Навмор
Глава 1. Последний снег (Часть I)
«Семья прежде всего.»
ᛋᛖᛗᛁᛃᚨ ᛈᚱᛖᛃᛞᛖ ᚹᛋᛖᚷᛟ
***
Ангел застыл над могилой неизвестного солдата уже сто лет. Мраморные крылья крошились от времени, но лицо сохранило выражение бесконечной печали. Луна выглянула из-за каменного плеча как раз когда Лазарь нажал на спуск камеры телефона.
— Атмосферно, — прошептал он, любуясь снимком. Дыхание вырвалось облачком пара в морозном воздухе. — Сейчас выложу в Инсту.
— Док, ты издеваешься? — Гордей сидел на корточках за соседним надгробием, двустволка лежала на коленях. Кожа на костяшках побелела от холода и напряжения. — Упырь не будет ждать, пока ты запостишь свои фотки.
— Расслабься, Гор. Слышишь? — Лазарь прислушался.
На кладбище была та жуткая тишина, которая бывает только в местах, где мертвых больше, чем живых. Даже ветер затих в голых ветвях берез.
— Ни шороха. Может, инфа была ложной.
Снег хрустнул. Не под их ногами.
Братья замерли. Звук повторился — мерзлая корка проламывалась под чьими-то неровными шагами. Источник двигался между могилами, петляя, словно пьяный. Или словно существо, забывшее как ходить по земле.
— Третий ряд, — беззвучно показал Гордей. — Движется к часовне.
Лазарь кивнул, доставая из-за пояса оба Глока. Серебряные накладки холодили ладони даже через перчатки. Подсветка на прицелах мягко пульсировала — Рарог обещал, что это поможет целиться в темноте, но Лазарь подозревал, что старый огненный дух просто поддался на уговоры сделать оружие «покруче».
Фигура вышла из-за покосившихся крестов. Кладбищенский сторож — или то, что от него осталось. Форменная куртка висела лохмотьями на исхудавшем теле. Кепка съехала набок, открывая залысину с присохшей землей. Он брел, волоча правую ногу, оставляя в снегу темную борозду.
— Вот же сволота дохлая, — выдохнул Лазарь. — Ненавижу свежих. У них еще рефлексы остаются.
Упырь замер, принюхиваясь. Голова дернулась в их сторону с механической точностью хищника. Глаза — два провала в мертвом лице — нашли братьев в темноте.
— Жииивые... — прохрипел он.
От этого звука мороз прошел по спине похлеще январской стужи. Не голос — скрежет могильной земли о гроб.
— Теееплые...
— Ага, теплые и вооруженные, — Лазарь поднялся, направляя оба пистолета на упыря. — Давай без драмы, дедуля. Ложись обратно в могилку, и разойдемся.
Упырь оскалился. Челюсть отвисла неестественно низко, показывая почерневшие десны и удлинившиеся клыки. Запах ударил в нос — сладковатая вонь разложения, перемешанная с медью свежей крови.
Где-то эта тварь уже успела поохотиться.
А потом он рванул вперед. Быстро. Слишком быстро для мертвеца.
Лазарь выстрелил — оба Глока рявкнули синхронно, выплевывая серебро. Упырь дернулся от попаданий, но продолжил бежать. Снег взрывался фонтанами под его ногами.
Тридцать метров. Двадцать.
— Док, вниз!
Лазарь нырнул за надгробие. Над головой прогремел выстрел двустволки — Гордей не промахивался. Серебряная картечь разворотила упырю живот, отбросив на спину.
— Шикарно попал, Гор! — Лазарь вскочил, отряхивая снег с куртки. — Но я бы и сам с ним справился.
— Лучше не рисковать, — Гордей перезарядил двустволку, не сводя глаз с упавшего тела. — И вообще, сколько раз говорить — не вставай, пока не убедишься...
Упырь дернулся. Медленно, словно марионетка на порванных нитях, начал подниматься. Дыра в груди зияла черной пастью, но он продолжал двигаться.
— Японский бог, — присвистнул Лазарь. — Упрямый какой.
— Кол, — коротко бросил Гордей, доставая из-за спины осиновый стержень.
— Гор, спрячь свою зубочистку, а то увидит кто, — Лазарь достал свой кол и театрально сравнил. — Вот кол.
— Ты серьёзно? Сейчас?
Упырь встал на четвереньки, готовясь к новому броску. Черная жижа капала из раны, оставляя дымящиеся следы на снегу.
Но прежде чем он успел двинуться, Лазарь уже был рядом. Мир замедлился — дар позволял видеть смерть во всех её проявлениях, включая траекторию последнего удара.
Кол вошел точно между ребер, пробивая то, что когда-то было сердцем. Упырь захрипел, забился... и замер. Тело задрожало — кожа пошла трещинами, мышцы усыхали на глазах.
— Прости, мужик, — пробормотал Лазарь, глядя на кепку сторожа. — Не повезло тебе.
Но упырь вдруг дернулся. Челюсть разомкнулась, и он заговорил — четко, совсем другим голосом.
— Черный снег идет. Старый бог проснулся.
Братья переглянулись. Это был не хрип мертвеца. Это был чей-то голос, использующий труп как телефон.
— Чего? Какой бог? — Лазарь присел на корточки рядом.
— Ваш дед... первый. Семь печатей... Миры смешаются. Мертвые встанут. Живые лягут. Так хочет Черный Владыка.
— Какой дед? Эй, какой на хрен дед?!
Но упырь уже рассыпался окончательно. Ветер подхватил прах, закружил между могилами и унес в темноту. Остались только кости в лохмотьях, да кепка на снегу.
Тишина. Даже ветер затих, словно природа затаила дыхание.
— Гор, — Лазарь медленно поднялся. Руки слегка тряслись, и дело было не в холоде. — Дед же дома. С Рарогом. В самом защищенном месте России.
— Да, — Гордей смотрел на черное пятно, где рассыпался упырь. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня. — Но если...
Лазарь достал телефон — экран покрылся инеем от его прикосновения. Пальцы оставляли ледяные следы на стекле.
— Пробую дозвониться.
Гудки. Один. Второй. Десятый.
— Не берет, — Лазарь сунул телефон в карман. Тот жалобно пискнул и вырубился — третий за неделю. — Поехали домой. Быстро.
— Сначала сделай фото для заказчика, — Гордей достал свой древний фотоаппарат — единственный, который не глючил от их силы.
— Какое блин фото, Гор?! Поехали!
— Без фотографии нам не заплатят. А без денег мы не сможем никому помочь.
Лазарь выругался, но взял камеру. Пока он снимал останки, Гордей осматривал место боя. Снег вокруг почернел, словно его облили мазутом. Воздух до сих пор вонял серой и тленом.
Но было что-то еще. Едва уловимый холод, который не имел отношения к январской ночи. Холод, от которого стыла не кожа, а что-то глубже.
Душа, если верить церковникам.
— Готово, — Лазарь вернул камеру. — Валим отсюда.
Они шли к выходу быстрым шагом, стараясь не бежать. Бежать на кладбище — плохая примета. Но с каждым шагом тревога нарастала. Могильные плиты отбрасывали неправильные тени. Ангелы, казалось, следили за ними каменными взглядами.
А где-то вдалеке, на самой границе слуха, звучал странный шелест. Словно падал снег.
Черный снег.
— Гор, — Лазарь потер ладони. Кожа побелела, как у мертвеца. — У меня руки...
Гордей молча стянул перчатки, кинул брату. Тот натянул их, но холод не уходил. Холод шел изнутри.
***
Печка в УАЗе сдохла на втором километре. Сначала просто стала дуть холодным воздухом, потом захрипела и замолчала. В салоне запахло паленой проводкой.
— Ну очешуеть, — Лазарь поежился, кутаясь в куртку. — Опять моя аура всё ломает?
— Или моя, — Гордей переключил передачу. Старая коробка скрежетнула, но послушно приняла скорость. — Или нам просто везёт.
На зеркале заднего вида покачивалась фотография. Два мальчишки на санях, между ними — Дед Мороз. Настоящий, не ряженый. Младший Лазарь смеялся, вцепившись в дедову бороду. Старший Гордей пытался выглядеть серьезным, но улыбка пробивалась в уголках губ.
А дед... дед смотрел в камеру с той особенной грустью человека, который знает — такие моменты не вечны.
— Помнишь этот день? — Лазарь потянулся к фото, но передумал. Пальцы до сих пор были ледяными.
— Новый год, десять лет назад. Ты упал с саней три раза.
— Потому что ты меня толкал!
— Ты сам свалился. Засмотрелся на Снегурочку в соседних санях.
— Она была красивая, — Лазарь улыбнулся. — Интересно, настоящая была или ряженая?
— Учитывая, что у нее искры из глаз сыпались — настоящая.
Дорога петляла между спящими домами. Фонари мигали, отбрасывая желтые круги на асфальт. Город спал, не подозревая, что где-то рядом ходят мертвецы, а древние боги шевелятся в своих темных углах.
Нормальные люди видели только то, что хотели видеть. Утечка газа. Пьяная драка. Бродячие собаки. Что угодно, только не правду.
— Семьдесят пять тысяч, — вдруг сказал Лазарь, глядя в окно.
— Что?
— Заказ. Семьдесят пять за упыря. Это же смешно, Гор. Грузчики в «Пятёрочке» больше получают.
— Может, пойдёшь грузчиком поработаешь?
— Ну нет. — Лазарь достал мёртвый телефон, попытался включить. Экран даже не мигнул. — Я люблю то, чем мы занимаемся.
Гордей молча полез в бардачок, достал оттуда что-то и кинул брату. Лазарь поймал, уставился на древнюю Nokia с кнопками.
— Издеваешься?
— Нет. Рарог дал. Говорит, финская сборка, двухтысячные. Электроники минимум, от магии не дохнет.
— У него даже камеры нет!
— Зато звонить можно. Набирай деда.
Лазарь покрутил «кирпич» в руках, нашел знакомый номер в контактах. Поднес к уху. Гудки пошли сразу — старая техника работала безотказно.
Один гудок. Два. Десять. Двадцать.
— Не берет, — Лазарь опустил телефон. На маленьком экране высветилось: «Вызов завершен». — Может, спит?
— Дед никогда не отключает телефон. Ты же знаешь.
— Может, в Нави сигнал не ловит, — попытался пошутить Лазарь, но шутка вышла кислой.
Впереди показались огни круглосуточной шаурмичной. «У Ашота» — неоновая вывеска мигала, бросая красные блики на снег. Гордей притормозил у обочины.
— Серьёзно? Сейчас?
— Я всегда хочу есть после боя.
— А я хочу домой. Проверить, что там.
— Ладно, дай хоть чай возьму и поедем. — Гордей заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает остывающий двигатель. — И потом... если дела плохи, это может быть последний раз.
Лазарь хотел возразить, но промолчал. В словах брата была логика. Если кто-то действительно забрал деда, если Семь Печатей — не бред умирающего упыря...
Тогда теплый чай от Ашота может стать последним нормальным моментом в их жизни.
Колокольчик над дверью звякнул, когда они вошли. Внутри было тепло, пахло жареным мясом и специями. За стойкой возился сам Ашот — невысокий армянин с седеющими висками и руками, привыкшими к работе.
— О, братья Морозовы! — его лицо расплылось в улыбке. — Опять ночная смена? Как вы только не спите, а?
— Привычка, — Гордей подошел к стойке. — Два чая, Ашот. Покрепче.
— Сделаю как для себя! Шаурма будет? У меня свежее мясо, только что замариновал.
— Сегодня только чай, — Лазарь достал телефон по привычке, вспомнил, что он мёртв, и убрал обратно. — Мы спешим.
— Куда же спешить в такую ночь? — Ашот ловко орудовал чайником. — Сидите, грейтесь. Вы же мою Анечку помните? От домового спасли?
— Помним, — кивнул Гордей. — Как она?
— Растет! В школу пошла, одни пятерки. Говорит, хочет как вы — людям помогать. — Ашот поставил перед ними два стакана дымящегося чая. — Я ей говорю — учись сначала, потом о подвигах думай. А она — папа, дядя Лазарь с дядей Гордеем тоже учились? Что ей ответить, а?
— Что учились, — улыбнулся Лазарь, грея ладони о стакан. Тепло медленно расползалось по замерзшим пальцам. — Правда, не тому, чему в школе учат.
— Это точно! — Ашот засмеялся. — Ой, чуть не забыл!
Он полез под прилавок, достал небольшой сверток.
— Держите. Анечка передавала. Сама делала.
Внутри оказались два браслета из разноцветных ниток. Детская работа — неровные узелки, торчащие концы. На каждом криво вышито: «Спасибо».
— Обереги, — пояснил Ашот. — Говорит, от злых духов защитят. Я смеялся, но она серьезная такая — папа, это важно! Они мне помогли, теперь я им помогу.
Лазарь молча надел браслет на запястье. Гордей последовал его примеру.
— Передай спасибо, — тихо сказал старший брат. — И... пусть учится хорошо.
— Передам, передам! — Ашот улыбнулся, но что-то в лицах братьев заставило его нахмуриться. — Что-то случилось? Вы какие-то... не такие сегодня.
— Все нормально, — Лазарь допил чай одним глотком. Горячее обожгло горло, но это была приятная боль. Живая. — Просто устали.
В окне за спиной Ашота мелькнула тень. Высокая фигура в черном прошла мимо, оставляя темные следы на снегу. Братья одновременно напряглись.
— Что? — Ашот обернулся. — Что-то увидели?
Улица была пуста. Только ветер гонял снежную поземку, да фонарь мигал, готовый вот-вот погаснуть.
— Показалось, — Гордей положил деньги на стойку. — Спасибо за чай, Ашот.
— Да что вы! Я угощаю, — армянин попытался вернуть купюры. — Вы же Анечку спасли!
— Бери, — Лазарь уже шел к двери. — И... закройся сегодня пораньше. Ладно?
— Почему? Ночь только началась, клиенты пойдут...
— Просто закройся, — Гордей посмотрел ему в глаза. — Поверь мне. Сегодня лучше быть дома. С семьей.
Они вышли, оставив озадаченного Ашота за стойкой. Колокольчик прозвенел последний раз, и дверь закрылась.
На улице стало еще холоднее. Ветер усилился, швыряя снег в лица. Но братья стояли, глядя на следы. Они вели от шаурмичной через дорогу и терялись в темноте.
Следы были странные — слишком большие для человека, со странными отметинами, словно кто-то волочил за собой что-то тяжелое.
— Что думаешь? — спросил Лазарь.
— Не знаю, — Гордей направился к машине. — Поехали. Чем быстрее доберёмся до дома, тем лучше.
УАЗ завелся с полоборота. Когда они отъезжали, Лазарь обернулся. Ашот стоял в окне, глядя им вслед. Потом снял фартук и начал гасить огни.
Хороший человек. Умный. Такие выживают.
Остаток пути они ехали молча. За окнами проносились спящие дома, темные парки, пустые улицы. Нормальный мир, не подозревающий об опасности.
А над городом, невидимые за облаками, кружились черные снежинки. Предвестники бури, которая изменит все.
***
Первым признаком беды стали открытые ворота.
Гордей затормозил в сотне метров от усадьбы. Кованые створки, обычно наглухо запертые, покачивались на ветру. В лунном свете была видна сломанная цепь — толстые звенья разорваны, словно нитки.
— Дед никогда не оставляет ворота открытыми, — Гордей заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как створки скрипят на петлях. — Никогда.
Они вышли из машины. Холод ударил сразу, но это был странный холод. Не январский мороз, который щиплет щеки и заставляет кутаться в шарфы. Это было что-то другое.
Холод, который шел не извне, а изнутри. Из самой земли.
— Гор... — Лазарь присел, коснулся дороги ладонью. — Снега нет.
Действительно. Везде лежали сугробы — на обочинах, на крышах домов, на деревьях. Но круг радиусом в километр вокруг усадьбы был чист. Голая земля, черная и теплая на ощупь.
— Защитные чары развеяны, — Гордей достал двустволку из машины. — Они всегда работали.
— Но не сейчас.
— Не сейчас.
Они двинулись к воротам. С каждым шагом тревога нарастала. Вокруг царила неправильная тишина. Ни ветра, ни обычных ночных звуков. Даже их шаги звучали приглушенно, словно воздух стал плотнее.
Усадьба выглядела как всегда — старый деревянный дом в традиционном стиле, резные наличники, крыльцо с колоннами.
Но окна были темны. Все до единого.
— Электричество вырубилось? — Лазарь проверил оба Глока. Пальцы привычно нашли предохранители.
— Или вырубили.
Они остановились у крыльца. Входная дверь была приоткрыта. Из щели не доносилось ни звука, ни света. Только темнота, густая как деготь.
— Помнишь первое правило? — спросил Гордей.
— Сначала разведка.
— Правильно. Но сегодня у нас нет на неё времени.
Гордей толкнул дверь ногой. Та открылась без скрипа — еще одна неправильность. Эта дверь скрипела последние пятьдесят лет. Дед говорил, это лучшая сигнализация.
Прихожая встретила их пустотой. Не просто отсутствием людей — отсутствием всего. Дом всегда пах елкой — дед обожал хвойные ветки, развешивал их повсюду. Пах воском от свечей, старым деревом, легким дымком из камина.
Сейчас не пахло ничем. Словно из воздуха высосали все ароматы.
Часы в прихожей стояли. Старинные напольные часы, тикавшие без перерыва двести лет. Стрелки замерли на полуночи.
— Время остановилось, — Лазарь подошел к часам, тронул маятник. Тот качнулся и замер. — Это очень плохо, да?
— Здесь была серьезная магия. Такая, что пространство до сих пор не оправилось.
На вешалке висела дедова шуба. Та самая, в которой он был Дедом Морозом для всей страны. Красная с белым мехом, расшитая снежинками.
Но снежинки почернели. И мех тоже.
Лазарь протянул руку, но Гордей перехватил его запястье.
— Стой. Видишь иней?
Действительно, шуба была покрыта тонким слоем инея. Черного инея. Он искрился в лунном свете из окна, переливался как нефтяная пленка.
— Чертовщина, — выдохнул Гордей.
Они двинулись вглубь дома. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Картины на стенах висели криво. На полу валялись осколки — дедова любимая ваза, та, что стояла на комоде сотню лет. Земля из нее рассыпалась черными комьями.
Дверь в дедову комнату была выбита. Не открыта — именно выбита. Тяжелый дуб расщепило, словно ударили тараном.
Или чем-то похуже тарана.
Лазарь вошел первым и замер на пороге.
— Док? — Гордей заглянул через его плечо. — Твою ж...
Комната выглядела как после урагана. Мебель разбросана, книги вырваны из шкафов, ковер порван. Но хуже всего была кровать. Старинная дубовая кровать, которую дед застилал каждое утро с армейской точностью.
Она была сломана пополам. Матрас вспорот, перья кружились в воздухе, не падая — еще один признак искаженного пространства.
— Он всегда учил нас застилать постель, — голос Лазаря дрогнул. — Помнишь? Говорил, день начинается с порядка.
— Помню.
— А тут... словно его выдернули. Силой. Он боролся, Гор. Смотри — следы когтей на изголовье.
Действительно, дерево было исполосовано глубокими царапинами. Дед пытался удержаться, но что-то — или кто-то — оказалось сильнее.
Книга «Родословная» лежала на полу, раскрытая. Древний фолиант, хранящий историю рода Морозовых. Страницы покрывал тот же чёрный иней.
— Не трогай! — Гордей успел схватить брата за плечо. — Это ловушка. Смотри — руны по краям.
На полу вокруг книги были начертаны символы. Они пульсировали тусклым светом, словно угасающие угольки.
— Знакомые руны... но извращенные. Вывернутые наизнанку. Кто прикоснется — того заморозит. Навечно.
— Как обойти?
— Никак. Нужен Рарог. Он разбирается в рунах лучше нас.
Лазарь вдруг дернулся, схватился за висок.
— Док?
— Я... я вижу... — глаза Лазаря остекленели.
Дар проснулся, показывая то, что было.
— Дед. Он встал, услышал шум. Взял посох, пошел проверить. А потом... тьма. Холод. Голос из тьмы: «Время пришло, старик. Семь печатей ждут.» Дед боролся, но... их было много. Слишком много.
— Кого много?
— Заложных. Целая армия мертвецов. И он... Чернобог. Я не могу разглядеть лицо, только силуэт. Огромный. Древний. И холодный, Гор. Такой холодный, что дед... наш дед отступил.
Лазарь пошатнулся, Гордей подхватил его.
— Хватит. Не смотри дальше.
— Они утащили его в портал. В Навь. Он жив, Гор! Дед жив, но...
— Но что?
— Думаю, у него мало времени. Что бы Чернобог ни задумал, нужно спешить.
Из подвала донесся звук. Слабый, едва различимый. Словно кто-то постучал по металлу.
Братья переглянулись.
— Кузня, — выдохнул Гордей.
— Рар!
Они бросились вниз. Лестница в подвал вела прямо в кузню — сердце дома, место силы Рарога. Обычно оттуда доносился звон молота, треск огня, бурчание старого духа.
Сейчас — тишина и темнота.
Массивная железная дверь в кузню была заперта. Нет, не заперта — запечатана. Черные руны покрывали металл, складываясь в сложный узор.
— Чернолось! — Лазарь пнул дверь. Руны вспыхнули, отбросив его к стене. — Больно же!
— Не трогай! Это темная печать. Нужно думать.
Из-за двери донесся голос. Слабый, хриплый, но узнаваемый.
— Парни... не подходите...
— РАР! — братья бросились к двери. — Рар, ты жив?
— Еле... Слушайте, придурки... это ловушка. Черные руны... я в круге...
— Мы вытащим тебя!
— Стойте! — в голосе Рарога появилась сила. — Не лезьте, балбесы! Один неверный шаг — и я сдохну. А вы следом.
— И что делать? — Гордей изучал руны, пытаясь найти слабое место.
— Кровь... нужна ваша кровь. Морозовых. По три капли на каждую руну. Но осторожно! Если ошибетесь с порядком...
— Понял. Док, нож.
Лазарь достал серебряный нож, полоснул по ладони. Кровь выступила темными каплями — почти черная в тусклом свете.
— Начинай с верхней, — направлял Рарог. — Потом по часовой стрелке.
Братья работали молча. Кровь шипела, касаясь рун. Символы вспыхивали и гасли один за другим. С каждой погашенной руной дверь содрогалась, словно живая.
Последняя руна. Последняя капля.
Вспышка!
Дверь распахнулась, ударив в стену. Из кузни вывалился дым — черный, едкий, пахнущий серой.
— Рар! — братья бросились внутрь.
Вечный огонь погас. Впервые за триста лет. Кузня была холодной и темной. Посреди начертан круг из тех же черных рун. В центре — Рарог. Круг дрогнул — связанный с печатью на двери, он тоже угасал. Руны мигнули и погасли одна за другой.
Старый дух огня выглядел плохо. Очень плохо. Кожа посерела, глаза потускнели, из волос исчезли рыжие искры.
— Вот... спасибо... — он попытался встать, но ноги подкосились. Братья подхватили его под руки. — Думал, все. Конец мне.
— Что случилось? — Гордей помог ему сесть на лавку.
— Он пришел как смерть. Тихо. Я даже молот не успел взять. Просто... появился из тьмы. Древняя сила. Такая древняя, что мои триста лет — как плевок.
— А дед?
— Я пытался помочь, но... — Рарог закашлялся. — Он меня как котенка отшвырнул. Запер в круге. Сказал — пусть огненная птичка посидит, подумает. Скоро огню не останется места в новом мире.
— Новом мире? — Лазарь присел рядом. — Что он задумал?
— Семь печатей мироздания. Слышали о таких?
— В сказках.
— Это не сказки, Док. Семь печатей держат границы между мирами. Между живыми и мертвыми, между реальностями разных пантеонов. Сломаешь печати — и все смешается. Мертвые встанут, боги сойдут с небес, хаос поглотит мир.
— И дед...
— Ключ к первой печати. Морозовы — древний род. Ваша кровь помнит первую зиму, первый снег. А Дед Мороз — живое воплощение зимы. Его сила откроет славянскую печать.
— Значит, надо его вернуть.
— Из Нави? — Рарог горько усмехнулся. — Вы хоть знаете, что такое Навь? Мир мертвых, пацаны. Туда легко попасть, но выйти...
— Выйдем, — отрезал Гордей. — Скажи, как попасть.
— Есть способы. Но сначала нужно подготовиться. Оружие, артефакты, знания. И союзники. В одиночку против Чернобога...
Рарог не договорил. Снаружи что-то грохнуло. Потом еще. Словно кто-то бил в дверь. В главную дверь дома.
— Твою ж... — Лазарь вскочил. — Гости?
Удары усилились. Дом задрожал. Старое дерево трещало под напором.
— Заложные, — прохрипел Рарог. — Чернобог оставил подарок. Они будут ломиться, пока не войдут.
— Сколько? — Гордей перезарядил двустволку.
— Судя по звукам... много. Очень много.
В окно кузни — маленькое, под потолком — заглянула луна. Но свет был неправильный. Не белый, а грязно-желтый.
И по стеклу поползли тени. Черные снежинки. Первые вестники бури.
— Черный снег, — прошептал Лазарь. — Упырь был прав.
— Это только начало, — Рарог попытался встать. — Когда он пойдет по-настоящему, живые начнут умирать. А мертвые — вставать. Нужно убираться отсюда.
— А вечный огонь? — Гордей кивнул на погасший очаг.
— Я... я попробую разжечь. Но сил мало. Нужно время.
Грохот наверху усилился. Послышался треск — входная дверь поддавалась.
— Времени у нас как раз нет, — Лазарь достал оба Глока. Подсветка ожила, пульсируя в темноте. — Гор, план?
— Держим лестницу. Не даем спуститься. Рар разжигает огонь. Потом думаем.
— Шикарный план. Особенно про «потом думаем».
— Есть лучше?
— Нет.
Наверху что-то рухнуло. Входная дверь. Потом послышались шаги. Много шагов. Медленных, шаркающих.
Мертвых.
— За семью, — Лазарь взвел курки.
— За семью, — кивнул Гордей.
— Работают братья.
Они поднялись по лестнице навстречу армии мертвецов. А снаружи чёрный снег падал всё гуще, покрывая землю саваном смерти.
Первая печать готова была пасть.
И только братья Морозовы стояли между миром и хаосом.
***
ᛈᛟᛋᛚᛖᛞᚾᛁᛃ ᛋᚾᛖᚷ ᚲᚨᛋᛏ ᛟᛞᛁᚾ
Глава 1. Последний снег (Часть II)
«За ним — хоть в смерть.»
ᛋᚨ ᚾᛁᛗ ᚺᛟᚦ ᚹ ᛋᛗᛖᚱᛏᛁ
***
Первый заложный рухнул с двумя дырами во лбу. Но через секунду поднялся и пошел дальше. Второй получил заряд дроби в грудь — упал и продолжил ползти. Толку ноль. Десятки, сотни — узкая лестница не давала увидеть, сколько их там.
— Они не дохнут! — Лазарь всадил полобоймы в ближайшего мертвеца.
— Заложные покойники! — крикнул снизу Рарог. — Соль! Нужна соль!
— В сумке! — Гордей отшвырнул мертвеца прикладом. — Док, прикрой!
Лазарь встал в полный рост, ведя огонь двумя руками. Глоки рычали синхронно, выплевывая серебро. Мертвецы падали, поднимались, падали снова. Воздух наполнился пороховым дымом и вонью разложения.
Гордей выхватил мешочек соли из походной сумки. Старая добрая соль из Мертвого моря — лучшее против нежити.
— Лови! — он швырнул горсть в лицо ближайшему заложному.
Эффект был мгновенным. Мертвец взвыл — нечеловеческий звук, от которого кровь стыла в жилах. Кожа задымилась, почернела, начала осыпаться. Он рухнул и больше не поднялся.
— Работает! — Лазарь подхватил второй мешочек. — Давай, насолим им!
Братья работали как единое целое. Гордей швырял соль, Лазарь добивал ослабевших выстрелами. Лестница покрылась телами, но мертвецы продолжали лезть.
— Кончается! — Гордей вытряхнул последние крупинки.
— И патроны тоже! — Глоки щелкнули вхолостую.
— Вниз! — заорал Рарог. — Сюда!
Братья отступили. На последней ступеньке Лазарь споткнулся. Падая, увидел, как ближайший заложный тянется к его горлу почерневшими пальцами.
Время замедлилось. Дар показал собственную смерть — удушье, темнота, холод...
Вспышка!
Ослепительный свет ударил из кузни. Вечный огонь ожил, взревел, выплеснулся наружу огненной волной. Рарог стоял у очага, подняв руки. Старый дух пылал — в прямом смысле. Огонь струился по его телу, превращая в живой факел.
— Именем Cварога! — голос Рарога прогремел как удар грома. — Сгинь, нежить!
Огненная волна прокатилась по лестнице. Заложные вспыхивали как спички, превращаясь в пепел за секунды. Их вопли слились в единый хор, от которого задрожали стены.
Потом — тишина. Только пепел кружился в воздухе, оседая черными хлопьями.
Рарог покачнулся и рухнул на колени. Огонь на его теле погас.
— Рар! — братья подбежали к нему.
— Я... в порядке... — он тяжело дышал. — Просто... много сил ушло. Слишком много.
— Ты спас нас, — Гордей помог ему подняться.
— Пока. Это была только первая волна. Чернобог пошлет еще.
Лазарь поднялся проверить дом. Прихожая была разгромлена. Входной двери не существовало — на ее месте зияла дыра с обугленными краями. Пол покрывал толстый слой пепла.
А за порогом...
— Гор! Иди сюда!
За порогом падал снег. Черный снег. Хлопья размером с ладонь медленно опускались с неба, покрывая землю темным саваном. Где снежинки касались травы, она чернела и увядала.
— Началось, — Гордей встал рядом. — Рар был прав. Когда черный снег пойдет по-настоящему...
— Живые начнут умирать, — закончил Лазарь.
Он протянул руку, поймал снежинку. Та обожгла кожу холодом, оставив темное пятно.
— Ай, блин!
— Не трогай! Это же проклятый снег!
Вдалеке послышался вой. Потом еще один. И еще. Волчий вой, но неправильный. Слишком долгий, слишком голодный.
— Оборотни? — Лазарь потер обожженную ладонь.
— Или хуже. Док, нужно решать. Либо укрепляемся здесь, либо уходим.
— Дом без защиты. Дверь выбита, окна... — Лазарь осекся, глядя вверх.
В окне второго этажа мелькнуло лицо. Бледное, с пустыми глазницами. Потом другое. И третье.
Заложные. Они не ушли. Они ждали наверху.
— Вот черт...
Стекло взорвалось. Мертвецы попадали из окон. Десятки тел ударились о землю с влажным хлюпаньем. И начали подниматься.
— В кузню! — заорал Гордей. — Быстро!
***
Они захлопнули тяжелую дверь кузни, навалились спинами. Удар! Металл прогнулся. Еще удар! Петли заскрипели.
Рарог начертил молотом круг в воздухе. Огненные руны вспыхнули на двери, складываясь в защитный узор. Удары снаружи стихли.
— Долго продержится? — Лазарь сполз по двери, тяжело дыша.
— Час, может два. Потом руны выгорят.
— И что дальше?
— Дальше... — Рарог тяжело опустился на лавку. — Дальше либо мы найдем способ попасть в Навь, либо Чернобог пришлет кого-то посерьезнее заложных.
В кузне повисла тишина. Только потрескивал вечный огонь да изредка доносились удары снаружи — мертвецы проверяли защиту на прочность.
— Итак, — Гордей сел напротив Рарога. — Рассказывай. Чернобог, Навь, печати. Все по порядку.
— Чернобог — древний. Старше меня, старше вашего рода. Он был здесь, когда мир только разделился на Явь, Навь и Правь.
— Бог смерти? — спросил Лазарь, перезаряжая Глоки — в сумке нашлись запасные обоймы.
— Не совсем. Он... судья мертвых. Или был им. Но тысячи лет в Нави меняют любого. — Рарог потер виски. — Он возненавидел живых. Считает, что мертвые имеют больше прав — их больше, они дольше существуют.
— И поэтому хочет сломать печати?
— Семь Печатей держат границы миров. Представь — египетские мумии в Москве, драугры в Каире, китайские призраки в Нью-Йорке. Боги сойдут с ума от чужих молитв. Мертвые восстанут везде.
— И дед — ключ к первой печати, — понял Гордей. — Значит, нужно вернуть его. Как попасть в Навь?
— Навь — это не подвал, откуда можно выйти по лестнице. Это целый мир. Темный, извращенный, полный опасностей. Живые там долго не протянут.
— А как же Орфей? — Лазарь вспомнил легенды. — Он спускался за Эвридикой.
— И вернулся один. Навь не отпускает просто так. — Рарог замолчал, глядя в огонь. — Иногда плата — годы жизни. Иногда — воспоминания. А иногда... часть души остается там навсегда.
Братья переглянулись.
— Есть другие способы? — спросил Гордей.
— Можно попробовать договориться. Но Чернобог... не любит договоры. Можно найти союзников среди мертвых — не все служат ему. Можно...
Грохот!
Защитные руны на двери вспыхнули ярче. Что-то очень большое ударило снаружи.
— Они привели кого-то, — Рарог вскочил. — Большого.
— Чем больше шкаф... — Лазарь проверил патроны. Мало. Слишком мало. — Интересно, кто там?
Ответом стал рев. Нечеловеческий, полный голода и ярости. От него задрожали стены, посыпалась каменная крошка с потолка.
— Это не заложный, — прошептал Рарог. — Это... нет. Только не...
— Что? Что там?
— Мара... Зеркальная Мара. Чернобог прислал одного из своих генералов.
Дверь содрогнулась. Защитные руны начали тускнеть.
— У нас минута, может две, — Рарог схватил молот. — Слушайте внимательно. Что бы вы ни увидели, что бы она ни показала — не верьте. Мара питается страхом и сомнениями.
— А как ее убить?
— Разбить ее истинную форму. Но сначала нужно ее увидеть. Настоящую, а не отражения.
Руны погасли. Дверь медленно открылась.
На пороге стояла женщина. Красивая, в белом платье, с длинными черными волосами.
Лицо казалось знакомым, но братья не могли вспомнить, где его видели.
— Мальчики мои, — голос был мягким, любящим. — Что же вы тут делаете? Идите ко мне.
Лазарь сделал шаг вперед, потом замер.
Лицо. Он узнал лицо.
— Мама? — голос сорвался.
Это была она. Елена Морозова. Та, что бросила их после смерти отца. Та, что выбрала бутылку вместо сыновей.
— Лазарик, — она протянула руки. — Прости меня. Я была неправа. Но я вернулась. Вернулась за вами.
— Это не она! — Гордей схватил брата за плечо. — Док, это Мара! Не слушай!
— Гордеенька, — женщина повернулась к старшему. — Ты всегда был таким серьезным. Прямо как папа. Но я люблю вас обоих. Одинаково.
— Заткнись! — Гордей поднял двустволку. — Наша мать мертва. Пьянь загубила ее десять лет назад.
— Разве мертва? — женщина улыбнулась.
Слишком широко.
— Разве любовь умирает? Разве материнское сердце может забыть своих детей?
Она сделала шаг. Свет вечного огня отразился в ее глазах, и на секунду братья увидели правду.
Пустые глазницы. Черные провалы вместо глаз.
Лазарь выстрелил первым. Пули прошли сквозь Мару, оставив дымящиеся дыры. Она засмеялась — звук разбитого стекла.
— Глупые дети. Вы не можете убить память. Не можете убить боль.
Ее лицо начало меняться. Теперь это был отец. Михаил Морозов. Сильный, надежный, мертвый.
— Сыновья, — его голос был таким, каким они помнили. — Я погиб из-за проклятия. Из-за этой силы. Бросьте все. Бегите. Живите нормальной жизнью.
— Пап... — Гордей дрогнул.
— Не слушайте! — Рарог швырнул в Мару горящую головню. — Это все ложь!
Мара даже не пошевелилась. Огонь прошел сквозь нее. Но там, где он коснулся, мелькнуло что-то другое.
Темная фигура, состоящая из осколков зеркал.
— Вот ты где, — прошептал Лазарь.
Он закрыл глаза, позволив Дару вести себя. Холод разлился по венам — но не тот холод, что замораживал душу. Это была ясность. Четкость.
Он видел смерть во всех ее проявлениях. И Мара была ходячей смертью.
— Гор, зеркала! Она вся из зеркал! Бей по отражениям!
Гордей не раздумывал. Двустволка рявкнула, посылая заряд дроби в тени за Марой.
Звон!
Одно из зеркал-теней разлетелось. Мара взвыла, ее облик дрогнул.
— Есть! Давай еще!
Братья открыли огонь. Но Мара была быстрой. Она металась по кузне, меняя облики — мать, отец, дед, даже маленькие версии их самих.
— Вы убиваете свои воспоминания! — кричала она голосами всех, кого они любили. — Убиваете свое прошлое!
— Лучше убить прошлое, чем позволить ему убить будущее! — Лазарь перезарядил Глоки.
И тут он увидел.
Пока Мара металась, уворачивалась, меняла облики — в углу кузни появилось зеркало. Настоящее, не иллюзия. И в нем отражалась истинная форма Мары — существо из тысячи осколков, скрепленных тьмой и страхом.
— Рар! Молот! Угол!
Рарог не стал спрашивать. Молот Сварога полетел в указанном направлении.
Удар!
Зеркало взорвалось тысячей осколков.
Мара закричала. По-настоящему. Все ее отражения схлопнулись в одну точку. На секунду она предстала в истинном облике — чудовище из зеркальных осколков, с тысячей лиц в каждом осколке.
Потом начала рассыпаться.
— Вы... не понимаете... — ее голос распадался на эхо. — Он идет... Черный Владыка... никто не спасется... даже вы... особенно вы...
Последний осколок упал на пол и почернел. Мара исчезла.
В кузне повисла тишина.
— Это была разведка, — наконец сказал Рарог. — Чернобог проверял вашу силу.
— И что он узнал?
— Что вы сильнее, чем он думал. Но недостаточно сильны для Нави.
— Значит, станем сильнее, — Гордей перезарядил двустволку. — Что нужно?
— Союзники. Знания. И... — Рарог замялся.
— Что?
— Благословение. От тех, кто сильнее Чернобога. От светлых сил.
Снаружи вдруг стало тихо. Подозрительно тихо.
Лазарь подошел к маленькому окну, выглянул. И отшатнулся.
— Эм... парни? У нас проблема.
— Еще одна? — Гордей подошел к окну. — Твою ж...
Весь двор был покрыт черным снегом. Слой в полметра за какой-то час. И снег продолжал падать — плотный, темный, несущий смерть.
Но хуже было другое.
Посреди двора стоял человек. Высокий, в черном плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Он не двигался, просто стоял и смотрел на дом. От его фигуры расходились круги абсолютной темноты.
— Кто это? — прошептал Лазарь.
— Вестник, — Рарог побледнел. — Вестник Чернобога. Он принес послание.
Фигура подняла руку. В воздухе загорелись руны — черные, пульсирующие, древние. Братья не знали языка, но смысл был ясен.
«Время истекает. Первая печать падет на рассвете. Придите и посмотрите. Или прячьтесь и ждите конца.»
Руны погасли. Вестник развернулся и пошел прочь, оставляя дымящиеся следы в черном снегу.
— Рассвет, — Гордей посмотрел на часы. Стрелки задрожали и начали крутиться с бешеной скоростью. — Сколько у нас времени?
— В Нави время течет иначе, — Рарог покачал головой. — Может, час. Может, минута. Может, уже поздно.
— Значит, решаем сейчас. — Лазарь проверил патроны. Почти пусто. — Идём за дедом или...
— Идем, — отрезал Гордей. — Вопрос — как.
***
Рарог подошел к дальней стене кузни. Провел рукой по камням, нащупывая что-то.
— Ваш прадед был умным человеком. Параноиком, но умным. Он знал — однажды придется бежать. Или идти туда, куда не ходят живые.
Щелчок.
Часть стены отъехала в сторону, открывая узкий проход.
— Туннель?
— Старый путь. Ведет к Кривому Дубу — тысячелетнему дереву на границе миров. Если где и можно открыть портал в Навь, так это там.
— Почему ты раньше не сказал? — Лазарь уже шагнул в темноту.
— Потому что это билет в один конец! — Рарог схватил его за плечо. — Портал работает только на вход. Выйти можно будет только через главные врата Нави. А их стережет сам Чернобог.
— Прекрасно. — Гордей стянул с полки походный мешок. — Что берем?
— Все. Соль, серебро, освященную воду. И... — Рарог подошел к сундуку в углу. — Это.
Он достал два предмета. Медальон на цепи — круглый, с изображением снежинки. И перо — красно-золотое, пульсирующее внутренним светом.
— Медальон был вашей бабки. Единственное, что защитит от морока Нави. Без него потеряете рассудок за час.
— А перо?
— Перо жар-птицы. Мое... последнее. — Рарог помолчал. — Если дела пойдут совсем плохо — сломайте. Я приду. Один раз.
— Рар, ты же привязан к кузне...
— Приду, — повторил Рарог. — Даже если это убьет меня. Мы же... семья.
Момент молчания. Потом Гордей кивнул, пряча медальон под рубашку. Лазарь взял перо, засунул во внутренний карман.
— Оружие проверили?
— Мало патронов, — Лазарь покачал головой. — На большой бой не хватит.
— В Нави обычное оружие работает плохо. Там другие законы. Важнее воля, вера, сила духа. И... ваш дар.
— Заморозка? — Лазарь посмотрел на свои руки. Кожа была бледной, почти синеватой. Пальцы подрагивали от внутреннего холода.
— Мертвые боятся холода жизни больше, чем живые — холода смерти. Используй это.
Наверху что-то грохнуло. Потом еще. Словно великан молотил по крыше.
— Время вышло, — Рарог подтолкнул их к проходу. — Идите. Быстро!
— А ты?
— Задержу их. Сколько смогу.
— Рар...
— Идите! — старый дух вспыхнул.
Буквально.
Огонь окутал его тело, превращая в живой факел.
— Это мой дом. Мой огонь. Моя битва. А ваша — впереди.
Братья нырнули в туннель. Позади грохнул взрыв — Рарог выпустил всю мощь вечного огня. Крики, вой, запах горелой плоти.
Туннель был узким, низким. Приходилось идти согнувшись. Стены сочились влагой, под ногами хлюпала жижа. Но братья не останавливались.
Позади бушевала битва — Рарог продавал свою жизнь как можно дороже.
— Видишь что-нибудь? — Гордей шел первым, держа перед собой фонарь.
— Темно, как в жо... — Лазарь осекся. — Стоп. Гор, стой!
Старший брат замер. В свете фонаря впереди блеснула вода. Подземная река, быстрая и черная.
— В обход?
— Нет. Но смотри — лодка.
Действительно, у берега покачивалась старая лодка. Дерево почернело от времени, но держалась на плаву.
— Слишком удобно, — Гордей проверил шест. — Ловушка?
— Или прадед действительно все продумал. Пошли, время поджимает.
Они сели в лодку. Та накренилась, но выдержала. Гордей оттолкнулся шестом, и течение подхватило их.
Река несла их в темноту. Фонарь выхватывал из мрака влажные стены, низкие своды, странные наросты на камнях.
Иногда в воде мелькало что-то — то ли рыба, то ли...
— Не смотри в воду, — предупредил Гордей. — Помнишь легенды о подземных реках?
— Угу. Души неупокоенных, бла-бла-бла. Детские сказки.
Но Лазарь отвёл взгляд, в тёмной воде действительно мелькали лица. Искаженные, кричащие, тянущие руки вверх.
Река вынесла их в пещеру. Огромную, с потерявшимся в темноте потолком.
А посередине...
— Вот это дуб, — присвистнул Лазарь.
Кривой Дуб был чудовищен. Ствол толщиной с дом изгибался немыслимыми углами. Ветви тянулись во все стороны, исчезая в темноте. Корни уходили глубоко в землю, местами выныривая на поверхность как спины морских змеев.
Но самым жутким были листья. Черные, шелестящие без ветра. И на каждом — лицо. Маленькое, искаженное в крике лицо.
— Души, — прошептал Гордей. — Это души тех, кто пытался пройти в Навь без разрешения.
— Веселуха. И как нам получить разрешение?
— Кровью. Всегда кровью.
Они подошли к стволу. В коре зияла расщелина — природный портал между мирами. Но затянутый чем-то мутным, похожим на пленку.
Гордей достал нож, полоснул по ладони. Кровь капнула на корни.
Дуб вздрогнул. Листья зашелестели громче, лица на них открыли рты в беззвучных криках.
— Морозовы идут в Навь, — громко сказал Гордей. — По праву крови. По праву рода. По праву мести.
Пленка дрогнула. Но не исчезла.
— Мало, — Лазарь тоже порезал ладонь. — Вместе.
Братья прижали окровавленные ладони к стволу. Холод и жар — лед Лазаря и внутренний огонь Гордея. Противоположности, но из одной крови.
Дуб взревел.
Да, именно взревел — звук шел из самой древесины. Пленка лопнула, открывая проход. За ней клубилась тьма. Живая, голодная тьма.
— Готов? — Гордей посмотрел на брата.
— Погнали! Дед там. Один. С психом-богом.
— Тогда пошли. И... Док?
— М?
— Что бы ни случилось — ты мой брат. Лучший брат, какой может быть.
— Гор, только без соплей. А то я подумаю, что ты Мара.
Гордей усмехнулся.
— Пошли спасать деда, придурок.
— Пошли, зануда.
Они шагнули в темноту.
Портал сомкнулся за их спинами с чавкающим звуком. Кривой Дуб остался в пустой пещере. Только листья шелестели, и лица на них улыбались.
Жутко, предвкушающе улыбались.
А высоко над землей, в мире живых, черный снег падал все гуще. Первая печать готовилась пасть.
И братья Морозовы неслись навстречу судьбе в мире, где мертвые правят, а живые — всего лишь гости.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Даже в аду.
***
ᛈᛟᛋᛚᛖᛞᚾᛁᛃ ᛋᚾᛖᚷ ᚲᚨᛋᛏ ᛞᚹᚨ
Глава 2. Добро пожаловать в ад (Часть I)
«В Нави все врут. Даже правда.»
ᚹ ᚾᚨᚹᛁ ᚹᛋᛖ ᚹᚱᚢᛏ ᛞᚨᛃᛖ ᛈᚱᚨᚹᛞᚨ
***
Алина Сергеевна, двадцать восемь лет, менеджер среднего звена в банке «Открытие». Третий год в разводе, кот Барсик, ипотека на однушку в Бутово. Сегодня — особенный день. Максим с сайта знакомств наконец-то согласился прийти на ужин.
Готовила с утра. Борщ по маминому рецепту — со свеклой на сале, чтобы цвет был правильный. Котлеты из трех видов мяса, как учила бабушка. Наполеон из «Азбуки вкуса» — не успела испечь сам, но Максим не узнает.
— Очень вкусно, — улыбается он. Красивый, в меру небритый, глаза карие с искорками. — Прямо как дома в детстве.
— Правда? — Алина расцветает. Так давно никто не хвалил ее готовку. — Я так старалась! Еще добавки?
— С удовольствием.
Она встает, идет за чаем. В прихожей старое зеркало в резной раме — досталось от прабабки. Алина машинально глядит на отражение, поправляет прядь.
И замирает.
В зеркале на тарелке Максима копошатся черви. Жирные, белые, выползают из котлет, падают на скатерть, извиваются в борще. А сама она...
Кожа серая, местами отваливается кусками. Из левой глазницы течет что-то черное. Платье — то самое, любимое, синее в горошек — провисает на костях.
— Алиночка? — зовет Максим из кухни. — Ты там долго?
Она моргает. В зеркале — обычное отражение. Милая женщина, уставшая после работы, но старающаяся выглядеть хорошо для гостя.
Снова смотрит. Снова ужас.
— Да, иду! — кричит она, не отрывая взгляд от зеркала.
В отражении ее рот растягивается неестественно широко.
— Кушай, милый. Скоро станешь таким же сытым, как мы.
Максим в гостиной тянется за вилкой. Рука проходит насквозь. Он смотрит на ладонь — она полупрозрачная, сквозь кожу видны кости.
— Что за... — начинает он и осекается.
На пороге кухни стоит Алина. Милая, улыбчивая, с чайником в руках. Но за ее спиной в зеркале видна настоящая кухня — почерневшие стены, пол усеян костями, на плите варится что-то в человеческом черепе.
А за окном кухни, едва различимый в тумане — силуэт перевернутого дома с трубами, из которых валит черный снег.
— Чай будешь, дорогой? — спрашивает Алина. Челюсть отваливается и падает на пол. — Ой, прости. Я еще не привыкла.
Максим пытается встать. Ноги не слушаются — приросли к стулу. Нет, не приросли. Срослись. Он уже часть этой квартиры. Часть этого ужина. Часть Алины, которая так долго была одна.
— Не бойся, — шепчет она, наливая чай прямо сквозь его руку. Кипяток проходит насквозь, оставляя ощущение холода. — Скоро привыкнешь. У нас тут... уютно.
За окном медленно падает черный снег.
***
Портал выплюнул братьев как кость, которой подавился. Лазарь влетел лицом в грязь — теплую, пульсирующую, с прожилками как вены. Гордей приземлился сверху, выбив из младшего весь воздух.
— Слезь! — Лазарь попытался вытолкнуть брата. — Ты меня раздавишь, медведь!
— Не ори. Ориентируюсь.
— Ориентируйся не на мне!
Грязь под ними дернулась. Словно огромное существо вздохнуло во сне. Лазарь замер.
— Гор... это что подо мной?
— Не знаю. И знать не хочу. Вставай.
Они поднялись, отряхиваясь. Грязь липла к одежде, теплая и склизкая. Запах ударил в нос — сладковатая гниль с горьким привкусом. Как в морге, только хуже.
— Фу, блин! — Лазарь выплюнул черную жижу. — Это что, какашки мертвецов?
— Не смеши меня, — Гордей брезгливо стряхнул комок с рукава. — Хотя... пахнет похоже.
— Срань господня! Это реально какашки?!
— Док, заткнись и посмотри вокруг. У нас компания.
Лазарь поднял голову и замер.
Навь встретила их серым небом без солнца, без облаков. Просто пустота, излучающая тусклый свет. Под ногами — черная земля, местами покрытая той самой пульсирующей грязью. А вокруг...
Вместо деревьев из земли торчали скелеты. Огромные, явно не человеческие. Ребра великанов образовывали арки, черепа размером с дом смотрели пустыми глазницами. Некоторые шевелились — медленно, словно во сне, поворачивая головы вслед за движением.
— Нишутя себе, — выдохнул Лазарь. — Это что за кладбище гигантов?
— Это Навь, — Гордей проверил двустволку. Патроны на месте, но металл покрылся инеем. — Мир мертвых. Чего ты ждал, цветочки?
— Ну точно не это!
Вдалеке виднелся город. Обычные дома, пятиэтажки, даже телевышка торчала. Но что-то было не так. Присмотревшись, Лазарь понял — здания стояли под неправильными углами. Одни наклонились, другие висели в воздухе, третьи были перевернуты крышами вниз.
— Гравитация сломалась? — Лазарь потер глаза.
— Или архитектор был мертвым. Док, медальон!
Гордей схватился за грудь. Под рубашкой что-то грелось.
— Горячий! Прямо жжет!
— Рар говорил — защита от морока. Значит, морок уже пытается влезть в головы.
— Супер. День начинается отлично. Стоим по колено в дерьме мертвецов, вокруг скелеты машут ручками, а впереди город-перевертыш. Что дальше?
— Дальше? — раздался голос из-за ближайшего скелета. — Дальше либо сдохнете, либо станете как я. Третьего не дано!
Из-за гигантских ребер вышел мужик. Самый обычный русский мужик — ушанка со сломанным козырьком, ватник с прожженными дырками, кирзовые сапоги, стоптанные до невозможности. В руке — армейская фляжка. От него пахло водкой, табаком и еще чем-то... старым. Как от вещей с чердака.
— Опа, живые! — лицо мужика расплылось в улыбке. Не хватало половины зубов. — Давненько не видел! Сколько лет прошло... или веков? А, какая разница!
Братья переглянулись. Гордей незаметно передвинул палец на спусковой крючок.
— Ты еще кто? — спросил Лазарь.
— Степаныч я. Местный... как его... — мужик почесал затылок. Под ушанкой что-то зашевелилось. — Экскурсовод! Во, точно! По Нави вожу всяких идиотов.
— Почему идиотов? — обиделся Лазарь.
— А кто еще живым в Навь полезет? Нормальные люди дома сидят, детей растят, водку пьют. А вы вот приперлись. Значит, либо психи, либо герои. Но героев я лет сто не встречал. Все передохли.
— Обнадеживающе, — буркнул Гордей.
— А что вы хотели? — Степаныч сделал глоток из фляги. Запах спирта ударил в нос. — Тут Навь, детка! Тут все помирают. Даже мертвые.
— Как это — даже мертвые? — Лазарь шагнул ближе.
— А вот так! Помер ты, думаешь — все, конец мучениям? Хрен там! Попал в Навь — мучайся дальше. А если не повезет — помрешь еще раз. И попадешь еще глубже. А там... — Степаныч передернулся. — Там лучше не бывать.
— Ты давно здесь? — спросил Гордей.
— О, давно! При Александре Первом помер. От французской картечи. Бородино, мать его растак!
Степаныч гордо выпятил грудь. Ватник распахнулся, показывая дыру размером с кулак. Сквозь нее было видно позвоночник.
— И остался здесь? Почему?
— А куда идти? — Степаныч философски развел руками. — Жена небось уже замуж вышла. Сто раз правнуков нарожала. Дети выросли, забыли батю. Внуки меня и не знали. А тут... тут хоть водка не кончается!
— Почему не ушел дальше? В рай там, или... — начал Лазарь.
— В раю скучно, в аду тесно, а здесь... — Степаныч сделал еще глоток. — Здесь хоть есть с кем выпить. Даже если это мертвецы.
— И ты просто... бродишь тут сотни лет?
— Не просто брожу! Я вожу таких вот дураков, как вы. Показываю дорогу. За умеренную плату.
— Какую плату? — напрягся Гордей. — У нас денег нет. То есть, есть, но вряд ли твои деньги.
— Деньги? — Степаныч расхохотался. Смех был как кашель туберкулезника. — На кой мне деньги? Я двести лет мертвый! Мне истории нужны. Свежие, из мира живых. Расскажете пару баек — проведу куда надо.
— Только истории?
— А что еще с вас взять? Души у вас пока целые, кровь горячая... хотя погоди-ка.
Степаныч подошел к Лазарю, принюхался. Младший Морозов отшатнулся — от мертвеца пахло землей и тленом.
— Тааак, — протянул проводник. — А ты, парень, не совсем живой уже. Холодком от тебя тянет. Нездешним холодком.
— Это семейное, — буркнул Лазарь.
— Семейное?
— Типа, — согласился Гордей. — Нам нужно в центр Нави. К дворцу Чернобога.
Степаныч присвистнул. Изо рта вылетело что-то маленькое и черное — то ли муха, то ли кусок легкого.
— Ну вы даете! Прямо к Черному Владыке? Это ж самоубийство!
— У нас там дед, — отрезал Лазарь. — И мы его заберем.
— Ваш дед у Чернобога? — Степаныч покачал головой. — Тогда соболезную. Был дед, да сплыл. Никто от Черного Владыки не возвращался.
— Мы будем первыми.
— О, какие смелые! — Степаныч еще раз глотнул из фляги. — Ладно, по рукам. Истории в дороге расскажете. Пошли, пока местные не проснулись.
— Местные?
— Заложные покойники. Они тут везде. Днем спят, ночью бродят. А сейчас как раз...
Вдалеке раздался вой. Потом еще один. Десятки голосов подхватили, сливаясь в жуткий хор.
— ...просыпаются, — закончил Степаныч. — Пошли быстрее. Они голодные после сна.
***
Степаныч вел их между скелетами великанов. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно они шли внутри огромного музыкального инструмента. Кости резонировали, издавая низкий гул.
— Не трогайте ничего, — предупредил проводник. — Не смотрите в глазницы. И главное — не отвечайте, если кто заговорит.
— А что будет, если ответить? — Лазарь, конечно, тут же уставился в ближайший череп.
— Станешь частью скелета. Будешь торчать тут до скончания времен. Или пока кто-нибудь не ответит тебе. Тогда поменяетесь местами.
— Весело у вас тут.
— Навь — не курорт. Тут свои правила. Первое и главное — не верь глазам. Особенно своим.
— Это как? — Гордей обошел подозрительно шевелящуюся кость.
— А вот так! Видишь дерево? — Степаныч ткнул вперед.
Действительно, между скелетами росло дерево. Черное, корявое, но живое. Даже листья были.
— Это не дерево. Это Федька-висельник. Повесился в 1876 году. Теперь притворяется деревом, ловит зазевавшихся.
— А если действительно дерево?
— Тогда это еще хуже. Живое в Нави долго не живет. Либо становится мертвым, либо чем-то средним. А среднее — самое поганое.
Они вышли к реке. Черная вода текла... вверх. По склону холма, игнорируя все законы физики.
— Река Слез, — объявил Степаныч. — Не пейте, не трогайте, не смотрите на отражение.
— Почему? — Лазарь уже наклонился к воде.
Гордей дернул его за шиворот.
— Потому что будешь вечно плакать, — пояснил Степаныч. — Видишь на дне?
Братья присмотрелись. На дне реки лежали лица. Сотни, тысячи лиц. Все плакали, рты открыты в беззвучных рыданиях.
— Это те, кто попил. Теперь их слезы — часть реки. И так будет всегда.
— А как перейти?
— По мосту, как все нормальные... то есть ненормальные люди.
Мост оказался из костей. Человеческих. Хруст под ногами отдавался в желудке.
— Не думайте о том, что это были люди, — посоветовал Степаныч. — Думайте, что это... ветки. Да, сухие ветки.
— Ветки не хрустят ТАК, — поморщился Лазарь.
На середине моста он остановился, стащил перчатку поправить волосы. Замер.
— Док? — Гордей обернулся. — Что?
— Ногти... — Лазарь смотрел на свою руку.
Ногти были синими. Не голубоватыми, как от холода. Синими, как у утопленника.
— Давно они такие? — тихо спросил Гордей.
— Не знаю. В усадьбе вроде нормальные были.
— Это Навь, — Степаныч покачал головой. — Она проявляет то, что скрыто. У тебя внутри холод, парень. Мертвый холод. И он прорывается наружу.
— Но я живой!
— Пока. Но ненадолго, судя по ногтям. У тебя проклятие?
— Типа того, — Лазарь натянул перчатку обратно. — Родовое.
— Ооо, родовые самые поганые. От них не избавишься. Только если...
— Что?
— Не, забудь. Это не для живых способ.
Они дошли до конца моста. Впереди расстилались Поля Скорби — бесконечная равнина серой травы под серым небом. Кое-где торчали черные деревья с веревками на ветвях.
— Не смотрите на висельников, — в который раз предупредил Степаныч. — Они...
— Зануды, помним, — перебил Лазарь.
Но было поздно. На ближайшем дереве качалось тело. Против ветра, как заметил Гордей. Мужчина в старом кафтане, лицо синее, язык вывалился.
И он смотрел прямо на них.
— Эй, — прохрипел висельник. — Эй, живые! Подождите!
— Не отвечайте! — зашипел Степаныч.
— Я знаю вас! Я знал вашего прапрадеда!
Лазарь дернулся, но Гордей удержал его.
— Он был моим другом! Мы вместе... вместе...
Голос висельника стих. Он продолжал качаться, глядя пустыми глазами.
— Что с ним? — шепнул Лазарь.
— Забыл, — пояснил Степаныч. — Они всегда забывают. Помнят, что хотят что-то сказать, но что именно — нет. Потому и зануды. Могут часами бормотать, пытаясь вспомнить.
Ветер усилился. И в нем...
«...не туда идете...»
Лазарь вздрогнул.
«...Морозовы всегда упрямые...»
«...как отец ваш...»
— Слышишь? — он схватил Гордея за рукав.
— Не слушай. Это ветер.
— Но они знают наши имена!
— В Нави все всё знают, — Степаныч пожал плечами. — Мертвых больше, чем живых. Миллиарды душ за всю историю.
«...зря пришли...»
«...не спасете...»
«...станете как мы...»
— А может, стоит прислушаться? — Лазарь огляделся. — Вдруг предупреждают?
— Или заманивают, — отрезал Гордей. — Пошли дальше.
Они ускорили шаг. Висельники на деревьях провожали их взглядами, губы шевелились в беззвучных словах.
— Кстати, — вдруг спросил Лазарь, — а тут, WiFi есть?
Степаныч остановился так резко, что братья чуть не налетели на него.
— Чего?
— Ну, интернет. Мировая паутина. Сеть.
— Это по-французски? — подозрительно прищурился проводник.
— Да нет же! Это... как бы объяснить... способ общаться на расстоянии.
— А! Телеграф, что ли?
— Типа того. Только круче.
— Не, телеграфов не держим. И вообще, французское не признаем. Принципиально. После Бородина зарекся — никакой французской хрени!
— Но интернет не французский...
— Мне по барабану! Звучит по-французски — значит, не надо. У нас тут все по-простому. Умер — лежи. Не хочешь лежать — броди. Захотел выпить — придумай водку. Вот!
Степаныч с гордостью продемонстрировал флягу.
— Как это — придумай водку? — заинтересовался Гордей.
— Единственный плюс Нави. Что сильно захочешь — то и получишь. Я двести лет хотел водку, которая не кончается. И придумал! Смотрите!
Он сделал огромный глоток, опустил флягу, потряс. Булькание подтвердило — внутри по-прежнему полно.
— Правда, на вкус как ослиная моча, — добавил Степаныч. — Но это детали.
Впереди показался город. Тот самый, с перевернутыми домами. Вблизи он выглядел... нормально. Обычный российский областной центр. Пятиэтажки, девятиэтажки, пара высоток. Даже вывеска магазина мигала.
— Стоп, — Гордей поднял руку. — Это что, настоящий город?
— Как бы тебе сказать... — Степаныч почесал затылок. Из-под ушанки выпал жук и уполз обратно. — И да, и нет. Город настоящий. Вот только он не совсем... мертвый.
— В смысле?
— В прямом. Город молодой. Лет тридцать всего. Появился в девяностые.
— Города не появляются просто так.
— В Нави появляются. Знаете, сколько народу в девяностые померло? Тысячи. Десятки тысяч. От пуль, от водки, от безнадеги. И многие не хотели уходить дальше. Застряли.
— И?
— И решили — будем вместе. Целым районом. А потом районы срослись в город. Живой город из мертвых людей.
— Это метафора? — с надеждой спросил Лазарь.
— Хотелось бы. Знаете, как желудок работает?
— Переваривает пищу, — неуверенно ответил Гордей.
— Во! Только тут пища — это вы. Живые. Город заманивает, глотает и переваривает. Медленно. Чтобы не помер сразу, а стал частью городского... организма.
— И мы туда пойдем?! — Лазарь отступил на шаг.
— А в обход — трое суток. Через Темный Лес. Там Паучиха живет. По сравнению с ней город — санаторий.
Братья переглянулись.
— Ладно, — Гордей проверил патроны. — Правила?
— Не ешьте ничего. Не пейте. Не спите. Не заходите в здания. И главное — если предложат остаться, отказывайтесь. Вежливо, но твердо.
— А если не вежливо?
— Тогда бегите. Быстро.
Степаныч замолчал и посмотрел на город.
— Он скоро проснется.
Братья переглянулись.
Вокруг было тихо. Но ненадолго.
***
ᛞᛟᛒᚱᛟ ᛈᛟᛃᚨᛚᛟᚹᚨᛏᚺ ᚹ ᚨᛞ ᚲᚨᛋᛏ ᛟᛞᛁᚾ
Глава 2. Добро пожаловать в ад (Часть II)
«Мертвые не спят. Они просто притворяются.»
ᛗᛖᚱᛏᚹᛁᛖ ᛈᚱᛁᛏᚹᛟᚱᛁᚢᛏᛋᛁᚨ
***
Город встретил их тишиной. Улицы пусты, светофоры мигают, но машин нет. В окнах темно, только кое-где мелькают силуэты.
— Жутковато, — пробормотал Лазарь.
— Это еще цветочки, — Степаныч уверенно шел по главной улице. — Вот когда они выйдут...
Словно по команде, двери начали открываться. Из подъездов выходили люди. Обычные люди в одежде из девяностых — спортивные костюмы, кожаные куртки, малиновые пиджаки. Женщины с начесами, в леггинсах и свитерах с люрексом.
Все улыбались.
— Гости! — радостно крикнула женщина с сумкой-челноком. — Ой, какие молодые! Красивые!
— Давно гостей не было! — поддержал мужик в адидасе. — Оставайтесь на ужин!
— У нас весело! — дети в китайских кроссовках прыгали через скакалку. — Поиграйте с нами!
— Спасибо, мы спешим, — Гордей пытался протиснуться через толпу.
Но людей становилось все больше. Они выходили из всех дверей, окружали, улыбались своими слишком широкими улыбками.
— Куда же вы спешите? — женщина в леопардовом платье погладила Лазаря по руке. Прикосновение было холодным и влажным. — У нас тут хорошо. Квартиры есть, работа есть...
— Водка есть! — крикнул кто-то из толпы.
— И девочки красивые! — подмигнул парень с золотой цепью на шее.
— Спасибо, но нам правда надо идти, — Лазарь вывернулся из цепких рук.
— Да куда вы пойдете? — директор школы в помятом костюме покачал головой. — Дальше только хуже. А у нас — цивилизация. Пусть и мертвая, но цивилизация.
Толпа сомкнулась плотнее. Дышать стало трудно — от людей пахло сыростью и чем-то приторно-сладким.
— А может, правда останемся? — вдруг сказал Лазарь.
Гордей дернулся.
— Док?
— Ну а что? Смотри — нормальный город. Люди приветливые. И магазин есть.
— Лазарь!
— Вот и славно! — обрадовалась женщина в леопардовом. — Пошли, покажу вам отличную квартирку. Как раз освободилась. Жильцы... уехали.
Она потянула Лазаря к ближайшему подъезду. Младший Морозов шел, как во сне.
— Стоять! — Степаныч влез между ними. — А ну брысь, мертвячка! Это мои клиенты!
— Сам мертвяк! — огрызнулась женщина. Ее лицо на секунду сморщилось, показав череп под кожей.
— Я честный мертвяк! А вы — паразиты! Жрете живых!
— Мы не жрем! — обиделся директор школы. — Мы ассимилируем. Это разные вещи.
— Ага, как же!
Пока мертвецы ругались, Гордей тряхнул брата.
— Док! Очнись!
Лазарь моргнул. В глазах прояснилось.
— Что... что я говорил?
— Ерунду говорил. Морок на тебя напал. Пошли отсюда.
Но толпа не пускала. Руки тянулись со всех сторон — погладить, потрогать, проверить температуру.
— Теплые, — шептали голоса. — Живые. Свежие. Молодые.
— Останьтесь...
— Всего на денек...
— На недельку...
— Навсегда!
Последнее слово они крикнули хором. Окна в домах распахнулись, оттуда высунулись сотни голов.
— Останьтесь! — гремело со всех сторон. — Мы одиноки!
— Вот блин, — Степаныч попятился. — Рано вылезли. Обычно они до темноты ждут.
— И что делать? — Гордей поднял двустволку.
— Не стрелять! Их тут тысячи! Нужно... а, точно! Гостиница!
— Какая гостиница?!
— «Уют»! Они туда живых заманивают! Если зайдем — отстанут! Пошли!
Степаныч рванул вперед. Братья за ним. Толпа расступалась неохотно, но расступалась. Видимо, правила города не позволяли хватать гостей прямо на улице.
Гостиница стояла на углу. Обычная девятиэтажка, переделанная под отель. Неоновая вывеска мигала, зазывая постояльцев.
— Сюда! — Степаныч толкнул дверь.
Холл встретил их красным ковром, пластиковыми пальмами и запахом освежителя воздуха с нафталином. За стойкой администратора сидела женщина с начесом до потолка.
— Добро пожаловать в «Уют»! — защебетала она. — Одноместный или двухместный?
— Люкс, — выпалил Степаныч. — На троих.
— Прекрасно! — администраторша засуетилась с книгой записей. — У нас как раз есть свободный! С видом на парк! Совсем недорого!
— Мы не...
— Молодые люди! — перебила она Гордея. — У нас скидка для живых! То есть... для новых постояльцев! Оговорочка вышла!
Она захихикала. Смех был как скрежет ногтей по стеклу.
— Ладно, — Степаныч подмигнул братьям. — Дайте ключи, мы поднимемся.
— Конечно! Третий этаж, налево по коридору. Лифт, правда, не работает. Уже лет двадцать. Но лестница удобная!
Она протянула ключ. Обычный советский ключ с биркой «Люкс №301».
— Спасибо, — Гордей взял ключ. Металл был ледяной.
— Ужин в восемь! — крикнула администраторша вслед. — Не опаздывайте! У нас сегодня котлетки!
***
Лестница скрипела под ногами. Стены покрыты обоями в цветочек, местами отклеившимися. Пахло сыростью и еще чем-то... сладковатым.
— Зачем мы сюда пришли? — зашипел Лазарь.
— Затем, что на улице нас бы разорвали, — Степаныч тяжело дышал. — Город голодный. Тридцать лет живых не было. А тут сразу двое. Да еще с такой... силой.
— Они чувствуют силу?
— Еще как! Вы для них — деликатес. Обычный человек — это борщ. А вы — черная икра.
Третий этаж. Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в темноте. Двери номеров приоткрыты, из-за них доносились звуки — шепот, плач, иногда смех.
— Не слушайте, — предупредил Степаныч. — И не заглядывайте.
Конечно, Лазарь заглянул.
В номере напротив сидела семья. Папа, мама, двое детей. Ужинали. На столе — тарелки с чем-то, телевизор показывал «Поле чудес». Обычная картина.
Если не считать, что все они были связаны из одного куска плоти. Срослись в единый организм с четырьмя головами.
— Док! — Гордей оттащил брата. — Я же сказал — не смотри!
— Они... они...
— Семья, которая решила остаться вместе, — пояснил Степаныч. — В прямом смысле. Город такое позволяет. Любое желание исполняет. Криво, но исполняет.
Люкс №301 оказался в конце коридора. Степаныч открыл дверь, впустил братьев.
— Осторожно. Люксы самые поганые. Больше всего морока.
На первый взгляд — обычный номер. Гостиная с диваном и телевизором, спальня с большой кроватью, ванная. Даже цветы на столе.
— И что тут не так? — Лазарь огляделся.
— Все не так. Смотрите внимательнее.
Гордей присмотрелся. Обои... дышали. Едва заметно, но стены поднимались и опускались, словно грудная клетка.
— Это...
— Не обои, — кивнул Степаныч. — Вы внутри. Город — живой организм, помните? А гостиница — его желудок.
— Мы в желудке?! — Лазарь отпрыгнул от стены.
— Технически — да. Но перевариваривание начнется не сразу. Часов через шесть. Если не раньше.
— И на кой болт ты привёл нас сюда?!
— А куда еще? На улице разорвали бы за минуту. Здесь хоть время есть. Переждем до темноты, потом свалим.
— Как свалим, если мы внутри?
— Есть способы. Главное — ничего не есть, не пить, и не засыпать. И не смотрите в зеркала.
— Почему? — Лазарь машинально глянул на зеркало в прихожей.
И отшатнулся.
В отражении комната выглядела иначе. Стены из красной плоти, пол покрыт слизью, с потолка свисали щупальца. А диван...
На диване сидели скелеты. Много скелетов. В одежде разных эпох.
— Предыдущие постояльцы, — пояснил Степаныч. — Которые остались на ужин.
Гордей отвернулся от зеркала.
— Док, отойди.
Но Лазарь смотрел не отрываясь. В зеркале что-то менялось. Появилась фигура. Женщина в халате, с сигаретой в руке.
— Лазарик, — сказала она голосом из прошлого. — Не стой у окна. Простудишься.
Лазарь вздрогнул всем телом.
— Мам?
Администраторша в зеркале улыбнулась. На секунду ее лицо было лицом Елены Морозовой. Уставшим, опухшим от выпивки, но родным.
— Что? — администраторша уже обычным голосом спросила. — Я говорю — вид чудесный! На парк!
Лазарь моргнул. В зеркале обычная комната. Никаких скелетов, никакой плоти. И никакой мамы.
— Док? — Гордей положил руку на плечо. — Ты чего?
— Показалось, — Лазарь тряхнул головой. — Просто... показалось.
Но руки дрожали. Гордей это видел.
— Не смотри, — тихо сказал старший брат. — Помнишь, что мама говорила? В конце?
— Что в зеркалах демоны живут, — прошептал Лазарь. — Что они за ней пришли.
— Может, это были не галлюцинации? Не думал об этом?
— Каждый день думаю.
Тишина. Только стены дышали да Степаныч булькал флягой.
— Ладно, — Гордей хлопнул в ладоши. — План. Ждем темноты, потом валим. Степаныч, как выбраться?
— Есть старый выход. Через подвал. Канализация города. Воняет страшно, зато безопасно. Ну, относительно.
— А что с жителями?
— Ночью они... меняются. Становятся честнее. Перестают притворяться людьми. Проще проскочить, пока они в истинном облике.
— Сколько ждать?
Степаныч глянул в окно. Серое небо Нави не менялось, но он как-то определил.
— Часа три. Может, четыре.
— И что делать?
— Сидеть тихо. Не привлекать внимания. И главное — когда позовут на ужин, не идите.
Словно в ответ на его слова, за дверью раздались шаги. Потом стук.
— Дорогие гости! — голос администраторши. — Ужин готов! Спускайтесь!
Братья замерли.
— Мы не голодны! — крикнул Гордей.
— Но у нас котлетки! Как мама делала! С пюрешкой!
Лазарь дернулся. Котлеты с пюре — их с братом любимое с детства.
— Откуда она знает? — прошептал он.
— Город читает желания, — Степаныч прижал палец к губам. — Тихо.
— И компот! — продолжала администраторша. — Из сухофруктов! Как в детском саду!
— Спасибо, мы поели! — соврал Гордей.
Тишина. Потом.
— Ну ладно. Если передумаете — спускайтесь. Мы ждем. Всегда ждем.
Шаги удалились.
— Она еще вернется, — предупредил Степаныч. — И не одна.
***
Прошел час. Может, два. В Нави время текло странно — то убыстрялось, то замедлялось.
Лазарь сидел у окна, глядя на город. Внизу началось движение. Жители выходили на улицы, но теперь не скрывались. Кто-то полз на четвереньках. Кто-то левитировал в метре над землей. А некоторые...
— Не смотри, — Степаныч дернул штору. — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь.
— Я и так не сплю.
— И правильно. Заснёшь тут — проснёшься частью города. Будешь в стене висеть, махать ручкой новым постояльцам.
— Часть команды, часть корабля... Весело...
— Навь вообще весёлое место. Если любишь чёрный юмор.
Гордей проверял оружие. Патронов оставалось немного — расстреляли на заложных в усадьбе.
— Степаныч, а что ты знаешь о Чернобоге?
Проводник помрачнел. Сделал большой глоток.
— Знаю, что он древний. И...
— Он злой?
— Злой? — Степаныч задумался. — Не то слово. Он... уставший. Представь — сидишь тысячи лет в одном месте, смотришь на мертвых. Они приходят, уходят, а ты остаешься. И так век за веком.
— Но зачем ему наш дед?
— А вот это вопрос на миллион. Слухи ходят... но это только слухи.
— Какие?
— Что Черный Владыка хочет сломать границы. Между Навью и Явью. Между жизнью и смертью. Чтобы все смешалось.
— Зачем?!
— А затем, что мертвых больше. Намного больше. За всю историю человечества сколько умерло? Миллиарды. А живых сейчас сколько? Так кто имеет больше прав на мир?
Братья переглянулись. Логика была извращенной, но... логичной.
— И дед — ключ?
— Ключ или отмычка. Детали не знаю. Но если Черный Владыка задумал — дело швах. Он своего добьется.
В дверь опять постучали. На этот раз сильнее.
— Гости дорогие! — голос администраторши звучал настойчивее. — Ну что вы там сидите? Выходите!
— Мы отдыхаем!
— Какой отдых на голодный желудок? У нас уже остывает все!
— Правда не хотим есть!
Стук прекратился. Потом дверная ручка дернулась.
— Закрыто, — прошептал Степаныч. — Но ненадолго.
Ручка дернулась сильнее. Потом что-то заскреблось по двери. Словно когтями.
— Ну что вы упрямитесь? — голос администраторши стал ниже, грубее. — Мы же по-хорошему!
— И мы по-хорошему, — ответил Гордей, взводя курки.
— Не надо оружия! — взвизгнул голос. — Мы мирные! Мы просто... голодные!
Скребущие звуки усилились. Теперь не только по двери — по стенам, по потолку.
— Они окружают, — Лазарь достал Глоки. — Сколько их?
— Весь город, — мрачно ответил Степаныч. — Тысячи.
Кусок обоев отвалился от стены. Под ним — красная плоть, пульсирующая жилами.
Вместе с обоями что-то упало к ногам Лазаря. Черное перо.
— Что за... — он поднял его, покрутил в пальцах. Большое, масляный отлив, теплое на ощупь.
— Началось, — проводник отошел к окну. — Город больше не прячется.
Пол под ногами стал мягким. Липким. Ботинки утопали, как в болоте.
Лазарь машинально сунул перо в карман.
— Есть план Б? — он попытался вытащить ногу.
— Всегда есть! — Степаныч разбил окно флягой. — Прыгаем!
— С третьего этажа?!
— Ты живой, переживешь! А мне вообще по барабану!
Дверь треснула. В щель просунулась рука — серая, с неправильно загнутыми пальцами.
— Выходите! — ревел уже не женский голос. — Мы ждали! Мы так долго ждали!
— Прыгаем на счет три! — скомандовал Степаныч. — Раз!
Рука нашарила замок.
— Два!
Пол под Лазарем размягчился окончательно. Липкая жижа поползла по ботинкам.
— Гор! — Лазарь дернулся.
Гордей схватил брата, выдернул из ловушки. Ботинок остался в полу, медленно растворяясь в слизи.
— Три!
Они прыгнули.
***
Падение было недолгим, но приземление — жестким. Лазарь врезался в асфальт плечом, перекатился. Боль прошила руку, но кости вроде целы.
Гордей приземлился на ноги, как кот. Степаныч грохнулся рядом, матерясь на чем свет стоит.
— Живы? — спросил проводник, поднимаясь.
— Чтоб вас черти… — Лазарь пошевелил плечом. — Мой ботинок…
— В жопу ботинок! Бежим!
Сверху раздался вой. Из окон гостиницы высовывались жители города. Но теперь без масок — гнилые лица, вываливающиеся глаза, черные языки.
— Вы не уйдете! — кричали они хором. — Никто не уходит!
Стены гостиницы вздулись. Здание ожило — окна моргали, двери хлопали как рты.
— Сюда! — Степаныч нырнул в переулок.
За ними погнались. Не бежали — текли. Жители города сливались в единую массу, серую и бесформенную. Тысячи рук тянулись к беглецам, тысячи ртов выли от голода.
— Где выход?! — Гордей на бегу стрелял за спину. Дробь рвала серую массу, но та мгновенно затягивалась.
— Там! — Степаныч указал на люк. — Канализация!
Люк был заварен. Конечно.
— Отойди! — Лазарь направил Глоки на крышку.
Выстрелы. Искры. Металл поддался, люк отлетел.
Снизу ударила вонь. Но выбора не было — серая масса уже заполнила переулок.
— Вниз!
Они попрыгали в дыру. Лазарь последний — что-то схватило его за плечо. Холодные пальцы, неестественно длинные.
— Останься! — прошептал женский голос. Администраторша смотрела на него пустыми глазницами. — Мы так одиноки!
— Прости, родная, — Лазарь выстрелил ей в лицо. — У меня другие планы.
Упал в темноту. Внизу Гордей поймал его, поставил на ноги.
— Цел?
— Минус ботинок, плюс синяки. Жить буду.
Канализация оказалась... странной. Трубы шли под невозможными углами, вода текла вверх по стенам, а воздух светился тусклым зеленым светом.
— Не отставайте, — Степаныч уверенно шел вперед. — И не смотрите в воду.
— Что там? — конечно, спросил Лазарь.
— Те, кто не переварился до конца. Плавают кусками.
— Огромное, мать его, спасибо.
Сверху доносились удары — город пытался пробиться вниз. Но канализация его не пускала. Видимо, даже у города-желудка были границы.
Шли долго. Или недолго — в Нави время врало. Трубы петляли, раздваивались, сходились снова. Иногда мимо проплывало что-то — рука, голова, иногда целый торс.
— Не здоровайтесь, — предупредил Степаныч. — Они обидчивые.
Наконец впереди забрезжил свет. Настоящий свет, не зеленое свечение.
— Выход! — обрадовался Лазарь.
Выбрались на окраине города. Позади остались дома-органы, впереди расстилалась пустошь.
— Фух, — Лазарь сел на камень. — Это было... весело.
— Весело?! — Гордей уставился на брата. — Нас чуть не сожрали!
— Ну не сожрали же! А ощущения — огонь: город-желудок, экшн, погоня... Прямо как в кино!
— Док, ты точно в порядке?
— А что? — Лазарь снял вторую перчатку. Замер.
Ногти были полностью синими. С черными прожилками, уходящими под кожу. И кожа на пальцах начала синеть тоже.
Гордей молча полез в рюкзак, достал термос.
— Пей.
— Я не хочу.
— Пей, говорю.
Лазарь взял термос. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то похуже. Сделал глоток.
— Не чувствую вкуса.
— Что?
— Вкуса не чувствую. Как воду пью.
Братья переглянулись. Степаныч тактично отвернулся, сделав вид, что изучает горизонт.
— Сколько у меня времени? — тихо спросил Лазарь.
— Достаточно. Мы успеем.
— А если нет?
— Успеем. Морозовы не бросают своих. Даже таких придурков, как ты.
— Сам придурок.
Пауза. Оба смотрели на перевернутую усадьбу вдалеке. Она висела в воздухе, как мираж. Из труб валил черный снег, окна светились холодным огнем.
— Мы точно пойдем туда? — спросил Лазарь. — Это явно ловушка.
— Дед там, — Гордей вскинул двустволку на плечо. — И мне плевать, как этот дом выглядит.
— Даже если это Корочун?
— Особенно если это Корочун. Значит, дед близко.
Степаныч кашлянул.
— Это, парни... Корочун — не шутка. Он из старых. Почти как Черный Владыка. Любит играть с жертвами.
— И что он может?
— Все, что связано с искажением. Памяти, чувств, реальности. Его конек — показать то, что ты хочешь увидеть. А потом вывернуть наизнанку.
— Мы справимся.
— Уверены? Он знает ваши слабые места. Всех знает.
— Тем более нужно идти, — отрезал Гордей. — Если он тут, значит, охраняет что-то важное.
Вдалеке раздался колокольный звон. Но звук шел снизу, из-под земли. Словно там, в глубине, была своя церковь. Своя служба. Свои молитвы.
— Это что ещё? — насторожился Лазарь.
— Полуночная месса, — мрачно ответил Степаныч. — В церкви Святого Небытия. Чёрный Владыка созывает паству.
— Кововству?
— Всех, кто готов к окончательной смерти. Уйти ещё глубже. Туда, откуда даже мертвые не возвращаются.
В перевернутой усадьбе загорелось еще одно окно. И в этом окне, если присмотреться, мелькал знакомый силуэт в красном тулупе.
— Дед, — выдохнул Лазарь.
— Или Корочун в его облике, — предупредил Степаныч. — Будьте осторожны. В Нави ничему нельзя верить. Даже собственным глазам.
— Мы помним, — Гордей двинулся вперед. — Пошли. Время не ждет.
Они пошли к перевернутому дому. За спиной остался город-желудок, все еще воющий от голода. Впереди ждала ловушка Корочуна.
А где-то внизу, под черной землей Нави, звонили колокола, созывая мертвых на последнюю службу.
Братья Морозовы шли вперед.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Особенно в аду.
***
ᛞᛟᛒᚱᛟ ᛈᛟᛃᚨᛚᛟᚹᚨᛏᚺ ᚹ ᚨᛞ ᚲᚨᛋᛏ ᛞᚹᚨ
Глава 3. Семейный ужин
«Самая страшная ловушка - собственное счастье.»
ᛋᚲᚨᛋᛏᛁᛖ ᛋᛏᚱᚨᛋᚾᚨᛃᚨ ᛚᛟᚹᚢᛋᚲᚨ
***
Василий Петрович, пятьдесят восемь лет, охранник морга при районной больнице. До пенсии два года, три месяца и семь дней — считал каждый. Тридцать лет среди мертвых научили его одному: покойники — самая спокойная компания. Не жалуются, не просят повышения, не устраивают корпоративы.
Канун Нового года. Молодые охранники отпросились — дети, жены, праздники. Василий не возражал. Жена умерла три года назад. Рак. Дети далеко — дочь в Германии, сын в Питере. Звонят на праздники, шлют деньги. Хорошие дети. Далекие.
Допил остывший чай, проверил мониторы. Камеры показывали пустые коридоры, ряды холодильников. Все тихо. Как всегда.
В 23:15 услышал стук.
Сначала подумал — трубы. Старое здание, зимой металл сжимается. Но стук повторился. Ритмичный. Из седьмой камеры.
Седьмая должна быть пустой.
Василий встал, суставы хрустнули. Взял фонарик — свет в холодильной барахлил уже месяц, а электрик придет только после праздников.
Коридор встретил холодом и запахом формалина. Под ногами поскрипывал линолеум, стертый до дыр. На стене — график дежурств и выцветший плакат «Мойте руки».
Камера номер семь. Дверца приоткрыта.
Не должна быть.
Василий потянул за ручку. Изнутри ударил холод — не обычный холод морозилки. Другой. Живой. Как будто кто-то дышал стужей.
На каталке сидел Дед Мороз.
Настоящий. Красный тулуп, белая борода, мешок с подарками. Только глаза... глаза были слишком старые. Древние.
— Хо-хо-хо, Василий! — голос звучал как скрип снега под ногами. — Поздно работаешь!
— Откуда вы знаете...
— Я всех знаю, Вася. Всех и всё. — Дед Мороз спрыгнул с каталки. Легко, как молодой. — И все твои Новые годы помню. Особенно тот. Последний счастливый.
Василий отступил. Спина уперлась в холодную стену.
— Какой?
— Восемьдесят девятый. Помнишь? Оливье на кухне, «Голубой огонек» по телевизору. Маша в новом платье — сама сшила, всю ночь строчила. А ты подарил ей сережки. Копил три месяца.
Память ударила под дых. Да, было. Всё было. Последний год перед диагнозом. Последний год, когда они были просто счастливы.
— Хочешь вернуться? — Дед протянул руку. В ладони — снежный шар. — Посмотри.
Василий взял шар. Внутри, за кружащимися снежинками — их дом. Маленькая двушка в хрущевке. На кухне горит свет. Силуэты в окне.
— Встряхни, — прошептал Дед.
Василий встряхнул.
Снежинки закружились быстрее. И за ними... Маша. Молодая, здоровая, в том самом платье. Накрывает на стол. Поправляет прическу. Смотрит на часы — ждет его с работы.
— Это невозможно, — прохрипел Василий.
— В мою ночь возможно всё. Любое желание. Любая мечта. Нужно только... согласиться.
В шаре Маша подошла к окну. Помахала рукой. Но что-то было не так. Улыбка — слишком широкая. Глаза — слишком темные. Как провалы.
— Это не она, — прошептал Василий.
— Конечно она! — Дед Мороз улыбнулся. Зубы блеснули, как осколки льда. — Просто... улучшенная версия. Без боли. Без болезни. Без смерти. Разве не этого ты хотел?
Холод начался с пальцев. Там, где кожа касалась стекла. Поднимался по рукам, сковывал суставы. Василий попытался отпустить шар — не смог. Пальцы примерзли.
— Что вы делаете?
— Дарю подарок, — голос Деда стал ниже, грубее. — Вечность в одном счастливом мгновении. Лучшее, что может предложить Корочун старому одинокому человеку.
В шаре картинка менялась. Теперь там был не просто дом — вся жизнь Василия. Но вывернутая наизнанку. Свадьба, где невеста плачет черными слезами. Рождение дочери с пустыми глазницами. Похороны жены, которая машет из гроба.
Счастье, ставшее кошмаром. Воспоминания, превращенные в ловушку.
Холод добрался до сердца.
— Хо-хо-хо, — прохрипел Корочун. — С Новым годом, Василий. С новым. И последним.
Утром дежурный врач нашел ледяную статую в седьмой камере. В руках — снежный шар с черным снегом внутри. На лице — улыбка человека, увидевшего свое счастье. И понявшего, что счастье может быть хуже любого кошмара.
На бирке у ноги написали: «Неизвестный. Причина смерти — переохлаждение.»
Никто не заметил, что борода у трупа была слишком белой.
***
Перевернутая усадьба висела в воздухе как пьяный сон. Дым из труб тек вниз водопадом сажи, снег падал вверх, собираясь в черные тучи под фундаментом. На крыше — теперь внизу — виднелись следы. Чьи-то. Много.
— Гравитация сломалась, — констатировал Лазарь. — Или архитектор был упоротый.
— В Нави всё упоротое, — Степаныч нервно теребил флягу. — Особенно если Корочун постарался.
Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось ощущение неправильности. Воздух загустел, как кисель. Каждый шаг давался с трудом, словно они шли против течения невидимой реки.
И музыка. Тихая, едва различимая.
— Слышите? — Лазарь остановился.
— Что? — Гордей напрягся, взводя курки.
— Вивальди. «Зима». Дед всегда включал перед сном.
Мелодия лилась откуда-то изнутри дома. Красивая, знакомая до боли. Но искаженная — словно пластинку проигрывали на неправильной скорости.
— В Нави не должно быть музыки живых, — Степаныч попятился. — Это морок. Чистой воды морок.
— А пахнет как дома, — Лазарь принюхался. — Хвоя. Мандарины. Мамин пирог с яблоками.
— Какой на хрен пирог?! — рявкнул Степаныч. — Очнись! Тут только смерть пахнет!
Но братья уже не слушали. Запахи детства обволакивали, тянули вперед. К дому. К теплу. К деду.
Гордей тряхнул головой.
— Медальон греется. Сильно.
— Это защита, — прохрипел Степаныч. — Держитесь за неё. И вообще — слушайте старших! Корочун, он... он не просто монстр. Он почти ровесник Черному Владыке.
— И чем опасен? — Лазарь проверил Глоки. Патроны на месте, но металл покрылся инеем. Опять.
— Искажением. Берет самое лучшее и делает худшим. Счастливое воспоминание становится кошмаром. Любовь — ненавистью. Правда — ложью.
— Звучит как моя бывшая, — хмыкнул Лазарь.
— Не шути с этим! — Степаныч схватил его за плечо. — Корочун питается искажением. Чем счастливее воспоминание, тем больше боли он может из него выжать.
— Как его победить? — деловито спросил Гордей.
— Никак. Только сбежать. Или... — проводник замялся.
— Что?
— Или найти якорь. То, что он не может исказить.
— Например?
— Свежая боль. Она всегда настоящая. Нельзя сделать хуже то, что уже максимально плохо.
Лазарь вдруг дернулся, стянул перчатку.
— Блин.
Ноготь на мизинце треснул. Не просто треснул — раскололся, как ледышка. Под ним вместо розовой кожи просвечивал лед. Прозрачный, с голубыми прожилками.
— Красиво, — прошептал Лазарь. И тут же добавил: — Шучу! Всё норм! Просто... ноготь.
— Док, это не просто ноготь, — Гордей подошел ближе. — Это прогрессирует.
— Я в курсе. Но сейчас не время паниковать. Дед там, — он кивнул на дом. — Один. С психом древним.
— Если это вообще дед, — мрачно добавил Степаныч.
Они дошли до крыльца. Вернее, до того, что было крыльцом. Сейчас оно торчало вверх, как сломанный зуб. Дверь открыта — темный провал в никуда.
— Ловушка, — констатировал Гордей.
— Конечно ловушка, — согласился Лазарь. — Но других вариантов нет.
Он шагнул на стену дома. Нога встала твердо — гравитация послушно перевернулась. Теперь стена была полом, а земля — стеной.
— Прикольно! — Лазарь подпрыгнул. — Как в «Начале»! Я Ди Каприо!
— Док, ты невыносим.
— Да, да. Пошли. Дед ждет.
Они вошли в дом.
***
Внутри пахло детством.
Не метафорически — буквально. Каждый запах бил по памяти, вытаскивая воспоминания. Хвоя с морозом. Ванильное тесто. Мандариновая кожура. Воск свечей.
В прихожей всё было наоборот, но правильно. Они шли по потолку, а внизу — люстра росла из пола как хрустальный куст. На вешалке вверх ногами — красный тулуп деда. Но весь в черном инее, словно его окунули в деготь.
— Не трогайте ничего, — предупредил Степаныч. — Вообще ничего.
На стенах — фотографии. Семейные. Только вот люди на них двигались. Поворачивали головы вслед гостям. Махали руками. Улыбались слишком широко.
— У-у-у. Жутко, — пробормотал Лазарь.
У комода стояли валенки. Детские. Синие — Гордея, красные — Лазаря.
— Откуда... — Гордей замер. — Мы их выбросили двадцать лет назад.
— Корочун ничего не забывает, — Степаныч озирался. — Он коллекционирует. Воспоминания, эмоции, боль. Всё собирает.
Из гостиной донесся голос. Теплый, родной, с хрипотцой от возраста.
— Дорогие мои! Ну наконец-то! Заждался я вас!
Братья рванули вперед. И замерли на пороге.
За накрытым столом сидел Дед Мороз. Их дед. В домашнем свитере с оленями, в очках на кончике носа. Борода аккуратно расчесана, глаза добрые, руки — те самые руки, которые учили их кататься на лыжах — перебирают мандарины.
— Дед? — голос Лазаря дрогнул.
— А кто же еще? — старик поднялся, раскрыл объятия. — Иди сюда, внучек!
Лазарь шагнул вперед.
— Стой! — Степаныч вцепился в его плечо. — Понюхай воздух! Внимательно!
Лазарь принюхался. Хвоя, мандарины, свечи... и под всем этим — едва уловимый запах. Сладковатый. Приторный.
Гниль.
— Садитесь, садитесь! — дед засуетился. — Я стол накрыл. Всё ваше любимое! Оливье, селедка под шубой, утка с яблоками!
Стол действительно ломился от еды. Тарелки, салатники, графины. Пар поднимался от горячего. Всё как на настоящий Новый год.
Слишком настоящий.
— Спасибо. Мы не голодны, — Гордей остался стоять.
— Да бросьте! — дед налил чай из самовара. Того самого, который сломался десять лет назад. — Когда это Морозовы от еды отказывались?
— Чайку? — он протянул стакан Лазарю.
Младший брат взял машинально. И дернулся — стакан был теплый. Но не просто теплый. Живой. Пульсировал в ладони, как чье-то сердце.
— Что-то не так? — дед наклонил голову. Чуть дальше, чем может человек.
— Стакан... липкий.
— Это от меда, мальчик мой. Я подсластил, как ты любишь.
Но это был не мед. Стакан дышал. Лазарь поставил его на стол, незаметно вытер ладонь о джинсы. Поймал взгляд Гордея — тот тоже заметил. Его чашка тоже двигалась в такт чьему-то пульсу.
— Я пас, — буркнул из угла Степаныч. — У меня диета.
— Какая диета? — дед рассмеялся. Смех был почти правильный. Почти. — Ты ж мертвый, друг мой!
— Вот именно. А мертвые еду живых не жрут. Особенно в Нави.
— Не порти детям праздник!
— Это вы им праздник портите. Классика жанра — пряничный домик для Гензеля и Гретель.
Дед нахмурился. На секунду — только на секунду — его лицо дрогнуло. Словно маска съехала.
— Ну что ж вы не едите? — он повернулся к братьям. — Я так старался. Всё как вы любите!
— Спасибо, дед, — Гордей сел на стул. Дерево скрипнуло жалобно. — Лучше расскажи, как ты тут оказался.
— Ах, это! — дед всплеснул руками. — Длинная история! Но сначала — покушайте! Помните, как я учил? День начинается с...
— С порядка, — закончили братья хором.
— Точно! — дед просиял. — А порядок начинается с хорошего завтрака! Или ужина. Или... какое сейчас время суток? В этой дыре не разберешь!
Он засмеялся. И братья поняли — что-то не так с этим смехом. Слишком долгий. Слишком механический.
— Дед, — Лазарь наклонился вперед. — Ты помнишь, как учил нас кататься на коньках?
— Конечно! На пруду за домом! Вы всё падали, падали...
— И что ты говорил?
— Говорил... — дед задумался. — Говорил «не стыдно упасть, стыдно не подняться». Хорошие слова, правда? Глупые, но хорошие.
Тишина.
— Глупые? — Гордей сжал кулаки.
— Ну конечно! — дед кивнул. — Иногда лучше остаться лежать. Как ваш отец. Если бы он не поднялся тогда, не пошел против судьбы — был бы жив.
Братья переглянулись.
— Дед никогда... — начал Лазарь.
— Никогда не сказал бы так об отце, — закончил Гордей.
Комната похолодела. Не метафорически — температура рухнула градусов на двадцать за секунду.
— Ах, — лицо деда начало оплывать. — Значит, не прокатило. Ну что ж...
Кожа стекала, как воск. Под ней — кости. Череп в красном колпаке.
— Помните санки? — голос стал скрипучим. — Я специально смазывал полозья. Хотел, чтобы быстрее неслись. А потом толкал сильнее. Проверял — сломаетесь или нет.
— Ты не наш дед, — Лазарь встал, доставая Глоки.
— Конечно не ваш! — Корочун расхохотался. Челюсть отвалилась, упала на стол, продолжая смеяться. — Ваш дед сидит в клетке у Черного Владыки! А я...
Он поднял руку — костлявую, с лохмотьями плоти. Щелкнул пальцами.
— Лазарик, попробуй салат. Твой любимый!
На столе материализовалась тарелка. Оливье. С оливками.
— Спасибо, — Лазарь даже не глянул. — Только я ненавижу оливки.
Корочун замер. Улыбка — или то, что от нее осталось — дрогнула.
— Конечно... как я мог забыть... Это Гордей любит оливки!
— Нет, — Гордей поднял двустволку. — Это мама любила. А мы оба ненавидим.
— Мама? — Корочун наклонил череп. — Ах да... пьяница. Бросила вас. Слабая женщина.
— Завались, — прорычал Лазарь.
— Что, больно? Но это же правда! Она выбрала бутылку вместо сыновей! Это ли не слабость?
— Она была больна!
— Все мы больны, мальчик. Вопрос — как мы с этим справляемся.
***
Корочун поднялся из-за стола. Кости скрипели, как несмазанные петли. Лохмотья красного тулупа развевались, хотя ветра не было.
— Неблагодарные... — прошипел он. — Я дарю вам счастье, а вы...
— Счастье? — Лазарь направил оба пистолета. — Ты украл наши воспоминания и изгадил их!
— Я показал правду! Ваш дед жалел, что вы родились! Столько проблем из-за проклятия! Столько боли!
— Врешь, — спокойно сказал Гордей. — Дед никогда не жалел. Даже когда было тяжело.
— Откуда ты знаешь? Ты читал его мысли? Видел его сны?
— Я видел его глаза.
Корочун остановился.
— Глаза... да. В глазах сложнее лгать. Но я не лгу, мальчики. Я вообще не умею лгать.
— Серьезно?
— Абсолютно. Видите ли... — Корочун сложил костлявые руки. — Вы думаете, я враг? Я — санитар памяти.
— Санитар?! — фыркнул Лазарь.
— Именно. Я показываю правду, скрытую за розовыми очками. Ваш дед был уставшим. Это факт. Ваш отец был сломлен проклятием. Факт. Ваша мать была слаба и выбрала алкоголь. Тоже факт. Это не ложь — это обратная сторона ваших воспоминаний.
— Но это не вся правда! — крикнул Гордей.
— А разве вы помните всю правду? Или только то, что греет? То, что удобно?
Пауза. Братья молчали.
— Я не лгу, мальчики. Я просто показываю то, что вы сами забыли. Каждое счастливое воспоминание имеет тень. Я — эта тень.
Из угла донесся звук. Бульканье. Степаныч сделал большой глоток из фляги.
— Красиво говорит, — пробормотал проводник, не поднимая глаз. — Вот только...
— Что «только», пьяница? — Корочун повернул череп.
— Только вся эта правда без любви — грош ей цена. Я двести лет мертвый, всякого навидался. И знаешь что? Лучше теплая ложь с любовью, чем холодная правда с пустотой.
— Философ выискался.
— Не философ. Просто человек. Был им, остаюсь им. А ты... — Степаныч поднял глаза. — Ты забыл, что значит быть человеком. Потому и правда твоя — мертвая.
Корочун зашипел. Воздух вокруг него задрожал.
— Человеком? Я был человеком! Тысячи лет назад! И знаете, что я понял? Люди лгут. Себе, друг другу, богам. Живут в иллюзиях и умирают в иллюзиях!
— И что? — Лазарь снял предохранители. — Это дает тебе право портить наши воспоминания?
— Не порчу. Очищаю. Но вы слишком привязаны к своим иллюзиям. Что ж...
Корочун поднял руки. Комната вздрогнула.
— Покажу вам кое-что интересное. Гордей! Специально для тебя!
Мир замерцал.
Квартира. Москва. Диплом юриста. Жена на диване.
— Дорогой, опять поздно. Дети спят.
— Дети? — Гордей огляделся.
Двое выбежали. Бросились к нему.
— Папа!
— Нравится? — голос Корочуна везде. — Успешный. Нормальный. Счастливый. Без проклятия.
— Где Лазарь?
— Кто? — жена кукольно наклонила голову.
— Мой брат. Где мой младший брат?!
— У тебя нет брата. Никогда не было.
— Верни его!
Двустволка в руках. Выстрел. Иллюзия разлетелась осколками.
— Глупец! — взревел Корочун. — Я предлагал счастье!
— Засунь это счастье себе в ледяной зад!
Комната вернулась. Лазарь стоял рядом, целый и относительно невредимый.
— Я тоже тебя люблю, братишка.
— Заткнись.
— Вы могли остаться, — Корочун сложил костлявые руки. — В счастливой лжи.
— Мы выбрали реальность, — Гордей перезарядил двустволку. — Со всей ее болью.
— Со всеми потерями? Со всем дерьмом?
— Со всем, — кивнул Лазарь. — Потому что без боли нет и радости. Без тьмы нет света. И без моего придурка-брата нет меня.
Корочун наклонил череп, словно изучая их.
— Интересный выбор. Глупый, но интересный. Жаль.
Температура упала еще на десять градусов. Иней покрыл стены.
— Тогда... добро пожаловать в мой дом. В мою реальность. Посмотрим, понравится ли вам правда без прикрас.
Стены вздохнули. Обои сползли — под ними красная плоть. Пол стал желудком. Мебель ожила.
— Сука, сука, сука! — Лазарь отпрыгнул от стула с зубами. — Мы внутри...
— Моего истинного тела! — завершил Корочун. — Дом — это я. Добро пожаловать в желудок древнего бога!
Щупальца из стен. Сотни. Лазарь открыл огонь — бесполезно. На месте одного вырастало три.
— План?! — крикнул Гордей, круша прикладом ожившее кресло.
— Свежая боль! — заорал Степаныч с подоконника. — Он не может исказить свежую боль!
Гордей не раздумывал. Нож. Ладонь. Кровь на пол.
Дыра в реальности.
— Сюда!
Но прежде чем они успели двинуться, комната наполнилась новыми фигурами. Отец. Дядя. Прадед. Все мертвые Морозовы.
И среди них — она.
Елена Морозова стояла у разбитого окна. В домашнем халате, с сигаретой в руке. Как тогда. В последний раз.
— Лазарик, — прошептала она.
Лазарь замер. В горле встал ком.
— Мам?
Она улыбнулась. Устало, печально. В руке — бутылка. Пустая.
— Прости меня. Я была слабой. Но я любила вас. Всегда любила.
— Это не она! — крикнул Гордей. — Док, это Корочун!
Но Лазарь не двигался. Смотрел на мать. На ту, которую не видел десять лет. На ту, которую так и не простил.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Знаю, что это не ты.
Поднял Глок. Прицелился.
— Но все равно... Привет, мам. И прощай.
Выстрел.
Елена улыбнулась — настоящей, теплой улыбкой. И рассыпалась снежинками.
— Как ты посмел не бояться?! — взревел Корочун.
Дом содрогнулся. Стены пошли трещинами. Потолок рухнул.
Лазарь перезарядил Глоки. Ноготь с указательного отвалился, звеня по полу.
— Я не перестал бояться. Я просто перестал слушать страх.
Корочун замер. Секунда. В глазницах — искра уважения?
— Интересно... Чернобог недооценил вас. Запомни, мальчик — страх тоже якорь. Без него потеряешься.
Пол провалился.
— Философствовать будем потом! — Гордей схватил брата.
Прыжок в темноту. Степаныч за ними, прижимая флягу.
Позади — грохот и смех Корочуна. Не злой. Почти одобрительный.
***
Они вывалились на черный снег в сотне метров от руин. Дом медленно восстанавливался — доски сползались обратно, стены выпрямлялись.
— Он бессмертен, — пояснил Степаныч. — Как концепция. Пока есть счастливые воспоминания и их тени — будет и Корочун.
Лазарь сидел на снегу, изучая руки. Под кожей — целая сеть ледяных вен. Как северное сияние, вмороженное в плоть.
— Красиво, елки-палки, — присвистнул Степаныч. — Как татуировка изнутри.
— Красиво? — Лазарь усмехнулся. — Я скоро стану Эльзой.
— Зато в жару не вспотеешь!
— Оптимист хренов.
— А то! Двести лет мертвый, депрессии не поддаюсь!
Лазарь сделал глоток. Поморщился.
— Вода?
— Чай. Крепкий.
— Не чувствую. Вообще ничего.
Братья переглянулись.
— Сколько у меня времени?
— Достаточно. Мы найдем деда, разберемся.
— А если нет?
— Найдем.
На снегу лежало черное перо. Лазарь поднял, покрутил в пальцах.
— Еще одно. Как в гостинице.
— Откуда оно? — спросил Гордей.
— Гамаюн, — мрачно ответил Степаныч. — Вестница богов. Записывает истории.
— И?
— И продает их. За хорошую цену.
— Кому продает? — напрягся Гордей.
— Тому, кто больше заплатит. Сегодня — Одину. Завтра — Зевсу. А послезавтра... может, и самому Чернобогу.
Лазарь крутил перо.
— То есть она не на нашей стороне?
— Она ни на чьей стороне, парень. Гамаюн — это бизнес. Информационный бизнес. И вы сейчас — самый горячий товар на рынке.
— А что если мы ей не понравимся как герои?
— Тогда она продаст вашу историю как трагедию. Боги любят трагедии. Особенно с красивыми смертями в финале.
— Охренеть. Мы что, в реалити-шоу для богов?
— Хуже. Вы в эпосе. А герои эпосов редко доживают до конца.
Лазарь полез в карман за телефоном. Экран мертвый. Кнопки не реагируют.
Хотел убрать обратно, но экран вдруг мигнул. В нем на секунду мелькнуло лицо. Женское. Красивое.
«Привет, мальчики.»
Мара.
Лазарь чуть не выронил телефон. Моргнул — экран снова черный.
Быстро сунул в карман. Гордей не должен знать. Пока не должен.
— Пошли, — старший брат поднялся. — Нужно найти место для отдыха. И костер. Горячий чай.
— Еще бы пожрать, — мечтательно протянул Лазарь.
Они двинулись прочь от восстанавливающегося дома. Степаныч вел их к какому-то укрытию, бормоча про безопасные места.
Через час нашли подходящее место — круг черных камней, защищенный от ветра. Степаныч уверял, что тут можно разжечь костер.
Огонь занялся неохотно. Дрова были влажные, из другого мира. Но горели.
Братья сидели плечом к плечу, глядя в пламя.
— Знаешь, что самое поганое? — нарушил молчание Лазарь.
— М?
— На секунду я хотел поверить. Что все хорошо. Что дед ждет. Что мама...
— Я тоже. Но настоящий дед бы не стал заманивать. Он бы сразу сказал: «Какого хрена вы тут делаете, придурки? Марш домой!»
— Ага, — Лазарь улыбнулся. — И дал бы подзатыльник.
— Точно.
Молчание. Хорошее молчание. Братское.
Степаныч деликатно булькал флягой в стороне.
— Эх, молодежь. Сопли распустили. В мое время...
— Заткнись, дед, — хором сказали братья.
— Не дед я вам! Я вечно молодой! Просто подгнивший малость!
Смех. Первый настоящий смех за долгое время.
А потом Степаныч посерьезнел.
— Знаете, что самое поганое?
— Что?
— Корочун бессмертен. Он не проиграл. Он собрал информацию.
— Какую?
— О вас. О том, что вас не сломало. Эта информация дороже золота в Нави.
— Почему?
— Потому что теперь все знают — братья Морозовы прошли тест Корочуна. И не сломались. Угадайте, кого теперь захотят проверить остальные?
— О, зашибенно, — Лазарь натянул единственный ботинок. — Мы теперь местные знаменитости?
— Хуже. Вы теперь вызов. А в Нави любят отвечать на вызовы. Жестко.
Позже, когда костер прогорел до углей, Степаныч добавил.
— Корочун и Чернобог — две стороны одной монеты. Черный хочет смешать миры, а Корочун хочет разделить правду и ложь. Оба по-своему правы. И оба по-своему чудовища.
— И что? — спросил Лазарь.
— А то. С Корочуном можно договориться. Он ценит силу духа. А Чернобог... он просто устал. От всего. И усталые боги — самые опасные.
— Пошли? — Гордей поднялся.
— Пошли, — Лазарь встал, пошатнулся. Ноги плохо слушались — лед добрался и туда.
Гордей подставил плечо. Ничего не сказал. Не нужно было.
Они двинулись вперед. К огням. К новым испытаниям. К деду.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Тем более в аду.
***
ᛋᛖᛗᛖᛃᚾᛃ ᚢᛃᛁᚾ
Глава 4. Мы это мы (Часть I)
«Мы это мы.»
ᛗᛁ ᛖᛏᛟ ᛗᛁ
***
Маша Воронова, двадцать три года, студентка последнего курса экономического. До диплома два месяца, до свидания — три часа. Парень с Тиндера оказался не фейком — созвонились, голос приятный, шутки смешные. Встреча в кафе на Арбате.
Только вот платье...
Примерочная в «Галерее» — узкая кабинка с тремя зеркалами. Маша крутилась, рассматривая себя. Черное платье сидело... нормально. Не плохо, но и не вау. Бедра широковаты, грудь могла бы быть больше, живот надо втянуть.
— Эх, — вздохнула она. — Хоть бы на вечер стать идеальной.
Боковое зеркало дрогнуло. Словно по воде прошла рябь.
Маша моргнула. В отражении стояла она, но... другая. Стройнее, выше, увереннее. Платье сидело как влитое. Волосы блестели рекламным блеском. Улыбка — белозубая, без щербинки на клыке.
— Привет, — сказала зеркальная Маша.
Настоящая отшатнулась, ударилась спиной о дверь.
— Не бойся, — отражение подмигнуло. — Я же ты. Только... улучшенная версия.
— Это галлюцинация. Перегрелась в метро.
— Конечно, милая. Галлюцинация в платье за двенадцать тысяч. — Зеркальная Маша провела рукой по бедру. — Хочешь быть мной? Хотя бы на вечер?
— Как это...
— Просто. Коснись зеркала. Поменяемся местами на денек. Ты отдохнешь, а я схожу на свидание. Покажу этому Диме, какая ты на самом деле классная.
— Всего на день?
— Клянусь. Что может пойти не так?
Маша протянула руку. Ладонь коснулась холодного стекла.
Мир перевернулся.
Она смотрела из зеркала, как её тело — идеальное, улучшенное — одевается, поправляет волосы, уходит.
— Эй! — крикнула Маша. — Вернись!
Но голоса не было. Она пыталась стучать — руки проходили сквозь стекло. Пыталась выйти — края зеркала были как стены.
Часы шли. Примерочная пустела. Маша видела, как уборщица протирает пол, как охранник проверяет кабинки. Никто её не замечал.
А потом свет погас.
И в темноте Маша почувствовала, как твердеет. Кожа деревенеет, суставы застывают. Она пыталась кричать, но рот уже не открывался.
Утром продавщица удивилась — откуда в примерочной новый манекен? Красивый, реалистичный. Даже щербинка на зубе есть.
— Наверное, ночью привезли, — пожала плечами коллега.
Манекен поставили в витрину. В черном платье за двенадцать тысяч.
А где-то в городе зеркальная Маша шла на второе свидание с Димой. Идеальная. Счастливая.
Навсегда.
***
Лазарь споткнулся о камень, которого секунду назад точно не было. Приземлился на колено, выругался.
— Ледосраные камни!
— Это не камни, — Степаныч нервно оглядывался. — Это кости. Старые. Тех, кто не дошел.
Лазарь поднял «камень». Действительно — череп. Маленький, детский. С дыркой во лбу.
— Мило, — он отшвырнул находку. — И много тут таких?
— Чем ближе к владениям Чернобога, тем больше. Некоторым везет — доходят и становятся его слугами. Некоторым не везет — становятся дорожным покрытием.
Они шли уже несколько часов после привала. Пейзаж менялся — черная земля сменилась серым песком, потом острыми камнями. Теперь под ногами хрустели кости вперемешку со льдом.
Лазарь отстал на пару шагов, стянул перчатку. Кожа на запястье просвечивала — видны были вены. Голубые, как замерзшие ручьи.
Быстро натянул перчатку обратно.
— Док, не копайся! — крикнул Гордей.
— Иду, иду!
Догнал брата, пристроился рядом. В кармане лежали два пера — чёрное от Гамаюн, найденное у Корочуна, и красно-золотое от Рарога. Интересно, сколько их нужно собрать, чтобы птичка соизволила показаться?
— Куда вообще идем? — спросил он у Степаныча.
— К воротам Чернобога. Через Ледяные Пустоши.
— Звучит весело. Что там?
— Там вообще ничего. Только лед и... отражения.
— Отражения? — насторожился Гордей. — Мара?
— Хуже. Место, где она родилась. Первое зеркало Нави.
Впереди забрезжил странный свет. Не теплый огонь костра, не холодное сияние мертвых звезд. Что-то среднее — как свет от экрана телефона в темной комнате.
Они вышли на берег озера.
Если это вообще было озеро. Идеально круглая поверхность, гладкая как полированное стекло. Ни ряби, ни отражения неба. Только странное внутреннее свечение.
— Стойте! — Степаныч схватил братьев за плечи. — Не подходите!
— Что это? — Лазарь прищурился.
— Зеркало Истины. Или Лжи. Зависит от того, что ты хочешь увидеть.
— И в чем подвох?
— В Нави нет простых зеркал. Есть только ловушки, которые притворяются зеркалами. — Степаныч нервно сжимал флягу. — Если увидишь в отражении себя — отвернись. Если отражения нет — беги.
— А если увидишь себя, но не совсем себя?
— Тогда ты уже в ловушке.
Гордей проверил двустволку.
— В обход можно?
— Дней десять пути. Через земли Костяного Пастуха. Он коллекционирует черепа. Живых.
— Ну, значит, прямо.
— Стой! — Степаныч попятился. — Туда даже мёртвые не лезут!
— Ничего не будет, — Лазарь шагнул к кромке воды. — Смотрите.
— Док, нет!
Но было поздно. Лазарь машинально глянул вниз. И увидел отражение.
Себя. Но здорового. Без синих ногтей, без ледяных вен под кожей. Обычного Лазаря Морозова, каким он был месяц назад.
— Гор, смотри! — он обернулся к брату. — Я здоровый!
— Лазарь, отойди от воды!
— Да погоди ты! Смотри — никакого льда!
Он потянулся к отражению. Кончики пальцев коснулись поверхности.
Озеро дрогнуло. Рябь пошла кругами от точки касания. И в этой ряби Лазарь увидел не одно отражение — сотни. Тысячи версий себя. Здоровых, больных, молодых, старых, живых, мертвых.
А потом лед под ногами стал жидким.
— Твою ж...
Провалились оба. Гордей успел схватить брата за шиворот, но поздно — озеро уже засасывало их, как голодный рот.
— Держитесь! — Степаныч бросился к краю, протянул руку.
Но его пальцы прошли сквозь братьев, словно те были миражом.
— Мертвые не отражаются правильно! — крикнул он вслед. — Не верьте им! Это Мара!
Темнота сомкнулась.
***
Падение было недолгим, но приземление — мягким. Слишком мягким. Лазарь ожидал удара, боли, хруста костей. Вместо этого — словно упал на перину.
Открыл глаза.
Коридор из зеркал. Бесконечный, уходящий в обе стороны. Стены, пол, потолок — сплошные отражающие поверхности. В каждой — он, но разный. Здесь улыбается, там хмурится, тут машет рукой.
— Гор? — голос отразился эхом, вернулся искаженным. — Гор, ты где?
— Здесь, — братский голос звучал приглушенно, словно через стену. — Не двигайся. Я иду к тебе.
Лазарь замер. В зеркалах его отражения тоже замерли. Почти все. Одно — в дальнем конце коридора — продолжало идти.
— Эй! — крикнул Лазарь. — Стоять!
Отражение обернулось. Улыбнулось. И исчезло за поворотом.
— Ах ты...
Шаги Гордея приближались. Наконец старший брат вывернул из-за угла. Двустволка наготове, лицо напряжено.
— Док, ты цел?
— Вроде да. Только... — Лазарь огляделся. — Где мы?
— Судя по декору — внутри Мары. Или того, что от нее осталось.
— Разве мы ее не убили?
— Видимо, только вывели из строя. Такие, как она, не умирают. Только меняют форму.
Температура была странной — не холодно, не жарко. Комфортно. Слишком комфортно для Нави.
— Не нравится мне это, — Гордей изучал отражения. — Почему она нас не атакует?
— Может, слабая еще?
— Или ждет чего-то.
Они двинулись по коридору. Зеркала множили каждое движение, создавая иллюзию толпы. Иногда отражения отставали на долю секунды — жутковатый эффект рассинхрона.
За поворотом — развилка. Три коридора в разные стороны.
— Куда? — спросил Лазарь.
— Без понятия. Давай...
— Сюда! Идите сюда!
Детский голос. Из левого коридора выбежал мальчик лет восьми. В свитере с оленями, джинсах, кроссовках. До боли знакомый.
— Лазарик! — мальчик помахал рукой. — Ну что ты копаешься? Пошли играть!
Лазарь сглотнул. Это был он. Маленький он.
— Док... — предупреждающе начал Гордей.
— Я знаю. Но посмотри.
Из того же коридора вышел второй мальчик. Постарше, лет одиннадцати. Серьезный, сосредоточенный. Маленький Гордей.
— Лазарь, перестань дурачиться, — сказал он тоном, копирующим взрослого. — Нам нужно найти выход.
— Вечно ты портишь веселье! — маленький Лазарь надул губы. — Пошли лучше в прятки играть! Как раньше!
— Какие прятки? Мы в ловушке!
— Ну и что? Можно же немного повеселиться!
Братья переглянулись. Детские версии были идеальными — каждая черта, каждый жест. Память услужливо подкинула воспоминания — точно, Лазарь именно так надувал губы, когда обижался. А Гордей всегда говорил «перестань дурачиться» именно с такой интонацией.
— Помните эту игру? — маленький Лазарь подпрыгивал на месте. — Мы так любили! Прятались по всему дому, дед искал!
— И что было, если дед не находил? — спросил взрослый Гордей.
Дети переглянулись.
— Не помним, — честно признался маленький Гордей. — Но точно что-то хорошее!
— Или плохое, — добавил его брат. — Но интересное!
— Идемте! — маленький Лазарь схватил взрослого за руку.
Прикосновение обожгло холодом. Не простым холодом — мертвым. Лазарь дернулся, вырывая руку.
На запястье остался черный след — как от обморожения.
— Нехорошо дергаться! — обиделся мальчик. — Мы же семья!
— Семья не оставляет ожоги, — Лазарь потер запястье.
— Это не ожог! Это... это... — маленький Лазарь растерялся. — Это дружеская метка!
— Дружеская метка сейчас будет у тебя на заднице, — пробормотал взрослый.
Дети начали меняться. Едва заметно — черты лица расплывались, становились менее четкими. Как фотография, попавшая под дождь.
— Вы не хотите играть, — констатировал маленький Гордей. — Почему?
— Потому что вы не мы.
— Мы — это вы! Только лучше! Счастливее! Без всех этих взрослых проблем!
— Без проблем не бывает счастья, — Гордей поднял двустволку. — Уходите. По-хорошему.
— А если по-плохому? — маленький Лазарь улыбнулся слишком широко.
И бросился вперед.
Скорость была нечеловеческой. Маленькое тело врезалось в Лазаря, повалило на зеркальный пол. Детские руки — теперь с когтями — полоснули по груди, разрывая куртку.
— Будешь! Играть! С! Нами!
Гордей схватил нападавшего за шиворот, отшвырнул. Ребенок ударился о стену, рассыпался осколками. Но осколки тут же начали собираться обратно.
— Бежим!
Они рванули по среднему коридору. За спиной — топот детских ног и смех. Жуткий, механический смех заводной игрушки.
***
Коридоры петляли, раздваивались, сходились снова. Логики в планировке не было — или была, но нечеловеческая. Иногда приходилось идти по стене, иногда по потолку. Гравитация в зеркальном лабиринте работала как хотела.
Наконец топот за спиной стих. Братья остановились перевести дух в очередном зале. Круглом, с высоким куполом из зеркал.
Пока Гордей проверял выходы, Лазарь незаметно прижал пальцы к запястью. Пульс... где же пульс? А, вот. Едва уловимый, раз в десять секунд. Может, пятнадцать. Сердце замедлялось, подстраиваясь под ритм льда в венах.
— О чем задумался? — Гордей заметил, конечно. Он всегда замечал.
— Да так... Что это было? — Лазарь проверил грудь. Царапины неглубокие, но саднят.
— Приманка. Мара изучает нас.
— Изучает?
— Проверяет. Смотрит, на что клюнем.
Лазарь закашлялся. Убрал ладонь от рта — на перчатке иней с красными прожилками.
— Ты кашляешь кровью? — Гордей подошел ближе.
— Не кровью. Льдом. С кровью. — Лазарь стянул перчатку, посмотрел на руку. — Или кровь становится льдом. Хрен поймешь.
Ногти почернели полностью. Под кожей — целая сеть голубых вен, как речная дельта подо льдом.
— Красиво, — криво усмехнулся он. — Я как Эльза, только мужик.
— Док, это не смешно.
— А что делать? Плакать? Слезы замерзнут. — Лазарь натянул перчатку. — Лучше скажи, как отсюда выбираться.
Гордей огляделся. Двенадцать выходов из зала, все одинаковые.
— Без понятия. Может...
Пространство дрогнуло. Зеркала потемнели, потом засветились ярче. Круглый зал превратился в прямоугольный. Появилась мебель — стол, стулья, трибуна.
Зал суда.
За судейским столом — фигура в черной мантии. Лицо скрыто, но фигура знакомая. Широкие плечи, манера сидеть чуть ссутулившись.
— Встать! — громыхнул голос. — Суд идет!
Фигура подняла голову. Лицо Гордея, но старше лет на двадцать. Седина в висках, морщины, усталые глаза.
— Подсудимый Лазарь Морозов, — зеркальный Гордей листал папку. — Обвиняется в систематическом паразитировании на старшем брате.
— Что за бред? — Лазарь шагнул вперед.
Пол под ним задрожал. Вокруг полезли ледяные прутья — решётки выросли мгновенно, отрезая его от Гордея.
— Молчать! — судья стукнул молотком. — Слово обвинению!
Из тени вышла фигура. Снова Гордей, но другой — успешный, в дорогом костюме, с золотыми часами.
— Ваша честь, — начал он. — Представляю доказательства. Пункт первый — сколько раз мой брат спасал подсудимого?
— Возражение! — крикнул настоящий Гордей. — Это цирк, а не суд!
— Возражение отклонено! — судья указал на него молотком. — Еще слово — и сядете рядом с подсудимым!
— Так сколько раз? — продолжил обвинитель.
— Не считал, — буркнул Лазарь.
— Я считал. Двести семьдесят три раза за последние десять лет. В среднем — раз в две недели.
— И что?
— А то, что вы, Лазарь Морозов, являетесь обузой. Балластом. Якорем, который тянет брата на дно.
— Неправда!
— Правда. Смотрите! — обвинитель щелкнул пальцами.
Зеркала ожили, показывая моменты из прошлого. Лазарь ранен, Гордей тащит его на себе. Лазарь попал в ловушку, Гордей вытаскивает. Лазарь замерзает, Гордей греет.
Снова и снова. Десятки эпизодов.
— Видите? — обвинитель повернулся к судье. — Без подсудимого мой клиент был бы свободен. Успешен. Жив.
— Ложь! — настоящий Гордей пытался сломать зеркальную стену между ними. — Док, не слушай!
— А теперь главное доказательство, — обвинитель подошел ближе к клетке. — Скажите, подсудимый, сколько раз вы подводили брата?
Лазарь молчал.
— Отвечайте!
— Много, — тихо признал он.
— Громче!
— Много! Я подводил его много раз! Доволен?!
— Приговор очевиден, — судья поднялся. — Лазарь Морозов признается виновным в том, что является обузой. Наказание — освободить Гордея Морозова от бремени под названием «младший брат».
— Какое на хрен бремя?! — заорал настоящий Гордей.
Выстрел из двустволки. Зеркальная стена взорвалась сотнями осколков. Он прыгнул через дыру, встал рядом с братом.
— Единственная обуза здесь — это ты в дурацкой мантии.
— Я? — судья откинул капюшон. Лицо было идеальным. Слишком идеальным — как у манекена. — Я показываю правду!
— Чью правду? Его? — Гордей указал на обвинителя. — Или твою?
— Объективную правду!
— Нет такой. Есть только наша правда. И в ней мой брат — не обуза. Он моя сила.
— Сила? — обвинитель засмеялся. — Он же слабый! Больной! Умирающий!
— И что? Это делает его менее братом?
Зал суда дрогнул. Мебель начала расплываться.
— Вы не понимаете! — взвыл судья. — Он тянет вас вниз!
— Нет, — Гордей перезарядил двустволку. — Он держит меня. Чтобы я не потерялся.
Выстрел. Судья рассыпался осколками.
Зал исчез. Снова коридор, но другой — шире, светлее.
— Гор... — Лазарь смотрел в пол. — Может, они правы? Может, тебе правда будет лучше...
— Заткнись.
— Но...
— Заткнись, придурок. Ты мой брат. Точка. Без обсуждений.
Пауза.
— Спасибо, — тихо сказал Лазарь.
— Не за что. Пошли, надо выбираться.
Они двинулись по коридору. Зеркала по сторонам больше не множили их отражения — словно устали или готовились к чему-то новому. В воздухе повис запах... нет, не запах. Ощущение. Как перед грозой, только наоборот — перед абсолютной тишиной.
— Слышишь? — Лазарь остановился.
— Что?
— Музыку. Очень-очень тихо, но...
Гордей прислушался. Действительно — откуда-то доносилась едва уловимая мелодия. Что-то до боли знакомое.
— Это что, Queen? — недоверчиво прошептал Гордей.
— Морозня! Это ж Queen! — Лазарь прищурился. — Да, «Don't Stop Me Now»!
— Что-то мне это не нравится...
Лазарь уже тихонько подпевал, покачиваясь в такт.
— Донт стоп ми, донт стоп ми, оу, оу, оу. Хэвин э гуд тайм. Гуд та...
— Док, прекрати.
— Что? Это же классика! — но голос дрогнул. — Только... почему она здесь?
Музыка играла, искаженная, словно пластинку прокручивали на неправильной скорости. Любимая песня, вывернутая наизнанку. А потом — так же внезапно, как появилась — оборвалась. Осталась только полная тишина и коридор, ведущий в никуда.
— Мара знает слишком много, — мрачно заметил Гордей.
— Или кто-то ей рассказал, — Лазарь потер виски. — Пошли. Мне не нравится эта тишина.
***
ᛗᛁ ᛖᛏᛟ ᛗᛁ ᚲᚨᛋᛏ ᛟᛞᛁᚾ
Глава 4. Мы это мы (Часть II)
«Шрамы делают нас настоящими.»
ᛋᚱᚨᛗᛁ ᛞᛖᛚᚨᛁᚢᛏ ᚾᚨᛋ ᚾᚨᛋᛏᛟᛁᚨᛋᚲᛁᛗᛁ
***
Следующая трансформация случилась через три поворота. Коридор вдруг расширился, потолок взмыл вверх. Перед ними — концертный зал. Тысячи мест, все заняты. На сцене — фигура в белом халате.
Прожектор ударил в лицо. Лазарь. Но не больной — здоровый, уверенный, сияющий.
— Дамы и господа! Рад приветствовать вас в этот день! — голос разносился без микрофона. — Сегодня — исторический день. Мы победили проклятие Морозовых!
Зал взорвался аплодисментами.
— Пять лет исследований! Сотни спасенных жизней! И наконец — лекарство!
На экране за спиной — фотографии. Лазарь в лаборатории. Лазарь с нобелевской премией. Лазарь пожимает руку президенту.
— И все это стало возможным благодаря тому, что я вовремя отказался от... балласта.
— О, ну началось, — пробормотал настоящий Лазарь.
Зеркальный спустился со сцены, подошел ближе. Вблизи различия были заметнее — никаких следов болезни. Кожа здоровая, глаза ясные, движения легкие.
— Смотри, узнаешь? — он покрутился. — Это ты. Каким мог бы быть.
— Я? Без проклятия?
— Без своего брата.
Гордей напрягся, но Лазарь поднял руку — спокойно, я сам.
— И что ты такого достиг без него?
— Всё! — зеркальный воздел руки. — Слава! Признание! Здоровье! Любовь!
На сцену вышла девушка. Красивая, в вечернем платье.
— Это моя жена. Счастливы пять лет. Двое детей.
— Поздравляю. А где мой брат в твоей истории?
Зеркальный нахмурился.
— Какой брат?
— Гордей. Мой старший брат.
— У меня нет... — он запнулся. — Не было... Зачем мне брат?
— Точно. Зачем тебе брат. Ты же иллюзия. — Лазарь шагнул ближе. — Скажи, герой, а кто тебя учил кататься на коньках?
— Я... сам научился.
— Кто сидел с тобой ночами, когда болел?
— Врачи.
— Кто дрался за тебя в школе?
— Никто. Я не дрался.
— Кто верил в тебя, когда ты сам не верил?
— Я всегда верил в себя!
— Врешь, — Лазарь покачал головой. — Ты идеальный. Успешный. Здоровый. И абсолютно одинокий.
— У меня есть жена! Дети! Коллеги!
— Но нет брата. Нет человека, который примет тебя любым. Больным, здоровым, успешным, лузером — неважно. Просто примет.
Зал начал темнеть. Публика расплывалась.
— Я спас тысячи жизней!
— А я спасаю одну. Но для меня она важнее тысячи чужих.
— Это эгоизм!
— Это любовь.
Зеркальный Лазарь попятился. Его идеальное лицо пошло трещинами.
— Ты... ты мог бы быть как я!
— Мог бы. Но тогда я не был бы собой.
Концертный зал рухнул. Зеркальный упал на колени, распадаясь на осколки.
— Почему? — прохрипел он. — Почему ты выбираешь боль?
— Потому что боль — это часть меня. Как и мой брат. Убери что-то одно — и я перестану быть мной.
Последний осколок звякнул об пол. И тишина.
Братья остались одни в пустом зале. На сцене — только микрофон и пустое кресло.
— Красиво сказал, — Гордей хлопнул брата по плечу. — Прямо поэт.
— Заткнись. Сам чуть не всплакнул.
— Это у меня соринка в глаз попала.
— Ага, соринка размером с бревно.
Смех. Короткий, но настоящий.
А потом пространство снова изменилось.
***
Комната была точной копией их детской. Две кровати, письменный стол, полки с книгами. На стене — постер с хоккеистами. В углу — коробка с игрушками. На полу — потёртый красный ковёр.
За столом сидели двое. Мальчишки лет четырнадцати-семнадцати. Делали уроки — один математику, второй историю.
Идеальные братья в идеальной комнате.
— Заходите, — не поднимая головы, сказал старший. — Мы вас ждали.
Настоящие братья переглянулись. Ловушка была очевидной, но любопытство пересилило.
Комната пахла домом. Настоящим домом — пылью, старыми книгами, яблоками из вазы на столе.
— Садитесь, — младший отодвинул стул. — Поговорим.
— О чем? — Гордей остался стоять у двери.
— О том, какими вы могли быть, — старший закрыл учебник. — Без проклятия. Без боли. Без всего... этого.
Он махнул рукой. За окном — не Навь. Обычный московский двор. Дети играют, мамаши на лавочках, дворник метет листья.
— Папа придет с работы через час, — младший улыбнулся. — Мама готовит ужин. Дед обещал на выходных на рыбалку свозить.
— Папа мертв, — жестко сказал Лазарь.
— У вас — да. У нас — нет. Он просто работает в офисе. Менеджер. Скучно, зато стабильно.
— А мама? — тихо спросил Гордей.
— Внизу. Печет яблочный пирог. Твой любимый.
Запах усилился. Корица, печеные яблоки, ваниль.
— Хотите посмотреть? — старший встал. — Она внизу. Ждёт нас к ужину.
— Нет, — отрезал Лазарь. — Мы знаем, что там.
— Правда знаете? — младший наклонил голову. — Или боитесь узнать?
Дверь открылась сама. За ней — лестница вниз. Обычная лестница в обычном доме. На стенах — семейные фотографии. Все целы, все улыбаются.
— Мальчики! — донесся снизу женский голос. — Ужинать!
Голос матери.
Лазарь дернулся. Гордей перехватил его руку.
— Стой. Это не она.
— Я знаю. Но...
— Никаких «но».
— Вы можете остаться, — старший двойник подошел ближе. — Прожить ту жизнь, которую заслуживали. Без монстров. Без смертей. Без проклятий.
— Взамен на что?
— Ни на что. Просто... забудьте. Забудьте реальность и живите в мечте.
— Мальчики! — снова позвала мать. — Пирог остывает!
Братья двойники встали плечом к плечу. Идеальные. Счастливые. Без шрамов, без боли в глазах.
— Смотрите, — младший подошел к окну. — Вон папа идет. С цветами для мамы. Как каждую пятницу.
Действительно, по двору шел мужчина. Высокий, широкоплечий. Лица не разглядеть, но походка...
— Он всегда приносит маме цветы? — тихо спросил Гордей.
— Каждую неделю. Уже пятнадцать лет.
— А что она любит?
— Белые розы.
Гордей усмехнулся.
— Она ненавидела белые розы. Говорила, они пахнут больницей.
Двойники замерли.
— Это... это неважно! Главное...
— Нет, — Лазарь покачал головой. — Главное — помнить. А вы не помните. Вы просто картинка чьей-то мечты о счастье.
— Но это лучше, чем ваша реальность!
— Наша реальность — наша. Со всем дерьмом и болью.
— Глупцы! — старший двойник шагнул вперед. — Вы выбираете страдание!
— Мы выбираем правду.
— Даже такую?
Комната мигнула. На секунду братья увидели настоящую картину. Родители за столом — восковые куклы с нарисованными улыбками. Дом — декорация из папье-маше. Двойники — пустые оболочки с тьмой внутри.
— Особенно такую, — твердо сказал Гордей.
Двойники бросились вперед. Но на этот раз братья были готовы. Гордей встретил своего прикладом в лицо. Тот рассыпался как разбитая ваза.
Лазарь не стал драться. Просто обнял своего двойника.
— Прости, — прошептал он. — Ты мог бы быть счастливым. Но ты не я.
Двойник застыл. Потом медленно обнял в ответ.
— Я знаю, — прошептал он. — Но я так хотел... хотя бы во сне...
И растаял. Как снег в ладонях.
Комната исчезла. Остался только запах яблочного пирога. И тихий женский голос.
— Я все равно люблю вас, мальчики.
Но это был уже не голос двойника. Это был голос памяти.
***
Они стояли в центре лабиринта. Круглый зал с тысячью зеркал. В каждом — осколок Мары.
— Браво! — голос шел отовсюду. — Прекрасное представление! Отказ от счастья ради правды! Как благородно! Как глупо!
— Покажись! — Лазарь вертелся, целясь в зеркала.
— Я везде, мальчик. В каждом отражении. В каждом стекле. В каждой луже.
— Мы победили тебя однажды. И сейчас...
— Победили? — смех как битое стекло. — Вы разбили одну из моих форм. Но я — сама идея отражения. Меня нельзя уничтожить, пока существуют зеркала.
— Тогда перебьем все!
— Все? Даже те, что в глазах любимых? Ведь глаза — зеркала души.
Лазарь замер. В кармане завибрировал мертвый телефон. Он достал — экран мигал. В нем отражалось лицо Мары.
— Видишь? Я везде. И знаешь что? Мне больше не нужны зеркала. Люди носят меня в карманах. Смотрят на меня чаще, чем друг на друга.
— Отличная речь. Скучная, но отличная.
Лазарь швырнул телефон в ближайшее зеркало. Стекло треснуло.
— Злишься? Хорошо. Злость — это честно. А теперь позволь показать последнее отражение.
Зеркала потемнели. Потом в них появилось одно изображение, размноженное тысячекратно.
Лазарь. Будущий Лазарь.
Стоит посреди заснеженного поля. Весь в ледяных доспехах, глаза белые, без зрачков. Вокруг — статуи. Ледяные статуи людей.
И среди них — Гордей.
— Нет... — выдохнул Лазарь.
— Это твое будущее, — прошептала Мара. — Скоро. Очень скоро. Проклятие возьмет свое. И ты заморозишь всех, кого любишь.
— Ты врёшь!
— Я никогда не лгу. Я только показываю. Смотри внимательнее.
Картинка приблизилась. Ледяной Гордей. Застывшее лицо искажено ужасом. Рука тянется к брату — то ли за помощью, то ли пытаясь остановить.
— Он попытается обнять тебя, — продолжала Мара. — Когда ты будешь умирать от холода. И ты убьешь его. Не специально. Просто... замерзнет от твоего прикосновения.
— Лучше заткни варежку!
Лазарь открыл огонь. Глоки рычали, выплевывая пули. Зеркала лопались одно за другим, но картинка не исчезала.
— Беги, — шептала Мара. — Беги от него. Это единственный способ спасти брата.
— Док, не слушай! — Гордей тоже стрелял. — Это ложь!
— А если нет? — Лазарь обернулся. В глазах — лед и страх. — Если она права? И я...
— Она врет.
— Ты видел мои руки! Я уже наполовину труп!
— И что? Ты мой брат. Живой, мертвый — неважно.
— Гор...
— Заткнись и стреляй. Потом поговорим.
Они расстреливали зеркала методично, по кругу. С каждым разбитым голос Мары слабел.
— Глупцы... вы не понимаете... я пытаюсь помочь...
— Твоя помощь нам не нужна! — Лазарь разбил последнее боковое зеркало.
Осталось одно. Огромное, во всю стену. В нем Мара была цельной — существо из тысячи осколков, скрепленных тенью и болью.
— Последний шанс, — прошипела она. — Прими правду. Или умри во лжи.
— Знаешь что? — Лазарь опустил пистолеты. — Ты права. Я могу убить брата. Могу стать чудовищем. Могу потерять человечность.
— Док?
— Но знаешь, что еще я могу? — он улыбнулся. — Могу выбрать. Каждый день выбирать — поддаться или бороться. И пока я могу выбирать — я человек.
Он поднял руку. Ледяное дыхание сорвалось с губ — не случайно, контролируемо. Поток холода ударил в зеркало.
Стекло не разбилось. Оно треснуло — медленно, с хрустом ломающегося льда. Трещины расползались от центра, образуя снежинку.
— Что... что ты делаешь? — Мара попятилась внутри зеркала.
— Принимаю себя, — Лазарь усилил поток. — Со всем дерьмом. Со всем льдом. Со всеми страхами.
— Это невозможно!
— Смотри и учись тварь.
Зеркало взорвалось. Но не наружу — внутрь. Осколки засосало в черную дыру, где была Мара.
— Я вернусь! — ее крик затихал. — В каждом отражении! В каждом взгляде!
— Возвращайся, — кивнул Лазарь. — Мы будем готовы.
Последний осколок исчез. Лабиринт содрогнулся и начал рушиться.
— Пора валить! — Гордей схватил брата за руку.
Они побежали. Стены падали за спинами, пол проваливался. Где-то впереди мелькнул свет — выход.
Прыжок.
***
Они вывалились на берег замерзшего озера. Степаныч сидел на камне, спокойно попивая из фляги.
— А, вот и вы! Я уж думал, все. Конец братьям Морозовым.
— Сочувствую твоей вере в нас, — Лазарь рухнул на снег. — Блин, как же хорошо на твердой земле!
— Это Навь. Тут земля не твердая по определению.
— Не порть момент.
Гордей сел рядом, проверяя патроны. Почти не осталось.
— Степаныч, сколько мы там были?
— Часа три. Может, четыре. В Нави время врет.
— Ощущение, что дней десять.
Лазарь сел, стягивая перчатки. Замер.
Ногти с безымянного и мизинца отвалились. Просто отпали, как молочные зубы. Под ними — лед. Прозрачный, с голубыми прожилками.
— Красиво, — он пошевелил пальцами. — Блин, даже не болит.
— Док...
— Да, вижу. Прогрессирует. — Лазарь натянул перчатки. — Но мы же знали, на что шли.
Он кашлянул. На снег упало несколько красных ледышек.
— О, теперь кровь замерзает сразу. Удобно. Не пачкается ничего.
— Это не смешно.
— А что делать? — Лазарь поднялся. — Рыдать? Молиться? Не мой стиль.
В кармане что-то звякнуло. Он достал — осколок зеркала.
— Сувенир? — хмыкнул Степаныч.
— Хм, не знаю. Я его точно не брал.
Осколок был прозрачный. Лазарь поднес к глазу — и дернулся.
В осколке мелькнула картинка. Лестница вниз. Каменные стены. Портреты на стенах — десятки портретов. И все лица смотрят прямо на него.
— Что там? — Гордей подошел ближе.
— Не знаю. Что-то... древнее. — Лазарь спрятал осколок. — Потом разберемся.
На снегу лежало третье черное перо. Степаныч поднял, покрутил.
— Гамаюн. Продолжает следить.
— И сколько их нужно? — спросил Гордей.
— Без понятия. Семь? Десять? Сто? Она сама решает, когда показаться.
— Отличный бизнес. Следи и продавай информацию.
— В Нави все так живут. Кто информацией, кто воспоминаниями, кто болью. Каждый торгует, чем может.
Вдалеке виднелись огни. Не теплые огни костров — холодное сияние мертвых звезд.
— Идем? — спросил Гордей.
— А куда деваться? Дед где-то там. За всеми этими милыми тестами.
Они двинулись вперед. Степаныч плелся сзади, бормоча про молодых дураков и старых идиотов.
Через полчаса остановились. Нашли защищенное место — круг из черных камней. Степаныч уверял, что тут можно развести костер.
Огонь занялся с трудом. Дрова были мокрые. Но горели.
— Что ты там видел? — спросил Гордей, когда они устроились у огня.
— В осколке? Не знаю. Лестница, портреты... и ощущение. Будто они ждут.
— Кто ждет? Кого?
— Предки. Все мертвые Морозовы.
— Весело. Семейное воссоединение в аду.
— Ага. «Здравствуй, прапрадед, я твой мутировавший потомок».
Они засмеялись. Тихо, устало, но искренне.
— Эй, — Степаныч оторвался от фляги. — А вы молодцы.
— Это еще почему?
— Мару прошли. И не сломались. Редкость. Обычно после неё люди... другие. Совсем.
— Как это?
— Перестают верить отражениям. Всем. Даже собственным глазам. Паранойя такая, что жить невозможно.
— Ну, мы не как все.
— Да вы приняли. И себя, и друг друга. С этим Мара не справляется. Ее оружие — отрицание. А вы взяли и согласились. Да, мы неидеальны. И что?
— Мудро говоришь, — кивнул Гордей. — Для алкаша.
— Я не алкаш! Я ценитель!
— Ценитель самогона двухсотлетней выдержки?
— Эй! Это элитный самогон!
Смех. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени.
— Спасибо, — вдруг серьезно сказал Лазарь. — Что не бросил.
— Морозовы не бросают своих, — автоматически ответил Гордей.
— Даже полумертвых со снегом в голове?
— Особенно таких. Они самые интересные.
Лазарь улыбнулся. Встал, подошел к краю круга. В темноте что-то двигалось — тени, духи, может, просто игра воображения.
Он снял перчатку. Рука светилась в темноте — лед под кожей фосфоресцировал мягким голубым.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Мара показала мое будущее. Я убью тебя. Заморожу случайно.
— Всё может быть.
— И ты не боишься?
— А смысл? Если бояться всего, что может случиться, то и жить незачем.
— Но если...
— Док, — Гордей подошел, встал рядом. — Ты можешь стать ледяной статуей. Я могу сдохнуть от упыря. Дед может не дождаться нас. Мир может рухнуть. Что угодно может пойти не так.
— И?
— И плевать. Мы здесь. Сейчас. Вместе. Этого достаточно.
Лазарь кивнул. Натянул перчатку.
— Пошли спать? Завтра длинный день.
— Пошли. И Док?
— М?
— Перестань извиняться за то, чего не сделал. Бесит.
— Есть, сэр. Больше не буду, сэр.
— Придурок.
— Сам придурок.
Они вернулись к костру. Степаныч уже храпел, обняв флягу как плюшевого мишку.
Братья улеглись спина к спине. Старая привычка — так теплее и безопаснее.
— Гор?
— Что?
— Если я начну замерзать окончательно... не дай мне уйти. Ладно?
— Ладно.
— Обещаешь?
— Обещаю. Спи.
Огонь догорал. В углях мелькали отражения — не их, а всех, кто выбирал любовь вместо совершенства. Тысячи таких же выборов через века.
А утром их ждала Усыпальница. И правда о роде Морозовых.
Но это — утром. А пока братья спали у огня, охраняя друг друга даже во сне.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Даже там, в аду.
***
ᛗᛁ ᛖᛏᛟ ᛗᛁ ᚲᚨᛋᛏ ᛞᚹᚨ
Экскурсия по аду
«Некоторые ищут путь домой. А я стал дорогой.»
ᚨ ᛃᚨ ᛋᛏᚨᛚ ᛞᛟᚱᛟᚷᛟᛃ
***
Костер догорал, оставляя больше теней, чем света. Угли дышали красным, иногда взлетала искра — сразу гасла в сером воздухе Нави. Гордей спал, привалившись спиной к черному камню. Даже во сне сжимал двустволку — пальцы побелели от напряжения.
Лазарь лежал на спине, считая несуществующие звезды в небе без надежды. Попробовал старый трюк с овцами — на третьей овца оскалилась, показав человеческие зубы. На десятой начала петь колыбельную голосом матери.
— К черту овец, — пробормотал он.
Стянул перчатку, поднес руку к тлеющим углям. В красноватом свете кожа казалась прозрачной. Под ней — целая сеть голубых вен, как замерзшие ручьи под льдом. Ноготь на среднем пальце треснул. Не болел — просто раскололся, как ледышка.
Лазарь повернул голову. Степаныч лежал у своего камня, обнимая флягу как любимую женщину. В свете углей его лицо казалось еще более изрытым морщинами.
— Степаныч? — спросил Лазарь. — Степаныч ты спишь?
— Я двести лет мёртвый. Какой, на хрен, сон?
— Хех. А другие мертвые спят?
— Смотря какие. — Степаныч сделал глоток. — Некоторые только это и делают. Лежат себе в могилках, досматривают сны. Другие боятся спать — вдруг проснутся живыми.
— Это вообще возможно?
— В Нави возможно всё. И это самое поганое.
Лазарь покосился на брата — Гордей спал крепко, даже похрапывал. Хорошо ему — может отключиться хоть на пару часов. Не думать о том, что с каждым днем младший брат всё меньше похож на человека.
— Степаныч, расскажи что-нибудь. А то я так до утра пялиться буду.
— О чем рассказать? — старый дух почесал затылок. Что-то мелкое выпало из-под ушанки, поползло обратно. — О том, как я бухло из воздуха научился делать? Или как Костяного Пса от блох лечил?
— Расскажи про тех, кого водил. Наверняка же были... интересные.
Степаныч замер с флягой у губ. Потом медленно опустил, вытер рот рукавом.
— Интересные? — он криво усмехнулся. — Ох, парень... Если б ты знал, насколько интересные. Каждый второй — готовый анекдот. Только смеяться не хочется.
— Почему?
— Потому что в каждом анекдоте есть доля правды. А правда в Нави... она как нож. Режет глубоко.
Лазарь сел, подтянул колени к груди. Холод шел изнутри — никакой костер не поможет. Но слушать истории лучше, чем считать трещины в собственной коже.
— Давай с анекдотов, — попросил он. — А там видно будет.
Степаныч хмыкнул, устроился поудобнее.
— Ладно. Слушай. Только не говори потом, что не предупреждал — от моих историй кошмары снятся. Если вообще уснешь.
***
— Начну с парочки, — Степаныч булькнул из фляги. — Ох, держите меня семеро! Была тут... как их... Лена и Женя. «Родственные души», «близнецовое пламя» — весь этот девчачий бред.
Он закашлялся, похоже было на смех.
— Жили душа в душу. Точнее — залезли друг другу в душу так глубоко, что выход потеряли. Пароли от телефонов знали, следили друг за другом, сообщения читали. «Мы же одно целое, зайка!» — «Да, котик, у нас нет секретов!»
Лазарь хмыкнул.
— Знакомо. У меня друг такой был. Давно.
— Вот-вот. Так эти двое довели до абсурда. Поссорились из-за ерунды — он бывшей под фоткой сердечко поставил. Скандал на три дня. «Ты меня не любишь!» — «Люблю!» — «Тогда удали ее из друзей!» — «Но мы просто коллеги!»
Степаныч изобразил высокий женский голос так похоже, что Лазарь фыркнул.
— Уйти друг от друга не могли — созависимые же. Квартира общая, кредит общий, даже кот на двоих. Вот и решили — умрем вместе, в Нави будем вечно любить друг друга! Романтика, ёпт!
— И что, таблеток нажрались?
— Именно! Держась за руки, любовь до смерти и вся хрень.
Ветер Нави донес обрывок чужого шепота.
«Он вывел меня из Зала Сросшихся. Не спас — вывел. В Нави это больше, чем спасение. Это — выбор остаться человеком.»
Лазарь вздрогнул, но Степаныч не заметил — или сделал вид.
— Навь, она юморная штука, — продолжил проводник. — Исполнила желание буквально. Срослись. В прямом смысле. Одно тело, две башки!
— Оледенеть!.. — Лазарь чуть не подавился воздухом. — Серьёзно срослись?!
— Как сиамские близнецы, только хуже. Потому что характеры-то остались прежние! Теперь бродят по Нави, ругаются вечно.
Лазарь расхохотался. Не мог остановиться — слишком абсурдно.
— Погоди, а как они... ну... в туалет?
— А никак! — Степаныч довольно ухмыльнулся. — Мертвым это без надобности.
Теперь смеялся и Степаныч — хрипло, надрывно, но искренне.
— И знаешь что самое поганое? Они до сих пор любят друг друга. Но теперь не могут это скрыть. Каждая мысль общая. Он думает о бывшей — она знает. Она вспоминает первого парня — он в курсе. Идеальная пара. Навечно. Вместе. Как мечтали.
Смех стих. В тишине трещали угли.
— Жесть, — выдохнул Лазарь.
— Это еще цветочки. Вот современная молодежь... — Степаныч покачал головой. — Был тут один, Влад. Гей... гейм... мэр...
— Геймер? — подсказал Лазарь.
— Во! Язык сломаешь. Короче, игрун компьютерный. В железный ящик свой вжился так, что помер прямо в нем.
— В смысле?
— В прямом! Сидел в своих сражениях нарисованных, мамка котлеты приносила прямо к этому... экрану. На ведре сидел, извиняюсь за подробности.
Лазарь поморщился.
— Я тоже иногда залипаю, но не настолько же.
— Мамка с ложкой бегала. «Владик, покушай!» — «Мам, я в бою!» — «Владик, хоть водички попей!» — «Мам, я сейчас умру!»
— И умер?
— Ага. Тромб. Прямо во время игры своей. Другие игруны даже не заметили — думали, отошел.
Степаныч помолчал, глядя в огонь.
— В Нави попал — обрадовался! «Это ж как в моих играх! Только по-настоящему!» Начал с мелкими духами воевать. Думал — убью побольше, сильнее стану. Как в армии — от рядового до генерала.
— И что, стал?
— О, еще как! Дошел до Главного Черта Первого Круга — не знаю, как они там его зовут. Тот посмотрел на него, оценил старания... и дал что хотел. Теперь Влад — вечный раздатчик заданий.
— Это как?
— А вот так. Стоит у Ворот Скорби. Новички приходят — он им задания дает. «Принеси десять черепов!» — «Убей двадцать теней!» — «Найди волшебный артефакт!» Бегают дураки, выполняют, приносят. А награды нет. Он же теперь как... как эти... в играх. Которые одно и то же твердят.
Лазарь присвистнул.
— Прикольно придумано. Жестоко, но прикольно.
— Смешно, да? — Степаныч вдруг посерьезнел. — А пацану двадцать было. Всю жизнь просрал.
Костер вспыхнул ярче, словно откликаясь на настроение рассказчика.
***
— Но знаешь, что хуже игруна? — Степаныч задумчиво покрутил флягу. — Те, кто славы хотел. Была одна... красивая, блин. Даже мертвая — глаз не отвести. Бло... хер?
— Блогер, — поправил Лазарь.
— Ага, дневники пишет для всех. В этой вашей инсультаме.
— Инстаграме.
— Один хрен. Миллион этих... смотрельщиков у нее было. Подгля... подпис...
— Подписчиков.
— Во! Следили за каждой ее себяшкой.
— Селфи, — машинально поправил Лазарь.
— Ох...
Степаныч сделал глоток из фляги.
— Так вот. Хотела быть вечно популярной. Ритуал какой-то из вашего мира откопала. «Продай душу за вечную красоту и славу». Дура.
— И продала?
— Попала сюда по глупости. А тут её Мара встретила. Твоя знакомая, кстати.
Лазарь машинально полез в карман за телефоном. Пальцы нащупали только пустоту и обрывок нитки.
— Блин. Забыл, что выкинул...
— Что выкинул?
— Телефон. В зеркальный лабиринт.
— И правильно сделал. Меньше зеркал — меньше ловушек. Так вот, Мара ей предложила: «Хочешь быть вечно популярной? Все будут смотреть только на тебя?»
— Врёт.
— Понятно. Но девчонка согласилась. Теперь она — живая статуя на Площади Забытых. Стоит в идеальной позе, в идеальном платье. И каждый проходящий обязан на неё посмотреть. Не может не смотреть. Проклятие такое.
Степаныч сплюнул в темноту.
— Миллиард взглядов. Триллион. Квадриллион. А в глазах у неё — счетчик. Видит цифры каждого взгляда. Представь — вечность считать взгляды, но не чувствовать ничего. Ни восхищения, ни зависти. Просто цифры.
— Миллиард взглядов... И все пустые, — пробормотал Лазарь.
— Вот именно. Смотрят, но не видят. Популярность без понимания.
— Я бы тоже на такое повёлся, — вдруг буркнул Гордей, не открывая глаз. — Особенно в девятом классе.
Лазарь дернулся.
— Ты не спишь?
Но ответом был только храп. Гордей говорил во сне.
— Вот придурок, — улыбнулся Лазарь. — Даже во сне комментирует.
Степаныч хмыкнул.
— Братья. Что с них взять.
Лазарь потер виски. В голове начинало пульсировать — не боль, скорее ощущение неправильности. Как будто мозг пытался отторгнуть услышанное.
— А что самое страшное ты видел? — спросил он, чтобы отвлечься.
Степаныч замер. Долгая пауза. Только угли потрескивали.
— Страшное? Тут страшное — это не монстры, парень. Это места. Например, Лестница Беззвучных.
Он уставился в огонь, глаза остекленели.
— Белый мрамор. Ступени уходят вверх, теряются в тумане. Троих вел — купца, монаха и девчонку лет семнадцати. На пятой ступени купец открыл рот что-то сказать — язык прилип к нёбу. Хрипел, мычал — ни звука. На десятой монах начал молиться беззвучно. Слезы текли, губы шевелились — тишина.
Степаныч сделал большой глоток, словно смывая воспоминание.
— А девчонка... она дошла до пятнадцатой. Обернулась ко мне и прошептала: «Слова — это якоря души». Больше не проронила ни звука. Никогда.
— Монах молился без слов... — задумчиво повторил Лазарь.
— Ага. Самые важные слова он говорил в тишине. Иногда молчание — это тоже речь. Просто другая.
Лазарь покосился на спящего брата. Гордей всегда говорил важное коротко, а чувства показывал делами. Может, он молчаливый монах их маленькой семьи?
— А что наверху лестницы? — спросил он.
— Не знаю. Никто не поднимался выше двадцатой ступени. И не хочу знать. — Степаныч встряхнулся, словно стряхивая видение. — Ладно, забудь. Вы туда не пойдете. Надеюсь.
***
— Хочешь философскую? — Степаныч повеселел. — Был тут один... Виктор. Художник. Талантливый, собака. Но ни одной картины за жизнь не закончил.
— Перфекционист?
— Перфек... что? — Степаныч нахмурился. — Говори по-человечески.
— Ну, который всё идеально хочет сделать.
— А! Вот оно что. У нас таких занудами звали. Так вот, этот зануда всё ждал идеального момента. «Вот еще мазок, еще штрих, еще чуть-чуть...» Тридцать лет одну картину писал. «Начало» называлась.
Степаныч усмехнулся, но в усмешке была горечь.
— Девушке тридцать лет признаться не мог. «Вот похудею, вот зарплату подниму, вот квартиру куплю — тогда скажу». Она замуж вышла. За другого. Нормального. Который не ждал идеального момента для любви.
— И как он умер?
— Инсульт. В пятьдесят восемь. Прямо у мольберта. Кисть в руке, «Начало» на холсте. В Нави попал — обрадовался! Времени теперь вечность! Можно всё доделать! Идеально сделать!
— Чую подвох.
— Правильно чуешь. Костяной Куратор выслушал, усмехнулся. Дал что хотел. Теперь Виктор сидит в Зале Незавершенного. Картины пишет — холст обновляется каждую полночь.
Степаныч помолчал, глядя на искры, улетающие в темноту.
— Видел я его лет пятьдесят назад. Всё сидит. А завтра не наступает. Только вечное «почти» и «еще немного».
— Грустно, — Лазарь поежился. Не от холода — от узнавания.
— Это еще не самое грустное. Хочешь настоящий кошмар?
— Валяй.
— Профессор был. Андрей Михалыч. Память — феноменальная. Всё помнил. Каждый день жизни. Каждое лицо. Каждую боль.
Степаныч говорил теперь почти шепотом.
— Жена от рака умерла. Он каждую секунду её мучений помнил. В деталях. Запах больницы. Как она худела. Как просила не смотреть, когда волосы выпадали. Последний вздох. Всё.
— Херово.
— Сам помер от горя. Думал — в смерти забвение найдет. Ха. Ха. Ха.
Три коротких смешка, как удары молотка.
— Навь его «наградила». Теперь он помнит не только своё. А ВСЕХ, кого встречает. Автоматически копирует память умерших. Миллиарды жизней в голове. Каждая смерть. Каждое предательство. Каждая потеря.
Лазарь сглотнул. Это было слишком близко. Он сам видел смерти — будущие смерти тех, кого спасали. Но хотя бы не все сразу.
— И что с ним?
— Сидит в Башне Памяти. Пытался вырвать себе мозг — бесполезно. Мертвые регенерируют. Кричал, чтоб стерли — но кто ж в Нави милосердие проявит? Теперь он — библиотека всех страданий мира. И читает себя вечно. Без возможности закрыть книгу.
Они помолчали. Костер догорал, приходилось подкидывать сухие ветки. Откуда в Нави сухие ветки — лучше не думать.
***
— А вот это... — Степаныч оживился. — Это про половину Нави. И про половину живых. Соколов! Вот это был фрукт.
Он булькнул из фляги с особенным удовольствием.
— Всю жизнь копил. Не деньги — моменты. «Вот выйду на пенсию — поеду в Париж». «Вот дети вырастут — займусь музыкой». «Вот доработаю — начну жить».
— Знакомо, — кивнул Лазарь.
— Еще бы! Списки вел. Что посмотреть, куда съездить, что попробовать. Откладывал отпуска — деньги нужнее. Откладывал радости — потом успею. Откладывал жизнь — сначала обязанности.
— И?
— Помер за две недели до пенсии. На работе. Прямо над отчетом упал. Ха!
Степаныч не смеялся. В его «ха» было слишком много горечи.
— В Нави его встретил Хранитель Несбывшегося. Показал комнату. Там — всё, что он откладывал. Билеты в Париж. Гитара. Книги. Письма друзьям. Фотоаппарат. Кисти. Всё, чем хотел заняться «потом».
— Ну, хоть в Нави смог...
— Хрен там! «Пользуйся!» — сказал Хранитель. Соколов обрадовался. Схватил гитару — струны молчат. Взял кисти — краски серые. Открыл книгу — буквы расплываются. Билет в Париж... Ну ты понял.
— Почему?
— Потому что в Нави можно взять только то, что уже прожил. А то, что отложил — остается муляжом. Формой без содержания. Сидит теперь среди своих «потом». Миллионер несбывшегося. Самый богатый нищий во всей Нави.
— Мы с дедом хотели на рыбалку... — вдруг сказал Лазарь. — Десять лет хотели.
— Всё некогда было?
— Ага.
— Вот! А теперь — всё время мира есть. Только деда нет.
Лазарь кивнул. В горле встал ком. Сколько всего они откладывали «на потом»? Сколько разговоров, объятий, простых моментов?
***
— Степаныч... — Лазарь помолчал, собираясь с духом. — А ты сам? Как сюда попал?
Долгое молчание. Только угли трещат. Степаныч смотрел в огонь, как будто видел там что-то кроме углей.
— Правда хочешь знать? Не понравится.
— Мы уже столько дерьма видели.
— Это другое дерьмо. Личное.
Ветер принес еще один обрывок — старческий, дрожащий.
«Степаныч вывел меня, когда все проводники отказались. Сказал: "Трус трусу поможет — может, оба храбрецами станем". Я вышел. Он остался. Но храбрецом стал только он.»
Степаныч дернулся, будто услышал, но промолчал.
Еще один голос, женский, молодой.
«Он вывел меня. А потом вернулся. Хотя знал, что меня уже не спасти. А всё равно вернулся. Не все герои носят мечи. Некоторые — фляги с самогоном.»
Лазарь покосился на проводника. Тот сидел, ссутулившись, словно под грузом всех этих голосов.
— Бородино, — наконец выдавил он. — Великая битва! Я там был... Ага, был. Целых пятнадцать минут.
Фляга дрогнула в руке.
— Мне тридцать восемь было. Из тверской деревни. Первый раз из дома так далеко. Думал — герой буду, французов бить. Офицер сказал — за Веру, Царя и Отечество! Ура кричали. Я громче всех.
Он криво усмехнулся.
— А потом началось. Знаешь, как звучит картечь? Не в кино — в жизни? Как мясник рубит. Только мясо — твои друзья. Ваня из соседней деревни — пополам. Петька, с которым водку пили — башки нет. Офицер кричит «Вперед!», а у него кишки наружу.
Степаныч сделал большой глоток.
— Я побежал. Просто развернулся и побежал. Ноги сами понесли. От грохота, от крови, от смерти. Офицер кричал вернуться. Я слышал. Но страх... страх был сильнее чести.
— Многие бегут в первом бою... — начал Лазарь.
— Многие. Но не с Бородинского поля. Не в тот день. Не когда решалась судьба Российской империи.
Тишина. Даже ветер затих.
— Французы поймали в лесу. Без формы — решили, шпион. Пытали. Я всё рассказал. Где наши, сколько, как вооружены. Всё. Потом расстреляли. Как собаку. Даже имени не спросили. Умер трусом и лжецом. И Навь это помнит.
— Но ты же...
— Что — я же? Герой? Вон их сколько было, героев. Легли под картечью. А я струсил. И Навь справедлива по-своему. Она не прощает, но она помнит. Иногда — лучше, чем ты сам.
Степаныч встал, прошелся туда-сюда.
— Тридцать лет искал выход. Нашел. Десять штук нашел! Но клеймо труса... оно не пускает. Как паспорт без печати. Тогда решил — буду других выводить. Может, так долг отработаю. За тех, кто в тот день не убежал.
— И сколько вывел?
— Не считал. Сотни. Тысячи, может. Каждый со своей историей, со своим грехом. Но вывел. Это... это единственное, чем горжусь за двести лет.
Степаныч задумался. Потом поднял флягу.
— За тех, кто не вернулся.
Они повернулись к костру. Молча сидели, глядя в угли.
***
— Знаешь, почему я вас повел на самом деле? — вдруг сказал Степаныч.
— За истории же. Обмен.
— Врал. Истории — это так, для виду.
Лазарь поднял голову, вопросительно глядя на проводника.
— Вы идете за дедом. Может, он уже мертв. Может, это ловушка. Может, вы там сдохнете. Но идете. Не за славой, не за силой. За стариком идете. Это... это то, чего я не смог. Остаться. Не бежать.
— Морозовы не бросают своих.
— Знаю. Потому и говорю. Лазарь, послушай труса. Иногда бежать — это правильно. Иногда единственное правильное. Чернобог... он не просто древний. Он усталый. А усталые боги самые опасные. Им уже всё равно. Миру конец? Ну и пусть. Всё лучше, чем вечность одного и того же.
— Мы всё равно пойдем.
— Знаю. Но предупредить должен был.
Степаныч поднялся, отряхнул снег с ватника.
— Спи давай. Завтра дойдем до Полей Забвения. А потом — ваша усыпальница... — он запнулся на слове. — ...предков.
— Что нас там ждет?
— Правда. Вся правда о вашем роде. Они... — Степаныч отвернулся. — Они не любят, когда живые приходят без приглашения.
Степаныч глянул в темноту, словно что-то вспомнил.
— Знаешь, почему мертвые иногда отворачиваются? Не от злости. От стыда. За то, что не успели. Не сказали. Не сделали.
— Степаныч, ты что-то недоговариваешь.
— Я много чего недоговариваю. Но вот что скажу — предки смотрят не только на то, кто ты. Но и на то, кем ты станешь. А это... — он покосился на ледяные ногти Лазаря. — ...это им может не понравиться.
С этими словами старый дух ушел к своему камню. Через минуту уже храпел — или делал вид.
Лазарь лег обратно. Сон не шел, но притворяться было приятно. Где-то далеко выл ветер Нави, но у костра было почти тепло. Почти уютно. Почти как дома.
— Все твои мертвецы чего-то ждали, — вдруг подал голос Гордей.
Лазарь дернулся.
— Ты не спишь?!
— Сплю. Это во сне говорю.
— Гор...
— Блогерша ждала вечной славы. Художник — идеального момента. Михалыч — «потом». Все ждали. И прождали всю жизнь.
Пауза. Угли прогорели до белого пепла.
— А мы не ждем. Мы идем. Может, поэтому ещё живые.
Помолчал, потом добавил.
— И да, в следующий раз истории потише рассказывайте. Некоторые тут спать пытаются.
Степаныч хмыкнул. Лазарь улыбнулся. Гордей захрапел — на этот раз по-настоящему.
***
ᛖᚲᛋᚲᚢᚱᛋᛁᛃᚨ ᛈᛟ ᚨᛞᚢ
Глава 5. Семейный альбом
«Мертвые помнят всё. Особенно то, что живые забыли.»
ᛗᛖᚱᛏᚹᛁᛖ ᛈᛟᛗᚾᛁᛏ ᚹᛋᛖ
***
Василий Петрович Смирнов, пятьдесят восемь лет, археолог-любитель. Всю жизнь искал что-то большее, чем черепки да ржавые монеты. И вот — нашел.
Заброшенный склеп в карельских лесах. Местные обходили десятой дорогой, крестились при упоминании. Суеверия, подумал Василий. В XXI веке стыдно бояться сказок.
Ломом вскрыл замок — ржавчина осыпалась рыжей пылью. Внутри — лестница вниз. Фонарик выхватывал из темноты символы на стенах. Снежинки, но неправильные. Острые, с рунами внутри.
В центре подземной камеры — саркофаг. Черный камень, холодный даже через перчатки. На крышке надпись старославянской вязью: «Первый Зимний Король».
— Ну надо же, — Василий достал телефон. — Сенсация года.
Вспышка камеры. Еще одна. На третьей крышка дрогнула.
Не может быть. Просто эхо. Или...
Крышка сдвинулась. Изнутри повеяло холодом — не зимним, другим. Мертвым.
В саркофаге лежала мумия. Кожа как пергамент, обтягивает кости. Одежды истлели, остались только металлические пряжки. И глаза. Открытые. Голубые как лед.
Мумия села. Медленно, словно вспоминая, как это делается. Повернула голову к Василию. Хруст шейных позвонков эхом прокатился по склепу.
— Наконец-то... — голос как скрип промерзшей земли. — Свежая кровь. Кровь для рода.
Василий хотел бежать. Ноги не слушались — примерзли к полу. В буквальном смысле. Лед расползался от саркофага кругами.
— Не бойся, — мумия встала. Кости скрипели, но держали. — Ты станешь частью чего-то великого. Частью семьи.
— Какой... какой семьи?
— Моей. Морозовых.
Мумия коснулась его лба. Холод ворвался в тело, растекся по венам. Василий закричал, но крик застыл в горле — превратился в иней.
Последнее, что он увидел — свое отражение в ледяных глазах. Только это уже был не он. Это был новый Морозов. Со снежинками вместо зрачков.
Наутро поисковики нашли пустой склеп. И свежую могилу рядом. На импровизированном кресте из веток — записка дрожащим почерком.
«Василий Петрович Морозов. Добро пожаловать в семью.»
Могила была пуста. Но земля вокруг покрыта инеем. В июле.
***
Лазарь проснулся первым. Вернее, сделал вид — лежал с закрытыми глазами, слушая утро Нави. Если тут вообще было утро. Серое небо не менялось, время текло как хотело.
Костер догорел до углей. Гордей храпел, обнимая двустволку как плюшевого мишку. Во сне он выглядел моложе — морщины разгладились, губы чуть приоткрыты. Беззащитный.
Степаныч лежал в позе морской звезды. Фляга на груди поднималась в такт дыханию. Из-под ушанки торчал клок седых волос.
Идеально.
Лазарь бесшумно встал. Снег под ногами даже не скрипнул. Подкрался к брату, набрал воздуха.
— Белые ходоки! — заорал прямо в ухо. — На стену! Гор, зима близко! Король ночи идет!
Гордей подскочил как ужаленный. Глаза не открывая, вскинул двустволку.
— Где?! Кто?! Куда?!
Выстрел. Ещё один.
Дробь прошла в сантиметре от Степаныча. Прямо во флягу.
Проводник взвыл. Не от боли — от ужаса. Драгоценная водка фонтанчиками била из дырок.
— Моя детка! — он попытался заткнуть дыры пальцами. — Убийцы! Двести лет растил! Двести!
— Это Игра Престолов, дед! — Лазарь катался по снегу от смеха. — Сериал!
— Какие престолы?! — Степаныч пытался пить из всех дырок сразу. — Моя водка! Моя единственная!
Гордей наконец проснулся окончательно. Посмотрел на дымящиеся стволы. На катающегося брата. На Степаныча, который теперь выжимал флягу как губку.
— Лазарь Морозов, — голос старшего брата был спокоен. Слишком спокоен. — Считаю до трех.
— Зима близко! — прохрипел Лазарь сквозь смех.
— Один.
— Дракарис!
— Два.
— Валар моргулис!
— Три!
Лазарь вскочил и побежал. Гордей — за ним. Степаныч остался сидеть, прижимая к груди дырявую флягу как раненого товарища.
— Варвары, — бормотал он. — Дикари. Убийцы.
Из последней дырки капнула последняя капля. Степаныч поднес флягу к губам, поймал.
— Прощай, подруга. Ты была лучшей.
Братья вернулись через пять минут. Лазарь — весь в снегу, довольный. Гордей — хмурый, но уже остывший.
— Прости, Степаныч, — Лазарь присел рядом. — Не думал, что так получится.
— Не думал он, — проводник покачал головой. — Знаешь, сколько нужно концентрации, чтобы водку из воздуха делать? Сколько памяти о вкусе? А теперь придется заново. С нуля.
— Поможем, — пообещал Гордей.
— Вы? — Степаныч фыркнул. — Вы водку от виски не отличите.
— Отличим! Водка прозрачная!
— Не всегда. Есть черная. Есть золотая. Есть... была... моя. Идеальная.
Он печально посмотрел на изрешеченную флягу. Потом достал из кармана моток скотча.
— Откуда у тебя скотч в Нави? — удивился Лазарь.
— Мальчик, я двести лет вожу идиотов. Думаешь, не научился запасаться?
***
Через час двинулись дальше. Степаныч шел впереди, бережно неся заклеенную скотчем флягу. На боках красовались заплатки — неровные, но герметичные.
— Теперь она как после войны, — бормотал проводник. — Вся в шрамах. Но живая.
Ландшафт менялся. Черная земля сменилась серым льдом. Под ногами хрустело — не снег. Кости. Мелкие, как от птиц. Или от чего-то, что притворялось птицами. Степаныч велел не наступать — обидчивые, мол.
Впереди показались черные обелиски. Двенадцать штук, расставленные по кругу. Каждый — в рост человека, покрыт льдом и символами.
— Стоп, — Гордей поднял руку. — Это что?
В центре круга зияла дыра. Нет, не дыра — провал. Лестница из черного льда уходила вниз, терялась в темноте.
— Усыпальница Морозовых, — Степаныч попятился. — Мать моя партийная. Не думал, что найдем так быстро.
— Ты знал про нее? — Лазарь подошел к краю.
— Слухи ходили. Но я думал — байки. Мол, где-то под землей спят все мертвые Морозовы. Ждут... чего-то.
— Чего ждут?
— Не знаю. И знать не хочу.
Гордей опустился на колено у края. Провел рукой над первой ступенью — воздух над ней подрагивал, как над горячим асфальтом. Только наоборот. Холодом тянуло.
— Древние ступени. Старше Нави.
— Как что-то может быть старше мира мертвых? — спросил Лазарь.
— А кто сказал, что Навь — первый мир мертвых? — Степаныч нервно теребил флягу. — Может, до нее было что-то. Куда мертвые боги уходят? Куда деваются забытые миры?
Лазарь стянул перчатку, коснулся края провала. И дернулся — камень был теплым. Нет, не теплым. Он излучал странное тепло, которое ощущалось только Морозовыми.
— Гор, потрогай.
Старший брат повторил жест. Нахмурился.
— Оно... приветствует нас?
— Или заманивает, — буркнул Степаныч. — В Нави добрых сюрпризов не бывает.
На стенах провала проступили символы. Снежинки, но не обычные — каждая уникальная, со своим узором. Они светились бледно-голубым, пульсировали в такт чему-то глубоко внизу.
— Это родовые знаки, — прошептал Гордей. — Смотри — вот эта похожа на ту, что у деда на посохе. А эта — с отцовского перстня.
— Семейный альбом на стенах, — хмыкнул Лазарь. — Оригинально.
Он встал, отряхнул колени.
— Ну что, спускаемся? Дед там, внизу. Или хотя бы ответы.
— Я пас, — Степаныч сел на ближайший камень. — Мертвые не ходят к мертвым предкам. Это... неправильно. Против природы.
— Ты же нас вел к нашим предкам, — напомнил Лазарь.
— То другое. А свои... Короче, идите. Я покараулю. Мало ли кто припрется.
— Боишься? — Гордей внимательно посмотрел на проводника.
— А то! Двести лет мертвый, а Морозовых боюсь. Они... другие. Даже мертвые — другие.
Братья переглянулись. Потом Лазарь полез в рюкзак Гордея, достал запасную флягу. Простую, армейскую.
— Держи. За моральный ущерб.
Степаныч взял флягу с благоговением пещерного человека, получившего огонь.
— Она... целая?
— И полная.
— Чем полная?
— Понятия не имею. Рарог наливал.
Степаныч открутил крышку, понюхал. Лицо расплылось в блаженной улыбке.
— Самогон. Настоящий. Не придуманный!
Он сделал глоток, зажмурился от удовольствия.
— Идите. Я тут посижу, порадуюсь жизни. То есть смерти. То есть... а, не важно!
***
Спуск оказался долгим. Ступени из черного льда не таяли под ногами, не скользили. Идеальная лестница для тех, кто не боится холода.
Стены сужались, потом расширялись. Символы-снежинки давали достаточно света, чтобы не споткнуться. С каждым шагом их становилось больше — целые созвездия родовых знаков.
— Смотри, — Гордей указал на особенно большую снежинку. — Тут дата. 1812 год.
Лазарь хмыкнул, но промолчал.
Запах менялся. Наверху пахло Навью — гнилью, тленом, безнадежностью. Здесь пахло... старым домом. Пылью, воском свечей, полированным деревом. Как у деда в кабинете.
— Чуешь? — Лазарь принюхался.
— Ага. Домом пахнет.
— Каким еще домом? Мы же под землей. В мире мертвых.
— Все равно. Домом.
Лестница кончилась внезапно. Последняя ступень — и огромный зал. Круглый, с высоким куполом. Но главное — стены.
Портреты. Сотни портретов в тяжелых рамах. Мужчины, женщины, дети. Все со светлыми глазами, все с той особой печатью в лице — Морозовы. Безошибочно узнаваемые.
В центре зала — саркофаг. Черный, массивный, без украшений. Только одна снежинка на крышке. Первая. Идеальная.
— Ни фига себе семейный альбом, — присвистнул Лазарь.
Он подошел к ближайшему портрету. Мужчина в военном мундире времен Александра I. Усы закручены, взгляд строгий.
— «Федор Кузьмич Морозов, 1778-1815», — прочитал Лазарь табличку. — Умер под Ватерлоо? Но это же...
Портрет моргнул.
Лазарь отскочил, вскидывая Глоки.
— О! — портрет улыбнулся. Усы дернулись вверх. — Живые! Наконец-то!
— Э...
— Отлично! — Фёдор в портрете заёрзал, поправляя мундир. — Мы за вами с рождения следим! Я — дядя Фёдор, между прочим!
— Из Простоквашино? — Гордей опустил двустволку. — Или...
— Который с Наполеоном договаривался! — дядя Федор гордо выпятил грудь. — Хорошая была идея! Почти получилось!
Другие портреты начали оживать. Шевелились, поворачивали головы, перешептывались.
— Это они?
— Точно они!
— Какие выросли!
— А младшенький весь в пра-пра-прадеда!
— Неправда, он в меня! — возмутился женский голос.
Братья стояли в центре зала, окруженные говорящими портретами предков. Ситуация была настолько абсурдной, что даже не страшной.
— Тишина! — гаркнул дядя Федор. — Дайте пацанам освоиться! Вы тут первые живые за... сколько там? Двести лет?
— Триста! — крикнул кто-то сверху.
— Пятьсот! — возразили снизу.
— Да какая разница! — дядя Федор повернулся к братьям. — Главное — вы здесь. Живые. С кровью в жилах и воздухом в легких!
— Пока что, — пробормотал Лазарь, разглядывая свои потрескавшиеся ногти.
— Что? — переспросила пожилая женщина в кокошнике. — Что значит «пока»?
— Не важно, — быстро сказал Гордей. — Скажите лучше, где наш дед? Мы его ищем.
Портреты замолкли. Переглянулись — насколько это возможно для нарисованных лиц.
— Дед... — дядя Федор погрустнел. — Вы про Дияда? Он того...
— Мертв?! — Лазарь шагнул вперед.
— Не-не-не! Не мертв! Но и не жив. Сложно объяснить.
— А ты попробуй, — Гордей скрестил руки. — У нас время есть.
— Времени как раз нет, — вмешалась женщина в кокошнике. — Я ваша прабабка Аксинья, кстати. Очень приятно наконец познакомиться!
Она кокетливо улыбнулась. Для женщины, умершей триста лет назад, выглядела неплохо. На портрете.
— И почему времени нет? — спросил Лазарь.
— Потому что он просыпается, — Аксинья указала на саркофаг. — Первый. Праотец. Тот, кто начал всё это.
— Что? Проклятие?
— Не проклятие, милый. Договор. Мы сами выбрали. Каждый Морозов выбрал. Кроме...
Она осеклась. Портреты снова замолкли.
— Кроме кого? — настойчиво спросил Гордей.
— Кроме Молчальника, — тихо сказал дядя Федор. — Но о нем не говорят. Он... выбрал иначе.
В дальнем углу висел портрет в простой раме. Мужчина в монашеской рясе. Глаза закрыты, губы сжаты. Он не шевелился, как остальные.
— Ладно, потом разберемся, — Лазарь покрутился на месте. — Аксинья. Аксинья, которая продавала морозные поцелуи?
Прабабка расцвела.
— Ах, ты знаешь! Какой умница! Да, продавала. Лучший товар в Москве был! Купцы в очередь стояли!
— Морозные поцелуи?
— Ну да! — она захихикала. — Поцелую — сердце на час замерзает. Жена кокетку подошлет, а муж — холоден! Никакие прелести не помогут! Удобно!
— И часто целовала? — ухмыльнулся Лазарь.
— Ой, мальчик! — Аксинья игриво махнула нарисованной рукой. — Триста поцелуев в день бывало! Губы потом неделю болели!
— Аксинья, не развращай молодежь! — возмутился бородатый мужик в кафтане. — Я ваш прапрадед Кузьма, кстати. Строгих правил придерживаюсь!
Он грозно посмотрел на Лазаря.
Братья переглянулись. Они искали ответы о древнем зле, а нашли... склочных родственников на стенах.
— Так, — Гордей поднял руку. — Хватит. Где наш дед?
— У Чернобога, — ответил дядя Федор. — Но это вы и так знаете. Важнее другое.
— Что?
— Зачем он ему нужен.
Дядя Федор замялся. Портреты снова притихли.
— Ну? — поторопил Лазарь.
— Ритуал. Чернобог хочет сломать печати между мирами. Все семь. А Дияд — ключ к первой. Славянской.
— Почему именно наш дед?
— Потому что он Дед Мороз. Настоящий. В нем сила всего рода. Всех поколений. Если Чернобог вскроет его, как консервную банку...
— Печать падет, — закончила Аксинья. — И тогда... тогда лучше бы миру сгореть.
— Что за печатями? — спросил Гордей.
Молчание. Даже нарисованные глаза отводили взгляд.
— Мы не знаем, — наконец признался дядя Федор. — Первый знает. Но он... спит. Уже тысячу лет спит.
Все посмотрели на саркофаг.
— Может, разбудить? — предложил Лазарь.
— Нет! — портреты заговорили хором.
— Почему?
— Потому что... — Аксинья замялась. — Он проснется сам. Когда почует живую кровь рода. А это значит...
Саркофаг дрогнул.
— Блин, — выдохнул Лазарь.
Крышка медленно, со скрипом тысячелетнего льда, начала сдвигаться.
***
Температура упала мгновенно. Не просто холод — абсолютный ноль души. Братья инстинктивно сдвинулись плечом к плечу.
Портреты замолкли. На лицах — страх? Благоговение? Что-то среднее.
Крышка сдвинулась полностью. Из темноты саркофага поднялась рука. Потом вторая. Костлявые пальцы вцепились в края, подтягивая тело.
Первый Морозов явился миру.
Он был... красив. Жуткой, нечеловеческой красотой. Полупрозрачный, словно вырезан из древнего льда. Сквозь тело просвечивали звезды — но не звезды Нави. Другие. Старше. Холоднее.
Волосы — белый шелк до плеч. Глаза — пустоты, в которых кружились снежинки. Одежда — или то, что от нее осталось — держалась скорее по привычке, чем по необходимости.
Он встал. Неловко, словно вспоминая, как работают суставы. Где ступала его нога, камень покрывался узорами — не просто инеем. Рунами. Древними, дышащими силой.
— Наконец-то... — голос как скрип ледника. — Живые. Теплые. С кровью в жилах.
Он шагнул из саркофага. Движение породило волну холода. Братьев качнуло, но устояли.
— Вы... мои?
— Да, — ответил Гордей. — Я Гордей. Это Лазарь. Мы твои... потомки.
— Потомки... — Первый наклонил голову, изучая их. — Да. Вижу кровь. Вижу лед. Вижу... проклятие.
Он поднес руку к лицу. Пальцы дрожали.
— Я пытаюсь вспомнить... — в голосе появилось что-то похожее на боль. — Когда я был как вы. Живой. Теплый. Я любил... что-то. Кого-то. Женщину? Детей? Но лица стерлись. Имена — лед. Только долг остался. Вечный. Холодный.
— Мы напомним, — тихо сказал Лазарь. — Если нужно.
Первый посмотрел на него. В пустых глазах мелькнуло... удивление?
— Напомните? Вы не можете напомнить то, чего не знали. То, что даже я забыл.
— Можем попробовать.
— Попробовать... — Первый почти улыбнулся. Губы треснули от движения. — Давно я не слышал этого слова. У мертвых не бывает попыток. Только результат или забвение.
Он прошел мимо братьев. Портреты на стенах склонили головы — даже дядя Федор притих.
— Смотрите, — Первый подошел к дальней стене. — История нашего рода. Нашего... выбора.
Взмах руки — стена ожила. Не портреты, а сама стена. Превратилась в движущуюся фреску.
Деревня. Маленькая, деревянная. Люди лежат на улицах. Мертвые, почерневшие. Чума.
— Первая чума, — голос Первого был бесстрастен. — Половина Руси вымирала. Я был знахарем. Травы, заговоры, молитвы. Всё без толку. Дети умирали на руках матерей. Матери — на глазах мужей. Целые семьи за ночь.
Картина сменилась. Молодой мужчина — живой Первый — стоит на коленях среди трупов. Кричит в небо.
— Я молил всех богов. Старых, новых, забытых. И они услышали.
Новая картина. Фигуры из тьмы. Не люди, не боги. Что-то другое.
— Те, кто старше богов. Первородные. Они предложили договор.
— Какой? — спросил Гордей.
— Простой. Мы, Морозовы, становимся вечными стражами. Охраняем границу между мирами. Не даем древнему злу прорваться. Взамен — сила. Сила льда, сила зимы. Сила остановить смерть.
— И ты согласился.
— Я согласился. — Первый повернулся к ним. — И знаете что? Я спас деревню. Остановил чуму. Дал людям еще сто лет жизни.
— Какой ценой?
— Правильный вопрос. — Теперь Первый точно улыбался. Страшно улыбался. — Ценой было всё. С каждым поколением мы теряем часть души. Сначала тепло. Потом эмоции. Потом память. В конце остается только долг. И лед.
Лазарь машинально потер руку. Под перчаткой кожа была холодной. Мертвой.
— Это обратимо? — спросил он.
— Нет.
Простое слово упало как приговор.
— Но... — начал Гордей.
— Нет «но», — отрезал Первый. — Это путь Морозовых. Мы стражи. Мы жертва. Мы...
Он осекся. На фреске появилась новая картина. Ритуал создания первой печати. Морозовы стоят в кругу, но есть еще одна фигура.
Девочка. Лет десяти, с венком из снежинок на голове.
— Кто это? — Гордей подошел ближе.
Первый долго молчал. Потом прошептал.
— Жертва, что пошла дальше стражей.
— Объясни.
— Печать требовала невинность. Чистую душу, не тронутую злом. Я хотел использовать... не важно. Она вызвалась сама. Сказала — «Я помогу дяде». И шагнула в круг.
— Что с ней стало?
— Печать взяла ее. Полностью. Но не убила. Она... родилась заново. Внутри печати. Стала ее частью. Не Морозова, но связанная с нами навечно.
— Снегурочка? — выдохнул Лазарь.
— Не называйте ее так при встрече, — предупредил Первый. — Она больше не помнит детских имен. Только холод. Только долг. Как и я.
Фреска погасла. Стена снова стала стеной.
— Покажи мне свои руки, — вдруг сказал Первый Лазарю.
— Зачем?
— Покажи.
Лазарь неохотно стянул перчатки. Синие ногти. Прозрачная кожа. Ледяные вены под ней.
Первый присвистнул. Звук был как ветер в пещере.
— Быстро. Очень быстро. Сколько тебе?
— Двадцать шесть.
— А изменения начались...
— Месяц назад. Может, два.
— Невозможно. Обычно десятилетия уходят. Ты что-то пробудил. Или кто-то пробудил в тебе.
— Чернобог, — сказал Гордей. — Он забрал деда. Мы идем за ним.
Первый замер.
— Чернобог взял Дияда? Живым?
— Да.
— Тогда времени меньше, чем я думал. Если он начал ритуал...
— Какой ритуал? — Лазарь надел перчатки обратно.
— Слияния. Он хочет вскрыть Дияда, как сосуд. Выпустить всю силу рода. И направить ее на печать.
— И что тогда?
Первый подошел к братьям. Вблизи было видно — он действительно прозрачный.
— Тогда выйдет то, что мы сторожим тысячу лет.
— Что именно?
— Не «что». «Не-что». — Первый выбирал слова. — То, чего не должно быть. Антисущность. Отрицание самой идеи существования. Если оно вырвется... мир не погибнет. Хуже.
— Что может быть хуже гибели?
— Мир вывернется наизнанку во времени. Прошлое станет будущим. Мертвые — не родившимися. Живые застрянут между. Реальность... сломается. Как зеркало. На миллиарды осколков. И в каждом — своя извращенная версия бытия.
Братья молчали, переваривая услышанное.
— И мы это сторожим, — наконец сказал Гордей.
— Да.
— Тысячу лет.
— Да.
— Теряя души.
— Да.
— Зачем? — вдруг спросил Гордей. — Если мы становимся бездушными, то кого защищаем? Для чего?
Первый моргнул. Первый раз за тысячу лет.
— Я... я не помню. Когда-то знал. Когда-то это было важно. Но теперь...
— Теперь ты просто страж. Без причины. Без цели. Просто потому что «надо».
— Старший брат обязан защищать младшего, — вдруг сказал Первый. — Даже ценой души.
— Или особенно если слаб, — ответил Гордей. — Но не прятать правду. Не лгать ради защиты.
— Правда убивает быстрее холода.
— А ложь убивает то, ради чего стоит жить.
Первый наклонил голову.
— Интересная философия. Ошибочная, но интересная.
— Знаешь, что страшнее бездушного стража? — Гордей шагнул ближе.
— Что?
— Брат, который стал им и не заметил.
Тишина. Даже портреты затаили дыхание.
Потом Первый рассмеялся. Звук был как лавина — начался с хихиканья, перерос в хохот. Ледяные слезы покатились по прозрачным щекам.
— Тысячу лет... — он задыхался от смеха. — Тысячу лет никто не спорил со мной! Все только кланялись! «Да, Первый!» «Как скажете, Первый!» А ты... ты, щенок, смеешь учить меня жизни!
— Не жизни. Смерти. Ты же мертв.
— Все мы мертвы, мальчик. Просто некоторые еще не знают об этом.
Смех стих. Первый вытер слезы — на пальцах остался иней.
— Хорошо. Вы не хотите быть стражами. Что вы хотите?
— Спасти деда, — просто ответил Лазарь.
— И всё?
— Для начала.
— А печати? А долг рода?
— Разберемся по ходу.
— «Разберемся по ходу», — повторил Первый. — Боги, какие же вы молодые. Глупые. Наивные.
— И живые, — добавил Гордей.
— Да. И живые. Пока.
Он прошел к портрету монаха. Тот по-прежнему не двигался.
— Знаете, кто это?
— Молчальник, — сказал Лазарь. — Предки упоминали.
— Мой внук. Федор. Нет, не тот Федор. Другой. Он отказался.
— От чего?
— От всего. От силы, от долга, от судьбы стража. Ушел в монастырь. Молчал сорок лет.
— И?
— Умер. В пятьдесят. Обычным человеком. — Первый коснулся портрета. Тот вдруг открыл глаза. — Но знаете что? Он единственный из нас, кто улыбается.
Действительно. Монах улыбался. Тихо, спокойно, но искренне.
— Я выбрал молчание, — вдруг заговорил портрет. Голос был как шелест страниц. — Отказался от слов, чтобы не произнести клятву. Отказался от силы, чтобы остаться слабым. Отказался от вечности, чтобы умереть человеком.
— И не жалеешь? — спросил Лазарь.
— О чем жалеть? Я прожил свою жизнь. Короткую, тихую, но свою. А вы все... вы проживаете чужую. Жизнь долга, жизнь клятвы, жизнь рода. Но не свою.
— Федор был слаб, — отрезал Первый.
— Или силен. Достаточно силен, чтобы выбрать слабость.
Монах снова закрыл глаза. Улыбка осталась.
— Неважно, — Первый повернулся к братьям. — Вы пришли за ответами. Я дам их. Но сначала...
Он подошел к Лазарю.
— Покажи ногу.
— Что?
— Левую ногу. Покажи.
Лазарь переглянулся с Гордеем, пожал плечами. Сел на край саркофага, стянул носок — ботинок он давно потерял.
Ступня была прозрачной. Не просто бледной — прозрачной. Видны были кости. Но не человеческие кости. Ледяные. Идеальные. Красивые.
— Мать моя партийная, — выдохнул дядя Федор с портрета.
— Это... это нормально? — спросил Лазарь. Странно, но страха не было. Только любопытство.
— Для Морозова на последней стадии — да. — Первый присел на корточки, изучая ногу. — Даже не больно?
— Неа. Вообще ничего не чувствую.
— Самое страшное редко болит. Оно просто... есть.
Лазарь натянул носок.
— Сколько у меня времени?
— Меньше, чем думаешь. Больше, чем боишься. Ускоренная трансформация... это либо дар, либо проклятие.
— В чем разница?
— Дар можно контролировать. Проклятие контролирует тебя.
Гордей молча достал термос, протянул брату. Лазарь отхлебнул — и выплюнул.
— Вкуса нет. Совсем.
— Это плохо, — констатировал Первый. — Очень плохо. Когда чувства начинают уходить, остается только разум. А разум без чувств...
— Это ты, — закончил Гордей.
— Да. Это я.
В кармане у Лазаря что-то нагрелось. Он полез, достал осколок Мары. Стекло пульсировало, показывая картинки.
Видение. Но не прошлое. Будущее. Два варианта.
Девочка лет семи играет у фонтана. Смеется. Из тени тянется костлявая рука — упырь. Голодный, древний.
Лазарь-человек замечает, бросается, спасает. Девочка убегает, плача, но живая.
Лазарь-страж идет мимо. Нет эмоций — нет причин вмешиваться. Детский крик. Тишина.
Видение погасло.
— Понял? — спросил Первый. — Ты можешь защищать, только пока чувствуешь. Страж без эмоций — просто механизм. Красивый, эффективный, но бесполезный.
— Я понял, — Лазарь спрятал осколок. — Но что если...
В другом кармане обожгло. Черное перо Гамаюн вылетело само, повисло в воздухе.
— Что... — Первый отшатнулся. Настоящий страх на прозрачном лице. — Вестница богов? Здесь?
Перо пульсировало темным светом. Кружилось между Лазарем и Первым. Словно спорило. Отрицало. Предлагало альтернативу.
— Почему? — прошептал Лазарь.
Перо упало. На полу инеем проступила надпись.
«Седьмое делает выбор»
— Седьмое? — Гордей наклонился. — Седьмое что?
— Перо? Печать? Поколение? — Первый покачал головой. — Гамаюн любит загадки. Но она никогда не лжет. Если написала — значит, так будет.
С потолка упала снежинка. Белая, чистая. Потом еще одна. И еще.
Снег в подземелье. Невозможно, но факт.
— Она идет, — Первый поднял голову. — Та, что внутри печати.
— Снегурочка? — спросил Лазарь.
— Я же просил не называть ее так. Она... изменилась. Тысяча лет внутри печати меняют любого.
— Что она хочет?
— Не знаю. Никто не знает. Она приходит только к живым Морозовым. И всегда предлагает... выбор.
— Какой выбор?
— Разный. Иногда смерть. Иногда силу. Иногда... — Первый замялся.
— Что?
— Иногда свободу. Но цена всегда непомерна.
Снег усилился. Теперь это была настоящая метель в закрытом помещении. Портреты на стенах закрывались руками, хотя снег не мог повредить краске.
— Уходите, — сказал Первый. — Она близко. А мне... мне нужно подумать.
— О чем?
— О том, что вы сказали. Тысячу лет я не думал. Только исполнял. Может, пора начать.
Он вернулся к саркофагу, но не лег. Сел на край, подперев прозрачный подбородок рукой. Поза мыслителя. Странная для мертвеца.
— Эй, — окликнула Аксинья с портрета. — Мальчики!
Братья подошли.
— Что бы ни предложила белая девочка — помните. Она часть печати. Не может лгать, но правда ее... особенная. Искаженная. Как все в Нави.
— Спасибо бабуль.
— И еще... — Аксинья улыбнулась грустно. — Сломайте круг. Станьте первыми Морозовыми, которые выберут сами. Не долг, не род, не традицию. Себя.
— Или сдохните, — добавил дядя Федор. — Но это лучше, чем вечность во льду.
— Хах, нет уж, — хмыкнул Лазарь.
Братья двинулись к выходу. У лестницы Первый окликнул.
— Постойте.
Они обернулись. Первый Морозов протягивал черное перо.
— Четвертое. От меня. Передайте ей — Первый помнит договор, но больше не связан им.
— Что это значит? — Гордей взял перо.
— Это значит, что даже мертвые могут передумать. Иногда.
Он улыбнулся. Страшно, криво, но искренне.
— Идите. И... спасибо. За напоминание.
— О чем?
— О том, что я когда-то был человеком.
Братья начали подъем. Позади остался зал с портретами, философствующий Первый и тайны рода. Впереди ждала встреча со Снегурочкой.
Лестница казалась длиннее, чем при спуске. Может, время в усыпальнице текло иначе. А может, просто устали.
— Знаешь, — сказал Лазарь на середине подъема. — А мне нравится наша семейка.
— Мертвые предки на стенах?
— Ну да. Прикольные.
Гордей покачал головой, но улыбнулся.
— Только ты можешь найти плюсы в семейном склепе.
Они вышли на поверхность. Степаныч сидел на том же камне, но теперь выглядел... счастливым? Новая фляга была наполовину пуста, скотч на старой держался.
— О, живые! — он поднял флягу в приветствии. — Ну как предки?
— Мертвые, — коротко ответил Гордей.
— А вы?
— Мы еще посмотрим.
Степаныч хотел что-то сказать, но замер. Смотрел за спины братьев.
— Мальчики, — голос как звон льдинок. Красивый. Холодный. Древний. — Я так долго вас ждала.
Они обернулись.
***
ᛋᛖᛗᛖᛃᚾᛃ ᚨᛚᛒᛟᛗ
Глава 6. Холодное сердце
«Самый холодный лёд — тот, что мы создаём в собственном сердце.»
ᛋᚨᛗᛃ ᚺᛟᛚᛟᛞᚾᛃ ᛚᛟᛞ ᚹ ᛋᛖᚱᛞᚲᛖ
***
Алиса Воронцова, двадцать четыре года, актриса-аниматор. В резюме — три года работы Снегурочкой. В душе — выгорание размером с Сибирь.
Очередной корпоратив в детском доме. Сироты липнут как репейник, тянут за подол костюма, просят-просят-просят. У каждого своя боль.
— Снегурочка, верни маму!
— Снегурочка, почему папа не приходит?
— Снегурочка, сделай так, чтобы меня забрали!
Алиса улыбается. Механически. Заученно. Триста рублей в час — мало для актрисы, достаточно для автомата в костюме.
— Желания обязательно исполнятся, милые.
Говорит без души. Думает о следующем заказе, о квартплате, о том, что дома кончилось молоко.
Маленькая Даша, шесть лет, карие глаза как блюдца. Шепчет, вцепившись в рукав.
— Снегурочка, верни папу. Он уехал на небо. Я буду хорошо себя вести, обещаю.
Алиса на автопилоте, глядя в телефон за спиной девочки.
— Желание обязательно исполнится, милая.
Даша отпускает рукав. В глазах — вера. Чистая, абсолютная. Как у всех детей, которые еще не знают, что взрослые врут.
Утром воспитатели нашли на пороге детдома... что-то. Когда-то это было человеком. Отцом Даши. Теперь — полуразложившийся труп в могильной земле.
Даша кричала три часа. Потом замолчала. Навсегда.
Алиса узнала из новостей. «Мистическое происшествие в детском доме №7». Вспомнила девочку. Вспомнила свои слова.
В зеркале в гримерке отражение подмигнуло.
— Желания исполняются буквально, — сказало оно голосом Снегурочки. — Когда в них не вкладываешь сердце.
С того дня Алиса не работает с детьми. Не смотрится в зеркала. И каждую новогоднюю ночь слышит, как маленькая Даша шепчет.
— Это не мой папа. Верни настоящего.
Но настоящие не возвращаются. Возвращаются только оболочки.
Пустые, как слова без души.
***
В снежной мгле стояла фигура.
Девочка. Совсем юная — но в глазах плескалась вечность.
Белое платье без единого пятнышка — абсурд в грязи Нави.
Босые ноги не проваливались в снег, а едва касались поверхности.
Где ступала — расцветали морозные узоры.
— Снежи... — начала она и запнулась. — Снежина. Меня зовут Снежина.
— Снежина? — Лазарь нахмурился. — Звучит как... как кличка собаки.
Вспышка в древних глазах. Обида — неожиданно детская, искренняя.
— Это моё имя! Я сама его придумала!
— Странное имя для той, кто старше большинства богов, — Гордей инстинктивно потянулся к двустволке.
— Старое... забыла. — Она отвела взгляд. — Там, внутри печати, имена не нужны. Есть только холод. И долг. И еще...
Она замолчала, разглядывая братьев. Степаныч попятился за ближайший камень, бормоча что-то про духов зимы и дурные приметы.
— Вы идете к Чернобогу? — В голосе мелькнуло что-то похожее на... беспокойство?
— Ага, — Лазарь крутанул Глоки. — Дед там. Заберем и свалим.
— С двустволкой и пистолетами?
— А что не так?
— Против древних стражей? — Она покачала головой. — У них эпохи за плечами. Вам нужно... настоящее оружие.
Снегурочка — теперь братья поняли, кто перед ними — протянула руку. Воздух над ладонью замерцал, закрутился снежной воронкой. Материализовался мешочек. Потертая кожа, вышитая серебром снежинка, завязки из лунного света.
— Узнаёте?
Гордей удивлённо вскинул брови.
— Это… Кажется, я видел такой у деда!
— Верно. Мешок Бездны. Семейная реликвия Морозовых. — Она протянула мешочек старшему брату. — Ваш дед передал его мне, чтобы я… Я знала, что он ещё пригодится.
Гордей бережно принял мешочек. Холщовая ткань оказалась тёплой — единственной тёплой вещью в округе. Внутри что-то позвякивало, хотя мешок казался почти невесомым.
— И как им пользоваться?
— Думайте о нужном оружии. Мешок помнит всё, что в него клали Морозовы за тысячу лет. Попробуйте.
Гордей закрыл глаза. В голове возник образ — тяжелая секира с рунами, виденная на портрете прапрадеда. Рука нырнула в мешок и вытащила... именно её. Лезвие отсвечивало синим, рукоять идеально легла в ладонь.
— Секира Первого Морозова, — прошептала Снегурочка. — Он ей первых упырей рубил. До крещения Руси.
— Круто! — Лазарь тоже полез в мешок. — А гранатомёт там есть?
— Только то, что клали предки. Но мешок... он подстраивается. Даёт то, что нужно хозяину. Форма меняется — суть остаётся.
— Ну вот... А я так хотел шандарахнуть...
Он вытащил руку. В ней — серебряный кинжал с чернёной рукоятью. На лезвии — вязь: «Режь правду».
— Кинжал Правды, — Снегурочка отступила на шаг. — Это... интересный выбор. Оружие вашей прапрабабки Варвары. Она им зарезала своего мужа-оборотня. В первую брачную ночь. Когда поняла, кто он.
— Оморозеть, смотри, Гор, — Лазарь покрутил кинжал. Лезвие пело на ветру. — Да... семейка у нас была та ещё.
— Есть, — поправил Гордей. — Семейка у нас есть. Мы еще живы.
— Пока, — тихо добавила Снегурочка.
***
Она повела их к плоскому камню — природному столу посреди круга. Взмахнула рукой — в воздухе соткался кусок льда. Идеально прозрачный кристалл размером с баскетбольный мяч.
Внутри мелькали лица. Десятки лиц. Мужчины, женщины, дети — все со светлыми глазами, все с печатью рода на челе.
— Это...
— Все Морозовы. Вернее, их отпечатки. — Снегурочка коснулась кристалла. Лица зашевелились, потянулись к её пальцам. — Когда Морозов умирает, частичка души остается в роду. Накапливается. Передается.
— И дед...
— Ваш дед — живой сосуд. В нем буквально частицы душ всех Морозовых за тысячу лет. Поэтому он Дед Мороз. Не ряженый, не символ. Настоящий дух зимы в человеческом теле.
Лазарь коснулся кристалла. Холодный, но не обжигающий. Под пальцами — едва уловимая вибрация. Как биение тысячи сердец.
Мир взорвался видением.
Мужчина в кафтане стоит на коленях. Заросший двор, полуразрушенная церковь. Рядом девочка лет десяти в выцветшем сарафане. Венок из полевых цветов в русых волосах.
— Прости, Маша. Это единственный способ спасти деревню.
— Я не боюсь. Я помогу.
Мужчина плачет. Слезы прозрачные, чистые. Еще человеческие.
— Ты самая храбрая девочка на свете.
— Нет. Просто больше некому.
Круг из камней. Древние руны. Девочка шагает в центр. Улыбается — щербатая детская улыбка.
— А больно будет?
— Не знаю, солнышко. Не знаю.
Вспышка. Крик. Тишина.
Гордей тряс его за плечи.
— Док! Очнись! Лазарь!
— Я... я видел. — Голос сел. — Первого Морозова. И её. Маленькую. Она пошла добровольно в печать.
Снегурочка вздрогнула всем телом.
— Не помню. Не хочу помнить.
— Маша, — прошептал Лазарь. — Тебя звали Маша.
— Нет! — Крик сорвался на визг. Снег вокруг взметнулся вихрем. — Нет больше Маши! Есть Снежина! Снегурочка! Дух зимы! Но не... не та девочка. Не та, которую...
Она осеклась. Древнее лицо на миг стало детским — растерянным, испуганным.
— Которую Первый отдал печати, — закончил Гордей тихо. — Чтобы спасти других.
Снегурочка отвернулась. Плечи мелко дрожали.
— Тысяча лет. Я сторожу границу тысячу лет. И каждый день... каждый день вспоминаю. Как звали. Как пахло в деревне хлебом. Как мама... нет. Нельзя. Если вспомню всё — сломаюсь. А я не могу сломаться. Долг.
— К черту долг, — рыкнул Лазарь.
Она обернулась. В глазах — удивление.
— Что?
— К черту долг, если он требует забыть, кто ты. Мы вот помним. И мама была пьяницей, и отец умер из-за проклятия, и дед сейчас в лапах психа. Больно? Да. Но это наша боль. Наша память. Наша, мать её, жизнь!
— У меня нет жизни. Есть только существование.
— Бред. Ты сейчас тут, говоришь с нами, помогаешь. Это не жизнь?
Снегурочка смотрела на него долго. Потом — почти неслышно.
— Не знаю. Я так давно не... чувствую. Только холод. И долг. И иногда — тень чего-то. Может, это и есть жизнь?
***
— Есть способ обмануть Чернобога, — сказала она после долгого молчания. — Но вам не понравится.
Кристалл в её руках запульсировал ярче. Лица внутри зашевелились активнее.
— Говори, — Гордей сжал рукоять секиры.
— Чернобогу нужен Дед Мороз — сосуд с душами рода. Что если дать ему... пустой сосуд? А души перелить в другого?
— В кого? — Но Гордей уже знал ответ.
— В тебя. Ты старший. Ты сильнее. Может, удержишь.
— А может, станет как Первый. Ходячая ледышка без эмоций.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Херовые шансы, — буркнул Лазарь. — Гор, даже не думай.
Но Гордей уже смотрел на кристалл. В глубине мелькнуло знакомое лицо — отец. Потом дядя Федор. Прабабка Аксинья. Все ждали. Все были готовы.
В голове всплыло воспоминание. Лазарю восемь, температура под сорок. Бредит, мечется. Мама ушла в запой после очередной ссоры с отцом. Отец уехал.
И Гордей сидит рядом. Три дня и три ночи. Читает вслух сказки, меняет компрессы, держит за руку.
«Гор, не уходи. Мне страшно одному.»
«Никуда не уйду, Док. Обещаю.»
И не ушел. Даже когда самому стало плохо — подхватил грипп. Сидел, кашлял, но не уходил.
А теперь ему предлагают стать тем, кто больше не сможет держать за руку. Потому что не будет чувствовать тепла чужой ладони.
— Нет, — твердо сказал Лазарь. — Должен быть другой способ.
— Всегда есть, — неожиданно согласилась Снегурочка. — Но обычно он хуже первого.
— Мы рискнем.
Она чуть улыбнулась. Впервые за встречу — настоящая, теплая улыбка.
— Вы странные, братья Морозовы. Все выбирают силу. А вы...
— Мы выбираем друг друга, — закончил Лазарь. — Всегда.
***
Степаныч, наконец-то отлипший от своего укрытия, притащил какую-то провизию. Хлеб черствый, как камень. И — о чудо — плитка шоколада.
— Жрите, пока можем, — буркнул он. — В Нави еда — роскошь.
Лазарь взял кусок хлеба. Машинально откусил, начал жевать. Остановился. Лицо вытянулось.
— Что? — Гордей насторожился.
Лазарь выплюнул.
— Как картон. Нет, хуже. Картон хоть на что-то похож. Это... ничто.
Попробовал шоколад. Медленно, осторожно. Выражение лица не изменилось.
— Тоже?
— Хуже. Я знаю, что это шоколад. Помню, какой он должен быть на вкус. Но чувствую... пустоту. Как будто жую воздух.
Всё — ничто. Пустота на языке.
Лазарь сел на камень, уставившись на прозрачные пальцы. Теперь ногти не просто синие — черные, с трещинами, как разбитый лед.
— Сначала горечь исчезла. — Голос глухой, механический. — Мама так говорила. Когда начала пить. Потом сладкое перестала различать. Потом всё стало как вода.
— Док...
— Я иду по её следам, Гор. Шаг в шаг. И знаю, чем это кончилось.
— Не смей.
— Что — не смей? Не смей говорить правду? Она выбрала бутылку, а потом окно. Я выбираю лёд. Семейная традиция — сбегать от боли. Только у каждого свой способ.
Снегурочка подошла, села рядом. Близко. Холод от неё был почти осязаемым, но... другим. Чистым.
— Холод начался не с проклятия. — Голос тихий, понимающий. — А когда твоя мать ушла. Эмоциональный холод открыл дорогу физическому.
— Откуда ты...
— Я чувствую. Всех, кто выбрал холод вместо боли. Мы... родственные души. Ты, я, твоя мать. Все, кто решил — лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать слишком много.
Лазарь уткнулся лицом в ладони.
— Но она хотя бы умерла человеком. А я... я уже наполовину труп...
Он поднял голову. В глазах — лед и что-то еще. Страшнее льда.
— Я не уверен, что хочу остановиться. Когда не чувствуешь боли — это почти как счастье. Извращенное, но счастье.
— Я тысячу лет не чувствую, — сказала Снегурочка. — И знаешь что? Это не счастье. Это пустота. Бесконечная, как космос. И в ней можно только падать. Вечно.
Они сидели молча. Три существа на границе жизни и смерти. И Проводник — уже двести лет мёртвый, бережно попивавший водку из заклеенной фляги.
Где-то вдалеке прогремел гром. Но не обычный — словно кто-то бил молотом по наковальне размером с гору.
— Они идут, — Снегурочка встала. — Стражи. Вы готовы?
Братья переглянулись. Гордей молча протянул Лазарю термос. Тот сделал глоток безвкусной жидкости. Но само действие — брат протягивает, он принимает — было важнее вкуса.
— Готовы, — сказали они хором.
***
Воздух загустел, стал вязким, как кисель. Снег под ногами задымился — не от тепла, от присутствия чего-то древнего. Степаныч забился за самый дальний камень, что-то бормоча про героев и дураков.
— Четыре стража, — Снегурочка отступила к краю круга. — Они... были лучшими. А теперь просто стражи. Вечные. Уставшие. Опасные.
— Всего четверо? — Лазарь крутанул Глоки. — Да мы их порвём!
— Это герои, идиот. И у них была вечность на тренировки.
Первым материализовался великан. Три метра роста, плечи — дверные косяки. Кольчуга проржавела местами, но под ней просвечивала вторая броня — ледяная, природная, как вторая кожа. Палица размером с молодую березу, обмотана цепями с рунами.
— Святогор Богатырь. — Голос как обвал в горах. — Страж границы двести лет. Сегодня хороший день для битвы.
— Битвы? — Гордей шагнул вперед. — А поговорить?
— Вы пройдете или через мой труп, или назад. Третьего не дано. Таков долг.
Вторым появился солдат. Ушанка со звездой, ватник прожжённый, ППШ примерз к рукам намертво. На груди — ордена под слоем инея. Лицо молодое, глаза — тысячу смертей видели.
— Сержант Павлов. — Отрывисто, по-военному. — Приказ — не пропустить.
Третьей — девочка. Тринадцать лет, красный галстук, который стал частью тела. За спиной — крылья из инея, тонкие, как стрекозиные. В руках горн, но не медный — ледяной, светится изнутри холодным огнем.
— Валя Котик, — прошептала она, и в голосе сквозила бесконечная усталость. — Не хочу драться. Но должна. Всегда должна быть храброй. Восемьдесят лет храбрая. Устала.
Последним вышел мужчина в обугленной форме пожарного. Каска треснула, из трещин сочился холодный пар. Топор в руках дымился морозной дымкой. На нашивке еле читалось: «Чернобыль, 1986».
— Алексей Иванов. — Голос как из-под завала. — Реактор... не смог остановить. Теперь останавливаю всех. Чтобы больше никто не горел. Не горел, как я.
Четверо стражей встали полукругом. Идеальная боевая позиция. Отработанная веками.
— Ну что, — Святогор поудобнее перехватил палицу. — Начнем? Давно хорошей драки не было.
Гордей рванул вперед, не дожидаясь ответа.
Секира Первого Морозова встретила палицу на половине пути.
Грохот!
Ударная волна смела снег в радиусе ста метров. Степаныч взвыл, вжимаясь в камень. Снегурочка пошатнулась.
— Ого! — Святогор отлетел на три шага. На лице — искренняя радость. — Силен, мелкий! Давно таких не встречал!
— Это я ещё не разогрелся!
Следующий удар. Секира высекла искры из палицы.
Лазарь не успел полюбоваться боем брата. ППШ затрещал. Ледяные пули — да, в Нави патроны из льда — прошили воздух там, где он стоял секунду назад.
— Мать твою, дед! Ты же чуть меня не убил!
Лазарь прыгнул за обломок камня. Древний гранит взрывался от попаданий, каменная крошка секла лицо.
— Ну ладно, план Б.
Он вышел из укрытия. Прямо под огонь.
Очередь прошила его насквозь. Грудь, живот, плечо. Но...
Лазарь шёл. Чувствовал, как пули проходят сквозь — холодные укусы в пустоте, которой становилось его тело. В местах попадания кожа мерцала, будто превращаясь в туман. Ледяные пули проходили сквозь, оставляя только рябь.
— Знаешь что, сержант? — Голос звучал странно — не из горла, откуда-то из пространства. — Твои пули для живых. А я уже наполовину там.
Павлов нахмурился. Прицелился в голову. Выстрел. Пуля прошла сквозь лоб, вышла через затылок. Лазарь даже не моргнул.
— Ты не понял. Меня уже почти нет. Есть только то, что притворяется мной.
Глоки взревели. Серебряные пули — они работали на всех планах бытия. Павлов дернулся, на ватнике появились дыры.
Но продолжал стоять.
— Я уже мертвый, салага! — прохрипел сержант. — В сорок третьем помер! От пули снайпера! Но приказ не отменяли!
Тут запел горн.
Мелодия была... неправильной. Не музыка — чистая тоска, перегнанная в звук. Ноты царапали душу, как ногти по стеклу.
— Песнь забвения! — заорал откуда-то Степаныч. — Не слушать! Затыкайте уши!
Но поздно. Звук проникал не через уши — через кости, через кровь, через саму суть. Ноги налились свинцом. Веки стали тяжелыми, как могильные плиты.
— Спи... — пела Валя, и в голосе звучали слезы. — Усни навсегда. Здесь тепло и безопасно. Не нужно больше быть храброй. Не нужно умирать за Родину в тринадцать лет...
Лазарь упал на колено. Мир расплывался. Так хотелось закрыть глаза. Забыть. Уснуть.
А потом кто-то заорал.
— Нет!
Алексей-пожарный смотрел на Лазаря. В глазах — узнавание.
— Ты горишь. Холодом, но горишь. Как я тогда. В реакторе. Кожа сходит, но ты идешь. Потому что надо. Потому что иначе — другие умрут.
— Мы оба обречены, — Лазарь с трудом поднял голову.
— Тогда... — Алексей развернулся.
Топор вошел Святогору между лопаток.
— Предатель! — взревел богатырь.
— Нет. — Алексей вывернул топор. — Пожарный. Мы спасаем людей. Даже мертвые. Особенно мертвые. Потому что живые еще могут спастись сами.
Святогор замахнулся палицей на бывшего соратника. Но Гордей был быстрее — секира встретилась с коленом великана. Хруст. Богатырь рухнул.
— Док! — заорал Гордей. — Давай вместе!
— Не могу, — Лазарь едва стоял. — Я еле дышу!
— Соберись, тряпка! Вспомни, кто мы!
Пауза. И тогда Лазарь выпрямился.
— Мы Морозовы! Работают братья!
Эти слова — как ключ зажигания. Всё встало на места. Усталость отступила. Остались только они двое — против мира.
Гордей создал ледяную стену — способность проснулась от адреналина. Лазарь оттолкнулся, взлетел. Время замедлилось — вторая способность, дар видеть смерть и пути к ней.
Он видел всё. Трещину в броне Святогора, куда бил Алексей. Заклинивший затвор ППШ Павлова — песчинка попала. Усталость в глазах Вали — она почти рада, что скоро конец.
Выстрелы. Хирургически точные. Серебро нашло все слабые места.
А потом братья встали спина к спине. И холод пошел волнами.
От Гордея — защитный, как стена. Холод старшего брата, который заслоняет младшего.
От Лазаря — голодный, пожирающий. Холод космоса, где нет ни звука, ни света.
Два холода встретились и слились. Абсолютный ноль.
Стражи замерли. Не просто остановились — зависли между мгновениями. Лед сковал не тела — само время вокруг них.
— Теперь, — прошептала Снегурочка. — Пока они между. Освободите их.
Братья подошли к каждому стражу. Лазарь касался лба, Гордей держал за плечи.
— Вы свободны. Долг исполнен. Идите с миром.
Лед треснул. Святогор моргнул, посмотрел на братьев. В глазах — не злость. Благодарность.
— Славная битва! Как в старые времена! Спасибо, воины. Увидимся в Прави. Если доживете.
Он рассыпался снежинками. Белыми, чистыми.
Павлов отдал честь.
— Служу Советскому... — осекся. — Нет. Просто спасибо, братья. Приказ выполнен. Могу идти.
Снежинки.
Валя всхлипнула. Первый раз за восемьдесят лет — по-настоящему, по-детски.
— Можно больше не быть храброй? Пожалуйста? Я так устала притворяться, что не боюсь. Я всегда боялась. Каждый день. Но делала что должна. А теперь... можно просто быть девочкой?
Тишина. Даже ветер Нави затих.
Лазарь сосредоточился — как сжимаешь кулак, только наоборот. Стать плотным. Стать тёплым. Хотя бы на секунду.
Обнял её. Осторожно, как обнимают детей.
— Можно. Ты была самой храброй. Теперь отдыхай.
Она улыбнулась. И растаяла. Снежинки были теплыми.
Алексей кивнул.
— Огонь погашен. Все спасены. Теперь и я... наконец-то.
Но перед тем как рассыпаться, добавил.
— Парень. Ты горишь холодом. Я горел жаром. Но гореть — это не всегда плохо. Иногда это единственный способ осветить путь другим. Помни.
И его не стало. Только снежинки. И в том месте, где он стоял — черное перо, вмороженное в лед.
Лазарь наклонился, аккуратно извлек перо.
— Пятое, — констатировал Гордей.
— Интересно, сколько их нужно собрать, чтобы эта птичка снизошла до разговора?
— Узнаем, когда соберем.
***
Гордей рухнул на колени. Ледяная броня, которую он даже не заметил на себе, осыпалась хлопьями.
— Я... так устал...
Лазарь сел рядом. Поднес руки к глазам. Прозрачные до локтей. Видно было, как внутри циркулирует что-то голубоватое. Не кровь. Что-то другое.
— Красиво дрались. Как в кино! Я был как Джон Уик!
— Балбес, в кино герои не превращаются в ледышки.
— Зануда. Вечно ты портишь момент.
Они замолчали. Усталость навалилась разом — тяжелая, как могильная плита. Где-то за кругом камней Степаныч вылез из укрытия, что-то бормоча про молодых идиотов и старых дураков.
Снегурочка стояла рядом. В глазах — что-то новое. Не холод. Не долг. Что-то почти... человеческое.
— Вы их освободили. Не убили — освободили. Никто раньше... никто не думал, что они тоже пленники.
— Все пленники чего-то, — Лазарь пытался встать. Не вышло. — Долга, клятв, собственных страхов. Вопрос — можем ли мы освободить себя.
Снегурочка протянула ему руку. Помогла подняться. Её ладонь была холодной, но это был чистый холод. Как первый снег.
— Седьмое делает выбор, — сказала она вдруг. Глаза расфокусировались, голос стал механическим. — Когда придет время — помни о цене. И о том, что некоторые цены слишком высоки. Даже для спасения мира.
Она моргнула. Снова стала собой.
— Что это было?
— Не знаю. Иногда... иногда печать говорит через меня. Особенно когда дело касается Морозовых. Вы же часть договора. Часть меня. Часть...
Она начала таять. Буквально — контуры расплывались, как снеговик весной.
— Постой! — Лазарь шагнул к ней. — Твое имя! Может, Машенька? Маша?
Снегурочка замерла. В древних глазах мелькнул испуг. Детский, настоящий.
— Откуда... Нет. Нельзя. Если вспомню имя, вспомню всё. Как бабушка пекла пироги. Как мама пела колыбельные. Как дядя Ваня плакал, отдавая меня печати. Не могу. Если вспомню — сломаюсь. А если сломаюсь — печать...
— К черту печать.
— Ты не понимаешь! Если печать падёт, в мир хлынет то, что старше богов! То, что было до разделения! Чистый хаос!
Она таяла быстрее. Уже по пояс превратилась в туман.
— Найдите деда. Спасите. И... — последние слова еле слышно. — Я спрятала. На всякий случай.
Последняя снежинка растаяла в воздухе. На земле осталась лужица. И в ней — маленькая красная варежка. Детская, с вышитыми снегирями.
Лазарь поднял варежку. Ткань была теплой. Вторая теплая вещь во всей Нави.
— Машенька, — прошептал он.
И спрятал варежку в карман — рядом с чёрными перьями.
***
Братья лежали на черном снегу Нави. Раскинули руки и ноги — снежные ангелы наоборот. Черные ангелы на черном снегу под серым небом без звезд.
— Помнишь, как лепили ангелов? — Лазарь смотрел в пустоту вверху. — У дома?
— Ты вечно старался сделать крылья больше моих.
— И вечно проигрывал. У тебя руки длиннее.
— Зато у тебя ангелы были красивее. Я так и не научился ровно лежать.
— Мама выглядывала из окна. Ругалась — мокрые придем, заболеем.
— Но всегда улыбалась. Я видел. Думала, мы не замечаем, но я видел.
Тишина. Только ветер Нави свистел где-то высоко.
— Мама бы не одобрила, — сказал Гордей. — Что мы лепим ангелов на земле, где трупы не гниют.
— Черные ангелы. Как наши души.
— Нет. У тебя душа не черная.
— А какая?
— Голубая. С серебристыми прожилками. Как лед на реке.
— Поэтично. А у тебя?
— Обычная. Красная. Теплая.
— Надежная. Как печка зимой.
— Иди ты.
— Сам иди.
Встали. Отряхнули черный снег. Степаныч дремал, привалившись к камню. Новая фляга обнималась, как возлюбленная. Старая, заклеенная, торчала из кармана.
Гордей потянулся. Хрустнули суставы. Посмотрел вдаль.
А потом заметил, что Лазарь замер. Стоит прямо, с поднятыми руками, не шевелится. Лицо — серьёзное, как на похоронах.
— Док? Ты чего?
Лазарь резко повернулся. И запел. Громко, с чувством, на весь мертвый мир.
— Отпусти и забудь, полярной сияй звездой!
— Лазарь, какого хрена?!
Гордей бросился к брату, но тот отскочил, продолжая орать.
— Встречу я! Первый свой рассвет!
— Ты совсем крышей поехал?!
— Пусть бушует шторм!
Лазарь подскочил к ошарашенному Гордею, наклонился к уху и прошептал.
— Холод всегда мне был по душе.
Секунда тишины. Гордей смотрел на брата вытаращенными глазами. Тот стоял с самым серьезным лицом.
А потом старший не выдержал. Фыркнул. Прыснул. И заржал.
Лазарь подхватил. Хохотали оба — громко, до слез, до икоты. Посреди мира мертвых, на черном снегу, после битвы с вечными стражами — два идиота смеялись над песней из детского мультика.
— Вы там... это... — Степаныч проснулся. — Мозгами не двинулись? Белая горячка?
— Мы... — Лазарь пытался отдышаться. — Мы в Нави... поем Холодное сердце!
— В мире мёртвых! — подхватил Гордей.
И снова взрыв хохота. Степаныч покрутил пальцем у виска, но улыбнулся. Даже мертвые любят, когда живые смеются. Это напоминает о том, что когда-то они тоже умели.
— Знаешь что? — Лазарь вытер слезы. Обычные, соленые. Не все еще превратилось в лед. — Пока мы можем смеяться — мы живые.
— Даже если ты светишься, как новогодняя гирлянда?
— Особенно если. Мертвые не смеются над собой. Смерть — это вообще-то серьезно.
— Только над живыми смеются?
— Вот именно. А мы смеемся надо всеми. Значит, мы... особенные.
— Особенные идиоты.
— Лучшие идиоты.
Пошли дальше. Степаныч плелся сзади, бормоча про молодежь и её странные способы справляться со стрессом.
Где-то там, глубоко под черной землей, ждал дворец Чернобога. Где-то там томился дед. Времени оставалось всё меньше.
Но сейчас, в эту минуту, два брата шли вперед, всё еще посмеиваясь. В кармане у Лазаря лежала теплая варежка — последняя память о девочке, ставшей духом. В мешке у Гордея что-то тихо позвякивало.
Они были готовы к новым испытаниям. К новым потерям. К новым выборам.
Потому что иногда смех — единственное оружие против отчаяния.
И пока они могли смеяться — они оставались людьми.
Морозовыми. Братьями. Людьми.
Даже в аду.
Особенно в аду.
***
ᚺᛟᛚᛟᛞᚾᛟᛖ ᛋᛖᚱᛞᚲᛖ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
