Неписаная летопись. Княжий знак
Глава 1
23 мая 6620 года от сотворения мира (1112), Полоцк, при соборе Святой Софии
«На войне первой гибнет истина», — сказал один греческий мудрец больше тысячи лет назад. Увы! Сколько же правды в этих словах. И тяжела эта правда одинаково для победителей и для побеждённых, потому и те и другие кроят её по своему желанию. Победители приукрашивают, прибавляя то, чего не было, а побеждённые уродуют, лишь бы сделать своё поражение не таким горьким и свалить вину на кого-нибудь третьего.
Потому я, смиренный пред Господом инок Гавриил, на исходе своего земного пути взялся сохранить истину такой, какой она была, чтобы наши потомки знали, что предшествовало кровавым событиям на Немиге и что последовало за ними. Теперь уже находятся злые языки, которые рассуждают так, будто всё решилось в тот один мартовский день: Всеслава разбили Ярославичи — и на том его сила кончилась. Другие, кому простая правда кажется слишком скучной, уже готовы искать измену там, где её не было, и назначать виновных за всё, что случилось после. Не было всё так просто. Да и редко когда бывает. Человеку вообще свойственно забывать, а в собственной беде ему куда легче обвинить другого, чем вспомнить, что делал он сам.
Потому я, смиренный пред Господом инок Гавриил, на восемьдесят девятом году жизни решил собрать прежние свои записи в три книги. Если бы не мудрость одной старой вещуньи и не её настойчивость, я, пожалуй, ничего бы тогда и не записывал. По её совету я вёл записи обо всём, что вело нас к Немиге и к событиям, последовавшим за ней, — о людях, местах и происшествиях, свидетелем, а иной раз и участником которых был сам. Господь наградил меня ещё одним редким даром — умением украшать книги рисунками и узорами. За свою жизнь я немало церковных книг исписал и украсил, а потому и к собственным записям иной раз добавлял рисунки — где ради памяти, где ради красоты. Теперь же руки мои состарились и уже не слушаются, как прежде. Потому и привели ко мне молодого инока Иакова, чтобы писал вместо меня, а я буду говорить ему в перо. Повторять я не люблю, Иакове, да и память моя всё чаще поступает со мной как ей вздумается. Хвала игумену, который тебя ко мне послал. Так что пиши всё. Не перескакивай и не сокращай.
Пиши, Иакове. Теперь мне придётся объяснить многое из того, о чём тогда я либо не мог написать подробнее, либо не успевал. Пергамена иной раз не хватало, а времени — ещё чаще. Пусть это будет чем-то вроде предисловия к записям, которые я начал почти сорок шесть лет назад, когда ещё понятия не имел, какую тяжесть приобретут впоследствии встреченные мной люди и нелюди, случайные разговоры, дороги и знаки. Всё это одно за другим вело к такой крови и такой храбрости, каких наша земля давно не видывала. Ты знаешь, что по ночам я почти не сплю. Вот и вчера ночью взял я гусиное перо, надеясь собственноручно написать хотя бы начало этих книг. Только пальцы уже не способны были удержать это невесомое перышко. Оно всё выскальзывало, словно нарочно играло со мной и насмехалось. Я рассердился и швырнул его прочь. Горько человеку понимать, что он больше не способен удержать между пальцами вещь легче сухого листа. Но что-то не давало мне успокоиться. Я сунул руку под тюфяк и достал старый свёрток, в котором до сих пор храню пращу и короткий меч. Взял меч — и тот лёг в ладонь как влитой. Пальцы будто разом вспомнили прежнюю силу. Сжал рукоять — не дрожат. Рука не ноет. Взмахнул раз, другой; клинок рассёк воздух и засвистел, и кровь так ударила мне в голову, что на одно короткое мгновение я снова почувствовал себя молодым. Захотелось вскочить на коня и порубить ещё какую-нибудь нелюдь. Увы! Желания со старостью уживаются плохо. Очень скоро я сообразил, что теперь, пожалуй, и на коня без чужой помощи не заберусь, не то что стану с кем-нибудь рубиться. До сих пор не понимаю, есть ли какая-то связь между моим умением украшать книги и умением владеть оружием. Две совершенно разные вещи делает одна и та же рука. Пером она создаёт красоту, клинком — портит то, что сотворил Господь. А всё-таки как приятно было снова держать меч!
Но вернёмся к делу, Иакове. Надо объяснить людям, кто я такой и каким образом простой монах оказался бок о бок с теми, чьи имена знает вся Русь. Как вышло, что мне довелось ехать одной дорогой со Всеславом Полоцким и знать князей Изяслава Киевского, Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского. Надо рассказать и о других — известных теперь и почти забытых, — потому что я хочу спасти их дела от забвения, а доброе имя от грязи, которую так любят бросать потомки. И ещё придётся объяснить, зачем священнику оружие, когда положено ему сражаться честным крестом да словом Божиим. А как заставить людей поверить в остальное? Что я разговаривал с существами, которых ныне считают деревенскими сказками. Что встречал тех, кого одни называли древними богами, а другие — бесами. Что видел нелюдей и выходил против них с оружием. Что иной раз существо, от которого добрый христианин отшатнулся бы и осенил себя крестом, оказывалось честнее человека, а человек, громче всех поминавший Господа, — хуже всякой нечисти. Так уж распорядилась судьба, что моя жизнь свернула с обычной дороги на совсем иную тропу. На ней я узнал о мире такое, что известно немногим, и увидел историю, которую люди предпочитают либо превозносить, либо прятать. Потому что истина никогда не бывает удобна для всех. Обязательно найдётся тот, кому она причинит боль.
Я, смиренный пред Господом инок Гавриил, родился, как мне рассказывали, в лето 6531-е от сотворения мира, на Пасху. В тот год князь Мстислав Тмутараканский пошёл на своего брата Ярослава с хазарами и касогами. Вот и всё, что я могу сказать о времени своего рождения наверняка. Кто были мои отец и мать, я не знаю. Меня нашли младенцем у церковной ограды и воспитали монахи. Имя Гавриил дали из-за старого слепого Иосифа, который имел обыкновение просить милостыню возле церкви. Он уверял, будто видел собственными незрячими глазами, как некий ангел спустил меня с небес прямо к церковным воротам. Что, конечно, было полной чепухой. Но братия поверила в доброе предзнаменование и поспешила назвать меня Гавриилом, в честь Божьего архангела. Видно, надеялись, что, когда вырасту, я прославлю и их, и обитель, приютившую меня.
Ошиблись.
Высоко в Церкви я не поднялся. Грамоте выучился, как и прочие: читать, писать, разбирать книги. Особенно полюбил греческих мудрецов и историков, а потом начал искать всё, что можно было узнать о древних римлянах. Иноком стал и иноком остаюсь по сей день. Но при всём смирении моём скажу: мало кто из людей прожил жизнь так, чтобы ему пришлось быть воином Божиим в прямом смысле этих слов. Воином Христовым называют всякого доброго инока, потому что сражается он молитвой, постом и словом. Мне же досталась война иного рода. Приходилось держать в одной руке крест, а в другой — оружие. Таких священников всегда было немного. Ещё меньше было тех, кто принадлежал к Старому Ряду и нёс его службу — защищал людей от тех, кого людьми назвать нельзя.
Я, смиренный пред Господом инок Гавриил, был священником и Хранителем Старого Ряда. За поясом моим висели праща и короткий меч. У обоих были свои имена, слишком старые, чтобы сейчас пускаться в объяснения. О мече же говорили, что выкован он ещё до Потопа, в те времена, когда люди и нелюди вели войны, о которых теперь не осталось ни летописей, ни песен. Столько всего нужно рассказать и записать, а времени у меня мало. Прошлой ночью мне снова приснился тот, кому много лет назад я дал обещание. Старые люди некогда назвали бы его богом; добрый священник употребил бы совсем другое слово. Он сказал, что скоро придёт за моей душой — в назначенный день, как мы с ним и условились.
Странно, Иакове? Мне уже нет. Как рассказать историю, которая началась едва ли не вместе с миром и которую люди замалчивают столько веков? Как вместить её даже в тысячу листов пергамена, если иной раз и тысячи слов мало, чтобы объяснить один-единственный день?
Начать с самого начала? Нет. Тогда мы никогда не доберёмся до конца. Лучше начать с конца. С лета 6574-го, когда до Немиги оставалось меньше года. Ты говоришь — случайность, Иакове? Нет. Я слишком давно перестал верить в случайности. Всё случается по какой-то причине. Случайности — это знаки у дороги. Чем человек мудрее, тем чаще он их замечает и тем легче выбирает путь. Вот только мудрости всегда не хватает. Она набирается по капле и почти всякий раз — после тяжёлого испытания.
Тем летом князь Всеслав и я встретились ещё с одним человеком, чья воля могла многое изменить в делах земных. Мы собрались, чтобы решить, что делать дальше, потому что события вдруг покатились одно за другим, словно клубок шерсти выскользнул из руки и разматывался всё быстрее, а поймать его никто уже не мог. Так начал разматываться клубок нашей судьбы. И привёл он нас туда, куда люди старались без нужды не ходить.
Туда мы и приехали за советом к старой вещунье…
Глава 2
Понедельник, 12 июня 6574 года от сотворения мира
«Кто не знает, в какую гавань держит путь, тому никакой ветер не будет попутным», — сказал римский мудрец Сенека. То же, пожалуй, можно сказать и о путнике, оказавшемся на распутье, где каждая дорога куда-нибудь ведёт и каждая по-своему зовёт.
Вот и я, инок Гавриил, сидел тогда на развилке двух лесных дорог и думал, не лучше ли выбрать другую, неправильную. Потому что слишком хорошо знал, куда ведёт правильная. Левая дорога уходила дальше к северу, к старым волокам и Усвяту. Правая поднималась через густой лес к одному урочищу, куда люди редко являлись по собственной охоте. Разбойники давно перестали искать там спрятанное добро. Те, кто пробовал, либо ничего не находили, либо потом жалели, что вообще туда сунулись. Зато княжеские люди, богатые купцы, старейшины и просто доведённые до отчаяния бедняки издавна приходили туда за советом. Не от хорошей жизни. Мы со старшим полоцким воеводой добрались туда в понедельник, чтобы спросить о беде, которая надвигалась на Русь, и о старом пророчестве, которое, сколько ни хотелось нам верить в обратное, начинало сбываться. До урочища добрались ещё до полудня. День стоял жаркий, но лес долго держал утреннюю прохладу. Под густыми кронами было тихо, а в низине журчал холодный ручей, и от одной этой воды становилось легче дышать. К счастью, воевода Людьслав оставил меня ждать на развилке князя Всеслава, а сам со своими людьми — копейщиками, конюхами и слугами — ушёл вперёд ставить стан. Всю дорогу он сердился на меня за то, что я опять отказался от нормального верхового коня и тащился следом за своим маленьким косматым мерином. Людьслав уверял, что из-за меня мы потеряли едва ли не целый день. Я утверждал, что он просто разучился ходить ногами. На том и разошлись. Я устроился под старым буком на широком камне, будто нарочно обтёсанном под сиденье. Он был гладкий, почти как речной. И теперь, спустя столько лет, мне кажется, что его действительно кто-то положил у дороги для тех, кто приходит в урочище, — чтобы человек мог посидеть и ещё раз подумать, так ли сильно ему нужен ответ. Слева темнел лес. Справа склон уходил вниз, и оттуда слышался ручей. Ивы свешивали к воде длинные ветви, а возле самой развилки была небольшая поляна, через которую ручей пробегал открыто, прежде чем снова спрятаться среди деревьев. Там пасся мой мерин. Звали его Цок. Он щипал траву с таким видом, будто ничего в мире не могло быть важнее хорошей поляны после долгой дороги. Весь груз я снял с него и сложил возле камня. Глядя на него, слушая воду и птиц, я понемногу успокоился. Даже мысли, которые терзали меня всю дорогу, стали отступать. Мне тогда было сорок три года.
Я находился в полной силе — и телом, и духом, — хотя многие говорили, а некоторые прямо ставили мне в вину, что на священника я похож мало. Наверное, прежде всего из-за одежды. Моя ряса отличалась от обычной монашеской. Ниже пояса она была шире, по бокам имела разрезы, чтобы не путаться в ногах в дороге и верхом, а при нужде нижние полы можно было подобрать. Люди, не знавшие меня, поглядывали настороженно. Другие иноки — ещё хуже. Даже те, кому было известно, чем я занимаюсь, редко это одобряли. Сам я никогда не стремился отличаться от братии. Жизнь заставила. Церковь терпела мои странности без особой радости, но уже почти двадцать лет мне многое сходило с рук. Одни уступали мне дорогу из уважения. Другие — из страха. Третьи ненавидели именно за то, что вынуждены были уступать. Среди своих я давно чувствовал себя необходимым злом. Меня принимали в обителях, открывали двери, иногда усаживали во главе стола, но я хорошо видел взгляды. Никто не хотел бы прожить мою жизнь. А то немногое, что обо мне знали, никто не пожелал бы даже врагу. Но всему свой час. О некоторых вещах нельзя рассказывать слишком рано. Солнце поднималось всё выше, и я уже начал надеяться, что князь опоздает и мне дадут ещё немного посидеть в покое, когда за поворотом показался одинокий всадник. Я глубоко вздохнул, точно перед тем, как нырнуть в холодную воду. Все дурные мысли тут же вернулись. Проклятые сомнения. Одно рождает другое, другое — третье, и вскоре уже не понимаешь, с чего всё началось. Чутьё прежде не раз спасало мне жизнь. И теперь оно шептало совсем близко, почти в самое ухо: после этого дня ничего не останется прежним. Будто где-то прорвало плотину и нас уже подхватила вода. Оставалось только держать голову над течением.
Всадник приближался неторопливо. По одежде и оружию было видно человека княжеского звания, а вскоре сомнений не осталось. Всеслав Брячиславич ехал один. О князе полоцком я слышал достаточно, хотя лично до того дня мы почти не знали друг друга. При дворе рассказывали о его быстром нраве, памяти на лица и обиды, упрямстве и привычке решать самому даже то, для чего у князя имелись бояре, тиуны и воеводы. Он был крепко сложен, широк в плечах, держался в седле легко, без показной важности. Лицо загорелое, волосы тёмные. В нём уже чувствовался человек, привыкший к власти, хотя стариком он, конечно, не был. Увидев на безлюдной дороге монаха, Всеслав сразу насторожился. Остановил коня в нескольких шагах от меня, оглядел лес и спросил:
— Ты кто такой и чего здесь сидишь?
— Тебя жду, князь, — ответил я совершенно серьёзно.
Он нахмурился. Не понравилось ему это. А поскольку я уже слышал, что Всеслав не принадлежит к людям, которые долго размышляют, прежде чем схватиться за оружие, я решил не испытывать его терпение.
— Инок я. Гавриилом зовут. Воевода Людьслав оставил меня здесь встретить тебя.
Всеслав оглядел меня от головы до ног.
— Про тебя я слышал.
По его лицу я понял, что ничего хорошего.
— И что же?
— Всякое. — Он снова меня осмотрел. — На монаха ты похож плохо.
— Не первый это говоришь.
— Монахи обыкновенно худые, бледные. А ты больше на человека, который монаха где-нибудь в лесу раздел, рясу забрал и теперь прикидывается.
Я улыбнулся.
— Если бы я был разбойником, князь, мы бы сейчас не разговаривали.
— Это почему?
— Потому что уже ограбил бы тебя.
Всеслав помолчал, потом неожиданно усмехнулся.
— Смело.
— Зато коротко.
— А ты и вправду Гавриил?
— Если братия, воспитавшая меня, не солгала.
— Имя тебе не очень подходит.
— Мне и ряса не очень подходит. Я привык.
Князь, кажется, немного расслабился. Я посмотрел на дорогу за его спиной.
— А где твои люди?
— Отстали. Дорога длинная, а я не люблю тащиться шагом только потому, что кому-то жалко коня.
— Значит, разбойников ты тоже не боишься?
— А надо?
— Уже нет. Ты со мной познакомился.
Он фыркнул. За первым недоверием я почувствовал в нём то, о чём мне прежде рассказывали: Всеслав мог вспыхнуть быстро, но и смеяться умел без долгих приготовлений. Князь посмотрел сначала на одну дорогу, затем на другую.
— Куда?
— Правой.
— Хорошо. Я бы её и выбрал.
— Почему?
— Правая.
— Сильный довод.
— Лучше твоего. Ты вообще сидел здесь и думал, не уйти ли по другой.
Я посмотрел на него внимательнее.
— А ты наблюдательный.
— Иначе долго князем не проживёшь.
Я показал на дорогу, уходившую вверх.
— Нам туда. Недалеко. Воевода уже ставит стан.
Тут из-за поворота наконец появилась княжеская дружина — около двух десятков конных, следом несколько вьючных лошадей и люди пешком. Всеслав вдруг посмотрел на поляну.
— Это твой?
— Мой.
Цок поднял голову, пожевал и снова уткнулся в траву.
— Как его зовут?
— Цок.
Всеслав не выдержал и рассмеялся.
— Цок? Что это ещё за имя для коня?
— Он не просто конь.
— Конечно. Я так и понял. Наверное, по ночам летает.
— Не угадал.
— Разговаривает?
— Когда надо.
— И что говорит?
— Обычно что люди глупы.
Князь покачал головой.
— Хороший у тебя конь.
— Я ему передам.
Всеслав тронул поводья.
— Едем.
И, разумеется, не стал ждать ни меня, ни собственных людей. Я снова навьючил Цока и пошёл следом. Чем дальше шла дорога, тем гуще становился лес. Постепенно исчезло пение птиц. Воздух будто стал тяжелее, а тишина — нехорошей. Из всей дружины этого, кажется, не заметил никто. Кроме меня и Цока. Мерин всё чаще встряхивал головой и недовольно фыркал.
— Тихо, — сказал я ему. — Знаю. Мне тоже не нравится. Но уже близко.
Вскоре лес расступился. Перед нами лежало урочище. Склон был почти голым, усеянным серым камнем. Из земли торчали большие валуны и столбы тёмной породы, некоторые выше двух человеческих ростов. Ветер, вода и время придали им такие формы, что издали они казались согбенными людьми. Оттого и ходили рассказы, будто это вовсе не камни. У подножия склона, ближе к ручью, между деревьями стояла маленькая каменная изба. Низкая, с крошечными окнами и деревянной крышей, потемневшей от времени. Казалось, она стояла здесь раньше леса. Люди говорили, что вещунья Гостята, жившая в ней, тоже была старше, чем могла быть любая человеческая жизнь. Разумеется, люди много чего говорят. Но мало кто решался это проверить. За совет она не брала ни серебра, ни мехов. Плату назначала иначе: когда-нибудь просила об услуге. И отказать было нельзя. Отсюда, собственно, и пошли рассказы про камни на склоне. Будто каждый такой столб когда-то был человеком, который получил ответ, но платить отказался. Сам я в это не верил. Вернее, очень хотел не верить. Чуть ниже избы была поляна. Там уже разбивали стан люди воеводы. Между деревьями натянули верёвки для коней, разгружали вьюки, ставили шатры. Людьслав увидел Всеслава первым и вышел ему навстречу. Князь спешился. Поздоровались они тепло, как люди, давно друг друга знавшие. Потом воевода посмотрел куда-то за его плечо, увидел меня, медленно идущего с Цоком, и тут же помрачнел.
— Гавриил! Когда ты наконец пересядешь на нормального коня? Сколько можно таскаться пешком?
— Когда нормальный конь пятьдесят раз спасёт мне жизнь.
Воевода тяжело вздохнул. Он знал, что спор окончен.
— Идёмте под дерево. Пока она нас не зовёт, поговорим.
Мы отошли под старый бук, подальше от дружинников. Людьслав был уже сед, но годы его не согнули. Крупный, сильный, с тяжёлым взглядом человека, которому слишком часто приходится решать, кого послать в дорогу, кого оставить стеречь город, у кого взять людей, а кому объяснить, почему людей больше нет. Он говорил мало. Именно поэтому его слушали. Мы уселись на траве и какое-то время молча смотрели, как ставят стан. Предстояло провести здесь ночь.
— Как княгиня? — спросил наконец Людьслав. — Как дети?
— Здоровы, — ответил Всеслав. — Старшие уже считают себя взрослыми. Особенно когда меня рядом нет.
— Значит, всё как положено.
Князь улыбнулся. Людьслав спросил ещё о домашних, о Полоцке, о нескольких людях из дружины. Разговор нарочно шёл о простых вещах. Никому из нас не хотелось первым переходить к тому, ради чего мы собрались. Наконец Всеслав сказал:
— Я удивился, когда получил твоё послание.
Он вынул из-за пазухи небольшой свёрнутый лист. На восковой печати был знак, которого большинство людей никогда в жизни не видело: три короткие зарубки, перечёркнутые одной чертой. Знак Старого Ряда.
— Ещё больше я удивился тому, кто его привёз, — продолжил князь. — Я много лет знаю этого человека и понятия не имел, что он имеет к вам отношение.
— Так и должно быть, — сказал воевода.
Всеслав посмотрел на печать.
— О Старом Ряде я слышал с детства. Только думал, половина рассказов — сказки.
— А вторая половина? — спросил я.
— Что это люди, которые стерегут такие места, куда нормальный человек не полезет.
— Уже ближе.
Всеслав убрал письмо.
— Было там и другое.
Мы с воеводой переглянулись. Князь заметил.
— Значит, знаете.
Он полез за ворот и вынул небольшой кожаный мешочек на шнурке. Я сразу понял, что в нём.
— Мать хранила это с моего рождения, — сказал Всеслав. — Потом отдала мне. То самое язвено.
Сжал мешочек в пальцах.
— Она рассказывала, что при моём рождении приходили волхвы. Велели сохранить его и носить при себе. Всю жизнь я считал это старушечьей страшилкой. А в письме сказано, что дело не только в волхвах.
Он поднял глаза.
— Там написано, что Ряд знает обо мне с рождения.
Людьслав ничего не ответил. Всеслав перевёл взгляд на меня.
— Ну?
— Знал.
— И молчал?
— Молчал.
— Почему?
— Потому что твоё имя нельзя было произносить там, где его могли услышать не только люди.
Князь нахмурился.
— Говори понятнее.
Я вздохнул.
— Существует старое пророчество. Насколько старое — никто толком не знает. В нём говорится о человеке, который сможет остановить то, что однажды попытается перейти из нижнего мира сюда. Ряд много лет подозревал, что речь идёт о тебе.
— Подозревал?
— Мы не знаем всего.
— Удобно.
— Пророчества вообще редко отличаются удобством.
— И теперь моё имя стало известно тем, от кого вы его скрывали?
— Да.
Всеслав несколько мгновений смотрел на меня.
— Значит, меня хотят убить.
— Да.
— Хорошо.
Воевода удивлённо повернулся к нему.
— Что хорошего?
— Наконец ты сказал что-то понятное.
Он снова спрятал мешочек.
— Моя семья?
— За ней смотрят, — сказал Людьслав. — В Полоцке усилена охрана, хотя людям объяснили другое. Пока тебе лучше не знать всех подробностей.
— Не люблю, когда за меня решают, что мне лучше знать.
— Привыкай, — сказал я.
Он посмотрел на меня нехорошо.
— Вот это мне в тебе уже не нравится.
— Уверяю, дальше будет хуже.
Несколько мгновений мы молчали. Потом Всеслав оглянулся на лес.
— Ты сказал: «услышать не только люди». Нас здесь кто-то слушает?
— Может быть.
Князь сразу положил ладонь на рукоять меча.
— Кто?
— Не знаю.
— Очень полезный ответ.
— Лес знает, что ты приехал.
Всеслав медленно посмотрел вокруг.
— Лес?
— Считай пока, что это образ речи.
— А потом?
— Потом перестанешь так считать. Старый Ряд был старше наших нынешних княжеских распрей и старше многих государств, существовавших вокруг Руси. Сам Ряд рассказывал о своём происхождении по-разному. По одному из его преданий, ещё в землях Ромейской державы жил воин-христианин Георгий, посвятивший себя защите людей от того, что выползало из тьмы во времена войн и смут. Был ли тот Георгий тем самым святым мучеником, которого чтит Церковь, или поздние хранители соединили две разные истории, я не знаю. И теперь не знаю. Но имя Георгия Ряд чтил. Говорили, что вокруг первых таких воинов собрались другие люди — христиане и те, кто только принимал новую веру, — знавшие о старых местах, переходах и существах, которые люди позднее начали считать сказками. Из них и вырос Ряд. Он никогда не был церковным орденом. В Риме о нём знали некоторые. В Царьграде тоже. Отдельные епископы помогали ему, другие считали подобные рассказы суеверием, третьи предпочитали ничего не спрашивать, пока кто-нибудь другой разбирался с тем, чего, по их убеждению, существовать не должно. Ряд же не спорил. Он просто делал своё дело. Наивысших из посвящённых мы называли Хранителями. Не потому, что они были сильнее прочих или могли приказывать людям. Сила Хранителя была в знании. Он должен был понимать, где проходит граница, кто способен её перейти, с кем можно говорить, от кого следует бежать, а кого нельзя выпускать к людям ни при каких обстоятельствах.
— И ты хранитель? — спросил Всеслав, выслушав меня.
— Да.
—Людьслав тоже?
— Нет, — ответил тот сам. — Я знающий, но не хранитель.
— А тот человек, что принёс письмо?
Я усмехнулся.
— Он знает больше тебя.
— Очень смешно.
— Я и не шутил.
Всеслав снова посмотрел на знак печати.
— Значит, отец тоже знал?
На этот вопрос я ответил не сразу.
— Знал достаточно.
Князь сжал челюсти.
— И умер, ничего мне не сказав.
— Потому и не сказал, что хотел оставить тебя в живых.
Всеслав отвернулся. Это задело его сильнее, чем он хотел показать.
— В письме упомянута какая-то Книга Жребия, — произнёс он наконец. — И время, когда всё должно начаться. Что это?
— О Книге рассказывают разное. Одни говорят, будто в ней записываются судьбы людей. Другие — что никакой книги вовсе нет и это только название для знания, которое нельзя передать обычными словами. Третьи уверяют, что она существует в нижнем мире.
— А ты?
— Я её не видел.
— Значит, не знаешь.
— Именно.
— Наконец-то ещё один честный ответ.
Людьслав усмехнулся. Всеслав продолжил:
— В письме сказано, что при моём рождении мою судьбу уже знали.
— Так говорит пророчество.
— Кто знал?
— Вот это и хотим выяснить.
— И ради этого притащили меня к лесной старухе?
— Именно.
Он помолчал.
— Хорошо. Допустим, я поверю вам хотя бы наполовину. Почему всё начинается сейчас?
На этот раз ответил воевода:
— Потому что всё начинает двигаться одновременно. На севере неспокойно. С Ярославичами отношения хуже с каждым месяцем. Новгородская земля смотрит на Полоцк не так, как прежде. Каждый князь считает людей, дружины и серебро.
Я добавил:
— А те, кто живёт по другую сторону границы, считают человеческие ссоры.
Всеслав резко посмотрел на меня.
— Хочешь сказать, Ярославичи с ними заодно?
— Нет.
— Новгород?
— Нет.
— Тогда при чём здесь людская война?
— При том, что человек, занятый войной с человеком, хуже замечает, что идёт у него за спиной.
Всеслав немного подумал и кивнул. Вот это объяснение ему понравилось больше.
— Я православный человек, Гавриил. Во всё остальное мне пока верится плохо.
— И хорошо.
— Хорошо?
— Человек, который верит первому же рассказу о нечисти, долго не живёт.
Людьслав засмеялся.
— Дай ему время, князь. Увидишь достаточно — сам перестанешь спорить.
— А тогда стану хранителем?
— Нет, — сказал я. — Тогда только поймёшь, сколько всего не знаешь.
Князь хотел ответить, но к нам подошёл дружинник.
— Воевода. Она зовёт.
Мы трое переглянулись и поднялись. Всеслав остановился первым.
— Всё-таки не уверен, что это разумно.
— Поздно, — сказал я.
— В каждой волости есть баба, которая гадает по костям, узлам, воде, дыму и чему угодно ещё. Если князья начнут решать войны по бабьему гаданию, Русь быстро останется без князей.
— Мы пришли не решать войну, — сказал воевода Людьслав.
— А зачем?
— Услышать то, чего не знаем.
— От старухи?
— От неё.
Всеслав покачал головой.
— Ты бы лучше дружину собирал.
— Собираю. Поэтому и ты здесь.
Я посмотрел на князя.
— От того, что она скажет, может зависеть прежде всего твоя жизнь.
— Моя?
— Ты находишься в середине этого пророчества. Ради тебя мы сюда и пришли.
Всеслав сразу оживился.
— Тогда чего стоим? Нехорошо заставлять вещунью ждать. Ещё обидится.
И первым пошёл через ручей. Мы двинулись следом. Люди провожали нас взглядами. Никто не завидовал. У самой двери Всеслав всё-таки остановился. Воевода Людьслав тоже. Каждый сомневался по своей причине. Людьслав, наверное, спрашивал себя, правильно ли вообще было приводить сюда князя. Всеслав ещё не решил, не развернуться ли ему обратно. А я боялся услышать одно-единственное слово. Преисподняя. То место, откуда двадцать лет назад я выбрался живым. То место, о котором даже самому себе старался не напоминать. Воевода Людьслав уже поднял руку к двери, когда изнутри донёсся старческий женский голос:
— Родится князь со знаком вещим,
И с ним надежда в мир придёт.
Пока не встанет Первый Стяг,
На крепких ногах зло живёт..
Мы переглянулись. У меня волосы поднялись на затылке. И тут из избы донеслось:
— Входите, дети. Чего под дверью мнётесь?
Воевода толкнул дверь и пригнулся. Следом вошли Всеслав и я. Первым я почувствовал холод. Не сырой, неприятный, как в большинстве старых изб, а свежий — почти как возле родника. Потом пришёл запах трав. Их были сотни связок. Они висели под крышей, на жердях, возле стен: знакомые и такие, каких я прежде не видел. Все запахи смешивались, но почему-то не мешали друг другу. Мы трое задрали головы.
— Да, да, — сказал тот же голос. — На травы все сначала смотрят. Будто ко мне ради них пришли.
Мы одновременно опустили глаза. Старуха стояла совсем близко. Всеслав заметно отшатнулся и едва не схватился за меч. Она увидела это и улыбнулась. Наверное, давно привыкла. Была она очень стара. Длинные седые волосы почти касались каменного пола. Лицо избороздили морщины, спина согнулась, и без посоха она, казалось, не смогла бы сделать ни шага. Серая льняная одежда висела на ней свободно. Но глаза... Глаза у неё были молодые. Зелёные, ясные, живые. Стоило посмотреть в них, и тревога вдруг отступала. Я сразу почувствовал то, чего Всеслав ещё чувствовать не умел. Силу. Не злую. Но и не человеческую в обычном смысле. Тогда я окончательно понял, что это место действительно находится слишком близко к границе. Воевода Людьслав ощутил что-то своё.
Он первым опустился на колено. Старуха подошла и положила ладонь ему на седую голову.
— Встань. Добро пожаловать.
Всеслав изумлённо посмотрел на воеводу. Если уж тот преклонил колено, решил князь, значит, знает причину. И тоже, несколько неловко, опустился.
— Встань и ты, Всеслав Брячиславич. Добро пожаловать.
Она коснулась его волос. Потом настала моя очередь. Я склонил голову и начал опускаться, но маленькая рука легла мне на плечо.
— Ты не кланяйся никому, кроме своего Бога, Гавриил.
Я застыл.
— Твои глаза видели то, чего человеку видеть не положено. Твоё тело было там, куда живые не ходят. Многие пытались спуститься. Ты один из немногих вернулся.
В горле у меня стало сухо.
— Под одеждой ты прячешь следы, — продолжала она. — Но не все следы бывают на коже. Другие сидят глубже.
Я не мог поднять на неё глаз.
— Вижу, за кого держится твоё сердце. Не бойся. Твоего Христа я у тебя не отнимаю.
Что-то сжало мне горло. Двадцать лет никто не говорил со мной так. Будто она видела всё то, что возвращалось ко мне всякий раз, когда я закрывал глаза.
— Была бы я помоложе, — сказала она вдруг, — может, сама тебе поклонилась бы.
Я всё-таки опустился на колено.
— Тогда я поклонюсь твоей мудрости.
Она тихо усмехнулась.
— Вот и договорились. Вставай.
Старуха уселась на маленький деревянный трёхногий табурет возле плоского камня, служившего столом. На нём стояли деревянные чаши, лежали травы, кусочки воска и несколько почти догоревших свечей. Порядка я там не видел никакого. Она, очевидно, видела. Мы стояли напротив. Всеслав время от времени косился на меня, будто пытался разглядеть сквозь рясу те самые следы, о которых говорила старуха.
— Вовремя пришли, — сказала она наконец. — Очень вовремя.
Голос её изменился. Стал спокойнее и суше.
— Люди опять готовятся проливать человеческую кровь. Князья считают дружины, города вспоминают старые обиды, каждый уверен, что правда на его стороне. Полоцк, Киев, Чернигов, Переяславль, Новгород — все смотрят друг на друга и думают, кто первым протянет руку к чужому.
Людьслав нахмурился. Всеслав промолчал.
— Но вы пришли ко мне не ради человеческой усобицы, — продолжила она. — Вы чувствуете другое. Старое пророчество начало двигаться.
Она посмотрела на Всеслава.
— Твоё рождение было одной его частью.
Князь нахмурился ещё сильнее.
— Нижний мир давно ждёт времени, когда люди сами станут достаточно заняты друг другом. Ему не нужны Ярославичи. Не нужен Новгород. Не нужен Полоцк. И не думайте обвинять человеческих врагов в том, чего они не делали.
Она постучала пальцем по каменному столу.
— Они молятся тому же Христу, что и вы. Люди отлично умеют начинать войны без помощи бесов.
Мне понравилось, как она это сказала. Всеславу, кажется, тоже.
— Но когда князь идёт на князя, — продолжила вещунья Гостята, — границы становятся слабее. Дороги пустеют. Сёла горят. Люди уходят из домов. Мёртвых становится больше. Страх становится сильнее. А некоторые двери открываются легче.
Она подняла голову.
— Старые рассказы говорят, что когда-то таких дверей было много. Потом пришла великая вода, и мир изменился. Люди помнят о том потопе одно, старые существа — другое, Церковь учит третьему. Мне всё равно, кто из них прав.
Она посмотрела на нас по очереди.
— Мне важно, что двери снова ищут.
В избе стало очень тихо.
— Есть места, где граница тоньше обычного. Ряд зовёт их Узлами. Один из больших Узлов находится ближе к вашим землям, чем вам хотелось бы.
Мне стало холодно. Я уже понял, о каком месте она говорит.
— И тот, кто ждёт внизу, тоже знает о нём.
Всеслав спросил:
— Кто?
Старуха улыбнулась.
— Рано.
Князь раздражённо выдохнул.
Она словно не заметила.
— Не думайте также, что всё решится одной битвой. Люди очень любят верить, будто достаточно победить врага в поле, и мир снова станет прежним.
Покачала головой.
— Прежнего мира уже нет.
Потом снова посмотрела на Всеслава.
— Но есть человек, через которого одна из дорог ещё может закрыться.
— Я? — спросил князь.
— Ты.
— Почему?
— Потому что так записан твой жребий.
— Кем?
— Вот это тебе самому и предстоит узнать.
Она протянула руку к стене и сняла прислонённое к камню широкое медное блюдо.
— Теперь посмотрим, что дорога собирается сделать с вами.
Встала и протянула блюдо воеводе.
— Плюнь.
Он уставился на неё.
— Что?
— Плюнь на край.
Потом она поднесла блюдо Всеславу.
— И ты.
Князь посмотрел на меня.
— Гавриил, я правильно понял?
— Боюсь, что да.
— Хорошо, что я князь.
— Почему?
— Есть кому потом рассказывать, как я плюю в посуду у лесной бабы.
Старуха рассмеялась первой. Всеслав плюнул. Я сделал то же. Вещунья Гостята снова уселась и длинным ногтем стала медленно размазывать влагу по меди, тихо произнося слова на языке, которого я не узнал. Мы смотрели молча. Вдруг она застыла.
— Вода...
Подняла блюдо ближе к глазам.
— Вода поднимет ваши имена высоко. Выше, чем вы хотите.
Лицо её стало тревожным.
— Но странная это слава.
Она провела пальцем по меди.
— Вижу реку. Вижу берег. Вижу людей, а потом не вижу их. Вижу знамя, которое ещё стоит, когда вокруг уже некому радоваться победе.
Воевода шагнул ближе.
— Что за река?
— Не знаю.
Она нахмурилась.
— Воды почти не видно. Слишком много крови.
Мне стало нехорошо. Старуха продолжала всматриваться в медь.
— Земля запомнит этот день лучше людей. Люди будут спорить, кто был прав, кто победил, кто виноват. А земля спорить не станет.
Она опустила блюдо. Несколько мгновений молчала. Потом указала на Всеслава.
— В Книге Жребия сказано, что ты должен остановить прорыв.
Князь моргнул.
— Как?
— Прочитай Книгу.
— Которой, по словам Гавриила, может вообще не существовать?
— Может.
Всеслав повернулся ко мне.
— Прекрасно.
Я развёл руками.
— Я тебя предупреждал.
— Где её искать? — снова спросил он старуху.
— Если скажу, ты всё равно не поймёшь.
— Попробуй.
— Нет.
— Почему?
— Потому что пророчество должен прочитать ты сам. Услышанное от меня будет лишь моим толкованием.
Всеслав сжал губы.
— Я воин. Князь. Я умею людей вести, землю держать, дружину собирать. Но я не собираюсь становиться гадателем.
— И не надо.
Она посмотрела прямо ему в глаза.
— Но тебе придётся научиться видеть то, чего ты до сих пор не замечал.
Князь помолчал.
— В твоих словах было ещё что-то о Змее.
— Было.
— Что именно должно вспыхнуть?
— Не знаю.
— Ты не знаешь?
— Наконец тебе встретился человек, который тебя этим радует?
Я невольно усмехнулся. Всеслав бросил на меня сердитый взгляд. Вещунья Гостята продолжила:
— Старые слова называют это Первым Стягом. Что это — оружие, знак, вещь или нечто совсем другое, — тебе пока знать не нужно.
— А кому нужно?
— Тому, кто проведёт тебя к следующему ответу.
— Кто это?
— Найдёшь.
— Где?
— Гавриил знает, к кому идти.
Все посмотрели на меня. Спасибо тебе, старая женщина. Воевода Людьслав шагнул вперёд.
— Нас ждёт человеческая война. Если одновременно откроется Узел, чем нам защищаться? Кто эти существа? Сколько их?
— Ищите союзников.
— Каких?
Она посмотрела на меня.
— Гавриил знает людей и нелюдей, хотя сам порой хотел бы забыть и тех и других.
Потом заговорила только со мной:
— Веди его.
Кивнула на Всеслава.
— Он пока смотрит на лес и видит только деревья. Ты знаешь дороги, которых нет на княжеских картах. Знают их и другие.
Я молчал.
— Береги себя, Гавриил. Без тебя он пока дитя.
Всеслав возмутился:
— Я здесь стою.
— Вижу.
— И всё слышу.
— На то и рассчитываю.
Она снова повернулась ко мне.
— Записывай всё, что будет происходить. Заканчивается одно время и начинается другое. След должен остаться.
— Зачем?
— Потому что после вас люди начнут рассказывать эту историю по-своему.
Эти слова я запомнил.
— Записывай не только князей, — продолжала она. — Пиши о малых людях тоже. О тех, чьих имён летописец не сочтёт достойными строки. Пиши о людях и о тех, кого людьми не называют. И не превращай каждую страницу в похвалу своему Богу. Ему твоя похвала не нужна.
Я нахмурился. Она подняла палец.
— Не спорь. Пиши о тех, кто идёт к Нему. И о тех, кто идёт не к Нему. Иначе потом никто уже не разберёт, кому какая душа принадлежала.
Потом она посмотрела на воеводу.
— Когда-нибудь я попрошу каждого из вас об одной услуге.
Всеслав сразу насторожился.
— Вот и плата.
— А ты думал, князь, я кормлюсь одним воздухом?
— Серебро было бы проще.
— Поэтому я и не беру серебра.
— И когда попросишь?
— Приду во сне.
Всеслав покосился на меня.
— К нему лучше не ходи. Он говорит, что не спит.
— Найду способ.
Воевода Людьслав опустился на одно колено.
— Что бы ни попросила, если это будет в наших силах, сделаем.
— Знаю.
Старуха поднялась.
— Теперь идите. Помните: прежде всего вы отвечаете за людей, а не за свои тайные знаки и красивые слова о судьбе.
Посмотрела на Всеслава.
— Ты — за свою землю.
На воеводу:
— Ты — за тех, кого ведёшь.
На меня:
— А ты — за границу.
Она вздохнула.
— Скоро каждому хватит работы.
Мы поклонились и вышли. Прямо перед дверью сквозь ветви пробился солнечный луч. После полутёмной избы воздух казался особенно свежим. Всеслав глубоко вдохнул.
— Всё-таки снаружи лучше.
— Пойдём обратно под бук, — сказал воевода.
И мы молча спустились к ручью. Люди в стане провожали нас глазами. Каждый пытался угадать по нашим лицам, что мы услышали. Наверное, надеялись, что старуха дала нам какой-нибудь простой совет: идти туда-то, поставить столько-то людей, принести такую-то жертву, прочитать такую-то молитву — и всё закончится хорошо. Люди любят простые советы. Особенно когда беда сложная. Мы снова сели под тем же буком. Некоторое время никто не говорил. Всеслав первым начал снимать верхнюю часть дорожного доспеха. Положил рядом, отстегнул меч, сел удобнее.
— Я ничего не понял.
— Это хорошее начало, — сказал я.
— Не издевайся.
— Даже не начинал.
Князь посмотрел на воеводу.
— Что она там говорила у двери?
Я повторил:
— Родится князь со знаком вещим,
И с ним надежда в мир придёт.
Пока не встанет Первый Стяг,
На крепких ногах зло живёт..
Всеслав машинально коснулся мешочка под рубахой.
— Значит, про язвено.
— Похоже.
— И что именно в нём вещего?
— Ты спрашиваешь человека, который сорок с лишним лет пытается понять, почему люди видят знамение в любой необычной вещи.
— Удобно тебе жить.
— Не особенно.
Воеводский слуга принёс кувшин с мёдом и деревянные чаши. Всеслав сразу потянулся за своей. Я посмотрел на него.
— Даже не начинай.
— Что?
— Ничего. Пей.
Он выпил и вытер рот.
— Вот теперь можно думать.
Людьслав обратился ко мне:
— Старуха сказала, что ты знаешь, куда вести князя.
— Знаю, кто может знать следующий шаг.
Всеслав оживился.
— Кто?
Я открыл рот. Закрыл. Он пока действительно не был готов.
— Одна женщина.
Князь медленно поставил чашу.
— Только не говори, что опять старая.
— Не старая.
— Уже лучше.
— Возможно, вообще не человек.
Всеслав вздохнул.
— Я зря обрадовался.
Воевода рассмеялся.
— И что она знает? — спросил князь.
— Может знать о Книге Жребия. Может знать, что вещунья Гостята назвала Первым Стягом.
— «Может». У тебя всё «может».
— В нашем деле человек, который говорит «знаю» слишком часто, обычно умирает первым.
Всеслав выпил ещё.
— А нельзя вместо всех этих лесных женщин просто собрать дружину?
— Можно.
— Вот. Уже разумный разговор.
— Собери.
— И?
— Когда встретишь первое существо, которому твой меч ничего не сделает, дружина сильно тебе поможет. Будет кому вместе с тобой удивляться.
Людьслав прыснул в чашу. Всеслав посмотрел на него.
— Весело тебе?
— Очень.
— Я запомню.
Князь снова повернулся ко мне.
— Ладно. Допустим. Что за Первый Стяг?
— Не знаю.
— Гавриил...
— Правда не знаю. В старых записях оно описано противоречиво. Где-то говорится об оружии. Где-то о знаке. Где-то вообще о том, что человек должен обрести некую силу.
— Значит, вещь может оказаться вовсе не вещью?
— Именно.
— А я уже надеялся на хороший меч.
— У тебя и этот пока неплох.
Он посмотрел на свой клинок.
— «Пока»?
— Для людей.
Всеслав закатил глаза.
— Ты умеешь испортить человеку любое хорошее настроение.
— Двадцать лет упражняюсь.
Воевода посерьёзнел.
— А Узел?
Я немного помолчал.
— Узлом мы называем место, где сходятся несколько переходов. Не дороги под землёй в обычном смысле. Хотя иногда они выглядят именно так. Скорее места, где граница между нашим миром и нижним становится слишком тонкой.
— Их много? — спросил Всеслав.
— Больших — мало. Так, во всяком случае, считал Ряд.
— А тот, о котором говорила старуха?
Я не хотел произносить даже приблизительного места. Но пришлось.
— На севере. В стороне старых волоков, дальше Усвята. Среди лесов и озёр есть места, куда местные без нужды не ходят.
Воевода Людьслав посмотрел на меня.
Он знал.
— Ты был там?
— Был рядом.
— Когда?
— Двадцать лет назад.
Всеслав перестал улыбаться.
— До того, как оказался в нижнем мире?
— Незадолго.
— Значит, эти вещи связаны?
— Возможно.
Снова это слово. На этот раз князь не стал ругаться.
— Даже охотники обходят некоторые тамошние места, — сказал воевода Людьслав. — Мне рассказывали.
— Правильно делают.
— Но люди там живут.
— Живут.
— Крепкие?
Я понял, к чему он клонит.
— Ты уже считаешь, сколько из них можно поставить в строй?
— А что мне ещё делать? Старуха сама сказала искать союзников.
— Они охотники, лодочники, люди леса. В своих местах полезнее многих дружинников. Но я бы не стал обещать, что они побегут воевать только потому, что полоцкий воевода Людьслав попросил.
— Значит, надо говорить со старейшинами.
— Говори.
Всеслав слушал нас, нахмурившись.
— Подождите. Вы сейчас о людях?
— О людях, — ответил я.
— А она говорила и о нелюдях.
— Верно.
— Значит, нужны ещё и другие союзники?
— Теперь начинаешь понимать.
Он допил чашу.
— Лучше бы не начинал.
Воевода Людьслав задумчиво провёл ладонью по бороде.
— Старуха сказала: ищите тех, кто может помочь. Людей я беру на себя.
— А мне, значит, остаются остальные?
— Как обычно.
— Очень справедливо.
— Потому тебя все и любят, Гавриил.
— Особенно церковные люди.
Всеслав спросил:
— А что за женщина, к которой мы идём?
— Потом.
— Почему не сейчас?
— Потому что мне хочется ещё немного посидеть спокойно.
— Я князь.
— Поздравляю.
— Я могу приказать.
— Можешь.
— И?
— А я могу не ответить.
Воевода Людьслав уже открыто смеялся.
Всеслав посмотрел на него.
— И вы терпите этого человека двадцать лет?
— Иногда он бывает полезен.
— Редко, — сказал я.
— Но метко.
Всеслав покачал головой и потянулся к кувшину. Я отодвинул его.
— Хватит.
— Это почему?
— Потому что мне нужен князь, который может идти.
— Я прекрасно могу идти.
— Пока да.
— Что значит «пока»?
Воевода кашлянул, пряча улыбку. По дороге мне уже успели рассказать, что Всеслав любит добрый мёд, а после достаточного количества выпитого может внезапно решить, что беседа окончена и пора спать. Мне не хотелось проверять это в первый же день.
— Старуха ещё сказала про древнюю святыню, — вспомнил князь. — Ту, что снова вынесут в бой. О чём речь?
Мы с воеводой переглянулись.
— Есть одна вещь, — сказал я осторожно.
— Меч?
— Возможно.
— Опять.
— На этот раз точно меч. И щит.
— Где?
— В старом святилище, которое Ряд давно держит под присмотром.
— Чей меч?
— Вот этого никто уже надёжно не знает.
Всеслав удивился.
— Как можно хранить вещь столько лет и не знать, чья она?
— Очень просто. Нужно, чтобы каждый новый хранитель рассказывал историю немного иначе.
Воевода Людьслав кивнул.
— Одни связывают его с громовником. Другие говорят, что меч старше тех имён, которыми его потом называли.
— Перун?
— Может быть, — сказал я. — Но я бы не спешил.
— Почему?
— Потому что люди любят давать старым вещам известные имена. Если древний меч считали воинским, через сто лет обязательно найдётся человек, который скажет: «Значит, Перунов».
Князь подумал.
— Разумно.
— Запомни этот день. Ты впервые согласился со мной.
— Не привыкни.
Я продолжил:
— Говорят, когда-то этот меч выносили только перед большой войной. Потом земли крестились, святилище забросили, а оружие осталось.
— И никто его не забрал?
— Пытались.
— И?
— Не забрали.
— Почему?
— Одни не смогли. Другие испугались. Третьих остановили.
— Кто?
— Такие любопытные, как ты, очень утомляют.
Всеслав рассмеялся.
— Сам виноват. Рассказал про тайный Ряд, пророчество, нижний мир и древний меч, а теперь удивляешься вопросам.
Тут он был прав.
— Старые обычаи вообще живучи, — сказал воевода Людьслав. — После крещения прошло немало лет, а в некоторых волостях люди всё равно держатся за то, чему научились от дедов.
— Священники оттого и ругаются, — сказал Всеслав.
— И будут ещё долго, — ответил я. — Старое редко исчезает в один день.
— А что именно мне даст этот Стяг?
— Если это оружие — узнаем.
— А если нет?
— Тогда будешь очень разочарован.
Он ухмыльнулся.
— Всё же меч был бы удобнее.
Помолчал и спросил:
— И что находится по ту сторону Узла?
Я посмотрел на него.
— Не задавай вопрос, если не хочешь услышать ответ.
— Хочу.
— Нижний мир.
— Твоя Преисподняя?
— Церковь назвала бы её так.
— А ты?
— Я стараюсь вообще не называть.
Всеслав посмотрел на меня уже без насмешки. Воевода Людьслав тоже замолчал. Он знал, что двадцать лет назад я провёл там слишком много времени. Князь этого ещё не знал. Пока.
— Нам придётся туда идти? — спросил он.
— Надеюсь, что нет.
— «Надеюсь» мне нравится ещё меньше, чем «возможно».
— Мне тоже.
Воевода Людьслав вытянул ноги.
— Значит, решено. Я возвращаюсь заниматься людьми. Соберу всё, что можно собрать, посмотрю, кто из северных старейшин готов говорить, укреплю дороги и велю внимательнее следить за волоками.
Потом кивнул на меня.
— А вы двое идёте за следующим ответом.
— «Вы двое»? — переспросил Всеслав.
— Да.
— А моя дружина?
Я ответил:
— Не нужна.
— Двадцать хороших воинов вдруг стали не нужны?
— Именно.
— Почему?
— Потому что чем больше людей ты поведёшь, тем раньше о нас узнают. Да и не по каждой дороге пройдёт дружина.
— А я, значит, пойду по лесам с монахом и его Цоком?
— Начинаешь понимать.
Он посмотрел на меня.
— А если я откажусь?
— Поедешь в Полоцк.
— И всё?
— Всё.
Он явно ожидал другого.
— Никто не будет меня удерживать?
— Нет.
— А пророчество?
— Найдёт кого-нибудь другого. Или не сбудется. Или сбудется так, что нам всем не понравится. Я не знаю.
Князь задумался. Воевода Людьслав сказал:
— Твой отъезд уже подготовлен. Для остальных ты объезжаешь северные волости, смотришь людей, дороги и места, где можно собрать дружину. В нынешнее время это никого не удивит.
Всеслав посмотрел на него.
— Ты всё решил заранее.
— Подготовил возможность. Решать тебе.
— Кто останется в Полоцке?
— Княжеские дела без тебя не исчезнут. Люди знают, что делать. Если случится что-то серьёзное, тебя найдут.
— А семья?
— Под охраной.
Всеслав снова замолчал. Потом посмотрел на мешочек с язвеном, который ещё держал на груди под одеждой.
— Отец знал?
— Да, — сказал я.
— И всю жизнь молчал?
— Да.
— Значит, считал это важным.
— Видимо.
Князь медленно кивнул.
— Тогда пойду.
Я ожидал долгих сомнений. Ошибся.
— Так просто?
— Нет. Просто я уже решил.
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Опасный для собственного наставника.
— А ты уже назначил себя наставником?
— Старуха назначила.
— Тогда жалуйся ей.
Воевода Людьслав улыбнулся.
— Вот теперь я спокоен.
— Зря, — сказал я.
Солнце понемногу клонилось к западу. Стан был почти готов. Слуги разводили огонь, кто-то рубил дрова, кто-то доставал еду. Вскоре по поляне поплыл запах печёного мяса и каши. Люди ожили. После дороги разговоры стали громче, послышался смех. Всеслав как раз собирался сказать что-то ещё, но вдруг широко зевнул. Я посмотрел на его чашу. Пустая. На кувшин. Сильно опустел. Потом снова на князя. Он улёгся на траву, подложив руку под голову.
— Я только глаза закрою.
— Конечно, — сказал воевода Людьслав.
Через несколько мгновений князь уже спал. Я посмотрел на воеводу.
— Вот так?
— Почти всегда.
— Быстро.
— Поэтому я и не дал принести второй кувшин.
Мы сидели рядом со спящим князем.
— Старуха, наверное, имела в виду именно тех, к кому ты собираешься, — сказал воевода Людьслав тише.
— Думаю, да.
— Они помогут?
— Не знаю.
— Ты же их знаешь.
— Именно поэтому не знаю.
— Что потребуют?
— Вот этого и боюсь.
Воевода Людьслав нахмурился.
— Люди проще.
— Не всегда.
— Но хотя бы понятно, чего хотят.
— Земли, серебра, власти, мести.
— Вот именно.
— Очень простой мир у тебя.
— Я воевода Людьслав. Мне положено.
Мы оба посмотрели на Всеслава. Он спал как человек, которого несколько часов назад не объявили центральной фигурой древнего пророчества.
— Подготовишь его? — спросил воевода Людьслав.
— Попробую.
— Не «попробую». Подготовь.
— Легко сказать.
— Ты хранитель.
— Именно поэтому знаю, что это нелегко.
Воевода Людьслав немного помолчал.
— Он сильный.
— Вижу.
— И храбрый.
— Это меня беспокоит ещё больше.
— Почему?
— Храбрый человек быстро понимает, что не боится меча. Потом ему начинает казаться, что он вообще ничего не боится.
Воевода Людьслав усмехнулся.
— Всеславу полезно встретить что-нибудь, на что нельзя накричать княжеским голосом.
— Вот это я ему обеспечу.
Слуги продолжали готовить ужин. Я поднялся и пошёл к Цоку. Снял с него остаток поклажи, отвёл немного в сторону от общего шума и выбрал себе место возле дерева. Расстелил на траве поняву и лёг. Мысли сразу ушли далеко вперёд. Надо было продумать дорогу. Больших путей лучше избегать. В города без нужды не заходить. В селениях останавливаться только ради еды и известий. Двигаться днём. С наступлением темноты искать место для ночлега. Ночь принадлежала не только людям. Особенно в тех местах, куда мы собирались. Главной проблемой оставался Всеслав. Не сам князь. Его привычки. Его дружина. Его уверенность, что хороший меч решает большинство затруднений. Ему предстояло очень быстро узнать, насколько это неверно. До первой нашей цели обычного оружия хватит. Дальше — не знаю. Та женщина, к которой я собирался его вести, могла подсказать, где искать следующий след Книги Жребия и что скрывается за словами о Стяге. А потом придётся идти к Узлу. Вот этого я не хотел больше всего. Я двадцать лет говорил себе, что никогда не вернусь туда, где однажды оборвалась моя прежняя жизнь. Теперь казалось, что дорога сама разворачивается обратно. Словно все эти годы я не уходил от того места, а ходил вокруг него кругами. В стане разгорелись костры. Запах еды усилился. Люди заговорили громче. Проснулся Всеслав. Сначала сел и несколько мгновений смотрел так, будто совершенно не понимал, где находится. Потом услышал шум, увидел большой шатёр и сразу поднялся. Через минуту уже шёл туда. Стоило ему показаться у входа, дружинники встретили князя одобрительными возгласами. Всеслав раскинул руки, будто собирался обнять весь шатёр, и исчез внутри. Я улыбнулся. Цок подошёл ближе. Он всегда устраивался на ночь возле меня. Мы были вместе почти двадцать лет, и возраст уже выдавал его: шерсть вокруг морды поседела, движения стали медленнее. Сколько ему было на самом деле, я не знал. Я нашёл его там, где вообще не ожидал встретить лошадь. Под землёй. Вернее, не совсем под землёй. Тогда я ещё не понимал разницы. Цок впервые спас мне жизнь в один из последних дней моего пребывания в нижнем мире. Он вывел меня к дороге наверх после сорока дней, которые до сих пор иногда кажутся мне длиннее всей остальной жизни. С того времени мы почти не расставались.
— Мог бы и к людям присоединиться, — раздался голос воеводы.
Он подошёл бесшумно.
— Иди поешь.
— Не люблю большие сборища.
— Знаю.
— Вы отдыхайте. А мне и здесь хорошо.
— С конём.
— Он редко спорит.
— Потому что умнее тебя.
— Возможно.
В этот момент из шатра появился Всеслав. Шёл он уже гораздо веселее, чем прежде. В руке держал чашу. Услышал последние слова.
— Вот он, великий хранитель! Людям предпочитает своего Цока!
— Цок лучше воспитан.
— Иди к нам. Благословишь стол.
— Я и отсюда могу.
— Так никто не благословляет!
— Сегодня увидишь впервые.
Всеслав подошёл ближе.
— Тогда хотя бы ночуй в шатре.
Воевода Людьслав засмеялся.
— Оставь его. Гавриил в шатрах давно не спит.
— Почему?
— Потому что вообще не спит.
Всеслав остановился.
— Что значит «не спит»?
— То и значит.
Он посмотрел на меня.
— Сколько?
— Двадцать лет.
— Двадцать...
— Да.
— Ни одной ночи?
— Ни одной.
Князь несколько мгновений молчал.
— Ты каждый раз становишься хуже.
— Спасибо.
— То тебя старуха знает, то ты хранитель, то из нижнего мира вернулся, теперь выясняется, что ты двадцать лет не спишь. Что ещё?
Я улыбнулся.
— Не могу рассказать всё сразу. Испугаешься.
Всеслав ткнул в меня пальцем.
— А вот теперь я тебе верю. Лучше молчи.
Развернулся и пошёл обратно. Воевода Людьслав проводил его взглядом.
— Кажется, вы поладите.
— Боюсь того же.
Когда князь ушёл, воевода Людьслав сел рядом.
— Скажи серьёзно. Те союзники на севере пойдут с нами?
— Люди?
— Для начала люди.
— Если увидят выгоду или угрозу для собственных земель — скорее всего.
Воевода Людьслав повеселел.
— Но, — добавил я.
Он тут же помрачнел.
— Ненавижу твоё «но».
— Они попросят что-нибудь взамен.
— Разумеется.
— И мы пока не знаем что.
— Ты всегда так делаешь.
— Как?
— Сначала даёшь человеку надежду, потом сразу находишь причину её испортить.
Я посмотрел на него.
— Ты хотя бы иногда стоишь на ногах.
— Что?
— А я уже двадцать лет на коленях.
Он перестал улыбаться.
— Не начинай, Гавриил.
— Я и не начинал.
— Ты нам нужен.
— Знаю.
— Нет. Послушай. Ты должен подготовить князя. Довести его до тех, кто знает больше нас. Научить всему, чему можешь. Потом хоть уходи в затвор и до конца жизни разговаривай со своим Цоком.
— Очень великодушно.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он понизил голос.
— Если пророчество действительно о Всеславе, другого у нас не будет.
Я посмотрел туда, где исчез князь.
— Он справится.
— Уверен?
— Нет.
Воевода Людьслав нахмурился.
— Но станет Хранителем?
— Не знаю, станет ли он тем Хранителем, какими были мы.
— А каким станет?
— Своим.
Несколько мгновений воевода Людьслав молчал.
— Опять загадки.
— Научился у старух.
— Я позову её. Пусть заберёт тебя к себе.
— Поздно.
Воевода Людьслав улыбнулся.
— Ты только сделай своё дело.
— Сделаю.
— Вот так мне больше нравится.
— А ты подготовься к человеческой войне.
Он тяжело выдохнул.
— Здесь хотя бы всё знакомо.
— Не обольщайся. Люди умеют удивлять хуже нелюдей.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Воевода Людьслав поднялся.
— Отдыхай, старый друг.
— Я младше тебя.
— Выглядишь хуже.
— Уходи.
Он рассмеялся и направился обратно к людям. Мы с Цоком остались у огня. Я достал кусок сухого мяса и долго жевал его, пока челюсть не устала раньше, чем исчез голод. Спать я давно перестал пытаться. Лучшее, на что был способен, — лежать с закрытыми глазами. Но и это ненадолго. Стоило темноте под веками задержаться, как возвращались картины из нижнего мира. Поэтому отдых для меня выглядел просто: лечь, смотреть в темноту и стараться ни о чём не думать. Ночь в лесу всегда приходит раньше. Под деревьями быстро потемнело, зато стан сделался ещё ярче. Зажгли новые костры и лучины. У большого шатра шумели, ели, пили, смеялись. Я больше не ждал ни Всеслава, ни воеводу. Пусть веселятся. Утром каждому из нас предстояло заняться своим. Через несколько часов разговоры стихли. Один за другим люди разошлись спать. Костры осели. Между деревьями остались только часовые. Я вспомнил старуху. «Записывай всё». Поднялся, достал из сумы писанку, чернила и гусиное перо. Устроился возле угасающего костра. Цок стоял рядом. Я положил лист на дощечку и начал записывать всё, что случилось за этот день. Пусть останется след. Пусть потом хотя бы один человек сможет прочитать и решить сам, что было правдой, что мы поняли неверно, а что стало сказкой уже после нас. «Чтобы знали, кому какая душа досталась», — вспомнил я слова старухи. И писал глубоко за полночь. Пока рука не устала. Тогда поставил точку и закончил сегодняшнюю запись словами: Продолжу завтра, если Бог даст.
Глава 3
Вторник, 13 июня 6574 года от сотворения мира
По Божьей воле наступил ещё один день. С первыми лучами солнца начал просыпаться лес. Между деревьями тянулся лёгкий туман, от травы пахло росой и свежей зеленью. Вот это время суток мы с Цоком любили больше всего. После долгой ночи утро всегда возвращало мне надежду и какую-то простую радость, даже когда особых причин радоваться не было. Достаточно уже того, что начинается новый день. Никогда птицы не кричат громче, чем на рассвете. Никогда воздух не бывает чище, а вода в ручье холоднее. Большинство людей подобных вещей почти не замечает. Я же слишком много времени провёл в лесах и горах и давно научился различать, как лес дышит, когда он спокоен, когда сердится, а когда боится. Стан тоже начал просыпаться. Часовые потягивались, хотя большую часть ночи, подозреваю, всё-таки продремали. В шатрах зашевелились люди. Первыми поднялись слуги, развели огонь и занялись завтраком. Если это можно было назвать завтраком. По большей части разогревали то, что осталось от вчерашнего ужина. Был вторник. Первый день новой дороги. Путь впереди предстоял долгий и неизвестный. От одной мысли о нём во мне попеременно поднимались то надежда, то страх. Странное сочетание. Одно будто звало идти быстрее, другое советовало повернуть обратно. Я чесал Цока у основания гривы, когда за спиной раздался голос:
— Отдохнул, Гавриил?
Я обернулся. Воевода Людьслав стоял позади, свежий, умытый, в простой дорожной рубахе.
— Отдохнул, — ответил я. — Ночь была тихая.
Он подошёл к Цоку и погладил его по морде. Тот сразу вытянул шею. Цок чужих особенно не жаловал, но воеводу помнил давно. Иногда даже сам подходил к нему, если вокруг не было слишком шумно. Бывало, стоит тот посреди двора, вокруг бояре, старшие дружинники, спорят о чём-нибудь серьёзном, а Цок проберётся между людьми и сунет ему морду под руку. Людьслав тогда смеялся:
— Вот ведь. Пройду по городу — половина людей меня со спины не узнает, а этот сразу является.
Теперь он гладил Цока и какое-то время молчал.
— Иногда думаю о вас двоих, — сказал наконец. — Странно, что после всего пережитого вы ещё сохранили головы. И рассудок.
— С головой спорить не стану. А насчёт рассудка ты торопишься.
Воевода поднял на меня глаза.
— Я вернулся оттуда не совсем прежним. Не люблю пиров. Не люблю больших компаний. Песни утомляют. Разговоры тоже. Спать разучился. Чаще всего сижу где-нибудь в стороне и смотрю на других.
Я почесал Цока за ухом.
— Что-то человеческое я там всё-таки оставил.
— Не говори так.
— А как говорить?
Он промолчал.
— Впрочем, жалеть мне не о чем, — продолжил я. — Если уж судьба выбрала меня для этого дела, значит, так было нужно. Служба наша тяжёлая, но нужная.
Людьслав посмотрел в сторону шатров. Всеслав как раз умывался холодной водой.
— Князь решил идти с тобой.
— Вижу.
— Теперь он как меч, который ещё только предстоит наточить.
— За это не беспокойся.
Я посмотрел на Всеслава.
— Меня больше тревожит его храбрость.
— Храбрость?
— Неосмотрительная.
Воевода усмехнулся.
— Разве бывает слишком много храбрости?
— Бывает. Чтобы хорошо сражаться, человек должен хотя бы немного бояться смерти.
— Странные слова от тебя.
— Зато верные. Тот, кто совсем смерти не боится, рано или поздно начинает сам лезть ей навстречу. Всеслава придётся сперва научить останавливаться.
— Если он переживёт с тобой первый месяц, потом проживёт ещё десять лет.
Я посмотрел на него.
— Не зарекайся.
— А что ты хочешь? Я пытаюсь себя утешить.
— Лучше не надо.
Некоторое время мы молчали.
— Что теперь собираешься делать ты? — спросил я.
— Возвращаться в Полоцк.
Он тяжело вздохнул.
— Дел там хватит на десятерых. Надо пересчитать княжеских людей, проверить дружину, запасы оружия, коней, корм, хлеб. Посмотреть, сколько можно собрать ладей, сколько людей оставить в городе. Разослать вести по волостям. Понять, кого можно поднять быстро, если дело дойдёт до открытой войны.
Он снова провёл ладонью по морде Цока.
— И решить, куда девать казну, если всё пойдёт совсем плохо.
Я посмотрел на него.
— Уже об этом думаешь?
— А я обязан.
Он говорил спокойно.
— Князь может победить. Может проиграть. Может вернуться. Может не вернуться. А земля останется. После нас тоже кому-то придётся править.
— Разумно.
— Потому и спрашиваю тебя. Ты полжизни таскаешься по таким местам, куда другие люди даже по нужде не ходят. Не знаешь ли места, где можно спрятать княжескую казну так, чтобы её не нашли ни люди, ни другие?
— Ты хочешь сразу невозможного.
— Поэтому спрашиваю тебя.
Я задумался.
— Есть одно старое городище за Двиной. Далеко от больших дорог. Земля там болотистая, подходы плохие. Под валом остались старые погреба.
— Насколько старые?
— Настолько, что я не знаю, кто их выкопал.
Людьслав поморщился.
— Уже нравится меньше.
— А ты хотел место, куда никто не полезет.
— Люди туда ходят?
— Редко.
— А нелюди?
Я помолчал.
— Ещё реже.
— Почему?
— Потому я его тебе и предлагаю.
Он нахмурился.
— Что там?
— Ничего такого, с чем твои люди захотели бы познакомиться.
— Очень обнадёживает.
— Я стараюсь.
Воевода немного подумал.
— Сможешь показать?
— Если дорога снова вынесет нас к Двине — пошлю тебе весть. Сам поведу несколько твоих людей. Без меня туда лучше не лезть.
— Договорились.
Он кивнул.
— А куда вы теперь?
— Сначала к волоку.
— К какому именно?
— К тому, где ещё можно встретить купцов и проводников, ходивших дальше к Ловати и озёрам. Мне нужны люди, которые знают северные леса лучше меня.
— Ты говорил, что знаешь их.
— Знал двадцать лет назад. Это разные вещи.
— А оттуда?
— К той женщине.
Воевода посмотрел на меня.
— Которую ты вчера так и не назвал.
— И сегодня не назову.
— Почему?
— Потому что тебе незачем знать.
— Иногда ты раздражаешь даже меня.
— Представляю, каково будет Всеславу.
— Когда приблизитесь к Полоцкой земле, дай знать.
— Если приблизимся.
— Гавриил.
— Хорошо. Дам.
К нам неторопливо подходил Всеслав. Без доспеха любой человек сразу кажется легче. Князь умылся, привёл себя в порядок и, судя по лицу, уже окончательно проснулся. Воевода встретил его улыбкой.
— Ну вот, князь. Настал день.
Всеслав остановился перед нами и торжественно произнёс:
— Значит, сегодня выступаем против полчищ из Преисподней.
Я посмотрел на него.
— Думаю, сегодня обойдёмся без полчищ.
— Жаль. Я уже приготовился.
— Но осторожность тебе всё-таки не повредит, князь.
— Не сердись, монах. Я просто ещё не решил, сколько в ваших рассказах правды, а сколько бабьих сказок.
Людьслав сразу посерьёзнел.
— Слушай Гавриила.
— Я слушаю.
— Нет. Ты ждёшь, пока он закончит, чтобы потом поспорить. Это другое.
Всеслав поднял брови.
— Если ты чего-то не видел, князь, — продолжил воевода, — это ещё не значит, что его нет.
— Я и не утверждаю.
— Утверждаешь. Только другими словами.
Всеслав решил не продолжать.
— После еды выступаем?
— Поедим, соберёмся и пойдём.
Князь кивнул.
— Я уже раз пять объяснил своим, что делать после возвращения в Полоцк. Наверное, можно наконец оставить их без надзора.
Повернулся ко мне.
— Значит, снова идём к женщине?
— Да.
— Надеюсь, хоть эта молодая.
— Красавица.
Он сразу оживился.
— Вот теперь дорога нравится мне больше.
Воевода покачал головой.
— И гостеприимная? — спросил Всеслав.
— Очень.
— А с карликами какими-нибудь нам случайно воевать не придётся?
Я посмотрел на него.
— Судя по всему, это как раз одни из немногих, с кем нам пока воевать не надо.
Князь перестал улыбаться.
— Ты сейчас серьёзно?
— А ты думал, я всю жизнь просто бродил по свету от нечего делать?
Я почувствовал, что начинаю раздражаться.
— Бывал в Царьграде. Ходил на Афон. Добирался до Святой земли и поклонялся Гробу Господню. Был и дальше к югу, видел земли, о которых у нас большинство знает только из книг. Всё это время я не только молился.
Всеслав внимательно смотрел на меня.
— Я учился. Собирал знания. Искал людей. Искал тех, кого людьми не называют. И просил Господа дать мне сил для той войны, которую обычные люди не видят.
Людьслав заметил мой тон и вмешался:
— Ты теперь знаешь про Ряд, Всеслав.
Князь повернулся к нему.
— До сих пор тебя берегли потому, что нельзя было раскрывать твоё имя. Теперь это кончилось. Настало время самому нести свою часть службы.
Он кивнул на меня.
— Гавриил слишком долго тащит всё это один. Ему нужен тот, кто сможет идти дальше, когда он уже не сможет.
Всеслав посмотрел на меня. Воевода продолжил:
— Не посрами ни себя, ни Ряд.
Князь перестал улыбаться.
— Хорошо. Простите. Мне просто нужно время, чтобы всё это уложилось в голове.
— Из всего, что у нас есть, — ответил я уже спокойно, — времени как раз меньше всего.
Воевода хлопнул Всеслава по плечу.
— Пойдём лучше поторопим людей. Чем раньше выступим, тем дальше уйдём до вечера.
Вскоре мы тронулись. Большинство поело на ходу. Вьюки связали, лошадей оседлали, костры затушили. Сначала шли дружинники. За ними — вьючные кони и слуги. Потом мы с Цоком. До развилки дошли быстро. Вчера я сидел здесь и ждал Всеслава. Сегодня мы повернули на другую дорогу — ту, что уходила на север. Колонна двигалась медленно. Мы с воеводой почти не разговаривали. У каждого хватало собственных мыслей. Зато Всеслав не умел долго ехать молча. Он переходил от одного дружинника к другому, о чём-то спрашивал, шутил, вспоминал общих знакомых. Почти любой разговор через некоторое время заканчивался тем, что князь доставал привязанную к седлу флягу с питьём и предлагал собеседнику глоток. Я только смотрел. Ученик мне достался непростой. К вечеру мы добрались до небольшой реки, зажатой между тремя лесистыми холмами. Далеко за день не ушли. Воевода Людьслав был недоволен. Но на этот раз не мог обвинить в медлительности ни меня, ни Цока. Вьюки и люди задерживали нас сильнее. Река пробивалась между склонами, и нормальной поляны поблизости не нашлось. Пришлось устраиваться прямо среди деревьев на покатом берегу. Всеслав осмотрел место для ночлега.
— Ночью скачусь в реку.
— Это от питья бывает, князь, — заметил я.
Он махнул рукой. Люди собрались вокруг нескольких костров. Но настроение уже отличалось от вчерашнего. У старухиной избы всем почему-то было спокойнее. Здесь же лес снова стал просто лесом, ночь — ночью, а неизвестность — неизвестностью. Ели почти молча. Если кто и говорил, то тихо. Часовые на этот раз не дремали. Они всматривались в темноту и вздрагивали от каждого шороха. Только мы с Цоком чувствовали себя сравнительно спокойно. Мы давно знали: ночь шумит по-разному. Одни звуки можно не замечать. При других лучше сразу вставать. Мы втроём сидели у огня. Всеслав начал клевать носом, потом вдруг встрепенулся, будто вспомнил что-то важное.
— Гавриил.
— Что?
— Что ты знаешь о тех, кто определяет человеку судьбу при рождении?
Я посмотрел на него.
— Почему спрашиваешь?
— Старуха вчера говорила о моей судьбе. А мать рассказывала про волхвов, которые приходили после моего рождения. Старые люди вообще не любят говорить о таких вещах. Будто само слово может кого-то позвать.
Я немного подумал.
— У разных народов рассказывают по-разному.
Подбросил ветку в огонь.
— В некоторых старых сказах есть три сестры. Они приходят к младенцу в первые дни его жизни и спорят о том, каким будет его жребий.
Всеслав слушал внимательно.
— Одна желает ребёнку смерти. Другая оставляет ему жизнь, но тяжёлую. Третья даёт долгую жизнь и удачу.
— И кто из них решает?
— Никто одна.
— Тогда как?
— Как договорятся, так и будет.
Князь нахмурился.
— Удобная сказка. Можно объяснить любую жизнь.
— Потому я и сказал: сказка.
— Но ты в неё веришь?
— Я верю, что люди очень давно пытаются понять, почему одному ребёнку достаётся одно, а другому другое.
— Не ответил.
— Именно.
Всеслав вздохнул.
— Старуха сказала, будто моя судьба записана заранее.
— Узнаем больше.
— У той женщины?
— Да.
— Она знает?
— Если кто и знает, то она.
— Всё-таки интересно, как она выглядит.
— Потерпи.
Всеслав явно не хотел спорить. И я видел ещё кое-что. Ему нравилось то значение, которое придавала ему вещунья Гостята. Он старался этого не показывать, но я уже начинал его понимать. Высокого мнения о себе князь не скрывал и в обычной жизни, а теперь ему ещё сообщили, что древнее пророчество ждало именно его. Как тут не задуматься. Беда была в другом. Всеслав хотел выбирать, чему верить. Пророчество — пожалуй. Ряд — допустим. Нелюди — ещё посмотрим. Какая-то другая сторона мира — это уже слишком. Но всё было связано. Нельзя вытащить из клубка одну удобную нить и объявить остальные выдумкой. Больше всего он доверял Церкви. Если священник говорил, что чего-то нет, значит, зачем об этом думать? И тут появлялся я. Тоже священник. Другие церковные люди меня терпели, некоторые даже уважали, а я рассказывал вещи, которых, по мнению многих из них, не должно было существовать. Всеславу это сильно мешало устроить мир обратно по полочкам. Правда, не настолько сильно, чтобы отказаться от ещё одной чаши. Он допил, вытер рот рукавом и довольно громко рыгнул.
— Что будет, то будет, — сказал наконец. — Поможет Бог.
Растянулся на своей подстилке. Через несколько мгновений уже спал. Я смотрел на него.
— Завидую.
Людьслав усмехнулся.
— Чему?
— Вот таким людям. Самые счастливые.
— Почему?
— Решил, что дальше думать бесполезно, лёг и заснул.
Воевода тоже лёг, но глаза не закрыл. Я видел, что ему стало немного спокойнее. Теперь он знал, что Всеслав остаётся со мной и что за эту часть дела отвечаю я. Значит, можно хотя бы ненадолго перестать тревожиться ещё и о князе. А своих забот ему хватало. Вернувшись в Полоцк, он должен был проверить дружину и городскую стражу. Собрать сведения о запасах хлеба, конях, ладьях, оружии. Послать людей по волостям и выяснить, сколько воинов можно собрать быстро, а сколько только через несколько недель. Надо было смотреть за дорогами. Слушать вести из Новгородской земли. Понимать, что делают Ярославичи и не готовится ли кто-нибудь ударить первым. Всеслав после смерти отца сидел на полоцком столе уже больше двадцати лет, а положение Полоцка оставалось особым: Ярославичи могли ещё вчера идти рядом с ним против общего врага, а завтра начать считать полоцкую силу угрозой собственным землям. Человеческая политика редко уступает нижнему миру по запутанности. Воевода думал и о тех, кто поддержит князя, если дело дойдёт до войны. Одни старейшины обещали людей заранее. Другие будут ждать, пока не станет понятно, чья сторона сильнее. Третьих придётся убеждать. Он знал эту работу. Она была тяжёлой, но хотя бы понятной. Люди хотели земли, серебра, безопасности, мести, власти. У нелюдей желания бывали куда страннее. Наверное, поэтому воеводе и стало легче. Он занимался людьми. Я — остальными. Некоторое время он лежал молча, глядя в огонь. Потом дыхание его стало ровнее. Он тоже уснул. А я остался сидеть возле костра. Как всегда.
Глава 4
Четверг, 15 июня 6574 года от сотворения мира
Почти двое суток понадобилось нам, чтобы выбраться к старой дороге, уходившей на север, к Усвяту и дальше, к волокам на Ловать. Здесь мы с Всеславом должны были проститься с воеводой. К развилке добрались уже затемно, потому пришлось ставить стан возле небольшой речки под дорогой. Стража разошлась вокруг становища, остальные принялись за еду и начали устраиваться на ночь. Люди радовались, что выбрались из глухого леса к дороге, где всё казалось спокойнее и привычнее. А мы трое, напротив, сидели невесёлые: пришло время расходиться. Тяжелее всех было Всеславу. Он чувствовал, что место его сейчас в Полоцке — рядом с дружиной, среди гонцов и воевод, где следовало считать людей, проверять оружие, собирать вести из Новгорода и следить за тем, что замышляют Ярославичи. А вместо этого ему предстояло идти за каким-то иноком, который таскает его по лесам к вещуньям и неведомым тварям. Не меньше его печалило и то, что в Полоцке остались тёплая постель, хороший стол и вино, а впереди было неизвестно сколько дней под открытым небом, в лесных избах, на сеновалах, а то и просто возле костра. Однако теперь, став частью Ряда, он принял на себя обязательство и должен был терпеть то, что выпадет на дороге. В тот вечер Всеслав почти не закрывал рта — либо говорил, либо пил. Казалось, каждый глоток вина у него последний в жизни. Он рассуждал обо всём подряд: о делах княжеских, о войне, о лошадях, о какой-то давней охоте, а потом вдруг начинал нести откровенную чепуху. Я видел, что он раздражён и что разговоры эти нужны ему лишь затем, чтобы не думать о завтрашнем дне, потому ушёл от костров раньше прочих. Спать я всё равно не собирался. Сказав, что хочу отдохнуть, я унёс свой войлок шагов на пятьдесят вниз по течению, туда, где речка журчала тише и легче было слушать лес. С тех пор как мы отправились в путь, меня не оставляла мысль, как мне совладать с этим диким князем. Но теперь я решил больше себя не терзать. Будет как будет. Я сделаю всё, что смогу, чтобы научить его тому, что знаю сам. Если же он погибнет по собственной глупости, тут уж я ничего не изменю и продолжу один. До сих пор я всегда ходил один. Всеслав был первым человеком, которого мне велено было вести за собой. За долгие годы бессонницы я научился хотя бы переставать думать. Иначе человек сходит с ума. Если телу не дано уснуть, надо дать покой хотя бы разуму. Да и годы уже брали своё. Силы у меня ещё хватало, я мог долго идти и не хуже многих держался в седле, но уставал теперь быстрее.
— Стареем вместе, Цок, — сказал я мерину, когда тот подошёл ко мне и ткнулся мордой в плечо. Он только шумно выдохнул.
Пора было обучить Всеслава, чтобы после меня осталось кому продолжить дорогу. Ночь стояла тёплая и ясная. Над травой у края леса вспыхивали светляки. Лесные люди считают это добрым знаком: если светляки спокойно летают над травой, значит, поблизости ничто их не тревожит. Но спокойствие давала и сама дорога. Пусть по ней иной раз за целый день никто не проходил, человеку всё равно легче возле пути, чем посреди безымянной чащи. Есть в дороге странное утешение: кажется, что вот сейчас из-за поворота покажется путник, купец, охотник или обоз — кто-нибудь, с кем можно заговорить и у кого можно спросить, что творится впереди.
Рассвет я встретил отдохнувшим. С первой краснотой на небе поднялся сам и отпустил Цока пастись. Потом зашевелились слуги, раздули угли, снова запылали костры. Шум скоро поднял и дружинников, так что ещё до восхода почти весь стан был на ногах. Кроме Всеслава. Князь, похоже, собирался проспать до полудня. Сначала его звали. Потом трясли за плечо. Ничего. Наконец воевода Людьслав набрал ковш холодной воды и вылил ему прямо в лицо. Всеслав вскочил так, будто под ним загорелась постель, и с глазами, ещё слипшимися от сна, принялся проклинать и утро, и воду, и воеводу, и весь порядок сотворённого мира. Потом он отпил вина из вчерашней меховины и наконец стал похож на человека. Веселее от этого, однако, не сделался. Теперь князь уже хорошо помнил, что сегодня ему предстоит расстаться с воеводой и остаться наедине с одним иноком и его низкорослым мерином, чтобы таскаться с ними по лесам в погоне за тенями, бабьими сказками и тем, чего он до сих пор ни разу не видел собственными глазами. Долго он терпеть не сумел.
— А может, я всё-таки вернусь с тобой? — спросил он воеводу. — Место ли мне сейчас с иноком и его конём? В Полоцке от меня пользы будет больше. Людей собирать надо, оружие смотреть, вести ждать. А я по лесам брожу.
Людьслав уставился на него.
— Княже, ты вчерашний разговор уже забыл?
— Не забыл.
— Тогда чего спрашиваешь? Вещунья Гостята сказала идти с Гавриилом. Сам согласился. Вот и иди. Учись у него. Сейчас этим ты поможешь больше всего.
Он положил Всеславу руку на плечо. Не каждый человек в Полоцке позволил бы себе такое обращение с князем, но этому было позволено многое.
— Людские дела оставь мне. Я знаю, что делать с дружиной, стражей, запасами и гонцами. А у тебя теперь другая работа.
Всеслав помрачнел.
— Какая ещё работа? Искать по лесам то, чего никто не видел?
— Ты рвёшься к войне, — продолжал воевода. — Войны тебе ещё хватит. Но если людская вражда дойдёт до меча, мы хотя бы знаем, с кем имеем дело. Человек остаётся человеком, будь он новгородец, киевлянин или полочанин. Его можно понять. С ним можно договориться. Его можно победить. Можно и проиграть ему.
Он понизил голос.
— А если Гавриил прав насчёт того, что шевелится по ту сторону Узлов, тогда одной дружиной этого не решить. Те, кто оттуда приходит со злом, не станут брать дань или требовать волость. Им не нужны наши города. И жалости от них ждать нечего. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Просто он волк.
Всеслав поморщился.
— Только не говори мне, что ты и вправду во всё это веришь. Я думал, ты Гавриилу подыгрываешь по старой дружбе.
— А ты думаешь, я стал бы отправлять своего князя неизвестно куда только затем, чтобы не обидеть старого приятеля?
— От тебя всего можно ждать.
Людьслав усмехнулся, но тут же снова стал серьёзен.
— Ты не понимаешь, насколько плохо быть неподготовленным к тому, чего не признаёшь существующим. Если на тебя выходит стая волков, поздно спорить, бывают ли волки. Тогда либо хватаешься за оружие, либо лезешь на ближайшее дерево.
— Я христианин, — раздражённо сказал Всеслав. — И не обязан верить каждой деревенской байке о лесных духах, мертвецах и ещё невесть о чём.
— И я христианин.
— Тогда почему ты ему веришь?
— Потому что кое-что видел сам.
Всеслав хотел что-то сказать, но воевода не дал ему вставить слово.
— Вера моя от этого слабее не стала. Скорее наоборот. Ты веришь тому, чему тебя учили. И правильно делаешь. Я тоже. Только мне довелось увидеть вещи, о которых обычному священнику лучше не рассказывать после вечерней службы.
Он чуть улыбнулся.
— Так что не путай веру с нежеланием смотреть по сторонам.
Всеслав задумался. Ответа сразу не нашёл и замолчал. Воевода дружески хлопнул его по плечу и пошёл распоряжаться сборами. Князь остался стоять и смотрел ему вслед. Рядом фыркнул Цок. Всеслав покосился на мерина.
— Хоть бы конь у тебя был приличный, Гавриил. А то я, глядишь, ещё и до старости доживу, пока буду за вами тащиться.
Когда солнце показалось над лесом, всё было готово. Воевода Людьслав с основной частью людей возвращался к Полоцку. Несколько княжеских людей должны были идти дальше по большой дороге с поручениями в северные волости. Мы же с Всеславом собирались сворачивать к Усвяту, а оттуда искать людей, знающих волоки на Ловать. Перед расставанием мы трое отошли в сторону.
— Когда доберётесь до Усвята, пришлите весть, — сказал Людьслав. — Если дороги будут спокойны, отправлю к вам надёжных людей. И с ними то, о чём говорили.
Я понял, что он имеет в виду княжескую казну.
— К старому городищу?
Он кивнул.
— Если место тебе по-прежнему нравится. Я хочу убрать туда хотя бы часть серебра и дорогих вещей. Если начнётся настоящая война, держать всё в Полоцке будет глупо.
— Сообщим, когда выйдем к Усвяту, — ответил я. — Тогда и решим, как лучше провести людей.
— Хотел бы я вообще об этом не думать, — вздохнул воевода. — В городе дел и без того хватит. Надо пересчитать дружину, проверить стражу, хлеб, оружие, коней, ладьи. Узнать, кто из волостей сколько людей даст. Следить за Новгородом. Следить за Ярославичами. И ещё гадать, кто первым решит, что мир ему надоел.
— Люди умеют начинать войны без помощи бесов, — сказал я.
— В этом я никогда не сомневался.
Он посмотрел на нас обоих.
— Вы своё делайте. Найдите тех, кто знает леса и волоки. Узнайте, кто готов помочь. И главное — выясните, что происходит с Узлами и чего ждать от нижнего мира. Если понадобятся люди, серебро, кони — передайте мне.
— Не тревожься, — сказал Всеслав. — Ты занимайся Полоцком, а мы разберёмся со своими лесными чудесами.
— Вот именно это твоё «разберёмся» меня и тревожит.
Всеслав засмеялся.
— Значит, всё как обычно.
Людьслав тоже улыбнулся.
— Тогда поеду с надеждой ещё увидеть вас обоих живыми.
— И вместе выйти в поле, если дойдёт до войны, — добавил Всеслав.
Воевода кивнул. Он протянул мне руку, потом Всеславу. С князем рукопожатие быстро превратилось в крепкое объятие двух людей, давно привыкших друг другу доверять. Наконец Людьслав вскочил в седло и дал знак выступать. Люди тронулись. Мы с Всеславом молча смотрели им вслед, пока последний всадник не скрылся за деревьями. Князь тяжело вздохнул, сел на коня, подтянул поводья и мрачно посмотрел на меня.
— Ну? Куда, инок? Веди.
Я ничего не ответил. Повёл Цока к броду через мелкую речку, и Всеслав двинулся следом. За водой некоторое время шли вдоль берега, пока не нашли едва заметную тропу, уходившую в лес. Она должна была вывести нас к старому пути на Усвят. Лес быстро сомкнулся вокруг. Сначала дорога была лёгкой. Земля поднималась так постепенно, что мы долго не замечали подъёма. Потом деревья разошлись, и впереди открылся крутой склон. Далеко внизу между лесами блестела вода. Тропа уходила вниз косыми петлями. Склон был осыпной, местами из земли торчали камни и корни. Тот, кто редко ходит по таким местам, думает, будто вниз идти легче, чем вверх. Ничего подобного.
— Отдохнуть хочешь, княже? — спросил я.
Всеслав посмотрел на меня сверху с таким выражением, будто я только что оскорбил весь его род.
— Веди.
Я чувствовал, что он всё ещё кипит после расставания, потому разговаривать больше не пытался. Пусть злится. Всеслав был не из тех людей, которые умеют долго молчать. Рано или поздно ему самому надоест. Мы начали спускаться шаг за шагом. Там, где под ногами попадался мелкий камень, подошвы ехали вниз. Всеслав сначала попытался остаться в седле, но после того, как конь пару раз опасно подался передними ногами, князь выругался, спешился и дальше повёл его в поводу. Цок шёл куда увереннее нас обоих. Мы держались за поводья животных не столько затем, чтобы вести их, сколько чтобы самим не покатиться со склона. Несколько раз ноги у меня уезжали из-под тела. Всеслав однажды сел прямо на землю и долго после этого отряхивал одежду, всем своим видом показывая, что ничего смешного не произошло. Я, разумеется, не смеялся. По крайней мере вслух. К середине дня мы спустились в низину и снова вышли к воде. Здесь уже попадался старый, широкий путь. По следам колёс было видно, что иногда проходили телеги, хотя дорога давно не знала большого движения. Путь тянулся в сторону Усвята. Некоторое время мы держались его, потом я заметил узкую тропу, уходившую вверх по лесистому склону.
— Опять туда? — спросил Всеслав.
— Туда.
— Ты нарочно выбираешь места, где коню хуже всего?
— Разумеется. Я с утра только об этом и думаю.
Он что-то пробормотал себе под нос. Подъём оказался не таким тяжёлым, как выглядел снизу. Тот, кто когда-то прокладывал здесь тропу, хорошо знал местность: она огибала самые крутые места и долго шла почти ровно над низиной. К вечеру мы выбрались на высокую лесистую гряду. Отсюда между деревьями далеко просматривалась вода и тёмные полосы леса за ней. Мы оба обрадовались наступающим сумеркам. Даже Всеслав уже перестал делать вид, будто ничуть не устал. Животных расседлали и пустили пастись. Потом походили вокруг, выбирая место для ночлега. На северной стороне гряды нашлась небольшая ложбина, скрытая от дороги и ветра. Там мы развели огонь и расстелили возле него войлоки. На ужин досталось по куску сушёного мяса и по ломтю чёрствой лепёшки. Всеслав каждый кусок запивал вином. Предложить мне ему почему-то даже в голову не пришло. Более того, всякий раз, когда он прикладывался к меховине, он делал это с таким наслаждением и так громко вздыхал после каждого глотка, что я понял: князь нарочно дразнит меня. Я не обращал внимания. Вино наконец сделало то, чего я ждал весь день, — развязало ему язык.
—Людьслав говорит, тебя и люди знают, и нелюди, — сказал Всеслав. — И будто среди тех и других у тебя есть приятели. Как это понимать? Ты разве не с нелюдью воюешь?
— Не вся нелюдь зла, — ответил я, не поднимая глаз от огня.
Он хмыкнул.
— Вот как? А вчера выходило, будто нас всех сожрут.
— Я говорил о тех, кто приходит со злом.
— А остальные?
— Остальные бывают разными. Как люди.
Всеслав улыбнулся. Я уже видел эту улыбку. Сейчас он начнёт цепляться к каждому слову.
— А Церковь знает, что ты так рассуждаешь?
— Знает достаточно.
— Мне говорили, всё это бесы, слуги нечистого, проклятые души и прочая дрянь.
— Некоторых так назвать можно.
— А остальных?
Я пожал плечами.
— Не знаю.
Он даже перестал жевать.
— Не знаешь?
— Именно.
— Ты полдня строишь из себя человека, который знает об этом больше всех, и теперь говоришь: «не знаю»?
— Одно другому не мешает. Я знаю больше многих. Поэтому лучше многих понимаю, сколь многого не знаю.
Всеслав недовольно покосился на меня.
— Очень удобно.
— Зато честно.
Я бросил в огонь сухую ветку.
— Церковному человеку проще назвать всякое такое существо бесом. Иногда он окажется прав. Иногда нет. Я видел тех, кто не любит людей, но не служит никакому злу. Видел и таких, кто держит слово лучше некоторых христиан.
— Хорош монах, — сказал Всеслав. — Сейчас ещё начнёшь нечисть хвалить.
— Если она заслуживает похвалы.
— А язычников тоже?
— Если человек держится старой веры, это ещё не делает его моим врагом.
— По-моему, делает врагом Церкви.
— Церкви виднее, кого считать своим врагом. Я говорю о себе.
Всеслав несколько мгновений смотрел на меня. Потом усмехнулся.
— Странный ты всё-таки инок, Гавриил. Будь моя воля, тебя давно выставили бы из монастыря.
— Многие были бы тебе благодарны.
Ответ его озадачил.
— Почему же не выставили?
— Потому что тогда некому будет делать мою работу.
Я наконец посмотрел на него.
— Кто станет разговаривать с теми, кого остальные хотят только проклясть? Кто объяснит им, почему люди ещё вчера делили с ними один лес, а сегодня крестят землю и объявляют всё прежнее бесовским? Кто станет отличать того, с кем можно говорить, от того, кого надо убить сразу? Ты?
Всеслав промолчал.
— Может, ты будешь договариваться с ними? — продолжал я. — Или полезешь с мечом на всякую тварь, которая захочет не только мясо с костей содрать, но и до души добраться?
Он перестал улыбаться.
— Вот поэтому я хранитель, — сказал я. — А ты пока всего лишь князь.
Всеслав медленно сделал несколько глотков вина. По лицу его было видно, что ответ он подбирает такой, чтобы сохранить достоинство. Наконец нашёл.
— Язык у тебя острый, инок. Этого не отнять. Вот только всё думаю: чем ты с этими тварями дерёшься? Или словами их до смерти заговариваешь?
— Иногда слова полезнее меча.
— А иногда?
— Иногда меч полезнее слов.
— Уже лучше.
Он снова выпил.
— Тогда скажи другое. Если ты так уважаешь всякую нелюдь и всякого язычника, что же, и врага человеческого уважать станешь? Вот придёт человек с мечом жечь твоё село — и ты сперва спросишь, каким богам он молится?
— Нет. Сначала постараюсь не дать ему сжечь село.
— Наконец-то слышу разумную речь.
— Но это не значит, что я обязан считать его скотом.
Всеслав скривился.
— Опять началось.
— Противника надо уважать хотя бы для того, чтобы не недооценивать его. И его веру тоже надо знать, если хочешь понять, почему он поступает так, а не иначе.
— Почитать чужих богов, значит?
— Я сказал «знать».
— Разница небольшая.
— Огромная.
Всеслав раздражённо швырнул в огонь обломок ветки.
— Иногда мне хочется снести тебе голову, Гавриил. Один Бог есть. Один. Что тут ещё знать?
— В этом я с тобой не спорю.
Он замер.
— Что?
— Я верю в одного Бога.
— Тогда какого беса ты целый вечер мне противоречишь?
— Потому что из слов «Бог один» ты делаешь вывод, будто всякий, кто верует иначе, либо глупец, либо враг, а всё, чему он поклоняется, непременно пустая деревяшка.
— А разве нет?
— Откуда тебе знать?
Всеслав даже привстал.
— Из Евангелия, например! Ты сам священник, тебе ли это объяснять? Ты его наизусть должен знать.
— Знаю.
— Тогда что ты мне голову морочишь?
Я немного помолчал.
— Потому что Евангелие не велит мне считать глупцами всех людей, которых я не понимаю.
Всеслав фыркнул, но я продолжил:
— Я был в Святой земле. Был в Иерусалиме. Ходил через сирийские города, бывал в Дамаске. Довелось мне видеть и Александрию. Я разговаривал там с людьми разных вер. У них свои книги, свои учителя, свои предания. Они тоже уверены, что знают истину. Некоторые из них называют заблудшими нас.
— И что с того?
— А то, что среди них есть люди куда образованнее нас с тобой. Я встречал купцов, которые ходили караванами так далеко на восток, что половина названий тех земель мне ни о чём не говорила. Некоторые доходили до Индии. Они рассказывали о старых городах, о храмах, о народах, которые веками живут по своим законам.
Я протянул ладони к огню.
— В Египте стоят сооружения, возле которых человек чувствует себя муравьём. Их возвели задолго до рождения Спасителя. Там есть каменные изображения богов, которым поклонялись поколения людей. Ты ведь знаешь рассказ о Моисее и фараоне?
— Знаю.
— Значит, знаешь и то, насколько древней была та земля уже тогда. И что же? Все эти люди тысячелетиями были только глупцами, потому что не родились там и тогда, где родились мы?
Всеслав ничего не ответил.
— Греки оставили нам книги, которые наши учёные читают до сих пор. Философов, врачей, историков. Они спорили о мире задолго до нас. И поклонялись богам, которых мы теперь называем языческими. Ты готов сказать, что Аристотель был дурнем только потому, что не был христианином?
— Я не говорил про Аристотеля.
— Но рассуждаешь именно так.
Он нахмурился.
— Арабы изучают звёзды, числа, лекарства. У них есть учёные, у которых и христианину не стыдно учиться. Веруют они не так, как мы. Из этого следует, что они ничего не знают о мире?
— Нет.
— Вот и я о том.
Всеслав задумался, но я ещё не закончил.
— Не путай две вещи. Я не говорю тебе, будто все боги равны нашему Богу. Я этого не знаю и знать не могу. Я верю так, как учит меня моя вера.
Я кивнул в сторону тёмного леса.
— Но я собственными глазами видел существ, которых люди прежде называли богами, духами, хозяевами мест, а потом стали называть бесами. Кто они на самом деле — иной вопрос. Некоторые, быть может, именно бесы. Некоторые — нет. Я не стану объявлять ответ только потому, что мне хочется простой картины мира.
— И что же мне тогда делать со всем этим?
— Смотреть. Слушать. Учиться различать.
— Звучит скучно.
— Поэтому тебе будет особенно трудно.
Он бросил на меня сердитый взгляд. Я улыбнулся.
— Вера не становится слабее оттого, что человек знает о существовании чужой веры. И если ты однажды встретишь существо, которое твой дед назвал бы богом, а священник назовёт бесом, сначала неплохо бы понять, что именно стоит перед тобой. И только потом рубить ему голову.
— А если оно первым полезет рубить мою?
— Тогда порядок можно изменить.
Всеслав помолчал ещё немного. Потом безнадёжно махнул рукой.
— Ну и наговорил ты мне, Гавриил.
Он вытянулся возле костра и повернулся ко мне спиной. Через некоторое время сказал:
— Разбуди в полночь. Сменю тебя.
— Спи. Мне всё равно не уснуть. Я просижу до утра.
— Вот и славно.
Он поудобнее устроил голову на свёрнутом плаще.
— Доброй ночи, инок.
Не прошло и нескольких минут, как он захрапел. Я ещё долго сидел у огня и смотрел на угли. Потом достал свою книжицу с записями, перо и чернила и продолжил с того места, где остановился накануне. В дороге я записывал только самое необходимое: куда пришли, кого встретили, о чём говорили, что показалось важным. Всё надеялся, что когда-нибудь у меня будет достаточно времени, чтобы собрать эти обрывки и написать настоящий рассказ о случившемся. Каждый лист я заканчивал одними и теми же словами: «Продолжу завтра, если Бог даст».
Глава 5
Суббота, 17 июня 6574 года от сотворения мира
Ржание Цока вырвало Всеслава из самого крепкого сна. Князь, ещё толком не проснувшись, но уже разъярённый, нащупал возле себя камень и замахнулся на мерина. Наверное, и бросил бы, если бы я не перехватил его руку. Всеслав дёрнулся. Я не отпустил. Силы у него было достаточно, чтобы вырваться, но он наконец разглядел моё лицо и немного пришёл в себя.
— Не делай этого, — сказал я. — Он тебе никогда не забудет.
— Мне всё равно, что обо мне думает твой конь.
— Хорошо. Только потом близко к нему не подходи.
Я разжал пальцы. Гнев у Всеслава проходил так же быстро, как появлялся. Он посмотрел на камень, словно не совсем понимал, откуда тот взялся у него в руке, бросил его и поднялся.
— Человеку уже и поспать нельзя! Ещё даже не рассвело.
Он обвёл руками тёмный лес.
— В следующий раз всё равно попаду в твоего Цока. Так и знай.
— Выспался ты достаточно. Собирайся.
Я уже укладывал свои вещи в перемётные сумы.
— Дожил, — проворчал Всеслав. — Инок приказывает князю.
— Один греческий мудрец говорил: прежде чем научиться повелевать, надо научиться слушать.
— Господи, избавь меня от мудрых людей с хорошей памятью.
Собрались мы быстро. Всеслав посматривал на Цока исподлобья, и, что забавнее всего, мерин отвечал ему примерно тем же. Князь несколько раз покачал головой, словно до сих пор не мог понять, каким образом дошёл до жизни, в которой путешествует по лесам с бессонным иноком и злопамятным низкорослым конём. Всеслав ехал верхом, я вёл Цока. Солнце только показалось между деревьями, когда мы покинули нашу ночёвку и продолжили путь на север. После прежних спусков и подъёмов идти было одно удовольствие. Тропа долго держалась по лесистой гряде и постепенно выводила нас к старой дороге на Усвят. По обе стороны тянулись ельники и сосняки, в низинах лежал утренний туман. Воздух ещё оставался прохладным, и первое время мы шли в плащах. Но солнце поднималось быстро. К середине утра пришлось снять верхнюю одежду и приторочить её к седлу. Туман над водой расходился, лес светлел, а дорога впервые за несколько дней не заставляла нас то карабкаться вверх, то осторожно сползать вниз. Всеслав поэтому скоро подобрел. А когда Всеслав добрел, он начинал говорить. Или издеваться. Он уже понял, чем меня легче всего вывести из терпения.
— Послушай, мудрый инок, — начал он, ехавший немного позади. — Я с самого утра думаю об одной вещи. Может, ты мне разъяснишь?
— Говори, княже.
— Вчера ты рассказывал про египтян, греков и других людей, которые почитали своих богов.
— Рассказывал.
— Так где они теперь?
Я обернулся.
— Кто?
— Их боги. Египетские, греческие. Все эти старые. Если они действительно были чем-то большим, чем камнями, почему не защитили своих людей? Где их царства?
— Хороший вопрос.
— Я знаю.
Это он произнёс с таким довольством, словно уже поймал меня на лжи. Я некоторое время шёл молча.
— Старые хранители объясняли это так, — наконец сказал я. — Они считали, что между человеком и тем существом, которое он называет своим богом, может существовать связь. Пока люди помнят имя, обращаются к нему, оставляют ему жертвы, рассказывают о нём детям, эта связь сохраняется. Если же имя забыто совсем, связь обрывается.
— И бог умирает?
— Не знаю.
— Удобный ответ.
— Правдивый. Я не видел смерти бога.
— А чего ты тогда видел?
— Достаточно, чтобы не смеяться над этим.
Он недовольно фыркнул.
— В старых записях говорится, что забвение способно ослабить даже очень древнюю силу. Может быть, существо исчезает. Может, уходит туда, откуда пришло. Может, просто больше не может касаться нашего мира. Никто из тех, кто писал эти слова, не вернулся ко мне и не объяснил.
— Значит, если люди перестают верить…
— Я сказал не только «верить». Помнить. Звать. Отдавать часть себя.
Всеслав задумался.
— Душу?
— Иногда старые тексты говорят и так.
— И кому тогда достаётся душа человека, если он верил не тем?
Я посмотрел на него.
— Теперь ты задаёшь вопрос, на который у Церкви есть вполне определённый ответ.
— А у хранителей?
— Разные.
Это ему не понравилось ещё больше.
— У вас вообще есть что-нибудь одно?
— Есть.
— Что?
— Не отдавать душу первому, кто обещает власть, богатство и лёгкую дорогу.
Всеслав рассмеялся.
— Наконец полезный совет.
— Вот видишь.
Мы прошли ещё немного.
— Некоторые из моих наставников верили, — продолжил я, — что злые существа ищут людей отчаявшихся, злых или ослабевших. Обещают помощь, силу, спасение от беды. А цену называют потом.
— Душу?
— Иногда. Иногда достаточно службы.
— И ты в это веришь?
— Я видел, что обещания силы способны сделать с человеком. Этого мне достаточно.
Я помолчал.
— В Писании тоже есть искушение властью. Враг предлагал Христу царства мира. Не потому, что хотел сделать Ему добро.
Всеслав передёрнул плечами.
— Вот опять. Сначала говоришь разумно. Потом старые боги, души, какие-то существа…
— Мир редко бывает устроен так просто, как нам хотелось бы.
— Ты меня только сильнее путаешь.
— Это полезно.
— Для кого?
— Для меня.
Он выругался. Некоторое время мы ехали молча. Но я видел: разговор ему нравится. По крайней мере, так дорога шла быстрее. Он по-прежнему сопротивлялся всему, что не помещалось в привычную картину мира, однако теперь хотя бы задавал вопросы, прежде чем объявить услышанное глупостью. К полудню дорога вывела нас к небольшому селению. Домов было около трёх десятков. Они стояли довольно тесно, почти вплотную друг к другу. Чем дальше от больших погостов и торных путей, тем охотнее люди держатся вместе: так легче заметить чужого, отбиться от разбойников, помочь соседу при пожаре или беде. Большинство изб были деревянными. Некоторые нижние венцы укрепляли камнем, щели между брёвнами забивали мхом и глиной. Крыши делали крутыми — иначе зимний снег раздавил бы всё хозяйство. Через селение проходила одна широкая грязная улица. Дети бегали между дворами. Несколько женщин работали возле домов. Мужчин видно не было. Всеслав оживился.
— Зайдём?
— Зачем?
— Еды купить. И чего-нибудь выпить.
Он быстро добавил:
— Я заплачу.
Я осмотрел селение и лес вокруг. Дорога проходила прямо через него. Обходить можно было, но никакой явной опасности я не видел. За крайними дворами находился колодец. Свежая вода нам тоже была нужна.
— Пойдём.
Нас заметили ещё на подходе. Когда мы достигли первых домов, там уже стояло человек сорок или пятьдесят мужчин. У кого вилы, у кого топоры, у кого тяжёлые дубины. При виде моей одежды люди немного успокоились. Один инок, ведущий маленького вьючного коня, выглядел не слишком грозно. Всеслав на хорошем боевом коне выглядел значительно хуже.
— Бог в помощь, люди добрые! — окликнул я их.
— Спаси Бог, отец!
Оружие медленно опустилось. Некоторым хозяевам стало даже неловко встречать духовного человека с топором в руках. Топоры начали убирать за спины, хотя от этого заметнее они становились ещё сильнее. Вперёд вышел высокий бородатый мужчина лет тридцати пяти. В руке у него тоже был топор.
— Добро пожаловать, путники. Я Радим, староста здешний.
— Гавриил, инок. А это мой спутник, княжеский дружинник.
Всеслав бросил на меня короткий взгляд, но промолчал. Называть его князем я не собирался. Слух о том, что полоцкий князь без дружины таскается по лесам, разошёлся бы быстрее любого гонца.
— Проездом мы.
Радим посмотрел на дорогу за нашими спинами.
— Странное место для проезжих. Большой путь в стороне.
— Едем по княжьему делу, — резко сказал Всеслав.
Я едва заметно вздохнул.
— Считаем людей по северным волостям. Если дело дойдёт до войны, надо заранее знать, сколько дворов выставят ратников.
Мужики зашевелились. Сработало.
— Наши от княжьего зова не прятались, — ответил Радим. — Когда людей ставить велели, ставили. И отцы наши ходили, и мы пойдём.
— Знаем, — сказал Всеслав уже мягче. — Потому и спрашиваем. Без таких дворов войска не бывает.
Эти слова людям понравились. Напряжение исчезло почти сразу. Кто-то заговорил, кто-то начал расспрашивать, чего ждать, дети подбежали посмотреть на оружие Всеслава и его коня.
— Заходите, — предложил Радим. — Поедите с нами. Не самый весёлый у нас сегодня стол, правда. Поминки. Но путника от хлеба не гонят.
Он повёл нас через деревню.
— Кто умер? — спросил Всеслав.
— Отец мой.
У среднего двора Радим пропустил Всеслава внутрь, а меня придержал за рукав. Подождал, пока остальные отойдут, и сказал тихо:
— Слышал о тебе, отец Гавриил.
— Вот как?
Он кивнул.
— Говорят, справедливый ты человек. И знаешь больше, чем говоришь.
— Люди много говорят.
— Это правда.
— Я стараюсь никому не делать зла.
Ответ, кажется, его устроил. Он хлопнул меня по плечу и пригласил в дом. Изба была обычная. Вдоль стен лежали набитые соломой тюфяки. В одном помещении и спали, и готовили. Посередине для поминального стола расчистили место и поставили длинные доски на козлах, рядом скамьи. Еды было много: хлеб, сыр, творог, лук, варёное мясо, миски с кашей. И большой кувшин хмельного мёда. Всеслав просиял. Он уселся за стол, даже не спросив, предназначено ли это место ему. Я дождался приглашения Радима и сел рядом со старостой. Остальные мужчины вернулись на свои места и очень быстро продолжили есть и разговаривать, словно нашего появления и не было.
— Жаль, что попали вы к нам в такой день, — сказал Радим.
— Не тревожься, хозяин, — ответил Всеслав, наливая себе мёду. — Покойнику помин, живому угощение.
Мужики рассмеялись. Кто-то поднял чашу. Я взял немного хлеба, сыра и лука. Есть почему-то не хотелось. Что-то в доме было неправильно. Я оглядывался. Женщины только приносили блюда и тут же уходили. Возле печи сидел мальчик лет десяти или одиннадцати. Он смотрел в пол. Глаза у него распухли от слёз.
— Твой? — тихо спросил я Радима.
— Мой. Ждан. Ещё трое младших есть и дочка постарше. Те сейчас со скотом.
Я посмотрел на Всеслава. Он ел так, будто именно его собирались хоронить завтра утром. Хлеб, мясо, мёд, вода — всё исчезало с невероятной скоростью. А мне становилось всё тревожнее. Веселье мужчин не вязалось с лицом мальчика. И тут я понял. Наклонился к Радиму.
— Это по старому обычаю?
Он перестал жевать. Наши глаза встретились. Радим едва заметно кивнул. Я положил хлеб. Такие рассказы мне уже попадались. В глухих поселениях иногда сохраняются вещи, происхождение которых никто толком объяснить не может. Одни уверяют, будто так жили ещё их прадеды. Другие говорят, что обычай пришёл откуда-то из лесов. Третьи просто повторяют: «Всегда так делали». Я не знаю, насколько древним был этот обычай на самом деле. Знал только одно: Церковь его запрещала. И ещё знал, как отреагирует Всеслав. Первой моей мыслью было вытащить его из-за стола, пока он ничего не заметил. Но попробуй оторви голодного Всеслава от мяса и хмельного мёда. Я уже собирался всё-таки попытаться, когда князь вдруг остановился. Его нога во что-то упёрлась под столом.
— У тебя там пёс сидит? — спросил он Радима.
Разговоры начали стихать. Я закрыл глаза. Поздно. Всеслав заметил тишину. Посмотрел на мужчин. Потом нагнулся и заглянул под стол. Там, прижавшись к стене, сидел старик. Седой, худой, с длинной бородой. Руки дрожали. Он старался занимать как можно меньше места и даже не смотрел на людей. Всеслав медленно выпрямился.
— Ты что там делаешь, дед?
Старик молчал.
— Кто ты?
Я сразу поднялся.
— Нам пора.
Всеслав обернулся.
— Что?
— Засиделись. Дорога впереди длинная. Поблагодарим людей и пойдём.
— Подожди.
Теперь в его голосе появилась та интонация, которую я уже начинал узнавать. Опасная.
— Я хочу понять, почему старик сидит под столом.
Он снова наклонился и протянул старику руку.
— Иди сюда, дед.
Тот испуганно посмотрел на Радима. Но Всеслав уже взял его за запястье и помог выбраться. Старик поднялся с трудом. У печи вскрикнул мальчик:
— Дедушка!
Ждан бросился к нему и обнял. Всеслав застыл. Посмотрел на ребёнка. На старика. Потом на Радима. Я увидел тот самый миг, когда всё сложилось у него в голове.
— Это твой отец.
Радим ничего не ответил. Всеслав медленно продолжил:
— Он не умер.
Тишина стала такой, что слышно было огонь в печи.
— Пока не умер, — добавил князь.
Его рука легла на рукоять меча. Мужчины за столами задвигались. Я схватил Всеслава за запястье.
— На улицу.
Он посмотрел на меня.
— Сейчас же.
Всеслав попытался высвободиться.
— Гавриил…
Я крепче сжал его руку.
— Послушай меня.
Он оглядел комнату. Мужиков было много. И все они уже понимали, кто представляет здесь опасность. Наконец Всеслав убрал руку от меча. Я почти вытолкал его во двор. Едва мы отошли от двери, он развернулся ко мне.
— Что это?
— Старый обычай.
— Какой ещё обычай?
— Уводить из дома стариков, когда их считают бесполезными для хозяйства.
Он несколько мгновений просто смотрел на меня.
— Уводить куда?
Я не ответил сразу. Этого оказалось достаточно. Всеслав побледнел от ярости.
— Они собираются его убить?
— Да.
Он развернулся к дому. Я загородил дорогу.
— Не вмешивайся.
— Отойди.
— Нет.
— Гавриил.
— Нет.
Он шагнул ко мне.
— Я сейчас войду туда и…
— И что?
— Перебью тех, кто решит тронуть старика.
— Всю деревню?
— Если понадобится.
— Потом сожжёшь дома?
— Если понадобится!
— А женщин куда денешь?
— Не знаю!
— Детей?
Он замолчал.
— Вот потому и не лезь туда с мечом.
— Они собираются убить человека за то, что он состарился!
— Я вижу.
— И ты называешь это обычаем?
— Я называю это тем, чем это является для них.
— Церковь такое запрещает.
— Конечно.
— Тогда чего ты защищаешь этих людей?
— Я их не защищаю.
— А что ты делаешь?
— Пытаюсь не дать тебе зарубить сорок человек прежде, чем ты вообще поймёшь, что происходит.
Всеслав тяжело дышал.
— Послушай, — продолжил я уже тише. — Я не знаю, откуда у них взялся этот обычай. Не знаю, насколько он стар. Может быть, они сами придумали ему древность, чтобы не чувствовать вины. Так тоже бывает.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее.
— Но одно я знаю: если ты сейчас вытащишь меч, эти люди не решат, что княжеский дружинник принёс им правду Христову. Они решат, что чужак пришёл убивать их за то, чему учили их отцы.
— И что ты предлагаешь? Смотреть?
— Пока — да.
— Я не буду.
Дверь распахнулась. Из дома начали выходить мужчины. Снова с топорами, вилами и дубинами. Впереди стоял Радим. Рядом с ним — его отец и Ждан. Я быстро сказал Всеславу:
— Дай мне сделать по-своему.
— Ты обещаешь, что старика не убьют?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Я постараюсь этого не допустить.
Он ещё несколько мгновений колебался. Потом отошёл в сторону. Я подошёл к Радиму.
— Прости моего спутника. Он из людей княжеских. В больших местах такие обычаи давно забывают. Для него всё это дико.
— Он оскорбил мой дом, — сказал Радим.
Топор он не опускал.
— Я знаю.
— Из уважения к тебе, отец, мы забудем.
— Благодарю.
Радим посмотрел на Всеслава.
— Я поведу отца.
Он передал топор одному из мужчин. Старик задрожал ещё сильнее.
— Пойдём, отец.
Они двинулись по улице к краю селения. Обычай требовал увести немощного старика в лес и лишить его жизни. Я видел подобное впервые. И очень надеялся, что в последний раз. Всеслав стоял в стороне, стиснув зубы. Ждан плакал. Женщин возле домов уже не было. Когда Радим с отцом отошли шагов на двадцать, я громко спросил:
— Сколько тебе лет, Ждан?
Мальчик вытер лицо рукавом.
— Одиннадцать.
— Уже большой.
Он не понял, зачем я это сказал. Зато мужчины поняли. Я продолжил так, чтобы слышали все:
— Если у вас этот обычай передают от отца к сыну, значит, пора мальчику увидеть, как всё делается.
Радим остановился. Резко обернулся.
— Не надо.
— Почему?
— Мал ещё.
Из толпы отозвался седой мужчина:
— Не мал. В его годы мы уже всё знали.
Другой поддержал:
— Пусть идёт. Кто ему потом покажет?
Радим смотрел на них с ненавистью. Но спорить не мог. Он протянул Ждану руку. Мальчик подошёл. Так они и пошли дальше: Радим между сыном и старым отцом. Люди ещё немного посмотрели им вслед, а потом один за другим вернулись в дом. Очень быстро оттуда снова послышались голоса. Через минуту мы с Всеславом остались вдвоём. Он повернулся ко мне.
— Ты сказал, что старика не убьют.
— Я сказал, что постараюсь этого не допустить.
— Радим повёл его в лес.
— Вижу.
— Ты солгал мне.
— Пока ничего не закончилось.
— Что не закончилось? Он ведёт собственного отца на смерть!
Всеслав снова посмотрел в сторону домов.
— Надо было сразу перебить их.
— И что бы изменилось?
— Старик был бы жив.
— А через месяц? Через год? В следующем селении?
Он зло посмотрел на меня.
— Есть вещи, которые меч меняет очень быстро, княже. А есть такие, после которых остаются только трупы и тот же обычай.
— Церковь его запрещает.
— И правильно делает.
— Но ты только что говорил, чтобы я уважал их обычай!
— Я говорил, что сначала надо понять людей, прежде чем начинать их убивать.
— Удобно ты меняешь слова.
— Учусь у тебя.
Он сплюнул и пошёл к коню.
— Подожди.
— Не хочу здесь оставаться.
— Нам нужны еда и вода.
— От этих людей мне ничего не нужно.
— Даже если придётся голодать?
— Лучше голодать.
Он вскочил в седло и направился к колодцу у края селения. Я пожал плечами, взял Цока под уздцы и пошёл следом. Деревня вдруг словно вымерла. Исчезли дети. Женщины тоже не показывались. Все знали, куда ушёл Радим. У колодца мы увидели троих. Они возвращались. Радим шёл впереди. Он был зол. Очень зол. Смотрел только себе под ноги. Прошёл мимо нас, не сказав ни слова. За ним шли старик и Ждан. Мальчик улыбался сквозь ещё не высохшие слёзы. Старик тоже улыбался. Шёл он по-прежнему медленно, но теперь казалось, что ноги вдруг вспомнили, зачем должны держать человека. Я ничего не спросил. Только опустил ведро в колодец. Всеслав выдержал гораздо меньше.
— Дед! Что случилось?
Старик остановился.
— Домой иду.
— Это я вижу. Почему?
Старик посмотрел на внука и улыбнулся.
— Радим уже место выбрал.
Всеслав нахмурился.
— И?
— Спросил меня, какой камень взять.
Мальчик крепче обнял деда за пояс.
— А мне только за Ждана страшно стало. Что ребёнок на такое смотреть будет. Я Радиму и сказал: какой ни выберешь, сынок, один всё равно останется и для тебя.
Всеслав медленно выпрямился. Старик продолжил:
— Он сначала на меня посмотрел. Потом на Ждана.
Старик усмехнулся.
— А потом заплакал.
Ждан тоже заулыбался.
— Просил у меня прощения. И сказал, что домой идём.
Старик погладил внука по голове.
— Если бы мальца с нами не было, может, всё иначе кончилось бы.
Они пошли дальше. Я продолжал наполнять мех водой. За спиной послышался голос Всеслава:
— Ты знал.
— Нет.
— Знал.
— Надеялся.
Я вытащил ведро.
— Иногда человеку надо увидеть собственный поступок не со стороны отца, а со стороны сына.
Всеслав несколько мгновений молчал.
— Странный ты человек, Гавриил.
— Мне это уже говорили.
— Иногда ты меня пугаешь.
Я бросил ему наполненный мех.
— Очень хорошо. Значит, будешь лучше слушаться.
Он рассмеялся. Теперь, когда всё закончилось благополучно, злость исчезла из него без следа. Всеслав вскочил на коня и поехал по дороге, даже не дождавшись, пока я наберу воды себе.
— Княже!
Он только махнул рукой. Я быстро наполнил второй мех, навьючил воду на бедного Цока и отправился следом. После селения путь шёл легче. Мы держались дороги к Усвяту, временами сворачивая на старые лесные тропы, когда те позволяли срезать большое колено пути. После полудня усталость начала брать своё. Незадолго до заката мы нашли маленькую луговину ниже дороги. Из-под корней старой сосны пробивалась тонкая струя холодной воды и стекала по камням. Всеслав оглядел место.
— Хорошо.
— Нам хватит.
— Трава мягкая. Вода есть.
— И небо открыто. Звёзды увидим.
Мы расседлали животных и отпустили их пастись. Потом насобирали сухих веток и развели огонь. Есть не хотелось. Мы только пили холодную воду. После жаркого дня она казалась вкуснее любого вина. Некоторое время сидели молча. Потом Всеслав сказал:
— Мы уже который день вместе, а ты до сих пор не объяснил, куда именно ведёшь меня.
— К женщине.
— Это я слышал.
— Она может помочь понять слова вещуньи.
— Опять какая-нибудь ведунья?
Я замялся. Всеслав тут же заметил.
— Что?
— Не совсем.
— Что значит «не совсем»?
— Она знает о подобных вещах больше большинства людей.
— Людей?
Я промолчал. Он усмехнулся.
— Что-то ты скрываешь.
— Да.
— Хоть честно.
— Всему своё время.
— Ненавижу эту твою привычку.
— Знаю.
Всеслав вытянул ноги к огню.
— Сегодня я хотя бы понял, зачем ты меня удерживал.
— Уже успех.
— Понял — не значит, что мне понравилось.
— И не должно.
Он покачал головой.
— Когда меня гнев берёт, я сначала делаю, а потом думаю.
— Я заметил.
— Иногда могу натворить такого…
— И это я заметил.
— Не перебивай.
Я сделал вид, что внимательно слушаю. Он посмотрел на меня, но спорить не стал. Через некоторое время сказал:
— Ты у колодца говорил про детей.
— Что именно?
— Что они иногда видят то, чего взрослые не видят.
— Я сказал?
— Не выкручивайся.
— Старики так рассказывали.
— А ты веришь?
Я посмотрел в огонь.
— Не знаю.
Всеслав закатил глаза.
— Опять.
— Маленькие дети иногда замечают то, мимо чего взрослый пройдёт. Почему — другой вопрос. Может, потому что ещё не научились заранее решать, что существует, а чего существовать не может.
— А ангелов они видят?
— Есть такие рассказы.
— Ты видел ребёнка, который видел ангела?
— Видел ребёнка, который уверял, что видел.
— И?
— Я не был ангелом, чтобы подтвердить.
Всеслав фыркнул.
— Чудны дела Господни.
— Иногда мы говорим так просто потому, что другого ответа у нас нет.
Он повернулся ко мне.
— Это ты сейчас про Бога?
— Про людей.
Я бросил веточку в огонь.
— Бывает наводнение. Вода смывает дома и людей. Бывает, земля трясётся и рушатся города. Приходит мор, и дети умирают вместе со стариками. Мы задаём вопрос: почему Бог допустил? И отвечаем каждый по-своему.
Всеслав нахмурился.
— А ты как отвечаешь?
— Не знаю.
Он долго смотрел на меня.
— Иногда мне кажется, что ты самый плохой священник из всех, кого я встречал.
— Зато один из самых честных.
— Сам себя похвалил.
— Если больше некому.
Он улыбнулся.
Потом снова стал серьёзен.
— Только не начинай опять про богов.
— Я и не начинал.
— Начнёшь.
— Тебя это слишком занимает.
— Потому что Бог один.
— Для меня тоже.
Всеслав прищурился.
— Тогда почему ты всё время говоришь «старые боги»?
— Потому что так их называли люди.
— И всё?
— А чего тебе хочется?
— Чтобы ты наконец решил, существуют они или нет.
— Я уже объяснял. Я видел существ, которым когда-то поклонялись как богам. Делает ли это их богами — не знаю.
— А Писание знает.
— Писание говорит о ложных богах, идолах, чужих богах, силах, которым поклоняются люди. Но я бы не стал строить из одного слова готовую карту всего невидимого мира.
— Ты сейчас ещё скажешь, что Писание неполно.
— Для спасения души мне его достаточно.
Я посмотрел на тёмный лес.
— Для того чтобы определить, что именно шуршит за тем кустом, иногда полезно знать и другие вещи.
Всеслав засмеялся.
— Вот за это тебя точно когда-нибудь выгонят.
— Уже пытались.
Он повернулся ко мне всем телом.
— А кто тогда создал мир?
— Бог.
Ответ прозвучал так быстро, что он даже растерялся.
— И жизнь?
— Бог.
— Ну хоть здесь мы договорились.
— Только теперь ты спросишь, зачем тогда мне нужны все остальные рассказы.
— Именно.
Я некоторое время смотрел на огонь.
— Потому что есть ещё одно предание.
— Разумеется.
— Старое. Его передавали среди хранителей задолго до меня.
— И ты в него веришь?
— Я не сказал этого.
Всеслав тяжело вздохнул.
— Гавриил…
— Хочешь услышать или нет?
Он помолчал.
— Хочу.
— Тогда не перебивай.
— Обещаю.
— Не верю.
— Всё равно рассказывай.
Я устроился удобнее. Над деревьями уже появились первые звёзды.
— Сразу запомни: я не знаю, правда это или нет. Кто первым рассказал эту историю, тоже не знаю. Возможно, это только попытка древних хранителей объяснить то, что они видели и не понимали.
Всеслав кивнул.
— Вот так уже лучше.
— В старых записях говорится о Матери.
Он нахмурился, но обещание помнил и промолчал.
— Не спеши представлять богиню, — сказал я. — Даже сами записи не объясняют, что означает это слово. Может быть, так называли жизнь. Может быть, землю. Может быть, силу, через которую Бог позволил миру жить. А может, за этим именем действительно скрывалось какое-то древнее существо.
— Ты опять…
Я поднял палец. Он закрыл рот.
— Так вот. Предание говорит: Мать была повсюду — в земле, воде, дереве, дыхании живого. И от неё произошли существа, которых люди позднее стали называть богами.
— Сколько?
— Не сказано.
— Конечно.
— Ты обещал.
Всеслав вздохнул. Я продолжил:
— Им был дан выбор.
— Кем?
— Вот этого предание тоже не объясняет.
— Прекрасное предание.
— Хочешь сам рассказывать?
— Молчу.
— Им предложили две дороги. Одни выбрали любовь к живому. Другие — власть над живым.
Всеслав уже слушал внимательнее.
— Те, кто выбрал первую дорогу, стали помогать людям, оберегать, предупреждать, иногда учить. Те, кто выбрал вторую, захотели подчинять.
— Добрые и злые?
— Слишком просто.
— Но примерно?
— Примерно.
Я посмотрел вверх.
— Хранители называли первых верхними, а вторых нижними. Не потому, что первые обязательно жили на небе, а вторые под землёй. Скорее это было различие путей.
— И нижний мир отсюда?
— Возможно.
— А ангелы?
— В некоторых записях говорится, что эти существа имели слуг и посредников. Поздние переписчики уже называли одних ангелами, других бесами.
— А ты?
— Я бы не спешил.
— Почему?
— Потому что христианский ангел — не лесной дух и не слуга какого-нибудь забытого божества. Слова смешивались веками. Иногда человек видит незнакомое существо и называет его тем именем, которое знает.
Всеслав кивнул. Это объяснение ему понравилось куда больше.
— Дальше.
— Дальше началась борьба за людей.
— За души?
— Так говорит предание.
Я задумался, подбирая слова.
— Те, кто шёл путём любви, обещали человеку продолжение жизни, защиту и порядок. Те, кто выбрал власть, предлагали силу здесь и сейчас: победу, богатство, превосходство над другими.
— Второе звучит заманчивее.
— Потому и работало.
— И люди отдавали им души?
— Некоторые записи говорят именно так. Другие — о клятвах, крови, служении, памяти. Я не уверен, что слово «душа» везде означало то же, что понимаем под ним мы.
Всеслав задумался.
— Значит, даже ваши хранители спорили?
— Постоянно. Поэтому у нас сохранилось столько записей.
Он усмехнулся.
— А я думал, потому что вам заняться нечем.
Я пропустил это мимо ушей.
— Потом случилось что-то ещё.
— Что?
— Великая беда.
Я смотрел на звёзды.
— В одной версии говорится об огне, пришедшем с неба. В другой — о великой воде. В третьей соединено и то и другое. Там же сказано, что дождь шёл сорок дней и ночей.
Всеслав сразу поднял голову.
— Потоп.
— Похоже.
— Ной?
— Возможно, поздний переписчик связал два предания. А возможно, разные народы сохранили память об одном бедствии каждый по-своему.
— А ты опять не знаешь.
— Именно.
— Я уже начинаю привыкать.
— После этой беды, — продолжил я, — границы между людьми и теми существами стали крепче. Или, может быть, люди просто перестали их видеть так часто.
— А нижние?
— Остались.
— И ненависть осталась?
— В предании говорится именно так. Вода могла смыть города, но не вражду.
Мы замолчали. Где-то далеко в лесу вскрикнула птица. Цок перестал щипать траву и поднял голову. Всеслав заметил.
— Что?
Я прислушался. Ничего необычного.
— Пока ничего.
— Очень обнадёживает.
Я снова посмотрел на звёзды. Вспомнились слова старой вещуньи. Узлы. Людские войны. То, что ждёт своего времени по ту сторону границы.
— Но одно мне не нравится, — сказал я.
Всеслав молчал.
— Слишком многое в последнее время совпадает с теми старыми записями.
Я посмотрел на него.
— Нижний мир словно готовится вскипеть.
Ответа не последовало.
— Всеслав?
Тишина. Я присмотрелся. Князь уже спал. Когда именно он перестал слушать, я не заметил. Я только покачал головой.
— Вот тебе и обещание не перебивать.
Устроился на своём войлоке, положил рядом оружие и долго смотрел в небо. А потом слушал лес.
Глава 6
Воскресенье, 18 июня 6574 года от сотворения мира
Как и в предыдущие дни, долго спать Всеславу я не дал и поднял его с первыми лучами солнца. Дальше всё пошло привычным порядком. Сначала князь проклял меня, дорогу и свою несчастную судьбу, потом немного пришёл в себя и сделался терпимее. Утро выдалось туманным. После тёплого дня ночь была холодной, и к рассвету низины затянуло плотной белой мглой. В такую пору, если нет ветра, туман может лежать часами, пока солнце не поднимется достаточно высоко. Лес тогда словно замирает. Птицы почти не поют, зато каждый шаг, треск ветки или слово разносится далеко. Я не люблю туман. Шли молча. Даже Всеслав спешился и вёл коня рядом со мной. Там, где тропа сужалась, он оказывался позади Цока.
— Только не вздумай хлопнуть его по крупу, — предупредил я. — Лягнёт.
— Вот как?
Всеслав сразу отстал на пару шагов.
— Скверная привычка.
— Смотря когда. Иногда очень полезная.
— Тебе виднее. Ты ведь хранитель.
Насмешку я услышал, но отвечать не стал.
— И ты когда-нибудь будешь знать.
— Когда-нибудь — удобное время.
Я не был расположен спорить. Последние дни показали, что Всеслав слушает меня только тогда, когда сам считает нужным. Я всё ещё надеялся чему-то его научить, но тратить половину дороги на бессмысленную перебранку не собирался. А потом произошло то, чего я много лет спустя не мог себе простить. Цок вдруг остановился. Не просто замедлил шаг — встал как вкопанный. Я едва не налетел на него. Всеслав обошёл мерина и оказался рядом. Я сразу бросил на него подозрительный взгляд.
— Я его не трогал, — сказал князь. — Клянусь, даже не подходил.
Цок шумно втягивал воздух, дёргал головой и пятился. Я потянул повод. Он не двинулся. И тогда холод прошёл у меня между лопатками. Сзади что-то зашелестело. Всеслав положил руку на меч. Я резко обернулся, уже открывая рот, чтобы предупредить его. Ничего. Только белая стена тумана между деревьями. Ни движения. Ни звука. Именно тогда я понял свою ошибку. После стольких лет. После всего, что видел. Попался на один из самых старых обманов нелюди. Шум был сзади. Опасность — впереди. Я медленно повернул голову. В тумане стоял всадник. До него было шагов двадцать. Сначала я увидел только тёмный силуэт. Потом мгла чуть разошлась, и ноги у меня ослабли. Я схватился за плечо Всеслава, чтобы не упасть. Он вздрогнул, хотел что-то сказать — и тоже увидел. Князь побледнел. Перед нами возвышалось существо, похожее на человека лишь настолько, чтобы от этого сходства становилось ещё страшнее. Оно было выше самого высокого дружинника и гораздо шире в плечах. На белёсом теле почти не было одежды, только длинный светлый плащ и широкий ремень через грудь. У пояса висел огромный кривой клинок. Руки казались слишком длинными. Пальцы — тоже. Лицо было гладким, словно у плохо вырезанной человеческой маски. Ни бровей, ни ресниц. Глаза — тёмные, без видимого белка. Узкая щель рта. Острые уши. Чёрные жёсткие волосы. Но хуже всего был его конь. Если это вообще можно было назвать конём. Высокий, бледный, почти без шерсти, с тяжёлой грудью и длинным голым хвостом. Голова напоминала лошадиную, но глаза были такими же тёмными, как у всадника. Когда зверь приоткрыл пасть, стало ясно, что трава ему не нужна. Всеслав едва слышно сказал:
— Гавриил… что это?
У меня пересохло во рту.
— Глубинник.
Слово прозвучало слишком громко в мёртвом лесу. Двадцать лет я ждал, что однажды снова увижу подобное существо. И всё равно оказался не готов. Боль старых ран вернулась разом. Я опять чувствовал сырость нижнего мира, тяжёлый воздух, камень под ногами и те долгие дни, когда не знал, доживу ли до следующего. Существо улыбнулось. Лучше бы оно этого не делало.
— Я пришёл с миром, — прошипело оно.
Голос был низкий и сухой.
— Не бойтесь меня, путники.
Страх исчез не сразу. Его вытеснил гнев. Я узнал всадника. Выпрямился. Отпустил плечо Всеслава.
— Что тебе нужно здесь, Корочун?
Тёмные глаза сузились.
— Узнал.
— Такое лицо трудно забыть.
Я почувствовал, как кровь ударяет в виски.
— Особенно если половина шрамов на теле осталась после твоего гостеприимства.
Корочун тихо рассмеялся.
— Значит, помнишь.
— Помню достаточно, чтобы захотеть отделить твою голову от остального тела.
Теперь рассмеялся уже громче.
— Всё такой же.
— А ты всё такой же мерзкий.
Он перестал смеяться.
— Много лет назад я говорил Владыке, что тебя следует убить. Сразу. Разорвать на куски и закончить дело. Но нет. Ему нравилось смотреть, как долго ты продержишься.
Я молчал.
— Его милость дорого ему обошлась, — продолжил Корочун. — Ты выбрался. И унёс то, что тебе не принадлежит.
Его взгляд опустился к моему поясу. Туда, где под одеждой висел Серый Клык.
— Он до сих пор хочет вернуть его.
— Хотеть не вредно.
— Ты всегда был дерзок для человека, которого слишком долго учили смирению.
— А ты так и не ответил. Зачем пришёл?
Корочун впервые посмотрел на Всеслава. До этого князь словно вообще не существовал. Глубинник чуть поднял голову и втянул воздух. Всеслав напрягся.
— Я хотел увидеть того, о ком заговорил лес.
Его голос сделался холоднее.
— Князя из пророчества.
Всеслав наконец сумел оторвать руку от рукояти меча.
— Лес обо мне говорит?
— Больше, чем тебе бы понравилось.
Корочун снова принюхался.
— И вот он передо мной.
Пауза.
— Ничего особенного.
Всеслав побагровел, хотя страх ещё не ушёл.
— Я слышал, ты даже не хранитель, — продолжил глубинник. — Зато страх твой чувствуется хорошо.
Он снова улыбнулся.
— Такой страх легко оборвать вместе с жизнью.
— Только через меня, — сказал я.
— С удовольствием.
Бледный зверь под ним резко вскинулся. Корочун выхватил клинок. Всеслав дёрнул свой меч, но зацепился рукоятью за плащ и вытащил оружие лишь наполовину. Я действовал быстрее, чем успел подумать. Сбросил полу рясы с левого плеча. Под ней блеснула Чешуя. Лёгкая, плотно собранная рубаха из мелких тёмных пластин легла по телу так, будто была второй кожей. Левой рукой я выхватил Жало. Всеслав замер. Ещё мгновение назад рядом с ним стоял сутуловатый инок. Теперь — вооружённый человек в странном доспехе, с тяжёлой пращой в руке. Я уже натянул ремень и целился Корочуну в голову. И тут за спиной отчаянно заржал Цок. На этот раз я понял предупреждение сразу. Резко обернулся. Позади Всеслава стояло ещё одно существо. Всего в двух шагах. Если бы Цок промолчал, князь уже был бы мёртв. Невысокое, худое, закутанное в тёмный плащ. Лицо почти человеческое, только глаза слишком круглые и неподвижные. В руке — узкий чёрный клинок. Личинник. Он уже заносил оружие Всеславу в спину. Я отпустил Жало. Белый камень мелькнул в воздухе. Удар пришёлся точно. Личинник рухнул на землю. Всеслав развернулся только после этого. Я тут же выхватил Серый Клык и снова повернулся к Корочун. Но на дороге уже никого не было. Только туман. Я застыл и прислушался. Тишина давила. Не слышно было даже птиц. Серый Клык оставался у меня в руке. Я медленно повернулся к лежавшему личиннику. Он больше не представлял опасности. Всеслав смотрел то на него, то на меня, то туда, где секунду назад стоял глубинник. Меч князя всё ещё торчал из ножен наполовину. Потом Всеслав вдруг сел прямо на землю. Не сказав ни слова, я подошёл к его коню, достал мех с остатками вина и протянул князю. Он выпил. Много. Потом передал мне. Я тоже сделал хороший глоток. И в этот момент, словно кто-то сжалился над нами, подул ветер. Ветки зашевелились. Туман пополз между деревьями. Вернулись обычные звуки леса. Всеслав долго сидел молча. Потом посмотрел на меня и неожиданно спросил:
— Я ещё увижу Полоцк?
Я понял, насколько он испугался.
— Больше всего это зависит от тебя.
— От меня?
— Если бы меня сейчас не оказалось рядом, не увидел бы.
Он закрыл лицо руками.
— Какой же я был дурак.
Я ничего не сказал.
— Вы мне говорили. Воевода Людьслав говорил. Вещунья Гостята. Ты. А я всё считал вас сумасшедшими.
Он поднял голову. В глазах ещё стоял страх.
— Они действительно хотели меня убить.
— Именно.
— И могли.
— Очень легко.
Всеслав посмотрел на лежащего личинника.
— А в следующий раз?
— В следующий раз меня может не оказаться между тобой и ножом.
Эта мысль ему не понравилась. Он перевёл взгляд на мой доспех.
— А теперь объясни вот это.
Он ткнул пальцем в Чешую.
— И это.
На Жало.
— И меч. Где ты всё это прятал? Я что, совсем ослеп?
— Ты просто не знал, куда смотреть.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Я убрал Серый Клык в ножны.
— Многому придётся учиться быстро. После сегодняшнего все, кто следит за пророчеством, будут знать, что ты действительно идёшь со мной.
— Откуда?
— В скрытом мире вести бегут быстрее, чем у княжеских гонцов.
— Прекрасно.
— Теперь тебя захотят убить не один и не два врага.
— Ещё лучше.
Всеслав посмотрел на тело. Оно уже начинало меняться, словно человеческая личина плохо держалась без жизни.
— Кто это?
— Личинник.
— Такой же, как Корочун?
— Нет. Корочун — глубинник. Личинники — другое.
Я присел рядом и вынул из земли белый камень, которым стрелял. Всего таких у меня было три. Теперь снова три.
— Личинники служат тем, кто живёт внизу. Один из самых опасных их хозяев — тот, кого мы называем Владыкой Глубины.
— Имя у него есть?
— Наверняка.
— А ты не знаешь?
— Знал разные имена.
— И?
— Не уверен, что хотя бы одно настоящее.
Всеслав поморщился.
— Как всегда.
— У старых хранителей есть записи о нём. Одни считают, что когда-то люди поклонялись ему как богу. Другие называют его просто древним существом, которое позволило людям считать себя богом. Третьи вообще пишут, что всё это разные существа, которых потом смешали в одно.
— А ты?
— Я был его пленником.
Всеслав замолчал.
— Мне всё равно, кем его считали тысячу лет назад. Я знаю, что он существует.
Я посмотрел туда, где исчез Корочун.
— И знаю, что он ненавидит меня.
— За меч?
— В том числе.
— А Корочун?
— Его слуга. Один из ближних.
— Это он тебя…
Всеслав не договорил.
— Да.
— Пытал?
Я кивнул. Больше он не спрашивал. Я указал на личинника.
— Эти куда хуже, чем выглядят. Могут смешаться с людьми.
— Вот так?
— Почти.
— Я бы заметил.
— Не заметил бы.
— Почему?
— Потому что ты не заметил его сейчас.
Всеслав открыл рот. Закрыл.
— Ладно.
— Лицо они меняют хорошо. Глаза хуже. Они почти не моргают. Поэтому стараются прятать лицо под капюшоном. Ночью могут пройти через деревню или даже город так, что никто ничего не поймёт.
— А днём?
— Тоже, если не задержатся надолго.
— И что им нужно?
— Обычно конкретный человек.
— Сегодня я.
— Сегодня ты.
— Что было на клинке?
— Яд или что-то очень похожее на яд. Проверять не советую.
Он посмотрел на меня.
— Даже царапина?
— Лучше считать, что одной достаточно.
Всеслав выругался.
— А глубинники?
— Сильнее. Намного.
— Корочун мог нас убить?
— Мог попытаться.
— Почему не попытался?
— Попытался.
Я показал на личинника.
— Он рассчитывал, что пока ты смотришь на него, второй ударит сзади.
— А если бы этот меня убил?
— Тогда Корочун остался бы ради меня.
— Получается, он тебя боится?
— Нет.
Я положил Жало рядом с собой. Потом коснулся рукояти Серого Клыка.
— Он боится этого.
Всеслав наклонился ближе.
— Меча и пращи?
— Не всякий клинок может убить того, что пришло снизу. Этот может.
Я вынул Серый Клык. Короткое широкое лезвие тускло блеснуло. На стали были видны тонкие знаки. Всеслав провёл пальцем возле них, не касаясь.
— Что здесь написано?
— Не знаю точно. Язык старше любого, который я умею читать. Старые толкования сходятся только в одном: рана от Серого Клыка плохо подчиняется тем силам, которыми нелюдь обычно лечит себя.
— Откуда он у тебя?
— Из сокровищницы Владыки Глубины.
Всеслав поднял брови.
— Ты украл меч у существа, которое держало тебя в плену?
— Да.
— Теперь начинаю понимать, почему он тебя не любит.
— Мне тоже кажется, что причина веская.
Я протянул ему Жало. Всеслав осторожно взял пращу обеими руками. Она была тяжелее обычной. Рогатина её сделана из тёмного, почти чёрного корня, гладкого на ощупь, но твёрдого, как кость.
— Дерево?
— Похоже.
— Очень точный ответ.
— Я нашёл материал не здесь.
— В нижнем мире?
— Нет.
— Где?
— Потом.
Он недовольно вздохнул.
— На рукояти тоже знаки.
— Да.
— Такие же?
— Другие.
— И тоже не читаешь?
— Не полностью.
— Отличная у вас, хранителей, наука.
— Мы хотя бы записываем то, чего не понимаем, а не выдумываем ответ.
Всеслав вернул мне пращу.
— Она всегда так бьёт?
— Если рука не дрожит.
— Я видел, что произошло.
— Потому и говорю.
Я показал ему три белых продолговатых камня.
— Эти берегу особенно.
— Почему?
— Жало можно зарядить обычным камнем. Но эти сделаны не человеческими руками. Где и кем — не знаю. Получил вместе с пращой.
— И всего три?
— Всего.
— Один только что использовал.
— И поднял обратно.
Всеслав улыбнулся.
— Хозяйственный.
— В дороге иначе нельзя.
Теперь он рассматривал Чешую.
— А это?
— Тоже старое наследие.
— Ряда?
— Возможно, старше Ряда в том виде, в каком мы его знаем.
Пластины были мелкими, тёмными, почти невесомыми.
— Железо?
— Не думаю.
— Что тогда?
— Ты сегодня слишком много спрашиваешь.
— После того как меня едва не убили, имею право.
— Когда-нибудь узнаю — скажу.
— Откуда она у тебя?
— Жало и Чешую я получил ещё до того, как оказался в нижнем мире.
— От кого?
Я посмотрел на него.
— Об этом позже.
— Конечно.
— Слишком длинная история.
— У нас дорога впереди длинная.
— Вот когда перестанешь пытаться убить Цока с утра, тогда и расскажу.
Князь рассмеялся. Это был хороший знак. Я предложил двигаться дальше. Мы потеряли слишком много времени, а день только становился жарче. Туман окончательно рассеялся. Дорога шла севернее, всё ближе к Усвяту. Лес стал влажнее, чаще попадались ручьи и низкие болотистые места. Возле одного из притоков мы остановились. Берег там был песчаный, вода чистая и холодная. Жара уже давила так, что ни я, ни Всеслав долго не думали. Разделись и полезли в воду. И тогда князь впервые увидел мои шрамы. Он пытался сделать вид, что ничего необычного не заметил. Не получилось. Я знал, как выгляжу. На руках, груди, спине и боках оставалось достаточно следов от тех лет, чтобы любой человек начал задавать вопросы. Всеслав долго молчал. Потом всё же сказал:
— Гавриил…
— Что?
— Тебя будто какая-то тварь сначала долго жевала, а потом решила, что ты невкусный.
Я рассмеялся.
— Не так уж далёк от истины.
— Всё оттуда?
— Почти всё.
— Из нижнего мира?
— Да.
Он ещё раз посмотрел на меня.
— Мне про это кое-что рассказывали.
— Кто?
— Воевода Людьслав.
— Зря.
— Почему?
— Потому что теперь будешь приставать.
— Разумеется.
— Потом.
— Опять?
— Хорошее вино тоже не выпивают одним глотком.
— Ты меня плохо знаешь.
У Всеслава дрогнули усы, а вместе с ними улыбнулись и глаза. Редкий случай, когда он смеялся без раздражения или насмешки. Мы долго лежали в холодной воде, пока жара не перестала казаться такой страшной. Потом снова отправились в путь. К полудню начали чувствоваться близость большой воды и человеческого жилья. Дорога становилась заметнее. Появились следы телег. Несколько раз видели людей с лукошками и связками рыбы, один раз прошёл небольшой обоз. К вечеру впереди показалось Усвятское озеро. Но к самому Усвяту мы не пошли. В стороне от основного пути, ближе к берегу, стояло большое селище — домов пятьдесят, может, немного больше. Здесь жили земледельцы, рыбаки и люди, кормившиеся с дороги и озера. Я знал это место. И ждал встречи с людьми, которых давно не видел. Всеслав особенно обрадовался тому, что сегодня ночевать предстояло не в лесу. Он даже начал что-то напевать.
— Неужели ты умеешь петь? — спросил я.
— Лучше тебя.
— Меня ты ещё не слышал.
— Именно поэтому так думаю.
На въезде в селище уже собирались люди. Их становилось всё больше. Всеслав насторожился.
— Опять топоры?
— Нет.
Я узнал нескольких человек.
— На этот раз друзья.
Первым навстречу вышел широкоплечий седоватый мужчина.
— Гавриил!
Он раскинул руки.
— Вот уж кого не ждал увидеть!
— Мирослав!
Мы обнялись.
— Два года тебя не было.
— Значит, успел соскучиться.
— Как без такого гостя не соскучиться?
Мирослав был примерно моих лет, но выглядел старше. Жизнь здесь не щадила людей. Лицо обветрено, руки грубые, на ладонях вечные трещины от работы. Земля возле озера кормила их рожью, ячменём и овсом. Держали пчёл, ловили рыбу, выращивали хмель для пива. По берегам было много сенокосов. Один за другим люди подходили здороваться. Некоторые женщины пытались по привычке поцеловать мне руку. Я не позволял. Всеслав следовал за мной и всё больше удивлялся. Наконец, когда шум немного стих, я повернулся к нему.
— Друзья, это мой спутник. Зовут Всеславом.
Я намеренно не назвал его князем.
— Едем по делу и задержимся ненадолго. Не хотел проходить рядом и не заглянуть.
Мирослав улыбнулся ещё шире.
— Значит, сам Бог вас привёл вовремя. Завтра сына женим. Оба останетесь.
Люди вокруг одобрительно загудели. Всеслав оживился мгновенно.
— Останемся.
Я посмотрел на него.
— Меня ты спросить не хочешь?
— Ты ведь хранитель. Должен уважать волю людей.
— Удобно учишься.
Толпа проводила нас до Мирославова двора. В доме нас встретили его жена Злата, сын Братослав и дочери. Семья была большая.
— Гавриил!
Злата обняла меня.
— Живой всё-таки.
— Как видишь.
— Садитесь. Сейчас воду принесу.
Мирослав уже распоряжался:
— Братослав, забери коней. Напои и дай им сена. Девчата, освободите стол. Злата, воды гостям.
Всеслав первым умыл лицо и руки. Потом оглянулся вокруг.
— Не ожидал, что Гавриила где-нибудь встречают без вил.
Мирослав рассмеялся.
— Незнакомого человека боятся. А этого мы знаем.
— Вижу, вы его любите.
— А как иначе?
Мирослав удивлённо посмотрел на меня.
— Он тебе не рассказывал?
Я покачал головой.
— Тогда я расскажу.
Я заранее понял, какая история сейчас последует.
— Два года назад на нас разбойники напали. Шайка с волока. До того тоже появлялись, но мало их было — украдут что-нибудь на дороге и исчезнут.
Лицо Мирослава стало серьёзнее.
— А тогда пришли ночью. Человек двадцать, верхами.
Злата перестала возиться возле стола.
— Скот гнали. Людей били. Женщин уводили.
Он помолчал.
— Сына нашего старшего убили. Звездана. Восемнадцать ему было.
Всеслав перестал улыбаться.
— Злату забрали. И трёх дочерей. Вместе с ними ещё женщин из других домов.
— Мы наутро собрались и пошли следом. Пять дней искали. Ничего.
Мирослав развёл руками.
— Вернулись.
Он посмотрел на меня.
— А через два дня идёт этот.
Всеслав повернулся ко мне.
— Один?
— Один.
— Ведёт женщин. За ними скот.
Мирослав усмехнулся.
— Мы стоим и понять не можем. Спрашиваем: где разбойники? Он молчит.
— Я не молчал.
— Почти.
— Сказал, что больше не придут.
— Вот именно.
Мирослав продолжил:
— Женщины тоже ничего толком не видели. Их держали связанными. Утром Гавриил вошёл с ключами и велел уходить. Снаружи лежали разбойники. Ни один не мешал.
Всеслав медленно посмотрел на меня. Я пожал плечами.
— Было и прошло.
— Ты один их…
— Было и прошло.
— Сколько?
— Не считал.
— Мирослав сказал, около двадцати.
— Мирослав любит большие числа.
— Я тогда сам тела считал!
Я вздохнул.
— Вот видишь, потому и не люблю вспоминать.
Чтобы прекратить разговор, Всеслав спросил:
— Урожай хороший?
Мирослав понял и тоже сменил тему.
— Грех жаловаться. И год пока тихий.
— Пока, — сказал Всеслав.
Мирослав кивнул.
— Слухи ходят.
— Какие?
— Что князья опять друг на друга смотрят нехорошо. По волостям людей считают.
Я внимательно посмотрел на хозяина.
— Здесь уже были?
— Были.
— Много людей потребовали?
— Два десятка с лишним записали. Меня и Братослава тоже.
— Единственного сына хочешь вести?
Мирослав нахмурился.
— Сам пойдёт.
— Если ты не вернёшься, лучше мужчине остаться в доме.
— Не останется.
Тон был такой, что продолжать не стоило. Всеслав, к счастью, почувствовал это раньше, чем обычно чувствовал подобные вещи. Он повернулся к Братославу.
— А невеста хоть хороша?
Парень смутился.
— Хороша.
— Сама рада?
— Ещё как.
— Тогда всё остальное переживёте.
Женщины уже выставляли еду. Хлеб. Сыр. Каша. Капуста. Рыба. Мясо. Пиво. Хмельной мёд. Немного вина для особого случая. Глаза Всеслава заблестели.
— Счастья обоим домам, — сказал он и первым поднял чашу.
На этом серьёзные разговоры закончились. Мужчины ели, женщины приносили новые блюда, Братослава безжалостно дразнили будущей семейной жизнью, и тот краснел всё сильнее. Через некоторое время Всеслав оглядел Мирославовых дочерей.
— Добрый у тебя дом.
— Не жалуюсь.
— В Полоцке за такими девушками сватов бы присылали.
Мирослав засмеялся.
— А ты уже свататься собрался?
— Я человек занятой. Могу только за других договариваться.
Старшая дочь, услышав это, покраснела и отвернулась к бочонку с пивом.
— Вон, уже напугал, — сказал я.
— Я только похвалил.
— У тебя похвала иногда звучит как военный приказ.
— Зато понятно.
После еды начали обмениваться новостями. Мирослав больше слушал, чем говорил. Всеслав же постепенно клевал носом. Когда хозяин это заметил, предложил нам место в доме. Я отказался.
— Я снаружи.
Мирослав кивнул. Он знал о моей бессоннице.
— Всё ещё не спишь?
— Всё ещё.
— Тогда хотя бы Всеслав пусть внутри.
— Нет, — сказал я.
Всеслав немедленно ожил.
— Почему это нет?
— Потому что мы оба будем снаружи.
— Я княжеский…
Он вовремя вспомнил, что князем его здесь не называли.
— Я княжеский человек и имею право на крышу!
К этому времени он уже выпил достаточно, чтобы слова начали путаться. Через минуту сам перестал понимать, что доказывает. Я вывел его во двор. Расстелил один войлок. Всеслав лёг мимо. Я перетащил его. Накрыл вторым. Он сразу уснул. Я устроился рядом и смотрел на звёзды. Единственное, что мешало наслаждаться тишиной, — его храп. На рассвете в доме поднялся шум. Мирослав раздавал распоряжения так, будто готовил не свадьбу, а оборону крепости. Я уже стоял на ногах, когда он вышел во двор. Всеслав по-прежнему спал.
— Любит твой друг поспать.
— Если позволить — до полудня.
Я легко толкнул князя ногой.
— Вставай.
Он что-то сердито пробормотал.
— Сегодня помогаем со свадьбой.
Всеслав открыл один глаз.
— С чем?
— Со свадьбой.
Второй глаз открылся мгновенно.
— Конечно!
Мирослав рассмеялся.
— Мясо готовить надо, столы ставить, пиво таскать.
— Вот теперь я понимаю, зачем мы сюда пришли.
Злата вынесла холодного квасу. Всеслав выпил почти весь ковш.
— Оживаю.
Мирослав немного помедлил.
— Гавриил, надеюсь, не станешь сердиться. Венчать нас некому. До церкви далеко. Поэтому свадьбу проведём так, как здесь привыкли.
Всеслав нахмурился.
— Без священника?
— Потом, когда будет возможность, молодые съездят к священнику и получат благословение.
Я посмотрел на Мирослава.
— Невесту хоть не похищали?
Он даже обиделся.
— Да упаси Бог! Она отсюда. Сам с Братославом ходил к её отцу. Всё договорено.
— Тогда хорошо.
— Знаю я, что кое-где девиц силой уводят. Поганое дело.
— На этом мы с тобой согласны.
Очень скоро начали приходить родственники. Мужчины, женщины, дети. Каждый нёс что мог: хлеб, мясо, рыбу, сыр, горшки каши, мёд, пиво. Дом и двор наполнились людьми. Ещё солнце не поднялось высоко, а казалось, что собралось половина селища. Кто-то резал мясо. Кто-то разводил огонь. Кто-то уже пил. Другие мешали тем, кто работал, и утверждали, что именно они помогают больше всех. Потом появились музыканты — двое с сопелями и один с гуслями. Всеслав быстро убедил их начать раньше времени. Я в основном держался в стороне. Мне нравилось смотреть на людей, когда они веселятся. Таких дней у них немного. В обычное время жизнь здесь состояла из земли, воды, скота, холода, болезни, работы и ожидания следующей беды. Потому свадьба могла растянуться и на несколько дней. Я сразу предупредил Мирослава, что утром нам всё равно придётся идти дальше. Ближе к полудню отправились за невестой. Её звали Марой. Жила она на другом конце селища. По местному обычаю отец невесты не собирался отдавать дочь просто так и заставил женихову сторону долго стоять у ворот, торговаться и выслушивать насмешки. Звали его Братиша. Седой, широкий в плечах, с одной рукой. Вторую потерял много лет назад в княжеской усобице. Это совершенно не мешало ему считать себя лучшим бойцом во всей округе. Когда недавно ходили переписывать людей на случай войны, писец отказался вносить Братишу в число ратников. Тот спросил почему. Писец показал на пустой рукав. Братиша схватил его одной рукой за ворот и поднял так, что ноги у бедняги перестали доставать до земли. Двое сопровождавших писца мужчин попытались отцепить старика. Не смогли. Тогда Братиша сказал:
— Вот видишь. Для твоей шеи мне и одной руки хватает.
После этого его записали. Теперь этот же человек стоял у ворот и торговался с Мирославом за дочь. Гости кричали советы с обеих сторон. Жених краснел. Невесту намеренно прятали в доме. В конце концов отцов устроили подарки: скот, полотно и немного серебра. Братиша ушёл в дом. Через некоторое время вывел Мару. На ней была чистая светлая рубаха с вышивкой по вороту и рукавам. В волосах — луговые цветы. Она улыбалась, но глаз почти не поднимала. Отец передал её Братославу. Толпа загудела. Все двинулись обратно к дому Мирослава. Во дворе молодых встретили хлебом. Молодые отломили по куску от большого круглого хлеба и дали друг другу. Потом к Маре подвели маленького мальчика из родни жениха. Она подняла его на руки, а женщины вокруг засмеялись и начали желать дому детей и долгой жизни. После этого мать невесты расплела дочери косу, а женщины Мирославова дома покрыли ей голову. Так девушка становилась замужней женщиной хотя бы в глазах общины. Наконец Братослав подвёл жену к порогу. Мара коснулась его рукой и переступила осторожно, не наступив сверху. Здесь так делали все. Почему — каждый объяснял по-разному. Одни говорили о счастье дома, другие о предках, третьи просто отвечали: «Так положено». Для меня этого объяснения было достаточно. Молодые вошли внутрь. Кто-то закричал. Кто-то засвистел. Музыканты заиграли. На этом гости быстро забыли, что свадьба вообще посвящена двум конкретным людям. Начался настоящий пир. Всеслав оказался самым громким из всех. Если бы чужой человек вошёл во двор, он решил бы, что женится кто-нибудь из его сыновей или братьев, а не Братослав. Я сидел в стороне с миской сыра, хлебом и мясом. По случаю праздника позволил себе вина. Потом сходил к Цоку. Проверил, поел ли. Напоил. Погладил по шее.
— Хоть один из нас сегодня ведёт себя разумно.
Цок фыркнул. Веселье продолжалось до глубокой ночи. Во дворе горел большой костёр. На шестах висели факелы. Люди пели. Музыканты постепенно сдавались. Сначала один перестал играть и лёг прямо на сено. Потом второй. Третий держался дольше всех. Всеслав проиграл им раньше. Я нашёл его под столом. Он спал и храпел. За полночь гости начали расходиться. Некоторые возмущались, будто праздник заканчивают среди бела дня. Мирослав всех убеждал вернуться завтра. Пьяные родственники долго обнимались, снова садились, снова вставали, вспоминали, что забыли попрощаться ещё с кем-нибудь, и начинали всё сначала. Наконец стало тихо. Я выбрал место возле стога, откуда видел Всеслава. После вчерашней встречи с Корочуном отпускать князя из виду было нельзя. Теперь сомнений не оставалось: на него охотятся. Корочун появился не случайно. Личинник тоже. И если в дело вмешались глубинники, значит, пророчество тревожит силы нижнего мира гораздо сильнее, чем я думал. Оставался один вопрос. Глубинники плохо переносят солнечный свет. Они могут выбраться наверх в туман, ночью, в глубоком лесу или там, где Узел особенно близок. Но долго вести войну под открытым небом не способны. Даже если Корочун выйдет в пасмурный день, он знает, что облака рано или поздно разойдутся. Значит, кто-то должен действовать вместо них. Кто-то, кому солнце не мешает. Личинники подходили для убийства. Но не для большой войны. Я лежал возле стога, слушал ночные звуки селища и думал всё об одном. У Владыки Глубины был союзник наверху. И я пока не знал кто.
Глава 7
Вторник, 20 июня 6574 года от сотворения мира
Солнце стояло уже высоко, а Всеслава я всё никак не мог добудиться. Я его тряс, тянул за плечи, плескал ему в лицо водой — всё без толку. Лежал как мёртвый. Не бормочи он время от времени да не ругайся сквозь зубы, я бы и вправду решил, что дело плохо. Остальные гости давно были на ногах. Во дворе прибирали после вчерашнего пира, таскали лавки, собирали посуду, готовились продолжать свадьбу. Я знал: увидит Всеслав новых гостей да услышит музыку — никуда мы отсюда не уедем. К исходу утра князь наконец поднялся и тут же схватился обеими руками за голову. Застонал. Разогнуться толком не мог. Злата принесла мёду и заставила его съесть три большие ложки. Всеслав ел, морщился, но молчал. Потом потребовал хмельного мёда — опохмелиться. Тут уже я вмешался и пить ему не позволил. Тогда он добрался до колодца, напился холодной воды и немного пришёл в себя. Я воспользовался случаем: собрал в дорогу еду, которую дал нам Мирослав, прихватил немного пива и мёда, навьючил Цока и приготовил коней. Потом мы с Мирославом подошли к Всеславу. Тот сидел возле стены, всё ещё держась за голову.
— Поднимайся, Всеслав. Простись с хозяином — и в дорогу.
Князь открыл рот, явно собираясь возразить, но голова, видно, тут же напомнила ему о себе. Он зажмурился и ничего не сказал.
— Не спорь. Ты знаешь, какой путь нас ждёт. И я не хочу, чтобы здесь повторилось то, что случилось позавчера.
Этого оказалось достаточно. Всеслав посмотрел на меня уже совсем иначе. Он сразу понял, что я имею в виду. Корочун и личинник не стали бы разбираться, чей это дом и сколько в нём людей. Если они придут сюда ночью за нами, погибнуть могут те, кто вообще ничего не знает ни о Ряде, ни о Владыке Глубины.
— Выезжаем сейчас, — сказал Всеслав и с трудом поднялся. Потом повернулся к Мирославу. — Хозяин, спасибо тебе за хлеб и кров. И прости, если мы чем обидели. Но слово твоё я помню: дочку прибереги для одного из моих сыновей.
Мирослав рассмеялся.
— Не тревожься, княже. Когда снова будешь здесь — приводи сына. Тогда и поговорим о сватовстве. А вам спасибо, что не побрезговали нашим домом. Надеюсь, всё пришлось по сердцу.
Мы обнялись и простились. Всеслав всё ещё был так плох, что едва держался в седле. Пока мы выбирались из селища, я вёл Цока в поводу и другой рукой придерживал повод княжеского коня. Сам князь сидел с видом человека, которого оскорбляет даже солнечный свет. Мы пошли к северному краю Усвятского озера, а затем повернули к Усвяту. Берег местами был сухой и песчаный, и вдоль воды тянулась довольно хорошая дорога. По другую сторону поднимались невысокие лесистые гряды. День выдался ясный, тёплый и для дороги приятный. Если бы не стоны Всеслава. Несколько раз нам пришлось останавливаться, чтобы он мог напиться. Один раз князь и вовсе полез в воду почти по пояс, надеясь, видно, что холод окончательно выбьет из него вчерашний хмель. Я не мешал. Некоторые уроки человек должен получить без помощи наставника. Солнце уже миновало полдень, когда мы оставили Усвят позади. До этого почти всё время ехали молча. Дорога нас ещё не успела утомить, и потому я решил не останавливаться. Мы сошли с более хоженого пути и повернули туда, где через леса и сырые низины лежала дорога к волокам на Ловать. Здесь идти стало труднее. Широкая дорога вскоре исчезла. Осталась только узкая тропа, местами едва заметная среди высокой травы. Судя по ней, в последние дни здесь никто не проходил. Иногда лес подступал так близко, что приходилось наклоняться под ветвями. В других местах земля размокала под копытами, и мы долго искали сухой обход. Чем дальше мы уходили от Усвята, тем реже попадались следы человека. Под вечер выбрались на широкую прогалину. Перед нами тянулась невысокая лесистая гряда, за которой начиналась уже совсем другая глушь. Я знал, что наша цель близко и завтра мы до неё доберёмся. Этой новостью я Всеслава и обрадовал. По склонам стекало несколько ручьёв, и трава на прогалине была густая и мягкая. Мы нашли сухое место, расстелили понявы и развели огонь. Ночь стояла ясная и тихая. С леса и воды потянуло холодом, так что пришлось накинуть шерстяные плащи. Мы устроились возле костра и понемногу задремали. Цок и княжеский конь вели себя спокойно. Для меня это значило больше, чем любое человеческое уверение, что вокруг безопасно.
— Завтра опять едем в гости, — сказал я Всеславу.
Надо было его подготовить. Он тут же поднял брови и заметно повеселел.
— Вот как? Значит, добрались до той… красивой женщины?
Я кивнул.
— Почти. Она по другую сторону этой гряды, в месте, куда люди без нужды не заходят.
Всеслав некоторое время смотрел на меня.
— И что же это за место?
Я немного помолчал.
— Потаённый бор.
— Никогда не слышал.
— И хорошо. Значит, своё название он пока оправдывает.
Всеслав покосился на меня.
— А живёт там кто?
— Боряне.
Он уже открыл рот, чтобы переспросить, но остановился. После Корочуна и личинника князь стал осторожнее с насмешками.
— Что ещё за боряне?
— Старый народ. Очень старый народ лесов. Они жили в этих лесах задолго до нас и, если Господь позволит, проживут ещё долго после нас.
— Люди?
— Нет.
Всеслав тяжело вздохнул.
— Разумеется.
Я усмехнулся.
— Зато завтра ты наконец увидишь тех, кто не пытается тебя убить.
— Это уже радует. А женщина, к которой ты меня ведёшь, из них?
— Да.
Тут настроение у него заметно улучшилось.
— Та самая красивая?
— Ты услышал из всего сказанного только это?
— Я ещё услышал, что она меня не убьёт.
— Я сказал, что боряне не враги. Про неё лично ничего такого не обещал.
Всеслав посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. Я не стал ему помогать. Некоторое время он молчал, потом подвинулся ближе к огню.
— Рассказывай.
— Что именно?
— Всё. Если завтра мне предстоит стоять среди нелюдей, о которых я ничего не знаю, хотелось бы хотя бы не опозориться в первые пять слов.
— Это разумно.
— Не привыкай.
Я рассказал ему то, что знал. Вернее, почти всё. Некоторые вещи лучше оставить при себе. Не потому, что они опасны сами по себе, а потому, что иной раз человек принимает доверенную ему тайну за право передать её каждому встречному. Я этого никогда не любил. Боряне был одним из древнейших, о которых сохранились записи Ряда. Правда, сами записи противоречили друг другу, и я не собирался повторять Всеславу сказки как несомненную истину. Одно я знал точно: они были связаны с лесом так тесно, как человек не бывает связан даже с домом, где родился. Им нравилась вода. Реки, ручьи, лесные озёра. Особенно места, где вода падала с высоты, разбивалась о камни и висела в воздухе мелкой холодной пылью. Я несколько раз встречал их возле таких мест и потому не считал это случайностью.
— Они живут в воде? — спросил Всеслав.
— Нет.
— В пещерах?
— Нет.
— Тогда где?
— В лесу.
— Это я уже понял.
— Значит, учишься быстро.
Он бросил на меня недобрый взгляд. В старых рассказах говорилось, будто когда-то боряне строили жилища среди деревьев, так искусно, что человек мог пройти под ними и ничего не заметить. Позднее они стали прятаться глубже. Иногда устраивали убежища в огромных старых стволах, иногда под корнями, иногда в таких местах, куда обычный путник и дороги не найдёт. Почему это произошло, разные записи объясняли по-разному. Людей становилось больше. Леса возле городов и селищ рубили всё дальше. Старые места исчезали. А то, чего человек не понимает, он часто сперва боится, а потом начинает ненавидеть. Церковные люди тоже нередко объявляли подобных существ бесами просто потому, что не знали иного объяснения. Не стану утверждать, что всякий священник поступал так. Я сам принадлежу Церкви и встречал людей куда мудрее себя. Но встречал и тех, кому легче было проклясть неизвестное, чем попытаться понять, что стоит перед ними.
— И ты считаешь, что они не бесы? — спросил Всеслав.
— Я считаю, что если нечто живёт в лесу, умеет говорить и не желает тебе зла, одного этого недостаточно, чтобы назвать его бесом.
— Очень осторожный ответ.
— Я сорок лет учился осторожным ответам.
— А до этого?
— Давал быстрые. Потому и прожил жизнь, о которой приходится писать слишком много объяснений.
Всеслав фыркнул. По преданиям, когда-то люди и боряне чаще помогали друг другу. Не всегда и не повсюду. Я не верил в сказки о давнем времени, когда все существа будто бы жили в вечном согласии. Если когда-нибудь такое время и существовало, наши летописцы о нём забыли. Но записи хранителей действительно упоминали старые союзы. Когда из глубины выходило нечто такое, с чем людям было не справиться в одиночку, рядом с ними порой вставали те, кого сейчас в деревне испуганно перекрестили бы и прогнали от порога.
— Глубинники? — спросил Всеслав.
— И они тоже. Хотя не только они. Нижний мир велик, княже. Я видел лишь малую его часть и надеюсь больше не увидеть.
Люди же постепенно забывали старые договоры. Когда непосредственная опасность отступает, союзник быстро начинает казаться ненужным. Потом странным. Потом подозрительным. А там уже недалеко и до врага. Боряне это запомнили. Поэтому теперь они редко показывались человеку.
— Но тебе показываются.
— Иногда.
— Потому что ты хранитель?
— Отчасти.
— Значит, они доверяют Ряду?
— Некоторым из нас.
— А тебе?
Я посмотрел в огонь.
— Не всем следует доверять человеку только потому, что у него есть родовой знак.
Всеслав кивнул. На этот раз без шутки. У борян было немало способностей, которые человеку казались колдовством. Они умели скрываться так, что можно было смотреть прямо на них и не видеть. Я никогда не мог решить, действительно ли они становились невидимыми или просто заставляли глаз проходить мимо них.
— Какая разница? — спросил Всеслав.
— Для того, кто изучает подобные вещи, большая.
— А для того, кого в этот момент хотят зарезать?
— Почти никакой.
Некоторые могли менять вид. Насколько сильно — я не знал. В старых записях встречались рассказы, будто борянин способен показаться человеку таким же ростом, как он сам, а через минуту спрятаться среди листьев так, что его примешь за птицу или большой светляк. Этим записям я доверял не вполне. Но однажды сам видел в лесу три слабых огонька, которые двигались против ветра, а потом исчезли в стволе старой липы. После этого я стал осторожнее смеяться над подобными рассказами.
— Светятся?
— Некоторые. Ночью.
— Замечательно, — сказал Всеслав. — Значит, завтра я встречусь с маленькими светящимися нелюдями, которые прячутся в деревьях.
— Если будешь вести себя как сейчас, они могут решить вообще не показываться.
— А та женщина?
— Всеслав.
— Что?
— Ты удивительно настойчив.
— Я князь.
— В Потаённом бору это никого не впечатлит.
Он снова нахмурился. Мне становилось всё приятнее повторять ему эту мысль. Были среди борян и прекрасные ремесленники. Особенно славились они тем, что умели работать с деревом, рогом, костью, тетивой, лёгкими металлами и всякими материалами, названий которых я порой даже не знал. Их луки стоили целого состояния. Видел я один такой: с виду небольшой, почти охотничий, а стрелу посылал дальше и сильнее многих больших боевых луков. Они делали и клинки. Но тут я сразу предупредил Всеслава:
— Не верь каждой песне, где старый меч обязательно выкован борянами.
— Почему?
— Потому что люди любят приписывать хорошей вещи красивое происхождение. Если меч стар, неизвестен его мастер и клинок не ломается — через два поколения обязательно найдётся певец, который объявит, будто его выковали нелюди.
— А твой Серый Клык?
— Нет.
— Откуда знаешь?
— Потому что знаю, откуда я его взял.
— Из сокровищницы Владыки Глубины.
— Именно.
— А кто сделал?
— Не знаю.
Всеслав улыбнулся.
— Наконец-то вопрос, на который ты ответил сразу.
— Цени такие минуты.
Лесные мастера иногда ставили на свои вещи особые знаки. Не руны, как уверяли некоторые южные и западные сказители, а собственные метки: мастерские, родовые, а иногда и такие, значения которых я понять не мог. Часть подобных вещей действительно обладала свойствами, которых обычное оружие не имело. Но здесь начиналась область сказаний. Кто-то говорил, будто лесной мастер способен вложить в вещь часть собственной силы. Другие считали, что дело в материале. Третьи утверждали, что важен сам знак. Я не знал. А потому и Всеславу сказал именно это.
— Значит, всё-таки чародеи?
— Если хороший кузнец делает клинок, который не ломается там, где ломается твой, ты тоже называешь его чародеем?
— Нет.
— А если он знает то, чего не знаешь ты?
— Тогда я постараюсь узнать.
— Вот поэтому я ещё терплю тебя.
Среди лесного народа встречались и те, кто видел будущее. Не так, как вещунья Гостята, с которой мы недавно говорили. Их дар был иным. Один из них когда-то объяснил мне: «Мы видим дорогу дальше человека, но только до следующего поворота. Что за поворотом, узнаем, когда подойдём». Мне понравились эти слова. В них было больше правды, чем во многих великих пророчествах. Они могли знать, что кому-то понадобится определённая вещь, место или помощь. Иногда готовились к этому задолго прежде, чем сам человек понимал, что ему предстоит. Но ошибались и они. И это мне тоже нравилось. Боги, бесы и люди, которые никогда не ошибаются, существуют главным образом в плохих рассказах.
— А эта твоя женщина видит будущее? — немедленно спросил Всеслав.
Я посмотрел на него.
— Возможно.
— Ты сейчас специально так отвечаешь?
— Да.
Он выругался себе под нос. Я продолжил. Когда-то боряне были к людям куда ближе, чем теперь. В старых записях встречались даже истории о людях, которые оставались жить среди них, и о лесных, уходивших к людям. Бывали и дети от таких союзов.
— Вот как? — оживился Всеслав.
— Я знал, что именно это тебя заинтересует.
— И какими они были?
— Детьми.
— Гавриил.
— Что?
— Ты прекрасно понял вопрос.
Конечно, понял. Старые рассказы любили делать из таких детей будущих богатырей, великих охотников, певцов или людей, способных видеть то, чего остальные не замечали. Насколько это правда, а насколько обычное желание объяснить необычного человека необычным происхождением, я сказать не мог. И не собирался. Всеславу и без того хватало одной истории о собственном рождении.
— Потом расскажешь подробнее, — решил он.
— Если будет зачем.
— Будет.
— Ты удивительно самоуверен для человека, который ещё утром не мог поднять голову от лавки.
Всеслав сделал вид, что не услышал. Теперь боряне почти не приходили на людские праздники. Не садились за общий стол, не выходил к огню, не пели вместе с людьми, как утверждали древние рассказы. Они сторонились нас. И, пожалуй, имели на то причины. Редко кому из людей они ещё решались довериться. Хранители были среди тех немногих, кого иногда впускали в их укрытия. Но даже нам приходилось помнить: старое доверие — не право. Его всякий раз нужно заслуживать заново.
— И завтра нас впустят? — спросил Всеслав.
— Меня — скорее всего.
— А меня?
Я пожал плечами.
— Узнаем завтра.
Он долго смотрел на меня, потом лёг, завернувшись в плащ.
— Гавриил.
— Что?
— Если они меня не пустят, ты ведь не оставишь меня одного в лесу?
— Конечно нет.
Он успокоился.
Я подождал немного и добавил:
— Цока оставлю с тобой.
Всеслав приподнялся. Я уже отвернулся к огню, чтобы он не видел моей улыбки.
Глава 8
Среда, 21 июня 6574 года от сотворения мира
Первый утренний свет застал меня уже на ногах. Я чувствовал себя бодрым и, признаюсь, волновался: женщину, к которой мы шли, я не видел больше пяти лет и хотел попасть в Потаённый бор как можно раньше. Всеслав моего нетерпения не разделял. Он по-прежнему лежал на поняве и не обращал внимания ни на Цока, который обнюхивал его волосы, ни на собственного коня, шуршавшего травой возле самой головы князя. Зная, какой поток брани на меня обрушится, если я разбужу его слишком рано, я позволил ему спать, пока последняя звезда не поблекла и я не собрал всё наше добро. Потом подкинул в костёр хвороста. Рядом с ручьём воздух всегда тянет вдоль воды. Я набросал на огонь свежих листьев, и густой дым вскоре пополз прямо к спящему Всеславу. Тот только натянул плащ на голову и продолжил спать. Это повторялось уже который день, а мне хотелось наконец тронуться с места. Тогда я палкой подцепил небольшой уголёк и отправил его туда, где, по моему разумению, он должен был принести больше всего пользы. Сам же присел у ручья умыться. Если в лесу ещё кто-нибудь спал, крик Всеслава разбудил и его. Князь взлетел с понявы так, будто под ним разверзлась Преисподняя. Пока он хлопал себя по заду, сбивая уголь, ругательства летели такие, что я даже порадовался отсутствию поблизости добрых христиан. Хотя, подумав, я решил, что радоваться тут нечему. Если кто-нибудь шёл по нашим следам, теперь он наверняка знал, где искать. Ещё в первые дни мне стало понятно: бесшумно передвигаться по лесу с Всеславом невозможно. Куда пройдёт полоцкий князь, там об этом узнают люди, звери и, наверное, деревья. Объяснять ему, что в лесу мы можем быть не одни, пока не имело смысла. Пока.
— Бог свидетель, без тебя тут не обошлось! — рявкнул Всеслав, сворачивая поняву. — Тебе уже мало, что я сплю, пока ты всю ночь бродишь да пялишься в темноту. Теперь решил меня живьём спалить?
— Не понимаю, о чём ты, княже, — невинно ответил я. — Рассвело. Пора ехать.
— Никуда я не поеду, пока не поем.
— Не упрямься. Поедим в гостях. До них недалеко.
Это его заинтересовало. Наверное, он сразу решил, что чужая трапеза будет богаче наших дорожных припасов. И, зная Всеслава, не последнюю роль в его размышлениях играло то, найдётся ли там что-нибудь хмельное.
— Ну тогда пошевеливайся, — сказал он. — Хватит возиться с Цоком. Ты на него смотришь, будто он тебе родной брат.
Не знаю как, но когда я повернулся, Всеслав уже сидел в седле.
— Теперь получается, что это я тебя задерживаю?
Он что-то пробормотал и направил коня к тропе. Даже не подождал, пока я затушу костёр. У подножия лесистой гряды наша тропа неожиданно оборвалась. Ехавший впереди Всеслав остановился. Перед ним стояла сплошная стена колючего кустарника. Слева берег резко уходил вниз к ручью. Вода там с шумом перекатывалась через крупные валуны, и вести коня вдоль неё было невозможно. Справа деревья росли так густо, переплетаясь ветвями, что за ними ничего не просматривалось.
— Приехали, — сказал Всеслав и обернулся. — Дальше куда? Ты вообще когда последний раз здесь был?
— Давно. Почти ничего не помню. Надо поискать проход.
— Какой проход, Гавриил? Ты сам посмотри. Назад только и можно. Где-то ты свернул не туда.
Он уже начал разворачивать коня, ругаясь себе под нос.
— Постой, княже.
Я перехватил повод.
— Ты чего?
— Не понимаю, как ты не видишь тропу прямо перед собой.
Всеслав замер. Он прекрасно помнил, что секунду назад впереди был только кустарник. Теперь же сквозь самые густые заросли шла широкая, хорошо утоптанная тропа. Князь уставился на неё. Потом на меня. Потом опять на неё. Хотел что-то сказать, но только перекрестился.
— Чтоб тебя, Гавриил… Не было её здесь. Не было. Там кусты стояли. Я своими глазами видел.
— И видел правильно.
По лицу его прошло заметное облегчение. Видимо, возможность колдовства пугала его всё-таки меньше, чем мысль о том, что он начал видеть то, чего нет.
— Это один из путей Потаённого бора. Он показывается не каждому.
— Но как он…
Всеслав махнул рукой на дорогу, не сумев закончить вопрос.
— Здесь много такого, чего я сам не понимаю. Не старайся всякий раз найти объяснение. Для начала достаточно знать, что некоторые вещи следует уважать.
— Ты всё-таки поезжай первым.
— Почему?
— А я тебе спину прикрою.
Так мы и сделали. Я пошёл впереди, ведя Цока, а Всеслав двинулся следом, не убирая руку далеко от меча. Тропа некоторое время шла прямо сквозь колючие заросли, а потом вывела нас к ручью. Здесь лес начал меняться. Сначала исчезли сосны. Потом стало больше бука. А дальше пошли дубы. Таких дубов Всеслав прежде не видел. Один раз он задрал голову так высоко, пытаясь разглядеть вершину ближайшего дерева, что едва не вывалился из седла. Лес был стар. Не просто стар — это слово плохо передавало впечатление. В нём чувствовалась какая-то тяжёлая, спокойная жизнь. Даже ручей здесь будто притих: вода всё ещё бежала по камням, но её шум уже не казался таким резким. Птицы пели иначе — громче, веселее, словно совсем не боялись нашего присутствия. Солнечный свет едва пробивался между листьями. Там, где луч всё же достигал земли, в нём висела тонкая водяная дымка, а над цветами кружились бабочки. Всеслав вертел головой, забыв даже о своей обычной подозрительности.
— Это всё ещё тот же лес? — наконец спросил он.
— Смотря кого спрашивать.
Он посмотрел на меня.
— Опять начинаешь?
— Я ещё ничего не начал.
Тропа плавно забирала вверх. Скоро шум первого ручья совсем исчез за спиной, а впереди послышался другой звук — глухой, ровный грохот падающей воды. Трава уступила место камням, покрытым толстым мхом. Мы вышли к другому ручью, который бежал сверху нам навстречу, торопясь соединиться с оставленным внизу. Дальше подъём стал таким крутым, что Всеславу пришлось спешиться. А потом мы увидели водопад. Вода дважды ударялась о выступы скалы, разбивалась белой пеной и лишь потом обрушивалась вниз всей массой. Верхушка водопада терялась среди деревьев. Я не стал бы браться определить его высоту, но даже Всеслав на какое-то время перестал задавать вопросы. Вокруг стояли огромные дубы. Кроны сходились над головой, переплетались ветвями и образовывали почти сплошной зелёный свод. А потом тропа исчезла. Так же внезапно, как прежде возникла. Мы остановились у одного из дубов, к которому она нас и привела. Семерым взрослым мужчинам пришлось бы взяться за руки, чтобы обхватить его ствол. Кора лежала глубокими складками и напоминала морщины очень старого человека. Всеслав коснулся её ладонью.
— Что это за место?..
— Добро пожаловать в Потаённый бор, путники, — раздался женский голос.
Мне хотелось бы сказать, что я не вздрогнул. Но это было бы неправдой. Всеслав дёрнулся ещё сильнее и сразу положил руку на рукоять меча. Голос шёл от дерева. Мы обернулись. На наших глазах кора дуба начала двигаться. Сначала медленно, почти незаметно. Потом складки потянулись, разошлись, начали складываться в новые очертания. Появилось лицо. Плечи. Руки. Человеческое тело словно проступало из самого дерева.
— Гавриил… — тихо сказал Всеслав. — Куда ты меня привёл?
Женская фигура отделилась от ствола. Кора на ней разгладилась, посветлела, превратилась в кожу. Из древесных волокон возникли волосы, глаза, губы. И через мгновение перед нами уже стояла женщина. Она казалась человеком — если не смотреть слишком долго. На ней было длинное светлое одеяние, тонкое и почти невесомое. Волосы отливали серебром и свободно падали по плечам; в них были вплетены мелкие лесные цветы и гладкие речные раковины. На груди она носила единственное украшение — золотую застёжку в виде дерева на солнечном круге. Больше ей ничего не требовалось. Даже Всеслав, который ещё недавно держался за меч, теперь просто смотрел. Она улыбнулась. В её глазах на миг блеснул странный свет. Я уже видел его прежде. Конечно же, я узнал её. Женщина подошла к нам, положила правую руку на грудь и сказала:
— Наконец я вижу князя, о котором столько говорили. Того, чей приход ждали и боялись. Добро пожаловать в наш дом.
Всеслав молчал. Он даже не пытался скрыть, что не может отвести от неё глаз. Я шагнул вперёд и ответил тем же приветственным жестом.
— Прошло больше пяти лет с тех пор, как я был твоим гостем, Велена.
— Пять лет для тебя, Гавриил. Для меня — будто один день.
Она отвечала мне, но смотрела по-прежнему на Всеслава.
— Рада видеть тебя снова. Но ещё больше моё сердце радуется тому, что наконец передо мной стоит тот, о ком столько лет говорило Пророчество. Мы знали, что ты должен прийти. Не знали только — придёшь ли.
Всеслав наконец моргнул.
— Ободряющее начало.
Велена улыбнулась.
— Когда по лесу прошла весть, что князь со знаком встретился с хранителем и принял печать Старого Ряда, земля будто вздрогнула. Мы почувствовали это здесь.
Она осторожно взяла Всеслава за руку. Тот опять застыл. Я подошёл ближе.
— Всеслав, это Велена из Потаённого бора.
И незаметно ущипнул его за руку. Князь дёрнулся и наконец пришёл в себя. Велена отпустила его.
— Она давно помогает мне, — продолжил я. — И не раз давала совет, без которого я, возможно, сейчас здесь не стоял бы.
— Честь для меня, — выговорил Всеслав.
Велена слегка склонила голову.
— Мы пришли просить помощи, — сказал я. — Ему нужно понять то, что сказала вещунья Гостята. Книгу Жребия. Наследие Змея. Его собственный знак. И то, почему Владыка Глубины уже посылает за ним убийц.
Улыбка исчезла с лица Велены. Она посмотрела на Всеслава совсем иначе. И заговорила. Не своим обычным мягким голосом. Слова ложились медленно, словно она не придумывала их, а вспоминала:
Родится князь со знаком вещим,
И с ним надежда в мир придёт.
Пока не встанет Первый Стяг,
На крепких ногах зло живёт.
Эти строки мы уже слышали. Но Велена не остановилась.
И вступит князь на путь к Глубине, Волею и знаньем укреплён. Встанет против тех, кто служит тьме, И сам Владыка будет потрясён.
Я невольно напрягся. Этого продолжения я не знал. Особенно последних слов. Всеслав тоже это заметил.
— Ты раньше этого не слышал? — спросил он.
— Нет.
Велена перевела взгляд на меня.
— Старые раны по-прежнему не дают тебе покоя, Гавриил.
— Такие раны плохо заживают.
— А иногда снова болят без всякой причины?
Я помолчал.
— Бывает.
Она подошла ближе.
— Без причины ли?
Я ничего не ответил. Мне не хотелось рассказывать Всеславу, что временами старые шрамы начинали гореть так, словно железо Корочуна вновь касалось тела. Иногда это случалось возле Узлов. Иногда перед появлением существ из нижнего мира. Иногда — без всякого понятного мне повода. Велена словно прочла ответ по лицу.
— Глубина не забывает тех, кто из неё ушёл, — тихо сказала она. — Возможно, и твои раны не забыли Глубину.
— Мне хватило двадцати лет, чтобы привыкнуть.
— К боли привыкают. К страху — нет.
Всеслав бросил на меня быстрый взгляд. Я сделал вид, что не заметил.
— Моё дело когда-нибудь закончится, Велена, — сказал я. — Его только начинается. Потому я и привёл его сюда. Если можешь дать ему знание — дай. Если можешь помочь — помоги.
Она долго смотрела на Всеслава. Потом повернулась.
— Идите за мной.
Мы обогнули тот самый дуб. И остановились. Ещё мгновение назад за ним, казалось, не было ничего, кроме леса. Теперь там стояли люди. Вернее — боряне. Их было несколько десятков. Одни сидели среди корней. Другие шли между деревьями. Кто-то стоял у воды. Иные появлялись будто из самой листвы, хотя я не видел, откуда именно они выходили. При нашем появлении разговоры стихли. Один за другим они поворачивались к нам, клали руку на грудь и склоняли головы. Я ответил тем же. Всеслав запоздало повторил за мной. Одежды на них были светлые, простые, почти без украшений. Некоторые казались совсем молодыми, другие — старше, хотя определить возраст борян по человеческим меркам я никогда не умел. Всех объединяло странное ощущение здоровья и спокойствия. Не безупречная красота, как любят рассказывать певцы, а скорее отсутствие той усталости, которую люди таскают на лице уже с юности. Листья кружились над ними, хотя ветра почти не было. Всеслав всё смотрел по сторонам.
— Сколько их здесь?
— Не знаю.
— Ты же был тут раньше.
— И тогда не знал.
Мы пошли следом за Веленой. Я не заметил, когда именно подъём закончился. Вскоре мы оказались выше водопада, на широкой ровной площадке. Через неё бежал ручей и чуть дальше срывался вниз с обрыва. Возле воды земля образовывала большой вытоптанный круг. В центре был небольшой земляной бугор, достаточно широкий, чтобы на нём мог сидеть музыкант. Велена указала туда.
— Садитесь.
Мы подчинились. Она же осталась на ногах. Несколько раз прошла вокруг нас, медленно, словно двигалась под музыку, которой мы не слышали. Когда она заговорила, смотрела не на нас, а куда-то между деревьев.
— Я думала, что буду готова к твоему появлению, Всеслав. О нём говорили задолго до сегодняшнего дня. Но теперь, когда ты здесь, мне страшнее, чем прежде.
Князь нахмурился.
— Почему?
— Потому что Пророчество перестало быть рассказом.
Она остановилась.
— Ты стоишь передо мной.
Потом вновь пошла.
— Весь лес уже знает о тебе. Не только этот. Весть движется от корней к корням, от воды к воде, от существа к существу. И она дошла туда, куда мы хотели бы её не пускать.
Мне стало не по себе.
— В Глубину?
Велена кивнула.
— Теперь он знает, кто такой Всеслав.
Князь не спросил, о ком речь. Мы оба понимали.
— Владыка Глубины знает твоё имя. Знает, что знак при тебе. Знает, что ты идёшь за тем, что предназначено тебе.
Всеслав сжал челюсти.
— Потому Корочун и пришёл.
— Да.
— И личинник?
— Да.
Велена снова пошла по кругу.
— Пророчеств было много. Люди, боряне, хранители, даже существа Глубины пытались угадывать будущее. Иногда правильно. Чаще — нет. Будущее сопротивляется тому, кто пытается загнать его в слова.
Это мне понравилось. Особенно после всего, что мы уже услышали от вещуньи.
— Но есть предания, — продолжила Велена, — которые слишком долго возвращаются в разных местах и разными голосами, чтобы их просто отбросить. Пророчество о князе со знаком — одно из них.
— Сколько ему лет? — спросил Всеслав.
Велена пожала плечами.
— Не знаю.
Ответ его явно удивил.
— Не знаешь?
— В наших песнях говорится одно. В записях Ряда — другое. Старые хранители любили считать века там, где никто уже не мог проверить счёт. Я могу сказать только, что оно старше меня. Старше многих деревьев этого бора. Возможно, намного старше.
Мне понравился и этот ответ. Слишком уж часто древность пытались доказать огромным числом.
— Но надежда, связанная с ним, реальна, — сказала Велена. — И страх тоже.
Она посмотрела на нас.
— Против вас двоих уже поднялись силы Глубины.
Всеслав заметно напрягся. Я почувствовал холод между лопатками.
— Глубинники не могут долго сражаться под солнцем, — продолжала Велена. — Ты уже это знаешь, Гавриил.
— Знаю.
— И Владыка знает.
Она остановилась.
— Потому он ищет тех, кому свет не мешает.
Вот оно. Мысль, которая не давала мне покоя после нападения.
— Значит, я был прав, — сказал я.
— В чём? — спросил Всеслав.
— У него есть союзник наверху.
Велена медленно покачала головой.
— Я знаю только, что переговоры шли. Возможно, уже заключён договор. Кто стоит с другой стороны, лес пока мне не сказал.
Всеслав усмехнулся без всякого веселья.
— Даже лес любит недоговаривать.
— Люди тоже, — ответила Велена.
Я чуть не улыбнулся.
— Одно ясно, — продолжила она. — Глубинники могут приходить ночью. Личинники могут убивать тайно. Но для настоящей войны Владыке нужны те, кто способен ходить по земле днём.
Она снова двинулась вокруг нас.
— И теперь о Книге Жребия.
Всеслав сразу поднял голову.
— Наконец.
— Не радуйся раньше времени. Я не знаю, где она.
У него вытянулось лицо.
— Тогда зачем мы…
— Дослушай.
Он замолчал.
— Я сказала: не знаю, где она. Но это не значит, что никто не знает.
Всеслав посмотрел на меня. Я развёл руками.
— Старые рассказы утверждают, что Книга спрятана глубоко под землёй. Другие говорят, что никакой книги вообще нет и это всего лишь название места, где человек узнаёт свой жребий. Есть и такие, где говорится о камне, на котором три сестры судьбы оставляют знаки.
— Те самые три сестры? — спросил Всеслав.
— Возможно.
Я вмешался:
— Мы уже говорили об этом. Разные народы рассказывают по-разному.
Велена кивнула.
— Потому я не стану утверждать, что страницы там действительно можно переворачивать руками. Но в одном предания сходятся: чужой человек не может прочитать твою судьбу вместо тебя.
Она посмотрела прямо на Всеслава.
— Даже Гавриил.
— Как жаль, — сказал тот. — А я уже хотел послать его первым.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Велена едва заметно улыбнулась.
— Есть тот, кто, возможно, способен привести вас к ответу.
— Кто?
— Он старше почти всех, кого я знаю.
— Человек?
— Нет.
— Из вашего народа?
— Нет.
Всеслав закрыл глаза.
— Конечно.
— Он помнит леса, которых уже нет. Знает старые русла рек. Знает пещеры, корни, звериные тропы и места, которых человек не увидит, даже если пройдёт через них. Если кто-то и способен знать путь к Книге Жребия, то он.
— Где его искать?
— Нигде.
Всеслав уставился на неё.
— Что?
— Он сам найдёт вас.
— Очень удобно.
— Для него — да.
— А для нас?
— А вам и не нужно менять дорогу. Идите туда, куда уже собирались идти. Если встреча должна произойти, она произойдёт.
Я знал этот неприятный вид советов. Когда тебе говорят идти своей дорогой, а потом уверяют, что нужное само тебя найдёт. Обычно это означает неприятности.
— А имя у него есть? — спросил Всеслав.
Велена посмотрела на него.
— Есть.
— И ты его не скажешь?
— Нет.
Всеслав медленно повернулся ко мне.
— Вы все сговорились?
— Я тут ни при чём.
— Конечно.
Велена перестала ходить. Несколько мгновений стояла молча, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом посмотрела на Всеслава.
— И наконец то, о чём ты думаешь с тех пор, как вошёл сюда.
Он нахмурился.
— О чём?
— О своем наследии, об оружии.
Всеслав перестал улыбаться. Я тоже выпрямился. Велена сделала шаг к нему.
— Оно существует.
И после короткой паузы Велена добавила:
— И оно ждёт тебя.
Всеслав медленно поднялся.
— Что именно ждёт?
Велена посмотрела на меня, будто спрашивая, говорил ли я ему хоть что-нибудь. Я покачал головой.
— Копьё, — сказала она. — Но не только оружие.
Всеслав нахмурился.
— Загадки опять начинаются.
— Тогда без загадок. Это древнее княжеское копьё. Под наконечником на его древке закреплён знак Ряда. Когда его несут в бой, оно становится знаменем. Когда приходит время сражаться — оружием.
Теперь князь слушал совсем иначе. Это он понимал. Не пророчества, не тайные книги, не разговоры о судьбе. Оружие и знамя.
— Моё?
— Если сумеешь его принять.
— Что значит «сумею»?
— Наследие нельзя просто взять потому, что ты князь или потому, что Гавриил привёл тебя сюда. Оно должно признать тебя.
Всеслав взглянул на меня.
— И это ты тоже решил не рассказывать?
— Я сам не знал, что именно представляет собой Наследие.
— Удобно.
Велена продолжила:
— Мы храним его очень давно. Насколько давно — не спрашивай. Я не стану придумывать число только ради того, чтобы оно звучало древнее.
Я одобрительно кивнул.
— Кто его сделал? — спросил Всеслав.
— Не знаю.
Это удивило его ещё больше.
— Вы храните вещь и не знаете, кто её создал?
— Люди тоже хранят старые мечи, кресты и книги, не всегда зная руку первого мастера.
На это князь ничего не ответил.
— Наш народ не создавал Наследие, — сказала Велена. — По крайней мере, я не знаю ни одного старого рассказа, где утверждалось бы обратное. Оно было передано нам на хранение. Кто передал — рассказы расходятся.
— И где оно?
Велена повернулась к северо-западу, хотя за дубами невозможно было увидеть дальше нескольких десятков шагов.
— За этими лесами есть озеро.
— Далеко?
— Для вас — несколько дней, если дорога позволит.
— А для тебя?
Она улыбнулась.
— Иногда один день. Иногда гораздо меньше.
Всеслав решил не спрашивать.
— Озеро почти никто не посещает, — продолжила Велена. — Люди обходят его. Даже многие из нелюдей стараются держаться подальше. На воде там лежат острова.
— Острова?
— Они движутся.
Князь подозрительно прищурился.
— По воде?
— А где ещё должны двигаться острова?
Я кашлянул, скрывая улыбку.
— Ветер гоняет их по озеру, — пояснила Велена. — Иногда один подходит почти к самому берегу, потом снова уходит. На самом большом стоит каменный постамент.
Она посмотрела на Всеслава.
— На нём и находится Наследие.
Он долго молчал.
— Просто лежит?
— Стоит.
— И никто его не забрал?
— Пытались.
— И?
— Не забрали.
— Почему?
Велена подошла ближе.
— Потому что копьё не принадлежит тому, кто первым до него добрался.
Она взяла Всеслава за правую руку и развернула ладонью вверх.
— Твой знак связан с ним.
Всеслав машинально коснулся того места, где под одеждой было язвено.
— Если предания верны, для другого человека древко станет тяжелее каменной балки. Его можно толкать, обвязывать верёвками, пытаться поднять вдвоём или вдесятером. Оно останется на месте.
— А я подниму?
— Ты должен.
— Должен — или подниму?
— Вот это и предстоит узнать.
Мне показалось, что такой ответ Всеславу понравился куда меньше, чем уверенное пророчество. Но мне — больше.
— Когда возьмёшь его, — продолжила Велена, — ты получишь не просто оружие. Знак на нём означает право вести тех, кто признаёт старый союз.
Всеслав резко взглянул на меня.
— Вести?
— Не править ими, — сказал я прежде, чем он успел слишком воодушевиться. — Это разные вещи.
— Я знаю разницу.
— Иногда я в этом сомневаюсь.
Велена не обратила внимания на нашу перебранку.
— Гавриил прав. Это не княжеский стол и не право отдавать приказ каждому, кто носит печать Ряда. Скорее знак того, что в час общей войны остальные знают, возле кого собираются.
Теперь я понял, почему вещунья Гостята говорила о Наследии так осторожно. Это было опаснее простого меча. Оружие можно спрятать. Символ власти — значительно труднее.
— А что оно умеет? — спросил Всеслав.
— Опять князь, — пробормотал я.
— Что?
— Получил древнее копьё, которого ещё даже не видел, и уже спрашивает, что оно умеет.
— А что мне ещё спрашивать? Красивое ли?
Велена рассмеялась.
— Я не знаю всего, на что оно способно. И не уверена, что само слово «способно» здесь правильно. Некоторые старые записи говорят, что в руках своего владельца оно усиливает то, что уже есть в нём. Другие — что знак Ряда позволяет союзникам узнавать его даже там, где обычный знак или знамя не видны.
— А землю оно заставляет трястись? — спросил я.
Велена взглянула на меня.
— Есть и такой рассказ.
Всеслав оживился.
— Вот это уже интереснее.
— Если ударить древком о землю после того, как оно признает тебя, колебание будто проходит дальше, чем может пройти обычный звук. Те, кто чувствует Узлы и старые пути, узнают, что Наследие поднято.
— Владыка Глубины тоже?
— Прежде всех.
Всеслав перестал улыбаться.
— Значит, как только я его возьму, он будет знать.
— Он и без того знает, что ты за ним идёшь.
— Прекрасно.
— Никто не говорил, что будет легко.
Всеслав стиснул зубы. Это было почти смешно. Князь, который ещё несколько дней назад пытался всякую задачу решить приказом или мечом, теперь получал испытание, где главным оружием могло оказаться ожидание. Я подумал, что судьба иногда обладает чувством юмора.
— И ещё одно, — сказала Велена. — У озера живёт Чёрный Змей.
Всеслав молча ждал продолжения.
— Не спрашивай меня, откуда он пришёл и сколько ему лет. Я не знаю. Никто из тех, кому я доверяю, этого не знает. Он был там задолго до того, как я впервые увидела озеро, и уже тогда считался древним.
— Из Глубины?
— Нет.
— Значит, не служит Владыке?
— Никому он не служит.
Мне это понравилось ещё меньше. Существ, которые никому не служат, обычно труднее всего заставить оставить тебя в живых.
— Он чёрный? — спросил Всеслав.
— Поэтому мы его так и называем. Когда выходит из воды, кажется, будто часть ночи поднялась на берег. Огромный, покрытый тёмной чешуёй. В воде двигается почти бесшумно.
— Крылья?
— Нет.
— Огнём дышит?
— Не слышала.
Всеслав посмотрел на меня.
— Хоть что-то хорошее.
— Не торопись радоваться, — сказал я.
Велена кивнула.
— Владыка Глубины однажды попробовал справиться с ним силой.
— И?
— Едва ушёл.
После этих слов Всеслав окончательно перестал улыбаться.
— Потом пытался хитростью увести Змея от озера. Это ему удалось. Но Наследие всё равно осталось на острове — никто из его слуг не сумел поднять копьё.
— Значит, этот Змей охраняет его?
— Не в том смысле, который ты вкладываешь в слово «охраняет». Он просто решил, что всё находящееся в озере принадлежит ему.
— Включая копьё.
— Включая.
— А если я его возьму?
— Тогда Чёрный Змей решит, что ты украл его вещь.
Всеслав некоторое время смотрел на неё.
— Замечательно.
— Поэтому не входи в воду, — сказала Велена. — Не пытайся переплыть к острову. Жди, пока ветер и течение сами приблизят его к берегу.
— А если Змей будет между мной и островом?
— Тогда думай.
— Хороший совет.
— Лучшего нет.
Велена снова улыбнулась.
— Я сказала вам то, что знаю и что вам сейчас нужно знать. Остальное узнаете позже. Тот, кто должен привести вас ближе к Книге Жребия, сам найдёт вас. Всеслав хотел что-то спросить, но она подняла руку.
— Не сейчас.
Он тяжело вздохнул.
— Вы с Гавриилом точно родственники.
— Нет, — ответила Велена. — Но я понимаю, почему тебе так кажется.
Она указала рукой в сторону ручья.
— День уже идёт. Сегодня останетесь здесь. Отдохнёте, поедите, а вечером будете нашими гостями.
Мы молча пошли за ней. Перешли ручей и углубились между огромными дубами. Корни одного из них выступали из земли так высоко, что напоминали согнутые ноги какого-то исполина. За деревом земля была покрыта толстым мягким мхом. Велена указала на него.
— Здесь можно лечь. Этот мох хорошо забирает усталость.
Всеслав посмотрел на меня.
— Теперь и мох колдовской?
— Ложись и проверь.
— А если утром проснусь деревом?
— Тогда наконец перестанешь спорить.
Велена тихо рассмеялась.
— Отдыхайте. Позже будет время и для еды, и для разговоров.
Она обошла дуб и исчезла. Мы некоторое время просто смотрели друг на друга. Первым заговорил Всеслав.
— А ведь мы почти ни слова не сказали.
— Она угадывает часть вопросов раньше, чем их задают.
— Читает мысли?
— Иногда мне так кажется.
Князь посмотрел туда, где исчезла Велена.
— Это неудобно.
— Особенно для тебя.
— Почему особенно для меня?
Я не ответил. Всеслав оглянулся.
— Надеюсь, за конями здесь присмотрят.
— Цок способен сам присмотреть за половиной леса.
— Вот именно этого я и боюсь. Ещё лягнёт кого-нибудь из твоих борян.
Он рассмеялся, лёг на мох и вытянул ноги. Потом некоторое время смотрел вверх, в крону дуба.
— Гавриил.
— Что?
— Я до сих пор не понимаю, действительно ли всё это происходит.
— Происходит.
— Красивый народ.
Я посмотрел на него.
— Конечно. Именно это ты заметил прежде всего.
— А что мне надо было заметить?
— Хотя бы то, что один из них вышел из дерева у тебя на глазах.
— Это я тоже заметил.
Он помолчал.
— Велена красивая.
— Всеслав.
— Что?
— Ничего.
Я прислонился спиной к корню. После вчерашнего разговора он уже знал, что боряне когда-то были ближе к людям. Я решил рассказать чуть больше.
— В старых записях встречаются истории о людях, которые оставались жить среди них.
— Это ты говорил.
— Говорил. Но не всё.
Всеслав повернул голову.
— Бывали и семьи.
— Между людьми и борянами?
— Бывали.
— И дети?
— Иногда.
Он приподнялся на локте.
— Какие?
— Обычные дети прежде всего.
— Ты нарочно так отвечаешь.
— Нарочно. Сказители, конечно, любили другое. Если человек вырастал необычайно сильным, метким, удачливым или обладал каким-нибудь странным даром, через поколение непременно находился рассказчик, который объявлял одного из его родителей выходцем из лесного народа.
Всеслав усмехнулся.
— Удобное объяснение.
— Очень. Особенно когда настоящих родителей уже некому спросить.
— Но иногда это было правдой?
— Иногда.
Он снова лёг.
— И какое это имеет отношение ко мне?
Я не ответил сразу. Теперь наступала часть разговора, которую я откладывал.
— Есть и другая старая традиция, — сказал я. — Редкая. Даже среди хранителей о ней знают не все.
Всеслав вновь посмотрел на меня.
— Когда рождался ребёнок, которого считали связанным с большим пророчеством, боряне иногда принимали участие в первых днях его жизни.
— Каким образом?
— По-разному.
— Гавриил.
— Что?
— Не начинай.
Я вздохнул.
— Иногда ребёнка приносили к ним. Иногда кто-то из них сам приходил к ребёнку.
Всеслав медленно сел. Я видел, как меняется его лицо. Он уже догадался, куда ведёт разговор.
— Ты говоришь обо мне?
— Да.
Несколько мгновений он молчал.
— Ты хочешь сказать, что моя мать или отец были из этого народа?
— Нет.
Он явно расслабился. Но ненадолго.
— Тогда почему это относится ко мне?
Я посмотрел на него. Вот теперь дальше отступать было некуда.
— Потому что после твоего рождения к тебе приходила Ясена.
Всеслав нахмурился.
— Кто?
Я не успел ответить.
— Я сама расскажу.
Женский голос прозвучал совсем близко. Мы оба обернулись. У корней соседнего дуба стояла женщина из борян. Она была выше Велены и казалась старше — не лицом, а чем-то во взгляде. Серебристые волосы свободно спадали почти до пояса. Светлая одежда была простой, без вышивки и драгоценностей, только на шее висел небольшой гладкий камень на тёмном шнуре. Я узнал её сразу. За пять с лишним лет она не изменилась.
— Ясена, — сказал я, поднимаясь.
— Гавриил.
Она улыбнулась.
— Время всё-таки добирается до тебя.
— А до тебя, вижу, опять забыло дорогу.
— Не льсти. У вашего народа это редко получается хорошо.
Потом она посмотрела на Всеслава. Совсем иначе. Долго. Он выдержал её взгляд, хотя я видел, что ему не по себе.
— Значит, вот каким ты стал.
— Мы знакомы? — спросил он.
— Для тебя — нет.
Ясена подошла ближе.
— А я тебя помню.
Всеслав медленно поднялся.
— Откуда?
Она посмотрела на меня. Я кивнул. Теперь скрывать уже не имело смысла.
— Тебя принесли ко мне через несколько дней после рождения, — сказала Ясена.
Всеслав застыл.
— Кто принёс?
— Люди, которым было велено сохранить это в тайне.
— Кем велено?
Ясена покачала головой.
— Этого я тебе не скажу. Не потому, что хочу мучить неизвестностью. Я сама не знаю всех имён. Ряд тогда уже следил за тем, что произошло при твоём рождении.
— Из-за язвена?
— Да.
Рука Всеслава машинально легла на грудь, туда, где под одеждой находился знак. Ясена заметила движение.
Всеслав посмотрел на меня.
— А ты всё это знал?
— Не всё.
— Но знал достаточно.
— Да.
— И молчал.
— Да.
Он выругался. Ясена неожиданно улыбнулась.
— Таким ты мне нравишься больше.
Всеслав посмотрел на неё с недоверием.
— Каким?
— Живым.
Она приблизилась ещё на шаг.
— Когда тебя принесли, ты был совсем мал. Ничего необычного я в тебе не увидела. Ребёнок как ребёнок. Кричал, когда хотел есть, сердился, когда тебя разворачивали, и совершенно не интересовался древними пророчествами.
— Хоть тогда я был разумным человеком, — сказал Всеслав.
Я не удержался от улыбки.
— Но язвено было необычным, — продолжила Ясена. — Я видела подобные вещи раньше. Не такие же — похожие. Следы рождения, которым люди потом приписывали то проклятие, то благословение, смотря чего боялись больше.
— И что ты с ним сделала?
— Ничего с самим язвеном.
Она села на корень.
— Я должна была определить, связано ли оно с тем знаком, о котором говорили старые записи Братства.
— И?
— Решила, что связано.
Всеслав нахмурился.
— Решила?
— Ты хотел бы услышать, что дерево заговорило, земля раскололась и с неба сошёл огонь?
— Было бы убедительнее.
— Увы. Мир редко старается быть убедительным для князей.
Ясена протянула руку.
— Мне дали тебя и я совершила старый обряд нашего народа.
— Какой?
Она задумалась.
— На вашем языке ближе всего будет сказать: принятие под защиту.
— Чью?
— Леса. Нашего народа. Тех, кто ещё помнил старый союз с хранителями.
Всеслав смотрел молча.
— Я не делала тебя одним из нас, — сказала Ясена. — Не меняла твою кровь. Не давала тебе иной природы. Ты родился человеком и человеком остался.
Мне показалось, что эти слова были для него важнее всего остального.
— Тогда зачем обряд?
— Чтобы мы узнали тебя, когда придёт время.
Она коснулась двумя пальцами его груди там, где было язвено.
— Чтобы те, кто умеет видеть такие вещи, понимали: этот ребёнок находится под старой защитой.
— И это дало мне какую-то силу?
— Не знаю.
Ответ прозвучал сразу. Всеслав удивился. Ясена рассмеялась.
— Вы с Гавриилом слишком долго были вместе. Уже ждёшь, что любой старый обычай обязательно окажется тайным оружием.
— Последние дни располагают.
— Обряд мог ничего в тебе не изменить. Возможно, он нужен был нам, а не тебе.
— Тогда почему всё это скрывали?
Ясена посмотрела на него очень серьёзно.
— Потому что уже тогда были те, кто искал ребёнка со знаком.
Всеслав перестал улыбаться.
— Владыка Глубины?
— Возможно. А возможно, и другие.
Я вмешался:
— Именно поэтому никто не хотел, чтобы вокруг твоего рождения появилось ещё больше рассказов, чем уже было.
— Но появились.
— Людей невозможно заставить молчать вечно.
Ясена кивнула.
— А тайна любит пустоту. Если людям не дать ответа, они создадут десять своих.
Всеслав задумался. Я видел, что мысль ему знакома. Наверное, любой князь сталкивался с этим чаще монаха.
— Значит, все эти рассказы обо мне…
— Какие именно?
— Что рождён волхованием. Что знак мой нечистый. Что со мной с рождения что-то не так.
Ясена внимательно посмотрела на него.
— Люди увидели часть истины и заполнили остальное страхом.
Мне запомнилась эта фраза. Через много лет я ещё не раз вспоминал её, когда слышал новые рассказы о Всеславе.
— А что было потом? — спросил князь.
— Тебя вернули матери.
— Она знала?
— Что именно она знала, я сказать не могу.
— Потому что не хочешь?
— Потому что не знаю.
Всеслав раздражённо выдохнул, но спорить не стал. Ясена поднялась и подошла к нему. Провела рукой по его щеке — так, как взрослая женщина касается лица ребёнка, которого когда-то знала совсем маленьким. Всеслав неожиданно растерялся.
— Странно, — сказала она. — Я помню тебя таким, что помещался на одной руке. А теперь передо мной стоит князь, из-за которого тревожатся и лес, и Глубина.
— Мне самому это кажется странным.
— Так и должно быть.
Она отошла.
— Ты слишком быстро получаешь ответы и потому не успеваешь понять вопросы.
Всеслав посмотрел на меня.
— Я ему то же самое говорю, — сказал я.
— Нет, — ответил князь. — Ты обычно просто ничего не говоришь.
Ясена рассмеялась. Потом вновь стала серьёзной.
— Тебе ещё многое предстоит узнать. О Ряде. О хранителях. О собственном рождении. О том, почему именно твой знак оказался связан с Пророчеством.
Она посмотрела на меня.
— И Гавриил расскажет тебе то, что знает.
— Когда сочтёт меня готовым, — буркнул Всеслав.
— Разумеется.
— Вы точно сговорились.
— Возможно.
Ясена села рядом с нами на мох. И мы, должно быть, выглядели как дети возле старшей родственницы, хотя одному из нас было за сорок, а второй привык распоряжаться целым княжеством.
— Всеслав прав в одном, — сказала она. — Вокруг него слишком долго существовали люди, которые знали больше, чем говорили. Некоторые защищали его. Некоторые защищали саму тайну. Другие, возможно, защищали будущее, которого боялись.
Она немного помолчала.
— Многих из них ты никогда не узнаешь.
Всеслав отвёл взгляд.
— Они погибли?
— Некоторые.
— Из-за меня?
— Не задавай вопрос так.
Он снова посмотрел на неё.
— А как его задавать?
— Они сделали выбор. Не отнимай у них этот выбор, превращая всякую их смерть в долг перед тобой.
Всеслав молчал. Я тоже. Ясена продолжила:
— Пророчество похоже на длинную цепь. Не потому, что всё в нём предрешено. А потому, что каждый человек, узнавший часть, решает, что делать со своим звеном.
Она коснулась его руки.
— Теперь одно из звеньев у тебя.
— Наследие?
— И оно тоже.
— Велена сказала, что это копьё и знамя.
— Так и есть.
— И когда я его возьму, всё станет понятнее?
Ясена улыбнулась печально.
— Нет.
Всеслав разочарованно посмотрел на неё.
— Тогда зачем оно мне?
— Потому что некоторые вещи не дают ответов. Они дают возможность действовать.
На этот раз князь не нашёлся с ответом. Ясена поднялась.
— Отдыхайте. Вечером поговорим ещё.
И уже уходя, добавила:
— А завтра вам снова придётся идти туда, где ответы даются значительно тяжелее.
Она исчезла между деревьями. Мы остались одни. Некоторое время Всеслав лежал молча.
Потом спросил:
— Ты знаешь, где это озеро?
— Примерно.
— Примерно?
— Я там никогда не был.
Он резко повернулся ко мне.
— Ты ведёшь меня к озеру с Чёрным Змеем и сам ни разу там не был?
— Именно.
— А Велена говорит, что даже Владыка Глубины не сумел с ним справиться.
— Говорит.
— И ты спокоен?
— Нет.
— По тебе не видно.
— Это преимущество возраста.
Всеслав сел.
— И как мы собираемся пройти мимо Змея?
— Когда придумаю, скажу.
Он засмеялся.
— Прекрасно. Очень обнадёживает.
Я тоже сел.
— Есть одна вещь, которой у тех, кто пытался до нас, возможно, не было.
— Какая?
Я снял с пояса Жало. Всеслав сразу перестал смеяться. Он уже видел пращу в деле. Знал, что обычной её назвать нельзя. Провёл пальцем над древними знаками на рукояти, не касаясь их.
— Думаешь, этого хватит против Чёрного Змея?
Я посмотрел на Жало.
— Не знаю.
— Опять.
— Но если придётся проверить, предпочту иметь его при себе.
Всеслав продолжал рассматривать пращу.
— Ты ведь так и не рассказал, откуда она у тебя.
— Нет.
— И Чешуя?
— Тоже.
— Серый Клык я хотя бы знаю: ты украл его у Владыки Глубины.
— Верно.
— А эти?
Я некоторое время молчал. Потом убрал Жало обратно за пояс.
— Пожалуй, теперь ты готов услышать эту историю.
Это случилось лет восемнадцать назад, года через два после того, как мне удалось выбраться из Глубины. Я шёл навестить старых братьев и к вечеру оказался на незнакомой лесной дороге, тянувшейся вдоль небольшой речки. Дорога петляла вместе с водой и вскоре привела меня к водопаду. Не знаю, было ли у него какое-нибудь имя. Селений поблизости я не видел. Вода падала с невысокой скалы тонким потоком и разбивалась о камни, поднимая вокруг такую мелкую водяную пыль, что я про себя назвал водопад Брызгуном. Место было необычное. За долгие годы вода намыла под собой рыхлый выступ, весь заросший толстым мхом. Он выдавался из скалы клином, а ручей переливался через его край полосой не шире ладони. Стояло жаркое лето. День был душный, и прохладная водяная пыль казалась настоящим благословением для человека, который весь день провёл на дороге. Смеркалось. Я решил остаться там до утра. Под водопадом лежала широкая поляна, спускавшаяся к реке. Трава была мягкая, для Цока корм нашёлся хороший, вода рядом. Лучшего места для ночлега трудно было желать. Я развёл костёр, расстелил поняву, поел. Цок напасся и вскоре задремал. А я лежал у огня, слушал воду и смотрел на звёзды. Не знаю, задремал ли я сам, когда Цок вдруг фыркнул. Не так, как лошадь фыркает во сне. Настороженно. Я поднялся. Над поляной кружили светляки. Сначала ничего странного я в этом не увидел. Потом они начали собираться. Один за другим. Десятки. Может, сотни. Они стекались к одному месту, пока передо мной не возник целый шар холодного зеленоватого света. После сорока дней в Глубине я уже перестал считать красивое безопасным только потому, что оно красиво. Рука сама легла на Серый Клык. Светящийся клубок начал меняться. Вытянулся вверх. Я увидел голову, плечи, руки. Потом женский стан. Свет вспыхнул так ярко, что я на мгновение зажмурился. А когда снова открыл глаза, передо мной стояла Велена. Тогда я, разумеется, ещё не знал её имени. На ней было светлое платье, серебристые волосы падали на плечи, кожа будто сама отдавала слабым сиянием. Улыбалась она спокойно. Но руку с меча я всё равно не убрал.
— Значит, ты и тогда испугался? — перебил Всеслав.
— Разумеется.
— По твоим рассказам выходит, что ты половину жизни провёл испуганным.
— Только глупец перестаёт бояться после того, как достаточно насмотрится на мир.
Он хмыкнул. Я продолжил. Велена подошла ко мне почти бесшумно, положила руку на грудь и слегка склонила голову.
— Долго я ждала, когда твоя дорога приведёт тебя сюда.
Голос её будто заглушил всё вокруг. Я перестал слышать даже водопад.
— Для меня честь, — ответил я. — Никогда прежде никто из лесного народа не показывался мне открыто.
— Для тебя это первая встреча. Для нас — нет. Мы давно за тобой наблюдаем.
Это меня не успокоило.
— С какой целью?
Она улыбнулась.
— Впервые о тебе заговорили после того, как ты вынес Серый Клык из владений Владыки Глубины. Его ярость тогда почувствовали далеко за пределами его владений. Но ждать тебя мы начали позже — когда ты сумел выйти обратно на свет.
— Чего же вы ждали?
— Этого дня.
Она указала на водопад.
— Если ты готов, я расскажу тебе одну из наших старых легенд.
Я предупредил Всеслава:
— Вот это слово запомни. Легенд. Всё, что было дальше, я знаю со слов Велены. Насколько рассказ буквально истинен, я не выяснил ни тогда, ни позже.
— А сама она верила?
— Насколько я понял — да.
И я пересказал ему то, что услышал той ночью. По древнему преданию борян, задолго до нынешних княжеств, городов и церквей существовала иная эпоха. Они называли её временем до Великой воды, а землю людей в некоторых старых песнях — Средним миром. Что именно означало это название, я не знаю. Может быть, просто человеческий мир между небом и глубиной. Может быть, нечто иное. В тех же преданиях говорилось, что ещё до Потопа часть борян знала о грядущей беде и пыталась спасти не только себя, но и то, что считала важным: книги, знаки, оружие, ткани, инструменты. Среди спасённых вещей будто бы были и предметы, изготовленные не для тех, кто жил тогда, а для людей, которые должны были родиться много позже.
— Заранее? — спросил Всеслав.
— Именно так мне и сказали.
— На тысячи лет?
— Не цепляйся к числам. Чем древнее песня, тем щедрее она раздаёт тысячелетия.
Согласно легенде, некоторые мастера борян обладали тем же даром, о котором я рассказывал тебе вчера: видели дорогу дальше обычного человека. Не весь путь. Только до следующего поворота. Один из таких мастеров, оружейник, которого старые песни называют Жаромиром Ковалем, увидел монаха, побывавшего в Глубине и вернувшегося оттуда живым. Я тогда слушал Велену и думал, что она издевается. Но она продолжала. Жаромир будто бы изготовил для этого человека пращу. Жало. На рукояти оставил знаки, часть которых я и сейчас не умею читать. А его дочь вложила в оружие то, что в старом рассказе называлось силой или чарами.
— Дочь? — спросил Всеслав.
— Ясена.
Он резко посмотрел на меня.
— Та самая?
— Дослушай.
Кроме Жала, в предании называлась и защитная рубаха. Чешуя. Говорилось, что её собрали из тёмных пластин, будто бы оставшихся от одного из древних змеев. В песне даже называлось его имя, но я не поручусь, что оно не появилось много позже самой вещи.
— И ты всему этому поверил?
— Нет.
— Но оружие взял.
— Вот в это я поверил очень быстро.
Всеслав рассмеялся. Велена рассказывала, что Жало предназначено для боя на расстоянии так же, как Серый Клык — для ближней схватки. Обычный камень, выпущенный из него умелой рукой, должен был поражать живую плоть куда сильнее, чем позволяла бы простая праща. Но существовали и особые белые снаряды. Те самые три, которые ты видел у меня. По преданию, они были предназначены для того, что обычным камнем убить невозможно.
— Поэтому ты их собираешь после выстрела?
— Поэтому.
— И сколько их было?
— Когда я получил Жало — три.
— И до сих пор три?
— До сих пор.
— Ни одного не потерял?
— Нет.
Всеслав уважительно посмотрел на меня. Кажется, впервые за всё время он был впечатлён не чудовищем и не пророчеством, а моей бережливостью. Чешуя, по словам Велены, должна была защищать тело лучше обычной кольчуги и при этом почти не мешать движению. Предание, разумеется, приписывало ей куда больше: будто она сохраняла тепло в холод, не давала обычному железу пройти сквозь пластины и была создана из материала, которого люди нынешнего времени уже не знают.
— Но тебя ведь ранили, — заметил Всеслав.
— Много раз.
— Значит, легенда врёт.
— Или в легенде сказано не всё.
— Или твоя Чешуя дырявая.
— Эту мысль я тоже рассматривал.
Но самым странным было другое. Велена сказала, что Жало и Чешуя давно спрятаны возле того самого водопада и ждут меня. Я спросил, почему их не положили в землю. Она ответила, что, по старому преданию, оружейник боялся тех, кто роет ходы и ищет сокровища под камнем. Поэтому тайник устроили над землёй и рядом с водой, куда подобные искатели забирались неохотно. Потом Велена протянула мне маленький прозрачный шарик. На вид — кусок горного хрусталя.
— Сожми его ладонями и долго три, если захочешь позвать меня.
— И что случится?
— Он засветится.
— И ты увидишь?
— Увидят светляки.
Она назвала этот камень Жаринкой. Не знаю, было ли это настоящее его название или Велена просто перевела для меня слово своего народа. Я пользовался Жаринкой всего несколько раз. Но всякий раз после этого неподалёку действительно появлялось необычно много светляков. А Велена приходила не позднее следующего дня. Перед тем как уйти, она показала на водопад. Сказала, что примерно посередине склона, под толстым мхом, есть отверстие. Если засунуть туда руку достаточно глубоко, можно нащупать кожаный мешок. В нём лежат Жало и Чешуя.
— Просто так?
— Я спросил то же самое.
Велена ответила, что вытащить мешок сразу не получится.
— Почему?
— Его сторожат.
— Кто?
— Не бойся. Оставайся собой.
И исчезла так же странно, как появилась. Снова рассыпалась десятками огоньков, которые разлетелись по поляне. Я, разумеется, остаток ночи не спал.
— То есть тогда ты ещё иногда пытался? — спросил Всеслав.
— Иногда.
До рассвета я только и думал о тайнике. Лезть на мокрую скалу ночью мне всё же не хотелось. Я понятия не имел, что Велена назвала сторожем. С первым светом подошёл к водопаду. На восточной стороне действительно нашлись каменные выступы, по которым можно было подняться примерно до середины. Страх уступил любопытству. А любопытство — жадному желанию увидеть оружие, которое, если верить рассказу, ждало меня столько лет. Я полез. Камни были мокрые. Мох — ещё хуже. Добравшись до последнего выступа, я оказался почти прижат грудью к скале. Вода стекала рядом, брызги били в лицо. Я просунул обе руки в толстый слой мха. Начал шарить. Сначала ничего. Потом пальцы нашли углубление. Я попытался раздвинуть мох, но он рос слишком плотно. Резать его Серым Клыком означало лишиться опоры и полететь вниз. Пришлось вспомнить слова Велены и сунуть руку прямо в отверстие. По плечо. Лицом я почти лежал на мокром мху. И наконец нащупал кожу. Мешок. От радости я забыл главное предупреждение и сразу дёрнул его на себя. Он не пошёл. Я потянул сильнее. И тут почувствовал, как по руке что-то ползёт. Я замер. Потом появилось второе. Третье. А через мгновение они уже ползали по мне со всех сторон. Велена сказала: не бойся, оставайся собой. Хороший совет. Особенно когда нечто неизвестное ползёт тебе под рукав. Из мха одна за другой начали выбираться паучьи жабы. Я уже встречал их в Глубине. И потому прекрасно знал, чего бояться. Тварь размером примерно с мужскую ладонь больше напоминала толстого паука, чем жабу. Тело покрывала жёсткая шерсть. Ног было шесть, каждая заканчивалась растопыренными цепкими пальцами. Пасть казалась слишком большой для такого тела, а зубы — ещё больше. Над головой торчала пара коротких мохнатых отростков с глазами на концах. И самое неприятное — хвост. На конце его находилось ядовитое жало.
— Отвратительно, — сказал Всеслав.
— Это ещё мягко сказано.
В Глубине я видел, как эти твари нападали на существ куда крупнее себя. Яд быстро лишал жертву возможности бежать или отбиваться. А дальше паучьи жабы не торопились. Я до сих пор носил несколько следов их зубов и потому не испытывал желания знакомиться ближе. Не знаю, сколько их выползло тогда из мха. Два десятка? Больше? Некоторые сидели прямо на мне. Одна ползала возле лица. Другая перебирала лапами по руке, которую я всё ещё держал в отверстии. Я боялся пошевелиться. За время в Глубине я убедился, что многие тамошние твари удивительно хорошо чувствуют страх. Может быть, по запаху, может, по движению тела — не знаю. Но паника почти всегда делала положение хуже. Так что я стоял. Вернее, висел на мокрой скале и изо всех сил старался не задрожать. Паучьи жабы меня разглядывали. Щупали. Одна добралась до головы. Тут я зажмурился.
— И что сделал?
— Ничего.
— Совсем?
— Иногда это самое трудное.
Я повторял про себя слова Велены. Оставайся собой. До сих пор не знаю, что именно это должно было значить. Возможно, испытание вообще состояло не в отсутствии страха. Я боялся. Ещё как. Но не ударил их. Не сорвался. Не попытался убежать. Через некоторое время твари начали исчезать. Так же как появились: одна за другой ушли обратно под мох. Я ещё долго не двигался. Потом осторожно снова просунул руку в отверстие. Если бы наткнулся хоть на одну жабу, решил бы прыгать вниз, будь там хоть втрое выше. Но рука нашла только кожаный мешок. На этот раз он вышел легко. Вот так я получил Жало и Чешую. Почему отверстие вдруг пропустило мешок, как боряне умудрился поселить у тайника тварей Глубины и каким образом они отличили меня от любого другого человека — я не знаю до сих пор. Но сторожей лучше придумать было трудно. Когда я закончил рассказ, Потаённый бор уже погрузился в сумерки. Мы с Всеславом сидели почти в темноте и даже не заметили, как стало холоднее. Он долго молчал. Потом спросил:
— Гавриил.
— Что?
— Ясена, которая участвовала в создании Жала… Это та самая Ясена, которая приходила ко мне после рождения?
Я посмотрел на него.
— Не знаю.
— Как это не знаешь? Ты с ней сегодня разговаривал.
— Я никогда не спрашивал.
— За восемнадцать лет?
— Не приходило в голову.
Всеслав покачал головой.
— Иногда я совершенно не понимаю тебя.
— Взаимно.
— Но если боряне живут так долго…
— Может быть, та же.
— А может, другая.
— Именно.
— И ты не хочешь узнать?
— Теперь уже хочу.
— Хоть какая-то от меня польза.
В этот момент между деревьев показался огонь. К нам шла Ясена. В одной руке она несла факел, в другой — большой светлый кубок.
— Пойдёмте, — сказала она. — Сегодняшнее веселье устроено в честь Всеслава.
И указала за огромный дуб. Мы поднялись и пошли следом. Мы поднялись и пошли за ней. И тут снова случилось то, к чему я никак не мог привыкнуть в Потаённом бору. Там, где мы сидели, стояла обычная лесная тишина. Но стоило обогнуть огромный дуб, как на нас обрушились музыка, голоса и свет. В землю широким кругом были воткнуты факелы. Внутри круга собралось множество борян. Кто-то сидел на траве, кто-то разговаривал, кто-то уже плясал под быструю мелодию свирели. Лицо Всеслава сразу просветлело, когда он заметил большие кувшины с вином. Так просветлело, что стоявших рядом чаш с фруктами и незнакомой едой он поначалу даже не увидел. Яблоки, сливы, ягоды, виноград — последний неизвестно откуда взявшийся в этих северных лесах, — орехи, лепёшки, мёд и ещё несколько блюд, названия которых я не знал. Откуда всё это появилось, спрашивать я не стал. Опыт научил меня: есть вопросы, ответы на которые только мешают ужину. И лишь немного позже мы заметили музыканта. В середине круга сидело существо, совсем не похожее на наших хозяев. Всеслав даже поперхнулся воздухом. К счастью, на этот раз сумел промолчать. За последние дни он всё-таки чему-то научился. Существо было человекообразным, но почти целиком покрыто густой жёсткой шерстью. Борода, усы и волосы сливались в одну спутанную гриву. На голове торчали небольшие рога, ноги ниже колен напоминали козьи, а руки были вполне человеческими. Красавцем его нельзя было назвать. Запахом он тоже не располагал к близкому знакомству. Зато играл так, что через несколько мгновений человек забывал и про рога, и про запах.
— Это ещё кто? — шёпотом спросил Всеслав.
— Здесь их называют рогачами.
— Рогачами?
— Не вздумай повторять это ему в лицо так, будто речь о скотине. Для них это обычное название.
— А он опасен?
— Пока играет — нет.
Всеслав внимательно посмотрел на музыканта.
— А когда перестанет?
— Вот видишь. Начинаешь задавать правильные вопросы.
Рогачи жили поодиночке в глухих лесах и редко показывались людям. Насколько я знал, особенно любили они музыку и общество, хотя внешность мало помогала им искать последнее. Когда оставались одни, играли протяжные, печальные мелодии, которые иной путник мог услышать далеко в лесу. А когда попадали на праздник — становились совершенно другими. Этот, как мы вскоре узнали, звался Гудимиром. Он играл, притопывал копытами и явно был счастлив, что столько слушателей готовы плясать под его свирель. Музыка захватила и нас. Впрочем, не настолько, чтобы мы полезли в круг. Всеслав первым добрался до вина. Я — до еды. Мы уселись на траве и стали смотреть. Очень скоро князь уже разговаривал с хозяевами, расспрашивая, откуда у них вино, где растёт виноград и почему никто в Полоцке не умеет делать ничего подобного. Ответы, кажется, его не удовлетворяли. Но кубок он наполнял исправно. Сколько прошло времени, не знаю. В Потаённом бору с ним вообще происходило что-то странное. То ли ночь тянулась дольше обычного, то ли мы просто перестали замечать часы. Гудимир всё играл. Боряне плясал. Огонь факелов не гас. В какой-то момент рядом с нами появились Ясена и Велена. По их лицам я сразу понял: веселье на некоторое время закончилось. Они сели рядом.
— Как видите, мы рады приходу Всеслава, — сказала Ясена.
— И возвращению нашего старого друга Гавриила, — добавила Велена.
Я слегка поклонился.
— Но праздник всегда короче труда, который ему предшествует, — продолжила Ясена. — Наверное, потому и кажется слаще.
— Завтра вам снова в путь, — сказала Велена.
Всеслав поставил кубок. Теперь он слушал внимательно.
— Отсюда вы пойдёте дальше на северо-запад, — продолжила Ясена. — Выйдете из старого леса к болотистой низине, перейдёте одну из глубоких речек и затем будете держаться сухих гряд.
Я отметил направление.
— Там есть человеческое поселение, — сказала Велена. — Люди добывают руду, жгут уголь и плавят железо.
— Хорошо, — сказал Всеслав. — Значит, можно пополнить припасы.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Обойдите их.
— Почему?
— Люди там недобрые.
— Это очень точное описание, — заметил князь.
— Другого тебе пока не нужно. Не ищите там ночлега и не называйте настоящих имён. Их обычаи нам не нравятся, а чужаков они любят ещё меньше, чем нас.
— Они знают о вас?
— Догадываются.
— И?
— Поэтому и не любят.
Я решил, что этого достаточно. Велена продолжила:
— За поселением человеческая дорога закончится. Дальше придётся самим искать проход через лес.
— Значит, опять никакой дороги.
— Дорога есть всегда, — сказала Ясена. — Просто не всякая сделана человеком.
Всеслав посмотрел на меня.
— Ты слышал?
— Я запомню и буду повторять тебе каждый раз, когда ты начнёшь жаловаться.
— Зря спросил.
— В лесу вы будете не одни, — продолжила Велена. — За вами уже следили прежде. Будут следить и дальше. Но в Потаённый бор ваши преследователи войти не смогли.
Это меня заинтересовало.
— Даже Корочун?
— Даже он.
— Почему?
— Потому что не всякая граница является дверью только для тех, кто умеет ломать двери.
Я решил, что когда-нибудь всё-таки заставлю Велену научиться отвечать прямо. Когда-нибудь.
— За дальней грядой увидите высокую голую возвышенность, — сказала Ясена. — На ней живёт Див.
— Кто такой Див? — спросил Всеслав.
Женщины переглянулись.
— Существо, с которым лучше быть вежливым.
— Очень полезно.
— У него тело человека, но голова и глаза огромной птицы. Он считает эту территорию своей и не любит, когда туда приходят без дара.
Всеслав посмотрел на меня.
— Мы обязательно должны идти именно там?
— Видимо, да.
Ясена достала из свёртка яйцо. Оно было огромным, почти с человеческую голову. Даже я удивился.
— Передайте ему это.
Я осторожно принял яйцо обеими руками.
— Его?
— Его.
— Как оно оказалось у тебя?
— Украли.
— У него?
— Да.
— И ты украла у вора?
— Я вернула то, что было украдено.
— Но пока не ему.
— Потому что теперь вернёте вы.
Всеслав засмеялся.
— Наконец-то задание, смысл которого я понимаю.
— Не потеряй яйцо, — сказал я.
— Почему сразу я?
— Потому что нести его будешь ты.
— С чего бы?
— Я старше.
— Ты только когда удобно вспоминаешь о возрасте.
Ясена продолжила, не обращая внимания:
— Скажите Диву, что дар возвращает Ясена из Потаённого бора. Тогда он пропустит вас. Возможно, даже поможет.
— Возможно?
— Он тоже имеет собственный характер.
Всеслав вздохнул.
— Все ваши знакомые имеют собственный характер.
— Это один из признаков живого существа, княже, — сказала Велена.
Я отвернулся, чтобы не улыбаться.
— С вершины Дива увидите озеро, — продолжила она.
Веселье из её голоса исчезло.
— То самое?
— Да.
— С островами?
— Да.
Мы замолчали.
— Там вас ждёт Чёрный Змей, — сказала Ясена. — И не думайте, что его возраст сделал его медленным или глупым.
— Мы и не думаем.
— Многие думали.
— И где они?
— Возле озера достаточно костей.
Всеслав поставил кубок окончательно.
— Он убил всех?
— Нет.
Это прозвучало ещё хуже.
— Некоторых отпускал.
— Зачем?
— Чтобы они рассказывали другим.
Я посмотрел на Ясену.
— Значит, понимает речь?
— Не знаю. Но понимает страх.
Велена добавила:
— И умеет им пользоваться.
— Люди перестали ходить к этому озеру, — продолжила Ясена. — Даже большинство нелюдей не приближается. Постепенно место исчезло сначала с дорог, потом из рассказов. Теперь проще поверить, что его вообще нет.
— Но оно есть, — сказал Всеслав.
— Есть.
— И копьё там.
— Да.
— Тогда мы туда идём.
Я посмотрел на него. Несколько дней назад он спорил с существованием нелюдей. Теперь спокойно обсуждал путь к древнему Чёрному Змею. Человек быстро привыкает даже к невозможному, если невозможное достаточно часто пытается его убить.
— Вода в озере холодна в любое время года, — сказала Велена. — Не входите в неё.
— Это мы уже слышали.
— Услышь ещё раз.
Всеслав промолчал.
— В озеро впадает подземная река. Куда уходят её воды и где они проходят, никто из нас не знает. Старые рассказы утверждают, что часть пути лежит возле Глубины или через неё.
Я напрягся.
— Через неё?
— Так говорится.
— А ты сама?
— Не проверяла.
Я облегчённо выдохнул.
— Поэтому мы не знаем, насколько глубоко озеро, — продолжила она. — Возможно, дна там нет в привычном вам смысле.
— И Чёрный Змей не единственное, что живёт в воде, — добавила Ясена.
Всеслав посмотрел на меня.
— Я уже понял: плавать не будем.
— Наконец разумная мысль.
— А до острова?
— Ждите ветра, — сказала Велена. — Ждите столько, сколько понадобится.
— И Змей будет просто смотреть?
— Этого я не обещала.
Некоторое время мы молчали. Потом Ясена сказала:
— Теперь вы знаете достаточно, чтобы дойти до следующего шага. А когда придёт время, тот, о ком мы говорили днём, найдёт вас сам.
— Тот, кто знает о Книге Жребия?
— Возможно, знает.
Всеслав прищурился.
— С вами всеми невозможно разговаривать.
— Привыкай, — сказал я.
Ясена поднялась.
— Уже скоро рассвет. Вам лучше отдохнуть.
Всеслав мгновенно возразил:
— Отдохнуть? Да мы прекрасно можем бодрствовать всю ночь.
Я посмотрел на него.
— Кто «мы»?
— Ты и я.
— Я могу.
— Вот видишь.
— А ты обычно засыпаешь после третьего кубка.
Он посмотрел на кубок в руке.
— Сегодня особый случай.
— В том и опасность особых случаев, что ими человек оправдывает обычную глупость.
Велена засмеялась.
— Гавриил прав. Завтра будет трудный день.
— У нас каждый день трудный с тех пор, как я с ним связался, — сказал Всеслав.
— И в этом ты тоже прав, — ответила Ясена.
Она присела возле него.
— Но дальше станет тяжелее.
Всеслав перестал улыбаться.
— Владыка Глубины не станет ждать спокойно, пока ты возьмёшь Наследие. Сейчас его сторона уже знает, куда ты идёшь. Чем ближе будешь к копью, тем сильнее станет сопротивление.
Она провела пальцами по его щеке. Не как женщина касается мужчины. Как взрослый касается ребёнка, которого когда-то держал на руках.
— Поэтому спи, пока можешь.
Всеслав хотел что-то ответить. Но вдруг зевнул. Потом ещё раз. Он нахмурился.
— Вот ведь…
Глаза начали закрываться сами.
— Это ты сделала?
Ясена только улыбнулась.
— Я не хочу спать.
— Тогда не спи.
Всеслав встал. Покачнулся.
— Гавриил…
— Что?
— Если я сейчас усну, это не от вина.
— Конечно.
— Запомни.
— Непременно запишу.
— И не вздумай…
Он снова зевнул.
— …писать всякую…
Продолжение я уже не услышал. Мы направились обратно к нашему дубу. За спиной по-прежнему играла свирель. Гудимир прыгал в центре круга, боряне плясали, факелы горели, слышались смех и песни. Но стоило нам обойти дерево, всё исчезло. Не постепенно. Сразу. Музыка оборвалась. Свет факелов пропал. Осталась ночная темнота, тихое шуршание листьев и далёкий шум воды. Где-то над нами ухнула сова. Будто с другой стороны дуба вовсе не было ни праздника, ни десятков голосов. Всеслав дошёл до мха и рухнул на него. Через несколько мгновений уже храпел. Я устроился у корней дуба. Закрыл глаза. Спать всё равно не мог. И потому думал. О Книге Жребия. О Наследии. О Чёрном Змее. О неизвестном союзнике Владыки Глубины на поверхности. О том, кто должен был сам найти нас на дороге. Слишком много путей сходилось впереди. Но больше всего меня тревожило одно. С самого начала этого путешествия я боялся услышать, что ради Всеслава мне придётся снова спуститься в Глубину. Каждый раз, когда кто-нибудь говорил о Книге, пророчестве или старых тайниках под землёй, я ждал именно этих слов. Тебе придётся вернуться. Пока их никто не произнёс. Озеро мне не нравилось. Чёрный Змей — тем более. Пещеры, подземные реки и старые ходы тоже не вызывали радости. Иногда даже возле глубокого лаза мне чудился знакомый холод и запах сырого камня, напоминавший о сорока днях пленения. Но всё это можно было вынести. Лишь бы не пришлось снова идти туда. В саму Глубину. Люди издавна называли такие места Преисподней и Адом. После того, что я там видел, я понимал почему. Но одно я знал точно. Для человеческой души смерть там не заканчивалась. И, пожалуй, именно это было страшнее всего.
Глава 9
Четверг, 22 июня 6574 года от сотворения мира
Мне показалось, будто я только моргнул. Когда открыл глаза, уже рассвело. Утренняя дымка тянулась между старыми дубами, а где-то внизу глухо шумела падающая вода. Привыкший спать мало, я поднялся совершенно отдохнувшим. Всеслав лежал как убитый. Я решил дать ему ещё немного времени и пошёл к ручью возле вчерашнего круга. От праздника не осталось ничего. Вообще ничего. Ни погасших факелов, ни посуды, ни следов десятков ног. Даже трава не была примята. Будто вчерашнего веселья никогда не существовало. Я спустился к воде в нескольких шагах от водопада и умылся. Там же, возле большой скалы над обрывом, нашёл Цока и княжеского коня. Кто-то привёл их сюда и привязал. Я отпустил обоих попастись и напиться, а сам вернулся к самому трудному делу нынешнего утра. Будить Всеслава. Всё прошло как обычно. Ругань. Угрозы. Жалобы на судьбу. И обвинения лично в мой адрес. Я уже почти не слушал. Только после того как князь добрался до ручья, сунул голову в холодную воду и окончательно проснулся, он наконец заметил, что от вчерашнего пира ничего не осталось. Постоял. Оглядел поляну.
— Могли хотя бы кувшин вина оставить.
Я промолчал. Мы собрались и отправились дальше. Никто не пришёл нас провожать. Но я был уверен, что до самого выхода из Потаённого бора за нами наблюдали. Кого именно я чувствовал — не знаю. Несколько раз даже Всеслав оборачивался. Но ничего не говорил. Тропа вела через густой лес на северо-запад. Видно её было плохо, и это лучше всего показывало, насколько редко здесь ходят люди. Утро ещё не успело разгореться, когда мы вышли к глубокой лесной речке. Брода найти не смогли. Пришлось идти прямо через воду. Течение оказалось сильнее, чем выглядело с берега, и к противоположной стороне мы добрались промокшими почти до пояса. Хорошо хоть день быстро теплел. Через некоторое время мокрая одежда уже не раздражала, а даже приятно холодила тело. К полудню вышли к длинной лесистой гряде. Она была невысокой, но заметно поднималась над окружающими низинами, и только самая вершина местами оставалась открытой — трава, редкий кустарник да несколько больших серых валунов, будто разбросанных здесь чьей-то рукой. Над грядой кружили две огромные птицы. Всеслав сразу задрал голову.
— Помнишь Дива? — спросил я.
— После вчерашних рассказов я теперь каждую крупную птицу подозреваю в том, что она умеет разговаривать. Он ещё немного посмотрел вверх.
— Отец рассказывал мне одну историю, когда я был маленьким. Будто на охоте на него напало создание с головой огромной птицы. Говорил, ростом чуть не с коня, а крылья — такие, что солнце закрывают.
— И что случилось?
— Конь испугался и сбросил отца. Видно, тем и спас. Тварь схватила самого коня и унесла.
Он усмехнулся.
— Я эту историю обожал. Постоянно заставлял его рассказывать снова.
— А верил?
— Конечно нет.
— А теперь?
Всеслав немного помолчал.
— Теперь я вообще стараюсь не говорить слишком быстро, что чего-то не бывает.
— Вот и первая польза от нашего путешествия.
— Не преувеличивай.
Я подобных существ видел всего несколько раз и только издали. Велена предупреждала, что они не относятся к тем нелюдям, с которыми стоит искать знакомства. Поэтому мы держались подальше от открытой вершины. Дальше ехали почти молча. Вскоре вышли к другой реке. Она прорезала себе путь между длинными лесистыми грядами. Возле воды обнаружилась колея, которой пользовались телеги. Мы остановились и посмотрели туда, куда она уходила. Дальше местность заметно поднималась.
— Нам туда? — спросил Всеслав без всякого восторга.
— Туда.
— А обойти нельзя?
— Можно.
— Хорошо.
— Дней за десять или пятнадцать.
Он помрачнел.
— Тогда нельзя.
— Если не будем лениться, завтра к вечеру должны перебраться через гряду.
— Значит, нечего стоять.
Он вскочил в седло и первым двинулся по дороге. Долго ехали в тишине. Через некоторое время Всеслав умудрился задремать прямо верхом, и мне пришлось вести его коня за повод. Пока дорога шла вдоль реки, было легко. Потом вода повернула в одну сторону, а колея — в другую и начала подниматься. Тут князь проснулся. Точнее, едва не свалился из седла и потому проснулся. Пришлось идти пешком. Подъёму не было конца. Дорога извивалась между деревьями, обходила камни, местами проходила совсем рядом с крутым склоном. К позднему дню мы решили, что прошли чуть меньше половины подъёма. Это даже ободрило. Хотелось успеть пройти ещё сколько-нибудь до темноты. Но человек предполагает одно, дорога предлагает другое. Мы как раз проходили небольшой лесок, когда впереди появилась женщина. Она бежала прямо к нам. Кричала, хваталась за волосы и несколько раз едва не падала. Кони шарахнулись. Всеслав мгновенно выхватил меч.
— Ну и что теперь?
Я пригляделся.
— Человек.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что вижу женщину.
— Я после последних дней уже не уверен, что умею отличать одно от другого.
Женщина добежала до нас и почти упала на дорогу. Я поспешил к ней. Молодая, хотя по лицу определить возраст было трудно. Измученная, грязная. Волосы спутались. Руки и ноги были исцарапаны ветками. Одежда — самая бедная. Она, похоже, бежала через лес напрямик.
— Дочку… — выговорила она. — Дочку мою убьют!
Она схватила меня за рясу.
— Помоги, отче! Прошлый год первую отняли… Этого я второй раз не переживу. Помогите!
Всеслав мгновенно оказался рядом.
— Кто отнял?
Женщина указала на узкую тропу, которая круто уходила вниз от дороги к каменистой низине.
— Свёкор. Муж. Деверь. Понесли её к старой копи.
— Зачем?
Ответ мы уже понимали по её лицу.
— Бросить хотят.
Всеслав побелел от ярости.
— Вернёшь ребёнка.
Он повернул коня.
— А эти трое ещё пожалеют, что родились.
— Всеслав!
Но он уже пришпорил коня и скрылся вниз по тропе. Женщина схватилась за голову.
— Теперь он и мужиков моих перебьёт! Что же я людям скажу?
Прекрасно. Несколько мгновений назад она просила спасти ребёнка. Теперь я должен был спасать её семью от Всеслава. Я бросился следом. Тропа была крутая. Кусты били по лицу и рукам. Впереди ничего не было слышно, и я боялся, что опоздаю. Всеслав обладал множеством достоинств. Терпение редко входило в их число. Наконец впереди раздались крики. Значит, по крайней мере, говорить ещё было кому. Я выскочил на небольшую прогалину у каменистого склона. Там находилась старая заброшенная выработка — тёмный провал между камнями. Перед ней стояли трое мужчин. Один держал завёрнутого в старую ткань младенца. У всех были небольшие топорики — скорее дорожное и рабочее оружие, чем инструменты лесоруба. Одеты бедно, грязны после работы, но крепкие. Всеслав уже спешился и шёл к ним с мечом. Те тоже приготовились защищаться. Увидев меня, они растерялись ещё больше. Наверное, не каждый день к ним из леса выбегал вооружённый монах.
— Стойте! — крикнул я. — Никому больше не нужна смерть!
Все замерли. Всеслав — с большим трудом.
— Вы кто такие? — спросил самый старший. — И чего вам надо?
— Ребёнка отдайте, — сказал Всеслав. — Потом будем говорить.
— Какое тебе дело до нашего ребёнка?
— Достаточное.
— Если ты княжий человек, всё равно не имеешь права лезть в наш обычай.
Это было худшее, что он мог сказать.
— Обычай?
Всеслав шагнул вперёд.
— Убийство ребёнка ты называешь обычаем?
Мужчины подняли топорики. Я встал между ними настолько, насколько это вообще было возможно.
— Отдайте девочку матери, — сказал я. — Она уже потеряла одного ребёнка.
Старик зло посмотрел на меня.
— Не вмешивайся, отче, в то, чего не знаешь. Нам девки не нужны. В копях они работать не будут. Руды не добудут. А кормить их кто станет?
Второй мужчина поддержал:
— Сыновья нужны. Рабочие руки.
— Ваша кровь вам нужна, — сказал я. — А не только рабочие руки.
— Легко тебе говорить! Ты наших ртов не кормишь.
Третий — видимо, отец ребёнка — вдруг схватился за голову.
— Говорил же я, нельзя было к жене в постный день лезть! И в прошлый раз так было!
Старик повернулся к нему.
— И в прошлый раз дураком был!
Всеслав уставился на них так, словно не верил собственным ушам. Я понял, что времени у меня остаётся немного.
— Послушайте, — сказал я. — Если мать потеряет разум от горя, кто будет вести дом? Кто родит вам тех самых сыновей, которых вы так хотите? Оставьте ребёнка. Подрастёт — поможет матери.
Старик отмахнулся.
— Ничего с ней не станет. Побьётся, поплачет и успокоится.
Муж ребёнка, напротив, задумался.
— А если и вправду рассудком тронется? Помнишь женщину из соседней артели? После третьей дочери совсем сама не своя стала.
— Терпеть будет! — отрезал старик. — Нам самим легко, что ли? Кто все эти рты кормить станет?
Он поднял свёрток с младенцем. И сделал движение, после которого стало ясно: уговаривать его больше некогда. Всеслав оказался быстрее меня. Меч блеснул в воздухе. Старик рухнул. Отец ребёнка успел подхватить младенца. Девочка заплакала. Двое оставшихся мужчин отшатнулись. Я уже держал Серый Клык, но продолжать бой не пришлось. Оба бросили топорики.
— Не надо! Клянёмся, оставим ребёнка!
Всеслав подошёл к упавшему старику, убедился, что тот больше не поднимется, и повернулся к ним.
— Теперь поведёте нас к своим.
Потом посмотрел на меня.
— А ты, отче, на этот раз не вмешивайся. Теперь я буду судить.
Я ничего не ответил. С подобными жестокостями мне уже приходилось сталкиваться. Обычно я пытался говорить. Убеждать. Напоминать о грехе. Иногда получалось. Иногда — нет. Церковь не оставляла здесь места для сомнения: младенец не становится менее человеком оттого, что родился девочкой. Поэтому на этот раз я решил посмотреть, как будет действовать Всеслав. Мы вернулись той же тропой. Тело старика осталось у старой выработки. Его сыновья шли впереди. Один вытирал лицо рукавом. Второй старался вообще не смотреть на Всеслава. На дороге нас ждала женщина. Увидев ребёнка на руках мужа, она вскрикнула и бросилась к нему.
— Жива!
Она выхватила девочку, прижала к себе и начала целовать. Муж всхлипнул:
— А отец мой погиб.
Женщина будто не сразу услышала.
— Главное, жива…
— Как это главное?
Он повысил голос, но тут увидел лицо Всеслава. И голос сразу стал тише.
— Простите, княже.
Всеслав посмотрел на него.
— Как тебя зовут?
— Борята.
— А брата?
— Нежата, господин.
Второй поспешно кивнул.
— Хорошо. Борята, Нежата — идёте впереди. Женщина с ребёнком за вами. Ведёте нас в селище.
— Зачем?
— Узнаете.
Всеслав сел на коня.
— Вперёд.
Я с Цоком замыкал шествие. И, признаюсь, испытывал не самое достойное удовольствие. Обычно это я пытался объяснить людям, почему старый обычай не становится правильным лишь оттого, что он старый. Сегодня этим занимался другой. Не всякое старое правило дурно. Люди веками учились жить на своей земле и многое знали лучше приезжего монаха. Но есть черта, за которой слово «обычай» перестаёт быть оправданием. До селища шли около получаса. Добрались уже перед сумерками. На нём дорога и заканчивалась. Место было беднейшим из тех, что мне доводилось видеть. Небольшие дома из дерева, камня и глины теснились друг возле друга у подножия каменистой гряды. Рядом чернели старые выработки. Чуть поодаль стояли печи и углежогные ямы, а возле ручья — деревянные корыта, где промывали раздробленную руду. Домов было около трёх десятков. Людей — может, две сотни. Когда мы появились, почти все вышли посмотреть. Всеслав заметил то же, что и я. Женщин было удивительно мало. Он напрягся. Рука снова легла на меч. Мы остановились у края селища и отпустили Боряту с семьёй к своим. Люди сразу окружили их. Поскольку старик не вернулся, все поняли, что произошло что-то серьёзное. Из толпы вышел крупный чернобородый мужчина. Наверное, староста.
— Где Василь? — спросил он. — Почему сыновья без него?
Потом заметил ребёнка у женщины. Лицо его изменилось.
— А эту зачем назад притащили?
Всеслав прикусил губу. Я уже достаточно хорошо его знал. Это был плохой знак. Он спокойно слез с коня и пошёл к старосте. Меч по-прежнему держал в руке. Мужчина оказался почти на голову ниже его.
— Ты кто? — спросил Всеслав.
— Лют. Староста здешних копей.
— Это ты велишь убивать новорождённых девочек?
— А если и я? Наше дело.
После этого всё произошло очень быстро. Всеслав ударил. Староста упал и больше не поднялся. Толпа отшатнулась. По селищу прокатился крик. Несколько мужчин потянулись к топорам и ножам. Я встал рядом с Всеславом и вынул Серый Клык. Этого оказалось достаточно. Двое вооружённых чужаков — один огромный князь, другой монах в Чешуе — явно не походили на людей, которых стоило проверять на решимость. Шум постепенно стих. Всеслав осмотрел собравшихся. Потом указал на погибшего старосту.
— Слушайте внимательно.
Никто не ответил.
— Через несколько дней я могу пройти этой дорогой снова. И тогда первым делом спрошу об этой женщине и её ребёнке.
Он указал на мать.
— Если с ними что-нибудь случится, отвечать будете все.
Люди молчали.
— Узнаю, что ещё одного младенца унесли к старой копи, — виновных найду.
Его голос стал тише. И оттого прозвучал опаснее.
— А если решите, что стоит только дождаться моего ухода и продолжить всё по-старому, я вернусь уже не вдвоём.
Вот это толпа поняла сразу. Перед ними стоял уже не просто разгневанный путник. Стоял князь.
— Вы копаете руду? Копайте. Жгите уголь. Плавьте железо. Живите как умеете. Но детей больше не трогайте.
Он ещё раз обвёл людей взглядом.
— Поняли?
Несколько человек кивнули.
— Я не услышал.
— Поняли, княже.
— Хорошо.
Он убрал меч.
— Не дай вам Бог заставить меня проверять, насколько хорошо.
После этого сел на коня и направился прямо сквозь толпу. Люди расступились. Я последовал за ним. Через несколько минут селище осталось позади. А вместе с ним исчезла и дорога. Впереди был только лес.
— Ну что, Гавриил, — совершенно спокойным голосом сказал Всеслав. — Ты у нас любитель ходить через чащу. Веди.
— А князь куда делся?
— Какой князь?
— Который только что собирался перевоспитывать целое селище.
— Он устал.
— Очень вовремя.
В лесу темнело быстро. Но останавливаться рядом с этим селищем ни мне, ни Всеславу не хотелось. Мы стремились отойти как можно дальше. Долго пробирались почти без дороги. Кусты цеплялись за одежду. Ветки били по лицу. Несколько раз приходилось возвращаться и искать другой проход для коней. К тому времени, когда нашли небольшую прогалину, оба уже были исцарапаны и совершенно измучены. Поляна была крошечная — шагов десять поперёк. Но после чащи показалась мне княжеским двором.
— Всё. Здесь ночуем.
Всеслав даже не спорил. Мы расседлали коней, насколько было нужно, расстелили понявы и достали остатки припасов, которыми нас снабдил Мирослав. Немного лепёшки. Сушёное мясо. Этого хватило. Есть хотелось больше, чем разговаривать. После ужина Всеслав лёг и почти сразу уснул. Вскоре лес огласил его храп. Я же достал свои записи. Наконец можно было спокойно продолжить то, что не успел закончить несколько дней назад. Рука слегка дрожала, когда я рисовал Корочуна. Хотелось передать его таким, каким запомнил: не чудовищем из страшной сказки, а существом, которое я действительно видел. Потом набросал Гудимира со свирелью. Получился он, пожалуй, ещё безобразнее, чем в жизни. А рядом начал рисовать Велену. И здесь работа пошла значительно приятнее.
Глава 10
Пятница, 23 июня 6574 года от сотворения мира
— Поднимайся, княже, — сказал я Всеславу и толкнул его ногой.
Он что-то пробормотал, но глаз не открыл.
— Поднимайся. Рассвело. Пора идти.
В ответ опять невнятное ворчание, после чего он повернулся ко мне спиной. Я свернул свою поняву, привязал её к поклаже Цока, проверил, хорошо ли уложены припасы и не повредилось ли огромное яйцо, которое Ясена велела отдать Диву, и приготовился трогаться.
— Я пошёл. Выспишься — догоняй.
С этими словами я взял Цока под уздцы и полез через густой подлесок. Теперь, при свете дня, я удивлялся, как мы вообще пробрались сюда ночью. Под ногами лежали корни, скрытые травой валуны и сгнившие стволы. Тут и днём можно было ногу сломать. Не успел я пройти и двадцати шагов, как сзади раздалось:
— Стой, поп! Чтоб тебя! Не бросай меня одного! Меня тут какая-нибудь тварь сожрёт!
Всеслав догнал меня очень скоро. Он даже пояс толком затянуть не успел и шёл полураспахнутый, таща за собой коня.
— Всё взял? Ничего не забыл? — спросил я, как у ребёнка. — Возвращаться не стану.
— Я ничего и не доставал, кроме понявы да корзна. Всё при мне.
Он поспешно прошёл вперёд и как бы между прочим добавил:
— Не люблю я идти у тебя за спиной. Всё кажется, что сзади что-нибудь схватит. Когда ты позади, мне спокойнее.
— Вижу, чему-то дорога тебя всё-таки научила.
Он оглянулся.
— Научила. Не ходить последним рядом с тобой.
Мы ещё долго пробирались через чащу, пока лес не стал немного реже. Идти сразу стало легче. Тяжёлое это дело — прокладывать путь там, где давно не ступал человек. Но чем выше поднималась земля, тем меньше становилось подлеска. Кое-где деревья вовсе расходились, и тогда перед нами открывались небольшие высокие луга, мокрые после ночи и густо пахнувшие травой. Впереди поднималась ещё одна лесистая гряда, немного выше той, на которой мы стояли. Мы поели, дали передохнуть коням и решили до темноты перебраться на другую сторону, чтобы там поискать укрытие от ветра. С востока дуло так сильно, что пришлось надеть корзна. Иногда на гряду наползал низкий облачный слой. Тогда сразу становилось холоднее, вокруг оставалось несколько шагов серой пустоты, и приходилось останавливаться, чтобы не забрести на крутой склон или в овраг. Мы ничего не сказали, но при первом же густом тумане одновременно посмотрели друг на друга. Именно в таком тумане нас когда-то нашёл Корочун. Я заметил, что Всеслав надолго задумался.
— О чём думаешь?
— О жене и детях. Не хватает их. Всё гадаю, хорошо ли им.
— А что им сделается? Им сейчас наверняка лучше, чем нам.
Он усмехнулся, но ненадолго.
— Всё равно думаю.
— Не думай.
Всеслав посмотрел на меня так, словно я сказал какую-то глупость.
— Хорош совет.
— Я серьёзно. Такие мысли уводят внимание туда, где тебя нет. А оно сейчас нужно здесь.
Ветер вскоре растащил облака, будто те отправились искать себе другое пристанище, и мы продолжили подъём. Добравшись до голой части гряды, мы остановились. Отсюда было видно далеко. Куда ни посмотри — леса, леса и ещё раз леса; среди них изредка светлели поляны, блестели полоски воды и терялись в зелени низкие болотистые места. Далеко впереди, на северо-западе, над лесом поднималась длинная высокая гряда. Её округлая вершина местами оставалась открытой, и среди травы серели крупные валуны. Северный склон густо зарос лесом, а южный полого спускался к лежавшей внизу лесистой низине. Там начиналась земля Дива. За нею, по словам Велены и Ясены, лежало озеро с плавающими островами. Самого озера отсюда видно не было. Оно скрывалось за высотой, но одного знания, что мы наконец видим нужное направление, хватило, чтобы дорога стала казаться немного короче. У меня были смешанные чувства. Я давно хотел увидеть это озеро. За свою жизнь я слышал о нём достаточно такого, чему не поверил бы, не повидай прежде множество ещё более странных вещей. Но там нас ждал Чёрный Змей. И от этого любопытство быстро становилось менее приятным. Я старался не показывать Всеславу тревоги. Одно то, что такое существо столько времени жило сравнительно близко от человеческих земель и до сих пор не было ни убито, ни изгнано, говорило о нём больше любых рассказов. После полудня мы начали спускаться. Нам хотелось найти место для ночлега получше вчерашнего и, если повезёт, рядом с водой. Но впереди лежал длинный склон, на котором ровного места почти не было. Поэтому мы взяли немного южнее. Солнце, как назло, уходило быстрее, чем хотелось. Ветер усиливался. Всеслав наконец сел на коня и поехал вперёд, а я остался с Цоком. Пока князь был у меня на глазах, я не видел причины звать его назад. Иногда идти порознь даже удобнее. Когда я вышел из небольшого леска к камням, глазам моим предстало зрелище довольно странное. Всеслав сидел на коне возле огромного пня. Пнём я называю его лишь потому, что другого слова не нахожу. Толстые корни торчали из земли, будто ноги исполинского паука. Кора была грубая, тёмная, местами почти каменная на вид. Сам ствол словно когда-то переломил великан: верх оставался рваным, с острыми выступами. В древесине зияли глубокие чёрные дупла, и при известной доле воображения в каждом можно было поселить по бесе. Боряне умели растить деревья, рядом с которыми человеческие дубы казались молодняком. Но этот пень был едва ли не вдвое шире самых больших деревьев Потаённого бора. Не знаю, что за дерево когда-то носило такие корни. Возможно, таких уже и не осталось. Всеслав смотрел на него, задрав голову.
— Видишь это чудо, Гавриил? — спросил он, не отводя глаз. — Ты когда-нибудь встречал такое?
Я уже открыл рот, чтобы ответить: «Встречал». Но опоздал. Раздался страшный скрип, будто в лесу одновременно ломалось несколько старых деревьев. Пень шевельнулся. Корни начали выпрямляться один за другим. Всеславов конь взвился от страха и сбросил хозяина. Князь тяжело рухнул на землю и сразу откатился в сторону, а конь, проявив редкое благоразумие, метнулся в лес, предоставив своему господину самому выяснять отношения с ожившим пнём. Всеслав, всё ещё сидя на земле, попятился. Пень пошёл за ним. Медленно. Скрипя так, что звук разносился по склону. Вид у Всеслава был такой, будто он уже ожидал, что в древесине сейчас откроется пасть и проглотит его вместе с поясом, мечом и княжеским достоинством. Но пень вдруг остановился. Потом сделал несколько шагов назад.
— М-м-м...
Глухой звук прошёл сквозь древесину. В двух дуплах открылись огромные глаза. Один чуть выше другого. Из третьего отверстия, пониже, донеслось сопение. Существо несколько раз шумно втянуло и выпустило воздух, будто прочищало то, что заменяло ему нос. Глаз с Всеслава оно не сводило. Князь сидел неподвижно.
— Древень! — крикнул я. — Перед тобой Воин из Пророчества! Он пришёл услышать твоё слово и твой совет!
Существо выпрямилось и повернуло глаза ко мне. Хотя я видел Древня прежде, его взгляд мне никогда не нравился. Не потому, что в нём была злоба. Напротив. Просто рядом с ним всегда возникало неприятное чувство, будто от него невозможно ничего скрыть. Словно он смотрит не на лицо, не на одежду и даже не на тело, а куда-то глубже. Что он такое, я до сих пор не знаю. Старые записи называют его одним из древнейших существ Среднего мира. Боряне говорят будто первые леса появились там, где прошёл Древень, а трава вырастала следом за его корнями. Есть и более древний сказ, в котором говорится, что Мать создала его тогда, когда земле понадобились леса. Верить ли этому буквально — не берусь. Я уже достаточно прожил, чтобы знать: чем древнее история, тем увереннее каждый её рассказчик знает, «как всё было на самом деле». Но одно можно было утверждать наверняка: Древень был стар. Очень стар. И там, где он проходил, лес действительно словно признавал его своим. В старых человеческих преданиях тоже встречались рассказы о деревьях, которые нельзя рубить. Иногда такое дерево почитала целая община. Под ним собирались, давали обещания, мирились после ссор или совершали старые обряды, смысл которых уже никто толком не помнил.
После крещения отношение к таким местам было разным. Одни священники требовали забыть их как языческое суеверие. Другие ставили рядом крест и старались направить прежний обычай к новой вере. Бывало и так, что храм позднее возникал неподалёку от дерева, к которому люди привыкли приходить ещё прежде. Правильно это или нет — отдельный разговор. Но старые деревья люди иногда берегут дольше, чем помнят причину, по которой начали их беречь. О деревьях ещё будет место поговорить. Древень тем временем отступил на несколько шагов и медленно опустил тяжёлое тело к земле. Всеслав наконец поднялся и подошёл ко мне, всё ещё не сводя с существа глаз.
— М-м-м...
Когда Древень заговорил, князь невольно вздрогнул. Голос был низким, скрипучим и очень медленным. Между словами Древень часто замолкал, глубоко втягивал воздух и снова произносил своё «м-м-м». Но первые же его слова удивили даже меня.
— Из пепла снова Пламя встанет... м-м-м...
На древке Знак, как солнце, засияет... м-м-м...
Рука копьё поднимет... м-м-м...
И Глубина тот Знак узнает... м-м-м...
Мы молчали. Это был ещё один фрагмент Пророчества. Третий из тех, что дошли до Всеслава. Древень долго набирал воздух.
— Добро пожаловать... м-м-м... на Всеславовы камни, Воин.
— На какие ещё Всеславовы камни? — переспросил князь. — Почему они моим именем называются?
— А почему бы и нет?.. м-м-м... Здесь мы встретились... м-м-м... Пусть теперь называются твоими... м-м-м... Я так их назову.
Всеслав несколько мгновений смотрел на него. Потом совершенно серьёзно поклонился.
— Большая честь, если такое имя дал ты.
Даже я удивился. Князь учился.
— Мы были в Потаённом бору, Древень, — сказал я. — Велена говорила, что ты должен нас найти.
— Не только я вас ищу... м-м-м... Некоторые уже нашли... м-м-м... Лес рассказывает мне многое... м-м-м... Спрятаться вы теперь не сможете... м-м-м... Вопрос лишь во времени... м-м-м... и в месте, где вас снова ударят.
— Если это неизбежно, — сказал Всеслав, — значит, тем более надо добраться до Наследия раньше них.
Древень медленно повернул к нему глаза.
— Да... м-м-м... На древке Знак, как солнце, засияет... м-м-м... Так говорит Пророчество... м-м-м... Ты должен поднять Наследие... м-м-м... установить знак... м-м-м... и прочесть Книгу Жребия... м-м-м... Только тогда путь откроется дальше... м-м-м... И Глубина взбесится... м-м-м... Страшное будет время... м-м-м... страшное...
— Говорят, ты знаешь дорогу к Книге Жребия, — сказал я. — Или хотя бы к тому месту, откуда её можно искать. Укажи путь. Всеслав должен узнать свой жребий сам. Пусть свершится то, что должно.
— Книга Жребия... м-м-м... Да... м-м-м... Дальше на север... м-м-м... за старыми водами... м-м-м... каменная гряда... м-м-м... Бездна.
— Бездна? — переспросил я. — Я ходил теми местами. Там много камня, болот и старых русел, но о Бездне никогда не слышал. Как её найти?
Древень заскрипел корнями. Не знаю, был ли это вздох.
— Не найдёшь... м-м-м... пока не покажут.
Всеслав посмотрел на меня.
— Очень полезный ответ.
— Для него это почти подробная карта, — сказал я.
— Мы всё равно идём дальше к северным лесам, — продолжил я уже Древню. — В старых записях говорится о Белом источнике и древнем святилище возле него. Там должен быть тот, кто способен помочь нам понять дальнейший путь. Ты знаешь это место?
Древень закрыл глаза, словно вспоминал не дорогу, а что-то очень далёкое.
— Белый источник... м-м-м... Да... м-м-м... Когда-то сильное место... м-м-м... Теперь печальное... м-м-м... Ищите белую воду... м-м-м... Там старое святилище... м-м-м... Там услышите ответ, если вам захотят ответить.
На этот раз даже я не стал спрашивать, кто именно должен захотеть. Древень снова посмотрел на Всеслава.
— Воин... м-м-м... ты должен стать хранителем... м-м-м... Иначе умрёшь... м-м-м... смертью, какой люди прежде не знали... м-м-м...
Всеслав помрачнел.
— Это тоже часть Пророчества?
— Ужас... м-м-м... Знаешь ли ты лицо Ужаса?.. м-м-м... Знаешь ли лицо Страха?.. м-м-м... Они ждут вас.
Древень зажмурился, будто сам не желал видеть то, о чём говорил.
— Ночь идёт... м-м-м... Я ухожу... м-м-м... Ночуйте здесь... м-м-м... Здесь безопаснее... м-м-м... Прощай, Отмеченный... м-м-м...
Он поднялся. Корни один за другим выпрямились, и со страшным деревянным скрипом Древень медленно пошёл прочь, на юг. Мы с Всеславом долго стояли молча. Даже когда его уже не было видно, из леса ещё доносился тяжёлый скрип. Наконец Всеслав свистнул. Где-то между деревьями ответило ржание, и вскоре появился его конь. Князь встретил его без особой радости.
— Хорош ты, дружище. Сбросил меня и удрал. Посмотри хоть на Цока. Тот с места не двинулся.
— Он не двинулся от страха.
— Какая разница?
— Большая. Цок, когда очень боится, в землю врастает. Бежать ему в такие минуты просто не приходит в голову.
Всеслав погладил вернувшегося коня по шее.
— Всё равно стыдись. Даже вьючный мерин оказался храбрее.
Цок посмотрел на него с тем невозмутимым выражением, которое у лошадей иногда удивительно похоже на презрение. Мы расседлали животных и устроились между камнями. Теперь это, если верить Древню, были Всеславовы камни. Они лежали большой россыпью у края крутого склона. Между двумя валунами мы нашли место, хорошо закрытое от ветра, и разожгли огонь. Внизу до самого горизонта темнел лес. Далеко впереди высота Дива постепенно исчезала в сумерках. Холод наступал быстро. Мы сидели у огня, смотрели, как тени двигаются по камням, и слушали ветер. Иногда откуда-то далеко доносился тяжёлый скрип Древня. Наконец Всеслав заговорил:
— Я с тобой всего десяток дней, Гавриил, а изменился сильнее, чем за многие годы до этого. А ведь мальчишкой меня уже не назовёшь.
— Таков твой путь. Некоторые из нас получают обычную жизнь, другие — нет.
— При дворе всё иначе. В городе иначе. Даже люди будто другие. Я знал, что по сёлам живут не так, как у княжеского стола. Но такого не ожидал.
— Потому и строят церкви. Не для красоты же одной. Слово Божие должно доходить туда, где его прежде не знали, а жестокие старые обычаи должны исчезать.
Всеслав поворошил угли палкой.
— Однако исчезают они медленно.
— Очень медленно. Старый обычай живуч. Иногда человек уже и причины не знает, а всё равно делает, потому что так делал отец, дед и дед его деда.
Я помолчал.
— Есть обычаи безобидные. Их Церковь иногда терпит, иногда переосмысливает. Есть такие, которые можно очистить от прежнего смысла. А есть жестокость, которую нельзя оправдать древностью. Ты сам уже видел разницу.
Всеслав кивнул.
— Видел.
Я вспомнил рудное селище, старую выработку и ребёнка, которого едва успели спасти.
— А что до старых сил, — продолжил я, — тут всё сложнее. Некоторые уходят сами. Некоторые прячутся. Некоторые меняются вместе с людьми. А некоторые, возможно, действительно зависят от того, помнят ли их.
— Возможно?
— Именно. Я не собираюсь говорить тебе, будто знаю устройство мира только потому, что прожил дольше.
— Редкое качество для учителя.
— Запоминай. Второй раз хвалить не буду.
Всеслав усмехнулся.
— Ты говорил, что забвение может убивать таких существ.
— Я говорил, что так утверждают некоторые старые записи. И видел существ, которые боялись забвения сильнее меча. Но одно ли это и то же — не знаю.
— А Владыка Глубины?
Я долго смотрел в огонь.
— Есть предания, будто когда-то люди знали его под другими именами. Возможно, даже поклонялись ему. Есть и записи, утверждающие обратное: что он всегда был тем, чем является теперь, а человеческие сказители просто прилепили к нему знакомые имена.
— А ты чему веришь?
— Я видел его царство. Был его пленником. Этого мне достаточно.
— Не ответил.
— Потому что не знаю.
Всеслав покачал головой.
— Ты удивительный человек, Гавриил. Прошёл через Глубину, разговариваешь с борянами, знаешь ходячий пень, носишь оружие, которое будто изготовили до Потопа, и на половину моих вопросов отвечаешь: «не знаю».
— Потому и прожил столько лет.
Он снова посмотрел в костёр.
— Но если Владыке когда-то и правда поклонялись люди, он может ненавидеть тех, кто от него отвернулся?
— Может.
— И потому ненавидит нас?
— Не торопись. Это как раз та простая мысль, которой я не доверяю. Если он и ненавидит людей, то едва ли только за то, что они стали христианами. Слишком уж он стар, а людей в мире слишком много. И к Руси его замыслы точно не сводятся.
— Тогда чего он хочет?
— Вот когда узнаешь, считай, что половину пути хранителя уже прошёл.
— А вторую половину?
— Понять, что делать с ответом.
Всеслав нахмурился.
— Я раньше думал, что старая вера давно отступает. После Владимира, после Ярослава... В городах стоят церкви. У нас София. Священники, книги. Казалось бы, чего ещё?
— Город — не вся земля.
— Теперь вижу.
— И даже в городе человек может утром стоять на службе, а вечером делать то, чему его научила бабка. Не потому, что он считает себя язычником. Для него иногда нет такого выбора. Есть вера, а есть «так заведено».
— Значит, всё это ещё долго будет рядом?
— Долго.
— И мы ещё долго будем лазить по таким местам?
— Боюсь, княже, ты пока увидел самые удобные.
Всеслав тяжело вздохнул.
— Не всегда легко сидеть сложа руки.
— И не надо.
Он поднял на меня глаза.
— Только прежде надо понять, когда вмешиваться. Большинство старых обычаев никому не причиняет вреда. А если причиняет — тогда разговор другой. В этом и состоит часть дела хранителя. Чем больше ты знаешь о мире, тем лучше понимаешь, что можно оставить, что надо изменить, кого остановить, с кем говорить, а против кого придётся вынуть меч.
— И кого щадить.
— И кого щадить.
Я подбросил в огонь ветку.
— А тот, кто этой правды не знает, всё равно будет смотреть на тебя как на безумца. Или как на еретика. Или просто смеяться.
— Князей тоже часто считают безумцами.
— Обычно после того, как князья дают для этого повод.
Он хотел что-то ответить, но передумал. Несколько мгновений мы молчали. Потом Всеслав тихо спросил:
— Я ещё увижу жену и детей?
Вопрос прозвучал совсем не по-княжески.
— Увидишь.
Он посмотрел на меня.
Я повторил:
— Увидишь, княже. Однажды увидишь.
— Тяжёлые у тебя слова, монах.
Он похлопал ладонью по камню.
— Как эти валуны.
После этого лёг на поняву, накрылся корзном и почти сразу захрапел. Я невольно рассмеялся. Один человек двадцать лет не может сомкнуть глаз, а другой успевает заснуть прежде, чем голова коснётся земли. Некоторое время я смотрел на тени, бегавшие по камням. Иногда из леса доносился Древень. Почему-то его тяжёлый скрип успокаивал. Я прекрасно знал, что за пределами света от нашего костра могут сидеть соглядатаи Глубины. Если очень захотеть и достаточно долго всматриваться в темноту, иной раз можно было заметить между деревьями тускло-жёлтые глаза. Но в ту ночь они не приближались. Возможно, не решались из-за Древня. А может, ждали более удобного места. Ближе к полуночи я достал писанку, чернила и продолжил записывать всё случившееся за день. Потом нарисовал Древня. Сначала корни. Потом изломанный ствол. Потом два его глаза, один выше другого. Рисовал с удовольствием. За этим занятием время всегда шло быстрее. А завтра, если Бог даст, продолжу.
Глава 11
После долгой ночи, которую Всеслав проспал на редкость крепко, он почти не ворчал, когда на рассвете я его разбудил. Быть дождю, подумал я. Если уж он не ворчит. С Всеславовых камней хорошо было видно, куда нам предстояло идти. Далёкая высота Дива уже купалась в утреннем солнце. У подножия над лесом ещё тянулся белёсый туман, воздух был свеж, а ветер, к счастью, стих ещё ночью. Всё обещало хороший день. Впрочем, за последние дни у нас не было ни одного хорошего дня, который не закончился бы какой-нибудь неприятностью. Думаю, об этом вспомнили мы оба, когда двинулись в обход кручи, спускаясь с каменной гряды. Земля здесь была безлюдная. У ручьёв, высот и лесных урочищ чаще всего не было известных нам названий — если они вообще когда-либо их имели. Через некоторое время мы вышли к небольшой реке, текущей на север, и решили держаться её берега. Идти там было легче, а направление почти совпадало с нашим. Если ничего не случится, к вечеру мы вполне могли добраться до высоты Дива. Часы шли. Дорога всё время вела вниз, препятствий не попадалось, и мало-помалу мы расслабились. Именно поэтому нападение корневика застало нас совершенно врасплох. Всё случилось за несколько мгновений. Тварь прыгнула на меня с дерева. Я успел только увидеть что-то бурое и спутанное, а потом оказался на земле. Удар пришёлся не в голову — иначе, думаю, этим мои записи и закончились бы, — но силы будто разом вышли из тела. Перед глазами всё поплыло. Я ещё не успел понять, что происходит, когда корневик уже бросился на Всеслава. Тот ехал верхом. Меч он выхватить успел, но воспользоваться им — нет. Корневик одним мощным ударом сбил князя с коня прямо в реку. Тварь хотела прыгнуть следом и добить его, но у самой воды остановилась. Вот чего я о корневиках раньше не знал: воду они, оказывается, терпеть не могут. Она отшатнулась от берега и повернулась ко мне. Я всё ещё лежал. Тогда корневик бросился к Цоку. Несчастный мерин заржал от страха так, словно уже прощался с жизнью, но убивать его тварь не стала. Она принялась с яростью перерывать поклажу, разбрасывая вокруг наши вещи. Значит, искала что-то. При этом корневик издавал тонкие пронзительные крики, от которых ещё сильнее бесились оба коня. Всеслав тем временем выбрался из воды. Мокрый с головы до ног, злой и с мечом в руке, он подошёл к корневику сзади. Теперь я смог рассмотреть напавшую на нас тварь. Ростом она была немного ниже человека. Кожа — если это вообще можно было назвать кожей — буроватая, похожая на древесную кору. Над головой торчали два острых уха. Глаза сидели далеко друг от друга, а от них вниз тянулись толстые переплетённые жилы, образуя что-то вроде длинной острой бороды. Носа и рта я не видел: возможно, они скрывались под этим плетением. Ноги заканчивались сплетениями корней, расходившимися наподобие пальцев. Руки были длинными, кисти — огромными. Силы у корневика оказалось предостаточно. Иных способностей — куда меньше. Главным его даром было умение прятаться. Он мог сидеть на дереве так неподвижно и так сливаться с корой, что мимо прошёл бы и человек, и конь, ничего не заметив. Всеслав изо всей силы рубанул его по спине. Меч скользнул по коре, оставив лишь царапину. Корневик резко развернулся и ударил князя. Всеслав отлетел назад и остался лежать без движения. Зато этих мгновений хватило мне. Голова всё ещё кружилась, но руки уже слушались. Я достал Жало. Вложил один из трёх белых снарядов. Натянул пращу. Корневик тем временем нашёл то, ради чего на нас напал. Яйцо Дива. Он поднял его над головой обеими руками и запищал от восторга. Потом повернулся. Увидел меня. Увидел Жало. И замер. Я отпустил ремень. Белый снаряд свистнул в воздухе. Корневик рухнул на землю и больше не поднялся. Я ещё некоторое время лежал, стараясь дождаться, когда перестанет кружиться голова, потом медленно встал и подошёл к Всеславу. Вода уже привела его в чувство. Князь сидел на берегу и держался за голову.
— Жив?
— К сожалению.
— Значит, всё хорошо.
— Если это у тебя называется хорошо, монаше, я не хочу знать, что у тебя называется плохо.
Встать он мог, но идти сразу не хотел. После двух сильных ударов всё тело у него болело.
— Посидим немного, — сказал он. — Иначе я с коня опять свалюсь, только уже без всякого корневика.
Я подобрал белый снаряд Жала и убрал его обратно. Яйцо снова спрятал в поклажу, на этот раз особенно тщательно. На берегу росли ивы. Я вспомнил старое средство, которым пользовались в дороге при боли, нарвал молодых листьев и протянул Всеславу.
— Жуй.
Он посмотрел на листья. Потом на меня.
— Что это?
— Ива.
— Это я вижу.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Я не конь.
— Потому и говорю жевать, а не пастись.
Он поворчал, но листья всё-таки взял. Корневика он при этом из виду не выпускал. Через каждые несколько мгновений поглядывал на неподвижную тварь, словно ожидал, что та вдруг вскочит и снова полезет за яйцом.
— Мой меч ему ничего не сделал, — произнёс наконец Всеслав с набитым листьями ртом. — Только кору поцарапал.
— Был бы у тебя Первый Стяг — другое дело.
Всеслав перестал жевать.
— Думаешь?
— Для того он тебе и нужно. С человеком ты умеешь сражаться. Силы тебе хватает. Смелости иногда даже больше, чем требуется. Но против некоторых нелюдей обычного железа мало.
Я похлопал по Жалу.
— Поэтому у меня есть это.
Потом коснулся рукояти Серого Клыка.
— И это.
Всеслав задумался.
— Когда у меня будет Первый Стяг, всё станет иначе.
— Надеюсь.
Он снова посмотрел на корневика.
— А этому что понадобилось? Яйцо?
— Яйцо.
— Зачем? Съесть хотел?
— Вряд ли.
Я присел напротив.
— О корневиках я знаю немного. Но в старых записях говорится, что иногда они крадут яйца больших крылатых тварей и пытаются вырастить детёнышей.
— Зачем?
— Для охоты. Для нападений. Для кражи скота. Бывает, что и людей.
Всеслав помрачнел.
— Ясена ведь говорила, что это яйцо уже однажды крали.
— Видимо, этот как раз и украл.
— Значит, второй раз ему не повезло.
Он выплюнул листья.
— Этот больше никому не навредит.
Мы не стали задерживаться надолго. Когда Всеслав достаточно пришёл в себя, снова двинулись вдоль реки. Теперь уже осторожнее. Хотя оба понимали: от нападения существа, которое невозможно увидеть до его первого прыжка, одной осторожностью не спасёшься. К позднему полудню впереди всё чаще показывалась высота Дива. Всеслав постоянно смотрел сквозь кроны наверх. Ему было не по себе. После корневика он впервые по-настоящему ощутил то, о чём я говорил ему с самого начала: обычный княжеский меч не всегда помогает против того, что ждёт нас в скрытом мире. И чувство это ему совершенно не нравилось. Он то и дело оглядывался в седле и смотрел на небо.
— Див в лесу на нас не нападёт, — сказал я наконец.
Всеслав взглянул на меня.
— Почему?
— Слишком велик. Между деревьями не развернётся.
— Утешил, поп.
— Стараюсь.
— А что будет, когда мы выйдем на открытое место и ему уже ничто мешать не станет?
— Вернём яйцо.
— Если ты успеешь его достать раньше, чем он тебе голову откусит.
Я задумался.
— Разумно.
Снял мешок с поклажи, достал яйцо и переложил так, чтобы до него можно было добраться сразу.
Всеслав наблюдал за мной.
— Значит, всё-таки послушал?
— Иногда даже князь может сказать что-нибудь полезное.
— Запиши это сегодня в свою писанку.
— Непременно. Красными буквами.
Теперь его заинтересовал сам Див.
— Что ты вообще знаешь об этих тварях?
— Немного.
— Очень обнадёживает.
— На западе тоже рассказывают о существах с птичьей головой, человеческим телом и крыльями. Но похожий облик ещё не означает общего происхождения. Пока сам не увижу Дива, судить не возьмусь
Всеслав поднял глаза к кронам.
— А боряне что говорит?
— Как всегда — историю куда древнее.
Я помолчал.
— У них есть предание, будто подобные существа существовали ещё до Потопа, в Среднем мире. Будто древние люди создавали или меняли живых существ с помощью какого-то искусства, которое потом исчезло.
— Опять древние мастера?
— На этот раз не оружейники.
— Уже хорошо.
— Согласно этой легенде, крылатых зверей выводили для войны против огромных змеевидных тварей, которых посылали на людей их враги.
— И ты в это веришь?
— Я верю, что Велена рассказывала мне такую историю.
— То есть опять «не знаю».
— Учишься. После Потопа, если верить тому же преданию, уцелевшие крылатые звери разошлись по разным землям и размножились. Потом люди сами стали на них охотиться. Причину понять было нетрудно. Такая тварь ест мясо. Дичь, домашний скот, а если представится случай — может унести и человека. Особенно ребёнка. Поэтому люди отвечали охотой.
— И много ты их видел? — спросил Всеслав.
— За годы службы — несколько.
— Всего?
— Этого хватило.
Я всё же поймал себя на том, что хочу снова увидеть подобное существо. Страх был. Но было и любопытство. Есть нечто странное в встрече с существом, о котором старые предания говорят как о бывшем союзнике людей в войнах, случившихся задолго до памяти нынешних народов. Всеслав моего воодушевления не разделял. Он испытывал только страх. К вечеру мы добрались до подножия высоты Дива. Лес продолжался вдоль реки на север и, похоже, огибал всю гряду. Но нам туда было не нужно. Наш путь шёл вверх. А уже оттуда мы должны были спуститься к озеру с плавающими островами. Я посмотрел на солнце. До темноты оставалось немного.
— Сегодня наверх не пойдём.
Всеслав ответил слишком быстро:
— Разумно.
— Боишься?
— Я устал.
— Конечно.
— Голова болит.
— Несомненно.
— И вообще, ты сам предложил.
— Именно поэтому я удивлён, что ты согласился.
Он нахмурился.
— Завтра полезем к твоей птице. Сегодня спим.
Спорить я не стал.
Мы выбрали место среди деревьев, где можно было укрыться от возможного ветра, напоили коней, развели огонь. Всеслав в тот вечер разговаривать не хотел. Он снова сослался на голову и рано лёг. Но заснуть не смог. Долго ворочался на поняве. Вздыхал. Ругался себе под нос. Перекладывал корзно то под голову, то под бок.
— Спишь? — спросил я.
— Да.
— Хорошо.
— Замолчи.
Прошло ещё немало времени. Только глубокой ночью дыхание у него стало ровнее. И всё равно сон был беспокойным. На каждый шорох Всеслав вздрагивал. В конце концов он прижал меч к груди и так и уснул, будто обычный клинок мог защитить от всего, что ходило вокруг нашего костра. А шорохов этой ночью было особенно много. Всегда вне круга света. Всегда на безопасном расстоянии. Цок нервничал. Всеславов конь тоже то и дело поднимал голову, поворачивал уши к темноте и переступал с ноги на ногу. Через некоторое время я поднял глаза и увидел между деревьями два жёлтых овальных огонька. Они смотрели прямо на меня. Я сразу понял, кто это. Морочник. Не самый опасный слуга Глубины, но неприятный. Морочники умели принимать облик некоторых животных, чтобы человек сам подошёл ближе. Того, кто попадался на обман, они могли подчинить своему мороку. Насколько именно — записи расходятся. Я никогда не проверял. В настоящем облике морочник был человекообразным, но сильно сутулился из-за слишком длинных рук. Голова вытянутая, почти яйцевидная. Колени постоянно согнуты. Пальцы длинные, ступни непропорционально большие. Вдоль позвоночника у него рос ряд острых пластин. По старым записям, морочник мог вырвать одну такую пластину и использовать её как шип, через который и передавался его морок. Твари эти быстры, хитры и превосходно лазают по деревьям. Поэтому следить нужно не только за кустами. Иногда полезнее смотреть наверх. Морочников вместе со сквозниками чаще всего использовали как соглядатаев Глубины. Хотя сквозник был куда менее опасен. Зато, пожалуй, быстрее любого существа, которое мне доводилось встречать. Увидеть его почти невозможно. Лишь когда он сам остановится. А останавливаться перед чужими он не любит. Чаще всего понимаешь, что сквозник прошёл рядом, только по внезапному порыву воздуха там, где секунду назад не было никакого ветра. Оттого и прозвали их сквозниками. Старые описания утверждают, что внешне они отдалённо похожи на морочников, но ноги у них устроены иначе — длинные и чрезвычайно быстрые. На голове растёт рог, вдоль спины тоже идут пластины, но они не несут морока. Ещё страннее другое. Сквозники будто понимают любую человеческую речь и могут кое-как отвечать почти на любом языке. И при этом у них нет рук. Откуда всё это известно, если увидеть сквозника почти невозможно? Из старых записей. А кто первым записал — вот этого я уже не знаю. Лично я ни морочников, ни сквозников особенно не боялся. Но они редко приходят без причины. Соглядатай страшен не сам по себе. Страшно то, кому он понесёт весть. Или кто идёт следом за ним. Я вынул Серый Клык и воткнул его остриём в землю перед собой. Старые знаки на клинке тускло блеснули в огне. Когда я снова поднял глаза, двух жёлтых огоньков уже не было. Через некоторое время успокоился Цок. Потом перестал тревожно переступать и второй конь. Значит, хотя бы на время за нами наблюдать перестали. Я снова достал писанку. Записал события дня. Потом взялся за рисунок корневика. С его перепутанными жилами, длинными руками и корнями вместо ступней он выглядел настолько нелепо, что я невольно усмехнулся. Странное дело. Несколько часов назад эта тварь едва нас обоих не убила. А на пергамене выглядела почти смешно.
Глава 12
Воскресенье, 25 июня 6574 года от сотворения мира
Если бы каким-нибудь чудом мне удалось той ночью по-настоящему уснуть, Всеслав всё равно проснулся бы раньше меня. Я ещё дремал на поняве, укрывшись корзном, когда князь поднялся так бодро, словно и не ложился. Ни зевка, ни обычного утреннего проклятия. Встал на ноги и пнул меня почти так же, как обычно пинал его я.
— Поднимайся, поп, — сказал он серьёзно. — Рассвело уже. Сколько можно спать? Хватит глаза продирать, вставай.
Я уставился на него. Нападение Дива я ожидал скорее, чем такого.
— Ты вообще спал?
— Глаза не сомкнул.
— Тогда всё понятно.
— Ничего тебе не понятно, — буркнул Всеслав. — Никогда ещё так не нервничал. Вчера, когда увидел, что мой меч корневику едва кору поцарапал, до меня наконец дошло, насколько я беспомощен против таких тварей. Не успокоюсь, пока не доберусь до Первого Стяга.
— Насчёт Дива хотя бы не тревожься. Твой меч его возьмёт.
Князь немного оживился.
— Возьмёт?
— Должен.
— Уже лучше... Да.
Он помолчал.
— Но всё равно мне как-то не по себе.
Мы быстро собрались и повели коней вверх по длинному склону. Вокруг стояла тишина. Внизу, в лесистых ложбинах, ещё держался утренний туман, местами скрывая деревья почти до самых крон. Солнце пока пряталось за соседней грядой, и на нашей стороне лежала прохладная тень. Подъём был не столько крутым, сколько долгим. Земля постепенно уходила вверх, то выравниваясь на коротких площадках, то снова поднимаясь. Под ногами попадались крупные серые валуны, кое-где из склона выступали их округлые бока, принесённые сюда ещё древним льдом. Между ними росли сосны, ели и берёзы, а там, где лес редел, склон покрывала высокая трава. Мы шли не спеша, ведя коней в поводу. Только когда поднялись достаточно высоко, солнце перевалило через соседнюю гряду и наконец пригрело нам спины. После утренней прохлады ощущение было настолько приятным, что сил словно прибавилось. А когда мы вспомнили, что с верхней части высоты наконец должны увидеть озеро с плавающими островами и тем самым добраться до конца этой части дороги, настроение стало совсем хорошим. Можно было подумать, будто мы идём не к логову огромного крылатого хищника, а выбрались на прогулку в хороший летний день. Небо мы, конечно, всё равно высматривали. Ни птицы. Ни крика. Ни взмаха крыльев. Может, подумалось мне, Дива уже нет? Сколько лет он жил здесь — никто толком не знал. Может, ушёл в другие места. Может, погиб. Может, всё-таки нашёлся охотник, которому однажды слишком сильно повезло. Чем выше мы поднимались и чем дольше ничего не происходило, тем охотнее хотелось верить именно в это. До полудня оставалось ещё немало времени, когда лес наконец начал редеть. Последние деревья остались позади, и мы вышли на широкую открытую макушку гряды. Среди травы лежали большие валуны, рос редкий кустарник, а дальше поверхность постепенно понижалась в другую сторону. Высота Дива господствовала над окрестными лесами. Отсюда земля лежала вокруг словно раскрытый свиток: одна лесистая гряда сменяла другую, между ними темнели сырые низины, блестели речки и небольшие озёра, а кое-где над деревьями поднимались светлые полосы лугов. Приятное чувство — стоять выше всего вокруг и смотреть вдаль. В такие минуты совсем не хочется снова спускаться. Всеслав первым увидел озеро.
— Там!
Я подошёл. Далеко внизу, в широкой лесистой котловине между грядами, темнело озеро. Почти правильный круг воды со всех сторон обступал лес. Местами над низинами ещё держалась утренняя дымка, и дальний берег будто растворялся в ней. Отсюда нельзя было разглядеть ни островов, ни самого Первого Стяга, но нам хватило и этого. Мы оба невольно улыбнулись. Первый Стяг был совсем близко. По крайней мере, тогда нам так казалось. Див оказался ещё ближе. Тень скользнула по траве прежде, чем я успел поднять голову. Он рухнул сверху почти беззвучно. Мгновение — и сильный удар сбил Всеслава с ног. Князь покатился по траве, а Див опустился рядом и сразу прижал его к земле коленом, одной рукой удерживая за плечо. Теперь я впервые увидел это существо совсем близко. Телом Див почти не отличался от очень крупного человека. Высокий, широкоплечий, с могучей грудью и длинными сильными руками. Ноги тоже были человеческими, хотя ступни казались непривычно большими и цепкими. За спиной, от лопаток, росли два огромных крыла. Сложенные, они поднимались выше плеч и почти касались земли; расправленные же, должно быть, закрывали бы человека целиком. Но голова была птичьей. Огромная голова хищной птицы сидела на человеческих плечах так естественно, что именно это пугало сильнее всего. Крупные тёмные глаза смотрели внимательно и разумно. Тяжёлый загнутый клюв был достаточно велик, чтобы одним ударом разбить человеческий череп. Перья покрывали голову и шею, а ниже постепенно сходили на нет, уступая обычной коже. От висков назад тянулись более длинные жёсткие перья, придавая Диву ещё более грозный вид. Крылья он держал полураскрытыми, удерживая равновесие после стремительного падения. Всеслав лежал под ним совершенно неподвижно. Кони наконец опомнились. Цок рванул в одну сторону, княжеский конь — в другую. А я бросился вперёд, держа яйцо обеими руками.
— Хозяин высоты! — закричал я. — Не убивай этого человека! Он спас твоё яйцо от корневика! Вот оно! Мы принесли его тебе!
Див повернул голову набок, как делают птицы, когда рассматривают что-то непонятное. Посмотрел на меня. Потом на яйцо. Его клюв медленно открывался и закрывался от тяжёлого дыхания. Я слышал немало историй о разуме подобных существ. Теперь оставалось надеяться, что хоть половина из них правдива. Мне показалось, что прошла целая вечность. Я стоял перед Дивом с яйцом в руках и прекрасно понимал, что он может одним движением расправиться и со мной. Жало было при мне. Я мог попытаться отскочить, выхватить пращу и ударить первым. Вероятно, белого снаряда хватило бы. Но я не хотел. Вблизи Див оказался ещё прекраснее, чем я представлял. В нём было такое спокойное достоинство, такая сила, какой я прежде не видел ни в одном живом существе. И мне стало жаль даже мысли о том, чтобы причинить ему вред. Если древнее предание лесного народа хоть в чём-то право и когда-то подобные существа действительно сражались рядом с людьми, я мог понять, почему старые сказители говорили о них с таким восхищением. Наконец Див отступил. Всеслав тут же откатился в сторону, потом вскочил и отошёл подальше. Он был весь в пыли, одежда помялась, но сам остался цел. Я осторожно приблизился ещё на несколько шагов. Мне ужасно хотелось прикоснуться к Диву. Но на этот раз здравого смысла во мне оказалось больше, чем любопытства. Я положил яйцо на траву перед ним и отступил.
— Велена и Ясена из Потаённого бора передают тебе привет, — сказал я. — И они, и мы рады вернуть то, что у тебя украли.
Див посмотрел сначала на меня, потом на Всеслава. После этого осторожно подхватил яйцо. Крылья распахнулись. Удар воздуха был такой силы, что мы оба едва удержались на ногах. Див взмыл вверх с громким торжествующим криком. Вот это было зрелище! Огромные крылья будто сами толкали воздух вниз. Через несколько мгновений он уже летел над лесами к дальней белёсой гряде, где, наверное, и находилось его настоящее гнездо. Я дрожал от восторга. Всеслав — от страха. Впрочем, у него причин для дрожи было больше: ещё недавно он лежал под ногами Дива.
— Ты цел, княже? Отдохнуть хочешь?
Всеслав долго смотрел вслед улетавшему существу.
— Цел... Но не скажу, что мне хорошо.
Голос у него был какой-то непривычный.
— Никогда ещё смерть не была так близко, Гавриил.
Он перевёл дыхание.
— И я испугался.
— А давай назовём эту высоту Трусовой горой? — предложил я. — Кажется, ей подходит больше, чем «высота Дива».
Всеслав даже не выругался. Только кивнул, будто сил на ответ у него не осталось. Через некоторое время сказал:
— За эти дни с тобой я уже сбился со счёта, сколько раз мог погибнуть.
— Настоящий герой.
Он покосился на меня.
— Это ты меня успокаиваешь?
— Готовлю к будущему. Станешь хранителем — жизнь у тебя всегда будет висеть на нитке.
Я похлопал его по плечу.
— Зато нитка будет крепкая. Как ремень Жала.
Всеслав не оценил шутки. Я пошёл искать коней. Они обнаружились в сотне шагов от нас и теперь как ни в чём не бывало щипали траву. Цок особенно старательно делал вид, будто никуда не убегал. Всеслав вскоре подошёл следом. Несколько раз он всё-таки оглянулся туда, куда улетел Див. Мы выбрали склон, по которому удобнее было спускаться к озеру, и двинулись на юг по голой гряде. Ниже она постепенно изгибалась полукругом, уходя к лесу, а потом круто падала в сторону воды. Мы рассчитывали добраться вниз ещё до темноты. И, надеясь, что уж теперь-то сюрпризов больше не будет, ускорили шаг. На этот раз надежда оправдалась. Мы быстро спустились к лесу, потом прошли вдоль гряды и вскоре оказались над самым озером. Последний склон был голым и каменистым.
Больше всего я боялся за коней. Стоило одному из них сломать или серьёзно повредить ногу — и наше положение стало бы очень скверным. Поэтому спускались широкими петлями, выбирая места, где под ногами меньше осыпался камень. Часто останавливались. И каждый раз смотрели вниз. Озеро становилось всё ближе. Странным оно казалось уже из-за одной формы. Почти совершенный круг, словно кто-то когда-то вырезал в земле ровную чашу и наполнил её водой. Если старые рассказы были верны и сюда действительно выходили воды Подземной реки, то опасность скрывалась не только в Чёрном Змее. О Подземной реке я тогда знал уже достаточно. Согласно записям, её ледяная вода проходит через множество мест нижнего мира и кое-где выходит близко к поверхности. Если верить старым путевым заметкам, по ней можно было бы идти много дней, прежде чем добраться от одного известного перехода до другого. Мне довелось увидеть часть её русла своими глазами, когда я был в Глубине. Но об этом расскажу тогда, когда очередь дойдёт до моего пленения. Пока достаточно сказать: одна мысль о такой воде заставляла меня держаться от озера подальше.
Само озеро оказалось небольшим — меньше тридцати саженей поперёк. Поверхность совершенно спокойная. Вода почти чёрная. Дна не видно даже у берега. Посреди озера плавал островок с десятком деревьев и густым кустарником. Как назло, ветра не было. Поэтому остров стоял почти неподвижно. Рядом виднелись ещё несколько совсем маленьких — по два-три шага шириной. Нельзя было разобрать, есть ли на большом острове каменное основание, о котором рассказывала Велена: деревья скрывали середину. Сердце у меня забилось быстрее. У Всеслава, судя по всему, тоже. Он так ускорил шаг, что несколько раз едва не поскользнулся. Когда мы обернулись, высота Дива уже скрывалась облаками, а мы находились далеко внизу, почти у подножия. Лишь к позднему полудню добрались до места примерно в двух сотнях шагов над водой. Там нашлась небольшая рощица и ровная площадка. Место нам сразу понравилось. Достаточно далеко от озера. Но само озеро видно как на ладони. Отсюда особенно хорошо различалась светлая полоса его берега. Мы оставили коней и поклажу наверху и решили осторожно спуститься без них, чтобы осмотреться. Внизу всё было спокойно. Даже слишком спокойно. Тёмная вода лежала совершенно неподвижно, будто в ней ничего не могло жить. Мы вошли в лес, окружавший озеро. Шли медленно. У меня в руке было Жало. Всеслав держал меч. Он уже знал, насколько мало этот клинок может значить против некоторых нелюдей, но с оружием всё равно чувствовал себя увереннее. Мы двигались параллельно, примерно в десяти шагах друг от друга. Несколько шагов. Остановка. Слушаем. Тишина. Ещё несколько шагов.
Чем ближе становилась вода, тем медленнее мы шли. Между стволами уже виднелась открытая полоса берега. Вот там начиналось самое опасное место. В густом лесу крупному существу было бы трудно двигаться быстро. На голом берегу прятаться было негде. Наконец мы подошли настолько близко, что стали больше стоять и слушать, чем двигаться. Сердце колотилось. Казалось, даже лес должен слышать. Что-то внутри подсказывало мне: дальше нельзя. Надо оставаться среди деревьев. Я остановился. Всеслав тоже. И тогда мы наконец поняли, почему берег казался сверху таким белым. Это были не камни. Повсюду лежали кости. Останки лесных зверей. Домашнего скота. И людей. Среди них виднелись человеческие черепа. Светлая полоса, которую мы приняли за каменистый берег, на самом деле состояла из бесчисленных останков тех, кто когда-то слишком близко подошёл к воде. Сколько их было, я даже не пытался определить. Достаточно сказать: если бы мы вышли из леса, пришлось бы буквально шагать среди костей.
Я поднял руку и показал Всеславу: дальше не идём. Некоторое время мы просто осматривались. На противоположной стороне, под склоном, где находилось наше будущее ночлеговище, деревьев росло меньше. Там хорошо просматривалась широкая полоса поваленного леса. Кто-то очень большой неоднократно выходил из воды и двигался вдоль берега. Чёрный Змей. Я встречал в Глубине водных существ, чем-то похожих на него. Но потому и знал, что сходство здесь ничего не доказывает. Некоторые были похожи на огромных ящеров, другие — на змей, третьи вообще плохо укладывались в знакомые названия. Одни имели одну голову, в старых рассказах упоминались и многоголовые твари. Людские сказки охотно приписывают таким чудовищам огонь и полёт. Из того, что видел я, большинство ничего подобного не умело. Зато многие прекрасно чувствовали движение воды, хорошо слышали и обладали такой шкурой, что обычное копьё или меч почти не брали её. Но наш Чёрный Змей мог оказаться совсем иной природы. Велена предупреждала об этом. Он был древним. Жил здесь очень давно. И считал Первый Стяг своим. Этого мне хватало. Я не собирался проверять на собственном теле, насколько он похож на тех существ, которых я встречал прежде. Мы посмотрели на большой остров. Теперь между стволами и кустами действительно можно было разглядеть каменное основание. Вот оно. Но и только. Что лежало на нём или под ним, увидеть отсюда было невозможно.
Всеслав словно перестал дышать. Столько дорог. Столько странных встреч. Пророчество. Язвено. Ряд. Потаённый бор. Велена. Древень. И теперь оружие, ради которого всё это начиналось, находилось всего в нескольких десятках шагов. Князь невольно сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Я сразу заметил. Показал рукой: назад. Всеслав раздражённо махнул. Хотел ещё посмотреть. Солнце между тем уже клонилось к лесу. Оставаться здесь после темноты я не собирался. Я снова показал наверх, туда, где мы оставили вещи. На этот раз князь нехотя кивнул. Признаюсь, мне стало значительно легче, когда мы повернули к склону. До лагеря поднимались молча. Собрали сухие ветки. Разожгли огонь. Темнота постепенно спустилась на озеро, и вскоре его чёрная поверхность совсем слилась с ночью. Всеслав сидел у огня и жевал последний кусок вяленого мяса.
— Здесь точно безопасно?
Он всё время смотрел вниз.
— Насколько вообще можно быть в безопасности рядом с таким озером.
— Гавриил.
— Мы на высоте. Чёрному Змею сюда подниматься неудобно. Крупным водным тварям тяжело на крутом склоне. Если будем осторожны, он, возможно, даже не узнает, что мы здесь.
— Очень обнадёживает это твоё «возможно».
— Другого нет.
Всеслав доел мясо.
— И что теперь?
— Ждём.
— Чего именно?
— Либо увидим самого Чёрного Змея, либо дождёмся ветра, который пригнал бы большой остров к берегу.
— А если остров подойдёт, а потом ветер снова унесёт его на середину?
— Значит, будем ждать следующего раза.
Князь уставился на меня.
— Сколько?
— Сколько потребуется.
— День?
— Возможно.
— Два?
— Возможно.
— Неделю?
— И это возможно.
Он выругался.
— Другого пути нет, княже. Мы останемся здесь, пока ты не получишь Первый Стяг.
Я бросил ветку в огонь.
— Или пока сами не станем частью того берега.
Всеслав скривился.
— Я свои кости здесь оставлять не собираюсь.
— Хорошее решение.
— Ты убьёшь эту тварь своим Жалом.
Я посмотрел на озеро.
— Если представится возможность.
— Представится.
— Ты сейчас меня убеждаешь или себя?
— Тебя. Себя я уже убедил.
— Тогда всё просто.
Некоторое время мы молчали. Потом Всеслав потрогал мешок с припасами.
— Еда заканчивается.
— Знаю.
— Осталось немного старой лепёшки и твёрдый сыр.
— Завтра схожу на охоту.
— Один?
— Один из нас всё время должен наблюдать за озером.
Я кивнул вниз.
— Нам прежде надо увидеть Змея. Понять, выходит ли он на берег. Как двигается. Когда появляется. Где прячется. Только потом решать, как его обмануть или убить.
— То есть опять ждать.
— Именно.
— И ждать ветра.
— И ветра.
Всеслав вздохнул.
— А если просто доплыть до острова?
Я посмотрел на него.
— Даже если Чёрный Змей завтра сам умрёт от старости, я в эту воду не полезу.
— Настолько плохо?
— Настолько.
— Что там ещё водится?
— Не знаю всего.
— Прекрасно.
— Зато знаю достаточно. Чёрный Змей — крупнейшая опасность в этом озере. Но далеко не единственная.
Я указал на чёрную воду.
— Есть существа, которые схватят пловца снизу прежде, чем он поймёт, что вообще оказался рядом с ними. И если вода действительно связана с Подземной рекой, я не стану проверять, кто ещё способен выйти сюда из Глубины.
Всеслав посмотрел на остров.
Потом опять на меня.
— Значит, действительно можем проторчать здесь долго.
— Можем.
— Ненавижу ждать.
— Я заметил.
Когда луна поднялась над высотой Дива, мы оба снова уставились на озеро. Лунный свет хорошо освещал склон, лес и даже часть берега. А вода оставалась неподвижной. Ни круга. Ни всплеска. Ни движения. Мы долго сидели молча, надеясь хотя бы мельком увидеть Чёрного Змея. Ничего. Наконец Всеслав лёг на поняву.
— Может, в этом озере вообще уже ничего нет.
Сказал он это скорее себе, чем мне. Через несколько минут уже спал. Я продолжал смотреть вниз. Потом луна ушла за склон позади нас. Озеро снова погрузилось во тьму. Ночь была тихая. И совершенно безветренная. Как же медленно идут такие часы. Каждая следующая ночь кажется длиннее предыдущей. Иногда даже писанка не помогает. Я достал её всё-таки. Начал рисовать Дива. Крылья. Тяжёлый клюв. Могучее тело. И на какое-то время мысли мои сами собой вернулись к утренней вершине. Я представил, каково это — лететь. Наверное, тогда весь мир лежит перед тобой как на ладони. Или даже помещается в кулаке.
Глава 13
Понедельник, 26 июня 6574 года от сотворения мира
Весь день ушёл на то, чтобы устроить стоянку для долгого ожидания. Что-то подсказывало нам: быстро отсюда не уйдём. Поэтому решили обжиться хотя бы настолько, насколько можно обжиться на голой возвышенности над озером. Между двумя деревьями я натянул край походного полотна, два других угла закрепил у земли, чтобы, если пойдёт дождь, вода стекала по ткани, а не нам за шиворот. Натаскали дров, расчистили место вокруг костра, подложили под понявы сухого лапника. И всё это время одним глазом следили за озером. А оно будто нарочно лежало мёртвое. Ни всплеска. Ни волны. Ни даже ветерка. Всеслав остался наблюдать, когда я отправился на охоту. С Жалом охота была делом нехитрым, так что уже в первый день я вернулся с тремя зайцами и парой рябчиков. Птиц взял под вечер, когда они устраиваются на ночлег и становятся менее осторожны. По дороге набрал грибов — столько, что пришлось завернуть их в полу рубахи. Когда я вернулся с добычей, Всеслав потёр руки. Есть ему хотелось изрядно. Готовить князь, как оказалось, умел примерно так же хорошо, как терпеливо ждать, поэтому следил за мной с неподдельным интересом. Я разделал зайцев, ощипал птицу, мясо нарезал. Рябчиков насадили на прутья над огнём, зайчатину сложили в железный котелок, который Цок таскал для меня уже не первый год. Я подвесил котелок над костром, добавил грибы, соль, дикий чабрец, лук, черемшу и несколько раздавленных ягод можжевельника. Всеслав прихлёбывал оставшийся от Мирослава хмельной мёд и одобрительно поглядывал на мои труды.
— А ты, инок, оказывается, ещё и стряпать умеешь. Гляди-ка, и травы у тебя припасены. Опасный человек. Обо всём думаешь. Бедный Цок — чего только ему ради тебя таскать не приходится.
Время мы убивали разговорами о пути и об испытаниях, которые встречаются на нём не всегда там, где ждёшь. Но разговор разговором, а глаза наши то и дело возвращались к воде. Озеро не шевелилось. Мы перебрали, наверное, десяток способов одолеть Чёрного Змея. Толку от этого было немного. Мы ещё ни разу не видели его самого и не знали, как он охотится, когда выходит из воды и выходит ли вообще. Я знал о подобных тварях куда меньше, чем хотел показать Всеславу, а о существе, которое жило именно в этом озере, — почти ничего. Так прошёл день. Наутро Всеслав не выдержал и сам ушёл на охоту, оставив меня стеречь воду. И опять ничего. Ни волны. Ни ветра.
— Пустое оно, это озеро, — ворчал князь вечером. — Будь там хоть что-нибудь, давно бы показалось.
На третий день я едва удержал его от того, чтобы спуститься вниз и вплавь добраться до острова. Всеслав уже уверил себя, что озеро пусто, а мы только попусту тратим время.
— У меня в Полоцке люди готовятся неизвестно к чему, вести идут одна хуже другой, с Новгородом и Ярославичами всё висит на волоске, а мы с тобой сидим здесь, будто на гулянье вышли! Смотрим на воду третий день. Нет там ничего!
На четвёртый день мы уже ругались. Он обвинял меня в пустой трате времени. Я его — в том, что терпения у него меньше, чем у голодного щенка. Наконец Всеслав вернулся к своей любимой песне:
— Вместо того чтобы быть со своими людьми и думать, что делать дальше, я сижу на горе с полоумным иноком и глазею на лужу! Что мне в голову пришло идти за тобой? Будто мне разум вышибли. Мог бы ты сам дальше возиться со своими тварями, а меня отпустить к людям!
Он уже занёс ногу, собираясь пнуть мой котелок, но вдруг застыл. Я проследил за его взглядом. К воде вышла косуля. Я вскочил. Мы оба замерли. Животное спускалось осторожно. Останавливалось, слушало, снова делало шаг. Видно было, что место ему не нравится. Но жажда — плохой советчик и для зверя, и для человека. Косуля дошла до самой воды, опустила голову и стала пить. Мы не дышали. Сейчас. Если в озере что-то есть — сейчас. Косуля сделала несколько глотков, подняла голову, осмотрелась. Ничего. Снова наклонилась. Попила ещё. Осмелела. Прошла немного вдоль берега и опять остановилась у воды. Всеслав в раздражении развёл руками.
— Вот! Что я тебе говорил? Видишь? Нет там ничего.
Я уже открыл рот, чтобы ответить: «Может, ты и прав», — когда озеро взорвалось. Из воды метнулось огромное тёмное тело. Волна ударила в берег и докатилась до деревьев. Косуля даже не успела уйти. Мы увидели длинную голову, огромную пасть и один рог над лбом. Всё произошло в одно мгновение. Зверь исчез, а Чёрный Змей поднялся над водой ещё выше. Мы с Всеславом стояли как вкопанные. Теперь стало понятно, отчего люди могли рассказывать про крылья. По бокам огромного тела двигались широкие сильные плавники. Издали их и впрямь можно было принять за сложенные крылья. Голова была размером с быка. Туловище — толщиной со старый дуб. Тяжёлая чешуя вокруг шеи и головы лежала крупными тёмными пластинами. Глаза находились высоко, почти наверху головы. Из широких ноздрей с шумом вырывался воздух. Сколько в нём было длины, сказать трудно. Не меньше десяти саженей, а может, и больше: значительная часть тела всё время оставалась под водой. Через несколько мгновений всё кончилось. Змей ушёл в глубину так же внезапно, как появился. Вода ещё долго ходила тяжёлыми волнами. Большой остров качнуло совсем немного. Всеслав не шевелился. Я посмотрел на него.
— Ну что, княже? Раздевайся да плыви. Ты ведь собирался.
Он медленно повернул ко мне голову.
— Чтоб тебя, Гавриил... Что это такое?
Я промолчал.
— Такое и вправду живёт под этим небом? Чем его убить? Что мы вообще можем ему сделать?
Всеслав снова посмотрел на озеро.
— Ты видел, сколько там останков? Может, привести людей?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда здесь станет больше костей.
Он нахмурился.
— Значит, сами?
— Сами. Надо придумать, как его выманить.
— Я к берегу не пойду. Сиди здесь и стреляй в него из своей пращи, пока не попадёшь.
— Чтобы стрелять, мне надо заставить его показаться.
— И как ты это собираешься сделать? Только не говори, что я должен встать у воды и плескаться ногами.
Всеслав задумался.
— А если дать ему приманку? Кабана. Оленя. Что-нибудь крупное. Он вылезет — ты стреляешь.
— Можно попробовать.
— Вот и хорошо.
— Осталось только добыть приманку.
Князь некоторое время смотрел на лес.
— До ближайшего жилья далеко. Значит, придётся брать зверя. Кабана или косулю. И тащить к воде.
Потом посмотрел на меня.
— Ты потащишь.
— Я?
— Ты.
— А кто стрелять будет?
— Тоже ты.
— И как ты себе это представляешь?
— Пращу в зубах держи.
Я уставился на него.
— Не болтай ерунды. Ты видел, как оно бросилось? Косуля ничего понять не успела.
Повисло молчание. Оба мы прекрасно понимали, кто будет тащить приманку. И кого будут ждать у воды. Всеслав тяжело вздохнул. Мне самому план не нравился. Даже слишком прост. Кто-нибудь из тех, чьи останки лежали на берегу, наверняка уже пробовал нечто подобное. Возможно, у них были планы куда умнее нашего. Успокаивало меня только Жало. Если белый снаряд попадёт куда надо, второй попытки Змею может и не понадобиться.
— Ладно, — наконец сказал Всеслав. — Всё лучше, чем сидеть здесь сложа руки.
Решили на следующий день добыть крупного зверя. Остаток дня мы потратили на выбор места. Нашли подходящий спуск прямо под стоянкой. Оттуда тушу можно было скатить почти к самой воде. Всеславу оставалось бы подтащить её ещё немного, а я мог прятаться выше, достаточно близко для выстрела. Князь особо настоял, чтобы я сидел не слишком далеко.
— Раз уж меня собираешься подсовывать этой твари под нос, ты тоже не прячься за три холма.
Пришлось согласиться. В ту ночь Всеслав долго ворочался. План был прост, но оттого не становился менее опасным. Лишь когда набежали облака и закрыли луну, князь наконец заснул. Я ещё долго сидел у костра. В глухую пору ночи со стороны озера донёсся плеск. Я насторожился. По воде двигалось что-то большое. Чёрный Змей плыл у поверхности. Куда? И насколько высоко он способен подняться по склону? Я убеждал себя, что такое огромное водное тело не полезет к нашей стоянке. Но всё же взял Жало и сел так, чтобы видеть край спуска. Внизу послышался тяжёлый шум. Змей выбрался из воды. Потом — треск дерева. Он полз по суше. В темноте ничего нельзя было различить. Спускаться туда означало добровольно сунуть голову ему в пасть. Мы в такой тьме не видели дальше вытянутой руки, а уж как видел он — одному Богу известно. Шум постепенно удалялся. Потом стих. Далеко Змей не ушёл. До самой зари больше ничего не происходило. Перед рассветом снова донёсся треск, затем шум воды. Он вернулся в озеро. Я сидел в недоумении. Что он делал на суше? Куда ходил? Когда утром я рассказал об этом Всеславу, тот заметно побледнел.
— Он мог ночью подняться сюда и сожрать нас обоих.
— Мог.
— И ты говоришь это так спокойно?
— А как ещё?
— Ты вообще ночью караулишь или дремлешь, монах? Если хочешь спать — разбуди меня! Только не усни так, чтобы потом мы оба уже не проснулись.
Я махнул рукой и ушёл на охоту. Иногда мне кажется, что кто-то наверху особенно любит потешаться над людьми. Стоит человеку отчаянно чего-нибудь захотеть — и именно этого он не получит. Ветра не было. Зверя — тоже. За целый день я не встретил ничего подходящего. Вернулся с пустыми руками. Всеслав встретил меня руганью. Каждый новый день означал ещё одну ночь у озера и ещё несколько часов неизвестности. А хуже ожидания мало что бывает. Когда движешься — кажется, будто что-то делаешь. Когда стоишь на месте — начинаешь думать. И вот это бывает куда опаснее. Следующей ночью Всеслав просыпался несколько раз и проверял, не заснул ли я.
— Да спи ты уже, — ворчал я. — Я сегодня глаз не сомкну.
Он смотрел на меня с подозрением. Под конец усталость всё-таки взяла своё, и князь захрапел. Я достал записи и устроился ближе к огню. Не успел написать много, как с озера снова донеслось плесканье. Опять облака. Опять нет луны. Я подошёл к краю склона. Слышал, как Змей плывёт. Потом — как выходит на берег. Потом всё стихло. Я долго стоял в темноте. Что он там делает? Куда ходит каждую ночь? Спуститься? Нет. Даже мне порой хватает ума. Я вернулся к костру. Через долгое время послышалось его возвращение. Вскоре восток начал светлеть. Когда рассвело достаточно, я осмотрел местность сверху, но ничего не увидел. Утром оставил Всеслава у озера и опять пошёл на охоту. С северо-запада тянулись тяжёлые облака. Было душно. Пахло дождём. Я молился хотя бы о ветре: если он подгонит остров к берегу, половина нашей беды решится сама. Ближе к полудню мне наконец повезло. Я взял косулю, уложил её поперёк спины Цока и вернулся. Всеслав увидел добычу и сразу оживился. Ждать больше не стали. Спуск под стоянкой был крутой. Мы пустили тушу вниз, и она сама скатилась почти до воды. Оставалось подтащить её всего несколько шагов. Я устроился на склоне, шагах в двадцати выше берега, и вложил в Жало один из белых снарядов. Всеслав медленно спустился. Он всё время смотрел на воду. Та лежала спокойно. Князь ухватил косулю и потащил. Ещё шаг. Ещё. Он столкнул переднюю часть туши в воду и бросился назад. Озеро вздыбилось. Чёрный Змей вылетел на берег. Но на приманку даже не посмотрел. Он шёл прямо на Всеслава. Волна ударила в склон. Вода сбила нас обоих с ног. Меня понесло вниз. Всеслав карабкался вверх, но мокрый камень стал скользким. Он сорвался и съехал обратно. Змей тоже не мог хорошо удержаться на крутом берегу, однако собрал длинное тело и поднял переднюю часть. Пасть раскрылась. Тёмная чешуя вокруг шеи встала дыбом. Я кое-как остановился в нескольких шагах ниже Всеслава и натянул Жало.
— Гавриил! — заорал князь. — Если собирался помогать, сейчас самое время!
Змей заметил меня. И Жало. Он оказался далеко не безмозглой тварью. В последний миг дёрнулся в сторону, стараясь уйти обратно в воду. Я отпустил ремень. Жало свистнуло. Белый снаряд прошёл мимо головы и ударил в правый плавник. Змей страшно взревел и рухнул обратно в озеро. Вода потемнела вокруг него. Через мгновение он исчез. Я уже вкладывал следующий снаряд. Всеслав дополз до меня и сел прямо на мокрый камень. Несколько мгновений не мог ничего сказать. Только качал головой. Оба мы промокли насквозь. Вода была ледяная, будто её только что вытащили из глубины земли. Я вспомнил Подземную реку и решил не размышлять о том, что ещё может жить в этом озере.
— Наверх, — сказал я. — Сейчас же.
Мне было особенно досадно из-за белого снаряда. Он ушёл вместе со Змеем. Сколько бы ни было в нём силы, со дна такого озера я его уже не достану. Мы вернулись в лагерь и сняли мокрую одежду. Сверху было видно: косуля исчезла. Кто именно утянул её под воду, гадать не хотелось. Всеслав сидел у костра молча. Потом сказал:
— Ещё немного — и он бы меня схватил.
Я кивнул.
— Кажется, я никогда так не пугался. Даже Див... нет, там было иначе. Знаешь, Гавриил, с человеком в бою легче. Каким бы он ни был. У него две руки, две ноги, меч. Ты хотя бы понимаешь, чего ждать. А это...
Он замолчал.
— Это страшно.
— Знаю.
— Что теперь?
Я посмотрел на озеро.
— Теперь мы знаем, что он умён. Он видел нас всё это время. Косуля была приманкой не для него. Он решил, что приманкой будем мы.
Всеслав мрачно усмехнулся.
— Умная тварь.
— И очень старая.
— Значит, больше так не делаем.
— Не делаем.
— Я знаю, что делаем.
— Что?
— Собираемся и уходим.
— Без Первого Стяга я отсюда не уйду.
Он выругался. День был жаркий, одежда быстро высохла. До вечера мы сидели молча. Ни одна новая мысль нас не посетила. Остров тоже будто насмехался: не приблизился ни на шаг. К вечеру тучи сгустились. Это немного подняло настроение. Если придёт ветер, остров может наконец подойти к берегу.
— Может, под дождём проберёмся, — сказал Всеслав.
— Может.
— Или ночью.
— Может.
Мы перебирали один план за другим. И каждый упирался в одно слово: «Но». А перед глазами всё время вставала раскрытая пасть Чёрного Змея. Есть зрелища, которые человек особенно хорошо видит именно тогда, когда закрывает глаза. Ночью всё повторилось. Плеск. Выход на берег. Шум в лесу. Потом тишина. Перед рассветом Змей вернулся. Ночь была совсем тёмная. Дождь чувствовался уже в воздухе. Стало так холодно, что пришлось накинуть свиты. А потом задул ветер. Я от радости растолкал Всеслава. Он даже ругаться не стал. Вскочил и сразу принялся соображать, куда погонит остров. Странно устроен человек. О ветре можно не думать годами, а потом вдруг ждать каждого его порыва как милости Божией. Мне пришла и другая мысль. Пока мы сидели у озера, враги не трогали нас. Почему? Потому что ждали. Им не требовалось рисковать своими слугами. Они рассчитывали, что Чёрный Змей сделает всё за них. Но наблюдать за нами они наверняка не перестали. Значит, времени оставалось немного. Рассвет встретили на ногах. Ветер уже стих. Остров оказался всего в двух-трёх саженях от восточного берега. Близко. Но недостаточно. Даже такое расстояние я не позволил бы Всеславу переплывать. Оставалось ждать. И тут я заметил на одиноком камне у воды тёмный след. Кровь. Там Чёрный Змей ночью выходил на берег. Рана от Жала всё ещё давала о себе знать. Мы переглянулись и, забыв про всякую осторожность, поспешили вниз. След уходил от озера к каменистому подножию высоты. Шагах в ста от воды стало ясно: Змей пользовался этим путём не впервые. Деревья вдоль него были давно повалены. Трава почти не росла. Кровавый след тянулся дальше. К входу в пещеру. Он был искусно скрыт между деревьями у самого каменного склона. Несколько стволов рядом лежали сломанными, но деревья перед входом остались целы. Змей каждый раз протискивался между ними так, чтобы не открыть пещеру случайному взгляду. Сам лаз оказался ненамного выше человека. У входа пахло падалью и зверем. Всеслав подтолкнул меня.
— Ты первый.
— Почему я?
— У тебя Жало.
С этим спорить было трудно. Я взял пращу и вошёл. Пещера почти сразу расширялась. Потолок уходил высоко вверх. По стенам виднелись глубокие царапины. Змей сам расширял это место. Рыл, пока не дошёл до голого камня. Зачем?
— Гавриил, — позвал Всеслав из глубины. — Иди сюда.
Он стоял над неглубокой ямой. Вокруг лежали старые кости зверей. Среди них попадались и человеческие. Я подошёл. Дно углубления было выложено ветками и сухой травой. Посреди лежало яйцо. Огромное. Человек не смог бы обхватить его руками. Вот оно что. Логово. Ночной путь Чёрного Змея сразу получил объяснение. Под покровом темноты он выбирался из озера и приходил сюда. До рассвета оставался возле яйца, а потом возвращался в воду. Хранил своё потомство. Меня пробрал холод. Если он вернётся и найдёт нас здесь, выход у нас один. И именно через него придёт Змей. Старые человеческие останки вокруг вдруг тоже стали понятнее.
— Уходим, — сказал я. — Сейчас.
Мы побежали к выходу. Поздно. За проходом уже двигалось огромное тёмное тело. Чёрный Змей вернулся. Мы остановились. Выход перекрыт. В пещере спрятаться негде. Всеслав сжал меч.
— Прорываемся? Кто-нибудь один да выберется.
Он уже приготовился броситься вперёд. Я поднял руку. В жизни опыт обычно покупают болью. Моё тело достаточно хорошо помнило цену некоторых уроков, полученных в Глубине. Я заставил себя думать. Пещера. Узкий вход. Огромная тварь снаружи. Чтобы добраться до нас, ей придётся войти. А войти она сможет только одним способом. Сначала просунув голову. Я достал Жало. Вложил белый снаряд. Натянул.
— Стой за мной.
Всеслав не спорил. Мы ждали. Сначала показалась тень. Потом в проход вошла голова. Даже ожидая её, я едва не отступил. Змей раскрыл пасть. Его рёв ударил по каменным стенам. Два тёмных глаза смотрели прямо на нас. Он понимал, где мы. И, кажется, понимал, что мы нашли яйцо. Я не стал ждать. Жало свистнуло. Белый снаряд ударил точно между глаз. Голова Змея опустилась на камень. Он больше не двинулся. Несколько мгновений мы молчали.
— Ты его убил, — наконец выговорил Всеслав.
Я всё ещё держал Жало.
— Похоже на то.
— Одним выстрелом.
— В этот раз попал куда надо.
Всеслав подошёл ближе, потом снова посмотрел на меня.
— Гавриил... у тебя в руках оружие, которое одним ударом валит такую тварь.
— Первым Стягом, думаю, можно сделать и больше.
Он замер.
— Оно сильнее?
— Велена уверяла, что да.
Князь медленно покачал головой. Ещё мгновение назад нам казалось, что выхода нет. Теперь Чёрный Змей лежал мёртвым в проходе. Мы подошли ближе. Теперь его наконец можно было рассмотреть как следует. Пасть действительно была такой, что человек легко поместился бы в ней. Тёмная кожа и чешуя на голове были грубыми, будто старая древесная кора. Над лбом поднимался длинный рог. Каков был возраст этого существа, я не знал. И не собирался придумывать. Если рассказы Велены хотя бы наполовину правдивы, Змей сторожил остров задолго до нашего рождения. Я осторожно извлёк белый снаряд Жала. Этот хотя бы удалось вернуть. Потом достал Серый Клык. Всеслав посмотрел на меня с подозрением.
— Что ещё ты задумал?
— Рог.
— Зачем тебе рог?
— Мастера лесного народа ценят такие вещи. Велена рассказывала: из рога древних тварей делают рукояти и накладки для оружия. Если, конечно, она не шутила.
Я отделил рог у основания и спустился на землю. Всеслав отодвинулся.
— Не давай его мне.
— А я думал, попросим Велену сделать тебе свирель.
Он посмотрел на меня так, будто впервые всерьёз задумался, не ударить ли монаха.
— Ты совсем разум потерял?
Я рассмеялся. Эхо прокатилось по пещере. Всеслав покачал головой.
— Закончил кривляться? Или тебе ещё что-нибудь от этой твари понадобится?
Я посмотрел на переднюю лапу.
— Понадобится.
— Конечно.
Когти были длинные, крепкие и острые. По рассказам лесного народа, подобный материал годился для наконечников и других вещей, которым обычный металл уступал. Если можно сделать наконечник стрелы, подумал я, то почему не снаряд для Жала? Я забрал несколько когтей с доступной стороны.
— Теперь всё?
— Теперь всё.
— Тогда сам неси своё добро.
Всеслав первым протиснулся мимо неподвижного тела к выходу.
— И быстрее. Здесь дышать невозможно.
На свежем воздухе оба глубоко вдохнули. С севера тянул прохладный ветер. Небо затягивало. До вечера наверняка пойдёт дождь. Всеслав вдруг остановился.
— Яйцо.
— Что яйцо?
— Мы его оставили.
Я оглянулся на пещеру.
— Оставили.
— И?
— Пусть будет как будет. Может, погибнет. Может, выживет. Мы не знаем.
Всеслав ничего не ответил. Мы поспешили к озеру. Теперь, когда Змея больше не было, на берегу стоять оказалось удивительно легко. Остров находился всё там же — в нескольких саженях от нас. Сквозь деревья хорошо просматривалось каменное основание. На нём были вырезаны старые знаки. Сначала мне показалось, что оно пусто. Потом Всеслав увидел слабый металлический блеск внутри. Камень оказался полым. Там лежал Первый Стяг. Князь переступал с ноги на ногу. Сжимал кулаки. Смотрел на остров, будто одним взглядом мог притянуть его к берегу. Наконец не выдержал.
— Я допрыгну.
— Нет.
— Там всего ничего.
— Нет.
— Даже если сорвусь, два взмаха — и я на острове.
— Именно эти два взмаха я и не хочу видеть.
— Змея больше нет.
— Зато озеро осталось.
Он выругался.
— Потерпи ещё немного. Ветер гонит остров к нам.
Я посмотрел на небо.
— И нам всё равно надо убираться отсюда как можно скорее. Те, кто следит за нами, скоро узнают, что Чёрный Змей погиб.
Решили так: Всеслав остаётся у воды. Как только остров подойдёт настолько, чтобы можно было безопасно перескочить, он прыгает. Я тем временем собираю лагерь и привожу Цока и княжеского коня. Я упаковался быстрее, чем когда-либо. Рог и когти Змея тоже привязал к поклаже Цока. Спуск был крутой, поэтому животных пришлось вести медленно. Когда я добрался до берега, солнце уже ушло. Начался дождь. Ветер, как назло, стих. Но остров теперь стоял совсем близко. Пять-шесть шагов воды. Всеслав уже примерялся к прыжку. Когда увидел меня, немного подождал.
— Вместе?
Он был возбуждён, как мальчишка. Ему хотелось оказаться там немедленно. Будто что-то звало его. Может, так и было. Чем ближе становился остров, тем страннее делалось вокруг. Сначала я решил, что дело в грозе. Потом понял: нет. Звуки стали глуше. Воздух словно потяжелел. Руки и ноги налились свинцом. Князь тоже это почувствовал. Он начал озираться. Цок и конь Всеслава стояли неподвижно. Дождь шёл. Но почему-то казалось, что мы слышим каждую каплю хуже прежнего.
— Что происходит? — спросил Всеслав.
— Не знаю.
— Очень полезный ответ.
— Что бы это ни было, оно знает, что ты близко к артефакту.
Он посмотрел на остров.
— Владыка?
— Не обязательно. Может, само место. Может, то, что охраняет реликвию. Стоять здесь хуже.
— Прыгаем?
— Прыгаем.
Всеслав кивнул.
— На три.
Мы приготовились. Двигаться становилось всё тяжелее. Будто к рукам и ногам привязали камни. Что-то удерживало нас. Ждало. Или кого-то ждало. Меня пробрала дрожь.
— И три! — крикнул я.
Всеслав даже не успел понять, куда делись «раз» и «два». Я уже бежал. Он выругался и бросился следом. Я оттолкнулся от берега. И тут произошло странное. Остров будто отодвинулся. Вода подо мной растянулась. Я был уверен, что не долечу. Приготовился рухнуть в озеро. Но ноги ударились о траву. Я повалился вперёд. Земля подо мной прогнулась, будто толстый зелёный ковёр на воде, потом снова поднялась. Всеслав приземлился рядом и едва не врезался в дерево.
— Чтоб тебя, Гавриил! Я думал, мы оба утонем.
Я хотел ответить — и замолчал. Стемнело. Не просто быстро. Мгновенно. Ещё секунду назад был вечер. Теперь вокруг стояла непроглядная ночь. Дождь продолжал падать, но мы почти не слышали, как капли ударяют по воде. Самой воды тоже не было видно. Ни берега. Ни леса вокруг озера. Ничего. За краем острова начиналась пустота. Небо было чёрным, без звёзд. Если это вообще было небо. Ветра не существовало. Ни один лист не двигался. Мы с Всеславом долго стояли, не решаясь сделать шаг. Наконец посмотрели друг на друга.
— Берём и уходим, — сказал я.
Он кивнул. Мы подошли к каменному основанию. Его почти целиком оплетал колючий куст. В темноте он казался живым.
— Осторожно.
Всеслав протянул руку между ветвей. Я только теперь увидел длинные шипы. Поздно.
— Ай!
Он отдёрнул ладонь. На пальце выступила кровь. Мы оба замерли. Несколько капель упали на камень. Знаки вспыхнули. Сначала один. Потом второй. Через мгновение вся поверхность светилась тёплым золотистым светом. Письмо было мне незнакомо. Узкие знаки изгибались, соединялись, расходились, будто строки древней песни.
— Это ты сделал? — спросил Всеслав.
— Очень надеюсь, что нет.
Колючий куст зашевелился. Ветви медленно отступили. Шипы легли. Растение само освободило нам дорогу. Теперь углубление в камне было видно целиком. Мы подошли. Я невольно задержал дыхание. На камне лежало копьё. Длинное. Стройное. Древко было из тёмного дерева с красноватым отливом, гладкое, почти без следов времени. По всей длине шли старые знаки. Наконечник — длинный, узкий, серебристый — казался не выкованным, а выточенным из единого куска неизвестного металла. Под ним, у перекрестья древка, был свёрнут узкий стяг. Тёмная ткань. На ней — старинный знак. Рядом лежала защитная рубаха из узких тёмных пластин, похожих на чешую. Она напомнила мне мою Чешую, хотя работа была другой. Всеслав смотрел только на копьё. Я видел, как изменилось его лицо. Он хотел взять его. И боялся. Наконец повернулся ко мне.
— Ты первый.
— Почему?
— Велена говорила, что чужой не сможет его поднять.
— И ты хочешь проверить это на мне?
— Именно.
— Хороший князь.
— Давай.
Любопытство победило благоразумие. Я протянул руку. Коснулся древка. Холодное. Гладкое. Провёл пальцами по знакам. Ничего. Сжал. Потянул. Копьё не двинулось. Словно его не положили на камень, а высекли вместе с ним. Я попробовал сильнее. Бесполезно.
— Доволен?
Всеслав не улыбался. Теперь настала его очередь. И вот тут князь заколебался. Впервые за всё время, что мы были знакомы, он смотрел на оружие так, словно боялся не оружия — ответа. Он стиснул зубы. Протянул руку. Обхватил древко. Потянул. Первый Стяг поднялся так легко, будто ничего не весил. Всеслав замер. Его глаза расширились. Он медленно поднял копьё выше. Осмотрел наконечник. Древко. Свёрнутый стяг. Провёл большим пальцем по старым знакам. Потом сделал пробный взмах. Оружие послушно легло в руку. Словно было сделано по нему.
— Оно почти ничего не весит, — тихо сказал он. — Гавриил...
Я молчал.
— Смотри.
Он перевёл копьё из одной руки в другую.
— Оно... правильное.
— Очень точное описание.
— Молчи.
Всеслав смотрел на копье так, как человек смотрит на вещь, которую потерял много лет назад и уже перестал надеяться найти.
— Я будто знаю его.
— Ты держишь его впервые.
— Разумом знаю.
Он нахмурился, пытаясь подобрать слова.
— А всё остальное говорит, что нет. Будто я уже держал его когда-то. Будто это мне снилось. Что-то потерянное вернулось на место.
Я вспомнил слова Велены. Язвено. Пророчество. Обряд Ясены. Все дороги, которые привели нас сюда.
— Может, потому оно тебя и ждало.
Всеслав поднял взгляд.
— Что теперь?
Я посмотрел на копьё.
— Теперь ты уже не просто князь.
Он понял прежде, чем я договорил.
— Хранитель?
— Если оно признало тебя — да. По крайней мере, так учили меня.
Всеслав ничего не сказал. Только снова посмотрел на оружие. Потом я наклонился к оставшейся в камне рубахе. Она развернулась в руках и мягко блеснула красноватым светом. Была удивительно лёгкой. Пластины лежали одна на другой, как мелкая чешуя. Материал я не узнал. Не железо — по крайней мере, не обычное. На груди был выложен старый знак дерева, чьи корни замыкались вокруг кроны в круг. Такой знак мне уже доводилось видеть в рассказах и старых вещах лесного народа. Они связывали его с Матерью. Что это означало на самом деле, я не знал. И до сих пор не знаю. Рубаха была без рукавов и закрывала грудь, спину и живот.
— Это тоже мне? — спросил Всеслав.
— Мне она мала.
— Очень смешно.
Он снял верхнюю одежду и надел рубаху. Та легла точно по телу. Всеслав пошевелил плечами.
— Лёгкая.
— Как моя Чешуя?
— Даже не чувствую.
Он снова надел поверх свой походный кафтан.
— Вот его я снимать не стану. Мне его дома шили.
Я усмехнулся.
— Боялся, что князь Полоцкий ради волшебной рубахи совсем забудет человеческую одежду.
— Много говоришь.
На дне каменного углубления нашлись ещё перевязь и петля для древка. Кожа была тёмная, украшенная небольшими металлическими бляхами. Благодаря им копьё можно было закрепить вдоль спины при езде, а свёрнутый стяг не мешал движению.
Мы убедились, что больше в камне ничего нет.
— Уходим, — сказал я.
Всеслав оглянулся. Вокруг по-прежнему была пустота.
— Куда?
Я тоже подошёл к краю острова. Ни воды. Ни берега. Ничего.
— Туда, откуда пришли.
— Очень убедительно.
— Другого пути не вижу.
Некоторое время мы спорили. В конце концов Всеслав согласился прыгать в том направлении, где, по нашим расчётам, должен был находиться берег. Мы отошли назад. Он замешкался.
— Ты первый?
— Могу.
— Нет.
Он посмотрел в темноту.
— Один я здесь не останусь. Вместе.
Мы встали рядом.
— На три, — сказал он.
Я кивнул.
— И три!
— Да чтоб тебя!..
Я уже бежал. Оттолкнулся. Подо мной была пустота. Вода? Бездна? Земля? Я не видел ничего. Через мгновение мы оба тяжело рухнули на берег. На настоящий берег. В лицо ударил ветер. Ливень хлестал так, будто небо прорвалось. Над головой полыхнула молния. Гром потряс лес. Цок и конь Всеслава стояли там же, где мы их оставили, насквозь мокрые. На озере бушевала гроза. Остров находился у берега. Будто ничего не произошло. Мы с Всеславом посмотрели друг на друга. Мне всё это совсем не нравилось. Князь вдруг снял Первый Стяг. Развернул копьё. Свёрнутый стяг дрогнул на ветру. Всеслав поднял оружие обеими руками и с силой ударил нижним концом древка в землю. Под ногами прошла дрожь. Не от грома. От земли. Где-то над нами вспыхнула молния. Гром ответил сразу. Я вспомнил слова Велены. Те, кто чувствует старые пути и Узлы, узнают, когда наследие будет поднято. Теперь они узнали. И Владыка Глубины тоже. Странно, но от этой мысли мне стало легче. Мы наконец были вооружены так, как должны. Теперь Всеславу не придётся каждый раз выходить против иной твари с обычным княжеским мечом. А мне — гадать, успею ли я спасти его прежде, чем он снова решит, что одной храбрости достаточно.
— Уходим, — сказал я. — Немедленно.
— Куда?
— На север. Где-нибудь за день пути отсюда есть людское селище. Если не сбились окончательно, выйдем к нему. У меня там есть знакомые.
Ночью путешествовать по этим лесам мне не хотелось. Но оставаться у озера хотелось ещё меньше. Мы двинулись на север. Гроза некоторое время помогала: при вспышках молний хотя бы можно было различать деревья. Спешили. Спотыкались. Сбивались. Снова искали направление. Когда часа через два гроза ушла, стало совсем темно. Дождь продолжал идти. Мы уже не были уверены, что всё ещё движемся на север. Пришлось остановиться. Развести огонь в такой сырости не удалось. Мы натянули походное полотно между деревьями, разложили понявы и сели прямо под ним. Лечь было невозможно — земля превратилась в мокрую кашу. Всеслав подтянул колени и положил на них голову. Всю ночь он то дремал, то просыпался. И каждый раз я слышал, как он нащупывает рядом Первый Стяг. Проверяет. На месте ли он. Будто всё ещё не верил, что наконец получил его.
Глава 14
Понедельник, 3 июля 6574 года от сотворения мира
Перед рассветом дождь наконец перестал. Едва начало светлеть, Всеслав вскочил и принялся сворачивать свою поняву.
— Поднимайся, лентяй. Хватит спать. Пора идти.
— Хорошо бы я спал, — ответил я. — Я уже забыл, каково это.
Собрались мы быстро и сразу двинулись дальше. Днём пробираться через лес без дороги было куда легче. Вскоре выяснилось, что ночью мы, по счастью, не слишком сбились с направления. Когда солнце поднялось над деревьями, снова стало тепло и душно. Ещё до полудня одежда на нас окончательно высохла. Я был уверен, что скоро выйдем хотя бы на какую-нибудь лесную колею. Где-то западнее должна была идти речка, по которой здешние люди выбирались к старым волокам и большим дорогам. А если есть река и дорога, найдётся и жильё. С самого утра мы почти не останавливались. Озеро оба старались оставить как можно дальше за спиной, хотя вслух об этом не говорили. Всеслав был напряжён и то и дело оглядывался. Только когда я напомнил ему, что у моих знакомых нас накормят, дадут сухой угол и наверняка истопят баню, князь немного повеселел. Но руку от перевязи с Первым Стягом почти не убирал. Ему всё ещё требовалось время от времени касаться древка, словно проверяя, не приснилось ли всё случившееся на острове. К вечеру мы наконец вышли на широкую колею. По ней явно возили лес: глубокие следы колёс уходили между деревьями в сторону жилья. Я прежде этой дорогой не ходил, но направление было верным. А вскоре вдали показались крыши.
— Ну вот, — сказал я. — Не соврал.
— Пока вижу только дым.
— Значит, там есть люди.
— Или опять кто-нибудь, кто хочет нас съесть.
— После последних дней ты стал слишком осторожен.
— Это ты меня таким сделал.
До селища оставалось совсем немного, когда прямо посреди дороги мы увидели свёрток белого полотна. Он лежал шагах в пятидесяти впереди. В сумерках трудно было понять, что именно там находится. Потом под тканью что-то шевельнулось. Всеслав мгновенно снял со спины Первый Стяг. Даже обрадовался. Наконец-то представлялся случай испытать новое оружие не на пустом месте. Но через мгновение он остановился.
— А может, ты сначала из Жала? Издали надёжнее.
Я и сам об этом подумал. Тут из-под белой ткани показалась маленькая ручонка.
— Да это ребёнок.
Всеслав сразу помрачнел. После того рудного селища всякое дурное обращение с детьми действовало на него хуже красной тряпки на быка. Он пришпорил коня и рванул вперёд. И тут я понял, что произошло.
— Всеслав! Стой!
Поздно. Когда князь сердился, он вообще плохо слышал окружающий мир. Он соскочил с коня и поднял свёрток. Из кустов тут же выскочила старая женщина.
— Кум! Кум нашёлся!
Всеслав застыл с младенцем на руках.
— Какой ещё кум?
Старуха, худая, седая и слепая на левый глаз, подбежала к нему.
— Ты и есть! Ты поднял!
И прежде чем князь успел опомниться, она обняла его и принялась тянуть вниз, стараясь расцеловать. Всеслав посмотрел на меня поверх её головы. Я развёл руками. Поздно. В здешних местах держался один обычай. Если в семье один за другим умирали младенцы или прежний кум считался несчастливым, родные иногда искали нового необычным способом: клали спеленатого ребёнка у развилки недалеко от жилья и прятались неподалёку. Кто первым поднимет ребёнка, того и просили стать кумом на будущем крещении. Отказываться считалось дурным знаком. Конечно, не все путники горели желанием обзаводиться таким родством. Иные, увидев свёрток на дороге, вдруг становились слепыми и проходили мимо. Всеслав этого обычая не знал. И потому попался.
— Кум! — повторяла старуха. — Кум наш!
— Да понял я уже!
— Какой красавец! Высокий какой! Вот повезло малому!
— Бабка, отпусти меня.
— Нельзя кума отпускать!
Я подъехал ближе. Старуха прищурилась единственным глазом. Потом ахнула.
— Гавриил!
И тут уже настала моя очередь.
— Гавриил вернулся! Родненький! Живой!
Она бросилась ко мне.
— Здравствуй, бабка Чуча.
— «Здравствуй» он говорит! Шесть лет пропадал — и «здравствуй»!
Она несколько раз хлопнула меня по щеке. Рука у неё за эти годы ничуть не ослабела.
— Вот Добрята обрадуется! Вот счастье-то! В один день и кум младенцу нашёлся, и ты вернулся! Господи, ну почему сам ребёнка не поднял? Такой был бы ему кум!
— Не успел.
— Конечно, не успел! Молодой вон какой быстрый.
Всеслав всё ещё держал младенца и выглядел так, словно всерьёз подумывал положить его обратно на дорогу. Я покачал головой.
— Даже не думай.
Он вздохнул. Бабка Чуча уже тараторила без передышки.
— У Добряты двое мальчиков после рождения померли. Всё делали, берегли, а не уберегли. Тогда Добрята и сказал: новый кум нужен. Сегодня старшего сына в лес послал, тот вас увидел издали, домой прибежал: двое идут! Ну Добрята мне и говорит: «Беги, мать, неси малого. Авось добрый человек поднимет». А тут вы! Гавриил, да ещё кум!
Она снова хлопнула меня по щеке.
— Похорошел ты. В прошлый раз совсем одна кожа да кости был. Глаза провалились. А теперь хоть человеком стал. Я уж думала, помру и не увижу тебя.
И тут же заплакала. Одним глазом. Вытерла его рукавом.
— А что молчишь? Скажи чего-нибудь старухе... А кто это с тобой?
— Всеслав.
— Молодой ещё.
Князю это явно понравилось. Я благоразумно промолчал. До самого селища бабка успела пересказать нам почти всё, что произошло здесь за шесть лет. Беды. Болезни. Неурожаи. Свадьбы. Ссоры. Кто с кем помирился, кто с кем больше никогда не разговаривает, кто умер, у кого родились дети. У людей всегда хватает несчастий, но всё же находится несколько хороших вещей, за которые они держатся, словно утопающий за бревно. Когда мы перешли небольшую речку и вошли между дворами, навстречу нам вышло едва ли не всё селище. Больше всего, конечно, детей.
— Гавриил пришёл! — кричала бабка Чуча, таща меня за рукав. — Глядите! И кума привёл!
Сначала все замолчали. Потом люди двинулись к нам. Дети побежали первыми. Всеслав удивлённо посмотрел на меня.
— Чтоб тебя, Гавриил. Тебя везде встречают как князя.
— Делай людям добро — иногда они это помнят.
— Иногда?
— Иногда.
Двое самых маленьких повисли у меня на руках. Подошли взрослые.
— Мир дому! — сказал я.
— С миром пришли — с миром и будьте!
Из толпы вышел Добрята. Мы обнялись. Возрастом мы были почти ровесники, ростом тоже близки, да и сложением. Когда-то местные даже говорили, будто похожи. Может, поэтому мы с первой встречи и сошлись. А бабка Чуча пошла дальше. Она много лет утверждала, что я её пропавший сын, которого в детстве увели разбойники. Доказывать ей обратное было бесполезно. Через некоторое время я и перестал. Ей было приятно считать меня своим. А мне — иметь место, где меня встречают как родного.
— Рад видеть тебя, брат Гавриил, — сказал Добрята. — Как всегда, пришёл вовремя. А теперь ещё и друга привёл. Да какого! Кумом стал, не успев в селище войти.
Мы рассмеялись. Всеслав улыбнулся неуверенно. Он всё ещё плохо понимал, во что именно его втянули.
— Ты верно говорил, Гавриил, — продолжил Добрята. — Ничего просто так не случается. Ну, пойдём в дом. Там наговоримся.
Вокруг было много знакомых лиц. Те, кого я помнил мальчишками и девчонками, выросли. Кто-то женился. Кто-то обзавёлся детьми. Появились и незнакомые — пришлые из соседних мест. Путники здесь бывали нечасто. Большая дорога проходила в стороне. Поэтому чужого человека встречали настороженно, но если становилось понятно, что он пришёл с добром, принимали охотно. Селище было не самым бедным. Лес кормил дичью и мёдом. Река — рыбой. На небольших расчищенных участках сеяли рожь, ячмень и овёс. Держали коров, овец, свиней, птицу. Почти при каждом дворе стоял хлев или навес, где зимой теснилась скотина. Дома были большие — не от богатства, а потому что семьями жили немалыми. Во многих под одной крышей помещалось сразу несколько поколений. Жили бы эти люди куда лучше, если бы не постоянные сборы людей, коней и припасов. Война всегда находит деревню. Даже если сама деревня находится далеко от поля боя. Особенно легко было узнать дом, из которого мужчина ушёл и не вернулся. Сначала переставали чинить крышу. Потом покосится забор. Потом зарастёт огород. Люди помогали вдове чем могли, но у каждого своих ртов хватало. Иногда ребёнка забирали родственники. Иногда семья просто угасала. Война оставляет след не только там, где лежат убитые. Она доходит до каждого дома. Уже почти стемнело, когда мы добрались до двора Добряты. Люди постепенно разошлись. Всеслав всё ещё нёс младенца. Несколько раз пытался передать его кому-нибудь, но бабка Чуча решительно пресекала всякую попытку.
— До конца неси! Раз уж кумом стал.
— У меня руки отвалятся.
— Ребёнок легче твоего копья.
Всеслав посмотрел на Первый Стяг. Спорить не стал.
— Дай Бог хоть этот выживет, — вздохнула старуха. — Третий мальчик. Может, третьему и повезёт.
Мы вошли в дом. Просторная, но низкая изба. Посреди стоял длинный стол с лавками. У дальней стены — очаг. По сторонам лежали тюфяки и свёрнутые постели. Запах дыма, дерева, молока и людей въелся в стены так прочно, что, наверное, останется там и после самой избы. Пол был земляной, утоптанный до твёрдости. Добрята однажды уверял меня, будто под старым порогом лежит зола его предков. Правда это была или очередное семейное предание — не знаю. Я никогда не пытался проверить. Здесь же встретили его дети. Старшему, Ратше, было двенадцать. Вышате — одиннадцать. Малуше — десять. Все трое здоровые, румяные, черноволосые. Мать их, Милена, лежала на постели возле очага. Ей было немного за тридцать. Лицо усталое, но красивое, а улыбка такая, что сразу становилось теплее. Добрята любил её. Хотя нрав у него был тяжёлый, и случалось, он поднимал на неё руку. За это я его никогда не хвалил. Теперь, после родов, Милена почти не вставала. Вокруг её постели была положена верёвка, а рядом лежали нож, серп и старая железная скоба. Так здешние женщины защищали роженицу и ребёнка. Старики говорили, будто первые недели после рождения мать с младенцем особенно уязвимы для ночниц и других духов. Правда ли железо помогало против подобных вещей, я не знал. Но железа здесь было достаточно, чтобы против обычного человека точно помогло. Церковный обычай тоже оставлял женщине время прежде, чем она снова приходила в храм после родов, однако деревенские страхи и церковные правила люди смешивали между собой так давно, что уже не всегда понимали, где заканчивается одно и начинается другое. Бабка наконец забрала ребёнка у Всеслава. Князь уже наклонился, чтобы поцеловать малыша, но старуха отдёрнула его.
— Погоди. Некрещёный ещё.
— И что?
— Погоди, говорю.
— Я в княжьем доме меньше приказов слышал.
Я кашлянул. Всеслав бросил на меня быстрый взгляд. Хорошо, что никто не обратил внимания. Бабка положила младенца рядом с матерью на низкую подстилку. Местные женщины любили говорить, что новорождённого в первые дни надо держать ближе к земле. Почему — объясняли каждая по-своему. Милена улыбнулась нам. Мы поздоровались издали. Добрята усадил нас за стол. Бабка Чуча принесла кувшин крепкого мёда. Нам налили в деревянные чаши. Хозяин вздохнул.
— Тяжело живётся, брат. У каждого своя беда. Двоих сыновей мы с Миленой уже потеряли.
Он замолчал.
— Один совсем немного прожил. Второй тоже. Некрещёными ушли. Похоронили отдельно, у края кладбища. А потом люди начали говорить всякое. Будто такие дети могут возвращаться навями. Старики настояли на старом обряде... Я тогда уже сам не понимал, что делаю. Хотел только, чтобы всё закончилось.
Я не перебивал.
— Когда Милена забеременела снова, мы почти не спали. Берегли её. Потом мальчика. Вот и бабка придумала нового кума искать. Думаю, раз старое не помогло, надо всё делать иначе.
Он посмотрел на младенца.
— И ещё кое-что.
Добрята понизил голос.
— У него знак на правом плече.
Он показал пальцем место на собственной руке. Мы с Всеславом переглянулись.
— Какой знак? — спросил я.
— Родимое пятно. Странное. Будто тонкая тёмная петля.
Всеслав сразу посмотрел на меня. Я поставил чашу.
— Покажи.
Добрята осторожно отогнул край пелёнки. На плече младенца действительно было небольшое тёмное пятно. Не язвено Всеслава. Совсем другое. Я наклонился ближе. Сердце неприятно кольнуло. Мне уже доводилось видеть похожие знаки в старых записях. Но одно пятно ещё не делает человека хранителем. И всё же совпадение мне не понравилось.
— Ты говорил когда-то про такие знаки, — прошептал Добрята.
— Я говорил про другое.
— Значит, это ничего не значит?
— Я этого не сказал.
Он побледнел. Я наклонился к нему через стол.
— Слушай внимательно. Сам по себе знак ничего не доказывает. Но я уже встречал подобное в старых записях. Поэтому держите его закрытым.
— От кого?
— От всех.
— Даже от своих?
— Особенно от болтливых своих.
Всеслав усмехнулся. Я продолжил:
— Никому не рассказывайте. Не показывайте. Не стройте из этого ни счастливого знамения, ни проклятия. Ребёнок прежде всего ребёнок. Пусть растёт.
Добрята слушал, не моргая.
— А потом?
— Если когда-нибудь он действительно понадобится для Ряда, человек, который знает, что ищет, сам придёт к нему.
— Хранитель?
— Возможно.
Глаза хозяина расширились.
— Значит, это честь?
— Не спешил бы я называть это честью.
Я посмотрел на Всеслава. Он понял. Ещё совсем недавно сам считал все подобные разговоры пустыми сказками.
— Лучше пусть станет таким, как ты, чем таким, как я, — сказал Добрята.
— Не знаю, лучше ли.
Я допил мёд.
— У каждого своя ноша.
Всеслав покачал младенца на руках.
— Значит, теперь ещё и я к этому делу причастен?
— Ты кум.
— Никогда не думал, что стану кумом, подобрав ребёнка с дороги.
— Человек много чего о себе не думает.
— Особенно рядом с тобой.
Добрята улыбнулся.
— Кум потом первую прядь ему и сострижёт, как подрастёт.
— Ещё что-нибудь?
— Будет.
Всеслав застонал.
— Как назовёшь? — спросил я.
— Богданом, думаю.
Он посмотрел на ребёнка.
— Раз уж всё-таки Бог дал нам ещё одного сына.
Имя мне понравилось.
— Сколько ему?
— Сегодня третий день.
Я поднял взгляд. Добрята тоже замер. Бабка Чуча перестала возиться у очага. Даже Милена повернула голову.
— Третий? — переспросил я.
— Третий.
Всеслав нахмурился.
— И что?
— Помнишь сказ о трёх сёстрах судьбы?
Он некоторое время смотрел на меня. Потом лицо изменилось.
— Тот самый?
— Тот самый.
Добрята переводил взгляд с меня на князя.
— Какие ещё сёстры?
— Старый сказ, — ответил я. — В разных землях его рассказывают по-разному. Здесь говорят, что в третью ночь к ребёнку могут прийти три сестры и спорить о его жребии.
Бабка Чуча перекрестилась. Милена потянулась к связке чеснока возле очага. Всеслав сел ровнее.
— Ты же сам говорил, что не знаешь, сказка это или нет.
— Говорил.
— А теперь?
— Теперь я могу сказать чуть больше, чем тогда.
Добрята подался ко мне.
— Ты их видел?
— Видел.
Все замолчали.
— Как?
— Не знаю.
Я помедлил.
— С тех пор как двадцать лет назад перестал спать, я иногда вижу то, что спящие люди не видят. Когда приходят эти сёстры, сон становится таким тяжёлым, что человека не разбудишь ни криком, ни огнём.
Я усмехнулся.
— А меня уложить спать пока никому не удалось.
Всеслав вздохнул.
— Слава Богу, у меня такой беды нет.
— Что они тебе показывали? — спросил Добрята.
— Лучше не знать.
— Почему?
— Потому что тогда и ты перестанешь спать.
— Тогда не рассказывай.
— Вот и хорошо.
Я показал на младенца.
— Сегодня ночью посмотрим, придут ли они к Богдану.
— А если назначат ему беду? — тихо спросил отец.
— Жребий редко бывает одним только добром или одним только злом.
— Ты сможешь им помешать?
На этот вопрос я не ответил сразу.
— Услышу сначала.
Добряте мой ответ не понравился.
— Давайте больше об этом не говорить, — сказал я. — Расскажи лучше, что у вас нового. И когда младенца крестить собираетесь?
Добрята помялся.
— Не сразу.
— Почему?
— Говорят, крещёные дети медленнее крепнут.
Я уставился на него.
— Кто говорит?
Он пожал плечами.
— Люди.
— Какие люди?
— Да всякие.
— Те самые, которые сначала детей у дороги кладут?
Всеслав хмыкнул. Добрята смутился.
— Ты знаешь, что это пустые разговоры. Мы уже спорили об этом в прошлый раз.
— Старая вера просто так из головы не выходит.
— Вера здесь ни при чём. Это страх.
Я махнул рукой.
— Делай как считаешь нужным, только не прикрывай страх красивыми словами.
Он кивнул.
— Мы послезавтра пойдём дальше. Завтра хотим отдохнуть. Если баню истопишь, я тебя за многое прощу.
— Для тебя хоть две.
— Одной хватит.
Хозяин велел подать хлеба, сыра, лука и рыбы. Ужин получился скромный, но после дороги казался княжеским. Запивали крепким мёдом. Постепенно разговор перешёл к человеческим делам. В селище недавно приезжали княжеские люди. Считали взрослых мужчин. Спрашивали о луках, конях, лодках. Проверяли запасы зерна. После последних слухов никто уже не сомневался, что впереди снова будут сборы. Добрята участвовал в походах не один раз и считался хорошим стрелком. Теперь он учил стрелять старшего сына.
— Ему двенадцать, — сказал Добрята. — Не хочу, чтобы его вообще брали. Но если время дойдёт до того, что мальчишек начнут считать за мужей, пусть хотя бы умеет держать лук.
Мне это не понравилось. Но спорить было трудно. В селище действительно становилось всё меньше взрослых мужчин. Голод от этого только усиливался. Добрята ворчал, что все вокруг хотят сыновей: сын вспашет землю, пойдёт на промысел, встанет с оружием. Дочь, по его словам, лишь ждёт, когда уйдёт в чужой дом. Малуша сидела тут же. И всё слышала.
— Не греши языком, — сказал я.
Добрята удивился.
— Что?
— Дочь твоя однажды принесёт тебе столько же пользы и радости, сколько сыновья. А может, и больше.
— Да я её люблю.
— Тогда и говори соответственно.
Он вздохнул.
— Времена такие.
— Времена всегда виноваты в том, что человек сам сказал.
Всеслав посмотрел на меня и улыбнулся.
— Запомню.
— Тебе особенно полезно.
Так за разговорами прошло полвечера. Постепенно женщины и дети улеглись. Всеслав после дороги и нескольких чаш мёда тоже быстро заснул. Добрята держался дольше. Он нервничал. Третья ночь сына не давала ему покоя. То складывал руки, то снова брал чашу. Я несколько раз повторил, что останусь рядом.
— А если они придут?
— Тогда услышу.
— А если скажут дурное?
— Услышу и дурное.
— Я тоже останусь.
— Нет.
— Это мой сын.
— Именно поэтому тебе надо спать.
— Какая в этом польза?
— Никакой. Но помочь ты всё равно не сможешь.
Он долго спорил. Под конец сдался. Перед сном выставил на стол хлеб, немного мёда, веточку пахучей травы и несколько серебряных монет.
— Это ещё зачем?
— Для сестёр.
— Если придут?
— Чтобы были добрее.
Я не стал смеяться. Человеку спокойнее, когда он может хоть что-нибудь сделать перед лицом судьбы. Добрята уже собирался ложиться, когда вдруг вспомнил о воде. Посмотрел на ведро. Пустое.
— Мать!
Бабка Чуча подняла голову.
— Чего?
— Воды нет!
— Завтра принесу.
— Сегодня надо!
Он разбудил половину дома. Младенец заплакал.
— Ты же знаешь, ночью к воде не ходят!
— Так и чего орёшь?
— А дары чем ставить?
Бабка тяжело поднялась, взяла ведро и пошла к двери. На пороге перекрестилась. У местных считалось, что после темноты воду лучше из дома не выносить и новую не брать: ночью возле рек и колодцев будто бы ходит всякое. Я никогда не любил такие запреты. Если человеку нужна вода — он всё равно пойдёт. Бабка вернулась куда быстрее, чем ушла. Запыхавшаяся. С половиной ведра.
— Что, догонял кто?
— Молчи.
Она зачерпнула ладонью немного воды и плеснула возле огня. Пробормотала что-то себе под нос. После этого Добрята налил воду в миску и поставил её рядом с остальными дарами. Наконец все улеглись. Я остался один у стола. Подбросил дров в огонь. Ночь была прохладной. Снаружи ветер шуршал по деревьям. В доме стояла тишина. Даже бабка Чуча не храпела. Ребёнок тоже молчал. Слышался только огонь. Прошло неизвестно сколько времени. Я встал, положил ещё одно полено и посмотрел в сторону Милены. И увидел их. Над постелью матери и ребёнка стояли три женщины в длинных светлых одеждах. Остальные спали. Не просто крепко. Так, словно вся жизнь из них на время ушла. Не двигались. Даже дыхания почти не было слышно. Ветер за стенами тоже исчез. Остался лишь тихий треск огня. И мы четверо. Три сестры и я. Ног их я не видел. Казалось, они стоят чуть выше пола. Или не стоят вовсе. Старшая была самой неприятной на вид. Спутанные тёмные волосы. Длинное лицо. Крючковатый нос. Маленький рот с редкими зубами. Острые уши торчали из-под волос. Руки слишком длинные. Пальцы тонкие. Ногти тоже длиннее человеческих. Встреть я её одну в лесу, решил бы, что передо мной какая-нибудь старая ведьма. Средняя выглядела обыкновенной женщиной. Ни красавица, ни уродина. Круглое спокойное лицо. Смотреть на неё было куда легче. Младшая оказалась совсем другой. Светлые волосы. Светлая кожа. Мягкое лицо. Добрые глаза. Издали её можно было принять за одну из лесного народа. Но это была не Велена и не Ясена. И вообще не такая сущность. Я подошёл ближе. Они говорили очень тихо. Средняя подняла голову. Заметила меня. На миг удивилась. Потом узнала. И заговорила певуче, будто не разговаривала, а складывала слова в старую считалку:
— Снова встретились, Гавриил-монах. Ты везде появляешься в наших местах.
Старшая резко обернулась. Глаза сверкнули. Она зашипела:
— Вечно ты лезешь, куда не зовут, Долго ли ноги тебя ещё носят и врут?
— Очень складно, — сказал я.
Она прищурилась. Младшая улыбнулась.
— Не сердись на него, сестрица, Христов воин умеет трудиться. Где другим от беды отступиться, Этот будет стоять и биться.
Старшая фыркнула:
— Воин! Нашла мне героя. Ему бы умереть ещё у церковного порога. Я тогда говорила: короткий ему срок. А вы опять испортили мне весь урок.
Средняя качнула головой:
— Дорого он за судьбу заплатил, Столько бед на себе протащил. Хранитель многое видит в пути, Лучше таких попусту не губить.
Младшая продолжила:
— Если идут они людям на помощь, Дай им хотя бы немного покоя. Зла и без них человеку хватает, Пусть хоть надежда порой не сгорает.
Старшая скривилась.
— Всё бы вам людям давать да прощать. Лучше бы чаще им головы с плеч снимать.
— Не всё по-твоему, — ответила младшая. — Война, мор, голод — им этого мало? Если вся жизнь человеку лишь кара, Кто тогда свет отличит от пожара?
Средняя задумалась.
— Но и без горечи жить им нельзя. Счастье не знают, беды не пройдя. Кто никогда ничего не терял, Тот и хорошего не понимал.
Старшая снова посмотрела на меня.
— А ты чего здесь сидишь, долговязый? Не нашлось для тебя другой заразы?
— Хочу услышать, что вы назначите сыну Добряты.
Она засмеялась.
— Тебе что за дело? Хочу — будет бело. Хочу — будет чёрно. Моё слово верно.
— У ребёнка есть знак.
Средняя сразу насторожилась.
— Знак?
Младшая наклонилась над младенцем. Старшая недовольно засопела.
— Опять?
Я покачал головой.
— Не такой, как у Всеслава.
Они одновременно посмотрели на меня. Средняя произнесла:
— Значит, иного пути отметина? Новая нить судьбой приметена?
Младшая улыбнулась.
— Хорошо. Среди добрых ещё один будет. Может, и он своё дело не забудет.
Старшая ответила:
— Пусть в десять лет его волк утащит. И сразу ваш знак никому не докучит.
— Сестра, довольно, — сказала средняя. — Не всякий жребий надо ломать. Пусть хотя бы детство сумеет узнать.
— Отмеченные живут не как все, — добавила младшая. — Им чужой меркой судьбу не отмеришь.
Старшая расправила плечи.
— Я старшая. Я говорю первая. Десяти лет ему вполне достаточно.
— Нет, — сказала средняя. — Намучается и без того.
— И добра успеет сделать, — сказала младшая.
— Вы обе всегда мне мешаете.
— Потому что ты всегда хочешь худшего.
— А вы всегда хотите лучшего.
— Значит, договорились.
Старшая проворчала что-то. Средняя посмотрела на неё. Та нехотя кивнула. Младшая обрадовалась. Тогда все три наклонились над Богданом. Взялись друг за друга. И начали говорить по очереди. Старшая:
— Десять лет пусть живёт он спокойно, А после узнает дорогу невольно.
Средняя:
— Хранитель придёт и возьмёт под покров, Откроет ему то, что скрыто от слов.
Младшая:
— Научится знакам, старинным умениям, Читать, различать и хранить откровения.
Старшая:
— На двадцатом году смерть увидит в упор, И страхом ему отзовётся тот взор.
Средняя:
— Но выживет всё же, хоть будет едва, И долго потом будет помнить слова.
Младшая:
— Душу беда у него не возьмёт, И храбрость его до конца не уйдёт.
Старшая:
— Один будет жить. Ни любви, ни тепла. Вокруг него станут чужие дела.
Средняя:
— Но будет иметь он достаточно хлеба, И люди к нему будут добры за это.
Младшая:
— И Бога любить он не перестанет, И от людей до конца не отстанет.
Старшая довольно улыбнулась:
— На пятидесятом в бою упадёт, Нечистая сила его заберёт.
Средняя:
— Но многих врагов он с собою возьмёт, И тем свою службу земную пройдёт.
Младшая:
— Хранители имя его сохранят, А слуги Глубины его проклянут и запомнят.
После этого три голоса слились.
— Пусть будет по слову сестёр и по жребию, Пусть ляжет строкой в Книгу Жребия.
Они начали бледнеть. Светлые одежды становились прозрачными. Сквозь них проступила стена. Потом огонь снова затрещал громче. За избой завыл ветер. Бабка Чуча захрапела так, будто старалась наверстать упущенное. Младенец вздрогнул. Заплакал. Милена открыла глаза, прижала его к себе и успокоила. Потом вспомнила, какая нынче ночь. Посмотрела на меня. Страх в её глазах был такой, что я сразу сказал:
— Не бойся.
Она ждала.
— Богдану достался трудный жребий. Но не дурной.
Милена выдохнула. Прижала сына крепче. Через некоторое время оба снова заснули. Никто другой даже не проснулся. Я остался возле огня. На столе лежали нетронутые хлеб, мёд, серебро и вода. Сёстры к ним не прикоснулись. Но, наверное, дело было не в том, съедят они хлеб или нет. Дары говорили о другом. Бедные люди отдали то немногое, что могли отдать, потому что хотели защитить ребёнка. Этого уже было достаточно. Я снова остался один. Если, конечно, человека вообще можно назвать одиноким, когда с ним постоянно сидит его прошлое. Мои старые призраки не нуждались в приглашении. Они приходили сами. Глубина. Тёмные ходы. Боль. Лица тех, кого уже нет. Иногда мне даже казалось, будто старые раны снова открываются, и рука сама тянулась к тому месту, где когда-то текла кровь. Я достал свои записи. Если нельзя уснуть, остаётся писать. Записал дорогу последних дней. Озеро. Остров. Чёрного Змея. Его логово. Яйцо. Первый Стяг. И, пока писал, вдруг понял, что мне жаль убитое существо. Оно чуть не погубило нас обоих. Убивало людей и зверей. Сторожило реликвию, которая была нужна нам. И всё же оно было древним. Таких существ в мире становится всё меньше. Мы привыкли считать, что мир беднеет, когда исчезают леса, города или книги. Но иногда он беднеет и тогда, когда исчезает чудовище. Особенно если вместе с ним уходит что-то настолько древнее, что никто уже не помнит, откуда оно пришло. Я подумал о яйце в пещере. Потом ещё долго смотрел в огонь. И продолжал писать.
Глава 15
Вторник, 4 июля 6574 года от сотворения мира
На рассвете поднялся весь дом. Даже Всеслав не стал валяться дольше обычного. Ему не терпелось узнать, что произошло ночью. Все, кроме Милены, ещё не оправившейся после родов, уселись за стол. Я рассказал, как появились три сестры, как спорили между собой о судьбе Богдана и к чему в конце концов пришли. Бабка Чуча после каждого второго предложения охала, крестилась и качала головой. Добрята долго слушал молча. Наконец сказал:
— Не понимаю я тебя, Гавриил. Как ты со всей этой нелюдью разговариваешь и до сих пор душа в теле держится?
— Иногда и сам удивляюсь.
До полудня Добрята хотел провести старый обычай — первое острижение младенца. Старики считали, что первый волос ребёнка должен снять кум. После крещения волосы всё равно будут пострижены уже по церковному чину, однако здешние люди упрямо сохраняли своё: сначала кум, потом священник. Я не видел беды в самом острижении. Волосы ребёнку от этого не повредят, а кумовская связь людям дорога. Другое дело — старые приговоры и обращения к прежним богам. Тут я бабку Чучу заранее предупредил:
— Что хотите желать ребёнку здоровья — желайте. Бога благодарите. А старых богов сюда не зовите.
Она недовольно поджала губы.
— Мы и без тебя знаем, кому молиться.
— Вот и хорошо.
Всеславу вся затея нравилась ещё меньше.
— Пусть Добрята сам его стрижёт.
— Не может.
— Почему?
— Потому что не он поднял ребёнка с дороги.
— Ты тоже там был.
— Но оказался медленнее.
Князь посмотрел на меня исподлобья.
— Ты нарочно теперь мне это припоминать будешь?
— Конечно.
— Сам сделай.
— Нет.
— Ты инок.
— А ты кум.
— Перед крещением я ещё никакой не кум.
— Для Добряты уже кум. А перед Богом разберётесь со священником.
Он поморщился.
— Я чувствовал, что добром это не кончится, когда поднимал тот свёрток.
— Теперь поздно. Раз начал — доводи до конца.
Я объяснил, что от него требуется. Ничего особенно страшного. Срезать несколько маленьких прядей, завернуть их в чистую ткань и отдать матери.
— И всё?
— Почти.
— Что значит «почти»?
— Бабка будет ходить вокруг и бормотать.
— Это я переживу.
Когда всё приготовили, Всеслав сел за стол с Богданом на руках. Добрята дал ему острый нож. Князь посмотрел на меня.
— Если я ему что-нибудь отрежу не то, виноват будешь ты.
— Тогда не торопись.
Он осторожно снял крошечную прядь надо лбом, потом с правой стороны головы, с левой и наконец с затылка. Богдан сначала терпел. Потом понял, что вокруг происходит что-то подозрительное, и заревел.
— Вот, — сказал Всеслав. — Ему тоже не нравится.
Бабка Чуча тем временем обходила стол и вполголоса приговаривала:
— Расти крепким. Расти долгим веком. От худого глаза укройся, доброму человеку откройся. Господь впереди, ангел за плечами...
Я заметил, что некоторые слова она глотает. Наверное, те самые, которые я запретил. Но спорить не стал. Когда волосы были срезаны, Всеслав завернул их в небольшой кусок полотна и передал Милене. Добрята хотел, чтобы свёрток потом положили в укромное место возле молодого дерева.
— Зачем?
— Так у нас делают.
— Прекрасное объяснение.
Всеслав вымыл руки. На этом обряд закончился. Бабка Чуча собрала детям хлеба и сыра, завернула каждому в тряпицу и отправила их со стадом. Добрята ушёл по своим делам. Мы с Всеславом наконец собрались к тёплому источнику, про который я обещал ему со вчерашнего дня. После обеда хотели продолжить путь. Нужно было выйти к более людной дороге, найти укреплённое место и оттуда послать весть в Полоцк. Чем дольше Всеслав отсутствовал, тем меньше мне нравилось, что человеческая жизнь идёт своим чередом без него. Тёплый источник находился почти у самого выхода из селища. Вода собиралась в небольшую заводь и дальше уходила ручьём к реке. Никого вокруг не было. Мы быстро разделись. Всеслав сунул руку в воду.
— Тёплая!
— Я ведь говорил.
— Первый раз вижу, чтобы вода сама такой из земли выходила.
— Сегодня ты впервые увидел ещё не самое удивительное.
— Не надо.
Он уже собирался войти, когда со стороны селища донёсся крик. Сначала один. Потом сразу много. Женщины. Дети. Мы переглянулись. По дороге к реке бежали люди. Некоторые уходили в лес. Женщина с ребёнком пронеслась мимо нас и закричала:
— Гривники! Гривники!
Всеслав замер. Потом посмотрел на меня. Ему совсем не понравилось, что я удивился не меньше его. Гривников я прежде встречал только в старых рассказах и записях. Жили они далеко от человеческих дорог, возле пещер и мест, где старые переходы подходили близко к Среднему миру. В последние годы их почти не видели. Во всяком случае — днём. И уж точно они не нападали открыто на большие селища. Из-за домов поднялся дым. Размышлять стало некогда. Мы натянули одежду, доспехи и схватили оружие. Всеслав вскочил на коня. Я запрыгнул следом. Он обернулся.
— А Цок?
— Цок не для этого. Езжай!
Конь рванул так резко, что я едва не слетел. Через несколько мгновений мы ворвались в селище. Там творился хаос. Люди бежали между домами. Кричали дети. Металась скотина. Горели крыши. За людьми гнались существа, которых трудно спутать с чем-нибудь другим. Гривник получил своё имя не зря. Головой он напоминал большого дикого пса или шакала — короткая широкая морда, тяжёлые челюсти, жёлтые глаза и маленькие прижатые уши. Тело почти человеческое. Но только почти. Кожа тёмная и грубая. Шея короткая. Плечи огромные. Руки длинные, почти до колен. Ноги сильные. Когда им требовалась скорость, они опускались на все четыре конечности и неслись быстрее человека. Одежда на большинстве висела клочьями. Несколько носили кожаную защиту. По старым записям, гривник был значительно сильнее человека. Обычно им хватало собственных рук и зубов. Если брали оружие, предпочитали простое — тяжёлую дубину, секиру, кирку. Но эти были вооружены иначе. Почти у каждого — большая боевая секира. У двоих я увидел копья. Они пришли сюда не случайной стаей. Их вооружили. И послали. На дороге уже лежали убитые. Гривники не различали вооружённых и безоружных. Всеслав увидел, как несколько существ тащат женщин к краю селища. Я сказал ему:
— От удара уходи. С ними силой не меряйся. И не медли, если откроются.
Он кивнул. Конь понёс его прямо туда. Я заметил другого гривника, который загнал маленькую девочку к плетню. Соскочил. Ударил его всем телом сбоку. Мы покатились по земле. Девочка убежала. Существо вскочило первым. В руке была тяжёлая дубина. Я распахнул верхнюю одежду и выхватил Серый Клык. Гривник увидел Чешую. На мгновение отшатнулся. Узнал? Не знаю. Но секунды хватило. Он ударил дубиной. Я ушёл в сторону. Ещё удар. Ещё. Если бы хоть один пришёлся по голове, спорить дальше было бы некому. После очередного замаха он слишком раскрылся. Серый Клык вошёл под защиту. Гривник рухнул. Я выдернул меч. И тут услышал боевой крик Всеслава. Он ворвался в группу из трёх существ. Первый Стяг было у него в руках. Не как знамя. Как оружие. Копьё двигалось так быстро, словно князь владел им всю жизнь. Первого гривника древко отбросило в сторону. Наконечник встретил второго. Третий попытался достать Всеслава секирой, но князь перехватил движение, развернул копьё и сбил противника с ног. К ним бросились ещё несколько. И вот это заставило меня остановиться. Они все шли к нему. Не к ближайшим людям. Не к бегущим женщинам. Не ко мне. К Всеславу. Один увидел князя с другого конца двора и тоже повернул. Другой бросил уже пойманного человека. Все смотрели на него. Тогда я понял. Они не просто напали на селище. Они искали нас. Вернее — его. Человека из Пророчества. Того, кого признал Первый Стяг. Князь этого пока не понял. И, пожалуй, хорошо. Он сражался. Копье делало то, для чего было создано. Обычным мечом против гривника приходилось искать место, уходить от силы, ждать ошибки. Копьё-знамя не нуждалось в долгом споре. Одного удара хватало, чтобы остановить противника. Другого — чтобы отбросить его. Гривник с копьём попытался достать Всеслава сбоку. Князь отбил древко, развернулся и сразил нападавшего. Ещё один бросился на него с разбега. Всеслав ушёл на полшага и встретил его древком. Существо рухнуло. Князь посмотрел на своё оружие. Даже в бою успел удивиться. Потом оскалился.
— Вот теперь поговорим.
И пошёл дальше. Я вдруг вспомнил дом Добряты. Дети были со стадом. Слава Богу. Но Милена и Богдан оставались внутри. Я побежал туда. Дом не горел. Дверь была сорвана. Внутри находились двое гривников. Один держал младенца. Богдан кричал. Второй стоял возле Милены с секирой. Она лежала у стены, прижимая руки к груди. Увидела меня. Гривник с ребёнком повернул голову. Зарычал. Я бросил Серый Клык. Меч ударил его в грудь. Существо упало и выпустило ребёнка. Богдан свалился на постель рядом и продолжал орать. Значит, жив. Второй уже шёл на меня. Мы столкнулись в дверях и вылетели наружу. Он оказался сильнее. Сбил меня. Прижал к земле. Огромная ладонь стиснула горло. Я попытался вырваться. Бесполезно. Надо мной поднялась секира. И вот тогда я подумал: неужели всё закончится здесь? Не в Глубине. Не у Владыки. Не от Корочуна. Во дворе у Добряты. Я увидел движение сбоку. Всеслав. Первый Стяг ударил. Гривник обмяк и рухнул рядом. Я отполз. Хотел поблагодарить князя. Он уже бежал дальше.
— Потом! — бросил через плечо.
Я вскочил и вернулся в дом. Милена уже держала Богдана. Оба живы. Я вытащил Серый Клык.
— Не выходи!
И снова побежал наружу. Крики ещё не стихли. На земле лежали люди. Сколько — разбирать было некогда. Я нашёл Всеслава. Он сражался возле колодца. Гривник с копьём прятался за сараем и ждал, пока князь повернётся спиной. Я снял Жало. Поднял с земли хороший круглый камень. Вложил. Гривник уже занёс копьё. Жало свистнуло. Камень ударил его в голову. Существо упало. Всеслав обернулся. Посмотрел на меня. Я поднял пращу. Он кивнул. Через несколько минут всё закончилось. Последний гривник пал возле крайнего дома. Тишины не наступило. Вместо боя сразу пришёл плач. Люди выходили из леса, из погребов, из-за плетней. Искали родных. Кто-то бросался тушить горящие крыши. Кто-то стоял посреди дороги и не знал, куда идти. Я первым делом стал искать Добряту. Он появился со стороны сараев. Грязный. В крови — не понял даже, своей или чужой. Но на ногах.
— Дети? — спросил я.
— Целы.
Я выдохнул.
— Они со стадом были. Гривники до них не дошли.
Он замолчал. И я сразу понял.
— Кто?
— Мать.
— Чуча?
Он кивнул.
— Жива пока.
Мы пошли за дом. Бабка лежала на земле возле края луга. Она попыталась подняться, но не смогла. На ней почти не было видно ран. Однако один из гривников ударил её, когда она побежала в сторону пастбища. Для старого человека одного такого удара достаточно. Она увидела меня. Улыбнулась.
— Гавриил, сынок...
Я опустился рядом.
— Всё будет хорошо, мать.
Она вдруг приоткрыла глаз пошире.
— «Мать»?.. Первый раз назвал. Плохо моё дело, значит.
— Перестань.
— Не обманывай старую.
Добрята подошёл с другой стороны.
— Сейчас в дом тебя внесём.
— Зачем? Тут хорошо.
— Мать.
— Несите, если очень хочется.
Она была лёгкой. Но когда мы подняли её, бабка застонала. В доме уложили на постель. Пришли дети. Всеслав. Милена осталась у очага с Богданом. Все собрались вокруг. Я видел, что Чуча уходит. И она сама это знала.
— Хорошо, — прошептала она. — Все здесь.
Провела взглядом по лицам.
— Красивые вы у меня. Все.
Потом посмотрела на меня.
— Дождалась тебя всё-таки.
Я сглотнул.
— Не Гавриил.
Она нахмурилась.
— Что?
— Назови меня тем именем, которым всегда хотела.
Её глаз блеснул.
— Чернег?
Так она звала своего пропавшего сына.
— Чернег, — повторил я.
Бабка заплакала.
— Знала... С первого дня знала. Увели тебя, а ты вернулся.
Я не стал спорить. Что я терял? А ей оставалось совсем немного.
— Теперь спокойно, — прошептала она.
Дышать становилось всё тяжелее.
— Дети... опустите меня ниже.
Добрята хотел возразить.
— На землю, — сказала она. — Так мне легче.
Это был ещё один старый обычай: умирающего клали ближе к земле. Я не видел в этом смысла. Но и вреда уже не было. Мы постелили полотно на земляной пол и перенесли её. Под голову Добрята хотел положить камень. Я заменил его свёрнутой тканью.
— Так тоже дойдёт до Господа, — сказал я.
Бабка едва улыбнулась. Я начал читать молитву. До конца не успел. Чуча тихо выдохнула. И больше не вдохнула. Мы перекрестились. Дети заплакали. Добрята отвернулся. Я закрыл ей глаз. Милена плакала у очага. Всеслав стоял у двери и молчал. Во всём селище уже слышался такой же плач. Горевшие дома мужчины тушили водой и землёй. Потом начали собирать погибших. Гривников оказалось около двух десятков. Их оттащили за селище, подальше от жилья, чтобы тела не оставались между домами до решения, что с ними делать. Людей погибло куда больше, чем мне хотелось считать. Позже узнали точно: шестнадцать мужчин. Пять женщин. Один ребёнок. Я долго смотрел на дорогу. Ещё утром по ней дети гнали овец. Через несколько часов там лежали мёртвые. Вот так выглядит война, когда доходит до дома. И неважно, человеческая она или скрытая. Вскоре пришла молодая женщина из соседнего двора. На голове тёмный платок. Добрята назвал её Бегутой. Она перекрестилась возле покойной и сразу стала помогать женщинам готовить дом. Так здесь было заведено: семья в первые часы после смерти часто сама не могла ни думать, ни работать, поэтому приходил тот, кто уже проходил через недавнюю утрату. Бегута попросила чистое полотно. Воду. Доски. Стала замешивать тесто для поминального хлеба. Потом принесла из сеней длинный железный гвоздь. Всеслав посмотрел на неё.
— Это ещё зачем?
Женщина указала на пол возле того места, где лежала Чуча.
— Так старики велят. Железом место запирают.
— От чего?
— Чтобы покойник назад дороги не искал.
Я вздохнул.
— Гвоздь в пол можешь забить. Только не рассказывай потом людям, будто это я благословил.
Она пожала плечами.
— Нам благословения для гвоздя и не нужно.
Всеслав посмотрел на меня.
— Ты это терпеть собираешься?
— Сейчас у них двадцать с лишним погибших и горящие дома.
— Но это же...
— Я знаю, что это.
Он замолчал. Иногда выбирать приходится не между правильным и неправильным. А между спором сегодня и разговором завтра. Мы собирались уйти после обеда. Теперь об этом не могло быть речи. Добрята потерял мать. Селищу требовались руки. Мы с Всеславом вышли помогать. Тогда и выяснилось, сколько именно гривников он убил. Двенадцать. Он сам долго не верил. Стоял над Первым Стягом и разглядывал древко, словно оружие должно было объяснить ему случившееся.
— Двенадцать?
— Двенадцать.
— Я?
— Не я же.
— Гавриил...
Он провёл рукой по дереву.
— Я и половины не почувствовал.
— Вот это меня и тревожит.
— Почему?
— Оружие не должно слишком нравиться человеку, когда убивает за него.
Всеслав посмотрел на меня.
— Они резали женщин и детей.
— Я не сказал, что ты поступил неправильно.
— Тогда что?
— Просто помни, что сила Стяга — не твоя сила.
Он ещё некоторое время молчал. Потом убрал копьё. Мы подошли к телам гривников. Всеслав до сегодняшнего дня видел их только в рассказах. Теперь мог рассмотреть вблизи.
— Значит, они из Глубины?
— Не знаю.
— Ты всё время отвечаешь «не знаю».
— Потому и дожил до этих лет.
Я присел возле одного из погибших. На его кожаной защите не было никаких знаков. Секира хорошей работы. Не такая, какую подобное существо могло бы сделать само, если старые записи хотя бы примерно правдивы.
— Что тогда знаешь?
— Гривники могут жить на поверхности. Свет им не мешает.
— Я заметил.
— Глубинникам мешает.
Всеслав сразу понял, к чему я веду.
— Велена говорила, что Владыке нужен кто-то, кто сможет воевать днём.
— Говорила.
— Вот они?
Я посмотрел на тела.
— Возможно, часть ответа.
— Только часть?
— Мы не знаем, являются ли они тем самым союзником, о котором она говорила. Но то, что их послали за тобой, почти несомненно.
— Почему именно за мной?
— Стяг поднят.
— И весь нижний мир теперь об этом знает?
— Не весь. Но достаточно многие.
Я указал на секиру.
— Их кто-то вооружил. Кто-то собрал. Кто-то привёл сюда или указал им дорогу.
— Глубинники?
— Старые записи связывают гривников с ними. Иногда как союзников. Иногда как слуг. Иногда одно и то же предание рассказывается иначе.
— Значит, они работают на Владыку.
— Сегодня — да.
Всеслав смотрел на погибших.
— И придут ещё.
— Теперь наверняка.
Он мрачно усмехнулся.
— Хорошо, что копьё у меня.
— Очень надеюсь, что ты не начнёшь радоваться каждому следующему нападению.
— После сегодняшнего — не начну.
К вечеру селище затихло. Не потому, что люди успокоились. Просто устали. Почти все разошлись по домам. Добрята велел детям не выходить после заката. Даже по нужде — только во двор и со взрослым. Старики шептались, что в ночь после внезапной смерти лучше вообще не переступать порог. Будто за умершими приходит нечто, чего живому человеку видеть не следует. Одни называли это просто смертью. Другие — ночной гостьей. Кто-то уверял, что слышал её шаги. Я не спорил. И не подтверждал. Слишком часто люди дают имя тому, чего боятся, а потом начинают считать, что имя всё объясняет. Когда стемнело, Добрята выставил на стол хлеб, сыр, лук и сушёное мясо. Чуча лежала на чистом полотне. У головы горела свеча. Дети сидели рядом с отцом. Милена держала Богдана. В доме было тихо. И тут постучали. Три раза. Никто не пошевелился. Всеслав медленно поднял голову. Ещё три дня назад он бы, наверное, встал и распахнул дверь только для того, чтобы доказать всем, что за ней ничего нет. Теперь тоже начал подниматься. Я схватил его за запястье.
— Сиди.
— Там человек может быть.
— Может.
— Тогда почему не открыть?
— Потому что человек постучит ещё раз.
Он посмотрел на меня. За дверью ничего не происходило. Потом послышался тихий шорох. Словно кто-то волочил ноги по земле. Звук медленно удалялся. Дети прижались к Добряте. Он перекрестился. Всеслав тоже. Я не знал, кто стоял за дверью. И не собирался идти проверять. Когда всё стихло, возник другой спор. Не менее тяжёлый.
— Завтра надо готовить погребение, — сказал я.
Добрята покачал головой.
— Мы будем жечь.
Я посмотрел на него.
— Нет.
— Да.
— Чуча была крещёная?
— Крещёная.
— Тогда её хоронят.
— У вас в городах.
— Не «у нас». По-христиански.
Он поморщился.
— Гавриил...
— Я прочитаю молитвы. Найдём место. Сделаем как положено.
— У нас покойников ещё жгут.
— У вас — это где?
— Здесь.
— Все?
— Не все. Кто как.
— Тогда не говори мне, будто другого пути нет.
Добрята упрямо сжал губы.
— Когда отца хоронили, мы тоже спорили.
— Помню.
— И ты тогда не убедил.
— Помню и это.
Всеслав переводил взгляд с него на меня. Добрята продолжил:
— В соседнем селище несколько лет назад одного человека положили в землю. Священник всё сделал как положено.
— И?
— Через несколько ночей люди стали говорить, будто он вернулся.
Всеслав фыркнул.
— Стали говорить?
— Его видели.
— Кто?
— Многие.
— Пьяные?
— И трезвые.
— Мало ли кого они видели ночью.
— Потом могилу открыли.
— Зачем?
— Потому что боялись упыря.
Всеслав покачал головой.
— Суеверие.
Добрята вспыхнул.
— Легко тебе говорить. Ты сегодня впервые гривников увидел. Вчера, наверное, тоже считал их сказкой.
Это попало в цель. Всеслав замолчал. Добрята повернулся ко мне.
— Ты видел больше нас всех. Скажи ему.
— Что сказать?
— Что мёртвые иногда возвращаются.
— Я видел существ, которых люди принимали за мёртвых. Видел мороки. Видел тварей Глубины. Видел такое, чему до сих пор не знаю названия.
Я посмотрел на Чучу.
— Но это не значит, что каждого покойника надо считать будущим упырём.
— Мы её не считаем.
— Тогда зачем жечь?
— Потому что так спокойнее.
— Тебе.
— Всем.
Мы долго смотрели друг на друга.
— Церковь этого не благословит, — сказал я.
— Знаю.
— И я не благословлю.
Он кивнул.
— Знаю.
— Но силой мешать вам после сегодняшнего я не стану.
Всеслав резко посмотрел на меня. Я продолжил:
— Я прочитаю над ней молитву. А дальше вы сами ответите за то, что сделаете.
Добрята опустил голову.
— Этого и прошу.
Мне это решение не нравилось. Очень. Но ещё меньше мне нравилась мысль о том, что я сейчас начну ломать через колено людей, у которых за один день сгорели дома и погибло больше двадцати родных и соседей. Иногда старая вера не уходит после проповеди. Не уходит после крещения. Не уходит даже через поколение. Она остаётся в страхе. В привычке. В том, как человек рожает ребёнка, хоронит мать, боится ночи и объясняет стук в дверь. И если хочешь действительно что-то изменить, недостаточно назвать людей суеверными. Надо прожить рядом с ними достаточно долго, чтобы они однажды сами перестали бояться старого. А на это одной человеческой жизни иногда мало.
Глава 16
Среда, 5 июля 6574 года от сотворения мира
В ту ночь домашние то бодрствовали, то проваливались в сон, а на рассвете уже все были на ногах. Всеслав напрасно надеялся, что до полудня мы двинемся дальше. Он ещё не знал: хоронить здесь старались ближе к вечеру. Говорили, будто утро лучше всего подходит рождению, а сумерки — проводам умершего. Так и провели мы почти весь день возле двора, каждый возясь со своим животным. Всеслав особенно потешался надо мной.
— В жизни не видел, чтобы вьючного мерина так вычёсывали, — сказал он, глядя, как я скребницей прохожусь по Цоку.
Сам князь уже начал собираться в дорогу. Хотели сначала выйти к большому торговому пути, а там идти дальше на север. Оба решили больше времени не терять: как только закончатся похороны, сразу тронемся. По большой дороге можно было рискнуть ехать и ночью. Под вечер Добрята одолжил у соседа двух волов и запряг их в сани. На сани положили бабку Чучу, завёрнутую в погребальное полотно. Скоро стали подходить и другие семьи, потерявшие близких во вчерашней схватке. Убитых было несколько, и постепенно к процессии присоединилось почти всё селище. Здесь все друг друга знали. Да и после похорон полагалась общая поминальная трапеза, так что в домах оставили лишь нескольких мужчин сторожить дворы, а остальные пошли к старому погребальному месту за родником. По дороге останавливались трижды — у развилок. Старики говорили, что так умершим дают передышку на последнем пути. Никто не оглядывался. Будто бы душа, увидев родных, могла пожалеть об уходе и потянуться назад. Обычаи здесь смешались так, что иной священник только руками развёл бы. Возле старого места стояло несколько земляных могил, где покойников хоронили по-христиански, если успевал приехать священник. Но большинство местных всё ещё помнило другой порядок: умерших сжигали, а остатки кострища засыпали землёй. Даже здешние жители уже спорили, правильно ли это. Обычай прятать прах возле самого дома почти исчез; Добрята уверял, что такое ещё делают лишь в совсем глухих местах. С волами и санями вышла небольшая неразбериха. Наконец четверо саней поставили рядом. На некоторых лежало по двое погибших: саней в селище не хватало. Потом люди разошлись собирать сухой хворост и ветки. Скоро под санями выросла большая куча. Сами сани после этого домой уже не возвращали — считалось, что они принадлежат покойникам. Добрята поднёс огонь. Пламя взялось быстро. Оно поднялось высоко, густой дым пополз над поляной, и людям пришлось отойти подальше. Потом ветер переменился и понёс дым прямо на нас. Стоять стало невозможно. Добрята махнул рукой:
— Всё. Возвращаемся. Помянем дома. Тут дышать нечем.
Несколько человек остались возле костров — кто молился, кто плакал, кто просто не мог сразу уйти. Остальные с недовольным ворчанием потянулись обратно. Старики привыкли устраивать поминки там же, возле погребального места, и перемена им явно не нравилась. В селище всё устроилось удивительно быстро. Из домов вынесли лавки, доски, низкие столы, расставили еду. Человек, не знавший причины сборища, пожалуй, решил бы, что здесь праздник: ели, пили, разговаривали, дети вскоре снова начали бегать между взрослыми. Один старик сказал:
— Смех смерти назло.
Всеславу многого и не требовалось. Он отыскал свежего пива и принялся пить с таким усердием, будто завтра пиво должно было исчезнуть со света. Когда я понял, что скоро мне придётся поднимать князя из-под стола, привёл Цока и его коня. Всеслава кое-как усадили в седло. Я пошёл проститься с Добрятой и его детьми. Увидев, что мы уезжаем, вокруг нас стали собираться остальные. Хлопали по плечам, благодарили за помощь против гривников. Потом кто-то сунул нам хлеб, другой — вяленую рыбу, третий принёс мешочек крупы, ещё кто-то привязал к поклаже бурдюк с пивом. Бедный Цок стоял под этим добром с таким выражением, будто всерьёз размышлял, не оставить ли меня здесь вместо части груза. Всеслав тем временем раскачивался в седле и благосклонно махал народу рукой. Тут ему ещё и бурдюк с пивом вручили.
— Не давайте ему больше! — крикнул я.
Поздно. Народ проводил нас до окраины. Там мы разошлись: жители вернулись к поминальной трапезе, а мы вышли на дорогу. Всеслав довольно скоро допил то, что ему подарили, и задремал в седле. После двух дней, проведённых среди смерти, криков и дыма, сама дорога казалась подарком. Лес постепенно раздвигался, впереди то появлялись, то исчезали полосы воды, птицы заглушили далёкий людской гомон. Свежий ветер наконец вытеснил из одежды запах погребальных костров. Через несколько часов мы выбрались на широкую торговую дорогу вдоль реки. Уже смеркалось, но хорошо утоптанный путь внушал старое, привычное чувство безопасности. Никого, правда, видно не было. Купцы и прочие путники предпочитали встречать ночь под крышей. Без вооружённой охраны мало кто решался ехать после темноты. Всеслав к тому времени протрезвел и снова захотел разговаривать.
— Ты вообще бываешь в своей обители, Гавриил? — спросил он. — Или только по лесам да болотам таскаешься?
— Бываю иногда...
Я задумался, пытаясь вспомнить, когда заходил туда в последний раз.
— На Пасху. Года четыре назад.
— Давно.
Сказал он это просто, но упрёк я услышал.
— Давно, — согласился я.
И сердце неприятно сжалось.
— Люблю я то место. Только меня там любят далеко не все. Игумен в прошлый раз принял как положено, но я видел: только и ждёт, когда уйду. Когда-то мы с ним крепко поспорили. Он мне тогда сказал: «Ты куда ни придёшь — за тобой беда тянется». Хотя прекрасно знает: не будь меня, их обители могло бы вообще не быть.
— Это как?
— Лет девять назад один старший княжеский муж решил поставить там новую обитель и спросил моего совета. Место было на старой дороге к северным волокам. До того монахи жили в старом скиту возле каменного урочища, немного в стороне от пути.
Я замолчал, вспоминая те годы.
— Последний укреплённый погост оставался далеко позади, а дальше начинались леса, озёра и старые дороги, возле которых слишком много ходов ведёт не туда, куда человеку хотелось бы. Там и Узел недалеко.
Всеслав сразу стал серьёзнее.
— Я уже слышал достаточно про эти места. А после того, что ты рассказывал об Узлах... Там настолько худо?
— Было худо. Старый скит стоял цел, но монахи его бросили. Нелюдь слишком часто нападала. В конце концов там погибли почти все.
— И вы решили вернуться?
— Я и Григорий. Теперь он игумен. Тогда с нами пошли ещё десять иноков. Они верили, что раз рядом я, мы удержимся.
Я усмехнулся.
— Несколько месяцев было очень тяжело. Гривники подкарауливали людей, стоило отойти от ограды. Однажды нас почти заперли в скиту. Двое братьев погибли. Ещё один не вернулся от реки. Что именно его утащило, я так и не узнал.
Всеслав нахмурился.
— Они так старались не пустить туда христиан?
— Они старались не пустить туда людей. А что до веры — кто знает, что именно они понимали в наших намерениях. Но именно вера помогла нам остаться. Под конец в старом скиту нас осталось четверо: Григорий, я и ещё два брата. И вдруг нападения прекратились.
— Просто так?
— Почти. Стало тихо. Не спокойно — именно тихо.
Через некоторое время туда приехал тот самый княжеский муж, давший средства на новую обитель. Мы прошли вдоль реки и нашли сухое место возле берега. Ему понравилось. Он решил строить там. Легко решить. Строить оказалось куда труднее. Нам дали людей, прислали ещё монахов, мастеров, даже небольшую вооружённую стражу. Днём работали, а на ночь возвращались в старый скит. Только то, что люди успевали поставить за день, ночью кто-нибудь ломал. Нападать открыто нелюдь уже не решалась — людей стало слишком много. Зато пугали нас исправно. Одиноких сторожей выслеживали. Двое однажды исчезли совсем. Ночами из леса доносились крики, и река разносила их далеко вниз по течению. Рабочие начали уходить. Пришлось поставить постоянную стражу прямо на стройке. А когда я увидел, что и стражники дрогнули, переселился туда сам. Я засмеялся.
— Вот тут моя бессонница впервые оказалась настоящим благословением. Стража охраняла обитель, а я — стражу.
— Очень по-монашески, — заметил Всеслав.
— Ничуть не хуже, чем твоя привычка ездить по лесам вместо того, чтобы сидеть в Полоцке.
Он хмыкнул.
— Иногда люди всё равно пропадали. Гривники их забирали или кто иной — не знаю. Но когда подняли крепкую ограду и закончили церковный притвор, стало легче. Монахи и рабочие перебрались туда окончательно. Тогда Григорий хлопал меня по плечу и всем рассказывал, какой я замечательный человек. Потом строительство закончилось. И очень скоро замечательный человек снова стал для него тем кто притягивает беду.
— И ты ушёл.
— А что мне оставалось? Я не из тех, кто ходит по двору и жалуется, что его недостаточно любят. Собрал вещи, посадил их на Цока и поехал дальше.
Я погладил мерина по шее.
— Но своим домом всё равно считаю ту обитель.
— Значит, ещё зайдём?
— Надеюсь.
Всеслав некоторое время молчал.
— После вчерашнего я уже не сомневаюсь, что гривники опасны. Полулюди, полузвери...
И оглянулся в темноту. Видно было, что разговор этот ночью ему нравится значительно меньше, чем днём.
— Они редко уходят далеко от своих убежищ, — сказал я. — Но бывают разные.
— Опять разные?
— А ты думал, Господь или кто бы ни создал всю эту живность, ограничился одним образцом?
— Я надеялся.
— Напрасно.
Старые записи содержат о гривниках множество рассказов. Где там истина, где чужие догадки, сейчас уже трудно разобрать. По одному преданию, после Великого потопа немногие их племена сохранились далеко на юге, возле великой реки, которую греки называют Нилом. Потом они снова расселились. В тех же книгах говорится, будто в древнем Египте люди знали изображения подобных существ и связывали их с мёртвыми. Отсюда одни наши братья сделали вывод, что сами гривники когда-то служили тамошним царям. Другие считали это красивой выдумкой. Как бы то ни было, приспосабливаются они быстро. Одни живут почти как звери — малыми стаями, в лесах и пещерах. Другие объединяются в большие ватаги и слушаются вожаков. Особенно часто старые греческие записи вспоминают так называемых скифских гривников. Те были воинственны, ходили большими отрядами и иной раз могли захватить целое человеческое селение.
— И что делали с людьми? — спросил Всеслав.
— Ничего хорошего.
Больше объяснять не требовалось.
— Есть даже рассказы, что их брали на службу в человеческие войска. Небольшими отрядами. Лица скрывали закрытыми шлемами и держали подальше даже от союзников.
— Мудро.
— Очень. Никто им не доверял, они никому не доверяли — прекрасное начало для боевого братства.
Всеслав фыркнул.
— Но строением тела их особо не спрячешь. Широкие плечи, тяжёлые руки, походка... Человек сразу видит: перед ним что-то не то. В конце концов они опять ушли от людей. Теперь встречи редки и почти всегда заканчиваются кровью.
— Чего только на свете нет, — вздохнул князь. — А я раньше думал, что людских врагов хватает.
— Запомни одно: если нелюдь уже решила тебя убить, медлить нельзя.
— С людьми тоже.
— С людьми хуже, — ответил я. — Иногда до последней минуты не знаешь, враг перед тобой или друг.
За разговором время шло быстро. Ближе к полуночи усталость всё-таки добралась до нас, и мы замолчали. К счастью, впереди уже должен был быть торговый погост, а значит — крыша, еда и хотя бы несколько часов отдыха. Поселение стояло возле слияния двух рек и на перекрёстке старых дорог. Благодаря этому его обнесли высоким деревянным тыном. Со стороны, откуда подходили мы, через реку был перекинут мост, а за ним находились ворота со стражей. От большого войска такой погост не спас бы, зато разбойников и небольшие ватаги задержать мог. Место было людное. Здесь останавливались купцы, лодочники, княжеские люди, охотники. Жили кузнецы, кожевники, гончары, мастера по упряжи. Вокруг стояли деревни, а вдоль реки шла торговая дорога. До ворот оставалось совсем немного, когда слева, со стороны кладбища, прямо из темноты на нас вышла группа людей. Они что-то несли на плечах. Лиц почти не было видно. Мы перепугали друг друга одинаково. Всеслав сразу схватился за Первый Стяг.
— Не надо! — закричали люди. — Не бейте! Мы никому зла не хотим!
Я еле удержал Цока.
— Вы куда среди ночи? И что несёте?
— Да так... своё дело, добрые люди...
Голос из темноты звучал слишком неуверенно. Люди зашептались. Одни дёрнулись вверх по дороге, другие вниз. Их ноша опасно качнулась. Всеслав сидел выше и видел лучше меня.
— Вы покойника несёте?
Наступила тишина. Люди снова зашептались. Наконец старческий голос сказал:
— Несём, господин. Зять мой. Милобрат. Бог душу его прости. Вчера похоронили.
Я ожидал услышать продолжение. И не ошибся.
— Только перед тем, как в могилу опустить, лежал он в полотне на земле, священник молитвы читал... и тут чёрный кот через него перескочил. Прямо на грудь сел!
Несколько человек разом перекрестились.
— Господи, сохрани...
— А сами знаете, что это значит, — продолжал тесть. — Вернётся упырём. У меня дома внуки, женщины. Я этого ждать не стану.
Остальные заговорили наперебой:
— Правильно.
— Ещё по другим домам пойдёт.
— С такими вещами шутить нельзя.
Всеслав уставился на них.
— Вы что несёте? Какие ещё упыри?
— Не смейся, господин! — ответил тот же голос. — Старые люди знают. Если через покойника зверь перескочит или птица перелетит, бывает худо. Потому и вытащили его. Хотели до полуночи всё закончить.
— Полночь уже прошла, — сообщил я.
Молчание стало таким, что слышно было реку.
— Ты уверен? — дрожащим голосом спросил кто-то.
— В часах не ошибаюсь.
Люди завозились. Ноша опять качнулась.
— Мужыло, стой ровно! — вскрикнул один. — Уронишь!
— Я стою! Это Горд толкается!
— Я?!
— Тогда кто?
И тут кто-то очень тихо сказал:
— Люди... Милобрат шевелится.
В следующую секунду все заорали. Покойника бросили на землю, а двое сразу отскочили в темноту. Завёрнутый человек действительно начал двигаться, пытаясь освободиться от туго стянутого полотна.
— Да жив он! — крикнул Всеслав. — Развяжите его!
— Какой жив?! — взвыл тесть. — Мы его вчера из воды достали! Уже мёртвый был!
Полотно затрещало. Наружу показалась рука. Люди отшатнулись.
— Кол! Где кол?!
— Не у меня!
— Дай сюда!
Цок рванул назад. Конь Всеслава тоже занервничал.
— Держите его!
Трое навалились на Милобрата. Тот метался под ними с неожиданной силой. Дальше всё произошло очень быстро. Один из мужчин схватил приготовленный заранее осиновый кол, другой поднял топор. Я успел только отвернуться от Цока, который едва не вырвал повод. Раздался тяжёлый удар. Милобрат дёрнулся и затих. Люди замерли. Несколько мгновений слышно было лишь их дыхание.
— Всё? — спросил кто-то из темноты.
— Всё, — ответил тесть.
— А может, ещё...
— Хватит.
— И что теперь?
— Как договаривались. Сожжём.
— Я его не понесу.
— Да не тронет он тебя теперь.
Долго препирались, кто возьмётся за покойника. Наконец впятером подняли Милобрата и снова взвалили на плечи. Тесть повернулся к нам:
— Ну, добрые люди, мы пошли. Оставайтесь с Богом.
— И вам Бог в помощь, — ответил я.
Они скрылись в темноте, тяжело ступая и продолжая спорить. До нас ещё донеслось:
— Сразу надо было сжечь.
— А как сразу, когда священник приехал? Пришлось хоронить.
— Вот тебе и пришлось...
Только когда голоса совсем стихли, мы двинулись дальше. Всеслав несколько раз оглянулся. Терпел он недолго.
— Гавриил...
— Что?
— Это действительно был упырь?
— Похоже на то.
— Или они живого человека закопали?
— Этого я тебе сказать не могу.
Князь явно ожидал более определённого ответа.
— Значит, все эти рассказы...
— Рассказы обычно появляются после того, как кто-нибудь что-нибудь увидит. Теперь вот и ты увидел. И тоже будешь рассказывать.
Он нахмурился.
— Только кот тут ни при чём, — добавил я. — Это уже людские страхи.
— А что тогда?
— Не знаю наверняка. Я привык думать, что за частью таких случаев стоит какая-то хворь. Человек ещё при жизни слабеет, потом выглядит мёртвым или действительно оказывается на границе смерти, а позже приходит в себя уже... изменённым. В старых записях есть разные объяснения.
— Хворь?
— Может быть.
— И передаётся?
— Некоторые утверждают, что через укус. Другие с ними спорят. Я бы на твоём месте проверять не стал.
Всеслав помолчал.
— Скверная вещь.
— Скверная.
— И потом такой упырь ходит по людям?
— Бывает.
— Прекрасно. Гривники, глубинники, Чёрный Змей, теперь ещё покойники ходят.
— Ты хотел узнать мир.
— Не помню, чтобы я этого хотел.
— Теперь поздно.
Он покосился на меня.
— Что ещё я с тобой увижу?
— Много чего.
— Не удивляюсь, что ты больше не спишь.
За следующим поворотом показался деревянный мост. Над воротами горел факел. Мы переехали реку. Вода шумела под настилом. Я постучал в маленькое оконце ворот. Через некоторое время оно открылось, и наружу высунулось бородатое лицо. Стражник осмотрел нас с головы до ног. Уже открыл рот — наверное, хотел спросить, кто такие и зачем явились среди ночи, — но увидел мою монашескую одежду и передумал. Загремел засов. Ворота медленно отворились.
— Входите, добрые люди. Что же вы ночью ездите? Нехорошее время для дороги.
— Пришлось, сынок. Время не спрашивает, когда человеку надо спешить.
Стражник перевёл взгляд на Всеслава. Даже в темноте было видно, что перед ним не простой дружинник. Он слегка поклонился, но вопросов задавать не стал. Мы въехали внутрь. Улица мягко уходила вправо, прочь от реки. По обеим сторонам стояли небольшие дома. Всё было тёмным, лишь собаки начинали лаять, когда мы проезжали мимо. Но ближе к другому концу погоста жизнь ещё кипела. Там стояли несколько корчем. Из дверей доносились голоса, пахло жареным мясом, хлебом, луком, пивом. Желудок мой немедленно напомнил, что существует. По дороге нам попались двое поздних гуляк. Оба долго смотрели нам вслед. И я их понимал. Монах и вооружённый князь, въезжающие вместе среди ночи, — зрелище не самое обычное. Мы миновали одну корчму. Потом вторую. Всеслав начал подозрительно на меня поглядывать.
— Ты ведь не собираешься опять спать под деревом?
— Нет.
У дверей третьей корчмы я остановился. Лицо князя сразу просветлело. Он довольно разгладил усы. Коня и Цока оставили снаружи и вошли. Нас встретил густой смешанный запах еды, дыма и пива. Разговоры оборвались. Внутри сидело человек тридцать. Кто на лавках, кто прямо на бочках, кто стоял возле столов. Все уставились на нас. Ратный человек в корчме никого бы не удивил. Монах — уже другое дело. Особенно такой монах. Я всматривался в лица, пытаясь найти хозяина. Никого знакомого. Стоять в дверях становилось неловко. Выглядело так, будто мы кого-то ищем. А кто ищет человека в корчме после полуночи, тот редко приносит хорошие вести.
— Гавриил!
Я обернулся.
— Гавриил!
Из-за длинной доски, положенной на бочки вместо стойки, пробирался ко мне человек примерно моих лет. Ростом почти с меня, только заметно шире в плечах. Чёрные растрёпанные волосы, большие глаза, а через правую щёку тянулся старый шрам почти до шеи. Лицо всё было изрезано морщинами, и при иной гримасе шрам почти терялся среди них. Руки у него были такие, что при рукопожатии мне сразу показалось: сейчас он решит проверить, кто из нас сильнее. С виду мог напугать человека. Но стоило ему улыбнуться — и всё суровое в нём исчезло.
— Нежата! — воскликнул я. — Старый друг!
Корчма тут же ожила. Люди снова заговорили, словно кто-то снял заклятие. Мы обнялись.
— Рад тебя видеть, Гавриил! — Нежата рассмеялся. — Сколько лет тебя здесь не было? Я уж думал, помер где-нибудь или какая тварь тебя всё-таки доела.
— Знаешь поговорку: молния в крапиву не бьёт.
— Молния-то не бьёт. Зато мы оба знаем, кто крапиву любит жрать.
Он подмигнул.
— Типун тебе на язык, Нежата. Я свою жизнь берегу почти так же тщательно, как твою.
Он заметил Всеслава.
— А это кто с тобой?
— Мой друг и спутник Всеслав.
Они пожали друг другу руки. Нежата, к счастью, не стал сразу спрашивать, какой именно Всеслав и почему его лицо кажется знакомым.
— Друзья нынче дороже серебра, — сказал он. — Добро пожаловать. Садитесь. Вон там в углу лавка свободна. Гавриил, скажи только одно: какого лешего ты опять припёрся среди ночи? Люди ночью спят.
— Не все.
— Это я уже понял лет пятнадцать назад.
Он провёл нас между столами и усадил возле двери, ведущей в кухню. Я уже хотел сказать, что принести, но Нежата поднял ладонь.
— Знаю.
И ушёл. Всеслав проводил его взглядом.
— Хороший человек.
— Как хлеб.
Я смотрел, как Нежата наливает пиво из большой бочки.
— Раньше он жил далеко отсюда, на южной окраине Руси. Лет восемь назад во время одного степного набега его дом сожгли. Детей убили, жену увели. Его самого тоже едва не прикончили — отсюда шрам.
Всеслав снова посмотрел на хозяина.
— Выжил?
— Утащил одного из нападавших с собой в реку. Тот утонул, Нежата выбрался. Течение отнесло его далеко. На следующий день он примкнул к княжеским людям, которые преследовали отряд степняков.
Я помолчал.
— Говорит, что за детей отомстил.
— Веришь?
— Если Нежата так говорит — верю.
Тот как раз возвращался к нам с кувшином.
— Жену он всё ещё надеется найти, — тихо добавил я. — После той войны ушёл сюда и завёл корчму. Тогда мы и познакомились.
Нежата поставил на стол кувшин и две деревянные чаши.
— Голодные?
Я открыл рот. Он снова поднял ладонь.
— Молчи.
И опять исчез на кухне. Всеслав усмехнулся:
— Мне нравится этот человек.
— Потому что он не даёт мне говорить?
— В том числе.
Нежата вернулся с полными руками: принёс творогу, квашеной капусты, хлеба и жареного мяса.
— Что осталось с вечера, то ваше. Ешьте.
Засучил рукава и присел рядом.
— Слышал, дальше на север идёте?
— Идём, — ответил я, отламывая кусок хлеба. — И торопимся.
Я накинулся на еду так, будто неделю ничего не ел. Даже Всеслав удивлённо на меня покосился.
— Если пойдёте через большой торг у монастырского погоста, можете задержаться хоть на час, — сказал Нежата. — Там сейчас ярмарка. Хвалят.
— Какая ещё ярмарка? — проворчал я. — Не до потех нам. Время неспокойное, дел хватает.
— Да я так... Если всё равно мимо пойдёте.
Он наклонился к нам через стол и понизил голос:
— Говорят, потешники там нубийца в цепях держат. За деньги показывают.
Я перестал жевать.
— Нубийца?
Нежата пожал плечами.
— Нубийца. Или как там их правильно звать.
— И держат в цепях?
— Так говорят.
— Кто позволил?
Нежата посмотрел на меня как на человека, задающего странный вопрос.
— Гавриил, это бродячие потешники. Они кого только с собой не таскают. Уродцев, зверей, всякие диковины.
— Нубиец не диковина.
Я почувствовал, как внутри поднимается злость.
Он помолчал.
— Зовут его Меркурием. Меркурий из Макурии, кажется.
Хлеб застрял у меня в горле. Я отодвинул миску.
— Что ты сказал?
Нежата сразу перестал улыбаться.
— Меркурий. Из Макурии, что в Нубии.
Всеслав тоже перестал есть. Я отпил пива, пытаясь проглотить вставший поперёк горла кусок.
— Я знаю этого нубийца.
— Вот как?
— Если на свете существует человек добрее Меркурия, я его не встречал.
Я сам не заметил, как поднялся из-за стола.
— Двадцать лет назад, когда Цок вынес меня из Глубины, я едва оставался жив. Меркурий подобрал меня, лечил, кормил, учил. Если бы не он, я бы никогда не стал тем, кем стал. Да что там — меня вообще не было бы сейчас за этим столом.
Я посмотрел на дверь.
— Едем.
Всеслав поперхнулся.
— Куда?
— За Меркурием.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он схватил меня за рукав.
— Гавриил, мы только приехали!
— Тем хуже. Значит, не успели разлениться.
— Ночь на дворе.
— Я заметил.
— А вдруг тот ваш Милобрат ещё где-нибудь ходит? Может, пятеро мужиков с колом его всё-таки не убедили?
Нежата перекрестился.
— Что с Милобратом?
Всеслав повернулся к нему.
— Вернулся покойник. На наших глазах зашевелился. Родичи его потом колом успокоили.
— Господи помилуй...
Нежата снова перекрестился.
— Если колом пробили, теперь уже не встанет. Но твой князь прав, Гавриил. Не надо ночью ехать. Дальше дорога пустая, лес подходит близко. Стража иногда слышит у реки женское пение. Кто его слышал — говорит, будто ноги сами несут к воде.
Я почти не слушал.
— Всеслав, едешь со мной или останешься до утра?
— Гавриил...
— Едешь?
Князь посмотрел на еду, потом на меня.
— Еду, конечно. Только дай человеку хоть кусок проглотить.
Он вздохнул.
— Посидим ещё немного, накормим коней — и поедем спасать твоего... нубийца.
— Именно нубийца.
— Я понял.
— Не уверен.
Всеслав махнул рукой.
— Хорошо. Нубийца. Старого друга. Довольный?
— Немного.
— Тогда сядь и ешь. Спасём твоего Меркурия.
Эти слова меня успокоили. Я снова сел. Нежата вышел распорядиться насчёт коней, и мы остались вдвоём. Я попытался есть, но горло всё ещё было словно стянуто верёвкой. Всеслав заметил.
— Расскажи о нём.
— О ком?
— О Меркурие. Откуда ты его знаешь? И почему он тебя не прикончил, а стал выхаживать?
Я глубоко вздохнул. И вдруг корчма исчезла. Перед глазами снова встал тот день двадцатилетней давности.
***
О том, как я попал в Глубину, и о сорока днях, проведённых там, будет ещё время рассказать. Выбрался я оттуда почти случайно. Подземная река, разлившаяся после каких-то далёких дождей, подхватила меня и долго несла во тьме. Потом выбросила на каменный берег. Сколько времени я пролежал там без сознания — не знаю. В абсолютной темноте человек быстро перестаёт понимать, спит он или бодрствует. А после многих дней в Глубине начинаешь невольно учиться у тех существ, что всю жизнь проводят под землёй. Учишься слушать. Различать запахи. Чувствовать движение воздуха. Без этого там долго не живут. Главное же — не позволить страху лишить тебя рассудка. Мне это удавалось не всегда. Когда я пришёл в себя, то почувствовал впереди движение воздуха. Сильное. Значит, либо рядом большое подземное пространство, либо где-то существует выход. Я встал на четвереньки и пополз. Идти прямо было опасно: можно было упасть в трещину или потерять направление. Я ощупывал землю перед собой и запоминал всё необычное под руками, чтобы понять, если вдруг начну ходить кругами. Чем дальше двигался, тем сильнее становился поток воздуха. Потом он сделался теплее. А спустя какое-то время я уловил запах растений. Не камня. Не сырой земли. Зелени. После сорока дней под землёй этого запаха оказалось достаточно, чтобы я забыл об осторожности. Попытался подняться и побежать. Через несколько шагов рухнул. Ладони и колени давно были разбиты, ноги почти не слушались. Пришлось снова ползти. Я твердил себе одно и то же: не спеши; не теряй голову; не умри возле самого выхода. Только страх уже вошёл внутрь. Каждое движение оставляло за мной след, а я слишком хорошо знал, что некоторые обитатели Глубины чувствуют кровь издалека. И они видят там, где человек слеп. Я продолжал ползти. И вдруг уловил другой запах. Животное. Домашнее животное. Я замер. Запах был смешан с чем-то неприятным, словно неподалёку лежала падаль. Сначала подумал: волк? Медведь? Но нет. Запах был знакомый. Конский. Или очень похожий. Я долго лежал, прислушиваясь. Потом услышал тихое фырканье и удар копыта о камень. Тогда впервые за много дней мне захотелось засмеяться. Домашняя лошадь в Глубине означала одно: поверхность не может быть далеко. Я собрал последние силы и пополз дальше.
— Тихо, хороший мой... — шептал я в темноту. — Не бойся. Кто тебя сюда загнал? Есть у тебя хозяин?
Вместо ответа снова раздалось фырканье. Я двинулся на звук и наткнулся рукой на чьё-то тело. Большое. Неподвижное. Нащупал руку. Пальцы заканчивались когтями. Потом голову. Гривник. Мёртвый. Рядом лежал топор. Я замер. Если здесь один, значит, могут быть и другие. Перебрался через тело и пополз на звук копыт. Наконец пальцы коснулись покрытой жёсткой шерстью ноги. Животное дёрнулось.
— Тише...
Я стал гладить его, пока оно немного не успокоилось. Низкорослый конь. Скорее вьючный мерин. Коренастый, мохнатый. Вот так я впервые встретил Цока. В тот момент он показался мне прекраснее любого боевого коня княжеской дружины. Я едва успел подняться, держась за его гриву, как позади послышалось рычание. Знакомое. До сих пор этот звук иногда возвращается ко мне среди ночи — если бы я ещё умел спать. Я перебросился через спину Цока.
— Вытащи нас отсюда, друг, или обоим конец.
Не знаю, понял ли он слова. Но рычание понял точно. Цок пошёл вперёд. Сначала осторожно. Потом быстрее. Воздух становился теплее. Впереди проступила слабая светлая точка. После сорока дней тьмы она показалась мне солнцем. Я закрыл глаза ладонью. Цок тоже увидел выход и рванул туда. Позади уже слышался топот. Преследователи приближались. Я не смотрел назад. Свет становился всё ярче. До выхода оставалось совсем немного, когда перед нами вдруг мелькнула огромная тень. Она пронеслась мимо и перепрыгнула через нас. Раздался боевой крик. Блеснул клинок. Потом — шум короткой схватки. Кто-то встал между нами и теми, кто преследовал нас. Цок вылетел из пещеры. Дневной свет ударил в глаза так, что я ничего не увидел. Я упал с его спины. Помню землю. Помню, как пытался за что-то ухватиться. А потом всё исчезло. Это был последний раз, когда моё сознание погасло так, как прежде гасло во сне. Когда я очнулся, сразу понял: что-то во мне изменилось. Но первым удивлением была не бессонница. Первым был Меркурий. Он стоял возле лежанки, на которой меня разместили. Даже рядом с высоким человеком Меркурий казался огромным. Широкие плечи. Сильные руки. Короткая шея. Длинные чёрные волосы, падавшие на спину. Кожа намного темнее моей, лицо резкое, словно высеченное. За спиной — длинный меч. Звали его Меркурием из Макурии. Он происходил из мест далеко на юге. Сам Меркурий рассказывал, что его род некогда сторожил древнее священное место в Нубии, куда приходили ещё полководцы прежних империй. Что в этих рассказах было правдой, а что гордостью его народа, я никогда не проверял. Да и не хотел. За десять дней Меркурий поставил меня на ноги. Потом мы странствовали вместе восемь месяцев. За это время он научил меня большему, чем многие книги. Он знал старые дороги, существ, о которых люди рассказывают сказки, способы распознавать следы Глубины, язык некоторых нечеловеческих народов. Но главное было не это. Меркурий обладал редким даром. Он называл его тихой смертью. Когда человек уже умирал и ничем нельзя было его спасти, Меркурий мог снять с него страх и боль. Не вернуть жизнь. Не изменить судьбу. Только сделать последние мгновения спокойными. Я несколько раз видел, как это происходило. Человек переставал бояться. Иногда улыбался. И уходил мирно. Меркурий считал этот дар наследием древних предков своего народа. Я не знаю, откуда он взялся. Знаю лишь, что ни разу не видел, чтобы Меркурий использовал его ради выгоды. Люди, однако, боялись нубийцев. Некоторые охотились на них как на редких зверей. Другие ловили ради продажи. Однажды люди всё-таки разлучили нас. Как именно — это другая история.
***
Я опомнился только тогда, когда Нежата случайно опрокинул пустой кувшин. В корчме стало тихо. Я огляделся. Все гости давно разошлись. Остались только мы трое.
— Ну и дела, Гавриил, — сказал Всеслав, поглаживая усы. — Очень надеюсь, что нам не придётся снова лезть в эту твою Глубину.
— Что должно случиться, того иногда не обойдёшь.
— Прекрасное утешение.
— Можно и не вернуться.
— Ещё лучше.
Нежата покачал головой. Я посмотрел на Цока, которого было видно через открытую дверь конюшни.
— Так вот откуда он у меня.
— Теперь понятно, почему ты этого мерина любишь больше большинства людей, — сказал Всеслав.
— Он заслужил.
— А мёртвого гривника в пещере он тоже заслужил?
Я усмехнулся.
— Это я понял намного позже. Однажды кто-то хлопнул Цока сзади по крупу.
— И?
— Он лягнул.
Нежата засмеялся.
— Хорошо?
— Человек потом два дня ходил боком. Тогда я и вспомнил того гривника.
Всеслав тоже рассмеялся.
— Значит, тот попытался погнать Цока вперёд?
— Вероятно.
— И получил копытом.
— Прямо в голову, судя по тому, что я нащупал в темноте.
Нежата посмотрел в сторону двора.
— Опасный у тебя конь.
— Зато верный.
Я поднялся.
— Всё. Отдохнули. Пора.
Всеслав открыл рот.
— Даже не начинай, — предупредил я.
— Я хотел сказать, что согласен.
— Не верю.
Он одним глотком допил пиво.
— Но всё равно едем.
Нежата предложил дать нам еды в дорогу, однако я отказался: запасов из селища у нас было достаточно. Уже возле корчмы я коротко рассказал ему о нападении гривников и попросил передать через людей ближайшему священнику, что в том селище после боя нужна помощь. Нежата только крестился.
— И эти твари уже сюда добрались...
— Пока нет. И дай Бог, чтобы не добрались.
Прощались долго. В неспокойное время любое расставание невольно становится таким, словно видишь человека в последний раз. Наконец мы всё-таки тронулись. Нежата стоял возле двери и махал нам вслед. Было часа два после полуночи. У других ворот стражники пожелали нам Божьей помощи и закрыли тяжёлые створки. Дорога быстро погрузилась в темноту. Я оглянулся. Огни погоста уже почти скрылись за деревьями. На мгновение подумал, что Нежата был прав: стоило дождаться рассвета. Потом вспомнил Меркурия. И мысль исчезла. Небо было ясным, звёздным. Ветра почти не было. Всеслав ехал рядом молча. Иногда мне казалось, что он дремлет в седле, но при каждом шорохе князь тут же вскидывал голову. Страх пока побеждал сон. Мы тоже старались не разговаривать. Ночью голос разносится далеко. Да и Цок с княжеским конём создавали достаточно шума. Иногда река ревела на перекатах так, что невозможно было услышать даже шаги рядом. В других местах вода текла тихо, и тогда каждый стук копыта отражался от склонов. Есть старая мудрость: ночью человек должен быть под крышей. Кто слишком часто считает себя умнее этой мудрости, однажды получает доказательство обратного. Примерно через час дорога подошла совсем близко к воде. И там, между деревьями, мы увидели огонь.
— Значит, мы не единственные безумцы, которые ездят по ночам, — сказал Всеслав.
В голосе его прозвучало облегчение. А мне огонь не понравился. Почему — не знаю. Цок пока оставался спокоен, и это немного успокаивало. Но внутри всё равно звучало: не подходи. Поздно. С берега донеслась песня. Женская. Несколько голосов переплетались так чисто, что трудно было понять, где кончается один и начинается другой. Песня была мягкой, почти сонной. И вместе с тем в ней было что-то такое, от чего человек забывает, куда ехал и зачем. Между деревьями двигались женские фигуры. Они плясали вокруг огня у самой воды. Всеслав отпустил поводья.
— Эй...
Он словно не услышал меня. Слез с коня и пошёл к берегу. Конь остался стоять. Цок тоже упёрся всеми четырьмя ногами и двигаться не желал.
— Всеслав!
Никакой реакции. Я оставил Цока и пошёл следом. Песня на меня почти не действовала. Вероятно, снова помогала моя бессонница. Когда-то мне говорили, что некоторые чары похожи на сон: они не ломают волю человека, а сначала усыпляют её. Я за двадцать лет забыл, каково это — засыпать. Видимо, забыл настолько хорошо, что некоторые подобные вещи перестали брать меня как других. Я решил пока не показывать этого. Опустил руки и пошёл рядом со Всеславом, изображая такого же одурманенного. У воды нас ждали речные девы. В разных землях их называют по-разному. Где-то — водяницами, где-то — русалками, где-то просто речными девами. Я не берусь утверждать, что все эти рассказы говорят об одном и том же народе. Но этих существ я прежде уже видел. Красота у них была нечеловеческая. И именно потому опасная. Они смеялись, плясали, кружили вокруг нас. То приближались, то отступали. Касались волос, лица, рук, словно играли. Всеслав смотрел на них и ничего вокруг не замечал. Я притворялся таким же. Монах я или нет, но глаза у меня человеческие, и речные девы прекрасно знали, какое впечатление производят на мужчин. Однако я видел и другое. Вода была совсем рядом. А подобные встречи очень часто заканчиваются именно там. Когда я заметил, что пояс с Первым Стягом уже снят с Всеслава и лежит в траве, решил, что игры достаточно. Левой рукой откинул полу плаща, правой вытащил Серый Клык. Острие оказалось возле горла ближайшей девы. Песня оборвалась. Все разом замерли. Кто-то вскрикнул:
— Хранитель!
Я не сводил глаз с той, что стояла передо мной.
— Ваша песня на меня не действует.
Она не отступила. Только улыбнулась.
— Нас предупреждали.
— Кто?
— Говорили, что хранителя песней можно и не взять.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Мы подумали: если не песней, то человеческим желанием.
— Не получилось.
— Пока.
— Не советую продолжать проверку.
Она снова улыбнулась.
— Ты мог бы остаться с нами. И оставить после себя сына, какого ещё не знали люди.
— Благодарю за заботу о продолжении моего рода.
Я чуть приподнял Серый Клык.
— Но мне хотелось бы сначала узнать, кто послал вас ждать нас.
Улыбка исчезла.
— Все уже знают, куда идёт хранитель и воин из Пророчества.
— Это не ответ.
— Другого не будет.
— Тогда останемся здесь до утра.
Она задумалась. Остальные речные девы молча наблюдали за нами. Наконец заговорила:
— Хорошо. Скажу. Чтобы вы знали, сколько у вас теперь врагов.
Я ждал.
— Нас послала наша госпожа.
— По своей воле?
— По совету одного из владык водяного народа.
Вот теперь стало интересно.
— Зачем водяному владыке связываться с Глубиной?
Она прищурилась.
— Потому что Пророчество касается не одних людей. Старые народы тоже слышат его. Многие считают, что если Он снова поднимет своё знамя, прежний порядок закончится.
— И поэтому вы решили помочь Владыке Глубины?
— Мы решили пережить то, что приближается.
— Плохой выбор союзника. Силам Глубины нельзя доверять. Как только станете им не нужны, они обратятся против вас.
— Договор скреплён кровью.
Я молчал. Она продолжила:
— Его свидетелями стали древние исполины.
И тут же поняла, что сказала лишнее.
— Исполины тоже участвуют?
Она сжала губы.
— Больше я ничего не скажу.
— Даже если я не уберу меч?
— Можешь убить меня.
Я посмотрел на остальных.
— Убивать вас не стану.
Несколько дев заметно расслабились.
— Хотя вы собирались утопить нас.
Никто не возразил.
— Уходите. И больше не становитесь у нас на пути.
Некоторое время они колебались. Потом первая развернулась и вошла в воду. За ней пошли остальные. Одна за другой фигуры скрылись под тёмной поверхностью. Через несколько мгновений берег опустел. Всеслав всё ещё стоял неподвижно. Я поспешил к Цоку. В поклаже у меня оставался небольшой пучок полыни. Старая трава, которую многие знающие люди берут в дорогу именно против дурмана и некоторых водяных чар. Правда ли она разрушает всякое такое колдовство — не знаю. Но несколько раз помогала. Я растёр немного листьев и сунул Всеславу под нос, а потом заставил пожевать. Он сморщился. Через несколько мгновений моргнул. Огляделся.
— Что произошло?
— Ты чуть не утонул.
— Где женщины?
— Ушли.
Он ещё раз оглянулся.
— Какие женщины...
Потом память начала возвращаться.
— Это были...
— Речные девы.
Всеслав медленно сел возле костра.
— Вот ведь...
Помолчал.
— Я вообще не понимал, что делаю.
— В этом и смысл.
— Надо было остаться в погосте до утра.
— Надо было.
Князь посмотрел на меня.
— Ты только что согласился со мной?
— Запомни этот день.
Он вздохнул. Я поднял с травы его пояс и вернул Первый Стяг.
— Зато узнали кое-что полезное.
— Пока я стоял столбом?
— Именно.
Я рассказал ему разговор. О водяном владыке. О договоре с силами Глубины. Об исполинах. Всеслав окончательно протрезвел от сна.
— Получается, союз растёт.
— Да.
— Гривники. Водяной народ. Эти речные девы. Теперь ещё исполины.
— Пока мы не знаем, кто именно вступил в союз и на каких условиях.
— Но знаем достаточно, чтобы мне не нравилось.
— Мне тоже.
Я посмотрел на тёмную реку. Велена предупреждала, что Владыка Глубины ищет тех, кто способен действовать на поверхности и при дневном свете. Теперь это начинало складываться в картину. Плохую картину.
— Нам нужно узнать больше, — сказал я.
— У кого?
— Есть один народ, который хранит очень старые рассказы о временах до нынешних княжеств и знает подземные дороги лучше людей.
— Боряне?
— Нет.
— Древень?
— Нет.
— Гавриил, сколько ещё народов ты собираешься вытащить из рукава?
— Надеюсь, не слишком много.
Я помолчал.
— Они живут возле руд и старых каменных выработок. Люди редко видят их настоящие поселения. Я знаю только одно место, где можно попробовать найти с ними связь.
— Далеко?
— Не близко.
Всеслав устало посмотрел на огонь.
— Разумеется.
После встречи с речными девами ехать дальше ночью нам расхотелось обоим. Мы остались возле оставленного ими костра и решили дождаться рассвета. До утра было уже недолго. Всеслав лёг на траву и почти сразу уснул. Я же достал писанку и заполнил ещё один лист. А поскольку времени оставалось достаточно, нарисовал на полях гривника. Без особой любви. Но довольно похоже.
Глава 17
Четверг, 6 июля 6574 года от сотворения мира
Около полудня за очередным поворотом дороги показалась крепость. После последних дней путь до неё можно было назвать почти приятным. Несколько раз нам попадались купцы: одни шли навстречу от большого монастырского торга, другие возвращались из дальних мест. Встретили мы и ватагу рудокопов, переходивших с одного промысла на другой. С каждым перекидывались несколькими словами. Кто где ночевал. Где дорога размыта. Не видели ли разбойников. Не слышали ли о вооружённых людях. Разбойников боялись даже возле укреплённых мест. Купцы побогаче возили с собой охрану, бедные полагались на Бога и удачу. Крепость стояла на хорошем месте. Холм поднимался над рекой, а сама река огибала его дугой и с трёх сторон служила естественной защитой. С четвёртой был выкопан глубокий ров. Над стенами возвышались деревянные башни, самая высокая — со стороны дороги. Ворота смотрели на север. Даже небольшой гарнизон мог бы долго держать такое место. Когда-то здесь сидел церковный владыка, благоволивший Ряду. Он знал о нашей работе больше, чем принято знать человеку его сана, и не задавал лишних вопросов. При нём внутри укрепления поставили церковь Святого Георгия и небольшой владычный двор. Нынешний владыка был совсем другим человеком. И потому приближался я к крепости без особой радости. На нашей стороне реки стояло несколько домов, но я редко там задерживался. Куда лучше знал избушку старого перевозчика Неждана. Мост здесь не держали. Переправлялись на большом плоту, который ходил по натянутому через реку канату. Если после дождей вода поднималась, Неждан никого не возил. И спорить с ним было бесполезно. Когда мы спустились к переправе, старик как раз высаживал несколько монахов. Лица двоих я узнал. И они меня тоже. Я хотел поздороваться, но оба почему-то быстро отвернулись и сделали вид, будто очень заинтересовались противоположным берегом. Что ж. Я не стал навязываться. Мы с Всеславом завели на плот его коня и Цока.
— Помогай Бог, Неждан! — крикнул я.
Старик сразу повернул голову. Он был совершенно слеп. Зато улыбнулся так широко, что показались редкие зубы.
— Гавриил? — прохрипел он. — Никак сам Гавриил? Живой?
— Пока да.
— Вот ведь несчастье!
И захохотал. Я подошёл пожать ему руку. Неждан был невысокий, сутулый, почти лысый. Лицо обветренное, старое, всё в глубоких морщинах. Зубов осталось мало. Если бы такой человек вдруг вышел навстречу ночью из леса, я бы и сам сперва схватился за Серый Клык. Никто толком не знал, сколько ему лет. Он тоже. Говорил, что слеп сколько себя помнит. Всю жизнь прожил возле этой переправы. Ещё мальчишкой помогал прежнему перевозчику, человеку злому и тяжёлому. Неждан рассказывал, будто тот то ли нашёл его где-то ребёнком, то ли купил, то ли попросту забрал — правды старик уже не помнил. Любви между ними не было. Однажды прежний перевозчик исчез. Люди потом шептались, что Неждан столкнул его в половодье. Сам Неждан только смеялся. Слепота почти не мешала ему возле собственного дома. Он знал здесь каждый шаг, каждую доску, каждый камень. Однажды я предложил свозить его в большой монастырь. Он ответил:
— А зачем? Всё равно ничего там не увижу.
Женился он рано. Жена родила ему шестерых дочерей.
— Не везёт мне, — любил говорить Неждан. — Хорошо хоть слепой. Вдруг жена страшная — так я и не мучаюсь.
Над собой он смеялся охотно. Над другими — ещё охотнее.
— Вижу, не один пришёл, — сказал он теперь.
Всеслав удивлённо поднял бровь. Неждан повернулся к нему.
— По шагам слышу человека тяжёлого, по коню — знатного. Сбруя звенит не крестьянская. А вот это...
Цок недовольно переступил.
— Это всё тот же твой упрямый мерин. Столько лет прошло, а ты его так и не бросил. Кто из вас двоих слепее, Гавриил?
— Тебя трудно обмануть.
— А ты не пытайся.
Плот тронулся.
— Что дома? Все здоровы?
— Лучше меня. Только беда: некому переправу оставить. Шесть дочерей, и ни одного путного зятя, который хотел бы целыми днями слушать воду и ругань путников. Найдёшь ученика — присылай.
— Найду.
Я помолчал.
— Владыка в крепости?
Неждан захихикал.
— Там. Уже несколько дней злой ходит. Значит, вовремя ты приехал.
— Именно этого я и боялся.
Переправа при низкой воде была недолгой. Неждан всё это время говорил. Он вообще редко молчал. Когда не было собеседника, разговаривал сам с собой. На другом берегу нас встретили жена и дочери. Одна другой по плечо, волосы спутаны, одежда бедная, зато улыбались так, будто жить на свете было самым весёлым занятием. Две младшие проводили нас вверх по дороге. С плота донёсся голос Неждана:
— Теперь небось хотел бы со мной местами поменяться, Гавриил!
Он был недалёк от истины. У ворот стражник забрал повод коня. Цока тоже отвели к стойлам. Первый Стяг Всеслав, разумеется, оставил при себе. Внутри было тесно и шумно. Возле стены стояли конюшни, кузница, оружейная мастерская. По двору ходили люди, лошади, куры. С башен внимательно смотрела стража. Пахло свежим хлебом и мясом. Мы попали как раз к обеду. И собирались кому-то этот обед испортить. Мы направились к владычному двору. Возле двери едва не столкнулись со старым протопопом Онисимом, который нёс кувшин воды. Увидев меня, он остановился с таким лицом, будто встретил покойника. Кувшин выскользнул из рук. Я успел его поймать.
— Осторожнее.
Онисим молча сунул кувшин обратно мне, а сам обхватил меня обеими руками.
— Гавриил!
— Онисим, ты меня задушишь.
Старик не отпускал.
— Да что с тобой? Не десять же лет не виделись.
Онисиму было за восемьдесят. Пожалуй, старше него среди знакомых мне священников не осталось никого. Он давно служил при владыке и считался одним из немногих людей, к чьим словам тот иногда прислушивался. Онисим умел пользоваться этим осторожно. Никогда не спорил ради спора. Не льстил. Если советовал — то по делу. К бедным относился мягко, к детям особенно. Сам был невысок, круглолиц и для человека своего возраста удивительно крепок. Посты соблюдал. Но к хорошей еде относился без ненужной вражды. Поговаривали, что и в корчму мог зайти. Я никогда не проверял.
— Гавриил, сынок... — наконец выговорил он. — Вчера здесь проходили купцы. Говорили, будто слышали, что ты погиб на озере с плавающими островами.
Он отстранился и принялся ощупывать мои руки и плечи.
— Живой...
— Как видишь.
— Говорили, Чёрный Змей тебя...
Он не договорил.
— Люди много чего говорят.
Я наклонился к нему.
— Чёрного Змея больше нет.
Онисим замер. Перекрестился. Ещё раз.
И ещё.
— Значит...
— Значит, Первый Стяг вернулся.
Я показал на Всеслава.
— Он у него.
Онисим посмотрел на князя. Потом на копьё-знамя в его руке. Лицо старика изменилось. Словно он вдруг стал моложе лет на двадцать.
— Можно?
Всеслав посмотрел на меня. Я кивнул. Князь осторожно протянул ему копье. Онисим принял его обеими руками. Гладил древко, рассматривал знаки, ткань, наконечник. Не как оружие. Как вещь, которую ждал всю жизнь.
— Я думал, не доживу...
Голос его дрогнул.
— Думал, оно навсегда останется у Змея.
Потом тихо добавил:
— А теперь мне даже немного жаль древнюю тварь.
— Мне тоже было жаль, — сказал я.
— Как вы его одолели?
— Жалом.
— Конечно...
Онисим опять перекрестился. Потом вернул копье Всеславу и внимательно посмотрел ему в лицо.
— Значит, это ты.
Всеслав помрачнел. Он всё ещё не любил, когда на него смотрели как на исполнение чужого Пророчества. Онисим хлопнул его по плечу.
— Большая тяжесть тебе досталась, княже.
— Я уже заметил.
— Тогда слушай Гавриила.
Всеслав скосил глаза на меня.
— Все почему-то советуют мне именно это.
— Значит, разумные люди.
— А сам-то ты его всегда слушал? — спросил князь.
Онисим рассмеялся.
— Нет.
— Вот и я о том.
Я прервал их:
— Владыка внутри?
Улыбка Онисима исчезла.
— Внутри. Обедает.
— Тем лучше.
— Лучше подождать.
— Некогда.
— Гавриил...
Но мы уже прошли мимо него. Внутри было прохладно. Пахло воском и ладаном. Мы прошли по короткому коридору и вошли в трапезную. За длинным столом сидел владыка. Ему было около пятидесяти, но седые волосы и борода делали его старше. Увидев меня, он перестал жевать. Лицо сразу стало кислым. Потом заметил Всеслава. И преобразился. Поднялся. Вытер руки. Пошёл навстречу. На мгновение мне даже показалось, что он собирается обнять нас обоих. Ошибся. Мимо меня он прошёл так, будто я был столбом.
— Княже Всеслав! Рад видеть тебя.
Всеслав склонился под благословение. Владыка осенил его крестом и похлопал по плечу.
— Вот уж действительно неожиданный гость. Если бы знал заранее, приготовили бы достойную встречу. Проходи, садись. С дороги, наверное, голоден.
Он оглянулся.
— Где Онисим? Сейчас велю принести еды.
— Благодарю, владыка, — сказал Всеслав. — И прости за внезапный приезд. Мы едем тайно и по важному делу.
Владыка сделал удивлённое лицо. Я прекрасно видел, что он знает гораздо больше, чем хочет показать.
— Тайно?
— Именно.
Всеслав сел. Я остался стоять. Владыка по-прежнему старательно не замечал моего существования.
— В Полоцке знают, где ты?
— Наш старший воевода Людьслав знает часть дела. Мы разошлись некоторое время назад. Теперь должны послать ему весть отсюда.
Владыка нахмурился.
— И где же вы успели побывать?
Всеслав замялся.
— В одном старом урочище.
— В том самом?
Князь ничего не ответил. Владыка отложил ложку.
— Княже, земля и без того стоит на пороге большой беды. Князья вооружаются, дороги полны слухов, каждый чего-то ждёт. А вы вместо этого разъезжаете по проклятым урочищам и слушаете старух.
Всеславу явно стало неуютно.
— Иногда совет можно получить там, где не ожидаешь.
— От кого? От вещуньи?
Я молчал.
— Что она может знать такого, чего не знает Церковь? — продолжал владыка. — Что может сказать князю старая женщина, живущая среди страхов и суеверий?
Всеслав посмотрел на меня. Я сделал вид, что не заметил.
— Мы услышали важные вещи, — сказал он. — О войне. О Пророчестве.
Зря. При слове «Пророчество» владыка ударил ладонью по столу.
— Опять!
По комнате прокатилось эхо.
— Сколько можно слушать эту бессмыслицу? Мне мало того, что простой народ цепляется за старые страхи, приметы и заговоры. Теперь ещё князья начали гоняться за пророчествами!
Он резко повернулся ко мне. Наконец-то заметил.
— А всё ты.
— Рад, что и меня пригласили к разговору.
— Молчи!
— Тогда зачем обращаетесь?
Всеслав опустил голову. Плечи у него слегка дрожали. Не от страха.
— Я уже писал митрополиту о тебе, — продолжал владыка. — Просил запретить тебе смущать людей. Мне ответили, что оснований недостаточно.
— Разумный человек.
— Я ещё раз напишу!
— Пишите.
— Я сам отлучу тебя от причастия!
— Вот это уже серьёзнее.
— Где ты появляешься, там начинаются беды. Ты соблазняешь княжеских людей. Морочишь головы священникам. Теперь ещё и Всеслав...
— Мне голову морочить трудно, — вставил князь.
Владыка на мгновение опомнился. Он явно вспомнил, с кем разговаривает. Голос стал тише.
— Куда теперь держишь путь, княже?
— Идём к монастырскому торгу.
— Зачем?
— Там есть дело.
— Какое?
— Личное.
— Гавриилово?
— Да.
— Разумеется.
Владыка тяжело вздохнул.
— А до этого где были?
Всеслав почесал подбородок.
— В одном селище. Я там... кумом стал.
Владыка медленно повернул голову.
— Кем?
Я закрыл глаза.
— Кумом.
— Княже...
— Так вышло.
Владыка снова ударил по столу.
— Да что же это такое!
Онисим заглянул в дверь и тут же исчез.
— Сколько можно объяснять людям: восприемник при крещении — это одно, а ваши дорожные кумовства — совсем другое! Кто-нибудь вынесет ребёнка на развилку, первый встречный его поднимет — и всё, уже «кум»! Потом ждут, что он ребёнка кормить будет, защищать, наследство ему оставит!
Всеслав осторожно произнёс:
— Примерно так всё и было.
— Господи...
Владыка поднялся и заходил по комнате.
— Для чего тогда Церковь? Для чего крещение? Для чего восприемники?
— Народ хочет защитить детей, — сказал я.
В комнате стало тихо. Владыка остановился.
— Тебя не спрашивали.
— Но вы получили ответ.
Он побагровел.
— Люди бедны, — продолжил я. — Сегодня родители живы, завтра нет. Родня далеко или сама голодает. Поэтому они ищут ещё одного человека, который будет обязан ребёнка не бросить. Обычай старый. Не всё старое оттого зло.
— Церковь заботится о сиротах.
— Хорошо, когда может.
— Ты забыл, кто тебя самого подобрал?
— Не забыл.
Он знал мою историю. Когда меня младенцем оставили возле церковного двора, монахи решили, что случилось чудо. Отсюда и имя.
— Церковь тебя вырастила, — сказал владыка. — А ты всю жизнь платишь ей неповиновением.
— Церковь меня вырастила. А члены Ряда потом подобрали то, что из меня выросло.
Всеслав кашлянул. Владыка посмотрел на меня так, будто сожалел, что анафема не действует мгновенно.
— Иногда мне кажется, что тебя действительно принёс не ангел.
— Мне тоже.
— Ещё немного — и ты заставишь нас признать эти дорожные кумовства.
— Я никого не заставляю. Но Церковь за свою историю уже не раз принимала то, что люди знали раньше нас, если в этом не было зла.
— Не при моей жизни.
— Посмотрим.
— И прекрати наконец таскать сюда всех своих чудовищ, духов и страшилищ!
— Селище, где мы были, вчера атаковали гривники.
Владыка остановился. На мгновение я увидел настоящий страх. Потом он спрятал его.
— Волки.
— Что?
— Большая стая волков. Летом тоже бывает.
Всеслав поднял голову.
— Я с ними бился.
— С волками?
— Нет. С гривниками.
Владыка поднял ладонь.
— Не хочу слышать.
— Тогда другое, — сказал я. — На торгу держат в цепях нубийца.
Владыка закатил глаза.
— Началось.
— Его зовут Меркурий. Он мой старый друг.
— Тем хуже.
Всеслав прикрыл рот ладонью. Владыка сделал вид, что не заметил.
— Я слышал про эту ярмарку. Там показывают какого-то безногого калеку, женщину, заросшую волосами, людей с уродствами. Теперь ещё твой человек с темной кожей
— Его зовут Меркурий.
— Мне всё равно, как его зовут.
— А мне нет.
— Может, Господь наказал его таким телом за грех.
— За какой?
— Откуда мне знать?
— Тогда зачем утверждаете?
На этот раз Всеслав всё-таки фыркнул. Владыка бросил на него быстрый взгляд и решил не замечать.
— Я освобожу Меркурия, — сказал я.
— Делай что хочешь. Ты всегда делаешь что хочешь. Никого не спрашиваешь и никому не отчитываешься.
— Вот здесь вы почти правы.
Он снова прошёлся по комнате. Потом, немного успокоившись, обратился к Всеславу:
— Хорошо. Оставим Гавриила его бесам, нубийцам и старухам. Что тебе нужно от меня?
Всеслав сразу посерьёзнел.
— Гонец.
— Куда?
— В Полоцк. К моему старшему воеводе.
— Что передать?
— Что через два дня мы будем у монастырского погоста, возле старого места встречи. Будем ждать его людей и того, о чём договорились раньше. Владыка снова посмотрел на меня.
— Твоя затея?
— Дело Ряда.
— Значит, не скажете.
— Значит, нет.
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Потом владыка резко вышел. Всеслав проводил его взглядом.
— Он тебя очень любит.
— Почти как родного.
— Это заметно.
Через несколько минут владыка вернулся с Онисимом.
— Идите с ним. Он даст вам пергамент и чернила. И найдёт быстрого гонца.
Он сел на прежнее место. Взял ложку. И уже глядя в миску добавил:
— А теперь ступайте. У меня важные дела.
— Несомненно, — сказал я.
Онисим быстро вытолкнул меня в коридор, пока я не успел сказать ещё что-нибудь. В своей келье он достал небольшой лист пергамента, чернила и перо. Я написал коротко. Сообщил старшему воеводе, что через два дня мы будем ждать его людей возле условленного места у монастырского погоста. Пусть пришлёт тех, о ком мы договаривались, и всё, что должно быть передано Всеславу. Если планы изменились — пусть гонец привезёт ответ. Пергамент сложил. Капнул воском. Прижал печатный перстень Братства. Тем временем Онисим привёл молодого всадника. Парень был крепкий, вооружён легко, лошадь свежая. Я отдал письмо.
— Не останавливайся без нужды. Передашь лично старшему воеводе. Никому другому.
— Понял.
Всеслав добавил:
— Скажешь, что письмо от меня.
Парень поклонился, спрятал послание за пазуху, вскочил в седло и через минуту уже вылетел за ворота. Онисим долго смотрел ему вслед. Потом повернулся ко мне.
— И вы сейчас уедете.
— Уедем.
— Остались бы хотя бы до утра. Посидели бы. Поговорили.
— С удовольствием. Только владыка почему-то забыл пригласить нас на ночлег.
— Я могу попросить.
— Не надо.
— Гавриил...
— Если человеку неприятно моё присутствие, зачем мучить нас обоих?
Старик опустил глаза.
— Что-то мне неспокойно.
— После разговора с владыкой мне тоже.
— Не шучу.
Я посмотрел внимательнее.
— Что?
— Кажется мне... будто мы больше не увидимся.
— Ты это говоришь каждый раз.
— В этот раз иначе.
— В прошлый раз ты сказал то же самое.
Онисим улыбнулся. Но слабо. Я обнял его.
— Не хорони меня раньше времени.
— Тебя разве похоронишь? Встанешь и начнёшь спорить с отпевающим священником.
— Именно.
— Всё равно береги себя.
— Я не собираюсь уходить с этого света, пока не закончу дело.
Старик оживился.
— Тогда постарайся заканчивать помедленнее.
— Вот это уже разумный совет.
Мы снова обнялись. Онисим благословил Всеслава. Потом вдруг тоже обнял его и поцеловал в щёку. Князь растерялся.
— Береги его, — сказал Онисим.
Я возмутился:
— Почему это он меня?
— Потому что тебя самого просить бесполезно.
Мы пошли к воротам. Цок и конь Всеслава уже ждали. Я чувствовал спиной взгляд Онисима. Но не обернулся. Никогда не любил оглядываться, уходя от дорогих людей или мест. Глупость, конечно. Но мне всегда казалось: обернёшься — и окажется, что видишь их в последний раз. Мы спустились к переправе. Неждан услышал нас раньше, чем мы подошли.
— Идёшь ровно! — крикнул он. — Значит, обе ноги целы. Руками тоже машешь, значит, и их тебе не переломали.
— Как видишь.
— Чуть не испепелил его владыка одним взглядом, — сказал Всеслав.
Неждан захохотал.
— Бывают на свете несчастные люди!
— Перевезёшь?
— Нет, буду весь день сидеть возле плота и отказывать путникам.
— Значит, перевезёшь.
— Заходите.
Мы завели животных на плот. Он медленно отошёл от берега. Неждан говорил без остановки. О чём — уже не помню. Кажется, даже Всеслав начал с ним спорить. А я смотрел на старика. На канат. На воду. На эти два берега. И пытался представить целую человеческую жизнь, прошедшую на одном и том же месте. Неждан был беден. Слеп. Когда-то его били. Шесть дочерей. Никакого наследника для переправы. И всё же он был счастливее многих князей. Когда-то я спросил его:
— Как ты не унываешь?
Он ответил:
— Если беду можно исправить — исправляю. Если нельзя — перестаю о ней думать и жду, пока пройдёт.
Иногда мудрость рождается не в книгах. На другом берегу мы простились. Всеслав полез в кошель и сунул Неждану серебряную гривну. Старик сразу понял по весу.
— Э, нет!
И протянул монету обратно.
— Милостыню не беру.
— Какая милостыня? — удивился Всеслав. — За переправу.
— За такую переправу столько не платят.
— Я плачу.
— Ты что, через море переправлялся?
— Мне всё равно. Без тебя я бы и через эту реку не перебрался.
Неждан ещё немного поворчал. Потом спрятал серебро.
— Ну если так...
Мы двинулись по дороге. Проехали немного. И тут я вдруг остановился. Обернулся. Сам не знаю почему. Неждан уже заходил обратно на плот. Разговаривал с собой. Кажется, смеялся. Или он всегда смеялся? Старик, плот и река казались частью одного целого. Больше я Неждана не видел. Несколько лет спустя мне снова довелось проезжать этими местами. На переправе работал другой человек. Не было и семьи старика. Я спросил, куда они делись. Новый перевозчик рассказал то, что слышал от Неждановой жены. Через год после нашей последней встречи старик однажды ночью просто исчез. Никто не видел, куда он ушёл. Только младшая дочь говорила, будто проснулась от далёкой женской песни со стороны реки и слышала, как отец вышел из дома. Назад он не вернулся. Мне стало жаль старика. Я даже не спросил имени нового перевозчика. Да оно и не имело значения. Больше я сюда не приезжал. Но, когда плот вёз меня через реку в последний раз, доски под ногами скрипели так, будто сама переправа тосковала по Неждану. Впереди нас ждали два дня дороги до монастырского торга. Мы оба втайне надеялись переночевать в крепости. Не вышло. Пришлось искать место возле реки. Всеслав после вчерашней встречи с речными девами относился к воде с большим подозрением. Я сколько угодно мог объяснять, что дважды подряд они вряд ли попробуют одно и то же. Он не верил. К вечеру мы приблизились к месту, где дорога должна была наконец отойти от речной долины. Всеслав предлагал идти всю ночь.
— Ещё немного. Уйдём от воды — там и ляжем.
— Цок устал.
— Цок всегда устал.
Мерин повернул голову и посмотрел на князя.
— Видишь? — сказал я. — Он всё слышит.
— Тогда передай ему, что вчера меня чуть не утопили.
— Сам скажи.
— Цок, вчера меня чуть не утопили.
Мерин продолжил жевать траву.
— Ему всё равно.
— Мудрое животное.
Дальше мы всё-таки не пошли. Нашли травянистое место высоко над водой. Река была достаточно далеко внизу, чтобы Всеслав немного успокоился. Совсем немного. Пучок полыни он теперь носил при себе. Проверял его каждые полчаса. Костёр развёл такой, будто собирался сжечь весь берег.
— Хватит дров.
— Мало.
— У нас лица горят.
— Зато ни одна речная девка не подойдёт.
— Они живут в воде.
— Тем более. Огонь им не понравится.
Пришлось отойти от костра подальше. Всеслав ещё долго сидел, прислушиваясь к реке. Потом усталость взяла своё. Он лёг. Через несколько минут уже спал. Я остался у огня. Рядом лежала полынь. На всякий случай. Достал писанку. И продолжил записывать всё, что произошло за день, пока память ещё держала слова, лица и голоса. Когда небо на востоке стало светлеть, я закончил лист. Внизу приписал: «Продолжу завтра, если Бог даст».
Глава 18
Пятница, 7 июля 6574 года от сотворения мира
На одном из перекрёстков, где небольшая речка впадала в ту, вдоль которой мы шли последние дни, дорога раздваивалась. Одна ветвь уходила к селению у подножия высокой лесистой гряды. Там мы с Всеславом и наткнулись на большое сборище. Человек сто. Почти сплошь седые и проседью тронутые головы. Кричат, ругаются, проклинают кого-то. Мы остановились поодаль. В чужие дела без нужды лучше не лезть. Тем более на перекрёстке. Люди почему-то любят устраивать на перекрёстках самые важные и самые странные свои дела. А эти и вовсе забавное затеяли. Посреди развилки торчал обгорелый деревянный столб. Мужики бросали в него камнями.
— Что они делают? — спросил Всеслав. — У нас в Полоцкой земле я такого не видел.
— Проклинают.
— Столб?
— Не столб. Человека.
Князь посмотрел на меня.
— Объясняй.
— В здешних местах сохранился старый обычай. Если кто-то крепко насолит всей общине, а самого виновника нет под рукой, старшие хозяева вкапывают на перекрёстке обугленный столб. Потом ругают его, швыряют камнями и желают виновнику всяческого несчастья.
— И зачем?
— Чтобы проклятие его нашло.
Всеслав ещё раз взглянул на столб.
— Находит?
— Люди уверяют, что находит.
— А ты?
— Я много чего видел на свете. Поэтому давно перестал смеяться раньше времени.
Мы двинулись ближе.
— Прохожему тоже полагается бросить камень, — добавил я.
Всеслав остановился.
— Мне обязательно?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты со мной. А Церковь подобные развлечения не одобряет.
— Вот сейчас я особенно рад, что еду с монахом.
Чем ближе мы подходили, тем тише становилась толпа. Проклятия постепенно стихли. Несколько мужиков передавали друг другу ковш с крепким хмельным мёдом и теперь делали вид, будто собрались здесь именно ради него. Остальные увидели монаха и княжеского человека и тоже сразу почувствовали себя неловко. Но поздно. Не разбегаться же сотне взрослых мужиков по кустам. По куче камней возле столба было видно: стоят они здесь с самого утра. А если целое утро пить крепкий мёд и вспоминать обиду, к полудню любой виновник превращается в исчадие ада. Я решил начать мирно.
— Помогай Бог, добрые люди!
— Бог в помощь... — нестройно ответили из толпы.
Кое-кто только теперь заметил камень у себя в руке и поспешил бросить его на землю.
— Что же за беда заставила вас с самого утра проклятиями заниматься?
Несколько человек протолкались вперёд. Все немолодые. Крепкие. Руки тяжёлые, привычные и к сохе, и к топору. В таких местах крестьянин редко бывал только крестьянином. Почти каждый взрослый мужчина хоть раз ходил с ополчением, сторожил дорогу или выступал по княжескому зову. Поэтому с земледельцем лучше говорить уважительно. Он землю кормит. И он же её защищает.
— Один мерзавец, чтоб ему... — начал мужчина лет пятидесяти, поднял кулак и осёкся, заметив мой крест. — Дочь мою увёл!
— Из дома? — спросил Всеслав.
— Из дома!
— Кто?
Из толпы высунулся другой, взъерошенный и уже порядочно захмелевший.
— Потешник с ярмарки! Огнеглотатель! Я его своими глазами вчера возле нашего села видел.
— Он самый! — подхватил отец. — Увёл мою Анну. Ей ещё пятнадцати нет. Лучшей девки во всём селе не найдёшь!
Всеслав нахмурился.
— И никто не слышал, как её уводили?
Мужчина замялся.
— Она... не кричала.
— Почему?
— Потому что он ей голову задурил! Наговорил сладких слов. Обещаний всяких. Молодое дитя, что она понимает?
Я посмотрел на него.
— То есть ушла она сама?
— Как сама?!
Он опять вскинул кулак.
— Кто ей позволил? Меня кто-нибудь спросил? Нет! Значит, увёл!
Кто-то сзади хмыкнул. Отец резко обернулся.
— Что?
— Да ничего.
— Говори!
Взъерошенный мужик вмешался:
— Лучше скажите, святой отец, не видели ярмарочных? Мы бы за ними пошли, да никто не знает, куда они двинулись.
У меня внутри неприятно похолодело.
— Ярмарка уже ушла?
— На рассвете снялись.
— Куда?
— Одни говорят, на восток. Другие — к следующему большому торгу.
Это было плохо. Среди тех же людей находился Меркурий.
— Значит, вы хотите догнать их, но не знаете, по какой дороге?
— Не мы, — сразу отступил взъерошенный. — Вот он пускай и догоняет. Его дочь.
Отец зло посмотрел на приятеля.
— Догоню!
— Далеко не уйдёшь один.
— Всё равно догоню. И как поймаю этого...
Он начал какую-то старую клятву, но, взглянув на меня, резко прикусил язык. Несколько человек вокруг сразу заёрзали. Очень интересно. Всеслав тоже заметил. Но спрашивать пока не стал.
— Послушайте, — сказал я. — Нам всё равно придётся искать ярмарку. Если встретим этого огнеглотателя и девушка действительно с ним, разберёмся, что произошло.
— И домой её отправите? — оживился отец.
— Если она в опасности — обязательно.
— А его свяжите! Отдайте властям! Пусть посидит в колоде за то, что чужого ребёнка увёл!
— Погоди, — сказал кто-то из толпы. — Может, сначала спросишь у дочери, почему она сбежала?
Отец побагровел.
— Чего её спрашивать?
— Если бы ты её за каждую провинность не гонял и не бил, глядишь, и не захотела бы с первым ярмарочным уйти.
Толпа загудела.
— Не твоё дело!
— Сам сделал своим, раз всё село с утра столб камнями бьёт.
Отец шагнул к нему.
— У меня единственный сын умер! А дома одни девки! Мне теперь ещё и слушать, как они сами решают, когда и с кем уходить?
Я видел, что разговор быстро идёт не туда. Всеслав тоже.
— Хватит, — сказал князь.
Сказал негромко. Но люди замолчали.
— Если встретим девушку, прежде всего убедимся, что она жива и ей ничего не угрожает. Потом решим, как вернуть её домой.
Отец недовольно засопел, но спорить с Всеславом не стал.
— Спасибо хоть на том.
Потом повернулся к столбу.
— А пока ещё проклянём мерзавца!
Эту мысль толпа встретила куда радостнее. Люди снова потянулись за камнями. Кто-то — за ковшом. Через минуту они уже будто забыли о нас. Камни полетели в столб. Проклятия посыпались одно другого затейливее. Некоторые были настолько нелепы, что даже мне пришлось отвернуться, чтобы не засмеяться. Мы с Всеславом оставили их за этим важным делом и пошли дальше. Некоторое время князь молчал. Потом сказал:
— Гавриил.
— Что?
— Тот мужик перед тобой чуть не поклялся кем-то.
— Заметил.
— И все вокруг испугались, когда он начал говорить.
— Тоже заметил.
Всеслав посмотрел на лесистую гряду слева от дороги.
— Ты знаешь, что он хотел сказать?
Я тоже посмотрел туда. Лес стоял тёмной стеной. Даже местные почти не ходили туда за дровами, хотя вокруг дерева было достаточно. За двадцать лет странствий я и сам ни разу не поднимался в ту сторону. Некоторые дороги лучше не проверять только потому, что они существуют.
— Знаю, — ответил я.
— Ну?
Я некоторое время молчал.
— Это старая история.
— Гавриил.
— Очень старая.
— Я уже понял. Рассказывай.
— Это старая история, — сказал я.
Всеслав терпеливо ждал.
— Ещё до того, как здешние земли приняли христианскую веру, у разных родов и племён были свои святые места, свои покровители, свои предания. Одни имена исчезли. Другие остались в песнях и приговорах, хотя люди давно уже не помнят, кого именно ими называли.
Я снова посмотрел на лесистую гряду.
— Здесь особенно долго держалось имя Трояна.
Всеслав перекрестился.
— Того самого?
— А какого именно «того самого», я тебе не отвечу.
— Ты же сам только что сказал...
— Я сказал: имя.
Он раздражённо вздохнул.
— В старых песнях Троян встречается. В других рассказах его называют древним владыкой. Здесь когда-то считали почти богом. Что было раньше, а что люди придумали позже, я не знаю.
— Но святилище было?
— Так говорят.
Высоко в лесах, на каменной вершине, якобы ещё стоят его развалины. Местные туда почти не ходят.
— Из-за Трояна?
— Из-за Мары.
Всеслав посмотрел на меня.
— Кто такая Мара?
— Чародейка.
— Ведьма?
— Не называй её так при встрече.
— Значит, встретимся?
— Очень надеюсь, что нет.
Князь помолчал.
— И всё-таки кто она?
— Сама Мара говорит, что была последней служительницей Трояна.
— Была?
— Именно это слово здесь самое неприятное.
— Сколько ей лет?
— Не знаю.
— Человек?
— Не знаю.
— Живая?
— И этого не знаю.
Всеслав остановил коня.
— Гавриил, ты хоть что-нибудь о ней знаешь?
— Знаю, что умные люди к ней без причины не ходят.
— Очень полезно.
— Ещё говорят, что возле разрушенного святилища есть старый колодец.
— И?
— Местные называют его Мариной студенью.
— Она там живёт?
— Так рассказывают.
Всеслав поморщился.
— В колодце?
— Возможно, под ним.
— Под ним что?
— Подземные ходы.
— Куда?
— Вот этого я и не хочу проверять. Место слишком похоже на один из путей к Узлу.
Князь замолчал. Потом спросил:
— Значит, эта Мара всё ещё ждёт возвращения Трояна?
— Если верить рассказам — да.
— И он должен вернуться?
Я вспомнил Пророчество.
— В нём говорится о времени, когда старые силы снова зашевелятся и Глубина поднимет голову. Возможно, кто-то решил связать это с Трояном. А возможно, связь действительно есть.
— Очень обнадёживает.
— Я стараюсь.
Мы поехали дальше. Через некоторое время Всеслав снова заговорил:
— Те мужики у столба... Они ведь всё ещё помнят его имя.
— Помнят.
— Значит, поклоняются?
— Вряд ли.
Я покачал головой.
— Обычай живёт дольше веры, из которой появился. Человек может креститься, ходить в храм, молиться Христу — и всё равно повторять слова прадеда, потому что «так всегда делали».
— Церковному владыке это не понравилось бы.
— Ему многое не нравится.
Всеслав усмехнулся.
— А тебе?
— Мне важно другое.
Я посмотрел на него.
— Чтобы человек понимал, кому молится.
Некоторое время мы ехали молча.
— Так кем был Троян? — снова спросил он.
— Не знаю.
— А Владыка Глубины?
— Враг.
— И он хочет стать Трояном?
— Возможно, хочет занять место, которое люди когда-то связывали с этим именем. Возможно, пользуется старым страхом. Возможно, между ними есть связь, о которой мы пока ничего не знаем.
— Опять «возможно».
— Привыкай.
Всеслав недовольно проворчал что-то себе под нос.
— Мне больше нравятся враги, которых видно через поле.
— А мне — те, кого видно вообще.
— Вот тут согласен.
Я указал на Первый Стяг.
— Зато против гривников ты держался неплохо.
Всеслав положил ладонь на древко.
— С ним странное чувство.
— Какое?
Он задумался.
— Будто... увереннее становлюсь. Словно пока оно у меня, ничего мне не сделают.
— Опасная мысль.
— Почему?
— Потому что оружие может дать силу. Но если оно даёт ощущение неуязвимости, человек начинает сам искать удар.
Всеслав нахмурился.
— Я не ребёнок.
— Именно поэтому и говорю.
— Думаешь, не умею владеть собой?
— Думаю, ты умеешь злиться быстрее, чем думать.
Он хотел возразить. Потом передумал.
— Иногда.
— Вот именно.
К полудню местность стала мягче. Река здесь уже не резала землю крутыми берегами, а текла спокойнее. Появились широкие луга, стада, пахотные полосы. Вдалеке виднелись селения. Людей на дороге становилось всё больше. Кто гнал скот. Кто ехал с телегой. Кто нёс товар. Всеслав сразу оживился. Он вообще любил людей. Любил спрашивать, разговаривать, слушать новости, спорить, смеяться. Я среди большой толпы всегда чувствовал себя немного чужим. Мы очень различались. И временами мне становилось жаль: чем дальше он будет идти со мной, тем меньше останется в нём этой лёгкости. Ближе к вечеру мы добрались до старого места у большой дороги, неподалёку от церковного погоста. Там стоял огромный дуб. Настолько старый, что никто уже не помнил, кто первым начал считать его особенным. Церковь не рубила его. Местные тоже. Люди приходили сюда ещё до того, как поблизости появился храм, а потом продолжили приходить и после. Одни называли дуб просто старым деревом. Другие — обетным. Третьи уверяли, что возле него особенно хорошо слышится молитва. Я не спорил. Если человек приходит с надеждой, а потом идёт в церковь, вреда в этом немного. Хуже, когда дерево заменяет ему Бога. В тот вечер возле дуба собралось человек пятьдесят. Его широкая крона накрывала почти всех. На ветках висели полоски ткани, старые платки, небольшие ленточки. Кто-то оставлял их за больного родственника. Кто-то — после выздоровления. Возле корней лежал хлеб, яблоки, горсть зерна. Один из корней когда-то вымыло водой. Теперь он выходил из земли высокой дугой и снова уходил вниз. Люди по очереди пролезали под ним. Матери протаскивали детей. Старики тяжело наклонялись. Каждый что-нибудь шептал. Просил здоровья. Облегчения. Удачи. Я вспомнил Древня. И неожиданно улыбнулся. Кто знает. Может, некоторые старые деревья и вправду ночью уходят куда-нибудь по своим делам, а перед рассветом возвращаются на прежнее место. Всеслав заметил улыбку.
— Что?
— Ничего.
— Опять что-то знаешь?
— Наоборот. Именно поэтому и улыбаюсь.
С другой стороны дуба раздался шум. Там спорили. Человек десять окружили пожилого священника. Каждый говорил одновременно. Священник пытался перекричать их и доказать что-то разумными словами, что в таких обстоятельствах почти невозможно. Я узнал отца Феодора. Он тоже увидел меня. Лицо сразу просветлело.
— Вот! Вот Гавриил! Он вам скажет!
Спасибо, отче. Толпа повернулась ко мне. Почти все лица знакомые. Имена половины я уже не вспомнил, но людей видел раньше.
— Добрый вечер.
— Добрый...
— Что делите?
Феодор развёл руками.
— Я им объясняю: возле дуба ходить умеют, а до церкви пройти ещё полверсты — уже ноги болят!
Несколько человек заговорили одновременно.
— Мы обет оставляем...
— У меня ребёнок болеет...
— Мать всегда сюда ходила...
Я поднял руку.
— Тише.
Удивительно, но послушались.
— Никто не запрещает вам прийти сюда. Старое дерево никому не враг. Если вы оставляете здесь знак своей надежды или благодарности — оставляйте.
Отец Феодор посмотрел на меня с подозрением. Я продолжил:
— Но если вы крещёные люди, не забывайте, откуда ждёте помощи.
Толпа притихла.
— Просите здесь здоровья, если так привыкли. А потом идите в храм. Поставьте свечу. Помолитесь. Если можете — причаститесь. Не дерево исцеляет вас.
— А зачем тогда приходить сюда? — спросил кто-то.
— Потому что человеку иногда нужно место, где он вспоминает, о чём просит.
Я положил ладонь на кору дуба.
— Этот старик видел больше поколений, чем любой из нас. Пусть напоминает вам о молитве, а не заменяет её.
Отец Феодор довольно закивал.
— Вот! Слышали?
— Не радуйся раньше времени, отче.
Люди засмеялись. Напряжение ушло.
— Идите теперь в храм, — сказал я. — Всё равно скоро вечерняя служба.
Кто-то проворчал. Кто-то перекрестился. Но постепенно люди двинулись по дороге к церкви. Феодор подождал, пока последние отойдут. Потом подошёл к нам.
— Хорошо сказал.
— Потому что не начал с того, что они все дураки.
— Я тоже не начинал!
— Значит, быстро дошёл до этого места.
Он усмехнулся. Потом заметил Всеслава.
— А это...
— Князь Всеслав Брячиславич.
Феодор уставился на него. Всеслав кивнул. Священник посмотрел на меня. Потом опять на князя.
— Тот самый?
— Смотря что ты слышал.
— Да всякое...
— Тогда наверняка тот.
Феодор перекрестился.
— Вот ведь Господь привёл...
Всеслав наклонился ко мне:
— Почему все так реагируют?
— Терпи.
— Я князь.
— Тем более.
Феодор наконец пришёл в себя.
— Пойдёмте со мной. Уже темнеет. В церковном дворе найдётся место переночевать.
— Благодарим, — сказал Всеслав, — но мы собирались остаться здесь. Ждём важного гонца и не хотим разминуться.
Феодор удивлённо поднял брови.
— Так гонец уже приходил.
Мы с Всеславом переглянулись.
— Какой гонец?
— Из Полоцка.
— Когда?
— Больше недели назад.
Я уставился на него.
— Этого быть не может.
Наш всадник только вчера уехал с письмом. Феодор пожал плечами.
— Этот прибыл раньше вас.
Тут я понял. Старший воевода Людьслав не стал ждать нашего нового послания. Он отправил человека почти сразу после того, как мы расстались.
— Письмо?
— Нет. Только слова.
— Какие?
Феодор оглянулся, хотя рядом никого не было.
— Сказал передать тебе: «Идите прямо к старому сторожевому двору. Там всё уже ждёт».
Я выдохнул. Разумно. Очень разумно. Пока мы бродили по озёрам, лесам и Глубине, воевода Людьслав не сидел сложа руки. То, что должно было идти с охраной, уже отправили вперёд. И только я знал место, где это можно будет скрыть безопасно.
— Значит, завтра туда, — сказал Всеслав.
— С первым светом.
Феодор посмотрел на нас.
— Теперь-то ночевать пойдёте?
— Пойдём.
— Чудо.
Я вспомнил кое-что ещё.
— Феодор.
— Да?
— Ярмарка.
Он сразу понял.
— Нубиец?
— Меркурий.
— Значит, правда знакомый?
— Старый друг.
— Тогда торопись.
У меня внутри всё сжалось.
— Что с ним?
— Плохо выглядит.
— Насколько?
Феодор помолчал.
— Слабый. Стоит с трудом. Его всё ещё держат на цепи и показывают людям.
Я выругался про себя.
— Куда ушла ярмарка?
— На восток. К следующему торгу возле старого городища.
— Далеко?
— Если от вашего сторожевого двора — почти по пути. Хороший конь к вечеру доберётся.
Я посмотрел на Всеслава. Он понял без слов.
— Значит, завтра сначала к людям воеводы, потом за Меркурием.
— Именно.
Феодор покачал головой.
— Поторопись, Гавриил. Мне этот нубиец не нравится.
— Чем?
— Не в том смысле. Вид у него такой, будто жить не хочет.
Я кивнул.
— Для его народа плен хуже смерти.
Всеслав нахмурился.
— Он может что-нибудь с собой сделать?
— Если бы мог — вероятно.
Князь ничего не сказал.
— Надо успеть, — продолжил я. — Как только разберёмся с делом воеводы, сразу двинемся к ярмарке.
Отец Феодор повёл нас к церковному двору. Дал две небольшие кельи для ночлега. Ничего лишнего. Лавка. Стол. Икона. Светильник. Для монаха — почти роскошь. Всеслав уснул быстро. Я же спать всё равно не мог. Хотел пойти в храм и провести ночь там, но братия уже закрыла внутренние двери. Пришлось остаться в келье. Я зажёг маленький светильник. Встал перед иконой. И долго молился. Я монах. Но по церквям бываю реже многих мирян. Моя дорога слишком часто ведёт туда, где нет храмов. В лес. На болота. В пещеры. К тем существам, существование которых некоторые мои собратья предпочитают отрицать. Поэтому каждый раз, когда мне выпадала возможность хотя бы несколько часов провести в Божьем доме, я воспринимал её почти как возвращение домой. Будто вера внутри меня тоже уставала в дороге. А здесь могла немного передохнуть. Набраться сил. До следующего пути. До следующего места, где никто не станет рад видеть монаха вроде меня. Так и встретил ночь. Наедине с молитвой. И с мыслью о Меркурии, который где-то впереди всё ещё стоял в цепях.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
