Обложка Нечаянный тамплиер

Нечаянный тамплиер

Августин Ангелов

0% прочитано
Стандартный
Августин Ангелов

Нечаянный тамплиер

Глава 1

Все началось банально, с пандемии. Григорий Михайлович Родимцев подхватил ковид. Болезнь показалась ему обычной, вроде бы, простудой. Недомогание прихватило на работе. В первой половине дня он еще мог читать лекции курсантам в обычном режиме, а после обеда пришлось отменить прием зачетов у третьего курса, и со службы Родимцев отпросился. Пока добрался до квартиры, все тело уже ломило. К вечеру пропал нюх и изменился вкус, а температура тела взлетела за тридцать девять. Парацетамол помогал плохо. На следующий день начался кашель. Но, он все еще думал, что само пройдет, приговаривая, что леченая простуда проходит за семь дней, а нелеченая за неделю. Он поговорил по телефону с начальником училища и попросил отпуск за свой счет на эту самую неделю, продолжая считать, что заразился обычным ОРЗ.

Здоровье до этого редко подводило Григория Михайловича. В свои шестьдесят восемь он редко обращался к врачам. Спиртным не злоупотреблял, курить бросил, а армия дала Родимцеву неплохую закалку. В отставку он вышел подполковником. Преподавал тактику в высшем общевойсковом командном училище. Получал военную пенсию и еще зарплату. Жил в трешке в хорошем районе Петербурга, на Московском проспекте. Построил двухэтажный дачный коттедж в пятнадцати километрах от кольцевой дороги на участке в пятнадцать соток. Устроил жизнь дочке, выучив в престижном вузе и купив ей отдельную квартиру. И все было бы у Григория Михайловича хорошо, если бы не эта внезапная болезнь.

Только на пятый день, когда понял, что легче не становится, Родимцев разрешил жене вызвать врача. Сделали тест и забрали в больничку, где в «красной зоне» лежали еще много таких же бедолаг. Дышать становилось с каждым часом все тяжелее, и его подключили к аппарату ИВЛ. Умирал Григорий Михайлович нудно и трудно. Промучился около суток, в какой-то момент сердце его не выдержало и остановилось. Последовала темнота, а потом произошла яркая вспышка, и он очнулся на новом месте.

Читал Родимцев, конечно, про всяких там попаданцев. Да и про загробную жизнь с переселением душ книжки ему попадались. Но не верил он, разумеется, в такую чушь. А тут внезапно обнаружил, что очухался совсем не в больничке, а в каком-то другом месте, где было жарко, а с безоблачного неба нещадно палило солнце. И разговаривали вокруг совсем не по-русски. Но, он почему-то понимал этот язык.

— Эй, ты жив, брат Грегор? Хорошо же тебя по голове палицей приложили! Вон, весь твой шлем помялся. Я думал, что ты умер! — произнес склонившийся над ним человек, который явно не имел никакого отношения к больничным врачам. Одет он был, как реконструкторы средневековых рыцарских побоищ: белая накидка с красным крестом и стальные наплечники поверх кольчуги с длинными рукавами. Только все это одеяние покрывали свежие красные брызги, очень похожие на кровь, а на кожаной перевязи висел меч в ножнах.

Родимцев сразу понял, что лежит он на спине, глядя прямо в небо, и обращаются к нему.

— А ты кто? — выдавил из себя Григорий Михайлович, совершенно не понимая, где это он. И, к его большому удивлению, говорил он сам тоже не по-русски, а на том же наречии, напоминающем французский язык, на котором общались люди вокруг него. Голоса окружающих он слышал, но пока не видел никого, кроме того человека, что склонился к нему.

— Ну вот, по башке от сарацина получил, и мозги отшибло? Я же Тобиан, такой же брат ордена, как и ты, да еще и твой друг. А еще меня Тобиасом называют на латинский манер, — представился незнакомец.

— Тогда помоги подняться, по-дружески, — попросил Родимцев этого странного парня. На вид тому было лет двадцать, не больше. И он был рыжим и конопатым, с голубыми глазами и носом-картошкой на круглом лице. Но здоровый малый. Ростом высок, да и в плечах широк, а руки толстые и с мощными пальцами. Настоящий богатырь.

Григорий осознал, что все симптомы его болезни куда-то делись. Не было больше ужасного чувства нехватки воздуха и даже никакого следа от одышки не осталось. Ушли и все другие неприятные проявления ковида, только теперь вместо них присутствовала сильнейшая головная боль.

Когда Тобиан поднял его за руку, и Григорий перешел из лежачего положения в сидячее, он понял, что и сам одет точно также, как и все остальные люди, собравшиеся вокруг. И это не были ни горожане, ни крестьяне. Григория окружали люди, наподобие Тобиана. На некоторых из них, поверх доспехов, присутствовали белые плащи с таким узнаваемым красным крестом ордена тамплиеров. А на эту тему прочитал он очень много книг, и не только художественных, но и научных, потому что тема всегда интересовала Родимцева, так что вряд ли мог ошибаться, рассматривая характерные кончики лапчатых крестов. Воины находились прямо на поле боя. Судя по трупам людей, облаченных в остроконечные шлемы и кольчуги, побоище произошло совсем недавно, раз кровь, лужицы которой виднелись из-под трупов, лежащих на каменистой почве, еще не запеклась. Бой происходил возле ручья.

Кто на кого напал, понять не представлялось возможным, но результат показывал, что тамплиеры победили в стычке, убив больше двадцати противников и нескольких лошадей. Еще несколько раненых животных бродили без седоков поодаль. А кони тамплиеров с характерными белыми попонами, украшенными красными крестами, жадно пили воду из ручья. Совсем рядом возле Григория лежал на спине труп загорелого человека восточной наружности. Мертвый все еще сжимал в правой руке шипастую палицу на длинной ручке, а из его трупа вертикально торчал прямой меч. Небольшой круглый щит, которым оказалась прикрыта левая рука и часть груди убитого, не помог ему. Смертельный удар мечом пришелся в основание шеи, поверх кольчуги.

«Господи, куда это я попал? Ни в ад и ни в рай, а прямо к тамплиерам, что ли?» — подумал Григорий, когда его окликнул издали незнакомый человек. Этот тоже казался высоким и мощным, только был постарше Тобиаса, наверное, лет тридцати. Выглядел он темноволосым, кареглазым и загорелым, с крупным французским носом, а поверх кольчуги имел белое одеяние без рукавов, называвшееся гербовым сюрко. К тому же, сзади у него болтался пыльный белый плащ.

— Вон, наш главный сюда идет, Рене Дюрфор, — предупредил рыжий Тобиас.

— Ты жив, Грегор? Биться сможешь? — спросил командир.

— Наверное, — пробормотал Григорий, непослушными руками пытаясь расстегнуть ремешок и стащить со своей головы помятый шлем. Наконец-то с помощью Тобиаса это удалось. Шлем оказался в форме железной шляпы, на которой нарисовали тот самый тамплиерский крест. И эта странная шляпа выглядела изрядно помятой.

— Да, хорошо тебя приложил этот неверный, — произнес Дюрфор, подойдя ближе и рассматривая окровавленную голову Григория. Он и сам уже ощупал свою огромную шишку слева от макушки, стянув окровавленный подшлемник, стеганный и чем-то плотно набитый. Эта деталь экипировки, похоже, и спасла жизнь Грегору в стычке.

Еще мало что понимая и плохо соображая, Григорий поднялся на ноги. Удивительно, но он мог стоять, хотя голова и кружилась. И сразу выяснилось, что ростом он оказался не ниже этих двоих, Рене и Тобиана, а за спиной у него волочился точно такой же плащ с крестом, как и у остальных.

— Вижу, что на ногах держишься, — проговорил Рене, хлопнув его по плечу своей богатырской ладонью, отчего Григорий чуть покачнулся, но не упал.

— А верхом сможешь ехать? — спросил Дюрфор.

— Наверное, — снова односложно ответил Григорий, пытаясь определить свое состояние. Прислушиваясь к себе, Родимцев обнаружил, что, несмотря на головную боль и легкое головокружение, тело его настолько полно сил, что горы свернуть хотелось. Он внезапно осознал, что не только снова молод, но и очень крепок физически. Таким сильным он еще никогда не был. Потому сам не понимал пока, что он сможет, а что — нет.

— Тогда не забудь свой меч и умойся. Выступаем, как только лошади напьются и немного отдохнут, — произнес командир.

Родимцев никогда не служил в кавалерии, но лошадей любил. Его дочка Леночка росла болезненным ребенком, потому ей прописывали иппотерапию. Она с детства привязалась к лошадям, а ему, как родителю, приходилось ездить вместе с дочкой на конные прогулки. Так что держаться в седле он умел. Но, одно дело ехать на смирной лошадке и совсем другое — управлять настоящим боевым гнедым конем, которого ему подвел полноватый и низкорослый боец с красной буквой «Т» на одеянии, изображающей неполный орденский крест. Судя по такому знаку различия, это был сержант.

— Как там тебя? — спросил Григорий.

— Я Жюслен, мессир Рокбюрн, — представился воин. А Григорий сделал вывод, что зовут его здесь Грегор Рокбюрн, и он настоящий рыцарь, а этот факт придавал некоторую уверенность. Ведь рыцари — это элита средневековых армий.

— Подскажи, как зовут моего коня? А то по голове так в бою ударили, что и забыл, — сказал Григорий.

— Его зовут Антоний, — поведал сержант. Григорий, конечно, ожидал услышать какое-нибудь заковыристое французское имя, а оно оказалось самым обыкновенным. Ну, пусть будет Антоша, раз так.

— Он поел? — поинтересовался Григорий, поглаживая высокого гнедого жеребца с мощными ногами и высокой грудью, который выглядел сильным и очень породистым. Такой стоил кучу денег в любом времени.

Жюслен кивнул, и Григорий поручил сержанту установить обратно седло и поправить упряжь. Сам же он подошел к воде и склонился над ручьем, желая смыть кровь, которая с места удара на голове тонкой струйкой потекла и по шее. В отражении на воде он впервые увидел себя в новом виде. На поверхности прозрачной воды, играющей бликами яркого солнца, отчетливо виднелся светловолосый парень с мощным торсом и молодым симпатичным лицом. «Просто сказочный принц какой-то», — подумал про себя Родимцев. Он еще не привык к своему новому положению и рассматривал самого себя пока как бы со стороны, пытаясь абстрагироваться от непривычной реальности. Тем не менее, он промыл рану на голове, оказавшуюся неопасной, потому что под пальцами чувствовалась только большая шишка, а кровь сочилась из содранной и рассеченной кожи. Удар вражеской палицы пришелся по шлему немного вскользь, и череп не пробил.

Холодная вода немного уменьшила боль и в голове чуть прояснилось. Ополоснув голову и лицо, Григорий поднялся и, вспомнив про меч, подошел к покойнику. Родимцев за годы военной службы не раз бывал в зоне боевых действий и видел убитых людей, но вот так вытаскивать клинок из мертвого тела ему еще не приходилось. Впрочем, на войне, как на войне. И, раз в этом времени боевые действия ведутся холодным оружием, значит и ему, как человеку военному, придется приспособиться. И тут очень помогали рефлексы нового тела. Рывком выдернув меч из мертвеца, он осмотрел клинок. Металл выглядел добротным, а рукоять удобно лежала в руке. Непроизвольно Григорий пару раз крутанул оружие в воздухе. В этот момент он четко понял, что новое молодое тело, доставшееся ему так неожиданно, отлично знает, как нужно обращаться с мечом в бою. Григорий смыл водой запекшуюся кровь с кончика клинка, вытер краем плаща и убрал меч в ножны, подвешенные к поясу.

У ручья собрались десять рыцарей, значит, он был одиннадцатым. Кроме них в походе принимали участие двадцать два сержанта, которым платил жалование орден. Братьями они не являлись, а были всего лишь наемными вояками. Причем, десять рыцарей, по-видимому, были действительно бедными, оправдывая название «Орден бедных рыцарей храма Соломона». Во всяком случае, личных оруженосцев у них не имелось. Впрочем, сержанты вполне выполняли эти обязанности. Персональный оруженосец находился только при командире отряда.

— Вражеский замок совсем близко, за отрогом, — указал Рене Дюрфор на край ближайшей горной гряды, до которой было не более километра. И отряд выступил. Они обогнули горный отрог по узкой тропинке и увидели замок. Он возвышался над предгорьем, покрытым кедровым лесом. Крепость вздымалась башнями. Одинокая, но мощная. Она напоминала руку с пятью пальцами по числу башен. Нижняя, самая толстая и короткая, расположенная рядом с воротами, походила на большой палец.

По мере приближения выяснилось, что стены укрепления разрушены, а внутри никого нет. Послав на разведку пару сержантов и убедившись, что замок покинут, рыцари начали подъем, который был довольно крутым и узким. Всадники могли проезжать перед замком только очень медленно и по одному. Сделано такое было намеренно, чтобы обстреливать поднимающихся со стен и башен, а также лить горячее масло или смолу на головы штурмующих. Тем не менее, крепость не устояла.

Мамелюки Бейбарса взяли этот замок и разрушили его, как и многие другие укрепления христиан в Святой земле. Даже твердыню ордена, замок Сафед, армия султана Египта взяла не так давно. Об этом рассказал Тобиас, когда они въехали внутрь полуразрушенного укрепления. И теперь Григорий знал, в каком времени оказался. 1266-й год. Безрадостное время для тамплиеров. Еще не совсем закат ордена, но уже начало конца христианского королевства. Иерусалим был потерян более полувека назад, еще в 1187-м году, а оборона христиан в Леванте держалась на нескольких уцелевших орденских твердынях. Более или менее нормальная жизнь оставшихся в Святой земле христиан продолжалась только на узкой полоске берега, где стояли приморские города Акра, Тир, Сидон, Триполи и Антиохия. Все остальные территории левантийских христианских владений лежали в руинах.

Глава 2

Из книжек Родимцев помнил, что Бейбарс осадил замок тамплиеров Сафед седьмого июля 1266-го года. Эта твердыня преграждала путь с востока к Акре, являющейся столицей христианского королевства. Три штурма выдержали воины ордена тамплиеров в Сафеде. Но султан пошел на хитрость, пообещав выпустить из осажденной крепости всех местных уроженцев. После чего многие сержанты и наемная прислуга удрали из замка. И внутри остались только рыцари, братья ордена, а их было не так много. И они понимали, что не удержат крепость без подкреплений. Но подкрепления не приходили, а припасы кончались. И командор начал переговоры о сдаче крепости в обмен на свободу рыцарей. В конце июля замок открыл ворота. Но, вместо свободы, немногочисленные рыцари были тут же перебиты ворвавшейся толпой врагов. Султан Бейбарс отличался коварством и вероломством. После взятия Сафеда армия султана двинулась на север, чтобы осадить замок Торон, а там, где прошла армия султана Египта и Сирии оставалась лишь разоренная и выжженная территория.

Вспоминая эти события, о которых он когда-то читал, Григорий въехал в обширный двор в компании Тобиаса. От крепостной стены осталась каменная гряда высотой меньше, чем по грудь. Все остальное разобрали войска султана и куда-то увезли камни для того, чтобы предотвратить использование бывшей крепости, как оборонительного сооружения. Все башни они тоже повредили, выломав тяжелые входные двери, окованные железом, разворотив проемы в толстых стенах и обрушив лестницы, ведущие наверх. Султан не собирался кормить лишние гарнизоны. Потому предпочитал просто разрушать те захваченные крепости, которые не имели значения для его планов. Впрочем, так делали и его предшественники, начиная с Салах эд-Дина, уничтожая христианские крепости и ничего не строя взамен их.

— Неплохой был замок. Но, теперь его нужно отстраивать заново, — сказал рядом еще один молодой рыцарь, имени которого Григорий еще не знал.

— Это Тарбурон. Когда-то здесь оборонялись госпитальеры, — подсказал Тобиан.

— Они построили крепость на месте старинного сторожевого поста. Я слышал предания, что на этом месте раньше стояла древняя римская башня, — встрял в разговор один из рыцарей постарше.

По знаку Рене Дюрфора они спешились. — Братья! Здесь мы разобьем лагерь и подождем второй отряд разведчиков. Но, прежде, помолимся за свет Господа и победу над врагами, чтобы тьма ушла из этого места, — сказал командир.

Вперед вышел пожилой рыцарь-капеллан, самый старший в отряде по возрасту, с короткой седой бородкой, наверное, лет пятидесяти, полысевший, но еще выглядевший крепким бойцом. Он снял шлем, воткнул перед собой меч в землю, словно длинный крест с перекладиной в виде гарды, опустился на колени и начал читать молитву на латыни. Остальные, сделав то же самое, вторили ему. Слов Григорий не знал, но его тело четко повторяло заученные фразы, как бы на автомате, и крестилось католическим знамением. А кто-то писал, что тамплиеры плевали на крест. Впрочем, Родимцев поймал себя на мысли, что, несмотря на все прочитанные книги и статьи, он мало знает о внутренней жизни этого военного монашеского ордена, в составе которого так нечаянно оказался.

Солнце клонилось к западу, с высоты замка открывался красивый вид на долину, где протекал ручей, и раньше были деревушки левантийских франков, масличные рощи, маленькие поля и ветряные мельницы. Но теперь перед взором представали лишь руины строений и уродливые пеньки на месте деревьев. Очередная война прошла здесь.

Впрочем, военное противостояние христиан и мусульман в Святой земле почти никогда и не прекращалось, начавшись с Первым крестовым походом в самом конце одиннадцатого столетия, когда в 1099-м году крестоносцы взяли Иерусалим. И на этот раз после некоторого затишья война вспыхнула с новой силой, когда Бейбарс достаточно укрепился на троне, доставшемся ему в результате переворота, во время которого он лично зарубил саблей прежнего правителя Египта султана Кутуза в 1260-м.

В 1262 году армия Бейбарса вторглась в христианские земли Леванта, разгромив окрестности Антиохии, но отряды мамлюков откатились, получив отпор. Из-за первой неудачи Бейбарс не собирался отказываться от планов уничтожения христианского государства. На следующий год его армия устроила набег на окрестности Акры, Тира и Триполи. Крестоносцы собрали войска и через год попытались отомстить, предприняв атаку на земли вокруг Бетсана и Аскалона. Но больших успехов это наступление христианам не принесло, хотя Бейбарса в тот момент сильно отвлекли армянские войска Киликии и даже монголы. И те, и другие вторглись в его владения в Сирии, но были разбиты султаном. И весной 1265-го Бейбарс вновь атаковал крестоносцев и сходу захватил Биру, а затем и Кейсарию. В апреле мусульмане взяли замок госпитальеров Арсуф. И только тамплиеры из замка Атлит сумели в тот раз сдержать натиск. После поражения под стенами этого замка, армия султана возвратилась в Египет. Но, Бейбарс отличался упорством. Он скопил за зиму силы, и война в 1266-м вспыхнула вновь.

Григорий, он же теперь Грегор Рокбюрн, знал историю этой войны, но вот про замок госпитальеров Тарбурон прежде никогда не слышал. Зато прислушивался к разговору командира и капеллана, которые стояли неподалеку и производили рекогносцировку на местности. Из их диалога явствовало, что орденский капеллан — это второй человек в подразделении, вроде замполита.

— Они многое разрушили, но крепость еще послужит нам. Хоть стены и сломали, но само место расположено удобно. Отсюда мы сможем контролировать дорогу, которая проходит внизу. На низкую башню над барбаканом вполне можно попытаться забраться. А если мы посадим туда нескольких сержантов с арбалетами, то так просто к крепости будет не подойти, — говорил капеллан.

И из речи орденского священника Григорий понимал, что этот немолодой человек сведущ в военном деле и знает, что говорит. С точки зрения военной науки он был абсолютно прав. Действительно, стрелки с арбалетами смогут наносить урон тем, кто попробует пробираться внизу по неширокой дороге.

— Да, я тоже думаю, что укрепление еще можно использовать. Если постоянно разместить здесь хотя бы такой отряд, как наш, — согласился с капелланом Рене Дюрфор. Но добавил:

— Только стрелков нужно побольше, Годфруа. Те десять арбалетчиков, которыми располагаем мы, могут перебить разведку или патрульный разъезд из двух-трех всадников. А вот против многочисленного противника это мало поможет. Если вражеский отряд, вроде того, на который мы недавно напоролись у водопоя, подойдет сюда, то нам придется сразу атаковать всеми силами.

Капеллан кивнул головой, и произнес:

— Все так, Рене, но атаковать сверху-вниз предпочтительнее, чем снизу-вверх.

— Так или иначе, а закрепимся пока здесь. Наших нужно подождать. Гуго Неверский приведет своих людей именно сюда, так мы с ним договорились. А там уже решим, оставлять ли кого-нибудь в этом замке. Тут теперь и охранять нечего. Вся долина разорена, а жители угнаны в рабство, — проговорил командир.

— Да, мамелюки никого из своих не оставили в этих развалинах, потому что прекрасно знают, что в округе их стараниями не осталось ни людей, ни скота. И даже небольшому отряду не прокормиться, сидя на этом месте. К тому же, и замковый колодец засыпан, — сказал капеллан.

— Ну, это не так уж страшно. Ручей внизу достаточно полноводный, а осады пока не намечается. Так что успеем наполнить цистерны для сбора воды. Их в замке две. И одна из них уцелела и даже ничем не завалена. Я распоряжусь, чтобы сержанты натаскали туда воду.

Григорий Родимцев слушал разговор местного начальства и думал, что подступы к этой высотке вполне надежно защитили бы несколько пулеметов в сочетании с парой полевых орудий и закрытой минометной позицией во дворе замка. Вот только где же теперь все это брать? А холодным оружием много не навоюешь. Впрочем, к концу тринадцатого столетия порох уже начал проникать из Китая в Европу по Шелковому пути. А значит, надо это использовать. Да и не очень трудно приготовить смесь из семидесяти пяти процентов селитры, пятнадцати процентов древесного угля и десяти процентов серы. Интересно, возьмут ли мамлюки Акру в 1291-м году, если на ее стенах установить пушки?

Голос Тобиана, который подошел тихонько к остаткам крепостной стены и встал рядом, прервал мысли Григория:

— Как ты думаешь, брат, мы надолго застрянем в этой дыре?

— Не знаю, — честно ответил Гриша.

Он теперь чувствовал себя снова не пожилым ветераном Григорием Михайловичем, а молодым парнем Гришей. Ощущения напоминали те, когда его только выпустили из военного училища молоденьким лейтенантом. Сейчас его тоже, можно сказать, выпустили в мир в новом качестве, чтобы служить стране и защищать ее. Только на этот раз он был не советским лейтенантом, а рыцарем-тамплиером. И он все же радовался, что не совсем умер от ковида, а переродился таким странным образом, что появилась возможность продолжать военную службу в ином времени. Пусть и в необычном качестве бойца с холодным оружием, но перед ним заново расстилалась дорога в новую жизнь. И то, как он сумеет распорядиться выпавшим шансом прожить еще один срок, предоставленный Вселенной, могло повлиять не только на него самого, но и на весь окружающий средневековый мир. Потому что свои знания он принес на Святую землю вместе с собой из далекого будущего.

— Ты как, Грегор? Что-то хмурый какой-то. Голова, наверное, болит? — поинтересовался Тобиан.

— Так и есть, — ответил Гриша. И добавил:

— А ты как думаешь? Конечно, будет голова еще долго болеть, раз череп мне чуть не раскололи.

— Там сержанты к барбакану трофеи от водопоя притащили. Пойди, возьми свою долю, а то забудешь. Ты же такой забывчивый теперь, после удара, — усмехнулся Тобиан.

— Спасибо, брат, что напомнил, — поблагодарил Григорий и отправился в сторону барбакана.

Он обратил внимание, что разрушенный замок быстро наполнялся жизнью. Хозяйственные сержанты прихватили от водопоя все, что могли. Они освежевали лошадей, убитых в стычке, а тех, которые оказались ранены, изловили и привели с собой. И теперь запас конины позволял отряду долго держать оборону. К тому же, к седлам сержантов были приторочены и тюки с прочей провизией, а отдельные лошади везли даже раскладные палатки-шатры. Эти разноцветные матерчато-палочные конструкции уже начинали расставлять некоторые сержанты, пока другие их сослуживцы занимались обслуживанием коней.

Те сержанты, которые таскали воду из ручья и постепенно наполняли большое каменное углубление, выдолбленное прямо в скальном основании в глубине замкового двора и называемое цистерной, тоже работали со знанием дела. Воду они не таскали вручную, а перевозили, перекидывая большие кожаные бурдюки, связанные вместе попарно, через лошадей. Возле того места, где когда-то находились крепостные ворота, на каменной площадке уже разложили трофеи. А рядом с их кучей суетился полноватый и уже знакомый Григорию сержант Жюсьен.

— С вашего мертвеца, мессир, мы сняли кольчугу, шлем, пояс и кинжал, а еще палица есть, которой вас ударили, — поведал толстячок.

— А кошелек? — спросил Григорий, подумав, что наличные деньги ему совсем не помешают.

Толстячок потупил маленькие желтые глазки хитреца и пройдохи и тихо проговорил:

— Но, мессир Рокбюрн, есть же договоренность, что братья-рыцари не оскверняют себя прикосновением к трупам неверных, а трофеи собираем мы, сержанты, за что и получаем плату в виде кошельков убитых врагов.

— Ладно. Давай сюда хотя бы то, что перечислил, — снисходительно проговорил Гриша, подумав, что и лошадь убитого хитрый сержант, похоже, прикарманил. Но, поскольку подробности боя никак не вспоминались, настаивать на наличии коня у поверженного противника Родимцев не стал. Впрочем, он вроде бы заметил на пальце убитого большое золотое кольцо, когда вытаскивал меч из трупа. Но это тоже не точно, потому что, когда очухался, было не до внимательного рассматривания мертвых. Потому, на первый раз пройдоху-трофейщика Гриша простил.

Сержант нагнулся и поднял с земли увесистый сверток. Трофеи Жюсьен завернул во вражескую кольчугу.

— Кстати, а что с моим шлемом? Вы выправили его? — поинтересовался Григорий.

— Вон, прямо сейчас Дюбуа занимается, — сообщил сержант.

И действительно, шагах в двадцати развернулась походная кузница. Низкорослый, но широкоплечий парень на небольшой наковальне правил молотком тот самый шляпообразный шлем, который спас жизнь Грегору в стычке. В этот момент Родимцев внезапно осознал, что тот прежний владелец шлема все же, наверное, погиб, раз теперь на его месте неведомыми путями Мироздания внезапно оказался сам Гриша. А, может быть, он тоже просто переместился таким же образом, как и Григорий, попав куда-нибудь в другую эпоху в тело кого-нибудь еще? Кто знает?

— Готово. Возьмите ваш шлем, мессир Рокбюрн, — проговорил кузнец приятным баритоном, протягивая выправленную каску-шляпу Григорию.

Гриша подумал, что надо бы парня как-то отблагодарить и отдал ему трофейную кольчугу. Впрочем, она бы все равно не налезла, будучи меньше на пару размеров. Да еще и в крови вся испачкана. Кузнец же подарку обрадовался, хотя для его широкой груди стальная рубашонка тоже казалась маловатой. Как потом узнал Григорий, кольчуги в Леванте стоили дорого. Сейчас же Родимцев направился к своему коню, которого один из сержантов, молодой худощавый и сильно загорелый брюнет, протирал настоящей влажной губкой. Впрочем, Гриша вспомнил, что в Греции губки применялись по бытовому назначению с глубокой древности, так почему им не быть и в Леванте?

Антоний, увидев хозяина, радостно заржал. Гриша потрепал коня по холке и пошел осматривать свое снятое седло и собственные седельные сумки, лежащие рядом. Григорий не только собирался разместить трофеи, но и осмотреть наследство, доставшееся от настоящего Грегора Рокбюрна.

Седло на деревянном каркасе казалось крепким. Широкая передняя лука образовывала защитную стенку от встречных ударов, оббитую железными полосами. А задняя — аналогичным образом прикрывала нижнюю часть спины. При этом, она была выгнутой, словно спинка кресла, и тоже защищена металлом. Обивка из коричневой кожи выглядела потертой, но не ветхой. А стремена, прикрепленные к седлу по бокам на широких ремнях, даже хранили следы позолоты. Нормальное седло. Вполне сгодится.

Седельные сумки тоже производили впечатление надежных изделий из толстой кожи. Первое, что бросилось в глаза — это небольшой арбалет, торчащий наружу. Григорий открыл поклажу с некоторым содроганием. Потому что копаться в чужих вещах привычки не имел. Успокаивал совесть лишь тем, что эти вещи теперь его законная собственность, раз они достались в наследство от предшественника в теле рыцаря. Помимо арбалета, болтов к нему и пары узких кинжалов-милосердников, в сумках оказались латные рукавицы, арабские мягкие кожаные туфли с загнутыми кверху носами и куча разного тряпья. Начиная от исподнего и заканчивая запасным гамбизоном и черным монашеским балахоном. Еще имелись бордовое одеяло, маленькая шелковая подушечка, размером с два кулака, набитая пухом, а кроме того, мешочки с овсом, по-видимому, для экстренного кормления коня. Из посуды нашлись только глиняные кружка и миска, да странный медный предмет, одновременно похожий на черпак и на котелок. В деревянной шкатулке лежали две серебряных монеты среднего размера, огниво с трутом, обыкновенное шило и большая иголка с нитками. Скромный, конечно, оказался багаж. Григорий добавил к нему трофейный кожаный пояс, украшенный золотыми нитями, довольно большой изогнутый кинжал в ножнах с рукоятью из рога. А вот со шлемом и палицей Григорий пока не разобрался, что делать. Длинная и увесистая железная дубинка с утолщением на конце, покрытым шипами, как-то не представлялась оружием, достойным рыцаря. А вражеский шишак был ему мал, да и не носили тамплиеры из их отряда такие, предпочитая железные шляпы, как у него самого, или сплошные шлемы с прорезями для глаз, как у командира отряда и у капеллана.

Глава 3

Наконец, сержанты закончили чистить, поить и кормить лошадей и стреножили их, чтобы не разбегались, а затем расставили шатры таким образом, чтобы остатки стены прикрывали их от взглядов с дороги. Два шатра оказались белыми с орденскими крестами. В них разместились рыцари. В одном пять человек, а в другом — шесть. Палатки сержантов были трофейными и разноцветными, явно сарацинского происхождения. У каждого бойца в седельных сумках имелись свои постельные принадлежности, во всяком случае, одеяло. В качестве отхожего места приспособили полуразрушенную и наполовину заваленную водосборную цистерну, которая располагалась в противоположном углу замкового двора.

Для розжига огня собрали засохшие ветки кедров, которые торчали вокруг на склоне. Потом поели конину, неплохо приготовленную сержантами в виде супа с кусками варенного мяса с добавлением специй и овощей. Пахло кушанье очень вкусно, и Григорий наслаждался обонятельными и вкусовыми ощущениями, вернувшимися в полной мере после недавнего ковида. Где-то он читал, что тамплиеры ели вдвоем из одной миски, но в их отряде такое не практиковалось. У каждого бойца имелась собственная посуда, хотя и довольно скромная, а пищу сержанты готовили в большом котле, подвешиваемым над костром на треноге, которую быстро собирали из копий с металлическими древками. А порции раздавали с помощью медного черпака. Родимцеву повезло, что совсем недавно он прочитал об этом времени книгу французского историка Жана Ришара «Латино-Иерусалимское королевство», подаренную дочерью на день рождения. Болея ковидом, Григорий как раз эту книжку и дочитывал.

Перед приемом пищи рыцари негромко молились и благодарили Господа за то, что послал им пищу. После трапезы Рене Дюрфор собрал рыцарей и спросил их, кто желает идти в разведку. Потому что нужно было до ночи тщательно осмотреть ближние подступы к укреплению и определить слабые места, где неприятель мог незаметно просочиться, чтобы командир потом рассчитал, какие направления прикрыть на ночь постами, и сколько людей следует выставить в караулы. Такое важное дело нельзя было доверить простым сержантам. К собственному удивлению, Григорий сразу же выпалил:

— Я пойду.

— А голова твоя как, Грегор? — спросил командир с сомнением в голосе.

— Да, прошла уже, — соврал Григорий. Боль, конечно, уменьшилась, но не прекратилась. Разве что головокружение почти исчезло.

— И я с ним, — тут же подхватил брат Тобиас.

— Только вернитесь до темноты. И возьмите двоих арбалетчиков, — приказал Рене Дюрфор. Тут же дав указание двоим сержантам следовать за рыцарями.

Они нашли едва заметную козью тропку возле разрушенной стены и начали пешком спускаться по склону, внимательно осматриваясь. Место, вроде бы, выглядело благоприятно для обороны. Склон имел достаточную крутизну. Обзор даже с самой низкой башни, на которую уже забрались арбалетчики, был отличным. На севере и на востоке вставали горы. На западе между двумя горными грядами лежала разграбленная долина. На юг шла та дорога вдоль ручья, по которой они пришли.

Замок Тарбурон стоял у подножия хребта, на крутом склоне. И высокие крутые обрывы надежно прикрывали его тыл. Отроги защищали позицию обрывистыми выступами еще с двух сторон, образуя скальное полукольцо. Так что осаждать крепость противник мог только со стороны самой долины. Больше расположиться было просто негде. И, судя по всему, так и произошло.

Похоже, враги ворвались в замок только тогда, когда обезопасили свой тыл, просочившись в долину и перебив ее защитников. Будь гарнизон многочисленным, такое не могло получиться. Но, по-видимому, те немногие рыцари-госпитальеры, которые оставались в замке, не сумели организовать атаку на неприятеля и перерезать единственную дорогу, ведущую в долину мимо укрепления. Они пытались отсидеться за стенами, пока христиан убивали в долине, надеясь на то, что враги оставят крепость в покое и уберутся, вдоволь поубивав и пограбив.

Так очень часто в те годы и происходило. Тактика набеговой войны широко использовалась в Леванте и не только в нем. Разорялись окрестности вражеских крепостей, а население частично вырезалось, а частично угонялось в рабство. И твердыни, оставшись без снабжения, сдавались сами. Но, Бейбарс решил разрушить Тарбурон и сделал это.

По мере спуска в эту долину, непонятное беспокойство охватывало Григория. Ему вдруг почудилось, что он видит тени убитых. Но это всего лишь легкий ветерок шевелил ветви уцелевших кедров, которые образовывали внизу вдоль горных отрогов редколесье, наполовину вырубленное осаждающими.

Через некоторое время они с Тобиасом спустились со склона и продвигались в сторону долины на запад. Арбалетчики семенили позади. Солнце, хоть и клонилось к закату, но все еще нещадно палило с безоблачного неба. Температура воздуха явно превышала тридцать градусов. Родимцеву было нехорошо, а голова все еще кружилась и болела после удара. И, если бы не его новое молодое тело, которое привыкло к таким условиям, наверное, он давно бы упал. А так Григорию было просто очень жарко, пот тек по всему телу, под тяжелой кольчугой и гамбизоном все ужасно чесалось. Ноги в сапогах, усиленных металлическими пластинами, опухли. Да еще и рыцарский плащ волочился за спиной. Но, раздеться и разуться возможности не имелось, потому что вокруг могли таиться враги.

Гриша порадовался, что не надел еще и шлем, который не успел примерить после рихтовки, бросив его поверх своих седельных сумок. Местная экипировка не удивляла Григория, потому что в свободное время он раньше частенько навещал своего сослуживца, который в отставке заведовал организацией реконструкторских мероприятий, средневековых фестивалей и даже являлся одним из учредителей регулярных «рыцарских сезонов», проводимых в Выборге.

Родимцев понимал, что такое оснащение военнослужащих в эту историческую эпоху в порядке вещей. Экипировка тяжелая и неудобная, но альтернативы ей пока нет. Кольчуга еще хоть как-то проветривалась через отверстия между кольцами, а в полном рыцарском доспехе на таком солнце воевать он совсем не хотел бы. Если пару часов на такой жаре походить в закрытом шлеме, то тепловой удар гарантирован. Потому, как он заметил, командир и капеллан держали свои сплошные шлемы, немного напоминающие перевернутые металлические ведерки, рядом, но не надевали их в обычное время, используя только в бою.

Вскоре молодые рыцари достигли ручья, русло которого огибало горные отроги, как бы отделяя замок от долины небольшой водной преградой и дорогой, идущей вдоль воды, но сворачивающей в долину напротив замка. Дорога в этом месте пересекала поток через маленький каменный мостик, пока его не разрушили враги. Вверх по течению местность повышалась. Ручей вытекал откуда-то со склона горы, поросшего кедрами.

Григорий и Тобиас без труда перешли неширокий ручеек по торчащим из воды камням, оставшимся от разрушенного мостика, даже не замочив ноги. Здесь рыцари обернулись и рассматривали Тарбурон снизу, пытаясь найти слабые места и понять, откуда могут попробовать пробраться вражеские лазутчики, чтобы застать тамплиеров врасплох. Но явных слабых мест не имелось. Врагам, в любом случае, пришлось бы идти в замок по узкой и крутой дороге, простреливаемой арбалетчиками с башни возле ворот. Другим путем лошадям в замок просто не подняться. А вот пехотинцы, конечно, могут попробовать влезть на склон там, где только что спустились они с Тобиасом, но карабкаться наверх им будет трудно, потому что место открытое, а значит, их заметят заранее. В любом случае, на этой опасной козьей тропе, откуда в темное время легко можно полететь вниз и разбиться, пара караульных не будет лишней. Так они и решили доложить командиру.

— Наш Рене будет дожидаться здесь Гугона Неверского. Значит, застрянем, наверное, на пару дней. А за это время люди шейха Халеда могут пожаловать. Или бедуины Абу-Саида придут. Хорошо еще, что основные силы Бейбарса на север ушли, — поделился своими опасениями Тобиас.

— Ничего, Тоби, отобьемся. Место выглядит надежно, — высказался Гриша. Он впервые назвал друга сокращенно — Тоби, вместо Тобиаса, и сразу понял, что прежний хозяин тела именно так и называл рыжего парня.

Тот проговорил:

— Я бы с большим удовольствием оказался сейчас где-нибудь за столиком таверны в Акре. Или, хотя бы, в каком-нибудь из командорств нашего ордена. А здесь мне как-то не по себе. Мы даже не знаем, есть ли кто в этой долине. Ведь мы подошли сюда вдоль ручья, а в саму долину не заходили.

— Долина мне тоже не слишком нравится. Ты прав. Надо бы ее осмотреть как следует, да времени до темноты осталось маловато, — произнес Гриша.

— А ты как думаешь, брат, не прячутся ли там враги? — спросил Тоби.

— Скорее, мертвецы. Войска султана вряд ли кого-нибудь пощадили, — сказал Григорий.

— Знаешь, я слышал от сержантов, что среди тех разбойников, которые движутся следом за армией Бейбарса, есть некромант из Магриба, который умеет поднимать мертвых, — поведал Тоби.

— Да, брось, брат! Байки все это. Ничего такого не бывает, — успокоил друга Гриша, хотя и ему самому стало как-то не по себе от этой темы. Его смущало то, что про замок Тарбурон никаких описаний ни в книгах, ни в интернете он никогда не встречал. «А что, если это какая-то параллельная реальность?» — пришла Родимцеву шальная мысль. Чтобы перевести тему, он попросил рыжего парня:

— Расскажи-ка мне лучше, что там была за стычка у водопоя? Я слишком мало помню после контузии. Даже не могу припомнить, как все произошло, да и что за вражеский отряд мы перебили?

— Так, то была просто банда мародеров. Разный сброд, кочующий в поисках того, что не забрала армия Бейбарса. Там, где прошли войска султана, все ценное, конечно, уже вывезено, а малоценное — сожжено, но часто среди руин остаются нетронутые погреба и закопанные клады. Вот мародеры все это и ищут. Да и спрятавшиеся от войска жители имеют глупость возвращаться на свои руины. И их можно легко ограбить и продать в рабство. Потому мародеров мы, тамплиеры, убиваем на месте и не церемонимся с негодяями. Зло должно наказываться.

— Да, негодяи еще те, — кивнул Григорий. Он пока не очень понимал здешний расклад сил, но уже уяснил, что помимо явных врагов, вроде Бейбарса с его войсками, местным христианам угрожают и различные банды, свирепствующие на опустошенной земле, а тамплиеры пытаются бороться и с ними.

Разговаривая, они прошли по дороге в сторону долины с полсотни шагов, когда впереди показались развалины. Похоже, тут находился постоялый двор, от которого после разгрома и пожара остались лишь обугленные куски каменных стен. На них сидели несколько больших ворон, расклевывая куски чего-то серого. Завидев людей, они взлетели и громко закаркали в воздухе.

За остатком стены, где только что сидели вороны, мелькнула тень. Тоби потянул меч из ножен. Григорий тоже быстро достал клинок и осторожно обошел руину с другой стороны. Оба арбалетчика приготовились к стрельбе в десяти шагах за их спинами. Но, это оказался всего лишь мертвец, распятый на кресте, сколоченном из досок. А легкий теплый ветерок, поднявшийся к вечеру, покачивал одежду покойника, создавая странную тень. Когда-то белый плащ сделался бурым, пропитавшись кровью, которая давно запеклась. Но, черный крест с характерными концами в виде букв «Т» свидетельствовал о том, что перед ними был труп рыцаря тевтонского ордена. Правую кисть руки несчастному отрубили перед казнью, о чем говорили остатки тряпки, намотанной на культю, которая была прибита вместо ладони к дереву перекладины креста огромным ржавым гвоздем.

— За что же они его так? Обычно, с рыцарями подобным образом не обходятся. Их берут в плен, чтобы потом получить выкуп, — пробормотал Тоби, прикрывая рот и нос от тошнотворного запаха материей своего рыцарского плаща. Ужасная вонь разложения стояла в воздухе, а, при приближении живых людей, с покойника, гнусно жужжа, взлетел целый рой мух.

— Да, они просто звери! — воскликнул один из сержантов сзади. Вообще-то, служивые должны были молчать и не имели права встревать в разговоры рыцарей, но этот не удержался.

Исклеванный птицами мертвец выглядел так ужасно, что понять, какой внешностью он обладал при жизни, возможным уже не представлялось. Нижняя челюсть отвалилась, а гниющая кожа имела серо-зеленый цвет там, где она еще оставалась. Лишь копна седых волос говорила о том, что рыцарь уже был немолод. Кто-то метнул небольшой тяжелый дротик с железным древком в область сердца распятого. И никто из мародеров почему-то до сих пор не выдернул из дерева креста это оружие, которое тоже стоило денег.

— Такие дротики есть у ассасинов, — поведал Тоби.

— Ты хочешь сказать, что беднягу распяли они? — удивился Грегор.

— Нет. Они убивают тихо. А вот так, на показ и для устрашения всех проходящих, никогда не причиняют смерть. Мне просто кажется, что какой-то ассасин пожалел этого тевтонца, быстро прервав его мучения смертью, — произнес Тобиас.

— Ты думаешь, что милосердный ассасин пожалел распятого рыцаря? Но, разве бывают ассасины милосердными? — недоуменно спросил Григорий.

— Я слышал о них разное, когда рос в замке своего отца. Говорят, что они проникают даже сквозь стены. И среди них иногда встречаются благородные. Даже отпрыски королевских фамилий, — проговорил Тобиан.

— Надо снять его и похоронить, — проговорил Грегор, вплотную подойдя к трупу.

— Эй, Поль и Жиром, вы слышали, что сказал мессир Рокбюрн? — произнес Тобиан, обращаясь к сержантам.

Они оба подошли ближе, морщась от запаха.

— Простите, но мессир капеллан не одобрит такое. Он распорядился показывать ему всех павших перед погребением, чтобы прочитать над усопшим молитву. Иначе магрибский некромант сможет поднять их.

Речь наглого сержанта почему-то возмутила Григория. И он не сдержался, прикрикнув на бойца уверенным тоном командира. Родимцев хотел сказать ядреным русским матом, но на старофранцузском получилось гораздо интеллигентнее:

— Какого монаха, мать его святую, ты осмелился перечить брату-рыцарю? Тебе приказали, значит, выполняй! Нечего обсуждать приказы!

Боец замолчал, смутился и потупил взгляд.

— Давай, Поль, командуешь ты, — обратился Тоби ко второму сержанту. И тут же добавил:

— Вы вдвоем валите крест. Потом снимите труп, и закидаете камнями с развалин, а мы еще немного пройдем в сторону долины.

Пока сержанты возились, рыцари прошли еще полсотни метров в сторону разоренного поселения христиан. После развалин постоялого двора на пути попалась разрушенная водяная мельница, примостившаяся возле ручья, вода которого, собираемая в заводь с помощью небольшой каменной плотины, крутила деревянное колесо с лопатками. Впрочем, враги плотину разрушили, а большое колесо перекосилось и застыло навсегда. Здание мельницы выгорело, и внутри не осталось ни одного зернышка. Зато в разных позах лежали несколько покойников, состояние тел которых говорило о том, что по времени смерти далеко от распятого рыцаря они не ушли.

Солнце уже уходило за горный отрог, наполняя долину длинными косыми тенями, когда какое-то движение произошло в дальнем конце мельницы, там, где уже сгустился сумрак. Григорий заметил какую-то тень, метнувшуюся в угол при их появлении и укрывшуюся в развалинах. Но, кто это был, животное или человек, он пока рассмотреть не смог. Тобиан тоже что-то заметил, и меч в его руке тут же повернулся острием в ту сторону. Григорий последовал примеру друга. Рыцари осторожно продвигались к темному углу с двух сторон. Если там кто-то и прятался, то деваться ему было некуда.

Глава 4

Тобиас и Грегор с обнаженными мечами подходили все ближе к темному углу. Что находилось там, им видно не было. Мешали мельничные жернова и большие полуобгоревшие деревянные валы, а также дубовые шестерни механизма. К тому же, поверх остатков примитивного оборудования лежали обломки обугленных кровельных балок и куски обвалившейся верхней части стены, упавшие сверху во время пожара. Да и закатные тени ложились так, что заваленный угол плохо просматривался. Но, кто-то там определенно затаился.

Оба молодых рыцаря явственно слышали какой-то шорох. Они были готовы к тому, что враг может выскочить в любой момент, но такого увидеть не ожидали. За кучей обломков они обнаружили наполовину заваленный вход в погреб, и в нем явно прятался живой человек, потому что оттуда пахло не трупным разложением, а мочой. Причем, человек этот имел очень щуплую комплекцию. Ни Грегор, ни Тобиан, ни даже сержанты, которые не отличались высоким ростом и широкими торсами, не смогли бы пролезть в полузаваленный люк. Чтобы проникнуть внутрь, нужно было разбирать завал вчетвером половину дня. Времени на это сейчас не имелось. Вглядевшись в темноту, Григорий уловил внутри темного лаза какое-то быстрое движение и мелькнувшее лицо, успев заметить светлые волосы.

— Надо бросить туда зажженный факел, — предложил Тоби.

— Мне кажется, что там прячется кто-то из уцелевших погорельцев, похоже, что это ребенок, взрослый не пролезет в эту дыру, — проговорил Грегор.

— Эй, кто там спрятался! Вылезай, а то я точно принесу факел и выжгу твою нору, — пригрозил Тобиас.

В тишине отчетливо слышались возня и дыхание. Наконец, в незаваленной части проема подвального люка сначала показалась копна золотистых волос, грязных и спутанных, а потом оба рыцаря увидели круглое детское личико. Наверное, раньше это была хорошенькая девочка, но теперь от виска и до подбородка ее левую щеку пересекала глубокая рана с запекшейся кровью и сочащейся сукровицей, очень похожая на след от удара клинком. Правый голубой глаз малышки смотрел затравленно, напоминая взгляд волчонка, загнанного в угол, а левый заплыл отеком, который расплылся вокруг раны по всей половине лица.

— Давай, быстро выбирайся оттуда! — прикрикнул Тоби.

— Не кричи. Она же боится нас, — сказал другу Грегор. И добавил тихо, обращаясь к ребенку:

— Тебе нечего бояться, девочка. Мы рыцари храма Соломонова служим Господу и защищаем слабых. С нами ты будешь в безопасности. Так что вылезай скорее.

Девочка провозилась еще немного, но все же вылезла. Она выглядела тощей и изможденной, ее руки и босые ноги покрывали многочисленные ссадины и синяки, а тело прикрывали какие-то грязные лохмотья. За собой она тащила из погреба небольшой дырявый мешочек муки, за которым по каменным плитам пола стелился белый след. Ее разбитые губы, залепленные белым, указывали на то, что она этой мукой питалась.

— Клянусь святым престолом, это же настоящий шелк! Только благородные одевают своих детей в такое, — воскликнул Тоби, намереваясь потрогать серую порванную материю одеяния девочки.

Когда Тобиас протянул к ней руку, она отскочила, словно ужаленная.

— Ты кто, малышка? Как тебя зовут? — спросил Грегор, спрятав меч в ножны и опустившись перед ребенком на колено, чтобы не давить своим высоким ростом и получше рассмотреть девочку. Он заметил, что детское платье когда-то, действительно, выглядело дорого: на груди имелась вышивка, выполненная серебряными нитями в виде какого-то герба.

— Ты не знаешь, у кого такой герб? — спросил он Тобиаса, но тот только отрицательно покачал головой.

Девочка по-прежнему молчала, разглядывая рыцарей. Она как будто решала, можно ли им доверять. Взгляд ее единственного здорового глаза смягчился. Тем временем солнце садилось, и темнота в углу полуразрушенного здания мельницы сгущалась.

— Надо идти обратно, — сказал Тобиас.

Грегор поднялся, а девочка неожиданно выпустила мешок с мукой, бросилась к рыцарю, обняла и заплакала, прижавшись здоровой стороной лица к его белому орденскому сюрко там, где находился живот. Выше она не доставала. Утешая малышку, гладя ее своей новой огромной ладонью по голове, Григорий Родимцев сразу вспомнил свою дочку Леночку. Когда ей было одиннадцать или двенадцать, она казалась такой же маленькой и худенькой. Впрочем, дочка давно уже выросла и осталась где-то там, в невообразимой дали будущего. В этот момент он подумал, что здесь, в этом суровом времени его новой жизни, забота о сироте могла бы наполнить существование смыслом.

— Где твои родители? — спросил Грегор.

Но, девочка снова ничего не ответила, лишь сильнее заплакала. Родимцев понимал, что, судя по виду ребенка, ей пришлось пройти сквозь череду не только опасных приключений, но и издевательств. А ужасная рана на левой стороне лица явно указывала на то, что ее и вовсе пытались убить. И лишь каким-то чудом она осталась в живых. Но, в тех условиях, в которых они сейчас находились, было неизвестно, как такая рана заживет. И заживет ли? Что, если уже пошло заражение? Чем лечить, если нет ни только антибиотиков, но и почти никаких иных лекарственных средств? Чтобы отвлечь девочку, Григорий представился:

— Я Грегор Рокбюрн, брат-рыцарь ордена.

— А я Тобиан Жуанвиль, тоже брат-рыцарь. А еще меня называют Тобиас, потому что это греческое имя. Оно означает милость Божью. Так меня назвала мама, она происходит из империи ромеев, — представился и напарник. И Григорий наконец-то услышал его фамилию и понял, что мама его из Византии.

Выждав, когда раненая малышка проплачется, рыцарь взял ребенка за тощую ручку и потянул за собой. Впрочем, девочка не сопротивлялась и вполне способна была идти.

— Сейчас поднимемся в замок, где тебя накормят и подлечат, — подбодрил ее Григорий.

Но, она молчала по-прежнему, хотя бежать не пыталась и покорно семенила босыми ногами за рыцарем. Когда они вышли из развалин мельницы, солнце уже скрылось за горным отрогом, но пока еще вечернее небо оставалось светлым. Вскоре они поравнялись с двумя сержантами, как раз закончившими выкладывать кучу камней над телом несчастного тевтонца.

Сержант по имени Поль доложил, что, сняв покойника с креста и уже заворачивая его останки в орденский плащ, они обнаружили в подкладке небольшой отрезок пергамента с надписью и красной печатью. Сержанты читать не умели, но все же придали значение находке. Тобиас взял помятый документ из рук бойца и прочитал вслух: «Предъявитель сего, Вильгельм фон Гетцендорф является посланником Великого комтура Дома Святой Марии Тевтонской».

— Значит, люди Бейбарса почему-то распяли орденского посла, — произнес Тобиас задумчиво.

Пока они шли обратно к замку, Родимцев вспоминал, что немцы пытались вести в Святой земле свою собственную политику. И она приносила плоды. В 1225 году королем Леванта стал Фридрих II Штауфен, и ему с помощью дипломатических ходов даже удалось вернуть Иерусалим христианам. Немцы тогда хитро воспользовались противоречиями между мусульманскими правителями. Но султан Египта, которым тогда был Ас-Салих из династии Айюбидов, организовал новый захват Иерусалима в 1244 году войсками хорезмийцев. После чего столицу королевства христиане вернуть себе так и не смогли. А политическое влияние немцев в Святой земле оказалось подорванным. И, несмотря на то, что королем Иерусалима в тот момент был Конрад II Гогенштауфен, власть оказалась в руках династии Лузиньянов, резиденция которых находилась на Кипре. Гогенштауфены вынужденно довольствовались властью над Сицилией. Хотя сын Конрада II, Конрадин, все еще номинально сохранял за собой корону Иерусалима.

А тевтонский орден, хоть и давно уже перебросил свои основные силы в Восточную Европу, все еще сохранял официальную резиденцию своего ордена в Святой земле. В 1220 году тевтонцы выкупили часть земель в Верхней Галилее и построили там замок Монфор, где располагался архив, орденская казна и реликвии. И теперь выяснилось, что тевтонцы, оказывается, отправляли послов в ту часть Святой земли, которая уже находилась под контролем мусульман, а значит, пытались вести какие-то переговоры с врагами за спиной у других христиан. Ничего удивительного, что немцы доигрались до того, что их посла враги казнили. Ведь реальной власти и силы ни у тевтонского ордена, ни у немецких королей в Леванте больше не было. Остатками христианского Леванта руководили Лузиньяны с Кипра, носящие титул «сеньоры королевства». Но, и они сами не управляли. От их имени правил назначенный управляющий «бальи».

И все же, над всей политикой королевских династий, конечно, стояла власть денег пизанцев, венецианцев и генуэзцев, которые имели серьезные торговые интересы на Святой земле и, в то же время, беспощадно конкурировали между собой, иногда доводя дела до прямых военных столкновений с конкурентами. Причем, между венецианцами и пизанцами взаимная ненависть была меньше, чем между генуэзцами и пизанцами. Тем не менее, им приходилось сосуществовать нос к носу в той же Акре, где пизанские торговцы занимали квартал рядом с портом на юго-западе, поблизости от церкви Святого Андрея. И их квартал отделялся с востока от района венецианцев только одной улицей, на которой жили провансальцы, и церковью Богородицы. А с севера примыкал квартал генуэзцев, нависая своими высокими башнями прямо над пизанскими домами.

Зимой 1248-го между пизанцами и генуэзцами на улицах Акры даже велась целый месяц самая настоящая война. Враждующие стороны тогда удалось развести и успокоить только с помощью тамплиеров и госпитальеров. Как не было согласия на Святой земле между христианами, так и мусульмане никак не могли договориться между собой. И только жесткая власть Бейбарса снова, как и во времена Саладина, сплотила их на какое-то время идеей уничтожения крестоносцев.

Между тем, небо уже потемнело, когда двое рыцарей и арбалетчики возвратились к подножью крутого склона, на котором стоял замок Тарбурон. Девочка уже шла с трудом, и Григорию пришлось взять ее на руки, чтобы отнести наверх по узкой дороге. Южная ночь наступила резко в тот момент, когда они входили в ворота, и на небе вспыхнули первые звезды.

Похоже, арбалетчики с башни заметили их на склоне еще в сумерках и сразу доложили начальству, потому что встречать их вышел сам командир. Вообще-то, насколько Григорий помнил, убийство врагов на расстоянии из арбалетов не одобрялось старыми рыцарскими обычаями и святой церковью. Это оружие много раз запрещали. Но, поскольку сарацины всегда полагались больше на действенность стрел и катапульт, чем на своих бронированных витязей, то не было ничего особенно удивительного в том, что и христиане Святой Земли, наплевав на все церковные запреты, научились действовать точно также.

Тобиас сразу же доложил о том, что достаточно выставить караулы только на дороге и у козьей тропы, а других путей в замок обнаружить не удалось.

— Грегор и Тобиан, вы опоздали, не явились до темноты, как было приказано. И наказание ожидает вас, — обрадовал их Рене Дюрфор, выслушав донесение. И добавил:

— Да еще и раненого ребенка какого-то притащили. Разве вы не знаете устав? Мы должны помогать несчастным и сиротам, но держать их в расположении братьев не разрешается, тем более, девочек. К тому же, ночью.

— Но, эта девочка из благородного рода, мессир Дюрфор, — вступился Тобиас.

— Откуда ты знаешь? — не поверил Рене.

— Взгляните сами, на ее одежде вышит герб, а платье сделано из шелка.

Григорий поставил молчаливую девочку, сильно пахнущую мочой, перед командиром, и тот приказал пройти в отдельно стоящий шатер, спрятанный за входной башней, которого еще не было, когда они отправлялись в разведку. Внутри этой палатки имелось какое-то подобие стола, сделанное из большого камня, оставшегося после обрушения стен врагами. А рядом стоял маленький раскладной стул, похожий на рыбацкий из будущего. Только этот был сделан из двух деревянных рамок, скрепленных между собой куском парусины, который при разведении рамок в стороны образовывал походное сидение. Посередине камня-стола горела свечка, при ее свете командир разглядел вышивку на платье ребенка и произнес:

— Да, это герб одного из немецких баронских домов. Только я не помню, кому точно он принадлежит.

И тут же Рене спросил девочку:

— Ты из какого рода, детка?

Но, та по-прежнему упорно молчала.

— Вероятно, она немая от рождения, или же онемела от перенесенного горя. Такое бывает. А еще она просто может не знать наш язык, — проговорил командир.

— Мы нашли в долине не только ее, а и мертвого тевтонского посла. Его там распяли. При нем обнаружили вот это, — доложил Тобиас и протянул Дюрфору найденный документ.

— Что ж, это говорит только о том, что немцы снова плетут какие-то опасные интриги в Святой земле. Общаются с нашими врагами за спиной всех остальных христиан, никого не ставя в известность о своих целях. Значит, намерения у них не слишком добрые. Наверняка, немцы хотят уладить собственные дела за счет других, как уже бывало, например, когда они выторговали Иерусалим. На этот раз они чем-то сильно разозлили Бейбарса, раз их посла так жестоко и демонстративно убили, — сказал командир. Немного подумав и еще раз внимательно взглянув на ребенка, он вынес решение:

— Девочка будет спать здесь. Я приказал расставить палатку для себя и капеллана, но, раз так вышло, то разместим сюда на ночлег сиротку. Вы двое в наказание остаетесь без вечерней трапезы и будете сами ее всю ночь охранять по очереди, раз приволокли в наш лагерь. Сейчас я позову капеллана, он накормит бедняжку и осмотрит рану на ее лице. А вы пока определитесь, кто первый заступит на пост возле этой палатки. Пока будете стоять, читайте молитвы.

Они с Тоби сразу решили, что первым охранять палатку будет Грегор. Друг пошел отдыхать, а Григорий остался и стоял возле маленького шатра, глядя в темноту ночи, разбавляемую бледным светом половинки луны, которая уже показалась на небе. Есть, конечно, очень хотелось, тем более, что над лагерем до сих пор витал аромат свежеиспеченного хлеба и мясного жаркого. Но Родимцев, как человек военный, прекрасно понимал, что командир действует правильно, укрепляя дисциплину этим наказанием. В общем-то совсем не суровым. И, если бы не усталость после нелегкого дня, то стоять в карауле ночью в этом климате было даже предпочтительнее, чем в светлое время, потому что наконец-то удушливая жара ушла, и наступила долгожданная, пусть и относительная, прохлада. А еще Григорий испытывал большое облегчение от того, что его голова перестала болеть.

Сержант принес глиняную миску с едой, накрытую парой круглых арабских лепешек и кружку с чем-то вроде компота. И кушанье поставили перед девочкой. Но, она просто сидела на камне и не торопилась есть. Вскоре к палатке подошел капеллан. Следом за ним сержант тащил постельные принадлежности, да и у самого капеллана была сумка с какими-то вещами. Когда полог палатки осторожно приподняли, девочка по-прежнему сидела на камне и смотрела на горящую свечу правым глазом. К пище она не притронулась. На приветствие, которое капеллан произнес на немецком и повторил на греческом, итальянском и на арабском, она никак не отреагировала, не меняя позы, продолжая сидеть и смотреть на свечу. Она выглядела настолько отрешенной, что казалось, что душа ее летает где-то далеко. Капеллан только вздохнул и, первым делом, внимательно осмотрел рану на лице ребенка. Потом сказал:

— Мне нужно почистить края раны, чтобы зашить. Грегор, поможешь мне. Крепко держи девочку, потому что придется сделать ей больно. Но, это ради ее же блага. И принесите мне сюда таз с водой и черпак.

Последние слова предназначались сержанту, который тут же побежал выполнять поручение. А капеллан достал из своей сумки настоящие медицинские инструменты, пусть и довольно примитивные, и, подстелив белую тряпицу, аккуратно разложил их на камне, заменяющем стол.

Глава 5

Девочке было больно, но она терпела. Сильные руки того рыцаря, который пришел за ней, чтобы забрать из вонючей дыры, где она пряталась, крепко держали ее. Но она понимала, что ее лечат. То ли от новой боли, то ли от молитв, которые читал на латыни пожилой врач, делая свое дело, ее сознание начинало проясняться. А когда старик закончил сшивать края раны на лице и положил свою ладонь ей на голову, что-то изменилось. От ладони старика исходило необычное тепло, которое действовало животворяще. Вскоре сознание полностью вернулось к ней, а боль отступила. И она вспомнила все те ужасные события, которые произошли, начиная с прошлогодней осени. Все произошедшее вновь возникло в памяти. И она зарыдала.

Воспоминания нахлынули на девочку. Она вспомнила, что зовут ее Адельгейда фон Баренбергер и снова отчетливо видела, как полтора десятка монахов, одетых в широкие плащи с капюшонами, неспешно приближались к захваченному мусульманами монастырю.

Стражник на башне вынужден был высунуться из-за каменных зубцов караульной площадки, чтобы лучше разглядеть путников. «Зачем они идут? Неужели не знают о том, какая участь постигла всех тех христиан, которые оставались в монастыре после того, как мамелюки султана Бейбарса ворвались внутрь?» — наверное, думал он. Караульщик на башне не успел удивиться, когда плащ одного из монахов распахнулся, и стремительный стальной болт, вылетевший из арбалета мессира Эдварда, попал стражнику в левый глаз. Стражник умер тихо, не успев даже вскрикнуть.

Над воротами сарацины поставили еще трех караульных, но, удачно сняв часового на башне, христиане смогли подобраться совсем близко. Лучшие стрелки барона Карл и Эдвард выстрелили одновременно, и один стражник рухнул с болтом в горле, а другой — в сердце. Старому Жюсьену повезло меньше: его болт ударил третьего стража в правый бок. Падая, этот последний страж ворот закричал и тем предупредил сарацин об опасности. Скрываться стало невозможно, уже не таясь, барон отдал приказ, христиане сбросили ненужные более монашеские плащи, обнажили оружие и пошли на штурм.

Вечерняя заря занималась на западе, вверху сквозь редкие просветы в тяжелых серых облаках левантийской зимы проглядывали лучи заходящего солнца, окрашивая облачные подбрюшья зловещим багровым цветом. После утреннего дождя было холодно, желтоватая глинистая почва пропиталась влагой, дул сырой ветер. Плотнее надвинув капюшон черного монашеского плаща, голубоглазая и светловолосая Адельгейда, девочка, которой недавно исполнилось тринадцать лет, куталась под ним в теплый роскошный палантин своей погибшей матери, расшитый золотом и подбитый мехом куницы. Хорошо еще, что сейчас дождя не было.

Атакующие христиане быстро перелезли через полуразрушенную монастырскую стену и заняли башенку над воротами, откуда арбалетчики могли хладнокровно расстреливать сарацин, выбегающих во двор. Адельгейда, охраняемая двумя оруженосцами ее отца, наблюдала за происходящим с вершины холма, откуда открывался широкий вид на разграбленный сарацинами монастырь с его водяной мельницей у ручья, со странноприимным домом, церковью и коновязями, на разрушенные стены и выжженные посевы вокруг. Армия Бейбарса прошла здесь совсем недавно. И ничего из разрушенного еще не поправили. А вокруг свирепствовали мародеры.

Несколько сарацин выскочили во двор с ятаганами в руках. Но сир Эдвард и его стрелки уже держали арбалеты заряженными. Первый сарацин пал сразу, другой отскочил к стене и прикрылся своим небольшим круглым щитом, но болт все равно нашел брешь в защите и пронзил ему правый бок. Раненый развернулся и побежал вдоль стены, но следующий болт, пробив чешуйчатый панцирь, вонзился глубоко под левую лопатку, войдя между нашитых стальных пластинок, и сарацин рухнул лицом в грязь.

А у арбалетчиков Эдварда в запасе оставалось еще достаточно болтов. Хорошо бы уметь вот так стрелять из арбалета, как дядя Эдвард, младший брат ее отца, подумала Адельгейда. Хотя от отца она знала, что убийство врагов на расстоянии не одобрялось старыми рыцарскими обычаями и святой церковью. Но, поскольку сарацины всегда полагались больше на действенность стрел и катапульт, чем на своих бронированных федаинов, то и христиане Святой Земли давно научились действовать точно также. И эта тактика приносила плоды: еще король Ричард Львиное сердце привез с собой в Левант во множестве арбалеты и длинные шотландские луки, которых вовсе не было у сарацин.

С тех пор прошло более полувека. Длинных шотландских луков у мусульман не появилось, но арбалеты уже были. Усатый турок с арбалетом высунулся из стрельчатого окошка странноприимного дома, быстро выстрелил и нырнул обратно, чтобы перезарядить. Адельгейда увидела, что возле коновязи завязалась схватка. Сарацины пытались прорваться к своим лошадям, но несколько рыцарей в тяжелой броне во главе с ее отцом уверенно сдерживали их натиск: ржали лошади, сверкали клинки, слышались крики умирающих.

Сарацины терпели поражение. «Их надо всех перебить», думала Адельгейда, закусив губу почти до крови. После того, что они сделали с ее матерью и старшей сестрой, и, если бы отец со своими рыцарями вовремя не отбил захваченный врагами во время очередного штурма донжон, то сделали бы и с ней, в сердце девочки поселилась лютая ненависть к этим людям.

Их замок штурмовали непрерывно в течение трех месяцев. Главное войско Бейбарса давно обошло замок и двинулось дальше к побережью, но сарацинские штурмовые отряды продолжали штурм с прежним усердием. У них были катапульты и длинные осадные лестницы. Замок крепко держался. Только подкоп, обрушивший часть стены, помог сарацинам ворваться в твердыню в первый раз. Но тогда их отбросили, потому что у барона еще оставались могучие боевые кони, которые, прикрытые кольчужными попонами, пронесли своих всадников через ряды противников и даже позволили сокрушить четыре из семи катапульт. Но осаждающих было слишком много, и их длинные пики сделали свое дело: из той атаки в замок вернулись всего три всадника.

Новый штурм был ужасен. Сарацины пошли на приступ сразу с двух сторон. Пока барон с рыцарями оборонял главные ворота, сарацинская пехота, используя брешь от подкопа, ворвалась в замок и захватила среднюю башню южной стены, отрезав донжон от основных сил осажденных. Трое рыцарей, несколько оруженосцев и десяток сержантов не смогли удержать двери, а арбалетчики с верхней площадки были не в силах перестрелять всех врагов, когда страшная, вооруженная до зубов толпа сарацин, подмяв под себя защитников, хлынула в главную башню. Адельгейда спряталась за гобеленом, и это спасло ей жизнь, но она видела все.

Оцепенев от страха, она смотрела, как сарацины насиловали ее мать и старшую сестру. Она навсегда запомнила и тот ужасный момент, когда отец со своими рыцарями прорвался в покои донжона, весь перепачканный кровью, с безумными от гнева глазами. За считанные мгновения он зарубил двуручным мечом пятерых насильников, но двое уцелевших успели перерезать горло обеим женщинам прежде, чем смерть нашла их самих.

Три дня назад, после того, как была отбита очередная атака, отец Адельгейды собрал всех оставшихся защитников замка и объявил, что помощи ждать неоткуда, а без подкрепления дольше удерживать полуразрушенную крепость они не смогут. Было решено прорываться к Акре. Под покровом ночи пятеро рыцарей, шестеро оруженосцев и восемь арбалетчиков, взяв под свою защиту Адельгейду, единственную уцелевшую дочь барона, покинули замок по подземному ходу. Развороченная камнями катапульт верхушка донжона еще долго была видна за спиной при свете луны и звезд. Пешком, набросив поверх доспехов черные монашеские плащи, люди барона навсегда оставили свой замок.

К утру ветер нагнал облаков, и пошел сильный дождь. Вода лилась с неба потоком, и продрогшим христианским беженцам казалось, что это сам Господь оплакивает скорбную участь королевства христиан. После изнурительного пути под дождем они нуждались в еде и отдыхе, но вся местность, через которую они продвигались к Акре, уже перешла под контроль войск Бейбарса. Промокшим насквозь беглецам было необходимо обогреться, пополнить провизию и найти лошадей. Потому барон и решился отбить этот монастырь.

Усатый турок перезарядил арбалет и высунулся снова, но его тут же отбросило от окна назад: пущенный Эдвардом болт врезался турецкому арбалетчику в переносицу. В этот момент христианские рыцари прикончили последнего сарацина у коновязи и ринулись к дверям странноприимного дома. Несколько сарацинских лучников попытались стрелять по ним из узких стрельчатых окон второго этажа, но их быстро сразили болты людей Эдварда. После короткой схватки на первом этаже, сарацины, находившиеся на втором, начали выпрыгивать из окон в надежде добежать до своих лошадей и спастись. Но все они нашли свою смерть во дворе, подстреленные арбалетчиками барона. На близкой дистанции от арбалетных болтов не защищали ни щиты, ни доспехи.

Когда Адельгейда через распахнутые настежь ворота вошла во двор монастыря, то насчитала не менее двадцати трупов. Девушке на мгновение сделалось дурно, но она за последнее время так привыкла видеть мертвецов, что уже не падала в обморок. В трапезной странноприимного дома царил разгром. Столы и лавки были перевернуты, в беспорядке валялись сарацинские плащи и оружие. Но трое сержантов-арбалетчиков быстро наводили порядок. Вскоре столы и лавки приобрели привычное положение, лишние вещи были свалены в мешки, а из кухни запахло горячей едой.

Адельгейда забилась в теплый угол возле кухонной печи, но все никак не могла согреться, хотя дядя Эдвард лично принес ей ломоть плоского сарацинского хлеба, деревянную ложку и горячий суп в глиняной миске. Лицо дяди пересекал длинный багровый рубец: след от сарацинской сабли. Дядя был очень добр к ней, но Адельгейда хотела видеть рядом с собой отца, а он все не появлялся. Она была измучена и нуждалась в поддержке. Девушка никогда прежде не совершала столь длительных пеших прогулок. Ноги ее болели, и она чувствовала себя невероятно уставшей. Снова она с тоской вспоминала мать и сестру, вспоминала прежние счастливые годы, ведь вся ее жизнь была связана с их замком, который назывался Баренбург. Она родилась в этом замке и прожила в нем всю свою жизнь. Все тринадцать своих лет.

Ее предки по отцу принадлежали к франконско-баварской династии маркграфов и герцогов. Замок построил дед Адельгейды, младший отпрыск этой славной фамилии, который отправился в странствия и присягнул на верность Фридриху II Штауфену. А когда тот сделался королем Иерусалимским, то пожаловал верному вассалу баронский титул и земли. Дед был одним из тех, кто укреплял своим мечом немецкую власть в Святой земле. Но те времена давно прошли, главные силы тевтонского ордена покинули Левант, и немцы сделались в этой стране почти изгоями. И теперь, когда замок захватили враги, Адельгейда еще не понимала, что будет с ней, как она сможет жить дальше без матери, без сестры, без дома? Ведь даже привычных вещей у нее больше не будет: все их вещи оставлены сарацинам вместе с замком. Да и из одежды сохранилось только то, что на ней. И вообще чудо, что она сама осталась жива. Пока жива. Все это тогда казалось ей страшным сном, но сном не было.

Наконец-то ее отец, барон Альбрехт фон Баренбергер, появился, лицо его было мрачным, глубокие морщины пролегли над переносицей, темные круги обрамляли глаза, лоб был рассечен и кровоточил. После гибели матери отец вдруг сразу постарел. Он объявил людям, что никто из врагов не ушел. Значит, никто не расскажет об этой стычке. А потому он дает всем, кроме караульных, время на отдых до рассвета. А завтра на рассвете они оседлают захваченных лошадей и доберутся до Акры уже к вечеру. Еще он сообщил, что пленные, которых захватили при взятии монастыря, рассказали, что армия Бейбарса двинулась на юг, к Яффе, и путь к Акре пока был свободен. Люди барона выслушали это сообщение с радостью, потому что на тот момент это была самая добрая весть за все последние месяцы. Только они тогда не знали, какие еще опасности поджидали на пути.

Поев и немного отдохнув, собрав припасы, оставшиеся в странноприимном доме, они покинули его на рассвете. Кроме одного единственного коня, на котором поехал сам барон с дочерью, нормальных лошадей раздобыть не удалось. Все три захваченные лошади оказались ранеными и седоков нести не могли, потому что на их спинах были порезы, нанесенные клинками. Потому на этих лошадок осторожно погрузили немного припасов и повели в поводу.

Они ехали половину дня. Адельгейда сидела впереди своего отца, он прижимал дочку к себе левой рукой, и ее тело чувствовало жесткие доспехи. Отец был ранен. Лоб ему перевязали оруженосцы, но боль, по-видимому мучила его. Хотя он не показывал виду и старался улыбаться, когда она оборачивалась и смотрела на него. Лишь иногда морщился, трогая рану через повязку. Как назло, небо после полудня потемнело, и пошел очень сильный дождь. Через некоторое время, несмотря на плащи с капюшонами, все люди в отряде вымокли насквозь. Потому, увидев маленький замок с вершины следующего холма, решили передохнуть и обсохнуть.

— Что это за замок? — спросила девочка. Ей казалось, что они едут уже очень долго. Она никогда не бывала в этих местах. Вся ее жизнь прошла в родовом замке, и всего однажды, когда ей исполнилось десять лет, она побывала в Акре с отцом, с матерью и со старшей сестрой. Но тогда мама с дочками ехала в повозке, и дорога показалась не такой долгой и утомительной. Они в тот раз часто останавливались по дороге в постоялых дворах и странноприимных монастырских домах, чтобы передохнуть. А теперь путь был трудным, а повсюду плотной стеной стояла пелена дождя. Все ручьи, пересохшие за лето, наполнились водой. А земля превратилась в сплошную скользкую грязь. Потому отец старался выбирать путь там, где почва выглядела каменистой. Двигаться по дороге барон не рисковал, потому что там могли встретиться вражеские отряды.

— Это не замок, детка, а просто дом с башней, укрепленный манор. Кажется, там жила семья какого-то английского рыцаря. Я слышал, что его предки пришли в Святую землю еще с войском короля Ричарда Львиное Сердце. Посмотрим, что там сейчас, — ответил отец.

Но, когда они подъехали ближе, оказалось, что дом с башней, похожий на замок, подвергся разрушению. Ворота его были выломаны и лежали на земле при въезде в крохотный дворик. Увидев это, отец тут же остановил лошадь, и послал половину оруженосцев и арбалетчиков вместе с мессиром Эдвардом вперед, желая проверить, насколько место представляет опасность. А все оставшиеся бойцы стояли наготове снаружи, окружив дом, который выглядел покинутым.

Вскоре мессир Эдвард, поднявшись на башню, крикнул, что можно заходить. Внутри оказались трупы мужчин и две плачущие женщины. Одна из них назвалась вдовой хозяина замка Пресциллой, а вторая — взрослой дочерью, которую звали Беатрис. Рыцаря Бернара Бедфорда убили сарацины во время атаки, как убили и всех мужчин. Женщины спаслись, спрятавшись в потайной ход. На их счастье, армия султана не задержалась здесь, ограничившись грабежом. Враги так куда-то спешили, что даже не сожгли дом, а только разгромили все, что попалось им под руку.

— Муж с сыновьями и нашими людьми крепко держались. Но, отряд осаждающих оказался слишком большим. Они выбили ворота тараном и убили всех. Я потеряла мужа и троих сыновей, а мы с дочкой чудом уцелели, — рассказывала женщина, плача.

Мертвых под сильным дождем хоронить не стали, а отнесли тела в подвал башни. В маноре почти ничего не осталось, но крыша была целой. Потому отец Адельгейды решил переждать там непогоду. Он беспокоился, что дочка простудится. До Акры из замка было уже достаточно близко. Хозяйка сказала, что, если идти пешком, то за день можно добраться до спокойных мест. И барон приказал своим людям отдыхать, пока дождь не ослабнет. Несмотря на дождь, арбалетчики заступили в караул на единственной башне, сменяя друг друга каждый час. Так что врасплох их не должны были застать.

В маноре сохранились поленья, их грабители не забрали. Потому оруженосцы развели огонь и подогрели еду, которую прихватили с собой из развалин странноприимного дома. Они накормили всех бойцов, да еще и хозяйку с ее дочерью. Уставшая и вымокшая Адельгейда сидела у большого камина вместе с отцом, засыпая. Барон тоже позволил себе расслабиться. Но, как вскоре выяснилось, расслабляться не следовало. Потому что в тот день места, где можно укрыться от сильного дождя, искали и другие. Большая банда мародеров, двигавшаяся по следам недавно прошедшего войска султана, подходила с востока.

Глава 6

Сержант принес бурдюк с водой, медный таз и черпак. И капеллан, первым делом, вымыл руки. А затем обмыл рану на лице ребенка жидкостью из небольшой глиняной бутылочки, которую тоже принес с собой. И под пологом палатки отчетливо запахло спиртом. По распоряжению капеллана, Григорий крепко держал девочку, перехватив правой рукой поперек и прижав все ее тщедушное тельце к себе вместе с обеими ручонками, а левой — надежно зафиксировал голову. Старик убрал бутыль, вынул из своей сумки и поставил на камень еще две свечи, запалив их от горящей. При трех свечах света в палатке сразу стало значительно больше. И капеллан приступил к операции. Гриша пока почти ничего не знал об этом престарелом орденском священнике, кроме того, что зовут его Годфруа. Но, он уже понимал, что перед ним человек опытный и разбирающийся во многих вопросах. От военной тактики и до хирургии.

Годфруа начал с того, что прокалил все свои инструменты в свечном пламени, произведя, таким образом, стерилизацию огнем. А потом он осторожно надрезал края раны на лице девочки маленьким ножичком и выпустил гной, образовавшийся там. Малышка задергалась и закричала, но Григорий держал ее крепко. Потом капеллан взял кривую иглу с шелковой нитью и вколол ее в слой кожи возле края раны, отступив от него примерно половину сантиметра. Он уверенно шил наискось, бормоча при этом молитвы и постепенно стягивая края раны. Причем, шил глубоко, достигая раневого основания и захватывая ткани. И кровь ребенка текла по его рукам.

Но, к удивлению Григория, девочка перестала кричать, а только всхлипывала. Она, оказывается, в отличие от большинства детей, могла терпеть сильную боль. Возможно потому, что уже свыклась с ней? Сколько дней проходила она с этой ужасной раной, было непонятно. Еще больше Родимцева удивило то, что, закончив сшивать рану, капеллан велел Григорию отпустить ребенка, а затем положил девочке руку на макушку и произнес какие-то слова на непонятном языке. Из короткого страстного монолога, похожего на заклинание, Григорий четко уловил лишь одно знакомое слово: «Бафомет». И вдруг что-то произошло. Как будто бы мгновенно изменилось атмосферное давление. Налетел порыв ветра и две свечи из трех задуло. Зато свечение появилось прямо под ладонью капеллана и оставалось там какое-то время, пока девочка не начала падать. Тогда Годфруа ловко подхватил ее и уложил на расстеленную сержантом постель.

— Теперь ей нужно как следует поспать, — объяснил капеллан. И добавил:

— Я сделал для девочки все, что мог. Но, рана у нее не столько на лице, сколько в душе. Завтра увидим, поправится ли она.

Потом капеллан быстро собрал свои инструменты, накрыл девочку одеялом, задул свечу и, опустив полог палатки, ушел на другую сторону замкового двора, к просторному шатру, в котором расположился командир отряда вместе с тремя немолодыми рыцарями, имен которых Григорий еще даже не знал. А у входа в их палатку дежурил оруженосец командира, совсем молодой парнишка.

Небо было ясным. Луна и крупные южные звезды давали достаточно света, чтобы заметить врагов, если они подкрадутся к замку. Потому Григорий, стоя на посту возле палатки, внутри которой спала девочка, позволил себе покопаться в собственных воспоминаниях. Ему захотелось припомнить все то, что он читал про Бафомета в книжках далекого будущего.

Родимцев помнил, что при разгроме ордена храмовников одно из обвинений, вменяемое им церковью, как раз и заключалось в поклонении некоему Бафомету. Но, кто это был такой, до конца установить так и не удалось, а потому само обвинение выглядело необоснованным. Церковными обвинителями утверждалось, что Бафомет представлял собой демона с тремя головами. А многие подследственные говорили обратное, что это был символ мировой мудрости, а три головы изображали святую Троицу или же триединство Бога-Творца, или даже само Мироздание.

В любом случае, никаких достоверных свидетельств, кто же такой Бафомет, найти не удалось. Не было и его правдивых изображений. Лишь в девятнадцатом веке французский эзотерик и оккультист Элифас Леви нарисовал Бафомета в виде человека с козлиной головой на одной из карт колоды Таро, изображающей сатану. Но, к тому моменту от разгрома ордена тамплиеров в 1307-м году Филиппом Красивым и от окончательного упразднения этой организации папой Климентом V в 1312 году прошло слишком много времени, чтобы сохранились шансы на то, что изображение, выполненное Леви, хоть как-то соответствовало истине. Тем не менее, в мировой культуре с конца девятнадцатого века имя Бафомета утвердилось в качестве синонима сатаны. Хотя настоящую суть этого названия по-прежнему никто не знал. Были только предположения, что само слово является искажением имени Мохаммед или же означает «крещение мудростью».

Вообще, из книжек, прочитанных Родимцевым, явствовало, что внутренние обряды ордена бедных рыцарей храма Соломона, которых для краткости называли храмовниками или тамплиерами, несколько отличались от обычных, принятых католической церковью. Без сомнения, у них имелись какие-то собственные символы, ритуалы и реликвии. Например, на том же обвинительном процессе говорилось, что тамплиеры поклонялись неким засушенным головам. Но, эти обвинения были еще более абсурдны, потому что и официальная церковь в то время не только покланялась святым мощам, и не только головам, а фрагментам скелетов и даже отдельным костям, но и активно торговала ими по всей Европе.

Хотя, с другой стороны, многими исследователями утверждалось, что ничего мистического в ордене храмовников и не происходило, а причиной его разгрома послужила элементарная зависть короля Франции Филиппа IV Красивого и римского папы к богатству и влиянию тамплиеров. А все грехи, приписываемые членам этого ордена, представляли собой лишь пропагандистскую выдумку недоброжелателей, распространяемую для оправдания собственного беспредела в отношении рыцарей-монахов.

Так это или нет, Григорий и собирался постепенно выяснить, раз уж по воле судьбы нечаянно попал прямо внутрь этой таинственной военизированной организации, вокруг деятельности которой ходило столько легенд даже через многие века. Странное наложение рук со свечением и упоминанием имени Бафомета, свидетелем чему он только что стал, лишь утвердили Родимцева в желании узнать правду. Пока же он даже не мог толком объяснить, чему же стал свидетелем: к сатане или к Господу обращался капеллан? Как бы там ни было, а из действий капеллана Григорий уяснил, что основы медицины и практика хирургии тамплиерам известны.

Между тем, пока Григорий Родимцев, он же Грегор Рокбюрн, рассуждал о мистической стороне жизни бедных рыцарей храма Соломона, Адельгейда спала и видела сны про все то, что ей довелось пережить за последние месяцы.

Дождь хорошо убаюкивал. Сквозь плотную стену ливня мародеры подошли к манору. Старый Жюсьен задремал на башне под шум дождя и не заметил их приближения. Почти безмолвно они возникли там, где лежали выбитые ворота. И их оказалось много. Несколько десятков. Жюсьен, наверное, не успел ощутить даже боль, когда его убили. Ему положено было хотя бы крикнуть, но он не сумел сделать даже этого.

Тревогу подняли лишь тогда, когда враги уже захватили башню и пересекли маленький двор, а мессир Ульрих, который охранял вход, встретил их возле дверей самого манора. Тяжелый двуручный меч рассек воздух, сразу снеся голову одному из приближающихся врагов. Но, огромный сарацин в шишаке, предводитель отряда, быстро ударил тяжелым ятаганом, улучив момент, когда острие рыцарского меча пошло вниз.

Мессир Ульрих встретил удар прочным железом доспехов. Его левый наплечник принял на себя кривой ятаган даже не помявшись. Доли мгновения хватило рыцарю, чтобы вновь привести двуручный клинок в готовность. Такие мечи, тяжелые длинные цвайхендеры, появились не так давно, но уже получили распространение среди тевтонских рыцарей, особенно среди опытных вояк, обладающих высоким ростом и большой физической силой, которые не боялись противостоять в одиночку многочисленному противнику. Таким и был мессир Ульрих Матфридинг. Следующим ударом он убил еще одного врага, а главарь мародеров отскочил назад, спрятавшись за первую шеренгу, и коротким выкриком приказал пустить в ход копья.

Мессир Ульрих отбил мечом несколько копейных ударов, но его с каждым мгновением теснили все ближе ко входу в дом. И тогда он закричал, призывая на помощь. И его услышали. Арбалетчики начали бить из окон, а оруженосцы выскочили из дома с мечами в руках. Клинки мечей соприкоснулись с копьями, отводя удары. А арбалетные болты пожинали кровавую жатву.

Атака на какое-то время остановилась. Но, позади неприятельского отряда в арбалетчиков уже целились лучники. Их стрелы, выпущенные из коротких луков, не позволяли пробивать доспехи. Но меткие стрелки били по лицам. И вскоре один из арбалетчиков получил стрелу в левый глаз. А копейщики усилили натиск. Пятеро оруженосцев и один рыцарь с трудом сдерживали натиск полусотни врагов. К журчанию ливня добавился звон клинков и крики людей.

Адельгейда проснулась и испугалась. На ее глазах отец облачился в доспехи, схватил свой меч и спустился вниз вместе с оруженосцем по имени Ганс. Внизу к ним присоединился мессир Бернард. А мессир Карл уже был внизу и бился. Мессир Эдвард остался на втором этаже возле окна. Он стрелял из арбалета и руководил остальными арбалетчиками.

Может быть, они смогли бы сдержать натиск, и даже обратить врагов вспять, но рыцарские щиты они не взяли с собой, уходя из замка, потому долго держаться против копейщиков, построенных в три ряда, они не могли, принимая уколы копий на доспехи. Обрубать древки не получалось, потому что они были защищены на приличную длину железными полосами. А противники с копьями все наседали, действуя довольно слаженно. Видимо, перед ними были не простые мародеры, банды которых, обычно, состояли из разного плохо обученного отребья, а опытные копейщики-ветераны, пехота Бейбарса, используемая против рыцарской кавалерии. По-видимому, этот отряд пехотинцев отстал от основного войска и рыскал по окрестностям в поисках наживы.

Копейные удары одноручными мечами удавалось лишь немного отклонять, но добраться до самих копейщиков не получалось. А арбалетчики были заняты перестрелкой с парой десятков вражеских лучников. Мессир Ульрих уже устал отбивать копья и принимать удары доспехами и закрытым шлемом. Яростно зарычав, он ринулся в атаку, дотянувшись концом своего длинного меча до рук копейщиков. Его поддержали мессир Бернард тоже вооруженный двуручником и мессир Карл с длинным полутраручным мечом. Под ноги полетели чьи-то отрубленные пальцы. Длинными мечами им удалось сдвинуть пики. Строй копейщиков нарушился и смешался. Двое из них упали убитыми. А в брешь ринулись остальные защитники манора, и это оказалось ошибкой.

Под потоками ливня, в наступивших сумерках, тяжелые рыцари скользили на камнях мощенного двора. А враги быстро отступили и окружили их полукольцом, нанося удары теперь с разных сторон. Неожиданно стремительный копейный удар угодил Карлу подмышку. И рыцарь пал. Кровавая лужа быстро расплывалась вокруг его тела. Но, мессир Бернард пока контролировал дистанцию. Подныривая под копья, ему удалось сразить еще двоих прежде, чем ему пробили кольчугу, и наконечник копья вошел в тело между пластинами доспеха. Последним усилием он достал еще одного врага, а потом упал, подмяв под себя собственный длинный меч, и больше не двигался.

Барон понимал, что верное средство от копий — это большой щит. Но, если щиты у погибшего хозяина манора и его людей и были, то похоже, что те, кто их убил, забрали это снаряжение с собой. Во всяком случае, щитов нигде найти не удалось. И потому барон приказал оруженосцам сделать импровизированные щиты из столешниц. Толку от оруженосцев, вооруженных обычными мечами, против копий было не много. Хозяйка и ее дочка забились в угол в ужасе, наблюдая, как гости ломают их последнюю мебель. Но женщин никто и не спрашивал. Альбрехт фон Баренбергер в этот момент плевать хотел на обитательниц разбитого манора. Потому что он спасал свою единственную оставшуюся дочь.

Пару самодельных щитов сделали только тогда, когда двое рыцарей уже пали. А атакующие снова сомкнули ряды и усилили натиск, пытаясь ворваться внутрь манора. Усталый здоровяк мессир Ульрих с четырьмя оруженосцами сдерживал их натиск с большим трудом. Но барон с оруженосцами подоспел вовремя и снова отбросил врагов от входа. Очередной лучник с криком упал с башни во двор. В перестрелке с лучниками арбалетчики постепенно брали верх. Теперь мессир Эдвард и пять его оставшихся стрелков получили возможность отстреливать копейщиков. И рыцарям снова удалось разрушить их строй.

Но, когда копейщики рассыпались в стороны, в бой вступили витязи с ятаганами, которые прятались за их спинами. С ними рыцари сражались гораздо увереннее. Прочные пластинчатые доспехи, надетые поверх кольчуги, позволяли барону обходиться без щита. Он и мессир Ульрих, защищенные с боков оруженосцами с самодельными щитами, сдержали очередную атаку. Силы сторон таяли. Атакующие понесли достаточные потери, пара десятков мародеров уже нашли свою смерть во дворе манора, но их оставалось еще около четырех десятков, в то время, как кроме двух рыцарей, отряд барона уже потерял в этом бою троих арбалетчиков и одного оруженосца. Дождь все еще продолжался, и насквозь вымокшие сарацины не оставляли попыток прорваться в манор. Альбрехт фон Баренбергер уже собрался отправить дочь вместе со своим младшим братом Эдвардом по подземному ходу, о котором говорила хозяйка манора. Для себя же барон видел две возможности: сдержать врагов и победить в схватке, или умереть в бою.

Во время сражения за Адельгейдой никто не присматривал. Толстая хозяйка манора и ее дочка дрожали от страха, забившись в дальний угол зала на втором этаже. Адельгейда украдкой пробралась к окну и затаилась рядом с ним, прячась от стрел за простенком, но иногда выглядывая и наблюдая за ходом боя. После всех ужасов последних дней она уже почти ничего не боялась. И ей очень хотелось знать, чем же этот бой закончится. Она видела, как падали сарацины и радовалась. Ей казалось, что их уже вскоре всех перебьют рыцари отца. Но этот момент все не наступал. Вскоре мессир Эдвард заметил ее и оттащил от окна. Когда он делал это, вражеская стрела попала ему в грудь, но отскочила от стальной пластины нагрудника, бессильно упав на пол.

Сражение во дворе манора все продолжалось. Мессир Ульрих уже выдыхался, и барону пришлось принимать удары на себя. Ростом Альбрехт был чуть пониже, но в ширине плеч Ульриху не уступал. И с цвайхендером умел обращаться не хуже, держа врагов на расстоянии. Больше сражаться в полную силу было просто некому. Оруженосцы тоже устали, а два самодельных щита, которыми они пытались прикрывать фланги от вражеских копий, оказались разбитыми. Все, что пока удалось барону и его людям, так это не допустить неприятеля внутрь манора. А еще они сумели оттащить тела Карла и Бернарда со двора. И теперь оба убитых рыцаря лежали в просторном холле, возле лестницы, ведущей на второй этаж.

Дождь внезапно прекратился, а ветер усилился. Облака разошлись, и закат запылал в небе цветом крови. Арбалетные болты уже заканчивались, когда мессир Эдвард увидел из окна второго этажа манора, что в их сторону направляется еще один отряд. На этот раз вдали двигались всадники.

Глава 7

Григорий Родимцев долго простоял в карауле возле палатки, где спокойно спала девочка. В теплой левантийской ночи ничего не происходило. Лишь где-то далеко в долине выли шакалы, наполняя темноту своим скулящим воем, похожим на детский плач, начинающийся с нескольких звуков и переходящий в стаккато на верхних нотах. Один начинал, другой подхватывал и вскоре уже голосила вся стая. Судя по звукам, там бродили семь или восемь животных. Пришли полакомиться трупами, не иначе. В ответ на эти звуки, сонные лошади, согнанные сержантами на ночь в дальний конец замкового двора, иногда отвечали негромким ржанием. Наконец, примерно в середине ночи, когда Гриша понял, что уже слишком сильно хочет спать, подошел Тобиас, чтобы сменить его.

Друг оказался не халявщиком, а вполне надежным парнем, на которого можно было надеяться. Понятие о чувстве долга у него точно имелось. Каким-то образом Тобиас сумел проснуться без всякого будильника посреди ночи и поспешить на пост возле палатки. Должно быть, причиной являлась выработанная молодым рыцарем привычка стоять в ночных караулах, хотя, вроде бы, для этого имелись сержанты. Но, похоже, им в ордене не слишком-то доверяли. Потому, помимо сержантов, ночные дозоры возлагались и на молодых рыцарей. Григория это ничуть не удивляло, потому что в любой нормальной военной части должен иметься начальник караула, а есть еще и оперативный дежурный, офицер, который тоже не должен спать на своем посту.

Здесь же, в ордене храмовников, в роли офицеров выступали рыцари. Причем, самые молодые соответствовали и самым младшим командным должностям. Оруженосцы были чем-то средним между кандидатами в офицеры и прапорщиками, напоминая немецких фенрихов, а наемные сержанты, в представлении Григория, походили на хитрых бойцов-контрактников, любителей халявы, за которыми нужно постоянно присматривать. И это подтверждалось хотя бы тем, что с башни барбакана, возле которой стояла палатка со спящей девочкой, доносился богатырский храп трех сержантов-арбалетчиков, которые должны были охранять подступы к полуразрушенному замку в ночи. Правда, второй пост в том месте, где вниз от остатков стены спускалась козья тропа, нес службу исправно. Григорий видел при свете луны, что там сержанты не спали, а неторопливо прогуливались вдоль каменного основания туда и обратно.

— Тоби, разбуди сержантам смену, а то эти, которые на башне сидят, заснули уже, — попросил Гриша друга.

— Сейчас я им покажу, как спать на посту! — произнес Тобиас и, подняв камешек, запустил его на верхушку невысокой башни между зубцов ограждения караульной площадки, попав в кого-то из спящих, судя по тому, что один из сержантов сразу перестал храпеть.

— Смотри только, всех остальных в лагере не перебуди, — сказал Гриша и, оставив своего нового друга разбираться с караульщиками, пошел спать.

Теплой ночью ему совсем не хотелось лезть в душную палатку к другим рыцарям, с которыми он пока даже толком не познакомился, хотя они об этом не подозревали, ведь Грегор Рокбюрн, в которого Родимцев так нечаянно перевоплотился после ковида, служил вместе с ними в ордене тамплиеров, похоже, довольно давно. Григорий пошел к своим седельным сумкам, которые так и лежали за палатками, как он их и оставил. Он расстелил одеяло прямо на камнях, снял тяжелую кольчугу через голову, после чего стянул с себя и потный гамбезон. Переодевшись в чистое белье, в тонкие штаны из льна, которые назывались «брэ» и в белый ночной балахон из такого же материала, Гриша положил под голову свою маленькую шелковую подушечку и укрылся плотной черной монашеской рясой, а поверх нее еще и тамплиерским плащом. Наконец-то его тело получило долгожданный отдых после напряженного дня, и он заснул сразу.

Родимцева разбудил странный звук, который слышался в предрассветном сумраке откуда-то снизу. Приподнявшись, Григорий прислушался. Звук повторялся еще и еще раз. Подобные звуки он уже слышал на рыцарских турнирах в Выборге, когда реконструкторы дули в рога. Его догадку подтвердило то, что кто-то ответил таким же сигналом уже из лагеря тамплиеров. Повернувшись в ту сторону, он увидел, что протрубил в рог сам командир отряда, который уже не только проснулся, но и успел полностью экипироваться. Молодой оруженосец стоял рядом с ним. Сигналы разбудили и всех остальных, в лагере началась суета обычных военных приготовлений. Тамплиеры надевали кольчуги, а сержанты помогали им, подавая пояса с мечами. Было понятно, что, раз на чьи-то сигналы отвечает сам командир, значит прибывают свои. Какое-то подкрепление подходило к Тарбурону.

Тело Грегора Рокбюрна имело привычку к рыцарскому снаряжению. Потому Григорий Родимцев довольно сноровисто натянул две отдельные стеганные брючины, закрепив их завязками на поясе, поверх них одел кольчужные поножи, закрепив их кожаными ремешками. Затем, обмотав ноги тряпками вроде портянок, натянул латные сапоги из кожи, усиленные полосами металла. Потом надел льняную рубаху-камизу, сверху — гамбезон, поверх него — кольчугу и орденский сюрко с красным разлапистым крестом на груди. Надел он и наплечники. Потом перетянулся широким кожаным поясом и закрепил на левой стороне меч в ножнах таким образом, чтобы достать его можно было максимально легко и быстро. А справа привесил кривой трофейный кинжал. Поверх всего он накинул на плечи тамплиерский плащ, закрепив его спереди простой металлической фибулой. Теперь его облику позавидовал бы любой реконструктор рыцарских баталий из двадцать первого века. Сержанты уже складывали сухие ветки для костра, чтобы развести огонь и приготовить еду возле одной из дальних полуразрушенных башен. Быстро убрав постельные принадлежности обратно в седельные сумки, Григорий поспешил к палатке, возле которой продолжал нести караул Тобиас. Тот обрадовался появлению друга, широко улыбнувшись.

— Ты как раз вовремя! — сказал он. И добавил:

— Но, похоже, что я уже не успею поспать.

— Это почему же? — спросил Гриша.

— Так ведь трубили в рога. Отряд Гуго Неверского подходит. Значит, будет смотр. Вон, сержанты уже завтрак готовят, чтобы накормить всех с дороги.

Тут Григорий почувствовал, что от сержантского костра ветерок принес вкусный запах поджаренного мяса. И ему очень захотелось есть. Тем более, что вечером поесть так и не удалось.

— Граф Неверский ведет своих людей даже быстрее, чем можно было предполагать, — сказал Тобиас. И добавил:

— В прошлый раз мы ожидали их много дней.

— А что, разве рыцари ордена носят мирские титулы? — поинтересовался Родимцев.

— Так, граф Неверский, он же гость нашего ордена. Недавно дал обет на пять лет биться вместе с нами плечом к плечу. От этого его графский титул никто не отменял. К тому же, он же не сам по себе биться собрался, а со своим отрядом, который и содержит за собственный счет, что, разумеется, подкрепляет силы нашего ордена, — объяснил Тобиас.

— А какой вояка из него? — поинтересовался Гриша.

— Говорят, что силен в схватке на мечах, что скуп на слова, но в бою неплох. Вместе с графом десяток рыцарей и их оруженосцы, — поведал Тоби.

Пока было немного времени до появления графа и его людей, Тобиас удалился справлять естественные потребности, а Грегор наблюдал, как внизу отряд всадников въезжал на узкую дорожку, петляющую по склону и ведущую к замку. К счастью, звук рогов пока не разбудил девочку, которая продолжала мирно спать внутри палатки. Недалеко от Гриши вниз смотрели и командир с капелланом, и он невольно прислушался к их беседе. Пожилой Годфруа предлагал оставить в развалинах замка лишь небольшой гарнизон, а с остальными отправляться по окрестностям на поиск христиан, выживших на опустошенных землях, чтобы выводить уцелевших людей под защитой в безопасные места. Но, командир возражал:

— А если мы наткнемся на отряды шейха Халеда, которому Бейбарс пожаловал эти земли после того, как прошел здесь? У шейха людей гораздо больше, чем у нас вместе с Гуго Неверским. Я думаю, в войске Халеда тысячи три бойцов. Из них почти полтысячи всадников. Да они сомнут нас в два счета.

— Да, Рене, количество бойцов у неверных всегда больше нашего. Так повелось со времен Первого крестового похода. Но, наши деды и прадеды не боялись атаковать их превосходящие силы. И побеждали. А основатель нашего ордена Гуго де Пейн охранял христианских паломников от многочисленных отрядов сарацин всего с несколькими рыцарями. Их было всего девять против всех. И справлялись. Девять львов способны побеждать огромные стада баранов, сын мой. Так что не в количестве дело. Если мы застанем врагов врасплох, то получим хорошие шансы, чтобы разгромить их. Тем более, что, насколько я знаю, Халед не передвигается по местности всей своей армией. А отдельные вражеские разъезды нам не страшны, — сказал капеллан.

— Все так и было. Вот только мы сами давно уже не те львы, Годфруа. Да и сарацины уже не бараны. Они научились больно кусаться, — проговорил командир отряда.

Пока они разговаривали, первые всадники из отряда графа уже подъезжали к воротам. И они не были тамплиерами, хотя на одежде у всех имелся вышитый крест. Но, он не был орденским. Такие кресты носили обыкновенные мирские рыцари, участвующие в крестовых походах. А герб у каждого рыцаря оставался своим собственным. Только сам граф выглядел, как тамплиер. Но, от тамплиеров из отряда Рене Дюрфора он все равно отличался новеньким рыцарским плащом и не полинявшим орденским сюрко.

Все его снаряжение блестело начищенными поверхностями. Что и не удивительно, учитывая, что позади графа его шлем, доспехи, копье и щит везли три оруженосца, кроме оружия, на их лошадях размещалась еще какая-то графская поклажа. Сам граф Неверский ехал налегке. Он казался немного полноватым, но довольно рослым мужчиной среднего возраста, гладко выбритым и холеным, хотя от взгляда Грегора не укрылось то, что вокруг глаз богатого всадника залегли глубокие тени, а сам он выглядел весьма озабоченным.

— Сержанты болтают, что он сгубил свою жену Агнессу де Бофремон, дочь богатого барона. Женился только ради ее денег, а потом придушил, сказав всем, что бедняжка умерла от лихорадки, после чего и решил замаливать грехи таким способом, дав гостевой обет нашему ордену, — шепнул Тобиас, который уже возвратился и, стоя рядом с другом, рассматривал всадников, въезжающих в проем разрушенных ворот замка.

Рыцари в отряде графа имели мало общего с храмовниками. На их упряжи и снаряжении поблескивали не только золото и серебро, но и драгоценные камни, которыми украшались седла, ножны и рукояти клинков. А их разноцветные плащи, как и попоны их коней, отливали бархатом. Выглядели они самодовольными и надменными. И за каждым следовали по два оруженосца. Сзади отряда на привязи шли запасные лошади. В отряде, вместе с самим графом, Григорий насчитал двенадцать рыцарей и двадцать пять оруженосцев. Получалось, что прибывший гостевой отряд оказался даже чуть больше орденского, в котором служил Грегор.

— Мои всадники очень устали и все голодны, да и кони немедленно нуждаются в еде и отдыхе, — проговорил граф, лихо осадив коня и выбравшись из седла прямо перед Рене Дюрфором.

— Распоряжения уже даны, мессир, сейчас наши сержанты всех накормят, хоть вы и пожаловали значительно раньше, чем мы ожидали, — сказал командир тамплиеров.

Граф поведал:

— Мы не спали, ехали всю ночь при свете луны. Я приказал скакать сюда, не дав никому отдыха, потому что вечером был замечен большой сарацинский отряд. И они движутся за нами. Сюда идет шейх Халед, чтобы занять долину и этот замок, пожалованные ему Бейбарсом. Мы опережаем их только на несколько часов.

— Откуда у вас такая уверенность, граф, что это именно люди Халеда? — спросил Рене.

Гуго Неверский ответил:

— Мы напоролись на их передовой дозор и всех перебили в короткой стычке. Их оказалось лишь шестеро. Один раненый сказал, умирая, что сам Халед идет сюда во главе своего войска.

Пока они разговаривали, остальные рыцари графа въезжали в замок и слезали с коней. А оруженосцы сразу же принимались этих коней расседлывать.

В это время несколько орденских сержантов занимались приготовлением завтрака, а другие помогали прибывшим с лошадьми.

Суету прервал громкий голос капеллана:

— Помолимся, братья, нашей святой покровительнице Деве Марии! Она дарует жизнь и победу! Так почтим ее утренней молитвой!

Он, как всегда, воткнул перед собой меч, опустился на колени и начал наизусть читать молитву на латыни. Все братья-рыцари тут же присоединились к своему капеллану. Даже граф встал на колени и начал повторять слова следом за Годфруа. Тобиас и Грегор тоже опустились на колени там же, где и стояли. Но, от Григория не укрылся тот факт, что пока они молились, рыцари и оруженосцы, прибывшие с графом, продолжали заниматься собственными делами, делая вид, что молитвы тамплиеров их совсем не касаются. Наемные сержанты, напротив, молились вместе с братьями ордена. Прибывшие казались не очень-то набожными.

После утренней молитвы капеллан благословил трапезу, и все приступили к завтраку, состоящему из тушеной конины, арабских лепешек и фруктового отвара, напоминающего обыкновенный компот. Командир за завтраком выглядел озабоченным. Ему предстояло принять решение, что же делать дальше. Принимать бой с войском Халеда или немедленно уходить, оставив полуразрушенный замок и разоренную долину неприятелю. Сразу после завтрака Рене Дюрфор отвел графа в сторону и спросил его, удалось ли что-то узнать о составе войск противника.

Григорий услышал обрывок их разговора:

— Я высылал разведку. В передовом отряде полторы сотни всадников. А пехота плетется где-то сзади. И сколько у них пехотинцев, я не знаю, — говорил Гуго Неверский.

— Ну, против полутра сотен мы сможем выстоять. Наше положение позволяет атаковать их сверху-вниз. Дадим приблизиться. Когда сгрудятся напротив замка внизу, где дорога резко сужается, или попробуют начать подниматься к Тарбурону, арбалетчики произведут обстрел, а остальные бойцы столкнут камни им на головы. После чего сами обрушимся на врагов, пока они будут паниковать, — поведал свой план Рене.

— Тогда нужно и где-нибудь внизу спрятать засадный отряд. Атака с двух сторон будет действеннее, — высказал свое предложение граф.

Слушая их, Григорий подумал, что полсотни рыцарей и оруженосцев объединенного отряда при поддержке двух десятков сержантов-арбалетчиков, все же, слишком мало против ста пятидесяти всадников. К тому же, придется не сидеть в глухой обороне, а атаковать, что предполагает возрастание потерь. Да и как получится стремительно атаковать на лошадях с крутого склона? Они же ноги переломают. Оценив ситуацию, он не выдержал и, наплевав на субординацию, подошел к Рене Дюрфору и высказал свое мнение:

— Мессир, простите, что я встреваю, но, если уж вы собираетесь атаковать кавалерией против кавалерии, то лучше расположите внизу с двух сторон два отряда, спрятав один из них в долине, а другой укрыв среди кедрового лесочка. А когда неприятель сгрудится у развилки перед замком в месте сужения дороги, надо сперва ударить сверху камнями и арбалетными болтами, а в момент, когда все внимание неприятель сосредоточит на замке, атаковать этими двумя засадными отрядами кавалерии. Тогда успех будет обеспечен. А если вы ринетесь в атаку с крутого склона, то лошади сломают себе ноги еще даже не соприкоснувшись с неприятелем.

— Да вы, молодой человек, разбираетесь в тактике! В ваших словах есть смысл. Возможно, что таким образом, действительно, поступить лучше всего, — неожиданно похвалил Гришу граф.

А командир отряда, судя по его лицу, хотел сказать что-то резкое, но, услышав одобрение графа, смягчился и произнес:

— Меня радует, что среди молодых рыцарей нашего ордена не все разгильдяи. Но, в вопросах тактики я больше полагаюсь на мнение ветеранов. Не так ли, Годфруа?

Капеллан слышал беседу и присоединился к ним, сказав:

— Рене, когда я говорил о том, чтобы атаковать сверху-вниз, то не имел ввиду атаку на лошадях. Конечно же, они переломают ноги. Так что молодой Грегор прав.

Вдруг Григорий почувствовал чей-то взгляд. Девочка проснулась и выглядывала из палатки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге