На грани слышимости
Глава 13 - Вечная Соная
Тяжело проснувшись утром, Остин потянулся. Все тело болело. Он уснул на диване, в той же одежде, что и вчера. Перед ним, за большим окном, была картина: горы Аппалачи, соединяющиеся с небом и окруженные елями. Серое утро, тихое и холодное. Он уткнулся в них взглядом, и в груди пронзила боль. Не острая. Тяжелая, перекрывающая сонную артерию, не дающая дышать.
Он откинул голову назад. Все было неправильно. Не так. Зачем он вообще полез в это? Все было импульсом. Решением на эмоциях. И что с этим делать?
Он медленно вошел в ванную. Щелкнул выключатель. Лампочка над зеркалом зажглась и загудела низко, монотонно, заливая тесное помещение холодным белым светом, слишком ярким для его воспаленных глаз.
Открыл кран и стал взбивать пену в ладонях — медленно, почти механически.
Он должен был прекратить все, что наделал. Отодвинуть их от себя. Подальше.
Плеснул горячей водой в лицо, растер пену по щекам, по подбородку. Бритва легла в руку привычно, как ручка. Провел первый раз по левой щеке, легко, без нажима. Смыл пену с лезвия. Провел второй по правой. Вода в раковине стала мутной, белой.
Но разве он сможет? Принесет ли ему удовольствие чужая боль, разочарование?
Бритва поднялась к верхней губе.
Здесь кожа была тоньше. И здесь он нажал.
Медленно, с усилием, провел лезвием сверху вниз. Глубже, в кожу. Она сразу отозвалась жжением (острым, почти приятным), и сквозь остатки пены проступила алая полоска. Кровь пошла быстро: тонкая, яркая струйка потекла по губе, по подбородку, собираясь в каплю на кончике, и упала в раковину. Раз. Вторая. Третья. Капли разбивались о белый фаянс, смешиваясь с водой в розовые разводы.
Остин поднял голову и посмотрел в зеркало.
Кровь текла по губе, по подбородку, по шее. Он не отводил взгляд. Смотрел на свое отражение — на бледное лицо, на красный порез, на расширенные зрачки. И что-то внутри него затихало. Гул в голове становился тише. Мысли, которые только что бились о стенки черепа, замедлялись, успокаивались.
Он оторвал кусочек туалетной бумаги, прижал к порезу. Бумага тут же пропиталась красным.
Остин тихо усмехнулся. Звук отдался в гортани, и сердце ударило чуть больнее. Глухо, тяжело. На выходе из дома он сложил в сумку пару учебников и книгу, которая пришла ему недавно. «Любовник леди Чаттерли»[1] Дэвида Герберта Лоуренса. Скандальный роман своего времени. Остин внимательно смотрел на обложку. Что-то отзывалось в нем. Не скандальность, а то, чему он пока не мог дать названия. И это только будоражило интерес.
В коридоре он отлепил бумажки от лица. Порезы еще саднили, и один, над губой, снова начал кровить, когда бумажка отошла. Остин прижал рукав толстовки к ранке и подождал, пока перестанет. Потом неторопливо пустился в путь, прикурив сигарету. Дым был горьким и горячим, и на пустой желудок его тут же замутило.
В колледже у шкафчиков он заметил двух девушек. Одна — та, что встречалась с Маркусом. Другая — блондинка в короткой юбке и облегающем топе. Они ядовито хихикали над чем-то. Остин всмотрелся внимательнее. Девушка Маркуса странно поглядывала на подругу: в глазах у нее цепкость, зависть. А вторая пыталась сохранить лицо за огромной гордостью, но уголок ее губ подрагивал, и глаза блестели чуть больше, чем у человека в спокойном состоянии.
Он прошел дальше в кабинет. Разговоры вокруг стали тише, некоторые и вовсе замолкали. Эмили то и дело хваталась глазами за Остина. Изабеллы рядом не было. Парень улыбнулся про себя и уселся привычно у окна. Они смотрели на него так, будто он подошел к каждому и плюнул в лицо.
Началась пара по всемирной литературе. Остин хорошо писал тесты, но никогда не отвечал. Кому вообще нужно его мнение?
На этой обсуждали «Преступление и наказание». Парень тихо положил сумку на колени и стал внимательно разглядывать деревья за окном. Как не вовремя. Сейчас он чувствовал пульс так сильно, что, казалось, его слышали все в аудитории. Кровь приливала не туда, куда нужно для ответа у доски, и он сидел, вжавшись в стул, и молился, чтобы его не вызвали.
С передних мест доносилось вполуха:
— Соня Мармеладова — это образ жертвенной любви, — говорила Эмили, и голос ее звучал так, будто она читала с первого попавшегося сайта. — Она святая. Она спасет душу Раскольникова своей верой.
— Да она слабая. — возразил однокурсник с середины аудитории. — Ее сломали обстоятельства. Она пошла на панель, потому что не нашла другого выхода. Это не сила, это капитуляция.
— Вообще-то сильная! — встряла девушка, сидевшая возле Эмили. — Она несет свой крест. Она не жалуется. Она читает Раскольникову Евангелие. Она едет с ним на каторгу. Это огромная сила духа!
Остин чуть усмехнулся одними уголками губ и сразу же прикрыл рот рукой. «Жертва», «святая», «сильная», «слабая» — слова, которые ничего не значили. Будто они все прочитали первую попавшуюся статью и соревновались, кто перескажет ближе к тексту. Он слышал этот спор сотню раз. Здесь (в Вирджинии), в Огайо, в Германии, везде. Вечная Сонечка, вечная святая жертва, вечный повод для возвышенных слов.
Профессор стоял у кафедры, скрестив руки на груди, слушал. Он постоянно поправлял очки.
— Мистер Шнейдер.
Голос прозвучал негромко, но аудитория затихла. Остин не сразу понял, что обращаются к нему. Потом перевел взгляд на кафедру. Мужчина смотрел прямо на него.
— Вы весь семестр молчите. Может, поделитесь мыслями?
Остин не пошевелился. Несколько десятков голов поворачивались к нему, и он чувствовал каждый взгляд кожей. Он ненавидел это, особенно сейчас.
— Я не готовил анализ. — Голос прозвучал ровно, но колени под сумкой напряглись.
— А я и не спрашиваю по учебнику. — Профессор поднял бровь. — Мне интересно ваше мнение.
Просто интерес. Это было хуже всего. На вызов можно ответить колкостью и снова замолчать. А на интерес... Он отложил книгу в сторону и на секунду прикрыл глаза.
— Вам не кажется странным... — начал он и осекся. Сглотнул. — Вам не кажется странным, что все называют Соню святой? — Голос его прозвучал тихо, но отчетливо, и он сам удивился, как ровно вышло. — Она спит с мужчинами за деньги. Ее отец пьет. Мачеха умирает. Дети голодают. И вот она — святая — идет на панель. А Раскольников — он просто убил старуху, которая никому не была нужна. И он преступник. А она святая. Почему?
Он выдержал паузу, обвел взглядом аудиторию, скорее чтобы отвлечься. Девушка с первой парты открыла рот, чтобы возразить, но передумала.
— Потому что она приносит себя в жертву, скажете вы. Потому что она страдает ради других. — Остин чуть наклонил голову. — Но это не ее выбор. Ей не... не оставили выбора. — Он запнулся, но тут же продолжил, быстрее: — Ее семья, ее отец, ее обстоятельства — они все толкнули ее на панель. И она пошла, потому что иначе было нельзя. А Раскольников — он выбрал. Он сам решил, что имеет право. И вот в чем разница: не в том, кто лучше, а в том, у кого была возможность выбирать. Соня не святая. Она просто... человек, у которого не было другого выхода.
Он замолчал. В аудитории стало так тихо, что было слышно, как на заднем ряду кто-то нервно постукивает ручкой по столу.
Преподаватель снял очки и медленно протер их платком.
— А как же ее вера? — спросил он, и голос его звучал иначе, чем раньше — без менторской интонации, почти как у собеседника. — Она читает Раскольникову Евангелие. Она едет за ним на каторгу. Разве это не святость?
— Она читает ему Евангелие не потому, что верит. — Остин посмотрел преподавателю прямо в глаза, и это помогло — чужой взгляд стал якорем. — Она читает, потому что это единственное, что у нее есть. Ей больше нечего ему дать. Она не святая, она нищая — у нее нет ничего, кроме этой книги.
Преподаватель нахмурился, но не перебил.
— И когда Раскольников признается, — продолжил Остин, и голос его стал тише, но тверже, — она не прощает его. Вы заметили? Она ни разу не говорит: «Я тебя прощаю». Она говорит: «Я с тобой». Это другое. — Он запнулся, подбирая слово, и вышел из паузы почти беззвучно: — Прощение — это когда один выше другого. А «я с тобой» — это когда оба на дне. Она не спасает его. Она просто... не уходит.
— Но позвольте, — преподаватель чуть подался вперед, и в его голосе появился азарт, — вы отрицаете ее роль в его искуплении? Ведь именно благодаря ей он в конце концов...
— Он признался не потому, что совесть замучила. — Остин перебил его — тихо, но так, что преподаватель осекся. — Он признался, потому что Соня не отвернулась. Он убил, и весь мир должен был его оттолкнуть. Так он думал. Так он выстроил свою теорию: есть люди, которые имеют право, и есть те, кого отбрасывают. А она не оттолкнула. — Он выдохнул, и выдох вышел длиннее, чем нужно. — И тогда теория рухнула. Не потому, что он раскаялся, а потому, что нашелся человек, который посмотрел на него и не ушел. Вот что его сломало. Не наказание. Принятие.
Он замолчал. Последние слова повисли в воздухе и медленно осели.
Преподаватель долго смотрел на него. Потом надел очки и медленно кивнул. Не соглашаясь, но признавая. Кто-то на заднем ряду тихо выдохнул. Девушка с первой парты смотрела в стол, теребя край тетради. Парень, говоривший про слабость, хмурился, но молчал.
— Что ж, мистер Шнейдер, — произнес преподаватель, и в его голосе Остин услышал что-то новое — не удивление, а скорее переоценку, — это было... неожиданно. И весьма убедительно. Хотя я не могу с вами полностью согласиться.
— А я и не прошу, — ответил Остин и снова взял книгу. Пальцы чуть дрожали, но он надеялся, что этого никто не заметил. Сумка на коленях осталась лежать.
После пары он вышел во двор. Забрался на забор (привычное место), уселся и закурил. Холодный воздух обжигал горло, смешиваясь с дымом. Все-таки надо искать новый город. Где тише и никто не лезет.
Ко входу подходила Мирабель.
— Прогуливаешь? — вырвалось у Остина раньше, чем он успел прикусить язык.
Девушка остановилась и посмотрела наверх, приставив ладонь к глазам от солнца.
— Нам ко второй. И... я забыла у тебя номер взять.
Остин удивленно посмотрел на нее пару секунд.
— Я его не помню. Иди давай.
— Тогда почту. — Мирабель сложила руки на груди.
— Да и ее я не помню. — Он отвернулся и уставился куда-то вдаль.
— Врешь.
Остин замер. Секунда. Другая.
— Все, уходи. Брысь. Не мешайся. — Он махнул рукой в сторону колледжа, даже не глядя на нее.
— Как скажешь. — Она пожала плечами и повернула в обратную сторону.
Парень приподнял бровь. Куда она опять собралась?
— Эй. Ты опять дорогу забыла?
— Нет. Я знаю, куда иду.
— Да чтоб тебя. — Он тихо выругался и спрыгнул с забора. Прибавил шагу, догнал ее и пошел рядом.
— Я все слышала. — Мирабель хихикнула, не оборачиваясь.
— Ну и куда мы идем?
— Мы? Это я иду. Ты попросил не мешать.
— Да, но нет... в смысле... — Он глубоко затянулся. — Зачем тебе мой номер?
— Я хотела пойти с тобой. Обсудить там... знаешь... план.
— Со мной? — Глаза Остина загорелись — не театрально, а искренне, как у ребенка, которого неожиданно позвали играть. — Пошли. И какой у нас план?
— Мы идем в дом Бастера. — Голос ее стал отстраненным, будто она сама еще не решила, правильно ли поступает.
— Зачем?
— Я там... — Мирабель прикусила губу. — Пару картриджей от приставки забыла. Вот прямо срочно надо.
— Это предлог.
— Да знаю я! Просто идем.
Мелькнуло еще несколько десятков домов, пара поворотов, и они оказались у небольшого частного домика. Мирабель огляделась, перелезла через забор. Остин повторил за ней.
— И как мы проберемся?
Девушка достала брелок, нашла нужный ключ и открыла дверь.
— У меня запаска с собой.
Они вошли внутрь. Помещение было тесным. Пара комнат, душевая с туалетом, кухня и гостиная. Остину приходилось постоянно пригибаться, чтобы не удариться о низкие притолоки. Мирабель открыла дверь в комнату Бастера. Простенькие обои, плакаты со спортсменами, небольшая кровать, шкаф и стол.
— Не густо. — отозвался Остин.
— Причем он жил с мамой. Ну, точнее, она и сейчас здесь живет.
— Так что мы тут забыли? Я все понять не могу.
— Я тоже. — тихо произнесла Мирабель и стала копаться в шкафу.
Кроме одежды и обуви, там ничего не было. Она потянулась к одной из футболок, вдохнула запах (старая ткань, что-то знакомое), и на нее накатила волна тепла. Мягкая, почти забытая. И вдруг что-то кольнуло в груди. Остро. Она тут же положила футболку обратно, будто обожглась.
Остин уселся на кровать и молча наблюдал.
Мирабель еще долго шарилась по вещам, заглядывая по нескольку раз в одни и те же углы. Наконец подошла к нему.
— Двигай задницу. — Без злобы, почти устало.
— Как пожелаешь. — Он отодвинулся.
Мирабель залезла под кровать. Старые носки, теннисные мячики, пустая пачка печенья. И тут края пальцев нащупали холодный металл. Она поддела край и достала железную коробку. Усевшись рядом с Остином, стала странно рассматривать ее, не решаясь открыть. Парень с интересом смотрел на коробку.
— Что там?
— Понятия не имею. — Мирабель пожала плечами.
— Так посмотри.
Она открыла. И застыла. Кастет. Пакетик травы. Пачка наличных. Остин чуть попятился.
— Да ну насмерть. Ты... ты знала об этом?
— Нет. — Почти беззвучно.
Парень опустил голову.
— Рассказывай. Кто же такой этот Бастер Диас.
— Не знаю. — Мирабель уставилась в стену. — Он был... двояким.
Она снова заглянула в коробку и потянулась рукой.
— Траву только не трогай. — Голос Остина прозвучал негромко, но жестко. — Если найдут отпечатки пальцев, суду сложно будет доказать, что это не ты подбросила.
Мирабель взяла кастет и сунула во внутренний карман куртки. Металл был тяжелым и холодным.
— Время сейчас неспокойное. — Сказала она — будто больше себе, чем ему.
Положила коробку обратно.
— Пошли. Мы и так опаздываем.
— Да, только... — Остин двинулся следом. — Ты точно для самозащиты это взяла?
Она обернулась. Голос ее прозвучал твердо:
— Да. Мне просто страшно. И я не знаю, чего вообще ждать от завтрашнего дня.
Парень долго рассматривал ее лицо. Кивнул.
Они вышли из дома — и тут же встретили Дэвиса, стоящего у входа.
— День добрый. Что вы здесь делаете? Кто вам дал разрешение сюда заходить?
— О, здравствуйте, Дэвис. Как я рад вас видеть. — Остин улыбнулся, но голос его стал выше, тоньше. — А мы уже уходим. Да, Мирабель?
— Да. — Она замерла.
— Ну вот.
Остин сделал шаг к выходу.
— Стоять. Руки за голову. — Голос Дэвиса прозвучал сухо, как щелчок затвора.
Остин тяжело выдохнул и увидел, как Мирабель дернулась, ища глазами путь к бегству. Он послушно убрал руки за голову.
— Не сопротивляйся. — Буркнул он ей. — Хуже будет.
Девушка тоже завела руки за голову. Дэвис подошел ближе, быстро обыскал обоих. Мирабель напряглась всем телом. Остин с ужасом смотрел на нее и молился, чтобы она не выдала кастет. Полицейский задержался сзади, но закончил.
— Как вы сюда проникли?
— У меня клю-ключи есть. — Голос Мирабель дрожал. — Бастер дал. Давно.
— Давайте сюда. — Дэвис протянул руку.
Девушка достала ключи, отцепила нужный и отдала. Полицейский заковал их в наручники — одни на двоих. Другие лежали где-то в машине.
— Проедем в участок.
Он усадил их в машину и сел за руль. Тронулся.
— Зачем вы это сделали? Вы понимаете, что нарушили закон?
На глазах Мирабель навернулись слезы. Она попыталась что-то ответить, но слова застряли в горле, и она только всхлипнула. Остин посмотрел на нее. И вдруг в груди все наполнилось чувством. Его будто заразило. Давно такого не было, а теперь снова проклюнулось. На него нахлынуло. Он чувствовал то же, что человек рядом. Печаль за другого переполняла пустоту внутри.
На глазах Остина тоже проступили слезы. Одна скатилась по щеке, он не успел ее стереть.
Дэвис увидел это в зеркале заднего вида и сильно удивился.
— Мистер Шнейдер, вы-то чего?
— Я не знаю, Дэвис. — Голос сорвался. — Не знаю!
— Я запуталась. — Мирабель всхлипывала, сжимая свободной рукой край куртки. — Я не хочу. Я хочу домой.
Полицейский тяжело выдохнул.
— Хорошо. Зачем вы проникли туда? Что вы там вдвоем искали?
— Я просто не знаю, что ищу. — Мирабель разрыдалась. — Я устала. Все вокруг молчат. И я не понимаю. Мне кажется, я всех обманула. Или все меня.
Дэвис вдруг понял. Он не один это чувствовал.
— Что вы имеете в виду?
— Бастер. И все вокруг. Они... я устала от них. Я не понимаю, что им нужно.
Дэвис призадумался.
— Вы что-то недоговариваете?
— Да! — вырвалось у нее. — Потому что казалось — все не так уж плохо. Я надумала.
Дэвис свернул на обочину и заглушил двигатель. В салоне повисла тишина. Только тихое, неровное дыхание Мирабель и скрип куртки Остина, когда тот пошевелился.
Полицейский вышел первым. Обошел машину, открыл заднюю дверь и снял наручники, сначала с Мирабель, потом с Остина.
— Выходите.
Они выбрались наружу. Мирабель дрожала то ли от холода, то ли от всего сразу, и обхватила себя руками. Остин стоял рядом, потирая запястье, и смотрел на Дэвиса с нечитаемым выражением.
Дэвис сел на капот, достал сигарету и закурил. Выдохнул дым в серое небо.
— Давайте так. — Он говорил медленно, глядя не на них, а куда-то вперед, на дорогу. — Я не видел вас в этом доме. Но вы мне рассказываете, что нашли. И больше никогда не лезете туда без меня.
Мирабель молчала. Остин покосился на нее, потом на Дэвиса.
— А если мы откажемся? — спросил он, но без вызова — скорее из привычки.
— Тогда я отвезу вас в участок, оформлю проникновение и позвоню матери Бастера. — Дэвис сделал затяжку. — Выбирайте.
Мирабель всхлипнула и вытерла нос рукавом.
— Мы нашли коробку. Под кроватью. Кастет, траву и деньги.
— Траву?
— Марихуана. — уточнил Остин. — Нет, мы ничего не трогали.
Дэвис перевел взгляд с одного на другую.
— Что вы еще знаете?
Мирабель долго молчала. Думала. Колебалась. Ветер трепал ее волосы, и она машинально заправила прядь за ухо.
— Я, в общем... взломала аккаунт Бастера. И там местоположение странное высветилось. Где-то в лесу.
— Показывайте.
Мирабель достала телефон. Показала координаты. У Дэвиса чуть не выпала сигарета изо рта. Он прижал руку ко лбу, потом достал блокнот и записал.
Остин долго смотрел на Дэвиса.
— Она имеет право знать. — Он кивнул и отвернулся.
Полицейский тяжело выдохнул дым.
— В тот вечер Бастер ушел от вас к девушке по имени Ава Лейс.
Мирабель поежилась. Волосы колыхнулись на ветру. На глазах снова навернулась слеза.
— Я так и знала.
— Вы что-то знаете о ней?
— Нет, просто... — Она опустила взгляд. — Он давно начал уходить куда-то по вечерам. Я думала, что, может, я себя накручиваю. Он говорил, что просто хочет побыть один.
Остин щурился на Дэвиса, но молчал.
— Жалуйтесь. — Голос Дэвиса прозвучал мягче, чем обычно. — Все, что наболело.
И Мирабель заговорила. Сначала медленно, потом быстрее — слова, которые копились месяцами:
— У нас была компания. Но что-то пошло не так. Не знаю, как объяснить, но... все вдруг стали отдаляться. Еще до исчезновения. Маркус послал меня, Уильям реже стал писать. Оскар и вовсе отказался говорить. И я узнала от Изабеллы — или Эмили, неважно, — что Бастер переломал кому-то кости, когда был на первом курсе. И это все так странно. Я не хочу домой. И в колледж не хочу. Там все слишком тяготит. Я устала. Правда.
Дэвис перевел взгляд на Остина.
— Мы можем поехать к вам?
— Нет. — Остин подошел к машине и увидел озадаченные лица обоих. — Боже, садитесь, бедолаги.
Они сели в машину, ехали молча.
Снег редко и невесомо падал на лобовое стекло. Он ударялся о стекло и тут же таял, оставляя кривые мокрые дорожки, по которым дворники ползли с усталым, ритмичным скрипом. За окном, по обе стороны дороги, тянулся лес, похожий на стену. Где-то в глубине, между стволами, мелькали отражения фар и снова исчезали.
Дэвис держал руль ровно, но плечи его были напряжены, как у человека, который вез не просто пассажиров, а что-то хрупкое, что могло разбиться от резкого движения. Он не смотрел на них. Только на дорогу, уходящую вперед, и лишь изредка его взгляд переключался на зеркало заднего вида.
Рядом с ним, на заднем сиденье, сидела Мирабель. Она смотрела в окно, но не видела деревьев. Они мелькали, сливались в одно сплошное пятно, и она смотрела сквозь них. В ту темноту, которая была глубже, чем просто день. Ее ладонь все еще сжимала край куртки, хотя наручников на запястьях уже не было. Она чувствовала, как кожа горит там, где металл касался ее, не больно, а странно, будто след остался не на коже, а глубже.
Остин отвернулся к стеклу. Она не видела его лица. Только отражение, бледное и размытое, и на нем две мокрые дорожки, которые он не вытирал. Он смотрел в темноту за окном, и его дыхание было ровным, но слишком тихим, будто он боялся, что если сделает вдох громче, то что-то внутри него сломается окончательно. Его рука лежала на колене, пальцы чуть дрожали, но он не сжимал их в кулак. Просто позволил им дрожать.
Тишина в салоне была тягучей и теплой, как что-то, что не нужно нарушать. В ней можно было раствориться, провалиться, забыть, что за окнами был целый мир.
Дорога виляла между деревьями. Иногда они выныривали из леса на открытое пространство, и тогда вдалеке, за несколько миль, можно было увидеть очертания города. Маленькие, дрожащие в сером свете дня. А потом лес снова смыкался, и город исчезал.
Где-то в салоне тихо, почти неслышно заиграла музыка. Кто-то включил радио, или оно включилось само. Остин перевел взгляд на плеер и чуть усмехнулся уголками губ. Обычная песня из нулевых. Медленная, простая, немного грустная. Она звучала так, словно кто-то специально подобрал ее под этот момент, или, наоборот, будто она была здесь всегда и просто ждала, чтобы ее включили.
Никто не говорил. Каждый застрял в своем, и это было странно уютно. Быть вместе, но не касаться друг друга, быть рядом, но не мешать. Иногда Мирабель ловила на себе чей-то взгляд. Ей казалось, что Остин смотрит на нее. Она поднимала глаза. Он смотрел в стекло.
Дэвис нажал на поворотник, щелчок раздался в тишине, как маленький удар. Машина свернула на проселочную дорогу.
И уже оттуда, через заснеженное поле, снова был виден город. Те же очертания, но теперь они казались еще дальше, еще недосягаемее. Мирабель вдруг подумала: что, если все это — просто сон? Что, если она проснется сейчас в своей комнате, под фиолетовым неоном, и ничего этого не было? Ни леса, ни машины, ни его... ни их.
Но Остин у окна сухо кашлянул, и она поняла, что это не сон. Он был здесь. Они были здесь.
Снег все падал и падал за окном, мягкий и легкий, и дворники продолжали свое дело, и тишина в салоне была такой же теплой и уютной.
Доехав до дома, оказались на кухне. Остин закопошился у холодильника.
— Вам кофе?
— Да. — кивнул Дэвис. — Четыре ложки.
— А сердечко у вас не отвалится? — усмехнулся Остин.
Полицейский нахмурился. Остин рассмеялся — негромко, но искренне.
— Ну все, хватит, пожалуйста. Я не могу.
— Есть чай? — спросила Мирабель.
— Обижаешь. — Он достал большой набор. — Выбирай.
Мирабель ткнула в черничный.
— Вы вдвоем... — Дэвис положил голову на руки. — Вы знаете, сколько раз нарушили закон? Вы представляете, что вы сделали? И вы, мистер Шнейдер. Почему вы вообще в это ввязались?
Остин приземлился рядом, ожидая, пока закипит чайник.
— О, вы не представляете. Но мы нашли больше, чем вы со своим блокнотом. — Он улыбнулся и указал большим пальцем на Мирабель. — Особенно она.
Дэвис в упор уставился на Остина. Тот наклонил голову.
— Ладно. Я пошлю группу в тот дом. А вот лес... — Он призадумался. — Мне нужно правильно оформить бумаги. Подождите несколько дней.
Чайник вскипел. Остин неторопливо поднялся и отошел.
— Вы сказали, что не хотите домой. — Дэвис повернулся к Мирабель. — Что случилось?
— Родители давят.
— А почему бы вам не переехать? Вам же есть восемнадцать.
— А куда? Стипендия только учебу покрывает. И так минимальные расходы. Родители не дают денег на жилье. Я еле выбила себе IT. Они сказали, что это вообще не специальность — за компьютером сидеть. — Она горько усмехнулась. — А жилье и подавно. Так что вот так.
— А у друзей? Пожили бы с Эмили или Изабеллой?
— Я не хочу навязываться.
Остин поставил перед ней кружку чая. Керамика громко звякнула об стол, и в тишине дома звук вышел почти оглушительным.
— Ой. — Остин сам удивился.
Мирабель взяла кружку и стала греть пальцы.
— Эти двое вообще не вариант. — Он поставил кружку перед Дэвисом. — Вы представьте: они свои турецкие сериалы будут смотреть до часу ночи и плакать. А человеку, может, спать хочется. И что она скажет — потише сделать? Так это не ее дом.
— Остин. — Мирабель подняла на него глаза.
— Что?
— Ты так и не рассказал, почему переехал.
— И что значит «вас экспортировали»? — Дэвис подался вперед.
— О, это забавная история. — Остин наконец уселся и положил ноги на стол. — Слушайте. Года два назад я жил с папой в Огайо. Он там с делом одним разбирался, а я только поступил, и английский у меня хромал. Акцент был ужасный. Ну, в общем, я не хотел ни с кем общаться. Один преподаватель — гандон, — стал перед всей группой высмеивать меня: «Вот, посмотрите, понаприехало мигрантов». И я немного обиделся. — Он поднял палец. — Но вспомнил, что я все-таки журналист. И начал копать под него. Оказалось, он взятки брал и со студентками спал за оценки.
— Это в каком таком колледже? — удивился Дэвис.
— Уже неважно. Слушайте дальше. Я, значит, вообще стал под всех копать, собирать информацию. И ближе к концу года — в ноябре — я насобирал столько... ох, словами не передать, что там творилось. Конкретные коррупционные схемы, финансами крутили. Я, значится, принес в редакцию свое огромное разоблачение. И им что-то не очень понравилась моя честная неподкупная журналистская работа. А я вообще-то старался. — Он театрально вздохнул. — И решили меня отчислить. Я пришел к папе, все рассказал, погоревал ему. Надо было видеть его лицо. На следующий день он всю администрацию разносил в пух и прах. А потом досудебную претензию прислал. Жопа у них знатно сузилась. — Остин хмыкнул. — В итоге договорились: меня отчисляют, но выплачивают компенсацию. Двести тысяч долларов. Ближе к новому году мы решали, куда я буду поступать. Папе нужно было в Вашингтон, а я не захотел. Мне нужно было место потише. Так что я ткнул в карту. Выбрал этот город. Мы переехали, я поступил. Папа, конечно, в Вашингтоне постоянно был. Вот, в общем.
После рассказа на кухне повисла тишина. Мирабель смотрела в свою кружку, но по лицу было видно, что она переваривает. Дэвис молча допил кофе и отставил чашку.
— Значит, двести тысяч, — произнес он наконец. — А живете вы при этом... скромно.
— Деньги на счете. — Остин пожал плечами. — Я их не трогаю. Это... на случай.
— На какой случай?
— На случай, если придется снова ткнуть в карту.
Дэвис хмыкнул и поднялся.
— В четверг жду вас обоих. Нет, не в участке. — Он посмотрел на Мирабель. — Я оформлю выезд в лес. Если там действительно что-то есть, нам понадобятся ваши координаты.
Мирабель подняла глаза.
— Вы серьезно?
— Вы нашли больше, чем я за месяц. — Дэвис говорил без улыбки, но и без осуждения. — Это не отменяет того, что вы нарушили закон, но... я предпочту закрыть на это глаза. Пока.
Он направился к выходу. У двери обернулся.
— Мистер Шнейдер. Спасибо за кофе.
— Четыре ложки, Дэвис. У вас сердце остановится.
— Я рискну.
Дверь закрылась. В доме стало тихо — только ветер за окном и отдаленный гул холодильника.
Мирабель все еще грела пальцы о кружку. Остин стоял у стола, убирая чайный набор, и не смотрел на нее.
— Ты можешь остаться, — сказал он вдруг.
— Чего?
— На ночь. Если не хочешь домой. — Он пожал плечами. — Диван свободен. Плед я тебе уже давал.
Мирабель молчала.
— Это не потому, что ты мне... ну. Просто ты устала. А там — родители. Я не давлю.
— Я знаю.
Она допила чай и поставила кружку на стол.
— Я останусь. Спасибо.
Остин кивнул и отвернулся к плите, как будто ничего особенного не произошло. Но Мирабель заметила, как он прикусил губу, пряча улыбку.
[1] «Любовник леди Чаттерли» — роман Дэвида Герберта Лоуренса (1928). Долгое время запрещенный за «непристойность». Это история женщины, которая живет в мире правил, титулов и мертвых разговоров — и решает, что лучше быть живой в лесу, чем мертвой в гостиной. Лоуренс писал ее не как скандал, а как манифест: тело имеет значение, чувства имеют значение, настоящая жизнь — не там, где «принято», а там, где дышится.
Часть 2 - Круговая порука. Глава 14 - Доброе утро, старые тени
Прозвонил будильник. Мирабель медленно потянулась выключить его, приоткрыла глаза — и вдруг закаменела. Вокруг было ужасно темно, как в подвале. Она подскочила, схватила телефон и стала светить вокруг. Гостиная Остина. Знакомый серый диван, книжный шкаф, телевизор на столике. Мирабель длинно выдохнула, и сердце в груди стало медленно успокаиваться.
Ноги понесли ее к окну. Она отодвинула шторы, и комната наполнилась серым утренним светом. На тумбочке рядом лежали ключ и записка: «Еда в холодильнике. Ключ отдашь в колледже». Почерк был угловатым, быстрым.
Девушка посмотрела на время. Полседьмого. Куда его понесло в такую рань?
Не долго думая, она пошла на кухню. Носки мягко шаркали по полу. У холодильника на нее накатило странное чувство. Стены вокруг давили, тишина была оглушительной, а вездесущая тьма. Такой густой, что луч фонарика еле разрезал ее. Девушка нашла выключатель. Комнату пронзило светом, но прихожая и лестница наверх оставались в тени. И ей казалось, что оттуда сейчас что-то послышится: что-то упадет, или выглянет, или тихо выдохнет ей в затылок.
Мирабель повертела головой, сглотнула. Жуть. Как он здесь вообще живет?
Открыв дверцу холодильника, она взяла картофельную запеканку с мясом. Пока микроволновка грела завтрак, голова то и дело поворачивалась в сторону темного прохода. Там, наверху, были комнаты, в которых она никогда не была. И шаги Остина не раздадутся. Он ушел.
Хватит.
Она стала включать свет (в прихожей, на лестнице), но это не помогло. Стены теперь казались не просто давящими, а слышащими. Не слова. Мысли. Будто дом прислушивался к ней и ждал чего-то.
Позавтракав, стало спокойнее. Ролик на телефоне отвлекал, а запеканка оказалась на редкость вкусной. Домашней, с хрустящей корочкой. Она зашла в душевую и заметила на сливе раковины засохшую капельку крови. Темную, почти коричневую. Девушка прикоснулась к ней пальцем. Странно. Что случилось? Она вспомнила порез над губой Остина. Тогда, на обочине. Или это было не на обочине?
Собравшись, она вышла на улицу. Солнце теперь вставало раньше, и дорога вперед стала четче, яснее. Воздух был холодным и чистым. Дом Остина остался за спиной. Темный, молчаливый, и только окно гостиной слабо светилось в утренних сумерках.
У шкафчика она задержалась, перебирая листы. Все было захламлено, и найти нужное оказалось тем еще испытанием. Бумаги скользили, цеплялись друг за друга, и она уже начинала злиться.
Рядом кто-то оперся плечом о шкафчики и смотрел в упор. Она почувствовала этот взгляд раньше, чем увидела. Голова метнулась на источник. Перед ней стоял Калеб.
— Ну, здравствуй. — Он хитро улыбнулся.
Мирабель удивленно поморгала.
— Где Оскар? — вдруг спросила она.
— Спит. Глубоким сладким сном. — Калеб подался вперед и перешел на полушепот: — Значит, нового себе завела? Друга.
Мирабель открыла рот, подбирая слова.
— Это вообще тебя не...
— Тихо. — Он едва усмехнулся и прижал большой палец к ее губам — легко, но неожиданно. — Я никому не скажу.
Мирабель отдернула его руку, и жест вышел резче, чем она хотела.
— Ты что вообще...
— Нет. — перебил он. — Хотел только сказать. Не подходи к торчкам. Понимаешь, о ком я?
Мирабель поежилась, вспоминая вчерашнее. Коробка под кроватью. Трава. Кастет.
— Нет.
— Ничего страшного. Скоро поймешь. Ты лучше держись подальше от всего этого.
— Чего?
— Дела. Люди сами разберутся. Ты нервишки побереги, поспи, попей таблеточки. Все уладится.
Калеб отлип от шкафчика и двинулся дальше по коридору.
— Стой. — Голос Мирабель прозвучал громче, чем она рассчитывала.
— Что такое? — Он оглянулся через плечо.
— Что это вообще значит?
— Что значит? Значит ровно то, что тебе лучше успокоиться. Сидеть на попе ровно. Ты же умеешь. — Он призадумался на секунду. — Если кто-то будет трогать — ты скажи. Мы поможем.
— Кто «мы»?
Калеб отвернулся и пошел дальше, не ответив. Его шаги стихли в конце коридора.
Мирабель осталась стоять у шкафчика. Пальцы все еще сжимали край дверцы. Она выдохнула — только сейчас поняла, что задерживала дыхание.
— Чокнутый, — прошептала она себе под нос.
На пару пришли трое четверокурсников. Они показывали презентацию о новых технологиях в сфере системной администрации. Тема Мирабель не сильно интересовала, так что она решила тихо дописывать проект, уткнувшись в монитор.
И все-таки. Слова Калеба осели в голове и прокручивались раз за разом, как заевшая пластинка. Беречься от торчков. От Бастера? Он жив? Или нет? Тогда почему «от торчков» — во множественном числе? Их больше одного? Кто тогда?
И про друга. Это про Остина? Они знакомы?
Мирабель открыла вкладку в браузере и зашла в мессенджер. Благо Остин соизволил вчера дать номер. Она вбила новый контакт и открыла чат.
«Привет. Ты знаком с Калебом?» — написала она.
И взглянула на последний заход. Три дня назад. Он прочтет сообщение спустя вечность. Мирабель раздраженно промычала и отложила телефон.
Ладно. Наверное, стоит найти его после пары.
Она мельком взглянула поверх монитора, и замерла. Один из студентов у доски, повернувшись спиной, показался слишком знакомым. Она вгляделась. Черная футболка, длинные русые волосы, татуировки на руках.
И вдруг вспомнилось. Участок. Она показывает Дэвису фотографию. Парень с устройством в руках, возле аппаратуры. Она открыла снимок на телефоне и поднесла к экрану. Сходство было. Но разглядеть, есть ли у того, на фотографии, татуировки, не получалось. Толпа, плохой ракурс, со спины.
В конце пары преподаватель наконец повернулся к четверокурсникам.
— Спасибо, мистер Хилл... — обратился он к тому, с татуировками, и стал благодарить остальных.
Мирабель быстро записала фамилию. Хилл. Теперь можно было узнать о нем больше — через соцсети, через газету, через кого угодно.
На перемене она вышла из аудитории и остановилась в холле. И где, собственно, искать Остина? Она глянула в окно — туда, где он обычно курил. У ограды стояло несколько человек, но его среди них не было.
Она мельком прошлась по этажам. У аудиторий — пусто. Заглянула в редакцию. Там стояли Эмили с Изабеллой, пили кофе из бумажных стаканчиков и увлеченно болтали. Мирабель попятилась обратно к двери.
— Мирабель! — окликнула ее Изабелла.
Отступать было некуда. Она шагнула вперед.
— Ты просто не представляешь, какой кошмар вчера случился! Там не допрос, а пытка была! — воскликнула Изабелла. — Все про Уильяма спрашивали, про газету, про Бастера. А я еще сонная была.
— Да? — Мирабель напряглась. — И что они сказали?
— Ничего! Просто смотрели на меня так долго. Я чуть с ума не сошла.
Эмили погладила ее по плечу.
— Изза, да все хорошо. Ну, подумаешь, у полицейского день плохой. Все же живы, никого не посадили.
Изабелла хотела сказать что-то еще — более громкое, — но удержалась.
— Ладно. Это сейчас не так важно.
— Ты пойдешь с нами на литературную встречу? — Эмили перевела разговор. — Там сама автор приезжает! К нам. Ты представляешь?
— Чего? — Мирабель похлопала глазами.
— Ты что, не читала «Запретный вальс»? — Изабелла посмотрела на нее почти с ужасом.
— Ну... ну нет. Но как бы... — Мирабель попыталась что-то ответить, но слова не складывались.
— Почитай, тебе понравится. Мы всей группой пойдем. — Эмили оглядела редакцию. — Кроме некоторых.
— Да там такой сочный мужчина. Он прямо душка. — подхватила Изабелла.
— Эм... знаете. У меня стипендия закончилась, и подписку я давно не обновляла. — Мирабель сжалась. — Не судьба.
Изабелла с Эмили переглянулись и с сочувствием посмотрели на нее.
— Да что ж ты не сказала? — Изабелла не стала отчаиваться. — Сейчас, подожди.
Она отошла к сокурснице, начала ей что-то говорить. Очень грустное, активно складывая руки в просьбе. Через полминуты сокурсница подхватила, достала свою книгу и отдала Изабелле. Та подбежала обратно и вручила ее Мирабель.
— Вот, держи. Только верни. Это все-таки не мое.
Мирабель посмотрела на обложку. Мрачное поместье, окруженное темнотой ночи. Вокруг летали синие светящиеся бабочки, придавая блеска всей картине. В центре стоял мужчина и властно держал женщину. Она выглядела печальной, но будто покорно отдавалась танцу.
В груди Мирабель осел яд. Липкий, горький, слегка кисловатый. Она смотрела на обложку и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Спасибо. — Она кивнула.
— Всегда пожалуйста! — Изабелла выглядела гордой своим поступком. — Я уверена, тебе понравится.
— Ну, я пойду, а то там у меня... — Мирабель призадумалась, придумывая причину. — Проект летит. Надо срочно операционку обновить.
— Да, конечно. — Эмили отпила кофе.
— Ты читай поскорее. Мы ждем.
Мирабель вышла из редакции. Книга в руках была тяжелой, как кирпич. И что теперь с ней делать? Если не прочитает, они обидятся. Наверное, даже не захотят разговаривать.
Следующие пары протекали медленно, тягуче. Мирабель защитила проект, сдала хвосты, даже успела уронить голову на сложенные руки и провалиться в короткий, беспокойный сон. А на последней паре полезла в соцсети.
Мейсон Хилл. Так его звали. В соцсетях Бастера он не значился. Фотографий не выкладывал, личной информации. Почти ничего: только город, учебное заведение и с десяток друзей. Она пролистала вниз. Никаких знакомых имен. Придется вычислять номер, а дальше идти по контактам. Она открыла мессенджер и снова написала Остину:
«Ты где? Ключ когда отдать?»
И он мгновенно вошел в сеть. Начал печатать. Мирабель замерла, глядя на мигающий курсор.
Ей пришла фотка. Преподаватель, раскинув руки, с диким, почти религиозным восхищением в лице, открыл рот посреди лекции. Снизу подпись: «Я жду, когда он поймет, что осел — это он. Пока не догадался».
Мирабель прыснула в кулак, но отправила эмодзи каменного лица.
«Какой еще осел?»
«Забей. Притча Буридана[1]».
«Тебе когда ключ отдать-то?»
Остин молчал минут пять. Вышел из сети. Потом снова зашел.
«После пары».
Мирабель поколебалась и напечатала:
«Слушай, ты читал "Запретный вальс"?»
«А тебя вдруг увлекла литература? Я бы не советовал с этого начинать. Название само за себя говорит».
«Нет. Мне вручили, сказали прочитать. Я теперь не знаю, что с этим делать».
Остин разразился кучей смеющихся смайликов, а следом добавил:
«Удачи. Что еще могу добавить».
«Очень смешно. Так ты читал?»
«Нет, конечно. Дай угадаю — это Эмили тебя вербует?»
«Да».
«Там сзади аннотация есть, скорее всего. Перескажи ее. Она вообще не заметит подвоха».
Мирабель перевернула книгу. Аннотация действительно была.
После пары она устало натягивала бомбер и взглянула на толпу, тоже собирающуюся домой. Остина среди них не было.
За воротами колледжа она неспешно двинулась по дороге. На горизонте показался силуэт. Студент в черной мешковатой одежде, курящий сигарету. Вот он.
Мирабель прибавила шагу и догнала его. Остин шел, не оборачиваясь, хотя явно ее заметил.
— Забирай. — Она протянула ключ.
Он взял, несколько секунд всматривался в него, будто забыл, зачем тот нужен. Потом сунул в карман.
— Так ты знаешь Калеба?
— К сожалению. Забавный дурачок. А что?
— Откуда?
— Длинная история. Не по моей воле. — Остин описал дымом круг. — Этот Дэвис решил просто в душу нагадить.
— Он подходил ко мне сегодня. Калеб, в смысле. Что-то про торчков нес, про таблетки. Так странно. Что-то с ним не то. Сказал не лезть в дело.
Остин помолчал и вдруг громко закашлялся дымом.
— Надо... — Он судорожно глотнул воздух. — Надо закатать его поскорее. Он явно нечист.
— Это понятно. Но... — Она посмотрела вперед на дорогу. — Кажется, он не один. С кем-то. Кто-то кого-то покрывает. И я не знаю. Он предлагал защиту. Непонятно от чего.
Остин наконец перевел дыхание, но голос остался хриплым.
— Я не знаю, что сказать. Надо подумать. Подойти к нему с полицией. Прижать.
Впереди показалась развилка. Левая дорога вела к дому Мирабель, правая — к дому Остина.
— Так что за книгу тебе дали? — спросил он.
— Ну... какую-то мрачную романтику. Еще на какую-то посиделку хотят взять. А я даже не фанатею. Но с другой стороны... — Она сжалась. — Я не хочу их обидеть.
— Так это вообще не твои проблемы. Пусть поплачут. Будет хоть что-то веселое.
— Остин!
— Что?
— Они мне дороги. Я не могу.
Парень долго смотрел на нее, затем усмехнулся и повесил ей на плечо свою тяжелую сумку. Похлопал по плечу.
— Неси. Я устал. — И пошел дальше, не оглядываясь.
Мирабель сжала кулаки. Вдох. Выдох.
— Да пошел ты нахер! Придурок.
— С чего это вдруг? Я вообще-то устал. Ты знаешь, каково это нести все это?
Девушка раздраженно кинула в него сумкой.
— Сам неси!
Остин поймал ее, и улыбка его стала шире.
— Ты же умеешь.
— Что?
Он наклонил голову.
— Подумай.
Мирабель помолчала, уставившись в сторону. Потом шагнула ближе.
— Я к тебе. Там хотя бы тихо.
— Как скажешь. — Он кивнул.
Дома их встретил шум робота-пылесоса. Он бился о ножку стула с упорством, достойным лучшего применения. Остин нервно вздохнул, наклонился, поймал его и понес обратно к станции.
— Все, давай, депортируйся на родину.
Мирабель приподняла брови.
— Ты чего?
— Да он тупой. — Донеслось из гостиной. — Постоянно об ноги бьется и с лестницы прыгать любит.
— Так в приложении его настрой.
— Я пытался. Не помогло.
— Перепрошей. Делов-то.
Остин вернулся, отряхивая руки.
— Да-да, конечно. Я же в этом специалист.
Мирабель закатила глаза.
— Ну, хочешь, я это сделаю?
— Попробуй. — Он пожал плечами. — Если делать нечего.
Остин ушел на кухню, и вскоре оттуда потянуло кофе. Мирабель устроилась на полу у робота, нашла модель в интернете, скачала приложение, открыла код и стала его изменять. Пальцы застучали по клавишам и этот звук смешался с шорохом страниц, которые перелистывал Остин. Два ритма, два дыхания, и тишина между ними была не пустой, а наполненной.
Через пару часов Мирабель принесла пылесос на кухню. Взгляд ее горел — та редкая искра, которая появлялась, только когда она делала что-то по-настоящему свое.
— Смотри.
Она опустила робота на пол и нажала кнопку. Пылесос поехал вперед. Плавно, без прежней дерганой слепоты. На дисплее вместо цифр теперь отображались два больших круглых глаза и улыбающийся рот. Он подъехал к ногам Остина, мягко пощекотал их, закрыл глаза от радости и будто смущенно повертелся на месте.
— А ну кыш отсюда. — Остин махнул рукой.
На дисплее тут же возник грустный взгляд, под глазом нарисовалась слеза. Робот развернулся и отъехал к Мирабель.
— Ты его обидел. — Она присела и погладила робота по пластиковому корпусу.
— Как я мог обидеть это? — В словах Остина звенело глубокое, почти философское недоумение.
— Я в него вшила искусственный интеллект. Он теперь намного лучше сканирует пространство. Ну и всяких других фич.
Остин широко раскрыл глаза.
— Зачем? В смысле... это же просто пылесос.
Мирабель посмотрела под ноги, на робота, потом — на Остина.
— Пойдем. — Она повернулась к роботу. — Он ничего не понимает.
И направилась к гостиной. Робот весело покатился за ней, виляя корпусом, — насколько вообще может вилять пылесос.
Остин упорно смотрел им вслед. Замечательно. Теперь и его пылесос несется за ней.
Предатель.
— Включи Crystal Castles[2], — попросила Мирабель у пылесоса.
И по дому разлилась музыка. Тревожная, мрачная, с искаженным, отдаленным женским вокалом. Звук был холодным, как вода в колодце. Остин сначала было встал выключить, но замер. Всмотрелся в книгу. Читать стало легче, вдумчивее. Мысли теперь маячили вдали, уносясь за звучанием электроники и впадая в унисон. Все нутро слилось с этим состоянием. Теперь он был не на кухне, а будто тонул в холодной, темной, плотной воде посреди ледовитого океана. Никто не протянет руку, чтобы спасти. И не нужно. Ему нравилось опускаться на дно. Туда, откуда не видно света и ничего не слышно. Выпуская весь кислород, заполняя легкие тяжестью.
— Можно на второй этаж? — Голос Мирабель прорвался сквозь воду.
Остин мигом очнулся, вскочил со стула и подошел к лестнице.
— Пошли. — Он кивнул и стал подниматься.
На втором этаже Мирабель поставила пылесос на проходе, и он тут же принялся чистить коридор. У дальней стены темнели две двери. Робот подкатился к одной из них и замер в ожидании. Остин открыл. Это была его комната.
Мирабель перешагнула порог. Кровать, ковер, шкаф, стол и большое окно. Она подошла ближе и всмотрелась. Отсюда было отчетливо видно горы, а рядом с ними — лес. Между деревьями тянулась трасса, и по ней неспешно ехали машины, освещая путь фарами. По бокам трассы стояли фонари, заливая дорогу теплым, статичным светом. Весь мир за стеклом казался вырезанным из черной бумаги и подсвеченным изнутри.
Пылесос выкатил из-под кровати несколько пустых бутылок, а сзади за ним волочился старый носок. На дисплее отобразилось выражение крайнего недовольства.
— О, вот он. — Остин отцепил носок.
Робот тут же развеселился, закружился на месте и принялся чистить ковер от налипшего сигаретного пепла.
Мирабель взглянула на книгу в руке Остина. «Любовник леди Чаттерли».
— О чем читаешь?
Парень поднял книгу, всмотрелся в строки, затем перевел взгляд на девушку.
— Да так. О том, что люди — придурки. Все эти лорды, эти леди, эти умные разговоры о душе и литературе — они просто боятся грязи. Боятся, что если спустятся в лес, то не смогут вернуться в гостиную. А главная героиня спустилась. И поняла, что в гостиной и не хотелось оставаться.
Мирабель завороженно смотрела на книгу. Остин прикурил сигарету и добавил:
— Ну и, конечно, про секс. Но это уже для тех, кто не боится читать между строк.
Мирабель подняла глаза — прямо на него, — и тихо спросила:
— Читаешь о том, чего не хватает?
Глаза Остина полезли на лоб. Он проморгался, пытаясь вернуть лицу привычное выражение.
— Господи, нет, конечно. Это так, для саморазвития. Хотя бы не запретные танцы.
— О'кей. — Она кивнула, но уголки губ дрогнули.
— Кстати, покажи. Я хочу лицезреть этот литературный шедевр.
Мирабель покопалась в сумке и протянула ему книгу. Остин взглянул на обложку и громко усмехнулся. Перевернул, стал читать аннотацию:
— «Юная гувернантка Элиза приезжает в мрачное поместье на болотах, чтобы ухаживать за дочерью загадочного вдовца — мистера Эшфорда. В первую же ночь она слышит шаги в саду, хотя сад давно заброшен. Мистер Эшфорд холоден и отстранен, но однажды Элиза находит его посреди ночи среди роз. Он стоит босиком на мерзлой земле и разговаривает с кем-то, кого нет. Постепенно она понимает: он убежден, что его покойная жена все еще здесь. И сад — единственное место, где он позволяет себе ее ждать. Элиза влюбляется. Но чем ближе она к нему, тем чаще ей кажется, что за ней тоже кто-то наблюдает. К финалу выясняется: никакого призрака не было. Это сам мистер Эшфорд каждую ночь оставлял следы и переставлял вещи, чтобы убедить себя, что жена не ушла. Элиза решает остаться. Не чтобы спасти его, а потому что любит».
Остин выдержал паузу и рассмеялся в голос. Громко, запрокинув голову.
— Тупой и еще тупее. Боже мой. — Он схватился за живот. — Как это можно было написать в здравом уме?
Мирабель не удержалась и хихикнула — тихо, но искренне.
Она снова взглянула в окно, потом на Остина.
— Я пойду. — Тихо, но твердо.
Он тоже посмотрел в окно, задержался взглядом на горах, потом кивнул.
Вернувшись домой, Мирабель увидела отца, одиноко сидящего на кухне. Перед ним лежала раскрытая религиозная книга, но он не читал. Просто сидел, подперев голову рукой. При виде дочери поднял взгляд.
— А где мама? — спросила она.
— В церкви. — Буркнул он.
— А, понятно.
Девушка уже развернулась, чтобы уйти, но отец продолжил:
— Ты где была?
— Неважно.
Он долго смотрел на нее. Тишина на кухне стала густой, как кисель.
— Скажи, зачем ты рушишь семью? Разве все так плохо? Почему мы должны из-за тебя не спать ночами?
Все тело Мирабель напряглось. Пальцы сжали край толстовки.
— Папа, мне, если что, давно восемнадцать. Я предлагала съехать еще в прошлом году.
— Тебя вообще никто не учил, как с родителями разговаривать? Бог говорил: чти отца и мать своих.
Девушка сжала зубы. Вдох. Выдох.
— Хорошо. Я плохая, непослушная дочь. Дальше что?
Отец долго смотрел на нее. В его глазах что-то дрогнуло — не злость, а усталость. Или обида.
— Ничего. Продолжай, конечно. Только потом не удивляйся, что с тобой никто не хочет общаться. Как к такой злой подходить?
Мирабель закатила глаза, и отец это заметил. В его взгляде блеснуло.
— Это я тебе говорю из благих побуждений. Чтобы ты не удивлялась. Будь помягче. Как к тебе вообще подступиться? Мама с ума сходит. Разве тебе ее не жалко?
— А тебе? Ты сам что вообще сделал для нее? — надавила Мирабель. — Пошел в церковь смотреть на певиц? Как благородно.
— Не лезь в наши отношения. — Голос отца стал суровым, но не громким. — Это наша личная жизнь.
— Тогда не лезь в мою! Что ты пристал?
— Бель... — Он осекся. Потер лоб. — Я просто хотел защитить. Понимаешь? Ты же моя дочь. Я не хотел, чтобы ты совершала ошибок. Я же не злой. Я тебе разрешил с Бастером встречаться. Пожалуйста. А некоторые выбирают своим детям партнеров.
— Ага, на том спасибо. Все, я пойду.
— Куда ты?
— В комнату.
Отец с грустью посмотрел на нее. Что-то в его лице сломалось — ушла суровость, осталась только усталость.
— Бель, просто... твоя мама. Она...
— Что?
— Мы тебе не говорили, но все случилось... по расчету. Наши родители нас свели. У нас не было выбора. А тебе мы даем свободу, но ты переходишь границы. Мы хотели как лучше.
Сердце Мирабель сжалось. На глазах проступили нежданные, горячие слезы. Она сглотнула ком в горле и молча ушла к себе.
В комнате было темно и тихо. Она залезла под одеяло и обняла подушку, прижав ее к груди. Снизу не доносилось ни звука.
В попытке уснуть она проворочалась несколько часов. Одеяло сбилось, подушка нагрелась и стала неудобной, мысли перекатывались в голове, как камни. Она села, взяла ноутбук и стала искать небольшую подработку. Удаленно, на пару часов в неделю, хоть что-то. Руки затряслись над кнопкой «откликнуться». Она нажала.
Взгляд упал на тумбочку. Она встала, открыла ящик и достала краску. Фиолетовую. Ту самую, что купила тогда в магазине. Коробочка так и лежала нетронутой.
Свет в комнате включился — резкий, безжалостный. Мирабель достала мисочку, кисть и стала замешивать краску. Запах был химическим, острым, и от него немного кружилась голова. Она не знала, что дальше. Бастер так и не найден. Но нужно ли ей это?
Кисть коснулась волос, и первая фиолетовая прядь упала на плечо.
Она не знала, чего боится больше. Что он вернется, или что не вернется. И все вокруг будто сошли с ума после того, как он исчез. Кажется, она тоже. Но теперь все становилось яснее.
Она нанесла краску на волосы и стала чистить компьютер. Просто чтобы занять руки в ожидании. Удаляла старые файлы, сортировала папки, вычищала кэш. Механические действия успокаивали.
Теперь нужно было расчистить свою жизнь. Понять, что вообще происходит. Перестать жить по инерции. Хватит всего этого. Хватит притворяться.
Дождавшись времени, Мирабель спустилась в душевую. Встала под струю. Вода была горячей, почти обжигающей, и фиолетовые потеки потекли по плечам, по спине, по ребрам, как старая кожа, которую она наконец сбрасывала.
Она найдет Бастера. И дальше все станет виднее. И страшнее. Но это хотя бы будет правдиво. Без самообмана.
Смыв краску, она подошла к зеркалу и взглянула на свои фиолетовые пряди. Мокрые, темные, они прилипали к вискам и шее, и отражение смотрело на нее — серьезно, без улыбки, но и без страха.
Вот она. Настоящая Мирабель.
[1] Притча Буридана — апокрифический философский мысленный эксперимент, приписываемый схоласту XIV века Жану Буридану. Суть: осел, помещенный ровно между двумя одинаковыми охапками сена, умирает от голода, потому что не может выбрать, с какой начать. В реальности Буридан не описывал осла — он рассуждал о свободе воли и моральном выборе, но в массовой культуре закрепился именно образ осла, застывшего между двух равных возможностей.
[2] Crystal Castles — канадский электронный дуэт, основанный в 2006 году в Торонто. Их звук — искаженный вокал, 8-битные синтезаторы и ритмы, которые скорее бьют, чем играют. Песня «Alice Practice» была записана случайно: Элис просто тестировала микрофон, а Итан сохранил запись. Она стала их визитной карточкой. Музыка Crystal Castles — холодная, агрессивная, почти физически ощутимая. Ее часто описывают как «шум, который лечит» — потому что в этом хаосе есть что-то, что отзывается у тех, кто тоже чувствует себя не на своем месте.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
