Обложка Мститель. Лето надежд

Мститель. Лето надежд

Шмаев Валерий

0% прочитано
Стандартный
Шмаев Валерий

Мститель. Лето надежд

Глава 1

Лисовский Николай Валентинович. Позывной Лис.

Странно было это всё. Вроде я уже давным-давно не тот юноша, окончивший в НВВКУ[i] факультет специальной разведки – седина пробивается. Повидать мне в жизни кое-чего пришлось. В сказки давно перестал верить. Если бы сказал мне об этом, кто другой, рассмеялся, у виска покрутил, да забыл бы в ту же минуту, но «Стерх» в пересказах фантастических историй замечен не был.

Разумеется, я слышал и о «Стерхе» и о «Егере». Видеть не довелось до этой встречи, но профессия наша вообще не располагает к близким контактам с посторонними людьми. В нашем узком кругу отставных и не очень «силовиков» о каждом из нас ходит десятки как правдоподобных, так и придуманных историй и легенд. Обо мне тоже многое говорят. В очень узком кругу. Ну, и в штабах тоже. В штабах истории понятно с душком, там всё с душком и служба тоже. Даже не с душком, а с вонизмой, но это их служба и дела, ко мне никакого касательства не имеющие.

Оказался я на даче у одного нашего общего хорошего знакомого в нужное время. Чего уж там греха таить? Это был один из тех людей, который знал меня с давних лет. Именно этот человек помогал мне сразу как меня из армии ушли.

Генерал армии Владимир Константинович Стольников был первым человеком, который протянул мне руку помощи тогда, когда я думал, что в самое ближайшее время меня добьют на «гражданке». И помог мне генерал, и на работу почти по специальности пристроил, и на работе той меня поселили в частном коттедже на хорошо охраняемой территории под Санкт-Петербургом ни документов, ни фамилии не спрашивая.

А что было со мной делать? В крайней операции я четверых братьев серьёзного арабского шейха прибил. Собственноручно. Я же не виноват, что они оказались в той комнате, в которую залетела моя граната и опять-таки не виноват, что у меня привычка делать контрольный в голову короткой очередью. Так что головы у них разлетелись как гнилые арбузы, что их первейшему родственнику сильно не понравилось.

Да – похулиганил немножко, есть такое дело, но мне не нравится, что в мою страну сотнями килограммов идёт жуткая наркота, отправляемая подручными этого внешне истинного мусульманина. Его братья ничем от старшего брата не отличались, и каждый вёл своё направление бизнеса. Как у них называлось то, чем они занимались. Работорговля, проституция, киднеппинг, производство порнографии, в том числе и с детьми. Ничем братишки не брезговали. Итог был вполне закономерен. Чего уж тут обижаться на карающую длань правосудия?

Всё мы правильно сделали: дошли, захватили, уничтожили. Вот только старшего брательника в особняке не оказалось. Кто же знал? Пришли то мы по душу старшего братца. Говорили ему умные люди не надо отстёгивать «бабло» не в ту сторону, но видимо не в те уши влетало.

На «священную борьбу с неверными» этот правоверный мусульманин отстёгивал как партийные взносы – ежемесячно. Долю засылал конкретную – как в воровской общак, но и связями боевиков пользовался беззастенчиво, как своими собственными.

А у нас категорический приказ. Ведь верховный главнокомандующий нашей страны прямым текстом в самом начале своей политической карьеры сказал: «Будем мочить в сортире. Вопрос закрыт окончательно». А где находятся сортиры? В доме. В том числе и в собственном доме особо непонятливого клиента.

И никого не волнует, что этот дом в другой стране мира – мы защищаем интересы своей страны в любом уголке земного шара. Девиз у нас такой. Все это знают, а кто не знает, нас опять-таки не сильно волнует – у нас приказ. И никто не виноват, что периодически обдолбанный старший братец прямых намёков верховного главнокомандующего нашей страны не понимает.

В точке эксфильтрации мою группу ждала засада. В живых остался я один. Добирался на Родину окольными путями, а дома меня уже с нетерпением поджидало увольнение «из рядов». Видимо, чтобы старшему брательнику было легче меня искать.

Могли, конечно, меня ребята из этого охранного агентства сдать, чтобы заработать свои полтора ляма «зелени» , но предателей среди них не оказалось, в отличие от кого-то из «генштабистов», сдавших всю мою группу. Кто нас так оперативно подставил я, разумеется, выяснить не смог – не мой уровень доступа, но об этой необычной операции знали не только в нашем штабе.

Так и прожил я два года ни в чём себе, не отказывая, пока меня со всеми собаками по всей стране розыскивали. Тренировал небольшие группы личных телохранителей, проводил индивидуальные занятия, монтировал системы безопасности – я же и швец, и жнец, и на дуде игрец. И стрелять могу, и, если понадобится смогу качественно взорвать, что прикажут и морду лица пятаку мордоносителей набью легко и непринуждённо. Да и вообще знаний и умений у меня вагон и маленькая тележка – на все руки мастер. И ноги. И головой пользоваться умею.

Собой тоже занимался, разумеется. Два года — это очень много, когда ровно сидишь на пятой точке и очень мало, когда пытаешься самосовершенствоваться. В моей профессии крайне мало людей, остановившихся в своём развитии по достижении какого-то определённого результата или звания и совсем нет ленивых. Я не исключение. Раньше у меня просто было слишком мало времени на то, чем я с упоением и занимался в эти короткие для меня месяцы.

Ну, во-первых, языки. Финский и испанский? Зачем? Да чёрт его знает. Английский и арабский я знаю в совершенстве, а вот финский, французский и испанский на хорошем разговорном уровне. Так уж сложилось в нашей семье, что знание языков — это основа основ начального образования всех отпрысков семьи Лисовских. С пра-пра бабушек и дедушек ещё пошло. Теперь и мы мучаемся, чтобы перед предками не позориться.

Во-вторых, метание самого разнообразного холодного оружия. Моя давняя страсть нашедшая, наконец, врямя для реализации или, скорее, для её совершенствования.

Метание ножей — это отдельная наука, которую в той или иной степени проходит любой человек, связавший свою судьбу с армией. На начальном этапе бойцов учат простейшим и надёжным приёмам уничтожения противника подручными предметами и, в частности, штык ножом, но со временем механизмы обучения усложняются. Кто-то приходит к этому, наняв дорогостоящих учителей, кого-то обучают специализированно, ну, а кому-то, как, к примеру, мне приходится идти к вершинам лишения жизни ближнего своего самостоятельно.

Помимо метания ножа меня всегда привлекало сюрикэндзюцу и как продолжение этого боевого искусства метание любого метательного оружия от иголок и топоров до метательных пластин Тадеуша Касьянова.

Вот странно, но, простейшее вроде бы оружие, а изобрёл и усовершенствовал его представитель страны, в которой любая самозащита, мягко говоря, не приветствуется на государственном уровне, а грубо – преследуется по закону.

В отличие от сюрикенов различных форм и веса метательные пластины могут убить противника и на расстоянии более двадцати метров, что само по себе для людей, разбирающихся в метании холодного оружия чрезвычайно серьёзный показатель. Кроме того, пластины Тадеуша Касьянова легко входят в нагрудные карманы гимнастёрки или десантного комбинезона, а вес их несколько выше традиционных метательных звёзд.

Пластины легко метать с двух рук, особенно по густой толпе нападающих, а из-за веса в двести пятьдесят грамм этот метательный снаряд развивает очень высокую начальную скорость полёта. Ко всему прочему это необычное оружие легко использовать в замкнутом пространстве в качестве оружия ближнего боя.

К тому же чисто для себя я сделал два массивных и почти имитационных портсигара, на стенки которых поместил по четыре зачернённых стальных клинка. Ну, и около двух лет совершенствовал мастерство метания этого вспомогательного оружия последнего шанса.

В моём положении никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь и предложение старого друга нашей семьи и моего первого учителя оказалось, как нельзя кстати. В общем, выслушал я предложение генерала армии в отставке Стольникова, прослушал откровения Стерха, поглядел на фотографии с молодым лейтенантом в ту пору ещё не бывшим Егерем. Внимательно рассмотрел фото с капитаном Егоровым, в своё время прославившимся на всю нашу необъятную страну. Даже мы всем нашим подразделением тогда над этим необычным армейским анекдотом ржали.

Окунуть в унитаз штабного генерал-лейтенанта, а в процессе подтаскивания тушки к сосуду полному качественного поноса сломать генералу челюсть, ключицу и руку мог только контуженый Егерь.

Впрочем, ничего удивительного. Ведь капитан Егоров генерала два раза в унитаз макал. В первый раз промахнулся, и челюсть генерала приказала долго жить. И в дверь туалета не сразу с этим кабаном прошёл – капитальный дверной проём оказался крепче хрупкой ключицы, обросшей качественным генеральским салом. Рука понятно – генералу очень не хотелось в унитаз, но у Егеря было на это своё мнение.

Так сказать, выступил командир разведгруппы напоследок со своей сольной программой. Говорят, Егорова после контузии и госпиталя года три в сознание приводили – он всё никак навоеваться не мог. Получается вон, где капитан свою войну нашёл! Скатался, так сказать, на родину к приятелю.

В июле две тысячи десятого года капитан Егоров со своим приятелем Виталием Дашкевичем отправились в Витебск. Выбрались из дома они несколько раньше необходимого им времени поэтому в дороге заночевали в найденном ими старом военном блиндаже находящимся в Невельском районе Псковской области. А наутро оказались на самой страшной для истории нашей страны войне.

Оказавшись в июле сорок первого года, практически в самом центре провального отступления Красной Армии, капитан спецназа главного разведывательного управления России не растерялся и ушёл глубоко в тыл наступающих немецких войск – в Латвию. Добравшись до нужного ему района, Егерь создал опорные базы и принялся заниматься тем, что умел делать лучше всего – уничтожать живую силу противника. Тем более что далеко бегать за этим самым противником ему не пришлось.

В процессе движения в район боевых действий Егоров набрал и обучил несколько десятков местных юношей и девушек здраво посчитав что молодых ему проще обучить и значительно легче будет с ними воевать. Без пленённых немцами и освобождённых Егоровым бойцов, и командиров Красной Армии конечно же не обошлось, но авторитет капитана в отряде был непреклонен и традиционного для армии тех лет двуначалия не произошло.

Последние военные фотографии капитана Егорова я тоже с интересом рассмотрел. Они могли бы показаться фотомонтажом, если бы Стерх почти год не искал Егеря. Его бывший подчинённый пропал очень странно. Машину капитана Егорова нашли достаточно быстро – в машине стояла система спутниковой сигнализации и у капитана с его работодателем была обговорена система контрольных звонков, а вот сам Егерь и его помощник Дашкевич как сквозь землю провалились.

А в июле две тысячи одиннадцатого от капитана Егорова из сорок второго года пришли гонцы: пропавший вместе с ним немолодой белорусский строитель Виталий Дашкевич и юная девушка Вера, родившаяся в начале двадцатого века. Ещё через год Вера решила вернуться обратно, а вместе с ней собрались в теперь уже сорок третий год чуть более десятка хорошо послуживших своей Родине бывших военных и в первую очередь двое побратимов Егеря – Малыш и Хаски.

Народу собиралось значительно больше – более трёх десятков, но количество уходящих строго ограничил командир капитана Егорова подполковник Логинов с позывным Стерх. Блиндаж не был резиновым и то, что заказал Егерь необходимо было переправить в первую очередь, а заодно отправить в начало прошлого века тех, для кого проживание в современной России стало занятием не безопасным.

Так первыми кандидатами на отправку стали двое разведчиков, ВДВ и морской пехоты, Багги с Лето которым грозили немаленькие сроки заключения. Двое снайперов, Ким и Сава. Первый нарвался на «великую любовь» состоятельной дамы, не привыкшей слышать категоричные отказы «какого-то сапога». Второй отбил первичные половые признаки (и надо сказать не только их) трём ппсникам, обобравшим старого соседа снайпера прошедшего всю вторую чеченскую войну. Были в кандидатах на отправку и сапёр от бога и полковник ФСБ и три уникальных технических специалиста у него на подхвате.

Словом «посылку» Егерю Стерх собрал качественную. И меня пригласил поучаствовать в этой необычной командировке. Тем более что через годик-другой можно было попробовать вернуться обратно.

Думал я недолго – всю жизнь за пазухой у Владимира Константиновича не просидишь. Искушать людей тоже надо в меру – задерёт обиженный арабский родственничек планку ещё на полтора миллиона и у кого-нибудь поднимется рука нужный телефончик набрать.

Собирался тщательно – уходил всё же навсегда (возвращаться я не планировал) и в каменный век по сравнению с две тысячи двенадцатым годом. Ещё неизвестно будет ли возможность зачерпнуть отсюда недобранного в первый раз.

Товарищ генерал тоже подсобил, чем смог, а он мог очень многое. В арсенале находящегося якобы в отставке генерала чего только не было. Загрузил он меня, не жалея собственного добра – Стерх так же не жалея поделился финансами Егеря. Ну, и электронную базу специалисты его охранного агентства мне такую подобрали, что у меня слюни ручьём, текли.

О задумке Стерха и Егеря я тогда даже не догадывался. Кто ж знал, что они переход взорвать удумают? И ведь как качественно его грохнули! Воронка была метров двадцать в диаметре. Брёвна блиндажа разнесло в щепу, ближайшие сосны как костяшки домино легли. Вповалку. Будто тунгусский метеорит ё… навернулся. Но выяснилось всё это уже значительно позже.

Короче собрались, загрузились в реально существующий блиндаж. Я ещё с девочкой Верой переговорить успел, пока туда добирались. Когда с ней беседовал, сам во всё поверил – слишком необычная девочка оказалась. В нашем времени таких девочек уже давно не делают, видимо технологию производства где-то потеряли.

Перезнакомился и с теми, кто туда же уходил, а уходили многие. «Стерх» меня с короткими характеристиками ознакомил. Люди все жизнью битые, а кто-то и с проблемами. Кто с житейскими, кто с законом родного государства, а кто как Лето с Багги войной наглухо переклиненные.

А полковник ФСБ Малышев Александр Иванович — это отдельная история. Меня с ним Стерх персонально познакомил, и мы с этим необычным офицером даже последовательные шаги наметили, но человек предполагает, а война всё расставляет по своим местам. Думали….

Чёрт его, знает, чем мы с ним думали. Наверное, до самого выхода из блиндажа я надеялся, что всё это розыгрыш. Подсознательно к этому был готов, а выйдя из блиндажа, ошалел.

Это был в первую очередь очень сильный эмоциональный шок и испытал его не я один. Ожидание чего-то необычного перекрыла будничная реальность. Вон там, за провалом старого военного блиндажа, была обыденная для нас жизнь со всеми привычными нам проблемами и устоявшимся укладом жизни. Психологически я ожидал обстановки как на старых чёрно-белых кадрах военной хроники, а увидел обычный сосновый лес. С запахами, яркими красками, пением лесных птиц, шелестом песка под ногами. Это ударило сильнее всего.

Воздух чище – сразу чувствуется после загазованного Санкт-Петербурга. Обстановка вокруг изменилась – песчаного карьера как не было. Лес нас окружающий совершенно изменился, а чуть в сторонке стоит немецкий ручной пулемет, и потрясающе красивая девочка в незнакомом камуфляже рядом с ним расположилась. Ребёнок совсем, лет может пятнадцати, а взгляд как будто через прицел смотрит и сейчас на курок нажмёт.

Слух у меня сразу отдалённую стрельбу отметил и гул где-то высоко, но самолёт не сверхзвуковой. Звук другой. Басовитей что ли?

Егеря я только мельком увидел. Не таким он оказался как на фотографиях – много старше и на лице шрам свежий. На фотографиях прошлого года этого шрама у Егеря не было. Оружие местное, экипировка слегка на нашу похожа, но люди его окружающие от нас отличаются как земля и небо. Мальчишки и девчонки, а взгляды как у той девочки у пулемёта и возрастом все ненамного старше. Молодых парней всего несколько человек и все они вокруг Егорова кучкуются этаким плотным живым щитом. Как будто отойти от него боятся и прикрывают его от всего на свете.

Егерь сразу приказания принялся отдавать своим бойцам. Нас он как не видел, но приказания отдавал и Вере тоже. А вот девочка Вера....

Девочка Вера кардинально изменилась, как будто мгновенно напитавшись силой окружающей нас обстановки. Я вдруг понял, что в ней было необычного. У нас она была чужая. Наверное, мы все так себя ведём в незнакомом для себя месте – слегка настороженно.

Для Веры даже через год всё у нас было чужим, а сюда она вернулась домой и не просто домой, а в собственную семью и всё окружающее её было ей привычным. Оказалось, что у неё позывной Дочка и она уже помощник Егеря и слушаются его бойцы Веру, как и самого «Егеря», а на нас они смотрят как на пустое место. Нет. Поглядывали с любопытством, но общаться не желали от слова совсем.

Окружили Веру с сыном в основном девчонки. Две из них выделялись. Слаженностью движений что ли? Они действовали как единый механизм: четырёхногий, четырёхрукий и абсолютно не живой.

Одинаковые комбинезоны, разгрузки, будто приросшие к спинам рюкзаки трёхдневки, добротные сшитые на заказ берцы, «Вальтеры» на поясе и банданы были у всех бойцов «Егеря», но конкретно у этих девушек были на бёдрах ножные кобуры с небольшими нестандартными револьверами. С двумя у каждой девчонки, на каждом бедре под обе руки.

Они что же обе двурукие? Сильны! Где Егерь их взял?

Такие же сшитые на заказ умелыми руками открытые кобуры, хитрой системой кожаных ремней притянутые прямо к комбинезонам, торчащие рукояти револьверов и длинные кармашки рядом с глушителями. И видно было, что этими револьверами девушки пользоваться умеют.

Та девочка, что нас у блиндажа встретила – Тая. Со своим MG-34, который ей тащил один из парней, что всё время сопровождал Веру и Фея. Красивая девчонка, это, без какого-либо сомнения, но красота её была необычной.

Было в чертах лица этой девочки, что-то неземное, не человеческое. Настоящая «фея» как будто сошедшая с иллюстрации фантастического романа, но в такой же, как и у всех остальных форме. Разве что вместо привычного в фантастических романах лука за её плечом висела такая же, как и у Егеря снайперская винтовка с большим кустарно сделанным несъёмным глушителем.

Фея руководила всем, что крутилось вокруг Веры и Егеря. Командовала привычно. Естественно. Буднично доводила приказы Егеря и Веры до конкретного исполнителя и ни разу не ошиблась. И, так же, как и Тая, за всё это время, ни разу никому не улыбнулась.

На острове всё встало на свои места. Егерь всё чётко разложил как по полочкам: здесь вы, а вон там, в сторонке я с моим отрядом. На войне всем места хватит, а делить мне с вами нечего. У вас своя жизнь, у меня своя и они не пересекаются. Идём вместе до определённой точки, а потом вам за линию фронта, а мне дальше своей дорогой.

То, что капитан Егоров придумал и сделал всего за два года я осмыслить сразу не смог. Было крайне сложно, так сказать, мозгами охватить всю масштабность его проекта. Мне на это не одна неделя понадобилась – девочка Вера помогала поначалу. И когда она успела инструкции от «Егеря» получить?

Про диктофон с наказом Егеря я только в самом конце войны узнал, но те документы, что капитан Егоров мне в самый последний момент передал и те, что мы в Риге захватили, сразу определили направление моей работы и работы отдела, а несколько позже и всего управления полковника Малышева.

Деньги, которые были на немецких счетах в Южно-Американских и Северно-Американских банках были не просто большими. Это были гигантские легальные суммы, которые сразу же начали вкладывать по предложению Малышева в различные проекты в Канаде и Америке.

Теперь того голода, который был в нашем мире в сорок шестом и сорок седьмом годах в Советском Союзе уже не будет. Не будет послевоенного экономического спада и вообще очень многого чего не будет. Уж мы постараемся и ребята «Егеря» тоже.

Отряд Егеря, уже легализированный в Америке и Великобритании, принялся частично осваивать, в том числе и эти деньги. Проекты, которые запускались в этих странах, должны были со временем изменить расклад во всём мире, и руководили ими те самые люди, которых мой современник спас от жесточайшей смерти в сорок первом и сорок втором годах.

Тогда – сразу после перехода, я ещё не понимал, что все, кого мы видели своими глазами, учились у Егеря два долгих военных года. Учились истово, отказывая себе во многом, отрывая время от и так невеликого времени отдыха и сна. Учились всему, что знал капитан российского спецназа. Учились не только убивать, но и выживать в невероятно сложных условиях полной автономности своей жизни в окружении смертельно опасных врагов. Два тяжелейших года этой бесконечной войны.

Эти пожилые мастера, врачи и юные мальчишки и девчонки научились выживать, побеждать и убивать всех, кто попадал к ним в прицел. И две необычайно красивые девочки капитана Егорова не исключение, а скорее основа этого жестокого, незыблемого для всего отряда, правила. Они, Вера и все остальные бойцы отряда прошли жесточайшую школу Егеря и этой проклятой войны. И выжили.

Там, на захваченном нами немецком аэродроме, Егерь отдал мне все свои долгоиграющие заначки. Это были не только документы на недвижимость и различные вклады в Великобритании, Америке и Канаде, которые он захватил зимой сорок первого года, но и свои личные бриллианты, сапфиры, изумруды и рубины. Серьёзные драгоценности – это, без всякого сомнения. Целое состояние. И куда их вложить объяснил. Как чувствовал капитан Егоров, что он в этой Норвегии навсегда останется.

Это своим девчонкам Егоров мог лапшу на уши вешать, но я-то прекрасно знал, к чему такие «кавалерийские атаки» приводят. Вот и Егерь в свою последнюю атаку сходил. Хлопнул напоследок дверью, разнеся в кровавый фарш больше полутысячи гитлеровцев.

Самолёты и аэродром в хлам превратились. Шесть торпедных катеров у немцев английские и американские пленные угнали. Они же недостроенный военный завод и концлагерь рядом с ним находящийся в труху стёрли. Несколько поспешно собранных подразделений немцев те лётчики и моряки, кто на берегу остались, в окрестных горах перебили, но потом их зажали и планомерно уничтожили. Егерь со своей личной группой пропали, как не было.

Отвлекающая атака у группы Егеря удалась – документы, и ценности в месте отлёта даже не искали, а через двенадцать дней разведчики Зераха вывели группу Кима и Хаски на точку, откуда всех забрали самолёты. К тому времени надежда на то, что группа Егеря объявится, ещё была. Со временем эта надежда развеялась как утренний туман под жарким летним солнцем.

За документы, что мы доставили, всем наград отсыпали не жалея. Так у меня появился первый орден Боевого Красного Знамени. За задел Егеря. Вломился он в эту жизнь как лом через сугроб и нас за собой притащил. Нам было уже намного проще. Обычных бытовых сложностей хватало, но задел Егеря в том и состоял, что поставил он себя наособицу, а не в общий со всеми строй и каждому из нас порекомендовал вести себя так, как хотелось в самых смелых наших мечтах – без тормозов и оглядки на прошлую жизнь. И не прогадал.

Ушли в этот мир те, кто себя в той жизни не нашёл, но собирался раскрыться здесь по полной программе. Раскрылись, конечно же, и сделали всё, что запланировали вместе с «Егерем» ещё на болоте, и даже с горкой, но … уже без капитана Егорова.

По совокупности Командиру с Рубиком», Кубиком, Чуком и Геком за все, что они за лето сорок третьего наворотили, присвоили звание Героев Советского Союза. Посмертно.

* * *

Прилетели мы за линию фронта на захваченном у немцев самолёте и сразу воткнулись в тёплую встречу из оцепления бойцов спецполка НКВД и сотрудников СМЕРШ попробовавших нас сразу же разоружить. Наивные «советские дети». Разоружить Багги с Лето да Фею с Таей, особенно когда они разоружаться не хотят, это затея не только безнадёжная, но и крайне опасная.

«Багги» со своим приятелем уложили вырвавшихся вперёд шестерых оборзевших особистов, не напрягаясь – как на тренировке. Затем вперёд вышли две маленькие девочки с револьверами с глушителями и посшибали со всех близ стоящих головные уборы, стреляя с двух рук. После этого обе девочки сделали ровно три шага вперёд и протянули смершевцам свои детские ручки с зажатыми в них по такому случаю гранатами, объяснив, что пока на аэродроме не появиться Смирнов, к самолёту посторонние подойдут только через их трупы.

Проверять серьёзность намерений девчонок никто не захотел, а Смирнов подошёл уже через десяток минут. Я как бы и не сомневался, что это очередная Смирновская проверка, но вида особенного не подал, а вот все бойцы «Егеря» моментально ощерились стволами. Даже старики, оказавшиеся умельцами с действительно платиновыми руками, повытягивали из карманов пистолеты.

Это могло бы показаться безумием. Против нас стояло никак не меньше трёх взводов серьёзных бойцов, вооружённых автоматами и винтовками СВТ, да и парочка пулемётов наверняка в кустах была заныкана, но, как я потом узнал, отношение к бойцам из отряда «Второго» было весьма специфическим. Как сказали бы в нашем мире – эксклюзивным. Этих юношей и девушек реально уважали. Ну, и нас с ними до кучи.

Дальше всё завертелось со скоростью лопастей вентилятора. Личный представитель Сталина дураком не был, и коротко переговорив со мной и только прочтя две страницы документов, что приехали с нами, немецкий язык он знал как бы ни лучше русского, моментально взбледнул с лица. Неверяще оглядев меня с ног до головы, Смирнов унёсся в штаб полка звонить в Москву.

В тот же миг я стал заместителем Смирнова и командиром всей нашей сводной группы. На охрану немецкого транспортника встали лётчик, штурман, «Стрелок» и «Фея» с Таей. Причём «Фея» сразу взялась за снайперскую винтовку и буквально растворилась в высокой траве аэродрома, а Тае откуда-то притащили её немецкий ручной пулемёт, и она демонстративно разлеглась у лестницы в самолёт, наведя ствол на группу «особистов», стоявшую на некотором расстоянии отчего те рассосались в разные стороны быстрее ветра.

В самолете у авиационных пулемётов угнездились отошедшие от нашего безумного полёта мастера, хотя внешне не было заметно, что у пулемётов хоть кто-то есть. А у меня работы втрое прибавилось: организовать кормёжку и кормить личный состав и пленных немцев, встречать врачей и медсестёр и размещать в спешно поставленных палатках раненых, менять охрану и быть основным связующим звеном между всеми своими бойцами и опущенным на глазах у всего аэродрома подполковником СМЕРШ Гогридзе.

Тем самым мутным типом, что попытался нас разоружить, а в результате, полежавшем под ногами у озорника «Лето». Причём под ногами в буквальном смысле этого слова. Сидящий на ступеньке лестницы в самолёт «Лето» сложил на местного Наполеончика свои подставки и периодически прикладом автомата вваливал по почкам потеющему от возмущения подполковнику пока Смирнов не подошёл.

Сопротивляться никто и не пытался. «Лето» с «Багги» в своих «Горках», бронежилетах, касках с пуленепробиваемыми забралами и с невиданным никем оружием, обвешанным всяческими тактическими приблудами, выглядели, как мне потом сказал один из врачей перевязывающих наших раненых, просто до жути страшно. На мне было навешано не меньше, и в глазах общавшегося со мной врача плескался животный ужас, который он и не стремился скрыть.

Впрочем, как я узнал несколько позднее от того же врача, ужас его был скорее практическим. Вся медицинская бригада, включая медсестёр, не без оснований считала, что, прикоснувшись к подобной государственной тайне, они могут стать позже уже не нужны – застращали их сотрудники СМЕРШ подписками совсем не по-детски. Опасались они напрасно – Фея, неведомым образом узнав об этом, тут же доложила мне, а я достаточно серьёзно наехал на Смирнова, и в результате все медики, что ухаживали за нашими ранеными, улетели с нами в Москву.

В тот момент я мало чем отличался от «Лето» с «Багги». Единственное чего на мне тогда не было так это каски, но бандана и разрисованная разноцветными полосами мрачная рожа дружелюбия мне не добавляли. Свою каску мне пришлось на болоте оставить – тащить было лениво, загрузился я у старого друга моего отца так, что до болота едва дополз, а вот двужильные командиры разведгрупп даже штурмовые щиты до острова на болоте дотащили.

При этом «Лето» разжился штурмовым щитом «Вант – ВМ» весом всего двадцать четыре килограмма, а вот трёхжильный «Багги» где-то оторвал шестой «Забор» в полной комплектации. Впрочем, понятно, где – явно Малышев Александр Иванович посодействовал. Такие щиты пока только спецназ ФСБ использует.

Хорошо, что любопытных от нас отгонять не пришлось. В нашем времени даже на хорошо охраняемый объект может пролезть пронырливый журналюга или салабонистый пацан со смартфоном. Здесь таким «просто любопытным» без долгих разговоров пулю выписывают – во внешнем оцеплении волкодавы стояли. Эти ребята не одну прифронтовую зачистку прошли – это по их повадкам да движениям было видно.

Пленённых «Егерем» немцев из самолёта мы выпускали только в туалет, построенный мастерами в самые первые минуты после приземления. Нас же никуда не отпускали, а естественные надобности у более чем тридцати человек никуда после приземления не делись.

Пехотные лопаты были у всех бойцов «Егеря», даже у девчонок. Быстренько выкопали пяток ям – гадить с немцами никто не захотел, а девчонкам сделали персональный. Срубили десяток берёзок на опушке – ходили туда всемером как на боевую операцию, но подполковнику СМЕРШ Гогридзе хватило одного унижения и больше дурить он не пробовал. Да занавесили всё это полевое строение немецкими парашютами, запасёнными на аэродроме под Ригой с приличным запасом.

Немцам и раненым чуть позже поставили большие армейские палатки, но долго на аэродроме мы не просидели. Уже к концу следующего дня за всеми нами прилетели самолёты.

* * *

Моё участие в этой войне началась с заключённых, а точнее с самого первого нашего разговора с «Верховным». Пришли мы к Сталину всем составом иномирцев включая девочку Веру через четыре дня после прилёта в Москву. Наверное, это было простое любопытство Сталина уже несколько раз общавшегося с Малышевым – слишком революционными оказались наши предложения. Скорее всего «Верховному» необходимо было глянуть в глаза людям, предлагающим всё это. Составить так, сказать, собственное впечатление об этих прожектористах.

Пришли мы все при полном параде. Парадную форму, разумеется, никто с собой не притащил, не на парад собирались, а на войну, но награды на «Горки»[ii] нацепили все. Сговорились предварительно, конечно же. И после разговора с «Верховным»[iii] так и не снимали.

Разговор сразу зашёл о наградах – больно «Мужик»[iv] на царский орден смахивает. Тут «Степаныч» и выдал, что если возвращаться к истокам и вводить ордена «Суворова», «Кутузова», «Богдана Хмельницкого» и «Александра Невского», то надо возвращать статус «Георгия» и приравнивать его к «Славе»[v]. К тому же орденом «Славы» в нашей стране после войны никого не награждали, а «Георгий» до революции был действительно народной общевойсковой наградой – этим орденом награждали и солдат, и унтер-офицеров, и офицеров и даже генералов с адмиралами.

Понятно что офицеров и генералов награждали орденом «Святого Георгия», а солдат знаками этого ордена, но к началу войны царских офицеров награждённых орденами «Святого Георгия» уже практически не осталось, а вот солдат со знаками ордена и Георгиевскими медалями было в стране достаточно много.

Память об ордене «Святого Георгия» и знаках этого ордена даже в нашем веке сохранилась – такие награды давали за исключительную храбрость на поле боя. К началу Великой Отечественной полных георгиевских кавалеров осталось не так уж и много, но уважение среди старшего поколения они вызывают нешуточное. Тот же Будённый Семён Михайлович, к примеру, полный кавалер Георгиевского креста. Ему все степени не за печатание строевого шага на плацу выдали, а за действительную исключительную храбрость, проявленную им в Первой мировой войне.

Государству то, по большому счёту, всё равно, а старшему поколению в радость. Так и появились в конце сорок третьего года в общем количестве новых наград ордена «Святого Георгия» и «Мужества», приравненные к статусу солдатско-офицерских орденов. Снимать никто из нас своих «Мужиков» не захотел, а были они у всех кроме старшего «Мишика» в быту Дронникова Михаила Алексеевича и «Малыша» – его только «Отвагой» в своё время отметили.

Причём обеими наградами, награждала за заслуги перед Отечеством русская православная церковь, и в народе ценились они как бы ни выше наград государственных, так как давались обычно либо посмертно, либо по представлению служителей церкви, которых в дивизиях даже к концу войны можно было пересчитать по пальцам.

Сталин пошёл на это как-то легко. Ему с самого начала понравилось само название боевого ордена «Мужества» и его внешний вид. К тому же церковь по-быстрому подсуетилась – агитировать за вечную жизнь священники не пытались, а словом помогали здорово, да и в госпиталях, особенно во фронтовых, «святые отцы» оказались очень востребованы. Малышев, переговорив с патриархом, достаточно быстро нашёл с ним общий язык, и финансирование первых двух десантных бригад нашего управления почти полностью взяла на себя русская православная церковь.

Кстати, первыми кавалерами ордена «Святого Георгия», а впоследствии и первыми полными кавалерами этого ордена стали командиры тех самых первых десантных бригад нашего управления «Багги» с «Лето». Но это только потому, что в их подразделениях священники служили вместе с замполитами, а в основном с врачами и санинструкторами, принося пользу в десантах как бы ни больше тех самых замполитов.

Мы все прекрасно понимали, что наше появление не уменьшит сроки окончания войны. Ни победа над фашистской Германией, ни победа над Японией из-за нашего появления в этом мире существенно не приблизится.

Чудес просто не бывает. Законы войны неизменны, возможности промышленности не безграничны, а те знания, что мы притащили с собой, использовать можно было лишь эпизодически – то есть только при проведении конкретных войсковых операций.

Единственное, что мы могли сделать, это уменьшить потери и изменить сам ход боевых действий. Ровно, как и приблизить сроки ввода новой техники, различных типов боеприпасов, лекарств и промышленных инструментов и дополнительного оборудования, но всё это, к сожалению, не мгновенно. В конце концов, мы не маги-волшебники, а просто напросто люди. Да вооруженные новыми знаниями и некоторыми неизвестными здесь умениями и технологиями, но только люди и никак иначе.

В кармане ядерную боеголовку мы не принесли, хотя знания создания атомной и водородной бомбы и постройки ядерного реактора мы доставили. Учёным этого мира будет намного легче, а всей стране в целом значительно тяжелее. Капитан Егоров на год раньше доставил свои знания, а толку чуть. Пшик. Первые РПГ только к «Курской дуге» на фронте появились. Да пистолеты-пулемёты Судаева в производство пошли, но их и без знаний Егорова производили.

Поэтому для того, чтобы Советский Союз стал ведущей ядерной державой, страна должна потратить колоссальные материальные ресурсы, предпринять огромные человеческие усилия, и использовать из государственного «кармана» мизерные остающиеся на самый чёрный день деньги. И всё это во время непрекращающихся боевых действий.

В прошлом течении Великой Отечественной слишком много новинок самой разнообразной немецкой техники досталось нашим «заклятым друзьям». В этот раз мы могли попробовать изменить существующее положение вещей.

В нашем мире вся ракетная техника немцев полностью досталась американцам. Все разработки ракет ФАУ вместе с их разработчиками и основным идейным вдохновителем – гауптштурмфюрером СС Вернером фон Брауном попали в руки американцев. Все заводы по производству ракет ФАУ во Франции и Австрии, все разработки реактивных истребителей, вся документация и оборудование из подземных заводов «Шкода» и многое, многое другое так и не досталось нашим учёным. И мы должны были изменить текущее положение дел, тем более что знали теперь, как, где и что можно взять.

С одной стороны, все эти технические новинки нашей стране были уже не нужны – мы появились в этом мире совсем не с пустыми руками. С другой – технический прогресс не стоит на месте и его развитие иногда делает весьма непредсказуемые рывки вперёд или немного в сторону и оказаться в хвосте развития цивилизации нам очень не хотелось.

К тому же в течение всей войны нацисты грабили и все государства Европы, и нашу страну и в нашем мире всё эти баснословные богатства достались либо американской армии, либо разбежавшимся по всему миру немецким воякам, либо вообще никогда не были найдены. Лично мне бы очень хотелось изменить эту несправедливость. В том числе в и нашей стране и это как раз было в наших силах.

Правда, кроме вышеперечисленного был один фактор, который уже изменил этот мир и этот фактор – мой современник капитан Егоров и его отряд, а теперь уже семейство Лерманов и отряд «Егеря». Документы, которые мы захватили в Риге, пленные которых мы доставили в Москву и задумки, информация и документы самого «Егеря» могут полностью поменять экономическую ситуацию в нашей стране в самые первые послевоенные годы.

Захваченный нами личный представитель Рейхминистра финансов нацистской Германии вёз не просто секретные документы. Помимо всего остального у него были документы и доверенности на несколько уже открытых и работающих фирм в Бразилии, в Канаде и в Америке. Разумеется, у этих фирм уже существовали счета и на них переводились деньги из банков Португалии, Швеции и Швейцарии. Подтверждение этих переводов этот курьер как раз и перевозил. И это были совсем не маленькие деньги.

Адъютант и, как выяснилось чуть позже, дальний родственник главнокомандующего военно-морским флотом нацистской Германии гросс-адмирала Карла Дёница тоже перебирался в Америку не с пустыми руками. Счета и банковские вклады на очень впечатляющие суммы попали в наши руки сразу же, и если управление предприятиями и их счетами надо было ещё перехватывать, то деньги со счетов гросс-адмирала сразу же пошли в дело.

Все эти операции за границей с разрешения главы государства мы проводили своими силами с привлечением специалистов из различных управлений наркомата внутренних дел. Мы не стали закупать то, что уже шло в нашу страну по ленд-лизу. В этом не было никакого смысла. Именно эти деньги в первую очередь стала осваивать команда «Егеря». Грубо говоря, это стало некоторым подспорьем для развития тех самых действий, которые ещё в начале сорок третьего года запланировал капитан Егоров.

Мы уже знали, что победим в этой войне, но необходимо было не допустить войны следующей. Теперь американцы не напугают Сталина ещё одной бессмысленной войной, и в нашей стране не будет голода сорок шестого – сорок седьмого годов.

Дело в том, что в начале сорок шестого года разведка страны «Советов» получила достоверные сведения, что американское правительство готово применить против Советского Союза ядерную бомбу. Кроме этого, в сорок шестом году на страну обрушилась дикая засуха, и часть урожая того года погибла. В результате всего этого Сталин, стиснув зубы начал готовиться к следующей войне на уничтожение.

Полковник федеральной службы безопасности России Александр Иванович Малышев привёз на самом деле уникальную информационную базу, собранную в различных архивах Российской Федерации. Его уровень допуска к этим и до нашего времени засекреченным архивным документам был действительно очень высок. Или, скорее всего у тех, кто ему помогал.

Мы действительно могли предоставить Иосифу Виссарионовичу беспрецедентно достоверную стратегическую информацию. Просматривая документы тех годов при подготовке главе государства развёрнутой аналитической справки, я поражался, какое напряжение сразу после победы было у Сталина, и у всех, кто был допущен к этой прямо-таки сногсшибательной новости.

Вся наша страна ликовала, солдаты возвращались домой, люди рвались к мирной жизни. Всё. Победа! Впереди долгая счастливая и безоблачная жизнь …

… и в это время американцы обрезают поставки по ленд-лизу и грозят Советскому Союзу ядерной бомбой. Американские и английские войска заняли половину Европы и требуют скорейшего вывода советских войск из Австрии, Германии, Чехословакии, Японии, Китая, Ирана.

И всё это после безумного наступления сорок четвёртого года, когда наши войска спасли высадившихся на побережье Франции союзников. После всех выполненных Сталиным предварительных договорённостей. После нашего беспрецедентного танкового марш-броска через пустыню Гоби и перевалы Хингана. После разгромленных в Китае японских войск. После всех наших усилий в войне с Японией.

В то же самое время в нашей стране дикая разруха. Уничтожены десятки тысяч городов, сотни тысяч государственных предприятий, миллионы людей и не просто людей, а трудоспособного и репродуктивного населения. Того самого населения, которое четыре страшных года укладывали в землю, угоняли в рабство в Германию и сжигали в печах крематориев.

Советский Союз был не просто раздавлен войной с Германией и её сателлитами – в стране практически полностью отсутствовали госрезервы. В ведении государства было всего две с половиной тонны золота, а в хранилищах госрезерва отсутствовало продовольствие.

У нашей страны была самая современная в мире армия, но её нечем было кормить. Было заморенное тяжёлым трудом и нечеловеческими условиями жизни население огромной страны, но большинству из этих людей негде было жить. Люди ещё возвращались из плена и эвакуации, и их долгие месяцы надо было даже не кормить, а откармливать, а было просто нечем и Сталин начал готовиться не просто к очередной никому не нужной в нашей стране войне, а к следующему государственному унижению.

Правительство Советского Союза принялось набивать хранилища госрезерва урожаем сорок шестого и сорок седьмого годов, а в разгромленной вражескими войсками стране этих хранилищ в необходимом количестве не существовало, и хлеб просто напросто пропадал.

Провернуть неповоротливую государственную машину сразу не получилось. Война же закончилась и большинство руководителей среднего звена на местах расслабились. И Сталин принялся продавать часть этих урожаев, потому что в стране не хватало не только хлеба, но и элементарных вещей, а взять их было совершенно неоткуда – ленд-лиза ведь уже не существовало и помочь стране «Советов» справиться с возникающими каждый день проблемами было некому.

Бывшие друзья и союзники стремительно превращались во врагов. Великая заокеанская держава требовала обратно так необходимую стране технику, поставленную по ленд-лизу и, получив ее, тут же пускала эту технику под пресс. Так было дешевле «великой» стране «победившей демократии», а на моей Родине в это время люди лебеду, тополиные почки и лепёшки из листьев и цветов липы ели.

Люди не жили, а с громадным трудом выживали, и в моей стране вовсю заработал так часто упоминаемый в моём времени «указ семь-восемь» – указ от седьмого августа тридцать второго года именуемый в народе «Законом о трёх колосках». И поехали люди моей страны в лагеря на десять лет. За ведро угля. За не выкопанную на колхозном поле картошку. За кочан капусты. За карман, набитый только что обмолоченным зерном. И многое ещё за что.

Здесь этого уже не будет и предотвратил весь этот послевоенный кошмар, погибший в сентябре сорок третьего года капитан Егоров. Потому что фирмы и предприятия, специально открытые в странах Южной Америки, Канады и Мексики заключат с нашей страной официальные договора на поставку самых разнообразных товаров и продуктов. Затем другие компании арендуют, а то и купят морские транспорты. И придут в нашу страну в середине сорок пятого года караваны транспортов типа «Либерти» и «Виктори»[vi] с канадским зерном, американским промышленным оборудованием и всем тем, что так необходимо стране «Советов».

Война в Атлантике закончится, но в Японии будет продолжаться ещё достаточно долго – мы обязательно этому поспособствуем – есть у нас пара некрасивых, но очень эффективных задумок. А тем временем именно эти транспорты привезут в нашу страну то, что специально отправленные из Советского Союза в начале сорок третьего года люди и бойцы «Егеря» закупят на деньги совсем недавно сдохшей в дикой агонии «Великой Германии».

Основная идея капитана Егорова состояла во внедрении в капиталистическую систему независимой от Советского Союза организации. Эта организация должна была раствориться в американском обществе и, используя знания «Егеря» и его финансы, очень быстро занять свою нишу в производстве нескольких новинок, которые появятся сразу после войны.

Заработанные таким образом деньги частично должны были вернуться обратно в «Союз» и возвратиться со следующими новинками, золотом, алмазами и людьми, покалеченными войной. Новинки будут внедряться в капиталистическое общество, золото и алмазы превратятся в промышленное оборудование и поедут на свою новую родину, а инвалиды осядут на островах семьи Лерманов.

Идею «Егеря» с санаториями для инвалидов войны из различных стран тоже не стоило сбрасывать со счетов. Здравая идея с далеко идущим развитием. Вполне в духе нашего соотечественника, запустившего в этот мир организацию, которая всегда будет связана со страной «Советов», но, как и любая другая частная компания сохранит свою независимость и свои самые разнообразные интересы.

И мне было немного обидно. Нет. Не обидно – скорее неуютно. Царапала где-то внутри меня неуёмная, подленькая мыслишка: всё это Егоров придумал ещё зимой сорок второго. Придумал, подготовил, осуществил и погиб, прикрывая всех нас и твёрдо зная, что мы не бросим задуманное им дело.

Мы, разумеется, не бросим, но ещё и поможем своей стране, чем сможем, а в первую очередь видоизменим «указ семь-восемь». То есть постановление Совета Народных Комисаров от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года: «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».

И ключевая фраза здесь: «Об охране имущества государственных предприятий». Об охране всего государственного имущества от профессионального уголовного мира. То есть от тех людей, которые принципиально не хотели работать во время войны, и которых расплодилось во время этой войны слишком много. Мы немножечко изменим существующие сейчас законы в отношении профессиональных преступных элементов, но как говорил всё тот же капитан Егоров: «об этом не сейчас».

[i] Новосибирское высшее военное командное училище

[ii] Горный штурмовой костюм. Создан с учётом опыта войны в Афганистане в 1981 году.

[iii] Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин

[iv] орден Мужества

[v] В реальной истории ордена «Суворова» «Кутузова» «Богдана Хмельницкого» «Александра Невского», «Нахимова» и «Ушакова» учреждены в 1942 – 1943 годах. Возвращение ордена «Святого Георгия» Сталиным планировалось, но так и осталось в проекте.

[vi] «Либерти» — тип транспортных пароходов для обеспечения массовых военных перевозок. Построено более 2500 штук

«Ви́ктори» — построено 534 штуки

Глава 2

Все наступательные операции осени и зимы сорок третьего года прошли без нашего участия. В самые первые дни, казалось, что о нас забыли. Нет. Мы работали с прикреплёнными к нам людьми из различных наркоматов и конструкторских бюро, ездили по стране, но это была не та работа, к которой мы все готовились и которую с полной отдачей могли делать.

Как это ни странно, но даже в Днепровской наступательной операции никто из нас не участвовал. Мы прекрасно знали и кричали во всю мощь своих лёгких о том, что воздушно-десантная операция, которую запланировало командование Воронежского фронта на конец сентября сорок третьего года провалится. Десантники оттянут на себя некоторую часть немецких войск, но в бо́льшей своей части бессмысленно погибнут. Мы постоянно говорили об этом, но провернуть неуклюжую советскую бюрократическую машину нам оказалось не по силам.

Нас слушали и не слышали, но, видимо, именно провал Днепровской воздушно-десантной операции сдвинул ту стену непонимания, в которую мы все упёрлись. Особенно эта стена непонимания ударила по «Багги». Он изучал эту операцию ещё у нас дома и надеялся изменить её проведение, а главное результаты этой операции, но все наши усилия оказались тщетны.

Очень сильно ударила по командиру разведгруппы ВДВ гибель сотен так нужных стране десантников. И «Багги» впервые за всё это время сорвался. Вернее, сначала вежливо и душевно обложил местного главного пламенного ленинца в три этажа. Нашел отдельные, особо добрые слова орально-матерного характера для направления главного коммуниста по известным и неизвестным, всем присутствующим при этом эпохальном событии, адресам. Потом, разумеется, нажрался до синих соплей и мрачных воспоминаний, а затем …

В общем зубы, не сильно понятно зачем вернувшемуся замполиту, что неудачно, а главное совсем не вовремя начал «строить» «Багги» придётся вставлять новые. Когда того самого замполита из госпиталя выпишут. Впрочем, и замполита нам почти сразу прислали нового – пока ни разу не покоцанного. Прежнего перевели куда-то дальше. Голову лечить. И всё остальное что так неожиданно повредилось после общения с кулаками и ногами пьяного в полнейшую дымину командира первого учебного батальона только что созданного управления специальных операций при наркомате внутренних дел.

Только тогда я впервые понял капитана Егорова. Его сомнения в целесообразности своего появления в сорок первом году. Егоров сначала заявил о себе в тылу немецких войск, но так, что о нём услышали даже за линией фронта и только потом отправил нашим такую информацию, к которой невозможно было не прислушаться.

Теперь нам предстояло сделать то же самое – сначала доказать Сталину что мы хоть что-то из себя представляем. Это было сложно, но ни чего невозможного мы с Малышевым не видели и поэтому пошли несколько иной дорогой.

Для обеспечения секретности нашего появления мы договорились с руководством страны и в первую очередь с наркомом внутренних дел, создать на базе Тушинского аэродрома управление специальных операций под руководством полковника НКВД Малышева. Это управление должно было заниматься всем сразу. От внедрения в промышленность наших знаний до десантных и разведывательно-диверсионных операций в глубоком тылу противника.

Для решения всех этих задач необходимо было срочно построить особо охраняемый объект, находящийся недалеко от производственной и конструкторской базы и способный охранять себя сам, без привлечения большого количества сотрудников НКВД. Решение было только одно – на базе управления сделать учебную базу спецподразделений и десантных батальонов, бригад, а впоследствии по мере обучения людей полков и дивизий.

Основной упор управления был сделан на операциях по захвату, а если это было невозможно, то уничтожению секретных заводов и лабораторий гитлеровцев, а для этого срочно были необходимы хорошо обученные подразделения. А где было набрать хорошо обученных людей хотя бы на одну десантную дивизию? В воюющей третий год стране? Правильно. Там, где никому и в голову из всех служащих сейчас не придёт искать. На зонах.

Мне могли бы возразить, что всех, кто там сидит год надо откармливать и ещё год учить, но это было не совсем так. Откармливать и учить действительно пришлось. Больше, конечно, откармливать и реабилитировать, а вот насчёт «учить» все очень сильно заблуждались. За ноги держать большинство пришлось, чтобы они голыми руками немцев рвать не принялись. Разница между сидеть и медленно сдыхать ворочая неподъёмную работу четырнадцать часов в сутки и вцепиться врагу в глотку огромна. Этого никто из возражавших нам не учитывал.

Были, конечно же, и сложности, и истерики, и побеги недовольных, но в основной своей массе люди рвались воевать. В то же время мы предлагали им не просто сдохнуть под пулеметами в безнадёжных и бессмысленных атаках, а собирались их учить и беречь как зеницу ока – слишком дорого обходилось стране обучение наших подразделений.

К тому же мы предлагали полную реабилитацию бывших заключённых с восстановлением во всех правах. В первую очередь гражданских и не после войны, а сразу при поступлении в наше управление. Поэтому все здравомыслящие остались, а другие нам были не нужны.

Ко всему прочему нами была придумана градация отсидки своих сроков немецкими военнопленными. За два года войны нагребли уже более миллиона военнопленных, и не использовать столь ценных специалистов было неумно. Так при некоторых заводах появились отдельные общежития для согласившихся работать немцев. Качество их работы было намного выше, чем у заморенных голодом и тяжёлым физическим трудом женщин, подростков, инвалидов и стариков.

В первых ракетных центрах, кстати, персонал более чем на треть состоял из квалифицированных немецких рабочих. Правда, о том, что они работают именно в ракетных центрах, они до самого конца войны даже не подозревали – уровень секретности на этих заводах был запредельный.

«Закосить» или налепить брака в таких бригадах никто и не пытался – за брак наказывали всю бригаду, а отлынивавшего от работы просто ставили к стенке и прилюдно расстреливали, заставляя сидевших с тунеядцем немцев закапывать труп упрямца сразу после расстрела. Подобный приём поднимал производительность труда у немецких военнопленных на недосягаемую прежде высоту.

Альтернатива работе на тёплых заводах была более чем прозрачна – четырнадцать часов на лесоповале в районах крайнего Севера, под присмотром уголовников с пожизненным или увеличенным в три, а то и в четыре раза, для особо упёртых рецидивистов, сроком. Вот как раз для этой категории граждан Советского Союза жёстко соблюдался принцип – кто не работает, тот не ест. Поэтому альтернатива у уголовников была тоже прозрачна: либо в вертухаи, либо в отдельные штрафные роты, либо на виселицу – патронов на них было жалко.

Уже через несколько месяцев обновлённая нами система уголовных наказаний стала приносить свои плоды, причём такие, что ахнули даже нквдешные скептики. За те же несколько месяцев восстановилась часть бывших заключенных, из числа согласившихся воевать в десантных подразделениях нового типа, а «Багги» с «Лето» принялись ездить по фронтам и забирать заключённых из отделов СМЕРШ. Всех, кроме откровенных предателей.

«Багги» с «Лето» к тому времени уже по паре раз, сходили в глубокие рейды по тылам противника, поставив всё на своём пути на уши. Группы они набирали, тренировали и экипировали сами. Организовывали высадки тоже сами. И сами командовали своими подразделениями.

По возвращении все вернувшиеся становились командирами и инструкторами вновь создаваемых отдельных десантных рот и батальонов. Для того чтобы воевать так, как мы умеем, нам крайне необходимы были грамотно выученные и максимально экипированные десантные подразделения.

Наш год был сорок четвертый, и готовились мы к нему по максимуму. Прорабатывая десантные операции будущего года, мы учили и учились сами. Ким, «Сава» и «Хаски» работали на подхвате и учили и искали людей. Причём искали из числа новобранцев, партизан и даже дальневосточников и тыловиков выбирая нужных себе специалистов.

К примеру, в качестве инструкторов для первых разведывательно-диверсионных подразделений чистокровный сибиряк «Хаски» отыскал четыре десятка охотников-промысловиков, но изюминка этого набора была в том, что самому младшему инструктору было шестьдесят семь лет. Сколько эти старики своими уникальными умениями и давно забытыми остальными людьми знаниями жизней спасли, никто из нас никогда даже представить не сможет.

«Степаныч» с «Мишиками» занимались радиоэлектронной разведкой, радарами, десантными судами, судами на воздушной подушке, «Шилками», «Градами», бомбами большой мощности и ракетами. Все эти направления были признаны нами приоритетными – уговаривать немцев необходимо было максимально жёстко, но начать решили всё же с финнов. А точнее с их заводов и производств. А если быть совсем точными с людей, работающих на этих заводах.

Мы с Малышевым запланировали уничтожение всех ключевых производств, работающих на финскую «оборонку», благо всевозможной информации о местонахождении этих заводов у нас было достаточное количество. Для того чтобы вывести из строя Финляндию, а это было первоочередной задачей, необходимо было максимально «закошмарить» всё население этой маленькой, но гордой страны, а до этого надо было серьёзно подготовиться. Чем мы до сорок четвёртого года и занимались.

В первую очередь «кошмарить» пришлось весь мир с немцами во главе, но это делалось скорее в процессе подготовки к наступательным операциям переломного для всей войны года. Обкатку своих авиационных вакуумных бомб повышенной мощности «Степаныч» проводил по всем фронтам – «светить» новинки масштабно и в одном месте было немного рано.

К сожалению, на тот период максимальная грузоподъёмность самолётов авиации дальнего действия была не более пяти тысяч килограммов, поэтому первые прототипы боеприпасов объёмного взрыва были значительно меньше весом, чем боеприпасы в нашем времени, но для достижения максимального психологического эффекта этого веса хватило с лихвой.

Только к марту сорок четвёртого года удалось договориться с американцами об аренде полутора десятков эскадрилий тяжёлых бомбардировщиков дальнего действия В-17 «Летающая крепость», а несколько позднее Б-29– «Суперкрепость» с экипажами для бомбардировок немецких позиций и объектов на территории самой Германии нашими бомбами. Эскадрильи пришлось арендовать со всей аэродромной инфраструктурой и только за сразу выплачиваемое золото, но к тому времени мы это золото стране уже заработали.

Уникальная операция, проведённая «Лето», не имела аналогов ни в нашем мире, ни где-либо ещё, а здесь рыдают от восторга все, кто о ней узнаёт. Впрочем, именно об этой операции, благодаря «Степанычу» и поднятой нами рекламной шумихе, знает, наверное, весь мир.

Просматривая залежи исторических фактов, которые накопали компьютерщики «Стерха», Ким обнаружил интересную деталь. Четырнадцатого декабря сорок третьего года в Минске в штабе группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Эрнста Буша состоялся торжественный приём офицеров группы армий с их последующим награждением.

Перелопатив груду косвенной информации, педантист Ким выяснил, что денежное довольствие и очень нехилые денежные премии всем офицерам группы армий «Центр» собирались выдавать через неделю после этого приёма, хотя финчасть штаба группы армий получала денежную массу в самом начале месяца.

Дело в том, что денежное довольствие солдат и офицеров Вермахта во время войны выплачивалось за два месяца вперёд, а двадцать пятого декабря католики всего мира отмечают Рождество и немцы в этом не исключение.

Финчасть занимающая несколько рядом располагающихся зданий с обширными подвалами должна была распределить денежное довольствие и внеплановое вознаграждение по всем подразделениям группы армий приблизительно за три недели, но отправлять деньги в финчасти различных подразделений планировалось после торжественного награждения командиров этих воинских частей. Это и стало отправной точкой этой действительно уникальной операции.

Четырнадцатого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года в пятнадцать часов семнадцать минут в Минск по дороге на Кобрин въехала колонна отдельного подразделения Зондеркоманды SS «Группа Кюнсберг»[i] Айнзатцкоманды «Нюрнберг» под командованием оберштурмбанфюрера СС Альфреда Хальборна сопровождающая груз чрезвычайной важности. Груз – четыре грузовика с ценностями необходимо было сдать под расписку в финчасть группы армий «Центр».

Колонна, состоящая из четырёх бронетранспортёров «Ганомаг», шести грузовиков «Опель-Блиц» и двух русских броневиков БА-10 спокойно проехала по всему городу и остановилась у трёх двухэтажных домов, которые занимала финчасть группы армий. Произошло это в то самое время, когда военные чиновники уже заканчивали работу, готовясь к наступающему празднику. На банкет пригласили далеко не всех, но, когда руководство отмечает даже мнимые успехи, подчинённые работают крайне редко.

Здания, в которых была размещена финчасть, располагались буквой «П» и имели только один въезд и два входа для сотрудников. Все окна первого этажа были специально замурованы и комплекс зданий представлял собой небольшую крепость. Начальника финчасти генерал-майора Хельмута Аюнгера уже не было на месте, а вот его заместитель подполковник Георг Рауш был вынужден задержаться – список доставленного груза изумлял своим разнообразием.

Вообще-то доставка ценного груза отдельной Зондеркомандой в финчасть группы армий выбивалась из общего порядка сдачи захваченных у противника ценностей. Обычно отдельные Зондеркоманды сдавали захваченное ими под расписку в финчасть Айнзатцкоманды, но дело было уже к вечеру, и чем-то недовольный командир Зондеркоманды объяснил, что финчасть Айнзатцкоманды Б уже закрыта, а они должны срочно сдать груз на хранение, и отбыть на следующее задание. Документы у оберштурмбанфюрера были в полном порядке и подполковник, скрипя сердце, приказал впустить грузовики и бронетранспортёры во внутренний двор финчасти.

В декабре месяце темнеет очень быстро, а русская зима здорово отличается от мягкой зимы родного Фатерланда. Может быть именно поэтому никто так и не обратил внимания на то, что один из грузовиков Зондеркоманды свернул к тому самому особняку, в котором собиралась тёплая компания генералитета группы армий «Центр».

Грузовик был загружен великолепным французским коньяком и русской водкой ещё довоенного разлива, а у сопровождающего столь необычный груз обер-лейтенанта присутствовали все сопроводительные бумаги. Так что грузовик спокойно проехал через тройное кольцо оцепления и остановился на заднем дворе старинной барской усадьбы.

Приехавший обер-лейтенант, забрав портфель с бумагами неспеша вылез из кабины грузовика и направился в соседнее здание. Водитель, заглушил двигатель и помахивая пустым ведром убрёл за водой, да так и не вернулся. Видимо завис в казарме комендантской роты.

Словом, этих двух персонажей скучающие часовые больше никогда не увидели, а впоследствии так и не вспомнили. Впрочем, и вспоминать в общем-то было некому – единственный оставшийся в живых часовой умер от страшных ожогов чуть более чем через двое суток.

Дело в том, что в двадцать один час десять минут центр Минска был подвергнут сильнейшему авиационному налету, стёршему с лица земли особняк, в котором генерал-фельдмаршал Эрнст Буш награждал особо отличившихся офицеров группы армий. По самым скромным подсчётам погибло более четырёхсот генералов и старших офицеров Люфтваффе, Вермахта и Панцерваффе[ii]. Самого генерал-фельдмаршала в том хорошо прожаренном фарше, в который превратились высокопоставленные защитники «Великого Рейха» достоверно опознать так и не удалось.

Пострадал практически весь центр города – русские использовали до сих пор не применяемые ими бомбы большой мощности. Видимо в комплекс зданий финчасти попала одна из таких бомб – здания были не только разрушены почти до основания, но и полностью выгорели.

Конечно! А как бы они не выгорели? Три трёхтонных грузовика с напалмом и грузовик с взрывчаткой. Таким количеством «адского огня» при желании Ленинградский Эрмитаж можно было бы спалить.

Ничего не подозревающую охрану разведчики спецгруппы НКВД вырезали ножами. Взвод немецких тыловиков и взвод осназовцев НКВД это два абсолютно несопоставимых подразделения. Два с лишним десятка тыловых офицеров тоже ничем своей погибшей охране помочь не смогли.

Главное было не только взять несколько грузовиков немецких и советских денег. Помимо денежного довольствия солдат, офицеров и генералов группы армий, ещё с сорок первого года в подвале финчасти хранилось два миллиона девятьсот двадцать семь тысяч рублей, одна тысяча семьсот двадцать девять килограммов золота в изделиях и слитках и двадцать восемь ящиков с музейными экспонатами.

Причём ни про рубли, ни про золото, ни тем более про музейные экспонаты мы ничего не знали. Они пошли приятным, но весьма весомым бонусом, ради которого пришлось захватывать на улицах Минска ещё четыре грузовика.

Вроде бы нелогично, что музейные экспонаты лежали в подвале финчасти, но если вспомнить о том, что во время Великой Отечественной Войны только в нашей стране немцы ограбили более пятисот музеев, то всё становится на свои места. С золотом и советскими деньгами тоже объяснимо – группа армий Центр захватила огромное количество сбербанков и государственных учреждений и, соответственно, бумажных денег и золота.

Кстати, часть советских денег была повреждена или попорчена огнём. Видимо какое-то банковское хранилище при отступлении наших войск пытались сжечь или эти купюры были вынуты из обращения для последующего уничтожения, но педантичные немецкие тыловики собрали и переписали и эти денежные знаки составив подробный отчёт. Из которого мы и узнали точное количество захваченных нами денег и ценностей.

После переписи и учёта золото и музейные экспонаты обычно отправляются в Германию, но не сразу – что-то бывает и в воздухе зависает, а то и до трофейных команд не добирается. Высокопоставленные немецкие генералы мало чем отличаются от собственных солдат, но если к рукам солдата прилипают в основном традиционные «сало, яйки и млеко» с самогоном, то господам генералам достаётся более ценная добыча. Так что, судя по всему, это была обыкновенная небольшая «заначка» на «чёрный день» генерал-фельдмаршала или, скорее всего, кого-то из его ближайшего окружения.

Главным было доставить всё это великолепие за линию фронта. Для чего мы и придумали этот трюк со специальной Зондеркомандой. Просто отдельные карательные батальоны, а уж тем более специальные Зондеркоманды вообще никому не подчиняются кроме своего куратора в Айнзатцгруппе и посылают в заоблачные дали даже генералов Вермахта, отговариваясь секретностью задания. Тем более что специальные Зондеркоманды, вывозящие культурные и материальные ценности, подчинены обычно МИДу Германии и одновременно SS, а кураторы командиров Зондеркоманд и Айнзатцгрупп как правило находятся в Берлине и никуда из него не выезжают.

Обычные армейские офицеры при встрече с колонной карателей отворачиваются, а фронтовики брезгливо кривятся. Вот так они и на отворачивались пока «Лето» со своими головорезами до линии фронта добирались. В партизанский край разведгруппу осназа НКВД закинули десантными планерами, а с немецкой и нашей техникой помогли партизаны.

С отступления сорок первого года в смоленских лесах оставалось достаточно много армейских «заначек». В той партизанской бригаде даже четыре танка в загашниках завалялось. Впрочем, речь не об этом.

Даже прифронтовые фельдполицаи при проверке документов смотрели на солдат Зондеркоманды как кролик на удава. Фельдполицаи, правда, недолго – разведотделу фронта образцы документов тоже были нужны. Самих документов привезли просто невероятное количество – одни ведомости денежного довольствия чего стоили. Они отображали всю подноготную группы армий «Центр».

Все части как на ладони оказались: состав, численность, фамилии командиров вплоть до командиров взводов.Всё! Просто всё! Никакая разведка такого не даёт. Эти ведомости оказались как бы, не дороже всех денег вместе взятых.

Ну, а там уж «Степаныч» впервые за эту войну систему залпового огня под термобарические боеприпасы испытал, и спецгруппа осназа НКВД въехала к нашим окопам прямо по выжженному полю, весело похрустывая хорошо прожаренными костями немецких пехотинцев оставленных, ко всем прочим неприятностям, этими беспредельщиками ещё и без денежного довольствия.

Правда, осназовцев пехотинцы чуть было, на штыки не подняли, узрев на ребятах так «любимую» всеми фронтовиками форму карателей, но непонятку быстро разрулили. Во всех передовых частях наших ребят ждали специально накрученные особисты.

В этой операции всё было уникальным. Это было первое использование сделанных нами немецких документов ничем не отличимых от настоящих.

Первое использование наводимой по радиолучу авиационной бомбы объёмного взрыва повышенной мощности, созданной «Степанычем» и «Мишиками».

Первый высокопоставленный немецкий генерал, накрывшийся с нашей помощью «медным тазом» вместе со всем своим штабом и большинством командиров его подразделений и позволивший нашим войскам прорвать фронт значительно раньше сорок четвёртого года. Пока только локально, но тем не менее.

Первое использование «термобарических боеприпасов» для РСЗО, с которыми «Степаныч» носился даже больше, чем со своими любимыми бомбами и ракетами. Правда, пока ещё не в системах залпового огня «Ураган» и «Смерч», а почти что «на коленке» – с запуском с обычных грузовиков с ручным наведением на цель.

Конечно, этому творению до огнемётной системы под весёленьким названием «Буратино» как до Пекина крабом, но немецкие, да и, чего уж греха таить, наши, пехотинцы впечатлились по-самое не могу. Они и к «Катюшам» то ещё не все привыкли, а тут такой ужас нарисовался, что только держись за внезапно наполнившиеся форменные штаны. Наши пехотинцы имеются в виду – немецкие не успевают привыкнуть, так как целыми подразделениями большой ёмкостью из цветного металла накрываются.

И, наконец, это было первое выступление «Степаныча» перед всей страной и миром по радио.

Вообще-то, запуская проект рекламирования «Степанычем» наших достижений и попутного «слива» самой разнообразной дезинформации, мы даже не представляли, что выпускаем в этот мир. «Степаныч» как паинька, как лапушка, как милый дедушка елейным голосом прочитал две строчки отредактированного политработниками текста, а затем отшвырнул его в сторону и заговорил своими совершенно не интеллигентными словами.

Моментально сменив интонации голоса на жесткую иронию и приправляя её привычным для себя командирским сленгом, этот бешеный изобретатель рассказал всей стране, о «гоп стопе» который мастерски провёл «Лето» со своей беспредельной бригадой отморозков-осназовцев и натянутой ими во все мыслимые и немыслимые отверстия Германией. В основном, конечно же, в немыслимые. Причём слегка перефразировал общий смысл всей информации, объявив Германию женщиной, а Советский Союз, соответственно, мужчиной со всеми вытекающими отсюда физиологическими подробностями.

Кроме опущенной ниже плинтуса Германии досталось от него Австрии, Италии, Румынии, Венгрии, Болгарии и Испании с теми же физиологическими подробностями и шутливым объяснением показательной порки взбесившегося гарема. Такое представление разыграл, что никто из нас так и не понял, как он всю последовательность действий запомнил.

Под занавес своего сольного выступления «Степаныч» на всю страну заявил, что осназовцы провели не уникальную военную операцию, а взяли на «гоп стоп» штаб немецкой группировки, завалив в процессе грабежа местного пахана со всей его уголовной кодлой. То есть именно ограбили всю группировку армий «Центр», уничтожив весь штаб этой группировки.

Немцы о данном факте даже не подозревали – до той поры немецкое командование считало, что финчасть сгорела со всем своим содержимым. Просто вся документация была вывезена ребятами «Лето», начальник финчасти накрылся на тусовке генералитета, большинство его подчинённых вырезали при захвате, а закопченные развалины зданий финчасти разбирать было просто бессмысленно.

Кто-нибудь действие девяти тонн напалма в жилом доме себе представляет? В этих развалинах даже камни сплавились. При этом разухарившийся «Степаныч» подробно объяснил слушателям основную цель этой действительно уникальной операции.

Дело в том, что мы своим появлением придержали Оршанскую наступательную операцию, которую проводил Западный фронт в период с двенадцатого октября сорок третьего года. В нашем мире эта операция закончилась крайне неудачно. Наши войска потеряли почти двадцать пять тысяч убитыми и почти восемьдесят ранеными, но не достигли целей поставленных Ставкой Верховного главнокомандующего перед командованием Западного фронта.

Здесь мы немного изменили не только сам характер этой наступательной операции, но и более чем на два месяца сместили время её проведения. Войска наступали сидя в своих окопах. Проводились разведки боем, изо дня в день батальоны поднимались в имитационные атаки, за линией фронта партизаны разведывали тылы гитлеровских войск, работали разведчики, в том числе и разведывательно-диверсионные группы нашего управления.

Каждый божий день за редкими исключениями наши войска изображали наступление, не позволяя немцам перекидывать резервы из Белоруссии на Украину, где наши войска вели наступательные операции за Днепр, но происходило это ровно до того самого времени пока в Минске не накрылся весь генералитет группы армий «Центр».

В ту же ночь по всем разведанным позициям немецких войск, штабам, аэродромам и складам боеприпасов и горюче-смазочных материалов авиация и артиллерия Западного и первого Прибалтийского фронтов вывалила все свои накопленные за два месяца бомбы и снаряды.

В ходе стремительного наступления на деморализованные гибелью собственных командиров немецкие подразделения были освобождены десятки населённых пунктов, среди которых особенно ценными оказались Орша, Витебск и мизерный городок с забавным названием «Городок». Кстати, при взятии Витебска впервые отметился «Багги», наконец то выпестовавший свою первую десантную бригаду.

Накопленные за месяцы вялого позиционного наступления людские резервы и боеприпасы, выплеснулись в единый прорыв многоэшелонированной обороны противника. При этом немцы не перекинули на Украину ни одного солдата и потеряли не только всё командование группы армий «Центр», но и почти в полном составе похоронили 260-ю, 267-ю и 268-ю пехотные дивизии двенадцатого армейского корпуса Вермахта.

Пятьдесят шестой моторизованный корпус в безвозвратные потери записал более половины личного состава, а девятнадцатая танковая дивизия оставила в Белорусских лесах всю свою технику. Потери гитлеровских войск за столь короткое время были катастрофическими, но немцы быстро пришли в себя и наше наступление захлебнулось.

Продолжением этой операции стала Гомельско-Речицкая наступательная операция Белорусского фронта, которая тоже прошла для наших войск значительно удачнее – был взят Гомель и ликвидирован Гомельский выступ.

Главным во всех этих операциях было то, что и Белорусский, и Западный, и первый Прибалтийский фронты не потеряли такого огромного количества бойцов и не только выполнили свои задачи, поставленные перед ними Ставкой Верховного главнокомандующего, но и сохранили свои войска для выполнения следующих уже летних наступлений. Боеприпасов правда все три фронта потратили немерянно, но главное людей не потеряли и немцев похоронили приличное количество.

Помня о том, что радиопередачи слушают не только школьные учителя и профессора академии изобразительных искусств, но и простые рабочие и даже блатные и приблатнённые шкеты, для лучшей усваиваемости информации «Степаныч» озвучил оба варианта изложения беспрецедентного подвига осназовцев НКВД. Сначала, понятно, официальный, а уж затем для простого народа с использованием классических идиоматических оборотов, командирского сленга и чисто народных выражений, очень часто мало отличающихся от вышеупомянутого сленга.

Сказать, что в студии и во всей стране смеялись это не сказать практически ничего. По рассказу «Лето», куратор «Степаныча» из ведомства Лаврентия Павловича Берии от смеха вообще завалился грудью на заваленный бумагами стол редактора радиоцентра и в истерике колотил по нему своими, ни в каком месте, не маленькими кулаками.

«Лето» и «Степаныч» мгновенно стали жутко популярными. К тому же этот доморощенный юморист на вопрос, заданный ему, почему командира беспредельщиков, ограбивших немецкую армию, зовут «Лето» ответил: «А у нас всегда лето. Даже в полярную зиму у советских людей лето, если это для Германии тяжёлая зима.

Вот такое вот хреновое для немецкой группы армий «Центр» лето. И вообще, это «Лето» пока ещё майор, а будет он повыше званием и для всей Германии хреновое лето наступит. А если кому хоть что-то не нравится, пишите письма: Москва. Управление специальных операций. «Степанычу» и «Лето».

Это не шутка. Пишите по любому поводу. Разберёмся, а чем сможем, поможем». И письма стали приходить в наше управление мешками. С просьбами, пожеланиями, жалобами. Информация ведь быстро разбегается. О том, что письма надо писать по адресу «Москва. УСО. «Степанычу» не один «Степаныч» по радио рассказал. Мы тоже рта не закрывали в своих командировках по стране.

Сначала разбором писем занимались те, кого мы освободили из лагерей, затем по мере убывания последних на фронт безногие инвалиды и родственники реабилитированных посмертно. Это была целая индустрия по реабилитации и адаптации в общество огромного количества крайне необходимых стране людей, а процесс запущенный «Степанычем» только набирал обороты.

Именно на опыте работы этого отдела и наработанных этим отделом знаний, умений и навыков в конце сорок четвёртого года был создан отдел Партийного Контроля управления специальных операций, ставящий в четырёхточечную коленопреклонённую позу в основном зажравшихся работников торговли, опухших от своей мнимой значимости партийных чиновников и оборзевших до последней крайности сотрудников НКВД.

Рейхсмарки третьего и как показала дальнейшая история последнего рейха, захваченные группой «Лето» были переправлены в партизанские отряды, в Швецию, Швейцарию и во все оккупированные гитлеровцами страны и пошли в дело. Золото и советские рубли тоже нашей стране пригодились.

Все были довольны. Кроме Гитлера с Геббельсом. Последний привычно и истерически громко орал со своей кочки, что всё это пропаганда русских, пока «Степаныч» не скинул на Берлин сначала свой первый прототип планирующей бомбы, а затем и крылатой ракеты соответственно прокомментировав очередное эпохальное событие.

Этот доморощенный юморист сам с лётчиками в Германию летал. Его от самолётов за уши оттащить было невозможно. Слетал, сочинил новый текст, в очередной раз согласовал написанное с компетентными товарищами, выкинул его перед микрофоном и поднял настроение всей стране на целую неделю, рассказав, как красиво у Рейхстага в подвал, ссыпался позвоночник. Разумеется, с такой высоты «Степаныч» видеть этого не мог – пока бомба долетела до земли, самолёт улетел, ух знает куда, но разницы реально никакой. К тому времени немцы об этом уже всему миру доложили.

Мир два дня неверяще молчал и «Степаныч» отправил в Берлин четыре летающие зажигалки. Невозможно иначе назвать четыре четырёхмоторных тяжёлых бомбардировщика Пе-8 полностью загруженных ёмкостями с напалмом и высыпавших свой страшный груз прямо на город – на кого «Степаныч» пошлёт.

Восемнадцать тонн напалма в специально изготовленных для этого налёта пятилитровых бочонках, сброшенных ковром на центр города это, жутко эффектная и максимально эффективная пощёчина. Из-за высоты сброса «подарков» разброс был страшный и столицу «Великого и неповторимого Рейха» от одного единственного налёта охватили сотни пожаров. После этого эпохального для всей Германии налёта к воплям Геббельса присоединился и Гитлер, объявивший «Степаныча» и всех, кто бомбил Берлин своими личными врагами.

Это бесноватый шизофреник сделал зря. Это он не тем местом подумал. Только хуже себе сделал. Промолчать было бы умнее. Война ведь никуда не делась, а «Степаныч» тот ещё затейник – выданные им во время очередного выступления перлы, уже в который раз подняли настроение всей стране. И надо сказать, что к тому времени уже и некоторой части мира – выступления «Степаныча» периодически передавали по «Совинформбюро».

Лётчики авиации дальнего действия то, как порадовались. Они и так вниманием обделены не были, а здесь их сам Гитлер отметил, а «Степаныч» по радио похвалил. С подробными пояснениями того самого адреса куда послали бесноватого ефрейтора лётчики авиации дальнего действия Советского Союза. Говорят, что когда «Степаныч», по каким-то своим делам, приехал в ту дивизию АДД его, качая, чуть было на низкую орбиту в космос не запустили – так лётчикам понравился вольный пересказ «Степанычем» их пожеланий Гитлеру и всей его брехливой своре.

[i] Зондеркоманда SS министерства иностранных дел Рейха "Группа Кюнсберг" (SS-Sonderkommandos des Auswrtigen Amtes "Gruppe Knsberg"), получившая такое название по имени командира зондеркоманды фон Кюнсберга в числе прочих зондеркоманд занималась вывозом в Германию различной документации и ценностей. Айнзатцкоманда «Нюрнберг» (Einsatzkommando, EK) действовала в районе группы армий «Центр».

[ii] Авиация, пехота и танковые войска.

Глава 3

После снесённых в Берлине зданий Рейхстага, центрального Управления Имперской Безопасности и комплекса зданий генерального штаба сухопутных войск Вермахта «Степаныч» переключился на остров Рюген и ракетный центр Пенемюнде и немного увлёкся. Настолько увлёкся, что … Впрочем об этом несколько подробнее.

Именно с этой операции начинались наши дружески-союзнические отношения с Великобританией. (Насколько это возможно конечно же). Английские разведка получила сведения о ракетном центре Пенемюнде в начале лета сорок третьего года от поляков работающих на заводе по производству ракет ФАУ и сидевших в местном концлагере.

Англичане излишне возбудились и в середине августа собрав почти шестьсот самолётов «Ланкастер» и «Голифакс» нанесли штандартенфюреру СС Вернеру фон Брауну со товарищи неожиданный визит в лучших своих традициях. То есть ночью и по площадям. В смысле на кого бог пошлёт.

Досталось и полигону, и подземному заводу по производству ракет, и жилому городку при нём, и концлагерю, находящемуся рядом с полигоном. В концлагере погибло более двухсот человек и в их числе те самые поляки что отправили англичанам планы ракетного центра. Так сказать отблагодарили пшеков наглы в своей излюбленной манере.

Немцы потеряли более семисот человек. Среди них каким-то чудом затесался главный конструктор ракетных двигателей доктор Вальтер Тиль. Видимо оказался не в том месте не в то время.

У англичан не вернулись на свои аэродромы около пятидесяти четырёхмоторных бомбардировщиков, а немцы на полгода задержали выпуск ракеты ФАУ-2. Ну и в качестве вишенки в этом кровавом торте – застрелился заместитель командующего Люфтваффе генерал-полковник Ганс Ешоннек, отвечавший за систему ПВО этого района. Видимо генерал от авиации разумно посчитал что моментальная встреча с Всевышним значительно лучше, чем та же встреча, но с посредничеством умельцев из гестапо.

Всё изменилось с нашим появлением. Основной нашей задачей было вдолбить ракетный центр Брауна и вообще всю ракетную программу гитлеровцев в каменный век. Ну или по крайней мере сильно притормозить запуск ФАУ-2, а необходимого количества дальних бомбардировщиков в Советском Союзе не существовало. Да и жалко было своих лётчиков и самолёты.

В то же время англичане здорово преуспели в развитии дальней бомбардировочной авиации, а расстояние от их аэродромов до острова Рюген было значительно ме́ньшим. Так зачем нам напрягаться если ракетный центр Брауна можно (и нужно) стереть в пыль чужими руками? То есть с помощью английской авиации. Да ещё и поиметь с благодарного английского народа некоторое количество так необходимых нашей стране бонусов.

Вот мы и «слили» представителям английского посольства всю информацию по ракетному центру Пенемюнде (из того, что они не знали) и по некоторым стартовым площадкам ракет ФАУ-1 во Франции. (На первых порах для затравки далеко не по всем). Сдали всю структуру центра: жилой городок, склады, подземные лаборатории и сеть дорог, связывающих различные объекты на всём острове. Разумеется, без персоналий самих разработчиков.

Потом пошла информация по заводам по производству ракет ФАУ во Франции и некоторые технические новинки, которые англичане могли сразу внедрить в своё производство. (В том числе и те, которые они сами изобретут в начале пятидесятых годов).

Взамен нам было нужны десантные суда и десантные планеры – англичане были сильны в их постройке и к сорок четвёртому году налепили достаточное количество десантной техники чтобы поделиться с нами. Ну и пробили для своих десантных операций стрелковое оружие с боеприпасами, десантную экипировку и тому подобные мелочи.

Кстати говоря, от танков под названием «Валентайн» Советское правительство с нашей подачи отказалось, хотя с сорок второго года поставки оружия в СССР из Великобритании осуществлялись бесплатно. Вместо танков к нам пошли те самые десантные планеры. Тем более что отправляли их в разобранном состоянии.

Только не надо думать, что Советскому Союзу всё доставалось на халяву – до сорок второго года в Великобританию было отправлено пятьдесят пять тонн золота. Поставки оружия шли бесплатно, а к примеру за тот же авиационный бензин Советский Союз платил золотом. (Но это так – мысли вслух).

Надо сказать, что первый массированный налёт на ракетный центр советская авиация провела совместно с английской. В принципе если бы по острову долбили обычными бомбами, то подземным лабораториям ничего бы не было, но злобный «Степаныч» сначала ввалил по городу и его окрестностям, перебив просто немереное количество мирного, около мирного и совсем не мирного народа.

Под шумок Совинформбюро объявило об очередном удачном ракетном обстреле. Мир поверил. А куда ему было деваться? Результат был, так сказать, налицо. Англичане потом сами подтвердили.

Сыпали самолёты авиации дальнего действия не только вакуумные и кассетные гостинцы, но и для улучшения ландшафта отшлифовывали его напалмом. Так сказать, подсветили советские самолёты англичанам конкретные точки по которым надо вывалить весь остальной осколочно-фугасный груз. Англичане, разумеется, не подкачали и немного увлеклись.

Ну как немного? Через три дня немцы скорбно объявили о гибели главного ракетного специалиста Германии. Не станет в этом мире штурмбанфюрер СС Вернер фон Браун в сорок пятом году американским гражданином и начальником секретной лаборатории в Пентагоне, и, надеюсь, баллистические ракеты ФАУ-2 теперь немцы по Лондону запустят намного позже. Им сначала ракетный центр восстановить придётся, да пепел Брауна, развеянный по острову Рюген в кучку собрать.

Долго «Степаныч» над внезапной гибелью главного ракетного специалиста «Великого Рейха» изгалялся. Ну, и доизгалялся до личного врага вечно обдолбанного первитином ефрейтора, на пару с «Лето». Это его основным специалистом по безумным десантам назначили. Всё равно к тому времени он уже засветился по полной программе.

Каждый налёт англичане максимально широко рекламировали по радио (по нашему совету) и через раз засыпали листовками мирные города Германии – реклама движитель прогресса. А что? Англичане ребята богатые, для них такие траты – копейки, да и простым немецким обывателям не было скучно.

В свою очередь «Степаныч» на всю Европу и Америку устроил сольный концерт оригинального разговорного жанра (кстати говоря, на вполне приличном английском языке): «Ракетный центр Брауна? Талантливый был мужик! Жаль не знаем, в каком кратере его пепел – цветы возложили бы. Своих астронавтов на Луну можете не посылать, смотайтесь на остров Рюген, сфотографируйте лунную поверхность. Так и быть разрешаем разок над островом пролететь, а то пешком слишком долго получится. Только аккуратно, в обозначенное время и по-быстрому, а то у нас с англичанами там ещё стрельбы намечаются.

Видуха прямо один в один с Луной. Вот так же и Финляндия будет выглядеть, если что, а можем промахнуться и по Швейцарии зарядить с Люксембургом. Ракеты такая штука несовершенная, а посоветоваться уже не с кем. Штурмбанфюрер СС Вернер Магнус Максимилиан фон Браун господу богу рассказывает, как он умудрялся так точно ракеты ФАУ по Лондону запускать.

Что значит кто это такой? Разработчик первой межконтинентальной баллистической ракеты ФАУ-2 … был. Где теперь его искать на небе или в преисподней вопрос не к нам. В небесную канцелярию обратитесь».

Словом, в процессе этого очередного словоблудия, «Степаныч» не только слил внеочередную дезинформацию, но и уже в который раз народ повеселил. До такой степени повеселил, что был персонально вызван к Сталину на лёгкую выволочку с пожеланием сбавить матерные обороты во время общения с народом. Правда, с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда Героя Советского Союза.

«Степаныч», конечно же, пообещал, но к тому времени его истории и анекдоты нашего времени шли настолько на «ура», что запретить их и не пробовали, а немцы всерьёз начали искать нашего разведчика под фамилией фон Штирлиц. Иначе объяснить перед Гитлером утечку стратегической информации было просто невозможно.

* * *

Моя личная война началась с вразумления Финляндии – до этого меня за линию фронта не отпускали. Впрочем, работы у меня было и так по гланды, но на финнах я упёрся, да и то только потому, что знал финскую столицу как свои пять пальцев. Я же в Ленинграде вырос, а в самом начале Горбачёвского предательства, которое во всём мире «перестройкой» назвали у меня дед в Хельсинки уехал – преподавать в местном университете. Вот и бывал я у него почти все свои отпуска́.

Моей жене, я тогда ещё был женат, в финской столице очень понравилось. Понравилось до такой степени, что однажды она собрала все свои вещички и, показав мне не совсем приличный жест, перебралась в сопредельную страну.

Разводились мы через присланного моей супругой адвоката. Огромное ей за это «спасибо». К тому времени я уже в достаточной мере освоил финский язык, чтобы перевести адрес, куда меня послала моя бывшая благоверная, в своём прощальном послании, но языки мне всегда давались легко – это у нас наследственное. Тот же дед знал шесть иностранных языков, отец восемь, ну а я, если на круг посчитать, только семь пока освоил, если спешно изучаемый сейчас немецкий не считать.

К работе в Финляндии я готовился серьёзно, но неожиданно операцию свернули без объяснения причин, и я опять остался не у дел.

Да, нет. Самой разнообразной работы было навалом. Обучение, организационные вопросы, проработки будущих десантов, подготовка и сопровождение групп, уходящих на задания бо́льшей частью висели на мне, но я чувствовал, что на этой работе долго не протяну.

Пятого января сорок четвёртого года «Степаныч» обидел в Берлине Рейхстаг. Восьмого слегка подогрел столицу «Великого Рейха» напалмом. В ночь на двенадцатое ракетный центр Брауна авиация дальнего действия совместно с королевскими ВВС Великобритании принялась превращать в мелкое ничего, а я так и сидел в стороне от всех этих событий, вынашивая очередные планы на личном ноутбуке.

Свою команду я начал собирать ещё в сентябре, когда мы только начинали ездить по различным областям (и лагерям). Разумеется, в первую очередь я делал упор на физически развитых мужчинах способных вынести все тяготы фронтовых, а в основном за фронтовых будней десантника, но искал и самородков.

В общей массе призывников мы с моими современниками искали людей с уникальными знаниями и умениями: уникумов, энциклопедически образованных людей теми или иными способами, оказавшихся за решёткой, в ссылке или в эвакуации. И находили их сначала единицами, потом десятками, а затем и сотнями.

Так в поле моего зрения оказались несколько бывших дипломатов, залетевших в тридцать шестом году, в ссылку с поражением в правах исключительно за компанию со своими руководителями. Девять сотрудников Артура Христиановича[i] с дикими, просто нелепыми обвинениями доживали свой век в колонии поселении в Архангельской области.

Старики, а это были люди в уже приличном возрасте, не сидели вместе, но найдя одного из них, я поднял дело, по которому они были осуждены, раскрутил всю цепочку и вытащил из заключения двадцать восемь человек – девять старых разведчиков и девятнадцать членов их семей включая двоих детей.

Уникальность этих людей заключалась в том, что каждый из них знал по нескольку европейских языков и был кладезем бесценной для нас бытовой и социальной зарубежной информации. Той самой информации, которая была остро необходима разведывательно-диверсионным группам нашего управления.

К тому времени к каждому из нас были прикреплены люди из ведомства Лаврентия Павловича и сложностей с временным освобождением людей не было. Сначала мы переводили бывших заключённых под крыло Малышева, а затем начинали с ними работать, но в основном, конечно, сначала лечили и откармливали в своём госпитале.

Под госпиталь нам была отдана одна из школ недалеко от управления, но достаточно быстро мы построили своё здание. Понятно, что не мы сами, а пленные немецкие солдаты – совсем рядом с нашим управлением в подмосковном Красногорске располагался крупный лагерь военнопленных, заключённые которого работали на всех стройках, находящихся в этом районе. Со временем мы из этих военнопленных организовали несколько строительных бригад, работающих только на объектах повышенной сложности и ответственности. Охраняли их будущие бойцы наших подразделений, проходящие реабилитацию в управлении.

Выгода получалась двойная – квалифицированные немецкие рабочие не просиживали свой срок на неквалифицированных работах и при этом обучали наших бойцов немецкому языку. К каждой такой бригаде в качестве переводчика был прикреплён человек, хорошо знающий немецкий язык из числа тех, кого мы нашли в местах заключения.

Немцам работа на квалифицированных работах была крайне выгодна. Мы предложили срок работ по восстановлению нашей страны в восемнадцать лет после её окончания, но на квалифицированных работах срок сокращался в два раза. Поэтому желающих попасть в рабочие и специализированные бригады было более чем достаточно.

Военным преступникам, предателям и пособникам оккупантов отмерялся пожизненный срок на предприятиях повышенной опасности и в районах Крайнего Севера. Без права на помилование. Так что немцам было с чем сравнивать.

Технический отдел нашего управления я принялся комплектовать специалистами ещё в конце августа, а начал с Михаила Владимировича Марголина и Владимира Григорьевича Фёдорова[ii]. Мне нужна была технологичная и точная снайперская винтовка, опережающая своё время, и создать её мне могли только эти два оружейных специалиста.

Основную идею я украл у «Егеря», ставшего в этом мире легендарным «Командиром». Уникальные мастера «Егеря» умудрились сделать бесшумную автоматическую снайперскую винтовку из «сырой» самозарядной винтовки Токарева, но у «Егеря» было очень много времени, и уникальные специалисты которых его ребята чудом спасли весной сорок второго года.

В то же время у меня были ресурсы и производственные мощности огромной страны и крайне мало времени. Винтовки СВТ и АВС были хороши, но технологически сложны в производстве и ненадёжны в эксплуатации. Мне же было необходимо оружие простое в производстве и лёгкое и точное в работе.

С самого нашего появления Токарев пытается заниматься повторением СВД и «Винтореза» и дёргать его на решение моих задач никто бы мне не позволил. Заняты образцами новых вооружений были все ведущие стрелковые специалисты страны – Дегтярёв, Симонов, Шпагин. В то же время оружейник, опередивший своё время и уникальный слепой оружейный специалист с нашим появлением оказались не у дел, и я этим воспользовался.

Мне была нужна японская винтовка «Арисака» Тип 38 под оригинальный патрон 6,5×50 мм, но с отъёмным магазином минимум на десять патронов и съёмным и разборным глушителем, и сделать мне её в самое короткое время мог только Фёдоров, разработавший в девятьсот шестнадцатом году пистолет-пулемёт под патрон калибра 6,5 для винтовки «Арисака».

В тринадцатом году тот же Фёдоров сконструировал автоматическую винтовку под патрон калибра 6,5 собственной конструкции. То есть именно эту винтовку он знал как облупленную, а вооружённый новыми знаниями мог достаточно быстро переделать её под новые условия боевого применения.

Получалось так, что мы могли быстро заполнить технологический провал в оружии до появления промежуточного патрона под автоматическое оружие. Мне было необходимо, чтобы великий русский оружейник сделал нам винтовку для тихих ликвидаций и вооружил ею снайперов только начинающего свой нелёгкий боевой путь спецназа.

Почему я остановился на японской винтовке, сконструированной в начале двадцатого века? Дело в том, что винтовки «Арисака» массово поставлялись в русскую императорскую армию в начале первой мировой войны и на складах Сестрорецкого оружейного завода, а впоследствии и ленинградского гарнизона, но в основном на оружейных складах в Кронштадте винтовок «Арисака» и боеприпасов к ним скопилось огромное количество. Они так и лежали, ожидая своего часа до двадцать первого века, так как после войны появилось другое стрелковое оружие, и эти запасы просто задвинули на склады длительного хранения.

К тому же… Мы же не воевали с Японией. Почему бы нам в Японии парочку тысяч винтовок с боеприпасами не закупить? Вот японцы удивятся то!

Я выбрал винтовку «Арисака» по нескольким причинам. Во-первых, это существенное количество уже существующих винтовок и боеприпасов к ним. Во-вторых, технологичность в переделке и ремонте. В-третьих, наличие оружейника, знающего и уже переделывавшего эту винтовку.

Патрон винтовки «Арисака» достаточно мощный, с хорошим пробивным и убойным действием пули. Сами используемые патроны имеют значительно ме́ньший вес, чем боеприпасы других систем, что позволяет несколько увеличить носимый боезапас. Что для снайпера мобильной боевой группы немаловажное обстоятельство.

При этом снайперу достаточно трёх-четырёх сотен патронов на рейд, а при необходимости или поломке винтовку, сняв с неё прицел и глушитель, можно просто выкинуть. Использовать её немцы не смогут – нестандарт, а вот на японцев бочку покатить могут. Винтовка то японская.

Кроме того, патрон 6,5 на 50мм «Арисака» имеет меньший импульс отдачи, что повышает меткость стрельбы. Расположение рукоятки на задней части затвора позволяет перезаряжать винтовку, не отпуская её от плеча и не теряя из виду цель.

Помимо этого, винтовка «Арисака» имела то, чего не было больше ни у одной винтовки мира – крышку ствольной коробки, которая открывала ее одновременно с движением затвора. То есть в механизм винтовки не могли попасть ни грязь, ни песок, что достаточно существенно для условий, для которой её создавали.

Винтовка, несмотря на меньший, чем у других винтовок мира калибр, получилась достаточно мощной. Более того, по опыту применения в различных условиях был сделан вывод, что ее пули обладают хорошим пробивным и убойным действием. Благодаря меньшему весу патронов японский солдат мог взять их больше, чем солдаты других армий. И это несмотря на то, что вес японского солдата составлял всего сорок восемь-пятьдесят килограммов. То есть в начале двадцатого века японские солдаты были дистрофиками почти поголовно.

А теперь добавим к вышеперечисленному глушитель, отъёмный магазин на десять-пятнадцать патронов и автоматику Фёдорова и получим лёгкую винтовку для снайперов разведывательно-диверсионных подразделений которую не надо создавать с нуля. И главное нет необходимости в строительстве крупного завода с полным технологическим циклом. Вполне достаточно небольшого цеха для переделки уже существующего оружия.

Конечно же, я многого не учёл в своих желаниях и мечтах, но Владимир Григорьевич, загоревшись этой идеей, сделал всё от себя зависящее, чтобы воплотить мою мечту в жизнь. С сорок второго года Фёдоров работал в комиссии по рассмотрению новых образцов стрелкового вооружения, но с нашим появлением оказался не у дел. Так что перетащить его к себе я смог достаточно быстро.

Ровно, как и Марголина которого я, загрузил мелкокалиберным пистолетом его имени, пистолетом калибра 6,5 под ствол винтовки «Арисака» и бесшумным патроном как на американских «туннельных» револьверах[iii].

Пусть работает. И для дела полезно и ему нескучно, и у снайперов групп будет пистолет единого с основным оружием калибра. А если Марголин ещё и бесшумный боеприпас повторит, хотя бы и в штучном исполнении, то я ему лично Сталинскую премию выбью.

[i] Арту́р Христиа́нович Арту́зов. Один из основателей советской разведки и контрразведки. Расстрелян в 1937 году. Реабилитирован посмертно.

[ii] Михаи́л Влади́мирович Марго́лин – уникальный слепой оружейник. Создатель нескольких малокалиберных и тренировочных оружейных систем.

Влади́мир Григо́рьевич Фёдоров – русский конструктор оружия, генерал-лейтенант инженерно-технической службы, профессор, доктор технических наук.

[iii] Американский гладкоствольный бесшумный револьвер, разработанный в годы войны во Вьетнаме под специальный патрон замкнутого типа.

Глава 4

Двенадцатого января сорок четвёртого года окончательно разблокировали Ленинград. Это удалось сделать на семнадцать дней раньше прежнего срока благодаря неутомимым «Датви» и «Хаски» с «Савой» практически не вылезающими с Ленинградского фронта и организовавшими подробную разведку всех подразделений гитлеровских войск и корректировку артиллерийских и бомбовых ударов по позициям противника.

Операция по разблокированию Ленинграда была проработана нами ещё в нашем мире. Мы сделали бы это и раньше, но нужного количества необходимых нам боеприпасов просто не было в наличии, а запланировали мы не только взломать оборону немцев, но и полностью уничтожить передовые части немецких войск. Благо всю необходимую информацию по дислокации этих подразделений мы притащили с собой.

Потери наших войск были сведены к минимуму, а вот немцам повезло значительно меньше – стирали их с лица нашей земли, в том числе и вновь произведёнными боеприпасами. Вакуумные и кассетные бомбы и термобарические боеприпасы для РСЗО копились на складах несколько месяцев и обрабатывали немцев этими боеприпасами в течение восьми суток настолько плотно и точно, что сопротивляться немцы чисто физически не могли. Было просто некому.

Выживших в этом огненном аду можно было пересчитать по пальцам. Для чего «Датви» на фронт то и отпросился – для проверки и контроля использования новых боеприпасов. Иначе поездка на фронт ему бы точно не светила.

Запланировано нами было ни много ни мало, а полное уничтожение группировки немецких войск на Шлиссельбургско-Синявинском выступе. Там между городом Мга и Ладожским озером располагались пять немецких пехотных дивизий общей численностью более восьмидесяти тысяч человек[i].

По большому счёту оборонительные линии немцев представляли собой один общий укреплённый район, прикрытый болотами, торфоразработками, минными полями и проволочными заграждениями. Все города и посёлки на этом выступе были превращены немцами в долговременные опорные пункты, подготовленные к круговой обороне.

Город Шлиссельбург, Липка, Рабочие посёлки, Гонтовая Липка, Подгорная, Синявино, посёлок Михайловский – это названия известные каждому ленинградцу, что в нашем мире, что сейчас. Людской крови там было пролито немеряно, что в сорок первом, что в сорок втором, что в сорок третьем годах. А уж при снятии блокады каждый метр этого гигантского укрепрайона в нашем мире был залит бесценной кровью наших пехотинцев. Здесь мы всё решили сделать иначе.

На самом деле те воздушные и десантные операции, которые проводили в Германии наше управление специальных операций, «Степаныч», «Багги» и командование авиации дальнего действия были операциями отвлечения, хотя общественный резонанс эти налёты вызвали нешуточный. Основной стратегической операцией начала зимы сорок четвёртого года было полное уничтожение основных сил двадцать шестого и части дивизий пятьдесят четвёртого немецких армейских корпусов.

Вся территория гитлеровского укрепрайона представляла собой местность абсолютно непроходимую для танков и тяжёлой артиллерийской техники, необходимых для взламывания долговременных укреплений противника. Вот тут-то и пригодились мы с нашими знаниями.

Мы привезли с собой точные карты расположения немецких войск на данный период времени, подробное расположение огневых точек, дотов, дзотов и эскарпов. В музеях и архивах министерства обороны были отсканированы все карты боевых действий, отчего разведотделы и штабы наших наступающих дивизий чётко знали, где и как располагаются немцы в каждом населённом пункте.

Первый удар в ночь с пятого на шестое января был нанесён по узловым железнодорожным станциям Мга и Тосно. В ту же ночь все железнодорожные линии в немецком тылу были заминированы разведывательно-диверсионными группами нашего управления.

Одновременно все известные благодаря нашим сведениям аэродромы противника авиация дальнего действия и фронтовая авиация принялись превращать в нелетающий хлам вакуумными и термобарическими боеприпасами. И в эту же ночь по немецким позициям принялись высыпать свой напалмовый груз ночные бомбардировщики У-2 и Р-5.

Казалось бы, что может лёгкая фанерно-полотняная этажерка? Грузоподъёмность всего четыреста килограммов, пятьсот с перегрузом. Но от трёх до пяти боевых вылетов за ночь! Лёгкие самолёты располагались в полковых тылах, взлетая с профилированных металлических полос, уложенных чуть ли не в боевых порядках пехоты, а крики сгорающих заживо немецких солдат доносились даже до наших траншей.

Утром пехота делала короткий рывок и, если живые немцы ещё оставались на позициях в дело вступали штурмовики, полковая артиллерия и установки залпового огня с термобарическими боеприпасами. Нам пришлось сделать некий гибрид буксируемого немецкого химического миномета образца сорок первого года[ii] под направляющие нашей реактивной системы залпового огня. В некоторых случаях направляющие самих установок делались одноразовыми, переносились на руках и устанавливались прямо в наших траншеях.

По некоторым узлам обороны наносились дополнительные удары боеприпасами объёмного взрыва. И так восемь суток подряд.

В нашем мире наступающие части Волховского и Ленинградского фронтов поддерживало четыреста самолётов. Здесь же авиационная группировка составила тысяча триста пятьдесят самолётов без дивизий авиации дальнего действия и была не поддерживающей силой, а основной – ударной.

Двенадцатого января наши войска соединились. Если в нашем мире войска Ленинградского фронта потеряли сорок тысяч только убитыми, а Волховского – семьдесят, то здесь общие потери составили не более тридцати, да и те по большей части от неумелого командования и неправильного взаимодействия войсковых соединений. У немцев же потери составили более ста двадцати тысяч солдат и офицеров только убитыми.

Печально знаменитая эсэсовская дивизия со знаковым именем «Полицай» была перехвачена в бессмысленных атаках с южного направления и уничтожена почти в полном составе выведенными в боевые порядки пехоты «Катюшами». «Полицаи», превращённые волею немецкого командования в штурмовую пехоту, укладывались в ленинградские болота сотнями. Солдаты карательных полков и батальонов тонули, горели, замерзали раненными, но рвались в бессмысленные атаки и так и не смогли прорваться к избиваемым с воздуха немецким подразделениям.

Зная о дислокации этой дивизии на линии Пороги-Мга, мы держали в резерве девять дивизионов «Катюш» и использовали их по назначению в самое подходящее для этого время. Полный залп дивизиона установок залпового огня и так-то не подарок, а с термобарическими боеприпасами вообще ужас божий. Плавился снег, высыхали болота, горели леса, торфоразработки и тогда ещё живые каратели.

На железнодорожном перегоне Ульяновка-Мга была зажата ещё одна немецкая дивизия, спешно перекидываемая немцами на помощь своим избиваемым в основном с воздуха войскам. Диверсионные группы «Хаски» и «Лето» в очередной раз взорвали «железку» вместе с головным составом спешно перебрасываемой немцами дивизии, и фронтовая авиация разнесла в мелкие кровавые ошмётки обе станции вместе с находящимися там немецкими подкреплениями.

Немцы просто не успевали восстанавливать единственную на тот момент, целую железнодорожную ветку. Все без исключения железнодорожные линии подрывались по несколько раз в сутки. Мы потеряли восемнадцать диверсионных групп нашего управления, но парализовали железнодорожное движение на этом направлении на две с половиной недели.

Наши войска соединились. Блокада Ленинграда была снята, но в Шлиссельбурге и в Синявино в кольце оставалось, по меньшей мере, тридцать тысяч немецких солдат и офицеров. И тогда впервые на этой войне прозвучал Ультиматум.

Ультиматум всему немецкому народу. Озвучивал его «Степаныч» пятнадцатого января сорок четвёртого года.

Синявинские высоты представляли собой много эшелонированный узел обороны, окружённый торфоразработками и незамерзающими болотами. Брать в лоб такой укреплённый район никто не собирался. Обойдя Синявино с севера и юга, наши войска соединились, а сам укрепрайон оставили на исполнение нашей очередной безумной затеи.

Казалось бы, к чему такое демонстративное позёрство? Залили бы Шлиссельбург и Синявино напалмом втихую. Засыпали бы оба укрепрайона бомбами объёмного взрыва, завалили термобарическими боеприпасами, сохранив жизни десяткам тысяч своих солдат, но именно эта порка должна была стать показательной для всей немецкой армии.

Деморализованные результатами применения новых боеприпасов немецкие генералы орали на весь немецкий мир. Какой там Рейхстаг? Какой Берлин со всего несколькими сотнями погибших?

Более семнадцати тысяч отборных эсэсовцев, живьём сожжённых в глухих Ленинградских лесах и болотах. Части двадцать шестого армейского корпуса, запертые в Шлиссельбурге и тщетно взывающие о помощи. Ощерившиеся стволами орудий и пулемётов Синявинские высоты….

И «Степаныч» тяжело бросающий на весь мир слова о двухчасовом прекращении огня для выноса раненых и погребения погибших. Для окружённых немецких подразделений это прозвучало как изощрённое издевательство – погибших немецких солдат было значительно больше и их просто не успели бы похоронить, а раненых некуда было вывозить.

И ультимативное заявление, адресованное окружённым войскам Вермахта: «После временного прекращения огня все окружённые немецкие войска будут уничтожены. Штурмовать не будем. Завалим бомбами и снарядами. Все без исключения немецкие солдаты, офицеры и генералы, не прекратившие сопротивления после означенного срока, будут расстреляны. В плен можете не сдаваться – бессмысленно. Уничтожим всех.

В Ленинграде от голода и холода погибло более миллиона советских граждан. Дети, женщины и старики умирали в жесточайших мучениях. Мы считаем всех находящихся в окружении немецких солдат военными преступниками».

Это сообщение было несколько раз передано на весь мир на английском, немецком, финском, испанском и русском языках и ввергло всех, кто это слышал в состояние глубочайшего шока. На исходе вторых суток прозвучало ещё одно сообщение: «Взяты Синявинские высоты. Все немецко-фашистские войска уничтожены. Объявляется двухчасовое прекращение огня».

Через два часа немецкая группировка, окружённая в Шлиссельбурге, сдалась в полном составе.

* * *

И вот теперь мы летели в Ленинград. Мы это я, со своей неизменной «тенью» – майором НКВД Есиповым Андреем. Личным порученцем Лаврентия Павловича Берии и моя специальная группа, возглавляемая моим современником – капитаном морской пехоты Игорем Матюшиным с позывным «Лето».

Старший лейтенант Есипов успел повоевать под Киевом и под Москвой в сорок первом году. Потерял правую руку в сорок втором под Сталинградом. Долго лечился, а потом работал в наркомате внутренних дел следователем, а в основном «мальчиком на побегушках». Теперь Андрей был навечно прикреплён ко мне и, хотя мне оставили моё звание подполковника теперь уже НКВД, этот простой в общении человек обладал просто заоблачной властью и неограниченными полномочиями.

Перед отлётом меня вызвал к себе Александр Иванович Малышев, и мы поехали в Кремль. Это было неожиданно. Я был совсем не при параде – обычный тренировочный маскировочный комбинезон, но Сталина я не увидел. Меня провели в секретариат, где я поставил несколько подписей на очередных подписках о неразглашении не сильно нужных мне государственных тайн, а затем отвели в приёмную Сталина. Здесь уже сидел Малышев, оторопело разглядывающий небольшое красное удостоверение в своих руках.

В приёмной кроме нас и Александра Николаевича Поскрёбышева[iii] никого не было – время было неурочное. Раннее утро. В это время Сталин никогда не работал, но его бессменный секретарь, и неизменный помощник был на месте. Увидев меня, Поскрёбышев усмехнулся.

– Вот ты, какой подполковник Лисовский! Навёл ты в средней Азии, как вы говорите «шороху». Молодец! – Не давая мне сказать ни слова, Александр Николаевич добавил.

– Иосиф Виссарионович прочёл твой рапорт и считает, что с этим удостоверением тебе проще будет работать. Только подвести его ты теперь права не имеешь. – Поскрёбышев улыбнулся и протянул мне такую же книжечку, какую держал в руках Малышев и лист бумаги с печатями – командировочное предписание.

И я превратился в соляной столб. Меня сложно удивить, почти невозможно напугать, но сейчас я просто напросто впал в ступор. Как будто во сне я поставил свою подпись в книжечке, расписался в её получении, отдал честь и вышел с Малышевым из кабинета.

Это была высшая власть в стране, индульгенция от всех ошибок, неограниченные возможности в командировках и жуткая ответственность без права на эту самую ошибку – личный представитель Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина).

Недаром я в Самарканде первого секретаря городского комитета партии пристрелил. Ох, недаром! Хорошо слетал! Душевно! Теперь в Ленинград полетим. С таким документом не страшно, а то в том же Самарканде меня чуть не расстреляли – Андрей со своей «ксивой» выручил. Всё же личный представитель наркома внутренних дел он у нас там был один, а мы были так – шпаки прикомандированные.

В Ленинград с нами летел и «Лето» со своей такой же «тенью» и шестерыми местными осназовцами в качестве телохранителей. «Лето» мне был в поездке не особенно нужен, но как показала практика, этот прошедший в нашем времени огонь, воду, медные трубы и уголовное преследование офицер морской пехоты обладал просто неоценимым даром находить самых разнообразных людей. Ну, и имел просто гипертрофированное чувство справедливости во всех её проявлениях, отчего кулаки его, бывало, летали быстрее лопастей самолёта.

Несмотря на то, что ростом «Лето» не удался, в высоту он всего метр семьдесят шесть, резкий он как недержание желудка, а ударом кулака может прибить наглухо любого. Морскому пехотинцу, а тем более разведчику быть двухметровой «шпалой» совсем необязательно. Главное его знания, смелость, самоотверженность и умение организовать и повести за собой любое количество людей – в десанте подчинённые тянутся за своим командиром и «Лето» в данном случае не исключение.

«Тень» его никак не слабее самого «Лето». В том же Самарканде эту в одно мгновение взорвавшуюся «тень» вчетвером держали, а он всё норовил пнуть местного партийного чинушу, уже лежащего к тому времени без сознания.

Несмотря на то, что в этом времени люди много сдержаннее и понимают ответственность за свои слова и поступки основной помощник «Лето», в быту капитан НКВД Евгений Волошин, характером мало чем отличается от своего подопечного. Нашли, так сказать, друг друга, даже рост и телосложение у «Лето» и Волошина одинаковые. И в десанты вместе ходят, и морды тыловикам бьют, и по бабам бегают. В смысле по связисткам и медсестричкам.

Хотя.… Есть у меня обоснованное предположение, что наших сопровождающих подбирали каждому из нас, основываясь на наших личных характерах.

К примеру, что у «Лето» что у «Багги» сопровождающие их детинушки полные и безбашенные отморозки. У меня – хорошо повоевавший, но, тем не менее, разносторонне образованный Андрей, с которым я периодически спорю на самые разнообразные темы. Рядом всегда есть ещё пара осназовцев вроде как на подхвате.

У «Степаныча» – мужичок чуть старше сорока лет. Степенный, медлительный и немного грузноватый, но судя по движениям, мастер рукопашник, да и с ножом явно на «ты».

Про Малышева можно и не упоминать – его даже в туалет вчетвером водят, а на выезде сопровождают взводом осназа при двух броневиках. Впрочем, выезжает новоиспечённый генерал из управления крайне редко и в основном в Кремль или в Кунцево на дачу к Сталину.

О научной группе я и не говорю: «Мишики», «Сава», «Степаныч», «Хаски» и Ким живут и работают в специально построенном в управлении комплексе зданий, в который вход заказан всем кроме нескольких десятков специально обученных людей.

Пройти в этот комплекс без сопровождающего или без спецпропуска и, не зная суточного пароля можно и не пытаться – пристрелят без разговоров. Вернее, не пристрелят, а в предбаннике КПП запрут.

Человек, зашедший в здание, попадает сначала в обширный холл с несколькими дверями. За каждой из этих дверей длинный коридор, разделённый на несколько отсеков. Впускают в этот коридор по одному человеку. А там и полный личный досмотр, и проверка документов и не дай бог у проверяемого в документах хоть одна закорючка стоит не там, где надо или в карманах неучтённую скрепку обнаружат. Так в этом коридоре и останется до прибытия группы быстрого реагирования, бойцы которой проверят нарушителя так, что эта процедура запомнится ему на всю оставшуюся жизнь.

В самом начале – ещё на этапе строительства, в управление приехала проверка из центрального комитета партии. Штук десять надутых собственной значимостью партийных чиновников совали свои клювы куда надо и не надо. Малышев, скрепя сердце, приказал провести их по всему комплексу зданий учебного центра, кроме закрытой территории, разумеется, но ведь дуракам закон не писан. Несколько раз ведь дуболомам повторили, что там отдельная охрана и она никому кроме Лаврентия Павловича Берии не подчиняется.

В результате четверых полностью потерявших берега «индюков» из этих проверяльщиков не только раздели догола, но и устроили им всем проктологический осмотр. «Багги» лично процесс контролировал. Злые языки поговаривают что и участвовал. Врут, наверное, станет «Багги» руки марать. Ему приказать проще.

Часовые из внешней охраны говорят, что верещали эти проверяльщики так, что заглушили учебную роту, развлекающуюся на стрелковом полигоне. Зато после той проверки желающих прорваться на закрытую территорию, да и вообще, посетить территорию нашего управления, резко поубавилось.

* * *

Блокаду Ленинграда сняли, но мы летели в город, жители которого прошли через жуткий голод и нечеловеческие испытания, поэтому, как только о нашей поездке узнали в управлении, к нам потянулись гонцы с продуктами.

Управлению специальных операций было всего несколько месяцев, но народу в нём было уже достаточно много. К тому же у нас был склад трофейного вооружения и продовольствия, да и снабжали нас по самой высшей военной норме. Так что улетали мы загруженные тремя туго набитыми мясными консервами, сгущенным молоком, шоколадом и сахаром вещевыми мешками каждый. Это помимо оружия и личных вещей.

Так как мы базировались на теперь уже бывшем Тушинском аэродроме, то в управлении были свои самолёты и лётчики. Летели на облегчённом донельзя транспортном Ли-2.

Самолет, бывший в девичестве американским «Дугласом» был загружен под завязку. С нами отправили двоих фельдкурьеров с запечатанными различными печатями мешками. Видимо в наркомате посчитали, что лучше охраны и придумать невозможно. Остаток веса в самолёте забили неучтёнными нигде мешками с крупами.

Наконец и для меня нашлось дело. То самое дело, которое мы с Малышевым готовили уже несколько длинных военных месяцев и подготовка к которому ещё не была мною завершена. Дело в том, что для осуществления моей задумки мне была нужна хорошо сработанная разведывательно-диверсионная группа с грамотным и всесторонне образованным командиром. И крайне необходимо было чтобы этот командир владел финским и немецким языками.

Пока такую группу мне найти не удалось. Конечно же я мог поискать этих людей в наркомате внутренних дел, но в этом случае они докладывали бы не только мне и Малышеву, но и ещё кому-нибудь другому. Вряд ли самим Берии или Абакумову, но их заместителям уж точно, а подобное положение вещей нас совершенно не устраивало.

Я летел в город своего детства и всё ещё не верил в реальность происходящего. Прошло уже пять месяцев моего пребывания в этом мире, а я до сих пор не адаптировался к окружающей меня действительности, хотя побывал во многих уголках этой огромной страны. Страны, которую мы в моём мире навсегда потеряли, но потеряли мы не страну. В своём мире и времени мы потеряли веру людей в эту страну, а здесь я видел совершенно другое. Другое отношение, другие стремления и совершенно других людей.

В Узбекистане в пригороде Самарканда я встретил семью из шестнадцати человек. Двое взрослых и четырнадцать детей. Шестеро детей своих, а восемь приёмных: немецкий мальчик от погибших переселенцев, трое тех, кого в нашем мире зовут «хохлами», две русские девочки и братишка с сестрёнкой из Гродно – евреи, разумеется.

Интересно! А внуки и правнуки вот этих вот «хохлов» вспомнят, что их дедов и двух сопливых русских девчонок подобрала на улице, спасла от голодной смерти и воспитала простая узбекская женщина совершенно не знающая русского, а уж тем более украинского языка?

В той семье мы забрали немецкого мальчика. Мальчишке было пятнадцать лет, и он хорошо знал немецкий язык. К тому же этот ребёнок был очень адаптивен – менее, чем за год он освоил узбекский язык и говорил на нём.

Мне сначала не поверили, что я забираю мальчика в штат нашего управления, но я написал номер своей полевой почты и сказал, что мальчик будет переводить в приёмную семью свой военный аттестат. Для этой семьи это было серьёзное подспорье, а кормят и одевают у нас в армии бесплатно, и мальчик в любом случае не будет ни в чём нуждаться.

А какая мне разница, сколько лет бойцу управления? Пятнадцатилетний мальчишка быстрее освоится и включится в работу, тем более что сначала он всё равно будет учиться, а работать ему придётся на переводах и обучении людей основам немецкого языка. На фронт мы мальчика не пустим, а пользы у нас он принесёт значительно больше, чем в Самарканде.

Лейтенант медицинской службы Анастасия Стрельцова.

Прилетели они на Ли-2 на расцвете восемнадцатого января. Самолёт сел на профилированную полосу полевого аэродрома, и натужно ревя моторами, тяжело покатился к месту временной стоянки. Это был не их самолёт. Не санитарный. Не тот, что она ждала, но Стрельцова всё равно кинулась к нему, не заметив, как напряглись встречающие этот самолёт люди и только у самого трапа её перехватил крепкий сержант НКВД.

Бойцы, выходящие из самолёта, отличались от всех видимых ею до этого дня военных. Они были в специальных комбинезонах очень похожих на регланы лётчиков, но значительно легче и все были вооружены новыми автоматами, как будто прилетели на фронт. Вокруг них уже толпились встречающие, но сержант так и держал Стрельцову, потихоньку оттягивая её в сторону, и она тоненьким голосом отчаянно вскрикнула.

– Товарищи! У меня дети умирают! – Неожиданно её услышали. Высокий военный коротко, но властно приказал.

– Пропустить – и она оказалась в кругу его спутников.

И только сейчас Настя вдруг вспомнила, как их называют: осназ – специальные войска для войны в тылу врага. В госпитале, в котором она недолгое время работала дежурным врачом, лежал такой осназовец и среди раненых о нём ходили самые невероятные и удивительные слухи.

От волнения девушка не смогла сказать ни слова, но за неё вдруг сказал интендант этого эвакоцентра капитан Куницын. Липкий, суетливый и как будто сальный колобок в новеньком овчинном полушубке, белоснежной шапке ушанке и в унтах на коротеньких ногах.

– А! Эта! И сюда пролезла! – В его голосе было столько высокомерного презрения, что Стрельцова даже съёжилась.

Настя совсем недавно окончила медицинский институт в Москве и, отработав в госпитале всего полгода, неожиданно для себя оказалась в мобильной эвакуационной команде, срочно переброшенной в Ленинград.

Таких команд в отчаянно цепляющийся за жизнь город отправляли очень много, но попав в заснеженный город на Неве в составе одной из них, Настя сначала растерялась, а потом и дико испугалась. Настолько нечеловечески страшно выглядели окружающие её люди, а самое главное дети, которых разыскивали и вывозили такие эвакокоманды.

На этот аэродром она попала почти случайно – это был самый ближайший эвакуационный центр, в который она могла привезти спасённых её группой людей. Город был разбит на сектора, и в её секторе было всего два транзитных эвакоцентра.

Совсем недалеко отсюда они нашли четырнадцать истощённых донельзя детишек, не вывезенных из одной из школ Ленинграда. Их, то ли забыли, то ли как это бывает, эвакогруппу перекинули в другой сектор или сломалась сопровождавшая группу полуторка. Такое бывало достаточно часто.

Даже сейчас Ленинград представлял собой помесь морга и полной безнадёги с робким лучиком надежды. Заснеженные улицы никто не убирал, и проехать по некоторым из них было совершенно невозможно – там уже не осталось живых людей. Наличие людей выдавали узенькие тропинки, пробитые пешеходами сквозь сугробы к продуктовым магазинам и к реке для набора воды.

Детей они нашли только чудом – к школе никакие тропинки не вели. Два дня назад прошёл сильный снегопад, но зная, что школа в этом квартале есть, они всё равно проверили её.

Эвакуационная команда Стрельцовой была стандартная: лейтенант медицинской службы Анастасия Стрельцова за старшую группы, две медсестры – Галя и Лида из военно-морского госпиталя, пожилой санитар Савоськин и водитель раздолбанной полуторки, приданной им только вчера вечером. Замотанная Настя даже не запомнила, как его зовут.

Они загрузили прозрачных кутающихся в невообразимые тряпки детишек и двух сопровождавших их и уже не в состоянии самостоятельно передвигаться пожилых женщин в свой грузовик, добрались сюда и воткнулись в стену равнодушия добившую Настю. Начальник эвакоцентра просто отказался кормить и размещать у себя детей. И ноги принесли лейтенанта Стрельцову на недалеко расположенный от эвакуационного центра аэродром.

Всё это она, горячась и захлёбываясь словами, говорила окружающим её людям, и их тяжёлое молчание давило на неё всё сильней и сильней пока она, наконец, не замолчала.

– Всё ясно лейтенант! – Наконец сказал высокий, но его перебил другой человек – коренастый капитан НКВД.

– Товарищ подполковник! Мы торопимся. Вас ждут в Смольном. – Услышав эти слова, Настя съёжилась ещё больше.

– Торопитесь? – В голосе высокого подполковника появились металлические нотки.

– Куда ты можешь торопиться капитан, если на твоих глазах умирают дети? В Смольном подождут, а если нет времени ждать, то приедут сюда и будут разгребать это дерьмо. – Говорил подполковник настолько безапелляционно, что Настя даже поежилась, хотя говорилось, всё это не ей.

Под взглядом этого высокого командира коренастый капитан стал как будто меньше ростом. Задорная напористость исчезла, сменившись растерянностью – игнорировать вызов в Смольной не позволял себе никто, но подполковнику было на это наплевать, и он продолжил.

– «Лето»! Для тебя нашлось дело. Начальник эвакогоспиталя и интендант твои. Работай. – Осназовец, к которому обратился подполковник, молча кивнул и вдруг быстро и очень сильно ударил интенданта кулаком в лицо.

Куницын с неожиданно тонким визгом отлетел в сторону и кубарем покатился по натоптанному снегу, но его тут же подхватили двое бойцов, прилетевших с подполковником и, вздёрнув за заломленные за спину руки, куда-то повели.

– Грабарь! Свою работу ты знаешь сам. – Ещё один боец, так же молча, ввинтился в толпу в момент притихших встречающих.

– Батейко! Возьмёшь бойцов из оцепления и все продукты, что в мешках оприходуешь в эвакогоспиталь. Остальное пока сгрузишь в полуторку эвакокоманды лейтенанта.

Эвакогоспиталь оцепить. Чтобы мышь не проскочила. Проверишь всю документацию, численность людей на довольствии, количество продуктов на складе. Проведёшь досмотр личных помещений и вещей. Полная проверка как в Самарканде. Привлекаешь любое количество бойцов. Выполняй.

Андрей! На тебе местный особист, начальник эвакогоспиталя и его заместитель. Все трое через тридцать минут должны стоять передо мной. – Но невысокий худой майор НКВД с пустым, правым рукавом, заправленным под нагрудный ремень комбинезона, неожиданно возразил.

– «Лис»! Мы, правда, торопимся. Нас ждёт Жданов. – Настя похолодела!

Она и так замёрзла на пронизывающем январском ветру, но при этих словах осназовца её сердце покрылось льдом.

«Жданов! Их ждёт Жданов! Первый секретарь Ленинградского областного комитета и городского комитета партии. Член военного совета Ленинградского фронта. Ой! Мамочки!»

– Да мне насрать. – Грязно выругался подполковник.

– Пока здесь не разрулим, никуда не поедем, а перед Сталиным я сам отвечу. Лично. Ещё вопросы у кого-нибудь остались? – После этих слов Насте показалось, что притих даже ветер, неистово хлещущий по полю, а все находящиеся рядом люди превратились в ледяные статуи.

«Господи! Ответит перед Сталиным лично!» Стрельцова не была набожной, но у неё сейчас выскочило именно это слово, иногда произносимое её бабушкой.

Для Насти Сталин был много больше, чем главой государства. Она никогда не видела его вживую, но относилась к нему, как и большинство молодых людей её возраста со слепым безграничным доверием и почти детским восторгом.

«А подполковник ответит перед Сталиным лично! Кто же он такой?» Эти мысли преследовали Стрельцову то недолгое время, пока они ехали от самолёта в эвакоцентр на поданных группе подполковника машинах.

Осназовцы прихватили Настю как неодушевлённый предмет – миг и она оказалась сидящей в кузове полуторки между двумя крепкими, и казалось совсем не замечающими мороза бойцами, да ещё и накрытая большим тёплым овчинным полушубком. Она даже не смогла понять, откуда он взялся – такой тёплый, ведь все бойцы были в простых десантных комбинезонах.

Стрельцова не знала, что эти полушубки, тёплые шапки-ушанки, овчинные рукавицы с указательными пальцами и сапоги – унты были в обмундировании каждого осназовца, и они прилетели в этой одежде. Перед выходом из самолёта, все бойцы поскидывали с себя свои полушубки оставшись в своих необычных десантных комбинезонах чтобы, как сказал кто-то из них, «не мешал работать».

Просто один из бойцов тогда отдал свой полушубок Насте, а остальные их вещи сгрузили в другую полуторку. Они – эти бойцы были личными охранниками того самого подполковника и подчинялись только наркому НКВД. И никому больше другому.

Настя тогда ничего этого не знала. Она и в самолёте то никогда не летала. Ей ещё очень многое придётся узнать, но всё это будет уже значительно позднее.

Пришла в себя Стрельцова в кабинете начальника эвакоцентра. Настя сидела под тем же полушубком на шикарном чёрном кожаном диване и грела руки об здоровую жестяную кружку со сладким, густо приправленным сахаром и сгущенным молоком кипятком. Она давно согрелась – в кабинете было жарко натоплено, но так было уютнее.

Детей уже напоили этим потрясающе вкусным лакомством и грузили в самолёт осназовцев. Они летели прямо в Москву в госпиталь управления специальных операций в сопровождении одной из медсестёр её эвакокоманды. Перечить этому командиру никто не осмелился – все его приказы выполнялись беспрекословно.

То, что промелькнуло перед глазами Насти за этот неполный час, почти не отложилось у неё в памяти, но она обязательно вспомнит всё произошедшее яркими запомнившимися на всю её жизнь отрывками.

Вот раздетый до нижнего белья Куницын, рыдая, умоляет подполковника не подписывать его смертный приговор. Интендант жутко избит и раздет до исподнего. Его босые ноги оставляют на деревянном полу мокрые следы – Куницына гнали босого прямо по снегу, но он не замечает этого.

Бывший интендант эвакоцентра не видит никого кроме своего судьи – высокого подполковника в необычном камуфляжном костюме с орденом «Боевого Красного Знамени», тремя, никогда не виданными Настей, крестами на бордовых с серебряными краями лентах на колодках и двумя медалями «За Отвагу» на груди.

Рядом с Куницыным стоит на коленях бывший старший лейтенант НКВД – представитель особого отдела Ленинградского фронта. Он тоже раздет до белья. Голова его разбита, под глазом наливается огромный чёрный кровоподтёк, а сам «смершевец», похоже, не понимает, что происходит – у старшего лейтенанта сотрясение мозга. Он пытался грозить «Лису» оружием не позволяя осмотреть комнату, в которой находился особый отдел эвакоцентра. Что нашли у старшего лейтенанта, Стрельцова не знала, но что-то нашли, раз он здесь. Старшего лейтенанта даже не допрашивают – для следователей в живых его уже нет.

Следом завели бывшего начальника эвакоцентра и его заместителя уже переодетых в старые солдатские шинели и стоптанные ботинки с грязными обмотками – в их комнатах нашли целые залежи продуктов.

Трибунал особой тройки собирать не пришлось. «Лис» «Лето» и Андрей поставили свои подписи на приговорах и притиснули личные печати – у них, оказывается, были личные печати для таких приговоров. И приговорённых увели. Их ждал штрафной батальон. Отдельный штрафной офицерский батальон Ленинградского фронта – это лейтенант медицинской службы Анастасия Стрельцова тоже узнала за этот неполный час.

Отменить приговор особой тройки не мог больше никто, но Насте не было жаль этих нелюдей. У Стрельцовой перед глазами застыло лицо маленькой девочки умершей в их полуторке пока она пыталась спасти детей и лицо этого подполковника, узнавшего об этой смерти. Страшнее этой жуткой маски она никогда не видела в своей недолгой жизни, но до глубины души её поразило не это лицо, а слова пожилого сержанта осназовца.

– Заварила ты кашу девонька! Теперь пока «Лис» здесь всех на уши не поставит, никуда не поедем. Скатались в Ленинград на пару дней. – Насте показалось, что сержант смотрит на неё с осуждением, но тот вдруг дружески улыбнулся ей.

– Не журись! Прорвёмся! Спецназ своих не бросает, а ты теперь наш боец. «Лису» понравилось, как ты к самолёту через оцепление пролезла. И давай ка переодевайся. Я тебе кое-что принёс. – Только сейчас Стрельцова увидела, что рядом с ней на диване лежат новые ватные штаны, тёплая безрукавка, белоснежные шапка, полушубок и унты. Те самые. С капитана Куницына. Она сразу узнала их и ахнула.

– С расстрелянного? – Ужас её был неподдельным, но сержант сразу же возразил Насте.

– С чего это? Расстрелянного! Скажешь тоже. – Пожилой сержант смешно фыркнул как рассерженный кот.

– В штрафной батальон пошёл. Да ещё и со спецпометкой, а это верная смерть – сдохнет на фронте с пользой. Спиной этого Куницына самые страшные дыры на передовой затыкать будут.

Расстрел у подполковника Лисовского ещё заслужить нужно. Я сам не видел – не был с ними в той поездке, но ребята говорят, «Лис» в Самарканде первого секретаря городского комитета партии прямо на заседании партийного комитета застрелил, а само здание городского комитета обыскал как этот эвакогоспиталь, и ему ничего за это не было. Теперь товарищ подполковник личный представитель Иосифа Виссарионовича и, отчитывается только перед ним! Вот так-то.

Ну, нет у нас на тебя тёплой одежды – не в управлении же, но одеть тебя надо, а то ты в своей шинелишке на таком морозе помёрзнешь. Ты давай в себя приходи, переодевайся и включайся в работу. Нам протоколы допросов писать некому.

И умойся. Чумазая какая! Прости. Господи! Сейчас воды принесу. – И взаправду принёс кастрюлю тёплой воды, большой таз, кусок душистого мыла и чистую тряпицу и Настя впервые за четыре с половиной недели каторжного труда умылась и помылась, как смогла.

У дверей кабинета намертво встал Евсей Михайлович, которого все звали просто «Михалыч», не пропустивший в кабинет даже «Лиса» и «Лето». Этих необычных командиров все их подчинённые звали по позывным, а не по званию.

Помывшись и выйдя из кабинета Стрельцова, сразу же увидела подполковника Лисовского и майора «Лето» расположившихся около маленького столика с кружками чая в руках и «Михалыч» тут же протянул такую же кружку и Насте.

Командиры тут же начали задавать Стрельцовой простые вопросы: кто она, где училась, где работала, как давно в Ленинграде и Настя достаточно толково на них отвечала, но в голове ее, наверное, на всю жизнь раскалённой занозой застряли слова Евсея Михайловича: «застрелил первого секретаря городского комитета партии прямо на заседании партийного комитета». Это было настолько немыслимо, что просто не укладывалось у Стрельцовой в голове, но человек, сделавший такое, сидел прямо напротив неё, и Настя никак не могла отвести от него своих глаз.

Следующие несколько дней смешались у Стрельцовой в калейдоскоп допросов, возмущённых криков, униженных просьб, полных ненависти взглядов и расстрельных приговоров. Впрочем, расстреляли на месте только одного майора интенданта. Прямо так. После допроса раздели его до исподнего, вывели на улицу с табличкой «мародёр», расстреляли прямо при людях, толпящихся у дверей, бросили труп здесь же на улице и навсегда забыли о нём.

«В назидание всем остальным», как сказал Евсей Михайлович, бывший у всей группы спецназа персональной нянькой, и у неё, как оказалось, тоже. Настя должна была удивиться этому. Ведь у «Михалыча» было очень много обязанностей – он был ординарцем майора «Лето», а теперь сержант опекал ещё и её.

Пожилой сержант был удивительным человеком, но к тому времени Настя перестала удивляться. Совсем-совсем перестала. Даже два вещмешка драгоценностей и золота вместо партийных документов, отправляемых самолётом с курьером спецсвязи, не удивили её.

Стрельцова удивилась только тогда, когда ей сказали, что прошло уже восемь дней. Удивилась, когда оказалось, что их группа увеличилась до пятидесяти человек – из Москвы прилетели несколько самолётов управления спецопераций, доставивших следственные группы и взвод спецназа и забравшие на обратном пути людей, которых нашёл «Лето». Удивилась, когда уснула прямо за столом во время очередного допроса, а проснувшись, увидела лежащего рядом подполковника Лисовского и майора «Лето» спавших, так же, как и она, беспробудным сном смертельно уставших людей. И удивилась она только тому, что за эти дни ни разу не видела их спящими.

«Лис» и «Лето» были железно непробиваемыми. Для этих двоих и однорукого Андрея не было высоких должностей и званий, а сопровождающие их спецназовцы выполняли любой приказ этих необычных командиров.

Никому и в голову не могло бы прийти проверить мешки с партийной корреспонденцией, опечатанной печатями ленинградского городского комитета партии. Причём, у этих мешков, помимо спецкурьера, был сопровождающий из горкома.

Никому не могло прийти кроме подполковника НКВД Лисовского. Для него не было ничего невозможного. Спокойно, но властно бросил: «проверить» и бойцы вскрыли мешки, и нашли не только партийную документацию, но и золото, драгоценности и небольшие, с ладонь, миниатюры старинных художников, обложенных пустыми бланками горкома.

Андрей в сопровождении сотрудников НКВД тут же уехал в городской комитет партии, а «Лис» продо́лжил осмотр транспортного самолёта, улетавшего в Вологду. И сразу же нашёл ещё один такой мешок, принадлежащий генерал-майору, начальнику тылового управления, в тот же момент ставшим рядовым отдельного штрафного батальона – в мешке лежали золотые монеты и сто шестьдесят тысяч рублей. Невообразимые, по военным меркам, деньги. Настя таких денег никогда не видела, посмотрела с любопытством и забыла тут же.

С того аэродрома в этот штрафной батальон, действительно разросшийся почти до батальона полного численного состава, отправили двадцать два человека. «Лис» проверил все посылки и всю почту, отправляемую из города, но занимались этим уже не они, а следователи наркомата внутренних дел в сопровождении группы спецназа управления спецопераций.

Группа подполковника Лисовского уехала на фронт как всегда неожиданно и Настя вместе со всеми. Её эвакокоманда уже работала с другим врачом, а сама Настя была переведена в это удивительное управление отдельным приказом. Она даже не подозревала об этом.

«Михалыч» сказал ей об этом вскользь, как само собой разумеющееся, и добавил: «Это редкость «Кроха»! «Лис» в свою команду ещё никого не взял. Ты первая и пока единственная. Молодец девочка!»

Почти с самого начала все спецназовцы называли лейтенанта Стрельцову «Крохой». Рост у лейтенанта медицинской службы был сто пятьдесят девять сантиметров, но работоспособности в ней было на десятерых. Даже «Лис» это как-то отметил, сказав как бы мимоходом: «Михалыч» загони «Кроху» спать, а то она опять на ходу уснула». Теперь это было её именем, и оно Насте нравилось.

Сейчас «Кроха» ехала с группой «Лиса» на фронт и крепко спала, привалившись головой к плечу «Михалыча». В поездках они все всегда спали. Это было единственное спокойное для их группы время.

[i] Численный состав пехотной дивизии Вермахта составлял 16 859 человек.

[ii] 15 cm Nebelwerfer 41- наиболее знаменитый и массовый РСЗО вермахта.

[iii] Личный помощник Иосифа Сталина (более 20 лет).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге