясь от страха.

- Не бойся, - как можно мягче проговорил Пётр Иванович, подняв руку, чтобы погладить девчонку по голове. Но так и не решился прикоснуться к отшатнувшейся незнакомке. Он осторожно закончил:

- Ты кивни мне, если понимаешь, что я говорю.

- Бесполезно, Пётр Иванович! – к подполковнику подошёл спешившийся князь Кургоко Кончокин. – Я с ней уже пробовал изъясняться на разных языках – русском, кабардинском, грузинском… Ещё там, в малой рощице. Ни слова в ответ не дождался! Может быть она вообще - глухонемая?

Подполковник Гак, отступив от незнакомки, подозвал к себе казака, цеплявшего с другими артиллеристами лафет пушки к подъехавшей армейской телеге. А когда бомбардир спешно приблизился, приказал:

- Проводи-ка, любезный, сию юную даму к нашей врачевательнице Степаниде… Знаешь такую?

И получив утвердительный ответ, дополнил своё распоряжение:

- Передай лекарке поручение от меня. Пусть она возьмёт бедняжку под свою опеку. Накормит девчонку, приласкает, утешит по-бабьи… Да заодно умоет, переоденет в чистое платье и подлечит, коли надо. И вообще - пусть осмотрит девицу повнимательней… Цела ли горемыка? Не снасильничал ли кто над ней?! В ясном ли она разуме?

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – вытянулся казак. И забросив за спину ружьё подошёл к девчонке, всё так же настороженно наблюдавшей за непонятной всеобщей суматохой. Он жестом велел ей следовать за собой.

Незнакомка съёжилась. Но молча повиновалась... И вскоре артиллерист с девицей скрылись меж беспрерывно двигающихся повозок и людей.

Кургоко Кончокин проводив взглядом эту пару, задумчиво заметил подполковнику Гаку:

- Вы обратили внимание, Пётр Иванович, что платье, в которое облачена девчонка, ей несколько великовато? Оно явно с плеча другой, взрослой женщины…

- Да, заметил, - согласился Пётр Иванович. – Это бросается в глаза. Весьма тёмная и непонятная история приключилась с нашей незнакомкой, надо признать... Почему она оказалась здесь совершенно одна? Отчего так странно одета и молчит? Надеюсь, что-нибудь и удастся прояснить, с Божьей помощью!

…К подполковнику Гаку и князю подскакал, резко осадив коня, рядом с командирами, секунд-майор Ярцев:

- Дозвольте доложить, господа! Колонна построена… Дозорные и охранение уже выдвинулись на свои позиции. Наш обоз готов продолжать движение.

Пётр Иванович сделал знак солдату невдалеке… И тот сейчас же подвёл к подполковнику офицерскую лошадь. Заняв место в седле предводитель строительной экспедиции решительно скомандовал:

- Трогаемся, майор! И так уже столько времени потеряли на это недоразумение…

Глава третья. Совещание у генерала

Июль, 1763 года. Урочище Мез-догу - Левый берег Терека, лагерь колонистов.

Двое суток, с тех пор, как большой строительный обоз с военными и гражданскими поселенцами прибыл, наконец-таки, к конечной точке своего назначения, промелькнули у благополучно добравшихся до цели колонистов, как один миг. Пролетели во всеобщей радостной суете и хлопотах, посвящённых первоначальному обустройству многих сотен людей на новом месте жизни.

Караван сразу же распался на национальные, сословные, профессиональные и прочие компании и группы... Квартирьеры и примкнувшие к ним раньше поселенцы смешались со вновь прибывшими. На ещё недавно диком берегу Терека сделалось как никогда многолюдно и шумно. Разноязыкий гомон здесь не смолкал теперь ни днём, ни ночью.

В этом многоголосье можно было различить и осетинскую речь, и кабардинский говор, и грузинские диалекты… Одними из первых прибыли в урочище Мез-догу из Кизлярской крепости на постоянное местожительство, вслед за военными, армянские купцы. Предприимчивые торговцы быстро почувствовали свою выгоду… И устремились налаживать и развивать на новой территории привычное дело.

Ну, и конечно же, постоянно звучала теперь в урочище русская речь. Её носителями в повседневной жизни колонистов были офицеры, солдаты и казаки. И многие мастеровые, искусные в разных строительных ремеслах, приехавшие сюда в составе правительственной экспедиции, со своими инструментами... Для возведения на голом месте неприступной цитадели.

Колонисты заводили дружбы между собой, изучали ближайшие окрестности, выбирали удобные участки для долговременного жилья... Число солдатских и офицерских палаток теперь, огороженных составленными в замкнутую линию повозками, на вершине большого холма, увеличилось многократно. Поселение представляло собой уже целый городок. С несколькими уже возведёнными капитальными строениями из самана, оштукатуренными и выкрашенными извёсткой.

Самым заметным среди первых основательных сооружений колонистов был православный храм. Его высокая, остроконечная камышовая крыша с деревянным крестом на коньке виднелась издалека.

Прибывший с караваном гражданский люд селился на новом месте национальными общинами. И, по принятому тогда укладу на Северном Кавказе, избирал себе старшего – наиболее уважаемого, умудрённого жизненным опытом, соплеменника.

Ему-то остальные земляки и делегировали право говорить и решать с военной властью все важные дела… От имени зарождавшихся в урочище национальных слобод – армянской, кабардинской, грузинской, осетинской и других.

При отсутствии многих проблем в разгар лета, жизнь колонистам на новом месте омрачила неожиданная напасть – тучи комаров. Целые полчища этих кровососущих паразитов постоянно прилетали к людям, начиная с середины мая, со стороны большого северо-восточного болота. И кружили злые, голодные твари днём и ночью над поселением, изводя всех тонким писком... Впиваясь в открытые участки тела, заставляя народ расчёсывать зудящую кожу в местах укусов до крови.

Большая строительная площадка под будущую крепость на левом берегу Терека, ко времени прибытия основных сил колонистов была уже точно определена. И даже, в значительной мере, очищена силами квартирьеров и их добровольных гражданских помощников от лишних деревьев и колючих зарослей.

За двое суток военные, под началом секунд-майора Ярцева, споро и эффективно позаботились об обеспечении должной безопасности многократно увеличившегося поселения… А заодно, солдаты с казаками и гусарами, сильно расширили контролируемую конными патрулями и секретными дозорами территорию вокруг лагеря.

С рассветом же третьего дня, генерал-майор Ступишин созвал всех старших офицеров в свою штабную хату, на совещание. Все приглашённые явились к Алексею Алексеевичу при полном параде... Это, всё-таки, была их первая аудиенция у главного командира.

Головы офицеров, поверх припудренных париков с буклями, покрывали бархатные треуголки с плюмажем. Тщательно вычищенные денщиками мундиры, украшали трёхцветные перевязи через правое плечо со шпагами… Все собравшиеся были в высоких походных ботфортах.

Даже князь Кургоко Кончокин сменил, наконец, свою привычную черкеску с кинжалом на поясе и лохматую папаху на синий подполковничий мундир с золочёнными пуговицами… И красные лосины, плотно обтягивающие бёдра.

Для столь многочисленного собрания небольшое жилище генерал-майора оказалось тесным. Да и скромный свет двух малых окошек был не в состоянии полностью рассеять полумрак в заполненном людьми помещении с невысоким потолком и простым земляным полом. Впрочем, всё это нисколько не мешало важному разговору.

Офицеры столпились вокруг большого стола, с расстеленной на нём картой. На чертеже проглядывали контуры будущей крепости, угадывался плавный изгиб реки и разметка предместья.

Не существующая пока в реальности цитадель, со всеми своими фортификационными сооружениями, тем не менее, уже была тщательно привязана к окружающей местности. Будущая крепость продуманно вписывалась в левый берег Терека и ближайшие холмы, в край обширного болота на северо-востоке, в подступающий к лагерю колонистов с двух сторон дремучий лес...

Края большой карты были испещрены многочисленными сносками и пометками. Генерал-майор Ступишин положил ладонь на план:

- Господа офицеры! Надеюсь те два дня, которые я вам дал для отдыха с дороги и первоначального обустройства со своими подразделениями на новом месте, вы потратили с максимальной пользой... Однако, время нас торопит. Пора уже переходить к делу, ради которого мы сюда посланы.

До наступления первых серьёзных холодов, остаётся совсем немного... А между тем вам надобно, общими усилиями с гражданскими переселенцами, уже к началу декабря, непременно решить две важных задачи.

Генерал-майор Ступишин сделал многозначительную паузу.

- Во-первых, следует возвести надёжные внешние стены крепости по большей части оборонительного контура… И, во-вторых, - обеспечить всем поселенцам благополучную зимовку. Первый год на новом месте будет самым трудным, поверьте… Нельзя допустить, чтобы люди здесь умирали от холода и голода.

Алексей Алексеевич запнулся:

- Говорю «вам», господа, потому что я скоро буду вынужден покинуть наш лагерь. Согласно полученного мною высочайшего распоряжения, доставленного вашему покорному слуге с прибывшим караваном, мне велено передать дела и незамедлительно прибыть в Астрахань. Там меня ждут другие важные поручения...

Моя задача здесь, оказывается, заключалась лишь в выборе лучшего места под цитадель. Ну что ж - это я исполнил со всем своим старанием, видит Бог!

Генерал-майор Ступишин помолчал, потарабанил пальцами по столу в повисшей звенящей тишине… И сухо продолжил:

- Исходя из полученного мною указания, все дальнейшие заботы по возведению крепости, а также общее командование военными силами поселения, после моего отъезда, поручаю подполковнику Гаку... Приказываю остальным старшим офицерам считать его указания первоочередными и исполнять беспрекословно!

Алексей Алексеевич посмотрел задумчиво, с некоторым сомнением, на кабардинского владельца в новом мундире:

- Теперь, что касается вас, князь… Подполковнику Кончокину, господа, согласно высочайшему распоряжению государыни, поручено всячески опекать и привечать переселенцев из ущелий к постоянному жительству в урочище. А наиболее надёжным и верным России горцам с семьями, принявшим святое крещение, следует дозволять строить себе капитальные дома не только в форштадте, но и в самой крепости. В границах обозначенного на плане участка для личных подворий. Вот тут…

Генерал-майор Ступишин ткнул пальцем в нужное место на карте. И добавил для остальных:

- Сей подробный чертёж нам подготовил во всех тонкостях инженер-капитан Дудин. По моему распоряжению и согласованию. Этого плана и держитесь!

Поручаю вам также, князь, начать формировать, с сего дня, из самых достойных и проверенных в деле поселенцев, воинскую горскую команду, численностью до полутора рот… Под своим личным управлением. Надо будет наладить её скорейшее обучение и оснащение.

Эта ваша команда из местных людей должна превратиться здесь, ещё до завершения строительства крепости, в полноценное боевое подразделение… Круглосуточно и круглогодично несущее караульную службу в цитадели и форштадте. Вы, князь, и отряд сей, будете впредь ответственны за поддержание надлежащего порядка и спокойствия внутри поселения. Так что, не затягивайте с набором джигитов в горскую команду.

Алексей Алексеевич прочитал немой вопрос в глазах Кургоко Кончокина и успокаивающе махнул рукой:

- Всё - за счёт казны, князь… Смета и деньги поступят вам в самом скором времени. В соответствии с выделенными средствами и будете содержать свою команду, обеспечивая её казённым довольствием, оснащением и жалованием… По штату вам положены ещё и младшие офицеры. Они помогут поскорее превратить набранных горцев в боеспособный, слаженный отряд.

Генерал-майор Ступишин наставительно заметил:

- Если на подполковника Гака возложена теперь высочайшим повелением главная ответственность за строительство цитадели, то вам, князь, поручена государыней нашей отеческая забота о всех гражданских переселенцах... Которые уже находятся здесь и которые ещё будут прибывать к нам из разных мест.

Вам, на правах авторитетного владельца, надлежит вершить справедливый суд над горцами, в случае ссор, драк и всяких междоусобиц... С учётом местных обычаев и нравов. Думаю, что вам, князь, как здешнему правителю, признанному всеми племенами, сия задача не будет обременительна.

Палец Алексея Алексеевича заскользил по карте:

- Солдат и гусар приказываю подполковнику Гаку разместить к зимним холодам вот здесь… За стенами будущей крепости, рядом с северными и южными воротами.

Эти места, по моему указанию, уже очищены поселенцами от деревьев и кустов. И вполне годятся под немедленную застройку… Тут вам, Пётр Иванович, и надлежит быстро ставить тёплые казармы, воинские конюшни, отводить места подразделениям для армейских тренировок.

Солдатам и гусарам, занятым своими обязанностями по охране терской границы и дальнего периметра лагеря, следует селиться подальше от гражданских… Благо свободного места вокруг много! Не стоит лишний раз стеснять и смущать баб с детьми.

Пусть служивые и гражданские, обустроившись в указанных местах, сейчас же приступают к строительным и фортификационным работам. Каждый летний день ценен!

Пока позволяет погода, нам надо сделать запасы нужного леса, камня, глины, песка… Слава Богу повозок для этого, необходимых инструментов и людей теперь хватает.

Палец генерал-майора продолжал гулять по всей карте:

- Вот тут, с северо-западной стороны, вне будущей цитадели и форштадта, сразу за ближним лесом, приказываю разместиться всем прибывшим казакам… Отдельным лагерем, в соответствии с обычаями и традициями своего сословия.

Здесь, на терской луке, я вместе с их старшинами присмотрел подходящее место… Оно представляет собой просторный равнинный участок между лесом, рекой и степью. Пусть казаки на подступах к нашей стройке прикрывают зодчих крепости и посадский люд от набегов с северо-запада.

Алексей Алексеевич нахмурил брови:

- А вот с северо-востока у нас лежит болото... Весьма обширное, надо сказать. Пока оно тоже будет защищать нас от незваных гостей. Но сей неприятный рассадник бесконечных комариных полчищ, в тёплое время года, в перспективе колонистам следует обязательно осушить… Что бы жить здесь нормально дальше. Но это уже – дело десятое! А пока же…

Пусть гражданские переселенцы, за пределами будущей цитадели и отмеченных на карте фортификаций, берут себе земли под огороды и сады, столько, сколько в состоянии обработать и содержать в порядке. Плодородных угодий здесь достаточно. Уже по осени расчищенные земельные участки надо засаживать необходимыми культурами... А всеми требуемыми семенами овощей и злаков поселенцев к середине сентября обеспечат. За казённый счёт.

Генерал-майор Ступишин сделал широкий жест рукой:

- На этом плане, господа, отмечены мной и ближайшие к возводимой цитадели места, богатые природным строительным материалом. Крайне нам необходимом теперь. Сии кладези вам и следует начинать осваивать незамедлительно!

Все эти естественные запасы лично разведал, описал и нанес на карту, инженер-капитан Дудин. И даже уже показал образцы мастерам строительных артелей, прибывших с переселенческим караваном… Зодчие местному материалу дали хорошую оценку.

Алексей Алексеевич вновь склонился над картой:

- Вот здесь находится отличная жирная глина на саман и гончарные изделия, вот тут – залежи промытого речного песка… За этим холмом мы обнаружили мелкий гравий. В изрядном количестве, легко добываемый и великолепного качества!

А сия отметка на плане указывает на найденные запасы крупного речного камня. Его, я полагаю, следует пустить на укрепление внешних стен цитадели... Ну, а лес и вода, столь необходимые для строительных нужд - здесь кругом!

Генерал-майор Ступишин взглянул озабочено на своего приемника, которому теперь предстояло не только отвечать за скорейшее и качественное возведение крепости, но и командовать всем офицерским сообществом:

- Напоминаю подполковнику Гаку, что истоки несколько полноводных ключей, огороженных мною на плане стенами будущей цитадели, уже в ближайшие дни следует поставить под охрану… И в дальнейшем эти места надо обустроить. Сии ключи на господствующей возвышенности станут защитникам крепости в тяжёлый час неиссякаемым источником питьевой воды.

Цитадель снаружи настоятельно рекомендую окопать двойным рвом, как изображено на плане… Эта двойная фортификация защитит подходы к поселению от атак вражеской конницы.

Сначала противнику необходимо будет преодолеть внешний ров вот здесь, перед предместьем. Он протянется глубокой траншеей между двумя непролазными лесными чащами.

А дальше врага встретит сплошным кольцом ещё один, внутренний ров… Уже под самыми стенами цитадели.

Генерал-майор провёл ногтём длинную черту на плане:

- А вот здесь я полагаю хорошо бы насыпать вал. И по его верху установить сплошную линию из рогаток.

Алексей Алексеевич удовлетворённо заключил:

- Таким образом, господа, в обустроенную будущую крепость враг, даже многократно превосходящий нас числом, сможет ворваться либо через ворота, захватив подъёмные мосты над внутренним рвом... Либо атакуя напролом в других местах, используя штурмовые лестницы. Только оба эти плана ему, под сильным артиллерийским и ружейным огнём защитников цитадели выйдут боком.

Спохватившись, генерал-майор вновь обратился к своему преемнику и напомнил про важный нюанс:

- Сооружая оба рва, Пётр Иванович, не забудьте подвести к ним и пустить по дну все имеющиеся вблизи крепости родниковые стоки. Это ещё больше усложнит задачу противнику быстро подойти к стенам цитадели. Грех не воспользоваться подобной возможностью, даруемой нам здесь самой природой! Да и сделать требуется самую малость – чуть перенаправить течение вод. Я на карте обозначил, где и как производить нужные работы…

***

Закончив обстоятельную речь, генерал-майор Ступишин окинул взглядом столпившихся вокруг стола офицеров, в молчаливом любопытстве рассматривавших чертёж с множеством пометок. Алексей Алексеевич развёл руками:

- Вот, господа, коротко, те основные задачи, которые следует решать, начиная прямо с сегодняшнего дня… А теперь я готов ответить на любые вопросы. Извольте задавать.

- Ваше превосходительство! – тут же откликнулся штабс-ротмистр Вербицкий. – А в той государственной депеше, полученной вами с прибывшим обозом, ничего не сообщалось, случаем, об общей политической диспозиции? Особенно на нашем, кавказском направлении… Который год живём тут, как на пороховой бочке! Только и разговоров, что о предстоящей войне с османами.

Хотелось бы знать, сколько у нас ещё мирного времени в запасе? Строительство крепости – дело небыстрое… Не на один год. Успеем ли справиться с задачей до большой драки с турком?

- Мало, штабс-ротмистр, мало, - затарабанил пальцами по столу генерал-майор. - Скажу вам одно… Большая война с османами не за горами, это факт. В случае её начала, нам предстоит здесь, на Северном Кавказе, драться и с их союзниками - крымским ханом, некоторыми местными племенами магометан... Часть аборигенов только и ждёт сигнала от Порты, чтобы вцепиться сообща неверным в горло!

Полыхнуть может в любой момент… И везде. В Польше, сообщают депешами, сейчас крайне неспокойно… В Малороссии тревожно. Повод для большой войны может найтись противником даже тут, на Тереке!

Не удивлюсь, если последней каплей, переполнившей чашу терпения врага, этаким «казусом белли», станет сам факт начавшегося строительства новой русской цитадели в урочище. Уж очень сей внезапно открывшийся план Санкт-Петербурга раздражает наших явных противников… И всех тайных недоброжелателей на Кавказе!

Ставлю вас в известность, господа, что по имеющимся у меня сведениям, прямо сейчас готовится Собрание владельцев Большой Кабарды. И съезжаются черкесские уздени именно по поводу разворачивающегося строительства новой русской крепости на Тереке. Новость об этом широко обсуждается нынче всеми аборигенами… Свой Совет кабардинские предводители задумали демонстративно провести по соседству с нами. Прямо на краю урочища.

- А как же князь Кончокин? – вырвалось у секунд-майора Ярцева. – Его на тот разговор не позвали?!

- И правда! – подал со своего места голос молодой подпоручик Черноглазов. – По черкесским законам вроде бы только он и его клан считаются наследными владельцами урочища Мез-догу… А соплеменники князя, тем не менее, проводят Советы на чужой земле. Чувствуют себя здесь полноправными хозяевами!

Бесстрастное лицо подполковника Кургоко Кончокина потемнело при этих словах. А в глубине глаз сверкнули гневные огоньки. Но он заставил себя погасить секундную вспышку ярости. Ответить князю на подобные рассуждения было нечем… По крайней мере – сейчас.

А генерал-майор Ступишин, в ответ на реплики офицеров, медленно, с расстановкой, произнёс:

- У нас есть неоспоримые доказательства, что главные черкесские владельцы уже давно приговорили соплеменника своего и нашего товарища, князя Андрея Иванова, к смерти… За переход в православие и дружбу с русским дворянством.

Свидетельством тому – несколько неудавшихся покушений на подполковника Кончокина-Черкесского. И урочище сие, а также другие земли князя, коими его род владеет по праву, подлежат теперь, с одобрения предводителей Большой Кабарды, вполне законному, по их меркам, изъятию и разорению. С последующим дележом этих угодий между местными вождями.

Генерал-майор Ступишин тяжко вздохнул:

- Почти четверть века прошло… А территорию урочища многие недружественные нам черкесы, вопреки заключённому Белградскому мирному договору между Турцией и Россией, в сентябре 1739 года, до сих пор считают спорной. И даже готовы воевать за этот дикий клочок безлюдной земли. В том числе - и друг с другом!

А теперь же, с началом строительства крепости здесь, все владельцы Большой Кабарды невероятно обозлились на Россию. Хотя я и уверен, что Совет их ничего не родит. Только переругаются вожди между собой вдрызг… В очередной раз! И не о чём не договорятся.

Но нам, всё-таки, не следует терять бдительности. Не сомневаюсь, что попытки всячески воспрепятствовать строительству цитадели, в том числе и вооружённым путём, скоро непременно начнутся...

Подполковник Гак криво усмехнулся:

- Да и сегодняшнюю обстановку в округе мирной никак назвать нельзя! Даром что открыто с соседними племенами не враждуем. Нам тут поселенцы, примкнувшие к лагерю раньше, за те два дня, которые мы здесь пребываем, многое уже успели рассказать... Квартирьерам ведь тоже довелось пережить серьёзные испытания?

Алексей Алексеевич кивнул спокойно:

- Было дело... Пришлось и повоевать! В здешние леса хватает всякого разбойничьего сброда. Месяца два назад инженер-капитан Дудин с сотником Сорокой обнаружили на противоположном берегу Терека тайную стоянку известного абрека Ахмед-гирея.

С командой охотников из горцев и казаков, и с моего дозволения, эти добровольцы переплыли ночью реку на конях. И испортили отдыхающим душегубам их безмятежный предутренний сон…

Троих из пяти кончили на месте. Оставив трупы на съедение лесному зверью... А раненого главаря, с верным подручным его, раскольником Онуфрием, захватили живыми. И привезли сюда, мне на суд.

Лицо у генерал-майора Ступишина сделалось жёстким:

- На допросе, под пытками, оба разбойника сознались в многочисленных грабежах и убийствах армянских и грузинских купцов, нападениях на мирных жителей из местных черкесов, ингушей и осетин. А также подробно рассказали мне, ироды, о своих зверских расправах над проезжавшими мимо русскими государевыми людьми – фельдъегерями и посыльными… О засадах на казачьи патрули.

В доказательство этих слов, при схваченных душегубах было нами обнаружено изрядно чужих вещей, ценностей и оружия. По окончании следствия оба разбойника, по моему распоряжению, принародно повешены... Казнённые неделю проболтались на виселице, пока смердеть не начали. А потом я приказал выкинуть их тела в Терек, без всякого погребения.

Алексей Алексеевич сделал долгую паузу. А прервал её голос подполковника Кургоко Кончокина:

- Наслышаны про сию историю… Участники и зрители экзекуции до сих пор её обсуждают. Особенно удивляет горцев, что русский генерал приказал казнить, на одной перекладине с магометанином, своего единоверца, с крестом на груди! А отец Феофан, говорят, перед повешением, ещё и отдельно проклял православного абрека…

- Да какой он христианин, душегуб этот! – брезгливо поморщился Алесей Алексеевич. – Тать и вор… Руки по локоть в крови невинной! Не единоверец он православным.

Генерал-майор Ступишин сурово сдвинул брови:

- Но то было ещё не самое серьёзное испытание для квартирьеров... Наверное, примкнувшие к русскому лагерю горцы успели уже поведать вновь прибывшим и продолжение истории с абреками.

Спустя месяц, после казни разбойников, поселение наше подверглось яростному нападению соратников Ахмед-гирея. Продуманному и организованному… Ослеплённый жаждой мести враг ударил по лагерю одновременно, с двух направлений.

Алексей Алексеевич наморщил лоб, припоминая драматичные события месячной давности:

- Со стороны степи, с севера, поселение атаковал конный отряд… С саблями и пиками. Стреляя при этом по нам на скаку из луков и ружей.

А из леса, с восточной стороны, в сей же час, выскочили и побежали штурмовать ретраншемент немалые пешие силы разбойников. Вооружённые до зубов!

Но мы, слава Богу, оказались готовы к бою… Наши дозорные и разведчики, задолго до решительных действий противника, сумели обнаружить его тайные приготовления.

Мы успели быстро собрать всех людей и животных под защиту составленных повозок. Хоть и представлял тогда наш ретраншемент довольно хлипкое укрепление, из-за малого числа телег и арб.

Но мы подготовились к отражению штурма, как смогли. Бой случился яростный, злой... Драться пришлось в полном окружении. Все, кто мог сопротивляться – сражались... Поскольку знали, что пощады, в случае победы врага, никому не будет. Еле-еле сумели отбиться!

Генерал-майор с чувством сдержанной гордости отметил:

- Противник превосходил нас числом, не менее чем вдвое. Солдаты палили из своих ружей и пистолей на все четыре стороны безостановочно… А когда разбойники всё же ухитрялись под огнём приблизиться к ретраншементу вплотную, приходилось и в рукопашную подниматься.

Наши казаки выскакивали на конях из-за повозок и не успевающих рассеиваться облаков порохового дыма на абреков, словно кара небесная! Атакуя малым отрядом наступавшего врага с флангов.

Да и присоединившиеся к квартирьерам гражданские в ближнем бою дрались геройски. Кто кинжалом, кто топором, кто вилами…

По моему разумению, напали на нас тогда, вместе с абреками из шайки Ахмед-гирея, поклявшимися на Коране отомстить гяурам за казнь своего предводителя, и представители некоторых местных племён. Тех, кому будущая русская крепость в урочище – как бельмо на глазу!

Генерал-майор Ступишин досадливо подытожил:

- Мы потеряли в том сражении пятерых квартирьеров убитыми. И ещё погибли двенадцать гражданских лиц. Много оказалось раненых и изувеченных...

Враг пожёг, считай, половину всех наших повозок. Порушил многие землянки горцев… Подпалил огненными стрелами крыши храма и этого штаба. Женщины поселенцев и их дети тушили пожары в оборонявшемся лагере прямо во время боя.

Противнику, впрочем, тоже досталось. Прежде чем окончательно упасть духом и отступить, он положил на поле брани три с лишним десятка своих людей! И это - только убитыми.

Ради прекращения дальнейшего кровопролития, я позволил разбойникам забрать всех своих раненых и погибших… И убраться восвояси. Полагаю, что сберёг, тем самым, жизни многим нашим людям. Слава Богу - теперь-то, с прибывшими пушками и таким войском, нам никакие абреки не страшны!

***

Все животрепещущие вопросы и актуальные темы совещания командиров были исчерпаны. Генерал-майор Ступишин распустил офицеров по подразделениям… Участники собрания высыпали, наконец, из тесного, душного помещения на свежий воздух.

- Ну, как князь, облюбовали себе уже место в будущей цитадели под фамильные апартаменты? – улыбнулся подполковник Гак, направляясь от невысокого крыльца, вместе с Кургоко Кончокиным, к коновязи с полутора десятками лошадей, стоявших в тени, под навесом. – Вы ведь в самой крепости планируете обосноваться со всем своим семейством?

Лёгкая камышовая крыша навеса покоилась на высоких столбах и продувалась, время от времени, тёплым июльским ветерком. Осёдланные кони лениво шевелили бархатными губами, опустив морды в охапки душистой травы в длинном общем лотке... Терпеливо дожидаясь своих хозяев.

- Разумеется! – подтвердил князь, заходя с яркого солнца в спасительную тень. – А где же ещё?

Он махнул рукой:

- Вон на том месте и поставлю себе дом. Двухуровневый, из саманного кирпича, с парадным подъездом… Я такой видел недавно в кизлярской крепости. Просторный, тёплый… С красивой наружной облицовкой из камня и восемью стеклянными оконницами по фасаду.

Кургоко Кончокин мечтательно закатил глаза:

- Ещё построю рядом летнюю кухню… Конюшню, птичник, амбар, жильё для слуг! Мои каменщики и плотники уже готовы приступить к делу.

Я, с разрешения хозяина того двухуровневого особняка в кизлярской цитадели, велел своим людям снять зимой подробные размеры с его жилища. Уж очень оно мне приглянулось! Только мой дом будет ещё лучше. У меня, кстати, самые искусные зодчие во всей Малой Кабарде. А где вы думаете поселиться?

- Так его превосходительство за меня сию дилемму уже решил, - усмехнулся Пётр Иванович. – Этот неказистый генеральский дом пока и унаследую… На правах начальника строительства цитадели, когда Алексей Алексеевич соизволит съехать. Ждать, как я понимаю, осталось совсем недолго.

Зачем мне тут одному, без семьи и детей,возводить себе персональные хоромы? Моим домом будет вся крепость… На её строительство и направлю все свои силы без остатка, во исполнение высочайшей воли и замыслов государыни.

Подполковник Гак встряхнул головой:

- А что, князь? Эта простая изба, представляющая собой и жильё, и штаб меня на первых порах вполне устраивает! Пусть она и тесновата, и выглядит не по статусу скромно... Бог даст – успею ещё, отстрою здесь себе каменные хоромы не хуже ваших! Если государыня и Сенат определят мне служить тут и дальше, после возведения цитадели. Тогда, пожалуй, можно будет и семью сюда привозить... Вы ведь мне сделаете милость - одолжите , по-приятельски, коли в том возникнет нужда, своих лучших в округе строителей?

- О чём вопрос, Пётр Иванович! – улыбнулся Кургоко Кочокин. – К тому времени, думаю, мои зодчие уж точно освободятся…

- Давно хотел спросить у вас, любезный князь, - подполковник Гак подошёл к своему коню и похлопал породистое животное по лоснящемуся боку. – В Санкт-Петербурге и в Астрахани, я знаю, многие считают меня человеком, достаточно сведущим в кавказских делах. В Сенате полагают, что ваш покорный слуга довольно неплохо разбирается в нравах народов, населяющих кубанские и терские земли.

В голосе Пётра Ивановича послышались самодовольные нотки:

- Не буду скромничать – основания так думать у приближённых ко двору, бесспорно, есть. Я много лет прослужил на юге России и про кавказские порядки кое-что ведаю… Однако, ваше пёстрое черкесское племя до сих пор мне до конца непонятно.

Сим объединённым прозвищем на Северном Кавказе и далеко за его пределами именуются не только кабардинцы. Но и бжедуги, и абадзехи, и шапсуги… И ещё чуть ли не с десяток представителей других племён. Причём нередко - разных вер, языков, мест традиционного проживания. Почему так?

Князь согнал с лица легкомысленную улыбку:

- Называть нас всех черкесами будет, пожалуй, не совсем правильно… Всё намного сложнее.

Сами себя мы с древности именуем адыгами. По-нашему – «дети солнца». И язык у нас, адыгов, вообще-то, очень похож. Друг друга понимаем, несмотря на некоторые отличия.

Мои предки из разных кланов издавна славились на Кавказе, как хорошие воины. А черкесами нас прозвали ещё персы… В седую старину.

Это слово переводится, простите, как «головорез». И прилепилось оно к нам с тех давних пор намертво. Так моих соплеменников теперь соседи именуют повсеместно... И персы, и турки, и татары, и даже вы, русские!

- «Дети солнца», - задумчиво повторил Пётр Иванович. – Надо же… Не знал. Красиво звучит! Действительно – это прозвище намного лучше, чем «головорез».

- Беда моего несчастного народа, – помрачнел кабардинский князь, - заключена в извечной разобщённости многочисленных родственных племён, разбросанных по широкой округе. Если бы не междоусобные войны и бесконечная борьба узденей за власть, адыги давно бы уже господствовали на всей территории Кавказа, от моря до моря!

Кургоко Кончокин поморщился болезненно. Затронутая собеседником тема разбередила старую, чувствительную для национального сознания кабардинского аристократа рану. Он, стремясь повернуть разговор в новое русло, произнёс:

- Позвольте и мне тогда полюбопытствовать у вас, Пётр Иванович…

- Конечно, князь! – откликнулся тут же подполковник Гак. – Спрашивайте… Буду рад ответить на любой вопрос.

- Помните ту отроковицу, которую мы подобрали по дороге сюда, когда наш караван только пересёк границу урочища? Вы тогда ещё, кажется, поручили всю заботу о девчонке врачевательнице и травнице Степаниде…

- Помню, конечно! – кивнул, прерывая князя, Пётр Иванович. – Кстати, вчера я беседовал с целительницей. Говорили мы с ней, в том числе, и о бедном ребёнке, встретившимся нам в степи...

- Выяснилось уже, кто эта отроковица? – во взгляде князя блеснул неподдельный интерес. – Какого роду-племени? Почему оказалась одна и в чужом платье?

Подполковник Гак развёл руками:

- Увы! Ничего существенного выведать Степаниде пока так и не удалось. Похоже, что девчонка лишилась памяти... И, по-прежнему, не разговаривает. Хотя разумом и не повреждена, вроде бы. Да и девственностью цела.

Загадка не только в рваном платье с чужого плеча у отроковицы… Подсохшие пятна крови на одежде – тоже не её, оказывается!

Пётр Иванович покачал задумчиво головой:

- Девчонка, видимо, продолжает всё ещё находиться в состоянии глубокого душевного потрясения. Врачевательница говорит - так бывает… Господь, в минуты тяжкие, невыносимые, сначала забирает у человека сознание на короткий миг. А потом, после возвращения в разум, и память о прошлом. Частично, или даже совсем!

Оберегает наше слабое сердце… Чтобы не разорвалось оно от воспоминаний об однажды увиденном.

А какого роду-племени девчонка – то пока Степанида Ничипуренко продолжает выяснять, по моему приказанию… Травница и лекарка, с помощью наших поселенцев из разных народов, выведала только, что разумеет немая бедняжка три языка. Кроме русского, ещё армянский и иронский. А какой из них родной для отроковицы – установить точно нельзя… Поскольку не разговаривает девчонка совсем!

И прошлого своего она совершенно не помнит. Даже как её зовут.

К вашим черкесам, или кабардинцам - то бишь адыгам, князь, - несчастная, судя по всему, кровного родства не имеет. Если вас это беспокоит… По-кабардински она точно не понимает.

- А разговаривала ли отроковица раньше? – усомнился Кургоко Кончокин. – Может, и была такой с рождения?

Подполковник Гак покачал головой:

- А вот это вряд ли… Лекарка считает, что прежде девчонка могла говорить. И надеется со временем исцелить её от немоты.

Князь сочувственно вздохнул:

- Обретёт ли бедняжка когда-нибудь голос? Сумеет ли вспомнить и поведать нам свою тайну… Кто она и что с нею случилось.

- Всё в руках Божьих, – философски заключил Пётр Иванович. – Поживём-увидим! По крайней мере, Степанида меня уверяет, что девчонка непременно заговорит… Когда душа оправится от потрясения. Вот только память к бедной, полностью, может уже и не вернуться. Никогда... Увы!

Глава четвёртая. Степанида

Август, 1765 года. Урочище Мез-догу - Казачья община на терской луке.

Бесстрастные документы 18 века скупо свидетельствуют: “Моздокское пограничное селение …было укрепляемо руками простых солдат, составивших охранное войско”.

Именно они, в основном, и начинали возводить новую цитадель на Тереке. Поднимали внешние стены, копали под ними круговые защитные рвы, насыпали оборонительные валы и сколачивали заградительные рогатки… Впрочем, в 1763-1765 годах, здесь все поселенцы были строителями. В меру своих способностей.

Одновременно с возведением крепости, на что направлялись главные усилия военных и гражданских колонистов, появлялись в урочище и первые общественные сооружения. Кроме уже упомянутых скромной православной церкви, штаба стройки, служившего также и жилищем главному зодчему - подполковнику Гаку, склада с ледником, на левом берегу Терека выросли ещё казарма и конюшня с печным отоплением, кузница, лесопилка, баня, пекарня...

Сотни первых поселенцев трудились, не разгибая спины, от зари до зари. Успевая, при этом, заниматься и обустройством собственных долговременных жилищ. На смену землянкам, с едва торчащими из травы камышовыми крышами, вокруг холма с цитаделью поднялись обмазанные глиной домики с крохотными оконцами, выбеленными извёсткой стенами и печными трубами.

А ещё колонистам требовалось постоянно заботиться о собственной безопасности. В урочище Мез-догу было весьма неспокойно... Порой настолько, что солдатам, казакам и гражданским поселенцам приходилось откладывать в сторону строительные инструменты и отбиваться с оружием в руках от набегов лихих людей.

Несколько раз налётчики собирались в довольно многочисленные боевые отряды, из представителей всевозможных кавказских племён. Тех, кто мечтал быстрым и дерзким нападением разгромить лагерь строителей… И поживиться на его развалинах богатой добычей.

Обычная история для того времени! А всяких абреков на беспокойной терской границе российской империи, в первые годы возведения крепости, промышляло немало.

В вольные разбойники кавказские джигиты шли, как правило, не из-за крайней своей бедности… Или, допустим, в силу каких-то сложившихся неблагоприятных жизненных обстоятельств. То были лишь исключения.

Абреками горцы становились нередко из-за банальной жажды наживы. А ещё чаще - в поисках молодеческой славы и авторитета в глазах у соплеменников и соседей.

Удачливый абрек, ограбивший богатый купеческий обоз, захвативший в рабство многих иноверцев и безнаказанно улизнувший с добычей от возмездия, тогда для большинства жителей Северного Кавказа, был настоящим героем… Отчаянным, бесстрашным, дерзким! Некоторых даже знали поимённо… И слагали про них легенды, дополняя и приукрашивая вымыслом правду.

Что же касается участи рядового русского солдата в 18 веке, то ей завидовать не приходилось. Особенно если тянуть нелёгкую лямку служивому доводилось на вечно неспокойном Северном Кавказе.

Дисциплина в русской армии держалась на бесконечной муштре, шпицрутенах и зуботычинах младших командиров. Жаловаться на что-либо солдату было запрещено под страхом наказания... Не удивительно, что случаи дезертирства рядового состава в войсковых подразделениях на Северном Кавказе отмечались в 18 веке довольно часто.

Историки пишут, что некоторые солдаты первого гарнизона Моздокской крепости тоже не выдерживали армейских тягот, усугубленных изнурительным трудом на строительстве цитадели... В полном отчаянии эти служивые, призванные, обычно, из крепостных крестьян, бежали и прятались в труднопроходимых лесах. Или вообще уходили прочь из России, за Терек. В так называемые тогда «чеченские горы».

Здесь дезертиры надеялись выжить… Пополняя собой небольшие неприкаянные общины российских христиан-раскольников, спасающихся от гонений на родине в малолюдных ущельях Северного Кавказа. А порой группы бывших солдат, объединяясь, и сами создавали в потаённых местечках, за Тереком, свои хутора.

Только многие беглецы, вместо избавления от армейских тягот, становились со временем добычею местных абреков. И оказывались, в итоге, в кандалах и в колодках... Превращаясь в живой товар на турецких и крымско-татарских невольничьих рынках.

Тем не менее, каждодневная работа на строительстве крепости в урочище Мез-догу продолжалась... И благодаря усилиям российских военных, трудившихся в распутицу, жару и холода, не покладая рук, бок о бок с привлекаемыми к важному государственному делу горцами-переселенцами, уже через год после закладки, к концу лета 1764 года, новый форпост на Тереке обрёл вид вполне себе надежного укрепления.

Возводимую цитадель и растущее при ней предместье окружали две линии рвов с проточной водой на дне широких и глубоких траншей. А на саму территорию крепости, огороженную прочной стеной, теперь можно было попасть лишь по трём подъёмным мостам… Охраняемым круглосуточно вооружёнными джигитами из горской команды князя Кургоко Кончокина...

Вне цитадели и посада, особняком, поселились своей специфической общиной казаки. Они разместились на отшибе, с северо-западной стороны своей специфической общиной,

Эти откомандированные на охрану южной границы империи воины облюбовали себе для лагеря в урочище просторную терскую луку, в паре вёрст от строящейся крепости. Большинство казаков были выходцами с Дона и Поволжья. Они-то и начали обживать открытую, ровную местность, выше по течению Терека, окружённую дикими лесами и подступающей с севера степью.

Впрочем, среди поселившихся тут первых полутора сотен представителей вольного воинского сословия встречались и кубанские станичники, и гребенцы, и даже уральцы! Казачья община, охранявшая строителей цитадели с присоединившимися горцами и патрулирующая постоянно свой участок самой южной границы Российской империи, являла весьма пёструю картину.

В числе первых служивых поселенцев на луке оказались и семейные люди. Правда, казаков тут, уже успевших обзавестись жёнами и детьми, были единицы... В основном, община состояла из холостяков и тех, кто оставил семьи в донских и поволжских станицах, на время своей семилетней командировки.

Казаки, в свободное от службы время, строили себе на луке турлучные и саманные хаты, засаживали огороды, даже умудрялись разбивать фруктовые сады! Но в первую очередь прирождённые воины и защитники границы думали о безопасности своей общины.

Они окапали лагерь, с домами и земельными участками, круговым оборонительным рвом... И поставили по окраинам поселения высокие наблюдательные вышки. Таким образом, эта казачья община при новой крепости превратилась в ещё один, хорошо охраняемый малый форпост на левобережье Терека.

А командовал поселением вольного воинства в 1763 году, и до избрания первого станичного атамана, двадцатишестилетний сотник Илья Сорока. Несмотря на свой относительно молодой для подобной должности возраст, он пользовался непререкаемым авторитетом в казачьей лагере.

Сотника Илью Сороку отличала поразительная смесь бесшабашной отваги в бою, хладнокровия перед лицом опасности, выдающейся силы духа… Сочетающаяся при этом с трезвым расчётом.

Мужественный казак, благодаря своему воинскому мастерству и храбрости, не раз выходил победителем из неравных смертельных схваток. Подчинённая ему сотня всадников считалась одним из самых боеспособных подразделений, приданных гарнизону возводимой цитадели.

Впрочем, станичным атаманом молодого Илью на луке никто не называл... Это была выборная, освобождённая от прочих забот, ответственная должность. И присуждалась она достойному человеку всем обществом только на круге - высшем органе казачьего самоуправления.

А разных атаманов, кстати, в каждой станице, в то время, существовало несколько… Одновременно. И каждый отвечал за свою конкретную сферу, порученную ему обществом всё на том же круге.

Так, в любой уважающей себя казачьей общине избирался походный, или войсковой атаман. Он руководил станичниками в немирное время.

Обязательно был в вольном поселении лисицкий атаман – человек, занимающийся охотничьими вопросами, крамной – разбирающийся в торговых делах… И другие, специализирующиеся по своим узким направлениям.

Станичные же атаманы осуществляли повседневное, общее руководство общиной. Они разбирали различные конфликтные ситуации, занимались вопросами денежных сборов и налогов, выявляли и наказывали виновных...

Казаки не только выбирали себе администратора и распорядителя из самых уважаемых и грамотных соплеменников, но и регулярно заслушивали на круге его отчёты. При недовольстве главой поселения станичники в любое время могли заменить батьку на более достойного лидера.

Однако, слово действующего атамана являлось законом для всех членов общины. Его приказы не обсуждались и не оспаривались. Станичному голове полагалось жалование и немаленькая часть от любой добычи.

Илья Сорока в начале строительства крепости руководил казачьей общиной неофициально, оставаясь действующим командиром сотни.

Место своего поселения в урочище представители вольного воинского сословия, а вслед за ними и все остальные в округе, стали именовать по названию береговой линии. Так казачья община, рядом с цитаделью, превратилась в станицу Луковскую.

Впрочем, всё это случилось не в один год... Отдельное поселение долгое время исправно выполняло свою главную задачу, охраняя строителей и границу, вместе с другими воинскими подразделениями в урочище.

Многие станичники, обосновавшиеся на терской луке, вообще не думали оседать здесь навсегда. Они надеялись, отслужив положенное количество лет и дождавшись смены, вернуться назад - на Дон, Волгу, Яик (Урал)...

В те года не считалось зазорным, если казак, пусть даже и венчанный, неся государственную службу в дальних краях, скрашивая суровый воинский быт, заводил себе временную жену. Это была, как правило, симпатичная рабыня или пленница чужой национальности. Купленная, выменянная, или украденная. А чаще - привезенная казаком из очередного похода, в качестве трофея.

Но будущего, обычно, такие, не освещённые православной церковью, “гражданские браки” не имели. Свою временную жену на кавказской границе, как часто и сам дом, построенный тут, со всем нажитым личным хозяйством, за годы продолжительной воинской командировки (семь и более лет!), казак считал вещами непостоянными, преходящими… Вынужденной мерой! Всё это ему, по окончанию срока службы на Кавказе, и потерять было не жалко.

***

- Настасья! Ты не помнишь, куда я поставила снадобье от болотной лихорадки? - врачевательница и травница Степанида остановилась в раздумье посреди приземистой хаты с двумя малыми оконцами, едва рассеивающими полумрак тесного помещения. – То, которое в зелёном штофе с дубовой пробкой…

Женщина, громко вопрошающая невидимую собеседницу, возившуюся в сенях, представляла из себя крепкую ещё, пятидесятипятилетнюю особу с решительным и строгим, неулыбчивым лицом. Прядь некогда иссиня-чёрных волос, уже тронутых обильно сединой, выбивалась у неё из-под тёмного платка.

Улыбаться потомственная гребенская казачка Степанида Ничепуренко разучилась давно… Ещё четверть века назад, в разгар последней большой войны между османами и российской империей.

Тогда она, чернобровая, весёлая и молодая мужняя жена, двадцати трёх лет от роду, в один роковой день потеряла всю свою семью – бравого супруга-казака, двоих малолетних детей, пожилых родителей… А заодно и добротный дом в горах, со всем имуществом, нажитым за промелькнувшими птицей счастливыми годами в судьбе Степаниды.

Её родной гребенской станице Святомарьинская, располагавшейся в тихом уютном местечке на берегу белопенного ручья, стремительно сбегавшего по камням с ледника в долину, не повезло… Небольшая казачья община, существовавшая к тому времени уже почти сто лет, оказалась на пути турецкой армии, скрытно маневрировавшей меж гор и ущелий, рядом с российской границей.

Османы и их кавказские союзники застали врасплох спящую станицу. Передовой конный дозор вражеского войска случайно наткнулся на святомарьинцев перед самым рассветом…

Взятые подтянувшимися подразделениями турок в плотное кольцо, станичники сопротивлялись с яростной обречённостью. Шансов у малой казачьей общины не было никаких.

Османы беспрерывно атаковали укрепления защитников поселения, расстреливали их из пушек и ружей… И к вечеру всё было кончено.

Ворвавшись в пылающую станицу свирепые захватчики, обозлённые противодействием неверных и своими потерями, перебили всех до единого оставшихся в живых мужчин. От невинных младенцев до стариков.

Заодно османы изнасиловали всех девочек и женщин. Зарубили саблями многих казачек, помогавших своим мужьям, братьям и отцам держать круговую оборону, заряжая ружья и перетаскивая с места на место несколько имевшихся у станичников орудий.

Победителями были также хладнокровно вырезаны старухи и дети… Все те, кто не мог долго идти своими ногами вслед за армейским турецким обозом. И представлял собой бесполезную добычу, в глазах расчётливых завоевателей.

Саму разграбленную станицу захватчики сожгли дотла. А руины домов сровняли с землёй… Поставив точку в столетней истории этого казачьего поселения.

От всей Святомарьинской осталось в живых полтора десятка человек… И это были молодые, красивые женщины, чудом уцелевшие в массовой резне. После всех издевательств над ними, жестокие, но практичные победители решили всё же не убивать казачек, а с выгодой продать работорговцам. Славянские девушки стоили дорого!

Босоногих и истерзанных станичниц связали одной верёвкой… И погнали вслед за турецким войском, в армейском обозе, рядом с телегами, гружёнными награбленным имуществом святомарьинцев, в неволю. Вместе с захваченной скотиной, стегая плетью отстающих пленниц и животных.

В этой рабской связке семенила и Степанида… С потухшим взором, посеревшим лицом и окаменевшим от невыносимого горя сердцем.

Как молодая женщине ещё не умерла тогда? На её глазах приняли страшную смерть оба её малолетних ребёнка... И погибло столько близких!

…К счастью для пленниц, через сутки после случившейся с ними катастрофы, на османскую армию напали русские войска. Конные казачьи части, неожиданно и стремительно атаковали в горах турецкую колонну.

Османы и их союзники, чтобы не попасть в окружение, в спешке бросили основную часть своего обоза, награбленное добро с пленницами… И бежали сломя голову. А освобождённая казаками Степанида вскоре, после разных перипетий и бродяжничества по тылам русской армии, оказалась, в конце концов, в Кизлярской крепости.

Попала сюда молодая женщина уже одна, без других спасшихся пленниц из уничтоженной Святомарьинки. Они так и потерялись для неё навсегда в военной круговерти.

Степанида в то время, заторможенная и равнодушная ко всему, что происходило вокруг, являла собой не человека… А только тень от себя прежней. С пустыми, полубезумными глазами... И без всяких средств к существованию.

Босую, неопрятную и голодную казачку, бесцельно шатающуюся по шумному кизлярскому базару, в надежде на бесплатную еду, случайно повстречал местный старик-аптекарь. Это был бездетный и одинокий вдовец.

Он пожалел молодую бродяжку… Накормил и приютил её в своём большом двухэтажном доме в Кизлярской крепости. Первый уровень жилища занимали аптека и лаборатория по изготовлению лекарств. А наверху обитал сам хозяин.

Потом, когда Степанида уже немного пришла в себя, она стала всячески помогать по дому добросердечному старику. Убирала, готовила ему, стирала… И даже пыталась принимать посильное участие в профессиональной деятельности аптекаря.

Прошло несколько лет. Старый бездетный вдовец всё больше доверял и привязывался к молодой и толковой женщине… Постепенно ставшей ему незаменимой помощницей по хозяйству и в торговых делах, внимательной слушательницей и старательной ученицей.

Со временем, аптекарь стал допускать Степаниду и к изготовлению разных несложных лекарственных снадобий в своей лаборатории. Кроме этого, женщина собирала для мэтра, по ближайшим к Кизлярской крепости рощицам и болотцам заказанные им целебные травы, цветки и коренья.

Степанида с ранней весны и до поздней осени бродила по округе с холщёвым мешком за спиной и с плетённой корзиной на плечах. А возвратившись со своей добычей к старику, училась, под его строгим приглядом, правильно и аккуратно сортировать собранные растения.., Сушить и растирать их потом в мелкий, однородный порошок.

Молодая женщина добросовестно отмеряла разные ингредиенты на точных аптекарских весах, смешивала вещества в нужных пропорциях, по указанию и под наблюдением мэтра. На основе этих составов опытный фармацевт готовил свои лечебные отвары, настойки и мази.

Аптекарь лично фасовал целебные снадобья по флаконам и пузырькам… Наклеивая на малую посуду бумажные этикетки с надписями на латыни.

Когда-то Степаниде повезло закончить трёхлетнюю церковно-приходскую школу в Святомарьинке. Это учебное заведение при скромном станичном храме существовало лишь благодаря подвижничеству грамотной супруги священника, возившейся с казачьими детьми, словно наседка с цыплятами.

Остальные взрослые святомарьицы к её углублённой просветительской деятельности относились скептически… Все прочие уроки в церковно-приходской школе, кроме знакомства чад с Законом Божьим и зазубривания православных молитв, считались в казачьих семьях излишним баловством.

Однако, Степанида (спасибо принявшей страшную смерть от нехристей попадье-мученице!), умела теперь худо-бедно читать и писать по-церковнославянски... Что для гребенских казаков в 18 веке, и уж тем более для их женщин, было весьма редким явлением.

Пришло время Степаниде вспомнить школьные годы... В домашней библиотеке старого аптекаря имелось несколько медицинских книг, написанных на кириллице.

Любознательная молодая женщина, с разрешения добросердечного мэтра, с интересом их листала… Запоминала названия и симптомы болезней, методы лечения недугов и правильное применение целительных препаратов.

Ей было по душе это тихое, требующее сосредоточенного внимания и знаний ремесло фармацевта и лекаря. Так, под руководством своего благодетеля и мудрого наставника Степанида постигала новую науку. Год за годом… Сперва, и по чуть-чуть, теоритически, а потом, и всё увереннее – практически.

Слава Богу, рядом с ней много лет находился доброжелательный советчик. У которого она всегда могла спросить о непонятном.

В 18 веке владельцы аптек не только изготавливали и продавали исцеляющие снадобья нуждающимся, но нередко и сами занимались лекарской практикой. Старый вдовец не был исключением.

А со временем и его способная ученица, под внимательным наблюдением своего наставника, стала пробовать сама вправлять несложные вывихи, лечить ушибы и лёгкие раны обращающимся за помощью к аптекарю людям, рекомендовать им нужные снадобья…

Степанида даже ассистировала мэтру при тяжёлых родах и ампутациях! Она не боялась крови, без истерик и причитаний взирала ни чужие муки и смерть.

Женщина и сама хладнокровно пускала в дело, острый, как бритва, нож… Если больному требовалось кровопускание. Весьма, кстати, популярная в 18 веке медицинская процедура!

Старый вдовец прикипел сердцем к неглупой и ответственной Степаниде… Как к родной дочери.

За десять с лишним лет жизни под одной крышей с ней мастер-фармацевт, опытный травник, химик, да к тому же ещё и практикующий врач, сумел передать своей старательной и трудолюбивой помощнице многие профессиональные секреты… А когда старик и сам слёг, под бременем обострившихся возрастных недугов, управление аптекой целиком легло на плечи Степаниды. Она уверенно продолжила дело учителя.

Простая в общении, много чего уже познавшая в лекарском ремесле, к тому времени, помощница занедужившего аптекаря пользовалась у людей уважением. А мэтр тихо угасал… И всё дальше отдалялся от земных забот.

Тем не менее, старый лекарь сражался с собственными болячками долго и яростно. Как мог… Он провёл больше года, почти не вставая с постели.

Иногда мэтр даже одерживал кратковременные победы в этой неравной борьбе за жизнь. Благодаря, без сомнения, заботливому и неотступному уходу Степаниды. И ненадолго поднимался с кровати, худой и бледный.

Старческие болячки тогда отступали на день-другой от своей жертвы… Позволяя умирающему самостоятельно выбраться за порог, на улицу, насладиться тёплым солнечным днём. Вдохнуть бодрящего свежего воздуха.

Но потом застарелые недуги всё равно брали верх… И укладывали немощного человека обратно в постель на месяцы.

И всё-таки уходил старик в мир иной со спокойной душой, окружённый сердечной теплотой и искренней заботой благодарной ему за всё Степаниды. Аптекарь мысленно уже не раз благодарил небо за такую толковую ученицу и продолжательницу его дела, посланную самим провидением!

А когда Степаниде удалось, без всяческих подсказок со стороны немощного мэтра, самостоятельно излечить нескольких обратившихся за помощью больных, используя изготовленные ею же отвары и мази - женщина и сама в себя поверила. Как в травницу и целительницу.

…Перед самой своей смертью, старый аптекарь и врач, в момент кратковременного улучшения самочувствия, собравшись с последними силами, посетил канцелярию коменданта Кизлярской крепости. Высокопоставленного чиновника мэтр знал лично… И пользовался, со стороны первого лица в цитадели, всяческой поддержкой.

Старый фармацевт и лекарь, тёртый калач по жизни, прекрасно ориентировался в реалиях своего времени. Он всё же успел много сделать напоследок для Степаниды… И существенно облегчил её жизнь после собственной смерти.

Задействовав все свои связи, личные добрые знакомства и щедрые взятки, заручившись поддержкой важных представителей медицинской гильдии, мэтр оформил способной ученице и помощнице необходимые разрешительные документы. Позволявшие женщине на законных основаниях заниматься аптекарской и лекарской практикой. Официальные бумаги с печатями давали Степаниде, в том числе, и право на наследование всего имущества старика, после его смерти.

Документы представляли теперь женщину, как законную приёмную дочь аптекаря. И дозволяли Степаниде Ничепуренко не только самостоятельно изготавливать различные целительные снадобья на продажу, но и врачевать обращающихся к ней за медицинской помощью людей.

…После кончины старого лекаря, женщина на правах приёмной дочери вступила в наследство. И стала по праву владелицей большого двухэтажного дома с аптекой и фармацевтической лабораторией. Степанида в один миг превратилась в достаточно обеспеченного человека в Кизлярской крепости.

Впрочем, осторожный чиновник, вручая разрешительный документ женщине на самостоятельную фармацевтическую и врачебную работу, за подписью самого коменданта, на всякий случай, всё же подстраховался... И добавил к официальной бумаге с гербовой сургучной печатью отдельное примечание.

Выданный документ позволял новой хозяйке аптеки, не предоставившей никаких дипломов и свидетельств об окончании специальных учебных заведений, лишь право «заниматься лекарской деятельностью среди местных народов, а также всякого чина и сословия людей, кроме лиц дворянского звания… Коих следует врачевать более искусным в своём ремесле целителям. А снадобья дозволяется готовить Степаниде Гавриловне Ничепуренко и продавать страждущим любые, под личную ответственность».

И всё бы ничего, да только самостоятельная деятельность новой владелицы аптеки совпала с начавшимися крутыми переменами в жизни обитателей Кизлярской крепости. К середине 18 века сюда активно потянулись отовсюду новые переселенцы... Укреплённая цитадель далеко прославилась, как относительно безопасное место на беспокойном Северном Кавказе. Надёжно охраняемое русскими военными.

В Кизлярской крепости имелась сильная артиллерия, большой гарнизон из казаков и солдат, закалённый в боях с враждебными горскими племенами. В цитадели царил строгий порядок.

А вокруг её стен, под защитой военных, разрослось и продолжало прирастать новыми жилищами предместье - с огородами, садами и виноградниками. Сюда, вместе с остальным местным народом, в поисках стабильной и спокойной жизни, устремились и всякого рода практикующие лекари, торговцы заморскими чудодейственными снадобьями, порошками и мазями, исцеляющими, якобы, от любых хворей… Только плати! Жёсткая конкуренция в фармацевтической и медицинской сфере резко возросла.

Появились в крепости и дипломированные врачи, приехавших на Северный Кавказ попрактиковать и подзаработать лекарскими услугами из столицы губернии Астрахани… А то и из самого Санкт-Петербурга!

На этом фоне простая казачка-травница Степанида со своей аптекой смотрелась весьма скромно. А её сомнительный патент от местного чиновника, разрешающий женщине заниматься врачеванием, вызывал у компетентных людей всё больше вопросов…

Ещё сильнее коллеги Степаниды по цеху, заглядывая иногда в её заведение за готовыми лекарствами, поджимали губы и вскидывали недоумённо брови, когда выяснялось, что хозяйка аптеки не понимает латынь. Краеугольный камень их профессии! Хотя никто пока женщину напрямую и не спрашивал - как и где она училась ремеслу фармацевта и врачевателя…

Впрочем, это было лишь делом времени. В любой день объявившиеся в Кизлярской крепости учёные собратья Степаниды по медицинской гильдии могли состряпать жалобу астраханскому губернатору на конкурентку. И потребовать у него разобраться с самозванкой, работающей под протекцией местных чиновников. Нагло отбивающей платежеспособных больных у истинных врачей!

И поэтому, когда в конце 1762 года, комендатура Кизлярской крепости, начала формировать большой переселенческий караван из добровольцев и специалистов самого разного профиля, для отправки в урочище Мез-догу, Степанида решила не испытывать судьбу... Теперь у женщины не было влиятельного заступника, за которым она себя могла чувствовать, как за каменной стеной.

Тем более, что ещё один лекарь, в дополнение к военному врачу, прикомандированному к экспедиции, колонистам срочно требовался. Составители обоза попробовали было завербовать нужного специалиста среди дипломированных представителей медицинской гильдии. Да только учёного врачевателя в цитадели, согласного по доброй воле ехать в неведомое дикое урочище, строить крепость на пустом месте и налаживать быт с нуля, что-то всё не находилось.

Но тут неожиданно свои услуги предложила организаторам экспедиции Степанида… И её охотно включили в состав формирующегося переселенческого обоза.

Женщина быстро и недорого продала свой двухэтажный дом. И нагрузив горой целых четыре телеги специфическим аптекарским и лекарским скарбом, навсегда покинула Кизлярскую крепость…

Всё имущество Степаниды состояло, кроме этих добротных повозок и лошадей, главным образом, из множества разных склянок, бутылей и сосудов с порошками, готовыми мазями и целительными настойками. Хрупкая тара покоилась на мягкой подушке из сена, была бережно укутана в тряпки, подготовлена к долгой и тряской дороге.

Степанида привезла с собой в урочище Мез-догу тяжеленный и объёмный тигель, чувствительные аптекарские весы, медицинский инструментарий и даже фарфоровую и бронзовую посуду... В общем, всё самое необходимое для врачебной практики на новом месте и изготовления лекарств на основе местных трав.

***

- Куда же я подевала этот штоф? - женщина ещё раз обвела с досадой внимательным взглядом, батарею разнокалиберных бутылок и пузырьков на дощатом столе без скатерти, вплотную придвинутом к маленькому окошку.

- Не сия ли склянка вам нужна, тётя Степанида? – в гибкой кареглазой красавице, появившейся в дверном проёме, с трудом угадывалась испуганная, дрожащая девочка, непонятно откуда появившаяся посреди степи два с лишним года назад, на пути у переселенческого обоза… Однако, это была именно она. В руках девушка держала четырёхгранную бутылку тёмно-зелёного стекла.

За прошедшее с памятного лета время, угловатый и нескладный подросток в изодранном платье с чужого плеча, едва не подстреленный в кустах дозорным казаком Сапроновым, вытянулся и сильно изменился. Бывшая безгласная девочка-замарашка из гадкого утёнка превратилась в довольно симпатичное создание.

И сейчас на пороге стояла несмело улыбающаяся брюнетка… С тугою косой, лежащей на вздымавшейся в ритм дыханию, уже вполне оформившейся под глухим, закрытым платьем, женской груди.

Степанида, которой поручили заботиться об этой, показавшейся тогда многим переселенцам немой девчонке, нарекла юную незнакомку Настей, для удобства общения. И долго безуспешно пыталась выяснить всевозможными способами прошлое своей подопечной... И пролить свет на загадочную историю, случившуюся с бедняжкой в степи.

Но Настя о себе ничего не помнила. И не разговаривала, как не билась с нею лекарка...

А шесть месяцев назад – о, чудо - с губ девушки сорвались, наконец-таки, вместо нечленораздельного мычания и мучительных потуг заики, несколько первых разборчивых слов! И были они на русском языке. Являющимся, скорей всего, родным для заговорившей.

Хотя память к Насте пока так и не вернулась, стерев всю её прошлую жизнь, за полгода каждодневных занятий со Степанидой по развитию речи, девушка уже изъяснялась довольно бегло. И почти не заикалась.

- Она самая! – облегчённо вздохнула Степанида. – Я ж её сама в сени на полку с вечера поставила… Запамятовала совсем!

Травница взяла из рук девушки зелёную бутылку, откупорила… И понюхала осторожно содержимое штофа.

- Мне к Тенгизу, в грузинскую слободку пора, - врачевательница озабоченно наморщила лоб. - У него, похоже, болотная лихорадка начинается. Все признаки вчера были… Авось и удастся спасти мужика сей настойкой от тяжких последствий коварной хвори!

Но сначала, девонька, нам самим следует поберечься от заразы… Таково первое правило лекаря. Сбегай-ка мне быстренько за Серафимом!

И пока Настя, выскочив пулей за порог, исполняла поручение Степаниды, женщина, отодвинув бутылки и пузырьки в сторону, выставила на стол три одинаковых медных стаканчика. Разлив по ним немного тёмного, густого снадобья из принесённого четырёхгранного штофа, врачевательница добавила на глаз, в каждую порцию, чуть-чуть серого порошка из малого флакона, спрятанного в кармашке платья.

Разбавила содержимое стаканчиков кипячённой водой из глиняного кувшина... И энергично перемешала получившееся лекарство миниатюрной аптекарской ложечкой из серебра.

Нынешний скромный дом Степаниды, по сравнению с её прежними двухэтажными хоромами, выглядел убого. Приземистая турлучная хата в малороссийском стиле, об двух оконцах, с белёнными извёсткой стенами и нахлобученной на неказистую постройку крышей из плотных вязанок болотного камыша, была поставлена на луке специально для лекарки и двух её сожителей. В первую очередь и за считанные дни… Дружными усилиями, почитай, всей казачьей общины.

Жилище Степаниде представители вольного воинского сословия возвели по нарисованному врачевательницей и травнице плану. Со всеми, необходимыми хозяйке пристройками и подсобными помещениями… Для скорейшего начала работы лекарки по своему целительному профилю.

И даже поставили дом ровно в том месте, которое указала им травница… На самом краю казачьего поселения, рядом с мостками через ров и по соседству с наблюдательной вышкой. В двух шагах от непролазной лесной чащи.

А всё жильё в хате, рассчитанной на трёх человек, состояло из двух небольших комнаток, отапливаемых русской печью. Имелись здесь ещё крохотные сени, чулан, погреб…

Перед домом лежал дворик, огороженный плетнём. А за хатой располагался огород, навес, два сарая... И отдельным строением - компактная фармацевтическая лаборатория, со всем необходимым для изготовления лекарств оборудованием.

Личный дом Степаниде казаки возвели на луке в числе первых капитальных жилищ, по приказу станичного атамана Павла Татаринцева. Сей умудрённый летами и житейским опытом человек был избран на круге, в конце лета 1763 года, официальным главой поселения… Взамен молодого сотника Ильи Сороки, исполнявшего обязанности предводителя общины лишь формально.

Казаки поставили хату Степаниде и помогли наладить ей подворье, когда ещё сами ютились на луке в шалашах... Возводили дом лекарке члены свободной общины, как важнейшую постройку для своего поселения. И весьма обрадовались, когда врачевательница, прибыв в урочище с караваном и осмотревшись на месте, изъявила желание жить не в будущей цитадели, а вместе с представителями родного ей, казачьего сословия.

Хороший лекарь – ценная находка для любой станицы! Тем более, когда он свой, казацкого роду-племени... Да ещё и обладатель официального документа с гербовой печатью на право врачевания людей и изготовление лекарств. Патента, выданного самым комендантом Кизлярской крепости!

Безграмотные, в большинстве своём, казаки с уважением смотрели на государственную бумагу в рамке, испещрённую множеством непонятных буковок… Висевшую теперь на видном месте у Степаниды в хате.

В глазах членов общины читалось благоговейное – ух ты… Настоящая лекарка! С документом. Это вам не какая-нибудь бабка-повитуха... К такой раненому казаку и под хирургический нож ложиться не страшно.

А Степанида, за первые месяцы пребывания в урочище, зарекомендовала себя в глазах переселенцев, обращавшихся к ней за помощью, весьма неплохо. Несмотря на своё строгое, неулыбчивое лицо, она оказалась доброжелательным, бескорыстным, а самое главное - умелым врачевателем недугов.

Простая в общении, внимательная, ничуть не заносчивая, Степанида могла дать и ценный совет заболевшему горцу, и предложить обратившемуся казаку эффективное снадобье, едва ли не от любой хвори. Она ловко вправляла вывихнутую руку мальчишке-сорванцу, хладнокровно выковыривала прокалённым ножом свинцовую пулю, или зазубренный наконечник стрелы из загноившейся раны воина… Повитухи в национальных слободках часто звали безотказную женщину, со своими лекарствами и дельными рекомендациями, на выручку, при случавшихся тяжёлых родах.

Неудивительно, что с таким отношением к людям и к собственному ремеслу, Степанида вскоре сделалась уважаемым и популярным человеком у колонистов. Особенно её авторитет вырос после предложенного врачевательницей и травницей несложного рецепта борьбы с замучившим переселенцев болотным комарьём.

В жаркие месяцы – с конца мая и по середину сентября - от этих зудящих кровопийц людям никак невозможно было избавиться. Приходилось постоянно окуривать себя и жилища удушливым дымом… Который, как казалось, только и мог, спасти колонистов в комариный сезон от полчищ летающих паразитов.

Пройдя, в первый месяц своего нахождения в урочище, по краю ближнего леса, Степанида вернулась в лагерь с полной котомкой найденных неподалёку лекарственных растений. А через неделю травница предложила переселенцам сразу два варианта избавления от комариной напасти.

Первым, достаточно эффективным средством, оказался часто встречавшийся в местном лесу древесный гриб-трутовик... Нарезанный на ломти, подожжённые и тут же потушенные потом, он имел замечательную способность долго тлеть. Часами напролёт. А едва ощутимый человеком запах этого незаметного горения, абсолютно не переносили комары.

Кровососущие паразиты облетали стороной жилища людей и места, где работали колонисты, если там курились в плошках, или тлели насаженные прямо на ветки кустарника кусочки трутовика... Даже вблизи родного болота комары избегали площадок, где трудились переселенцы, защищавшие себя предложенным травницей методом.

Другим замечательным средством, рекомендованным Степанидой от назойливых, кусачих насекомых, стала муравьиная кислота. Стойкий запах этого вещества, неощущаемого человеком, для комаров тоже оказался смерти подобен.

А добыть отпугивающих крылатых паразитов кислоту в лесу оказалось проще простого. Достаточно было набросить на любой муравейник влажную тряпицу и подождать с полчаса, наблюдая за паникой насекомых. Защищая свой дом, те яростно и непрестанно атаковали мокрую ткань… Кусая её и напитывая своими выделениями.

Потом, требовалось лишь стряхнуть всех муравьёв с тряпицы и тщательно натереть ею лицо, шею и другие открытые участки тела. Защита от укусов комаров на пару часов была гарантирована!

Всё это, в первый год строительства новой крепости, очень выручило переселенцев. А Степанида заслужила у колонистов репутацию не только умелого лекаря, но и человека много знающего, опытного в разных житейских вопросах.

Благодарные люди платили травнице и врачевательнице, за медицинскую помощь, советы, исцеляющие порошки и настойки, чем могли – выловленной в Тереке рыбой, дичью, добытой в лесу и в степи, молоком, птичьими яйцами… Медные и серебряные монеты тогда и, уж тем более бумажные деньги империи, которые Екатерина Вторая только пыталась запустить в оборот, на Северном Кавказе широкого хождения не имели. И среди горцев особо не котировались.

Денег у большинства переселенцев просто не было... И в своих повседневных взаиморасчётах колонисты, обычно, придерживались старого и надёжного натурального обмена.

Степанида являлась не единственным лекарем в урочище. И даже не самым авторитетным.

Господ офицеров, всех горцев благородного происхождения, а так же солдат и зажиточных торговцев, лечил в возводимой крепости другой специалист. Прикомандированный сюда приказным порядком из Астрахани военный врач, с двумя солдатами-помощниками.

Это был важный, сухопарый немец в пенсне, поселившийся сразу в строящейся цитадели… При поставленной в первый же год малой гарнизонной больнице на полтора десятка пациентов.

Он говорил по-русски с сильным акцентом. Носил европейское платье, имел надменный вид… И считался у местной знати целителем, безусловно, на голову выше, нежели простая казачка Степанида. Лекарка для обычного народа.

Сей тощий немец окончил, в своё время, престижную медицинскую школу в одной из европейских столиц... А позже, в поисках лучшей жизни, перебрался в Россию. И даже принял здесь новое подданство.

После Петра Первого империю наводнили искусные в разных сферах иностранцы из немцев, голландцев, французов, итальянцев. Они занимались в России науками и образованием, архитектурными проектами, изящными искусствами, командовали военными подразделениями… В том числе оказывали и медицинские услуги.

Переселенцы в урочище говорили, что этот врач даже практиковал в Санкт-Петербурге! И удостаивался чести лечить благородных особ, близких ко двору.

А в Астрахань, якобы, немец был сослан заниматься своим ремеслом за какую-то провинность... Но и там надменный лекарь не прижился. И астраханский губернатор решил прикомандировать своенравного врачевателя к строительному обозу, формировавшемуся в Кизляре...

Впрочем, как оно было на самом деле - никто точно не знал. Возможно даже, что слух этот распускали в урочище сами прибывшие с немецким лекарем два солдата-помощника, всячески желающие набить цену своему патрону.

Звали гарнизонного врача Хансйорг Шеффлер. Также, как и на простых горцев-переселенцев, он высокомерно посматривал при случайной встрече и на свою скромную коллегу - травницу и целительницу Степаниду. В холодном взгляде немца читалось - экая наглость! Неужто эта странная русская особа смеет конкурировать с ним в лекарском деле?!

Впрочем, дипломированный немец никак не мешал жить и работать Степаниде. Не до того ему было в хлопотные первые годы строительства крепости.

Да и не видел он в простой казачке ни серьёзного соперника себе по лекарскому ремеслу, ни опасного вредителя здоровью переселенцев, прибавляющего своими неквалифицированными действиями проблем настоящему врачу. А разных больных, нуждающихся в заботе и уходе, им со Степанидой хватало на двоих с избытком!

Практичный, расчётливый немец полагал - пускай эта женщина пока возится с прибывающей в урочище беднотой… С людьми, которым всё равно не по карману его высокопрофессиональные услуги и консультации.

Пусть чернь лечится так, коль много возомнившую о себе травницу глупый народ принимает за полноценного врача! И сам идёт к ней за помощью и исцеляющими снадобьями…Он же один не может охватить всех, в конце концов!

Пусть пока эта Степанида лечит казаков и горцев, за свой скромный гонорар, как умеет… Большого вреда от неё не будет. Зато малоимущие гражданские обитатели растущего предместья цитадели станут меньше отвлекать гарнизонного врача от важных служебных забот.

Хотя Хансйорг Шеффлер и весьма скептически оценивал познания и умения Степаниды в медицине, это не мешало ему, время от времени, обращаться к травнице за разными лекарскими настойками, готовыми мазями и целебными порошками. Исключительно, как к аптекарю. И скрепя сердце, конечно… Это было удивительно для немца, но снадобья, изготовленные малообразованной казачкой из местных растений, действительно помогали больным!

А обращаться Хансйоргу Шеффлеру приходилось… Запасы нужных, испытанных лекарств у гарнизонного врача таяли, как снег весной. А раздобыть в урочище необходимые препараты немцу было не так-то просто.

У Степаниды же имелся и свой тигель, и точные аптекарские весы, и даже требуемый для изготовления разных исцеляющих снадобий набор химических веществ, привезённых казачкой в эту глухомань! И обширный запас высушенного, истолчённого в порошок, хранимого в виде настоек всевозможного растительного сырья, само собой... Собираемого каждый год травницей вблизи строящейся крепости - в лесной чаще, по берегу болота и краю степи.

Ждать же Хансйоргу Шеффлеру, когда ему привезут нужное готовое лекарство из Кизляра или даже из самой Астрахани – зачастую было некогда… Да и не всегда имелась оказия. Как не было у учёного немца и возможности изготавливать снадобья самому.

***

Вместе со Степанидой в её новом доме на луке разместились полноправными жильцами потерявшая память Настя и отставной солдат Серафим Кирин. Последний был старым воином-инвалидом, покалеченным в бою с османами.

Седовласый ветеран отслужил российской империи верой и правдой двадцать два года. А после тяжёлого ранения, полученного под Азовской крепостью, солдата уволили из действующей армии… И отправили в отставку.

Как боевая единица, он для сражающегося войска больше был не нужен. Татарское пушечное ядро оторвало Серафиму левую ногу. По самое колено.

Полевой лекарь в походной армейской палатке, рядом с местом боя, точным, привычным движением отсёк острым ножом бедолаге лоскуты кожи и мышц на изувеченной конечности… А бледному, стонущему Серафиму на операционном столе всё никак не удавалось провалиться в спасительный обморок. И облегчить себе, тем самым, хоть немного невыносимые страдания.

Хладнокровный же лекарь, в кожаном фартуке, залитом кровью, словно у мясника на бойне, потом ещё долго пилил Серафиму раздробленную кость. С запасом действовал своим инструментом мучитель, сантиметров на пять беря выше колена… Чтобы спасти солдата от возможной послеоперационной гангрены. Весьма распространённой тогда причины высокой смертности у раненых.

…Лекарь наложил Серафиму тугую повязку на культю, дал выпить полную чарку крепкого хлебного вина. Вторую положенную порцию… Первую солдат принял перед ампутацией, в качестве обезболивающего.

И отправил бедолагу, так и не сумевшего потерять сознание подальше в тыл, долечиваться… На разбитой и трясучей армейской телеге.

А вот долгую, тяжёлую дорогу в повозке солдат, впавший в полуобморочное состояние, почти не помнил. Он, то приходил в себя на короткий миг от тряски и резкой боли… То проваливался в бредовые видения, в которых реальность путалась с фантазиями.

Серафиму чудилось, что его постоянно куда-то переносят на руках… Из одной крестьянской хаты в другую. Счёт дням был потерян.

А очнувшись в очередной раз солдат узнал, что находится в Кизлярской крепости... В гарнизонной больнице.

Здесь, уже фактически умирающему одноногому Серафиму и встретилась Степанида. Она тогда, как практикующий лекарь, была привлечена командованием крепости к уходу за доставленными в цитадель ранеными солдатами.

Из нескольких пострадавших воинов, порученных заботам женщины, Серафим у Степаниды оказался самым тяжёлым больным. К тому времени у него началось нагноение культи.

Не одну неделю владелица аптеки и травница, с сомнительным разрешительным документом на врачебную деятельность, самоотверженно выхаживала покалеченного солдата в казённой гарнизонной лечебнице. А тот всё мучился, то горячкой, то лихорадкой, пребывая между жизнью и смертью… И не шёл на поправку.

В конце концов, женщина, исполненная жалости и сострадания к беспомощному Серафиму, забрала его к себе домой. На постой и для особого ухода.

В лечебнице на это не возражали. Отдавая Степаниде на руки тяжёлого пациента, с продолжающейся гноиться, незаживающей раной, небольшой персонал гарнизонной больницы не питал никаких иллюзий… Врачи уже поставил на Серафиме крест.

Ну что ж, рассуждали они, если владелица аптеки так желает спасти умирающего какими-то своими методами и травами – пусть попробует! Всё равно ведь болезный - не жилец...

Тяжёлого пациента привезли к женщине в дом, оставив целиком на её попечении. И случилось чудо… Не без самоотверженных усилий целительницы и травницы, конечно. Она всё-таки сумела отбить обречённого солдата у смерти!

Степанида регулярно меняла повязки на незаживающей ране Серафима, готовила и пробовала разные лечебные мази и компрессы на культю… Заботливая сиделка не отходила от подопечного ни днём, ни ночью. Травница поила солдата бодрящими, целительными отварами и настойками, кормила ослабевшего воина с ложечки… А ещё сама его обстирывала, обмывала и утешала разговорами.

Исхудавший до крайней степени, впавший в депрессию отставной солдат, представлял из себя, к тому времени, жалкое зрелище. Несчастный калека очутился один в совершенно незнакомом ему месте, без всяких надежд на лучшее будущее.

Месяц пролетал за месяцем… Когда культя у Серафима, наконец-таки, окончательно зажила и он стал пытаться самостоятельно садиться на кровати, ликованию и профессиональной гордости Степаниды не было предела! Теперь травница ясно видела, что в лечении пациента произошёл перелом… Увечный солдат медленно, но верно возвращался к жизни.

Он даже пробовал вставать на здоровую ногу! А Степанида потихоньку начала обучать Серафима передвигаться в изменившихся условиях.

Сначала – в пределах комнаты и на двух костылях, постоянно поддерживаемый и страхуемый... А когда отставной солдат достаточно окреп, владелица аптеки заказала для него деревянный протез у местного умельца.

Женщина организовала несколько примерок и подгонок готового изделия своему подопечному… И полностью оплатила работу мастера.

Спустя полтора года после тяжёлого ранения, Серафим вновь мог, худо-бедно, сам ходить. И уже не только по комнате, под наблюдением Степаниды... Но и по двору! Опираясь лишь на одну суковатую палку.

Однако минуло ещё несколько лет, прежде чем отставной солдат свыкся и приспособился к своему новому положению. Не так-то просто научиться жить с деревяшкой вместо ноги мужчине в весьма зрелом возрасте…

В ответ на столь непривычную заботу о нём совершенно чужого человека, поправившийся и безмерно благодарный Серафим сделался хозяйке аптеки преданным слугою... Он просто боготворил свою спасительницу. И всячески старался быть одинокой женщине не обузой, а помощником в доме. По мере сил.

В Кизлярской гарнизонной больнице давно забыли о некогда переданном Степаниде умирающем, списанном со счетов, солдате. Да и оклемавшийся одноногий калека в летах военным чиновникам в цитадели был уже неинтересен...

Поправившийся Серафим Кирин не горел желанием и возвращаться к себе на малую родину, располагавшуюся где-то в северной стороне, за тридевять земель. Сердечные, щемящие воспоминания о собственном патриархальном сельском детстве и отрочестве, о родителях-землепашцах и былой большой семье, уже успели сильно поблекнуть… За столько-то бурных, насыщенных событиями лет!

Вряд ли отставного солдата ждали дома. В далёкой уральской деревеньке Гусиха его, наверняка, давно похоронили… Отсюда когда-то двадцатилетнего крестьянского парня, по приказу строгого барина, в наказание за невеликую оплошность, определили в солдаты. Предварительно хорошенько пройдясь вожжами на господской конюшне по крепкой, молодой спине.

За те долгие годы, которые Серафим провёл в обнимку со своим ружьём, служа империи, без сомнения, многое изменилось в родной Гусихе... Живы ли ещё отец с матерью? Это вряд ли. Когда парня забирали в солдаты, те уже находились в почтенном возрасте... А нынче он и сам старик!

Узнают ли родные братья и сёстры, соседи и друзья детства прежнего, молодого Серафима в искалеченном, седом ветеране? Да и сумеет ли он, одноногий калека, без гроша в кармане, проделать в одиночку рискованный, долгий путь, с Северного Кавказа до самого Урала?!

Обдумав всё и взвесив, Серафим Кирин решил про себя, что от добра добра не ищут... И не стоит ему искать лучшей жизни. Правильнее будет держаться пока при этой, явно посланной отставному солдату Богом бескорыстной женщине.

Серафим надумал оставаться в доме Степаниды до тех пор, пока ей самой не надоест возиться с оклемавшимся инвалидом… И она не прогонит нахлебника от себя прочь.

Но даже и при подобном, самом неблагоприятном для него раскладе, ветеран решил находиться рядом и приглядывать за своей благодетельницей. В крайнем случае, он поселиться, где-нибудь по соседству с этой святой и одинокой женщиной. И будет оказывать Степаниде, коли позволит, всяческие мелкие услуги по хозяйству, сторожить её дом и покой, аки верный пёс... Добро Серафим умел помнить.

Впрочем, у такой суровой на лицо и скупой на лишнее ласковое слово врачевательнице и травницы, и в мыслях не было гнать за порог окрепшего, осилившего свою хворь старого солдата! Который, к тому же, оказался ещё и замечательным балагуром, знающим и умеющим рассказывать всякие занимательные истории, развлекая хозяйку аптеки.

Услужливый, работящий Серафим хватался за любое посильное дело. Он готов был и в доме прибраться, и вкусный обед приготовить, и сломанную вещь починить...

Степанида только удивлялась, глядя на такого своего расторопного помощника по хозяйству, которому, казалось, и увечье не больно-то мешало жить! Она привыкла к Серафиму… И искренне обрадовалась, когда прознав о планах женщины продавать дом с аптекой и навсегда перебираться с колонистами в глухое урочище, ветеран попросился ехать вместе с ней.

***

- Туточки я! - постукивая своим протезом о деревянный порог, в хату неловко протиснулся отставной солдат. – Почто звали, Степанида Гавриловна? Я только козу собрался подоить…

Теперь старый Серафим передвигался на одной здоровой ноге относительно уверенно, даже не всегда опираясь на свою суковатую палку… А следом за ним впорхнула и Настя.

- Вот что, любезные мои, - строго произнесла Степанида, указывая кивком головы на три медных стаканчика на столе. – Отныне будем пить сие малоприятное, горькое снадобье каждую среду и воскресенье. До самого дня Успения Пресвятой Богородицы... Дабы никакая болотная лихорадка заразная нас не коснулась.

Разбирайте живо посуду! И употребляйте лекарство разом, единым залпом... Ибо не для сладкого вкуса оно мною сотворено, а исключительно в целях поберечь здоровье.

И ещё… Шастали бы вы пока поменьше по округе! Особенно среди посадских. Принесёте мне в хату и к казакам горячку болотную… А нам нынче следует от сей беды особенные меры принять.

- Командирскую указанию понял, - Серафим опрокинул в рот свой стаканчик и поморщился. Скривив лицо, отставной солдат передёрнулся, вытер краем рукава просторной рубахи седые усы и ехидно усмехнулся:

- Ядрёна отрава… А вот только Настюхе без шастаний по округе никак невозможно, Степанида Гавриловна! Время жизни у ей молодое, нетерпячее… Не усидит во дворе девка. Видели, как казак Макарка Мирошников на неё смотрит? Аки голодный кот на сметану...

- Да ну вас, дядя Серафим! – вспыхнула факелом Настя. – Скажите тоже глупость такую!

Смущённая девушка шагнула к столу, выпила единым махом содержимое своего стаканчика… И даже не ощутила особой горечи лекарства от возмущения. Она с досадой закончила:

- Конфузите тут меня только своими насмешками! А сами… А сами…

Но Настя так и не решившись озвучить вертевшееся на языке встречное обвинение. Она только махнула в сердцах рукой… И выскочила пулей за порог, громко хлопнув дверью от злости.

- О чём это она? – Степанида бросила мельком ироничный взгляд на отставного солдата, убирая пустые медные стаканчики со стола. Лицо Серафима побагровело от слов девушки и пошло пятнами.

- Знамо дело о чём, - хмуро и нехотя выдавил из себя явно смущённый ветеран. – Да и вам, Степанида Гавриловна, сия тайна тоже открыта. Чай не слепая вы… И сердце имеете чуткое к чужим душевным страданиям.

Старый солдат помолчал нерешительно... Но внезапно, собравшись с духом, произнёс охрипшим вдруг голосом:

- Неужто вы не видите, Степанида Гавриловна, что любы мне давно? Никаких обид держать на вас не могу за ответное равнодушие… Да и не смею. И на ласку вашу женскую вовсе не рассчитываю. Понимаю, что не ровня мы.

Вы - хозяйка справная, строгая, при достатке и авторитете. Грамоту разумеете... Не чета мне, калеке и голодранцу нищему! Только ведь сердцу не прикажешь…

- Вы меня замуж, что ли надумали звать, Серафим Родионович? – безжалостно уточнила Степанида, с напряжённым, сосредоточенным видом переставляя на столе склянки с места на место. И не глядя на собеседника.

- А хоть бы и так! – рубанул рукой воздух отставной солдат. – Я завсегда готов с вами под венец… В любой час и с превеликим удовольствием! Мы, Степанида Гавриловна, люди оба одинокие... И изрядно жизнью битые. Может быть, Господь всемогущий и свёл нас двоих под конец земного пути отнюдь не случайно… А со своим милосердным умыслом.

Серафим облизнул пересохшие от волнения губы:

- Вы меня выходили бескорыстно и себя не жалеючи… Можно сказать, с того света вернули! Опять ходить научили. Да вы сами не ведаете, каким мне близким и дорогим сердцу человеком сделались! Я, может быть, и живу-то на белом свете только благодаря Господу и вашей заботе... Даже не знаю теперь, как и отплатить вам за доброту!

Серафим огладил мозолистой пятернёй свою седую бороду… И завершил откровенную речь несчастным голосом:

- Позвольте мне, любезная Степанида Гавриловна, оставаться при вас всегда… Если не супружником венчанным, то хотя бы холопом! Я ещё мужик крепкий и в хозяйстве буду вам полезен. Не сочтите слова сии за нахальство и дерзость... Долго держал в себе. Но теперь они сами вырвались… Простите старого дурака!

Степанида подошла вплотную к Серафиму и остановилась перед ним, глядя ему прямо в глаза. Несколько секунд оба напряжённо молчали.

- А может и правда ваша, Серафим Родионович, - произнесла, наконец, женщина, теребя нервно пальцами мелкие пуговицы на груди застёгнутого наглухо, по самое горло, длинного платья, почти касающегося пола. А потом вздохнув, добавила тихо и нерешительно:

- Нехорошо быть бабе одной в миру... Неправильно это.

Степанида потупила глаза и опустила руки. Она вдруг сделалась такой слабой и беззащитной. Совершенно непохожей на себя! Женщина даже как-то съёжилась вся... И словно стала меньше росточком.

А Серафим, изумившись в душе удивительному преображению Степаниды и чувствуя, как заколотилось бешено сердце в груди, непроизвольно поднял и протянул руку к замершей казачке... Он осторожно коснулся кончиками подрагивавших заскорузлых пальцев посеребрённой прядки чёрных женских волос, выбившихся из-под платка. Взор старого солдата затуманился, а в горле встал колючий, болезненный ком.

От этого бережного прикосновения Степанида, давно отвыкшая уже от любых проявлений мужской нежности, напряглась всем телом... Но не сдвинулась с места.

- А у меня ведь ни девки, ни бабы отродясь не было, - стыдясь, глухо проговорил Серафим. – Только и делал, что людей всю жизнь убивал. Штыком, пулей, даже голыми руками душегубствовал в бою… А если и не отправлял никого на тот свет, то постоянно упражнялся в столь богопротивном деле с товарищами на плацу. Оттачивал кровавое ремесло. Даже не знаю теперь, каково это – давать жизнь!

Степанида понятливо и горько усмехнулась:

- Поздно мне уже деток рожать! Больно стара я... Уж не обессудьте, Серафим Родионович!

- Коли Господь устроил, чтобы мы всё-таки встретились, - тихо и убеждённо сказал отставной солдат, - значит и дальше он нас не оставит в печали.

***

В 1765 году Степаниде уже исполнилось пятьдесят пять лет, а Серафим доживал свой седьмой десяток. По сравнению с другими переселенцами в урочище они считались стариками. Особенно Серафим, активный участник двух русско-турецких войн, умудрившийся дотянуть в рядовом звании до отставки… И столь преклонного возраста.

В то время средняя продолжительность жизни в Российской империи исчислялась всего тридцатью пятью годами. И Северный Кавказ отнюдь не являлся исключительным регионом.

Люди рано умирали не только из-за частых военных конфликтов. Больших и малых… Настоящим бичом, например, были для строителей новой крепости на Тереке и первых переселенцев в урочище Мез-догу вспышки всевозможных смертельных заболеваний – чумы, оспы, холеры. Люди прибывали сюда с разных мест. И приносили, случалось, опасную заразу с собой.

Через два года после начала возведения цитадели здесь уже проживали представители многих национальностей. Большинство гражданских колонистов составляли грузины с семьями – 134 человека. Половина их, до своего переезда в урочище, трудилась на шёлковом производстве известного в то время кавказского заводчика Сарафанова…

Несколько десятков человек, входивших в грузинскую диаспору, бежали под стены строящейся Моздокской крепости из рабства. Это были, в основном, невольники, принадлежавшие крымскотатарским и черкесским владельцам. Кстати, именно бывшие рабы разных национальностей составляли значительную часть гражданских колонистов.

Велика была здесь и кабардинская диаспора. Крещённые представители этого кавказского народа селились вблизи и вокруг просторного, двухэтажного дома-особняка своего князя Кургоко Кончокина. Жилище кабардинского владельца появилось на территории строящейся цитадели одним из первых. И уже к августу 1765 года община соплеменников князя образовала внутри крепости несколько малых улочек из огороженных дворов и сараев.

Также, в возводимой крепости обосновались зажиточные армяне, осетины, греки и прочие переселенцы-христиане. Удостоившиеся особого доверия местного военного командования.

А главное руководство в урочище осуществляли тогда две важные персоны… Представленные старшими офицерами Российской армии на Кавказе – кабардинцем Кургоко Кончокиным и русским Петром Ивановичем Гаком.

Остальные колонисты разных национальностей, не получившие дозволения селиться непосредственно в стенах крепости, образовали пёстрое жилое предместье за её границами. На отведённых начальством землях, сразу за ближним рвом. Тут, с северной стороны, тоже возникли целые улицы с турлучными и саманными домами, огородами, сараями, виноградниками…

Всего через два года, после отъезда генерал-майора Ступишина, на левом берегу Терека уже стояла новая русская крепость. Пусть пока ещё и недостроенная до конца… Но уже окружённая мощными стенами, с тремя подъёмными мостами, двойным рвом и с прочими защитными фортификационными сооружениями.

Дальнейшее заселение этого пограничного местечка планировалось осуществлять преимущественно за счёт представителей дружественных России кавказских народностей. Среди горцев распространялось даже официальное приглашение желающим перебраться на постоянное жительство в урочище от имени самой государыни и Сената.

В документе, в частности, говорилось, что в равнинный край Мез-догу призываются «осетины, киштынцы и кабардинцы, а также всякой нации люди, как-то: чеченцы, кумыки и другие горцы, нагайцы, желающие принять святое крещение, а при том и христианской науки люди, как-то грузинцы и армяне, кроме русских».

Последняя оговорка красноречиво свидетельствовала - славян в урочище, к тому времени, и без того уже находилось достаточное количество… Главным образом - за счёт различных войсковых подразделений и казаков, охраняющих протяжённый участок терской границы. А крепость и форштадт при ней, изначально задумывались, как дружное интернациональное поселение.

Санкт-Петербург постоянно поторапливал строителей цитадели... Несмотря на развернувшиеся масштабные работы в урочище и результаты, достигнутые за два года, оставалось, тем не менее, ещё многое сделать. И командование стройки ощущало острую нехватку в мастеровых людях.

Дефицит рабочих рук был такой, что главный зодчий крепости, подполковник Пётр Иванович Гак лично ездил к кабардинцам, осетинам и ингушам, “живущим в горах”. Он настоятельно зазывал всех желающих переселяться на плодородную равнину, под защиту русских пограничных войск.

И некоторых из горцев подполковник даже сумел уговорить и соблазнить заманчивыми обещаниями… Кто прельстился деньгами и довольствием, выделяемыми из государственной казны каждой семье переселенцев на первое обустройство в урочище, кто - разными пожизненными льготами и привилегиями.

Находились и такие бедняки, попавшие в полную и беспросветную зависимость от своих кавказских феодалов, кто, после встреч и обстоятельных бесед с Петром Ивановичем, просто сбегали вслед за русским офицером из-под кабалы. Прихватив семьи и скудное имущество.

Правда, беглецы не забывали предварительно заручиться у подполковника клятвенным обещанием никогда и не при каких обстоятельствах, не выдавать их обратно прежним владельцам. А уж Пётр Иванович Гак на посулы не скупился…

Естественно, что такая политика русского военного командования на Северном Кавказе вызывала недовольство и даже ярость у местной знати. А владельцы Большой Кабарды уже в 1764 году решительно потребовали у Екатерины Второй снести крепость и все до единой гражданской постройки в урочище Мез-догу. И вернуть незамедлительно обосновавшихся там холопов и беглых рабов законным хозяевам.

Возмущённые кабардинские князья даже представительную делегацию по этому поводу в Санкт-Петербург отправили... А категоричный отказ русской государыни отдавать принявших крещение горцев их прежним владельцам, до того разозлил послов, что они даже отказались от “императорской милости” – денежного подарка в сумме трёх тысяч рублей.

Этим щедрым подношением Екатерина Вторая попыталось смягчить свою непреклонную позицию. И компенсировать убытки, понесённые кавказскими владельцами.

Сумма в три тысячи рублей, по тем временам, была огромная! Однако разгневанные кабардинские князья деньги гордо отвергли. И тут же, в великом раздражении, покинули Санкт-Петербург.

А вернувшись домой и обсудив ситуацию на совете со знатными соплеменниками, феодалы Большой Кабарды, развернули многолетнюю вооружённую борьбу с Российской империей… Образовав союз с закубанскими татарами и при активной поддержке турок.

Осуществлялась эта война в разные годы, как тайно, так и явно. И выражалась, в основном, в нападениях на казачьи поселения, армейские обозы, в убийствах почтовых курьеров.

Наиболее заметный инцидент случился в 1765 году, в урочище Алабуге, на пути между Астраханью и Кизлярской крепостью. Большой, охраняемый купеческий караван, шедший под защитой российского флага, попал в засаду. Тележный обоз разбойники полностью разграбили и сожгли. А всех сопровождавших его людей, включая солдат и гражданских лиц – жестоко убили.

По результатам расследования, проведённого по горячим следам правительственной комиссией, серьёзные подозрения в этом вероломном, тщательно подготовленном нападении, пали на владельцев Большой Кабарды... Российское военное командование на Северном Кавказе восприняло случившееся, как серьёзный вызов, практически в открытую брошенный империи черкесской знатью. И поспешило разработать дополнительные меры по укреплению южной границы государства.

Так, в рамках этих новых предписаний, союзникам русской армии калмыкам, постоянно кочующим в степях между реками Тереком и Кумою, указывалось отныне находиться всегда поблизости от урочища Мез-догу… И в случае нападения на гарнизон возводимой там цитадели, а также при любой попытке притеснения колонистов, многочисленной калмыцкой коннице следовало стремительным броском, по первому сигналу, прийти на выручку.

А непосредственно в помощь вооружённым силам, охраняющим строителей крепости Моздок, были срочно переведены из Астрахани, дополнительно к имеющимся, ещё один батальон солдат… И сорок пушек с полным боезапасом и обслугой.

Астраханский губернатор Бекетов приказал подполковнику Гаку сосредоточить все свои усилия и ресурсы на укреплении цитадели. Отложив «иные работы до удобнейшего времени».

…Моздокская крепость быстро превращалась в настоящую твердыню. Благодаря своему выгодному политическому и торговому месторасположению, она постепенно начала менять баланс сил на всём Северном Кавказе…

С её усилением бывший административный и военный центр предгорья – Кизляр, стал терять свое ключевое значение. Теперь на Тереке у Российской империи образовалось два, практически равновеликих форпоста. Причём, у Моздока имелось явное географическое преимущество - он лежал на самом перекрёстке дорог Северного Кавказа.

Начиная с 1765 года медленно, но всё заметнее, принялась меняться как политическая, военная, так и экономическая картина в регионе… Сперва в новую цитадель из Кизляра перебралось управление Осетинской духовной комиссии.

Оно ещё с 1745 года активно занималось пропагандой христианства среди горцев. Эту миссионерскую работу проводили на Северном Кавказе, в основном, грузинские священники.

А вскоре, в Моздокскую крепость переехали из Кизляра и большинство армянских купцов... Ведь любой торговец, во все времена, был озабочен главным для себя – поиском выгоды. Желательно скорой и гарантированной.

А перспектива быстро разбогатеть в Моздоке, у предприимчивых людей, тонко чувствующих малейшие рыночные веяния, вырисовывалась тогда однозначная... Российская власть, для привлечения новых переселенцев в урочище предоставляла им разнообразные послабления и льготы.

Так, например, здесь разрешалось свободное изготовление вина и пива, беспошлинная торговля алкоголем. Дозволялось производство хлопчатой бумаги, продажа соли - безо всяких налогов… Не препятствовала местная власть и другим, весьма выгодным занятиям, находившимся в ту пору под жестким контролем государства.

Объявленные привилегии манили людей, обещали им лучшую жизнь. Моздок приглашал к себе всех желающих. Командование крепости наделяло семьи переселенцев участками земли, гарантировало вновь прибывшим относительно спокойное и безбедное существование. Причём, власти не задавали пришедшим лишних неудобных вопросов. И не требовали от людей никаких документов.

Одной из форм государственного поощрения колонистов стало регулярное снабжение их бесплатными семенами злаковых и овощных культур. Интересно, что грузинским и армянским диаспорам, самым многочисленным национальным общинам первых лет существования Моздокской крепости, посевной материал продавался. Видимо, как людям, активно промышляющим торговлей и наиболее обеспеченным… На фоне остальных малоимущих поселенцев.

А в 1764 году коллегия иностранных дел Сената передала астраханскому губернатору Бекетову решение «О заведении при урочище Моздоке первой школы для осетинских, ингушских и прочих горских народов детей». Это тоже стало притягательным фактором для переселенцев, надумавших спуститься с жёнами и чадами на равнину.

Большой удачей считалось у первых колонистов попасть служить в Моздокскую горскую казачью команду. Сей вооружённый отряд поддерживал законный порядок в крепости и в предместье.

Состояло отборное воинское подразделение из крепких, молодых людей разных кавказских национальностей. А командовал ими лично кабардинский князь подполковник Кургоко Кончокин.

Служба в этом отряде гарантировала поселенцу регулярное казённое довольствие, обмундирование и денежное жалование, весьма приличное по местным меркам... А также навсегда избавляла, как самого горца, так и его семью, от любых притеснений со стороны национальной знати.

Переселенец теперь считался состоящим на официальной службе у русской власти. И любой уздень, алдар или шамхал, рискнувший посягнуть на жизнь, свободу или имущество отобранного в команду горца, а так же на его жену, детей или престарелых родителей, автоматически превращался во врага империи. Со всеми тяжкими для себя последствиями…

Желающих попасть служить в Моздокскую горскую казачью команду было так много, что в свой отряд князь Кургоко Кончокин принимал претендентов на жёсткой конкурсной основе. И первые годы строительства цитадели ядро этого воинского подразделения составляли выходцы из кабардинской и осетинской диаспор. Отобранные князем горцы постоянно упражнялись в меткой стрельбе, фехтовании и конной выездке.

К августу 1765 года, число колонистов в урочище выросло настолько, что расчищенное и обустроенное местечко на левом берегу Терека, стало напоминать уже маленький, довольно оживлённый городок... Здесь появился свой базар, куда потянулись с разным товаром люди из ближних и дальних краёв.

И как-то всё чаще, порой даже незаметно для самих себя, поселенцы, обосновавшиеся на территории возводимой крепости и рядом, начали называть друг друга одним общим прозвищем - «моздокцы»… Уже по наименованию цитадели, продолжавшей укрепляться день за днём.

Глава пятая. Смотрины

Сентябрь, 1766 года. Казачья община на терской луке.

С возведением крепости в урочище Мез-догу, кавказская линия русской границы по Тереку, наконец-таки, чётко обозначилась. Даже недостроенная до конца, эта новая цитадель уже частично закрывала и контролировала своими круглосуточными конными разъездами и секретами протяжённый участок левобережья.

Тот самый беспокойный отрезок кавказской границы империи, который многие десятилетия представлял собой настоящий проходной двор. Отсюда, в южные пределы России, постоянно проникали незамеченными контрабандисты всех мастей, вторгались большие вооружённые отряды врагов.

Однако протяжённость пограничной линии по левому берегу Терека всё равно оставалась слишком велика, малолюдна и не защищена должным образом от набегов и проникновений с чужой стороны. А военно-политическая ситуация на юге, между тем, продолжала ухудшаться с каждым месяцем... Причём, с такой скоростью, что теперь даже и двух мощных цитаделей - Кизляра и Моздока - на левом берегу Терека стало недостаточно, чтобы обеспечить спокойствие на границе империи в этом регионе.

Российскому правительству требовалось, пока не поздно, предпринять новые срочные и эффективные меры по укреплению государственных рубежей на Северном Кавказе... И такие шаги последовали.

Для более надёжной защиты терской линии, специальным указом Сената на имя графа Никиты Панина, от 2 июля 1765 года, ему предписывалось переселить с Волги на левый берег кавказской пограничной реки 517 казачьих семей. И разместить их тут «равными долями», между крепостями Моздок и Кизляр.

…Отряд Волжского казачьего войска вскоре прибыл к новому месту своего постоянного жительства и службы. А во главе обоза колонистов и подготовленного боевого подразделения находился авторитетный, уже в летах, выборный атаман и майор русской армии Иван Дмитриевич Савельев.

Эти переселенцы основали на левом берегу Терека, плюс к уже имевшимся тут небольшим казачьим станицам - Шедринской, Червлёной, Новогладковской (Гребенской), Старогладковской и Курдюковской, пять новых. И назвали их - Галюгаевская, Ищерская, Наурская, Калиновская и Мекенская.

По предписанию Коллегии иностранных дел Российской империи из этих общин был почти сразу же сформирован Моздокский казачий полк. Он подчинялся непосредственно командованию строящейся в урочище крепости. В цитадели разместился со своим штабом и глава объединённого войскового подразделения станичников - атаман Савельев.

Из Моздока Иван Дмитриевич и осуществлял, в первые годы пребывания на Тереке, общее управление вверенным полком. А сам личный состав боевого казачьего подразделения, разбитый на сотни и полусотни, вместе со своими младшими командирами, жил и тренировался в новых пограничных станицах. Часть, том числе, – и на терской луке, в непосредственной близости от крепости.

Впрочем, в случае необходимости, все разрозненные боевые казачьи отряды из соседних станиц левобережья, быстро могли составить мощный кулак. По первому требованию своего войскового атамана.

Каждой переселенческой семье, в этих пяти новых казачьих общинах, отвели столько же земли на душу, сколько они имели и на Волге. Кроме того, все станичники получили свободы и льготы, которыми пользовались их собратья по вольному воинскому сословию, уже давно обосновавшиеся на Северном Кавказе и охраняющие тут границу Российской империи.

А ещё казакам, вновь прибывшим на Терек, на постоянное местожительство, выдали денег из государственной казны по 12 рублей… И необходимый запас муки, овса и разных круп - на первый год жизни здесь.

Если для гребенских станичников и терцев, уже не один десяток лет, к тому времени, обитавших на Северном Кавказе, экстремальный пограничный быт успел стать вполне привычным делом, то казакам с берегов Волги поначалу приходилось тяжко... Екатерина Вторая, подписывая указ об отводе земель для переселенцев, не позаботилась размежевать эту территорию, как должно, с исконными угодьями кабардинцев, калмыков, киргиз-кайсаков, караногайцев и представителей других местных племён.

А многие из них считали терские левобережные леса и степи своей наследной собственностью. Аборигены не собирались так просто отдавать землю незваным пришельцам... И готовы были за неё драться насмерть.

Казакам-переселенцам с Волги то и дело приходилось отвлекаться от обустройства своих новых пяти станиц. Бросать лопаты, топоры в самый разгар работы… И хвататься за ружья и сабли, отбивая яростные атаки агрессивных соседей.

Войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев с двумя сотнями казаков, составившими летучий спасательный отряд, мотаясь днём и ночью между пятью спешно возводимыми станицами, порой едва успевал защитить жителей малочисленных поселений, героически сражающихся с превосходящими силами противника. Эти общины волжских колонистов с трудом укоренялись на терской земле... И в первые годы щедро полили её своей и вражеской кровью.

Надо ли говорить, что строительство пяти новых станиц, в подобных экстремальных условиях, продвигалось черепашьими темпами? Каждая из этих небольших казачьих общин, на пограничном левобережье, держала, по сути, круговую оборону…

А за Тереком лежали малоизведанные леса и степи. Чужой, правый берег реки таил свою особенную угрозу. Отсюда регулярно появлялись стремительные конные отряды вооружённых до зубов черкесов, чеченцев, кумыков. Иногда нападали крымские татары с турками... А порой - и все скопом, единым войском.

Быстро переправившись на конях через реку, налётчики атаковали новые, слабо укреплённые станицы, захватывали пленников, скот, имущество… И также стремительно уходили с добычей за Терек.

Эти непрекращающиеся набеги и частые вооружённые стычки вели к росту невосполнимых потерь среди казаков – переселенцев. Их разделённые, разбросанные по левобережью силы, и так невеликие, таяли с катастрофической скоростью…

Войковой атаман Иван Дмитриевич Савельев, обеспечивая охрану всей моздокской пограничной линии, был вынужден иногда оставлять, пусть и на короткое время, вновь созданные казачьи общины, с женщинами и детьми, без надёжной защиты... Что было крайне рискованно в условиях обострившейся ситуации на Тереке!

Но летучий отряд волжского майора, во второй половине 1766 года, уже с трудом управлялся и вверенный участок терской границы стеречь, и новые станицы от набегов прикрывать. Об этом Иван Дмитриевич с тревогой сообщал в рапортах своему вышестоящему командованию.

Обеспокоенность казаков моздокской линии в Астрахани и в Санкт-Петербурге была услышана… И вскоре, для восполнения потерь и обеспечения лучшей охраны новых станиц на Тереке, правительство империи выделило колонистам из вольного воинского сословия дополнительную помощь.

Указом Сената, в связи со всё усложняющейся обстановкой на моздокской границе, в каждую из пяти недавно образованных общин на линии было переселено ещё по пятьдесят казачьих семей. На этот раз - с Дона.

Все они также получили равные права и льготы с другими своими соплеменниками. А ещё - большие участки плодородной терской земли, новые добротные ружья, запасы пороха и свинца… Вот только боевых лошадей этим казакам приобретать и содержать за казённый счёт не полагалась.

Переселенцам с Дона отводилась особая задача. Они должны были существенно усилить охрану пяти строящихся пограничных станиц.

Донские казаки, в основном, отвечали за артиллерию, которую привезли с собой. Канониры, распределившись по новым общинам, содержали в постоянной боеготовности свои трёхфунтовые чугунные орудия на колёсных лафетах, регулярно упражняясь теперь в меткой и быстрой пальбе из пушек... Пристреливая окрестности станиц. Отныне каждое поселение имело собственную артиллерийскую батарею из четырёх расчётов.

Эта мера серьёзно укрепила новые казачьи общины. И резко охладила пыл местных враждебных племён.

Канониры с Дона были также включены в штатное расписание моздокского казачьего полка. Это боевое подразделение, сильно потрёпанное в первый год службы на терской границе, пополнило, в свою очередь, понесённые потери прибывшими свежими силами с Волги.

А пять артиллерийских батарей в новообразованных общинах доукомплектовывались в последующем, при необходимости, уже жителями самих станиц. Казаками, по разным причинам, «к верховой езде более неспособными».

Ещё сто семей с Дона было переселено в саму Моздокскую цитадель, для обслуживания орудий, установленных по периметру поднявшихся внешних стен крепости. Таким образом, в 1766 году её уже защищало сорок пушек... И при каждой состоял опытный расчёт канониров.

Донские пушкари служили в крепости, днями и ночами, но их жёны и дети жили в станице неподалёку, на терской луке. Эта малая поначалу казачья община всё больше превращалась в самостоятельное, хорошо укреплённое поселение. Оно стояло несколько особняком… Не только к возводимой цитадели, но и к примыкающему к ней пёстрому посаду, заселённому горцами разных национальностей.

Чуть позже, в 1770 году, эта отдельная община получит в документах своё официальное название – станица Луковская. Историческое имя не имеющее никакого отношения к горькой овощной культуре… Ну, а пока, все поселенцы вблизи медленно поднимающейся крепости, включая и казаков, обосновавшихся на луке, звали себя моздокцами.

Предпринятые меры несколько снизили накал страстей на терской границе... Но ожидаемого покоя людям так и не принесли.

Ещё никогда в мирное, казалось бы, время армейские и казачьи дозоры на Тереке не подвергались столь частым атакам со стороны враждебно настроенных к России горцев. На военных и гражданских переселенцев по всему левобережью велась настоящая охота. Зазевавшихся рыбаков, почтовых курьеров, караульных солдат выслеживали и отлавливали. Кого-то жестоко убивали на месте, кого-то уводили за Терек, в рабство…

Так, осенью 1765 года есаул Моздокского казачьего полка Кузнецов, вместе с тремя товарищами, пропал без вести во время объезда границы. Все предпринятые меры по их поиску результатов не принесли… Патруль сгинул бесследно.

И это был, к сентябрю 1766 года, далеко не единственный случай.

Однако, жизнь в урочище, на грандиозном, по местным меркам, строительстве цитадели, продолжалась своим чередом. И она состояла не только из напряжённого труда сотен землекопов, каменщиков, плотников, не разгибающих спины с раннего утра и до позднего вечера, под присмотром русских офицеров… Но и из участившихся вооружённых стычек охраняющих переселенцев армейских подразделений с объединёнными отрядами непримиримых горцев.

В 1766 году, в исполнение правительственного указа, ещё двухлетней давности, игумен Григорий сумел организовать, наконец, в Моздоке первые занятия с детьми в школе, получившей название Осетинской. Она специально была открыта для обучения грамоте и наукам чад горцев, перебравшихся на постоянное местожительство в урочище.

Этот значительный, по тем временам, образовательный проект, с постройкой соответствующего здания в новой крепости, оплатой приглашённых в Моздок учителей, содержанием школяров и всеми прочими сопутствующими затратами, финансировался астраханским банком. Организация же учебно-воспитательной работы возлагалась целиком на Осетинскую духовную комиссию.

Школяры жили постоянно в цитадели, на полном государственном пансионе. Число детей в разные годы варьировалось… И достигало, порой, полусотни человек.

Начальный курс обучения проходил на родном языке подопечного. А учитывая, что дети были разных национальностей, с каждым из них педагоги занимались, практически, индивидуально… До тех пор, пока школяр не овладевал, в достаточной мере, русской разговорной речью. В инструкции Святейшего Синода, в связи с этим, специально подчеркивалось – наставникам чад «надлежит стараться, чтобы ученики их никогда не забывали своего природного языка».

Дальнейшее образование детей, после начального курса, посвящалось, главным образом, двум целям – «дабы из воспитанников могли быть достойные к производству в духовные чины и к употреблению в должности переводческие».

Школяры получали государственную стипендию – от двух до четырёх рублей в месяц. Величина содержания зависела от разных факторов… В том числе, и от принадлежности чада к знатному роду.

Деньги эти, по местным меркам, считались очень даже неплохими. И позволяли воспитаннику ни в чём не нуждаться.

Однако, условия жизни первых учеников Осетинской школы в Моздокской крепости долго оставались самыми спартанскими. Наспех и некачественно построенное здание образовательного заведения возводилось явно во вторую очередь. По остаточному принципу. А основные рабочие силы и лучшие природные материалы направлялись, всё же, на укрепление цитадели.

Деятельностью многих сотен солдат и мастеровых, занятых на строительстве форпоста и фортификационных сооружений вокруг него, третий год руководил подполковник Пётр Иванович Гак... Он запомнился первым поселенцам, как личность весьма требовательная и строгая к подчинённым.

Человек своего времени, Пётр Иванович являл пример типичного дворянина екатерининской эпохи. Поставленную перед ним государыней и Сенатом задачу возведения неприступной крепости в урочище подполковник решал жёстко.

По приказу Петра Ивановича провинившиеся солдаты и мастеровой люд беспощадно наказывались розгами, или даже батогами, за малейший выявленный брак. Цитадель, в отличии от школы, строилась весьма качественно.

А самых нерадивых, порой, показательно засекали до полусмерти… Даже не взирая на острую нехватку рабочих рук на важной стройке в первые годы.

За возведение же здания Осетинской школы внутри цитадели подполковник Гак никакой личной ответственности не нёс. Строительство образовательного учреждения курировал Святейший Синод и Духовная комиссия. А в их сферу забот Пётр Иванович не вмешивался. И возведение здания школы не контролировал.

Подполковник, с головой погружённый в свои дела, лишь помогал, чем мог, божьим служителям, когда последние к нему обращались… Пётр Иванович выделял, скрепя сердце, в соответствии с приказом астраханского губернатора, из своей армии военных и гражданских строителей необходимых специалистов старшим духовным особам, самостоятельно организовывавшим закладку фундамента, кладку стен и окончательную отделку учебного заведения.

Школа была возведена. Но уже на следующий год, после начала занятий с детьми первого набора, новое здание пошло по фасаду трещинами… Впрочем, за явный брак никто батогами бит не был.

Двухэтажная постройка Осетинской школы, в которой воспитанники и жили, и учились, вскоре обрело самый плачевный вид. Настолько опасный для постоянного пребывания подопечных, что детей пришлось срочно размещать, за казённый счёт, по частным домам моздокцев. А учебные помещения – капитально ремонтировать.

Хотя стипендия и позволяла школяру безбедно жить целый месяц в крепости, до следующей выплаты, взятые на обучение дети горцев всё же частенько недоедали... Родители, регулярно навещая своих чад, отбирали у них деньги, чтобы иметь возможность содержать остальную семью. А она у горца, как правило, была немаленькая… Семь-восемь детей – обычное дело!

***

Настя сидела на низенькой скамейке у распахнутого настежь окошка белённой казацкой хаты. Девушка старательно толкла и растирала увесистым бронзовым пестиком какие-то сушёные корешки в дубовой ступке… Тёплое солнышко сентября ласкало загорелую сосредоточенную физиономию. Расторопная помощница травницы Степаниды ссыпала, время от времени, получившийся бурый порошок из деревянной посудины на коленях в стоявшую рядом фарфоровую плошку.

Лицо Насти, занятой монотонным, привычным делом, хранило печать отрешённости и глубокой задумчивости. А в опущенной головке, с убранной под цветастый платок с бахромою чёрной девичей косою, гуляли разные смущающие красавицу мысли… Яркий женский покров на волосы подарил ей не так давно бравый казак Макар Мирошников. Нахал уже в открытую ухаживал за девушкой!

Третий год минул, как она жила среди этих людей, абсолютно не помня собственного прошлого… До того дня, как грохнул оглушительный выстрел дозорного казака Кузьмы Сапронова. И над её ухом просвистела пистолетная пуля, едва не ранившая обмеревшую от ужаса девчонку.

Почему и как Настя оказалась в этих колючих, непролазных зарослях на краю небольшой степной рощицы? Сколько девушка не напрягала свою память, стараясь восстановить события, предшествовавшие выстрелу - ничего не получалось. Словно ножом отрезало!

Не то, чтобы отсутствие всяческих воспоминаний о собственной прошлой жизни её мучило… Постоянно не давало покоя и мешало нормально существовать в этом мире. Вовсе нет! Настя уже привыкла к окружавшим её людям. И своему месту среди них. Девушка не испытывала сейчас никаких особых душевных страданий по этому поводу.

Она даже чувствовала себя здесь достаточно комфортно и уютно. Окружающие её люди относились к трудолюбивой, скромной, заметно повзрослевшей, за три с лишним года, и похорошевшей Насте вполне доброжелательно. С искренней теплотой и симпатией.

А она и вправду расцвела… Словно нежный цветок под весенним солнцем. Мужчины уже подолгу задерживали на девушке свои взгляды. Вгоняя её в краску.

А Степанида Гавриловна - так та вообще считала Настю за родную дочь! И радовалась про себя, и благодарила в Бога душе, как и покойный старик-аптекарь, за посланную ей помощницу в лекарских делах… Кроткую, аккуратную и послушную.

Даже язвительный, не упускающий случая подшутить над стеснительной девчонкой, Серафим Родионович всё чаще теперь посматривал на Настю как-то по-родственному, с отеческой теплотой. И подсмеивался он над нею совсем не зло.

Девушка вздохнула, укоряя себя в душе за несдержанный язычок. И что это она давеча так осерчала на старика? Черноусый казак Макар Мирошников, ведь действительно, постоянно крутится теперь рядом с их хатой! Прилепился к Насте, как банный лист… То платок ей дорогой привезёт на память, вернувшись из многодневного боевого рейда, то колечко красивое подарит с гранённым камушком сверкающим. Не иначе, как в женихи набивается!

Стоит Насте выйти со двора по делам – тут же на её пути появляется, словно из-под земли, верхом на своём чёрном, с коричневыми подпалинами, жеребце. Как будто караулит девушку!

Кажется, коня у Макара Мирошникова Буяном зовут… Нет, Настя не запоминала специально этого прозвища – много чести приставучему к девушке хозяину скакуна! Как-то само собой застряло в голове.

Совсем прохода не стало Насте от казака... И каждый раз он пытается с ней, бесстыдник, речи ласковые, с двойным смыслом заводить!

Недавно, вот, ляпнул, чёрт усатый, когда она направлялась в армянскую слободку, с поручением от Степаниды Гавриловны, чтобы, мол, ждала Настя сватов. То ли в шутку брякнул, то ли всерьёз… И не понять бедной девушке!

Только отчего её вдруг так в жар кинуло, после подобных слов? Явно дурацких и не заслуживающих внимания! Нашёлся ещё жених… Он же многим её старше! Не меньше, чем вдвое. Хотя и это Насте было совершенно непонятно… Она ведь и сама не знала, сколько ей точно лет.

Степанида Гавриловна, записала девушку в подушевной книге комендатуры Моздокской крепости под своей фамилией - Ничепуренко. И теперь Настя официально числилась в дочках у травницы, проживая в луковской казачьей слободе на вполне законных основаниях.

Иногда во сне, правда, к девушке приходили какие-то незнакомые и, в тоже время, до боли родные лица и образы других людей. Всплывали из глубин памяти места, так не похожие на окружающие пейзажи... От этих странных снов, почему-то, щемило сердце и на глаза наворачивались слёзы.

Настя никогда и никому о не рассказывала о своих непонятных ночных видениях. Да она и сама вряд ли бы сумела передать словами испытанные во сне чувства и переживания. Короткая жизнь её была соткана из тайн.

Почему Настя понимала армянскую и осетинскую речь? И даже могла на этих языках худо-бедно изъясняться с переселенцами? Сей загадочный факт девушка не только другим, но и себе объяснить была не в состоянии…

Настя тряхнула головой, прогоняя ненужные, отвлекающие от ответственного дела, мысли. И с удвоенной энергией принялась за свою работу.

А в полусотне шагов от девушки, у ивового плетня, огораживающего казачье подворье, стоял Серафим, опершись на пристёгнутый ремешками к изувеченной ноге деревянный протез. Отставной солдат был поглощён собственным занятием – ремонтом ограды, повреждённой проходившей мимо, на утренней зорьке, рогатой скотиной.

Небольшое общественное стадо мальчишки-пастушки собирали с первыми лучами рассвета на единственной улице казачьего поселения. И гнали с криками, щёлкая бичами к реке, на пастбище… Только несколько подростков не всегда успевали доглядеть за непослушными животными, упрямо стремящимися на ходу почесать бока о чужие ограды.

В зубах Серафим сжимал дымящуюся трубку, окуривая себя облачком ароматного турецкого табака… Приколачивая обухом топора, неспешно и основательно, отошедшие со своего места жердины плетня.

Степанида в это время колдовала со своими растворами, настойками и порошками в малой пристройке рядом... Отдельное подсобное помещение, примыкающее к хате, служило травнице фармацевтической лабораторией. Здесь на полках стояла разная специфическая посуда, аптекарские инструменты и приспособления для изготовления лекарств. Имелся тут и холодный погреб с ледником, для хранения скоропортящихся целительных снадобий…

Год назад гребенская казачка Степанида Ничепуренко обвенчалась в первой православной Моздокской церкви, весьма скромной и небольшой размерами, с отставным солдатом Серафимом Кириным. И приняла его фамилию.

Сошлись два этих пожилых человека скромно, безо всякого шумного празднования и свадебного застолья с большим числом приглашённых гостей. Присутствовал только самый узкий круг друзей.

И со дня венчания поведение Степаниды по отношению к отставному солдату изменилось коренным образом. Теперь она опять была мужняя жена, послушная и покорная воле Серафима во всём… Не слуги и не приживалы при ней, а законного, полноправного хозяина дома.

Степанида безропотно молчала, склонив голову перед супругом и потупив глаза, когда он на людях или даже наедине обращался к своей благоверной. А если захмелевший Серафим, выпив лишку араки с соседом-казаком, вдруг начинал властно повышать на неё голос, смиренно терпела и это...

Неутомимая труженица Степанида, по-прежнему, продолжала оставаться главной добытчицей и кормилицей в семье. Союза трёх человек под одной крышей, удивительного даже по меркам того лихого времени!

В скромной турлучной хате на краю луковской казачьей общины жили совершенно разные и ничем не похожие друг на друга люди… Оказавшиеся вместе исключительно по воле причудливой судьбы.

Эта семья, обосновавшаяся на терской луке, отнюдь не бедствовала… Востребованное ремесло Степаниды приносило, едва ли не ежедневно, вполне ощутимый доход в дом. Причём - в самом, что ни на есть, натуральном виде.

То живой курицей признательные переселенцы расплатятся с врачевательницей за эффективное лекарство и совет, то отблагодарят травницу за готовое снадобье горшком дикого мёда, рыбой, пойманной в Тереке или крынкой свежего молока… А то и целую арбу напиленных и наколотых дров для печи привезут!

Впрочем, никаких причин обижаться на своего нового супруга у Степаниды не было. Серафим оказался хорошим мужем. Заботливым, малопьющим, неунывающим, хозяйственным…

Степаниду отставной солдат жалел, искренно любил и руки на неё не поднимал. А это тогда, в 18 веке, в станицах, русских деревнях и городках, между прочим, являлось делом вполне обыденным!

…Серафим уже заканчивал приколачивать расшатавшиеся жерди плетня к опорам ограды, когда приближавшийся топот конских копыт заставил ветерана оторваться от работы. К старому солдату подъехал, гарцуя, казак на разгорячённом донском жеребце.

- Здравствуйте, Серафим Родионович! – поприветствовал старшего первым Макар Мирошников, придерживая коня. Всадник обратил загорелое лицо к зардевшейся девушке у окошка и тоже кивнул ей с улыбкой.

- Помогай Бог в трудах… Вам и Настеньке!

Смутившаяся девушка смотрела исподлобья на наездника за плетнём, не оставляя своего занятия. Вид лихого казака, внезапно появившегося у её дома, бросил Настю в уже знакомый волнующий жар... А Макар Мирошников не сводил с неё нежного и пронзительного взгляда, хотя и разговаривал при этом с отставным солдатом.

Крепкий стан черноусого и чернобрового наездника плотно облегала в натяг, без складок, черкеска с малиновым бешметом. На груди казака поблёскивал длинный ряд газырей с серебряными колпачками... По восемь костяных патронниц с каждой стороны.

Пояс стягивал узкий ремень. А на нём висел спереди большой кинжал. С левого боку, на перевязи, пряталась в лёгких ножнах шашка.

На ногах у казака были невысокие тонкокожие сапоги - ичиги. А свою чёрную овчинную папаху с матерчатым синим верхом наездник лихо сдвинул на затылок.

Одевался Макар по казачьим правилам и по воинскому кавказскому обычаю слегка небрежно… Добротная ткань длиннополой черкески местами даже чуть-чуть потёрлась. Однако, вся одежда казака отличалась опрятностью и сидела на всаднике, как влитая.

Серафим загородил ладонью глаза от слепящего солнца и ответствовал гарцующему наезднику спокойно, взирая на Макара снизу вверх, с нескрываемой иронией:

- И тебе не хворать, скакун… По службе мимо следовал? Али просто так коня придержал – на девку красивую полюбоваться? Смотри пока… Деньгу за это не просим. Только долго ли ты будешь ещё с нашей Настюхой в переглядки играться?

И не удержавшись, добавил с ехидцей:

- Безмужний век у девок короток… Особенно, когда такая красавица в самую пору свою вошла! И окромя тебя многим глаз радует… Женихов-то вокруг нас шастает - пруд пруди. Как бы не проскакал ты мимо счастья своего казацкого! Пока Настюха к тебе благосклонна…

- Ваша правда, Серафим Радионович, - посерьёзнел Макар. – Не дело мне всё робеть, да с духом собираться, как юнцу!

Казак задумался на несколько секунд… Бросил ещё раз внимательный взгляд на пунцовое лицо Настю, слышавшей мужской разговор. И невольно отметил, как к лицу девушке подаренный им платок… Форсит в обнове! Носит подарок, не стесняется. А разве это не знак ему, что уже пора действовать поактивнее?!

Макар решительно махнул рукой:

- Ну, коли так пошло… Вы уж тогда, Серафим Родионович, не серчайте на меня, если что. Эх, святая богородица… Была не была!

Сказавши это с самой отчаянной интонацией в голосе, Макар сорвал рывком свою папаху с головы и направил коня вплотную к ограде подворья… К тому месту, где плетень был всего в шагах пятнадцати от Насти, сидевшей на скамеечке, под распахнутым настежь окошком хаты.

Девушка, сконфуженная и возмущённая столь откровенным

разговором мужчин о ней в её присутствии, уже приготовилась демонстративно выразить балаболам своё крайнее недовольство… Настя отставила в сторону посуду, собираясь резко подняться со скамейки… И гордо удалиться в дом, с оскорблённым видом, показав этим пустомелям, что не намерена далее слушать подобную ахинею. Но не успела.

Макар, приподнявшись а седле и размахнувшись широко, с силой зашвырнул свою папаху, прямо на глазах изумлённой девушки, точно в открытое окошко... И обернувшись тут же, к опешившему от увиденного отставному солдату, крикнул старику с каким-то радостным облегчением:

- Ну, вот и всё, Серафим Родионович! Дело сделано… Ожидайте нас теперь с атаманом вечером в гости. Придём с батькой мою папаху вертать!

И ударив коня каблуками ичиг в лоснящиеся бока, умчался с глаз ошарашенных Насти и Серафима...

***

Едва вечерняя прохлада опустилась над малым казачьим поселением, во двор Кириных нагрянули обещанные гости. Делегация подъехала с шиком, на дрожках станичного атамана… И с самим уважаемым, седоусым Павлом Татаринцевым во главе.

К концу дня уже многие, не только в вольном воинском поселении, но и в предместье крепости, и в самой цитадели, знали, что казак Макар Мирошников, у всех на виду, закинул утром свою папаху в окно хаты аптекарской приёмной дочки. Эту новость переселенцы с удовольствием обсуждали и передавали из уст в уста.

Казаки, естественно, были в курсе, что означал сей примечательный старинный обычай... Ну, а несведущим жителям из национальных слободок предместья, знающие переселенцы всё доходчиво объяснили.

И уже начиная с полудня, в хату Кириных на луке потянулись люди… Из простых переселенцев разных народностей. Улыбающиеся хитро, преисполненные любопытства и радостного сопереживания. Все – из числа добрых и благодарных знакомцев Степаниды. Кому она когда-то помогла – ценным советом, спасительным снадобьем, умелым лекарским действием… А таких знакомых у травницы оказалось немало.

Эти внезапные гости спешили поздравить уважаемое в урочище семейство. А заодно – и разузнать подробности случившегося события, начинающего собой, как правило, целую свадебную церемонию… Такие торжества у переселенцев были редки.

По обычаям кавказских народов, каждый гость, явившийся в дом Кириных, вместе с поздравлениями, вручал хозяевам и свои подношения. Подарки были скромными и представляли из себя, в основном, различные угощения для стола. Ведь вечером ожидались смотрины… А столь уважаемым родителям будущей невесты никак нельзя было ударить в грязь лицом на этих ответственных переговорах, предваряющих сватовство!

Кто-то принёс Серафиму со Степанидой бурдюк грузинского вина из своих лучших запасов, кто-то – вкусные осетинские лепёшки, начинённые сыром, мясом и свекольными листьями, кто-то армянские печёные сладости... В общем, у хозяев, несмотря на случившийся аврал, к вечернему приезду станичного атамана с новоявленным кандидатом в мужья Насте, стол в хате уже ломился от разных яств. Причём, собрано было самое вкусное угощение без особых на то усилий и затрат с принимающей стороны.

Чем ближе подступал вечер, тем всё более повышался градус всеобщего радостно-нервного возбуждения в хате Кириных… Степанида, Серафим и Настя носились по дому и по двору, как угорелые, наводя всюду идеальный порядок. Ну, а пик этого сумасшедшего напряжения наступил, когда к воротам хаты подкатили, наконец, дрожки представительной делегации…

Переступив порог дома Кириных, станичный атаман Павел Татаринцев степенно перекрестился на украшенную вышитым полотенцем икону в углу, сняв папаху с седой головы. Первый, официально избранный на круге, глава луковской общины был пятидесятивосьмилетним выходцем из потомственных гребенцов, как и Степанида. Батька представлял собой умудрённого летами, рассудительного и невозмутимого казака.

Вслед за атаманом, осенили себя знамениями и вошедшие в хату оба других гостя - Макар Мирошников и Артемий Тараненко… Кандидат в женихи, под оценивающим прищуром встретившей их Степаниды выглядел несколько стушевавшимся. Долговязый, торжественно-серьёзный Артемий рядом с Макаром смотрелся одногодком. Хотя был ему не просто соратником и приятелем, но и старшим родственником - двоюродным дядей, по материнской линии.

Лет десять назад они с Макаром прибыли служить по разнарядке в Кизлярскую крепость. Издалека приехали... Оба казака являлись уроженцами донской станицы Зимовейской, держались всегда вместе. И служили в одной сотне.

Дяде с племянником полагалась провести на кавказской границе семь лет. Этот срок давно минул. Но оба казака пока не торопились возвращаться на Дон…

Осмотревшись в хате, покосившись одобрительно на накрытый богатый стол, станичный атаман Павел Татаринцев кашлянул солидно в кулак. И торжественно пожелал хозяевам:

- Мира и достатка вам в хату, православные! Здорово дневали?

- Слава Богу! - Степанида в ответ низко поклонилась гостям в пояс…

Серафим, не будучи казаком по рождению и знатоком традиций сословия, помалкивал с важным видом рядом с женой, доверив ей озвучивать все положенные церемониальные слова. А хозяйка уже приглашала дорогих гостей к накрытому столу... Отужинать вместе, чем Бог послал. И обсудить за доброй трапезой, что это за важная причина привела уважаемых казаков в их скромную хату… Словно Степанида и не догадывалась!

Настя сидела тихой мышкой в нескольких шагах от происходящего спектакля… За цветастой занавеской, в соседней, малой комнатке, больше похожей на чулан. Девушка, по казачьему закону, не имела пока права показываться гостям на глаза. И с напряжением вслушивалась в доносившиеся голоса…

Незадолго до этого Степанида, со знанием дела, объяснила Насте в подробностях, как следует вести себя молодой казачке на смотринах, чтобы не опозориться самой и не подвести семью перед явившимися в их хату людьми. А заодно, обе дамы определились по ключевому вопросу для смотрин…

Следует ли считать предварительным свадебным сговором, между Настей и Макаром, мимоходом брошенную казаком фразу девушке накануне? Ту самую, где он, как бы предупредил зазнобу о своих намерениях вскоре к ней посвататься. Иначе внезапные действия Макара в столь серьёзном деле выглядели в глазах общественности слишком уж самоуверенными и наглыми.

Подумав, обе решили, что считать оброненную полушутливую фразу казака за предварительный сговор молодых, в общем-то, можно... Тут допустим и некоторый отход от строгих обрядовых условностей, поскольку Макар мужчина основательный и станичник справный, не шалопай молодой. Да и девушке он отнюдь не противен. А даже - Настя, признавшись, покраснела густо - немного и люб…

Впрочем, важно было то, что категоричного отказа с её стороны на прозвучавшие слова казака о сватовстве сразу не последовало. Да и потом она этой темы больше никогда не касалась, болтая с ухажёром… А девичье молчание – знак согласия. Следовательно, был сговор!

Так что, учитывая принятые девушкой ранее подарки, в виде колечка с камушком и красивого шёлкового платка, Макар выполнил все предшествовавшие смотринам формальности... И Настина репутация, как и честь её новой семьи, нисколько не пострадают, если Серафим со Степанидой отнесутся благосклонно к вечернему визиту в хату кандидата в женихи. Не одного, естественно, а в сопровождении серьёзных людей. Постарше летами и поавторитетней.

По всем правилам казачьего приличия, Макар Мирошников теперь имел полное право на свою попытку. Перейти из ни к чему не обязывающего звания ухажёра в статус полноценного жениха. Со всеми вытекающими последствиями.

И сейчас Настя терпеливо ждала за цветастой занавеской своего часа… Когда её позовут старшие на решающий разговор. И мелко тряслась от страха и нервного перевозбуждения.

…Между тем, Павел Татаринцев, разместившись с казаками и хозяевами хаты за столом, повёл с Серафимом и Степанидой неторопливую беседу. Начал руководитель делегации издалека...

Посетовав на переменчивую погоду в нынешнем сентябре и качество собранного урожая овощей и зерновых, коснувшись подробно напряжённой политической ситуации между Россией и османами, станичный атаман подошёл, наконец, к главной теме. Всё это время никто за столом не притрагивался к выставленным угощениям. И пока Павел Татаринцев и Серафим Кирин обменивались репликами, остальные лишь скромно помалкивали, внимая авторитетным речам.

- Макарка Мирошников, растяпа, нынче шапку свою казацкую потерял, - сокрушённо покачал головой станичный атаман, строго взглянув на сидевшего с каменным лицом, по правую руку от него, кандидата в женихи. - Где-то здесь посеял, в ваших пределах… А без неё казаку никак нельзя! Сами понимаете… Стыд и позор. Случаем, не находили?

- Как же, валялась тут какая-то шапка чужая в хате с утра, - тоже войдя в роль, язвительно подхватил игру Серафим. – Смотрю и сам удивляюсь – явно не мой картуз! И откуда только убор сей головной в доме взялся? Ума не приложу. Слышь, Настасья… Выдь-ка к нам! Покажи дорогим гостям, что ты давеча в хате нашла.

Цветастая занавеска в дверном проёме тут же отодвинулась… И перед гостями появилась нарядно одетая, потупившая скромно глаза в пол, зардевшаяся девушка. Стройный стан её подчёркивал длинный вышитый сарафан. На груди поблёскивали красные бусы. А в руках юная красавица держала Макарову чёрную папаху с синим верхом. На испуганном лице Насти читалась целая гамма чувств – смущение, неловкость, стыд… И страх сделать что-то не так.

Девушка низко поклонилась гостям. Выпрямившись, она молча подошла к станичному атаману и положила перед ним, на край заставленного яствами стола, казацкую папаху... Верхом вниз.

Это и означало, что предварительный сговор между Макаром и Настей накануне смотрин имел место. А девушка сейчас не возражает против визита гостей… И даёт своё согласие неровно дышащему на неё казаку начинать подготовку к официальному сватовству.

Нервно напрягшийся было при появлении Насти Макар не удержал облегчённой улыбки… Девушка же стояла, ни жива ни мертва. Боясь поднять взор и встреться глазами с мужчинами.

Лишь двое человек за накрытым столом продолжали сохранять невозмутимость и серьёзность. Это была Степанида, внимательно следящая, чтобы старинный казачий обряд, необходимый и важный, ни в чём не нарушался... И дядя кандидата в женихи Артемий. А последний уже успел где-то изрядно принять на грудь.

Теперь он, отрешившись несколько от происходящего, сосредоточенно гипнотизировал стеклянный бутыль с вином в центре стола… И терпеливо ждал, когда ему нальют полную чарку и позволят закусить аппетитными яствами.

- А Настя-то совсем красавицей сделалась, - одобрительно окинул ладную фигуру девушки станичный атаман, беря с края стола папаху и передавая её Макару. Возвращая головной убор казаку Павел Татаринцев нарочито строго проворчал:

- На, бери ротозей свою справу… И никогда больше не теряй!

А затем станичный атаман вновь обратился к ухмыляющемуся хозяину дома:

- Богатый стол вы нам накрыли, благодарствую… Дозволь только, Серафим Родионович, вашей Настеньке сегодня почивать нас из своих ручек! Тогда угощение гостям вдвойне будет приятней.

Серафим благосклонно кивнул. А Настя, уже ожидавшая эти слова от главного переговорщика со стороны явившейся делегации, сейчас же, быстро и ловко, наполнила вином всем первые чарки до краёв.

Мужчины выпили, крякнули… И дружно принялись за еду. За столом потек всеобщий, уже деловой и конкретный разговор – по поводу деталей будущего сватовства и последующей свадьбы…

Законный, освящённый церковью казачий брак в 18 веке, являлся событием весьма важным и ответственным. Подготовка к венчанию не терпела никакой спешки, суеты и недомолвок. А смотрины представляли собой лишь только первый шаг на этом долгом и многодневном, подробно регламентированном пути.

Станичный атаман, за отсутствием отца и матери жениха, находящихся нынче далеко на Дону, исполнял сейчас, на обязательной обрядовой церемонии, их роль. Павел Татаринцев решительно взял под свой личный контроль всю организацию этой, одной из первых казачьих свадеб в урочище Мез-догу.

Выпивая и закусывая, по ходу уже обстоятельного и прямого разговора с приёмными родителями Насти, он заверил Серафима и Степаниду, что луковская община примет самое активное участие в богоугодном деле. Станичники возьмут на себя и восполнят всем миром основную часть всех предстоящих свадебных расходов, которую положено внести, по казачьему закону, стороне жениха.

Павел Татаринцев обсудил с родителями невесты и дальнейшие обязательные шаге на пути к заключительной церемонии венчания… В том числе - сроки первого и всех последующих визитов сватов. И каковы будут временные промежутки между этими попытками.

Строгий казачий обычай требовал, чтобы сваты приходили в дом невесты не менее трёх раз. Причём, дважды получая от родителей девушки вежливый, но достаточно твёрдый отказ отдавать дочь в чужую семью.

Хозяева выпроваживали гостей без своего положительного ответа после обильного, хмельного застолья, продолжавшегося, порой, весь вечер и ночь, до утра. Так диктовали казачьи приличия. Даже если семейство девушки, и сама она, страстно желали этой свадьбы.

А ещё, до церемонии венчания, следовали и другие непременные сопутствующие обряды. Каждый проводился по своим правилам и имел собственное название – разглядение, рукобитие, своды…

Все эти ритуалы, обычно, сопровождались пиршествами, шумным весельем с песнями, танцами и стрельбой, обменом подарками между будущими родственниками. Причём, положенные обрядами подношения требовали, иногда, и немалых затрат. Казачья свадьба была дорогостоящей затеей.

…Атмосфера за столом в хате врачевательницы постепенно становилась всё более оживлённой и раскрепощённой. Сотрапезники поднимали тосты за Богородицу и Святого Георгия, за здоровье родителей молодых, за воинскую удачу жениха в бою, за неувядаемую красоту Насти… Однако Макар и Степанида почти не пили вина за столом, только губы смачивали. И на еду почти не смотрели.

Жениху по своему статусу не положено было пьянствовать, да объедаться в доме невесты, куда он попал впервые. Макар вообще за столом молчал, лишь слушая старших... И тихо скучал. Стараясь, впрочем, не выказывать вида, насколько уже утомила его роль статиста в этом спектакле.

Время от времени Макар тайком переглядывался с Настей… А девушка неутомимо носилась вокруг гостей, с кувшинами и полотенцами, меняя закуски и напитки, угождая всячески застольникам.

Что же касается Степаниды… Умудрённая жизненным опытом казачка потихоньку и незаметно направляла разговор сотрапезников в нужное ей русло. Она умело и по-женски тонко брала управление важной беседой под свой трезвый контроль.

Ещё до того, как хмельное вино начало туманить сознание супруга и станичного атамана, предусмотрительная Степанида поспешила определиться с Павлом Татаринцевым по поводу конкретной даты свадьбы Макара и Насти... И, после непродолжительных споров, стороны сошлись на середине октября. Сразу после Покрова Пресвятой Богородицы.

Потом женщина, смиренно попросив дозволения у мужа и атамана, выпроводила Настю с Макаром из хаты во двор. Пусть пока молодые пообщаться друг с другом наедине. И дадут возможность поговорить сторонам с глазу на глаз… О делах, касающихся будущей свадьбы, но не предназначенных для ушей молодых.

Макар с Настей были в душе только рады такому повороту событий... А Степанида, выставив смущённую парочку за порог, тут же устроила Павлу Татаринцеву с Артемием Тараненко настоящий допрос с пристрастием.

Женщину интересовало о женихе всё... Его прошлое и настоящее, достоверная и подробная информация о родителях Макара, проживающих на Дону, точные сведения о братьях и сёстрах. А ещё - особенности характера и поведения претендента в мужья Насти, которыми он прославился в своём ближнем окружении за время службы на терской границе.

И настырная, въедливая Степанида вскоре выпытала у подвыпивших, расслабившихся казаков много нового для себя… О доселе малознакомой ей личности Макара Мирошникова.

Так, травница выяснила, что тридцатилетний кандидат в супруги её приёмной дочери уже, оказывается, был однажды венчан. Ещё на Дону, в девятнадцать лет.

Родители подыскали тогда Макару добрую невесту в родной станице Зимовейской. Богатую, пригожую, трудолюбивую... Вот только брак этот оказался несчастливым. И продлился совсем недолго.

Примерно, через год после свадьбы молодая жена казака умерла при тяжёлых родах. Не удалось донской повитухе спасти и безгрешного младенца.

Расстроенный таким трагическим финалом своего короткого брака, Макар попросился у станичного атамана Зимовейской отправить его поскорее на воинскую службу… В какую-нибудь опасную командировку, подальше от Дона. Чтобы забыть побыстрее на чужой стороне, в тяготах обязательной казацкой повинности, своё горе.

А в это время, как раз, формировалась в их краях очередная воинская партия на кавказскую границу. Набирали подходящую молодёжь сразу из нескольких донских станиц, на семь лет – охранять терскую линию.

К настоятельной просьбе Макара командование отнеслось с пониманием и сочувствием... Желание горемыки уважили вне очереди.

Вот так он и попал служить на Северный Кавказ. Сначала - в состав гарнизона Кизлярской крепости... А оттуда - уже и в урочище Мез-догу, охранять строителей закладываемой новой цитадели.

За прошедшие десять лет службы на терской оборонительной линии, казак Макар Мирошников показал себя храбрым воином. Он не раз принимал участие в пограничных стычках с турками и татарами, боевыми отрядами местных горцев, да и просто с разными разбойниками... Получил даже, пять лет назад, лёгкое сабельное ранение, от которого, слава Богу, давно оправился!

А сейчас Макар обитал на луке, в обустраивающейся казацкой общине. Проживал в хате-общежитии, под одной крышей с семью сотоварищами. Это были все молодые и холостые ребята, младше его по возрасту.

Годом ранее, на круге, казаки избрали Макара Мирошникова десятником. И теперь он командовал товарищами, с которыми делил кров. Отвечая перед своим сотником за их воспитание и обучение, поскольку молодые подчинённые Макара служили на терской границе всего пару лет… И должного воинского опыта пока не поднабрались.

…Рассказывая всю эту подноготную казака любопытной бабе, захмелевший станичный атаман, не забывал, в свою очередь, дипломатично, насколько ему позволяла уже изрядная доза выпитого, более детально интересоваться и личностью потенциальной невесты. Малопонятная история странной девушки без прошлого, к тому же - только недавно заговорившей нормально, озадачивала и подспудно беспокоила старого казака. У Павла Татаринцева имелось много встречных вопросов к приёмным родителям Насти.

Впрочем, тут Степаниде рассказывать особо было нечего… Травница и сама мало что знала о девушке.

Лекарка только сразу и решительно пресекла малейшие попытки станичного атамана усомниться в славянской национальности и в православной вере чернокосой и тёмнобровой зазнобы Макара Мирошникова. Имевшей, к тому же, и подозрительный нос с лёгкой горбинкой...

- Анастасия - наша с Серафимом дочь, - твёрдо и безапелляционно заявила Степанида, нахмурив брови. – А кровная она, или приёмная, это уже - вопрос десятый! Поскольку я - гребенская казачка, как вам ведомо, то и её прошу считать таковой… Тем более, что записана Настя у коменданта крепости, в подушевой казённой книге, на мою прежнюю фамилию – Ничепуренко. И хватит об этом!

Станичный атаман, хоть и был в подпитии, посмотрев в черные глаза Степаниды, упёршиеся в него, как два пистолетных дула, благоразумно решил не перечить вздыбившийся бабе… А та жёстко заключила:

- И не стоит более смущать девчонку разговорами о прошлом, которого она вспомнить не в силах. Православный крест на груди у ней имелся, когда она людям в степи объявилась. Его и я, и другие бабы в обозе нашем, под платьем у Насти видели.

По-русски говорит девка чисто, как сами изволите слышать, без всякого басурманского акцента... И зачаткам грамоты, и счёту она была обучена сызмальства. Ещё до нашего знакомства в степи.

Степанида усмехнулась:

- А что не помнит Настя себя в детстве, и то, как она оказалась на дороге переселенческого каравана - так эта беда для будущей невесты пустяшная! Во всём остальном она совершенно здорова разумом и телом. Нетронута в девичестве своём, трудолюбива, ласкова, расторопна во всех домашних делах. Будет доброй и покладистой женой казаку – в том я ручаюсь!

***

Гости покинули гостеприимную хату далеко за полночь. Когда звёзды уже густо усеяли небосвод над урочищем… И полная бледная луна зависла над спящей станицей.

Серафим на своей деревянной ноге, после стольких винных чарок, провожать казаков до дрожек не рискнул. Степанида, взглянув оценивающе на покачивавшегося супруга, тяжело поднявшегося из-за стола, вслед за гостями, эту затею пресекла. Травница решительно отправила хозяина дома сразу в кровать – отдыхать до утра... Куда старый солдат и отправился послушно, поддерживаемый под руки с двух сторон Макаром и Артемием.

Незамужней девице, а уж тем более – без пяти минут засватанной невесте - выходить в ночь за порог хаты, в компании нетрезвых мужчин, не позволяли строгие казачьи обычаи. И поэтому гостей провожала до самых дрожек только Степанида... Оказывая, тем самым, особенный почёт и уважение делегации.

Если вечером короткой проезд по малому поселению трёх казаков на атаманском экипаже лишь подчёркивал статус их миссии, возглавляемой лично главой общины, то теперь Павлу Татаринцеву и Артемию Тараненко средство передвижения требовалось однозначно… Даже в пределах зарождающейся станицы Луковской, не насчитывающей пока и сотни дворов.

Изрядно выпивших атамана и своего дядю, пытавшихся не всегда удачно, но упрямо проговорить гостеприимной хозяйке на прощание положенные по обычаю смотрин слова, заплетающимися языками, практически трезвый Макар не без труда усадил в повозку, с застоявшейся парой лошадей… Попрощавшись вежливо со Степанидой, кандидат в зятья и сам взобрался на козлы, приготовившись исполнить роль кучера.

Артемий Тараненко к этой минуте подозрительно быстро затих под боком у станичного атамана. И даже принялся негромко похрапывать.

Но Павел Татаринцев не успокаивался до последнего... Уже из дрожек он заявил, слегка заикаясь, травнице, отвесившей низкий поклон собирающейся отъезжать повозке:

- Любезная Степанида Гав… риловна! Благодарствуем за хлеб-соль... Встретили и уважили гостей, как положено. В соответствии с казацким законом!

Только вот что я ещё хочу сказать вам, много... многоуважаемая. Извиняйте меня, конечно… Но в примаки вам с Серафимом Родионовичем мы нашего Макарку не отдадим! Нехорошо такому бравому казаку без своего угла с Настенькой семейную жизнь начинать... Не бывать этому!

Павел Татаринцев откашлялся, вытер кулаком седые усы и торжественным тоном изрёк:

- Всем станичным об… чеством поставим молодым к венчанию добрую хату на луке! И земельный участок нарежем. Пусть казаки на Тереке плодятся и умножают наш кош своими детишками. Дело сие весьма богоугодное... И Отечеству нашему славному очень даже полезное!

Глава шестая. Затишье перед бурей

Декабрь, 1768 года. Казачья община на терской луке - Моздокская крепость.

Политическое напряжение на юго-западной границе Российской империи всё нарастало… Международная ситуация в восточной Европе постепенно накалялась. И, к середине 1768 года, обстановка взорвалась очередной русско-турецкой войной. Хотя она и называлась таковой, в неразрешимых противоречиях, в то лето, столкнулись интересы многих народов и государств.

Россия, например, давно мечтала укрепиться в Чёрном море и определиться, наконец, с границами Польши, серьёзно ослабленной внутренними междоусобицами… Многие сильные страны хотели видеть это нестабильное, на тот момент, самостоятельное славянское государство в центре Европы своей послушной марионеткой.

Османская империя бурно развивалась и нуждалась в новых территориях. Турки давно «положили глаз» на плодородные земли русского Причерноморья. Оттоманская Порта со своими союзниками не скрывала и своих намерений подмять под себя весь Южный и Северный Кавказ...

Всё это вместе и послужило основанием вспыхнувшей в 1768 году большой войны между Стамбулом и Санкт-Петербургом. В неё оказались втянуты десятки народов и сотни тысяч людей… А формальным поводом к началу войны стал малозначительный пограничный инцидент.

Отряд гайдамаков российской армии, увлёкшихся преследованием сил сражающейся за власть в своей стране польской оппозиции (а Санкт-Петербург тогда поддерживал союзника – короля Речи Посполитой Станислава Августа, которого считал законным и единственным правителем в Варшаве!), нарушил османскую границу. Лихие кавалеристы настигли и разгромили спасавшегося бегством врага. Поляки отступая, покинули собственную территорию и пытались укрыться на османской земле, в приграничном турецком городке Балту.

Несмотря на принесённые извинения лицам, случайно пострадавшим в этом инциденте, от лица самой Екатерины Второй, полного возмещение ущерба Порте и сурового наказания виновных в нарушении чужой границы – ничего не помогло… Разгорелся большой международный скандал.

Возмущённый турецкий султан, активно поощряемый и подстрекаемый французами, имевшими собственный интерес в этом конфликте, объявил Санкт-Петербургу войну. Официально она началась 25 сентября 1768 года.

Хотя императрица и не желала воевать, в неизбежности скорого вооружённого столкновения Российской империи с османами, накануне этой даты, уже мало кто сомневался. И в Санкт-Петербурге, ещё до досадного пограничного инцидента в Балту, государственные мужи всерьёз задумывались об усилении противодействия Оттоманской Порте на Северном Кавказе… И об включении этого российского региона в общую военную стратегию империи.

А к 1768 году Азово-Моздокско-Кизлярская оборонительная линия на самой южной границе государства уже чётко обозначилась. Офицерам российской империи, нёсшим службу на Северном Кавказе, предписывалось активно противодействовать враждебной агитации эмиссаров Оттоманской Порты, развернувших небывало широкую пропагандистскую работу среди местных племён. Особенно в селениях горцев, исповедовавших магометанскую веру.

Всяких сомнительных личностей крутилось тут тогда немало под видом паломников, купцов, проповедников «истинного», «чистого» ислама... Они неутомимо разбрасывали и старательно взращивали в сердцах единоверцев семена недовольства представителями российских властей, подстрекали людей на вооружённую борьбу с гяурами (так, обычно, называли на Кавказе славян) и кафирами (этим понятием магометане обозначали атеистов и всех, отрицающих существование единого Бога!).

С началом новой войны с Османской Портой решением Сената на южных границах империи срочно разместились дополнительные силы. Одной из армий, развёрнутых на Северном Кавказе, осенью 1768 года, командовал генерал-майор Иоганн Фридрих фон Медем. Солдаты звали этого глухого на одно ухо, сорокасемилетнего курляндского графа, по-простому, на русский манер - Иваном Фёдоровичем.

Потомок древнего аристократического рода верой и правдой служил империи. Граф фон Медем успел героически отличиться в Семилетней войне, продолжавшейся с 1756 по 1763 год. А до появления на Северном Кавказе он командовал несколько лет Оренбургским армейским корпусом.

Свою штаб-квартиру на южной границе генерал-майор расположил, по прибытию к новому месту службы, в Щедринской станице. И всю осень и зиму первого года начавшейся русско-турецкой войны, исполняя приказ верховного командования, бдительно охранял от османов и их союзников вверенный участок кавказского порубежья. Конные дозорные группы армии графа фон Медема постоянно патрулировали обширную территорию от берегов Кубани до Кизляра.

А по весне следующего, 1769 года, генерал-майор намеривался приступать к активным наступательным действиям против врага. По сведениям армейской разведки турки со своими союзниками тайно готовили к этой поре вооружённое вторжение на российскую территорию, собираясь поджечь Северный Кавказ.

В состав пёстрого войска под командованием фон Медема входили пехотная рота Кизлярского гарнизонного батальона, грузинские гусары, уфимские драгуны, артиллерийская батарея... И сильный объединённый казачий отряд из трёх полков. Во главе с уже упоминаемым ранее атаманом Иваном Дмитриевичем Савельевым.

Этот опытный боевой предводитель вольного воинского сословия, пребывавший в солидных летах, но ещё весьма крепкий телом и духом, влился в армию графа со своим моздокским пограничным полком. И сразу же возглавил все казачьи силы.

А под началом командующего фон Медема состояло тысяча донских казаков, 490 яицких (уральских), а также 497 волжан и 150 гребенцов с терцами… Отборный, ударный кулак!

Но, всё-таки, основную силу армии графа составляли не они… А воинственная, степная орда - двадцать тысяч калмыков, во главе с ханом Убаши.

Сей гордый прямой потомок и наследник знаменитого Аюк-хана и предводитель многочисленного кочевого народа, совсем не считал себя ровней какому-то там генерал-майору… Пусть даже и графу, в чьих жилах текла самая благородная европейская кровь!

Калмыцкий правитель хоть и входил со своими воинами в состав армии фон Медема, однако держался с главнокомандующим крайне независимо... А порою и надменно. И даже не скрывал этого.

Тем не менее, верховное военное руководство Российской империи поручило генерал-майору командовать высокомерным, строптивым ханом. И располагать его всадниками, в своих тактических операциях, по своему усмотрению. Но… Делать это тонко. Так, чтобы гордый Убаши не почувствовал собственного подчинённого положения. И не оскорбился, не дай Бог!

Задача для графа, сурового солдафона по натуре, никогда не отличавшегося особенным дипломатичным поведением по отношению к нижестоящим офицерам - почти невыполнимая... Но в армии приказы верховного командования не оспаривают и не обсуждают. Даже если ты генерал-майор и руководишь тысячами людей.

И, как показали дальнейшие события, эта затея заставить столь разных по культуре, воспитанию, властным амбициям высоких военачальников действовать на Северном Кавказе согласованно и дружно, в конечном итоге, закончилась плохо…

***

- Макарушка! – Настя, только что покормившая грудью малыша, задула лучину и нырнула в наступившем мраке под тёплое лоскутное одеяло, покрывавшее широкую лежанку у нагретой печи. – Я тут вот о чём подумала…

Насытившийся и успокоившийся в своей люльке, подвешенной к потолку и слегка покачивающейся в уютной темноте, младенец едва слышно посапывал в тишине. За стенами хаты царила холодная зима и посвистывал ветер… Но в приземистом казацком жилище было хорошо натоплено и пахло кислым молоком, ладаном, ароматной похлёбкой. Такие мирные запахи!

Молодая женщина блаженно вытянулась на ложе… И, согреваясь, прижалась всем телом к широкой мужниной спине.

Уже успевший провалиться в первый сон Макар шевельнулся, заворочался… Буркнул что-то жене нечленораздельное в ответ. И снова затих. А Настя, между тем, продолжала жарко шептать в спину мужу:

– Два месяца ведь уже воюем с османами, вроде бы… А всё так тихо вокруг! Словно и нет никакой войны. Чудно...

Семья казака Макара Мирошникова вот уже второй год обживала эту уютную хату, возведённую на луке десятнику всей маленькой вольной общиной. Простую глиняную мазанку в три крохотных оконца поселенцы поставили всего за один летний месяц.

Станичный атаман Павел Татаринцев своё слово помнил… Даже оброненное в изрядном подпитии. И держал его крепко.

По приказу Павла Татаринцева, оглашённому на казачьем круге всем жителям луковской общины, уже после сватовства десятника Мирошникова к аптекарской дочке, каждые три подворья вольного поселения должны были делегировать по одному человеку. Для благого дела – постройки достойному станичнику, решившему покончить со своей холостяцкой жизнью, отдельной хаты. И созданная за считанные дни бригада играючи справилась с задачей.

Белостенный и аккуратный турлучный домишко, под камышовой крышей, вырос рядом с подворьем Кириных. По пожеланию обоих родственных семейств.

Хата была построена в малороссийском стиле, наиболее распространённом в урочище Мез-догу среди первых переселенцев с Дона и Волги. Состояло нехитрое казацкое жильё нововенчанных всего из двух комнаток… Основной, с громоздкой русской печью. И малой, примыкающей к никогда не остывающему боку каменки. Хотя второе жилое помещение своими скромными размерами больше напоминало тесный чулан с окошком…

Так тогда на Тереке выглядели многие казачьи хаты. Возводимые на скорую руку, безо всяких украшательств и архитектурных излишеств. Хозяева этих домов были в первую очередь воинами, а не искусными строителями. И обживали поселенцы новую, фактически целинную землю явно не в дружественном окружении…

Кстати, территории отведённые казакам под дома, огороды и сады на терском левобережье не облагались никакими государственными налогами. За подобную привилегию представители воинского вольного сословия должны были платить одним… По первому требованию властей, каждый двор в станице выставлял полностью оснащённую, хорошо вооружённую и отлично обученную боевую единицу. Готовую сражаться за интересы государства в любое время и в любом месте.

Со временем, скромный казацкий дом на терской земле обрастал различными хозяйственными пристройками - конюшней, сенником, летней кухней, птичником… Но это потом переселенцы в полной мере перейдут на новом месте к оседлой жизни. И даже начнут на Тереке повсеместно заниматься земледелием, выращивать рожь и пшеницу, засаживать фруктовые сады и бахчи.

Пока же, в первое пятилетие после закладки Моздокской крепости, обстановка в урочище совсем не располагала к мирному труду. У поселенцев на луке не то что до возделывания злаковых культур, но часто и до малого огорода за хатой руки не всегда доходили. Казаки промышляли, главным образом, рыболовством, охотой и разведением лошадей.

- Макар, ты спишь что ли? – возмущённый шёпот обжёг спину казака, весьма слабо отреагировавшего на появление жены под одеялом. Разочарованная Настя протянула:

- Ну вот! А я ему тут про войну рассказываю…

- Поспишь с тобой, как же! – пробурчал глухо Макар в тёплый бок печки. Вздохнув, он, всё же, повернулся лицом к жене и обнял её, не открывая в темноте глаз. – Никакого отдыха казаку, измученному учениями… И чего языком так поздно трепать? Радовалась бы лучше молча, как другие станичные бабы, что на дворе хоть и война, а муж - всё равно при ней ночует… И про боевой поход пока командиры не заикаются.

- Так я и радуюсь! – горячо зашептала Настя, теперь уже уткнувшись носом в всклокоченную бороду супруга. – И боюсь по бабьи… За мужа своего. Всё про душу твою думаю… Вот как заберут тебя на войну под самое Христово Рождество! А это ведь грех великий в такие особенные дни людей убивать казаку… Даже нехристей разных. То же ведь человеки, создания Божьи.

- Ну баба даёт! – усмехнулся в усы Макар. – И чем только голова твоя не забита? Болит у ней сердце… Человеков, между прочим, кончать всегда грех. А как без этого на войне?

Спи давай! Не переживай за меня зазря… Мы с казаками потом будем в церкви свой тяжкий грех замаливать. Вернувшись с сечи. И прощения у Бога просить.

Макар протяжно зевнул:

- Но это опосля... Когда вас - баб, ребятишек и стариков немощных от ворога защитим. И коли Бог даст вернуться к родным хатам и к станичному батюшке. А до тех пор… Кто пожалел на войне врага, у того жена – вдова.

- Ой… Болтаешь страшное, - жалобно пискнула Настя. - А многих людей ты убил самолично, своею рукой?

- Достаточно, чтобы место себе в аду застолбить, - помрачнел Макар. – Но я всё-таки воин, а не палач… В бою мы с врагом на равных. Или я его, или он меня.

- А ведь и многие святые люди убивали человеков, - задумчиво произнесла Настя. – Ну, те из них, которые сами в земной жизни были воинами... Возьми хотя бы святого великомученика сотника Лонгина, Георгия Победоносца, Мелетия Стратилата. И других. А уж они-то точно теперь в раю с Господом нашим беседуют!

Это что же… Выходит, нет тогда не прощаемых смертных грехов?!

- Про то узнаем, когда сами перед Богом предстанем, - философски рассудил Макар. - Господь сам решит, кому из нас в ад, а кому в рай! Грехи человека уравновешиваются его же страданиями и муками при земной жизни… Батюшка на воскресной проповеди говорил, помнишь?

Может, ими только душа и спасается… Даже тебе вот, беззлобному и безвредному созданию Божьему, и то уже довелось хлебнуть горя горького в отрочестве. Так и не проясняется ничего о случившемся в степи пять лет назад? Кто ты есть и откуда взялась на моё счастье?

- Не помню, - погрустнела Настя. – Мелькает что-то иногда во сне… Только словами это передать трудно.

Настя, вспомнив важное, встрепенулась в мужниных объятиях:

- А если Господь на том свете разлучит нас по сотворённым земным грехам? Одну душу в рай отправит, а другую в ад… А я теперь не хочу расставаться с тобой ни в этой, ни в загробной жизни. Страшные слова скажу – даже в аду!

Скучаю я по тебе, Макарушка постоянно… Сил нет! Вроде бы и мужнина жена, и ты при мне почти каждую ночь… А всё не могу я с тобой наговориться. Днём милого не вижу совсем. А ночью ты спишь! Скоро, наверное, вообще на войну уедешь… На многие месяцы.

А если тебя там убьют, на чужой стороне? Как мне жить тогда?!

- Да не боись ты, глупая! – крепко прижал жену к груди Макар. - Турок зимой воевать не любит. Он мороза не терпит! Атаман наш, Савельев Иван Дмитриевич, говорил давеча, что всем линейцам, видать, уже до самой весны придётся по своим хатам, станицам и походным городкам сидеть. Терскую границу отдельными отрядами стеречь…

- Это не тот ли седоусый атаман, который на рождение нашего Тимошки кинжал чеченский малышу подарил? – припомнила Настя.

- Он самый! - улыбнулся в темноте Макар. И перед глазами у него встала недавняя картина… Словно это случилось вчера.

Ох, как искренне обрадовался Иван Дмитриевич, услышав на круге луковских казаков, что у десятника Мирошникова намедни родился первенец… Сын! Будущий терский рубака.

Войсковой атаман подошёл тогда к вскочившему со своего места Макару и одобрительно похлопал его по плечу. Улыбающийся Иван Дмитриевич попросил у десятника дозволения лично взглянуть на новоявленного казака. Макар, польщённый таким вниманием предводителя всех терских станичников к своему скромному семейству, естественно, не возражал...

Рождение детей у первых казачьих поселенцев, в только что основанных станицах по пограничному левобережью, было тогда ещё большим событием для вольных общин. И войсковой атаман старался лично навестить каждого появившегося на свет младенца у своих подчинённых, помочь и поддержать семьи.

Поздравляя станичников с сыном или дочкой, Иван Дмитриевич, по заведённому обычаю, дарил новорождённым подарки. А некоторым малышам и вовсе становился крёстным отцом.

Стоит отметить, что девушек и женщин казацкого сословия в только что основанных левобережных станицах, в 1768 году, проживало многим меньше, чем мужчин… Процесс переселения на Терек семей с Волги и Дона, по распоряжению Сената, только набирал обороты. И первыми осваивать и обустраивать новые, опасные земли отправлялись либо холостяки, либо женатые казаки, не спешащие пока срывать с привычных мест своих домочадцев в далёких станицах и перевозить со всем скарбом на Северный Кавказ.

Переселение семей на левобережье Терека затягивалось, порой, не на один год. В ту пору в закладываемых станицах на пограничной линии остро чувствовался дефицит свободных девушек и женщин казацкого сословия, с кем бы молодой православный воин мог создать законный союз, освещённый церковью.

Новоявленные терцы, неся свою службу по охране южного рубежа империи, селились на отведённом месте в турлучных и саманных хатах, поставленных из подручного материала всего за одно лето. Объединяясь, преимущественно, мужскими приятельскими компаниями, по семь-десять казаков… По типу общежития.

Однако, человеческая природа требовала своего… И из-за нехватки женщин в первых терских поселениях, некоторые станичники предпочитали жить семейно в отдельно построенных хатах с молодыми горянками. Это были как бы их неофициальные жёны, умыкнутые казаками из враждебных аулов или привезённые, в качестве захваченного трофея, из военного похода.

Станичное руководство и православное духовенство на факт такого сожительства христианина с иноверкой, смотрело неодобрительно… Но - с пониманием. И лишний раз старалось не придираться к казаку, заскучавшему в суровых условиях несения пограничной службы без женской ласки.

Впрочем, все дети рождённые от терца и иноверки, сразу же крестились в станичной церкви. По православному обряду… Получали фамилию и отчество главы семейства и считались, в дальнейшем, полноправными представителями казачьего сословия. Мальчики и девочки росли и воспитывались, как вольные люди.

…Войсковой атаман не забыл, заглянул в хату к Мирошниковым, примерно, часа через два. После того, как казаки луковской общины закончили обсуждать свои насущные вопросы на круге, в присутствии Ивана Дмитриевича.

В свите полкового начальства, нагрянувшего тогда к Макару с Настей, находились и станичный глава Павел Татаринцев, и командир сотни Илья Сорока с пятидесятником Игнатом Руденко, в чьём непосредственном подчинении состоял счастливый отец семейства… А всего войскового атамана Савельева сопровождало человек десять. Скромная хата десятника не смогла даже вместить такое количество уважаемых людей!

Иван Дмитриевич заявился в гости, как всегда, не с пустыми руками. Он преподнёс малышу дорогую памятную вещицу от себя. Ею стал трофейный кинжал – традиционный в те годы подарок для новорожденного мальчика в терской станице.

Ценный презент от войскового атамана висел теперь на пёстром персидском ковре, украшавшем стену казацкой хаты… Рядом с детской колыбелью.

Острый клинок добытого в бою большого кинжала прятался в красивых ножнах с дорогими каменьями. Самоцветы тускло поблёскивали в темноте, отражая скудные лунные лучи, едва проникающие в хату сквозь два маленьких обледенелых оконца.

Обычай дарить новорождённому мальчику оружие был тогда довольно распространён, как у терских казаков, так и у большинства других кавказских народов. Кинжалы, сабли, даже весьма дорогие кремниевые ружья и пистолеты, преподносились на смотрины младенца, на его крестины, на первый зубик...

Причём, покупать оружие для подобного подарка считалось у казаков позором. Это должен был быть обязательно трофей, взятый с тела убитого врага.

Или, на худой конец, вещь, похищенная у противника. Воровать у врагов его женщин, скот, оружие и любое другое имущество казаку не возбранялось... Среди станичников бытовала даже полушутливая поговорка, что кинжалы покупают только армяне – для выгодной перепродажи. В традициях своего торгового ремесла.

Потом, подаренное оружие передавалось в казачьих семьях по наследству, висело годами на стенах и коврах, как украшение… А дорогой кинжал носился, обычно, станичником на поясе, в качестве непременного мужского атрибута.

Появиться без холодного оружия в обществе на Северном Кавказе было также нехорошо для терца, как и разгуливать по станице без головного убора или с бритым, «босым» лицом... В этом казаки мало чем отличались от горцев.

Терцы, как и остальные представители своего сословия, всегда вели себя несколько горделиво по отношению к другим народностям. Иногда даже – чересчур...

В отличие от прочих российских этносов казаки чувствовали себя людьми вольными, независимыми от дворянской аристократии. Станичники всерьёз полагали, что они являются более зажиточными и хозяйственными людьми, нежели остальные селяне империи… А уж храбрее и искуснее казака на войне – нет никого!

Особенно крепкими станичники считали себя в христианской вере.

Они часто подчёркивали эти качества в своих песнях и поговорках. А чувство собственного достоинства и сила духа казака в бою исстари подкреплялась двумя ключевыми вещами…

Во-первых – взаимовыручкой и самим фактом принадлежности к своей сословной общине. Каждый станичник понимал, что в любой беде его не бросят. Казаку на помощь немедленно поспешат соседи, друзья, просто знакомые… Если надо - соберут всем миром деньги на выкуп из плена, организуют опасный рейд в глубокий тыл врага, рискнут собственной жизнью ради товарища.

А, во-вторых, каждый казак отлично владел своим оружием – шашкой, кинжалом, всеми видами огнестрела. К тому же он был ещё и ловким наездником. Эту науку не только мальчики, но даже и девочки осваивали с детства.

Юный станичник к пяти-семи годам уже вполне уверенно держался в седле. Нередко подросшему и окрепшему мальчику дарили, наряду с традиционным оружием, и стригунка - породистого жеребенка. На воспитание и обучение.

…Несмотря на разбросанность своего полка по шести новым левобережным станицам пограничной линии, войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев мог, менее чем за сутки, поднять по тревоге и собрать под стенами Моздокской цитадели более пятисот всадников. Отлично вооружённых, полностью экипированных (в том числе и второй, запасной лошадью!), опытных в ратном деле.

Причём, в каждом опасном предприятии Иван Дмитриевич предпочитал участвовать лично… И всегда следовал во главе казаков.

Войсковой атаман оставался всё ещё грозным противником для врага, несмотря на свой почтенный шестидесятилетний возраст. В столь солидных летах станичники уже задумывались об отставке со службы… И планировали себе тихое, мирное доживание, в окружении детей и внуков.

Но Иван Дмитриевич, по-прежнему, находился в боевом строю. Его крепкая рука, зоркий глаз, способность не терять хладнокровие в самой опасной ситуации и ясный ум не раз позволяли казачьему предводителю побеждать противника… Даже значительно превосходящего числом отряд войскового атамана.

- Макар! – тишину в хате вновь нарушил возмущённый свистящий шепот Насти. – Ну что ты опять замолчал? Небось, снова уснул? А утром отправишься к своему сотнику Сороке упражняться на коне скакать, да шашкой махать… И опять на весь день пропадёшь!

Ты всегда такой голодный возвращаешься вечером… Как будто вас там, на учениях, вообще не кормят!

- Не-е, полевое питание нормальное, - вздохнув тяжко, отозвался в темноте шепотом Макар. И не удержался, с тоской пожаловался жене:

- Сотник наш совсем озверел, зараза… Гоняет казаков, как малолетков зелёных! Летом от него покоя не было… Ни теперь, вот, зимой. Мир ли, война – всё ему, аспиду, едино! Утром велел сотне быть на плацу, при справных, накормленных лошадях. И в полном боевом облачении.

Макар скрипнул зубами:

- Чую, опять заставит нас Илья грязь месить до темна за станицей! Джигитовать, да палить по мишеням… Пикой соломенное чучело колоть и лозу рубить на полном скаку. Он, холера, в этом деле – замучить казаков до полусмерти - большой затейник и выдумщик!

Одна радость – ночевать командиры дозволяют нам в своих тёплых хатах. А я ещё, так и с бабой под боком сплю… Которая мне никакого отдыха не даёт!

Настя хихикнула. Помолчала целую минуту… И не выдержала, затараторила заговорщицким, взволнованным шёпотом:

- А я тебе сейчас такое расскажу… Такое!

Давеча днём, пока ты был на своих учениях, Степанида Гавриловна заходила ко мне... С Тимошкой потютюшкаться, да про наши бабьи дела покалякать.

Болтали мы с ней о многом... И о секретном тоже. Тебе скажу… Только ты пока молчи о том, меня не выдавай. Представляешь, Степанида Гавриловна от Серафима Родионовича понесла! Это ж чудо настоящее… В её-то преклонные лета!

Настя перевела дух на мгновение… И продолжила свою жаркую речь:

- Никто ещё не знает. Да и видно живот будет у Степаниды Гавриловны не скоро! Она решила, что это ей божий дар на склоне лет… И желает непременно его сохранить. Во что бы то ни стало! Собирается, отчаянная, выносить этого ребёночка и родить... На счастье себе и супругу.

- Ух ты! – невольно присвистнул поражённый Макар. Вся дрёма слетела с него в один миг... С нескрываемым, весёлым удивлением в голосе казак протянул:

- Ну, старый солдат… Во даёт! Даром что на одной ноге прыгает. Орёл!

А Степанида Гавриловна - женщина крайне смелая… Волевая баба! Нашего, казацкого роду, сразу видно… Дай ей Бог теперь разрешиться благополучно здоровым дитём! Уж представляю, как Серафим-то рад...

В голосе Макара послышались грустные нотки:

- Начавшаяся война, чую, много жизней казацких заберёт. Может, Господь потому и дозволил двум старикам зачать ребятёнка именно сейчас, что знает уже точно, какие великие потери ждут луковских станичников? Да и не только нашу общину…

В хате воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь сопением младенца в колыбельке, да тревожным ёрзанием Насти на ложе. Но размаявшийся Макар, вновь заговорив шёпотом, через небольшую паузу, уже был мыслями в новой теме:

- Я слышал от Серафима недавно, что они со Степанидой задумали своё аптекарское дело расширять… Хотят в следующем годе прямо в крепости травами исцеляющими и снадобьями лекарскими торговать за деньгу. Правда ли то? Или разговоры одни?

- Да нет вроде, - зевнула протяжно Настя. – Намедни Степанида Гавриловна вдвоём с Серафимом Родионовичем ездили место высматривать и согласовывать в цитадели… Удобное для будущей своей лавки. Хлопочут усердно, добиваясь у коменданта дозволения на скорейшее начало стройки. Уже с наёмными мастеровыми переговоры ведут, по ценам договариваются… По весне, наверное, и начнут лавку ставить!

Она задумчиво произнесла:

- Степанида Гавриловна уговаривает меня пойти к ней в постоянные помощницы… Травы целебные собирать по лесам и лугам в сезон, а в остальное время торговать в крепости лечебными взварами, растениями сушёными, да мазями всякими. Половину дохода обещает нам от аптекарской лавки! Даже не знаю, как быть… Может и правда, согласиться, а? Когда Тимошка чуток подрастёт. Ты как на это смотришь?

***

После полуночи и до самого рассвета над урочищем шёл снег. Густой, беспрерывный... Колючие снежинки уже не таяли на мёрзлой земле, как обычно. Это был первый настоящий снегопад в ту тревожную военную зиму.

И к утру ослепительно белоснежное одеяло укрыло стены крепости и всю мрачную, серую округу – холмы, рвы с рогатками, крыши домов в предместье, голые деревья... Обильный снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. У людей, выбравшихся с рассветом из своих жилищ, от преобразившейся природной картины, от всей этой чистоты и праздничной нарядности окружающего мира, души наполняла беспричинная радость и торжество.

- Любезный Иван Дмитриевич, - степенно шагая в сопровождении офицерской свиты добродушным тоном говорил полковник Гак, обращаясь к войсковому казачьему атаману Савельеву и выпуская из-под пышных усов облако морозного пара. – Отчего вы, любезный, так редко жалуете нас своим вниманием? К коменданту крепости на вечерние посиделки носа почти не кажите… А у него иногда бывает очень даже нескучно! Где ещё в этих диких местах найдётся приличное общество для благородных лиц, жаждущих короткого забвения от трудов праведных?

Пётр Иванович Гак, мягко похрустывая свежевыпавшим снежком под тупоносыми башмаками с начищенными до блеска бронзовыми пряжками, грел замёрзшие щёки в собольем воротнике тёплой и тяжёлой шубы. Она опускалась ниже полковничьих колен и едва колыхалась при ходьбе. Главный зодчий Моздокской цитадели, получивший совсем недавно своё очередное воинское звание за усердие в исполнении указа государыни по скорейшему возведению крепости в урочище, с явным сожалением вздохнул:

- А о благородных дамах, в чьих силах скрасить наше пребывание здесь, я вообще речи не веду! Когда ещё обстановка позволит доставить на границу к мужьям офицерских жён и чад… О том многие командиры младшего и среднего звена мне уже не стесняются говорить!

Да и самому надоело третий год сидеть здесь одному, без семьи. С супругой своей разлюбезной лишь посланиями чернильными обмениваемся... Пишет мне, что младшие наши детки уж больно по батюшке истосковались. Да и я по ним тоже!

Полковник тряхнул белыми перьями чёрной бархатной треуголки, прогоняя нахлынувшие сентиментальные мысли… И, помолчав, порекомендовал войсковому атаману:

- А вы, Иван Дмитриевич, непременно приходите сегодня к вечеру отужинать в наше благородное собрание! Бала с дамами обещать не буду, конечно… Зато посидим по-дружески, скоротаем время за беседой, перебросимся в картишки. В вист, или в пикет, по маленькой ставке, потешим азартную страсть! Ну, и табачком добрым побалуемся из личных запасов нашего коменданта…

Полковник Гак заговорщицки понизил голос:

- Я слышал краем уха, что его кухмейстер затеялся приготовить на сегодняшний вечер для господ офицеров какое-то особенное угощение! В честь рождения дочери у князя Николая Кончокина.

Вроде бы повар обещал терского заливного осетра с хреном, суп из молочного ягнёнка, кулебяку, фаршированную мелко рубленной зайчатиной с овощами... И другое. А ещё грозился, мерзавец, выставить благородному собранию бочонок отличного красного вина из комендантского погреба! Из последнего завоза армянских торговцев.

Теперь-то, с этой войной, купеческие обозы на моздокской таможне когда ещё объявятся! Поостерегутся многие торговцы караваны свои водить по нашим местам в столь неспокойные времена...

- Вкусно рассказываете, Пётр Иванович! - улыбнулся в ответ на речь полковника седоусый атаман. – Аж слюна потекла, право слово… Обязательно постараюсь навестить сегодня благородное собрание у коменданта! Вы не подумайте худого про меня. Я, ведь, офицерского общества не чураюсь. А редко бываю в моздокском благородном собрании исключительно по причине частого отсутствия в цитадели.

Сами знаете – подвластные мне казачьи силы разбросаны по многим станицам! Ближним и дальним…

Иван Дмитриевич виновато развёл руками:

- Вот и приходится постоянно время в разъездах проводить. В крепости я, считай, и не сижу почти!

А теперь, из-за войны, у меня особенно дел невпроворот. Целыми неделями приходится жить по разным станицам… Инспектирую сотни, проверяю их должную экипировку и боеготовность, во исполнение приказа командующего нашей кавказской армией и начальника моздокской пограничной линии графа фон Медема.

Генерал-майор, пожелавший разместить свою ставку в Щедринской станице, поручил моим заботам теперь все казачьи отряды сборного войска, как вам известно. А это гораздо больше привычного мне полка!

Пётр Иванович кивнул понимающе головой… Группа офицеров, числом не менее десяти человек, неспешно двигалась, по расчищенной солдатами от снега дорожке, вдоль крепостной стены.

С внутренней и внешней стороны, это мощное ограждение цитадели выглядело сплошь каменным, сложенным из тщательно подогнанных друг к другу, сглаженных терским потоком, речных валунов средней величины. Однако стена имела ещё и песчано-глиняную прослойку, утрамбованную и широкую… Разрушить такое ограждения даже пушечными ядрами большого калибра представлялось непростой задачей.

Стена уже была в два человеческих роста... И всё ещё продолжала достраиваться и укрепляться. Толщину она имела в верхней части почти двухметровую.

Командиры добрались, наконец, до ступенек лестницы… И поднялись гуськом на гребень стены.

Отсюда, с высоты ограждения крепости и с макушки господствовавшего над местностью холма, открывался далёкий обзор. Просматривалась сверху и часть внутренней территории цитадели. Занесённые ночным снегопадом крыши и уже наметившиеся узкие улочки...

А за глубоким и широким первым рвом, сразу за стенами крепости, копошились в своих дворах жители предместья. За минувшие с начала освоения урочища пять лет поселенцы уже успели застроить приземистыми домишками и сараями всю северную сторону холма с цитаделью.

Даже сейчас, несмотря на зиму и объявленную, идущую где-то войну, в урочище продолжался бум всеобщего зодчества. Люди, используя каждый подходящий день, обустраивались и в поднявшейся крепости, и вокруг неё. Выпавший ночью снег и утренний морозец никого не испугали.

Несмотря на ранний час, уже гулко стучали топоры в ближнем лесу. До слуха беседующих на гребне стены военных, осуществлявших свой ежедневный обход важной стройки, долетали бодрые голоса работающих внизу людей. Зима для поселенцев была основным временем лесозаготовок.

Необхватные дубы, стройные буки, вязы, под тридцать метров в высоту, успевшие так вымахать здесь за долгие века, теперь с треском валились на мёрзлую землю, взметая снежную пыль... А солдаты и гражданские муравьиными отрядами окружали упавшие стволы, дружно рубили ветки, распиливали деревья на брёвна и доски.

Работали неутомимо, как и в первый год начала грандиозной стройки. Отодвигая постепенно границы векового дикого леса всё дальше от цитадели.

Возницы десятка телег и подвод тут же грузили вязанки хвороста для растопки очагов, обтёсанные брёвна, готовые доски на свои повозки… И волы с осликами упрямо тащили по снегу поклажу к человеческому жилью.

Работа кипела. Ещё не менее десяти подвод свозили в это утро к крепости и форштадту речной камень, крупнозернистый песок в объёмных кожаных мешках, жирную глину в плетённых корзинах… Горы всевозможного строительного материала в цитадели и предместье росли.

Ещё и зима-то не успела заявить о себе в полную силу, а поселенцы в урочище уже с нетерпением ждали весны… Чтобы поскорее пустить свои запасы в дело.

Неизвестно ещё, докатится ли начавшаяся война до берегов Терека… А работы по строительству Моздокской цитадели требовали непрерывных и напряжённых усилий сотен людей.

По внешнему краю крепостной стены, на которой стояли теперь тесной группой офицеры во главе с полковником Гаком, военных ещё надёжно прикрывал бревенчатый частокол с бойницами. Он плотно примыкал к каменному ограждению цитадели и возвышался над ним почти в человеческий рост.

Для защиты от огненных стрел и зажигательных пушечных ядер толстые, заострённые вверху ошкуренные брёвна солдаты тщательно промазали несколькими слоями жидкой глины... Впрочем, разрушить мощную многослойную крепостную стену артиллерией крупного калибра было бы для противника, решившегося на штурм, только первым шагом.

Цитадель возводилась по всем правилам оборонительной воинской тактики 18 века. И чтобы добежать потом до образовавшейся бреши в стене и сойтись с защитниками крепости в рукопашной схватке, атакующим ещё требовалось немало постараться.

Противнику не только предстояло преодолеть более ста метров открытого пространства под шквальным артиллерийским, ружейным и пистолетным огнём обороняющихся... На пути врага находились два глубоких рва, с рогатками и ловушками. Трудно преодолимые препятствия опоясывали двойной линией крепость и форштадт.

Жилое предместье, значительно разросшееся к концу 1768 года, находилось, в основном, с северной стороны… Как раз между рвами. И было полностью обозримо и простреливаемо со стен цитадели.

Моздокский посад населяли преимущественно представители осетинской диаспоры. Он состоял в ту зиму из нескольких десятков приземистых саманных домиков, поднявшихся на месте бывших землянок. При каждом дворе имелся свой огород, хозяйственные постройки… И даже угадывались заложенные гражданскими переселенцами сады с молодыми фруктовыми деревцами.

С вершины крепостной стены офицеры могли наблюдать, как в огороженных плетнями дворах осетинской слободки безмятежно играли в снежки дети, радуясь приходу настоящей зимы. Из печных труб на белых крышах, тянулись к небу тонкими змейками полупрозрачные дымы... С холма картина внизу выглядела идиллической.

Из-за глубокого рва, подступающего к самой крепостной стене, ограждение цитадели человеку, оказавшемуся на дне этой ямы, с незамерзающим ручейком, представлялось ещё выше и неприступнее… Взобраться гипотетическому врагу наверх под непрерывным обстрелом и добраться, наконец, до обороняющихся, было крайне тяжёлой задачей.

Через этот ров крепость с предместьем соединялась тремя узкими, подъёмными мостами. По числу въездных ворот в цитадель.

В случае нападения, эти мосты поднимались на железных цепях, отрезая обороняющимся сообщение с внешним миром. В спокойное же время три переправы в крепость с разных сторон работали в обычном режиме. И круглосуточно охранялись.

А караульную службу на воротах в цитадель несли джигиты горской команды. У каждого охранника на ответственном посту имелось при себе кремниевое ружьё, сабля и непременный кинжал.

С северо-запада от крепости, примерно в полутора верстах, её прикрывала от вражеского набега Луковская казачья община. А с противоположной, южной стороны, разместились за стенами цитадели тёплые казармы и конюшни гусарского полка...

Здесь же располагался и большой тренировочный плац этого ударного, лёгкого на подъём, боевого подразделения. Состояло оно преимущественно из грузин-христиан. А командовал ими в описываемое время немец - майор Вильгельм Фромгольт.

Луковские казаки и гусары находились на самых опасных участках, откуда могло грозить внезапное нападение на крепость и мирных поселенцев. Именно два этих вооружённых лагеря и призваны были принять на себя первый удар.

К началу большой русско-турецкой войны, в семье кабардинского князя Кургоко Кончокина и всего его клана, обосновавшегося с детьми, внуками и подвластной челядью в Моздокской цитадели, случились большие перемены... Глава рода подхватил болотную лихорадку и скоропостижно умер. Титул, наследные земли, всё имущество и права перешли к взрослому и единственному сыну князя – Николаю.

У покойного кабардинского владельца осталась также в крепости вдова - женщина довольно властная и хозяйственная. Много лет потом она, после смерти супруга, держала в строгости и повиновении всё своё семейство и слуг.

Старинный адыгский род благополучно продолжили также родная сестра представившегося князя… И две его подросшие дочери, удачно вышедшие, в своё время, замуж.

Всем детям Кургоко Кончокина, после скоропостижной смерти подполковника, вдове и родной сестре офицера, правительством империи были назначены пожизненные пенсии. А сыну Николаю, получившему блестящее образование и владевшему русским языком, как родным, перешла по наследству от отца и должность предводителя моздокской горской команды. Теперь молодой князь следил за порядком в крепости и общественным спокойствием в многонациональном предместье.

Надо сказать, что с этим ответственным и хлопотным делом Николай Кончокин справлялся достойно. Являясь, как и скончавшийся отец, офицером русской армии, молодой человек, уже успевший обзавестись собственной семьёй, демонстрировал редкую для своего возраста мудрость и взвешенность суждений.

Несколько построек в цитадели особенно выделялись на фоне остальных. И с вершины стены это бросалось в глаза…

Отличались размерами и богатой отделкой двухэтажный особняк кабардинского князя, здание комендатуры с колонами, гостиный двор, гауптвахта, управления таможней и почтовой службой. С размахом, основательно, возводили себе жильё в перспективной крепости зажиточные купцы из армян и грузин…

Но самым заметным был, конечно же, строящийся Собор Сошествия Святого Духа на небольшой площади в центре цитадели. Возводили его наиболее искусные мастеровые из каменщиков и плотников. Поднимали зодчие грандиозный, по местным меркам храм, с каждодневными молебнами священников… Одновременно с непрекращающемся укреплением крепости.

Возвышался православный собор в тесном соседстве с неказистой, бревенчатой церквушкой, возведённой здесь наспех ещё солдатами-квартирьерами. Теперь она на глазах превращалась в обычную подсобную постройку с деревянным крестом на камышовой крыше, при будущем большом храме.

Именно из-за угла недостроенного собора, стоящего в строительных лесах, и выскочил закрытый экипаж, запряжённый парой резвых лошадей. Сопровождали его несколько всадников в лохматых папахах и в бурках.

Чернобородый возница на облучке, чуть попридержал коней. Покрутил энергично головою по сторонам… А найдя взглядом группу офицеров на крепостной стене, стеганул хлыстом по лошадиным спинам, решительно направив экипаж в нужную сторону.

- А вот и Его сиятельство к нам поспешают, - заметив сразу эту кавалькаду, прокомментировал вслух остальным картину полковник Гак. – Уж больно торопится к нам нынче князь… И с чего такая тревога?

Колёсная повозка, тем временем, мягко покачиваясь, подъехала к каменной лестнице, ведущей на гребень стены цитадели. Николай Кончокин, в офицерском мундире, спешно выбрался из своего крытого экипажа.

К князю тут же подскочил горец из свиты, с тёплой буркой в руках. Слуга молча помог кабардинскому владельцу облачиться в неё… И почтительно сопроводил офицера до первых ступенек.

- Доброе утро, господа! – поприветствовал князь благородную компанию, поднявшись на стену. – Отличная погода нынче! Только боюсь, мои новости господина полковника не обрадуют…

Николай Кончокин запнулся и вопросительно посмотрел на самого старшего здесь по чину.

- Говорите без опаски, князь, - нахмурился полковник Гак. – Какие могут быть секреты в подобном кругу… Здесь все офицеры.

- Что ж, - кивнул головой Николай Кончокин, понизив, тем не менее, голос. - Мои соплеменники, бывающие часто на том берегу Терека, доносят… Немирные к России чеченские тейпы, подстрекаемые и поощряемые турками, объявившими нам войну, затевают теперь большой набег на границу. В пределах моздокской и кизлярской линии.

Посланцы султана в своих прелестных речах к нохчам уговаривают их проявить мусульманское братство… Присоединиться к священному джихаду против русских. И призывают единоверцев из других кавказских племён подниматься на борьбу со всеми неверными.

Князь, помолчав, озвучил свой тревожный прогноз:

- Возможно, это внезапное нападение на русские пограничные селения произойдёт у турок не только в союзе с чеченцами, но и при активном содействии ногайцев, некоторых кабардинских и кумыкских владельцев. Сейчас пособники османов готовят себе оружие, доспехи, лошадей. Запасаются порохом и свинцом.

Брошен клич по магометанским селениям… Началось формирование отрядов добровольцев для большого набега на левый берег.

Николай Кончокин, подумав, добавил уверенно:

- Думаю, что противник ударит по терской пограничной линии сразу двумя армиями... Чеченцы и кумыки будут главной силой в атаке на Кизлярскую крепость.

А турки с адыгами и, возможно, с закубанскими татарами пойдут в это же время на нас… Бросятся уничтожать Моздокскую цитадель. Разорять посад и жечь казачьи поселения. Вероятно, с началом весны и завертится карусель...

Князь нахмурился:

- А может даже и этой зимой уже рискнут напасть. Смотря по готовности своих отрядов… И по погоде. Если ударит затяжной крепкий мороз… И покроет Терек достаточно толстым льдом, позволяющим противнику с ходу переправить на наш берег тысячи своих всадников и тележный обоз.

- Мда… Надобно сию информацию срочно довести до штаба армии генерал-майора фон Медема, - произнёс озабочено Пётр Иванович. – Если его разведка ещё не в курсе. И Потапову, коменданту Кизлярской крепости, срочно отписать донесение… Хотя мне последний и сообщал недавно служебной почтой, что чеченцы-киштинцы, якобы предпринимали свои шаги наладить через него дружбу и союзничество с русскими.

Полковник наморщил лоб, припоминая суть письма, доставленного гонцом от генерал-майора Потапова… И проинформировал внимательно слушавших разговор офицеров:

- От Берг-Коллегии на Кавказ, согласно сообщению генерал-майора, были посланы горные служители для разведывания полезных руд, около Кизляра находящихся… Но по оказанным от местных племён препятствиям прибывшие специалисты из Санкт-Петербурга всё никак не могли начать своё дело.

Так вот… Киштинцы, прознав про те наши затруднения, и будучи, по их заверениям, доброжелательными к России, предлагали кизлярскому коменданту свои охранные услуги для сопровождения и защиты учёных людей. Совсем за мизерную мзду!

- Скажу больше, господа, - осторожно вклинился в разговор войсковой атаман Савельев. - Кунаки из чеченцев и кумыков сообщали моим казакам по-приятельски, а те – уже и мне докладывали, - что киштинцы весьма склонны теперь стали к принятию христианского закона. Полагаю, этому немало поспособствовала просветительская деятельность Осетинской духовной комиссии. Православный священник от них долго путешествовал в одиночку по горским селениям и бесстрашно нёс людям светоч истинной веры.

Иван Дмитриевич, кашлянув, добавил с нескрываемым уважением:

- Известно мне, что этот отважный миссионер из осетин и по сию пору разъезжает по диким местам, с риском для жизни. Теперь его постоянно сопровождает добровольный отряд единомышленников из новообращённых аборигенов - человек семь крепких воинов! Дабы никаких обид этому священнику никем не чинилось…

- Это хорошо, - полковник Гак стукнул кулаком по брёвнам частокола. - Слава Богу, мы здесь уже успели укрепиться. И захватить теперь Моздокскую цитадель противнику будет не так-то просто! Даже если Терек и покроется толстым льдом...

На крайний случай, у нас есть генерал-майор Медем с немалым своим войском. Он быстро примчится на выручку с основной армией из Щедринской станицы!

Пётр Иванович окинул всех испытующим взглядом:

- Тем не менее, господа… Время у нас военное. Призываю каждого к особенной бдительности. А с сегодняшнего дня, исходя из важных сведений, которые сообщил нам князь, всем офицерам надлежит усилить наблюдение за любыми перемещениями одиночных горцев и групп на правом берегу.

Полковник остановил взор на секунд-майоре Ярцеве:

- Кажется, это вы у нас отвечаете за дальнее охранение цитадели?

- Так точно, - по-военному лаконично ответил офицер.

- Увеличьте вдвое число секретов и дозоров на всех подступах к крепости, - приказал Пётр Иванович. - Как только заметите малейшую активность со стороны противника – немедленно докладывать!

Глава седьмая. Война на дальних подступах

Апрель-июнь, 1769 года. Калаус - Эшкакон - Верховья Кубани.

Наступила первая военная весна… Защитники Моздокской крепости и её зодчие (работы по укреплению цитадели и привычная заготовка впрок различного строительного материала не прекращались в урочище всю зиму!), ожидали большого нападения на пограничную левобережную линию. Только переселенцы думали, что застрельщиками масштабной атаки станут многочисленные отряды горцев, пришедшие с юга. Из-за Терека.

А враг ударил ровно с противоположной стороны… С северо-запада.

В апреле, едва только сошёл снег, шесть тысяч вооружённых до зубов всадников, из кубанских черкесов и крымских татар, закованные в панцири, двинулись на Терек. Объединяясь по пути и прирастая отрядами нескольких союзных османам владельцев Большой Кабарды. Возглавляли эти отборные силы два султана – Максют-Гирей и Арслан-Гирей.

Основная цель боевого похода заключалась в уничтожении, так раздражающей всех противников Российской империи на Северном Кавказе, упорно возводимой вопреки усилиям турецких дипломатов, Моздокской крепости. Сей недостроенный форпост, со всеми его защитниками и жителями, предводители стремительного рейда собирались стереть с лица земли.

Каратели рассчитывали взять на Тереке богатую добычу в виде множества рабов, ценного имущества поселенцев и тысяч голов скота… А заодно - разорить и пограбить вволю обитателей калмыцких улусов.

Этот кочевой северо-кавказский народ всегда выступал в нескольких предыдущих русско-турецких войнах на стороне Санкт-Петербурга. И калмыков следовало теперь жестоко показательно наказать. В назидание всем остальным кавказским племенам, вздумавшим помогать неверным.

Надежда на быстрый и успешный набег у карателей была. В марте до организаторов военного похода дошёл обнадёживающий слух, что значительная и самая боеспособная часть степняков ушла сражаться с османами, по повелению русской императрицы. Многотысячная калмыцкая кавалерия отправилась своим ходом на запад, к самому Дунаю… Оставив собственные пастбища, селения и соплеменников под весьма слабой защитой.

Вот крымские султаны и решили воспользоваться благоприятным моментом. Да только каратели просчитались… Воевать с османами на Дунай степняки не ушли. Слух оказался ложным.

А вот у калмыцкого хана Убаши дела с разведкой обстояли гораздо лучше… Предводитель кочевников заранее прознал о большом вражеском отряде, направляющемся к Моздокской крепости и собирающемся попутно разорить его улусы.

Хан быстро собрал по подвластным землям двадцатитысячную конницу лучших своих воинов. И устроил карателям засаду, скрытно разместившись на берегу речки Калаус. Прямо на пути у врага, начавшего стремительное продвижение к Тереку.

Этот своевременный и тайный манёвр многочисленным отрядом калмыцких всадников, не только обезопасил степные улусы… Но и надёжно прикрыл моздокских поселенцев.

Вместе с ханом навстречу противнику выступил и подполковник Кишенсков, уже полгода, как неотлучно находившийся при калмыцком предводителе в качестве друга и советника. Главной же задачей этого русского офицера, приставленного к самовольному Убаши генерал-майором фон Медемом, являлось всюду следовать за гордым, малоуправляемым союзником. И отслеживать намерения и действия вождя кочевников, постоянно подчёркивавшего свой высокий статус и независимость, по отношению к командующему русской армии.

Подполковник Кишенсков, как мог, регулярно информировал генерал-майора фон Медема о всех перемещениях калмыцкого войска Убаши по степям… И об исполнении ханом полученных от графа приказов.

Многотысячная конница Убаши, при всей своей мощи, представляла для командующего русской армией на Северном Кавказе настоящую головную боль. Это боевое подразделение подчинялось только хану. И предводитель степняков использовал его, как хотел… Не согласовывая свои действий с графом фон Медемом.

А чтобы у хана не возникло нехороших подозрений, по поводу постоянного нахождения при нём подполковника Кишенскова, в прямом подчинении у этого офицера состояла малая драгунская команда. Она сопровождала две пушки с обслугою и боезапасом. Сей отряд призван был усилить степных воинов Убаши. Малое подразделение подполковника принимало самое активное участие во всех сражениях хана.

Надо признать, что калмыцкая конница в 18 веке являлась на Северном Кавказе одной из наиболее сильных. Даже сам вид этих монголоидных, невозмутимых воинов, бесстрашных и беспощадных, внушал врагам ужас. Смуглолицые брюнеты с узкими глазами, малорослые, но сильные и чрезвычайно быстрые в движениях, они были невероятно увертливы в бою… И казались, порой, противнику неуязвимыми. А кроме всего, калмыки славились своей жестокостью и необычайной дальнозоркостью.

Некоторые из них, подобно древним предкам, и в 18 веке всё ещё продолжали сражаться верхом вместе с жёнами. Эти пары всадников, мчащиеся в атаку на одной лошади – воин, бешено вращавший, с диким гиканьем, сверкающей на солнце саблей, и меткая лучница за его спиной, выпускающая на полном скаку более десятка разящих без промаха стрел за минуту – вызывали у врагов настоящую оторопь… А наносимый двойной урон от подобного смертоносного тандема вселял в противника страх и ослаблял его дух.

Неприхотливые дети степей были способны совершать долгие конные походы… Проводя в седле, иногда, по несколько дней кряду. Они легко переносили жару, жажду и голод, как и их неутомимые лошади.

А в бою калмыки являли в 18 веке универсальных воинов. Степняки умели одинаково хорошо драться верхом и спешившись, рубить врага саблей, резать ножом, колоть копьем… А ещё калмыки метко стреляли из своих луков на достаточно дальние расстояния.

Сами же себя степняки, почти до конца 18 века, называли ойратами... Кочевое племя, не принявшее ислам и избравшее своей верой буддизм, соседние мусульманские народы наградили прозвищем «калмак». На тюркских языках это слово означало «остаток». Оно и стало позже общеупотребительным названием народа.

…На рассвете 29 апреля 1769 года передовой дозор степняков, посланный ханом Убаши на разведку, из засадного места, столкнулся, наконец, с авангардом наступающего войска противника. Затеяв перестрелку и обратив на себя внимание, калмыки, сражаясь, стали отступать к основным своим силам. Каратели же, легко справившись с сопротивлением разведывательной группы, уверенно устремились по холмистой местности в погоню за вражескими всадниками. Всем своим многотысячным отрядом.

Когда же самоуверенные враги, в азарте преследования, взлетели на разгорячённых лошадях на очередной холм, то внезапно увидели перед собой огромную конную армию. Она появилась тут словно из-под земли и занимала всё степное пространство… До самого горизонта.

Боевой дух карателей резко упал. А калмыцкие всадники, огласив округу диким гиканьем и оглушительным свистом, рванули вперёд… Два крыла многотысячной степной конницы стремительно окружили сборный отряд под предводительством султанов Максют-Гирея и Арслан-Гирея. Отрезав им всяческие пути к отступлению.

Но ещё больше каратели опечалились, если бы узнали в эти минуты, что на помощь хану Убаши уже подоспели сотни моздокских казаков, во главе со своим войсковым атаманом Иваном Дмитриевичем Савельевым… Впрочем, угодившие в смертельную западню и без того поняли – их лихой поход бесславно завершился.

Надо отдать должное противнику - черкесская и татарская знать, со своими отборными воинами, не смалодушничала, не бросилась в паническое бегство. Не стали каратели и сдаваться в плен, окружённые значительно превосходящими их вражескими силами.

Напротив – командиры и воины обречённого отряда приняли мужественное решение вступить в этот последний для себя бой… И погибнуть, сражаясь.

Спешившись, и отпустив коней на волю, незадачливые каратели заняли глубокий и широкий овраг, поросший со всех сторон непролазным кустарником. Здесь объединённое войско и приготовилось к финальной схватке, намереваясь как можно подороже продать хану Убаши свои жизни.

Впрочем, бой продолжался недолго... Первый же дружный залп картечью из двух пушек отряда подполковника Кишенскова по скоплению противника в овраге, поддержанный ружейным огнём казаков и ливнем из тысяч калмыцких стрел, обрушившихся на головы врага, смешал всю оборонительную тактику султанов. И вскоре, окончательно сломленные и деморализованные каратели, обратились в беспорядочное бегство... Началась безжалостная резня и массовое побоище.

Разбегавшихся из оврага во все стороны побеждённых, хладнокровно, безо всякой пощады, рубили шашками и саблями, закалывали пиками, загоняли и топили в ближайшей речке Калаусе… Пленных никто не брал.

Из шести тысяч карателей лишь единицы чудом сумели избежать смерти. Все остальные - усеяли своими телами холмистую степь и оба берега речки Калаус.

Пять знамён разбитого войска, множество дорогого оружия и доспехов, снятых с убитых, более пяти тысяч пойманных породистых лошадей, со всей сбруей, богатый обоз с провиантом – всё это досталось по праву победителя хану Убаши. Кстати, потери со стороны калмыков, казаков и малого отряда подполковника Кишенскова в сражении оказались самыми минимальными – всего тридцать человек убитыми. И сто бойцов с небольшим получили ранения различной степени тяжести.

По воинской традиции своего народа, хан велел над телами погибших врагов насыпать два земляных кургана. Один там, где случилось основное сражение, у оврага… Эту насыпь Убаши назвал гордо «Курганом победы».

А на другой стороне речки Калаус, там где были убиты последние враги, попытавшиеся вырваться из окружения, но так и не сумевшие спастись, хан приказал соорудить второй погребальный холм... Его Убаши назвал «Курганом пиршества».

***

Едва известие о победном сражении дошло до генерал-майора фон Медема, стоявшего с остальными подразделениями своей армии под Щедринской станицей, он тут же выступил в боевой поход. И соединился, в мае 1769 года, вблизи Бештауских гор, на землях Большой Кабарды, с подошедшей к заранее обговорённому месту многотысячной калмыцкой ордой.

Внезапное и непонятное для аборигенов появление целого русского войска на их исконной территории, надо заметить, особо не отличавшейся тогда дружественным отношением к Санкт-Петербургу, вызвало среди местных замешательство и панику... Множество горцев из адыгских племён, с семьями и имуществом, на всякий случай, рванули подальше от армии графа фон Медема. В верховья Кумы, поближе к спасительным горам.

А обеспокоенные владельцы Большой Кабарды поспешили собрать национальный Совет по поводу этого непредвиденного вторжения. Однако, какой-либо консолидированной позиции, насчёт немедленной организации сопротивления русским на местах, как всегда, узденям выработать не удалось.

Более того, испугавшись за свою жизнь, фамильные земли и имущество, предводители некоторых адыгских кланов предприняли превентивные меры. Владельцы поторопились сами явиться в походный лагерь к генерал-майору фон Медему и заявить о полной лояльности к русским. А отдельные представители местной аристократии даже пожелали присягнуть на верность императрицы…

Но так поступили далеко не все. Часть кабардинцев, увлеченная жаркими, гневными речами своих молодых князей, во главе с Мисостом Баматовым, открыто возмутилась бесцеремонному вторжению пёстрого русского войска в их родовые пределы.

Эти знатные владельцы, покинув фамильные земли на равнине, укрепились со своими семьями и единомышленниками в ближних горах… И, не желая ни русского, ни турецкого, ни крымско-татарского верховенства над собой в условиях начавшейся большой войны между двумя империями, решили до конца отстаивать собственную независимость. Всеми возможными способами. В том числе, и организуя нападения на армейские подразделения русских.

Генерал-майор фон Медем отправил к непокорным кабардинским владельцам своих парламентёров с уговорами сложить оружие... И потребовал прекратить партизанские вылазки против русской армии. Но мирные убеждения результата не принесли.

И тогда командующий отправил на разгром главного лагеря бунтарей вооружённый отряд… Подразделение состояло из казачьего полка войскового атамана Савельева, эскадрона грузинских гусар и трёх тысяч калмыков.

Кроме этого, отряд был усилен двумя полевыми орудиями. А общее командование подразделением осуществлял премьер-майор князь Ратиев – русский офицер грузинского происхождения.

6 июня 1769 года в горном ущелье, с протекавшей по его дну белопенной малой речкой Эшкакон, состоялось жаркое сражение… Кабардинские воины дрались с отрядом князя Ратиева отчаянно и бескомпромиссно. Но с не меньшей отвагой бросались в атаку на забаррикадировавшихся горцев моздокские казаки во главе с войсковым атаманом Савельевым… На сей раз именно они составили передовой, ударный кулак русского отряда.

Иван Дмитриевич, несмотря на свой солидный возраст, лично водил казаков на штурм. Преодолевая с боем две линии баррикад, которыми обороняющиеся окружили свой лагерь в ущелье.

Перед атакой кабардинских укреплений пушечные залпы разметали защиту из брёвен и камней... А затем, в образовавшуюся брешь бросились казаки со своим атаманом, прокладывая дорогу остальным.

Моздокцы в яростной рубке, под непрерывный грохот пушек преодолели, не без труда, первую линию баррикад... И с ходу бросились штурмовать вторую.

Жестокий бой, начавшийся рано утром, продолжался весь день. До самого вечера. А завершилось сражение уже в темноте, при свете догорающих баррикад…

Неприятель, осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления прекратил, наконец, бой. И поднял над своим лагерем белый флаг. Противник выдал князю Ратиеву, в знак полного собственного поражения и отказа от дальнейшей вооружённой борьбы, по обычаю того времени, малолетних аманатов (заложников).

С непримиримой адыгской оппозицией было покончено… Однако Мисост Баматов, являвшийся, пожалуй, главным возмутителем спокойствия в русско-кабардинских отношениях 60-70 годов 18 века и самым младшим по летам из авторитетных черкесских князей, умудрился сбежать невредимым с поля боя. Этот знатный горец ратовал за полную независимость своего народа от кого бы то ни было.

Современники говорили, что молодой владелец обладал отличной интуицией, легко манипулировал людьми... И выделялся среди других узденей недюжинным умом и хитростью.

Мисост Баматов благополучно скрылся в горах... И почти сразу же начал собирать из своих соплеменников новое боеспособное войско. Готовое сражаться, в первую очередь, с русской армией.

Но пока, в ближайшие год-полтора, после поражения в горном ущелье, на берегу речки Эшкакон, Мисост Баматов и его единомышленники серьёзной угрозы для империи уже не представляли… Да и остальные, враждебно настроенные к русским местные народы на Северном Кавказе, впечатлились разгромом непримиримых кабардинцев. И на время поутихли.

А генерал-майор фон Медем, не откладывая дело в долгий ящик, принял решение идти со своей армией в верховья Кубани… В земли солтан-аульских ногайцев. Теперь наступило время наказать огнём и мечом этих османских союзников.

Ведь именно отсюда двинулось в карательный поход к Моздокской крепости сборное войско из крымских татар, закубанских черкесов и кабардинских узденей, разбитое ханом Убаши на берегах Калауса. Теперь для всех ногайских селений, пославших в этот набег свои отряды, наступил час расплаты…

Солтан-аульцы жили, в основном, на правом берегу Кубани. Ближе всех к линии русской границы. И взаимоотношения у этого народа с империей издавна складывались самые непростые.

Солтан-аульские ногайцы то искали покровительства и поддержки у турок и крымских татар, активно участвуя на их стороне в войнах с Санкт-Петербургом, то заключали с гяурами вечный мир... А в отдельные исторические периоды даже присягали русским правителям на верность. Но чаще всего за подобными противоречивыми действиями стояли сиюминутные политические интересы разных представителей ногайской верхушки.

К слову сказать, именно вмешательство северного соседа спасло когда-то солтан-аульцев от полного уничтожения в вооружённом конфликте с калмыками. Россия тогда едва успела принять остатки побеждённого и безжалостно добиваемого народа под своё управление и защиту… Остановив, тем самым, разошедшихся степных кочевников, являвшихся подданными Санкт-Петербурга.

Среди ногайцев еще были свежи предания о грозном нашествии на их земли хана Дондука Омбы, сумевшего всего в четырнадцать дней превратить цветущую страну в обширное кладбище и пепелище… России тогда с большим трудом и ценой невероятных дипломатических усилий, удалось погасить ярость калмыков.

Впрочем, это не помешало солтан-аульцам, через относительно короткое время, в очередной раз, вероломно нарушить свою союзническую присягу, данную Санкт-Петербургу. Вот и теперь они, вслед за турками, под науськивание османов, объявили России войну… И вступили в вооружённый альян с крымскими татарами, традиционно принявшими сторону Порты в очередном столкновении двух империй.

В мае же 1769 года ногайцы со страхом отслеживали все перемещения армии фон Медема по Северному Кавказу… И когда генерал-майор решительно и стремительно направил своё войско от Бештауских гор кратчайшим путём на Кубань (в том числе и многотысячную калмыцкую конницу!), у солтан-аульцев началась настоящая паника.

Всё, что было живого на правом берегу, бросилось спасаться на левую сторону реки, подальше от приближающихся русских сил. Ногайское войско пыталось как-то прикрыть этот всеобщий исход своего народа за Кубань… И дальше в горы.

Но оно совсем не горело желанием сходиться с русской армией в самоубийственном бою. Конные и пешие отряды прикрытия также намеривались бесследно раствориться в глухих ущельях и обширных горных лесах, вслед за бежавшими соплеменниками.

Но - не сложилось... Вооружённый арьергард отступавших солтан-аульцев, на свою беду, замешкался, обеспечивая переправу нагруженных повозок через Кубань.

Генерал-майор фон Медем сумел воспользоваться этой нерасторопностью противника. Пять тысяч калмыков, составлявшие передовой отряд русской армии, перебрались на конях вплавь на левый берег. Они отрезали хвосту отходящей колонны ногайцев дорогу к спасительным горам… Арьергард противника был связан боем и остановился.

А тут уж на помощь к калмыкам подоспели и моздокские казаки… Полк войскового атамана Савельева не только сам переправился через Кубань на конях, но и умудрился доставить по бурной воде на левый берег две пушки, с изрядным запасом картечных ядер и пороха.

Хвост отступающей неприятельской колонны был калмыками и казаками отсечён от основных вражеских сил, бросивших в итоге свой арьергард на произвол судьбы… А затем окружён и полностью уничтожен.

Однако преследовать противника дальше на незнакомой предгорной местности со сложным рельефом, силами одного передового отряда, победители не рискнули. Они с богатыми трофеями вернулись на правый берег Кубани... И влились в состав подошедшего вскоре основного русского войска.

Армия генерал-майора фон Медема продолжила подниматься вверх по реке, разоряя и сжигая по пути оставленные в спешке солтан-аульские селения... И ища возможность организованно и безопасно перебраться со всей своей артиллерией (десять орудий на тяжёлых колёсных лафетах!), многочисленным конным и пехотным подразделениям, а также большому тележному обозу с фуражом и провизией, на другой берег.

Единственный, пригодный для подобной переправы каменный мост, имелся в верхнем течении Кубани. Солтан-аульцы хорошо его охраняли... И отдавать русским виадук без боя не собирались.

Здесь находился сильный отряд пеших и конных ногайцев. Часть воинов была одета в броню и имела на вооружении кремниевые ружья. Предполагалось, что этот отряд, если не отстоит мост, то уж наверняка сумеет задержать надолго переправу русской армии.

В начале каменного виадука солтан-аульцы соорудили баррикаду из подручного материала. Её защищали отборные панцирники, составлявшие тяжёлую пехоту ногайцев. Эта гвардия, кроме длинноствольных фузей, была также вооружена копьями и саблями.

А за их спинами, мост и примыкающую к нему обширную часть левобережья неширокой, но весьма бурной Кубани, охраняла ещё и многочисленная конница сотан-аульцев. Примерно, тысяча всадников, с кривыми татарскими саблями и луками.

У ногайцев имелась тут даже своя пушка на колёсном лафете! Правда, всего одна на весь оборонительный отряд.

Это орудие солтан-аульцев разместили на небольшом взгорке, сразу за мостом. Чугунное жерло пушки смотрело в сторону баррикады и могло обстреливать с противоположного берега все подступы к виадуку.

Другого подходящего места русскому войску, чтобы преодолеть, с гружённым обозом и артиллерией, бурную реку не было. По крайней мере, на протяжении многих вёрст от виадука, выше и ниже по течению Кубани. Стремительный и шумный поток здесь легко сбивал с ног и человека, и лошадь, при попытке перебраться плавь на другой берег.

К виадуку, с невысокими парапетами по бокам, вела единственная насыпная дорога меж речных камней... Достаточно широкая, чтобы на ней могли свободно разъехаться две повозки.

Весь остальной берег, с обоих сторон реки, на десятки метров являл собой дикую территорию, где и сам чёрт ногу сломит. Хаотичное нагромождение разновеликих валунов и полусгнивших коряг… По такой суше даже просто приблизиться к воде напиться было нелёгкой задачей! Ни человеку, ни дикому зверю...

***

Примерно, в одной версте от каменного виадука, на вершине зелёного холма, спрятавшись от чужих глаз под густой листвой раскинувшейся тут малой рощицы, застыла за кустами безмолвная группа военных людей. Это были командиры передового отряда русской армии.

Кони офицеров, привязанные за поводья к кряжистым деревьям позади военных, пощипывали сочную траву под копытами… И осторожно трогали бархатными губами нежную молодую поросль на тонких ветвях.

Премьер-майор князь Николай Юрьевич Ратиев внимательно разглядывал в подзорную трубу происходящее на переправе. За оживлённым движением на отдалённом мосту наблюдали стоявшие рядом с командиром передового отряда русской армии войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев и его сотники. На казаках были длиннополые овчинные бурки. Тяжёлые, тёплые… Несмотря на конец июня, в предгорьях Теберды царила прохлада.

С вершины холма обстановка на переправе смотрелась относительно спокойной и деловой, учитывая подобную скученность людей и животных вокруг виадука. На спасительный левый берег Кубани организованно перебирались последние солтан-аульцы, со всем своим мало-мальски ценным имуществом.

Несмотря на риск остаться вообще без ничего, ногайцы, тем не менее, ничего не хотели оставлять русским… Из того, что ещё могли увезти в горы.

Ни одной исправной арбы, ни одного захудалого барана, ни одного целого горшка… По пыльной дороге к виадуку спешили сейчас многие десятки повозок, доверху гружённых всевозможным добром.

Сразу за ними, пастухи, верхом на лошадях, гнали в горы несколько отар. Овцы, запрудив на правом берегу все подходы к переправе, всё норовили задержаться… И жадно набрасывались на вкусную аппетитную травку, мимо которой скот гнали.

Однако пастушьи собаки не давали им отдохнуть и попастись. Злые псы торопили глупых животных, кусали их за лохматые бока, не позволяя разбредаться и останавливаться, яростно носились вокруг отар и хрипло лаяли... Овцы возмущённо блеяли.

Последними в этой растянувшейся на целую версту колонне следовали рабы. Человек восемьдесят устало брели, сразу за овечьими отарами, связанные попарно друг с другом и нанизанные на общую верёвку.

Молчаливую и отрешённую от всеобщей суеты вокруг невольничью процессию возглавляли мужчины-рабы. У каждого на шее болталась деревянная колодка... Следом шли босые женщины в ветхих платьях, простоволосые и уставшие от долгого пути. А последними плелись полуголые дети обоих полов.

Смуглолицые охранники с узкими глазами и в островерхих ногайских головных уборах с отворотами, скаля зубы, что-то кричали друг другу и равнодушным невольникам сидя на конях. Подгоняя рабов, всадники нещадно хлестали их плётками по спинам и плечам...

Тайные наблюдатели на холме хмуро взирали на эту тягостную картину. Противник на переправе никак не ожидал нападения сейчас. Он полагал, что русская армия ещё далеко… И у него имеется достаточно времени для организованного отхода.

Видимо, поэтому, солтан-аульцы даже не стали заморачиваться по поводу обеспечения собственной безопасности… И выставлять по правому берегу Кубани дозоры на дальних подступах к виадуку.

Неосторожные ногайцы на переправе не только не подозревали о присутствии русских офицеров в эту минуту всего в версте от моста, но и не ведали о целом казачьем полке, разместившемся сразу за холмом. А там, на зелёном склоне, устроили себе привал пятьсот с лишним спешившихся всадников...

И сейчас, пока командиры решали, что делать, казаки сидели и лежали на своих бурках, расстеленных прямо на земле, рядом с пасущимися, но не рассёдланными лошадьми. Кони вольно бродили среди порхающих бабочек и стрекочущих в душистой, густой траве кузнечиков... А люди тихо переговаривались меж собой. И готовили оружие к бою.

…Премьер-майор Ратиев, назначенный командующим фон Медемом руководить передовым отрядом русской армии и разведывать путь двигавшемуся следом многотысячному войску и обозу, оторвался, наконец, от созерцания переправы. Николай Юрьевич протянул подзорную трубу войсковому атаману Савельеву:

- Взгляните поближе, Иван Дмитриевич… Что на это скажите? Похоже, нас тут не ожидали столь скоро… И особо прошу обратить внимание на людей с бочонками, возящимися у опор виадука!

- Угу, - отозвался атаман, приставив окуляр к глазу и прищурив другое око.

- А бочонки-то те не простые, - выдержав продолжительную паузу, заметил Иван Дмитриевич. - Пороховые! Готовятся, аспиды, за собой мост взрывать... Ишь как усердствуют! Зарядов под виадук не жалеют. Видимо, скоро и рванут мост… Как только повозки со скарбом, да весь скот свой и рабов перегонят за реку.

- Допустить разрушение переправы нам никак нельзя! – голосом полным тревоги произнёс, с заметным грузинским акцентом, премьер-майор. – Скоро сюда сам командующий армией пожалует… И строго с нас спросит, если ногаи успеют взорвать мост. Это ж на сколько мы тут застрянем, пока будем восстанавливать переправу?!

Николай Юрьевич озабочено констатировал:

- В местных горах уже начинается сезонное таяние снегов... Смотрите, как верхняя Кубань бурлит! Скоро здесь каждый мелкий ручеёк обратится в яростный, многоводный поток. Они разольются по округе и лишат нашу армию возможности быстрого манёвра… Уйдут тогда ногаи безнаказанно в свои горы. Разбегутся по непролазным лесам и глухим ущельям. Ищи-свищи их там!

- Тогда предлагаю атаковать противника немедленно, - опустил подзорную трубу войсковой атаман Савельев. – Я попробую с моими казаками захватить переправу в целости… Мы ударим неожиданно, врасплох! Пока враг поглощён спасением своего добра.

- Ну, что ж, - со смешанным чувством надежды и сомнения в голосе проговорил князь Ратиев. – Другого выхода, видимо, у нас нет...

Худощавый и чернобородый грузин с изрядной долей скепсиса посмотрел в непроницаемое лицо старого атамана. Седоусый Иван Дмитриевич годился молодому князю, едва ли не в дедушки по летам. Николай Юрьевич вздохнул и кивнул согласно головой:

- Доверяюсь вашему боевому опыту. Не будем тогда медлить! Приступайте к делу сейчас же… Удачи!

***

Выстраиваясь на полном скаку в атакующий клин, казаки разом отделились от края леса на вершине ближайшего к переправе холма и понеслись грозной лавиной вниз по зелёному склону… Кратчайшим путём к насыпной дороге, упирающейся в каменный виадук.

От сотен подкованных конских копыт, взметавших комья земли и клочья травы, за тесной группой мчащихся во весь опор всадников, тянулся тёмный перепаханный след. Словно девственный зелёный склон обезобразила свежая рана...

Казаки в своих развивавшихся за плечами чёрных бурках напоминали стаю каких-то больших мрачных птиц, низко летящих по-над самой землёй. Всадники стремительно приближались к переправе.

Этот конный отряд, несущийся к виадуку в жутком молчании, люди на мосту и вблизи баррикады вскоре заметили... В первые секунды народ опешил и оцепенел в полнейшей растерянности. А потом на переправе начался хаос и всеобщая паника.

К началу казачьей атаки, через реку уже переезжали последние тяжело гружённые ногайские кибитки... Семенившаяся следом первая отара истошно блеющих овец в тысячу голов только-только ступила с правого берега Кубани на мост.

Вереницу же подошедших к переправе рабов надсмотрщики согнали пока с насыпной дороги на каменистую обочину. Чтобы нанизанные на общую верёвку невольники не мешали ногайским пастухам перегонять отары через реку по тесному мосту. Овцы, напуганные шумом воды, упирались изо всех сил, отказываясь подчиняться людям и носящимся вокруг с лаем собакам.

И рабы покорно сидели теперь в стороне, на гладких валунах, ожидая своей очереди. Несчастные отдыхали и набирались сил. Идти до гор им ещё предстояло долго…

Чтобы побыстрее переправить людей, животных и имущество через Кубань, охранники виадука разобрали большую часть своей баррикады в начале моста. Теперь же на нём, из-за начавшейся паники, смешались в кучу пешие воины, конные пастухи, последние повозки отступающего обоза.

Овцам, запряжённым быкам и ослам, тащившим тяжёлые кибитки, тоже передалась эта внезапная, повышенная нервозность хозяев. Испуганное блеяние, мычание, истошный крик ишаков, лай собак нарастал... И вот уже в жуткую какофонию звуков на правом берегу вплелись отчаянные человеческие вопли, полные ужаса.

Защитники виадука, растаскивая и раскидывая в разные стороны запрудивших переправу овец, пиная их яростно, кинулись восстанавливать частично разобранную баррикаду, наглухо перегораживая начало моста тяжёлыми валунами, брёвнами и опрокинутыми на бок повозками. Ногайские панцирники ринулись за заграждение… Вершина быстро составленной баррикады ощетинилась копьями и длинными кремниевыми ружьями. Воины спешно готовились к бою.

Повозки за их спинами, доселе организовано пересекавшие реку по каменному мосту, помчались теперь вперёд наперегонки... Возницы изо всех сил нахлёстывали своих ишаков и медлительных быков. Только благополучно вырваться из каменной теснины на спасительный левобережный простор получилось не у всех.

Несколько погонщиков, уже миновав виадук, не удержали свои телеги и арбы на узкой насыпной дороге, в этом паническом состязании на выживание… Торопясь и объезжая менее расторопных соплеменников незадачливые возницы допустили в спешке сползание тяжело нагруженных кибиток на обочину.

Благодаря невысокому откосу эти повозки не опрокинулись… Но застряли меж речных валунов намертво.

Погонщики спешащие следом, пытаясь маневрировать на ходу своими телегами и арбами в ещё более стеснённых условиях, естественно, замедлили движение на дороге. А потом и вовсе встали, заблокировав путь остальным. За виадуком образовался затор из повозок.

Солтан-аульские бомбардиры со своим единственным орудием, установленным за мостом, на невысоком взгорке, в конце насыпной дороги, неожиданно оказались в крайне невыгодном для стрельбы положении. Хаотичное нагромождение повозок, с горою узлов на каждой, случилось прямо перед ногайской пушкой… Закрыв, на какое-то время, артиллеристам обзор баррикады и часть противоположного берега реки.

А неукротимая и неотвратимая, как кара Аллаха, казачья конница, молча неслась по зелёному склону. Всадники в развевающихся бурках преодолели уже половину пути до баррикады…

Впереди стремительно приближавшегося к виадуку отряда, на острие атаки, мчался наездник с чёрным знаменем на копье. На боевом стяге моздокского казачьего полка белел человеческий череп со скрещёнными костями. А полукругом, сверху и снизу мёртвой головы, читались на развевающемся полотнище слова христианской молитвы: «Чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века. Аминь».

Рядом со знаменосцем летел на врага выпущенной стрелою и сам атаман Савельев... Впрочем, разобрать в скачущих во весь опор сотнях всадников, кто из них кто, вряд ли сейчас было возможно. Казаки, все как один, с заросшими, бородатыми лицами, облачённые в чёрные бурки и папахи, казались в тесном конном строю цельным, слаженным организмом.

Атакующих наездников, от любых других северокавказских башибузуков, отличало только знамя… С отчётливо видимыми издалека белыми буквами кириллицы.

Впрочем, солтан-аульцы сразу поняли, кто перед ними. Пастухи и надсмотрщики за рабами, вмиг забыв обо всём на свете, кинулись за баррикаду, спасать свои жизни.

Овцы, предоставленные сами себе, тут же побежали прочь от переправы и пугающего шума воды. Они дружно устремились к сочной зелёной траве по обочинам насыпной дороги и разбрелись вскоре по правобережью, довольные обретённой свободой.

Лишь рабы, на фоне всеобщей суеты и паники, продолжали безмолвно и неподвижно сидеть на речных камнях... То ли у измученных невольников уже не оставалось никаких сил реагировать на происходящее, то ли они просто боялись поверить в своё неожиданное спасение.

Распугивая овец, атакующий казачий клин выскочил на насыпную дорогу… И всё так же молча устремился к баррикаде, которая теперь напоминала дикобраза, выпустившего навстречу врагу все свои иглы, в виде пик и длинных ружейных стволов.

Командир первой сотни Ильи Сорока тоже мчался впереди, рядом с войсковым атаманом, потихоньку и незаметно оттесняя с казаками Ивана Дмитриевича и знаменосца в середину атакующего клина. А когда до баррикады оставалось шагов триста, с её вершины грянул по всадникам первый ружейный залп... Высокий завал из брёвен, кучи речных камней и опрокинутых на бок повозок, тут же окутало сизое облако порохового дыма. А по казакам ударил смертоносный свинцовый град.

Многие ногайские пули нашло свои цели... Только плотные бурки на всадниках, валеные из грубой шерсти с вплетением конского волоса и защищённые вшитыми изнутри металлическими пластинами, были казакам настоящей бронёй. И она, как всегда, спасла многих наездников от тяжёлых ранений…

Тем не менее, трое всадников, а также две подстреленные лошади, рухнули наземь, орошая кровью ногайскую землю. Впрочем, атаку казаков это почти не нарушило.

- Всем спешиться! – громко скомандовал, багровея лицом и вздувая яростным криком вены на загорелой шее, войсковой атаман Савельев, поднимая своего коня на дыбы… Иван Дмитриевич остановил передовых всадников атакующего клина всего в метрах пятнадцати от баррикады.

Седобородый казак сбросил с плеч на лошадиный круп бурку, с застрявшей в ней вражеской пулей… И молодецки соскочил с седла на пыльную землю.

- Шашки вон! – разнёсся над головами соратников клич войскового атамана. И от этой скупой команды кровь побежала по казацким жилам с удвоенной скоростью, обостряя до крайности зрение, слух, точность движений...

- За мной, братцы! – выхватив из ножен отточенный, слегка изогнутый клинок, заорал Иван Дмитриевич, бросаясь с неожиданной для его лет прытью к подножью баррикады. - Бережённого Бог бережёт, а казака – только сабля…

В горячке атаки войсковой атаман даже не почувствовал боли от наливавшегося сейчас кровоподтёка, сбоку груди, от попадания вражеской пули. Свинцовый шарик, к счастью Ивана Дмитриевича, хоть и пробил казачью бурку, но был остановлен вшитой изнутри металлической пластиной. И не причинил старому воину заметного вреда.

Войсковой атаман нёсся теперь к баррикаде во главе многочисленной группы спешившихся соратников. Кроме грозно поблёскивавшей шашки в правой руке, в левой каждый казак сжимал ещё и заряженный пистолет.

Над вершиной завала продолжали висеть белёсые дымные клочья от первого залпа... Солтан-аульские стрелки лихорадочно перезаряжали свои ружья.

Если единого порядка в казачьей одежде к середине 18 века у терцев, гребенцов, донцов, волгжцев и уральцев ещё не наблюдалось, то вот с излюбленным боевым оружием представители вольного воинского сословия уже, пожалуй, определились… Это была кавказская шашка, с односторонней заточкой.

Некоторые казаки предпочитали ровный клинок, другие - специально изгибали лезвие для усиления рубящего удара... Само же слово «шашка» было позаимствовано у адыгов. И означало оно - «длинный нож».

В отличии от другого вида холодного оружия того времени, например сабель или шпаг, шашка не была предназначена для фехтования. Она являлась исключительно наступательным военным инструментом.

А тактика боя им была предельно проста: казаку требовалось быстро приблизиться к врагу и нанести своим оружием резкий и сильный удар. Желательно – один-единственный. После которого противник выбывал из строя…

Популярности шашки у казаков способствовала и быстрота обучения обращению с этим оружием молодых станичников. Подростки и юноши на тренировочном плацу осваивали, обычно, необходимый минимум - три вида рубящих ударов и четыре колющих выпада. Для реального боя казакам было этого вполне достаточно.

…В считанные секунды преодолев оставшиеся метры, и пережив ещё один разрозненный ружейный залп, атакующие добрались, наконец, до подножья баррикады. Бурок на казаках уже не было. И поэтому ущерб от нестройных выстрелов оказался куда серьёзнее…

Пять атакующих свалились замертво. А ещё семеро были серьёзно ранены... И корчились теперь со стонами в пыли, у самого подножья завала.

Казаки, не обращая внимания на потери, принялись карабкаться по брёвнам, опрокинутым повозкам и каменному нагромождению на верх баррикады. При этом они палили из своих пистолетов по мелькающим в пороховом дыму врагам… Практически в упор.

А разрядив огнестрельное оружие и перебив десятками выстрелов с близкого расстояния сразу более трети защитников баррикады, атакующие быстро добрались до её вершины. И сцепились с солтан-аульцами в жестокой рукопашной схватке.

Ногайские бомбардиры, с другого берега Кубани, всячески стремились помочь своим сражающимся соплеменникам. Канониры, вместе с возницами, образовавшими затор перед пушкой, уже успели растащить в стороны нагружённые арбы и телеги... Бомбардиры даже успели зарядить смертоносной картечью своё единственное орудие. И нацелили его на воинов сражающихся в рукопашной на гребне баррикады.

Однако драгоценное время было уже упущено… Атакующие и обороняющие мост смешались в тесной смертельной драке в единую шевелящуюся массу.

А за баррикадой насыпную дорогу заполонили сотни возбуждённых звуками боя, ржущих и топчущихся на месте, в столь ограниченном пространстве, казачьих коней. Все они были теперь без всадников… И предоставлены сами себе.

Палить картечью из пушки по врагам, сражающимся в такой близости с солтан-аульцами, ногайские бомбардиры сразу не решились. Всё медлили и выжидали…

Не стреляли пока и многие сотни ногайских конных лучников выстроившихся на левом берегу. Их стрелы ещё не могли достать атакующих. Все солтан-аулцы, не участвовавшие в сражении на мосту, в полном смятении и растерянности наблюдали теперь за ходом боя.

Воинская удача поначалу была на стороне казаков… Благодаря внезапному нападению и поднявшейся панике в стане врага, атакующие с первого натиска захватили баррикаду. И даже подняли над ней своё чёрное знамя с черепом и костями.

Не давая противнику опомниться, казаки сразу же продвинулись ещё вперёд. И заняли почти третью часть виадука. Но тут солтан-аульцы, наконец, собрались с духом и встали насмерть… А через некоторое время яростной рубки на мосту они вообще двинулись в контрнаступление, оттесняя казаков, шаг за шагом, назад к баррикаде.

Между сражающимися противниками сохранялась лишь метровая полоса свободного пространства… Она почти не оставляла воинам, орудующим в подобной тесноте шашками, кинжалами, кривыми татарскими саблями возможностей для манёвра. Это была настоящая резня.

Многих ногайцев, наблюдавших с левого берега за кровавым боем, особенно поразил сражающийся в первой шеренге атакующих Илья Сорока. Когда казаки спешились перед баррикадой и сбросили с плеч свои бурки, чтобы они не мешали в ближней драке, сотник вдруг предстал врагам обнажённым по пояс.

Весело скаля зубы ногайцам, он словно бы издевался над облачёнными в железные панцири солтан-аульцами. Илья Сорока демонстрировал противнику, что ничуть не дорожит своей жизнью.

Подобная боевая традиция практиковалась у казаков ещё с незапамятних времён... Таких отчаянных рубак товарищи называли «оторвами», или «характерниками».

Малограмотные и суеверные станичники были убеждены, что воины, способные впадать в яростный, полубезумный транс во время боя, потерявшие всякий страх перед лицом смерти, обретают взамен невероятные, чуть ли не сверхъестественные преимущества. В подобном состоянии человек не знает усталости, не чувствует боли, становится на удивление ловок и быстр. И вообще, впавшему в транс казаку-характернику не опасны в бою никакие стрелы, пули и клинки.

Словно подтверждая это старинное поверье полуголый Илья Сорока сражался сейчас бешенным берсерком в самой вражеской гуще… И пока - безо всякого для себя видимого ущерба.

Хотя вокруг оторвы толпились облачённые в доспехи ногайцы, сверкали острые клинки, раздавались крики и стоны, страшно улыбающийся безумец с обнажённым торсом не успел получить и царапины в этой мясорубке! Мало того, Илья Сорока умудрялся ещё и прикрывать собой отчаянно рубящегося рядом войскового атамана.

Правой рукой лихой сотник крутил над головой окровавленной шашкой, а в левой сжимал кинжал. Его он, время от времени, подскочив вплотную к врагу, быстро и ловко вонзал, едва ли не по самую рукоять, в тело ногайского панцирника… Неповоротливого и медлительного в тяжёлой броне.

Кинжал входил точно между металлическими пластинами доспеха противника... Защищённые панцирями ногайские воины, выглядели перед юрким казаком, худощавым и жилистым, с одним лишь серебряным крестом на голой груди, болтающимся на простой верёвочке, невероятно беспомощными. А к ногам сотника, к ужасу наблюдавших за схваткой солтан-аульцев со взгорка за мостом, валился с предсмертным хрипом уже третий татарин!

После того, как войсковой атаман приказал казакам спешиться и лично повёл их на штурм баррикады, часть атакующих, разделилась ещё на два отряда… Эти боевые группы, покинув заполненную людьми и оставленными лошадьми насыпную дорогу, сразу ринулась стремглав под мост. Прыгая по гладким речным камням с ружьями в руках.

Сей стремительный и важный для успеха атаки манёвр, войсковой атаман Савельев заранее, в мельчайших деталях, обговорил с одним из своих сотников. И теперь тот исполнял особый приказ…

Обе стрелковые казачьи группы быстро спустившись с разных сторон дороги под мост, к самой ревущей воде, взяли на прицел ногайцев, продолжавших возиться со своими пороховыми бочонками у каменных опор виадука. Солтан-аульцы, занимавшиеся минированием, ещё не совсем понимали, что творится наверху… Они оказались у казаков с ружьями, как на ладони.

Меткими выстрелами, сразу из нескольких десятков стволов, все подрывники, за считаные секунды были перебиты. Казаки палили аккуратно и хладнокровно… Стараясь не угодить случайно пулями в сами взрывоопасные бочонки.

Да и на мосту, где атакующие уже успели захватить баррикаду и двинулись с боем дальше по мосту, станичники с ружьями тоже не сидели без дела… Незадействованные в непосредственной драке казаки, взобравшись на вершину занятого завала, принялись, почти безостановочно, палить над головами сражающихся товарищей по вражеской толпе.

Полтора десятка станичников только и делали, что подхватывали подаваемые им снизу снаряжённые ружья, стреляли и тут же меняли отработанные стволы…

Но в первую очередь казаки, оказавшись на гребне баррикады, выбили прицельным огнём всех ногайцев, крутившихся возле пушки на другом берегу Кубани. Единственное орудие солтан-аульцев располагалось всего в ста пятидесяти метрах от стрелков. И стояло на своём взгорке, примерно, на одном уровне с вершиной захваченного завала. Теперь, когда затор из повозок перед пушкой ногайцы растащили, она вдруг тоже оказалась прекрасно видимой казакам с гребня баррикады.

Солтан-аульцы, обслуживавшие орудие, быстро поняли всю уязвимость своей позиции в этих новых условиях… Но исправить уже ничего не смогли. Не успели.

Один канонир был убит точным выстрелом на месте. Двое других – тяжело ранены… А ещё трое ногайцев из артиллерийской обслуги предпочли убежать с простреливаемой позиции, бросив заряженную картечью, подготовленную к бою пушку на произвол судьбы. Она в этот день, так ни разу и не выпалила, на счастье казаков.

В общем, первая часть атаки была станичниками разыграна, как по нотам... Стрелками на вершине баррикады командовал сотник Трофим Горелик. После расправы с вражескими бомбардирами и нейтрализации ногайского орудия, он приказал обрушить свинцовый град на задние ряды сражавшихся на мосту солтан-аульцев.

Всего полтора десятка казаков, стреляющих без промаха каждые десять-пятнадцать секунд, поддерживаемые полусотней заряжающих ружья товарищей, существенно повлияли на начальном этапе боя за виадук. Непрекращающийся смертоносный огонь по головам зажатых в толпе ногайцев заметно проредил их войско... И не спрятаться, не сбежать от казачьих пуль солтан-аульцам, стоявшим без дела позади своих сражавшихся соратников, не было никакой возможности!

Большинству ногайских воинов, оказавшихся в этой теснине на мосту, меж двух парапетов, оставалось лишь беспомощно топтаться на месте… Сотрясая яростными криками воздух.

Однако, и с другого берега к стрелкам на гребне баррикады, прилетали пули. Верховые ногайцы-лучники гарцующие за мостом и брошенной пушкой, осознали всю бесполезностью своих стрел, которые не могли нанести врагу серьёзный урон на большом расстоянии… И тоже взялись за кремниевые ружья.

Правда, стволы имелись далеко не у всех ногайских всадников. Оружие это для солтан-аульцев было ещё в диковинку… И стоило дорого.

Да и стрелял противник из ружей, в отличии от привычных луков, беспорядочно и неточно. Татарские лошади шарахались в испуге от огня и грохота, издаваемого наездниками… И стволы ногайцы перезаряжали намного медленнее, чем казаки.

Но и при такой пальбе у солтан-аульцев случались меткие попадания… Время от времени, кто-то из станичников, стоявших на гребне захваченной баррикады, вдруг ронял оружие. И со стоном валился назад, на руки товарищей.

Впрочем, место выбывшего стрелка тут же занимал новый. Тяжёлый бой не утихал... Исход сражения за переправу всё так же оставался для наблюдателей неясным.

Быстро снарядить ружьё к стрельбе казакам помогали имевшиеся у каждого станичника при себе отмерянные заранее заряды, всегда хранимые под рукой, в газырях черкески. Этот непременный атрибут мужской одежды, перенятой у кавказских народов, включал от 16 до 24 готовых выстрелов.

Заряды, с точно отмерянной порцией пороха и круглой свинцовой пулей, хранились в специальных матерчатых футлярах… Нашитых в ряд на груди.

Сами же газыри («хьызыр» - в переводе с адыгского, буквально, «готовый»), помещаемые в эти чехольчики, представляли собой роговые или металлические трубки, с плотно подогнанными крышками. Порох в них, даже в сильный ливень, или после переправы через реку, всегда оставался сухим.

Но самое главное - казаку во время боя не нужно было тратить драгоценное время на довольно сложную подготовку каждого выстрела… Отмерять нужную порцию пороха, искать пулю и пыж.

А ещё, плотный ряд газырей на груди, служил казаку своеобразным доспехом. Он защищал воина от сабельного удара в ближнем бою... И даже от тяжёлого ранения, в случае попадания вражеской пули!

…Как полуголый и вёрткий Илья Сорока не старался уберечь сражавшегося рядом войскового атамана, прикрывая его от ногайского клинка – увы, сотник за командиром не доглядел. Иван Дмитриевич, поведший станичников за собой и оказавшийся в самом пекле боя, всё-таки, пропустил сокрушительный сабельный удар по голове от изловчившегося солтан-аульского панцирника… Лишь лохматая казацкая папаха спасла атаману жизнь.

Тем не менее, старый боец зашатался, закатил глаза… Шашка выпала у Ивана Дмитриевича из разжавшейся ладони. А ноги у казака ослабели и подкосились.

Разрубленная папаха слетела у войскового атамана с седой головы. Соратники едва успели подхватить своего раненного командира, оглушённого и отключившегося от происходящего, с залитым кровью лицом… И вывести его под руки из боя.

Освободившееся место в казачьей шеренге немедленно заняли станичники, застоявшиеся без дела во втором эшелоне... И ожесточённая схватка на мосту закипела с новой силой.

Тем временем, впавшие в ступор от происходящего, позабытые всеми невольники, продолжали безмолвно сидеть на своих камнях. Соединённые общей верёвкой рабы ошеломлённо взирали на этот, внезапно развернувшийся, прямо перед их глазами, апокалипсис...

К оцепеневшим невольникам подскочил, весь ещё охваченный горячкой боя, коренастый казак Семён Дыдымов. Красное, потное лицо его было ужасно…

Вытирая сорванным по дороге пучком травы клинок своей шашки, станичник растянул разбитые губы в жутковатой улыбке. Сплюнув кровавую слюну и подмигнув ободряюще уставившимся на него людям, казак наставительно изрёк, вкладывая клинок с розовыми разводами в ножны на поясе:

- Не суйся в волки, если хвост, как у тёлки...

Потом, окинув внимательным взглядом растерявшихся невольников, не знающих – радоваться им сейчас, или продолжать горевать дальше, Семён Дыдымов поинтересовался:

- Есть тут кто казацкого роду?

Поднялись несколько измождённых рабов... Семён подошёл к ближайшему - босоногому мужчине в рваных портах, лет тридцати на вид, с нечёсаной шапкой волос и с косматой каштановой бородой. Шея и кисти обеих рук невольника были заключены в деревянную колодку. Оковы состояли из двух половин, связанных на концах верёвками.

- Есть, - хрипло проговорил мужчина и представился. - Савелий Борода.

Семён вытащил молча кинжал из ножен на поясе… Острая сталь легко перерезала верёвки на колодке. Деревянные оковы тут же развалились, упав с глухим стуком на камни.

- Откуда ты будешь, братка? – голос у Семён потеплел.

- С Дона-батюшки… Год назад в плен к крымцам попал, - отозвался Савелий, разминая затёкшие кисти. - А уже те продали меня ногаям…

- А я - волгжский, - широко улыбнулся Семён. И тут же скривился от боли, осторожно слизывая языком побежавшую с разбитой губы кровь.

- Теперь, правда, в терском войске состою… В моздокском казачьем полку, третья сотня Игната Смекалина.

И протягивая кинжал Савелию, рукоятью вперёд, добавил:

- Дальше сам действуй… Ослобони себя от татарских верёвок и всех остальных. А я – назад! Дело у нас тут ещё не кончено... Но чую нутром, наша берёт! Чуток осталось поднажать.

Казак тряхнул головой в лохматой папахе:

- Коли Господь даст и жив буду – приду к тебе за своим кинжалом. А если нет – считай это за подарок! Поставишь потом свечку за раба Божьего Семёна Дыдымова, в первой же православной церкви... И смотри - заупокойную молитву не забудь заказать! За грешную душу, которая тебя из неволи спасла. И гляди, Савва, не обмани меня со свечкой и молитвой… Я с того света за тобой следить буду!

***

Премьер-майор князь Ратиев, уже не таясь за кустами и деревьями на вершине холма, выйдя на открытое место и значительно приблизившись к переправе, продолжал наблюдать в подзорную трубу за ходом боя на мосту. Николай Юрьевич заметно нервничал...

Итог драматического сражения за виадук всё ещё оставался непонятен и непредсказуем. Увеличительная оптика позволяла князю рассмотреть происходящее на мосту в мельчайших подробностях.

Бой шёл уже четверть часа… Но казаки теперь стояли на месте и больше не продвигались вперёд. Противники просто перемалывали друг друга, примерно, на середине виадука. Бросая на переднюю линию новых силы и оттаскивая в тыл истекающих кровью раненых.

Воины бились в жуткой тесноте... Даже невысокий каменный парапет по обоим сторонам виадука не всегда мог защитить людей от падения с моста. И, время от времени, кто-то из них, не удержавшись, срывался с края и летел с воплями в бурлящий поток.

У ногайцев на переправе имелся значительный численный перевес над атакующими. И перспектива для казаков, в этой связи, вырисовывалась самая печальная…

Когда же князь Ратиев узрел в свою оптику, как двое станичников выводят из боя раненого войскового атамана – с непокрытой головой и окровавленным лицом - только зубами скрипнул от досады. Быстрой и победоносной атаки у Ивана Дмитриевича, похоже, не получилось...

- Ваше сиятельство! – отвлёк внимание премьер-майора от картины сражения бодрый голос молодого офицера-порученца. – Господин капитан Фромгольд прибыл… С эскадроном гусар и артиллерией. Говорит, что следом за ним движется и сам генерал-майор фон Медем собственной персоной. Уже к вечеру его превосходительство с оставшимися силами нашей армии будут здесь!

Не успел порученец доложиться, как к князю подскакал на разгорячённом коне и сам капитан Фромгольд, оставивший неподалёку свой отряд гусар и артиллерию, с сопутствовавшим её тележным обозом. Вновь прибывший офицер спешился, шагнул к премьер-майору, приготовившись отрапортовать по всей форме… Но Николай Юрьевич махнул нетерпеливо рукой:

- Некогда, капитан! Вы весьма кстати подоспели с пушками. Видите, что тут у нас творится… Давайте, выдвигайте срочно свои орудия на огневую позицию!

Князь указал рукой на склон впереди: - Вот здесь, по-моему, неплохое место для батареи… И ударьте мне немедленно по противнику, скопившемуся на подходе к виадуку! Враг постоянно подпитывают обороняющих мост свежими силами... Казакам сейчас туго приходится. Надо им помочь!

- Выручим, - кивнул капитан Фромгольд, окидывая сверху цепким, хладнокровным взглядом всю переправу и предложенное князем место на склоне для размещения орудий. – Разрешите выполнять?

- Действуйте! Только, ради Бога, виадук мне сохраните в целости.

…Когда солтан-аульцы увидели десять русских пушек, спешно устанавливаемых на господствующей высоте, прямо напротив моста, боевой дух защитников переправы зашатался. И это стало переломным моментом в сражении.

Не дожидаясь картечного расстрела своих воинов из русских орудий, ногайцы начали медленно пятиться к левому берегу, увеличивая дистанцию между собой и пушечной батареей… Яростно отбиваясь, при этом, от воодушевившихся казаков. И пытаясь всеми силами сохранять строй.

Постепенно, напирающие станичники заполонили собою весь виадук. Они ступили уже на насыпную дорогу на левом берегу, тесня врага всё дальше и дальше… А когда грохнул первый пушечный залп, и картечные ядра русских канониров, перелетев через головы казаков, врезались в толпу солтан-аульцев, противник сломался. Ногайцыи пустились в беспорядочное бегство, бросая своих убитых и раненых…

Станичники, захватив, наконец, переправу, не стали дальше преследовать и добивать отступающего врага. Свою тактическую задачу казаки выполнили. А затевать теперь погоню за побеждённым, но, по-прежнему, многочисленным противником, на чужой земле силами одного полка, - это было самонадеянно и опасно.

И станичники, с чувством исполненного долга, под командованием своих сотников, принялись дружно разбирать татарскую баррикаду, открывая русскому войску дорогу на мост. Победители относили в сторону трупы, возились с ранеными товарищами, собирали трофеи…

Итоги сражения за переправу оказались неутешительными. Полк под командованием войскового атамана Савельева потерял убитыми четырнадцать человек. И ещё двадцать шесть станичников получили ранения разной степени тяжести… Включая и самого казачьего предводителя, выбывшего из строя до конца похода.

…К вечеру, к виадуку подошли основные силы русской армии во главе с генерал-майором фон Медемом. Всё многотысячное войско, с большим тележным обозом организованно, без особых проблем, перебралось через Кубань… И за пять последующих дней завершило эту экспедицию, окончательно разгромив последние очаги сопротивления солтан-аульцев.

Глава восьмая. Радость и беда

Июль, 1769 года. Казачья община на терской луке.

На Северном Кавказе началось сезонное таяние снегов. Разлившиеся реки и даже малые ручейки в предгорьях Теберды быстро, прямо на глазах, превращались в бурные потоки, сносящие всё на своём пути.

Для армии на марше, обременённой тележным обозом, это оборачивалось непредсказуемыми сложностями. Чтобы не застрять надолго в верховьях Кубани, генерал-майор фон Медем поспешил с войском в обратный путь... На моздокскую границу.

Возвращалась в урочище русская армия не только с победой, весть о которой быстро распространилась по всему Северному Кавказу, заставив многих союзников османов задуматься – а не дороже ли себе в этой разгорающейся войне двух империй враждовать с гяурами? По крайней мере – столь явно.

Победители отходили к Моздокской крепости с богатыми трофеями. Сотни повозок, как собственных, армейских, так и отобранных у врага, везли за войском всё захваченное у солтан-аульцев, мало-мальски ценное, для участников боевого похода, имущество. А ещё следом за нагруженными арбами и телегами брели тридцать тысяч голов разного конфискованного скота – бараны, лошади, волы...

Но самое главное, что из плена и рабства армия фон Медема в это военное лето освободила множество татарских невольников. Среди сбросивших с себя тяжкое ярмо раба были и казаки, и грузины, и армяне, и осетины, и ингуши…

Забегая вперёд скажем, что вскоре после разгрома, остатки вооружённых сил солтан-аульцев в очередной раз покаялись перед русской государыней в своих политических ошибках. И, вернувшись в разорённые селения, поспешили присягнуть на вечную верность Санкт-Петербургу.

Однако военный поход с вразумлением солтан-аульцев не закончился. На обратном пути к Тереку генерал-майор фон Медем сформировал и отделил от своих основных сил летучий ударный отряд. В подразделение вошли, главным образом, казаки и часть калмыцкой кавалерии.

Поставив во главе этого сборного отряда хорошо показавшего себя в недавних боевых делах князя Ратиева, командующий армией отправил Николая Юрьевича, в первой половине июля, вперёд основного войска, к верховьям Кумы… В земли Большой Кабарды.

Здесь, объединённым силам под началом премьер-майора предстояло выполнить особую задачу. Для чего командующий армией придал отряду князя ещё и небольшую конную группу кабардинских воинов, верных России и хорошо знающих местность, куда направлялось малое летучее войско.

Именно на берегах Кумы, по сведениям разведчиков, поселился с единомышленниками, после поражения на реке Эшкакон, сбежавший Мисост Баматов. Этот молодой кабардинский князь, окруживший себя преданными людьми, отнюдь не успокоился.

По донесениям, поступавшим к генерал-майору фон Медему от верных горцев, Мисост Баматов, едва оправившись после разгрома, вновь начал подбивать соплеменников на всеобщее вооружённое восстание. Причём, не только против русских оккупантов исконных кабардинских земель, но и против ведущих себя хозяевами в адыгских селениях пришлых турок и крымских татар... Неугомонный возмутитель спокойствия, по-прежнему, ратовал за полную и абсолютную независимость черкесов от всех.

…Отряд премьер-майора Ратиева, встретившись в верховьях Кумы с вооружёнными силами адыгов, спешно собранных Мисостом Баматовым, разгромил войско молодого кабардинского владельца. Кроме многочисленных убитых в сражении, победителями было взято в плен 270 человек.

Всех этих кабардинских воинов русская императрица позже простила… И велела командующему армией генерал-майору фон Медему отпустить пленённых с Богом. По указу Екатерины Второй помилованные и их семьи были переселены на реку Баксан, правый приток Малки.

А князь Мисост Баматов вновь уцелел в кровопролитном бою с отрядом премьер-майора Ратиева. И даже не был ранен!

Кабардинский предводитель, сопровождаемый несколькими верными слугами, опять сбежал в горы… Когда понял, что сражение с русскими проиграно.

Впрочем, вскоре молодой князь сам явился к месту, определённому ему чиновниками Сената в Санкт-Петербурге для постоянного проживания с подвластными людьми. Мисост Баматов сдался губернским властям и чистосердечно раскаялся в совершённых им ошибках… Пообещав больше никогда не воевать с Российской империей.

Екатерина Вторая так же великодушно простила и молодого князя… Весь кабардинский народ в то лето, как и солтан-аульцы, был приведён к присяге на подданство России. Знать этих двух северокавказских племён осознала, что дальнейшая неравная война с Санкт-Петербургом для них просто самоубийственна. Невосполнимые потери в людях и территориях грозили власть имущим представителям национальных меньшинств постепенным угасанием их знатных родов… И исчезновением с политической карты.

Простые же кабардинцы, порядком уставшие от бесперспективной и бессмысленной вражды своей честолюбивой элиты с русскими, выдвинули командующему кавказской армией фон Медему своё коллективное, выстраданное предложение… Оно было сформулировано и принято на всеобщем национальном сходе черкесского народа.

Большинство кабардинцев тогда изъявили желание иметь над своими землями опекуна… В лице уполномоченного от Российской империи старшего офицера. И пусть он следит и пресекает любые попытки местных владельцев, нынешних и будущих, или странствующих проповедников, возмущать народ на вооружённую борьбу с северным соседом!

Командующий кавказской армией генерал-майор фон Медем с пониманием отнёсся к просьбе участников национального схода. И назначил кабардинцам такого постоянного пристава – в лице секунд-майора Таганова.

Сей старший офицер русской армии, знатного татарского происхождения, свободно владел сразу несколькими кавказскими языками. В том числе и родным для просителей адыгским наречием.

На подобное решение генерал-майор фон Медем согласился ещё и потому, что древний род Тагановых пользовался у кабардинцев большим уважением... Секунд-майор являлся внуком известного ногайского феодала Мусы Мирзы – предводителя и духовного лидера всех солтан-аульских татар.

В пору союзных отношений малого народа с Российской империей, ещё будучи ребёнком, Таганов был отдан знатными родителями губернским властям в аманаты (заложники)... Как порука всех ногайцев в их верности клятве, принесённой торжественно на вечную дружбу и взаимопомощь с Санкт-Петербургом.

Эта практика заложничества тогда была широко распространена у северокавказских народов. И мальчик жил себе спокойно в Кизлярской крепости, под наблюдением русского опекуна и приставленного к ребёнку татарского слуги-воспитателя. Рос и обучался чтению, письму, арифметике и прочим наукам, положенным знатному аманату по статусу...

Ровно до тех пор, пока Муса Мирза не бежал за Кубань, к старым своим союзникам - туркам и крымским татарам. Объявив во всеуслышание России войну и разорвав, тем самым, союзный договор.

Дед мальчика совершил тяжкое и вероломное преступление против империи... И юный заложник был тут же отправлен из Кизляра в Санкт-Петербург. Мальчика поместили в закрытый кадетский корпус.

Здесь знатный татарчонок сразу же принял святое крещение… А по окончании дворянского учебного заведения выпустился поручиком в калмыцкое войско русской армии. И честно дослужился до звания секунд-майора, храбро сражаясь за интересы империи. В описываемое же время бывшему заложнику исполнилось ровно сорок лет.

…Екатерина Вторая придавала большое значение событиям первого военного лета 1769 года. В том числе - и случившимся победам армии генерал-майора фон Медема на Северном Кавказе.

Как известно, российская императрица очень старалась предстать в глазах европейского цивилизационного сообщества просвещённой и образованной государыней. Радеющей денно и нощно за свой многонациональный народ.

Она, например, вела активную переписку, как раз в это время, с модным французским философом, историком и писателем Вольтером... И даже спрашивала у него совета по ключевым политическим вопросам.

А в письме к знаменитому публицисту-просветителю от 22 сентября 1769 года Екатерина Вторая радостно сообщала ему, что хвала Господу - самые непримиримые и воинственные горцы Северного Кавказа черкесы - приняли, наконец-таки, подданство России! И отныне в этих многострадальных землях будут царить только спокойствие и процветание.

Как показали последующие события на моздокской пограничной линии - с таким смелым и оптимистичным прогнозом императрица явно поторопилась...

***

Весь последний месяц, перед тем как разродиться ребёночком, Степанида почти не выходила со своего двора. Столь поздняя и неожиданная для женщины и окружающих её людей беременность, протекала у травницы тяжело… Большую часть срока вынашивания плода Степанида мучилась всякими неприятностями и неудобствами, характерными для женщин в её положении. Принявшийся активно перестраиваться на старости лет организм переживал сильнейший стресс.

Степанида подурнела, сделалась плаксивой, неповоротливой и неуклюжей… Ноги и руки у неё постоянно теперь отекали. А тошнота, изжога и ночная бессонница проявлялись у беременной женщины с завидной регулярностью.

Ремесло своё, аптекарское и лекарское, Степанида временно отставила… Как было заведено у казаков, она до последнего момента скрывала беременность ото всех. За исключением, разве что, нескольких, самых близких людей.

О столь важном событии постороннему кругу знать не полагалось... На сей счёт у станичников существовало множество примет и суеверий. Однако, как не прячься от людей, шила в мешке не утаишь.

И скоро удивительная новость о беременности шестидесятилетней травницы Степаниды широко разлетелась по округе. Лекарку и изготовительницу целебных снадобий, проживающую в станице Луковской, уже в урочище Мез-догу знали все.

Растерявшийся от внезапных метаморфоз, происходящих с женой, Серафим беспомощно суетился вокруг неё, не зная, чем помочь страдающей супруге... А огромный живот у Степаниды всё рос и рос!

К счастью для травницы, как только новость о её беременности достигла предместья Моздокской крепости, к уважаемой врачевательнице тут же примчались главные местные повитухи - осетинка Патимат Генцаурова и армянка Каринэ Мурадова. Пожилые дамы, глубоко разбирающиеся в столь специфическом вопросе.

Обе они были, примерно, в одном возрасте с несколько смущённой будущей мамой… За шесть лет жизни в урочище повитухи уже помогли появиться на свет не одному младенцу.

Обе женщины не владели грамотой, с трудом изъяснялись на русском языке… Но они не раз обращались к Степаниде за лечебными снадобьями, порошками и мазями. Да и просто так наведывались к ней до этого – поговорить со знающим человеком о женских болезнях, проконсультироваться и выслушать толковый бесплатный совет.

Даже языковые трудности в общении не были для повитух серьёзным препятствием. Ведь аптекарская дочка Настя худо-бедно, а могла изъясняться на двух кавказских наречиях... И именно на иронском и армянском языках!

За шесть прошедших лет непростой жизни в урочище Степанида ни разу не отмахнулась от повитух из национальных слободок. Она охотно и уважительно разговаривала со всеми, обращающимися к ней, спешила бескорыстно помочь, чем могла и как могла… А люди добро помнили. И теперь, когда помощь потребовалась самой лекарке, обе акушерки из народа дружно и безвозмездно предложили травнице свои профессиональные услуги.

Впрочем, и замужняя Настя все эти девять месяцев ни на шаг не отходила от Степаниды. Молодая женщина со своим полуторагодовалым малышом, который к лету 1769 года уже делал первые самостоятельные шаги, ухаживала за беременной с истинным дочерним рвением… Благо две хаты Кириных и Мирошниковых стояли в станице по соседству.

Настя решительно взяла на свои плечи все главные бабьи заботы обоих семейств. Обстирывала, готовила еду, убиралась в хатах и дворах… Короче, крутилась, как белка в колесе!

А сразу после отбытия мужа в военный поход, в составе моздокского казачьего полка, включённого в реестр кавказской армии генерал-майора фон Медема, Настя и вовсе перебралась с дитём, под крышу к Кириным. Чтобы не только днём, но и ночью находиться рядом со Степанидой… Мало ли чего!

Старый Серафим, прыгающий по хате на своей одной ноге, не внушал Насте полного доверия… В столь деликатном вопросе, как уход за беременной женщиной.

Отставной солдат, наблюдая в бессилии за мучениями супружницы, продолжал пребывать, с середины весны 1769 года, в затяжном психологическом стрессе. И по слегка пришибленному виду Серафима ощущалось, с каким сложным чувством он встречает появление на свет своего нежданного первенца.

В глазах ветерана светилась и робкая радость, и паника, и надежда, и тревога… А сердце старого солдата сковывал страх за здоровье и жизнь жену, которая могла и не перенести эти поздние роды.

…Схватки у Степаниды начались в начале июля, аккурат в воскресное утро. Тут же вызванные Настей из предместья обе повитухи - тётушки Патимат и Каринэ, примчались в станицу на одной скрипучей арбе, запряжённой резвой парой осликов. Управлял двухколёсной крестьянской повозкой подросток, внук акушерки из осетинской слободки.

Опытные повитухи, осмотрев роженицу, отправили своего извозчика с арбой обратно к крепости… Наказав ему вернуться в Луковскую, как только солнце опустится за лес.

Патимат, Каринэ и Настя, также вежливо, но твёрдо, выпроводили из хаты Серафима, возбуждённого до нервной дрожи в руках начавшимся процессом родов. Потом женщины натаскали в деревянных кадушках колодезной воды с изрядным запасом, растопили печь, помолились… И захлопотали с сосредоточенным, деловым видом вокруг бледной, тяжело дышащей роженицы.

А та лежала в испарине, покусывая сухие, потрескавшиеся губы, на широком топчане, обложенная со всех сторон подушками... Лежала тихо, стараясь без стонов реагировать на всё учащавшиеся, болезненные спазмы внизу живота.

Степанида терпела... Ибо кричать рожающей казачке не полагалась. Дабы не призывать к себе ненароком лишним стоном нечистую силу… Которая только и мечтает, как бы воспользоваться моментом и непоправимо навредить неокрепшей душе, стремящейся на белый свет.

По обычаю тех лет, помогать казачке благополучно разродиться могли лишь женщины, сами имеющие здоровых детей. И желательно - мальчиков.

А вот с этим, как раз, у троих акушерок был полный порядок! Две степенные пожилые повитухи и суетящаяся рядом молодая Настя имели на всех пятнадцать детей… Большинство которых являлись именно мальчиками.

У Патимат и Каринэ – это были уже взрослые мужчины, главы семейств... Сыновья повитух сами давно являлись отцами.

…Посоветовавшись и признав ситуацию со стремительно приближающимися родами у Степаниды, как достаточно непростую и опасную, старшие акушерки велели Насте, срочно развязывать все имеющиеся в хате узлы, распахивать настежь окна… И не забыть - максимально отодвинуть печную задвижку!

Считалось, что подобные меры, а также расплетение кос у беременной, разрядка всего снаряжённого огнестрельного оружия в пределах хаты, облегчали и ускоряли тяжёлые роды… В самых же сложных случаях, в дом приглашался православный священник.

Он зажигал венчальные свечи, бережно хранимые в каждой казачьей хате замужними женщинами, именно для такой драматичной минуты. И читал специальную молитву по открытию Царских врат.

Приготовила свои венчальные свечи и Степанида, на всякий случай… Но - обошлось. Опытные повитухи и их молодая помощница справились сами.

…Степанида разродилась под вечер. Здоровенькой, крикливой девочкой.

Патимат Генцаурова подхватила на руки малютку, перегрызла крепкими ещё, для её уважаемого возраста, зубами пуповину, как положено… И ловко, быстро перевязала её льняной ниткой, заранее сплетенной с волосами матери и отца новорождённой. В полном соответствии с казачьим обычаем.

Любая практикующая повитуха на многонациональном Северном Кавказе в то время, чтобы оставаться востребованной, должна была уметь принимать роды, соблюдая традиции каждого местного народа. А тётушки Патимат и Каринэ являлись настоящими профессионалками. Через их руки прошло за годы столько младенцев! И христианских, и магометанских, и буддистских, и языческих…

Пока мужчины на Кавказе безжалостно убивали друг друга в веками не прекращавшихся больших и малых войнах, две тёмные и неграмотные женщины творили здесь прямо противоположное. Они скромно и старательно, в меру жизненных знаний и практического опыта помогали представительницам своего пола благополучно выносить и родить здоровых малышей. Кроме подобных повитух из народа, других специалистов этого профиля на Северном Кавказе в 18 веке не существовало.

…Новорождённую девочку назвали Алёной – в честь далёкой уральской крепостной крестьянки, подарившей когда-то жизнь Серафиму. Лицо своей матушки старый солдат уже почти и не помнил… В его сознании остался лишь весьма смутный женский образ с кроткими, грустными глазами. Да ещё это имя… При упоминании которого у старика сжималось сердце и ком подкатывал к горлу.

Степанида постепенно восстанавливалась после родов... Теперь она сама имела возможность проверить на себе лечебный эффект от собственноручно изготовленных мазей и настоек. А забота и помощь Насти в повседневных домашних делах травницы заметно способствовали скорому возвращению Степаниды к привычной жизни.

Своим нежданным отцовством был безмерно счастлив Серафим… Теперь он с особенным, трогательным вниманием суетился вокруг жены и младенца, стараясь им во всём угодить.

К удивлению старого солдата поздняя беременность Степаниды оказала омолаживающее и благоприятное воздействие на весь её женский организм. После родов пожилая казачка похорошела лицом, морщин на увядающей коже заметно поубавилось… И вообще, в глазах супруга Степанида сделалась ещё более привлекательной, энергичной и обожаемой особой.

А самое главное - благодаря появившейся малышке в хате Кириных, теперь постоянно и требовательно заявлявшей о себе громким, настойчивым криком днём и ночью, оттаял и потеплел, наконец, вечно строгий, суровый взор травницы. Впервые за многие годы...

Особенно Степанида преображалась во время кормления грудью своего позднего ребёнка... Несмотря на преклонный возраст, милосердный Господь дал женщине в избытке материнского молока.

Младенец жадно и много сосал из её отяжелевших и налившихся, словно в молодости, грудей. Позабытые уже Степанидой сладостные ощущения материнства переполняли нежностью многострадальное сердце.

В глубине тёмно-карих глаз женщины вновь засветился интерес к жизни… А на губах травницы всё чаще стала появляться блаженная улыбка, такая непривычная для вечно серьёзной Степаниды.

В такие минуты лицо женщины словно бы озарялось божественным сиянием. Серафим, и без того влюблённый в свою супругу, смотрел на неё тогда, как на живую икону. Крестился тайком… И шептал Богу благодарные молитвы за жену и дочку. Не замечая, порой, слёз, сбегавших по морщинистым щекам на седую бороду. Под старость лет отставной солдат сделался совсем сентиментальным…

***

Помолившись в красном углу хаты перед старой иконой, с потемневшим от времени ликом Спасителя, Настя с тихим вздохом поднялась с колен. От изображения Господа на освящённой доске, некогда яркого и красочного, остался теперь лишь один пронзительный взгляд... Спаситель продолжал смотреть на женщину понимающе и строго.

Он просвечивая этим взором Настину душу до самого донышка. От Божьего взгляда по спине молодой женщины пробегали мурашки...

Губы Насти прошептали беззвучно, с надеждой:

- Услышь мя грешную, Господи… Защити и убереги опору семьи моей от сабли и пули враждебной, отведи от него стрелы и арканы басурманские!

Сколько уже раз женщина неистово и самозабвенно повторила эти заученные слова, обращая к Спасителю свою утреннюю молитву за здравие раба Божьего Макара? Настя не считала…

С тех пор, как супруг отправился в долгий боевой поход, она каждый свой день начинала с молитвы за спасение души православного воина Макара Мирошникова. Настя не уставала осенять себя крестными знамениями перед старой иконой… И бить челом земные поклоны.

До той минуты, пока по сердцу, наконец, не разливалась благодать от услышанной Создателем молитвы. И на душе становилось легко и спокойно.

Верной приметой небесного отклика на Настину молитву были слёзы молодой женщины. Они вдруг сами собой начинали струиться по щекам перед святым образом.

…Молодая женщина вытерла мокрые глаза, шмыгнула носом, поправила одежду. И вышла из хаты Кириных во двор.

После душного полумрака и слабого огонька лампадки в красном углу, в глаза Насти ударил яркий солнечный свет. Девушка невольно зажмурилась...

Лицо её обдало тёплым дыханием жаркого лета. Несмотря на утреннюю пору спасительной прохлады за порогом хаты не было.

Во дворе Настю ждала самая мирная картина... Пели птицы на разные голоса, в звенящем воздухе носились с гудением пчёлы. А под кружевной тенью молодой вишни, на лавке, сидела Степанида с сонно посапывающей дочкой на руках. Травница тихонько баюкала малышку и что-то ласково ей шептала.

У ног врачевательницы возился, поглощённый своими важными делами, Настин Тимошка... Ему уже исполнилось два года. Неугомонный мальчонка, в одной лишь просторной рубашонке, ползал на четвереньках по пёстрому покрывалу, расстеленному возле лавки. Степанида присматривала и за этим познающим мир любознательным дитём.

А Тимошка внимательно следил за одиноким рыжим муравьём, бегающем по тряпице… И с интересом тыкал в него палочкой.

Пока мама молилась в хате мальчонка не скучал и не капризничал. Он развлекало себя сам, как умел.

На шее у юного Тимошки висел на верёвочке серебряный крестик… Обязательный нательный атрибут каждого казака. У станичников считалось, что новорожденного следует, как можно быстрее окунуть в крестильную купель. Ибо именно в первые дни жизни душа ребёнка менее всего защищена от бесовского влияния… И особенно нуждается в божественном покровительстве.

Алёнка, спящая у Степаниды на руках, тоже уже имела на шее свой освящённый крестик. Сей христианский оберег с младенца снимать не рекомендовалось… Даже на короткое время.

А вот первые свои штаны мальчик в казачьей семье получал только в три года. И это была целая веха в его жизни! Для юного станичника с получением первых штанов начиналось обучение верховой езде… На трёхлетнего мальчика казаки уже смотрели, как на будущего мужчину и воина. Кстати, в 18 веке на Тереке каждый станичник, к своим пяти-семи годам, уже вполне себе уверенно держался в седле.

…Муравей вскоре изловчился и убежал от пытливого исследователя природы. А юный Тимошка переключил всё своё внимание на новый объект... Теперь малыш увлечённо крутил в пальчиках подброшенную ему Степанидой игрушку - небольшую деревянную фигурку. В которой можно было даже угадать бравого казака с пикой, скачущего на коне.

Игрушку вырезал дитю, как сумел, Серафим. И гладко обстругал её острым ножом… Сейчас же отставной солдат, разместившись на завалинке, неподалёку от Степаниды, мастерил для мальчонки новую забаву – дудочку из стебля болотного камыша.

Тимошка, при звуке скрипнувшей двери хаты, поднял голову... А увидев сошедшую с невысокого крыльца Настю, радостно ей заулыбался. Малыш бойко и громко залепетал ей что-то малопонятное на своём детском языке. И отбросив деревянную игрушку протянул к матери обе ручонки.

Настя подошла к Степаниде… Легко подхватила Тимошку на руки. И целуя его в мягкие волосики, вздохнула с тоской, всё ещё пребывая в своих молитвенных переживаниях:

- Как там наш батька воюет? За лесами, за долами… Жив ли, здоров?

- От баб станичных намедни слышал, - не отрываясь от своего занятия, отозвался Серафим со своей завалинки, - будто бы мы за Кубанью татар с черкесами побили сильно… Ещё по весне. А бабы, язви их душу, точно всё знают! Даже наперёд самого станичного атамана. И откуда они только новости свои черпают, шельмы?! Не иначе, как через богомерзостные гадания тайные…

Степанида усмехнулась с иронией на слова супруга:

- Да про то вестовой от генерала Медема пакет на днях доставил коменданту крепости! Вот и всё чародейство... Зря на баб наших не наговаривай. Верка Деркач столкнулась с тем посыльным в канцелярии, куда ездила по своей надобности… Ну, и перекинулась с вестовым парой слов.

Жаль только - гонец сразу же ускакал обратно с ответным донесением… Успел лишь отобедать и коня поменять.

Ничего толком Верка так и не прознала! Только сказал ей посыльный, что сражений у моздокцев случилось уже несколько. И везде мы взяли верх.

- Ой, а мне всё-равно что-то на душе тревожно, - жалобно произнесла Настя, прижимая Тимошку к груди. – Это ж, сколькими казачьими жизнями заплачено за наши победы над басурманами?

Вздохнула печально, погладила малыша по голове… А потом добавила, стараясь говорить бодро и уверенно:

- Вот погоди, сынок, вернётся скоро наш батька с войны – заживём всем на зависть! Он тебя на своём конике покатает… И настоящую пистолю даст подержать.

…После ухода, в самом начале весны, двух третей всего мужского, боеспособного населения луковской казачьей общины в военный поход с армией генерал-майора фон Медема, станица заметно обезлюдела. И как-то попритихла.

В хатах остались одни бабы, дети, больные… Да ещё малый отряд боеспособных воинов, во главе с пожилым станичным атаманом Павлом Татаринцевым. Оставшиеся охранять столь скромными силами луковское поселение и прикрывать северо-западную окраину Моздокской крепости, с трудом управлялись теперь даже с несением караульной службы.

Часть хат, в которых жили группами ушедшие в поход бессемейные казаки, вообще стояли с весны пустые. В остальных же дворах, весёлые разговоры и смех звучали за последние три месяца редко... А когда Верка Деркач принесла в станицу известие о нескольких состоявшихся боях на Кубани, над луковской общиной повисла атмосфера тревожного ожидания.

Это состояние всеобщего нервного напряжения выражалось в чутком реагировании станичников на любой шум и движение, происходящие теперь в поселении... Именно поэтому Степанида, Настя и Серафим, при звуках приближающейся конной повозки к их двору резко прервали разговор. Лица всех троих дружно повернулись в сторону ворот и плетня, за которыми лежала короткая центральная улица казачьей слободы.

Хата, двор и огород Кириных располагались на самой окраине поселения, официально пока не получившего статуса станицы. Хотя люди здесь и жили уже несколько лет вполне самостоятельной казачьей общиной.

За это время поселенцы, обосновавшиеся на луке, успели немало сделать. Они возвели несколько десятков турлучных и саманных домов, между лесными массивами, Тереком и краем степи, окопали свою слободу защитным рвом с мостками, поставили вокруг рогатки и наблюдательные вышки…

Рядом с одной из них и размещалось крайнее подворье Кириных. А для въезжающих в казачье поселение со стороны Моздокской крепости, хата травницы была первой.

Вот и теперь мимо подворья лекарки, из цитадели в станицу возвращался в своей кибитке выборный глава луковской общины. Сопровождала его вооружённая охрана из верховых казаков.

Приближаясь к воротам хаты Кириных, повозка станичного атамана неожиданно сбавила ход… И остановилась у калитки.

Не успели Степанида, Серафим и Настя прореагировать, как во двор уже входил седоусый Павел Татаринцев... Свою свиту станичный атаман оставил за воротами.

Глава казачьей общины приподнял слегка папаху над белым венчиком волос, обрамлявших обширную лысину, и поздоровался. Он окинул внимательным, одобрительным взглядом ухоженный казачий двор, выстиранные пелёнки, сохнущие на натянутой верёвке, хлопочущих у корыта с водой кур… Станичный атаман не торопился начинать разговор.

Наконец, отвечая на застывший немой вопрос на лицах Серафима со Степанидой, и заметив откровенный страх в глазах побледневшей Насти, Павел Татаринцев успокаивающе махнул ей рукой:

- Не обмирай, дочка… Худых вестей я тебе не принёс. Жив твой Макар! И воюет с басурманами добре. Вот только…

Гость запнулся. И, помедлив, горестно продолжил:

- Не бывает баталий без убитых и раненых! Увы… И в нынешнем походе русская армия под началом графа фон Медема уже понесла людские потери. Есть невосполнимые убытки и среди нашего брата, казака... Слыхали, небось, о посыльном, доставившем коменданту Моздокской крепости письмо от командующего? О том все бабы в нашей станице второй день судачат...

Павел Татаринцев вздохнул тяжко:

- Кроме общих победных реляций, привёз гонец от генерал-майора и списки погибших моздокцев, похороненных в дальнем краю… Только что у коменданта я ознакомился с перечнем павших воинов.

Голова луковской общины помрачнел:

- Семейные станичники из нашего поселения в том скорбном списке тоже имеются… К несчастью жён и детей их, ещё беды не ведающих. Пали в бою героически Вася Богатюк, Яков Мазин, Харитон Жатиков… И другие. Я всех луковских погибших и раненых казаков себе на отдельную бумагу переписал.

- Господи! – охнула потрясённая Настя. – И Харитон тоже… Как?! Мы же с его жинкой, Ефросиньей Жатиковой, в лучших подругах! Она ведь только в мае ребёночка первого родила. Мужу своему горячо любимому… покойному.

Настя не удержала непроизвольно слетевшее с губ страшное слово. И сама ему ужаснулась... А Павел Татаринцев хмуро заключил:

- Все казаки, погибшие в боях захоронены там же, рядом с местами сражений, в братских могилах… Со всем почётом, как положено. По христианскому обычаю.

А первые телеги с ранеными прибудут в Моздокскую крепость уже через три дня… Готовься к большим лекарским хлопотам, Степанида Гавриловна!

По причине одновременного выхода из строя стольких воинов в армии генерал-майора фон Медема, в помощь нашему гарнизонному врачу, направлены из Астрахани в Моздок ещё два целителя... Лекари уже в пути и скоро прибудут в цитадель.

Едут они к нам не одни... При каждом врачевателе - сведущие помощники и запас необходимых медикаментов. Только, боюсь, и этих предпринятых мер для ожидаемого числа раненых и покалеченных воинов будет недостаточно.

- Выходит, прибыло нашего брата? - усмехнулся горько Серафим. И недвусмысленно похлопал себя по деревянному протезу…

При появлении авторитетного гостя во дворе, глава семейства Кириных, вслед за вскочившей со своей лавки супругой, тоже было предпринял неловкую попытку подняться с завалинки. Однако сделать это так же быстро, как у жены, у старого солдата не получилось.

Да и Павел Татаринцев решительным жестом поспешил пресечь попытку завозившегося хозяина продемонстрировать станичному атаману уважительный знак внимания. И, дабы не смущать Серафима, глава поселения сам подошёл к ветерану… И опустился рядом с ним на лавку под вишней.

- Выходит, что так, - глядя невесело на отставного солдата, согласился станичный атаман. – С нашими ранеными возвращается в крепость и предводитель моздокского казачьего полка Савельев, тоже серьёзно пострадавший в боевом походе.

Павел Татаринцев перевёл взгляд на посерьёзневшую Степаниду:

- А у меня, собственно, дело лично к вам… Поскольку раненых у нас, вскорости, ожидается большое поступление, на совете у коменданта принято решение переоборудовать несколько пустующих хат в станице под лечебные дома. Для долговременного и надлежащего ухода за увечными казаками.

Павел Татаринцев произнёс с озабоченным видом:

- Осуществить нам надобно эту переделку за три оставшихся дня… Под вашим патронажем и строгим присмотром, Степанида Гавриловна! Вы ведь на луке главная теперь по лекарской части.

Станичный атаман хлопнул себя по коленям:

- Надеюсь на полное взаимопонимание и ваше рвение в столь ответственном деле! Комендант крепости желает официально поручить луковской травнице лечение раненых казаков. Соответствующую бумагу писари в канцелярии цитадели уже готовят.

Степанида ошарашено молчала, обдумывая сказанное... Озвученная станичным атаманом новость про официально возлагаемую на травницу ответственность за врачевание и долговременный уход за ранеными казаками прозвучала, фактически, приказом.

Павел Татаринцев, глядя понимающе на пожилую женщину с посапывающим младенцем на руках, смягчил голос… И, аргументируя уже, фактически, принятое за лекарку решение, добавил:

- Время нынче непростое, военное... Касаемо всех, без исключения! Считайте, что вы, Степанида Гавриловна, тоже рекрутированы на действительную военную службу… Хоть и женщина. Призваны по острой необходимости, как человек, сведущий в лекарском ремесле и изготовитель целебных снадобий.

Станичный атаман спохватился:

- Ах, да! Важное не сказал... Вам будет дадено комендантом крепости право нанять себе ещё двух человек в помощь. Для чего канцелярия цитадели полагает Степаниде Кириной казённое денежное содержание… И всяческое содействие в её лекарских хлопотах. А также денежную компенсацию всех затрат, понесённых при изготовлении исцеляющих препаратов.

Павел Татаринцев ободряюще улыбнулся:

- Не робейте, Степанида Гавриловна! Я вам тоже буду помогать всячески… Обращайтесь ко мне запросто, по малейшему поводу.

Кстати, в Моздокской крепости сейчас так же начали срочно освобождать и переоборудовать под военный госпиталь целое здание о двух этажах! В цитадели всем этим занимаются полковник Гак, вместе с гарнизонным немцем-лекарем...

- Между прочим, - вспомнил Павел Татаринцев, - на сегодняшнем совете у коменданта это именно он, врачеватель Шеффлер, попросил всех про луковскую травницу не забыть! И обязательно привлечь к лекарской работе, в связи с таким поступлением раненых.

А ещё гарнизонный целитель нахваливал нам какое-то ваше заживляющее снадобье из болотного корня. Название лекарства совсем из памяти вылетело… Немец, шельма учёная, все снадобья по латыни называл! И интересовался у коменданта с неудовольствием - почему его пригласили на совет, касающийся медицинских дел, а аптекарку-травницу из казачьей слободы не позвали?

- Надо же, - усмехнулась Степанида. - Неужто сей важный муж признал меня ровней себе в нашем ремесле? Удивил…

Но потом убрала язвительную улыбку с лица, и с достоинством, спокойно ответила станичному голове:

- Ну что ж… Коли всё уже решено на совете, то не мне, простой казачке, сызмальства выросшей на пограничье и привыкшей к строгому воинскому укладу, противоречить командирскому замыслу. Свой долг исполню со всем старанием. Не сомневайтесь – всё что знаю и умею, обращу теперь на излечение раненых в боевом походе.

Степанида наморщила лоб:

- Небольшой запас первоочередных необходимых лекарств у меня под рукой, слава Богу, имеется… Ну, а коли уж такое дело, будем срочно увеличивать производство целительных препаратов.

Травница переглянулась с Настей и задумчиво протянула:

- А если мне ещё дозволено и двух помощниц себе за казённый счёт нанять… Это хорошее подспорье! Возьму себе Настю в работницы… И, пожалуй, Василису Бирюкову!

- Василиса - это которая вдова с тремя детьми? – уточнил деловито станичный атаман.

- Она самая, - кивнула Степанида. – Мы с ней давно в приятельницах. Сия луковская казачка имеет безусловную способность к аккуратному и ответственному аптекарскому ремеслу. Ей сейчас нелегко одной приходится… Хоть и получает баба казённую деньгу за убиенного на службе мужа и содержание на детей. Да вы и сами про её семью всё знаете! Василиса с радостью ухватится за любой приработок. А за такой, который ей по душе – и подавно!

Степанида подытожила:

- Попробуем втроём, с Божьей помощью, обеспечить не только собственные нужды в разных лекарственных препаратах, для ухода за нашими ранеными казаками… Но и немцу-врачевателю из крепости поможем бескорыстно с целительскими снадобьями, если захочет. Коли уж так ему моя заживляющая мазь понравилась!

- Добре, - поднялся с лавки станичный атаман. – Оставайтесь с Богом! Жду вас, Степанида Гавриловна, в полдень у себя, в управе… Уже с готовыми предложениями по обустройству лечебных домов.

А я поехал пока по казачьим хатам вести поганые оглашать. Баб станичных вдовить, да детишек сиротить... Эх! Господь свидетель – лучше бы мне сейчас одному в смертельную атаку с шашкой на османов…

Попрощавшись с хозяевами, Павел Татаринцев, причитая и сетуя на подлую, но необходимую служебную обязанность, покинул двор Кириных. И не успела ещё улечься пыль за воротами, после отъехавшей атаманской кибитки с верховой свитой, как над казачьей общиной разнёсся первый душераздирающий женский крик... Скорбные вопли вскоре переросли в какой-то животный, нечеловеческий вой на одной ноте. От него мурашки побежали по спине даже у Серафима...

От этого горестного женского крика громко расплакался вдруг Тимошка. Малыш вновь сидел на цветастом покрывале. Настя, простоявшая весь разговор с сынишкой на руках, когда сопроводила уважаемого гостя за ворота, вернулась обратно к Степаниде... И устав держать извертевшегося ребёнка, опустила его обратно на тёплую землю в тени вишнёвого дерева.

И мальчуган принялся было увлечённо крутить и стучать по покрывалу своей деревянной игрушкой… Но долетевший до всех жуткий вопль напугал ребёнка, так и не дав Тимошке самозабвенно погрузиться в безмятежный детский мир.

Настя же, направившаяся в конец двора, не успев сделать и пяти шагов, споткнулась на ровном месте от полного боли крика. Молодая женщина остановилась, словно упёрлась в невидимую преграду, прислушалась... И, переглянувшись с мрачной Степанидой, с удвоенным старанием принявшуюся баюкать свою спящую на руках кроху, прошептала сочувственно:

- У Онацких, кажись. Наталья убивается…

Глава девятая. Кровь за кровь

Конец 1769 – первая половина 1770 года. Земли Большой Кабарды – Терская граница Российской империи.

Холодная зима вовсю хозяйничала на Северном Кавказе. По предгорьям и степям гулял пронизывающий до костей ветер… И, начиная с середины декабря, часто сыпал колючей крупой снег.

Впрочем, в утеплённом генеральском шатре, установленном меж трёх рощиц и окружённом несколькими сотнями солдатских палаток, было вполне себе уютно. Новый, 1770 год от Рождества Христова русское войско, возглавляемое графом фон Медемом, встречало по-походному… Вдалеке от населённых мест.

Командующий армией сидел за небольшим столом, на раскладном стуле, накинув поверх генеральского мундира на плечи подбитую собольим мехом епанчу. Горящие восковые свечи в бронзовом канделябре освещали полумрак аскетичной обстановки полевого жилища предводителя войска. Центр шатра занимала железная печка. От неё, к вершине походного укрытия генерал-майора от студёного и пасмурного декабрьского дня, тянулся дымоход.

Железные стенки печки были горячи. За чуть приоткрытой металлической дверцей плясали язычки пламени, жадно облизывая постоянно подбрасываемые в топку поленья. Рядом с этим, прирученным огнём, человеку было тепло и уютно.

Генерал-майор собственноручно писал, осторожно макая перо в чернильницу, обстоятельный отчёт для государыни об итогах своего весенне-летнего похода на врагов империи. С главными результатами своей военной экспедиции граф фон Медем, конечно же, уже давно проинформировал и Екатерину Вторую, и Сенат... Ещё минувшим летом, сразу по горячим следам. Правительственная курьерская служба, несмотря на сложную политическую обстановку, действовала вполне себе удовлетворительно.

Генерал-майор даже успел получить ответ из Санкт-Петербурга и письменные секретные указания от государыни по поводу своих дальнейших действий на посту командующего армией. Граф фон Медем был назначен Екатериной Второй так же и начальником моздокской оборонительной линии… Он отвечал теперь за самый южный участок границы империи.

К 1770 году у России на Северном Кавказе находилось под ружьём 23 тысячи человек регулярных войск, прикрывавших обширное пространство от Кизляра до Азова. А вот число противостоявших им, враждебно настроенных, разноплеменных и вооружённых отрядов из местных жителей было многим больше. В то время оно определялось, примерно, в 250 тысяч человек.

В связи с этим фактом, из столицы империи генерал-майору фон Медему напоминали и рекомендовали в секретной депеше: «…Хотя, по-видимому, между кабардинцами старейшему летами отдается всегда наружное почтение, но способности и личные достоинства, а особливо храбрость, получают в народе еще сильнейшее уважение. Примером тому служить может владелец Мисост Баматов, который, будучи многих моложе, составил против нас сильную партию, ушел в горы и не иначе возвратился, как будучи принужден силою оружия.

В связи с этим, надежный способ для нас состоял бы в том, чтоб приобрести доброжелательство таковых сильных и значащих владельцев. Но так как в сем ручаться не можно, то остается одно средство действительное - поддерживать свободу и равновесие в голосах при совещаниях кабардинских князей… доказывая посторонними внушениями невыгоды для целого народа, происходящие от своенравия нескольких человек».

И ещё высшее начальство советовало генерал-майору: «…По учинении кабардинцами на верноподданство присяги, поступать с ними в дальнейшем, как с нашими подданными, и потому запрещено отныне выбегающих к нам холопов их принимать... Но дабы кабардинские владельцы не превратили сие снисхождение за право, то всякий раз возвращать их невольников под разными предлогами, таким образом, чтобы владельцы почитали сие за милость».

Читая подобные указания и являясь отнюдь не дипломатом по натуре, командующий кавказской армией испытывал только глухое раздражение… Но что граф фон Медем мог поделать?

Он был солдатом, отдавшим войнам многие годы жизни… А отнюдь не хитрым придворным интриганом, поднаторевшим в плетении политических кружев! И к чему его принуждали сейчас?

То им ханом Убаши командуй так, чтобы влиятельный калмык этого не заметил и не оскорбился… То теперь, вот, беглых холопов кабардинским князьям возвращай обратно, лицедействуя перед знатными горцами и обставляя выдачу, как великий подарок государыни особо верному союзнику.

Он, представитель второй, самой богатой и влиятельной, после Биронов, семьи в Курляндии, владевший немалой собственностью в нескольких Российских губерниях, вынужден вертеться ужом перед разными заносчивыми аборигенами! Исполняя тайные предписания из Санкт-Петербурга.

Графу фон Медему рекомендовано немного покривить душой и улыбаться тем, с кем он вчера ещё враждовал… Ведь командующий кавказской армией должен проявлять, в общении с каждым местным аристократишкой чудеса деликатности и такта!

Генерал-майор возмущённо выдохнул. Да уж! Служба государыне на его посту нелегка… И требует необычайного терпения и самообладания.

Теперь, когда в военных делах на Северном Кавказе наступила, наконец, относительная передышка, командующий армией засел за более подробный отчёт о весенне-летней кампании этого года… И о случившихся важных происшествиях в регионе. Стараясь отрешиться от прочих, отвлекающих мыслей граф, с курляндской педантичностью вспоминал, перечислял и анализировал...

«Сообщаю сим рапортом Ея Императорскому Величеству, - выводил генерал-майора фон Медем витиеватую буквенную вязь, – что предки Некрасовских казаков, Донские раскольники, заведши на Дону бунт, укрылись ныне в Турецкую сторону и поселились за Кубанью, близ города Копыла... Они наряжаются на службу с Татарскими войсками, однако в образе жизни их независимы».

Граф задумался на минуту… И, обмакнул перо в бронзовую чернильницу, приписал: «В соответствии с полученным от Вашего Величества указаниям мною предпринята попытка преклонить их на нашу сторону, обещая за вины предков их прощение... Для чего послан туда ротмистр Батырев с наставлением. Однако, он не мог к ним пробраться самолично, но соответствующее письмо, мною составленное, Некрасовским казакам доставлено и прочитано ими… Ответного действия пока не наблюдаю».

Генерал-майор вздохнул, обмакнул перо и продолжил:

«Назначенный моим распоряжением, с Вашего Высочайшего дозволения, пристав Таганов начал исполнять свои обязанности в Кабардинских и Ногайских землях, оказывая при сём похвальное рвение и усердие в делах. А дабы он мог безнужно себя содержать и кабардинцев, как нахальных гостей, угощать, определено ему в жалование, на подарки и приласкание горцев 1570 рублей 11 с половиною копеек в год.

…Капитан Гакебуш у местного владельца Хасая Атажука выманил и доставил в подлиннике фирман от Турецкого султана, присланный в Кабарду, дабы возмутить оную против России. Нынче, все уздени разделились на две партии: одна, при владельце Хасае Атажуке, нам преданная, переселилась спокойно на прежние места обитания и присягнула. А другая, из четырех владельцев состоящая, Джанбулата Кайтуки, Хамурзы Арсламбека, Мисоста Баматова и Елбуздуки Канаматова, напротив - к Кубанской стороне удалилась...

Башилбайцы, Бесленейцы, Темиргойцы и другие Закубанские народы, а также некоторые Татарские мурзы прислали послов просить о принятии их в подданство. Но под разными предлогами обещаний данных своих не выполняют совсем, а чаятельно, полагаю, никогда к сему искреннего желания и не имели».

Командующий армией отложил перо, поднялся из-за стола и подбросил поленьев в печку… Потом вернулся на место, спохватился, вспомнив важное, и дописал:

«А ротмистр Батырев, посланный мною к сим Закубанским народам для переговоров, получил наконец в ответ, что они почитают его шпионом, и что если он еще раз к ним приедет, то отправят его сразу пленником к Крымскому хану…»

Перечисляя сейчас в своём обстоятельном донесении все эти значимые, на его взгляд, события минувшего полугодия, генерал-майор фон Медем не стеснялся высказать государыне и собственные суждения по кавказской политике. Бесхитростные, по-солдатски прямолинейные и откровенные. Граф полагал, что имеет подобное право.

Представитель старинной династии, известной ещё с начала 13 века, командующий армией состоял в кровном родстве со многими знатными семействами, оставившими заметный след в русской истории. Среди них были графы Бирон и Пален, бароны Корф и Тизенгаузен… И представители других влиятельных фамилий.

Генерал-майор фон Медем мог позволить себе иметь свое личное мнение. Даже в служебной переписке с самой императрицей!

Завершая подробное донесение государыне, граф не забыл назвать поимённо и отличившихся подчинённых в весенне-летнем боевом походе. Сначала, конечно, великодушно отметив, что «все штаб- и обер-офицеры, калмыцкие владельцы и нерегулярных войск старшины должную везде ревность оказывали… А преимущественно пред другими отличили себя храбростию и проворством премьер-майор князь Ратиев, капитан Фромгольт и волгский походный атаман Савельев».

Исключения из этого славного поимённого перечня удостоился лишь один хан Убаши. И надо признать – совершенно несправедливо.

О решающем вкладе калмыцкого предводителя и тысяч его всадников в победу русского оружия, командующий армией в своём послании государыне предпочёл особо не распространяться… И уж тем более не петь высокомерному хану дифирамбов. Много чести будет самовольному степняку!

Генерал-майор только сухо перечислил сражения, в которых приняли активное участие калмыцкие воины во главе со своим вождём. Личностная неприязнь у графа фон Медема и хана Убаши, объединённых насильно в одну армию всё нарастала… И была обоюдной.

…Командующий поставил точку в своём послании в Санкт-Петербург. И отложил, наконец, перо в сторону.

Генерал-майор заново, не спеша, перечитал свой рапорт... Подумал, и дописал, на всякий случай, в постскриптуме о текущем местонахождении вверенной армии, расположившейся на зимовку палаточным лагерем.

После похода за Кубань, многотысячное кавказское войско под началом графа фон Медема, собранное из калмыков, русской пехоты, казаков, грузинских гусар, адыгского ополчения и прочих вооружённых сил, вернулось восвояси. Но до берегов Терека армия, занятая по пути решением разных важных задач, так, до наступления холодов, и не дошла...

Войско, застигнутое в дороге ранними снегопадами и морозами, случившимися поздней осенью 1779 года, расположилось походным лагерем на кабардинской земле. Неподалёку от Бештауских гор…

Впрочем, эта стоянка не была для армии долгой. Вскоре, командующий приказал свернуть солдатские палатки и офицерские шатры. За несколько установившихся погожих дней русское войско передвинулось поближе к Моздоку. Свой новый лагерь генерал-майор фон Медем распорядился разбить также на открытом степном пространстве, продуваемом всеми ветрами. Вблизи реки Малки.

Конечно, графу можно было уже озаботиться и отводом армии на тёплые зимние квартиры по разным жилым селениям. А самому коротать стылые дни и ночи не в походном шатре, а в нормальных человеческих условиях… Например, в так приглянувшейся командующему станице Щедринской, неплохо обустроенной и достаточно богатой на фоне других пограничных казачьих общин.

Или даже пережить холодную зиму с максимально доступным комфортом - за стенами Моздокской крепости. Развлекая себя каждый вечер игрою в карты у коменданта, да скрашивая время благородными беседами и добрыми застольями...

Но ситуация складывающаяся на кавказской границе не позволяла расслабляться. Граф не спешил распускать многотысячную армию на отдых.

Разведка доносила тревожные вести. Часть черкесских племён, отдельные воинственные и непримиримые к русской власти татарские, кумыкские, чеченские семейства с приходом зимы не собирались сворачивать свою борьбу с гяурами. К тому же, силы сопротивления щедро подпитывались османским золотом… Оно регулярно доставлялось на Северный Кавказ турецкими эмиссарами и шпионами.

Несмотря на второй год войны, агенты Оттоманской Порты и крымского ханства продолжали свободно разъезжать по мусульманским селениям под видом проповедников, купцов или паломников… Сея ложные слухи и всячески настраивая горцев против гяуров.

Набеги вооружённых отрядов на пограничные станицы и хутора, грабежи и похищения людей не прекращались. Горцы в эту осень даже стали совершать весьма дерзкие нападения на малые отряды русской армии, занимавшиеся заготовкой дров для походного армейского лагеря. Потому, граф фон Медем, со всем своим войском, продолжал пока оставаться начеку...

***

Снаружи шатра послышалась какая-то возня, приглушённые человеческие голоса. И двойной полог походного генеральского жилища осторожно раздвинулся... На пороге выросла широкоплечая фигура адъютанта командующего. Офицер сделал шаг к графу фон Медему, склонившемуся над бумагами за своим походным столом и щёлкнул молодецки каблуками:

- Ваше превосходительство! Посыльный со срочным донесением из Кизлярской крепости прибыл… Заявляет, что имеет поручение передать вам письмо от господина коменданта генерал-майора Потапова, лично в руки.

Адъютант запнулся: - И на словах ещё желает добавить… Говорит - весьма важное!

- Пусть зайдёт, - распорядился сухо граф. А про себя подумал с глухим раздражением – ну чего это ещё за срочное дело к нему у Николая Алексеевича? Небось, станет требовать комендант немедленно возвратить в Кизляр, к месту постоянной дислокации, свои самые боеспособные отряды. Те, которые командующий кавказской армией временно привлёк, для военного похода… Ещё по весне, данной ему государыней властью.

И, как не крути, нехотя признался сам себе граф, Николай Алексеевич Потапов, в принципе, был прав… Военная экспедиция давно уже закончена. А ослаблять на столь длительный срок пограничную крепость в такое опасное время – совсем негоже. Уж кого-кого, а кизлярцев ему давно следовало отправить домой! Не дожидаясь напоминаний.

Генерал-майор фон Медем почти угадал в своих предположениях… Походный армейский лагерь на замёрзших кабардинских землях не без труда нашёл казачий урядник, несколько дней проведший в седле. На гонце была горская лохматая папаха, надвинутая по самые брови… А коренастая фигура - запахнута в чёрную длиннополую бурку.

Представившись и вручив командующему измятое письмо, спрятанное под черкеской, запечатанное сургучом, усталый урядник отступил назад... Граф внимательно изучил неповреждённую гербовую печать на депеше. Потом поднял голову и скользнул взглядом по бородатому, непроницаемому лицу казака. Проницательный взор генерал-майора пробежал по фигуре гонца и зацепился за тёмно-красные пятна на бурке. Командующий вскинул бровь:

- Как самочувствие? Вы что, ранены?

- Пустяки, ваше превосходительство, - проследив за генеральским взглядом и осознав причину обеспокоенности командующего спокойно отозвался гонец. – Это чужая кровь.

Командующий армией понимающе хмыкнул, ломая гербовую сургучную печать. Он развернул сложенное письмо и отошёл к столу. Граф фон Медем на несколько минут погрузился в чтение, забыв про урядника…

Генерал-майор Потапов сообщал с тревогой, что вверенная ему под управление Кизлярская крепость и примыкающий к ней обширный посад подверглись на днях внезапному и вероломному нападению горцев. Большой отряд чеченских всадников пытался захватить цитадель.

Налётчики воспользовались тем, что русская армия находилась далеко от Терека. А кизлярский гарнизон был серьёзно ослаблен отсутствием сразу нескольких боеспособных подразделений. Крепость устояла… Но разорён форштадт и есть потери в личном составе гарнизона.

Николай Алексеевич так же сообщал, что почти одновременно со случившимся нападением, чеченцы атаковали и разбили дозорную команду казаков на реке Сунжа... А возглавлявший этот передовой караульный пост войсковой писарь Мина Аверьянов был изрублен саблями насмерть.

Имелись у встревоженного коменданта и другие поводы для беспокойства... Посланный в кумыцкие селения по государственным делам из Кизляра подполковник Аввакум Шергилов схвачен по дороге неизвестными и увезён в горы. Верные генерал-майору Потапову аборигены донесли, что напали на русского офицера также чеченцы… И, якобы, подполковник уже умер от ран и побоев в плену.

Николай Алексеевич обращал внимание командующего на очевидную усилившуюся враждебную деятельность турецких агитаторов среди кавказских племён. Османы явно встревожились быстрым и решительным успехом русских на территории Большой Кабарды и за Кубанью.

Генерал-майор Потапов просил командующего армией вернуться, как можно скорее, на Терек. И своим присутствием здесь обеспечить должную безопасность людям, пытающимся осесть и укрепиться на беспокойном пограничном левобережье.

Ну, и конечно же, Николай Алексеевич требовал немедленно возвратить в Кизлярскую цитадель всех своих служивых, откомандированных по весне в военный поход графа фон Медема... Дабы пополнить потери от чеченского набега и восстановить в полной мере боеспособность подчинённого коменданту гарнизона крепости.

Предводитель кавказской армии нахмурил свои большие, чёрные брови. Поиграл желваками на выбритых до синевы скулах. Похоже, что эта зима не сулит ему передышки! Командующий медленно и старательно сложил прочитанное письмо, обдумывая тревожные новости...

Проклятый Кавказ! И Луиза ещё просится, в своих беспечных, легкомысленных посланиях супругу, приехать сюда с детьми, погостить. «Хоть ненадолго!» Желает молодая графиня полюбоваться видами белоснежных местных гор и живописными водопадами... Пусть только дорогой муж сообщит ей в письме, когда чуть-чуть стихнет «эта ужасная война», и «будет можно осуществить с девочками безопасный и увлекательный вояж».

Супруга прознала у столичных врачей о необычайной пользе кислой воды из кавказских горячих источников для женского здоровья... Луиза загорелась сумасшедшей идеей навестить с дочками Элизой и Доротеей мужа по месту службы. И попить с девочками целебной тёплой воды, проистекающей в местных горах.

Врачи убедили жену, что сия кислая жидкость, выходящая из самих недр кавказской земли, якобы излечивает любые желудочные хвори! И вообще - продлевает жизнь, возвращает красоту и молодость дамам, избавляет их от меланхолии… Достаточно хотя бы месяц попить такой водицы каждодневно, сколько возможно! И принимать всё это время тёплые ванны в горах.

А супруга у него такая доверчивая! Наивная женщина… Здесь, на Кавказе, скорее потеряешь жизнь, чем укрепишь здоровье!

Просится приехать к нему, когда в крае воцарится маломальская безопасность… Да разве такое здесь возможно?!

На Кавказе всегда идёт война. Либо большая, либо малая, местечковая… И даже присутствие целой армии не в силах обеспечить тут порядок! Долговременный, прочный, цивилизованный мир. Это вам не культурная Европа, придерживающая рукописных законов... Дикий край!

Генерал-майор фон Медем вспомнил про слухи о том, что в скором времени государыня намерена сформировать в Моздоке ещё одну полноценную кавказскую армию. И вроде бы даже командующий будущим войском уже определён - граф фон Тотлебен... Персона, хорошо известная в российских дворянских кругах. Пережившая, насколько был осведомлён генерал-майор, и великую славу, и бесчестие. Впрочем, назначение новых командующих графа фон Медема интересовало в последнюю очередь.

Если эти слухи про новую русскую армию подтвердятся, то обстановка на Северном Кавказе явно накаляется… И Луизе с девочками определённо нечего здесь делать!

…Граф фон Медем отвлёкся, наконец, от своих мыслей о жене и дочках. Он вновь обратил взор на безмолвно застывшую фигуру урядника. Гонец терпеливо ждал, когда командующий прочтёт послание.

Генерал-майор положил письмо на стол и поинтересовался у казака:

- Комендант крепости сообщает мне, что вы принимали самое активное участие в отражении набега горцев на Кизляр… Можете рассказать поподробнее, что там у вас приключилось?

Неистребимый немецкий акцент, несмотря на правильную, в целом, русскую речь, явственно чувствовался в голосе курляндского графа… Генерал-майор фон Медем был глух на одно ухо. Этот недостаток являлся последствием давней контузии, полученной им ещё в молодые годы на поле боя.

Но граф научился жить со своей проблемой. И сейчас он, задав вопрос, привычным движением чуть повернул голову здоровым ухом в сторону казака, приготовившись внимательно слушать...

Урядник сейчас же отреагировал на вопрос командующего:

- Так точно, ваше превосходительство, могу! Должен сказать вначале, что каждую осень, во второй её половине, множество жителей Кизляра занимаются уборкой винограда, взращиваемого вокруг крепости. Попутно идёт обрезка лозы, укрытие её от предстоящих морозов... Сия ягода произрастает у нас в предместье в изрядном количестве. Дело оказалось весьма прибыльным! И получило широкое распространение среди посадских.

Казак, без особой радости в голосе, заметил:

- А за последние годы территории виноградников в кизлярском форштадте увеличились едва ли не вдвое! Некоторые новые участки под сию ягоду располагаются владельцами уже в изрядном отдалении от цитадели… Наши враждебные соседи пользуются удобным моментом.

Урядник с досадой посетовал:

- Каждый год воруют разбойники мирных собирателей винограда, неосторожно отошедших от стен крепости! Баб, детей, одиночных работников… Даже выделяемая комендантом на эту пору гарнизонная охрана посадским людям, в виде нескольких, постоянно курсирующих конных патрулей, не всегда спасает собирателей урожая от подлого похищения.

Гонец скрипнул зубами и под бородой у него заходили желваки:

- Но в нынешнюю осень случилась совсем беда... Чеченское племя кистин, до того высказывавшее нам дружелюбие и самые мирные намерения, сделало вдруг вероломный набег на крепость и предместье.

Горцы скрытно перебрались через Терек и напали несколькими большими конными отрядами на людей, работавших в садах и виноградниках. Разбойники захватили много мирных кизлярцев русской и всякой другой нации христиан… В том числе - баб и подростков. А также порубили шашками и постреляли выделенную комендантом малочисленную вооружённую охрану за пределами цитадели.

Казак потемнел лицом:

- Солдаты кизлярского гарнизона, отступая за стены крепости и отбиваясь от этой внезапной атаки, едва успели поднять мосты через ров… И не допустить захвата врагом самой цитадели.

Штурмовать же её кистины не решились… Они лишь пожгли и пограбили всласть предместье. А насытившись разбоем, с богатой добычей и множеством пленников, удалились в свои пределы… За Терек.

Урядник виновато опустил голову:

- Мы только что и могли, как со скорбью и бессильем наблюдать эту картину со стен крепости. Наших собственных сил отбить похищенных кизлярцев, либо организовать погоню по горячим следам и наказать вероломных разбойников в их селениях, было недостаточно… А как только налётчики ушли, комендант крепости отправил меня к вам за подмогой.

Казак замолчал. И в шатре воцарилась тягостная пауза…

Командующий вздохнул и позвал громко адъютанта. Зашуршал двойной полог шатра и на пороге, рядом с гонцом, вырос бравый офицер при шпаге, в начищенных до блеска ботфортах. Граф фон Медем распорядился:

- Казака накормить и разместить на отдых! А через два часа соберите-ка мне всех старших офицеров на совещание…

Заседании штаба армии на сей раз получилось недолгим и деловым. Оно вылилось в краткий вступительный монолог генерал-майора перед подчинёнными… И последовавшей затем раздачей сухих приказов командирам войсковых подразделений.

Граф фон Медем велел опять сворачивать походный лагерь… И срочно готовиться к маршу.

Отряд, командированный весной из Кизляра, по распоряжению предводителя войска, снабдили запасом провианта, пороха, фуража в необходимом количестве... И отправили к постоянному месту несения службы. Как того и просил генерал-майор Потапов в своём письме к графу.

Остальная же русская армия отошла к Моздокской крепости... И уже отсюда командующий фон Медем, через посредников и доверенных лиц, начал тяжёлые, долгие переговоры с чеченскими лидерами за Тереком по возвращению захваченных в Кизляре людей. И возмещению российской стороне причинённого ущерба от случившегося набега… А так же - сурового наказания всех его зачинщиков и активных участников.

Однако попытка образумить враждебно настроенных горцев мирным путём, без излишнего кровопролития с обеих сторон, результатов не дала. И в феврале 1770 года сборный русский отряд, состоящий из трёх эскадронов гусар и двухсот гребенских и семейных казаков, вооружённых несколькими полевыми орудиями, переправился за Терек. Освобождать захваченных пленников и карать налётчиков... И возглавил это малое войско лично генерал-майор фон Медем.

Никаких мостов через равнинный Терек, вблизи урочища Мез-догу, в то время не существовало. А любые попытки первых поселенцев построить постоянную переправу на пограничной реке, каждый раз перечёркивал мощный сезонный паводок. Буйный полноводный поток, многократно усиленный таянием ледников в горах, в июне, за одну-две недели сметал всё на своём пути...

Дикий, непредсказуемый Терек с лёгкостью ворочал тяжёлые камни по берегам, менял русло, размывал и намывал новые острова посреди реки. Бурное течение рушило вековые деревья и уносило их к самому Каспию.

В начале каждого лета разбушевавшийся Терек выходил на равнине из своих берегов. Мутная вода затопляла все пологие подходы к реке на целую версту. Превращая берега и притеречные леса на целый месяц в непроходимое грязевое болото… А в иной год разлившаяся река поднималась настолько, что подступала и к самым стенам Моздокской крепости!

Но хотя мостов через Терек в окрестностях новой цитадели и не было, переселенцы в урочище Мез-догу к началу 1770 года, уже сумели организовать для купцов, военных и всякого рода путешествующих лиц целых три паромных переправы на правый берег… Несмотря на продолжающий полыхать масштабный русско-турецкий конфликт, движение людских потоков с Южного Кавказа на Северный, и обратно, через Моздок, ничуть не прекращалось.

Даже напротив – только увеличивалось! Новая крепость оказалась на перекрёстке важных дорог… И приобретала, с каждым годом, все большее значение для региона.

Документально зафиксировано, например, что только за апрель 1770 года в таможенной службе новой цитадели чиновники отметили проезд через границу России сорока купеческих обозов! Одна из задач, кстати, военного контингента, размещавшегося при Моздокской крепости, заключалась именно в сопровождении подобных торговых караванов… И их охране, в зоне своей ответственности.

В те времена путешествовать в одиночку по Северному Кавказу, или перемещаться даже малой вооружённой группой, было достаточно опасным занятием. Но всегда находились отчаянные и самонадеянные люди, готовые, по разным причинам, совершать такие поездки и рисковать собственной свободой… И даже жизнью.

За небольшую плату, паромы и вместимые лодки моздокских поселенцев, борясь с сильным течением, постоянно курсировали меж двух берегов… Перемещая людей, лошадей, повозки и разные грузы с одной стороны Терека на другую. Эти, пользующиеся регулярным спросом услуги речных перевозчиков, долго приносили стабильный доход семьям первых колонистов, проживавших в предместье новой цитадели.

Все три, существовавшие в конце феврале 1770 года, паромные переправы задействовал и генерал-майор фон Медем, перебираясь целый день со своим вооружённым отрядом за Терек. А оказавшись на правом берегу, граф построил подчинённых в боевую походную колонну… И двинулся по холмистой, стылой степи на юг. К враждебным чеченским аулам, о которых уже был немало наслышан из оперативных донесений разведчиков.

…Вблизи реки Сунжа генерал-майор со своим малым войском разорил и сжёг несколько местных поселений горцев. И освободил находившихся тут часть захваченных в Кизляре пленников.

Увы, большинство угнанных в неволю людей были уже проданы османским работорговцам… И вернуть пленённых кизлярцев в Россию не представлялось возможным.

Жестоко наказанные чеченцы-кистины и их пособники, как написано в сохранившихся документах, «смирились»… Горцы, многими своими аулами присягнули на верность русской императрице. А в знак отказа от будущих набегов на христианские поселения выдали генерал-майору малолетних аманатов из влиятельных родов.

…Граф фон Медем вернулся с отрядом в Моздок, к своей основной армии. Спасённых из плена людей и привезённых юных заложников военачальник вручил приглашённому коменданту Кизлярской крепости Потапову… И высказал надежду, что аманаты под опекой Николая Алексеевича станут долговременной гарантией от набегов горцев.

Однако не прошло и нескольких месяцев, как малолетние заложники, по тайному сигналу, переданному им родственниками, дружно сбежали из домов, где находились на содержании и воспитании. А кистины вскоре, собрав изрядные силы, сделали новый набег на Кизляр... Ещё ужаснее и кровавее предыдущего.

На сей раз, разозлённые карательным рейдом генерал-майора фон Медема по чеченским аулам, напавшие на предместье горцы никого не брали в плен. Они убивали на месте всех подряд, не разбирая ни пола, ни возраста.

Впрочем, и теперь штурмовать саму Кизлярскую цитадель, чей гарнизон успел запереться и изготовиться к бою, налётчики так и не решились. Горцы ограничились лишь одними бесчинствами и грабежами в посаде.

Жестокость порождала жестокость и новые зверства с обоих противоборствовавших сторон… Раскручивая всё сильнее безжалостный маховик войны на Северном Кавказе. И последовавшие вскоре несколько ответных карательных походов генерала-майора фон Медема в чеченские земли, горцам врезались в память на долгие годы вперёд. Граф отныне не церемонился с противником… И никого не щадил.

В этой непродолжительной, но жестокой войне не было места милосердию. В том числе – к детям, женщинам, старикам… Ослеплённые ненавистью противники убивали друг друга яростно, без всякого сострадания.

Были разорены и сожжены многие аулы за Тереком, враждебно настроенные к русским. А вся Чечня оказалась под страшным впечатлением погрома, страха и ужаса.

Даже потом, спустя многие десятилетия, горянки ещё продолжали пугать своих непослушных маленьких детей глухим русским генералом, беспощадным и кровожадным… Превратившимся незаметно из реального человека в какой-то злодейский фольклорный персонаж. Настоящее имя которого многие чеченские матери уже и не помнили.

***

Пока в конце 1769 и в начале 1770 годов граф фон Медем решал свои военные и политические задачи, стараясь удержать контроль над вверенным ему участком северокавказской границы империи, в Моздоке началось формирование ещё одной русской армии. О том лично распорядилась Екатерина Вторая… На сей шаг её подвигла стремительно ухудшающаяся ситуация в Закавказье.

С юга, из-за высоких гор, приходили на Терек ужасные новости... В Закавказье многие годы мучились под турецким гнётом несколько христианских народов. Начавшаяся война между Санкт-Петербургом и Стамбулом превратила их, и так непростое существование, в настоящую борьбу за жизнь.

Закавказские христиане взывали теперь о помощи к русским православным братьям... И Екатерина Вторая намеревалась решительно защитить страдающих единоверцев от турецких бесчинств. По слухам, доходившим до государыни, османы всяческими способами принуждали завоёванные народы к принятию мусульманства.

Новая армия создавалась именно для похода на Южный Кавказ. Она должна была, как можно скорее, выдвинуться из Моздока через горы в Колхиду и Иверию. А в Закавказье объединиться с союзными сражающимися силами… И возглавить их национально-освободительное движение против турецкой оккупации.

Отделённые от Российской империи высокой кавказской грядой, народы картвельского племени составляли в то время четыре самостоятельных государства: Гурию, Имеретию, Менгрелию и Грузию. Последняя была самым сильным из них… Но, раздираемая внутренними смутами и междоусобицами, она не могла иметь решающего влияния на судьбы сопредельных с ней христианских государств.

Каждый народ Закавказья выживал и сопротивлялся османам, как мог... Противостояние туркам без объединения всех разрозненных и малочисленных вооружённых отрядов в общую силу, под жёстким единоначалием, вело к неминуемому разгрому воюющих государств. Вопрос заключался лишь в сроках печального финала.

Возглавить новую русскую армию и будущий закавказский поход Екатерина Вторая доверила генерал-майору графу фон Готтлибу Курту Генриху Тотлебену. Об этом незаурядном человеке следует, пожалуй, сказать особо…

Саксонский авантюрист и, безусловно, талантливый полководец прославился тем, что героически захватил Берлин в сентябре 1760 года, в ходе Семилетней войны в Европе. Здесь тогда столкнулись интересы сразу пяти ведущих государств… А знатному саксонцу было доверено возглавить русский корпус.

Граф фон Тотлебен сумел завладеть всей королевской казной Пруссии! А на побеждённых наложил ещё и огромную контрибуцию – полтора миллиона талеров. Эта новость тогда повергла в изумление и трепет всю Европу…

Однако вскоре успешного военачальника неожиданно обвинили, ни много ни мало, в государственной измене! И улики против него, для дознавателей из Санкт-Петербурга, оказались неопровержимыми. Был схвачен человек, у которого нашли тайную переписку графа фон Тотлебена с прусским королем, секретные маршруты русских армий… И прочие свидетельства предательства.

Арестованного генерал-майора доставили в Санкт-Петербург и подвергли военному суду… Который и приговорил графа в 1763 году к смертной казни четвертованием.

Императрица Екатерина Вторая, только-только занявшая престол, не пожелала начинать своё правление с громкой и жестокой расправы над известным аристократом. Учитывая прошлые воинские заслуги осуждённого, государыня максимально смягчила суровый приговор… И заменила смертную казнь графу лишением всех чинов, званий, наград и имущества. Предателя просто вышвырнули за границу.

Ему было запрещено впредь появляться в России. Здесь отныне всякий человек имел право безнаказанно убить при встрече бывшего генерал-майора… Как уличенного изменника, не смеющего больше топтать русскую землю.

Шесть лет Готтлиб Тотлебен прожил за границей… Но едва началась русско-турецкая война, он обратился к императрице с письменной просьбой о помиловании. Изменник глубоко раскаивался в содеянном… И изъявлял горячее желание доказать верной военной службой свою преданность государыне и стране.

Причём, Готтлиб Тотлебен рвался в бой с турками в любом качестве. Даже служа Российской империи рядовым солдатом на самом опасном участке… Куда матушка-государыня соизволит поставить воевать провинившегося.

И молил он Екатерину Вторую в письмах неоднократно… Столь искренне и настойчиво, что женское сердце не выдержало и дрогнуло. К полному изумлению придворных!

Государыня, высоко оценивавшая военные способности Готтлиба Тотлебена, вновь рискнула принять его на службу. Правда, уже в чине рядового солдата, как он и просил. И послала императрица бывшего генерала на один из самых опасных и непредсказуемых участков войны – на Северный Кавказ.

Сюда тогда часто направляли провинившихся и разжалованных офицеров. Служба на Северном Кавказе в то время, и вплоть до начала 19 века, у русских дворян приравнивалась к ссылке. Её ещё называли «теплой Сибирью». Но рядовой Готтлиб Тотлебен и такой милости государыни был безмерно рад...

Прослужив всего год на Кубани, он умудрился показать такую личную храбрость при отражении набегов горцев и степняков, что о героическом солдате-саксонце, воюющем за Россию не щадя живота своего, донесли самой императрице, в Санкт-Петербург. По сообщениям младших командиров, рядовой Готтлиб Тотлебен, из немецких аристократов, не раз успел отличиться инициативой и смекалкой в смертельно опасной обстановке.

Отчаянный солдат всегда лез в самую гущу рукопашной схватки… И лишь чудом умудрился пока не пострадать серьёзно в боях.

Императрица, читая такие донесения, поступающие к ней с южного фронта, окончательно простила опального графа. Он был восстановлен во всех своих прежних чинах и званиях.

Назначение генерал-майора фон Тотлебена командующим ещё одной русской армией на Кавказе стало, со стороны Екатерины Второй, актом полного доверия к оступившемуся некогда офицеру. И саксонец теперь рвал жилы, чтобы не разочаровать императрицу.

С середины 1769 года граф фон Тотлебен, прибыв в Моздок, принялся собирать и формировать здесь подразделения для своего будущего войска. В новую пограничную крепость на Тереке потянулись вооруженные отряды со всей России… И уже к концу 1769 года армия генерал-майора фон Тотлебена насчитывала четыре эскадрона конницы, пятьсот казаков, двенадцать орудий с обслугой и всем необходимым боезапасом, и один пехотный полк, переброшенный на Кавказ из Сибири.

В урочище Мез-догу в ту пору царило настоящее столпотворение народов. Рядом с Моздокской цитаделью было не протолкнуться от подразделений двух русских армий, расположившихся здесь на временный постой, и продолжающих прибывать в предместье гражданских переселенцев.

В свое войско, собирающееся в дальний и долгий поход за кавказскую гряду, граф фон Тотлебен охотно принимал и желающих горцев. Рекрутировались молодые добровольцы, готовые послужить империи за границей, с оружием в руках. От новобранцев требовалось лишь мало-мальски владеть русским языком, исповедовать христианскую веру и обладать, естественно, крепким здоровьем.

Всю необходимую амуницию для похода, вооружение, пропитание и даже небольшое денежное содержание каждому участнику экспедиции империя предоставляла. А учитывая будущее местонахождение новой русской армии граф фон Тотлебен, привлекая к службе горцев, особое предпочтение отдавал грузинам и южным осетинам.

Эти люди неплохо знали территорию, по которой предстояло следовать войску, языки и обычаи народов, проживающих по обе стороны кавказского хребта. Генерал-майор фон Тотлебен намеривался использовать солдат из числа аборигенов, в первую очередь, как своих проводников, разведчиков и переводчиков.

Откликаясь на мольбу христианских народов Закавказья Екатерина Вторая рассчитывала не только защитить единоверцев от османов… Она решала, тем самым, важные тактические и стратегические задачи в разгорающемся всё сильнее русско-турецком конфликте.

Основой военно-политического союза императрицы с христианами Закавказья стало совместное решение Ираклия, грузинского царя, и Соломона, имеретинского предводителя, обсуждаемое в семидесятых годах 18 века и принятое, чуть позже, в Тифлисе. Оба правителя тогда договорились верой и правдой служить Екатерине Второй… И сражаться вместе с русскими против турок.

…Генерал-майор фон Тотлебен, страстно желающий доказать государыне свою преданность и рвение, не стал отсиживаться в Моздоке, дожидаясь весны и комфортных погодных условий, чтобы выступить в боевой поход. В то время, как новая армия ещё только завершала своё формирование в урочище, под присмотром старших офицеров, сам предводитель этого войска уже находился в пути... Лично разведывая и прокладывая дорогу своим солдатам.

Граф фон Тотлебен, в самый разгар зимы 1769-1770 года, взяв с собой только конный отряд в четыреста человек, при четырех орудиях и малом обозе, первым двинулся к Тифлису... На соединение с силами закавказских союзников.

Генерал-майор с подчинёнными следовал по малознакомым, опасным землям… Населённым в ту пору, как мирными аборигенами, так и людьми, относящимся к русским военным крайне враждебно.

И вот с этими ничтожными силами граф перешел зимой(!) через кавказский хребет… И стал первым в истории российским военачальником совершившим подобное. Преодолев, во время своего, поистине героического рейда, «невиданные трудности», как писали тогда современники.

А к середине января 1770 года, уже вся сформированная и снаряжённая армия генерал-майора фон Тотлебена перебралась по проложенному предводителем маршруту из Моздока в Закавказье. И этим, неожиданным для турок манёвром и постоянным присутствием теперь русского войска на землях союзников, империя, сражающаяся одновременно на нескольких фронтах, не только существенно поддержала христиан, возглавив их национально-освободительную борьбу…

Османам пришлось срочно отвлечь часть боеспособных сил с других важных участков своего противостояния с Санкт-Петербургом. И отправить лучших воинов сражаться в Закавказье.

Завершая эпизод, касающийся неординарной личности графа фон Тотлебена, нельзя не упомянуть ещё об одной любопытной истории, связанной с ним… Сохранилось предание, что при взятии Берлина, в сентябре 1760 года, именно в корпусе этого военачальника служил, никому тогда не известный, простой казак Емельян Пугачёв. Он даже состоял, одно время, в ординарцах у знатного саксонца.

И однажды граф, глядя на Пугачёва, будто бы сказал окружающим офицерам:

- Господа, чем больше я смотрю на этого казака, тем более поражаюсь его удивительному внешнему сходству с великим князем Петром Федоровичем!

Кто знает, не данная ли реплика, произнесённая в присутствии самого будущего бунтаря, глубоко засела в сознании ординарца? А потом, спустя годы, и навела Емельяна Пугачёва на мысль воспользоваться своим внешним сходством с великим князем?

…Между тем, начавшийся 1770 год был насыщен важными событиями, случившимися на Северном Кавказе. Вот только некоторые из них.

В состав Российской империи, добровольно, после неоднократных обращений к Сенату, вошли ингуши... Католикос Антон, с участием архимандрита Гайоза, для перевода богослужебных книг с грузинского языка на осетинский и распространения христианской религиозной литературы среди горцев, открыл в Моздоке первую на Северном Кавказе типографию.

Распоряжением российских властей, через подконтрольные империи земли, отныне было «запрещено пропускать в Кумыцкие и Дагестанские жилища Крымских купцов, промышляющих торговлею невольников». Эта мера, кстати, сильно ударила по доходам местных феодалов. И вызвала серьёзное возмущение в их среде.

Вновь взбунтовалась против Санкт-Петербурга часть кабардинских владельцев… Им не давала покоя всё увеличивающаяся активность русских войск в урочище Мез-догу и старательно укрепляемый новый форпост на Тереке, стремительно обрастающий разноплеменным народом. В том числе и холопами, бегущими от местной знати.

Недовольство влиятельных владельцев старательно поддерживали и постоянно разжигали турки с крымскими татарами… Их эмиссары, под видом мирных купцов и мусульманских проповедников, безнаказанно разъезжали и шпионили по всему Северному Кавказу.

Участились с начала 1770 года нападения на служивых людей… К середине весны, ситуация обострилась настолько, что секунд-майор Таганов, назначенный графом фон Медемом приставом к кабардинцам и ногайцам, сам оказался в смертельной опасности.

Смотрящий за порядком на пограничной территории внук предводителя солтан-аульских татар решал на месте возложенные на него обязанности. В эту пору секунд-майор Таганов с малою командою находился в Большой Кабарде. Здесь офицер временно проживал по разным селениям и держал свой штаб.

Во избежание несчастья, командующий армией фон Медем приказал приставу с подчинёнными людьми срочно отбыть в Моздокскую крепость. И до особого распоряжения исполнять службу только границах форпоста.

Ну, а в самой цитадели начались регулярные богослужения в каменном и грандиозном, по местным меркам, Соборе Сошествия Святого Духа. В 1770 году его, наконец-таки, достроили.

В крепости также завершилось формирование государственной почтовой службы. Теперь эта важная казённая структура работала круглосуточно и без сбоев, как часы. Через Моздок поступали в Россию из Закавказья многочисленные депеши, письма и срочные дипломатические послания из южных стран.

Два десятка гребенских казаков, специально закрепленных за этой конторой, днем и ночью держали наготове в крепости своих тренированных, выносливых коней. Суровые, бородатые гонцы по первому распоряжению почтового начальства вскакивали в сёдла и уносились с донесениями по дальним адресам… В любое время суток и в любую погоду.

А разросшаяся казачья община, разместившаяся совсем рядом с Моздокской цитаделью, получила в 1770 году официальный статус станицы. В документах и на всех картах это поселение отныне стали отмечать отдельно от города-крепости. Оно получило собственное наименование – станица «Луковская». Впрочем, так свою общину в просторечии обозначали сами казаки и остальные моздокцы уже несколько лет.

Глава десятая. Земляки

Февраль, 1772 года. Станица Луковская.

В 1770 году в русско-турецкой войне наступил коренной перелом. Объективности ради надо признать, что судьба этого вооружённого столкновения стран решалась далеко от терских берегов. Все события, творившиеся вокруг Моздокской крепости, являли лишь эпизод большого противостояния двух сильных империй. Яркий, по-своему важный фрагмент общей картины. Но всё же не имевший решающего значения для этой войны.

Самые значимые боевые действия давних геополитических соперников (а масштабное вооружённое столкновение между русскими и турками, напомним, было уже шестым по счёту за минувшие два века!) развернулись летом 1770 года на Нижнем Дунае. В Восточной Европе османам противостоял граф Пётр Александрович Румянцев, поставленный Екатериной Второй во главе многотысячного войска.

Именно на это время пришёлся пик славы упомянутого выдающегося русского полководца. И произведение графа в генерал-фельдмаршалы.

В блестящих сражениях при урочище Рябая Могила, у речек Ларга и Кагул, Пётр Александрович, с имевшимися у него силами, разгромил противника, обладавшего численным перевесом в четыре раза! Дух и воинская выучка подчинённых графа Румянцева не знала себе равных. В одной из схваток, например, турки потеряли убитыми три тысячи человек, хотя им противостояло всего… сто русских солдат!

Летом 1770 года были одержаны и первые решающие победы на Чёрном море. Эскадра русских кораблей под командованием графа Алексея Григорьевича Орлова и адмирала Григория Андреевича Спиридова, совершив шестимесячный переход из Балтийского моря вокруг Европы, неожиданно оказалась в тылу османов.

Турецкий флот, по численности превосходивший российский в несколько раз, был оттеснён в Чесменскую бухту... А в ночь с 25 на 26 июня, в результате сильного артиллерийского огня и атаки брандеров (малых кораблей-камикадзе, набитых взрывчаткой!) боевая флотилия противника подверглась полному разгрому.

Поражение в Чесменской бухте явилось столь ужасным для турок, что повергло их в настоящий шок. Оно было уже непоправимо для османского флота.

Военная удача сопровождала русскую армию и всю осень 1770 года. Были взяты с боем турецкие крепости Бендеры, Измаил, Килия, Браилов, Аккерман и другие сильные вражеские форпосты.

События, случившиеся в это время на Тереке, да и на всём Кавказе – Северном и Южном, на фоне столь глобальных, судьбоносных сражений и масштабных манёвров выглядели достаточно скромно... Но только – не для самих моздокцев! Они продолжали планомерно обустраивать, укреплять и самоотверженно защищать свой участок южной границы империи.

Кстати, правдивая информация о ключевых событиях большой войны доходила до переселенцев в урочище со значительной задержкой по времени. Иногда - даже спустя несколько месяцев после свершившегося.

Народ в новой крепости на Тереке и в посаде жил в ту пору, преимущественно, слухами. Люди, нередко, становились жертвами лживой информации, специально распространяемой через шпионов и купцов. Турецкие агенты предпринимали всё, чтобы максимально дезориентировать противника, посеять панику и уныние в народе, спутать планы вражеского командования на местах.

Беспорядки в Чечне, недовольство части владельцев Большой Кабарды политикой Санкт-Петербурга на Северном Кавказе, непрекращающиеся вооружённые стычки с непримиримыми аборигенами удержали графа фон Медема и основные силы его армии в урочище Мез-догу на весь 1770 год. А тут ещё проблемы с дисциплиной обнаружились и в самом войске генерал-майора...

Молодой и амбициозный сын калмыцкого хана Убаши, Емечень, скучая без серьёзного дела, в окружении тысяч своих воинов, решился летом 1770 года на рискованную авантюру. Не ставя в известность командующего армией и даже собственного отца, самонадеянный предводитель большого отряда степняков задумал осуществить самостоятельный, дерзкий набег на врага… И разграбить город-крепость Копыл на Кубани.

Это была хорошо укреплённая резиденция протурецких ханских сераскиров (военачальников) на азиатской стороне Керченского пролива. Крепость располагалось на одном из островов нижнего течения Кубани. В этом месте даже приблизиться к стенам татарской цитадели было непросто... Но самоуверенного Емеченя ничего не могло испугать.

…Два дня скрывался большой отряд калмыков в зарослях густого прибрежного камыша, выжидая удобного момента, чтобы напасть на врага врасплох. Но обитатели города-крепости держались с великой осторожностью. И приблизиться к ним незамеченными не было никакой возможности….

Самонадеянный Емечень потерял, наконец, остатки терпения. И решился действовать открыто, напролом.

Все его всадники, без всякой предварительной подготовки атаки, раздевшись догола, переплыли Кубань верхом на лошадях. И кинулись, с гиканьем и устрашающими криками, размахивая саблями, пуская тысячи стрел в опешивших врагов, на штурм города-крепости.

Но здесь завоевателей ожидало страшное разочарование… Цитадель, кроме высоких каменных стен, за которыми быстро укрылся противник, оказалась обнесена ещё и глубоким рвом. А от конных атак неприятеля крепость защищал ещё и оборонительный земляной вал с острыми кольями...

С большим трудом, понеся многочисленные потери, калмыки всё же добрались до запертых, окованных железом, ворот цитадели. Спешились и принялись вышибать их тараном. Но тут, с каменных стен, практически в упор, по атакующим ударили пушки, дружные ружейные залпы, обрушилась туча стрел...

Штурм захлебнулся. Налётчикам пришлось бесславно отступить, бросив на острове сотни своих убитых и раненых.

…Когда старый Убаши узнал об этом бесславном рейде сына, то ярость его не знала границ. Чтобы загладить впечатление от позорной неудачи наследника и отомстить за погибших соплеменников, хан со своими основными силами сам двинулся в боевой поход по следам Емеченя. Тайно снявшись со своего места и не докладываясь, опять же, командующему армией фон Медему о собственных воинских планах.

Более опытный калмыцкий предводитель не стал лезть на рожон, штурмуя каменную островную цитадель. Вместо этого Убаши, совершил стремительный, кровавый и вполне себе успешный набег на закубанские земли противника.

Старый хан прошёлся огнём и мечом по татарским селениям, расположившимся между реками-притоками Лабой и Урупом. Убаши вполне удовлетворил свою ярость и жажду мести массовыми убийствами, грабежами, погромами, отгоном захваченного у противника скота... И полным уничтожением нескольких аулов.

…Генерал-майор фон Медем, узнавший постфактум про две эти самовольные военные экспедиции своих калмыцких подразделений, был просто в бешенстве от уровня дисциплины во вверенной ему армии. Граф тогда находился в Моздокской крепости…

Особенно пренебрежительным по отношению к авторитету командующего выглядело то обстоятельство, что о состоявшихся, не санкционированных верховным руководством боевых действиях степняков, генерал-майору фон Медему доложил вовсе не хан Убаши, вернувшийся с богатой добычей после успешного набега на татар… А подполковник Кишенсков, тоже принявший участие в кровавом рейде, в соответствии с секретными указаниями графа всюду следовать за калмыцким предводителем.

Надменный вождь степного кочевого народа по завершению своего самостоятельного карательного похода в закубанские земли даже и не думал ставить в известность командующего армией о случившимся. Всяческие доклады и отчёты генерал-майору великий хан полагал ущемлением собственного достоинства.

Это стало для графа последней каплей… Терпеть дальше подобный бардак в своей армии возмущённый командующий не собирался.

Генерал-майор фон Медем вызвал калмыцкого предводителя в свой моздокский штаб. И в резкой форме отчитал великого хана за нарушение воинской дисциплины. Отругал его безо всякой дипломатии и такта, как обычно отчитывал всякого провинившегося офицера.

Гордый Убаши в ответ на подобный разнос оскорбился и смертельно обиделся… А потом собрал всё своё многотысячное войско и ушел с ним прочь от терской границы, на Волгу. Прихватив с собой заодно и большую часть подвластного кочевого народа, проживавшего на Северном Кавказе.

Объективности ради надо отметить, что причины столь внезапного, самовольного оставления калмыками армейских рядов и моздокской границы следует искать не только в личной ссоре хана Убаши с генерал-майором фон Медемом. Это послужило лишь спусковым крючком демаршу.

Напряжение в русско-калмыцких отношениях на высшем уровне зрело уже давно... И кардинальное решение великого хана было продиктовано не только выволочкой, полученной от командующего армией. Но и политикой Санкт-Петербурга по отношению к властной верхушке этого кочевого народа в целом.

Императрица и сенатские вельможи давно уже с неодобрением взирали на деспотичное, совершенно нецивилизованное управление ханом Убаши своими соплеменниками. Оно было жёстко единоличное и беспощадное. И демонстрировало, порой, довольно дикие примеры, даже по меркам 18 века.

Существование такого варвара и тирана, коим великий хан виделся верхушке европейского сообщества, считавшей себя высокообразованной и прогрессивной, бросало тень на всю внутреннюю национальную политику Санкт-Петербурга... А мнением правителей ведущих стран Европы и собственным имиджем просвещённой императрицы, в глазах авторитетных мыслителей своего времени, российская государыня весьма дорожила.

Значение политических реформ, которые Екатерина Вторая попыталась было ввести у подданных калмыков, степняки не понимали. Великий хан со своими приближёнными их тихо саботировал. Он расценивал любые указы и советы императрицы по поводу управления народом, находящимся под его властью, как попытку вмешаться извне в свободную, традиционную жизнь кочевого племени. И всячески урезать вековые законные права калмыцкого предводителя.

В этой связи, в уме хана Убаши стала постепенно вызревать мысль совсем уйти с подвластными людьми из Российской империи… В поисках лучшей доли для себя и своего народа. Для лёгких на подъём и особо не привязанных к конкретной территории степных кочевников эта задача представлялась несложной.

Хан Убаши предполагал перебраться сначала за Волгу. А если и там ему не понравится, то национальный лидер поведёт свой народ ещё дальше на восток... Туда, где жили похожие на калмыков племена, почитающие многие просветлённого Будду.

Покинув кавказскую армию и дерзкого наглеца генерал-майора, великий хан стал собирать свой степной народ на правом берегу Волги. И готовиться к массовой переправе через широкий водораздел. Многие десятки тысяч кочевников с семьями, повозками, стадами заполонили равнинную прибрежную местность…

Калмыки пересекли Волгу в самом начале зимы 1771 года. И с огромным обозом медленно двинулись через казахские степи, в Джунгарию.

Яицкое войско Российской империи, возмущаемое недовольными властью местными казаками, в то время уже начинало волноваться. Весь Урал, Башкирия и Среднее Поволжье бурлили накануне Пугачёвского восстания и кровавого крестьянского бунта.

Высоким чиновникам царского правительства и старшим офицерам яицкого войска, на чьих глазах разворачивался исход калмыков из России, было тогда не до перемещения многих тысяч кочевников за пределы государства... Массовое переселение целого народа никто всерьёз остановить не пытался.

Хану Убаши на восточной границе империи особо не препятствовали… Несмотря на секретный циркуляр Екатерины Второй всячески противодействовать перекочёвке степняков из России в полную для калмыков неизвестность.

Большие чиновники империи абсолютно не старались образумить хана Убаши – «уходит, ну и черт с ним». Жестокий калмыцкий тиран и надменный гордец не вызывал у русской знати никаких симпатий.

Впрочем, и без активного противодействия предводителю степняков со стороны вооружённых сил империи, у уходящей в суровую зиму орды кочевников обнаружилось множество своих проблем… И в первую очередь – враждебное отношение к калмыкам представителей тех народов, на чьи угодья и пастбища бесцеремонно вторглись многие тысячи переселенцев, направляясь на восток. Дело нередко доходило до кровавых, ожесточённых столкновений кочевников с местными жителями.

Тем не менее, хан Убаши, ценой больших усилий и жертв, сумел добраться до самых границ Китайской империи. С ним вышло из русских владений только одних запряжённых повозок - двадцать восемь тысяч! А ещё огромное количество людей, от младенцев до стариков, мужчин и женщин… Составлявших не меньше двух третей от всего числа этого степного народа. По примерным подсчётам – 180 тысяч человек.

Увы, столь массовый, плохо подготовленный исход в неизведанную даль, завершился для калмыков настоящей трагедией. Множество их погибло ещё в пути - от болезней, частых стычек с местными жителями, жуткого холода, хронического перенапряжения сил и скудного походного рациона.

Да и там, куда добрались, и решили, наконец, остановиться уцелевшие люди(не более 20 тысяч человек!), переселенцев совсем не ждали… Это были земли новой маньчжурской империи Цин. И встретили здесь подвластных великого хана Убаши неласково…

Ушедшие из России калмыки вскоре бесследно растворились в разнообразных и многочисленных китайских этносах. А на Северном Кавказе вся бескрайняя степь между низовьями Волги и почти до Кубани совсем обезлюдела… До такой степени, что когда абрек мурза Арсланбек Сокур-Аджи Карамурзин, старшина ногаев Касай-аула, сделал свой очередной набег на пограничные русские земли, то был просто поражён увиденным.

Он предпринял вооружённый поход, объединившись с союзниками - частью непримиримых кабардинцев. Эти адыгские владельцы с подвластными людьми принародно поклялись на Коране и дали обет, что пока живы, всячески будут мстить проклятым гяурам, не соблюдающим законы гор… Распоряжающимся, по-хозяйски, чужими родовыми землями на Северном Кавказе, освобождающими беглых рабов и привечающими в своих поселениях чужих холопов.

Татары с кабардинцами спокойно дошли до самой территории Донского казачьего войска. Практически не встретив на своём пути ни единой живой души!

Наткнувшись, наконец, в безлюдной степи на одиноко расположенную станицу Романовскую, абреки окружили её… Состоялся жестокий, неравный бой. Поселение было захвачено, разграблено и сожжено дотла.

В плен попало живыми 54 казака... Не считая многих женщин и детей. Но дальше отходить от Кубани и родных гор в столь опасную даль захватчики не решились. Они предпочли на этом закончить свою победоносную вылазку на российскую территорию. И повернули обратно.

…Медленно отходящих восвояси с награбленным добром и пленниками абреков, встретили в прикубанской степи поднятые по тревоге и примчавшиеся из Моздока гусары. Во главе этой пожарной команды находился майор Криднер.

Дать полноценный бой врагу малый летучий отряд не смог… Не в силах гусар было и спасти угоняемых в рабство людей.

Подчинённые майора Криднера несколько дней и ночей преследовали налётчиков с гружённым доверху обозом, кружили до самой Кубани вокруг отступающего и контратакующего противника… Изматывая его постоянными перестрелками и внезапными наскоками со всех сторон.

Наконец, абреки со своей добычей добрались до юго-западной границы Российской империи. Пересекли условный рубеж… И затерялись на землях, контролируемых Османской Портой.

***

Оттолкнувшись от удачного для русского оружия 1770 года, империя продолжила и дальше стремительно развивать свой успех в войне с турками и их союзниками на основных фронтах. Регулярные армейские силы под командованием генерал-аншефа князя Василия Михайловича Долгорукова, действовавшие в Крыму, уже летом следующего, 1771 года, захватили Перекоп, Кафу, Керчь, и Еникале. А полное изгнание турецких войск с полуострова завершил, чуть позже, другой славный русский полководец - граф Александр Васильевич Суворов.

После этого, осенью, 1 ноября 1771 года, был подписан мирный договор между Екатериной Второй и крымским ханом. По его условиям, полуостров теперь полностью становился независимым от Турции. И подпадал под покровительство Российской империи.

Впрочем, взбешённые такой крупной потерей лакомой вассальной территории, османы, поддерживаемые и тайно науськиваемые европейскими союзниками, во главе с Францией и Великобританией, категорически отказались признавать изменившийся статус Крыма. Порта перегруппировалась, собралась… И продолжила военную компанию против России с новой силой и яростью.

…Генерал-майор фон Медем скоро испытал всю невыгоду для себя разлада с ханом Убаши. В душе граф, наверное, не раз пожалел о своей несдержанности и прямолинейности в случившемся последнем неприятном разговоре с обидчивым калмыком. Да только сделанного было уже не воротить…

После ухода многотысячного войска степняков, составлявшего основную силу армии генерал-майора фон Медема, она ослабла настолько, что командующий вынужден был перейти от активных наступательных действий на Северном Кавказе исключительно к оборонительной тактике. Граф сосредоточил теперь всё своё внимание на защите вверенной его заботам моздокской пограничной линии.

И уже до самого конца этой русско-турецкой войны он не предпринимал больше никаких длительных армейских походов во враждебные земли, расположенные за пределами урочища Мез-догу. Генерал-майор отныне не рисковал оставлять надолго без присмотра, порученный ему такой важный и такой беспокойный участок имперской границы.

Слух же о том, что калмыки навсегда покинули русскую армию и ушли из страны, чуть ли не все до единого, далеко за Волгу, вскоре облетел весь Северный Кавказ. Обрадованные недруги империи необычайно воодушевились… И поспешили немедленно воспользоваться выгодной для себя ситуацией в регионе.

Они справедливо видели в свирепой степной орде главную силу кавказской русской армии графа фон Медема. Теперь же, потирали руки возрадовавшиеся враги, с малочисленным войском гяуров и их новой недостроенной до конца крепостью на Тереке справиться будет несложно!

Противник быстренько собрал на азиатской стороне Керченского пролива и в прилегающих горных ущельях шесть тысяч лучших воинов, в основном из черкесов и татар… И вновь двинулся на Моздок, в надежде уничтожить, наконец, эту проклятую русскую цитадель, продолжающую укрепляться ударными темпами, не смотря ни на что. Стереть крепость с лица земли, со всем её разросшимся предместьем.

И знатно поживиться на развалинах поселения… Пока это ещё не поздно сделать ценой сравнительно небольших собственных потерь. Впрочем, богатая добыча, в случае успешного похода, того стоила.

Но и граф фон Медем в урочище тоже не дремал. Благодаря своей разведке и широкой сети агентов, из дружественных России аборигенов, проживавших в селениях Прикубанья и Большой Кабарды, командующий армией вовремя прознал про надвигающуюся на Моздок беду... И принял предупредительные меры.

Войско генерал-майора, размещавшееся тогда палаточным городком вблизи цитадели, снялось ночью и скрытно выступило навстречу врагу. А впереди основных своих сил командующий послал авангард, под началом майора Фромгольда. Этот отряд состоял из одного эскадрона гусар, полторы сотни казаков и двух орудий с обслугой и боезапасом.

Неподалёку от горы Бештау произошла первая встреча враждебных войск… Столкнулись два, примерно равных по силе, авангардных подразделения, опередившие свои армии на полдня пути. Однако тактическое преимущество и воинская удача оказались на стороне майора Фромгольда. Русский отряд первым обнаружил противника и ударил по врагу неожиданно, из засады.

В результате скоротечного боя авангард неприятеля был разбит наголову… А остатки вражеского передового отряда отступили к своим основным силам, продолжавшим с обозом медленно двигаться к Тереку.

Русский авангард тоже отошёл… И соединился с армией генерал-майора фон Медема. Войско графа принялось готовиться к решающему сражению…

Случившееся фиаско несколько остудило пыл самонадеянного противника. И самое главное, - первое боестолкновение показало налётчикам, что их поход отнюдь не является для врага сюрпризом... Русские, оказывается, уже успели подготовиться к жестокой драке. И неплохо сражаются, даже без калмыцкой конницы!

А когда неприятель узнал, что их передовой отряд столкнулся лишь с разведывательной группой армии гяуров, выступившей во всеоружии навстречу врагу и затаившуюся теперь непонятно где – призадумался… Внезапного нападения на Моздок не получилось. И теперь, каждый дальнейший неосторожный шаг налётчиков вперёд грозил им новым попаданием в засаду. Подобно той ловушке, где чуть было не погиб весь передовой отряд завоевателей!

Хитрые русские, наверняка, устроили воинам Аллаха и другие коварные препоны на пути к своей крепости. До которой налётчикам ещё идти и идти по диким, неразведанным местам!

Остановившись и обсудив изменившуюся ситуацию, завоеватели не стали искушать судьбу. Командиры собранного войска приняли решение прекратить поход и отойти за Кубань, отложив пока свой набег на Моздок до лучших времён…

Генерал-майор фон Медем, не дождавшись в подготовленной засаде неприятеля, вскоре сам двинулся по следам налётчиков. Дойдя за ними до самых берегов Кубани и убедившись, что враг окончательно отказался от своих агрессивных замыслов, граф не стал далее продолжать погоню и жечь враждебные селения. Он поспешил вернуться обратно, на моздокскую пограничную линию. Оставив на Кубани своих наблюдателей.

Сил было лишком мало, что бы решать сейчас командующему несколько задач одновременно… А обеспечение должного порядка на Тереке и защита строителей новой цитадели являлись для генерал-майора куда важнее поимки и наказания виновных в организации провалившегося набега.

***

- Вот ты мне скажи, Лиса, - черноусый казак с окладистой бородой и горящим, пронзительным взором, осушив махом очередную чарку с хлебным вином, произнёс, понизив голос до свистящего шёпота, - разве это справедливо, когда новоприбывшие донцы и волгжане получают от военной коллегии одну деньгу, а старослужащие терцы – другую? Все вместе ведь границу стережём, в одной рати вроде бы состоим на довольствии… Одинаково ворога бьём, живота своего не жалеючи!

Поздний гость в доме Мирошниковых распалялся всё больше и больше… Заводя себя перед примолкнувшим собутыльником.

- Разве это дело, когда мне выделяется на боевого коня овса почти вполовину твоего? Али моя лошадь провинилась в чём?!

От чернобородого казака веяло такой нерастраченной энергией и силой убеждения, что возражать ему и спорить не было никакого желания… Да Макар и не торопился противоречить гостю. Он просто не вникал сейчас захмелевшим сознанием в смысл чужих слов и умозаключений, улыбаясь своим собственным мыслям. И разглядывал харизматичного собутыльника с нескрываемым пьяным обожанием.

От этого уже позабытого им детского прозвища, которое прилипло к Макару ещё в станичном отрочестве, в душе хмельного казака всколыхнулись вдруг такие тёплые, дорогие сердцу воспоминания из прошлого, что бравый десятник совсем расчувствовался… И чуть было не пустил пьяную слезу от избытка эмоций.

Лиса… Ну, надо же, - вспомнил его старую мальчишескую кличку, чёрт черноглазый!

И отчего сверстники в станице так прозвали товарища по детским забавам? Макар уже и сам не помнил. А ведь, почитай, до начала первой попытки семейной жизни, столь несчастливой для молодого казака, носил он среди близких приятелей эту кличку… Приклеившуюся к нему банным листом!

То ли так нарекли его товарищи за особенную хитрость в детских проделках… То ли – за выдающиеся охотничьи достижения.

Ещё мальчишкой Макар умудрялся ловить в силки осторожного дикого зверя живьём, умел читать следы в лесу и степи… И мастерски подражал птичьим голосам.

А однажды он в одиночку, ещё совсем малолеткой, поймал петлёю и приволок в станицу живую взрослую лису! Дикий зверь яростно бился у юного охотника на длинной палке с верёвочной удавкой на шее. Лиса, то пыталась вырваться из пут… То бросалась на босоногого мальчишку в отчаянной отваге, громко щёлкая зубами всего в полуметре от него.

Ох, и намучился тогда Макар с этой рыжей бестией! Но свою ценную добычу для проезжего купца, заказавшего ему зачем-то живую лису и пообещавшего хорошо заплатить за неё, юный охотник доставил ошарашенному негоцианту, не ожидавшему такой прыти от казачонка, в целости…

Хотя какая теперь разница – почему так прозвали мальчишку в станице! Сгинуло бесследно и навсегда то короткое, беззаботное детство Макара на родной донской земле… Не вернуть уже.

Десятник, подперев бородатую щёку кулаком, смотрел влюблёнными глазами на невесть откуда появившегося под самый вечер на пороге его хаты верного, старинного приятеля из кажущейся бесконечно далёкой прошлой жизни… Заматерелого, раздавшегося в крепком теле, с преобразившимся, но вполне узнаваемым лицом. Да ещё и в звании целого казачьего хорунжего!

Макар согласно кивал головой, время от времени, на все жаркие слова гостя… Старательно и честно пытаясь сконцентрировать мысли на возмущённом монологе земляка. Но получалось это у захмелевшего десятника плохо.

Дружок босоногого детства казачонка Макарки Мирошникова Емелька Пугачёв на закате морозного февральского дня 1772 года, несколько часов назад, неожиданно постучался в хату луковского станичника. За густой и широкой чёрной бородой десятник не сразу и признал в хорунжем земляка. А когда нечаянный гость, улыбаясь в усы, назвал себя хозяину дома, восторгу Макара не было предела!

И вот теперь, два старинных приятеля, уединившись в малой комнатке натопленной казацкой хаты, за плотно задёрнутой от основного помещения со спящими Настей и ребёнком в колыбели, цветастой занавеской, выпивали и неспешно закусывали… Перемежая своё позднее застолье негромкими разговорами.

Над Луковской уже давно опустилась ночь. Но собутыльники не обращали внимание на время. Казакам было очень комфортно вот так сидеть, в тепле и сытости, при медленно опустошаемом штофе с крепким содержимым. Горящая лучина на железном треножнике тихо потрескивала у единственного слюдяного оконца в этом уютном закутке… И едва освещала казаков.

А за занавеской, прижавшись к тёплой печке, чутко дремала на широком топчане Настя, рядом с подвешенной к низкому потолку колыбелькой Тимошки. Доносящаяся до молодой женщины приглушённая и неразборчивая мужская речь действовала на спящую успокаивающе. Настя вновь была беременна. И округлый живот, растущий у женщины, как на дрожжах, под длиннополой исподней рубахой, указывал на скорые роды.

Тем не менее Настя, как порядочная казацкая жена, прежде чем самой отойти на покой с маленьким сынишкой, добросовестно исполнила всё, что требовал от неё долг исправной и гостеприимной хозяйки. Её интересное положение и все жизненные неудобства, связанные с новой беременностью, нисколько не освобождали законную супругу десятника от бабьих обязанностей.

Предвидя долгие ночные бдения встретившихся на исходе дня земляков и старинных приятелей, Настя накрыла мужчинам хороший стол. Выставила им добрый штоф с хлебным вином, полный кувшин ягодного квасу, разложила по блюдам горячие и холодные закуски... И теперь с чистой совестью отдыхала, не мешая казачьей беседе.

- Почитай, годков пятнадцать мы с тобой не виделись, - вникнув, наконец, хмельным сознанием в суть слов гостя, мягко перебил его Макар. Почувствовав вдруг, что затеянный Емелькой разговор переводит добрую беседу в опасное русло, десятник постарался тактично поменять тему. Речь старинного дружка уж явно попахивала бунтом…

Разлив из штофа крепкое вино по пустым чаркам, Макар призывно поднял свою посуду:

- Ну, давай за родителей, братка… Как там наша Зимовейская? Давно ли ты видел моих родичей? Все живы-здоровы?

- В прошлом годе с батей твоим лично разговаривал, - выпив и крякнув одобрительно, улыбнулся Емельян. – Летом виделись на Дону! Вроде бы все из близких тебе были тогда живы… Сёстры твои замужем давно. Хозяйства держат крепкие, не кручинятся… Новых казаков донскому войску ростят!

Родные брательники твои, Спиридон и Михаил, на Дунай ушли с началом турецкой компании. Где-то там теперь с османами воюют.

А вот матушка твоя, Евдокия Михайловна, ногами хворает сильно… Всё больше в хате сидит, невестками да внуками командует. Но каждую воскресную службу в станичную церкву приходит помолиться. Свечки заздравные за тебя ставит! И за других своих воюющих сынов…

Хорунжий аппетитно захрустел квашенной капусткой из глубокой глиняной миски. Закусив выпитое, он продолжил информировать Макара, с жадностью ловящего теперь каждое слово гостя:

- Кое-что в станице про вас с Артемием знают. Правда, самую малость... Посыльные казаки и гонцы проездные через Зимовейскую из Таганрога и Астрахани иногда доносят в управу атаману вести о земляках, служащих на Кавказе.

Станичный голова твоему бате гутарил в прошлом лете, что вы с Тараненко пока оба живы… Не убили вас ещё на Тереке. А то ведь родичи двух семейств в Зимовейской чуть было поминальную трапезу по погибшим воинам Артемию и Макару не устроили! Когда набор ваш вернулся домой после окончания кавказской командировки.

Тепереча все в станице знают, что тебя товарищи десятником выбрали на круге… Батя гордится своим старшим чадом! Прямо гоголем перед стариками держится, говоря о Макарке. Станичный атаман прилюдно сказывал, что воюете вы с Артемием добре на кавказской границе... Славу донцов не роняете.

Емельян ухмыльнулся:

- А того ещё твой батя не ведает, что кое-кто тут и поджениться снова успел! Бог даст, попаду опять в Зимовейскую – обрадую твоих стариков доброй весточкой… Они ведь и про ещё одного своего внука пока ничего не знают. Тимофеем, говоришь, нарекли? А у вас тут, я вижу, уже и новое пополнение казаков намечается!

Макар улыбнулся было… Но в ту же секунду потемнел лицом:

- Нет больше Артемия Тараненко… Зарубили его ногаи в бою. На моих руках кончился, в татарском походе. Ещё полтора года назад погиб храбрый казак! Сгинул и потомства своего не оставил на свете. Я сам похоронил родича на чужой кубанской земле, в чистом поле... На вершине степного холма, в безымянной братской могиле.

Макар тряхнул головой, гоня прочь печальные воспоминания:

- Ну, а сам-то ты как, Емеля? Почему здесь? Каким ветром занесло к нам?

- Я теперь казак Терского семейного войска, - налегая на успевшую уже подостыть кашу с мясом, отозвался хорунжий. - Приписан пока к Дубовской общине... Атаман Павел Татаринцев мне давеча помог выправить все нужные бумаги. Он-то и про тебя вспомнил… Когда я голове доложился, что родился на Дону, в Зимовейской.

- Семейного? – вскинул брови Макар.

- Ну да… Ах, ты же не знаешь! – хмыкнул Емельян. – Через год, как тебя в командировку на Кавказ отправили, меня ведь тоже родители женили... Невесту подыскали в соседней станице Есауловской. Софью Недюжеву... Сына и дочку уже успели с ней народить между моими служебными командировками! А сюда, на Терек, я направлен командованием прямиком из Шляхты. Довелось мне там малость повоевать с турком…

Хорунжий гордо расправил плечи:

- Но теперь я направляюсь в Санкт-Петербург! В военную коллегию Сената... Может, ещё и саму государыню доведётся увидеть!

Казаки Галюгаевской, Ищёрской и Наурской избрали меня своим атаманом. И поручили ходатайствовать за них насчёт справедливой выдачи денежного жалования станичникам и обеспечения семей переселенцев провиантом в должном количестве. Вот закуплю завтра харч себе в дальнюю дорогу на моздокском базаре… И отправлюсь с Богом!

- Как избрали атаманом? – поразился Макар. – А Павел Татаринцев ведает про эту твою поездку с челобитной в Санкт-Петербург? Он же с войсковым атаманом Савельевым нынче вдвоём казаками управляет на моздокской линии! Сам только что говорил - и бумаги тебе Татаринцев нужные справил, и в Дубовской общине определил служить… Неужто со станичниками задумали действовать за спиною казацких старшин?!

- Нее, - погрозил пальцем непонятно кому в красноватом полумраке от быстро прогорающей лучины Емельян Пугачёв. – Тут дело совсем другое… В ём, в Павле Татаринцеве, многие казаки, как в хозяйственном распорядителе и своём атамане нынче сильно сомневаются. Плохо он об ихнем повседневном быте и благе заботится!

Сидит себе, в основном, в Моздокской крепости… И здесь, в Луковской общине. В тепле, да в сытости. Не тужит!

Состарился прежний лихой рубака, успокоился… В боевые рейды уже не ходит. Жилы за братьев-казаков не рвёт! Говорят, дружбу тесную завёл с графьями да князьями местными. Жизнь повёл, как барин какой-то...

Помолчал и добавил ехидно:

- Карету, вишь, себе рессорную купил на казачью деньгу! На господской коляске, конечно, до Галюгаевской и Наурской от моздокской крепости по здешним колдобинам и заболоченным местам особо не наездишься... Откуда знать Павлу Татаринцеву, греющему свои кости на старости лет под приглядом целой армии, расквартированной рядом с цитаделью, каково это жить сейчас в казачьих общинах по Тереку?! Вдали от Моздокской и Кизлярской крепостей? Когда каждую ночь станичнику приходится спать не только со своей бабой под одним боком, но и с заряженным ружьём под другим?

Хорунжий скрипнул зубами, зло сверкнул глазами на Макара:

- Если бы не войсковой атаман Иван Савельев, казакам на линии, обустраивающим сейчас свои хаты и подворья в недавно основанных общинах, совсем несладко пришлось… Вот кто из старшин честно радеет о нашем брате. Не взирая на собственные седины и раны!

Хоть и поселился Иван Дмитриевич тоже пока в Моздокской крепости, о станичниках на линии войсковой атаман печётся неустанно, не забывает. Часто навещает казаков со своим конным отрядом, подбадривает закрепляющийся на Тереке народ, как может. А ещё привозит людям столь необходимые здесь порох, свинец, лечебные снадобья… И продовольствие, конечно же!

Емельян досадливо махнул рукой:

- Впрочем, и он, гад, замучил уже всех станичников на линии своими постоянными проверками боеготовности и показательными артиллерийскими стрельбами! К пушкарям у Ивана Дмитриевича особая любовь…

Хорунжий насупился:

- А вот Татаринцева решено с атаманов сымать!

- Кем решено?! - протрезвев мгновенно, напрягся Макар. – Не ведаю я того. Всё это, Емеля, больно попахивает казацкой смутой... Ты за языком-то своим следи! Выборные станичники по собственной воле голосовали на круге за покупку рессорной кибитки атаману Павлу Татаринцеву... И деньгу с общин собирали всем миром. По чину повозка ему положена. Не сам он ею владеет... А за такие возмутительные речи, братка, в военное время можно и батогами получить.

- А ты ужо и забоялся! – криво усмехнулся гость. – Из нас, вольных казаков, нынче верёвки вьют командиры… В армию простыми безлошадными солдатами зачислять уже начали! Как крепостных холопов. Нас, свободных людей!

Чуть что не так – командир казака кулаком по морде… А ты стой перед ним навытяжку, не смей отворачиваться. И жаловаться запрещено! Иначе – сразу в кандалы. Или засекут шпицрутенами насмерть перед строем…

- Как бы и тебя с прошением от станичников не заковали в железо, по приезду в столицу, - хмуро произнёс Макар. – Пораскинул бы сам мозгами… Отчего это линейные казаки трёх новообразованных терских станиц избрали вдруг атаманом и одиночным послом своим в Санкт-Петербург пришлого недавно на границу, малознакомого им донца? Не удивительно ли самому?!

А я так скажу, по собственному разумению… Потому что не жалко им тебя! Совсем. Они же все – волгжцы. Прибыли жить и служить на линию единым, общим караваном… Наверняка даже, сызмальства знакомы друг с дружкой.

Выгорит дело с сомнительной челобитной – дай-то Бог! А коли накажут посланца за дерзость, нарушение субординации и самовольное оставление места службы – станичники от тебя разом открестятся… Вот увидишь! Станешь крайним и козлом отпущения. Никто не вспомнит на Тереке добрым словом хорунжего Пугачёва, коль начнут командиры разбираться...

- Ну и пусть, Лиса! – набычился гость. – Понимаю всё, чай не дурак… Но за своих, более робких собратьев-казаков, я и пострадать готов! Уж коли так выйдет.

- Ладно, Емеля, поступай, как знаешь, - ударил ладонью по столу Макар. – Я тебе сказал, что думаю… А ты дальше сам, своей головой кумекай. Давай-ка, брат, на боковую! Поздно уже… Добре мы с тобой посидели нынче. Согрел ты мне сердце – словно в отпуск на Дон съездил!

Десятник, покачиваясь, поднялся из-за стола:

- Пойду принесу тебе, что на лавку постелить… И чем укроешься. Нам обоим надо ещё успеть выспаться... И весь дурной хмель из мозгов выветрить.

Тебе по утру в крепость, на базар, за провиантом в дальнюю дорогу. А мне на чёртов плац отправляться с конём, ни свет, ни заря! К Илье Сороке, неугомонному сотнику нашему… Опять лозу рубить с седла, джигитовать по грязи, да в соломенные чучела палить из ружей и пистолей! Держит, аспид, свою сотню в постоянной боевой готовности…

***

Проснувшись утром следующего дня, приятели детства и неожиданно встретившиеся на терской земле два донских казака, ополоснули друг дружку ледяной колодезной водой из деревянных кадушек во дворе, обнажившись по пояс. Остатки хмеля окончательно покинули головы пофыркивающих мужчин, яростно, с прибаутками, растирающих ладонями свои жилистые тела.

Легко позавтракав уже выставленной хозяйкой на стол тёплой кашей и ядрёным капустным рассолом, просветляющим сознание, казаки оседлали коней. Обнялись, прощаясь... Даст ли Бог им ещё когда увидеться?

И каждый двинулся со двора своей дорогой… Это была их последняя встреча.

…А вечером, уже в сумерках, в дом Мирошниковых опять заявился гость. На сей раз хату десятника навестил станичный атаман Павел Татаринцев. Предводитель казачьей общины подъехал ко двору Макара на своей рессорной повозке.

Оставив молодого возницу в длиннополом овчинном тулупе, тёплой папахе и меховых рукавицах приглядывать за экипажем и лошадьми за воротами, на заледенелой и пустой, бесснежной улице, сам луковский голова сразу же заторопился в хату… Лицо станичного начальства было хмурым и напряжённым.

Едва обменявшись дежурными приветствиями с хозяевами, Павел Татаринцев принялся долго и подробно расспрашивать Макара о Емельяне Пугачёве. Зачем хорунжий приезжал к десятнику на ночь глядя, не оставлял ли что на хранение, был ли один… И о чём именно он говорил с дружком детства.

Макар Мирошников, промёрзший на тренировочном плацу за день до костей, только успел, после изматывающих упражнений с оружием и скачек, расседлать боевого коня, напоить его и накормить… Десятник уже собирался и сам садиться за стол с горячей, аппетитной Настиной стряпнёй. Голодный и усталый мужчина воспринял неожиданный визит станичного атамана без особой радости.

- Да не о чём таком мы с хорунжем Пугачёвым и не говорили, - почти не кривил душой Макар, глядя с тоской на остывающий ужин на столе. – Детство наше вспоминали на Дону. Товарищей общих по станице Зимовейской, баловство всякое… Он мне про нынешнее житьё родителей моих сказывал, про братьев и сестёр. Я же их всех сто лет уже не видел! А Емельян в Зимовейской полгода назад был проездом, с матушкой и батяней моим говорил… А к чему сей допрос?

- Арестовал я твоего земляка, - не стал скрывать станичный атаман, нахмурясь. – Уж не обессудь... Дерзок в словах и раскомандовался он давеча не по чину. Сам без году неделя на Тереке, а уже взял на себя многое! Вознамерился твой хорунжий от имени всех волгжцев и донцов, служащих на моздокской пограничной линии самой государыне нашей челом бить в Санкт-Петербург…. Да на нелёгкую долю казацкую жалиться! Еле успел его, стервеца, на выезде из крепости перехватить.

Голос станичного атамана наполнился негодованием и возмущением:

- Да не то страшно, что хорунжий в Санкт-Петербург собрался без должных полномочий… И не то, что в дубовской общине не жил, куда я его самолично приписал полтора месяца назад, по месту казацкой службы! Шлялся, понимаешь, воин по всей моздокской линии, баламутил станичников… Вместо исполнения своего долга в столь тревожное время.

Павел Татаринцев понизил голос:

- И даже на смутные речи твоего земляка я бы посмотрел сквозь пальцы! Может быть… Мало ли что вольный казак языком своим молотит на круге, радея за товарищей! Мы, станичники, – народ свободный, горячий. Разжаловали бы хорунжего обратно в рядовые атаманским указом, батагов всыпали – и все дела.

Луковский голова назидательно и строго поднял вверх указательный палец:

- Но! Сегодня утром, при тщательном обыске у Емельяна Пугачёва дознавателями, в моём присутствии, была найдена в подкладке тулупа поддельная свинцовая печать Донского казачьего войска… И бумаги фальшивые, ею проштампованные! А за это уже одними батогами твоему приятелю детства никак не отделаться…

- Где он теперь? – угрюмо поинтересовался Макар.

- В Моздокской крепости, - сухо ответил станичный атаман. – На гарнизонной гауптвахте сидит, под стражей. Будем с ним теперь подробно разбираться… Зачем печатью обзавёлся, что замысливал? Может, и ещё какие тайные грехи обнаружатся за хорунжим.

…Уважительно проводив до самой калитки, отказавшегося вместе отужинать, хмурого Павла Татаринцева, так и не сумевшего выведать для себя ничего важного, Макар вернулся в хату. Казак пребывал в глубокой задумчивости. Мда… Видимо, объявившийся приятель многое утаил о себе в их хмельной ночной беседе. Был у Емельяна свой опасный секрет… Точно был! О котором дружок даже словом не обмолвился, несмотря на изрядно выпитое.

Посреди казацкой хаты, у тёплой печи, игрался на земляном полу с котёнком маленький Тимошка. Ребёнку шёл уже четвёртый год. Малыш ползал по большой и лохматой медвежьей шкуре, расстеленной поверх плетённых камышовых циновок. Утрамбованный пол под ними Настя тщательно выметала каждую седмицу.

Тимошка, увлечённый своей живой игрушкой, не обращал никакого внимания на взрослых. На нём были штанишки с помочами и светлая рубашонка с длинными, просторными рукавами. Всё - сшитое матерью из поношенных отцовских одежд.

А рядом с сынишкой, на лавке сидела с рукоделием, наблюдая за чадом одним глазом, беременная Настя... Встревоженная женщина подняла глаза на вошедшего с мороза насупившегося супруга.

Она, хоть и не встревала в не очень-то приятный разговор между луковским атаманом и Макаром, слышала краем уха мужскую беседу. Теперь, когда Павел Татаринцев удалился, женщина осторожно решилась высказать главе семьи и своё мнение по поводу произошедшего.

- А знаешь, Макарушка, - глядя на мрачного едока, энергично работающего деревянной ложкой в глубокой глиняной миске с подостывшей мясной похлёбкой, заметила тихо Настя, - он мне отчего-то сразу не понравился, твой старый знакомец! Глаз у него недобрый. Тяжёлый какой-то... Словно у разбойника с большой дороги. Как взглянул на меня в первый раз – так я со страху и обмерла! И дитё наше не рождённое, под сердцем моим, вздрогнуло от испуга…

***

Видимо, и сам Емельян Пугачёв понимал, что попавшись столь глупо с поддельной печатью Донского казачьего войска, он влип в серьёзную уголовную историю. Ничего хорошего впереди хорунжего не ждало.

Чтобы избежать теперь допроса с пристрастием на дыбе, и не отправиться после расследования на каторгу в кандалах (и это ещё в лучшем случае!), надо было срочно спасаться… Пока он находился в телесной силе и здравии, с несломленной волей. И неспешно взявшиеся за расследование моздокские дознаватели не докопались до всего тёмного прошлого Емельяна Пугачёва.

А скрывать донскому казаку было что… Даже в пьяном и откровенном разговоре с другом детства Макаром Мирошниковым хорунжий оставался начеку, не расслаблялся. И не позволил себе сболтнуть лишнего.

Вот уже более полугода, как Емельян Пугачёв числился в уклонистах от службы и дезертирах в своей донской станицы Зимовейской… Мало того – хорунжий обвинялся в организации побега группы солдат таганрогского гарнизона с места службы.

Все эти дезертиры были рождены вольными донскими казаками. Но по разным жизненным обстоятельствам они оказались на положении простых крепостных крестьян, насильно рекрутированных в солдаты.

Объявившийся в Таганроге, сочувствующий судьбе донцов хорунжий, помог им сбежать обратно, в свои станицы. И сам, оставив воинскую службу, присоединился к дезертирам. А потом он ещё всячески содействовал беглым казакам… Помогал им выправить поддельные документы и обрести легальный статус.

Хорунжего Емельяна Пугачёва уже дважды задерживали на Дону с фальшивыми бумагами. И начинали уголовное расследование... Но оба раза он умудрялся сбегать из-под стражи.

Неграмотный донской казак легко находил общий язык со своими конвоирами... Он обладал удивительным даром убеждения и природной харизмой!

Вот и теперь, на моздокской гарнизонной гауптвахте, доселе никому не известный здесь арестованный хорунжий, всего за несколько дней заточения, умудрился склонить на свою сторону одного из стороживших его солдат - Венедикта Лаптева. Рядовой конвоир полностью доверился и вручил собственную судьбу в руки охраняемого казака. Емельян Пугачёв страстными, убедительными речами легко подбил простодушного караульного на тяжкое воинское преступление.

Оба они сбежали из крепости и исчезли в неизвестном направлении. Хорунжий не просидел в заключении и неделю! Неспешная российская Фемида даже не успела ещё толком и приступить к разбирательствам его дела.

Впрочем, колёсики следственного механизма завертелись… И моздокские дознаватели, распутывая сеть воинских преступлений, связанных с именем сбежавшего из-под стражи Емельяна Пугачёва, задействовав почтовую службу юга России, вскоре выяснили всю подноготную хорунжего. Докопались до самого донышка… Как и предполагал вовремя скрывшийся от правосудия подозреваемый казак.

Разобрались во всём досконально… Педантично присовокупив к прежним преступлениям донского станичника и новые эпизоды незаконной деятельности на Тереке. Следователи надеялись рано или поздно схватить Емельяна Пугачёва… И заставить его сполна ответить за все свои прегрешения.

В случившимся чрезвычайном происшествии командование Моздокской крепости более всего расстроил поступок Венедикта Лаптева. Это был простой и бесхитростный русский солдат. Он так легко и безрассудно, к досаде своих командиров, поддался на преступные уговоры арестанта! В одночасье, дурак, сломал жизнь себе и подвёл товарищей.

Эх… Знали бы тогда негодующие моздокские офицеры, птица какого полёта находилась в их руках! И кого они, все вместе, прозевали...

Что же касается конкретных лиц, отправивших хорунжего Емельяна Пугачёва отстаивать права терских станичников в Санкт-Петербург – расплата им от местного командования последовала незамедлительно. Переселенцев трех новообразованных казачьих общин – Галюгаевской, Ищёрской и Наурской – сочинявших и подписавших прошение на имя государыни, найденное при посланце, выявили и арестовали. Как и всех тех, кто собирал со служивых деньги на дорогу хорунжему.

А после разбирательства и горячего обсуждения случившегося на станичных сходах, состоялись и показательные экзекуции провинившихся... За проявленную излишнюю инициативу, нарушение субординации и воинского устава, все арестованные, по предложению казачьих старшин, были “при собрании народа в своих селениях нещадно батожьем наказаны”.

Глава одиннадцатая. Противостояние

Май, 1773 года. Лесостепь, урочище Мез-догу.

Ещё с конца 1770 года, в связи с уходом многотысячной калмыцкой конницы, командующий кавказской армией фон Медем старался надолго не покидал терскую границу в зоне своей ответственности. Тем более, что ситуация на беспокойной моздокской линии продолжала накаляться…

Очередной виток обострений отношений с владельцами Большой Кабарды случился у русских властей в урочище Мез-догу весной 1773 года. Уж очень многих местных владельцев раздражала и возмущала новая крепость с обширным разноплеменным посадом, выросшая на пустынном берегу Терека всего за каких-то десять лет!

А началась очередная эскалация, пожалуй, с неприятного инцидента в Дарьяльском ущелье… Он произошёл в 1772 году, за много вёрст от Моздокской цитадели.

В ту пору из Грузии, после своих научных изысканий, возвращался на родину известный путешественник, исследователь с мировым именем, академик Иоганн Антон Гюльденштедт. Молодой немец, урождённый Российской империи (сам он был выходцем из Риги - земли, находящейся тогда под властью Екатерины Второй!), изучал на Кавказе почвы и местную растительность.

Как и все большие учёные, академик жил в собственном мире. Он был весьма далёк от полыхавшей вокруг войны и мало внимания обращал на всё, что происходило за границами его профессиональных интересов.

Весной 1772 года Иоганн Антон Гюльденштедт проезжал с сопровождающими людьми через Дарьяльское ущелье, расположенное в верховьях Терека. Академик находился уже в относительной близости от российской границы… И жил в предвкушении недельного, сравнительно безмятежного и комфортного отдыха в моздокском гостином дворе, перед своей дальнейшей дорогой вглубь страны. Но суровая реальность внесла в планы Иоганна Антона Гюльденштедта собственные поправки.

Тагаурцы, северные осетины-иронцы, проживавшие в Дарьяльском ущелье и контролировавшие путь между Моздоком и Грузией, проходящий по их землям, захватили возвращавшуюся научную экспедицию. Горцы надеялись, в практике тех лет и бытовавших взаимоотношений с соседями у кавказских племён, получить богатый выкуп за освобождение академика. А также дополнительную плату за возвращение учёному в целости и сохранности всех собранных им материалов и дорогостоящего снаряжения.

Узнав о произошедшем, командующий кавказской армией фон Медем послал из Моздока на выручку Иоганну Антону Гюльденштедту вооружённый отряд под руководством майора Криднера. В составе летучего воинского подразделения находились грузинские гусары и казаки… А ещё вызволять из плена незадачливого учёного снарядилась ингушская конница.

Эти новые подданные, совсем недавно добровольно вошедшие всем своим народом в состав русской империи, без лишних вопросов примкнули к отправлявшемуся в поход отряду… Едва только командование кавказской армии, испытывавшее без калмыков недостаток во всадниках, попросило ингушских старейшин помочь вооружёнными воинами в освободительной операции.

К счастью, опытный майор Криднер выполнил возложенную на него задачу быстро и без кровопролития. За освобождение академика, его людей и возвращение всего имущества научной экспедиции, офицер выплатил, в качестве «подарков» северным осетинам-иронцам 30 рублей… Чтобы горцы не обижались и не чувствовали себя ущемлёнными.

Но, на всякий случай, и во избежание будущих возможных инцидентов в подобном роде, потребовал у тагаурского владельца Ахмата аманата – малолетнего сына, на воспитание и обучение в Моздокскую крепость, на полный пансион. А по сути дела – юного заложника.

Алдар (осетинский князь), главный виновник захвата академика, глядя грустно на столь быстро примчавшуюся грозную силу от русских, насторожено гарцующую на конях за спиной майора Криднера - с пиками, шашками и ружьями наизготовку, не посмел возражать офицеру... И предпочёл выдать аманата, заверив предводителя нагрянувшего отряда, что случившееся - досадное недоразумение. Отныне и впредь русские путешественники могут беспрепятственно проезжать через Дарьяльское ущелье.

Исследовательская экспедиция была вызволена из плена и благополучно препровождена в Моздокскую крепость... А оттуда, после короткой передышки, Иоганн Антон Гюльденштедт, как и намечал, отправился со всем собранным научным материалом дальше на север.

…Участие ингушей, посмевших принять самостоятельное решение помочь вооружённым конным отрядом русской армии в этой небольшой операции, очень возмутило владельцев Большой Кабарды. Часть адыгской знати продолжала упрямо считать представителей соседнего вайнахского племени собственными подвластными и данниками.

Несмотря на вхождение ингушского народа в состав России, кабардинцы по-прежнему заставляли их регулярно платить подать с каждого двора... Обычно - скотом, или железом, стоившим тогда на Северном Кавказе дорого. Помогать же третьим лицам в военных делах, даже не посоветовавшись с хозяином, данник вообще не имел права!

Подобное подчинённое положение давно не устраивало ингушей, уставших от притеснений и постоянно разоряемых сильным соседом... Не для того они вошли всем своим народом в состав Российской империи, чтобы и дальше терпеть над собой господство адыгов.

К началу 1772 года часть представителей этого вайнахского племени уже успела принять христианство. Опять же - самовольно, не спросясь разрешения у владельцев Большой Кабарды. Как, впрочем, и раздосадовавшее местных вождей решение ингушей стать всем своим народом подданными Екатерины Второй.

Адыгская знать, исповедовавшая, в основном, мусульманскую веру, возмутилась подобному самоуправству давних вассалов и всё усиливающемуся влиянию русских на Северном Кавказе. А некоторые кабардинские уздени теперь всячески старались унизить, ущемить горцев, принявших православие, чинили им разные неудобства. Принуждали отречься от русской религии и покровительства. Чаще – исподтишка, опасаясь вызвать гнев сильной православной империи.

Конные черкесские разъезды, например, часто перекрывали все дороги, ведущие в Моздокскую крепость, накануне больших христианских празднеств... Ещё на дальних подступах к цитадели. И не допускали православных горцев, съезжавшихся с семьями отовсюду, в каменный моздокский храм.

Впечатлявший местных жителей златоглавый Собор Сошествия Святого Духа сиял на солнце крестами… И успокаивал душу мелодичным перезвоном доставленных из самой Астрахани церковных колоколов. С начала 1772 года в моздокском соборе стали проводиться регулярные торжественные богослужения.

Популярность величественного православного храма, в столь глухом местечке, у верующих христиан росла… Вместе с тем, множились и сигналы, доходившие до коменданта Моздокской крепости о притеснениях горцев соплеменниками-мусульманами на религиозной почве. Особенно доставалось православным кабардинцам, ингушам, осетинам…

Дерзкая черкесская молодёжь устраивала засады в лесах на христиан, следовавших в Моздок целыми семьями во время религиозных праздников. Верующих избивали и грабили.

Не в силах противостоять вооружённым путём заметно усилившимся к 1772 году гонениям со стороны кабардинцев, ингуши, вскоре после совместного с русской армией рейда в Дарьяльское ущелье, прислали к генерал-майору фон Медему представительную делегацию. Новые подданные империи просили графа вмешаться и защитить их от произвола черкесов.

Кстати, у многочисленных адыгских племён процесс вхождение в состав России был более длительным и непростым, в отличии от тех же ингушей... Или, чуть позже, - осетин. И не всегда мирным. Вхождение адыгов в империю осуществлялось «по-вотчинно», как тогда говорили. И оно не было на общенациональном уровне.

Объединение кабардинцев и других, близких им по крови народов с русским соседом в единое государство началось ещё с середины 16 века. Со времён собирателя земли русской Ивана Грозного.

Процесс этот продолжался в 17 и 18 столетии… А окончательно завершился и оформился лишь в 19 веке.

До тех же пор, каждый знатный черкес, приезжавший в русскую столицу, решал при дворе, в основном, сугубо узкие, местечковые вопросы… Свои личные и собственного клана. Хотя при этом нередко представлялся выразителем дум и чаяний всех адыгов Кавказа. Но увы - общего согласия у черкесских князей по подавляющему большинству животрепещущих вопросов никогда не было.

…В своём обращении к генерал-майору фон Медему делегаты от ингушского народа деликатно напомнили графу о его святой обязанности заботиться о благополучии подданных российской империи, коими теперь являлись и они. Обмолвились горцы и о недавнем участии их вооружённой конницы в рейде, посвящённом выручке экспедиции Иоганна Антона Гюльденштедта… Когда незамедлительная помощь потребовалась генерал-майору.

И вот теперь ингуши рассчитывали на столь же оперативную, дружескую поддержку от русской армии... А дело, надо сказать, происходило, как раз в дни одного из больших православных церковных праздников. В это время на дорогах, ведущих к Моздокской крепости, бесчинствовала несколькими группами распоясавшаяся адыгская молодёжь.

Они верхом выскакивали из своих засад, задерживали и обыскивали ингушских и других христиан, съезжавшихся в Собор Сошествия Святого Духа на торжественную службу. Налётчики насмехались, жестоко избивали верующих, грабили и отправляли назад. Слава Богу, пока ещё никто из горцев не был молодыми людьми убит...

Командующий армией, без лишних слов, тут же выслал несколько казачьих отрядов по местам, указанным представителями делегации, явившейся с жалобой. Кабардинские засады на дорогах и лесных тропах были устранены в несколько дней… А сами лица, обижавшие направлявшихся помолиться в Моздок православных – пойманы, арестованы и доставлены в крепость для разбирательства.

Всего же казаки схватили двенадцать человек. И все они оказались не простыми кабардинцами, а молодыми представителями самых знатных адыгских фамилий.

Ситуацию в грандиозный религиозно-политический скандал умело и быстро раздули турки… Совместно с предводителями закубанских мусульманских племён.

Они представили своим верующим дело так, что русские на Тереке развязали невиданные, вопиющие гонения на последователей Пророка Мухаммеда. Гяуры коварно поймали и бросили в застенки Моздокской крепости, незаконно построенной на чужих землях, молодых адыгов из самых знатных семейств… Несчастных охотников, единственная вина которых – поклонение Аллаху!

В Большой Кабарде этот арест, и последующее неспешное бюрократическое следствие, с содержанием в моздокской тюрьме такого числа молодых черкесских князей, вызвали настоящую бурю народного гнева. Адыги и правоверные магометане заволновались по всему Северному Кавказу...

Возмущённые люди, не вдаваясь в подробности конфликта, спешно устраивали сходы, формировали по собственной инициативе вооружённые отряды возмездия, готовые жестоко наказать в конец распоясавшихся русских и всех христиан. Мусульманские горные аулы и равнинные селения бурлили всю осень и зиму... А в мае 1773 года двадцатипятитысячная армия вооружённых до зубов всадников, собранная едва ли не со всего Северного Кавказа перешла реку Малку и решительно двинулась к Моздокской крепости.

Магометанское войско состояло из закубанских татар, бесленейцев, кумыков, темиргойцев и прочих представителей местных народов, во главе со многими узденями Большой Кабарды, вновь поднявших своих людей на борьбу с гяурами. По убеждению простых мусульман, взявшихся за оружие, в Моздоке томились их невинные братья, молодые мученики за веру, подвергаемые каждодневно невыносимым пыткам и унижениям. Горцы шли на святое дело…

***

Две армии вот уже третий день стояли на травянистой, зелёной равнине напротив друг друга, готовые в любую минуту начать сражение. Противники находились в пределах обоюдной видимости, даже простым, не вооружённым подзорной трубой, глазом.

Боевые порядки двух войск намертво перегородили обширный участок весенней, цветущей степи… Шириной, примерно, в три версты. Фланги же обоих армий упирались в непролазные дикие леса, густо поросшие колючим кустарником.

В этом месте левобережную степь, примыкающую к Тереку, покрывали протяжёнными полосами и отдельными пятнами вековые кущи, изобилующие разнообразным зверьём и птицами. Дикий лес был труднопроходим для пехоты и совсем непреодолим для конницы. Он образовывал здесь достаточно узкий природный коридор, тянущийся на два десятка вёрст, параллельно широкой и полноводной, накануне своего сезонного разлива, реки.

Тут, на относительно дальних подступах к Моздокской крепости, встретившиеся противники наблюдали друг за другом… И готовились к решающему бою.

Место будущей битвы дышало безмятежностью. Обширный участок степи меж выстроившимися в линию армиями, зажатыми по флангам густыми лесами, был полон жизни. Носились над высокой травой птицы, беззаботно насвистывая, порхали пёстрые бабочки, стрекотали кузнечики… Пряный аромат южных дикорастущих растений, переживавших в эту пору буйное весеннее цветение, пропитал воздух.

Это открытое место для решающего сражения выбрал и подготовил, как смог, сам граф фон Медем. И теперь он со своим войском стоял на занятых позициях, ожидая, когда противник бросится в атаку, пересекая заранее пристрелянные бомбардирами и фузилёрами ориентиры на поле боя. Но враг всё медлил, маневрировал передовыми отрядами… И не спешил в драку.

Для сборного, разношёрстного войска правоверных, широкий степной коридор меж двух лесных массивов, в который они уже углубились вёрст на пять, был явно тесноват… Насколько мог разглядеть в свою подзорную трубу, с небольшого взгорка позади русских позиций, командующий фон Медем, многие тысячи конных и спешившихся джигитов заполнили весь горизонт.

Находись генерал-майор сейчас среди врагов, дикий шум и крики, царящие в лагере противника, наверняка бы оглушили графа... Даже не смотря на застарелые проблемы со слухом у командующего.

Из-за этого физического недостатка и дальнего расстояния, до графа почти не долетали звуки редких выстрелов в воздух у врага, ржание лошадей и гортанные крики джигитов во всю глотку… А ещё громкий, одновременный разговор на разных кавказских наречиях множества возбуждённых воинов. Пёстрой, двадцатипятитысячной орде не хватало места, чтобы развернуться во всю свою мощь для сокрушительной атаки.

Остановившись походным лагерем перед изготовившимися к бою русскими, объединённое командование сборных, разноплеменных отрядов воинов Аллаха, вот уже третий день раздумывало и совещалось, собираясь с духом. Среди этого столпотворения вооружённых людей, коней, палаток и повозок на горизонте и за ним, поднимались высоко в небо многочисленные столбы дыма от тысячи разведённых для приготовления пищи костров.

Орде преграждала кратчайший путь к Моздокской крепости вся армия генерал-майора фон Медема... Подчинённых сил у графа едва хватило, чтобы перегородить степь от леса до леса несколькими редкими шеренгами своих пеших и конных воинов.

Однако русская армия, поджидая противника в этом, явно выгодном для себя месте, при подобном численном преимуществе врага, успела за неделю подготовиться. Перед пешими и верховыми подразделениями оборонявшихся, ощетинились заострёнными кольями навстречу атакующим, защитные рогатки против конницы.

Составленное и сколоченное в непрерывную линию это военное ограждение протянулось через всё поле. Вкопанные в землю «ежи» представляли для основной силы противника непреодолимую преграду. А спешившемуся джигиту пробиться через рогатки под ружейным и орудийным обстрелом было не так-то просто...

Вдоль всей линии фронта, позади русских шеренг стояли на взгорках несколько пушечных батарей. Орудия оставались заряженными уже третий день… И недремлющие при них канониры в любой момент готовы были открыть огонь. Стоило только противнику приблизиться на расстояние картечного выстрела.

Командующий молча рассматривал врага в подзорную трубу. На малой возвышенности, с которой он наблюдал за воинственными горцами, располагался и походный шатёр предводителя русской армии. За бесстрастным, невозмутимым выражением лица генерал-майор скрывал от почтительно застывших рядом офицеров невесёлые мысли…

Как это было не прискорбно осознавать, но командующий допустил роковую и уже непоправимую ошибку! Он недооценил врага. Боеспособных сил у противника на сей раз оказалось слишком много... Разрозненные и вечно не способные прийти к единому, согласованному решению местные владельцы всё-таки сумели быстро собрать неожиданно мощное войско. Раз в семь больше его армии!

Генерал-майор с тоской понимал, что все, заранее предпринятые им оборонительные меры, вряд ли удержат эту лавину… Если противник соберётся сейчас с духом и двинется дружно многотысячной ордой на русские рогатки.

Непозволительная самонадеянность графа фон Медема грозила всей его армии полным, сокрушительным разгромом… И гибелью командующего. Или, что многим хуже, - позорным его пленением. Ну уж нет, живым он не сдастся!

Генерал-майор едва ли не застонал от досады... Вот если бы он организовал оборону в Моздокской крепости! Там у него имелись реальные шансы отбиться от орды. И зачем он только привёл сюда всю армию, устроив западню врагам и себе?

Ах да… Предполагалось ведь, что таким образом удастся убить двух зайцев! Разгромить наспех собранное, слабое войско джигитов и защитить разросшееся предместье с близлежащими к цитадели поселениями от разграбления и уничтожения.

Однако и здесь, похоже, он просчитался... Господь и воинская удача покинули графа.

Нет никаких сомнений, что вслед за разгромом вверенной государыней генерал-майору кавказской армии, разъярённый потерями враг (а крови в этой степи прольётся много!), обязательно обрушится всеми оставшимися силами на посад и Моздокскую крепость. Сожжёт постройки, огороды, сады... А долго ли смогут сопротивляться атакам орды, даже укрывшись за стенами цитадели, малые вооружённые силы в урочище и гражданское ополчение?

Вот, где сейчас пригодилась бы скорая помощь тысяч стремительных и бесстрашных калмыцких всадников хана Убаши… Ударь союзники со стороны своей дикой степи в тыл противника. Ну, да что уж теперь горевать!

…По правую сторону от взгорка, на котором стоял с офицерами мрачный граф фон Медем, расположилась одна из семи русских артиллерийских батарей, в количестве трёх пушек на колёсных лафетах. А по левую - разместила свои палатки армейская хозяйственная обслуга, интенданты, повара, лекари с помощниками… За шатром командующего зелёный пологий склон занимал отряд казаков и гусар, в триста человек.

Их лошади беззаботно разбрелись вокруг своих отдыхающих на земле наездников, пощипывая сочную молодую травку. А спешившиеся всадники, разбившись на небольшие группы, сидели и лежали у малых костерков… Коротая тревожное время ожидания в разговорах, приготовлении нехитрой пищи на огне, починяя амуницию и готовя к бою личное оружие. Это был резервный отряд ставки.

Третий день противник не предпринимал активных действий. Всё осторожничал – а не хитрая ли это ловушка? Многочисленный враг, наткнувшись в степи на русскую армию, сильно удивился такому неожиданному повороту. Гяуры не стала прятаться за стенами своей новой цитадели, а почему-то вышли биться малым числом в чистое поле. Странный самоубийственный и настораживающий шаг!

У русских почти нет шансов победить здесь воинов Аллаха, столь скромными силами. Даже орудийные батареи, равномерно выставленные вдоль всей линии фронта, не спасут гяуров... Это же очевидно! Или коварные неверные приготовили джигитам какой-то сюрприз?

Противник досадовал и злился… Он плохо понимал происходящее. Особо не сомневаясь в собственной победе, враг, при этом, опасался больших потерь со своей стороны. Которые потом надо будет как-то оправдывать перед родственниками погибших соплеменников и старейшинами.

И ведь избежать кровопролитного лобового столкновения с этим малым заслоном безумцев было никак невозможно! Гяуры закрыли собой дорогу на Моздок и, похоже, действительно приготовились стоять насмерть.

У двадцатипятитысячной орды не имелось единого, централизованного командования. Разномастной, сборной армией правоверных воинов управляли десятка два представителей татарской и разноплеменной адыгской знати. Каждый предводитель распоряжался своим вооружённым отрядом… И желал извлечь собственную выгоду из предпринятого похода.

Друг к другу влиятельные кавказские владельцы относились настороженно и подозрительно. Случавшиеся в ходе военной экспедиции совещания командиров отрядов, чаще всего заканчивались ничем. Выработать стольким гордым и вспыльчивым стратегам тактику совместных наступательных действий оказалось на практике не так-то просто...

Вот и теперь, наткнувшись на засаду гяуров, вожди многотысячной орды яростно заспорили на своём очередном совете, собравшись в одном из командных шатров. Как воинам Аллаха следует поступить теперь?

Конечно, можно было, избегая лишних потерь, и отступить... Отойти назад, на несколько вёрст, этим природным степным коридором. Обогнуть непролазную чащу и вновь направиться к Моздокской крепости другим путём.

Да только как этот унизительный обходной манёвр отразится на боевом духе правоверных воинов? Не воспримут ли они сейчас отказ от сражения за демонстрацию слабости, не обвинят ли своих предводителей в постыдной трусости? Джигиты явились сюда драться и спасать единоверцев-мучеников, а не пятиться без боя от горстки русских!

Противник тогда тоже может отойти к своей крепости… И шансы на её быстрый и лёгкий захват значительно уменьшатся.

Никто из жарко споривших много часов подряд предводителей объединённого войска не торопился бросать своих людей на рогатки, под русские ядра и пули. Совет вождей орды закончился, наконец, принятым компромиссным решением.

Предводители отрядов договорились послать к главному военачальнику гяуров делегацию с ультиматумом… В надежде запугать русских своим значительным численным превосходством и яростным, бескомпромиссным настроем. Сломить дух противника.

Кавказскую армию, под началом генерал-майора фон Медема, занявшую оборону в степи, представляли всего две с половиной тысячи человек... Пехотные цепи стояли сразу за рогатками, с ружьями наизготовку и с примкнутыми штыками. А между стрелками гарцевали группами всадники, равномерно расположенные командующим по всей линии фронта.

Приготовившихся к бою наставляли и подбадривали офицеры, постоянно разъезжавшие верхом вдоль шеренг – майоры Криднер, Черкасов, Фромгольд, войсковой атаман Савельев, только что излечившийся и едва окрепший после ранения в кубанском походе… Даже предводитель моздокской горской команды молодой князь Николай Кончокин не захотел отсиживаться в крепости. И с малым отрядом посадских добровольцев разных национальностей влился в армейские ряды. Занявшие оборону в степи, держались спокойно и хладнокровно...

Ещё три дня назад, после принятия трудного общего решения предводителями орды, решить дело с русскими без кровопролития, одиночныйпосланец от воинов Аллаха, в лохматой папахе и бурке, пересёк верхом поле, размахивая белой тряпкой на копье. Джигит бесстрашно приблизился к самым рогаткам. И проскакал вдоль русских шеренг, от леса до леса, под прицелом тысячи вскинутых ружей, на виду у хмурых, молча взиравших на него солдат.

В парламентёра, по законам войны, никто не стрелял... И бородач, гарцуя всего в сорока шагах от гяуров, несколько раз громко и отчётливо прокричал русским требования воинов Аллаха. Озвучил высокомерный и дерзкий ультиматум, при выполнении которого предводители орды были согласны сохранить неверным их жалкие жизни и вести дальнейшие переговоры.

А первым и главным условием мирного соглашения должно стать немедленное освобождение из моздокских застенков двенадцати арестованных узденей. Причём, парламентёр ясно давал понять, что одними извинениями теперь и возвращением в семьи незаконно схваченных представителей молодой адыгских знати, дело не может ограничится… Русские обязаны также возместить уважаемым фамилиям понесённый моральный и материальный ущерб.

Граф фон Медем вспоминая требования наглого ультиматума, гневно хмурил свои чёрные брови… Посланец от объединённого командования орды неплохо говорил по-русски, хоть и с заметным кабардинским акцентом. Он даже не пожелал встретиться с кем-нибудь из старших офицеров, чтобы передать через него свои возмутительные условия!

Этот джигит, дефилируя верхом вдоль линии рогаток, обращался ко всей русской армии сразу. Презрительно игнорируя командование войска противника… Дико ломая подобной речью все правила ведения цивилизованных переговоров. Варвар!

Парламентёр ещё дерзко прокричал, что гяурам даётся ровно три дня, включая текущий, для немедленной доставки на передовую линию из Моздокской крепости всех двенадцати арестованных узденей. Именно столько времени правоверные воины ещё согласны подождать.

Но если миролюбивый призыв не будет русскими услышан, то всех противников многотысячной армии славных последователей Аллаха, ждёт неминуемая скорая смерть! И пусть тогда никто из врагов не надеется на пощаду…

Генерал-майору фон Медему сейчас же сообщили об ультиматуме ордынцев. Командующий хладнокровно выслушал доклад адъютанта, находясь в своём шатре. Даже скептически хмыкнул по поводу слов парламентёра, обращённых напрямую к русским солдатам… Генерал-майор, конечно же, не собирался исполнять требования врага.

Граф был далеко не трус. И понятия дворянской чести ценились командующим дороже собственной жизни. Коли уж так сложилось, он в этой цветущей весенней степи собирался со своей армией сражаться до конца.

Что ж, целых три дня в запасе перед решающей и, возможно, последней в его жизни битвой - тоже вариант! По крайней мере, есть время спокойно завершить все свои земные дела, укрепиться духом, перед встречей с ангелами… А главное – успеть предупредить оставшихся в крепости и предместье моздокцев.

Пусть те, за стенами цитадели, хорошенько готовятся к долгой и тяжёлой осаде всем миром... И молятся, чтобы подмога из Астрахани и Кизляра, за которой уже посланы гонцы, не опоздала. А уж граф фон Медем со всем своим войском, постарается максимально сократить число ордынцев, когда истечёт срок вражеского ультиматума и джигиты хлынут в атаку. Победа в этой степи противнику обойдётся дорого.

Выдать предводителям орды арестованных узденей, испугавшись многократного численного превосходства врага, означало для командующего потерять лицо… И подвергнуть позору не только свою репутацию военачальника, но и честь российского дворянина в глазах многих горцев.

Не стоило было тогда графу и затевать сыр-бор! Принимать со всем уважением ингушскую делегацию в Моздоке, обещать им свою защиту и справедливость… А потом отлавливать по горячим следам кабардинских «охотников». И сажать распоясавшихся молодцов в темницу, затевать расследование их безобразий... Коли нет у тебя силы и духа довести начатое до конца!

Подобная выдача молодых узденей, задержанных на месте преступления, старшим родственникам, да ещё с извинениями и материальной компенсацией, на которые намекали составители ультиматума, была совершенно недопустима. Этот унизительный для генерал-майора фон Медема шаг, ещё мог как-то оправдать отданный графу приказ вышестоящего командования, или самой государыни… Тогда бы он снимал с военачальника всякую ответственность и защищал его дворянскую честь.

Но отпустить арестантов безо всякого суда самому?! Такой поступок был бы для генерал-майора хуже смерти на поле боя.

Впрочем, ни организованно отходить к Моздокской крепости всем войском, ни, тем более, отступать к цитадели самому, с малым отрядом, бросив подчинённых на верную гибель, граф не планировал. Всё это теперь было запоздалым, бесславным и, по большому счёту, бессмысленным манёвром.

Генерал-майор фон Медем, стоя на зелёном взгорке, обдуваемый лёгким и свежим степным ветерком, вспомнил вдруг, как ещё в конце января кабардинские князья передали ему послание с гонцом… Лично в руки. Было то письмо полно гнева и плохо скрываемой угрозы.

Объединившиеся в партию, авторитетные землевладельцы из черкесов, не признающие верховенства Санкт-Петербурга на Северном Кавказе, сообщали ему с бессильной яростью, что если захваченные двенадцать молодых человек из знатных родов не будут возвращены в семьи, в самое ближайшее время, то адыги впредь никогда не признают себя подданными государыни. И хотя по слабости своей серьёзно вредить России они не смогут, «однако Аллах всемогущий милостив, уповаем на Него, и всякому человеку, ежели сносить напрасные нападки, то лучше принять смерть».

Письменные заверения владельцев были самые решительные. Однако, прошедшей зимой никаких действий за ними не последовало. И граф фон Медем, выдержав паузу, просто проигнорировал дерзкое послание князей… Уведомив о нём, конечно же, вышестоящее начальство.

Кстати, Санкт-Петербург был ещё раньше извещён об аресте двенадцати знатных кабардинцев. И подробно проинформирован – в связи с чем это произошло.

Но генерал-майор фон Медем напрасно ждал от верховного командования конкретных указаний, как следует поступать в сложившейся ситуации. Никаких распоряжений по поводу арестованных узденей графу, за истекшие семь месяцев, из столицы империи так и не приходило... И потому он, полагая, что право решать эту проблему негласно поручена ему самому, позволил событиям течь своим чередом.

Дознаватели уже который месяц неспешно чинили следствие в Моздокской крепости… Дотошно выясняли у арестованных – где, когда и кого те незаконно задерживали на степных и лесных дорогах? Как часто этим промышляли?

Вызывали и допрашивали многочисленных свидетелей с потерпевшими. Составляли подробные протоколы.

Подготовить, как надо, двенадцать дел на знатных персон для последующего суда – это требует времени! Только возмущённые владельцы в Большой Кабарде не привыкли к подобному обхождению с собой. Да ещё на земле, которую они считали своей и где издавна властвовали над другими.

Адыги категорически не признавали этого разбирательства русских. И ожидаемый публичный приговор над компанией знатной молодёжи приводил черкесскую верхушку в бешенство. А теперь вот и сами они, взбаламутив единоверцев, примчались целой ордой вызволять своих.

Всё это время, после провозглашения ультиматума, между шатром командующего армией в степи и Моздокской крепостью беспрерывно носились, настёгивая коней, посыльные со срочными донесениями. В самой же цитадели спешно организовывали оборону…

Занимались этим делом в крепости два полковника – главный её строитель Пётр Иванович Гак, которому нынешней весной исполнилось уже пятьдесят лет и новый комендант русского форпоста – Александр Фёдорович Иванов. Последний был присланный на границу с началом русско-турецкой войны. Он годился Петру Ивановичу в отцы и выглядел совсем стариком. Правда, ещё довольно деятельным и бодрым.

Вокруг этих старших офицеров и сплотились все моздокцы, от мала до велика… Кто ещё мог держать в руках оружие.

Оба полковника постоянно держали командующего в курсе своих дел. И каждый день получали от генерал-майора напрямую подробные письменные указания. В соответствии с приказами графа фон Медема, все поселенцы предместья и станицы Луковской оставили свои жилища и собрались с запасами еды, пороха и свинца за стенами крепости.

Люди тащили с собой в цитадель самое ценное и необходимое... Гнали скот, резали по посадским дворам домашнюю птицу, запасали фураж. Вооружались ружьями и саблями из армейского арсенала даже калеченные инвалиды. Все готовились к тяжёлой осаде.

Два полковника, возглавившие оборону крепости, торопились теперь подготовить, за оставшееся ничтожное время, из сотен гражданских ополченцев и остатков гарнизона - тех, кто не ушёл с армией на передовой рубеж и оставался в цитадели – мало-мальски боеспособные подразделения. Которые будут в состоянии удержать форпост, до подхода регулярных воинских частей из Кизляра или Астрахани. В том случае, если орда уничтожит армию генерал-майора фон Медема и предпримет попытку захватить крепость.

Пётр Иванович и Александр Фёдорович разбивали защитников Моздока на отряды, выдавали им оружие, назначали старших, расставляли людей по стенам цитадели и определяли им зоны ответственности... Теперь все мужчины в крепости, без исключения, были воинами. Последней надеждой выжить для себя, своих семей и соседей.

Под началом двух полковников оказалась почти что тысяча вооружённых человек. Не считая укрывшихся за запертыми воротами женщин и малых детей.

Моздокскую крепость, свой новый дом, приготовились защищать до конца ополченцы разных кавказских национальностей – грузины, армяне, кабардинцы, ингуши, осетины... Эта наспех собранная полковниками пёстрая армия имела даже собственную артиллерию – в цитадели оставались казачьи канонирские расчёты при семнадцати гарнизонных орудиях. Чугунные пушки лежали на специальных деревянных колодах и готовы были в любую минуту обрушить с высоты крепостных стен ядра и смертоносную картечь на головы атакующих.

Настроение у людей в цитадели всё это суматошное время оставалось нервным, невесёлым, но – решительным. Хотя никто из моздокцев не тешил себя иллюзиями... При самом печальном для поселенцев исходе набега, им не приходилось рассчитывать ни на спасительное бегство (от стремительной конницы не убежишь!), ни на милость разъярённых победителей. В лучшем случае, всех выживших ждал тяжкий плен и продажа в рабство.

***

Срок ультиматума ордынцев пролетел для генерал-майора фон Медема, как один миг. Три дня прошло… А на четвёртое утро, едва забрезжил рассвет, командующий приказал своей армии приготовиться к отражению вражеской атаки.

Сам же граф, прежде чем покинуть походный шатёр и занять привычное место на взгорке с подзорной трубой в руках, для наблюдения за манёврами противника, просмотрел последнюю доставленную почту. Среди прочих оперативных депеш из Моздокской крепости, его внимание привлекло послание из Санкт-Петербурга, проделавшее, судя по печатям, долгий путь через столицу южной губернии и Кизляр.

Это был ответ от самой государыни по поводу ещё зимнего рапорта генерал-майора фон Медема на высочайшее имя… Среди других текущих дел тогда граф информировал Екатерину Вторую и по поводу инцидента с арестованными кабардинскими узденями. Командующий сообщал ей, как продвигается следствие.

И письмо от государыни, надо сказать, оказалось в руках генерал-майора на удивление своевременно! В официальном послании она, избегая, опять же, конкретных указаний насчёт арестованных молодцов, повелевала своему полководцу «довольствоваться против Кабардинцев оборонительными действиями и не подавать им случаю к раздражению».

Ещё, Екатерина Вторая советовала графу не рубить с плеча на Кавказе… И не становиться в запутанных и застарелых горских межплеменных конфликтах, тянущихся, порой, столетиями, исключительно на какую-либо одну сторону.

Государыня рассуждала в высшей степени дипломатично… И приводила в пример слова старшего родом из черкесских князей Касая Атажукина. Ей донесли горькие слова адыгского патриарха, заявленные, якобы, принародно: «Если де таким образом быть в покровительстве России как Калмыки находились, которых начали разорять и от того они принуждены были отстать от России и бежать, то де и им, Кабардинцам, то же воспоследует, и они принуждены будут уйти в горы».

Кровь прихлынула к лицу читавшего эти строки графа фон Медема… В письме Екатерины Второй, военачальник, и так винивший себя за проявленную несдержанность, спровоцировавшую внезапное бегство хана Убаши в Китай, почувствовал укор в свой адрес. Намёк призрачный, деликатный, но вполне понятный генерал-майору.

Что ж, государыня права… На командующем кавказской армией тоже, безусловно, лежит изрядная доля вины за исход калмыков. И теперешнее непозволительное ослабление войска, вверенного его заботам. Ну, что поделать - не мастер он разводить политические турусы с национальными вождями!

Государыня же из далёкой, сравнительно мирной и даже праздной, в это военное время столицы, явно опять подталкивала графа к каким-то малопонятным для него компромиссам и сделкам с кавказскими владельцами... Генерал-майор фон Медем, дочитав письмо императрицы до конца, испытал лишь глухое раздражение.

Он – солдат, готовый исполнять точно сформулированные приказы. Это пусть велеречивые умники и щёголи в парадных мундирах из иностранной коллеги Сената отрабатывают свой хлеб, как им диктует дипломатическая наука! Улыбаются тайным и явным врагам России, терпеливо договариваются и ублажают предводителей кавказских племён…

А его дело – война! Грязная, кровавая, страшная… Которая ещё непонятно когда сменится миром в этих горах и степях. Да и наступит ли вообще здесь спокойная жизнь, когда-нибудь, при столь диких нравах аборигенов?

На Северном Кавказе издавна воевали друг с другом разные местные племена. И даже родственники нередко устраивали меж собой кровавые разборки. Регулярно.

Ногайцы, адыгские племена, жители многоязыкого Дагестана резали своих же собратьев, соседей и единоверцев безо всякой жалости! От магометан и язычников не отставали и христиане. Православные казаки здесь ходили в боевые походы против казаков… Всё смешалось и перепуталось в этом вечно кипящем котле народов – наречия, религии, кровавые обычаи, застарелые обиды!

…Прочитав полученное послание от государыни ещё раз, командующий кавказской армией фон Медем испытал сложное чувство. Наряду с неудовольствием от очередных намёков, вместо чёткого приказа, и досадой на собственные фатальные просчёты, графа неожиданно посетило и некое душевное облегчение.

Героически умереть сам и отправить на небо вверенную ему армию он, пожалуй, ещё успеет… А по новым размышлениям и в связи с последним полученным посланием от государыни, у генерал-майора теперь появлялся шанс достойно выйти из щекотливой ситуации, без потери лица.

Командующий долго морщил лоб и шевелил бровями в утреннем полумраке походного шатра, обдумывая за столом с распечатанными письмами свои дальнейшие шаги... Как поступить ему, чтобы и кровавой мясорубки избежать, и императрице угодить, показав себя умелым дипломатом, коль матушка государыня того хочет. И дерзкие претензии предводителей орды удовлетворить, не поступившись собственной честью. Только захотят ли джигиты продолжать переговоры?

…Солнечный диск уже высоко поднялся над утренней степью, когда генерал-майор, наспех позавтракав, вышел из своего шатра. Погода стояла ясная и малооблачная. Хотя срок ультиматума истёк, со стороны орды никаких активных действий не наблюдалось.

Насколько мог рассмотреть в увеличительную оптику командующий со своего взгорка, битый час изучая лагерь противника, на другом конце поля атаку пока никто начинать не спешил. Дымили костры меж чужих шатров и палаток, разъезжали вдоль передовой вражеской линии повозки и небольшие группы всадников...

Утомившись, в конце концов, разглядывать противника в подзорную трубу, генерал-майор вернулся к себе, в прохладную тень походного убежища, намереваясь составить очередное донесение защитникам Моздокской крепости, с новыми указаниями и советами. Но едва граф расположился за столом, разбирая свои бумаги, как на пороге командного шатра вырос адъютант.

- Ваше превосходительство, - бойко доложил офицер, вытянувшись во фрунт, - противник только что направил к нам делегацию переговорщиков... Ордынцы подъехали на конях и стоят за рогатками с белым флагом. Просят немедленной встречи с командующим русской армией.

…На сей раз перед заградительной линией появились три вражеских всадника. У одного из них было в руке копьё с развевающейся белой тряпкой.

Генерал-майор фон Медем приказал растащить рогатки перед парламентёрами… И препроводить переговорщиков к нему в шатёр.

Спешившись, в окружении русских офицеров, трое ордынцев поднялись на взгорок и скрылись за пологом походной ставки командующего армией. Внутри просторного шатра сразу же сделалось тесно и шумно от набившегося в него народа.

Разоружённые переговорщики, взятые насторожённой офицерской свитой в полукольцо, остановились напротив поднявшегося из-за стола генерал-майора. Граф был в тёмном мундире зелёного сукна с красными отворотами и начищенными до блеска пуговицами. Белый шейный платок командующего гармонировал с напудренным париком, покрывавшим коротко стриженные, чёрные с проседью, волосы. Лицо генерал-майора было тщательно выбрито.

Трое парламентёров смотрели на графа спокойно и с достоинством. Как равные на равного... По выражению их лиц, гордым осанкам и добротной одежде, чувствовалось, что все они – отнюдь не рядовые воины.

Как это было не удивительно для кавказского менталитета, но из всех троих переговорщиков, главным в группе, похоже, являлся самый молодой ордынец... Судя по его решительному поведению.

Именно сей джигит и начал первым разговор с командующим, представившись по-русски, с сильным кабардинским акцентом:

- Мисост Баматов, к вашим услугам…

Худощавый, стройный черкес, лет двадцати пяти на вид, с аккуратной бородой и угольно-чёрными усами кивнул в сторону своих, более старших спутников, чью обильную растительность на лице уже заметно окрасила седина:

- А это досточтимые Хамурза Асланбеков и едисанский мурза Джан-Мамбет-бей… Они неважно изъясняются и понимают по-русски, в отличии от меня. Поэтому я буду говорить и от их имени тоже. И переводить им ваши слова.

- Граф Иоганн Фридрих фон Медем, - представился, в свою очередь, генерал-майор. – Командующий русской армией.

Хозяин шатра испытующе окинул взором фигуру выступившего вперёд молодого кабардинца в чёрной лохматой папахе и черкеске с серебряными газырями:

- Давно наслышан о вас, князь… Теперь, вот, и увидеть довелось. А вы весьма неплохо изъясняетесь на языке врага.

Граф потарабанил пальцами по столу и задумчиво констатировал:

- Вы смелый человек, князь… Как и оба ваших, насколько я понимаю, высокородных соратника. Коли не побоялись вот так, собственной персоной и без сопровождения, явиться ко мне.

Мисост Баматов усмехнулся:

- Люди – лишь песчинки в ладонях Аллаха! Истинному мусульманину не страшны любые враги. И даже мучительная смерть от рук неверных... Только если мы к вечеру не вернёмся к своим, вы все тоже умрёте. До последнего человека! Здесь, в этой степи, и в своей крепости.

Но к чему сей пустой разговор? Давайте уже к делу… Мы и так вели себя достаточно миролюбиво с вами! И теперь не хотим проливать лишней крови.

Время отведённое на исполнение нашего главного требования истекло... Где наши двенадцать братьев?

- Они, по-прежнему, находятся в моздокской тюрьме, - холодно ответил граф. – Неужели вы думали, князь, получить своих людей назад ставя ультиматумы командующему русской армией? Да, нас теперь немного против вашей орды… Но это ничего не значит! Мы будем сражаться. И умрём здесь, если придётся.

Генерал-майор добавил с угрозой, глядя пристально в глаза молодому черкесу:

- А Моздокскую крепость вам так легко не взять… Даже если и победите в степи. В цитадели вас уже ждут… И приготовились к долгой осаде. Мною отправлены гонцы за военной помощью… И она вскоре прибудет к цитадели.

В отместку за наши жизни эта новая русская армия пройдётся огнём и мечом по вашим следам… По всем тем закубанским и адыгским селениям, чьи старшины безрассудно отправили своих джигитов в поход на Моздок. И пощады тогда не ждите.

Вас самого, князь, ещё не проклинают кабардинские матери, чьих сыновей вы взбаламутили патриотическими и религиозными речами? Подбили сражаться и умирать за собственные интересы?

Граф жёстко закончил:

- И, кстати, своим нападением на русскую армию вы не спасёте, а только погубите всех двенадцать арестованных узденей. По моему приказу и закону войны они будут, без дальнейшего разбирательства, сразу же, после начала сражения, казнены.

Молодой глава переговорщиков гневно сверкнул глазами, в ответ на такие слова… И процедил генерал-майору что-то яростное, бешенное сквозь зубы, по-кабардински.

Стоявший рядом с командующим князь Николай Кончокин, примерный ровесник разозлившемуся парламентёру, тут же встрепенулся, побагровел весь лицом… А потом резко, на кабардинском же языке, произнёс возмущённой скороговоркой, отповедь соплеменнику.

Молодые люди замерли на мгновение, испепеляя друг друга ненавидящими взглядами и сжимая кулаки. Казалось, ещё миг – и они сцепятся в жестокой драке. Но двое других, пожилых переговорщиков орды, тут же крепко схватили Мисоста Баматова за руки с двух сторон… И что-то принялись жарко доказывать ему на адыгском и татарском наречиях.

Офицеры в шатре разом напряглись. И, на всякий случай, опустили ладони на рукояти своих сабель и кинжалов. Лишь на лице командующего не дрогнул ни один мускул.

- Прошу прощения, Ваше превосходительство, - виновато перешёл на русский язык Николай Кончокин, отступив от взбешённого оппонента и обратив смущённое лицо к генерал-майору. – Не сдержался… Я сказал Мисосту, что из-за таких как он мы, адыги, вечно воюем друг с другом, убиваем соплеменников и ближайших соседей без особых на то причин! Ради чего уничтожаем себя?

А ещё я сказал ему – пусть знает, что и в этот раз с ним будут драться насмерть моздокские кабардинцы! И другие добровольцы из местных… А не только так ненавидимые им русские.

- Думаю, ваш визави прекрасно осведомлён, - сухо заметил генерал-майор, - что при явном преобладании славянских лиц, в рядах нашей кавказской армии хорошо воюют и осетины, и ингуши, и грузины… И прочие представители местных народов, остающихся верными государыне. Под её заботой нынче изрядно языков! Я, кстати, тоже не славянин по крови.

Граф перевёл осуждающий взгляд на возбуждённое, перекошенное злобой лицо князя Баматова:

- А вы… Держите себя в руках, Мисост, коли явились сюда парламентёром.

Командующий выдержал долгую паузу, давая всем успокоиться. И вновь заговорил. Медленно, обдумывая каждое слово:

- Как вы уже, вероятно, поняли господа парламентёры - я не собирался идти ни на какие уступки… И не думал отдавать вам арестованных безобразников, без справедливого разбирательства и строгого наказания.

Испугать меня числом врагов и угрозой смерти – пустая затея! Но я покорный слуга её величества… И обязан исполнять высокую волю, нравится мне это, или нет.

Граф кивнул многозначительно на стол со сложенным письмом, заверенным сразу несколькими сургучными печатями с орлами:

- Мною получена депеша от государыни, которая приказывает быть ко всем кабардинским владельцам чрезвычайно снисходительным и ласковым… Даже к тем из них, кто теперь относится враждебно к России. И поддерживает по недомыслию её заклятых противников, османов, в войне.

Государыня наша добра и не злопамятна… Понуждая меня договариваться с кабардинцами, она очень надеется на ответное взаимопонимание со стороны влиятельных адыгских семейств. Лишь поэтому я, исходя из устремлений матушки-государыни к мирному процветанию всех народов на Северном Кавказе, предлагаю вам сейчас свои встречные условия.

Генерал-майор фон Медем поиграл желваками:

- Выслушайте теперь и мой ультиматум. Вы получите обратно двенадцать своих узденей, их коней и даже всё, конфискованное у безобразников личное оружие… Быть по сему. Думаю, арест молодцов и нахождение их в тюрьме, послужит джигитам наукой.

В ответ, объединённое командование вашей армии должно поклясться на Коране, что собранное войско тут же отойдёт за Малку… И будет там распущено по домам.

Обещаю никого не преследовать. Ни сейчас, ни потом, когда к Моздоку подойдут дополнительные русские войска. И отнестись к случившемуся, как к досадному недоразумению… Разрешившемуся к обоюдному согласию.

Это все уступки, на которые вы можете рассчитывать с моей стороны. Они тоже немаленькие и свидетельствуют о стремлении к миру.

Граф твёрдым голосом заключил:

- В противном случае, мы готовы принять бой. И ваша виктория, если она состоится, обойдётся вам самыми тяжёлыми потерями. Уж мы постараемся… А кровь немедленно казнённых узденей в крепости, при таком исходе, ляжет и на вас троих, не сумевших договориться с русскими и подтолкнувших нас на скорую расправу. Решайте!

Генерал-майор фон Медем хотел было ещё потребовать от предводителей орды клятвы на Коране не нападать впредь исподтишка на отдалённые дозоры и малые подразделения его армии… И не притеснять жителей селений, придерживающихся в идущей русско-турецкой войне нейтрального статуса. Но, подумав несколько мгновений, счёл эти условия, всё-таки, излишними сейчас.

…Пока Мисост Баматов переводил и горячо обсуждал со своими соратниками встречные условия командующего, мешая татарскую и адыгскую речь, генерал-майора фон Медема, ожидавшего теперь хладнокровно ответ на собственный ультиматум ордынцам, вдруг осенило. Граф понял, почему парламентёры прибыли к нему именно в таком составе. Весьма непривычной группой… И явно неудобной для самих джигитов, решившихся на разговор с предводителем противника.

В шатре находились молодой, вспыльчивый кабардинский князь и два, уже достаточно поживших на свете, представителя разноязыкой кавказской знати. Оба с трудом понимали по-русски. И теперь они жадно ловили каждое слово Мисоста Баматова, бросая, то и дело, косые взгляды на молчащего графа.

Похоже, что в многотысячной орде, составленной спешно из разных северокавказских племён и родов, никто никому не доверял. А предводители самых крупных отрядов всерьёз опасались, как бы кто из знатных союзников не воспользовался сейчас благоприятным моментом... И не выторговал бы у гяуров, попавших в тяжёлое положение, дополнительных преимуществ на будущее. Для себя лично и своих подвластных.

Поэтому-то они и примчались втроём во вражеский лагерь! Рискуя собственными жизнями, ради прямого и откровенного разговора с главным военачальником противника. Каждый из этой тройки надеялся получить от русских солидные материальные выплаты и разные уступки, в обмен на мир. Но всё это, естественно, - после освобождения арестованных узденей.

Упрямое и неразумное желание неверных сражаться с многократно превышающим их силы противником и готовность умереть, твёрдо высказанное графом фон Медемом, парламентёров орды явно озадачило... Большой выгоды от такой битвы они для себя не видели. Нет, в военной победе сомнений у воодушевлённых своей святой миссией воинов Аллаха не было. Вот только плата за двенадцать человек вырисовывалась уж больно высокая!

В весенней степи орде придётся оставить навсегда не одну тысячу своих лучших воинов... А если потом ещё предстоит и штурм Моздокской крепости (русским ведь надо будет непременно жестоко отомстить за казнь молодых узденей!) - это ж какими потерями и последствиями обернётся правоверным затеянный поход?

…Мурза Джан-Мамбет-бей, прервав спор с соратниками, повернулся к графу фон Медему. Татарин о чём-то спросил у генерал-майора на своём ногайском наречии. Мисост Баматов тут же перевёл:

- Достопочтенный мурза интересуется, будет ли какая-нибудь материальная компенсация за обиду семьям отпущенных из тюрьмы… И правоверным воинам, за понесённые в походе издержки, если предводители джигитов согласятся с выдвинутыми вами встречными условиями?

- Нет, - твёрдо и коротко заявил генерал-майор.

Попрепиравшись ещё немного меж собой, парламентёры орды, было видно, так и не пришли в итоге к согласованному мнению… Третий переговорщик, представлявший воинов Аллаха, Хамурза Асланбеков, решительно подвёл черту под зашедшей в тупик беседой. И он неожиданно заговорил на ломанном русском:

- Тогда ми надо говорить с другими братьями. Аллах будет подсказывать… Ми собирать немедленно большой Совет свой войска! Все самый уважаемый, достойный люди решать судьба арестованных уздень... Ви пока ждать ответ.

***

Парламентёры покинули русские позиции… И поскакали спешно через поле к своему войску.

Солдаты тут же сдвинули обратно рогатки, укрепляя и сколачивая меж собой ощетинившиеся кольями длинные брёвна. За считанные минуты брешь в оборонительной линии русской армии была устранена.

Но перед тем, как пустить коня вскачь, прочь от вражеских заграждений, Мисост Баматов бросил, гарцуя перед рогатками на своём жеребце и с ненавистью глядя на солдат и офицеров противника, молча стоявших за барьером:

- Каким бы не было решение на Совете правоверного войска, знайте – благословенная Аллахом земля Кавказа никогда не будет под управлением гяуров! А для всех вас она скоро станет могилой… Клянусь!

…Состоявшееся сразу же, после возвращения парламентёров, большое совещание предводителей всех отрядов орды и их духовных лидеров, проходило трудно. И сопровождалось яростными словестными баталиями... Лишь на закате дня воины Аллаха пришли, наконец, к решению, устраивавшему большинство вождей.

В уже начинавшихся сумерках к заградительной линии из рогаток подскакал одиночный всадник с развевающейся белой тряпкой на копье... Он прокричал на плохом русском, и повторил несколько раз, дефилируя вдоль острых кольев, что предложение гяуров о возвращении незаконно удерживаемых узденей, в обмен на мир, предводителями объединённого мусульманского войска принято.

Генерал-майор фон Медем тут же вызвал к себе в шатёр майора Черкасова. Это был, пожалуй, самый добросовестный и исполнительный офицер в свите командующего. Граф испытывал к бесхитростному и прямодушному служаке, похожему на него самого в молодости, особое доверие и симпатию. Лаврентий Черкасов, как и все старшие офицеры армии, тоже присутствовал при переговорах с ордынцами в шатре генерал-майора.

- Вот что, любезный, - приказал подчинённому командующий фон Медем, - возьмите себе солдат в охранение, сколько нужно… И доставьте мне сюда из Моздокской крепости этих двенадцать подследственных из знатных черкесских фамилий. А пока вы собираете отряд, я составлю записку с соответствующим распоряжением для полковников Гака и Иванова. Передайте мой письменный приказ одному из них лично в руки!

Расскажите Петру Ивановичу и Александру Фёдоровичу все подробности про наши дела… И про переговоры с зачинщиками набега на Моздок. Отправляйтесь без лишних проволочек! Даю вам сутки на всё про всё...

Майор Черкасов молча козырнул. И поспешил из шатра командующего… Отбирать себе в отряд крепких, проверенных всадников, которым предстояло провести в сёдлах всю приближающуюся ночь. И значительную часть последующего дня.

Генерал-майор опустился на лёгкий складной стул, перед своим походным столом с бумагами. Вроде бы стоило радоваться, что всё так разрешилось, без кровопролития... Как не крути, но и вверенная ему армия цела, и Моздокская крепость с посадом защищены от разорения.

Сама государыня, наверное, бы одобрила подобный компромисс, найденный её слугою в этой непростой ситуации. Но… Отчего на душе так неспокойно?

Граф фон Медем вздохнул тяжело и взялся за гусиное перо… Обмакнув заострённый конец в бронзовую походную чернильницу и примеряясь к начертанию первых букв своей распорядительной записки, генерал-майор даже сам не заметил, что тихо бормочет себе под нос:

- Ох, и не нравится мне всё это! Как бы подобная дипломатия не вышла боком… Да видно лучшего тут и невозможно придумать!

Граф услышал вдруг своё бормотание в пустом шатре. И вздрогнул. Вот он уже и сам с собой разговаривать начал… Дожился!

…Через сутки с небольшим, все двенадцать узденей, в добром здравии, с оружием и при своих лошадях, но без всяких извинений со стороны командующего русской армией, были отправлены за рогатки, в лагерь противника. Неприятель этим удовлетворился… И спустя ещё полтора дня, исполнив свои условия договора, отошёл за реку Малку.

Весть о происшествии на терской границе, едва не закончившимся большим кровопролитием, молниеносно облетела весь Северный Кавказ. Однако, надо честно сказать, что такой итог противостояния двух враждебных войск, завершившийся безнаказанной выдачей арестованных узденей в свои семьи, сильно подорвал престиж империи в глазах горцев. По мнению местных жителей, русские командиры дрогнули перед стихийно поднявшейся силой… И показали всем непозволительную слабину.

Глава двенадцатая. Эпидемия

Середина лета - конец осени, 1773 года. Станица Луковская.

- Тятя, а мне деда Серафим говорил, что его мамку злой боярин продал ещё девкой, помещику на хутор, за пять рублей серебром и породистого жеребца! - огорошил отца босоногий, загорелый мальчуган. – Про мурзу, бея, калгу от бабки Степаниды слышал… А вот про злого боярина она мне не сказывала. Это кто такой у басурман по чину будет? Он ровня татарскому хану? Тоже служит турецкому султану?

Макар Мирошников со своим старшим сыном, солнечным летним утром, занимался во дворе привычным для станичника делом. Отец и конопатый Тимофей, которому в этот год едва минуло шесть лет, со всем старанием и без спешки осматривали и чистили мускулистого, поджарого Буяна - боевого казацкого коня.

Десятник и его вихрастое чадо сосредоточенно массировали и мяли руками блестящую шкуру животного, проходились по ней деревянными скребками, натирали пучками сочной, свежей травы… Попутно замазывая каждую обнаруженную царапину и ссадину на сильном теле зверя набранным на кончик пальца лекарственным варом из оловянной плошки. Монотонную работу скрашивала серьёзная мужская беседа.

Рассёдланный конь караковой, тёмно-коричневой масти, стоял посреди казацкого подворья на короткой привязи смирно. Буян давно уже привык к этой традиционной оздоровительной процедуре. Он лишь изредка лениво помахивал длинным чёрным хвостом, отгоняя назойливых мух.

Умелый массаж и всё, что с ним делали люди, зверю явно нравилось... Буян, время от времени подёргивал рельефными мышцами под лоснящейся ворсистой кожей. На тёмно-коричневом бархате конской шкуры отчётливо проглядывала паутина вен. Подкожные кровеносные сосуды обвивали верёвками и толстыми нитями умную лошадиную морду, мощную шею и крепкие, сухие ноги ручного животного.

Конь послушно склонял голову перед хозяином и его сыном, позволяя обоим себя везде хлопать, почёсывать и растирать... Чёрные глаза зверя внимательно следили за людьми.

Тимошка, окончив замазывать царапины Буяну и оглядев его придирчиво ещё раз со всех сторон, вытер руки об штаны и взялся за деревянный гребешок… Этим инструментом мальчишка принялся тщательно вычёсывать гриву и хвост коня.

Макар, наблюдая такое усердие сынишки, улыбался тайком в усы… Стараясь при этом поддерживать разговор с чадом и сохранять самый невозмутимый вид. Добрый, работящий казак из Тимошки растёт!

Однако неожиданный вопрос ребёнка заставил десятника нахмуриться… Казак вздохнул и сплюнул себе под ноги:

- Боярин, это, сынок, не басурманин… Наш он человек, православный.

Подойдя к коню сбоку вплотную и согнув в колене левую заднюю ногу покорного Буяна, Макар принялся задумчиво рассматривать и ощупывать железную подкову на копыте – не вышли ли гвозди из неё, не сточились ли на металлической набойке шипы? А любопытный малец с недоумением вскинул голову на такой ответ отца:

- Разве православные торгуют христианами?

- Казаки – нет, - твёрдо заверил Тимошку Макар. – Мы сами – люди свободные. Казак в неволе, что рыба без воды. И других православных мы в рабов не обращаем! Да и нехристями не торгуем на базарах… Подобно татарам али туркам. Недостойное это занятие для станичника.

А вот дедушка Серафим раньше не был казаком... Не повезло ему родиться вольным, как тебе! Зато теперь он наш, луковский станичник… Навсегда. И похороним мы его, когда Бог приберёт старика, как свободного моздокского линейца. По нашему, казачьему обычаю!

…Ещё один боевой конь десятника Макара Мирошникова, запасной, стоял в тени под дальним навесом, у деревянного корыта. И терпеливо ждал своей очереди, жуя меланхолично свежую сочную траву с нарубленными яблоками.

Как и всякий опытный линеец, прослуживший на границе уже не один год, Макар держал в своей конюшне и вторую, выученную для войны лошадь. Подготовленный запасной скакун входил в полноценную экипировку всякого серьёзного казака. В боевом походе сменная лошадь обычно трусила за своим верховым хозяином на среднем поводу… Иногда гружённая нетяжёлой поклажей. А чаще - вообще налегке.

Запасной конь десятника имел вороной окрас с отливом… И узкое белое пятно на морде, протянувшееся ото лба к самым ноздрям. Звали зверя Султаном.

Оба боевых коня Макара представляли собой донскую породу – сильную, хоть и невысокую лошадь, полутораметрового роста в холке. На носу у этих животных была непременная отличительная горбинка.

Тренированных специально на войну лошадей в станицах никогда не использовали на хозяйственных работах. И вообще - у казаков издавна существовал целый культ боевого коня. Он фактически являлся полноправным членом семьи.

Перед отъездом станичника на войну, когда животное уже стояло под походным вьюком, жена вначале кланялась в ноги именно коню… Прося его, чтобы умный зверь уберег в бою всадника. И обязательно благодарила четвероногого соратника мужа, встречая обоих с войны.

Порой этот культ боевого коня приобретал в казачьих общинах какой-то сверхъестественный, магический оттенок... Так, многие станичники свято верили в способность умного животного самостоятельно добираться домой из самых дальних земель. Пересекая в одиночку глухие леса, бурные реки и топкие болота. Об этом ходило по вольным общинам множество легенд.

Боевые казацкие лошади донской породы отличались специальной дрессурой и собачьей преданностью своему хозяину. Зверь приучен был не бояться выстрелов, открытого огня и порохового дыма, мог кусаться во время сражения… И даже наносить противнику и вражескому коню тяжёлые увечья ударами подкованных копыт.

Эффективная выучка являлась бы невозможной без особой близости между человеком и лошадью. Она вырабатывалась и крепла годами.

Воспитанные с раннего детства в уважении к коню – боевому соратнику, казаки умудрялись добиваться всего, чего хотели от четвероногого товарища лаской, безо всякого насилия. Они не использовали мундштук, часто травмирующий губы животному, не признавали кавалерийских шпор и часто могли ездить верхом вообще без седла и стремян – охлюпком.

Станичные дети – не только мальчики, но и девочки - с самых ранних лет приучались особо ухаживать за боевыми лошадьми. Чаще купали, лучше кормили, постоянно следили за физической формой животных. А мальчику нередко, как будущему воину, дарили жеребенка на воспитание.

Собственного стригунка у Тимофея пока не было… Но он уже вполне уверенно держался верхом, в седле и без, на крепких спинах обоих отцовских боевых коней. И обращался с грозными и могучими, но терпеливо-снисходительными к детёнышу хозяина животными запросто. Со знанием дела.

Макар не учил ещё шестилетнего Тимошку правильно рубить шашкой, отрабатывая технику резкого удара с оттягом на водной струе… Слишком тяжёл и велик был пока деревянный клинок для слабой детской руки, с помощью которого осваивали воинскую науку подростки в станице.

И не спешил десятник заставлять мальца запоминать демонстрируемые иногда в шутливой возне с сынишкой приёмы рукопашного боя... Всему своё время! Однако шустрый мальчишка, наблюдая за тренировками взрослых казаков на станичном плацу, уже и так успел немало нахвататься.

Шестилетний Тимошка, например, мог вполне умело зарядить тятин кремниевый пистолет. А несколько раз малец даже сам палил из него в старый, глиняный горшок, торчащий на плетне. С разрешения и под присмотром отца, разумеется.

Увы, поразить мальчугану мишень, с противоположного конца двора, так ни разу и не удалось… Как тщательно Тимошка ни целился из тяжёлой пистоли!

Но отец сказал со смехом, глядя на огорчённую физиономию ребёнка, чтобы сынок не сильно расстраивался. С меткостью, поначалу, у всех молодых казаков оно так! Вот подрастёт Тимошка ещё годков на пять-шесть… Укрепит руку, навострит глаз. Тогда уж точно - старому горшку не уцелеть!

Разного оружия в хате у Мирошниковых, для обучения юного казака военному ремеслу, имелось достаточно... И огнестрельного, и холодного.

Основную часть арсенала представляли боевые трофеи, снятые с убитых врагов, подобранные на бранном поле и привезённые Макаром домой из походов и рейдов. Кое-что из этого оружия десятник активно использовал потом… А большинство клинков и стволов пылилась в виде украшений на турецких и татарских коврах, набитых на стенах хаты.

У казака, сверх обычного боевого снаряжения, хранилось в доме качественное кабардинское ружьё искусной отделки, французский мушкет, три иностранных пистолета различных фасонов, две дорогие сабли… В том числе – чеченская, со знаменитым атагинским клинком. Солидный арсенал удачливого в боях станичника!

Висели на настенных коврах в хате Мирошниковых, знаком воинской доблести хозяина дома, ещё татарское копьё с бунчуком, несколько кривых кинжалов с арабской вязью… В том числе, и один - из настоящей дамасской стали!

Вот эти трофеи постепенно и вытесняли привычные детские игрушки быстро подрастающему Тимофею…

- Тятя, а когда у меня уже будет свой собственный боевой конь? – перескочил на новую тему мальчишка, усердно вычёсывающий Буяну непокорный чёрный хвост.

- Думаю, годков через пять справим, - усмехнулся понимающе Макар. – Подрастай скорее… Выберем тебе вместе на моздокском базаре резвого стригунка! Без своего доброго коня казаку никак нельзя, это правда…

Десятник вздохнул с мечтательной грустью, вспоминая собственное беззаботное детство, проведённое на Дону. И, чувствуя, как теплеет на сердце от душещипательных образов далёкой родни и малолетних друзей по озорным забавам, тут же воскресших перед мысленным взором, доверительно сообщил Тимошке:

- А мне подарили жеребёнка на воспитание лишь в тринадцать годков… Знаешь, как я его любил! И он меня тоже. Бегал за мной по станице, как собачонка! Ел и пил только с моих рук. Вместе мы росли… И воевать учились вместе на казачьих сборах.

Светлая улыбка медленно растаяла на губах Макара.

- На нём я и служить отправился сюда, на границу, когда срок подошёл, - голос десятника поскучнел и прибавил хрипотцы. - Добрый был конь, умный… Татарская пуля попала ему прямо в голову. Аккурат промеж глаз.

Басурманин, знамо дело, меня выцеливал в казачьей лаве, пригнувшегося к лошадиной гриве… Если б не верный конь, попала та пуля точно в твоего батьку, сынок! Выходит, он меня тогда собою прикрыл, дружок мой четвероногий.

Конский век – он, вообще-то недолог… А на войне лошадиная жизнь и подавно коротка!

Тимофей понимающе, по-взрослому, кивнул головой, соглашаясь со словами отца… И вдруг встрепенулся, вспомнив:

- А когда мы с бабкой Степанидой на моздокский базар давеча ездили, там торговец лошадьми, старый армян Араик, жалился нам, что с подросшими донцами ему связываться накладно! Выгоды нет совсем. Этих одноруких лошадей люди у него плохо берут... Разве только жеребят малых раскупают быстро и охотно. А отчего он донцов так обзывает – «однорукие»?

- Оттого, сынок, - охотно пояснил Макар, - что эта порода коней особенная, с сильным характером… Для боевой лошади казаку – самое то! При выучке с малых лет, животина очень привязывается к одному хозяину. Настолько крепко прикипает, что трудно ей потом привыкать к новому наезднику… Если прежний, допустим, погиб на войне.

Другому человеку взрослый донец уже не покорится до конца, как первому хозяину. И плохо будет слушаться команд нового своего наездника… Особенно, если ещё и сам человек зверю не приглянется.

Десятник поучительно поднял палец:

- А вот если у казака с конём всё сладилось с жеребячьей поры, то лучше и верней друга нашему брату-станичнику среди лошадиного племени не найти! Ну, а коли новый хозяин зверю не люб – тут уж ничего не поделаешь... Лучше бери тогда себе на войну другого коня.

И обижать донца казаку плёткой или колючими шпорами не след! Даже злым криком, или недобрым, ругательным словом… Конь в ответ может запросто убить своего всадника! Этот зверь – настоящий воин… Сильный, выносливый, хитрый и беспощадный. Он всё помнит… И ничего не прощает.

- Что, может даже загрызть нелюбого ему казака? – с опаской покосился на крупные, желтоватые зубы Буяна Тимошка.

- Донец – зверь умный, - усмехнулся Макар. – Чай не дурак… И так открыто подставляться нам не станет. Он же понимает своими лошадиными мозгами, что за убийство ненавистного всадника его самого люди тут же порешат… Конь всё подстроит так, будто бы казак погиб по собственной оплошности.

Вот, допустим, - задумался на мгновение Макар, - чуть расслабится всадник на полном скаку… А затаивший обиду на хозяина зверь возьмёт, да и встанет вдруг, как вкопанный, перед крепостной стеной или глубоким оврагом! Человек и полетит кубарем из седла, через голову коня… Ломая себе все косточки.

…Так, незаметно, в работе и в разговорах на разные жизненные темы летело время у Макара с Тимошкой. Припекающее летнее солнце поднималось над Луковской всё выше и выше. Из распахнутой настежь двери хаты уже доносились до казаков, с дуновением лёгкого ветерка, аппетитные запахи готовящейся мясной похлёбки. Долетал до их слуха иногда и приглушённый женский голос... Перебиваемый, время от времени, писклявым плачем младенца.

Второй ребёнок, совсем недавно появившийся на свет в семье Мирошниковых, тоже был мальчик... Настя разрешилась им в конце мая.

Вся беременность и сами роды проходили уже привычным порядком - под внимательным приглядом и опекой Степаниды. Травнице помогали советом и делом две её верные подруги – посадские повитухи Патимат и Каринэ. А когда Насте подошёл срок рожать, обе примчались незамедлительно в Луковскую, посодействовать лекарке принять младенца.

И опять Настя разрешилась ребёночком в то время, когда Макар находился в своём очередном боевом походе. Десятник с казачьим полком атамана Савельева, в составе армии генерал-майора фон Медема, как раз готовился противостоять объединённым силам орды, пришедшей освобождать из застенков арестованных узденей.

Пока Макар с товарищами ждали сигнала к бою в весенней степи, здесь, в станице, царили всеобщая суматоха и паника... К рождению Настиного младенца никакого отношения не имеющая.

Все оставшиеся в Луковской люди жили тогда в ожидании скорого вражеского вторжения и погрома. Женщины с подростками собирали по хатам мало-мальски ценное имущество, набивали съестными припасами мешки и вязали тюки... А потом, перевозили всё это добро на скрипучих телегах за стены Моздокской крепости. Где и надеялись отсидеться, с Божьей помощью, от набега супостата.

Люди перегоняли своим ходом в цитадель скот и даже домашнюю птицу. Несколько суток над станицей, ни днём, ни ночью, не смолкал яростный собачий лай, гусиный гогот, мычание волов и испуганное блеяние овец. А поверх всего этого бедлама разносились взволнованные женские крики, плачь детей, хриплые мужские голоса...

И надо же было такому случиться, что именно в сию, крайне тревожную пору, у беременной Насти и начались схватки! Так она и рожала, под громкие вопли и ругань за малыми оконцами своей хаты, пугающую какофонию человеческих и звериных голосов… В окружении своих хлопочущих, нервничающих от столь тягостной всеобщей обстановки, акушерок.

Настя кусая губы и удерживая по казачьему обычаю громкие стоны, с ужасом думала между схватками, о том, что ей ещё самой, как-то надо побыстрее перебираться в Моздокскую крепость… Уже с двумя малыми детьми на руках! А она ещё и половину вещей с этой беременностью не собрала...

Но всё обошлось, слава Богу! И набег басурман не случился, и роды у женщины прошли без проблем. Даже не очень-то и болезненно.

А мальчик появился на свет необычный - с длинной и кучерявой шевелюрой до плеч… Чёрной, как у отца с матерью.

- Ух ты! - обрадованно заметила Степанида, обтирая старой Макаровой рубахой пищащего младенца. – Какой волосатик народился… Добрая примета! Вырастит казак из этого малыша состоятельный, хозяйственный... Всем на зависть.

Сутки спустя после родов у Насти, по уже оставленной многими жителями станице, проехал с малой свитой атаман Павел Татаринцев. Луковский голова посетил каждое подворье, побеседовал по душам с теми, кто собирался, но не успел ещё покинуть казачью общину… И радостно провозгласил отбой тревоге.

- Господь нас не оставил, православные! – осеняя себя крёстным знамением повторял снова и снова седой казак людям, с явным облегчением. – Защитил от беды… Многотысячный враг остановлен нашей армией на подходе к Моздоку. И вроде бы, даже, бают в крепости командиры, после непродолжительного противостояния, ушёл восвояси! Безо всякого боя и потерь с нашей стороны...

***

Второго своего мальчика Мирошниковы назвали Григорием. Насте теперь, с двумя детьми и при муже, обременённом своими каждодневными воинскими обязанностями, приходилось в это лето крутиться белкой в колесе.

Молодая женщина, только-только успевшая оправиться от майских родов, хлопотала сейчас у печи, постоянно отвлекаясь на орущего младенца. Бегая между колыбелькой с неугомонным Гришаней и чугунками с готовящейся пищей, Настя укоризненно выговаривала капризному чаду, призывая его к терпению. Молодая хозяйка в это утро готовила обед сразу на две семьи.

За проснувшимся некстати младенцем в колыбельке, в меру своих сил, присматривала четырёхлетняя Алёнка – дочка Степаниды и Серафима. Босоногая шустрая девчонка в широком сарафане до пят бегала вокруг люльки, путаясь в подоле. Малышка то раскачивала подвешенную к потолку колыбель с плачущим ребёнком, то старательно отгоняла веточкой с листьями назойливых мух и комаров от деревянной зыбки...

А по соседству с хатой Мирошниковых, во доре которой Макар со старшим сыном занимались боевыми лошадьми, своим ответственным делом был всецело поглощён старый Серафим. Одноногий ветеран, опираясь на деревянный протез и суковатую палку, ковылял между хозяйственными пристройками собственного домовладения, с самым озабоченным выражением лица.

В ожидании скорого появления Тимошки с горшком тёплой мясной похлёбки от Насти, отставной солдат точно исполнял указания жены. Уже не в первый раз Степанида поручала супругу постоянный пригляд за сушкой собранных трав и корешков.

С началом войны врачевательница и аптекарка существенно нарастила объёмы своего лекарственного производства. Умелых рабочих рук ей уже не хватало. И она постепенно стала привлекать супруга к ответственному и тонкому аптекарскому делу… К лету 1773 года Серафим был загружен женой специфическими обязанностями по полной.

А сейчас старый солдат сушил в тени навеса, развешанные на верёвках многочисленные пучки и связки растений… Постоянно прохаживался вдоль них, стряхивая на землю обнаруженных насекомых.

А ещё у Серафима под неусыпным наблюдением находились два широких деревянных стола. На них подвяливалось на жарком летнем солнце, доходило до нужной кондиции, разное измельченное в мелкую крошку растительное сырье… Основа будущих лекарственных препаратов.

Заготавливаемый впрок аптекарский полуфабрикат на обоих столах, через определённое время, отмеряемое стариком с помощью больших песочных часов, нужно было осторожно ворошить и перемешивать специальной деревянной лопаткой. От этих мелко нарубленных растений, истекающих соком, шёл дурманящий и терпкий запах… Впрочем, специфический аромат разных трав и едких химических веществ давно пропитал хату и подворье Кириных насквозь. Но хозяева на этот стойкий дух уже не обращали внимания.

А кроме прочего, Серафиму приходилось ещё и ухаживать за домашней живностью. Как справному станичнику без неё?

В загоне для птицы у Кириных содержалось с десяток кур и столько же гусей. Их всех отставному солдату требовалось накормить и напоить.

А ещё в небольшом фруктовом садике, за хатой, паслась коза. Короткая прочная верёвка не позволяла проказливой бестии добраться до нескольких огородных грядок, ухоженных трудолюбивыми крестьянскими руками Серафима. Созревающие посадки, кстати, тоже нуждались в каждодневных поливах и прополках... В общем, скучать оставленному на хозяйстве ветерану не приходилось!

Сама же Степанида, вверив четырёхлетнюю Алёнку заботам Насти, вместе с казачкой Василисой Бирюковой и выделенным им для охраны солдатом, при ружье и большом черкесском кинжале на поясе, отправилась с первыми лучами в ближнюю чащу. Этот дикий, заросший местами до полной непроходимости лес, кстати, уже получил у станичников и жителей Моздока собственное название - луковский. И именно здесь, в то утро, женщины выискивали и собирали в холщёвые заплечные мешки свои лекарственные травы и коренья.

Три станичницы теперь (включая Настю, естественно!), во главе со Степанидой, состояли на официальной государственной службе. Они получали казённое жалование и трудились круглый год не покладая рук. А работы им к этому военному лету только прибавилось.

Число раненых и заболевших в армии генерал-майора фон Медема не уменьшалось. Лишь постоянно росло…

Теперь все хворые воины размещались не только в двухэтажном госпитале, за стенами Моздокской крепости, где мест страждующим уже не хватало. Специально для казаков в станице Луковской открыли собственную больницу. И поручило руководство общины возглавить лекарское дело травнице и врачевательнице Степаниде Кириной.

Как и обещал станичный атаман Павел Татаринцев, он выделил под больницу три соседних хаты. Переселив по-новому бессемейных казаков. Из-за боевых потерь часть домов в Луковской, где молодые станичники обитали по типу общежития - всемером, или даже вдесятером - заметно обезлюдели.

Теперь в этих трёх высвободившихся хатах стояли рядами нары с казаками, пострадавшими от вражеских пуль и сабель... И лечились прочие станичники, подхватившие разные мирные хвори.

Степанида привлекла к уходу за тяжёлыми пациентами добровольцев из числа сердобольных женщин и наиболее ответственных подростков, жителей Луковской. Недостатка у неё в бескорыстных помощниках не было.

Добровольцы готовили еду и кормили тех, кто не мог из-за ран поднести ложку ко рту, стирали чужое исподнее, поддерживали чистоту в больничных хатах, носили воду, кололи дрова для печей… И утешали разговорами страдальцев.

Работы в станичной больнице хватало всем. А в связи с возросшим числом пациентов в Луковской и в крепости, увеличился и расход целительных порошков, отваров, настоек, заживляющих мазей… Которыми Степанида делилась по первому требованию с дипломированным и важным врачом-немцем, работающем в цитадели. А тот, в условиях дефицита завозных лекарств, всё чаще и чаще присылал к травнице гонца за проверенными на больных, хорошо зарекомендовавшими себя, снадобьями казачки.

Запасы готовых препаратов у Степаниды быстро таяли. Их постоянно требовалось пополнять.

Этим делом и занимались сейчас две женщины в луковском лесу, под охраной солдата. Выкраивая время в своих и без того хлопотных буднях, Степанида с Василисой часто собирали в последние месяцы нужные лекарственные ингредиенты не отходя далеко от станицы.

А потом, на пропахшем специфическими ароматами подворье Кириных, начиналось таинственное действо, напоминающее непосвящённым необразованным поселенцам, какое-то колдовство. Маленькая фармацевтическая артель дружно толкла собранные и высушенные растения в мелкозернистую кашицу, смешивала полученный природный продукт с разными химическими веществами и минералами в строгих пропорциях… Отмеряя тщательно все ингредиенты на чувствительных аптекарских весах.

Помощники Степаниды, под её строгим контролем, добавляли, порой, в свои лекарственные смеси животные жиры, кипящие отвары и настойки, разгущали снадобья крепким хлебным вином… А потом фасовали получившиеся целительные зелья и пахучие мази по маломерной посуде.

Стараниями этой фармацевтической артели на свет появлялись достаточно несложные, но довольно эффективные для 18 века лекарства. Готовые снадобья Степаниды обладали, порой, едким запахом и специфическим, малоприятным вкусом. А иногда они были просто опасны для жизни! Если, конечно, применять лекарство без рекомендаций врачевателя.

Основу фармакологии в середине 18 века составляло, преимущественно, местное растительное сырье. Распространёнными средствами борьбы с разными человеческими недугами у знахарей на Северном Кавказе являлись тогда снадобья, с главными ингредиентами в виде корня лопуха, девясила, одуванчика и копытня, плоды и листья боярышника и шиповника, кора ивы, ромашка, татарник, полынь, болотная трава аир... И множество других, часто встречавшихся растений, чью целительную силу люди заприметили уже давно.

***

Летом 1773 года командующий армией и начальник моздокской оборонительной линии граф фон Медем, сообщал с тревогой в письме на имя государыни, в Санкт-Петербург: «…От находящегося при новосоюзных Татарских ордах подполковника Стремоухова мною получено известие, что подосланы были Кабардинские уздени к Нагайским Татарам, в подданстве нашем ныне находящимся, с тем, чтобы уговорить их отложиться от России и соединиться с ними… На что и получили благоприятный отзыв от Едисанского мурзы Джан-Мамбет-бея. А с Турецкой стороны направлены на Северный Кавказ возмутители с письмами. И имели они в Закубанских ордах частые собрания для переговоров…»

Дело, к этому времени, в войне с Османской Портой постепенно склонялось к победе русского оружия. Однако, ситуация, несмотря на успехи империи на суше и на море, оставалась ещё весьма сложной.

Командующий армией фон Медем оборудовал к лету 1773 года, для более эффективного контроля за вверенным ему участком южной границы империи, две ставки. Одна находилась в так приглянувшейся графу станице Щедринской… А другая – в Моздокской крепости.

Перемещаясь часто между ними, следуя иногда большими отрядами вдоль всей кавказской пограничной линии, генерал-майор внимательно отслеживал обстановку. С помощью союзников и внедрённых в стан врага агентов фиксировал создающиеся новые военные и политические альянсы среди местной верхушки.

Он больше не планировал дальних, многодневных походов для своей армии, в виду её малочисленности. И занимался на линии преимущественно разведкой.

А с конца лета 1773 года все боевые действия на Северном Кавказе вообще были приостановлены. Здесь началась эпидемии бубонной чумы.

В урочище Мез-догу заразная болезнь пришла из-за Кубани и с западных территорий Большой Кабарды. Командование Моздокской крепости отреагировало на внезапную напасть незамедлительно и жёстко.

Все дороги, лесные тропы и любые подходы к цитадели, особенно с северо-западной стороны, уже в августе были наглухо перекрыты карантинными засадами. Пришлых людей, имеющих нездоровый вид, пытавшихся пробраться в крепость, предместье, или в станицу Луковскую, солдаты с казаками отлавливали ещё на дальних рубежах... И безжалостно гнали прочь из урочища. Но увы, даже эта радикальная мера не защитила поселенцев от заразы.

Едва в Моздоке был выявлен первый человек, заболевший бубонной чумой, генерал-майор фон Медем, находившийся в это время в крепости, тут же покинул пределы цитадели и урочища. Всем своим штабом, и с основной частью армии, он срочно передислоцировался в Щедринскую станицу… Подальше от заразы. Здесь больных с характерными красными пятнами на теле, ещё не выявляли.

Однако беда в урочище не ограничилась только бубонной чумой. Её в Моздоке, к счастью, получилось быстро обнаружить, локализовать и преодолеть, благодаря карантинным мерам.

Тяжёлым испытанием для поселенцев стала пора с конца августа 1773 года и до начала зимы... Тогда, к привнесённой извне бубонной чуме прибавилась и другая смертельная зараза – местная болотная лихорадка. Последнюю принесли людям полчища необычайно расплодившихся в тот год комаров вблизи цитадели.

Быстротечная, внезапно вспыхнувшая болезнь, сопровождалась у моздокцев иссушающим жаром и горячкой… К тому же, наряду с человеческими хворями, в урочище начался и необъяснимый всеобщий падеж скота. Поистине – беда не приходит одна!

В самые короткие сроки в пределах Моздокской крепости и предместья, по загадочной, так и не установленной причине, погибло в судорогах 400 лошадей, 1800 голов крупного рогатого скота, более 700 коз и овец... Запасы провианта в торговых лавках быстро таяли.

Однако восполнить убыль было непросто. Комендант крепости уже не мог распорядиться и послать обозы за новыми продуктами в соседние селения… И за необходимыми лекарствами в Кизляр и в Астрахань, для умирающих людей и животных. Не осталось к середине осени у поселенцев ни здоровых и сильных рабочих лошадей, ни волов, ни даже неприхотливых, выносливых ишаков, способных часами тащить по бездорожью свои нагруженные повозки.

Перенёсшие загадочную скотскую хворь и выжившие животные представляли собой жалкое зрелище – кожа да кости! Луковским казакам чудом удалось сберечь большинство своих боевых лошадей. Станичники неделями держали четвероногих соратников по подворьям, без выгула в табунах. А то и вообще - по закрытым конюшням. Без особой нужды боевых лошадей не использовали даже по службе… И оберегали их, как могли, от невидимой всепроникающей заразы.

Чтобы не оказаться на грани голода, в связи со сложившейся катастрофической ситуацией, поселенцам в урочище вновь пришлось, как и в первые годы колонизации, обратиться массово к рыбной ловле. Выживали люди, главным образом, за счёт того, что давал им щедрый Терек.

А он оставался неисчерпаем... Осётр, севрюга, лосось, сом, мурзак, усач в холодной и мутной реке водились в избытке. И особых умений, чтобы добыть эту рыбу, поселенцам не требовалось. Умереть от голода на берегах Терека человеку, в любое время года, было невозможно.

Несколько тысяч переселенцев в урочище Мез-догу тогда ещё сильно выручили ближайшие соседи – скотоводы и земледельцы из мирных татарских аулов, да казаки из малых хуторов и станиц, по обоим сторонам пограничной реки. Именно эти люди, в основном, и организовали оперативно, на свой страх и риск (они ведь тоже рисковали подхватить смертельную заразу!), доставку моздокцам мешков с мукой и крупами, корзин с овощами, фруктами и съедобными корнеплодами.

Своевременная помощь позволила поселенцам уже к началу января 1774 года взять верх над эпидемиями в урочище. Опасные болезни, как среди людей, так и животных, постепенно пошли на спад… И уже весной карантин с Моздока был военным командованием снят.

***

В сентябре 1773 года в глубине российской империи, на Урале, вспыхнуло крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачёва. Запылал весь Оренбургский край. А следом Прикамье, Башкирия, часть Западной Сибири и Среднее Поволжье.

В ходе поднятого бунта, поверив в обещания исполнить насущные чаяния простых людей, к зачинщикам массовых волнений присоединились башкиры, татары, калмыки, казахи, чуваши… И многие другие российские народы.

Подавляющее большинство волжских казаков изменило присяге, данной государыне… И примкнуло к восставшим. Региональный, в начале, бунт вскоре перерос в империи, ведущей кровопролитные бои с Османской Портой, в настоящую гражданскую войну.

Первые месяцы пугачёвского восстания были весьма успешными, для пошедших за скорым на расправу, решительным предводителем. Объявившим себя принародно, тому же, законным императором Петром Третьим.

Армия сторонников Пугачёва легко разбивала немногочисленные и частью деморализованные агитаторами правительственные войска. Бунтовщики овладели множеством городков, крепостей и заводов.

Весть, о якобы спасшемся от преследований своей властной жены-немки Екатерины несчастном русском государе, отстаивавшем теперь собственное законное право на трон, быстро облетела всю страну. Миф о суровом, но справедливом Петре Третьем был чрезвычайно популярен в народе… Емельян Пугачёв, к тому времени, числился уже в третьем десятке самозванцев, кто пытался использовать имя высокородного покойника в собственных интересах.

По крестьянским избам шептали всю осень 1773 года, как везде по России объявившегося «амператора» встречают ликующие народные толпы хлебом-солью и слезами радости. Торжественно звонят в его честь церковные колокола, поются псалмы священники.

А казаки и рядовые солдаты гарнизонов непреступных крепостей безо всякого боя распахивают ворота перед войском Петра Третьего… И переходят повсеместно на его сторону.

Кровопийц-дворян и прочих народных мучителей, по жалобам простых людей, государь-батюшка без промедления показательно казнит. А изъятым у притеснителей серебром да златом щедро жалует всех бедных и обездоленных своих подданных, натерпевшихся от господ...

***

Эпидемия больно ударила по семье Мирошниковых. В самое сердце ужалила... Как не старалась врачевательница и травница Степанида уберечь от бушующих вокруг хворей хотя бы самых близких ей людей, это спасло не всех. Не помогли разные сильнодействующие отвары и настойки, регулярно, на протяжении конца лета и всей осени принимаемые членами обоих семейств по настоянию казачьей лекарки… Ни постоянное наблюдение её за самочувствием детей и взрослых в ближнем кругу.

Саму целительницу, Макара и Тимошку Бог от всех серьёзных болезней миловал. Настя с Серафимом не убереглись, занедужили заразной болотной лихорадкой… Но перенесли её быстро, в лёгкой форме.

А вот самый маленький из двух, расположенных по соседству, станичных семейств, Гришаня Мирошников, «сгорел» всего за одну неделю… И никакие бабушкины сильные лекарства и знания, почерпнутые из умных медицинских книг, так и не помогли безгрешному крохе.

Детская смертность в 18 веке в России, как впрочем и во всех других странах, была ужасно высокой. Половина новорожденных младенцев умирали ещё в первые годы жизни. А десятилетний рубеж достигала, обычно, лишь треть появившихся на свет.

Ситуацию с народонаселением в империи ежегодно спасало только большое число детей в семьях. Женщины, как правило, рожали по десять-двенадцать раз, в течении своей жизни.

Моздокцев, заболевших бубонной чумой, что было равносильно в ту пору смертному приговору (в отличии от менее фатальной болотной лихорадки!), сразу же выявляли. И содержали изолированно ото всех.

Чумные больные размещались вне крепости, на отшибе. Специальный дом, охраняемый вооружёнными солдатами, стоял на краю предместья. Доступа к заразившимся ни у кого не было, кроме как у гарнизонного врача и у нескольких его помощников.

Умерших от чумы, их одежду и личное имущество солдаты сжигали. К счастью, заболевших столь опасной заразой в урочище оказалось сравнительно немного. Все они были своевременно выявлены и изолированы в чумном доме. А после смерти последнего его обитателя и нескольких месяцев ожидания, солдаты спалили дотла и само это строение… Со всеми оставшимися внутри вещами.

С распространением бубонной чумы в урочище моздокцам удалось справиться за полгода. Во многом, это произошло благодаря решительным действиям командования цитадели. А оно тогда было представлено тремя старшими российскими офицерами - полковниками Петром Ивановичем Гаком, Александром Фёдоровичем Ивановым и молодым кабардинским князем Николаем Андреевичем (Кургоковичем) Кончокиным-Ивановым.

Странной же горячкой, которую поселенцы окрестили болотной лихорадкой, в течении первой половины осени 1773 года заразились друг от друга и переболели, подавляющее большинство жителей крепости, посада и станицы Луковской. К счастью, умирали от сей хвори немногие, ею настигнутые… А лишь самые слабые – младенцы, старики и тяжело раненые.

От этой напасти люди в урочище пили всю осень и зиму горячие отвары и горькие настойки из багульника, полыни и аир-травы, по нескольку раз в день. Моздокцы готовили себе профилактическое и целительное снадобье сами. По тем несложным рецептам, которые рекомендовали всем поселенцам главные местные авторитеты по медицинской части – травница Степанида из Луковской и гарнизонный врач при цитадели, немец Хансйорг.

Возможно, благодаря подобной профилактике, болотная лихорадка, проходила у подавляющего большинства колонистов в относительно лёгкой форме. У заболевших наблюдались лишь сильный жар несколько суток, жажда, рвота и общая слабость… А потом, спустя неделю, - ничего, заразная немочь к выздоровевшим людям уже не липла.

…Хоронили маленького Гришаню в середине ноября, на станичном кладбище. А коллективных погостов в урочище Мез-догу, к концу 1773 года, было уже целых три!

Один, самый небольшой, располагался прямо в цитадели, рядом с Собором Сошествия Святого Духа. Это кладбище предназначалось для знатных особ.

Другой погост, крупнейший по числу захоронений, отведён был умершим солдатам и гражданским, из числа посадского люда. Он находился за северной окраиной предместья, на отдельно возвышавшемся холме.

И третье, казацкое кладбище, лежало тоже на взгорке… Примерно, на полдороге между вольной общиной служивых и западным краем форштадта. А поскольку там хоронили, в основном, станичников, то оно и получило в народе собственное название – «Луковское».

Похорон в эту осень было так много, что люди к ним уже привыкли... И мало обращали внимания на частые траурные процессии, следовавшие, едва ли не каждый день, к трём моздокским погостам.

Проводить усопшего в последний путь теперь собирались только самые близкие... Поминки тоже устраивались весьма скромные и малолюдные.

Скорбная процессия, хоронившая умершего Настиного младенца, уместилась вся на трёх скрипучих телегах... После отпевания Гришани в станичной церквушке, повозки медленно покатили по расхлябанной ноябрьской дороге к луковскому кладбищу.

Моросил слабый дождик, на который никто не обращал внимание. На передней телеге волы везли маленький закрытый гробик, обшитый тёмной тканью… И ехали с хмурыми лицами родители умершего ребёнка. Рядом с гробиком сидел грустный, притихший Тимошка.

На двух других повозках лежали деревянный крест, пара лопат… И сидели Степанида с Серафимом, постоянно крестясь и читая молитвы вполголоса. Да ёрзала подле них на сырой соломенной подстилке вертлявая, неугомонная Алёнка.

В скорбной процессии ещё принимали участие пожелавшие разделить горе с Мирошниковыми вдовые казачки Василиса Бирюкова и Ефросинья Жатикова… А рядом с телегами шли, меся сапогами грязь и негромко переговариваясь меж собой, несколько боевых товарищей Макара.

Головы всех женщин, включая и маленькую Алёнку, покрывали чёрные траурные платки… Взрослые казачки взирали на низко нависшие тучи покрасневшими, заплаканными глазами. Впрочем, никто не причитал и не голосил.

Могила Гришане на краю кладбища была вырыта заранее. В боковой стенке, у самого дна погребальной ямы, в соответствии с тогдашними казачьими обычаями на Тереке, имелась малая прямоугольная ниша. Туда и поместили, спрыгнувшие в могилу товарищи Макара, гроб с телом младенца.

…Когда яма была засыпана и казаки водрузили на земляной холмик свежеструганный крест, отец похороненного ребёнка с сочувствием и тревогой обратил свой взор на съёжившуюся, несчастную фигурку жены. Настя неподвижным изваянием застыла в стороне от перешёптывавшихся женщин… Лицо её опухло от слёз, бегущих без конца по щекам.

Макару захотелось как-то утешить и подбодрить жену. Он подошёл к ней, потоптался беспомощно рядом… И пробормотал хрипло:

- Будет тебе так кручиниться, Насть! Хватит уже… Всё кончено. Поехали до хаты. Не расстраивайся, не рви себе сердце… Мы с тобой ещё много других деток народим!

В ответ женщина обожгла Макара таким чужим, ледяным взглядом, что десятник невольно отшатнулся… И обругал себя мысленно последними словами за высказанное столь неуклюже сострадание.

…Вернувшись с кладбища в дом Мирошниковых все участники этой малой похоронной процессии скромно помянули, по православному обычаю, представившуюся христианскую душу. Разговор за столом не клеился… И в казацкой хате царила гнетущая атмосфера всеобщего уныния и скорби.

…Когда же над станицей начали сгущаться ранние ноябрьские сумерки, ко двору Мирошниковых подъехал посыльный на разгорячённом коне. Вестовой вызвал десятника за порог…

Выразив соратнику скороговоркой традиционное соболезнование, гонец передал казаку устный приказ войскового атамана Савельева явиться завтра утром во всеоружии в Моздокскую крепость. При себе Макару надлежало иметь трёхдневный запас пищи и запасного коня.

Сотне Сороки, в которой числился десятник, предстояло сопровождать Ивана Дмитриевича в инспекционной поездке по новым левобережным станицам... Обстановка на моздокской пограничной линии резко ухудшилась. И войсковой атаман, даже несмотря на карантин в урочище, принял решение немедленно проведать подчинённые казачьи общины.

Следовало укрепить дух станичников, в это непростое время. И проверить их боеготовность. Планировалось, что инспекторский рейд по новым станицам займёт не более месяца.

- Понятно… Буду завтра утром в крепости, как велено, - ответствовал посыльному Макар. И добавил тоскливо:

- Только у меня, брат, запасная лошадь пала. Я теперь об одном коне… Два дня мой Султан в судорогах бился, сердешный! А у меня прирезать горемыку всё рука не поднималась. Хотя исход нам обоим был уже ясен. Никакие лечебные взвары и мази коню не помогли. Неделю назад он кончился… Закопан мною в луковском лесу.

- Кругом казаку горе, - согласился с товарищем посыльный. И со вздохом утешил:

- Не горюй! Командование нынче дозволяет станичнику и без запасной лошади выходить в рейд. Не ты один будешь такой, без конной смены. Сильно осерчал, отчего-то, Господь на моздокцев! У казаков Аркашки Кривенко и Назара Борща – так вообще беда… Все лошади их пали в конюшня! За три дня.

Вестовой сокрушённо покачал головой:

- Войсковой атаман пообещал бедолагам, оставшимся без боевых коней, подобрать лошадей станичникам из казённого армейского табуна… И что это за напасть такая на нашу голову свалилась? У меня самого два рабочих вола и куры с гусями передохли, ни с того, ни с сего… Как бы теперь нам, семейникам, по миру не пойти, со своими бабами и детками!

Глядя на огорчённую физиономию взбирающегося на коня посыльного, Макар вдруг поймал себя на мысли - а ведь эта неожиданная новость, про многодневный рейд по новым пограничным станицам, на сей раз, его даже обрадовала! Хотя в любую другую пору приказ отправляться в поход из-под тёплого бабьего бока, да ещё и в зиму, непременно вызвал бы у десятника вполне понятную досаду. Не так часто семейные казаки проводили время у печи, с жёнами и детьми.

Однако теперь находится Макару в собственной хате было невыносимо. Казалось, сам воздух здесь пропитался слезами и горем. И потому десятник с явным облегчением воспринял приказ войскового атамана.

Закрыв калитку на щеколду, Макар вернулся в хату… А вскоре и участники невесёлого застолья засобирались по своим жилищам.

Дом Мирошниковых быстро опустел. За неубранным столом продолжали сидеть с мрачными лицами лишь Макар с Настей. Да ковырял, безо всякого аппетита, деревянной ложкой в своей миске притихший Тимошка.

Наконец, десятник, спохватившись, сообщил жене о своём скором отъезде по службе. Примерно, на месяц. Поутру приказано явиться в крепость... Надо бы ему уже потихоньку собираться.

И остановившаяся было жизнь малого станичного семейства, словно получив толчок, вновь тронулась с места. Закрутилась, завертелась в привычном ритме.

Трагические события последних чёрных дней, за новыми хлопотами, стали в семье Мирошниковых медленно, постепенно отходить на второй план. Усопшим – вечный покой и царствие небесное! А у живых свои неотложные дела.

Все мысли Макара теперь были заняты подготовкой к походу. Казаку следовало поторопиться – времени до завтрашнего утра оставалось не так уж и много... Как бы не забыть что из важного в дорогу!

Настя, выслушав с каменным лицом новость об отъезде мужа, смахнула слезы, продолжавшие сами собой литься из женских глаз… И принялась быстро убирать со стола. А закончив с этим делом, тут же переключилась на подготовку супруга в долгий путь.

За окном уже окончательно стемнело. Лишь дрожащее пламя лучины на железной треноге скудно освещало внутреннее убранство казацкой хаты… И фигуры двух взрослых людей, без лишних слов перемещавшихся по небольшому помещению. Каждый был всецело поглощён своим делом.

Ничего, рассуждал мысленно Макар, набивая поясную сумку для пуль тяжёлыми свинцовыми шариками… И наблюдая украдкой за хлопотами жены. Пускай Настя займёт сейчас себя привычным бабьим делом!

Он даже позвал себе на помощь Тимошку… Коль отказывается категорически мальчишка идти спать у тёплой печки, найдётся дело и ребёнку. Лишь бы не мешается у матери под ногами.

Десятник поручил сынишке, вмиг забывшему про семейное горе, чистку и заточку своих кинжала и шашки. А юный Тимошка, гордый оказанным доверием, тут же активно и со всем детским старанием, принялся за дело.

Сам же Макар, тем временем, продолжал одним глазом непрестанно следить за Настей… Он очень надеялся, что эти, знакомые до мелочей действия, отвлекут жену от тяжёлых мыслей о похороненном сегодня младенце. И заглушат, хоть ненадолго, боль материнского сердца.

Глава тринадцатая. Спасатели и каратели

Январь-февраль, 1774 года. Станицы Калиновская и Мекенская – Правый берег Терека.

Новый политический расклад в русско-турецкой кампании, к концу 1773 года, в связи с непрестанно меняющейся обстановкой на всех фронтах этой войны, смотрелся с моздокской пограничной линии теперь так... По доходившим до поселенцев в урочище отрывочным сведениям, весь Крым перешёл, наконец, под контроль и покровительство императрицы Екатерины Второй. Хотя формально в этом черноморском регионе, по-прежнему, правил татарский хан - пророссийский ставленник государыни Сагиб Второй Гирей.

Он заключил с Санкт-Петербургом мирный союзный договор, о вечной дружбе и всестороннем сотрудничестве… Составленный, правда, в разрез с интересами и чаяниями турок.

По этому документу вся Большая и Малая Кабарда на Северном Кавказе признавались, отныне и навсегда, под рукою русской государыни. По крайней мере - крымскими татарами… Считавшими доселе все адыгские народы своими подвластными.

Военный флот русских, после блистательной победы над Османской Портой в Чесменской бухте, начал уже по-хозяйски осваивать берега Чёрного моря… К которым прежде не имел доступа.

Все эти достижения Российской империи крайне раздражали турок. Признавать собственное поражение в войне османы не собирались.

Недавно взошедший на турецкий престол честолюбивый султан Абдула Хамид Первый назначил над стремительно уходящим из-под его влияния Крымом, в противовес Санкт-Петербургу, собственного высокородного ставленника – татарского хана Девлет Четвёртого Гирея. Сей властитель и верный вассал османов никаких договоров с гяурами, принятых и подписанных от имени Сагиб Второго Гирея, понятное дело, соблюдать не собирался…

Мало того - турки теперь, вместе со своей новой политической марионеткой, готовили полномасштабное военное вторжение на Крымский полуостров и Северный Кавказ. Османская Порта собиралась взять реванш за досадные тактические промахи, допущенные ею в течение последних месяцев.

В Восточной Европе, тем временем, русские армии пересекли реку Дунай и двинулись дальше на юго-запад... Полководец Александр Васильевич Суворов одержал в 1773 году свои очередные славные победы под Козлуджи и Туртукаем. Были блокированы вражеские города Шумен, Русе, Силистра…

Россия имела все шансы на дальнейшее развитие успеха в войне с турками. Но… В империи всё сильнее разгоралось народное восстание под предводительством Емельяна Пугачёва. Правительственным армиям теперь приходилось сражаться и на ещё одном фронте - внутреннем. Глубоко в тылу.

А восставшие пугачёвцы хозяйничали уже на весьма обширной части империи... Они разоряли дворянские поместья, мануфактуры и заводы, захватывали целые города и укреплённые крепости. А на занятых территориях устанавливали собственные порядки, вершили свой скорый и кровавый суд.

И эта масштабная война, одновременно на нескольких направлениях, не сулила России в ближайшем будущем ничего хорошего… Даже при всех уже одержанных, славных победах.

В своём очередном рапорте государыне, командующий кавказской армией граф фон Медем, сообщал в декабре 1773 года с моздокской пограничной линии: «…Слухи о прибытии Турецкого войска с ханом Девлет-Гиреем к пристаням Абхазским подтвердился рапортом полковника Бринка. Сии слухи, с ложными прибавлениями о разбитии войск Российских за Дунаем и в Крыму, еще более возмутили Кабарду и новосоюзные Татарские орды.

Назначенный мною приставом премьер-майор Таганов дал знать, что войско османов, численностью в 24 тысячи человек, перешло Кубань и находится ныне в городке Тамане; что Едисанцы, Белогорцы и прочие народы, кроме Кабардинцев, выбрали над собою в сераскиры Казы-Гирей-Султана, родственника Крымскому хану. От других сторон пришли известия, что Аварский хан, набрав до 30 тысяч войска, идет на Грузию… А оттуда в Axaлцих для подкрепления Турок против России».

Кстати, для проосманского крымскотатарского хана Девлет Четвёртого Гирея вопрос, чью сторону в войне империй примут многочисленные ногайские орды, скитавшиеся по кубанским степям, был крайне важен... Этот татарский народ всё ещё колебался в своём выборе политического покровителя. Хотя большую часть Тавриды и Северного Кавказа к концу 1773 года уже, худо-бедно, контролировала Россия.

Чтобы проникнуть в Крым со своими сподвижниками и войсками, набранными при поддержке и на деньги турок, и сбросить с престола ненавистного конкурента Сагиб Второго Гирея, проосманскому ставленнику требовалось начинать свою вооружённую борьбу за власть, как можно ближе к полуострову… Но там, где русское влияние на ханство ощущалось бы слабее всего.

А лучшего места для этого, чем Тамань и найти было нельзя. Городок с одноимённым названием и ближайшие к нему поселения в акватории Керченского пролива под турецким протекторатом и стали основным центром сопротивления Российской империи на Северном Кавказе в 1773 - 1774 годах.

С появлением на Кубани объединённой и многотысячной армии, под предводительством хана Девлет Четвёртого Гирея, все явные и тайные враги Санкт-Петербурга в регионе воспрянули духом… Борьба с российским влиянием на Северном Кавказе вспыхнула с новой силой. А Тамань вскоре вообще сделалась главным местом, где османы стали готовить себе шпионов, вербовщиков и агитаторов, для провокаций на южных границах империи гяуров.

Вновь из политической тени вынырнули кабардинские владельцы Мисост Баматов и Хамурза Асланбеков со своими сторонниками, враждебно настроенными к России. Они отправились к Девлет Четвёртому Гирею в качестве народных депутатов, представляющих, по их уверениям, всех свободолюбивых адыгов. Кабардинская делегация поспешили заверить хана в своей полной поддержке, в его благородном стремлении освободить Крым и весь Северный Кавказ от русских оккупантов.

Правда, эта союзническая помощь узденей Девлет Четвёртому Гирею, на первых порах, выражалась лишь в усилении грабежей и разбоев по всей моздокской линии. Особенно участились нападения на христианские поселения по левому берегу Терека с началом зимы 1773 - 1774 годов. Вместе с кабардинцами в набегах нередко принимали участие отряды непримиримых чеченцев и кумыков.

Впрочем, каких-то крупных вторжений вражеских сил на российскую территорию с правого берега Терека в эту пору не наблюдалось. Но мелкие нарушения границы и постоянные вооружённые налёты на казачьи станицы, стали уже принимать угрожающий характер… Однако к самому Моздоку джигиты из-за эпидемии близко подходить опасались.

Редкая неделя в ту пору обходилась на пограничной линии без того, чтобы вооружённые группы горцев не нападали бы из-за Терека на станичников. Налётчики жгли дома казаков, угоняли лошадей и скот... Ночные засады, охота на людей, похищения и убийства стали на моздокской границе обыденностью.

Дело приняло такой серьёзный оборот, что войсковой атаман Савельев приказал руководству новых станиц по левобережью поставить скрытные казачьи караулы в зарослях камыша. Особенно там, где у противника есть возможность переправиться через Терек на лошадях вброд, по мелководью.

Дозорным было велено круглосуточно наблюдать за враждебным берегом. И отстреливать, безо всякого предупреждения любого, пытающегося на коне, на плоту или на лодке, пересечь реку.

Особенно в эту пору процветало воровство казачьих лошадей. Их джигиты угоняли иногда за Терек целыми табунами.

Похитители, скрытно перебравшись через реку, подкрадывались к самым станицам… А потом внезапно налетали из ближнего леса на мирно пасущихся коней, с гиканьем и выстрелами. Убивали с ходу табунщиков с немногочисленной охраной… И спешно уносились с чужими лошадьми в свои пределы. Пока казаки в станице не успели опомниться.

Одно из громких подобных похищений случилось как раз в январе 1774 года. Объединённый отряд из горцев разных национальностей, численностью в двести всадников, под прикрытием ночи, тайно перебрался вброд через обмелевший и замёрзший Терек... И напал перед рассветом неожиданно на большой табун казачьих лошадей.

Животные ночевали под открытым небом, недалеко от своей станицы, охраняемые небольшой группой вооружённых людей. Казак, встретивший врага запоздалым выстрелом из ружья, был налётчиками тут же изрублен саблями. В предрассветной темноте началась всеобщая суматоха… И беспорядочная пальба с обеих сторон.

Напавшим удалось отбить значительную часть табуна. Ими было захвачено почти триста казачьих лошадей. Отбиваясь от преследования спохватившихся станичников, налётчики погнали свою добычу к броду…

Впереди скакал во весь опор главный чеченец, руководивший этим набегом. Разбойник задавал направление всеобщему движению. А по сторонам табуна и в его хвосте неслись остальные похитители, не давая лошадям сориентироваться и разбежаться. Налётчики нещадно стегали обезумевших животных ногайками, пугали диким гиканьем и выстрелами.

На месте переправы через Терек, участников набега поджидал уже другой, свежий отряд соучастников... Он перехватил похищенный табун и погнал его без промедления дальше, к холмам на горизонте. Налётчики же спешились и остались на правом берегу, прикрывать отход своих товарищей.

Преследовавшие похитителей казаки не решились пересекать Терек вброд под прицелом десятков ружей и пистолетов изготовившихся к бою горцев. Бывшим уже хозяевам трёх сотен отборных лошадей оставалось только с бессильной яростью наблюдать со своего берега, как уносится вдаль угоняемый дерзкими разбойниками табун.

***

- Десятник Мирошников! Войсковой атаман тя кличит к себе, - голос вестового казака бесцеремонно и неожиданно ворвался в уже было начавшееся приятное сновидение Макара, расслабившегося на широкой лавке, рядом с печью…

- Ты здеся? – помолчав несколько секунд, строго поинтересовался таращившийся в темноту посыльный, появление которого на пороге хаты не вызвало у уставших людей заметной реакции.

Десятник только что успел разместиться на ночной отдых в чужом доме, со всем возможным в походе комфортом – разувшись и освободившись от оружия, вытянувшись во весь рост, укрывшись тёплой буркой… Но сон у Макара получился коротким, как заячий хвост.

Резко вернувшийся в суровую реальность, казак чертыхнулся с досадой вполголоса... И вздохнув, сел на лавке, поёжившись от бодрящего зимнего воздуха, проникшего в хату вместе с чёртовым вестовым.

Десятник, всё ещё пребывая в какой-то заторможенности и игнорируя вопрос посыльного, молча нащупал рукой стоящие рядом сапоги и сложенное оружие. Уже привыкшим к темноте глазам Макара было вполне достаточно едва различимого света двух маленьких окошек, чтобы ориентироваться сейчас в чужом доме.

А в этой хате, кроме десятника, расположились на отдых ещё пять казаков из его подразделения. Из дальнего угла уже доносилось негромкое подхрапывание. Спящих мужчин из крепких объятий Морфея не смог вырвать даже требовательный голос вестового.

- Здеся! – встряхнув головой, отозвался, наконец, Макар, передразнивая посыльного. – Не голоси так, чёрт… Слышу я. Дай людям поспать спокойно. Ступай себе уже! Сейчас прибуду под атамановы очи, оденусь только… И дверь поплотнее за собой закрывай. Не лето, чай!

Эта сцена происходила на окраине станицы Калиновской, в небольшой хате, принадлежавшей вдовой казачке с тремя малолетними детьми. Хозяйка любезно согласилась принять на постой, на несколько дней, десятника Мирошникова… И половину его отделения.

А за это казаки пообещали напилить и наколоть женщине запас дров до конца зимы, подстрелили, разделали и уложили в холодный погреб со льдом тушу дикого кабанчика. И поделились щедро с бабой крупами и солью из собственных вещмешков.

Ночевать, конечно, шестерым мужчинам в одной комнатке было тесновато. Но в походе казаку не до удобств... Тепло, сухо, крыша над головой имеется, враг не стреляет – вот и ладно!

Сама хозяйка отдыхала сейчас с тремя детьми рядом, в малом закутке своей хаты, огородившись от постояльцев занавеской. Приземистая турлучная постройка, с выбеленной русской печью по центру и двускатной крышей, застеленной поверх брёвен плотными вязанками терского камыша, представляла собой самое распространённое казацкое жилище тех лет на пограничном левобережье.

Макар Мирошников, в составе первой боевой сотни под командованием Ильи Сороки, сопровождал войскового атамана Ивана Савельева в инспекционной поездке по станицам моздокской оборонительной линии. Седобородый казачий полковник, несмотря на свои солидные лета, теперь чаще обычного практиковал внезапные рейды по подчинённым ему общинам.

В каждой из новых станиц, призванных обеспечивать впредь пограничные силы по терскому рубежу Российской империи подготовленными воинами, Иван Дмитриевич с сопровождающей сотней, задерживался обычно на неделю-другую. За это время общине устраивалась придирчивая проверка по полной форме.

Она включала обязательный боевой смотр всему малому казачьему гарнизону – с непременными стрельбами, джигитовкой, показательными единоборствами… А прежде чем покинуть общину, войсковой атаман всегда проводил небольшой совместный парад станичников и проверяющих. С истосковавшимися по житейским праздникам зрителями – в лице баб, детей и нестроевых поселенцев. Для поднятия всеобщего духа.

Такие инспекционные поездки Иван Дмитриевич и раньше осуществлял три раза в год... Сваливался терским станичникам, как снег на голову. Выявлял огрехи в несении службы дозорными… И жёстко наказывал нерадивых и неумелых в воинском деле.

Переселенцы внезапных Савельевских инспекций опасались едва ли не меньше набегов горцев на свои пограничные общины… Впрочем, казаки к Ивану Дмитриевичу относились с теплотой и уважением. Он, как мог, заботился о безопасной и сытой жизни станичников на моздокской линии, включая женщин с детьми, вдов и увечных.

Навещая общину, полковник Савельев каждый раз требовал строгий и подробный отчёт от станичных атаманов о наличии всех запасов в поселении. Сам часто привозил казакам, по их заявкам, соль, порох, свинец…

Вот и на сей раз, окончательно оправившись после ранения в сражении за виадук на Кубани, седоусый и энергичный Иван Дмитриевич, вновь стремительно перемещался с отрядом вдоль моздокской пограничной линии. От одной левобережного казачьего поселения к другому. Случалось, что войсковой атаман целыми днями не слезал с седла.

В станице же Калиновской его отряд находился пятые сутки... И на этот раз инспекционный рейд полковника Савельева казаки малой общины встретили с радостью. Население недавно основанной заставы как-то сразу повеселело и приободрилось. Пограничный форпост на левобережье Терека, хоть на несколько дней, но оказался под надёжной защитой в столь неспокойное время.

И пока Иван Дмитриевич решал свои специфические задачи с командованием станицы, казаки из отряда сопровождения войскового атамана делились последними новостями с жителями поселения, приводили в порядок своё оружие и одежду, осматривали лошадей…. Все прибывшие с полковником Савельевым, подобно десятнику Мирошникову с отделением, разместились на короткий постой по тёплым, гостеприимным хатам. Также - по нескольку человек в каждом подворье.

Переселенцы с волжских берегов, основавшие свою станицу Калиновскую на Тереке за три с небольшим года до описываемых событий, наконец-таки, позволили себе ненадолго забыть о постоянном тревожном напряжении… С начала прошедшей осени буквально ощущаемом в воздухе. А с наступлением зимы это беспокойство у переселенцев только усилилось.

На дворе стоял уже январь, холодный и снежный... Начавшаяся поздней осенью 1773 года служебная командировка Макара, которую он планировал для себя максимум на полтора месяца, обещая жене воротиться, примерно, к Рождеству, явно затягивалась… И уже как-то незаметно перетекала в настоящий зимний поход. С вооружёнными стычками с конными группами враждебно настроенных горцев, то и дело встречавшихся казакам по ходу следования их летучего отряда вдоль линии границы… Случавшимися погонями и потерями.

Про скорое возвращение в Моздок войсковой атаман уже и не заикался... И всё это - из-за участившихся, дерзких набегов горцев на новые терские станицы.

Налёты, резко активизировавшиеся с конца осени 1773 года, и не думали идти на спад, как бывало раньше с приходом зимних холодов. Вооружённых до зубов всадников с правого берега покрывшейся прочным льдом реки ничуть не смущало то, что на белом снежном покрове, укутавшем землю, надолго сохранялись следы нарушителей границы… И маршруты движения разбойничьих групп.

На этот раз войсковой атаман Савельев со своей первой сотней не столько сидел по станицам левобережья, проводя ревизию продовольственных и имущественных запасов терцев и проверяя боеготовность казаков, сколько метался скорой помощью между ушедшими в глухую оборону пограничными заставами. Враг словно с цепи сорвался!

Ивану Дмитриевичу постоянно приходилось устраивать засады налётчикам, помогать переселенцам в станицах, сражающимся часто в окружении, отбиться от яростных атак. Войсковой атаман, с первой казачьей сотней своего полка, гонялся, по свежим следам на снегу, за конными отрядами хозяйничающих на русской границе абреков и османских приспешников.

Разбойники действовали, чаще всего, небольшими группами, от десяти до пятидесяти всадников. Они охотились, главным образом, за неосторожными, отдалившимися от охраняемых поселений одиночными станичниками, уводили за Терек казачьих лошадей и скот. А напоровшись на серьёзный вооружённый отпор - тут же ретировались. Уносясь через брод за пограничную реку, куда погоня не всегда решалась следовать… Опасаясь засад и подготовленных врагом ловушек.

…Покинув тёплую хату, Макар на всякий случай оседлал Буяна и уже верхом, кутаясь в бурку, тронулся к центру станицы. Свежевыпавший днём снег громко похрустывал в ночной тишине под копытами коня. Кроме этого ритмичного звука до слуха покачивавшегося в седле десятника доносились ещё голоса дозорных казаков. Часовые хрипло перекликались, время от времени, друг с другом с наблюдательных вышек, установленных вокруг станицы Калиновской.

Вскоре Макар подъехал к приземистой хате в самом центре спящего, пустынного поселения. Скромный дом-мазанка с выбеленными стенами и маленькими окошками, под припорошенной снегом камышовой крышей, мало чем отличался от нескольких десятков прочих казачьих жилищ, возведённых по соседству. Разве что наличием во дворе недремлющего часового. Станичник, в овчинном тулупе до пят, неспешно прохаживался за невысоким ивовым плетнём.

Услышав в темноте приближающуюся конскую поступь, караульный с заиндевелой на морозе бородой насторожился и остановился. Ладонь охранника тихо скользнула за пазуху тулупа… И легла на рукоять заряженного пистолета за поясным кушаком.

С полминуты часовой пристально всматривался в ночной мрак… Пока не разглядел, наконец, подъезжающего к воротам одиночного всадника, в котором быстро распознал десятника Мирошникова.

В выбеленной хате, за спиной караульного, располагалась управа казачьего поселения… И, одновременно, жилище есаула Лизогубова с семьёй. Всего год назад он был избран на круге станичным атаманом Калиновской.

Часовой нёс охранную службу со всем усердием… Под его приглядом отдыхало сейчас, после напряжённого инспекционного дня, важное казачье начальство. Кроме самого хозяина хаты и его семьи в жарко натопленной мазанке находились ещё и радушно приглашённые есаулом на постой командиры примчавшегося несколько дней назад отряда. Гостями станичного головы были сам войсковой атаман Савельев, Иван Дмитриевич, и лихой сотник Илья Сорока.

***

- Здорово вечеряли, господа старшины! – почтительно поприветствовал отцов-командиров вошедший с мороза Макар… Есаулова хата встретила его порядком, чистотой, приятным запахом ладана и мягким полумраком.

Правый угол, божницу, на которую привычно перекрестился десятник, занимали несколько скромных, небольших икон. Перед ними слабо теплилась лампадка.

А в противоположном от иконостаса, дальнем углу комнаты стоял накрытый стол. Среди чарок и мисок с разной снедью высился бронзовый канделябр. С настоящими зажжёнными свечами. Да не с трескучими, сальными… А с восковыми барскими! Доставшимися казакам в качестве трофея от турок.

За столом сидели есаул и двое его постояльцев. Они неспешно выпивали и закусывали, негромко беседуя меж собой.

По заведённому обычаю, все стены в казачьей хате украшало щедро развешанное поверх ковров, разное боевое оружие. Сабли, кинжалы, ружья… Металл тускло поблёскивал в полумраке, отражая пламя свечей.

Сама хозяйка дома и двое малолетних детей станичного головы удалились на покой в другую комнатку. Ребятня уже спала… А супруга есаула - крепкая, дородная женщина средних лет иногда выходила из-за занавески на негромкий зов мужа. И молча, быстро убирала со стола грязную посуду, выставляла казакам новое блюдо с горячей пищей и доливала вино в пузатый кувшин.

Сделав это, хозяйка тут же скрывалась бесшумной тенью на своей половине. Стараясь лишний раз не привлекать внимание отдыхающих мужчин к собственной персоне.

- Слава Богу! – в разнобой отозвались на традиционное приветствие десятника казачьи начальники. Они с каким-то непонятным для Макара интересом смотрели на него… А войсковой атаман Савельев кивнул позднему гостю на место рядом с собой на лавке:

- Садись, десятник, к столу! Разговор к тебе есть… Примешь чарку с морозца для сугрева?

- С превеликим удовольствием… Благодарствую! – Макар осушил залпом придвинутую к нему посуду до дна, чувствуя, как хмельное вино тёплой, приятной волной растекается внутри озябшего тела.

- Ты ведь у нас уроженец станицы Зимовейской, что на Дону-батюшке стоит? – полюбопытствовал Иван Дмитриевич, внимательно наблюдая за казаком. – А не оттуда ли родом был Стенька Разин, известный ватажник?

- Так и есть, - подтвердил Макар. – Только то дела давно минувших дней. Уж целый век прошёл после Стеньки! И за своё баловство на Волге, да неподчинение царской воле, поплатился смутьян животом…

- А казачество, донское и волгжское – многолетней немилостью в очах государевых, - нахмурился войсковой атаман. - Но про Разина – это я так, к слову. Не о нём сейчас речь… Сказывали мне, будто бы ты по малолетству приятельствовал с хорунжим Пугачёвым, который наших казаков на Тереке баламутил, подстрекая на недовольство. И который с моздокской гауптвахты год назад утёк, подлец… Соблазнив прелестными речами караульного солдата.

- В Калиновской сей хорунжий тоже объявлялся, - подтвердил есаул Лизогубов, аппетитно похрустывая квашеной капустой из общей чаши в центре стола. – Пытался круг казачий собрать… Да только наши его слушать не стали. Прогнали прочь! И челобитную Галюгаевских, Ищёрских и Наурских станичников на высочайшее имя, которую он нам привёз, подписывать отказались…

- Про дела хорунжего Пугачёва мне ничего не ведомо, - твёрдо произнёс Макар, прямо глядя в испытующие очи полковника Савельева. – Мало ли с кем я в детстве рыбу на Дону удил, дружил и ссорился по разным поводам, да по девкам станичным бегал!

Навестил объявившийся земляк и меня два года назад в Луковской… Ночевали даже с ним под одной крышей! Только хорунжего Емельку Пугачёва, ни до, ни после его ареста в Моздоке, я больше в глаза не видел.

Ни в каком непотребном сговоре с этим казаком не состоял. Про то меня уже станичный атаман Луковской Татаринцев допытывал неоднократно. И дознаватель моздокский расспрашивал подробно…

- Да ты не бычься, - успокоил ощетинившегося Макара Иван Дмитриевич. – К тебе лично претензий нет. Закусывай, вон, лучше солёными огурчиками... Да зайчатинкой с кашей угощайся, пока не остыла! И балычок осетровый с икоркой солёной отведай непременно.

Хозяйка у Михаила Илларионовича готовит – пальчики оближешь! И пей ещё доброе есаулово вино за здоровье всех его домочадцев… Не стесняйся.

Войсковой атаман кивнул сотнику Сороке. А тот, приподнявшись на лавке, быстро наполнил из кувшина всем сотрапезникам чарки до краёв.

Иван Дмитриевич, выпив и одобрительно крякнув, круто повернул застольный разговор, как сперва показалось проголодавшемуся, набросившемуся на вкусную домашнюю еду Макару, в новое русло:

- А слышал ли ты что-нибудь про вспыхнувший ныне бунт яицких казаков?

- Болтают разное, - уклончиво ответил жующий Макар. – От нас это далече… А байки всякие по хатам разносить, да внимать слухам, – бабское дело!

В душе десятника, однако, шевельнулось глухое раздражение. К чему весь этот разговор? Скользкий, подозрительный, при свидетелях – казачьих командирах…

Старый Серафим как-то обмолвился ему по секрету и вот так же, по пьяной лавочке, что будто бы на Урале, объявился покойный царь Пётр Фёдорович. Государь русский, якобы чудом и божьим заступничеством, спасся от высокородных придворных злодеев и козней шпионов иностранных. Теперь он стоит горою за всех обездоленных подданных… Ласков и справедлив к каждому простому человеку.

Да только кто его знает – как оно обстоит на самом деле. Лучше уж разумному казаку этой темы лишний раз не касаться. И язык свой не распускать... Тем более – за хмельной чаркой с собственными командирами!

- Депеша срочная поступила с посыльным из Астрахани, - посерьёзнел войсковой атаман. – Наш общий знакомец, чтоб ему пусто было, хорунжий Емельян Пугачёв, объявился теперь на Яике. И называет себя, тать подлый, царём всея Руси… Прости Господи – законным супругом нашей высокочтимой государыни!

Казнит и милует всех направо и налево… Раздаёт, ирод, чужие земли и имения приспешникам своим и даже присягнувшим ему холопам! А от благородных особ требует давать ему клятву в вечной верности. И низко в пояс кланяться...

- Емелька – царь?! – подавился солёным огурцом и закашлялся поражённый Макар. – Как это? Да не может быть! Нелепица полная… Он же, как и я, даже грамоте не обучен! Кто ж поверил в подобную сказку?!

- Нашлись такие, - с горечью вымолвил войсковой атаман. – И их немалое число… Уже даже присягу лжецарю дать поспешили! Горит нынче вся уральская и волжская земля... Мало Рассеи войны с турком, ещё и там вспыхнуло!

Стёпка Разин, Емелька Пугачёв… Выходит, ваша донская станица Зимовейская навроде змеиного гнезда для Отечества нашего многострадального! Второй век уже порождает вождей кровожадным рассейским бунтовщикам да разбойникам.

И то мне обидно, что сия скверна из наших лезет, из казаков! А простой народ у нас - дурак… Легко и охотно во всякие сказки верит. И всегда готов ближнему кровь пустить!

Войсковой атаман, помолчав, добавил со злостью:

- В той правительственной депеше интересуются у меня начальники высокие – нет ли нынче вольнодумства предательского на Тереке? Не прониклись ли местные казаки заразным бунтовским духом? Ведь от нас Емелька окаянный на Яик сбежал…

И как я только этого душегуба и змею подколодную не разглядел! Под арестом ведь у меня сидел. Дважды в Моздоке беседы с ним вёл откровенные, как с тобой сейчас. В душу его чёрную заглянуть пытался, понять, чем дышит! Проморгал аспида… Эх!

…Разговор за столом достиг самой кульминации, когда в сенях хаты, послышалась какая-то непонятная возня. До ушей сотрапезников донеслись возбуждённые голоса.

Люди за столом насторожились, схватились за оружие… Дверь в комнатку с шумом распахнулась. И в помещение с вечеряющими командирами ворвался седобородый казак почтенного возраста, яростно размахивающий ногайкой. Он отбивался короткой плёткой, крепко сжимаемой в правой руке, от вцепившегося в него мёртвой хваткой часового.

Бурка слетела с плеч седовласого станичника, сорванная в пылу борьбы караульным, маячившим теперь чёрной тенью в дверном проёме, за спиною у неожиданного визитёра... И ошарашенным казакам за столом сразу стало видно, что вместо левой руки у буйного гостя – пустой рукав черкески, заправленный за пояс.

Ворвавшийся в хату станичник торопливо перекрестился рукою с зажатою ногайкою на правый угол с иконами и лампадою… Отпихнув растерявшегося часового, тискающего чужую бурку и уставившегося на пустой рукав дебошира, шагнул решительно к бражничающим мужчинам. Поздний гость тревожно выдохнул, не тратя время на лишние слова:

- Выручай, братцы! На Мекенскую нехристи напали... Огненными стрелами крыши хат наших жгут, в амбары и конюшни петуха красного запускают! Носятся вокруг станицы чёрной тучей… С гиканьем и стрельбой несмолкаемой.

Послан к вам, господа командиры, станичным атаманом Мекенской... Он меня, старика и однорукого калеку, как не пригодного к бою воина, отправил к ближним соседям за подмогой.

Еле ушёл от погони магометанской. Не иначе, как Бог всемогущий и добрый конь казацкий спасли душу православную! И позволили мне в здравии добраться до Калининской... Велено передать вам, господа командиры, что три дня ещё наши казаки продержатся. А там, коли не подоспеете на выручку – спалят вороги Мекенскую подчистую! И побьют нас всех с бабами и детьми малыми.

Голос у старика дрогнул… А в глазах блеснули слёзы.

Войсковой атаман Савельев поднялся из-за стола. Вид у Ивана Дмитриевича был хладнокровен и грозен.

Если за минуту до появления однорукого посланника, в речах предводителя терского казачества ещё можно было уловить расслабляющее влияние хмеля на сознание полковника, то теперь весь дурман разом улетучился из его головы. Голос у Ивана Дмитриевича обрёл привычную твёрдость, а взор - абсолютную трезвость и ясность.

- Илья, поднимай сотню! – скомандовал негромко войсковой атаман. - Сколько при нас боеспособных казаков?

Сотник задумался на секунду:

- Неполных девять десятков в строю осталось, Иван Дмитриевич... Шестеро хлопцев с болезнями разными слегли. Слава Богу, чумных среди них нет! Надеюсь, оклемаются скоро. А пока размещены для ухода и лечения по разным станицам.

Ещё пятеро казаков ранено в предыдущих наших боях с абреками… Находятся под присмотром до выздоровления в Ищёрской, в Наурской и здесь, в Калиновской. Один, в подчинённой мне сотне, убит.

Иван Дмитриевич взглянул исподлобья на вскочившего следом за полковником есаула Лизогубова:

- Ну, а ты, Михаил Илларионович, сколько своих казаков сейчас сможешь выделить в помощь?

- Три десятка, - твёрдо ответил есаул. – Больше никак нельзя… Помилосердствуй, Иван Дмитриевич! Оставлять станицу без должной защиты в столь неспокойное время права не имею... Но мекенцев выручать надо. Я с вами поеду во главе своих казаков!

- Хорошо, - кивнул войсковой атаман, нахлобучивая папаху на голову. – Взвод, так взвод… Поднимай станичников. Через час выступаем… А сам пока повремени в драку лезть! На тебе - станица с бабами, детьми и болезными нашими… Отвечаешь за них головой. Привлеки к охранной службе всех, кого можно в Калиновской! Усильте караулы и будьте начеку… До самого нашего возвращения.

***

…Чёрный столб густого дыма, поднимающийся вдали, за лесом, мчащиеся во весь опор казаки увидели ещё за несколько вёрст до станицы Мекенской. Правда, никаких отголосков ружейной или пушечной стрельбы (а у оборонявшихся поселенцев имелось в наличии несколько орудий!) слышно не было.

Тишина пасмурного морозного дня пугала войскового атамана, скачущего во главе казачьего отряда. И сердце Ивана Дмитриевича сжалось в недобром предчувствии… Неужели он опоздал с помощью?!

Но – обошлось... Буквально за полтора часа до прибытия подмоги враг, каким-то образом, прознал о большом казачьем отряде, спешащем на выручку мекенцам. И джигиты не стали испытывать воинскую судьбу, сражаясь одновременно на два фронта. Спешно забрав большую часть своих убитых и всех раненых, налётчики предпочли удалиться.

Частично разрушенная станица Мекенская предстала перед примчавшимися казаками в самом плачевном виде. Выгорела дотла почти третья часть казацких хат… Все дома и сараи по окраинам поселения.

Спалил враг и шесть дозорных вышек… Кучка пепла и дымящиеся головешки остались от плетённой ограды и бревенчатого частокола, которым мекенцы пытались защитить подходы к своей станице на наиболее опасных участках. Мостки через круговой оборонительный ров тоже были уничтожены.

Бабы, девки, дети с чёрными, как у мавров лицами, закопчёнными дымом пожарищ, всё ещё тушили догорающее пламя на останках строений. Огнеборцы носились в удушливом чаду, спасая имущество и перегоняя к центру станицы обезумевший от страха, блеющий и мычащий, скот.

А все остальные мекенцы, способные сражаться, ощетинились стволами ружей на четыре стороны света, укрывшись за развалинами по краю оборонительного рва. Только он и весьма хлипкая, но зато сплошная линия защитных рогаток перед круговой рукотворной канавой и спасли, пожалуй, поселенцев от вражеской конницы. Не позволили всадникам с ходу ворваться в станицу и устроить здесь резню.

Казаки-мекенцы, не обращая внимание на суету за спиной и истошные крики животных, в молчаливом напряжении высматривали налётчиков в стелящемся по-над грязным снегом дыму. Но врагов вокруг видно не было... Многочисленные всадники самого свирепого вида, с ружьями, саблями и луками, осыпавшие переселенцев двое суток огненными стрелами и пулями, исчезли также внезапно, как и появились.

Защитники станицы всё ещё не верили во внезапное отступление врага. И ждали от налётчиков новых атак и военных, тактических каверз. Однако время шло, час за часом, а по мекенцам больше никто не стрелял.

…При виде показавшегося из-за зимнего леса знакомого чёрного знамени, трепещущего на ветру над головами приближавшихся с северо-западной стороны всадников, защитники горящей станицы огласили воздух ликующими криками. Редко когда этот штандарт моздокского казачьего полка с белым, видимым издалека, черепом и словами православной молитвы, порождал в людях столько сумасшедшей радости…

Мекенцы, с подъехавшими спасителями, быстро затушили последние очаги пожаров в станице. И сейчас же дружно приступили к восстановлению частично разрушенной оборонительной линии вокруг поселения.

Едва первоначальный ажиотаж от встречи схлынул, к полковнику Савельеву, стоявшему рядом со своим разгорячённым конём на краю станицы, подошёл, проталкиваясь сквозь группу возбуждённых спешившихся всадников и взмыленных лошадей, коренастый казак средних лет. Выглядел мужчина в закопчённой черкеске и слегка обгоревшей папахе крайне утомлённым. Красноватые, воспалённые глаза его лихорадочно поблёскивали.

Это был станичный атаман Мекенской Леонтий Осипович Ищенко. Уже третьи сутки он не знал ни сна, ни минуты покоя.

Два казачьих предводителя крепко обнялись, слегка соприкоснувшись заросшими щеками и бородами. Леонтий Осипович устало улыбнулся:

- Значит, доскакал всё-таки до Калиновской наш Гордей однорукий… А я уж и не надеялся. Нехристи за стариком такую яростную погоню устроили!

- Много у тебя народу побили налётчики? – сочувственно поинтересовался Иван Дмитриевич.

- Троих казаков подстрелили насмерть, - сокрушённо посетовал Леонтий Осипович. – Семеро ранено сурьёзно… Спасибо нашим бомбардирам! Картечь покосила джигитов изрядно.

Мы всё это время две свои пушки на телегах постоянно перевозили с одного края станицы на другой... Туда, где скапливался за рвом враг. Палили прицельно, экономя заряды. Старались держать разбойников на дальней дистанции.

Всего же за двое суток отбили семь больших атак... Пять - при свете дня. И пару ночных.

Леонтий Осипович помрачнел:

- А ещё они нашу станичницу Варвару Наконечную с малолетним брательником на краю леса захватили… В самом начале своего налёта. Казаки видели, как день назад обоих пленников кинули связанными на седла и увезли куда-то. Коль не убили сразу, значит продавать вознамерились в неволю. Понятное дело!

…К беседующим атаманам подошёл Илья Сорока в длиннополой бурке. Следом за ним, словно верная собачонка, вышагивал послушно серый жеребец в белую крапинку, с наброшенным на гриву поводом. Конь был предоставлен сам себе и сотник, казалось, не обращал на своего четвероногого соратника никакого внимания.

Илья Сорока так же крепко обнялся с Леонтием Осиповичем… А в ответ на вопросительный взгляд Ивана Дмитриевича отрапортовал:

- Докладываю… Осмотрел внимательно, по вашему указанию, мёртвые тела налётчиков, лежащие вблизи защитного рва. Полагаю, что участники набега не сумели забрать тех своих погибших, кто находился в зоне прицельного обстрела станичников. Оставленные трупы это, без сомнения, чеченцы.

- Скорей всего, - согласился Леонтий Осипович. – Речь нохчей была нам слышна во время атак чаще других вражеских языков... Хотя меж собой некоторые всадники перекрикивались и по-кабардински, и по-татарски.

Станичный атаман задумался на несколько секунд... И уверенно заключил:

- Думаю, все эти разбойники ушли сейчас за Терек. По установившемуся крепкому льду. Обогнув степью вон тот лес с восточной стороны Мекенской. У нас за ним есть удобное, неглубокое место для переправы через реку. По такой зиме, как нынче, пересечь там Терек всадникам – раз плюнуть!

- Следы на снегу покажут, - ухмыльнулся недобро Иван Дмитриевич. – Ты нам, Леонтий Осипович, выдели опытного провожатого из своих станичников, на всякий случай… Может и успеем ещё, нагоним разбойников!

А вы тут пока приводите станицу в порядок... Мы постараемся справиться с налётчиками собственными силами.

Иван Дмитриевич вставил ногу в стремя, взлетел по-молодецки в седло. И зычно скомандовал казакам своего летучего отряда:

- По коням, братцы! Перевели дух и будя… Не время нам сейчас лясы точить.

***

Погода весь этот короткий зимний день стояла с самого утра над Тереком, вблизи Мекенской, хмурая и холодная. Низкие серые облака плотной пеленой закрывали небо. Над скованной морозом землёй царила гнетущая, тревожная тишина. Нарушаемая лишь вороньим карканьем, да далёким, протяжным волчьим воем.

Следы чужой конницы на снегу были казакам отчётливо видны... Чёрные мёрзлые комья, вылетевшие из-под сотен лошадиных копыт вражеских всадников, образовывали на девственно-белой целине широкую серую полосу, уходящую степью вдоль Терека и застывших лесных массивов к самому горизонту.

Версты через две от Мекенской, эти следы, действительно, плавно огибали дикую левобережную чащу… И упирались в реку.

Терек здесь разделялся на несколько мелких рукавов. Ледяной панцирь над пленёнными и забывшими до весны о своём буйном норове потоками, в этом месте надёжно сковал реку. Оба её противоположных берега были пологими, без зарослей кустарника и нагромождения камней.

Казачья конница легко пересекла Терек по льду. И помчалась вглубь равнинного заснеженного правобережья… По чётко различимому следу, ведущему теперь к холмистой гряде у горизонта.

Чёрный штандарт моздокского казачьего полка, в целях конспирации, войсковой атаман велел пока знаменосцу свернуть. И приторочить к седлу.

…Примерно через пару часов стремительной погони по пустынной степи, мимо заледенелых лесных чащ с голыми кронами, за очередным невысоким взгорком, глазам преследователей открылась картина с явными признаками человеческого присутствия. Это была неказистая кошара, припорошенная снегом. И примыкающий к ней огороженный длинными жердями загон с сотнями теснящихся овец и баранов.

Отара находилась тут на открытом зимнем содержании. Множество животных, защищённых от холода и пронизывающего ветра своими плотными, лохматыми шкурами, топтались и кружили по отведённой территории. Голодная скотина разгребала копытцами снег, отыскивая и поедая с жадностью сухой ковыль, горькую полынь и корни пырея, сохранившиеся под ледяной коркой.

А вокруг загона носились, заходясь в хриплом лае, здоровенные, злые псы… Несколько мохнатых, чабанских волкодава.

Над камышовой крышей приземистой кошары, торчала короткая труба. Над нею вился сизый дымок… Эта тонкая, полупрозрачная струйка была почти незаметна со стороны.

Следы вражеской конницы вели прямо к кошаре. Здесь, видимо, налётчики, отступив от Мекенской, позволили себе небольшую передышку. Об этом свидетельствовали и чёрные пятна на снегу вокруг овчарни, оставшиеся от свежих кострищ. В золе ещё не успели остыть угли.

Отдохнув и перекусив по-быстрому на коротком привале жаренной бараниной, участники набега устремились ещё дальше от Терека... Многочисленные следы конских копыт серой лентой вздыбленной мёрзлой земли уходили к холмистой гряде на горизонте.

Люди, находившиеся в кошаре, заметили, наконец, приближавшийся со стороны Терека вооружённый отряд всадников. Издалека наездники, в бурках и лохматых папахах, мало чем отличались от прочих аборигенов, хозяйничавших в этих местах.

Народ на кошаре засуетился, забегал в панике… Здесь сразу поняли, кто к ним спешит. Было очевидно, что незнакомый отряд шёл точно по следу умчавшихся джигитов. И ничего хорошего замешкавшимся чабанам визит незваных гостей не сулит.

Люди, сидевшие в тёплой овчарне, забыв о своих баранах, кинулись к лошадям у коновязи. Шесть человек, выскочивших из приземистого саманного строения, с единственным оконцем, предприняли отчаянную попытку улизнуть… Но было уже поздно.

- Знает кошка, чью мясу съела! – процедил зло Иван Дмитриевич сквозь зубы. И сделал всадникам за своей спиной энергичный знак рукой.

Казаки, поняв приказ, развернув на скаку конный строй в протяжённую линию, с выступавшими вперёд флангами, рванули за беглецами… И быстро их настигли, взяв джигитов в кольцо.

Со стороны окружённых грохнул одиночный ружейный выстрел. К счастью, эта пуля никого из казаков не задела. Но она послужила взъярившимся станичникам сигналом к атаке. Тут же последовала короткая, яростная схватка всадников на саблях и кинжалах…

Один беглец, в результате, был казаками зарублен насмерть, а пятеро остальных - сшиблены со своих коней и взяты в плен. Изрядно помятые, в синяках и ссадинах… Но – живые.

Пленников, со связанными руками, повели гуськом обратно к кошаре... А здесь, под тёплой крышей овчарни, их уже поджидали войсковой атаман Савельев и присоединившийся к Ивану Дмитриевичу, после задержания беглецов, сотник Сорока, всё ещё пребывавший в возбуждении после рукопашной схватки с джигитами.

Пятеро схваченных горцев выстроились в ряд у низкой стены. Они исподлобья, с ненавистью, смотрели на казаков. В этой шеренге связанных пленников особенно выделялись двое – белобородый мужчина весьма солидного возраста, с гладко выбритым черепом, и молодой кавказец с яркой рыжей шевелюрой на взлохмаченной, непокрытой голове. Худощавое лицо молодца украшала всклокоченная борода с медно-красным отливом и подбитый, заплывший глаз.

Иван Дмитриевич медленно прошёлся вдоль строя джигитов. И негромким, но не сулящим ничего доброго голосом поинтересовался:

- Кто такие? По-русски понимаете?

Пленники вразнобой замотали отрицательно головами. Войсковой атаман ехидно усмехнулся в усы:

- Выходит, случайно догадались, о чём спрашиваю… Хитрецы! Ну да ладно.

Иван Дмитриевич обернулся к сотнику, стоявшему неподалёку.

- Илья! Ты же у нас вроде как толмач? – полувопросительно, полуутвердительно произнёс войсковой атаман. – Попробуй-ка поговорить с этими воинственными пастухами на их родном наречии, коли они не желают меня понимать. Пусть ответят честно - ходили ли они в набег на Мекенскую?

А если нет - отчего так поспешно, при нашем появлении, в бега кинулись, вслед за умчавшимися разбойниками?! Вон, даже отару свою бросили на произвол судьбы…

Иван Дмитриевич, вновь повернувшись к пленникам. И уставился в них жёстким, безжалостным взглядом:

- Я хочу услышать, кто именно был в предводителях у налётчиков? Это нашим пленникам точно ведомо, коль разбойники здесь отдыхали и никакого заметного ущерба чабанам не причинили. Уроженцы каких селений ходили разорять Мекенскую? Веди допрос, сотник… А я пока выйду ненадолго. Гляну, как расставлены дозорные посты вокруг кошары. На чужой земле находимся… Ухо тут надо держать востро!

…Через полчаса и Илья Сорока покинул тёплую овчарни, кутаясь на морозце в свою чёрную бурку. Он подошёл к войсковому атаману, что-то живо обсуждавшему в кругу спешившихся и окруживших своего предводителя казаков. Иван Дмитриевич глянул на сотника и зло сплюнул:

- Шашлык из молодой баранины кушали наши налётчики… Костей нагрызли и разбросали вокруг кострищ множество. Судя по объедкам, не меньше семи жирных овнов джигиты разом под нож пустили!

Ну как, допросил пленников? Удалось что-нибудь выяснить?

- Так точно, - доложился Илья Сорока. – Компания чабанов подобралась прелюбопытная… Два кабардинца и три чеченца. Причём, все нохчи – выходцы из разных тейпов. И этой отарой, почти в семь сотен баранов, джигиты владеют сообща.

Ситуация, конечно, вполне возможная… Но довольно необычная для сих мест.

Сотник ухмыльнулся криво:

- В набеге на Мекенскую, естественно, никто из них участия не принимал. И вообще - слышали они про этот налёт только из разговоров джигитов имама Исмаил-бека. Сей человек стоял во главе сборного отряда горцев, проследовавшего совсем недавно мимо кошары.

Воины имама взяли у владельцев отары в долг восемь баранов, выпотрошенных и съеденных тут же... А то, что мирные пастухи кинулись бежать, увидя нас - так сей малодушный поступок порождён исключительно страхом. Не желают они отвечать перед гяурами за чужие грехи.

- Исмаил-бек? – задумчиво переспросил Иван Дмитриевич. – Кто таков?! Хотя, погодь… Кажется, я уже где-то слышал о нём.

Илья Сорока кивнул головой:

- Вполне вероятно! Этот предводитель отряда налётчиков на Мекенскую – авторитетный чеченец из непримиримых к нам горцев… Сам он из тейпа пхарчхой. Год назад провозгласил себя имамом у единоверцев. И с тех пор путешествует по магометанским селениям, в окружении своих приверженцев, проповедует людям «чистый», правильный ислам… А теперь, вот, надумал с преданными единомышленниками ещё и карательные набеги на гяуров и кафиров устраивать!

Войсковой атаман приподнял седые кустистые брови:

- И в чём же это его вера в Аллаха отличается от традиционной?

- Если коротко, - ответил сотник, явно показывая глубокое знание вопроса, - самопровозглашённый имам презирает любые блага земного мира… Исмаил-бек отрицает все старые адаты. Он объявил газават горцам-язычникам. А также тем, кто ошибочно, по его мнению, толкует священный Коран… Мы, гяуры, у него – дети шайтанов.

- Ясно, - усмехнулся Иван Дмитриевич. – Ещё один магометанский вольнодумец объявился среди наших непримиримых врагов. Большую же шайку головорезов собрал он под своё знамя…

Войсковой атаман помолчал. А потом с досадой высказался по поводу сложившейся ситуации:

- Вот что, Илья… Нам далее гнаться за отрядом этого Исмаил-бека столь малыми силами небезопасно. Да и день уже клонится к вечеру. Пожалуй, пора, сотник возвращаться на линию! Вокруг - враждебная и незнакомая местность. Как бы нам здесь ещё и в засаду не угодить!

Казачий предводитель махнул зажатой в кулаке нагайкой:

- Ладно… Пошли к нашим пленникам. У меня ещё есть, о чём их порасспросить.

- Тут такое дело, - замялся вдруг Илья Сорока, едва они с войсковым атаманом отошли в сторону от казаков. Виновато уставив взгляд в землю, сотник тихо произнёс:

- Один из пятерых пленников – мой кунак и названный брат... Рыжебородый чеченец с синяком под глазом. Магомедом его кличут.

- Чёрт! – Иван Дмитриевич споткнулся на ходу и замер. Словно перед ним выросла невидимая стена. А Илья Сорока продолжил отрешённым голосом:

- Это старая история… Я же сам – выходец из гребенцов, как вам известно. Мой дед здесь жил и прадед.

Гребенцами были сгинувшие много лет назад отец с матушкой. Я их уже почти не помню… Родиться мне довелось в чеченских горах, в старинной казачьей станице. Батюшка мой с отцом Магомеда с молодости в побратимах и кунаках состояли. Вместе озоровали против соседних селений… В набеги на врагов ходили и добычу всегда делили поровну.

Сотник сглотнул слюну:

- Мне едва исполнилось девять лет, когда на нашу гребенскую станицу Вознесенскую случилось ночное нападение. То ли местные абреки налетели большими силами, то ли турки с крымской татарвой подкрались незаметно к спящему селению...

Илья Сорока с сожалением проговорил:

- Я и не ведаю толком, что произошло. Совсем мал был тогда!

Спасая от гибели своё старшее чадо, уже способное неплохо держаться в седле, отец отправил меня, верхом на лошади в непроглядную ночь, к кунаку Джабраилу… Дорогу-то я, в аул батюшкиного дружка, примерно, знал. Бывал у чеченца в гостях с отцом.

Сказал на прощание батя, что обязательно приедет за мной… Когда с врагами расправится. И в подарок привезёт ножик турецкий.

Голос у сотника сделался хриплым… За всю свою жизнь Илья Сорока никогда не позволял себе ни с кем так откровенничать. Он, обычно, больше отмалчивался или отшучивался в разговорах с соратниками, когда речь заходила о детстве станичников и родителях… За что имел репутацию у товарищей человека хоть и уважаемого, отчаянного храбреца, но казака скрытного и малообщительного.

Илья Сорока совладал, наконец, с душевным волнением. И дальше продолжил говорить ровно и спокойно:

- Больше я ни отца, ни матушку, ни своих двух младших сестёр и только что народившегося на свет Божий братишку-младенца, никогда не видел. А нашу станицу налётчики разграбили и сожгли дотла. Теперь там, вместо хат и православных могил - один бурьян!

Сотник усмехнулся горько:

- Казаки там больше не селятся. А вот мне тогда повезло… Я в ночи чудом ускользнул от напавших на станицу и благополучно добрался, через три дня, прячась от людей по лесам, голодный и грязный, до малого чеченского аула. В котором и проживал с семьёй дядя Джабраил.

Этот горец, отец Магамеда, со своей женой и детьми заботился потом обо мне четыре года… Как о собственном сыне.

Илья Сорока вздохнул:

- А после, когда я достаточно подрос и окреп, дядя Джабраил подарил мне кинжал, ружьё и отвёз на отцовском коне за Терек, к равнинным казакам. В станицу Червлённую.

Сказал, прощаясь, что каждый мужчина должен жить по законам своего тукхума. Ну, племенного братства значит, если по-русски… Не забывать язык и веру предков, своё происхождение.

Ещё дядя Джабраил сказал мне, чтобы я всегда помнил: его семья – и моя теперь тоже... Гуноевские нохчи всегда предоставят мне кров и защиту, если потребуется. А все его семеро детей, мне, отныне и навсегда, - названные братья и сёстры.

- Вот так я из гребенцов превратился в терского казака, - скрипнул зубами сотник. - В тринадцать лет обрёл для себя новую крышу в Червлённой… Заботливых попечителей и воспитателей в лице станичного атамана и настоятеля общинной церкви.

По их слову, меня усыновила бездетная пожилая пара… Приёмные родители вспоминают, что я ещё целый год разговаривал с ними по-русски с акцентом, «ецкал» по-чеченски. Уже начал отвыкать от родного языка.

Но и с семьёй дяди Джабраила с тех пор связь у меня никогда не обрывалась… Я даже изредка бывал у них в ауле. А они - навещали меня в Червлённой. Всегда с гостинцами приезжали…

Илья Сорока встряхнул головой:

- В двадцать один год меня, как и положено терскому казаку, зачислили рядовым в Кизлярский полк от станицы Червлённой… Отличился в нескольких рисковых делах. И был избран товарищами на круге младшим командиром. А потом, постепенно, дослужился и до сотника.

В этом чине меня и перевели из Кизляра в урочище Мез-догу, для обеспечения безопасности строителей новой крепости… И охраны моздокской пограничной линии. Теперь я приписан к Луковской казачьей общине.

- Надо же, - пробормотал несколько ошеломлённый Иван Дмитриевич. – А я-то думал, грешным делом, что всё это байки пустые про тебя мне рассказывают. Сочинили, полагал, хлопцы со скуки сказку себе… Про отчаянного своего командира-оторву!

И многие нерусские наречия ты знаешь, и, якобы, не единожды шастал бесстрашно по враждебным горным аулам безо всякого сопровождения, и старой горянкой усыновлён по кавказкому обычаю… Придумали, балаболы, невероятную историю и передают теперь её друг дружке за хмельной чаркой!

А тут, оказывается, вон оно как на самом деле...

- Я не знаю, что мне теперь делать! – вскинул отчаянно голову Илья Сорока. И дерзко, с вызовом посмотрел прямо в глаза командиру.

В безумном взоре его была и неприкрытая душевная боль, и решимость, и злость на весь этот запутанный, неоднозначный человеческий мир... Ладонь сотника судорожно стиснула рукоять кремниевого пистолета на поясе под распахнувшейся буркой. Казак выдавил с тоской:

- Будет лучше, атаман, если и меня сейчас казаки покрепче свяжут! От греха подальше...

- Успокойся, малахольный! – Иван Дмитриевич заметил движение правой руки сотника. И сейчас же накрыл своей ладонью побелевшие пальцы Ильи Сороки, обхватившие гладкую деревянную рукоять пистоля.

- Не шали! – в голосе войскового атамана прорезался металл. - Поставил ты мне задачу... Этот твой Магомед - он участвовал в набеге на Мекенскую?

- Не знаю, - честно ответил сотник. – Может и участвовал… Только признаться теперь боится. Он же ещё молодой совсем! Вполне вероятно, что Исмаил-бек позвал его на дело, под своё зелёное знамя «чистого» ислама… А Магомед старшему, да ещё и имаму, отказать не посмел. Бороду себе отрастил, а мудрости отцовской и житейского опыта дяди Джабраила так пока и не приобрёл!

- Да… Жизнь - штука сложная, - покачал головой войсковой атаман. – Однако распутывать сей узел нам сейчас надо, хочешь не хочешь! Пошли-ка обратно к пленникам… Придумал я тут один план, пока тебя слушал.

***

…Пятеро связанных горцев молча сидели, привалившись спинами к обмазанной глиной стене, прямо на утоптанном земляном полу. И обречённо ожидали решения своей участи.

Пленников стерегли два казака, гревшиеся у очага, сложенного из камней посреди овчарни. При появлении на пороге полутёмного помещения, с единственным малым оконцем, войскового атамана и сотника, охранники тут же подскочили к джигитам… И бесцеремонно, тычками, заставили пленников подняться на ноги и вновь выстроиться у стенки.

Иван Дмитриевич ещё раз медленно прошёлся в наступившей тишине вдоль шеренги. Наконец, он остановился напротив молодого рыжебородого горца и несколько секунд пристально его рассматривал.

- Переведи им, Илья, - голос войскового атамана был сух и бесстрастен. – От правдивого ответа на мой вопрос зависит сейчас их жизнь. Итак… Сколько пленников захватил и увёз с собою в горы Исмаил-бек?

Сотник повторил вопрос командира таким же ровным, отстранённым голосом. Сначала по-чеченски, а через короткую паузу – и по-кабардински.

Войсковому атаману взялся отвечать самый старший из пленников, бритоголовый, седобородый горец. Но сперва он быстро переглянулся с товарищами… И что-то сказал им тихим властным голосом. А затем обратился по-чеченски уже и к Ивану Дмитриевичу.

Отвечал пленник неспешно и спокойно… Безо всякого страха.

Илья Сорока тут же перевёл прозвучавший монолог, едва смолкло последнее слово горца:

- Он клянётся Аллахом, что пленников с Исмаил-беком было всего двое… Русская женщина и маленький мальчик. Ещё джигиты имама везли с собой тела убитых соратников и раненых.

Воины Исмаил-бека были очень злые на казаков и просили своего предводителя отдать им этих гяуров на расправу… Но имам так и не позволил никому тронуть пленников.

- Хорошо, - кивнул головой Иван Дмитриевич, выслушав внимательно перевод. – Но если вы все представляетесь мирными людьми и не имеете никакого отношения к шайке Исмаил-бека, почему он тогда возвращался из набега через вашу кошару? И даже устроил здесь себе привал!

Предводитель казачьего карательного отряда с расстановкой произнёс, словно забивая гвозди в стену:

- Я – атаман моздокского пограничного полка Иван Савельев... И никого не хочу сейчас наказывать без причины. Но Исмаил-бек наделал много бед моим людям в Мекенской. Убил и ранил некоторых из них. Похитил казачку девицу Варвару Наконечную и её малолетнего брата. Пожёг станицу…

За то надобно имаму и его людям держать ответ. Поэтому вы все теперь мои заложники... И будете находится пока под замком в Моздокской крепости.

Иван Дмитриевич сделал шаг к рыжебородому пленнику и ткнул его пальцем в грудь:

- А вот ты, джигит, поскачешь сейчас вслед за Исмаил-беком… Найди имама, как можно скорее, и передай ему мои слова. Запомни их хорошенько!

Если похищенная девица и мальчик не вернутся в Мекенскую в ближайшее время в добром здравии, я ровно через месяц собственной рукой перережу горло четверым твоим товарищам в Моздоке. И разбираться не буду – участвовали они лично в налёте на казачью общину, или оказались на пути Исмаил-бека по роковой случайности.

Войсковой атаман осклабился в зловещей улыбке:

- И тогда смерть единоверцев будет на совести имама… Если ему пленённые девка и сопливый мальчишка дороже жизней четырёх магометан, ну что ж! Пусть тогда на его голову обрушится гнев всей родни убитых мною совладельцев отары, которых Исмаил-бек мог легко спасти от смерти.

Иван Дмитриевич достал из-под черкески серебряный нательный крест и демонстративно поцеловав его, торжественно закончил свою речь:

- Я же отпущу всех четырёх заложников невредимыми за Терек сразу, как только двое наших пленников вернутся в Мекенскую… Клянусь Богом, перед небом и людьми!

Дождавшись, пока сотник закончит переводить его ультиматум, войсковой атаман отступил назад от шеренги джигитов… И повернувшись к смолкнувшему Илье Сороке, застёгивая мелкие пуговицы бешмета у горла, сухо отдал приказ:

- Сотник, проводи выбранного мною пленника за пределы кошары! Верни ему коня и личное оружие… Пусть поспешает к Исмаил-беку. А мне покличь сюда десятников Макара Мирошникова и Тараса Коваля!

Илья Сорока кивнул бесстрастно. Он без лишних слов вытащил за плечо рыжебородого джигита из шеренги. И подталкивая связанного пленника концом ногайки в спину, вывел его из помещения.

А спустя всего несколько минут дверь в овчарню опять со скрипом отворилась… В полутёмное помещение, вместе с клубами морозного воздуха, ввалились, друг за дружкой, два десятника, позвякивая оружием под бурками.

Иван Дмитриевич, не дожидаясь доклада явившихся по его приказанию подчинённых, первым обратился к вошедшим:

- Всё… Сбежали аспиды в свои горы, не догоним уже! Пора нам возвращаться обратно за Терек. Пока не стемнело. А к вам двоим у меня будут особые поручения…

Ты, Тарас, собери себе казаков, сколько надо, и гоните без промедления всю отару в Мекенскую. Прямо по нашим следам. Скотина сия будет станичникам возмещением за причинённую разбойниками обиду. Исполняй!

А мы вскоре за вами двинемся… Как только здесь все дела закончим.

Тарас Коваль козырнул и сейчас же удалился... Войсковой атаман перевёл взгляд на Макара:

- А тебе, Мирошников, приказываю со своим десятком сопровождать вот эту четвёрку пленённых джигитов до самой Моздокской крепости! Лично мне отвечаешь за каждого заложника.

Смотри - чтобы ни обморожений, ни серьёзных телесных повреждений у них, по приезду в цитадель, не обнаружилось! Они мне все нужны живые и здоровые. По крайней мере – до середины марта…

Макар Мирошников козырнул. И тут же шагнул к связанным пленникам, стоявшим у стенки с понурыми головами.

Десятник собрал с пола и заботливо нахлобучил на каждого заложника его лохматую папаху. Накрыл плечи джигитов тёплыми бурками… И повёл безмолвную малую колонну к выходу из овчарни.

А войсковой атаман, тем временем, обратился к двум казакам, оставшимся с ним в помещении. Это были станичники, охранявшие пленников. Теперь служивые осталась без дела… И со всем вниманием слушали распоряжение Ивана Дмитриевича, адресованное им лично:

- Ступайте за хворостом и дровами, хлопцы… Тащите сюда, под крышу, всё что горит. Кошару, где Исмаил-бек и его разбойники угощались шашлыками – сжечь дотла!

***

Два всадника отъехали рысцой от скопления людей возле овчарни и загона с толпящимися, блеющими баранами… И скрылись вскоре из глаз за малой рощицей неподалёку от кошары.

Спешившиеся же казаки и их разгорячённые лошади бродили вокруг единственного в этом месте колодца. Станичники поили своих коней, проверяли сбрую и оружие, громко переговаривались... На заходящихся в злобном лае здоровенных псов и орущих истошно, разволновавшихся баранов, отару которых десятник Тарас Коваль с отобранными верховыми помощниками уже взяли в кольцо и погнали из загона в сторону Терека, внимания никто не обращал.

Вся эта отдалённая какофония звуков едва доносилась теперь до слуха Ильи Сороки и его молчаливого спутника. Скрывшись за рощицей, оба всадника дружно перевели своих коней на шаг… И дальше пошли рядом, едва не касаясь друг друга стременами.

- Как здоровье у многоуважаемых дедушки Хасана и бабушки Зары? – разговор без посторонних ушей с рыжебородым джигитом сотник завёл по-чеченски… Этим языком Илья Сорока владел гораздо лучше, чем Магомед русским.

- Не хворают ли матушка с отцом? Всё ли обстоит благополучно у братьев и сестёр?

- Слава Аллаху, все живы, - отозвался молодой чеченец, покачиваясь в седле. Бывший пленник бросил поводья коню на гриву и энергично растирал теперь запястья, только что освобождённые от тугих пут. Магомед хитро прищурил свой неповреждённый левый глаз:

– Спасибо, Ильяс, что вытащил из плена… Это ведь не без твоего совета ваш командир выбрал именно меня посланником к Исмаил-беку?

Сотник ничего не ответил… А Магомед, осторожно коснулся пальцами фиолетового кровоподтёка под правым глазом. Рыжебородый с укором посмотрел здоровым оком на своего спутника.

- Не сильно я тебя приложил? – сочувственно поинтересовался Илья, перехватив столь красноречивый жест и взор. – Глаз не задел?

- Всё в порядке, - буркнул Магомед.

- А как мне иначе тебя с коня было сшибить? – хмыкнул казак. – Ты же саблей своей махал, как бешеный… Бойцу из моей сотни руку повредил. Да и других казаков разозлил до крайности!

Не подоспей я вовремя, тебя бы мои воины изрубили в капусту. Как того стрелка, над телом которого уже голодное вороньё за кошарой кружит... А я тебя издалека узнал по рыжей бороде и приметному коню. Еле успел!

- Ты подкрался ко мне со спины на своём Пепле! – возмущённо вскинулся Магомед. – Как… Как…

- Как трус, - примирительно согласил Илья. – И не дал тебе героически умереть за своего имама. Думаю, что дядя Джабраил одобрил бы мой поступок. И набил бы тебе второй глаз!

Насупившийся Магомед обдумывал с минуту слова собеседника… Наконец, лицо его чуть смягчилось.

- Ладно… Пусть будет так, как вышло! – философски произнёс он. Рыжебородый джигит бросил на казака любопытный взгляд:

- А как ты сам поживаешь? Давно не встречались… Гуля, дети не болеют? У вас там, в Моздоке, я слышал, мор был?

- Теперь всё налаживается, - благодарно кивнул в ответ сотник. – Оба сына у меня растут здоровыми и послушными нам с Гулей, слава Богу!

…Восемь лет назад, когда молодой казак почувствовал настоятельную потребность в подруге и в налаженном семейном быте, он, не мудрствуя лукаво, поступил так, как издревле решали эту житейскую проблему многие мужчины и воины на Кавказе. Илья Сорока привёз себе юную пленницу из очередного боевого рейда по враждебным татарским землям.

Задумав изменить жизненный статус с холостого на семейный, сотник, конечно же, лучше бы обвенчался с более подходящей ему православной казачкой… Но таких свободных, молодых дев, в только что основанных пограничных селениях на Тереке, было мало. А годы у полного сил Ильи Сороки пролетали безвозвратно...

И поэтому однажды он привёз в станицу Луковскую, на своей запасной лошади, из дальнего закубанского похода ногайскую девушку. Это была почти не говорящая по-русски, покорная Гульнара.

Сначала сотник жил с ней, как с наложницей и прислугой по хозяйству. Всего за одно лето Илья Сорока, огородив участок земли на луке, поставил себе на берегу Терека турлучную мазанку.

В свободное от службы время сотник учил свою робкую наложницу русскому языку и казачьим порядкам... А когда она понесла от Ильи в первый раз, хозяин велел своей рабыне принять православную веру. И после обряда крещения Гульнары в станичной церквушке обвенчался с девушкой.

…Первые два младенца у сотника умерли, не дожив и до года. И только с третьим ребёнком, почти изничтоженный гребенской род Ильи Сороки, похоже, вновь возродился на кавказской земле.

Теперь у Ильи с Гулей подрастали двое мальчиков… Будущих воинов, продолжателей фамилии, вольных людей! Терских казаков.

Сотник вздохнул - не успеешь оглянуться, как и его детям потребуются невесты! Быстро, однако, летит время земной человеческой жизни...

Илья Сорока вспомнил мальчишек-озорников, жену-тихоню и улыбнулся своим мыслям. А Гуля снова носит под сердцем его дитя! К концу весны собирается рожать. Они с женой в своих молитвах просят у Бога девочку на этот раз.…

Голос собеседника вернул казака из его мечтаний на грешную землю:

- Скажи, Ильяс… А что, твой атаман и правда может зарезать джигитов в моздокской тюрьме, как баранов? Вот так, своей рукой, без всякого суда? И без разрешения больших русских начальников?!

Сотник равнодушно пожал плечами:

- Если ты сделаешь всё в точности, как он сказал, а Исмаил-бек будет мудр и полагаться не только на Аллаха, но и сам озаботится судьбою заложников, - тогда твои товарищи точно не пострадают. Атаман же крест поцеловал, у всех на глазах! Так что теперь их жизни зависят только от тебя и решения имама...

- И воли Всевышнего, - добавил рыжебородый упрямо.

Илья усмехнулся:

- Конечно… Как и тогда, в горах, в весеннем лесу. Помнишь? Когда мы с тобой детьми выкапывали первые ростки черемши, пробившие мёрзлую землю и подстилку из гниющих листьев? И на нас вдруг выскочил из колючих кизиловых кустов огромный медведь.

Он, видно, только что пробудился после зимней спячки. И видом своим был ужасен – шерсть всклокочена, бешеные глазки налились кровью… Сколько тебе, Мага, было той весной?

Джигит задумался на мгновение, и тоже ухмыльнулся:

- Шесть лет, кажется… Могучий мишка испугался двоих кричащих и размахивающих палками детей больше, чем мы его. Он даже от страха обделался, бедный! Бежал от людей в непролазную чащу, ревя и гадя под себя… А знаешь почему он нас не съел тогда?

- Аллах спас невинных детей? – с едва заметной иронией предположил сотник.

- Это - в первую очередь! - убеждённо ответил Магомед. – Всё в его власти. Но ещё мы остались живы потому, что никто из нас не струсил. И не побежал. Бросив в беде товарища.

Как страшно нам не было, но мы махали своими палками, кричали на медведя. И стояли на месте. Плечом к плечу… И Аллах отогнал сильного, голодного зверя от слабых детей, показавших себя настоящими воинами!

Сотник глубоко задумался над прозвучавшими словами горца… В них казаку почудился вдруг какой-то особенный смысл. А Магомед кашлянув, негромко попросил Илью:

- Если встретишь отца на моздокском базаре, или ещё где, не рассказывай ему про сегодняшний день… В котором мы столкнулись с тобой, как враги. Он сильно огорчится.

- Не скажу, - согласился с таким выводом Илья. – Хотя я и вряд ли скоро увижусь с многоуважаемым дядей Джабраилом. Особенно в Моздоке, где до сих пор действует чумной карантин… Базар у нас теперь запрещён!

Сотник нахмурился:

- Но и ты, брат, держись подальше от непримиримых... Не ходи больше с Исмаил-беком и другими джигитами в набеги за Терек! Сам пропадёшь, в конце концов, и беду накличешь на свой тейп. А аул, где проживает твой отец, пользуется у русского командования хорошей репутацией. Слава мирных чеченцев, верных данному слову, защищает горцев лучше любого оружия…

Илья внимательно посмотрел на собеседника:

- А сам-то ты как поживаешь? Ещё не женился?

- Всё калым собираю, - вздохнул Магомед. – Почти накопил… Летом поеду с друзьями в дальний аул невесту воровать. Приглядел я там себе красивую чеченку… Старейшины двух тейпов уже почти столковались по поводу нашей свадьбы.

Я недавно говорил с её братьями... Ну, там насчёт сроков умыкания, мелких подарков каждому родственнику невесты и прочих подобных дел. Сам знаешь, чеченцу жениться – это целая история!

Братья девушки мне пообещали, что будут стрелять только в воздух, когда погонятся за нами, отбивать украденную сестру… И меня с друзьями преследовать долго не станут.

Магомед поджал губы:

- Правда, за это родственники невесты хотят осенью умыкнуть себе девушку из нашего аула… Женить своего молодца. Если у меня всё пройдёт удачно и старшие двух тейпов опять договорятся - мы их джигитов тоже убивать не будем! И позволим уйти с похищенной девушкой.

Рыжебородый горец вдруг спохватился и произнёс озабоченным тоном:

- Будь осторожен, Ильяс… Твои товарищи сразу убьют тебя, если узнают, что ты помогаешь врагу.

- А я никого не предавал, - взглянул на Магомеда исподлобья казак. – И не собираюсь… Я спасаю своего брата.

Глава четырнадцатая. Хождение по краю

Март - апрель, 1774 года. Окрестности Калалы – Урочище Мез-догу.

Из-за целого букета заразных и опасных болезней - от смертельной бубонной чумы и вспышки болотной лихорадки у людей, до непонятных судорог и массового падежа у крупного и мелкого скота - с августа 1773 по январь 1774 года, жители крепости Моздок и станицы Луковской были уже готовы впасть в отчаяние. Казалось, что сама природа ополчилась на колонистов, вздумавших обосноваться в урочище. И гнала их отсюда прочь, на десятом году обустройства.

Но эпидемия болезней сошла на нет так же внезапно, как и появилась. Заставив местных врачевателей и религиозных служителей разных конфессий долго гадать потом, что же это было за Божье наказание моздокцам? И за какие грехи?

Для сохранения вверенной ему армии в боеспособном состоянии генерал-майор фон Медем, ещё в первых числах сентября 1773 года, принял решение обосноваться самому и разместить основные силы своего войска на более здоровой территории. За пределами урочища Мез-догу... И подальше от любых человеческих жилищ, пропитавшихся заразными болезненными миазмами, одинаково губительными, как для солдат, так и для армейских животных.

И теперь, с наступлением зимы, граф располагал свой штаб и значительную часть боевых подразделений посреди голой, продуваемой всеми ветрами, степи. Именно здесь генерал-майор фон Медем и приказал разбить утеплённый палаточный лагерь.

Однако зараза, непостижимым образом, нет-нет да и проникала в армейские ряды. При первых же признаках заболевания солдат лихорадкой, горячкой, или любой другой малопонятной лекарям хворью, а также при внезапном падеже скота и птицы в обозе, командующий распоряжался срочно сворачивать палаточный городок. И перемещал походный армейский лагерь на новое место… Ещё более удалённое и пустынное.

Солдаты с подозрением на заразную болезнь немедленно изолировались ото всех и отправлялись в Моздок, на излечение. А павшая и квёлая животина, от куриц, овец и до лошадей – сжигалась на месте.

Подобные меры, надо признать, себя вполне оправдали. Хотя генерал-майору фон Медему и пришлось так несколько раз в течение полугода менять дислокацию, зато всеобщая эпидемия в урочище Мез-догу почти не затронула боевые подразделения армии.

А что касается отсутствия элементарных бытовых удобств для рядовых и офицеров, вынужденных проживать осень и холодную зиму в палатках, на просторах заледенелой степи… Ну, что ж – русскому солдату не привыкать к лишениям!

***

А противник, меж тем, скопив новые силы, жаждал реванша. И в середине марта 1774 года, турецкий ставленник в Крыму хан Девлет Четвёртый Гирей, усилив свою многочисленную армию еще пятнадцатитысячным сборным войском наёмников-адыгов и представителями некоторых других кавказских племён, вышел из Тамани. Готовый к отчаянной битве с русскими в регионе, который и вожди Османской Порты, и татарская знать Причерноморья издавна привыкли считать собственной вотчиной.

Соперничество двух великих крымских ханов, правящих одновременно, нарастало… Они ненавидели друг друга и всеми методами боролись за влияние на единоверцев.

На самом полуострове фактически хозяйничал Сахиб Второй Гирей. Его поддерживала Россия, подписавшая с этим великим ханом официальный мирный договор.

А вот турецкий ставленник Девлет Четвёртый Гирей мечтал подмять под себя, если не всю, то значительную часть Северного Кавказа… Чтобы потом, опираясь на помощь османов и местные племена, враждебные России, захватить и Крым, расправившись со знатным соперником.

С начала 1774 года Девлет Четвёртый Гирей, через своих людей, вёл активную подрывную деятельность среди северокавказских народов, подбивая их подниматься на вооружённую борьбу против гяуров. И приглашая джигитов вступать в его армию истинных защитников ислама.

Но и российская агентурная сеть в пограничных селениях не дремала. Во многом благодаря майору Таганову и его подчинённым, граф фон Медем всегда оставался в курсе главных событий, происходящих рядом.

Так, командующий кавказской армией на Тереке с нескрываемой тревогой доносил в эти дни Её Императорскому Величеству секретной почтой, что «…обнаружились неприязненные покушения Крымского хана Девлет-Гирея, который содержал беспрерывно переписку с владельцами Большой Кабарды, отклоняя их, в противность заключенного трактата, от Российского подданства… А напоследок прислал туда секретаря своего Агу Хасбулата с уверениями, что Кабардинцы принадлежат Крыму, а не России.

И хотя ваш покорный слуга употребил все способы к опровержению таковых коварных и ложных слухов чрез майора Таганова, но Кабардинцы пришли в колебание и оказывали вообще больше расположения к Крыму, нежели к России, по причине той, что отдаление мест представляло им подданство их Крыму неопасным, а избавляясь таковым образом от власти Российской, они полагали, что останутся по прежнему независимыми».

Граф фон Медем честно докладывал государыне об отсутствии у него теперь должных сил и возможностей привести узденей Большой Кабарды к повиновению. Малое число армейских подразделений, состоящих к тому времени всего из одного пехотного батальона, двух эскадрон гусар и двух казачьих полков, не позволяло генерал-майору отважиться на решительную войсковую операцию. И поэтому иначе, как только сторожить моздокскую пограничную линию и охранять всё ещё недостроенную окончательно новую крепость, он в подобных условиях не рискует.

…В начале апреля 1774 года хан Девлет Четвёртый Гирей двинул свои многочисленные, собранные из разных народов силы к русской территории. Верный османский вассал всё ещё раздумывал – направиться ли ему с войском на Дон? Поджигая ненавистную империю гяуров с двух сторон, на пару с успешным, неожиданно объявившемся в тылу врага помощником - царём Петром Третьим…

Хану доносили сведущие единоверцы из Казанских татар, что этот, вроде бы, давно умерший русский самодержец, оказывается, жив! И так своевременно для воинов Аллаха затеял на Урале и в среднем Поволжье развал собственной страны.

А может быть, пройтись лучше огнём и мечом по левобережью Терека? До самого Каспия?

Освободить от гнёта ненавистных христиан братьев-мусульман, пограбить вволю многочисленные и слабые пока селения гяуров и кафиров… Там его ждёт много рабов!

Хорошо бы стереть с кавказской земли и новую цитадель Моздок… Которую, говорят, русские всё ещё строят и укрепляют. Об этом его так настоятельно просили союзники - кабардинские владельцы Мисост Баматов и Хамурза Асланбеков!

Оба плана были заманчивы. Да и армия для подобных походов собралась у Девлет Четвёртого Гирея самая подходящая! Кого только не было в числе двадцати пяти тысяч с лишним обученных, испытанных в разных боях воинов! Турецкие янычары, крымские и закубанские татары, некрасовские казаки, черкесы…

Однако, прежде чем окончательно выбрать маршрут для своей армии, великий хан поставил перед подчинёнными военачальниками маленькую, но политически важную задачу. Так сказать, разминку перед большим походом.

Девлет Четвёртый Гирей приказал демонстративно уничтожить и разорить мурзу Джан-Мамбет-бея, главного идейного вдохновителя и предводителя ногайских племен... А заодно - и жестоко покарать всех родственников и единомышленников подлого изменника.

Ещё и года не прошло, как пожилой едисанский мурза готовился лично штурмовать со своими лучшими воинами Моздокскую крепость на Тереке… Желая помочь правоверным кабардинцам вызволить из русских застенков двенадцать пленённых гяурами узденей. Но политика – вещь непредсказуемая и парадоксальная…

Заключив в течении осени 1773 года выгодные для своего народа соглашения с русскими, мурза Джан-Мамбет-бей в один миг сделался преданным союзником Санкт-Петербурга на Северном Кавказе. И тут же, естественно, превратился в вероломного предателя в глазах разозлённых турок… Кроме этого, отвернувшегося от Порты Джан-Мамбет-бея осудила и часть проосмански ориентированных соплеменников.

И вот теперь изменника-вассала, со всеми пошедшими за мурзой ногайцами, возмущённый великий хан намеривался показательно покарать... Чтобы больше ни у кого из предводителей северокавказских народов не возникало желания договариваться о чём-либо с гяурами без дозволения Порты и крымского владыки Девлет Четвёртого Гирея.

По счастью, при мурзе Джан-Мамбет-бее находился в то время небольшой отряд русских войск, возглавляемый подполковником Иваном Бухвостовым. Малое подразделение числилось в составе многотысячного Кавказского корпуса, состоявшего из нескольких армий. Оперативное командование южными силами империи осуществлял князь Василий Михайлович Долгорукий.

Этот военачальник находился в ту пору на Крымском полуострове. И решал там важные политические и боевые задачи, поставленные перед ним государыней. Посланному же на Северный Кавказ малому отряду Ивана Бухвостова поручалась командованием корпуса отдельная, особая миссия…

Боевое подразделение подполковника должно было защищать союзников-ногайцев, во главе со старым мурзой, от любых вражеских нападок. Русский отряд недавно прибыл на татарские земли и встал здесь походным лагерем. Великий хан Девлет Четвёртый Гирей об этом ещё даже не знал.

Состояли же все силы, возглавляемые Иваном Бухвостовым, из одного егерского батальона и малой артиллерийской батареи... Это армейское подразделение, совместно с ногайскими воинами, сплотившимися вокруг мурзы Джан-Мамбет-бея, и встретило авангард многотысячного войска хана Девлет Четвёртого Гирея.

Передовые силы карателей, самонадеянно отдалившись от основной орды на полтора дня пути, особо не заморачиваясь разведкой, вторглись в закубанские земли. Серьёзного противника в ногайцах они не видели. И надеялись на скорую, лёгкую победу.

В реальности же случилась засада… И быстрый, сокрушительный разгром всего авангарда.

Прежде чем основная армия хана Девлет Четвёртого Гирея успела приблизиться к месту сражения, всё уже закончилось. Объединённое войско подполковника Ивана Бухвостова и авторитетного татарского мурзы, со взявшимися за оружие соплеменниками Джан-Мамбет-бея, разбило передовой отряд врага наголову.

Ногайцы, уже было совсем упавшие духом, из-за вестей о приближающейся к ним огромной армии противника, необычайно воодушевились этой малой победой… И вместе с русскими ещё несколько часов преследовали верхом и истребляли разбегавшегося в панике врага.

Сам уважаемый мурза Джан-Мамбет-бей, несмотря на свой почтенный возраст, участвовал в заключительной фазе этого безжалостного побоища. Суровый предводитель татар рубил саблей в гневе и тех своих соплеменников, кто отказывался из религиозных соображений лишать жизни поверженных мусульман. Пришедших, между прочим, на ногайские земли резать единоверцев!

Тем временем, хан Девлет Четвёртый Гирей, находившийся в тот час всего в одном дне пути от места разгрома авангарда своей армии, прознав про состоявшееся неудачное сражение впереди, приказал войску остановиться. Хитрый и осторожный предводитель, не торопясь бросать главные силы в бой, предпочёл сперва досконально выведать, что это за русские подразделения неожиданно встали у него на пути? Объединившись с людьми мурзы Джан-Мамбет-бея…

Откуда гяуры появились здесь?! Никаких русских войск на этих землях, по сведениям хана, не должно было быть! Да ещё и при пушках.

Происходило что-то совершенно непонятное… А сюрпризов на войне Девлет Четвёртый Гирей не любил.

После разгрома вражеского авангарда, подполковник Иван Бухвостов, исполняя порученную ему верховным командованием миссию, убедил старого мурзу не рисковать больше подвластным народом. Они и так уже одержали славную тактическую победу. А вот с многотысячной приближающейся армией Девлет Четвёртого Гирея им никак не справиться... Слишком неравны силы!

Будет разумнее, если Джан-Мамбет-бей переместит немедленно всех своих людей с семьями и имуществом подальше отсюда. Вглубь российской территории. А отряд подполковника последует за ним, прикрывая этот организованный отход.

Мурза подумал недолго… И согласился с резонными доводами союзника. По всем, верным Джан-Мамбет-бею селениям начались спешные сборы, отгон скота в дальние безлюдные степи, на приграничные российские земли… Ногайский народ двинулся в путь.

Подполковник же Иван Бухвостов обосновался со своим малым отрядом на берегу реки Калалы... Отсюда, с господствовавшего холма, было удобно прикрывать отступление союзника. И, одновременно - отслеживать все манёвры приближающейся армии хана Девлет Четвёртого Гирея.

В эту пору по соседству с месторасположением отряда Ивана Бухвостова двигался по тракту, на противоположном берегу реки Калалы, большой тележный обоз. Караван доставлял русским воинским подразделениям, размещённым на Северном Кавказе запас провианта и разную армейскую амуницию.

Состоял обоз из нескольких сотен нагруженных повозок и охранялся донскими казаками. А командовали ими войсковой старшина Матвей Платов и полковник Яков Ларионов. У конвоя имелась также одна пушка с обслугой и полным боезапасом.

Два донских атамана, равных друг другу по полковничьему чину, являли в этом традиционном и ничем особо не примечательном походе любопытный тандем казачьих военачальников, исполнявших общую задачу. С одной стороны – двадцатилетний старший офицер Матвей Платов, отчаянный и отважный, порою до безрассудства...

Возможно, он и рановато для своего возраста выбился в столь большие командиры. Но полковничий чин и непререкаемый авторитет у казаков молодой человек заслужил вполне справедливо.

А с другой стороны - довольно пожилой уже, убелённый сединами, Яков Ларионов... Флегматичный и рассудительный он годился Матвею, если не в дедушки, то уж в отцы - точно.

Эта пара, дружно начальствуя над охранным отрядом, являла собой яркий пример союза бесстрашной, лихой молодости, уравновешиваемой большим житейским опытом и осторожностью. Воинское сопровождение обоза состояла из двух неполных полков, общей численностью в полторы тысячи казаков.

В недобрый час и в роковом для себя месте оказался караван со всем своим охранением. Появление многотысячного вражеского войска в этом краю явилось для обозников полной неожиданностью… Слава Богу, с передовой разведкой на марше дело у конвоя обстояло неплохо!

Своевременно узнав о произошедшем боестолкновении подполковника Ивана Бухвостова и мурзы Джан-Мамбет-бея с силами ордынцев, командование казачьего охранения каравана тоже остановило обоз… Не доезжая нескольких вёрст до места сражения. Атаманы всерьёз озаботились судьбой вверенного им казённого имущества, в столь малопонятной и тревожной обстановке.

Прежде, чем двигаться дальше, следовало разобраться, что происходит впереди. И полковник Яков Ларионов отправился с двумя сотнями казаков, прояснить для себя ситуацию… А молодой Матвей Платов с основными силами охранения остался на месте, сторожить обоз.

Полдня казаки вместе с Яковым Ларионовым рыскали на конях по обширной безлюдной лесостепи, представлявшую собой зеленеющую первой молодой травкой весеннюю равнину, со следами только что случившегося здесь сражения… А ночью, расположившийся на отдых в чистом поле отряд, неожиданно окружили выскочившие из темноты деморализованные толпы разбитых накануне воинов авангарда армии Девлет Четвёртого Гирея.

Эти несчастные, уцелевшие после разгрома, ошибочно приняли костры чужого походного бивака за стоянку своих соратников. Заблудились на незнакомой территории!

Опытный атаман Яков Ларионов сразу всё понял. И не растерялся в столь тяжёлой для себя и своих подчинённых обстановке.

Пользуясь первоначальной суматохой и неразберихой во вражеских рядах, не позволяя опешившему противнику опомнится, полковник отдал громогласный приказ… И казаки, вскочив на коней, тут же атаковали противника.

Многочисленные в ночи, но совершенно неорганизованные толпы ордынцев, стекавшихся со всех сторон на свет костров, серьёзного сопротивления всадникам с шашками и пиками не оказали. Посчитав, что, видимо, опять столкнулись с объединёнными русско-ногайскими силами, воины разбитого авангарда в страхе разбежались…

На рассвете отряд казаков, во главе с Яковом Ларионовым, вернулся к оставленному обозу. Не успели атаманы обсудить ситуацию, как солнце уже высоко поднялось над степью… А около полудня на горизонте показались первые подразделения многотысячной армии хана Девлет Четвёртого Гирея.

Он, проанализировав произошедшее, всё-таки принял решение двинуться со своей ордой дальше, к непокорным ногайским селениям. Со всеми предосторожностями…

А вот казакам, обременённым неповоротливым обозом, отступать теперь, в виду противника, уже не имело смысла. И казённый груз оставлять врагу тоже было нельзя.

При появлении многотысячной орды дрогнуло сердце даже у старого атамана Якова Ларионова. Седой полковник осторожно завёл речь со своим молодым коллегой Матвеем Платовым, о возможных переговорах с противником... А вдруг удастся выторговать что-нибудь, с Божьей помощью, у хана для полутора тысяч казаков? Глядишь, и людей удастся спасти от смерти, и часть обоза сохранить… Положение ведь безвыходное!

Но молодой атаман вскипел… И с негодованием отверг подобные советы. Мало того, он отстранил своею властью Якова Ларионова от командования и взял управление конвоем полностью в собственные руки.

Войсковой старшина Матвей Платов приказал казакам быстро окружить себя и ценный казённый груз оборонительным кольцом, из распряжённых и поставленных на бок обозных телег. Молодой предводитель сам первый бросился устраивать круговую баррикаду… Увлекая за собой товарищей.

Казаки под его началом работали слаженно, споро и без паники. В считанные минуты, практически на глазах у накапливавшегося на горизонте противника, они разгрузили повозки, составили из них сплошную стену, зарядили картечью свою единственную пушку…

Неподалёку от реки Калалы ощетинился сотнями ружей ретраншемент – оборонительное полевое укрепление. Захватить которое теперь врагу стоило немалых жертв.

Противник, между тем, приблизился к выросшей в степи круговой баррикаде из сотен телег на расстояние пушечного выстрела. И окружил её своею многотысячной ордой.

День, к тому времени, уже подходил к концу… И над степью начинал сгущаться вечер.

Но перед тем, как оказаться во вражеском кольце и в полной изоляции, молодой атаман Матвей Платов, прознавший уже об отряде подполковника Ивана Бухвостова, находящегося неподалёку, успел отправить за реку Калалу гонцов. Два всадника разными маршрутами помчались к русскому военному лагерю… Чтобы предупредить о появлении армии противника и доложить о тяжёлой ситуации, в которой оказался обоз с охранением.

Увы - один посыльный был вскоре настигнут и зарублен в бою конными ханскими гвардейцами. А вот второму казаку удалось благополучно переплыть на своей лошади реку Калалу, найти русский лагерь и встретиться с Иваном Бухвостовым. Но Матвей Платов тогда, о судьбе умчавшихся по его приказу гонцов, понятное дело, ничего не знал.

…Наступила ночь. Штурмовать в темноте отказавшихся сложить оружие защитников ретраншемента Девлет Четвёртый Гирей не стал. Великий хан посчитал, что днём потерь у него будет значительно меньше. А окружённые и обречённые казаки никуда от него не денутся.

Едва забрезжил рассвет третьего дня апреля 1774 года, Матвей Платов обратился к казакам с прощальной речью.

- Пришёл, братцы, наш последний час, - не стал он никого обманывать, трезво оценивая ситуацию. – Но лучше уж славная смерть, чем османский плен. А в бою нашему брату умирать полегче будет… И правильнее!

Матвей Платов ободряюще улыбнулся обступившим его, молчащим хмуро товарищам:

- Сейчас на нас, братцы, смотрят с небес казачьи предки каждого из вас. Они-то повоевали добре и чести своей не уронили… Право дело, будет неловко встретиться там с ними, если дадим себе сейчас слабину! Или предъявим предкам мало убиенных сегодня супротивников. Что ж мы тогда за воины?!

Не посрамим и не разочаруем отцов и дедов наших в свой последний час. Один раз родила казака мать, один раз ему и помирать!

Коли обидел кого, православные, наказал несправедливо по службе – не держите зла. Простите меня по-христиански. Нынче вместе на небо идём... Прощайте, братцы! Надеюсь, Бог даст, встретимся ещё и на том свете.

Казаки, воодушевлённые подобными словами, облачившись в чистые одежды, как и положено станичнику перед смертным боем, заняли круговую оборону. Воины были полны решимости и готовились дорого продать свои жизни…

Как только свет нового дня позволил противнику свободно ориентироваться на местности, в армии хана Девлет Четвёртого Гирея началось движение и суета. Было понятно, что враг собирается атаковать со всех сторон одновременно.

Громко ударили боевые барабаны, разнеслись над весенней степью протяжные звуки сигнального рога... И тысячи ордынцев ринулись на штурм ретраншемента. Девлет Четвёртый Гирей даже не стал пускать в ход имевшуюся у него артиллерию, надеясь захватить русский обоз с минимальным ущербом для повозок, окруживших сбившихся в плотный табун лошадей и гору тюков с бочками и мешками.

Казаки встретили атакующих хладнокровно и мужественно… Дружные ружейные залпы и пистолетный огонь не позволили многим врагам даже добежать до баррикады. А орудийная картечь, которую извергала беспрерывно с грохотом и дымом единственная пушка оборонявшихся, косила наступавших, словно траву.

Первый приступ быстро захлебнулся. Но за ним тут же последовали второй, третий, четвёртый, пятый… И с каждым новым штурмом ретраншемента, из-за нарастающего количества убитых и тяжело раненых врагов, остающихся лежать перед полевым укреплением казаков, ордынцам все труднее было пробиться к защитникам баррикады.

Всего же обороняющиеся отразили семь яростных приступов. Впрочем, большинство казаков вскоре потеряли всякий счёт времени и отбитым атакам... А в минуты коротких передышек между вражескими перегруппировками, защитники ретраншемента торопливо заряжали оружие, наспех перевязывали полученные раны, перераспределяли людские силы с учётом собственных нарастающих потерь.

Жаркий, кровавый день уже давно перевалил за середину. А противник, не считаясь с жертвами, готовился идти на штурм полевого укрепления неверных в восьмой раз... И в этот драматичный момент, неожиданно в тыл многотысячного войска хана Девлета Четвёртого Гирея, ударил малый отряд русской кавалерии, оглашая округу устрашающими криками и пальбой из ружей и пистолетов. Во главе своего подразделения нёсся сам подполковник Иван Бухвостов, грозно вращая над головой поблёскивавшим на солнце палашом...

Геройская защита армейского обоза атаманом Матвеем Платовым явила, бесспорно, одну из ярких страниц в истории донского казачества. Однако, нет никакого сомнения, что истекающий кровью отряд храбрецов, в итоге, был бы непременно уничтожен превосходящей его в разы ордой... Если бы не самоотверженный подвиг подполковника Ивана Бухвостова и подчинённых ему русских воинов.

Он решился атаковать в чистом поле более чем двадцатитысячную армию хана Девлет Четвёртого Гирея всего пятьюстами всадниками! Это было всё, чем располагал и мог помочь погибающему конвою армейского обоза Иван Бухвостов…

Союзники-ногайцы за ним не последовали. Они посчитали нападение на огромное войско великого хана столь ничтожными силами совершенно бессмысленным и самоубийственным шагом.

Даже сам мурза Джан-Мамбет-бей, наблюдавший издалека со своими приближёнными за действиями армии Девлет Четвёртого Гирея, с изумлением и жалостью смотрел на этот мизерный отряд русского подполковника… Мчавшийся, как полагал знатный татарин, на верную, хотя, безусловно, и героическую погибель.

Предводитель ногайцев не стал дожидаться печального финала. Тяжко вздохнув и ударив чувяками с загнутыми носками своего коня в бока, мурза поспешил съехать с зелёного холма, откуда взирал на эту безумную атаку русского офицера. Седобородого татарина от места неравного боя отделяла полноводная река Калала. И ещё полторы версты ровной, как стол, степи за ней.

Подвластные Джан-Мамбет-бею ногайцы уже, в основном, отошли со своими телегами, семьями, домашним скарбом и скотом вглубь Прикубанья. При мурзе оставался лишь небольшой вооружённый арьергард, насчитывавший до тысячи всадников.

Джан-Мамбет-бей решил, что коли так печально повернулось дело, следует воспользоваться моментом с максимальной для себя выгодой… И отвести, за то время, пока будут сражаться и умирать сумасшедшие русские, своих людей подальше от армии карателей. И затеряться с подвластным народом в бескрайней степи, меж холмов и рощиц. Мурза всё ещё надеялся, что ему удастся спасти от полного истребления хотя бы часть последовавших за ним соплеменников...

А отвага подполковника Ивана Бухвостова, между тем, увенчалась неожиданным военным успехом. На удивление всем очевидцам этой отчаянной атаки.

Скрытно подобравшись и ударив в тыл неприятеля, всего пятьсот всадников внесли ужас и смятение в многотысячную армию хана Девлет Четвёртого Гирея... Никак не ожидали каратели, обескураженные бессмысленным сопротивлением окружённых и обречённых казаков, обнаружить разъярённых русских ещё и у себя за спиной!

Молодой атаман Матвей Платов услышав стрельбу глубоко во вражеском стане и догадавшись о начавшемся там сражении, воспрянул духом. Он приказал казакам быстро растащить часть телег в стороны. И, во главе оставшихся в живых соратников, на уцелевших лошадях, устремился в конную атаку на противника с шашками наголо.

И случилось невероятное… Дезориентированный, мало чего уже понимающий в происходящем, враг, ошалев от стрельбы кругом и криков атакующих русских, сразу с двух сторон, растерялся в большинстве своём, смешался. И - дрогнул!

Многотысячное войско хана Девлет Четвёртого Гирея бросилось, наперегонки со своим предводителем, в беспорядочное, паническое бегство. Самоуверенные каратели явившиеся за лёгкой победой, теперь давили и топтали друг друга… Спасаясь от двух малых конных отрядов, теснивших и рубивших врага с противоположных сторон.

Это была нереальная, непостижимая уму стороннего наблюдателя картина... Более двадцати тысяч воинов орды, закалённые в боях, при исправном оружии, а многие ещё и облачённые в броню, совершенно потеряли разум от животного страха! И всякую способность к организованному сопротивлению.

Никто из карателей уже не понимал - сколько русских в действительности их атакует… С каких сторон? И что надлежит теперь делать смешавшимся пешим и конным подразделению орды.

Управление войсками было вражескими командирами окончательно потеряно... И огромная армия Девлет Четвёртого Гирея превратилась в испуганное стадо.

Поразившись удивительному, невероятному донесению нукера, Джан-Мамбет-бей, не поверив телохранителю, вновь взлетел на своём скакуне на вершину холма, откуда долгое время наблюдал за действиями противника за рекой... Перед взором изумлённого мурзы, полторы тысячи русских воинов, включая оставшихся в живых казаков и подчинённых подполковника Ивана Бухвостова, объединившись теперь в единый отряд, гнали перед собой и безжалостно истребляли отборную армию великого хана!

Несколько раз командиры ордынцев пытались остановить это безумное, губительное бегство подчинённых. Иногда им даже удавалось собрать рассеянные силы в небольшие группы и пробовать противодействовать уничтожающей их малой коннице. Но всякий раз карателей сносила неудержимая атакующая волна… И ордынцы опять впадали в панику, спасались от беспощадных гяуров бегством.

Глядя на эту, изменившуюся вдруг кардинальным образом картину сражения, Джан-Мамбет-бей, вспомнил и о собственном союзническом долге. Мурза подал знак своему отряду... И почти тысяча ногайских всадников рванули к берегу Калалы.

Татарские воины, во главе с Джан-Мамбет-беем, пересекли, не мешкая, реку… И присоединились к русским, догоняя и истребляя сломленного неприятеля.

Теперь люди мурзы безжалостно предавали смерти всех спасающихся бегством карателей, несмотря на религиозные взгляды последних. Пленных никто не брал. Многие и многие сотни бездыханных тел усеяли степь вблизи реки Калалы...

***

Вероятно, это бесславное поражение армии великого крымского хана и послужило причиной выбора маршрута нового боевого похода раздосадованного унизительным разгромом, Девлет Четвёртого Гирея. Откатившееся почти к самой Тамани, разбитое войско быстро собралось опять в готовую сражаться многотысячную орду… Большие потери с лихвой восполнили подошедшие к великому хану свежие силы.

Однако, вновь двигаться в те места, где он потерпел такое позорное фиаско, осторожный и суеверный Девлет Четвёртый Гирей не стал. Предводитель пёстрой и многоязыкой орды решил на сей раз направиться сразу на юго-восток… К Тереку.

Жаждавший реванша крымскотатарский вождь, ставленник Османской Порты, вспомнил, наконец, о просьбе союзников - владельцев Большой Кабарды. Пора было помочь им выкурить гяуров из урочища Мез-догу.

Непримиримые местные князья с нетерпением ждали армию Девлет Четвёртого Гирея… И готовы были пополнить её своими лучшими воинами.

За обидное поражение на реке Калале крымскотатарский хан решил жестоко отомстить гяурам на Тереке. Девлет Четвёртый Гирей замыслил не только разгромить малочисленную армию фон Медема, но иразграбить, сжечь дотла Моздокскую крепость с разросшимся посадом... А заодно пройтись огнём и мечом по терскому левобережью. Разорив там все казачьи поселения.

А если Аллах соблаговолит – он доберётся и до Кизляра, главного змеиного гнезда на кавказской земле! Великий хан вновь ощущал себя выдающимся военачальником, проигравшем сражение на реке Калале случайно, по досадному недоразумению и малодушию своих старших офицеров, бездарей и карьеристов. Которых он уже заменил.

А новая армия под руководством Девлет Четвёртого Гирея сформировалась к маю 1774 года отнюдь не слабая... К ней ещё, кроме татар, турок и части адыгских народов, за небольшую плату и часть будущей добычи, пожелали примкнуть и другие северокавказские племена, из числа непримиримых врагов гяуров. Так, например, к войску Девлет Четвёртого Гирея, если великий хан объявится вблизи Терека, твёрдо пообещали присоединиться крупными отрядами своих добровольцев чеченцы и кумыки.

Однако, прежде чем двинуться с многотысячной армией к Моздоку, крымскотатарский завоеватель ещё в начале апреля 1774 года отправил к кабардинским союзникам доверенное лицо – своего родственника Ширин-кана, с вооружённой охраной. Ему Девлет Четвёртый Гирей поручил передать некоторым, особо доверенным владельцам, лично в руки, турецкое золото в немалом количестве… Для активизации борьбы адыгской знати с русскими захватчиками.

О прибытии на территорию Большой Кабарды высокородного шпиона и подстрекателя к войне с гяурами тайные агенты быстро донесли приставу Таганову… Ну, а тот - оперативно доложил о местонахождении Ширин-кана своему прямому начальству, генерал-майору фон Медему.

И командующий русской армией сейчас же поручил майору Фёдору Криднеру провести молниеносную и весьма рискованную операцию… По немедленному пленению проосманского казначея.

Вот что по этому поводу сообщал в своём рапорте государыне сам граф фон Медем: «Донесение от 14-го апреля 1774 года... Майор Криднер отправлен мною, с деташаментом легкого войска и 4 орудиями за реку Малку, для учинения секретного поиску и захвачения, буде можно, присланных от Турок в Кабарду с письмами и деньгами возмутителей. Удостоверясь чрез шпионов, что из числа таковых посланцев Крымский Ширин-Кан, родственник Крымского хана, находится на р. Баксанище, в аулах Кабардинского владельца Атажука Хамурзина, майор Криднер взял с собою 100 человек доброконных казаков и 24 драгуна, окружил помянутый аул и захватил находившихся в оном вышесказанного Ширина с тремя Крымцами и самого Атажуку Хамурзина в плен.

На возвратном пути, Кабардинцы провожали его большими толпами и делали беспрестанные нападения; но он, отразив неоднократно неприятеля, пришел благополучно в Моздок с пленниками. Сии последние на допросах показали, что действительно Турецкое войско, сделав высадку в крепости Суджук кале, прибыло в Тамань под предводительством Крымского хана Девлет-Гирея, для подкрепления бунтующих Татар и горцев против России… И что с ним, Ширином, отправлен был ага с казною, для возмущения Кабардинцев…»

Попытка проосманских лазутчиков организовать весною 1774 года массовые антироссийские волнения вблизи Моздока не увенчалась успехом. Однако это нисколько не изменило планов выступившего в свой новый карательный поход великого хана Девлет Четвёртого Гирея...

***

В конце апреля 1774 года, командующий кавказской армией граф фон Медем, получил от государыни очередное воинское звание - генерал-поручик. Сей императорской милости он удостоился за похвальное рвение в противостоянии Османской Порте.

Хотя внезапно вспыхнувшая эпидемия смертельных болезней среди людей и животных в урочище Мез-догу окончательно сошла на нет к началу весны, не причинив серьёзного урона боеспособным силам армии, граф, по-прежнему, старался держать вверенное ему войско подальше от любых поселений... На всякий случай.

Начиная с осени 1773 года, он и сам проживал в походном палаточном лагере, вместе со своими солдатами и офицерами. Перемещаясь, то и дело, всем войском с места на место по безлюдной степи, продуваемой холодными ветрами.

А с началом весны следующего года, командующий приказал опять поменять дислокацию. На сей раз он велел разбить походный армейский бивак на северо-западной границе урочища Мез-догу. Вблизи небольшой рощицы и родниковой безымянной речушки.

Новый военный лагерь находился, примерно, в половине дня пути от всё ещё действовавшего карантинного поста на главном тракте, ведущем к Моздокской крепости. Санитарный кордон со шлагбаумом и несколькими служебными подсобными строениями располагался на берегу реки Малки.

Конные казачьи патрули и дозорные солдаты, по-прежнему, никого не выпускали из урочища. И никому не дозволяли покидать территорию, где ещё совсем недавно свирепствовала эпидемия.

Карантинный пост был достаточно укреплён. И даже имел на своём вооружении два полевых орудия.

…Новоиспечённый генерал-поручик занимался текущими бумажными делам в утеплённом командном шатре. Удобно устроившись за походным столиком, граф фон Медем читал поступившую свежую почту… И делал пометки в своём ежедневнике.

Непонятная возня и приглушённые голоса снаружи шатра заставили командующего отвлечься от дел. Генерал-поручик настороженно поднял голову и устремил недовольный взгляд на вход в своё полевое жилище, служившее сейчас одновременно и штабом армии.

Тяжёлая ткань двойного полога раздвинулась… И внутрь шатра заглянул, с извиняющим выражением на лице, дежурный офицер:

- Разрешите доложить, ваше превосходительство! Тут человека гражданского доставили с карантинного поста… Просит срочно аудиенции у самого главного командира русской армии. Говорит, что имеет сообщение государственной важности. Прикажите пропустить к вам? Или поручите кому-то из офицеров сначала допросить задержанного по всей форме?

Командующий армией с любопытством посмотрел на дежурного:

- Ну зачем же лишнюю бюрократию разводить, любезный… Я и сам послушаю, что мне желают донести. Давай сюда задержанного!

В шатёр вошёл, сорвав с головы овчинную шапку и низко кланяясь, маленький человек средних лет, с большим носом, чёрными кучерявыми волосами и с большими, слегка навыкате, тёмно-карими глазами. Он шагнул было вперёд, к сидящему за столиком графу фон Медему… Но тяжёлая ладонь дежурного офицера, тут же опустилась сзади на плечо добивавшегося немедленной встречи с командующим:

- Стоять… Говори отсюда, что хотел сообщить важного его превосходительству!

Смуглолицый человек, явно восточных кровей, в простой и изодранной местами одежде, вдруг оробел отчего-то... Он смотрел на генерал-поручика в дорогом мундире с золотым шитьём и в белом шейном платке под тон припудренного парика с накрученными буклями, с некоторой опаской и растерянностью. Неловкое молчание затягивалось.

И тогда командующий, усмехнувшись, сам начал разговор:

- Кто таков? Как зовут?

- Аганес Назаров, ваше превосходительство, - отозвался тот по-русски, с сильным акцентом, нервно тиская в руках свою овчинную шапку. – Из армянских торговцев я… Раньше жил в моздокском посаде. Там и был арестован солдатами гарнизона цитадели.

А две недели назад, виноват, бежал из крепостной тюрьмы. Глупость сотворил великую, в чём и раскаиваюсь теперь всем сердцем!

- Хм, - вскинул брови командующий. – И за что же тебя под замок посадили?

- За мошенничество, ваше превосходительство, - опустил скорбно голову Аганес. – Справедливо арестован… Материю астраханской мануфактуры выдавал на моздокском базаре за дорогой заморский товар. На чём и имел тройную прибыль…

Генерал-поручик нахмурился:

- Но ты, надеюсь, не затем добивался аудиенции у меня, чтобы я за тебя слово защитное замолвил, перед комендантом Моздокской крепости?

Аганес вскинул кучерявую черноволосую голову и умоляюще, с надеждой, произнёс:

- А может, вы ещё и заступитесь за меня, ваше превосходительство! Если сочтёте для себя ценным, то, что я имею сообщить...

- Говори! – коротко приказал генерал-поручик.

- Бежал я из Моздока в сторону Бештауских гор, - заторопился, затараторил армянин. – Скрытными, окольными путями пробирался… Всё больше лесами, да оврагами! В обход карантинного дозора и конных казачьих патрулей. Повезло мне… Прошёл все заслоны незамеченным.

А вот уже за пределами санитарного поста, три дня назад, 25-го апреля, если не ошибаюсь, меня поймали черкесы. Хотя я и не говорю хорошо по-кабардински, речь этого народа, худо-бедно, понимаю… Но вида в том людям, меня пленившим, не показал тогда. Они и поверили. Переговаривались на своём языке меж собою при мне не таясь!

Аганес сглотнул нервно:

- Я был доставлен этими черкесами в тайный военный лагерь. Точно не скажу, но где-то в бештауских предгорьях… Там находились армейские палатки и множество вооружённых всадников. Несколько тысяч! В основном из адыгских племён. А ещё я слышал татарскую и турецкую речь.

Все они собирались двинуться в набег на Терек… Жечь и разорять пограничные селения русских.

Командовал этим войском кабардинский князь Татарханов… К нему меня и привели на допрос.

Аганес вздохнул тяжело:

- Черкесы вначале подумали, что я шпион из команды майора Таганова, присматривающего за кабардинскими землями... Потому и не убили сразу, при поимке – хотели через пытки выведать у меня имена всех своих соплеменников, сотрудничающих с русскими.

Но я смог убедить князя Татарханова, что не являюсь ничьим лазутчиком. И сам изрядно претерпел от гяуров.

Предводитель налётчиков очень обрадовался, когда узнал, что ему в руки попался житель Моздокского посада... Хорошо знакомый с местностью, куда князь направлялся. Ему как раз нужен был проводник.

Я для джигитов оказался весьма ценным пленником…Поскольку только что пробрался тайком через охраняемую территорию, знал маршруты казачьих патрулей и расположение солдатских секретов вблизи карантинного поста на Малке.

- Неужто черкесского предводителя совсем не пугает эпидемия в урочище? – с недоверием спросил граф фон Медем.

- Теперь нет, - отозвался Аганес. – Князь Татарханов считает, что зараза покинула Моздок ещё зимой... А русские специально распространяют слухи об эпидемии и не снимают свой карантин, трусливо пытаясь защититься, подобным образом, от набегов.

Он так и сказал при мне своим джигитам – этого армянина к нам направил сам Аллах! Как доказательство, что все рассказы гяуров о смертельных болезнях людей и животных в урочище Мез-догу – теперь не соответствуют действительности.

Аганес Назаров осторожно предположил:

- По моему разумению, ваше превосходительство, князь Татарханов совсем не желает столкновения с русской армией... Месторасположение коей ему неведомо.

Он хочет только своим большим конным отрядом незаметно войти в урочище… А потом стремительным, неожиданным броском ворваться в станицу Луковскую и Моздокский посад! Разграбить и сжечь их. А если повезёт - захватить с ходу и саму крепость. Пока русская армия отошла от цитадели…

Армянин криво усмехнулся в усы:

- Впрочем, налётчики не собираются долго задерживаться в Моздоке. Посеяв там панику и страх, они намериваются сразу же уйти разорять поселения гяуров по левому берегу Терека. А потом, переправившись через реку в удобном месте, скроются с добычей в чеченских землях… Избегая любых встреч с русской армией.

Об этом плане со своими командирами князь говорил при мне почти не таясь… Считая, что я не понимаю кабардинского языка.

- Однако со стороны Татарханова затея недурна, - размышляя вслух, протянул генерал-поручик фон Медем. – Мне с неповоротливой армией, наполовину пешей, да ещё и связанной вспомогательным обозом, гоняться по всему левобережью за летучим отрядом дерзких джигитов – дело почти безнадёжное!

- Я вынужден был согласиться сотрудничать с налётчиками, - виновато опустил голову Аганес. – И многое им рассказал… Иначе бы они не поверили мне и убили.

- То, что ты пришёл сюда и всё мне чистосердечно поведал, снимает с тебя обвинение в измене, - успокоил Аганеса генерал-поручик. – Продолжай! Что случилось дальше?

- Я убежал из лагеря налётчиков на следующий же вечер после пленения, - отозвался с явным облегчением, повеселевший армянин. – Джигиты не видели во мне, спасшемся из русской тюрьмы, никакой угрозы своему готовящемуся набегу.

После допроса и моего согласия всячески помогать налётчикам, я был предоставлен сам себе. Слава Богу, джигит, которому поручили присматривать за мной, к своим обязанностям отнёсся небрежно. Как и все вокруг, он был больше занят подготовкой к скорому походу. Постоянно точил свой кинжал и саблю... И отливал про запас свинцовые пули для ружья.

Я украл у него коня на исходе дня. И скрылся по темноте среди холмов и рощиц.

Аганес Назаров, может быть, и мошенник, с точки зрения русских начальников… Но - не предатель! Приводить врага в свой дом, смотреть, как грабят и убивают людей, с которыми жил бок о бок и делил хлеб-соль, я не буду.

- Верю! - самым серьёзным тоном ответил Аганесу граф фон Медем. – Это речь достойного человека. Я, пожалуй, и правда замолвлю за тебя слово перед комендантом крепости… Если, конечно, всё, что ты сообщил мне, подтвердится.

- И ещё, - встрепенулся Аганес. – Я мчался верхом, назад в Моздок, во весь опор, боясь не успеть… Сегодня ведь 28-е число? А 29-го апреля князь Татарханов - и я слышал это собственными ушами - собирался напасть на русский карантинный пост у реки Малки!

Предводитель налётчиков говорил приближённым, что место, где у гяуров установлен шлагбаум, самое удобное, для вторжения в пределы урочище Мез-догу большим конным отрядом… Там и затеряться сразу легко между лесными чащами.

Армянин с тревогой в голосе добавил:

- По словам князя Татарханова, проникнуть в урочище их войском незаметно от солдат и казаков на карантинном посту, будет трудной задачей… А значит, следует вырезать на Малке всех гяуров. Чтобы ни один из свидетелей вторжения не ушёл!

Аганес наморщил лоб, напрягая память:

- И ещё я слышал мельком… Будто бы, где-то за Кубанью, уже собралась огромная армия турок и татар. Все они готовятся в ближайшее время тоже двинуться на Терек. Вот эта орда и будет воевать с русской армией генерала Медема.

В отряде князя Татарханова убеждены, что гяуры в урочище доживают свои последние дни… Армия магометан, собирающаяся за Кубанью в поход на Моздокскую крепость, рассчитывает пополнить свои ряды по пути к Тереку враждебными России отрядами джигитов. Князь, видимо, и ждал в укромном месте подхода основных сил.

Армянский торговец не удержал ироничной усмешки:

- Да, похоже, кабардинский предводитель из-за жадности не утерпел! Решил пока опередить сильного союзника и пограбить гяуров сам… Что бы не делиться добычей с турецким султаном и татарским ханом.

Аганес, прочитав живейшую заинтересованность на лице командующего от всего услышанного, воодушевился, воспрянул духом… И преисполнившись нешуточных надежд на прощение собственных грехов, бухнулся на колени:

- Всё сказал, что знал! Уповаю теперь только на одну вашу милость и заступничество…

- Встань! - приказал граф фон Медем, тоже поднимаясь из-за своего походного стола.

Генерал-поручик обратил взор на бесстрастное лицо застывшего за спиной Аганеса дежурного офицера:

- Проводите-ка, любезный, нашего раскаявшегося беглеца к полевой кухне… И распорядитесь, чтобы его там накормили хорошо. Вон, как отощал в бегах-то! И чарку пусть нальют за важные сведения. А ко мне срочно вызовите майора Криднера!

***

Немедленно высланное по приказу генерал-поручика фон Медема подкрепление на карантинный пост подоспело вовремя… Состояло оно из отряда гусар и казаков моздокской пограничной линии. Командовал оперативным армейским подразделением майор Криднер – весьма хладнокровный и опытный боевой офицер.

Карантинный пост на въезде в урочище представлял собою несколько саманных строений, возведённых солдатскими руками на двух малых взгорках по обе стороны моздокского тракта. Неширокая просёлочная дорога здесь тянулась несколько вёрст вдоль реки Малки.

На одном холме находились помещение для отдыха солдат и казаков, небольшая канцелярия, кухня, конюшня, сенник… А другой взгорок занимал редут с двумя пушками, огороженный рвом и бревенчатым частоколом, с бойницами по всему периметру.

Это изолированное укрепление, где размещался арсенал и продовольственный склад, позволяло малому гарнизону карантинного поста, при нападении врага, вести долговременную оборону против превосходящих сил. Даже сражаясь в полном окружении.

…Подкрепление на санитарную заставу прибыло вечером, 28-го апреля. И сразу же майор Криднер стал готовить малый гарнизон к бою…

А после полуночи на реке Малке со своим летучим отрядом, почти в три тысячи сабель, появился и кабардинский князь Татарханов. Но здесь его уже ждали.

При обнаружении первых вражеских всадников вблизи карантинного поста, все, кто находились на санитарной заставе, тут же перебрались в редут… И заперлись в нём.

Армейские лошади, важные бумаги и даже всё мало-мальски ценное казённое имущество было майором Криднером ещё вечером отправлено в тыл. А солдаты и казаки, засевшие в редуте, встретили налетевших при свете луны всадников кабардинского князя дружным огнём из обоих орудий, десятков ружей и пистолетов.

Отряд князя Татарханова только и смог, что поджечь пустые служебные и хозяйственные постройки карантинного поста… Да только себе на беду. Вокруг редута сразу сделалось светло, как днём, и работа стрелкам, укрывшимся за бревенчатым частоколом, лишь облегчилась.

Штурмовать укрепление пешим порядком налётчики так и не решились, несмотря на своё значительное численное превосходство… Справедливо опасаясь больших потерь в собственных рядах. Джигиты ведь явились сюда не ради уничтожения русского редута!

Да и приблизиться под орудийным и ружейным огнём к деревянному частоколу, чтобы поджечь его огненными стрелами у нападающих тоже не получилось. План незаметного и быстрого проникновения в урочище Мез-догу у князя Татарханова провалился…

Почти двое суток джигиты на конях кружили с устрашающими криками и стрельбой вокруг редута. А оттуда беспрерывно палили по всадникам, не позволяя врагам даже приблизиться ко рву...

Наконец, видя такую готовность к отпору и понимая, что скоро на выручку обороняющимся подойдут более мощные силы русской армии, князь Татарханов вынужден был с досадой отказаться от своего первоначального замысла. Хитрый план внезапного и стремительного рейда по пограничным поселениям гяуров на терском левобережье рассыпался, как карточный домик.

Кабардинский владелец разозлился бы ещё больше, узнай князь, что военная неудача у него случилась из-за одного человека! Простого армянского торговца, чьё имя и лицо он уже успел позабыть в суете последних дней.

С рассветом 1-го мая многочисленный отряд джигитов на своих быстрых конях, оставив злосчастный редут и его непокорённых защитников, перебрался за реку Малку. Войско налётчиков, забрав всех убитых и раненых соратников, умчалось туда, откуда и явилось… Растаяв в степной дали чёрной, гикающей тучей.

Глава пятнадцатая. Вторжение

Конец мая – начало июня, 1774 года. Моздокская крепость и её ближайшие окрестности.

Вторая половина мая 1774 года выдалась в урочище необычайно сухой и тёплой... У травников наступило лучшее время для сбора и заготовки впрок своих лекарственных растений. Самый сезон!

Упустить его рекрутированная в помощь русской армии, продолжающей уже пять лет сражаться с турками и их союзниками на Северном Кавказе, казачья врачевательница Степанида никак не могла. Война войной, а точные, веками определённые сроки сбора лекарственного сырья – это альфа и омега для любого уважающего себя травника.

Традиционным временным ориентиром в походах за нужными природными ингредиентами будущих целебных снадобий казачке служили различные народные приметы и церковные праздники. В век Степаниды считалось, что каждое лекарственное растение, необходимо запасать в свой, строго определённый день. И даже - час!

Одно – ранним утром на Троицу или Преображение Господне, другое – после захода солнца на Успение Пресвятой Богородицы... Именно тогда конкретный цветок, лист или корешок, по мнению знающих людей, с избытком набирался своей особенной исцеляющей силы.

Но больше всего у травников юга России ценилось благодатное время с конца мая по начало июля… И, как апогей этих важнейших полутора месяцев - день Аграфены Купальницы. Считалось, что именно тогда, практически во всех растениях, накапливался, естественным образом, самый максимум природных соков. В том числе – полезных и целительных для человека.

Чтобы избавиться от любой хвори, нужно лишь вовремя сорвать необходимое природное лекарство, созревшее в лесу, поле или на болоте. Правильно обработать найденное растение, смешать с другими ингредиентами в строгих пропорциях… И употреблять в рекомендуемых врачевателями дозах и порядке.

Сбор целебных растений требовал от Степаниды и привлечённых ею к ответственному лекарскому делу помощниц, соблюдения ряда обязательных условий. Старинных, как само её ремесло. И неоспариваемых.

А правил этих было совсем немного... Но нарушение сборщицами лекарственных растений хотя бы одного из них заканчивалось, в итоге, изготовлением мало эффективного, или вообще бесполезного снадобья. И в это Степанида свято верила.

Так, например, она считала, что настроение у человека во время сбора природного сырья должно быть обязательно доброжелательным и спокойным… Женщине-травнице следовало отправляться на свой промысел в крепком телесном здравии. И никогда – во время критических дней!

Даже прикасаться к обнаруженным в лесу или в степи лекарственным растениям требовалось сборщику в соответствии с древним ритуалом. Произнося шёпотом определённые православные молитвы и специальные заговоры… Прежде чем сорвать найденную травку и положить в свою корзину или заплечный мешок.

***

Едва подошли нужные сроки и сложились все благоприятные для дела обстоятельства, опытная Степанида Кирина, вместе со своими молодыми помощницами Настей Мирошниковой и Василисой Бирюковой, отправилась на привычный промысел. В луковский лес, за новым лекарственным сырьём. Его теперь аптекарке требовалось всё больше и больше...

Нынешний поход был посвящён, главным образом, заготовкам впрок корня плакун-травы. Это растение Степанида использовала в качестве основного ингредиента в приготовлении сложносоставной заживляющей мази для раненых.

Пахучее эффективное средство на козьем жиру было у казаков особенно популярно... Оно и кровь сразу останавливало и рубленной сабельной ране на давало загноиться.

Некоторые станичники даже брали это снадобье с собою в боевые рейды. Неудивительно, что запасы чудесной мази таяли у Степаниды с катастрофической быстротой.

Все свои лекарства теперь травница назначала и раздавала нуждающимся в предместье и в Моздокской крепости абсолютно бесплатно. Обеспечивая, конечно же, в первую очередь, поступающие заявки от команды врачевателей Хансйорга Шеффлера, работающей не покладая рук в цитадели, в гарнизонной больнице.

Руководство крепости, в соответствии с данным обещанием, вот уже три года подряд, исправно компенсировало Степаниде все её затраты на изготовление снадобий. И выплачивало, вдобавок, регулярное жалование ей и двум помощницам.

Пока женщины находили и выкапывали с молитвами корешки в лесу, старый Серафим хлопотал по хозяйству в Луковской станице, присматривая за вверенными ему матерями малолетних детей трёх казачьих семейств. Под опекой неунывающего ветерана, без устали снующего по хате и по двору на своём деревянном протезе, находились целых пятеро неугомонных чад!

Матерей же их сопровождал в лесной чаще бородатый и грозный солдат с ружьём. Он был специально выделен командованием крепости и бдительно охранял женщин от диких зверей и нападения разбойников.

Солдат приглядывал за Степанидой и её помощницами в оба глаза, часто устраивал им переклички. И постоянно следил, чтобы казачки, увлёкшись поиском своих кореньев, не разбредались далеко друг от друга и от приставленного к женщинам стража, забывая про собственную безопасность.

…День уже близился к вечеру, когда солдат привёл утомившихся сборщиц обратно в станицу. Вернулись они все к Степаниде во двор, откуда и отправились ранним утром в свою экспедицию. В руках у женщин были полные корзины. А за спинами – холщёвые мешки, набитые под самую завязку.

Пока на Луковскую не опустился вечерний сумрак, Степанида с помощницами сейчас же принялась перебирать и сортировать добычу... Прямо во дворе, вывалив все принесённые коренья и травы в общую кучу.

Женщины, рассевшись вокруг собранного лекарственного сырья на малых скамеечках, внимательно осматривали каждое растение. Очищали корешки от остатков земли, а с цветков и листьев стряхивали незамеченных травницами насекомых.

Серафим, при появлении во дворе набродившихся по лесу, уставших за целый день женщин, тут же поспешил загнать обрадованную детвору в хату. И сам заперся с подопечными внутри, чтобы малышня не мешалась у матерей под ногами.

Нечего отвлекать родительниц от важного дела! У сборщиц лекарственного природного продукта сейчас каждая минута была дорога. Ибо найденное и по всем правилам сорванное, либо извлечённое из земли, ценное сырьё, без должной немедленной обработки, быстро утрачивало свои чудодейственные целительные свойства.

Тем временем, трое женщин во дворе скрашивали своё монотонное занятие негромкими разговорами. Смущаясь и робея под внимательным взглядом Степаниды, Василиса Бирюкова нехотя признавалась товаркам, продолжая беседу на живо интересующую подруг тему:

- Ничего я не утаиваю! Да… Обхаживает меня уже давно Волынец Фёдор Матвеевич. Справный казак, жалостливый ко мне… Замуж вот давеча опять звал настоятельно. И к детям моим он – со всем сердцем... Да только не могу я забыть убиенного мужа! Тоскует по нему душа до сих пор. Уж сколько времени минуло, а не могу!

…За околицей, в вечерней тишине, послышался нарастающий, дробный топот конских подков. Одинокий всадник, промелькнувший быстрой тенью за плетнём, вдруг резко осадил свою лошадь у ворот домовладения Кириных… И спрыгнул на землю.

Степанида прервала сокровенный женский разговор и с любопытством уставилась на калитку. Кого ещё там принесло, на ночь глядя?

Калитка распахнулась… И во двор ворвался, бросив коня на улице, разгорячённый, улыбающийся в чёрные топорщащиеся усы казак Макар Мирошников.

Женщины на своих скамеечках онемели от неожиданности. А бравый десятник, уже месяца полтора, как отбывший в свой очередной боевой поход, в составе армии генерал-поручика фон Медема, понимающе засмеялся:

- Что языки проглотили? Не ждали?! А я вот не ошибся… Где ж мне ещё искать свою супружницу с дитём, как не здесь!

Ошеломлённая Настя, наконец, опомнилась. И первая из женщин резво вскочила на ноги, опрокинув свою скамеечку:

- Макарушка… Ты?! Живой и здоровый, слава Богу… Приехал! Надолго тебя отпустили домой с войны?

Десятник недовольно поморщился: - Даже суток не дали, аспиды! Я с оказией… Завтра в полдень велено убыть обратно. Мне с моим десятком приказано было сопроводить в Моздокскую крепость армейский обоз с ранеными и хворыми… Только что сдал болезных лекарям цитадели. Три дня почти тащились по тракту!

Макар потемнел лицом:

- Скоро у нас здесь будет лихо... Я ведь ещё и пакет важный доставил в цитадель от командующего армией.

Десятник запнулся… А потом махнул рукой:

- Ладно, скажу вам, бабоньки по секрету… Только вы не болтайте нигде о том! Дабы других не пугать в станице раньше времени. В нашу сторону, похоже, движется огромное враждебное войско. Турки, татары, черкесы… Кого там только нет! Даже казаки имеются, сыны иудины... Из тех, что верно служат османам. И орда идёт на Моздок много больше числом всей нашей армии тут…

Женщины обмерли и дружно перекрестились:

- Помилуй, Господи! Спаси нас грешных и сохрани…

А Макар, увидя неприкрытый страх в округлившихся женских глазах и уже ругая себя в душе за несдержанный язык-помело, поспешил успокоить казачек. Десятник с нарочитой беззаботностью махнул рукой:

- Не трясись, бабоньки! У нас цельная цитадель с немалым числом орудий имеется против супостата. Сдюжим с Божьей помощью!

А потом, понизив голос, сообщил женщинам главное:

- Мне в канцелярии крепости чернильные души нашептали… Прямо сейчас готовится распоряжение коменданта. С завтрашнего утра будет велено всем моздокцам, с бабами, детьми, скотиной и особо ценным имуществом, перебираться в цитадель… На долгое сидение. Под защиту гарнизона и армии.

Станицу Луковскую и весь посад придётся оставить на разорение… Ибо не удержим всё равно! Армия, коли придётся, будет оборонять до конца только Моздокскую цитадель… И постарается защитит всех, кто придёт спасаться за её ров, каменные стены и высокий частокол.

Войско графа Медема уже вроде бы начало организованный отход к крепости со своих позиций в степи. А в Астрахань и Кизляр отправлены гонцы… С просьбою подсобить моздокцам дополнительными вооружёнными силами.

- Эх… Народу да животины всякой набьётся в цитадель, как солёных рыбин в бочке, - с тоской протянула Василиса. – Где ж мы там все разместимся со своим добром? И в садах-огородах урожаи пропадут… Не успеют уже вызреть.

- А ты не паникуй давай! - жёстко оборвала запричитавшую горестно помощницу Степанида. Она уже пришла в себя после всего услышанного. И вновь излучала невозмутимость, хладнокровие и деловитость.

- Всё правильно, - кивнула врачевательница на слова Макара. - Только цитадель и армия могут нас спасти. Коли станет совсем худо… Это хорошо, что мы свою недостроенную аптекарскую лавку в крепости крышей уже успели накрыть. Вот и будет, где разместиться!

Степанида отряхнула подол платья от травинок и крошек сухой земли. И заключила безапелляционно, обведя товарок решительным, строгим взглядом:

- Пусть пока в будущем нашем лабазе нет ни окон, ни дверей… Только стены. Сейчас уже не холодно, слава Богу! Даже по ночам. Вот там мы, разлюбезные, все наши три семьи и расположим временным табором…

Она подняла с земли пустые плетённые корзины:

- На сегодня хватит! Остальное я сама доделаю. Вы же разбирайте чад своих… И ступайте по хатам, узлы вязать. Поутру и начнём, всеми нашими телегами, свозить по очереди добро в Моздокскую крепость. Даст Бог – пересидим напасть за крепкими стенами.

***

Макар Мирошников ошибся. Тревожная новость о вражеском нашествии распространилась по округе со скоростью степного пожара. И всеобщая суматоха в урочище началась не по утру следующего дня, а уже через несколько часов после появления десятника в Луковской. Начиная с полуночи...

Едва забрезжил рассвет и верховые посыльные от комендантской службы цитадели, принялись разносить приказ об эвакуации в крепость до каждой семьи в предместье, большинство моздокцев уже и не думали спать. Люди торопливо собирали, при скудном свете лучин и лампад, своё самое ценное нажитое имущество, увязывали его в баулы.

А когда рассвело окончательно, к цитадели потянулась вереница гружённых доверху повозок. Никакой особой паники, стенаний и уныния среди поселенцев не было. Люди молились… И, в большинстве своём, относились к происходящему философски – Бог сверху видит, что творится на земле, он не оставит православных в беде.

Всех моздокцев теперь связывала одна судьба... И неопределённое общее, туманное будущее.

В ожидании вражеского нашествия станичники Луковской и посадские жители аккуратно вытаскивали из саманных и белённых турлучных стен дорогие стеклянные оконницы со ставнями, дверные блоки… Аккуратно снимали ценную черепицу с крыш самых богатых домов предместья. За стены крепости увозились рачительными хозяевами даже ворота!

И всё это аккуратно складировалось в цитадели… На специально отведённых комендантом площадках.

Жители посада накрывали деревянными щитами колодцы. И присыпали землёй, пряча криницы от осквернения. Маскировали их сверху дёрном с зелёной травой и даже пересаженными с других мест лиственными кустами.

Люди верили в счастливый конец ожидающих их испытаний. И в обороноспособности своей цитадели.

Гражданский посадский люд самых разных национальностей был готов с оружием в руках защищать крепость. Вместе с её гарнизоном и спешащей занять форпост русской армией.

И хотя гражданские переселенцы относились к выпавшим на их долю бедам с философским стоицизмом, характерным для жителей 18-го века, однако, каждый мужчина, направлявшийся теперь в цитадель, от подростка до старца, собирался яростно биться за свою жизнь и за близких, укрывшихся в крепости. До конца… И умереть с оружием в руках на её стенах, если придётся.

Всю основную заботу о посадских людях, устремившихся в крепость, молодой князь Николай Кончокин взял на себя. Ему теперь, вместе с отцовским титулом, перешли обязанности попечителя и управляющего разноплеменным кавказским народом, продолжавшим стекаться отовсюду в урочище Мез-догу, в поисках лучшей жизни.

Кабардинскому владельцу, в столь хлопотном деле размещения нескольких тысяч человек на территории цитадели, посильное участие оказывал полковник Александр Фёдорович Иванов. Это был старший офицер, в весьма солидных летах, недавно назначенный комендантом крепости.

Молодой князь и русский полковник подготовили сейчас же совместное письменное распоряжение, в связи с ожидаемым нашествием неприятеля. Теперь собственник любой постройки в цитадели, обязан был на время потесниться... И принять на постой, до окончания осады, к себе людей. Столько душ, сколько будет возможно, учитывая чрезвычайный наплыв народа.

К своим нежданным постояльцам хозяевам домов следовало относиться безо всякой корысти, с ласковостью и снисхождением. Не считаясь с собственными житейскими удобствами и сословными различиями.

А вскоре к Моздокской крепости подошла спешным маршем и армия генерал-поручика фон Медема. За круговым рвом, с рогатками по внешнему краю и толстыми стенами цитадели позади, разместилось ещё несколько тысяч человек... А также - более сотни армейских телег с провиантом, воинским снаряжением и изрядным боезапасом.

Теперь в крепости яблоку негде было упасть. Днём и ночью здесь не стихала разноязыкая речь. Постоянно происходило какое-то движение. Шли последние приготовления к долгому сидению моздокцев во враждебном окружении и полной изоляции.

Рядовые армейские чины разбили себе палаточный городок на центральной площади цитадели, заставив шатрами и прилегающие улочки. А младшие и старшие офицеры отдыхали и ночевали по частным домам, со всем возможным в этих перенаселённых условиях комфортом. Им предоставили кров и лучшую еду самые богатые и благородные семейства Моздока.

Верховное командование обороной сразу же перешло к самому старшему по званию военному – генерал-поручику фон Медему. А тот незамедлительно распорядился установить все привезённые армейские орудия на крепостные стены… По всему периметру цитадели.

Дополнив и усилив полевой артиллерией имевшиеся у моздокцев пушки, командующий армией велел офицерам провести учения. И хорошенько пристрелять бомбардирам, фузилёрам и ополченцам до подхода вражеских сил местность.

…Перед тем, как обосноваться со своим войском в крепости, генерал-поручик фон Медем отправил на северо-запад, к берегам Малки небольшую разведывательную группу. Конный отряд состоял, в основном, из гусар. А командовал летучим армейским подразделением майор Криднер.

Этому офицеру поручалось, остановившись у Бештамакского редута, отслеживать малыми дозорными группами продвижение вражеского войска. Определяя точные сроки нападения на Моздокскую крепость и количество неприятельских сил.

Майор Криднер должен был также принимать под свою опеку кабардинских владельцев с челядью, оставшихся верными присяге государыни, отступающих сейчас, перед напором орды, под защиту русской цитадели. Если таковые среди кавказской знати, конечно, объявятся…

Подобному решению графа фон Медема предшествовала настоятельная просьба двух местных адыгских авторитетов - Джанхота Татарханова и Гирея Касаева. Эти представители черкесской знати, «оказывая себя усердными и верными к России», настоятельно убеждали генерал-поручика немедленно выступить навстречу неприятелю. И поддержать, тем самым, своих упавших духом союзников на местах... Оказавшихся теперь в весьма затруднительном положении.

Столь решительный и срочный шаг, по мнению пророссийских узденей, тут же должен был поднять значительную часть адыгских племён против объединённого османского войска. Оба владельца говорили с твёрдостью, что большинству кабардинцев (да и не только им!) не по душе такое бесцеремонное вторжение турок и крымчаков на кавказскую землю. И отношение захватчиков к местным народам, как к вассалам.

Обратившиеся к русским за помощью, ещё в самом начале похода Девлет Четвёртого Гирея на Моздок, авторитетные владельцы недвусмысленно намекали графу фон Медему, что их соплеменники и даже некоторые соседи готовы выступить единым фронтом против Османской Порты. Однако генерал-поручик поостерёгся повторять прошлогоднюю свою ошибку… И выступать малой армией навстречу многотысячной орде.

На сей раз граф фон Медем решил не рисковать. Он встретит сильного врага за стенами цитадели, об которую противник непременно сломает свои зубы!

Вместе с тем и кавказских союзников оставлять без помощи было никак нельзя… Умчавшийся к Бештамакскому редуту отряд майора Криднера решал многоцелевую сложную задачу. Не только военную, но и дипломатическую.

Однако слова адыгских авторитетов на деле, увы, не нашли своего подтверждения… К Бештамакскому редуту, к походной стоянке отряда майора Криднера, вышло всего 80 кабардинских воинов. Привёл их лишь один владелец - Гирей Касаев. Тот самый, который убедительнее всего уверял генерал-поручика фон Медема о готовности многих своих соплеменников сражаться с русскими бок о бок против османов и приспешников султана.

Виновато склонив голову, растерянный и обескураженный представитель адыгской знати сообщил майору Криднеру, что уже почти все владельцы Большой и Малой Кабарды, и даже «черный народ» изменили прежней своей клятве… И присягнули на верность турецкому султану. Ждать здесь далее кого-либо ещё из союзников России - не имеет смысла.

Едва этот, малорадостный для обоих, разговор завершился, как к майору Криднеру подскакал на разгорячённом коне младший офицер… Спешившись, он доложил тихо командиру, что дальние дозорные наблюдают приближение к Малке передовых сил орды.

Поскольку, генерал-поручик фон Медем строго запретил отряду майора Криднера вступать в любые боестолкновения с противником и лишь только наблюдать издалека, да собирать под своё знамя всех отступающих союзников, дальнейшее нахождение у Бештамакского редута, и правда, теряло смысл... Посему офицер, после недолгих раздумий, отдал приказ сворачивать лагерь и отходить к Моздокской крепости. Атака на которую являлась теперь очевидной всем.

***

Трое конных казаков, подъехав шагом к белокаменному особняку с колоннами, украшавшему центр шумной, заполненной разночинным народом цитадели, спешились у коновязи… По другую сторону небольшой площади, заставленной рядами многоместных солдатских палаток, возвышался храм Сошествия Святого Духа. Медные луковицы куполов собора сияли на солнце, словно золотые.

То и дело мимо казаков, оправлявших на себе одежду и кинжалы с шашками, проходили, переговариваясь, солдаты и офицеры в зелёных и синих мундирах с красными обшлагами. Все военные – при оружии.

Следовали торопливо по своим делам озабоченные горцы в бешметах и папахах, женщины в тёмных платках и длинных платьях, босоногие дети… Иногда, с протяжным скрипом колёс проезжали, рядом с коновязью, гружённые разным скарбом повозки.

Двое из спешившихся казаков остались при лошадях. А третий, мало чем отличающийся внешним видом от своих товарищей войсковой атаман Савельев, решительно направился к особняку с колоннами.

Вход в этот дом охраняли двое караульных с ружьями и поблёскивавшими на солнце примкнутыми штыками. Сию белокаменную двухэтажную постройку избрал себе в качестве резиденции, на время предполагаемой осады Моздока, командующий русской армией генерал-поручик фон Медем.

Войсковой атаман в своей чёрной черкеске с серебряными газырями на груди, в лохматой папахе и в плотно облегающих крепкие икры тонкокожих ичигах, кивнул часовым. Солдаты узнали его… И сейчас же вытянулись во фрунт перед полковником.

А Иван Дмитриевич, не замедляя шага, проследовал мимо караульных. И направился сразу к рабочим апартаментам командующего армией, состоящим из небольшой приёмной и просторного личного кабинета графа.

Шашка, кинжал на поясе и прочие аксессуары полного воинского облачения казачьего предводителя глухо постукивали в коридорной тиши особняка… Сюда почти не долетал уличный шум.

При появлении Ивана Дмитриевича в приёмной, из-за массивного стола живо вскочил дежурный офицер щеголеватого вида. И решительно преградил полковнику дорогу. Казак остановился напротив офицера, усмехнулся едва заметно в седые усы:

- Доложи-ка, любезный, командующему… Атаман Савельев явился собственной персоной и просит аудиенции.

- Извольте подождать, Иван Дмитриевич! - извиняющим, но твёрдым тоном произнёс дежурный. – Генерал-поручик занят… Он принимает сейчас князя Кончокина и полковника Гака. Соблаговолите пока присесть… А я немедленно доложу командующему о вашем визите.

***

…Ждать войсковому атаману пришлось недолго. Примерно через четверть часа граф фон Медем освободился... Молодой кабардинский князь Николай Андреевич Кончокин и полковник Пётр Иванович Гак торопливо покинули приёмную, мимоходом поздоровавшись с офицерами, ожидающими своей очереди на доклад к командующему. А Иван Дмитриевич Савельев, едва успевший завязать вежливый разговор с хмурым армейским майором, вызванным на ковёр за какие-то свои проделки, был тут же приглашён к его превосходительству.

…Граф фон Медем стоял в глубокой задумчивости у окна, наблюдая через стекло за людской суетой внизу. Войсковой атаман вошёл в просторный, светлый кабинет командующего и замер на пороге. Генерал-поручик тут же повернулся к Ивану Дмитриевичу. Во взгляде графа читалось лёгкое недоумение:

- Я вам не назначал, господин Савельев… В чём дело?

Старый казак насупил свои косматые седые брови:

- Душа у меня нынче не на месте, ваше превосходительство… Извёлся весь! Скоро ли крепость будем закупоривать на сидение? И мосты через ров поднимать?

Командующий отошёл от окна и приблизился к Ивану Дмитриевичу вплотную. Граф фон Медем испытующе и недовольно посмотрел на войскового атамана:

- Ждать недолго уже... К чему такое излишнее беспокойство? Или нервничаете перед большой дракой?

Хотя, признаюсь, сам грешен… Но сомнений своих и нервозности неуместной стараюсь никому не показывать. Особенно младшим чинам.

Если же вас интересуют конкретные сроки… Извольте! Вам это могу сказать. Я ожидаю прибытия отряда майора Криднера. Он, по моему приказу, осуществляет дальнюю разведку и наблюдение за перемещениями основных сил неприятеля. Как только майор с подчинёнными вернётся со своего задания, так цитадель и будет запечатана.

Генерал-поручик наморщил лоб:

- По донесениям, поступающим от Криднера, у меня уже нет сомнений, что наш противник нацелился, в первую очередь, на Моздокскую крепость... Замыслил стереть её с терской земли вовсе! Посыльные от майора сообщают, что к нам движется немалая орда. Объединённая армия врага, числом не менее десяти тысяч татар, турок и черкесов… А может и более.

Разведчики доносят, что во главе этого войска идёт сам хан Девлет, фаворит султана… Поставленный недавно османами единовластно править всеми крымскими и кубанскими татарами. В противовес ныне здравствующему хану Сахибу, посмевшему подписать мирное соглашение с Россией!

Граф фон Медем вздохнул:

- Армия у хана Девлета неплохо вооружена, прирастает по пути к нам отрядами местных магометан, враждебно настроенных к неверным. Тайные наблюдатели сообщают, что у противника имеется даже лёгкая артиллерия!

Слава Богу, крупного, стенобитного калибра во вражеском обозе никто вроде бы пока не видел… А вот свой казачий отряд у сборного османского войска, представьте себе, - есть! Как это не прискорбно.

Он состоит из приласканных османами и крымчаками христиан-раскольников... Коих даже турецкий султан не склоняет к магометанству! За верную службу.

Генерал-поручик скривил губы в ехидной усмешке:

- При сём раскольничьем казачьем отряде имеется и свой собственный живой пророк! Вообразите… Некто блаженный старец Арсений. Он носит колючую власяницу на голое тело, под рубищем, исповедует вероотступников и благословляет, отпускает казакам грехи. Этого полубезумного аскета даже самые отчаянные воины Аллаха опасаются… И стараются в походе держаться подальше.

Как видите, хоть противник ещё и не успел вторгнуться в наши пределы, мы, благодаря верным людям, уже кое-что знаем о нём. И сведения эти с каждым днём полнятся.

Граф фон Медем убрал с лица ироничную улыбку. Голос его вновь обрёл привычную сухость и бесстрастность:

- На Тереке противник рассчитывает ещё более увеличить свои силы. К нам поступает информация, что к осаде и намечаемому разграблению Моздока готовятся присоединиться вооружённые отряды из числа чеченцев и кумыков. Якобы, они уже собрали по своим селениям несколько тысяч отборных воинов… И вольются в армию хана Девлета, как только тот осадит Моздокскую крепость.

Генерал-поручик фон Медем потёр двумя пальцами переносицу, поморгал красными от переутомления и недосыпания глазами. Помолчал…

Был граф сухопар, породист лицом и на целых пол головы выше плотного, широкого в кости Ивана Дмитриевича. Старый казак имел самый простоватый, морщинистый лик, обветренный и загорелый… И курносый, к тому же.

Если у войскового атамана была густая борода и усы, щедро посеребрённые летами, то командующий имел тщательно выбритые щёки и аристократичный подбородок с ямочкой. А чёрные, широкие брови графа контрастировали с белым, припудренным париком, украшенным накрученными буклями.

Только вот у казачьего полковника, пожилого человека самых консервативных взглядов, неприличное для мужчины, «босое» лицо генерал-поручика и лёгкий запах заморского парфюма, витающий сейчас в начальственном кабинете, вызывали неодобрение... Хотя и тщательно скрываемое.

Казаки тогда на Северном Кавказе, как и горцы, нередко брили себе верхнюю часть головы… Начисто, в целях походной гигиены. Но удалять усы и бороду решались только в крайнем случае. И казачьи офицеры никогда не носили париков.

Считалось, что ухоженное, бритое лицо делает мужчину женоподобным. Оно неприлично, смешно и недопустимо для воина.

Казаки также категорически отказывались облачаться в европейскую одежду. Они даже прислали в Москву своих атаманов с изъяснением благодарности Петру Великому, во время его правления… Когда император, предписав всей России повсеместно одеваться в немецкое платье и сбривать бороды, не наложил подобных обязанностей на станичников.

«Мы взысканы, - искренне радовались казаки, - твоей милостью паче всех подданных. До нас не коснулся твой указ о платьях и бородах. Мы живем по древнему нашему обычаю: всякий одевается, как ему угодно: один черкесом, другой по-калмытски, иной в русское платье старого покроя, мы это любим».

…Иван Дмитриевич не вытерпел, поджал губы и отвёл в сторону свой осуждающий взгляд с выбритого и надушенного лица командующего. А граф фон Медем, неверно прочитавший безмолвный укор во взоре полковника, нахмурился и настороженно посмотрел на казака:

- Или вы считаете, господин Савельев, что крепость нам не удержать?

- Отчего же, - нисколько не колеблясь, отозвался Иван Дмитриевич. - Цитадель-то мы отстоим наверняка… Вон, сколько народа собралось за крепостными стенами! Оружия, боеприпасов, продовольствия - тоже запасено, я вижу, достаточно. Осаду здесь можно будет держать не один месяц. Если противник вдруг решится заморить нас голодом.

Люди наперегонки забивают нынче свой скот и птицу… Ту животину, которой не нашлось места в цитадели. Солят, коптят, вялят мясо впрок. И складируют его в погребах со льдом. Комендант Александр Фёдорович обмолвился мне намедни, что основные продовольственные хранилища в крепости уже заполнены.

- Ну, слишком долгое сидение здесь нам вряд ли грозит, - усомнился командующий. – Гонцы в Кизляр и в Астрахань уже отправлены… Надеюсь, продержимся до подхода спасательных сил.

- Да тут мы отобьёмся, ваше превосходительство! – легко согласился войсковой атаман. – Вопросов нет. У меня за другое душа неспокойна… В наших новых станицах Галюгаевской, Ищерской, Наурской, Калиновской и Мекенской, а также в мелких хуторах промеж них, по всей моздокской пограничной линии, находится сейчас множество казачьего народу. Бабы с младенцами, юнцы безусые, нестроевые калеки… Охраняемые лишь малыми силами.

Иван Дмитриевич скрипнул зубами:

- Общины эти пока совсем слабо укреплены... По отдельности против войска супостата точно не выстоят! И к нам им тоже уже не успеть спрятаться.

Мне-то с боевыми казачьими сотнями, собранными по этим станицам и хуторам, здесь, за стенами цитадели, опасаться нечего! А если враг, не сумев с ходу захватить Моздокскую крепость, двинется дальше, вниз по Тереку? Жечь и грабить казачьи поселения левобережья… Аж до самого Кизляра?!

Иван Дмитриевич с нескрываемой душевной болью в голосе воскликнул горестно:

- Не прощу тогда себе эту резню… Да и казаки подобного своему войсковому атаману по гроб жизни не забудут. Как они за крепостными стенами сидели, пока орда их нестроевым братьям кровь пускала, а детей и баб по станицам вязала. И в полон гнала.

Вы здесь и без меня справитесь, ваше превосходительство! А я должен попытаться защитить своих станичников. Ну, или умереть вместе с ними… Уж не обессудьте!

Христом Богом молю - не удерживайте меня сейчас в крепости… И подчинённому вашему покорному слуге линейному казачьему полку не гоже тут находиться. Мои люди пребывают нынче в крайнем возбуждении. Их сердца и все мысли там, в оставленных терских станицах.

- А вы не по чину дерзки, полковник! – заметил с недовольством генерал-поручик. – Смеете давать мне советы, коих я вовсе не спрашивал у вас. Не много ли берёте на себя? Позвольте мне самому решать, как строить защиту моздокской линии, в виду нашествия грозного неприятеля.

И ещё… Не вам, любезный, распоряжаться собственной жизнью и судьбой на войне!

Граф окинул строгим взглядом поникшую враз фигуру войскового атамана и несколько смягчил интонацию:

- Одно вас оправдывает в моих глазах… Необдуманные слова исходят из храброго и бесхитростного сердца уважаемого мною офицера, многократно испытанного в деле. Подозреваю, что у вас уже и собственный план разработан, как обезопасить станичников на случай неблагоприятного развития событий?

- Имеется такой, - не стал скрывать Иван Дмитриевич. - Потому и пришёл… Из всех казачьих общин на моздокской линии самая обустроенная и готовая держать мало-мальски оборону – Наурская. В неё я уже и приказал собрать переселенцев со всех прочих терских станиц и хуторов. С оружием, боезапасом, продовольствием… И самым ценным имуществом.

Войсковой атаман с сожалением вздохнул:

- Наурская – не Моздокская крепость, конечно! Но там и глубокий ров вокруг поселения станичники уже успели выкопать, и оборонительный земляной вал с рогатками устроить… Если вдруг вражеский отряд нагрянет, Наурскую взять ему будет непросто.

Прошу отпустить меня с линейным казачьим полком организовать и возглавить, если придётся, защиту переселенцев, собирающихся сейчас там! Пока ещё наша цитадель не окружена… И есть возможность её покинуть. Я с линейцами буду более полезен в Науре, чем здесь.

Командующий в задумчивости прошёлся по просторному кабинету. Вновь вернулся к войсковому атаману, замершему у входа в ожидании своей участи.

В тишине, на фоне приглушённого человеческого гомона за окнами с тяжёлыми бархатными портьерам, слышался лишь тонкий и одинокий комариный писк. Голодное насекомое, непонятно каким образом проникшее в наглухо закрытое помещение, покружив над военачальниками, спикировало на графа фон Медема. И замолкло.

Генерал-майор хлопнул себя по щеке. Раздражённо посетовал:

- Вот ведь мелкая напасть зловредная! Полковник Гак говорит мне, что после войны с Портой обязательно приступит к осушению большого болота за крепостью… С северо-восточной стороны. А иначе этих кровососов никак не извести!

Просил меня к этому делу и армию привлечь… Много работы предстоит впереди. Необходимо болотную топь гатить… И толстым слоем земли покрывать. Тяжёлый труд на несколько лет! Но совершенно необходимый моздокцам, для нормальной жизни тут.

Заодно и лишние холмы вблизи цитадели сроются… Наблюдателям на стенах обзор откроется лучше и дальше. А эти паразиты крылатые перестанут, наконец, лютовать здесь каждый год!

- Посадский люд спасается от сей беды жжёным древесным грибом, - проявил осведомлённость Иван Дмитриевич. – И муравьиным соком ещё… Всё вместе хорошо помогает! Сам проверял.

- Да знаю я! – махнул рукой генерал-поручик. – Этим делом адъютант мой заведует. Сражается с комарьём днём и ночью. Правда, пока с переменным успехом… Утешает только, что скоро сии злые твари также яростно, тучами, будут атаковать и жалить наших многочисленных врагов!

В кабинете повисла напряжённая пауза. Войсковой атаман ждал. Но командующий всё не спешил с вердиктом. Вместо этого генерал-поручик вдруг сообщил Ивану Дмитриевичу:

- Докладывают мне, господин атаман, что из нашего войска с января уже дезертировало пятнадцать человек! И подавляющее большинство этих каналий, изменивших присяге, государыне и Отечеству – служилые двух моих казачьих полков… Не многовато ли будет за шесть месяцев, любезный Иван Дмитриевич? И не к бунтовщику ли Пугачёву подались с оружием казачки?!

- Насчёт других беглецов судить не берусь, - хмуро ответствовал войсковой атаман, - а вот по терским станичникам скажу… Только сделайте милость, не сочтите мои слова опять за дерзость. Личное мнение имею.

- Говорите, - в глазах командующего мелькнул затаённый интерес.

- Не к Пугачёву они побежали возмущать народ против государыни, - убеждённо произнёс Иван Дмитриевич. – Хоть и многие мои бывшие знакомцы из волгжских станиц, доходят слухи, уже запятнали себя участием в бесчинствах этого изменника… Наши казаки на Тереке из другого теста.

Войсковой атаман горько усмехнулся:

- И не тяготы службы, не пограничные опасности стали причиной их преступления… Наш брат к войне и к смерти привычный.

Главная беда казаков, переселяемых на Терек в том, что они не воспринимают ещё землю сию своим кровным Отечеством! Станичники чувствуют себя здесь, как бы в воинской командировке. Временными…

Иван Дмитриевич поймал недоумённый взгляд командующего и поспешил развить мысль:

- Секрет в том, ваше превосходительство, что семьи большинства казаков моего линейного полка, их жёны и дети, всё ещё остаются на волгжских и донских берегах. Проживают в станицах без своих мужчин... И не так-то просто перебраться многим казачьим семействам, в полном составе, со скарбом и чадами, на моздокскую пограничную линию. Время нынче военное, неспокойное… Да и все хозяйственные вопросы на старом месте с оставляемым недвижимым имуществом порешать требуется.

Семьи казачьи пока живут порознь. Оттого и баб с девками в новых терских общинах совсем немного. Да и те, что есть – все уже при мужьях и женихах. Разбираются молодки среди не венчанных станичников, как горячие пирожки, прости Господи! Казаки резать друг дружку готовы за внимание и благосклонность каждой свободной девицы в поселении.

Войсковой атаман с нескрываемым удивлением признался командующему:

- Даже вдовые бабы, оставшиеся с малыми чадами на руках, и молодые станичницы, с обезображенной оспой лицом, без труда находят себе выгодную пару! Смею предположить поэтому, что многие из беглецов подались в свои хаты на Волге и на Дону. Тоскуя по оставленным семьям, тревожась без вестей от жён, детей и невест.

В голосе Ивана Дмитриевича послышались нотки сочувствия:

- Некоторые казаки уже четыре года пребывают в полной неизвестности о судьбе своих близких. Маются душой! Бояться, что так и сгинут здесь, на кавказской земле, не увидев больше чад и любимых...

Командующий с лёгкой иронией поинтересовался:

- Ну, и какой бы вы тут дали совет вашему покорному слуге, чтобы пресечь дезертирство из казачьих рядов?

- Есть выход, - решился, наконец, идти до конца в своём откровенном и давно назревшем разговоре с начальством Иван Дмитриевич. – О том уж год, как сами станичники балакают меж собой. И даже просили меня донести их деликатную просьбу высшему командованию.

А суть её в том, что пора бы уже охочих девок незамужних, из российских станиц, переселять на Терек самостоятельным, отдельным обозом. Венчать здесь с казаками… И пущай обживают, множат чадами своими землю кавказскую!

Войсковой атаман убеждённо и твёрдо произнёс:

- Семейные казаки на Тереке никуда и никогда не побегут из новооснованных станиц. Если там будут оставаться их жёны и дети.

И на любой смертный бой пойдут легко… Зная, что защищают не просто пограничную линию, а свои семейства.

Да и как иначе моим станичникам укореняться здесь? Без женщин своего сословия и веры... Обзаводиться крепкими хозяйствами на века вперёд, восполнять казачьи ряды потомством?

- Ну что ж, - задумался командующий, - в ваших словах есть резон. И я вас услышал… Обязательно доведу пожелание терских казаков до сведения государыни и Сената! Изложу в ближайшем рапорте на высочайшее имя.

Возможно, мера сия и правда поспособствует заселению этих мест… И позволит уменьшить случаи дезертирства из армии. Хотя бы - среди казачьего сословия.

Впрочем, даже не знаю, как скоро терские берега смогут стать для переселенцев малым Отечеством… Куда человека тянет возвращаться издалека. Где православные захотели бы обосноваться добровольно, а не по приказу. И мечтали бы спокойно умереть здесь в немощи...

- У каждого казака в моём полку, - тихо произнёс войсковой атаман, - на груди, рядом с нательным крестом, или в потаённом месте одёжи, имеется материнская ладанка. С частицей родной земли... С ней мы завсегда хороним своего погибшего на чужбине.

Я и сам ношу такой бесценный оберег. Даденый мне давно, ещё покойной матушкой. Да только земля, ваше превосходительство, в тех ладанках, у казаков моздокского линейного полка, совершенно разная!

У большинства – волгжская… Как и у меня. У многих – донская… А есть ещё в материнских ладанках уральская и башкирская. И не у кого - терская!

- Кажется, я вас понимаю, - граф фон Медем потёр ладонью щёку, в том месте, где нашёл свой комариный конец крылатый кровопийца. – Однако вернёмся к вашей просьбе немедленно отбыть с полком в Наурскую... Мне поручено государыней любой ценой здесь защищать и удерживать Моздокскую крепость. Сей форпост очень важен для державы нашей.

Отстоим сейчас цитадель - и вся протяжённая терская граница, от Кубани до Кизляра, останется у России под замком. Моздок тут ключевой центр. Прогоним врага и все разорённые казачьи поселения по левобережью, до которых успеет нынче дотянуться супостат, быстро восстановятся.

А вот ослаблять сейчас оборону столь важной крепости, ради спасения жителей нескольких недостроенных станиц – опасная затея! С моей стороны, как лица, отвечающего головой за удержание Моздокской цитадели, то что вы просите, полагается расценивать, как блажь… Граничащую с воинским преступлением.

Но и оставлять наших людей один на один с бедой, в слабо укреплённых пограничных селениях, тоже никак нельзя! Тут вы совершенно правы… Мало ли что может замыслить враг в ходе осады Моздокской крепости и на какие ещё ближние цели решит направить свои силы.

Генерал-поручик глубоко погрузился в свои мысли, в поисках выхода из столь тяжёлой ситуации… Очнувшись через некоторое время от дум, он махнул рукой ожидающему ответ войсковому атаману:

- Будь по-вашему! Отправляйтесь с полком в Наурскую. Думаю, что оборону Моздокской цитадели это заметно не ослабит… А вот защитников станицы и собирающиеся там сейчас по вашему приказу левобережные казачьи общины - усилит серьёзно.

Надеюсь, ещё свидимся с вами, полковник… И да хранит всех нас Бог!

***

Утром следующего дня, едва первые солнечные лучи осветили купола и кресты Собора Сошествия Святого Духа над Моздоком, из восточных ворот крепости выехал бодрой рысью конный отряд из пяти сотен казаков. Возглавлял эту стремительную кавалькаду полный энергии, несоизмеримой с его почтенным возрастом, зычноголосый войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев.

Спустя всего сутки казачий полк, мчавшийся на восток почти без остановок по левому берегу Терека, наперегонки с быстрым и мутным потоком, достиг пределов станицы Наурской...

А к вечеру того же дня, с противоположной стороны Моздокской цитадели, показался из-за луковского леса другой вооружённый конный отряд. Командовал им майор Криднер.

Эта группа всадников, включавшая теперь и восемь десятков отборных кабардинских воинов во главе со своим знатным предводителем Гиреем Касаевым, вступила в крепость по подъёмному мосту через западные ворота.

Едва спешившись, майор Криднер сообщил графу фон Медему об измене большинства адыгских владельцев. И доложил, что следом за его дозорным отрядом движется многотысячная сборная армия неприятеля, объединившая всех союзников Порты. Среди которых изумлённые наблюдатели обнаружили даже «чернокожих арапов» в панцирях, входивших в состав тяжёлой османской пехоты! Под стенами Моздокской цитадели враг должен был объявиться, примерно, через двое суток.

За эти сорок восемь часов генерал-поручику фон Медему стало известно от своих агентов, что у приближающегося объединённого войска противника случились перемены. Теперь орду возглавил новый верховный предводитель.

Прежний, хан Девлет Четвёртый Гирей, по одному, ему понятному соображению, неожиданно и срочно покинул свою разномастную армию. И уехал со свитой в Тамань. Или даже в сам Крым – никто точно не знал… Руководить сборным войском перед отъездом и всем терским походом хан доверил своему ближайшему помощнику и родственнику калге Шабаз-Гирей-Султану.

Как генерал-поручик фон Медем и сообщил полковнику Савельеву в их последнем разговоре, сразу после возвращения в Моздокскую крепость отряда майора Криднера, все входы и выходы в цитадель были закрыты наглухо. А на её каменные стены, с наружным бревенчатым частоколом и глубоким рвом пред ним, поднялись и заняли круговую оборону несколько тысяч вооружённых людей.

Защитники крепости представляли собой, как различные армейские подразделения - бомбардиров, гренадёров, стрелков, так и решительно настроенных мужчин - жителей многонациональных моздокских слобод. Военные и гражданские встали бок о бок, понимая, что отступать им некуда.

Орудийные расчёты на крепостных стенах готовили свои пушки и ядра к бою, таскали наверх бочонки с порохом. Стрелки плавили свинец и отливали пули про запас, ополченцы затачивали до идеальной остроты кинжалы и сабли... Осада Моздока началась.

Глава шестнадцатая. Во вражеском кольце

9 июня 1774 года. Моздокская крепость.

Ещё с утра 8 июня, в обезлюдевшей, к тому времени, станице Луковской и на пустынных окраинах посада стали появляться незнакомые всадники и пешие лазутчики. Чужаки рыскали между оставленными хозяевами домами, что-то вынюхивали и высматривали… Некоторые приближались почти к самому рву, окружавшему крепость.

Защитники Моздока, из-за частокола, внимательно наблюдали за всеми перемещениями непрошенных гостей. И отгоняли одиночными ружейными выстрелами особо нахальных джигитов, рискнувших подобраться к цитадели на расстояние прицельного огня. А в том, что это были именно шпионы врага, сомнений уже ни у кого не оставалось.

9 июня, едва над Тереком рассвело, передовые подразделения сборного многотысячного войска османов, выскочили на конях из-за ближнего леса. И загарцевали на виду защитников крепости… Стреляя в воздух из ружей и ругаясь на разных языках. Это были, в массе своей, крымские татары и кабардинцы.

Несколько сотен вражеских всадников даже попытались преодолеть первый, внешний ров перед оставленным моздокцами посадом. Спешившись, ордынцы сколотили и перебросили через оборонительную траншею в разных местах несколько широких бревенчатых настилов для конницы. Завоеватели собирались лихо ворваться верхом в предместье. Поживиться в безлюдных домах тем, что не смогли увезти хозяева... А остальное предать огню.

Но едва вражеские всадники хлынули несколькими потоками на окраины форштадта, как со стен цитадели тут же грянули орудийные залпы. Пушечные ядра, правда, не нанесли противнику серьёзного урона из-за удалённости цели… Зато сразу обозначили захватчикам зону, опасную для их здоровья и жизни.

Покружившись некоторое время по простреливаемому крепостной артиллерией посаду, подпалив с досады часть домов и сараев, джигиты всё же не стали рисковать дальше. И отошли опять за первый, дальний от цитадели, ров.

Полдня вражеская орда неудержимой лавиной накатывалась на моздокскую землю. И вскоре завоеватели взяли крепость в плотное кольцо, отрезав её от всякой связи с внешним миром.

В цитадели перестала действовать даже отлаженная годами голубиная почта. Ордынцы истребили всех тренированных ручных птиц с помощью нескольких специально обученных на подобную охоту быстрых соколов, предусмотрительно привезённых захватчиками с собой.

В объединённой османской армии, действительно находился и свой собственный казачий отряд из славян... Его представляли гребенцы и донцы, из христианских старообрядцев.

Отряд был, правда, небольшой по меркам орды - всего пятьсот всадников. Он состоял из, так называемых, некрасовцев – казаков-наёмников, принятых на воинскую службу турецким султаном.

Подобное прозвище они получили по фамилии своего атамана, Игната Фёдоровича. Тот, ещё по молодости, являлся активным участником Булавинского восстания… И ярым противником царя Петра Первого.

Сам предводитель вольной ватаги наёмников уже умер к началу описываемых событий. И вожак у некрасовцев был другой. Но это прозвище к проосманским казакам приклеилось накрепко.

Моздокцы, к утру 9 июня, уже понесли первые людские потери от вражеского вторжения. Перед тем, как военным и гражданским поселенцам запереться в крепости, четверо жителей предместья добровольно явились к кабардинскому князю Николаю Кончокину и предложили свою помощь… Охотники пожелали выступить в роли разведчиков, поскольку хорошо знали ближние и дальние окрестности. И свободно владели несколькими языками.

История, увы, не сохранила имён четвёрки отважных добровольцев. Известно только, что это были обычные люди, представлявшие переселенцев из разных кавказских народностей.

Разведчики отправились верхом навстречу приближавшейся к Моздокской крепости вражеской армии. Они несколько дней следили за противником, прячась в лесу.

Время от времени, кто-то из четвёрки возвращался под стены цитадели… И сообщал её защитникам о всех перемещениях орды, количестве надвигающихся сил и вооружении османского войска.

К сожалению, судьба разведчиков оказалась трагической. Трёх из них неприятель заметил, подстерёг и пленил. А после жестоких пыток и допросов моздокцы были казнены.

Их отрубленные головы, насаженные на высокие колья, вторгнувшиеся в урочище Мез-догу завоеватели, выставили ночью на обозрение защитникам цитадели, подобравшись под покровом темноты, как можно ближе к крепостным стенам. В стремлении запугать и ослабить дух противника.

Судьба же четвёртого разведчика, так и осталась невыясненной… Он сгинул бесследно.

…Как только Моздокская крепость оказалась во вражеском окружении, за ближним лесом запылала разграбленная станица Луковская. Со стен осаждённой цитадели люди с тяжёлым сердцем взирали на густые клубы чёрного дыма, поднимавшиеся над кронами деревьев.

А потом ордынцы решили спалить и весь посад. Тысячи конных татарских лучников подожгли его одновременно, с разных сторон, горящими стрелами. На сухие камышовые крыши домов, лёгкие деревянные сараи и молодые фруктовые сады обрушился огненный, адский ливень…

Безлюдный форштадт вспыхнул большим костром на виду у негодующих защитников крепости. Порывы ветра перебрасывали разгорающееся пламя с одного подворья на другое. И вскоре значительную часть пространства вокруг крепости заволокло чёрным дымом, гарью и пеплом.

Завоеватели, укрываясь под этой удушливой завесой, попытались было подобраться ближе к стенам цитадели… И поджечь своими огненными стрелами бревенчатый частокол, укрывавший оборонявшихся.

Но не тут-то было… Из множества бойниц по вражеским всадникам и пешим лучникам ударили десятки пушек и сотни ружей. Защитники крепости не дремали.

Приблизиться на полёт стрелы или даже на расстояние эффективного залпа зажигательными зарядами из полевых орудий, у завоевателей, так и не получилось. А то немногое, что всё же долетело до цитадели, заметного ущерба, ни наружному частоколу, ни людям, укрывшимся за ним, не нанесло.

***

- Мой господин! – начальник личной охраны предводителя объединённого османского войска, вторгнувшегося в моздокские пределы, пал ниц перед калгой Шабаз-Гирей-Султаном. – Ближе подходить к крепости неверных небезопасно… Умоляю храбрейшего из мудрейших остановиться здесь! Мы точно не знаем, насколько дальнобойны русские пушки, установленные на стенах цитадели… И как искусны у гяуров их бомбардиры. Лучше не рисковать!

Новый командующий разноплеменной армией, собранной и оснащённой, в основном, на золото Османской Порты, недовольно оторвался от окуляра подзорной трубы. И вперил тяжёлый взор в согбенную спину распластавшегося у его ног высокопоставленного слуги.

Вот уже четверть часа татарский военачальник внимательно разглядывал вражескую крепость на соседнем холме. Увлёкшись своим занятием, он даже не заметил, как шаг за шагом отдаляется от остановившейся свиты.

А та, замерев за спиной командующего, тревожно шушукалась… Не осмеливаясь отвлекать предводителя от важных размышлений. И напоминать ему о безопасности.

Зато о невидимой границе ни на мгновение не забывал главный телохранитель Шабаз-Гирей-Султана. И глядя, как командующий продолжает мелкими шажками сокращать дистанцию между собою и артиллеристами врага, не выдержал. Обеспокоенный начальник личной охраны посчитал необходимым немедленно прекратить это безрассудство.

Калга высокомерно и холодно смотрел на ничтожного нукера, столь бесцеремонно прервавшего ход мыслей своего господина. Командующий объединённым войском являлся представителем высокородной ханской крымской династии. Как и Девлет Четвёртый Гирей, он был всячески обласкан турецким султаном. И пользовался у обоих доверием.

А выглядел калга вполне себе обыкновенно… Полноватый, невысокий человек средних лет, с маленькой, аккуратно подстриженной чёрной бородкой и усами на смуглом лице. Голову Шабаз-Гирей-Султана венчала белая чалма. А плечи и стан покрывал зелёный шёлковый халат, украшенный золотыми узорами.

Свита калги состояла из разноплеменной группы предводителей наиболее крупных подразделений его армии. Всего полчаса назад эта пёстрая компания ордынских военачальников поднялась, вслед за Шабаз-Гирей-Султаном, на травянистый холм… Расположенный, примерно, в одной версте от окружённой цитадели.

Русская крепость была отсюда хорошо видна. И то, что наблюдал калга вооружённым оптикой глазом и так, простым зрением, предводителя орды совсем не радовало.

Особенно настроение Шабаз-Гирей-Султану омрачал вид подготовленных к неприятельскому штурму ближайших подступов к цитадели неверных. Всё здесь у гяуров было продумано и укреплено!

Открытые, хорошо простреливаемые с любой стороны подходы к стенам крепости… Выгодное для обороняющихся её месторасположение на господствовавшем холме. Глубокий и достаточно широкий ров перед частоколом. Круговая насыпь с рогатками… Всё это грозило атакующим тяжёлыми потерями.

За цитадель приготовились драться тысячи её вооружённых защитников. Никто из них не собирался сдаваться или даже затевать взаимовыгодные переговоры с превосходящими силами противника. К неудовольствию разочарованного калги.

Дерзким вызовом Шабаз-Гирей-Султану, за стенами непокорной им пока крепости, сияли на солнце купола христианского Собора Сошествия Святого Духа. Медные кресты с позолотой за версту слепили глаза. До ушей предводителя орды доносился тревожный колокольный набат.

Этот низкий, ритмичный звук растекался с вершины холма по всей округе. Не стихающий, беспокойный перезвон рождал в голове у Шабаз-Гирей-Султана невесёлые мысли…

Калга понимал, что взятие крепости обернётся для его армии большой кровью. Нет сомнений, что артиллерийские расчёты гяуров хорошо пристреляли со стен своей цитадели окружающую местность. Русским бомбардирам и многочисленным воинам противника с ружьями, были сверху прекрасно видны передвижения штурмовых подразделений орды… Готовящихся одновременно ринуться на приступ с разных сторон.

За крепостным частоколом, как успел заметить в подзорную трубу Шабаз-Гирей-Султан, бегали между изготовившимися к стрельбе солдатами в островерхих шапках с двуглавым орлом и явно ополченцы из кавказцев… Судя по папахам и национальным одеждам. И было подобных джигитов, вооружённых дедовскими ружьями, луками и копьями, на стенах тоже немало.

А это красноречиво говорило калге, что горцы и местные крестьяне, проживавшие в подожжённом завоевателями и догорающем предместье, не струсили, не разбежались по лесам, при приближении многотысячной орды. Гражданский люд, вместе с русскими военными, встали за цитадель плечо к плечу. И, судя по всему, будут биться насмерть с захватчиками!

Зря надеялся великий хан Девлет Четвёртый Гирей, доверивший калге судьбу своего похода на Терек, что появление тысяч воинов Аллаха в урочище Мез-догу подтолкнёт местные народы к всеобщему восстанию против гяуров… Не всё так просто! Некоторые кавказские племена и кланы продолжали и продолжают считать русских своими союзниками. А некоторые даже присягнули царице гяуров в вечной верности!

Надёжные агенты донесли Шабаз-Гирей-Султану, а казнённые недавно шпионы из жителей предместья, служившие русским, подтвердили под пытками, что за стенами крепости сидят сейчас, кроме регулярных армейских частей, кабардинцы во главе с целым князем, ингуши, осетины, грузины, армяне, персы, греки… Многие – с семьями.

Сражаться за своих женщин и детей эти гражданские будут яростно… До последнего вздоха. И в этом калга почти не сомневался.

А ведь прежде чем сойтись в рукопашной воинам армии Шабаз-Гирей-Султана надлежало ещё добраться до защитников крепости! Для этого ордынцам предстояло пробежать по открытому пространству двести шагов… Под смертоносным свинцовым дождём.

Преодолеть сплошную линию рогаток, ощетинившуюся острыми, частыми кольями... Скатиться в глубокий ров с проточным ручьём на дне. И с низу этой ямы карабкаться наверх, на крепостную стену. По принесённым с собой сотням лестниц.

Лезть по штурмовым трапам под обжигающими струями кипятка и пузырящейся липкой смолы, льющейся на головы и плечи атакующих... Немногие воины калги из самых боеспособных, отборных отрядов, пробивающие путь остальным ордынцам, сумеют ступить на гребень крепостной стены. И сразиться с противником на ятаганах и кинжалах.

Татарский предводитель с невольным содроганием представил себе, сколько мёртвых тел лучших джигитов и нукеров великого хана покроют вскоре ближние подступы к цитадели. Умелых, храбрых воинов... На подготовку которых потрачено столько времени и золота!

Шабаз-Гирей-Султан смотрел на начальника охраны у себя под ногами с плохо скрываемой досадой и злостью. Эта, якобы, забота о безопасности господина, проявляемая слугой, невероятно раздражала калгу. Ибо главный ордынец понимал, что помешавший его важному занятию человек больше трясётся сейчас за жалкую собственную шкуру, нежели за жизнь предводителя армии.

Эта очевидная мысль выводила из себя калгу не меньше, чем полчища проклятых комаров, кружащих вокруг с противным жужжанием… Выматывающем душу, лишающем Шабаз-Гирей-Султана внутреного равновесия, в столь безоблачный солнечный день.

Однако, какие они здесь всё-таки надоедливые и кусачие, мелкие порождения шайтана! Эти крылатые твари с радостью набросились на его армию. Комары постоянно ползали по лицам воинов, по расчёсанным в кровь шеям людей… По крупам и мордам лошадей. И жалили, жалили всех постоянно! Наливаясь чужой кровью так, что не могли потом взлететь.

Зловредные насекомые тысячами гибли под звонкими хлопками ордынцев, осатаневших от столь непредвиденной напасти. Но через минуту комары вновь прилетали звенящими тучами со стороны болота, раскинувшегося неподалёку от догорающего посада… И как только эти гяуры могут здесь жить?

Шабаз-Гирей-Султан прихлопнул очередного кровососа, ползающего по лбу. Калга чувствовал себя обманутым.

Точнее – это великого хана ловко ввели в заблуждение. Вряд ли Девлет Четвёртый Гирей, пославший на Терек Шабаз-Гирей-Султана с армией, уничтожить русскую цитадель, рассчитывал увидеть здесь то, что наблюдал теперь калга…

Разве подобную картину рисовали великому хану те, кто убедил правителя Крыма в лёгкой победе над гяурами? Разве это не хитрые кабардинские князья Баматов и Асланбеков, вместе с самыми знатными и авторитетными представителями адыгского племени - братьями Татархановыми, постоянно твердили Девлет Четвёртому Гирею, что русская крепость ещё не достроена?! И имеет, к тому же, весьма слабую военную защиту.

Великий хан настолько доверился чужим словам, что отправился на Терек, разорять цитадель гяуров, даже не вооружившись дальнобойными, осадными пушками! А крепость-то у русских уже практически возведена.

И без орудий большого калибра, способных пробить с безопасного расстояния бреши в её стенах, сократить число врагов и сломить их дух, бросаться сейчас на штурм – не лучшая идея. В этой ситуации малоэффективны многие тысячи всадников орды, пехота с ружьями и даже имевшаяся у воинов Аллаха лёгкая артиллерия.

Теперь не великий хан, а он, калга, командует сборной армией. Шабаз-Гирей-Султану и отвечать за судьбу этого похода.

А сам крымский владыка, отвлечённый вдруг более важными делами, срочно отбыл в Тамань… Ничего не объясняя даже ближнему окружению. Великий хан не обязан обосновывать свои поступки подчинённым лицам.

Вручая Шабаз-Гирей-Султану бразды правления многотысячной армией, любимец Аллаха лишь призрачно намекнул своему родственнику и первому заместителю в этом военном походе, что калга, в случае успешного завершения экспедиции на Терек, может рассчитывать на особую милость крымского владыки. Щедрую и справедливую.

Девлет Четвёртый Гирей великодушно пообещал приписать лавры главного победителя и покорителя Моздокской крепости исключительно своему первому заместителю. Великий хан разрешил также присвоить калге львиную часть захваченных на Тереке трофеев.

С другой стороны, если Аллах отвернётся от Шабаз-Гирей-Султана и поход закончится бесславно, вся вина за неудачу экспедиции падёт на голову ставленника крымского правителя. Тонкий намёк на это тоже прозвучал в прощальных словах Девлет Четвёртого Гирея, перед отбытием в Тамань, адресованных напрямую новому командующему орды.

И теперь калгу мучали нехорошие мысли… Русская крепость, может быть, и не достроена ещё до конца, как не устают утверждать кабардинские союзники. Только выглядела она отсюда, с наблюдательного пункта Шабаз-Гирей-Султана, достаточно серьёзно.

Разведчики, объехав цитадель по периметру, насчитали на её стенах четыре десятка изготовленных к бою пушек! И почти три тысячи стрелков с ружьями.

…Солнце медленно поднималось к зениту, припекая кожу, а Шабаз-Гирей-Султан всё ещё не спешил отдавать приказ к началу штурма. Калга сильно сомневался в успехе массированной атаки. И боялся принять роковое решение, исправить которое потом будет уже невозможно.

Предводителю орды нужна была быстрая победа. Затевать же долгую осаду цитадели не имело смысла не имело вообще.

В крепости, вне всякого сомнения, уже успели подготовиться к многомесячному сидению и обороне... Да и вряд ли русское командование не попытается в ближайшие недели отправить войска на помощь к осаждённым!

И тогда орде придётся сражаться на нескольких фронтах одновременно. Опасная перспектива для завоевателей... При таком развитии событий Шабаз-Гирей-Султан сам может оказаться в ловушке. И остаться здесь навеки, со всей своей пёстрой армией!

Неожиданно оказавшаяся способной к длительному противостоянию Моздокская крепость сводила все шансы ордынцев на военный успех и богатые трофеи, едва ли не к нулю. В сердце калги зрело и копилось глухое раздражение к кабардинским князьям…

Шабаз-Гирей-Султан мстительно подумал – если всё-таки атаковать сейчас цитадель, то в первых рядах надо отправить на её штурм тех, кто заманил великого хана сюда, в урочище Мез-догу. Пусть адыгские владельцы с верными воинами покажут своё геройство на личном примере. Ведь они так убедительно рассказывали крымскому правителю про недостроенную Моздокскую крепость и её слабый гарнизон!

Вот, князь Татарханов вполне подойдёт на эту роль. Он, кажется, замыслил решить собственные проблемы с гяурами на кабардинских землях за счёт сил союзников. Однако наглость князя не знает границ!

Вместо благодарности за неоценимую помощь и изъявления верноподданнической покорности турецкому правителю и крымскому владыке, сей кавказский владелец смеет дерзко намекать ему, Шабаз-Гирей-Султану, на право забрать существенную часть завоёванной общей добычи. По окончанию похода.

Но ничего…Теперь не доверчивый великий хан, а он, всё видящий и понимающий калга, стоит во главе разноязыкой правоверной армии! И неплохо бы было проредить число желающих отхватить свой жирный кусок от будущего приза.

Черкесы хорошие воины, слов нет! Однако мёртвым героям земные богатства ни к чему. Им вполне достаточно и одной славы.

Практичный глаз и ум Шабаз-Гирей-Султана уже хладнокровно и цинично делил шкуру неубитого медведя. А она была всем хороша! Разграбление одного только христианского собора в цитадели, непрестанно трезвонившего теперь в свои колокола, сулило лично калге солидный куш. Такая добыча стоила большой крови. И даже риска.

А если за взятие крепости гяуров, его армии придётся положить половину своих воинов – пусть это будут, в основном, местные джигиты. И их алчные, много возомнившие о себе, предводители. В объединённом османском войске собралось изрядно черкесских племён... И представителей знатных кланов.

Калге, как командующему столь разнородной армией, следует лишь тонко сыграть на национальных чувствах местных вождей. Поручив князю Татарханову, самому авторитетному среди соплеменников адыгу в его орде, показать другим воинское искусство и мужество кабардинцев в бою. И предоставить уважаемому владельцу почётное право умереть первым, со своими людьми, под стенами русской цитадели.

Тем более, что князь неоднократно заявлял во всеуслышание - урочище Мез-догу, мол, всегда принадлежало кабардинцам. И будет таким навеки! Адыги не позволят гяурам ничего тут строить. Тем более - крепость.

Отлично! Вот и пускай князь Татарханов поливает исконную кабардинскую землю собственной кровью и кровью своих соплеменников!

Губы калги под пышными чёрными усами дрогнули в едва заметной иезуитской улыбке… Настроение у Шабаз-Гирей-Султана немного поднялось.

Пусть теперь уважаемый кабардинский князь сражается насмерть с гяурами, которым сам когда-то служил верой и правдой! Говорят, русские за усердие ещё и отметили его высоким офицерским чином… И даже платили золотом казённое жалование!

Кстати, мысленно спохватился калга, - а где же чеченские и кумыкские воины? Их предводители тоже клятвенно обещали великому хану присоединиться на Тереке к джихаду против гяуров. Но пока этих братьев-мусульман что-то не видно...

Шабаз-Гирей-Султан усмехнулся с горечью. Крымский владыка говорил о поджидающем их вблизи Моздокской цитадели совместном отряде горцев, численностью в несколько тысяч джигитов. Однако ни один чеченец и кумык из этого гипотетического союзного войска так до сих пор и не присоединился к калге.

Командующий объединёнными силами орды с подозрением подумал – а может быть местные единоверцы просто тянут время? Ждут, когда он обрушится всей мощью на крепость гяуров и сломит сопротивление защитников. А когда русская цитадель готова будет вот-вот пасть, тогда и нагрянут к нему союзнички… Поставить победную точку в разгроме неверных! И принять участие в дележе трофеев.

Шабаз-Гирей-Султан повернулся к свите. И обвёл строгим взглядом группу своих военачальников высшего ранга, внимательно следивших за каждым движением предводителя. Все ждали сигнала к началу атаки на русскую крепость… И недоумевали, отчего командующий медлит.

Калга кивнул властно… И от группы вельмож в дорогих, сияющих на солнце начищенных доспехах тут же отделился человек. Это был ханский визирь Янгын, представитель знатного рода Ширинов. И командир всего правого крыла сборного османского войска.

До недавнего времени сам Шабаз-Гирей-Султан занимал сию почётную должность в армии крымского владыки... Тогда калга, на правах второго человека при великом хане, отвечал за наиболее боеспособные силы орды. А их цвет представляли лучшие из лучших - турецкие янычары, ички беглери (личная гвардия крымского предводителя!), отважные черкесские воины и лихой наёмный казачий полк.

Однако внезапный отъезд Девлет Четвёртого Гирея повлёк за собой серьёзные перестановки во всём руководстве армии. Калга стал её предводителем... А бывший военачальник средней руки Янгын резко взлетел по служебной лестнице. И занял должность командира правого крыла всей армии.

Ханский визирь, гордый оказанным ему доверием, придерживая кривую турецкую саблю у бедра, приблизился к Шабаз-Гирей-Султану. И склонился перед ним в почтительном поклоне… Косясь на уткнувшегося лбом в траву начальника охраны, про существование которого командующий, казалось бы, забыл напрочь, Янгын с готовностью доложил:

- Отряды с лестницами и ударные подразделения заняли свои места для атаки. Прикажете начинать штурм?

Но калга всё ещё колебался. Он надеялся избежать большой крови и тяжёлых потерь в вверенной ему армии. Пиррова победа его прельщала мало... И поэтому Шабаз-Гирей-Султан раздражённо отрезал:

- Нет! Успеется… Пусть с гяурами в крепости поговорят ещё наши казаки. Христиане лучше поймут доводы своих соплеменников и единоверцев. Даже несмотря на то, что многие защитники цитадели считают наших друзей и союзников изменниками.

При всём при этом, думаю, осаждённые всё же не откажутся выслушать казачью делегацию. Особенно, если в числе парламентёров будет и этот… их блаженный старец. Пустынник и пророк Арсений. Кажется, так его зовут? Кстати, что сейчас вещает своим собратьям по вере этот сумасшедший дервиш?

Янгын презрительно усмехнулся:

- Безумный старик бормочет, по-прежнему, всякую чушь казакам… Твердит, что всякий христианин, проливающий кровь поклоняющихся распятому Богу, никогда не попадёт в их рай. И заступные молитвы дервиша за таких воинов не в силах спасти грешника.

Янгын возмущённо вскинул брови:

- Рай для неверных! Как у него ещё язык не отсох за такие слова… Кожу бы с негодяя содрать живьём. Да только этот безумец совсем не боится смерти! Мне кажется, он будет лишь рад умереть на закате собственных никчёмных лет в страшных мучениях за свою веру.

- Старца не трогать! – жёстко приказал калга. – Чтобы не один волос не упал с головы казачьего дервиша. Пусть болтает, что хочет. Всё равно его слова в нашей армии мало кто понимает и воспринимает всерьёз... Кроме пяти сотен казаков.

Нам ещё возмущения и бунта в их рядах не хватало! Всё-таки, они одни из лучших наших воинов. И ещё послужат великому хану с султаном в других битвах... Даже если и откажутся сейчас сражаться с носящими на груди крест.

Мы и без них здесь управимся. Только пусть тогда казачий атаман не рассчитывают на серьёзный куш по итогам похода! Доля его воинов будет согласно вкладу в общую победу...

Калга коварно ухмыльнулся:

- А парламентёрами казаки пусть нам сейчас, со своим старцем, послужат! Если и правда эти неверные так ценят христианские жизни. Ступай, распорядись, чтобы делегация переговорщиков отправлялась к стенам цитадели немедленно!

Шабаз-Гирей-Султан добавил с нескрываемой иронией:

- Передай казакам, пусть парламентёры обещают защитникам крепости от моего имени всё, что угодно. Сохранение жизни каждому, свободу, неприкосновенность личного имущества… В обмен на сдачу цитадели.

И пускай всем своим видом и речами переговорщики покажут неразумным упрямцам, приготовившимся умереть здесь, что любимцы Аллаха - досточтимые турецкий султан и крымский хан - к добровольно покорившимся им христианам относятся милосердно! Вполне благосклонно и терпимо.

Никто не собирается заставлять православных отказываться от ношения нательных крестов. И обращать в ислам мы никого против воли не станем! Сложивших оружие русских военных отпустим на все четыре стороны.

Пусть гяуры и их союзники-горцы посмотрят своими глазами на старца Арсения, поговорят с ним и удостоверятся, что всем примкнувшим к нам христианам живётся неплохо. Осаждённым не следует слушать ложь своих командиров! Простым людям надо принять правильное решение.

Иначе русская цитадель всё равно будет уничтожена. А всех её непокорившихся защитников ждёт самая незавидная участь…

***

Хотя казачьего полка под командованием войскового атамана Савельева уже несколько дней, как не было в крепости - он, с разрешения генерал-поручика фон Медема, отправился в Наурскую - станичников между осаждёнными оставалось немало. И нестроевых – увечных, выздоравливавших после ранения или болезни, подростков, женщин с младенцами на руках… И вполне себе справных рубак, входящих в различные казачьи формирования в составе русской армии, обороняющей цитадель.

Крепость была переполнена военными и гражданскими людьми. Многие из них, на фоне всеобщей суеты и тревоги, даже не заметили исчезновения целого боевого подразделения во главе с полковником Савельевым.

Мужчины, кто ещё был в состоянии стрелять из фузеи и пистолета, рубить врага шашкой, колоть пикой из-за бревенчатого частокола, продолжали пополнять ряды защитников крепости. Добровольцев из нестроевого, разночинного народа набиралось столько, что младшие армейские командиры пускали гражданских на стены с собственным оружием, только после придирчивого внешнего осмотра.

Ну, а тем, кому была доверена оборона цитадели, унтер-офицеры войска генерал-поручика фон Медема, тут же определяли индивидуальное место за частоколом. Персональный участок наблюдения за противником и сектор обстрела.

Заступивший с началом осады на бессрочное дежурство гражданский доброволец - будь то посадский горец-переселенец, подросток, или седой, но ещё крепкий старец, как и русский солдат теперь, нёс круглосуточную, по часам, караульную службу на стене. Покидать свой пост без разрешения командира не разрешалось. Под страхом сурового наказания.

Теперь подобраться незамеченным к крепости, с любой её стороны, стало совершенно невозможно. Защитники цитадели были всегда начеку. И палили из пушек и ружей по любой появившейся в зоне досягаемости цели.

…Как не просил, тоже допустить его стрелком на стену, молоденького подпоручика старый солдат Серафим Кирин, явившийся к месту сбора и осмотра кандидатов со своей фузеей и боезапасом, воинского задора ветерана армейский офицер разделять не спешил. Напротив, служивый весьма скептически взирал на одноногого отставника, вытянувшегося перед ним во фрунт, с опорой на старенькое ружьё. И кривил недовольно губы под старательно отращиваемыми усами.

Далеко не новую, но вполне себе добротную трофейную фузею, подарил тестю Макар Мирошников из собственного арсенала. Казак также поделился с Серафимом Кириным порохом и свинцом, накануне своего стремительного отъезда из крепости с полком войскового атамана Савельева.

Молодой офицер ещё раз критически оглядел ветерана на потемневшей деревяшке вместо ноги и замотал головой… Нет-нет, старик! Куда тебе воевать в первой линии на стене? Даже не проси.

Подпоручик категорически отказался выделять столь ущербному бойцу индивидуальный участок обороны за частоколом и сектор стрельбы. Армейского офицера совсем не убедили доводы Серафима, что руки старого солдата не забыли ещё военную науку. А глаз ветерана – всё так же зорок и точен.

И разум у него ясен пока… Серафим Кирин прекрасно помнит все уставные команды. Да и что там забывать - заряжай, целься, пли! Отставной фузилёр может хоть сейчас продемонстрировать господину офицеру своё стрелковое умение.

Не помогло… Правда, молоденький подпоручик, под конец разговора, всё же сжалился над сединами увечного солдата. И пообещал допустить Серафима к обороне цитадели. Как и хотел неугомонный старик – на крепостную стену… Стрелком-фузилёром. Но только не сразу!

Ветеран вступит в сражение во вторую очередь. Если потери среди защитников крепости, в ходе штурма, окажутся критическими для осаждённых.

Подпоручик даже любезно разрешил Серафиму, уже на правах запасного стрелка, постоянно теперь находиться на огневом рубеже. На самостоятельно выбранном участке обороны и в полной боевой готовности.

Старику лишь запрещалось мешаться под ногами защитникам цитадели, сражающимся на стене. И терпеливо ждать в стороне, поблизости… Когда вражеская пуля или стрела освободит ему место за частоколом на каменном гребне. И Серафима позовут занять позицию выбывшего воина.

Старый солдат выбрал себе дислокацию неподалёку от одного из орудийных расчётов. Опытный Серафим знал, что во всяком сражении враг будет стремиться, в первую очередь, вывести из строя артиллерию противника и бомбардиров. Ведь именно пушки наносят атакующим силам самый тяжёлый урон! А значит, по канонирам и по защитникам крепости, находящимся рядом с артиллеристами и будут чаще стрелять османы… Когда начнётся большой штурм.

Следовательно, пытался рассуждать логически Серафим, в этом месте моздокцам никак не обойтись без серьёзных военных потерь. Посему и шансов здесь у старого солдата поучаствовать в обороне крепости - намного выше!

Расчёт выбранного Серафимом орудия состоял из четырёх неунывающих бомбардиров. Они, сгрудившись вокруг маленького костерка, что-то варили себе в небольшом закопчённом котелке. Огонь канониры развели прямо на гребне каменной стены, возле вверенной им пушки. Жерло орудия грозно выглядывало из бойницы в бревенчатом частоколе.

Расчёт попыхивал маленькими трубочками с душистым турецким табачком… И травил друг другу разные солдатские байки.

Артиллеристы сразу же обратили внимание на приковылявшего к ним и скромно устроившегося рядом одноногого старика с кремниевым ружьём. Слово за слово - и между мужчинами завязалась добродушная беседа.

Бомбардиры с удовольствием приняли в свою весёлую компанию отставного солдата. И как только ароматная похлёбка была готова, тут же позвали старика разделить с ними трапезу. Серафим отказываться не стал. А после совместной еды артиллеристы угостили его и хорошим табачком из своих кисетов.

Канониры беззлобно подшучивали над стариком, явившимся биться с османами не в полном комплекте – всего с одной ногой! И с живейшим интересом слушали занимательные солдатские истории от ветерана. А разных сказок Серафим знал превеликое множество.

Артиллеристы были ещё молоды… У двоих из расчёта, ожидаемое сражение вообще являлось первым серьёзным боевым испытанием в жизни! Старому солдату было, что вспомнить и рассказать новым знакомцам.

- Много лет назад, - завёл очередную байку Серафим, набив щедро отсыпанным бомбардирами турецким табачком свою испытанную трубку, - когда я ещё бегал, как и вы, на двух ногах, довелось мне подружиться с одним канониром. Дело было на прошлой войне с османами… Умелый тот был пушкарь! Я таких востроглазых и метких среди вашего брата-бомбардира не встречал. Запамятовал только, как его звали.

Старик досадливо покачал головой, обвёл хитрыми глазами притихших, обратившихся в слух собеседников… И, выдержав актёрскую паузу, удовлетворённо продолжил:

- Мы тогда, помнится, с енералом Ласси осадили османскую крепость Азак на Доне… Уже не в первый раз брали эту чёртову цитадель! А им, туркам окаянным, пробивались на помощь рекой и по степи крымчаки. Многотысячная орда с конницей, пехотой и пушками.

Нашей еройской армии приходилось драться с нехристями на два фронта сразу… Кровавая, многодневная сеча завертелась тогда!

Так вот, тот мой приятель-бомбардир умудрился в одном из сражений попасть чугунным ядром из своей пушки прямо в дуло татарскому орудию. Хочешь верь, хочешь не верь!

- Как это? – опешили, открыв рты, поражённые артиллеристы. – Да не может такого быть!

- Истинно вам глаголю, - твёрдым голосом проговорил Серафим и обвёл всех честными голубыми глазами. – Не токмо я - солдаты двух противных армий сие чудо наблюдали воочию! На самом излёте русское ядро и угодило точно татарской пушке в ейную дырочку... Во как бывает на войне!

Изумлённые артиллеристы надолго замолчали, переваривая сказанное. Наконец, самый опытный из всей четвёрки, малоросс Микола Подопригора, с недоверием протянул:

- Та не, диду… Як це брехня! А ну побожись нам, шо своими очами дывился на то неможное дило!

Серафим с готовностью сложил пальцы щепоткой, вскинул правую руку ко лбу, помедлил… И со вздохом опустил ладонь.

- Не-е… Не буду брать грех на душу!

Старик виновато развёл руками и нехотя признался:

- Ну да, приукрасил малёхо хвакт… Чуть-чуть не долетело тогда ядро до цели. Рядом упало.

Но все видели - летело оно точно в дуло татарской пушке! Мой приятель-бомбардир никогда не промахивался. Ихний Аллах своих спас… Силу нашего пороха ослабил.

От взрыва смеха в тесной компании пламя костерка испуганно заметалось по догорающим уголькам. Как не крепился, но не выдержал, прыснул в седую бороду от собственной байки и сам рассказчик.

- Если где и раздаётся хохот в такой худой для всех православных день, то там, наверняка, и мой Серафим Родионович! - полный иронии женский голос заставил артиллеристов и отставного солдата разом обратить взоры вниз. У подножию каменной стены, стояла Степаниды в тёмном платке и в закрытом, глухом платье до самых пят.

- А вот и баба моя явилась - не запылилась, – хмыкнул старик и представил жену своим новым знакомцам. – Степанида Гавриловна! Отыскала меня, всё-таки, в этаком вавилоне… Да ещё и хвост за собой притащила – внучонка нашего, Тимофея!

Травница совершенно незаметно приблизилась к мужской компании, увлечённой легкомысленной болтовнёй. В руках женщина держала небольшую плетённую корзинку, прикрытую чистой тряпицей. А рядом со Степанидой стоял, вертя головой во все стороны, босоногий и чумазый мальчонка. Этим летом Тимошке пошёл уже седьмой год…

Успевший хорошенько загореть, несмотря на начало июня, бойкий сорванец носил короткие штанишки на лямках и лёгкую, свободную рубашонку. А в правой ручонке малыш сжимал выструганную дедушкой Серафимом деревянную саблю.

Проникнувшись всеобщим настроением взрослых, Тимошка тоже собирался биться с ордой, окружившей крепость… И защищать цитадель до последней капли крови.

Мальчонка теперь не расставался со своим потешным оружием ни днём, ни ночью. Постоянно елозил деревянной сабелькой о точильный камень. Востря её понарошку. И без конца упражнялся на Степанидиной пугливой и нервной козе – как нужно делать резкие выпады шашкой и наносить османам смертоносные рубящие удары.

Несчастная животина шарахалась от воинственного сорванца… И почти перестала давать молока. А малолетний проказник был за свои издевательства над бедной козой уже неоднократно строгой бабкой бит мочёными розгами по мягкому месту.

Три луковских семейства, включая и вдову Василису Бирюкову с детьми, как и решила Степанида, разместились за стенами крепости, чтобы пережить осаду. Устроились всем табором в так и недостроенной аптекарской лавке.

Малая лекарская артель травницы и в окружённой цитадели, несмотря на тесноту и неустроенный быт, продолжала трудиться в поте лица. Благо запасов разного необходимого сырья, для приготовления целительных снадобий, у Степаниды было насушено и истолчено впрок достаточно.

А спрос на мази и настойки травницы не уменьшался. Напротив – он только рос… В условиях осады, повышенный интерес к лекарственным препаратам аптекарки стал проявлять и гарнизонный врач, тощий иноземец на русском жаловании Хансйорг Шеффлер, в пенсне на горбатом носу.

Степанида и дипломированный немец-медик, к тому времени, уже относились друг к другу с подчёркнутым уважением. Хотя важный и высокомерный Хансйорг продолжал в глубине души считать малообразованную казачку-травницу самозванкой. И назвать её коллегой у немца язык не поворачивался.

Однако, некоторые препараты, изготовленные Степанидой, бесспорно, помогали в лечении больных и раненых… Отрицать сей очевидный факт практичный иноземец полагал несправедливым и глупым делом.

Да и кое-какими минимальными познаниями в медицинской области эта казачка с довольно приятным, но всегда, почему-то, суровым и строгим лицом, тоже владела. Возможно даже, что она где-то и училась лекарскому ремеслу… Но расспрашивать неразговорчивую женщину о её прошлом надменный немец, с трудом изъясняющийся по-русски, считал ниже собственного достоинства.

Запасы разных целительных препаратов у Хансйорга, тоже теперь оказавшегося запертым в крепости, были ограничены. Мало того – они расходовались каждый день. А новых лекарств, кроме как у Степаниды, раздобыть больше было негде.

А ещё травница, со своей женской командой из охотниц, продолжала и в цитадели ухаживать за хворыми и ранеными станичниками, перебравшимися под защиту крепостных стен. И русской армии.

Двухэтажная гарнизонная лечебница оказалась переполнена пациентами разных сословий. Число болезных казаков, нуждающихся в постоянной заботе, было столь велико, что станичный атаман Павел Татаринцев даже нескольких своих раненых луковчан временно разместил в домах жителей крепости.

В цитадели всех посадских приняли радушно и с сочувствием. Общая большая беда сплотила моздокцев разных племён и сословий… Заставив переселенцев забыть о спокойной, размеренной жизни.

- Шёл бы ты уже отдыхать под свою крышу, аника-воин! - с укором выговорила мужу Степанида, подняв голову вверх и прикрывая глаза ладонью от солнца. – Не уж-то молодые и здоровые не управятся здесь сами, без старого солдата? Или так и прикажешь мне теперь бегать под крепостной стеной, выглядывая тебя среди защитников? Чтобы покормить вовремя горячим…

- Не серчай, мать, - миролюбиво отозвался один из артиллеристов у едва тлеющего костерка и с улыбкой посмотрел на Тимошку, с деревянной сабелькой в руке. – Нет сегодня в Моздоке среди нашего брата ни старика, ни калеки, ни мальца! Мы все теперь воины. И сильный, и самый слабый.

А защитники при тебе, мамаша, что ни на есть - геройские! И одним своим видом могут заставить ворога в шальвары наложить. Что старый фузилёр об одной ноге, что грозный малец со своей деревянной саблей!

На стене, у пушки, вновь раздался добродушный смех... Но его неожиданно прервал солдат, стоявший с ружьём у частокола, рядом с орудием. Армейский пехотинец в островерхой шапке, в отличии от расслабившихся артиллеристов, внимательно следил за передвижениями противника на дальних подступах к крепости. Наблюдатель повернулся к бомбардирам и тревожно крикнул:

- Эй, робяты! Неча лясы точить… Пошлите-ка лучше гонца поскорее за охфицером! Кажись, к нам направляются переговорщики под белым флагом.

***

Группа приближавшихся к крепости парламентёров состояла из пяти человек. Пешая делегация медленно пересекла догорающий, затянутый чёрным дымом посад, осторожно отделилась от чадящих развалин… И теперь с опаской двигалась вперёд по открытой местности. Под прицелом многочисленных стрелков, притихших за частоколом.

Парламентёры не забывали постоянно выказывать осаждённым свои мирные намерения. Переговорщики энергично и непрестанно размахивали над собою светлой тряпкой, нацепленной на копьё. Перед делегацией оставалось ещё не менее пятисот шагов голого, простреливаемого пространства до рогаток и крепостного рва за ними...

Четверо переговорщиков были казаками. А вот пятый являлся представителем османского племени, судя по внешнему виду.

Это был мужчина средних лет с ухоженной бородкой, явно не из простых турок. Его, чуть полноватый стан, облегал вишнёвый, узорчатый понизу и по краю рукавов, халат. Голову украшала алая феска с чёрной кисточкой на верёвочке.

Турок неплохо владел русским языком… Хотя и не собирался сейчас сам договариваться о чём-либо с защитниками окружённой крепости.

Этого парламентёра командование объединённой османской армии откровенно приставило соглядатаем к остальной четверке славян. Воздействовать же убедительным словом на неразумных защитников Моздокской цитадели должны были казаки-христиане. Трое бородатых некрасовцев и босоногий старец Арсений в ветхой холщовой хламиде, с седовласой, непокрытой головой.

Духовный вожак османского казачества бесстрашно вышагивал во главе малой процессии... По утверждению своих современников Арсений слыл прозорливым провидцем и казался окружающим человеком не от мира сего. Впалые заросшие щёки, пронзительный, лихорадочно горящий взор, всклокоченная седая борода по пояс придавали старцу вид пугающий и экстравагантный.

Казачий проповедник и молитвенник приближался к крепостному частоколу, воздев над головой старообрядческий восьмиконечный крест, размером чуть больше ладони. Был тот святой символ выкован из простого чёрного металла. И висел на жилистой шее у старца поверх ветхого рубища.

Железный древний крест, безо всяких излишеств в виде драгоценных камней, представлял единственную материальную вещь, которой Арсений по-настоящему дорожил в своей земной жизни. Говорили, что этой реликвии уже сотни лет.

Христианский проповедник что-то яростно бормотал себе под нос. И, приостанавливаясь периодически, осенял цитадель крестным знамением. На раскольничий манер, двумя перстами.

Даже самые отчаянные правоверные воины армии Шабаз-Гирей-Султана относились к тщедушному старцу Арсению с явной опаской. И избегали лишний раз пересекаться с этим странным, почитаемым у казаков-союзников, человеком... То ли выжившим из ума бродягой и шайтаном, то ли – святым, разговаривающим напрямую с ангелами. В любом случае, от таких непонятных людей правоверному воину лучше держаться подальше!

Среди ордынцев было много суеверных людей… И между собой они называли старца Арсения русским дервишем.

…Наконец, пятеро парламентёров добрались до рва. И упёрлись в острые колья сколоченных в сплошную линию рогаток, по его внешнему краю. Теперь переговорщиков от защитников цитадели отделяли не более ста шагов. Сотни пар глаз молча взирали поверх бревенчатого частокола на незваных гостей с недобрым любопытством…

Затянувшуюся паузу нарушил громкий, злой голос со стены:

- Дывись, хлопцы – казаки с крестом скоро гопак с турком плясать будут! Чего явились сюда, бисовы дети? Наше угощение для непрошенных гостей вам не понравится… С христопродавцами и изменниками никаких мирных бесед быть не может! Вы ещё живы только потому, что пришли под белым флагом. Военный порядок и наши командиры не позволяют хлопцам палить в переговорщиков. А руки чешутся стрельнуть по вам – страсть как! Шли бы вы назад, окаянные… Неча вводить робят во грех!

И тут защитников крепости на стене прорвало... Каждый спешил выкрикнуть парламентёрам свою язвительную, солёную реплику:

- Каково оно, славяне, турецкому султану с крымским ханом зады вылизывать? Скусно? Как вам жизнь под османами? Сладка ли нынче? Сколько иудиных сребреников платит татарский мурза казаку за каждую отрезанную христианскую голову?

Ну, и так далее…

Парламентёры молча внимали обрушившемуся на них безжалостному потоку брани. Некрасовцы - с мрачными лицами, кипя едва сдерживаемым возмущением и играя желваками. Турок же слушал защитников цитадели бесстрастно и отстранённо.

А вот у старца Арсения, после первых прозвучавших со стены бранных слов, глаза наполнились слезами... Измождённый лик провидца отражал вселенскую скорбь.

Широкоплечий, крепкий казак, нёсший копьё с белой тряпкой, передал своё «знамя» товарищу, а сам, устав слушать обидные ругательства, поднял вверх правую руку, привлекая к себе внимание... А когда выкрики и галдёж за частоколом стихли, представился:

- Донской казак Сашко Карась. Может, хватит ужо лаяться, робяты? Себя не жалко – зачем губите жён и малых чад своих? Крепость эту вам всё равно не удержать… Сами видите - у османов и крымчаков сил тут собралось многим больше! Тьма тьмущая. Только разозлите их своим упрямством.

А коли побьёте кого из супротивников при штурме – всех вас до единого вырежут в отместку! Никого не пощадят. И за ради чего класть вам свои христианские жизни, братцы?

Сашко Карась глубокомысленно помолчал. И не дожидаясь ответа, поспешил сообщить осаждённым последние новости в воюющем российском государстве:

- Командиры вам того не говорят, наверное… А к Санкт-Петербургу, братцы, уже приблизились с Яика и с Волги армии настоящего русского царя! Катькина столица вот-вот падёт. И будет тогда мир народам! Ибо объявившийся по промыслу Божьему амператор Пётр Фёдорович турецкому султану и верному его союзнику, французскому королю - знакомец и давний добрый приятель.

Османская Порта и её многочисленные сторонники бьют вашу Катьку на всех фронтах! В хвост и в гриву. Глупо православному погибать за эту немку и её интерес в самом конце войны! Под ей и так вся русская земля горит.

Переходи лучше служить, братцы, Петру Фёдоровичу! И нашему великому султану Абдул-Хамиду с его верным сподвижником - крымским ханом Девлетом. Магометане упомянутые - правители справедливые… Хоть и нехристи. К иноверцам относятся по-божески. А за преданную службу ещё и платят щедро!

Ордынский казак улыбнулся редкозубым, из под обвислых усов, ртом внимательным слушателям за частоколом:

- Да и мы новым хлопцам в своём полку при османском войске завсегда рады! А не верите мне и сказанным словам – послушайте сами божьего человека, старца Арсения. Он врать не умеет. Сей неистовый молитвенник и провидец смиренно разделяет с нами, вольными казаками султана Абдул-Хамида, все походные тяготы.

Старец в рубище, при этих словах, рухнул на колени перед рогатками и заголосил, пронзительно и громко:

- Наставь неразумных детей своих на путь истинный, Господи! Беда пришла к человекам. Вижу кровь на руках, одеждах, траве… И многих убиенных! Горе и плач царят на терской земле. Лицезрею сердцем скорбящим явление людям двух апостолов в сияющих белых хитонах… Посланцы Господа скоро спустятся на берег Терека! Ждать осталось недолго. Они ужаснутся содеянному людьми!

Конец света близится… И страшен будет грешникам, избравшим путь Каина, справедливый суд Божий на небесах!

…К этому времени на крепостную стену поднялся офицер, срочно вызванный из штаба армии. Переговоры с противником командующий фон Медем поручил провести поручику Зимину.

Вообще-то, никакого смысла разводить дипломатию в сложившихся условиях, граф не видел. Уступать врагу в чём-либо и искать компромиссы с Шабаз-Гирей-Султаном никто не собирался. Но что делать - законы войны и дворянской чести требовали от генерал-поручика фон Медема выслушать парламентёров противника, явившихся под белым флагом! И дать свой ответ делегации.

Поручик Зимин застал только самый финал пространного, малопонятного и сумбурного монолога стоявшего на коленях старца Арсения... Но защитники на крепостной стене, пока прорицатель витийствовал, успели коротко рассказать подошедшему офицеру, что случилось до этого.

Когда же молитвенник и предсказатель, наконец-таки, замолк, заливаясь слезами, полномочный посланец командующего сухо отрекомендовался сверху парламентёрам:

- С вами говорит поручик Зимин. Имею честь представлять здесь его сиятельство графа фон Медема… Вы выслушаны. И на этом позвольте считать наши официальные переговоры законченными.

Возвращайтесь к своим военачальникам и передайте им, что защитники крепости будут сражаться до конца. Цитадель мы добровольно не сдадим. И все умрём за неё, если потребуется... Измены государыне и Отечеству вы от нас не дождётесь!

Не страшен нам ваш султана и все его приспешники окаянные – сколько бы их здесь не собралось нынче. У нас достаточно сил и запасов выдержать осаду до подхода помощи. А она скоро здесь будет… И вот тогда мы с вами поговорим по-другому.

Поручик Зимин потемнел лицом:

- А за речи лживые и хулительные против государыни нашей всех вас следовало бы сейчас схватить и вздёрнуть принародно на крепостной площади! Или тут расстрелять на месте, из фузей… Ступайте прочь, негодяи! И не доводите более моих подчинённых до воинского бесчестия.

***

Жаркий июньский день начинал уже клониться к закату, когда калга Шабаз-Гирей-Султан принял, наконец, решение по поводу своих дальнейших действий. Оно было непростым…

Предводитель ордынцев понимал, что долговременная осада вражеской крепости грозила армии завоевателей непредсказуемыми и опасными последствиями. А немедленный штурм цитадели всеми силами, возможно, и увенчается в результате падением Моздока… Но половину, если не большую часть вверенного войска, калга здесь потеряет. Это в лучшем случае.

И хотя победителей, как известно, не судят - столь высокая цена виктории сделает Шабаз-Гирей-Султана крайним… И выставит его в глазах великого хана, по возвращению из похода, не искусным полководцем, а скорее бездарным военачальником, завалившим врага трупами своих солдат. Выжившие правоверные соратники, потеряв под русской крепостью стольких людей, возненавидят калгу… И будут проклинать его род в мечетях!

А что произойдёт, если цитадель гяуров сумеет продержаться до подхода помощи – про это Шабаз-Гирей-Султан даже думать не хотел. Но и такой поворот событий исключать было нельзя.

А ещё калга, - человек в глубине души мнительный и суеверный, - боялся увидеть разочарование в глазах любимого племянника. Подобный пустяк, оказывается, многое значил для могущественного предводителя!

Тринадцатилетний подросток буквально боготворил своего дядю. Открытый и восторженный мальчик , долго умалял калгу взять его с собой… В настоящий военный поход против неверных! И высоковластный Шабаз-Гирей-Султан, правая рука и советник великого хана, не смог отказать своему любимцу.

Правда, согласился калга на присутствии мальчика возле себя в военной экспедиции при выполнении ряда непременных условий… За подростком будет постоянно присматривать слуга-воспитатель. А сам племянник пообещает своим родителям и любимому дяде держаться подальше от мест сражений. И вообще - поклянётся на Коране всячески беречь собственную жизнь.

Обрадованный мальчишка исполнил все выдвинутые ему условия. И теперь он постоянно крутился возле ставки предводителя ордынцев… Деля в походном быту один шатёр с Шабаз-Гирей-Султаном.

Подросток взирал на вечно занятого важными делами могущественного дядю с нескрываемым обожанием и гордостью. Вот уж кто нисколько не сомневался в военном таланте и удачливости калги! И в победном исходе всей экспедиции.

Хоть это и был несущественный пустяк для всесильного татарина, распоряжающегося теперь многими тысячами жизней, но искреннее восхищение в глазах бесхитростного, чистого мальчика, не научившегося ещё плести дворцовые интриги и лицемерить, грело сердце и вдохновляло Шабаз-Гирей-Сутана. А нравоучительные беседы с племянником, в короткие минуты отдыха, успокаивали военачальника… И вселяли в калгу уверенность в собственных решениях, поднимали ему самооценку.

Взвешенное, невозмутимое состояние души командующего, которым он так дорожил теперь и которое приходило часто благодаря именно любимому племяннику, способствовало рождению в голове Шабаз-Гирей-Султана свежих, оригинальных идей. А они ему нужны были сейчас, как воздух! Предводитель объединённого османского войска очень боялся совершить на Тереке роковую, непоправимую для своей карьеры ошибку.

Однако дальнейшее бездействие многотысячной орды, осадившей Моздокскую крепость, ничего хорошего завоевателям не сулило. Ибо ничто так пагубно не сказывается на воинах, как неопределённость… И отсутствие чётких командирских приказов.

Хотя никто из предводителей разноплеменных отрядов османской армии, целый день пребывавших в непонятном ожидании под стенами вражеской цитадели, и не осмеливался интересоваться планами Шабаз-Гирей-Султана, он в глазах многих своих военачальников читал недоумённый вопрос – что нам теперь делать? Будем мы, в конце концов, штурмовать русскую крепость сейчас? Или следует располагать людей вокруг неё для долговременной осады?

Калга с нескрываемым раздражением выслушал отчёт Гюмюша – учёного турецкого вельможи и советника Шабаз-Гирей-Султана. Искусный в языках и политике османский сановник лично присутствовал при переговорах казачьей делегации с защитниками цитадели.

Надежда посеять панику и растерянность в рядах окружённых гяуров, напугать их своей численностью, подкупить заманчивыми обещаниями не оправдалась. Мало того, некрасовцы, впечатлившись словами и слезами провидца старца Арсения под стенами цитадели, по возвращению в свой полк, устроили совещание... Оно только что закончилось.

Казаки приняли решение не участвовать в штурме Моздокской цитадели. Некрасовцы не желали обагрять свои руки христианской кровью. Речь молитвенника и пророка Арсения о Каиновой доле братоубийц смутила религиозных станичников.

- И что же там этот безумный старик нёс осаждённым, - язвительно поинтересовался у очевидца переговорного фиаско Шабаз-Гирей-Султан, - если вместо защитников крепости напугал своими словами только наших казаков?

- Всякую чушь, господин, - пряча усмешку в густых усах, ответил учёный турок. – Говорил, что видит внутренним взором, как два посланника Бога, в сияющих светлых одеждах и на белых конях, спустились с неба. Оба ангела ужасаются глубине человеческого грехопадения и числу кровавых жертв войны людей. Сам старец при этих словах плакал… С самым искренним видом! Но речь его, как мне показалось, не нашла отклика в сердцах защитников цитадели. И ничуть не поколебала их дух.

- Ты учёный муж… И хорошо понимаешь язык гяуров, Гюмюш, - сменил неожиданно тему Шабаз-Гирей-Султан. – А также ещё речь адыгов, арабов, персов… Лично допрашивал пойманных шпионов из русской крепости, следивших из глубины леса за движением нашего войска. Знаю, многое сумел выведать у неверных, прежде чем палач прекратил их мучения…

Калга в задумчивости прошёлся перед собеседником, почтительно замершем в поклоне. Наконец, Шабаз-Гирей-Султан остановился напротив Гюмюша и с нескрываемой тревогой промолвил:

- Ты докладывал мне, что шпионы вроде бы говорили о какой-то заразной болезни… Ещё недавно бушевавшей в этих местах.

- Мор был! – закивал головой турок. – Минувшей осенью в урочище Мез-догу наблюдалась смертельная эпидемия. Здесь погибло много людей и скота, от известных и неизвестных болезней. Русские даже закрывали свою крепость с предместьем на карантин! Но зимой и весной Аллах смилостивился над неверными… И массовые смерти прекратились.

Шабаз-Гирей-Султан похолодел. Как? Мор закончился всего три месяца назад?! А лукавые кабардинские князья, соблазнившие великого хана на эту экспедицию по уничтожению Моздокской крепости, про смертельную заразу в урочище даже не заикались... Наверняка побоялись, что Девлет Четвёртый Гирей, после своей неудачи на реке Калале, передумает сюда идти.

Что ж, с кабардинскими владельцами всё понятно, скривился в недоброй гримасе калга. Они в тесном союзе с родственными адыгскими племенами абазинцев, бесленеевцев, темиргойцев и других своих соотечественников, составляют теперь едва ли не половину сборного османского войска! И очень надеются с помощью крымских татар и турок прогнать проклятых гяуров с терских берегов.

Шабаз-Гирей-Султана вдруг осенила нехорошая догадка… А не потому ли великий хан внезапно передумал сам идти на Моздокскую крепость во главе объединённой армии? Зачем правителю Крыма подвергать себя риску подцепить в дальнем урочище смертельную заразу?

Знающие люди вовремя сообщили Девлет Четвёртому Гирею про мор, совсем недавно ещё гулявший в цитадели и по её окрестностям. И, вероятно, настоятельно посоветовали великому хану избегать личного присутствия в этом нездоровом месте.

Здесь же до сих пор, наверняка, вся земля, вода и даже воздух пропитаны остатками заразы! А если эпидемия вспыхнет в урочище опять? Три месяца – не срок. Что тогда ждёт его армию?!

Мнительный Шабаз-Гирей-Султан побледнел… А вдруг он тоже уже поражён непонятной болезнью?

Калга со страхом прислушался к своим внутренним ощущениям… Инстинкт самосохранения вопил - нужно срочно покидать эту проклятую землю!

И всё-таки Шабаз-Гирей-Султану требовалась сейчас стремительная, победоносная военная операция. С минимальными жертвами в рядах его армии и богатой добычей. А с Моздокской цитаделью это, похоже, было неосуществимо.

И тут в мозгу Шабаз-Гирей-Султана сверкнула спасительная мысль… Как можно нанести тяжкий урон русским на Тереке, сохранить вверенную армию и собственное лицо. И вернуться к великому хану победителем, с рабами и трофеями.

А не ударить ли калге по более слабому месту гяуров? Лучше он сожжёт и разграбит всю русскую границу по терскому левобережью… До самого Кизляра!

Тут уже казаками заложено немало поселений… Шабаз-Гирей-Султан возьмёт здесь богатую добычу рабами, скотом и разным ценным имуществом. Эти трофеи колга и сложит к ногам великого хана, как компенсацию за неразрушенную Моздокскую цитадель.

А дальняя разведка докладывает командующему ордой, что пограничные селения гяуров на Тереке слабо укреплены. И в них его многотысячная армия уж точно не встретит серьёзного сопротивления!

Шабаз-Гирей-Султан с облегчением выдохнул… Кажется, эту тяжёлую задачу он для себя решил.

Калга махнул рукой, отпуская Гюмюша. И подумал, глядя на пятящегося турка, покидающего с поклонами шатёр командующего, - только надо будет продолжать имитировать осаду Моздокской крепости… Пусть защитники цитадели пребывают в неведении относительно его планов. Готовятся ежечасно к отражению приступа и ждут подмогу.

Калга же оставит вокруг крепости только часть своих воинов. Они будут изматывают гяуров обстрелами, ложными приготовлениями к штурму и внезапными перемещениями с позиции на позицию.

А Шабаз-Гирей-Султан с основными силами орды соберёт, тем временем, урожай на другом поле… Хотя подобный поворот вряд ли понравится кабардинским владельцам! Разорить русскую границу, но оставить неразрушенной Моздокскую цитадель – в чём тогда смысл похода для них?

Впрочем, мнение кавказского союзника волновало сейчас калгу меньше всего. Гробить целую армию ради выгоды кабардинцев, да ещё и ставить на кон собственную жизнь и репутацией военачальника Шабаз-Гирей- Султан не собирался.

…Не успела вечерняя мгла окутать урочище Мез-догу, как предводитель орды начал, в тайне от наблюдателей противника на стенах крепости, осуществлять свой план. И первая часть хитроумной затеи высокородного татарина претворилась в жизнь просто блестяще!

Четыре из двенадцати тысяч воинов, вторгнувшейся в урочище объединённой османской армии, разбили сотни шатров и палаток, развели бессчётное число костров вокруг крепости... И остались под её стенами изображать осаду.

Остальные же силы орды, пользуясь наступившей темнотой, незаметно для защитников цитадели, снялись с места. И стремительно двинулись по терскому левобережью на восток.

Позади этого восьмитысячного войска, возглавляемого самим калгой (а при дяде, кстати, находился, как всегда, и любимый племянник!), следовали многочисленные пустые телеги… Сотни скрипучих вместительных грузовых повозок. Все они предназначались для будущей добычи.

Тактический манёвр ордынцев окружённые моздокцы не заметили... Как и предполагал хитрый Шабаз-Гирей-Султан, оставляя на свой страх и риск у себя за спиной целую вражескую армию.

Однако, дальше всё у него на пошло не столь удачно… А точнее – совсем наперекосяк!

Глава семнадцатая. Оборона станицы Наурской

11 июня 1774 года, утро. Моздокская пограничная линия – Станица Наурская.

В чём калга был безусловно прав в своих предположениях, стоя под стенами окружённой цитадели, так это в том, что новые русские поселения по левому берегу Терека, ещё не успели достаточно укрепиться. И, в отличии от Моздока, долго сопротивляться нашествию вражеских полчищ не могли.

Понимали это и сами волжские переселенцы. Разбросанные по терской пограничной линии малые казачьи общины-заставы представляли поодиночке, летом 1774 года, лёгкую добычу для многотысячной османской армии. Пять станиц - Галюгаевская, Ищерская, Наурская, Калиновская и Мекенская, появились на карте Северного Кавказа, в качестве укреплённых и обороноспособных населённых форпостов, в соответствии со специальным указом сената Российской империи, совсем недавно. Всего за четыре года до описываемых событий.

Казаки-переселенцы успели сделать немногое за это время… Чтобы хоть как-то защитить свои строящиеся станицы от частых набегов недружественных соседей. Представителям вольного воинского сословия постоянно приходилось отвлекаться от хозяйственных дел и налаживания собственного быта на боевое противостояние с местными джигитами... Которые, в большинстве своём, были здесь русским не рады. Да и обязанностей по охране моздокской пограничной линии никто с казаков не снимал.

Но на счастье переселенцев, в эти тяжёлые первые годы обустройства на Тереке, рядом с ними оказался достойный и храбрый предводитель – войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев. Вот и теперь он не бросил станичников в трудный час. Несмотря на солидные лета и свежезалеченную боевую рану, всё ещё крепкий телом, хоть и седой как лунь казак, примчался с малыми силами к соплеменникам. Чтобы разделить с ними судьбу до конца.

Иван Дмитриевич, как и обещал командующему фон Медему, расположился с полком в самой укреплённой, на тот момент, станице левобережья – Наурской. Она обладала, на фоне других казачьих общин, лучшими оборонительными и фортификационными сооружениями… Частично сохранившимися ещё, кстати, со старинных времён.

Наурскую заставу новые колонисты с Волги основали не на голом месте. Здесь раньше располагалось чеченское поселение, хорошо укреплённое в далёком прошлом. Со временем, правда, оно пришло в полный упадок по неизвестной причине. И было людьми покинуто.

Теперь же, стараниями казаков, станицу Наурскую окружал достаточно широкий ров, в два метра глубиной. По внешнему краю он ещё и зарос колючим, непролазным кустарником. А с внутренней стороны, сразу за рвом, возвышался крутой земляной вал. По гребню этой насыпи стояли сколоченные в единую линию рогатки с частыми и острыми кольями.

В самом центре Наурской поселенцы только недавно закончили возведение каменной церкви с высокой колоколенкой рядом. Отделочные работы ещё кое-где в храме продолжались.

Христианский приход был одной из первоочередных и наиболее важных построек для любой казачьей общины. Его станичники возводили из лучшего материала. И на века.

Несмотря на отделочные работы, церковь в Наурской была уже освящена религиозным начальством. В станицу прислали пастыря и даже начали проводить богослужения.

Православный храм, кстати, являлся для казаков, служивших в те времена на границе, не только самым важным культовым сооружением в их поселении. Он оставался и последним оплотом в случае нападения на станицу.

Здесь прятались и молились во время сражения женщины и дети. Сюда отступали, отбиваясь от многочисленных наседающих врагов, последние уцелевшие воины. Тут, обычно, все вместе православные и умирали… Под дорогими сердцу святынями и иконами.

А ещё в центре Наурской, рядом с церковью и колоколенкой, переселенцы успели поставить бревенчатый редюит. Это было небольшое сооружение с бойницами по всему периметру, в обычное время служившее арсеналом и военным складом общины.

Имелась у казаков Наурской и собственная пушечная батарея из четырёх полевых орудий на колёсных лафетах. С отлично подготовленной артиллерийской обслугой из станичников… И достаточным боезапасом, для ведения длительной обороны.

Короче говоря, Наурская, на фоне других казачьих общин, заложенных между Моздокской и Кизлярской крепостями, была тогда, летом 1774 года, самым подходящим местом для оказания вооружённого сопротивления османскому войску. Если ордынцы вдруг замыслят разгромить всю русскую границу по терскому левобережью.

Казаков в Наурской, с семьями и без, съехавшихся сюда с близлежащих станиц и хуторов, собралось к 11 июня – яблоку негде было упасть! Но, в большинстве своём, здесь оказались женщины, малые дети и подростки, больные и раненные служивые. Все они спешно прибыли в одно место, прихватив с собой только самое ценное, по приказу войскового атамана Савельева, - оружие, порох, свинец и запас еды.

Иван Дмитриевич, через своих разведчиков, постоянно отслеживал ситуацию под Моздоком… И успел отдать жёсткое распоряжение главам всех казачьих общин пограничной линии всего за сутки до стремительного броска восьмитысячного конного войска Шабаз-Гирей-Султана к левобережным станицам. Полковник Савельев велел соплеменникам срочно уходить в Наурскую, не мешкая ни секунды… И не цепляясь за нажитое имущество.

Войсковой атаман до последнего момента не решался оставлять станицы и хутора без всякого присмотра, на разграбление и уничтожение. Но, всё-таки, отдал свой приказ, скрепя сердце… Когда окончательно понял, что интуиция его не подвела. Ордынцы без сомнения предпочтут обрушиться всей своей мощью не на хорошо укреплённую Моздокскую цитадель с сильным гарнизоном, а на отдельные малые поселения казаков!

Так что, хитрого Шабаз-Гирей-Султана, задумавшего застать подчинённых и подопечных Ивана Дмитриевича врасплох, своим стремительным конным броском, ждало разочарование... Стоявшие первыми на пути восьмитысячной армии калги станицы Галюгаевская и Ищерская оказались совершенно безлюдны. Лишь мычал да блеял в хлеву брошенный на произвол судьбы скот. И лаяли – где на привязи, а где - бегающие просто так, между пустыми хатами, обрадовавшиеся приходу людей глупые собаки.

Дисциплинированные и привыкшие беспрекословно исполнять приказы командования станичники покидали свои дома в страшной спешке. Так что разного казачьего добра в оставленных сараях и хатах, где даже печи ещё не успели остыть, находилось предостаточно…

Несколько раздосадованный Шабаз-Гирей-Султан распорядился следовавшим за ним возницам многочисленного тележного обоза собирать по домам и подворьям сбежавших станичников всё мало-мальски ценное имущество. А потом, тщательно выпотрошенные жилища казаков калга повелел сжечь. Вместе с огородами, садами и даже плетёнными заборами.

Эта земля для гяуров должна была стать проклятой. Шабаз-Гирей-Султан приказал также забросать падалью и нечистотами все колодцы на своём пути.

Сам же командующий ордынцев, не задерживаясь в безлюдных станицах, устремился дальше в погоню… По горячим следам беглецов.

Имущество казаков и их скот - это, конечно, тоже неплохая добыча. Но калга жаждал самого ценного военного трофея – рабов.

***

11 июня у православных христиан по церковному календарю был праздничный день. Причём, в это лето переселенцы, четвёртый год, как активно обустраивавшие и укреплявшие моздокскую пограничную линию, отмечали двойное религиозное торжество. Подобное совпадение у православных случалось крайне редко… Люди видели в нём особый смысл и доброе предзнаменование.

Во-первых, казаки отмечали Духов день, который каждый год скрупулёзно отсчитывался от Пасхи станичными священниками… И по сему праздничному поводу, уже с раннего утра, на наурской колоколенке радостно трезвонил молодой служка, назло всем врагам и печалям.

А, во-вторых, это был день памяти святых апостолов Варфоломея и Варнавы… Дата почитаемая и значимая для станичников. И казаки, несмотря на угрозу вооружённого нападения на Наурскую, всё же решили по такому случаю устроить в своей новой церкви большой, торжественный молебен.

Разряженные женщины и девушки, дети, мужчины, свободные от воинских обязанностей, надев лучшие одежды, собрались в станичном храме на праздничную утреннюю службу. Поскольку народа в Наурскую прибыло к 11 июня немало, церковь не смогла вместить в себя всех желающих. Люди заполонили даже небольшой двор перед храмом… И молились под открытым небом. Ясное и безоблачное, оно обещало хороший день.

А рядом с церковью казачки уже накрывали длинные общие столы, прямо на улице, для коллективного пиршества… Которое должно было начаться сразу после праздничной службы.

Учитывая необычное множество людей, собравшихся в Наурской, лучшие казачьи стряпухи готовили еду сразу в нескольких больших чанах. На кострах, посреди станицы. И основным блюдом на этом пиру обещали стать щи. Густые, наваристые, с обилием мяса. Ни один православный в праздничный день не должен был остаться голодным!

Над Наурской, едва насчитывавшей летом 1774 года полторы сотни саманных и турлучных казачьих хат, плыл аппетитный мясной дух… И отвлекал молящихся от начавшейся церковной службы.

Увы, попировать казакам в это утро, так и не довелось. Не успел священник отслужить и половину отведённого на торжественную церемонию времени, как обряд бесцеремонно прервали.

А разрушил всеобщую благодать высокий и тощий станичник, запыхавшийся, в пыльной черкеске… Это был дозорный дальнего наблюдательного поста.

Долговязый казак, увешанный оружием, бросив перед церковью и скоплением людей своего взмыленного коня, с неподобающим шумом ворвался в святое место, расталкивая молящихся. Но оказавшись внутри храма, станичник вдруг отчего-то оробел, остановился на пороге… И не пошёл дальше, распихивая толпу. Запыхавшийся дозорный сорвал с головы папаху. И принялся неистово осенять себя крёстными знамениями, виновато кланяясь иконам.

Ворвавшийся в церковь казак был настоящей каланчой. Он на целых полторы головы возвышался над остальными молящимися в храме.

Ивана Дмитриевич Савельев, как и полагалось войсковому атаману, стоял на почётном месте у алтаря, в первых рядах прихожан… Прямо перед батюшкой, размахивавшим дымным кадилом и читавшим праздничный акафист рокочущим, певучим баском.

Казачий предводитель, будучи давно настороже, мгновенно отреагировал на непонятный шум и возню у входа в храм. Иван Дмитриевич резко обернулся, встретился глазами с долговязым, взволнованным дозорным, торчащим над толпой…

В ответ на немой вопрос на лице войскового атамана, казак в пыльной черкеске громко выдохнул через весь наполненный людьми зал:

- Идут!

Услышавшие это сразу поняли, о чём речь. Молившиеся мужчины запнулись на полуслове, а женщины с детьми оцепенели в ужасе... Но всеобщая растерянность продолжалась недолго. Иван Дмитриевич тут же решительно взял инициативу в свои руки.

- Простите нас, батюшка, и вы, ангелы небесные с Господом всемогущим, - спокойно и твёрдо произнёс в наступившей вдруг тишине войсковой атаман. – Дела наши земные не терпят отлагательств… Заботы грешные заставляют меня, к сожалению великому, прервать благостную общую молитву. Но мы ещё обязательно повторим и завершим чтение праздничного акафиста! С вами, отче, и с теми, кто жив останется... А пока, православные, всем вооружаться и - на оборонительный вал! Каждый к своему месту.

Несмотря на то, что войсковой атаман прибыл с полком и разместился в Наурской лишь три дня назад, всё это время Иван Дмитриевич не отдыхал. Напротив, он провёл с собравшимися здесь казаками учения по быстрому выдвижению на оборонительные позиции. И слаженным действиям, по сигналу тревоги, всех боеспособных подразделений левобережных общин.

Каждый станичник знал, где ему драться, когда прозвучит соответствующий приказ. И всё необходимое оружие было уже приготовлено.

Предполагая, что в случае нападения многотысячной орды на Наурскую, казакам придётся биться с врагом в полном окружении, войсковой атаман поделил на этих учениях всю станицу на четыре сектора. По сторонам света. И оборону каждой зоны ответственности возглавил сотник Савельевского полка со своими подчинёнными.

В день нападения на Наурскую, это были самые боеспособные в станице казачьи отряды. Они и составили четыре ядра сопротивления врагу, дополненные остальными собравшимися тут переселенцами. Всеми, кто ещё способен был держать в руках оружие.

Пятой сотне полка, возглавляемой Ильёй Сорокой, отводилась особая роль. По замыслу войскового атамана, это подразделение должно было служить во время сражения «пожарной командой». Сей верховой отряд Иван Дмитриевич намеревался держать у себя под рукой. В центре станицы, при осёдланных конях и полной боеготовности.

Сотню Ильи Сороки войсковой атаман планировал перебрасывать, в ходе развернувшейся баталии, с одного края Наурской на другой… Туда, где ситуация для защитников станицы становилась бы в ходе штурма наиболее опасной.

Сам же Иван Дмитриевич назначил себе наблюдательный и командный пункт на самом верху колоколенки. Отсюда, из центра Наурской, в подзорную трубу была достаточно видна и понятна обстановка, складывающаяся на любой из четырёх окраин станицы.

С этой высокой колоколенки войсковой атаман командовал недавними учениями... Отсюда он намеривался руководить и предстоящей реальной обороной Наурской.

Однако, в глубине души Ивана Дмитриевича, до самой последней минуты, теплилась слабенькая надежда, что всё ещё обойдётся. Ордынцы не рискнут двинутся дальше на восток по левобережью Терека, оставив у себя за спиной непокорённую Моздокскую крепость.

Но, похоже, не пронесло... И теперь жизнь казаков, судьба сотен жён и детей станичников, находилась в их собственных руках.

***

Ещё не было и одиннадцати часов, когда авангард восьмитысячного войска татар, кабардинцев и турок, составлявших ядро сборной османской армии, с устрашающим гиканьем и пальбой, на разгорячённых конях, показался перед защитниками Наурской. Мостки через оборонительный ров вокруг станицы казаки уже подняли, отрезав своё поселение от внешнего мира. А приблизившихся к защитному валу джигитов встретили дружные орудийные и ружейные залпы… Не прошло и часа, как подтянувшиеся следом за авангардом остальные силы орды обложили Наурскую со всех сторон.

Казачий полк некрасовцев, вместе со своим прозорливым старцем Арсением, станичником-гребенцом по рождению и потому прекрасно держащимся в седле, несмотря на солидные лета, также находился здесь. Наёмники-славяне на воинской турецкой службе попробовали и тут, по указанию Шабаз-Гирей-Султана, уговорить противника сдаться. И не губить зазря себя и женщин с детьми.

Защитникам станицы предлагалось сложить оружие в обмен на жизнь. Но опять некрасовцы не встретили взаимопонимания у упрямых и неразумных соплеменников. В ответ лишь сыпались с насыпи проклятия и обидные слова.

Подступы к станице со всех сторон тут же обросли шатрами и походными палатками завоевателей… А командиры разноплемённых отрядов орды начали подготовку к штурму.

Сам Шабаз-Гирей-Султан облюбовал для себя и своей ставки небольшой одинокий курган вблизи северо-западной окраины Наурской. На его невысокой вершине, на глазах осаждённых, калга и приказал установить походный шатёр командующего, с гордо развевающимся зелёным знаменем.

Отсюда Шабаз-Гирей-Султан намеревался руководить взятием станицы. Он надеялся, что сражение за неё продлится недолго… И дело обойдётся не очень большими потерями.

Хотя у калги не получилось скрытно подобраться к Наурской и застать казаков врасплох, он был преисполнен решимости и уверенности в собственной победе. Да, эффект неожиданности Шабаз- Гирей-Султан упустил… Но этот досадный факт не помешает его воинам покарать гяуров!

…Штурм начался вскоре после полудня, сразу со всех четырёх сторон окружённой станицы. Над окраинами Наурской разнеслись низкие, протяжные звуки военного рога. Дробно застучали десятки боевых османских барабанов. И многие сотни ордынских всадников, подскакав к самому оборонительному рву под яростным обстрелом, спешившись, бросились на приступ… С дикими визгами и воплями, прикрываясь от града свинцовых пуль круглыми металлическими щитами. Размахивая кривыми саблями и выставив вперёд копья.

Толпы атакующих поддерживали сзади огнём стрелки – османские фузилёры и мушкетёры. Они наступали под прикрытием распряжённых и толкаемых вручную повозок. А на расстоянии полёта стрелы от оборонявшихся носились кругами татарские конные лучники, испуская тучами свой боезапас… На окраинах Наурской, со всех её четырёх сторон, закрутилась ожесточённая, кровавая мясорубка.

К началу штурма, войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев уже давно находился на своём командном пункте, наверху колоколенки, хладнокровно наблюдая за происходящим в подзорную трубу. А внизу торчащего над округой шпиля звонницы ждали распоряжений все пять сотников казачьего полка... Они находились в сёдлах, в полной боевой готовности. Кони, которые тонко чувствовали настроение своих всадников, возбуждённо всхрапывали и нервно топтались на месте.

Донёсшиеся с окраин станицы звуки вражеского рога и стук барабанов заставил сотников ещё больше заволноваться. Задрав головы, пять командиров с жадностью ловили теперь каждое слово войскового атамана. Но Иван Дмитриевич наверху молчал…

Неподалёку от всадников расположились бомбардиры, при четырёх своих орудиях на колёсных лафетах. Пушки были уже прицеплены к запряжённым телегам. А в повозках лежали чугунные ядра, корзины со снаряжёнными картечными зарядами и бочонки с порохом. На каждую телегу приходилось по трое артиллеристов расчёта и возница.

Где-то вдалеке громыхнули первые дружные ружейные залпы защитников станицы… Наконец, войсковой атаман, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы, прокричал сверху истомившимся в ожидании казакам:

- Со всех концов разом пошли! Всё… Началось, кажись! Слушай приказ… Сотники, все, кроме Ильи, скачите с Богом к себе на позиции. И стойте на валу насмерть! Кому будет совсем худо – пришлю Сороку с сотней на выручку. Я отсюда сам решу, где он нужнее…

Но больно на Илью не надейтесь! Ко всем и сразу он не поспеет. А потому, братцы, постарайтесь удерживать сектор своими силами. Исполнять!

Четыре всадника умчались во весь опор в разные стороны… А войсковой атаман уже отдавал следующий приказ, продолжая энергично вертеть головой и следить, при помощи подзорной трубы, за событиями, стремительно разворачивающимися на окраинах Наурской.

Зычный командирский голос Ивана Дмитриевича перекрыл нарастающую ружейную канонаду:

- Бомбардиры! Хорошо меня слышите?

- Так точно! – заорали в полтора десяток глоток артиллеристы со своих телег. – Здеся мы все, атаман… Командуй!

- По одному орудию - на оборону каждого сектора, – распорядился сверху Иван Дмитриевич. – И пока я о вас не вспомню опять, подчиняетесь на местах сотникам!

Поспешай, братцы… Зарядов и пороха не жалеть! Навалились османы отовсюду. Видно хотят нас одним разом одолеть… Без вашей поддержки казакам на валу придётся несладко! Выдвигайтесь с Богом на свои позиции… Как намедни на учениях действовали.

…Все, кроме Ильи Сороки и его сотни, разъехались. Войсковой атаман, молча наблюдавший сверху в свою оптику за начавшимся боем, медлил. И не торопился пускать в дело «пожарную команду».

Хотя первая атака на станицу Наурскую задумывалась Шабаз-Гирей-Султаном, как и последняя в этой явно неравной схватке, с колоколенки исход начавшегося сражения виделся Ивану Дмитриевичу не таким уж и предопределённым… По крайней мере, штурм поселения не стал для ордынцев лёгкой задачей. Да и действовало пёстрое османское войско не очень слаженно.

С южной и восточной окраин Наурской, которых Шабаз-Гирей-Султан почти не видел со своего невысокого кургана на северо-западной стороне станицы, понимающие это джигиты особо и не геройствовали при штурме… Умирать никто из них не хотел.

А на других участках боя, кинувшиеся в наступление воины орды, даже преодолев ров, так и не сумели нигде захватить вершину крутой насыпи, ощетинившейся острыми рогатками. Атакующие были расстреляны, практически в упор, обороняющимися казаками из ружей и пистолетов… Вовремя подоспевшие канониры разили толпы ордынцев картечными зарядами из всех четырёх орудий.

На самых же ретивых джигитов, умудрившихся в этом побоище добраться до крутой насыпи, хлынули из котлов, установленных на вершине оборонительного вала, обжигающие струи кипятка и булькающей расплавленной смолы... С этим делом вполне себе успешно и бесстрашно управлялись женщины и подростки.

Содержимое сотен разнокалиберных посудин и горшков с шипением изливалось на головы и плечи упрямо карабкающихся на вал захватчиков. Обожжённые и ослепшие, визжащие от нестерпимой боли ордынцы, скатывались на самое дно оборонительного рва. И долго ещё продолжали голосить оттуда… Кипяток и смола сумели нанести врагу урон немногим меньший, чем казачьи пули и картечь канониров.

До рукопашной схватки на южной и восточной окраинах станицы дело в ходе первой атаки так и не дошло. Ордынцы тут, встретив самый решительный и самоотверженный отпор, не стал усердствовать… И вскоре отступили, оставив на поле боя десятки своих убитых.

А вот защитникам западной и северной окраин пришлось тяжелее. Тут, за действиями штурмовых отрядов орды и тактикой атакующих лично наблюдал в подзорную трубу со своего кургана сам Шабаз-Гирей-Султан. Предводитель османского войска вышел с любимым племянником из командного шатра посмотреть на начавшееся сражение.

Мальчик пребывал в полном восторге... У него имелась своя личная оптика, предусмотрительно прихваченная из родительского дома. И теперь юный отпрыск знатной татарской фамилии с жадным любопытством разглядывал в подзорную трубу кровавое действо. Именно такую большую, настоящую войну и мечтал увидеть собственными глазами любимец калги.

Зная, что за их действиями внимательно наблюдает сам Шабаз-Гирей-Султан, османские командиры не жалели своих подчинённых. Они снова и снова гнали воинов под казачьи пули и картечь. Заставляя джигитов умирать сотнями…

Понеся большие потери, враг на двух этих участках всё же прорвал оборону станичников. Ордынцы взобрались на крутой защитный вал. Оттеснили казаков вглубь поселения… И даже успели растащить в стороны рогатки на гребне насыпи, увеличивая своим подтягивающимся отрядам брешь в обороне противника. Но вот последовавшей отчаянной контратаки защитников Наурской и жестокой рукопашной схватки на валу, джигиты уже не выдержали.

В яростную, смертную драку, плечом к плечу с мужчинами, вступили даже женщины, вооружённые вилами и серпами. События этого утра развивались столь стремительно, что большинство казачек, так и не успело переодеться в повседневное платье. Они и с ордынцами сражались в своих нарядных одеждах, в которых явились на праздничную церковную службу в храм.

Красные сарафаны с вышивкой, юбки-плахты, узорчатые кофты, расписные шёлковые платки с бахромой представляли тогда для казачки самый престижный, щегольской наряд. Вскарабкавшиеся на земляную насыпь завоеватели с изумлением и недоумением смотрели на противостоящих им молодых и зрелых женщин, разодетых, как на праздник.

Казачий полк некрасовцев опять решительно отказался участвовать в общем штурме и убивать христиан… К тому же – своего брата, станичника!

Вместо этого пятьсот всадников мрачно и без всякого одобрения наблюдали издали за ходом неравного сражения. А в отдельные моменты боя даже поддерживали криками и открыто восхищались мужеством защитников Наурской… Выбравших коллективную смерть в бою сдаче на милость победителю.

Особенно некрасовцев впечатлила отвага женщин и девиц, сражавшихся на валу... Казаки, состоящие на содержании у османов, не скрываясь болели за станичниц. Что, впрочем, не мешало этим наёмникам оставаться сторонними наблюдателями уничтожения терских поселенцев.

Старец Арсений, сойдя с коня, бухнулся на колени. Провидец заливался слезами и неистово молился, взирая на жестокое побоище.

…Едва только нашествие ордынцев на Наурскую сделалось очевидным для войскового атамана Савельева и неизбежным, он предпринял собственные дополнительные меры к спасению сотен людей, вверивших ему свои жизни. Иван Дмитриевич догадывался, что Моздокская крепость сейчас, скорее всего, тоже находится во вражеском окружении. И генерал-поручик фон Медем, вряд ли чем-нибудь сможет помочь в ближайшие дни защитникам Наурской.

Надежда у войскового атамана оставалась только на Кизлярский гарнизон… Эти силы были пока не заблокированы противником. И, как знал Иван Дмитриевич, располагали достаточной мощью.

Если подмога с этой стороны успеет вовремя и кизлярцы ударят окружившей станицу орде неожиданно в тыл… Тогда шанс удержать Наурскую у казаков наверняка будет!

Войсковой атаман отобрал, буквально за считанные часы до появления на горизонте вражеского авангарда, двух добровольцев из молодых станичников. И поручил им весьма опасное, но очень ответственное задание... От которого, возможно, и зависела теперь судьба многих людей, запертых сейчас в Наурской, словно в мышеловке.

Иван Дмитриевич отправил гонцов лично к коменданту Кизляра. И приказал станичникам передать начальнику крепости заученное наизусть послание, слово в слово. Оно включало не только призыв о помощи... Но и предлагало весьма конкретный и эффективный план совместных действий в сложившихся условиях.

А поскольку, мчаться верхом на восток, по левому берегу Терека, меж лесных чащ и диких степей столь малой компанией, было не безопасно и сравнительно долго, Иван Дмитриевич приказал гонцам двинуться в путь по воде. В лёгком и быстроходном каюке.

В первой половине июня Терек полноводен и стремителен... Щедро напитанный безымянными ручьями и речушками, сбегающими с тающих горных ледников, он вот-вот готов выплеснуться из своих берегов, заливая ближние низины, кусты и дикие леса.

Войсковой атаман велел гонцам сразу же выгребать на середину потока. И энергично работать вёслами в четыре руки, помогая попутному течению… Грести изо всех сил и без отдыха. До самого Кизляра.

Забегая вперёд, надо сказать, что надежды Ивана Дмитриевича на скорую помощь, увы, не оправдались. Едва преодолев треть водного пути до Кизлярской крепости, гонцы были обстреляны из ружей какими-то неизвестными людьми, затаившимися в прибрежных зарослях. И без того неустойчивый на плаву, требующий умелого и внимательного управления, плоскодонный каюк тут же перевернулся.

Невезучие гребцы оказались в воде, посреди Терека. Она была настолько холодной, что несмотря на летнюю пору, уже через пятнадцать минут нахождения в этих мутных волнах, руки и ноги у молодых казаков стала сводить болезненная судорога…

Слава Богу, пули неведомых разбойников, изрешетив лёгкую лодку, не убили гребцов. Лишь один казак оказался ранен. Да и то - не тяжело. Правда, сам каюк для дальнейшего путешествия по реке сделался совершенно непригодным.

В суматохе этого нападения, молодыми казаками, находившимися в лодке обнажёнными по пояс, были потеряны в бурных водах Терека часть одежды, ружья и шашки. Незадачливые гонцы с трудом смогли выбраться на левый берег, борясь с сильным течением. Холодная река несла их, крутя в водоворотах, ещё несколько вёрст, после обстрела разбойников.

Прошёл не один день, прежде чем бедолаги, оборванные и измученные, прячась в непролазной прибрежной чаще, добрели обратно до Наурской… И смогли, наконец, рассказать товарищам о собственных злоключениях.

Но об этом пока, войсковой атаман, командуя с вершины колоколенки обороной станицы, ещё ничего не знал. Он очень надеялся, что посланные им гонцы в точности исполнят его приказ. И помощь кизлярцев не опоздает...

А уж Иван Дмитриевич с защитниками Наурской постарается продержаться, как можно дольше! Об этом он так и сказал гонцам, отправляя добровольцев в путь:

- Поспешайте с Богом, сынки! Возвращайтесь с подмогой… Будем вас очень ждать! Пока силы, порох, свинец и казаки наши не кончатся.

***

Время для десятника Макара Мирошникова словно остановилось. Он совсем перестал его ощущать.

Теперь течение казачьей жизни измерялась не плавным ходом солнечного диска по небу, покрытому клочьями редких облаков, а числом отражённых атак... И этих жарких, рукопашных схваток на валу у Макара сегодня уже случилось шесть.

Только что остатки очередной штурмовой волны ордынцев схлынули с вершины насыпи, где пять минут назад остервенело дрался с шашкой в одной руке и с кинжалом в другой, против нескончаемых джигитов, десятник. Уцелевшие захватчики, потерпев очередную неудачу, спешно отходили от края оборонительного рва и выгоревших частично, а кое-где и продолжавших ещё дымиться, колючих кустов терновника… Выводя и вынося под беспорядочным обстрелом защитников станицы своих раненых.

Макар опустился без сил прямо на измятую, истоптанную многими десятками ног, траву на гребне оборонительного вала. Он всё ещё крепко сжимал побелевшими от напряжения пальцами своё холодное оружие, с кровавыми разводами на обоих клинках. Тело десятника била едва заметная постороннему глазу нервная дрожь... А сердце готово было выскочить из груди.

Но постепенно хриплое дыхание казака приходило в норму. И кровавая пелена застилавшая ещё недавно, в ходе быстротечного ближнего боя, взор десятника, медленно таяла в смертельно усталых очах. До следующей драки.

«Пожарная» сотня Ильи Сороки, в которой состоял Макар, исполняя приказы войскового атамана носилась вихрем из одного конца станицы в другой. Наурская теперь почти беспрерывно сражалась на разных своих окраинах...

Едва спешившись, резервный отряд Ивана Дмитриевича с ходу вступал в рукопашную драку с врагом, сумевшим взобраться на оборонительный вал. А кое-где и успевшим даже закрепиться на захваченном участке малой группой.

В самых тяжёлых случаях, примчавшаяся на помощь сотня, уже врезалась на полном скаку в отряды ордынцев, расправившихся с защитниками Наурской на валу и устремившихся с победными криками вниз… К ближним дворам и хатам.

Макар с товарищами сбивали конями с ног этих рано обрадовавшихся завоевателей, топтали османов копытами своих лошадей, разили в упор выстрелами из пистолетов, пронзали захватчиков пиками, рубили яростно шашками, склонившись с сёдел... «Пожарная» сотня умело и быстро оттесняла прорвавшихся врагов обратно к насыпи. И спешившись, загоняла их снова на вал. А потом сбрасывала оставшихся в ров.

Для многих захватчиков он превратился в настоящую могилу. Выбраться из этой ямы и добраться до своих получалось уже далеко не у всякого ордынца. Воспрянувшие духом, быстро вернувшиеся на позиции, уцелевшие защитники отбитого участка обороны расстреливали сверху из ружей и пистолетов замешкавшихся и раненных врагов.

Сражению за Наурскую не видно было конца… И шло оно с большими потерями с обеих сторон. И с переменным успехом.

Слева и справа от Макара, упавшего мокрой, потной спиной на траву, и приходящего в себя после кровавой работы, находились как раз вернувшиеся на вал стрелки из совсем молодых и нестроевых станичников. Ещё недавно все они отступали под натиском прорвавшего оборону многочисленного врага… Медленно пятясь к окраинным хатам, сражаясь за каждую пядь земли и умирая в злой рукопашной драке.

Пока не подоспела помощь, защитники станицы тут, уже успели отдалиться от насыпи на двести шагов вглубь Наурской… Потеряв при этом полтора десятка своих товарищей, зарубленных и заколотых насмерть.

Но после сокрушительной контратаки примчавшейся по приказу войскового атамана резервной сотни, оборонявшиеся вновь вернулись на свои позиции на валу. Места погибших и тяжело раненых казаков тут же заняли другие защитники. Среди них было немало безусых подростков и даже женщин с девицами… На насыпи находились почти все, кто умел в станице обращаться с огнестрельным оружием. А этой воинской наукой в казачьей семье на Тереке владел каждый. Сызмальства и независимо от пола.

Макар жадно вдыхал насыщенный кислым запахом пороха воздух… И не мог надышаться. А повеселевшие после успешной контратаки защитники Наурской, громко переговаривались и подбадривали друг друга со своих мест на гребне оборонительной насыпи. Стрелки деловито орудовали на валу длинными шомполами, забивая новые заряды в ещё дымящиеся дула своих ружей. Станичники спешили, торопясь убить как можно больше отступающих врагов, пока те ещё находились в зоне огневого поражения.

Оборонительный вал вокруг десятника представлял собой яркую картину только что закончившегося рукопашного побоища. Заградительные рогатки были размётаны и перевёрнуты... Там и тут лежали ещё не остывшие, бездыханные тела ордынцев и казаков.

Войсковой атаман, наблюдая за боем со своей колоколенки, перед самой атакой османов в этом месте, приказал усилить участок обороны и перебросить сюда два двенадцатифунтовых полевых орудия… Что и было оперативно исполнено казачьими канонирами.

Бомбардиры, не жалея боезапаса, разили картечью пошедшего на очередной приступ врага. И нанесли ему заметный урон. Но так и не успели стащить с огневой позиции обе пушки, когда противник стремительным рывком приблизился к насыпи.

Ордынцы скатились в ров, быстро вскарабкались на вал и, не считаясь с потерями в своих рядах, сумели захватить одно орудие гяуров. Правда - совсем ненадолго.

Резервная сотня Ильи Сороки вскоре отбила назад у османов их ценный трофей. Отступая, противник попробовал было испортить казакам оставляемую пушку… Но и тут в суматохе боя не преуспел.

Враги лишь завалили колёсное орудие набок, облили смолой деревянный лафет и попытались его поджечь... Однако так и не сумел довести начатое до конца.

Макар запрокинув голову отрешённо смотрел, как лёгкий ветерок проносит над ним сизые клочья порохового дыма от несмолкающих вокруг ружейных выстрелов. И не переставал удивлялся, что до сих пор ещё жив. После шести рукопашных схваток насмерть. Даже не ранен!

Оглушительная стрельба под самым ухом, громкие переговоры станичников меж собой, - всё это звучало сейчас для десятника приятной музыкой. В отличии от других защитников Наурской, «пожарной команде» Ильи Сороки приходилось особенно тяжко. Казаки резервной сотни едва успевали перевести дух после очередного боя, как их опять срывали с места… И снова бросали в смертельную драку, затыкая постоянно возникающие бреши в обороне станицы.

Защитники на валу, отбив сами, или с помощью подоспевшей в критическую минуту «пожарной команды» вражескую атаку, могли потом достаточно продолжительное время отдыхать и собираться с силами. Готовясь новому бою.

Станичники перевязывали раны пострадавшим, устанавливали на прежние места размётанные рогатки, подвозили к насыпи воду, смолу, дрова для костров, порох и пули... Не забывая, при этом, внимательно следить за всеми манёврами противника в зоне своей ответственности.

У казаков резервной сотни времени на подобную долгую передышку не было. Окружённую станицу ордынцы атаковали с разных направлений практически беспрерывно. Для свалившегося без сил на траву Макара Мирошникова клич командира «По коням!» мог прозвучать в любую минуту.

Десятник, подавая пример своему отделению, не имел права сейчас расслабляться… И, едва отдышавшись, Макар заставил себя оторвать от прохладной земли наслаждающееся бездельем тело.

Он сел со вздохом, подвернув под себя по-турецки ноги в плотно облегающих икры тонкокожих ичигах... Если десятник собирался дожить хотя бы до сегодняшнего вечера – казаку сейчас вряд ли стоило любоваться проплывающими в небе облаками!

И первым делом Макару требовалось снарядить свои разряженные пистолеты и ружьё. Пока позволяла короткая передышка.

А в том, что она не затянется для десятника и его отделения надолго – сомневаться не приходилось. Вон, на восточной стороне станицы опять усиленная пальба пошла… Не иначе теперь там ордынцы атакуют наурцев.

Макар устало подумал - управятся ли сами казаки на восточной окраине? Хорошо бы… Или опять ему с товарищами из летучего резервного отряда мчаться на выручку станичникам?

Как только подчинённые Ильи Сороки в очередной раз помогли защитникам поселения отбросить противника за рогатки, сотник сейчас же вскочил на своего Пепла… И ускакал к колоколенке.

Предводитель «пожарной команды» торопился отчитаться перед войсковым атаманом об исполнении приказа. И о понесённых новых потерях в своей сотне. Закончив доклад Илья Сорока остался при Иване Дмитриевиче… Ожидая от полковника дальнейших распоряжений.

Резервная сотня же пока бездельничала. Спешившиеся казаки, оставив неподалёку своих коней, сидели и лежали на отбитом назад валу, почти не разговаривая и наслаждаясь отдыхом.

Точнее – это была уже не сотня… Подразделение Ильи Сороки таяло, как снежок, брошенный в костёр. После шестой рукопашной схватки с ордынцами за день казачья «пожарная команда» потеряла убитыми и ранеными уже более трети от своего личного состава.

Макар приказал себе подняться на ноги... Он нашёл взглядом пасущегося неподалёку от насыпи Буяна и подозвал коня к себе условным свистом.

Четвероногий боевой товарищ десятника пощипывал травку у ближней хаты, среди других осёдланных и свободно бродящих лошадей, почти не обращающих внимания на выстрелы. Однако знакомый свист дрессированный конь сразу услышал… Верный Буян тут же встрепенулся, поднял голову. И послушно затрусил навстречу спускающемуся с насыпи хозяину.

А Макар, подойдя к своему коню, вытащил из седельной сумки два разряженных кремниевых пистолета, снял с передней луки висевшее на ремне короткоствольное казачье ружьё… И хлопнул Буяна по лоснящемуся на солнце тёмному боку, отпуская пастись дальше.

Весь этот использованный огнестрел, десятник оставил при коне, прежде чем спешиться и броситься на врага с шашкой и кинжалом. Пистолеты и ружьё безотказно сработали в начале драки. Три метких выстрела, один за другим, прямо с седла… И трое ордынцев замертво свалились под копыта Буяна.

Ну, а теперь Макару следовало побыстрее подготовить своё огнестрельное оружие к новому бою… До которого, как интуитивно чувствовал десятник, оставалось совсем немного.

Пока Макар забивал шомполом пыжи и пули в стволы обоих пистолетов и ружья, усевшись опять по-турецки на траве и разложив вокруг себя пороховницу из бычьего рога, подсумок с заранее отлитыми свинцовыми шариками нужного калибра и прочие необходимые стрелку, для такой работы, вещи, картина на этом участке обороны поменялась… К отбитой насыпи подъехали несколько пустых телег. Управлявшие ими женщины и подростки, вместе с отразившими атаку казаками быстро собрали лежащие на земле бездыханные тела станичников и станичниц.

На отдельные подводы, на мягкую соломенную подстилку, осторожно погрузили раненых. Кое-кто из них тихо постанывал, некоторые уже впали в беспамятство.

Повозки, скорбно поскрипывая, укатили к центру Наурской. Тела же убитых захватчиков защитники станицы без всякого сочувствия скинули с вершины крутого вала на дно рва… Где было уже немало трупов ордынцев и откуда ещё доносились слабые стоны умирающих.

Работы по восстановлению и укреплению на валу размётанных противником заграждений не успели завершиться, когда к защитникам этого сектора обороны станицы подлетел на лошади посыльный от войскового атамана. Всадник резко осадил коня и заорал хриплым голосом:

- Где бомбардиры двух орудий? Отзовись! Расчёты не побиты?

- Господь миловал! - отозвался мрачно сверху старший канонир Яков Перепорх. Он склонился, вместе с товарищами-артиллеристами над лежащей на боку пушкой, чернеющей пятнами смолы на слегка обгоревшем лафете. Поднатужившись и крякнув, команда бомбардиров, с подбежавшими помощниками из женщин и подростков, общими усилиями поставила отбитое назад у противника орудие на колёса. Оно опять было готово к бою.

Посыльный, гарцуя внизу, головою вровень с гребнем насыпи, повеселел:

- Ну, слава Богу! Тогда слушай приказ. Цепляйте оба своих орудия к телегам и следуйте к арсеналу… Там загрузитесь картечным боезапасом! А опосля атаман Савельев велел, чтобы вы сразу же отправлялись на южную окраину… В распоряжение сотника Коваля. Там враг значительные силы скопил. И вот-вот в атаку ринется крупным отрядом… А у казаков на валу - ни одной пушки. Поторопись, братцы!

Сказал – и умчался обратно к колокольне… За новыми указаниями.

А защитники отбитого у врага участка насыпи тут же дружно бросились помогать артиллеристам скатывать вниз с земляного вала обе колёсные чугунных пушки… Прямо к паре уже подъехавших и разворачивавшихся задками к двенадцатифунтовым орудиям канонирским телегам.

…Макар покончил с зарядкой своего огнестрельного оружия. Затем поднялся на ноги и прошёлся по гребню насыпи, делая перекличку подчинённых ему казаков. Хвала Господу, убитых в его отделении, после недавнего боя, не было!

А где-то на восточной окраине станицы шло, разгораясь не на шутку, невидимое Макару сражение. Там уже грохотала артиллерия с обоих сторон… Звуки частой ружейной пальбы доносились и с северной стороны Наурской. Однако «пожарную команду» никто пока не тревожил.

Тренированное и привычное к военным нагрузкам, жилистое тело десятника быстро восстанавливало силы... Казак уже полностью пришёл в норму. Он даже успел напиться вдоволь прохладной водицы у ближайшего костра. Здесь хлопотали женщины, разогревая в чанах очередную порцию смолы и кипятка для ордынцев.

Макар с наслаждением ополоснул разгорячённое лицо освежающей колодезной водой из любезно поднесённой ему девушкой деревянной кадушки. Умываясь, он задержал на статной красавице в алом расшитом сарафане до пят долгий взгляд... И невольно смутил её.

Но на самом деле мысли десятника в эту минуту были далеко. Он думал об оставленных в Моздокской крепости Насте и Тимошке. Сердце казака сжимала тревога. Как они там сейчас? Живы ли, здоровы?

Конечно, Макар в эту минуту не мог знать, что происходило теперь в Моздоке. Но он был почему-то уверен - чем тяжелее казакам приходится сейчас здесь, тем больше шансов выжить у его семьи там, в цитадели… Без сомнения, тоже уже находящейся в осаде.

Десятник свято верил, что сражаясь за Наурскую, он защищает и собственных домочадцев, запертых в Моздокской крепости, ожидающей подхода русских войск. В его сознании левобережные терские станицы и новая пограничная цитадель представляли единое целое. Отвлекая на себя в Наурской значительную часть вторгнувшейся османской армии, казаки самоотверженно дрались и умирали не только за эту отдельную заставу…

Ну, а если и Макару написано на роду сложить сегодня голову в бою, что ж - он готов и к подобному исходу. На всё воля Божья!

Только десятник не станет нынче торопиться на встречу с Господом... Это дело неизбежное и ещё успеется! Макар Мирошников постарается лучше задержаться на белом свете подольше. И отправить вперёд себя к Богу, как можно больше вражьих душ. Всё оставшимся соратникам будет полегче воевать с меньшим количеством ордынцев! И защищать семью десятника в осаждённом Моздоке.

…Смущённая пристальным взглядом Макара девушка подцепила коромыслом две кадушки с колодезной водой и поспешила к другим казакам Сорокинской сотни. Предлагая воинам на валу напиться и ополоснуть прохладной влагой лица.

Молодые женщины и подростки, собравшиеся в Наурской, исполняли по поручению полковника Савельева свои особые обязанности… О которых были уведомлены заранее, ещё во время недавних учений, организованных войсковым атаманом сразу после приезда в станицу.

С началом сражения нестроевая молодёжь постоянно поддерживала в тлеющем и горящем состоянии малые костры, разведённые на валу через каждые двести-триста шагов, по всему периметру оборонительной насыпи. Женщины и подростки не уставали подносить к огню новые запасы дров, смолу и воду.

Эти вспомогательные силы защитников Наурской, которые никто из организаторов обороны станицы особо-то и не брал в расчёт, в реальном бою удивили и поразили всех... И сражавшихся на передовой линии казаков, и их противников.

Невиданную доселе на Тереке силу духа и массовый героизм проявили женщины и девицы. Они не пугались ни свиста пуль, ни татарских стрел, ни дикого визга и гика атакующих.

Взрослые казачки и их юные товарки спокойно встречали на валу разъярённых джигитов. Защитницам Наурской в этот день не раз пришлось сражаться на равных с мужчинами. Плечом к плечу со своими мужьями, отцами и братьями.

Женщины и девицы бесстрашно обливали карабкающихся на насыпь врагов расплавленной смолой и кипятком, хладнокровно насаживали ордынцев на вилы, стреляли из ружей и пистолетов погибших в бою казаков... А во время передышек между атаками, собирали тела убитых станичников, делали перевязки раненым и помогали канонирам перетаскивать тяжёлые орудия на новые огневые позиции.

Очевидцы рассказывали потом, что даже наваристые праздничные щи в кипящих котлах, приготовленные к общему обеду в честь церковного торжества – и те казачки-воительницы, в пылу жаркого боя, выплеснули на головы врагам!

…Быстро приближающийся топот конских копыт заставил Макара отвлечься от тревожных дум о семье, оставленной в Моздокской крепости и обернуться на глухой дробный звук. А лихо подлетевший к насыпи Илья Сорока уже скалился в яростной ухмылке.

В голове у десятника промелькнуло – ну, вот и кончился, похоже, твой отдых, паря… Куда теперь начальство прикажет?

Илья Сорока, окинув бесшабашным взглядом оторвы всё своё вскочившее на ноги и уставившееся на командира воинство, скомандовал, зло и весело:

- Первая сотня, по коням! Перевели чуток дух – и будя… Османы опять прорвались за рогатки. Велено казакам подсобить. За мной!

Глава восемнадцатая. Невероятные дела

11 июня 1774 года, вечер. Станица Наурская.

Пропахший порохом и смертью день над осаждённой терской заставой близился к закату… Шабаз-Гирей-Султан пребывал в дурном расположении духа, хотя и пытался это всячески скрывать. Проклятые защитники обречённой станицы Наурской всё ещё продолжали упрямо и бессмысленно сопротивляться, умножая число погибших и искалеченных воинов его армии! И сей факт ввергал калгу в настоящую ярость.

О каком разорении укреплённой Моздокской цитадели он мог теперь говорить со своими подчинёнными, если подвластное ему многотысячное войско не в силах захватить одну казачью станицу? Даже не огороженную каменными стенами! И располагающую всего несколькими орудиями, - четырьмя или пятью, - которые противник лихорадочно перебрасывает, на его глазах, с одного конца воюющего поселения в другой.

Подумать только, на оборонительном валу, рядом с мужчинами сражаются, плечом к плечу, и гибнут молодые женщины! Этих бесстрашных казачек с вилами и ружьями, отчаянно дерущихся на насыпи, калга лично наблюдал в свою дальнозоркую оптику… Как и явных мальчишек, вместе со взрослыми гяурами противостоящих его джигитам.

Обо всём этом Шабаз-Гирей-Султан угрюмо размышлял теперь в просторном походном шатре командующего, полулёжа на дорогих коврах, обложенный мягкими подушками. Калга отдыхал после долгого объезда со свитой своих штурмовых подразделений. Лучшие отряды объединённой османской армии снова и снова безуспешно пытались атаковать станицу с разных направлений.

За пологом шатра не смолкала отдалённая ружейная и артиллерийская канонада… То стихая, то нарастая с новой силой.

Ставка предводителя орды, со слабо колышущемся зелёным знаменем над шатром Шабаз-Гирей-Султана, полностью занимала одиночный холм за северной окраиной Наурской. На этой возвышенности, густо поросшей зелёной, не успевшей ещё выгореть на июньском солнце травой, размещались также палатки многочисленной обслуги и охраны командующего. Калгу от защитников сражающейся станицы отделяла едва ли верста.

В своём походном шатре, развёрнутом столь близко к позициям противника, служившем сейчас Шабаз-Гирей-Султану и оперативным штабом армии, предводитель захватчиков уже успел провести два военных совета… С участием старших командиров орды. Перед началом штурма и после нескольких часов сражения.

На последней встрече с предводителями подразделений калга высказал подчинённым явное неудовольствие и раздражение действиями атакующих частей. Не сумевших захватить слабо укреплённую станицу ни с первой, ни со второй, ни даже с третьей попытки!

Командующий объединённой османской армией хмурил брови, укрывшись от жаркого солнца в тени своего шатра. И мрачно прислушивался к отдалённой беспорядочной пальбе, под шорох равномерных и плавных взмахов опахала в руках темнокожего слуги.

Предводитель орды безо всякого удовольствия вкушал свои любимые фрукты, запивая их прохладным шербетом... Аппетит на любую другую еду пропал у Шабаз-Гирей-Султана сегодня после первой неудачной попытки взломать оборону Наурской.

Станичники, к удивлению калги, с трудом, но, всё-таки, выдержали массированную одновременную атаку джигитов со всех четырёх сторон. И продолжали драться теперь!

В просторном шатре командующего находился и любимый племянник Шабаз-Гирей-Султана со своим воспитателем – пожилым учителем медресе, благочестивым и высокообразованным мужем. Эти двое сидели тихо в дальнем уголке, поджав под себя ноги и перебирая дружно чётки в руках… Наставник с юным подопечным едва слышно шевелили губами. Оба были заняты чтением Корана - обязательным уроком, положенным в этот час дня для мальчика.

Ментор с воспитанником старались лишний раз не привлекать к себе внимание командующего, чувствуя недоброе настроение Шабаз-Гирей-Султана. А калга безуспешно пытался обрести душевное равновесие, разрезая в глубокой задумчивости спелый сочный персик маленьким ножичком на дольки… И сосредоточенно пережёвывая сладкие кусочки. Командующий ожидал от подчинённых военачальников хороших известий. Но с новостями к нему никто не спешил...

Картина обратившихся к Аллаху соплеменников, усердно изучающих священное писание, обычно успокаивала и радовала сердце богобоязненного Шабаз-Гирей-Султана. Но сейчас даже вид любимого племянника, прилежно зубрящего суры Корана, рождал в душе предводителя орды несколько иные чувства...

Хотя мальчик, по-прежнему, относился к высокопоставленному дяде с очевидным восхищением и обожанием, однако чем дольше затягивалось сражение за станицу Наурскую, тем острее мнительный калга реагировал на молчаливые взоры, бросаемые в его сторону племянником. Командующему мерещилось в глазах подростка недоумение и разочарование. И немой вопрос.

Отчего это могущественный Шабаз-Гирей-Султан так долго возится с каким-то жалким селением гяуров? И явно пока безуспешно, несмотря на подавляющее преимущество подвластной дяде армии…

Калга с удивлением поймал себя на мысли, что очень боится уронить свой авторитет полководца перед тринадцатилетним юнцом, едва разбирающемся в воинской науке. Но это сегодня мальчик мало что понимает в тактике и стратегии. Однако когда-то племянник займёт подобающее своему знатному происхождению место и высокую должность в окружении великого хана… А может быть – и самого султана! Этот завоевательный поход с дядей на русскую границу наверняка останется в жизни мальчика одним из самых ярких впечатлений. До конца дней племянника.

Вот только будут ли эти воспоминания причиной гордости у возмужавшего и выучившегося военачальника и вельможи? Или обратятся потом позором и стыдом за глупое некогда обожание высокопоставленного родственника, погубившего на Тереке стольких единоверцев… Но так и не исполнившего приказ. Не сумевшего уничтожить главную цель – Моздокскую крепость.

…Любознательный мальчик, время от времени, с разрешения дяди выходил на вершину холма. И внимательно наблюдал в свою личную подзорную трубу за ходом непрекращающегося штурма станицы. Шёл уже десятый час беспрерывных кровопролитных боёв!

Калга, кушая персик в шатре, пытался припомнить, сколько раз за сегодня он посылал воинов на решающий приступ. Всех скопом, с разных сторон станицы, отдельными ударными отрядами… Пробуя пробить казачью оборону в наиболее слабых местах. И не мог вспомнить. Шесть, семь, восемь попыток?

А полчаса назад Шабаз-Гирей-Султан отправил гонца с приказом командирам своих лучших подразделений начать ещё одну массированную атаку на Наурскую. Сразу с трёх направлений.

Взбешённый столь долгим сопротивлением станичников, предводитель орды повелел подчинённым бросить в заключительный бой воинов, не умеющих отступать. И, не считаясь с жертвами, покончить, наконец, с этой непозволительно затянувшейся осадой!

Как калга и предполагал, его внезапное решение перенацелить главный удар османской армии, составленной из разных национальных подразделений, с укреплённой Моздокской цитадели на слабозащищённые казачьи станицы по пограничной линии русских, сильно разочаровало кабардинских союзников… Но противоречить предводителю орды никто из адыгов не осмелился.

А поскольку осаду крепости Шабаз-Гирей-Султан не снимал, то многие черкесские вожди полагали, что после разорения терских застав командующий обязательно вернётся в урочище Мез-догу… И займётся цитаделью гяуров всерьёз. Пока же, как бы там ни было, самому авторитетному кабардинскому князю Татарханову, со всем его адыгским воинством, составлявшем едва ли не половину армии Шабаз-Гирей-Султана, пришлось подчиниться приказу калги.

Черкесы, используемые командующим ордой, как ударный кулак восьмитысячного, вооружённого до зубов отряда, временно отделившегося от сил, имитирующих осаду Моздокской крепости, уже несколько раз атаковали станицу Наурскую. Правда, пока без особого успеха…

А на последнем совещании калга даже упрекнул князя Татарханова в ненадлежащем воинском усердии. Командующий недвусмысленно намекнул, что рассчитывал на мужество адыгов при взятии Наурской. И очень бы хотел посмотреть, как князь личным примером и авторитетом, со своими людьми преодолеет казачью оборону.

По мнению Шабаз-Гирей-Султана, сильные и многоопытные в схватках с русскими кабардинские джигиты должны продемонстрировать остальным воинам Аллаха настоящую отвагу, упорство и боевое мастерство! Пусть они сделают и удерживают некоторое время хотя бы малую брешь в рядах гяуров… А через неё хлынут в станицу тысячи остальных ордынцев. И тогда Наурская непременно падёт.

Изложив свой план участникам совещания Шабаз-Гирей-Султан признался разочарованно, что пока его идея не работает… Видимо, он сильно переоценил возможности князя Татарханова и пришедших с ним соплеменников.

Уязвлённый подобными словами кабардинский предводитель, только гневно скрипнул зубами… И при всех пообещал калге лично повести в атаку своих людей. Пускай многоуважаемый Шабаз-Гирей-Султан не сомневается - на этот раз адыги не побегут… И первыми ворвутся в станицу!

Сказал – и пропал после совета из поля зрения командующего. Вот уже более двух часов, как от князя Татарханова к калге не поступало ни одного донесения... И обещанная знатным кабардинцем брешь в казачьей обороне так и не пробита.

Шабаз-Гирей-Султан встрепенулся. Отдалённая пушечная и ружейная канонада на окраинах Наурской заметно усилилась… До ушей калги донёсся протяжный звук боевого рога и тревожная дробь барабанов.

Вслушиваясь напряжённо в происходящее за шатром, со своих мягких подушек, Шабаз-Гирей-Султан с удовлетворением подумал – похоже, его приказ об одновременном решающем штурме с трёх направлений доведён расторопным порученцем до всех исполнителей. Началось…

Подняв глаза к куполу своего походного укрытия, командующий мысленно обратился к всевышнему - помоги, Аллах, твоим верным слугам раздавить, наконец, это змеиное гнездо! Пусть начинающаяся массированная атака на Наурскую станет сегодня последней. И победной для его армии.

Однако спокойно усидеть в шатре, под прохладным опахалом, кушая сладкий персик в столь ответственный момент, предводитель орды не смог. Вытерев пальцы о поднесённое слугой полотенце и достав из резной шкатулки под рукой подзорную трубу, Шабаз-Гирей-Султан вскочил на ноги… И в нетерпении поспешил к выходу.

Едва оказавшись за порогом шатра, калга столкнулся лицом к лицу с вернувшимся, запыхавшимся гонцом. Порученец командующего, бросив поводья своей разгорячённой лошади охране внизу холма, легко взбежал наверх, торопясь доложиться Шабаз-Гирей-Султану об исполнении приказа.

- Мой господин! – сложился порученец в низком поклоне. – Твои слова переданы в точности… Тем достойным сынам Аллаха, для чьих ушей они и предназначались. Командиры Мустафа и Халил обещали начать наступление на западную и северную окраину поселения неверных, всеми имеющимися у них силами сразу же, как услышали твой приказ из моих уст… И неукоснительно его исполняют. Ты и сам, о мудрейший, можешь сейчас это слышать!

А вот воины командира Азиза идти в атаку категорически отказываются… Даже под страхом смерти! Им запретил Аллах, да будет благословенно имя его.

- Что? – оторопел Шабаз-Гирей-Султан. – Это как понимать?!

- Перед тем, как я приехал на восточную окраину станицы Наурской, - смирено пояснил порученец, – воинам командира Азиза было чудесное видение. Его наблюдали многие…

Перед нашими порядками проскакали на белых конях два крылатых ангела неописуемой красоты. Были посланцы всевышнего в сияющих, светлых одеждах… И смотреть на них воины могли только прищурившись, поскольку от вида ангелов у людей начинали болеть и слезиться глаза. Посланцы неба внутренним, мысленным голосом запретили всем истинным приверженцам Аллаха приближаться к станице и к её защитникам...

Калга сверкнул гневным взглядом на порученца, покорно склонившего голову. Что вообще происходит?! Мало ему подчинённых казаков-некрасовцев, отказывающихся проливать кровь христиан и своих соплеменников… Уже и правоверные воины придумали для себя убедительное оправдание, чтобы уклониться от сражения! Трусы!

Насмешливые, полные язвительного сарказма слова уже готовы были сорваться с языка Шабаз-Гирей-Султана... Но в последний момент он сдержался.

Калга вдруг вспомнил, что где-то уже слышал про двух небесных всадников, сошедших на землю… Явившихся людям в образе светлых ангелов на белых конях и в ослепительных одеждах. Точно! Ему об этом уже говорили… Вот только - кто и когда?

Командующий мучительно морщил лоб, испепеляя взглядом порученца… Однако, память на помощь калге не спешила.

И раздосадованный такой забывчивостью, проявившейся столь некстати, Шабаз-Гирей-Султан оставил, наконец, свои бесплодные попытки поймать ускользающую мысль. Он махнул рукой слугам, дружно бросившимся к вышедшему из шатра предводителю орды:

- Коня мне!

Калга остановил недовольный взгляд на фигуре начальника охраны, появившейся рядом с командующим, словно из-под земли. И сухо приказал главному стражу:

– Собирайся… Поедем к командиру Азиз-аге.

А потом, опять обращаясь к застывшему рядом в смиренном поклоне порученцу, добавил:

- Ты тоже со мной… Я сам хочу взглянуть на очевидцев этого чуда. И послушать их рассказ.

***

…Начался двенадцатый час беспрерывной осады Наурской. Над изнурённой тяжёлыми боями и обескровленной станицей уже сгущались поздние летние сумерки.

Отчаянным напряжением сил, оставшиеся в живых защитники казачьего поселения, всё-таки сумели отбить и эту вечернюю атаку захватчиков. Успешного штурма Наурской самыми боеспособными отрядами орды, планируемого калгой сразу с трёх направлений, опять не получилось.

Два элитных подразделения армии Шабаз-Гирей-Султана, по полторы тысячи бойцов каждое, так и не проломили оборону станицы, как не старались на своих участках... А ещё девятьсот отборных воинов, стоявших на восточной окраине Наурской, вообще не сдвинулись с места по общему сигналу к атаке, напуганные и деморализованные сверхъестественным происшествием.

Общие же потери с обоих противоборствующих сторон, в результате многочисленных попыток завоевателей штурмовать станицу, к концу 11 июня оказались просто ужасающими... Все ближние подступы к Наурской, со всех сторон, были завалены сотнями и сотнями мёртвых тел.

А в самой станице, в специально выделенных для этого местах (в редюите и в храме, главным образом!), уже не оставалось свободного пространства, чтобы складывать доставляемых сюда на телегах погибших защитников поселения… И размещать тяжело раненых и умирающих. За этими страдальцами ухаживали и присматривали батюшка с церковнослужителями. И помогающие им женщины.

С лёгкими ранениями от ордынских клинков, пуль и стрел никто с оборонительного вала не уходил. Казаки останавливали друг другу кровотечения, делали наспех из разорванных на ленты исподних рубах перевязки… Число боеспособных защитников Наурской стремительно редело. И к вечеру на валу оставалась лишь половина тех станичников, кто начинал двенадцать часов назад эту неравную битву с ордынцами.

Едва ли не добрую треть сражающихся на оборонительной насыпи теперь представляли казачки и подростки… Они решительно вставали на место выбывших из строя мужчин и подхватывали их оружие.

Все взрослые женщины в терских станицах умели тогда обращаться с фузеями и мушкетами. Полная опасностей жизнь на границе научила воинскому ремеслу и казачек... Некоторые из них даже шашкой и кинжалом орудовали вполне себе профессионально!

Станичницы понимали, что в случае захвата Наурской, их ждёт самая горькая участь… И отчаянно дрались наравне с мужчинами, изумляя, как врагов, так и самих казаков своим хладнокровием, твёрдой рукой и бесстрашием.

Тем более, что за спинами этих женщин и девиц ещё оставались малые дети, немощные родичи и павшие в бою, непогребённые по православному обычаю отцы, мужья и братья… Отдавать своих живых и мёртвых на поругание врагам станичницы не собирались.

Казачки сражались жестоко… Не щадя ни себя, ни противника. И многие женщины с девицами, в этот тяжёлый день и вечер, приняли на оборонительном валу героическую смерть.

…Едва ружейная и артиллерийская пальба, на окраинах медленно погружающейся в вечерний сумрак Наурской, стала стихать, войсковой атаман Савельев, простоявший все двенадцать часов на колокольне с подзорной трубой в руках, с облегчением выдохнул… И оторвал, наконец, от окуляра воспалённый взгляд. Всё равно теперь отчётливо рассмотреть, что происходит вокруг станицы ему не удастся.

Тем не менее, Иван Дмитриевич по звукам затихающей пальбы и по вспышкам от выстрелов в быстро сгущающейся темноте понял – яростная атака османов на исходе дня с разных сторон Наурской удачи ордынцам опять не принесла... Однако радость победы войсковому атаману омрачало осознание неумолимо приближающегося ужасного конца.

Ценой больших жертв станичникам в очередной раз удалось удержаться на своих позициях. Вот только – надолго ли?

Но, как бы там ни было, день они простояли. И Ивану Дмитриевичу пришло время покидать свой наблюдательный пункт в самом центре Наурской. И менять подзорную трубу на более привычную казацкой руке шашку.

К тому времени, как войсковой атаман, в потёмках и тесноте, постоянно рискуя свернуть себе шею на крутых ступеньках узкой винтовой лестницы, осторожно спустился с колоколенки, внизу его уже ждали соратники... На гарцующих конях молча сидели, с мрачными лицами, утомившиеся донельзя за день сотники изрядно поредевшего казачьего полка.

Командиры подразделений примчались с разных окраин Наурской, едва станичники отбросили противника от своих позиций. Казачьи старшины были готовы, как обычно, доложиться Ивану Дмитриевичу об отражённой атаке, сообщить о потерях… И ожидали от войскового атамана новых указаний.

Из пяти прежних казачьих обер-офицеров полка в седле теперь оставались только двое... Один сотник был убит на валу. Двое – тяжело ранены и находились при смерти в станичном храме, под присмотром священника и ухаживающих пожилых женщин.

В связи с большими потерями офицерского состава, войсковой атаман своим волевым решением, в обход казачьей демократии, назначил временно (поскольку должность сотника и младших командиров была в полку выборная!) трёх новых старшин и помощников им из уцелевших подчинённых. Тут же последовали непременные перестановки.

По карьерной лестнице, в связи в новыми назначениями, неожиданно взлетел и Макар Мирошников. Ему полковник доверил должность пятидесятника… Которого, в свою очередь, поставил руководить сотней, вместо тяжело раненого в рукопашной схватке Ильи Сороки.

Дела последнего были совсем плохи. И славный сотник, под конец дня, умирал под иконами Наурской церкви.

Во время войны карьера у казака складывается стремительно. Если не убьют, конечно… И сможешь себя показать умелым воином и достойным командиром.

…Иван Дмитриевич, выслушав короткие доклады подчинённых, вскочил в седло подведённого вестовым коня. Застоявшийся жеребец войскового атамана радостно заржал под хозяином, забил копытом… А полковник невесело оглядел хмурых соратников:

- Всё, братцы… Дальше воевать будем по-другому. Приезжать к колокольне с докладами ко мне больше не надо... Оставайтесь на своих участках. Ночью я сам навещу каждого на его позиции. И дальше постараюсь быть с малым резервным отрядом там, где станичникам придётся тяжелее всего.

Пока же берите себе по полевому орудию на сектор. И удерживайте свои позиции до рассвета самостоятельно... Командуйте, исходя из обстановки. Доживём до утра – будет видно, что дальше делать!

Войсковой атаман помолчал, покусывая задумчиво седой ус, и добавил:

- В случае же новых атак ночью, на подмогу больше не надейтесь... Остатки Сорокинской сотни я распределю между защитниками западной и северной окраин Наурской. Здесь казаки понесли за день наибольшие потери.

Иван Дмитриевич криво усмехнулся:

- Утешать никого не буду. Шансов, что кто-то успеет к нам на выручку – из Моздока ли, Кизляра или Астрахани - почти никаких. А потому, братцы, главная задача у нас теперь одна – дотянуть, с Божьей помощью, до рассвета. И следующий день продержаться. Будем молиться и крестить басурман своими шашками, пока живы… Авось, и переменится ещё что-то в нашей несчастной судьбе!

***

Артиллерийский расчёт из трёх бомбардиров и молоденького возницы, возглавляемый старшим канониром Яковом Перепорхом, вкатил своё двенадцатифунтовое полевое орудие, ранним вечером 11 июня, на оборонительный вал северной окраины. Чумазым, пропахшим порохом и дымом пушкарям активно помогали сбежавшиеся разом со всех сторон женщины и подростки… Так, дружными усилиями, грозное орудие быстро заняло своё место на самом гребне насыпи.

Расторопные бомбардиры быстро развернули колёсный лафет в нужном направлении, закрепили его, как надо, просунув длинный пушечный ствол между кольями рогаток. Канониры нацелили своё орудие на фигурки мельтешащих у самого горизонта ордынцев.

Враги копошились деловито и беззвучно на безопасном для себя расстоянии от казаков, у подножья невысокого холма. Вершину его занимал шатёр командующего османским войском, с зелёным знаменем, обвисшем в неподвижном, жарком воздухе.

На новую позицию бомбардиры, с закопчёнными и потными лицами, примчались на своей скрипучей телеге, гружённой боезапасом, с восточной окраины станицы Наурской. Там пушкари целый час палили безостановочно по наступающим ордынцам почти в упор картечью и ядрами... Пока османы не дрогнули, наконец. И не отошли.

А расчёту старшего бомбардира Якова Перепорха поступил приказ от войскового атамана немедленно перемещаться с орудием на северную окраину станицы. И помочь казакам там.

Иван Дмитриевич наблюдал с колокольни в свою дальнозоркую оптику значительное скопление сил противника на этом направлении к закату дня. Враг здесь явно готовился предпринять мощную атаку.

И войсковой атаман не ошибся... Едва канониры расчёта Якова Перепорха установили свою пушку на новой позиции и успели забить, на всякий случай, в неостывший ещё ствол орудия картечный заряд, захватчики хлынули лавиной на вал.

И опять с травянистого гребня насыпи артиллеристы палили без устали по многочисленному врагу, набегающему на казаков с устрашающими криками и визгом, не придерживаясь строя и какого-либо порядка. Орудие канониров Якова Перепорха, от интенсивной работы, вновь раскалилось так, что ладонь на ствол не положить. А позиция канониров окуталось клубами густого удушающего дыма, не успевавшего рассеиваться между частыми выстрелами.

Артиллеристы расчёта постоянно подносили на вал из своей телеги бочонки с порохом, новые картечные заряды в холщёвых мешочках, ядра и зажигательные бомбы в плетённых корзинах… Благо пока недостатка в боеприпасах у канониров не было. И расчёт опытного казачьего бомбардира Якова Перепорха умело, со знанием дела, сеял смерть и панику в рядах противника, безжалостно гонимого командирами на убой.

После активного сорокаминутного сражения с защитниками и защитницами Наурской, держащимися из последних сил, ордынцам в нескольких местах северного участка обороны станицы удалось снова вскарабкаться на вал… И сцепиться с казаками в рукопашной драке. В том числе - и с артиллерийским расчётом.

Казалось, что победа османов тут уже совсем близка… Но станичники стояли насмерть.

И отборные воины орды не выдержали такого напряжения сил и нервов, дрогнули первыми. Так же, в беспорядке, как и наступали, они побежали в панике прочь от сумасшедших гяуров... У которых даже их женщины сражаются с джигитами в рукопашном бою, хладнокровно отрезая врагам головы!

…Теперь, после завершившейся жаркой схватки, слегка оглохшие от своей шумной боевой работы казаки артиллерийского расчёта Якова Перепорха медленно приходили в себя. Канониры, которым в этот раз пришлось не только стрелять из орудия, но и помахать чуток шашками и кинжалами в рукопашной драке с взобравшимися на вал ордынцами, вытирали пот с лиц, перепачканных кровью и пороховой гарью.

Измотанные тяжёлым боем бомбардиры, страшные своим видом и мрачные, сидели на земле вокруг пушки, которой враг так и не коснулся... Сил разговаривать ни у кого не было.

Артиллеристы, вместе с уцелевшими защитниками отведённого им участка обороны, со смешанным чувством сиюминутной радости и горького осознания неизбежного поражения станичников, всматривались с вершины насыпи в вечерний полумрак. Округу станичникам было видно ещё достаточно хорошо… Больше чем за версту.

Вдали, уже у самого горизонта, мелькали спины улепётывавших захватчиков. Некоторые тащили на себе раненых соратников. Отступавшие двигались разрозненными группами к подножью одинокого холма с белеющим наверху шатром командующего османским войском.

Артиллерийский расчёт потерял в только что закончившемся бою своего заряжающего - Афанасия Кочергина. Сражённый наповал вражеской пулей в голову, мёртвый канонир лежал теперь в сторонке от своих товарищей… В ожидании похоронной телеги.

Яков Перепорх хмуро глянул на юного казака, служившего в его расчёте возницей и исполнявшего доселе роль мальчика на побегушках, для своих старших соратников:

- Теперь ты у нас, Онисим, будешь за подносчика... А подносчик Ляксандр – за заряжающего.

Молодой возница сидевший на смятой траве, привалившись к большому колесу пушки, кивнул… И поинтересовался, в свою очередь, у старшего расчёта:

- Дядь Яш! А вон на том дальнем холме шатёр стоит со штандартом магометанским наверху… Я его давно заприметил. Ещё с тех пор, как мы здесь только расположились. Это что же – там и сидит сейчас самый главный ордынец?

Яков Перепорх напряг зрение, уставившись на малое белое пятнышко вдали:

- Да Бог его знает, сынок! Хотя, судя по количеству охраны вокруг холма – возможно, что и так… Рисковый басурманин! Не побоялся так близко к нам поставить свою палатку.

Дядь Яш! – от шальной мысли, внезапно родившейся в голове молодого и дерзкого возницы, неожиданно повышенного от мальчика на побегушках до полноправного канонира, у юнца загорелись глаза. – А можно из нашей пушки дострелить до командной ордынской палатки? Вот бы проучить окоянного татарина, отомстить за Афоню…

- Далековато будет, - с сомнение протянул старший расчёта. – Не достанем. Разве если только рискнуть… И пороха досыпать в жерло орудия, в половину больше положенного по норме.

- Окстись, Яков! - удивлённо взглянул на командира третий бомбардир. – Ладно, у молодого балабола язык без костей… А если такой заряд пушку разорвёт?! И нас покалечить может… Атаман-то лично с тебя спросит за порчу орудия! По всей строгости.

Артиллеристы надолго замолчали, наслаждаясь минутами безделья… Каждый, тем не менее, продолжал обдумывать сумасшедшую, но такую заманчивую идею. Бомбардиры мысленно рассчитывали и взвешивали шансы на удачный выстрел.

Дальность полёта ядра или картечного заряда, в то время, определяли лишь состояние орудия, да количество засыпанного в жерло пушки пороха. Ну, и практический опыт канониров, конечно, учитывавших на глаз градус наклона ствола, направление и силу ветра… И множество других специфических факторов.

В конце концов, все бомбардиры расчёта, с сожалением в душе, пришли к мнению, что риск испортить ценное орудие и самим ненароком покалечиться, многим выше, нежели призрачный шанс попасть в далёкий шатёр. И двое из троих артиллеристов выкинули из своих голов пустую затею.

Однако идея отомстить самому предводителю ордынцев за погибшего товарища и всех павших сегодня станичников глубоко засела в сознании Якова Перепорха... Навязчивая мысль постоянно сверлила мозг. Она не оставляла в покое старшего бомбардира расчёта.

Опытный артиллерист бросал долгие, задумчивые взгляды, то на остывающую пушку, то на едва различимый в сумерках ханский шатёр, то на мёртвого Афанасия в сторонке. Наконец, Яков Перепорх решился.

- А давай попробуем, братцы! – рубанул ладонью тёплый вечерний воздух рисковый старший бомбардир. - Если что – я один за всё и отвечу… Уж очень мне хочется с османами за Афоню поквитаться! Так и не успел он свою бабу с тремя ребятёнками малыми с Волги на Терек перевезти… Только собирался по этой осени. Теперь уж не получится. Нет больше батьки у казачат.

Яков Перепорх вздохнул горестно… Заряжающий в ответ на такое решение командира неодобрительно промолчал. А произведённый в подносчики молодой возница с готовностью вскочил на ноги:

- Любо! Чем будем хана угощать? Бомбой, ядром, картечью? Мы поднесённое раньше всё истратили уже… Что прикажешь доставить, дядь Яш? Я мигом до телеги сбегаю!

- Картечный заряд тут точно не годится, - со знанием дела рассудил старший расчёта. – И зажигательная бомба до шатра определённо не долетит… А вот чугунное ядро попробовать запустить можно! У нас в телеге, кажись, осталось их немного… Давай, Онисим, неси!

И пока Яков Перепорх, с хмурым заряжающим, тщательно отмеряли и засыпали в ствол орудия почти двойную порцию пороха, а потом двигали на валу и тщательно нацеливали пушку на едва различимый в синем сумраке шатёр, молодой подносчик приволок плетённую корзину с несколькими ядрами. Пыхтя от натуги, Онисим поставил свою ношу перед старшим бомбардиром расчёта:

- Вот… Три штуки нашёл. Все ядра собрал, что в телеге были.

Яков Перепорх взял в руку один из стодвадцатимиллиметровых литых чугунных шаров, взвесил его с некоторым сомнением на ладони… И решительно передал ядро заряжающему, стоящему уже наготове с банником:

- Забивай в ствол!

…Когда всё было готово к выстрелу, старший бомбардир принял от Онисима длинный пальник с тлеющим фитилём на конце, перекрестился, сплюнул через плечо и скомандовал:

- А теперь всем отойти от орудия… Да подальше! С одного меня спрос, если что… Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Помогай, Господи!

Выстрел был такой необычайной силы, что у привычных к артиллерийской пальбе канониров зазвенело в ушах. Оглохли на короткое время и защитники северной окраины Наурской, находившиеся на оборонительном валу близко к бабахнувшему орудию.

Сизое дымное облако накрыло и подпрыгнувшую пушку, и невысокую, коренастую фигуру Якова Перепорха с пальником… Вылетевшее из жерла орудия тяжёлое чугунное ядро, оставляя за собой в синих сумерках короткий огненный шлейф, унеслось к вершине холма, с едва различимым шатром.

Артиллерийский опыт не подвёл старшего бомбардира. Когда дым рассеялся, все увидели, что пушка целёхонька. И Яков Перепорх стоит рядом с ней, бледный и слегка контуженный… Но живой и не раненый.

Орудие выдержало без малого двойной пороховой заряд, выплюнув чугунный шар на запредельное для себя расстояние! Правда, разглядеть уже ничего в сгустившейся темноте казаки не могли… Как они и не всматривались в даль.

Артиллеристы на валу, затаив дыхание, молчали, вслушиваясь в вечерние звуки. Прошла почти минута... Но в далёкой темноте ничего не происходило.

А когда уже смущённые своей мальчишеской и опасной выходкой канониры, истратившие, похоже, впустую ценный боезапас, под насмешливыми взглядами казаков и баб, опустили виновато головы - на вершине холма вдруг вспыхнул малый огонёк... Быстро превратившийся в пляшущий костерок, который осветил ненадолго мелькающие вокруг него крошечные фигурки людей.

Теперь ни у кого не оставалось сомнений – это горел шатёр предводителя ордынцев! И поджёг его, бесспорно, точный выстрел артиллеристов.

Молодой подносчик Онисим завопил потрясённо и ликующе, срывая голос и прыгая вокруг орудия:

- Получилось! Это надо же… Да ты попал, дядь Яш! Вот это бомбардир… Точно в палатку. С первого выстрела!

***

Обогнув северо-восточную окраину Наурской, кавалькада из тридцати всадников, с Шабаз-Гирей-Султаном в центре, быстро домчалась до месторасположения воинов, отказавшихся штурмовать станицу. Калга пребывал в неописуемом гневе… И кто посмел не выполнить его приказ? Полуторатысячный отряд ханских гвардейцев! Отборные воины, оправдывающие теперь своё тяжкое преступление волей самого Аллаха. Похоже, они лишились не только мужества, но и разума!

У шатра командира этого бездействующего подразделения, в столь ответственный момент сражения для османской армии, спешившегося калгу встретил с низким поклоном сам предводитель элитных воинов почтенный Азиз-ага. Главный гвардеец выглядел обескураженным и растерянным. Он виновато пробормотал, не решаясь поднять глаз на каменное лицо Шабаз-Гирей-Султана:

- Я ждал вашего появления, господин…

Но калга тут же раздражённо перебил:

- Почтенный Азиз-ага! До наших ушей дошёл невероятный слух, что твои воины отказываются исполнять мои приказы… Я не могу в это поверить! С каких пор гвардейцам хана стали лично являться посланники Аллаха, да будет благословенно имя его, и выступать в защиту неверных? Или твои, потерявшие страх и всякий стыд воины, обкурились гашиша? Неужели ты больше не в состоянии поддерживать порядок и дисциплину среди нерадивых подчинённых?!

- О мудрейший! – облизнул пересохшие губы командир Азиз-ага. – Я не сомневался, что ты сам приедешь разбираться, услышав про…

Он запнулся и сглотнул ком в горле:

- Про это поистине странное происшествие. Твой верный и покорный слуга уже арестовал самых активных возмутителей порядка… Смущавших и склонявших остальных правоверных воинов к неисполнению приказа командования. Это как раз те, кто смеет утверждать, что своими глазами видели двух ангелов, спустившихся с неба. И мысленно внимали речам посланников Аллаха, да будет благословенно его имя!

Я знал, что ты захочешь дойти в случившемся до самой истины… И не стал сразу карать арестованных своей властью, о справедливейший! Определи сам степень их вины и назначь наказание гвардейцам, соответствующее содеянному проступку. Арестованные воины ожидают твоего приговора и своей участи…

Командир Азиз-ага заколебался:

- Но должен предупредить тебя, мой господин, что эти гвардейцы, подговаривавшие остальных не участвовать в штурме казачьей станицы, сами твёрдо убеждены в чуде, случившемся на их глазах. И готовы теперь умереть, нежели идти против воли всевышнего.

Они сумели так взбаламутить мне всех воинов, что отборный отряд твоих храбрецов совсем лишился бойцовского духа! И потерял всякую способность и желание сражаться с жителями этого поселения.

Подавляющее большинство гвардейцев верит в произошедшее чудо и явление ангелов… Идти штурмовать станицу с этими воинами бесполезно. Их сердца пропитаны сомнениями и смутой. Почти все мои гвардейцы сочувствуют в душе арестованным товарищам.

Не могу не сказать, о мудрейший… Казнь правоверных, утверждающих, что видели своими глазами и внимали посланцам Аллаха, может вызвать серьёзные волнения в нашей армии. Если ты решишь показательно предать смерти смутьянов, то многие воины сочтут наказанных гвардейцев мучениками за веру.

Азиз-ага вздохнул с явным сожалением:

- Увы, господин - сам я ничего сверхъестественного не наблюдал! Находился в это время в своём шатре.

Очевидцы говорят, что явление ангелов людям продолжалось недолго… И видели его только воины, оказавшиеся поблизости от места чуда. Но и их немало. Всего же свидетелей, по моим прикидкам, человек двести – двести пятьдесят.

Азиз-ага ещё раз поклонился и пригласил широким жестом Шабаз-Гирей-Султана в свой шатёр, стоявший в окружении не менее полутора сотен лёгких воинских палаток. Вечерний сумрак, сгущающийся над этим походным лагерем гвардейцев, озаряли множество костров. Вокруг них сидели и бродили неприкаянными тенями вооружённые люди. Лица их были хмуры и напряжены.

А со стороны станицы долетали беспорядочные звуки ружейной и орудийной пальбы… Там, в разных концах Наурской продолжались ожесточённые бои.

Азиз-ага сопроводил свой приглашающий жест смиренными словами:

- Окажи мне великую честь, господин… Почти своим присутствием скромную походную обитель твоего преданного нукера!

Сейчас я распоряжусь по поводу арестованных. К тебе приведут самых активных, сбивавших остальных с толку… Имеющих дерзость утверждать, что ангелы разговаривали с воинами без слов.

Не сомневаюсь – твоя мудрость, господин, и истинная вера подскажут наилучший выход из этой ситуации! Малопонятной для моего разума.

Шабаз-Гирей-Султан, бросив поводья подскочившему воину из своей свиты, шагнул в шатёр командира гвардейцев... Полумрак походного обиталища Азиз-аги освещали внутри восковые свечи в двух бронзовых канделябрах.

Калга опустился на узорчатый ковёр, скрестив под себя ноги, облокотился на угодливо пододвинутые слугами подушки… Хозяин шатра с поклоном протянул Шабаз-Гирей-Султану кальянную трубку. Но командующий раздражённо отмахнулся от неё.

Не успел калга осмотреться по сторонам, как ему уже привели на допрос трёх рослых гвардейцев... Руки у всех были крепко связанны за спиной.

Арестованные воины, при виде грозно нахмурившего брови Шабаз-Гирей-Султана, упали на колени. Лица гвардейцев были бледны. Они осознавали всю тяжесть своего воинского преступления. И, ожидая приговора, не тешили себя пустыми надеждами.

Гвардейцы готовились предстать перед Аллахом. Мучениками за свою веру, не посмевшими противоречить высшей воле… Они беззвучно молились, едва заметно шевеля губами.

Нарушители воинской дисциплины не боялись смерти и не сожалели о содеянном... Они просили сейчас всевышнего только об одном – чтобы он укрепил их дух перед предстоящими мучениями и концом земного пути.

- Я тоже хочу послушать ваш рассказ о чуде, - зловещим голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнёс Шабаз-Гирей-Султан, перебирая чётки и прожигая взглядом отрешённые лица троих бородачей, стоящих на коленях. – Пусть каждый говорит только то, чему был очевидцем сам…

Связанные гвардейцы послушно, по очереди, поведали калге невероятную историю, случившуюся с ними несколько часов назад. Находились эти трое, в момент чудесного видения, в разных местах передней линии ордынского войска. И до сегодняшнего дня почти не знались между собой.

При этом арестованные описывали Шабаз-Гирей-Султану одно и то же удивительное происшествие, наблюдаемое очевидцами с различных точек, сторон и расстояний… На лицах гвардейцев читался такой благоговейный трепет от произошедшего, а в голосах слышался столь неподдельный страх перед неведомым, что калга, слушая их, опешил. И призадумался.

Было очевидно – воины ничуть не лукавили. И не пытались его обмануть. Похоже, и правда, они впервые в жизни столкнулись с чем-то сверхъестественным и необъяснимым.

Закалённые не в одном сражении воины были сейчас потрясены и не на шутку напуганы... Настолько, что богобоязненному калге самому невольно передалось их религиозное смятение и пережитый недавно шок.

Чем дольше Шабаз-Гирей-Султан слушал арестованных гвардейцев, тем сильнее его охватывало чувство растерянности. Хотя он и старался не подавать виду.

Червь сомнения поселился в его сердце… А если невероятное происшествие действительно было ему знаком свыше? Переданным не напрямую, а через лучших и самых преданных воинов?

Калга не знал, что и думать теперь... Аллах велик и непостижим в своих деяниях, для жалкого человеческого разума!

Связанные гвардейцы, заканчивая давать показания, в один голос твердили, что чудо с ангелами наблюдали и другие воины, находившиеся рядом с арестованными свидетелями. Правоверные братья подтвердят каждое слово… Если справедливейшему Шабаз-Гирей-Султану будет угодно послушать остальных очевидцев.

Рассказав всё и ответив на уточняющие вопросы калги, гвардейцы замолкли, покорно ожидая приговора… А в шатре воцарилась тревожная тишина. Её нарушали лишь звуки далёкого сражения на окраинах станицы.

Да и эти отголоски боя, к концу допроса, стали стихать. И Шабаз-Гирей-Султан с горечью понял, что задуманная им решающая атака Наурской, одновременно с трёх направлений, не увенчалась успехом.

Сколько же храбрых воинов орды отправились на небеса, пока он слушал здесь этих гвардейцев, отказавшихся идти в бой? Командиры лучших подразделений османской армии, исполняя приказ калги, должны были наступать на станицу, не считаясь с потерями...

Глядя на стоящих на коленях рослых гвардейцев, чьё участие в этом вечернем сражении могло стать решающим, Шабаз-Гирей-Султан испытал настоящее бешенство. Он уже не сомневался, что саботаж именно этих полутора тысяч отборных воинов и привёл его армию к очередной неудаче в штурме казачьего поселения!

Что за подразделения достались ему в подчинение?! Воин должен беспрекословно исполнять любой приказ командира. Тем более - гвардеец! Ничто не может служить оправданием солдату, неподчиняющемуся на войне своему начальнику.

Нет, оставлять без последствий подобное вопиющее нарушение дисциплины никак нельзя! Надо немедленно расформировать опозорившее себя неповиновением подразделение. И лишить весь отряд высокого гвардейского статуса.

Но сначала он велит собрать всех воинов, отказавшихся идти в бой… И лично прикажет перед строем отрубить головы этим троим главным смутьянам, призывавшим товарищей отказаться от участия в штурме Наурской!

Однако едва калга отрыл рот, чтобы озвучить свой суровый приговор, как у входа в шатёр послышался непонятный шум, вопли и стенания. Отодвинулся полог и к Шабаз-Гирей-Султану пополз на четвереньках, завывая от ужаса, слуга из его личной свиты, отвечающий за хозяйственные дела. Прислужник был, почему-то, с почерневшим от копоти лицом и в обгоревшей одежде.

- Мой господин! – запричитал слуга. – Не убивай меня за плохую весть… На всё, что случилось - воля Аллаха! Пощади своего недостойного раба… Ведь я много лет служил тебе верой и правдой!

- В чём дело, Анвар? – жёсткие, гневные слова, которые Шабаз-Гирей-Султан уже готов был произнести для арестованных гвардейцев, замерли на губах калги. Предводитель ордынцев похолодел… И отчего-то напрягся в нехорошем предчувствии.

- Почему ты в таком виде?! – забыв про арестованных воинов, переключил своё внимание Шабаз-Гирей-Султан на неожиданно появившегося старшего слугу по хозяйству, обязанного безотлучно находиться при походном жилище командующего, поддерживая господину комфортные условия быта. - Говори!

- Ядро гяуров угодило прямо в твой шатёр на холме, о справедливейший, - дрожащим голосом доложил Анвар. - Оно убило твоего племянника и покалечило уважаемого наставника мальчика… При этом, проклятое ядро сломало центральную опору и обрушило всю конструкцию шатра! Он сложился и накрыл людей внутри и горящие свечи в канделябрах… Я сам зажёг светильники по просьбе воспитателя мальчика, поскольку в палатке было уже темно. Ткань шатра мгновенно вспыхнула! Твои верные слуги и охрана - все, оказавшиеся рядом, бросились тушить пламя…

По мере того, как слова Анвара доходили до сознания Шабаз-Гирей-Султана, лицо калги медленно наливалось кровью… Потрясённый ужасным известием предводитель орды прошептал:

- Этого не может быть… Что ты несёшь, раб?

Калга резко вскочил на ноги, отшвырнув чётки. И, окинув всех в шатре безумным взглядом, забыв в одну секунду и про штурм Наурской и про арестованных гвардейцев, бросился к выходу... Яростно расталкивая в стороны оказавшихся на пути.

Шабаз-Гирей-Султан с неожиданной для всех резвостью взлетел в седло своего арабского скакуна, поджидавшего хозяина у коновязи. И, не успела опомниться свита, унёсся в синюю вечернюю темень...

Отряд сопровождения тут же рванул за командующим. Вооружённая охрана не без труда догнала мчащегося во весь опор калгу... И привычно взяла предводителя орды в тесное кольцо.

Свита сопроводила Шабаз-Гирей-Султана до самого одиночного холма на северной окраине Наурской. Вот только знакомого всем шатра командующего, с зелёным знаменем, на темнеющем взгорке уже не было.

Вместо палатки предводителя лежало дымящееся, только что затушенное кострище. Здесь ещё копошились с факелами слуги и воины, разбирая уничтоженное огнём… Отыскивая среди чадящих останков всё мало-мальски ценное.

А в отдалении, на дорогом персидском ковре, безнадёжно испорченном разбушевавшимся пламенем, лежало под светом луны и первых появившихся на небе звёзд, мёртвое человеческое тело. Изуродованное и обожжённое до неузноваемости… Судя по остаткам халата и дорогих шальвар, это и был погибший племянник калги.

Рядом со своим мёртвым воспитанником сидел, горестно причитая, весь израненный и обожжённый наставник мальчика. Ментор всё ещё пребывал в глубоком шоке от случившегося... Его благочестивое лицо, седую бороду, порванные и опалённые огнём одежды покрывали тёмные пятна и брызги крови. На сломанную ногу воспитателю и разбитую голову, войсковой лекарь деловито накладывал пропитанные лекарствами повязки.

Шабаз-Гирей-Султан, соскочив с коня, приблизился к мёртвому племяннику и опустился перед ним на колени… Сердце калги болезненно сжалось.

С чувством опустошённости, непоправимости случившегося он подумал - и зачем только ты, мой бедный мальчик, увязался за мной в этот поход? Твоя внезапная смерть столь ошеломительна… Неужели и она тоже – божественный знак мне?

Шабаз-Гирей-Султан содрогнулся от такого предположения... Но разве не поразительно, что он услышал о гибели любимого племянника именно в ту секунду, когда с губ калги уже готовы были сорваться слова смертного приговора арестованным гвардейцам? Беспощадного и не подлежащего пересмотру.

А если через этих солдат с ним пытался разговаривать сам всевышний?! Аллах защитил послушных исполнителей своей воли. И запечатал уста своего неразумного раба самой болезненной для Шабаз-Гирей-Султана вестью.

И тут вдруг калга вспомнил! Где и когда уже слышал о двух светлых ангелах, спустившихся с небес. Вспомнил со сверхъестественным ужасом…

Об этом же говорил защитникам Моздокской крепости старец Арсений! Почитаемый казаками, как пророк и предсказатель.

Мнительный Шабаз-Гирей-Султан изменился в лице. Во рту у него всё пересохло... Как он смел, глупец, усомниться в божественном чуде? Всевышний посылал калге уже не один знак. И через разных людей.

А Шабаз-Гирей-Султан, ничтожный прах на ступнях Аллаха, чуть было не казнил сейчас трёх своих лучших воинов, правоверных братьев, не посмевших, даже под угрозой пыток и смерти, нарушить божественную волю! Открыто призвавших соратников исполнить приказ небес.

Но теперь калга всё осознал… И глубоко раскаивается. За своё прозрение он заплатил дорогой ценой!

Шабаз-Гирей-Султан тяжело поднялся с колен... Командующий прямо на глазах у подчинённых постарел и сгорбился. Военные дела утратили для него всякий интерес. Он посмотрел с тоской на изуродованное тело любимого племянника в последний раз… И повернулся к своей свите, молча ожидающей в отдалении указаний.

Предводитель ордынцев отыскал глазами нужного офицера и распорядился глухим голосом:

- Пошли гонцов… Пусть все старшие командиры немедленно прибудут ко мне!

…Новый шатёр главному военачальнику расторопные слуги возвели за считанные минуты. И вечерний мрак тут им никак не помешал.

Правда, на этот раз, походную палатку для Шабаз-Гирей-Султана подчинённые расположили не на виду у окружённых защитников Наурской… А подальше, за холмом.

Вскоре, к новому шатру командующего послушно прибыло всё высшее руководство потрёпанного беспрерывными боями с казаками, но, по-прежнему, грозного, многотысячного войска… Как калга уже и сам догадался, находясь ещё у гвардейцев Азиз-аги, последний по времени, масштабный и яростный штурм станицы провалился. Вглубь казачьего поселения ни одному из атакующих отрядов прорваться не удалось.

И теперь, в глазах собравшихся в шатре командиров разноплеменной орды, читались досада, растерянность, чувство неловкости и вины… Никто из них не ожидал, что покорение станицы так затянется!

Над полноводным и особенно буйным в эту пору Тереком, готовым уже вот-вот выплеснуться из своих берегов и затопить, в соответствии с сезонными сроками, ближние леса и степные низины, властвовал, между тем, поздний вечер. В высокой траве, оглушительно стрекотали сверчки, в звёздном небе носились бесшумными тенями летучие мыши. Располагаясь на непредвиденную ночёвку, ордынцы покрыли всю территорию вокруг станицы множеством своих палаток… Запылали тысячи костров.

А вот казакам в этот поздний вечер было совсем не до отдыха. Оборонительный вал за рогатками, с наступлением темноты, осветили факелы и костры. Большинство защитников станицы находились на своих позициях, в ожидании ночных атак противника. Обороняющиеся стреляли из ружей и даже орудий в непроглядную темень, на слух… В сторону малейшего шума, или почудившийся возни.

…Шабаз-Гирей-Султан обвёл исподлобья мрачным взглядом всех своих старших командиров. Людей набилось в его новый шатёр, как правоверных в мечеть, в священный месяц Шаабан.

Судя по долетавшим до слуха калги негромким, отрывочным разговорам, все собравшиеся уже были в курсе произошедшей сегодня череды невероятных событий. Правда, как относиться к схождению ангелов с небес, мысленным приказам посланников всевышнего гвардейцам и странной гибели юного родственника командующего армией, убитого точным попаданием пушечного ядра с невозможного сверхдальнего расстояния, никто не знал.

Старшие военачальники орды полагали, что сейчас им будут объяснены понятным языком произошедшие загадочные вещи… И даны чёткие указания, как интерпретировать и толковать случившееся в своих подразделениях. Для предотвращения всевозможных брожений и нехороших разговоров среди правоверных.

Но, вместо этого, командующий неожиданно спросил:

- Почему я не вижу среди вас уважаемого князя Татарханова? Где он?!

И не удержался, что бы не съязвить:

- Помниться, на предыдущем совете отважный князь обещал нам лично возглавить отряд кабардинских воинов, готовых отправиться на штурм станицы… И грозился первым дойти до центра казачьего поселения!

Вперёд, от собравшихся старших командиров, тут же выступил широкоплечий черкес в каракулевой папахе. Он доложил со скорбным выражением на лице:

- Не сомневайся в мужестве адыгов, господин… Досточтимый князь Кургока Татарханов сдержал данное тебе слово. И сам повёл своих воинов на приступ.

Аллах так распорядился его судьбой, что высокородный храбрец погиб в бою, ворвавшись на окраину Наурской… И сражаясь уже далеко за насыпью. Князь Татарханов исполнил своё обещание и дальше всех зашёл во вражеское поселение. Но потом казакам, к сожалению, удалось оттеснить наших людей обратно за вал.

Отважные адыгские воины пытались вынести тело своего погибшего командира с поля боя. Джигиты не жалели себя… Все ближайшие соратники уважаемого князя тоже полегли при этом от пуль и клинков врагов.

Черкес выдохнул злобно:

- Кургока Татарханов лежит теперь у самого рва, в окружении множества мёртвых тел своих верных джигитов... Подобраться к этому месту, чтобы забрать погибшего князя и наших героев, без новых больших потерь невозможно. Мы уже предпринимали несколько безрезультатных попыток.

Убитые джигиты лежат слишком близко к позициям гяуров… Даже в ночной темноте к князю не подползти! Казаки сразу стреляют с вала на малейший шорох или движение. Совсем не экономят свинец и порох, шайтаны! Похоже, боеприпасов у них запасено много.

- Каковы наши общие потери за этот день? – потемнел лицом калга и перевёл взгляд с замолчавшего черкеса на других старших офицеров. – Я хочу знать точные цифры по подразделениям… Пусть каждый командир доложит мне конкретную ситуацию у себя по убитым и раненым. На сей час.

…Слушая сухие рапорты подчинённых, Шабаз-Гирей-Султан чувствовал, как тоска и депрессия наполняют его опустошённое сердце. Картина, и правда, складывалась безрадостная.

По примерным подсчётам калги, быстро производимым в уме, по ходу разговора со старшими командирами орды, выходило, что его восьмитысячный отряд уже потерял под Наурской, только убитыми, около тысячи человек! А число раненых, по разным подразделениям, превышало эту цифру в три с лишним раза. И упрямые станичники продолжали сражаться с бесстрашием обречённых! Умирать сами и выводить из строя отборных воинов его армии.

Выслушав доклады всех старших офицеров, Шабаз-Гирей-Султан долго молчал, погружённый в свои мысли. Наконец, калга произнёс, торжественно и многозначительно:

- Аллах всемогущий, да будет благословенно имя его, послал мне знаки, что наш приход сюда ему неугоден. Как преданные слуги своего главного господина и истинно верующие, мы должны исполнять любую волю всевышнего. Не задумываясь, не сомневаясь и не задавая вопросов! Не друг другу, ни самим себе.

Наш ограниченный человеческий разум не способен понять всех замыслов Аллаха! Мы можем и обязаны им только беспрекословно подчиниться.

Шабаз-Гирей-Султан со вздохом постановил:

- И поэтому я принял нелёгкое для себя решение прекратить атаковать станицу... Мы немедленно уходим к нашим братьям, окружившим Моздокскую крепость.

Однако калга, оглашая подчинённым неожиданный для них приказ, совсем не собирался взваливать только на свои плечи ответственность за бесславное отступление от Наурской. Шабаз-Гирей-Султан должен был сейчас обязательно заручиться единодушной поддержкой всех старших командиров своего объединённого из разных народов отряда.

Хитрый и искусный в дворцовых интригах высокопоставленный слуга Великого хана не собирался оставаться в крайних у Девлет Четвёртого Гирея... Ведь именно с калги тот спросит и за Моздок, и за Наурскую по возвращению османской армии из этого военного похода на Терек.

И Шабаз-Гирей-Султану надо будет как-то оправдываться перед владыкой Крымского ханства за все потери, безуспешные атаки на казачье поселение. И отход войска от станицы. Так похожий со стороны на бегство!

А про то, что ожидает его и армию под хорошо укреплёнными стенами Моздокской цитадели, калге сейчас вообще думать не хотелось...

Старшие командиры от слов своего предводителя явно опешили. В шатре воцарилась растерянная, тягостная тишина.

Собравшиеся были неглупыми людьми и все прекрасно поняли замысел калги. Однако, разделять ответственность с Шабаз-Гирей-Султаном за неудачную осаду Наурской никто не спешил… Секунды проносились за секундами. И гробовое молчание командиров становилось уже просто вызывающим.

Калга, сузив блеснувшие холодной сталью глаза, полюбопытствовал у онемевших внезапно подчинённых, вкрадчивым и зловещим голосом:

- Или кто-то здесь считает схождение ангелов с небес к гвардейцам и невероятную гибель моего племянника не достаточно убедительными божественными знаками?

Все благоразумно помалкивали… И отводили взгляд от разгневанного лица Шабаз-Гирей-Султана. Опасаясь сейчас даже смотреть на него.

И калга, не дождавшись ответа от собравшихся, решив считать их покорное молчание за поддержку, подвёл итог совещанию:

- Ну, раз все старшие командиры поддерживают мои слова – не будем тогда медлить! Сворачивайте шатры и палатки… Аллах велик! Мы все подчиняемся его воле. Собирайте свои отряды в походные порядки. И не гасите костров! Мы должны уйти незаметно для осаждённых…

- А как же наши павшие? – несмело заикнулся кто-то из военачальников. – Их тела так и останутся лежать на поле боя, без погребения?

- Мы возьмём с собой только раненых, - жёстко ответил Шабаз-Гирей-Султан. – И тех убитых, кого можно сейчас вынести с поля боя без риска для живых. Если Аллах посылает красноречивые знаки своим верным слугам снять осаду станицы и немедленно уходить, то уж о мёртвых правоверных, остающихся здесь не похороненными, он позаботиться сам. Мы не должны об этом думать. Да будет всевышний милостив и милосерден ко всем послушным его воле!

***

Летние ночи на Тереке коротки. Не успеешь глазом моргнуть - уже и рассвет!

Но едва только начала бледнеть ночная мгла над Наурской, а зоркие взоры недремлющих казачьих дозорных на оборонительном валу стали различать мелкие детали окружающего пейзажа вдали, станичники просто не поверили собственным глазам... Хотя атак османов пока не было, оборонявшиеся уже не надеялись на спасение. Защитники пограничной заставы готовились достойно встретить свой последний день. Но вокруг Наурской, на сколько хватало глаз, не было видно ни одной палатки, ни единой живой души! Лишь слабо дымились по всему горизонту многие сотни прогоревших дотла костров.

Изумлённый таким поворотом не меньше остальных станичников, войсковой атаман Иван Дмитриевич Савельев поспешил вновь подняться на колокольню, чтобы оценить ситуацию. Но сколько он не разглядывал в свою подзорную трубу окрестности Наурской, в быстро рассеивавшемся утреннем сумраке, присутствия захватчиков нигде не наблюдалось. Везде царила тишина и имелись видимые опытному глазу следы поспешного, непонятного войсковому атаману, бегства противника.

Вокруг станицы лежали многие сотни брошенных врагом мёртвых тел… Поразительно! Только самые чрезвычайные обстоятельства могли заставить османов скрытно уйти из-под почти захваченной Наурской, позорно оставив своих погибших воинов на поле боя. Даже не сняв с мертвецов доспехи и оружие.

Но что случилось?! Иван Дмитриевич терялся в догадках...

Для смертельно уставших и обескровленных, не сомкнувших глаз всю ночь, уцелевших защитников Наурской это невероятное спасение стало настоящим чудом. Почти все выжившие станичники, от мала до велика, высыпав на кольцевой оборонительный вал истово молились, стоя на коленях.

Лица людей, обращённые к розовеющей полоске неба на востоке, светились благодатью и верой. Никто не сомневался, что православные удержали станицу и спаслись лишь благодаря особому божественному покровительству… Бабы и девки плакали навзрыд.

Иван Дмитриевич, всё ещё боясь радоваться, вместе со всеми, такому невероятному итогу неравного противостояния, осенил себя на колоколенке размашистым крестным знамением... И пробормотал с великим душевным облегчением, взирая сверху на это всеобщее ликование и слёзы:

- Слава тебе, Господи… Отбились!

Глава девятнадцатая. Победное лето

12 июня – конец августа, 1774 года. Моздокская крепость и её окрестности.

К вечеру следующего дня, 12 июня, авангард несколько поредевшего отряда, возглавляемого Шабаз-Гирей-Султаном, вернулся к осаждённой цитадели. И соединился здесь с остальной частью османской армии, старательно изображавшей всё это время подготовку к штурму крепости.

Следом за калгой подтянулись вскоре в урочище Мез-догу и другие подразделения ордынцев, принимавших участие в его карательном рейде по левобережным поселениям гяуров. За последующие два дня к цитадели прибыли и многочисленные повозки захватчиков с награбленным казачьим добром и ранеными под Наурской джигитами.

Следом с доверху нагруженными телегами ордынцы гнали к Моздоку крупный и мелкий скот станичников. Коней, быков, овец, гусей... А замыкал этот пёстрый караван большой табун ордынских лошадей под сёдлами и с различной поклажей на спинах, но без своих всадников. Которые погибли или были покалечены в боях за Наурскую.

Войско завоевателей теперь имело в своём обозе более двух тысяч раненых джигитов. Погибшие же под Наурской - те, чьи тела ордынцам удалось вынести с поля боя и увезти ночью с собой - были, по приказу калги, зарыты на обратной дороге к Моздокской крепости в притеречных камышах. Погребены наспех, в нескольких безымянных, общих могилах.

Где-то там, на пограничной линии, между непокорённым Науром и урочищем Мез-догу, велел Шабаз-Гирей-Султан тайно предать земле и тело своего любимого племянника. Ни число этих захоронений, ни их конкретное местонахождение, ни точное количество ордынцев, нашедших на Тереке своё последнее пристанище – историкам доподлинно неизвестно.

Почувствовав под стенами Моздокской крепости себя опять во главе многотысячной, готовой к новым сражениям армии, калга вновь серьёзно призадумался… А не предпринять ли ему, всё-таки, попытку захватить русскую цитадель?

Удачный штурм, пусть даже и с огромными потерями для разноплеменной орды, безусловно, сгладил бы досадное фиаско под станицей Наурской... И вне всякого сомнения, поднял бы авторитет Шабаз-Гирей-Султана в глазах Великого хана и среди командиров подразделений объединённого войска.

Калга, по-прежнему, считал свои шансы на захват Моздокской крепости вполне высокими. Хотя и риск потерять всё оставался тоже велик.

Сборная османская армия, несмотря ни на что, и сейчас более, чем вдвое превосходила по численности силы противника, засевшего внутри цитадели. Этот расклад предводитель ордынцев точно знал, по данным своей разведки…

Шабаз-Гирей-Султан, только что столкнувшийся с неожиданно яростным сопротивлением казаков в станице Наурской, сомневался, мучился, подсчитывал предполагаемые потери… И всё никак не решался начинать штурм крепости.

Эх, ему бы сюда сейчас ещё дальнобойную осадную артиллерию! А не привезённые с собой полтора десятка маломощных полевых пушек и фальконетов, не способных ни разрушить стены цитадели, ни даже приблизиться к гяурам на результативный орудийный залп.

Защитники крепости не дремали. Когда один из конных патрулей ордынцев, постоянно разъезжавших вокруг осаждённой цитадели, имел неосторожность приблизиться к частоколу на расстояние прицельного орудийного выстрела, из нескольких бойниц тут же грянул залп...

Беспечные джигиты потеряли двух воинов убитыми. И ещё трое – были серьёзно ранены.

Лишилась дозорная группа, в результате этого досадного происшествия и нескольких отличных лошадей... А суеверный калга, которому тут же донесли про новые потери, увидел в случившемся очередной нехороший знак.

После неудачной осады Наурской ему уже в каждом событии мерещилось сверхъестественное. Испытавший тяжёлую душевную травму после неожиданной и странной гибели любимого племянника, Шабаз-Гирей-Султан всё чаще теперь приходил к неприятной, пугающей мысли, что в этом военном походе Аллах на него отчего-то сильно прогневался...

Подходил к концу очередной день осады Моздокской цитадели. Уже начинало смеркаться. Приближалась ещё одна душная июньская ночь... И калга принял, наконец, нелёгкое решение.

Хватит! Он больше не будет испытывать судьбу.

Предводитель османского войска окончательно определился, как ему следует поступить с осаждённой Моздокской крепостью и её защитниками. Нет, он не станет рисковать уже захваченной на Тереке добычей и штурмовать хорошо укреплённую цитадель…

Шабаз-Гирей-Султан лучше вернётся к Великому хану с разнообразными трофеями, смягчив, тем самым, неудовольствие крымского владыки своим слугой, не исполнившим главный приказ господина. Зато за спиной калги и возглавляемой им объединённой армии, слегка потрёпанной, но вполне ещё боеспособной, останется разорённая и сожжённая, на значительном протяжении, терская граница гяуров. Теперь неверным будет здесь работы не на один год. Пока они всё восстановят…

Нет, если уж Девлет Четвёртому Гирею так непременно нужна эта русская цитадель, калга готов вернуться в урочище Мез-догу и стереть форпост гяуров с лица земли! Пусть Великий хан расценивает поход своего слуги на Терек, как разведку боем.

Этот рейд, кстати, показал, что адыгские союзники ввели владыку Крыма в заблуждение, умолчав о многом… Намеренно приуменьшив возможности гяуров.

Шабаз-Гирей-Султан готов лично привести сюда воинов ещё раз. Знакомой теперь, разведанной дорогой. Вооружившись дальнобойными осадными орудиями крупного калибра, пополнив армейские ряды тяжёлой пехотой с тысячью штурмовых лестниц… И тогда Моздокская цитадель непременно падёт, как бы гяуры её не укрепляли и не защищали!

Окончательно утвердившись в своих планах, калга отдал подчинённым необходимые распоряжения… И в наступившей ночи разноплемённое, многотысячное войско, тихо сняв осаду с русской крепости, двинулось прочь из урочища Мез-догу. На запад, в закубанские земли, подвластные Великому хану.

Уходящую армию сопровождал огромный обоз – более тысячи телег и подвод с награбленным добром. Гнали ордынцы в неволю и длинную вереницу рабов, пойманных на Тереке. А также отары, стада, табуны…

Войско захватчиков проследовало по левобережью полноводной бурной реки, вверх по течению. И вскоре благополучно скрылось со всей своей добычей на землях Большой Кабарды.

…А тем временем, защитники станицы Наурской подводили первые итоги своего многочасового вооружённого противостояния османским силам. Весь день и вечер 12 июня, дотемна, выжившие казаки, бабы и подростки убирали с окраин поселения тела мёртвых джигитов, брошенных соратниками на поле боя... Восстанавливали повреждённые оборонительные укрепления, оказывали необходимую помощь раненым соплеменникам, рыли братские могилы. Батюшка отпевал в станичном храме павших защитников Наурской. Смерть собрала здесь богатый урожай.

Казаки пересчитали всех погибших ордынцев, прежде чем предать их трупы земле, в нескольких глубоких ямах, устроенных на отшибе, подальше от поселения и православного погоста. По сведениям очевидцев, под Наурской, 11 июня 1774 года, свой конец нашли более восьмисот воинов разноплеменной османской армии. Среди убитых было много и татар, и турок, и представителей адыгских наречий… Но большую часть составляли именно кабардинцы.

Обнаружили казаки на окраине станицы и мёртвое тело Кургоко Татарханова. Этого высокородного горца и землевладельца, родного брата верховного князя Большой Кабарды, опознал по характерной внешности, богатым доспехам и оружию войсковой атаман Савельев... В своё время Иван Дмитриевич общался с черкесским аристократом накоротке. И знал князя Татарханова в лицо.

Станичники, осматривая вражеские трупы за оборонительным рвом, сразу обратили внимание на этого погибшего ордынца. Он заметно выделялся среди других мертвецов своим дорогим воинским облачением.

Казаки тут же позвали за Иваном Дмитриевичем… Взглянуть на явно не простого покойника.

- А ведь когда-то на одной стороне дрались! – с горечью произнёс войсковой атаман, узнав в погибшем бывшего капитана русской армии и авторитетного среди горцев человека, ездившего в недавнем прошлом депутатом в Санкт-Петербург, представлять интересы своего народа перед государыней и сенатом. – И зачем ты пришёл на Терек казаков убивать, скажи на милость? Неужто жилось тебе плохо на своих наследных землях? Молчишь теперь… И ничего уже не скажешь. Сам сгинул бесславно… И стольких своих верных людей положил рядом с собой! Ради чего?!

Иван Дмитриевич укоризненно и непонимающе покачал седой головой.

Вторжение османской армии дорого обошлось казачьим переселенцам. Пять новых левобережных станиц, только заложенных и укрепляемых на Тереке - Луковская, Ищёрская, Галюгаевская, Мекенская и Калиновская, были ордынцами разграблены подчистую и уничтожены… Едва ли не до основания.

Все жилые и хозяйственные постройки казаков, османы предали огню. Плодовые деревья были вырублены под корень, поля и огороды намеренно вытоптаны и загажены конницей захватчиков.

Ячмень и овёс, кое-где уже сложенный станичниками в скирды, а также стога заготовленного впрок свежего душистого сена, которое завоеватели, по каким-то причинам, не смогли забрать с собой, ордынцы сожгли на месте. Немало людей, заселивших по указу Екатерины Второй моздокскую пограничную линию, летом 1774 года были вторгнувшимися захватчиками убиты, пропали без вести или угнаны в рабство. Судьба сотен колонистов так и осталась невыясненной…

Едва войсковой атаман Савельев окончательно убедился, что вражеская армия действительно покинула пределы станицы Наурской и ушла в сторону урочища Мез-догу, он тут же поспешил собрать боеспособные остатки своего полка. И двинулся следом за ордынцами… Чтобы оказать, если потребуется, посильную помощь защитникам осаждённой крепости. Но к тому времени, когда Иван Дмитриевич с казаками добрался до Моздокской цитадели, враг уже ушёл и отсюда.

***

- Рад видеть вас, полковник, в добром здравии, после столь тяжких испытаний! – обычно сдержанный голос генерал-поручика фон Медема при появлении войскового атамана непривычно потеплел. Командующий русской армией принимал полковника в своём кабинете в Моздокской крепости. Лицо графа, при этом, оставалось невозмутимым. Выказывать эмоции было не в правилах суховатого курляндца и сурового солдафона до мозга костей.

Граф поднялся из-за стола и подошёл вплотную к Ивану Дмитриевичу… Словно не мог поверить собственным глазам, что казачий предводитель жив-здоров.

Командующий армией и начальник моздокской пограничной линии впервые встретился тет-а-тет с войсковым атаманом, с тех пор, как полковник Савельев вернулся в цитадель из не покорившейся османам Наурской. Генерал-поручик теперь как-то по-новому смотрел на вытянувшегося перед ним во фрунт подчинённого. Во взгляде графа фон Медема читалось и некоторое удивление, и уважение.

Седобородый Иван Дмитриевич, человек заурядного роста, обладатель обычного, неприметного лица, стоял перед ним в чёрной овчинной папахе, алом шёлковом бешмете и в потёртой черкеске с двумя десятками газырей на груди. Стан полковника перекрещивали кожаные ремни... А на поясе висели непременные для казака кинжал и шашка.

- В крепости про вас и об осаде османами Наура такое люди рассказывают! – с сомнением в голосе протянул командующий. – Чудеса прямо… Даже и не знаешь, право, – верить ли всему?

- Слухами земля полнится, - усмехнулся в усы Иван Дмитриевич. – Ну, а я пришёл, по вашему приказу, доложиться только о том, чему сам был непосредственный участник и свидетель…

- Перед тем, как вы явились ко мне, - заметил генерал-поручик, не обращая внимания на едва заметную иронию в словах собеседника, - я имел подробную беседу с одним местным жителем… Горцем, перебравшимся недавно на терскую равнину из своего ущелья. И сразу же угодившего в плен к вторгнувшимся захватчикам.

Он всего пару дней, как бежал из татарской неволи. Повезло ему – недолго в рабах промучился! Бедолага в походном обозе у нашего противника спину гнул неделю на хозяйственных работах.

Командующий сделал паузу и уточнил:

- Сбежавшему невольнику довелось побывать и под Науром, одновременно с вами. Правда, он там находился по другую сторону… Обслуживал походную кухню войска калги Шабаз-Гирей-Султана.

Граф фон Медем скептически взглянул на Ивана Дмитриевича:

- Этот горец, разумеющий речь некоторых джигитов разноязыкой османской армии, пленившей его, поведал мне много прелюбопытного про сражение за Наур… И то, что невольник слышал от своих надсмотрщиков.

Бывший раб рассказывал, в частности, будто бы некий казачий бомбардир всего одним метким выстрелом из пушки сразил наповал племянника татарского предводителя. Мальчишку 12-14 лет… А знатный юнец, при этом, находился за целую версту от канониров. Да ещё и внутри ханского шатра!

Генерал-поручик недоверчиво покачал головой:

- Поведал мне горец и совсем невероятное… Якобы, воины Шабаз-Гирей-Султана наблюдали во время осады станицы сошествие двух ангелов на землю! А некоторые из татар даже разговаривали с посланцами Аллаха, запретившими магометанам атаковать Наур.

Калга увидел во всём этом дурные знаки для себя и своей орды… Потому и приказал срочно снять осаду с окружённого казачьего поселения. И уходить обратно, к Моздокской цитадели.

- Про то ничего не ведаю, - несколько опешил от услышанного Иван Дмитриевич. – Сам я ангелов небесных наяву не лицезрел… Да и по малолетним родственникам предводителя османского войска никому из казачьих бомбардиров палить не приказывал!

Войсковой атаман наморщил лоб, припоминая что-то:

- Правда, был один случай… Докладывали мне, что под самый конец осады Наурской старший канонир, казак Перепорх, якобы разнёс из своей пушки ханский шатёр на дальнем взгорке. И едва ценное для станичников орудие не повредил двойным пороховым зарядом, шельмец! Да чуть свой расчёт не покалечил рискованной выходкой... За неё на неразумного бомбардира артиллерийским старшиной уже наложено взыскание.

Иван Дмитриевич ухмыльнулся:

- А что касается бесславного и поспешного отступления ордынцев от Наурской… Не скрою - это для меня и казаков стало полной неожиданностью! Принимать во внимание разные знаки небес, да толковать потом события в нужном тебе русле - дело, конечно, важное... И для предводителя войска эта вещь - чрезвычайно удобная! Так ведь любой неприятный поворот в баталии можно объяснить и оправдать.

Вот только если бы станичники не дрались, себя не жалеючи, и кровью, вражеской и собственной, не полили щедро терскую землю, - никакие небесные знаки не принудили хитрого калгу отступить… И не спасли бы казаков от жестокой расправы!

- Многих людей потеряли в Науре? – граф фон Медем бросил на войскового атамана сочувствующий взгляд.

- Из моего полка, считайте, - более половины, - насупился Иван Дмитриевич. – Да и в целом нашему сословию на моздокской линии вышел изрядный убыток от бесчинств Шабаз-Гирей-Султана. Кроме станичников служилых, погибло много ещё баб с девками, юнцов безусых, нестроевых и отставников… Все они героически бились на оборонительном валу Наурской. Враг изрядное число наших саблями порубил, да пострелял насмерть из луков, фузей и фальконетов...

Войсковой атаман протянул тоскливо:

- Как теперь справную казачью службу на моздокской линии строить – ума не приложу! Пограничный полк пополнять некем: способных к бою станичников осталось – кот наплакал, молодёжи по терским селениям мало… Да и ту ещё подучить требуется. А сожжённые супостатом заставы надо все заново отстраивать! Беда…

Генерал-поручик молча слушал Ивана Дмитриевича, играя желваками. А войсковой атаман, тяжко вздохнув, махнул потеряно рукой… Потом собрался с мыслями и перешёл к подробному изложению обстоятельств осады Наурской.

Сухой и спокойный рассказ казачьего предводителя произвёл на графа впечатление. А когда Иван Дмитриевич закончил доклад, генерал-поручик, выдержав долгую паузу, с пониманием прокомментировал услышанное:

- Однако хлебнули вы… Я немедленно подготовлю рапорт на имя государыни. Расскажу матушке-императрице о героических деяниях казаков-переселенцев на Тереке, самоотверженно защищающих кавказскую границу нашего Отечества. Буду просить государыню и Сенат, чтобы прислали нам поскорее на моздокскую линию ещё людей из вашего служилого сословия. Разорённые станицы нужно как можно скорее пополнить казаками и восстановить.

Непременно попрошу прислать на Терек обоз с незамужними девицами из охотниц для ваших подчинённых на заставах… Надо укреплять границу семейными казаками. Мы об этом говорили с вами ранее, полковник! Я не забыл.

Командующий армией прошёлся по кабинету, обдумывая что-то... Наконец, граф опять остановился напротив войскового атамана. Глядя куда-то за спину Ивана Дмитриевича, генерал-поручик громко позвал из приёмной дежурного офицера.

Вышколенный штабной чин незамедлительно вырос в дверях, преданно поедая глазами начальство. Командующий торжественно произнёс:

- Не дрогнувшим перед врагом, уцелевшим в сражении за Наур казакам полка Ивана Дмитриевича Савельева – месяц отдыха! Бочку доброго вина молодцам на всех из армейских запасов… И распорядись немедля, любезный, чтобы каждому воину, вернувшемуся с полковником в крепость, выдали от меня щедрую порцию лучшего табаку!

…Дождавшись, когда за дежурным офицером закроется дверь, генерал-поручик вновь обратил благожелательный взгляд на Ивана Дмитриевича:

- Вы тоже, полковник, отдыхайте пока… Набирайтесь сил со своими людьми, залечивайте раны. Задействовать казаков, отстоявших станицу Наурскую от захватчиков, для планируемого мной преследования Шабаз-Гирей-Султана, по горячим следам, я, пожалуй, не стану… Без вас османских разбойников и их приспешников отыщем! И покараем безжалостно.

А заодно поддержим тех храбрых горцев и селения, кто остался верен присяге нашей государыне, мужественно отказавшись выделять воинов и присоединяться к карательному походу на Моздок... Хотя таких, боюсь, на черкесских землях будет немного!

Командующий запнулся на секунду, что-то высчитывая в уме... И, понизив голос, сообщил Ивану Дмитриевичу секретную информацию:

- Сегодня пятнадцатое число… Послезавтра, семнадцатого, я намерен с армией выступить в поход по следам калги. Наши разведчики пока отслеживают путь ордынского войска и обоза с награбленной добычей... Разбойники в своё логово, обременённые захваченными стадами и пленниками, продвигаются медленно. Надеюсь, нагоним!

Гребенские казаки из-за Терека прислали ко мне делегацию… Тоже обещали спуститься со своих горных городков и поддержать нашу экспедицию возмездия! Не только сильным боевым отрядом, но ещё и собранным по гребенским станицам провиантом. Уж очень горное казачество осерчало на объединённое османское войско, загубившее столько православных душ на Тереке! Отомстить теперь хотят за станичников.

И поквитаться заодно с некрасовцами… Опозорившими всё казачье сословие службой магометанам и турецкому султану!

***

Согласно официальной статистике в Моздоке, в 1774 году, уже проживало более 1600 человек... И это не считая чиновников разных ведомств и ранга, прибывших в урочище по службе, со своими слугами. На временный срок. А также прикомандированных к казённым учреждениям (почта, таможня, гауптвахта, больница, склады) солдат, казаков и гражданских лиц.

Если не брать во внимание русских людей, то, примерно, 80 процентов от всех колонистов, обосновавшихся в ту пору в Моздоке, составляли грузины и армяне. Оставшееся число переселенцев приходилось на кабардинцев, осетин, ингушей, кумыков и других горцев, согласившихся принять христианскую веру.

В разгар очередной русско-турецкой войны, комендантом, всё ещё продолжающейся достраиваться и укрепляться Моздокской цитадели, астраханский губернатор назначил полковника Александра Федоровича Иванова, человека уже довольно преклонных лет. Присланному офицеру было далеко за шестьдесят.

Александр Фёдорович представлял собою тип скупого, малоразговорчивого и педантичного холостяка с пышными седыми усами и бакенбардами. Никогда не снимающего с лысой головы напудренный парик с буклями.

Храбрый боевой офицер в прошлом, а ныне - пообтёршийся на канцелярской чиновничьей службе осторожный старик, заброшенный волею судьбы в самую, что ни на есть российскую глухомань, главную свою задачу на вверенном комендантском посту видел в одном. Он считал себя обязанным регулярно письменно уведомлять вышестоящее начальство в Астрахани о всех значимых событиях, случившихся в Моздокской крепости и вблизи неё.

Делать это старый полковник стремился оперативно, как можно подробнее, с выверенными фактами. Кроме этого, Александр Фёдорович неукоснительно и тщательно исполнял все указания астраханского губернатора… Время от времени посылающего в Моздок свои распоряжения по самым разным поводам.

В общем, это был пример классического чиновника и бюрократа, над которым прочие офицеры в цитадели постоянно подтрунивали за глаза. Впрочем - вполне беззлобно, уважая заслуги и седины старого воина.

Неудивительно, что при Александре Фёдоровиче канцелярия Моздокской крепости развила бурную деятельность... Активная переписка велась не только с Астраханью, но и с Кизляром, а также с большими и малыми селениями, соседствовавшими с цитаделью. В общем, комендант Иванов загружал круглосуточной работой государственную почтовую службу по полной программе.

Но именно Александр Фёдорович, едва ли не самым первым из русских чиновников, подробно описал в своих официальных посланиях вторжение на терское левобережье сборного османского войска, под командованием Шабаз-Гирей-Султана. И последствия этого нашествия.

Вот что, например, сообщал Александр Фёдорович своему коллеге, кизлярскому коменданту полковнику Ивану Ивановичу фон Штендеру, описывая в деталях героическое сражение за Наур, о чём составителю депеши рассказали непосредственные участники обороны станицы: “…Некоторыя не только казачьи жены, но и девки, иные с ружьями, а прочия с косами к отражению неприятеля так вспомоществовали, что из баб оказались такие, кои из ружей стреляли зарядов до двадцати, а одна из них, будучи с косою, у неприятеля, при устремлении его на валу к рогатке срезала голову и завладела его ружьем”.

Полковник Иванов педантично и сразу же, по горячим следам, подсчитал понесённый материальный ущерб от вторжения орды на русскую границу. И уже в другом своём послании доносил вышестоящему начальству: «…А кроме убитых и забранных в полон людей... претензии одних наурцев за убытки, причинённые неприятелем, исчисляются в 16120 рублей 15 копеек, а елико касается до таковых же убытков в других Моздокских станицах, то оное простирается до 34497 рублей 14 копеек, через что казаки пришли в такое разорение, что и службы даже исполнять не могут».

***

17 июня 1774 года генерал-поручик фон Медем, как и говорил в приватной беседе с войсковым атаманом, едва рассвело, выступил с армией из крепости… В погоню за Шабаз-Гирей-Султаном. По агентурным данным, калга со своей ордой и захваченной добычей, к этому времени, уже почти добрался до чегемских предгорий.

Моздокская цитадель осталась под защитой трёх боеспособных подразделений. Это были горская команда, возглавляемая молодым князем Николаем Кончокиным, отряд гусар, под началом поручика Зимина, и остатки казачьего полка, под предводительством Ивана Дмитриевича Савельева. А ещё в цитадели находились несколько десятков артиллеристов, представлявших расчёты орудий, установленных по периметру крепостных стен.

Войсковой атаман перед самым уходом русской армии в погоню за Шабаз-Гирей-Султаном, собрал оставшихся казаков своего поредевшего полка и сообщил станичникам о полученной благодарности за доблестную службу от графа фон Медема… И об предоставленном командующим месячном отдыхе всем защитникам Наурской.

Польщённые и обрадованные казаки, получая наградной табак и вино с армейского склада, шумно обсуждали, как распорядятся своим отпуском. Однако не всем из подчинённых Ивана Дмитриевича суждено было в это лето осуществить озвученные планы...

К концу дня, 17 июня, в Моздокскую крепость примчался на взмыленном коне гонец из многострадальной Наурской. Взволнованный молодой казак разыскал войскового атамана и сообщил ему тревожную новость.

Напротив станицы, приходящей в себя после нашествия, на другой стороне Терека, опять объявилось враждебное войско магометан... На сей раз его представляли, в массе своей, чеченцы и кумыки. Вооружённый до зубов конный отряд противника насчитывал, по примерным подсчётам наурских дозорных, три тысячи сабель… И обоз в полсотни телег с припасами и фуражом.

Это были как раз те непримиримые горцы, предводители которых ещё весной обещали Великому хану Девлет Четвёртому Гирею поддержать его в войне с гяурами. И присоединиться к карательному походу ордынцев на Моздокскую крепость, если османская армия объявится вблизи Терека.

Но союзники турецкого султана и крымского хана опоздали к заранее оговоренному месту встречи. А разминувшись с многотысячным войском захватчиков, несколько дней безрезультатно рыскали по степи и меж притеречных лесов, в поисках самого калги и его ставки… Чтобы доложиться командующему о своём прибытии.

Прознав, наконец, о нахождении Шабаз-Гирей-Султана с основными силами под Наурской, чеченско-кумыкский отряд устремились прямо к станице. Но опять опоздал… Калга уже снял осаду и ушёл в сторону Моздокской цитадели.

Предводители трёхтысячного отряда горцев, стоя на своём берегу Терека, напротив обескровленной, но непокорённой казачьей заставы, почти сутки раздумывали, что им теперь делать. За это время они успели всё выведать про неудачную попытку Шабаз-Гирей-Султана захватить пограничное поселение... А также выяснили, какие тяжёлые потери понесли обе стороны в ходе многочасового сражения за Наурскую.

Отряд горцев не стал повторять чужих ошибок. Штурмовать, хоть и сильно ослабленную, но вновь дружно высыпавшую на отремонтированный оборонительный вал с оружием в руках, станицу, включая женщин, подростков и даже раненых, готовых опять стоять насмерть, джигиты так и не рискнули...

Вместо этого непримиримые враги гяуров, посовещавшись, решили подняться по своей стороне реки, вверх по течению. Предводители объединённого отряда горцев рассчитывали найти командующего ордой под стенами Моздокской крепости. Или рядом с ней. И всё-таки воссоединиться с союзником... Резонно полагая, что вместе у воинов Аллаха шансов победить неверных будет значительно больше.

Следует отметить, что вайнахские тейпы и многоязыкие народы Дагестана, исповедовавшие магометанство, тогда отнюдь не единодушно поддержали Османскую Порту в её вооружённом конфликте с Российской империей… Историкам, например, известно об официальной депеше генерал-поручика фон Медема в Санкт-Петербург, отправленной Екатерине Второй с Северного Кавказа в описываемое время. В своём послании граф весьма тепло и уважительно отзывается о некоем топлинском владельце Али-Солтане Казбулатове.

Этот авторитетный горец пользовался большим доверием и влиянием среди чеченцев… Он умел договариваться и разрешать самые тяжёлые межнациональные конфликты, к обоюдному удовлетворению сторон.

В лице Али-Солтана Казбулатова командующий армией фон Медем видел человека слова и чести. Сей уважаемый горец, по мнению графа, до самой смерти оставался преданным России и интересам своего народа.

«…Чеченцы стали производить шалости, от коих прежде были воздерживаемы, лишь после кончины топлинского владельца», - сетовал с явным огорчением генерал-поручик в своём официальном письме.

В других сохранившихся документах 18 века упоминаются имена дагестанских предводителей - шамхала Тарковского Муртуз-Али, отметившегося «многими пособиями, доставленными нашему войску, (который) доказал искреннюю преданность его к России» и Фетх-Али-хана Дербентского, нередко выступавшего в боевых походах верным союзником кавказской армии графа фон Медема.

…Запыхавшийся гонец из Наурской, скакавший в Моздокскую крепость во весь опор, почти без передыху, и едва не загнавший коня, сообщил войсковому атаману, что трёхтысячный вражеский отряд чеченцев и кумыков снялся с места. И уже тронулся со всем своим обозом по правой стороне Терека, вверх по течению.

Идут самоуверенные и беспечные джигиты в сторону Моздокской цитадели неспешно... Похоже, без всякой разведки. Но, вероятно, завтра, 18 июня, они уже окажутся напротив крепости, на противоположном берегу реки.

Иван Дмитриевич задумался… Если трёхтысячное войско горцев так и не решилось напасть на обескровленную станицу Наурскую, то уж тем более они не рискнут атаковать своим отрядом укреплённую цитадель! А, значит, враг не задержится надолго вблизи Моздока.

Союзники Османской Порты, понятное дело, ищут возможность объединиться с армией Шабаз-Гирей-Султана… Чтобы дальше сообща разбойничать на границе, строить новые козни, пакостить России всеми силами.

Только разве мог позволить себе казачий полковник допустить такое слияние? Всё в его душе возмущалось подобному исходу. А ведь могло быть и того хуже…

Вдруг этот чеченско-кумыкский отряд, явно желающий соединиться с войском Шабаз-Гирей-Султана, и следуя теперь за русской армией, настигающей отходящих ордынцев, возьмёт, да и ударит неожиданно, в самый критический момент, в спину графу фон Медему? Ситуация требовала от Ивана Дмитриевича немедленных и нестандартных решений. И полковник Савельев предпринял весьма рискованный, самоотверженный шаг…

Первым делом, он, как самый старший по чину боевой офицер в крепости, на тот момент, взял на себя общее командование всеми оставшимися в Моздоке военными силами. В изменившихся условиях Иван Дмитриевич принял решение не отсиживаться за стенами цитадели. Он придумал другой, неожиданный для врага план.

Войсковой атаман немедленно перебрался через Терек с основной частью боеспособных сил. И устроил на пути противника засаду.

Это было весьма опасное предприятие… С абсолютно непредсказуемым финалом. Но оставшиеся в цитадели офицеры поддержали смелый план Ивана Дмитриевича. И всецело доверились казачьему предводителю.

Войсковой атаман оставил крепость на попечение одной лишь горской команды князя Николая Кончокина… И остающихся начеку сил местной самообороны из числа сотен моздокских поселенцев, способных держать в руках оружие и готовых защищать цитадель и свои семьи в ней до конца.

Сам же Иван Дмитриевич, с казаками и отрядом гусар под командованием поручика Зимина, прихватив с собой большинство крепостных орудий и артиллерийские расчёты, в ночь с 17 на 18 июня, тайно переправился на правый берег Терека. Здесь войсковой атаман, на заранее определённом месте, под покровом темноты, и подготовил свою засаду.

Полем для решающего боя, с вражеским отрядом, более чем втрое превосходящим численно силы моздокцев, полковник Савельев выбрал ровную местность на берегу, лишённую не только деревьев, но даже и кустов. Находилась она на полторы версты выше по течению от крепости.

Это дикое поле, поросшее густой травой, с алыми вкраплениями в зелёный ковёр цветущих маков, представляло собой своеобразное «бутылочное горлышко». С одной стороны, будущее ристалище ограничивалось буйным, полноводным Тереком, скрывавшимся за узкой полосой непролазного леса. А с другой – известково-глиняной грядой, тянущейся на несколько вёрст беспрерывной стеной параллельно реке.

Обрывистый, крутой склон этого естественного природного барьера составлял, примерно, три человеческих роста... А сразу за ним, ещё на вершине гряды, поднимались густые кущи из кряжистых деревьев и колючего кустарника.

Эта дикий, совершенно непроходимый для конного войска лес, покрывал дальше весьма обширную территорию… До самого горизонта на юге.

Длинный же и узкий участок степной равнины между грядой и тесной шеренгой деревьев, окаймляющих берег реки составлял в ширину не более тысячи шагов. Лучшего места для засады, созданного самой природой, и придумать было нельзя… А избежать попадания в это «бутылочное горлышко» конному вражескому отряду с обозом, поднимающемуся вверх по течению на правой стороне Терека, - шансов практически не имелось.

…Переправившись ночью на противоположный берег реки, войсковой атаман Савельев приказал своему малому войску поднять все доставленные лодками пушки, с помощью верёвок, на вершину крутой гряды. И тщательно замаскировать там орудия, обложив их зелёными кустами и нарубленными ветками с листьями.

Вдобавок к канонирским расчётам, Иван Дмитриевич оставил на господствующей высоте, при пушках, несколько десятков человек с ружьями - прикрывать и защищать работающую артиллерийскую обслугу во время предстоящего боя. А всех остальных конных казаков и гусар войсковой атаман спрятал сразу за начинающейся грядой, на краю обширного леса. Там, где был вход в «бутылочное горлышко».

Засадники едва успели перевести дух, после столь напряжённых приготовлений, продолжавшихся всю ночь и раннее утро, как к Ивану Дмитриевичу примчался верховой дозорный. Возбуждённый разведчик сообщил, что на горизонте, с ожидаемой восточной стороны, появился враг.

Около полудня, 18 июня, между противниками случилось сражение... Тактический расчёт полковника Савельева оказался верен. Враг двигался к своей цели именно тем маршрутом, который и предполагал Иван Дмитриевич.

Трёхтысячный отряд непримиримых горцев следовал по правому берегу Терека под несколькими чёрными и зелёными знамёнами, расписанными витиеватой арабской вязью и украшенными изображениями полумесяца со звёздами. Джигиты совсем не ожидали нападения. Они настолько забыли про всякую осторожность, что шли вперёд не обременяя себя головной разведкой и осмотром подозрительных мест.

Весь вражеский отряд, включая и гружённые повозки обоза, втянулся в «бутылочное горлышко»… И оказался, как на ладони у затаившихся на гребне крутой гряды артиллеристов. Несколько замаскированных пушечных батарей простреливали со своей высоты узкое, запруженное всадниками и подводами поле насквозь.

Полковник Савельев, выждав, пока всё трёхтысячное войско противника не зайдёт глубоко в приготовленную ловушку, отдал, наконец, приказ артиллеристам начинать… Такой командой канонирам стал ружейный выстрел, которым Иван Дмитриевич из густых кустов на гребне гряды лично сразил ближайшего к себе вражеского всадника.

Сейчас же ветки перед жерлами выставленных в редкую линию пушек разом упали. Раскрыв ошеломлённому противнику коварную засаду. И - понеслось...

Под обрушившимся картечным градом на головы и плечи верховых воинов трёхтысячного отряда, зажатого теперь в узком пространстве, растерявшиеся джигиты смешались и запаниковали. А пушки, с недоступной для противника возвышенности, палили и палили не переставая по скоплению вражеских всадников… Практически в упор. Опытные бомбардиры производили из своих орудий не менее двух прицельных выстрелов за минуту.

Да и фузилёры, призванные защищать артиллеристов, мелькающих тенями в клубах порохового дыма вокруг грохочущих пушек, от тех горцев, кто рискнёт карабкаться на гряду, тоже не бездельничали... Эти несколько десятков стрелков, рассредоточившись между орудиями, выбивали джигитов из сёдел прицельным ружейным огнём.

Со стороны казалось, что вершину гряды с пушками накрыло длинное сизое облако, не успевавшее рассеиваться из-за частой стрельбы. Оно постоянно клубилось, словно живое… И с оглушительным грохотом выбрасывало из себя языки пламени.

Удар казаков и гусар, неожиданно выскочивших из лесной чащи на свежих, застоявшихся без дела конях, с первым пушечным залпом, в тыл хладнокровно расстреливаемого отряда горцев, довершил разгром. Атакующие всадники развернулись лавой и обрушились со всей яростью на скученного, зажатого в теснине противника… Грозно вращая над своими головами сверкающими на солнце клинками.

Джигиты, в суматохе и всеобщей неразберихе, подумали, видимо, что на них обрушилась, с разных сторон, армия коварного русского генерала фон Медема... Всеми имевшимися у гяуров силами!

Хитрый враг, по горячечному разумению предводителей правоверных воинов, ударив в тыл горцам, наверняка замыслил теперь погнать угодивший в ловушку отряд дальше по тесному природному коридору. Продолжая спокойно расстреливать джигитов из пушек и ружей с неприступной гряды…

И направляли гяуры захваченных врасплох воинов Аллаха туда, где, без сомнения, горцев уже поджидал с основными силами беспощадный тугоухий командующий русской армии! И откуда джигитам уже не уйти живыми.

Только мудрые предводители объединённого правоверного войска мгновенно разгадали этот подлый план... И не уподобились стаду баранов, ринувшемуся на убой.

Предпринимая неимоверные усилия в кровавой сумятице, старшины горцев, перекрикиваясь между собой и подгоняя хриплыми гортанными голосами дезориентированных соратников, бросились спасать от неизбежной гибели основную часть отряда. Под непрекращающимся артиллерийским и ружейным огнём командиры повернули джигитов назад. И помчались навстречу атакующей лаве… В надежде вырваться на степной простор, прочь из смертельной ловушки.

Многие сотни джигитов без особого труда прорвали заслон из казаков и гусар. Горцы на быстрых конях пронеслись сквозь атакующий строй всадников неудержимой лавиной… Теряя товарищей в этом бегстве и бросив на произвол судьбы свой медлительный, неповоротливый обоз из десятков гружённых повозок.

А выскочив из узкого «бутылочного горлышка» опять на волю, джигиты тут же рассеялись по степи… Быстро затерявшись меж холмов и мелких рощиц.

Умолк гром пушек и ружей... 76 поражённых картечью и изрубленных клинками тел османских союзников остались лежать на поле боя. Полсотни лошадей бились в агонии на земле или застыли уже в вытоптанной тысячами конских копыт траве. Ещё, примерно, десятка три осёдланных животных, но без всадников, бродили с потерянным видом по месту засады, в поисках своих наездников.

Подавляющему большинству непримиримых горцев удалось вырваться из ловушки. Спаслись и безнаказанно исчезли в жарком степном просторе и многие раненые джигиты.

Войсковой атаман Савельев распорядился не преследовать бегущего в панике, разрозненными группами, противника. Гоняться по малознакомым, враждебным землям за разбитым отрядом, имеющимися у Ивана Дмитриевича малыми силами, было, по мнению казачьего предводителя, неразумно. Тем более, что кавалерия моздокцев, сражавшаяся под началом поручика Зимина, тоже понесла заметные потери.

Двадцать казаков и гусар пали от горских сабель в произошедшем скоротечном бою... И ещё сорок с лишним человек получили ранения различной степени тяжести, безуспешно пытаясь удержать противника в «бутылочном горлышке».

…Все тела своих воинов, погибших и пострадавших в сражении на правом берегу Терека, полковник Савельев переправил через реку и привёз назад, в Моздокскую крепость. Встречала усталых победителей ликующая толпа переселенцев… И радостный перезвон колоколов собора Сошествия святого духа. Почти все моздокцы, от мала до велика, высыпали из распахнутых ворот цитадели, приветствуя вернувшихся с триумфом воинов.

А до этого, запершись в крепости, обитатели разорённых окрестностей с замиранием сердца прислушивались к отдалённой и раскатистой пушечной канонаде за Тереком… Когда же наступила тишина, моздокцы томительно ждали гонца от Ивана Дмитриевича.

К счастью, полковник Савельев не забыл о них. И сразу же сообщил добрую весть коменданту цитадели, прислав к старику своего посланца.

Вечерний сумрак ещё не успел окрасить в фиолетовый цвет голубое и безоблачное летнее небо, а щербатый лунный диск уже взошёл над Тереком... Победители вернулись в Моздокскую крепость не с пустыми руками.

Среди собранных на поле боя трофеев был в обозе триумфаторов целый табун лошадей в полной сбруе и под сёдлами, множество различного вражеского оружия, отбитый у противника провиант и фураж, вместе с запряжёнными повозками… А также три брошенных горцами знамени.

В первых рядах приближающегося к воротам крепости малого войска победителей ехали на конях казаки, подняв верх пики. На концах копий, доказательством одержанной славной виктории, были насажены двенадцать бородатых человеческих голов...

***

Макар Мирошников принимал непосредственное и самое активное участие в боевой операции, разработанной полковником Савельевым. Только на сей раз свежепроизведённому в казачий чин пятидесятника, удачливому в сражениях станичнику, за Тереком не повезло... В Моздокскую цитадель Макара привезли в телеге для раненых.

Во время рубки на шашках и саблях с джигитами, хлынувшими лавиной на конную цепь казаков и гусаров, у войлочной бурки пятидесятника, служившей станичнику привычной бронёй в ближнем бою, лопнули завязки... В самый неподходящий момент! И казачий доспех Макара слетел с плеч, под копыта Буяна.

А подскочивший тут же к станичнику ловкий чеченец на своём разгорячённом коне, крутя над лохматой папахой острою саблей и визжа, не преминул воспользоваться этим досадным для станичника обстоятельством. Рубящий косой удар обжёг пятидесятника, открывшегося врагу и не успевшего увернуться от вражеского клинка.

Наточенная чеченская сабля, разрезав рукав черкески Макара, повредила казаку плечо и полоснула по груди… Кровь хлынула из обоих ран ручьём.

Макар заёрзал в седле, скрепя зубами от боли и пытаясь ещё махать шашкой. Но уже через несколько минут, выронив оружие из ослабевшей руки, свалился кулём с коня наземь. Свет в глазах пятидесятника померк.

Макар сразу потерял много крови… И непременно истёк ею до смерти, если бы товарищи не отыскали быстро потерявшего сознание Мирошникова на поле боя.

А обнаружили станичники своего пятидесятника по скорбной, неподвижной фигуре казачьего коня. Верный Буян печально застыл тёмным силуэтом среди мечущихся, размахивающих клинками, орущих и убивающих друг друга всадников, над телом сражённого хозяина.

Конь тихо всхрапывал, мало обращая внимание на происходящее вокруг… И осторожно трогал бархатными губами бледные лоб и лицо Макара, словно стараясь его разбудить.

Казаки, ещё не успел стихнуть бой, поспешили остановить пятидесятнику кровотечение, наспех перевязав ему раны. И спасли, тем самым, Макару Мирошникову жизнь.

Теперь он возвращался в Моздокскую цитадель на покачивающейся, скрипучей телеге, утопая в душистом ворохе мягкого трофейного сена, заботливо застеленного лошадиной попоной. Белый лицом, как сама смерть… Но живой. И даже уже пришедший в сознание.

А следом за повозкой с раненым хозяином неотступно трусил Буян. Под седлом, но безо всякой привязи. Не сводя с Макара преданного, влажного взгляда.

…Настя, выбежавшая вместе с другими моздокцами за крепостной ров встречать вернувшихся победителей, едва не упала в обморок, когда не нашла глазами в казачьей верховой колонне мужа на его привычном месте. Ноги у бедной женщины подкосились… А к горлу подкатил комок.

Но казачий десятник Фома Волынец, временно исполнявший теперь обязанности выбывшего из строя Макара и следовавший в походном строю на месте Мирошникова, мигом узрел в ликующей толпе помертвевшее лицо Насти… И застывший немой вопрос в женских глазах.

Фома закричал ей ещё издалека своим зычным басом, перекрывая всеобщий, разноязыкий гвалт:

- Жив твой Макар, Настёна! Не боись…Токма ранен чуток! В обозе едет, позади нас. Ищи его сразу за повозками с пушками!

…Последние сотни метров до северных ворот Моздокской цитадели, по разорённому ордынцами предместью, мимо руин с сожжёнными крышами, выгоревшими дотла виноградниками и садами, дались Макару Мирошникову особенно тяжело. Под конец пути раненый казак совсем ослабел… И стал снова впадать в беспамятство.

А вынырнув из забытья в очередной раз, пятидесятник вдруг обнаружил над собой, рядом с конской мордой Буяна, заплаканное лицо жены. Повозка уже въезжала в ворота цитадели… Настя, всхлипывая, семенила за телегой, вцепившись в борт повозки.

Макар окончательно очнулся. Его сознание наполнилось какофонией звуков – обрывками чужих разговоров, птичьим щебетом, чьими-то вскриками, смехом, рыданиями… И во всё это вплетались тихие, горестные подвывания Насти.

Она с ужасом и жалостью взирала на обнажённого по пояс мужа, кое-как перевязанного товарищами кровавыми тряпками… Пострадавшая рука Макара была согнута в локте и зафиксирована на теле раненого разорванной на узкие полосы, исподней рубахой. Отдельную повязку наложили казаки на рассечённую грудь пятидесятника.

Однако понять шокированной женщине по этим заскорузлым, окровавленным тряпкам и тёмно-красным подтёкам и брызгам по всему телу мужа, насколько серьёзно ранен Макар, было невозможно. Насте вообще казалось сейчас, что враги изрубили её суженного в капусту!

Убитая горем женщина осторожно гладила по жёстким взлохмаченным волосам запрокинутую голову супруга, безвольно покачивающуюся при движении повозки… И тихо, беспрерывно голосила, заливаясь слезами.

Очнувшийся пятидесятник узнал, наконец, жену. И слабо улыбнулся ей бледными губами:

- Ты? Ну, слава Богу! Приехали, значит… Ну чего ты причитаешь надо мной, глупая, как над покойником? Накаркаешь ещё. А я жив пока… Вот только ослаб слегка. Но это ничего… Степанида Гавриловна меня быстро в строй поставит!

Сказал, истратив на длинную речь последние силы. Лёгкий звон в ушах Макара, постепенно нарастая, заглушил раненому все остальные звуки вокруг. Пятидесятник Мирошников сомкнул отяжелевшие веки... И опять провалился в беспамятство.

***

Переселенцы в урочище Мез-догу налаживали нормальную жизнь после нашествия османской армии... Большая война, коснувшаяся их своим чёрным крылом, опять откатилась за горизонт. Но она всё ещё продолжалась, полыхая где-то там, далеко. Долетая иногда до моздокцев, в их глухомань, отголосками реальных и выдуманных событий.

Эти слухи, передаваемые от человека к человеку, часто напоминали досужие женские сплетни… Или искусную дезинформацию, специально распространяемую на пограничной линии вражескими лазутчиками.

Люди говорили шёпотом, например, что затянувшаяся война с османами уже всех утомила… И в Турции, и в России. И скоро она непременно закончится.

А кто-то даже слышал об уже подписанном мирном договоре между государыней и султаном Абдул-Хамидом! Правда, пока не оглашённом простому люду, из секретных политических соображений…

Поэтому, до официального подтверждения всякой важной новости, приходившего в Моздокскую крепость, обычно, с правительственным курьером, с задержкой в месяц и более, ко всяким слухам – радостным и печальным - в урочище относились с недоверием. Особенно, если дело касалось такой малопонятной для переселенцев сферы, как международная политика.

…Едва колонистам стало понятно, что ситуация в окрестностях Моздока окончательно успокоилась и враг ушёл, гражданские и военные защитники цитадели принялись дружно восстанавливать разрушенные дома и подворья в предместье. С новой силой застучали топоры, завизжали пилы…

Летняя жара и злое комарьё осложняли, как всегда, жизнь людям. Но моздокцы трудились не покладая рук. Ведь до первых осенних заморозков предстояло многое успеть сделать… Чтобы десятая зима переселенцев в обживаемом урочище прошла для всех колонистов без тяжких последствий.

Лишь спустя неделю, после того как Макара Мирошникова привезли в цитадель, в телеге для раненых, крепкий организм казака с трудом, но всё-таки сумел переломить болезненную ситуацию. Кризис миновал. И здоровье пятидесятника медленно, но уверенно пошло на поправку.

Умелые манипуляции Степаниды с ранами зятя, её самодельные лекарства, постоянный уход жены и упорное желание самого Макара выжить назло всем врагам, сотворили, в итоге, закономерное чудо. Смерть, приготовившаяся было уже забрать обескровленного станичника, отступила. Слава Богу, кости у казака оказались целы! От острой чеченской сабли пострадало только мясо.

Порезанные вражеским клинком плечо и грудь зятя, Степанида зашивала сама, на живую… Неспешно и старательно, кованной, истончённой на точильном камне иголкой, смазанной пахучей целебной мазью. Льняную нитку врачевательница, перед этим, долго вымачивала в крепком хлебном вине…

Штопала травница Макара безо всякого обезболивания, молча. Хладнокровно слушая зубовный скрежет зятя.

На пострадавшее плечо целительница наложила пять швов. И ещё три – на грудь казака.

А потом Степанида много дней меняла повязки Макару, пропитанные разными обжигающими раны мазями… Через две седьмицы удалила, без всякого проявления сострадания к мукам дёргающегося под её руками зятя, вросшие в плоть нитки. Травница не позволила ранам загноиться. И без конца заставляла казака пить горькие настойки и отвары.

Но, слава Богу, лечение обошлось без печальных последствий… И обычных, для того времени, послеоперационных осложнений.

Правда, о скором возвращении пятидесятника в строй не могло быть и речи... По прикидкам Степаниды – восстанавливаться Макару предстояло ещё долго. Как минимум - до ближайшей зимы.

Впрочем, этот безапелляционный приговор врачевательницы только обрадовал Настю и шестилетнего Тимофея, получивших возможность ещё целых полгода пожить с главой семейства под одной крышей, не расставаясь и не волнуясь теперь за жизнь близкого человека. А едва состояние здоровья позволило чуть окрепшему Макару недолгую поездку на тряской телеге, Мирошниковы и Кирины тут же перебрались из своей недостроенной аптекарской лавки в цитадели обратно в станицу Луковскую… Точнее, в то, что от неё осталось после вражеского нашествия.

Жили два семейства некоторое время вшестером, с малолетними детьми, на обгорелых развалинах. Разместились все в летней солдатской палатке. Её выделил вернувшимся луковчанам станичный атаман Павел Татаринцев.

Так и провозились Мирошниковы и Кирины, подобно другим своим соседям по казачьей общине весь июнь и половину июля, разбирая с утра до ночи закопчённые руины… И расчищая от мусора сожжённые подворья. Благо лето в этот год выдалось в урочище Мез-догу засушливое, почти без дождей. И видавшая виды солдатская палатка вполне сгодилась для комфортного временного жилья.

К концу лета луковчане дружными усилиями привели свои хаты и дворы в божеский вид... Помогая всей общиной тем соседям, чьи кормильцы погибли, или были, в силу полученных ранений, не в состоянии сами восстановить дома до осенних холодов.

В этой связи, оба семейства - Кириных и Мирошниковых – станичный атаман охватил особой заботой. Созданная луковским головой казачья артель, из умелых в строительном деле соплеменников, быстро и качественно отремонтировала травнице и хворому пятидесятнику их хаты.

Станичники, показывая себя не только искусными воинами, но и мастерами на все руки, заново сложили разрушенные ордынцами печи, привели в порядок турлучные стены, обмазали их свежей терской глиной и покрасили сверху белоснежной извёсткой, устроили новые камышовые крыши взамен сгоревших... Хаты Кириных и Мирошниковых возродились на прежнем месте из руин, словно феникс из пепла. Простое казачье жильё и восстанавливать было несложно…

***

Лето неумолимо шло к своему концу. Хотя стоявший на дворе душный август, всё ещё не думал радовать станичников на луке спасительной прохладой.

Макар сидел в тенёчке, на завалинке, с наброшенной на голые плечи исподней рубахе, привалившись взмокшей спиной к стене своей капитально отремонтированной приземистой мазанки, в три малых окошка. Новая хата казака почти ничем не отличалась от прежней.

Пятидесятник приходил в себя после очередной перевязки и мучительных тёщиных операций с не спешащими заживать ранами на плече и груди... Глаза Макара были прикрыты. Дёргающая, пульсирующая боль всё ещё не стихала, чувствительно отдаваясь в повреждённую руку… И не позволяла думам казака отвлечься от только что пережитых страданий.

Ничего, мысленно утешал сам себя пятидесятник… Надо ещё чуть-чуть потерпеть! Дождаться действия тёщиного лекарства. И тогда станет легче. Степанида Гавриловна обещала… Но что же оно всё никак не подействует?!

Хлопнула входная дверь в хату. Измученному лечением Макару, которому было сейчас даже не по силам открыть глаза, послышались знакомые шаги…

Впрочем, размыкать веки и поворачивать голову, чтобы убедиться, кто это направляется в сторону завалинки, и не требовалось. Лёгкая Настина поступь и едва различаемый шорох длинных юбок не оставляли в том сомнений.

- Кажется, тяжёлая я опять, Макарушка, - опустившись на завалинку рядом с мужем, виновато призналась Настя. – Теперь уже точно про то ведаю… А срок мне рожать – аккурат посерёдке будущей весны. Коли всё будет хорошо и Бог позволит.

- Ну и отчего такая печаль в голосе у нас? – не спеша открывать глаза, слабо улыбнувшись, мягко упрекнул жену Макар. – Обеспокоилась, словно девица невенчанная… Радоваться надо! Только у меня на это сил сейчас, после чистки ран, уже никаких не осталось. Нашей бы Степаниде Гавриловне с её фузейным шомполом, обмазанным жгучей мазью, не лекарем, а дознавателем в пыточной служить! Шурудит в чужом нутре, без всякой бабьей жалости…

- А ты терпи! - с твёрдой убеждённостью перебила мужа Настя. - Коли опять хочешь на свою войну воротиться. Тебе же в хате при жене и сынишке малом не сидится спокойно! Вижу – извёлся весь… Всё опять тебя тянет в свою сотню, шашкой махать!

Молодая женщина возмущённо шмыгнула носом:

- Радоваться он мне велел, как же! А если тебя мёртвым в следующий раз на покойницкой телеге привезут из похода? Как мне деток одной поднимать?! И с хозяйством управляться?

Я ведь когда тебя увидела, всего кровью залитого, да ещё и в глубоком беспамятстве, так со страху и подумала – всё, кончился мой муженёк! И короткая бабья счастливая жизнь…

- Нет! - усмехнулся казак, приоткрывая, наконец, один глаз. - И не думай… Я не помру, пока не узнаю твою тайну! Сколько лет живу с бабой, а так и не ведаю до сих пор - как зовут мою супружницу по-настоящему? Какого она вообще роду-племени?! Думать про то не устаю. Но когда-нибудь, надеюсь, сей секрет раскроется... И я обязательно доживу до этого дня.

- Вот как? – хитро прищурилась Настя. – Значит, не помрёшь, пока не узнаешь? Ну, тогда жить тебе долго… Я свою тайну унесу с собой в могилу. Даже если Господь и вернёт мне когда-нибудь память!

***

Лишь 27 августа 1774 года армия генерал-поручика фон Медема выследила и точно определила местонахождение войска Шабаз-Гирей-Султана. Многотысячная орда, медленно продвигаясь к Тамани с награбленным добром, стадами и пленниками остановилась на временный отдых. И расположилась большим лагерем в предгорьях Большой Кабарды.

Русское войско тайно подобралось к стоянке противника… И внезапно напало на расслабившихся ордынцев.

Решающая битва случился на реке Гунделен. Враг был разбит наголову… А остатки армии калги в панике бежали за Кубань, бросив обоз и добычу.

И только в это время граф фон Медем получил, наконец, не подлежащее сомнению, официальное известие, что Россия закончила войну с османами… И оказывается, уже давно! Ещё полтора месяца назад.

10 июля 1774 года, между Россией и Турцией, в лагере под деревней Кючук-Кайнарджи (ныне - территория Болгарии!), воюющими сторонами было подписано соответствующее мирное соглашение. По этому договору, Екатерина Вторая получала для своей растущей империи серьёзные политические и экономические выгоды. Вкратце они выглядели так…

Россия обретала долгожданный выход к Азовскому и Черному морям. Соглашение позволяло ей иметь здесь военный и торговый флот, свободно перемещаться через проливы Босфор и Дарданеллы, контролируемые османской империей, далее в Средиземное море. И обратно. Русские корабли отныне могли ходить по турецким водам, пользуясь теми же льготами, что французские и английские суда.

Крымское ханство получило независимость от Османской Порты. И переходило под протекторат России. Теперь вопрос присоединения всего полуострова к северной империи был лишь делом времени…

Екатерина Вторая по итогам завершившейся войны значительно расширила территорию своей державы. К России отходили вся Большая и Малая Кабарда.

Северная империя также окончательно закрепила за собой Азов, Керчь, Еникале и Кинбурн… А ещё - обширный участок степи между реками Днепром и Бугом.

Турция дала амнистию и свободу вероисповедания балканским христианам. Всяческие послабления распространялись также на Грузию и Мингрелию. Османская Порта обязалась больше не брать с грузинских земель дань молодыми людьми - юношами и девушками. А все подданные России получили право без всякой платы посещать контролируемый турками Иерусалим.

Кроме этого, Османская Порта обязалась выплатить военную контрибуцию Санкт-Петербургу в 4,5 миллиона рублей. Турция признавала законный и непоколебимый впредь статус Моздокской крепости на Тереке, послужившей в 1768 году причиной серьёзного политического обострения на Северном Кавказе.

Подписанное под давлением обстоятельств мирное соглашение оказалось столь невыгодным для Турции, что заведомо не могло быть прочным и долговечным. И продержалось оно всего тринадцать лет. Уже в 1787 году, заключённый договор в открытую перестанет османами соблюдаться... А вскоре между Портой и Россией вспыхнет новая большая и продолжительная война. Шестая или седьмая, по разным подсчётам современных историков. И, увы – далеко не последняя в хронологии взаимоотношений двух соседних империй.

Ну, а пока между ними воцарился хрупкий мир... Больше похожий на кратковременную передышку между боксёрскими раундами.

…Екатерина Вторая, отмечая героев славно закончившейся для России войны, не забыла и вклад моздокцев в общую победу. Среди награжденных специально выпущенными медалями к этой виктории, были и казаки, героически оборонявшие станицу Наурскую. В том числе и женщины славного пограничного селения, сражавшиеся плечом к плечу с мужчинами. Награды удостоились почти все защитники не покорившейся терской заставы, оставшиеся в живых.

Даже спустя десятилетия, на моздокских ярмарках ещё встречались старухи, чьи скромные платья украшала характерная ромбовидная медаль с профилем Екатерины Второй - «Победителю в войне с турками в 1774 году». Казачки носили свою боевую награду с великой гордостью...

День же 11 июня, вплоть до 1917 года, отмечался в Моздоке и в Наурской, как праздничный. Терские казаки даже называли его “бабьим праздником”, особо отмечая славное участие своих женщин в обороне станицы.

И, в завершение нашего повествования, особо добавим, что в том же, 1774 году, 27 октября, в Моздокской крепости был подписан акт о добровольном присоединении осетинских земель и представителей разных диалектов этого народа (иронцев, дигорцев, туальцев, кударцев и других) к России. От имени империи договор подписал астраханский губернатор Пётр Никитич Кречетников, а со стороны горцев – уполномоченные представители Алагирского и Куртатинского ущелий.

Всего же уважаемых и почтенных осетинских делегатов было 20 человек. Астраханский губернатор отнесся к просьбам осетин с «ласковостью и снисходительностью, принял от них прошение и ходатайствовал об удовлетворении просьбы горцев перед Её Императорским Величеством».

Так начался вечный союз крепнущей Российской империи ещё с одним малым кавказским народом… Содружество крепкое, нерушимое и славное. Но это уже - иная история.

Послесловие. День города

Наше время, конец сентября. Моздок, площадь 50 лет Октября.

- Вот умеешь же ты рисовать нормальные картины! – молодой человек в модных очках хамелеонах излишне горячился. И, шагая по многолюдной и шумной площади, энергично жестикулировал, помогая себе выплеснуть накопившиеся эмоции. При этом, ему приходилось напрягать голос в толпе, чтобы быть услышанным приятелем-ровесником, шагавшим рядом:

– Творения всем понятные… Радующие глаз, цепляющие за душу!

- Писать, - меланхолично поправил спутника собеседник – невысокий парень, лет под тридцать. – «Рисовать» - это звучит непрофессионально… У художников принято говорить - «пи-сать».

- Эй, да какая разница! – отмахнулся очкастый. – Мне можно так выражаться. Я не из вашего цеха... И рассуждаю, как простой зритель.

По-моему, главное в живописи – это две вещи… Она должна отражать жизнь, во всех её красках, - раз. И будить чувства в душе. Желательно позитивные. Это два.

Работу настоящего художника отличает неповторимость. Я должен увидеть в картине мастерство живописца, недоступное простым смертным, виртуозное владение кистью. А ещё ощутить энергетику художника, его вдохновение, навсегда отпечатавшееся в каждой удачной работе!

Говоривший заметил скептическое выражение на лице товарища и, преисполненный возмущением, даже замедлил шаг:

- Вот скажи – ну ради чего ты четыре года штаны во Владикавказском училище протирал? Постановочные натюрморты, гипсовые узоры, фигуры и лица натурщиков изо дня в день рис... Ну, ладно, - писал! Если моё слово простого зрителя тебе так слух режет.

Помнишь, ты рассказывал, как на этюды с однокурсниками в горы ездил, пытался нашу кавказскую природу запечатлеть во всём её великолепии? Карандашом и кистью. Причём, отразить вполне себе реалистично… Безо всякого там модернизма!

Молодой человек в очках ехидно улыбнулся: - Четыре года учился, чтобы теперь, значит, цветовые пятна по холсту художественно разбрызгивать? Изумлять моздокчан на своих персональных выставках одному тебе понятными символами? Да красочными кружочками, треугольниками, ломанными линиями… Так ты скоро, брат, и до квадрата Малевича докатишься – этой вершины издевательства мастера над здравым смыслом зрителя!

Приятели, продолжая разговаривать, подошли к скамейкам у подножья памятнику Ленину, возвышавшемуся в самом центре главной городской площади. Для этого молодым людям, только что покинувшим фойе Дворца культуры, пришлось прошагать мимо сценической площадки под открытым небом. Прямоугольный подиум, высотою в полтора метра, украшали гроздья воздушных шаров, разноцветные флажки и большой алый транспарант, поздравляющий всех с Днём города.

По краям открытой сцены стояли чёрные концертные колонки, почти в человеческий рост… А сам подиум примыкал к центральному входу во Дворец культуры. Подготовленную площадку для выступлений окружала беспрерывно галдящая и находящаяся в постоянном движении многочисленная публика с детьми.

Только что завершилась официальная часть традиционного празднования Дня города. С открытой сцены, с торжественными, проникновенными речами, обращались к собравшимся людям местные чиновники разных рангов, приглашённые высокопоставленные гости… Делегаты из соседних республик вручали главе города памятные подарки.

Теперь же шёл праздничный концерт. С подиума развлекали отдыхающий народ самодеятельные моздокские артисты. Их объявляли двое ведущих – интеллигентного вида юноша и симпатичная девушка. Бойкая радостная парочка с не сходящими с лиц белозубыми улыбками, в нарядных концертных костюмах, излучала праздничное настроение.

Ведущие только что пригласили на открытую сценическую площадку очередных доморощенных артистов. И на подиуме, под ритмичный перестук барабанов, закружились в стремительном танце гибкие девушки в шальварах и в узорчатых платках с бахромой, – юные красавицы из моздокского хореографического ансамбля «Баллиц». Задорную акушинскую пляску в их исполнении сотни зрителей на площади встретили одобрительным гулом и свистом...

Памятник вождю мирового пролетариата, покрытый чёрной, поблёскивавшей на солнце краской, вздымался тёмной громадой над собравшимися людьми. Владимир Ильич взирал сверху на беспечно гуляющих потомков в этот погожий воскресный день, отказавшихся от идей социализма и вновь вернувшихся на скользкую буржуазную дорожку, строго… С явным революционным осуждением.

Два десятка лёгких палаток, обступивших полукругом наполненную людьми площадь, были призваны, по задумке организаторов, наглядно продемонстрировать всем самобытность, богатство и щедрость национально-культурных сообществ, населяющих многоязыкий Моздок в двадцать первом веке. И нерушимую дружбу народов.

Крупнейшие диаспоры в райцентре, празднующем сегодня очередную годовщину своего основания, представляли русские, казаки, осетины, армяне, кабардинцы, кумыки, вайнахи, корейцы… Именно палатки этих национально-культурных обществ и окружали сейчас многолюдную площадь.

Над каждым лёгким навесом было видимое издалека название диаспоры. Их наименования не требовали дополнительных разъяснений для местной публики - «Русь», «Фарн», «Арарат», «Маршо», «Самченри»… Каждая палатка радушно зазывала к себе всех желающих поглазеть на выставленные образцы национальной культуры, продегустировать бесплатно традиционные народные блюда.

Всего же, больших и малых диаспор в Моздоке насчитывалось около семидесяти. Но столько палаток на площади, неофициально, но упрямо именуемой у горожан с незапамятных времён «Красной», и получившей своё сегодняшнее название лишь в прошлом веке, в честь юбилейной, пятидесятой годовщины социалистической революции - вряд ли бы здесь поместилось.

В изобилии накрытых прямо на площади столов с яствами и напитками соревновались самые крупные национальные диаспоры... Старающиеся перещеголять друг друга в проявлении дружелюбия и кавказского гостеприимства.

А среди галдящей толпы, обступившей открытую сцену с танцующими девушками, уже медленно двигались сплочённой, тесной группой руководители Моздокского района, представители правительства Северной Осетии и сопровождающие их лица. Высокое начальство обходило палатку за палаткой… Выпивало, дегустировало и радовалось жизни вместе с народом.

Под грохот музыки из концертных колонок на подиуме звучали тосты за процветание многонационального Моздокского района, за нерушимую дружбу народов, за Россию – наш общий дом… Праздник плавно перетекал в неформальное русло.

…Со скамейки, к которой так поспешно устремились двое приятелей, только что упорхнула стайка юных прелестниц с мобильными телефонами в руках. До этого девчонки весело общались друг с другом, снимали на свои гаджеты себя и гуляющую публику… На краю лавочки остался сидеть лишь один пожилой мужчина в светлых брюках и рубашке.

Его морщинистые ладони опирались на деревянный набалдашник стариковской трости. Седовласый ветеран отрешённо взирал на артистов на подиуме и дефилирующий вокруг народ, тихо наслаждаясь солнечной и приятной осенней погодой.

На эту, вот, освободившуюся скамейку, рядом со стариком, и присели два молодых человека, продолжая свой громкий разговор... Оба увлечённо обсуждали персональную выставку картин, просмотренную только что. Экспозиция занимала всё просторное, светлое фойе районного Дворца культуры.

Само это двухэтажное серо-белое здание из стекла и бетона, украшенное по случаю праздника флагами России и Северной Осетии, стояло напротив лавочки, облюбованной ветераном и приятелями. По другую сторону площади.

От парадного входа Дворца культуры, почти к самому подиуму, спускалась широкая, многоступенчатая лестница… На которой тоже сейчас толпились зрители, глазевшие на сцену под открытым небом и выступавших там юных красавиц.

Автором всех восьми десятков живописных работ, представленных на суд земляков, был Юрий Сорокин – один из наиболее известных в Моздоке, активно выставлявшихся молодых художников. Именно он и был собеседником обладателя стильных очков хамелеонов.

Вернисаж в фойе РДК, приуроченный ко Дню города, шёл уже третий день. И число посетителей персональной выставки не падало… Порождая, тем не менее, неоднозначные мнения и даже споры среди моздокчан.

- Твоя выставка напоминает зрителям салат «Оливье»! – едва бухнувшись на скамейку, продолжил свою критику очкарик. – Всё намешал в кучу – и работы в манере Поллока, и импрессионизм, и реализм… Ты вообще в каком стиле творишь?

- В разных… Я сейчас - в творческом поиске, - упрямо парировал художник. – Живу в свободной стране и имею полное право на эксперимент. По мне, так нынешняя выставка получилась очень даже неординарной! На ней можно увидеть и оценить все грани моего творчества. Я выбирал лучшие работы из написанного мной за последние три года!

Оппонент художника скептически хмыкнул. И уже хотел было что-то возразить... Но тут из концертных колонок на подиуме грянула над площадью залихватская казачья плясовая, на мотив всем известной кавказской лезгинки:

- Ойся, ты ойся,

Ты меня не бойся,

Я тебя не трону,

Ты не беспокойся!

На открытой сцене уже вовсю «зажигали» казаки. Фольклорный коллектив «Терцы» представляли жители станицы Луковской.

Спустя более чем четверть века с момента закладки Моздокской крепости, это, некогда достаточно отдалённое от цитадели компактное поселение колонистов, теперь уже, практически, слилось с западной окраиной города. Хотя и оставалось, по-прежнему, самостоятельным территориальным образованием, со своей собственной администрацией.

Терские казаки, в традиционной одежде военного покроя, с кавказским колоритом, опоясанные ремнями, при погонах, и задорного вида женщины в старинных платьях до пят, какие носили ещё их прабабки на моздокской пограничной линии, выстроились на подиуме тесным полукругом. Станичники пели, притоптывая и пританцовывая… И с азартом аплодировали молодому удальцу в центре.

А выскочивший вперёд юноша в чёрной черкеске с газырями и в папахе с синим верхом, ловко вращал над головой и вокруг себя, сразу двумя шашками. Клинки грозно сверкали на солнце...

Слова, готовые было сорваться с языка приятеля художника, так и замерли у парня на губах. Встрепенулся, заулыбался и Юрий Сорокин. Старинная казачья плясовая, да ещё и сопровождаемая столь мастерской фланкировкой, в одну секунду переменила ход мыслей в головах обоих молодых собеседников.

Обладатель стильных очков, не удержавшись, принялся отстукивать ладонью ритм на лавочке, в такт зажигательной лезгинке. А Юрий, глядя на лихого казака с шашками, вдруг поинтересовался у приятеля:

- Не знаешь, кто придумал отмечать в Моздоке День города? Моя бабушка говорит, что в её молодости, в советское время, такого праздника у нас не было.

Приятель пожал плечами:

- Без понятия! Я однажды рылся по работе в старых документах городской администрации… И вычитал где-то, будто бы впервые его организовали в прошлом веке, в самом начале девяностых годов. При Адамове, Георгии Владимировиче. Был такой мэр Моздока… Хотя, кто именно автор идеи, и почему дату решили отмечать в конце сентября – начале октября, я так и не понял.

- Вообще-то – это правильно, - одобрил инициативу неведомого чиновника молодой художник. – Совместный ежегодный праздник для всех жителей нашего Моздока, независимо от национальности, веры и политических взглядов давно был необходим! Хорошо, что эту идею, власть, наконец-таки, осуществила… И ввела в традицию. Хотя, надо признать, светлая мысль в руководящие умы пришла с запозданием… Лет на двести, учитывая дату основания города. Но лучше поздно, чем никогда!

Пожилой мужчина рядом с громко разговаривающими парнями, давно уже очнулся от своего отрешённого состояния. И теперь невольно внимал чужому диалогу.

Наконец, старик не стерпел… И сдержанно кашлянул, привлекая к себе внимание соседей по скамейки:

- Прошу прощения, молодые люди, что вмешиваюсь в вашу беседу. Но вы так увлечённо и громко ведёте свой любопытный разговор… Хочешь не хочешь, а подслушаешь – уж извините! Могу подсказать насчёт Дня города, если вам это интересно.

- А ну-ка, а ну-ка… Просветите! - улыбнулся дружелюбно старику молодой человек в очках хамелеонах. – Нам и правда это любопытно. Только, простите… Как к вам обращаться?

Ветеран охотно представился:

- Игорь Сергеевич, школьный учитель истории... Правда, уже в прошлом. Сейчас я на пенсии.

- Алик Джантемиров, корреспондент «Моздокского вестника», - отрекомендовался, в свою очередь, молодой человек. – А это - мой друг, художник Юра Сорокин… Сейчас в фойе РДК проходит его персональная выставка, приуроченная к Дню города. Не смотрели?

- А как же! Был на открытии, - кивнул Игорь Сергеевич. – Для нашего небольшого города эта выставка - заметное событие… Правда, вернисаж, на мой взгляд, очень своеобразный. Но, должен честно признаться, в живописи я разбираюсь плохо. Тем более – в её современных направлениях.

Перед вами - замшелый консерватор, уж не обессудьте! Моей душе и стариковскому восприятию ближе привычный реализм в изобразительном искусстве – Репин, Шишкин, Айвазовский…

Но позвольте вернуться к исторической теме, которую вы затронули. Тут уж я немного разбираюсь, не буду скромничать! И хочу вас сразу поправить... Может быть, и не совсем День города, в нашем сегодняшнем понимании, но весьма похожий на него ежегодный праздник, объединяющий всех моздокчан, уже существовал. И давно! Ещё с 18 века, представьте себе… Задолго до упомянутого вами мэра Георгия Владимировича Адамова.

- День города в Моздоке отмечался нашими предками? – усомнился в словах старого школьного учителя Юрий Сорокин. – Да неужели?! И я, и мои родители, и дедушки с бабушками – все здесь родились и прожили много лет. Но мне они о подобном празднике никогда не рассказывали! И какого же числа, интересно, это ежегодное торжество отмечалось?

- 11 июня, - улыбнулся грустно Игорь Сергеевич. – Хотите верьте, хотите нет - каждое лето, с 1775 по 1917 год! Это был первый общегородской праздник. 11 июня проводились конный и пеший военные парады, гуляли и веселились все национальные диаспоры…

Отмечал народ День рождения города, а точнее – своё спасение и победу над османскими захватчиками и союзниками Порты, с большим размахом. Как и сейчас.

Люди танцевали, пели песни, накрывали столы с угощениями прямо на улицах… Знаменательную дату, кстати, широко праздновали не только в Моздоке, но и во всех казачьих поселениях терского левобережья.

- В станицах тоже отмечали День города? – удивился Юра Сорокин.

- Это же была совместная тяжёлая и героическая победа, - назидательным тоном произнёс старый учитель. – И общий праздник. В те далёкие годы моздокцы – а себя жители города и округи называли поначалу именно так - спасли, дружными усилиями русской армии, казаков-переселенцев и многонационального ополчения, не только важную для империи крепость. Все они отстояли и самую южную, на тот исторический момент, границу России... И ключевую роль здесь сыграли два терских форпоста – Моздок и казачья станица Наурская.

Алик резко хлопнул себя по шее. Поморщился и, с некоторой досадой в голосе, пробормотал:

- Понятно… Преданья старины глубокой! А меня, извините, сейчас больше другое беспокоит. Что, моздокские комары - до самых осенних заморозков в этом скверике при памятнике Ленину будут наслаждаются безмятежной жизнью? Ишь, налетели кровопийцы на гуляющих людей! Получается, у этих крылатых паразитов сегодня тоже праздник…

И, потирая укушенное место, добавил:

- А ваши сведения и правда интересны. Я про общегородское ежегодное гуляние в Моздоке, существовавшее целых 140 лет, вплоть до 1917 года, прежде не знал...

А, вот, насчёт Наурской, кажется, что-то слышал! Там в июне станичники, почти каждый год, проводят теперь свою театрализованную военно-историческую реконструкцию… Со стрельбой из древних ружей и пушек, с казачьими песнями и плясками. Празднуют победу в некоем старинном сражении. Вы эту памятную дату имели в виду?

- Да-да, именно её! - закивал седой головой Игорь Сергеевич. - Славный день 11 июня отмечался военными, казаками-переселенцами и гражданскими лицами по всему терскому левобережью более века. А после 1917 года, мы в Моздоке, почему-то, перестали праздновать эту дату. Вычеркнули её в советское время из истории города и нашего края. Вероятно, как пережиток ненавистного большевикам царского прошлого. И забыли. А по-моему - зря!

Игорь Сергеевич помолчал… И, вспомнив что-то, усмехнулся криво:

- Кстати, насчёт комаров – утешу. Первые колонисты и строители Моздокской крепости страдали от этих кровососов намного сильнее! Когда-то комары кружили здесь несметными тучами… Омрачая жизнь людям и разнося среди поселенцев всякие болезни.

А обитали и плодились летающие паразиты по болотам и вечно не просыхающим огромным лужам в низинах левобережья. Ежегодные разливы Терека в начале каждого лета подпитывали эти сырые, нездоровые места…

Паводки и комары мучали моздокчан, представьте себе, почти двести лет! Пока люди в 70-ых годах прошлого, двадцатого века, не завершили, наконец, строительство относительно надёжной речной дамбы… Защитившей южную часть города от постоянных и порою катастрофических наводнений. Благодаря дамбе удалось вскоре осушить и последние болота на окраинах Моздока.

Юра Сорокин с горечью воскликнул:

- О каких комарах мы ведём речь! Это надо же… Столько лет отмечали всем Моздоком знаменательную дату, не позволяя себе и своим детям, внукам, правнукам забыть о славном подвиге предков, впервые в истории города отстоявших его от сильного врага! А потом, раз – и вычеркнули праздник 11 июня из календаря... Словно и не было его никогда!

Что же это за прошлое у нас такое – легко переписываемое по команде сверху? И трактуемое на всякий лад новыми поколениями?

Одни рулевые страны, дорвавшись до власти, призывают всех гордиться великими предками… Другие - стыдиться давно минувших дел и каяться. А может быть, проблема не в прошлом, а в нас, живущих здесь и сейчас?

Игорь Сергеевич тактично промолчал. Он, нахмурившись, задумался и об ответственности своего поколения за всё хорошее и плохое, произошедшее со страной за минувшие полвека... А молодой художник зло произнёс:

- Скажите, Игорь Сергеевич, какой ещё народ на планете величает себя «Иванами, не помнящими родства»? А мы, ведь, русские, часто называем так друг друга.

И поделом упрекаем, как не крути! Что там славный праздник, забытый большинством жителей Моздока… Кто из нас сегодня вспомнит имя - отчество дедушки своего дедушки?

И безжалостно добил:

- А если заглянуть ещё глубже в собственное прошлое? Как звали прадеда дедушки? Тут уж – полный мрак. Словно и не жили эти люди никогда! Не любили, не страдали, не мечтали… А без них, между прочим, и нас бы на свете не было.

Что мы знаем о своих предках? Почему носим именно эти фамилии? Для подавляющего большинства россиян история собственного рода дальше пяти поколений неизвестна.

Алик скорбно вздохнул и самокритично признался:

- Это сейчас и у кавказских народов - больной вопрос... Не только у русских. Даже в отдалённых аулах, с патриархальным укладом жизни, многие горцы уже потихоньку забывают свою родословную. Общая тенденция!

А ведь когда-то каждый кавказец мог легко перечислить всех предков по отцовской и материнской линии поимённо, вплоть до седьмого колена! Не знать, как звали дедушку твоего дедушки считалось у горцев позором.

- Рвётся связь времён, - помрачнел Юра. – В чём-то человечество развивается с невероятной скоростью, а в чём-то – стремительно деградирует. И чем больше мы отдаляемся от своего прошлого, тем труднее нам его представить себе… История полнится мифами и легендами, выдуманными кем-то, или укоренившимися в сознании потомков случайным образом. Правды с годами становится всё меньше и меньше...

- И всё-таки история – самая интересная и захватывающая из всех наук! – упрямо тряхнул седой головой Игорь Сергеевич. – Мы все её вершим, по мере сил и возможностей. И малое деяние одного человека, случается, серьёзно влияет на большое, судьбоносное для многих событие.

Если проследить историю любой семьи в России, то в прошлом каждого из нас отыщется столько поразительного! И неразгаданных тайн, и драматических событий, и пережитых предками невероятных приключений...

- Это, наверное, касается и прошлого вашей семьи? – улыбнулся Алик.

- Безусловно, - подтвердил Игорь Сергеевич. – Я, например, человек старой закалки. Насквозь советский. Прошёл вместе со своей страной через все горбачёвско-ельцинские эксперименты… Периода в истории нашего государства противоречивого и спорного, с высоты сегодняшних дней. Даже для меня самого… А для вас, молодых – вообще далёкого и мало понятного.

На мой долгий век выпали рассвет и закат Советского Союза… Подростком пережил Великую Отечественную войну. Я хорошо помню отрицание Бога в школах, дефицит товаров, противостояние с Западом и мнимую дружбу с ним в девяностых... И много чего ещё!

То, к чему пришла Россия в итоге, меня, честно говоря, больше печалит сегодня, нежели радует... Но историю задним числом не изменишь. Вам, молодым, жить в новой стране. И передавать её следующему поколению.

К стыду своему, должен признаться честно… Я тоже мало что знаю о собственных предках! Хотя, было время, и интересовался своей родословной. Каким образом и когда мои прародители объявились на Северном Кавказе, откуда пришли сюда?

Увы, никаких точных сведений, позднее середины 19 века, мне, даже в архивах, отыскать не удалось.

Игорь Сергеевич виновато вздохнул:

- Хотя историю нашей страны и мира в целом я знаю, вроде бы, неплохо. А вот как звали деда дедушки моего собственного, давно уже упокоившегося предка - так и не выяснил! Ни по отцовской линии, ни по материнской. Знаю только, что следы родословной ведут и на Урал, и на Волгу, и на Дон... Там и теряются!

Если кто из стариков в моём роду и хранил в памяти или глубоко в семейных сундуках какую-то информацию о фамильных предках – уже никому ничего не расскажет… Все умерли! Да и сам я - уже старик.

Максимум, о чём могу поведать своим внукам – это историю нашего рода за прошедшие 150 лет. Почти со всеми фамильными ответвлениями. Если, конечно, память стариковскую сейчас поднапрягу… И старые семейные альбомы полистаю.

Да только пока моих внуков прошлое не очень-то интересует. Молодые всегда торопятся жить настоящим…

Игорь Сергеевич оживился:

- Представляете, наш разветвленный род, со всеми обнаруженными мною в сохранившихся документах упоминаниями о предках, включает русских, немцев, осетин, татар, армян, евреев! В многодетных семьях было полно интернациональных браков. За 150 минувших лет жизни на Северном Кавказе мои прародители смешали свою славянскую кровь со столькими народами! Наверное, поэтому у меня теперь такие красивые и талантливые внуки.

- В моих венах тоже течёт настоящая гремучая смесь! – гордо расправил плечи Алик. – Одна бабушка из потомственных казачек, другая наполовину армянка. Мама считает себя кабардинкой, по своему отцу… А в папиной родне есть и кумыки, и чеченцы, и ингуши.

Парень похвастался столь невероятной родословной своей семьи, поправил стильные очки на носу, задумался… И, посчитав что-то в уме, заметно сник:

- Хотя дальше шести поколений Джантемировых я, пожалуй, тоже никого из предков не припомню. Ни с маминой, ни с папиной стороны. А это ведь всего неполных двести лет! Надо бы бабушек порасспросить подробно… Пока обе ещё живы и при ясной памяти.

- А вы сами к какой национальности себя относите? – полюбопытствовал Игорь Сергеевич. – При такой пёстрой своей родне?

- Я кумык, - гордо ответил Алик. – По отцу.

Встрепенулся и Юра Сорокин:

- А в моём роду, по папиной линии, существует одно давнее семейное предание… Оно касается происхождения нашей фамилии. Мой дедушка, папин отец, когда ещё был жив, рассказывал, что его дед бережно хранил долгие годы какие-то старинные бумаги, заверенные царскими печатями. Документы подтверждали, что род Сорокиных пошёл от самых первых казаков, основателей Моздокской крепости!

Юра огорчённо покачал головой:

- Только все эти бумаги до нашего времени не дожили. Затерялись, сгорели в огне революции 1917 года. Осталась одна лишь семейная легенда, передаваемая из уст в уста... Насколько она правдива – не знаю! Но согласно ей наш прародитель в далёкие времена прибыл с Дона служить на Северный Кавказ, охранять границу Российской империи. Да так и остался потом здесь жить.

Обзавёлся семьёй, детьми, хозяйством… И, вдобавок к своему имени, которое мы уже так никогда и не узнаем, носил среди сослуживцев прозвище – «Сорока». Отсюда и пошла фамилия прародителя… Когда всех терских казаков, не располагавших прежде обязательными личными документами, власть стала заставлять, в самом начале 19 века, обзаводиться бумагами с гербовыми печатями, удостоверяющими персону. Вот так мы и превратились в Сорокиных.

Молодой художник замолчал. Игорь Сергеевич поднял назидательно сухой указательный палец:

- Мы даже сами не понимаем, ребятки, насколько наша большая, многонациональная страна уникальна своим опытом сосуществования разных народов! Отличавшихся друг от друга языком, вероисповеданием, традициями, разрезу глаз… Живших бок о бок на протяжении целых столетий!

Россия - это 190 самобытных малых народностей. И неповторимых культур, сохранившихся по сию пору. Из них более ста носителей национальных языков и диалектов проживает только на одном Северном Кавказе!

А если заглянуть подальше вглубь веков, то вообще обнаружится, что большинство народов юга России заселили свои земли относительно недавно. По историческим меркам, конечно.

Только 36 народов представляют нации, обитавшие на Северном Кавказе тысячу и более лет. Остальные – люди пришлые. Они живут на этой, ныне российской территории, меньше пятнадцати веков!

Игорь Сергеевич тяжко вздохнул:

- Однако выстраданный опыт сосуществования народов, сначала обитавших по соседству, а потом составивших и общее государство, дался дорогой ценой... Во взаимоотношениях многочисленных наций на Северном Кавказе за минувшие столетия всего было с избытком – и героизма, и верности, и предательства, и страшной жестокости. А сколько человеческой крови пролилось!

Тем более нам теперь, потомкам, не следует забывать этот вековой опыт предков. И ценить его.

Мирная жизнь, дружба народов – это тот культурный виноградник, который непременно зачахнет и погибнет, если его постоянно не возделывать… С любовью и терпением.

…А на открытой сцене, тем временем, продолжался праздничный концерт. Ведущие объявляли новые номера и заполняли разговорами паузы между выступлениями. Не давая скучать зрителю... И сейчас была именно такая минута.

- Дорогие моздокчане! – вещал из концертных динамиков приятный женский голос. – Наш любимый и самый лучший на свете город, за минувшие, более чем 250 лет своего существования, сумел оставить в истории достаточно заметный след. Именно в Моздоке, в 1823 году, люди, благодаря крепостным братьям Дубининым, впервые получили керосин.

Здесь, пусть и недолго, проездом, проживали такие знаменитые персоны, как Александр Васильевич Суворов, Александр Сергеевич Пушкин, Лев Николаевич Толстой, Михаил Юрьевич Лермонтов, Александр Сергеевич Грибоедов… В разные годы своей истории Моздок находился то в составе Астраханской губернии, то числился в Пятигорском уезде, то был территорией Ставропольского края. Пока не стал в прошлом веке частью Северной Осетии. Где и находится по сей день… Занимая в этой кавказской республике место второго по величине города.

Слова девушки у микрофона подхватил юноша-соведущий:

- Как была Моздокская крепость, с первых лет своего существования, мощным военным форпостом России на Северном Кавказе, так и продолжает им оставаться! Только становится ещё сильнее с каждым веком.

Шестьдесят лет назад в Моздоке появился свой аэродром, военного назначения… Откуда стратегическая авиация дальнего действия работает по всему миру, выполняя специальные задачи министерства обороны. В нашем районе расположена база самого современного российского вооружения.

Передовая эстафету друг другу молодые ведущие звонкими голосами сообщали публике любопытные факты, цифры, исторические сведения, касающиеся Моздока. И хотя многое из озвученного со сцены было давно и хорошо известно большинству зрителей, народ слушал внимательно… За исключением, разве что детей самого нежного возраста, с радостными визгами бегающих по площади, под ногами у взрослых.

Ведущие, продолжая заполнять паузу в праздничном концерте, радостно довели до всеобщего сведения, что девяностотысячный районный центр, включающий в себя ныне 18 муниципальных образований и 15 населённых пунктов, играет важную роль и в экономике всего региона. Моздокчане уже давно обеспечивают себя, а также своих ближайших соседей зерном и овощами. В районе сегодня работают 30 промышленных предприятий различных отраслей, 32 библиотеки, 35 средних образовательных школ, театры, музеи…

Но тут на подиум поднялась, смущаясь и краснея, девочка с гитарой. И соведущие резко свернули свои речи.

- А теперь, друзья, в нашем концерте – авторская песня! – объявил со сцены молодой человек. – И она, в этот праздничный день, естественно, посвящена Моздоку. О нашем городе сложено уже немало песен и стихов. Вашему вниманию предлагается ещё одно музыкально-поэтическое признание в любви. Премьера. А исполнит нам своё творение - автор слов и музыки, Мирошникова Настя!

Пока девочку объявляли публике, юная исполнительница с гитарой, бесстрашно приблизилась к свободному микрофону. Молодой ведущий, между тем, продолжал у своей стойки:

- Несмотря на возраст, Настя – человек, успевший проявить себя во многих сферах. Отличница в классе, она учится, параллельно с общеобразовательной, ещё и в детской музыкальной школе. Поэзия и сочинение песен – это её хобби. Занятие для души, как она сама признаётся.

Девушка-соведущая подхватила слова коллеги:

- Ничего себе хобби, если твои стихи уже регулярно печатаются в «Моздокском вестнике»! И гитарой Настя владеет весьма неплохо. По крайней мере, на мой дилетантский взгляд.

И как только человеку хватает на всё это времени? А может быть ты, Настенька, и ещё что-нибудь умеешь? Скажем, рисовать картины, танцевать, или ставить спортивные рекорды?

- Не знаю, - скромно потупила взор девочка с гитарой. - Я пока не пробовала.

Зрители засмеялись, а улыбающийся ведущий обратился к публике:

- Друзья! Что-то мне подсказывает – мы ещё услышим с вами про Настю… Ну, а сейчас давайте поддержим её своими дружными аплодисментами!

Игорь Сергеевич и оба его молодых собеседника, отвлёкшись от собственного разговора, с интересом внимали происходящему на открытой сцене. А юное дарование у микрофона уже перебирало гитарные струны… С самым серьёзным, сосредоточенным видом.

Чистый, звонкий голос школьницы, зазвучавший затем, и бесхитростную песню не испортила даже забарахлившая некстати аппаратура… Загудевшая и засвистевшая к концу выступления девочки.

Наивные, но зато искренние и добрые стихи тронули сердца слушателей. А когда смолкли последние аккорды, зрители хлопали Насте долго и горячо.

Дружно аплодировали девочке с гитарой и трое зрителей на скамейке. Алик Джантемиров, бросив мельком взгляд на Игоря Сергеевича, сейчас же поменялся в лице. Ладони корреспондента «Моздокского вестника» замерли в воздухе... По щеке старика медленно катилась слеза.

- Что с вами? – всполошился Алик. – Почему плачем? Вам плохо?! Неужели песня девочки так на вас повлияла?

- Скорее – сама артистка, - смущённо смахнул слезу Игорь Сергеевич. – С годами становлюсь до неприличия сентиментальным. Извините старика, ребятки! Это – моя родная внучка… Пятая уже. И, дай Бог, не последняя в нашей семье.

Подрастает новое поколение Мирошниковых… Эта славная пигалица, прожив, надеюсь, много прекрасных и интересных для себя лет шагнёт, вероятно, и в следующий, двадцать второй век. Вместе с нашим Моздоком!

- А что – вполне реально, - отозвался мечтательно Юра Сорокин. – До конца века осталось всего каких-то восемьдесят лет. Срок одной полноценной человеческой жизни! Хотя лично я вряд ли дотяну.

Но взглянуть на Моздок и его жителей в далёком будущем мне было бы очень любопытно... На то, например, как наши далёкие потомки отметят пятисотлетний юбилей города.

- Мои пенсионерские фантазии тут дальше многоэтажных высоток, подпирающих небо, и трамваях с троллейбусами, курсирующими по идеально гладким моздокским улицам, не идут! – признался с сожалением Игорь Сергеевич. - А вот ближайшие к нам сёла и станицы, ещё через 250 лет, думаю, сольются с городом, разрастающимся во все стороны. Со временем, он, вероятно, перекинется и на правый берег Терека. А ближние населённые пункты превратятся, постепенно, в обычные городские микрорайоны. С собственными названиями – луковский, троицкий, калининский...

- Каким Моздок будет через столетия – не знаю! - беспечно махнул рукой Алик. – И гадать здесь с вами не хочу. Знаю только, что будет!

К о н е ц

2022 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге