Обложка Не смей меня касаться

Не смей меня касаться

Вэй Хэ

0% прочитано
Стандартный
Вэй Хэ

Не смей меня касаться

Глава 25. Не о товаре

Я наблюдал за сестрицей с первого этажа. Она сидела там же, где и в прошлый раз — у стены, спиной к опоре, лицом к выходу, и вполоборота к тому самому смазливому куртизану. Не потому, что стесняется, — Ян Хуэй не умеет. Просто так видно и зал, и его лицо одновременно. Разговаривать с человеком и следить за его руками — правильная привычка. Правильная и старая: такую ставят не в приличных домах, а там, где учат выживать.

— Господи-и-ин, — протянула девушка мне над ухом, поднося виноград. — Попробуйте виноградинку. Хихи.

Я улыбнулся как умею. Девять из десяти девушек от этой улыбки тают, десятая уходит в умственный спор — статистика стабильна, как налоги. На Ян Хуэй не действует ни та ни другая. Для работы — идеально: человек, которого не берут ни лесть, ни улыбка, читается только по фактам.

Канарейки вокруг защебетали. Приятно, спору нет. Вредно лишь тем, кто путает приятное с полезным.

Кстати...

Пилюля Наньгун. «У меня есть одна» — и тон человека, который рассказывает о том какая погода будет завтра. Две гипотезы: либо сестрица придаёт пилюле меньше цены, чем весь мир, либо меньше цены — себе. Первая говорит о силе, вторая — о трещине. Две недели наблюдений — и ни одной зацепки, что именно верно. Редкий случай: человек, которого я не могу просчитать на три хода. Обычно на третьем ходу люди предсказуемы на девяносто процентов. С ней сложнее — оттого интереснее.

Разбор вчерашнего. Она молчала о свитке — безупречно, без трещин. Я бы поверил, не будь осведомлён. Потом призналась сама, без допроса. Мотивы перебраны: страх — нет, она глотает его не моргнув; выгода — нет, не предлагал. Осталась переменная, которую я по ошибке пропустил: «стыд». И вот тут впервые в моей записной книжке появилась пометка «под вопросом». Неприятно. Помечать «под вопросом» я привык чужие сведения, не собственные выводы.

Баосюнь — мой друг. Что-то узнал о создателе пилюли — и останавливать его нет смысла, даже если сестрица готова вручить мне готовую даром. Во-первых, друг с зацепкой — это вторая пара глаз. Во-вторых, мне как главе сети нужны сами сведения: пилюля — вещь единичная, а сведения о её создателе — вещь тиражируемая. Хороший делец всегда берёт чертёж, а не один образец.

И ещё. Я чётко запомнил, как поперхнулась сестрица.

Люди так делают от горячего, от перца, от лжи. Это было не то, не другое и не третье. Это был короткий спазм человека, который в потоке разговора услышал то, чего не ждал услышать, — и проглотил реакцию вместе с чаем. Почти проглотил. Я веду протоколы несколько лет; случайность от реакции на слух я отличаю, как отличаю настоящую монету от фальшивой — по звуку.

Вывод, который напрашивается сам, стоит лишь не мешать ему: сестрица знакома с создателем пилюли Наньгун. Возможно, давно. Возможно — ближе, чем готова признать даже себе. И тогда её «у меня есть одна» обретает новый оттенок: она говорила не о товаре. Она говорила о чём-то своём.

Ладно. Довольно. Пора возвращаться к насущному: красиво транжирить деньги и выглядеть при этом безупречно. Второе у меня врождённое, первое — тоже, так что задача сводится к поддержанию репутации.

Когда же ты уже заметишь нас, Дунсянь? Ладно, меня не замечаешь — я мужчина. Но жрицу-то чего? Мало кто может от неё глаза оторвать. Даже я не могу. Чего уж тут.

...Опять о ней. Мысли, по местам, Юй Фэн. Если бы кто-нибудь из моих агентов позволил себе столько отвлечений на один объект наблюдения, я бы уволил его за профнепригодность.

Я поднял взгляд. Куртизан протягивал сестрице ладонь. Красив — что греха таить: спокойное лицо, почти безучастное, ни к чему не приковано и ни от чего не прячется. Улыбается он, судя по прошлым наблюдениям, редко; руки держит ровно, лишних жестов не делает. Такое самообладание не покупают даже с чином — его либо оттачивают годами, либо получают с рождения. В обоих случаях передо мной не просто украшение, а предмет для проверки.

Ян Хуэй покачала головой.

Без слов, без улыбки, одним движением подбородка — и я готов поспорить на свою сеть, что если бы на его месте стоял я, веер встретил бы эту ладонь ударом по лбу.

Она поднялась — легко, без единого лишнего движения, как человек, который встаёт сотню раз в день в незнакомых залах, — и направилась в южное крыло. К Сяо Юнье.

Итак, действие началось. Ян Хуэй идёт вытравливать правду у первой куртизанки Лояна, лис сидит внизу и делает вид, что ему нравится виноград. С точки зрения тактики — всё безупречно: она вступает в игру с позиции неизвестности, я прикрываю её снизу, никто не смотрит в её сторону, кроме одного идиота с первого этажа.

— Господи-и-ин! Может, прочтёте ещё стихотворение? — невинно пыталась умаслить меня одна из куртизанок.

Имена не запоминал. Память у меня прекрасная — вопрос не в ней. Вопрос в целесообразности: имя — это крючок, а крючков у меня достаточно, и развешивать лишние над столом с виноградом я не намерен.

— Ещё не время, девицы, — посмеивался я. — Стихи идут после второго блюда, не раньше. Преждевременная поэзия портит аппетит.

Ответ не содержал ни капли остроумия, но смех всё равно прошёлся по столу. Канарейки смеются не с моих слов, а на сам факт, что я говорю. Это упрощает задачу — от меня требуется лишь голос и видимость внимания, на содержание спроса нет.

Я чуть расслабленней облокотился на диван.

Внезапно почувствовал ауру тёмного заклинателя. Но вот вычислить, от кого тянет, среди этой толпы — задача не из простых. Тут народу столько, что даже если бы у каждого на лбу висела табличка «я злодей», я бы всё равно не успел прочесть.

Вряд ли это Дунсянь. Сильные умеют прятать ауру — это у них вроде базового навыка, как у официанта не расплескать суп. Так что если я его не чувствую, это не потому, что мы когда-то перекинулись парой слов, а потому, что он просто не хочет быть замеченным.

Значит, кто-то другой. Либо новичок, который ещё не научился прятаться, либо самоуверенный тип, которому кажется, что раз он в дорогом халате, его и так все боятся. Второй вариант, кстати, встречается чаще.

Если аура чувствуется, значит, работает заклинание. Не какой-нибудь сувенирный амулет «на удачу», а настоящая рабочая штука. И почти наверняка на ком-то из посетителей. Не на вазе и не на двери — на человеке.

Признаться, будь я из Древа Агонии, я бы тоже открыл тут филиал. Место идеальное: эмоции кипят, слухи летают, все друг на друга косо смотрят — подпитывайся энергией и собирай сведения.

Но сейчас не время мечтать о карьерном росте в рядах злодеев. Надо разбираться.

Я покрутил головой и сделал вид, что очень увлечён виноградом. А на деле прислушивался к этому самому «сквозняку». И он тянул слева, ближе к колоннам, где сидят те, кто явно хочет выглядеть незаметными — в дорогих, но неброских одеждах. Классика: хочешь спрятаться — надень что-то дорогое и неяркое. Работает почти всегда.

На плече у третьего — голова куртизанки. Держится неестественно ровно. В этом доме за «сон на смене» выгоняют сразу. Значит, не усталость. Вариант один: заклинание. Либо удержание позы, либо усыпление, либо имитация бессознательного состояния. В любом случае — маркер активной работы.

Задача: зафиксировать лица и маркеры, не привлекая внимания.

Я поднялся — чуть резче обычного, чтобы это выглядело как порыв, а не расчёт. Выбрал девушку, стоявшую между мной и колоннами, и двинулся к ней.

— Красавица, — схватил её за руку, не давая времени на отказ, и тут же облокотился на колонну, придерживая девушку за талию. Позиция: я — у опоры, она — передо мной, спиной к троице. Идеально.

Невзначай поправил прядь волос, будто она мешала, и склонился к её уху — будто собираюсь шепнуть что-то личное. На деле — угол обзора.

Непримечательны — именно такие и запоминаются хуже всего: ни шрамов, ни ярких украшений, ни той самой неловкой черты, за которую цепляется взгляд. Но я запомнил. Ракурс, наклон головы, как держат плечи — этого хватит, чтобы выцепить их в любой толпе.

Присел с девушкой за столик — почти рядом с тем местом, где стояли. Держу улыбку, киваю, будто слушаю её болтовню про украшения и сплетни. А сам краем глаза слежу за колоннами.

Как только они выйдут из павильона, отправлюсь вслед за ними и прослежу. Держаться на дистанции, не светиться — стандартная схема. Если ничего интересного не увижу — допрошу. Тихо, без лишнего шума, там, где свидетелей не будет. У меня свои методы: не громкие, но убедительные.

Давно уже не рыскал сам, не искал следы, не считал шаги. В последнее время всё это делали мои люди — аккуратно, по инструкции, без лишней суеты. Удобно, но… скучно. Как есть только бульон, когда знаешь, что где-то жарится мясо. Вроде сыт, а вкуса нет.

Прозвучит смешно, но, наверное, моё время снова начало движение в тот день, когда неизвестный заказал у меня информацию о свитке. Когда судьба столкнула меня с сестрицей. До того дня я раскладывал людей по ячейкам: полезный, опасный, нейтральный. А она не влезла ни в одну. Она — как внезапный порыв ветра, который сбивает все расставленные фишки.

Ян Хуэй намного интереснее свитка девяти путей, части которого все так старательно ищут. Свиток можно выучить, можно расшифровать, можно разобрать на символы. А её не разобрать. Она — свиток, который не поддаётся чтению: каждый раз, когда думаешь, что понял строчку, она переворачивает страницу и начинается новая глава. И ты не знаешь, будет ли это буря или рассвет, но точно знаешь — скучно не будет.

И от этого мне весело. Не по-детски, не от лёгкости, а от того самого азарта, когда понимаешь: ты стоишь на краю, впереди — неизвестность, но рядом есть тот, кто не даст упасть. Даже если сначала толкнёт, чтобы проверить, удержишься ли.

Третий наконец поднялся — медленно, будто тяжесть мира давит ему на плечи, а не куртизанка. Остальные двое тут же встали следом. Движение скоординированное, без лишних слов. Значит, не гости, не случайные знакомые — команда.

Я не тороплюсь. Допиваю глоток, улыбаюсь девушке, будто она только что рассказала самую смешную шутку в мире.

— Прости, красавица, — говорю легко, чуть склоняя голову. — Тут кое-что требует моего внимания. Но если вернусь — обязательно найду тебя снова.

Она хлопает ресницами, улыбается — довольна. Отлично. Пусть думает, что я просто ветреный гость.

Встаю. Не резко, но и не медля. Двигаюсь к выходу, держа дистанцию, позволяя им уйти вперёд.

Я тихо передвигался, приглушая своим ветром лишние звуки — не магия, а отработанный навык: шаг, выдох, смещение, чтобы ни один камешек не хрустнул под сапогом.

Их разговор долетал обрывками, но я ловил каждое слово.

— Господин же сказал не трогать куртизанок! Мы должны собирать отрицательные эмоции только у гостей! — прорычал тот, что был на голову ниже остальных. Голос у него был резкий, будто он сам себя пытался убедить в собственной правоте.

— Он не узнает. А у этой девушки были очень сильные негативные эмоции. Она хотела покончить собой. Мы сделали работу, которую получили бы только максимум за десятерых посетителей, — спокойно ответил второй. Слишком спокойно для оправдания. Значит, не оправдывается — убеждает напарника. И делает это не впервые.

Третий — тот самый, с неподвижной куртизанкой — молчал. Только чуть наклонил голову, прислушивался не к словам, а к чему-то внутри себя.

Я замер у края переулка, сливаясь с тенью. Логика складывалась быстро и неприятно.

Во‑первых, они не просто «собирают эмоции» — они нарушают прямой приказ. Значит прямо сейчас действуют по собственной инициативе.

Во‑вторых, куртизанка — не случайная жертва. Они целенаправленно выбрали её из‑за силы эмоций. Это не сбор «по мелочи» — это целенаправленная добыча. Они хотят получить концентрированную тьму, и быстро.

В‑третьих, фраза «он не узнает» — ключевая. Значит, есть «он», перед кем надо отчитываться. Дунсянь.

Оставалось понять, куда они пойдут дальше. Если к тайнику — можно накрыть всю цепочку. Но сейчас рано. Хватать звено — значит спугнуть змею: она уползёт, а ты останешься с куском хвоста. Мне нужна голова.

Узнаю, где хранят сосуд, и пока оставлю их в покое. Пусть думают, что всё под контролем. Пусть спокойно дойдут до точки и закроют дверь. Эта дверь мне потом пригодится.

Сейчас важнее Дунсянь.

Я держался на дистанции, не сближался. Они шли быстро, но без суеты — маршрут знакомый, местность своя. Прошли мимо старой лавки с разбитыми фонарями, свернули в проулок — тут редко ходят гости, зато часто ходят те, кому нечего показывать.

Они остановились у глухой стены. Не у двери, не у ворот — у самой стены, будто собирались пройти сквозь неё. Тот, что молчал, поднял руку и провёл пальцами по кладке — не хаотично, по чётким точкам. Я запомнил последовательность: третий камень сверху, второй слева, потом на два вниз… да, вот оно.

Стена чуть дрогнула, и в ней проявился контур двери — там, где секунду назад его не было. Иллюзия, маскировка, заклинание — неважно. Важно, что теперь я знаю точку входа.

Они шагнули внутрь. Дверь закрылась, контур растворился, будто его и не было.

Я не пошёл следом. Рано. Сейчас главное — не попасться на подглядывании. Главное — зафиксировать.

Теперь можно уходить. Тихо, не спеша, тем же путём.

Я видел. И я запомнил.

Путь обратно занял меньше времени — знакомые улицы всегда короче. К павильону подошёл спокойно: пусть со стороны думают, что я просто вышел проветриться. Внутри всё ещё шумело: канарейки пели, вино лилось — обычный вечер в необычном месте.

Со стороны южного крыла послышался грохот — будто выбили дверь. Или стену. Или и то и другое разом. Значит, я вернулся вовремя. А у сестрицы всё пошло не так гладко, как она планировала.

Я слился с толпой и вместе с остальными прошмыгнул наверх. Все столпились у комнаты, где обычно принимала Сяо Юнье. Она была пуста. Стол опрокинут, чайник валяется у стены — разговор закончился раньше, чем планировалось.

Кто-то мягко ткнул меня в плечо чем-то твёрдым. Обернулся — Ян Хуэй. Выглядела недовольной. Под всеобщий шум махнула головой, приглашая следовать за ней. Даже когда хмурится — выглядит мило. Но вслух я это не скажу: у неё и без того плохой вечер.

Когда мы вышли из павильона, она не проронила ни слова. Сильно задумалась. Это было тревожнее любого крика.

— Сестрица, что произошло?

— Думаю, я видела Дунсяня, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие.

Я шокированно поднял брови, пытаясь угнаться за жрицей, что двигалась слишком быстро, без прежней грации.

— Что? Когда?

Она раздражённо вздохнула — мы направлялись по дороге к поместью купца.

— Сяо Юнье… Эта чертовка близка с этим разукрашенным извращенцем.

— Разукрашенным извращенцем? — усмехнулся.

— Дунсянь, — посмотрела она на меня с высокомерием, как на дурака. — Я начала свой допрос как обычно. Главная задача этого павильона удовольствий — это...

— Сбор отрицательных эмоций, — перебил я.

— Откуда ты...? — веер у её лица остановился.

Я чуть посмеялся, а она, закатив глаза, отвернулась. Продолжили разговор мы только тогда, когда вернулись в поместье.

Лу Гуанхэн подготовил нам ужин. Я попросил перенести его в покои сестрицы — блюд вышло много, все сытные. Сестрица притронулась лишь к чаю, а затем вернулась к разговору. Неужели я так плохо питаюсь, что ей даже не по вкусу это изобилие? Нет. Просто у неё на уме что-то поважнее еды. И это что-то мне явно не понравится.

— Отрицательная энергия, которую они собирают, является одним из ключевых элементов для создания идеального сосуда для души владыки демонов.

Я отставил чашку. Медленно. Чтобы успеть обдумать услышанное до того, как рот откроется раньше головы.

— Сосуд? — переспросил я. — То есть всё это время насмотревшиеся на павильон гости были не просто кормовой базой, а заготовкой?

Она кивнула, и по её лицу стало ясно: это лишь верхушка.

— Душа владыки демонов запечатана под формацией свитка девяти путей. Но прежде чем печать снимать, нужно создать сосуд, который сможет выдержать его душу, — Ян Хуэй говорила ровно, но я знал её достаточно давно, чтобы уловить лёгкое оживление в голосе. Ей это нравилось. Разгадка ближе — и жрица расцветает так же, как ростовщик, слышащий про новый процент.

Другой бы подумал, что она спокойна. Я видел: она уже строит план.

— И откуда это знать обычной куртизанке? — я задал вопрос по логике цепочки: сначала звено, потом следующее.

— Сяо Юнье необычная куртизанка, — она подняла палец, отбивая каждый пункт в воздухе, словно считала прилавок. — Она член культа Древа Агонии. Как их распределяют по рангам, не знаю, но, как она сама разъяснилась, она на ступень ниже Дунсяня.

— Важная шишка.

— Под моими пытками она прокололась о том, что я уже рассказала тебе ранее, лис. — Ян Хуэй разложила веер и повела им медленно, как торговка, разворачивающая ткань перед покупателем: сначала одно, потом — другое. — Когда я спрашивала о хозяине павильона, она молчала так, будто на кону её собственная жизнь. И тут интересно другое, лис. Люди молчат о деньгах из жадности. О грехах — из страха. А про него она молчала так, как охраняют не тайну, а любимого человека. Её сердце выдало всё ещё до первого моего вопроса — я лишь сделала вид, что не заметила. Допрос, знаешь ли, похож на торговлю: ты предлагаешь вопрос, а собеседница торгуется молчанием. Но когда любовь стоит на весах, покупатель всегда проигрывает — она отдаст всё, лишь бы не отдавать его.

— Так, — я подался вперёд, и чашка тихо звякнула о стол. — Значит, слушай, что я понял. Она боялась не за себя. Она боялась, что ты выйдешь на Дунсяня. И когда прокололась — сбежала. Или сбежала не она?

— Думаешь, какая-то куртизанка смогла бы сбежать от меня? — фыркнула сестрица чуть обидчиво. — В комнату как тень ворвался некто сильный. И судя по её взгляду, это был Дунсянь. Та же нежность и беспокойство в глазах, что в момент моего допроса.

Она провела пальцем по краю чашки — медленно, с нажимом, будто стирала с него невидимую грязь. Самообладание держалось, но на грани: я слышал это по голосу, ледяному и слишком ровному.

— Этот разукрашенный павлин, — продолжила она, и каждое слово выходило отточенным, — силён. Когда я атаковала его своим ядовитым туманом, он возвёл вокруг себя и девчонки барьер. Весьма мощный. Такой могут создавать только практики высокого уровня. Потом он выбил окна и, схватив куртизанку, вылетел из комнаты на двух клинках. Представь мою радость, лис: я, седьмой апостол бездны, стояла посреди деревянных осколков и любовалась чужой спиной. Туман рассеялся, окна пусты, а в минуту, когда я была ближе всех к успеху...

Она отставила чашку. Аккуратно. Слишком аккуратно — так ставят на стол предмет, который очень хочется разбить.

— И так… — я закинул кедровый орешек себе в рот. — Выходит, тебе в павильон удовольствий дорога закрыта. Да и нам теперь не стоит показываться на людях вместе, если мы всё ещё планируем работать по той же схеме. Правда, сейчас она уже не единственный вариант.

Жрица облокотилась подбородком на руку и взглянула в окно, глубоко вздохнув. Свет уличных фонарей играл с её изумрудными глазами. Лесная фея.

Я улыбнулся, отметив про себя, что сейчас не время думать об этом.

— И какая же схема у тебя ещё имеется, лис? Нельзя было воспользоваться ей раньше?

— Сегодня в павильоне я наткнулся на трёх весьма интересных персон…

И я рассказал вкратце всё, что успел узнать. Про ауру, тянувшую к колоннам. Про неподвижную куртизанку на плече. Про разговор в переулке — приказ собирать эмоции только у гостей. Про стену, которая открывается по трём камням, и про метку, что я оставил рядом.

Сестрица слушала молча. Веер лежал на столе, и ни разу за весь рассказ она им не повела — а это у неё верный признак того, что она слушает по-настоящему, а не делает вид.

Когда я закончил, она помолчала ещё пару ударов сердца, а потом улыбнулась.

Я застыл.

Улыбка была редкостная. Обычно она лишь приподнимала уголки губ — съязвив или отреагировав на какую-нибудь мою глупую шутку. Сейчас же всё было иначе: спокойно, без привычной колкости за этим движением губ. Просто улыбка.

— А ты времени зря не теряешь, — сказала она.

— А? — умно откликнулся я.

— Признаю, что ты полезен. Почти как фонарик в тёмном коридоре: не совершает подвигов, но без него гораздо проще не споткнуться.

— Сестрица делает мне комплимент, — я наконец пришел в себя и откинулся на спинку кресла. — Беру перо, записываю. Позже продам эту фразу на базаре как реликвию.

— Дурак… — Ян Хуэй фыркнула от смеха. Не громко, не заливисто — тихо, почти себе под нос. Но я расслышал. И решил не позориться дальше.

В небе показалась птица, сотканная из уже знакомой мне ци. Послание от Пэй Лин. Она сияла цветом слоновой кости, присела на краешек подоконника так же решительно, как обычно действовала её хозяйка. В зубах держала свёрток — по силуэту угадывалась небольшая коробочка.

— Кажется, пилюля доставлена, лис, — негромко и монотонно произнесла жрица, а затем развернула свёрток.

Короб был нефритовый. Она впустила внутрь свою ци — крышка отозвалась не сразу, а как бы нехотя, будто поддакивала только ей одной. Реагировал на её энергию. Удобно. И неудобно для всех остальных.

— Пилюля, — я поднялся с кресла и подошёл ближе, стараясь не дышать на коробку. — Правда та самая? По цене которой можно купить целый город?

— Не преувеличивай. Твоих денег хватило бы разве что на половину города.

— Половина тоже деньги, сестрица.

Она сняла крышку. Внутри, на шёлковой подушечке, лежала пилюля — тёмная, с мелкими золотистыми прожилками.

А потом Ян Хуэй просто двинула её ко мне. Без торга, без условий, без той паузы, которой обычно вымаливают благодарность. С такой простотой, что я наконец понял: для неё эта пилюля и правда ничего не значит.

Пилюля Наньгун. Пилюля, способная залатать треснувшее духовное ядро. Целители за неё отдали бы дома, секты за неё перережут друг другу глотки. А для неё — маленькая коробочка на подоконнике.

— Принимай мои извинения, лис. Извиняюсь я редко, но, видимо, эффектно — судя по твоему шокированному лицу.

Я не ответил. Не потому, что гордость не позволяла. Потому что горло сжалось, а слова куда-то потерялись — в первый раз за очень долгое время.

Ко мне пришло облегчение. Настоящее, тяжёлое, как груз, который таскал на плечах и забыл, что таскаешь. Тело разом повалилось обратно на стул — ноги вдруг решили, что держать их больше не обязательно.

Мой друг. Тот, кого я не смог уберечь. Тот, чьё духовное ядро треснуло в тот день, а вместе с ним треснуло и всё, к чему он шёл. Месть, которую я свершил за него, ничего не вернула: я отомстил, но болото не высохло. Он всё так же лежал в нём — живой и не живой одновременно.

А пилюля вернёт. Его мечта снова обретёт возможность сбыться. Не через мою месть, не через мою ярость — просто потому, что женщина, которую я знаю меньше года, протянула коробку и не попросила ничего взамен.

Я взглянул на жрицу. Тихо улыбнулся — без привычного лисьего лоска, просто улыбнулся.

— Знаешь, сестрица… я ведь готовился к тому, что ты передумаешь. Готовился к торгу. Прикидывал, что ты за неё захочешь. Даже пару вариантов отработал.

— Я знаю, — она привычно взмахнула веером у своего лица. — Ты всегда готовишься к торгу. Потому и проигрываешь тем, кто не торгуется.

— Это угроза или урок?

— И то и другое, — она снова подошла к окну. Птица из ци ещё сидела на подоконнике, терпеливо, как и её хозяйка. — Иди уже. Мне ещё нужно отправить своё письмо.

Я пожал плечами и направился к двери. На пороге остановился.

— Сестрица.

— М?

— Спасибо.

Пауза была ровно такой длины, чтобы я успел пожалеть, что сказал это вслух.

— Знаю, — сказала Ян Хуэй. — Уходи.

И я ушёл. Впервые за долгое время — с лёгкими плечами.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге