Навья сказка: Проклятье Кащея
Кащеева помощь
Кащеева помощь
" Бесстыжая. Невозможная." Кащей
Эту ночь Мор не спал. Он вглядывался в тусклые искусственные звёзды на потолке и отчего-то раздражался ещё больше. Ещё недавно свечение магических крошек его успокаивало и навевало тягучие размышления, а теперь он не испытывал от них ничего, кроме ощущения фальшивости.
Резко сев на кровать, он вздохнул, откинул шёлковое покрывало в сторону и, ступая босыми ногами по усыпанному монетами полу, подошёл к окну. В комнате, как и на улице, было подозрительно тихо: русалки отчего‑то не плескались и не пели свои смертные песни. Кащей подумал, что нечисть набирает силы перед русальной неделей — оттого его уши и не слышат хныкающего зова.
Бледный диск луны висел на небе неподвижным камнем, равнодушно освещая кромки деревьев леса. Мор стоял в одних атласных брюках, чувствуя, как прохладный воздух касается тонкой кожи внизу живота. На груди покалывало холодом серебряное украшение в виде иглы.
Кащей налил в бокал вино и сделал глоток, смакуя кислый привкус напитка. Вальяжным шагом он дошёл до края комнаты и, взяв в руки свою трость, трижды постучал ею об пол. Из‑под его ног в магической саже, клубящейся, словно дым, появилась рядовая кикимора.
Существо пискнуло и, оглаживая штопаную юбку, пропищало:
— Доброй ночи, господин.
— Что нового в нашей школе? Какие сплетни намотала ты на хвост?
Кикимора задрожала и, прикрывая длинный нос короткими ручками, взвизгнула:
— Ничего особенного, господин! Всё по‑старому!
Кащей сделал глубокий вдох, пытаясь уловить знакомый аромат малины и мёда. Ни запаха дёгтя, ни шлейфа ягод, ни даже волнительного ночного страха. Мор не учуял присутствия Оляны — и от этого его белки глаз внезапно пожелтели.
Он хмыкнул и резким движением руки пригвоздил тростью кикимору за платье к полу.
— Рассказывай всё!!!
Кикимора втянула голову в плечи и затараторила:
— Она ушла с водяным царевичем в дальние тропы за волшебным снадобьем для Яги…
Лицо Мора окаменело: подбородок заострился, а жевательные мышцы натянулись, как струны. Резко опустив трость, он отвернулся. Кикимора отпрыгнула, готовая броситься прочь, и опасливо взглянула на директора.
Кащей опустил ладони на прохладный подоконник, чувствуя, как из рук разит холодом. Ему показалось, что внутри, в рёбрах, зародилась незнакомая боль — словно бытие дало трещину и реальность больше ему не подвластна.
Кикимора несмело подала голос:
— Хозяин?
— Прочь!!! — завопил Мор.
Не дожидаясь оплеухи, кикимора исчезла, растворившись у стены. Кащей остался один. Луна по‑прежнему висела за окном — недосягаемая и холодная. Мужчина сжал подоконник пальцами до белизны. Вино в кувшине больше не манило: Мор думал лишь об опасностях, которые кроются в их многослойном мире.
Быстрым шагом Кащей подошёл к ложу и открыл латунный сундук, охранявший изножье кровати. Крышка ящика с протяжным скрипом откинулась назад. Мор в спешке принялся доставать из хранилища старинные артефакты и древние сокровища, покрытые вековой пылью. На дне сундука, под ворохом жёлтых свитков, он нащупал овальное серебряное блюдце.
Мор протёр пыль ладонью, осматривая артефакт. Лунный свет отразился в металле тусклым сиянием. Кащей вытянул руку под лунные лучи, раскрыл ладонь и слегка напряг пальцы. В ладони появились три алых круглых яблока. Он положил их на тарелку и властно произнёс:
— Проснись, блюдо серебристое, яви мне свою службу.
Поверхность тарелки молчала, лишь лёгкая вибрация отдавалась в пальцах Мора.
— Проклятье, — выдохнул Кащей и направился к металлическому воину, стоявшему мёртвым стражем в углу комнаты.
Подойдя к статуе, державшей металлический штык, Мор с лёгкостью обхватил лезвие ладонью и медленно провёл рукой вверх. Не вздрогнув от боли ни единой мышцей, он разжал ладонь над блюдцем и окропил тёмной кровью яблоки. Капли зашипели, превращаясь в чёрную жижу, расползавшуюся по серебру.
— Пробудись, — почти прорычал он.
Лёгкое шуршание эхом разлилось по комнате.
— Здравствуй, Кащей. Давно не кликал ты меня, — раздался тонкий звонкий голос.
Голос лился из глубины блюдца, словно многотональный хор.
— Магия, что питает твою плоть, вкусна, как и всегда. Давно не поил ты меня такой медятинкой.
Мор улыбнулся и глухо засмеялся, как будто артефакт был ему давним другом, с которым выдалась возможность поговорить.
— Покажи мне Оляну.
Не пререкаясь, посуда задрожала. Поверхность блюдца пошла рябью, а затем прояснилась. Вадим и Оляна шли по болотной топи, следуя друг за другом осторожным шагом. Ноги их увязали в болотной жиже; вокруг клубился жёлтый туман. Духи болота, словно липкие тени, манили своих гостей, нашептывая им сладкие речи и соблазняя сойти с тропы.
Мор увидел, как девушка сорвалась с места, ведомая зовом двух душ. Тени маячили перед её лицом и тянули эфемерные руки к ней, зазывая и утягивая. Вадим пытался удержать Оляну за руку, но она, будто во сне, лишь тянулась за глухим шорохом проклятых голосов. Мор, не сдерживаясь, рявкнул:
— Приди в себя, бедовая!
Его голос отразился от стен, раскатился эхом по залу, пробежался вдоль озёрной глади, заставив русалок показать свои макушки. Птицы слетели с деревьев, тревожно хлопая крыльями. В сторожке Яги Ларочка от испуга уронила чашу с кашей — и тут же получила лаптем по голове от домового.
Мор, убедившись, что девушка пришла в себя и её глаза прояснились, успокоился и осел в своём кресле. Блюдце продолжало транслировать картинку, наслаждаясь кровью, стекавшей по изрезанной ладони. Иногда артефакт, не в силах молчать, причмокивал и мычал, упиваясь обилием вкуса кащеевой крови.
Всё нутро Мора звало его выпорхнуть вороном в окно и вернуть несмышлёную девку обратно — подальше от трясин, духов и тёмного леса. Но неприступная гордость не соглашалась признать интерес к этой упрямой и безрассудной, но такой живой девушке.
Мор, сжав раненую ладонь, выдавил ещё несколько капель крови. Багряные капли упали на серебро, зашипели, впитываясь в блюдце, и оно, прихлюпывая, начало довольно плямкать.
— Вкусно, господин, вкусно. Много работы надо сделать, много…
Кащей недовольно рыкнул:
— Хочу видеть весь её путь до мельчайших подробностей. Показывай всё.
«Жалкая потерянная душа, — подумал он, глядя в бокал. — Надо было отправить её в их мир и забыть. Не пришлось бы злиться, не пришлось бы волноваться».
Блюдце снова завибрировало: поверхность пошла кругами, а затем тонкий, почти насмешливый голос произнёс:
— Вы влюблены, хозяин.
Кащей опешил: его взгляд застыл, пальцы, сжимавшие край кресла, побелели. Он закрыл глаза и, вслушиваясь в ровное биение своего сердца, ничего не ответил.
В груди что‑то дрогнуло, но Кащей предпочёл не реагировать на этот отклик.
Тишина повисла в комнате немым грузом, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи и едва слышным гулом блюдца. Наконец Мор хрипло произнёс:
— Не твоё дело. Показывай дальше.
— Ещё как моё, — прошелестел голос. — Я чувствую это во вкусе ваших жил.
Кащей резко наклонился над ним:
— Молчать! Показывай!
Блюдо замолкло, повинуясь. Поверхность снова пошла рябью. Перед глазами Мора предстали Оляна и Вадим: они выбирались из болота и ступали на сонную тропу, где корни шевелились, будто живые, блуждая подобно змеям. Измученная и уставшая, Оля всё равно шла вперёд.
— Упрямая, — прошептал Мор, и в голосе его прозвучало что‑то похожее на восхищение. — Такая же упрямая, как и Яга.
Кащей приблизился к окну, извлёк из кармана атласных брюк светло‑бежевую вязаную ткань и поднёс её к лицу, вдыхая аромат. На языке, казалось, отпечатался вкус малины и свежей травы.
Этот платок был сорван с её волос безжалостным ветром. Тогда ревнивый ворон едва удержался, чтобы не выклевать царевичу глаза. Кащей вспомнил тот момент до мельчайших деталей: как солнце скользнуло по ткани, как она кружилась в вихре воздуха, а царевич стоял в недоумении, чудом избежав опасности.
Он сжал ткань в руке, и в груди зашевелилось что‑то острое, горькое и близкое к ярости. Но с каждым вздохом чувства менялись на нежность, заставляя испытывать стыдливую надежду.
«Не буди Лихо, пока оно тихо».
«Не буди Лихо, пока оно тихо».
«Теперь ты моя», — прошептал Кащей.
Лес, ещё недавно враждебно настроенный к путникам, теперь пропускал их вперёд с лёгкостью, разводя свободные тропы, признавая их смелость и героизм.
Тропа под ногами была пружинистой и живой: она подталкивала ребят под стопы, невольно заставляя их ускориться. Вадим и Оляна легко миновали болотную топь — ни единый дух даже не обернулся в их сторону. Кочки послушно поднимались под ноги, выстилая им дорожку к выходу.
Но стоило им выйти на опушку, где сквозь редкие деревья уже проглядывали покосившиеся крыши пансионата, как воздух вдруг стал густым и липким, будто его смешали с дёгтем и гнилым молоком.
Из тени между деревьями внезапно появилось Лихо. Оно было воплощением ужаса, о котором рассказывали в мрачных преданиях: одноглазое, одноногое существо, сотканное из бесчисленных извивающихся отростков — то ли корней, то ли вен, то ли почерневших змей.
Его единственный глаз горел тусклым жёлтым светом, напоминающим гнилушку в глубоком погребе. Вместо второй ноги из таза тянулась вязкая масса склизких щупальцев, оставлявших на земле тёмные маслянистые следы. Оно передвигалось резкими, неестественными прыжками, каждый из которых сопровождался звуком, похожим на рвущуюся мокрую ткань.
Лихо с бешеной скоростью рвануло к Оляне. Одно из щупалец обвило её шею — холодное и скользкое, словно внутренности рыбы, — и мгновенно сжалось, перекрывая ей доступ к воздуху. Второе щупальце прошлось по её щеке, оставляя липкий след слизи. Существо издало хриплый звук и наклонило голову, чтобы единственный глаз мог пристально смотреть на неё.
— Какая ты вкусненькая, какая сладенькая, прелестное существо!
Оляна кашляла, судорожно глотая воздух, которого не хватало. В глазах потемнело, а в нос ударил запах разложения, болота и чего-то острого, землянного, вызывающего тошноту. Она изо всех сил пыталась освободиться от этой живой удавки, но пальцы беспомощно скользили по скользкой поверхности.
Вадим с криком устремился к ней, размахивая руками, но Лихо небрежно отмахнулось лапой , и парня отбросило в сторону, словно тряпичную куклу. Он ударился спиной о ствол старого дуба, скатился вниз и замер, ощупывая висок, из которого медленно текла тонкая струйка крови. Взгляд его на мгновение остекленел, а затем он обмяк и потерял сознание.
Оля почти полностью утратила способность видеть что-либо, кроме мерцающего жёлтого глаза Лихо.
Внезапно раздался пронзительный свист и клинок вонзился в бок чудовища.
Кащей появился из ниоткуда. Его волосы развевались, словно ядовитые змеи, а глаза горели яростной злостью. С лёгкостью удерживая огненный меч, лезвие которого пылало пламенем Нави, он вонзил его в плоть твари.
Из нечисти вырвался резкий звук, напоминающий скрежет металла по стеклу. Существо задёргалось, щупальца ослабли, и Оляна осела на землю.
Она жадно хватала воздух, кашляла и отплёвывалась, пытаясь избавиться от неприятного вкуса гнили. Кащей отбросил меч, опустился на колено рядом с ней и рывком притянул к себе, прижимая к груди. Его руки дрожали, хоть он и старался этого не показывать. Мор поднял лицо Оли за подбородок и, вглядываясь в испуганные, но радостные глаза, прорычал:
— Как мне тебя наказать за твоё поведение, за безрассудство? Ты выводишь меня из себя. Если бы ты жила в другие времена, я мог бы выпороть тебя ремнём за непослушание.
Оляна, ещё дрожащая, но уже возвращающаяся к жизни, вдруг подняла на него глаза. В них вспыхнул озорной огонь. Она придвинулась ближе, почти касаясь его лица, и тихо, но чётко произнесла:
— Для того чтобы наказывать меня ремнём в старые времена, ты должен был сначала жениться на мне. И лишь тогда мой отец передал бы тебе кожаную плеть и право меня наказывать.
Слова повисли в воздухе тяжёлые и звенящие, как натянутая струна. Кащей замер, и на миг весь мир вокруг будто перестал существовать. В его груди поднялась волна жара, такая сильная, что казалось, она может сжечь его изнутри. Он вдруг отчётливо понял, что не хочет её наказывать: он хочет, чтобы она всегда была рядом, чтобы её дерзость, её смелость, её смех были только его сокровищем.
Всё его нутро пылало желанием впиться в её губы, подчинить её, сделать своей не по праву силы, а по праву выбора. И в этот момент он сдался, осознав, что она теперь его. Она — его дар, его проклятие и его спасение.
Мор резко отпустил её, будто испугавшись собственной слабости.
— Беги к Яге, — бросил он, отводя взгляд, чтобы не выдать, как сильно она на него действует. — Потом поговорим.
Оляна кивнула, затем снова посмотрела на него. В её взгляде было столько эмоций, что Кащей едва удержался, чтобы не схватить её за руку и не впиться в её губы. Она резко развернулась и побежала прочь. Её фигура мелькнула между деревьями и вскоре исчезла из виду.
Кащей повернулся к Вадиму. Царевич уже приходил в себя, потирая ушибленную голову, и недовольно прошипел:
— Я бы сам её спас.
Кащей лишь усмехнулся уголком губ, не стал спорить, не стал язвить. Он посмотрел на парня, отвернулся и прыгнул вверх, обернувшись чёрным вороном.
Над головой Вадима раздался резкий гортанный крик и птица взмыла вверх, рассекая крыльями воздух, устремляясь к своей башне. Водяной остался один в ядовитом жаре сомнений.
Абсолютная правда
Абсолютная правда
" И видела она его суть, узрели глаза тело бренное..."Оляна
Яга лежала на печи, слегка приподнявшись на твёрдых перьевых подушках. Одна её ладонь скромно разминала складки старого одеяла, а вторая грелась в тонкой руке Оляны.
Девушка беспокойно вглядывалась в уставшие жёлтые глаза, убеждая себя, что старуха-смерть отступила.
— Как ты, мама?
— Всё в порядке, милая, — глухо отозвалась Яга. — Не надо было тебе так рисковать: умерла бы, значит, время пришло.
Оляна насупилась и, опустив голову к животу ведьмы, буркнула:
— Хочу, чтобы ты вечно жила.
Старуха сипло посмеялась, поглаживая светлые пряди дочери.
— Мы рождаемся в одиночестве и умираем в нём же. Так и положено.
Оля промолчала, сдерживая подступающие слёзы. Кот нахально мяукал внизу, царапая половицы и требуя еды. Домовой спокойно растворился в своём красном углу. Изба, томящаяся от дыма зверобоя, ощущалась в этот вечер особенно таинственно.
Несмотря на возникшее спокойствие, Оляне не спалось: под мурчание кота и сопение Яги девушка то и дело вертелась с боку на бок. После возвращения Мор практически не попадался ей на глаза, а теперь и вовсе среди недели отправил её к Яге на несколько дней. Камень‑шептун на шее неуёмно гудел, тоже не давая спокойно спать.
«Нет, спрошу, почему он меня отправил домой», — подумала про себя Оля и, вскочив с кровати, принялась натягивать форму.
Каменный холл школы встретил девушку колючим холодком, пробегающим по голым щиколоткам. Едва освещаемые стены отчего‑то казались ей безобразными и пугающими. Оля, прислушиваясь, остановилась перед винтовой лестницей: за ней несколько коридоров, уходящих куда‑то вглубь, затянутые мглой, неприветливо зазывали.
— Сю‑ю‑да‑а‑а, — провыл сквозняк, пробежав мимо девушки.
Оляна дёрнулась в сторону жуткого скрипа и пристально всмотрелась в темноту. В глубине чёрного хаоса едва мелькали тусклые огоньки свеч. Дорожка тусклого света вела в сторону от коридоров, к ступеням, которые, скрываясь за металлической дверью, спускались глубоко вниз, под землю.
Подвал школы уходил глубоко под землю — гораздо глубже, чем могло показаться с первого взгляда. Девушке казалось, что её путь будет бесконечно долгим,и стоит вернуться в постель, но праздное любопытство настойчиво тянуло её вниз.
Оляна спускалась по каменным ступеням, считая их, чтобы не сойти с ума от страха, волнения и боли в ногах.
Воздух становился холоднее с каждым шагом.
И вдруг ступени кончились, обнажая перед ней гладкие мраморные плиты, отполированные настолько, что можно было увидеть своё отражение.
Оляна стояла в зале, похожем на пещеру, в самом его центре. С потолка к полу спускались уродливые минералы похожие на кинжалы, пронизывающие тёмную небесную гладь.
В центре пещеры виднелась глубокая расщелина, ведущая в самые глубины Нави. Её края испускали тусклый, зловещий свет, который казался неживым и смертельным.
Из ямы тянулись руки: гибкие, прозрачные, с когтями, без пальцев. Обрубленные культяпки шарили по краям дыры, пошкрябывая сухой кожей мрамор.
Сотни, тысячи рук выплывали из мрака, хватались за выступы, тянулись кверху. Прозрачные, почти бесплотные, с длинными пальцами, они терзали пол, царапали стены, искали, за что можно уцепиться.
Их голоса звучали в голове Оли — тягучие, уставшие, надрывные:
— Есть… Холодно… Голодно… Дай… Дай нам… Мы хотим жить…
Оляна зажала уши, но голоса не утихали: они копошились внутри неё. Девушка тёрла ладонями уши, пытаясь унять зудящее чувство отвращения. Неожиданно голоса смолкли.
Из темноты вышел Мор.
Она мгновенно его узнала. Его силуэт выделялся чернотой, спина оставалась прямой, а в облике сквозило ледяное спокойствие.
Он не видел её и смотрел только на расщелину.
— Я здесь, — сказал он тихо.
Голоса взвыли пуще прежнего и снова хаотично завыли.
Руки задвигались быстрее, заскребли сильнее, застучали по камню.
— Кащей пришёл… Страж… Вечный… Дай нам… Дай!
Мор шагнул в расщелину, и его тело мягко погрузилось в эфемерный хаос.
Оляна хотела вскрикнуть, но крик застрял в горле сухим комом.
Души окружили его со всех сторон. Их прозрачные формы присасывались к рукам, ногам, груди и лицу, вытягивая жизненную силу, высушивая кожу и вены.
Мор стоял неподвижно, удерживая руки на весу, позволяя страданию окутать его полностью.
Они тянули его бесконечно с удовольствием, с мучительным голодом, с отчаянием, с дикой неутолимой жаждой.
С каждой минутой Кащей менялся.
Оляна видела, как на её глазах тает его плоть.
Кожа приобрела серый оттенок, затем побледнела, а после стала почти прозрачной. Щёки запали, а губы истончились до едва заметных нитей. Чёрные как смоль волосы стремительно побелели начиная с висков, седина а секунды покрыла всю его голову.
Глаза провалились в череп, подчёркивая овальные глазницы.
Мор высыхал.
— Мор… — прошептала Оляна, цепляясь рукой за стену.
Голоса вокруг него постепенно затихали. Насытившись, души отваливались одна за другой, довольные как пиявки, и исчезали в расщелине.
Когда последний паразит отвалился от его запястья, Кащей медленно ступил костлявыми стопами на пол и опустился на корточки. Острые позвонки изрезали его спину вдоль, оголяя чёрные жилы.
Мор стоял в одиночестве, он был иссохшим, белым и вызывал тошнотворный ужас.
Кащей осматривал свои руки, которые неизменно напоминали конечности вурдалака или мумии, пока боковое зрение не уловило двигающуюся тень.
Их взгляды встретились.
В его потускневших глазах промелькнули стыд и тягучий страх.
— Ты… — выдохнул он.
Голос его был чужим, скрипучим, как шорох камней.
Оляна попятилась.
— Не смотри, — прошептал Мор, закрывая лицо уродливой ладонью. — Уходи.
— Что это? — выдохнула она. — Что ты… что они с тобой делают?
— Кормлю, — ответил он. — Каждое полнолуние, чтобы земля не дрожала, иначе граница не устоит, и канет наш мир… Даже боги не помогут.
— Ты… ты отдаёшь им себя?
— Я отдаю им то, чего у меня много, — усмехнулся Кащей. — Вечность.
Оляна смотрела на него и не узнавала: глаза отказывались видеть его уродство, но сердце тянулось к его сквозящим обречённостью ранам.
Это был не тот Мор, который целовал её, не тот, который закрыл её собой от беды. Это был древний, страшный, потусторонний монстр — не человек, не бог, не нечисть; что‑то до противности чужое.
— Ты чудовище, — прошептала она.
— Я знаю, — грубо ответил Мор.
Оляна отвернулась и поспешно ринулась по лестнице. Кащей слышал, как всё глуше становятся её шаги. Он медленно подошёл к перилам и, опустив на холодный камень лицо, лишь жалко завыл, подобно раненому зверю. Кащей скатился на пол и, всматриваясь в удаляющуюся наверху тень, испытал давно забытую тоску.
«Не найти чудовищу теперь покоя, ибо сердце его больше не во тьме».
Один против другого
Один против другого
«Щенок, забыл, подле кого жабры отращиваешь», — процедил Кащей.
Два дня Мор не покидал своей башни. Время для него тянулось иначе, оно было похоже на вязкую, гнетущую топь. Мор лежал в темноте, чувствуя, как вечность, которую он так щедро отдавал душам из расщелины, теперь с трудом возвращается в его жилы, уплотняя кожу слой за слоем. Кости переставали скрипеть, а в груди снова зарождалось ровное, глухое биение измученного сердца. Однако большую боль Кащей испытывал, повторяя про себя слова Оляны: «Ты чудовище». Короткая фраза въелась под кожу, и от неё никак не получалось избавиться.
На третий день солнце прорвалось сквозь узкие бойницы башни, полоснуло по полу, и Мор открыл стеклянные глаза. Его нос уловил пряность малины и мелиссы — это означало, что Оля в саду.
Он спустился по винтовой лестнице. В коридорах пансионата мгновенно становилось тихо, стоило ему пройти мимо. Ученики, завидев его тень, шарахались в стороны, прижимались к стенам, будто боялись, что любое их движение обратит внимание грозного директора на себя. Но Мор не замечал их страха, он шёл упрямо сквозь эти взгляды, сквозь тишину, которая становилась всё гуще, пока не скрылся из виду зевак, затерявшись среди зарослей сада.
Сад наполнил его уши шорохом листвы и ослепил ярким солнечным светом, который резал глаза. В этом божественном сиянии, на старой деревянной скамье, сидела Оляна. Её локоны просвечивались на свету, а глаза сияли свежей зеленью. Рядом с ней, склонив голову над потрёпанной энциклопедией, сидел Вадим. Они перелистывали страницы, и водяной с энтузиазмом что-то ей объяснял, активно жестикулируя. Оляна смеялась от всего сердца, и этот смех пронзил Мора, заставив его дыхание сбиться, пока в груди настойчиво бурлила ревность.
Они были так естественны в этом солнечном уголке: два человека, которым не нужно было прятать свою человечность. Вадим наклонился ближе, чтобы показать что-то на картинке, и Оляна подалась вперёд, ловя каждое его слово. В этом не было ничего особенного, но для Мора это выглядело как предательство.
Кащей вышел из тени, и сад будто замер. Листья перестали шуршать, птицы смолкли, а смех Оляны оборвался на полуслове. Она застыла, пальцы, сжимающие край страницы, побелели.
Вадим вскочил так резко, что лавка скрипнула. Встав перед девушкой и закрывая её собой, он нахмурился. В его глазах вспыхнула холодная решимость похожая на немой вызов.
— Уходи, — глухо бросил Вадим.
Голос его дрожал от напряжения и волнения.
— Ты её пугаешь.
Мор остановился, будто налетел на невидимую стену. Он глянул на Оляну, ища хоть какой-то знак, хоть намёк на то, что это неправда.
— Ты ему рассказала? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, сухим, как осенний ветер.
Оляна беззвучно пошевелила губами и едва заметно покачала головой: «Нет».
Кащей сделал шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как земля уходит из под ног. Он поднял глаза на окна своей башни, которые теперь казались ему не убежищем, а клеткой. В груди что-то сжалось — остро и больно, как будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Тоска обуяла его душу, невыносимая грусть повисла на шее бетонной тяжестью.
Не сказав больше ни слова, он повернулся и шагнул обратно в тень. Мрак охотно принял его, обволакивая, пряча от чужих взглядов. Через мгновение его уже не было, лишь лёгкий ветерок пробежал по саду сбивая насекомых с цветов..
Оля рванула вперёд, чтобы броситься за ним, но Вадим встал у неё на пути. Прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был жадным, отчаянным, таким, будто он хотел этим жестом доказать себе и ей, что он подходит ей больше, желая уничтожить её интерес к властному сопернику.
Оляна замерла на миг, а потом мягко, но решительно оттолкнула его. Её глаза были полны растерянности и тихой грусти.
— Прости, Вадим, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не испытываю к тебе таких чувств.
Вадим отступил. Его скулы напряглись, желваки заходили под кожей, а в глазах мелькнула боль, которую он тут же попытался спрятать.
— Почему он? — хрипло спросил он, глядя куда-то мимо неё. — Он тебе не подходит, Оль. Он… Он не человек.
Оляна опустила голову, поддела носком туфли комочек земли, подняла глаза на Вадима и вдруг прижалась лбом к его плечу.
— Ты мой друг, — тихо сказала она. — Самый лучший.
Вадим глубоко вздохнул, провёл ладонью по волосам, пытаясь унять дрожь в пальцах. Уголки его губ дрогнули в горькой улыбке.
— Друг, — повторил он, и в этом слове было столько невысказанного, что оно прозвучало почти как прощание. — Только и всего.
Они устроились на скамейке и некоторое время сидели в тишине, слушая, как сад вокруг них постепенно оживает. Листья тихонько зашуршали, птицы залились трелями, а солнце приятно согревало плечи.
Вадим ушёл из сада, пытаясь унять досаду. Отказ Оли ранил его слишком болезненно. Он поднимался по широкой лестнице пансионата, перешагивая через ступеньки, словно хотел убежать от самого себя.
На втором этаже он едва не сбил с ног берегиню. От неожиданности она вскрикнула, отпрянула, но тут же залилась смехом, прикрывая рот рукой. Её русые волосы, собранные в тугую косу, немного растрепались, и она смущённо поправила их, зардевшись при виде царевича.
— Ой, прости, Вадим! Я задумалась и не смотрела, куда иду.
— Ничего, — буркнул он, но тут же спохватился и постарался смягчить голос. — Ты в порядке?
Аня кивнула, разглядывая его чуть внимательнее, чем следовало бы. В её взгляде мелькнула тёплая участливость.
— Ты какой-то грустный, — тихо сказала она, будто боялась спугнуть его. — Что-то случилось?
Вадим хотел отмахнуться, сказать, что всё нормально, но в горле застрял ком. Вместо этого он криво улыбнулся и, чтобы не стоять столбом, предложил:
— Пойдём в библиотеку? Мне нужно поискать кое-что.
Глаза Ани вспыхнули радостью, и она тут же вцепилась в его локоть, прижимаясь к руке чуть крепче, чем позволяла себе обычно.
— Конечно! Я обожаю библиотеку, там так волшебно.
Библиотека встретила их запахом пыли, сырости и прелой бумаги. Так, как выражалась Яга, пахло временем. В воздухе лениво кружили огненные бабочки: крошечные, полупрозрачные, они светились мягким янтарным светом, обволакивая читающих уютным сиянием. Их пыльца оседала на книгах, на волосах, на плечах, и от этого казалось, что каждый, кто сюда заходит, становится частью этой древней магии.
Аня засмеялась и, не сдержавшись, стряхнула пыльцу на волосы и плечо Вадима. Бабочки тут же облепили их, словно радуясь появлению новых читателей, а страницы книги, которую берегиня сняла с полки, осветили мягким сиянием.
— Смотри, как красиво! — прошептала она. — Будто мы в сказке.
Вадим выдавил улыбку, но она получилась натянутой. Он кивнул, делая вид, что любуется, а сам чувствовал, как внутри всё сжимается от тоски.
— Поможешь мне найти что-нибудь про древние артефакты? — спросил он, чтобы отвлечь девушку. — Говорят, в дальнем ряду есть фолианты.
Аня радостно закивала, и они пошли вглубь библиотеки, туда, где полки становились выше, а свет — слабее. Здесь, в самом конце, в полумраке, покоились фолианты — тяжёлые, переплётенные в кожу, с металлическими застёжками, они хранили в себе знания, недоступные новичкам.
Вадим остановился у одной из полок, протянул руку к корешку книги, и в этот момент его резко прижали к деревянной решётке стеллажа. Сильная, холодная рука сомкнулась на его горле, вдавливая в острые углы полок.
Из темноты, словно из самой тени, выступил Мор. Его глаза горели ледяным огнём, а лицо было искажено гневом.
— Ты слишком много позволяешь себе, щенок, — прошипел он. Голос его звучал низко, угрожающе. — Забыл, подле кого жабры отращиваешь?
Вадим попытался разжать костлявые пальцы, сжимавшие его горло, но хватка Мора была мёртвой, железной. В груди закипала паника, но он не хотел показывать страх, поэтому отчаянно шипел, пытаясь ослабить ледяные пальцы.
Царевич чуть шевельнул пальцами, и возле его кисти вспыхнул тонкий водяной хлыст — прозрачный, мерцающий. Он извивался, как живая змея, готовый ударить в любой момент.
Мор оскалился, и в этом оскале не было ничего человеческого. Одним взмахом руки Кащей превратил водную удавку в глыбу льда.
— Ты слишком юн, чтобы бросать мне вызов, царевич! — рявкнул он, и от его голоса полки задрожали.
Вадим сжал зубы, выдерживая прямой взгляд директора.
— Юн, — процедил он, — но зато не чудовище.
На мгновение Мор замер, будто эти слова ранили его по-настоящему. Его пальцы на миг ослабли, а затем снова сжались — ещё сильнее, настолько, что шея Вадима издала хруст. Царевич дёрнулся, захрипел, пытаясь удержать дыхание, но лёгкие отказывались подчиняться.
Мор отступил на шаг, испугавшись собственной ярости, и небрежно бросил, глядя куда-то сквозь Вадима:
— Она моя. Своё я не отдаю.
Водяной пошатнулся, хватая ртом воздух, который теперь казался горьким и тяжёлым. Он прижал ладонь к горлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует артерия, и посмотрел на Мора, пытаясь понять, что только что произошло.
Кащей исчез в полумраке между рядами полок. Его фигура постепенно растворилась, пока не превратилась в призрачную тень, оставив после себя лишь прохладный сквозняк и запах озона.
Вадим остался стоять, прислонившись к полке, ощущая, как дрожь медленно покидает тело. Аня, которая всё это время стояла неподалёку, не поняла, что произошло, и робко подошла к нему.
— Вадим, ты в порядке? — прошептала она, касаясь его плеча. — Ты так побледнел.
Он сглотнул, пытаясь вернуть голосу уверенность.
— Да, — хрипло ответил он. — Просто пыль в горле.
Все карты на стол
Все карты на стол
" Её не стало в одно мгновение... Я не помню её голос, но иногда слышу этот хруст".Мор
Оляна закончила читать страницу и, аккуратно закрыв книгу, с лёгким трепетом посмотрела на окна школы. За стеклами слышался гул множества ног, который, словно густой туман, заполнял пространство и проникал в холл.
Ученики спешили, толкались, смеялись и перекрикивались, создавая вокруг себя шум, в котором переплетались любопытство и лёгкое безумие. Заинтересовавшись этим хаосом, Оляна направилась туда же, куда и остальные.
В холле собрались учащиеся старших классов, а вокруг них толпились любопытные зрители, стараясь заглянуть в центр происходящего. В кругу, окружённому учениками, возвышался Мор. Его лицо выражало привычное раздражение. Он стоял с выпрямленными плечами, сжимая в руках трость, а его взгляд быстро скользил по толпе, выжидая, пока в комнате воцарится тишина.
Рядом с Мором сияла золотая арка, украшенная изысканными узорами и резной лепниной, которая, казалось, была сотворена из белого золота. Внутри этого сооружения воздух переливался перламутровым сиянием, напоминая живую, текучую воду, одновременно манящую и пугающую. Напротив арки стоял массивный красный железный сундук,выглядевший угрюмо и слегка небрежно.
Оляна, вжавшись в край толпы, поймала за рукав какого-то парня с ярко-рыжими, почти красными бровями, которые забавно топорщились от волнения.
— Что происходит? — спросила она, стараясь, чтобы голос не звучал пискляво.
Парень тут же оживился, будто только и ждал, чтобы кому-то всё рассказать.
— Кикиморы пробежали по всем классам с визгами: «Все в холл!» — он хихикнул, но тут же посерьёзнел. — Говорят, Мор отправляет группу учеников в Дикую Навь. Это вроде как испытание или наказание, никто толком не понял.
Оляна сглотнула, и в её груди возникло неприятное ощущение ясности. Мор выдержал паузу, настолько долгую, что даже гул в холле постепенно утих сам собой. Когда последние звуки стихли, он начал говорить. Его голос был тихим, но таким, что каждое слово отчетливо доносилось до каждого уголка зала.
— В Дикую Навь отправляются Злата, Аня и царевич Вадим.
Услышав имя Вадима, Оля почувствовала, как её сердце сжалось. Она внезапно осознала, что в этой ситуации есть и её доля вины, и ей захотелось исчезнуть.
Все начали переговариваться, а затем кто-то хлопнул в ладоши. Этот звук подхватили остальные, и вскоре уже все хлопали, выражая поддержку и подбадривая. Казалось, они отправляли студентов не в пугающую неизвестность, а на торжество. Оляна тоже начала хлопать, но её ладони стучали друг о друга без радости, лишь с тревожным волнением.
Она наблюдала, как Злата уверенно приближалась к Мору, её голова была высоко поднята. Аня шла следом, её взгляд был полон страха, смешанного с любопытством. Вадим замыкал процессию, его глаза беспокойно скользили по толпе. Наконец, он заметил Оляну и приветливо помахал ей, подмигнув. Оляна подпрыгнула и помахала в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которые она тут же стряхнула ладонью. Кащей слегка наклонился к царевичу, его голос был тихим.
— У тебя проблемы с памятью, водяной?
Вадим ухмыльнулся, снова подмигнул Оле и ответил, не сводя с неё глаз:
— Никаких проблем. Просто прощаюсь с Оляшей.
Мор выпрямился, как струна, и нижняя губа его дёрнулась в гримасе, которую можно было принять за глубокую досаду.
— Удачи, — прорычал он и резким движением руки пихнул Вадима в портал.
Водяной шагнул вперёд, будто и не сопротивлялся, и следом за ним портал мгновенно схлопнулся.
Кащей стукнул тростью по крышке красного железного сундука — звук вышел гулким и долгим. Крышка со скрипом откинулась, и оттуда, протискиваясь плечами в узкий проём, вылезли двое гиганта-близнеца.
Они были похожи друг на друга, как две тени, рождённые одной бурей: одинаковые угловатые лица, тяжёлые плечи, руки толщиной с бревно. Проведя пальцами по лезвиям своих топоров, близнецы одновременно подняли головы и уставились на Кащея тяжёлым, немигающим взглядом.
— Звал, хозяин? — хрипло спросил один из них.
Мор коротко кивнул, не тратя слов на приветствия.
— Охраняйте портал. Никого не подпускайте к арке.
Близнецы переглянулись, и в этом обмене взглядами не было ни сомнений, ни вопросов только понимание, отточенное веками службы. Они синхронно шагнули вперёд, заняли позиции по обе стороны от золотой арки, расставили ноги шире, опустили плечи и подняли топоры так, чтобы лезвия в случае нарушения правила с легкостью снесли чужаку голову.
— Есть! — хором рявкнули они, и от этого крика воздух в холле уплотнился и стал гуще.
Ученики, ещё толпившиеся вокруг, невольно отступили на шаг, кто-то тихо охнул, кто-то вжался в соседа. Ещё несколько секунд в холле стояла тишина, а потом дети, переговариваясь, начали расходиться, унося с собой слухи, догадки и всеобщее волнение.
Оляна осталась стоять на месте, всё ещё глядя на арку, которая теперь казалась просто красивой рамкой, пустой и смертельной. Кащей подошёл к ней сбоку, встал рядом, тоже глядя в эту точку, и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Хочу показать тебе кое-что.
Оляна посмотрела на него с лёгкой настороженностью, в которой, впрочем, уже не было прежнего страха.
— Что?
Он отвёл руку в сторону, приглашая кивком подойти ближе.
— Подойди ко мне. Я покажу тебе кое-что секретное.
Девушка посмотрела на него с интересом, но не сдвинулась с места.
— Боишься меня?
— Что? Нет, нет, — она чуть нахмурилась и смело шагнула вперёд, прямо в его полуобъятие.
Он тут же прижал её за талию, крепко, чтобы она почувствовала, как под тканью его плаща бьётся его сердце.
— Зажмурь глазки, душа моя, — прошептал он ей почти в самое ухо, и от этого голоса, от этого «душа моя», по её спине пробежали мурашки, а щёки вспыхнули жаром.
Оляна крепко зажмурилась и вцепилась пальцами в его руку, и в тот же миг мир вокруг воздух взорвался ветром. Кащей обернулся чёрным вихрем, он подхватил её, закружил, и они поплыли по небу, как смерч, разрывая облака. Гром гремел прямо над их головами, молнии рассекали небо, будто пытались поймать их, но никак не могли. Ураган уносил их всё дальше от пансионата. Ветер и дождь безжалостно хлестали, заглушая крики невидимых птиц.
Вдруг поток воздуха начал стихать, дымка рассеялась, и перед ними открылась чёрная, потрескавшаяся земля. Она была сухой и безжизненной, словно здесь никогда не существовало никакой растительности. Оляна осторожно приоткрыла один глаз, потом второй, и уставилась на пейзаж, который был похож на сон, ставший кошмаром.
Землю под ногами изрезала глубокими бороздами сама пустота. Почва была напрочь лишена влаги, пласты земли крошились от каждого шага, рассыпаясь в серую пыль, которая тут же поднималась в воздух. Эта пыль не оседала, а висела в воздухе, смешиваясь с ним, делая каждый вдох тяжёлым и горьким.Небо нависло над головой, как тёмное плотное покрывало, давящее на плечи, сжимающее грудь.
Пространство вокруг было пропитано какой-то неживой, зловещей сухостью, здесь не было ни намёка на жизнь, ни даже её слабого отголоска.Оляна сделала осторожный шаг, и под ногой раздался тихий, но отчётливый хруст. Она опустила взгляд и в ужасе отшатнулась. Под подошвой рассыпалась в труху полая бедренная кость.
— Боже, — выдохнула Оля, голос прозвучал жалко и тихо.
Кащей лишь чуть заметно улыбнулся.
— Здесь всё в костях, — спокойно произнёс он.
— Ты увидишь ещё много трупов.
Оляна вскинула на него расширенные от ужаса глаза, и Мор, поймав этот взгляд, вдруг почувствовал странное удовольствие.
— Кто тут живёт? — прошептала она, оглядываясь, будто ожидая, что из-за каждого сухого ствола выскочит что-то ещё более жуткое.
— Я, — довольно ответил Кащей, ведя её вперёд.
— Это мой дом.
Впереди простирался пустырь, засыпанный черепами всех возможных зверей. Сухие шкуры лоскутами свисали с веток, как старые тряпки, забытые на заборе. Воздух пах сладко-гнилостным ароматом, от которого хотелось кашлять, но кашель застревал в горле.
За пустырём возвышался чёрный замок. Его стены были гладкими, словно отлитыми из застывшей ночи, а гаргульи свисали с крыши, как гроздья чёрного винограда, искривлённые, уродливые, но отчего-то завораживающие.
Оляна замерла, очарованно оглядывая их, и на мгновение даже забыла, где находится. Она так засмотрелась на истуканов, что не заметила, как сбоку, бесшумно и плавно, к ней приблизилось что-то тёмное и круглое.
— Ктоооо этоооо, — промурлыкал голос, тягучий, убаюкивающий, проникающий прямо в уши, — такой маленький...
Оляна резко обернулась и остолбенела. Перед ней в полумраке горели два жёлтых глаза, гипнотизирующие, затягивающие, обещающие сладкий, вечный сон.
— Мышка пришла послушать сказкуууу, — продолжал шептать голос, и от этих слов по спине бежали мурашки, а веки тяжелели, словно кто-то наливал их свинцом.
Оляна почувствовала, как немеют ноги, как расслабляется спина, как её клонит в сон — глубокий, бездонный, из которого не хочется возвращаться.
— Успокойся, Баюн, — тихо, но твёрдо сказал Мор, махнув на кота рукой.
— Это моя гостья.
Баюн лишь цокнул языком, медленно провёл им по выступающим клыкам, обнажая их в странной, почти человеческой ухмылке.
— Ммм, думал, расскажу сказку, усыплю благим сном и косточки обглодаю, а тут ты.
— Не обижайся, — спокойно ответил Мор.
— Следующего гостя заберёшь себе.
Кот фыркнул, будто это было слабым утешением, и обиженно взобрался на металлический столб, где скрутился в плотный чёрный клубок, похожий на сгусток тени.
— И не Навь, а проходной двор какой-то, — пробормотал он себе под нос, но уже без прежней злости.
Оляна, всё ещё дрожа, прижалась к Кащею, но шагала смело, вровень с ним.
— Что здесь делает кот Баюн? — наконец спросила она, голос её уже звучал твёрже.
Мор хмыкнул, и в этом звуке послышалась старая, затаённая история.
— Переехал ко мне много столетий назад. Раньше у твоей Яги жил, избу охранял. Потом ко мне перебрался — где тише.
Оляна задумалась, и в её голове вдруг щёлкнуло что-то важное.
— Яга никогда не рассказывала о своей жизни до меня — тихо произнесла она.
Мор помолчал, потом снисходительно посмотрел на её макушку и мягко ответил:
— Наверно, уже не помнит ничего. Старая.
Оля кивнула, принимая это объяснение, хотя в груди что-то неприятно кольнуло.
Двери замка раскрылись перед ними сами собой. В лицо ударил запах свечей и старого пергамента, сухой, пыльный, но отчего-то уютный, как запах старой библиотеки. Пол был усеян свитками и письменами, некоторые из них рассыпались от времени, превращаясь в хлопья, похожие на пепел. Под ногами хрустели жемчужины, а на плечи падали мелкие частички пыли, оседая, как невесомый снег.
— Это твой дом? — снова спросила Оляна, оглядываясь.
— Да, — сухо ответил Мор.
Кащей и Оля молча поднимались по массивной лестнице, ступени которой стонали под каждым их шагом, словно помнили тяжесть столетий.
Второй этаж встретил их пустым коридором с пошарпанными стенами и оконными рамами без стёкол, через которые проникал ледяной сквозняк. В углах коридора висели клочья паутины, напоминающие застывшие слёзы.
Мор остановился у двери с синей обивкой — ткань давно выцвела, стала седой от пыли, а медные пуговицы потемнели до цвета выгоревшей крови. Он надавил на ручку, и дверь, жалобно скрипнув, пустила их внутрь.
Под толстым слоем пыли сохранилась старая детская комната. Колыбель слегка покачивалась от сквозняка, будто кто-то невидимый всё ещё баюкал в ней потрепанную игрушку. Кровать с резными спинками стояла у стены, сундук с игрушками приоткрылся, а узорчатые фигуры, некогда яркие, свисали с потолка, покрытые серой вуалью времени.
Оляна с интересом изучала обстановку, осторожно проводя пальцами по пыльным уголкам, будто хотела ощутить следы прошлой жизни этой комнаты. Мор же не обращал внимания ни на игрушки, ни на колыбель, его взгляд был прикован к картине на стене.
На холсте черноволосая женщина с ямочками на щеках держала на руках младенца. У ребёнка были такие же глаза, как у неё: глубокие, тёмные, будто в них пряталась целая вселенная. Пышные рукава её платья заполняли почти весь холст, словно хотели обнять и защитить малыша от всего мира.
Оляна тихо подошла к Мору и взяла его за прохладную ладонь. Пальцы у него были твёрдыми, почти каменными, но она всё равно сжала их, стараясь передать хоть немного своего тепла.
— Кто это? — прошептала она, не сводя глаз с картины.
Мор долго молчал, будто каждое слово приходилось выдирать из себя по капле.
— Моя мать, — наконец произнёс он, и в этом голосе не было ни гордости, ни боли. — А ребёнок — это я.
Оляна чуть крепче сжала его руку, будто боялась, что если отпустит, он снова станет тем грозным Кащеем, которого все боятся, и эта хрупкая правда исчезнет между ними, как утренний туман.
— Она была доброй? — осторожно спросила она, сама не зная, имеет ли право задавать такие вопросы.
Мор хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки.
— Доброй, — тихо повторил он, словно пробовал слово на вкус, будто оно было чужим и непривычным.
Он провёл свободной рукой по раме картины, и пыль поднялась в воздух, закружилась в тусклом свете, как крошечные звёзды.
— Её убил мой отец.
Оляна молчала, в ушах гудело, а на глаза отчего-то наворачивались слезы.
— За что?
Мор провел пальцем по волосам женщины с картины и тихо отошел в сторону. Он делал вид, что с интересом рассматривает другие предметы, но на самом деле он сосредотачивался, готовясь к долгому рассказу.
— Когда мне исполнилось девять лет, я впервые приручил духа, обитавшего в этом замке, потом через время мама достала из моей кровати девять змей. Странное стало происходить, и во всём всегда был виноват я.
Оляна продолжала внимательно слушать, осторожно ступая за Кащеем.
— Мой отец сказал, что проклятье начало просыпаться, и я следующий на службе.
— На службе у кого? — тихо спросила Оляна.
Мор посмотрел на нее, но промолчал.
— Ранним утром, моя матушка завернула меня в меха, и собирая в мешок мои вещи, торопливо причитала себе под нос... Она думала, что спасет меня от участи проклятого.
Мор поднял с пола детское одеяло, которое частично съела моль, и улыбнулся.
— Отец оказался за её спиной неожиданно. Матушка умоляла его, но мой отец был жутким тираном, как и мой дед, как и я, наверно.
Оляна прижалась к Мору со спины, смыкая руки на его груди.
— Ты не такой, — прошептала она.
Кащей обернулся и, глядя в ее глаза, продолжил.
— Отец сломал ей шею. Я слышу этот хруст до сих пор, а вот голоса её уже не помню.
Оля закрыв рот ладонью, беспокойно всматривалась в лицо Мора.
— Я такой же, Оляна. Я чудовище, которое тоже может убить, бесчувственное и гордое. Я даю тебе шанс отказаться от мысли, что эта жизнь твоя, я отпущу тебя в твой мир...
Оляна замотала головой и сделала пару шагов назад.
— Нет, я не хочу терять Ягу и всё, что знаю. Я не хочу забывать тебя.
Мор удивлённо взглянул на неё, подошёл к ней тихо и, подняв её лицо ближе к себе, спросил.
— Если ты будешь моей, я никогда тебя не отпущу, умрут все кто посмеет к тебе подойти... А если, если ты однажды решишь сбежать, я убью и тебя тоже.
Страшные слова огорошили Олю, вызвав смятение и страх, но запах Мора, к которому девушка так привыкла, его голос и особое внимание давно стали для нее необходимостью.
— Я знаю, чего хочу, и я принимаю твоё чудовище...
Мор наклонился к ней, сильно прижал к себе и поцеловал в губы, подчиняя мягкие уста властным и настойчивым движением. Он наслаждался ее вкусом и запахом, упивался тем, что она приняла его тьму.
— Отныне ты моя, Оляна.
— И пусть спящие боги Прави будут этой клятве свидетелями.
Дикая Навь
Дикая Навь
«Твоё место — старая сторожка твоей бабки!»Кащей
Оляна не спеша отхлёбывала кипяток из глиняной чаши, сидя на лавке. На кухне в сторожке пахло сладким вареньем и свежим хлебом. Девушка иногда вздыхала, вглядываясь в небо через ажурную занавеску, будто надеялась разглядеть там что-то интересное.
Кот, потираясь о её голые ступни, довольно урчал. Яга слегка ухмыльнулась, косясь на задумчивую дочь. В её взгляде было тихая, старая усталость.
— Что это ты задумчивая такая? — спросила ведьма.
Оля опустила лицо и укрыла его в коленях, пряча глаза, будто стыдилась того, как сильно переживает из-за испытания друзей.
— Ничего. Просто два дня уже прошло, а никто ещё не вернулся.
Ведьма перестала мести пол. Щётка замерла в воздухе, потом медленно опустилась на половицы, прибивая пыль. Яга подошла к лавке и, кряхтя чуть сильнее, чем обычно, медленно опустилась рядом.
— Сходи в школу, — тихо сказала она. — Посмотри на настроение учителей. Если беда вдруг — сразу поймешь.
Оляна кивнула, она ещё посидела, вдыхая запах хлеба, в попытках успокоиться. Потом перевела взгляд на Ягу и, будто выталкивая слова из себя, тихо спросила:
— Где ты жила раньше, мама?
Старуха выпрямилась так резко, что даже кот насторожился и приподнял ухо. Лицо её на миг стало чужим — пустым, как будто кто-то стёр с него все эмоции. Она поспешно принялась натирать вилки, громко звякая металлом о ткань.
— Мне тысячи лет, дочка, — проговорила она, не поднимая глаз. — Где я только не жила.
Девушка взгрустнула, но промолчала, ей совершенно не хотелось причинять Яге неудобство, бередить то, что старуха прятала глубоко внутри. Она молча чмокнула мать в щёку и вышла из избы.
Оля уверенно шла по школьным коридорам, заглядывая в классы и изучая лица преподавателей. Ни тени тревоги или волнения — ни в плотно сжатых губах, ни в бегающих глазах, ни в быстрых движениях. Всё происходило как обычно: кто-то сосредоточенно стоял у доски, кто-то сидел за партой, что-то записывая, а кто-то перелистывал старинные книги, словно ничего другого в мире не существовало.
Она продолжала двигаться по коридору, ощущая внутри себя тревогу, которая нарастала с каждым шагом. Ей казалось, что вокруг царит неестественная тишина. В третьем кабинете она остановилась у приоткрытой двери. Там преподавательница внимательно изучала старинный фолиант, водя пальцем по строчкам и иногда хмурясь, словно текст не поддавался её пониманию.
Оля уже собиралась пройти мимо, но вдруг подумала: а что, если спросить напрямую? «Вы не слышали что-нибудь о Вадиме, Ане и Злате?» Она закусила губу и бесшумно закрыла дверь.
Если учителя и знали, они не показывали этого. Оля отступила от двери, развернулась и врезалась плечом в кого-то высокого, неподвижного, будто выросшего из самого камня коридора. Это был Мор, он стоял так, что казалось, будто он не шёл, а просто возник здесь из ниоткуда.
— Что ты тут делаешь, любопытная ? — спросил он не грубо, но так, что по её спине пробежал холодок.
Оля на секунду растерялась, но тут же расправила плечи, стараясь не выдать, как сильно дрожат пальцы.
— Проверяю, всё ли в порядке в учебном заведении, — тихо сказала девушка, опустив взгляд.
Мор чуть склонил голову, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Чем меньше знаешь, тем меньше паникуешь. Паника — это яд.
— А ты? — тихо спросила Оля, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь?
— Знаю, что они живы, — наконец произнёс он. — Пока.
Кащей сразу же догадался, что неуёмное любопытство и отвага могут сыграть с Оляной злую шутку, а становиться её преследователем ему совершенно не хотелось, поэтому он посмотрел на Олю так, будто хотел впечатать в её память каждое слово, чтобы оно не стёрлось ни страхом, ни упрямством.
— Не стоит беспокоиться, — произнёс он ровно, но в голосе звенела сталь. — И запомни, если ты продолжишь лезть туда, где кроется опасность, я запрещу тебе вообще переступать порог этой школы.
Оля сжала губы, сдерживая резкий ответ, в груди всё клокотало от несправедливости, коротко кивнув, будто соглашаясь, она опустила глаза, пряча в них вспышку упрямства.
Пройдя мимо застывшего Кащея, она легко перепрыгнула через низкое окно первого этажа и, миновав ограду палисадника, направилась к конюшням. Она любила обнимать жеребят, когда на душе было неспокойно.
Воздух у конюшен пах сеном, конским потом и влажной землёй. Здесь было тише, чем в школе, и оттого чужие голоса слышались особенно отчётливо. Оля замедлила шаг и осторожно выглянула из-за угла. У стога сена, склонившись друг к другу, стояли Ларочка-кикимора и дворовой.
Кикимора нервно теребила край своего передника, а дворовой, наоборот, стоял неподвижно, только пальцы его то сжимались, то разжимались, будто он хотел схватить что-то .
— Если Вадим умрёт, — шептала кикимора, и в её голосе слышалась горькая уверенность, — его отец затопит эту школу. Вода поднимется так быстро, что никто и пикнуть не успеет. Все ученики просто потонут — на потеху русалкам.
Дворовой глухо вздохнул и потёр лоб, пытаясь стереть эти слова со своей кожи.
— Так отчего же не отправить подмогу? — упрямо спросил он. — Хоть кого-то.
Кикимора горько усмехнулась.
— Кащей не велел.
Оля вжалась в стену, ощущая, как холод камня пронизывает её платье. Её пальцы крепко сжали ладони, оставив следы ногтей на коже. В груди нарастала обида и злость, но затем её охватило холодное осознание: если помощь не идёт, ей нужно действовать одной.
Она без колебаний вскочила и рванула вперёд. Тропа стремительно убегала из-под ног, деревья сливались в серые полосы, а когда сторожка наконец-то возникла впереди, Оля уже едва ощущала свои ноги.
Девушка ворвалась внутрь, тяжело дыша, и замерла на пороге. Яга сидела у окна, но голова её склонилась на грудь, а из груди вырывался густой, размеренный храп. Дневной сон стал для ведьмы необходимостью — с годами силы уходили, и даже её магия требовала платы в виде этих коротких, но глубоких погружений в тишину.
Оля на секунду остановилась, глядя на старуху, в горле встал ком: она знала, что делает, знала, что Яга никогда бы не позволила ей пойти туда, куда она собиралась, но времени на уговоры не было.
Тихо, почти бесшумно, она подошла к ведьме. Под сильным храпом Яги мир казался странно нереальным, будто всё происходило не с ней, а с кем-то другим. Оля осторожно присела рядом со старухой и потянулась к ее ноге. Её пальцы скользнули по вязаному носку, стянули его вниз, и под ним открылась костяная стопа.
Девушка на мгновение закрыла глаза. Она помнила, что эта нога могла одним касанием земли открыть портал в Навь. Оля, с трепетом в руках, прикоснулась к костяной стопе, затем осторожно, словно боясь разбудить ведьму , опустила ее на пол.
В тот же миг земля под ними задрожала.
Вибрация пошла по доскам, тягучая, густая, похожая на звук огромного барабана, который бьёт где-то глубоко под землёй. Воздух сгустился, и перед ними, прямо в полу, появилась дымчатая ниша — разрез в самом пространстве, края которого мерцали тусклым пепельным светом.
Домовой, сидевший на печке, медленно повернул голову, его глаза блеснули в полумраке, но он не двинулся с места. Только чуть склонил голову, будто говоря: «Я вижу, но вмешиваться не стану».
Оля на секунду замерла, глядя в эту мерцающую пустоту. Потом быстро перекрестилась дрожащей рукой, словно просила прощения у всех богов сразу, и прыгнула.
Навь встретила девушку тихой тяжестью. Воздух был таким тугим, что казалось, будто по горлу течёт жидкая сера. Оляна закашлялась, раздирая пальцами кожу на груди. Каждый вздох давался с трудом, словно лёгкие сжимали невидимые тиски.
Вокруг простиралось серое, мёртвое поле: голая, потрескавшаяся земля, из которой торчали обломки костей. Небо нависало чёрной, давящей пустотой, будто само пространство не знало, что такое свет.
Она шла вперёд, не зная куда, шагая наугад. Каждый её шаг давался с трудом, на выдохе слышался тонкий свист. Из земли прямо под ногами неожиданно высунулась рука — серая, мёртвая, с длинными, неестественно выгнутыми пальцами. Она рванула к лодыжке, но Оля успела отскочить. Рука тут же втянулась обратно в трещину, оставив после себя лишь тонкую чёрную линию в земле.
Не успела девушка перевести дух, как впереди возникло нечто, собранное из разных чужих между собой частей тела: рёбра существа двигались, выгибаясь наружу, будто пытались вырваться из собственной кожи. Оно стояло неподвижно и просто смотрело. Из-за его спины выползло ещё одно создание — низкое, ползучее, похожее на огромного червя.
Оля рванула прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь о высохшие останки, пытаясь избежать возможной гибели. Она шла медленно, но без остановок, не оглядываясь назад, хоть и слышала, что за спиной шумят и клокочут невидимые существа. И вдруг впереди мелькнуло что-то знакомое: люди, туго обмотанные белой паутиной.
Злата, Вадим и Аня были связаны так плотно, что их кожа была бледнее, чем обычно. Рты были затянуты той же липкой тканью, что и конечности. Злата распахнула глаза и замычала, дёргаясь всем телом. Её взгляд метался, пока не упёрся в сумку, валяющуюся неподалеку.
Оля метнулась к котомке, дрожащими руками разорвала мешковину и вытащила нож.
В тот же миг воздух разорвал визг — пронзительный, выворачивающий наизнанку.
Чудовище вывалилось из темноты, словно гной из нарыва: огромное паучье мохнатое тело, усеянное десятками лиц. Эти лица кривились, плакали, выкрикивали фразы, и все их глаза смотрели на Олю.
— Пахнет вку-у-у-сно! — верещало одно.
— Выглядит сытно! — вторило другое.
— Хочу! Хочу! Хочу!
Из пасти твари вырвались чёрные клешни, скользкие, длинные, и устремились к девушке. Пасть раскрылась широко, обнажая ряды острых, как шипы, зубов. От смрада гнилой плоти Оляну вывернуло прямо под ноги утренней едой.
Одной лапой тварь выбила нож из её руки и повалила девушку на землю. Уродливое чудовище навалилось сверху, его клешни щёлкали у самого лица.
Лики на раздутом теле смеялись и корчились.
— Беги!!! — заорала Злата, выплёвывая паутину.
Но было поздно, клешни уже распрямились у горла Оли. И тогда Злата словно взорвалась изнутри, огонь алыми языками охватил её тело, сжигая паутину, словно вату.
Девушка пылала, словно факел, затем широко раскинула руки, и за её спиной появились эфемерные крылья жар-птицы, обжигая воздух своим жаром. Пленники начали приходить в себя, а Злата, с яростью в глазах, бросилась к пауку.
Откинув Олю в сторону, она вцепилась в паучью плоть. Пламя жарило и плавило лица на теле твари. Свист боли и паники разнёсся по полю. Чудовище пыталось вонзить челюсти в Злату, но та, словно гигантская огненная птица, рвала его на части: била о камни, выжигала глаза, выкручивала лапы, пока от монстра не осталась лишь груда гнилых ошмётков.
Когда Злата обернулась к однокурсникам, огонь погас, силуэт жар-птицы растаял в воздухе, а сама девушка рухнула на колени, тяжело дыша.
- Жива? — хрипло спросила она, глядя на Олю.
Оляна кивнула, прижимая ладонь к плечу, пытаясь удержать внутри ту боль, которая разрывала её на части.
Группа вернулась в школу на рассвете, через тот же портал. Вадим бережно нёс Олю на руках. Воздух Нави обжёг её лёгкие, а яд паука продолжал отравлять тело. Она с трудом передвигалась, каждый шаг для неё сопровождался невиданной болью.
В холле их встретили учителя, студенты, а впереди их всех — Мор. Он стоял в центре, и глаза его горели холодным, безжалостным пламенем.
— Почему в вашей группе появилась смертная? — рявкнул Кащей, и от тона его голоса тени в углах прижались плотнее к стенам.
Злата шагнула вперёд, собираясь что-то сказать, но Мор даже не взглянул на неё. Он приблизился к водяному и Оле.
— Она, — он резко указал на смертную, — каким образом попала в Навь?!
— Я спрашиваю! — голос Мора стал ниже, тяжелее. — Кто открыл портал?
— Никто, — едва слышно отозвалась Оля, голос её дрожал, но она не опустила глаз.
Мор шагнул ещё ближе и, схватив её за предплечье, рывком поставил на ноги перед собой.
— Ты, — каждое его слово било, как удар, — бездарная, безродная, посмела проникнуть в Навь без моего разрешения. Подвергла себя и всю группу опасности. Ты это понимаешь?! — рявкнул он, сжимая её руку с такой силой, что она опустилась на колени перед ним лишь бы стерпеть боль.
— Прости, — прошептала Оляна, задыхаясь от боли и стыда.
Вадим вышел из строя, сжав кулаки, уверенно сказал.
— Она хотела помочь.
— Молчать! — выдохнул Мор прямо в лицо Оле, и от его дыхания у неё по коже побежали ледяные мурашки.
— Ты исключена из школы. Я не желаю тебя видеть, знать, слышать. Я запрещаю тебе ступать за порог этих корпусов. Твоё место — старая сторожка твоей бабки.
С этими словами он выпрямился и стремительно покинул холл. За ним потянулся ледяной след, воздух замерз там, где он проходил. Студенты молчали. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с жалостью, а Оляна стояла, едва сдерживая тихие всхлипы, чувствуя, как рушится мир, который она только начала узнавать.
Предостережение
Предостережение
" Я боюсь, Яга... Боюсь, что уничтожу твоё сокровище".Кащей
Кабинет Мора находился на самом верху башни, туда не вели лестницы, лишь липкая тьма позволяла гостям дойти до порога. Она стелилась по стенам, обволакивала ступени, заглушала шаги, будто сама башня не хотела, чтобы кто-то тревожил покой хозяина.
Яга вошла без предупреждений, покачиваясь, прихрамывая на левую ногу. Дверь даже не скрипнула, лишь молча уступила ведьме, впуская её в полумрак, где воздух был густым, как застывший дым.
Внутри комнаты было прохладно, от стен веяло не просто холодом, а зябкой обречённостью, словно каждый камень здесь хранил чью-то несбывшуюся надежду.
Окно было зашторено плотной тканью, а по поверхности шторы мерцали серебристые звёзды. Мор стоял к Яге спиной, всматриваясь в магическую иллюзию, которая висела в воздухе, переливаясь тусклыми, приглушёнными цветами.
— Ты выгнал её, — проскрипела старуха.
— Да.
— Почему?
Кащей молчал, его плечи были напряжены, а спина выглядела слегка сутулой, уже без намёка на аристократическую стать.
Яга шагнула ближе и огляделась: стены здесь были старыми, и камень, из которого они были сложены, помнил ещё прошлых Кащеев.
На стенах висели портреты — десятки лиц, от которых Мор перенял своё забвение.
Паутина тянулась от портрета к портрету, сплетая их в единую композицию, подмечая связь всех этих людей одним проклятьем. В углах комнаты, куда не доставал свет свечей и звёзд, копошилось что-то живое и шуршащее.
На стену у окна опиралось высокое зеркало с жирной трещиной, делившей отражение на две части.
На полу громоздились старые мечи: одни в ножнах, другие без. Они лежали в беспорядке, словно павшие в бою воины, забытые и никому не нужные. Высокие полки от пола до потолка были заполнены книгами — для Кащеев высшей ценностью были знания такие же холодные и безучастные.
Яга подошла ближе к Мору, под ногами захрустели древние монеты. Ведьма подняла одну, разглядела на ней лицо первого Кащея — суровое, с запавшими глазницами и тонким горбатым носом.
— Первый, — прохрипела она.
— Да, оно здесь было до меня, всё это богатство. Хлам, который терзает мою душу.
Чёрные, бездушные глаза Мора на мгновение вспыхнули холодным интересом. Он обернулся к Яге, и в этом движении была видна вся его природа — резкая, хищная, не умеющая быть мягкой.
— Это золото напоминает мне о том, что к чему бы ни притронулся мой род, всё становится прахом. Злато нельзя потратить, вечностью нельзя насладиться, женщину нельзя полюбить.
Мор шагнул к старухе, и монеты заскрипели под его ногами.
— Ты была права, Яга, — тихо произнёс он, и эти слова дались ему тяжело.
— В чём?
— В том, что прятала девочку от меня.
Яга замерла, и её голос превратился в тихое, ядовитое шипение:
— Что ты натворил?
— Ничего, пока что,— Кащей сжал кулаки.
— Моё внутреннее чудовище хочет её. Хочет уничтожить, владеть и обладать. Я вижу в ней свет и жизнь, которую не способен понять. Но я — Кащей. Я хочу владеть тем, что мне не должно принадлежать.
— Перестань, — выдохнула Яга, и в её голосе впервые прозвучала не угроза, а мольба.
— Не трогай её, Мор.
— Я боюсь, Яга, — вдруг глухо признался он, — Боюсь, что отберу у тебя твоё сокровище и уничтожу его.
Старая ведьма долго молчала, потом подошла к нему и встав рядом, глядя на звёзды, тихо прошептала.
— Ты чудовище, позволь ей выбрать жизнь.
Не дожидаясь ответа, Яга повернулась и вышла прочь.
Дверь тихо закрылась, оставив Мора в одиночестве, в знакомом, опустошённом пространстве.
Как только старая покинула помещение, Кащей оставил свои мрачные размышления и направился в кабинет алхимии, где ему предстояло провести урок.
Он замер у окна и обратил внимание на зелёные опушки за ним. Среди ровного покрова листвы особенно выделялась самая высокая ель, словно стремившаяся прорваться в небо и нарушить общий порядок. «Несомненно, это Леший», — подумал Мор. — «Этот хитрец, находясь на высоте, наверняка следит за всеми событиями».
Сегодня Кащей никуда не торопился, ему не было дела ни до уроков, ни до шумной гурьбы учеников. Он больше не увидит в толпе ту самую, со светлыми прядями, выбивающимися у лица. И не сможет, как прежде, испепелить её взглядом так, чтобы она начинала ёрзать на стуле, словно встревоженная квочка.
Мор сжал руки в кулаки, и ногти впились в кожу. Она почти стала его, ему не хватило лишь малого. «Отчего я решил быть с ней иным?» — мелькнула горькая мысль. Теперь это не имело никакого смысла.
Его размышления прервал резкий звук, дверь распахнулась с такой силой, будто её хотели сорвать с петель. В проёме стоял Вадим и не сводил с Мора пылающего взгляда.
Лицо Кащея оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Голос юноши предательски выдавал его эмоции , в нём слышались одновременно всхлипы ярости и волнение.
— Я пришёл требовать, чтобы вы вернули Оляну в школу!
Мор медленно повернулся к нему, кулаки водяного были сжаты, плечи напряжены, и во всём его облике читалась отчаянная решимость. Это выглядело почти смешно.
Мор чувствовал, как внутри парня бурлит стихия воды, готовая вот-вот выйти из своих берегов.
— Ты выгнал её ни за что! Она спасла нас, а ты...
— А я делаю свою работу, — холодно оборвал Кащей пылкую речь царевича. — Ещё не время для лекции. Ты можешь идти.
— Нет.
Мор тяжело вздохнул, он терпеть не мог детей, этих глупых юнцов, которые мнили себя пупами земли.
Он смотрел на Вадима и молчал, выжидая, когда тот сдастся и уйдёт.
— Ты не имел права! — выкрикнул юноша.
— Я имею право на всё.
Царевич шагнул ближе, и в его глазах плескалась вода.
— Она там плачет из-за тебя!
Внутри у Мора что-то дёрнулось, он резко подался вперёд, и Вадим невольно отшатнулся. Кащей застыл в полушаге, сжимая и разжимая пальцы, словно пытался удержать рвущуюся наружу злость.
— Ты забываешься, царевич, — процедил он сквозь зубы. — Пошёл вон.
Вадим не сдвинулся, он стоял, бледный, но упрямый, и смотрел прямо на Мора.
— Она хотела бы тоже учиться, — прохрипел он.
Кащей сделал ещё один шаг, теперь уже более угрожающий.
— Ты полагаешь, что я не замечаю твоей привязанности к ней? Считаешь, что мне не ясно, какое значение она имеет для тебя? Может, пригласим её, чтобы я на твоих глазах овладел ею и уничтожил?! Ты для этого хочешь её вернуть, чтобы увидеть, как несмышленая выбирает себе по сердцу монстра?!
Вадим хотел возразить, но Мор поднял ладонь, останавливая любые слова.
— Если ты действительно хочешь её сберечь, не тяни её сюда.
Вадим побледнел ещё сильнее, в его взгляде мелькнуло понимание.
— Вы, вы просто боитесь, — прошептал он.
Мор не ответил, отвернувшись до окна, он смолк, словно не мог больше выносить взгляд водяного.
— Уходи, — тихо произнёс Кащей, не оборачиваясь.
Вадим постоял ещё мгновение, но молча кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Оставшись в одиночестве, Мор заметил своё отражение в оконном стекле. Его лицо выглядело безобразным и искажённым, как будто вовсе принадлежало не ему.
— Чудовище, — шёпотом произнёс он.
Опустившись на стул, он достал из кармана старые часы. Открыв золотистую коробочку, извлёк из-под циферблата крохотный портрет своей матери.
А ведь его мать почти разрушила проклятье, не хватило доли секунды, чтобы сломать чёртову иглу.
Он вспомнил, как отец схватил мать, как его рука взметнулась вверх, а пальцы с силой сомкнулись на её тонком горле.
Яркие образы промелькнули перед его глазами. Теперь он видел на месте матери Олю, которая поспешно собирала черноволосого мальчика...
Мор моргнул, и вот он уже настиг девушку так же стремительно, убивая её с той же жестокостью, с которой отец убил его мать.
— Нет, — прошептал он. — Не думай об этом.
Кащей перевёл взгляд на свои руки. Широкие, бледные ладони с длинными пальцами, покрытые ледяными узорами, похожими на вены. В этих линиях хранилась его память и пульсировала бесконечная сила.
«Лучше я никогда не увижу её больше, зато я её не убью», — пронеслось в голове.
В этот момент по стеклу окна пробежала тонкая ледяная паутинка, свечи на столе щелкнули, будто собирались погаснуть, но тут же вспыхнули еще ярче, удерживая свет.
Мор вернул портрет в часы и захлопнул крышку. Щелчок прозвучал неожиданно резко. Его взгляд остановился на сверкающем озере, и Кащей задумался о приближающейся русальной неделе. Давно он не навещал русалок.
Ночь
Ночь
" Но ведь я тебя выбрала, от чего же ты меня гонишь..."Оляна
Яга, хмурясь и ругаясь себе под нос, принесла чашу травяного отвара в комнатку Оляны. Девушка, зарывшись в ажурные подушки, сопела, скрыв лицо простынёй.
— Давай, выпей отвар, тебе надо восстановиться, — ворчала Яга.
— Не хочу, — капризно отмахнулась девушка.
— Говорю, пей! Ишь, удумала дать бы тебе крепкого ремня за то, что полезла в Навь!
— Яга...
— Что «Яга»? Я, знаешь, уже сколько лет Яга, а ты что, решила всего восемнадцать лет пожить? Попёрлась как безумная в эти земли, ради кого?
— Я хотела помочь, — буркнула Оляна.
— И что, помогла? Сама могла погибнуть, а мне что, старой, потом делать? — ведьма, причитая, поправила одеяло, подоткнув край под ноги дочери.
— Ещё и прилипла к этому проклятому.
Оляна слегка высунулась из-под покрывала и, протянув руку, забрала чашку у ведьмы.
Яга фыркнула.
— Все глаза выплакала, похожа на шишигу.
— Он меня прогнал, разбил моё сердце, — неожиданно тихо вымолвила девушка.
Старуха замерла, слова дочери ударили её по самому больному. Она долго смотрела куда-то в угол, а потом махнула рукой в сторону школы:
— Да чёрт с ним, тебе только лучше. Ты давай пей, да приводи себя в порядок. Я вещи уже собрала, поедем с тобой в поездку.
— Что? — удивилась Оля, едва не поперхнувшись.
— Мир твой покажу. Откуда ты к нам попала. Может, захочешь остаться.
Глаза Оли наполнились слезами, она уставилась на ведьму, и голос её дрогнул:
— Ты меня гонишь?
Яга шмыгнула носом и, вытирая платком щёки, тихо обронила:
— Просто уберечь тебя хочу.
Оляна оставила кружку на подоконнике, оглядела своё заплаканное лицо в тусклом отражении стекла и, пройдя за матерью к печи, робко обняла её. На мгновение Яга застыла, не зная, как реагировать на эту внезапную нежность, но потом её руки сомкнулись вокруг дочери крепкими оковами.
— Мама, ты готова прогнать меня, чтобы не видеть меня с ним? — прошептала Оляна, уткнувшись в грубую ткань платья.
Яга серьёзно глянула на дочь, на мгновение девушке показалось, что в комнате потемнело, а глаза старухи запылали тёплым, но обжигающим огнём.
— Я хочу тебя спасти, чтобы ты жила, — голос ведьмы звучал твёрдо, без привычной ворчливости. — Давно надо было это сделать.
Она разомкнула объятия и чётко, без лишних слов, дала указания:
— Иди попрощайся с друзьями.
Оля мгновенно вскочила на ноги, слова Яги о последнем прощании лишь усилили её решимость высказаться тому, чьи глаза бередили её сны по ночам. Наказание Кащея, заключавшееся в вечном запрете переступать порог школы, она гордо проигнорировала и отправилась к главным дверям.
Оляна не могла позволить себе уйти молча, скрывая слёзы, после всего, что пережила, после того, как встретилась лицом к лицу с самой Навью. Ей необходимо было высказаться, пусть он снова станет холодным, пусть оттолкнёт её ещё раз, пусть даже закричит — ей нужно было высказать всё, что переполняло её душу. А если он отвергнет её снова, тогда она попрощается, глядя прямо в его чёрные, бездонные глаза, чтобы навсегда избавиться от сомнений.
Сердце Оляны бешено колотилось у самого горла, мешая дышать. Она осторожно подошла к главному входу и остановилась, внимательно оглядываясь вокруг. За её спиной царила тишина — неестественная тишина для места, где вечно бурлила магия.
Набравшись смелости и глубоко вдохнув, она решительно толкнула тяжёлую дверь. Та поддалась с протяжным скрипом, казалось, школа не хотела её пускать. Едва Оляна ступила на порог, под ногами тут же забурлила пыль, поднимаясь мелкими клубами и оседая на туфлях.
— Сюда, сюда! Мы знаем, где он! — пискляво заверещали маленькие кикиморы, выныривая из-под плинтусов.
Они кружились вокруг неё вихрем, подпрыгивали, тянули тонкие ручки и визжали так, что закладывало уши.
— Мы отведём! Мы покажем! Только иди за нами, иди!
Оляна хотела было отмахнуться, приказать им замолчать, но в их суетливом писке вдруг послышалось мягкая забота о ней.
— Ведите, — выдохнула она, стараясь унять дрожь в голосе. — Только быстрее.
Кикиморы, издавая радостные звуки, бросились вперёд и повели её по длинным коридорам, погружённым в полумрак. Их тени скользили по стенам, удлиняясь и сплетаясь в замысловатые узоры.
Каждый шаг Оляны сопровождался их писком, который эхом разносился по пустым залам.
— Он там, он там! Не ожидает, растеряется! — тараторили они, подталкивая её то слева, то справа.
Чем ближе они подходили к кабинету Мора, тем холоднее становился воздух. Оляна потерла ладошки, чувствуя, как мороз пробирается под ткань кофты и царапает кожу.
Наконец кикиморы замерли у высокой дубовой двери.
— Вот! Вот он! — пропищали они, указывая тонкими пальчиками на резные узоры.
Оляна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ладонь скользнула по холодной поверхности двери, пальцы на мгновение замерли, она глубоко вдохнула и резко толкнула дверь.
— Что ты тут делаешь? — грубо сказал Мор, не оборачиваясь.
— Ты знал, что я иду?
— Я чую тебя за версту.
Оляна робко прикрыла за собой дверь, пока та с громким звуком не захлопнулась сама. Кащей сидел за дубовым столом, прямой, неподвижный и напряжённый, он упрямо избегал её взгляда, пока она не встала прямо перед ним.
Его пальцы впились в край столешницы так, что дерево треснуло, по комнате прокатился тихий хруст, и в этом звуке считывалась тихая угроза.
— Я пришла поговорить, — сказала Оля.
Мор молчал, лишь пристально глядел на неё, в его бездонных глазах не было ни искры тепла, ни интереса — только мрачная, непроглядная тьма. От этого холодного, тяжёлого взгляда у девушки внутри всё замерло, страх быть снова отвергнутой горечью поднялся по горлу.
— Яга увозит меня, Мор,- прошептала Оляна,- она сказала, что оставит меня там...
Медленно, будто каждое движение причиняло ему боль, Кащей поднялся, он подошёл ближе, остановился в шаге от девушки — так близко, что чувствовалась сладость её кожи.
— Тебе не стоило приходить, — хрипло ответил Кащей, — я сделал свой выбор.
— Почему?
Мор стиснул зубы, и на его скулах заиграли жёсткие тени.
— Потому что ты знаешь, на что я способен, для тебя это опасно.
— Но я приняла тебя!!! — выпалила она и, испугавшись своей смелости, продолжила: — Я приняла твою тьму и готова рискнуть, а ты трусливо гонишь меня прочь!?
На миг в комнате стало тихо, тени, казалось, притихли, прислушиваясь к дыханию хозяина башни. Потом Мор дёрнулся вперёд — резко, почти грубо и притянул её к себе, жадно сминая пальцами её плечи. Его ладони на её теле ощущались как стальные обручи, туго сдавливающие плоть.
— Ты не понимаешь, на что идёшь, — прохрипел он.
— Понимаю, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, где клубилась тьма. — Я даю своё согласие на всё, что меня ждёт.
Мор тихо и обречённо застонал, выражая накопившееся напряжение. Он притянул девушку к себе и нежно накрыл её губы своими. Она не отстранилась, обвила его шею, прижалась ближе, будто хотела отогнать его сомнения своим теплом, а потом сгореть вместе с ним. Оторвавшись от её губ, он замер, тяжело дыша, его пальцы дрожали, когда он провёл ими по её скуле.
— Иногда, — хрипло заговорил Кащей, — я представляю, как убиваю тебя.
Оляна, всматриваясь в его строгое лицо, лишь накрыла его щеки влажными касаниями своих губ.
— Это иллюзии, это твоё прошлое не даёт тебе существовать... Но я с тобой и не позволю этому случиться.
— Ты меня убиваешь, — выдохнул Мор.
В его голосе чувствовалась упругая боль.
— Не отталкивай меня, — шептала девушка. — Я не боюсь тебя.
Нехотя Кащей оторвался от девичьей шеи и, прислонившись губами к её мочке, шепнул.
— А должна бы.
Одним движением он поднял её и усадил на стол, подбирая ткань юбки под ягодицы. Между ними не осталось ни пространства, ни сомнений, только напряженное стеснение.
— Смотри на меня, — приказал Мор, — не отводи глаз.
— Обещаю, — кивнула Оля, задыхаясь от бурлящей страсти в груди.
Кащей снова поцеловал её- медленнее, будто учился быть бережнее, внимательнее, и в каждом его движении чувствовались беспрекословная власть, уверенность, строптивость.
Каждый его поцелуй был как борьба, где он пытался удержать тьму внутри, рвущуюся наружу в томном желании поглотить её жизнь.
Не отрываясь от изгиба нежной шеи, Мор собирал языком соль и сладость бархатной кожи. Он сминал губами сантиметр за сантиметром, иногда возвращаясь к распухшим губам девушки.
Уложив её на толстую медвежью шкуру, он замер, глядя на неё так, будто видел перед собой нечто особенное.
Оляна, почти не смутившись, приподнялась на локтях и, растягивая ворот рубахи, сказала:
— Я никогда ни с кем этого не делала
— Я никогда не был с живой женщиной, — признался Мор, проводя языком тонкую дорожку влаги от её ключиц к плечам.
— Я не умею быть осторожным, — предупредил Кащей, поглаживая щеки Оли тонкими пальцами.
— Тогда будь со мной настоящим, — прошептала девушка, целуя его ладонь.
Мор кивнул, принимая разрешенные правила игры. Его прикосновения были осторожными, и в них чувствовалась сила, которую он постепенно переставал контролировать.
Оля не пряталась от его напора, наоборот — тянулась к нему, гладила его плечи, шептала его имя задыхаясь от пылающей страсти.
Напряжение между ними росло, становясь почти невыносимым, и когда оно достигло предела, она вскрикнула.
Кащей с увлеченной улыбкой, похожей на робкий оскал, изучал тело девушки, ладони мягко скользили по взмокшей коже, забираясь под ткань ее одежды. Он с наслаждением преклонялся перед ней на пахучей лугом шкуре.
Оляна ведомая неизвестным инстинктом с трепетом жаждала незнакомых касаний, удивляясь и смущаясь реакций которые ее тело выдавало на каждое неосторожное касание.
Мор, задыхаясь от власти, которую обретал над девушкой с каждым поцелуем, терял голову, чувствуя, как горячий страх Оли вновь оседает на языке пудровой сладостью.
Нависнув над ней на локтях, Кащей втянул аромат её шеи и, касаясь носом её уха, жадно прохрипел:
— Я чую, как ты волнуешься, Оля...
Девушка, задыхаясь от ласк, кружащих внизу живота, лишь жалобно протянула.
— Не могу контролировать тело.
Кащей усмехнулся и, прикусывая кожу на тонких ключицах, ответил.
— Это прекрасно.
Щеки Оляны пылали ярким румянцем, словно охваченные огнем. Мор ощущал исходящий от них жар, и его это только забавляло. Не обращая внимание на дрожащие бедра девушки, Кащей, как хищник, почуявший уязвимость добычи, быстро снял с себя исподнее.
Он не дал Оле испугаться или заволноваться, а лишь усеял её тело томными тягучими ласками, плескающимися в своде лона. Мор мягко касался нежной плоти и под тихие сладкие речи сделал первый шаг навстречу их единению.
Этот рывок был подобен прыжку со скалы, словно оба прыгнули на острые камни, но в итоге приземлились на дождевые облака. Оляна сжалась вокруг крепкого естества, дрожа как осиновый лист, не ведая, какую приятную истому готовит собственное тело.
— Дыши,— прошипел Мор, выпуская из губ розовые пики.
Оляна глубоко вздохнула и позволила тягучему распирающему чувству заполнить её еще больше.
— Умничка, ты великолепна,— шепнул Кащей возвращаясь к мягкой коже её груди.
От похвалы девушка зарделась, позволила своим мыслям отпустить голову, избавляясь от последних капель напряжения в теле. Она реагировала на каждый толчок, в котором их стремление к друг другу умножалось на бесконечность. Под тяжелые глубокие вздохи, перемешивающиеся с звонкими стенаниями, оба тонули в неуёмной похоти, отдавая друг другу всё, что они могли.
Кащей чувствовал не испытываемые ранее чувства ответственности и тревоги, бесконечного желания ощущать это ароматное тепло, которое ему подарила живая девчонка. Новые эмоции мешались с уже знакомыми ему властью, контролем, жесткостью, он чётко понимал с каждым движением, что назад пути нет, он не отпустил более её никуда, желая упиваться её душой до скончания времен.
Оляна, ощущая себя на пике всех высоких гор мира, принимала в себе новые изменения, новые движения, новые запахи, касания, которые разжигали под ребрами пламя, опускающееся на дно живота. Одержимая чувством, которое разливалось по коже, она вдруг осознала, что ей нравится то, что в эти самые пикантные моменты уединения ей не надо бояться, волноваться, сомневаться, и больше не волнует её осуждение, которое выскажет вскоре Яга, теперь для неё важно, что она женщина, и женщина именно его.
Когда наступила наполненная теплом тишина, Мор притянул девушку к себе, закрыв глаза он медленно восстанавливал дыхание, поглаживая ее спину кончиками пальцев.
Оляна пытливо смотрела на него, ожидая искренних признаний.
— Тебе было хорошо?
Кащей улыбнулся, улыбка его была естественной и мимолетной.
— Я был счастлив, — ответил он, смакуя на вкус новое слово.
Оля, удовлетворенная ответом, ластилась о каменную грудь Кащея и, закинув ногу на его колено, тихо спросила.
— Что теперь будет?
Мор задумался, в голове возникли мысли о всем том, что девушка ещё не знает, и страх опасности, грозящий теперь ей как избраннице, поселился комком тяжести на сердце.
— Узнаем вместе, согласна?
Девушка кивнула.
Пропащая
Пропащая
" Дать бы тебе сотню розг, да только ума не прибавится".Яга
Оляна проснулась ранним утром. Природа ещё глубоко спала, укрытая шёлком плотного тумана. Птицы не смели тревожить спящих звонкими трелями, даже пышущий жизнью сад терпеливо хранил молчание.
Девушка вынырнула из зачарованной комнаты, переступив клубящуюся тьму. Кабинет Кащея теперь казался ей «своим» — словно противоречивая природа этого места приняла её как часть устоявшегося хаоса.
Оляна подошла к вогнутому зеркалу, изящная трещина на зеркальной глади делила её жизнь на «до» и «после». Обновлённая, перерождённая новой женщиной, она горделиво рассматривала изменившееся тело. Изгибы, линии талии, припухлость груди, даже цвет кожи — всё это кричало о прошедшей ночи.
Девушка находила себя чертовски красивой, потому что он ей так сказал, а он прожил уже тысячу лет, и ему точно виднее.
Счастливая Оля выскочила в коридор, Ей не терпелось нырнуть в объятия Кащея на виду у всех.
Мор бродил по коридорам, разглядывая древние портреты, подмечая неровности и шероховатости в работах художников. Он хмурился и иногда удручённо качал головой.
— Доброе утро, — отозвалась Оля, топчась на месте.
— Доброе утро.
Голос Мора был привычно холоден и строг, и только глаза выдавали тот пожар, что был запечатлён в памяти о минувшей ночи.
Кащей мягко настиг Оляну и, наклонившись к её лицу, шепнул на ухо:
— Ты пахнешь лучшими ароматами — мной.
— Мне нужно домой, — шепнула она ему прямо в губы. — Мама наверняка заждалась.
Мор нахально улыбнулся и, потянувшись губами к её макушке, ответил.
— Беги, хорошая.
Едва Оляна дошла до сторожки, как из двери дома показалась Яга. Старуха хищно прищурилась, смакуя носом воздух.
— Чую, смрадом Кащейским несёт...
Как только ведьма увидела подходящую дочь, она встрепенулась. Полуслепые, но зоркие глаза вонзились в лицо Оляны.
— Ты... — взревела старуха.
Яга осеклась и обошла девушку по кругу. Запах влажной серы, шлейф ледяной свежести и аромат древесного мха больно ударили её в нос.
От девушки разило навязчивой серой будто спала среди загубленных могил, будто окуналась в вязкую воду болотной топи.
— Матерь моя — земля, что ты натворила?!
Оляна вытянула руки вперёд, пытаясь успокоить тревожную ведьму.
— Яга, послушай...
— Ты! — заверещала старуха. — Как могла ты лечь в его постель?!
— Мама, послушай, — пыталась оправдаться девушка.
— Убью, — кричала ведьма.
Яга, хромая, накручивала вокруг дочери круги, громко причитая себе под нос.
— Я её воспитывала, я её берегла, растила, скрывала... А она!
— Яга, он не такой плохой, как ты думаешь! — заступилась Оляна за Кащея.
— Неужели, — захохотала старуха, — всю жизнь будешь делить его с русалками?
Оля опустила глаза, пристыженно замолчав. Внутри закопошился червь недоверия: а вдруг Яга права? Вдруг Мор просто её одурачил, возжелав поглотить её душу?
— Мама...
Яга замолчала и, качая головой, кивнула в сторону сторожки.
— Иди в дом, пропащая, дать бы тебе по жопе хорошенько, да только уже не отмыться.
Яга, притихнув в уголке, наблюдала, как девушка моется в деревянном корыте. Обе молчали, Оля боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не получить оплеуху, а ведьма сторонилась дочери, потому что чуяла: Кащеева скверна из кожи не вымывается, подобно невидимой метке, запах Мора осел на кожу девушки вечным клеймом .
— Лучше три, бесстыжая, — рыкнула старуха.
— Что ты знаешь о Море и русалках? — обиженно буркнула девушка.
Старуха сузила глаза и бросила.
— Сама спроси...
Оля судорожно сжала в пальцах жёсткую мочалку, провела ею по плечу — и тут же поморщилась: грубое волокно царапало кожу, и без того саднившую от холода и страха.
Вода в корыте потемнела, будто впитывала не грязь, а саму тень, что тянулась за девушкой от Кащеевых спален.
Яга не сводила с неё глаз из полумрака, её пальцы нервно теребили край засаленного передника, а в горле клокотало что-то среднее между руганью и бормотанием заговора.
Наконец старуха резко подалась вперёд, тень от её крючковатого носа легла на борт корыта, как чёрная трещина.
— Да не води по одному месту, словно боишься смыть себя целиком! — рявкнула она, голос её эхом ударил по низким балкам, спугнув дремлющую в углу мышь.
Оля вздрогнула, но послушно принялась тереть локти, потом спину, стараясь не смотреть на ведьму. Капли стекали по коже, и каждая казалась ледяной,пробивающей до глубокого озноба.
Весь день Оля провела на печи: тело то била дрожь, то окатывало жаром. Яга всё пыталась отвести от дочери смрад Кащея, но та лишь тяжело всхлипывала, горюя из-за материнской злости.
Ведьма устало опустилась на табурет, скрючилась, словно в немом поклоне, и завыла.
«Не уберегла, не досмотрела», — мелькало у неё в мыслях.
Оля сползла с печи, подошла к ней и, упав перед старухой на колени, взмолилась:
— Мама, не плачь! Я же сама выбрала, ты говорила, что я взрослая!
— Дурёха ты, — шикнула Яга.
— Яга, — обратилась Оляна, серьёзно глядя в лицо ведьме, — он иной, не такой, как его предки. Я знаю.
Ведьма фыркнула и отвернулась. В напряжённой тишине трещали свечи. Яга утёрла глаза и небрежно указала на сундук:
— Иди померяй платье.
— Что это?
— Приданое твоё... Завтра праздник — нарядной пойдёшь.
Девушка знала, какой праздник наступает, и её сердце уже кружилось в предвкушении, будто в вихре танцев. С радостным порывом она чмокнула Ягу в щёку и бросилась к деревянному ящику.
Ведьма покачала головой и, разглядывая взрослую дочь, прошептала.
— Хлебну я ещё горя, ой, хлебну...
Ивана Купала
Ивана Купала
«Пригадкая особа...»Русалки
Оля в последний раз взглянула на себя в тусклое зеркальце. Платье сидело ладно, будто было сшито специально для неё: тёмно-бордовое, с густой чёрной вышивкой, в которой угадывались и лесные тропы, и изгибы рек, и острые силуэты птиц.
Поверх платья надевался вышитый орнаментом поясок, каждый узор на нём был оберегом: ромбы, волнистые линии, крестики.Волосы она собрала в широкую, нарочно небрежную косу так, чтобы несколько прядей свободно падали на шею и плечи, так она себе казалась особенно притягательной.
На ногах красовались мягкие кожаные черевички, прошитые красной нитью.Оляна коснулась пальцами пояска, словно проверяя, всё ли на месте, и тихо выдохнула. Сегодня она не просто пойдёт на праздник, она подтвердит свой выбор на глазах у Яги.
В школе царила особая, звенящая суета. По углам классов, под окнами, у дверей и даже на подоконниках кикиморы раскладывали пучки трав: полынь, зверобой, чертополох — всё это пахло терпко, сухо, немного горько, и этот запах смешивался с запахом воска от свечей и нагретого дерева. Кикиморы суетились, бормотали себе под нос, дёргали плечами, будто им было неловко от собственной заботы, но делали всё тщательно, ни один угол не оставляли без защиты.
В главном зале Сирин проводила общий инструктаж. Её голос хоть и звучал спокойно, но звонкая тревога всё равно била учеников по ушам.
— Запомните, на зов из воды не идти. У берега поодиночке не стоять. Если увидите, как пена на воде закручивается в спираль — уходите, не оглядываясь. В полночь, когда учителя скажут уходить, вы должны быть послушными. Без споров, без «ещё минуточку».
Девочки переглядывались, шептали друг другу что-то на ухо, и в этих шёпотах было не только волнение, но и предвкушение. Впереди пансионат ждали танцы, вечерние огни, костры, венки, которые будут плыть по воде, а после кто-то решится пригласить кого-то стать парой, кто-то впервые возьмёт чужую руку, и это будет значить больше, чем просто танец.
— А если русалка поманит? — тихо спросила одна из учениц, кутаясь в шаль.
Сирин посмотрела на неё строго, но без злости:
— Тогда вспомни, чему тебя учили. Русалки поют сладко, но их песни — это крючки. Если услышите их, сразу идите к огню!
Оля стояла чуть в стороне, слушала, кивала, но мыслями была уже у берега. Она надеялась, что этот вечер проведёт рядом с Мором. Надеялась, что он наконец покажет всем — и ей самой, — что она теперь его. Эта мысль грела её, но вместе с тем причиняла неприятное беспокойство где-то под рёбрами.
Яга, которая тоже была в зале, стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на дочь так, будто хотела запомнить каждую чёрточку её лица. В её взгляде читалось беспокойство, смешанное с явным упрямством, ведь она не могла запретить Оле идти на праздник.
— Если увидишь, что вода шевелится, как живая, — прошипела Яга, — не стой. Уходи к костру. Ты меня слышишь?
Оляна кивнула, но в её глазах мелькнуло то самое упрямство, что роднило её с матерью:
— Слышу.
Яга вздохнула, и, помолчав, добавила:
— Держи вот это при себе.Она сунула Оле в карман маленький мешочек, туго перетянутый кожаным шнурком.
— Полынь и соль, если станет страшно — рассыпь перед собой.
Оляна сжала мешочек в кулаке, кивнула и, не говоря больше ни слова, вышла из зала, туда, где уже собирались девушки, чтобы плести венки.
У берега всё было готово к празднику. Горели костры, отбрасывая длинные, пляшущие тени на песок. Стояли большие дубовые столы, ломящиеся от угощений: караваев, пирогов с грибами и ягодами, мисок с мёдом, кувшинов с квасом и морсом.
Рядом на воду спускали маленькие деревянные плотики, уставленные угощениями. чтобы задобрить русалок, для того, чтобы они не шалили в эту ночь и не тянули людей на глубину. На берегу возвышались тряпичные чучела- символы очищения и свободы.
Учителя стояли группами, наблюдали, переговаривались, время от времени окликали учеников, напоминая о правилах.
Эледа, одна из старших наставниц, собирала вокруг себя младших и рассказывала им старые сказки и былины: как раньше праздновали Купалу, какие песни пели, какие обряды соблюдали. Её голос звучал ровно, чаруя и завораживая юных слушателей.
Девушки плели венки из полевых цветов и трав, вплетая туда ленты. Оля тоже сплела свой, он не был самым пышным, но был особенным: в него она заплела ромашку как знак чистоты, василёк — как обещание верности, и несколько веточек полыни — на всякий случай, а переплела концы соцветий чёрной и белой лентой как символ её союза с Кащеем. Закончив, она долго смотрела на него, потом подняла глаза и увидела Мора.
Он стоял в тени у воды, чуть поодаль от всех, такой же тёмный, как сама ночь, но в его силуэте было что-то притягательное, что заставляло сердце биться чаще. Оля глубоко вдохнула, подошла к нему и протянула венок.
— Возьми, — сказала она тихо.
Мор посмотрел на венок, потом на неё, в его взгляде мелькнула насмешка, лёгкая, почти незаметная, похожая на удивление, будто он не ожидал такой смелости.
Он взял венок и, чуть склонив голову, произнёс:
— Маленькая птичка хочет быть сегодня особенной.
Оляна стушевалась и, смущаясь, опустила глаза. Мор улыбнулся и надел её венок себе на голову.
— Я принимаю твой выбор.
Оля закружилась от восторга и радостно потянулась к лицу Кащея.
Вокруг них все перешёптывались, бросали любопытные взгляды, кто-то завистливо вздыхал, кто-то улыбался. Невольно Мор и Оля стали главными на празднике.
— Спасибо, — прошептала девушка, нехотя выпуская из ладони руку Кащея.
Солнце стремительно садилось, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и вечер становился всё гуще, наполняясь шёпотом ветра, треском костров и смехом танцующих.
Оля кружилась вместе со всеми, чувствовала, как тепло огня касается кожи, как ветер играет с выбивающимися прядями, но где-то внутри всё равно жило беспокойство, не дающее ей полностью раствориться в празднике.
И вот, когда последние лучи солнца утонули за лесом, Оля вдруг почувствовала, как её тянет к воде. Что-то звало её, тихо, настойчиво, обещая ответы на вопросы, которые она боялась задать вслух.
Она незаметно выскользнула из круга танцующих, сняла черевички и пошла босиком по прохладному песку к иловому берегу, туда, где камыши перешептывались с водой, а воздух был густым и влажным.
В камышах, её ждала русалка, черноволосая с робкой улыбкой и белесыми глазами. Она выглядывала из тени, её волосы струились, как водоросли, глаза блестели, как мокрая галька, а голос был сладким, тягучим, словно мёд, смешанный с речной тиной.
— Иди сюда, — пропела русалка, протягивая тонкую руку. — Красивая... Мы тебя не обидим, не навредим.
Русалка метнулась к девушке и мягко положила ладони на низ ее живота.
— Я тебя согрею в водице, ты такого ещё не испытывала...
Оля остановилась, чувствуя, как ноги будто приросли к песку. Слова русалки ласкали слух, обещали избавление от всех тревог, от всех ожиданий, от всех взглядов, которые следили за каждым её шагом. И на миг ей захотелось шагнуть вперёд, окунуться в эту прохладную, манящую глубину по самую макушку.
Утопленница продолжала зазывать, гладить ягодицы, тереться о ноги.
— А если еще и останешься со мной, то каждую ночь будешь получать его...
Но прежде чем Оля успела сделать роковой шаг, рядом с ней возник Кащей. Он появился внезапно, выныривая из воздуха. Его взгляд был холодным и предупреждающим. Мор, заслонив девушку своей тенью, прошипел.
— Не тронь, — сказал он русалке, и в его голосе прозвучала такая сила, что даже вода у берега замерла. — Она не твоя добыча.
Русалка прищурилась, её улыбка стала острой, как лезвие.
— Ты всегда забираешь себе самое интересное, — пропела она, но в голосе слышалась ревность. — Но разве она знает, что берёт?
Кащей не ответил, вместо этого он снял с пояса маленький серебряный кулон на тонкой цепочке. Внутри которого были плотно уложены травы — полынь, зверобой и что-то неизвестное, пахнущее дымом и лесом. Он надел кулон на шею Оле, его пальцы на мгновение задержались на её коже.
— Никогда не снимай, — сказал он строго.
Оля коснулась кулона, чувствуя его прохладу, и кивнула.
Кащей посмотрел на воду, будто обращался ко всем тем, кто прятался в глубине:
— Никто не тронет то, что под моей защитой. А когда все уйдут, я позволю вам выйти на праздник.
Вода снова зашелестела, камыши склонились, будто в поклоне, и русалка, бросив на Олю ещё один долгий взгляд, скользнула в глубину, оставив на поверхности лишь круги, которые медленно расплывались по воде.
Праздник набирал силу, будто сама ночь подливала масла в огонь, не желая заканчиваться. Костры разгорелись так ярко, что тени от них метались по берегу, как живые, а искры пламени уносились вверх, смешиваясь со звёздами.
Девушки кружились в хороводах, ленты в косах развевались, словно флажки, а смех звенел, перекрывая даже треск пламени. Парни перекрикивались, бросали друг другу шутки, кто-то уже осмелился прыгнуть через костёр со своей парой.
Оля вдруг оказалась в центре этого водоворота. Кто-то неожиданно крикнул: «Да пусть Оля ведёт!» — и она, сама не понимая как, уже вела хоровод, и её голос, сперва тихий, креп с каждым кругом, сливаясь с общим напевом.
Неподалёку, в густой тени, где свет костров не добирался до земли, стояла Яга. Она не танцевала, не смеялась, только сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять дрожь, которая поднималась откуда-то из груди. Её глаза не отрывались от дочери, она ловила каждый её шаг, каждую улыбку,.«Слишком ярко горит», — шептала она себе под нос.
Чуть позже, когда хороводы рассыпались и девушки сбились в кучки, чтобы перевести дух, все собрались вокруг Яги. Ученики уселись на расстеленных платках, подогнув ноги, и смотрели на неё с ожиданием, потому что знали, у нее точно есть особенная история.
— Расскажи что-нибудь, — попросила Оля, теребя край сарафана.
— Что-нибудь такое, чтобы мурашки по коже.
Яга улыбнулась, но улыбка вышла не весёлой, а какой-то затаённой и грустной.
— Есть одна старая история, — начала ведьма тихо, — о самой первой Купальской ночи. Тогда граница между мирами вовсе отсутствовала. Навь шагала по земле каждую ночь, как туман, и не было ни костров, ни трав, чтобы её остановить. Люди прятались по избам, дрожали и молились, чтобы рассвет пришёл поскорее.
Девушки переглянулись, придвинулись ближе.
— Но была одна девушка, — продолжала Яга, глядя не на них, а куда-то сквозь огонь, будто вспоминала ту самую ночь. — Она не стала прятаться, взяла в руки пучок полыни, зажгла ветку от очага и вышла прямо в туман. Она сказала: «Я не боюсь. Если мне суждено стать твоей добычей, пускай». И тогда из тумана вышел не зверь и не дух, а сам темный бог. Он посмотрел на неё и сказал: «Ты смелее, чем твои предки. За это я дам тебе знание».
— Каждый год в этот день жгите костры и пойте песни, веселитесь и чтите богов, тогда нечисть не посмеет к вам подобраться...
Одна из девушек вздрогнула и подтянула платок к плечам.
— И что было дальше? — прошептала другая.
Ведьма чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое.
— А дальше девушка вернулась в деревню и рассказала людям о разговоре с тенью. И с той ночи Купала стала не ночью страха, а ночью вызова и очищения. Мы зовём огонь, чтобы он кричал за нас. Мы пускаем венки, чтобы вода указывала на судьбу. Мы танцуем, чтобы тени мешались с духами.
Вокруг повисла тишина, густая и тёплая, как дым над костром. В этот момент к ним подошла Эледа. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на девушек с лёгкой улыбкой, в которой было и одобрение, и напоминание о порядке.
— Хорошие сказки, — сказала она мягко. — Пора понемногу сворачиваться.
И тут же, будто по её слову, над берегом прокатился голос Сирин — громкий, чистый, как удар колокола:
— Дети! Время пришло! Оставьте берег! Пора уходить в комнаты!
Крики и смех стали тише, хороводы распались, девушки потянулись прочь от воды, собирая ленты, венки, платки. Оля задержалась на миг, оглянулась на тёмную воду, будто проверяя, не выглянет ли из камышей русалка, не мелькнёт ли в тени силуэт Мора, но берег уже пустел, и только костры ещё горели, отбрасывая длинные пляшущие тени.
Яга, выступив из темноты, подошла к ней и, не говоря ни слова, накинула на плечи тёплый платок.
— Не стой тут одна, — проворчала она. — Пусть эта ночь пройдёт спокойно.
Оля кивнула, прижалась на мгновение к матери и послушно побрела в родной дом.
— Пойдём, — тихо сказала девушка. — Сегодня было хорошо.
Яга хмыкнула, будто не хотела соглашаться, но уголок её губ чуть дрогнул, как будто она тоже была рада, окунуться в родную стихию ведовства.
Ночь не спешила становиться тише, когда люди ушли, берег ожил иначе. Босые мокрые ноги осторожно вышли из воды, пресная вода каплями усеевала песчаный берег.
Оля не могла уснуть, она лежала, прислушиваясь к голосам, кричащим от воды, и всё казалось ей неправильным: будто праздник не закончился, а просто сменил хозяев.
Тихо, чтобы не скрипнула половица, девушка поднялась с лавки, накинула поверх платья тёплый платок и, стараясь ступать бесшумно, вышла из комнаты.
Прямой походкой она прокрадывалась к берегу, надеясь остаться незамеченной. Ночь послушно окутывала её пеленой, скрывая от дежуривших кикимор.
Дойдя до озера, она опешила. У могучего дуба, чьи корни выпирали из земли, будто жили своей жизнью, она увидела того, от кого сердце сначала замерло, а потом забилось так часто, что в ушах зашумело.
Мор сидел в корнях дерева, на нём не было рубахи, и лунный свет ложился на его плечи и грудь серебряными полосами. Вокруг него кружились три русалки, искусно ластясь о обнаженную кожу. Они были дерзкие, яркие, как языки пламени. Одна утопленница устроилась у него на ноге, другая прильнула к бедру, третья ластилась возле плеч, касаясь его волос, шеи, проводя пальцами по ключицам. Русалки целовали его, не грубо, настойчиво, пробовали на вкус его суть.
Время от времени одна из них чуть прикусывала его бледную кожу, и на месте укуса оставалась крошечная капля крови, которая тут же исчезала, впитываясь, словно вода в сухую землю.
Они смеялись, их смех звенел, как тонкие стеклянные колокольчики, и в этом смехе было столько соблазна, что воздух вокруг казался гуще и тяжелее. Русалки кружились, прыгали через угасающие костры, тянули Мора за собой, пытались вовлечь в свой хоровод, но он оставался неподвижным, как камень, позволяя им играть, но не отдаваясь этой игре до конца.
Оляна стояла, прижавшись спиной к стволу другого дерева, и не могла пошевелиться. Всё внутри неё кричало: «Уходи!», но ноги, приросшие к земле, не двигались. Она видела, как Мор склоняет голову, как его пальцы на мгновение касаются волос одной из русалок, как он кивает в ответ на их просьбы, и от этого становилось горько, тяжело. Кащей ласкал неугомонных утопленниц, позволяя им электризовать воздух тяжелым дыханием.
Взгляд Мора скользнул по берегу, зацепился за тень у дерева, и вдруг стал острым, как лезвие. Он выпрямился, и русалки, почувствовав перемену, тут же притихли, их игривость сменилась настороженностью.
— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал негромко. — Я велел держаться подальше от воды.
Оля хотела что-то ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. Она только покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, и отвернулась, желая убежать.
Мор не позволил.
— Подойди к нам ближе.
Он поднялся и шагнул к ней навстречу, и в этот момент русалки зашипели, как разъярённые кошки. Их взгляды, прежде игривые, теперь стали холодными, полными ревности и угрозы.
— Оставь её, — пропела одна из них, — пусть уходит.
Кащей не ответил.
— Нет, — сказал он спокойно. — Она останется здесь, пока я не скажу уйти.
Русалки переглянулись, их улыбки стали острыми, как ножи. Мор, надменно рассматривая Олю, сделал то, что должно было ранить сильнее всего. Не сводя с нее глаз, он чуть склонил голову к русалке, которая стояла ближе всех, и позволил ей снова прильнуть к себе, коснуться его шеи, провести пальцами по груди. Он не отвечал на её ласки с жаром, но и не отталкивал, показывая девушке: каков его долг, вот какова его цена за спокойствие этих берегов.
— Видишь? — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Это не прихоть. Десятилетиями я держу границу с водой, чтобы ни одна из них не утащила ребёнка из школы, не заманила девушку в глубину. Их жажда — это плата, которую я вношу. И я вношу её честно.
Оляна слушала, и слова его падали в её душу, как тяжёлые камни. Она осознала: Яга была права. Ей всегда придётся делить Мора с этой стороной его мира — с водой, с тенями, с теми, кто живёт между волнами.
Русалки тем временем снова закружились вокруг Кащея, лаская языками его кисти, их движения стали ещё более соблазнительными, нарочито медленными, будто они хотели показать Оле, что она здесь лишняя. Но Мор больше не смотрел на них, он смотрел только на неё, и в его взгляде было столько печали, столько боли, что Оляна ощутила тяжесть очевидного бремени.
Когда русалки наконец насытились плотью и кровью, они опустились на корни дуба, вытянулись, как довольные кошки, и закрыли глаза. Их дыхание стало медленным, ровным, и даже их красота теперь казалась усталой и выцветшей.
Мор подошёл к Оле, остановился перед ней, поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бережным. Он наклонился и поцеловал её, погружая язык глубоко внутрь..
— Ты меня слышишь? — прошептал он, отступив, но не убирая руки. — Для них я всего лишь еда. Ты — моя жизнь, и только ты даришь мне её смысл.
Русалки, услышав эти слова, распахнули глаза. Их лица исказились от злости и обиды. Они зашипели, сжимая пальцы в кулаки, и в их взглядах читалась гнусная ревность.
Наступило утро. Первые лучи солнца коснулись воды, и русалки, скрепя зубами, поднялись с земли и, оборачиваясь на школу, скрылись в воде.
— Сестрицы, за мной, — проговорила Мира. — Пора домой.
Они скользнули в воду, и волны сомкнулись над ними, оставив после себя лишь круги, которые медленно растворялись в прозрачной глади.
" Она такая пригадкая.... Красивая.... А ещё он в неё влюблен. Примерзко..."
Уговор
Уговор
" Скоро у вас появится новый друг..."Чернобог
Через густой сумрак и плотную завесу Нави, сквозь зыбкую пелену, сотканную из шёпота забытых душ, в чертог из тёмного гранита ступили решительные русалки. Они ступали босыми мокрыми ногами, оставляя на каменном полу влажные следы. Утопленницы шлепали тихо, но в звенящей тишине зала каждый их шаг отдавался мокрым и хлюпающим эхом.
Вокруг вздымались колонны из древнего камня, прочного и сложного в обработке. В величественных опорах угадывались искривленные страхом застывшие люди, их лица были искажены страданием, руки сведены судорогой, тела изогнуты в вечном крике, который так и не вырвался наружу. Кто-то когда-то превратил их в камень, за что-то наказал или проявил жестокость, и теперь они остались здесь — немые свидетели собственной вечности.
Русалки крались, пригибаясь к полу, озирались по сторонам, будто ждали, что из теней выскользнет нечто смертоносное. Они шипели на каждый неожиданный звук, вздрагивали от шорохов, прижимались друг к другу, но всё равно продолжали ступать в темноту. Утопленницы знали, что ступить в чертог повелителя можно только по его воле, по редкому приглашению, знали, что могут стать немыми ликами новых колонн. Однако незабытая грустная девичья ревность толкала их идти в пасть мраку, только лишь бы избавиться от той, с кем никто из них не мог соперничать.
И вдруг тишину разорвал цокот, глухой тяжёлый звук, отдающийся в каждом камне, окружил их со всех сторон, сужаясь словно кольцо, отдавая в спины томным рычанием.
Из мрака выступили два обсидиановых копыта, идеально черных,вырезанных из самой ночи, с прожилками багровых линий, в которых пульсировала древняя кровь. От каждого удара о пол копытцем по мрамору расходились тонкие трещины, змеевидно вырывая камень из прочных плит.
На троне перед тремя утопленницами восседал властитель всей Нави — Чернобог. Его жёлтые глаза, узкие, как лезвия, насмешливо скользили по русалкам, вычитывая в их дрожащих силуэтах приторно-сладкий страх. Козлиное лицо с крупными человеческими чертами искажала лёгкая гримаса раздражённости. Тёмный бог не любил, когда его беспокоили, особенно по пустякам, а в его понимании почти всё было пустяками. Он чуть наклонил голову, и в этом движении блеснул интерес.
«Что вы хотите, нечистые?» — раздался из-под колонн плотный, тягучий голос.
Русалки зашипели, оскалились, а потом разом опустились на колени, ластясь к его изогнутым ногам.
— Владыка — прошептала Мира,касаясь лбом пола. — Кащей полюбил...
Чернобог чуть приподнял бровь.
— Изменился, — продолжила Мира, не поднимая глаз. — Полюбил всем своим ледяным сердцем.
Зорина с грустью преклоняясь перед Чернобогом, лишь с трепетом добавила.
— Он теперь не предан вам...
Чернобог усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Значит, он обзавёлся слабостью, — протянул он.
Мира не унималась.
— Она стала сокровищем!!!
Чернобог молчал. Его жёлтые глаза подозрительно сузились, было видно, что слова русалки задели в нём какую-то особенную струну.
— Сокровище? — вдруг спросил он.
Русалки переглянулись и зашипели наперебой.
— Она примерная, — сказала Лада.
— Пригожая, — добавила Зарина.
Мира фыркнула.
— Пахнет травами и... И красивая, — тихо вставила Лада. — Тёплая, как солнце.
Чернобог облизнул длинный раздвоенный язык. Его жёлтые глаза блеснули.
— Я хочу её, — захохотал бог, — немедленно подготовьте покои для новой гостьи!
В густой темноте зашевелилась общая масса вязкой черноты, которая рассеивалась на существ разной формы. Нечисть, ропща перед повелителем, ринулась в разные коридоры, причитая на своем непонятном языке.
Чернобог посмотрел на скользящих по полу русалок и, довольно потешаясь над ними, выронил из руки тонкую серебряную диадему. Витиеватые завитки металла обрамляли тонкие изгибы вырезанных лепестков. Изюминкой украшения была игла, которая символично спускалась из середины лба к самой переносице.
— Возьмите эту диковину, покажите девке, она не устоит перед возможностью стать для Кащее еще желаннее.
На минуту Чернобог затих, а потом, резко почти вскочив со своего трона, он вскрикнул.
— Да. Скажите, что это Мор оставил ей подарок как своей невесте, а вы стащили, но теперь готовы склониться перед госпожой.
Утопленницы оскалились.
— Приклониться? Госпожой?
— Люди, тщеславны и амбициозны, а влюбленные еще и глупы... Ступайте.
Русалки, не дожидаясь приказа, поклонились и уползли в темноту, растворяясь в чёрной дымке.
Владыка Нави остался один. Он поднялся с трона, и камень под ним тихо застонал. Медленно, тяжело ступая, Чернобог пошёл вглубь своего чертога, петляя по извилистым коридорам.
Бог вспомнил ту женщину — мать Мора, что когда-то нашла иглу, в которой хранилось проклятье Кащея. Она хотела убить мужа, спасти сына от тяжелой ноши и чуть не спасла его. Бог едва не потерял цепного пса, который удачно скармливал себя отрепью Нави, тем самым сохраняя секретность тёмной обители. Чернобог знал, что за пеленой времени кроются другие боги, скрываются другие истины, и ему не хотелось узнавать, что будет с ним, если завеса перед миром падет.
«Игла у меня», — мысленно повторил Чернобог, убеждая себя, торопливо нащупывая серебряную иголку за пазухой у сердца.
Пройдя в свою сокровищницу, он улыбнулся, бог радовался, что самые редкие, самые скрытые богатства всего мира собраны здесь, под его властью, в его клетках.
За золотыми решётками, в полутёмных комнатах сидели его «коллекционные игрушки» — пленники вечности. Царевна Лебедь застыла в танце: длинная шея была изогнута, глаза пусты, она парила в воздухе в долгом пируэте и лишь изредка моргала.
Василиса Прекрасная сидела у окна, смотрела в никуда и улыбалась механической, бессмысленной улыбкой. Она давно не помнила ни своего имени, ни прошлого, ни даже того, что когда-то умела плакать.
В отдельной клетке из лунного серебра дремала первая Жар-птица: глаза ее были закрыты, но перья всё ещё тлели слабым, упрямым светом.
Рядом застыли мавки — лесные девы, что когда-то пели среди зелени, а теперь хранили вечное молчание.
Чернобог медленно прошёл вдоль решёток, касаясь пальцами холодного золота. Металл едва слышно звенел от этого прикосновения.
— Скоро у вас появится соседка, — тихо произнёс он, обращаясь к Царевне Лебедь.
Та, разумеется, не ответила. Он чуть наклонил голову, разглядывая Василису протянул.
— Она тёплая, — тихо произнёс он, словно наслаждаясь звучанием этого слова. — Живая и,, к тому же, Кащеева.
Василиса улыбнулась всё той же пустой, отрешённой улыбкой, не осознавая ни слов, ни смысла услышанного.
— Она будет стоять здесь, — продолжил Чернобог, и голос его стал твёрже. — Как и вы, она будет моей вещицей навсегда. Кащей будет служить мне еще века и знать, что она — моя.
Всё вокруг молчало. Никто не отвечал, никто не возражал. Чернобог задержал взгляд на этом слабом мерцании птичьих перьев, а потом резко отвернулся, и тень его, вытянувшись по полу, на миг стала больше и страшнее.
***
Мор и Оляна сидели под старой плакучей ивой на том самом камне, где когда-то девушка сидела вместе с Вадимом. Было тихо: вода у берега чуть плескалась о камни, ветер едва шелестел ветвями ивы, и сквозь них пробивался мягкий, почти золотой свет. Кащей заправил Оле за ухо выбившуюся прядь. Жест вышел неожиданным, не грубым, не властным, но осторожным, будто он боялся хрупкости этого уединения.
Оляна чуть прильнула к его плечу и вдруг ощутила аромат той самой свежей любимой зимы, внутри груди разлилось настоящее тепло, зиму Оля любила даже больше чем лето.
— Ты пахнешь мятой, — тихо сказал Мор.
— Я собирала травы сегодня утром для настоя.
— Хороший запах.
Он наклонился, коснулся носом её волос и вдохнул глубоко, наслаждаясь шелковым ароматом. Оля улыбалась, и Кащей это чувствовал.
— Ты скучал по мне? — спросила девушка тихо.
— Я не знаю, что такое скучать, — ответил Мор после паузы. — Но когда тебя нет, воздух становится пустым.
Оля, не найдя слов, просто положила ладонь на его руку. Они оба молчали, переплетая пальцы рук в крепкой связке нежности. Потом Оля заговорила о прошедшем празднике, о венке, который пустила по воде, о том, как он смотрел на неё из тумана, о танце у костра, осторожно подводя к тому самому моменту, когда на берегу была лишь она одна и три неугомонных соблазнительницы.
— Ты глупая, — сказал Мор, в его голосе не было злости, только какая-то усталая нежность. Он повернулся и посмотрел девушке прямо в глаза.
Лицо его вмиг стало серьёзным, почти жёстким.
— Больше не смей ослушиваться моих приказов, — произнёс он твёрдо. — Я не буду терпеть такое. Если в следующий раз помешаешь мне, я заставлю тебя смотреть, как я беру их. А потом возьму тебя — так же, при них всех.
Оля замерла, холодея от смущения и ужаса. Она отвела взгляд, кусая губу, но в голове против воли уже мелькнула похотливая картинка. Казалось, что она покраснела до корней волос.
— Поняла? — прошептал он.
— Да, — тихо выдохнула она.
И тут его голос снова стал мягче, будто резкая грань между холодом и теплом стёрлась в одно мгновение. Он взял её за подбородок, повернул к себе и медленно провёл большим пальцем по её нижней губе — задумчиво, и невесомо.
— Ты даже не представляешь, — тихо произнёс он, — как сильно я хочу тебя сейчас.
Оля перестала дышать. Мор наклонился к ней еще ближе. Его губы коснулись её губ сначала легко, почти невесомо, а потом поцелуй стал глубже, настойчивее, и в нём чувствовалось то самое противоречие: холод его сущности и жар, который он разжигал в ней.
— Я могу целовать тебя вечно, — выдохнул он ей в губы. — Ты как хмельное поле...
Неожиданно раздался суетливый писк.
— Господин! Господин!
Кащей резко отстранился от девушки, и его глаза сверкнули холодом.
На берегу, перебирая лапками, стояла Ларочка, очки съехали на нос, соломенная копна волос торчала в разные стороны, в её глазах читалась паника.
— Чего тебе? — голос Мора стал ледяным.
Ларочка замялась, теребя край юбки.
— Там тройняшки Горынычи сожгли часть библиотеки.
Мор встал, даже не взглянув на Оляну. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым, будто бы не он разгорался только что, как спичка, от касаний к тонким кистям смертной девушки.
Кащей растворился в воздухе, окутанный тёмным вихрем. После него остался лишь лёгкий холодок. Ларочка тонко ойкнула и, спотыкаясь, побежала к школе. Оляна осталась одна.
Вода у берега чуть взбаламутилась, насмехаясь над одиночеством Оли. Оля подняла голову и увидела, как из чёрной глади показались три мокрые макушки. Волосы стелились по поверхности, словно водоросли, а глаза утопленниц горели зелёным огнём. Мира, Лада и Зарина медленно подплывали к берегу. Их улыбки были хищными и зазывными.
— Какая нежная сцена, — пропела Мира, чуть наклонив голову, и капли с её волос упали в воду, рассыпавшись кругами.
— Мы смотрели. Мы всегда смотрим, — добавила Лада, водя ладонью по воде, будто гладила невидимого зверя.
— Иди к нам, — позвала Зарина, и голос её звучал. — Вода тёплая. Мы покажем тебе кое-что.
Оля покачала головой.
— Я не пойду.
Мира усмехнулась, обнажив мелкие острые зубы.
— Боишься?
— Нет, — твёрдо ответила Оляна.
Русалки переглянулись, и в этом немом диалоге мелькнула нетерпеливость. Лада облизнула губы и наклонилась ближе, так, что её лицо отразилось в воде, двоясь и расплываясь.
— Мы покажем секрет, — протянула она, и голос стал тише, — Особенный секрет.
Оляна сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине ползёт холод, обжигающий беспокойством.
— Что за секрет? — спросила девушка.
Мира склонила голову набок, и её мокрые волосы скользнули по плечам, как змеи.
— Кащеева невеста, — прошипели утопленницы, — у нас твоя вещица...
— Он будет твоим навсегда, — добавила Зарина, в её голосе звенела обида и ревность.
Оляна замерла, её распирало любопытство острое, почти болезненное, как заноза под ногтем. Она знала, что нельзя, знала, что русалки лгут — их слова всегда были скользкими, как мокрые камни, на которых не удержаться.
— Что за секрет? — спросила она, и собственный голос прозвучал чуждо, будто говорил кто-то другой.
Русалки приподнялись над водой, держа в руках серебристую корону. Игла блеснула на свету, привлекая внимание девушки.
— Это твой подарок от него, — пропела Лада.
— Мы украли... — прорычала Зорина.
— Иди к нам, забери своё, госпожа, — прошептала Мира, и её зелёные глаза замерцали недобрым светом.
Оля медленно встала, камень под ней стал чужим, холодным, ненужным. Она сделала шаг к воде, потом ещё один. Щиколотки коснулись воды, дно было мягким, илистым, скользким.
Русалки заулыбались. Они протянули руки, маня серебряной ловушкой перед лицом девушки, пальцы их были длинными, с полупрозрачной плёнкой между ними.
— Сюда невеста, — пропела Лада.
Вода поднялась до колен, обнимая холодом продрогшие ноги Оли. Русалки подались вперёд, их волосы струились по воде, как чёрные ленты, и в этом движении считывались обречённость и тлен.
Едва пальцы Оляны коснулись холодного металла, как неожиданно что-то вцепилось в её щиколотки и потянуло вниз.
Русалки хихикали, они вальяжно откинулись на спину и оттолкнулись от родной воды, проплывая ближе к глубине. Зорина, разглядывая небо, облизнулась и пропела по слогам.
— По-па-ла-сь...
Лишенная воли
Лишенная воли
Оляна открыла глаза под чей-то назойливый писк, раздающийся в её ногах. Нечто копошилось у ее стоп, подергивая за пальцы. От резкого и глубокого вдоха Оля закашлялась. Легкие пекло, а в носу свербило от воды, остро болела голова и закладывало уши. Во рту она ощущала привкус тины и болотной воды.
Оля перегнулась через платформу, на которой лежала, и ее сразу же вырвало скопившейся внутри озерной гадостью. Слёзы стекали по щекам неконтролируемо, будто пытались смыть горечь подступающей тревоги.
Девушка прохрипела:
— Тут кто-нибудь есть??
— У-у, — неожиданно раздался звук.
— Кто вы? Где я? — выдавила девушка.
— У-у, может быть, здесь я, а может, меня и нет... Может, ты здесь, а может, и не может.
Оля всматривалась в клубящуюся тень и пыталась разобрать черты существа.
– Это ты разговариваешь?
— У-у...
На подкашивающихся ногах она подошла к сгустку тени.
— Покажись, — мягко шепнула Оля.
Существо не стало томить ее ожиданием и мгновенно выкатилось кубарем, врезаясь в ее ноги из тени. Мягкое, красноватое и лысое нечто прилипло к ее ногам, хватаясь цепкими пальцами за кожу.
— Ой, — испуганно отшатнулась девушка.
— Ой-ой, — повторило существо.
У твари были необычайно огромные круглые глаза, как два блюдца, они налитые чернотой смотрели на девушку с изумлением и любопытством. Носа у него не было, а пасть больше походила на кошачью морду. Лысое мягкое тело было велюровым с красной кожей. Короткие широкие передние лапы тянули за собой тонкие задние кривые.
Оно смотрело на Олю и кружило вокруг ее ног, волоча за собой свои кривые ходули.
— Ты что, кот какой чудной? — изумилась Оляна.
— Кот... — протянуло существо, — ни то ни сё.
Девушка не заметила, как рядом возникла высокая могучая тень, воздух заметно потяжелел. Оля схватилась за ворот рубашки и, растягивая ее от тела, оглянулась. Из темноты на нее смотрели узкие жёлтые глаза. Хищный прищур внимательно сверлил ее взглядом.
— Ммммм, вот ты какая, дева...
Оляна замерла парализованная ужасом, перед ней больше метров двух возвышался Чернобог.
Мужчина с копытами козла и пугающим лицом, обрамленным закрученными рогами, смотрел зорко. Он угрожающе нависал над Оляной и улыбался. Язык скользнул по подбородку, и, ухмыляясь, он протянул:
— Ну, диковинка, делись, какие таланты знаешь, чем удивишь? Не мог Кащей полюбить пустышку.
Оля попятилась, но тут же споткнулась о то самое красноватое существо, оно снова вцепилось в её ногу, не желая её отпускать.
— Эй, пусти! — она дёрнула ногой, голос сорвался на хриплый шёпот.
Существо обиженно пискнуло:
— Не пущу…
Чернобог медленно шагнул вперёд, и земля под его копытами глухо застонала. Он склонил голову, рога царапнули тьму, высекая из неё прозрачные узоры.
— Страшно? — его голос звучал так, будто слова рождались где-то глубоко в груди.
Оля помотала головой в стороны.
Чернобог шагнул к ней ближе и провёл пальцами по дрожащему подбородку.
— Нескладная, врунья, и что в тебе нашёл убогий...
Девушка при упоминании Кащея уставилась на бога, как баран на ворота.
— Так он вам служит?
Бог оскалился и, наклоняясь к самому лицу Оли, прохрипел:
— Я им владею.
Глаза девушки наполнились слезами, она опустила взгляд вниз и поёжилась, от чудовища разило смертью и бесконечным ужасом.
— Отведите её куда должно, — произнёс Чернобог, кивая маленькому существу, и скрылся из виду, сделав пару огромных шагов назад.
Чавкающие коридоры тянулись, как живые, под ногами девушки хлюпала густая, вязкая тьма. Красноватое существо семенило впереди, волоча кривые задние лапы, и время от времени оборачивалось, чтобы убедиться, что Оля идёт следом. Его огромные чёрные глаза мерцали в полумраке.
— Дыши, дыши… — шептала Оля, обращаясь к самой себе.
Существо ускоряло шаг, торопливо ёрзая передними лапками.
Наконец коридор резко расширился, и они оказались в просторной комнате, вырубленной прямо в толще камня. Одна из стен переливалась тончайшими золотыми нитями: изящная, почти кружевная клетка, будто сотканная из света и металла. Внутри камеры что-то шевелилось, отбрасывая длинные тени.
Не успела Оляна оглядеться, как каменная стена за её спиной с глухим рокотом поползла вперёд, закрывая выход. Девушка метнулась назад, ударилась плечом о холодный камень, но выбраться всё равно не успела.
— Нет… — прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Нет!
Существо, будто осознав, что дело сделано, прижалось к её ноге, тихо пискнув:
— У-у, тут тихо.
— Для чего ты меня сюда привёл? — Оля кивнула на стену, за которой только что исчез последний шанс выбраться.
Она бросилась к золотой решётке, схватилась за тонкие прутья, но те не подавались.
— Эй! — крикнула Оля, дёргая прутья. — Кто-нибудь! Выпустите!
Но в ответ отозвалось лишь её собственное эхо.
Оляна огляделась и заметила напротив, в другой такой же золотой клетке, сидела девушка. Её золотистая коса лежала на плече тяжёлой волной, словно сплетённая из солнечных лучей. Лицо было бледным, черты — тонкими, почти неземными. Но в глазах в них не было ни страха, ни гнева, ни даже простого любопытства. Она смотрела в пустоту, будто видела что-то, недоступное остальным.
— Царевна Лебедь?! — выдохнула Оля, подходя ближе к решётке. — Слышишь меня? Ты в порядке?
Девушка не шелохнулась. Только тонкая жилка на виске едва заметно пульсировала, выдавая, что она жива.
Оля прикусила губу, пытаясь сдержать нарастающую панику.
— Пожалуйста, скажи хоть слово! — почти умоляюще произнесла она. — Хоть что-нибудь!
Вдруг из соседней клетки, справа, раздался тихий, переливчатый смех. Оляна резко обернулась.
В полумраке сидела другая женщина, её волосы струились тёмным шёлком, лицо было безупречно красивым, но в этой красоте таилось нечто хищное. Она наклонила голову, прищурилась, и её губы изогнулись в улыбке, от которой по спине у Оли побежали мурашки.
— Ха-ха… — снова хихикнула царица, проводя пальцем по золотому пруту. — Думаешь, она тебе ответит? Она уже давно не здесь. Её душа улетела, а тело оставили, чтобы тешить его глаза…
— Для чего ему это? — голос Оли дрогнул, но она заставила себя стоять прямо.
— Потому что мы его золотые пылинки, — прошептала царица, и в её глазах мелькнуло что-то безумное. — Мы должны его веселить, да-да-да.
Оля невольно поёжилась. Воздух в комнате был тяжёлым, густым, он оседал на языке горьковатым привкусом, напоминающим болотную тину.
— Ты… ты не в себе, — тихо сказала Оляна, стараясь не выдать, как сильно дрожат её руки.
Царица снова рассмеялась, но на этот раз смех прозвучал как лёгкая усмешка.
— Может быть, новая кровинка.
— Что ему от всех нужно, нас тут так и будут держать? — прошептала Оля, чувствуя, как холод ползёт по позвоночнику.
— Бесконечно, — пропела царица, наклоняясь ближе к решётке. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, поглотив почти всю радужку. — Спроси у своей маленькой тени… — она кивнула на красноватое существо, которое всё ещё жалось к ногам Оли. — Оно знает. Оно всё знает. Оно ключник.
Существо тихо пискнуло, будто испугавшись, что его упомянули вслух.
— У-у, болтунья гадская, — пробормотало оно, пряча мордочку в складки ткани на ноге Оли.
— Не верь ему, — снова хихикнула царица. — Оно ему служит.
Оля сжала кулаки, ногти впились в ладони, она посмотрела на Царевну-Лебедь, потом перевела взгляд на безумную царицу, чьи глаза горели лихорадочным огнём, и, наконец, на своего маленького спутника, который дрожал, но упрямо держался за её ноги.
«Я не сойду с ума, — твёрдо подумала она. — Я не позволю этому месту забрать меня».
— Ладно, — сказала Оля вслух, выпрямляясь и даже пытаясь улыбнуться. — Я не какая-то одиночка, у меня есть Кащей, он меня точно заберет.
Царица замерла, её улыбка стала шире, почти неестественно широкой.
— Вот оно… — прошептала она. — Кащей... А-ха-ха-ха, бессердечный властитель моих мечт...
Красноватое существо подняло голову и тихо, но уверенно пискнуло:
— Идет.
В тот же миг золотые прутья клетки едва заметно дрогнули, и воздух в комнате стал ещё тяжелее, к решетке подплыло полупрозрачное тело, напоминающее иссохшего человека. Мужчина с мертвым лицом лишь грустно провыл и, продев серебристую ткань сквозь прутья, пропихнул ее вниз. Серый лик кивнул Оле и, шурша как ветер, провыл:
— Последний пир скоро, оденься.
Поиск
Поиск
" Тебя он не призовёт, моя девочка пропала" Яга
Кащей вышел из библиотеки, ещё ощущая запах гари. Тройняшки Горынычи — огнедышащие, бестолковые и вечно снующие по пансионату, как ураган, — заядлые бунтари умудрились спалить почти весь отдел древних свитков. Библиотекари , кикиморы и дворовой носились с вёдрами, заливая шипящие, опалённые, пожжённые полки. Мор стоял в стороне, молча смотрел, как все суетятся, и молчал.
Удивительно, но он не злился, раньше он бы разметал всех, кто посмел нарушить порядок, а теперь он просто стоял и смотрел, ощущая долгожданный покой. Когда он вышел в коридор, на него налетела толпа учеников:
— Господин директор, правда, что Горынычи теперь будут отрабатывать в подвалах или в соляных шахтах?
— Можно нам посмотреть на пожар? А вы злитесь?
Студенты не боялись. Обычно все шарахались от Мора, жались к стенам, опускали глаза, а сегодня обступили, заглядывали в лицо и говорили как с равным себе.
Мор посмотрел на них, на их живые, любопытные лица, и вдруг поймал себя на мысли, что ему это приятно, что ему нравится то, что они рядом с ним, что они его не боятся и относятся к нему теперь иначе.
— Идите, — сказал Кащей почти мягко, — не шумите только.
Ученики разбежались, смеясь и толкаясь. Мор двинулся дальше. Он вышел на улицу и не торопясь отправился к иве. Остановившись у камня, он заправил волосы за ухо и не почувствовал её запаха — ни мяты, ни тепла. Кащей слышал запах дворовых трав, ощущал запах учеников, их мокрые следы и даже Ягу в её огороде, но Оляну он не чуял.
— Где ты? — сказал он негромко.
Мор повернулся к озеру, над водой разносилось спокойное, тягучее пение, оно разливалось по поверхности мягким одеялом. Русалки лежали на каменных выступах довольные, как кошки, греясь на солнце. Они гладили свои бёдра, перебирали длинные волосы, улыбались ничему.
— Слишком вы довольны, — сказал Мор.
Утопленницы не вздрогнули, они знали, что он придёт. Мор подошёл к воде, остановился у её кромки. Мира приоткрыла один глаз, сладко потянулась и поплыла хозяину навстречу.
— Мы не видели твоей Оли, — проговорила Лада, не поднимая головы.
— Мы не должны следить за твоей избранницей, — добавила обиженно Зарина, поглаживая себя по плечу, — это не наша забота.
Мор молчал. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но внутри, глубоко в груди, начинало холодать сильнее обычного. Какая-то пустота, которая раньше была ему привычной, теперь ныла болезненными пиками.
— Она здесь была, — сказал он.
— Может, и была, — лениво ответила Мира, — но мы не знаем, куда она делась. Мы просто плавали в воде.
Кащей усмехнулся.
Русалки замерли на мгновение, и над водой разнеслась тишина. Лада ударила ладошкой по воде и, отвернувшись, демонстративно бросила, обращаясь к Кащею:
— Мы никого не ели, если что...
— Я спрашиваю, что вы сделали?
Он шагнул в воду. Русалки зашипели и поторопились забиться вглубь, но он успел схватить Миру за запястье. Она дёрнулась и зашипела громче, но Мор держал её достаточно крепко.
— Что вы сделали — проговорил он тихо, и в голосе зазвенела сталь.
— Мы лишь выполнили приказ повелителя, — выдохнула утопленница. — Мы не звали… Она сама…
Мор замер. Пальцы Миры в его руках дрогнули. Он мгновенно схватил русалку за горло. Его пальцы стиснули её бледную шею, и в тот же миг руки начали излучать фиолетовое свечение — холодное, зловещее.
Мира забилась в конвульсиях, глаза её расширились, в них плескался животный страх.
— Кого приказ вы исполнили?! — рявкнул Мор.
— В чертог… к Чернобогу… — прохрипела она.
Мира обмякла в его руках, её тело пошло ко дну, медленно опускаясь в темноту, волосы стелились за ней, как водоросли. Кащей выпрямился и, не смотря на то, как бледное тело русалки скрывается в толще воды, пошел прочь.Утопленницы зашипели.
— Душегуб! — закричала Лада.
— Чудовище! — взвизгнула Зарина. — Монстр!
Они обступали его, сверкая зубами и взмахивая руками.
— Ты никогда не будешь человеком! Ты заслужил проклятье!
Мор стоял неподвижно.
— Убирайтесь, — тихо сказал он.
Русалки не унимались.Кащей направился к берегу, оставляя за собой на водной глади тонкую ледяную корку. Этот слой льда расходился от его ног, покрывая чёрную поверхность реки холодным панцирем и стирая рябь, которая обычно нарушала тишину его размышлений. Русалки замерли у камней, их глаза, полные ненависти и страха, мерцали в сумерках.
Мор шёл по саду, не чувствуя ног. Сад пах травами, но её запаха он больше не ощущал. В голове крутилась только одна назойливая мысль: «Жива ли ещё девчонка?»
Когда Кащей дошёл до сторожки Яги, дверь открылась, не дожидаясь его стука. Яга стояла на пороге, её серое лицо исказилось волнением, а руки дрожали. Она сразу поняла по его виду, что что-то случилось.
— Что стряслось? — спросила ведьма тяжёлым, глухим голосом.
Мор остановился перед чуром.
— Чернобог забрал её, — проговорил он ровно, без надрыва.
Яга замерла, потом вздохнула — и вдруг закричала:
— Я знала! Я знала, что нельзя тебе с ней быть! Что ты её погубишь! Она ведь ребёнок, она не знала, что её ждёт!
Яга занесла руку на Мора, но не ударила, лишь стояла, тяжело дыша, и в её глазах метались боль и бессилие.
— Вернёшь ли ты мою дочь? — прошептала она.
— Верну, — сказал Мор, глядя ей прямо в глаза.
Она смотрела на него, не отрываясь.
— И как же ты собираешься туда попасть? Чернобог не пускает незваных. Ты его слуга. Ты можешь явиться, только если он тебя призовёт, а он этого не сделает.
Мор молчал. На его лице отразились усталость, раздражение и обречённость.
— Я не знаю, — наконец произнёс он.
Яга лишь покачала головой.
— Только Вий может тебе помочь. Он знает Чернобога лучше, чем кто-либо. Он знает, как войти в его чертоги без призыва. Но он не станет тебя слушать, если ты придёшь просто так, тебя, Кащей, ждёт испытание.
Мор кивнул.
— Я готов к любому испытанию, ведьма. Я верну твою дочь.
Мор знал, где живёт Вий. Знал всегда. Но он никогда не приходил к нему. Вий породил первого Кащея — сделал его сильным и особенным, своим ребёнком. А когда Чернобог наложил проклятие, Вий ничего не сделал лишь промолчал. Позволил тьме сожрать свой род, позволил судьбе идти своим чередом.
Мор спустился в землю. Гордыня больше не велела ему задирать подбородок кверху, теперь Кащей сам управлял своей гордыней. Он смиренно опустился на колени и, опускаясь по земляному туннелю вниз, был готов предстать перед древней силой слабым и сломленным.
Когда он вышел в пещеру, увидел сразу, как в центре, ушедший в землю по пояс, сидел огромный, страшный, с железным лицом и веками, опущенными до самой земли, великий Вий. Корни шевелились вокруг него, словно живые, шептали что-то на забытом языке.
— Я знал, что ты придёшь, — голос шёл отовсюду, будто сама земля говорила с ним. — И знаю, зачем.
— Тогда скажи, что мне делать, — проговорил Мор, поднимаясь на ноги.
— Сначала докажи, что готов, — Вий подал знак, и тени-помощники поднесли к его веку длинные железные вилы.
— Смотри, — произнёс Вий. — Я проверю тебя истиной. От моего взгляда не выживает никто. И, может быть, ты тоже не выживешь. Но если сердце твоё искренне, а помыслы чисты — я тебя пощажу.
Веки поднялись, из-под них хлынула тьма — первородная, абсолютная, древняя. Она жгла, словно кислота, разъедала саму суть, добиралась до костей и кричала внутри его черепа.
Мор закричал. Тело Кащея начало распадаться: кожа слезала лоскутами, обнажая мясо; мышцы плавились, обнажая кости; кости трещали, рассыпались и срастались заново — только чтобы снова рассыпаться. Боль была не просто физической: она рвала душу на части, вытаскивала наружу все страхи, все грехи, все сомнения.
— Больно… — кричал Кащей. — Больно!
— Терпи, — голос Вия был спокоен, равнодушен, — ты хотел испытания, так терпи.
Кожа Мора снова нарастала и снова слезала; мясо горело, восстанавливалось и горело. Кащей был живым — и мертвым одновременно. Он падал и поднимался, сгорал и возрождался в бесконечном цикле боли, пока пепел прошлых костей не заливался горелой плотью.
Мор упал на колени. Конвульсии били его тело, из горла рвались дикие, нечеловеческие, дрожащие звуки — то ли крик, то ли молитва. Он уже не понимал, где кончается боль и начинается она же.
Вий опустил веки. Тени убрали вилы. Пещера снова погрузилась в тяжёлый полумрак, и только корни продолжали шевелиться, будто обсуждали увиденное.
— Ты выдержал, — пророкотал Вий, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Не многие способны вынести мой взгляд и остаться собой. Ты не солгал. Ты действительно искренен в своих намерениях.
Мор с трудом поднялся, опираясь на дрожащую руку. Кожа была целой, но под ней всё ещё гудела чужая сила, будто в венах текла не кровь, а расплавленный металл.
— Скажи, как пройти к Чернобогу, — прохрипел он.
Вий помолчал, словно взвешивая каждое слово.
— У Чернобога есть потайной ход под корнями Мирового древа, — проговорил он медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Там, где Навь встречается с Явью, ты сможешь пройти, только если у тебя будет проводник.
— Где его взять? — спросил Мор, голос его звучал хрипло, ещё не до конца оправившись после испытания.
— Яга даст тебе клубок, — ответил Вий. — Он приведёт тебя. Не заблудишься.
Кащей моргнул, переваривая услышанное, и заметил, как в голосе Вия проскользнуло что-то новое, некая нежность, спрятанная за вековой тяжестью.
— Ты не просто страж, — продолжил Вий, глядя на него сквозь опущенные веки. — Ты — потомок. Первый из рода Кащеев, кто пришёл ко мне добровольно. Первый, кто выдержал мой взгляд. Первый, кто полюбил кого-то больше, чем себя.
Мор нахмурился.
— И я верну её.
Вий чуть склонил лицо, словно принимая эту клятву.
— Верни, — повторил он. — И тогда, может быть, проклятие на тебе и закончится.
Вернувшись к старухе, Кащей поведал всё, что рассказал ему Вий. Ведьма долго копошилась в недрах своих ящиков, полок, хранилищ — и наконец достала старый пыльный клубок.
Клубок был из тёмно-багровой нити — старой, потёртой, местами проеденной временем, но всё ещё тёплой и даже живой, казалось, что клубок дышит.
— Отведи меня к корням Мирового древа, — проговорил Мор. — Туда, где Навь встречается с Явью. Туда, где Правь когда-то повелевала и Ирий светился в небесах…
Клубок дрогнул. Он мягко выскользнул из его руки и покатился по каменному полу, оставляя за собой тонкую светящуюся дорожку.
Шаг, второй, третий… Клубок катился ровно, уверенно, не сбиваясь с пути. Он вывел Мора из сторожки, провёл через сад, мимо молчаливых идолов, дальше — в дикие заросли, где ветер стеснялся шептать былые истории.
Потом начались соты пространств, которые не были ни комнатами, ни коридорами: они перетекали друг в друга, как ячейки в пчелином улье, только пустые. Стены скользили под пальцами, а тишина давила на уши, будто хотела выжать из головы все мысли.Клубок вёл вперёд, и Мор шёл за ним, уже не видя ни стен, ни потолка — только тонкую нить, пульсирующую в темноте. Он не знал, сколько прошло времени: может, час, может, день, а может, и вечность. Но клубок не останавливался. Он катился вперёд по только ему ведомому пути.
И вдруг впереди появился свет — золотой и тёплый, разливающийся откуда то из-под земли. Мор остановился и поднял голову.
Перед ним стояло Мировое древо — величественное, могучее. Его ствол уходил ввысь, теряясь в зелёном небе. Кора была золотой, но от корней вверх дерево высохло, посерело, будто время выпило из него жизнь.
— Правь забыта… — прошептал Мор. — Боги спят…
Он поднял взгляд выше. Где-то далеко, в зелёном небе, парил летающий остров — недосягаемый, тихий, там, где когда-то жили боги.
— Тихий край… — проговорил Мор, глядя на него долго, будто хотел запомнить каждую линию.
Потом Кащей опустил взгляд к корням. Древо разверзлось: корни разошлись в стороны, обнажая тёмный проход, чёрный, как глоток бездны.
— Я иду, Оля, — сказал он тихо, и голос его не дрогнул.
Мор шагнул внутрь.
Незваный гость
Незваный гость
"Не уж то ты собрался умирать" Чернобог
Оля сидела за длинным медным столом — его начала и края не было видно. Оба конца уходили в мрак, поглощающий свет расставленных вдоль столешницы свечей.
Тусклый свет придавал и без того гнетущей атмосфере больше напряжения и чувства обречённости. Она, сидя посередине за столом, с боязливым любопытством изучала многоликие морды тех, кто скрывался в тени, иногда высовывая пятаки на свет. Она не знала, кто они, какое у них название и почему они так пристально глядят ей в глаза
. На столе в серебряных блюдах красовались и благоухали съестные шедевры: печёная рыба, жареные куры, поросята и обилие квашеных овощей, обставленных пиалами с гарниром.
Девушка чувствовала, как голод внутри растёт, и при виде ароматного мяса у неё разливалась горькая слюна, а пальцы впивались в подол платья. Она сомкнула зубы, глядя на хрипящего напротив бога. Он смотрел на неё пристально, не отрывая взгляда, не моргая, изучая овальными зрачками бледное лицо.
Чернобог срывал с костей мясо и, не прожёвывая, заливал в рот вино. Он рычал от удовольствия; жир капал с острых пальцев на полированное дерево.
— Почему не ешь? — спросил он.
— Я не хочу, — ответила Оля.
Чернобог выдвинул челюсть вперёд и недовольно придвинул блюдо ближе к гостье
— Ешь, или я сам тебя накормлю.
Оляна сжала челюсть и, не поднимая глаз от стола, запустила пальцы в еду.
Наблюдая за ней, бог произнёс:
— Правду говорили русалки, хороша.
Оля, игнорируя слова собеседника, жадно вгрызалась в бедро перепёлки. Стыд и вина заливали её щёки плотным румянцем. Девушка винила себя за слабость и отсутствие выдержки, но голод накатывал, словно волна, которой не было сил сопротивляться.
— Достаточно, — неожиданно рявкнул Чернобог. — Мне скучно.
Оляна схватила салфетку со стола, промокнула грязные руки и застыла.
Чернобог, хрипя, встал со стула и лёгким прыжком запрыгнул на стол. Склонившись над девушкой, он протянул руку:
— Потанцуй со мной, девица.
Он рывком поднял её к себе на стол. Копыта сносили тарелки и чашки. Он прижимал её так крепко, что она едва могла дышать. Сквозь латанный тулуп из плотной кожи, Оля ощущала запах чудовища , ей казалось, что бог пахнет слезами людей.
Она двигалась механически, не думая, не размышляя, надеясь, что вскоре её просто отпустят домой. Чернобог вёл её по столу, среди осколков посуды, он наслаждался напряжением и ужасом, исходящими от побелевшей девушки.
— Знаешь ли ты, сколько я поведал на своём веку? — промурлыкал он.
Морда с человеческим ликом исказилась в лёгкой усмешке.
— Сколько душ я испил... Сколько тел мне сносили в древние времена жалкие куски мяса...
Оляна вскинула голову и посмотрела богу в лицо.
— Ты столько времени провёл здесь… — спросила она, и голос её дрогнул. — Неужели тебе не было одиноко?
Чернобог замер — и вдруг взревел. Львиный раскатистый смех вырвался из его груди, эхом прокатился по залу и едва не погасил огонь свечей.
— Глупая! — прорычал он, наклоняясь к ней так близко, что воздух между ними стал густым и горячим. — Что ты понимаешь в наслаждении?
Он резко наклонил её вниз, сгибаясь над ней, всматриваясь в нежные линии её ключиц. Оля вжималась в его руки, боясь упасть, напрягалась всем телом, цеплясь пальцами за его кисти.
Его жёлтые глаза скользили по её шее, плечам, груди — он разглядывал её, как вещь, выставленную на обозрение. Она не смотрела в ответ: ни на его лицо, ни в эти нечеловеческие глаза, и краем глаза всё равно заметила блеск за тугой рубахой.
За кожей, туго обтягивавшей его торс, с изнанки тускло мерцала серебряная игла. Почти незаметная — призрачная, тонкая, словно застывший луч лунного света. Игла пульсировала в такт дыханию Чернобога, будто жила своей отдельной, зловещей жизнью.
Оля судорожно глотнула, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— Что ты там ищешь? — спросил он, перехватив её взгляд.
Она быстро отвернулась.
— Ничего… — прошептала она. — Просто смотрю.
Он усмехнулся.
— Смотри, я не прячусь, понравилась моя вещица?
Оля промолчала, отводя глаза
.— Когда-то чуть не потерял своего слугу из-за неё…
Музыка стихла, Чернобог сошёл со стола и вальяжно опустился на свой стул. Оляна осталась стоять перед ним, словно кукла. Платье, подаренное к новоселью, облегало её: тонкие шёлковые нити подчёркивали изгибы талии, а подол мягко обвивал линии бёдер. Диадема сверкала на её голове, отражая искры свечей.
— Превосходно, — протянул повелитель, разглядывая её.
— Зачем ты меня забрал? — спросила Оля.
— Потому что русалки рассказали о тебе, — лениво ответил он.
— И мне стало любопытно.
Она присела на край стола, подогнув под себя ноги, и вежливо спросила:
— Я вернусь домой?
— Зачем? — хмыкнул бог, ковыряя что-то в зубах.
— Меня будут искать? Мама Яга и Кащей...
Чернобог расхохотался ещё громче; смех его раскатился по залу, заставив задрожать пламя свечей.
— Милая, Оля, — сказал он, отсмеявшись, — сюда никогда не сможет войти. Мор, не в силах дойти до Чертога, пока я сам его не призову. Он привязан к своему месту. Он — слуга, а слуги не являются без зова хозяина.
Чернобог облизнул губы.
— Все эти годы ты заставлял его кормить души...
— Его вечность — моя плата за покой.
— Я не понимаю, — шепнула девушка — Чего ты боишься?
Чернобог замер на мгновение. Его жёлтые глаза стали пустыми — он смотрел куда то сквозь неё. Потом вдруг вскочил с места, размахивая руками, и заговорил быстро, горячо, будто не осознавая, что произносит вслух:
— У меня был брат. Он был таким же, как я, но по другую сторону мира. Он был живым глупцом — помогал людям, дарил свет. А потом произошёл сдвиг в пространстве, и время стало по другому пахнуть. Что-то случилось: на землю пришла новая жизнь и вытеснила моего брата и других богов. Люди отказались от них… Корни мирового древа высохли, а следом закаменела его крона. Но первобытный страх смерти в людях остался. И я до сих пор здесь — спасённый своей вечностью, терзаю души и играю в свои игрушки.
Он замолчал.
Оляна смотрела на него, не отрываясь.
— Ты боишься? — тихо сказала она.
Бог дёрнулся.
— Не боюсь! — рявкнул он. — Я — бог!
— Ты боишься, что тебя забудут, — прошептала она.
— Что однажды люди перестанут бояться смерти — и ты исчезнешь, как твой брат.
Чернобог смотрел на девушку, и лицо его исказилось.
— Ты не понимаешь, каково это — быть бессмертным в мире, который не хочет тебя помнить.
— Я знаю, — ответила Оля.— Я знаю одного такого.
Он на мгновение замолчал.
— Ты умна, — наконец произнёс он. — Слишком умна.
— Ты не заберёшь мою душу, — сказала Оля. — Я принадлежу лишь одному.
Чернобог остановился. Он медленно повернулся к ней — в его глазах мелькнуло что- то тёмное и опасное. Он махнул рукой, и диадема на голове девушки сжалась.
— Ай! — вскрикнула Оляна, схватившись за виски.
— Когда ты будешь меня злить, — тихо произнёс он, — эта безделушка будет сжиматься сильнее. Пока ты не сойдёшь с ума, а твоя голова не лопнет, как тыква.
Оля замерла. Боль пульсировала в висках, но девушка всё равно не закричала.
— Думай, что говоришь! — рявкнул Чернобог.
Девушка опустилась на холодный пол, встала недалеко от него и, облокотившись на столешницу, тихо протянула:
— Можно мне пойти к себе?
Чернобог обернулся и прошипел:
— У нас с тобой ещё игры. Ты пахнешь Кащеем, а это неприемлемо. Я хочу, чтобы ты пахла мной.
— Прошу, не надо… — взмолилась Оля.
Чернобог склонился к ней. Она прохрипела, чувствуя его дыхание — холодное, чужое, пахнущее слезами и пеплом.
Оля замерла, словно тишина сковала её. Она не могла ни вдохнуть, ни двинуться. Время будто растворилось, оставив только звенящую пустоту, где дрожали все её внутренности.
И вдруг — резко, беспощадно, точно удар хлыста, — из темноты за спиной раздался голос:
— Убери от неё свои руки.
Чернобог замер. Тьма вокруг него на миг перестала пульсировать. Они обернулись одновременно.
В дверях стоял Мор — неподвижный, словно высеченный из самой стужи. Его глаза поглотила чернота: ни зрачков, ни белков — лишь бездонная, древняя тьма, в которой тонули все отражения. По полу вокруг него расползалось голубое ледяное плато: оно трещало, шептало проклятья, вздымалось иглами, а воздух над ним дрожал, пронизанный острыми, словно кристаллы, искрами. Он был в ярости, и эта ярость пылала голубым огнём.
На долю мгновения Чернобог позволил себе удивление: его жёлтые глаза чуть расширились, на звериной морде мелькнула почти забытая человеческая эмоция. Но уже в следующий миг он взял себя в руки. Выпрямившись, он будто натянул на себя тьму, как плащ. Фигура его стала ещё величественнее, чем прежде, а тьма вокруг сгустилась, наливаясь тяжестью. Тяжёлые копыта ударили по каменным плитам — по полу разбежались трещины.
Он отпустил Олю и медленно, с холодным хищным интересом двинулся к незваному гостю.
— Как ты посмел войти в мой чертог без приглашения? — проговорил он тихо, в шёпоте звенела угроза.
Мор не отступил ни на шаг.
— Мне не нужно приглашение, — усмехнулся он. — Я пришёл за своим.
Чернобог склонил голову набок, будто прислушиваясь к собственным словам.
— Здесь нет ничего твоего. Всё, что в этих стенах, — моё.
Он небрежно кивнул в сторону Оли, и от этого жеста у неё внутри всё сжалось.
— Она никогда не была твоей и не будет, — глухо произнёс Мор, и его глаза снова утонули в непроглядной тьме.
Чернобог остановился. Он смотрел на Мора долго, будто пытался разглядеть в нём что-то скрытое за этой ледяной решимостью — что-то, что могло бы выдать его слабость.
— Ты изменился, — произнёс он медленно, и в голосе скользнуло нечто, похожее на сожаление. — Раньше ты не смел со мной так говорить.
— Раньше мне нечего было терять, — спокойно ответил Мор. — Теперь есть.
Он снова взглянул на Олю. Девушка смотрела на него, не отрываясь, будто боялась, что, если моргнёт, он исчезнет, растворится в этой тьме, как сон на рассвете. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала — только смотрела, в её взгляде читалось всё: страх, надежда и тихая, упрямая вера.
Чернобог проследил за этим взглядом и понимающе протянул:
— Ах, вот оно что… Ты пришёл за ней.
— Да, — кивнул Мор. — И я не уйду без неё.
Бог усмехнулся, и в этой усмешке сквозила холодная азартная игра.
— Тогда тебе придётся остаться здесь навсегда.
— Я готов.
Убивец
Убивец
От чего же мне не страдать, Если некому петь колыбелиВий
Черногог смеялся долго. Наконец, успокоившись, он вытер глаза и посмотрел на Мора.
— Не ожидал, что ты придёшь, — произнёс он.
— Отпусти её, — твёрдо сказал Мор. — Я заплачу.
Черногог лишь усмехнулся:
— У тебя ничего нет, кроме вечности. А она и так моя.
— У меня есть артефакты веков, — возразил Мор. — Я их храню. Древние вещи из моего сундука.
Он щёлкнул пальцами, и в воздухе возникли видения — тускло мерцающие золотые образы.
— Кубок из черепа древнего бога, кольцо, снимающее любую магию, зеркало, показывающее будущее… Всё это я отдам тебе за неё, — проговорил Мор.
Чернобог долго вглядывался в сокровища, а потом медленно покачал головой:
— Нет.
— Почему? — не понял Мор.
— Потому что ты пришёл за ней, — ответил Черногог. — Ты — тот, кто никогда не приходил ко мне, никогда ничего не просил, никогда не звал. Но ради неё ты пришёл. Если она тебе так важна, значит, нет на свете дара дороже.
— Я отдам тебе себя, — процедил Мор, стискивая зубы так сильно, что на скулах заходили желваки.
— Нет, — рассмеялся Чернобог.
— Она будет жить здесь, со мной, вечность… Пока не сойдёт с ума, — добавил он и, подняв бокал вина, снял изящную диадему с головы девушки и рассматривая её принялся рассуждать.
Мор наклонился к Оле, мягко поцеловал её в висок и шепнул ей на ухо:
— Как только я крикну, беги...
Кащей обернулся к властителю тьмы и взмахом кисти выпустил в воздух облако ледяных частиц. Чернобог окаченел, его тело покрылось голубыми узорами сковывающими и лишающими возможностями двигаться.
— Оля!!! - крикнул Кащей.
В висках Оляны бешено пульсировала кровь. Страх застыл в горле немым криком. В следующий миг она сорвалась с места и побежала, не разбирая дороги, к дверям.
Мор метнулся за ней — в два шага нагнал, но тут пространство вокруг исказилось, обернулось чёрным вихрем, сплетаясь в невидимые путы. А в следующую секунду двери с грохотом захлопнулись.
Едва за их спинами скрипнули ставни дверей, по полированному полу протянулась лунная дорожка — и по ней, стремительно набирая скорость, покатился клубок. Мор крепко сжимал её руку, и в этом жесте сплетались и защита, и отчаянная спешка. Странным образом даже её страх казался ему сейчас почти сладостным: он означал, что она жива, что у них ещё есть хоть какой-то шанс.
Оляна бежала, спотыкаясь на каждом шагу, но не сбавляя темпа. Сзади нарастал оглушительный рёв — глухой гул, отражаясь от стен, настигал их всё быстрее.
Клубок мчался впереди, оставляя за собой тонкую багровую нить — будто кровавый росчерк в темноте. Он вёл их сквозь лабиринт коридоров: мимо колонн с застывшими каменными лицами, мимо запертых дверей, за которыми чтото скреблось и шевелилось, будто рвалось наружу.
Оля невольно оглянулась — и тут же пожалела: из теней выступили бесчисленные силуэты. Они текли по полу, словно густая чёрная вода, неумолимо смыкаясь вокруг.
— Не смотри! — выкрикнул Кащей, но голос потонул в новом раскате грохота.
Тени множились, стягиваясь в кольцо. Казалось, само пространство шептало: «Ты не можешь бежать вечно». Грохот катился по коридорам, как лавина, сметая всё на своём пути.
«Она моя, я не отпущу!» — навязчивая мысль вспыхивала в сознании Мора снова и снова.
Кащей молчал, стиснув зубы,прикрывая спину девушки собой. Клубок вдруг резко свернул в узкий проход. Кащей толкнул Оляну вперёд, заслоняя её собой, будто живым щитом.
— Ещё немного, — прошептал он, почти беззвучно, так, что услышала, наверное, только она. — Ещё чуть - чуть…
Впереди наконец забрезжил свет — белый, холодный, но такой живой, что от него почти больно было смотреть. Он казался нереальным, но это был он — выход.
Едва впереди мелькнул тот самый портал Чернобог щёлкнул пальцами. Клубок рассыпался на тонкие нити, а портал в тот же миг резко зарос густым плющом, будто его и не было.
Мор оглянулся и рывком закрыл собой Олю. В его руках вспыхнул меч: ледяное пламя обжигало кожу, но он не отступал. Тени, тягучие, словно смола, тянулись к ногам Кащея, оплетая его всё плотнее.
— Не уйдёшь от меня! — прорычал Чернобог.
Оля заметила знакомый блеск. Призрачная игла замерцала в руках Чернобога, чудовище вдело иглу в копьё, которое крепко стиснуло в ладони, и замахнулась в их сторону. Резкий свист разрезал тишину.
Она метнулась к Кащею, закружилась вокруг него, и лишь коротко вскрикнула. Этот крик застыл на её губах, так и не став полноценным зовом. В следующий миг она мягко обмякла и осела в его руках. Кащей не сразу понял, что произошло.
Он оглядел её с головы до ног, и расплывающееся тёмное пятно на рубахе наконец ударило по сознанию. Чернобог тяжело дышал, упиваясь разворачивающейся драмой. Кащей провёл пальцами по щеке девушки. Её стеклянный взгляд застыл на его губах, а рука безвольно скользнула вниз.
— Что же ты наделала… — прошептал Мор.
Чернобог небрежно махнул рукой:
— Ты больше здесь не нужен. Мне нет смысла тебя держать. Её душа и так будет у меня.
Он распахнул врата чертога. Мор всё ещё не верил, не понимал, что происходит. Он надавил на грудь девушки — и из-под кожи показалась серебряная игла, в которой таилась его вечная жизнь.
Кащей схватил иглу и переломил её пальцами. Он надеялся, что вместе с ней рассыплется и проклятие, и вечность, и пустота внутри него. Но ничего не произошло. Игла сломалась, а он остался тем же — бессмертным, опустошённым, с единственным чувством, которое не могло раствориться: гнетущей болью утраты, сжимавшей сердце до хруста.
Он бережно поднял тело девушки на руки и медленно побрёл к выходу. Вокруг клубился туман, разбавленный серым смогом. Впереди виднелся мост, под которым неторопливо текла река Смородина.
Смрад, поднимавшийся от воды, забивал ноздри, а пленённые души тянули щупальца к его ногам. Но Кащей смотрел вперёд спокойно. «Она прекрасна даже сейчас, даже мёртвая», — пронеслось у него в голове. Он шёл по мосту, не разбирая дороги. Ноги сами несли его туда, где когда-то был её дом, туда, где ждала её Яга.
Яга вышла из дома, учуяв знакомый аромат мелиссы, счастливая, она выглянула на улицу и вздрогнула.
— Нет, нет, нет! Проклятый, извёл, погубил! Убийца! Чтоб ты сгнил в своей вечности, чтоб никогда не знал покоя!
Старуха рухнула на землю и обняв мёртвую дочь протяжно завыла.
На крики сбежались люди — студенты, учителя.
Они стояли поодаль, не смея подойти. Яга рыдала и выкрикивала проклятия, глядя на чудовище перед собой. Старуха сорвалась с места и кинулась на Кащея: колотила кулаками в грудь, царапала, вопила, пока силы не оставили её. Она осела на землю, а Мор по-прежнему стоял неподвижно, не защищаясь, не моргая. В его глазах не было ни злости, ни оправданий — только пустота.
Тихо, почти беззвучно, он произнёс:
— Похороните её в Чаще Богов.
Развернулся и пошёл прочь. Толпа расступилась, пропуская его. Он шагал мимо ивы, мимо озера, и никто не окликнул, никто не остановил. Тем временем Мор не оборачивался. Ледяные слёзы катились по его щекам, обжигая кожу. Он шагал, не смея оглянуться на тех, кто остался позади.
Едва за его спиной сомкнулись двери, всё внутри него рухнуло. Он метался по комнате, круша всё, до чего мог дотянуться. Портреты предков летели со стен и разбивались вдребезги. Мечи в углу рассыпались осколками, книги вспыхивали, не успевая коснуться пламени. Змеи в террариуме бились о стекло, шипя и сворачиваясь в тугие клубки. Он рвал паутину, ломал мебель, рассыпал монеты, которые взрывались под ногами фонтанами ржавой пыли, наполняя воздух серой взвесью.
Он кричал беззвучно — так страшно, как не кричал за всю свою тысячелетнюю жизнь. А потом рухнул на колени среди обломков, среди золота и праха своих предков, закрыл лицо ладонями и заплакал.
Месяцами Мор не выходил на свет. Он лежал в густой тени, и тело его покрывалось язвами. Он голодал, упорно отвергая даже крохи пищи, будто наказывал себя за каждую прожитую минуту. Перед ним стояло серебряное блюдце, измазанное сухой кровью. В его тусклом отражении он видел лишь лицо мёртвой девушки — и не мог отвести взгляд.
В покои вошла Яга. Остановилась, вгляделась в его измождённый силуэт и твёрдо произнесла:
— Хватит чахнуть, Кащей. Довольно тебе.
Он не ответил. Даже не повернул головы — словно и не слышал вовсе.
— Она знала, на что идёт, — Яга шагнула ближе и тихо добавила: — Я тоже старая… набросилась на тебя, а ты всё-таки вернул её домой.
Кащей молчал, тогда старуха решительно потянула его за руку. Он не сопротивлялся — просто поддался, опустился на корточки, будто силы разом покинули его.
Яга промокнула его пересохшие губы квасом и тяжело вздохнула:
— Выходи на свет, Кащей. Приди на могилку дочери моей. Отдай дань уважения. Так и быть — прощу тебя.
Он медленно поднял на неё глаза.
— Зачем? — прошептал он едва слышно.
— Потому что она бы этого хотела, — ответила Яга, голос её дрогнул, но не сломался. — И потому что ты не имеешь права гнить здесь, пока она лежит в сырой земле. Ты не имеешь права прятаться от её памяти.
С тех пор Кащей каждый день приходил в Чащу Богов, к мягкой земле у подножия идола Богини Матери. Каждый день он опускал цветы на её последнее ложе и плакал.
Игла была сломана, но смерть так и не пришла к нему. Просто вечность перестала быть бесконечной. Теперь она стала медленной, тягучей, как смола. Теперь она измерялась не веками, а днями, которые он отсчитывал у её могилы.
Вскоре завеса, что спасала мир от чужих взглядов, рухнула. Новые боги перекрыли старые пути, переписали законы мироздания, и прежний порядок рассыпался, как высохшие кости.
Яга ушла в болота — туда, где всем ведьмам было отведено своё место, где земля сама принимала их силу и растворяла в себе. Кащей остался, он был упокоен рядом с Олей, фиолетовые цветы оплетали его могилу, путая своды покосившихся идолов.
От школы, где когда-то звенели голоса учеников, остались лишь голые стены и развалины. Лес медленно затягивал школьные угодья в свои лапы, поглощая камни и ступени.
Завеса растворилась и отдала этот кусочек земли новому миру. Однажды на этом месте будут жить люди и рассказывать сказки о былых временах под стрекотание сверчков, так и не обратив внимание, как две русалки хныкают у берега.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
